© К. Ярмыш, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

Если бы у Ани спросили, какой день в тюрьме самый сложный, она бы сказала, что первый. Главная его сложность заключалась в том, что он был нескончаемый и какой-то дерганый – время то тянулось резиной, то летело стрелой.

Началось все с неудобного клеенчатого матраса в камере московского ОВД. Аню задержали накануне, но день с беготней от ОМОНа, автозаком, оформлением в отделе полиции вышел таким насыщенным, что она почти не заметила, как он закончился. Осознание того, что она оказалась в тюрьме, пришло к Ане только в камере.

Всю ночь она провела, ворочаясь на липком матрасе и одергивая майку, чтобы не соприкасаться с клеенкой голым телом. Матрас лежал на полу, подушки и одеяла не было, удобно устроиться не получалось: рука под головой начинала неметь или бок отлеживался. То, что ей все же удавалось заснуть, Аня понимала по постоянным резким пробуждениям. Который час, она не знала: в камере не было окна (только круглосуточная тусклая лампочка над дверью), телефон у нее отобрали. Просыпаясь, Аня за неимением других развлечений снова и снова рассматривала стену перед собой: отваливающуюся краску, похожую на яичную скорлупу, подозрительные потеки, о происхождении которых она предпочитала не думать, надписи “Лёха”, “Бирюлево” и “Аллаху акбар”. Проснувшись в очередной раз как от толчка, Аня поняла, что теперь ей не померещилось. От пола шла ощутимая дрожь – это в метро начали ходить поезда. Так ей стало ясно, что наступило утро.

Потом стал оживать ОВД: Аня слышала это из-за своей приоткрытой двери. На ночь добрый дядечка-мент не запер ее совсем, а оставил в дверном проеме щель шириной с ладонь. Сделать щель побольше Аня не могла – ширина проема регулировалась цепью, накинутой на дверь снаружи. Аня лежала и слушала, как в дежурной части переругиваются полицейские, надрывается телефон, звенит дверной замок, шумит вода в туалете. Наконец за ней пришли и отвели в этот самый туалет – полицейский пустил ее внутрь, а сам остался снаружи подпирать дверь.

Аня попереминалась с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам. В голову пришла сцена из фильма “На игле”, где герой вынужден зайти в “худший туалет в Шотландии”. Он явно не бывал в Тверском ОВД. Щербатый плиточный пол был покрыт жидкой грязью, с бачка свисала ржавая цепь, к унитазу, являвшему собой дырку в полу, Аня передумала приближаться. Пошумев водой для вида и не притронувшись к раскисшему обмылку на грязном бортике раковины, она вышла. Полицейский отвел ее в камеру.

Время тянулось безнадежно медленно. Дверь на этот раз закрыли плотно, сквозь нее не доносилось ни звука. Аня шарила взглядом по стенам, еле различимым в темноте, но это было сомнительное развлечение. Мысли еле ворочались в голове, тяжелые и громоздкие от недосыпа. Аня не знала, сколько так просидела. Ей казалось, что даже сердце у нее стало биться медленнее, а сама она начала погружаться то ли в медитацию, то ли в анабиоз. Когда дверь открылась и в камеру вошел полицейский, Аня вздрогнула от неожиданности и не сразу сообразила, что происходит.

Ее вывели в дежурную часть и усадили на лавочку рядом с грустной цыганкой, пьяным парнем и мужиком с подбитым глазом. Дядечка-мент, который вчера любезно оставил дверь приоткрытой, достал из шкафа коробку с ее личными вещами. “Собирайтесь, сейчас в суд поедете”, – сказал он. Аня включила телефон и быстро просмотрела сообщения, надела ремень и принялась зашнуровывать кроссовки. Шнурки у нее тоже отобрали перед тем, как отправить в камеру на ночь.

– Да вы особо не старайтесь, – понаблюдав за ней, посоветовал мент. – Вы же на суд едете.

– А что, разве в суд нельзя со шнурками? – удивилась Аня.

– Можно, но вам потом в спецприемнике опять расшнуровывать придется, – заботливо ответил полицейский. Аня была тронута его прямотой.

В суде время пошло неожиданно быстро, хотя Ане хотелось, чтобы наоборот: тут наконец-то было светло, свежо, просторно, друзья принесли ей кофе и салат цезарь, телефон больше не отбирали. Судьей оказался суровый седовласый мужчина, опечаливший Аню своей пунктуальностью: заседание началось без опозданий, перерывы длились ровно столько, сколько он объявлял. Это, впрочем, вселяло и некоторую надежду. Казалось, что если человек выглядит строгим и неприступным как скала, то и решения он должен выносить беспристрастные и справедливые.

Анино преступление заключалось в том, что она подвернулась под руку омоновцу на митинге – ее выдернули из толпы и запихнули в автозак. В автозаке было весело и жарко. Кроме Ани, внутри оказалось еще много задержанных, все они переговаривались, шутили и смеялись – атмосфера скорее походила на праздничную. Аня попала в автозак впервые и считала происходящее настоящим приключением. Приехав в ОВД, она не сомневалась, что их быстро отпустят. Ее вместе с остальными посадили в актовый зал – большую комнату, похожую на школьный класс, с рядами кресел. Возле одной стены стоял стол, похожий на учительский, над ними висел портрет Путина (справа), Медведева (слева) и российский флаг посередине. Людей, задержанных с Аней, подзывали к столу по одному и после подписания каких-то бумажек отпускали. За окном постепенно темнело, но Анина очередь все не наступала. Наконец она осталась одна – на улице уже сгустилась непроглядная тьма, электрическая лампа под потолком противно гудела. В зал вошел полицейский и сказал, что Ане придется остаться на ночь в КАЗе – это расшифровывалось как “камера административно задержанных”. Аня не поняла, почему оставляют ее одну, и начала спорить. Полицейский сказал, что в отличие от остальных у нее более тяжелая статья и до суда Ане придется остаться в отделе.

Лежа в КАЗе на полу, было трудно представить, что все закончится хорошо и быстро; но здесь, в суде, где оказалось так чисто и опрятно и даже туалет запирался на щеколду, Анина вера в счастливый исход окрепла. Когда судья предложил ей выступить, она даже немного застеснялась его клеймить. Подумала: вдруг он собирается отпустить ее на волю и она невзначай обидит хорошего человека. Выслушав ее, судья удалился в совещательную комнату на полчаса, вышел оттуда точно в срок и с самым неприступным, беспристрастным лицом отправил Аню под арест.

Потом была дорога в спецприемник. Двое ментов, которые везли Аню, ужасно хотели поскорее попасть домой, поэтому решили ехать с мигалкой, в обгон московских пробок. Мчась по улицам под улюлюканье сирены, Аня чувствовала себя крупной шишкой преступного мира. Эта часть дня тоже была разочаровывающе короткой: Аня смотрела на мельтешение домов за окном и думала, что даже самые невзрачные пятиэтажки обретают невиданную прелесть, если их тебе показывают напоследок.

У спецприемника выяснилось, что рвение Аниных конвоиров было напрасным: перед воротами обнаружилась целая очередь из полицейских машин с арестантами.

Снова потянулось ожидание. Сначала менты выходили курить из машины по одному. Потом вместе. Потом с ними вышла постоять Аня. Разговор, естественно, зашел о политике – мент постарше нравоучительно рассказывал, как сильно Аня и ее товарищи, устраивающие несанкционированные митинги, вредят работе полиции. Отчитав Аню, мент перешел к судебной системе и раскритиковал ее за то, что Аня за свои дурацкие митинги вынуждена сидеть, а он ее – возить. Следом он обрушился на правительство, которое ворует: зарплата полицейских стремительно сокращается, а работа по разгону митингов – нет. Аня попыталась робко заметить, что между воровством и митингами налицо прямая связь, но ее конвоир в собеседнике не нуждался. Беспощадно бичуя окружающий его хаос, полицейский добрался до начальника спецприемника, который держал их в очереди на жаре и оказался самым коварным и могущественным врагом. Мент костерил его на чем свет стоит под молчаливое одобрение напарника, пока их наконец не пустили внутрь.

Аня настолько утомилась за день ожидания, что уже почти хотела попасть в камеру. Но не тут-то было. Конвоиры сдали ее местным полицейским и улизнули, а ее начали “оформлять”.

Процедура оформления была многосоставной и удивительно хаотичной. Для начала менты распотрошили сумку с вещами, которую Ане в суд привезли друзья. Она сама не знала, что там лежало, поэтому вместе с сотрудниками спецприемника с любопытством изучала каждый предмет. В этом было даже что-то приятное: как будто она достает из мешка Деда Мороза подарки. Резиновые шлепки или, скажем, нарезка колбасы были так себе радость, но Аня после этого нудного дня соглашалась довольствоваться малым.

Все вещи вскрыли, разрезали и перетрясли, примерно треть вообще запретили брать с собой, еще часть посоветовали на время оставить в камере хранения, чтобы не тащить с собой все сразу. Саму сумку тоже нужно было оставить в камере хранения, потому что, имея ручку-лямку, она “представляла угрозу”. Аня сперва даже не поняла, какую именно, и наивно спросила. Важный толстощекий мент, в котором она определила главного, посмотрел на нее из-под полуприкрытых век и сказал:

– Повеситься можно. – И Аня, содрогнувшись, решила впредь помалкивать.

Кроме сумки с лямкой, недопустимыми посчитали также точилку для карандашей (лезвие!), пакет семечек (мусор!), бальзам для волос (непрозрачный!), подушку и одеяло (тоже непрозрачные!) и много чего еще, где о причинах Ане оставалось только догадываться. Впрочем, когда ей велели выбросить апельсины, она сдалась и все же робко уточнила:

– А с апельсинами что?

– Можно накачать алкоголем.

– Чего? – ошарашенно переспросила Аня.

– Некоторые шприцом протыкают и впрыскивают спирт, – утомленно разъяснил толстощекий мент. – Мягкие фрукты и овощи не принимаем. Можно только яблоки, морковь, лук. И редис.

Когда Аня сгрузила растерзанные остатки вещей в пакет, ее повели к врачу на осмотр. Он проходил в маленькой каморке, примыкавшей к дежурной части. Посторонних здесь не было, но глазок камеры в углу под потолком намекал на сомнительную приватность.

Врачом оказалась нестарая пухленькая женщина в очках, которая могла бы показаться милой, если бы не выражение невыразимого презрения на лице. Она смерила Аню уничижительным взглядом, словно заранее знала, что та закоренелая негодяйка, и скомандовала раздеваться.

– Что, совсем? – спросила Аня, покосившись на камеру.

– Снимай рубашку и джинсы. Теперь повернись спиной. Тебя в отделе били?

– Что?!

– Значит, не били… А что это за синяки вдоль позвоночника?

Аня попыталась изогнуться, чтобы заглянуть себе через плечо, но ничего, конечно, не увидела.

– Какие еще синяки? – нервно уточнила она. – Это, может, я на матрасе отлежала…

– Ничего себе отлежала. Так, а этот синяк на ноге?

– А это я точно с велика упала недавно.

– С велика она упала… Жалобы есть?

– Нет! – торопливо воскликнула Аня. Врач в ту же секунду хлопнула своим журналом и пошла к выходу, умудряясь демонстрировать пренебрежение даже спиной.

Потом настал черед дактилоскопии. Это называлось “откатать пальцы”. Перед Аней положили листок А4, поделенный на квадратики: в маленьких квадратиках нужно было оставлять отпечатки подушечек, а в двух больших – ладоней целиком. Полицейская, блондинка средних лет, принялась мазать Анины руки специальным валиком с блестящей черной краской.

– Краска очень хорошая, быстро смоется, – заверила женщина, поймав Анин настороженный взгляд. Было неясно, хвастается она или успокаивает.

Когда все наконец было сделано и Аня приготовилась оказаться в камере, важный толстощекий мент вынес из подсобки очередной журнал. Аня мысленно застонала. Тяжело опустившись на стул, мент раскрыл журнал перед собой, внимательно посмотрел на Аню и спросил:

– Ценные вещи описывать будем?

– Будем, – согласилась Аня, – а какие?

– Это вы мне скажите. Обычно телефон. Есть у вас телефон?

Аня кивнула.

– Давайте его сюда. А паспорт ее где? Ага, вот он. Тут СНИЛС лежит, тоже ценная вещь, опишем.

– Позвать понятых? – спросила блондинка-полицейская.

Важный мент кивнул и начал выводить что-то в тетради старательным вихристым почерком.

Женщина вышла из дежурной части – на пути ее сопровождал лязг открывающихся дверей. Аня насчитала три, прежде чем услышала, как она говорит кому-то: “Девушки, пойдемте, побудете понятыми, там как раз к вам девочку привезли”. Аня не разобрала, что ей ответили, но через некоторое время в коридоре зашлепали сланцы – несколько человек направлялись к дежурной части. Аня приготовилась.

Как она представляла себе будущих сокамерниц? В ее голове смешивались американские сериалы и российские новостные заметки, поэтому воображение рисовало что-то среднее между красивой спортивной блондинкой в оранжевой робе и жуткой изможденной бабой с платком на голове. Аня чувствовала, как напряжение нарастает по мере того, как приближается шлепанье, и когда из-за угла показалась первая фигура, она чуть не хлопнулась в обморок от избытка переживаний.

Вслед за полицейской в дежурную часть вошли две женщины. Аня впилась в них взглядом и ощутила, как что-то внутри нее обрывается и падает, падает вниз, оставляя зияющую пустоту.

Спортивные блондинки явно попадают за решетку только в Америке.

Первая арестантка выглядела так, как будто ее только что освободили из подземелья. Ане бросилась в глаза ее болезненная худоба, костлявые плечи с россыпью фиолетовых прыщей, грудная клетка, сквозь которую проступали ребра. Она была одета в майку на тоненьких бретельках и на фоне ментов, упакованных в форму до ушей, казалась почти голой, что особенно нагоняло жути. Она больше походила на скелет из биологического класса, чем на живого человека. Лицо у женщины было изможденное, желтоватого цвета, на лоб жидкими лучиками падала челка. Из-под этой челки она смотрела на Аню и ментов осатанело злым взглядом.

Арестантка, шедшая следом за ней, выглядела лучше (впрочем, это было несложно), но тоже настораживала. Самым странным в ней было выражение лица – сонное и немного потерянное, словно она не до конца понимала, где находится. Другой странностью был наряд: в отличие от своей полуголой спутницы, она выглядела чересчур одетой, притом во все джинсовое – штаны, рубашку, застегнутую под горло, и куртку.

– Ну, что в-вам т-теперь еще надо? – спросила первая, обводя ментов разъяренным взглядом. Аня подумала, что заикание придает ей даже более зловещий вид.

– Побудете понятыми, – ответил толстощекий мент, не отрываясь от писанины. – Телефон черный, марки “Эппл”, какой он у вас серии?

– Седьмой, – сказала Аня, продолжая украдкой пялиться на женщин.

– Седьмой серии, в чехле с яблоком, зарядка от него… от него же?.. белая, с повреждениями… как это назвать?.. ну, допустим, у основания. Документ пенсионного страхования номер 133–8096156…

Мент вывел последнюю цифру и подтолкнул журнал к полуголой.

– Проверяйте, – буркнул он.

Полуголая нехотя склонилась над столом и пробежалась глазами по строчкам. Аня с содроганием рассматривала ее лопатки, которые должны были вот-вот распороть кожу. Джинсовая все это время стояла, с осоловелым видом уставившись в стену. Происходящее она полностью игнорировала.

– Ну вроде т-так.

– Расписывайтесь. Имя, фамилия и подпись.

Полуголая расписалась. Джинсовая сначала не двинулась с места, будто не слышала, но, получив от соседки тычок в бок, встрепенулась и тоже накорябала что-то в тетради.

Первая арестантка вдруг резко повернулась и обожгла Аню взглядом. От неожиданности та даже перестала дышать. Некоторое время женщина разглядывала Аню, совершенно не стесняясь, а потом внезапно расплылась в улыбке и сказала:

– Т-ты не б-бойся. У нас там все девочки очень хорошие. Никто т-тебя не обидит.

Аня вытаращила глаза. Она не знала, что поразило ее больше – такая доброжелательность или то, что у женщины не было переднего зуба.

– Спасибо большое, я не боюсь, – пробормотала Аня.

– Не бойся! – тут же очень громко повторила джинсовая и, глядя куда-то вбок от Ани, тоже по-детски счастливо улыбнулась.

У нее не хватало трех зубов.

– Пойдемте в камеру, девочки, – сказала полицейская.

Услышав ее голос, полуголая тут же изобразила на лице смертельное недовольство, однако развернулась и молча направилась к двери. Джинсовая не двинулась с места, продолжая счастливо улыбаться.

– Пойдем, дура, – прошипела первая и дернула арестантку за рукав. Та покачнулась, едва не потеряв равновесие, но послушно пошлепала следом. Улыбка все это время не сходила с ее лица.

– А сколько всего человек в женской камере? – после короткого молчания спросила Аня, глядя на дверь, за которой скрылись женщины.

– Пятеро, – сказал толстощекий мент. Он убрал Анины ценные вещи в полосатый мешочек с оттиснутой на нем цифрой “37” и только после этого поднял глаза. Что-то в лице Ани заставило мента сжалиться, потому что он добавил: – Да они нормальные все. Не наркоманки, не уголовницы.

После встречи с будущими соседками Анина решимость оказаться в камере заметно поугасла, но тут, как назло, ее и закончили оформлять. Прижав к груди пакет с разрешенными вещами, она двинулась к выходу из дежурной части. Дорогу показывал совсем юный мальчик-полицейский с торжественным и серьезным лицом.

За дверью, ведущей в недра спецприемника, обнаружилась вторая, а за ней – коридор, выкрашенный зеленоватой краской. Окон здесь не было, только пронзительно-белые лампочки на потолке. Ане казалось, что она ступает по затонувшему кораблю, лежащему на морском дне. По обеим сторонам коридора располагались железные двери, каждая в бахроме щеколд и замков. У дверей к стене были приделаны странные сооружения – одинаковые метровые трубы с широкими открытыми раструбами. Аня на ходу заглянула в одну такую трубу, но ничего не увидела – внутри была темнота.

– А что это? – спросила она у мальчика.

– Вам знать не положено, – сурово ответил он.

Женская камера была одна и находилась ровно посередине коридора под номером три.

– Стойте здесь, – сказал ей мальчик и принялся перебирать ключи в связке.

Ключи были такими огромными, что выглядели бутафорскими. Казалось невероятным, что ими открывают настоящие замки, а не используют в качестве реквизита в школьных спектаклях. Выбрав ключ, мальчик сначала посмотрел через глазок внутрь камеры, потом сурово – на Аню и наконец со скрежетом открыл перед ней дверь.

Аня приняла свой самый независимый вид, выпрямилась, набрала в грудь побольше воздуха… и тут же закашлялась. Из камеры клубами валил табачный дым. В глазах сразу защипало. Эффектный заход оказался безнадежно испорчен, но деваться уже было некуда. Моргая, кашляя и стискивая пакет с вещами, Аня наугад шагнула в полутьму. Дверь за ней тотчас захлопнулась, и наступила тишина.

Ане потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к дыму. Разлепив наконец веки, она быстро огляделась – и тут увидела их.

Несколько женщин сидели в глубине комнаты и смотрели на Аню. Свет из окна широкими пластами падал им на плечи и лбы, отчего они казались не живыми людьми, а статуями, вырубленными из камня. Они молчали и были неподвижны, и Ане вдруг показалось, что они в самом деле не люди, а идолы, которых рассадили по кроватям. Камера тонула в дыму, и очертания идолов казались смазанными, как будто она смотрела на них сквозь запотевшее стекло. Секунды шли одна за другой, но каменные истуканы не шевелились. Аня почувствовала, как внутри у нее все холодеет.

– Ну, рассказывай, как зовут, сколько дали, – сказал ближайший идол, и морок рассеялся.

Женщины будто ожили. Та, что задала вопрос, затянулась сигаретой, которую она, как теперь заметила Аня, все время держала в руке. Дым от сигареты лентой тянулся в потолок. Все арестантки одновременно зашевелились, кто-то кашлянул, кто-то переменил позу. Они были совершенно обычными людьми, и Аня ощутила легкий укол стыда от того, что чуть было не поддалась панике. Женщины бесцеремонно разглядывали Аню, и от их живых любопытных глаз она сама словно оттаяла.

– Зовут Аня. Дали десять суток.

– О, нам всем почти так дали! – сказала девушка, курившая сигарету.

– Тоже за езду без прав небось?

– Нет, вообще-то за митинг.

– Моя подруга однажды ходила на митинг! – воскликнула другая девушка, и, переведя взгляд на нее, Аня на секунду оторопела: та была темнокожей. Это было так неожиданно, как будто часть Аниных фантазий о сериальных тюрьмах вдруг осуществилась.

– А-а… сюда можно сесть? – опомнившись, спросила Аня и показала на свободную кровать.

– Да садись, куда хочешь, – фыркнула девушка с сигаретой.

Камера была просторной и не такой уж мрачной, как Ане почудилось в первую секунду, – стены здесь, например, были выкрашены в нежный персиковый цвет, что не слишком-то вязалось с Аниными представлениями о подобных местах. Кроме того, тут играло какое-то музыкальное радио – оглядевшись, Аня поняла, что звук идет из углубления над дверью, закрытого решетчатым щитком. Пол был деревянный, из мебели – одна покосившаяся тумбочка в углу, заваленная коробками с чаем и печеньем, и четыре узкие двухъярусные кровати. Один угол комнаты отвели под “ванную” – стены там были облицованы плиткой, имелась раковина и небольшой закуток – очевидно, туалет. Закуток этот был высотой Ане по плечи, а на его куцей двери красовался тетрадный листок с надписью “Включи воду”.

– Хочешь ч-чаю? – гостеприимно спросила Аню полуголая, которая была понятой.

– Если можно.

Полуголая встала и начала рыться в груде одеял, лежавших на верхнем ярусе кровати. Аня заозиралась в поисках чайника, хотя его наличие в камере, куда ей запретили проносить точилку, было бы сюрпризом. Тем временем женщина извлекла из-под завалов запотевшую пластиковую бутылку, плеснула оттуда воды в стакан и кинула чайный пакетик.

– Меня з-зовут Наташа, – сказала она, протягивая Ане чай, и ободряюще улыбнулась. Чай был чуть теплый.

Аня пробормотала что-то благодарное и торопливо сделала глоток. Она подумала, что важно продемонстрировать энтузиазм, чтобы никого не обидеть – мало ли какие здесь порядки. Остальные женщины молчали и продолжали смотреть на нее. Аня робко спросила:

– А вас как зовут?

– Меня Катя, – сказала девушка с сигаретой, выдохнув дым. Она говорила вальяжно, почти неохотно, как будто давала понять, что ей неинтересно и она отвечает из вежливости. Взгляд у нее при этом был до того цепкий и колючий, что каждый раз, когда она смотрела на Аню, той становилось не по себе. Глаза у Кати были светло-голубые, почти прозрачные, и резко выделялись на лице. Из-за контраста между ее голосом и взглядом Аня ощущала смутное беспокойство. Ничего отталкивающего в Кате не было, но Аня предпочла бы держаться от нее подальше.

– Меня зовут Диана, – сказала чернокожая девушка. Она была высокой и монументальной, в черном платье-колоколе и с пружинистым пучком волос на макушке. Взяв у Кати из рук сигарету, она изящно затянулась и вернула ее.

– А за что вы сюда попали? – осторожно спросила Аня.

– Мы с ней, – Диана кивнула на Катю, – за вождение без прав. На десять суток. По отдельности, но в один день.

– А я м-мусора обматерила, – сообщила Наташа. Себе она тоже налила чай и уселась на кровать.

– За это тоже в спецприемник сажают? – удивилась Аня.

– Ну да. Мы стояли с м-мужем возле магазина, у него в руках б-была банка пива. Закрытая! Подошли мусора, распиваете, говорят, п-пройдемте. А я эти штучки хорошо знаю, напроходилась уже. Сказала, никуда мы с вами не пойдем. И п-пару ласковых. Ну меня и з-задержали, типа за неповиновение.

– А ты раньше уже сидела в спецприемнике? – спросила Аня.

Наташа снисходительно улыбнулась:

– Не в спецприемнике.

Аня быстро кивнула, стараясь сохранить непринужденное выражение лица. В голове завывала сирена. Очень хотелось спросить, за что именно Наташа сидела, но Аня сомневалась, что ответ ее порадует.

– Наташа у нас стреляный воробей, много полезного может рассказать, – насмешливо сказала Катя и потушила сигарету. Обведя сокамерниц холодными голубыми глазами, она остановилась на джинсовой женщине, которая тоже была у Ани понятой. – А вот Ирка у нас экзотический случай. Да, Ирка? За алименты сидит.

Все разом посмотрели на джинсовую женщину. До этого та сидела молча, забившись в угол кровати, но тут мгновенно оживилась от взглядов, заулыбалась и закивала. Аня была готова поклясться, что вопроса она не слышала. Иркино состояние вызывало у нее не меньше опасений, чем Наташина судимость, но спрашивать о нем и вовсе не хотелось.

– Я тоже за вождение без прав сюда попала, – подала голос пятая девушка, которая сидела на соседней от Ани кровати. Дождавшись, когда все обратили на нее внимание, она томно добавила: – Только у меня были права.

Аня посмотрела на нее и теперь по-настоящему не поверила глазам: перед ней сидела модель. Вернее, Аня затруднялась с точным определением ее профессии, но только потому, что никогда не видела таких девушек вблизи – они попадались ей только на фотографиях в инстаграме. Девушка казалась отфотошопленной даже сейчас, сидя в метре от Ани на продавленной тюремной койке: глаза – синие, волосы – чистый шелк, грудь – размера шестого. Она хлопала длиннющими ресницами и кокетливо надувала губы.

– В смысле, были права? – переспросила Аня, продолжая невежливо ее разглядывать.

– Да просроченные они у нее были, – отмахнулась Диана, которая явно слышала эту историю не в первый раз.

– Ну я же по ним нормально все время ездила! – капризно сказала девушка-модель и, тут же хитро улыбнувшись, пояснила Ане: – Меня лишили прав восемь месяцев назад, но я их не стала сдавать, еще чего! Меня Майя зовут.

– Очень приятно.

– Мне дали пять суток, а перед этим ночь продержали в ОВД, представляешь?!

– Представляю.

– Я там пыталась с собой покончить. Они мою сумку не забрали, а на ней была цепочка, я этой цепочкой обмотала шею и стала себя душить.

Аня вытаращила глаза:

– Э-э…

– Даже сознание потеряла на несколько секунд, – похвасталась Майя, явно довольная произведенным эффектом. – Потом я стала себе вены расцарапывать. Ой, я так стрессанула тогда!

– М-м…

– Вот, видишь! – Майя сунула Ане руку под нос. На запястье у нее и правда была тоненькая пунктирная линия запекшейся крови. – Но ничего, ментам тоже досталось! Когда они стали меня арестовывать, я одного укусила! А потом на суде мне стали намекать, что я могу взятку дать и меня выпустят, прикинь?

Аня на всякий случай кивнула. Ее поражало даже не то, что Майя говорила, а то, как – горделиво и напористо.

– Но я сказала нет. У меня правило – ни рубля этим блядям! – неожиданно рявкнув, закончила Майя, но в следующую же секунду снова расцвела улыбкой.

– Ой, да скажи спасибо, что только на п-пять суток, – недовольно сказала Наташа, отхлебывая чай. – И хорошо, что в д-дурку не отправили как с-суицидницу.

– А что, могли? – жалобно спросила Майя. Ее выражение лица и интонации менялись со скоростью мультяшного персонажа. За одну минуту она успевала побыть обиженной, испуганной, кокетливой, хитрой, милой и разгневанной.

– Конечно м-могли, и там бы тебе намного меньше понравилось, – заверила ее Наташа.

Майя притихла, видимо обдумывая такую возможность. Некоторое время все молчали. В тишине Наташа звучно хлюпала чаем.

Наконец Катя отставила в сторону пластиковый стаканчик, который использовала как пепельницу, хлопнула себя по коленям и сообщила:

– Вообще-то мы играли в “Крокодила”. Ты с нами?

– Я лучше просто посмотрю для начала, – быстро ответила Аня. Она вообще недолюбливала эту игру, а изображать что-то перед пятью странными женщинами ей и вовсе не хотелось.

– Ну, как знаешь. А ты, кстати, куришь? Сигареты есть?

– Нет.

– Бля, а у нас три сиги осталось, – сказала темнокожая Диана и тут же недальновидно закурила.

– Ладно, у пятой стрельнем, – пообещала Катя. – И еще раз загадаешь мне слово “инвестиция”, я тебя убью.

Они обе заржали. Катя принялась искать какой-то пакет. Он обнаружился под Иркой, которая продолжала излучать безоблачное счастье, даже когда остальные принялись демонстративно зажимать себе носы и кричать: “Фу, Ирка, навоняла туда небось!” Как самая главная, Катя перемешала лежащие в пакете бумажки и протянула его остальным. Каждая арестантка вытянула себе по слову.

Начала Наташа. Выйдя в центр камеры, она воздела над собой руки, сомкнув их над головой, и требовательно посмотрела на соседок. Никто ничего не понял. Наташа посуровела. Она снова подняла руки, а потом изобразила вокруг себя что-то вроде брызг. Лицо у нее при этом было настолько мрачным, что все захихикали. Чем дольше никто не отгадывал ее слово, тем больше свирепела Наташа. Она буравила сокамерниц разъяренным взглядом, словно не сомневалась, что они давно все поняли, но не признаются назло. Наконец сдавшись, она стала просто тыкать пальцем в потолок, хотя это было не по правилам. Майя закричала: “Лампочка!” К Аниному удивлению, это оказалось правильно. Майя встала с кровати.

В полный рост она снова поразила Аню – оказалась такой миниатюрной, что на фоне остальных частей тела ее огромная грудь смотрелась теперь почти устрашающе. На ногах у Майи были кроссовки на высоченной платформе. Она ступала в них, слегка покачиваясь, и напоминала новорожденного олененка. Выйдя в центр камеры, Майя грациозно присела, оттопырив зад, и приставила пальцы к голове, как будто это были рожки. “Зайчик, зайчик!” – заорала Катя, тыча в нее пальцем. Майя с удовлетворенным видом поднялась и продефилировала обратно к своей койке.

Быстро стало ясно, что “Крокодил” не Катина игра. Она долго без толку махала руками и материлась сначала сквозь зубы, а потом в полный голос. Остальные только покатывались со смеху. Катя кричала, хохотала, ругалась, обзывала всех дурами и даже подпрыгивала, но к отгадке это остальных не приближало. Наконец, когда она окончательно озверела, Диана сжалилась и заявила, что правильное слово – “Биг-Бен”. Оказалось, что она его и загадала.

– Как вообще можно показать Биг-Бен? – ярилась Катя. – Это хуже, чем инвестиция! У-у-у, убила бы!

– Могла бы просто себе на майку показать, – пожала плечами Диана, явно не впечатленная ее угрозами.

Все уставились на Катину футболку. Катя оттянула ее вперед, чтобы рассмотреть получше. На футболке во всю грудь был изображен Биг-Бен. Катя взвыла и плюхнулась на кровать, скрестив руки и ноги.

Диана грациозно встала. Она была высокой и полной, но двигалась с поразительным изяществом. Выплыв на середину камеры, она подбоченилась и свысока оглядела соседок. В отличие от Наташи с Катей она явно обожала быть в центре внимания. Отставив одну ногу в сторону, она ткнула пальцем в себя.

– Биг-Бен? – неуверенно предположила Майя.

– Черный? – проворчала Наташа, разглядывая Дианино платье.

– Почти, почти! – злорадно закричала Катя, моментально оживляясь. Стало понятно, что на этот раз слово загадала она.

Диана высокомерно обвела всех взглядом и снова показала на себя.

– Нигер! – вдруг припечатала молчавшая до этого Ирка.

Все разом повернулись к ней. Она сидела, как и прежде, в углу и не шевелилась, так что Аня почти забыла о ее существовании. Как только все посмотрели на нее, Ирка расплылась в беззубой улыбке.

– Ты небось подсмотрела, пока на пакете сидела, – с досадой сказала Катя, снова скрестив руки на груди.

Ирка неуклюже встала с кровати и прошаркала в центр. Все глядели на нее с насмешкой, так что Аня даже почувствовала жалость. Повернувшись к сокамерницам, Ирка принялась махать руками. Она тоже делала рожки над головой, тыкала пальцем в соседок, садилась на корточки, вставала на четвереньки – в общем, совершала огромное количество разнообразных действий без всякой логики. С ее лица не сходила улыбка. Ане казалось, что она просто получает удовольствие от движения.

Остальные некоторое время вяло предлагали варианты, но все было безуспешно. Они вскоре потеряли интерес.

– Т-так, и что ты п-показывала? – спросила Наташа, когда Ирку прогнали со сцены обратно на кровать.

– Ежика, – застенчиво ответила Ира.

Аня к этому моменту обнаружила, что страшно проголодалась – за исключением салата цезарь в суде, она сегодня ничего не ела.

– А ужин тут будет? – с надеждой спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ужин уже был, – откликнулась Катя.

– А с душем тут как?

– Воды нет.

Аня тяжело вздохнула и подумала, что даже странно было ждать от такого длинного изнурительного дня другого завершения.

– Совсем нет? – на всякий случай уточнила она. – И долго не будет?

– Ну, горячей нет, – терпеливо растолковала ей Катя. – Отключили на профилактику. Ты можешь попросить отвести тебя в душ, новеньких обычно отводят. Но холод там собачий. А так вообще-то душ по четвергам.

До Ани не сразу дошел смысл последних слов.

– Что, один раз в неделю?!

– А т-ты думала, тут с-санаторий? – фыркнула Наташа, презрительно поморщившись. – Привыкай. Тут все к-как в тюрьме.

Аня хотела было сказать, что привыкать к тюрьме не входило в ее жизненные планы, но, застеснявшись Наташи, передумала. Вместо этого она спросила:

– А какой вообще здесь распорядок?

Наташа как самый большой специалист по тюрьмам взяла разъяснения на себя.

– Сначала завтрак. Д-девочки обычно не ходят. А тебя как, б-будить?

– Ну, можно попробовать, – неуверенно сказала Аня.

Как бы она ни хотела есть, мысль о завтраке в общественной столовой нагоняла тоску. Еще со времен детского сада Аня утвердилась во мнении, что по возможности их лучше избегать.

– П-потом утренний обход, – продолжала Наташа. – Дальше в течение дня в-выводят на звонки – это пятнадцать минут, и на п-прогулку – это час. Еще обед и ужин. Ну, д-дальше вечерний обход и отбой.

– А все остальное время?

– Все остальное время ты тут сидишь.

– Я думала, работать заставляют…

– Еще чего, т-тут же не з-зона! – засмеялась Наташа.

Это заявление в сочетании с предыдущим, что здесь все “как в тюрьме”, немного озадачило Аню, но она благоразумно решила не умничать.

– Катюха! – вдруг раздался за окном сбоку сдавленный возглас.

Катя, снова курившая, быстро передала сигарету Диане и в два прыжка забралась на подоконник. Окна здесь были под самым потолком, поэтому и подоконники располагались на высоте полутора метров от пола. Катины движения были ловкими и молниеносными. Пока она сидела, развалясь на кровати, сила в ней не ощущалась, но стоило ей вскочить, как Аня чувствовала исходивший от нее напор.

– Чего? – громко прошептала Катя в окно.

– Как дела? – спросили снаружи и хихикнули.

– Это Д-Димка из пятой, – заволновалась Наташа и привстала с кровати.

– Сиги попроси! – напомнила практичная Диана. Она тоже поднялась, хоть и нехотя, поправила платье и величаво подплыла к окну.

– У вас сиги есть? – надрывно прошептала Катя.

Последовала короткая пауза.

– Есть! – согласился невидимый Димка из пятой.

Все, кроме Майи и Ани, разом загомонили и повскакивали с кроватей.

– А дайте нам несколько! – сказала Катя, властным жестом велев сокамерницам замолкнуть. Ирка с Наташей тут же послушно замолчали и даже снова сели. Только Диана осталась стоять с независимым видом.

– А на что меняетесь? – спросил Димка после очередной паузы.

– Яблоки можем дать! – шепотом подсказала Наташа, от волнения перестав заикаться.

– Яблоки дадим, – погромче сообщила Катя в окно.

– Ну давайте, засылайте яблоки, а мы вам сиги.

Девушки тут же отхлынули от окна и засуетились: Наташа шелестела пакетами, Диана набирала яблоки. Катя подошла к двери в камеру и громко постучала в нее кулаком. Глазок почти сразу приоткрылся, и Аня увидела, как в нем кто-то мелькнул.

– Яблоки в пятую передадите? – развязно спросила Катя. Ей что-то ответили, но Аня не расслышала что. – Ну пожа-а-алуйста, – мигом сменив тон на заискивающий, проныла Катя.

В двери с громким лязгом открылось небольшое окошко, и в камеру заглянула блондинка, которая откатывала Ане пальцы.

– Что у вас, яблоки? – устало спросила она. Катя торжественно передала ей через окошко собранный сокамерницами пакет. Женщина сунула в него нос и спросила: – Записок нет?

– Да больно надо нам им писать! – фыркнула Катя.

Полицейская вздохнула и закрыла окно. Прошло несколько минут.

– Может, зажлобились, суки? – предположила Ирка. Впервые за день она выглядела не просто бессмысленно счастливой, а как будто заинтересованной.

– Ой, т-только т-тебя не спросили! – раздраженно воскликнула Наташа.

Наконец снова лязгнуло окошечко, и в нем замаячило лицо полицейской.

– Пятая просила вам сигарет передать. Но, девочки, имейте в виду, первый и последний раз я вашим почтальоном работаю.

– Да-да, спасибо! – вскричала Катя, подбегая к двери. Когда окно снова захлопнулось, она добавила: – Так смешно, что она каждый раз это говорит.

Аня подумала, что спецприемник немного похож на летний лагерь для испорченных взрослых. Когда она была ребенком, то каждый год ездила в детские лагеря и страстно их обожала, потому что они были симулятором независимости, моделью большого мира, куда она стремилась попасть. Она презирала детей, которые в первую же ночь начинали рыдать и проситься к маме, – Аню, наоборот, захватывала перспектива на целый месяц остаться без родителей. Ей все нравилось: песни под гитару, страшилки на ночь, костры на прощание, все праздники, все конкурсы. Даже двухъярусные кровати – неизменный атрибут тамошних спален – казались ей самостоятельным аттракционом. В ее голове они сливались с самой идеей новизны и приключений.

Общежитие, в котором Аня прожила пять лет, переехав учиться в Москву, было следующей ступенькой на пути к взрослению. Оно хоть и оказалось приближенным к реальному миру, все еще напоминало летний лагерь – совместный быт, иллюзия взрослости, даже те же самые двухъярусные кровати. Это была как будто еще не настоящая жизнь, а демоверсия жизни, где ты мог в безопасной обстановке овладеть напоследок всеми необходимыми навыками.

Аня считала, что та самая долгожданная взрослость началась для нее с окончания университета и переезда в отдельную квартиру. В этот момент она окончательно выросла и не предполагала, что из этого состояния можно шагнуть назад. Однако ровно так она чувствовала себя теперь в спецприемнике, вновь сидя на двухъярусной кровати в окружении соседок. Ее как будто затягивало обратно, в игрушечную реальность. Если детские лагеря и общежитие приближали маленькую Аню к миру взрослых, то спецприемник, наоборот, снова низводил ее до положения ребенка, где свобода ограничивалась воспитателями, романтические отношения поддерживались записочками, а основной валютой были яблоки.

В замке опять заскрежетал ключ – двери тут были исключительно громкие. В камеру вошел толстощекий мент, которого Аня считала за главного.

– В душ пойдете? – строго спросил он Аню.

– А вода только холодная? Тогда не пойду.

– Ну, как хотите. Вот вам постельные принадлежности.

С этими словами он протянул Ане нечто похожее на многократно свернутую салфетку.

– Это что, постельное белье? – изумленно спросила Аня.

Мент сделался еще строже.

– Одноразовое. Вам завтра принесут обычное.

Аня повертела салфетку в руках.

– Не принесут, – сообщила Майя, как только мент вышел.

– В смысле?

– Они только так говорят, но никому еще не приносили.

Аня впервые заметила, что на матрасах у всех ее сокамерниц лежат такие же странные салфетки. Она развернула свою. “Постельные принадлежности” представляли собой два куска ткани: один длинный и узкий – простыня, второй квадратный в виде конверта – наволочка. Все это было сделано из материала, который Аня видела только в больницах – из него делались бахилы. Со вздохом она застелила постель (точнее, прикрыла “простыней” матрас) и потянулась за одеялом, которое комом лежало в изножье ее кровати.

– Возьми лучше другое, – многозначительно сказала Катя.

Аня замерла и посмотрела на одеяло с опаской:

– А что с ним?

– Воняет! – радостно пояснила Ирка, которая продолжала излучать незамутненное счастье, но, кажется, стала чуть живее реагировать на окружающую действительность.

Аня решила спать не раздеваясь.

Ее сокамерницы тоже стали укладываться. Майя юркнула под одеяло без колебаний – Аня с завистью подумала, что ее брезгливость, видимо, уже существенно ослабла за пару дней.

– Ой, девочки, так хочется в тепло, куда-нибудь в Доминикану… – мечтательно промурлыкала Майя.

Суровая Наташа, забравшись на верхний ярус кровати, тем временем наставляла Ирку, которая лежала на нижнем:

– Я тебя убью, если б-будешь ворочаться. К-каждый раз просыпаюсь среди ночи, потому что к-кровать аж трясется – а это ты с боку на бок п-переворачиваешься!

Ирка продолжала улыбаться как ни в чем не бывало.

– Чем ты там меня тыкаешь? – спрашивала Катя у Дианы.

Они занимали самую дальнюю от Ани кровать, у стены – Катя сверху, Диана снизу. Сейчас Диана лежала, задрав ноги, и сосредоточенно месила ими Катин матрас.

– Ногами. Перестать?

– Не-не, продолжай, прикольно.

– А радио тут вообще выключают? – спросила Аня. Она поняла, что все это время к мыслям в ее голове примешивались посторонние голоса, и только сейчас осознала, что радио не замолкало ни на секунду.

– Выключают после вечернего обхода, – откликнулась Катя. – Хотя забывали пару раз, приходилось стучать.

– А включают когда?

– После утреннего.

Вечерний обход Аня не запомнила – задремала, как только ее голова коснулась подушки. Откуда-то издалека она слышала лязг двери и голоса, потом резко стало темнее – это выключили основной свет. Еще через некоторое время выключили радио – тишина навалилась так внезапно, что Аня от нее почти проснулась. Она слышала, как на соседней койке сопит Майя. Аня внезапно почувствовала такое умиротворение, словно засыпала не в камере спецприемника, а на самой мягкой постели самого надежного дома. Этот бесконечный день наконец-то закончился, и все его страхи остались позади. Какими бы странными ни были Анины соседки, они ничем ей не угрожали, поэтому она могла наконец-то расслабиться. Подумав так, Аня приоткрыла глаза, чтобы в последний раз обвести взглядом камеру, и застыла.

Ира не спала. В розоватом свете единственной лампочки Аня видела ее фигуру, казавшуюся неестественно высокой. Аня точно помнила, что Ира вообще-то маленького роста, но теперь, сидя на кровати, она почти касалась макушкой второго яруса. Если бы она предстала бесконечной великаншей, кажется, Аню бы это напугало меньше, чем едва уловимая, но такая невозможная, дикая разница. Ира что-то бормотала – Аня видела, как лихорадочно шевелятся ее губы, но с них не слетало ни звука. Это было похоже на молитву или какой-то наговор, и Аня почувствовала, как ее охватывает паника – происходящее казалось чистым, дистиллированным безумием. И в этот момент Ира вдруг вскинула руки – в них что-то блеснуло. Аня приросла к кровати. Это были ножницы – ненатурально, фантасмагорически огромные, им неоткуда было взяться в камере спецприемника, однако вот они, сверкали в Ириных руках. Ужас захлестнул Аню в одно мгновение, как лесной пожар, и она даже не могла вздохнуть. И тут Ира медленно повернулась к ней.

Это была не Ира. Это была женщина, похожая на нее, но намного, в тысячу раз страшнее. Она была такой старой, что ее лицо в патине морщин почти невозможно было разобрать – оно, как у иконы, стерлось до мутного темного пятна. Сначала Ане в ужасе почудилось, что у женщины вообще нет глаз, но потом она поняла – глаза закрыты. Аня смотрела на нее, не в силах пошевелиться, скованная абсолютным, непосильным страхом – она бы хотела зажмуриться и перестать видеть, но не могла. Стояла непроницаемая тишина, чудовищное лицо с закрытыми глазами было по-прежнему обращено к Ане, а губы на этом лице невозможно быстро шевелились – и вдруг Аня поняла, что все это время женщина смотрит на нее, видит ее, хотя веки у нее плотно сомкнуты. Осознание этого было таким ослепительным, словно Аню из-за кулис вдруг выдернули на сияющую сцену – и тогда она наконец очнулась и истошно, захлебываясь, закричала.

Аня резко проснулась от дверного лязга и не сразу поняла, где находится. Ее взгляд упирался в низкий расписной потолок.

– Собираемся на завтрак, – сказал женский голос.

Дремотный туман в Аниной голове сразу же рассеялся. Она была в камере московского спецприемника и смотрела на матрас в цветочек, лежащий на верхнем ярусе ее кровати.

Она вздохнула и снова закрыла глаза. Вставать совершенно не хотелось. Рядом кто-то спрыгнул с койки и тут же недовольно заворчал. Аня подумала, что это наверняка Наташа – только она могла быть такой угрюмой с самого утра. Зашумела вода, скрипнула дверь туалета, потом кто-то высморкался и прошипел: “Ирка, дура, опять мне спать не давала всю ночь”. Точно, Наташа. Аня даже улыбнулась от того, что угадала, и тут же услышала, как Ира бормочет извинения. Стоило ей произнести первое слово, как к Ане разом вернулись воспоминания о прошлой ночи.

Она едва не подскочила на кровати и почувствовала, как внутри все сразу похолодело. Приоткрыв глаза, она сквозь ресницы оглядела камеру. Наташа стояла посреди комнаты, с деловым видом завязывая волосы в хвостик, сонная Ира сидела на своей кровати и неуклюже застегивала пуговицы на джинсовой рубашке. Она выглядела совершенно обычно, настолько, что при одном взгляде на нее Анин страх казался абсурдным. Аня старалась отыскать хотя бы намек, хотя бы отголосок того демонического существа, которое ей померещилось, но ничего угрожающего не видела. Она попыталась вспомнить, что произошло после того, как она закричала, но не смогла. Она как будто сразу же просто выключилась – между ее кошмаром и резким пробуждением пролегало несколько часов глухого ватного забытья. Аня подумала, что должна была бы всех перебудить своими воплями, но в утренней мгле камера выглядела так умиротворенно, что не верилось, будто ночью здесь мог произойти переполох. Если ее никто не слышал, не приснилось ли ей все это от начала до конца?

Дверь в камеру распахнулась.

– Пойдемте на завтрак, – сказал вчерашний мальчик-полицейский. – И мусор захватите.

Наташа приблизилась к Ане – та тут же зажмурилась, притворяясь спящей.

– На завтрак п-пойдешь? – прошептала Наташа, но ответа не получила.

Аня слышала, что она несколько секунд помялась возле кровати, а потом отошла. Зашуршал пакет, Наташа сказала: “Бутылку возьми, дура!”, и они с Ирой наконец-то вышли из камеры.

Когда их голоса в коридоре смолкли, Аня несколько раз глубоко вздохнула. Требовалось успокоиться, очистить голову и подумать. Существовал один способ удостовериться, померещилось ей или нет, – надо было обыскать Ирину кровать. Огромные ножницы спрятать в камере было проблематично. Гораздо более проблематично, а даже скорее невозможно, было их сюда пронести – в зарождавшемся утреннем свете мысли обретали бескомпромиссную ясность. Тем не менее Аня села на кровати и огляделась. Все спали, она слышала, как ровно дышат ее сокамерницы. Каменея от страха быть пойманной, но подгоняемая страхом жить в комнате с вооруженной сумасшедшей женщиной, Аня прокралась к Ириной кровати. Пощупала подушку, посмотрела под ней – ничего. Приподняла и осторожно потрясла одеяло – тоже ничего. Под простыней-салфеткой и так невозможно было спрятать даже монету. Оставалось посмотреть под матрасом. Аня встала на четвереньки и, извернувшись, заглянула под кровать. Сквозь сетку каркаса было видно, что и здесь ничего нет.

– Ты что там делаешь? – раздался сверху изумленный голос. Ойкнув, Аня резко распрямилась и стукнулась головой о железную перекладину. Держась за затылок, она выползла из-под кровати и увидела Майю. Та оторвала голову от подушки и наблюдала за ней с вытаращенными глазами.

– Мне показалось, тут кто-то шуршал, – брякнула Аня.

– Кто?!

– Ну, крыса…

– Крыыысааа?!!

– Мне только показалось!

– И ты решила проверить?!

– Нууу… – неуверенно протянула Аня. Ее положение стремительно становилось все более нелепым.

– И что?

– Вроде нет.

– Какой кошмар! – охнула Майя и даже села на кровати. – Нам нужно срочно сказать об этом. Пусть сейчас же травят. Пусть переводят в другое место. Пусть отпускают! Я не останусь в помещении, где живут крысы!

– Да я ведь ее не видела…

– Но ты ее слышала! Что еще могло там шуршать? Может, мышь?

– Ну, может, и мышь…

– Какая разница, крыса или мышь? Это недопустимо! Я буду жаловаться! Я здесь ни секунды больше не останусь!

– Да что вы орете? – рявкнула Катя с верхней койки.

– Аня видела тут крысу! – вскричала Майя и обличительно ткнула в Аню пальцем.

– Какую еще крысу?

– Да успокойтесь, мне показалось! – взмолилась Аня. – Просто померещилось шуршание, и я решила проверить. Но ничего не увидела!

– Зачем ты вообще полезла проверять?

Хороший вопрос, мрачно подумала Аня, но, к счастью, Майя опять запричитала:

– А если она там была и убежала? Таракана мы тут уже видели, может, и крысы есть? Или мыши? Может, это все-таки мышь?

– Майя, не верещи! – поморщившись, приказала Катя. Майя тут же замолкла и испуганно посмотрела на нее. – Тебе уже сто раз сказали, что не было там ничего. Поспать дайте.

– А вдруг было? – трагически прошептала Майя.

– Не было, не было, – повторила Аня, наконец вставая с пола. Затылок все еще гудел.

Она вернулась на свою кровать и слушала, как Майя долго укладывается, подтыкая под себя одеяло, чтобы ни одна крыса не добралась. Аня чувствовала смутное беспокойство. Ножниц она, конечно, не нашла, но ведь Ира могла носить их с собой. Под ее джинсовой броней можно было спрятать пулемет. Аня вздохнула. Нельзя идти на поводу у паранойи, сказала она себе, это был просто сон. Тем не менее иррациональный страх разгорался в ней тем ярче, чем больше она старалась себя успокоить.

Наташа и Ира быстро вернулись с завтрака. Аня тайком наблюдала за ними, но Ира по-прежнему выглядела обычнее некуда. Они забрались каждая на свой ярус, при этом Наташа продолжала шепотом ругаться, а Ира – невнятно ей что-то отвечать. Довольно скоро стало тихо, а через несколько минут с Ириной кровати донесся негромкий храп. Представить себе храпящее чудовище Ане было сложновато.

Она лежала и сквозь открытое окно слушала, как где-то на улице шаркает метла. Снова пришла мысль, что спецприемник – очень странное место. Странное и бесполезное: все наказание сводится к отдыху в строгих условиях. Ты можешь спать, сколько хочешь, бездельничать целый день, читать, разговаривать, тебя водят гулять и есть, и все это якобы должно тебя исправить.

Время шло, и здание стало оживать: в коридоре чаще звучали шаги и голоса, громко хлопали двери, кто-то что-то таскал под окнами. В камеру то и дело заглядывали через глазок, и Аню это страшно раздражало – она чувствовала себя лабораторной мышью за стеклом, на которую постоянно глазеют. Наконец шум разбудил и ее соседок. Первой сползла с кровати Катя. Позевывая и на ходу убирая волосы в хвост, она направилась к умывальнику. В отличие от Наташи с Ирой, собиравшихся на завтрак, она никого не боялась разбудить – включила сильный напор воды, долго шумно плескалась, потом, уронив с раковины мыло, громко выругалась. Остальные Анины соседки тоже заворочались и проснулись.

Аня ждала, когда у нее спросят, почему она так орала ночью, но никто не спрашивал. Зато опять обсудили Ирку, которая ворочалась и не давала спать лежащей на верхнем ярусе Наташе. Было бы странно, слушая сокамерниц, подумала Аня, если бы эта тема для разговора казалась им увлекательнее ее ночной истерики. Может быть, это в самом деле ей приснилась?

Когда все окончательно проснулись и уселись пить чай, дверь в камеру распахнулась. Вошли четверо полицейских – три женщины и один мужчина. Никого из них Аня раньше не видела, но эти менты сразу понравились ей куда меньше вчерашних. Морды у троих из них были совершенно каменные, и только одна девушка выглядела такой испуганной, что больше смахивала на заключенную, чем на тюремщицу.

Вошедшие выстроились полукругом, и одна из женщин вышла вперед. Она была невысокого роста и вся какая-то округлая – заправленная рубашка подчеркивала пухлый живот, брюки сидели на ней как на барабане, волосы завивались кольцами. Черты лица при этом у нее были совсем мелкие и собраны в самом центре – нос-пуговка, глаза-щелочки, губы как нитка. Однако самым странным было выражение этого лица. Оно казалось отсутствующим, будто неживым. Аня подумала, что даже если бы она постаралась изобразить такое перед зеркалом, ей вряд ли бы удалось.

Женщина открыла журнал, который держала в руках, и кашлянула. Анины соседки как по команде встали. Сидеть остались только она и Майя.

– Привстаньте! – сказала им женщина. Интонаций у нее тоже не было никаких.

Майя очень медленно поднялась и красиво облокотилась о кровать. Аня осталась сидеть, недоуменно оглядывая остальных.

– Привстаньте! – повторила женщина.

– Зачем? – спросила Аня с искренним удивлением.

– Потому что по уставу заключенные должны вставать. Привстань, кому говорят!

Аня так опешила, что подчинилась. Поразительным казались и сами слова, и тон, которым они были произнесены, – женщина повысила голос, но ни злости, ни нетерпения в нем не было. Казалось, что это прикрикнул не живой человек, а просто колесико громкости на радио выкрутили чересчур сильно.

– Фамилии, – приказала женщина, глядя в раскрытый журнал.

– Вилкова!

– Орлова!

– Леонова!

– Иванова!

– Андерсен, – томно сказала Майя.

Аня молчала, продолжая с немым изумлением наблюдать за происходящим.

– Фамилии! – снова громче обычного повторила женщина.

– Да Романова моя фамилия, – недовольно буркнула Аня в ответ. – Вы в своем журнале, что ли, не видите?

Не удостоив ее ответом, женщина тут же захлопнула журнал и кивнула стоящей возле нее другой каменномордой полицейской с густо подведенными глазами. Та сняла с пояса черный предмет, в котором Аня не сразу опознала металлоискатель, и принялась шарить им по кроватям. Осмотр шел в полной тишине и длился всего пару минут. Анину кровать женщина обыскала особенно тщательно, перевернув подушку и перетряся одеяло. Аня почувствовала мгновенную вспышку негодования от того, что посторонний человек бесцеремонно вторгается в ее личное пространство, но заставила себя промолчать.

Закончив осмотр и так и не произнеся больше ни слова, менты стремительно вышли из камеры. Испуганная девочка выскочила последней.

– Фу, отвратительная смена, отвратительная дежурная, – передернула плечами Катя и плюхнулась на Дианину кровать. – Одно радует, что скоро уже выходить. Недолго осталось их видеть.

– А сколько тут вообще смен? – спросила Аня.

– Да три вроде. Завтра будет хороший дядька-дежурный, потом снова вчерашний, и опять эта баба. Она тут единственная такая, типа соблюдает устав.

– Ничего себе соблюдает, – проворчала Аня. – По-моему, она просто грубит. И вообще мертвая какая-то.

Наташа тем временем направилась к туалетному закутку и скрылась за дверью. Лицо у нее было, как обычно, угрюмое, но теперь еще и очень сосредоточенное. Через секунду раздался грохот, и она вынырнула из закутка, сдувая со лба челку. Руки ее были заняты тазиком и веником, под мышкой она держала швабру.

– Ладно, п-пора убраться! – возвестила она.

Аня сразу напряглась. Она плохо представляла себе местные порядки, но не сомневалась, что убираться сейчас заставят ее. Как в этой ситуации себя вести – презрительно отвергать тряпку? Отшучиваться? Ругаться? Сделать вид, что она обожает мыть полы и ничего унизительного в этом не видит?

Наташа тем временем шмякнула таз у раковины, к ней же прислонила швабру и с безмятежным видом принялась орудовать веником. Остальные не обращали на нее никакого внимания, только приподнимали ноги, когда она подметала под их кроватями. Аня смотрела во все глаза и не верила, что подвоха не будет. Когда Наташа добралась до ее койки, она не выдержала и робко спросила:

– Может, помочь тебе?

– Да не, все в порядке. Я п-просто люблю, чтоб чисто было. В тюрьме приучили.

Аня молча кивнула. Приятно было, конечно, тешить себя фантазиями, что это место – такой специфический санаторий, но Наташа умела ловко вернуть человека к действительности.

Управившись с веником, Наташа принялась мыть пол. Аня завороженно наблюдала, как она бесстрашно хватает грязную тряпку голыми руками, полощет в мутной воде и плюхает на швабру. Хоть остальные по-прежнему игнорировали Наташин энтузиазм, она нисколько его не теряла.

В разгар уборки заиграло радио – от неожиданности все подскочили, и только Наташа продолжала самоотверженно драить полы, не отвлекаясь на мелочи. Покончив с мытьем, она удовлетворенно объявила: “Т-теперь м-можно ходить босиком!” – и тут же скинула шлепки. Аня внутренне содрогнулась.

Время двигалось не то чтобы медленно – независимо от Ани. Часов здесь не было, поэтому она даже не понимала: уже пора маяться со скуки или еще нет? На радио бесконечной чередой играли песни, изредка прерываемые на рекламу. Новостей не было, время не передавали. По ощущениям Ане казалось, что сейчас около десяти утра, но она себе не очень-то доверяла: без часов она не ориентировалась. Вдруг вспомнился Саша с его суперспособностью: он мог сказать ей “разбуди меня в три” и проснуться самостоятельно за минуту до срока. “Как ты это делаешь? – допытывалась Аня. – Ты же спишь и не можешь знать, сколько прошло!” Саша говорил, что с детства привык, да и вообще, мол, в деревне это обычная практика – там люди решают проснуться в пять утра и просыпаются в пять утра. “Ты просто городская, вы тут все жить не можете без будильника”, – снисходительно говорил он. Аня терпеть не могла этот его сельский снобизм, но тут крыть было нечем – Сашино умение чувствовать время было неоспоримым и почти мистическим.

Аня тряхнула головой, стараясь прогнать воспоминания. Она столько лет дрессировала себя их избегать, что обычно переключаться не составляло труда. Ее всегда окружало множество других вещей, о которых можно подумать. Аня огляделась – ее соседки спали или читали, Диана рисовала что-то фломастерами в тетрадке, высунув язык. Она выглядела даже трогательно: такая статная и величественная и с таким непосредственным выражением лица. Аня взяла одну книгу из тех, что ей в сумку положили друзья, открыла ее, не взглянув на название, и уставилась на страницу. Буквы расплывались, но Аня продолжала смотреть в разворот как в раскрытое окно, через которое ей показывали комнату в общежитии, двухъярусную кровать у стены и Сашу, спящего на этой кровати. Ане казалось, что она раздваивается: одновременно находится в камере спецприемника и там, в комнате с Сашей. Она знала, что там он сейчас проснется, подойдет к ней, моргая со сна, и обнимет. Она подождет чуть-чуть и поведет плечами, чтобы высвободиться, а он разомкнет руки в ту же секунду, без недовольства или разочарования. В течение нескольких лет ее отношения с Сашей качались от любовного угара до полного охлаждения, но чрезмерные ожидания не отягощали их никогда.

Аня прикрыла глаза, и перед ней, как в калейдоскопе, завертелись образы. Щербатый паркет в общажной комнате. Красный Сашин плед, такой мохнатый, что пальцы утопали в его длинном ворсе. Низкий рокочущий звук чайника и всегда следом – тонкий скрип шкафа, где стояла посуда. Бежевые пупырчатые обои, на которых Аня, безжалостно пропахав пупырышки шариковой ручкой, написала неприличное слово. Золотая покосившаяся цифра “2” на двери. Соня. Вихор ее челки и слегка вздернутый нос. Как она сидела на первой парте, поджав под себя ногу, и грызла ручку. Ее карие глаза, взгляд – мягче бархата, теплее огня. Бесконечная ревность омыла Аню при одной только этой мысли.

Сквозь дремоту она чувствовала, что на нее кто-то смотрит. Взгляд был таким назойливым, что проникал даже сквозь толщу сновидений. Аня пыталась проснуться, но никак не могла – сон сковывал ее, и она лежала, беспомощная, не в силах пошевелиться. Ане казалось, что ее затягивает все глубже и глубже на дно, а чужой взгляд давит на нее сверху, не дает всплыть. Собрав волю, Аня рванулась вперед – и неожиданно распахнула глаза. Она дышала так тяжело, как будто в самом деле только что вынырнула на поверхность.

Рядом никого не было, и никто на нее не смотрел. Все Анины соседки еще спали, и только Майя читала вчерашнего Ю Несбё. Ее кукольное лицо было спокойно, как водная гладь в безветренный день – ни единой эмоции на нем не отражалось. Она сидела на кровати, придерживая страницу рукой, и задумчиво накручивала прядь волос на палец.

Аня была так рада вырваться из своего муторного сна, что возвращаться в него, несмотря на раннее утро, не собиралась. Вместо этого она тоже села на кровати и негромко, чтобы не разбудить остальных, спросила:

– Интересная?

Майя поморщилась:

– Да не особо. Я думала, это будет как “Снеговик”. Ты смотрела “Снеговика”? Там был такой экшн, а тут уже сорок страниц ничего не происходит.

– Может, еще наладится.

– Может… А чего ты так рано проснулась?

Аня пожала плечами:

– Не спалось.

– И мне тут не спится! Кровать ужасная, такая жесткая. У меня дома ортопедический матрас, он тоже довольно жесткий, но не настолько же! И подушка тут как блин. А одеяла? Все грязные, вонючие! Как такими вообще можно укрываться?

Майя распалялась все больше и больше, а потом вдруг осеклась на полуслове. Вид у нее стал такой, будто она внезапно что-то вспомнила и теперь напряженно обдумывает. Глядя на ее сосредоточенное лицо, Аня невольно затаила дыхание – казалось, что Майя сейчас ее поразит. Она и поразила – глубоко вздохнула и вдруг зарыдала как-то разом, без подготовки, словно щелкнули выключателем.

Аня вытаращила глаза. Она уже привыкла, что Майино настроение меняется с феноменальной скоростью, но такого стремительного поворота не ожидала. Заливаясь слезами, всхлипывая и даже, кажется, немножко подвывая, Майя простонала:

– А еще я беременна!

– Беременна? – в ужасе переспросила Аня, не зная, что делать – кидаться утешать? Поздравлять?

– Да-а-а… Я так ду-у-умаю!..

– Почему ты так думаешь?

– Не зна-а-аю!.. Чувствую!

Анин ужас начал отступать.

– А какие-то другие причины так считать у тебя есть?

– Не знаю, – снова сказала Майя, шмыгая носом, – мне так кажется. Я как раз к врачу ехала, когда меня остановили.

– Ну, ты выйдешь уже через пару дней и сходишь, – попыталась ободрить ее Аня.

– А вдруг я и правда беременна?

– А ты этого не хочешь?

– Конечно не хочу! Ты меня видела, куда мне? Я только недавно себе грудь сделала, а так всю фигуру испорчу-у-у!.. – Майя снова зашлась в рыданиях.

– Я думаю, все будет хорошо. Если у тебя нет твердых оснований считать…

– Я даже с сестрой договорилась! – перебила ее Майя, всхлипывая. – Когда я решу завести детей, она побудет для меня суррогатной матерью.

– А ты серьезно настроена… – растерянно пробормотала Аня.

– А что, она любит детей и за собой не особенно следит. А мне нельзя. Я столько в себя вложила, что не могу беременеть. К тому же, прежде чем заводить детей, надо сначала выйти замуж. А я пока замуж не собираюсь, мне еще рано.

Под обсуждение жизненных планов Майины слезы начали высыхать. Она заговорила деловым тоном.

– Но вообще дети – это, конечно, хорошо. И нужно. Я планирую завести двоих – мальчика и девочку. Даже имена им придумала. Мальчика я назову Макс. Такое хочу интернациональное имя. Он у меня будет футболистом.

– А девочку? – спросила Аня, не знавшая, что еще сказать.

– А девочку Николь, – торжественно сообщила Майя. – И она у меня ничего делать не будет, только наслаждаться жизнью. Я считаю, что это единственная женская обязанность.

– Очень современная позиция.

– Ну а что? У меня мама всю жизнь горбатилась на трех работах. Сестра тоже – еще пока в Ижевске жила. Она мне однажды даже сказала: я не стану такой, как ты, я выше этого. И что – я перевезла ее в Москву, она посмотрела, как я тут живу, и теперь сама просит ее с кем-нибудь познакомить!

– А как именно ты живешь? – осторожно спросила Аня, но в этот самый момент окошко в двери их камеры открылось, и вчерашний мужик-полицейский сумрачно произнес:

– На завтрак собирайтесь.

Все вокруг разом засопели и зашевелились. Наташа как будто только и ждала сигнала – моментально спрыгнула с верхнего яруса, глухо стукнув пятками об пол. Ирка села на кровати и потерла кулаками глаза. Диана вздохнула и отвернулась к стене.

– Ого, п-принцесса наша как рано п-проснулась. Может, ты еще и на завтрак п-пойдешь? – спросила Наташа у Майи.

Та сразу театрально понурилась:

– Нет… я каши не ем…

– Да мы уже п-поняли, ты только лобстеров ешь! – беззлобно усмехнулась Наташа и направилась к раковине.

– Неправда, – серьезно прошептала Майя Ане. – Не только лобстеров.

– Вода-а-а! – вдруг завопила Наташа.

От неожиданности Аня чуть не свалилась с кровати. Спавшие Диана с Катей подскочили на своих койках с ошалевшими глазами.

– Что?! Пожар?! – заорала Катя хриплым голосом, безумно вертясь по сторонам.

– Да нет, вода! Горячую воду дали!

Только тут Аня заметила, что открытый кран фыркает и плюется, а из него вырывается, брызгая во все стороны, ржавая струя.

– Ура! – подхватила Диана, вскакивая с кровати и кидаясь к раковине, как к священному источнику. – Значит, сегодня душ! Наконец-то!

– Тю, ненормальные, – проворчала Катя, поправляя одеяло с подушкой и плюхаясь обратно на кровать. – Подумаешь, воду дали, орать-то зачем.

– Ой, тебе лишь бы погундеть! Сама как будто не рада, – фыркнула Диана. Дождавшись, когда вода из крана очистится, она с наслаждением подставила под нее руки.

Катя накрылась одеялом до макушки и из-под него пробубнила:

– Все равно это не то же самое, что дома.

– Конечно, не то же самое, – признала Диана. – Но я уже на все согласна.

Над раковиной вместо зеркала была приклеена небольшая квадратная пленка, в которой при некотором желании можно было разглядеть свое отражение. Диана заглянула в нее и пригладила свои пружинистые кудри.

– Лично я по-настоящему порадуюсь, только когда окажусь в своей ванной, – сообщила Катя. На этот раз ее голос звучал отчетливее – она сделала в одеяле дырочку и говорила в нее.

– А я из своей, наверное, три часа не вылезу… – поддакнула Диана, все еще вертясь перед импровизированным зеркалом.

– Я буквально перед арестом такой классный шампунь себе купила, а помыть им голову не успела… – продолжала, не слушая, Катя. – Сюда мне его, конечно, не дали бы, он непрозрачный. Да я сюда и не хочу, уж лучше дома по-человечески. Я хожу уже неделю и мечтаю хотя бы ногти подстричь, дожили!

Диана помрачнела.

– Да, тут, конечно, будет не душ, а одно название. Ни станка, ни нормального крема. Тьфу, Катя, весь настрой сбила!

Катя мстительно захихикала.

– Ой, девочки, скорее бы домой! – плаксиво сказала Майя. Поначалу она слушала разговор очень увлеченно, а теперь вдруг резко расстроилась, как у нее обычно бывало. – У меня дома такая ванная красивая, розовая! Я же квартиру недавно купила, и там ремонт только-только доделали. Я даже к ней привыкнуть еще не успела. Когда выйду, целый день в ванне просижу!

– Тебе, наверное, в этом душе непросто будет, – заметила Диана, с сомнением окидывая ее взглядом. Она наконец-то отошла от раковины, уступив место глухо ворчавшей Наташе. – У тебя хоть шампунь есть?

Майя замахала руками:

– Да ты что, я тут в душ не пойду. Буду ждать до дома.

– Воду же горячую д-дали, что тебе еще надо? – возмутилась Наташа, умыв лицо. – Уж п-поделится с тобой кто-нибудь шампунем!

– Да мне такой не поможет. В смысле, вы не обижайтесь, но для моих волос нужен специальный. И бальзам обязательно, и нормальная расческа, и фен, и утюжок.

– У тебя что, волосы вьются? – сочувственно спросила Аня.

– Да нет, это просто чтобы лежали нормально.

– Пипец! – окончательно разгневалась Наташа. Ее явно очень беспокоила Майина рафинированность, поэтому, отвернувшись от раковины, она с негодованием вперилась в девушку взглядом. – Ты ж не в п-пятизвездочном отеле сидишь, понимать надо! Т-тюрьма – она на то и т-тюрьма!

– Да я понимаю, – смиренно ответила Майя. – Но я без всего этого волосы даже не расчешу.

– А часто ты голову моешь? – снисходительно поинтересовалась Катя. Она наконец оставила попытки заснуть, села на кровати и закурила.

– Каждый день.

– А укладываешь сколько?

– Ну, сорок минут минимум.

– Сорок минут каждый день! – уважительно присвистнула Диана. Она подошла к своей кровати и взяла у Кати из рук сигарету. – Я бы не выдержала.

– А я этого вообще не понимаю, – заявила Катя с презрением. – Я свои в хвост собрала и пошла. Делать мне нечего, полдня на это тратить.

Дверь загремела и открылась.

– На завтрак выходим, – мрачно произнес мент.

Ирка тут же подскочила к двери, на ходу застегивая пуговицы на джинсовой рубашке. В вопросах еды она не медлила. Полицейский пропустил ее в коридор. Наташа вышла следом, что-то бормоча себе под нос и зажав под мышкой бутылку для кипятка.

– Может, тоже надо было сходить? – сказала Катя, забирая у Дианы сигарету и задумчиво выпуская дым. – А то обычно вставать лень, а сегодня Наташа и так всех перебудила.

– Я решила, что в последний день схожу, – ответила Диана. – Отмечу, так сказать.

– А что ты сразу сделаешь, когда выйдешь?

– Ну, меня муж встретит, поэтому сначала я его затискаю. Потом, когда приедем домой, затискаю Барсика. Я так по нему соскучилась, не могу. Потом съем котлет. Или блинов. Я еще не решила. У меня муж хорошо готовит, так что я перед выходом ему закажу. Потом в ванну. А потом сразу отмечать днюху. Мне кажется, я так отвыкну бухать за эти десять дней, что за полчаса нажрусь.

– У тебя день рождения? – спросила Аня.

– Накануне выхода. Представляешь, мне двадцать пять лет исполнится в спецприемнике! Когда мне судья дала десять суток и я поняла, что днюха выпадает на арест, у меня там в суде чуть истерика не случилась. Но сейчас уже привыкла. Зато будет что вспомнить!

– Ой, я тоже нажрусь, – мечтательно сказала Катя, вытянувшись на кровати и глядя в потолок. – Но первым делом я в “Макдональдс”. Двойной чизбургер, ммм… И картошечка по-деревенски… С сырным соусом! Блин, я просто умираю, как хочу еду из “Макдака”. Потом домой и сразу к Ольке.

– А Олька это кто? – подала голос Майя.

– Олька – это моя девушка.

– О-о… Ты с девушкой встречаешься?

– Да, а что, у тебя какие-то проблемы с этим? – Катя приподнялась на локте и, прищурив пронзительные голубые глаза, посмотрела на Майю.

– Нет, просто спросила. Всегда было интересно, как это устроено у… ну… – Майя замялась.

– У лесбиянок? Ну так и говори, что ты жмешься. Да я не лесбиянка на самом деле. У меня раньше одни мужики были. А сейчас Оля.

– А как так получилось? Мне просто интересно. Я не… как это называется?.. – Майя наморщила лобик. – Ну, не против геев. Не гомофобка. Только не понимаю, как это – мне вот всю жизнь только мужчины нравились.

– Ну вот так это, – лениво сказала Катя, снова ложась на кровать. – Дело не в мужиках или бабах, а в людях. Тебе же вот тоже не все подряд нравятся? Встречаешь человека и сразу понимаешь, что он тебе подходит больше всех. Когда я познакомилась с Олей, то сразу поняла – это мое. Она такая спокойная, тихая. Я с ней прямо отдыхаю.

– И ты в нее с первого взгляда влюбилась? – спросила Майя с надеждой. Она стала похожа на ребенка, который слушает сказку.

Катя фыркнула:

– Ну, встречаться мы с ней быстро начали. Я обычно времени не теряю.

– И как на вас на улице реагируют? – спросила Диана, ложась на свою кровать. Взглядом она упиралась в Катин матрас над собой, и оттого казалось, что она разговаривает с ним.

– Да нормально реагируют.

– Ну, всякие упоротые не попадаются, которые кричат, что это пропаганда?

– Пффф, еще чего! – пренебрежительно сказала Катя. – Да пусть мне только кто-нибудь попробует что-то сказать, хорошо, если потом сам уйти сможет.

– У нас в Ижевске во дворе жил мальчик, все думали, что он гей. Так его однажды пацаны подкараулили и избили так, что он в больницу попал, – сообщила Майя. – Я вот этого никогда не понимала. Бить никого нельзя, даже геев! Он к тому же ничего особенного не делал, только волосы в белый цвет красил.

Аня проспала ровным глубоким сном всю ночь. Ее ничего не тревожило – соседки не шумели, к кровати она уже привыкла, кошмаров больше не видела. Только под утро вдруг похолодало – во сне Аня глубже забилась под одеяло, и ей даже снилось, как она встает, берет с верхнего яруса второе и укрывается им, но в реальности она так и продолжала мерзнуть под первым.

Когда Аня проснулась, день уже давно начался. Она не слышала, как их звали на завтрак, как уходили и возвращались Наташа с Ирой. Высунув из-под одеяла нос, она обнаружила, что все, кроме Дианы, уже встали. Из открытого окна тянуло холодом и сыростью.

– Доброе утро, – хриплым спросонья голосом сказала Аня, садясь на кровати. Одеяло сползло с плеч, и она торопливо его поправила. – Может, закроем окна?

– Ща докурю, и прикроем, – сказала Катя. Она сидела по-турецки на своей верхней койке, в толстовке, застегнутой до самого верха, и курила, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик с водой на дне.

– Ну и лето в этом году, – капризно сказала Майя. Как и Аня, она сидела, закутавшись в одеяло, – наружу торчали только голова и рука с открытой книжкой.

Иру с Наташей, впрочем, холод как будто не брал. Они обе расположились на нижней кровати – Ира, как обычно упакованная во все джинсовое, снова рисовала на остатках Аниной бумаги, а Наташа, сверкая голыми костлявыми плечами, как будто что-то плела – Аня видела у нее в руках какие-то непонятные белые ленты.

– Тебе не холодно? – робко спросила Аня.

От одного Наташиного вида ее бросало в дрожь.

– Холодно, – сосредоточенно ответила Наташа, не отрываясь от своего занятия. – Но если совсем з-закрыть окна, м-мы тут задохнемся от дыма. Лучше так.

– А что ты делаешь? – снова спросила Аня, следя за движением Наташиных рук.

– П-плету веревку.

– Для чего?

– Эта д-дура испортила нам б-бутылку. – Наташа кивком показала на Ирку.

– Сама ты дура, – огрызнулась та, продолжая рисовать.

Аня подумала, что сегодня ей явно лирику еще не давали.

– Да на соплях держалась твоя бутылка, – лениво сказала Катя, бросая бычок в стакан.

Поставив пепельницу на подоконник, она прикрыла окно, оставив небольшую щелочку. Теплее, с грустью убедилась Аня, конечно, не стало.

– Если бы она носила ее аккуратно, ручка бы не оторвалась, – упрямо ответила Наташа.

– А из чего ты ее плетешь? – Аня помнила, что все предметы, хотя бы отдаленно напоминавшие веревки, в камеру проносить запрещалось.

– Из п-постельного белья.

– Это из нашего мяча. Ну, из пакета, которым мы в вышибалы играли. Мы его местным постельным бельем набили, тряпочками этими, – пояснила Катя. – А теперь Наташа у нас из него веревки вьет. Странные люди после тюрьмы выходят. Ты этому на зоне научилась, а?

– Там “дороги” делают, да, – согласилась Наташа. – Веревки вообще всегда пригодятся.

– А из чего их там делают, если все проносить запрещено?

– Одежду распускают. Н-носки, например.

– А зачем? – изумилась Майя. Ее занимал любой разговор, если он позволял отвлечься от книги.

– Ну, п-передают так что-нибудь. Через д-дырку в стене, например. Или через п-парашу.

– Через что?

– Через парашу. В одной хате в очко бросают, что надо, и смывают, а в д-другой ловят.

Глаза у Майи стали как блюдца. Ане захотелось ободряюще похлопать ее по плечу.

– Готово, – удовлетворенно сказала Наташа, поднимая свое творение повыше, чтобы все видели.

Оказалось, она сплела что-то наподобие авоськи из тонких косичек и поместила внутрь пластиковую бутылку.

– Талантище, – хмыкнула Катя.

– Зато теперь удобно б-будет носить, – благодушно ответила Наташа, не поддаваясь на провокацию. Бутылку она бережно поставила на пол возле кровати.

С улицы донесся стук, как будто сыпались камешки. Все разом повернулись к окну. На пластиковую крышу внутреннего дворика падали крупные капли дождя. Майя, не меняя своего оторопелого выражения лица, плотнее завернулась в одеяло.

Наташа закурила, расслабленно облокотившись на спинку кровати (Аня поежилась, представив прикосновение металлических прутьев к голой коже), и сказала:

– У нас на зоне, если тебя сажали в к-карцер, где было холодно, некоторые г-газетами грелись.

– Чего? – удивилась Катя, тоже закуривая. К Аниной печали, окно она опять открыла настежь. – Это как?

– Укрывались. От нее сразу жарко становится. Не знаю, к-как это работает.

– А почему вы одеялом не укрывались? – спросила Майя. В ее голосе смешивались сочувствие и настороженность – ничего хорошего от Наташиных рассказов она больше не ждала.

– Потому что нет там одеял, это же к-карцер. Там вообще ничего нет. И к-койку рано утром пристегивают к стене, чтобы ты лежать днем не мог. Только газеты туда приносят, если в-выписываешь.

– Какой ужас! И тебя туда сажали?

– Меня нет. Но те, кого с-сажали, рассказывали. Вообще дрянное место – з-зимой холодно, а летом так жарко, хоть вешайся.

Все помолчали. У Майи вдруг изменилось лицо, как бывало, когда ей в голову приходила мысль, и она сейчас же с беспокойством спросила:

– А тут тоже есть карцер?

– Конечно, – серьезно сказала Катя. – Туда сажают за глупые вопросы.

– Нет, правда! Газет-то тут нет!

– Ну, сейчас и не зима, – ободрила ее Аня.

– Да нет тут к-карцера, – ответила Наташа и выкинула бычок в другой стоящий рядом с ней стаканчик. – Т-только его здесь еще не хватало.

Майя отложила книгу, поплотнее завернулась в одеяло и пожаловалась:

– Разговоры у нас какие-то странные. Если бы мне кто-нибудь еще неделю назад сказал, что я буду о таком беседовать, никогда бы не поверила!

Катя злорадно захихикала.

– Да уж, выйдешь отсюда с новыми знаниями. Будешь типам своим хвастаться, как пять суток отсидела!

– Да ты что, скажешь тоже! Я никому никогда не скажу! Выйду и забуду как страшный сон.

– А ты, Наташа, расскажешь кому-нибудь? – спросила Катя.

Наташа повела костлявыми плечами и неохотно ответила:

– З-зачем об этом рассказывать?

– Да тебе-то какая разница, ты же уже и на зоне сидела!

– Ну и что? Где я с-сижу, никого не к-касается.

– А ты, Ирка, будешь рассказывать?

– Меня не спросит никто, – буркнула Ирка.

– А ты? – Катя посмотрела на Аню своим колючим взглядом.

– О да! – сказала Аня. – Я обязательно буду рассказывать!

Все повернули к ней головы.

– Зачем?! – изумилась Майя. – Не представляю, как можно хотеть об этом говорить.

– Ну я ведь не сделала ничего плохого. Даже наоборот. Пошла на митинг, а меня за это в спецприемник посадили. Мне кажется, о таких вещах нужно обязательно рассказывать, чтобы все знали, что у нас происходит.

– Ну да, ты ж у нас политическая, – фыркнула Катя и потянулась, как кошка. – Почетно, не то что мы.

Аня почувствовала в ее голосе даже еще не угрозу, а только обещание угрозы, но сразу внутренне подобралась.

– А ты-то сама будешь рассказывать? – спросила она.

– Я? Нет, конечно. Что я, дура, что ли?

– А на работе ты что скажешь? – спросила Майя.

– Скажу, болела.

– Хорошо, что я не работаю, – вздохнула Майя. – Я всем скажу, что улетала отдыхать и специально отключала телефон, для релаксации.

Наступила пауза. Катя явно потеряла интерес к разговору и озиралась по комнате в поисках нового развлечения. Не придумав ничего лучше, она свесилась вниз, посмотрела на спящую Диану и потрясла кровать:

– Сколько можно дрыхнуть, мать?

– Отстань, – недовольно пробурчала Диана, не открывая глаз.

– Все проснулись уже, скоро обход будет. О, а вот, кажется, и он!

Дверь открылась, и в камеру вошли несколько человек. Это была та же смена, что принимала Аню в спецприемник – она сразу узнала важного толстощекого мента-дежурного, который описывал ее ценные вещи. С ним вместе зашла блондинка, откатывавшая Ане пальцы, и еще одна женщина, которую Аня прежде не видела, но которая определенно захватывала воображение.

В камере, казавшейся особенно мрачной из-за пасмурного неба за окном, эта новая женщина казалась ослепительной. Она была одета в желтую блузку, узкую черную юбку и фиолетовые босоножки на шпильках. Светлые волосы ложились ей на плечи мягкими волнами. Пахло от нее райски – чистотой и цветами. Она явно принадлежала к другому миру – миру, где люди ходят в душ, когда захочется, пользуются стиральными машинками, красятся и не курят.

Пока толстощекий полицейский делал перекличку, женщина разглядывала арестанток со сдержанной благосклонностью. Ее явно не смущала обстановка, хотя Ане казалось, что такие дамы должны падать в обморок при одном упоминании тюрьмы. Когда перекличка закончилась, женщина обвела всех теплым взглядом и спросила:

– Есть ли у вас жалобы на содержание?

Все угрюмо покачали головами. Аня с удивлением поняла, что ее сокамерниц эта благоухающая прекрасная гостья, кажется, совсем не впечатлила.

Майя вдруг сказала:

– У меня есть жалоба.

Женщина ободряюще ей улыбнулась:

– Я вас внимательно слушаю.

– У меня жалоба на то, что меня держат здесь незаконно, – отчеканила Майя.

Женщина, кажется, немного удивилась. Она еле заметно приподняла изящные брови и уточнила:

– В смысле незаконно? Вы оказались здесь без решения суда?

– Суд у меня был, но меня вообще не должны были арестовывать.

– А за что вас арестовали?

– За езду без прав. Только права у меня имелись.

Толстощекий мент подался вперед, явно желая вмешаться, но женщина едва заметно повела головой в его сторону, и он тут же как-то обмяк и сделал шаг назад. Помедлив, она спросила у Майи:

– Вы их предъявляли сотрудникам полиции, когда они вас задерживали?

– Предъявляла!

– На каком основании тогда вас задержали?

– На незаконном! Права, сказали, аннулированные.

– Но если права у вас аннулированные, то, значит, их у вас нет.

– Есть! Мне их к тому же незаконно аннулировали.

– Почему?

– Это была автоподстава! – торжественно произнесла Майя. – Восемь месяцев назад. Я тогда это сразу поняла и не стала даже останавливаться. Уехала.

– То есть скрылись с места ДТП?

– Да говорю же, это было ненастоящее ДТП, но права мне из-за него аннулировали. Конечно, я по ним продолжала ездить, и, когда меня задержали, я их сразу показала.

– Подождите… как вас зовут?

– Майя.

– Майя, то, что у вас физически были недействительные права, не означает, что вы могли по ним ездить.

– Но я же по ним отлично ездила до этого!

Женщина, кажется, немного растерялась:

– И вас никто не останавливал?

– Останавливали. Но редко. Я хорошо вожу. На красный свет не езжу.

– Но вы же понимаете, что ездить по недействительным правам противозаконно?

– Это аннулировать мне их из-за автоподставы противозаконно! А главное, они у меня с собой были, а мне в суде говорят – не было.

Катя с Дианой захихикали. Женщина потерла висок.

– Причина, по которой вам аннулировали права, не имеет значения. Ездить вы по ним все равно не могли. Если, кроме этого, жалоб больше нет…

– А еще меня лишние сутки тут держат, – сообщила Майя.

Женщина еле заметно вздохнула:

– Почему лишние?

– Мне дали пять суток, но не зачли день, который я провела в ОВД.

– Это очень плохо, но, к сожалению, здесь я не могу вам помочь. Я уполномочена заниматься только вашим жалобами, связанными с содержанием в спецприемнике.

– И что вы мне предлагаете делать?

– Вы можете обжаловать срок вашего ареста.

– Да я выхожу уже завтра, теперь мне некогда обжаловать, – разочарованно сказала Майя.

Женщина еще раз обвела взглядом камеру:

– Что ж, если больше жалоб ни на что нет…

– Вообще-то меня даже и сажать в спецприемник не имели права.

Женщина закрыла на секунду глаза, потом открыла их снова и посмотрела на Майю. Майя никуда не исчезла.

– Почему вас не имели права сюда сажать?

– А я беременна.

Катя хрюкнула.

– Вы правда беременны? – растерянно спросила женщина.

– Ага.

– Вы предоставляли в суде заключение врача?

– Нет.

– Почему?

– Потому что у меня его нет.

– Но вообще оно у вас есть? Откуда вы знаете, что беременны?

– К-кажется ей, – язвительно сообщила Наташа.

Женщина перевела взгляд с нее на Майю.

– Вам… кажется?

– Да, но я вообще-то в таких вещах не ошибаюсь.

Женщина несколько секунд постояла молча, а потом, покачнувшись на каблуках, направилась к выходу.

– А можно мне тут врача пройти? И справку сделать?

Не оборачиваясь, женщина стремительно вышла из камеры. Полицейские промаршировали следом и захлопнули дверь.

– Ну, попытка не пытка, – философски заметила Майя.

– Кто это был? – спросила Аня.

Катя лениво махнула рукой:

– Да прокурорша. Приходит регулярно и спрашивает, есть ли жалобы. Как будто она стала бы с ними что-то делать.

Аня подумала, что еще несколько дней назад была страшно далека от всего этого – полицейских, прокуроров, судов и тюрем, – а теперь она и сама знала, что, конечно, прокурорше на жалобы плевать, да и вообще жаловаться бессмысленно и опасно – если в отместку не навредят, то и не помогут уж точно. Откуда взялось это подспудное знание? Аня разозлилась на себя. Она не собиралась привыкать к этой беспомощности. Десять дней – крохотный срок, и Аня намеревалась до конца жизни воспринимать его как забавное недоразумение. В спецприемнике она была чужой и на остальных заключенных не походила.

Ане вдруг стало неловко от своего самодовольства. Она, получается, для этого места слишком хороша, а остальные? Приходилось признать, что, по мнению Ани, остальные не так уж хороши. Даже если они оказались тут по самым невинным причинам, Ане втайне казалось, что они просто люди такого сорта, они могут загреметь в спецприемник. А вот она действительно попала сюда случайно – девочка из хорошей семьи, с хорошим образованием и резюме. Аня поэтому и не стеснялась своей отсидки – любому ясно, что в ее случае это абсурдное невезение, а не закономерность.

Аня исподтишка оглядела соседок. Ужасная правда заключалась в том, что все они, даже самые симпатичные, казались ей худшими людьми, чем она сама. От этой дерзкой, непозволительной мысли Аня немного порозовела. К счастью, никто не мог знать, о чем она думает, а рассказывать Аня не собиралась. Она и так чувствовала себя здесь белой вороной, поэтому стремилась как можно меньше выделяться, хотя бы внешне. Внутри-то самым главным как раз было не уподобиться.

Радиоточка над дверью ожила, но вместо привычной музыки из нее донесся женский голос. Вся камера замерла и одновременно посмотрела на источник звука.

– Что это? – изумленно спросила Диана. Она натягивала на себя свитер и застыла, так и не продев руку в рукав. Свитер у нее был леопардовый, и Диана с ее смуглой кожей и облаком черных волос выглядела в нем очень этнически.

– По-моему, это новости, – неуверенно сказала Аня.

– Владимир Путин прибыл на саммит в ЮАР, – сообщил женский голос.

– Но-вос-ти? – медленно проговорила Катя, ошеломленно глядя на радиоточку. – Они что, издеваются?!

Она спрыгнула с кровати и рванулась к двери с такой скоростью, словно ее преследовали голодные волки.

– Вы там совсем с ума посходили? – заорала Катя, барабаня по железу. – Включите нормальное радио!

Глазок на двери приоткрылся, и мужской голос раздраженно спросил:

– Что орете?

– Новости выключите, говорю! Верните музыку!

– Радио одно на всех. Вам не нравится, а кому-то нравится! – рявкнул в ответ полицейский и уронил крышечку глазка. Она закачалась из стороны в сторону. Стали слышны удаляющиеся шаги.

– Ну пизде-е-ец… – потрясенно сказала Катя.

– “Вам не нравится, а кому-то нравится”, – с возмущением повторила Диана. – Кому может нравиться эта херня?

Ане очень нравились новости, но она сочла за лучшее в этом не признаваться. Очевидно, здесь таких не жаловали.

Ее соседки разлеглись по кроватям, недовольно ворча. Аня тоже легла на кровать, прикрыла глаза и стала слушать. Отстраненный голос ведущей, привычные новостные формулировки, объявления курсов валют – это все казалось ей неопровержимым доказательством того, что за стенами спецприемника существовала другая, нормальная жизнь и она, Аня, не лишилась ее навсегда. Новости вселяли в нее надежду примерно так же, как духи прокурорши.

Во внутреннем дворе раздался лязг двери – на прогулку вывели первую камеру. Лежа с закрытыми глазами, Аня продолжала ловить звуки. Мужские голоса моментально распространились по всему двору, потом заскрипела лавочка под окном, загудела решетка, и кто-то игриво спросил, заглядывая к ним в камеру:

– Ну что, девчонки, как дела?

– Блядское радио, – злобно ответила Катя.

– Понимаю, – с готовностью сказал парень. – Мы стучали, чтобы сменили, но какой-то пердун сказал “другим нравится”.

– Мы т-тоже стучали, нам то же самое сказал, – мрачно сообщила Наташа.

Повисла пауза, в которой особенно отчетливо слышался голос ведущей. Аня открыла глаза.

– Совсем там плохая погода? – спросила Диана, лежа на кровати.

Из-за вновь распахнутого окна в камере моментально стало холодно.

– Вообще дубак. У нас четверо только вышли гулять. Тебе, наверное, совсем не понравится.

– Почему? – не поняла Диана.

– Ну, ты вон какая, – смущенно пояснил парень и сделал руками невнятный жест. – Там, откуда ты приехала, наверное, тепло.

Диана сузила глаза:

– Я в Москве родилась, дурак. У меня просто дед кубинец.

– Ммм… – промычал парень и поскорее переменил тему: – А Майечка где?

– Греется.

– А новенькие есть?

– Нет.

– А к нам одного привели. Узбек какой-то. На чужой машине в дерево въебался.

– Он украл ее, что ли?

– Да не, как украл? У него там история какая-то любовная. Ему девушка нравилась, он к ней подкатывал, помочь хотел. Она без денег сидела, он ее устроил в автосервис, где сам работает. Девушка при этом бухает, а он вообще не пьет. Ну он же этот, мусульманин, сами понимаете. Ну и она с каким-то там другим механиком затусила, они купили водки и уехали вместе. А этот узбек так расстроился, напился впервые в жизни, сел в чужую тачку, которую ремонтировал, по газам – и в первое же дерево.

Катя фыркнула:

– Хорошо, что в первое. Так был бы угон, а так, может, выпутается.

– Может, да, а может, и нет, – глубокомысленно ответил парень. – Сиги-то у вас есть?

– Да бери, вон лежат.

Парень спрыгнул на землю, и Аня услышала звук захлопнувшегося окна. С облегчением она выбралась из-под одеяла, но радость ее была недолгой – Катя зажгла сигарету и тут же открыла окно снова.

– Давно к нам, кстати, никто новенький не заезжал, – заметила Диана, тоже закуривая.

– А я завтра выхожу! – неожиданно сообщила Ирка, на секунду высунувшись из-за своего поднятого джинсового воротника.

– Скорей бы, – проворчала Наташа. Воспользовавшись открытым окном, она тоже закурила сигарету. – В-во сколько ты т-там?

– В два десять!

– А я тоже завтра, но только в пять вечера, – вздохнула Майя. Она сидела на кровати, по шею закутанная в одеяло, и заплетала косу.

– Самое стремное вечером выходить, – заметила Катя, стряхивая пепел. – Вроде уже конец, но все равно как будто лишний день тут торчишь и маешься. Я вот в девять пятнадцать утра отсюда свалю.

– А я как раз в-вечером, – угрюмо сказала Наташа и почесала голое плечо. Бросив раздраженный взгляд на радиоточку, она добавила: – Достали эти новости!

Она решительно направилась к двери и несколько раз ударила по ней ногой в розовом шлепанце.

– Выключите радио! – заорала Наташа.

Ей никто не ответил.

– А вы не пробовали его сломать? – поинтересовалась Аня. Ей новости не мешали по-прежнему, но мысль о будущих песнях добавляла ей свирепости.

– Да тут же камера, – сказала Катя, кивнув на черную полусферу в углу потолка. – Потом еще повесят на тебя порчу имущества. Да и как сломаешь, щиток привинчен.

– Как вы думаете, а они на нас смотрят? – вдруг забеспокоилась Майя.

– Смотрят, понятное дело.

– И даже когда мы… ну… в туалете?

Все помолчали.

– Да нет, – неуверенно сказала Диана. – Мне муж говорил, эти камеры так стоят, что тот угол не захватывают.

– А в душе они есть?

Все снова помолчали.

– Хорошо, что я туда не ходила, – заключила Майя, разглядывая лица остальных.

– Тебе-то что б-бояться? – презрительно спросила Наташа. Мрачная, как грозовая туча, она отошла от двери и плюхнулась обратно на Иркину кровать. – Т-ты вон себе всяких ринопластик наделала и с мужиками за деньги ебешься.

– Я не за деньги с ними е… сплю! – возмутилась Майя.

– Вообще-то то, что ты вчера рассказывала, и правда похоже на эскорт, – многозначительно заметила Диана и выкинула сигарету.

Майя поджала губы и покачала головой. На лице ее была написана усталость от непроходимой человеческой глупости.

– Между мной и теми, кто работает на “Досуге”, есть большая разница.

– Как работают? – не поняла Аня.

– На “Досуге”. Это сайт такой, где можно снять проститутку.

– А-а…

– Там они обязаны спать с мужиками. То есть какой-нибудь тип ее снял – и все, ей право голоса не предоставляется. У меня все по-другому. Я встречаюсь, с кем хочу, и сама решаю, спать или нет. Типу я ничем не обязана. Могу сходить в ресторан – и после этого все, до свидания.

– И часто ты вот говоришь после ресторана “все, до свидания”? – скептически спросила Катя.

– Не очень, – призналась Майя. – Но все равно я могу так сделать! У меня все добровольно.

– У д-девушек на твоем “Д-досуге” тоже все добровольно, – фыркнула Наташа. – Они же сами т-туда свои фотографии разместили.

Майя хотела что-то ответить, но в этот момент радио смолкло. Все опять синхронно посмотрели на него. Из точки над дверью донеслось несколько захлебывающихся звуков, а потом оглушительно заиграла музыка. Громкость, впрочем, тут же убавили.

– Ну наконец-то! – воскликнула Наташа. Даже когда она радовалась, ее брови оставались парадоксально насупленными.

В двери вдруг приоткрылось окошечко.

– Романова! – закричал в него толстощекий мент-дежурный.

– Что? – изумленно спросила Аня.

– Собирайтесь, сейчас в суд поедете!

– В какой еще суд?

– Вы жалобу подавали? Ну вот собирайтесь. За вами уже конвой приехал.

Окошечко с лязгом захлопнулось.

– Ничего себе, как быстро. Только вчера написала, и уже в суд, – уважительно сказала Катя, словно эта скорость была личной Аниной заслугой.

– Надо было и мне вчера написать жалобу! – расстроилась Майя. – Вдруг меня бы сегодня и выпустили. Всего лишь на день раньше, но хоть что-то!

– Да не в-выпускают они раньше, – зловеще сказала Наташа. – У нас в к-к-колонии тоже была одна, которая все обжаловала. И ничего. Ей даже хуже бывало.

Аня тем временем переоделась в джинсы и накинула толстовку. Заглянула в зеркальную пленку над раковиной – в ней отразилось ее помятое лицо и растрепанные волосы. Ане почему-то казалось, что суд – это такое торжественное место, куда нужно непременно приходить очень нарядным, поэтому она прихорошилась, как могла, – пригладила волосы и собрала их в хвост. С другой стороны, думала она, пока натягивала кроссовки, если суд незаконно сажает тебя в спецприемник, то, наверное, ты имеешь полное право не особенно для него стараться.

– А они могут больше суток дать? – спросила Майя, наблюдая за Аниными сборами.

– Да вроде не могут, – неуверенно ответила Аня.

Ирка хихикнула. Все обернулись к ней, но она опять была увлечена своим рисунком и не обращала внимания на происходящее. Прямо сейчас она что-то остервенело заштриховывала, громко скребя карандашом.

– Если тебя сегодня выпустят, я тебе этого не прощу! – угрожающе сказала Катя и тут же заржала. – Шутка!

Дверь открылась, на пороге показался толстощекий дежурный:

– Готовы? Пойдемте.

Аня послушно вышла из камеры.

– Если на ужин не успеете, мы вам его оставим, – деловито сообщил ей мент, запирая камеру. – Обед уж не будем оставлять, не против?

– Да нет, – пожала плечами Аня.

Вслед за дежурным она поплелась к выходу из коридора. Спустя несколько секунд до нее дошло, что в спецприемнике тоже явно не верили в ее внезапное освобождение. Аня усмехнулась про себя, но ничего не сказала. Она и сама сомневалась, что ее сегодня отпустят – это было бы фантастическим поворотом событий, – но совсем вытравить надежду не получалось. Анино воображение то и дело рисовало дерзкую картину, как ее освобождают в зале суда и менты понуро расступаются перед ней, посрамленные.

Ментов, собственно, было двое – они неподвижно стояли на входе в спецприемник. Один молодой с рыжими волосами и бровями, почти незаметными на его загорелом лице, второй пожилой, с седыми усами как у моржа. Оба изображали абсолютное безразличие. Молодой жевал жвачку.

– Документы взяли? – спросил у них дежурный.

Конвоиры кивнули, скользнув по Ане равнодушным взглядом и, ни слова не говоря, вышли на улицу.

Аня посмотрела на дежурного. У него тоже стало на редкость безразличное лицо. Она почувствовала себя неодушевленным предметом, посылкой, которую передают из рук в руки. Аня побрела на улицу.

Снаружи было холодно и промозгло, ветер налетал резкими порывами и швырял в лицо капли дождя. Несмотря на толстовку, Аня продрогла в мгновение ока. Ее конвоиры торопливо шагали к машине, сохраняя на лице, однако, выражение непоколебимого достоинства. Аня посеменила за ними. Молодой рыжеволосый сел на водительское место, пожилой усатый – рядом. Аня залезла на заднее сиденье, стуча зубами.

– Ну и погодка, – проворчал пожилой, закурил и вопреки законам логики открыл окно. Аня проводила уезжающее вниз стекло тоскливым взглядом. – Покурю. Не против?

– Да нет, – сказала Аня, удивившись, что ее мнением вообще поинтересовались.

– Сама-то куришь?

– Нет.

– И правильно. Только здоровье гробить. Я уже столько лет курю, что мне бросать бессмысленно, а тебе начинать не надо.

Молодой конвоир тем временем развернулся во дворе и вырулил через открытые ворота. Аня прильнула к окну. Ей казалось, что она безнадежно отвыкла от внешнего мира за те три дня, что не видела его. Хотелось вобрать в себя все разом – дома, людей, машины. Аня подумала, что из всей затеи с апелляцией эта поездка в суд уже обладала самостоятельной ценностью.

Снаружи было пасмурно и пустынно. Полицейская машина катилась по тихим зеленым улицам, мимо мелькали вывески магазинов и редкие прохожие, укутанные в плащи. Аня все ждала, что вот-вот почувствует эйфорию от вида этой драгоценной повседневности, как от новостей или прокурорских духов, но она почему-то не приходила. Пейзаж за окном казался унылым и обыденным. Когда они выехали на большое шоссе и заскользили в потоке машин, Аня разочарованно отлипла от окна. Смотреть на город из полицейского бобика было вовсе не так захватывающе, как она думала, иллюзии свободы не возникало. Город снаружи казался просто декорацией, установленной по маршруту следования их машины.

Тем не менее ехать, конечно, было приятнее, чем сидеть в камере. Аня вообще обожала путешествовать на машинах – от легковых до автобусов. В них ощущалась причастность к окружающему пространству: оно было огромным и раскидывалось во все стороны, а ты, такой маленький, мчишься через самое его сердце. В поездах это было не так заметно – когда такая махина ползет по земле, движение внутри не чувствуется, а рельсы не дают никакой надежды на сюрприз. Самолеты, правда, и того хуже – просто комната, подвешенная в воздухе, за окном бело-голубое ничто. Их Аня считала чисто утилитарной вещью. Только автомобили – вот где был настоящий аттракцион.

Первое, о чем Аня подумала, проснувшись, – это о луковице. О фиолетовой, хрустящей, ядреной луковице в тоненькой ломкой шелухе. С каким бы наслаждением она сейчас ее съела. Откусила бы прямо как от яблока. Аня представила хруст, и запах, и сладковатый вкус – и рот моментально наполнился слюной. Удивительно, что с людьми делают пять дней тюрьмы. Надо во время звонков написать друзьям и попросить передать в спецприемник лук. Наверняка пропустят. Разве можно отказать человеку в таком скромном желании?

Аня приподнялась и оглядела камеру. Все еще спали. Спасаясь от холода, ее соседки вечером плотно закрыли окна, и воздух за ночь стал неподвижным и тяжелым. От Аниного одеяла тянуло запахом сигарет. Она поскорее встала и открыла форточку. Вернувшись на кровать, она нехотя забралась под одеяло, убедившись, что оно замотано в простыню и не касается ее кожи. Из крана размеренно капала вода.

Аня вдруг ощутила жгучее раздражение – из-за прокуренного одеяла, текущего крана, грязного пола, по которому ей только что пришлось на цыпочках сделать два шага босиком. С какой стати она вообще должна сидеть под арестом, как преступница? Ане стало ужасно жалко себя. В то время как остальные радуются жизни, она по нелепой случайности прозябает в тюрьме, где горизонт ее мечтаний ограничивается луковицей. От внезапной злости Аня чуть не расплакалась.

Вода продолжала навязчиво капать. Потеряв терпение, Аня снова встала и подставила под кран половинку мыльницы. На некоторое время капанье стихло, но вскоре возобновилось, издевательски поменяв тональность. Аня засунула голову под подушку.

Она попыталась представить, чем займется, когда выйдет. Все предыдущие дни в спецприемнике это было безотказным развлечением. Сегодня, однако, оно не сработало – Аня была слишком зла из-за того, что ей, будучи ни в чем не виноватой, приходится мечтать об обычных вещах.

В соседней камере спустили воду, и она зашумела в трубах. Через пару минут лязгнула дверь в прогулочном дворе. Вслушиваясь в звуки на улице, Аня почему-то подумала, каково в этом дворе гулять зимой, когда снег оседает на пластиковой крыше и закрывает небо. Наверное, как в еще одной полутемной комнате, только очень холодной. Зимой тем не менее сидеть в спецприемнике должно быть лучше, чем летом, – по крайней мере чувство, что ты теряешь время, гложет не так сильно.

Пока Аня училась и жила в общежитии, она старалась каждое лето проводить в Москве. Остальные разъезжались по домам, как только заканчивалась сессия, и торчали там до сентября – Ане же казалось, что сидеть в родном городе так долго немыслимо. Чтобы не огорчать маму, она, конечно, всегда приезжала на неделю-две, но даже эти дни изнывала от скуки.

После первых зимних каникул, во время которых она не могла придумать повод выбраться в город, Аня решила завести себе правило гулять хотя бы одна. В феврале было промозгло и слякотно, летом лучше, хоть и тоже на любителя: днем солнце палило так, что становилось больно глазам, а асфальт делался мягким, как пластилин. На улицах не было ни души, но Аня каждый раз бесстрашно выходила из дому – эти вылазки, в частности, были ее возможностью втайне от мамы курить. Чтобы еще как-то развлечься, Аня с готовностью ездила на рынок, ходила в магазин и по врачам – дошло даже до того, что она регулярно навещала отца.

Он жил на другом конце города вместе со своей новой семьей, и их общение с Аней уже много лет сводилось к переписке по скайпу раз в два месяца. Эта переписка в основном касалась его новых детей: отец заваливал Аню их фотографиями и рассказами об успехах. Она не была от этого в восторге, но редкость бесед примеряла ее с их скучностью; к тому же, будучи воспитанной девушкой, она не решалась обижать папу своим равнодушием. Если бы у нее спросили напрямую, любит ли она отца, она бы, не задумываясь, сказала “да”. При этом, однако, она нисколько по нему не скучала.

Родители развелись, когда Ане было девять. Она пережила развод удивительно легко. Отец постоянно работал, поэтому Аня и раньше не проводила с ним много времени. Его окончательное отсутствие оказалось таким незаметным, что спустя две недели она и не помнила, что они с мамой когда-то жили иначе.

Несмотря на эту вполне искреннюю легкость, несколько следующих лет Аня потратила на то, чтобы мифологизировать отца. Мамы в Аниной жизни было так много, что она с лихвой заменяла обоих родителей, поэтому отца – в некотором смысле экстрародителя, родителя-сверх-необходимого – Ане хотелось воображать исключительным. Она скрупулезно год за годом по отдельным впечатлениям собирала в своей голове образ необыкновенного папы. Это было не очень сложно: если к нему не присматриваться, то ее отец вполне ему соответствовал: был красивый, богатый и образованный, любил джаз и подводное плавание, рассказывал Ане, как устроены космические корабли и акваланги, обсуждал с ней литературу и политику, учил ее рисовать и рыбачить. С Аней он виделся хоть и регулярно, но не очень часто, поэтому их встречи всегда были для нее событием.

Из-за редкости и драгоценности этих встреч Аня относилась к отцу снисходительно. Сложно ожидать исполнения базовых родительских обязанностей от такого неуловимого, небывалого человека. Он мог забыть про ее день рождения и подарить спустя месяц электрическую зубную щетку (в двенадцать лет) или куклу (в пятнадцать). Он никогда не интересовался, как у нее дела. Когда Аня что-то рассказывала про школу, он кивал, но явно не слушал. Она замечала все это, но осознанно игнорировала. Ей не хотелось, чтобы что-то портило ей картинку идеального отца, даже он сам.

Потом у него появилась другая семья и другие дети, и его рассеянность по отношению к Ане усилилась. Они стали видеться еще реже, но в некотором смысле это было для нее даже облегчением: теперь у отца больше не осталось возможности ненароком разрушить свой образ. Этот образ с годами окончательно законсервировался в Анином воображении: она думала о папе с теплотой и гордостью, но общения не искала.

Когда она переехала в Москву, их отношения перестали выходить за рамки формальностей. Приходя к нему в гости раз в год, Аня смотрела его самодельные фильмы про дайвинг в Индонезии, послушно восторгалась младшим братом и почти не рассказывала о себе. Ей казалось это справедливой платой за то, что у нее с ее исключительным папой сохраняются такие хорошие отношения. Иногда, впрочем, ее начинал грызть червячок обиды, но она запрещала себе думать об этом. Если ее отец был отцом с картинки, то и она должна была быть дочерью с картинки – то есть не ругаться, не обижаться, не требовать лишнего внимания, искренне радоваться за младшего брата, на вопросы “как дела?” всегда отвечать “хорошо” и не больше.

Под самым окном камеры вдруг заскребла метла, вернув Аню к действительности. Ворота спецприемника с коротким визгом открылись, и на территорию, пыхтя, въехала какая-то большая машина – наверное, мусоровоз. Интересно, зачем отец спрашивал, в каком она спецприемнике?

– На завтрак встаем! – сказала им в окошечко блондинка, откатывавшая Ане пальцы.

Кровать Наташи и Иры тут же ожила – Аня слышала, как Наташа заворочалась на своей верхней койке, недовольно сопя и бормоча что-то как обычно ругательное. Зато Ирка вскочила так стремительно, словно только и ждала сигнала.

– Ура! – громким шепотом объявила она, улыбаясь беззубым ртом. – Я сегодня выхожу!

– Ну хоть к-какая-то хорошая новость, – проворчала ей сверху Наташа. Судя по ее тону, Ирино освобождение вызывало у нее такое же неудовольствие, как и предшествующая ему отсидка. Впрочем, все на свете вызывало у Наташи неудовольствие.

Ирка порхала по камере от умывальника до кровати, попутно одеваясь. Заметив, что Аня не спит, она тут же пристала к ней:

– Пойдем с нами на завтрак!

– Не хочется.

– Да он вкусный, честно!

– Да мне просто не хочется.

– Почему никто никогда не ходит на завтрак?..

– Что ты пристала, сказал тебе ч-ч-человек, что не хочет, – шикнула на нее Наташа.

Ирка тут же замолкла, но счастливая улыбка не сходила с ее лица. Такой она обычно бывала только под лирикой. Очевидно, близость освобождения имела сходный наркотический эффект.

Наташа с Ирой ушли, и камера снова погрузилась в тишину. Аня не заметила, как задремала.

Проснулась она, когда соседки вернулись. Наташино лицо выражало отсутствие обычной антипатии к миру – зная ее эмоциональный диапазон, это можно было принять за бурную радость. Она триумфально несла новую бутылку с кипятком.

– Баландеры д-дали, – пояснила она, глядя на Аню, хотя та ничего не спрашивала.

– А как там Андрей?

– Это кто? – Наташа остановилась возле Аниной кровати и наморщилась, пытаясь вспомнить.

– Баландер, который вчера облился кипятком, – сказала Аня. В памяти моментально всплыла темная столовая, заполненная призраками. Аня передернула плечами.

– А, он… Мы не в-видели его, не знаю.

Наташа направилась к тумбочке и как ни в чем не бывало принялась заваривать чай. Аня мрачно смотрела ей в спину. Наташино равнодушие казалось ей особенно возмутительным. Это ведь именно она завязала на бутылке свою дурацкую веревку так, что Андрей обварился, – а теперь она даже не понимает, о ком речь.

То утро мало отличалось от других прочих утр. Все постепенно проснулись и сразу же уселись курить. Аня подумала, что ее сокамерницы напоминают ей индейцев, как их изображают в мультиках: четыре фигуры, закутанные в клетчатые одеяла, они сидели друг напротив друга на двух кроватях и дымили. Наташа, прихлебывая чай, из-за чего-то вяло ругалась на Иру – не от злости даже, а по привычке. Ирка в ответ только счастливо смеялась, сегодня больше, чем обычно, раздражая всех своей незамутненной радостью. Майя попросила у Дианы расческу и, перекинув свои длиннющие волосы на одну сторону, сидела как Рапунцель и гладила их гребешком. Для человека, пять дней проведшего в камере без душа, она все еще выглядела непростительно хорошо.

Смена сегодня была самая неприятная – круглая женщина-робот и ее толстомордые напарники. Когда они вошли в камеру и все встали, Аня присоединилась с демонстративной неохотой. Стоять перед этой женщиной ей совсем не нравилось, но вступать с ней в перепалку хотелось даже меньше – она одним своим видом вызывала в Ане такую неприязнь, что связываться с ней лишний раз было противно.

Безжизненным голосом зачитав их фамилии, дежурная кивнула своей каменномордой подчиненной с подведенными глазами, и та тут же принялась шарить по кроватям металлоискателем. Аня почувствовала, как кровь моментально ударила в голову – несмотря на то, что лично ей этот обыск ничем не угрожал, сам его факт снова показался ей таким унизительным, что захотелось немедленно устроить скандал. Стиснув зубы, она все-таки промолчала, постаравшись все свое презрение вложить во взгляд.

Когда полицейские вышли и каменномордая женщина с металлоискателем стала закрывать дверь, Аня спросила:

– А лук в спецприемник можно проносить?

– Что? – удивилась женщина. Ее каменное лицо от непонимания вытянулось.

– Я спрашиваю, лук разрешено передавать в спецприемник?

– Обычный лук?

– Ну да.

– А с чем вы его есть-то будете?

– Вы мне скажите, можно или нельзя? – резко сказала Аня. Она все еще злилась из-за обыска.

Женщина неопределенно пожала плечами и бросила:

– Можно.

– Зачем тебе, правда, лук? – поинтересовалась Катя, когда дверь закрылась.

– Захотелось.

– А я творог хочу, – сообщила Диана. Она плюхнулась на свою кровать так, что ее монументальная грудь заколыхалась под платьем, и капризно добавила: – Кто бы мог подумать, что они меня доведут до того, что я буду мечтать об обычном твороге?

Разговор тут же пошел о том, кто что хочет съесть. У Ани заурчало в животе. Отгородившись книжкой, она старалась не слушать, но до нее то и дело доносились обрывки слов. Через пять минут она мечтала о драниках, креветках с пивом, сливочном масле, фаршированном перце, черешне, бычках в томатном соусе, молоке, вареной кукурузе, торте “Наполеон” и котлете по-киевски. Достаточно было кому-то из ее сокамерниц вспомнить какой-нибудь продукт, как остальные с придыханием подхватывали: “Да-а-а-а…”

– Неужели я сегодня наконец-то буду дома?.. – почти простонала Майя. Все это время она продолжала начесывать свои волосы, которые от этого засияли ослепительным блеском.

– И я, и я! – тут же радостно заверещала Ирка. – Мне вчера мои сказали по телефону, что встретят.

– Это что же у т-тебя за “твои”? – спросила Наташа и громко отхлебнула чай. Она смотрела на Иру с безграничным презрением.

– Ну, друзья мои… Ой, я здесь так потолстела, боюсь, что они скажут.

Ира вскочила с кровати и подлетела к умывальнику. Разглядывая себя в зеркальную пленку, она вертелась то одним боком, то другим и разочарованно цокала.

– “Что они скажут”! Вы только посмотрите, какая фифа выискалась! – обидно засмеялась Катя. В отличие от Наташиного угрюмого презрения, ее собственное было веселым и злым. Сидя на верхней койке, она следила за Ирой хищными голубыми глазищами. – Что тебе твои друзья-алкаши могут сказать?

– Я, наверное, потому и потолстела, что ничего не пила, – заключила Ира. Став боком, она втянула живот, оценила результат и расслабила его снова. – Так-то я обычно ничего не жру, только бухаю.

Диана, лежа на боку, грациозно вытянулась. Она напоминала рембрандтовскую Данаю. Из-под полуприкрытых век она лениво наблюдала за Иркой.

– Это странно, конечно, – наконец заметила Диана и замолчала. Все обернулись к ней, ожидая продолжения, но она не торопилась – медленно поправила подушку и подперла голову рукой.

– Что странно? – нетерпеливо спросила Катя, свесившись с кровати.

Ее хвост повис в воздухе.

– Ну вот Ирка – ты только не обижайся, Ирка, – просто алкашня. А все равно переживает, что о ее лишнем весе скажут собутыльники. Бабы всегда такие бабы.

– Ой, а то, можно подумать, ты какая-то особенная баба! – фыркнула Катя. – О своем весе не переживаешь!

– Не переживаю! – высокомерно отрезала Диана. – Я себе любая нравлюсь.

Катя дьявольски захохотала:

– Любимая отмазка! И сколько же ты весишь? Килограммов сто?

Диана лягнула ногой ее матрас, Катя ойкнула, не переставая хохотать.

– Ты просто завидуешь, – добродушно сообщила Диана. – На себя посмотри, кожа да кости. Сисек вон вообще нет. Не то что у меня!

Она многозначительно похлопала себя по груди. Катя снова изобразила насмешливый хмык, но в этот раз спорить не стала.

Пока они шутливо переругивались, остальные молчали и только переводили взгляд с одной на другую. Ане это снова напомнило школу: в классе обязательно бывают две главные популярные подружки, которые всегда в центре внимания, и остальные девочки делятся на тех, кто тоже хочет с ними дружить и подлизывается, и на тех, кто боится стать объектом их шуток и потому сторонится. Аня всегда относилась к последним.

– Вообще-то модели плюс сайз сейчас в моде, – тем временем назидательно говорила Диана. – Особенно темнокожие.

– А ты модель? – тут же вскинулась Майя. Она наконец-то закончила расчесывать волосы и теперь заплетала их в косу. Доходя до кончиков, она расплетала ее и начинала сначала. Аня завороженно следила, как ее идеально гладкие темные локоны струятся сквозь пальцы.

Диана не торопилась с ответом. Переменив позу, так чтобы всем было лучше видно ее крутое бедро и изгиб талии, она дала время полюбоваться собой и сказала:

– Я подрабатываю в фотоагентстве. Они меня на всякие рекламные буклеты снимают. Однажды у меня тако-о-ой случай был. Мне по делам надо было в район Черкизона. Приезжаю, значит, туда на машине. А я тогда только водить начала. Паркуюсь. Долго паркуюсь. Потом поднимаю глаза – и обалдеваю. Прямо передо мной павильон, на нем всякие рекламы, и на одной из них – смотрю – я! Я даже помню эту съемку – мы снимали фотки для какого-то туристического агентства, конкретно туры в Турцию я там рекламировала. Это давно было. В общем, я там такая офигенная, в черно-белом платье и шляпе. И, прикиньте, эта моя фотка, в черно-белом платье и шляпе, вставлена в другую, где какое-то голубое небо и облака, в ногах у меня, значит, лежит гора арбузов, а сверху красная надпись: “Лучшие астраханские арбузы в Москве!”

– Они украли твою фотографию! – вскричала в ужасе Майя и даже бросила на минуту свою косу. – Вот это кошмар! Я бы умерла, если бы мою фотку поставили на рекламу арбузов!

Благосклонно подождав, пока она закончит, Диана продолжила:

– Ну я сразу бегом в павильон. Там прямо на входе огромный развал этих арбузов. Подхожу к бабе, которая ими торгует, и говорю ей: какого хрена? А она говорит: я ничего не знаю, я просто продаю, это надо хозяину звонить. Я говорю: давай телефон. Ну, она начинает выкобениваться: да что, да почему я должна давать, и вообще, может, там не ты. Я говорю: хочешь, пойдем на улицу, сличим, так сказать. В общем, дала она мне телефон.

– И что хозяин? – спросила Катя.

Пока Диана рассказывала, она перелезла со своей верхней койки на ее нижнюю и теперь сидела там по-турецки, облокотившись на колени и подавшись вперед. История ее явно заинтересовала.

– Да он тоже сначала бухтел что-то про то, что фотку эту легально купил и это какая-то американская модель. Я ему тоже сказала: приезжай, узнаешь, какая тут американская модель. В общем, мы долго препирались. Я требовала, чтобы он заплатил мне за использование фотки, а он говорил, что ничего не будет платить, потому что уже и так ее купил.

– И чем закончилось?

– Я поняла, что все равно бабла от него не добьюсь, и сказала, что согласна на натуральный обмен.

– Это как? – не поняла Майя. Она увлеченно смотрела на Диану, а ее пальцы продолжали перебирать волосы, словно существовали отдельно. Аня не могла оторвать взгляд от их быстрых движений и переливающихся между пальцами волос. Вспомнилось видение. Аня поежилась.

– Ну я сказала, что пусть отдает арбузами.

– И он отдал? – подала голос Наташа. От недоверия у нее даже на секунду пропало заикание. Она села поудобнее на Иркиной кровати, случайно задела Иркину ногу и тут же лягнула ее – подвинься.

– Ну поныл немного, но я сказала, что в суд подам. Я так злилась, что он, наверное, испугался и сказал, чтобы я брала, сколько надо.

– И сколько ты взяла?

– Да мне вообще-то арбузы были нафиг не нужны. Просто хотелось проучить этого мудака за воровство. Они, бля, все думают, что можно в интернете скачать картинку и тебе за это ничего не будет. Вот пусть знает теперь. В общем, я позвонила мужу, он быстро у друга одолжил такую машину, знаете, с кузовом. Пикап вроде называется. Ну и мы весь этот кузов набили арбузами. Ну а что, этот мудак сказал мне брать, сколько надо. Баба, конечно, орала, пыталась ему позвонить, но что он нам сделает – он там, а мы здесь. Пока он приехал разбираться, мы уже свалили.

– И что вы сделали со всеми этими арбузами? – спросила Майя. Ей надоело плести одну толстую косу, и теперь она заплетала много маленьких.

Диана махнула рукой – при всей необъятности своих форм она двигалась удивительно пластично – и с усмешкой сказала:

– Да в итоге мы выкинули половину, если не больше. Они столько у нас лежали, что стали пропадать. А так всем знакомым раздали, родителям на дачу отвезли, там тоже раздали. Сами объелись. Я с тех пор эти арбузы видеть не могу.

– Ну хоть сладкие были? – спросила Катя.

– Да не особо. А реклама, кстати, до сих пор висит. Я не очень давно снова была в тех местах. Выцвела только уже.

Окошко в двери открылось.

– Звонить пойдете? – недружелюбно спросил у них полицейский.

Очередь за телефоном в этот раз двигалась почему-то особенно медленно – или это просто Ане так не терпелось позвонить. Каждый раз, когда дежурная неторопливо, слегка переваливаясь, как гусыня, из стороны в сторону, уходила в свой кабинет за мешочком очередной арестантки, Аня закатывала глаза.

– Может, вы бы всем сразу дали телефоны, а мы бы потом расписались? – спросила она у стоящего рядом с ней каменномордого мента.

– Не положено, – буркнул он, даже не взглянув на нее.

Все-таки эта смена определенно раздражала Аню больше всего.

Забирая телефон, она спросила у дежурной:

– А ко мне ведь могут прийти сюда знакомые? Проведать?

– За время отбывания ареста к заключенному может прийти один посетитель сроком на один час, – механически отчеканила та.

– А передачу передать?

– Не больше тридцати килограмм.

– Да мне и не нужно больше, – заверила ее Аня.

Дежурная, не мигая, смотрела на нее ничего не выражающим взглядом, видимо ожидая, когда она присоединится к сокамерницам. Вздохнув, Аня направилась в комнату для звонков.

Включив телефон, она сразу принялась набирать друзьям сообщение. Раздразненная недавними обсуждениями еды, Аня не сдерживала воображение. Кроме лука, она попросила чипсы, сухарики, печенье, шоколадку, орехи и сыр косичку. Это была только маленькая часть всего того, что Аня хотела, но она уже достаточно освоилась в спецприемнике, чтобы понимать – торт “Наполеон” сюда все равно не пропустят. Аня опять ощутила прилив жалости к себе – скольких же обычных, простых вещей она здесь лишена! И как это унизительно, что даже из них ей приходится выбирать. На свободе ей никогда не хотелось ни чипсов, ни сухариков, но здесь это становилось единственной радостью. Оплакав свой скудный быт, Аня великодушно вписала и пару пачек сигарет – пусть соседки порадуются.

Когда они вернулись в камеру, внутри уже играло радио, а сквозь открытое окно доносились голоса – кого-то вывели на прогулку. Разошлись по койкам, Катя моментально вскарабкалась на подоконник и закурила. Из-за решетки она оглядывала прогулочный дворик с таким независимым видом, словно это были ее собственные владения. Ирка тем временем сняла и сложила свое постельное белье и уселась на голый матрас. Не найдя себе лучшего развлечения, она принялась выдергивать из матраса нитки. Вытащив одну, она накручивала ее одновременно на указательные пальцы обеих рук, а потом рвала. Лицо у нее при этом было счастливое, но пустое, словно мыслями она носилась где-то очень далеко. Наверное, представляет себе освобождение, подумала Аня.

– Девки, гля, – вдруг изумленно сказала Катя. – Там чувак в костюме!

Наташа приподнялась на своем верхнем ярусе и посмотрела в окно.

– И правда, – без особого, впрочем, удивления сказала она, садясь обратно. – Ходит в п-пиджаке какой-то.

Ирка, почуяв, что все чем-то заинтересовались, тоже попыталась заглянуть в окно, но ее оттолкнула Диана, сразу занявшая собой все пространство.

– На стиле парень, – заметила она и пихнула Катю локтем, – дай затянуться.

Катя передала ей сигарету и крикнула в окно:

– Чувак, ты чё такой модный? Жених, что ли?

– Не, свидетель, – донеслось с улицы.

– Что? Свидетель? – заинтересовалась Майя и забралась на верхнюю койку к Наташе. Она по-прежнему старалась двигаться как можно грациознее и, карабкаясь вверх, даже не забывала тянуть носок, хотя ни обстановка, ни имеющиеся зрители явно не располагали к таким усилиям.

Наташа, как обычно, не обрадовалась непрошеному соседству. Проворчав что-то себе под нос, она рывком вытащила из-под Майи свое одеяло, но прогонять ее не стала.

– Ты что, реально со свадьбы сюда попал? – изумилась Катя.

– Ага. – Голос стал ближе. Теперь он звучал под самым окном. – Поехал ночью за бухлом, тут они меня и взяли. Но здесь, судя по всему, почти все так же оказались.

– Бухой был? – понимающе спросила Катя. – Да ты не стой там, залезай на лавку.

Лавка скрипнула, и в окне появилась ослепительно-рыжая голова.

– Пиздец бухой, – подтвердила голова. – Я от мусоров по дворам минут десять пытался уехать. Всем привет.

Анины сокамерницы нестройно поздоровались.

– А зовут тебя как? – спросила Катя, забирая у Дианы сигарету и затягиваясь.

– Кирилл.

– И что они тебя, прямо со свадьбы сюда? – спросила Диана. Она распластала руки по подоконнику локтями в сторону, а подбородок положила на ладони. Ее лицо оказалось очень близко от лица Кирилла. Диана томно взмахнула ресницами.

– Да нет, они меня сначала в отдел привезли, – сказал Кирилл, явно не замечая Дианиного интереса, – я там проспался. Потом суд. Потом сюда. Повезло еще, мусора нормальные попались, когда сюда ехали, я их попросил в банк заехать.

– В какой банк? – не поняла Майя.

– Да я работаю в банке. Они меня завезли туда, чтобы я заявление на отпуск написал. Ну, мне тут десять дней торчать, как я на работе это объясню? Потом еще в магазин заехали, а потом уже сюда.

– Какие-то менты тебе больно добрые попались, – заметила Катя, недоверчиво щуря глаза, и выдохнула дым в потолок.

– Да я просто водку им проставил. Не хотите, кстати?

– Чего?

– Водки! – Кирилл поднял руку и продемонстрировал Аниным сокамерницам бутылку воды “Шишкин лес”.

– У тебя там что, водка? – прошептала Диана, позабыв свою томность и вытаращив от изумления глаза.

Ирка, все это время безуспешно пытавшаяся занять удобное положение у окна, рванулась к нему как укушенная.

– У тебя там водка? – воскликнула она.

– Да тихо ты! – шикнула Диана и снова ловко оттерла ее в сторону.

– Ну что, будете? – спросил Кирилл и тряхнул “Шишкиным лесом”.

Анины соседки молчали, разглядывая бутылку.

– Не, – наконец с сожалением сказала Катя за всех. – Через решетку все равно не пролезет. Как ты ее только пронес?

– Да им всем пофиг было. Я еще у ментов в машине перелил сюда, а здесь никто даже принюхиваться не стал. Ну, не хотите, как хотите.

Кирилл открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Арестантки завороженно наблюдали за ним. Оторвавшись от горлышка, он, ни разу не поморщившись, вытер рот тыльной стороной ладони и как ни в чем не бывало спросил:

– А сигаретки у вас не будет?

Катя молча протянула ему пачку.

– Ой, у вас тут всего две осталось. Ну, ничего, мне завтра принесут, я вам подкину.

Без спроса Кирилл просунул руку сквозь решетку и взял с подоконника зажигалку. Затянувшись, он прикрыл глаза и медленно выдохнул дым. На лице у него было написано такое наслаждение, что даже некурящая Аня испытала зависть.

– Ну ладно, – сказал наконец Кирилл. – Спасибо. Я вам завтра тоже что-нибудь принесу.

С этими словами он спрыгнул с лавки.

– Что это он нам завтра принесет? – с надеждой спросила Ирка. – Может, водку?

– Тебе-то, дура, зачем завтра в-водка? Ты сегодня уже выходишь, – тут же набросилась на нее Наташа.

– Ой, точно, – моментально расцвела Ирка. Наташины слова словно вернули ее к действительности. – Буду собираться.

Отбежав от окна, она извлекла из-под своей кровати потертый пластиковый пакет и принялась увлеченно в нем рыться. Остальные расползлись по своим кроватям. “Водка, ну надо же”, – пробормотала себе под нос Диана.

Ирка достала из пакета потерявшие форму желтоватые кроссовки, а шлепки стянула с ног и убрала. Потом подошла к умывальнику, распустила волосы и тут же принялась собирать их заново, более аккуратно. Покрутив головой перед зеркалом и оставшись довольна результатом, она снова порхнула к пакету и извлекла из него лифчик. Все свои действия Ирка негромко комментировала себе под нос. Лифчик она называла “броник” – как не сразу поняла Аня, от слова “бронежилет”. Сняв с себя свою джинсовую амуницию, она надела сначала его, потом одежду обратно, а потом снова побежала к зеркалу поправлять растрепавшуюся прическу. Наташа, мрачно наблюдая за ее приготовлениями с верхней койки, пробормотала что-то оскорбительное.

На обеде из баландеров был только Виктор Иванович и еще один незнакомый неприметный парень. На Анин вопрос, где Андрей, Виктор Иванович посуровел и сказал:

– Да в камере лежит. Скорую ему вчера вызывали, его увезли, а потом обратно привезли. Живой, но обварился он сильно.

В этот самый момент новенький парень шмякнул полным чайником по плите, вода выплеснулась и попала на конфорку. Раздалось громкое шипение.

– Осторожнее! Что у тебя за руки-крюки! – тут же напустился на него Виктор Иванович, позабыв про Аню. Ему явно нравилось чувствовать себя главным на кухне.

Аня села за стол и поковырялась в своей миске. В ней поверх слипшихся макарон лежала тертая морковка. Тщательно проинспектировав блюдо, Аня вздохнула и с удвоенной силой принялась ждать друзей с передачей.

Ожидание оказалось не таким уж долгим. Только они вернулись с обеда, как в камеру зашла каменномордая женщина с накрашенными глазами.

– Посетитель к вам, – угрюмо сказала она Ане.

Аня моментально подскочила и, не с первой попытки попав ногами в сланцы, прошлепала к выходу. Женщина холодно наблюдала за ней. Выйдя в коридор, они направились в комнату для звонков. В дежурной части никого больше не было, решетка перед комнатой была не заперта. Женщина распахнула ее, пропуская Аню вперед. Та вошла, едва ли не пританцовывая от нетерпения, и сделала два шага по короткому коридору. Решетка позади с громыханием захлопнулась. Аня переступила порог комнаты.

За деревянным столом, положив на него руки, сидел Анин отец. Аня настолько не ожидала его здесь увидеть, что в первую секунду как будто не узнала его – остолбенела и только молча пялилась.

Папа грустно сказал:

– Здравствуй, доченька, – а потом вышел из-за стола, обнял ее и поцеловал в щеку.

Аня неуверенно приподняла руки, изобразив намек на ответное объятие, и неуклюже ткнулась губами куда-то в папину шею. На губах остался еле заметный солоноватый вкус. От отца пахло приятным одеколоном и стиральным порошком.

– Ну, как ты здесь? – спросил он со смесью сочувствия и досады.

Было неясно, кому адресовано его раздражение: Ане за то, что она попала в спецприемник, или правительству за то, что оно ее сюда упекло.

– Похудела.

– Ты просто давно меня не видел, – сказала наконец Аня и осторожно опустилась на стоящий рядом стул. Отец сел по другую сторону стола, продолжая озабоченно разглядывать Аню. – Я в порядке. Как ты здесь оказался?

– Ну разве я мог бросить тебя в такой ситуации!

– Я имею в виду, что ты вообще делаешь в Москве? Я думала, ты сейчас… – Аня запнулась, – не в России.

Ее отец из года в год проводил лето за границей, пока окончательно не переехал в Италию – Аня узнала об этом только несколько месяцев спустя, несмотря на то, что они списывались и раньше. Все это время папа, как обычно, предпочитал рассказывать про младших детей, обходя молчанием этот факт. Впоследствии он, конечно, присылал Ане фотографии нового дома, описывал диковинный итальянский быт и звал в гости, но она не могла отделаться от ощущения, что ей о переезде знать как будто не полагается. То ли отец стал более скрытным с годами, то ли их общение окончательно закостенело на паре-тройке формальных тем, но Аня чувствовала, что с вопросами лучше не лезть. Неизвестно, насколько ее ощущения соответствовали действительности, но она, как обычно не желая доставлять папе неудобства и привыкнув, что их общение не выходит за рамки безопасных разговоров, убедила себя, что так будет лучше. С тех пор она не только не задавала вопросов про Италию – даже название страны не упоминала, ограничиваясь туманным “не в России”.

– Я по делам приехал, и видишь, как совпало, – вздохнул отец. – Сейчас же в Москве выставка проходит. У нас целый стенд на ней. Вот я и приезжал со всеми пообщаться, с новым поставщиком договориться. Принес тебе журнал наш с выставки. А то тебе тут, наверное, совсем читать нечего!

Отец рассмеялся, словно это была остроумная шутка. Аня автоматически улыбнулась и сказала сдержанно:

– У меня есть что читать.

Отец резко оборвал смех и, снова приняв озабоченный вид, повторил:

– Как ты здесь?

– Нормально.

– Нормально… А в камере ты одна сидишь?

– Нет, со мной еще пять человек.

– А они как?

– Они тоже нормальные.

– Я очень за тебя волнуюсь, доченька, – сказал отец и резко подался вперед. На секунду Аня с ужасом подумала, что сейчас он возьмет ее за руку, но если он и собирался это сделать, то в последний момент передумал. Аня отсчитала мысленно две секунды, чтобы ее движение не выглядело слишком невежливым, и убрала руку со стола, для верности зажав ее между коленями.

– У меня все в порядке, – снова сказала она. – Тебе не нужно за меня волноваться.

– Ну все-таки тюрьма – это уже не шутки.

– Это не тюрьма, – поправила Аня.

Папа отмахнулся:

– Да неважно, как это называется. Главное, это уже не просто на твои митинги ходить. Теперь ты будешь на примете. Это уже серьезно.

В Аниной голове разом вспыхнуло столько слов: ей хотелось возмутиться, сказать, что она никогда и не собиралась ограничиваться “несерьезными” методами, что полумеры – это вообще не для нее, что если уж решил бороться, то трудности не должны пугать, – и еще много других вещей разной степени высокопарности. Но она, конечно, ничего не стала говорить. Учитывая, что она столько лет не подпускала отца близко, было бы странно сейчас требовать от него понимания. Аня смиренно напомнила себе, что если кто и виноват, что они угодили в ловушку этой липовой сдержанности, то только она.

– Тебе кажется, что спецприемник – это страшно, – заверила Аня. – На самом деле здесь только спишь и читаешь. Так что не переживай за меня, это всего лишь на десять дней.

– А если в следующий раз тебя посадят на больше? – патетично воскликнул отец.

Аня чуть было не поморщилась, но привычно сдержалась.

– Ну, значит, посижу побольше, – ответила она, мягко улыбаясь.

Отец опять откинулся на спинку стула и оглядел Аню, словно видел впервые.

– Это все тебе мама в голову вбила, – вдруг горько сказал он.

Аня опешила от такого крутого поворота.

– Что мама мне в голову вбила?

– Это у нее такой характер. Непримиримый. Неуживчивый. Она всегда со всеми борется. Помню, я помогал ей устроиться на работу, уже когда мы разошлись. Своего друга просил взять ее. Она пришла, проработала месяц и уволилась. И мне говорит: он меня оскорбил, это было ниже моего достоинства – стерпеть такое. Я потом спрашиваю у друга, что там случилось, а он… Ну, в общем, что сейчас уже рассказывать. Придумала себе что-то и сама обиделась.

От неожиданности у Ани округлились глаза, и она уставилась на отца, позабыв о своей натренированной бесстрастности. Его тирада настолько выбивалась из четко очерченного круга разрешенных тем, что Аня даже не сразу вникла в ее суть.

– При чем здесь вообще мама? – глупо спросила она.

– Прости меня, – вздохнул отец и сделал виноватое лицо. – Я неправильно поступаю, что рассказываю тебе это. И я бы, конечно, никогда не стал рассказывать, если бы не видел, как она влияет на тебя. Но понимаешь, в этом мире побеждают гибкие. Те, кто умеет приспособиться. Твоя мама не такая, и я вижу, как много ты от нее взяла. Это, наверное, и моя вина. Если бы я был рядом, я бы постарался что-то исправить, объяснить тебе, что иногда лучше пойти на компромисс, переждать, а не сразу ввязываться в драку. Но, понимаешь, я не мог быть с тобой рядом, потому что мама в один прекрасный день решила выкинуть из жизни и меня.

Думая впоследствии об этом разговоре, Аня приходила к выводу, что, сиди они у папы дома, попивая чай, она бы, наверное, взяла себя в руки. А может, сиди они дома, этого разговора и не было бы никогда. Но куцая кафельная комнатка с поцарапанным столом и решеткой на окне мало способствовала вежливости. Аня и так злилась весь день, что вынуждена торчать в спецприемнике, – появление здесь отца с его нападками и сомнительными жизненными уроками окончательно выбило ее из равновесия.

– Она не просто так “выкинула тебя из жизни”, – сухо сказала Аня. – Ты ей изменил.

Отец снова вздохнул:

– Этот поступок меня не красит, и я им совсем не горжусь. Но жить с твоей мамой было очень сложно. У нее такой характер… Она слишком гордая, всегда все знает лучше всех. Очень тяжело ужиться с таким человеком.

– Так в итоге ты не был рядом, потому что она тебя выкинула из жизни или потому что ты сам с ней не мог ужиться? – Аня постаралась, чтобы тон ее был ледяным, но она уже чувствовала, как внутри разливается жар от несправедливости, возмущения и оторопи, – то, что сейчас происходило, не должно было происходить, но она знала, что остановить это уже невозможно.

Отец посуровел:

– Дочка, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Обстоятельства бывают разные, и самое главное – постараться, чтобы они были выгодны для тебя или хотя бы безвредны. Ты знаешь, что я не в восторге от нашей власти и сам вижу все проблемы. Да я даже уехал, потому что понимаю, что в России сейчас не лучшая ситуация. Может, и тебе уехать? Поступить куда-нибудь за границу учиться?

– Я не хочу учиться за границей, – как можно четче проговорила Аня. – Ты уехал, а я собираюсь остаться.

Папа покачал головой. Суровость сошла с его лица, уступив место прежней озабоченности. Аня отстраненно подумала, что нисколько не верит в его искренность. Ей всегда казалось, что так же, как она отгораживалась от него сдержанностью, отец отгораживался от нее наигранными эмоциями. Что каждый из них чувствовал на самом деле, они друг другу не показывали.

– Я волнуюсь за тебя, – снова сказал папа. – Ходить на митинги в наше время очень опасно. Видишь, что уже делается? А если тебя в самом деле посадят в тюрьму, не дай бог? Кто тебя будет оттуда вытаскивать? Кто будет тогда тебе помогать? Друзья? Мама? Нет, я буду!

Папа произнес это почти с остервенением, и Ане показалось на секунду, что он потерял лицо, – но уже в следующий момент он снова напустил на себя выражение глубокой печали и обеспокоенности.

– Я тебя никогда не брошу. Но ты должна в первую очередь думать своей головой. Если с тобой что-то случится, никто больше не поможет. Ты придешь ко мне и скажешь: “Папа-папа, выручай! Папа, ты был прав!”

Последние слова он проговорил тоненьким голосом, как бы пародируя ее. Аня вскипела.

– Я не приду и не скажу, – резко сказала она.

– Кто всегда тебя выручает? Кто всегда приходит тебе на помощь? – не унимался отец. – Я! Помнишь, как ты сбежала из дома, а я тебя нашел? И что ты мне говорила? “Только не отдавай меня маме!” И я тебя не отдал, устроил тебя к Ирине Сергеевне, содержал тебя!

Аня почувствовала, как жар распространяется по всему ее телу – даже глаза как будто заслезились, и она моргнула два раза, чтобы согнать пелену. В груди заклокотало настоящее бешенство.

– Можешь быть уверен, что я тебя о помощи никогда не попрошу, – отделяя каждое слово, повторила она. Отец осекся, словно впервые ее услышал, и удивленно посмотрел на Аню. – Хорошо, что ты вспомнил. Когда я сбежала из дома, ты не оставил меня у себя, а сбагрил какой-то незнакомой женщине и платил ей, лишь бы я тебя не беспокоила. Это и есть твоя помощь.

Папа помолчал несколько секунд, потрясенно таращась на Аню.

– Как ты можешь говорить такое? – наконец произнес он. – Да если бы не я…

– Я никогда не была для тебя вполне хороша, – перебила его Аня. В ней бушевало такое пламя, что слова выскакивали изо рта сами, как искры. – Тебе всегда было плевать. Ты хоть что-нибудь про меня знаешь? Ты постоянно рассказываешь мне про своих детей, а сам даже не спросишь, как у меня дела. А теперь, когда я сижу здесь, ты приходишь и начинаешь читать мне нотации. Где ты был раньше? Где было твое волнение и забота? Ты вспоминаешь обо мне раз в год и считаешь, что можешь учить меня жизни.

Отец продолжал глядеть на Аню во все глаза, но ошеломленность пропала с его лица, уступив место как будто еле заметному самодовольству – словно он разгадал скрытый смысл Аниных слов и гордился собой. Когда она на секунду остановилась, переводя дух, папа сообщил:

– Это все ревность.

Аня собиралась продолжить, но запнулась на полуслове.

– Какая еще ревность? – от изумления почти спокойно сказала она.

– Из-за детей, – с готовностью пояснил отец. – Старшие дети всегда ревнуют к младшим. Вот ты и завидуешь их успехам и обижаешься, что я как будто уделяю тебе меньше внимания.

Аня моргнула несколько раз. Пылавшая в ней ярость в один миг объяла ее всю, до темноты в глазах, – и тут же схлынула бесследно. Аня почувствовала, как у нее расслабились и опустились плечи – она и не заметила, что так напряженно сидела.

– Ты только это понял из моих слов? – устало спросила она.

– Я понял, дочка, что ты не умеешь благодарить. И мне очень больно от этого. – Отец произнес это с такой эталонной горечью и так картинно покачал головой, что Аня поняла – окошко захлопнулось, он взял себя в руки. На смену откровенности пришла обычная симуляция эмоций. Аня вдруг подумала, что папа никогда не умел быть родителем по-настоящему – он симулировал чувства, которые, по его расплывчатому представлению, полагалось испытывать отцам в разных ситуациях, и даже не догадывался, какой фальшью от них несет.

Аня перевела взгляд на окно. Там за решеткой покачивались ветви вишни с крохотными, только-только завязавшимися ягодами. Они висели обманчиво близко, но Аня понимала, что рукой через решетку до них не дотянуться. Там, где ты лишен стольких простых вещей, тебе хотя бы полагается роскошь заканчивать неприятный разговор по желанию. Аня встала:

– Пока, папа.

– Подожди, дочка…

Аня направилась к решетке и потрясла ее.

– Эй, откройте, я все, – громко сказала она.

Из своей комнаты выглянула круглая женщина-дежурная и оглядела Аню пустым взглядом.

– Все? – безучастно спросила она.

– Да, все.

Дежурная посмотрела за Анину спину – видимо, сзади подошел отец.

– Мы еще не закончили. Просто, видимо, дочка торопится в камеру, – сказал он и принужденно рассмеялся. Он явно старался вести себя так, словно ничего не произошло.

Дежурная продолжала пялиться на него все тем же ничего не выражающим взглядом. “Она вообще человек?” – раздраженно подумала Аня.

– Нет, мы закончили, – упрямо повторила она.

Дежурная опять посмотрела на нее и не двинулась с места. Сейчас она походила на курицу, которая только что бродила по двору и вдруг замерла на месте, таращась в одну точку. Какие мысли проносились в ее крошечной голове и проносились ли вообще, было неясно.

– Аня, пойдем, пожалуйста, договорим, – серьезно сказал отец.

– Мы уже договорили. Вы меня выпустите или нет?

Роскошь оборвать разговор оказалась иллюзорной и была доступна до ближайшей решетки. Было невыносимо стоять под пустым взглядом дежурной, с папой, который бубнил что-то неловкое. Аня почувствовала, что снова начинает закипать от этого бессилия.

– Вы меня выпустите или нет? – рявкнула она и с силой дернула решетку.

Дежурная неохотно сделала несколько шагов.

– Аня, не дури, – сказал папа и взял ее за руку.

Аня от неожиданности дернулась в сторону так резко, что ударилась плечом о решетку. Дежурная замерла в полуметре от них.

– Так вы еще будете разговаривать? – спросила она, глядя то на Аню, то на ее отца. Абсолютный вакуум ее взгляда наполнился чем-то, похожим на недовольство.

– Нет! – воскликнула Аня, чувствуя, что еще немного и она позорно разревется прямо здесь от стыда – за себя, за отца, за эту дурацкую несвободу.

Дежурная наконец вставила ключ в замок и издевательски медленно его повернула.

– Аня, – снова сказал папа, но Аня пулей выскочила из комнаты и ринулась к коридору, ведущему к камере. Впрочем, ее путь был недолгим – камерный коридор перегораживала еще одна решетка. Спецприемники, очевидно, были не предусмотрены для эффектного ухода.

Дежурная очень медленно, переваливаясь, подошла и повозила ключом в замке. Все это время она косилась на Аню своими куриными непроницаемыми глазами. Аня не могла прочесть, о чем она думает, и это нервировало ее еще больше. Наконец дверь открылась.

– Забери ее в камеру, – крикнула дежурная слонявшейся по коридору каменномордой полицейской.

– Пока, папа, – еще раз сказала Аня и, не оборачиваясь, быстро зашагала по коридору.

Она чувствовала, как отец смотрит ей вслед, и внутренне сжалась от страха, что он опять ее окликнет, но на этот раз он больше ничего не сказал. Полицейская с громыханием открыла перед ней дверь, и Аня юркнула в камеру.

– Что случилось? – испуганно спросила Майя, глядя на нее во все глаза.

Аня мотнула головой. Ни слова не говоря, она стремительно подошла к кровати, легла и укрылась с головой одеялом.

Первое время она лежала, ничего не замечая, – ни запаха сигаретного дыма, ни шума воды из крана, ни разговоров соседок. По ней прокатывались адреналиновые волны, а где-то глубоко внутри стояла абсолютная пустота и безмыслие. Было очень приятно лежать и не вспоминать ни о чем. К сожалению, чтобы долго оставаться в этом благословенном покое, требовалось слишком большое акробатическое мастерство. Не удержав равновесия, Аня начала думать.

Аня сорвала цепочку с пальца, словно она была отравленной, и вскочила с пола. В камере стояла абсолютная тишина, прерываемая только размеренным дыханием соседок. Все три мирно спали на своих койках. Катя лежала на спине, повернув голову набок и смешно приоткрыв рот. В ее лице не было ничего угрожающего, и сейчас оно казалось даже более юным, чем обычно. За окном стояло солнечное безмятежное утро.

Аня подошла к умывальнику и включила воду. В зеркало она не смотрела – боялась, что снова увидит там то, чего нет. Моя руки, она уголком глаза заметила справа какое-то движение и испуганно отшатнулась, прежде чем поняла, что это всего лишь ее собственное отражение в белом кафеле умывальной стенки.

Аня снова оглядела камеру. Бушевавшее на улице солнце еще не осветило ее, и пока здесь было сумеречно и прохладно. Окна выделялись на фоне стены ослепительными пятнами, как подсвеченные в музее картины. Небо сегодня было неправдоподобно синим, а листва на деревьях – ядовито-зеленой. Аня прикрыла глаза. Она хорошо помнила, что в первый день камера поразила ее простором – теперь же она словно сжалась до размеров коробки. Даже само заключение неожиданно стало ощущаться по-другому. Раньше за чередой событий оно проходило скорее незаметно: столовая, прогулки, звонки, разговоры – если не считать того, что покинуть это место нельзя, тяготиться в нем было особенно нечем. Сейчас Аня впервые по-настоящему почувствовала себя взаперти, только не в спецприемнике, а в собственной голове. На воле можно было бы прогуляться, развеяться, занять себя делами, а здесь она была обречена думать об одном и том же бесконечно.

Чувствуя себя вымотанной, Аня доплелась до кровати и села. Хотелось спать, но она теперь знала, что сон не поможет – наоборот, в нем видения приобретали только большую яркость. Аня бесцельно водила взглядом по полу перед собой. На глаза попалась цепочка. Она лежала в солнечном квадрате, падавшем из окна, и искрилась на солнце. Аня долго рассматривала ее, а потом подняла и покрутила между пальцами. Откуда она вообще могла здесь взяться? Может быть, ее случайно обронила одна из сокамерниц? Может быть, кто-то из тех, кто сидел здесь раньше? Может, сегодня ночью Аня нашла ее в приступе лунатизма? Несмотря на усталость, Аня даже фыркнула от такого предположения. Поверить в это она не могла даже от самого большого отчаяния. Впрочем, другие, менее абсурдные объяснения ей в голову не приходили.

Надо спросить у Кати прямо, решила Аня. Плевать, как это прозвучит и что подумают остальные. В конце концов, они скоро выходят и Аня больше никогда их не увидит, но если она не разберется сейчас с этой чертовщиной, то никогда не освободится. Только как спросить? “Нападала ли ты на меня ночью?”… Нет, так все же чересчур. “Не происходило ли с тобой что-то странное в последнее время?” А так слишком обтекаемо. “С тех пор как я попала сюда, я постоянно вижу кошмары. В сегодняшнем была ты, и, кажется, ты требовала вот эту цепочку. Я хочу понять, что происходит”. Все так же ужасно, зато хотя бы правдиво.

Решительно встав, Аня направилась к Катиной кровати. Катя по-прежнему спала, и Аня замешкалась, разглядывая ее. Во сне лицо у нее было таким беззащитным, что невозможно было предположить, будто она вообще могла на кого-то напасть. Аня заколебалась. Может, подождать хотя бы, пока Катя сама проснется, чтобы не усугублять неловкость вопроса?..

– Ты чего? – прошептали сзади.

Аня подскочила и резко обернулась. Лежа на соседней верхней полке, на нее сонно и настороженно смотрела Наташа. Пучок у нее на макушке нелепо сбился набок.

– Ничего, – смутилась Аня. – Хотела окно открыть.

В доказательство своих намерений она подошла к окну и распахнула его.

Наташа продолжала с подозрением наблюдать за ней, и под ее взглядом Ане не оставалось ничего, кроме как малодушно побрести к своей кровати. Однако, сделав несколько шагов, она вспомнила, какой страх и усталость чувствовала, сидя на ней две минуты назад, и резко остановилась. Она не могла снова обречь себя на это. Зажмурив глаза, она выпалила:

– С тобой ничего странного в последнее время не происходило?

Наташа нахмурилась:

– Что, например?

– Ну, что-то такое, что ты не можешь объяснить?

– Не п-понимаю.

– Галлюцинации? Странные сны?

– Чего?

– Ладно, забей, – упавшим голосом сказала Аня. На что она вообще рассчитывала, решив вслух об этом спросить? Она снова потащилась к кровати.

– Да п-правда, что у тебя случилось? – нахмурившись, спросила Наташа и села на койке. Она смотрела на Аню внимательно, можно даже сказать, с беспокойством. – Ты же уже не п-первый раз эти разговоры заводишь.

Аня помедлила. Наташино участие было таким неожиданным, что она вдруг почувствовала, как жалость к себе, которую она сдерживала все это время, разливается по телу. Глаза моментально заволокло слезами.

– Понимаешь, мне постоянно мерещится всякое, – чуть не всхлипывая, пробормотала Аня. – То ли видения, то ли кошмары.

Наташа продолжала не мигая на нее смотреть, и Аня заговорила быстрее:

– Например, сегодня ночью мне приснилось, что Катя напала на меня, а когда я проснулась, нашла вот это. – Аня раскрыла ладонь, в которой лежала цепочка.

Наташа посмотрела на цепочку, потом на Аню и восхищенно протянула:

– Ну ты и ебанутая-я-я…

Ане показалось, что ей в лицо впивается много-много маленьких иголочек. От стыда слезы высохли за секунду. Спрятав руку за спину и ни слова не говоря, она решительно зашагала к кровати.

– М-может, тебе к здешнему врачу сходить? – продолжала Наташа.

Аня молча рухнула на кровать и принялась устраиваться под одеялом, нарочито бурно его встряхивая.

Потеряв ее из виду, Наташа легла на своей кровати и свесилась вниз.

– А цепочку эту я у д-дежурной сперла, – сообщила она.

Аня замерла с поднятым одеялом.

– У вчерашней дежурной?

– Ну да.

– Откуда? Зачем?

– Да п-просто так. Не нравится она мне. А цепочка, наоборот, сначала п-понравилась, а потом я п-присмотрелась – фигня какая-то. Т-тонкая слишком. Я ее куда-то кинула и уже забыла.

Аня переварила ее слова.

– Как ты вообще смогла ее украсть? – наконец спросила она.

Наташа посмотрела на нее так строго, что даже ее сбившийся набок пучок на секунду перестал казаться нелепым.

– Много б-будешь знать, скоро состаришься. Ты вообще помнишь, за что я сидела? То-то же.

Наташина голова исчезла из поля зрения. Аня помнила. За кражу.

Она задумчиво обвила цепочку вокруг пальца. То ли оттого, что кошмар начинал забываться, то ли оттого, что хотя бы маленькая его часть прояснилась (не самым понятным, однако, образом), Анин страх начал отступать. Она была благодарна любой передышке. Вытянувшись на кровати, Аня закрыла глаза.

– Завтракать! – гаркнул в окошко мент.

Наташа, как обычно, сразу же легко спрыгнула с койки и направилась к умывальнику. Сначала зашумела вода, потом что-то упало в раковину. Аня продолжала лежать с закрытыми глазами, слушая, как Наташа сквозь зубы матерится. Катя зашевелилась на своей койке.

– Диана! – шепотом позвала она. Диана не ответила. – Диана! Диана!!

– Да что тебе надо! – сонно буркнула Диана.

– С днем рождения, мать! – весело заорала Катя и соскочила на пол. Аня открыла глаза. – Иди сюда, я тебя обниму!

Пару секунд Диана тупо смотрела на нее, а потом резко изменилась в лице и заорала:

– Ур-р-ра! У меня сегодня день рождения!

Она сгребла Катю в объятья, а потом вскочила и пустилась по комнате в пляс.

– Ненормальная, – угрюмо прокомментировала Наташа, глядя на Диану в зеркальную пленку и расплетая свой пучок на голове. – С днем рождения!

– С днем рождения, – вежливо присоединилась Аня.

– Спасибо! Спасибо! – Диана продолжала танцевать по камере. – Это будет мой самый странный день рождения в жизни. А пойдемте все завтракать. Что там обычно дают?

– Кашу, – пробурчала Наташа. Она наконец-то расплела волосы и встряхнула ими. Челка падала ей на лоб прямыми лучиками, остальные волосы вразнобой завивались. Наташа, кажется, осталась довольна результатом.

– Отметим кашей!

– Блин, это же гадость, – скривилась Катя.

– Зато в честь меня!

Устоять против Дианиного жизнелюбия было невозможно, поэтому, поворчав еще немного для вида, Катя согласилась. Аня согласилась тоже – оставаться одной в камере ей совсем не хотелось. По мере того как сон стирался из памяти, она испытывала все меньше страха перед соседками, зато все больше – перед собой. Казалось, что, как только она окажется в одиночестве, разум снова начнет ее обманывать. Аня не хотела оставлять ему шанса.

Завтрак представлял собой кляксу овсянки, поверх которой лежал кусок белого хлеба. Аня неуверенно поскребла это яство и отправила его в рот. На вкус овсянка оказалась, как ни странно, гораздо лучше, чем на вид.

– Как вас сегодня много! – сказал Виктор Иванович, одобрительно разглядывая арестанток с кухни. – Настоящий цветник!

– Это у нашей Дианы сегодня день рождения, – горделиво сообщила Катя.

– И сколько же лет имениннице?

– Двадцать пять! – звонко сказала Диана. Она так лучилась от счастья, что Аня невольно позавидовала – собственный день рождения никогда не вызывал у нее такой незамутненной радости.

Однако в камере Дианино настроение начало неудержимо портиться.

– У меня юбилей, а я даже отметить не могу, – ныла она. – Я хочу, чтобы меня все поздравляли! И дарили подарки! И говорили приятные слова! Хорошо тебе, Наташа, ты сегодня уже выходишь.

Наташа мрачно передернула плечами, как будто радости по этому поводу не разделяла.

– Скорее бы мы хоть гулять пошли, – продолжала канючить Диана. – Мне надо по всем камерам пройти и собрать номера телефонов.

– Зачем? – удивилась Аня.

– Ну, со мной тут многие познакомиться хотели, я им обещала, что в последний день возьму их номера.

– Но ты же вроде замужем?

Диана смерила ее таким снисходительным взглядом, словно Аня ничего не смыслила в жизни.

– Во-первых, номер еще ни к чему не обязывает. Во-вторых, я уже в третий раз замужем. Я со своим третьим мужем познакомилась на похоронах второго. А если бы у меня не было привычки знакомиться в любой ситуации, я бы, наверное, так бы в девках и сидела.

– Твои мужья знали друг друга, что ли? – поинтересовалась Катя.

Она закурила и откинулась на изножье Дианиной кровати. Диана взяла протянутую пачку и закурила тоже, облокотившись на изголовье.

– Да они в одной колонии сидели. Только тот, который мой нынешний муж, к тому моменту, как второй умер, уже откинулся. Но приехал на похороны, там и встретились.

– А от чего умер твой муж? – осторожно спросила Аня. Ей казалось, что в колониях просто так не умирают, и она приготовилась услышать какую-то леденящую кровь историю.

– Да болел долго, – пожала плечами Диана. – Ему то лучше становилось, то хуже. Под конец я уже думала, что пусть, пожалуйста, или туда, или сюда, а то ни у него, ни у меня уже сил не осталось.

На утреннем обходе – сегодня была смена дружелюбного старичка с голосом Деда Мороза – Катя рассказала ментам, что у Дианы день рождения, и та тут же не преминула этим воспользоваться: выклянчила душ вечером. Это на некоторое время снова ее развеселило, и когда менты ушли, Диана предложила играть в “Крокодила”. Аня, как обычно, отказалась.

Игра, впрочем, не заладилась – втроем это оказалось не так уж интересно. Анины сокамерницы стали думать, чем бы им еще заняться, и тут в окне появилась рыжая голова Кирилла.

– Привет, девчонки, – сказал он. – Я у вас вчера сигареты брал, сегодня возвращаю – мне передали.

С этими словами он просунул руку сквозь решетку и положил на подоконник сигарету.

– Ничего себе, какой в-воспитанный, – с подозрением пробубнила Наташа. – Небось надо т-тебе чего.

– Ничего мне не надо, – уязвленно сказал Кирилл. – Я к вам вообще-то по-хорошему. Ну, бывайте.

– Подожди! – воскликнула Катя и метнулась к окну. – Слушай, а помнишь, ты вчера водку предлагал?

– Помню. Только у меня больше ее нет, выпили.

– А-а-а… – разочарованно протянула Катя. – А то я подумала… у нас у Дианы день рождения, отметить хотели.

– Диана – это ты? – спросил Кирилл.

Диана томно кивнула. Как только Кирилл появился в окне, она как будто неуловимо изменилась: стала текучей и расслабленной и сейчас стояла, облокотившись на кровать и соблазнительно округлив бедро, в ожидании, когда он наконец-то ее заметит.

Кирилл помедлил, словно обдумывал что-то.

– А исполняется тебе сколько?

– Двадцать пять, – низким грудным голосом, мало похожим на ее обычный, сказала Диана.

Кирилл подумал еще.

– Вообще-то у меня кое-что есть, – наконец сказал он. – Отмечать здесь день рождения – отстой, так что я с тобой, так и быть, поделюсь.

Он засунул руку в карман, вытащил что-то и положил на подоконник. Аня вытянула шею, чтобы разглядеть, что там, – на подоконнике лежал маленький клочок бумаги.

– Думаю, вы знаете, что с этим делать, – усмехнулся Кирилл, глядя поочередно на Диану с Катей.

Катя решительно подошла к окну и развернула клочок бумаги. Лицо у нее моментально изменилось, и она уставилась на Кирилла округлившимися глазами.

– Ты как это сюда пронес? – прошипела она.

Диана заглянула ей через плечо и тоже вытаращила глаза.

– Все-то вам расскажи, – поддразнил их Кирилл.

Наташа молча наблюдала за происходящим, явно считая, что демонстрировать любопытство – удел слабаков, но тут даже она не выдержала. Привстав на своей койке и посмотрев на то, что Катя держала в руках, она повернулась к Кириллу и произнесла с угрозой в голосе:

– А ты случаем не м-мент?

– Я что, похож? – обиделся Кирилл.

– Не похож, – после паузы признала Наташа. – Но в-ведешь себя слишком п-подозрительно. Сигареты принес, теперь это. Как б-будто в доверие втираешься. Или подставить хочешь.

– Да больно надо мне в доверие к вам втираться, – огрызнулся Кирилл. – И подставлять тоже. Не надо – отдавайте!

Катя тут же на всякий случай сделала шаг в сторону от окна, а Диана спросила – от изумления своим обыкновенным голосом:

– А правда, как тебя с этим не запалили?

– Да что вы как маленькие? Тут с этим вообще никаких проблем. На дно банки кофе кладете, и все. Вы так себя ведете, что сами меня запалите.

– Не запалим, – сказала Катя. Сжав кулак, она торопливо убрала его за спину. – Спасибо тебе, мы никому не скажем.

Кирилл некоторое время буравил ее недовольным взглядом, после чего сказал:

– Ладно, пока. С днем рождения, – и спрыгнул с лавочки.

Когда его шаги удалились, Катя с Дианой переглянулись.

– Хотела отметить день рождения? Теперь отметим, – сказала Катя и захихикала. Глядя на нее, начала хихикать и Диана.

– Такого у меня точно никогда не было, – возбужденно проговорила она.

– Вы что, серьезно? – недовольно сказала Наташа. – А если п-поймают?

Аня, все это время сидевшая на своей кровати, подошла к сокамерницам. Ей тоже было интересно, что происходит. Катя пару секунд смотрела на нее, словно раздумывала, можно ли ей доверять, а потом достала из-за спины руку и раскрыла ладонь.

Аня осторожно взяла клочок бумаги и развернула его. Внутри лежал кусок гашиша размером с горошину.

– Ничего себе, – только и сказала Аня.

– Будешь с нами? – спросила Диана.

– Не знаю, – ответила Аня и покосилась на камеру в углу. Остальные проследили за ее взглядом.

– Это мы исправим, – решительно сказала Катя. – Завесим Иркину кровать одеялами, как раз будет не видно.

– Этот хрен точно мент, – безапелляционно сказала Наташа. Как обычно, когда она волновалась, ее заикание пропадало. – Вы только закурите, прибегут другие менты. Это он специально вам дал, чтобы подловить.

Диана беспомощно перевела взгляд с Наташи на Катю. Ей явно хотелось, чтобы Наташа ошиблась, но она встревожилась.

– Да ты же сама сказала, что он на мента не похож! – напомнила Катя.

– Не похож, – угрюмо согласилась Наташа. – Но я ему не верю. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Чепуха это все, – отмахнулась Катя. – Зачем ему вообще нас ловить? Покурим быстро, никто не узнает. Ты же хотела отметить день рождения!

Диана нерешительно переминалась с ноги на ногу.

– А если сюда кто-нибудь зайдет, пока вы дуть будете? – зловеще спросила Наташа. – Да и запах не сразу выветрится.

Это, кажется, на секунду поколебало и Катю, но она тут же взяла себя в руки.

– Чем дольше мы не курим, тем больше риск, что у нас это найдут и будет только хуже. Давай, Диана, решай. Или дуем, или выкидываем.

Диана с несчастным видом посмотрела на нее, потом снова на Наташу, потом на Аню. Катя выглядела дерзко. Наташа – непримиримо. Аня пожала плечами.

– Ладно, давай дуть, – наконец решилась Диана.

Катя заулыбалась, Наташа недовольно цыкнула.

– Я вас предупредила, – прокаркала она сверху.

– Не нагнетай, – дружелюбно сказала ей Катя.

Она подошла к тумбочке, возле которой они хранили пустые пластиковые бутылки, и выбрала наименее мятую. Диана тем временем завесила бывшую Иркину кровать – одним одеялом с торца, другим – с боковой стороны. Одеяла она пропихнула под матрас Наташи, обитавшей сверху. Та мрачно за ней наблюдала, но ни слова больше не говорила.

Помахивая бутылкой и всем своим видом изображая крайнюю степень расслабленности, Катя подошла к кровати и села в образовавшееся укрытие. Раскурив сигарету, она приставила ее горящий конец к бутылке и прожгла в ней дыру. Диана села рядом с ней, Аня – на соседнюю койку.

Отщипнув крохотный комочек гашиша, Катя расплющила его в пальцах и осторожно поместила на горящую сигарету. Вставив ее в дыру в бутылке, она зажала отверстие пальцем. Аня завороженно наблюдала, как густой молочный дым заполняет бутылку.

– Ну, ты первая, – торжественно сказала Катя и протянула бутылку Диане, продолжая зажимать отверстие пальцем.

Диана сначала помедлила, но уже в следующую секунду решительно отвинтила крышку и глубоко вдохнула в себя дым. Его густой белый цвет разом поблек до полупрозрачности. Диана оторвалась от горлышка, плотно сжав губы и почему-то выпучив глаза. Катя тут же вдохнула в себя весь оставшийся дым, словно выпила. Молча, не дыша, они посидели с Дианой несколько секунд, а потом почти синхронно с шумом выдохнули. Запахло травой.

– Ох, мощно, – хрипло произнесла Диана и тут же закашлялась.

Катя захихикала, одновременно отщипывая новую порцию гашиша и кладя ее на сигарету. Бутылка снова наполнилась дымом, и теперь Катя протянула ее Ане.

– Я? – неуверенно спросила Аня.

– Решай скорее.

Аня посмотрела на мглу внутри бутылки и подумала: будь что будет. Не давая себе времени усомниться, она наклонилась и сделала большой вдох.

Легкие продрало, в глазах защипало, а руки и ноги почти сразу же сделались ватными. Аня задержала дыхание на несколько мгновений. Ощущение ватности нарастало стремительно. Как хорошо, что она сидит. Аня выпустила дым. Хотелось растечься по кровати, хотя заранее казалось, что даже в этом случае расслабление будет неполным. Внутри Ани все вдруг стало таким невесомым, что само наличие тела уже казалось слишком обременительным. Она откинулась на подушку и стала созерцать своих сокамерниц.

Они сидели, фигурно расположившись на двух ярусах кровати перед ней: Катя с Дианой снизу в основании треугольника, а мрачная как туча Наташа – сверху. Катя то и дело прыскала от смеха и что-то возбужденно говорила Диане – Аня не пыталась разобрать слова, они звучали для нее слитно, как шум реки. Диана выглядела осоловевшей и изредка кивала.

Аня блаженно прикрыла глаза. Даже подумать о том, чтобы пошевелиться, а уж не дай бог встать, было невозможно. Все проявления окружающего мира – голоса, шероховатость простыни под ладонями, солнечный блик, гревший колено, – доходили как будто издалека.

Аня открыла глаза.

Перед ней сидели не ее сокамерницы. И как только она посмотрела на них, они замолчали и посмотрели на нее.

То, что это были не ее соседки, Аня скорее ощущала, чем видела: почему-то она вообще не могла увидеть их целиком. Они распадались для нее на части, словно одним взглядом она не могла вобрать в себя их облик сразу. Аня видела, как ослепительно, металлическим блеском отливают на солнце Катины волосы, глаза Дианы, черные как тоннели, Наташины ключицы, выпиравшие из-под кожи так остро, словно сейчас распорят ее. Аня пыталась расфокусировать взгляд, чтобы три сидящие перед ней фигуры поместились в него, но продолжала выхватывать только отдельные черты: желтые заостренные зубы, длинные ресницы, плавный скат плеча, блестевшего, как воск. Аня знала, что существа, сидящие перед ней, не люди, и одновременно боялась увидеть их и не могла не смотреть. Она продолжала блуждать по ним взглядом, натыкаясь на новые детали, пока не поняла – в этом сломанном калейдоскопе ее спасение, защитный механизм ее мозга. Если бы она смогла охватить этих существ одним взглядом, то не вынесла бы их вида.

Аня зажмурилась, и чувства вдруг разом нахлынули на нее: она услышала, как Катя говорит: “А какой был самый странный подарок, который тебе дарили на день рождения?”, поняла, как затекла шея из-за неудобного положения на подушке и как накурено в камере.

Она открыла глаза: ее совершенно обычные соседки сидели перед ней – Диана и Катя снизу, Наташа на верхней койке.

“Я схожу с ума”, – почти буднично подумала Аня. Сил испугаться снова после того, что она пережила утром, не было, да и гашиш все обезразличивал. Она рассматривала арестанток с интересом: надо же, как причудливо работает ее голова – только что они не могли собраться для нее в единое целое и казались пришельцами из иного мира, а вот теперь сидят перед ней, обычные и видимые как на ладони.

– Мне два года назад на день рождения подружка подарила курсы минета, – тем временем сообщила Диана.

– Что? – захохотала Катя.

– Курсы минета. Мы с ней вместе пошли.

– Чего т-только не придумают, – с отвращением проговорила Наташа.

– И на чем вы там тренировались? – продолжала веселиться Катя.

Диана сделала еще одну затяжку и лениво произнесла:

– Да фигня это все. На резиновых членах тренировались. Сидели за партами, на каждой сверху был прилеплен член. Все эта вела баба, которая последний раз сексом занималась двадцать лет назад, судя по виду. Она ходила по рядам и говорила, что нужно делать – здесь полижите так, а здесь эдак.

– Фу-у-у! – закричала Катя и снова расхохоталась. – Какой кошмар! И что, ты чему-то научилась?

– Я сразу сказала – мне эта ваша наука не нужна, – высокомерно сказала Диана. Она медленно полулегла на кровати и блаженно вздохнула. – Я сама кому хочешь могу мастер-класс провести. И доказала.

– Как? – спросила Аня. Она по-прежнему чувствовала себя очень расслабленной. Страх и непонимание от всего, что с ней происходит, существовали в другой вселенной – в этой можно было не беспокоиться. К тому же наблюдение за Дианой действовало на Аню умиротворяюще – плавность ее движений, неспешность речи казались такими правильными, что хотелось вечно смотреть и слушать.

– Ну, эта баба сказала, что под конец обучения мы попробуем освоить глубокий минет. И что тот, кто сможет его сделать и продемонстрировать остальным, получит титул “королева минета”. Все, что требовалось, – до конца проглотить резиновый член.

– И ты?.. – завороженно спросила Катя, кажется впервые перестав хихикать.

Диана развела руками и слегка наклонила голову, словно артист на сцене. Катя снова засмеялась.

– Ненормальные, – проворчала сверху Наташа. – Н-нашли что обсуждать. И травой вашей пасет уже на всю хату.

Катя высунулась из-под верхнего яруса, чтобы увидеть ее, и спросила:

– Теперь ты расскажи какую-нибудь историю про секс. Что-нибудь стыдное.

– Нет у м-меня таких историй, – отрезала Наташа.

– Ну расскажи! – принялась клянчить Катя. От травы она стала игривой, как котенок. Сейчас Аня не чувствовала от нее никакой угрозы. – В тюрьме у вас наверняка что-нибудь было! А это правда, что там всех насилуют?

– Д-дура ты, что ли? – в сердцах спросила Наташа.

Катя опять захихикала, но не унималась:

– Ну, я сто раз слышала, что в колониях бабы парами живут.

Наташа с явной неохотой кивнула:

– М-многие и живут. Если долго сидишь, то прицепляешься к кому-то. Я лично мало сидела. И у меня муж есть!

– Тебе бы, Катька, легко в тюрьме было, – вальяжно заметила Диана. – Ты и так с девушкой встречаешься.

Катя снова плюхнулась на свое место.

– Чуть-чуть осталось, – объявила она, разворачивая бумажку. – Надо добить. Будешь?

Аня помотала головой.

– Ну, тогда что-нибудь расскажи. У тебя есть какие-нибудь стыдные истории?

– Меня однажды чуть из университета не выгнали за голые фотографии, – благостно улыбаясь, сказала Аня.

– Вы все какие-то извращенки! – вскричала Наташа, упала на подушку и демонстративно повернулась к сокамерницам спиной.

– Рассказывай! – обрадовалась Катя. Она с ювелирной точностью уронила крошку гашиша на зажженную сигарету и вставила ее в бутылку.

Аня проснулась от того, что Диана и Катя громко переговаривались и шуршали пакетами.

– Я тебе на этой неделе позвоню, и договоримся, – говорила Катя. – Может, на выходных тогда побухаем.

– Я на выходных на даче могу быть. Но ты позвони, не на этих, так на следующих.

– У тебя дача есть?

– Да это не у меня, у мужа. В Тверской области.

Аня укрылась одеялом с головой, но сон больше не шел. Она продолжала ловить возбужденные голоса соседок и по звуку угадывать, что они делают: вот одна пошла к раковине, заскрипела мыльницей, не с первого раза приладив крышку, вот другая вытряхнула кроссовки из пакета, и они пружинисто стукнулись об пол. Аня чувствовала зависть – не столько от того, что ее сокамерницы освобождались, сколько от того, что они делали это вместе. Они вдвоем теперь были как будто по другую сторону, на шаг впереди, в то время как она сама уныло плелась в хвосте.

Сдавшись под напором их деятельной энергии, Аня перестала притворяться спящей и села на кровати.

– Собираетесь? – риторически спросила она, оглядывая разбросанные по кроватям вещи.

– У меня тут, оказывается, столько барахла, – сообщила Диана, в этот самый момент заглядывая в очередной пакет. – Хочешь, шлепки тебе оставлю?

– Нет, спасибо.

– Шампунь еще могу оставить и крем для рук.

– Крем для рук давай.

Катя тем временем переоделась в джинсы, нахлобучила на голову кепку и плюхнулась на пустую койку. Диана покосилась на нее и насмешливо заметила:

– Тебе до выхода еще два часа.

– Приближаю, как могу.

Утренний обход бывал примерно в девять утра, Катя освобождалась в девять пятнадцать. Не высидев на кровати и пяти минут, она вскочила и принялась расхаживать по камере, как тигрица в клетке. На каждый скрип ворот, шарканье в коридоре, звяканье ключей Катя вздрагивала и впивалась глазами в дверь. Никто, однако, к ним не входил. Обычно утренние часы проходили быстрее всего – в полусне, в разговорах, без назойливого радио. Сегодня даже Ане казалось, что время до обхода тянется вечно.

Наконец из коридора донеслось хлопанье дверями и громкие голоса – верный знак, что обход начался. Катя, снова едва усевшись на кровать, тут же вскочила. Дверь открылась, и Катя в два прыжка оказалась перед ней.

– Который час? – вскричала она.

Толстощекий дежурный, одной ногой уже шагнувший в камеру, поспешно отступил обратно за порог.

– Восемь тридцать, – неуверенно произнес он, разглядывая Катю с опаской.

Та взвыла:

– Не может быть! Еще сорок пять минут!

Она поплелась обратно к кровати, а дежурный, все же вспомнив, кто тут главный, приосанился и вошел в камеру.

Перечислив три фамилии и отметив что-то у себя в тетрадке, он спросил:

– А ты, Вилкова, значит, сегодня выходишь?

– Да! – отозвалась Катя.

– И я сегодня выхожу, – забеспокоилась Диана, – вы про меня там не забыли?

– Всех выпустим, – успокоительно сказал дежурный. Аня помнила, что он вообще-то не самый разговорчивый здесь, но, кажется, сегодня у него было хорошее настроение. – Одна ты у нас тогда останешься?

Аня пожала плечами.

– Не грусти, подселим к тебе кого-нибудь, хе-хе. Будет компания!

Дежурный вышел из камеры, а Аня мрачно подумала, что одиночное заключение за последние дни превратилось в предел ее мечтаний. Все же спецприемник хорошо обучал довольствоваться малым.

Следующие полчаса прошли под нескончаемое Катино нытье – как только за ментом закрылась дверь, она спросила у соседок, сколько, по их мнению, уже прошло минут, покурила, спросила снова, переобулась в кроссовки, потом снова в шлепки, потом снова в кроссовки, спросила еще раз, покурила, повертелась перед зеркалом, спросила опять, поругалась с Дианой, потому что та отказалась отвечать, и наконец замолчала. Впрочем, молчание ее длилось недолго: она опять начала расхаживать по камере и горько сетовать вслух на отсутствие часов. Когда дверь в их камеру снова отворилась и блондинка, откатывавшая Ане пальцы, кивнула Кате, что пора выходить, все три сокамерницы вздохнули с облегчением.

Катя ринулась к Диане и крепко ее обняла, на ходу бормоча, что позвонит ей прямо сегодня и договорится о встрече, потом – заметно сдержаннее – обняла Аню. Когда она только потянулась к ней, Ане показалось, что ее недавний ночной кошмар сейчас повторится. По Катиному лицу словно прошла рябь, и на долю секунды оно как будто снова заострилось, придав ей угрожающий вид, но это впечатление схлынуло так же быстро, как появилось. Катя заключила Аню в объятья и тут же сделала шаг назад. Когда она отвернулась, Аня еле заметно передернула плечами – не то чтобы ей было противно или страшно, но Катино прикосновение отозвалось у нее внутри чем-то смутным и волнующим.

Без подружки Диана резко посерьезнела. Устроившись на кровати, она со строгим лицом принялась что-то писать в блокноте.

– А ты когда выходишь? – спросила Аня. В тишине ее голос прозвучал неуверенно и почти жалобно, и она разозлилась на себя.

– В десять.

– Ты очень терпеливо ждешь.

– А толку суетиться? Раньше-то все равно не выпустят.

Аня подождала, что Диана скажет что-нибудь еще, но та молчала, сосредоточенно водя ручкой по бумаге. Аня взяла книгу и села читать.

Диана сохраняла королевское спокойствие до тех пор, пока окошко в двери не отворилось и блондинка не прокричала в него: “Орлова! Через пятнадцать минут выходишь!” Тут она вскочила и принялась собирать вещи – точнее, перекладывать их с места на место, потому что собраны они были еще ранним утром. Аня наблюдала за ней из-за книжки. Когда в замке завозился ключ, Диана просияла.

– Ну, пока! – возбужденно проговорила она, подбегая к Ане. Та встала навстречу, они обнялись, и Диана тут же кинулась за своими пакетами. – Крем я тебе на раковине оставила!

– Спасибо! – торопливо крикнула вслед Аня, но Диана уже выскочила из камеры, и дверь за ней тут же закрылась. Аня наконец-то осталась одна.

Растерянно оглядев комнату, она сделала несколько шагов и остановилась в ее центре. Чувства были смешанными. С одной стороны, Аня ощущала пустоту – все эти дни камера была заполнена арестантками, казалась шумной и живой. Теперь Аня вдруг испытала одиночество. Что-то похожее она чувствовала, когда уезжала из все того же летнего лагеря – даже если она не скучала по отдельным людям, она скучала по прошедшему времени. С другой стороны, в этом одиночестве Аня как будто бы резко возвеличилась. Все теперь принадлежало ей. Можно было лежать на любой кровати, сидеть на подоконнике, потому что там больше никто не курил, открывать и закрывать окна, когда вздумается. Можно было даже не включать воду перед походом в туалет. Аня задумчиво прошлась по камере, инспектируя свои владения. Подумав, решила, что Дианино место у стены самое козырное, и перетащила туда свою постель. Потом пощупала каждую подушку и выбрала ту, что пожирнее. Оглядела запасы еды – у нее оставался один доширак, пакет сушек, конфет и много-много чая. Как раз захотелось есть. Аня привычно направилась к кровати, на которой в ворохе одеял хранилась бутылка с кипятком. Бутылка была, но пустая – утром никто не ходил на завтрак и не наполнил ее. Аня подумала, что в оставшиеся два дня ей придется самой организовывать быт. В этом тоже было что-то приятное. Сев на свое новое место, Аня открыла пакет сушек и продолжила читать.

Вскоре заиграло радио. Пребывая в умиротворенном расположении духа, Аня легко проигнорировала его. Однако спустя полчаса она обнаружила, что перевернула за это время всего две страницы. Когда в камере находились соседки, радио было проще терпеть, но теперь каждое слово, доносившееся из него, западало Ане в голову. Встав, она подошла к радиоточке и внимательно ее оглядела. Подобраться к ней было почти невозможно – она находилась слишком высоко над дверью. К тому же, даже если бы Ане удалось, это не помогло бы – сетчатый щиток, закрывающий динамик, выглядел надежно привинченным. Аня вернулась на кровать и легла на подушку, плотно прижав к ней ухо. К ее разочарованию, второе ухо все еще слышало достаточно хорошо. Аня взяла подушку с другой кровати и положила ее на голову сверху. Стало сумрачнее, тише и неудобнее. Читать в таком положении точно бы не вышло.

Порывшись в своих вещах, Аня нашла пачку ватных дисков – их в камеру ей передали, а косметику, которая для них предназначалась, – нет, потому что упаковка была непрозрачная. Свернув из дисков самодельные беруши, она затолкала их в каждое ухо и снова взялась за книгу. Сидеть с заложенными ушами тоже оказалось так себе – теперь Аня не слышала вообще ничего, кроме звуков, которые производили ее собственные движения. Они доносились глухо и шли как будто изнутри нее. Впрочем, выбор между этим неудобством и несмолкающим радио Аня делала, не задумываясь.

Читать, однако, ей быстро надоело. Ужасно хотелось есть, сушки только раззадорили аппетит. Чтобы отвлечься, Аня походила по камере, помыла руки и помазала их кремом. Стоя перед раковиной, заглянула в мутную зеркальную пленку над ней – ничего, кроме ее собственного лица, там не отражалось.

Аня не знала, откуда взялась эта уверенность, но она чувствовала, что вместе с соседками ушли и галлюцинации. Она как будто стала яснее мыслить, и это несло чувство такого благостного освобождения, что даже пребывание в спецприемнике становилось легче. Вчерашняя мысль, что ее видения – не видения вовсе, а правда, была, очевидно, симптомом отчаяния. В конце концов, мало кто может со спокойной душой принимать свое помешательство, вот она и искала лазейки. Но сегодня благодаря этой неожиданной ясности в голове Аня отчетливо понимала: в последние дни у нее совершенно расшатались нервы, вот она и напридумывала бог весть что. Дело, конечно, не в соседках, а в стрессе из-за ареста. Сейчас она пообвыклась, да и выходить скоро – вот самочувствие и пошло на лад.

Улыбаясь про себя, Аня отвернулась от умывальника – и тут же с воплем отскочила, врезавшись в раковину. В метре от нее стояла темная фигура. Фигура, впрочем, тоже шарахнулась в сторону, и Аня запоздало поняла, что это всего-навсего юный мальчик-мент. Дрожащими руками она вытащила беруши. Полицейский смотрел на нее дикими глазами.

– Вы чего кричите?! – сипло спросил он.

Аня порозовела.

– Извините, – пробормотала она. – Я не слышала ничего. От радио спасаюсь.

Она покосилась на радиоточку, мальчик покосился вслед за ней.

– Я вообще-то пришел чай попросить, – брякнул он, продолжая разглядывать радиоточку.

– Чего?

– Да чай попросить. Если у вас много. Если нет, то мы брать не будем. Там у Анатольича сегодня день рождения. Ну, у дежурного. Торт там. А ни у кого чая нет.

Полицейский наконец-то обернулся к ней и неуверенно улыбнулся. Аня продолжала изумленно пялиться на него, пока не опомнилась.

– Да берите, конечно. – Она торопливо подошла к тумбочке и протянула мальчику коробку с чаем.

– Да нам столько не надо, – замахал тот руками, – я несколько пакетиков только возьму!

Он аккуратно один за другим вытащил шесть пакетиков и положил их себе на ладонь.

– Вот, нам хватит. Спасибо. Мы бы вам торт принесли, но не положено.

– Может, вы тогда хоть радио выключите?

Мальчик виновато покачал головой:

– Тоже не положено.

Аня тоскливо вздохнула:

– Обед-то хоть скоро будет?

– Скоро! – обрадовался полицейский. – Я вас первую отведу!

Проводив его глазами, Аня вернулась на кровать и легла на живот, подперев подбородок кулаком. Надо было хоть кипяток у них попросить. Хотя, может, и кипяток “не положено”? Торт еще этот. Есть и так хотелось, а от мыслей о торте – обязательно жирном, белом, с кремовыми розочками – становилось совсем уж невыносимо. До выхода оставалось каких-то два дня, но они явно обещали быть самыми долгими в Аниной жизни.

К моменту, когда ее наконец-то повели на обед, Аня успела посидеть на подоконнике, почитать еще, перебрать все свои вещи, отжаться от кровати и исследовать содержимое тумбочки. В ней оказался журнал “Лиза” за декабрь прошлого года, и Аня развлекалась чтением рецептов к новогоднему столу, пока из развлечения это не превратилось в пытку.

– Ой, кто это к нам пришел, – пропел вчерашний белолицый парень-баландер. Аня с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. – А где же твои подружки?

– Вышли.

– И ты что, теперь одна осталась? Скучаешь, наверное? Ну, я тебе сейчас компанию составлю.

– А что на первое?

– Борщ.

Аня мысленно застонала.

– А на второе?

– Котлета с гречкой.

– Давай только второе.

Парень зачерпнул из бадьи гречку и шлепнул ее в миску.

– Пять минут назад привезли, еще горячая, – хвастливо приговаривал он, словно имел непосредственное отношение к температуре гречки. – Давай я тебе побольше положу. Хочешь две котлеты?

– Но тогда ведь кому-то не достанется? – с подозрением уточнила Аня.

– Ну, подумаешь, кому-то не достанется! Какому-нибудь алкашу, или наркоману, или кто тут еще сидит. Их не жалко, я лучше тебя накормлю!

– Не надо мне вторую котлету, – отрезала Аня и почти вырвала миску из рук парня. Обойдя стол, она села так, чтобы держать его в поле зрения. Садиться к нему спиной было неуютно.

Парень тем временем выскочил из кухни и сел напротив.

– Как тебя зовут? – спросил он елейным голосом.

– Аня.

– Какое красивое имя. Анюта. Буду звать тебя Анюта. А меня Сергей.

– Не надо звать меня Анюта.

– Ну а как тебя звать? Как тебе нравится? Нюта? Нюша? Анита? – Он захихикал, как будто сказал отличную шутку.

Аня смерила его ледяным взглядом.

– А парень у тебя есть? – пошел в атаку Сергей. Аня поперхнулась кашей.

– Тебе какое дело? – спросила она от неожиданности грубее, чем хотела.

– Ну, ты вон какая красивая. Будет у нас с тобой любовь.

Сергей широко улыбался, и это придавало ему сходство с мультяшным сытым котом.

– Не будет у нас любви, – на всякий случай сообщила Аня, как будто этот факт в самом деле нуждался в уточнении.

– Да чё ты как эта? – глубокомысленно вопросил Сергей, продолжая улыбаться, и вдруг быстро пересел к ней на лавку. – Я тебе что, не нравлюсь?

Аня оторопела от такой внезапной прыти. Помедлив секунду от изумления, она передвинула тарелку с обедом и сама отсела на полметра в сторону.

– Не нравишься.

– Ну, значит, понравлюсь, – беззаботно ответил Сергей и снова придвинулся к ней вплотную, приобняв за талию.

Аня вскочила и беспомощно посмотрела на дверь столовой. Обычно рядом с ней на стульчике нес дозор кто-то из ментов, но не в этот раз. То ли Аня была на таком хорошем счету, то ли все были заняты празднованием дня рождения, но, проводив ее на обед, менты растворились в недрах спецприемника. Впервые Аня была не рада отсутствию полиции.

К счастью, в этот момент из кухни вышел Виктор Иванович с миской борща, а вслед за ним незаметный баландер. Аня не знала, как его зовут, и все еще ни разу не слышала его голос.

– Слышь, Иваныч, мне борщ захвати, – развязно приказал Сергей.

– Еще чего, – буркнул Виктор Иванович. – Сам сходи. Я тебе в прислужники не нанимался.

– Да чё ты сразу. Я ж просто попросил. Ну ладно, и схожу. Не видишь ты, что ли, я с девушкой красивой общался.

Сергей встал и разболтанной походкой направился на кухню, а Аня снова села за стол. Присутствие других людей и особенно знакомого Виктора Ивановича вернуло ей уверенность.

К сожалению, Сергей не заставил себя долго ждать и через минуту снова плюхнулся на лавку рядом с Аней. Она опять демонстративно отодвинулась.

– Что, одна ты теперь осталась? – тем временем добродушно расспрашивал ее Виктор Иванович. – Долго тебе еще тут куковать?

– Слышь, дед, не разговаривай с ней, – надменно перебил его Сергей. – Она ни с кем разговаривать не хочет, только со мной. Правда, зайчонок? У нас любовь.

Аня уставилась на него с ошеломленным видом. Ничего подобного с ней никогда не происходило – или, по крайней мере, так давно не происходило, что она забыла, как реагировать. То, как Сергей держался, казалось Ане немыслимым. В голову пришло сравнение, что она как аристократка, перед которой на стол шмякнулся таракан: так растерялась, что не знает – позволительно ли визжать и бить его тапком или нужно собрать волю в кулак и игнорировать.

– Я тебе не зайчонок, – промямлила наконец Аня и тут же с досадой подумала, что из всех ответов она выбрала худший.

– А кто ты? – тут же засюсюкал Сергей, приподняв брови, словно ее слова очень его позабавили. – Рыбка? Котик? Буду тебя называть, как ты скажешь.

– Не надо меня никак называть, – огрызнулась Аня. – Вообще не надо со мной разговаривать.

– У-у-у, да ты девчонка с характером. Мне такие нравятся! – обрадовался Сергей и опять пододвинулся к ней вплотную, прижавшись своим бедром к Аниному.

Аня снова вскочила и пересела на противоположную сторону стола, где расположился Виктор Иванович с незаметным баландером.

– Да отстань ты от нее, – проворчал Виктор Иванович. – Не видишь, что ли, бегает от тебя.

– Ты в наши отношения не лезь, в миску свою смотри, – надменно бросил Сергей и, повернувшись к Ане, вновь расплылся в своей сытой улыбке. – А за что ты сюда попала, красавица?

Аня хотела было снова огрызнуться, но вдруг подумала – а что, если правдивый ответ его отпугнет?

– За политику. На митинги хожу.

– За поли-и-итику? И я за политику!

– И ты? – почти с ужасом переспросила Аня.

– Конечно. Меня без прав мусора поймали, а батя отказался бабки платить. Такая у него политика!

Сергей расхохотался тоненьким смехом. Аня запихнула в рот последнюю ложку каши и решительно встала.

– Кипятка мне нальете, пожалуйста? – попросила она Виктора Ивановича.

– Конечно, давай сюда, – тут же засуетился он.

– Сам налью! – встрял Сергей и грубо выхватил у него бутылку. – Все для тебя делать буду, красавица, вот увидишь, – приторно добавил он, поворачиваясь к Ане.

Когда он скрылся на кухне, Аня только порадовалась. Она слышала, как звонко журчит вода, наполняя бутылку, и чувствовала облегчение, что сейчас наконец-то сможет спрятаться в своей камере, где никого больше не будет.

Сергей поставил бутылку на бортик окошка для раздачи и выразительно посмотрел на Аню. Она нехотя подошла и протянула руку.

– Не-а, – игриво сказал Сергей, накрывая горлышко бутылки ладонью. – Отдам за поцелуй.

– Чего? – снова опешила Аня.

Сергей повернулся к ней щекой и два раза стукнул по ней пальцем.

– Ты совсем с ума сошел?! – вспылила Аня. – Ты что ко мне пристал? Дай сюда!

Она рванула бутылку за ручку – описав в воздухе полукруг, она повисла у Ани в руке. К счастью, не расплескалась – крышка была закручена плотно. Сверкая глазами, Аня выскочила из столовой, слыша, как Сергей прощается с ней “до прогулки”.

Спустившись с лестницы, Аня обнаружила, что выход в коридор, где находились камеры, заперт. Она гневно потрясла решетку. В глубине души Аня немного боялась, что приставучий Сергей пойдет за ней, а бежать будет некуда.

– А вы разве не должны меня караулить, пока я на обед хожу? – накинулась она на мальчика-полицейского, когда он наконец подошел к решетке. Судя по его лицу, Анина претензия застала его врасплох.

– А что, надо было? – растерянно спросил он.

Аня хотела возмутиться, заявить, что в их отсутствие к ней приставал какой-то идиот, но в последний момент остановилась. Ябедничать было совсем уж глупо. Приняв надменный вид, она прошествовала мимо полицейского в открытую решетку, подождала, пока он поспешно отпер перед ней дверь камеры, и скрылась внутри.

Оставшись одна, Аня заварила себе чай, устроилась на кровати и снова взялась за книгу. Из головы у нее, однако, не шел Сергей с его приставаниями. Странно, наверное, было придавать этому такое значение, но контраст между тем, что Аня привыкла считать оскорбительным, и тем, что считалось таковым у большинства, был слишком явным.

Аня начала осознанно считать себя феминисткой примерно тогда же, когда увлеклась политикой. Сейчас она объясняла это тем, что ей просто стало нужно постоянно за что-то бороться – за свободную Россию или за права женщин, не имело значения. Нельзя сказать, что прежде она отличалась консервативностью – Аня вообще не задумывалась о таких вещах. Это теперь, четко относя себя к социальной группе “женщины”, она воинственно отстаивала свои права – раньше, пока она никуда себя не относила, она и не чувствовала себя ущемленной.

Проблемы с женскими правами, по Аниному наблюдению, разделялись на два типа: одни было принято осуждать, над другими – смеяться. К первым относилось домашнее насилие или женское обрезание, а ко вторым – вещи менее очевидные и оттого более дискуссионные. Позволительно ли мужчине делать женщине на работе комплимент за внешность? Можно ли использовать слово “проститутка” как ругательство? Насколько уместно рекламировать машины с помощью полуобнаженных моделей? Это обсуждали в фейсбуке, и Аня с большим увлечением читала все посты. В ходе таких споров обязательно возникал человек, который укоризненно напоминал, что, пока сытая московская публика выясняет допустимость слова “телочка”, в остальной России женщин насилуют и убивают. Спорщики всегда были вынуждены оправдываться, и Аню это злило: она вовсе не считала, что одна проблема реальнее другой, но также прекрасно знала, что ей самой повезло. Она находилась на вершине пирамиды, на которой было позволено вести просвещенные дискуссии и интересоваться более тонкими вещами. Эта вершина была крохотная, как острие иголки, а ниже сгущался дремучий ужас, где женщины боролись за право оставаться целыми, невредимыми и живыми. Аня об этом помнила, но не могла не радоваться, что для нее обстоятельства сложились иначе.

Топчась на своей вершине много лет, Аня почти перестала бояться с нее упасть. Ее родственники, друзья и знакомые обступали Аню стеной, за которой она чувствовала себя в безопасности и не задумывалась о том, что может оказаться в менее дружелюбной обстановке. Спецприемник напоминал, что на самом деле это довольно просто. И дело было не в особенной ужасности этого конкретного места. Аня мрачно думала, что большинство мест довольно ужасно, если делать о них вывод по тому, как в них относятся к женщинам. Неважно, насколько образованны или успешны люди, неважно даже, какого они пола, – идея превосходства мужчин впаяна в головы почти всем.

Аня больше не сомкнула глаз. Утро она встретила, сидя на кровати и глядя в пустоту перед собой. Спецприемник не спал вместе с ней: всю ночь Аня то и дело слышала шаги в коридоре и видела, как дежурившие менты открывали глазок на ее двери и заглядывали внутрь. Это подсматривание одновременно раздражало Аню и успокаивало, придавая обстановке иллюзию безопасности. Она хорошо понимала, что это всего лишь иллюзия.

Колеса на месте не было. Аня специально прошла вдоль стены несколько раз, ощупала ее, помахала руками в воздухе в надежде натолкнуться на невидимый предмет – ничего. В первую секунду Аня испытала соблазн поверить в это, признать, что у нее в очередной раз помутилось сознание, однако, поколебавшись немного, она твердо запретила себе так думать. Она знала: то, что произошло с ней сегодня, было реальностью. Алиса существовала на самом деле и то, что она заставила Аню почувствовать, – тоже. Просто без Алисы она не могла пробиться сквозь толщу покровов, за которыми скрывалась правда, и теперь ей оставалось только сидеть без сна, зная, что в камере по-прежнему есть что-то потустороннее и недоступное. С этой мыслью надо было как-то свыкнуться, и хотя у Ани волосы шевелились на голове от ужаса, она заставляла себя обдумывать это, чтобы побороть страх.

Чем больше она думала, тем отчетливее события последней недели обретали смысл. Несколько раз Аня тянулась к телефону, чтобы проверить свои предположения, но вспоминала, что телефона у нее нет. Даже в первые дни в спецприемнике это не расстраивало ее так сильно, как сейчас. Аня чувствовала, что стоит на пороге разгадки, но боялась поторопиться с выводами. Ей были нужны чужие знания как страховка, черным по белому написанные слова, которыми бы другие люди подтвердили ее собственные мысли. Без этого Аня боялась признаться в них даже самой себе. Сидя на кровати ночью, она раз за разом прокручивала в голове все, что с ней случилось, пока не почувствовала, что ее мутит от однообразных размышлений, которые никуда не ведут.

Завтрак стал для Ани настоящим облегчением, и она почти взбежала по ступенькам в столовую. Даже назойливый баландер Сергей казался ей сейчас приятнее, чем то неотвратимое прозрение, что безжалостно надвигалась на нее, пока она сидела одна в камере. Аня заявила, что будет завтракать, взяла миску с кашей и уселась за стол. Каша оказалась очень сладкой, поэтому Аня согласилась и на чай, от которого ее предостерегали соседки. Не зря – жидкость из помятого чайника и правда скорее напоминала заваренный веник, но Аня сейчас готова была на все, лишь бы не возвращаться в камеру.

Звуки столовой долетали до нее как сквозь ватное одеяло. Поначалу она не придала этому значения, но когда перед ней плюхнулся на лавку Сергей и что-то сказал, она с изумлением поняла, что почти его не слышит. Одно ухо как будто заложило.

– Чего? – переспросила Аня.

– Ты все одна и одна. Где твоя соседка, спит еще?

– Мою соседку с белой горячкой в больницу отправили.

– Не повезло, – сочувствующе сказал Сергей. – Опять поговорить не с кем будет.

Аня потеребила мочку уха, словно это должно было помочь лучше слышать. Ничего не изменилось.

Вернувшись в камеру, она пристально рассмотрела ухо снаружи в зеркальной пленке, потом как следует повозила в нем ватной палочкой. Незамедлительный эффект не наступил – впрочем, пока вокруг царила тишина, ощутить его было непросто.

Спать совершенно не хотелось. Единственное, о чем Аня могла думать, это о телефоне. Ей казалось, что если она еще несколько часов не зайдет в интернет, то лопнет от смутного предчувствия. Пройдясь туда-сюда по камере несколько раз, Аня заметила на полу возле своей койки цепочку, которую Наташа украла у дежурной. Подняв ее и потеребив в руках, она повесила цепочку на каркас кровати над своей койкой. Надо было чем-то себя занять. Аня открыла книгу и стала читать, но вскоре поняла, что просто переворачивает страницы, не видя слов. Сдавшись, она зарылась лицом в подушку. Сонливость, и следа которой не было еще пять минут назад, вдруг навалилась с неожиданной силой, и Аня уснула почти мгновенно.

Сон ее был беспокойным: Ане снилось, что она от кого-то убегала, за кем-то гналась. Она почувствовала, что ее похлопали по спине, резко обернулась и совсем близко увидела лицо Алисы с горящими глазами. Аня отшатнулась, глубже провалилась в темноту. Ее снова грубо потрепали по плечу. Она открыла глаза и подскочила на кровати.

Над ее койкой нависала дежурная с пустыми глазами. Лицо у нее было рассерженное, но, даже несмотря на это, невыразительное – в отличие от большинства людей, чье недовольство складывалось из нескольких видимых эмоций, на лице дежурной как будто была написана одна-единственная, неспособная его заполнить. Аня совсем забыла, что сегодня ее смена.

– Подъем! – резко сказала дежурная. – Или особое приглашение надо? Кричу-кричу.

Аня нехотя сползла с кровати, с грустью осознавая, что одно ухо по-прежнему плохо слышит.

– Фамилия!

– Да Романова же, – поморщилась Аня. Теперь, когда она была одна в камере, этот формализм казался ей еще бессмысленнее.

– Жалобы, пожелания?

– А когда приходит врач?

– Какой еще врач? – тупо глядя на нее, спросила дежурная.

– Ну, местный. У меня с ухом что-то.

– Ты хочешь к врачу сходить?

Аня вздохнула:

– Я же это и говорю. И обращайтесь ко мне на вы, пожалуйста.

Дежурная помолчала, разглядывая ее пустыми глазами.

– Придется подождать, – наконец процедила она и не вышла, а скорее выкатилась из камеры, покачивая округлыми боками.

Оставшись одна, Аня подошла к раковине и умылась. После короткого тревожного сна ее голова была тяжелая, как с похмелья. “Завтра, это все закончится уже завтра”, – пульсировала в ней одна мысль. Ане казалось, что она отделена от реальности – за окном вроде бы наконец-то установилась летняя погода, было слышно, как вода журчит по трубам, из коридора доносились спокойные голоса, но ее саму колотило от холода и беспокойства. Ане казалось, что все эти материальные, знакомые явления – бутафория, созданная для того, чтобы усыпить ее бдительность и сбить с толку. Ей нужно было держать оборону, не поддаваться обманчивому умиротворению.

Она попыталась снова уснуть, но почти сразу же в камере включили радио. Из-под бумажной наклейки оно звучало еле-еле, да и Анино оглохшее ухо неожиданно явилось преимуществом, но плюсы быстро закончились: оказалось, что плохой слух побуждал постоянное желание особенно внимательно прислушиваться. Через несколько минут Аня не выдержала и снова принялась ходить по камере.

В окне показалась рыжая голова Кирилла.

– Ты чё, одна теперь? – спросил он, пытаясь из-за решетки оглядеть все койки.

– Есть сигареты? – нервно спросила Аня, почти кидаясь к окну. Кирилл хмыкнул, достал из-за уха сигарету и положил ее на подоконник.

Аня торопливо подкурила от протянутой зажигалки и почти сразу закашлялась. Кирилл смотрел на нее снисходительно.

– Давно не курила, – пояснила Аня. От первых затяжек слегка закружилась голова. – А другого чего-нибудь покурить у тебя нет?

Взгляд Кирилла стал подозрительным.

– Нет. И так треть вам отдал.

Ане не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, и она рада была любой компании. Впервые за эти дни ей хотелось поговорить.

– Расскажи что-нибудь интересное, – попросила она.

Кирилл удивленно приподнял брови.

– У нас в камере сидит человек с железной челюстью, – брякнул он.

– Ее прямо видно?

– Да не видно, конечно. Там пластина какая-то в лице. В аварию попал.

– Звенит на металлодетекторах?

– Не спрашивал. В общем, у него есть жена и любовница. А свидание одно. И он все думал, кого из них попросить прийти. Думал-думал, а в итоге любовница сама первая прибежала. Теперь перед женой оправдывается, говорит, не надо приходить и ничего приносить, тут и так отлично кормят.

– Кормят, кстати, не так уж плохо, – заметила Аня. – Я думала, будет хуже.

– Да, я как-то в больнице лежал, и то говеннее кормили. Правда, это давно было. Оставить тебе еще сигарету?

– Оставь.

Кирилл просунул сквозь решетку помятую пачку, кивнул на прощание и спрыгнул с лавки.

Из-за бессонной ночи Ане казалось, что сегодняшний день уже длится вечно. Глупо, конечно, в ее положении было не спать ночью – когда спишь, хотя бы не ощущаешь времени. Теперь от нервного напряжения она снова не могла заснуть, хотя честно предприняла несколько попыток. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, она замирала и прислушивалась. Нетерпение изводило ее страшно. Ватное ухо – не меньше. Спустя пару часов бесплодного ожидания Аня чувствовала себя разбитой, как после тяжелой работы. Она пыталась утешить себя, что это последний полный день, но он казался непреодолимым, Ане не верилось, что он когда-нибудь закончится. Все предыдущие дни с момента ее задержания, казалось, прошли для нее быстрее, чем этот единственный, а ведь пока даже не наступил обед.

От безделья она выкурила еще одну Кириллову сигарету – в пачке их оказалось две. Голова опять закружилась, и захотелось прилечь, но, когда Аня сделала это, стало только хуже. Пришлось сесть прямо. Как люди вообще начинают курить, если на пути к зависимости их сначала ожидает преодоление этих мытарств? Аня не помнила, что она сама думала в первый раз. Возможно, ей казалось, что плата за взросление – это примирение со страданиями. Взрослые вообще часто издеваются над собой, заставляя себя полюбить невкусные вещи – пиво там или оливки.

Первая мысль, которая пришла Ане в голову, как только она открыла глаза, была: сегодня я выхожу.

Она сразу же села на койке и огляделась. Камера вдруг показалась ей уютной, как никогда. Можно было бы и еще десять дней просидеть в такой, великодушно подумала Аня. Ей все нравилось. Стены эти оранжевые – какой приятный оттенок, странно, что она не обращала на него внимания все это время. Просторно. Кровати не самые плохие, даже спина ни разу не болела. Аня перевела взгляд за окно. Там было пасмурно, но сегодня и это показалось ей удачей – зато не жарко. Аня опустила ноги с кровати и нащупала шлепанцы. Она чувствовала себя выспавшейся и отдохнувшей, и настроение у нее впервые за десять дней, начиная с самого первого в ОВД, было по-настоящему хорошим. Уже собираясь встать, она мазнула взглядом по изголовью кровати.

Рядом с ее подушкой лежала цепочка. Вчера перед сном она опять машинально крутила его в руках.

Ане хватило одного взгляда, чтобы ее воодушевление как рукой сняло. Все вчерашние мысли нахлынули разом. Привиделось ей все или произошло на самом деле? Неужели женщины в ее камере и правда мойры? Является ли она одной из них? Больное ухо, о котором Аня успела позабыть, вдруг как будто наполнилось глухотой – несмотря на то, что в камере было тихо, Аня теперь отчетливо чувствовала, что ничего им не слышит.

С кровати она встала, чувствуя себя разбитой старухой. От бодрости не осталось и следа. Дошаркав до раковины, Аня умылась и долго рассматривала себя в зеркальную пленку, надеясь разглядеть видимые доказательства своей божественной сущности. Увы, они явно не подлежали обнаружению. Из зеркала на нее смотрело совершенно обычное лицо: карие глаза, бледные губы, россыпь веснушек на щеках. Бывают на свете конопатые богини? Аня подумала об этом и даже фыркнула вслух – как будто на свете бывают какие-нибудь богини!

И хотя она каждую минуту напоминала себе: магии не существует, – она не могла перестать примерять ее на себя. Бредя обратно к кровати, Аня пыталась вспомнить, случалось ли с ней раньше что-нибудь мистическое. Может быть, она с детства управляет чужими судьбами, но просто не отдавала себе в этом отчет? Аня не знала, что именно ищет в памяти, и потому прыгала по воспоминаниям, как по льдинам на быстрой реке, нигде не задерживаясь.

Университет. Школа. Подружка Света с пятого этажа – у нее были волосы как золотое руно, и как-то, гуляя с Аней, она сорвала розу и вставила ее себе за ухо – Аня тогда подумала, что ничего красивее в жизни не видела. Одноклассник, который дразнил ее за очки, – однажды он особенно ее обидел, и она его ударила, а потом так испугалась, что убежала и проплакала весь день. Ей было девять, она проснулась среди ночи и услышала родительский разговор: мама просила отца поменять в коридоре лампочку, и голос у нее при этом был абсолютно чужой. Аня поскорее заснула снова, а утром родители сказали ей, что разводятся. Ей десять, она сидит на детском спектакле, и у нее ужасно мерзнут ноги, несмотря на меховые ботинки, – Ане хочется сбросить эти ботинки и обнять ноги руками, но так в театре вести себя нельзя, и она терпит. Ей девятнадцать, и они с Соней летним вечером забираются на крышу общежития и смотрят на небо, которое в Москве даже ночью остается дымно-розовым от рекламных огней. Все эти картинки мелькали перед Аней как слайды в проекторе, драгоценные и абсолютно пустые. Никаких ответов они не давали.

Тогда она решила подумать о чем-то более подходящем – например, о смерти. В конце концов, вокруг ее сокамерниц все умирали, может, разгадка кроется здесь?

Когда ей было тринадцать, у нее умер попугайчик – Аня вышла утром на балкон, а он лежал на дне клетки, неестественно оттопырив крыло. Она помнила, как долго его рассматривала и боялась, что ее застукает за этим мама – почему-то Ане казалось, что проявлять такой интерес к смерти, пусть и попугайчика, неприлично и ее обязательно поругают.

Сразу же следом Аня вспомнила, как умерла бабушка: последние дни она уже не приходила в сознание и только тяжело, хрипло дышала, лежа в маминой спальне. А потом однажды утром Аня проснулась и поразилась тому, какая в квартире тишина – и так поняла, что бабушки не стало. Она ждала, что сейчас испытает боль и опустение в сердце, но вместо этого чувствовала присутствие чего-то нового – словно смерть добавляла к сердцу, а не забирала у него. Раньше бабушка была обычным человеком, а теперь перешла в новое состояние, и отношение к ней стало сложнее. Аня пыталась это осмыслить и не могла. Как это – тебя не стало? Ане было пятнадцать, она переживала подростковый нигилизм и не желала обманывать себя ложными утешениями. Она не скорбела и не плакала, а, лежа на кровати, злилась на себя за скудость фантазии, потому что не могла вообразить, что такое умереть. Она могла представить себе, что бабушка уехала в Африку навечно. Могла представить, что она улетела в космос. Аня могла придумать любые условия, которые помешают ей когда бы то ни было увидеть бабушку или поговорить с ней еще раз, но то, что ее нет вообще, она представить не могла.

Этими двумя смертями исчерпывался весь Анин опыт, и ни к одной из них она сама отношения не имела. Она точно знала, что не желала никому смерти, и, честно говоря, даже с трудом представляла, каково это – пожелать такое.

Аня с надеждой перебрала в голове воспоминания о появлении людей на свет, но с младенцами дела у нее обстояли не лучше, чем с покойниками. Их тоже было двое – брат и сестра по отцовской линии, но, учитывая, что предшествовавшие их рождению девять месяцев Аня не подозревала об этом событии, она вряд ли могла на него повлиять.

Оставалось только признать, что даже если у нее и было божественное начало, оно дремало в ней так крепко, что различить можно было разве что его храп.

На завтрак Аню повел каменномордый мент. Сегодня утром он был почему-то особенно суров, не ответил на ее приветствие и смотрел в пол. Украдкой косясь на мента, пока они поднимались по лестнице, Аня думала, что одна из радостей освобождения заключается в том, что она больше никогда не увидит эту противную смену и особенно дежурную.

Баландер Сергей встретил Аню тоже как будто холоднее, чем обычно. Ее это даже оскорбило. Настроение опять начало выправляться (не в последнюю очередь оттого, что и баландера Сергея она больше не увидит), и Аня была настроена снисходительно. Она могла бы даже осчастливить Сергея беседой. Он, однако, выглядел сонным и шлепнул ей кашу в тарелку, даже воздержавшись от своих обычных шуточек.

Почти каждая вещь, которую Аня делала, приносила ей удовольствие – медленно поедая приторную кашу, она с наслаждением думала о том, что и каши этой ей больше не видать. Неожиданно все, что ее раздражало, стало озаряться светом ностальгии. Даже вяло переругивающиеся баландеры, даже пугающая дверь медицинского кабинета. Только не чай из веника. Он по-прежнему был отвратителен.

Вернувшись в камеру, Аня стала думать, чем бы ей убить время. Собираться было еще рано, хотя ей уже и не терпелось. Она посмотрела на незаконченную книгу, но поняла, что не сможет сейчас читать. Внутри Ани медленно, но неуклонно нарастало возбуждение. Она прошла по камере несколько раз. Ей хотелось запомнить каждый скол плитки, каждую щербинку в полу, чтобы потом рассказывать друзьям все подробности. Она представляла свой сегодняшний вечер на свободе – все придут к ней в гости, будут пить вино и слушать ее истории.

Станет ли она рассказывать про свои галлюцинации, подумала Аня и тут же ответила себе: конечно, не станет. Вне зависимости от того, насколько они реальны, говорить про такое стыдно. Да и вообще, хотелось выкинуть из головы всю эту мистику, а не умножать ее повторами.

Не выдержав бездействия, Аня все-таки начала собираться. Себе она сказала, что просто наводит порядок, но на самом деле аккуратно раскладывала вещи по кровати, попутно выкидывая ненужное. Забирать с собой из спецприемника не хотелось ничего – на всем был его след. Аня предпочла бы выйти налегке, но догадывалась, что “забыть” тут все вещи ей не дадут. Поэтому она просто старалась избавиться от всего, что могло бы сойти за мусор. На глаза ей опять попалась цепочка – Аня покрутила ее в руках и, не придумав, куда ее деть, сунула в карман.

За сборами ее и застала утренняя проверка. Стоя спиной к двери, Аня услышала знакомый лязг, обернулась и остолбенела.

В камеру вкатилась вчерашняя дежурная с тетрадкой в руке. Следом за ней вошли две женщины – одна каменномордая, которую Аня не видела в прошлой смене, другая – блондинка, откатывавшая ей пальцы. Став посередине камеры в своей любимой позе – широко расставив ноги, как вратарь, – дежурная посмотрела на Аню полым взглядом и сказала:

– Фамилия.

Анина оторопь вдруг сменилась самой настоящей ненавистью – она вспыхнула где-то в животе и мгновенно ударила в голову. В кино так показывают огонь в закрытой шахте: он закипает на ее дне, а потом за доли секунды взмывает ввысь. Аня смотрела на дежурную и почти не могла поверить, что в самом деле видит ее: стоило ей сегодня порадоваться, что они больше не встретятся, как вот она, стоит и спрашивает фамилию!

С трудом сдерживая себя, Аня сказала:

– Я же в камере одна. Вы мою фамилию выучили уже, наверное.

Дежурная продолжала рассматривать ее стеклянными глазами. Потом медленно моргнула и сказала:

– Фамилия.

– Романова, – сквозь зубы ответила Аня. У нее даже ладони внезапно стали холодные от злости.

Дежурная кивнула вполоборота, и каменномордая полицейская тут же направилась к Аниной кровати, снимая с пояса металлоискатель. Оттеснив Аню от койки, она принялась копаться в постельном белье. Все заботливо разложенные Аней вещи моментально оказались свалены в кучу.

– Жалобы, пожелания? – как ни в чем не бывало спросила дежурная.

На ее лице, как обычно, застыло отсутствие всякого выражения. Аня ощутила желание подойти и ударить ее по лицу – просто чтобы оно ожило. Надо же, только час назад она вспоминала, как плакала, ударив одноклассника.

– А что, сегодня снова ваша смена? – спросила Аня.

Дежурная не ответила, но вмешалась блондинка:

– Заменяет Юрия Александровича, – сказала она, как показалось Ане, с некоторым сожалением.

Дежурная снова слегка повернула голову – видимо, чтобы остановить блондинку, – но сама при этом не сводила с Ани глаз. Каменномордая полицейская наконец расправилась с койкой и отошла. Втроем они еще некоторое время молча озирались, словно в надежде разглядеть что-то противозаконное в камере, пока наконец дежурная не развернулась на каблуках и не вышла за дверь, виляя круглыми боками. Остальные вышли следом.

Аня проводила их взглядом, а потом плюхнулась прямо на свои скомканные вещи. Утром она так радовалась, что больше никогда не встретит эту отвратительную тетку, и теперь чувствовала себя обманутой и очень обиженной, правда, неясно кем. Вспомнилось, как вчера дежурная подло не пустила ее в душ. От несправедливости у Ани даже защипало в глазах.

Успокоившись, она снова принялась собираться, но теперь это не приносило такого удовольствия. Весь сегодняшний день должен был стать прощанием. Аня в своей голове отсчитывала то, что видит последний раз – ей остался один поход в столовую, один выход на звонки, одна прогулка. А дежурная все портила, потому что прощание с ней, как считала Аня, произошло вчера, но теперь она снова объявилась и нарушила ритуал.

Включилось радио. Несмотря на ухо, Ане показалось, что оно играет в полную мощность – видимо, окончательно высохший бумажный пластырь больше не помогал. Она попыталась оторвать его, но, подпрыгнув, поняла, что не достанет. Пришлось взять швабру и повозить ею по щитку, сдирая бумагу. Окостеневшая клякса шлепнулась к Аниным ногам. Тут же выяснилось, что с ней радио все-таки звучало тише. Вздохнув, Аня выкинула бумагу в ведро. В конце концов, мучиться оставалось недолго.

Как назло, на этой волне играла бесконечная дискотека восьмидесятых – помимо невыносимой, на Анин вкус, музыки, это означало еще отсутствие всяких вставок с новостями. Без них узнать, который час, было невозможно, а сегодня этого хотелось особенно.

Чтобы занять себя, Аня все-таки навела в камере порядок – выкинула недоеденные конфеты, неиспользованные стаканчики и пустые бутылки. Села на кровать, огляделась, ища глазами, что не на месте. Кроме ее угла, помещение выглядело пустым и неживым. Аня чувствовала себя как в прибывающем поезде – лес сменяется невысокими домами, которые по мере приближения к городу все растут и растут, появляются дороги, мосты и машины, соседи суетливо комкают постельное белье и несут проводнику. Ане тоже очень хотелось скомкать и выкинуть свое постельное белье, чтобы завершить церемонию сборов, но впереди было еще несколько часов ожидания, а сидеть на голом матрасе не хотелось. Приходилось терпеть.

Во дворе раздались голоса – кого-то вывели на прогулку. В надежде, что это камера Кирилла, Аня прильнула к окну. У него хотя бы можно было попросить сигареты. По двору вяло разбредались небритые заспанные мужики. Кирилла среди них не было. Разочарованная Аня уже хотела было отойти, но случайно поймала взгляд какого-то невысокого темноглазого человека, который тут же направился к ней.

– Красавица! – сказал он с акцентом и широко улыбнулся, показав золотые зубы. – Как твои дела, красавица?

– Нормально, – отозвалась Аня, но, чтобы показать, что разговаривать ей не хочется, отошла от окна и села на кровать.

Мужчину это не остановило. Он встал на лавочку и, пыхтя, почти вскарабкался на окно, повиснув на решетке.

– А много вас тут, красавицы? – спросил он, пытаясь разглядеть камеру.

– Я одна.

– Одна! – расстроился мужчина. – Скучно?

– Нет.

– А что делаешь?

– Читаю.

– А муж у тебя есть?

– Что? – вытаращилась Аня.

– У такой красивой девушки не может же не быть мужа, – расплылся мужик в золотой улыбке.

– Нет у меня мужа. И разговаривать мне не очень хочется.

– Как не хочется, когда ты одна сидишь! А что же у тебя мужа нет? Умер?

– Да не было у меня никакого мужа!

Мужчина опять заметно расстроился.

– Как же так! – сокрушенно сказал он. Казалось, ему хочется развести руками, но он не мог, продолжая смешно цепляться за решетку. – А сколько же лет тебе, красавица?

– Двадцать восемь.

Лицо у мужчины вытянулось.

– Двадцать восемь… – печально повторил он. – И никогда не было мужа! И детей наверняка нет?

– Нет.

– Ты не расстраивайся, – произнес он со слабой улыбкой. Голос его при этом звучал так похоронно, что было ясно – расстраиваться Ане уже поздно. – У меня три жены есть. Если через год так и не выйдешь замуж, ты мне позвони. Я на тебе женюсь. Ничего, что двадцать восемь. Ты красивая. Как тебя зовут?

– Аня, – сказала Аня, которую разговор внезапно стал забавлять.

– А меня Икрам. Вот тебе мой телефон. – Мужчина крякнул, попытавшись одной рукой удержаться на решетке, а другой полезть в карман, но не смог и пропал из вида. Через секунду на Анин подоконник опустился клочок бумаги, и мужчина снова показался в окне. – Ты мне позвони, когда выйдешь. В Таджикистан тебя отвезу. Там знаешь, как красиво?

– Спасибо, – сказала Аня, уже почти смеясь. – Можно я почитаю теперь?

– Читай, конечно. Но как же так, двадцать восемь!.. – горько пробормотал себе под нос Икрам и спрыгнул на землю.

Аня выждала, когда он отойдет, и на всякий случай закрыла окно.

Через бесконечное множество песен восьмидесятых, во время которых Аня всерьез подумывала о том, чтобы повредить себе второе ухо, за ней пришла блондинка и вывела ее на прогулку. На улице оказалось намного холоднее, чем казалось из камеры. Аня застегнула толстовку до горла и прошлась от стены до стены. Из окон к ней тут же потянулись страждущие в поисках сигарет, а как только она подала голос в ответ и этим рассекретила свой пол, страждущих оказалось в несколько раз больше. Не выдержав воплей “Девочка!” и “Красавица!”, Аня забилась на лавку под собственным окном, где ее не могли видеть. Ногам в шлепанцах вскоре стало холодно, и она обняла их руками, радуясь, что она не в театре.

Интересно, а может ли бог не знать о том, что он бог? Жить как обычный человек и даже не догадываться о скрытой в нем силе? Знали ли ее сокамерницы, что обладают магическими способностями? Если предположить, что они действительно были мойрами, то как они появились? Откуда вообще берутся мойры? У них бывают родители? У Ани, по крайней мере, точно были. Она представила своего отца в древнегреческой тоге и фыркнула. А ее брат и сестра? Это передается только по женской линии? Бывают вообще мужчины-мойры? В мифах мужчин вроде бы не было.

Сквозь отверстие в крыше подул холодный ветер, закружив тополиный пух. Аня отогнала его от лица. Был бы какой-нибудь способ проверить свою божественность! Каким бы абсурдным ни казалось это предположение, мысль угнездилась в Аниной голове и ворочалась там, не давая покоя. Почему она не поняла все раньше! Могла бы спросить у сокамерниц напрямую. Аня представила, как задала бы вопрос, и поежилась. Вряд ли бы она, конечно, решилась на такое. С другой стороны, у Алисы можно было спросить – она сама была настолько безумна, что ее и стесняться было нечего. А может быть, не безумна, а божественна.

“Это была моя последняя прогулка”, – подумала Аня, возвращаясь в камеру. Раз уж ожидание невозможно было измерять часами, она, по крайней мере, будет измерять его последними событиями.

– А на звонки вы меня отведете? – спросила Аня у блондинки-полицейской, когда та уже запирала дверь.

– Ты же выходишь сегодня, – удивилась она.

– Все равно. Знаете, как скучно, особенно когда осталось немного.

Блондинка хмыкнула:

– Во сколько ты?

– В три часа должна, – сказала Аня. – Меня в это время задержали.

– Ну, до трех еще отведем, – успокоила блондинка, а Аня с сожалением отметила, что до трех, видимо, еще далеко.

Несмотря на томительность ожидания, время сегодня шло гораздо быстрее, чем вчера, – или просто сегодня все тюремные развлечения концентрировались для Ани в первой половине дня. Она все-таки смогла усадить себя читать, но вскоре ее уже повели на обед. На первое был гороховый суп, а на второе самая загадочная здешняя еда – макароны с квашеной капустой. Аня съела суп и капусту, а макароны не тронула. Она чувствовала себя как ребенок, которому в честь праздника разрешили не доедать нелюбимое блюдо – она могла вообще не обедать, потому что скоро окажется на свободе и там будет есть, что хочет. Что же она съест первым? Аня вспомнила, как ее сокамерницы мечтали о “Макдональдсе”. Разве мойры могут мечтать о “Макдональдсе”? Впрочем, Ане больше всего хотелось простого кефира.

“Это мой последний обед”, – подумала Аня, спускаясь по лестнице.

В камере она снова села читать. Страницу она заложила цепочкой и теперь, как обычно, накручивала ее на палец. Это действие оказывало на нее такой успокоительный эффект, что Аня подумала: заберу ее себе на память как талисман.

Когда ее позвали на звонки, сердце у нее забилось. Это было последнее событие в распорядке тюремного дня, отделяющее ее от свободы. Аня торопливо вышла из камеры за каменномордой женщиной и даже без лишних пререканий назвала свою фамилию и номер полосатого мешочка дежурной. Та, переваливаясь, вынесла ей телефон из кабинета. Не глядя на нее, Аня схватила телефон и юркнула в комнату для звонков.

Сначала она позвонила маме – напомнить, что выходит сегодня. Мама, конечно, помнила. Потом позвонила другу – напомнить, чтобы он встретил ее у входа. Он тоже, конечно, помнил. В соцсети лезть не хотелось: это казалось досадным фальстартом. Что успеешь прочитать за десять минут – а ведь еще совсем немного, и в ее распоряжении будет хоть целый день. Аня снова подумала, что в одном спецприемник полезен – после него даже самая обычная жизнь казалась насыщенной.

“Это мой последний звонок”, – подумала Аня, идя по коридору.

Зайдя в камеру, Аня начала собираться по-настоящему – точнее, по-разному группировать вещи в пакете, стремясь не столько аккуратно их положить, сколько занять время. Еще пару дней назад она смеялась над своими соседками, а теперь сама попала в эту ловушку. Спортивные штаны. Майки. Книжки. Шлепанцы. Нет, сначала книжки. Потом спортивные штаны. Майки. Шлепанцы. Зачем вообще брать шлепанцы – оставить их под кроватью. Надеть джинсы. Кроссовки. Причесаться.

Аня смотрела на себя в зеркало и не могла поверить, что время подошло. Она столько дней воображала себе этот момент – не сам выход, а подготовку к нему, – что освобождение казалось почти немыслимым. У нее даже руки дрожали от волнения. Пригладив волосы, Аня села на койку. Наконец-то дурацкое постельное белье можно было сорвать и выбросить – она сделала это с особым наслаждением. Голый матрас выглядел уныло, но Аня чувствовала настоящее удовлетворение оттого, что все вещи были рассортированы, собраны, выкинуты и больше ничего не отделяло ее от освобождения.

Откинувшись на подушку, Аня созерцала камеру, ожидая, когда ее поезд подъедет к конечной станции.

Когда она выйдет, у нее будет больше времени, чтобы разобраться во всей этой истории с мойрами. Можно будет почитать нормальные книги или даже попытаться найти одну из сокамерниц. Она знает их имена и фамилии, значит, сможет найти их в соцсетях, а потом даже встретиться и постараться что-нибудь выведать. Если задавать правильные вопросы, то можно многое узнать. Если бы только она задала правильные вопросы Алисе!

А еще можно будет попробовать поставить эксперимент. Сплести веревку и дать ее кому-нибудь порвать – это, наверное, слишком кровожадно, мало ли, одного кипятком ошпарило, второго может и сильнее покалечить. Но можно попробовать, наоборот, не окончить жизнь, а начать. Аня представила, как охотится за волосами подружек, чтобы завязать на них узелок, и захихикала. Это и правда больше похоже на шизофрению. Интересно, будь она в самом деле мойрой, как бы она выбирала жертв? Ты просто просыпаешься однажды утром и чувствуешь: этот человек должен умереть? Или – скоро новый человек должен родиться? Как ты получаешь имя этого человека, как знакомишься с ним? А если это хороший человек, что ты чувствуешь, обрывая его судьбу? А если этот человек живет на другом конце света? Выходит, ты летишь к нему, втираешься в доверие, а потом приканчиваешь?

Откуда вообще берется уверенность, что для человека пришло время? Это казалось Ане самым невообразимым. Как справляться с сомнениями? А вдруг ты убьешь кого-нибудь по ошибке? Сложно, конечно, убить по ошибке, всего лишь порвав нитку, но что, если? Аня закрыла глаза и попыталась представить, каково это – иметь силу, способную отнять чью-то жизнь. Представить это оказалось гораздо легче, чем смерть как таковую. Лежа с закрытыми глазами, Аня воображала, как она бы порвала веревку.

Для начала она попыталась вспомнить человека, которого ей было бы не жалко убить, но такого не нашлось. С закрытыми глазами Аня нахмурилась и представила абстрактного человека, чей час пробил. Это оказалось легче – если бы ее в самом деле осенило божественным знанием, что такова судьба, она могла бы, наверное, привести ее в исполнение. Лежа на кровати, Аня в деталях обдумывала, как взяла бы ножницы и перерезала нитку. Ей казалось, что она даже слышит звук, с которым смыкаются лезвия, и видела, как отрезанная нитка медленно падает к ее ногам. И после этого кто-то погибает? Нет, это она представить уже не могла. Кто она такая, чтобы распоряжаться чужой жизнью? Ощутив прилив раздражения к себе, Аня распахнула глаза. Это всего лишь фантазия, сказала она себе, тебе что, и помечтать уже сложно? Ей было сложно.

Она машинально обвила цепочку вокруг указательного пальца. Родившаяся следом мысль заставила ее на секунду похолодеть. Она могла бы проверить все прямо сейчас, до выхода. У нее ведь уже есть вещь, принадлежащая человеку.

Аня изумленно посмотрела на цепочку на пальце. Вот же она, чужая судьба, у нее в руках. Завязать узелок? Но даже если дежурная забеременеет, во что Ане верилось с трудом, она-то ее после сегодняшнего дня больше не увидит, а значит, и не узнает. Для проверки этот способ не годился.

Что же тогда, порвать ее? Цепочка была совсем тонкая, труда это не составит. Аня сняла ее с пальца и поднесла к глазам. Она слабо мерцала в полутьме. Порвать – и дежурная умрет. Аня даже содрогнулась. Она торопливо сжала цепочку в руке и спрятала руку под себя. Нет, ни на чью смерть она не была готова. Со смесью облегчения и досады Аня подумала, что мойры из нее не выйдет. Даже воображать себя наделенной этой силой было неприятно: радости от нее она бы не почувствовала, от сомнений бы не избавилась. Наверное, если на свете и существовал единственно верный тест на мойр, то это был он: Аня просто не могла обладать никаким божественным даром, потому что никогда не заставила бы себя им воспользоваться.

Дверь лязгнула, и Аня сразу же вскочила, стукнувшись головой о верхний ярус кровати. Из глаз посыпались искры. Потирая ушибленную макушку, она пропустила, что ей сказала блондинка-полицейская.

– Три часа, – повторила та. – Выходите.

Морщась от боли и продолжая потирать шишку, Аня подхватила пакет с вещами и посеменила к выходу. Блондинка наблюдала за ней с улыбкой. Аня вышла в коридор, и полицейская замкнула дверь. “Эта дверь закрывается за мной в последний раз”, – подумала Аня.

Они вышли в дежурную часть.

– Садитесь, – сказала блондинка, кивнув на стул, – надо документы заполнить.

Она вынесла из кабинета какие-то тетради и положила их перед Аней. Дежурной в кабинете не было.

– А где она? – спросила Аня, кивнув на кабинет.

– У начальника. Сейчас придет, ей надо будет вам справку об освобождении выдать. Придется немного подождать. Но вы заполняйте пока, я вам телефон принесу.

Аня, не садясь, покорно расписалась несколько раз напротив своей фамилии. Блондинка вынесла ей телефон, потом открыла камеру хранения и помогла вытащить сумку. Дежурная не возвращалась. Аня почти приплясывала от нетерпения. “Где ее носит?” – думала она, но так радовалась, что даже не могла разозлиться по-настоящему.

Прошло несколько минут. Найдя в сумке свои шнурки, Аня принялась вдевать их в кроссовки. Эта возня ненадолго отвлекла ее. Наконец в коридоре раздались шаги, и Аня вскочила.

Скрипнула решетка, из недр спецприемника к ним вышла дежурная. Сделав два шага по инерции, она остановилась как вкопанная, разглядывая Аню своими птичьими пустыми глазами. Аня разглядывала ее в ответ, ощущая почти брезгливость.

– Что она здесь делает? – спросила дежурная.

Аня еще не поняла, что произошло, но почувствовала, как сердце упало, а желудок, наоборот, подпрыгнул.

– Освобождается, – ответила блондинка.

Дежурная отставила ногу и сложила руки на круглом животе.

– Нет, – сказала она, раздельно произнося каждое слово. – Она освобождается не сегодня.

– Как? – прошептала Аня одними губами, а может быть, только подумала и не прошептала вовсе.

– Как? – спросила блондинка и нахмурилась.

Дежурная улыбнулась. Аня видела только один ее маленький рот, который неожиданно пополз в разные стороны.

– Я только что разговаривала с начальством, – с удовлетворением произнесла дежурная. – Суд не засчитал ей день в ОВД. Она остается.

Ане показалось, что внутри у нее все разом оборвалось, и одновременно с этим ярость, чистая, ослепительная, затопила ее с головой. Ей захотелось броситься на дежурную, схватить ее за горло, пинать ногами, бить кулаком. Она даже покачнулась вперед, но не сделала ни шагу. Внутри у нее все бушевало, но тело не слушалось, словно онемев. Дежурная продолжала улыбаться, и Аня не могла оторвать взгляд от ее рта. Вся ненависть, которую она только могла почувствовать, концентрировалась для нее в этих растянутых губах. Она попыталась еще раз сделать шаг, но ощутила вдруг такую слабость, что вместо этого опустилась на стул.

Вокруг нее все разом пришло в движение – стол шаркнул по полу, когда блондинка оперлась на него, резко встав, тетради, в которых ее только что заставили расписаться, порхнули в руки сначала одной полицейской, потом другой, зашуршали какие-то бумажки, раздалось аханье, ее телефон скользнул обратно в полосатый мешочек, сумка с вещами приподнялась над полом и поплыла куда-то из поля зрения. Саму Аню тоже подняли – она хотела вырваться, закричать, но сил не было – и повлекли по коридору. Одна дверь, вторая. Третья остановилась прямо перед ней, чавкнула ключом, открылась.

Аня стояла посреди своей камеры. Из крана еле слышно капала вода. Играла музыка восьмидесятых. За окном раскачивались тополя. Было невозможно поверить, что это и правда происходит. Как же дверь, которая закрывалась за ней последний раз? Как же все, с чем она попрощалась?

Аня положила руки в карманы толстовки, по-прежнему не двигаясь с места и только переводя взгляд между кроватями, окном, стеной. В кармане что-то лежало. Она машинально достала цепочку и уставилась на нее слепыми глазами. Все мысли в ее голове лежали мертвые, как обломки кораблекрушения. Она видела перед собой только лицо дежурной с ее самодовольной улыбкой.

Ане показалось, что у нее раскалилась голова. Она не думала ни о чем, чувствуя только одно непосильное желание отомстить. Цепочка лежала у нее на ладони, свернувшись колечками.

Мысли в Аниной голове вдруг разом прояснились. В колечках был ответ. Но это же смешно, строго одернула себя Аня и тут же с надеждой подумала: а что, если это правда?

Не дыша, Аня смотрела на цепочку. Если она порвется, ничего ведь не произойдет, проносилось в голове. А если произойдет? Неужели она все-таки решится на такое? Сердце колотилось. Перед глазами всплыла улыбка дежурной, и Аню опалило огнем с ног до головы. Цепочка оказалась натянута между указательными пальцами ее рук. Одна секунда – и Аня узнает правду. Она замерла, сжав ладони в кулаки. Конечно, она на такое не способна. Конечно, она никогда такое не сделает. Конечно, она… Не колеблясь больше ни секунды, Аня зажмурилась и дернула что было сил.