Инаугурация прошла в яркий холодный, ветреный день. Я сидел на трибуне сразу за новым кабинетом министров и наблюдал, как Линдон Джонсон пробирался по проходу в последний раз под мелодию «Привет вождю»[1]. Я спрашивал себя, что этот мощный и полный трагизма человек думал, завершая пребывание на своем посту, которое начиналось с возвышенных устремлений, а закончилось болезненным расколом. Джонсон стоял, как орел в клетке, гордый, полный достоинства, с ним никогда не стоило шутить, его взгляд был устремлен в дальние дали, которых сейчас он уже никогда не достигнет.

Фанфары прозвучали еще раз, и новоизбранный президент Ричард Никсон появился сверху на ступеньках Капитолия, одетый в визитку, его брюки, как всегда, были слегка коротковаты. Его челюсть вызывающе выставлена вперед, и все-таки он кажется нерешительным, как будто не уверен в том, что присутствует именно там, где надо. Он одновременно производил впечатление человека, который добился своего и может наконец расслабиться и который до сих пор не верит в случившееся. Он наконец-то достиг результата за самую невозможную из всех карьер и совершил самый выдающийся подвиг самодисциплины в американской политической истории. Никсон казался ликующим, как будто едва мог дождаться конца этой церемонии, чтобы начать претворять в жизнь мечту своей жизни. Но также выглядел несколько измотанным, даже хрупким, подобно бегуну на марафонскую дистанцию, который довел себя до изнеможения в каком-то марафонском забеге. Как всегда, было трудно сказать, что Никсону больше нравилось: само по себе это событие или предшествовавшие этому его собственные представления о нем. Он спустился по ступенькам и принял присягу твердым низким голосом.

Нельсон Рокфеллер

Мое собственное чувство удивления от присутствия на церемонии было весьма очевидно. Еще два месяца назад было бы немыслимо предположение о том, что я мог бы принять участие в инаугурации в качестве одного из ближайших советников президента. До этого весь мой политический опыт сводился к компании тех, кто считал себя в смертельной оппозиции Ричарду Никсону. Я преподавал более десяти лет в Гарвардском университете, в котором презрение к Ричарду Никсону среди преподавательского состава было общепринятым явлением. А единственным самым влиятельным лицом в моей жизни был человек, которого Никсон дважды побеждал в тщетной попытке добиться выдвижения в кандидаты на пост президента, и это Нельсон Рокфеллер.

Именно Нельсон Рокфеллер ввел меня в сферу высокой политики в 1955 году, будучи специальным помощником президента Эйзенхауэра по делам национальной безопасности[2]. Он созвал группу ученых, в которую включили и меня, для подготовки проекта документа для президента по важной дипломатической проблеме: как могли бы Соединенные Штаты перехватить инициативу в международных делах и четко сформулировать свои долгосрочные цели.

Это была показательная встреча. Рокфеллер вошел в комнату, похлопывая по спинам собравшихся ученых, широко улыбаясь и называя каждого по имени, каким их запомнил. И, тем не менее, именно это и исходившая от него аура этакого всеамериканского обаяшки способствовали в то же самое время установлению преграды вокруг него: когда каждого называют по имени и с одной и той же дружественностью в голосе, отношения теряют личную значимость. Рокфеллер уселся, чтобы послушать, как каждый из нас, опьяненный близостью к власти, – и, осмелюсь сказать, к богатству – старался изо всех сил произвести на него впечатление практической хваткой. Профессора один за другим предлагали заумные изощренные советы по поводу того, как влиять на другие страны, – или, по крайней мере, на их бюрократический аппарат. Как работать с президентами, мы не знали, или (главная проблема для всех советников по национальной безопасности) как возобладать над таким же незнакомым для нас Государственным секретарем. Когда мы закончили, улыбка покинула лицо Рокфеллера, и у него сделался непроницаемый взгляд, который стал мне хорошо знаком позже и который означал, что настало время для серьезных дел. Он сказал: «Я пригласил вас, господа, сюда, чтобы вы говорили мне, не как заниматься делами в Вашингтоне, – это моя работа. Ваша работа состоит в том, чтобы сказать мне, что правильно. Если вы можете убедить меня, я с этим отправлюсь к президенту. А если не смогу убедить его, уйду в отставку».

Оказалось, что Рокфеллер держал свое слово. Мы написали доклад, одна из идей которого относительно предложения об «открытом небе» была принята. Секции, корпевшие над долгосрочными целями, были мертворожденными, частично по той причине, что в стране преобладало настроение самоуспокоенности, но по большей части из-за оппозиции влиятельного Государственного секретаря, проталкивавшего свои собственные убеждения. В конце 1955 года Рокфеллер подал в отставку.

Я был частью типично рокфеллеровской затеи. Из всех известных мне политических деятелей он сохранил почти абсолютную, самую трогательную веру в силу идей. Он тратил огромные ресурсы в стремлении понять, что есть такое «правильное решение». Его общенациональные кампании основывались на иллюзии того, что для завоевания на свою сторону делегатов на национальных политических партийных съездах необходимо представить самые лучшие солидные программы. Рокфеллер тратил утомительно большое количество времени на подготовку своих выступлений. Казавшийся нетипичным человеком, он был в каком-то роде типично американским по своей безграничной энергетике, по своей прагматической гениальности и неутомимому оптимизму. Все препятствия должны быть преодолены, все проблемы становились возможностями. Он даже представить себе не мог, что неправильное нельзя исправить или что благородные устремления не всегда достижимы. Для других стран утопия это благословенное прошлое, которое никогда не возродится. Для американцев это не что иное, как степень их активности и приверженности делу.

Я уверен, что Нельсон Рокфеллер стал бы великим президентом. Он обладал в большом объеме такими качествами, как смелость и широкое видение, являющимися критерием хорошего лидерства. Но в то время, когда его цели могли бы быть реализованы, в 1960 и вновь уже в 1968 годах, Рокфеллер проявил нехарактерную для него нерешительность. Во имя своих убеждений он мог быть хладнокровным и жестоким; он был невероятно настойчивым. И все-таки в нем жила глубокая двойственность. Нечто подобное свойственным аристократам сомнениям удерживало его от погони за призом с требуемой для этого целенаправленностью и вело его к истощению сил в стремлении оказаться достойным этого поста. Все воспитание заставляло его испытывать ужас от появления перед людьми, которым он хотел служить, как будто преследовал какие-то личные цели. Будучи уже в таком привилегированном положении, он считал, что не имеет права просить еще чего-то большего для себя как отдельной личности. Посему стремился заполучить этот пост, стараясь представить нации самое широкое видение ее возможностей и самый лучший проект путей их достижения.

Глубоко в подсознании Нельсон Рокфеллер страдал от наследственной неправоспособности богатого человека в эгалитарном обществе всеобщей уравнительности. Он хотел получить уверение в том, что ему удалось переступить через то, что представляло собой наследственную двойственность: что его карьера состоялась благодаря заслугам, а не благодаря богатству, что он добился всего благодаря своим достижениям, а не приобрел по наследству. В странах с аристократическими традициями – в Великобритании, например, до периода намного позже Второй мировой войны – высший класс вступал на и покидал высокие посты, будучи убежденным в том, что государственная служба принадлежит им по праву. Заслуги учитывались. Но в Соединенных Штатах отпрыски великих семей чрезвычайно чувствительно относятся к обвинениям в том, что они добились власти путем явного влияния или с помощью богатства. Они считают, что должны добиваться своих постов сами по себе. Но точно так же, как красивая женщина не может быть уверена в том, что ее хотят «ради нее самой», – в действительности же понятие «ее самой» неотделимо от ее красоты, – может ли богач в Америке быть уверен в том, что именно привело его к занимаемому им положению в обществе. Если ему повезло, то он вовремя понимает, что нет никакой разницы. На высоком политическом посту его будут оценивать по тем проблемам, с которыми он сталкивается, а также по его достижениям, а не по его деньгам или мотивациям тех, кто помог ему заполучить этот пост. История будет судить не по начальному старту, а по результатам.

Нельсон Рокфеллер так никогда и не разрешил окончательно свою дилемму. После его безвременной кончины говорилось, что ему не удалось победить на президентских выборах, несмотря на то, что он был одним из Рокфеллеров. Противоположное мнение было гораздо ближе к истине. Он проиграл в основном потому, что был одним из Рокфеллеров. Он не гнушался тратить огромные суммы денег на свои политические кампании, но в то же самое время испытывал чрезмерную обязанность оправдывать амбиции своими программами и чрезвычайным нежеланием осуществлять свои мечты тем, что считал унизительным обхаживанием делегатов национального съезда партии. А это не совсем тот путь, по которому идет политический процесс, более приспособленный под персоналии, а не под программы.

На трех партийных съездах Рокфеллер боролся за то, что он считал приемлемыми партийными платформами вопреки одному из очевиднейших уроков американской политической истории: что партийные платформы нужны на быстротечный момент, когда делегаты собираются вместе, чтобы выбрать кандидата от партии, а затем быстро стираются из памяти общественности. В 1960 году он выдвинул крупную всеобъемлющую программу всего за какие-то три недели до национального съезда Республиканской партии США, когда отклонение его кандидатуры стало уже предопределенным и не было никакой практической надежды изменить исход. Этим приемом он вынудил Никсона сделать его знаменитый «Договор Пятой авеню» – документ, разработанный в апартаментах Рокфеллера, – склонявший республиканскую платформу в направлении, совпадавшем с его воззрениями. Но он дорого заплатил в плане своего положения в партии. В 1964 году Рокфеллер выступил против Барри Голдуотера вне всяких рамок благоразумия, потому что был искренне убежден в том, что Голдуотер в те времена был ширмой опаснейшей формы консервативного экстремизма (хотя стал восхищаться им позднее). А менее воздержанные последователи Голдуотера ответили взаимностью, стремясь посмеяться над Рокфеллером с трибуны республиканского съезда. В 1968 году он вышел из президентской гонки в марте, когда у него по-прежнему оставался хотя и очень маленький шанс, а затем, когда Никсон обеспечил себе математическое большинство, вновь включился в гонку, опубликовав серию подробных и продуманных политических взглядов.

Контраст со стилем Ричарда Никсона был весьма разительным. В современной Америке власть тянется с большой силой к тем, кто очень страстно желает ее обрести. Тот, кто с маниакальным упорством не зацикливается на процессе выдвижения своей кандидатуры, кто боится и не терпит этого, всегда будет преследовать только мираж, какими бы примечательными ни были его прочие достоинства. Как и со спортсменами, с кандидатами на высокопоставленные посты все зависит от своевременности, от интуитивной способности не упустить свой шанс. Делегаты партийного съезда живут короткой жизнью бабочки. В течение краткого времени ими восхищаются, их обхаживают, на них оказывают давление, им льстят, их чрезмерно расхваливают и бесконечно преследуют. На следующий день после избрания ими кандидата, они предаются забвению. В силу этого они на удивление чувствительны к неуверенности в себе любого кандидата.

Качества, требуемые для завоевания номинации кандидата в президенты от такого временного органа, могут иметь мало что общего с качествами, необходимыми для искусства управления. И, действительно, по мере роста с каждыми выборами требований в процессе выдвижения кандидатуры эти качества могут быть все более и более несовместимыми. Процедура выдвижения дает преимущества кандидату, имеющему опыт организационной работы, который может соответствовать политическому самовыражению потребности момента, специалисту по двусмысленностям и консенсусам, способному подчинить программы требованиям сбора широкой коалиции. Человек, который понимает сложную суть процесса номинирования, как это великолепно продемонстрировал Никсон, непременно победит кандидата, который стремится к достижению цели, делая акцент на содержание вопроса, а не на его форму.

Знакомство

Время, наступившее сразу за победой на выборах, это момент приятной невинности. Новоизбранный президент освободился от мучительной неопределенности, физических и психологических ударов, от борьбы за главный приз. Впервые за несколько месяцев и, вероятно, даже лет он может вернуться к вопросам по существу. Он и его окружение разделяют восторги неизбежности власти, однако пока еще не столкнулись с сопровождающими ее сомнениями и давлением. Его советники неожиданно возводятся из небытия в первые ряды. Каждое их слово и действие теперь анализируются журналистами, дипломатами и иностранными спецслужбами как ключ к будущей политике. Как правило, такое внимание не имеет никаких оснований. У окружения кандидата нет времени заниматься проблемами управления, да и соратники были выбраны не за их мастерское владение вопросами. И после того, как выборы прошли, они вскоре оказываются занятыми практическими проблемами организации новой администрации.

Так было и со мной. Одной из наиболее деликатных задач нового назначенца является задача проведения передачи дел с его предшественником. Я как можно долго оставался за пределами Вашингтона. Уолт Ростоу, советник президента Джонсона по национальной безопасности, предоставил мне кабинет в здании исполнительного управления имени Эйзенхауэра по соседству с Белым домом и щедро предложил мне начать отслеживать ежедневно поступающие телеграммы. Я полагал это неразумным, поскольку у меня не было аппарата, который помогал бы мне оценивать информацию, которая в них содержалась.

Я испытывал тёплые и дружеские чувства к Джонсону и Ростоу, вскоре после моего назначения я нанес им визиты вежливости. До этого я несколько раз встречался с Джонсоном, но никогда не работал для него напрямую. В 1967 году я провел переговоры для него с северными вьетнамцами через двух французских посредников. В этой связи я присутствовал на встрече, которую он проводил в зале заседаний Белого дома со своими старшими помощниками. Я был под впечатлением и до странности взволнован, увидев этого массивного мощного человека, такого властного и в то же время такого неуверенного, такого всеподавляющего и в то же время такого уязвимого. То была трагедия для Джонсона, и она заключалась в том, что он стал ассоциироваться с национальным бедствием, которое уже давно происходило к тому времени, когда он пришел на свой пост, и в той сфере внешней политики, для которой его чутко настроенные политические антенны оказались бесполезными. Президент Джонсон не почувствовал естественный интерес к международным отношениям. Ни у кого не было впечатления, будто он думает о какой-то теме постоянно – во время бритья, например. Он не доверял своим собственным суждениям; в силу этого полагался на советников, большую часть которых назначил не сам и образ мышления которых совершенно не совпадал с его собственным. Многие из этих советников сами не очень-то хорошо ориентировались в обстановке в условиях пертурбаций 1960-х годов. Некоторые из них испытывали беспокойство в связи с последствиями своих собственных рекомендаций и начинали выступать против политики, которую сами же и сотворили.

Ни один президент не жаждал так отчаянно похвал, и никто со времен Эндрю Джонсона не подвергался таким жестоким нападкам. Линдон Бейнс Джонсон заслужил особого места в истории. Его свершения в области законодательства и его настоящий гуманизм со временем сослужат хорошую службу ему. Но те самые качества компромисса и консультаций, на которых базировались его внутриполитические успехи, обернулись катастрофой в области внешней политики. Слишком жесткий для либерального крыла своей партии, слишком колеблющийся для более консервативных членов, Линдон Джонсон никогда не мог создать международное предприятие, которое вызвало бы искреннюю поддержку как со стороны его партии, так и со стороны всей страны. Он следовал советам, которые, по его мнению, основывались на лучшей информированности, чем предполагали его элементарные инстинкты, в итоге оборвав все связи со всеми своими сторонниками на местах, как, впрочем, и со своими эмоциональными корнями.

Когда я посетил его в Овальном кабинете, президент Джонсон находился в состоянии меланхолии. Для уходящих переходный период (как я позже узнал) представляет собой мрачное время. Внешние аксессуары власти по-прежнему сохраняются, бюрократический аппарат продолжает вести делопроизводство для исполнительных решений. Но власть постепенно ускользает. Решения, по которым официальные лица расходятся во мнении, будут отложены и не будут реализованы; иностранные правительства занимаются рутинной дипломатией, но берегут свои главные усилия и истинное внимание для работы уже с новой командой. И все же использование власти становится таким привычным делом, что ее утрата ощущается лишь слабовато и только временами. Проходят дни, в течение которых исполняются обязанности, как будто чьи-то действия все еще имеют какое-то значение.

Так было и с Линдоном Джонсоном. Овальный кабинет в его время был уставлен телевизорами и телетайпами, шумно извергали строки новостей. Странно было видеть самого сильного руководителя в мире, имеющего постоянный доступ ко всей информации наших разведывательных служб, подскакивающим периодически со своего кресла, чтобы увидеть, что излагает бегущая строка.

Джонсон начал долгий монолог о войне во Вьетнаме. Он настаивал на том, чтобы мы применяли военное давление и в то же самое время вели серьезные переговоры. Он не описал в деталях, что имел в виду в плане и того, и другого. Посоветовал мне добиться, чтобы бюрократический аппарат был преданным. Этот аппарат был частично разбит, как полагал Джонсон, систематической утечкой информации. «У меня один совет вам, профессор», – сказал он, и я наклонился вперед, чтобы почерпнуть квинтэссенцию мудрости, накопленной за десятки лет государственной службы. «Читайте редакционные статьи, – добавил он, – и если они называют кого-то из ваших сотрудников вдумчивым, преданным делу или каким-то еще дружеским эпитетом, увольняйте его немедленно. Это через него идет утечка». Я покинул Овальный кабинет полным решимости сделать все от меня зависящее, чтобы не допустить в новой администрации душевных страданий и изоляции последних дней Джонсона.

Переходный период, однако, не позволяет тратить время на такие рефлексии. Моя проблема первоочередной срочности была более прозаической: установить взаимоотношения с советниками, находившимися с Никсоном во время избирательной кампании, и набрать себе штат.

Потребовались бы сверхчеловеческие качества терпимости со стороны некоторых членов команды Никсона, чтобы просто не отбрить человека с улицы, который имел все самое лучшее из всех миров. По их мнению, он обладал чарующей аурой гарвардского профессора и имел отношение к Рокфеллеру, установив при этом связь с новоизбранным президентом после его победы. В конце концов, я не просто не принимал участия в избирательной кампании; я был в главном течении тех, кто был либо враждебно настроен к Никсону, либо презирал его. Одной из самых болезненных задач нового президента является отбор из своего окружения, которое помогало ему занять пост, людей, способных помочь ему руководить делами. Это ведет к неизбежному соперничеству между теми, кто поддерживал новоизбранного президента на пути к его избранию, и новичками, которые представляются для старой гвардии посторонними людьми, стремящимися воспользоваться плодами их собственного труда. А новички должны присутствовать, потому что качества помощников по проведению кампании отличаются от качеств тех, кто делает политику. Требуются особенные люди с особенными чертами характера для того, чтобы присоединиться к кандидату на пост президента в начале кампании, когда шансы на победу, как правило, минимальны. Работа по проведению избирательной кампании имеет преимущественно технический характер, а подчас она принимает унизительные формы: надо составлять расписания, готовить и продвигать митинги и встречи, бесконечно обхаживать делегатов или представителей средств массовой информации. Сотрудники аппарата кандидата выбираются – или они добровольно приходят – на основе личной преданности и стойкости; они обеспечивают эмоциональную поддержку в изначально опасных ситуациях. Имея твердую решимость или самые лучшие намерения, немногие могут предсказать, что они станут делать или за что выступать, когда неуловимая цель высокого поста, в конце концов, достигнута. Их работа в ходе кампании не дает никакого представления об их способностях в плане работы в исполнительной ветви власти.

Это представляло собой конкретную проблему для сотрудников Никсона. Несколько преданных ему человек оставались с Никсоном и после его поражения во время его губернаторства в Калифорнии в 1962 году, являясь примером почти порочной преданности и веры. Здравый смысл подсказывал, что политическая карьера Никсона кончена. Его упрямая попытка заполучить пост президента превратилась в общенациональную шутку (Линдон Джонсон подшучивал над ним, называя его «постоянно участвующим в избирательных кампаниях политиком»). Не предвиделось никаких преждевременных или очевидных вознаграждений – даже внимания со стороны тех, кто делает ставки на перспективу, – в завязке на такую невероятную кандидатуру. Только прирожденные профаны поставили бы на карту все в таком проигрышном деле. Такие люди почти неизбежно почувствовали бы себя окруженными со всех сторон; им не присущи способности добиваться победы.

У такого подхода была фактически и своя база; паранойя не обязательно должна быть неоправданной, чтобы быть реальной. Когда Никсон перебрался в Нью-Йорк в 1962 году, его избегали люди, на уважение которых он хотел бы рассчитывать как бывший вице-президент Соединенных Штатов Америки, который мог бы без пяти минут как стать президентом. Его никогда не приглашали те, кого он считал «лучшими» семьями. Это терзало его и осложняло и без того сильную склонность видеть себя окруженным врагами. Его единомышленники разделяли его чувство изолированности и обиды. Команда Никсона с самого начала выстроила баррикады вокруг себя; но мысленно она очутилась в осаде задолго до того, как это произошло на самом деле.

Этот менталитет осажденной крепости, который должен был производить такое разрушительное воздействие на всю администрацию, проявлялся во многих формах. Команда не могла органически, например, использовать возможности общественной жизни Вашингтона, чтобы улаживать разные дела, связанные с общенациональной политикой. Вашингтон – это город, где работа является образом жизни. Каждый представитель высших правительственных кругов встречается друг с другом постоянно во время бесконечных совещаний, при помощи которых правительство работает. Они затем встречаются с теми же самыми людьми по вечерам вместе с небольшими группами журналистов, с хорошо чувствующими себя в обществе влиятельными членами конгресса и несколькими постоянными представителями правящих кругов в Вашингтоне. Практически нет никаких других тем разговора, кроме работы правительства, а в Вашингтоне это фактически означает, что обсуждают не национальную цель, а взаимоотношения друг с другом ключевых фигур администрации конкретного периода времени: кто на тот или иной момент у власти, а кто потерял ее.

Критерии такой общественной жизни весьма грубоваты. Они существенным образом завязаны на власть, на ее осуществление и на ее падение. Человека принимают, как только он входит в магический круг тех, кто обладает властью. За редким исключением, его бросают, когда заканчивается его власть, прекращают печатать его колонку или он уходит в отставку из конгресса. Нет необходимости тратить усилия на слом этого магического круга; членство – или, по крайней мере, его доступность – приходит практически автоматически. Но точно так же и окончательный выход из него. В Вашингтоне внешнее проявление власти в силу этого почти так же важно, как и ее реальное осуществление. Фактически проявление зачастую представляет собой существенную реальность. Поскольку тема, кто у власти, а кто не у власти, является всепоглощающей, борьба заканчивается порой вокруг самого обыкновенного или сугубо абстрактного вопроса бюрократических назначений.

Как раз в силу того, что официальная жизнь носит такой формальный характер, светская жизнь предлагает механизм для определения масштабов нематериальных ценностей и понимания нюансов. Настроения могут быть измерены газетчиками и послами, старшими официальными лицами, которые недоступны на официальных встречах. Именно на их обедах и приемах создаются отношения, без чего правительственный механизм был бы загнан в тупик сам по себе. Неприятие окружением Никсона этой стороны Вашингтона осложняло его действия и лишало его возможности прочувствовать и соответственно прореагировать на назревающие внутренние заботы.

Я тоже, следует сказать, был несведущ относительно образа жизни Вашингтона и правительства, когда объявил на пресс-конференции по поводу моего нового назначения, что не буду иметь дел с прессой. Как только было объявлено о моем назначении, старшие представители прессы стали разыскивать меня. Я был немало удивлен знаменитостями, которых читал или слушал из года в год и кого теперь встречал воочию. Я встречался с Уолтером Липпманом, Джеймсом («Скотти») Рестоном и Джозефом Олсопом, – из которых Рестон и Олсоп станут личными друзьями. (Липпман вскоре после этого заболел.) Липпман настаивал на том, чтобы я увязывал американские обязательства с нашими ресурсами, особенно в Индокитае и на Ближнем и Среднем Востоке. Рестон говорил мне добродушно и благожелательно, с некоторым оттенком кальвинистского скепсиса, тогда и после этого, о несовершенстве человека. Джо Олсоп брал у меня интервью с таким видом, будто его критерий моего соответствия высокому посту был намного строже, чем у Никсона. Он дал мне понять, что его знания индокитайских проблем намного превосходили уровень знаний новенького президентского помощника. У меня сложилось впечатление, что он временно воздержался от оценки мудрости выбора президента и что я останусь на испытательном сроке на какое-то время в будущем.

Издатели журнала «Ньюсуик» пригласили меня на встречу с ними. Педантично я вновь объяснил несоответствие моего положения и какого-либо заслуживающего внимания брифинга для прессы. Они восприняли эту информацию с забавной терпимостью, которая годится для любителей или потенциальных жертв.

Вскоре я понял, каким наивным был. Одной из самых важных функций президентского помощника является объяснение политики и целей президента. Я понял, что не могу игнорировать СМИ, и поэтому начал встречаться с журналистами, хотя вначале почти всегда по их инициативе. Я испытал символические отношения в Вашингтоне между средствами массовой информации и правительством. Как сильно ни будет отвергать это журналист, он частично выполняет правительственные функции. Он является единственным человеком в городе, кто может быть вполне уверен в том, что любой что-либо значащий человек выслушает или услышит его. Чиновники стремятся к контакту с ним, чтобы привлечь общее внимание к их любимым проектам, свести счеты или пересмотреть решение, которое было против них. Какой бы ни была мотивация чиновника, она не может быть беспристрастной. Как минимум, он старается предстать в самом лучшем свете. Для опытного вашингтонского обозревателя внимательное чтение прессы или прослушивание ключевых комментаторов дает бесценную информацию, касающуюся разнообразных течений и мнений бюрократического аппарата или тайного накапливания скрытых политических сил.

У журналиста есть некий интерес к контактам с официальным лицом. Он должен обхаживать и льстить этому чиновнику, потому что без его хорошего отношения будет лишен информации. Но он не может позволить, чтобы его каким-то образом соблазнили, – тайная мечта всех официальных лиц – иначе он потеряет объективность. Отношения «от любви до ненависти» почти неизбежны. Чиновники склонны считать, что общественные связи закладывают основы сочувственного отношения; журналисты часто доказывают свою «объективность» нападками именно на тех, кто одаривает их своим вниманием. Если обе стороны не витают в облаках и действуют продуманно, между ними установится взаимоуважение. Официальное лицо поймет, что, в конечном счете, гарантией беспристрастности станет не соблазнение журналиста, а его личная добросовестность. Журналисты примут тот факт, что для официального лица главное выполнять свой долг, а требования к этому не всегда равнозначны предоставлению какой-то сенсационной информации. Если оба – и творцы политики, и ее толкователи – смогут уважать главные принципы работы друг друга, то в итоге рабочие взаимоотношения смогут стать самой мощной гарантией свободного общества.

Вскоре я также обнаружил, что еще одна из моих первоначальных мыслей неосуществима. Я полагал, что смогу продолжить преподавательскую работу в Гарварде вплоть до инаугурации. Это было невозможно. Я должен был учиться своим обязанностям. Мне необходимо было создать аппарат анализа и планирования, обещанный новоизбранным президентом во время его избирательной кампании. Какая-то часть моего образования заключалась в консультациях людей, которые хорошо знали работу администраций Эйзенхауэра, Кеннеди и Джонсона. В течение всего послевоенного периода внешняя политика была облагорожена группой выдающихся людей, которые, став знаменитыми в других областях, посвятили себя государственной службе. Дин Ачесон, Дэвид К. Э. Брюс, Эллсуорт Банкер, Аверелл Гарриман, Джон Макклой, Роберт Ловетт, Дуглас Диллон, среди прочих, представляли собой уникальный сплав талантов – аристократию, посвятившую себя службе нашей стране на основе уважения общих принципов, стоящих вне партийной принадлежности. Свободные народы должны быть благодарны им за их достижения; президенты и государственные секретари поддерживались их патриотизмом и их доброжелательной мудростью. На протяжении всего периода моей службы в правительстве они были всегда доступны и могли дать совет без каких-либо предварительных условий. И никогда не было никаких опасений относительно того, что они станут использовать информацию из правительства ради своих личных или каких-либо политических интересов. К сожалению, когда я получил свой пост, им всем было за 70. Среди моего поколения равными им были люди из спецслужб. Но никто не проходил в достаточной степени тест на самоотверженность и добросовестность, которые были присущи их предшественникам. С уходом старой гвардии с государственной службы уходят и стабилизирующие и направляющие факторы нашей внешней политики.

Членом этой группы, которого я встречал чаще всего в переходный период, был Джон Макклой. Позже, когда я переехал в Вашингтон, Дин Ачесон и Дэвид Брюс стали близкими друзьями и советчиками. Джон Макклой с телом борца и круглой головой больше казался веселым гномом, чем выдающимся нью-йоркским адвокатом и многолетним советником президентов и государственных секретарей. Внешне его влияние как бы трудно было объяснить. Он никогда не работал на руководящих должностях в правительстве; должности, которые он занимал, были важными, но не имевшими большого значения. Он много времени отдавал своему увлечению анекдотами; его ум был скорее сбалансированный, чем прозорливый. Но высокопоставленные лица всегда сталкиваются со ставящими в тупик выборами. Президенты и государственные секретари видели в Макклое надежного штурмана, проводящего через опасные мели. Он редко когда снабжал готовыми решениями трудных проблем, но никогда не ошибался, давая психологические и моральные заверения, которые делали эти решения возможными. В мой первый день после возвращения с неудачных переговоров на Ближнем Востоке в 1975 году я попросил Макклоя встретиться со мной. Он пришел по моей просьбе безропотно. Только несколько недель спустя я узнал, что это был день его 80-летия и что он отказался от семейного торжества, даже не подумав предложить отложить встречу на 24 часа. Он всегда был доступен. Всегда был мудр.

Когда я приступил к подбору своего аппарата сотрудников, немедленно возникли трения с командой Никсона. По обычаю ответственность за подбор сотрудников Совета национальной безопасности ложится на советника президента по национальной безопасности. Будучи первым назначенцем президента в сфере внешней политики, я имел преимущество в возможности начать раньше подбор кадров. В качестве помощника в Белом доме я не был ограничен наличием опыта работы в департаментах и на государственной службе. В силу этого, не будучи связанным бюрократическими препонами и на основании данного мне президентом права создать новую организацию с нуля, я был полон решимости набрать самых способных и сильных личностей, каких мог бы найти.

Поскольку у меня есть свои глубокие убеждения, я всегда считал необходимым проверять их на людях с высоким интеллектом и сильным характером. Те, кто смело противостоял мне, заслуживали моего уважения и часто становились моими ближайшими помощниками. Если мой аппарат должен иметь решающее влияние в деле руководства межведомственным планированием, он должен выиграть качеством нехватку в количестве. И действительно, его малый состав стал бы преимуществом, так как мы могли избегать бесконечных внутренних переговоров, которые сводили на нет работу более крупных организаций. Поэтому я искал более молодых мужчин и женщин и продвигал их быстро по службе, рассуждая таким образом, что тот, у кого удачно складывается карьера, добился бы вершин уровня в работе и вряд ли работал бы хуже в моем коллективе, чем на своем месте. Я принимал на работу профессиональных сотрудников Государственного департамента, министерства обороны и разведывательных служб с тем, чтобы одновременно и использовать их опыт работы, и получить их помощь в руководстве моим продвижением по бюрократическим лабиринтам. Я принял на работу талантливых людей из научного мира. Для баланса я искал представителей как можно более широкого спектра взглядов и позиций.

Я придерживался того мнения, что буду подчиняться соображениям безопасности, но не приму никаких других критериев, кроме профессионализма. Питер Фланиган, помощник Никсона, отвечавший за политические назначения (и позже ставший моим хорошим другом), направил мне имена шести человек, которым обещали политические назначения. После собеседования с некоторыми из них я отверг их всех. По крайней мере, в двух случаях Холдеман оспорил мой выбор сотрудников по соображениям безопасности, что больше оказалось делом либеральных убеждений или пристрастием к общению с журналистами. В обоих случаях я отклонил возражения Холдемана.

Никсон неизменно поддерживал меня. У него были свои личные сомнения, и позже по мере усиления давления со стороны общественности он стал относиться к моему аппарату с беспокойством. Он подозревал, что кто-то из моих коллег недолюбливает его, что так и было, и подогревает споры утечками информации. Но во время переходного периода Никсон поддерживал мои кандидатуры. Он так поступал потому, что относился к внешней политике по-иному, по сравнению с внутренней сферой. Во внутренней политике он использовал – и станет вновь использовать – грубую тактику и опирался на некоторых странноватых единомышленников. Если честно сказать, Никсон оставался убежденным до конца в том, что во внутренней сфере он следует традиционной практике, за которую лицемерные представители правящих кругов, следующие непонятным двойным стандартам, осуждали только его одного. А внешнюю политику Никсон рассматривал как нечто стоящее особняком. Когда речь шла об основном национальном интересе, безопасности и прогрессе свободного мира, его критерий заключался в том, чтобы поступать правильно, нецелесообразно действовать, как велит общепризнанная практика, а когда необходимо, то и вопреки общепринятой мудрости. Только в редких случаях позволял он узкопартийным интересам вмешиваться во внешнеполитические решения.

Хотя несколько моих предложений по личному составу оказались в итоге неудачными, приверженность и способности моего аппарата внесли многое во внешнеполитические достижения первой администрации Никсона. Ключевыми членами аппарата были Уинстон Лорд, Лоуренс Иглбергер, Гельмут Зонненфельдт, Уильям Хайлэнд, Гарольд Сондерс, Питер Родман и Александр Хэйг, которые оставались со мной и прошли через все превратности, став также и моими близкими друзьями. Высокий уровень этой команды был важной причиной растущего влияния службы советника президента по национальной безопасности, а моя выживаемость и карьера зависели от этого фактора, особенно с учетом того, что Ричард Никсон назначил в кабинет очень способных, умных и волевых людей, но которые никогда так и не смогли действовать эффективно, как одна команда.

Трудная команда

Ричард Никсон в каком-то смысле был первым республиканским президентом за 36 лет. Дуайт Эйзенхауэр был избран от Республиканской партии, но он мало чем был обязан Республиканской партии, и вел себя соответственно. За почти два поколения пребывания вне власти Республиканская партия оказалась без опыта реализации властных функций. Последствия стали очевидны вскоре после инаугурации. Представители партии в конгрессе часто действовали так, как будто они были в оппозиции республиканскому президенту. Члены новой администрации – незнакомые друг с другом и становящиеся жертвами сложной личности президента – в действительности никогда не представляли собой сплоченную команду.

Один французский социолог[3] написал, что каждый исполнитель, находящийся ниже самого высшего уровня в организации, стоит перед главным выбором: он может рассматривать себя как заместителя главы организации, беря на свои плечи часть бремени за бюрократически непопулярные решения. Или же он может стать представителем своих подчиненных и, таким образом, выходить непосредственно на главу организации и получать необходимость брать на себя полностью ответственность за болезненные выборы. Если он пойдет прежним курсом, то будет, вероятнее всего, непопулярным в срезе бюрократического аппарата, – по крайней мере, на ближайшую перспективу, – но он помогает обеспечить сплоченность, понимание целей движения, а в конечном счете, высокую мораль. Если же он возлагает бремя за каждое трудное решение на своего начальника, – если стремится играть роль «хорошего парня», – то может вызвать доброжелательность среди подчиненных, но пожертвует дисциплиной и эффективностью; в конечном счете, пострадает от всего этого моральное состояние ведомства. Более того, такой курс вызовет удары, которых он стремится как раз избежать. Он концентрирует внимание скорее на препятствиях, чем на целях.

Такая проблема для исполнителей в любой области осложнена в Вашингтоне тесной взаимосвязью между правительством и средствами массовой информации. Раздосадованные официальные лица используют прессу, чтобы изложить свои доводы. СМИ очень сильно заинтересованы в расследовании разногласий внутри администрации; некоторых журналистов совершенно не волнует тот факт, что они вносят дополнительный разлад этим средством для получения какого-то сюжета. Конгресс активно ищет материал для многих своих слушаний в конфликтах между высокопоставленными официальными лицами. Упор, в силу этого, делается на тенденции, ведущие к расколу; кризисы в Вашингтоне – это бюрократические войны.

Нет почти никаких сомнений в том, что так называемая «команда Никсона» никогда не существовала, за исключением самого Белого дома. Но даже там позднее она рассыпалась под давлением извне. Для этого было несколько причин. Многие в средствах массовой информации не любили Никсона за его философию и биографию. Тем самым создавался соблазн высоко оценить за благоприятный ход событий более почитаемых коллег, а его самого обвинять во всем, что было непопулярно. Это требовало сверхчеловеческих качеств полной преданности и сдержанности со стороны этих коллег, которые должны были бы отказаться от предлагаемых им лавров. Ни один, включая меня самого, не соответствовал по своим моральным качествам такому уровню.

В результате выработался обратный ход нормальной практики. В большинстве администраций хорошие новости объявляются из Белого дома, а непопулярные вести отводятся для сообщения министерствам и ведомствам. В Администрации Никсона бюрократия выработала огромное умение, как в деле преждевременной утечки хороших новостей, чтобы завоевать уважение так и в выпуске плохих новостей таким образом, чтобы обвинить в этом президента. А это, в свою очередь, усиливало уже закрепившуюся тенденцию со стороны Никсона видеть себя окруженным заговорами, проникшими даже в среду его коллег по кабинету. Это укрепило его и так сильную склонность к уединению и изоляции. Администрация превратилась во множество удельных княжеств во главе с феодальными лордами, защищающими свою территорию, как только это возможно, против набегов центральной власти, которая периодически отправлялась из своей крепости, заполненной подданными, жаждущими предъявить права на власть.

Со временем и я стал участником такого положения дел и жертвой предвзятого мнения со стороны средств массовой информации. По иронии судьбы, одной из причин, по которой президент возложил на меня такую большую ответственность и поручил так много дел, стало то, что я находился под его контролем в большей степени, чем его кабинет. Поскольку с самого начала обо мне мало что знали, то это была одна из форм обеспечения того, чтобы, по крайней мере, какие-то заслуги приписывались и самому Белому дому.

Никсон усугубил свою проблему административным стилем, хотя и косвенным образом, сказывался и его выбор коллег по кабинету, особенно тех, с кем его личные отношения были настолько сложными (это мягко говоря), что чувство действительной командной работы никогда и не возникало. Это особенно касалось поста Государственного секретаря.

Я не знал Уильяма Пирса Роджерса на тот момент, когда его выбрали. Вскоре после моего назначения Никсон и я провели краткий разговор относительно его выбора Государственного секретаря. Он сказал, что ищет скорее хорошего переговорщика, чем политика, – эту роль он оставил для себя и для своего помощника по делам национальной безопасности. А в связи с его недоверием к внешнеполитической службе Никсон хотел иметь сильного исполнителя, который обеспечит поддержку Государственного департамента политики президента. У меня сложилось впечатление, что первым выбором Никсона был посол Роберт Мерфи, выдающийся дипломат в отставке, являвшийся в то время председателем совета директоров корпорации «Корнинг глас». Мерфи отличился на многих высоких постах, и я ценил его мнение и ум. Много лет позже Никсон сказал мне, что Мерфи отказался от предложенного поста.

Через несколько дней после моего назначения я встретился с Уильямом Роджерсом впервые в столовой номера Никсона в отеле «Пьер». Новоизбранный президент попросил меня пообщаться с Роджерсом и сообщить мое мнение о нем. Он сказал мне только, что Роджерс рассматривается на высокий внешнеполитический пост. Поскольку ни Роджерс, ни я не знали точно цели нашей встречи, наш разговор носил бессистемный характер и был несколько напряженным. У меня, так или иначе, не сложилось никакого впечатления, кроме того, что Роджерс мне показался любезным человеком.

На следующий день, не переговорив со мной о встрече и не спросив моего мнения, Никсон сообщил мне, что Уильям Роджерс должен стать его Государственным секретарем, сказал, что он с Роджерсом стали близкими друзьями в администрации Эйзенхауэра, когда Роджерс был генеральным прокурором, хотя их дружба прервалась, когда они оказались не у власти. Будучи юристами частной практики, они оба соперничали в поисках клиентов. Несмотря на такого рода тучку в их отношениях, Никсон рассматривал Роджерса как идеальную кандидатуру на этот пост. Полное отсутствие знаний у Роджерса по данной тематике Никсон считал достоинством, поскольку это гарантировало, что выработка направлений политики останется за Белым домом. В то же самое время, по словам Никсона, Роджерс был одним из самых твердых, самых трезвых, целеустремленных и честолюбивых людей, которых он когда-либо встречал. На любых переговорах он непременно побьет советских. А «мальчикам из Государственного департамента» лучше быть осторожнее, потому что Роджерс не потерпит никаких глупостей. Не так уж много государственных секретарей, которых выбирают за уверенность президентов в их полном незнании азов внешней политики.

Вероятно, было несправедливо назначать на высокопоставленную должность в кабинете лицо, вся подготовка и опыт которого находились совершенно в иных сферах. Роджерс был известным генеральным прокурором. Но старая поговорка о том, что человек срастается со своим местом, оказалась несостоятельной в моем случае. Высокая должность учит принятию решений, не конкретике. Члены кабинета вскоре оказываются заваленными по голову настоятельными требованиями, связанными с руководством своими департаментами. В целом пребывание на высоком посту требует расходования интеллектуального капитала, а не создает его. Многие высокопоставленные лица покидают свои кабинеты с теми восприятиями и взглядами, с которыми они вступали на должности. Они научились принимать решения, но не определять, какие решения принимать. И чем меньше они знают в самом начале карьеры, тем более зависимы они от единственного источника доступной информации: постоянных официальных лиц. Будучи неуверенными в собственных суждениях, они не имеют иного выбора, как следовать советам своих экспертов.

Это конкретно касается Государственного секретаря. Он возглавляет организацию, в которой трудится коллектив, вероятно, самых способных и самых профессионально подготовленных мужчин и женщин в сфере государственной службы. Они умны, компетентны, лояльны и трудолюбивы. Но обратной стороной их преданности является убежденность в том, что пожизненная служба и занятие позволяют им делать беспристрастный анализ, который превосходит по точности взгляды неподготовленных и имеющих поверхностные знания политических назначенцев. При сильном руководстве их профессионализм делает внешнеполитическую службу бесценным и незаменимым инструментом выработки политического курса. При таком положении дел внешнеполитическая служба становится дисциплинированным и отточенным инструментом; отдельные ее своеволия вызывают важный, временами увлекательный диалог. Но если нет сильной руки у руля, групповщина имеет тенденцию победить дисциплину. Координаторы направлений становятся адвокатами стран, с которыми они имеют дела, а не защитниками национальной политики. Заместители министров и секретарей продвигают дела, исключительно связанные с курируемыми ими регионами. Сотрудники будут отстаивать узкогрупповые местнические интересы с большим упорством и бюрократическим мастерством, отточенным десятилетиями борьбы за выживание. Они будут выполнять определенные четкие указания с огромной преданностью, но типичного сотрудника дипломатической службы нелегко убедить в том, что указание, с которым он не согласен, тоже имеет ясно выраженный и четкий характер.

Процедуры в Государственном департаменте отлично приспособлены для того, чтобы делать упор на бюрократическое своеволие. Несмотря на славословие в адрес планирования, существует сильное стремление заниматься выработкой политики в ответ на телеграммы и в форме телеграмм. Таким образом, новый Государственный секретарь обнаруживает на своем столе не политический анализ или варианты решений, а кипу депеш, которые его просят завизировать и сделать это как можно быстрее, пожалуйста. Он вряд ли может достаточно хорошо знать все темы, которых они касаются, или, возможно, какой-то их части, чтобы у него сложилось четкое мнение. В любом случае из этих проектов телеграмм он не узнает, какие у него имеются альтернативы. Даже если он станет настаивать на своем и откажется от какого-то конкретного проекта, он, вероятнее всего, поступит снова к нему минимально переделанным так, что только ученый правовик сможет объяснить разницу. Когда позже я стал государственным секретарем, то обнаружил, что требовались геркулесовы усилия даже для человека, сделавшего внешнюю политику работой всей жизни, чтобы возобладать над телеграммной машиной государственного департамента. Горе непосвященным, оказавшимся во власти этого оригинального и убежденного ансамбля экспертов.

Ирония никсоновского решения выбрать в качестве государственного секретаря человека с минимальной основной подготовкой заключалась в том, что он тем самым увеличил влияние двух институтов, которым менее всего доверял, – внешнеполитической службы и прессы. У государственного секретаря в силу этого оставалось только два выбора. Он мог получать указания из Белого дома и стать ходатаем президентской политики в департаменте, конгрессе и в стране в целом или он мог превратиться в представителя своих подчиненных. В более спокойные времена госсекретарь Роджерс вполне был бы способен уравновесить все требования к нему лично. Однако в условиях сумятицы внутренних разногласий, вызванных Вьетнамом, для этого требовалось гораздо больше уверенности в собственных силах и наличия знаний, что, как разумно предполагалось, должно было у него иметься. А в результате оказалось, что он был вполне естественно озабочен тем, чтобы избежать обвинений, брошенных против его предшественника Дина Раска. Поскольку Роджерс склонялся к знаку равенства между настроением общественности и в конгрессе с позицией редакций ведущих газет северо-восточной части США, и поскольку все это сильнейшим образом оказывало воздействие на его подчиненных, Роджерс в критические моменты совершенно не желал бороться за президента и часто поддерживал позиции в противовес позициям Никсона.

Как ни парадоксально, но такая тенденция могла бы найти подкрепление в памяти о его старой дружбе с Никсоном в 1950-е годы. Тогда Роджерс был в психологическом плане ведущим партнером. Как следствие, он фактически не мог уяснить, что в новых взаимоотношениях занимает однозначно подчиненное положение. И еще меньше он желал столкнуться с положением, когда мог бы получить назначение, по крайней мере, отчасти потому, что его старый друг хотел бы поменяться ролями и установить отношения, при которых как по служебной лестнице, так и по существу он, Никсон, на этот раз командовал парадом.

Такие любопытные антифональные, то есть дуэтные, отношения между этими двумя людьми, в которых один должен подчиняться другому, имели своим последствием укрепление моего положения, но моя собственная роль, со всей очевидностью, была результатом тех отношений, а не их причиной. С самого начала Никсон был настроен решительно держать под своим контролем самые важные переговоры. Он не допустил государственного секретаря, например, на свою первую встречу с советским послом Анатолием Добрыниным 17 февраля 1969 года, через четыре недели после своей инаугурации, в то время, когда я помыслить себе не мог, чтобы предложить такой порядок действия. Такая практика, установленная еще до укрепления моего собственного положения, продолжалась. На протяжении всего своего срока президентства, когда прибывающего с государственным визитом высокого иностранного гостя Никсон принимал в Овальном кабинете и вел с ним долгие дискуссии, я был единственным еще одним человеком с американской стороны.

Борьба за ответственность в отношении выработки политики возникла раньше. Со своей стороны, госсекретарь Роджерс придерживался такой позиции: он будет выполнять приказы, с которыми не согласен, только в том случае, если они были переданы ему лично президентом. А это было как раз то, что психологически Никсон не был в состоянии делать. Он прибегал к любым уверткам, чтобы избежать личной конфронтации. Он предпочитал посылать письма с объяснением того, что имел в виду; он использовал разных эмиссаров. Но так как Роджерс считал – вполне справедливо, – что эти письма готовились моими сотрудниками, то не оказывал им достаточного почтения даже при том, что они были подписаны президентом. Он огорчал эмиссара (обычно это был Джон Митчелл), ссылаясь на старую дружбу с президентом и утверждая, что он понимает Никсона лучше других. Это соперничество, которое частично было приглушено, потому что они оба сваливали все на третьи стороны, никогда не заканчивалось. Никсон постоянно приказывал, что все исходящие политические телеграммы должны быть завизированы в Белом доме. Но этот приказ постоянно обходили, да и в любом случае средств, при помощи которых государственный департамент мог общаться со своими подчиненными, слишком много, чтобы их проконтролировать каким-либо распоряжением.

Время шло, президент, или я от его имени, во избежание этих бесконечных конфронтаций стали все больше иметь дела с ключевыми иностранными руководителями через каналы, которые напрямую связывали ситуационную комнату Белого дома с точками на местах без задействования Государственного департамента, – так называемые неофициальные каналы. Этот процесс начался на следующий день после инаугурации президента. Новый президент хотел изменить переговорные инструкции по Вьетнаму, разработанные в госдепе, отражавшие подход предыдущей администрации. Но он также хотел избежать противоречий. Поэтому он попросил меня позвонить послу Кэботу Лоджу, главе нашей делегации в Париже, и предложить Лоджу направлять по обычным каналам как свои собственные рекомендации, так и сведения о ходе действий, который предпочитал бы президент. Лодж охотно согласился. А поскольку такие процедуры были довольно сложными и не могли работать в большинстве случаев, Никсон переводил все больше чувствительных переговоров в Белый дом, где он мог контролировать их напрямую, получая всю славу лично и избегая бюрократических споров или застоя, которые считал такими неприятными.

Не гнушался президент и того, чтобы размежеваться с некоторыми рискованными внешнеполитическими мероприятиями государственного департамента. Так, в марте 1969 года Никсон попросил меня проинформировать посла Добрынина в частном порядке, что государственный секретарь в своем продолжительном разговоре о Вьетнаме с советским послом вышел за пределы того, что имел в виду президент. Я не сделал этого сразу же, подождав наступления какого-либо конкретного вопроса для обсуждения с послом. Однако, несомненно, так или иначе, но поведение как Белого дома, так и Государственного департамента дало Советам понять наличие у нас самих внутренних споров, и они постарались воспользоваться этим. Никсон поддерживал свои частные контакты с северо-вьетнамским президентом Хо Ши Мином в июле – августе 1969 года втайне от Роджерса, и только за двое суток до объявления об этом по телевидению в ноябре сообщил ему об этом. В начале 1970 года Никсон сообщил еврейской общине через своего помощника Леонарда Гармента[4] и генерального прокурора Джона Митчелла о том, что «план Роджерса» по Ближнему Востоку потому так и назван, что он не вышел из Белого дома. В мае 1971 года государственный секретарь не знал о переговорах по каналам Белый дом – Кремль, которые привели к прорыву на переговорах по договору по ограничению стратегических вооружений; он узнал за трое суток до официального объявления об этом. В июле 1971 года Роджерсу сказали о моей секретной поездке в Китай только тогда, когда я уже был в пути. В апреле 1972 года президент дал Роджерсу такое замысловатое объяснение целей моей поездки в Москву – она была организована тайно, и Роджерс выступил против нее, когда ему об этом сообщили в последний момент, – что это осложнило переговоры. Таких примеров было не счесть.

Я не хочу сказать, что сопротивлялся поведению Никсона в отношении его высокопоставленного лица в кабинете. С самого начала мое присутствие делало это технически возможным. А со временем я, несомненно, даже поддерживал такое поведение. Как подавляющее большинство высокопоставленных лиц я твердо придерживался определенных взглядов и не отрицал возможностей того, чтобы они были реализованы. Напряженность и утомление от работы на высоком посту становятся терпимыми и даже возбуждающими благодаря убежденности в том, что ты вносишь свой вклад в то, чтобы мир стал лучше. Трудно определить на данной стадии, до какой степени менее благородные мотивы тщеславия и стремления к власти играли роль. Вряд ли они полностью отсутствовали. Но я убежден, что в Администрации Никсона внешняя политика была сосредоточена в Белом доме, какой бы административная практика ни была и кто бы персонально ее ни осуществлял.

Коль скоро Никсон назначил сильную личность, эксперта по внешней политике, советником по национальной безопасности, соперничество между государственным секретарем стало неизбежным, хотя я не понимал этого с самого начала. Два поста уже сами по себе несут в себе соперничество, если оба назначенца стремятся играть главную политическую роль. Есть все стимулы для противоречий. И действительно, если бы они сговорились, то не было бы необходимости ни в одном из них. Хотя я так и не думал в то время, но убедился в том, что любой президент должен делать государственного секретаря своим главным советчиком и использовать советника по национальной безопасности преимущественно в качестве старшего администратора и координатора, чтобы быть уверенным в том, что каждая важная точка зрения услышана. Если же советник по безопасности становится активным в разработке и формулировании политики, он должен будет неизбежно уменьшить роль государственного секретаря и снизить его эффективность. Иностранные правительства в замешательстве, и это в равной мере опасно при возможности настраивать одну часть нашего правительства против другой. Государственный департамент оказывается деморализованным и становится в какой-то степени зашоренным, с узкими взглядами. Если президент не доверяет своему государственному секретарю, он должен его сменить, а не контролировать его при помощи личного помощника. В Администрации Никсона ведущая роль госсекретаря оказалась невозможной из-за недоверия Никсона к аппарату государственного департамента и из-за его взаимоотношений с Роджерсом, из-за неопытности Роджерса и из-за моих собственных строгих принципов. Понятная настойчивость Роджерса иметь прерогативу для его ведомства осложняла проблему и, как ни странно, вела к ослаблению его позиции. В бюрократическом споре сторона, не имеющая никакого другого аргумента, кроме своего иерархического права, по всей вероятности, потерпит поражение. Президенты прислушиваются к советникам, в чьем мнении, как они полагают, они нуждаются, а не к тем, кто настаивает на том, чтобы их выслушивали в соответствии с организационной структурой.

Помимо этих причин, напряженность в политическом механизме Никсона создавалась благодаря действительной разнице в видении перспектив со стороны госсекретаря и с моей стороны. Роджерс был на деле гораздо способнее, чем его рисуют; у него был острый аналитический ум и много здравого смысла. Но его видение перспективы имело тактический характер; как юрист, он был подготовлен для дел с вопросами по мере их возникновения «по существу». Мой подход носил стратегический и геополитический характер. Я старался соотносить события одно с другим, создавать стимулы или давления в одной части мира, чтобы оказывать влияние на события в другой его части. Роджерс чутко настраивался на требования конкретных переговоров. Мне же требовалось накопить нюансы для долгосрочной стратегии. Роджерс был озабочен непосредственной реакцией в конгрессе и средствах массовой информации, что входило до какой-то степени в сферу его компетенции как главного представителя по вопросам внешней политики. Меня же больше беспокоили результаты того, что предстояло через несколько лет. Отсюда неизбежно, что Роджерс должен был бы рассматривать меня как эгоистичного педанта, вылавливающего блох, разрушившего его отношения с президентом. Я был склонен рассматривать его как равнодушного неофита, угрожавшего разрушить наши тщательные внешнеполитические разработки. Взаимоотношения неизбежно должны были ухудшиться. Будь мы оба чуть умнее, то поняли бы, что лучшим образом послужим нашей стране, если бы уладили наши разногласия и поддержали друг друга. Это уменьшило бы склонность Никсона к манипулированию напряженностью, что он сам создавал, но чего сам и опасался. Но все наши попытки встретиться регулярно проваливались. Роджерс был слишком гордым человеком, я интеллектуально слишком высокомерный, и мы оба были настолько беззащитными, что не могли принять курс, который помог бы нам избежать многих ненужных страданий и бюрократической головной боли.

Но ничто из этого не представляло бы какой-то решающей разницы, если бы Никсон и Роджерс были на самом деле такими близкими, как они, возможно искренне, верили в то, что они действительно близки. Обязательно предпосылка, которая должна быть присуща госсекретарю, – это полное доверие со стороны президента. Успешные госсекретари, такие, как Дин Ачесон или Джон Фостер Даллес, все устанавливали очень близкие рабочие отношения со своими президентами. Те же, кто стремился соревноваться со своими президентами, подобно Роберту Лансингу или Джеймсу Бирнсу, вскоре теряли либо влияние, либо свое место. Ачесон часто подчеркивал, что, считая возможным активно не соглашаться с президентом Трумэном, он никогда не ставил его в положение, которое могло бы казаться испытанием на прочность его авторитета, и никогда он не вступил бы в заговор с другими членами кабинета, чтобы оказать давление на президента. Президенту нужен аргументированный совет, но ему также требуется эмоциональная поддержка. Он должен знать, что его советники сильны и уверены в себе, но он также должен ощущать, что они также имеют сострадание к изолированности и ответственности его положения и не станут по своей воле добавлять что-то к его психологической нагрузке. Именно этого неосязаемого элемента и не было во взаимоотношениях Никсона с его первым государственным секретарем, частично по причинам, которые существовали во времена, предшествовавшие Администрации Никсона. Сама по себе большая близость между ними в прежние времена не дала возможности Роджерсу действовать в соответствии с этой истиной, а Никсону признать это.

Совсем иными были отношения с другим высшим членом кабинета в области внешней политики – министром обороны Мелвином Лэйрдом. Как и в случае с госсекретарем, я несколько дней ходил под впечатлением, что кто-то еще стоит в очереди на эту работу, полагая, что сенатор Генри М. Джексон примет предложение новоизбранного президента. А когда тот отклонил это предложение, меня проинформировали о решении г-на Никсона в пользу Мела Лэйрда; со мной не консультировались.

Я встретился с Лэйрдом на конвенте Республиканской партии 1964 года. Он был председателем комитета по выработке партийной платформы и умело переиграл силы Рокфеллера. Позднее я внес свой вклад в составленный им сборник сочинений по вопросу о консерватизме[5]. Мел Лэйрд был профессиональным политиком, он говорил языком, который был понятен Никсону. У Никсона не было психологических оговорок или старых счетов, которые надо было бы сводить со своим министром обороны. Работая в подкомитете по обороне комиссии палаты представителей по бюджетным ассигнованиям в течение большей части из 16 лет пребывания в конгрессе, Лэйрд очень хорошо знал свой предмет еще до прихода на новый пост. И у Лэйрда были важные сторонники. Сохраняя влияние в конгрессе, особенно благодаря своей дружбе с влиятельным председателем комиссии по бюджетным ассигнованиям Джорджем Мэхоном, Лэйрд мог бы быть проигнорирован президентом, но только с серьезным риском для себя. И хотя маневры Лэйрда часто напоминали византийские интриги по своей сложности или окольным путям их проведения, по сравнению с никсоновскими, он завершал с размахом и удивительной доброжелательностью то, что Никсон претворял с мрачной решительностью и внутренним негодованием. Лэйрду нравилось побеждать, но в отличие от Никсона он не получал большого удовольствия, видя, что кто-то другой терпит поражение. В нем была какая-то бодрость и добрый юмор хитреца, которые делали работу с ним приносящей удовлетворение, хотя временами она доводила до сумасшествия.

Лэйрд действовал на основе предположения, что у него есть конституционное право стараться перехитрить и обойти любого, с кем его ведомство дало ему возможность контактировать. Тут было нечто от игры, а нечто от усилия опытного политика, стремящегося отстоять свои взгляды и попутно завоевать как можно больше популярности. Лэйрд был мастером инспирированной утечки информации. Через какое-то время я понял, что, если Лэйрд позвонил рано утром и пожаловался на какую-то газетную историю, возможно, он и был ее автором. Эллиот Ричардсон, бывало, говорил, совершенно не зло, что когда Лэйрд использовал одну из своих любимых фраз «Вы понимаете, о чем я?», то совершенно невозможно понять, что он имеет в виду.

Лэйрд ничтоже сумняшеся мог прийти на встречу в Белом доме с начальниками штабов объединенного комитета для поддержки его позиции, потом, обозначив свои оговорки лично президенту и мне, он позднее вырабатывает третий вариант со своим другом председателем Мэхоном. Манипуляции Никсона и Лэйрда с целью присвоить похвалу за каждый объявленный вывод войск из Вьетнама были проведены со всем артистизмом пьесы театра Кабуки, с примесью политики флорентийского двора XV века. Разного рода пикировки этих двух закаленных профессионалов, каждый из которых старался предугадать намерения другого и запутать его одновременно, не могут быть пересказаны в биографическом плане; только роман или пьеса могут отдать им должное. Но это была игра, которую Никсон, будучи менее игриво настроенным, более беспощадным и держа все козыри как президент в своих руках, редко проигрывал.

При условии, что ему давался какой-то разумный диапазон для спасения репутации путем отхода на новые позиции без потери лица, Лэйрд воспринимал бюрократические неудачи без обид. Но он настаивал на том, чтобы его все-таки выслушивали. При работе с ним интеллектуальные аргументы приносили мало пользы, а прямые приказы были равнозначны самоубийству. Я, в конечном счете, узнал, что самое безопасное было начинать баталию с Лэйрдом, закрыв настолько, насколько возможно, все его бюрократические пути отступления или лазейки в конгрессе, при условии обнаружения мною таковых, что не всегда было легко. Только тогда я начинал обсуждать вопрос по существу. Но даже и при такой тактике я проигрывал настолько часто, насколько и выигрывал.

Джон Эрлихман, также помощник президента, считал мои действия трусливой процедурой. В 1971 году, нуждаясь в получении участка земли, находящегося во владении сухопутных войск на Гавайях, для национального парка, Эрлихман решил, что поучит меня тому, как надо иметь дела с Лэйрдом. Следуя административной теории управления, согласно которой Белый дом считался превыше всего, Эрлихман, не попытавшись переговорить с кем-либо из чиновников или в конгрессе, направил прямой приказ Лэйрду отказаться от этого участка земли. Лэйрд отнесся к этой неуклюжей процедуре так, как матадор реагирует на броски быка. Он ускорил реализацию плана по использованию земли для строительства двух армейских отелей отдыха. Вместе со своим другом Мэхоном Лэйрд провел законопроект через конгресс, который аккуратненько преодолел полученную им директиву, все время уверяя, что выполнит любые приказы Белого дома, одобренные конгрессом. Отели до сих пор стоят там под контролем сухопутных войск; а национальный парк по-прежнему остается в мечтах тех, кто его запланировал. Эрлихман понял на своем горьком опыте, что существуют параметры политологии, которым не обучают в университетах, и что правота по существу дела не всегда гарантирует успех в Вашингтоне.

Как хорошо подготовленный политик Лэйрд не верил в ведение обреченных на провал сражений. Он мог решать повседневные проблемы с превеликим умением; а менее всего был озабочен теми, которые могли бы возникнуть завтра. В спокойные периоды времени он мог быть невыносимым. В кризисы был великолепен – мощный, преданный, смелый и красноречивый в вопросах отстаивания решений президента. Лэйрд работал в качестве министра обороны в то время, когда наша военная мощь находилась под непрерывными атаками со стороны большинства в конгрессе, средств массовой информации, научных кругов и разных лобби, направленных против министерства обороны. Он хранил движущую силу нашей мощи и заложил основы ее расширения, когда настроения общественности позже изменились. Мелвин Лэйрд сохранил мощь нашего государства во время чрезвычайно сложной ситуации. Это было главным достижением.

Ниже правительственного уровня был еще один эшелон влиятельных советников: председатель объединенного командования начальников штабов генерал Эрл Уилер и директор Центрального разведывательного управления Ричард Хелмс.

Когда Никсон стал президентом, «Бас» Уилер последний год оставался председателем объединенного комитета. Его срок должен был бы закончиться в июле 1968 года, но Джонсон щедро продлил срок на один год, чтобы дать своему преемнику возможность самому выбрать следующего председателя. Добросовестность и опыт Уилера оказались незаменимыми, так что Никсон продлил срок его службы еще на один год. Высокий, элегантный, спокойный Уилер к тому времени глубоко разочаровался. Он выглядел, как загнанная гончая, его добрые темные глаза будто находились в поиске источника следующего удара. Он проработал в 1960-е годы, когда молодые системные аналитики привлекались в Пентагон, чтобы встряхнуть военное ведомство вопросами, связанными с долгосрочными прогнозами. В интеллектуальном плане системные аналитики чаще всего бывали правы, чем неправы. Но они скоро узнали, что то, как ставится вопрос, зачастую предопределяет ответ на него, а их усилия, предпринимаемые во имя святой объективности, часто заканчивались продвижением чьих-то личных предубеждений.

Помимо неправильного использования системного анализа, имела место истина, которую высшие военные чины усвоили за всю свою жизнь и которая не поддается изложению официальным языком: что сила имеет свой психологический, а не только технический компонент. Люди могут руководствоваться статистикой только до определенной степени, а после на первый план выходят иные ценности. В конечном счете военная профессия является искусством одерживать верх. И так как в наше время это требует более детального расчета, чем в прошлом, все зависит также и от элементарных психологических факторов, которые трудно поддаются количественной оценке. Военные неожиданно создавали оружие на основе какого-то абстрактного критерия, осуществляя стратегии, в которые они на самом деле не очень-то и верили, и, в конце концов, вели войны, которые они не понимали. Разумеется, военные навлекали и какие-то собственные беды. Они позволяли с легкостью втягивать себя в какое-то сотрудничество. Они приспосабливались к новым формам управления, хотя внутренне сопротивлялись этому. Во Вьетнаме они приняли свою традиционную стратегию на истощение, доставшуюся в наследство от Гранта, Першинга и Маршалла, но они никогда полностью так и не уяснили, что истощение практически недостижимо и неприменимо в партизанской войне против противника, которому нет необходимости воевать, потому что он может раствориться среди населения. Это играло на руку гражданского руководства, которое навязывало все больше ограничений; военный традиционализм и высшая степень изощренности гражданских лиц, вместе взятые, утеряли все имевшиеся шансы, на достижение скорого окончания войны в то время, когда Джонсон все еще пользовался широкой поддержкой общественности. Чем дольше длилась война, тем больше психологический баланс складывался не в нашу пользу и тем более разочаровывающими становились усилия военных.

На протяжении 1960-х годов военные разрывались между приверженностью превосходству гражданских, привитой поколениями пребывания у них на службе, и своим предчувствием катастрофы, между попытками заставить работать новую систему и стремлением восстать против нее. Они были деморализованы приказом закупать оружие, в которое не верили, и необходимостью вести войну, цели которой оказывались все более и более недостижимыми. Появился новый тип военных офицеров: люди, выучившие новый жаргон, умеющие представить ставшие такими модными аргументы из системного анализа, членораздельно изъясняющиеся в отличие от людей старшего поколения и более опытные в бюрократическом маневрировании. На некоторых уровнях это облегчало взаимоотношения между штатскими и военными; на более глубоких уровнях это лишало процесс разработки политики более простых, предварительных, но, может быть, более соответствующих оценок, которые нужны в окончательном анализе, когда вопросы уже сводятся к испытанию оружия.

Эрл Уилер осуществлял руководство этим переходом и не мог с ним смириться. Он считал, и совершенно верно, что советы военных не были серьезно восприняты в Пентагоне в 1960-е годы, но когда пришло время представить альтернативный вариант, то предложил не более чем минимально предельные корректировки существующего положения. Он высоко ценил свой прямой доступ к новому президенту, но редко пользовался этим – частично по той причине, что Лэйрд препятствовал встречам между президентом и председателем ОКНШ, в которых он сам не принимал участия. Возражения Уилера все больше принимали форму выражения им озабоченности лично мне, чем открытую конфронтацию с вышестоящими начальниками. На встрече в июне 1969 года на Гавайях, на которой Никсон искал одобрения со стороны военных его плана ухода из Вьетнама, мне было ясно, что оба, и Уилер, и генерал Крейтон Абрамс (наш командующий во Вьетнаме), не могли быть более недовольными. Интуиция говорила им, что невозможно, чтобы мы победили, сокращая наши силы. Чем больше выводилось войск, тем менее вероятным было бы достижение приемлемого исхода. Но у них не было уверенности в себе, чтобы сказать это своим гражданским начальникам, которые, включая меня, доказывали, что поэтапный вывод имел большое значение для поддержания внутренних устоев с целью достижения почетного политического урегулирования. Уилер и Абрамс успокаивали свои предчувствия, настаивая на, по возможности, самых маленьких движениях заднего хода. Но вскоре они молча согласились с планом, который получил довольно большую поддержку. Поскольку графики вывода войск стали частью военного бюджета, то замедлить их выполнение можно было только ценой отказа от модернизации вооружений.

Высокопоставленные военные офицеры должны всегда сохранять баланс между своими убеждениями и понимаем того, что для того, чтобы быть эффективными, они должны выжить для следующей схватки. Их врожденное благоговение перед главнокомандующим заставляет их находить причину для того, что они считают мало-мальски сносным. Вопреки общественной мифологии, они редко выступают против главнокомандующего. Они ищут оправданий, когда речь идет о поддержке, но не выступают против. Именно таким образом Уилер принимал участие в ряде решений, любое из которых был в состоянии отстоять, однако их совокупный результат он не мог бы на самом деле оправдать для самого себя. Он был джентльменом до мозга костей, первоклассным офицером, который помог своей стране в трагические времена и которого эти времена просто сожрали.

Преемник Уилера – адмирал Томас Мурер – был более простым человеком. В 1960-е годы он находился на руководящих должностях, которые, хотя и не без разочарований, не приводили к физическому и психологическому изнурению, приносимому пребыванием на высоких должностях в Вашингтоне. Осторожный борец с внутренней бюрократией, Мурер не старался казаться обладателем этаких академических тонкостей. Если что, он делал вид невинного деревенского парня, попавшего в джунгли, где обитают одни мошенники. Отсутствие изящества в его взглядах компенсировалось их ясностью и четкостью. К тому времени, когда он занял свой пост, во Вьетнаме велись оборонительные арьергардные бои для обеспечения вывода войск. Он руководил душераздирающим поэтапным выводом с превеликим достоинством. Ни у одного президента не могло быть более стойкого военного советника.

Еще одним членом команды национальной безопасности был Ричард Хелмс, которого Никсон получил в наследство в качестве директора Центрального разведывательного управления. Я встречал Хелмса во времена Кеннеди, когда по просьбе Белого дома в 1961 году несколько раз побеседовал с ним относительно Берлинского кризиса. Его профессионализм производил впечатление и тогда, и потом. Мы больше не встречались, вплоть до периода после моего назначения помощником президента, когда в ситуационной комнате Белого дома он объяснял мне структуру и деятельность его управления.

В то время положение Хелмса было щекотливым. Даже больше, чем Государственный департамент, Никсон считал ЦРУ пристанищем интеллектуалов Лиги плюща, выступающих против него. И он чувствовал себя не в своей тарелке непосредственно с Хелмсом, поскольку он подозревал, что Хелмс очень нравился либеральной социальной сети Джорджтаунского университета Вашингтона, которой Никсон приписывал многие свои трудности. У меня не было твердого мнения о Хелмсе, но я выступал против его устранения. Я полагал опасным превращать ЦРУ в политическую чехарду, когда директора стали бы менять при каждом новом президенте. Никсон пошел на компромисс. Он согласился оставить Хелмса в качестве директора ЦРУ, но предложил исключить его из списка участников встреч Совета национальной безопасности. Этому, в свою очередь, положил конец Лэйрд, который правильно указал на то, что рассмотрение важных решений на совете в отсутствие директора Центрального разведывательного управления сделает президента опасно уязвимым к критике со стороны конгресса и общественности. Никсон смилостивился снова. Он согласился разрешить Хелмсу присутствовать на заседаниях СНБ, но только для представления фактологической информации. Хелмсу не разрешили представлять рекомендации, и он должен был покидать зал заседаний кабинета, как только завершал изложение своего материала. Хелмс сохранял этот ненормальный статус в течение шести недель. С течением времени ситуация стала слишком неловкой, слишком искусственной и слишком обреченной на провал, чтобы ее можно было сохранять. Разведывательная информация обычно имела непосредственное отношение к решению даже после формального ее представления. В конце концов, многое зависело от оценок последствий рассматривавшихся различных вариантов развития событий. Хелмс в итоге стал постоянным участником Совета национальной безопасности, хотя никогда не был доверенным лицом президента.

Мое положение в качестве помощника по национальной безопасности неизбежно требовало тесного сотрудничества с директором ЦРУ. Именно директору президент доверяет обеспечение раннего оповещения; именно к директору, прежде всего, обращается помощник, чтобы узнать все факты, касающиеся какого-либо кризиса, или получить анализ событий. И поскольку решения зависят от уровня восприятия последствий действий, оценки ЦРУ могут почти равняться политической рекомендации.

Дисциплинированный, педантично точный и осторожный, Хелмс выполнял свои обязанности с общей объективностью, столь важной для эффективной разведывательной службы. Многие годы у нас не было прямых общественных контактов; мы не очень часто встречались на обедах в домах других людей. Я уважал Хелмса не потому, что он был близким по духу человеком, хотя он был, несомненно, таковым, а благодаря его профессиональной проницательности и хладнокровию. Он никогда не вызывался давать политические советы за пределами тех вопросов, с которыми обращались к нему, хотя и не колебался предупреждать Белый дом об опасностях даже тогда, когда его взгляды шли вразрез с предубеждениями президента или советника по национальной безопасности. Он твердо отстаивал свои позиции там, где более слабые люди, возможно, прибегли бы к уклончивым ответам. На первых порах в администрации существовала теория о том, что советская межконтинентальная баллистическая ракета с тремя боеголовками СС-9 (SS-9) была многозарядной головной частью с боеголовками индивидуального наведения (МИРВ), нацеленной против наших пусковых шахт с ракетами «Минитмен». ЦРУ настаивало на том, что боеголовки не могли нацеливаться индивидуально. Я склонялся к более зловещей трактовке. Для выяснения дел я провел процедуру, которую активно отвергали традиционалисты, ревниво охранявшие независимость процесса оценки. Я созвал всех аналитиков в ситуационную комнату Белого дома и сыграл роль сомневающегося во всем человека, отстаивавшего неправильную точку зрения, чтобы тщательно и внимательно проверить на прочность противоположные точки зрения разных аналитиков. Хелмс стоял на своем; позже оказалось, что он был прав.

Никого не продвинут по службе до директора Центрального разведывательного управления, кто не закален во многих сражениях. Хелмс был силен и осторожен. Его вежливость сочеталась с чрезвычайной стойкостью, его улыбка не всегда включала глаза. При нем администрации приходили и уходили, и он понимал, что в Вашингтоне знание – сила и власть. Считалось, что он знает много, но он никогда не разуверял никого в этом. В то же самое время я никогда не слышал о том, что он злоупотреблял своим знанием или своей властью. Он никогда не забывал, что его честность гарантирует эффективность, что его самым лучшим оружием при разных президентах является репутация надежности.

Аналитические обзоры ЦРУ не были, однако, совершенно безошибочными. Управление, в отличие от с легкостью приписываемого ему критиками сравнения с ястребиной бандой международных авантюристов, обычно ошибалось, но, как правило, в пользу трактовки, модной среди вашингтонской правящей элиты. По моему опыту, ЦРУ разрабатывало обоснования для бездействия гораздо чаще, чем для смелых прорывов. Аналитикам управления очень хорошо известно, что никто не был наказан за то, что ему не удалось предсказать какую-то возможность, но многие карьеры были разрушены из-за неспособности спрогнозировать риски. В силу этого разведсообщество всегда испытывало соблазн предсказывать страшные последствия любых мыслимых линий поведения – подход, который поощряет скорее паралич, чем авантюризм. После каждого кризиса в прессе появляется какое-то невразумительное разведывательное сообщение или некий аналитик, заявляющий о том, что он предсказывал это, но его по-глупому проигнорировали политические деятели. В этих заявлениях забывают упомянуть, что, когда предупреждения становятся обычной практикой, они теряют свое значение. Когда сообщения не призывают специально к вниманию высших руководителей, они теряются в бюрократическом водовороте, особенно при том, что на каждый предостерегающий доклад можно, по всей вероятности, найти в деле другой доклад, противоположный этому.

Несмотря на такого рода оговорки, я считал, что Центральное разведывательное управление укомплектовано преданными людьми и совершенно незаменимыми мужчинами и женщинами. Хелмс отлично послужил своей стране и президенту. Он заслужил большего, чем обвинения, которые омрачили завершение его карьеры на благо государства после 30 лет отличной службы.

Эти люди были командой нового президента, которых собрали вместе для формирования глобальной стратегии, они все это время стремились вытащить страну из войны, оставшейся им в наследство от предшественников. Члены кабинета впервые собрались 12 декабря 1968 года на встрече-знакомстве в гостинице «Шорхэм» в Вашингтоне. Это был предвестник того, что брифинги по конкретным проблемам, стоящим перед администрацией, проводятся не членами кабинета (назначенными всего лишь накануне), а помощниками президента, включая меня самого, которые были назначены в большинстве случаев более недели раньше. Смогли ли бы эти способные, проницательные, сильные люди сформировать сплоченную команду под чьим-либо иным руководством, никому не известно. Их сложный начальник предпочел манипулировать ими как разрозненными советниками, в то время как сам отправился в свое одинокое путешествие с системой выработки политики, которая сосредоточила всю власть в Белом доме.

Организационная работа

В своем радиообращении 24 октября 1968 года кандидат в президенты Ричард Никсон обещал «восстановить ведущую роль Совета национальной безопасности в планировании национальной безопасности». Он пошел дальше, объясняя «многие наши серьезные отступления за границей неспособностью или нежеланием преемников президента Эйзенхауэра использовать этот важный Совет». Когда новоизбранный президент объявил о моем назначении 2 декабря 1968 года, он разоткровенничался таким образом: «Д-р Киссинджер организовал то, что, как я полагаю, находится в процессе превращения в настоящее время в весьма волнующую новую процедуру, предусматривающую, что президент Соединенных Штатов Америки будет выслушивать не то, что именно ему хочется услышать…» Никсон не объяснил, каким образом я умудрился сделать все это за три дня, которые прошли с момента моего принятия назначения.

Я согласился с новоизбранным президентом по вопросу о важности восстановления механизма Совета национальной безопасности. Заявление, сделанное губернатором Нельсоном Рокфеллером 21 июня 1968 года во время его кампании за выдвижение его кандидатом в президенты, отражало мои взгляды:

Перспективы историка

Момент ответственности действует глубоко отрезвляюще, особенно для человека, готовившегося стать ученым. Неожиданно вынужденный совершить переход от обдумывания к принятию решений, я должен был понять разницу между умозаключением и политикой. Теперь стало уже недостаточно давать аргументированный довод, теперь требовалось быть убедительным и в действиях. Проблемы перестали носить только теоретический характер; партнеры по переговорам были не участниками дебатов, а суверенными странами, часть которых имела физическую мощь, чтобы добиться победы своей точки зрения.

Любой государственный деятель является в какой-то мере заложником фактора необходимости. Ему приходится сталкиваться с ситуациями, не им созданными. Он формируется своей собственной историей, которую уже не в состоянии изменить. Было бы заблуждением считать, что руководители приобретают глубину знаний, в то время как они приобретают опыт. Как я сказал, убеждения, которые сформировались у руководителей до их прихода на высокий пост, являются интеллектуальным капиталом. Они станут им пользоваться все то время, в течение которого будут оставаться на этом посту. У руководителей мало времени на рефлексии, на всякие размышления. Они ведут бесконечную битву, в которой нечто срочное всегда побеждает нечто важное. Общественная жизнь каждой политической фигуры это нескончаемая борьба за спасение элемента выбора от давления обстоятельств.

Приступив к исполнению своих обязанностей, я взял с собой философию, сформированную двумя десятками лет изучения истории. История – это, разумеется, не книга о вкусной и здоровой пище, предлагающая предварительно опробованные рецепты. Она учит на примере аналогий, а не на основе принципов. Она может осветить последствия действий в сравнительных ситуациях, и, тем не менее, каждое поколение должно находить для себя, какие конкретно ситуации на деле можно сравнивать. Ни одна научная дисциплина не может снять с нас бремя трудного выбора.

Я написал книгу и несколько статей по вопросам дипломатии XIX века. Моим побуждением было понять процессы, по которым Европа после Наполеоновских войн установила мир, продлившийся целое столетие. Я также хотел знать, почему этот мир лопнул в 1914 году. Но я никогда не представлял себе, что конструкции и стратегии предыдущих периодов могли бы быть применимы в прямом смысле этого слова к настоящему. Когда я вышел на эту работу, то был убежден, что прошлое может научить нас каким-то урокам. Но также понимал, что мы вступаем в период, которому не было аналога в истории: по разрушительной силе оружия, по скорости распространения идей, по глобальному воздействию внешней политики, по техническим возможностям в плане претворения в жизнь многовековой мечты об улучшении условий для человечества.

Если история чему-то и учит, то это тому, что не может быть мира без равновесия, а справедливости без ограничений. Но я в равной мере считал, что ни одна страна не может сталкиваться или даже определять свои выборы без моральных ориентиров, определяющих курс через двойственность реальности и, таким образом, делающих жертвы значимыми. Готовность пройти этим прекрасным путем отмечает отличие между восприятием нравственности ученого – или любого постороннего – и восприятием морали со стороны государственного деятеля. Посторонний размышляет в терминах абсолютных принципов; для него добро и зло определяются этими понятиями. Политический лидер не имеет такой роскоши. Он редко может достичь своей цели, кроме как поэтапно. Любой частичный шаг в своей основе морально несовершенен, и, тем не менее, нравственность не может стать ближе без него. Испытанием для философа является мотивация его принципов; испытанием для государственного деятеля является не только возвеличивание его целей, но катастрофа, которую он избегает. Человечество никогда не узнает, как ему повезло в связи с тем, что удалось избежать рисков, или предпринять действия, которые помогли избежать ужасных последствий, – хотя бы только в силу того, что нельзя подтвердить то, чего не было. Диалог между ученым и государственным деятелем в силу этого всегда представляется неубедительным. Без философии политика не будет иметь моральных и социальных норм. Но без готовности взглянуть в темноту и пойти на риск шага в неизвестность человечество никогда бы не знало мира.

История не знает ни зон отдыха, ни ровных участков. Все общества, о которых история информирует нас, проходили периоды спада; многие из них, в конечном счете, терпели крах. И все же существует некоторая разница между необходимостью и случайностью, в которой государственный деятель при помощи своей настойчивости и интуиции должен выбирать и таким образом формировать судьбу своего народа. Опасно игнорировать объективные условия; прятаться за исторической неизбежностью равнозначно моральной капитуляции. Это значит игнорировать элементы силы и надежды, вдохновения, которые веками поддерживали человечество. Ответственность государственного деятеля состоит в том, чтобы бороться против мимолетности и не настаивать на том, что оплатой ему будет монета вечности. Он может знать, что история – враг постоянства; но ни один из руководителей не настроен на отставку. Он обязан своему народу, если хочет бороться, творить и сопротивляться упадку, который охватывает все человеческие институты.

Американский опыт

Я попал на высокую должность совершенно неожиданно, в довольно сложный период жизни нашей страны. В жизни стран, как и отдельных людей, часто создается такое положение, когда кажущиеся безграничными возможности молодости неожиданно сужаются и приходится смиряться с фактом, что уже не все варианты осуществимы. Такое понимание может вдохновить на новый творческий импульс, менее невинный, вероятно, по сравнению с наивным изобилием ранних лет, но более сложный и в итоге более прочный и постоянный. Процесс понимания собственных пределов никогда не бывает легким. Он может окончиться безнадежным отчаянием или восстанием; он может вызвать ненависть к самому себе, которая превращает неизбежные компромиссы в чувство неполноценности.

Америка пережила такой период сомнения и ненависти к себе самой в конце 1960-х годов. Детонатором этого сработала война во Вьетнаме. В нее оказались втянутыми две администрации, а к 1969 году она в итоге привела к 31 тысяче погибших американцев без всяких перспектив скорейшего ее разрешения. Она начиналась при подавляющем одобрении со стороны общественности и конгресса, но оно, это одобрение, трансформировалось вначале в скепсис, а затем во все более враждебное противостояние. Для слишком многих война сопротивления агрессии превратилась в символ фундаментального американского зла. Десятилетие, которое начиналось со смелых заявлений о том, что Америка готова заплатить любую цену и нести любое бремя, чтобы гарантировать выживание и успех свободы, закончилось агонией убийств, городских погромов и ужасных демонстраций. Шестидесятые годы прошлого века ознаменовали конец нашей невинности; это было совершенно определенно. Оставалось только определить, можем ли мы научиться чему-либо от такого знания или будем заниматься самоедством, восставая против реальности нашего взросления.

Пертурбации 1960-х годов были тем более неприятны для американцев, что они имели место в конце чрезвычайного периода американских свершений. Мы создали альянсы, которые сохраняли мир и содействовали росту промышленно развитых демократий Северной Америки, Западной Европы и Японии. Мы помогли создать экономические институты, которые обеспечили глобальное процветание целого поколения. Мы содействовали деколонизации и стали первыми в развитии дела оказания помощи новым странам. На планете, которая уменьшилась благодаря совершенствованию связи и технологий, в мире, либо разоренном войной, либо борющемся на начальной стадии за самостоятельный статус государства, Соединенные Штаты Америки имели все основания гордиться своим мировым вкладом – их энергией, идеализмом и прочными достижениями.

Факт остается фактом, но после 20 лет напряженных усилий Америка оказалась не в ладах сама с собой. Согласие, которое поддерживало всю нашу послевоенную внешнюю политику, испарилось. Мужчины и женщины, которые поддерживали наши международные обязательства и достижения, оказались деморализованными тем, что они считали поражением во Вьетнаме. Слишком многие из нашей молодежи восстали против успехов своих отцов, нападая на якобы чрезмерное расширение круга наших обязательств и насмехаясь над ценностями, которые вдохновляли на такие достижения. Нарастал новый изоляционизм. Если в 1920-е годы мы отстранились от мира, потому что считали, что мы слишком хороши для него, то подоплекой изоляции конца 1960-х годов явилось требование о необходимости уйти из мира, потому что мы слишком злобны для него.

И неудивительно, что американская неуверенность в себе оказалась заразительной. Зарубежным странам трудно иметь больше веры в страну, чем та сама имеет к себе. Европейские интеллектуалы стали утверждать, что «холодная война» была вызвана американской, как, впрочем, и советской внешней политикой. Они требовали от своих правительств выбраться из зловещего круга, предложив свои собственные мирные инициативы. Многие европейские руководители, реагируя на такие настроения, стали ярыми сторонниками разрядки, играя роль «моста» между Востоком и Западом – посещая Москву, развивая связи с Пекином, требуя разоружения и торговли между Востоком и Западом.

С этими демонстрациями все было в порядке до тех пор, пока Соединенные Штаты в конце 1960-х годов не стали принимать их близко к сердцу и проводить политику, соответствующую их тематике. Неожиданно европейские политики сменили курс. Теперь их стал страшить американо-советский кондоминиум, новая «супер-Ялта», в которой американские и советские руководители решали бы глобальные вопросы через головы европейских правительств. В год, ставший свидетелем советского вторжения в Чехословакию, Соединенные Штаты осуждались многими их союзниками за то, что они одновременно и слишком воинственно настроены в Юго-Восточной Азии и слишком сильно во всех делах подлаживаются под Советский Союз. Такая двойственность подтачивала единство союзников. Расстроенный событиями в Чехословакии, оказавшийся под давлением со стороны общественности, призывающей к примирению, понуждаемый укреплять безопасность, западный союз уподобился парусному судну, застрявшему в море в штиль.

Такая же неопределенность была характерна и для нашей политики в других областях. На протяжении двух десятков лет наши контакты с Китаем были ограничены взаимными обвинениями на нерегулярных встречах на уровне послов в Варшаве. Ближний Восток был взрывоопасен, но после войны 1967 года никакой дипломатии не было на очереди в обозримом будущем. Наши внутренние разногласия мешали решительным инициативам. Казалось, Америка заняла пассивную позицию в мире, при которой при всей нашей неуверенности в себе только наша мощь могла обеспечить безопасность, только наша самоотверженность могла дать надежду.

На мой взгляд, Вьетнам был не причиной наших проблем, а симптомом. Мы оказались в полосе болезненного приспособления к глубокой трансформации глобальной политики. Нас вынудили всерьез заняться нестыковками между историей и новыми потребностями. В течение двух столетий участие Америки в делах мира, как представляется, колебалось между излишней вовлеченностью и отступлением, между ожиданием слишком многого от нашей мощи и ощущением стыда от всего этого, между оптимистичным огромным ростом и разочарованием двойственностью этого несовершенного из миров. Я был убежден в том, что глубоко подспудно лежащей причиной нашего национального беспокойства было понимание – пока еще ощущаемое не совсем ясно – того, что нам становится, как и остальным странам, очень важно осознать, что наша мощь, хотя и огромная, имеет пределы. Наши ресурсы больше не были бесконечными в сравнении с нашими проблемами; вместо этого нам следовало устанавливать приоритеты, как в интеллектуальном плане, так и в материальном. В 1950-е и 1960-е годы мы стремились добиваться окончательных решений конкретных проблем; теперь перед нами стояла задача сформировать мир и определить американскую роль, которая закреплена за нами постоянно, но которая не могла больше поддерживаться при помощи иллюзии беспредельности наших усилий.

Любая администрация, которая была бы избрана в 1968 году, стояла бы перед этой проблемой. Это было колоссальной задачей даже при самых благоприятных обстоятельствах; война во Вьетнаме превратила ее в болезненное и мучительное дело.

Наша история плохо нас подготовила. Как ни парадоксально, но отцы-основатели были умудренными государственными деятелями, понимавшими европейский баланс сил и блестяще его использовавшими, вначале для того, чтобы добиться американской независимости, а потом для ее сохранения. Хитроумная дипломатия Франклина и Джефферсона задействовала врагов Великобритании (Францию, Испанию и Россию) на нашей стороне; усиливая тем самым наши переговорные силы, Джон Джей обеспечил признание от британской короны и ликвидировал оставшиеся проблемы войны с Англией. На тот период, однако, в лучших традициях европейского баланса сил мы отделились от временных союзников и пошли дальше своим путем. В течение более трех десятков лет после завоевания независимости мы ощущали себя непрочно, как и другие страны. Мы оказались на грани войны с Францией и пережили захват столицы британскими войсками. Но мы действовали умно, пользуясь новыми возможностями. Эффективное устранение Франции и Испании из Западного полушария, новая опасность русской экспансии на северо-западе Тихого океана и разрыв Великобритании с европейскими странами привели нас в 1823 году к сговору с Британией по совместной разработке доктрины Монро с тем, чтобы исключить европейские страны из нашего полушария.

Будущее Британии лежало в европейском равновесии. Премьер-министр Каннинг понимал, что доктрина Монро «давала жизнь Новому Свету и тем самым переделывала баланс в Старом». Но для Нового Света это означало, что мы можем свободно отвернуться от Европы и посвятить всю энергию открытию континента к западу от нас. За сто лет от Ватерлоо до 1914 года мы были защищены щитом нашей географической удаленности и мощью Британии на морях, что поддерживало глобальную стабильность.

По мере укрепления мощи Соединенных Штатов и сфокусированности европейского соперничества на Европе, Африке и Азии американцы стали рассматривать изоляцию, возникшую благодаря двум океанам, нормальной формой международных отношений. Довольно самонадеянно мы приписали свою безопасность полностью превосходству верований, а не весомости нашей мощи или счастливому стечению обстоятельств истории и географии. После наполеоновских пертурбаций Америка стояла в стороне от европейских конфликтов на протяжении всего XIX века, – хотя ради пополнения территории и сохранения единства мы провели почти столько же войн, сколько и любая европейская страна, и, вероятно, потерь имели даже поболее. Но эти войны не рассматривались как ведущиеся в рамках концепции международных отношений. Для американцев они были отражением долга, вызванного предначертанием судьбы.

Американцы, потомки то ли сошедших с парусника «Мэйфлауэр», то ли беженцев от неудачных революций 1848 года, пришли к выводу, что застрахованы от тех потребностей, которыми руководствуются другие страны. Существовала, разумеется, также и прагматическая и реалистическая черта. Понимание адмиралом Мэхэном роли морской державы показало, что американцы могут глубоко мыслить и в географическом плане. Методы, при помощи которых мы приобрели Филиппины и Панамский канал, доказывали, что силовая политика не игнорировалась полностью и окончательно. Тем не менее американская политическая мысль все больше относилась к дипломатии с подозрением. Вооружения и альянсы рассматривались как аморальные и реакционные явления. К переговорам менее всего относились как к средству примирения идеалов с интересами, их больше считали западней, нацеленной на вовлечение нас в бесконечные свары в мире с сомнительной репутацией. Наша собственная предрасположенность к прямоте, наш инстинкт к открытой, шумной политике, наше недоверие к европейским манерам и континентальным элитам – все это было причиной растущей нетерпимости по отношению к кажущимся устаревшими методам европейской дипломатии, а также к ее тенденциям к двусмысленным компромиссам. В свое время даже покупка Аляски, которая в конечном счете изгнала Россию с нашего континента, рассматривалась как величайшая глупость, объяснимая только американской легковесностью перед лицом дипломатических махинаций Старого Света. Конгресс удалось только с огромнейшим трудом уговорить, чтобы он выделил семь миллионов долларов для совершения этой сделки.

Мифы о коварном превосходстве иностранцев в дипломатических уловках дошли до ХХ века. Билл Роджерс всегда мог рассчитывать на смех, когда доказывал: «Америка никогда не проигрывала войн и никогда не добивалась успеха на конференциях». Таким образом, Америка вошла в ХХ век по большому счету не готовой для той роли, которую она будет играть. Был забыт опыт умного государственного строительства, при помощи которого отцы-основатели обеспечили нашу независимость, были проигнорированы техники, при помощи которых все страны должны сохранять свои интересы. Как отмечал лорд Джеймс Брюс в 1888 году в своем трехтомнике «Американское содружество», Америка плывет «в летнем море», но вот облачная гряда появилась «на горизонте, и вот уже на небольшом расстоянии, время туманов и теней, в котором опасности могут скрываться, а их форма и масштабы едва ли просматриваются».

Хотя Америка не могла понять последствий этого в течение многих десятков лет, Пакс Британика, время господства Великобритании, на которое мы опирались так долго, заканчивалось. Мы превратились в крупнейшую в мире экономическую державу и быстро становились единственной демократической страной, обладающей достаточными силами для поддержания непрочного мирового баланса.

Вступление в Первую мировую войну было неизбежным результатом наших геополитических интересов в деле поддержания свободы мореплавания и недопущения господства в Европе враждебной державы. Но верные своим традициям, мы предпочли трактовать участие в войне в правовых и идеалистических формах. Мы вели войну во имя «прекращения всех войн» и для того, чтобы «сделать мир безопасным для демократии». Неизбежное разочарование несовершенным исходом высвободило поток изоляционизма. Мы прибегли к нашему предпочтению права в неоднократных попытках законодательно оформить окончание международного конфликта – автоматический механизм коллективной безопасности, новые планы разоружения, пакт Бриана – Келлога по запрещению войны. Отказ принять установку, что внешняя политика должна начинаться с безопасности, завел нас к тому, что мы стали в межвоенные годы относиться к своим союзникам, как к врагам, чьи вооружения должны быть ограничены, потому что оружие по определению способствовало международной напряженности. Мы выискивали «козлов отпущения» – так называемых военных фабрикантов – для объяснения причины, почему мы вообще подключились к такому грязному делу, как Первая мировая война. Спецслужбы рассматривались как не внушающие доверия, если даже не как угрозу нашим свободам. Экономическая активность рассматривалась как единственная оправдываемая форма американской деятельности за рубежом; ее цели носили либо гуманитарный характер, примером чему служили усилия Герберта Гувера по оказанию помощи, либо исключительной пассивный характер: свободная торговля, которую поддерживал Корделл Халл.

Позже, когда на подъеме оказался тоталитаризм, сделавшийся угрозой международному порядку, мы стали придерживаться нашего изоляционизма, который трансформировался из политического предпочтения в моральное убеждение. Мы фактически отказались от основных мер предосторожности, необходимых для собственной национальной безопасности. Только с большим трудом президенту Рузвельту удалось предпринять первые осторожные шаги против надвигающейся угрозы, путем оказания помощи Великобритании разными уловками и перестройкой нашей военной мощи. Вторая мировая война уже довольно долго шла, когда мы наконец-то оказались выведены из изоляции неожиданным нападением на американскую землю. Но потом, будучи поглощенными задачей достижения полной победы, мы с презрением отклонили понятие о том, что безопасность послевоенного мира могла бы зависеть от какого-то равновесия сил. В силу этого мы были так удивлены случившимся после войны. Главный факт послевоенного периода состоял в том, что разгром Германии и Италии, крайнее истощение Великобритании и Франции вывели советскую державу в сердце европейского континента и на какое-то время, казалось, отдали Западную Европу на милость Советского Союза. Возобновившаяся со стороны Москвы идеологическая враждебность все больше создавала проблемы для наших спокойных предположений военного времени относительно послевоенной международной гармонии. А американские ученые высвободили атом, дав старт новой революции в вооружениях, который разделил наше время от всего того, что было в прошлом.

Когда Дин Ачесон сказал, что он «присутствует при рождении», он имел в виду не только рождение нашей послевоенной внешней политики, но новой эры нашей собственной истории. После двух мировых войн за это столетие обязанности и бремя мирового лидерства оказались неизбежными. Соединенные Штаты, сами того не желая, превратились в стража нового равновесия. Огромная заслуга того поколения Америки в том, что оно взяло на себя эти обязанности со всей присущей им энергией, творческой фантазией и мастерством. Оказывая помощь в возрождении Европы, поддерживая ее единство, формируя институты экономического сотрудничества и расширяя защиту наших союзов, люди того поколения спасли все возможности свободы. Этот всплеск творчества является одним из славных моментов американской истории.

И все же этот период процветания неизбежно должен был закончиться, хотя бы потому, что мы неизбежно столкнулись с последствиями собственного успеха. Возрождение Европы и Японии требовало корректировок в наших союзнических отношениях. Развивающийся мир новых стран, независимости которых мы содействовали, несомненно, должен был бы потребовать большей доли глобального процветания. И ничто из проделанного нами не помешало Советскому Союзу восстановиться после войны и утвердить свою новую мощь. Первые послевоенные успехи не подготовили нас к новой эре более сложных проблем. Первые программы, подобно плану Маршалла, четвертому пункту инаугурационной речи Трумэна 1949 года, отражали наш идеализм, наш технологический уровень знаний и нашу способность преодолеть все проблемы при помощи своих собственных ресурсов. В каком-то смысле мы применяли предписания собственного Нового курса, рассчитывая на то, что политические конфликты рассосутся в ходе экономического прогресса. Это сработало в Европе и некоторых частях Азии, где существовали политические структуры. Менее всего они стали бы работать в многочисленных новых государствах. В сравнительно простом биполярном мире времен «холодной войны» мы выдержали давление или шантаж в Берлине, Корее и снова в Берлине, а затем в итоге во время кубинского ракетного кризиса. Это были наши успехи. Но в каком-то важном смысле мы ведь только приступили, не вдаваясь в детали, к решению долгосрочной проблемы взаимоотношений с Советским Союзом в термоядерный век, которые вскоре приведут к еще более двусмысленным вызовам.

Наша более серьезная проблема носит концептуальный характер. Поскольку мир, как считалось, будет «нормальным», ожидалось, что многие из наших великих международных усилий дадут окончательный результат, который восстановит нормальное состояние путем преодоления мешающих препятствий. Ожидалось, что программы для европейского экономического возрождения дадут длительное процветание. Старания, направленные на обеспечение безопасности, нацеливались на бесповоротное урегулирование с Советским Союзом. Это подразумевалось концепцией «сдерживания», которая отражала нашу послевоенную политику в отношении Советского Союза[9].

В известной статье Джорджа Кеннона за подписью «Икс», опубликованной в 1947 году в журнале «Форин афферс», говорится, что наша задача состояла в том, чтобы отражать советские заходы ответными мерами, терпеливо дожидаясь размягчения советской системы. Как это применялось в дипломатии Дина Ачесона и до некоторой степени Джона Фостера Даллеса, нам следовало тянуть время, пока мы не накопим сил для сдерживания советской агрессии, – особенно наступление на Центральную Европу, что занимало все наше стратегическое мышление. После того как сдерживание будет достигнуто, начнет работать дипломатия. «Что нам остается делать, – говорил Государственный секретарь Ачесон, – так это создать ситуацию с позиции силы; мы должны нарастить силу, и если мы создадим эту силу, то потом, как я полагаю, вся ситуация в мире начнет меняться, …а с этой переменой наступит разница в переговорных позициях разных сторон, и из всего этого, я надеюсь, появится готовность со стороны Кремля признать очевидные факты…»[10]

Определение понятия «сдерживания» рассматривало силу и дипломатию как два отдельных элемента или две фазы политики. Его целью были конечные переговоры, но не давалось никакого руководства по содержанию этих переговоров. Имелось в виду, что сила была очевидна сама по себе и что если переговоры начались, то их содержание тоже будет очевидно само по себе. Оно не отвечало на вопрос о том, как положение с позиции силы должно демонстрироваться при отсутствии прямого нападения на нас или на наших союзников. Не было также и ясно, что могло бы произойти после достижения нами положения с позиции силы, если противник вместо переговоров сосредоточится на их подрыве или обойдет наш фланг.

У этой политики сдерживания было три слабых места. Во-первых, наша излишне милитаризированная концепция баланса сил – и ее следствие, политика отсрочки переговоров о послевоенном урегулировании – как это ни парадоксально, дали Советскому Союзу время для укрепления своих завоеваний и пересмотра ядерного дисбаланса. Разумеется, сразу после окончания войны огромные советские силы в Центральной Европе намного превосходили стоящие против них войска; Западная Европа лежала поверженная, а Соединенные Штаты были деморализованы. Но реальная мощь Советского Союза составляла всего лишь часть нашей собственной. Советский Союз был истощен четырьмя годами войны и понес жертвы в количестве 20 миллионов человек. У нас была атомная монополия, и в течение 20 лет за нами было огромное ядерное превосходство. Наша сравнительная мощь никогда не была такой большой, как в начале того времени, которое вскоре станет известно как «холодная война».

Во-вторых, характер военной технологии стал таков, что баланс сил больше нельзя было считать неизменным. Ядерное оружие имеет такую разрушительную силу, что по мере роста арсеналов оно оказывается все меньше и меньше применимым для отражения любой предполагаемой агрессии. На какой-то период времени эту реальность упускали из-за нашей ядерной монополии, а позже в силу нашего количественного превосходства. Но неизбежно был достигнут такой уровень, когда технологии дали возможность Кремлю создавать угрозу, что уменьшило вероятность ядерного ответного удара. С тех самых пор поддержание военного баланса сил требовало бдительности на двух уровнях: быть достаточно сильным не только в стратегическом плане с ядерным оружием, но и на локальном уровне с обычными вооружениями. Официальные заявления о незапятнанной искренности нашей ядерной гарантии не устраняли факт ядерного тупика и вытекающие требования создания альтернативной региональной обороны. И, тем не менее, почти каждое десятилетие нужно вновь учиться пониманию значимой двойственности нашего бремени.

В-третьих, наша доктрина сдерживания никогда не могла стать достаточным ответом на современное воздействие коммунистической идеологии, которая преобразует отношения между государствами в конфликты между философиями и создает проблемы для баланса сил путем внутренних пертурбаций.

В итоге мы никогда полностью не понимали, что в то время как абсолютная сила нарастала, наша относительная позиция обязательно должна была бы упасть по мере восстановления СССР после Второй мировой войны. Наше военное и дипломатическое положение никогда не было так благоприятно, как в самом начале проведения политики сдерживания в конце 1940-х годов. То было время попытки проведения серьезного обсуждения будущего Европы. Мы этой возможностью не воспользовались.

На самом деле я склонен сомневаться в том, что Сталин изначально рассчитывал запереть всю Восточную Европу в своей орбите сателлитов. Его первые послевоенные шаги – такие, как разрешение на свободные выборы в Польше, Чехословакии и Венгрии, которые коммунисты все проиграли, – предполагают, что он, вероятно, был бы готов на урегулирование со статусом, близким статусу Финляндии. Неожиданно мы отложили серьезные переговоры до того времени, когда смогли бы мобилизовать как можно больше наших потенциальных сил. Таким образом, мы предоставили Советскому Союзу время – самый ценный товар, который был ему необходим для того, чтобы закрепить свои силы и восстановиться после войны.

Как часто бывало в прошлом, Уинстон Черчилль понял это лучше всех. В речи, преимущественно проигнорированной всеми, в октябре 1948 года, в то время, когда он не входил в правительство, он сказал:

Визит Никсона в Европу

Ричард Никсон отправился в первую зарубежную поездку в качестве президента 23 февраля 1969 года с базы ВВС Эндрюс недалеко от Вашингтона. Это было дождливое воскресное утро. Не переставая моросивший дождь намочил толпу, которая проехала полчаса из центра, чтобы с ним попрощаться и пожелать ему счастливого пути. Кабинет присутствовал в полном составе, как и руководство конгресса от обеих партий, присутствующих в нем. Шумная компания фотографов искала места за стальной баррикадой.

То был все еще медовый месяц, впервые в жизни Никсона он наслаждался общей симпатией и народной поддержкой. Он утопал в этом, подобно человеку, добравшемуся до оазиса после пересечения негостеприимной пустыни. Он был слишком умен, чтобы не замечать иронии в том, что его хвалят за качества сторонника примирения, которых никогда в нем не было за всю его общественную жизнь. Он лучше кого бы то ни было знал, что сегодняшние шумные овации завтра могут обернуться диффамацией. Но сейчас он купался в непривычных лучах славы.

Никсон шутил кратко и несколько тяжеловесно с важными лицами на бетонной площадке в аэропорту, потом шагнул к микрофону, чтобы сделать заявление по случаю отбытия в поездку. Это было характерное для Никсона представление. То, что он сказал о внешней политике, было впечатляющим и скромным. Он отправляется в Европу для консультаций с друзьями. Это означало «настоящие» консультации, потому что «мы хотим получить не только их поддержку, но и их советы» во многих частях мира – пощечина по поводу ухудшения атлантических отношений при его предшественнике, что он критиковал во время избирательной кампании. Но остальные его высказывания содержали тот любопытный мрачновато-пессимистический оттенок, с которым он умудрялся так часто омрачать энтузиазм и рвение. Он страшно волновался несколько недель по поводу возможности проведения демонстраций против него, что в случае показа их по телевидению ослабило бы его внутреннее положение. Никсон придерживался мнения о том, что он может предпринять меры против неблагоприятного развития, попытавшись предупредить его заранее. Если он ясно понимал, что предстояли трудности, то так или иначе ущерб станет меньше. Временами он был прав. Но чаще предсказания неприятностей или оппозиции лишь заставляли его выглядеть как человека, занявшего оборонительную позицию, если они оказывались ошибочными, или накликали беду, если они подтверждались. Это отбытие было одним из таких случаев. Он предпочел посвятить более половины своего краткого заявления возможности враждебных демонстраций. Он отнесся к ним пренебрежительно, сказав, что они представляют лишь небольшую часть общественности. Они не отвлекут его от поисков мира. Частью провокационное, до странности уязвимое, это заявление не было достаточно рассчитано на то, чтобы вдохновить, но оно точно отражало сложности отнюдь не маленького человека, которому предстояло формировать судьбу нашей страны на неспокойные пять с половиной лет.

Я не слышал конца его заявления, потому что до завершения им своего выступления меня и других членов его команды усадили люди передовой группы на «борт номер один» президентского самолета. Для этого было две причины, и так повторялось во время каждой президентской поездки. Организаторы хотели, чтобы самолет стартовал в ту же секунду, когда закроется дверь за президентом. Гораздо важнее другое: они твердо настаивали на том, чтобы на фотографии, которая делалась для фотографов, когда Никсон стоит на трапе и прощально машет толпе, не было больше никого другого.

Все это и многое другое было работой в поездке Джона Эрлихмана и передовой группы – она так называлась, потому что небольшая их группа отправляется в пункт каждой остановки президента за несколько дней до его прибытия, чтобы распланировать каждый его шаг. Эрлихман был руководителем передового отряда Никсона во время избирательной кампании 1968 года. Он вошел в штаб Никсона в 1962 году, когда перспективы на успех были минимальными, и только полная преданность помогла выдержать это донкихотство.

Никто не мог благоденствовать вокруг Никсона, не влияя на атмосферу жесткости вокруг; то, что начиналось как некая целесообразная манера, могло в случае длительной демонстрации стать образом жизни. Не думаю, что Эрлихман был от природы жестким человеком. На самом деле он был предрасположен скорее быть мягким человеком. У него была приятная семья, которую он обожал. Он больше всего предпочел бы разрабатывать перспективные внутренние программы, заниматься делом, которое, в конечном счете, ему и поручили. Но он был честолюбивым. Он хотел больше всего, чтобы его считали ведущей фигурой в Белом доме. Как раз именно по той причине, что это не было спонтанно, он мог быть чрезвычайно агрессивным и даже неприятным в преследовании этой цели. Он уважительно относился ко мне, но и завидовал мне, потому что считал – правильно с его точки зрения, – что я снимал сливки с величия власти, в то время как он должен был страдать от продолжающегося общественного остракизма, неприятия обществом, случившегося в результате взаимного недоверия к старым помощникам Никсона и вашингтонскому истеблишменту. Он воспользовался несколькими возможностями, чтобы причинить мне беспокойство, часто проводя расследования утечек информации в такой манере, которая предназначена была продемонстрировать ненадежность моего аппарата. Но он также часто бывал и очень полезным, оказывающим поддержку. Большую часть времени наши отношения были сердечными. В другой обстановке он мог бы оказать большую службу своей стране. В Белом доме при Никсоне он со временем оказался бесполезным, его разрушил культ «твердого орешка» и губительного менталитета человека, всегда находящегося на осадном положении, который помог вызвать именно те кошмары, которых опасался больше всего. Эрлихман был другом и соперником Г.Р. «Боба» Холдемана – их взаимоотношения улучшились по мере усиления власти Эрлихмана в субстантивной сфере деятельности Белого дома, в которой Холдеман был категорически не заинтересован. Но во время этой поездки имела место значительная напряженность, поскольку Холдеман был решительно настроен поставить передовую группу исключительно под свой контроль. И ему это удалось. Это была последняя поездка, в которой Эрлихман действовал как руководитель передового отряда. После этого эту обязанность взял на себя Дуайт Чапин, заместитель Холдемана.

Эрлихман был занят по горло, так как любая президентская поездка является крупным мероприятием, связанным с материально-техническим обеспечением. Я настолько мало в этом разбирался в течение нескольких лет, что, когда во время моей секретной поездки в Пекин в июле 1971 года Чжоу Эньлай спросил меня, насколько большой будет группа сопровождающих Никсона лиц, я предположил, что около 50. То была демонстрация полного незнания, вызвавшая снисходительное сожаление со стороны Холдемана. Только одних агентов секретной службы, которые сопровождали президента, было больше названной мной цифры. Потом идут ближайшие сотрудники, секретари, ответственные за багаж, взводы связистов, поскольку, куда бы президент ни направлялся, он и его сотрудники должны быть в состоянии связываться с любой частью мира незамедлительно по телетайпу или телефону. Президент, к тому же, не может отправляться в поездку без многих помощников и ведомственных представителей, для которых присутствие во время президентской поездки представляет показатель желанного статуса в обществе, даже если они не участвуют в каких-либо встречах и редко, если вообще, видят президента. А путешествующая пресса частенько превышает 300 человек. В общей сложности обычная президентская команда составляет от 600 до 800 человек.

Управлять всей этой свитой без помех во время быстро проходящей поездки это настоящий подвиг. Сама по себе пресса представляет большую проблему. Журналисты должны освещать как прибытия, так и отъезды президента. Для решения этого вопроса самолеты с представителями прессы обычно взлетают сразу после борта номер один (так что они могут присутствовать при отъезде), а затем догоняют президентский самолет и приземляются до него (так, чтобы они смогли освещать его прилет). В дополнение к этому небольшой журналистский пул из 4–6 человек летит на президентском самолете. Журналисты должны присутствовать на всех важных событиях, иметь возможность писать и готовить репортажи.

Слегка ошарашенная официальная делегация находится в центре этого удивительного мероприятия. Каждому раздают по маленькой книжечке с сообщением о каждом событии и каждом передвижении, времени, определяемом вплоть до минут, вместе с разделами, указывающими, где каждый должен стоять во время церемоний, размещение на ночлег, участие во встречах и другая важная информация. Рабское подчинение является единственным путем к спасению, хотя это отнимает силы, а порой и разум. Когда я был помощником президента, – положение, несмотря на огромную власть, низкое по протокольному рангу, – меня сажали на непочетное место; я проводил много времени, рассчитывая расстояние, отделяющее меня от президентской персоны, и сложности, связанные с тем, чтобы попасть в свою машину до того, как отправится президентский лимузин. На великолепном официальном обеде в огромнейшей столовой мадридского королевского дворца одна элегантная испанская дама, сидевшая рядом со мной, сказала: «Я бы многое отдала, чтобы узнать, что думает такой блестящий человек, как вы». Она, должно быть, интересовалась эмоциональным состоянием высокопоставленного американского политика, когда я ей ответил: «Честно говоря, я на грани паники, боясь, что пропущу свой автомобиль в кортеже».

Европейское путешествие стало моим первым знакомством с этим ритуалом президентского передвижения и выходками членов передовой группы: они были подтянутыми, подготовленными и дисциплинированными людьми, которых Холдеман с гордостью выбрал из рекламных агентств с младших исполнительных должностей. Некоторые работали на постоянной основе в передовых группах; некоторые были добровольцами, чьим основным местом работы был частный сектор. Того, что им не хватало в плане идеалов и квалификации, они восполняли усердием. Позже станет ясно, как мало связывает с будущим этих людей, не имеющих прошлого. Те, чья главная преданность лишь содействует собственному продвижению по службе, становятся неуравновешенными людьми, когда их карьера подвергается опасности. Во время уотергейтского периода имела место поучительная сцена спешки в поисках спасательных лодок, при этом каждый маленький цезарь искал безопасное место, сталкивая своих кровных братьев за борт.

В 1969 году, однако, Уотергейт был бесконечно далек. Передовая команда во время президентской избирательной кампании была на пике уверенности в себе, оттачивая политическими кампаниями свое острие. Они вдолбили себе, что имеют обязательство только перед президентом. Поскольку во время кампании хозяева на каждой ежедневной остановке оказывались уже позади, учет чувств этих не столь важных чужаков не входил в их кодекс поведения. Единственным их обязательством было убедиться в том, чтобы все шло гладко для Никсона, который не должен никогда сталкиваться с нежелательными избирателями, которых он так ненавидел. Их работой было организовывать большие периоды отдыха – показаны как «время персонала» в пресс-релизах, – которые ему были необходимы для того, чтобы сконцентрироваться и подготовиться для важных встреч с глазу на глаз. Более того, передовая группа отвечала за обеспечение того, чтобы Никсона другие видели только в самом благоприятном свете. Порой это доходило до абсурда. Во время государственного визита в Оттаву в 1972 году член передовой группы решил, что мебель желтовато-коричневого цвета в кабинете Пьера Трюдо не подойдет Никсону во время телевизионной съемки и приказал по-новому оформить личный кабинет Трюдо, поставив туда диваны с синей обивкой. Его остановил в последний момент потрясенный помощник Трюдо, который был почти вне себя от ярости.

Во время европейской поездки, первом столкновении членов передовой группы с миром дипломатии, они решали свои проблемы, действуя так, будто они проводили политическую избирательную кампанию во время остановки где-нибудь в Де-Мойне. Они не обращали никакого внимания на наших послов, многим из которых они не доверяли как последователям ушедшей в отставку Демократической партии, и минимум внимания уделяли суверенным правительствам, которые были нашими хозяевами. Когда Эрлихман попытался утвердить список гостей на обеде на Даунинг-стрит, 10, Дэвид Брюс, наш посол в Лондоне, который многое повидал за свою дипломатическую карьеру, чтобы испугаться новой администрации, телеграфировал: «Конечно, абсурдность указания премьер-министру относительно того, кого ему приглашать в свой собственный дом на обед, не требует комментариев». Другие члены передовой группы в Париже, осматривая резиденцию нашего посла там в целях подготовки обеда от имени президента в честь де Голля, дали повод для еще одних волнений. Они обнаружили какие-то фотографии Джона Кеннеди. Потребовалось специальное всемилостивейшее разрешение для того, чтобы послу Сардженту Шрайверу, – женатому на сестре президента Кеннеди Юнис, – было разрешено держать фотографии его шурина на виду. Но если не считать эти периодические глупости, то в целом члены передовой группы проделали большую работу по техническому обеспечению визита – семь остановок в течение семи дней без каких-то помех и задержек – и все было расставлено по полочкам в этом замечательно организованном мероприятии.

Оказавшись на борту номер один, Никсон усердно занялся справочными материалами, которых было чрезвычайно много по тематике и по деталям. Выступления, разумеется, были уже подготовлены. Независимо от тех или иных настроений, ни один президент не имеет времени готовить сам себе свои выступления. Внешнеполитические выступления Никсона все имеют один адрес: детальный текст готовится аппаратом СНБ под моим контролем, его просматривает Никсон и, возможно, вносит некоторые правки до передачи составителю речей. Когда ему предстоит произнести важную речь, он может сам много переписать, особенно в начале и в конце текста, с каким-то особенным вниманием к какому-то политическому подтексту. Если он полагал, что я одобрю риторические изменения, мне могли показать окончательный текст, но не наоборот. Во время такой быстротечной поездки, в которой мы оказались в этот раз, не будет времени для большой редакторской правки, и составители речей остаются со своими текстами.

Выбор этих составителей речей всегда определял тон и, весьма частенько, содержание президентских речей. Общепринятая концепция состоит в том, что составители речей являются пассивным инструментом, покорно пишущим в виде элегантной прозы политические мысли своих хозяев. Напротив, большинство из них – это сами по себе разочарованные хозяева, стремящиеся использовать свое привилегированное положение для выражения своих собственных идей. Хорошо понимая, что президентское предложение может быть использовано как некая привилегия бюрократией, они стремятся монополизировать финальный процесс, объясняя свои усилия борьбой за душу президента. За что бы мы ни боролись, порой между моими сотрудниками и составителями речей возникали вполне острые обмены, когда мы видели те изменения, которые они вносили в текст.

Штат составителей речей Никсона был до необычайности талантливым и многоплановым; у них была специализация, даже имелся автор для того, чтобы произвести особенное впечатление именно там, где это было нужно Никсону. В ходе этой поездки, в которой мы работали все как одна команда, главным составителем речей, спичрайтером, был Билл Сафайр, время от времени демонстрировавший свое остроумие, гибкий, обладающий великолепным чувством «пиара» и умением превратить фразу, которая порой затушевывала свое реальное значение, в умное и благозвучное выражение. Сафайр менее всего походил на спичрайтера, который вставлял свой подтекст в речь, хотя его стиль был настолько индивидуальным, что Никсон редко использовал его в тех случаях, когда он сам хотел продемонстрировать свое красноречие. Рэй Прайс был старейшиной среди составителей текстов. Этого умного, уравновешенного, склонного к либерализму спичрайтера использовали, когда президент хотел передать возвышенные, в какой-то мере философские понятия вне партийной принадлежности. Патрик Бьюкенен был типичным консерватором, с большим подозрением относившимся к тем, кого он подозревал в уходе от Никсона, который должен был бы придерживаться присущей ему правой ориентации, убежденный в том, что кучка интеллектуалов путает кристально чистые качества философии президента, не желая признавать того, что в природе нашего многогранного босса лежит демонстрация разного обличья разным людям. Его редко использовали при подготовке внешнеполитических речей – я могу только припомнить камбоджийскую речь.

В дополнение к досье с выступлениями Никсон имел увесистые папки со справками, приготовленные для него моими сотрудниками и Государственным департаментом. Туда входил общий концептуальный материал, в котором объяснялись наши задачи, стратегия по их выполнению и их взаимоотношение с нашей общей внешней политикой. Кроме того, имели место тезисы выступлений по каждой стране с вопросами, которые вероятнее всего могли бы быть затронуты на встречах, а также биографические справки на руководителей, с которыми он собирался встречаться. Из уважения к президентским пристрастиям тезисы стремились превратить каждую встречу, насколько это возможно, в готовый комплект. Этот комплект состоял из вопросов, которые разные руководители могли бы затронуть. В него входили предлагаемые варианты ответов, а также предупреждения относительно чувствительных тем, которых следовало избегать.

У меня уже был некоторый опыт понимания важности такой подготовки для Никсона. Встреча с любым новым человеком наводила на Никсона какой-то неопределенный ужас. Он боялся, что ему могут задать неожиданный вопрос, непредвиденный вопрос или приведут какой-то ряд доводов, к которым он не был готов и которые в таком случае представят его слабо разбирающимся в ситуации, то есть он потеряет свое лицо. В силу этого он настаивал на справочных материалах, которые определяют ход разговора до мельчайших деталей. Но поскольку Никсон не хотел признаваться в том, что ему требуется руководство, он дисциплинированно заставлял себя запомнить все эти материалы. А для демонстрации того, как хорошо он это сделал, он доходил очень близко до той черты, которую ему советовали избегать. Иногда он даже пересекал ее очень тонко, и тогда его советчики испытывали страшную неловкость, но он никогда не переходил опасную черту и не оказывался в пропасти.

Пока президентский борт летел в Европу, президент, помимо заучивания всех пунктов детального анализа, изучал большую справку о де Голле, взятую из моей книги, которую я написал об альянсе НАТО под названием «Неспокойное партнерство»[13]. Я предвкушал с большим нетерпением предстоящие несколько дней. Конечно, я возвращался на континент, на котором родился. Но подлинными причинами моего интереса были геополитические реальности и исторические связи между странами, разделявшими одинаковую историю, общие ценности и одинаковые институты.

Позже мы были измучены приемом в аэропорту, но было бы трудно преувеличить волнение, охватившее нас, когда борт номер один прибыл в Брюссель с наступлением темноты. Как только дверь самолета открылась, мы оказались в световой арке, устроенной телевизионщиками. Красный ковер был расстелен вдоль почетного караула. Мягкий и нежный король бельгийцев Бодуэн стоял у трапа самолета для встречи Никсона, который объявил в своем кратком заявлении, что эта поездка даст старт новым поискам мира. Он процитировал Вудро Вильсона, бывшего одним из его героев. Там находились высокопоставленные лица от НАТО, а также Бельгии – технически визит в Брюссель означал визит в штаб-квартиру НАТО, – но бельгийцы настояли на том, что вечер будет бельгийским, и нас отвезли в импозантный Королевский дворец в центре города. Король извинился после нескольких приятных комплиментов и ушел, оставив президента с бельгийским премьер-министром Гастоном Эйскенсом и министром иностранных дел Пьером Армелем, государственным секретарем Роджерсом и мною. Бельгийцы были удивлены моим присутствием; их протокол не предусматривал присутствия президентских помощников. Мое присутствие нарушало четкий количественный баланс, такой дорогой для сердец дипломатов. Так как они не знали, как от меня избавиться, они добавили на своей стороне члена кабинета премьер-министра.

Бельгийские министры не были исключением из правила о том, что все руководители, с которыми мы должны были встретиться, видели главную цель в установлении тесных личных отношений с Никсоном и, возможно, важнее всего, чтобы воспринималось, что они этого хотят. Какую бы враждебность ни вызывал Никсон в Соединенных Штатах, рано или поздно в Европе дружба с президентом Соединенных Штатов рассматривалась как политический капитал. Более того, те, кто встречался с Никсоном в то время, когда он не был у власти, имели о нем благоприятное впечатление, особенно от его знания мировых дел. Это уважение за его компетенцию в вопросах внешней политики выросло в значительной мере во время его пребывания у власти.

Эйскенс, низкорослый, квадратно сбитый мужчина, подчеркивал заинтересованность Бельгии в объединенной Европе. Бельгия рассчитывала на окончание англо-французской ссоры, которая блокировала вступление Британии в Европейское экономическое сообщество. Будучи со всей очевидностью обеспокоенным франко-германским кондоминиумом, Эйскенс утверждал, что британское вступление в Общий рынок установит лучший баланс и сдержит излишний национализм. Он не сделал никаких предложений по поводу возможных инициатив со стороны Бельгии в поддержку этого процесса, кроме как высказывания доброй воли. Как представляется, он надеялся, что каким-либо образом кто-нибудь – вероятно, Соединенные Штаты – добьются желаемого результата. Второе, что занимало бельгийское руководство, был детант. Подобно большинству европейских руководителей они были озабочены репутацией Никсона как сторонника «холодной войны». Они четко представляли себе, что его необходимо подталкивать в направлении желательности ослабления напряженности. Советский Союз, как нам было сказано, хотел разрядки из-за стремления его народа к получению товаров широкого потребления и его боязни Китая. Бельгийцы утверждали, что сильная оборона НАТО является предпосылкой детанта, но они также ясно дали понять, что мало перспектив в деле повышения усилий в области европейской обороны. В конечном счете, они просили продолжать сохранять значительное присутствие американских войск в Европе. Имел место и тактичный намек на внутренние проблемы для европейских правительств, вызванные войной во Вьетнаме.

Никсон был на высоте в официальных обменах такого типа. Он спокойно объяснил свою приверженность новой эре мира; он согласился с тем, что это может зиждиться только на западной силе. Он подчеркнул свою приверженность атлантическому единству и свою решимость советоваться с нашими союзниками перед выдвижением каких-либо крупных инициатив.

На следующее утро Никсон выступил с главной речью перед Североатлантическим советом, ассамблеей постоянных послов альянса. Он поднял ряд вопросов, на которые альянсу следует обратить внимание в течение следующих 20 лет:

Знакомство с Анатолием Добрыниным

Посольство Советского Союза в Вашингтоне располагалось в старинном частном здании, построенном на рубеже веков. Но оно утратило свой сад. Высокое современное офисное здание снисходительно смотрело сверху вниз на это приземистое сооружение, пришельца из Викторианской эпохи, которое сейчас уже не выполняло свои функции и перестало быть нарядным. На его крыше вырос целый лес радиоантенн. Эти устройства предполагают либо чрезвычайный интерес к просмотру американского телевидения сотрудниками советского посольства, либо такую иную более прозаическую цель, как удовлетворение неутолимой тяги к американским телефонным звонкам.

При входе в посольство виден длинный коридор, в конце которого советский сотрудник безопасности смотрит на экраны видеонаблюдения внутреннего телевидения. На втором этаже расположены несколько больших помещений с высокими потолками, которые были в плачевном состоянии до тех пор, пока не был сделан ремонт и их позолота не была восстановлена по случаю визита Леонида Брежнева в 1973 году. Эти помещения были когда-то гостиными комнатами, когда капиталистические владельцы использовали эту резиденцию. А сейчас они использовались только для больших приемов или обедов.

14 февраля 1969 года меня пригласили на первый официальный прием в советском посольстве. Он проводился в честь Георгия Арбатова, директора советского исследовательского института, специализирующегося на изучении Соединенных Штатов. Арбатов был верным толкователем линии Кремля, я с ним встречался на разных международных конференциях по контролю над вооружениями, когда был еще профессором. Он много знал об Америке и был специалистом в деле приспособления своих аргументов с учетом веяния времени. Ему особенно удавалась подыгрывать неиссякаемому мазохизму американских интеллектуалов, которые принимали на веру утверждение о том, что любая сложность в американо-советских отношениях непременно должна была быть вызвана американской глупостью или непримиримостью. Он был до бесконечности изобретательным в показе того, как американские отказы расстраивали миролюбивых чувствительных руководителей в Кремле, которые были вынуждены из-за нашей негибкости втягиваться без какого-либо на то желания в конфликты, противоречившие их изначально мягкому характеру.

Февральским вечером залы посольства были заполнены обычной для Вашингтона коктейльной толпой – чиновниками среднего уровня, некоторыми лоббистами, редким конгрессменом. Это не являлось собранием избранных по вашингтонским меркам. Посол Анатолий Добрынин находился в своих апартаментах наверху, выздоравливая от гриппа, поэтому хозяином был поверенный в делах Юрий Черняков[27].

Я поприветствовал Арбатова, немного покрутился вокруг и собирался дать деру, как вдруг какой-то советский дипломат младшего звена потянул меня за рукав. Он спросил, не могу ли я уделить несколько минут его шефу.

Это была моя первая встреча. Я нашел одетого в халат Добрынина во второй гостиной его небольшой квартиры, которая, должно быть, служила спальней в первоначальном варианте. Две среднего размера гостиные комнаты переходили одна в другую, меблированы они были почти одинаково и заставлены мебелью в центрально-европейском стиле, который я помню со времен моей молодости в Германии. Добрынин приветствовал меня, его глаза при этом лучились улыбкой, взгляд был внимательный, в грубовато-добродушной манере, свойственной тем, кто имел возможность встречаться и оценивать высокопоставленных американских официальных лиц. Он предложил, поскольку мы будем работать тесно вместе, звать друг друга по имени. С тех пор он был «Анатолем», а я «Генри» (или чаще «Хенри», хотя на русском языке мое имя произносят, как правило, через букву «Г»)[28]. Он сказал, что только что вернулся из Советского Союза, где прошел медицинскую комиссию в том же санатории, в котором часто отдыхают Брежнев, Косыгин и Подгорный, не уточняя, были ли они там вместе с ним или он встречался с ними в Кремле. Добрынин сказал, что у него есть устное послание от его руководства, которое он хотел бы лично передать новому президенту. Сообщил мне, что он в Вашингтоне с 1962 года и был свидетелем многих кризисов. На протяжении всего этого времени он поддерживал доверительные отношения с высокопоставленными официальными лицами. Добрынин надеялся на такие же отношения и с новой администрацией, какими бы ни были колебания в официальных отношениях. Он проговорил в раздумье, что были потеряны огромные возможности в советско-американских делах, особенно в период между 1959 и 1963 годами. В это время он возглавлял отдел стран Америки в советском министерстве иностранных дел и знал, что Хрущев серьезно хотел добиться урегулирования с Соединенными Штатами. Шанс тогда был упущен; мы не должны упустить имеющиеся сегодня возможности.

Я сказал Добрынину, что Администрация Никсона готова к ослаблению напряженности на основе взаимности. Но мы не верим, что эта напряженность возникла в результате недопонимания. Она возникла из-за реальных причин, которые надо устранять, если есть желание добиться какого-либо прогресса. Упоминание же Добрыниным об упущенных возможностях в период 1959–1963 годов, как я особо подчеркнул, звучало бы довольно странно для американского уха. Это был период, как ни крути, двух берлинских меморандумов, грубого поведения Хрущева по отношению к Кеннеди в Вене, кубинского ракетного кризиса и одностороннего нарушения Советским Союзом моратория на ядерные испытания. Если советские руководители стремятся к урегулированию с новой администрацией при помощи таких методов, кризис будет неизбежным, будет утеряно еще больше «возможностей».

Добрынин улыбнулся и признал, что не все ошибки были с американской стороны. Я пообещал как можно скорее организовать его встречу с Никсоном.

Вечная философская проблема американосоветских отношений

Не так уж много внешнеполитических проблем так негативно действовало на американские внутренние дебаты или бросало вызов нашим традиционным категориям мышления, как отношения с Советским Союзом. В нашем историческом опыте было мало такого, что готовило бы нас к делам с противником сопоставимой силы на постоянной основе. Нам никогда не нужно было сталкиваться со странами, так резко противостоящими нам на протяжении дольшем, чем короткие промежутки огромного напряжения. Весь запас враждебности России после 1945 года был тем более велик, что великий альянс военного времени способствовал росту уверенности в сохранении мира путем постоянной коалиции победителей. Вместо этого мы оказались в мире политического соперничества и идеологической борьбы, омраченном смертоносным оружием, которое в одно и то же время наслаивало напряженность и делало ее не разрешимой. Неудивительно, что загадка отношений с другой ядерной сверхдержавой была постоянной темой послевоенной американской внешней политики.

Примечательно, что мы никогда не думали о возврате к ситуации традиционной изоляции. Две мировые войны разрушили международную систему, доминировавшую в мировых делах на протяжении двух сотен лет. Германия и Япония временно исчезли из числа главных факторов; Китай был разорен гражданской войной. Любая значимая держава за рубежом, за исключением Великобритании, была оккупирована во время войны или в ее результате. А Британия была настолько истощена в результате своей героической борьбы, что больше не могла играть свою историческую роль стража равновесия. Так или иначе, мы лелеяли идею, что этот вакуум сможет сохраниться, как вдруг в течение нескольких месяцев после победы деморализовали наше большое военное хозяйство. Наша дипломатия искала примирения, разоружения и глобального сотрудничества через посредство Организации Объединенных Наций. Нашей тайной мечтой в первые послевоенные годы было играть роль, которую позже премьер-министр Индии Неру присвоил себе. Мы предпочли бы, чтобы какая-нибудь другая страна, к примеру, Британия, поддерживала баланс сил, в то время как мы бы благородно выступали посредником в ее конфликте с Советским Союзом. Характерно для такого подхода, что президент Трумэн отказался остановиться в Англии на пути на Потсдамскую конференцию и на пути обратно, потому что он не хотел выглядеть вступающим в сговор против советского союзника. Наше традиционное неприятие политики баланса сил отсрочило понимание того, что полный характер нашей победы уже создал огромный дисбаланс сил и влияния в центре Европы. Переход Америки с военного положения на мирное стал шансом для Советов. Он ускорил коммунистическое господство во всей Восточной Европе, что, может быть, даже и не входило в изначальные планы Сталина. И он вызвал повсеместную тревогу и чувство отсутствия безопасности в странах, находящихся на советской периферии.

Наша «эпоха невинности» закончилась в 1947 году, когда Англия проинформировала нас о том, что больше не может гарантировать безопасность Греции и Турции. Мы были обязаны вмешаться, – но не просто как гарант национальной целостности, демонстрирующий голосом свою работу. Хотели мы того или нет, но нам пришлось взять на себя историческую ответственность за сохранение баланса сил; хотя мы были плохо подготовлены к выполнению этой задачи. В обеих мировых войнах мы приравнивали победу к миру, и даже во время кризиса 1947 года все еще считали, что проблема поддержания глобального равновесия состояла из приведения в порядок временных нарушений некоего естественного порядка вещей. Мы рассматривали силу в военных терминах, и, только что распустив огромное количество войск, которые использовались в мировой войне, ощутили потребность в аналогичной силе, перед тем как начать серьезные переговоры с Советским Союзом. Коль скоро нам удалось сдержать его экспансионистские порывы, как мы полагали, дипломатия вновь могла бы действовать самостоятельно для проявления доброй воли и примирения.

Однако управление балансом сил является постоянной заботой, а не каким-то усилием, у которого есть предвидимое окончание. По большей части это сугубо психологический феномен. Если равенство сил воспринимается как данность, то оно не подвергается испытанию. Расчеты должны включать потенциал, а также действительную мощь, не только обладание мощью, но и желание ее использовать. Управление балансом требует настойчивости, искусности, нехилой храбрости и, что важнее всего, понимания предъявляемых им требований.

Как я обсуждал уже в Главе III, нашей первой реакцией была политика сдерживания, согласно которой не могло иметь места никаких серьезных переговоров с Советами до тех пор, пока мы не нарастим нашу мощь. После этого, как мы надеялись, советское руководство поняло бы все преимущества мира. Как ни парадоксально, но этот подход исходил из преувеличенных военных преимуществ Советов и недооценки нашей потенциальной мощи и психологических преимуществ (не говоря уже о нашей ядерной монополии) и давал Советскому Союзу время, в котором тот отчаянно нуждался, для закрепления своих завоеваний и перекройки ядерного дисбаланса.

Я также упоминал трансформацию природы силы, произошедшей благодаря ядерному оружию. В силу того, что ядерное оружие несет катастрофические последствия, то оно вряд ли соотносимо с целым спектром проблем: исследования, партизанские войны, локальные кризисы. Слабость стратегии Даллеса «массированного возмездия» 1950-х годов (доктрина, оставлявшая нам право ответить на локальные вызовы угрозой развертывания стратегической войны) заключалась в том, что подводила нас вплотную к ядерной войне и не заставляла нас что-либо предпринимать. Мы в конечном счете ничего не предприняли (или использовали обычные вооруженные силы, как это было в Ливане в 1958 году, что противоречило объявленной нами стратегии).

Таков был контекст, в свете которого Соединенные Штаты пытались справиться с развитием советской системы.

Самой своеобразной чертой советской внешней политики являлась, разумеется, коммунистическая идеология, которая превращала отношения между государствами в конфликты между философиями. Это историческая доктрина, а также и мотивационная сила. Советские руководители, начиная с Ленина, Сталина, далее Хрущев, Брежнев и любой, кто последует за ним, в какой-то степени мотивировались самопровозглашенным проникновением в силы истории и убежденностью в том, что их дело является делом исторической неизбежности. Их идеология учит, что классовая борьба и экономический детерминизм делают неизбежными революционные перевороты. Конфликт между силами революции и контрреволюции непримирим. Для промышленно развитых демократических стран мир представляется естественно достижимым состоянием; компромисс между различиями, отсутствие борьбы. Для советских руководителей, напротив, борьба заканчивается не компромиссом, а победой одной из сторон. Постоянный мир, согласно коммунистической теории, может быть достигнут только с прекращением классовой борьбы, а классовая борьба может закончиться только с победой коммунизма. Следовательно, любое советское действие, при этом степень его воинственности не важна, продвигает дело мира, в то время как любая капиталистическая политика, при этом степень ее миролюбия не важна, служит целям войны. «Пока нет общего окончательного результата (между капитализмом и коммунизмом), – говорил Ленин, – будет продолжаться состояние ужасной войны. …Сентиментальность есть не меньшее преступление, чем на войне шкурничество»[29]. Заявления западных руководителей или аналитиков, подчеркивающих важность доброй воли, могут показаться советским руководителям только как лицемерие или глупость, пропаганда или заблуждение.

Таким образом, советская политика пользовалась своим собственным лексическим словарем. В 1939 году именно Лига Наций, судя по советской пропаганде, угрожала миру, осудив советское нападение на Финляндию. Когда советские танки стреляли по гражданским людям в Венгрии осенью 1956 года, то именно Организацию Объединенных Наций обвинила Москва как угрожающую миру тем, что стала обсуждать советскую вооруженную интервенцию. Когда в 1968 году Советский Союз и его союзники по Варшавскому договору вторглись в Чехословакию, они проделали то же самое среди дымовой завесы обвинений в адрес Соединенных Штатов, Западной Германии и НАТО во «вмешательстве», хотя Запад из кожи вон лез, чтобы не оказаться втянутым в Чехословакию. В 1978 году СССР «предупредил» Соединенные Штаты относительно вмешательства в Иран, но не потому, что они боялись этого, а потому, что знали, что этого не случится. Это был способ усилить деморализацию тех, кто мог бы сопротивляться беспорядкам, которые уже происходят в мире. Советское руководство не страдает от угрызений совести или либерального чувства вины. У него нет активно действующей внутренней оппозиции, ставящей под сомнение нравственный характер его действий. Результатом является внешняя политика, способная заполнять любой вакуум, использовать любую возможность, действовать из соображений, вытекающих из его доктрины. Политика сдерживается в принципиальном плане оценкой объективных условий. Советские заявления по поводу мирных намерений должны оцениваться именно в этой терминологии. Они вполне могли выглядеть «искренними», но по сугубо прагматическим причинам. Там, где существует опасность ядерной войны, они, безусловно, искренни, потому что советские руководители не имели намерения совершать самоубийство. Но в своей основе они отражали менее всего принцип, а скорее всего оценку того, что соотношение сил неблагоприятно для военного давления. И даже во время самых мощных мирных наступлений советские руководители никогда не скрывали своего намерения вести постоянную войну за людские умы.

В своем докладе съезду партии, намечая новую приверженность сосуществованию, Хрущев объяснил свою политику в сугубо тактических терминах как средство, которое позволит заставить капиталистов сдаться мирным путем: «Не подлежит сомнению, что для ряда капиталистических стран насильственное ниспровержение буржуазной диктатуры [и связанное с этим резкое обострение классовой борьбы][30] являются неизбежными. Но формы социальной революции бывают различными. …Большая или меньшая степень остроты борьбы, применения или неприменения насилия при переходе к социализму зависит …от степени сопротивления эксплуататоров…»[31]

Считается, что исторические тенденции не подвластны тактическим компромиссам. Марксистская теория соединяется с русским национальным приоритетом и ставит Советский Союз на стороне всех радикальных антизападных движений в третьем мире, независимо от практических мер, предпринимаемых Востоком и Западом в области ядерных дел. Леонид Ильич Брежнев на XXIV съезде партии в конце марта 1971 года объявил следующее:

Когда мы завершили разработку проекта коммюнике, объявлявшего о моем секретном визите в Китай в июле 1971 года, Чжоу Эньлай заметил, что это объявление потрясет мир. Он был прав. Оно стало не только сенсацией для средств массовой информации. В одночасье оно изменило структуру международной политики. Спустя 20 горьких лет изоляции американский эмиссар ступил на таинственную землю Пекина, а его президент скоро отправится вслед. Это все было неожиданно и удивительно, но за этой кульминацией стояло 30 месяцев терпеливой и целенаправленной подготовки, когда каждая сторона двигалась с опаской и осторожностью, всегда действуя на ощупь, так, чтобы отповедь не была унизительной, отмеривая шаги так, чтобы раскрытие события не деморализовало бы нервных союзников или дало бы новые стратегические возможности тем, кто не настроен доброжелательно.

Мы даже сами были застигнуты врасплох. Изначально мы не предполагали, что примирение будет возможно. Мы были убеждены в том, что китайцы фанатичны и враждебно настроены. Но даже хотя мы в самом начале не могли видеть пути достижения цели, как Никсон, так и я, мы оба верили в важность открытия для Китайской Народной Республики.

Нам на помощь пришли некоторые события, но я сомневаюсь, возможно ли было такое сближение и именно с такой же самой решимостью при любом другом президенте. У Никсона был чрезвычайный инстинкт на слабые места. Он мало интересовался тактикой или детальным сбором нюансов; слишком много обсуждений деталей хода реализации заставляли его действительно нервничать. Но как только он определял направление политики, то почти неизменно предоставлял мне право осуществления стратегии и управления бюрократическим аппаратом. Но хотя я сам независимо от него пришел к тому же заключению, что и Никсон, и распланировал многие из шагов, я не имел такой политической мощи или бюрократической пробивной силы для того, чтобы провести подобный фундаментальный поворот в политике своими собственными силами. Никсон интуитивно понял суть открывавшейся возможности и добивался последовательно ее осуществления. У него была политическая база в рядах правых, что защищало его от обвинений в том, что он «слишком мягко относится к коммунистам». А его административный стиль как раз годился для секретной обособленной тактики, требуемой для данной политики. Если система СНБ по выработке вариантов и интересовала его хоть как-то, то только по причине разведывательных сведений, полученных от нее, особенно в отношении взглядов бюрократического аппарата, которому Никсон не доверял, и возможности, которую она предоставляла ему для камуфляжа собственных замыслов.

Было небольшое отличие в наших построениях перспективы. Никсон видел в открытии Китаю в какой-то мере боˊльшую возможность, чем я, чтобы заставить Советский Союз пойти на оказание краткосрочной помощи по Вьетнаму. Я был больше озабочен воздействием этой политики на структуру международных отношений. Никсон склонялся к тому, что прекращение изоляции 800 миллионов китайцев само по себе устранит огромную угрозу миру. Для меня Китай, имеющий активную внешнюю политику, непременно обязывает проведение искусной дипломатии, чтобы точно определять нашу политику в более сложном контексте, который возникнет и который изменит все международные взаимоотношения. Но эти отличия опирались на одно и то же фундаментальное суждение: что если отношения могут развиваться как с Советским Союзом, так и с Китаем, то отношения в рамках «треугольника» дали бы нам большую стратегическую возможность обеспечения мира. Мы оба пришли к одинаковому восприятию самостоятельно. В важной статье в «Форин афферс» в октябре 1967 года Никсон написал так:

Оборона и стратегический баланс

На протяжении истории политическое влияние стран примерно совпадало с их военной мощью. В то время как государства могут отличаться по моральному достоинству и престижу их институтов, дипломатическая сноровка может прибавлять, но никогда не заменять военную силу. При финальном расчете всех «за» и «против» слабость постоянно подталкивала к агрессии, а в результате слабость вела к отказу от своей политики. Некоторые не очень большие страны играли значительную роль в мировом масштабе в короткий промежуток времени, но лишь когда действовали в безопасных рамках международного равновесия. Баланс сил, концепция, столь очерненная в трудах американских политологов, – редко использовалась без предшествовавшего ей ругательного слова «устаревшая» – была на самом деле предпосылкой для мира. Расчет сил, разумеется, является только началом любой политики; он не может быть ее единственной целью. Факт остается фактом, но без наличия силы даже самая возвышенная цель рискует оказаться подавленной диктатом других.

В этом состоял хороший урок, который следовало выучить американцам. Защищенные двумя океанами, мы на протяжении более столетия были убеждены в том, что нам необязательно заниматься вопросами стратегии. Единственные среди великих держав, мы представляли себе, что сможем господствовать только благодаря чистоте наших мотивов и наше воздействие на мир никоим образом не связано с физической мощью. Мы были склонны к колебанию между изоляцией и неожиданными рывками вовлеченности, при этом каждое колебание имело в своей основе некие моральные обоснования. Даже наши военные усилия носили какой-то абстрактный характер, будучи нацеленными больше на логистику, то есть управление материальными потоками, чем на геополитику. В наших войнах мы обычно изматывали нашего противника, скорее благодаря мощи наших ресурсов, нежели благодаря смелости или стратегическим концепциям.

К концу 1960-х годов нас вновь потянуло к отходу в изоляцию. Разочарования от ничего не принесшей войны побудили кое-кого объяснить наши проблемы слишком сильной вовлеченностью во всем мире. Критика, изначально направленная на войну во Вьетнаме, вскоре распространилась на весь спектр наших военных программ и обязательств. Обоснованное мнение, которое пережило вовлеченность в мировые дела на протяжении жизни одного послевоенного поколения, как представляется, выступило резко против этого.

Это угрожало поставить нашу нацию и другие свободные народы в опасную позицию. Политическая стабильность Европы и Японии и будущее эволюционное развитие стран Латинской Америки, Африки и Азии окажутся в зависимости от того, смогут ли Соединенные Штаты обладать силой, соответствующей поставленным ими целям, и будут восприниматься как способные защищать свои интересы и интересы своих друзей. Если бы война во Вьетнаме подорвала нашу готовность поддержать безопасность свободных народов при помощи нашей военной мощи, бессчетные миллионы оказались бы под угрозой.

К сожалению, наши внутренние мучения носили самый острый характер в то время, когда технологии в сочетании с ранее принятыми обдуманными решениями влияли на характер стратегического баланса. На протяжении всего послевоенного периода Советский Союз имел огромное преимущество в обычных сухопутных войсках. Однако советский военный потенциал страдал от двух недостатков: радиус действия Советов был сравнительно коротким; он ограничивался фактически районами, прилегающими к Советскому Союзу. А американское превосходство в ядерных стратегических силах было подавляющим. Советский Союз не мог сыграть на своем внутреннем преимуществе в превосходстве по численности войск из опасения столкнуться с ядерным превосходством Соединенных Штатов. Это было главной причиной того, почему Советский Союз, несмотря на периодически поднимаемую шумиху, никогда не прибегал к своим многочисленным обычным войскам против стран, являющихся союзниками Соединенных Штатов Америки. По иронии судьбы в наше время после 1945 года Красная Армия применяла силу только против союзников Советского Союза (в Восточном Берлине в 1953 году, в Венгрии в 1956 году, в Чехословакии в 1968 году и на границе с Китаем в 1969 году).

К концу 1960-х годов, однако, стратегический ядерный баланс стал склоняться к паритету. Это изменило бы все оценки нашей послевоенной стратегии. К сожалению, именно в тот момент, когда наши внутринациональные дебаты должны были бы сосредоточиться на последствиях этой новой ситуации, все наши оборонные программы попали под усиленные удары критики. Их порицали как избыточные, за них упрекали безрассудных руководителей, их критиковали как вносящие свою лепту в развязывание кризисов и конфликтов.

Находившиеся у власти администрации в 1960-е годы решили сознательно принять паритет по стратегическим вооружениям, который они посчитали неизбежным. Но приняв его, они, тем самым, ускорили его установление. В 1960-е годы Соединенные Штаты добровольно прекратили создание межконтинентальных баллистических ракет (МБР) наземного базирования и баллистических ракет на подводных лодках (БРПЛ). У нас не было программ строительства дополнительных стратегических бомбардировщиков. Было решено сохранять стратегические силы, состоящие из 1054 МБР наземного базирования, 656 БРПЛ и около 400 бомбардировщиков В-52. Мы приняли эти потолки в то время, когда намного опережали стратегические войска Советского Союза. Но эти потолки не изменились даже тогда, когда стало ясно, что Советский Союз, реагируя частично на унижение во время кубинского ракетного кризиса 1962 года, предпринял громаднейшее усилие по наращиванию военной мощи во всех областях.

В американском фольклоре кубинский кризис помнится как великая американская победа. Так оно и было на самом деле. Однако американское и советское правительства извлекли из этого диаметрально противоположные уроки. В американской политике этот кризис привел к политике контроля над вооружениями и разрядки, примером чему стал договор о запрещении ядерных испытаний и нераспространении и действительно в решении прекратить строительство ракет, когда мы достигли определенного количества. В Советском Союзе, напротив, унижение Хрущева на Кубе было одним из поводов для свержения двумя годами спустя. Суть советской реакции на кубинский опыт воплощен в едком замечании В. В. Кузнецова Джону Макклою, когда два ветерана советской и американской дипломатии обговаривали детали вывода советского оружия с Кубы в конце 1962 года: «Вы, американцы, больше никогда не сможете так поступить с нами снова!»[65] С тех самых пор Советский Союз запустил решительную, систематическую и долгосрочную программу расширения всех категорий своей военной мощи – собственные ракеты и бомбардировщики, танки и подводные лодки, истребители – на высоком техническом уровне и с глобальной широтой охвата. Таким образом, кубинский кризис 1962 года был исторической поворотной точкой – но не по причине, которую благодушно предполагали некоторые американцы.

Через три года после кубинской конфронтации – в 1965 году – советский стратегический арсенал состоял из 220 МБР и более 100 БРПЛ. К 1968 году цифры выросли до почти 860 МБР и более 120 БРПЛ. К 1971 году Советы догнали нас – и продолжали наращивание. Наши оценки их планов всякий раз оказывались ниже реального. Блестящий аналитик Альберт Волстеттер убедительно показал, что распространенное в 1960-е годы представление о том, что Пентагон преувеличивал советские программы, чтобы заполучить больше финансирования – было на самом деле ложным. Американские стратеги 50-х и 60-х годов прошлого столетия постоянно недооценивали советское военное наращивание[66]. Мы всегда исходили по максимуму при оценке советских программ – а не так, как описывалось, как «наиболее вероятно», а предлагалось как «в худшем случае». Вместо того чтобы прекратить наращивание по достижении паритета с нами, как надеялись некоторые, Советы продолжали его – до тех пор, пока не были остановлены договоренностями по ОСВ 1972 года, а затем переключились на активное качественное совершенствование.

Американский ответ на советское наращивание при администрации Джонсона был двояким. Было решено создать противоракетную систему обороны (ПРО), но она была навязана администрации Джонсона возбудившимся конгрессом и осталась Никсону в наследство для претворения в жизнь. Что же касается обороны, то вместо того, чтобы сравняться по количеству с советскими ракетами, наши предшественники решили разработать разделяющиеся боеголовки МИРВ с целью умножения наступательной мощи каждой из имевшихся у нас ракет. Первые полетные испытания США ракет МИРВ прошли в 1968 году. Наши предшественники также решили базировать наши стратегические силы на легких, но высокоточных ракетах, МБР «Минитмен» и БРПЛ «Посейдон». (Советы приняли противоположное решение, делая акцент на ракетах, которые были намного больше, чем наши, и поэтому способны нести намного больший вес. По мере совершенствования советской технологии их преимущества по количеству и грузоподъемности станут повышаться с повышением точности.) Таким образом, решения администрации Джонсона определяли размеры, как и количество наших ракет на протяжении всего периода нашего пребывания у власти. Так происходило потому, что сроки упреждения для большинства видов новых вооружений составляют, по крайней мере, шесть лет между концепцией и производством, и потому, что конгресс выступал против новых программ вплоть до окончания Вьетнамской войны. Отсюда, никакое решение, принятое нами, не даст в результате новые вооружения до середины 1970-х годов. А оппозиция в конгрессе грозила отложить и эти сроки на более поздние.

Таким образом, неумолимое подавляющее превосходство, которое мы имели в 40—50-е годы прошлого столетия, было разрушено вначале до паритета, а потом в итоге до уязвимости наших сухопутных войск. Большая загрузка советских ракет и неизбежное лидерство по количеству какое-то время будет уравновешиваться нашим технологическим лидерством. Нам казалось, что мы, по меньшей мере, на пять лет опережаем в разработках МИРВ; точность наших ракет была по-прежнему на высоте, важная составная часть в любых расчетах относительно гипотетического обмена ядерными ударами. Наши возможности поддержания примерного стратегического баланса еще не были под угрозой – при условии полного задействования нашего технологического превосходства. Мы могли размещать систему ПРО для защиты наших городов или наших ракетных установок. Мы могли также ускорить предварительную работу над более передовым бомбардировщиком (позже станет известен как В-1), над новой подводной лодкой и ракетами, запускаемыми с подводных лодок («Трайдент», или «Трезубец»), а также новой МБР (МХ, «Эм-Икс», т. н. «экспериментальная ракета»). После 1978 года мы, таким образом, были бы в лучшем положении, при условии продолжения работы всех программ, начатых в 1970-е годы. Мы предприняли все эти шаги, но каждый подвергся нападкам, как со стороны конгресса, так и в СМИ. Наша стратегическая дилемма состояла в том, что без этих будущих систем вооружений наши стратегические силы окажутся все более и более уязвимыми; даже с ними долгосрочные требования в области безопасности постоянно менялись.

Даже при равенстве или легком превосходстве любая новая администрация столкнется с беспрецедентным вызовом. Наши оборонные доктрины, сформированные в период нашего превосходства, должны были быть пересмотрены в суровом свете новых реалий. В скором времени всеохватный ядерный обмен ударами мог вызвать потери для Соединенных Штатов, исчисляемые десятками миллионов человек. Тогда будет существовать баланс разрушительности. И даже если на какое-то время наша способность нанести урон превзойдет аналогичные способности наших противников, наше нежелание прибегать к ядерному оружию, несомненно, возросло бы значительно. Под вопрос попало бы доверие по отношению к обязательствам Америки идти на риск развязывания Армагеддона ради защиты наших союзников. Отсюда возникали важные вопросы: как мы можем обеспечивать независимость и уверенность в себе союзных стран, живущих под боком у сухопутных армий Советского Союза (тоже увеличивающихся), как и их расширяющихся ядерных арсеналов? Какой должна быть наша стратегия в плане применения наших ядерных сил? Если всеобщая термоядерная война стала такой опасной, будет ли возможным ограниченное применение ядерных сил?

Дебаты по вопросам обороны

На такие вопросы было бы трудно давать ответы даже при самых лучших обстоятельствах. К сожалению, конец 1960-х и начало 1970-х годов вряд ли можно было назвать временем, подходящим для спокойного и рассудительного анализа стратегических проблем. Страстная критика войны во Вьетнаме распространилась на оборонное ведомство в целом; поистине, некоторые видели в нападках на оборонный бюджет средство нажима с целью покончить с войной в Юго-Восточной Азии. «Перенацеливание национальных приоритетов» с оборонных на внутренние программы сделалось лозунгом того времени; это было фактически завуалированное выражение серьезных сокращений оборонного бюджета. Интеллектуалы, которые высмеивали построение фраз президентом Эйзенхауэром и стиль руководства, когда он находился у власти, с готовностью восприняли как общепризнанную истину его предупреждение 1961 года не позволять так называемому военно-промышленному комплексу набирать непропорциональное влияние на американскую жизнь. Системы вооружений – особенно наши – рассматривались в качестве скорее причины, чем симптома напряженности, потому что утверждалось, что наши программы вызывали ответную советскую реакцию, а не наоборот. Оценки правительства США о том, что советское военное наращивание ставило нас перед лицом действительной оборонной проблемы, подвергались высмеиванию как стандартный продукт «пропагандистской машины Пентагона»[67], это повторялось ежегодно, оказывая влияние на бюджетные решения в конгрессе. Допустимое представление о том, что гонка стратегических вооружений отличается от любой другой, которая ей предшествовала, было превращено в предположение о том, что любые новые расходы на стратегические вооружения абсурдны, потому что уже существовало достаточно вооружения для того, чтобы полностью уничтожить человечество несколько раз. Приметой времени стала конференция в марте 1969 года в Вашингтоне, созванная двухпартийной группой, состоявшей из десяти сенаторов и около 40 членов палаты представителей, на тему «Военный бюджет и национальные приоритеты». В ней участвовали выдающиеся ученые, деятели науки, бывшие официальные лица из правительства и члены обеих палат конгресса. Их отчет, позднее опубликованный под заголовком «Американский милитаризм 1970», заканчивался фразой о том, что «наша страна находится в опасности превращения в государство национальной безопасности»[68]. Группа 80 членов конгресса от обеих партий, выступающая за мир, основанный на соблюдении законности, опубликовала доклад в июле, в котором подверглись нападкам шесть программ вооружений, включая ПРО, в попытке, как описала «Нью-Йорк таймс», «придать импульс дебатам о противоракетной обороне, превратив их в более широкую атаку на военные расходы»[69]. Все, относящееся к военным, подверглось нападкам – программы, бюджет, стратегические доктрины. Реклама на целый разворот, выступающая против расходов на противоракетную оборону, названа была весьма саркастически: «От тех же людей, кто принес вам Вьетнам – система противоракетной обороны»[70].

Наиболее часто цитируемый «урок» Вьетнама заключался в том, что Соединенные Штаты должны сократить свои зарубежные обязательства. Создавалось впечатление, что именно наше размещение за рубежом, а не недопущение агрессии, содействовало этому. Утверждалось, что своим выводом американских сил из-за рубежа область распространения конфликтов сократится, сделав возможным снижение оборонных расходов. В то же самое время сокращенный военный бюджет, дескать, вынудит правительство свертывать свои зарубежные вовлеченности. Дополнительной пользой от этого будет то, что средства высвободятся для внутренних программ социального обеспечения.

Новенькая теория о том, что сокращенный оборонный бюджет усилит безопасность, была высказана двумя бывшими представителями администраций Кеннеди – Джонсона в их работе в конце 1968 года. Это были Карл Кейсен, бывший заместитель советника по национальной безопасности при Джоне Кеннеди и тогдашний руководитель престижного Института перспективных исследований в Принстонском университете, а также Чарльз Л. Шульце, директор бюджетного управления в администрации Джонсона[71]. Кейсен утверждал:

«Новые политические и технические реалии указывают на тщетность поиска безопасности преимущественно на основе наращивания военной мощи и нарастающей важности политических факторов, а также мероприятий и договоренностей по контролю над вооружениями. На самом деле, придавая большое значение этим факторам в течение предстоящих пяти лет, мы получим лучшие перспективы в деле достижения самых высоких уровней реальной безопасности – то есть меньшие риски нанесения ущерба для Соединенных Штатов и их жизненно важных интересов, при этом вооруженные силы и военный бюджет остается на треть ниже нынешнего уровня, – чем они у нас будут при продолжении следования линии нашей прежней политики в радикально изменившейся ситуации. Короче, курс на ограничение вооружений, ограничение размещения войск за рубежом и контроль над вооружениями не только обойдется дешевле, чем продолжение соревнования в вооружениях и военной конфронтации; он безопаснее».

Я до сих пор не могу писать о Вьетнаме кроме как с болью и печалью.

Когда мы приступили к работе, более полумиллиона американцев участвовали в войне, шедшей в 13 тысячах километров от родины. И их число продолжало расти согласно графику, составленному нашими предшественниками. Мы не нашли каких-либо планов выхода. 31 тысяча уже погибла. Каковы бы ни были наши изначальные планы в этой войне, к 1969 году доверие к нам за рубежом, надежность наших обязательств и внутреннее согласие в одинаковой степени оказались под угрозой из-за борьбы в стране, находящейся так далеко от Северной Америки, как это может позволить земной шар. Наша вовлеченность началась открыто и при почти единодушном одобрении со стороны конгресса, общественности и средств массовой информации[82]. Но к 1969 году наша страна разрывалась из-за протестов и мучений, иногда принимавших насильственный и безобразный характер. Вежливость, с какой должно жить любое демократичное общество, была отброшена. Ни одно правительство не может функционировать без минимального доверия. Оно было растрачено из-за жесткости стоящих перед нами альтернатив и нарастающей ярости внутренних противоречий.

Психологи или социологи, возможно, когда-нибудь объяснят, что было с той далекой монохромно-одноцветной землей с зелеными горами и полями, сливавшимися с синим морем, тысячелетие манившей, как магнитом, иностранцев, которые искали там славы, а получали разочарование, которые верили в то, что на ее рисовых полях и в ее джунглях должен воцариться некий хозяин, и вступали на эти территории, чтобы ретироваться с разрушенными иллюзиями. Что вдохновляло народ этой страны на такие героические битвы и увлеченность одной идеей, своего рода мономанией, отчего чужаки, один за другим, искали там ключ к некоей загадке, а потом были изгнаны с такой свирепой настойчивостью, что не только мешало всяческим усилиям иностранцев, но и расстраивало его собственный внутренний баланс.

Наши предшественники были сама невинность, когда приступили к работе, будучи убеждены в том, что жестокая гражданская война представляла собой некое передовое явление мирового образца. За четыре года борьбы они не смогли разработать стратегию достижения победы – и, насколько теперь известно, такая стратегия была недостижима. Они сделали достаточно для того, чтобы обеспечить главное обязательство американской мощи и авторитета, но не достаточно для того, чтобы довести его до логического конца. В течение последнего года пребывания у власти администрации Джонсона коммунисты начали массированное наступление в масштабах всей страны. Немногие исследователи проблемы сегодня сомневаются в том, что оно повсеместно потерпело поражение. Однако его масштабы и число жертв превратило его в психологическую победу. Под воздействием Тетского наступления под Новый год мы вначале уменьшили, а затем и прекратили вообще бомбардировки Севера без какой-то взаимности с противной стороны, за исключением начала переговоров, которые наш заклятый противник немедленно завел в тупик. Поддержка со стороны общества ослабела в отношении войны, которую мы не могли выиграть, но, как представляется, не могли и закончить.

А в самой нашей стране росла оппозиция. Она состояла из многих направлений: искренние пацифисты, которые не хотели видеть, как их страна втягивается в убийства далеко за тысячи километров; прагматики, которые не видели разумного исхода; изоляционисты, которые хотели закончить американское участие за пределами страны; идеалисты, которые не видели совместимости наших ценностей и ужасов войны, в буквальном смысле пришедшей в дома впервые при помощи телевидения. И все эти группы подбадривались небольшим меньшинством, выражающим неистовую ярость 1960-х годов при помощи шоковой тактики обрушивания непристойностей и насилия, отражая их ненависть к Америке, ее «системе» и ее «злу». Все они объединились и произвели невообразимый хаос во время конвента Демократической партии в 1968 году, устраивали стычки насилия в студенческих городках, а также создавали смятение и деморализующую обстановку среди руководящих групп, которые подкрепляли все великие американские послевоенные инициативы в области внешней политики.

Ричард Никсон унаследовал весь этот бурлящий котел. Из всех вариантов он, вероятно, менее всего подходил для акта о помиловании, который мог бы привести к примирению с ответственными членами оппозиции. Видя себя, так или иначе, в качестве объекта либерального заговора с целью уничтожить его, он никак не мог заставить себя относиться к пертурбациям, вызванным Вьетнамской войной, как к чему-то иному, чем продолжение старых нападок на его политическое существование. Хотя он симпатизировал страданиям истинных протестантов гораздо сильнее, чем они это представляли, но никогда не собирал всю свою уверенность в собственных силах и широту духа и взглядов, чтобы установить с ними какую-то связь. Он признавал их предположения о том, что мы столкнулись со смертельной внутренней борьбой; но по ходу дела он лишь усилил и усложнил свою озлобленность.

Справедливость заставляет признать, что ему был оказан минимум поддержки. В конце концов, к Хьюберту Хамфри, вся жизнь которого была стремлением к примирению, вряд ли отнеслись лучше во время его кампании по выборам в президенты. А после того как Никсон победил, те, кто привел к нашему участию во Вьетнаме, сперва заняли нейтральные позиции, а потом перешли в оппозицию, взвалив на Никсона ответственность за войну, которую он получил в наследство, и нападая на него во имя решений, которые они сами не отстаивали и не претворяли в жизнь, когда у них была такая возможность.

Администрация Никсона приступила к работе, будучи полна решимости покончить с нашим участием во Вьетнаме. Но вскоре столкнулась с реальностью, которая мучила ее предшественницу. На протяжении жизни почти целого поколения безопасность и прогресс свободных народов зависели от веры в Америку. Мы не могли просто взять и уйти из дела, в которое были вовлечены две администрации, пять союзных стран и 31 тысяча погибших, так, как будто мы переключаем телевизионный канал. Многие требовали от нас «пойти по пути де Голля»; но они не учитывали того, что даже де Голлю понадобилось четыре года, чтобы вывести свою страну из Алжира, потому что он тоже полагал важным для Франции выйти из этих родовых мук, сохранив в целостности внутреннее единство и международный статус. Он вытащил Францию из Алжира, представив это как результат политического акта, а не краха, таким образом, что это выглядело как национальное решение, а не бегство.

Такое окончание войны было даже еще важнее для Соединенных Штатов. Будучи руководителем демократических союзов, мы должны были помнить, что множество стран и миллионы людей опирались в деле своей безопасности на нашу готовность помогать нашим союзникам, в опоре именно на нашу уверенность в самих себе. Ни один серьезный политический деятель не позволит себе поддаться на модное развенчание таких понятий, как «престиж» или «честь», или «доверие». Для великой державы бросить на произвол судьбы малую страну и отдать ее в руки тирании только для того, чтобы обрести передышку от наших собственных родовых потуг, как мне казалось и как мне до сих пор кажется, – было глубоко аморально и деструктивно для наших усилий построить новый и, в конечном счете, более мирный образец международных отношений. Мы не могли придать новую жизнь Североатлантическому альянсу, если правительства стран его членов были переполнены сомнениями относительно американской стойкости. Мы не смогли бы сподвигнуть Советский Союз на понимание необходимости взаимной сдержанности, если бы фоном для этого была бы наша капитуляция в крупной войне. И мы не добились бы нашего открытия Китаю, если бы наша ценность как противовеса, как оказалось, была бы сведена к нулю из-за краха, который представил бы нас как никоим образом не влияющих на азиатскую безопасность. Наш успех в ближневосточной дипломатии зависел бы от степени убежденности нашего союзника в нашей надежности, а наших противников в том, что мы невосприимчивы к угрозам военного давления или шантажа. Несомненно, американский народ хотел прекращения войны, но все опросы и фактически само избрание Никсона (и голос Уоллеса) в равной мере показали, что люди видели цели своей страны почетными и вряд ли получили бы удовольствие от унижения Америки. Новая администрация должна была уважать озабоченности противников войны, но так же и страдания и муки семей, чьи сыновья пострадали и погибли ради своей страны, и тех, кто не хотел бы считать, – постфактум, – что их жертва была напрасной.

Принципы чести Америки и ответственности Америки не были пустыми фразами для меня. Я их ощущал с большой силой. Я родился в Германии в баварском городе Фюрт за полгода до попытки Гитлера осуществить «пивной путч» в баварской столице Мюнхене. Гитлер пришел к власти, когда мне было 9 лет. Нюрнберг, с которым Фюрт был по соседству с такими же физическими и психологическими связями, как Бруклин с Нью-Йорком, был известен своей поддержкой нацистов, массовыми сборищами нацистской партии и печально знаменитыми расовыми законами. До своей эмиграции в Америку моя семья и я пережили нараставшие гонения и дискриминацию. Мой отец потерял работу учителя, которой занимался всю свою жизнь, друзья времен молодости моих родителей сторонились их. Я был вынужден ходить в отдельную еврейскую школу. Каждый шаг по улице превращался в риск, так как мои немецкие сверстники легко могли побить еврейских детей, а полиция при этом не вмешивалась бы.

В тот период Америка приобрела для меня некие удивительные качества. Когда я был мальчиком, она стала мечтой, удивительным местом, где толерантность была естественным явлением, а личная свобода не вызывала сомнений. Даже узнав позже, что Америка тоже имела множество проблем, я никогда не забывал, какой душевный подъем возникал у жертв преследований, у моей семьи и у меня во время долгих лет жестокости и унижения. Я всегда помнил то волнение, которое испытал, когда впервые прошел по улицам Нью-Йорка. Увидев группу мальчиков, я стал переходить на другую сторону, чтобы меня не побили. И потом я вспомнил, где нахожусь.

У меня всегда было поэтому особое чувство того, что значит для меня Америка, которое рожденные там граждане, вероятно, считали само собой разумеющимся. Я не мог принять самобичевание, когда каждое несовершенство рассматривается как повод очернить драгоценный эксперимент, значение которого для остального мира стало частью моей жизни. Я был безмерно признателен за получение возможности отплатить свой долг обществу, пороки которого признавал, но и видел их в иной проекции; они не могли затмить для меня все величие, весь идеализм, всю гуманность и все воплощение надежд человечества этого общества.

Внутреннее смятение от вьетнамских дебатов в силу этого причиняло мне глубокую боль. Я не соглашался со многими из решений, которые привели к тупиковой ситуации в Индокитае. Однако я чувствовал, что мое назначение на высокий пост предопределяло ответственность в плане оказания помощи в деле окончания войны таким образом, который отвечал бы самоуважению Америки и надеждам, которые все мужчины и женщины доброй воли возлагали на ее мощь и цели. Мне казалось важным, чтобы Америка не была унижена, не была поколеблена, чтобы она покинула Вьетнам таким образом, что даже протестующие могли бы позже видеть в этом отражение выбора, сделанного Америкой со всем достоинством и самоуважением. По иронии судьбы, в свете последовавших обвинений в «историческом пессимизме», обрушившихся на меня, именно вопрос нашей веры в самих себя и в наше будущее я считал главным в развязке во Вьетнаме.

Я верил в моральное значение принявшей меня страны. Америка, одна из числа свободных стран, была достаточно сильна для того, чтобы гарантировать глобальную безопасность от сил тирании. Только Америка имела и мощь, и порядочность, чтобы вдохновлять другие народы, боровшиеся за свою идентичность, за прогресс и достоинство. В 30-е годы прошлого столетия, когда демократические страны столкнулись с самой серьезной опасностью, Америка ждала своего часа, чтобы прийти на помощь Европе. А сейчас не было никого, кто пришел бы на помощь Америке, если бы мы отказались от наших международных обязательств или если бы мы поддались чувству ненависти к самим себе.

В отличие от большинства своих современников я пережил хрупкость ткани современного общества. Я видел, что наиболее вероятным исходом распада общественных связей и подрыва всех основных ценностей является экстремизм, отчаяние и варварство. Люди не должны терять веру в себя; те, кто погряз в поношении несовершенств своего общества или превращает их в оправдание нигилистических оргий, как правило, кончают разрушением всех общественных и моральных ограничений; в итоге же своими безжалостными нападками на все убеждения они умножают страдание.

Я никогда не мог заставить себя думать, что война во Вьетнаме это чудовищный криминальный заговор, как модно было говорить в некоторых кругах. На мой взгляд, наше вступление в эту войну явилось результатом не милитаристского психоза, а наивного идеализма, который хотел исправить все болячки мира и считал, что американская добрая воля сама себя обеспечивала силой. Я посещал Вьетнам в качестве профессора. Я видел там не ужасных американцев, – хотя, как и во всех войнах, такие люди тоже существовали, – а убежденных молодых людей, которые ежедневно встречались со смертью, несмотря на раскол на родине. Я помню о многих идеалистах-американцах, работавших в невыносимых условиях для того, чтобы дать власть, здоровье и развитие запуганным и обезумевшим людям. Я считал, что страна обязана дать что-то взамен за их жертвы, а не только шумным протестующим. Некоторые из критиков рассматривали Вьетнам как некую аллегорическую драму назидательного характера, в которой нечестивцы должны быть наказаны еще до того, как упадет занавес финала, и в которой любая попытка спасти самоуважение от окончательного финала только усугубляет неправду и зло. Я видел в этом настоящую трагедию. Ни у кого не было монополии на страдания.

Я видел свою роль как человека, оказывающего помощь принявшей меня стране, в залечивании своих ран, сохранении своей веры и, таким образом, в предоставлении ей возможности вновь посвятить себя великим задачам строительства, которые ждали ее впереди.

Мое знакомство с трясиной

Мое собственное знакомство с Вьетнамом было неуловимо постепенным и отрезвляющим. В нем можно было видеть параллели упрощенных подходов, приведших наше правительство к авантюре, окончательные издержки которой, как оказалось, вышли далеко за пределы любой намечаемой цели. Я тоже разделял со всеми постепенное общее разочарование.

В начале 1960-х я не обращал большого внимания на Вьетнам. Моей специализацией были Европа, стратегия и контроль над вооружениями, я, насколько мог судить, разделял общепризнанное мнение о том, что война стала попыткой Северного Вьетнама завоевать Южный Вьетнам при помощи военной силы. И я продолжаю верить в это. В начале 60-х годов прошлого столетия мне не приходила в голову вероятность направления американских боевых подразделений. Как указано в Главе VI, администрация Джонсона считала Пекин вдохновителем вьетнамской агрессии. Администрация Кеннеди, которая направила первые 16 тысяч американских военных советников во Вьетнам, тоже была в шоке от феномена партизанской войны, хотя она предпочитала считать причиной всего этого речь Никиты Сергеевича Хрущева в январе 1961 года, одобрившего «войны за национальное освобождение».

Когда администрация Кеннеди отправила те 16 тысяч советников во Вьетнам, я, помнится, спросил Уолта Ростоу, который тогда возглавлял управление планирования государственного департамента, что заставило его полагать, что мы добьемся успеха с таким числом, когда французам не удалось добиться успеха с несколькими сотнями тысяч. Ростоу отделался от меня краткой фразой, как потревоженные чиновники относятся к любителям, которые должны заниматься своими делами и не лезть в чужие дела. Французы, как объяснял он, как будто обучал алфавиту неграмотного, не поняли сути партизанской войны. Им недоставало мобильности американских войск. Я не стал вдаваться в детали вопроса, поскольку мой интерес к Вьетнаму в те дни носил сугубо поверхностный характер.

И только в ноябре 1963 года я стал сильно выступать против политики правительства, и тогда это было дело, получившее широкую поддержку. Я был в смятении от прямой роли, которую Соединенные Штаты со всей очевидностью сыграли в свержении южновьетнамского президента Нго Динь Зьема, что привело к его убийству. Это недомыслие обрекло нас на путь, который мы не могли предвидеть, подорвав при этом политическую основу для него. Во время последовавшей чистки страна оказалась лишенной почти всей гражданской администрации. Для нас оказаться замешанными в свержении дружественного нам правительства было равнозначно утрате доверия со стороны других союзников в Юго-Восточной Азии. Я поставил под сомнение утверждения, заведшие нас в такую авантюру. Нго Динь Зьема следовало свергнуть, как утверждали его противники, включая большинство пресс-корпуса в Сайгоне, потому что война против коммунистов никогда не будет вестись с необходимой энергией или народной поддержкой, пока Нго Динь Зьем остается у власти. Его брата обвинили в попытке найти компромисс с коммунистами – именно то, что произошло семь лет спустя и стало прописной истиной тех же самых критиков, хотевших свергнуть преемника Нго Динь Зьема Нгуен Ван Тхиеу за отказ от компромисса. Но поскольку война затронула вопрос легитимности некоммунистического правительства в Южном Вьетнаме, свержение этого правительства стало необычным способом добиться в ней победы. Предполагаемые военные достижения не могли перевесить утрату политического авторитета. А мы становились намного более связанными в моральном плане с правительством, которое мы поставили у власти. Мы сегодня знаем, что Ханой пришел к аналогичному заключению. Активно поддерживая партизанские боевые действия, он не связывал свои регулярные войска вплоть до свержения Нго Динь Зьема. Я как раз писал статью именно в этом ключе, предсказывая значительное ухудшение ситуации во Вьетнаме, когда президент Кеннеди был убит. Я решил, что будет неприлично продолжать эту работу.

В 1964 году я порекомендовал губернатору Рокфеллеру уделить больше внимания теме Вьетнама в его кампании на первичных выборах. Ни у него, ни у меня не было четко выраженного мнения относительно подходящей стратегии, и ни он, и ни я даже не представляли себе отправку американских боевых подразделений. К 1965 году, однако, я был в числе молчаливого большинства, соглашавшегося с обязательством администрации Джонсона относительно боевых подразделений для оказания сопротивления теперь уже прямому участию Ханоя.

Я перестал быть простым наблюдателем в начале августа 1965 года, когда Генри Кэбот Лодж, один мой старый приятель, тогда работавший послом в Сайгоне, попросил меня посетить Вьетнам как его консультант. Я совершил поездку по Вьетнаму в первый раз в течение двух недель в октябре и ноябре 1965 года, а потом снова примерно дней десять в июле 1966 года и в третий раз в течение нескольких дней в октябре 1966 года – последняя поездка была по просьбе Аверелла Гарримана. Лодж дал мне полную свободу действий для того, чтобы разобраться в любом вопросе по моему выбору; он предоставил все возможности посольства в мое распоряжение.

Вскоре я понял, что мы втянулись в войну, которую не только не знали, как выиграть, но и как вообще завершить. Так называемые схроны, убежища противника в Лаосе и Камбодже, не давали возможности добиться классических целей войны – уничтожения военной мощи противника. В Северном Вьетнаме мы участвовали в кампании бомбардировок, настолько мощной, что это вызвало мобилизацию мирового общественного мнения против нас, хотя и слишком половинчатой и поэтапной, чтобы она могла принять решительный характер. Таким образом, наш противник был в положении, позволявшем контролировать ход военных операций и уровень потерь, как его собственных, так и наших. А уровень американских потерь должен был стать основным элементом для формирования американского общественного мнения.

Я убедился в том, что в гражданской войне военные «победы» не будут иметь никакого значения до тех пор, пока они не дадут такой политической реальности, которая сможет выдержать наш окончательный уход. Переговоры станут возможными только тогда, когда Ханой поймет, что сталкивается с постоянной утратой своего политического влияния над местным населением, чем больше длится война. Это было необычайно трудной задачей. Северные вьетнамцы и вьетконговцы, ведущие бои на знакомой им территории, нуждались только в том, чтобы настойчиво продолжать сохранять силы, достаточно крепкие для оказания влияния на население после того, как Соединенные Штаты устанут от войны. Стоявший перед нами вызов был гораздо сложнее. Нам необходимо было вести войну и одновременно укреплять южных вьетнамцев, чтобы они могли выжить без нас, – другими словами, стать теми, без кого можно спокойно обойтись. Главным принципом партизанской войны является принцип, что партизан побеждает, если не проигрывает. Регулярная армия терпит поражение до тех пор, пока не победит. Мы вели регулярную войну против неуловимого противника. Наш противник вел политическую войну с местным населением. С самого начала я сомневался в том, что наши политики уловили и усвоили это. По пути во Вьетнам в октябре 1965 года я остановился в штаб-квартире Тихоокеанского командования на Гавайях. После моего первого неофициального знакомства с ситуацией во Вьетнаме я записал в своем дневнике следующее:

Вьетнам пытался сделать так, чтобы мы увязли в этом маленьком уголке огромного континента, в то время как сам этот континент, по большому счету, становился как никогда важным для мировых дел.

Интересы безопасности всех великих мировых держав пересекались в Азии, в частности в Северо-Восточной Азии. Китай составляет сердцевину континента. Советский Дальний Восток простирается по всей верхней части Азии. Японские острова простерлись на три с лишним тысячи километров в океане у материка. Тихоокеанское присутствие Америки включает весь регион. Западная Европа поддерживает важные экономические связи с Азией и ощущает косвенно воздействия всех нарушений равновесия в этом районе.

На Азию приходится более половины населения и ресурсов мира. В течение последних трех десятилетий экономика в Азиатско-Тихоокеанском регионе росла более быстрыми темпами, чем в каких-либо других регионах. Именно здесь мы вели все наши войны с 1945 года. Именно здесь Соединенные Штаты поддерживали свои крупнейшие и быстрее всего развивающиеся торговые отношения. Влияние Америки и Запада стимулировало преобразование большей части Азии за последние сто лет. Со времен трансценденталистов[128] из Новой Англии до современного периода азиатская культура и идеи в значительной мере затронули американскую интеллектуальную жизнь – отражая универсальность человеческих чаяний.

В начале 1969 года мы прошли испытание первым крупным кризисом, который случился в Азии, и заработали похвалу, которой мы не заслужили. В другом испытании в том же самом регионе мира проявление дальновидности и государственного подхода прошло без фанфар. Эти парадоксы администрации раннего периода возникли из-за дела с самолетом радиоэлектронной разведки EC-121, по которому не возмутились, когда был сбит невооруженный американский самолет, и из-за возвращения суверенитета Японии над Окинавой, на которой мы заложили основу для отношений растущей близости, пережившей множество ударов и превратившейся в ключевой элемент внешней политики Соединенных Штатов. Наш длительный союз с удивительными японцами – не без неких моментов фарса и разочарования, особенно в экономических делах – я рассмотрю в конце этой главы. Следует начинать с дела с ЕС-121, из которого мы извлекли так много уроков для более суровых кризисов, ожидавших впереди.

Инцидент со сбитым самолетом ЕС121

14 апреля 1969 года, в 17.00 по стандартному североамериканскому восточному времени, самолет ЕС-121 эскадрильи № 1 воздушной радиоэлектронной разведки Седьмого флота ВВС США взлетел с авиабазы «Ацуги» в Японии для планового разведывательного полета над Японским морем. Четырехмоторный пропеллерный самолет «Локхид Констеллейшн» («Созвездие») не имел вооружения на борту. Эти полеты были важны для нас в плане получения информации о передвижениях неприятельских войск и порядке их расположения. Они играли большую роль в плане предупреждения нас на случай неожиданного нападения – особенно в Корее. На борту самолета находилось 30 служащих ВМФ и один морпех, а также около шести тонн оборудования. Самолет имел задание лететь из «Ацуги» к точке у полуострова Мусу на побережье Северной Кореи, сделать несколько кругов по эллипсной орбите длиной примерно 200 километров параллельно побережью Северной Кореи и приземлиться на авиабазе «Осан» в Республике Корея. Постоянно действующие инструкции на такого рода полеты предусматривали, что самолет не должен приближаться к побережью Северной Кореи ближе, чем на 40 морских миль (74 км), так, чтобы самолет все время находился со всей очевидностью над международными водами[129]. Северная Корея претендовала на 12-мильную зону территориальных вод (22,2 км). 14 апреля командир самолета действовал на основании приказов командующего Тихоокеанским флотом летать даже дальше от северокорейского побережья, не приближаясь ближе, чем на 50 морских миль (92,6 км).

Как было определено позже, самолет – все это время отслеживавшийся нашим радаром – слегка отклонился от одобренного маршрута полета, предположительно для того, чтобы исследовать какой-то электронный сигнал. Но он ни в коем случае не приближался к берегу ближе, чем на 77 километров. Когда его предупредили о том, что возможно нападение – трижды за 10 минут – он подтвердил получение указания прекратить полет и покинул свой обычный разведывательный маршрут, чтобы уйти дальше в воздушное пространство над международными водами.

На расстоянии примерно 145 километров от Чонджина, Северная Корея, в 11.50 по североамериканскому стандартному времени самолет исчез с экранов радаров. ЕС-121 был атакован и сбит северокорейским самолетом МиГ над Японским морем. Он упал примерно в 90 морских милях (145 километрах) от берега. Не было обнаружено ни одного выжившего. Вот так администрация Никсона была ввергнута в свой первый серьезный кризис.

Ни один новый президент не может на самом деле знать точно, какую «команду» он собрал до тех пор, пока не столкнется с подобным кризисом. Его суть состоит в принятии рискованных решений быстро и под огромным давлением. При обычных обстоятельствах никогда не видно, высказывают ли высокопоставленные советники свои собственные убеждения или они просто отражают общее мнение своего бюрократического аппарата. Легче всего перестраховаться. Репутация сдержанного и мудрого человека может легко быть приобретена, потому что успех или неудача определяются только через какой-то промежуток времени, а до этого причина и следствие не совсем еще ясны. Но кризис ярко и моментально высвечивает людей и политические действия. Он, прежде всего, раскрывает всех тех, кто бережет свою репутацию, и тех, кто готов брать на себя ответственность. В каком-то смысле такому президенту повезло, если какой-то кризис встает перед ним на начальном этапе. Это дает ему возможность перетряхнуть свою команду.

Нельзя сказать, что администрация Никсона выдержала это испытание с отличием. И случилось так даже не потому, что было принято неверное решение, хотя, как я полагаю, это было так. Прежде всего, речь шла о том, что наши рассуждения были банальными и несущественными; мы мало внимания обращали на центральный вопрос. Система СНБ превратилась в инструмент сбора мнений, но без разработки перспектив или руководства к действию.

Все руководители были настолько зачарованы процессом принятия решения, что просмотрели цели этого действия в определении очередности действий. Как многие новые администрации, они были больше озабочены, как бы избежать обвинений в том, что они действовали скорее от противного по отношению к своим предшественникам, чем решали вопрос по существу. Такое преклонение перед предвыборной риторикой является одной из самых серьезных – и чаще встречающихся – ошибок любой новой администрации, так часто заставляющих ее верить, что ее будут судить на основе стилистических отличий от предшественников. На деле же в течение года рефрены избирательной кампании почти всегда предаются забвению. Проверкой новой администрации должна неизбежно стать не ее память, а умение справляться с вызовами. Ее не накажут за то, что в ее работе будут преобладать методы ее предшественницы; она не добьется похвалы за неудачу, заработанную собственным стилем. Никсон был убежден в том, что президент Джонсон страдал «синдромом ситуационной комнаты», имея в виду то, что он стал жертвой мелодраматической идеи о том, что миром можно управлять в кризис из этой комнаты в подвальном помещении Белого дома. По иронии судьбы, хотя Никсон присоединился к мнению о «синдроме ситуационной комнаты», он сам стал ее следующей жертвой.

Репутация ситуационной комнаты не соответствует реальности. Это маленькое неудобное помещение с низкими потолками, без окон, которое получило свое назначение в основном благодаря тому, что оно находится по соседству с комплектом телетайпов и другой аппаратурой связи, соединяющих Белый дом с посольствами по всему миру. Ее название произошло от иллюзорного представления предыдущего президента о том, что международная ситуация может быть представлена в настоящий момент картами, висящими на стенах. В то время, когда я там работал, карты не были современными, да их и не было видно. На их месте висели портьеры, чтобы придать человеческий облик этой аскетической и стесненной обстановке. В какой-то мере мнение Никсона имело свои основания в том, что Джонсону нравилось создавать впечатление, что он много времени проводит за планированием индивидуальных вылетов на бомбежки, но, в конце концов, Никсон сам стал жертвой собственной критики. Из-за его нападок на синдром ситуационной комнаты он сам и его коллеги не хотели собирать там своих советников (как и где-либо еще) при первом признаке возникновения проблем. Он не хотел принимать участия в сражениях по вопросам тактики или планирования. Все должно проходить спокойно и без эмоций.

Так и было, когда мы узнали о том, что ЕС-121 был сбит. Мы привели в действие кризисную машину с большой осторожностью, уделяя пристальное внимание каждому ограничителю, чтобы быть уверенными в том, что мы не рубим с плеча и не принимаем опрометчивых решений. К сожалению, медленные действия ничуть не лучше угара спешки для гарантии правильного решения. Ситуационная комната была проинформирована в 12.50 ночи 15 апреля о том, что ЕС-121 был атакован двумя северокорейскими самолетами. Мой военный помощник полковник Александр Хэйг был уведомлен в 1.07 ночи. Три минуты спустя Хэйг сказал мне, что, по не подтвержденным данным, был сбит самолет. Я попросил его собрать всю информацию и перезвонить, как только будет получено подтверждение этого инцидента. Я не мог беспокоить президента до тех пор, пока не будет подтверждения информации о сбитом самолете, либо пока не поступит решение, принятое им самим. В 1.45 ночи Хэйг позвонил полковнику Роберту Персли, военному помощнику Лэйрда. Персли решил так же, как и я: поскольку не было подтверждения того, что самолет был сбит, он не будет будить Лэйрда.

В 2.17 ночи радио Пхеньяна объявило о том, что Северная Корея сбила разведывательный самолет Соединенных Штатов, когда он вторгся в корейское воздушное пространство. Это было очевидной ложью, поскольку самолет, который все время отслеживали и вели наши радары, никогда не был ближе к корейскому берегу, чем на 77 километров. Однако по непостижимым для меня причинам, сейчас по прошествии времени, все решили проигнорировать это сообщение радио. На основании того, что у нас нет независимого подтверждения, факт сбитого самолета по-прежнему считался «неподтвержденным» вплоть до 7.20 утра, когда я проинформировал Никсона. Почему Северная Корея объявила о том, что сбила американский самолет, прежде чем она это совершила, никогда не был объяснен.

Все было так, будто кто-то нажал на кнопку, названную «кризисным управлением», а ответом был «апофигизм». Никсон пустил механизм СНБ в замедленное движение; он был хорош для сбора вариантов, но также и на трату времени, если кто-то не хотел действовать. Заседание группы обзора СНБ было назначено на время после обеда после того, как был сбит самолет. Цель состояла в том, чтобы подготовить варианты для заседания СНБ, которое было запланировано на 10.00 утра следующего дня, то есть 16 апреля. Никсон никак не обозначил, какие действия он предложит предпринять. Он решил ждать представления вариантов. Это был ошибочный ход, фактически означавший, что Никсон не осмелится на ответные меры возмездия. Все было бы хорошо для того, чтобы убедиться в том, что есть какие-то альтернативы. Но когда невооруженный американский самолет сбивают далеко от берега, неторопливый процесс принятия решения создает допущение в пользу возможного бездействия. А требовался лишь какой-то анализ характера этого вызова и того, что он означал для американской политики. Только в таких условиях имело смысл рассматривать разные варианты. Была еще одна причина задержки. Никсон назначил пресс-конференцию на 18 апреля до того, как разразился этот кризис. Это был такой момент его жизни, который, как правило, наполнял его такой смесью страха и радостного возбуждения, что не оставалось никаких сил на какие-то другие дела.

Я полагал, что наша реакция на то, что Северная Корея без какой-либо провокации с нашей стороны сбила наш невооруженный самолет над международными водами, будет трактоваться многими дружественными нам странами – особенно в Азии – как испытание решимости новой администрации. Я был за какие-то ответные меры воздействия, но четко не представлял себе, какими они могли бы быть. Совет моего аппарата в тот первый день носил на удивление воинственный характер. Даже Мортон Гальперин – позднее он встанет на путь открытой оппозиции якобы воинственным тенденциям в администрации – рекомендовал немедленное нанесение удара с воздуха. Но с учетом графика СНБ никакие военные подразделения не могли быть задействованы в течение, по крайней мере, 24 часов, что оказалось еще одной ошибкой. Немедленная мобилизация военных сил, по меньшей мере, показала бы Северной Корее серьезность совершенного преступления. Она могла бы сделать некий жест, дабы показать, что она не упорствует на своем и признает необходимость какого-то возмещения. Именно так случилось, когда северные корейцы забили до смерти двух американских офицеров вдоль демилитаризованной зоны в 1976 году.

При отсутствии четкого направления каждое ведомство разработало свой собственный вариант, в основе которого лежали узко местнические озабоченности. Мои сотрудники разрабатывали различные варианты, варьирующие от сильных дипломатических протестов в Пханмунджоме до захвата северокорейских судов в море, а также разного рода военные шаги, начиная с минирования бухты Вонсана, вплоть до бомбардировок побережья или налета на аэродром. Но всем этим планам недоставало одного – сил для их претворения в жизнь или конкретного оперативного плана или особенного возмещения, которые мы потребовали бы с Северной Кореи. А в их отсутствие мы занимались сугубо теоретическими изысканиями.

Государственный департамент был занят с заседанием Военной комиссии по перемирию, созываемым северными корейцами на 18 апреля. Вопрос состоял в том, принимать ли в нем участие, а если принимать, то что говорить; либо вместо этого настаивать на другой дате. Госдеп направил нам памятную записку, в которой содержались возражения по поводу ответных мер военного характера. В ней не выражалось возражений против каких-то конкретных форм ответных мер военного характера, за исключением идеи захвата какого-либо корейского судна в море, что госдеп посчитал неоправданным с правовой точки зрения.

Министерство обороны предприняло самый странный шаг из всех. Явно не проводя консультаций с какими-либо другими ведомствами или с Белым домом, оно прекратило все разведывательные полеты вблизи Советского Союза, Китая, в Средиземноморье и над Кубой. Мы узнали об этом только потом, когда Никсон патетически приказал организовать военное сопровождение корейских разведывательных полетов 17 апреля и обнаружил, что нет самолетов, нуждающихся в сопровождении. Лэйрд, несомненно, был прав в своем мнении, что количество таких полетов возросло за последние годы, а никаких анализов их обоснованности не проводилось. Обзор ситуации следовало провести уже давно. Я был озабочен тем, что прекращение всех разведывательных полетов в ответ на сбитый самолет создаст впечатление отсутствия безопасности. Вряд ли из этого можно было предположить, что администрация полна решимости отстаивать свои права в свете жестокого вызова.

В силу этого большая часть дня 15 апреля была потрачена на ничем не закончившиеся мероприятия планирования. Все больше мнений сводилось к тому, чтобы захватить в море северокорейское судно. Были запрошены правовые обоснования; они привели к разным выводам, но оказались несущественными, когда поняли, что в морях нет никаких северокорейских судов, как их и не было с момента захвата «Пуэбло». Это привело к отмене еще одного блестящего предложения: чтобы мы применили подводную лодку и торпедировали какой-то северокорейский военный корабль. Прошел слух, что принадлежащее Северной Корее судно, зарегистрированное в Голландии, находилось где-то на переходе. Никсон захотел его захватить, держа наших юристов в напряжении большую часть дня. Как оказалось, мы не смогли найти то судно. Насколько я знаю, его никогда не существовало.

В такой ситуации заседание СНБ 16 апреля оказалось как бесцельным, так и безрезультативным. По основному вопросу никакой дискуссии не было: не создаст ли неспособность отреагировать на расстрел невооруженного разведывательного самолета над международными водами впечатление такой нерешительности, что это воодушевит наших врагов в Ханое и придаст смелости нашим противникам в других местах. В то же самое время имело место обычное нежелание новой администрации рисковать своим медовым месяцем; на тот период мы по-прежнему наслаждались похвалами за нашу умеренность и сдержанность по сравнению с предшественниками. Был также естественный страх оказаться вовлеченными в войну на два фронта. Лэйрд указал на то, что наши усилия во Вьетнаме, несомненно, пострадают, если мы окажемся втянутыми в действия по типу «око за око» с Северной Кореей. Многие из этих соображений скорее имелись в виду, чем высказывались официально на встрече. Военные варианты рассматривались в бессистемном порядке и даже не доводились до стадии серьезного анализа. Они страдали несостоятельностью; казавшиеся вполне приличными, не были равнозначны случившейся провокации, а равноценные брошенному вызову, представлялись слишком рискованными с точки зрения опасности возникновения войны на два фронта.

Позднее нам довелось познать, что в кризисной ситуации смелость является самым разумным курсом. Нерешительность поощряет противника на сохранение и, может быть, даже на повышение ставок. В ретроспективе становится ясно, что мы слишком переоценили готовность Северной Кореи участвовать в схватке «око за око». Еще было рано, поэтому в администрации я ограничился в тот первый день представлением вариантов, не высказывая никаких рекомендаций. На заседании СНБ Никсон не сделал никаких выводов. Он большую часть дня провел, запрашивая информацию о голландско-корейском судне, которое могло бы стать «деус экс махина», своего рода неожиданной развязкой. А это помогло бы маневрировать между рискованным военным действием и некоторой формой пассивной реакции, которую Никсон так громогласно критиковал в случае с «Пуэбло».

На следующий день 17 апреля Никсон принял два решения. Он принял второй из нескольких вариантов, представленных на заседании СНБ: возобновление воздушной разведки, сопровождаемой вооруженной охраной. Он также приказал направить два авианосца в Японское море для нанесения возможных ударов возмездия. Основанием для передвижения авианосцев явилось то, что использование базирующейся в Японии тактической авиации потребует от нас сложных консультаций с японским правительством с неизбежной утечкой информации, а, следовательно, и с протестами общественности, что вполне вероятно могло бы подвергнуть угрозе Договор о безопасности с Японией. Использование базирующихся на Гуаме бомбардировщиков В-52 представлялось некоторым перегибом. И все благополучно забыли о самолетах, размещенных в Южной Корее. Несомненно, подсознательно все спокойно отнеслись к тому факту, что авианосцам понадобится три дня для того, чтобы попасть туда, откуда они могут дать старт палубной авиации. «Ястребы» могли сказать себе, что мы что-то предпринимаем; «голуби» могли себя утешить тем, что мы имеем запас времени. С каждым проходящим днем мы добавляли возражения против нанесения ответного удара, тем более что, по ошибке, как я сейчас полагаю, мы ничего не требовали от северных корейцев, принятие чего-либо могло бы расцениваться как компенсация, а отказ от чего-либо оправдал бы ответные меры. Наш протест в Пханмунджоме был весьма мягким; Госдеп настаивал на неконфронтационном тоне; Роджерс противился выдвижению каких-либо требований. Наши политические и военные шаги в значительной степени шли вразнобой друг с другом. В этом контексте решение направить авианосцы было, по существу, напрасной тратой времени; выглядело это сурово, но подразумевало бездействие.

17 апреля я собрал специальную группу по управлению кризисом, состоявшую из представителей среднего звена Госдепа, минобороны, ЦРУ, объединенного комитета начальников штабов и меня как председателя. Это было ядро того, что впоследствии стало известно как вашингтонская группа специальных действий (ВГСД), которая занималась всеми кризисами в будущем. В отсутствие четко определенных указаний планирование в этом первом случае было совершенно бессистемным. Не было реальной решимости применять силу: все дискуссии носили теоретический характер и не предлагался никакой конкретный оперативный план.

Пресс-конференция Никсона 18 апреля, на которой было объявлено о возобновлении разведывательных полетов с вооруженной охраной, в целом была воспринята как наш официальный ответ на сбитый самолет, даже внутри нашего правительства. Алекс Джонсон полагал, что нет смысла продолжать планирование на случай чрезвычайных обстоятельств для ответных мер военного характера. Я был не согласен с этим. Я знал, что Никсон после проведения пресс-конференции серьезно займется рассмотрением этого вопроса.

Ближе к полудню 18 апреля – сразу после пресс-конференции – мы с Никсоном рассматривали сложившуюся ситуацию. Я сказал ему, что отказ потребовать какого-то возмещения или принять участие в каких-то репрессалиях предполагает, что ему придется действовать смелее в последующем. Однако имели место три условия, которым Никсон должен был бы соответствовать: первое, действие должно быть значимым; второе, мы должны быть готовы выдержать, если Северная Корея, в свою очередь, ответит (мы, конечно, не выдержали бы продолжительную сухопутную войну) и, третье, он не мог применить силу до тех пор, пока за ним не будет стоять единое правительство. Я считал, что Северная Корея не пойдет на эскалацию, хотя президент должен в своих действиях исходить из такой возможности. Я предложил опросить поочередно в индивидуальном порядке Роджерса, Лэйрда и Хелмса относительно их мнения, дабы избежать опасности, что на заседании СНБ они станут придерживаться своего понимания предпочтений президента. Никсон согласился, частично по той причине, что пресс-конференции обычно делали его опустошенным, так, что он старался избегать стресса несколько дней после нее.

Роджерс, Лэйрд и Хелмс были единодушны в своем неприятии военного возмездия против Северной Кореи: Роджерс – из-за воздействия на общественное мнение; Лэйрд – по той причине, что это повредит усилиям во Вьетнаме и потому, что нет поддержки со стороны конгресса; Хелмс – по всем этим причинам, вместе взятым. Я доложил Никсону о консенсусе его старших советников в конце дня 18 апреля. Я прибавил рекомендацию о том, что он не может так рисковать из-за закрытой проблемы на такой ранней стадии своего пребывания на посту президента при расколотой команде. Я встретился с Никсоном в договорной комнате президентских покоев в Белом доме. У меня никогда не складывалось впечатления, что он был энтузиастом удара возмездия. Он слишком сильно тянул с принятием решения; даже не настаивал на этом в личных разговорах. Не принимал участия в бесконечном маневрировании, при помощи которого он обошел оппозицию, когда принимал решение. Сейчас, когда у него фактически было алиби, он рвал и метал по поводу своих советников. Он избавился бы от Роджерса и Лэйрда при первой же возможности. С ними он больше никогда не консультировался в критических ситуациях. Никсон отдал приказ о новых налетах из нашей необъявленной серии под кодовым названием «Меню» против схронов в Камбодже, чтобы Ханой не считал нас нерешительными. Но суть была в том, что мы ни в коем случае не пойдем на военный ответ против Северной Кореи. Я проинформировал межведомственную группу в этой связи утром 19 апреля.

Тем не менее, Никсон приказал авианосцам продолжать двигаться в Японское море в качестве демонстрации силы. Это была угроза, не имеющая никакого отношения к понятному требованию действий от другой стороны, и в силу этого, вероятно, могла трактоваться лишь как пустой жест. Насколько известно, мы даже не потребовали компенсации у Северной Кореи; не было выставлено никакого требования, которое им следовало бы удовлетворить, отсюда, и отсутствие средств решения вопроса. Авианосцы продолжили свой величественный путь еще несколько дней, сопровождаемые флотилией японских кораблей и самолетов, снимавших это событие для телевидения. Можно было только гадать, что произойдет, если все осложнится. По всей вероятности, несколько знаменитостей с японского телевидения стали бы жертвами. Однако коль скоро мы уведомили наш бюрократический аппарат, то быстро пошли утечки о том, что не будет никакого возмездия. Оперативная «ударная группа-71», – как тогда ее назвали, – мирно двигалась по Японскому морю вплоть до 26 апреля, вызвав мягкий и частный советский протест, на который мы отреагировали резко. К концу месяца кризис пошумел-пошумел и затих, не принеся никаких результатов в плане наказания Северной Кореи за преступление и не оставив никаких следов, за исключением ощущения у Никсона, что он оказался не совсем на высоте при решении первого полномасштабного испытания. (Такой же точно была моя оценка собственной роли.)

С последствием от почти необъяснимого решения Лэйрда отложить все разведывательные полеты еще предстояло разобраться. (Белый дом получил служебную записку из Пентагона только 22 апреля, в котором уточняются масштабы приостановки – не только вокруг Кореи, но также и вокруг Китая, Советского Союза и Кубы, а также в Средиземном море.) Приказ президента относительно вооруженной охраны разведывательных полетов послужил причиной еще одной отсрочки на том основании, что подходящее сопровождение истребителями следует сначала еще сформировать. Каждодневные запросы вели к уклончивым ответам. Я начинал все больше беспокоиться, и не потому, что считал все разведывательные миссии важными, а потому, что создавался прецедент, когда один сбитый самолет может покончить со всей нашей глобальной разведывательной системой. Искушения, которые могли бы возникнуть в связи с другими инцидентами, мне казались непреодолимыми. И только 8 мая, после приостановки полетов почти на четыре недели, было приказано восстановить нормальную разведку.

Инцидент с самолетом ЕС-121 приобрел такое значение в первую очередь не из-за решения ничего не предпринимать – возникла очень рискованная ситуация, которая, как вполне вероятно, могла бы пойти по другому сценарию, но стала вопросом, по которому рационально думающие люди могли разойтись во мнении. Но этот эпизод продемонстрировал большие недостатки в деле принятия решений. Мы не провели стратегической оценки ситуации; вместо этого обсуждали какие-то технические средства. Не чувствовалось руководящей роли Белого дома. Мы не предприняли никакого значимого политического шага, а наши военные перемещения производились в некоем вакууме. Для того чтобы эффективно справляться с кризисом, заинтересованные министерства и ведомства должны знать намерения президента. С ними следует быть в тесном контакте, чтобы быть уверенным в согласованности дипломатических и военных шагов. В этом же случае нам недоставало организационного аппарата и концептуального подхода. Мы не выдвинули никаких требований, которые Северная Корея могла бы либо принять, либо отвергнуть. Мы не собрали никаких сил, представлявших достаточную угрозу, и это продолжалось слишком долго после события, так, что результат перестал представлять какой-то интерес. Координация оказалась весьма слабой; президент так ни на что и не решился. И все-таки случай с ЕС-121 обернулся благом: нет худа без добра. Он заставил нас ужесточить процедуры. Будущие кризисы решались со всей твердостью и при сильном руководстве со стороны центра. Мы создали вашингтонскую группу специальных действий именно с этой целью. Нам с тех пор удавалось производить гораздо большее впечатление от цели наших намерений. Недовольство Никсона Роджерсом и Лэйрдом было неоправданным. Они выдали самые лучшие решения, прямо и откровенно. Результат, так или иначе, заключался в том, чтобы утвердить Никсона в его стиле изолированного принятия решения. В будущих кризисах он знал, что хочет, и получал это, даже если манипуляции, нацеленные на достижение этого, были зачастую слишком сложными.

В целом, я оцениваю наше поведение в кризисе с самолетом ЕС-121 как слабое, нерешительное и дезорганизованное, – хотя его очень сильно расхваливали тогда. Я считаю, что мы заплатили за это некими нематериальными затратами, деморализованными друзьями и расхрабрившимися врагами. К счастью, этот кризис случился на начальном этапе и по сравнительно частному вопросу. Уроки, которые мы извлекли, очень помогли нам в урегулировании последовавших кризисов.

Американояпонский союз

Япония и Соединенные Штаты были союзниками более 20 лет. Основным принципом нашей тихоокеанской политики является, несомненно, наша дружба, партнерство и взаимозависимость с этой удивительной нацией. Вряд ли можно встретить более разные народы, чем эти два народа: прагматичные, деловые, законопослушные, педантичные американцы и сложные, тонкие японцы, действующие по принципу аналогии и передающие смысл чего-то скорее посредством косвенной и почти эстетической чувственности, чем словами.

Япония и Соединенные Штаты знают друг друга более ста лет с четвертью. Наши взаимоотношения прошли через невероятные пертурбации: от любопытства до соперничества, конфликта, оккупации, примирения к союзу и взаимной зависимости. Американцы, разнородные по своему изначальному составу, постоянно стремятся переосмыслить, что между нами общего. Япония, со своей стороны, является страной необычайной сплоченности и однородности по своему составу. Для американцев контракты и законы являются первоочередными гарантами социального мира. Японцы в деле сохранения социальной гармонии меньше зависят от юридических и формальных правил, а больше от качества человеческих взаимоотношений и от незафиксированных документально понятий консенсуса и обязательства.

Господь наделил Соединенные Штаты обширной территорией и богатством ресурсов; обилие всего здесь воспринимается как должное. Япония – это великая индустриальная держава, но ее процветание возникло относительно недавно и весьма уязвимо из-за зависимости ее промышленности от импортируемого продовольствия, энергии, сырья и внешних рынков.

Объединение двух таких отличающихся друг от друга народов выглядит странным. Но это можно применить в равной мере к отношениям Японии с любой другой страной. А все потому, что достижения Японии – и изредка ее неудачи – стали продуктом общества, структура которого, привычки и формы принятия решений слишком уникальны, поэтому нужно отделить Японию от других культур. Дополнительный парадокс состоит в том, что японцы использовали иностранцев, осваивая лучшее из их методов и технологий для поддержания собственной энергии и идентичности.

Цепочка островов в стороне от берегов Китая с укутанными в тумане горными вершинами, растущими из бурного моря, с их зелеными долинами, богато одаривающими за прилежание тех, кто там трудится, но не имеющих иных природных ресурсов, Япония процветает как триумф дисциплины, веры и преданности. Только самые трудолюбивые могли выжить в такой не самой благоприятной среде. Китайская культура оказала большое влияние, но японцы потом стали развиваться независимо и выработали за века свой стиль, который сделался одновременно и оправданием их существования, и защитой от внешнего вторжения, национальной мотивационной силой и даже оружием. Япония стала больше похожа на семью, чем на нацию, управляемую не столько законами (которые регулировали только поверхностные явления и самые сильные нарушения), сколько сложной системой договоренностей, наделявших каждого японца своей особенной ролью. Феодальные ценности и обязательства, затронувшие в других странах только высший класс, охватили все общество. На этих густонаселенных островах люди пришли к пониманию того, что выживание зависит от дисциплины и сотрудничества, и, таким образом, необходимо облегчить и снять все конфронтации. Утонченная форма общения японцев имеет в основе запрет на выдвижение предложения, которое может быть отвергнуто, и передачу самых тончайших нюансов значения таким способом, который позволяет отступить, не теряя лица, и который в то же самое время предлагает рассмотреть другую точку зрения. Слова в столь тонкой нюансировке японцев представляют собой только малую толику этого сложного процесса. Каждый жест наделен каким-то символическим значением – от поклона в качестве приветствия, тонкие градации которого обозначают иерархию, до аранжировки цветов на столе.

Конечно, в запутанной и связанной тесными узами японской социальной структуре имеются некие темные грани. Она обеспечивает каждого японца определенным чувством собственного достоинства и, таким образом, привносит сдержанность и взаимную поддержку в японском антураже; но за пределами Японии те же люди могут оказаться дезориентированными, даже свирепыми, когда критерий поведения испаряется в столкновении с каким-то чуждым, кажущимся варварским, поведением.

Удивительно, что японское уважение к прошлому и чувство культурной уникальности не привело к стагнации. Другие общества заплатили за привязанность к традициям растущим безразличием к течениям современности. Япония превратила феодальное прошлое в достоинство, пропитав все свое общество таким чувством разделяемого всеми уважения, что ее внутренние расхождения никак не могли омрачить неотъемлемое единство, с каким оно относилось к иностранцам. Этот дух уникальности оказался более полезным, чем, например, вера Китая в свое культурное превосходство. Япония не теряла лица, воспринимая методы других обществ; она могла себе позволить принять практически любую систему и, тем не менее, сохранить свой японский характер, который зависел не от форм правления и методов ведения экономики, а от сложного, внутренне наполненного, взаимно разделяемого комплекта общественных отношений. Традиции в Японии, никогда не становившиеся препятствием на пути прогресса, обеспечивали эмоциональную безопасность и действительно служили стимулом для новые занятий.

После того как Япония была «открыта» коммодором Перри, – тонкий эвфемизм того, что везде вело к началу колониализма, – японцы с железной решимостью приспосабливали свое феодальное общество к потребностям современности. Институт императора обеспечил последовательность развития, в то время как они создавали индустриальную нацию, которая в течение 50 лет выросла в достаточно сильную, чтобы победить крупную европейскую державу, – Россию, – и, чтобы в течение жизни еще одного поколения принять формы колониализма, которому она сама сопротивлялась, что и привело ее к мировому конфликту.

Поражение во Второй мировой войне не поколебало чрезвычайную сплоченность и способность к быстрому восстановлению Японии. Казалось, будто у Японии имеется тонко настроенный радар, который позволяет ей точно выверять баланс сил и приспосабливать свои институты к его потребностям в полной уверенности в том, что никакое приспособление не сможет нарушить природу японского общества. Парламентская демократия пришла на смену авторитаризму, при этом император остается символом японской самобытности. Япония изменила свои институты, восстановила разрушенное войной и вышла в течение менее чем двух десятилетий более мощной, чем была когда-либо.

Столкнувшись с сильной конкуренцией со стороны других растущих экономик в свободной Азии, которые стали пользоваться благами квалифицированной и дешевой рабочей силы, что когда-то было монопольным преимуществом Японии, принимающие решения японские руководители умно перевели трудовые силы и ресурсы из отраслей промышленности, пострадавших от конкуренции, в другие отрасли, где сохранялись их конкурентоспособные преимущества. Системе, дающей работникам гарантию на пожизненные рабочие места, не было позволено стать установкой на отсутствие мобильности. Разумеется, в какой-то степени Япония выиграла, прежде всего, от массированной американской помощи, а затем от низких расходов на оборону, что стало возможным благодаря ее опоре на Договор о безопасности с Соединенными Штатами. Но успех в первую очередь был осуществлен благодаря сплоченности всех институтов страны и таланту ее народа. Способность к быстрому восстановлению, которую Япония продемонстрировала во время энергетического кризиса 1973 года, подчеркивает эту мысль. В течение двух лет страна, зависящая от импорта 90 процентов своей нефти, вышла из дефицита платежного баланса и восстановила положительное сальдо, совершив потрясающий подвиг общенациональной воли. На мой взгляд, японские решения были самыми дальновидными и разумными из всех решений, принимавшихся крупными странами в послевоенный период, даже несмотря на то, что японские руководители действовали в неафишированном, анонимном стиле своей культуры.

Когда Администрация Никсона пришла к власти, у нас было две озабоченности, касавшиеся Японии: наши экономические ведомства беспокоились из-за растущего отрицательного сальдо в нашей торговле; наши политические ведомства давили на Японию, чтобы она взяла на себя больший объем обязательств по экономическому развитию, политической стабильности и даже безопасности в Азии. Эти цели были достаточно откровенными, но правда состояла в том, что ни я, ни мои коллеги не имели очень точного понимания японской культуры и психологии. В силу этого мы совершили много ошибок. Мне хочется думать, что мы многому научились и, в конечном счете, создали чрезвычайно тесные отношения поле того, как вначале нанесли несколько ненужных ударов по чувствам японцев. Самым трудным для нашего понимания было то, что чрезвычайные японские решения принимались руководителями, которые гордились своим анонимным стилем. Разумеется, у них были великие премьер-министры. Но они работали скромно, без афиширования своих дел, демонстрируя, что их политика отражает консенсус общества, а не идиосинкразию отдельной личности. Они могли бы выполнять обязанности с большей или меньшей способностью. Но, в конечном счете, однако, они были продуктом непрерывающейся традиции, которая определяет свои потребности не через доминирующие личности, а пропуская свои цели через общество.

Все мы, воспитанные на западном стиле принятия решений, при котором упор делается на акте принятия решения, пережили сумасшедшее время усвоения этого явления. Наш стиль переговоров заключается в ведении разговора. Ставится задача убедить собеседника следовать предпочитаемому нами курсу. Но японский руководитель не принимает решения, навязывая свою волю подчиненным; его искусство состоит в формировании их предпочтения так, чтобы они шли в нужном направлении. Японский руководитель не объявляет решение; он его вызывает. Западники решают быстро, но наши решения требуют много времени для их претворения в жизнь, особенно когда они носят противоречивый характер. При нашем бюрократическом аппарате каждый силовой центр необходимо уговорить или на него надо давить; в силу этого, спонтанность или дисциплина исполнения становится весьма слабой. В Японии этому процессу предшествует определение политики. Принятие решения в таком случае является медленным процессом, а исполнение быстрым и целеустремленным, ему дается дополнительный стимул, потому что все ответственные за выполнение политики принимали участие в ее формировании.

Японцы не любят конфронтацию, которая создает каталог идентифицируемых выигравших и проигравших; они чувствуют себя неудобно в ситуациях, исход которых непредсказуем. Встречи с ними предваряются визитами бессчетного числа эмиссаров, которые тонко зондируют последствия чьей-то позиции. После этой стадии изучения вопроса имеет место перерыв для выработки и формирования подлинного общенационального консенсуса до наступления официальной стадии соглашения. Именно в силу этих причин на международных встречах японские министры редко выступают; они присутствуют там ради сбора сырья для собственного процесса принятия решения. Попытки обойти этот процесс и давить на японского собеседника по переговорам, чтобы он пошел на соглашение, временами создают видимость успеха, благодаря тому, что на это влияет легендарная японская вежливость. Но такие попытки почти никогда не заканчиваются конкретным действием. Это объясняет успех Окинавских переговоров и неудачу с текстильными переговорами в 1969–1970 годах.

Окинавские переговоры

Долгое время спустя после завершения нашей оккупации Японии в 1952 году Окинава и другие острова архипелага Рюкю оставались под американской военной администрацией. Никто не оспаривал тот факт, что суверенитет над островами принадлежит в итоге Японии. Мы отстаивали оккупационный статус, потому что Окинава стала одной из наших самых важных военных баз в Азии. Мы рассчитывали на ее аэродромы для защиты Кореи и Тайваня; мы использовали ее как плацдарм для действий во Вьетнаме и как место для базирования бомбардировщиков В-52 на случай чрезвычайных обстоятельств. Мы хранили там ядерное оружие. Но как ни была важна Окинава в стратегическом отношении, наши долгосрочные отношения с Японией стали заложником нашей продолжающейся оккупации острова в конце 1960-х годов. В частности, бросалась тень на американо-японский договор безопасности, вокруг которого строилась вся наша азиатская стратегия. Договор начал действовать в 1960 году в разгар распространившихся антиамериканских выступлений в Японии, которые сорвали запланированный визит президента Эйзенхауэра[130]. Возможный срок действия истекал через 10 лет, с уведомления каждой из сторон за год до истечения срока, что означало, что 1970 год будет годом возобновившейся агитации против договора со стороны антиамериканских элементов в Японии. Мы были обречены на эту мрачную перспективу, если повторяющиеся японские просьбы относительно пересмотра статуса Окинавы останутся без ответной американской реакции. Японские националисты и радикалы были едины по этому вопросу: последние рассматривали его как часть антиядерной кампании, имевшей особый эффект на землях Хиросимы и Нагасаки, а первые стремились забрать утраченные территории, которые исторически были японскими.

Когда президент Джонсон и премьер-министр Эйсаку Сато встретились в ноябре 1967 года, японцам было сказано, что из-за наших выборов вопрос должен подождать до 1969 года. Вопрос об Окинаве, таким образом, назрел, когда Никсон вступил в должность. Он только стал горячее в период после беседы между Сато и Джонсоном. Имели место протесты со стороны общественности по поводу нашего использования баз для вьетнамских операций. Визит атомного авианосца в порт Сасебо якобы оставил следы радиоактивности в воде (что, как Соединенные Штаты отрицали, не имело ничего общего с визитом этого корабля). В феврале 1968 года местный законодательный орган Окинавы принял резолюцию против размещения В-52-х на острове, а социалистические оппозиционные партии выдвинули аналогичное предложение в японском парламенте (нэшнл диет). В ноябре 1968 года во время первых прямых выборов социалист был избран там главой исполнительной власти, председателем правительства архипелага Рюкю[131]. Своим первым действием он объявил, что учредит комиссию для изучения поэтапного закрытия баз и возвращения островов Японии.

На следующий день после инаугурации Никсона я распорядился о проведении межведомственного исследования нашей политики в отношении Японии, включив Окинаву в число приоритетных вопросов. Срочность, которую японское правительство придавало вопросу о возвращении Окинавы, вкратце обсуждалась на первом заседании СНБ Никсона в тот же самый день, а также на его первой официальной встрече с объединенным командованием начальников штабов 27 января. Начальники штабов рассматривали базы на Окинаве как имеющие неоценимое значение, и не только из-за их удобства для индокитайских операций, но также и из-за нашего общего стратегического положения в Тихом океане. Начальники штабов уже собирались принять мнение Государственного департамента, поддержанное мной, о том, что возвращение островов Японии было политическим императивом. Они хотели, однако, точно определиться с тем, что у них останется право продолжать использовать эти базы с минимальным вмешательством (они надеялись, что его не будет совсем) со стороны японских властей. Они также хотели бы сохранить право складировать ядерное оружие на острове. Если Окинава будет возвращена Японии, а на наше использование будут наложены такие же ограничения, как и на наши базы на остальных Японских островах, оборудование нельзя будет применять для боевых операций без предварительного согласования с Японией. Ядерное оружие точно так же будет исключено, такое ограничение мы признали на основных островах в силу особой чувствительности Японии как единственной нации, пережившей атомный удар. Все это представит крупную проблему для нас, связанную с перемещением, поскольку поблизости больше не было таких удобных баз. Я был, однако, настроен вполне определенно в тесном сотрудничестве с Государственным департаментом найти решение, которое будет отвечать чаяниям обеих сторон. Пока наши межведомственные исследования продолжались, премьер-министр сказал парламенту в феврале 1969 года о своей «твердой решимости» воссоединить Окинаву с Японией и поднять этот вопрос перед новым американским президентом. Как бы для того, чтобы подчеркнуть этот аспект, жители Окинавы провели массовые демонстрации за воротами американского аэродрома, протестуя против присутствия там бомбардировщиков В-52, используемых в наших операциях в Индокитае.

Здесь следует сказать несколько слов об Эйсаку Сато. Как все японские руководители, он действовал анонимно; он никогда не претендовал на то, что у него есть полномочия принятия решения в отсутствие национального консенсуса. И все-таки его моральная сила была огромной, не оставалось сомнений в том, что она помогала сформировать этот консенсус. Само собой разумеется, что он был японцем до мозга костей. Но Эйсаку Сато также был искренним другом Соединенных Штатов, видя в партнерстве прежних врагов самую лучшую гарантию мира и прогресса в Восточной Азии и всем Тихоокеанском регионе. Он был верным слугой Японии, а во внешней политике – сторонником союза с Америкой. Он страстно желал мира. Он вел трудные переговоры с чрезвычайной деликатностью и мудростью. Он не заслуживал тех несчастий, которые удары со стороны Никсона, так называемые «шоки Никсона» – секретная поездка в Пекин и экономический пакет лета 1971 года – принесли Эйсаку Сато во время пребывания у власти. (Мы считали, что у нас нет выбора, как я постараюсь объяснить в последующих главах.) Эйсаку Сато был достаточно великодушен, чтобы не позволить всему этому негативно повлиять на наши тесные отношения. Я восхищался его характером настолько, что совершил специальную поездку в Японию в июне 1972 года, во время последних двух недель его пребывания на посту премьер-министра, чтобы напоказ проконсультироваться и отобедать с ним для символической демонстрации нашего уважения к этому великому лидеру. Даже после его ухода со своего поста я никогда не посещал Японию, не запросив возможности встретиться с ним. Я горд тем, что он стал личным другом. Когда он получил Нобелевскую премию мира в 1974 году, то рассматривал награждение как дополнительные узы между нами. Для меня он воплощал спокойную внутреннюю силу, мудрость и достоинство, как нечто самое лучшее в Японии. Он умер слишком рано, как считают те, кто верит в мир и свободу.

По мере продолжения работы межведомственной группы я часто докладывал Никсону о наших результатах. 8 марта я направил ему документ объединенного командования начальников штабов, присланный министром Лэйрдом, в котором подтверждалась озабоченность начальников штабов как складированием ядерного оружия, так и неограниченным использованием этих баз в неядерных военных целях. 10 дней спустя я послал Никсону памятную записку, в которой обрисовывались важные элементы стоящего перед ним решения. Политическая реальность была такова, что давление в Японии в пользу возвращения островов становилось непреодолимым. Агитация против нашего присутствия не только представляла физическую опасность для нашего использования баз, но и угрожала политическим позициям Сато и правящей Либерально-демократической партии, которая была инициатором и поддерживала ориентацию на Соединенные Штаты Америки на протяжении двух десятилетий. Короче говоря, военные и политические риски в случае попытки сохранить статус-кво перевешивали военные затраты от утраты некоторой гибкости в использовании баз на Окинаве, находящейся под японским суверенитетом. И, действительно, наш отказ вести переговоры по урегулированию вопроса вполне мог привести в практическом плане к утрате нами вообще этих баз.

На сей раз правительство Соединенных Штатов Америки было единодушно в этом вопросе. К апрелю мы смогли достичь консенсуса по основным принципам нашей общей политики в отношении Японии. Было достигнуто согласие по поводу того, что Япония является краеугольным камнем нашей азиатской политики и что нашей главной целью должна быть задача укрепления отношений. Мы будем стараться продолжать действие договора о безопасности без внесения поправок после 1970 года, исходя из того, что Япония не будет расколота из-за внутренних разногласий по этому вопросу. Мы будем поощрять Японию на то, чтобы она играла боˊльшую политическую роль в Азии и умеренными темпами увеличивала свой оборонный потенциал, хотя мы не стали бы оказывать давление на нее с целью существенного наращивания ее вооруженных сил. Эти принципы были согласованы во время встречи группы обзора 25 апреля и получили благословение Никсона на заседании СНБ 30 апреля.

Мы достигли прогресса по техническим вопросам о возвращении. Начальники штабов смирились с сокращением количества баз на Окинаве; они согласились с тем, что, если мы не получим японского согласия на неограниченное использование баз для боевых операций по всей Азии, то могли бы ограничиться ничем не лимитированными правами на оборону Кореи, Тайваня и Вьетнама, подкрепленными японским одобрением общих озабоченностей в области безопасности в Азии. Фактически это было теоретической выкладкой, ничего не меняющей на практике. Трудно было себе представить, какие еще районы мы стали бы защищать с баз на Окинаве, кроме особо упомянутых. Главным предметом раздора было то, что объединенное командование начальников штабов настаивало на сохранении права использовать оборудование на Окинаве для хранения ядерного оружия. На заседании СНБ 30 апреля Алекс Джонсон, заместитель государственного секретаря по политическим вопросам и бывший посол в Японии, так обобщил ключевой вопрос: при правильном отношении вопрос о возвращении Окинавы мог бы послужить стимулом для Японии в том, чтобы заполучить большую ответственность за азиатскую стабильность и оборону. Но ядерный вопрос очень чувствительный; мы должны продемонстрировать в какой-то форме понимание этой японской чувствительности.

Окинавские переговоры, которые последовали за заседанием СНБ, показывают, как удалось избежать большой нервотрепки и как намного эффективнее функционировало бы наше правительство, если бы Белый дом и Государственный департамент сумели бы достичь такой же совместимости по другим вопросам. Во исполнение решения Никсона от 30 апреля Алекс Джонсон занимался повседневным межведомственным процессом в Вашингтоне; посол Армин Мейер умело вел переговоры в Токио. Мой вклад заключался в том, чтобы обеспечить общий климат поддержки и вступать в контакты с японцами в ключевые моменты. Я считал своим долгом показать приверженность президента делу достижения успешного исхода.

В таком ключе 21 мая я обсудил точку зрения Японии на ее будущую роль в Азии с японским послом Такео Шимодой. Он подчеркнул, что, если окинавский вопрос будет разрешен в 1969 году, Япония захочет в гораздо большей степени взять на себя ответственность за азиатские дела. Я понял, что это не было ни имеющим юридическую силу, ни излишне конкретизированным обязательством, поэтому ограничился расплывчатым заверением в том, что президент отнесется к предстоящим переговорам в позитивном ключе.

Решение Никсона по техническим вопросам было доведено до сведения ведомств в конце мая. Оно последовало за консенсусом на заседании СНБ: если мы получим удовлетворительное понимание использования баз для защиты Кореи, Тайваня и Вьетнама, Никсон вернет Окинаву под японский суверенитет и учтет чувствительность японцев по ядерному вопросу – другими словами, он имел в виду, что не стал бы настаивать на праве складирования ядерного оружия на Окинаве. В течение четырех дней с момента принятия этой президентской директивы ее содержание было услужливо скинуто газете «Нью-Йорк таймс». Таким образом, наша отходная позиция была напечатана еще даже до начала переговоров.

Официальные переговоры между американскими и японскими официальными лицами начались в июне 1969 года по дипломатическим каналам. К тому времени другой вопрос возник в американо-японском диалоге, не связанный с Окинавой, но он был предначертан стать тесно с ним связанным: вопрос о текстиле. Если Окинавские переговоры были примером высокой политики, то проблема текстиля оказалась фарсом, разочарованием и почти что провалом.

По различным причинам наш торговый баланс с Японией постоянно был в дефиците. Либо в силу исключительно японской продуктивности – как утверждали японцы – или в результате того, что японцы применяли демпинг на американском рынке и устанавливали барьеры для проникновения других стран на свой собственный рынок – как настаивали некоторые из наших экспертов в области торговли – японский экспорт в Америку, в особенности промышленных товаров, намного превосходил американский экспорт в Японию. У Японии был легкий доступ на наши рынки; у нас же не было равных возможностей в Японии. В результате японская конкуренция стала болезненной и временами весьма серьезной проблемой для многих отраслей американской промышленности, вызывая страх безработицы, причиной которой были торговые действия другой страны. Американские бизнесмены, законодатели и представители экономических ведомств подняли голоса, настаивая на некоторой гибкости со стороны Японии по экономическим вопросам для того, чтобы устранить трудности на пути американских действий по Окинаве. Наши экономические ведомства, каждое из которых представляло различные круги, засыпали японцев валом требований, включая меры по ограничению японского экспорта шерсти и синтетических текстильных изделий или уменьшению барьеров на пути американских капиталовложений. Поток предложений был фактически обречен на провал; японцы выбирали наименее обременительные. Японцы проводили последовательную политику; у нас же был всего лишь набор отдельных требований. Это давало возможность японцам выбирать среди множества наших планов самые необременительные, часто включая разделы, из которых японский экспорт был уже перемещен. Они решили, например, либерализовать условия для американских инвестиций в Японии, хорошо осознавая, что существует множество препятствий административного, общественного и культурного порядка, помимо официального законодательства. Они даже объявили о совместном предприятии с автомобильной компанией «Крайслер». Я доложил об этом Никсону и рекомендовал четко определить свои приоритеты. Он согласился, написав на моей служебной записке: «Эта либерализации в сфере капиталовложений в политическом плане не так уж и важна для нас. Нам необходимо получить что-то в области текстиля».

Текстиль был больным вопросом для Никсона. Производители текстиля на американском Юге были в числе отраслей, больше всего пострадавших от японской конкуренции; многие фабрики вынуждены были закрыться. Они также представляли собой мощное и влиятельное лобби. Это заставило кандидата в президенты Никсона годом ранее твердо пообещать делегатам и избирателям с Юга, как часть необъяснимого ритуала американских племен, который ассоциировался с високосным годом, то есть годами, которые делятся на четыре, что он что-нибудь сделает с текстильной проблемой.

Новая администрация была полна решимости выполнить обещание Никсона. Министр торговли Морис Станс и помощники Белого дома Роберт Эллсуорт и Питер Фланиган хотели вступить в конфронтацию с Японией немедленно и получить добровольное согласие уменьшить японский текстильный экспорт. Новичок и любитель в сфере политики, я не считал целесообразным выделять одну отрасль промышленности для особого рассмотрения до завершения всех наших политэкономических исследований. По этой причине стал затягивать вопрос, прикрываясь процедурой принятия решения СНБ. Скоро меня наставили на путь истинный: Никсон сказал мне во вполне определенных выражениях, что он имеет в виду и хочет получить текстильное соглашение и что я как помощник президента должен помогать достижению этой цели. Легко было это сказать, чем сделать, поскольку я был полным профаном в этой области. Мне пришлось выучить весь словарь международной торговли, такие термины, как «методы субсидирования экспорта», как, впрочем, и скрытые сложности «пороговых уровней» (на которых ограничения вступают в силу), и «категории» (которые подвергнутся ограничениям). И все это я, к счастью, успешно забыл. Единственной вещью, прочно осевшей в моей голове, было благоговение наших экономических экспертов перед лицом японской изобретательности, которое заставляло их настаивать на включении каждой мыслимой категории текстиля в переговоры; они были убеждены, что, если что-то выпадет и будет упущено, то хитрые японцы непременно используют лазейку, чтобы уклониться от всего соглашения.

К моему сожалению, а впоследствии и к печали, меня, просто как из катапульты, бросили на эти переговоры. Моя роль состояла в том, чтобы использовать авторитет президента на позициях, переданных мне Морисом Стансом и Питером Фланиганом. Я мог только передавать, а не договариваться. На этот раз, если бы я отказался от навязанной позиции, у меня не было бы никакого интеллектуального плацдарма. Так произошло на более поздних переговорах с Помпиду по денежным вопросам, и это заставило меня быть непоколебимым: без отходных позиций или из-за соблазна проявить творческую изобретательность с моей стороны, только противоположная сторона могла пойти на уступку, если она хотела получить соглашение.

Мое участие началось тогда, когда Сато в хорошей японской традиции выпустил в качестве разведчика личного друга, как своего, так и моего, у которого не было официального положения в японском правительстве. Неофициальное лицо вело переговоры с некомпетентным лицом. Оба лица, и эмиссар, и я, легко могли быть дезавуированы. Вскоре мы создали замысловатую пьесу в стиле театра Кабуки. 18 июля эмиссар Сато пришел на встречу со мной. Мы тогда установили секретный канал, обходящий бюрократический аппарат обеих стран (за исключением того, что в данном случае в силу моего невежества по данной тематике у меня были ключевые игроки с нашей стороны, которые получали подробную информацию). Сато хотел достичь взаимопонимания с Никсоном по основополагающим принципам, как по ядерной проблеме, так и по текстилю. Если бы основные вопросы были урегулированы, чиновники с обеих сторон получили бы распоряжение проработать детали. Я позвонил Никсону и рассказал ему о подходе Сато. Он был полон энтузиазма: «Давайте попытаемся все это уладить и не валять дурака с Государственным департаментом».

Приступив к работе на новом посту, я мало что знал о Ближнем Востоке. Я никогда не бывал ни в одной арабской стране, не был знаком с ритуалами на ближневосточных переговорах. Впервые я услышал главные принципы дипломатии этого региона на обеде в британском посольстве в феврале 1969 года. Кто-то сослался на сакраментальный язык Резолюции 242 Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, мямлящей о необходимости справедливого и прочного мира в пределах безопасных и признанных границ. Я посчитал фразу такой банальной, что обвинил говорившего в том, что он шутит надо мной. Это было ошибкой, которую я больше не собирался повторять. К концу моего пребывания на своем посту я стал таким же стреляным воробьем, как и другие опытные специалисты по Ближнему Востоку. Слово стало реальностью, форма и содержание слились воедино. Я запутался в двусмысленностях, страстях и разочарованиях этого сводящего с ума, героического и опьяняющего региона. Если читателю покажется дипломатия, описанная в этой главе, страшным болотом бесконечного маневрирования и неразберихи, он поймет, что я чувствовал.

Мое личное знакомство с этим районом до 1969 года ограничивалось тремя краткими частными визитами в Израиль в 1960-е годы. Я особенно отчетливо вспоминаю свое посещение кибуца Гиносар, родины Игаля Алона, студента моего международного семинара в Гарварде в 1957 году, а позже моего коллеги, когда он занимал пост заместителя премьер-министра, министра иностранных дел. Его кибуц расположен на берегу Галилейского моря. Каждый квадратный сантиметр интенсивно обработанной земли в этом кибуце был вырван при помощи веры и со страданиями из враждебных обстоятельств географического положения и конфликта. Я помню на глади Галилейского моря одинокое рыболовное судно у края крутого откоса Голанских высот, в пределах досягаемости сирийских ружей. Я тогда подумал, как мало философы-материалисты понимают человеческую мотивацию. Здесь жил народ, который подвергался преследованиям из-за веры в течение двух тысячелетий и который стал возрождать свои мечты, бывшие все это время намного сильнее, чем трагическое реальное положение дел. Но я также думал, что значение этой веры не должно быть исчерпано в героической обороне страны, которая грозила превратиться в очередное осажденное гетто. Рано или поздно должно было наступить примирение с людьми, живущими на этом крутом откосе. Мир на Ближнем Востоке был не только физической потребностью, но и духовным удовлетворением. Мне не приходило в голову, что когда-нибудь я, может быть, подключусь к борьбе за него.

Я также не понимал, как поток слов, использованных для оправдания разного рода требований, скорее затуманивал, чем освещал основополагающие позиции. В этом бесплодном районе пустынь и голых гор, в котором возникли три из великих религий мира, существует глубокий соблазн экзальтации, усиленный тем фактом, что география не установила границ для человеческой фантазии. Только истинно преданный человек сможет выжить при таких неблагоприятных факторах местности и климата. Главным утешением человека является не природа, а вера и межчеловеческие отношения. Нигде больше не найдешь такой подбор лидеров, имеющих настолько резко очерченную личность; нигде больше убеждения отдельных государственных деятелей не играют такой кардинальной роли. Будь то толкования Талмуда в Израиле или арабская склонность к эпической поэзии, легко пересекаются пределы того, что практичный Запад считал бы эмпирической, проверенной опытом, реальностью, и все уходит в сферу страстной риторики и царство человеческого вдохновения. Горе неосторожному чужаку, который буквально воспринимает это лингвистическое изобилие и старается найти решение, спрашивая противников о том, что же они в действительности хотят.

То, что стороны конфликта на Ближнем Востоке действительно хотят, лежит глубоко в слиянии убеждений, обид и мечтаний. Официальные позиции подобно теням на стенах пещеры Платона – отражения трансцендентной реальности, которую невозможно объять в сухой приверженности букве закона в переговорном процессе.

Конфликт не существовал несколько тысячелетий, как часто говорят. Во многом он является результатом действий в нашем ХХ веке. Движения сионизма и арабского национализма, несомненно, были порождением периода конца 1800-х годов, но направлены они были не друг против друга. Только когда на смену многовекового оттоманского правления пришел британский мандат, и возникла перспектива самоопределения Палестины, арабы и евреи, до того сосуществовавшие в мире на протяжении жизни нескольких поколений, начали свою смертельную схватку за политическое будущее этой земли. Современная эпоха, породившая этот межобщинный конфликт, затем одарила его всеми своими злонамеренными возможностями. Нацистский Холокост добавил моральную актуальность стремления к созданию еврейского государства. Но не успело оно создаться и получить благословение международного сообщества в 1948 году, как было вынуждено защищать свою независимость от арабских соседей, не понимавших, почему они должны идти на жертвы, чтобы компенсировать европейские противозаконные действия, к которым они сами не имели никакого отношения. Победа Израиля в войне 1948–1949 годов, в свою очередь, разожгла огонь арабского национализма, когда традиционные режимы, дискредитировавшие себя поражением, попали под власть радикальной идеологии – панарабизма и социализма. В то время регион и стал центром соперничества периода «холодной войны», которое не только обострило местный конфликт, но и представило собой угрозу того, что внешние державы могут быть втянуты в крупную конфронтацию.

К 1969 году Израиль существовал уже в течение 20 лет, не будучи признанным своими соседями, находясь под постоянными ударами повстанцев, оскорбляемый на международных форумах и испытывающий трудности из-за арабского экономического бойкота. Сами его размеры отражали хрупкое качество его государственности; он был всего 14,5 километра в ширину в самом узком месте между средиземноморским побережьем и границей с Иорданией. Главная дорога между разделенным Иерусалимом и Тель-Авивом в некоторых местах располагалась менее чем в полукилометре от арабских застав. Имея непримиримых противников на всех границах, Израиль проводил внешнюю политику неотделимо от своей оборонной политики. Его главной и окончательной целью было то, что для многих других стран является отправной точкой внешней политики, – принятие его соседями его права на существование. Естественным образом он видел в захваченных в 1967 году территориях гарантию своей безопасности, которую он безрезультатно ждал на протяжении всего периода своего существования. Он боролся как за территорию, так и за признание, не желая допускать, что эти цели могут оказаться несовместимыми.

Такая пропасть в восприятиях, – в которой, как и во всех трагедиях, обе стороны были правы, – представляет собой то, что придавало арабо-израильскому конфликту его горькую неразрешимость. Когда истины вступают в схватку, компромисс становится первой жертвой. Соглашения достигаются только посредством уверток. Прогресс исчезает, как только стороны приступают к конкретике. Это стало ясно со все большей очевидностью, когда мы приступили к работе. Ближний Восток по-прежнему еще не выбрался из трясины последствий шестидневной войны. Позиции ужесточились, дипломатия зашла в тупик, а враждебные действия нарастали.

5 июня 1967 года Израиль сделал рывок через свои границы, доведя последовательность событий до их кульминации, в которой арабская риторика исчезла вместе с арабскими намерениями. В мае 1967-го Советский Союз предупредил Египет о том, что израильская атака на Сирию неизбежна. Это советское утверждение было фальшивкой. Была ли это умышленная ложь, предназначенная для того, чтобы спровоцировать напряженность и заработать дешевое доверие, или то было искреннее недоразумение, оно запустило в движение судьбоносный процесс. Президент Гамаль Абдель Насер моментально приказал своей армии выйти на Синайский полуостров, который на практике был демилитаризован с 1956 года, и объявил, что он блокирует Тиранский пролив, контролирующих доступ в израильский порт Эйлат из Красного моря. Он попросил Генерального секретаря Организации Объединенных Наций У Тана убрать чрезвычайные силы ООН, которые находились между израильскими и египетскими войсками вдоль международной границы. Сомнительно, что Насер стремился к военному столкновению; даже вполне возможно, что он был удивлен той готовности, с какой У Тан пошел на выполнение этой просьбы. Насер, не исключено, намеревался всего лишь занять некую героическую позу.

Порой события, сводящие на нет намерения игроков, выходят из-под контроля. Как только египетская армия заменила войска ООН на собственных границах, у Израиля не оставалось иного выбора, как провести мобилизацию, потому что территория Израиля слишком мала, чтобы самортизировать первый удар. А как только Израиль провел мобилизацию, решение воевать следовало принять в течение нескольких недель, поскольку его экономика не могла выдержать неопределенную утрату рабочей силы, занятой мобилизацией, но он не мог провести и демобилизацию, имея египетскую армию на своих границах. Международная дипломатия действовала своим неторопливым ходом. Зондаж следовал за консультациями и заверениями; государственные деятели в мире обсуждали различные формулировки с целью преодоления объявленной блокады Тиранского пролива. Не ведущие ни к чему обмены шли безрезультатно, пока Израиль не уничтожил египетские военно-воздушные силы одним ударом во время неожиданного нападения утром 5 июня. Война закончилась через шесть дней, Израиль оккупировал территории в Египте, Сирии и Иордании – Синайский полуостров, Голанские высоты и Западный берег реки Иордан. Новые захваченные территории в три раза превосходили размеры самого Израиля.

Арабский радикализм рос в геометрической прогрессии после войны 1967 года. Политикой Египта, ключевой арабской страны, и поистине большинства арабского мира по-прежнему руководил непостоянный Насер. Растущее присутствие палестинских повстанцев в Иордании угрожало самому существованию умеренного прозападного хашимитского короля Хусейна. Волнения со стороны аналогичных групп не давали Ливану сформировать правительство на протяжении почти всего 1969 года. Советский Союз внедрился довольно прочно в регионе, направляя массированные военные поставки в Египет, Ирак и Сирию. Арабские страны, находящиеся на линии фронта с Израилем, разорвав свои связи с Соединенными Штатами в 1967 году, стали зависеть от советской поддержки, как дипломатической, так и материальной. Какой бы ни была формальная советская дипломатическая позиция, их поставки оружия укрепляли ирредентистские и бескомпромиссные штрихи арабской политики, выраженные встречей в верхах Лиги арабских государств в Хартуме в конце августа 1967 года в единогласном объявлении «трех нет» – «нет мира с Израилем, нет переговоров с Израилем, нет признания Израиля».

Постепенно некоторые сегменты арабского мира стали понимать, что непримиримость приведет к сохранению израильской оккупации захваченных территорий. Если Сирия отказалась от переговоров, то Египет и Иордания предприняли пробные осторожные заходы в направлении достижения какой-то формы договоренности. Они требовали ухода Израиля на границы периода до 5 июня 1967 года, но демонстрировали готовность рассматривать заявления о ненападении, о праве каждого государства на безопасное существование и признание Израиля. Это хотя и ознаменовало квантовый скачок от враждебности, характерной для арабского подхода на протяжении двух десятилетий, но было совершенно недостаточным с точки зрения заявленных Израилем требований: прямые переговоры без посредников, безопасные и признанные границы (эвфемизм изменения границ), открытые для торговли и туризма, и гарантия свободного судоходства по международным водным путям. Даже умеренные арабы не согласились бы не на что иное, кроме полного ухода с захваченных территорий, и они отвергали прямые переговоры. (По крайней мере, открыто. Иордания фактически поддерживала секретные прямые контакты с Израилем в тот период.) Радикальные арабы отвергали мирный процесс на любой основе. Палестинская террористическая организация боевиков Аль Фатах в программном заявлении в октябре 1968 года отвергала «все компромиссы, имеющие целью прекращение вооруженной борьбы», предостерегала арабские правительства от следования по такому пути и заявляла о себе как о «свободном, открытом, несектантском, нерасистском обществе в Палестине»[135], – другими словами, кладя конец существованию Израиля.

Резолюция 242, о которой мне придется слышать еще так много, просто скрывала эти разногласия, когда была принята Советом Безопасности ООН 22 ноября 1967 года с одобрения обеих сторон. В ней говорилось о «справедливом и прочном мире» в «безопасных и признанных границах»; она призывала к прекращению «всех претензий или состояний войны», к выводу израильских вооруженных сил «с территорий, оккупированных во время недавнего конфликта», и к признанию «суверенитета, территориальной неприкосновенности и политической независимости» каждого государства. Но вскоре стало очевидно, что эти неоднозначные фразы были приемлемы для каждой стороны только по той причине, что каждая из них могла интерпретировать их к своей пользе. Египет и Иордания трактовали положение о «выводе с оккупированных территорий» как требующее вывод со всех оккупированных территорий; Израиль воспринимал «безопасные и признанные границы» как исключающие возвращение к границам до шестидневной войны. Для Израиля вывод означал отказ от материальных гарантий, и он требовал что-то равнозначное взамен. Для арабов вывод означал возврат того, что они считали принадлежащим им – отсюда они полагали вывод израильских вооруженных сил своим правом, а не израильской уступкой.

Эти противоречащие друг другу перспективы господствовали в ближневосточном споре и мешали любому переговорному процессу; каждая сторона стремилась достичь своей первоочередной цели как входной платы на переговоры. Египет настаивал на том, чтобы вывод израильских войск предшествовал выполнению или даже переговорам любому из других условий. Израиль требовал прямых переговоров с самого начала, что имело двойное преимущество получения, по крайней мере, подразумеваемого признания и минимизации опасности навязывания чего-либо со стороны великих держав. Согласие Иордании с Резолюцией 242 было получено в 1967 году благодаря обещанию нашего посла в ООН Артура Голдберга о том, что положения резолюции помогут возврату Западного берега Иордании с небольшими исправлениями в линии прохождения и что мы готовы использовать все наше влияние для получения Иорданией какой-то роли в защите святых мест в Иерусалиме. А коль скоро никаких переговоров не велось в ту пору, то и обещание не имело никакого значения.

Резолюция 242 поручала Генеральному секретарю У Тану назначать специального представителя для переговоров со сторонами и попытаться начать переговоры. У Тан выбрал шведского посла в Москве Гуннара Ярринга. Для того чтобы посмотреть, удастся ли добиться хоть какого-то согласия среди разноголосицы, Ярринг начал свою миссию с рассылки вопросника заинтересованным сторонам для выяснения их позиций. После нескольких месяцев уклонения от ответов они, в конце концов, сказали ему, каждый в своей расплывчатой формулировке, то, что уже объявили открыто упрощенным и порой демагогическим языком. Посетив Ближний Восток, Ярринг обнаружил, что реальные позиции сторон были даже еще больше несовместимы, чем их открытые заявления.

В эмоциях, лежащих в основе аргументов каждой из сторон, было немало пафоса. Израиль настаивал на «обязывающем мире». Только страна, которая никогда не знала мира, могла бы придавать такое большое значение этой фразе. Поскольку, что означает обязывающий мир среди суверенных наций, когда одним из атрибутов суверенности является право менять свое мнение? Три столетия Франция и Германия вели войны на протяжении жизни почти каждого поколения; каждая заканчивалась формальным «обязывающим» мирным договором, который ничего не делал для недопущения последующей войны. Да и «открытые границы» в 1914 году не смогли предотвратить развязывание мировой войны, потрясшей Европу до основания. Большинство войн в истории велись между странами, которые начинали с мира. На Ближнем Востоке имело место особое помешательство, состоявшее в том, что войны там начинались между странами, технически уже бывшими в состоянии войны.

Насер настаивал на безоговорочном уходе с оккупированных территорий, – но никогда не объяснял, каковы стимулы для Израиля к уходу в свете его двусмысленных предложений по отказу от участия в военных действиях. И он также не ссылался на прежний пример мирного урегулирования, основанный сугубо на безоговорочном уходе победителя с отвоеванных территорий. Но для Насера перспектива признания Израиля была такой личной травмой, что просто одно упоминание им этой фразы, как ему казалось, устраняет какую-либо необходимость придавать ей конкретный смысл.

В других регионах мира подобные обстоятельства вполне могли бы завести в тупик, нарушаемый время от времени рядом войн, до тех пор, пока истощение не создавало равновесие, которого разум не смог определить. Но Ближний Восток во второй половине ХХ века был в водовороте глобальной политики. Хотя в конце 60-х годов прошлого столетия нефть еще не рассматривалась как редкий товар, важность Ближнего Востока – на перекрестках континентов и цивилизаций – была понята очень и очень четко. Советский Союз, который в конце 1940-х годов списал Ближний Восток как оказавшийся вне пределов достижимости его влияния[136], через 10 лет активно взялся за продажу вооружения, а 20 лет спустя направлял уже тысячи военных советников в Египет. Советское присутствие представляло собой главное геополитическое изменение со времен Второй мировой войны. На протяжении 15 лет он помогал обострять конфликт. Со временем Советы стали действовать с нарастающей смелостью. В 1956 году они вмешались в какой-то степени в дипломатию Суэцкого кризиса и делали туманные угрозы относительно военного подключения после того, как наше давление на Великобританию и Францию позволило безбоязненно это сделать. После 1967 года число советских военных советников на Ближнем Востоке увеличилось в пять раз. На протяжении 1960-х годов советское влияние росло значительными темпами в Египте, Сирии, Ираке, Алжире, Судане и в более поздние годы и в Ливии. Война 1967 года, которую они помогли спровоцировать, позволила Советам впервые в истории создать постоянный флот из примерно 50 кораблей в Средиземном море.

Роль внешних сил была настолько же сложной, как и у главных игроков. Советский Союз действовал в качестве защитника дела арабов; он поддерживал арабские предложения, не делая и намека на возможный компромисс. Западноевропейские страны разрывались между собственным бессилием и предчувствием экономических бед из-за очередного конфликта. Самая активная, Франция при де Голле, фактически встала на арабские позиции после шестидневной войны. Что же касается Соединенных Штатов, то президент Джонсон в речи 19 июня 1967 года попытался обойти все рифы противоречий, избегая любых уточнений. В его обсуждении границ, признания и прав судоходства он стал неким предвестником мистических двусмысленностей Резолюции 242. Египет вместе с арабскими государствами разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами вследствие войны 1967 года. Мы, таким образом, оказались без старших дипломатов в столицах ключевых арабских стран, которые, тем не менее, требовали нашей помощи в переговорном процессе. Насер настаивал на том, чтобы мы оказывали давление на Израиль в его интересах, предлагая в ответ перспективу восстановления дипломатических отношений, прерванных им под полностью надуманным предлогом, который так никогда и не был прояснен[137]. У нас совершенно не было никакого стимула так поступать до тех пор, пока его политика продолжала опираться на советскую поддержку и потакала радикальным настроениям во всем арабском мире.

Я всегда считал, что необходимо уменьшить масштабы советской авантюристической политики на Ближнем Востоке. По этой причине действия Соединенных Штатов во время Суэцкого кризиса 1956 года поразили меня как достойные сожаления. Нам следовало понять, что наш неожиданный отказ от финансовой поддержки строительства Асуанской плотины в Египте станет началом, а не концом кризиса. И кризис, когда он начался, на мой взгляд, неправильно регулировался. Какой бы ни была чья-то точка зрения на британские и французские военные действия, я был убежден в том, что нам придется дорого заплатить в предстоящие годы за нашу близорукую игру на публику. Я не считал, что нанесение обиды нашим самым близким союзникам получит большую благодарность от Насера и тех, кто им восхищался. Напротив, он, по всей вероятности, прочно встал бы на позиции, враждебные западным интересам. Умеренные режимы, поддерживавшиеся британской мощью и престижем, особенно в Ираке, по всей вероятности, должны были бы ослабеть, если не оказаться обреченными на закат из-за того, что они могли расценивать наши действия как переход на сторону радикальных элементов, примером которых и был Насер. Великобритания и Франция с учетом того, что их уверенность в своих силах и чувство глобальной значимости были поколеблены, поспешат избавиться от остававшихся международных обязательств. Реальности власти в таком случае заставят нас заполнить образовавшийся вакуум на Ближнем Востоке и к востоку от Суэца и взять на свои собственные плечи все моральные обязательства по принятию трудных геополитических решений.

Когда я принял свой высокий пост, мои возможности претворять в жизнь свои взгляды на ближневосточную политику отличались от моей позиции по другим вопросам. По другим вопросам Никсон выслушивал ведомства в течение какого-то времени, а затем действовал из Белого дома. Таким образом, моя служба стала брать на себя постоянно увеличивающиеся в объеме обязанности. Но на Ближнем Востоке президент сделал различие между моим планированием и моими оперативными функциями. Мне было разрешено планировать, предупреждать, откладывать. Я мог заставить обсуждать вопросы в рамках СНБ, – но вплоть до конца 1971 года мне не разрешалось осуществлять дипломатию, за исключением редких периодов острых кризисов, таких, как сирийское вторжение в Иорданию в сентябре 1970 года.

Для этого были две основные причины, на мой взгляд, среди которых двусмысленные отношения Никсона с государственным секретарем Роджерсом и его оценка внутренних обязательств активной ближневосточной политики. В силу недоверия Никсона к государственному департаменту я выдвинулся вперед, чем неизбежно смутил и расстроил Роджерса, а Никсон постоянно искал способы утешить своего старого приятеля. Одним из них было сохранение какой-то сферы внешней политики для господствующего влияния Роджерса. Но то, что Никсон давал одной рукой, он был склонен отбирать другой. Сферы, которыми он не очень-то собирался заниматься, были те, в которых успех казался неоднозначным, такие, как Африка, или те, в которых риски, с точки зрения внутренней реакции, были весьма высоки. Ближний Восток отвечал обоим критериям Никсона. Он посчитал, что почти любая активная политика неизбежно потерпит крах; кроме того, она навлечет гнев сторонников Израиля. Поэтому ему показалось полезным держать Белый дом как можно дальше от прямого соприкосновения с огнем.

Он также подозревал, что мое еврейское происхождение могло бы заставить меня склониться слишком сильно к Израилю. И, подобно другим президентам, был вполне способен на подпитку неустранимого соперничества (несмотря на уже ставшие ритуалистическими возражения, что все не так) между канцеляриями Государственного департамента и советника по национальной безопасности с целью усиления своего собственного контроля.

Была еще одна причина для сравнительно более активной роли государственного департамента на Ближнем Востоке, и она заключалась в характере заместителя Госсекретаря, который был назначен главой бюро по делам Ближнего Востока и Южной Азии. Впечатлительный, общительный, временами неистовый, Джозеф Сиско был не обычным сотрудником внешнеполитической службы. Он никогда не работал за рубежом; только настойчивость Дина Раска позволила ему получить повышение на самый высокий пост в этой службе, в который отборочные комиссии, применяющие более традиционные критерии оценки, постоянно ему отказывали. Но заняв этот пост, он оказался живым свидетельством того, чтоˊ одаренное богатым воображением руководство могло получить в Государственном департаменте даже при президенте, принявшем решение проводить собственную внешнюю политику. Чрезвычайно изобретательный, обладающий талантом для стратагемного мышления, то есть просчитанной последовательности действий, являющейся жизненной основой ближневосточной дипломатии, порой предлагающий больше решений, чем существовало проблем, Джо Сиско взял на себя бюрократическую инициативу и никогда ее не выпускал из рук. Он был ловким и проворным в коридорах Вашингтона и быстро установил личные отношения со мной, поняв, что в администрации Никсона президентский авторитет будет последней инстанцией. В итоге он, вероятно, провел столько же времени, посредничая между Роджерсом и мной, сколько между арабами и израильтянами. Большая часть информации, которая поступала в Белый дом о повседневном курсе ближневосточных инициатив государственного департамента, шла от Сиско ко мне или к Халу Сондерсу, старшему помощнику по вопросам Ближнего Востока в моем аппарате. Джо умудрялся оставаться лояльным к обоим его боссам, Роджерсу и президенту, и служил обоим отлично. После того как я стал Государственным секретарем, я сделал его заместителем Государственного секретаря по политическим вопросам, самый высокий пост карьерного дипломата в департаменте. В этом качестве он стал незаменимым сотрудником и близким другом.

Множество инициатив

Когда новая администрация приступает к работе, в порядке вещей, что они «примутся» за важные международные проблемы; новые президенты всегда упрекают своих предшественников в том, что они оставили в наследство проблемы, которые не были окончательно «урегулированы». Любому американскому руководителю трудно принять тот факт, что в некоторых конфликтах противостоящие друг другу позиции просто-напросто непримиримы. И, действительно, когда нет готовности к компромиссу, настаивание на преждевременном решении вопроса только усилит незащищенность и нестабильность; события, которые надо было бы притормозить, могут быть ускорены; придается толчок давлению, которое потом трудно контролировать. Каждая новая администрация должна понять, – часто на собственном горьком опыте, – что одной из самых трудных обязанностей в деле формирования политики является терпение в поисках выбора нужного момента для решительного действия.

Многие соблазны в плане «что-то предпринять» ожидали новую администрацию, когда она пришла к власти. В начале февраля 1969 года израильские источники сообщили, что имело место 1288 случаев саботажа и терроризма за полтора года с шестидневной войны до конца 1968 года: 920 случаев на иорданском фронте, 166 – на египетской границе, 37 – на линии прекращения огня с Сирией, 35 – на границе с Ливаном и 130 – в секторе Газа. Израильские потери за этот же период, как сообщалось, составили 234 человека погибших и 765 раненых из числа военного персонала, также 47 погибших и 330 раненых среди гражданского населения – поразительный итог для страны с населением в 2,5 миллиона человек. Это сопоставимо с цифрами 20 тысяч убитых и 100 тысяч раненых для страны размером с Америку. Израиль наносил ответные удары в виде воздушных налетов на бейрутский международный аэропорт 28 декабря 1968 года, а артиллерийские перестрелки через Суэцкий канал стали частым событием.

Приглашения к американскому дипломатическому участию не прекращались. В частности, два таких приглашения ожидали новую администрацию. 30 декабря Советы предложили мирный план для выполнения резолюции 242; он отражал арабское требование полного выхода Израиля и определение такого минимального по своему смыслу мира, что явно был обречен на провал. А 16 января 1969 года Франция предложила четырехсторонние консультации по Ближнему Востоку – между Соединенными Штатами, Советским Союзом, Великобританией и Францией.

На заседании СНБ 1 февраля мы должны были решить, как отвечать на эти инициативы, и в целом, уходить или нет от неактивной политики, которая была характерна для времени Джонсона. Очень быстро стало ясно, что Государственный департамент жаждет сам выступить с инициативой. Каким целям или стратегии послужило бы наше подключение, выяснялось бы только в результате переговоров. Госдеп считал, что наша обязанность заключается в том, чтобы помочь навести мосты между сторонами и нацелить их на компромисс при посредничестве Ярринга. Более того, поскольку стычки усиливались, как утверждалось в аргументации, мы не могли себе позволить оставаться безучастными. Все стороны в регионе открыто заявляли о том, что считают, что Соединенные Штаты могли сыграть важную роль в поисках урегулирования. Следовательно, как утверждали в Госдепе, нам действительно следует принять в этом деле активное участие. Был расчет на то, что общий подход мог бы быть достигнут среди заинтересованных сторон, как, впрочем, и среди внешних сил, благодаря одному только импульсу от переговорного процесса. Что касается советской проблемы, то Государственный департамент утверждал, что, поскольку Москва, как представлялось, получала выгоды от игры на напряженности, мирное урегулирование, непременно, разрушило бы эту стратегию. Такой курс, как минимум, стал бы проверкой истинных советских намерений.

Новый президент собирался получить свой первый опыт работы в качестве некоего бюрократического катка. В характере бюрократии двигаться почти незаметными шагами к своей цели, которую она сама еще очень смутно представляет себе. Первым шагом, как правило, является просьба к президенту или Государственному секретарю дать полномочия для «исследования» определенного курса «в принципе» с торжественным заверением, что это решение не создаст ни прецедента, ни обязательства для следующего шага и что формирующие политику люди сохранят полный контроль над этим процессом. Этот первый шаг всегда предполагает серию других; исследование серьезного предмета может только раскрыть его трудные стороны и усилить давление, направленное на преодоление этих трудностей. А вскоре президента попросят начать действовать, чтобы устранить тупиковую ситуацию, которую его собственная политика и создала. Это именно то, что сторонники активной политики очень сильно желают. И они тут же с охотой предлагают планы по выходу из тупика. Многие специалисты по Ближнему Востоку в Госдепе были опечалены равнодушием, с которым президент Джонсон относился к конфликту, который они привязали к внутренней политике. Их готовность была в дальнейшем подкреплена взглядами некоторых американских дипломатов на то, что кризис не представляется истинным до тех пор, пока мы сами не становимся его частью. В таком подходе коренились основы идеи о том, что нас никогда нельзя рассматривать (никогда не уточнялось, кем) безразлично относящимся к возникающим столкновениям.

У меня были серьезные сомнения по поводу спешки с переговорами, цели которых мы не могли четко себе обозначить и за исход которых нас сделают ответственными. Я также ставил под сомнение утверждения, лежащие в основе этой рекомендации. Мне казалось, что мы вряд ли найдем общие точки соприкосновения между заинтересованными сторонами. Мне в особенности не нравились предлагаемые нам форумы переговоров. С учетом советского и французского пристрастного отношения к арабской точке зрения (и давления, оказываемого на англичан), четырехсторонний форум, предложенный Францией, со всей вероятностью привел бы к расстановке сил не в пользу Соединенных Штатов. С другой стороны, двусторонние переговоры – между Соединенными Штатами и Советским Союзом – могли бы, даже если бы на них был достигнут какой-то прогресс, представить Советский Союз в позитивном плане как навязавший нам ближневосточное урегулирование, а если бы они провалились, взвалить на нас всю вину.

Более серьезным делом, чем выбор форума, была постоянная и главная предпосылка – открыто заявленное одним из представителей Государственного департамента на заседании СНБ 1 февраля условие – о том, что Соединенные Штаты должны будут уговорить Израиль пойти на соглашение. Это означало, что нас просят оказать давление на союзника от имени стран, которые, за исключением Иордании, разорвали отношения с нами, проводили политику, как правило, враждебную по отношению к нам, и были клиентурой Москвы. В силу этого я сомневался в разумности американского давления в пользу общего урегулирования до тех пор, пока мы не увидим со всей ясностью, какие уступки сделают арабы, и до тех пор, пока те, кто выигрывает от него, не станут друзьями Америки, а не будут зависимыми от Советов. Тем временем, я предпочел бы во многом израильско-иорданские переговоры, в которых примет участие такой хороший друг, чем израильско-египетские переговоры, в которых нас стали бы просить помогать советскому протеже. Короче, я считал, что предпосылкой эффективной ближневосточной дипломатии было уменьшение советского влияния, чтобы прогресс не был приписан его давлению, а умеренные правительства получили бы какой-то простор для маневра.

Я высказал свои озабоченности президенту на следующий день. Он пригласил меня сопровождать его в армейский госпиталь имени Уолтера Рида, чтобы навестить бывшего президента Эйзенхауэра, находившегося в то время в прогрессирующей стадии болезни, которая унесла его жизнь семь недель спустя. Эйзенхауэр, которого усадили в мягкое кресло, выглядел даже еще более истощенным, чем в последний раз, когда я его видел. Он большую часть времени потратил на предупреждение относительно утечек с мероприятий по линии СНБ. Никсон сказал ему о наших дискуссиях по Ближнему Востоку. Эйзенхауэр выступил против масштабного американского участия в переговорах. Возможно, в результате мучительных страданий, которые он пережил в ситуации с Суэцким каналом в 1956 году, он считал, что самым лучшим было бы, чтобы стороны сами все решили между собой. Если мы станем активничать, то будем вынуждены, в конечном счете, стать арбитром, а потом предлагать сторонам собственные гарантии на случай любого возникшего итогового урегулирования. Это заставит нас быть втянутыми в ближневосточные трудности навсегда.

На следующий день я не пробыл в своем кабинете и нескольких минут, как мне позвонил рассерженный Эйзенхауэр. Он только что прочитал в «Нью-Йорк таймс» сообщение о том, что на заседании СНБ было принято решение о том, что Соединенные Штаты станут теперь проводить более активную политику на Ближнем Востоке. С энергией, которая противоречила моей памяти о его слабости, – и образным языком, который не соответствовал его радостной улыбке, – он отругал меня за то, что я подвел президента, не ограничив число членов СНБ. Моим долгом было, по его словам, не допустить попытки бюрократии воздействовать понукающе на президента такого рода утечками новостей. Случившееся подчеркивало его острую критику, прозвучавшую накануне вечером; нам следует держаться в стороне от Ближнего Востока.

В тот же самый день я отправил свои дополнительные соображения в виде служебной записки. Я посчитал само собой разумеющимся, что президент собирался принять решение относительно каких-то форм активной дипломатии, предпринимаемой как в ответ на подталкивания со стороны Госдепа, так и в силу его обещаний периода избирательной кампании относительно новых американских инициатив. Я постарался объяснить вероятные издержки такого курса и мои сомнения относительно его шансов на успех. Я утверждал, что на самом деле стороны никогда сами не будут в состоянии достичь урегулирования в атмосфере нарастающего насилия. Но из этого не вытекает, что мы сможем в такой обстановке сделать что-то лучше. Я сомневался в том, что Насер сможет взять на себя минимум обязательств по поддержанию мира, приемлемого для Израиля. Напряженные усилия по достижению всеобщего урегулирования, по всей вероятности, провалятся; мы, таким образом, будем растрачивать наш политический капитал, обостряя трудности и расширяя конфликт, разрушая наши возможности по сдерживанию конфликта в случае возникновения. Мне казалось, что нам будет лучше всего сосредоточить внимание на частичном урегулировании, таком, как отдельное урегулирование с Иорданией[138], у которой была длительная и вполне благородная история дружбы с Соединенными Штатами. Я настаивал на том, чтобы президент, если он продолжит так действовать, получил от Госдепа не только предложения по процедурным вопросам, но подробную схему содержания условий мира, которые он будет поддерживать, – изложение их, в конце концов, было целью нашего дела.

Между мной и Никсоном состоялась частная беседа во второй половине дня 3 февраля. Он чувствовал себя «загнанным в угол». Он не мог открыто отвергнуть французское предложение, поскольку такой шаг свел бы на нет его усилия по улучшению отношений с де Голлем. Он также видел в Ближнем Востоке некий рычаг, с помощью которого мог бы попытаться ослабить в какой-то степени советское сотрудничество с Вьетнамом. И он не хотел брать верх над Государственным департаментом по вопросу, по которому в нем все были единогласны и твердо придерживались своей позиции. К сожалению, эти цели были несовместимы. По моему мнению, как я говорил ему, у нас было больше вероятности заполучить сотрудничество с Советами по Вьетнаму, если бы мы действовали обдуманно на Ближнем Востоке, где советские клевреты представляли собой слабую сторону, чем облегчали его трудности посредством переговоров, которые дали бы Советам блестящую возможность продемонстрировать нужность для арабских друзей. Да и нашу бюрократию нам не удалось бы успокоить, согласившись на рекомендуемый ею первый шаг в этой шахматной партии. Она, несомненно, сделала бы шаг назад с просьбами дать ей более точные инструкции, которые повели бы нас по скользкому пути. Если мы не будем осторожными, от нас потребуют выходов из каждого тупика посредством выдвижения нашего собственного плана, – который нас в таком случае попросят навязать непокорным сторонам.

Внешнеполитические решения, однако, редко являются результатом абстрактного анализа. Никсон не хотел подмять под себя Государственный департамент, настроить против себя де Голля или дать отповедь Советскому Союзу. Понимая это своим нутром, я предложил путь движения без окончательной заангажированности. Вместо того чтобы выбирать между четырех– и двусторонними форумами, мы могли бы сохранить некоторую долю свободы действий, согласившись с обоими предложениями. Мы достигли бы прогресса на четырехстороннем форуме, полагаясь на зондирующие переговоры с Советами. Действуя таким образом, мы могли бы попытаться увязать ближневосточные дискуссии с нашими более широкими озабоченностями, включая советскую помощь по Вьетнаму. И на четырехстороннем форуме наши европейские союзники будут с осторожностью подходить к возможности выступить на стороне Советов против нас, если будут знать, что у нас есть свой двусторонний вариант. Для того чтобы не допустить бесконтрольного хода процесса, мы могли бы настоять на том, что президент рассмотрит результаты зондажного этапа переговоров, перед тем как перейти к официальным дискуссиям.

Президент со мной согласился. 3 февраля я уведомил Роджерса и Сиско о принятом решении. 5 февраля государственный департамент в соответствии с указаниями объявил, что Соединенные Штаты рассматривают французское предложение «позитивно» и что мы начнем консультации с Советским Союзом, Великобританией и Францией на двусторонней основе для выработки «меры понимания», что позволило бы сделать скорейшую встречу четверки «плодотворной и конструктивной».

Мой план не сработал. Он был слишком заумным. Я мог дать заряд для разработки плана переговоров и попытаться изменить направление бюрократических усилий, но не контролировать темпы переговоров. Госдеп относился к хитроумной тактике Белого дома как к подачке в области внутренней политики и поспешил завершить «зондажные» переговоры как можно скорее. Меньше чем за две недели я обнаружил, что Государственный департамент уже планирует последующие шаги: разработку наполненных содержанием, всеобъемлющих принципов для ближневосточного мирного урегулирования – как раз именно то, что я планировал растянуть на несколько месяцев.

По мере активизации работы дипломатии нарастало внутреннее оживление. В течение недели с объявления о нашем «позитивном» отношении к четырехсторонним переговорам сторонники Израиля отреагировали с такой энергией, с которой я так хорошо познакомлюсь в предстоящие годы. Они отражали собственную озабоченность Израиля тем, чтобы сторонние силы не стремились заменить его на прямых переговорах с арабами. Делегация в составе шести конгрессменов во главе с Эмануэлем Селлером от Нью-Йорка, представлявшая руководство палаты представителей от обеих партий, вначале посетила меня, а затем президента 13 февраля. Они рассматривали начало четырехсторонних переговоров как признак того, что Соединенные Штаты движутся в направлении диктата; они совершенно не доверяли этому форуму и опасались, что он сблизит нас с французскими и советскими взглядами.

Если в конгрессе уже возникла озабоченность по поводу формата переговоров, то я представлял себе вопли протеста, когда мы перейдем к вопросам по существу. Разительная пропасть между позициями двух сторон вновь была продемонстрирована в интервью, которые официально дали президент Египта Насер и премьер-министр Израиля Леви Эшколь американскому новостному журналу[139]. Египтянин требовал полного израильского ухода в качестве предварительного условия для выполнения арабами положений Резолюции 242. Израильтяне дали ясно понять, что Израиль не вернется к довоенным границам ни при каких условиях и что у него есть очень конкретные идеи относительно требований по достижению «мира». Ситуацию дальше осложнила смерть премьер-министра Эшколя в конце февраля, и это означало, что Израилю предстояла перспектива сложной политики года выборов, пока Голда Меир, названная преемницей Эшколя, не получит новый мандат на выборах, запланированных на октябрь.

Это только усилило мою убежденность в том, что время еще не созрело для активных переговоров. Возникшее в итоге разногласие на деле никогда не было урегулировано. Бюрократия хотела начать вести содержательные переговоры как можно скорее, опасаясь усиления советского влияния из-за ухудшающейся ситуации. Я считал, что отсрочка в целом в наших интересах, поскольку она давала нам возможность демонстрировать даже радикальным арабам, что мы являемся неотъемлемой частью любого прогресса и что никакое советское давление не способно вырвать у нас эту отсрочку. Государственный департамент хотел подогреть переговорный процесс, приняв, по крайней мере, ряд советских идей, содействовать компромиссу. Я же хотел расстроить планы радикалов, – которые были в любом случае враждебны нам, – показывая, что на Ближнем Востоке дружба с Соединенными Штатами является предпосылкой дипломатического прогресса. Когда я сказал Сиско в середине февраля, что мы не хотим быстрого успеха на четырехсторонних консультациях в Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке, я говорил языком, который противоречил всем убеждениям его департамента.

Советы тем временем заглотнули нашу наживку. На моей самой первой встрече с Добрыниным 14 февраля он сказал мне, что советское руководство готово вести переговоры с нами на двусторонней основе по Ближнему Востоку, предпочтительнее вне рамок ООН. Он повторил эту же мысль во время его первой встречи с Никсоном 17 февраля. Никсон уклонился от предложения доверительных двусторонних переговоров по Ближнему Востоку на уровне Белого дома. Он придерживался своего взгляда на то, что этот канал будет доступен только в обмен на сотрудничество по Вьетнаму.

Переговоры президента в Европе во время его поездки в конце февраля и начале марта 1969 года усилили давление на Соединенные Штаты с тем, чтобы они активнее подключались к этому делу. Англичане и французы, естественно, хотели, чтобы основные переговоры были проведены в четырехстороннем формате. Они напрямую не возражали против параллельных американо-советских дискуссий, но их энтузиазм в отношении этой формы работы был на порядок сдержаннее. Де Голль отмечал с олимпийским спокойствием, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут говорить о чем угодно, о чем они захотят вести переговоры, до тех пор, пока избегают создания впечатления некоего сговора. Помимо этих озабоченностей процедурного характера, – а общая поддержка де Голлем полного ухода Израиля наслаивалась на гарантии со стороны четырех держав – ни у одного европейского руководителя не было какой-то конкретной идеи относительно того, как подвести стороны к всеобъемлющему решению. Они великодушно оставили такие детали для нас.

К началу марта давление со стороны заграницы и нашей бюрократии уже объединилось и вызвало непреодолимый мощный импульс в отношении активной американской роли. Даже еще до принятия президентом решения Джо Сиско уже обсуждал с Добрыниным эффективность двусторонних переговоров. На энтузиазм Сиско никак не повлиял тот факт, что он проведет двусторонние переговоры, в то время как четырехсторонние переговоры пройдут под эгидой Чарльза Йоста, нашего представителя в Организации Объединенных Наций.

Добрынин, несколько сконфуженный, во время официального завтрака со мной 3 марта настоятельно просил дать разъяснения о связи между двусторонними переговорами, начала которых он с нетерпением ожидал, и четырехсторонним форумом. Он дразнил меня сообщением о том, что Советский Союз готов обсуждать пакетную сделку, так сказать, план, требующий одновременного выполнения всех его положений, в отличие от предыдущего арабо-советского требования того, чтобы процесс начинался с израильского ухода. Он хотел знать, на каком форуме следует обнародовать его план. Он обозначил предпочтение в плане обсуждения некоторых наиболее чувствительных тем, таких, как границы, по каналу Белого дома. Исходя из нашей стратегии использования Ближнего Востока как рычага по Вьетнаму – и помня о нежелании Никсона, чтобы я участвовал в этих делах, – я уклонился от этого предложения. Я посоветовал Добрынину вести двусторонние переговоры с Сиско.

На следующий день, 4 марта, настал черед израильского посла поинтересоваться нашими целями. Ицхак Рабин был героем войны Израиля за независимость, в качестве начальника Генерального штаба сил обороны Израиля он был архитектором победы в шестидневной войне. Если не считать его ум и упорство, он мало был похож на посла. Скупой на слова, скромный, задумчивый, страшно не любивший пустую болтовню, Рабин обладал немногими характеристиками, типичными для дипломатии. Многословные люди наводили на него скуку, а банальности его обижали; к несчастью для Рабина, этого добра вполне достаточно в Вашингтоне. Он ненавидел двусмысленности, насквозь пронизывающие дипломатию. Он мне стал страшно нравиться, хотя мало что предпринимал, чтобы поощрять это чувство. Его цельность и аналитические способности в том, чтобы всегда доходить до сути, были потрясающими. Я очень ценил его суждения, часто даже не связанные с Ближним Востоком, и доверял его мотивировке, даже если позиции его страны не всегда совпадали с позициями нашей. Мы стали хорошими друзьями и оставались такими, несмотря на все перипетии и дрязги, которые доставались нам в силу наших обязанностей.

Во время того первого разговора я не смог ответить на его вопрос о нашей политике; мы сами с ней еще не определились. Но я был вполне уверен в том, что президент продолжит заниматься как четырех-, так и двусторонним форумами. Мой личный совет состоял в том, чтобы Израиль подготовил конкретную программу, четко формулирующую определение «мира», который его устраивал бы; только это могло бы дать нам критерий, который позволял бы судить о прогрессе.

Как я и опасался, скорее сам импульс переговоров, чем продуманная стратегия, вел к принятию решений. Уже в начале марта Сиско докладывал об успехе, который я считал более разумным отложить на потом. Он к тому времени уже почти выполнил свои первые указания и просил дать ему дальнейшие директивы, – над подготовкой которых в Госдепе работали в течение двух недель, чтобы президент зря не терял время. Другими словами, менее чем за месяц после начала «неторопливого», «зондажного» процесса Сиско и его коллеги были готовы предложить Никсону сообщение о том, что мы выдвигаем содержательные всеобъемлющие принципы.

Теперь довод Государственного департамента был точно противоположным тому, в соответствии с которым зондаж преподносился президенту изначально. Если месяцем ранее утверждалось, что решение начать четырехсторонние переговоры не влекло за собой никаких обязательств по существу вопроса, то теперь заявлялось, что неофициальный зондаж не может долго вестись, за исключением тех случаев, когда имеется какой-то конкретный план, такой, как набор принципов. Заявлялось, что без выдвижения своих собственных идей мы застрянем с менее сбалансированными позициями, представленными остальными тремя державами. И мы должны проделать все это очень быстро. Государственный департамент настаивал на том, чтобы запланированный на середину марта визит израильского министра иностранных дел Аббы Эбана стал окончательной датой для президентского решения. Эбану следовало сказать, что мы планируем выйти с документом на четырехстороннем форуме и на переговорах с Советами. Процедура, которую я создал для того, чтобы замедлить ход вещей, была полностью исчерпана за менее чем четыре недели.

Мои взгляды не претерпели изменений в результате событий предыдущего месяца. 5 марта я написал президенту, обобщив все мои озабоченности:

Дилеммы успеха Европы

Каждая новая администрация, начиная с 1960 года, приходила к власти, будучи убежденной в том, что ее предшественница игнорировала атлантические отношения, объявляя, что она будет отдавать предпочтение делу исправления этого недостатка, и обещая новые смелые программы. Ни одна не добивалась значительного улучшения, к которому стремилась. По иронии судьбы, чем больше тратилось на это энергии, тем больше, казалось, накапливалось проблем.

И это все было не случайно. Существует вечная тоска по атлантическим отношениям, уходящая в прошлое к плану Маршалла. Тогда смелое американское предложение вызвало полную энтузиазма и благодарности ответную реакцию со стороны Европы. В изобилии возникли атлантические и европейские институты для разработки этого великого плана. Сбывалась тайная мечта американской внешней политики: американское моральное лидерство вызывало добровольный и подлинный консенсус; сотрудничество без малейшего намека на принуждение; отказ от «устаревших» концепций национального интереса и силовой политики.

В опьяняющей экзальтации послевоенных лет просмотрели тот факт, что европейские подходы, возможно, не были чем-то новым, когда они появились; они вполне сочетались с твердым пониманием национальных интересов. Практическим последствием нового подхода явилось стремление дать возможность поверженному и разоренному континенту получить защиту, экономическую помощь и технологии без каких-либо требований в ответ. И, тем не менее, для целого поколения американских руководителей этот опыт давал идеальный образец международных отношений. Они никогда не задумывались над тем, что в то время как щедрость делает гегемонию терпимой, это не означает, что она остается приемлемой. Испытание пришло не в годы созидания «новых» атлантических отношений, а тогда, когда заявленные цели были достигнуты. И вот когда Европа восстановила свою экономическую мощь и политическую уверенность в своих силах, а европейские страны оказались в положении, дающем им возможность настаивать на своих собственных взглядах, когда, другими словами, у них оказались реальные варианты, мы хотели бы знать, участвовали ли мы в рождении новой эры или всего лишь в восстановлении традиционных моделей.

1960-е годы возвещали об испытательном периоде. Конечно, появились важные новые институты атлантического сотрудничества и европейской интеграции. Консультации проводились с большой интенсивностью и носили поистине подлинный характер, чем в других наших внешнеполитических отношениях. Европейская экономическая интеграция скорее содействовала мировой торговле и экспорту из США, чем вредила им, как этого опасались некоторые. Европа двигалась в направлении политического единства, – хотя не всегда путями, которые мы бы предпочли. В то же самое время само по себе достижение целей 1940-х годов стало поводом для недоразумений и напряженности. По мере усиления Европы она становилась все более уверенной в себе; на консультациях не только констатировался консенсус, но и все больше и больше они становились также средством проявления разногласий. Американские руководители, считавшие, что они добились ухода национализма в прошлое в атлантическом регионе, реагировали тем, что наделяли называемое впоследствии «великими днями плана Маршалла» чувством тоски по прошлому, превосходящему даже его несомненные успехи.

Но новые конструкции в международных отношениях по определению могут предприниматься только с большими интервалами. Сам по себе их успех исключает их преждевременное повторение. Они могут на деле подвергаться опасности из-за попыток превратить единичные проявления силы в стереотип. Стало неизбежным то, что по мере принятия послевоенной Европой определенных форм атлантические отношения становились все более приземленными, а проблемы менее драматическими. Как ни парадоксально, но атлантическое сотрудничество было наиболее успешным, когда было сосредоточено на служебных функциях обслуживающего характера; и стало носить этакий желчный характер, когда оно стало «дизайнерским». Все это в равной степени касалось и администрации Никсона. Подобно их прямым предшественникам его администрация была наиболее успешной, когда имела самые скромные цели: установить доверие, сделать акцент на консультациях, сохранять внутренний консенсус в отношении размещения наших войск в Европе, оставить европейскую интеграцию в руках самих европейцев с их инициативами. И все-таки в тот период нас обвиняли в «пренебрежении нашими союзниками». Позднее, когда мы решили нацелиться на традиционное «возрождение», то столкнулись с дилеммой, с которой столкнулись как наши предшественники, так и преемники: нельзя основывать внешнюю политику на поисках психологической реализации.

В начальные годы работы администрации Никсона западный альянс был в процессе созревания, многое в нем было от инициатив, имевших европейское происхождение: усилия Вильсона по обеспечению вступления Великобритании в Общий рынок, восточная политика Брандта, интерес де Голля, а затем и Помпиду в восстановлении связей с Америкой. Мы не стремились к великим прорывам, но спокойно поддержали прием Британии в Общий рынок. Наша роль была решающей в деле конечного успеха восточной политики и переговоров по Берлину. Мы значительно улучшили сотрудничество с Францией. И мы успешно отстояли вопрос о размещении американских войск в Европе, несмотря на ярые попытки со стороны конгресса сократить их число.

Я обобщил наш подход в служебной записке президенту. Она была составлена в марте 1970 года, но уместна именно здесь. Никсон спрашивал меня о том, необходимо ли по-прежнему американское лидерство в атлантических делах в свете прогресса в европейской интеграции. Ясно, что ему нужны были подтверждения. Он вырос на убеждениях, присущих поколению Артура Ванденберга, которое поддержало в лице обеих партий беспрецедентный союз с Европой. Вопрос Никсона принадлежал к той категории, что и его периодические размышления по поводу отказа от выдвижения на второй срок. Спрашивая о своем политическом будущем, он по-настоящему ждал подтверждения относительно своей незаменимости. В том же, что касается Европы, он рассчитывал услышать от меня подтверждения кредо его политического ученичества: о том, что американское лидерство остается центральным.

Я решил не выдвигать никаких аргументов для того, чтобы вынести этот вердикт. Он являлся краеугольным камнем моих собственных убеждений. Американский вес и американское лидерство были по-прежнему необходимы, как я аргументировал, потому что, несмотря на весь их экономический прогресс, европейцы просто-напросто не выработали еще внутреннюю связь, внутреннюю стабильность или твердое намерение противостоять мощи Советского Союза. Единство альянса, как я написал, требовало от Соединенных Штатов трех вещей.

Во-первых, мы должны оставаться трезвыми в наших делах с Советским Союзом. Если мы будем излишне импульсивными, европейские страны станут опасаться американо-советского сговора. А это заставило бы их умножить свои собственные инициативы, возможно, выйдя за пределы благоразумия, защищать себя своими собственными договоренностями с СССР. Но, как ни парадоксально, то же самое произойдет, если Соединенные Штаты останутся в окопах «холодной войны». В таком случае европейские руководители будут иметь соблазн представить себя перед своей общественностью в роли «посредников» между воинственно настроенными сверхдержавами. Соединенным Штатам необходимо проводить осторожную политику в отношении Советского Союза: достаточно сильную, чтобы поддерживать интерес к совместной обороне, и достаточно гибкую, чтобы не допустить бегства наших союзников в Москву.

Во-вторых, мы должны быть скрупулезными на наших с ними консультациях. Наши союзники должны быть уверены в том, что их жизненно важные интересы будут защищены на таких переговорах, как переговоры по ОСВ. Если наше поведение не будет безупречным, мы не сможем требовать от европейцев придерживаться высокого уровня стандартов межсоюзнических консультаций взамен. В-третьих, мы должны избегать односторонних сокращений американских сил в Европе, независимо от финансовых ограничений исполнительной власти или новых настроений изоляционизма в конгрессе. В этом заключается главное испытание нашего лидерства, потому что значительные сокращения, вне зависимости от их причины, серьезно подорвали бы НАТО и содействовали бы росту тенденций подчинения Советскому Союзу.

Таковы были принципы, которые мы стремились применить в наших отношениях с нашими атлантическими союзниками. Нам не всегда все удавалось. Но первые несколько лет работы Администрации Никсона были свидетелями обнадеживающего развития.

Консультации

Будучи верны обещаниям Никсона, данным во время его первой поездки в Европу в начале 1969 года, мы проводили интенсивные консультации с союзными странами в последующие месяцы. В марте 1969 года Никсон встретился в Вашингтоне с канадским премьер-министром Пьером Трюдо. Отношения Канады с НАТО всегда носили особенный характер. В отличие от европейских стран она не подвергалась прямой угрозе. В отличие от Соединенных Штатов она не могла играть решающую роль в общей обороне. Канадский вклад в дело обороны был незначительным по сравнению с вкладом, вносимым крупными европейскими державами или Соединенными Штатами. Связи Канады в силу этого носили, главным образом, сугубо символический характер. Она была готова поддержать принцип коллективной безопасности, предоставляя некоторое количество военной силы; в то же самое время она активно выступала за ослабление напряженности.

Некоторая отчужденность в позиции Канады, однако, сочеталась с высокой степенью, с какой ее руководство придавало ее влиянию, выходящему за рамки ее военного вклада. Она проводила глобальную внешнюю политику, участвуя в международных усилиях по поддержанию мира. Она вносила конструктивный вклад в диалог между развитыми и развивающимися странами. В то же самое время Канада имела свои собственные особенные отношения с Соединенными Штатами. Две трети канадской внешней торговли приходились на нас. Зависимость ее экономики от нашей была настолько большой, что становилась значительной внутренней проблемой в самой Канаде. По сути, Канаде была свойственна двойственность, которая, отличаясь от европейской, создавала свои собственные сложности. Ей были присущи как тесные экономические связи с Соединенными Штатами, так и периодические проявления острого приступа независимости. В конкретном плане это означало, что ее потребность в американском рынке приходила в постоянное трение с ее искушением установить дискриминационные экономические меры. Ее инстинктивное стремление к совместной обороне вступало в противоречие с соблазном оставаться вне конфликта в виде некоего международного арбитра. Будучи убежденными в необходимости сотрудничества, но подталкиваемые внутренними потребностями на конфронтацию, канадские руководители имели небольшое поле для маневра, который использовали с чрезвычайным мастерством.

Нельзя сказать, что Никсон и Трюдо идеально подходили друг другу. Потомок старой квебекской семьи, элегантный, блестящий, с этаким флером таинственности, интеллектуал, Трюдо не мог не вызывать возмущения у Никсона как представитель тех «щеголей», которые, по его мнению, всегда смотрели на него свысока. Он презрительно относился к явному наслаждению Трюдо общественной жизнью; склонялся к тому, чтобы считать его мягкотелым в вопросах обороны и в его общем подходе к Востоку. И, тем не менее, когда они бывали вместе, Трюдо относился к Никсону без малейшего намека на снисходительность, а Никсон выражал Трюдо и уважение, и внимание. Они работали вместе без видимого напряжения. Они решали стоящие перед ними вопросы и не переходили к менее доброжелательным замечаниям до тех пор, пока не возвращались в собственные столицы.

Их первая встреча не стала исключением. Трюдо поддержал позицию Никсона по противоракетной обороне. Сообщения о том, что он хотел бы выйти из-под командования НАТО, оказались беспочвенными. Экономические дела были переданы в руки экспертов. Была достигнута договоренность о проведении частых консультаций, и они действительно проводились. Отношения между Соединенными Штатами и Канадой показывали, что национальный интерес мог возобладать над личными симпатиями или антипатиями.

Мы по-прежнему живем с потрясениями, а также и с мифами 1970 года в Индокитае. Война поглотила как Лаос, так и Камбоджу. В начале 1970 года все еще новая администрация ничего так сильно не хотела, как постепенно свернуть эту войну. А ей ответили преднамеренной эскалацией со стороны северных вьетнамцев, гениально организующих передвижения армий и управляющих американским общественным мнением, в то время как мы были заняты секретными мирными переговорами. В феврале прошло северовьетнамское наступление через Долину Кувшинов в Лаосе. В марте северные вьетнамцы начали выбираться из схронов, расположенных вдоль границы Камбоджи с Южным Вьетнамом, которые они занимали с 1965 года, не имея на то ни малейших юридических оснований. Они приступили к перерезанию коммуникаций и доставляли проблемы Пномпеню, намереваясь свергнуть правительство Лон Нола, которое сменило правительство Сианука без нашего ведома или участия. (Лон Нол был признан как ООН, так и Советским Союзом.)

И, тем не менее, разгоревшееся осуждение за случившиеся трагедии пало не на Ханой, а на Соединенные Штаты. На моих переговорах в Париже с северовьетнамским эмиссаром Ле Дык Тхо последний отвергал нейтральный статус как Камбоджи, так и Лаоса, и подчеркивал, что его народу предназначено судьбой не просто захватить Южный Вьетнам, но и доминировать над всем Индокитаем. Такого рода похвальба делалась втайне, но военные действия, отражавшие такие амбиции, были налицо. Из неисчерпаемого национального мазохизма проистекал фольклор о том, что американские решения подстегнули камбоджийский кошмар, и этот миф существует до сих пор, когда вьетнамцы, в качестве оправдания не будучи даже спровоцированными американцами, а лишь при наличии повизгивания мирового протеста, в конечном счете, осуществили свою амбицию захвата всего Индокитая. В Камбодже действительно появилась уйма идеологов с убийственными наклонностями, которые были вытеснены организованным коммунистическим государством, но это было проделано той же самой силой чужеземного оружия, пытавшейся это осуществить впервые в 1970 году. Ненасытная устремленность Ханоя к гегемонизму – а не нерешительный и двусмысленный ответ Америки – является главной причиной тяжких испытаний Камбоджи.

Военные ответы, которые мы предпринимали, принимались с большими муками и, на наш взгляд, были самым минимальным, что мы могли бы сделать, если собирались осуществить отступление, которое не должно было бы превратиться в паническое бегство. Конечно, имели место ошибки, но живучесть образа американских официальных лиц, замышляющих свергнуть нейтралистского принца Сианука в Камбодже и утопающих все глубже в войне в Лаосе, как, впрочем, и в Камбодже, демонстрирует преобладание эмоций над реалиями. Тот Ричард Никсон, который 30 апреля отдал приказ о нападении на камбоджийские схроны, был тем же самым президентом, который объявил 20 апреля о выводе 150 тысяч военных. Администрация, сделавшая все, чтобы не допустить полного захвата власти коммунистами в Камбодже, оставалась тем же самым правительством, которое 4 апреля предложило нейтральный статус Камбоджи, – и ее предложение было с презрением отвергнуто. В Индокитае существовало много парадоксов, и все болезненные. Непримиримым был как раз Ханой, но именно Америка пожинала бурю, расшатав нервы главы исполнительной власти. Каждое из этих взаимосвязанных событий требует отдельного изложения в этой главе, но следует начинать с реалий правительства того времени, состоявших в том, что в конце 1969 и в начале 1970 годов мы оказались заняты важной попыткой понять, что происходит на месте, во Вьетнаме, – и еще раз провести секретные переговоры с Ханоем.

Исследовательская работа началась осенью 1969 года, когда мы с Элиотом Ричардсоном создали межведомственный комитет, группу специальных исследований по Вьетнаму, цель которой была в обобщенном виде представлена в моей служебной записке президенту, датированной 5 сентября 1969 года:

Постоянные колебания

Сверхдержавы зачастую ведут себя как два с ног до головы вооруженных слепца, на ощупь передвигающиеся по комнате, причем каждый считает себя в моральной опасности со стороны другого, который, по его мнению, имеет отличное зрение. Каждой стороне следует знать, что часто неопределенность, компромисс и несогласованность являются сутью определения политического курса. И, тем не менее, каждая сторона имеет тенденцию приписывать другой стороне постоянство, предусмотрительность и последовательность, что опровергается ее собственным опытом. Разумеется, со временем даже два слепых человека в комнате могут нанести друг другу большие увечья, не говоря уже о самой комнате.

Проблема с американо-советскими отношениями заключается не только в том, что существуют две соревнующиеся друг с другом бюрократические системы со своими допущениями и догадками. Существуют также две противоборствующие концепции переговоров. Американцы склонны считать, что каждый вид переговоров имеет свою логику, что их исход в большой степени зависит от умения заключать сделки, доброй воли и способности к компромиссам. Но если одна сторона переговоров имеет смутные полномочия наряду с таким же смутным общим желанием достичь соглашения, то возможность переговоров – изящная фраза, означающая то, что одна сторона знает, что другая примет, – становится самоцелью, а их исход предопределен: переговоры окажутся постоянным отступлением той стороны, которая привержена переговорам. Настойчивость и упорство в переговорной позиции подвергаются хуле в своей стране как «отсутствие гибкости», «проявление упрямства» или «отсутствие творческого подхода». Никакая позиция не может быть окончательной. Критики требуют большей гибкости; вскоре выдвигается предположение о том, что Соединенные Штаты обязаны преодолеть тупик, предложив уступки. Другая сторона, будучи в курсе того, что мы ставим фактически против самих себя, имеет максимальный стимул, чтобы твердо стоять на своем рассчитывая посмотреть, что еще мы сможем предложить.

Эти качества американских переговоров осложняли наши усилия в 1969 году; они были отягощены нашими внутренними дебатами. Внутри самой администрации мы должны были вести кажущуюся бесконечной битву против тех, кто хотел придать импульс переговорам проявлением жестов доброй воли. Многие утверждали, например, что нам следует воздержаться от наших программ ПРО и РГЧИН, иначе мы обречем на неудачу перспективы ограничения стратегических вооружений – хотя фактически именно ПРО и РГЧИН оказались среди наших немногих козырных карт. Точно так же нас предупреждали, что открытие Китаю приведет к ухудшению отношений с Советским Союзом; на деле же открытие привело к ликвидации завалов по нескольким вопросам с СССР.

Наши внутренние расхождения дали советскому руководству хорошую возможность обставить нас. Кремль подчеркивал свою готовность начать переговоры по ОСВ, например. В то время как Белый дом хотел увязать наш ответ с общим советским поведением, другие члены нашего правительства занимались поиском бесчисленных путей, начиная с утечки информации через прессу и кончая неофициальными намеками, делали все, чтобы стало известно, что оно готово, более того, жаждет начать переговоры. Советское посольство под умелым руководством Добрынина распространяло среди журналистов и руководства конгресса словечко о том, что торговля внесла бы главный вклад в ослабление напряженности. Когда Белый дом стремился настаивать на том, что торговля сопутствует, а не предшествует улучшению политических отношений, разные министерства, как и руководящие члены конгресса, настойчиво начинали давить в плане скорейшего ослабления ограничений в области торговли. В силу этого большая часть нашего первого года ушла на убеждение как Советов, так и нашей бюрократии в том, что мы намереваемся базировать наши переговоры на учете нашего национального интереса, а не на абстрактных лозунгах, и вести их на основе строгой взаимности, а не «жестов» или «сигналов». К концу 1969 года ни та, ни другая сторона не достигла ни одной из своих изначальных целей, но также казалось, что осторожный обмен уколами близился к концу. Канал связи – мои беседы с советским послом Анатолием Добрыниным – стал все активнее к концу 1969 года, обычно по советской инициативе. Мы добились успеха в доведении до сведения Советов и с небольшим опозданием до нашей бюрократии, что мнение президента носит решающий характер. Но то, что прошло по этому каналу связи в начале 1970 года, было столь же неубедительно, как и начало шахматной партии, когда жертвуются мелкие фигуры. Каждый игрок был полон решимости избежать непоправимой ошибки; шаги были осторожными; они раскрывали возможный минимум намерений и поэтому заставляли партнера действовать даже еще осторожнее.

Когда мы с Добрынином встретились 22 декабря 1969 года для общего обзора обстановки, он вкрадчиво заметил, что Москва рассчитывает иметь дело с Никсоном еще в течение семи лет. Действительно, это было бы слишком долго для Ханоя. Удивительно, но он высказался в том духе, что у Москвы нет реальных интересов в Юго-Восточной Азии; она оказалась вовлеченной на основе «недопонимания». Он не объяснил, в чем состояла суть этого недопонимания. Китай, по мнению Добрынина, был единственным, кто получал выгоду от продолжения войны.

Добрынин перечислил то, что, по его словам, представляло собой разочарования для Советского Союза: давление администрации в пользу ПРО, застопорившиеся ближневосточные переговоры, отказ от приглашения Громыко в Белый дом, хотя Никсон принимал заместителя министра иностранных дел Румынии, наша попытка обусловить каждые переговоры еще чем-то (увязка). Все это завершалось его вопросом о том, сможем ли мы начать фундаментальные переговоры в рамках этого канала связи, даже если мы решили отложить реализацию любых взаимопониманий до окончания войны во Вьетнаме. Я сказал Добрынину, что считаю возможным позитивный ответ.

Вновь мы встретились 20 января 1970 года. Предлогом была советская нота протеста против заседаний комитетов западногерманского парламента в Западном Берлине. Примечательно, что нота была передана по президентскому каналу связи, по которому она не получала бы публичности; Москва, что совершенно очевидно, не хотела кризиса в Центральной Европе.

Добрынин воспользовался возможностью, чтобы спросить о нашем недавнем раунде варшавских переговоров с китайцами. Он рассчитывал на то, что я понимаю, что этот вопрос представляет собой «болезненную» точку для Москвы. Надо ли было мне его информировать? Это постоянное беспокойство Советов относительно Китая непонятно мне ни сейчас, ни тогда. Подобная неуверенность в безопасности была очевидна спустя почти десять лет в связи с китайско-японским договором. Беспрестанные запросы не могли приносить какого-то позитивного результата. Если у Советского Союза и была реальная причина для беспокойства, то вряд ли он мог бы получить правдивый ответ. Вероятнее всего, это напоминало нам о нашей стратегической возможности – это, несомненно, было одним из результатов, достигнутых в 1969 году. Начальство Добрынина в Москве своим бюрократическим способом полагало, что их нельзя обвинить в игнорировании варшавских переговоров, если они могли показать запись того, что такой вопрос задавался, – и они совсем не думали о том, какими незащищенными они представлялись, задавая такой вопрос.

Я всегда выступал против информирования Москвы о наших переговорах с китайцами, потому что это давало Советам весьма легкую возможность разыгрывать собственную версию игры с Пекином, чтобы вызвать страх у китайцев по поводу реальности советско-американского кондоминиума. В силу этого я ответил, что, если Москва так «болезненно» реагирует, то его начальники не поверят ничему из того, что я рассказал бы ему. Даже без брифинга должно быть ясно, что мы не намерены «использовать» Китай в качестве военной угрозы. В то же время Москва должна была бы понять, что у нас тоже есть своя «болезненная» точка – Вьетнам. Я указал на то, что недавние передачи с американскими военнопленными по московскому радио являются недружественным актом.

Настоящей целью Добрынина на встрече было, однако, желание продолжать начатый 22 декабря обмен мнениями об использовании этого канала. Он вначале сделал нехарактерную для него неуклюжую попытку прозондировать через меня возможность проведения встречи на высшем уровне, спросив о предполагаемом высказывании японского посла о том, что Никсон нацелен на встречу с советскими руководителями в конце лета или в начале осени. Я заверил его в том, что, когда мы будем готовы к встрече на высшем уровне, то не станем делать свои заходы через третьи страны.

И, наконец, Добрынин передал реакцию Москвы на наш предыдущий обмен мнениями. Советское руководство приветствовало серьезные обсуждения по этому каналу. Он предложил, чтобы мы затрагивали одну тему за одну встречу. Он кратко представит советские взгляды на европейскую безопасность; возможно, до возобновления переговоров по ОСВ в апреле я смог бы обрисовать наш основной подход. Я согласился с таким алгоритмом.

Таким образом, к концу января 1970 года мы, как представляется, были в начале серьезного диалога. Но, как часто бывало, Советы меняли свой курс непредсказуемо. Обещанного обсуждения европейской безопасности так и не произошло вообще; Добрынин просто не возвращался к этой теме. Не было и значимых разговоров о переговорах по ОСВ. Вместо этого Добрынин появился в моем кабинете 31 января с предупреждением от премьера Косыгина относительно израильских военных действий вдоль Суэцкого канала. Если израильские воздушные налеты в глубь территории Египта будут продолжаться, говорилось в ноте, Советский Союз «будет вынужден обеспечить, чтобы арабские государства получили в свое распоряжение средства для того, чтобы «дать отпор» Израилю. Прохладное, но вежливое письмо от Никсона отвергало обвинения и не оставляло сомнений в том, что Соединенные Штаты окажут сопротивление советской эскалации на Ближнем Востоке[180]. 10 февраля Добрынин, несколько сдержанный, вернулся к обвинениям, утверждая, что письмо Косыгина было предназначено не для передачи угрозы, а для определения дилеммы.

Неделю спустя Добрынин появился с необычной жалобой, которая вновь продемонстрировала присущее Советам чувство неуверенности в своих силах и в то же самое время умело ставила нас в позу обороняющихся. Он указал, что в недавно опубликованном президентском докладе о внешней политике, эпопее из 40 тысяч слов, единственными иностранными руководителями, упомянутыми по имени, были президенты Нгуен Ван Тхиеу и Чаушеску. Его руководители, по всей видимости, пришли к выводу о том, что мы не принимаем их серьезно. Я вежливо отклонил эту удивительную точку зрения, до какой-то степени изворотливо сообщив ему, что доклад был написан преимущественно для американской аудитории. Добрынин тогда сказал о безобидной фразе в европейском разделе этого же доклада в том смысле, что «единственной постоянной вещью» в мире является «неизбежность перемен». Означает ли это, что мы больше не признаем существующую разграничительную линию в Европе? Я ответил, что странно для марксиста возражать против философской ссылки на неизбежность перемен. Мы не выступаем против существующих национальных границ, но мы не признали восточногерманскую границу как национальную границу. Я знал, что Советы собирались начать деликатные переговоры с канцлером Вилли Брандтом относительно германского урегулирования, и не собирался что-то давать для их рычага.

Добрынин вновь заверил меня в том, что его руководство готово продолжать его конфиденциальные обмены со мной, в частности, по переговорам ОСВ. Он, однако, по-прежнему оставался без указаний относительно конкретной темы обсуждений. Затем 10 марта незадолго до определения даты начала официальных переговоров по ОСВ Добрынин поднял вопрос: стоит ли ему и мне сосредоточиться на «всеобщем» или на «ограниченном» соглашении по ОСВ. Я сказал ему, что главная проблема в том, чтобы получить хоть что-то конкретное. В течение недели после этого разговора мы узнали, что самые передовые советские зенитно-ракетный комплексы (СА-3)[181] поступают в Египет вместе с советским персоналом, который будет управлять ими. Так, в течение 10 дней я встретился вновь с Добрыниным и сказал ему твердо, что это напоминает их поведение во время кубинского ракетного кризиса. Мы непременно проследим, чтобы военный баланс сохранялся. 7 апреля Добрынин вновь зондировал возможность обмена по договору ОСВ: Москва расценит это как знак доброй воли, если я изложу нашу позицию до ее представления на стол переговоров в Вене. Это позволило бы рассмотреть вопрос в Кремле на самом высоком уровне до того, как специалисты в министерствах загонят себя в состояние полной негибкости.

До того как мы приступили к этим темам, Добрынина отозвали в Москву на консультации, а там и вмешался кризис в Камбодже. Но произошло достаточно такого, чтобы можно было понять, что Кремль не имел четкой линии. Он пытался одновременно и давить, и искать примирения. Он поднимал вопросы, которые не решал, и вызывал конфронтацию на Ближнем Востоке, не имея какой-то при этом четкой цели. Что лежало за этой сумятицей в поведении?

Загадка советского поведения

Даже в самые спокойные времена картина советского руководства, действующего на основе глубоких долгосрочных расчетов, как представляется, выглядела бы неким преувеличением. Политбюро, комитет из, как правило, 15 влиятельных руководителей принимает окончательные решения. Несомненно, Генеральный секретарь партии – Леонид Ильич Брежнев с 1964 года – имеет самый важный голос. Он может определять повестку дня заседаний политбюро; контролирует секретариат; имеет решающий голос при отборе новых членов. Как бы то ни было, но со времен Сталина ни у одного генерального секретаря не было неконтролируемого права все решать самому, – хотя Брежнев со всей очевидностью наращивал свое влияние и занимал лидирующие позиции с 1971 года. Он должен добиваться консенсуса; несомненно, существуют соперничающие направления идеологического толка и центры влияния, которые следовало примирять между собой по любому вопросу.

Громоздкий характер этого механизма особенно выделяется на фоне резкого разделения между органом выработки политики, политбюро, и исполнительными органами правительства. Бюрократия уполномочена рассматривать вопросы только в сфере их компетенции; она, как оказывается, не имеет права высказывать мнение по поводу специальных тем, находящихся в компетенции других министерств и ведомств, даже если они взаимосвязаны по существу. Таким образом, министерство иностранных дел может высказывать свое мнение по политическому значению предложений по контролю над вооружениями, но не по военным аспектам. Министерство обороны является единственным уполномоченным органом в военных вопросах, но мало что решает в вопросах дипломатии. Все споры между ведомствами передаются на рассмотрение в политбюро. Вплоть до 1973 года, когда Громыко и маршал Андрей Гречко стали членами политбюро, ни министерство иностранных дел, ни министерство обороны, которые они возглавляли, не были представлены в этом органе в течение десяти лет. До повышения и избрания членом политбюро Громыко у меня временами создавалось впечатление о том, что я лучше информирован о советских военных развертываниях, чем он. Наши члены делегации на переговорах по ОСВ явно ставили в неловкое положение военных офицеров советской делегации, обсуждая советские военные диспозиции в присутствии советских дипломатов. На первых этапах один из их офицеров предложил в приватном порядке нашей делегации, что было бы лучше, если бы технические военные темы не поднимались в присутствии дипломатов.

Процесс принятия политических решений в Советском Союзе очень сложный, даже когда генеральный секретарь занимает безоговорочно лидирующее положение, а политбюро едино. Оно имеет тенденцию наращивать мускулы в периоды смены руководства. В таких обстоятельствах главные линии политики, которые были когда-то выработаны, проводятся с целенаправленной негибкостью, подкрепленной типичным русским упрямством. Во времена борьбы за власть вполне возможно следование разным курсам, не совпадавшими друг с другом, до тех пор, пока какой-либо кризис не приводил к необходимости принятия четкого и однозначного решения. Советский Союз впадал в кризисы, которые в значительной мере были незапланированными и подвергали угрозе добрую волю в силу того, что какое-то событие – такое, как предстоящий съезд партии, – привлекало к себе все внимание высшего руководства или придавало больший вес какой-либо части его огромного, сложного бюрократического механизма.

Таким периодом явилось начало 1970 года. Когда Никсон стал президентом, Алексей Косыгин, премьер, казался главной фигурой по вопросам внешней политики в политбюро. Вся переписка от советского руководства отправлялась от его имени. Он встречался с президентом Джонсоном в Глассборо. Когда шел зондаж возможности проведения встречи на высшем уровне, непременно упоминалось его имя. Но точно так же очевидно было и то, что на протяжении этого периода Брежнев наращивал свое влияние. Он, как представляется, расширил свою роль от управления партийными делами и внутренней экономикой до международной политики. Партийный съезд, обычно проводившийся раз в четыре года, был запланирован на 1970 год. (Он, однако, не был проведен фактически до весны 1971 года.) Это стало причиной установления господства Брежнева; с весны 1971 года почти все обмены на высшем уровне проводились с ним.

Это означало, что 1970 год стал годом переходного периода, в котором советское руководство, вероятно поглощенное своим собственным внутренним маневрированием, реагировало на события с тактической точки зрения. Более того, внутренние беспорядки в Америке из-за войны во Вьетнаме толкали его на использование возможностей для получения определенных выгод.

2 февраля я отправил президенту служебную записку, в которой указал на то, что этот период корректировок был усугублен серьезным хроническим внутренним кризисом в Советском Союзе. Темпы экономического роста падали, по большей части в силу технической отсталости. После падения Хрущева новые руководители настроились на увеличение производства потребительских товаров и одновременно на рост расходов на оборону, включая наращивание сил на китайской границе. Хотя это вело к перенапряжению экономики, советское руководство надеялось, что индустриальная реформа даст новый стимул инвестированию и развитию. Эти надежды кончились разочарованием: «Причина, разумеется, в том, что советские руководители не хотят оказаться перед лицом провала собственных реформ в промышленности. Никто из руководителей не может предложить новую программу реформ, которая ускорила бы экономический прогресс и одновременно сохраняла бы централизованный политический контроль. В этом главная советская дилемма». (На это Никсон добавил свой комментарий на полях записки: «Это главное».)

Я пришел к такому выводу, что борьба за власть наверху, таким образом, вполне вероятна:

Когда начинался 1970 год, боги войны проверяли свое оружие, так как было ясно, что оно вскоре понадобится. Каждый день шли бои вдоль Суэцкого канала. Потом в январе Израиль начал воздушные налеты «глубокого проникновения» с бомбовыми ударами вокруг Каира и дельты Нила, предназначенные для демонстрации слабости Насера и принудительного прекращения так называемой войны на истощение. Израильский премьер-министр Голда Меир, как сообщали, говорила своим гостям, что не может сказать, когда станет возможен мир, до тех пор, пока Насер управляет Египтом. На иорданском фронте стал активнее замкнутый круг рейдов федаинов и израильских ответных мер. Израиль и Сирия схватились на Голанских высотах. В итоге в конце января Насер неожиданно совершил секретную поездку в Москву. После этого проблемы на Ближнем Востоке все больше стали сливаться со взаимоотношениями между сверхдержавами.

Соединенные Штаты были в невыгодном положении на этой стадии в результате серьезных разногласий внутри нашего правительства относительно характера проблемы. Государственный департамент считал, что причиной наших трудностей являлся арабо-израильский конфликт по поводу территории. Стоит его разрешить, как полагали эксперты, влияние радикальных арабов упадет, а с ним и советская роль на Ближнем Востоке. Эти взгляды руководили нашей дипломатией на протяжении 1969 года и вынудили нас выдвигать все более конкретные предложения для всеобъемлющего урегулирования.

У меня были серьезные сомнения по поводу этих предположений и того курса, который они, как представляется, предполагали. Моя оценка, которую я объяснил президенту в памятной записке, состояла в том, что арабский радикализм имеет пять истоков: захваты территории Израилем, само существование Израиля, социально-экономическое недовольство, противостояние западным интересам и противостояние умеренным арабам. Только первое из этих компонентов окажется под воздействием урегулирования. Остальные сохранятся. Западный капитализм останется анафемой для радикалов. Арабские умеренные режимы по-прежнему будут неприемлемыми. Причины социально-экономических беспорядков сохранятся. Израиль все еще будет существовать, а арабские радикалы будут пытаться его уничтожить. И израильтяне это понимали. Именно в силу того, что для них вопрос заключался в самом их существовании, а не в конкретных границах, они так не хотели отказываться от своих завоеваний.

Не был я убежден в том, что советское влияние неизбежно сократится в результате разрешения арабо-израильского конфликта. Многое будет зависеть от характера и деталей урегулирования. Всеобъемлющий подход, включающий все заинтересованные стороны, в своей основе будет на пользу радикалам, предоставив самым непримиримым правительствам право вето в отношении всего процесса. И если урегулирование при таком раскладе окажется результатом советского давления или шантажа, радикальные режимы с их антизападной и просоветской ориентацией будут усилены. Территории будут рассматриваться как возвращенные советским сателлитам.

Нам необходимо было работать не ради просто урегулирования, но также и для того, чтобы показать, что прогресс лучше всего может быть достигнут нашими друзьями, и что, другими словами, ключ к миру на Ближнем Востоке находится в руках умеренных. Я был убежден в том, что мы были вправе преподать такой урок. «Преимущество для нас, – советовал я Никсону в начале февраля, – в том, что арабы придут к пониманию того, что именно от США, а не от СССР зависит то, чего они хотят». На заседании группы обзора старших должностных лиц 25 февраля я заметил: «В какой-то момент станет очевидно, что время не работает на Советы. Если они не могут вернуть обратно арабские территории, арабы вполне могут прийти к нам». А посему нам не следует поддаваться шантажу; нам не следует паниковать из-за радикальной риторики; терпение могло бы стать нашим оружием. С таким же успехом, если произойдет прорыв и умеренные арабы обратятся к нам, нам придется действовать решительно для того, чтобы добиться дипломатического прогресса.

Но у меня не было полномочий вести такую стратегию. Никсон определил Ближний Восток за Роджерсом. Президент не очень-то стремился вмешиваться, когда у него появлялись другие соображения. Да и не был он – на этом этапе – убежден в том, что моя стратегия верна. Он по-прежнему верил, что Советский Союз был в политическом выигрыше от войны 1967 года. Никсон не отказался от некоего неопределенного представления относительно возможности компромиссного обмена с Советским Союзом между Ближним Востоком и Вьетнамом. Он считал себя менее обязанным перед еврейскими избирателями, по сравнению с любыми другими его предшественниками, и был полон желания продемонстрировать, что он невосприимчив к разного рода давлению. У него тоже были свои сомнения в том плане, что моя еврейская вера могла бы повлиять на мои суждения. Обычно я сформировал бы его стратегические варианты и дал бы тактическое руководство для ведомств. Но мне не давали это сделать по ближневосточной политике вплоть до почти конца 1971 года.

Таким образом, на Ближнем Востоке нашей политике недоставало целеустремленного чувства направленности, которое Никсон обычно требовал, а я обычно создавал. Он позволял делам плыть по течению, будучи уверенным в том, что с моей помощью он всегда сможет все взять в свои руки, прежде чем дела выйдут из-под контроля. Он предоставил определенную свободу действий Государственному департаменту, что было немыслимо для любого другого региона. Но поскольку все было сказано и сделано, и его убеждения оказались ближе к моим, чем к убеждениям Роджерса, он притормаживал довольно часто, чтобы не допустить логически последовательное применение подхода Государственного департамента.

В ходе работы нам пришлось извлечь болезненный урок, суть которого заключалась в том, что события могут находиться под влиянием тех, у кого есть четкий набор целей. Страна не получает никаких наград за сумятицу, маскирующуюся под умеренность. В силу того, что противник может перепутать добрую волю с молчаливым согласием и принять сдержанность за слабость. Он поистине может быть удивлен, – фактически почувствовать себя обманутым, – когда после тяжких трудов мы в итоге неохотно перешли к защите наших интересов. Все окончилось кризисом.

По прошествии 10 лет я не сомневаюсь в том, что и наше желание избежать дальнейших противостояний в год Камбоджи, а также внутренних беспорядков, и наша маниакальная готовность к урегулированию, не связанная с психологическими потребностями участников ближневосточной игры, подталкивали Советы на разные заходы. Я также считаю, что именно благодаря этому нашему решению дать отпор, в конечном счете этим заходам, была создана основа поворота в итоге в сторону переговоров как на Ближнем Востоке, так и с Советским Союзом в целом.

Письмо Косыгина

31 января 1970 года посол Добрынин вручил письмо президенту от премьера Алексея Косыгина в моем кабинете на цокольном этаже в Белом доме. В нормальных условиях это выглядело бы частью специального канала связи. В данном же случае, однако, нас проинформировали, что аналогичные послания были направлены премьер-министру Вильсону и президенту Помпиду. Поскольку англичане и французы непременно должны были бы проконсультироваться с нами, мы, таким образом, не могли не пустить это послание по обычным каналам с нашей стороны. Вполне очевидно, что поскольку канал обменов стал настолько официальным, что он неизбежно становился открытым.

Письмо Косыгина предупреждало, что Израиль фактически возобновил военные действия против арабских государств. Советский Союз изучает, насколько израильские операции координируются с дипломатическими действиями «некоторых держав», – не очень тонкий намек на то, что наше невинное мирное предложение 1969 года явилось прикрытием израильских воздушных налетов глубокого проникновения. Если удары Израиля будут продолжены, говорилось в письме, то «Советский Союз будет вынужден позаботиться о том, чтобы арабские государства получили средства в свое распоряжение, с помощью которых мог бы быть дан должный отпор наглому агрессору». Косыгин призвал четыре державы «принудить» Израиль прекратить свои удары и установить прочный мир, начиная со «скорейшего вывода израильских вооруженных сил со всех оккупированных арабских территорий».

Направляя это письмо Никсону, я указал на то, что это была первая советская угроза новой администрации. Хотя Косыгин не дошел до угрозы какими-то конкретными действиями, «позиция относительно того, что Израиль должен вывести войска до урегулирования других проблем, является возвратом к советской позиции 1967 года, которая, как представляется, отрицает большую часть прогресса, достигнутого на американо-советских переговорах прошедшим летом». В то же самое время я посчитал письмо Косыгина частью процесса, посредством которого подтверждается наша самая сильная позиция на Ближнем Востоке:

В течение трехнедельного периода в сентябре 1970 года на администрацию обрушилось три крупных кризиса в разных уголках мира за тысячи километров от нас.

Они не могли не быть такими настолько разными. Один был гражданской войной в одном из королевств в пустыне – в Иордании – между королевским правительством и вооруженными повстанцами, пытавшимися обеспечить себе базу для нападений на соседнее государство. Вторым была неожиданная советская попытка создать базу атомных подводных лодок в Сьенфуэгосе на Кубе, с перспективой прямого столкновения между сверхдержавами. Третьим кризисом стали выборы в крупной стране Южной Америки – Чили, – чреватые риском захвата власти радикалами в союзе с коммунистами. Причины этих событий были совершенно различными, как и озабоченности, которые они вызывали для американской политики. И, тем не менее, они все представляли – или нам так казалось, что представляли, – разные грани глобального коммунистического вызова. Ни один не мог бы завершиться успехом без коммунистического стимула или поддержки. Советский военный бросок в Египет и разжигание настроений среди радикальных арабов стали причиной кризиса в Иордании. Военно-морская база на Кубе стала прямым советским вызовом. А выборы в Чили при всей их двойственности были чреваты возможностью присоединения этой страны к коммунистическому миру на основании демократических процессов впервые в истории.

Кризис в Иордании

На протяжении истории границы на Ближнем Востоке передвигались вместе с сыпучими песками. Арабская нация, славная по своей политической структуре, сложившейся за пять столетий после рождения ислама в 622 году н. э., оказалась почти на протяжении всего этого периода под господством разных иностранных правителей. Государственный статус превратился сразу же в мистическую концепцию и почти пророческое видение, в мечту, вдохновляющую истово верующих на героические поступки, в мечту, которая редко оказывается реализованной. Последняя из этих иностранных империй – Оттоманская империя была изгнана из региона в результате Первой мировой войны. Но на смену ей не пришло, как очень много арабских националистов надеялось, одно единое государство. Случилось так, что еще для одного поколения Ближний Восток оказался разделенным на полунезависимые государства, находившиеся под опекой европейских держав. Каждая из этих стран боролась за независимость; все они получили полный суверенитет после Второй мировой войны.

Одним из таких государств было Иорданское Хашимитское Королевство. До 1949 года называвшееся Трансиорданией, оно появилось после Первой мировой войны, когда Лига Наций выдала Великобритании мандат на управление Палестиной, которая тогда включала все территории от Ирака до Средиземного моря. В 1921 году Британия выделила из своей подмандатной территории то, что тогда было непроходимой пустыней, чтобы создать королевство для своих хашимитских союзников, которые были разочарованы в своих надеждах. В таких неблагоприятных условиях талантливые правители и трудолюбивый народ построили Иорданское государство, которое с момента своего рождения было фактором сдержанности, прогресса и стабильности на Ближнем Востоке. Раздел Палестины привел к тому, что Хашимитское королевство оказалось на Западном берегу реки Иордан. Там оно и правило с присущим ему просветительством вплоть до того времени, когда в угоду крайностей арабской солидарности не оказалось вовлеченным в безрассудную авантюру Насера 1967 года. В результате оно утратило населенный и плодородный Западный берег, оказавшийся под израильской оккупацией.

Фидаинские повстанцы – палестинские беженцы из-за множества арабо-израильских войн – закрепились в Иордании, особенно после 1967 года, в хорошо организованных базовых лагерях, из которых они осуществляют рейды в Израиль и на удерживаемые Израилем территории. В дополнение ко всему, 17 тысяч иракских войск, представляющих самый радикальный из всех арабских режимов, оставались в лагерях в восточной части Иордании со времен войны 1967 года. Король Хусейн не мог убрать ни тех, ни других из своей страны, чтобы его не обвинили в отсутствии чувства «арабской солидарности». Присутствие этих радикальных вооруженных формирований демонстрировало как доминирование арабского радикализма во времена Насера, так и сохранившуюся слабость власти Хусейна. Но и фидаины, и иракцы не стеснялись грубо демонстрировать всю свою мощь. Повстанцы совершали набеги в Израиль, независимо от тех рисков, какие они наносили самой Иордании; иракцы проводили военные маневры на иорданской территории.

Иорданская армия, наследница легендарного Арабского легиона, подготовленного британским генералом сэром Джоном Б. Глаббом (Глабб-пашой) в 1940-е годы, состояла преимущественно из бедуинов, кочевых арабов, истово преданных королю Хусейну. Но в 1970-е годы она оказалась задействованной на двух фронтах: защита короля от фидаинов (и иракцев) и охрана иорданской территории от израильских репрессалий после налетов фидаинов. Иордания поняла (как это сделал Ливан шестью годами позже), что страны, которые принимают повстанцев, рискуют очень многим. Они находятся в постоянной опасности утраты контроля над собственными судьбами, потому что другие определяют за них вопросы войны и мира. И действительно, если повстанцы становятся достаточно мощными, они рано или поздно стремятся сменить власть приютившего их правительства.

К лету 1970 года молодой, способный и смелый король оказался в смертельной опасности. Боевики, возмущенные его усилиями, направленными на продвижение политического урегулирования с Израилем, все больше создавали проблем его армии. 9 июня была предпринята попытка убить его. Хусейн уволил некоторых из своих военных руководителей и принял на себя командование. Но он не очень-то хотел браться за палестинцев, которыми правил до 1967 года и которых хотел объединить в своем королевстве. Ситуация в Аммане ухудшилась. 11 июня я доложил Никсону, что, по мнению нашего поверенного в делах (наш новый посол Дин Браун к тому времени еще не прибыл к месту службы), «все идет наперекосяк». Нашему посольству в Аммане было разрешено вывести членов семей и вспомогательный персонал (всего около 400 человек, если бы все захотели уехать).

В тот же самый день я созвал заседание ВГСД, нашего межведомственного механизма по управлению кризисами. Мы столкнулись с двумя чрезвычайными обстоятельствами: во‑первых, вывоз американцев в случае необходимости военными средствами и, во‑вторых, наша реакция в случае обращения короля Хусейна за помощью для сохранения своей власти против либо фидаинов, либо внешней интервенции из Ирака или Сирии, которые обе находились под управлением руководителей даже еще более экстремистского толка и более просоветски настроенных, чем Насер.

На заседании ВГСД мнения разошлись как в отношении разумности шагов в целом, так и по реальной осуществимости американских военных действий. Если иорданская армия потеряла бы контроль над аэропортами, то эвакуация американцев могла бы потребовать десантирование войск, а такая перспектива не придавала большого оптимизма ни военным, ни политическим руководителям. Проблема и нежелание стали бы даже больше, если бы король попросил американцев вмешаться с целью обеспечения продолжения его правления. Имели место некоторые колебания даже в связи с планом по таким чрезвычайным ситуациям. Камбоджийская операция еще не завершилась, наши войска рассредоточились небольшими партиями по всему миру, и пикеты вокруг Белого дома свидетельствовали об отсутствии сплоченности в самой стране. Военное действие в Иордании было также трудным и с технической точки зрения, потому что в течение более десяти лет с высадкой в Ливане в 1958 году мы утратили как плацдармы, которые были доступны в то время (в Ливии, Греции и Турции), так и право их использования в ближневосточных конфликтах. Нежелание подумать об американских военных интервенциях было усилено убеждением многих в том, что, даже будучи успешной, эта интервенция дискредитировала бы Хусейна в глазах остального арабского мира и, не исключено, стала бы его приговором политической смерти.

У меня было особое отношение к поддержке Хусейна, если таковая была возможна. Точно так, как я старался помешать Насеру до тех пор, пока он так сильно опирался на свои советские связи и поддерживал все радикальные движения, точно так же сейчас мне казалось важным продемонстрировать, что дружба с Соединенными Штатами имеет свои преимущества. Хусейн всегда выступал с умеренных позиций, против радикальных течений и избегал популярных антизападных лозунгов. Он оказался в трудном положении, потому что не хотел позволить боевикам свободно там командовать. Его крах привел бы к радикализации всего Ближнего Востока. Израиль ни за что не согласился бы с обустройством повстанческих баз по всей протяженности иорданской границы. Очень была бы велика вероятность еще одной ближневосточной войны. Таким образом, Иордания, на мой взгляд, стала проверкой нашей способности контролировать события в этом регионе. Никсон разделял это мнение. На заседании СНБ 17 июня он сказал:

«Давайте предположим, что летом мы получим просьбу от Ливана или Иордании о помощи, или что-то может случиться в Ливане. Что мы сможем сделать? …Наступает время, когда для США предстоит период испытаний в плане доверия к ним в этом районе. И тут встает вопрос, будем ли мы действовать? Наши действия должны рассматриваться в этом контексте. Мы должны быть готовы. …Этот вопрос носит военный характер, или речь идет о доверии к нам как к державе в этом районе?»

Послание из Москвы

На протяжении почти всей переломной осени 1970 года Советский Союз был представлен в Вашингтоне умным, обходительным и осмотрительным, но совершенно не имевшим власти поверенным в делах Юлием Михайловичем Воронцовым. Посол Добрынин был отозван на консультации. Я узнал позднее, что отсутствие Добрынина часто отражало желание Кремля не проводить никаких серьезных переговоров, – в данном случае даже или, возможно, специально относительно встречи на высшем уровне, которую мы вынашивали. Уровень Воронцова был вполне высок, но такие советские дипломаты имели мало прав в отношения принятия решения. Они обычно тупо вручали послания, а затем тщательно записывали ответ, ограничивая обсуждение несколькими очевидными вопросами и не отваживаясь даже на то, чтобы делать вид, что у них есть свое собственное мнение. Таким образом, когда Воронцов был общителен, можно было быть точно уверенным в том, что у него есть на то указания; когда он бывал суровым, то это значило, что нахмурился сам Кремль.

В конце июля в Сан-Клементе мне позвонил Воронцов, сказав, что у него есть для меня послание, которое он передаст, как только я вернусь в Вашингтон. Я предположил, что оно касается советского согласия на встречу на высшем уровне. Мы встретились 4 августа в моем кабинете в Белом доме, и Воронцова буквально переполняла радостная общительность. У него ничего не было из Москвы относительно встречи на высшем уровне, которая, по его сведениям, активно и благоприятно рассматривается. Отношения между нашими странами, по его мнению, приняли «хороший поворот». То, с чем он пришел нам передать, было желание его правительства вновь подтвердить понимание между Кеннеди и Хрущевым 1962 года относительно Кубы: «Мы хотели бы подчеркнуть, что в кубинском вопросе мы действуем, как и ранее, на основе понимания по этому вопросу, достигнутому в прошлом, и мы ожидаем, что американская сторона будет тоже строго придерживаться этого понимания».

Я был озадачен и сказал об этом. У меня не было сведений о какой-либо особой напряженности по поводу Кубы. Мы не предпринимали ничего необычного. И не было никакой видимой причины, по которой Советский Союз должен был бы поднимать этот вопрос. Воронцов был мягко успокаивающим. В прессе появляются сообщения, по его словам, об американских планах усиления обороны военно-морской базы Гуантанамо и о якобы советской активности на Кубе. Он прочитал мне ноту с жалобой на активизировавшуюся подрывную деятельность против Кубы со стороны эмигрантов, действующих из Флориды. Я спросил, в какой форме Москва хотела бы подтверждения понимания и что Воронцов понимал под термином «понимание». Он сказал, что устного заявления от меня было бы достаточно и что он считает пониманием то, что мы не вторгнемся на Кубу при помощи военной силы. Я сказал, что мне нужно будет обсудить это дело с президентом и поставить его в известность.

Я сразу же запросил Государственный департамент прислать мне архивные материалы и толкование понимания 1962 года. Алекс Джонсон прислал отрывки из переписки между Кеннеди и Хрущевым и краткое изложение последовавших переговоров между Джоном Макклоем и Василием Васильевичем Кузнецовым по урегулированию, в соответствии с которым советские ракеты и бомбардировщики были выведены. Выяснилось, что не было никакого официального понимания в смысле соглашения, ни устного, ни письменного. Обмены были, однако, довольно длительными и детальными с целью формулирования взаимных заверений, о чем я и доложил президенту:

4 сентября 1970 года Сальвадор Альенде Госсенс получил большинство голосов на чилийских президентских выборах, имея всего 36,2 процента голосов избирателей, опережая следующего кандидата в гонке из трех человек на 39 тысяч голосов. По иронии судьбы, это было падение, по сравнению с 38,9 процента, полученными им на выборах 1964 года, когда он проиграл Эдуардо Фрею Монтальва. Но в 1970 году популярный Фрей по закону не мог стать своим же преемником, и намного превышающее количество голосов против Альенде (62,7 процента) было разделено между двумя кандидатами. Чилийский конгресс собирался провести второй тур голосования, как и требовалось в том случае, если ни один кандидат не получал избирательного большинства. Традиционно он поддерживал кандидата, который получал большинство голосов; ожидалось, что он поступит так же и в этом случае и назначит Сальвадора Альенде президентом Чили.

Эдвард Корри, наш посол в Чили с 1967 года и назначенец еще со времен Кеннеди, сообщал следующее:

Конец варшавского канала

Внешне, казалось бы, не было ничего примечательного в первой официальной встрече за время администрации Никсона между Соединенными Штатами и Китайской Народной Республикой. Она произошла в Варшаве в китайском посольстве 20 января 1970 года, когда наш посол в Польше Уолтер Стессел сидел за столом напротив Лэй Яна, поверенного в делах Китайской Народной Республики. Это была первая встреча за два года, но встречи на уровне послов такого рода проводились спорадически в течение 15 лет, и их главное значение, как представляется, заключалось в том, что они представляли собой самые длительные переговоры, которые не могли быть нацелены на какое-то одно важное достижение. Состоялись 134 встречи, и все они были безрезультатными. Повестка дня на 135-ю встречу была обречена на такого же рода бесплодность. Разница состояла в том, что после бюрократического кровопролития в Вашингтоне Стессел получил указание сказать нечто иное – и то же самое, как выяснилось, имел и Лэй Ян.

Главным камнем преткновения на предыдущих 134 встречах были наши отношения с Тайванем, классическая тема «Поправки-22»[226]: невозможно было представить никакого решения до тех пор, пока сохранялась американо-китайская враждебность, а враждебность никогда не закончилась бы до тех пор, пока не был бы урегулирован тайваньский вопрос. Другие вопросы, поднимавшиеся время от времени, были застарелыми проблемами, находившимися в режиме ожидания и представлявшими какое-то недоумение и недоразумение для двусторонних отношений: американские притязания на компенсацию национализированной собственности и долгов по объявленному дефолту; китайские усилия вернуть средства, вложенные в Соединенных Штатах и замороженные после 1949 года в соответствии с законом о торговле с врагом; наши усилия добиться освобождения американцев, содержащихся в тюрьмах в Китае; несколько спорадических попыток добиться доступа в Китай для американских газетчиков или изучить возможности для торговли.

Все известные темы должны были бы нудно повториться вновь и на 135-й встрече. Указания для нашей стороны готовило бюро по делам Восточной Азии и Тихого океана Государственного департамента, которое, не зная о письмах, отправленных китайцам в течение предыдущего года, не видело никаких причин в смене подхода, имевшего место на протяжении предыдущих 134 варшавских встреч, – ничем не заканчивавшихся, но также и не приводивших к какому-то фиаско или резкой конфронтации. Никсон, как и я, хотя и не был совершенно безразличен к традиционной повестке дня, увидел возможность в Варшаве передать новое и более значимое послание Китаю. Ни один из пунктов повестки не был в состоянии оказаться решаемым, а уж тем более оказаться решенным до тех пор, пока Пекин считал Соединенные Штаты своим главным иностранным противником, а Вашингтон видел в Китае источник всякого рода агрессии и революционной деятельности в Азии включая Вьетнам.

В течение 25 лет политики США рассматривали Китай как погруженное в раздумья, хаотичное, фанатичное и чужеродное царство, которое трудно понять и невозможно раскачать. Они были уверены в том, что Вьетнамская война является отражением китайского экспансионизма и что в истоках «культурной революции» лежит зацикленность в идеологической чистоте, чуждой, но нисколько не пугающей, американский темперамент. Со своей стороны, китайцы видели в масштабах наших усилий во Вьетнаме непропорциональность любым достижимым целям, а, отсюда, считали, что единственная рациональная цель этих усилий могла состоять в превращении Индокитая в плацдарм неизбежного нападения на Китай. Эти 20 лет тупика, – отражая искренние мнения, – ослепляли наших экспертов и, несомненно, их оппонентов в Китайской Народной Республике и не давали им возможности увидеть важную перемену: появление, пока еще туманно воспринимаемой общности интересов между Соединенными Штатами и Китаем. Руководители в двух странах начали, впервые в жизни целого поколения, рассматривать друг друга скорее через геополитическую, нежели идеологическую призму.

Движимый несомненным чувством угрозы советского наращивания сил на общей границе длиной в шесть с половиной тысяч километров, Китай хотел уменьшить количество своих противников и обрести новый противовес советскому давлению. Страдающая от травм, вызванных Вьетнамом, однако полная решимости формировать новую эру международных отношений, администрация Никсона была убеждена в том, что контакт с этой четвертой частью человечества мог бы открыть новые перспективы для нашей дипломатии. Обе стороны должны были действовать осмотрительно, нащупывая пути навстречу друг другу при помощи многозначительных, но сдержанных посланий и жестов, которые можно дезавуировать в случае отказа другой стороны. Совершенно не удивительно, что тонкие изменения, при помощи которых китайцы сигнализировали о своей готовности сменить курс, были сразу не замечены нашими специалистами. Проблема была запутана действиями из благих намерений, но довольно грубоватых по форме со стороны групп «китайской дружбы» в Америке.

Слишком многие из них основывали свои взгляды на абстрактных понятиях личной «доброй воли» или даже исторической вины, которые политикам было трудно примирить с реалиями американского национального интереса – или нового Китая. Китайцам была нужна не просто ничем не подкрепленная пустая благожелательность или даже не практические шаги, которые составляли суть предыдущего диалога, такие, как признание, членство в ООН, претензии, обмены. Они хотели стратегических заверений, часть которых снимала бы кошмар враждебного окружения. Именно это новая администрация и была готова обеспечить, а отсутствие у нее сентиментальности, за что ее так сильно осуждали, было позитивным качеством, поскольку совпадало с практическими потребностями Китая. Но нам нужно было преодолеть предубеждения двух десятилетий, парализующую хватку экспертов, распространяющуюся на различные установки, а также аномальное соперничество внутри самой администрации. Я считал, что мы не сможем ничего этого проделать до тех пор, пока не откажемся от происходящего в Варшаве загибающегося стандартного ритуала и особенно до тех пор, пока мы не установим переговоры на высоком уровне между специальными эмиссарами в одной из столиц, возможно, в Пекине.

Американские послы в Варшаве обычно не выбирались за их знание китайских дел. В силу этого для каждой встречи присылали сотрудника среднего уровня с текстом заявления, который с большим трудом проходил все согласования внутрибюрократического порядка и получал добро от дружественных стран. Наш посол зачитывал тогда это заявление; получал ответ, несомненно, выработанный по аналогичной схеме. Послам позволялось задать лишь несколько разъясняющих что-либо вопросов. На следующей встрече они зачитывали ответ, обстоятельно подготовленный заново в соответствующих столицах. На все это требовалось время, и это ни к чему не приводило. В преобладающей атмосфере недоверия ни одна из сторон не могла быть уверена в том, какая польза будет от искреннего высказывания реальных целей и взглядов. А недоверие не могло испариться без обсуждений, которые ничто бы не сдерживало. Я считал весьма важным перевести диалог на уровень, на котором участники переговоров могли бы включиться в разговор, предусматривающий какой-то компромисс, и были бы достаточно осведомлены о мышлении своих руководителей, чтобы сметь уловить стратегию, лежащую в основе их политики. Я хотел использовать встречу 20 января для демонстрации нашей готовности направить эмиссара в Пекин, и предложил президенту, что неважно, что будет сказано еще, если будут включены наши основные темы: что мы хотим начать по-новому; мы не станем участвовать в советско-американском кондоминиуме; мы стали бы вести дела не на основе идеологии, а на основе оценки взаимных интересов.

Ничто из этого не было приемлемо для тех, кто творил китайскую политику того времени. Каждая из этих тем неистово отвергалась, когда настал час готовить заявление для посла Стессела, которое он должен был зачитать 20 января. Специалисты по Азии не разделяли наши надежды на новый старт (частично по той причине, что не знали о происходившем по секретным каналам). Советские эксперты чувствовали себя не в своей тарелке из-за того, что Советский Союз будет противодействовать одному только факту ведения переговоров, а уж тем более из-за включения заверений относительно неприятия кондоминиума. Прогресс был обозначен в вопросе об отказе от применения силы в Тайваньском проливе, об участии в переговорах по контролю над вооружением или заверениях о мирном поведении в Азии, – ни один из которых Пекин даже не стал бы рассматривать, за исключением ситуации в более широком контексте. Что касается направления нашего эмиссара в Пекин, то одно только упоминание об этом вызывало паническую дрожь у наших чиновников, поскольку проведение таких переговоров, вероятнее всего, должно было быть за Белым домом и взято из рук Государственного департамента.

Бюрократическая схватка была урегулирована компромиссом сугубо традиционным бюрократическим способом: я уступил Госдепу по всем его любимым вопросам – ссылки на Тайвань, контроль над вооружениями, претензии/авуары, военнопленные и т. п. – в ответ на темы, которые считал существенными. Указания Стесселу в их конечном варианте были по-прежнему фактически ничего не говорящими, но, узнав о китайцах побольше, я пришел к пониманию, что недосказанность, каковы бы ни были ее мотивы, почти всегда впечатляла их. Китайцы, которые манипулировали иностранцами в течение трех сотен лет – и не без успеха, – склонны рассматривать настойчивое повторение отражением этакой утонченности.

Как оказалось, китайцы размышляли примерно в таком же русле, что и мы. На встрече 20 января Стессел зачитал заявление, повторявшее, что Соединенные Штаты не стремятся «вступить в кондоминиум с Советским Союзом, направленный против Китая». Он добавил одно предложение, деловая сухость которого затмила все бюрократическое славословие сказанного ранее: Соединенные Штаты «были бы готовы рассмотреть направление представителя в Пекин для прямых обсуждений с вашими официальными лицами или принять представителя вашего правительства в Вашингтоне для более детального изучения любой из тем, которые я упомянул в своих высказываниях сегодня, или других дел, о которых мы могли бы договориться».

Лэй Ян, китайский поверенный в делах, разумеется, не ответил на это поразительное отступление, но зачитал заявление, примечательное своим примирительным тоном в плане в целом обычной риторики по поводу Тайваня и двумя многозначительными предложениями, упрятанными среди знакомого многословия:

«Поло 1»: начало

Одна из самых неприятных встреч в моей карьере состоялась 1 июля 1971 года. Посол Китайской Республики Тайваня Джеймс Шэнь Цзяньхун пришел ко мне с визитом для того, чтобы обсудить вопрос сохранения места Тайваня во время следующего голосования на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций о китайском представительстве. Шэнь выразил пространные возражения против плана Государственного департамента относительно «двойного представительства», на основании которого могли бы быть сделаны попытки принять Пекин в ООН, не исключая Тайвань. Мне было очень трудно сосредоточиться на деталях, поскольку именно 1 июля был тот день, когда я должен был отправиться в свою поездку в Азию для тайного свидания в Пекине. Ни одно правительство не заслуживало того, что должно было произойти с Тайванем, и менее всего он сам. Он был преданным союзником; его поведение в отношении нас было примером, достойным подражания. Его представители, прежде всего его посол, вели себя с такой обыкновенной надежностью и тонким умом, столь характерным для китайского народа. Мне представлялась моя роль с Шэнем особенно мучительной, поскольку я знал, что вскоре его сугубо эзотерические дискуссии относительно процедурных маневрирований в ООН окажутся мелочью по сравнению с более важными событиями. Но я не мог сказать ему ничего, и на самом деле было важно, чтобы я вел себя, по возможности, нормально и бесстрастно, как обычно.

Мой дневник показывает, что я встречался не только с Шэнем, но и с советником президента Доном Рамсфелдом, мексиканским министром иностранных дел Эмилио Рабаса и индийским послом Л. К. Джха. У меня также состоялось три встречи с президентом в общей сложности на более чем два часа для просмотра моих справочных книг. Позже отчеты говорили о ночных встречах в гостиной Линкольна президента с задумчивым помощником по национальной безопасности и Государственным секретарем, совместно разрабатывавшими стратегию. Все это было по большей части рекламной ерундой. Меня позднее один журналист попросил дать интервью об этих встречах, и я умолял Холдемана спасти меня. Он согласился. «Тебе остается только врать», – признал он, добавив новую грань нравственному предписанию правдивости. На самом деле, хотя я беседовал с Никсоном, когда излагал китайское послание от 2 июня, мы редко встречались с президентом в гостиной Линкольна и никогда вместе с Роджерсом. Наши разговоры о китайской поездке почти всегда проходили в Овальном кабинете или в его укрытии в здании исполнительного управления. 1 июля мы обсуждали преимущественно влияние, которое открытие Китая могло бы оказать на советские подходы и на войну во Вьетнаме. Большую часть времени мы потратили на порядок, в каком могли бы быть проведены предстоящие встречи на высшем уровне с Китаем и Советским Союзом. Мы все еще ничего не услышали от Москвы относительно встречи в сентябре. Мы решили, что, каким бы ни был ответ, китайская встреча на высшем уровне станет первой.

Поездка повысила нервную чувствительность антенны Никсона в отношении публичных отношений и связанной с этим шумихи. Пойдя на принятие решений без консультации с исполнительными органами власти и конгрессом, Никсон чувствовал себя буквально голым, если бы что-то пошло не так. В принятии таких решений в одиночестве он был до чрезвычайности смел. Но в его сложной личности высокие мотивы постоянно воевали с менее благородными соображениями. Он очень хотел быть известен как первый американский руководитель, посетивший Пекин, поэтому он периодически просил меня изменить место моего собственного визита на любое другое в Китае. Я не знал, как все это преподнести как пакистанцам, так и китайцам. Мы и так уже вызвали подозрение, настаивая на секретности. Будучи не знакомыми с китайской безопасностью или внутренними процедурами согласования, мы, возможно, подтвердили бы эти подозрения, пытаясь назначать еще и место переговоров. Таким образом, я тянул с этим вопросом, как Никсон мог судить по письмам в Пекин, – каждое из них он видел до его отправки, и ни одно из них не предлагало другое место встречи. Я покинул Вашингтон, однако с наставлением найти другое место для моей встречи.

Еще одно пожелание Никсона состояло в том, чтобы коммюнике о моем визите не упоминало мое имя. Он хотел, чтобы его фамилия и Чжоу Эньлая были первыми в официальном китайско-американском документе. Он не объяснил, как можно объявлять о визите американского эмиссара в Пекин, не сообщив фамилию этого спецпосланника, если не стремиться получить в Китае репутацию полной непонятливости. Реальность позаботилась об этой проблеме. Никсон также хотел получить китайские заверения в том, что ни один другой американский политический деятель не будет приглашен до его визита. Я поднимал этот вопрос в косвенной форме перед Хилали, но решил отложить подобные просьбы до своего прибытия в Пекин, с тем большей готовностью, что никто из нас не имел ни малейшего представления о том, что мы увидим, когда прибудем туда.

Примерно за неделю до моего отправления я показал президенту информационный бюллетень, этакую подборку справочных материалов, которую я с моим коллективом составили вместе. Большой черный фолиант, которому дали кодовое название «Поло», предположительно по имени первого посетителя Китая европейского происхождения. Никсон внимательно изучил сопроводительный меморандум и исписал титульную страницу пометками от руки. Бюллетень начинался с «обзорного материала», в котором были изложены возможные цели Китая, связанные с моим приглашением, и наши цели в его принятии.

Несомненно, как утверждалось в моем документе, китайцы рассчитывали укрепить международное положение своей страны и подорвать положение Тайваня; вполне может быть внесен некоторый раздрай среди наших союзников; перед Советским Союзом возникнут новые сложности. Вполне может оказаться так, как предполагают многие эксперты, что главная цель Пекина состоит в том, чтобы убрать Соединенные Штаты из Азии; несомненно, какое-то преимущество могло бы быть достигнуто в рядах воинственно настроенных революционеров тем, что мы оказались бы униженными. Но в итоге я не считал, что такой курс вероятен или соответствует обстоятельствам, которые привели к моему визиту и приглашению президента. «Мы допустили, – говорилось в моем меморандуме, – что они действуют частично в ответ на советскую военную угрозу вдоль их границ, и им совершенно не нужно унижать нас, если они хотят нас использовать в том или ином виде в качестве противовеса Советам». Американский уход из Азии, к которому китайская пропаганда (и американские внутренние критики) призывала за последние годы, на самом деле не отвечает китайским целям тоже, поскольку создастся вакуум, который Советы могут попытаться заполнить. Китайцы должны понимать, что попытка давить на нас может вызвать достаточное сопротивление, чтобы ускорить американо-советский кондоминиум, которого они так сильно опасаются. Со временем, как утверждается в моем меморандуме, китайцы даже смогут оценить значение продолжающихся тесных американских отношений с Японией, которая принимает в китайских глазах угрожающие размеры как соперник и потенциальная угроза.

Вследствие этого я предлагал во время визита сосредоточиться на основах международного положения, которые привели к моему визиту, на совпадении целей, которые каждая сторона, как представляется, хотела бы подтвердить. В этих рамках я стану обсуждать международную роль Китая, какую-то степень понимания относительно неприменения силы в наших двусторонних отношениях, сокращение наших войск на Тайване и китайское видение Советского Союза. Я буду стремиться к некоторому умеренному воздействию на ситуацию в Индокитае, помня о том, что сам по себе факт встречи и последующего саммита приведет в значительной степени к деморализации Ханоя. Мы будем стремиться установить некую связь, не зависящую от третьих сторон. Без сомнения, мы столкнемся с синдромом Срединного царства, что мы варвары, пришедшие платить дань центру культуры и политики, но можем смириться с такими представлениями «в полной уверенности в нашем собственном месте в истории и национальной мощи».

Кроме того, подборка справочных материалов содержала большой проект вступительного заявления, тезисы по различным вопросам и обширные справочные материалы. Я не могу выразить словами, как внимательно Никсон изучал эти материалы, обычно он сосредоточивал внимание на сопроводительной записке и не обращал внимания на справочные материалы.

1 июля мы с Никсоном провели большую часть времени вместе за изучением комментариев, которые он набросал на титульной странице. Среди них была его неизменная жесткая риторика, с которой он отправлял меня с каждым поручением. Он хотел, чтобы я подчеркнул, что, если на него будут сильно давить, то он «ужесточит действия против Вьетнама». Он считал, что я должен держать в игре «возможный поворот в сторону Советов», демонстрируя тонкое понимание дипломатии «треугольника». Он хотел, чтобы я подчеркнул, что опасения Китая в отношении Японии лучше всего снимаются продолжающимся американо-японским альянсом. Не все вызывающие у Никсона озабоченность вопросы находились в плоскости высокой политики. Он также хотел, чтобы я вновь и вновь повторил то, что уже было передано через Хилали, – что он хочет «резко ограничить число политических гостей» перед любым президентским визитом. Он просил меня организовать отгрузку зерна перед его собственной поездкой, что могло бы успокоить его критиков из числа консерваторов. Выпуская пар своей неприязни по отношению к Пьеру Трюдо, он заметил, что будущие контакты или каналы с китайцами могут проходить где угодно, но только не через Оттаву. Большая часть из всего этого представляло присущие ему штампы, на исполнении которых Никсон никогда не станет настаивать, если мне удастся успешно организовать желаемый саммит. Никсон был слишком опытным, чтобы не знать, что мы можем все страницы исписать словами, но не будем в состоянии как-то сформировать и повлиять на события до встречи с китайцами.

Я вылетел с базы ВВС Эндрюс примерно в 20.00. Мне предстояло посетить Сайгон, Бангкок и Дели перед приземлением в Исламабаде, столице Пакистана и трамплину к моему настоящему пункту назначения. На каждой остановке, какой бы ни была тема нашего разговора, я старался заранее смягчить эффект от объявления, которое вскоре, как я знал, будет сделано. Говоря о дипломатии пинг-понга и нашем ослаблении торговых ограничений, я объяснял причины того, почему мы решили сделать шаги в направлении навстречу Китаю, подчеркивая в принципиальном плане необходимость глобального равновесия. Я сказал Индире Ганди, что мы будем продолжать выступать против неспровоцированного военного давления со стороны любого ядерного государства, как это сформулировано в доктрине Никсона. Нам следует подождать публикации мемуаров моих собеседников для того, чтобы узнать, было ли это впоследствии истолковано как двуличие или понято как единственное заверение, которое было позволено сделать в тех обстоятельствах.

Невоспетым героем этой поездки был Уинстон Лорд. Он не только контролировал важные подготовительные мероприятия, но также и должен был отслеживать распределение документов внутри моей команды. А это было весьма необычным заданием. В силу того, что имело место три уровня знания. Некоторые знали, куда я собираюсь и что должен сказать, когда прибуду туда. Другие знали о пункте моего назначения, но не знали о повестке, их задача состояла в том, чтобы помогать мне во время других остановок. Но были еще и те, кто не знал вообще ничего. Лорд должен был проследить, чтобы каждая группа получала документы и маршрутные листы в соответствии с уровнем их знания и не более того. И он должен был делать это, будучи уверенным в том, что справочные материалы для каждой остановки были составлены на конкретную дату, в соответствии с моими общеизвестными мягкими и характерно вежливыми указаниями. Ему удавалось сохранять уважение всех участников и собственную вменяемость, не самое плохое достижение этого путешествия.

Во время всей поездки я получал закрытые сообщения из Вашингтона, при помощи которых мой заместитель Ал Хэйг держал меня в курсе того, что на тот момент лихорадило Белый дом. Холдеман передавал президентский приказ, чтобы моя команда воздерживалась от высказывания сотрудникам Государственного департамента своего мнения о «Документах Пентагона». Когда я поинтересовался значением этого странного требования, стало ясно, что Холдеман просто выражает давнее беспокойство президента относительно лояльности моего аппарата; Никсон боялся, что они могут поддержать то, что он воспринимал как симпатию к официальным лицам Государственного департамента к тем, кто осуществил утечку документов. В течение нескольких часов после моего отбытия из города Роджерс показал, что он выучил некоторые бюрократические уроки. Он попытался воспользоваться моим отсутствием, чтобы получить добро президента на поездку Джо Сиско на Ближний Восток для участия в очередном раунде переговоров. На самом деле уже два эмиссара отбывали в Каир для предварительных контактов, когда поступила памятная записка от Роджерса. Это был совершенно очевидный маневр. Из Сайгона я послал телеграмму о том, что такая поездка сейчас только усилит напряженность на Ближнем Востоке и что ее следует отложить. Я предложил механизм назначения даты встречи СНБ по Ближнему Востоку на день вскоре после моего возвращения. Президент согласился.

Ожидание явно больше действовало на нервы тех, кто оставался в Вашингтоне, чем на нас, кто был занят делом. Постоянно я получал указания, повторявшие то, что мне уже говорилось бесчисленное количество раз перед отлетом: никаких имен в коммюнике, никаких других политиков в Китае до Никсона. Очередная волна паники докатила до нас, когда Белый дом узнал, что автор колонки Джеймс Рестон будет с визитом в Пекине как раз в то время, когда там буду и я. В свете такого «подозрительного поворота событий» мне посоветовали послать срочную депешу моим «хозяевам» (псевдоним китайцев, тонко подобранный, чтобы смутить радистов-связистов, поскольку Пекин был упомянут в начале того абзаца) во время моей следующей остановки (Дели), с просьбой к ним или отложить визит Рестона, или дать мне «необходимые гарантии». Я представить себе не мог, как отправлюсь в посольство Пекина в Дели, не привлекая внимания, по крайней мере, каких-нибудь индийцев. В такой ситуации я написал ответную телеграмму: «Что касается Рестона, то мои протесты не повлияют на решение хозяев. …Я уверен, что они смогут сохранить секретность, если захотят».

5 июля, когда я был еще в Бангкоке, Хэйг проинформировал меня о том, что Воронцов вручил долгожданный ответ Советов по поводу саммита. Они теперь предлагали отложить его с сентября 1971 года, как планировалось, на более поздний срок в этом году. Даже при этом было выдвинуто условие относительно продвижения на идущих переговорах и «предположения» о том, что за этот период не случится осложнений. В очередной раз Советы по глупости оказали нам огромную услугу, перехитрив самих себя. Ответ Кремля освобождал нас от сложности проведения двух параллельных встреч на высшем уровне. Москва не могла обвинять нас за то, что мы открылись первыми Пекину. Теперь мы могли завершать наш план с минимальными трениями.

Я телеграфировал Хэйгу, что не следует отвечать Воронцову и что посол Кеннет Раш в Бонне должен найти какой-нибудь предлог для того, чтобы избежать дальнейшего продолжения переговоров по Берлину до моего возвращения. Я заметил, что советский ответ «не следует считать чистой воды провалом», потому что теперь советскую встречу на высшем уровне можно провести позже при более благоприятных психологических обстоятельствах. Никсон бы вне себя от советского ответа и искал способы отомстить. Я отсоветовал демонстрировать какое-то негодование или вообще как-то реагировать. Если мы сыграем в «классную продуманную игру», возможен благоприятный исход. Мы не могли себе позволить роскошь «уйти в пике». Следующие десять дней, как я был убежден, дадут нам более эффективный ответный удар, чем любой официальный ответ.

На таком фоне дурных предчувствий в Вашингтоне и маневрирования сверхдержав я направился в Исламабад. Мое пребывание было тщательно спланировано неутомимым Фарлэндом при посредстве секретных телеграмм ЦРУ. Кодовые имена, которые могли обмануть пятилетних на три минуты, использовались при любой возможности (мое было «руководитель»). Одна проблема состояла в том, как избавиться от протокола, присущего визиту на высоком уровне. Изначально мы исходили из того, что Яхья Хан для видимости пригласит меня на одну из горных станций для спокойной беседы. В этом было свое неудобство, состоящее в том, что мне пришлось бы планировать остановку на три дня. В накаленной атмосфере гражданской войны в Восточном Пакистане и потока бенгальских беженцев в Индию, оставаться на день дольше в Пакистане, чем в Индии, значит дать повод для разговоров о фаворитизме и предпочтении Пакистана, с соответствующими отзвуками в Дели, среди нашей бюрократии, в СМИ и, прежде всего, в конгрессе. Яхья Хану понадобится исчезнуть на два дня, что увеличивало риски утечки с пакистанской стороны. И в любом случае было совершенно неуместно использовать главу государства исключительно в целях прикрытия.

Поэтому я предложил опубликовать график, согласно которому у меня будет только двое суток с 8 по 10 июля, приблизительно столько, сколь я находился в Индии. По прибытии я сошлюсь на боли в животе. В аптеке посольства запросят лекарства. Мое недомогание усилится до того времени, когда Яхья Хан не пригласит меня за обедом использовать президентский дом отдыха в Натхиягали в горах для выздоровления. Под этим предлогом я мог добавить дополнительно еще один день к моему пребыванию в Пакистане и исчезнуть на два дня в Пекин. И все равно все было не так просто, как могло показаться. Если я «заболел», как мы могли помешать врачу посольства поспешить позаботиться обо мне? И как можно удержать посольских сотрудников, годами натренированных на внешнеполитической службе, не быть на побегушках у президентских эмиссаров 24 часа каждый день? Наш гениальный посол нашел решение, которое лучше всего сам он смог обобщить в собственной секретной телеграмме: «Посольский врач больше не представляет проблему. Он уезжает 6 июля. Посольская медсестра вполне управляема при таких обстоятельствах и не станет пытаться навязывать свои услуги. Заместитель посла отправляется в отпуск 7 июля; директор отделения Агентства по международному развитию США отправляется в отпуск с отбытием из страны 2 июля. Все остальные находятся под контролем». Это был почти стопроцентно первый случай в долгой и блистательной истории дипломатической службы, когда посол гордился тем, что отправил все ключевые фигуры из города на время визита представителя президента и что он был отмечен Вашингтоном за свою предусмотрительность. (Боги решили наказать меня за человеческую самонадеянность; в Дели у меня действительно разболелся живот, и я был вынужден терпеть молча, чтобы не пострадало мое достоинство, когда мы прибыли в Пакистан.)

Наш план даже предусматривал возможность разоблачения. В таком случае должно было быть опубликовано простое заявление Белого дома примерно следующего содержания: «Д-р Киссинджер встречается с руководителями Китайской Народной Республики по их просьбе. После возвращения д-ра Киссинджера и доклада президенту будет сделано заявление». У меня не было иллюзий, что такое облегченное заявление успокоило бы поднявшийся шум.

Мой визит в Исламабад шел точно по сценарию. В резиденции посла Фарлэнда состоялся второй завтрак с участием тех, кто оставался в посольстве, встреча с президентом Яхья Ханом, брифинг в посольстве, а затем вновь частный обед с Яхья Ханом и старшими помощниками. Возможно, я был виновником последнего приятного дня у Яхья Хана перед тем, как его свергли. Яхья Хан увлекся детективной атмосферой «казаков-разбойников» нашего предприятия. Он лично изучил каждую деталь моего тайного отъезда. Он предоставил все возможности своего правительства в наше распоряжение и дал мне доверенного личного пилота. Он не просил ничего взамен – вопреки утверждениям многих средств массовой информации того времени. Его любезность не была отплачена той же щедрой монетой от нашего правительства во время беспорядков в Восточном Пакистане. Яхья Хан был грубоватым, прямым солдатом с ограниченным воображением, оказавшимся вовлеченным после потрясений в Восточном Пакистане в события, к которым его не подготовил ни его опыт, ни обучение. Он совершил серьезнейшие ошибки. И, тем не менее, оказал огромную услугу нашей стране. И в анналах истории должно быть отмечено, что он вел себя с нами честно.

Во время обеда в мою честь Яхья Хан начал выполнять наш план. Моя боль в животе стала темой общего разговора. Яхья Хан громко объявил, что жара в Исламабаде помешает моему выздоровлению; настоял на том, чтобы я поправлялся в Натхиягали, частном поместье по соседству с президентским домом для гостей в горах над городом Мерри. Когда я стал возражать, он принялся утверждать, вопреки всем свидетельствам истории, на том, что в мусульманской стране решающими являются пожелания хозяина, а не гостя. Он был так убедителен, что один из моих агентов секретной службы, который подслушал разговор, немедленно организовал для своего коллеги посещение горной станции в «передовой группе». Около полуночи тот агент позвонил, сильно сокрушаясь; он осмотрел внешний вид гостевого дома и нашел его неподходящим. Ничего не оставалось делать, как попросить пакистанцев задержать незадачливого агента в Натхиягали вплоть до моего возвращения из Пекина.

В одном из последних сообщений из Сан-Клементе до моего убытия меня информировали о том, что президент наконец-то – 8 июля – проинформировал своего Государственного секретаря о моей поездке в Китай, представив это так, что визит стал результатом решения, сделанного в последнюю минуту, в ответ на приглашение, которое я получил, находясь в Пакистане. Мне было также сказано по закрытому каналу за несколько часов до отлета в Пекин иметь в виду, что эксперты по связи с общественностью считают 22.30 вашингтонского времени 15 июля оптимальным временем для любого объявления. И в заключение меня предупреждали о том, что Мел Лэйрд, находясь в Токио, любезно объявил на японской пресс-конференции, что он не возражает против независимого японского ядерного потенциала и что переговоры о договоре ОСВ подтвердят стратегический паритет, который мог бы придать стимул для японской ядерной программы.

Ничто из этого не могло охладить мое возбуждение и предвкушение, когда я уходил спать примерно в 23.00 после обеда с Яхья Ханом. Единственный раз, находясь на этом посту, я страдал бессонницей. Я попытался представить, что будет впереди. Впервые тоже у меня было чувство неуверенности в плане такой важнейшей миссии в незнакомой мне столице, где я буду отрезан от всех видов связи.

В 3.30 ночи 9 июля я встал в доме приема гостей в Исламабаде и очень рано позавтракал. В 4.00 часа утра меня и моих спутников отвезли на пакистанских военных машинах в аэропорт на авиабазе Чаклала в сопровождении секретаря по международным делам Султана Хана. Мои помощники Уинстон Лорд, Джон Холдридж и Дик Смайсер сопровождали меня, как и агенты секретной службы Джон Д. Реди и Гэри Маклеод. По предложению Фарлэнда у меня была шляпа и солнцезащитные очки, чтобы гарантировать, что никакой случайный прохожий не узнает меня – совершенно невероятный случай в такой ранний час в Исламабаде, в котором вряд ли мое имя было так уж хорошо знакомо. Самолет «Боинг-707» пакистанских международных авиалиний (ПМА) стоял в ожидании на военной стороне аэропорта. Самолет совершил испытательный полет в Пекин 6–7 июля и вернулся с китайскими штурманами, которые должны были сопровождать рейс 9 июля. Они оставались на борту самолета и вне поля зрения до тех пор, пока мои сотрудники и я не прибыли. Самолетом управлял личный пилот Яхья Хана, которого проинформировали об опасности перехвата радиосообщений и который соответственно был осторожен в этом плане. Мой собственный самолет был припаркован в гражданской части аэропорта Чаклала, вне пределов видимости «Боинга» ПМА и на виду любых случайных журналистов или сотрудников посольства.

Перед отлетом я написал от руки короткую телеграмму Хэйгу с подтверждением того, что я понял предпочтительное время публикации сообщения о путешествии Никсона. Я проинформировал Сан-Клементе о том, что китайцы направили не просто трех штурманов, но и высокопоставленную делегацию из четырех человек, чтобы сопровождать меня в пути. Президент Яхья Хан сказал мне, что китайцы были «очень обижены» американским упорством в отношении секретности и, возможно, будут настаивать на полном объявлении. «Вылетаю в прекрасной форме». Этими словами заканчивалось мое сообщение. В 4.30 утра мы уже летели в Пекин, расстояние в пути 4 тысячи километров, время в пути 4 часа 45 минут.

Через несколько часов, в 8.00 утра 9 июля, когда я уже приближался к Пекину, вступил в силу план прикрытия. Фальшивый автомобильный кортеж проследовал без меня в трехчасовое путешествие на 80 километров в Натхиягали; среди пассажиров были посол Фарлэнд, мой помощник Дэвид Гальперин, два других агента спецслужб и пакистанский помощник М. М. Ахмед. Хал Саундерс (который был ознакомлен с планом) оставался в Исламабаде для обсуждения двусторонних вопросов с пакистанскими официальными лицами и реагирования на возникновение чрезвычайных ситуаций. В 9.00 утра следующего дня (когда я уже был в Пекине почти 24 часа) Дэвид Гальперин из Натхиягали позвонил Халу Саундерсу в Исламабад, чтобы «проинформировать» его о том, что мне нужен еще один день отдыха, и отменить все мои встречи. Гальперин также позвонил пилоту моего официального самолета и попросил, чтобы он оформил все необходимые изменения в плане полета. Посольство получило указание отправлять телеграммы в оставшиеся на пути остановки – Тегеран (краткая остановка для дозаправки), Париж, Сан-Клементе, а также в Вашингтон – информируя их о моем «пересмотренном графике».

Первым человеком, которого я увидел ранним утром на борту «Боинга» ПМА в аэропорту Чаклала был Чжан Вэньцзинь, заведующий отделом Западной Европы, Америки и Океании китайского министерства иностранных дел, которого Чжоу Эньлай в знак важности, с которой он относился к визиту, направил его сопровождать меня в Пекин. (Вероятно, в соответствии с теорией о том, что все представители Запада выглядят одинаково, китайское министерство иностранных дел собрало Западную Европу, обе Америки, Австралию и Новую Зеландию в одном отделе.) Выглядя как испанский гранд с картины Эль Греко, – хотя, конечно, одетый во френч стиля Мао, – Чжан сочетал строгую элегантность и скрытый ум. Его владение английским языком было впечатляющим. Он редко говорил на нем, однако его знание помогало ему во время работы над выработкой документов. Он приветствовал нас, как будто это было вполне естественное дело в мире для высокопоставленного китайского дипломата лететь за 4 тысячи километров, чтобы сопровождать капиталистическое официальное лицо к месту пребывания правительства, объявившего себя источником мировой революции.

С ним была переводчица Тан Вэньшэн – знаменитая Нэнси Тан – родившаяся в Бруклине и поэтому говорившая на великолепном американском английском. Я поддразнивал ее, говоря, что в силу того, что она родилась в Америке, ей, в отличие от меня, не запрещено конституцией стать президентом. Такая перспектива вряд ли прельщала ее; интеллект и живость долгое время скрывали ее фанатичную идеологическую приверженность. Она считала себя больше чем просто переводчиком, в нескольких случаях она не колебалась вступать в спор с Чжоу Эньлаем в нашем присутствии. Третьим членом группы Чжана была Ван Хайжун, сотрудница МИД. Говорили, что она племянница или внучатая племянница Мао, робкая, мягкая особа с взглядом пугливой лани. (Обе женщины окажутся на всех моих встречах с Мао, как и на встречах с Чжоу.) Четвертым членом был Тан Лунбинь из протокольного отдела МИД.

Я никогда не встречался с китайскими коммунистами; не встречались с ними, должен добавить, и члены моей команды секретной службы, которым не сказали о пункте моего назначения и которых чуть не хватил инфаркт в связи с увиденным. Их обязанность состояла не просто в полете в иностранном самолете, – что само по себе противоречило всем принципам их подготовки, – но в самолете, угнанном группой китайских коммунистов в направлении, к которому не было проведено подготовки «передовой» группой и в котором у них не будет возможности выяснить, кто представляет угрозу безопасности. Джон Д. Реди и Гэри Маклеод выполняли свои обязанности и держались мрачно рядом со мной, куда бы нас ни вели. Они даже настаивали на присутствии на встречах с Чжоу Эньлаем. (Позднее китайцы исключили сотрудников охраны.) Они охраняли две наши тяжелые сумки с секретными материалами, таская их повсюду, в том числе и на прием пищи или в поездку в Запретный город. Они вели себя так, будто могли противостоять всем 800 млн китайцев.

Срединное государство: первая встреча с Чжоу Эньлаем

Не часто бывает так, что кому-то удается пережить вновь в зрелом возрасте способность юности как бы остановить время; это придает каждому событию тайну новизны, дает возможность наслаждаться каждым моментом жизни в силу его неповторимости. А по мере взросления мы утешаемся чем-то уже привычным, реакция на что становится чисто механической. В той же мере, когда мир делается все более обычным, этакой рутиной, время словно ускоряет свой ход, а жизнь становится похожей на калейдоскоп, казалось бы, взаимозаменяемых переживаний. Только какое-то поистине экстраординарное явление, как новое, так и трогательное, как необычное, так и всеохватное, восстанавливает невинность прежних лет, когда каждый день казался драгоценным приключением в определении смысла жизни. Именно так и было со мной, когда самолет пронесся над покрытыми снегом Гималаями, влетая в небеса розоватого оттенка, озаряемые встающим солнцем. Мы летели очень близко к К2 (Чогори), второй высочайшей вершине мира. Я всегда относил Китай к числу густонаселенных стран мира, считал страной с хорошо обработанной землей, однако мы летели несколько часов над бесплодными пустынями, испещренными оазисами. Уинстон Лорд горд тем, что стоял впереди всех в самолете, когда тот пересек границу и, таким образом, технически оказался первым официальным американцем, попавшим в Китай.

Мы с китайцами сели вокруг стола и вели непринужденную беседу, как будто никогда не было и дня перерыва в контактах между нашими странами; не было ничего, что напоминало бы о злобной брани, которая еще вчера была в порядке вещей во всех общественных дебатах наших стран. Китайцы осторожно выясняли причины нашей настойчивости на секретности. Стыдимся ли мы признать, что встречаемся с китайскими руководителями? Неуважение Джона Фостера Даллеса, проявившееся в отказе пожать руку Чжоу Эньлаю на Женевской конференции 1954 года по Индокитаю не было забыто. На это была сделана ссылка во время этого полета, а также по разному поводу в течение последовавших дней и во время последовавших визитов. Я сказал Чжану, что целью моей поездки является объявление о новом периоде в наших отношениях, но что лучше всего, если мы вначале согласимся в целом по контексту. Он ответил, что премьер Чжоу Эньлай будет готов затронуть все темы.

Мы приземлились на военном аэродроме в пригороде Пекина в полдень, в 12.15 по пекинскому времени, пятницы 19 июля. Нас встречал маршал Е Цзяньин, один из самых старейших членов китайского политбюро и заместитель председателя государственного комитета обороны, Хуан Хуа, недавно назначенный посол в Канаде (позже первый посол Китая при ООН и еще позднее министр иностранных дел), Хань Сюй, исполняющий обязанности шефа протокола (позднее заместитель главы китайской миссии связи в Вашингтоне), и еще один переводчик, Цзи Чаочжу, который изучал химию в Гарварде, а потом занялся совсем другими делами. Он находился с Мао и Эдгаром Сноу во время упомянутого парада.

Маршал Е Цзяньин отвез меня в город в огромном лимузине с опущенными занавесками. Выглядывая из-за занавески, я усмотрел широкие чистые улицы, движение по которым было не очень интенсивным, если не считать велосипедистов. Мы пересекли огромную площадь Тяньаньмэнь. Мы направлялись в правительственную резиденцию для гостей, прибывающих с государственным визитом, где было расположено много гостевых домов на территории огороженного парка в западной части города. Как мне сказали, в этом парке находилось озеро, в котором император ловил рыбу. Каждый из многих гостевых домов располагался на маленьком полуострове, связанном с соседним небольшим элегантным мостом. Весь комплекс передавал чувство чрезвычайного простора и покоя, нарушаемого только вниманием часовых, появляющихся из укрытия за кустом, когда кто-то пытался пересечь мост. (Позже часовые стали менее заметны, и весь парк стал доступен для гостей.)

Дома были наследием периода советского влияния; они были выстроены в тяжелом, помпезном викторианском стиле, который в коммунистических странах подтверждает высокий статус. В гостиной, заставленной массивными креслами и диванами, составляющими четырехугольник, маршал Е предложил нам чувствовать себя как дома и предложил нам чай, который и выпил вместе с нами. На подъезде к правительственной резиденции он извинился за то, что не может оказать мне достойный открытый прием; но это будет исправлено, когда президент посетит Пекин (предсказание, которое не было на самом деле полностью выполнено). Маршал пригласил нас поесть и предложил нам такое разнообразие и обилие блюд, что это заставило меня высказать предположение нашим хозяевам, что когда-то тысячи лет назад китаец был обвинен в том, что уморил голодом какого-то важного гостя, и они теперь полны решимости не допустить, чтобы такое повторилось вновь.

Чжоу Эньлай приехал в 16.30. На его изможденном выразительном лице доминировали глаза с пронзительным взглядом, передающим такое сочетание интенсивности и ответной реакции, осмотрительности и спокойной уверенности в себе. На нем был безупречно сшитый серый китель в стиле Мао, простой и вместе с тем очень элегантный. Он двигался с изяществом и достоинством, заполняя комнату не физическим доминированием (как это делали Мао или де Голль), а аурой контролируемого напряжения, железной дисциплины и самоконтроля, как будто он был сжатой пружиной. Он распространял атмосферу легкой непринужденности, которая не должна была, однако, обмануть внимательного наблюдателя. Быстрая улыбка, понимающее выражение, явно означавшее, что он понимает английский даже без перевода, ощутимая настороженность – все это были черты человека, который сгорел в нем самом, иссушая его полвека жизненно важным значением умения владеть собой. Я встретил его у дверей в гостевой дом и демонстративно протянул свою руку. Чжоу быстро улыбнулся в ответ и принял рукопожатие. Это был первый шаг для того, чтобы наследие прошлого осталось в прошлом.

В отличие от Мао Цзэдуна Чжоу Эньлай жил за границей; родившись в семье представителей среднего класса в 1889 году, он был блестящим студентом, учился и работал во Франции и Германии в 1920-е годы. Когда я встретил его, он был в числе руководителей китайского коммунистического движения уже почти 50 лет. Он участвовал в Великом походе. Он был единственным премьером в Народной Республике – в течение почти 22 лет, – из которых девять лет он еще был и министром иностранных дел. Чжоу вел переговоры с генералом Маршаллом в 1940-е годы. Он был исторической личностью. Одинаково хорошо разбирался в философии, мог вспоминать о прошлой жизни, делать исторический анализ, осуществлять тактический зондаж и демонстрировать юмор и остроумие. Он очень хорошо оперировал фактами, особенно поражали его знания американских событий и, собственно говоря, моей собственной биографии. Было мало пустого как в его словах, так и в его движениях. Все это отражало внутреннюю напряженность человека, озабоченного, как он сам подчеркивал, бесконечными ежедневными проблемами 800-миллионного народа и усилиями по сохранению идеологической веры для следующего поколения. Одна мысль, как пригласить президента Никсона таким образом, чтобы соответствовать всем этим озабоченностям, со всей очевидностью, была делом, требующим проявления каких-то эмоций и представлявшим определенную трудность для него.

И все явно потому, что для китайцев наше прибытие имело даже еще большее значение, чем для американской стороны. Для нас это было начало выгодного нового поворота в международных отношениях. Для китайцев это должен был быть личный, интеллектуальный и эмоциональный кризис. Они начинали с небольшой раскольнической группы, не имевшей надежд на победу, выдержавшей Великий поход, воевавшей с японцами и в гражданской войне, выступавшей против нас в Корее, а затем бросившей вызов Советам и навязавшей сами себе «культурную революцию». И вот они здесь – общаются с заклятым врагом последних 25 лет, когда мы вмешались в то, что они назвали «освободительной войной» на их собственных границах, – разыгрывая столкновение философских противоречий. Эта нравственная двойственность отражалась в характерной для Чжоу черте определенной задумчивости, в эпизодической шизофрении его представления, в рваном ритме, в котором было составлено объявление о моем визите, усеянное эпическими байками о Великом походе и отчетами о вдохновляющем руководстве со стороны Мао Цзэдуна. И, тем не менее, было в Чжоу также что-то от внутренней безмятежности, что позволяло ему, как вскоре сам узнаю, воздерживаться от мелочного маневрирования, которое было присуще нашим переговорам с другими коммунистами. Все наши встречи во время этого и последовавших визитов продолжались по нескольку часов (заседания от пяти до семи часов были в порядке вещей); и, тем не менее, он никогда не демонстрировал какого-либо нетерпения или показывал вид, что у него есть еще какие-то другие дела. Нас никогда не прерывали телефонными звонками или иными бюрократическими нуждами, естественными при управлении таким огромным государством. Я, бывало, шутил, что высокопоставленные официальные лица в Вашингтоне не смогли бы высвободить столько свободного времени, даже если настанет Второе пришествие.

Чжоу Эньлай мог также продемонстрировать чрезвычайную личную любезность. Когда младшие члены нашей группы заболели, он посещал их. Несмотря на разницу в наших протокольных постах, он настаивал на том, чтобы наши встречи чередовались и проводились то в моей резиденции, то в здании ВСНП, чтобы он приезжал ко мне столько же раз, сколько и я к нему. После того как мы остановились на Париже как нашем будущем месте контактов, Чжоу, тем не менее, предложил, чтобы мы продолжали эпизодически использовать пакистанский канал, потому что «у нас в Китае есть поговорка, что не стоит разрушать мост после того, как перейдешь по нему».

В одном случае (в июне 1972 года) я сказал ему, что солдаты, которые выходили на мосты, соединяющие разные гостевые коттеджи, заставляют меня чувствовать себя подобно водопроводчику из романа Кафки «Замок», который, будучи вызванным, почему-то не получил доступ туда, куда его вызывали, и потратил всю свою жизнь на то, чтобы попасть внутрь, забыв совершенно о том, зачем его призывали[248]. Я не знаю, почему я хотел пройти по мосту, но знаю, что прошел. Чжоу рассмеялся, но ничего не сделал во время той поездки. Моя следующая поездка состоялась в феврале 1973 года. В последнюю ночь пребывания, когда я упаковывал свои вещи, сотрудница из протокола постучала в мою дверь и сказала мне, что премьер приглашает меня на частную беседу. Нас отвезли на машине на другую сторону озера, где Чжоу Эньлай и я проговорили до трех часов ночи. Когда я уже собрался уходить, он неожиданно сказал по-английски: «Давайте прогуляемся». Продолжая разговор, мы пересекли два моста, затем он сел в свою машину, которая сопровождала нас, и уехал. Это был необычный жест.

Даже китайцы, как представляется, относились к нему с особым почтением, видя в нем из всех своих руководителей особые человеческие качества. Во время визита в конце 1975 года я спросил молодую переводчицу о здоровье Чжоу Эньлая. Слезы брызнули у нее из глаз, когда она сказала мне, что он серьезно болен. Не случайно, что после смерти его так горько оплакивали или что необычные выражения стремления к большей свободе, которые появились в Китае в конце 1970-х годов, привели к воспоминанию и восхвалению его имени.

Чжоу Эньлай, если говорить коротко, был одним из двух или трех производящих самое глубокое впечатление людей, которых я когда-либо встречал. Учтивый, бесконечно терпеливый, чрезвычайной умный, тонкий, он вел наши дискуссии с легкой грацией, проникавшей в самую суть наших новых отношений, как будто бы не было иной разумной альтернативы. Проблема сведения вместе двух обществ, таких чуждых друг другу по идеологии и истории, была весьма значительной. Житейская мудрость обычно советует устранять особенные причины напряженности: но тут была одна причина напряженности – Тайвань, – которая не позволяла достичь быстрого решения, в то время как остальные были слишком обыденными, чтобы создавать основы длительных отношений. Ответ состоял в обсуждении основных принципов: восприятия глобальных и особенно азиатских дел таким образом, чтобы разъяснить наши цели и перспективы и тем самым навести мосты и преодолеть пропасть взаимного незнания друг друга. Именно по той причине, что мало что можно было сделать на практике, элемент доверия должен был появиться на основе дискуссий по концептуальным вопросам. Чжоу Эньлай и я провели часы вместе, существенным образом придавая осязаемые формы нематериальным признакам нашего взаимного понимания.

Чжоу задал тон в первые полчаса нашей встречи. Я приготовил большое и слегка педантичное вступительное слово, цитируя факты из истории американо-китайских отношений, которая привела к нынешней встрече. В конце вступительной части я сказал в попытке красноречия: «многие гости приезжали на эту прекрасную, а для нас загадочную землю». Чжоу поднял руку: «Вы обнаружите, что никакая она не загадочная. Когда вы станете знакомы с ней, она уже не будет такой загадочной, как вам представлялось до этого». Я был потрясен, но Чжоу Эньлай был, несомненно, прав. Нас волновали не двусторонние вопросы между нами, – по крайней мере, с самого начала. Нам нужно было создавать доверие; устранять таинственность. В этом была его основная цель в работе со мной, как моя, с ним.

Случилось так, что беседы между Чжоу и мной были длиннее и глубже, чем с кем-либо из других руководителей, с которыми я встречался, находясь на государственной службе, за исключением, может быть, Анвара Садата. Два идеологических противника представляли каждый свою точку зрения на мир с откровенностью, которая редко возникает между союзниками, и глубиной, которую можно ощущать только в присутствии великого человека. Во время моего первого визита я провел 17 часов в беседах с Чжоу Эньлаем. С каждым последующим визитом во время его пребывания на посту премьера мы проводили от шести до десяти часов вместе ежедневно с перерывом только на еду. И даже тогда беседа носила философский, юмористический, просветительский характер. То же самое повторилось, когда Никсон посетил Китай. Так была создана структура, выдержавшая множество ударов и ставшая одним из фундаментов современных международных отношений.

Влияние личности на события никогда не бывает легко определить. Конечно, Китай и Соединенные Штаты сошлись вместе в силу необходимости. Меня привела в Пекин не абстрактная добрая воля, это было совпадение интересов; благоприятствовало развитию наших отношений не личная дружба с Чжоу Эньлаем, а совместно ощущаемая опасность. Но тот факт, что эти интересы были ясно увидены и прочувствованы, в связи с чем были предприняты активные действия, имел место благодаря руководству, которое – с обеих сторон – умело использовало минимум представленных возможностей. То, что Китай и Соединенные Штаты станут искать сближения в начале 1970-х годов, было заложено в мировой обстановке того времени. Но то, что это случится так быстро и будет развиваться так естественно, произошло благодаря, ни много ни мало, яркой личности и исключительному восприятию китайского премьера.

Разумеется, мы использовали друг друга; в этом в какой-то мере и состоит цель дипломатии. Но еще одной ее целью является создать совместимость намеченного. Только любитель или неуверенный в себе человек думает, что может постоянно переигрывать своего партнера по переговорам. Во внешней политике никогда не следует забывать, что действие происходит, циклично повторяясь, а по последующим вопросам с теми же самыми людьми. Обман приводит к жертвованию структурой ради временной выгоды. Надежность – вот в чем состоит цементирующая составляющая международного порядка среди оппонентов, мелочность и низость – враг постоянства. Это Чжоу Эньлай усвоил, и это помогло нам достичь не идентичных целей, но сравнительного анализа того, что необходимо для использования международного равновесия ради нашей общей выгоды в данный конкретный момент истории.

Чжоу Эньлай никогда не боролся за то, чтобы заработать мелкие очки. Я вскоре понял, что лучше всего иметь дело с ним, представив разумную позицию, объяснив ее во всех деталях, а затем твердо следовать ей. Иногда я доходил даже до того, что давал ему посмотреть внутренние материалы, которые подтверждали наши выводы. Чжоу действовал аналогичным образом; самоубийственным методом была острая торговля по типу баш на баш. В одном случае при обсуждении шанхайского коммюнике я высказал возражение против двух предложений в разделе коммюнике, объяснявшем китайскую точку зрения. Хотя мы не несли ответственность за то, что говорили китайцы, я считал, что возникнут противоречия в совместном коммюнике. В ответ я предложил отказаться от двух предложений, излагающих американскую позицию. «Оставьте ваши два предложения для президента, если хотите, – сказал Чжоу нетерпеливо. – Мне они не нужны. Вам нет нужды торговаться; все, что вам следует сделать, так это убедить меня, почему наш язык вас смущает». Он умел держать слово; наиболее выбивающиеся из общей линии пассажи исчезли из китайского текста. (Но ничто не пропадает в Китае; два месяца спустя они объявились снова в китайском выступлении в ООН, но тогда это был односторонний документ, и мы могли просто эти предложения проигнорировать.)

У меня не было иллюзии относительно системы, которую представлял Чжоу Эньлай, и я не сомневался в том, что ради достижения своих целей он может быть грозным противником так же, как он мог быть обворожительным партнером по переговорам. Новое общество в Китае было завоевано огромной, на мой взгляд, чрезмерно высокой ценой. Жертвы в плане свободы, непосредственности, культуры, семейного уклада, казалось мне, зашли далеко за пределы того, что любая группа лидеров имеет моральное право навязывать своему народу. Китайцы были хладнокровными практиками в проведении силовой политики, совсем не похожие на романтиков-филантропов, какими их себе представляли в западных интеллектуальных кругах. И все же, когда Чжоу Эньлай умер, я почувствовал большую печаль. Мир окажется менее ярким, перспективы будут не так ясны без него. Никто из нас никогда не забывал о том, что наши отношения носят по существу двусмысленный характер, или упускал из виду возможность того, что по историческим меркам пути наших двух стран могут идти параллельно на протяжении лишь мимолетного мгновения. После этого они вполне могут разойтись и пойти в обратных направлениях. Но если такой день наступит, китайцы пойдут на конфронтацию с такой же решимостью и практичностью, с какой они осуществляли сотрудничество, когда это отвечало их интересам. Но одной из наград в моей жизни на государственной службе было то, что в момент, каким бы кратким он ни был по безжалостным историческим меркам, я мог работать с великим человеком, преодолевая идеологические барьеры в бесконечной борьбе государственных мужей во имя спасения какого-то постоянства от незначительности человеческого предвидения.

Чжоу Эньлай и я начали наш первый разговор во второй половине дня 9 июля в моем гостевом доме, примерно через четыре часа после нашего прибытия в Пекин. Мы смотрели друг на друга через покрытый зеленой тканью стол, неудобно сидя в плетеных креслах типа тех, что можно найти на старомодных летних курортах. От него по обе стороны сидели маршал Е Цзяньин, Хуан Хуа и Чжан Вэньцзинь. Холдридж, Смайсер и Лорд составляли мою команду, все мы были под неотрывным оком агентов секретной службы Реди и Маклеода, которые не собирались бросить меня на милость не прошедших проверку иностранцев. Передо мной на столе лежал толстенный том справочных материалов, к которому я больше не обращался после того, как Чжоу сам истолковал мое вступительное слово. Чжоу, как всегда, использовал только один листок бумаги с написанными несколькими словами на нем, предположительно, общие темы, которые он хотел бы обсудить.

Мы оба пришли к единому выводу, что самым важным результатом этой первой встречи должно было бы стать понимание каждой стороной фундаментальных интересов другой стороны. И если мы пришли к правильному выводу, то настоятельная потребность, которая свела нас вместе, предопределит направление наших будущих отношений при условии, что ни одна из сторон не попросит другую сторону сделать то, что ее ценности или интересы запрещают делать. Замешенный на такой основе ход бесед, характер которых представлялся в виде легкого подшучивания и использования художественных образов, как будто это был диалог между двумя профессорами политической философии, почти заставил забыть, что наказанием за ошибку стало бы продолжающаяся изоляция одной стороны и обострившиеся международные проблемы для другой. Неудавшаяся миссия повышала бы риски для Китая. Это бесспорно придало бы смелости Советам. Это привело бы к дискредитации нас на родине. И это легко превратило бы отступление из Индокитая в бегство. Хотя мы оба знали, что теряет каждый из нас, и, несмотря на срок в 48 часов, который нельзя было нарушить, – я должен буду вновь появиться в Пакистане в пределах этого времени, чтобы не вызывать подозрений, – ни один из нас на этой первой встрече не ставил под сомнение вопрос, которым будет определяться характер моей поездки: речь шла о нашей способности согласиться на президентский визит. Мы оба действовали так, как будто это было второстепенным легкорешаемым делом. Торопя друг друга с учетом поджимающих сроков, мы оба пытались продемонстрировать, что у нас есть другие варианты. Проявляя вежливость, делая философские отступления и периодически демонстрируя юмор, мы пытались передать то, что мы все еще можем отыграть назад, что мы еще не перешли Рубикон. И, тем не менее, мы уже знали, что Рубикон уже перейден, нам ничего не оставалось делать, как идти вперед.

О президентском визите было сказано кратко нами обоими в самом начале, а затем мы не возвращались к этой теме вплоть до конца второго дня, примерно за 18 часов до моего отбытия. Вместо этого Чжоу затратил какое-то время нашей первой встречи, которая длилась почти семь часов (включая обед), высказывая свое общее согласие с концепциями, заложенными в речи Никсона в Канзас-Сити 6 июля. Я оказался несколько в невыгодном положении, поскольку был не в курсе ни самого факта, ни содержания речи, что подтвердило непреложную истину: даже самые тщательные приготовления могут дать слабину в результате какого-то случая. На следующее утро Чжоу широким жестом вручил мне вместе с завтраком текст на английском языке с его собственными пометками и просьбой вернуть этот экземпляр, поскольку он был у него единственным. Оказалось, что это были совершенно случайные замечания, сделанные президентом на встрече с руководителями средств массовой информации Среднего Запада, собранных на брифинг по вопросам внутренней политики, устроенный членами кабинета министров и помощниками из Белого дома. Никсон и ошеломил, и заинтриговал собравшихся руководителей, обсуждая «широкий контекст» «отношений между этими (внутренними) программами и проблемами, которые стоят перед Америкой в мире». Побуждаемый своим внутренним возбуждением по поводу того, что, как он знал, скоро произойдет, Никсон похвалил кабинет как «креативный, они работают продуктивно, они одни из самых способных людей в мире». Именно в силу этого было «важно, чтобы эта администрация предприняла первые шаги в направлении прекращения изоляции материкового Китая от мирового сообщества». Он видел впереди мир из «пяти великих сверхдержав (Соединенные Штаты, Западная Европа, Япония, Советский Союз и Китай), взаимоотношения между которыми станут определять структуру мирной ситуации нашего времени. Чжоу отверг термин «сверхдержава». Китай ни за что не станет играть в такие игры. Это было верно и разумно; Китаю мы были нужны как раз в силу того, что у него не было сил для того, чтобы одному составлять баланс Советскому Союзу.

Чжоу и я по молчаливому согласию не поднимали спорные вопросы на всю катушку. Тайвань был упомянут только коротко во время первого заседания. Больше времени было отведено моему объяснению нашей политики в Индокитае, акцент был сделан при этом на секретные переговоры с Ле Дык Тхо, которые, как представлялось, в какой-то непродолжительный момент продемонстрировали вероятность прорыва. (Мы должны были собраться на следующую встречу с Ле Дык Тхо всего лишь через несколько дней.) В то время как Советы выставляли напоказ свою информированность об этих секретных переговорах, Чжоу клялся, что ничего о них не знал. Он ограничился несколькими уточняющими вопросами. Это был хороший способ избежать необходимости определяться с выбором позиции. Наш первый день переговоров завершился в 23.20, и мы ничего не урегулировали и даже не обсудили вопрос, требовавший своего разрешения.

В субботу утром 10 июля нас отвезли в Запретный город, бывший императорский дворец, построенный в XV веке. Огромная территория, обычно привлекающая туристов, была закрыта для посещений на полдня, чтобы для нас, шести американцев, могли провести отдельную экскурсию. В сопровождении Хуан Хуа мы были проведены по его дворам с прекрасной планировкой, залам и садам, удивлялись, как и все другие иностранные представители, бывавшие здесь до нас, роскошной архитектуре в красных и золотых тонах, резьбой по камню и бронзовым львам. Желтые крыши, казалось, ниспускались, подобно водопаду, в пруды из песка, который покрывали многие площади. Огромные пространства, которые когда-то были резиденцией китайских императоров, веривших, что это центр вселенной, и на продолжительные периоды времени превращавших свои притязания в реальность. Директор всех китайских археологических музеев повел нас на выставку недавно откопанных сокровищ (многие из них позже выставлялись в Соединенных Штатах).

В полдень наша встреча с Чжоу возобновилась в здании Всекитайского собрания народных представителей, этом гигантском сооружении, – представлявшем собой нечто среднее между неоклассицизмом Муссолини и коммунистическим барокко, – смотрящем на Запретный город и построенном за 13 месяцев в 1959 году на празднование 10-й годовщины коммунистической победы в китайской гражданской войне. Каждый большой зал внутри здания был назван в честь какой-то провинции Китая. Там имелся банкетный зал, который мог вместить несколько сот человек, по крайней мере, один театр, а также множество других мест для заседаний. Мы встретились в зале провинции Фуцзянь, названном в честь провинции, расположенной напротив Тайваня, тонкость, которая – как и интервью Сноу – к сожалению, мною была не понята, поскольку в то время я не знал названия зала и, к своему сожалению, не понимал его значения. В непроходимой тупости есть свои преимущества. (Чжоу был вынужден указать на все это во время следующей встречи, когда мы заседали в другом зале.)

Настроение на этот раз отличалось от того, какое царило в предшествующий вечер. Не тратя времени на прелюдии, Чжоу начал мощное представление китайской точки зрения. Не прибегая к пустой риторике, Чжоу высказал многое из того, что я позже узнал как китайская коммунистическая заповедь – о том, что «великий бунт в Поднебесной», что Тайвань является частью Китая, что Китай поддерживает «справедливую борьбу» северных вьетнамцев, что большие державы сговариваются против Китая (не только Соединенные Штаты и Советский Союз, но также и милитаристская Япония), что Индия является агрессивной, что Советы жадны и угрожают миру, что Китай никогда не будет и никогда не захочет стать сверхдержавой, наподобие Америки и России, что Америка находится в трудном положении из-за того, что мы «протянули свои руки слишком далеко». Чжоу произнес этот длинный злой перечень и завершил все многообещающим вопросом – есть ли смысл, с учетом наших таких больших трудностей, в президентском визите.

Я ответил так же жестко, указав на то, что Пекин поднял вопрос о президентском визите и что мы не можем принять никакие предварительные условия. Я больше этот вопрос даже не стану поднимать. Китайские руководители должны сами решить, приглашать или нет. Я затем начал намеренно резко давать отповедь пункт за пунктом в ответ на выступление Чжоу. Он остановил меня после упоминания первого пункта, сказав, что утка остынет, если мы сперва не поедим.

За вторым завтраком с «уткой по-пекински» настроение изменилось, и сердечность Чжоу вернулась. Когда завтрак окончился, Чжоу затронул тему «культурной революции». Я высказался в том плане, что это внутреннее дело Китая, но Чжоу продолжил, настаивая на том, что, если мы должны общаться друг с другом, понимание этой драмы будет иметь решающее значение. Тактично маскируя несомненную боль, Чжоу описал Китай разрывающимся между страхом бюрократизации и эксцессами идеологического рвения. Он обрисовал дилемму общества, воспитанного в вере в единую истину, когда неожиданно множество фракций, представляющих различные истины, стали сражаться на улицах до такой степени, что плоды 50-летней борьбы оказались под угрозой. Он вспомнил, как был заперт в своем кабинете на несколько дней «красными охранниками», хунвэйбинами. Он поставил под сомнение необходимость таких кардинальных мер, но Мао был мудрее. Он был проницательным человеком и мог заглянуть далеко в будущее. Бросая ретроспективный взгляд, я сомневаюсь в том, что Чжоу вообще поднял бы этот вопрос, если бы он не захотел отмежеваться от «культурной революции», хотя бы до какой-то степени, и дать понять, что она окончена.

После второго завтрака я продолжил свою отповедь и говорил еще час, пока Чжоу неожиданно и буднично не предложил лето 1972 года для президентского визита, как будто осталось только определить сроки. Он добавил, что благоразумнее было бы, если бы мы встретились с советскими руководителями раньше. Зная о советских маневрах вокруг саммита, я ответил, что, хотя встреча на высшем уровне в Москве возможна, визиты должны проходить в том порядке, в каком они организуются – сперва Пекин, потом Москва. У меня не сложилось впечатление, что Чжоу опечалился в связи с этой информацией. Когда я указал на то, что летний саммит, приуроченный близко к нашим выборам, может быть неправильно понят, Чжоу предложил весну 1972 года. Я согласился. Мы закончили в 6 вечера, потому что Чжоу нужно было устроить обед в честь еще одного неназванного гостя (мы узнали позже, что это был северокорейский вождь Ким Ир Сен). Чжоу Эньлаю нравилось работать примерно с 12 дня до раннего утра. Он предложил, чтобы мы встретились вновь после обеда в 22.00 для выработки совместного сообщения о моем визите.

Я вернулся с моими сотрудниками в гостевой дом на ужин. Все китайские официальные лица неожиданно исчезли, и мы остались одни с работниками нашего гостевого дома. Это был мучительный вечер из-за переноса, а затем откладывания заседаний, ночных прогулок к часовым и едва скрываемого беспокойства по поводу того, что еще может случиться. (Все наши стратегические переговоры проходили во время этих прогулок из опасений, что нас могут подслушать.) Насколько нам было известно, китайцы передумали. В конце концов, примерно в 23.15. Чжоу вернулся, его государственный обед завершился поздно. Но вместо того, чтобы заняться коммюнике, мы размышляли в течение часа о будущем Индии и Германии. Он в основном придерживался мнения о том, что Индия была агрессором в отношении Китая в 1962 году; существовала большая опасность того, что аналогичная политика применяется в отношении Пакистана в 1971 году. Он уполномочил Хуан Хуа заняться вместо него выработкой сообщения и затем отбыл.

Но Хуан Хуа не объявился прямо сразу. Необъяснимое ожидание было тем более зловещим, потому что мы говорили не о разработанном коммюнике, а о заявлении из одного-двух абзацев, сообщающем о президентском визите в Пекин. Мы так никогда и не узнали, было ли это сделано преднамеренно, чтобы вывести нас из равновесия, было ли у них заседание политбюро, захотел ли Мао пересмотреть переговоры или, как могло быть вероятнее всего, мы столкнулись с комбинацией всего этого вместе. Наконец Хуан Хуа появился, не сказав ни слова объяснения, вежливый, обходительный, невозмутимый.

Хуан Хуа привез проект коммюнике, которое вызвало немедленное неприятие. В лучших традициях Срединного государства в нем предлагалось принять, будто Никсон напросился на приглашение. Цель была зафиксирована как обсуждение Тайваня в качестве начала нормализации отношений. Я отверг оба предложения.

Мы ни за что не хотели оказаться в Пекине в роли просителей. Мы ни в коем случае не прибыли лишь для того, чтобы обсуждать Тайвань или просто попытаться «нормализовать отношения». Должны были быть рассмотрены и другие вопросы, представляющие взаимный интерес. Хуан Хуа, сделав мудрый, практичный и характерный жест, предложил отложить выработку проекта и каждому рассказать откровенно своему партнеру, в чем заключаются его потребности. Совершенно ясно, что ни одна сторона не хотела оказаться в роли просителя; ни в чьих интересах было давать понять, что повестка дня будет односторонней. Мы потратили два часа на это. Я объяснил наши озабоченности в связи с принципиальными и внутренними требованиями; мы ни за что не хотим выглядеть в роли выпрашивающих приглашение; Тайвань не может быть единственной темой повестки дня. Хуан Хуа указал на тот удар, который окажет это объявление на китайские народные массы. Редко переговоры бывают настолько откровенными, и почти никогда без потенциального противника. Примерно в 1.40 ночи Хуан Хуа предложил 30-минутный перерыв, во время которого они попытаются выработать язык, приемлемый для нас, и покинули комнату. Мы пошли прогуляться по территории и вернулись ждать их возвращения; в 3.00 ночи мы узнали, что они уехали и не вернутся до 9.00 утра.

Мы снова собрались в 9.40 утра в субботу 11 июля, на три с половиной часа до времени отбытия, которое нельзя было нарушить. Хуан Хуа по-прежнему был китайским представителем, продолжая мое знакомство с китайским переговорным стилем. Как я упомянул ранее, другие участники переговоров, стремящиеся поразить вышестоящих или общественность, порой используют технику переговоров типа «салями». Они стараются отыгрывать свои уступки, нарезая как можно более тонкими слоями на протяжении как можно очень длительного периода времени. Этот метод создает иллюзорное впечатление жесткости. Поскольку ни одна сторона не может определить, какой из слоев салями является последним, каждый подвергается искушению переждать весь процесс и тем самым продлить его дальше. Неизбежно напряжение нарастает и расходуется на то, что потребовало так много времени, энергии и стремления к успеху. Это легко может увести участника переговоров за рамки разумного. Я, несомненно, предпочитал стиль, который китайцы применили в отношении нас и с которым Хуан Хуа ознакомил меня в то утро. Он представлял собой определение, насколько это возможно, характера разумного решения. Потом необходимо сделать один заход и придерживаться все время выбранной позиции. Где это было возможно, я старался применить этот подход на переговорах, которые проводил позднее, – его жестко критиковали как тактику «упреждающих уступок». Фактически же, хотя первоначальная уступка представляется больше, чем тонкий кусочек по технике «салями», количество общих уступок почти непременно бывает меньше. Стратегия одного прыжка в выгодную для обороны позицию однозначно устанавливает неизменяемую позицию. Ее легче защищать, чем осуществлять совокупное воздействие на протяжении длительного периода времени путем незначительных шагов, при которых сам процесс всегда грозит оказаться доминирующим над самим существом дела.

Как бы то ни было, Хуан Хуа представил свой проект в 9.40 утра таким близким к нашим потребностям, что мы могли принять его с изменением только одного слова. Действительно, хорошо, что я предложил китайцам первыми представить свой вариант. Он больше подходил нам, чем наш собственный. (Каждая сторона расстаралась учесть точку зрения другой стороны.) Это было совместное объявление, которое Никсон должен будет прочитать 15 июля. Как только подготовка проекта была завершена, Чжоу Эньлай, ожидавший неподалеку, появился вновь. Мы обсудили место контакта на будущее и выбрали Париж – генерал Уолтерс будет иметь дел с тамошним китайским послом Хуан Чжэнем. Когда мы завершили наше дело, Чжоу в присущей ему манере уделил какое-то время ознакомлению меня с международными новостями, достигшими Пекина, пока я был отрезан от связи.

Мы попрощались с Чжоу, а мои сотрудники и я вместе с оставшимися китайцами уселись за веселый прощальный второй завтрак. Вся напряженность исчезла. Обычно бесстрастное лицо маршала Е Цзяньина озаряла улыбка. По дороге в аэропорт он рассказал мне о своей жизни. Он был офицером гоминьдановской армии, когда услышал о небольшом отряде Мао в горах, и к ним присоединился, поскольку больше всего увидел в Мао учителя. Когда мы подъезжали к ожидавшему пакистанскому самолету, он заметил, что никто из участников Великого похода и не мечтал увидеть победу в своей жизни. Они считали, что их борьба рассчитана на будущие поколения. С китайским искусством представлять тщательно запланированное как нечто спонтанное, как раз когда мы подошли к трапу, он сказал: «Ну, вот, мы здесь, и вы здесь».

Ни один отчет о секретной поездке не может быть полным без рассказа о моих рубашках. Помня о всяких превратностях суматошной 12-дневной поездки по всей Азии, я попросил моего помощника Дэйва Гальперина гарантированно отложить пару чистых рубашек в течение всего длинного маршрута специально на Пекин. Вне сомнения, я напоминал Гальперину об этой необходимости несколько раз с моей обычной настырностью. Когда пакистанский самолет взлетел из аэропорта Чаклала и стремительно подлетал к Гималаям, Гальперин, возвращаясь на горную станцию с секретной службой, был в шоке, обнаружив, что отложил рубашки так старательно, что я не взял их в свой багаж. При этой мысли ему стало физически плохо. Я был в ужасе, когда в самолете захотел сменить рубашки перед прибытием в Пекин. Тут я стал вспоминать гальперинское имя такими словами, которые нельзя назвать ласковыми, как обычно выражал бы свои чувства к нему. В отчаянии я одолжил несколько белых сорочек у Джона Холдриджа – выпускника Вест-Пойнта ростом 189 сантиметров, фигура которого никак не совпадала с моим более плотным телосложением. На фотографиях, снятых на память китайцами нашей группы во время нашей экскурсии по Запретному городу, у меня весьма загадочная улыбка на лице, в облачении, в котором я выглядел как человек, не имеющий шеи. Но дело было не только в размере одеяния, поскольку эти рубашки, принадлежащие старому специалисту по Азии, были с заметными этикетками «Сделано на Тайване». Я говорил правду в буквальном смысле слова, когда говорил нашим хозяевам, что Тайвань очень близок мне.

Потом случилась драма с Джеймсом Рестоном. Скотти Рестон, присутствие которого в Пекине вызвало так много беспокойства в Белом доме, естественно, никакой проблемы для китайцев не составлял. Он с женой прибыли в Южный Китай 8 июля, за день до моего прибытия в Пекин. В Гуанчжоу их официальный сопровождающий сообщил им об «изменении планов». Им надлежало задержаться в районе Гуанчжоу на два дня и отправиться в Пекин поездом вечером 10 июля. Они прибывали в столицу утром 12 июля. Рестон высказал протест и попросил немедленно отправить их в Пекин. Но «Нью-Йорк таймс» не вызывает такого ужаса в Китае, как в Вашингтоне. Ему сказали, что вопрос не обсуждается. Чжоу Эньлай радостно проинформировал меня 10 июля о том, что Рестон едет поездом медленной скорости, в результате чего его приезд в Пекин удобно откладывается на дату намного позже нашего отбытия.

Рестону было сказано утром 15 июля о сообщении о том, что я находился в Пекине. Это задело его больше всего. «В то самое время, – вспоминал Рестон позднее[249], – или примерно в то, как мне кажется, меня схватил приступ боли в области паха. К вечеру у меня поднялась температура 39,4 градуса по Цельсию, и в своем бреду я мог видеть г-на Киссинджера плывущим по потолку моей спальни, улыбающимся мне из угла крытого двухколесного экипажа рикши». Оказалось, на самом деле это не было элементарной журналистской обидой, а самым настоящим острым аппендицитом. Ему вырезали аппендикс 17 июля в «Антиимпериалистическом» госпитале (подлинное название того времени помещения, построенного в 1916 году фондом Рокфеллера, позже переименованного в госпиталь «Дружбы» ко времени визита Никсона)[250]. Акупунктурные иглы были воткнуты ему в локти и ниже колен, чтобы облегчить послеоперационный дискомфорт. Пока он лежал в постели с торчащими иголками, никакая медицина, даже китайская, не могла облегчить муки, которые он чувствовал, будучи так близко и, тем не менее, упустив такую огромную сенсацию.

Мы с моими коллегами вылетели обратно в Пакистан 11 июля в состоянии огромной эйфории и нагрузились последним набором китайских блюд, поставленных на борт самолета, а также последним изданием на английском языке трудов Мао и фотоальбомами нашего визита, подготовленными в течение ночи.

Мы с Лордом составили отчет президенту. Его выводы обобщили, возможно, излишне восторженное и не очень скромное состояние души:

«Мы заложили для Вас и Мао основы, которые помогут перевернуть страницу истории. Но у нас не должно оставаться иллюзий относительно будущего. Глубочайшие различия и годы изоляции стоят между нами и китайцами. Они будут проявлять твердость до и во время встречи на высшем уровне по вопросу о Тайване и другим важным вопросам. И они будут непримиримыми врагами, если наши отношения будут испорчены. Моя оценка этих людей состоит в следующем: они очень сильно проникнуты идеологией, вплоть до фанатизма по силе своих убеждений. В то же самое время они продемонстрировали внутреннюю уверенность, которая позволяет им, не нарушая своих принципов, быть основательными и надежными в делах с другими.

Более того, процесс, которому мы сейчас дали начало, вызовет огромнейшую ударную волну по всему миру…

Так или иначе, но мы хорошо понимали все риски, когда вставали на этот курс. Мы знали, что альтернатива нас не устраивает – продолжающаяся изоляция от одной четвертой самых талантливых людей мира и от страны, богатой прошлыми достижениями и с будущим потенциалом.

И даже с рисками можно было вполне справиться, и можно было обратить их в свою пользу, если мы сохраним железные нервы и будем проводить нашу политику со всей ответственностью. В том, что касается Советского Союза, мы должны будем ясно дать понять продолжающиеся приоритеты, которые придаем нашим конкретным переговорам с ними. Точно так, как мы не станем сговариваться с ними против Китая, мы не намерены сговариваться с Китаем против них. В случае правильного проведения наша новая китайская политика может оказывать для нас долгосрочное выгодное воздействие на Москву.

С Японией наша задача сведется к тому, чтобы прояснить, что мы не собираемся переносить нашу опору в Азии с нее на Китай. По вопросу о Тайване мы можем рассчитывать на несколько большее, чем ограничение ущерба в результате подтверждения наших дипломатических отношений…

Для Азии и для всего мира нам необходимо продемонстрировать, что мы расширяем масштабы деятельности нашей дипломатии таким образом, что не только не вредим интересам других стран, но, напротив, выступаем в их поддержку.

Наши действия, как с китайцами, так и с другими, требуют надежности, точности, тактичности. Если мы сможем освоить этот процесс, то совершим революцию».

Заявление, которое потрясло весь мир

Обратный полет в Пакистан показался намного короче, чем путешествие в Пекин. Мы все были в приподнятом настроении; еще одна группа варваров поддалась тонкой китайской лести и гостеприимству, тем более внушающих доверие, потому что все выглядело будто в порядке вещей. Мы все согласились с Чжоу Эньлаем в том, что сообщение, твердо запланированное на следующий вторник в 22.30 по вашингтонскому времени, «потрясет мир». Теперь я просто не представляю себе, как нам удалось сохранить секретность по приземлении в Пакистане, имея в ручной клади собрания сочинений Мао и китайские фотоальбомы. Вероятно, секретность срабатывает лучше всего в тех случаях, когда никто даже и подумать не может о такой возможности.

Мы прибыли в Исламабад на военной стороне аэропорта Чаклала примерно в 15.00 11 июля. Султан Хан, как всегда услужливый и ненавязчивый, встречал нас там. Мы проехали объездным путем к дороге на город Мерри и там повернули на Исламабад, как будто возвращались с горной станции. Я нанес короткий визит вежливости Яхья Хану, по-детски возбужденному в связи с удачным предприятием. Я поблагодарил его за усилия и за дух, с которым он осуществлял эти усилия. Пять месяцев спустя Яхья Хан был свергнут. Я больше не виделся с ним. Позже я встретился с как можно большим числом сотрудников американского посольства, включая моего сопровождающего офицера, который в нарушение всех установок государственного департамента потерял контакт со мной и пока еще не врубился в произошедшее. К 18.00 мы вернулись в свой собственный самолет, направляясь на запад в Париж через Тегеран. Я прибыл в аэропорт Ле Бурже за полночь, завершив день, начавшийся со встречи с Чжоу Эньлаем 18 часов назад.

Все внимание в Париже было сосредоточено на Вьетнаме. Вьетконговцы только что опубликовали свою ежегодную мирную программу, вновь фактически призывающую к свержению южновьетнамского правительства. Набирал ежегодный уже ставший ритуальным нажим на нас со стороны конгресса и СМИ с требованием показать гибкость. Меня преследовали журналисты по всему Парижу не для того, чтобы определить причину заболевания моего живота в Пакистане, а чтобы увидеть, смогу ли я встретиться с Ле Дык Тхо, который, как было известно, находится в Париже. Случилось так, что мы встретились. Дэвид Брюс, глава нашей парижской делегации, пришел в посольство через парадный вход, где была сосредоточена пресса. Со всей очевидностью, он и я должны были рассмотреть нашу стратегию. (Брюс был в курсе как моей китайской поездки, так и секретных вьетнамских переговоров.) Я проскочил через задние ворота благодаря одной из процедур, так изобретательно и эффективно разработанных генералом Уолтерсом (и описанных в Главе XII). Моя секретная встреча с северными вьетнамцами продолжалась три часа. Она оказалась самой обнадеживающей из всех, которые я когда-либо проводил. В течение нескольких опьянительно-возбуждающих недель мы полагали, что сможем одновременно добиться прорывов к миру во Вьетнаме и в отношении Китая. Уинстон Лорд и я по пути обратно после встречи с Ле Дык Тхо были настолько преисполнены тщеславия, что даже обсуждали, какое из достижений будет считаться исторически более значимым. После того как мы проникли в посольство через задние ворота, я накоротке встретился с журналистами, когда прощался с Брюсом.

В тот вечер я ужинал в ресторане с моим другом Маргарет Осмер, привлекательной и умной телевизионной журналисткой. Сидевшая там же некая американка в духе веяний времени стала громко упрекать меня: позор на мою голову сидеть в ресторане с молодой дамой вместо того, чтобы трудиться во благо мира. В ресторане меня подхватил посол Артур Уотсон, который отвез меня к моему самолету; время отлета было определено с тем условием, чтобы я мог достичь Сан-Клементе рано утром.

Я прилетел на авиабазу морской пехоты в Эль-Торо, Калифорния, в 7.00 утра во вторник 13 июля. Моя поездка по странам мира длилась 12 дней. Ал Хэйг, отстаивавший крепость героически и весьма эффективно в мое отсутствие, встретил меня, и мы вместе отбыли в вертолете в Сан-Клементе. Ричард Никсон нетерпеливо ждал на вертолетной площадке. Он знал об успехе моей поездки, когда я телеграммой послал согласованное кодовое слово по пути в Тегеран. Этим словом было «эврика». Это повергло его в такой восторг, что вопреки нашему изначальному пониманию он затребовал немедленный отчет телеграммой. Я послал ее из самолета, и он отреагировал, сердечно меня поблагодарив и попробовав даже пошутить, сообщив мне, что у меня будет отгул после моего возвращения. Он также попросил, чтобы я, прежде всего, дал ему частный полный отчет, после чего «прошедший санобработку», то есть исключающий нежелательную информацию, отчет должен быть направлен его «гостю», – кодовое имя, придуманное Хэйгом для Государственного секретаря, который остановился в Сан-Клементе. Нас очень сильно похвалили в итоге за нашу сноровку в соблюдении информации в секретности. Оценивая состоявшиеся обмены, я больше склонен благодарить чистую удачу и чрезвычайную свободу действий со стороны ЦРУ, которое провело все эти обмены.

Я провел время с 7.20 до 9.30 утра с президентом, сделав детальный отчет событий и предоставив мой письменный доклад. Мы оба осознавали, что открыли новые возможности для нашей дипломатии. Неизбежны определенные последствия для отношений с Советским Союзом, но мы полагали, что со временем все устаканится к нашей пользе. Влияние на войну во Вьетнаме может быть очень глубоким. Когда я улетал, Чжоу пожелал мне успеха в наших переговорах. Хотя я сомневался в том, что китайские лидеры могут или захотят сделать что-либо напрямую, моя поездка станет крупным поражением для Ханоя. Лживые «семь пунктов» вьетконговской программы уйдут с первых страниц газет, поскольку они подрывали кампанию Ханоя, нацеленную на то, чтобы истощить нас психологически и подорвать поддержку со стороны нашей общественности. Американский народ увидит, что его правительство способно на смелые шаги ради мира. Это поддержит всех тех в мире, безопасность и прогресс кого зависит от уверенной в себе и полной решимости Америки. У нас действительно возникнут проблемы с Японией и Тайванем. Рано или поздно они обратятся к нам по мере активизации дипломатического наступления Пекина. Поездка дала нам возможность скорее управлять событиями, чем ожидать их пассивно.

Мы говорили о подобных последствиях в скромном кабинете Никсона в пристройке к его резиденции в Сан-Клементе, выходящей окнами на Тихий океан. Так и подмывало представить далекие берега Китая, находящиеся на расстоянии нескольких тысяч километров.

Холдеман присоединился к нам примерно в 9.30, и разговор сделал практический поворот. Он хотел знать о числе журналистов, которые должны будут сопровождать президента. Он был разочарован, узнав, что я не урегулировал этот вопрос, скептически отнесся, когда я проинформировал его, что оцениваю всю команду при Чжоу Эньлае примерно человек в 50. Только одних агентов службы безопасности будет больше этой цифры, не говоря уже о составе прессы. Холдеман не видел смысла в творении истории, если там не будет телевидения для трансляции этого события. Это привело к пикировке между Никсоном и Холдеманом по поводу того, как заполучить максимальное освещение прессой и больше всего телевидением, сохраняя какой-то контроль над тем, кто конкретно может поехать. Никсону было присуще среди прочего тщеславие и понимание того, что он мог шантажировать прессу, требуя более благоприятной оценки для себя, проявляя особое отношение к тем, кто, как он представлял, относился к нему справедливо. Нет необходимости говорить, что ему никогда не удавалось этого сделать; ни он сам, ни Холдеман не имели вето на вопрос, кого средства массовой информации предпочтут послать с Никсоном в Пекин.

Более серьезным был вопрос о том, как президент будет представлять совместное сообщение. Все правила статистики в сфере связи с общественностью рекомендуют одну из тех эффектных и эмоциональных речей, которые особенно выделяют время правления президента Никсона. Но я решительно был против этого. Мы были у самых истоков новых отношений; чем больше мы приукрашивали их, тем больше обременяли тонкую дипломатию, которая должна была бы придать им содержание. Нам придется уговаривать обеспокоенных противников, мы должны будем успокоить обеспокоенных друзей. Время подошло для всех этих начинаний. Но на этой еще начальной стадии нам не следует ничего ни обещать, ни как-то квалифицировать. Никсону надо сделать так, чтобы объявление, каким бы кратким и ходульным оно ни было, говорило само за себя. Никсон согласился, но не очень охотно, Холдеман – с большими сомнениями. В течение дня Никсона охватило настроение этого события, и он все больше преисполнялся энтузиазмом по поводу предстоящего воздействия немногословного и загадочного представления. Лорд и я подготовили краткий набор сопроводительных высказываний (так прошел обещанный мне отгул). Два с половиной года планирования, усилий и предвкушений были ужаты в четыре сотни слов.

Были некоторые сложности в том, как объявить о появлении президента. Если будет высказана просьба о предоставлении телевизионного времени, то непременно пойдут спекуляции о том, что темой будет Вьетнам. Возникшее в результате разочарование, как опасался Холдеман, могло бы испортить впечатление от объявления. По этой причине он выступал за открытую формулировку о том, что президент хотел бы обратиться к нации по вопросу, не относящемуся к Вьетнаму. Я выступил против. Всякие предположения, которые вызовет такое объявление, будут противоречить поставленной цели. Я был убежден в том, что президент не должен извиняться по окончании речи.

В конце к нам присоединился Роджерс. Я дал ему «прошедший санобработку» вариант отчета о моей поездке, который предложил Никсон. Мы обсудили его роль в разворачивающихся событиях. Уведомление иностранных правительств будет обязанностью Государственного департамента. Роджерс со знанием дела взялся за эту работу. Был разработан сценарий; он начинает с Японии примерно за час до президентского выступления.

Следующие двое суток прошли в волнениях по поводу того, сможем ли мы сохранить секрет, и мы были также в состоянии выхода из стресса, которое следует после огромного напряжения сил. На протяжении моей работы на государственной службе мои собственные эмоции в какой-то мере не совпадали по фазе с моим окружением. Мой момент душевного подъема случался тогда, когда было ясно, что успех в том или ином начинании возможен. Это обычно происходило за несколько дней или иногда недель до того, как общественность и даже некоторые коллеги узнавали об этом. К тому времени, когда все доходило до общественности, я был уже занят делами на следующей фазе. Во внешней политике не бывает все ровным, каждое достижение завоевывается новыми мучительными усилиями. Каждое продвижение должно быть подкреплено дополнительными усилиями. Так было и в Сан-Клементе в те два напряженных и, тем не менее, спокойных дня накануне выступления президента. Мои коллеги были заняты передачей в телевизионной студии за двое суток до события. У меня был упадок сил от действия разницы во времени и растущей озабоченности по поводу того, как справиться со всем тем, что мы наделали.

Во второй половине дня 15 июля Никсон ослабил свое напряжение одним из тех представлений на краю пропасти, при помощи которых он любил демонстрировать свою тягу к искусству и, в качестве награды, помучить своих младших коллег. Узнав, что у меня второй завтрак с журналистом (лондонской) «Санди таймс» Генри Брэндоном и его очаровательной женой Маффи, Никсон пригласил их обоих в свою резиденцию. Показывая им комнаты и гуляя по саду, он продолжал бросать скрытые намеки, а я испытывал чувство неловкости от риска раскрытия секрета в последнюю минуту. Никсон говорил мечтательно о Китае на далеком берегу Тихого океана, расстилавшегося перед нами, о необходимости новых отношений и его желании совершить поездку по Азии. К счастью, он говорил так обтекаемо и кратко, что до Брэндона все дошло только по прошествии времени; но он явно нарушил мое эмоциональное равновесие[251].

В 14.45 по тихоокеанскому летнему времени (17.45 по североамериканскому восточному летнему времени) 15 июля западное крыло Белого дома сделало загадочное объявление о том, что президент сделает «важное заявление» на всех телевизионных и радиостанциях через пять часов. Агентство Ассошиэйтед пресс передало бюллетень примерно через 20 минут после этого: «Президент Никсон делает «важное заявление» по всем телевизионным и радиостанциям в 22.30 сегодня вечером (САВЛВ) на секретную тему, которую Овальный кабинет Белого дома отказывается обсуждать раньше времени».

В 17.45 по Тихоокеанскому летнему времени я вылетел с президентом на вертолете в Лос-Анджелес. На телеканале «Эн-би-си» в Бербэнке (Калифорния) Никсон появился перед общенациональными камерами и микрофонами и выступил с краткой речью на семь минут:

«Добрый вечер. Я запросил это телевизионное время сегодня, чтобы объявить о важном событии в наших усилиях по созиданию прочного мира во всем мире.

Как я отмечал в целом ряде случаев за последние три года, не может быть стабильного и прочного мира без участия Китайской Народной Республики и ее 750-миллионного народа. Именно поэтому я предпринял инициативы в ряде областей для того, чтобы открыть дверь для более нормальных отношений между нашими двумя странами.

Во исполнение этой цели я направил д-ра Киссинджера, моего помощника по национальной безопасности, в Пекин во время его недавнего мирового турне для проведения переговоров с премьером Чжоу Эньлаем.

Объявление, которое я сейчас зачитаю, обнародовано одновременно в Пекине и в Соединенных Штатах: