Начав писать свою книгу в 1630 г., Уильям Брэдфорд закончил ее в 1648 г. Прошли долгие годы, прежде чем она увидела свет. Правда, наследники Брэдфорда, у которых хранилась рукопись, позволяли достойным доверия людям знакомиться с нею. Из семьи Брэдфордов рукопись попала в Бостонскую церковь, откуда во время войны североамериканских колоний за независимость была увезена в Англию и считалась пропавшей. В 1844 г. ее местонахождение стало известно. В 1856 г. в Бостоне вышло первое издание книги — по снятой копии. В 1897 г. после долгих хлопот в Бостон вернулась и сама рукопись. Книга Брэдфорда «О Плимутской колонии» известна и публиковалась под названием «История Плимутской колонии», а полнее: «Брэдфордовская история Плимутской колонии. 1606–1646». Эта «История», как и «Общая история» Джона Смита, — один из главных источников, по которому можно представить себе жизнь первых английских поселенцев на Североамериканском континенте, в данном случае — на территории колонии Новый Плимут.

Что их туда привело? Насколько можно судить по книге Брэдфорда — вера. Но известный нам Хэмфри Гилберт, мы помним, тоже «был непоколебим в вере». В Англии того времени случилось так, что Гилберт и Брэдфорд, оба веря в Иисуса Христа, исповедовали разную веру. Разные мотивы влекли их за океан. Первый рвался туда «ради золота, почестей и славы», как очень точно сформулировал его брат Рэли.^{57} Второй — «чтобы иметь чистую совесть». Два англичанина…

Обычный результат преследований за убеждения — их радикализация, еще большая к ним приверженность: скрываемая молчанием, прикрываемая вынужденным отречением, провозглашаемая ценой самопожертвования, спасаемая бегством. Англия времен Брэдфорда — тому наглядный пример. Жестокое возвращение страны к католицизму при Марии Тюдор «Кровавой» углубило процесс английской Реформации. Елизавета, при которой утвердился англиканизм, встретила оппозицию со стороны тех, кто считал теперь, что англиканская церковь грешит многими пороками римско-католической, — со стороны протестантов-кальвинистов. Их называли «пуританами»[42], поскольку только себя они считали «истинными» церковными реформаторами и добивались «очищения» англиканской церкви. Их называли так еще из-за внешней строгости и чопорности поведения, подчеркнутого благочестия, вражды к показной роскоши в быту и церкви, педантизма и мелочной скрупулезности в делах, что отражало буржуазную направленность их веры и морали, противостоявших пышности и аристократизму, почитаемых феодалами.^{58}

Критикуя англиканскую церковь, сохранившуюся в ней обрядность, живо напоминавшую о католицизме, пуритане все же считали ее «божеской», доступной исправлению. Они склонялись к тому, чтобы «проглотить обряд, чем расколоть церковь»,^{59} как говорил один из участников тогдашней полемики. Пуритане расходились с англиканами в основном не по вопросам вероучения, а по вопросам, касавшимся церковных обрядов, расходов на церковь и ее строение.

Часть пуритан, главным образом зажиточных людей, претендовавших на руководящую роль в религиозных общинах, а после «очищения» англиканской церкви на такую же роль в государстве, стали называть пресвитерианами. Они отстаивали церковную организацию, при которой все основные проблемы религиозной жизни решались бы пасторами совместно с выборными лицами из мирян (пресвитерами[43]). Они считали необходимым единообразие культа, а потому были сторонниками местных и общегосударственных синодов — съездов представителей общин.

Пресвитериане представляли правое, умеренное течение в пуританизме. Но были и радикальные пуританские течения. Руководителем одного из них стал воспитанник Кембриджа священник Роберт Броун (1550–1633) — проповедник и автор религиозных книг, в частности «Трактата о том, что Реформацию следует продолжать без всякого промедления, и о нечестивости тех проповедников, которые не хотят начинать ее сами, а ждут, когда побудит их к тому правительство».

Броун и его последователи считали официальную англиканскую церковь безнадежно испорченной. Они утверждали, что кальвинистские принципы построения церкви (пресвитеры, синоды) противоречат Священному писанию (источнику и закону веры!), и ратовали за максимально простое построение церкви. По их убеждению, единственная почва для объединения в церкви — только общность веры определенного числа людей, как правило соседей, единственный высший духовный руководитель — Иисус Христос. Вхождение в церковную общину (конгрегацию) совершенно добровольное, ограниченное лишь заявлением о желании стать ее членом и признанием взаимного соглашения о вере — ковенанта. Пастор, старейшина и дьякон избираются конгрегацией (большинством голосов).

Пресвитериане, следуя Кальвину, подразумевали существование как бы двух церквей — церкви избранных к спасению и церкви остальных, осужденных на гибель. Броун исходил из того, что принадлежность любого человека к церкви если не является предопределением к «спасению», то во всяком случае — ступенью к «очищению», делая верующих «святыми».

За сторонниками крайнего пуританизма закрепились наименования «сепаратисты», «индепенденты» («независимые»), «диссиденты» («раскольники»)[44], «конгрегационалисты».

Сепаратизм породили те же процессы, что и пуританизм вообще. И пуританизм, и сепаратизм не выходили за религиозные рамки. Но если умеренный пуританизм отражал в основном антифеодальную направленность Реформации, то сепаратизм напоминал собой явление, которое Ф. Энгельс определил как «крестьянско-плебейскую ересь»: «Хотя она и разделяла все требования бюргерской ереси относительно попов, папства и восстановления раннехристианского церковного строя, она в то же время шла неизмеримо дальше. Она требовала восстановления раннехристианского равенства в отношениях между членами религиозной общины, а также признания этого равенства в качестве нормы и для гражданских отношений. Из „равенства сынов божиих“ она выводила гражданское равенство и уже тогда отчасти даже равенство имуществ».^{60} Такая ересь встречала решительный отпор со стороны правящих классов в лице королевского правительства и официальной церкви, а также со стороны умеренных пуритан.

Правительство Елизаветы сурово пресекало деятельность Броуна. Он неоднократно подвергался арестам. В 1582 г. Броун вместе со своей общиной бежал в Миддельбург (Голландия). Вскоре, однако, из-за разногласий, возникших среди его последователей, проповедник, оставив их, вернулся в Англию. Здесь под страхом отлучения от церкви и сурового наказания Броун отрекся от своих убеждений. Воспринявшие его учение Бэрроу и Гринвуд в 1588 г. создали новую конгрегацию сепаратистов. За это они были повешены. Их соратники в 1593 г. бежали в Амстердам.

Особенности богослужения сепаратистов возбуждали неприязнь к ним со стороны большинства их соседей и родственников, которые не могли простить им решительного разрыва с остатками вековых традиций и привычными авторитетами. Это никогда не прощается косными обывателями. Гонимые со всех сторон, сепаратисты вынуждены были отказаться от открытой проповеди своей веры. Для собраний и богослужений они стали собираться тайно.

Одна из тайных конгрегаций в начале XVII в. возникла в селении Скруби (Нотингемшир). Она группировалась вокруг Уильяма Брюстера — сына местного почтмейстера, в 1590 г. наследовавшего дело своего отца. В Скруби он вернулся, пройдя неполный курс Кембриджского университета, где незадолго до этого проповедовал Броун, и бросив службу у видного дипломата Уильяма Дэвисона[45]. В конгрегацию Брюстера, кроме него, его жены Мэри и сына Джонатана, входили их ближайшие соседи. К ним присоединился уроженец Остерфилда (Йоркшир), сын зажиточного крестьянина (йомена) Уильям Брэдфорд, рано оставшийся сиротой и по существу усыновленный Брюстером. Духовным пастырем у них с 1606 г. стал воспитанник Кембриджа священник из близлежащего городка Бэбуорта — Ричард Клифтон: «степенный и почтенный проповедник, который старанием и усердием принес много добра и, ведомый Богом, обратил многих в истинную веру» (Б., 32).

В 1603 г. на английский престол вступил Яков I. Этот король страдал абсолютистскими амбициями, стоял на страже англиканизма. («Нет епископа — нет короля», — провозгласил он.) Более или менее снисходительно он относился к католикам, но проявлял открытую враждебность к пуританам всех толков. Яков I пригрозил жестоко разделаться с ними, если те не подчинятся (conform[46]) законам об англиканской церкви. Нелояльных священников отстраняли от должности. Тайных и явных пуритан, особенно сепаратистов, жестоко преследовали. К ним применяли ограничительные законы, введенные ранее, дополняли их другими утеснениями. Частные религиозные собрания были запрещены. Каждому подданному не реже одного раза в год следовало посетить англиканскую церковь.

Появилось немалое число «конформистов». Зато «нонконформисты», став нелегальной оппозицией, делались все упорнее и уходили все дальше по пути Реформации. Именно так случилось с конгрегацией в Скруби. Ее члены, испытав гонения, на третьем или четвертом году царствования Якова I решили сделать свою общину самостоятельной и независимой церковью.

На Брэдфорда и его единоверцев, возможно, оказали влияние также проповеди приехавшего в их округу (Гейнсборо, Линкольншир) последователя Броуна и выпускника Кембриджа Джона Смита, «человека одаренного и хорошего проповедника» (Б., 31)[47]. Однако влияние Смита было недолгим. С частью своих последователей, спасаясь от тюрьмы, он бежал в Амстердам.

В 1606 г. к конгрегации Брюстера, которая насчитывала тогда около 40–50 человек, присоединился «превосходный и достойный человек» (Б., 32) — Джон Робинсон, ранее декан одного из колледжей Кембриджа («Корпус Кристи») и священник в Нортуиче. За свои протестантские взгляды он лишился сана, после чего и вернулся на родину близ Скруби. Став членом конгрегации, он вскоре сделался главным помощником Клифтона.

Конгрегация переживала тогда трудное время. Некоторые ее члены, выданные соседями, оказались в тюрьме. В 1607 г. Брюстер лишился места почтмейстера и предстал перед судом Высокой комиссии[48].

Арестованных, подвергнув штрафу и категорически запретив им собираться для молений, отпустили, «но после всего случившегося они не могли жить спокойно» (Б., 32) и решили ехать в Голландию, хотя закон не позволял покидать Англию без разрешения короля.

Наиболее смелые во главе с Клифтоном, Брюстером и Робинсоном, наскоро распродав свой скарб, перебрались в Бостон. Здесь «после долгих ожиданий и больших расходов» (Б., 34) погрузились на корабль. Но капитан предал их, и они оказались в тюрьме.

Пережитое испытание отбило у некоторых охоту к бегству. У других, наоборот, — вызвало непоколебимое желание расстаться с Англией как можно скорее. В один из весенних дней 1608 г. смельчаки собрались на морском берегу между Гуллем и Грейт-Гримбси, куда подошел нанятый голландский корабль. Непогода сильно затрудняла погрузку. К кораблю успела подойти только одна шлюпка, когда появились бежавшие к берегу вооруженные люди. Капитан поднял якорь, и судно вышло в море. В пути налетел жестокий шторм, едва не отправивший всех на дно. После двух недель плавания (вместо обычных двух-трех дней) беглецы сошли в Амстердаме.

Задержанные близ Гулля (среди них: Клифтон, Робинсон, Брюстер), побывав в тюрьме, уже в меньшем числе, разбившись теперь на небольшие группы, вновь бежали. К лету 1608 г. они достигли Голландии.

Оживленный и богатый Амстердам поразил обездоленных обитателей сельского Скруби — ныне эмигрантов, вынужденных искать жилье и работу, соглашаться на невыгодные условия, чтобы как-то перебиться, прокормить детей. Их дух поддерживало убеждение в истинности избранной веры, твердость воли и авторитет признанных всеми руководителей. Немалую радость доставила встреча с сепаратистами, обосновавшимися в Амстердаме ранее. Бывшие жители Скруби чувствовали себя менее одинокими в обществе членов конгрегации Джона Смита (70–80 человек) и последователей Гринвуда и Бэрроу («Братья первой сепаратистской английской церкви в Амстердаме»), которые незадолго до того построили молитвенный дом, куда все и собирались для богослужений (300 человек).

Мирная жизнь амстердамских конгрегаций, однако, скоро нарушилась. Последователи Смита, еще раньше начавшие спорить со «старыми братьями», отделились. Не было согласия и среди «братьев», к которым примкнул Клифтон. Джон Робинсон, ставший духовным пастырем конгрегации Скруби, решил уберечь своих «овец» от раздора. Весной 1609 г. они переехали в Лейден. Здесь поселились в тихих переулках недалеко от университета и в большинстве своем пошли рабочими на шерстяные и шелковые мануфактуры или занялись ремеслом (сапожники, парикмахеры, каменщики, шляпники, столяры и т. д.). Работали много и тяжело, терпели нужду, часто болели, некоторые умерли. Постепенно, однако, быт несколько наладился. Часть из них получила право гражданства, что открывало бо´льшие возможности для устройства сносной жизни. Приобрели в долг участок земли и дом для богослужений.

Конгрегация росла за счет родившихся в эмиграции, приехавших из Англии, вновь обращенных. Со временем число ее членов достигло почти 300 человек. Новых людей привлекали проповеди Робинсона, организаторский талант старейшины-управителя Брюстера. Первый — человек широко эрудированный — был приглашен для преподавания в университет (1615), писал религиозные сочинения. Второй — учил студентов английскому языку, а потом основал небольшую типографию, в которой печатались протестантские книги.

В конгрегации поддерживалась строгая дисциплина. Для церковной службы собирались три раза в неделю: два раза в субботу и один раз в четверг вечером. Ее ритуал был прост, традиционные атрибуты (свечи, орган, алтарь и др.) отсутствовали.

Утренняя служба начиналась в 8 часов и длилась до полудня. Во время проповеди сидели на деревянных скамьях, мужчин и женщин разделял проход (как у ранних христиан, которым они стремились подражать). За детьми присматривал дьякон Сэмюэл Фуллер. Для молитвы и пения гимнов вставали. Молитвы импровизировались, так как истинной, данной Христом, считалась только молитва «Отче наш», входящая в Евангелие. Проповедь состояла из отдельных библейских стихов. Их толковал и комментировал пастор. Одетый в черное, он стоял на небольшом возвышении за простым столом. После службы дьякон подносил молившимся блюдо для сбора пожертвований.

Вечерняя служба, начинавшаяся вскоре после обеда, носила менее официальный характер и заключалась главным образом в обсуждении (только мужчинами) почему-либо заинтересовавших или недостаточно понятных мест из обеих частей Библии (Священного писания): Ветхого (древнееврейского, дохристианского) и Нового (Евангелия и др.) завета.

Члены других конгрегаций и голландские протестанты подвергали подобную процедуру богослужения резкой критике. Свободное обсуждение священных текстов рассматривалось ими как невежественное посягательство на смысл божественных откровений. Вызывало насмешки пение паствы Робинсона, ибо пела она по слуху и без специальной подготовки. Ученики и соратники Робинсона, наоборот, считали, что наиболее точно следуют Священному писанию, решительно порвав с «папизмом». При этом они всё фанатичнее верили в свою «избранность» для «спасения», для проповеди и утверждения «истинной веры», в свою «святость». Их религиозная убежденность и соблюдение ими «Христовой дисциплины» позволили конгрегации завоевать значительный авторитет и, как упоминалось, сильно ее расширить. Но те же качества, особенно по мере растущего у «святых» чувства «избранности», вели постепенно от независимости их церкви к ее изоляции, рождали недоброжелательное к ней отношение менее строгих сепаратистов, особенно голландских кальвинистов, среди которых они жили. В процессе отчуждения сыграло свою роль участие Робинсона в университетских религиозных диспутах, во время которых он обличал элементы «папизма» в официальной голландской протестантской церкви.

Осложнения, возникшие на религиозной почве, со временем умножились. Они были вызваны, в частности, издательской деятельностью Брюстера, особенно после опубликования им памфлета, направленного против Якова I. Дипломатические представители и агенты английского короля в Нидерландах получили приказ найти издателей и добиться их ареста. Типографию обнаружили и с помощью местных властей задержали Томаса Брюэра, финансировавшего предприятие. Брюстер, которому грозила виселица, сумел скрыться. Постоянная слежка за членами общины и угроза ареста делали пребывание в Лейдене затруднительным. К тому же истекал срок перемирия между Голландией и Испанией (1609–1621), шла подготовка к вооруженной борьбе и можно было ждать вторжения испанских солдат, немилосердных к еретикам. В 1618 г. началась Тридцатилетняя война, охватившая почти всю Европу, что тоже не сулило покоя.

В создавшихся условиях особенно давали о себе знать материальные и другие трудности эмигрантской жизни. К этому же времени прекратился приток сепаратистов из Англии. Те предпочитали скрываться на родине, а не подвергать себя опасности на чужбине. Дальнейшая жизнь в Лейдене, кроме того, грозила постепенным размывом конгрегации и последующим ее растворением в голландском окружении. Если определенная замкнутость общины и обычное сопротивление взрослых эмигрантов (их становилось все меньше) ассимиляции служили для них достаточным щитом, то он оказывался и в языковом, и в других отношениях менее прочным и надежным для детей и молодежи, которых к тому же соблазняли «легкие» нравы Голландии. Юноши уходили даже в солдаты, девушки не отвергали ухаживаний голландских кавалеров.

Все это подталкивало к мысли о поисках нового места для поселения. На родину возврата не было. В Европе многое пугало. Приблизительно с 1616 г. взоры лейденских эмигрантов все чаще обращались к Америке. Желание найти там убежище и стремление «к пропаганде и распространению проповеди о царстве Христовом в той отдаленной части света» (Б., 46) усиливались эмигрантскими тяготами, а также сообщениями об основании в Америке английской колонии Виргиния. Кроме прочего, лейденцы вернули бы себе в тех краях прежнее подданство, покончили бы с жизнью изгнанников. В столь отдаленной стране они надеялись иметь некоторую свободу действий, обрести, следуя заветам Библии, «Новый Ханаан»[49]. Среди руководителей и акционеров Виргинской компании нашлись люди, которые обратили внимание на лейденцев как на возможных колонистов.

В конце 1617 г. конгрегация послала в Лондон двух своих представителей — Роберта Кашмена и Джона Карвера — для ведения переговоров с правлением Виргинской компании. Парламентеры везли с собой для передачи правительству документ, подписанный Робинсоном и Брюстером, состоявший из семи статей.^{61} Он свидетельствовал о том, что руководители лейденской общины отличались не только твердостью религиозных убеждений, но и были хорошими дипломатами. В первой же статье они признавали англиканскую церковь, а в последующих — супрематию, епископат, светскую власть короля и его официальных представителей в заморских владениях. Тем не менее это не было капитуляцией, которая открыла бы им путь не только в Америку, но и в Англию. Они признавали власть короля, которая, существуя, тем самым являлась творением бога. Но авторы документа оставляли за собой право судить о законности королевских повелений, прежде всего касавшихся церкви. Так, в ст. 3 говорилось о подчинении королю «во всех делах» и «над всеми людьми», «если его повеления не противоречат слову божьему». То же говорилось о власти епископов (ст. 4). Робинсон и Брюстер не оспаривали религиозного «единообразия», но одновременно заверяли в намерении своих последователей жить «в мире» с конформистами и нонконформистами, что означало непризнание официальной позиции англиканской церкви.

В Лондоне оказались достаточно проницательными. Тайный совет потребовал разъяснений. Король предложил передать вопрос на рассмотрение епископов. Тогда же около 200 членов нонконформистской конгрегации Фрэнсиса Джонсона из Амстердама, подобно пастве Робинсона решивших обосноваться в Новом Свете, по прибытии в Англию были арестованы (1618). Их отпустили только после того, как руководивший ими Блекуэлл заверил власти в непричастности своих людей к сепаратизму[50]. Позже началось «дело Брюстера». Попытка Кашмена приобрести патент на участок земли в Виргинии через подставное лицо не увенчалась успехом.

Утратив надежду добиться чего-либо в Лондоне, руководители лейденской конгрегации вступили в переговоры с Новой нидерландской компанией, осуществлявшей, не считаясь с правами англичан, колонизацию в устье реки Гудзон (Новый Амстердам). Однако появившийся тогда в Лейдене торговец Томас Уэстон, знакомый с Робинсоном и Брюстером, обещал содействовать тому, чтобы их предложением вновь заинтересовались в Англии. Он предпринял необходимые шаги и организовал торговую компанию, в которую вошло около 70 купцов[51], решившихся субсидировать экспедицию и вести дела с Вгргинской компанией. В 1619 г. Кашмен и Карвер опять прибыли на родину для переговоров, которые закончились на этот раз подписанием соглашения с купцами от 1 июля 1620 г. (Б., 66–67).

Соглашение было заключено сроком на семь лет, в течение которых все доходы от торговли, рыболовства и всей прочей деятельности считались общим достоянием купцов и колонистов. По прибытии в Виргинию колонисты обязывались выделить часть людей для морского рыболовства (предполагалось, что это будет главной отраслью хозяйства), а остальных использовать для работы на земле, в строительстве и для других нужд поселения. Работа должна была вестись совместно и запасы распределяться поровну с общего склада. По истечении семи лет все доходы и имущество (дома, земли, товары, скот) предусматривалось разделить между участниками соглашения — акционерами (с учетом времени пребывания в колонии и прав наследования), после чего взаимные обязательства купцов и поселенцев аннулировались. По взаимной договоренности соглашение могло быть продлено.

Условия, на которые пошли парламентеры, вызвали возражения. Некоторые потребовали возвращения пая. Предприятие грозило рухнуть. Тогда купцы, уже вошедшие в расходы и не желавшие нести убытки, начали набирать колонистов в Англии. Представителем последних и казначеем экспедиции стал Кристофер Мартин, конфликтовавший с Карвером, Уэстоном и Кашменом.

После включения в экспедицию людей Мартина погибла идея создания колонии, поселенцы которой являлись бы исключительно сепаратистами. К тому же так и не было получено право на свободу вероисповедания. Это отпугнуло определенное число лейденцев. Но остальные полагали взять свое в далекой Америке, где будет невозможно или во всяком случае трудно контролировать их духовную жизнь. В этом убеждал их Робинсон. Чтобы преодолеть сомнения своей паствы, он напоминал также о нетребовательности к материальным благам, которой должны отличаться «избранные Богом». Убедительность его слов возрастала для некоторых в силу действительных трудностей эмигрантского существования, уже понесенных издержек на экспедицию. Кроме того, в июне 1620 г. в Лондоне был уже зафрахтован корабль «Мэйфлауэр» («Майский цветок»), отправленный для снаряжения в Саутгемптон. В Голландии вскоре приобрели небольшое судно «Спидуэлл» («Вероника»).

20 июля самые молодые и сильные во главе с Брюстером покидали Лейден (около 50 человек). Робинсон и большая часть конгрегации временно оставались. Прощание не было веселым: уезжали близкие и кормильцы, дети. Что ждало их на родине и в Америке? Но, как писал Брэдфорд, «они знали, что являются пилигримами и не придавали всему этому большого значения; возводя глаза к небу, к своей земле обетованной, они успокаивали свои души» (Б., 79). Под именем «пилигримов» лейденцы и их спутники, присоединившиеся к ним в Англии, вошли в историю.

В Саутгемптоне возникли трудности, связанные с ремонтом «Спидуэлла», неудачной попыткой отстоять право собственности на владение домом и приусадебным участком, нехваткой средств и припасов, раздором между лейденцами и людьми Мартина. Кашмен писал одному из своих знакомых: «Друг, если мы создадим колонию, то это значит, что Бог творит чудо, особенно принимая во внимание, как будет недоставать нам продуктов питания, а больше всего — единства и добрых наставлений. Насилие все погубит» (Б., 91).

Корабли вышли в море 5 августа 1620 г. — слишком поздно для путешествия в Америку. «Спидуэлл» подвел опять. Дважды возвращались из-за него обратно и, наконец, оставили в Плимуте. Это вызвало новые осложнения, так как все не могли погрузиться на один корабль. 20 человек и среди них Кашмен, упавшие духом, отказались от участия в экспедиции.

6 сентября тяжелогруженный «Мэйфлауэр» капитана Кристофера Джонса покинул Плимут, неся на себе 20–25 человек команды и 102 пассажира. Ветеранов Скруби на палубе «Мэйфлауэра» было только трое: Уильям Брюстер с женой Мэри и Уильям Брэдфорд. Значительную часть пассажиров составили «чужаки» — колонисты, которых завербовали купцы в Англии. «Чужаков» в Америку влекло желание заново и лучше устроить свою жизнь и ни в коей мере — утверждение «истинной веры», ради которой туда отправлялись «святые». Пассажиров «Мэйфлауэра» объединяло лишь то, что они не принадлежали к привилегированным слоям английского общества, среди них насчитывалось мало даже относительно состоятельных людей, особенно среди «чужаков».

Во время путешествия многие страдали от морской болезни, все испытывали недостаток пресной воды. В переполненных помещениях было душно, не удавалось навести необходимый порядок и чистоту. В штормовые дни волны захлестывали корабль, оставляя после себя поломки и вредоносную сырость. Болели дети. Умер один моряк и один колонист. В какой-то момент трудности пути и неисправности корабля, обнаруженные после перенесенной бури, чуть не вынудили вернуться. По мере приближения к Америке становилось все холодней.

Наконец увидели землю. Стали двигаться к югу, предполагая найти там устье Гудзона, но подошли к мысу Код, который преградил дорогу подводными камнями и бурунами. Ночь провели в открытом море. Утром 11 (21) ноября 1620 г., обогнув мыс, корабль вошел в бухту[52], где бросили якорь. Пилигримы прибыли в Америку, на свою новую родину.

Корабль стоял у берега. Не теряя времени, избрали Карвера губернатором создаваемой колонии. Однако сойти на ее землю в этот день пассажирам «Мэйфлауэра» так и не удалось. Бот, привезенный для нужд колонии, оказался неисправным. Его спешно чинили плотники. Мысль о том, что не удастся ступить на берег, представлялась невероятной. Требовалось топливо для камбуза и обогрева отсыревших помещений корабля. Завтра воскресенье (протестантская «суббота»): день, предназначенный только для духовных забот. Решили, воспользовавшись корабельной шлюпкой, отправить хотя бы разведчиков. Отобрали 16 «хорошо вооруженных людей» (Б., 98). Их возглавил Майлз Стэндиш — «капитан» пилигримов, ветеран войны в Голландии против испанцев[53]. Разведчики долго бродили по дюнам и лесу. Никого не встретили. Вернулись с наступлением темноты, принеся с собой хворост и съедобные ракушки.

Следующий день, воскресенье 12 ноября, посвятили богослужению. 13-го на той же корабельной шлюпке перевезли наконец на берег всех пассажиров, способных двигаться. Отбуксировали туда и бот для дальнейшего ремонта. Опять собирали хворост и ракушки. Женщины стирали, дети резвились. Ожидая, когда будет починен бот, в тех же занятиях провели еще день, омраченный сообщением плотников, что окончание их работы задерживается. Бот требовался не только для связи с землей. На нем предполагали отправиться на поиски места, подходящего для основания колонии. Моряки торопили с окончательной высадкой и разгрузкой корабля, боясь, что наступление зимы затруднит их возвращение на родину. Оставался единственный выход — пешая экспедиция.

15 ноября она отправилась в поход: отряд Стэндиша — «у каждого мушкет, меч и латы» — и трое влиятельных пассажиров: Уильям Брэдфорд, Стэфен Гопкинс и Эдвард Тилли — «для советов и наставлений».^{62} В первый день пути издали заметили пять-шесть индейцев с собакой, которые скрылись в зарослях. Пытаясь догнать их, заблудились. Ночевали в лесу. Утром вышли на расчищенное место, которое оказалось заброшенным маисовым полем. За ним обнаружили несколько захоронений, остатки разрушенных туземных жилищ, брошенную утварь. Порывшись, к своей радости, нашли медный корабельный котел и несколько корзин с маисом.

«… Мы поставили вокруг часовых, а двое или трое выкапывали зерно. При этом нас занимала мысль, что же делать с этим зерном и с этим котлом? После длительного обсуждения мы решили взять котел и столько зерна, сколько мы сможем унести с собой… Мы взяли все початки, а очищенным зерном наполнили котел — с таким расчетом, чтобы два человека могли нести его на палке, — а кроме того, каждый набил зерном свои карманы; остальное мы закопали, ибо, тяжело вооруженные, мы не могли нести больше»,^{63} — записано в одном из самых первых, если не первом, документе, составленном пилигримами в Америке.

Двинулись в обратный путь к кораблю. Миновали разрушенный палисад и остатки бывшего форта, вероятно сооруженные когда-то европейцами. Пересекли реку, которую видели еще с моря. Переночевав в лесу, утром пришли к своим.

Когда бот наконец починили, к брошенной индейской деревне выслали новую экспедицию (около 30 человек). Как узнали об этом позже, жители деревни оставили ее из-за распространившейся среди них смертельной болезни, занесенной экипажем какого-то европейского корабля. Кроме маиса, на сей раз нашли еще запас бобов. «Маис и бобы путешественники унесли, предполагая за все заплатить индейцам при встрече с ними (как спустя шесть месяцев они и сделали к полному удовольствию индейцев)» (Б., 100).

Место, где удалось столь неожиданно и удачно поживиться, назвали Корнхилл (Маисовый холм). Некоторые предлагали здесь обосноваться. Отговорил моряк Роберт Коффин (Коппин), уже побывавший у мыса Код и утверждавший, что дальше по берегу места более подходящие для поселения. Он, как выяснилось, был прав. Но не встреться им Корнхилл, не встреться он до снега, который бы все скрыл от глаз, «они могли бы умереть с голода, так как они не имели своих семян, у них не было никакой возможности (как показало будущее) где-нибудь достать их до нового урожая» (Б., 100).

6 декабря, переждав непогоду и выслушав многочисленные ругательства и угрозы моряков, рвавшихся домой, отправили в разведку еще один отряд. Шли на боте. «Было очень холодно, и морские брызги, замерзая на их одежде, делали пилигримов похожими на стеклянные фигуры» (Б., 101). Сойдя с бота, продолжали путь по берегу. Видели группу индейцев. К вечеру второго дня выбрали удобное место для ночлега и огородили его сваленными деревьями. «Будучи очень уставшими, они расположились на отдых. Но около полуночи услышали ужасный и громкий вой, одновременно часовой закричал: „К оружию! К оружию!“. Они вскочили с оружием в руках и сделали несколько выстрелов из мушкетов, после чего наступила тишина. Решили, что это была стая волков или других диких зверей; один из моряков сказал им, что он часто слышал подобные звуки на Ньюфаундленде» (Б., 101). Остались там же до утра. Когда сели завтракать, вновь услышали знакомый устрашающий вой. В то же время увидели одного из своих, бежавшего от бота с криком: «Индейцы!». В следующий момент полетели стрелы. Побежали к боту. Достигнув его, начали отстреливаться. Индейцы отступили.

Отбив нападение, поплыли дальше. Когда стало смеркаться, пошел мокрый снег, сгущавший темноту. Налетевший шквал сорвал парус, сломал мачту и едва не перевернул судно. К счастью, до берега было недалеко. Пристали с большим трудом. Наступила морозная ночь. Мокрая одежда обледенела. Развести костер не решались, опасаясь индейцев. Без сна, не выпуская из рук оружия, сидели у чуть тлевших поленьев. Утром 9 декабря обнаружили, что находятся на острове[54], расположенном в бухте, которая показалась удобной для стоянки кораблей. Весь этот и следующий день посвятили ее осмотру.

11 (21) декабря сошли на берег материка. Здесь протекало несколько ручьев с хорошей питьевой водой, которые пересекали заброшенные, как в Корнхилле, маисовые поля. Дальше простирались леса. Место понравилось. «По крайней мере оно было лучшим из тех, что они видели, а время года и их тогдашние насущные нужды заставили довольствоваться тем, что казалось хотя бы подходящим» (Б., 104).

День первой высадки пилигримов на этом месте[55] считается в США праздничным и носит название «День Праотцев», или «День Отцов-пилигримов» (Forefathers Day). Официально, с поправками на разницу календарных стилей и в результате недоразумений с датировкой, отмечается 22 декабря.

Итак, задача была выполнена. С радостным сообщением вернулись на «Мэйфлауэр». 16-го корабль пересек бухту у мыса Код и вошел в соседнюю, меньшую, но более закрытую, в ту, что облюбовали разведчики. Приступили к разгрузке, поискам площадки для строительства первого здания — общего жилья и одновременно склада. Выбрали место на возвышенности в южной части бухты (ныне Плимутская скала). К постройке дома приступили 25-го, тем положив начало поселению и будущему городу Новый Плимут.

Существует немало предположений относительно того, почему поселенцы избрали именно это название. Согласно одному из них, пилигримы дали его в память о своем отплытии в Америку из Плимута. Более вероятным, однако, представляется предположение издателя «Истории» Брэдфорда — У. Т. Дэвиса: место, где обосновались пассажиры «Мэйфлауэра», именовалось «Плимутом» на карте Новой Англии Джона Смита (Б., 112, сноска 2)[56], добавить «Новый» теперь, когда появилось реальное поселение, было необходимо для того, чтобы отличить его от одноименного английского города.

Стояла зима, а потому пилигримы продолжали ютиться на корабле. Еще недостроенный «Общий дом» загорелся, и его с трудом спасли. «Серьезные первые трудности вызвали недовольство и ропот одних, мятежные речи и недостойное поведение — других; но все это вскоре было погашено и преодолено мудростью и терпением, а также справедливостью и равным ко всем отношением губернатора и лучшей части людей, которые тесно сплотились и играли решающую роль. Самым печальным и горестным было то, что в течение двух-трех месяцев половина людей погибла, особенно в январе и феврале — из-за суровой зимы, отсутствия жилищ и других удобств, из-за цинги и других болезней, которые явились результатом долгого путешествия и тяжелых условий, в которых они оказались; иногда в указанные месяцы умирало по два-три человека в день; из 100 с лишним человек осталось едва 50[57], из которых в самые тяжелые моменты здоровыми оказывались не более шести или семи, и эти люди, да будут они помянуты добрым словом, не считаясь с собственными страданиями, день ли был или ночь, рискуя собственным здоровьем и не жалея сил, рубили для других дрова, разжигали огонь, готовили им пищу, стелили им постели, стирали их отвратительно грязную одежду, одевали и раздевали их; одним словом, делали всю необходимую работу…» (Б., 107–108).

В это тяжелое время индейцы показывались редко, только издали. Однажды они унесли оставленные без присмотра рабочие инструменты.

16 марта 1621 г. произошло удивительное событие. Индеец, шедший навстречу колонистам, заговорил по-английски. На ломаном английском, но английском! Выяснилось, что он из тех мест, куда приходили английские корабли для ловли рыбы. Звали его Самосет. Он рассказал, что недалеко от Нового Плимута живет индеец по имени Сканто (Тискантум), говорящий на языке бледнолицых гораздо лучше его[58]. Англичане пожаловались гостю на совершенную у них кражу.

Через несколько дней Самосет привел с собой группу индейцев, вернувших поселенцам похищенные у них инструменты. Это послужило началом установления добрососедских отношений. 22 марта лагерь пилигримов посетил вождь (племени и конфедерации)[59] Массасойт в сопровождении «свиты». В качестве переводчика выступал Сканто. Очевидец вспоминал: «Всё, что здешний король считает нужным сделать, получает восторженное одобрение его подданных; пока он сидел рядом с губернатором, он дрожал от страха. Физически он очень сильный человек, в расцвете лет, ловкий, с серьезным выражением лица, немногословный. Своим одеянием он мало, почти совсем, не отличается от остальных индейцев — только нитью белых костяных бус на шее…»^{64}

Англичане остались довольны встречей. Их радовал, вероятно, страх Массасойта, если этот страх не выдумка автора цитируемых строк. Они не могли не понимать, однако, что страх, скорее всего вызванный у храброго воина лишь необычностью обстановки, может исчезнуть. Они помнили, что находятся в окружении индейских племен, и не слишком еще были уверены в себе. Поэтому англичане предложили Массасойту заключить с ними договор о мире. Видя дружеский прием, довольный полученными подарками, вождь согласился.

Тогда же в лице Сканто колонисты обрели своего ангела-хранителя. Он остался жить с ними, и они по достоинству оценили его как «помощника, неожиданно посланного Богом для их благополучия» (Б., 111). Сканто стал их постоянным переводчиком, посредником и проводником. Он научил их сажать маис, ловить рыбу, охотиться и делать тысячу других дел, необходимых для поддержания жизни среди дикой природы.

21 марта 1621 г. «Мэйфлауэр» покинул последний задержавшийся на нем пассажир. 4 апреля корабль уплыл на родину. Колонисты могли полагаться теперь только на собственные силы. Они расчищали землю, ухаживали за посевами, строили дома, разводили огороды. Дом каждая семья строила отдельно. Одинокие колонисты присоединялись к какой-нибудь семье. Кроме возведения дома и периодической обработки приусадебных земельных участков, вся остальная жизнь колонии, в соответствии с соглашением, заключенным с лондонскими купцами, строилась, как в свое время в Виргинии, на коллективных началах: общий труд, общий склад, централизованное и равное распределение продуктов, инструментов и т. д.

Вскоре после ухода «Мэйфлауэра» умер Карвер. Общее собрание свободных колонистов избрало новым губернатором Уильяма Брэдфорда, а в помощь ему — Исаака (Айзека) Эллертона, тоже из «святых». Отдаленность от метрополии, немногочисленность колонистов и сплоченность лейденцев создавали условия, при которых губернатор, избранный из числа последних, обладал большой властью и значительной свободой в учреждении общественных установлений. Одно из них ввели 12 мая 1621 г. В тот день состоялась первая свадьба. Священника среди поселенцев не было. Вынужденный обстоятельствами, Брэдфорд ввел гражданский брак, который утвердился в Новом Плимуте как постоянный институт.

Брэдфорд руководил Плимутом с несколькими перерывами (по одному году) до 1656 г. Общие собрания, особенно в первые годы, устраивались редко и по инициативе самого губернатора. Его активно поддерживали: У. Брюстер, С. Фуллер, Э. Уинслоу, И. Эллертон, а из «чужаков» — М. Стэндиш и С. Гопкинс. Все они, исключая Стэндиша, приехали в колонию со своими сервентами, т. е. были людьми довольно состоятельными, на чем основывался, как видно, их авторитет и что делало их сторонниками «законного» порядка. Кристофер Мартин, возглавлявший когда-то «чужаков», умер еще зимой.

В церковных делах лейденцы, тем более их руководители, пользовались непререкаемым авторитетом. У них уже была церковь, состоявшая из дисциплинированных прихожан, один из которых занял пост губернатора колонии, а другой — его помощника. Они так или иначе пресекали действия «чужаков», шедшие вразрез с моралью «святых», проявляя, однако, достаточную гибкость, не затрагивая особенно больных мест.

Только с отплытием «Мэйфлауэра» началось настоящее знакомство колонистов с окружавшим их миром. Прежде они все еще оставались как бы пассажирами корабля. Теперь пилигримы решили разведать окружающие леса, а заодно посетить своего союзника Массасойта. Захватив подарки, 2 июля 1621 г. Уинслоу и Гопкинс вышли в поход, но вернулись. На пути им встречались пустеющие индейские деревни, где не было здоровых людей и где больные не успевали хоронить умерших: свирепствовала эпидемия. В то же время удачей обернулось исчезновение колониста Джона Биллингтона, потерявшегося в лесу. После долгих блужданий он нашел приют у индейцев того племени, продовольственные запасы которого пилигримы унесли из Корнхилла. Индейцы привели Джона в Плимут. Здесь им возместили понесенный убыток, после чего заключили с ними мирный договор.

В Плимут пришел и поселился там воин из племени Массасойта Хобомок — «сильный мужчина, уважаемый индейцами за свою храбрость и способности, который был предан и верен англичанам до самой своей смерти» (Б., 119). Пилигримы приобрели второго проводника и переводчика, что значительно расширило их возможности исследовать страну.

Лесные встречи не всегда оканчивались благополучно. Однажды колонисты получили известие о том, что на союзных с ними индейцев напали наррагансеты, обитавшие в значительном отдалении от Плимута, на юго-западе от него. Для выяснения послали Сканто и Хобомока. Их перехватили по дороге воины одного из племен конфедерации Массасойта. Вождь этого племени, Корбитант, противник дружбы с англичанами, обвинил гонцов в измене. Хобомок сумел вырваться и бежал в Плимут. Он сообщил, что Сканто грозит неминуемая гибель. Собрали военный совет. Тот постановил отправить к Корбитанту Стэндиша во главе отряда из 14 человек, чтобы освободить Сканто и проучить виновных. В случае, если проводник убит, предписывалось обезглавить зачинщика конфликта.

14 августа отряд пустился в путь. Корбитанта в предполагаемом месте не оказалось. Сканто был жив и невредим. Без жертв, однако, не обошлось. К деревне подошли ночью. Окружив ее, запретили кому-либо покидать жилища. Несколько воинов попытались бежать. По ним стреляли и троих ранили.

В сентябре группа плимутцев посетила на боте Массачусетскую бухту, получившую название по имени обитавших по ее берегам индейцев. Там впервые выменяли на свои товары бобровые шкурки и меховую одежду.

Наступило «бабье лето» (по-американски — «индейское»). Собрали первый урожай с общего поля. Маис, посаженный под руководством Сканто, уродился хорошо, европейские культуры (пшеница, горох) — плохо. Удивляться не приходилось: далеко не все умели заниматься земледелием, недостаточно подготовили почву. Как бы то ни было, урожай собрали, норма муки в рационе увеличилась. Решили отпраздновать День благодарения, тем отмечая свои первые успехи. Это произошло в октябре 1621 г.[60]

В один из ноябрьских дней прибежал индеец и сообщил о приближении «большой крылатой пироги». В первый момент забеспокоились: не голландцы ли? Приготовились к защите. Тревога оказалась напрасной: прибыл корабль из Англии — «Форчун», на борту которого находилось 12 «святых» (9 мужчин, 2 женщины, ребенок) и 23 «чужака» (17 мужчин, 2 женщины, 4 детей). Радость встречи несколько омрачило известие, что привезены самые мизерные запасы продовольствия и снаряжения. Но радость была все же большей, чем огорчение: они не только закрепились в новой стране, но и не утратили связи с родиной.

Прошло еще 10 лет. Опять в Новом Плимуте царила ночь. И опять Уильям Брэдфорд не спал. Весна — ломило больные ноги. Раздражал непрестанный писк мышей. Но больше всего мешали заснуть беспокойные мысли. Он давно уже писал вторую книгу «Истории». Во введении к ней предупредил будущих читателей о своем намерении «для краткости следовать летописному методу, отмечая только суть главных событий в их временной последовательности» (Б., 106). Казалось, далее все пойдет просто. Увы, нет.

Вторую книгу он начал с рассказа о соглашении, заключенном колонистами еще на борту «Мэйфлауэра» — до того, как первые из них сошли на берег. Пилигримы были так предусмотрительны! II позже они делали все возможное, чтобы идти «истинным» путем, возводя «Новый Ханаан», покорно и неустанно следовать божеским заветам. А вчера он записал: «Удивительно видеть и наблюдать, как развиваются и прорываются здесь злые силы — в стране, где — казалось бы, все противостоит этому, где за ними тщательно следят и где, когда их распознают, сурово наказывают — суровее, чем где бы то ни было… Однако все это не смогло помешать появлению многих грехов…» (Б., 363–364).

Может быть, «чужаки» со своими неизлечимыми пороками дурно повлияли на остальных? Ища ответа, он записал вчера: «И за Христом следовали многие ради хлебов… И из Древнего Египта с божьим народом, смешавшись с ним, вышли и другие» (Б., 238). А что, если пилигримы отклонились от «истинного» пути? Уильям Брэдфорд не спал…

А 20 лет назад «Мэйфлауэр» стоял у американского берега. Но пассажиры, истомленные долгим морским путешествием, вместо того чтобы спешить на долгожданную землю, о чем-то совещались. Потом мужчины стали подходить к столу, чтобы подписать лежащий на нем документ Это было Соглашение на «Мэйфлауэре» от 11 (21) ноября 1620 г.

«Именем Господа, аминь.

Мы, нижеподписавшиеся, верноподданные нашего могущественного суверенного государя Якова, Божей милостью короля Великобритании, Франции и Ирландии, защитника веры и проч., предприняв во славу Божью — для распространения христианской веры и славы нашего короля и отечества — путешествие с целью основать колонию в северной части Виргинии, настоящим торжественно и взаимно перед лицом Бога объединяемся в гражданский политический организм для поддержания среди нас лучшего порядка и безопасности, а также для достижения вышеуказанных целей; а в силу этого мы создадим и введем такие справедливые и одинаковые для всех законы, ордонансы, акты, установления и административные учреждения, которые в то или иное время будут считаться наиболее подходящими и соответствующими всеобщему благу колонии и которым мы обещаем следовать и подчиняться. В свидетельство чего мы ставим паши имена, мыс Код, 11 ноября… Anno Domini 1620» (Б., 107).

Еще в XVIII в. знаменитый автор «Истории Америки» Уильям Робертсон писал, что Соглашение и созданные на его основе общественные институты «опирались на обычные принципы человеческого благоразумия». Что это за принципы? Робертсон сформулировал их следующим образом: «Привилегия выражать свое собственное мнение и привилегия управлять с помощью законов, составленных по собственному разумению».^{65}

Робертсон был историографом английского короля. Описываемое событие казалось ему примечательным, но не слишком важным для судеб западного полушария. Когда вышло первое издание его «Истории Америки», английские колонисты выиграли битву при Саратоге (1777), а через шесть лет Англия признала независимость восставших колоний. Еще через четыре года конгресс их представителей утвердил конституцию Соединенных Штатов. С этого времени американцы все чаще задумывались над тем, где им следует искать истоки своей национальной гражданской истории. Одним из таких истоков, нередко главным, стали признавать Соглашение на «Мэйфлауэре». Соглашение толковалось в духе Робертсона, но с ударением на его американском происхождении. Утверждалось, что оно — «зародыш» американской конституции, иначе говоря, «зародыш» Соединенных Штатов.

Прошли годы, и некоторые историки стали усматривать в Соглашении — прежде всего, или только — стремление влиятельных и имущих пассажиров «Мэйфлауэра» установить свою власть над остальными свободными пассажирами корабля и закрепить ее в отношении сервентов.

Противоречивость оценки исторического значения Соглашения на «Мэйфлауэре», равнозначность его объяснений вызывались эволюцией исторических воззрений, несходством общественных и научных взглядов, сложностью отраженного в Соглашении социального явления.

Обратимся к содержанию документа.

Упоминание бога в первой же строке Соглашения, а также в ряде последующих не следует рассматривать лишь как отражение норм тогдашнего официального языка. Среди пассажиров «Мэйфлауэра» находились «святые», что могло накладывать отпечаток как на форму, так и на суть документа. Конгрегационализм и сепаратизм «святых» несли в себе демократические тенденции и идею самоуправления. Эти тенденции должны были стимулироваться, а идея материализоваться в результате многолетней эмигрантской жизни, так как в Голландии «святым» приходилось самим устраивать свои дела. Противостоя материальным невзгодам и нападкам голландских кальвинистов, которые, как и английские пуритане, порицали их за сепаратизм, лейденцы, потеряв слабых и нестойких, духовно и организационно сплотились в своей церковной общине.

Все пассажиры «Мэйфлауэра» были знакомы с практикой английского муниципального самоуправления.

В те времена статут колонизационных предприятий утверждался королевской хартией (патентом), в которой указывались границы предоставляемой территории и форма управления ею. При отплытии «Мэйфлауэра» компаньоны предприятия — субсидировавшие его купцы и будущие колонисты — такой хартии еще не имели. Они использовали патент лондонского купца Джона Пирса. Ему, как пайщику Виргинской компании, полагался участок земли в Америке. Сам Пирс туда не ехал. Но даже и в том случае, если бы он оказался в числе колонистов, купец не смог бы вводить там порядки по своему усмотрению. Он являлся только одним из акционеров предприятия, дела которого решались собранием пайщиков. В данном случае ими было значительное число будущих колонистов. Именно они в лице свободных колонистов (фрименов) имели право решать вопросы, связанные с устройством поселения, на общем собрании. Такое право, несмотря на незначительное материальное участие пайщиков в деле, обеспечивалось позицией купцов, не только взявших на себя основные расходы — в предвидении будущих барышей, — но и стремившихся, следуя своим религиозным симпатиям, облегчить сепаратистам достижение их целей. Некоторая самостоятельность, обретенная таким образом, а также надежда закрепить ее в стране, далекой от английских властей, являлись той приманкой, которая сделала из «святых» — пилигримов «Нового Ханаана».

Пунктом назначения «Мэйфлауэра» считалось устье реки Гудзон. Власть Виргинской компании, в юрисдикцию которой должно было войти предполагаемое поселение, на данный район Виргинии фактически не распространялась и оспаривалась голландцами. По крайней мере на некоторое время это давало колонистам известную свободу и независимость от ортодоксальных англикан, осевших южнее. Есть и прямые указания на стремление к такой независимости. В то время права на Северную Виргниию, которую уже называли Новой Англией, переходили в другие руки. Только задержка с утверждением патента для ее нового хозяина — Совета Новой Англии — помешали Пирсу и его компаньонам переменить патрона, к чему они готовились вплоть до отплытия «Мэйфлауэра».

По причинам, которые остаются невыясненными, корабль пристал к берегу у мыса Код — много севернее устья Гудзона, т. е. на территории, отходившей к Совету Новой Англии[61]. Официальные права он получил на нее еще до прибытия «Мэйфлауэра» в Америку. Иначе говоря, с патентом на землю, которой управляла Виргинская компания, колонисты оказались во владениях другого хозяина, еще не приступившего к управлению. Временное самоуправление делалось неизбежным.

В пути общее руководство, естественно, лежало на капитане — Кристофере Джонсе. Так как Робинсон остался в Лейдене, старшим среди его людей считался Джои Карвер, который от их лица вел дела с купцами. Остальными пассажирами, набранными дополнительно в Англин, неофициально управлял Кристофер Мартин.

Что касается «святых», то они имели конкретные распоряжения относительно самоуправления. Незадолго до отплытия «Мэйфлауэра» из Англии их духовный пастырь и фактический руководитель отправил им из Лейдена 27 июля 1620 г. напутственное письмо-проповедь (Б., 84–86).

Робинсон наставлял их избегать всяких ссор и конфликтов с «чужаками», которых они получили в попутчики и компаньоны и с которыми они составят единое «гражданское сообщество». Он умолял их до прочного обоснования на американской земле «не расшатывать дом Бога», объединявший лейденцев, «ненужными новшествами».

«…Поскольку вы становитесь политическим организмом, осуществляющим гражданское самоуправление, — писал он, — и среди вас нет каких-либо особо выдающихся людей, из которых вы могли бы избрать правителя, проявите мудрость и благочестие, не только избирая для этой цели людей, проявляющих со всей очевидностью любовь и волю к достижению всеобщего блага, но и выказывая все необходимое уважение и подчинение их законному управлению; вы должны видеть в них… божественное указание к достижению всеобщего блага, чтобы не стать глупой толпой, которая больше уважает яркий наряд, чем добродетельный ум человека или чудесное предначертание Господа; вы ведь хорошо знаете, что образ божеской власти и авторитета, который воплощается в правителе, должен уважаться в ком бы то ни было».

Цитируемое письмо подтверждает и без того достаточно очевидный факт, что вопрос о самоуправлении обсуждался и был решен лейденцами еще до их отъезда из Голландии. Его решение совпадало с достижением основных преследуемых ими целей: свободой вероисповедания и обзаведением собственным хозяйством, предпочтительно сходным с тем, каким они располагали или к какому они привыкли на родине.

Первая цель осознавалась четко и определилась давно. Вторая определялась постепенно. Глубинный социально-экономический стимул, сделавший этих англичан эмигрантами, ими не осознавался. Он представал перед ними в религиозном обличье. Они отдавались своей вере бескорыстно, более того, жертвенно, потеряв из-за нее отчизну, родной очаг, значительную часть или все свое имущество. Трудности эмиграции сделали экономический стимул если не осознанным, то весьма ощутимым, слитым с религиозным.

«Святые» не могли достигнуть преследуемых ими целей в Англии, откуда им пришлось бежать, где их считали преступниками, нарушившими церковные и государственные законы. В Голландии при наличии веротерпимости и личной свободы они тем не менее были чужестранцами, иноверцами, неустроенными и неполноправными гражданами (за некоторым исключением), нежелательными, маломощными и неумелыми конкурентами. Жизнь на чужбине не давала уверенности в прочном будущем, столь необходимой для приобретения специальности или занятия торговлей (большинство «святых», мы знаем, прежде были сельскими жителями). Голландия вот-вот могла вступить в войну с Испанией. В Америке они искали «Новый Ханаан»: со своей верой, своей землей, своим управлением. Свой «Новый Ханаан».

Если вспомнить, однако, «7 статей», последнюю фразу из письма Робинсона и текст Соглашения, то нетрудно убедиться в том, что лейденцы (тем более «чужаки») не предполагали отвергать власть короля и объявлять о своей независимости. Именно желание вновь связать себя с родиной привело их в отдаленные, но английские владения, заставило отвергнуть предложение Новой нидерландской компании. Они не искали государственной независимости, не подвергали сомнению «образ божеской власти и авторитета», воплощенный в «божьей милостью» английском короле, который вольно или невольно являлся их защитником как владелец страны, где они собирались обосноваться. Всем пассажирам «Мэйфлауэра» не было выгоды рвать свои связи с лондонскими купцами, без помощи которых они не покинули бы Европу и на помощь которых рассчитывали в будущем. Америка сулила лейденцам достижение искомых целей без окончательного разрыва с Англией, без неповиновения «чудесному указанию Господа».

Они прибыли в Америку, их корабль стоял у мыса Код. Что могло помешать исполнению задуманного? Нежелание «чужаков» согласиться с предлагаемой формой правления. Такая угроза представлялась реальной.

Еще перед отплытием из Англии отношения между «святыми» и «чужаками» оказались испорченными. Последних купцы включили в состав экспедиции, желая увеличить число колонистов, труд которых обеспечил бы доходность предприятия. Это разрушало замыслы лейденцев: «Новому Ханаану» приходилось начинать жизнь с религиозных распрей. «Чужаки» в большинстве своем принадлежали к англиканской церкви, некоторые, вероятно, были пуританами (к ним относят Кристофера Мартина). Все они считали лейденцев «раскольниками». Беззащитность сепаратистов, находившихся в Англии на полулегальном положении, давала их противникам возможность помыкать ими. Взаимная неприязнь питалась также финансовыми трудностями. Мартин, претендовавший на роль общего руководителя, вызывал у лейденцев раздражение своей кичливой грубостью при плохом исполнении прямых обязанностей.

В море единоначалие капитана корабля, напутственные слова Робинсона своей пастве, а также опасности и невзгоды, равные для всех, могли притушить взаимное раздражение, даже сблизить некоторых, до того враждовавших. Если это и случилось, то не обеспечило единства и мира. Уильям Брэдфорд, рассказывая о Соглашении на «Мэйфлауэре», объяснял, что его необходимость вызывалась «частично недовольством и мятежными речами, которые вели некоторые чужаки, заявлявшие, что, когда они сойдут на берег, они будут вести себя как захотят: из-за отсутствия какой-либо власти над ними, поскольку путешественники имели патент для Виргинии, а не для Новой Англии, принадлежавшей другому хозяину, к которому Виргиния не имела никакого отношения. А частично потому, что заключенное ими самими такое соглашение… могло быть прочным как обусловленное патентом, а в некоторых отношениях еще и более прочным» (Б., 106).

К моменту подписания Соглашения на «Мэйфлауэре» находилось 103 пассажира.^{66} «Святые» составляли немногим более одной трети: 41 человек (17 мужчин, 10 женщин, 14 детей — двое родились в пути). «Чужаков» было 40 человек (17 мужчин, 9 женщин, 14 детей). Остальные пассажиры не принадлежали к числу собственно поселенцев: пятеро специалистов (бочар и четыре моряка), нанятых для нужд колонии на ограниченное время и за определенную плату, и 17 сервентов (домашних слуг и законтрактованных работников). Восемнадцатый, У. Баттен, умер в пути.

Среди лейденцев «мятежников» не было (мятежные речи «вели некоторые чужаки»). Сомнительно, чтобы ими могли стать наемные специалисты. Их интересовал заработок, которого они лишились бы при распаде колонии. Из 17 сервентов 13 являлись сервентами «святых». Лейденцы обратили их в свою веру, по крайней мере нанимали из людей, сочувствовавших ей и собиравшихся по окончании срока контракта остаться в колонии. Таким образом, среди сервентов потенциальными «мятежниками», вероятно, можно считать только четверых, принадлежавших «чужакам» (К. Мартину и С. Гопкинсу). При этом нельзя забывать, что люди, только что законтрактованные, еще не приступившие к ожидавшей их тяжелой работе, но уже получившие кров, питание и одежду, пусть плохие, имели не так уж много оснований для бурного возмущения. Они согласились на кабальные условия контрактов, надеясь через семь лет обрести свободу и обзавестись в Америке землей и хозяйством, чем не обладали в Англии или чего там лишились, так как власти считали их «бездельниками» и «бродягами». Вряд ли сервенты стали зачинщиками «мятежа», участие в котором грозило им впоследствии жестокими наказаниями и убивало всякую надежду вернуться в среду «добропорядочных» англичан, на что они рассчитывали, отправляясь за океан[62].

Возможное недовольство сервентов их положением или обращением с ними хозяев могло, разумеется, выливаться в «мятежные речи». Однако главными «мятежниками» следует скорее всего считать собственно «чужаков», в частности тех из них, которые владели сервентами. «Мятеж» направлялся против «святых», вернее, против явной претензии их руководителей (Карвер, Брэдфорд, Брюстер) на главенство среди колонистов, против несомненного намерения этих руководителей осуществить свой план организации поселения.

Недовольство не вышло за пределы «мятежных речей». 41 человек поставил под Соглашением свою подпись: 17 «святых», 17 «чужаков», 3 наемных специалиста и 4 сервента (двое — «чужака» Гопкинса и двое — «святых» Карвера и Уинслоу), — как можно полагать, все мужчины, достигшие 21 года, т. е. совершеннолетия[63]. Что же, кроме предположительного и весьма относительного большинства (наемные специалисты, двое сервентов), помогло лейденцам одержать верх?

Они составляли организованную и духовно спаянную силу, твердо знали, чего хотели. Этого нельзя сказать о «чужаках». Претендовавший на лидерство Мартин дискредитировал себя. Руководители «святых», исполнявшие наставление Робинсона, привыкшие к пропаганде своих взглядов, проявлявшие «христианское милосердие» к своим болевшим спутникам, поддерживаемые всей церковной общиной сепаратистов, относительно более образованные, не могли не пользоваться авторитетом. Он рос с падением престижа Мартина.

Все пассажиры «Мэйфлауэра», как упоминалось, были связаны с купцами. Капитан, несомненно, делал все, чтобы привезти в Англию благоприятный отчет об основанной колонии, а не известие о разбежавшейся мятежной толпе. Далеко не все «чужаки», вложившие в предприятие свои, пусть небольшие средства, как правило, последние, располагали мужеством порвать с предприятием. Колонисты имели очень скромный запас продовольствия и снаряжения, которые до высадки на берег находились в руках капитана. На берегу их не ждал подготовленный кров, обработанные поля, друзья, на помощь которых они могли рассчитывать. Поселение можно было основать только общим трудом. Это предусматривал и договор, которым основывалось предприятие. Всем предстояло пользоваться общими запасами. Один или даже несколько человек, решившие отделиться от остальных — в незнакомой стране, среди девственной суровой природы, в условиях наступившей зимы, вполне вероятного нападения индейцев, усталости от путешествия и недостатка припасов — шли бы на смертельный риск. У многих были жены и дети, составлявшие половину всех колонистов. «Здравый смысл» играл на руку лейденцам. К тому же они предложили заключить Соглашение, которое формально никого не ущемляло. К его подписанию привлекли даже сервентов.

«После этого, — как о само собой разумеющемся писал Брэдфорд, — они избрали, а скорее утвердили мр. Джона Карвера (человека набожного и уважаемого ими) своим губернатором на текущий год» (Б., 107).

Слова «скорее утвердили» подтверждают предположение, что «святые» заранее готовили почву для заключения Соглашения, текст которого, несомненно, составили их руководители, положив в основу письмо Робинсона. Избранием Карвера они закрепили свое преимущественное влияние среди пилигримов и осуществили свой план создания колонии с внутренним самоуправлением.

Соглашение, по-видимому, не имело главной целью изменить к худшему положение сервентов. Более того, против обыкновения тех лет и английской юридической практики сервентов призвали стать участниками утверждения чрезвычайно важного документа.

При всей конкретности и даже «случайности» Соглашения, при том, что пилигримы, подписывая его, стремились лишь удовлетворить свои насущнейшие жизненные нужды, Соглашение было очень емким. Оно включало ближайшие цели, запланированные лейденцами, а также те, что диктовались объективными условиями общественной жизни, продуктом которых были все пилигримы. Часть общих целей могла осознаваться, могла представляться смутно, могла не осознаваться или восприниматься в искаженном виде, обусловленном мировоззрением данных людей.

«Святые» составляли независимую конгрегационалистскую церковь на левом фланге английской Реформации. Но они находились достаточно далеко от той «ереси», о которой говорилось в цитировавшемся отрывке из «Крестьянской войны в Германии» Ф. Энгельса. Руководимые Робинсоном, лейденские сепаратисты по своим воззрениям стояли где-то между левым крылом полулегальных пуритан-нонконформистов и первыми броунистами, от которых они отмежевались, оценивая их учение и поведение как слишком решительные.

В сознании «чужаков» не было и следов «еретических» идей. И они и «святые» считали подневольное положение сервентов вполне нормальным и, кто мог, имели их еще в Голландии и в Англии.

Участие сервентов в подписании Соглашения не рассматривалось ни ими самими, ни их хозяевами как изменение существовавших между ними отношений. В ином случае это, несомненно, нашло бы какое-то отражение в документе, являясь мерой слишком значительной и радикальной, идущей вразрез с английскими законами. Наоборот, в документе словами о «верноподданности» английскому королю подтверждались автоматически: владение сервентами, власть над ними, возможность их почти рабской эксплуатации, обязанность сервентов под страхом жестоких наказаний выполнить условия контрактов. Статут сервентов в колонии в принципе остался неизменным, повторяя английские и виргинские образцы.

Сервентов призвали подписать соглашение не как равноправных колонистов и не для того, чтобы чем-то специально обременить их. Их связывали круговой порукой при учреждаемом самоуправлении, обязывали подчиняться будущим местным законам — на время контракта и по истечении его действия. Ведь, освободившись, сервенты формально приобретали все права подданных английского короля наравне с другими колонистами, а следовательно, в каких-то случаях теоретически могли апеллировать к английским законам, если местные в чем-то с ними расходились, ущемляя чьи-то права. В то же время, что не менее важно, подписывая Соглашение, сервенты как бы утверждали для себя и других слуг право по истечении срока контракта стать полноправными колонистами и пользоваться льготами местного законодательства. Другое дело, что ни английские, ни местные условия не давали освободившимся сервентам возможности воспользоваться своими формальными правами.

Являлась ли основанная пилигримами колония «зародышем» Соединенных Штатов? Да, но им являлась и Виргиния (1606), и более поздний Массачусетс, и Мэриленд, а также другие английские колонии в Северной Америке. Каждая из них находит в своей ранней истории что-то, что дает ей право считать себя таким «зародышем».

Если говорить о прямой связи Соглашения с американской конституцией, то их соединяет нить длиной более чем в 150 лет, но нисколько не толще той, которая связывает конституцию с некоторыми другими установлениями раннего колониального периода в истории США. Связь тем не менее налицо. Соглашение на «Мэйфлауэре» и американскую конституцию, несмотря на их отдаленность друг от друга во времени, объединяет то, что они порождены буржуазным развитием страны. Остальное зависело от степени этого развития и конкретных обстоятельств создания документов.

В Соглашении на «Мэйфлауэре», в других важнейших установлениях и проявлениях общественной жизни английских колоний в Северной Америке содержались в зачаточном состоянии те противоречия, которые, обусловленные местом и временем, существуют в буржуазном обществе и влияют на степень его демократичности. Это нашло свое выражение в подписании Соглашения частью сервентов при сохранении всех прав хозяев на владение этими сервентами. Преобразованные временем, те же противоречия проступили в американской конституции.

Почему же стало традицией выделять в качестве «зародыша» Соединенных Штатов прежде всего Соглашение на «Мэйфлауэре»? Главным образом под влиянием американской историографии. Целый ряд «случайностей», а точнее, обстоятельств — определенный состав пассажиров «Мэйфлауэра», прибытие корабля к мысу Код и другие — придали заключенному на нем Соглашению вид наиболее подходящий для того, чтобы истолковать его в качестве первого опыта «американской демократии». Мы помним, Робертсон, не предполагавший, что подобный термин может появиться, усматривал в Соглашении «принципы человеческого благоразумия». После появления этого термина в зависимости от отношения к скрывавшемуся в нем содержанию авторы выводили из Соглашения или американские демократические институты, или узаконение эксплуатации трудящихся. На деле зачатки того и другого содержались в нем неразделимо и существовали не потому, что они были американскими, а потому, что были буржуазными, отражали, хотя еще далеко не полно, принципы новых буржуазных отношений.

…Уильям Брэдфорд не спал. Он искал ответа на мучившие его вопросы: «Как произошло, что столько духовно слабых и столько испорченных людей так быстро наводнили эту страну?… Не стала ли большая часть колонистов хуже, чем раньше?» (Б., 367–368).

Брэдфорд склонялся к мысли, что виною всему проникновение в Новый Плимут «злых сил», которые мешали исправлению пороков старых и новых «чужаков», заражали пороками «святых», сбивая их с «истинного пути».

Брэдфорд ошибался. «Святые» шли именно тем путем, на который вступили с самого начала. Они были первыми посланцами буржуазного мира из числа левых пуританских «сектантов», которых порождало разорение крестьян и ремесленников в предреволюционной Англии. Они хотели воздвигнуть «Новый Ханаан», но основали Новый… Плимут. Он, если не считать очень незначительных формальных черт, был свободен от стеснений, которые делали невозможной жизнь «святых» на родине, — от старого общественного строя и связанного с ним гонения на сепаратистскую «ересь». Не сознавая этого, ощущая несоответствие реальной жизни своим «ханаанским» представлениям, перетолковывая их в связи с происходившими изменениями, «святые» создавали новый строй — буржуазный. Не только «святые» — пилигримы, новоплимутцы.

Брэдфорд — один из главных, можно сказать, главный строитель Нового Плимута. Его сомнения и переживания — сомнения и переживания тех, чья мечта, осуществляемая на практике, приносила неожиданные результаты. Но при всех душевных сомнениях и переживаниях он творил как раз то, что отвечало его социальной миссии создания на новой земле зачатков буржуазных отношений. «Новый Ханаан» был тем, без чего ему и другим «святым», может быть, не хватило бы духа покинуть Англию и Голландию, без чего им было бы много трудней организовать управление, проложившее путь от «Нового Ханаана» к Новому Плимуту.

К самому раннему периоду истории колонии относится документ, гласивший:

«1. Властью магистрата запрещается сервентам, будь то мужчина или женщина, отдавать, продавать или обменивать что-либо без разрешения их хозяев: все время службы — под страхом штрафа или телесного наказания, налагаемого в соответствии с тяжестью поступка.

2. Все работники должны работать весь день, имея необходимое время для еды и отдыха. (Когда? Сколько? — Л. С.)

3. При побеге сервентов от их хозяев или при намерении кого-либо из обитателей поселения, подозреваемого в дурных намерениях, покинуть его без разрешения в обязанность местных властей других поселений, констеблей и двух главных обитателей этих поселений, если в них еще нет органов управления, входит организовать за беглецами погоню — по земле или по морю, используя для этого, если необходимо, лодки и пиннасы за казенный счет, и вернуть их назад силой оружия.

4. Указанной выше властью устанавливается также, что фримены каждого из поселков могут в случае необходимости сговариваться между собой о размере оплаты всех работников и сервентов… Те, кто будет платить больше договоренной суммы, подвергнутся наказанию…

5. Оплата труда сервентов и работников может производиться зерном в размере, устанавливаемом двумя незаинтересованными фрименами, избранными: один — хозяином, другой — сервентом или работником, которые должны учитывать качество и размер проделанной работы. Если они не смогут договориться, будет избираться третий — властями соседнего поселка… (А если не оказывалось „незаинтересованного“ фримена? — Л. С.)

6. Если какой-либо сервент сбежит, не вынеся тирании и жестокости своего хозяина или хозяйки, в дом какого-либо фримена из того же поселка, он может в нем оставаться под защитой этого фримена до тех пор, пока не будет отдан должный приказ о его освобождении; при этом предусматривается, что взявший его под защиту сразу же сообщит об этом хозяину, от которого бежал сервент, а также властям ближайшего поселка или констеблю. (Тирания заведомо предполагалась! — Л. С.)

7. Ни один из сервентов не должен быть передан другому хозяину больше, чем на год, — ни при жизни его хозяина, ни после смерти этого хозяина исполнителями его воли — без решения магистрата или разрешения двух ассистентов…

8. Если хозяин выбьет глаз или зуб своему сервенту, мужчине или женщине, или каким-либо другим образом искалечит его, он должен, если это не результат чистой случайности, отпустить сервента на свободу и компенсировать ему увечье каким-либо образом по решению суда. (Искалеченный случайно оставался сервентом и не получал никакой компенсации! — Л. С.)

9. Каждый сервент, который служил верно и добросовестно своему хозяину семь лет, не должен быть отпущен безо всего; если же он не проявил верности, добросовестности и усердия на своей службе — при хорошем обращении с ним хозяина, он не будет отпущен на свободу, пока власти не сочтут, что он выполнил свои обязательства».^{75}

Действенность статей, защищавших сервентов и работников, сводилась зачастую к нулю. Ни сервенты, ни работники не участвовали в рассмотрении дел в качестве равноправной стороны, а тем более в качестве представителей власти. Интересы же магистрата, члены которого имели сервентов и нанимали работников, совпадали, как правило, с интересами других хозяев.

19 октября 1630 г. магистрат созвал собрание. Губернатор и ассистенты, как видно, боялись, что покинувшие поселение и вернувшиеся на родину могли сообщить о несоблюдении магистратом хартии. Тем не менее магистрат не собирался отступать далеко: на собрание созвали только влиятельных и состоятельных колонистов и провели на нем решение, по которому функции общего собрания ограничивались избранием членов магистрата. Ассистенты же получили право, как гласило решение, «избирать из своего числа губернатора и его заместителя, которые совместно с ассистентами должны издавать законы, а также избирать специальных лиц для их осуществления».^{76} Таким образом, хотя состав магистрата теперь зависел от воли собрания, власть его осталась нерушимой. Как показало время, состав ассистентов определялся чаще всего мнением губернатора и его помощника.

Отстояв свои позиции в области административной, члены магистрата приступили к искоренению в колонии духовной крамолы. Этим занимался еще первый руководитель приехавших в Америку пуритан, упоминавшийся Джон Эндикотт. Он выслал из колонии братьев Браунов, приверженных официальной церкви, сделал почти невозможным пребывание в Массачусетсе англиканина Джона Мортона, поселившегося там еще до появления пуритан. Когда в колонии обосновался Уинтроп и члены его экспедиции, положение Мортона стало нестерпимым. Кончилось тем, что он был обвинен в многочисленных преступлениях, его имущество было конфисковано, дом был сожжен, а сам он, как и Брауны, выслан в Англию. Это произошло в декабре 1630 г., но через два месяца магистрат столкнулся с новой крамолой и более опасной.

5 февраля 1631 г. на корабле «Лайон» в колонию прибыл священник Роджер Уильямс. Его встретили очень радушно. Священников в Массачусетсе недоставало. К тому же один из них — Фрэнсис Брайт — покинул ее навсегда вместе с другими недовольными, а Джон Вильсон собрался покинуть ее на время. Приблизительно через месяц после прибытия Уильямса в Бостон местная конгрегация, по совету Вильсона, решила избрать его своим проповедником[67]. Это являлось выражением высшей степени уважения и доверия. Вопреки ожиданиям Роджер Уильямс отклонил предложение. Более того, он отказался вообще вступать в бостонскую церковь и заявил, что пуритане Массачусетса недостаточно определенно порвали с официальной церковью метрополии и первоочередная задача — завершить разрыв, заявив о нем публично.

Это был сепаратизм! Мало того, Уильямс обвинил магистрат в узурпации права наказания за проступки, обозначенные в первых четырех заповедях: идолопоклонство, богохульство, несоблюдение субботы, клятвопреступление[68]. Таким образом, священник, сознательно отказываясь от материальных благ, связанных с местом проповедника, смело выступил против политики поддержания религиозного единообразия и церковной дисциплины административными мерами светской власти.

Как ни было велико возмущение Уинтропа, еще не уехавшего Вильсона и других руководителей колонии, они, отвлекаемые заботами по организации жизни поселений, стесняемые авторитетом Уильямса, не прибегли сразу к быстрым решительным действиям против объявившегося бунтаря. Священник благополучно перебрался в Сейлем, где главенствовал Эндикотт. Его и там пригласили занять место проповедника. Как записал в своем «Журнале» Уинтроп,^{77} «на заседании, проходившем в Бостоне (в связи с информацией, полученной губернатором о приглашении жителями Сейлема мр. Уильямса на пост проповедника. — Л. С.), было написано письмо мр. Эндикотту, в котором… присутствовавшие на заседании выражали удивление лицемерием сейлемцев, собравшихся избрать Уильямса, не посоветовавшись с членами магистрата, и надежду на то, что те воздержатся от избрания, как бы этого им ни хотелось, — до того, как этот вопрос будет обсужден».

Уже поздно. Уильямса избрали. Вмешиваться в дела «независимой» церкви магистрат воздержался. В Сейлеме Уильямс завоевал уважение и любовь большинства прихожан. Но в Бостоне ему не простили нанесенного удара. Сейлемский священник, испытывая давление со стороны магистрата, вынужден был покинуть свою паству. Он нашел убежище в Новом Плимуте.

Братья Брауны, Мортон, Уильямс — это означало религиозную нетерпимость во всех направлениях: правее и левее принятого руководителями Массачусетса.

На весеннее перевыборное собрание 18 мая 1631 г. (такие собрания предусматривались хартией) магистрат допустил еще некоторое количество поселенцев (всего присутствовало около 120 человек). Собравшиеся утвердили предложенный магистратом текст присяги фрименов. Присяга обязывала «подчиняться и следовать законам и установлениям сообщества, содействовать миру в сообществе, а также не предпринимать никаких попыток к изменению или перемене управления, иначе как в соответствии с существующими законами сообщества».^{78} Иначе говоря, колонистов приучали к тому, что они прежде всего, если не всегда, должны выполнять распоряжения местных властей и уважать местные законы, а не распоряжения и законы метрополии.

Очень важным было одобренное собранием решение, согласно которому фрименами могли стать только члены церквей.^{79} В Массачусетсе к тому времени имелись всего три немногочисленные конгрегации (в Сейлеме, Бостоне и Уотертауне). Никаких других церквей, кроме конгрегационалистских, не существовало. Членами церквей являлись наиболее состоятельные и влиятельные люди колонии[69]. Членство в церкви накладывало на прихожан обязательства, определяемые священниками. Авторитет последних в пуританской среде был чрезвычайно велик, а нормы поведения были очень строги. Члены магистрата принадлежали к ведущим членам церкви и уважаемым знатокам Священного писания. Иначе говоря, указанное выше решение собрания узаконило отбор по религиозному признаку, более того, — по признаку членства в конгрегационалистской церкви, а ему предшествовал отбор по пуританским добродетелям, которые устанавливали священники и люди, уже состоявшие в конгрегации. При этом намерение лидеров колонии строить «город на холме», в котором все подчинялось бы слову Священного писания, толкуемого священниками, единодушие магистрата и священников, а также почти авторитарная власть первого создавали атмосферу теократического режима. Тому подтверждение — судебная практика магистрата.

Власти Массачусетса выжили из колонии поселенца Кристофера Гардинера, сочтя его недоброжелателем «их церкви и государства».^{80} Гардинер был джентльменом. Когда дело касалось сервентов, поступали куда более жестоко. Так, 14 июня 1631 г. разбиралось дело сервента Рэтклифа по обвинению в оскорблении местных церквей и местной власти. Его приговорили к бичеванию, штрафу в 40 ф. ст., отрезанию ушей и изгнанию из колонии (У., I, 64). 6 сентября за то же преступление бичевали, а затем изгнали из колонии некоего Генри Линна (У., I, 67). Его настроения обнаружили, вскрыв письма, отправленные им на родину. Как и в деле Рэтклифа, обращает на себя внимание обвинение одновременно в нелояльности по отношению к церкви и власти.

Не прижившись в Массачусетсе, колонию покинули приехавшие туда члены одной из левых религиозных сект — фемилисты (У., I, 66). Это случилось в начале июля 1631 г., а чуть позже возник религиозный спор в Уотертауне (У., I, 66, 71–72).

Старейшина уотертаунской церкви Ричард Браун высказал мнение, что римско-католические церкви с оговорками можно считать истинными, т. е. не находящимися во власти Антихриста. В дело вмешался Уинтроп и старейшина бостонской церкви Ноэлл. В Уотертауне, памятуя о независимости своей церкви, кто-то из поселенцев спросил прибывших к ним бостонских руководителей, на каком основании они себя утруждали. Создалась явная неловкость. Губернатор постарался заверить, что он и Ноэлл только соседи-верующие, заинтересованные в церковном мире, но не намеренные навязывать свои взгляды. Все уладили полюбовно, но попытка незаконного вмешательства в спор, касавшийся «чужой» церкви, вызвала подозрительность верующих и не была ими забыта.

Особенность теократической направленности политики руководителей колонии заключалась в том, что она осуществлялась не передачей административно-судебной власти священникам, а путем совместного участия магистрата и священников в контроле над всеми сторонами жизни колонии. Они подчиняли ее определенно понятым и соответственно применяемым религиозным догматам, используя, если считалось необходимым, принудительные административные меры, к которым прибегал магистрат.

Идеологической опорой и средством пропаганды в проведении внутренней политики Уинтропу и его сподвижникам служила прежде всего Библия, в частности слова Ветхого завета: «… Господь судия наш, Господь законодатель наш, Господь царь наш; он спасет нас».^{81} Широко использовались высказывания протестантских теологов о божественном происхождении власти, обязательном ей подчинении, о предпочтительности аристократического образа правления, например, таких авторитетов, как Кристофер Гудман и Уильям Перкинс: «Святой Петр изрек: „Бойтесь Бога, чтите цезаря“. А потому признаем и подтвердим, что существование правителя предписано Богом для пользы людей и что Бог, ниспослав нам правителя, предоставил нам множество огромных удобств; „В любом обществе один человек должен быть выше или ниже другого; но не быть равным“».^{82}

Последовательные и упорные в защите идеи о божественном происхождении власти, о необходимости подчинения ей, руководители колонии отступали, когда дело касалось правительства метрополии.

3 апреля 1632 г. магистрат запротоколировал: «Томас Кнауэр был закован в кандалы за угрозу суду, что он в случае, если его накажут, будет жаловаться в Англию, чтобы выяснить там, правильно ли наложенное на него взыскание».^{83} Поступая таким образом, руководители колонии не находили противоречия в своем поведении. Напротив, были убеждены в своей последовательности. Ведь в принципе они признавали законность королевской власти. Формально не порывали даже с англиканской церковью. Но король и подвластная ему церковь «погрязли в заблуждениях». Они же, пасторы конгрегационалистской пуританской церкви и ее члены-магистраты, следовали «слову божьему», т. е. руководствовались «истиной» (скромности и кальвинистской догмы ради добавлялось: «в меру воли господа»).

При несомненной тенденции к автономии, при уже созданных конгрегационалистских церквах, за чем стояла политическая и религиозная оппозиция массачусетских пуритан официальным английским властям, светским и духовным, пуритане тогда не намеревались добиться государственно-политической независимости колонии или хотя бы в какой-то мере подготовить ее. Прошел всего год с момента отъезда эмигрантов из Англии. Не все их близкие перебрались в Америку. Еще тысячи нитей связывали колонистов со старыми очагами. Они едва пустили корни на новой земле. Только верность королю придавала законные основания хартии и самой колонии, к которой были враждебно настроены даже ее соседи и соотечественники — виргинцы, не говоря об иностранных претендентах на Америку. Колония с большим трудом устраивалась, уповала на поддержку с родины. Она, вероятно, погибла бы, не выручи ее первый пришедший из Англии корабль, доставивший самое необходимое. Все это, однако, не мешало магистрату стремиться к установлению желаемого порядка на подвластной территории, фактически не контролируемой королевским правительством. Последнее помогало идти намеченным путем без помех извне.

Ко второй половине 1631 г. жизнь колонии стала налаживаться. В июне пришел «Уайт эйнджел» с запасом продовольствия и скотом. Собрали богатый урожай. В начале ноября на «Лайоне» прибыло около 60 новых колонистов. В их числе жена и остававшиеся до того в Англии дети Уинтропа (дочь Энн, полутора лет, умерла в пути), а также священник Элиот. Все большее число поселенцев справляли новоселье. В апреле 1632 г. купили 2 тыс. бушелей[70] виргинского зерна, привезенного голландским капитаном. Но как раз на то же благополучное время в развитии колонии (вторую половину 1631 г. — начало 1632 г.) пришлись дела Рэтклифа, Линна и Кнауэра. Эти правонарушители не являлись, подобно Гардинеру, «чужаками», они принадлежали к числу тех, кто составлял основную массу колонистов. Вряд ли они оставались совсем одиноки в своих суждениях. Вопрос о компетентности и правомерности вмешательства Уинтропа в дела Уотертаунского прихода волновал многих. То был вопрос принципиальный. Речь шла о покушении на исходную точку конгрегационализма — независимость церкви, тем более от светской власти.

Пробуждению общественной инициативы колонистов способствовало избавление от страха перед голодом и другими напастями жизни в девственной стране. У поселенцев появилась возможность внимательней посмотреть на то, что´ делается вокруг, на устанавливаемые магистратом порядки; выпадало время поразмыслить над стесняющими ограничениями, несправедливостью, совершаемой по отношению к соседу или другу; регулярнее стало взаимное общение, по отдельным вопросам создавалось групповое или коллективное мнение. У магистрата начали возникать трудности при решении дел, которые затрагивали интересы колонистов.

Смелее других в защиту этих интересов выступили вновь уотертаунцы. Насторожившись после наезда в их поселок губернатора, они не позволили магистрату узурпировать право налогового обложения (У., I, 74–75).

В феврале 1632 г. в Бостоне объявили о денежном сборе на строительство военных укреплений в Ньютауне. Жители Уотертауна выдвинули возражения. Насколько можно судить, они не были против участия в пожертвованиях, но опять поставили принципиальный вопрос: правомочен ли магистрат устанавливать налоги? Налоговый вопрос волновал их, наверное, еще в Англии. Позиция парламента и практика акционерных компаний говорили им, что вопрос о налогах должен решаться налогоплательщиками. Собрание фрименов Уотертауна сочло, что, выполнив распоряжение магистрата, колонисты создадут прецедент и «закабалят себя и свое потомство». Важная подробность: собрание поселян созвали пастор и старейшина — оборотная сторона гражданства, неразрывно связанного с принадлежностью к церкви: гражданская оппозиция может при определенных условиях стать одновременно религиозным «расколом», и наоборот.

На демарш уотертаунцев магистрат ответил ловким ходом. Губернатор к ним не поехал. Главных оппозиционеров вызвали в Бостон, что лишало их непосредственной поддержки земляков. На совещании им объяснили: магистрат — не просто собрание уважаемых лиц, выносящих суждения по тому или иному вопросу; магистрат — тот же парламент, чьи постановления обязательны для исполнения, ибо ассистенты — полномочные избранники фрименов; фримены вправе одобрять и критиковать решения и деятельность магистрата, вправе вносить любые предложения, но делать это следует на ежегодных общих собраниях. Оппозиционеры «объяснением полностью удовлетворились». «Их извинения были приняты а их оскорбительное поведение было прощено».

Логично, справедливо, полюбовно. Да, если бы предшествующая деятельность магистрата не убеждала в том, что он стремится играть скорее роль короля, чем парламента. Если же магистрат и был своеобразным парламентом, то и он не обошелся без «короля» — Уинтропа, Поэтому, когда 8 мая 1632 г. состоялось общее собрание (У., I, 79–80), фримены единодушно решили, что «губернатор, его заместитель и ассистенты должны избираться всем собранием, состоящим из губернатора, его заместителя, ассистентов и фрименов, и что губернатор будет всегда избираться из числа ассистентов».^{84} Это означало возвращение фрименам их права на избрание губернатора и его заместителя, которое магистрат отнял у них в 1630 г. Губернатором опять стал Уинтроп. Его заместителем — Дадли, которые не рискнули противостоять воле всего собрания, чем и сохранили свои посты.

Не прошел бесследно и недавний демарш уотертаунцев: обсуждался вопрос о налогообложении. Постановили выделять от каждого поселка по 2 человека (всего 16), которые вместе с магистратом должны были готовить для ежегодных собраний рекомендации по сбору средств на общественные нужды. На 50 человек увеличилось число фрименов. Иначе говоря, «аристократический» магистрат испытал нажим со стороны фрименской «демократии» (большинство колонистов, не будучи членами церквей, не имели гражданских прав).

Несмотря на испытанный нажим, реальная власть руководителей колонии не была поколеблена. Остались на своих постах не только Уинтроп и Дадли, но и все остальные ассистенты. Избрали ассистентами старшего сына Уинтропа — Джона Уинтропа Младшего, а также видных деятелей компании — Джона Хэмфри и Уильяма Коддингтона, приезда которых ожидали со дня на день[71]. Включение в магистрат этих влиятельных и состоятельных людей должно было увеличить его авторитет. Уинтропу удалось отвести предложение «народа» о назначении командиров милиции отдельных поселений составом местных отрядов. Губернатор, как видно, опасался, что предложенный порядок увеличит независимость поселков от магистрата и ослабит его контроль над вооруженными силами колонии.

Вторая половина 1632 г. прошла в заботах. Строили укрепления вокруг поселков, размещали новых колонистов, поселившихся в Ньютауне, в числе которых в августе прибыла группа последователей известного пуританского священника Томаса Гукера (жил в эмиграции в Голландии). В начале августа отсидел в кандалах за пьянство колонист Джемс Вудворд. В начале сентября некоего Гопкинса за продажу индейцу ружья, пистолета и пороха приговорили к бичеванию и выжиганию на щеке клейма. Тогда же военный руководитель капитан Андерхилл провел учебную тревогу, которая показала слабость военной подготовки и военной организации бойцов и офицеров милиции. Это вынудило к принятию срочных мер по обеспечению безопасности колонии.

В начале июля 1632 г. бостонская конгрегация разослала другим конгрегациям, включая плимутскую, письма с просьбой дать ответ на три вопроса: «1. Может ли один и тот же человек быть одновременно членом магистрата, т. е. представителем гражданской администрации, и церковным старейшиной-управителем? 2. Если не может, то какие из полномочий он должен сложить с себя? 3. Может ли быть в церкви несколько пасторов? На первый вопрос получили единодушный ответ: нет, не может. На два других: определить трудно» (У., I, 83).

В те же дни в конгрегации Уотертауна обнаружились сепаратисты. Угрожая принятием строгих мер, им предложили немедленно одуматься. Они подчинились. Упорствующего Джона Мейстера отлучили от церкви. Через несколько дней сдался и он (У., I, 83).

В начале августа возник конфликт между губернатором и его заместителем (У., I, 84–88). Дадли обвинил Уинтропа в превышении власти и привел целый ряд примеров, которые показывали, что губернатор принимал решения, предварительно не советуясь со своим заместителем и другими ассистентами.

Описанные события лета 1632 г. весьма многозначительны. Колонисты в качестве членов независимых церквей явно сопротивлялись политике магистрата оказывать влияние на жизнь конгрегаций и контролировать ее. При этом они четко разграничивали главное и второстепенное в защите своих гражданских и церковных прав. Отсюда столь определенный ответ на первый из поставленных им вопросов и альтернативный на два других.

Быть может, не имелось прямой связи между обсуждением этих вопросов и появлением в то же самое время сепаратистов, и именно в Уотертауне. Но нельзя забывать, что сепаратизм — крайний рубеж независимости церквей: от государственной власти и друг от друга. Не просто результатом сведения личных счетов, не только оппозицией одиночки являлась распря между Уинтропом и Дадли. Заместитель губернатора имел поддержку среди других ассистентов. Рассказывая о случившемся в своем «Журнале», Уинтроп с разочарованием констатировал, что заседавшие разошлись, не приняв никакого решения (У., I, 88). Он, вероятно, ждал, что ассистенты защитят его. Вспомнив ход предшествующего общего собрания, можно предположить, что обвинения Дадли, направленные против Уинтропа, отражали в какой-то мере недовольство губернатором со стороны части колонистов.

Характерно, что руководители колонии, проводя свою авторитарную политику, ссылались на Библию и религиозные авторитеты, узурпируя право на их «истинное» толкование. Противники же политики магистрата ссылались в основном на более доступные пониманию и конкретные источники своих прав и претензий: английские законы, хартию (административное устройство) и принцип конгрегационализма (церковное устройство).

«Он расположен очень удобно — на полуострове, омываемом с юга бухтой Роксбэри, на севере — рекой Чарлз; сзади болота, площадью не более половины квадратной мили; таким образом, небольшая изгородь охраняет их скот от волков. Они особенно нуждаются в лесе и лугах, которых здесь никогда не было; поэтому они вынуждены привозить строительный лес и топливо с островов на лодках, а сено — на лихтерах[72]. Из-за отсутствия леса они избавлены от трех неприятностей: волков, гремучих змей и москитов. Те, кто живет разведением скота, вынуждены селиться за полуостровом на материке, так как на полуострове слишком мало места, но для тех, кто торгует с Англией, покупая товары, которые здесь необходимы, это место очень подходит, так как является главным портовым и торговым центром… Город хотя и не самый большой и богатый, но самый заметный и посещаемый, так как является центром поселения, где ежемесячно собирается магистрат. Здесь живет губернатор. Земля здесь очень хороша для маиса и фруктовых деревьев и имеет хорошие источники воды».^{85}

Таков был Бостон — столица английских колонистов Массачусетса — по описанию Уильяма Вуда, жившего там с 1629 по 1633 г. Но Бостон был одновременно «Новым Иерусалимом» — столицей пуританского «Нового Израиля», т. е. воплощением их попыток основать богоугодный «город на холме». Как шли дела в этом направлении?

Планы и проекты основания «Нового Иерусалима» известный американский ученый В. Паррингтон назвал «планами и проектами Утопии», которую пуританам «предстояло создать на свободных просторах Америки».^{86}

В «пуританской Утопии», как мы видели, с самого начала предполагалось четкое деление обитателей «города на холме» на бедных и богатых, на свободных и сервентов, на правящую «аристократию» и управляемый народ при исключительном влиянии конгрегационалистской церкви в лице ее священников как толкователей «слова божьего». Так оно и складывалось в Массачусетсе. Одновременно предполагалось, что «Христово воинство», проникнутое «истинной» верой и единым желанием праведной жизни, приняв социальное неравенство как незыблемую, богом данную основу «сообщества», добровольно и беспрекословно подчинится своим руководителям, которые поведут его самоотверженно и бескорыстно по «пути господнему», сверяя свои шаги со Священным писанием. Эта часть проекта «пуританской Утопии» и была утопичной.

Говоря словами колониста Джонсона, Иисус Христос собирался создать в Америке «новые небеса и новую землю, новые церкви и новое сообщество».^{87} Однако английские эмигранты привезли с собой за океан многовековые национальные традиции, социальные различия, человеческие страсти. От некоторых из них они не хотели отказываться, от некоторых отказаться не могли — в силу материальных интересов и человеческой природы. Не все были пуританами, пуританами-конгрегационалистами. В Виргинии и Новом Плимуте уже жили их соотечественники с другими воззрениями, вокруг обитали «дикари». «Истинная» вера и «праведная жизнь» понимались далеко не всеми одинаково.

Если социальное неравенство и признавалось незыблемой основой общества, то составлявшие его люди стремились сохранить или занять в нем возможно лучшее положение. Если Уинтропа устраивало выпавшее на его долю «призвание» состоятельного человека и губернатора колонии, сервента Рэтклифа вовсе не устраивало «призвание», выпавшее на его долю, как и печальный жребий оказаться высеченным, оштрафованным, изгнанным и без ушей. Это крайние социальные ступени. Были еще: высланный Мортон, наказанный Линн, старейшина Браун, даже Дадли, понимавшие свое «призвание» иначе, чем того хотелось Уинтропу. Были: уотертаунцы и Уильямс, несогласные с магистратом в вопросе о взаимоотношениях церкви и светской власти. К этому следует прибавить религиозную нетерпимость и следование суровым, а порой безжалостным образцам Библии в определении наказаний, что вряд ли нравилось многим.

Иными словами, утопичность «пуританской Утопии», где ожидали социальной гармонии, начала проявляться с первых дней строительства «города на холме» — как любых планов и проектов создания социальной гармонии при наличии социального неравенства. Никакие способы оправдания или сокрытия этого неравенства не могут уничтожить вызываемых им противоречий, идеологической, политической и классовой борьбы. Противоречия и борьба только меняют форму, усиливаются или ослабевают. Начав именно такую борьбу в Англии против социального неравенства в феодальном обществе, олицетворяемом и поддерживаемом королем и англиканской церковью, пуритане не избежали ее в Массачусетсе, устанавливая отношения социального неравенства на буржуазной основе. При политике, проводимой магистратом, она могла только усилиться, а он не мог проводить иной политики, насаждая социальное неравенство.

Уинтроп не раз вспоминал слова пророка Исайи: «Не могу исцелить ран общества».^{88} Но, думая о них, губернатор и его единомышленники имели в виду поведение Дадли, неспокойных поселенцев Уотертауна, людей, караемых за уголовные преступления. Они не замечали самой глубокой раны. Вернее, она представлялась им не столько раной общества, сколько раной нравственности. Эта рана — подневольное положение сервентов. Проявляемое ими возмущение, которое выражалось в побегах, поджогах, порой кражах или пьянстве, воспринималось как «пороки черни». В таком виде фиксировалось в документах. Однако социальный инстинкт губернатора, инстинкт представителя имущего класса, инстинкт, приобретенный еще в Англии, давал о себе знать. Тем более здесь, в Массачусетсе, где Уинтроп и другие руководители колонии сами должны были обеспечивать охрану своих интересов и отвечавшего этим интересам режима.

Яркой иллюстрацией к сказанному является запись в «Журнале» Уинтропа о гибели в августе 1633 г. двух сервентов из Роксбэри, утонувших в море (У., I, 103–104). Автор «Образца христианского милосердия» упоминает об этом не только без сожаления, но с явным злорадством и усматривает в ней «кару божью».

За что же бог покарал не названных даже по имени (как и в большинстве других случаев) сервентов? За «непристойное» поведение одного из них, который заявил, что «если бы ад был в десять раз горячее, то он и тогда предпочел бы находиться в нем, а не служить своему хозяину» (У., I, 103–104). Он полагал, что, прояви он большую осмотрительность, ему удалось бы приехать в колонию свободным работником и получать за свой труд хорошую плату.

У губернатора не вызвало пи малейшего удивления непомерное по такому поводу отчаяние человека, с которым хозяин тем более «обращался очень хорошо». Губернатор не удосужился подумать, за что же бог покарал второго сервента, ничем как будто не провинившегося. Кроме того, «обращаться очень хорошо» со своим сервентом для Уинтропа означало только не калечить сервента и не доводить до гибели явными физическими истязаниями (вспомним постановление 1630 г.). Поэтому, делая запись через некоторое время о побеге сервента как о поступке, достойном осуждения и наказания (вне сомнений), Уинтроп не назвал мотивов побега (У., I, 119). Бегство сервента рассматривалось как преступление в принципе заведомо более тяжкое, чем возможные действия хозяина, которые побудили бы сервента к побегу.

Жителя Роксбэри, огорчавшегося совершенной ошибкой, превратившей его в сервента, легко понять. Избавиться от контракта он не мог ни при каких условиях. Таков был нерушимый закон. Хозяев, почему-либо предоставлявших волю своим сервентам раньше истечения срока контракта, подвергали штрафам. Но не зажил бы безмятежно и в достатке сервент из Роксбэри, будь он и свободным работником. Ему пришлось бы трудиться «весь день», а «необходимое время для еды и отдыха», не считая ночи, составляло бы у него максимум два с половиной часа.^{89}

Не удалось бы ему и разбогатеть. Магистрат то и дело устанавливал максимум, выше которого не могла подниматься оплата труда свободных наемных работников. Такой максимум был установлен, в частности, в ноябре 1633 г. Магистрат отдал распоряжение, чтобы заработок специалистов-строителей не превышал 2 шиллингов в день, а прочих работников — 18 пенсов (У., I, 112–113). Подобная мера, по словам Уинтропа, вызывалась необходимостью пресечь вредоносное действие высокой оплаты труда, которая стимулировала пьянство, курение и праздность работников, а также непомерное потребление ими товаров, что вело к росту цен и без того высоких. Иначе говоря, работники были повинны не только в дурном поведении, но и в нехватке товаров и росте цен, а отсюда — в вызванном этим недовольстве колонистов. Чтобы заглушить недовольство, писал Уинтроп, магистрату и пришлось установить максимум цен.

Но поскольку виновными в поднятии цен считались работники, а не купцы, которые их действительно повышали, а также трудности доставки, то максимум цен не распространялся на особенно дефицитные товары. И не высказывалось никакого опасения, что купцы или состоятельные колонисты могут скупить гораздо больше товаров, чем работники, и одновременно предаваться тем же порокам, если не большим.

Логика Уинтропа соответствовала кальвинистской теории «земного призвания». Призвание работников — работать. «Излишняя» оплата их труда порождает праздность и пороки, т. е. мешает следовать определенному богом «призванию», а значит служить собственному и общему благу в системе богом же определенных человеческих отношений, способствует грехопадению. Призвание торговцев — торговать. Торговля ведется для получения прибыли. Чем больше прибыль, тем вернее путь призванного торговать, тем больше его вклад в пользу общества, тем усерднее служение.

Но члены магистрата ввели все же максимум цен? Он мог задеть кого-то из колонистов, в частности «богатого джентльмена» Джона Хейнса и других «состоятельных людей», прибывших в ноябре на «Гриффине» (У., I, 106) и, возможно, сбывавших втридорога привезенные с собой товары.

Защита интересов местных «аристократов» считалась важней абстрактного принципа и выгод новичков, даже состоятельных. Тем более что только таким образом можно было отстоять сам принцип свободного предпринимательства в условиях еще складывавшихся в колонии буржуазных отношений. В ином случае купцы лондонского отделения Массачусетской компании или какие-либо другие английские купцы, имея опыт, широкую клиентуру и значительные капиталы, подавили бы конкуренцию местных «аристократов». То, в чем «аристократы» вынуждены были ограничить себя и других состоятельных людей, вводя максимум цен, они компенсировали за счет сервентов и работников.

Любопытная деталь. И в Англии, и в Массачусетсе, когда пуританам по тем или иным причинам приходилось порицать или сдерживать безудержную спекуляцию, проявление какой-либо другой экономической предприимчивости, ведущей к обогащению[73], они обычно апеллировали к образу Христа, изгонявшего менял из Храма, и приводили его слова: «Трудно богатому войти в царство небесное».^{90} В рассказе Уинтропа о мерах по ограничению роста цен апелляция к образу Христа отсутствует, как и вообще какое-нибудь морализирующее рассуждение. Быть может, у губернатора не было на это времени. Но у него достало времени на осуждение «порочных» работников, которые «много тратят на табак, крепкие напитки и т. д., что наносит большой ущерб сообществу», на осуждение их «жадности», приведшей к росту цен.

Когда речь шла о сервентах и работниках, то от принципа их максимальной эксплуатации не отступали, не отступали и от практики осуждения и наказания «пороков черни». Для сервентов, вся жизнь и весь труд которых находились в руках хозяина, практиковались главным образом телесные наказания; для работников — те же телесные наказания, штрафы и дополнительный принудительный труд. Такой труд использовался в качестве наказания и для рядовых колонистов. В 1633 г., например, за кражу строительных материалов магистрат приговорил одного из поселенцев к бичеванию, двойному возмещению убытков и трехгодичной службе в качестве сервента. Его дочь, как видно соучастницу кражи, приговорили вместе с ним к 14 годам службы.^{91} Так «аристократы» приобретали дефицитные рабочие руки.

Учитывая вышесказанное, нетрудно представить себе, чьим интересам служило постановление, принятое в том же 1633 г., согласно которому никто «не имел права бездельничать и тратить время без пользы» под страхом наказаний, налагаемых судебным решением магистрата, и согласно которому местным констеблям предписывалось проявлять «особую бдительность в выявлении нарушителей, особенно скандалистов, гуляк и курильщиков».^{92} Постановление не только давало властям право преследовать «порочных» лиц, но и вело к прямому произволу.

А вот другие факты, относящиеся к тому же 1633 г. Уинтроп, как мы знаем, располагал достаточными средствами, которые, когда считал это необходимым, расходовал и на общественные нужды. Но в пуританском мире роль бессребреника не считалась героической. Признавалось похвальным жертвовать на церковь и на бедных, но в меру: не разоряя себя (не нанося ущерба своему «призванию»), не развращая церковь (дабы не уподобилась католическому «капищу»), не поощряя пороков и праздности бедных (не мешая их «призванию»). Поэтому жертва губернатора во имя «пуританской Утопии» не осталась без вознаграждения. Постановлением магистрата от 7 июля Уинтропу причиталось получить из казны 150 ф. ст. — за личные труды и заслуги, а кроме того, 200–300 ф. ст. — в возмещение истраченного им на общественные нужды (У., I, 102).

На «Гриффине» вместе с упоминавшимися «состоятельными людьми» прибыли также священники: Джон Коттон, Томас Гукер и Сэмюэл Стоун. Это были видные представители новой волны пуританской эмиграции. Ее вызвали усилившиеся гонения на нонконформистов после назначения Лода архиепископом в августе 1633 г.

Коттона, хорошо знакомого руководителям колонии, дворянина по происхождению, человека не бедного, попросили остаться в Бостоне, тем увеличив число тамошних «аристократов», и сразу приняли в местную конгрегацию, избрав проповедником. Гукер и Стоун отправились в Ньютаун. Как только эти люди оказались в Америке, первой заботой магистрата и старейшин стало устройство их жизни. Учитывая путевые расходы Коттона и траты на строительство дома, из которого он решил переехать, конгрегация постановила выдать ему 160 ф. ст., собранных у прихожан (У., I, 106–111). Тогда же утвердили размеры содержания для священника Вильсона. То же происходило в Ньютауне, где Гукер и Стоун стали соответственно пастором и проповедником.

Разумеется, нет ничего предосудительного в возмещении расходов на общественные нужды, понесенных губернатором, как и в вознаграждении его за труды, действительно немалые, тем более если учесть, что он исполнял свои нелегкие обязанности, превозмогая тяжелое горе — гибель двух детей. Нет ничего странного в содержании приходом своих священников. Не может удивить и различие в доходах губернатора, священников и работников. Это различие сохранилось повсюду и через 350 лет после описываемых событий. Мы просто отмечаем обнаруживавшиеся признаки социального неравенства. А где есть социальное неравенство, есть недовольные. Где растет неравенство, растет недовольство.

В «Журнале» Уинтропа отмечен ряд фактов, относившихся к концу 1633 г., которые можно рассматривать как симптомы этого недовольства.

Обратимся к записи от 5 декабря: «Господь дал Коттону возможность после долгих раздумий установить с помощью Священного писания, что содержание священника, так же как другие нужды церкви, должны оплачиваться из общих сумм или казны, которая должна пополняться из еженедельных поступлений; с этим согласились» (У., I, 116). «С этим согласились». Но все ли? Кого-то ведь убеждал Коттон? С этим согласились, но не соглашались с другим. Так, пастор сейлемской церкви Скелтон и вернувшийся летом в Сейлем Роджер Уильямс возражали против намечавшегося по какому-то делу созыва в Бостоне совещания священников. Они усмотрели в замысле бостонцев покушение на независимость церквей и попытку синодального управления ими.

Продолжалась борьба вокруг вопроса о прерогативах губернатора и полномочиях магистрата. Ньютаун, где обосновался Дадли, отказывался, как когда-то Уотертаун, посылать людей или вносить деньги для сооружения укреплений, возводившихся вокруг Бостона (У., I, 113–114). На совещании, где обсуждался размер содержания священников, недавно приехавший ассистент Коддингтон обвинил Уинтропа в том, что тот присвоил себе право распределять земельные участки и «лишил остальных свободы» (У., I, 114). Коддингтон мог стать союзником Дадли по каким-то личным мотивам. Его, как и некоторых других состоятельных людей, могла не устраивать политика магистрата и губернатора, сдерживавшая спекуляцию и неограниченный захват земель. Может быть, он имел в виду конкретную меру — постановление от 3 марта 1633 г., согласно которому отдельным лицам запрещалось без разрешения магистрата покупать землю у индейцев. Коддингтон был одним из главных купцов колонии, и его, наверное, коснулись ограничения в области торговли. Так или иначе оппозиция Уинтропу внутри магистрата усиливалась.

Упомянутое выше постановление от 3 марта затрагивало отношения колонистов с индейцами. Заселяя Массачусетс, европейцы занимали землю аборигенов. Однако руководители пуритан, заняв земли, необходимые для ближайших нужд, побаиваясь индейцев, а также испытывая многочисленные трудности начального периода колонизации, старались не провоцировать осложнений с соседними племенами. Если кто-либо претендовал на участок, который находился заведомо в пределах территории, которую индейцы считали непосредственно им принадлежавшей, магистрат стремился, чтобы осуществлялась «законная» сделка и участок был «куплен» (как и в других колониях, когда использовался такой прием) за какую-нибудь мелочь. Колонистам помогало то обстоятельство, что племена в районе Массачусетской бухты к приезду пуритан буквально обезлюдели от болезней, завезенных туда ранее европейцами, особенно от оспы. Наиболее сильные и воинственные индейские племена — могавки, пекоты, наррагансеты — обитали в еще не освоенной части колонии. Местные индейцы отступали. Их права на землю, как и права на нее других индейцев, взялся защитить Роджер Уильямс.

Перед отъездом в Америку будущие колонисты Нового Плимута и Массачусетса одной из главных целей своей «миссии в дебри» объявляли обращение в христианство «дикарей». Однако ни в той, ни в другой колонии этим делом практически никто не занимался. Важнее было занять землю индейцев, обосноваться на ней и избежать возможных столкновений. Роджер Уильямс всю свою жизнь убеждал, спорил, пропагандировал «слово бога», искал «истину» и жаждал донести ее до людей. Он не мог пройти мимо тех, кто «блуждал в потемках». Христианин, он верил в благо обращения, в спасение «невинных душ» индейцев. Но Уильямс не был фанатиком. Отправной точкой его миссионерской деятельности являлись сами индейцы, к которым он питал человеческую симпатию, нравы и права которых уважал. Он действовал во имя бога, но для индейцев. Поэтому священник стремился понять их и помочь им, найти в них настоящих «братьев», а не силой победить их души. Уильямс призывал не к милосердию «Христа ради» — в том виде, как это делают, прося милостыню. Он требовал, чтобы колонисты считались с правами и нравами индейцев, прежде всего с жизненно важным для них правом на землю, где они родились и которая их кормила.

В специальном «Трактате», представленном магистрату Нового Плимута, Уильямс оспаривал законность владения землей в колониях, основанного на чьем бы то ни было пожаловании, дарении и т. д., если на это нет согласия местных жителей — индейцев: «И королевский патент не может дать такого права, как ничто другое, кроме договоренности с туземцами» (У., I, 116).

«Трактат» сыграл немалую роль в тех расхождениях пилигримов с Уильямсом, которые заставили его покинуть Новый Плимут и вернуться в Массачусетс. Здесь он не остался безмолвным. Скоро до Уинтропа дошли слухи о существовании недопустимого «Трактата».

Прослышав о нем, Уинтроп срочно затребовал рукопись и вызвал к себе Дадли для совещания. Оба они были шокированы не только тем, что писал Уильямс, но и дерзостью, с которой он отрицал королевские прерогативы на пожалование земель в Америке. Уильямс осмеливался называть Якова I и Карла I узурпаторами, богохульниками и лгунами. Это явно противоречило избранной пуританами дипломатии в отношении королевской власти, которую они признавали во всех областях, кроме религиозной.

В магистрате решили посоветоваться «с самыми рассудительными священниками». Те «очень строго осудили заблуждение и самонадеянность мистера Уильямса». Постановили вызвать его на следующее судебное заседание магистрата. Уведомленный об этом, Уильямс против всяких ожиданий прислал «очень смиренное» письмо. Он объяснял, что «Трактат» написан не для широкого распространения — только, чтобы ознакомить с проблемой губернатора Нового Плимута. Он предлагал даже сжечь рукопись. Ту же позицию занял Уильямс на заседании магистрата. Дело тем, казалось, закончилось (У., I, 116–117).

Оно и закончилось бы, если бы теоретические вопросы права, затронутые Уильямсом, не касались реальных сторон жизни Массачусетса. Не прошло и месяца, как Уинтроп получил сильно озаботившее его сообщение об убийстве индейцами капитана Джона Стоуна. Последний сравнительно недавно отправился на своей пиннасе из Бостона торговать на реку Коннектикут, где пекоты препятствовали прохождению европейцев в их владения. По этой или какой-то другой причине возникла ссора. В завязавшейся стычке непрошеный гость и семь человек его команды погибли. Уинтроп и остальные члены магистрата очень хотели покарать индейцев. Однако пекоты славились храбростью и были далеко. Так как Стоун приехал в Бостон из Виргинии, направили туда донесение о случившемся, подстрекая тамошнего губернатора свести с индейцами счеты. Сами же решили «обсудить дальнейшие шаги» (У., I, 118).

Именно гибель Стоуна, как видно, побудила руководителей колонии вернуться к обсуждению «Трактата» Уильямса. Пекоты, разумеется, не читали его, но действовали согласно изложенному там принципу: земля, на которой жили наши предки и живем мы, — наша земля; мы ее хозяева, мы ею правим, мы вершим на ней суд. На этот раз «Трактат» обсуждался магистратом совместно с бостонскими священниками, что должно было придать возможному решению большую весомость (одно из частных проявлений теократических тенденций). «Трактат» осудили и постановили потребовать от Уильямса отречения от изложенных в «Трактате» идей. Как повел себя его автор, неизвестно, но известно, что он остался защитником и другом индейцев.

К 1634 г. в колонии начала работать первая водяная мельница, принадлежавшая Даммеру из Роксбэри. В Бостоне в марте построили рынок, где колонист Сэмюэл Коуль открыл первый постоялый двор, а купец Джон Коган построил первую лавку. Был принят закон, который запрещал давать землю бывшему сервенту, пока не будет доказано, что он проявлял верность во все время своей службы у хозяина.^{93} Утвердился «суд графства»: два ассистента в определенные промежутки времени наезжали в поселки для разбора мелких уголовных дел и местных тяжб. При обнаружении серьезных преступлений они передавали дело суду магистрата. Этот суд приговорил в 1634 г. колониста Роберта Вея к принудительному труду в качестве сервента на Уильяма Элма — до тех пор, пока не отработает долга в 4 ф. ст.; тогда же констебли получили приказ без какого-либо расследования подвергать порке сервента, прежде уже наказанного за побег, а теперь задержанного без специальной отпускной записи вне пределов земли его хозяина.^{94}

К обычному уголовному наказанию за совершенный проступок или преступление стали нередко добавлять позорящее. Провинившихся обязывали нашивать на одежду яркого цвета букву, с которой начиналось слово, определявшее проступок: «Д» (Drunkard — пьяница), «А» (Adulterer, — ess — прелюбодей, — ка) и др. При строгости нравов и ханжестве пуритан носитель такого знака подвергался очень часто жестокому остракизму, порой пожизненному, особенно тяжелому для женщин в суровом необжитом краю[74].

В апреле 1634 г. магистрат распорядился во всех поселениях провести перепись, осмотр и обмер домов, а также земельных участков (У., I, 122), чтобы «имелась достаточная гарантия для каждого свободного жителя, его наследников и доверенных лиц принадлежности ему имеющегося наследственного имущества или того, которое он имеет в этих домах и на этой земле, или которым располагает в качестве свободного арендатора».^{95} Кроме прямого назначения, распоряжение служило и другим целям. Подходило время созыва очередного общего собрания. На нем ожидали обсуждения вопросов, уже поднимавшихся Дадли и Коддингтоном, выдвижения новых требований о принятии во фримены. Наличие данных о законности домо- и землевладения могло помочь Уинтропу и его сторонникам в политике ограничения числа фрименов, их пополнения из среды наиболее лояльных или состоятельных колонистов.

Цели поддержания и укрепления власти губернатора и магистрата служило отданное тогда распоряжение о приведении к присяге на верность существующему режиму не только фрименов, но и остальных свободных колонистов (У., I, 122). Той же цели служило нововведение, которое намеревался осуществить Уинтроп. Рассылая извещения о созыве общего собрания, он предписывал, чтобы вместо всех фрименов колонии в Бостон собрались только по два делегата от каждого поселка (У., I, 122). Здесь произошла осечка.

Делегаты поселков действительно прибыли. Но заранее и не для того, чтобы заменить собой остальных фрименов. Они потребовали выдать им скрываемую от колонистов хартию для ее досконального изучения. Делегаты убедились в наличии у фрименов прав, позволявших им ограничить власть магистрата, в незаконности предписания губернатора и настояли, чтобы он объяснил свой поступок. Уинтроп отвечал, что все растущее число фрименов неизбежно затруднит работу общих собраний; что для подготовки новых законов необходимы достаточно знающие или подготовленные люди, а не просто имеющие право голоса; таких людей и должны направлять поселки в Бостон в качестве своих представителей (У., I, 122–123). Какова при этом будет роль общего собрания, Уинтроп не уточнял, но, как можно понять, она должна была ограничиться тем, что на современном языке называется «штамповкой» готовых законов. Законы же, явно надеялся Уинтроп, будут составляться под непосредственным руководством и контролем губернатора и ассистентов, чей авторитет не мог не оказывать влияния на делегатов.

14 мая 1634 г. началось общее собрание, длившееся три дня и проходившее «при большом возбуждении присутствовавших».^{96} Главным оратором от делегатов выступал Израэл Стоутон. Приняли вновь отредактированный текст присяги фрименов.^{97} В ней отсутствовало упоминание о лояльном отношении к королю, но каждый фримен «данного сообщества» обязан был поклясться в том, что он «добровольно признает себя подданным правительства этого сообщества», а также «в верности и преданности этому правительству», в оказании ему помощи и поддержки «лично и своим состоянием», а также в выявлении заговорщиков. Но было там и требование при обсуждении главных вопросов, которые решаются фрименами, «высказывать свое мнение и голосовать в соответствии с влиянием собственной совести… не считаясь с авторитетом какого-либо лица или своими симпатиями».

Собрание приняло во внимание предложение Уиитропа о делегатах: «…фримены каждого места поселения будут иметь право избирать двух или трех человек от каждого поселка перед каждым общим собранием для обсуждения вопросов, которые, по их мнению, должны рассматриваться на общем собрании… Депутаты, избранные фрименами от поселков для защиты интересов этих поселков при решении дел всего сообщества, будут представлять своих избирателей и голосовать от их имени при обсуждении и принятии законов, при распределении земли и т. д., а также при решении других дел сообщества, которые должны решаться фрименами, исключая только избрание магистратов и других должностных лиц, когда каждый из фрименов должен голосовать лично» (У., I, 123, сноска 1).

Как можно видеть, инициатива Уинтропа обернулась против него. В обязанность делегатов входило «защищать интересы своих поселков», «представлять своих избирателей и голосовать от их имени». Роль общих собраний не уменьшалась, а увеличивалась. Как предписывалось хартией, они должны были впредь созываться четыре раза в год. Только общее собрание могло принимать фрименов, только оно, в составе всех фрименов (или большинства), на своей весенней сессии, могло избирать (или снимать) членов магистрата и важнейших должностных лиц. Исключительной компетенцией собраний стало решение вопросов: о введении налогов, распределении земли, окончательном утверждении прав на земельные владения и другое имущество. Все эти прерогативы собрания фиксировались в упоминавшейся присяге фримена. Число фрименов возросло до 200.

Уже на текущем собрании 24 его участника (вероятно, из представителей, приехавших заранее) выступали не только от своего имени, но и как полномочные делегаты отдельных поселков (их было по три человека: от Ньютауна Уотертауна, Чарлзтауна, Бостона, Роксбэри, Дорчестера, Сагуса и Сейлема).

Утвердив свое право законодателей, учредив институт делегатов, фримены не остановились на этом. Демонстрируя собственную власть и наказывая амбициозность Уинтропа и его единомышленников, новым губернатором они избрали… Дадли! Заместителем губернатора — Людлоу, а новым ассистентом — Джона Хейнса. Предвидя интриги и сведение счетов, избирали впервые тайно, создав прецедент. После этого тайное голосование стало правилом. Деятельность прежних ассистентов подвергли суровой критике. Однако, как видно, учитывая, что их деятельность проходила в трудное время и требовала больших усилий, направленных на общее дело, всех вновь избрали в магистрат. Но была, вероятно, опасность, что Уинтропа и кое-кого еще могли вывести из числа ассистентов. Во всяком случае Коттон для чего-то прочел на собрании проповедь, в которой доказывал, что член магистрата не может быть лишен своего поста без доказанного обоснования его непригодности к исполнению соответствующих обязанностей — из-за неспособности или по морально-этическим соображениям. Коттон пояснил: как не может быть лишен своего земельного надела без должного законного обоснования его владелец (V., I, 124–125). Уинтропа оставили в магистрате, но отвергли выдвинутый Коттоном принцип несменяемости ассистентов, чью должность он (это видно из его пояснения) рассматривал как собственность.

Известный американский ученый Перри Миллер назвал события, происшедшие на общем собрании в мае 1634 г., «революцией».^{98} Он употребил это слово не в его максимально прямом значении. Тем не менее, употребив его, несомненно, хотел подчеркнуть значительность происшедших событий. Многие американские историки именно эти события считают началом представительной системы в управлении Массачусетсом, подчеркивая демократичность ее установления волей фрименов. Однако американские историки иногда забывают, что идея представительства исходила от Уинтропа, а фримены составляли меньшую часть колонистов. Тем не менее майские события 1634 г., действительно, весьма значительны. Они обнаруживали в общественном организме колонии тенденции к развитию буржуазной демократии, той демократии, которая в Англии ярко проявила себя в ходе революции, противоборствуя монархии и абсолютизму, а здесь, в Массачусетсе, — авторитарной политике Уинтропа и его магистрата. Так в капле английского общества, занесенной предреволюционными ветрами в Америку, развивались в специфической обстановке экономические и социальные процессы, вызвавшие те самые ветры, которые занесли эту каплю на американскую землю. Главной специфической чертой местного развития было отсутствие непосредственного давления на колонистов Массачусетса элементов феодальной системы отношений, давления, вызвавшего революционный взрыв у них на родине.

Возвращаясь к общему собранию, отметим, что Уинтроп встретил свое поражение мужественно и достойно. Он записал: «Это собрание приняло много хороших постановлений» (У., I, 125). Вероятно, правомерно объяснить такую позицию высокими гражданскими добродетелями бывшего губернатора, его смирением перед «волей всевышнего». Однако одновременно напрашивается мысль о том, что занятая им позиция — результат его неразрывной связи с формировавшимся общественным организмом. Связи не только персональной — социальной.

Принципиальная буржуазная основа создававшихся общественных отношений была неосознанно искомой всеми — при самом различном отношении к частностям. В отличие от Англии, с одной стороны, и Нового Плимута — с другой, где многое в буржуазном развитии затушевывалось (в Англии — сохранявшимися элементами феодально-общественных отношений и традиционными представлениями, а в Новом Плимуте — элементами плебейского «секстантства»), буржуазное развитие Массачусетса шло в более «чистом» виде — с соответствующей пуританской идеологией. В последней ее социальная суть пробивалась, как мы видели, при обращении строителей «города на холме» к «образцам христианского милосердия», которые становились на деле обществом нового социального неравенства.

Так расходились между собой возникавшие в Массачусетсе буржуазные отношения и «пуританская Утопия» английских эмигрантов. Процесс своеобразный и весьма поучительный, но отнюдь не исключительно массачусетский, новоанглийский или даже американский. Дело тут не в «некоторых просчетах» и «промахах», как писал Паррингтон. Такова судьба утопий.