– Какой безобразный, невзрачный мальчишка, точно гоблин.

– Как есть! Разве ты не знаешь, что он оборотень?

Так разговаривали между собою две маленькие девочки, идя домой из школы, которую содержали в соборном городе Винчестере две благородные француженки, бежавшие сюда от религиозного гонения, предшествовавшего свершению Нантского Эдикта, и которые разнообразили детский учебный курс сказками.

Первую из говоривших девочек звали Анна Якобина Вудфорд; она недавно переехала сюда на житье с матерью, вдовою храброго моряка, к дяде, исполнявшему тогда обязанность соборного пребендария. Другую звали Люси Арчфильд; отец ее был местный дворянин, поместье которого находилось в нескольких милях от Порчестера, в приходе д-ра Вудфорда, на южном прибрежье Гампшира.

В семнадцатом столетии, когда дороги зачастую представляли из себя непроездные канавы и помещичьи усадьбы были совершенно недостижимы, зимой более состоятельные из местного дворянства переезжали на это время с семействами в свой соборный город, где некоторые владели домами; другие же нанимали помещение в домах соборных пребендариев или брали комнаты у кого-либо из богатых местных торговцев. Для старших это был период общественной жизни; для молодежи – время ученья.

Две девочки-погодки, которым было около восьми лет, быстро подружились и шли теперь рука об руку, в соборный дом в сопровождении няньки м-рис[1] Люси. На этой маленькой девице был надет черный шелковый капор и такая же накидка с капюшоном на розовой подкладке, отороченные бурым мехом; Анна Вудфорд, еще носившая траур по отцу, была закутана в черный плащ, без всяких украшений, за исключением белой полоски вокруг её шапочки, из-под которой выбивались белокурые локоны, представлявшие контраст с её карими глазами, она была выше ростом, держалась прямее, и вообще была красивее своей подруги, у которой был более провинциальный вид, хотя семья ее и занимала высшее положение в обществе.

Они только что оставили за собою соборное кладбище и пошли в узкий сводчатый проход между юго-западным углом собора и массивною каменною стеною, ограждавшею сад дома, где жила семья Арчфильдов, – когда обе девочки обо что-то споткнулись и упали, в то время как позади их раздался чей-то злобный смех. Люси отделалась лишь легким ушибом, между тем как подруга ее ударилась подбородком о землю, так что прикусила язык и сильно расшибла коленки. Нянька вовремя заметила причину их падения и сама избежала его. От стены до стены, у самой земли, в проходе арки была протянута веревка, и они вновь услышали насмешливый крик торжества при этом открытии. Поднявшись на ноги, Люси увидела на одном из соседних памятников злобно ухмыляющееся лицо мальчика.

– Это он! Это он! Злой чертенок! Он никогда не угомонится! Вот подожди, – воскликнула она, сжимая свои маленькие кулаки, когда опять вдали раздался обидный взрыв смеха, – если тебя не высекут за это. Не плачь, милая Аня, дин[2] и соборные расправятся с ним и зададут ему хорошую трепку. Не ушиблась ты?… О, няня! У нее весь рот в крови.

– Неуж-то она вышибла себе зуб, – говорила нянька, утешая плачущего ребенка. – Пойдешь к нам, моя овечка, я вымою тебе личико и все заживет.

Вся в слезах, с окровавленным лицом и чувствуя сильную боль, Анна пошла за доброю няней; тем более, что она знала, что ее мать, вместе с другими членами высшего городского общества, была в гостях у сэра Томаса Чарнока.

Они обедали по-модному, в два часа, и остались ужинать; в промежутке старики играли в омбр[3], а молодежь танцевала. Обычно члены духовенства не принимались тогда в обществе поместного дворянства; но д-р Вудфорд был из хорошей семьи, королевский капеллан и, кроме того, его покойный брат, один из любимых морских офицеров герцога Йоркского (впоследствии Якова II), был тяжело ранен, сражаясь рядом с ним под Соутволдом. К тому же, Анна Якобина была крестною дочерью герцога и его первой жены, а ее мать – любимой камер-фрау покойной герцогини. М-рис Вудфорд поэтому была везде желанною гостьей, и хотя после смерти своего мужа она не появлялась в обществе, но теперь должна была уступить настоятельным просьбам леди Чарнок, чтобы она посетила ее и, между прочим, научила, как приготовлять эту новую китайскую траву – любимый напиток королевы, пакет которой, как большую редкость, привез недавно из столицы сэр Роберт и которая должна была фигурировать в числе других угощений вечера, к немалому удивлению местных дам.

Уже ранее было условлено, что две маленькие девочки проведут этот вечер вместе; в то время как они входили в сад, перед домом послышались насмешливые слова: «Гагло! Лондонская Нан хныкает. Что это, уж не встретилась ли эта модная барышня с пауком или коровой», – и дюжий, грубого вида мальчик лет двенадцати, в длинной рясе коллегиального школьника, растопырил руки и запрыгал перед ними, загораживая им дорогу.

– Перестань, Седли, – сказал другой мальчик тех же лет, но более приятной наружности, отталкивая его в сторону. – Она ушиблась? Что такое?

– Этот злой чертенок. Перегрин Окшот, – воскликнула с негодованием Люси, – протянул веревку под аркой. Я слышала, как он смеялся, точно домовой, сидя и кривляясь на могильном камне.

Школьник при этом грубо засмеялся, так что Люси закричала:

– Кузен Седли, ты не лучше его!

Но другой мальчик обратился к девочке со словами:

– Не плачь, Анна, моя красоточка. Я задам ему! Хоть я и моложе, но больше его, и проучу эту дрянь, чтоб он не смел обижать мою маленькую невесту.

– Ну и я с тобой! – закричал Седли, всегда готовый на драку.

И они побежали, в то время как нянька вела за руку Анну по широким отлогим ступеням темной дубовой лестницы; Люси же остановилась и провожала со смехом убегавших мальчиков, радуясь предстоящему мщению, особенно когда она увидела, что ее брат захватил с собою отцовскую плеть.

– Только чертенок решится проделывать такие шутки в пределах собора! – сказала она.

– Да еще каналья виг[4], что еще хуже, – добавил Чарльз, – но я задам ему!

– Берегись, Чарли, рассердить его, как вдруг он в самом деле из этих… этих творений, – и Люси продолжала вполголоса, – еще они что-нибудь сделают с тобой.

Чарльз громко захохотал.

– Об этом не беспокойся, – сказал он, выскакивая в дверь. – Буль он и в правду чертенок, я все-таки покажу ему, что значит обижать мою сестру или мою маленькую невесту.

Люси пошла теперь в детскую, где нянька утешала Анну, мыла ее окровавленную губу и прикладывала к ней кусочек пуху из касторовой шляпы, а также сушеные цветки лилий, смоченные водкой, к ссадинам на коленках.

– Чарли пошел отколотить его! – объявила она, считая это лучшим лекарством.

– О, но, может быть, тот не хотел этого сделать, – начала было Анна.

– Не хотел? Кто сомневается в нем … злобное отродье! Как ты думаешь, няня, если его родня рассердится на Чарли, могут они повредить ему?

– Не могу сказать, мисс. Хорошо только, что мы не дома, а то у лошадей могли быть за ночь спутаны гривы. Не думаю, чтобы они могли много навредить здесь, в освященном месте.

– Но разве он в самом деле оборотень? Я думала, что не существует.

– Ш-ш, ш-ш, мисс Ан! – воскликнула старуха. – Нехорошо называть, им.

– Но ведь мы на святой земле, няня, – сказала Люси, тревожно посматривая через плечо и прижимаясь к старой служанке.

– Отчего так думают про него? – спросила Анна. – Не потому ли, что он такой безобразный, злой и грубый? Непохожий на лондонских мальчиков.

– Няня, пожалуйста, расскажи ей эту историю, – упрашивала Люси, уже несколько раз прежде слушавшая ее с широко раскрытыми от страха глазами.

– Отчего нет; да и кто, кроме меня, может рассказать вам ее; ведь я слышала это от самой бабушки, Мадж Булпет, которая видела это своими собственными глазами.

– Бабушка Мадж! Та самая, что приходила, когда родилась и потом умерла маленькая Китти, – сказала Люси, в то время как Ан положила свою головку на колени няни и приготовилась слушать рассказ.

– Ну, мои милочки, видите ли, бедная м-рис Окшот никогда не могла поправиться с самого дня большого лондонского пожара[5], когда она гостила там у своих родственников, чтобы быть поближе к майору Окшоту, попавшему тогда в беду из-за своих раскольничьих дел. Бедная леди перепугалась до смерти и ее едва успели вытащить живую из Грес-Чорч-Стрит, которая была вся в огне. Она была в страхе, что муж ее сгорел в Ньюгетской тюрьме. Уж не знаю, из-за простуды ли, пока они жили несколько времени в палатке на Хайчет-Гиле, но только с тех пор она не чувствовала себя здоровою ни на один день.

– А сам джентльмен… ее муж? – спросила Анна.

– Они сами выломали двери тюрьмы, бедняги, – им больше ничего не оставалось; да и срок заключения майора уже подходил к концу. Он бросился помогать погорельцам и спасать народ на улицах; а его брат, сэр Перегрин, который был в милости у короля и послом в чужих странах, воспользовался случаем, чтобы замолвить слово за бедную леди и сказал королю, что для нее будет смертельным ударом, если майора опять засадят в тюрьму; и король – благослови Господь его доброе сердце – тут же приказал выпустить его.

Итак, мистрис поехала вместе с мужем в «Чес»; но с тех пор она не может поправиться.

– Нo феи, феи! как же они подменили малютку? – воскликнула Анна.

– Ш-ш, ш-ш, голубка! Не называй их. Я дойду до этого в свое время Я говорила вам, как бедная леди томилась и чахла с того времени и была на пороге смерти. Моя сватья Мадж рассказывала мне, что в следующее лето, когда родился этот несчастный ребенок, они должны были тотчас же вынести его из комнаты; потому что при каждом его крике она в ужасе просыпалась и кричала, что слышит плач ребенка, оставленного в горевшем доме. Молл Оуенс, жена пастуха, здоровая молодуха, должна была кормить его, и его принесли к ней в детскую, где уже было другое, старшее дитя, двух лет, мастер[6] Оливер, как вы знаете, м-рис Люси, – трудно было найти такого здоровенного ребенка.

– Да, я знаю его, – отвечала Люси, – и если его брат оборотень, то он медвежонок! Виг – медведь, называет его Чарли.

– Ну и что же делает этот ребенок; он тотчас бежит своими маленькими ножками из детской и пробует сползти с лестницы. Что бы ни говорили, я уверена, те всполошили его. Конечно, они не имели власти над христианским ребенком; но им нужно было это для того, чтобы сделать свое над другим, новорожденным. Конечно, они подставили старшему ножку, так что он покатился вниз по лестнице и поднял такой вой, что сбежался весь дом, а с его бедной матерью сделался припадок. Все женщины побежали вниз, и Молли с ними, – она была еще тогда молодая и ветреная девчонка; когда они вернулись в детскую, угомонив мастера Оливера, ребенок уже был подменен.

– Значит, они не видели…

– Ш-ш, ш-ш, мисс! их никогда никто не видит, а то они ничего не могли бы сделать. Они не могут, если кто-нибудь смотрит. Но прежнего ребенка (и дитя лучше его вряд ли кому приходилось брать на руки) – уже не было! Ротик его был скривлен на сторону, веки опущены и он не переставал пищать и надрываться по целым дням и ночам; чем его ни кормили, все ему было не впрок, и он только чах с каждым днем, так что его ножонки стали походить на вязальные спицы.

Сама леди была при смерти, так что в первые дни мало обращали внимания на ребенка; но когда Мадж улучила время посмотреть на него, она сразу увидела, в чем дело, – ясно как день, и сказала отцу. Но мужчины – неверующий народ, мои милые, и всегда думают, что они все понимают лучше других; майор Окшот и слышать не хотел об этом, а только стоял на своем, чтобы мальчик был окрещен, даже бы с ним приключилась смерть от этого. Ну, Мадж знала, что иногда они улетают от прикосновения святой воды; но ничего не вышло; хотя маленькое создание барахталось и вопило, так что мороз шел по коже, особенно когда к нему прикасалась вода, но и после крещения оно осталось тем же жалким, крошечным уродцем. Наконец, госпожа поправилась и все мучилась над ребенком, ему было уже три месяца, а величиною он был с новорожденного младенца… тут Мадж открыла ей все и как ей вернуть назад свое дитя.

– Как же это, няня.

– Есть разные средства, мои милые. Мадж всегда советовала: разбить двадцать пять яиц, в то время, как на сильном огне кипит котел с водой, а между угольями засунута докрасна раскаленная кочерга, и побросать все скорлупы от яиц, по очереди, в кипяток, перед глазами ребенка в колыбели. Тотчас же он подымется и спросит, что вы делаете. Тут вы берете в руку раскаленную докрасна кочергу и говорите: «Варю яичную скорлупу». На это он скажет: «Мне четыреста лет от роду, и я никогда не слыхивал, чтобы варили яичную скорлупу». Тут вы вскакиваете с раскаленной кочергой и суете ее прямо в поганое горло; слышится шипенье и барахтанье, его выхватывают из колыбели, и вместо него вы видите в ней свое настоящее, розовое, пухленькое дитя.

– И сделали они так?

– Нет, мои милые. У госпожи было слишком нежное сердце, и она никак не могла решиться на это, хотя ей и обещали не трогать его, пока он не заговорит. Через два года у нее родился мастер Роберт, славный здоровый, крепкий ребенок, между тем как другой не в состоянии был ступить шагу и все сидел и пищал на полу; ноги у него были худые, как палки, руки – как птичьи когти, а все лицо сморщенное, как у столетнего старика или у той мартышки, что Мартин-боцман привез из-за моря.

Потом уже госпожа увидела, что Мадж и другие знающие люди были правы, и согласилась на это и другие средства; но к тому времени он уже был слишком велик для яичной скорлупы и стал болтать и засыпать всех вопросами до умопомраченья. Наконец, Мадж с ее товаркой, Деборой Клинт завели его как-то под изгородь, раздели и только что собирались отстегать его крапивой, чтобы он принял другой образ, как этот безобразный чертенок поднял такой визг, как дюжина поросят. На беду случился недалеко хозяин, хотя они и выследили прежде, как он пошел на одно из своих молитвенных собраний; но судьи были предупреждены заранее[7], так что он должен был вернуться домой. И что же, это творенье, до сих пор не умевшее ходить, бежит во всю прыть к нему, хватает его за ногу и орет: «Отец, не давай им меня», и еще Бог знает что. Тут уж они ничего не могли поделать с его отцом, хотя доказательства были все налицо, что это было за существо. Мадж пробовала отвести ему глаза, сказав, что только хотели вытереть ребенка травами, отчего выпрямляются члены, но когда он увидел с нею Деб, то нахмурился как ночь и сказал: «Ведьма не должна жить» (и несправедливо сказал, потому что Деб была только белая ведьма). Тут уж он совсем вышел из себя и как полоумный стал палить в них текстами из библии, а под конец всего поклялся (мужчины ведь так упрямы, мои милые), что если он еще когда-нибудь поймает их за такими делами, то Деб будет сожжена на костре как ведьма, а Мадж – повешена за убийство ребенка; а все знают, что он господин своего слова. Итак, они вынуждены были оставить его при его сокровище, и немало он натерпелся с ним горя.

По окончании рассказа Анна глубоко вздохнула и спросила, вернется ли когда-нибудь настоящий мальчик из волшебного царства?

– Трудно сказать, дорогая мисс. Одни говорят, что они заключены там на веки вечные с одним днем; другие – что те, которые их держат в плену, обязаны приводить их на одну ночь, через каждые семь лет, и в старину, если их успевали в это время перекрестить и окропить святой водой, то они оставались. Но теперь святая вода водится только у папистов, а если кто и умеет перекреститься, то за это можно поплатиться головой.

– А если Перегрин умрет? – спросила Люси.

– Господь с тобою, голубка, да он никогда не умрет. Когда придет время умирать настоящему, – если Бог даст тебе быть в живых тогда, – то этот погаснет сразу как свечка и на его месте ничего не останется, кроме высохшего пучка крапивы… Но будет, мои бесценные, пора вам готовить ужин. Я испеку несколько краснощеких яблок, это будет как раз для больного ротика м-рис Вудфорд.

Прежде чем испеклись яблоки, явился Чарльз Арчфильд, вместе со своим кузеном, большим мальчиком в черной суконной рясе ученика коллегии, и объявил, что они с другими мальчиками, Оливером и Робертом Окшот, гонялись за Перегрином по всей соборной земле за оградой, но что он улетал от них как птица, и когда им, наконец, удалось прижать его в углу, у дома д-ра Кена, он выскользнул у них из рук, взобрался по плющу на стену и стал оттуда гримасничать им как чертенок. Нол утверждал, что это всегда так кончается и что его так же трудно поймать, как «перекати поле», но Седли хотел собрать всех учеников коллегии и затравить его как барсука.

В семнадцатом столетии детей часто держали вдалеке от родителей, но Анна, как единственное дитя своей овдовевшей матери, была ее первым другом и утешением; и рано утром, на другой день, еще лежа в постели. она с серьезным видом рассказала ей всю историю подмененного ребенка и спросила ее, нельзя ли отвезти его к д-ру Кену, или к дину, или к епископу, что бы его экз… я забыла, мама, как это называется? Только чтобы его не секли крапивой. О, нет! Не нужно и раскаленной кочерги… только прочитать святые слова, чтобы мог вернуться настоящий мальчик.

– Мое милое дитя, неужто ты веришь сказке старой няньки?

– О, она верно знает. Другая старуха все видела сама! Я сама думала, что феи и эльфы только существуют в сказках, но Люсина нянька знает, что все это правда. Он такой худой и крошечный. глаза разного цвета и смотрят врозь, и рот у него сводит набок, когда он говорит, и смеется он… точно злой дух. Мы с Люси называем его гоблином, потому что он похож на картинку в книжке мадемуазель, и хотя он немного прихрамывает, он вприпрыжку, точно кузнечик, может обогнать всех мальчиков и в один момент взбираться на стену… и какие страшные рожи он делает оттуда. Видели вы его когда-нибудь, мама?

– Кажется. Я видела несчастного мальчика, у которого в раннем детстве был какой-то припадок.

– Но, разве он должен быть от этого таким злым и мстительным?

– Если все против него я обращаются с ним как со зловредным существом, то, конечно, в нем пробудится одна злоба и ненависть ко всему. Слушай, Анна, если ты будешь приходить ко мне с головою, набитою старыми бабьими сказками, то я больше не буду пускать тебя к Люси Арчфильд.

Угроза заставила замолчал» Анну, которая от природы была молчаливою и сдержанною маленькою особой, и когда она сообщила об этом своей подруге, та отвечала:

– Разве ты рассказала об этом своей матери? Если бы я сделала это, меня бы высекли за то, что повторяю выдумки.

– Значит, ты не веришь этому?

– Все это правда, потому что Мадж сама видела. Но так всегда бывает, если они увидят, что ты знаешь больше, чем они думают.

– Моя мать не такая, – решительно отвечала Анна, с достоинством подымая свою головку. И она твердо решила молчать об этом, хотя ее и привлекала эта первая юная дружба; но она была от природы задумчивым, сдержанным ребенком и серьезна не по годам, благодаря обществу своей матери, видевшей в ней единственное утешение в горе. Поэтому она была во всех отношениях развитее своей подруги Люси, которая восхищалась ею и любила ее; она была также предметом поклонения Чарли, часто защищавшего ее от своего кузена Седли, который хотел положить конец претензиям этой ничтожной девчонки из Лондона.

Седли нападал на всех слабых и до появления Анны Вудфорд, которая совсем ненамеренно возбудила его неудовольствие своими хорошими манерами и детскою серьезностью, Люси была главною его жертвою.

Люси, хотя, может быть, и не верила всему этому, спешила ей рассказать, что, когда ее кузен, Седли Арчфильд, возвращался в сумерках домой после неудачной погони, этот бесенок вскочил к нему на плечи с входных ворот, обхватил его за шею своими ногами и крепко держался, несмотря на щипки и попытки сбросить его на землю; когда же Седли пробовал прижать его к стене, то он стал его душить и дергать за волосы. Только у ворот коллегии, где должна была явиться подмога товарищей, Седли освободился от него и услышал в темноте около себя, на верхушке ближайшей стены его торжествующее: «Го! го! го!» Все это только усилило между детьми веру в рассказ о подмене ребенка, тем более что в то время детский мир был еще более нашего замкнут от старших.

Оборотень или нет, – но только не подлежало сомнению, что Перегрин Окшот был наказанием всех живущих за соборной оградой[8]; так как его отец, бывший офицер парламентской армии, нанял здесь квартиру на зиму, ввиду лечения своей больной жены, страдавшей какой-то осложненной болезнью. Его усадьба, Оквуд, находилась в расстоянии пяти миль от дома д-ра Вудфорда, в его Порчестерском приходе; и так как эти два семейства были деревенскими соседями, то м-рис Вудфорд решила сделать неизбежный визит во время их пребывания в Винчестере. В то время как она постучалась в дверь дома, она заметила какое-то странное, почти с нечеловеческим выражением лицо, поглядывавшее на нее из верхнего окна. Ей представился тот же стоячий вихор темных волос, разбегающиеся в стороны глаза, злобная улыбка искривленного рта, бледное странного вида лицо, делавшее ей страшные гримасы, так что она почувствовала невольное облегчение, когда вошла в дом.

М-рис Окшот сидела в большом кресле у пылающего камина в обшитой деревом комнате, ширма закрывала окно. Около нее стояла самопрялка, но было видно с первого взгляда, что ее слабые пальцы не могли прикоснуться к ней. Она наклонила голову в черном бархатном капоре, извиняясь перед гостьей, что, вследствие ревматических болей, не могла встать с своего места. Очевидно, она когда-то была хорошенькой девушкой, невинной и кроткой; теперь в ее измученном страданиями лице было что-то болезненно детское, жалобное, и оно поражало отсутствием мысли. Вначале на нем промелькнуло даже выражение испуга. Может быть, она ожидала, что ее гостья пришла с жалобой на ее несчастного сына; но когда мистрис Вулфорд заговорила в веселом тоне о том, что они были деревенскими соседями, она, видимо, почувствовала облегчение и стала рассказывать жалобным голосом своих болезнях и разных предлагаемых против них средствах, начиная с лесных мошек, скатанных в пилюли, и сала из-под церковных колоколов и кончая драгоценными камнями и алмазной пылью, так как, по ее словам, майор Окшот не остановится для ее излечения ни перед какими издержками. Он даже достал для нее фунт новой китайской травы королевы, и препротивная это была настойка, особенно приготовленная на молоке; но ей говорили, что у леди Чарнок ее готовили иначе. Она совсем оживилась, когда мистрис Вудфорд предложила ей показать новый способ.

В это время в комнату вошел сам хозяин, и разговор переменился. Это был высокий смуглый мужчина серьезного вида, одетый просто, но хорошо, и он сразу вежливым тоном дал почувствовать, что посещения его жены были не особенно желательны. Он сказал, что здоровье не позволяет ей выезжать и что его бедный дом представляет собою мало привлекательного для дамы, привыкшей к придворной жизни. М-рис Окшот как-то ушла в себя и сразу сделалась застенчива и молчалива, и м-рис Вудфорд почувствовала, что пора уходить, простилась с хозяйкой и вышла из дома, вежливо сопровождаемая до дверей не совсем радушным хозяином.

Она едва сделала несколько шагов, когда почувствовала на щеке удар водяной струи, направленной в нее сбоку из спринцовки; это было так неожиданно, что она даже испустила легкий крик, услышанный майором, который поспешно вышел к ней с восклицанием:

– Сударыня, я надеюсь, что вы не ушиблены!

– О, нет, сэр! Это пустяки… не камень… только вода! – сказала она, обтирая носовым платком свою щеку.

– Я страшно огорчен и стыжусь злобных выходок моего несчастного сына; но он дорого поплатится за это.

– Оставьте его, сэр. Прошу вас! Это только детская шалость.

Он более не слушал и прежде чем она успела сделать несколько шагов, он уже нагнал ее, волоча за собою упиравшегося мальчишку.

– Ну, Перегрин, – закричал он повелительным тоном, – сейчас же проси прощения у леди за свою подлую выходку, или… – и он поднял с угрожающим жестом руку.

– Я уверена, что он раскаивается в этом, – сказала м-рис Вудфорд, делая машинальное движение, чтобы удержать удар; и в то же время, положив руку на костлявое плечо мальчика, устремившего на нее с удивленным, вопросительным выражением свои глаза, она сказала:

– Ты, конечно, не хотел сделать мне больно. Тебе жаль теперь, не правда ли?

– Да, – пробормотал едва слышно мальчик, и она заметила при этом удивленное выражение на лице его отца.

– Вот видите, – сказала она, – он исправил свою ошибку, и, конечно, этого достаточно.

– Но, сударыня, с моей стороны будет слабостью и тяжким грехом, если я удержусь от заслуженного наказания этого мальчика, обуянного злым духом. Я не исполню своей обязанности перед Богом и человеком, – добавил он, увидев ее вторичный жест просьбы за мальчика, – если я не покажу ему, что значит оскорблять леди у дверей моего дома.

М-рис Вудфорд пошла далее, полная сожаления к мальчику. Но с этих пор ни она, ни ее дочь не могли пожаловаться на его злостные штуки, хотя со всех сторон жалобы на него слышались по-прежнему. В почтенных каноников неизвестно откуда попадали горошины, из-под ног испуганных дам выскакивали мыши, холодные лягушки опускались им на шеи, на их стульях оказывались свернувшиеся в комок ежи, и хотя Перегрин Окшот редко попадался на месте преступления, но всякая злобная шутка, случавшаяся в околотке, приписывалась ему. Вообще между жителями соборной ограды господствовало убеждение, что отец сек его каждое утро вперед за те проступки, которые он должен был совершить, и его наставник повторял то же самое каждый вечер в наказание за все сделанное им в течение дня; кроме того, его секли еще при самом открытии его шалостей.

Может быть, его кожа загрубела от частых наказаний, или он научился увертываться от удара, или, как думали некоторые, его демонская природа была неуязвима, но только он был готов повторять свои шалости тотчас же после наказания, подобно их собаке, Киперу, которая, по словам его брата, с задушенным цыпленком, привязанным на шею в виде обличения, тут же бросалась на остальной выводок.

Проходя по собору, м-рис Вудфорд заметила какую-то фигуру, прислонившуюся к одному из массивных столбов, с темною головою, опущенную на руки. Раздавались мягкие, унылые звуки органа, и она заметила, что эта маленькая серая фигура вся трепетала, точно от сдержанных рыданий, она остановилась и хотела позвать его вместе с собою к клиросу, но соборный швейцар, заметив его, стал его пинать как собачонку:

– Ну, прочь отсюда со своими штуками; разве не совестно; притаился здесь, на дороге благочестивых людей, идущих сюда молиться. Если только я еще раз увижу тебя здесь, непременно скажу дину, и тогда тебе достанется.

– Он только слушал музыку… – начала было м-рис Вудфорд, но остановилась, совершенно пораженная тем злобным взглядом, который бросил мальчик на швейцара, и через момент он уже исчез в ближайшую дверь.

Вскоре после того она услышала, что целое облако извести спустилось на важного швейцара с одной из арок в приделе собора в то время, как он провожал дина, причем его парик и черная ряса были покрыты белою пылью, и глаза его едва не пострадали.

Преступник избежал наказания на этот раз, но вскоре после того кто-то сообщил м-рис Вудфорд, что майор поймал Перегрина в то время, когда он слушал пенне у маленькой двери, ведущей на клирос, схватил его за шиворот и жестоко прибил за то, что он увлекается папистскою, идольскою службою; при этом случае он объявил всем своим сыновьям, что их ожидает то же самое, если они посмеют переступить порог этой вавилонской башни.

Несмотря на это, в ближайшее воскресенье, одно из начальствующих лиц коллегии, желая встать со своего места в соборе, разорвало всю свою рясу, так как она оказалась крепко пришпиленною к сиденью. Общественное мнение решило, что это также было делом рук окшотского бесенка, и в первый же раз, как его увидели за пределами соборной ограды, на него накинулась толпа уайгамских школьников и гнала его вплоть до самого креста, где он внезапно скрылся.

М-рис Вудфорд согласилась с Анной, что это была престранная история, потому что как же он мог быть в соборе, когда в этот день, как известно, майор собирал около себя для домашнего Богослужения все свое семейство?

Анна, надеявшаяся, что теперь, наконец, мать ее поневоле признает его сверхъестественную силу, была разочарована в своих ожиданиях; она должна была сознаться потом, что Чарльз Арчфильд открыл, что виновником этой дерзкой шалости был его кузен Седли, который таким образом мстил своему наставнику за наказание, которому тот вполне заслуженно подверг его.

– И потом свалил все это на маленького Окшота? – спросила ее мать.

– Чарли говорит, что один лишний случай ничего не значит для этой обезьяны; но я не выношу Седли Арчфильда, мама.

– Если он сваливает свою вину на другого, то, конечно, он не может быть хорошим мальчиком.

– То же самое говорят Чарли и Люси, – отвечала Анна. – Мы будем рады, когда уедем из Винчестера. Перегрин Окшот обижает нас исподтишка, а Седли Арчфильд открыто пугает нас и ему нравится нас мучить, чтобы видеть, сколько мы можем вынести, а когда Чарли вступается за нас, он называет его маленькой дрянью и валит с ног. Но, пожалуйста, не передавайте этого леди Арчфильд, а то я боюсь, нам еще больше достанется от Седли.

– Моя маленькая девица, вероятно, до сих пор не знала, каковы бывают мальчики.

– Нет, но Чарльз Арчфильд совсем не похож на других: он точно воспитывался в Лондоне. Он совсем джентльмен. Он никогда не обходится грубо с девочками, а, напротив, всегда вежлив и добр. Он набрал нам вчера орехов и расколол все мои, и я обещала сделать ему кошелек из двух скорлупок.

М-рис Вудфорд улыбнулась и на мгновение в ее материнском сердце пробудилось беспокойство, когда она увидела, что Анна при этом покраснела. Девочка, при всей своей сдержанности, сконфузилась; она знала, что если б узнали, что Чарльз называл ее своей маленькой невестой и что кошелек из ореховой скорлупы предназначался ему на память, то все станут смеяться над ней и еще не позволят сделать его; пожалуй, и дядя услышит об этом и поднимет ее насмех. Румянец, замеченный матерью на ее щеках, был, может быть, первым проявлением девической стыдливости и скромности.

Но все это скорее забавляло м-рис Вулфорд; дети, подражая взрослым, часто играли в свадьбы и, конечно, единственный сын баронета казался так же недосягаем для дочери морского капитана и племянницы пастора, как и принц королевской крови. Мастеру Арчфильду, вероятно, заранее, прежде чем он сам подумает об этом, отец найдет подходящую невесту, и вряд ли его родные вспомнят при этом, что капитан Вудфорд после сражения при Саутвольдском заливе, также получил бы дворянский титул, если б он не оставил службы, благодаря своей тяжелой ране. Недаром Анна по словам ее подруг, напускала на себя более важный вид, чем дочь баронета, м-рис Люси.

Седли, бедный родственник, сирота кавалера времен парламентских войн, помещенный на стипендию в Винчестерской коллегии в надежде устроить его потом в церкви, был для нее более подходящей партией; и леди Арчфильд, имевшая слабость по части устройства браков, уже высказывалась в этом смысле. Но отзывы школьных воспитателей мастера Седли, а также собственные наблюдения мистрис Вулфорд далеко не располагали ее к этому дюжему, красивому на вид мальчику, нахальный и жестокий нрав которого не обещал много хорошего ни для его будущей жены, ни для его прихожан.

Неизвестно, вследствие ли угроз этого мальчика или особых предосторожностей, предпринятых жителями соборной ограды, но только Перегрин теперь стал реже обнаруживать здесь свою деятельность и перенес ее на окраины города. У южной его окраины, близ меловых холмов, идущих по берегу моря, росли пять великолепных тисовых деревьев; и здесь, посреди их темной густой листвы и толстых раскидистых ветвей, как-то раз скрывался Перегрин с удочкою в руках, вылавливая что попадалось на крючок у прохожих, проходивших, ничего не подозревая, по дороге, находившейся под деревьями.

Таким способом он вытащил из корзинки рыночной торговки курицу; услышав его дикое «го, го, го!», она подняла голову и увидела «ожившую» птицу парящею над ее головою. В страшном испуге и с криком она побежала к рыночному кресту и там рассказывала о случившемся чуде собравшейся около нее толпе.

Следующим призом была котлета с лотка мальчика из лавки мясника; но тут дело вышло опаснее, потому что с яростными проклятиями и обещая отдуть злобного бесенка, мальчик бросился на дерево, так что Перегрин спасся от него только спустившись с противоположной его стороны и притаившись со своею удочкою в густой листве другого, стоявшего рядом дерева, между тем как раздраженный враг, оглашая воздух ругательствами, яростно потрясал его первое убежище.

Как только враг удалился, он занял свою прежнюю позицию и скоро заметил трех джентльменов, идущих по лугу и что-то вымеривающих. Один из них, маленького роста и худощавый, был одет чрезвычайно просто, насколько допускала мода того века; на другом был серый камзол, разукрашенный кружевами и бантами, третий, высокого роста стройный человек был одет в обыкновенный костюм для гулянья, на голове его был большой с распущенными локонами парик и касторовая шляпа с пером. Продолжая оживленный разговор, они остановились под тем самым деревом, где скрывался Перегрин.

– Такой каскад убьет Версальские фонтаны, если только можно поднять воду на такую высоту. Уверены ли вы в этом, Врен?

– Вполне, насколько можно положиться на гидравлику, сэр; – и небольшого роста господин стал что-то чертить на песке концом своей палки, в виде объяснения.

Представившийся случай был слишком соблазнителен, и опущенный на конце лесы крючок ловко подцепил шляпу с пером, покоившуюся на парике высокого господина, которая медленно поднялась на воздух, между тем как владелец ничего не замечал, углубленный в созерцание рисунка на песке. Перегрин воздержался от своего адского смеха, так как после первой удачи, он смело решился идти далее.

Сняв шляпу с крючка и положив ее на одну из веток, он осторожно спустил крючок и изловчился захватить им один из локонов на макушке парика, как раз в то время, когда владелец его обратился к своему собеседнику со следующим замечанием:

– Э, Оливерова батарея? Освещенный купол, видимый далеко в море? Да наши моряки назовут вас тогда св. Христофором! Га, что это такое?

Почувствовав прикосновение к величественному сооружению, украшавшему его голову, и думая, что это ветка, он сделал шаг вперед, невольно содействуя этим затее Перегрина, так что парик остался болтающимся в воздухе; причем обнаружился голый череп весьма смуглого человека с такими резкими, всем известными чертами лица, что мальчик, помимо восклицаний присутствующих, сразу догадался, кто был жертвою его шалости.

– Что там за чертенок? – воскликнул король, подняв глаза на дерево, между тем как другой спутник его обнажил шпагу. – Кто ты такой? – и в это время Перегрин, цепляясь за сучья, вместе с шляпою и париком, полетел к его ногам. – Ты, видимо, бьешь на королевскую добычу! – продолжал он со смехом, в то время, как сэр Христофор Врен*[9] помогал ему надеть парик. – Что за карапузик! совсем бесенок! Как тебя зовут, маленький шут?

– Перегрин Окшот, с вашего позволения, – отвечал мальчик, подымаясь на ноги с испуганным лицом, сохранившим, однако, свое обыкновеннее выражение. – Сэр, я не думал…

– Молодой плут! Есть у тебя королевское дозволение нападать на наших верноподданных? – спросил король с напускною свирепостью. – Разве ты не знаешь, что снимать корону с нашей священной особы – государственная измена, а парик и хуже того? Знаешь ли ты, что я могу казнить тебя на месте?

К его удивлению мальчик воскликнул, сложив свои руки и с умоляющим взглядом:

– О, сэр! Благоволите, ваше величество, сделать это!

– Сделать это? – воскликнул совсем пораженный король. – Слышал, что я говорил?

– Как же, сэр! Вы говорили, что за это следует отрубить голову, и я готов, сэр.

– Ну, из всех прошений, что мне подавали, такого еще не было! – воскликнул Карл II. – Такому мальчишке наскучила жизнь! чего еще ждать? Ну, – и тут он мигнул глазами своим спутникам, – Перегрин Окшот, мы обвиняем тебя в государственном заговоре против парика и касторовой шляпы нашей священной особы и приговариваем тебя к смертной казни посредством отделения твоей головы от туловища. Становись на колени, расстегни ворот и клади голову на этот сук, Киллигрю, исполняй свою обязанность.

К всеобщему удивлению, мальчик исполнил все эти требования, не обнаружив ни малейшего страха или колебания; у него только были плотно сжаты губы, и он слегка побледнел. В то время как он стоял на коленях, холодный клинок шпаги плашмя опустился на его шею, но его напряжение было слишком сильно и он повалился без чувств.

– Стой! – закричал король. – Это уж слишком! Что как он доведет шутку до конца да умрет у нас на руках.

– Нет, нет, сэр, – сказал Врен, – он только в обмороке. Нет ли у кого фляжки с вином, чтобы привести его в чувство.

Тут подошло еще несколько джентльменов из свиты; Перегрин пошевелился, и в то время, как ему хотели влить глоток вина в рот, он спросил слабым голосом:

– Что это, волшебное царство?

– Пока еще нет, мой мальчик, – сказал Карл II, – но, вероятно, будет, когда Врен окончит свою работу[10].

Мальчик открыл глаза и, увидев то же лицо и те же знакомые деревья и небо, глубоко вздохнул и сказал:

– Все то же самое! О, сэр, если б взаправду отрубили мне голову, я был бы дома!

– Дома! Что хочет сказать этот эльф!

– Эльф! Таким меня считают… я был подменен в колыбели, – произнес Перегрин в порыве откровенности, привлеченный добродушным видом короля, – и я думал, что на пороге смерти мой народ возьмет меня домой и вернет настоящего.

– Он в самом деле верит в это, – сказал король, которого все это очень забавляло. – Скажи мне, мастер Эльф, кто твой отец, я подразумеваю не своего собрата короля Оберона, но отца того настоящего, как ты говоришь.

– М-р Роберт Окшот из Оквуда, сэр, – отвечал Перегрин.

– Упрямый сквайр земельной партии, – сказал король. – Я не прочь бы взять мальчика к себе в пажи, – прибавил он вполголоса, обращаясь к Киллигрю. – В этих причудливых глазах много юмора и остроты! Ну, господин Домовой, если уж и сталь не берет тебя, иди и придумай какое-нибудь другое средство, чтобы вернуться на свою родину в волшебное царство.

Перегрин не сказал ни слова дома о своем приключении, так что родные его были чрезвычайно удивлены, когда через сэра Христофора Врена было сделано предложение взять его пажом ко двору.

– Да я скорее отдам моего сына пажом к самому Вильзевулу, – ответил на это майор Окшот.

Хотя сэр Христофор и не передал его ответ в тех же выражениях, но, пожалуй, в душе он соглашался с мнением старого пуританина.

Приход д-pa Вудфорда был в Порчестере, где находилась старинная крепость, в то время без гарнизона и сильно пострадавшая во время последних войн; она стояла на меловом полуострове, который возвышался над всею этою наносною равниною и вдавался в виде отрога Портсдоуна в самую гавань, так что во время высокой воды, волны разбивались о стены замка. Самая церковь и кладбище находились в пределах стен, в расстоянии около четверти мили от главной постройки, где возвышалась над внутренним двором нормандская цитадель.

Над входными воротами была башня, в которой тогда жил только старый солдат – сторож, с своей семьей. Массивные квадратные башни, нисколько не пострадавшие от времени, также высились по углам громадной толщины стены.

Был летний вечер, и солнце уже садилось, когда д-ра Вудфорда позвали к больному старику, отцу сторожа; его невестка также пошла с ним, чтобы помочь, чем могла, больному.

Их задержали долго, так что солнце давно село, хотя в мягком вечернем полумраке еще был заметен красный отблеск его лучей; почти полная луна стояла настолько высоко, чтобы посеребрить гладкую поверхность моря, и тяжелые тени крепостной стены и башен падали на луг, побелевший от ночной росы.

После душной атмосферы комнаты больного приятно было выйти на свежий ночной воздух; м-рис Вудфорд (одно время приятельница поэтессы Катерини Филлипс, или неподражаемой Оринды того времени) не лишена была поэтического чувства, и под влиянием окружающей картины она даже повторила вполголоса несколько строк Мильтона, между тем как ее зять, на руку которого она опиралась, думал о Гомере.

Внезапно, когда они стояли в тени, они заметили посреди заросшего травою двора маленькую, фантастического вида фигуру, остановившуюся с опечаленным видом у выросших в виде круга грибов, или так называемого волшебного кружка. Войдя в середину круга, фигура сняла шляпу с большими полями, придававшими ей фантастический вид, и поклонилась на все четыре стороны; в то время, как лицо фигуры было обращено к ним, не замечая их, так как они находились в тени, м-рис Вудфорд признала в ней Перегрина Окшота. Она схватила за руку доктора, и они продолжали стоять неподвижно, ожидая, что будет далее; мальчик, между тем, вымочил свою руку в росе и вытер ею лицо, потом он опустился на одно колено и, сложив свои руки, заговорил нараспев жалобным голосом: – Матушка фея, матушка фея! Приходи, приходи и возьми меня к себе! Жизнь мне в тягость. Все ненавидят меня! Мои братья и прислуга – все. И мой отец, и воспитатель говорят, что во мне злой дух, и бьют меня каждый день по нескольку раз. Ни одна живая душа не скажет мне доброго слова! Теперь второе семилетие и ночь на Ивана! О, верни им другого!

Я так устал, я так устал! Добрые эльфы, добрые эльфы, возьмите меня к себе. Матушка фея! Приходи, приходи скорей! Он закрыл глаза и, казалось, переживал минуты страшного ожидания.

Глаза м-рис Вудфорд наполнились слезами. Доктор сделал движение вперед; но едва мальчик заметил присутствие живых существ, как со всех ног бросился бежать по направлению к двери, ведущей к подземному ходу из крепости; он скрылся в тени и вслед за тем послышался крик и шум падения.

– Несчастный ребенок! – воскликнул д-р Вудфорд, – он упал с лестницы в подземелье. Это опасное место.

Они поспешили туда и нашли его лежащим без чувств на ступеньках; он, видимо, ударился головой о край спуска.

– Мы понесем его вместе прямо домой, – сказала мистрис Вудфорд. – Это будет лучше, чем будить Майлса Гетварда и подымать тревогу.

Но д-р Вудфорд понес его один, уверяя ее, что он был совсем легок.

– Кто бы мог подумать, что бедняжке четырнадцать лет, – заметил он; – впрочем, он, кажется, вспоминал о втором семилетии?

– Верно, – сказала м-рис Вудфорд, – он родился после Большого Лондонского пожара, который, как я хорошо знаю, был в 1665 году.

Мальчик все еще не приходил в себя, даже после того, как его перенесли в пасторат, раздели и положили в собственную кровать доктора; он только слабо простонал, когда его укладывали, и на его худом личике было такое жалобное выражение страдания, что эти добрые люди были тронуты до глубины сердца. После того как были перепробованы все домашние средства, д-р Вудфорд на рассвете послал двух слуг: одного – в Портсмут, за хирургом, другого – в Окшот, к родителям ребенка.

Хирург явился первым, хотя утро уже было на исходе. Он нашел, что были сломаны три ребра и сильно контужена голова; так как это был опытный морской врач, то, к счастью для больного, он не принял никаких других мер, кроме кровопускания, и предписал совершенный покой, в котором, по его словам, заключалась единственная надежда на выздоровление пациента.

Он еще сидел за закуской, состоявшей из холодной свинины и эля, когда к дверям дома подъехал майор Окшот. Он выехал вперед верхом, чтобы поблагодарить доктора и м-рис Вудфорд за их заботы о его несчастном сыне и сделать приготовления к его перевозке домой в тяжеловесном рыдване, который тащили за ним четыре лошади; в нем ехала доверенная женщина его жены, чтобы ухаживать вместо нее за больным во время пути.

– Но, сэр, мастер Брент имеет нечто сообщить вам по этому поводу, – отвечал доктор.

– Действительно, сэр; в его настоящем положении – верная смерть, если вы тронете его с места.

– Как бы там ни было по человеческому разумению, но жизнь его в руках Божьих, и он должен ждать своей судьбы, находясь дома.

– Его ожидает там верная смерть, сэр, если его всего изобьют по кочкам Портсдоунской дороги… да я сомневаюсь, чтобы вы довезли его живым, – добавил Брент с морскою откровенностью.

– К тому же, сэр, – сказала м-рис Вудфорд, – м-рис Окшот может быть уверена, что я буду заботиться о нем, как о своем собственном сыне.

– Я много вам обязан, сударыня, – отвечал майор, – я знаю доброту вашего сердца; но, по правде, этот непокорный отрок скорее заслуживает наказания, чем жалости с вашей стороны; иначе зачем ему было покидать свой дом, где он был заперт в наказание за свои проступки, и бежать из него, уподобляясь блудному сыну притчи; он даже, может быть, замышлял что-нибудь против вас или вашей дочери. Если это было так, то он сам попал в ту яму, которую рыл для других.

Их первым порывом было рассказать о случившемся; но присутствие врача и боязнь ухудшить этим положение мальчика удержали их от этого, и м-рис Вудфорд сказала, что с того самого дня, когда он извинился, он не трогал ни ее, ни ее дочери.

– Все-таки, – сказал майор, – нельзя оставить его в чужом доме, где каждый момент его может обуять тот злой дух, который вселился в него.

– Подите, посмотрите на него и судите сами, – сказал д-р Вудфорд.

Когда отец увидел это маленькое лицо, покрытое смертельной бледностью, и неподвижное чело, он был глубоко тронут, несмотря на свою суровость. Вслед за его тяжелыми шагами, больной простонал, и когда он сказал:

– Ну, что, Перри?… – лицо мальчика искривилось страдальческой судорогой, которую хирург приветствовал как признак пробуждения чувств, но вместе с тем почти силою вытащил майора из комнаты, опасаясь дурных последствий.

Майор Окшот и особенно женщина, приехавшая вслед за ним в карете, видевшая больного, теперь окончательно убедились, что и думать нечего перевозить его домой. Кроме того, доверенная служанка была необходима своей госпоже и не могла остаться здесь, как того желал ее хозяин, чтобы ухаживать за больным, к большой радости м-рис Вудфорд, видевшей единственный шанс на спасение мальчика в полном уединении его от всех воспоминаний той домашней обстановки, среди которой он, видимо, испытал столько страданий.

Для майора было, пожалуй, столь же неприятно и противно его принципам оставить своего сына в доме служителя епископальной церкви, как и поместить его пажом ко двору; но другого выхода не оказывалось, и ему оставалось только благодарить доктора и м-рис Вудфорд.

Их главным желанием было, чтобы он оставался вдалеке; в продолжение тех долгих, томительных часов, которые они проводили у постели полуживого мальчика, малейший звук голоса или стук копыт лошади, приехавшей из Оквуда, пробуждали в нем беспокойство и он стонал. Иногда майор заезжал сам, а также ежедневно присылал своих сыновей или слуг в течение первых двух недель, за исключением воскресенья, чтобы справиться о состоянии медленно поправлявшегося больного.

В первые дни он лежал неподвижно в забытьи, только стеная по временам; потом он начал бормотать невнятные слова; вскоре после того, услышав как-то голос своего брата, спрашивавшего о здоровье Перегрина, – испустил такой страшный крик и впал в такой припадок, что м-рис Вудфорд должна была выйти наружу и просить Оливера, чтобы он впредь не говорил под окнами. К ее большому облегчению, когда уже миновал опасный кризис, справки из дому о его здоровье становились реже, и она предупреждала их, сама посылам известия о положении больного в Оквуд.

Мальчик обыкновенно лежал в молчании весь день в темной комнате, так как он не выносил света и шума, но ночью он часто говорил и бредил во сне. Иногда это были отрывки из греческих и латинских авторов, иногда целые главы из библии – грозные воззвания или генеалогии первой книги Паралипоменон; многосложные имена патриархов и еврейских родоначальник ков вылетали из его уст в те минуты, когда ему было особенно тяжело, или он сильнее страдал; из этого м-рис Вудфорд нетрудно было сделать заключение, что эти главы он должен был выучивать дома наизусть, в наказание за разные проступки.

По временам Перегрин разговаривал, как будто он уже находился в волшебном царстве, питаясь земляникой и вишнями – пищею эльфов, обещая волшебные дары ухаживавшей за ним Анне и разговаривая языком пока и Робина о предполагавшихся шутках над людьми, иногда он представлял себя каким-то страшным кобольдом, согревавшим свои могучие члены у огня, в ожидании петушиного крика. Казалось удивительным, как он мог в такой строгой пуританской семье познакомиться со всеми этими сказками; но он, видимо, ловил с жадностью и запоминал все доходившее до него в этом роде, как вести из родной страны. Слушая его в такие минуты, даже м-рис Вудфорд ощущала невольное чувство ужаса и сомневалась, действительно ли перед ней человеческое существо. После того как у него начался подобный бред, она сама или доктор всегда проводили по очереди ночи у его постели; опасаясь того действия, которое могли произвести на прислугу эти странные слова. Иногда им казалось, что это симптомы полного умопомешательства; так как все эти иллюзии только усиливались, по мере его выздоровления.

– Если это так, – сказал д-р Вудфорд, – то бедному мальчику остается только одна надежда на Бога.

Как известно, в те времена ничего не было ужаснее положения помешанного.

– Да, – отвечала его невестка, – трудно представить себе что-либо хуже того, что ему приходилось выносить дома. Когда я слышу его голос, полный ужаса и страдания, то я почти готова сомневаться, что мы сделали ему добро, удержав его отца от перевозки его домой; но, может быть, для него было бы легче сразу умереть от толчков старой кареты.

– Во всяком случае, сестра, мы только стремились исполнить свой долг; хотя на нас, может быть, и пала теперь ответственность за дальнейшее.

Наконец, настал момент пробуждения, и в глазах его блеснула искра сознания. Летний утренний свет пробивался через щели в ставнях, и м-рис Вудфорд заметила вопросительный взгляд на его лице; когда она принесла ему какое-то прохладительное питье, послышался слабый голос, спрашивавший: кто вы?… где я?

– Я – м-рис Вудфорд, мое милое дитя, та самая, что ты видел в Винчестере. Ты теперь в Порчестере. Ты упал и сильно ушибся, но теперь поправляешься.

Ее немного огорчило то выражение разочарования и печали, которое омрачило при этих словах его лицо, и весь тот день мальчик почти не произносил ни слова. Его клонило ко сну, и он сильно ослабел, и несколько раз м-рис Вудфорд замечала слезы на его глазах; по временам при виде ее забот он бросал на нее взгляд, полный какого-то благодарного удивления, как будто все это было ново для него и казалось приятным сном, от которого он боялся пробудиться.

Его видел хирург и объявил, что он уже настолько поправился, что его скоро можно отвезти домой, рекомендуя ему иногда сидеть. Перегрин, впрочем, далеко не был обрадован этим и выразил такое нежелание одеться, даже когда добрый доктор принес для него свое собственное кресло, что его не решились тревожить и оставили в покое на этот день.

Вечером того же дня, когда м-рис Вудфорд сидела с шитьем у окна и когда ввиду наступавшей темноты она оставила свою работу и только что задремала, – ее пробудил голос, сказавший:

– Сударыня!

– Что, Перегрин?

– Подойдите поближе… Вы не скажете никому?

– Нет, что такое?

– Вы знаете, как крестятся паписты? – произнес он едва слышно.

– Я видела, как крестились духовник королевы и некоторые из придворных дам.

– Милая леди, вы были так добры ко мне! Если бы вы только не побоялись три раза перекрестить меня! Они ведь не могут вас тронуть!

– Кто? Что ты хочешь сказать? – спросила она в недоумении, потому что волшебные сказки не были столь близким для нее предметом; но она поняла, когда он добавил испуганным голосом:

– Вы знаете, что я такое?

– Я знаю, что глупые старухи рассказывали тебе всякий вздор, дитя мое; неужели ты в это веришь?

– О, вы не верите, значит, нет надежды. Я должен был знать это. Но вы были так добры ко мне, – и он спрятал свое лицо в подушку.

Она взяла его руку и сказала:

– Кем бы ты ни был, мое бедное дитя, я жалею тебя, потому что я вижу, как ты страдаешь. Расскажи мне все.

– А если вы будете, как все другие, – сказал Перегрин, – я не в состоянии вынести этого, – и он сжал ее руку.

– Вряд – ли, – сказала она нежно, – потому что мне известна старая история, будто тебя подменили в колыбели, и находятся невежественные люди, которые верят этому.

– Все знают об этом, – сказал он внушительным голосом. – Моя мать и мои братья и вся прислуга. Все до последней души в доме, кроме моего отца и м-ра Горнкастля; те не верят ни одному слову из этого и думают, что я нахожусь под влиянием злого чувства, которое можно выбить из меня. Бабушка Мадж и Мол Оуекс знали, как это вышло, с самого начала и заставили бы моих родных отдать меня домой и привести другого, но только мой отец проведал об этом и помешал им.

– Чтобы спасти твою жизнь.

– Какая мне польза от нее. Все меня ненавидят, или боятся. Никто не скажет мне доброго слова. Все неудачи в доме сваливают на меня. Если девчонка в кухне разобьет что-нибудь, – это потому, что я смотрел. Если лесной сторож даст промах по оленю, он клянет мастера Перри. Оливер и Роберт не позволяют мне прикоснуться ни к одной своей вещи; они зовут меня дурачком и смеются, когда мне достается за них. Даже моя мать трясется в страхе, когда я подхожу к ней, и думает, что у нее от меня делается озноб. Что до моего отца и воспитателя, то я вижу от них только розги; хотя я всегда знаю свои уроки лучше этих двух олухов – Нола и Робина. Во всю мою жизнь мне не пришлось услышать столько ласковых слов, сколько я слышал здесь, пока лежал у вас.

Он остановился совсем пораженный; потому что слезы текли по ее лицу, и она поцеловала его в лоб.

– Неужто вы не пособите мне? Я ходил к бабушке Мадж, и она сказала, что для меня представляется благоприятный случай один раз в семь лет. Первые семь лет прошли так, но теперь мне четырнадцать. У меня была надежда, когда король хотел отрубить мне голову, но он только пошутил, как и следовало ожидать. Потом я вздумал попробовать на Иванову ночь в волшебном кружке, но ничего не вышло. И теперь вы могли бы перекрестить меня; но вы не верите этому. Разве вы мне откажете, только попробовать.

– Увы! Перегрин, даже если б я и могла сделать это с верою, неужто ты готов превратиться в бездушный призрак, в игрушку природы и лишиться всех надежд христианина, наследия Божьего?

– Отец говорит, что мое наследие – ад.

– Нет, никогда! – воскликнула она, вздрогнув, притом спокойном выражении, с которым были произнесены эти слова, в тебе есть душа, ты принял крещение и все надежды пред тобою.

– Крещение было уже слишком поздно. О, леди, вы такая добрая и жалостливая, пусть моя мать получит назад своего Перегрина, тупого, рослого парня, какого ей нужно. Она будет вам благодарна за это; а для меня… право, лучше превратиться в огонь, чем продолжать мою теперешнюю жизнь. Никогда еще, пока не попал сюда, не знал я, что такое покой, как называет это, моя мать.

– Перегрин, бедный мой мальчик, если ты дорожишь покоем и моим расположением, то это только доказывает, что ты не эльф и что у тебя человеческое сердце в груди.

– Я тогда бы стал летать около вашего изголовья, навевал бы на вас хорошие сны и удалял бы от вас все, что могло бы повредить или испугать вас, – сказал он искренне.

– Только человеческое сердце может чувствовать так, мой милый мальчик, – отвечала она с нежностью.

– И вы в самом деле не верите… в другое, – спросил он с горячностью.

– Вот во что я верю, мое дитя: были причины твоей слабости тела, – может быть, припадок или конвульсии, в то время, как тебя оставили одного в колыбели. Это объясняет некоторые странности в твоем лице, благодаря которым невежественные няньки вообразили, что ты подменен; по милосердию Божию отец спас тебя от ужасной смерти, чтобы ты вырос и сделался хорошим человеком и верным слугою Божьим. – Она прибавила, услышав его полный отчаяния стон:

– Я знаю, что тебе тяжелее, чем многим другим. Я вижу, эти глупые няньки так воспитали тебя, что тебе казалось, будто и не стоит стремиться к добру и что стремление вредить другим составляет нераздельную часть твоей природы.

– Мстить им для меня единственное удовольствие в жизни, – сказал Перегрин, и глаза его засверкали. – Поделом им.

– И так ты жил до сих пор, – продолжала она, – полный одной ненависти, считая себя каким-то злобным духом, без всякой надежды и цели в жизни; но теперь, почувствовав в себе присутствие души христианской, ты должен бороться со злом, ты должен любить, чтобы заслужить любовь, ты будешь молиться и победишь.

– Мой отец и м-р Горикастль молятся, – сказал Перегрин с горечью. – Я ненавижу это! Они постоянно за этим, просто невыносимо: меня так и тянет встать на голову, вытащить чей-нибудь стул, пощекотать Робина соломинкой, все равно, если меня и высекут за это тут же. Я совсем домовой.

– Но тебе нравится соборная музыка.

– А! Отец называет это язычеством папистов. Много раз я слушал ее, запрятавшись у алтаря в маленьком доме епископа Уайгама, он и не подозревает об этом.

– О, Перегрин, разве мог бы злобный дух безнаказанно спрятаться у самого алтаря? – сказала мистрис Вудфорд. Но я слышу, Ник накрывает ужин, и теперь я оставлю тебя. Да благословит тебя Бог в Своем милосердии, мое бедное дитя, и да наставит он тебя на истинный путь!

В то время как она вышла, Перегрин сказал про себя: Это молитва? Она совсем непохожа на то, как молится отец.

Она спешила теперь посоветоваться с своим зятем по поводу странного настроения своего пациента. Она услышала от него, что ему было известно больше, чем он высказывал по поводу того, что майор Окшот называл безнадежным злом, обуявшим его сына, о его шалостях во время молитв, его ненависти ко всему доброму, о злостных проделках, бывших наказанием для всего дома без сомнения, многое тут объяснялось уверенностью ребенка, что он дитя другого мира; и эти добрые люди серьезно обсуждали вопрос, как его спасти от самого себя.

– Если бы мы только могли удержать его здесь, – сказала мистрис Вудфорд, – тогда еще в нем можно было бы пробудить веру и любовь к Богу и человеку.

– Ты могла бы достигнуть этого, сестра, – сказал доктор, взглянув на нее с нежною улыбкой, – но майор Окшот ни за что не согласится оставить своего сына в нашем доме. Ему ненавистны наши убеждения, и, кроме того, это будет слишком близко к его дому. Вся прислуга знает об этих жестоких баснях про него, и малейшая неудача будет приписана его демоническому происхождению. Я лучше поеду в Оквуд и постараюсь убедить его отца, чтобы он поместил его под надзор какого-нибудь разумного и надежного человека.

Прошло несколько дней прежде чем д-р Вудфорд мог найти время для этой поездки; между тем его добрая сестра всеми силами старалась убедить мальчика, что у него человеческая душа, ответственная за все его поступки, что перед ним была надежда спасения и что он не был злобным, фантастическим существом, действовавшим без всякой мысли, по одному капризному порыву.

При этом нужно было говорить с величайшею осторожностью, потому что ум Перегрина, хотя он и воспитывался в религиозном семействе, был не способен воспринять обыкновенные в таких случаях доводы – отчасти потому, что он серьезно считал себя отверженным людьми, а также вследствие тех жестоких преследований, которым он постоянно подвергался дома. Молитвы и поучения представлялись для него только одним невыносимым стеснением, за которым обыкновенно следовало наказание; Библия и Вестминстерский катехизис были для него ужасным собранием уроков, несравненно более томительным и скучным, чем латинская или греческая грамматика; воскресенье было для него самым ужасным днем не неделе.

Его отвращение ко всему этому, как постоянно ему внушали, доказывало только, что он стоял вне благодати небесной.

Мистрис Вудфорд не решилась оставить его с кем-нибудь в первое воскресенье после того, как к нему возвратилось сознание, и желая избавить его от лишнего утомления, она устроила так, что в этот день он в первый раз встал с постели и сидел в большом кресле, подпертый подушками, у открытого окна, оттуда он мог видеть богомольцев, идущих в церковь и между прочими Анну, в ее беленькой шапочке, с молитвенником в одной руке и с маленьким букетом в другой, семенившей с серьезным видом рядом с своим дядей, – в его черной рясе, белом стихире и с откинутым назад пунцовым капюшоном.

При этом Перегрин не мог удержаться, чтобы не похвастать своей хозяйке, как он напугал женщин в Гаванте, делая им страшные рожи в церковное окно снаружи, и какой крик они подняли, приняв его за самого дьявола. Но она не улыбнулась его рассказу и только печально покачала головой; так что он сказал: «Я никогда не сделаю этого здесь».

– И более нигде, я надеюсь.

После этого, думая, что это будет ей приятнее, как женщине, принадлежащей к епископальной церкви, он рассказал ей, как раз запертый в комнату за то, что положил в похлебку жабу, он выбрался из нее через крышу и стал бить в барабан за ригой во время проповеди благочестивого медника Джона Боньяна[12] и поднял такой шум, что все подумали, будто идут солдаты, и разбежались впопыхах, падая друг на друга, между тем как он «загоготал», сидя спрятанный в стогу сена.

– Когда ты почувствуешь всю силу милосердия и любви Божьей, сказала серьезным тоном м-рис Вудфорд, – тогда ты не захочешь тревожить людей в то время, как они воздают хвалу Ему.

– Он добр? – спросил Перегрин. – Я думал, Он полон лишь гнева и кары.

– Господь любит всех людей, и милосердие Его простирается на все Его творения, – сказала она.

Он ничего не отвечал. Его всегда клонило ко сну, когда он был не в духе; когда он проснулся, то увидел м-рис Вудфорд стоящею на коленях в то время, как она причитывала по молитвеннику церковную службу на тот день.

Глаза его были с любопытством устремлены на нее, но он ничего не сказал; хотя, возвращаясь назад с чашкой похлебки для него, она заметила, что он рассматривал книгу, которую тотчас же положил на место, как бы опасаясь, что она увидит его за этим.

Она должна была уйти теперь к воскресному обеду, к которому, по хорошему, старинному обычаю, обыкновенно приглашалось несколько бедных стариков из прихода местного священника. Тут ей пришлось услышать много такого, что лучше всего доказывало, как распространен был в народе слух о сверхъестественном происхождении Перегрина. Когда Дадди Госкино спросил, как следовало, о здоровье молодого господина, три присутствующие старухи покачали головами и хотя более застенчивые из них только заохали при этом, бабушка Перкинс спросила:

– Правда ли, леди, что он спит и ест, как другие люди.

– Как же, бабушка, теперь ведь ему лучше.

– И что, его не корчит и не бьет, когда читают молитвы?

М-рис Вудфорд заявила, что она не замечала ничего подобного.

– Только подумать! Чудеса! Я слышала от племянника Деви, который поваренком в Оквуде, что когда мастер Горнкастль, и благочестивый это человек, не в обиду будь сказано вашему преподобию, – что как только он начнет читать молитвы и проповедовать, так мастера Перри всего скорчит и ноги у него окажутся на стуле, а голова внизу, и лицо у него станет такое страшное, что всего повернет, глядя на него.

– Разве Деви никогда не приходилось видеть шаловливого мальчишку во время молитв? – спросил доктор, оказавшийся ближе к ней, чем она думала. – Если так, то он счастливее меня.

Послышался смех из уважения к словам священника, но старуха не отступала от своего. – Приношу извинения вашему преподобию, но тут скрыто больше, чем мы знаем. Говорят, что от него нет никому покоя в Оквуде; иногда думают, что он сидит себе взаперти в своей комнате, а между тем, посмотрят: в кухне в колесо вертела засунута щепка, вместо сахару насыпан перец у стула подломлена ножка.

О, сэр, он совсем чудной, а то еще и похуже. Я сама слышала, как он «гоготал» на полянах у моря, так что мороз подирал по коже.

– Я скажу тебе, бабушка, что он такое, – обратился к ней серьезно доктор. – Это несчастный ребенок, у которого случился припадок в колыбели и которого, благодаря глупому суеверию, все окружающие довели до зла, сумасбродства и отчаяния. Он мой гость, и я не желаю, чтобы за моим столом говорили о нем худое.

Конечно, деревенские старухи замолчали после этого из боязни священника, но мнение их не изменилось; а Сойлас Гноэт, старый матрос на деревянной ноге, был настолько смел, что даже ответил: «Да, да, сэр, вы, духовные и господа, не верите ничему, но вы не видели того, что я видел своими собственными глазами…» – и после такого вступления началась длинная история о его столкновении с сиреной, перемешанная с летучим голландцем, битвою с маврами и т. д., обыкновенно потешавшая публику за воскресными обедами.

Когда м-рис Вудфорд поднялась наверх, ее встретил их слуга Николас, объявивший, что пусть она ищет кого другого ходить за этим порченым, а что он больше не подойдет к злобной твари, и он показал ей распухший палец, ужаленный осою, которую Перегрин незаметно посадил на край своей пустой тарелки.

Как могла, она успокоила гнев обиженного слуги и дала его лекарство; потом она вышла к своему пациенту, в глазах которого опять мелькала злобная усмешка. Не желая начинать разговор, она только спросила, понравился ли ему обед, и села с книгою в руках. На лице ее было серьезное, грустное выражение, и после краткого промежутка, во время которого мальчик сидел с беспокойным видом, откинувшись на подушки, он, наконец, воскликнул:

– Все это ни к чему; я ничего не могу сделать. Такая уж моя природа.

– В природе многих мальчиков – быть зловредными шалунами, – отвечала она, – но с Божьею помощью они могут исправиться.

Тут она стала читать вслух. Она только что купила перед тем у разносчика первую часть «Странствий Пилигрима» и была рада, что у нее оказалась под рукою такая книга, одинаково привлекательная для всех религиозных партий. Перегрин сразу подпал под очарование этой удивительной книги; он слушал внимательно и просил продолжать чтение, потому что, вследствие головокружения, еще был не в силах читать сам.

Он был поражен, что это видение приключений христианина зародилось в мозгу того самого медника, слушателей которого он разогнал своею безобразною шалостью.

– Он принял бы меня за одного из тех злых духов, которые преследуют христианина.

– Нет, – сказала м-рис Вудфорд, – он назвал бы тебя христианином, утопающим в болоте отчаяния, и который вообразил себя одним из населяющих его гадов.

Он ничего не ответил; но вел себя после этого так хорошо, что на следующий день м-рис Вудфорд решилась привести к нему свою маленькую дочку, после того как он дал ей торжественное обещание, что не будет обижать ее!

Анне не особенно нравилось предстоящее свидание.

– О, не оставляйте меня одну с ним! – сказала сна. – Вы не знаете, что он сделал с своею собственною кузиною, м-рис Мартою Броунинг, которая живет у своей тетки в Эмсворте. Он незаметно привязал волосок к ее рюмке и опрокинул вино на ее новое платье, и тетка высекла ее за это; хотя она и не сказала, что это его штуки, но он продолжал преследовать ее по-прежнему; его брат Оливер узнал, что это он и отколотил его; как вы знаете, Оливер должен потом жениться на м-рис Марте.

– Мое милое дитя, где ты слышала все это? – спросила м-рис Вудфорд, отчасти пораженная всеми этими россказнями из уст ее обыкновенно сдержанной дочки.

– Мне сказала Люси, мама. Она слышала это от Седли, который говорит, что нет ничего удивительного, если он так отделал Марту Броунинг, потому что она безобразна, как смертный грех.

– Перестань, Анна! Такие слова непристойно говорить маленькой девице. Этот бедный мальчик не знает, что такое ласки. Все были против него, и потому он вооружен против всех. Я желаю, чтобы моя маленькая дочка была справедлива к нему и не раздражала его, выказывая к нему презрение, как то делают другие. Мы должны научить его, как быть счастливым, прежде чем мы его научим быть добрым.

– Я попробую, – сказала девочка, глотая слезы; – только, пожалуйста, на первый раз не оставляйте меня с ним одну.

М-рис Вудфорд обещала исполнить ее просьбу; вначале мальчик лежал безмолвно, рассматривая Анну, как будто это была какая-нибудь диковинная игрушка, которую ему принесли напоказ, и потребовалась вся ее твердость, почти граничившая с героизмом, чтобы не расплакаться под пристальным взглядом этих чудных глаз. Но м-рис Вудфорд отвлекла его внимание, вынув ящик с бирюльками и, увлекшись игрою, дети лучше познакомились.

На следующий день м-рис Вудфорд оставила их одних за этою же игрой, и Анна успокоилась, видя, что Перегрин не затевает своих штук. Она выучила его играть в шашки, хотя, может быть, такая фривольная игра и не допускалась в строгом Оквуде.

Вскоре после того они так развеселились, что добродушный д-р возликовал, слушая впервые веселый смех мальчика вместо его злобного «гоготанья».

Временами между детьми происходили забавные разговоры. До Перегрина как-то дошло королевское предложение – взять его в пажи – и он был сильно возмущен отказом отца, который он, естественно, приписывал нетерпимости и ненависти последнего ко всему приятному. Он доверил теперь все свои горести и стремления Анне, также бывшей не прочь променять мрачные стены Порчестера с его скучным заливом на веселый Гринич, где она прожила несколько лет со своим больным отцом, тяжко раненным при Соутвольде, благодаря чему от него ушел дворянский титул. Об этом факте Анна никогда не забывала, хотя ей в то время было всего несколько недель, и она услышала о нем только впоследствии от других. Отец же ее нисколько не жалел, что его миновала эта связанная с лишними расходами почесть и даже не особенно радовался тому обстоятельству, что воспреемником его маленькой дочери был принц королевской крови.

Маленькая Анна была любимицей старых моряков, товарищей ее отца, играла с детьми Эвелин под тисовыми изгородями в Сэз-Корте; не раз ее брали в Лондон смотреть на процессию лорда мэра и на придворные праздники. Она попадала даже иногда, в качестве забавной игрушки, во дворец к герцогиням Мери и Анне, ее не раз целовал их отец, герцог Йоркский, называвший ее хорошенькой куколкой, и как-то раз она даже принимала участие в большой игре в жмурки с их добродушным дядей – самим королем, которого она поймала своими руками.

Она была в совершенном неведении о зле, и понятно, что ей казалось восхитительною ее прежняя обстановка: с другой стороны, Перегрин, хотя и воспитанный в строгом пуританском семействе, в четырнадцать лет знал не многим более ее о значении тех пороков и порче нравов, которые постоянно громил в библейских выражениях его отец, и потому ему казалось очаровательным именно все то, против чего восставал последний. И эти дети строили вместе воздушные замки в связи с придворной жизнью, о которой они в сущности не имели никакого понятия.

Но зато Перегрин был знаком во всех подробностях с жизнью другого двора – короля Оберона и королевы Маб. Трудно было сказать, насколько эти сведения были почерпнуты от Мол Оуенс и из народных сказок и насколько тут участвовала его собственная фантазия. Когда, по его словам, он был близко знаком с фантастическим Типом, Нипом и Скипом, и рассказывал, как он поймал длинноногого комара, чтобы воспользоваться его ногами для обороны, или подробно описывал ужасное сражение между двумя армиями эльфов, сидевших на кузнечиках и сверчках, вооруженных копьями с остриями из пчелиного жала, – она только восклицала: «Неужто это все правда, Перри?». Он подмигивал ей при этом то своим зеленым, то желтым глазом, так что она совсем терялась. Когда он рассказывал ей, как он клал живую осу в башмак неряхи горничной, это казалось ей вероятным, хотя вряд ли было достойно такого торжествующего смеха; но когда он сообщил ей, как с фонарем в руках он бегал ночью по грязному прибрежью, изображая блуждающий огонь, и как он навел на мель суда и засадил в непролазную грязь ехавших верхом путешественников, Анна только широко раскрывала глаза и смотрела на него с неподдельным ужасом, как очарованная. Под влиянием того таинственного детского страха перед самыми невероятными вещами, она верила сначала, что Перегрин действительно находится в близких отношениях с этим подземным народом, и благодаря этому он держал ее в каком-то очаровании, отчасти привлекающем, отчасти отталкивающем, и она чувствовала, что должна волей-неволей повиноваться ему и следовать за ним, особенно когда он останавливал на ней свои странные глаза.

Она ничего не сказала об этих разговорах матери.

Она помнила, как та выговаривала ей за повторение нянькиной басни об оборотне и за то, что она чуждалась его; этого было совершенно достаточно для сдержанной и впечатлительной натуры девочки, чтобы держала в себе все эти истории, которые ее мать сочла бы пустыми сказками, и за которые им обеим только бы досталось от нее.

Уже с неделю, как никто не являлся из Оквуда узнать о здоровье больного в Порчестере, когда д-р Вудфорд, наконец, сел на свою смирную, сытого вида лошадку и в сопровождении грума поехал к майору Окшоту, чтобы сообщить о положении дел и предложить ему свой совет. Он приехал как раз в то время, когда зазвонил большой колокол, сзывавший семью к обеду; он, между прочим, рассчитывал, что сквайр после обеда будет сговорчивее, особенно с гостем; хотя ему было известно, что майор всегда вел себя истым джентльменом даже с людьми, с которыми он расходился в политических и религиозных взглядах.

Как и следовало ожидать, он встретил самый радушный прием у дверей старого красного дома, имевшего довольно мрачный вид, так как он смотрел на сквер и был окружен со всех сторон деревьями. Вслед за тем доктора усадили по правую руку бледной, болезненного вида дамы, в конце длинного стола, в большой зале со стенами, обитыми панелями из темного дуба, которые, по-видимому, поглощали весь свет, проходивший сквозь довольно большие окна, состоявшие из множества маленьких кусков зеленоватого стекла, с свинцовыми переплетами. Фамильные гербы, которые во множестве виднелись в верхней части стен и между брусьями деревянного потолка, тоже не придавали веселого вида комнате, представляя черные изогнутые полосы на голубом поле. Все это вместе с черными ливреями прислуги производило довольно удручающее, траурное впечатление. Но среди этих мрачного вида людей еще резче выделялась фигура негра в белой чалме и в светло-голубом костюме самого фантастического покроя, с разными белыми и блестящими серебряными украшениями, которая производила совсем другой эффект.

Он стоял за стулом его визави – делового, проницательного вида джентльмена, одетого просто, но изысканно, на иностранный манер и с дорогим платком из фламандских кружев вокруг его шеи. Он был представлен доктору как брат майора Окшота – сэр Перегрин. Остальная компания, сидевшая за столом, состояла из братьев Перегрина, Оливера и Роберта, двух рослых, краснощеких мальчиков, пятнадцати и двенадцати лет, и их воспитателя – м-ра Горнкастля, уже не молодого человека, двадцать лет тому назад отказавшегося от своего прихода, потому что он не мог согласиться с некоторыми местами в церковной литургии…

В то время, как сэр Перегрин предложил своей невестке заменить ее в исполнении одной из ее хозяйственных обязанностей и нарезать ветчины, д-р Вудфорд сообщил ей о скором выздоровлении Перегрина.

– О, я знала, – сказала она, – что вы приехали известить нас, что теперь его можно взять домой.

– Мы много обязаны вам, сэр, – отозвался майор с другого конца стола. – Мальчик будет перевезен домой немедленно.

– Нет, еще нужно подождать, сэр, я прошу об этом. Только через неделю он в состоянии будет вынести, это путешествие, да и моей доброй сестре будет трудно расстаться с ним.

– Это недолго продлится, лишь только мастер Перри встанет на ноги, – пробормотал капеллан.

– Это действительно так, – добавила грустным голосом мать, – как только он вернется, опять в доме никому не будет покоя.

– Я уверяю вас, сударыня, что все это время он был чрезвычайно добрым, послушным ребенком, и я не слышал ни одной жалобы.

– Вас и м-рис Вудфорд подкупает ваша чрезвычайная доброта, сэр, – отвечал хозяин.

– Что это я слышу? Разве мой племянник и тезка – такой отчаянный шалун? – спросил другой гость.

И тут посыпались бесчисленные рассказы со всех сторон: Перегрин намазал салом и без того уже я скользкие ступени лестницы, подменил тщательно переписанное упражнение Оливера каким-то лубочным уличным листком, набил трубку м-ра Горнкастля порохом и подмешал нюхательный табак в шоколад, особенным образом приготовленный для этой благочестивой старушки, м-рис Присциллы Уоллер. У всех была какая-нибудь жалоба на него, даже у прислуги, стоявшей за стульями; и если Оливер и Роберт не добавили к нему еще своих показаний, то это только потому, что за едою они должны были хранить строгое молчание. Но, видимо, эта тема была неприятна отцу Перегрина, и он переменил тему разговора, начав расспрашивать своего брата о принце Оранском и великом пенсионарии де-Витте, так как тот находился при английском посольстве в Гаге. Посланный по государственным делам в Лондон, он только что был награжден Карлом II дворянским титулом и приехал теперь в свой родной дом, где он не был чуть не с самого дня свадьбы своего брата. Д-ру Вудфорду, видимо, доставлял удовольствие его разговор, и он с большим интересом слушал сообщенные им сведения об иностранной политике» и хотя майор во многом не соглашался с своим братом, но, очевидно, гордился им.

Когда послеобеденная молитва была произнесена капелланом и хозяйка удалилась в свою гостиную, а мальчики, сделав низкий поклон, отправились к своим играм, д-р Вудфорд заявил хозяину о своем желании переговорить с ним относительно Перегрина.

– Будем рассуждать об этом здесь, – сказал майор Окшот, указывая на маленький стол в глубине выдающегося окна, на котором стояли вино, фрукты и высокие, на тоненьких ножках, рюмки. – От доброго м-ра Горнкастля, – добавил он, приглашая своего гостя сесть на один из стульев, стоявших около стола, – я не скрываю ничего, касающегося моих детей, и буду рад услышать совет моего брата по поводу этого непокорного ребенка, которым наказало меня небо.

Когда рюмки были наполнены кларетом, д-р Вудфорд с тонкою дипломатией похвалил здоровый вид других сыновей и спросил, не выяснилось ли причин, почему они так резко отличались от среднего брата?

– Никаких, сэр, – отвечал с глубоким вздохом отец, – кроме воли Всемогущего Творца, желавшего покарать нас сыном, который оказался порченым сосудом, подлежащим уничтожению рукою горшечника.

Может быть, этот крест назначен мне свыше, чтобы испытать мое смирение. Капеллан глубоким вздохом выразил свое согласие с этими словами, но на лице брата было заметно недовольное выражение.

– Сэр, – сказал доктор, – мое мнение, разделяемое и моею невесткой, что этот несчастный ребенок не возбуждал бы никаких опасений за себя, если бы в его уме не было убеждения, что он дитя духов, эльф…, оборотень!

Все слушатели единогласно выразили сомнение, чтобы четырнадцатилетний мальчик мог верить в подобную бессмыслицу, а его наставник признавал это новым доказательством его испорченности, когда он пытался ввести в обман свою благодетельницу.

В доказательство того, что Перегрин действительно считал себя таким существом, д-р Вудфорд рассказал, свидетелями чего они были в летнюю ночь, упомянув при этом, как мальчик в самом деле воображал себя в волшебном царстве, и как он был огорчен, придя в сознание, увидев себя опять на земле; при этом он упомянул также о приключении с королем, переданном ему сэром Христофором Вреном, хотя отец ничего не знал об этом и теперь только понял, откуда шло предложение взять Перегрина ко двору. Он был сильно поражен этими открытиями, хотя, по его словам, он часто говорил мальчику: – Почему ты не хочешь усмириться? Ведь тебя ждет только большое наказание…

– Старался ли ты приобресть его доверие? – спросил его брат; но вопрос, видимо, был не понят, потому что он отвечал:

– Я всегда требовал от моих сыновей, чтобы они говорили правду, и они всегда исполняли это, кроме несчастного Перегрина.

– Но если, – сказал сэр Перегрин, – этот несчастный мальчик действительно считает себя неземным существом, то все эти поучения и кары не приведут ни к чему.

– Я не могу поверить этому, – воскликнул майор. – Правда я припоминаю теперь, что раз наткнулся на двух старух (одна из них была сиделкой у моей жены, а другую после того топили в воде за колдовство) в тот момент, как они собирались высечь малютку крапивой и положить его на колючую изгородь, потому что он был слабым ребенком, и вообще они считали его оборотнем; но я строго воспретил, чтобы о подобном богохульном вздоре никогда не упоминалось в моем семействе, и я ничего не слыхал об этом после того.

– Но, брат, – заметил сэр Перегрин, – в семье часто болтают много такого, что не доходит до ушей хозяина.

Д-р Вудфорд стал просить после того, как о личном одолжении, чтобы по этому делу было спрошено порознь мнение членов семьи, а также и прислуги. Хозяину, видимо, не хотелось этого, но его брат поддержал доктора и настоял, чтобы каждый из свидетелей был опрошен отдельно. Первым призвали Оливера, который теперь уже не так был запуган отцом, как в своем раннем детстве. На вопрос, что он думает о своем брате Перегрине, он отвечал уклончиво, что тот казался ему странным парнем, который всегда попадался в беду.

– Не в этом дело, – сказал его отец. – Мне даже стыдно говорить об этом! Что ты… предполагал когда-нибудь, что он… – он не мог произнести слова.

– Оборотень, сэр? – отвечал Оливер. – Я не верю этому теперь, но в детстве думал иначе.

– Кто вбил тебе в голову такую возмутительную ложь?

– Все, сэр. Я настолько был убежден, что Перегрин – эльф, оборотень, как и в том, что Робин мой родной брат. Да и он верит в это.

– Ты никогда не пробовал разубедить его?

– Могу вас уверить, сэр, что он не стал бы и слушать меня; да если сказать правду, то и сам я только за последнее время, когда сделался постарше, заметил всю глупость этого.

Майор Окшот испустил стон и велел ему позвать Роберта, не говоря зачем. Мальчуган явился, несколько испуганный, и на тот же вопрос, который был предложен его старшему брату, воскликнул:

– Разве они принесли его назад?

– Кого?

– Нашего настоящего брата, которого похитили феи.

– От кого ты это слышал. Роберт?

Вопрос, видимо, поставил его в затруднение, и он сказал:

– Сэр, да это все знают. Молли Оуенс сама видела, как фея летела с ним на помеле через трубу.

– Роберт, не лги.

Только из одного страха перед отцом мальчик удержался от слез и проговорил:

– Все они так говорят, да и сам Перри знает.

– Знает! – пробормотал майор в отчаянии.

Но дядя подозвал Роберта к себе и узнал от него, что видели, как Перри вылетал из окна на чердаке, где его заперли. Робин никогда сам не видел, но горничные видели не раз. Кроме того, положительным доказательством был шрам на голове Оливера, которую он расшиб, падая с лестницы, куда увлекли его феи в то время, как они украли ребенка.

Майор не в состоянии был более слушать.

– Такой большой мальчик и повторяет подобный богохульный вздор! воскликнул он.

И едва сдерживавшего рыдания Роберта отпустили, приказав позвать ключника.

Старый кромвелевский солдат, появившийся теперь на сцене, не мог допустить сомнений относительно мастера Перри, как человек, по его словам, прилежно читавший Библию, видевший свет и слушавший благочестивых проповедников; но он не затрудится объявить, что почти вся дворня (положительно все женщины и, вероятно, все мужчины) верила в эти россказни, как в Евангелие; да и нужно сказать, что молодой джентльмен вел себя скорее как домовой, чем как следовало бы ребенку благочестивых родителей. В умах пастора и дипломата при этом мелькало подозрение, что в другом обществе почтенный ключник вряд ли бы высказал с такою решительностью свое отрицание этого суеверия.

– После всего этого, – сказал, глубоко вздыхая, майор Окшот, – кажется бесполезно продолжать наш допрос.

– Что скажет на это моя сестрица? – спросил сэр Перегрин.

– Она! Бедная женщина слишком слаба для такого беспокойства, – сказал ее муж. – Она не может оправиться с самого Лондонского пожара и не к чему томить ее расспросами. Она будет одного мнения при мне, и совсем другого после того, как наслушается болтовни своих баб. Мне думается, что теперь я вижу, почему она всегда отдалялась от этого ребенка и скорее боялась его, чем любила.

– Именно так, сэр, – добавил воспитатель. – Теперь многое объяснилось, чего я прежде не мог понять.

Теперь вопрос в том, как поступить с ним при этих новых условиях. С вашего разрешения, уважаемый сэр, я соберу сегодня же вечером весь дом и произнесу толкование, что подобные суеверия прямо противоречат Священному Писанию.

– Большая будет от этого польза, – пробормотал дипломат.

– Я бы, со своей стороны, предложил, – сказал доктор Вудфорд, – поместить несчастного мальчика в такое место, где до него не доходили бы эти глупые сказки и чтобы он мог начать новую жизнь в другом окружении.

– Я не знаю школы, которая бы подходила к моим принципам, – сказал с мрачным видом сквайр. – Богобоязненные люди, которые держатся одинаковых со мной убеждений, не допускаются к школьному преподаванию.

– Неужто, – возразил его брат, – для тебя важнее эти принципы, чем человеческое воспитание собственного сына, который погибает теперь благодаря глупым сплетням о его демоническом происхождении?

– Таков мой долг, – отвечал майор.

– Разве нельзя найти, – сказал доктор Вудфорд, – какого-нибудь ученого одних с вами убеждений, здесь пли в Голландии, который принял бы к себе для воспитания мальчика, не подвергаясь ответственности, связанной с открытием недозволенной законом школы?

– Это предмет для дальнейшего обсуждения и молитвы, – сказал майор. – Между тем, достопочтенный сэр, я приношу вам сердечную благодарность за ваши заботы о моем непокорном сыне и за то, что вы открыли мне причину его неразумия.

Доктор понял, что это был намек на окончание разговора, и спросил свою лошадь, выражая готовность оставить у себя мальчика, пока не будет решен вопрос о его дальнейшем воспитании. После того он поспешил домой, чтобы передать своей невестке, что сделал все, что только мог, и что, на его счастье, при разговоре присутствовал брат хозяина, много путешествовавший в чужих краях.

Прошло несколько дней, и поведение Перегрина не только по отношению к взрослым, но с маленькой Анной, которая совсем перестала дичиться его и постоянно играла с ним, не возбуждало никаких опасений. Он принимал теперь участие в семейном обеде и сидел вместе со всеми в тенистом саду с его многочисленными яблонями, под стеною старого замка, откуда открывался вид на маленький залив, гладкая, блестящая поверхность которого во время прилива напоминала озеро.

Здесь, в то время, как Анна под руководством своей матери работала на прялке или шила, м-рис Вудфорд рассказывала детям разные истории и читала вслух из «Странствия Пилигрима», которым оба увлекались. Все еще слабый после болезни Перегрин лежал на траве у ее ног в блаженном покое, которого он никогда не знал, и его фантастические сказки понемному начинали улетучиваться из его головы. В один из таких дней внезапно раздался шум колес большой кареты, ехавшей по Фаргамской дороге; по сторонам скакали верхом два мальчика, а внутри сидели леди Арчфильд с мистрис Люси.

Эта дама приехала к м-рис Вудфорд, чтобы познакомиться с ее способом сохранения вишен, а молодежь, Чарльз, Люси и их кузен Седли, отпущенные домой на праздники, чтобы провести день с м-рис Анной.

Леди Арчфильд была удивлена, увидев, что непривлекательный сын майора Окшота все еще находится в Порчестере.

– Если вам и пришлось взять его к себе из милосердия, когда он расшибся, – сказала она, – то я думала, что вы постараетесь избавиться от него, как только он встанет с постели.

– Он не выдержит, с его переломанными ребрами, тряской дороги в Оквуд, – отвечала на это мистрис Вудфорд, – да и бедный мальчик слишком слаб для соблюдения домашней дисциплины.

– Да, я воображаю, какие строгие пуританские порядки заведены в доме майора Окшота; но, кажется, самая большая строгость не будет излишнею для такого мальчика, судя по тому, что я слышала о нем; – да у него и не такой болезненный вид, сколько можно судить по этим странным искривленным чертам.

– Он почти здоров, но еще слаб; и мы оставили его здесь, пока его отец не решит, как дальше поступать с ним.

– Вы даже решаетесь оставлять его одного с вашей маленькой девочкой! Я просто удивляюсь вам.

– Право, миледи, я не видела в этом вреда. Он ласков и тих с Анной, и мне кажется, что она смягчает его нрав.

Но все-таки м-рис Вудфорд не чувствовала себя совсем спокойной в то время, как она была занята с заинтересованной гостьей в своей хозяйственной лаборатории, показывая ей разные способы варенья и сохранения фруктов, что продолжалось почти два часа.

Когда, наконец, все это было кончено и на пробу были переданы разные маленькие баночки образцов, она стала искать детей, но их не было видно. Наверное, они играют на дворе замка, и она отправилась туда вместе со своею гостьею, выражавшею некоторые опасения по поводу разрушенных ступеней и стен, но их и там не оказалось и никто не откликался на ее зов.

Дети ушли все вместе, и Анне чувствовалось легко и весело с подходящими товарищами. Она предпочитала лаже мучения от Седли любезности Перегрина; первые были только тиранством грубого мальчика, но второй наводил на нее какое-то непонятное тяжелое чувство, от которого она была рада освободиться в обществе этих более симпатичных ей заурядных сверстников.

Но Чарльз и Седли убежали к увлекавшему их же ребенку; так что Люси, несмотря на ее первое чувство боязни, пришлось остаться с Перегрином, но она даже успокоилась, когда тот стал раскачивать их с Анной на качелях, устроенных под старым ясенем.

Когда мальчики подошли к ним, обе девочки соскочили с качелей, заранее зная, как их начнет раскачивать Седли. Тут они начали спрашивать Перегрина, отчего он не пошел с ними, и перешли затем к шуткам насчет спутанных домовым грив и ездил ли он на шабаш ведьм в субботу. Маленькая Анна, как и следовало хозяйке, протестовала против этого, но Чарльз только стал дразнить его пуще прежнего, так что наконец и Люси присоединилась к общему смеху.

Продолжая бродить вместе, они подошли к маленькой лодке доктора и кто-то предложил влезть в нее и качаться Люси отказалась, по случаю своего торжественного костюма, и Анна не могла оставить ее одну, так что две молодые девицы пошли прочь обнявшись, причем Люси выразила напускное удовольствие, что они избавились от беспокойных мальчиков.

Они недалеко отошли, когда послышался злобный смех и за ним – крик ужаса и проклятия. Лодка с двумя мальчиками уносилась течением в море, а Перегрин скакал с дикими жестами по берегу и через момент исчез за стенами крепости.

Анна не потеряла присутствия духа, бросилась к ближайшей хижине рыбака и послала его задержать лодку; в этот момент как раз к ним подходили их матери. В сущности, опасности не было никакой. Бросили веревку, которую подхватили в лодке, и через полчаса мальчики уже были на берегу; но прилив доходил так далеко, что им пришлось возвращаться по грязи, сняв чулки и башмаки. Они были страшно раздражены против неисправимого бесенка, заманившего их в лодку; он незаметно перерезал удерживавшуюся ее веревку, выскочил на берег и, пустив лодку на произвол, провожал их своим диким «гоготаньем». Седли Арчфильд сжимал кулаки и метал вокруг грозные взгляды, разыскивая этого гнома, чтобы отколотить его; Чарльз также собирался бежать за ним в крепость.

– Двое на одного! – воскликнула Анна, – и он такой маленький, неужели вам не стыдно.

– Как будто он простой парень, – сказал Чарльз. – С этим чертенком нужно дюжину таких как мы.

– Я выучу его, если б мне только удалось его поймать, – кричал Седли.

– Я говорила вам, – сказал Анна, – что он вас не тронет, если вы оставите его в покое и не станете дразнить.

– Послушай, Анна, – сказал Чарльз, надевая свои чулки, – разве я мог вынести, когда мне предпочитают этого бесенка, похожего на фигуру, вырезанную тупым ножом из сука и всего искривленного на сторону! Я раньше был твоим женихом и вдруг вижу тебя в дружбе с этим уродливым отродьем Вигов и диссентеров.

– Я ему задам такого диссентера, – прибавил Седли, – только бы ухватить его за глотку.

– Ну это уж несправедливо! – сказала Анна, – бедный, едва оправившийся после болезни мальчик, и все нападают на него.

– Так ему и нужно, – сказал Седли, – мы еще угостим его этим соусом.

– Мне кажется, что он околдовал Анну, – добавил Чарльз, – потому что она так стоит за него.

– Моя мама желала, чтобы я была ласкова с ним.

– Ласкова! Да это все равно, что быть ласковой с жабой, – вставила от себя Люси.

– Мне противно видеть, когда ты ласкова с ним, – воскликнул Чарльз. – Ты сама видишь, что выходит из этого.

– Это пошло не от меня, а потому, что ты нападаешь на него.

– Я был прав, – сказал Чарльз. – Ты была бы рада, если б нас унесло в море и мы потонули!

Анна заплакала, отрицая всякие подобные желания, и Чарльз объявил, что он простит ее только на том условии, если она больше не будет ласково обращаться с Перегрином, как вдруг около них посыпался град песку и мелких камешков, одним из которых изрядно задело по уху Седли. Мальчики бросились вперед с криками и проклятиями, но никого не было видно, только слышалось гоготанье, раздавшееся потом и с крепостной стены. Они побежали к ней; но ближайшая Дверь была в квадратной башне находившейся довольно далеко от них, и когда они достигли ее, то дверь не поддавалась их яростным усилиям, и новый град песка посыпался на них, между тем как над ними послышался тот же дикий хохот. В то время, как они бросились искать другой вход, их встретил слуга, объявивший, что их зовут ехать домой. Запряженная карета уже стояла у ворот, и леди Арчфильд спешила уехать, уверяя, что она не чувствует себя в безопасности, пока близко от нее находится это чудовище. Принимая в расчет, что Седли был вдвое больше Перегрина, а Чарльз сильный, рослый мальчик, – такой отзыв вполне подтверждал его сверхъестественные силы.

Мальчики уехали крайне неохотно, и если б леди Арчфильд не следила за ними из окон кареты, то они, наверное, вернулись бы назад, чтобы отомстить за сыгранные над ним шутки. Перед тем, как карета скрылась из виду, еще можно было видеть Седли, постоянно оборачивающегося и яростно грозившего своею плетью. М-рис Вудфорд была очень взволнована, тем более что Перегрина нигде не могла найти и он не явился к ужину.

– Уж не убежал ли он на корабль – чем обыкновенно кончали непокорные мальчишки в Порчестере, но это казалось невероятным для такого маленького создания, только что поправившегося после болезни, Скорее, он убежал домой, и в этом предположении было много оскорбительного для чувств м-рис Вудфорд. Но заглянув к нему по пути в свою комнату, она увидела его в постели уткнутым лицом в подушку; причем нельзя было сказать – спал ли он, или только притворялся спящим.

Позже до нее донеслись звуки, которые заставили ее пойти взглянуть на него. Он метался, бредил и стонал во сне. Но на утро все его старые привычки, по-видимому, возвратились к нему.

В крынке с молоком для Анны оказался еж; среди кур м-рис Вудфорд поднялся страшный переполох при виде несчастного котенка, которого то опускала между ними, то опять подымала на веревочке какая-то невидимая рука с яблони. Треногий табурет старой служанки м-рис Вудфорд внезапно подломился под нею, точно подрезанный рукою самого Пука[13]; и даже на руке Анны были замечены следы царапин, точно от когтей, и она со слезами просила свою мать не спрашивать ее, откуда это.

К довершению всего, в то время, как д-р Вудфорд по обыкновению дремал в своем кресле после обеда, м-рис Вудфорд заметила крючок на конце волоска, опускающийся к его очкам в роговой оправе; тихо поднявшись с места, чтобы предупредить эту попытку, она увидела Перегрина на стуле, скрывающегося за занавесью у окна и закинувшего эту удочку.

Она не сказала ни слова и только устремила на него, с выражением грусти, свои тихие глаза в то время, как наматывала волосок. Чрез несколько моментов мальчик был уже у ее ног, он катался, точно в судорогах, и сквозь его рыдания слышались слова:

– Все бесполезно!.. Бросьте меня!

Но он все-таки повиновался движению ее руки и покорно пошел вслед за нею к скамейке в саду, где они часто проводили вместе самые счастливые для него часы. Здесь он опять бросился к ее ногам и повторял не то жалобным, не то вызывающим голосом:

– Бросьте меня! бросьте меня!.. Он опять напал на меня!.. Все это бесполезно!

– Кто, мое дитя?

– Злой дух. Вы говорите, что я… не из них… значит, нрав отец, когда он говорит, что я… во власти злого духа. Я чувствовал такой покой с вами… мне было так хорошо… никогда так не было со мною… и вот эти мальчики… Я опять в его власти… ничего не могу сделать… я даже оцарапал ее… мистрис Анну… Бросьте меня… пошлите меня домой, чтобы меня презирали и били по-прежнему… такого же злого, как прежде… хоть она тогда будет в безопасности от меня.

Слова эти прерывались рыданиями, и м-рис Вудфорд не пробовала говорить, но только держала руку все время на его голове; наконец он несколько успокоился, и она сказала:

– Всем нам приходится бороться с злым духом, и когда мы не настороже, то он нападает на нас врасплох и торжествует над нами.

Мальчик отвечал с мрачным видом, что с его духами бесполезно бороться.

– Нет, это не так. Случалось ли тебе чувствовать огорчение, что он восторжествовал над тобою?

– Никогда… да никто и не был добр ко мне прежде.

– Это правда, потому что все окружающие были в жестоком заблуждении насчет тебя, а ты старался его поддерживать. Но если б в тебе не было доброе сердце, мое бедное дитя, то ты не чувствовал бы себя таким счастливым здесь и благодарным за то, что мы могли для тебя сделать.

– Я был здесь другой, – сказал Перегрин, разрывая на кусочки маргаритку; – но они подняли все это вновь во мне. Дома я буду совершенно таким же, как и прежде.

Ей хотелось сказать ему, что есть надежда на перемену в его жизни, но она не решилась упоминать об этом, пока дело еще не было решено, и только сказала в ответ:

– Ты знаешь того, кто пришел в этот мир, чтобы победить злого духа и все зло в нашей природе и дать каждому из нас возможность такой победы. Чем труднее борьба, тем славнее победа! – и глаза ее заблистали при этой мысли.

Он на минуту, казалось, был увлечен ею, потом сказал с прежним отчаянием в голосе. – Для избранных только.

– Ты также стал избранным при крещении. Силою Христа ты можешь победить злую часть самого себя, только проси Его поддержать тебя.

Мальчик застонал при этом. М-рис Вудфорд сознавала, что ее главною задачею было достигнуть того, чтобы в нем пробудились надежда и потребность в молитве; но самое название молитвы было так противно ему, что она не решилась пока настаивать на этом. Сердце ее разрывалось при одной мысли, что его ожидает, когда он вернется домой.

В эту ночь до нее донеслись его стоны и слова, произносимые во сне, что напоминало его бред, когда он был еще в забытьи; она вошла в его комнату и увидела, что он страшно мечется во сне, и она решилась разбудить его; но он вскочил в ужасе от прикосновения ее руки, с безумными глазами и с криком;

– О, не берите меня!

– Мой милый мальчик! Это я. Перри, разве ты не узнаешь меня?

– О, мистрис! – воскликнул он с видимым облегчением, – это вы. Мне представилось, – что я у эльфов и что они отдают меня в виде дани дьяволу, – и он вздрогнул при одном воспоминании об этом.

– Ты не эльф, мой милый; ты крещеный мальчик, Божье дитя и под его защитой; и она стала читать 112-й псалом.

– Но я не под Его покровом! Злой дух опять схватит меня! Вот его когти! Он хватает меня!

– Ничего не бойся, дитя мое, если ты обратишься к Богу за помощью. Повтори за мной: Господь, будь моим защитником!

Он послушался ее и стал спокойнее, и она продолжала читать вечерний гимн д-ра Кена, только что появившийся тогда в рукописи в Винчестере. Он затих и, подумав, что он заснул, она только что хотела уходить, как он вскочил опять с криком: – Вот он опять… черные крылья… когти; – и он стал просить ее повторить то же самое. Она начала с первого стиха, и он опять успокоился; но каждый раз, как она собиралась уходить, он молил ее остаться, и так она просидела с ним до рассвета, когда его страх, по-видимому, рассеялся, и прошептав стихи:

М-рис Вудфорд была слишком хорошей хозяйкой, для того чтобы проспать лишние часы в вознаграждение за бессонную ночь: и она только что поставила яблочный торт в печку, когда в кухню вбежала Анна с известием, что у ворот только что слез с лошади какой-то важный господин и разговаривает теперь с ее дядей… должно быть, это дядя Перегрина.

М-рис Вудфорд думала то же самое и спросила, где Перегрин.

– Он крепко спит на подоконнике в гостиной, мама. Я его не будила, потому что у него такой усталый вид.

– Хорошо сделала, – сказала м-рис Вудфорд, поспешно вымыв руки, опустив подобранное черное платье и поправив вдовий чепчик; и в соответствующем для приема гостей виде она потихоньку направилась к входной двери, чтобы не разбудить спящего мальчика. Она встретила в саду своего брата с сэром Перегрином Окшотом, отвесившим ей, когда он был ей представлен, такой поклон, какой вряд ли видали в здешних местах, и заявившим в то же время, что он явился по поручению своего брата благодарить их за заботы о его племяннике.

М-рис Вудфорд объяснила ему, что мальчик провел очень дурную ночь и потому лучше не будить его теперь; а пока она предложила гостю пройтись по саду или войти в кабинет доктора, или присесть в тени под стеною замка.

Он предпочел последнее, и они сели перед зеленой лужайкой, спускающейся к заливу, за которым открывался вид на освещенные солнцем холмы.

– Я давно уже собирался к вам, – сказал придворный кавалер, – но меня задерживали отчасти деловая переписка, а отчасти то обстоятельство, что я желал приехать один, думая, что так мне будет удобнее поговорить с вами о мальчике, чем в присутствии его отца или братьев.

– Я очень рада, что вы так сделали, сэр.

– В таком случае, я буду просить вас говорить со мною без стеснения и откровенно высказать ваше мнение о нем. Пожалуйста, не скрывайте ничего, боясь сказать обидное по поводу того, как они поступали с ним дома. Мой бедный брат стремился выполнить свой долг, но он был так далек от своих сыновей, что при своем обхождении с ними он совершенно не принимал во внимание их природы, а мать их, при своей болезненности и запуганности, стала жертвою болтовни окружающих ее пустых женщин. Поэтому говорите со мною откровенно; я прошу вас об этом.

М-рис Вудфорд рассказала ему, ничего не скрывая, о твердом убеждении мальчика в своем сверхественном происхождении; как он хорошо вел себя, когда с ним обращались как с разумным человеческим существом и как насмешки и оскорбления молодых Арчфильдов опять вызвали в нем прежнюю злобу, после чего следовал переход к горькому раскаянию и совершенному отчаянию.

Сэр Перегрин внимательно слушал ее, только вставляя временами вопрос или замечание, как светский человек, привыкший высказывать свое мнение не иначе как ознакомившись со всеми подробностями дела. Только кончила она свой рассказ, как раздался звон колокола, призывавший к обеду, и они поднялись со скамейки. Проходя под окнами столовой, они были испуганы криком Анны и в то время, когда они бросились туда вслед за м-рис Вудфорд, послышался голос Перерина, говоривший:

– Ничего не бойся, Анна. Он пришел только за мною; я ждал его.

После того послышались слова на каком-то неизвестном языке; затем Анна опять вскрикнула, и были слышны ее восклицания:

– Нет, нет! Уходите прочь, сэр! Он принадлежит Христу. Вы не должны, не смеете тронуть его!

Они увидели, что Анна стоит над упавшим на пол Перегрином, совсем замершим в ужасе, защищая его от существа, которое она, видимо, принимала за самого князя тьмы, и совершенно не замечая пришедших к ней на помощь у окна. Обменявшись несколькими словами со своим хозяином, негр исчез из комнаты. Затем м-рис Вудфорд воскликнула:

– Не бойтесь, милые мои, ведь это черный слуга сэра Перегрина! – Доктор прибавил:

– Глупые дети! Испугались таких пустяков!

Через минуту они были уже в комнате. Анна вся дрожала и бросилась к своей матери, уткнувшись лицом в ее платье, отчасти от страха, отчасти от стыда, что не подумала о верном слуге, между тем подняли Перегрина, который, увидев добрый взгляд своего друга, произнес дрожащим голосом:

– Что, его нет? Или это опять был сон?

– Это арабчонок, слуга твоего дяди, – сказала м-рис Вудфорд. – Ты внезапно проснулся, и неудивительно, что испугался его. Пойдемте теперь оба со мною и умойтесь к обеду.

Перегрин, все еще находясь под влиянием страха, пошел рядом с нею. Сэр Перегрин, повинуясь знаку, поданному ему м-рис Вудфорд, пока не заговаривал с детьми.

М-рис Вудфорд, как могла, успокоила детей, которым было теперь стыдно показаться перед большими; она заставила Перегрина вымыть руки и причесать волосы, растрепавшиеся во время сна, а также повязать как следует шейный платок и поправить банты на коленях и на башмаках. Но привести в порядок его волосы и пригладить хохол на голове, придававший ему вид сказочного принца, было невозможно; кроме того, после болезни он сильно похудел и пожелтел, и его проницательные глаза под густыми черными бровями и большими ресницами еще больше прежнего выдавались своим разным цветом и косиной, которая увеличивалась при нервном возбуждении. В общем выражении его лица было что-то злобное и насмешливое, хотя взятые в отдельности, помимо худобы, черты его лица были довольно правильными. Впрочем, за последний месяц выражение это сильно смягчилось и во всей этой маленькой фигуре теперь ничего не было отталкивающего, хотя они и поражали своею странностью, угловатостью и ростом, скорее подходящим десятилетнему ребенку.

– Какое-то впечатление произведет он на гостя? – думала м-рис Вудфорд.

– Перегрин, – позвал его доктор, – твой дядя, сэр Перегрин Окшот, так добр, что приехал взглянуть на тебя.

Хорошо вымуштрованный в строгой домашней школе, Перегрин сделал приличный поклон, хотя, под влиянием возбуждения, его желтый глаз почти совсем закатился.

– Ну, мой тезка, твой отец не позволяет называть тебя крестником, – сказал сэр Перегрин, – мы должны быть друзьями.

Мальчик при этом посмотрел на него. Пожалуй, в первый раз его приветствовали по-человечески, и он доверчиво положил худые пальцы в руку своего дяди.

– А это ваша маленькая дочка, добрая приятельница Перегрина. Вы должны гордиться ее храбростью, – сказал придворный кавалер, в то время, как она присела перед ним и он, по тогдашней моде, поцеловал ее; так что она, еще полная стыда за свой испуг перед негром, была совсем поражена его похвалою.

В это время подали блюдо с жареными курами, все сели за стол, и дети, как того требовало приличие, должны были хранить молчание за едой; но в то время, как сэр Перегрин сообщил своему хозяину, что его величество назначил его послом к двору Бранденбургского курфюрста и рассказывал другие интересные подробности о заграничной жизни, м-рис Вудфорд заметила, что он внимательно следил за тем, как вел себя за столом его племянник, и она порадовалась в душе, что с этой стороны его манеры были безукоризненны. Может быть, к нему по наследству перешли более утонченные манеры от его матери, и его более деликатная от природы натура и вкусы были, пожалуй, для него еще одним лишним источником страданий в той строгой, чтобы не сказать грубой, простоте жизненной обстановки, среди которой жили дети в его родном доме.

Когда обед кончился, детей отпустили в сад, предупредив, чтобы они не уходили далеко, на случай, если сэр Перегрин пожелает вторично увидеть своего племянника. Для мужчин был также поставлен столик в саду с вином и фруктами, но посол просил, чтобы м-рис Вудфорд не покидала их.

– Я доволен, – сказал он. – В мальчике видны воспитание и благородная кровь. Мне столько наговорили про него ужасного, что действительно можно было испугаться; но я не заметил той грубости и непривлекательности, которые бы помешали мне взять его к себе.

– О, сэр, неужели это ваше намерение? – воскликнула дама с таким восторгом в голосе, как будто говорилось о ее собственном ребенке.

– Я думал об этом, – сказал посол. – У меня есть основания взять его на свое попечение, и мой брат, вероятно, согласится на это, так как он в полном недоумении, что делать с этим неудачным отпрыском.

– Он не был бы таким, если б его жизнь была счастливее, – сказала м-рис Вудфорд. – И право, сэр, я думаю, что вы не раскаетесь в этом, если…

И она остановилась.

– Что вы хотели сказать, мистрис?

– Если в вашем доме никто ничего не знает об этих россказнях.

– За это можно отвечать, сударыня. Со мною только один слуга – этот самый напугавший их негр, – и он говорит только по-голландски. Я уже почти решил оставить здесь мою остальную прислугу и возвратиться в Лондон морем, и при этом были бы отрезаны всякие пути для распространения сплетен о нем. Капеллан говорит, что это способный мальчик и с хорошими знаниями для своих лет, а я имею возможность дать ему хорошее образование.

– Если его голова в состоянии будет вынести это, – сказала м-рис Вудфорд.

– Искренне говорю вам, сэр, – прибавил доктор, – вы делаете доброе дело, и надеюсь, что мальчик достойно оправдает ваши попечения.

– Я могу уверить, ваше преподобие, – сказал сэр Перегрин, – что хотя и называют его кривым сучком, но я в десять раз предпочитаю иметь дело с ним, чем с этими краснощекими, большими тупицами – его братьями! Теперь возникает вопрос: следует ли мне ему сказать, что его ожидает?

– По моему мнению, – отвечал доктор Вудфорд, – если ваше намерение осуществится, ничего не может быть лучше, как поселить в нем надежду. Как ты думаешь, сестра?

– Я того же мнения, – согласилась она. – Я уверена, что он станет совсем другим мальчиком, когда избавится от тех страданий, которые выпадают на его долю дома и за которые он мстит своими злостными шалостями. Я не утверждаю, что он сразу сделается добронравным юношей; но если только ваша милость будет иметь терпение, то вы увидите в нем зародыши добра, которые могут быть развиты. Если б только он научился верить в лучшую природу человека, в силу молитвы и в указание свыше! – При этом слезы показались у нее на глазах.

– Моя добрейшая мистрис, я вполне могу поверить этому, – сказал сэр Перегрин. – За исключением лишь одного, – меня не считали ребенком сверхъестественного происхождения, я прошел то же самое, и если для меня не сделалось ненавистным самое название молитвы или проповеди, то этим я не обязан своему покойному отцу. Но у меня была мать, которая умела обращаться со мною; между тем как мать этого несчастного ребенка в глубине души уверена, что это не ее дитя, хотя у нее достаточно смысла, чтобы скрывать это. Увы! я не могу предоставить этому мальчику тех женских забот, благодаря которым вы уже так много сделали для него (м-рис Вудфорд вспомнила при этом, что его жена умерла в Ротердане), но я могу обращаться с ним, как с человеческим существом, я надеюсь, как с сыном; и, во всяком случае, ничто не напомнит ему об этих бабьих сказках.

– Я могу только сказать, что я душевно рада всему этому, – сказала м-рис Вудфорд.

Позвали Перегрина, и он подошел, видимо, ожидая.

– Ну, мой мальчик, – сказал его дядя, – мы неприятного разговора, в глазах его даже мелькало нечто злобное.

– Ну, мой мальчик, – сказал его дядя, – мы должны получше познакомиться. Знаешь ли ты, что обозначает наше имя?

– Peregrinus – бродяга, – отвечал мальчик.

– Э, перевод, пожалуй, верен, но значение не совсем лестное. Хотел бы я знать, неужто ты, как и я, родился в среду? «Родившийся в среду далеко уйдет», – говорит поговорка.

– Нет. Я родился в воскресенье, и если видеть домовых и оборотней…

– А мое толкование: воскресный ребенок полон благодати. – На губах Перегрина промелькнула ироническая улыбка, но его дядя продолжал: – Слушай, мальчик, что ты скажешь, если мы вместе с тобою выполним ’предсказание нашего имени. Его величестве повелел мне быть представителем Британии при дворе курфюрста Бранденбургского, и я думаю взять тебя с собою. Что ты скажешь на это?

Если кто ожидал при этом выражении радостных, чувств со стороны Перегрина, то был бы разочарован. Он переминался с ноги на ногу, и после нескольких «э», произнесенных его дядей, он наконец пробормотал:

– Мне все равно, – и весь съежился после этого, как бы ожидая привычного удара хлыста за такой грубый ответ, но его дядя, дипломат, привыкший к терпению, только сказал:

– Хе! Жаль оставить дом и братьев. Э?

Перегрин только опустил голову и ничего не отвечал; волосы спустились ему на лоб, лицо его было мрачно.

– Слушай, мальчик, это не шутка, – продолжал его дядя. – Ты слишком велик для того, чтобы тебе могли сказать: я положу тебя в карман и увезу с собою. Я говорю серьезно.

Перегрин взглянул на него, и лицо его просветлело. Его губы задрожали, но он не сказал ничего.

– Слишком неожиданно для него, – сказал посол, обращаясь к другим. – Видишь ли, я не увезу тебя сейчас же. Я поеду в Лондон только через неделю или десять дней, и там уже мы экипируем тебя для путешествия в Берлин или в Кенигсберг; я надеюсь, что мы сделаем из тебя человека. Твой наставник говорил мне, что у тебя есть способности, и я надеюсь, что ты не посрамишь меня.

Д-р Вудфорд не мог удержаться, чтобы не сказать мальчику, что он должен благодарить своего дядю; но тот продолжал хмуриться, и сэр Перегрин прибавил:

– Он еще не дошел до этого. Пусть он сперва увидит, за что благодарить меня.

После этого Перегрина отпустили, и его друзья выражали свое удивление и неудовольствие, что этот мальчик, готовый на то, чтобы ему отрубили голову, только бы избавиться от своих cтраданий, сразу не ухватился за такое предложение; но сэр Перегрин только засмеялся на это и сказал:

– В нем есть содержание! Мне это нравится даже лучше, чем если б он стал лизать мне руки, как собачонка. Но я не стану более распространяться об этом пока не получу его согласия.

Он простился со своими хозяевами, и вслед за тем м-рис Вудфорд ожидало новое удивление. Она нашла этого странного мальчика в слезах лежащим на траве; казалось, что самая грудь его должна была разорваться от рыданий. Она старалась всячески утешить и успокоить его, но не могла добиться от него ни одного слова, и только когда она спросила его. – Разве тебе так грустно покинуть свой дом? Он отвечал: – Нет, нет! Не дом!

– Что же такое? Кого тебе так жаль покинуть?

– О, вы не знаете! Вы с Анной… вы только были добры ко мне… и отогнали… его.

– Но милый мой мальчик. Дядя будет так же добр к тебе.

– Нет, нет. Никто не будет так добр, как вы с Анной. Умоляю вас, оставьте меня у себя, а то они утащат меня.

Он был еще слишком потрясен событиями последних дней и к тому же не совсем оправился от болезни, чтобы рассуждать с ним. М-рис Вудфорд опасалась повторения прежних припадков и старалась только успокоить его. Она узнала от Анны, что у него пробудилась неясная надежда, что ему позволят остаться в Порчестере, и в этом заключалась главная причина его огорчения; ему тяжело было расстаться с людьми, которые первыми тронули его сердце и пролили свет в его уме.

На следующий день он казался спокойнее, и м-рис Вудфорд решилась поговорить с ним. Она доказывала ему, что отец вследствие разницы в убеждениях ни за что не согласится оставить его в их доме и помимо этого, в Порчестере были слишком распространены те предрассудки против него, из-за которых он уже столько выстрадал; дядя же его примет все меры, чтобы среди окружающих его ничего не было известно об этом.

– От этого еще мало будет пользы, – сказал он с мрачным видом. – Я такое существо, что они все равно будут смеяться надо мною.

– Я не вижу этого, если ты будешь заботиться о себе. Твой дядя сказал, что в тебе видны воспитание и хорошая кровь, и когда ты будешь в приличном костюме, вряд ли кто решится издеваться над племянником посла. Верь мне, Перегрин, что тебе только стоит начать жизнь снова.

– Если б вы были там…

– Мой мальчик, зачем желать невозможного. Ты должен научиться побеждать зло с Божией помощью, а не с моей.

Все что она ни говорила ему, по-видимому, не в состоянии было убедить этот непокорный ум. Тем не менее, когда на другой день приехал майор Окшот со своим братом и объявил ему, что его дядя так добр, что решается взять его на свое попечение и позаботиться, чтобы он был воспитан в страхе Божием в протестантской стране, свободной от суеверия и где не признают епископов, то мальчик, по-видимому, покорился своей судьбе. Майор Окшот говорил с ним мягче обыкновенного, так как за последнее время он не имел поводов к раздражению против него; но и тут мальчик должен был заметить резкую разницу между его словами и убедительным мягким тоном дипломата, и, может быть, это немало повлияло на его готовность быть переданным в другие руки.

После того предстоял вопрос: поедет ли он сперва домой, но дядя и его друзья были против этого, так как на него могут вредно повлиять неизбежные при этом разговоры и болтовня домашних; поэтому было решено, что он только приедет туда часа на два с доктором, чтобы проститься с матерью и братьями.

После этого м-рис Вудфорд было уже легче обходиться с ним. Благодаря его заклинанию ночных духов на дворе замка, пред ним теперь действительно открылся новый мир, и он готов был поверить, что при отсутствии людей, вечно клеймивших его названием оборотня и бесенка, он избежит своих страданий и будет жить спокойно. Он также дал обещание м-рис Вудфорд повторять в те минуты, когда на него нападало искушение, несколько кратких молитв, которые она выбрала для него. Они не походили на те длинные упражнения, которые задавали ему дома и благодаря которым он возненавидел самое имя молитвы. Д-р Вудфорд дал ему на память греческое Евангелие, с которым для него не было связано тяжелых воспоминаний.

– И не можете ли вы, – молил смиренным голосом Перегрин, – м-рис Вудфорд, в последний воскресный вечер перед моим отъездом, дать мне что-нибудь принадлежащее вам, чтобы держать в руках и помнить вас, если… когда… злой дух опять будет пытаться завладеть мною?

Она с удовольствием дала бы ему свой молитвенник, если б это не было изменой его отцу, и со слезами на глазах (и, правда, не без сожаления) она надела на него медальон с своим портретом, с которым никогда не расставался ее муж на море и который всегда висел у него на шее, на шнурке из ее же волос.

– Он всегда будет согревать мое сердце, – сказал Перегрин, пряча подарок на своей груди.

На лице Анны мелькнула тень огорчения, когда он показал ей медальон: до сих пор она считала его почти своим.

– Ничего, Анна, – сказал он, – я вернусь назад с титулом, как мой дядя, и женюсь на тебе; тогда он опять будет твоим.

– Я не пойду… за тебя… у меня другой жених, – торопливо проговорила Анна, стараясь не обидеть его.

– А, этот неторопливый Чарльз Арчфильд! Его нечего опасаться. Он уже давно сговорился с какой-то важной малюткой в Лондоне. Он улетел от тебя. Тебе лучше подождать меня.

– Это неправда. Ты так говоришь, чтобы подразнить меня.

– Верно, как Евангелие! Я сам слышал, сидя на дереве за соборной оградой, как сэр Филипп говорил одному из духовных лиц в черном, что свадьба уже решена между его сыном и дочерью его старого приятеля, которой достанется в наследство пропасть земель. И вот что останется, – и тут он щелкнул пальцами, – от всех твоих надежд сделаться леди Арчфильд в грязном Фиргаме.

– Я спрошу Люси. Это нехорошо с твоей стороны, Перри, и как раз перед твоим отъездом.

– Ну, полно, не плачь, Анна.

– Но я знала Чарли гораздо раньше и…

– О, да. Девочкам всегда нравятся краснощекие, высокие и тупые парни, я знаю это. Но так как тебе не достанется Чарльз Арчфильд, я решил, что ты пойдешь за меня, Анна, ты одна можешь сделать из меня хорошего человека! Да вот еще… твоя мать… и я бы женился на ней, если б можно; но так как этого нельзя, то я намерен жениться на тебе, Анна Вудфорд.

– Я не пойду за тебя! Я поеду ко двору и там выйду замуж за какого-нибудь графа или дворянина. Чего ты смеешься и корчишь гримасу, Перегрин? Ты знаешь, мой отец едва не получил титул…

– Все это знают, кто только недолго побудет с тобой! – уязвил ее Перегрин; – но барышни – не большая редкость для твоих графов и лордов, и, в конце концов, ты будешь рада своему кривульке.

Мистрис Анна мотнула головкой, Перегрин отвечал ей гримасой. Но все-таки они поцеловались при прощаньи, и в течение некоторого времени после того мысль о Перегрине преследовала маленькую девочку, и в этом смешанном чувстве было нечто привлекающее к нему и что-то отталкивающее; но все это исчезло вместе с воспоминаниями о детских шалостях, когда она уже стала подрастать.

Была осень, но уже 1687 года, когда Люси Арчфильд и Анна-Якобина Вудфорд опять проходили по широкой, усыпанной мелким гравием дорожке, огибавшей южную сторону Винчестерского собора. Люси, несмотря на свою парчовую юбку и богатое синее бархатное платье, спускавшееся поверх ее, по-прежнему не поражала своею наружностью; это была цветущая, веселая, круглолицая девушка, с благовоспитанными манерами, но весьма провинциального типа, который, к счастью, и до сих пор часто встречается среди молодых англичан.

Анна, или Якобина, как она предпочитала, чтобы ее называли, была на целую голову выше своей подруги и нисколько не утратила той изящной манеры держать себя, которая была привита воспитанием еще в детстве; хотя на ней была простая шерстяная юбка, а верхнее платье из недорогого вишневого кабинета (материя того времени), но то и другое сидели на ней гораздо красивее богатого костюма подруги; ее каштановые локоны обрамляли чрезвычайно красивое лицо, бледное и нежное, с правильными чертами и ясными карими глазами под изогнутыми дугой бровями, с маленьким подбородком и чудного очертания ртом, выражавшим твердость характера.

По своей наружности она казалась созданной для придворной атмосферы, да, пожалуй, у нее и мелькали надежды в этом направлении, потому что доктор Вудфорд, назначенный королевским капелланом еще при Карле VI, сохранял эту должность, и хотя она обратилась в синекуру при новом короле, но Тори, вместе с епископальной партией, имели теперь перевес при дворе, насколько это было возможно при короле-католике, и д-р Вудфорд мог рассчитывать на место каноника в Виндзоре или в Вестминстере, а то и на высшее назначение, если только он не будет считаться ревностным поборником государственной церкви. Для ее матери (так думала Анна), здоровье которой совсем расшаталось, было бы весьма важно пользоваться советами лучших лондонских врачей. Между тем, Люси передавала ей свои первые свадебные впечатления. Семья Арчфильдов только что возвратилась из Лондона со свадебного торжества наследника фамилии. Уже давно Анна-Якобина сроднилась с мыслью, что все обеты мастера Чарльза следует отнести к детским играм и фантазиям, и, может быть, втайне огорченная и обиженная, но не желая показать этого своей подруге, она с интересом слушала ее рассказы о невесте, которую в этот вечер ожидали к ужину у д-ра Вудфорда.

– Она прехорошенькое маленькое создание, – сказала Люси, – но моя мать была поражена, когда увидела, что она совсем ребенок, и согласилась на их свадьбу на два года раньше только ввиду того, чтобы самой заняться ее воспитанием.

– Я думала, что ей шестнадцать.

– Едва пятнадцать, и она выглядит гораздо моложе нас в эти годы. Она расплакалась, когда ей сказали, что она должна оставить дома свою старую куклу; и когда мой брат объявил, что ей ни в чем не будет отказа, то она запрыгала от радости и стала целовать его и даже заставила его поцеловать лицо старой куклы, с которого сошла вся краска.

– И он поцеловал?

– Да. Она совсем маленькая хорошенькая игрушка для него, и они возятся точно наш большой Таузер с котенком Фриском. Она его очень забавляет и дорожит им как самым лучшим из своих свадебных подарков.

– Так оно и есть.

– Правда; но они как-то не похожи на мужа и жену; и моя мать опасается, что она болезненная, потому что она такая маленькая и такая бледная, точно в ней нет ни кровинки, и только когда разгорячится, на щеках у нее появляется самый нежный румянец, что, по словам миледи, признак слабости.

Ты знаешь, конечно, что она сирота; ее отец умер от чахотки, а мать вскоре после него, когда она была годовалым ребенком. Ее дядя был приятелем моего отца в старые годы кавалеров и написал о своем желании обручить ее с моим братом, незадолго до своей смерти, когда ей было только пять лет. Жаль, что ее тотчас же не привезли к нам, потому что старый лорд, ее дядя, совсем не заботился о ней и оставил ее на попечении нянек, которые только ее баловали, но не думали об ее здоровье и образовании. Еще удивительно, что она осталась жива и что она такая милая и привлекательная. Она едва может читать и я должна была ее выучить подписывать свое имя – Алиса Фицгюберт. Всему, что она знает, она выучилась от старого домоправителя, и то урывками, когда ей вздумается. Мой отец смеется, и она потешает его; но миледи вздыхает и боится, что приданое досталось слишком дорого.

– Но ведь она богатая наследница?

– Не всех земель; большая часть идет в мужскую линию, но и того, что остается на ее долю, достаточно, чтобы сделать Чарльза богаче нашего отца. Интересно, как ты найдешь ее? Моей матери ужасно хочется поговорить о ней с м-рис Вудфорд.

– Моя мать также желает скорее увидеть миледи.

– Я боюсь, что она не совсем здорова.

– Мы думаем, что она почувствует себя лучше, когда мы вернемся домой, – сказала Анна. – Мне кажется, что у нее прибавилось силы; потому что сегодня она обошла вокруг всей ограды и не почувствовала усталости.

– Но скажи мне, Анна, правда ли, что бедный мастер Оливер Окшот умер от оспы?

– Совершенно верно. Бедный молодой человек; он должен был жениться на дальней родственнице своей матери, мистрис Марте Броунинг, которая живет в Эмсворте. Она приехала к ним в гости и, кажется, занесла заразу, потому что тут же заболела, и хотя все кончилось благополучно, но ее страшно изуродовало. Мастер же Оливер схватил заразу и умер в три дня, и весь дом теперь убит горем. Говорят, бедная м-рис Окшот позабыла свою болезнь и ухаживала за ним вместе с другими. Моя мать также была бы готова поехать к ним, чтобы пособить в их горе, если б у нее было ее прежнее здоровье.

– Каков другой сын? Он недурен собой. Я видела его на спуске корабля весной, и они хотели остаться на танцы, если б не помешал этот строгий старик, их отец.

– Ты видела Роберта, но он не старший.

– Что ты? Неужто этот безобразный мальчишка, которого мы когда-то называли Рике с хохлом, старше его.

– Конечно. Он иногда пишет моей матери и, по-видимому, доволен своей жизнью с дядей.

– Я не верю, чтобы он кончил добром. Помнишь, как он пустил по течению лодку с моим братом и его кузеном?

– Мне кажется, в этом был отчасти виноват твой кузен, который издевался над ним и дразнил его.

– Седли Арчфильд был дурной мальчик. Этого нельзя отрицать. Мне кажется, что он недаром убежал из коллегии.

– Слышала ли ты о нем после того?

– Да; он служит в королевской гвардии в Шотландии и, может быть, придет повидаться с нами. Мой отец хочет посмотреть, стоит ли хлопотать, чтобы добыть для него роту; если они вернутся к ноябрю в лагерь, то для этого представится удобный случай. Но, посмотри, кто это идет в проходе?

– Мой дядя. Но кто же другой с ним?

К ним подходил д-р Вудфорд и с ним худощавый молодой человек в черном. Когда он подошел и снял свою широкополую шляпу со страусовым пером, то им представилось странного вида лицо, обрамленное черными волосами, и д-р Вудфорд сказал при этом:

– Вот старый знакомый; я его увидел, когда он слезал с лошади у Белого Оленя, и привел с собой.

– М-р Перегрин Окшот! – воскликнула Анна, считая себя обязанною протянуть ему руку, которую он поцеловал по обычаю того времени; между тем, Люси только сделала церемонный реверанс и, находясь вблизи своего дома, оставила их до ужина.

До их дома оставалось несколько шагов; но и в этот краткий промежуток Анна успела заметить, что перед нею стояло существо, не имеющее ничего общего с тем бесенком, с которым она рассталась семь лет тому назад; хотя он остался небольшого роста, был очень худ и его длинные черные волосы висели вниз по-прежнему, но он был пропорционально сложен, и его манеры отличались изяществом.

Он был в костюме для верховой езды, отделанном кружевами, и так же умело носил свою шпагу на боку, как и те придворные джентльмены, которых Анна видела в детстве во дворце герцога Йоркского. Его худощавое лицо с резкими чертами было далеко не красиво, но в нем было много живости и проницательности вместе с выражением некоторой иронии; из-под черных бровей и длинных ресниц выглядывали те же странные блестящие глаза, и когда он улыбнулся при радостной встрече, то под его тонкими губами обнаружился ряд прекрасных белых зубов. Он был сильно огорчен известием о болезни м-рис Вудфорд, от которой она с самой весны не могла оправиться; из тех немногих слов, которыми они успели обменяться, он понял, что Анна менее своего дяди сознавала всю опасность этой болезни.

М-рис Вудфорд действительно сильно изменилась, хотя ее лицо сохранило свою прежнюю привлекательность, когда она поднялась с своего места около камина и протянула руки, чтобы обнять по-матерински вновь пришедшего; при этом лицо Перегрина Окшота осветилось небывалым доселе выражением радости и любви.

Перегрин сообщил ей, что он приехал к отцу, вызвавшему его по случаю смерти его брата, но он надеялся скоро возвратиться к своему дяде, при котором он исполнял обязанности секретаря. Последние месяцы они провели в Лондоне, откуда им предстояло ехать в составе посольства к молодому царю Московии, – экспедиция, чрезвычайно интересовавшая его. М-рис Вудфорд выразила надежду, что всякая опасность заразы в Оквуде прекратилась.

– Для меня ее не существует, – сказал он с какою-то странною улыбкою. – Разве вы не знали, что им предстоял случай отделаться от меня, когда я захватил эту болезнь семилетним ребенком и лежал на чердаке над курятником под наблюдением ухаживавшей за мной Молли Оуенс? Они считали волшебством, что болезнь не увеличила мое прежнее безобразие.

– Неужели ты желаешь комплиментов, Перегрин? Но право, ты значительно похорошел.

– Кривой сучок при уходе можно выправить, – сказал он с поклоном.

– Ты много путешествовал, Перегрин; – скажи мне, где ты был.

– Год в Берлине и Кенигсберге, – и престранные это города, особенно последний; два года между учеными и высокими крышами Лейдена; полгода в Версале и Париже, потом год в Турине и затем полгода при старом короле Людовике; оттуда в Гагу и наконец, последние три месяца при дворе. Это не то, что продавать здесь коров, или растить пшеницу, или дрогнуть где-нибудь всю ночь на охоте; и за все это я должен благодарить вас, мой лучший и единственный друг.

– Но дядя – твой лучший друг.

– Никогда бы он не догадался приютить жалкое отродье, если б не вы. Кроме того, я получил от вас мой талисман, и он приложил руку к груди; ваше лицо говорит мне и удерживает меня, когда на меня нападает злая сила.

Пораженная его последними словами, м-рис Вудфорд только что хотела спросить у него, что он подразумевал под этим; но в это время пришли сказать, что слуга м-ра Окшота привез его вещи, и он должен был отравиться в свою комнату. М-рис Вудфорд до последнего времени поддерживала переписку с ним, что было очень удобно, благодаря положению, занимаемому его дядей как посла, и она была уже отчасти приготовлена к той перемене, которую нашла в нем. Один раз также его дядя писал к доктору, выражая свое полное одобрение поведения молодого человека, которого он теперь любил как сына; но из последующих писем она догадывалась, что с ним случилась какая-то неприятная история в Лейдене, и заключила, что злые стремления его натуры еще оставались в нем, как искушения, свойственные каждому человеческому существу. Но вопрос был – против чего тут бороться?

Между тем гости уже начали собираться. Доктор в своей черной шапочке[15] и величественной черной мантии вышел навстречу им и вторично приветствовал Перегрина, который появился теперь из своей комнаты в черном бархатном, отделанном атласом, костюме, с тонким батистовым платком на шее и таких же манжетах, в шелковых чулках и с бантами на башмаках, одним словом, в таком щеголеватом виде, что высокий, красивый Чарльз Арчфильд, в своем красном кафтане, расшитом шелками камзоле, с длинными каштановыми локонами, казался рядом с ним школьником, почти неуклюжим деревенским парнем.

Но всеобщее внимание было обращено на маленькое создание, едва достававшее до руки своего блистающего супруга. На ней было платье из белой жесткой парчовой материи, которая, казалось, подавлял» ее крошечную фигурку; но благодаря бриллиантам, сверкавшим на ее груди и на голове, она имела вид маленькой царицы фей. Белизна ее рук и шеи, почти цвета перлов, была поразительна; светлые, как лен, волосы, похожие на шелк, только что снятый с кокона, падали длинными локонами на ее плечи, и единственным контрастом с этим были ее темно-голубые глаза и розовые губы. Когда почтенный сэр Филипп, в своем гранатовом кафтане и объемистом парике, представил ее хозяину, легкий румянец показался на ее щеках; он она совсем не чувствовал себя так неловко в этом новом положении, как ее девятнадцатилетний супруг. Если б не ее детская грация, то, пожалуй, полная и величественная леди Арчфильд осталась бы недовольна ее игривостью, в то время как ответив на поклон Перегрина и окинув его испытующим взглядом, она опустилась на стул около м-рис Вудфорд.

Люси, вместе с другою молодежью из обитателей соборной ограды, стояла в стороне, ожидая Анну, которая появилась теперь, также нарядная, но слегка раскрасневшись после своих хлопот по хозяйству для предстоящего ужина, – многосложное угощение в те времена, хотя уступающее обеду. На столе были наставлены паштеты из дичи, омары, пирожки с устрицами, кремы, желе и другие произведения кондитерского искусства; причем сэр Филипп и его супруга выразили большие похвалы Анне, которая почти два дня была занята этими делами, так как ее мать теперь могла помогать ей только своими указаниями.

– Ну, дочка Алиса, я надеюсь, что ты со временем будешь уметь не только кушать желе, но и делать его, – сказал шутливым тоном сэр Филипп, на что маленькая леди, слегка надув губы, отвечала;

– Бет дает мне лепить пирожки из теста, но я не стану месить его, так как боюсь стать похожей на индюка.

– Ха, ха… ты всегда все делала по-своему!

– Конечно, сэр, и буду продолжать, – отвечала она, подымая свою хорошенькую головку, между тем как леди Арчфильд только покачала своей головой.

– Время и замужняя жизнь научат ее всему, – сказала в утешение ей м-рис Вудфорд, и доктор переменил тему разговора, спросив Перегрина, много ли занимаются хозяйством дамы за границей.

– Немецкие дамы много возятся с своим хозяйством, – отвечал он. – Но что касается результатов! Ба! я не знаю, чем бы мы питались, если бы Ганс, черный слуга моего дяди, не был хорошим поваром. Но зато в Париже нас угощали на славу; и наш метрдотель так распространялся о различных рецептах приготовления блюд, что можно было подумать, – это первая из наук.

Так оно и есть для француза, – проворчал сэр Филипп. – Все сходят теперь с ума по всему французскому; но что-то скажет на это вам отец, мой молодчик.

Он отвечал на это пожатием плеч, очевидно, заимствованным в Париже. Тут м-рис Вудфорд опять пришла на помощь, спросив его о принцессе Оранской, которую она часто видела ребенком.

– Она красивая, величественная женщина, – отвечал Перегрин, – на целую голову выше своего маленького мужа, который отличается большим носом и манерами мужика.

– Принц Оранский – надежда страны, – заметил строго сэр Филипп.

На лице Перегрина мелькнула саркастическая улыбка, заметив которую сэр Филипп сказал раздражительно:

– Продолжайте, сэр! Что вы хотите сказать? Мы не понимаем здесь французских ужимок.

– Ровно как французской вежливости, – сказал Перегрин.

– Тем лучше! – воскликнул баронет.

Тут послышался серебристый голосок молодой:

– О, м-р Окшот, если б я только знала, что вы приедете! Вы могли бы привезти для меня французскую куклу последней моды.

– Я был бы чрезвычайно счастлив услужить вам, – отвечал Перегрин. – Но, к сожалению, уже шесть месяцев, как покинул Париж, и, кроме того, его милость мог быть недоволен, если бы французские куклы осквернили своим соседством голландских деревяшек.

– Но, сэр, правда ли, что у французских кукол настоящие волосы, которые можно завивать?

– Не говорите глупостей, – пробормотал нетерпеливо Чарльз; она подняла голову и сделала недовольную мину.

Ужин кончился, молодежь отделилась от стариков; два старых джентльмена толковали о политике над своими длинными рюмками с вином; у камина в гостиной две пожилые дамы разговаривали о свадьбе и пребывании леди Арчфильд в Лондоне, а молодежь, собравшись в нише глубокого окна, ввиду предполагавшихся танцев, ожидала появления других юных гостей, которые должны были явиться после ужина.

Арчфильды, мать и дочь, целовали руку у королевы и соглашались с Перегрином в похвалах ее красоте и грации; хотя они вряд ли заходили так далеко, как он, особенно, когда он утверждал, что у нее были такие же кроткие чудные карие глаза, как у м-рис Анны; причем эта девица покраснела и вновь испытала знакомое детское чувство, как будто она находится во власти его чар.

Он рассказал далее, что ему выпало на долю счастье поднять и возвратить королеве ее коралловые четки, которые она обронила на пути из Уайтгола в С-т-Джемский дворец. Она милостиво поблагодарила его при этом, дала ему поцеловать свою руку и спросила, был ли он членом истинной церкви. – Представьте себе чувства моего отца – прибавил он, – если бы он слышал ее слова;

«Я уверена, что вы скоро сделаетесь им; я даю их вам на память».

Он показал при этом четки, передав их сперва Анне, восхищавшейся тонкою филигранною работой; но их почти выхватила у нее силой молодая м-рис Арчфильд, которая сперва надела их в виде браслета на руку, потом на шею и чуть не попросила подарить их, пока наконец ее муж не сказал ей грубо: «Отдайте назад, сударыня. Нам не нужно нацистских побрякушек».

Тут Люси быстро спросила, случалось ли мистеру Окшоту присутствовать на охоте; затем следовало живое описание опасной охоты на дикого кабана при дворе Брандербургского курфюрста и, в виде контраста, полной великолепия свиты в Фонтенебло с зелеными вышитыми золотом мундирами, с фанфарой рогов и с придворными дамами в каретах, обязанными присутствовать, во что бы ни стало; при этом кабаны умирали приличным манером, чтобы доставить удовольствие великому кумиру Франции.

Он показал также бриллиантовые запонки, приобретенные на благотворительном базаре в Марли, где за прилавками стояли: дофин, м-сье герцог де-Мен, мадам де-Ментено, н и другие, и где покупали на деньги, – не монетой, а на номинальные суммы, выигранные в омбр и другие карточные игры. Потом следовали торжественные приемы, где королевский парик подавали на конце палки из-за занавеси. Все хохотали чуть не до слез, когда Перегрин представлял торжественное шествие Людовика XIV и низкие поклоны придворных, в свою очередь державших себя с недосягаемым высокомерием со своими подчиненными. При этом молодая воскликнула своим почти детским голосом: – О, повторите это опять! Я просто умру со смеху! – Но старшие дамы обернулись, а молодой муж проворчал сквозь зубы: «Одно, одно паясничество».

В этот момент появилась скрипка, и молодежь разделилась на пары, причем новобрачные, конечно, танцевали вместе, а Перегрин, к удивлению и, может быть, зависти других кавалеров, успел ангажировать Анну. Молодые девицы, ученицы французской мадам, твердо знали свои па; Люси танцевала по всем правилам, Анна с легкою, благородною грацией, Чарльз Арчфильд с серьезным видом исполнял свою роль, а маленькая жена прыгала как ребенок, видимо, совсем не зная фигур; но зато Перегрин превзошел всех, и его тонкие ноги с необычайным искусством выделывали самые трудные па и пируэты, причем его черный, ловко сидящий на нем костюм особенно выделял его среди прочих. Он напоминал одну из этих смешанных фигурок, вырезанных из черной бумаги, или, как заметил про него сэр Филипп, наблюдая танцы из столовой, «легконогого французского щеголя».

По принятому обычаю, партнер в танцах оставался с своей дамой на весь вечер, но маленькая м-рис Арчфильд не признавала этикета, а может быть, ее муж слишком самовластно привел ее на место, только она оттолкнула его и воскликнула:

– Теперь я буду танцевать с вами! Вы так славно прыгаете! Не думайте о ней; она только пасторская племянница.

– Мистрис! – воскликнул при этом Чарльз с край ним неудовольствием; но она только лукаво кивнула ему головой и сказала:

– Я буду танцевать с ним; он так высоко скачет.

– Оставь ее, – шепнула ему Люси, – ведь она совсем ребенок; и лучше обойтись без шума.

Он уступил, хотя явно с большим неудовольствием, и спросил Анну, согласится ли она принять отверженного кавалера. Провожая ее на место, он сказал вполголоса:

– Из этого парня скоро вышибут глупость в Оквуде.

Между тем, маленькая дама завладела своим новым кавалером, по росту подходившему ей лучше всех присутствующих. Их танец представлял собою что-то оригинальное, вне всяких правил, и состоял из произвольного ряда прыжков, поворотов, поклонов, подчиняясь фантазии маленькой дамы, отчасти следовавшей за своим кавалером, видимо, знакомым с национальными танцами. Эти две фигуры, белая и черная, – она с распущенными льняного цвета волосами в блестящем белом платье, он весь черный и поджарый, – были похожи на фею и бесенка! Все это было до того забавно и фантастично, что все танцующие и говорившие собрались вокруг них и смотрели на них в каком-то очаровании, пока, наконец, Алиса, запыхавшись и вся розовая, не опустилась на стул близ своего мужа. Он стоял мрачный и сердитый и неудовольствие его увеличилось, когда Перегрин стал опахивать ее веером, подражая при этом движению крыльев бабочки; Чарльз смотрел на это с таким видом, как будто он скорее был расположен отхлопать ее этим веером по ушам.

Сэр Филипп смеялся от души, потому что его с доктором забавляли выходки молодой, казавшиеся им детской шалостью, и они были готовы скорее посмеяться над оскорбленным супругом, чем возмущаться необдуманным поступком.

Может быть, его отчасти утешило позже высказанное ею следующее замечание:

– Он безобразен, как старый Ник[16], и у него такой вид, точно он всегда смеется над вами; но я желала бы, чтобы вы умели так танцевать, м-р Арчфильд, но тогда вы не были бы моим дорогим, большим мужем и таким красавцем.

О, да, он не более, как прыгун.

Между тем, Анна с негодованием говорила своей матери:

– О, как могли они сделать это? Как могли они женить бедного Чарли на таком глупеньком, невоспитанном создании?

– Ш-ш, Анна, ты должна бросить это детское прозвище, – сказала серьезным тоном м-рис Вудфорд.

Анна покраснела:

– Я забыла, но мне так жаль его.

– Нет причин жалеть его, моя милая. Она совсем ребенок и в руках такой женщины, как леди Арчфильд, переменится к лучшему. Молодость ей только в пользу, так как при этом легче сформировать ее характер.

– Я надеюсь только, что в ней есть какой-нибудь характер, – сказала со вздохом девушка.

– Мое милое дитя, – возразила на это ее мать, – я не могу позволить тебе говорить в этом духе. Да, я знаю, что м-р Арчфильд вырос с тобою, почти как брат; но даже сестра не должна позволять себе порицания кажущихся ей недостатков в жене ее брата.

Благоразумная мать сдержала порыв своей дочери; но, тем не менее, и та, и другая заснули в эту ночь с тяжелыми предчувствиями в сердце. М-рис Вудфорд знала, что дочь ее была хорошая девушка, с добрыми правилами; но окружавшая ее детство жизнь, баловство при дворе молодых принцесс – все это оставило следы в ее детском уме; и хотя Анна была строга к своим обязанностям, весела и, судя по наружности, довольна своею жизнью, ее мать подозревала, что в этой голове, склонившейся над прялкой или пяльцами, бродили фантазии о придворном блеске и пышности, которые могли исчезнуть среди забот семейной жизни, но также могли сделаться опасными для нее искушениями.

Перед своим отъездом, на следующее утро, Перегрин умолял ее, чтобы м-рис Анна приняла от него четки королевы, но ее мать решительно отказала ему в этом:

– Они должны сохраняться как заветная вещь в вашей семье, – сказала она.

Он только всплеснул руками при этом, что было одним из его странных жестов.

Перегрин уехал в веселом настроении духа, обещая быть у них перед самым возвращением в Лондон, в котором не сомневался; но в течение десяти дней о нем ничего не было слышно. Под конец этого срока портсмутский извозчик доставил в Венчестер следующее письмо:

«Уважаемый и достопочтенный сэр! Семь лет прошло с тех пор, как благодаря вашим убеждениям и посредничеству, отец мой согласился на то, что, я надеялся, будет моим спасением, как духовным, так и физическим. Я не знаю, могу ли я, ввиду вашей доброты, просить вас сделать ту же попытку и теперь. Мой отец объявил, что ничто не заставит его отпустить меня вторично за границу с моим дядей и утверждает, что условие было нарушено, вследствие посещения нами Папистских стран, и все мои уверения, что Московиты так же ненавидят папу, как и он сам, ни к чему не ведут. Он также считает, что сделавшись, по несчастью, его наследником, я должен оставаться дома, чтобы вырубать лес и наблюдать за пашней; и когда я умолял его, чтобы он дозволил мне уступить первенство Роберту, он только отвечает, что я уподоблюсь Исаву. Я написал дяде, который был для меня вторым отцом и которому будет жаль расстаться со мною; но я не знаю, удастся ли ему переубедить отца; и я умоляю вас, достопочтенный сэр, присоединить к этому и вашу просьбу; потому что я убежден, что пропаду окончательно, если вынужден буду остаться здесь.

Свидетельствую свое почтение м-рис Вудфорд и м-рис Анне. Я надеюсь, что первая находится теперь в лучшем здоровьи. Я остаюсь, достопочтенный сэр, ваш покорный слуга Перегрин Окшот. Писано в Оквуд-Гаузе сего 10-го октября 1687 г.».

Это была печальная новость, и д-р Вудфорд не знал, как он может вмешаться в это дело; кроме того, исполняя свои обязанности в соборе, он не мог надолго отлучиться, чтобы проехать в Оквуд по непролазной зимней дороге. Он мог только написать ободряющее письмо бедному юноше, а также другое – м-ру Горнкастлю, который, по новому закону индульгенции, имел теперь свою церковь.

Доктор поддерживал с ним знакомство, начавшееся с болезни Перегрина, и относился теперь к нему с большим уважением, рассчитывая, что он может повлиять на своего патрона. Прошла неделя и ничего не было слышно; наконец в дом доктора заехал другой посетитель, сам сэр Перегрин, на пути к брату, с большими неудобствами для себя, чтобы уговорить его оставить с ним племянника.

– Кажется, мой брат, – сказал он, – видел на своем веку достаточно боевой службы, чтобы понять, что его сын будет только еще лучшим сквайром, если побывает за пределами Гампширских болот и познакомится со светом.

– Не могу сказать, – отвечал д-р Вудфорд, – но я боюсь, что, по его мнению, чем меньше он будет знать свет, тем лучше.

– Это подойдет к неповоротливому парню, вроде умершего юноши, и того, каким, я надеюсь, ради моего брата, будет его меньшой сын; но что касается этого мальчика, то застой и пустота должны быть для него гибелью. Пусть мой брат оставит Роберта дома и отдаст ему Оквуд; я же позабочусь о Перри, как уже обещал.

– Было бы благоразумно с его стороны принять это предложение, – сказал д-р Вудфорд, – но трудно поручиться за благоразумие других.

– Это справедливо, сэр. Очень жаль, что я не мог поехать с Перри, но у меня на следующую неделю была назначена аудиенция у его величества, а брат требовал к себе сына безотлагательно.

– Я надеюсь, что вы убедите его, ваша милость, – сказала м-рис Вудфорд. – Вы достигли громадной перемены в мальчике, и я вполне понимаю, что вы привыкли смотреть на него, как на своего сына.

– Да, мистрис, к несчастию, – отвечал несколько разочарованным голосом посол.

Она посмотрела на него с сочувствием и проговорила тихо несколько слов, вызывавших его на откровенность, под влиянием которых посол оставил свою обычную сдержанность и сказал:

– О, вы были настоящею матерью для этого несчастного юноши! Я буду говорить с вами откровенно, потому что если мне не удастся побороть предрассудков моего брата, то вы можете для него сделать более чем кто-либо другой, и я знаю, что слова мои будут сохранены вами в полной тайне.

М-рис Вудфорд глубоко вздохнула, предчувствуя, что ей недолго осталось помогать кому-нибудь в этом мире, но, тем не менее, она слушала его с большим сочувствием и интересом.

– Да, вы внедрили в нем нечто такое, что может еще восторжествовать над этой странной натурой. Ваше имя действует как талисман, вызывающий к жизни лучшую часть его натуры.

– Конечно, – сказала она, – я никогда не смела надеяться, что его можно сразу и укротить и подчинить чужому руководству, но… – и она остановилась.

– В нем заметно громадное улучшение… громадное улучшение, – сказал его дядя. – Когда я его в первый раз взял с собой, когда он еще не вполне оправился и страдал от морской болезни во время пути, все ему казалось дико, а главное то, что с ним обращались по-человечески, тогда он мне показался совсем кротким, даже лучше других мальчиков, и я подумал, что все эти обвинения против него были незаслуженны. Но как только мы приехали в Берлин и пока я еще был слишком занят делами, чтобы подумать об учителе и работе для моего молодого джентльмена, то мне стало ясно, что у меня на руках бесенок, который чуть не втравил нас в войну с его испанским величеством. Представьте себе, сад испанского посла граничил с нашим, что же выдумал этот господин: он влезает на стену и, сидя там, делает страшные гримасы важным донам и доньям, в то время, как они прогуливаются по саду, да еще швыряет в них орехами. Помня ваш совет, я сразу не высек его сам и не поручил этого своему капеллану, хотя у этого доброго человека сильно чесались руки произвести такую экзекуцию над ним; я стал серьезно рассуждать с ним о том вреде, который он мне делал; и поверите ли, бедный мальчик разрыдался и умолял меня дать ему какое-нибудь занятие, чтобы избавиться от преследований сидевшего в нем злого духа. Я тотчас же засадил его за перевод и переписку скучных латинских депеш от венгерского двора, и уверяю вас, что мне с ним не было никаких хлопот, пока длилась эта работа. Я взял ему учителей, и он занимался с таким жаром и делал такие успехи, что они были удивлены. Он выучился по-немецки скорее всех из моей свиты, так что мог свободно разговаривать со служащими курфюрста, и я стал думать, что мне еще предстоит гордиться моим племянником.

Я послал его закончить образование в Лейден, но должен сознаться вам, тут я увидел, что никакая дисциплина, никакой наставник не в состоянии ‘удержать его от ссор и самых крайних студенческих безобразий. Вскоре меня потребовали туда, и я нашел его в постели, раненного в бок шпагой на дуэли с одним шотландцем, студентом юридического факультета, обиженного тем, что он показал ему палец во время церковной службы; причем он оправдывался тем, что сидеть и слушать голландскую проповедь доводило его до сумасшествия. Нельзя сказать, чтобы невозможно было положиться на него. Только нужно найти ему работу, чтобы угомонить сидящего в нем беса, и все будет хорошо; кроме того, в нем много юмора и остроумия, и нет более приятного компаньона, чем он во время длинного путешествия и скучных остановок по гостиницам; он находит смешную сторону даже в самых явных неудобствах и проявляет замечательную наблюдательность. Но предоставьте его самому себе, и преследующий его неугомонный демон, наверное, наведет его на что-нибудь дурное и неожиданное. В Турине под этим влиянием он завел знакомство с каким-то капуцином, грязным плутом, которого я не подпустил бы близко к себе. Он был еще тогда в более серьезном настроении; но вот он добыл себе (я уж не знаю как – украл или занял) мрачный костюм одного из Братства Смерти, – белое одеяние с закрытым стоячим капюшоном на голове, с двумя прорезами для глаз, в котором они сопровождают тела умерших в могилу. Никто не подозревал, что это он, потому что в этом костюме не отличишь герцога от водовоза. Все было хорошо, но у края могилы злой демон – его собственное выражение – опять подтолкнул его поднять свое адское «гоготанье», потом он сбросил с себя похоронное одеяние и с диким криком исчез за стенами кладбища. Его не преследовали. Кажется, тело, предаваемое погребению, принадлежало человеку весьма сомнительной репутации, так что в спасении его отчаивались и сами читавшие над ним монахи, и его, очевидно, приняли за самого духа тьмы. Только неделю спустя его узнал по голосу один из придворных герцога Савойского и, как человек благоразумный, не захотел поднимать истории с одним из членов моей свиты и предупредил меня об этом по секрету. Когда я стал выговаривать Перегрину, он выражал свое искреннее раскаяние в том, что оскорбил тело умершего; еще долго потом он мучился этим и даже отдал свои последние деньги его вдове.

Он принес свои извинения на отличном итальянском языке, которому так же быстро научился, как и немецкому, открывшему все это джентльмену, и тот обещал хранить секрет, что и исполнил. При этом Перегрин уверял меня, что монотонный обряд похорон вызвал в его уме воспоминания о домашних проповедях и пробудил сидящего в нем демона.

– Как давно это случилось, сэр?

– Около полутора лет тому назад.

– И как он себя вел с тех пор?

– Довольно хорошо. Это время он был занят более важной работой для меня, и благодаря знанию иностранных языков из него вышел прекрасный секретарь; а в бытность его при французском дворе, – самом опасном для молодого человека, – он вел себя очень хорошо. В нем нет расположения к разврату; но он должен быть занят, и когда серьезная работа не наполняет его жизнь, он непременно попадает в беду. Он довел себя до строгого, но вполне заслуженного выговора от принца Оранского за то, что делал гримасы знакомому молодому офицеру во время осмотра. Вся надежда на Бога, если только он останется со своим отцом, у которого понятия о невинной забаве не идут далее почесывания голов у своих свиней!

Что можно было сказать в ответ на это, кроме искренних пожеланий, чтобы послу удалось уговорить своего брата. М-рис Вудфорд думала, что будет лучше, если бы вместе с ним, для усиления его доводов, поехал и ее зять; но в конце концов было решено предоставить этот вопрос решению самой семьи, и д-р Вудфорд только написал майору Окшоту и самому молодому человеку.

Все ожидали с нетерпением результата, и через неделю, рано поутру, прежде ещё чем м-рис Вудфорд вышла из своей комнаты, у ворот дома остановились лошади сэра Перегрина и, как заметила Анна из своего окна, его сопровождала только прислуга.

– Да, – сказал он в сердцах доктору, – можно подумать, что в силу того, что брат мой постоянно питается саут-доунской бараниной, мозги его стали походить на те, которые заключаются в голове одного из его собственных баранов! Просто жалость берет смотреть на человека, готового погубить своего собственного сына и разбить свое сердце из-за строгого исполнения принципа!

– Неужто это так, сэр! Я ожидала, что на него произведет впечатление та перемена, которой вы добились в своем племяннике.

– Он вынес из этого только одно впечатление, что необходимо его скорее взять от меня. Гампширский ум не выносит заграничного воспитания. Старый кромвелианец убежден, что благовоспитанные светские манеры берут свое начало от самого Лукавого.

– Я понимаю, что здесь не могут понравиться придворные манеры Перегрина; я видела, как относился к нему наш добрый сосед, сэр Филипп Арчфильд; но хотя никакая сила не в состоянии сделать из него обстоятельного, провинциального юношу во вкусе его отца, все же он должен предпочесть светского молодого человека прежнему бесенку.

– Так я и говорил ему, но это было все равно, что обращаться к стене. Его долг, твердит он, воспитать своего наследника в угодной Богу простоте.

– Простота очень хороша, если начать с нее; но раз этого нет, к ней трудно возвратиться.

– Вот этого-то и не может понять мой брат. Тут ничего более не сделаешь и вся моя надежда на то, что вы, сэр, вместе с вашими дамами останетесь его друзьями и сделаете все зависящее от вас, чтобы жизнь была для него более сносною и чтобы он привык к терпению.

– Будьте уверены, сэр, мы сделаем, что можем; если бы я только мог ждать от этого большой пользы.

– Мой брат ценит вас больше, чем вы полагаете; а на вас, мистрис, бедный мальчик смотрит с самою живою признательностью. Даже его мать в выгоде от того, что он относится к вам с таким уважением. Перегрин стал тише и окружает ее таким вниманием, какого она еще не встречала со стороны других сыновей. Бедная женщина! Кажется, ей нравится это, и в то же время она не знает – как быть, считая это французскими манерами. Мне еще остается просить вас, достопочтенный сэр, об одном большом одолжении. Вы, конечно, видели моего негритенка Банси?

– Он был с вами в Оквуде семь лет тому назад.

– Совершенно верно.

Я взял бедняжку еще ребенком у голландского шкипера, крайне жестоко обходившегося с ним, и он вырос около меня и предан мне как собака; он чрезвычайно полезен не только как слуга; он стряпает не хуже французского метрдотеля, взбивает пеною шоколад и варит такой кофе, какого мне еще не случалось пробовать; к тому же он отличается удивительной честностью и готов положить свою жизнь за меня или за Перегрина. Мне ужасно будет трудно обойтись без него; но брать его с собою в такую холодную страну, как Московия, по словам одного знакомого мне в Лондоне врача, будет для него верною смертью. Я оставил бы его при Перри, но они и слышать не хотят об этом в Оквуде. С моей свояченицей чуть не делался припадок каждый раз, как она видела его в прошлый мой приезд, и, кроме того, я заметил, что в мое отсутствие прислуга всячески издевалась над бедным негритенком, едва кормили его остатками от своего стола, так что ему предстоит печальная доля, если я его оставлю в их власти. Я думал предложить его м-ру Эвелину в Сэз-Корт, где ему было бы хорошо; но Перегрин подал мне идею попросить вас, если бы вы по своей доброте согласились взять к себе бедного парня, то он мог бы иногда видеть его, что было бы ему большим утешением: и, кроме того, он не бесполезная обуза и стоит двух человек из обыкновенной прислуги.

Взять лишнего человека в дом не представляло такого затруднения в те времена, каким это может показаться теперь. В то время мужская прислуга преобладала по числу над женскою в каждой благосостоятельной семье, и один лишний человек в доме не составлял большой разницы для доктора, средства которого вполне позволяли это; но возник вопрос о жалованье.

Посол засмеялся.

– Жалованье, да что он будет с ним делать? Ведь он только невольник. Пища, одежда и кров – вот все, что ему нужно, и он будет вам верным и покорным слугой. Он понимает достаточно по-английски, чтобы исполнять ваши приказания, но не столько, чтобы болтать с прислугою.

Согласие последовало, и бедный Ганс должен был приехать в портсмутском дилижансе вместе с багажом Перегрина.

В продолжение семи лет Анна Вудфорд проводила день рождения с Люси Арчфильд и не могла отказаться и теперь, хотя ей очень не хотелось оставить одну м-рис Вудфорд, состояние здоровья которой внушало ей сильные опасения.

За Анной была прислана карета из Фиргама; она оставила больную в ее кресле у камина, с маленьким столом около нее, на котором был колокольчик, разрезанный апельсин, сухарная вода, Библия и молитвенник, никогда с нею не разлучавшиеся, а также шитье, которое еще служило развлечением для ее ослабевших пальцев. Доктор в промежутках своей работы в приходе, в своем кабинете и в саду, также обещал заглядывать к ней.

Вскоре после того кто-то тихо постучался в дверь и на ее ответ «войдите», Ганс, физиономия которого сияла улыбкой, впустил Перегрина Окшота, раскланявшегося по своему обыкновению на иностранный манер и просившего извинить его вторжение, «потому что в вашей доброте, мистрис, моя единственная надежда», – сказал он.

Он склонился на одно колено и поцеловал протянутую ему руку в то время, как она просила его говорить откровенно с нею.

– Я просто боюсь испугать вас, открывая вам единственный выход, который я вижу пред собой, чтобы помочь мне восторжествовать над преследующим меня демоном.

– Мой бедный…

– Называйте меня вашим мальчиком, как в то время, когда я был здесь семь лет тому назад. Позвольте мне сесть у ваших ног и выслушайте меня.

– Конечно, мой милый мальчик, – и она положила свою руку на его черные волосы. – Расскажи мне все, что у тебя на сердце.

– О, это не так легко, моя дорогая леди! Вы с мистрис Анной, как вы знаете, первые пробудили во мне сознание моего земного происхождения, но и после того бывали минуты, когда я сомневался в этом.

– Но, Перегрин, в твои годы уже нельзя верить в сказки старых нянек.

– Лучше быть эльфом, бездушным существом, чем игрушкою злого духа, осужденного на погибель, – воскликнул он с горечью.

– Ш-ш, ш-ш! – ты сам не знаешь, что говоришь?

– Я знаю слишком хорошо? Бывают времена, когда я всеми силами стремлюсь к добру, – да, когда небо открывается предо мною, – и я твердо решаюсь вести добрую жизнь; но опять после того наступают моменты неудержимого влечения к тому самому, что для меня было ненавистнее всего, и я не могу уже совладать с собою. О!..

В его голосе слышалось отчаяние, и он ухватился руками за свои длинные волосы.

– Св. Павел испытал то же самое, – сказала тихо м-рис Вудфорд.

– Кто избавит меня от этой смерти? Сколько раз в своих мучениях я повторял эти слова! И если верно говорил этот монах в Турине, что я похожу на Павла, когда он еще был Савлом, – то я никогда не получил истинного крещения! – воскликнул он с живостью.

– Это невозможно, Перегрин. Разве у вас не был капелланом м-р Горнкастль, когда ты родился? Да и я слышала от брата, что они оба с отцом твоим держались того же взгляда на крещение, что и наша церковь.

– И я так думал, но отец Джеронимо говорит, что в лучшем случае это было только еретическое крещение, и потому не вполне достигло цели.

– Не обращай на это внимания, Перегрин. Это одно искушение; он только старался совратить тебя.

– Вы не знаете, как сильно было это искушение, – сказал бедный юноша. – Если бы я только мог всему поверить, что делал отец Джеронимо, и поклониться его мадоннам и святым, то я мог бы надеяться на новую жизнь и бичевать свою плоть, – и он крепко сжал при этом зубы, – пока не осталось бы следа от моего демона.

– О, Перегрин, бичеванье тут не причем; все может сделать только одна благодать свыше, и она в тебе есть, что вполне доказывают эти высшие стремления твоего сердца.

– Знайте же, что если я буду продолжать жить, как теперь, то это благодать, если она и была во мне, будет совершенно уничтожена.

С каждым новым часом моей настоящей жизни, среди ее невозможной обстановки и скуки, я чувствую, как все более овладевает мною мой безумный характер! Иногда по вечерам я выбегаю из дому и произношу ужасные проклятия, прежде чем могу заставить себя высидеть спокойно этот бесконечный ужин. Я пугаю вас, но со мною бывает и хуже того.

– Это плохой способ выявить лучшую сторону своей натуры. О, если бы ты мог вместо проклятий произносить молитвы!

– Я не в силах молиться в Оквуде. Мой отец и м-р Горнкастль вышибают из меня всякую идею молитвы, и хотя я исполняю данное вам обещание, но это только одни слова без души.

– Я рада, что ты делаешь это. Пока я знаю, что ты поступаешь так, я все-таки буду верить, что добрый ангел восторжествует.

– Разве может восторжествовать во мне что иное, кроме ненависти и отвращения, пока я нахожусь в таком рабстве? Выслушайте, и вы сами увидите, – есть ли тут какая надежда на торжество доброго духа? Мы завтракаем чуть свет остатками вчерашней полусырой говядины и баранины. Если я прошу дать мне менее сырой кусок, мне выговаривают за избалованные французские вкусы; то же самое – с кисловатым, жидким пивом. Я знаю теперь, что вредно действовало на состояние моего духа, когда я был еще ребенком, и я избегаю всего этого, и пью чистую воду, подвергаясь насмешкам за мои французские манеры, потому что вино, видите ли, считается греховною роскошью, кроме как после обеда, а взбитый шоколад – изобретением самого сатаны. Приправкою к еде мне служат выговоры, доклады фермеров и рассказы об охотничьих похождениях Боба. Потом мой отец отправляется осматривать хозяйство, тащит меня с собою, и я должен стоять по колено в грязи, наблюдая за работою пахарей с плугом, пробуя рукою вонючую шерсть каждой овцы – достаточно ли она откормлена на убой, или созерцая быков и свиней и обмениваясь замечаниями с Томасом Боксом о видах на урожай. Мне говорят, что из меня никогда не выйдет настоящий сельский джентльмен, если я буду равнодушно относиться ко всем этим предметам. Я отвечаю, что вовсе не желаю быть им, тогда меня до того преследуют сравнениями с библейским Исавом, что я не в состоянии выносить звука этого имени.

– Но разве ты обязан всегда там проводить свое время?

– О, нет! Я могу идти на охоту с Бобом, – таким же приятным товарищем, как старый осел, или отправиться на охоту с борзыми в компании с сельскими олухами, которые считают меня французом и оставляют одного. Я могу также укрыться в своей комнате, откуда меня выгоняют по два раза в неделю горничные, с их ведрами и вениками, и сидеть там закутанным в меха от холода (кстати, когда увидят, меня называют за это неженкой), занимаясь чтением, как советовал мой дядя. Но что же вышло из этого. На мое несчастье как-то раз с каким-то вопросом ко мне вошел в комнату Боб и застал меня за чтением «Божественной комедии» Данте Алигьери и как раз попал на открытую гравюру, представляющую мучения в чистилище, Он, конечно, рассказал об этом, и тотчас же поднялись вопли, что я развращаю себя книгами папистов. Напрасно я уверял их, что их удивительный Джон Мильтон, – между прочим, единственный поэт, которого, кроме Стернгольда и Гопкинса, мой отец не считает совсем язычником, – любил и уважал Данте, и даже заимствовал из него. Все мои книги немедленно подвергаются безжалостной переборке кюре и цирюльником, и все не одобренное многоученым м-ром Горнкастлем, тотчас же поступает для растопки кухонной печи. Забавнее всего, что они оставили мне классиков, как будто Лукиан и Терренций были менее язычниками, чем великий флорентинец. Однако я подкупил судомойку, и мне удалось спасти почти в целости моего Данте и Буардо, но я осмеливаюсь читать их не иначе как при закрытой на замок двери.

М-рис Вудфорд вряд ли могла высказать сильное неодобрение такого непокорства, и она ограничилась вопросом, были ли у него другие развлечения.

– Как же, фехтованье с этим неповоротливым Робертом, деревянные руки которого совсем не поддаются этому благородному искусству. Но это уже послеобеденная работа. Раньше предстоит поглотить Целую гору полусырого мяса; потом м-р Горнкастль с моим отцом начнут обсуждать то, что они называют новостями. Хорошо, если еще Тому-констеблю удалось поймать какую-нибудь жалкую тварь с хворостом – это материал на целую неделю, почти не хуже цены откормленной баранины в Портсмуте.

В свое время мой отец с священником начнут дремать над кружками с элем, а мы с Робертом отправляемся тем временем по своим делам до сумерек, пока не зазвонит колокол к вечерней молитве и толкованию Библии. Я не хочу огорчать вас, моя дорогая леди, но я должен сознаться, что они заставляют меня сожалеть о тех временах, когда я был непокорным бесенком, равнодушным к розгам и без всякого признака самоуважения.

– Я рада, что у тебя теперь есть хотя признаки самоуважения, а может быть, и уважение к чему-нибудь высшему.

– Я никогда не мог поверить, чтобы служители Неба должны быть сделаны из одной скуки. А за эти семь лет проповеди м-ра Горнкастля не изменились, – еще, пожалуй, стали положительнее.

– Я вижу, что все это для тебя, привыкшего к заграничной придворной жизни и интересующегося крупными делами, должно быть большим испытанием, мой бедный Перегрин; но что же я могу сказать, как только просить тебя быть терпеливее и постараться приобрести доверие твоего отца, чтобы он мог предоставить тебе большую свободу. Ведь кажется ты сам говорил, что благодаря твоему вниманию жизнь твоей матери сделалась счастливее.

Перегрин засмеялся.

– Моя мать? Она, во всю свою жизнь, ничего не видела, кроме оскорблений и все непохожее на это кажется ей неестественным. Я полагаю, что она в таком же страхе от моего внимания, как прежде была от моих шалостей, и я убежден, что в глубине души она все еще считает меня оборотнем. Нет, мистрис Вудфорд, есть только один путь спасти меня!

– Дядя уже просил дозволения твоего отца, чтобы взять тебя к себе.

– Знаю, знаю это. Но если это было невозможно раньше, то теперь, с открытием у меня Данте, и думать нечего об этом. Есть путь лучше этого. Отдайте мне доброго ангела, всегда охранявшего меня. Отдайте мне м-рис Анну!

– Анну, мою Анну! – воскликнула в смятении м-рис Вудфорд. – О, Перегрин, это невозможно.

– Я знал, что таково будет ваше первое слово, – сказал Перегрин, – но истинно говорю вам, я бы не решился просить вас об этом, если бы не был уверен, что с ней я стану совсем другим человеком и что ей нечего бояться того зла, которое скрывается во мне и которое исчезает при ее приближении.

– О, Перегрин! тебе кажется так теперь; но ни один человек не может отвечать за себя. Кроме того, мое дитя не подходит к вашему положению. Твой отец имел бы полное право негодовать, если бы мы воспользовались твоею привязанностью и стали поощрять такой союз, на который он никогда не согласится.

– Я скажу вам… я скажу вам все… мне грозит окончательная погибель, если отец поступит со мною по своей воле. Я знаю, чего он добивается. Он только ждет моего совершеннолетия (это будет на Иванов день и ровно год со дня смерти бедного Оливера и никто более меня не оплакивает его) и тогда он хочет женить меня на Марте Броунинг.

– Тем менее осуществимо твое намерение.

– Слушайте, выслушайте меня только. Еще когда мы были детьми, один вид постного лица Марты Броунинг, – здесь Перегрин вытянул свою собственную физиономию, ее несочувствие ко всякой забаве, ее вытянутая, как палка, фигура – все это наводило меня на самые злобные проделки. И теперь, не говоря уже о рябинах, покрывающих ее страшное лицо так, что она безобразна, как Алекто, – она самая суровая из пуританок. Могу вас уверить, что, по ее мнению, в нашем доме царит греховная распущенность! Если она может выжать из себя какой-нибудь текст священного писания и написать свое имя такими же длинными, сухопарыми буквами, как она сама, то в этом заключается все ее образование, за исключением маринованья, соленья, шитья и глаженья, – единственные искусства, которые она не признает греховными. Если уж для меня предназначается такое помело, то уж лучше бы мне сразу улететь на нем на шабаш ведьм на Брокень, чем томиться с ним всю жизнь.

– Мне не думается, чтобы она пошла за тебя.

– Тщетная надежда. Она воспитана в предположении, что один из нас предназначен ей, и она пойдет за меня без возражения, даже если б я был самим Вельзевулом с хвостом и рогами! Она уже посматривает на меня своими зелеными глазами и считает меня своею собственностью.

– Ты не должен так говорить. Если у твоего отца и существует такое намерение, то будет недостойно с нашей стороны помогать тебе в противодействии ему.

– Но он еще не высказывал его. Я только знаю об этом от моей матери и брата; и если бы я объявил ранее, что я уже сделал предложение благорожденной и образованной молодой девице, то он бы ничего не мог сказать против этого; и это спасло бы меня от невыносимого бедствия. Хотя не в одном этом заключается мое главное побуждение. Я уже любил м-рис Анну всем моим сердцем с тех пор, как присутствие ее, когда я лежал у вас больной, озарило меня точно небесным светом. Она обладает тою же силою, как и вы, укрощать сидящего во мне злого демона. С ней, как и с вами, я делаюсь другим человеком. В этом моя единственная надежда! Дайте мне эту надежду, и я в состоянии буду вынести все… О! что я наделал? я сказал лишнее?

Его долгая исповедь, даже если б она была и не такого потрясающего содержания, оказалась не по силам больной, и все мелькнувшие в ее уме мысли о предстоящих трудностях и осложнениях, а также как ответить ему сейчас, сильно подействовали на м-рис Вудфорд. Лицо ее покрылось смертною бледностью, и дыхание сделалось затруднительным, так что Перегрин в ужасе бросился разыскивать прислугу с криком, что их госпоже дурно.

Доктор в испуге вышел из своего кабинета, и весь дом, видимо, растерялся в отсутствии Анны, всегда незаменимой в таких случаях. Перегрин еще оставался здесь некоторое время, полный раскаяния и в совершенном отчаянии, предлагая съездить за нею или за врачом, и наконец остановился на последнем намерении, отчасти подвигнутый к тому старой кухаркой, его давнишним врагом.

– Не лучше? Нет, сэр… не ваша вина, конечно. Перепугали вы ее до смерти!

Не вступая в прения с старухой, Перегрин вскочил на лошадь и помчался в Портсмут; он возвратился поздно, когда м-рис Вудфорд была уже в постели и Анна находилась около нее. Ей было несколько лучше, но она чувствовала еще большую слабость, и он сознавал, что теперь было не время для возобновления утреннего разговора, если бы даже ему и не нужно было спешить домой. Поездка за доктором была довольно уважительной причиной, чтобы опоздать к вечерней молитве и поучению, но он заметил при этом недоверчивые взгляды, сильно раздражавшие его.

Возвращение Анны принесло м-рис Вудфорд более пользы, чем посещение врача, хотя первая и не подозревала, какими опасными симптомами были такие обмороки и следующий за ними упадок сил. Ночью, лежа с открытыми глазами в постели, м-рис Вудфорд заметила, что дочь ее была беспокойна и чем-то расстроена и спросила ее о причине, а также как она провела время в гостях.

– Но вы не любите, когда я говорю об этих вещах.

– Скажи мне все, что у тебя на сердце, дитя мое.

Она сразу высказала ей все, с откровенностью обыкновенно сдержанной натуры. «Молодая» в этот день была особенно капризна и своенравна, может быть, от зависти, что Люси была героинею дня, и, кроме того, мучилась простудой, не дозволявшей ей выходить из дому; можно было представить себе, до чего она доводила всех своими причудами, капризами и жалобами, так что весь день был испорчен. Люси не могла ни на одну минуту поговорить со своей подругой без того, чтобы та не прерывала ее жалобами на равнодушие и невнимательность.

Жалобы на дурное обращение леди Арчфильд, как молодая жена называла самые легкие стеснения в заботах об ее собственном здоровье, были главною темою разговоров невестки, кроме ее нарядов, болезней и подобающем с ней обхождении.

И даже молодой м-р Арчфильд, усаживая свою старинную подругу в карету, должен был сознаться ей, что он совсем потерял голову. Его мать, конечно, желала ей добра, но она не принимала в расчет ее воспитания, и его жена – что он мог сделать для нее. Она только мучила себя и всех окружающих.

Даже если бы и согласился на это его отец, она совершенно не годилась бы в хозяйки своего собственного дома; и бедному Чарльзу только оставалось проклинать ее опекунов, не имевших понятия о том, как следует воспитывать молодую женщину. Это хуже, чем плохо обученная собака.

М-рис Вудфорд, выслушав все это, была сильно огорчена, и не только за своих знакомых.

– Но, мое дорогое дитя, – сказала она, – ты не должна допускать таких откровенностей с его стороны. Они очень опасны, когда касаются женатых людей.

– Все это произошло в несколько мгновений, мама, и я не могла его остановить. Он так несчастен, – и в голосе Анны слышались слезы.

– Тем более нет причин не слушать о том, в чем он сам скоро будет раскаиваться. Если бы он не был так молод, то было бы уже совсем непростительно и неразумно с его стороны рассказывать о неприятностях и беспокойствах, с которыми часто бывают соединены первые года брачной жизни. Мне очень жаль бедного юношу, который не мыслит ничего дурного, поверяя все это подруге своих детских игр; но он не имеет права говорить так о своей жене, особенно молодой девушке, слишком неопытной, чтобы помочь ему советом. Если он повторит это в другой раз, обещай мне, что ты заставишь его замолчать, хотя бы пришлось прямо сказать ему об этом.

– Я обещаю! – сказала Анна, едва сдерживая слезы и подняв голову с подушки. – Я ни за что не поеду больше в Фиргам, пока там этот лейтенант Седли Арчфильд. Если это военные манеры, то я не могу выносить их. Он особенно низок и отвратителен, когда нападает на мастера Окшота.

– Я полагаю, многие делают то же самое, дитя мое, и он часто дает к этому повод, – добавила м-рис Вудфорд, – не особенно довольная такою горячею защитой.

– Он, во всяком случае, лучше Седли Арчфильда, – сказала девушка. – Он никогда не позволяет себе таких нахальных любезностей, как тот, когда он встретил меня одну в прихожей, и я должна была отбиваться от поцелуя; к счастью, в это время сошел с лестницы незамеченный им м-р Арчфильд-Чарли и закричал: «Я попрошу вас вести себя приличнее с леди в доме моего отца».

– Тут вопрос не столько касается происхождения, сколько женского достоинства и скромности. Я надеюсь, он скоро уедет.

– Я боюсь, что нет, мама; я слышала, что армия собирается в Портсмуте, под командою герцога Бервика.

– Ну так, пожалуй и к лучшему, что тебе придется сидеть дома со мной. Ну, спокойной ночи. Спи спокойно и не думай больше об этих невзгодах.

Тем не менее, дочь и мать долго не могли заснуть в эту ночь. Дочь испытывала волнение вследствие возбужденного чувства женского тщеславия, хотя и грубо польщенного. Она была скромной, благоразумной девушкой, с хорошими правилами и большой сдержанностью, но она не могла оставаться совершенно равнодушной, когда прохожие на улицах Портсмута поворачивали головы и засматривались на нее, хотя все это имело свою неприятную сторону, но все же льстило ее женскому тщеславию.

Кроме того, она страдала за Арчфильдов. Старшие могли теперь обвинять себя; но чем же был виноват бедный Чарльз, которого они так необдуманно связали на всю жизнь с созданием, не умевшим ценить его; еще тяжелее было слушать выговоры за его доверие, когда тут ничего не предполагалось дурного – и она даже покраснела от мысли при этом.

Может быть, м-рис Вудфорд угадала эти мысли, потому что она не спала всю ночь, раздумывая о тех опасностях, которые угрожали ее дочери, и на утро не могла сойти вниз. Ей сообщили, что днем приезжал мастер Перегрин Окшот узнать о ее здоровье, и она не удивилась, когда вскоре после того к ней пришел ее брат. В то время между сословиями дворянства и духовенства лежала еще достаточно глубокая пропасть, чтобы затеваемый брак мог казаться мезальянсом, и д-р Вудфорд отчасти с недовольным видом сообщил ей о настоятельных просьбах Перегрина руки ее дочери.

– Бедный мальчик! – сказала м-рис Вудфорд, – это большое несчастье. Ты, конечно, воспретил ему говорить об этом.

– Я сказал ему, что мне трудно представить себе, как он мог обратиться к нам с таким предложением, не заручившись согласием его отца. Он, по-видимому, надеялся, что, получив благоприятный ответ, он потом вынудил бы его дать согласие, не замечая, как все это вышло бы неблаговидно, и как должно было раздражить майора.

– Тем более, что майор желает передать ему Марту Броунинг, невесту покойного Оливера.

– Он не сказал мне этого.

М-рис Вудфорд передала ему все рассказанное ей Перегрином.

– Несчастный майор, – заметил при этом д-р Вудфорд, – все его обращение с сыном как будто направлено к тому, чтобы свести его с ума. Но даже если бы он и дал свое согласие, то вряд ли Перегрин был желанным мужем для нашей девочки.

– Конечно нет, как мне ни жаль его! Хотя, если бы она и отвечала на его любовь, – чего, к счастью, не существует, – то я, пожалуй не решилась бы воспрепятствовать этому браку, ввиду того, что она могла быть орудием Провидения, избранным для его спасения.

– Он уверял меня, что никогда не обращался к ней с этим предложением.

– И я надеюсь, никогда не обратится. Хотя и не похоже на то, чтобы она могла полюбить его, но она относится к нему дружелюбнее других. В натуре моего ребенка есть доля честолюбия, под влиянием которого она может стремиться к высшему положению в свете. Ввиду этой, а также и других причин, мы должны, мой добрый брат, постараться найти другой приют для моего ребенка, когда меня не станет. Не смотри на меня так; ты знаешь не хуже меня, что вряд ли я увижу весну, и я хочу воспользоваться этим случаем, чтобы поговорить с тобою о моей дорогой дочери. Конечно, ты был бы самым нежным отцом для нее, и я была бы рада оставить ее с тобой, чтобы она заботилась о тебе, по обстоятельства так сложились, что она не может остаться здесь без материнского надзора. Теперь, благодаря моей болезни, она должна проводить все свое время около меня; но что будет, когда меня не станет?

– Она вполне хорошая и скромная девушка.

– Хорошая и разумная, но велика ли ее опытность? С одной стороны, этот мастер Окшот, с его безумным характером, и я не знаю, на что он может решиться, доведенный до полного отчаяния своим отцом: а это уединенное место и море близко.

– Леди Арчфильд с удовольствием возьмет ее к себе.

М-рис Вудфорд тут передала ему рассказ Анны о нахальном поступке Седли, но д-р не придал этому большого значения, не предполагая, чтобы его полк был переведен на стоянку по соседству; тогда м-рис Вудфорд, с крайней неохотой, сообщила все неудобства ее положения в доме между глупенькой молодой женой и старинным товарищем ее детских игр.

– Еще что? – сказал д-р, всплеснув руками. – Я никогда не думал, чтобы скромная молодая девица могла доставить столько хлопот, но я полагаю, что причиною этому красивое личико. Уже три опасности! Что же ты предлагаешь?

– Я желала бы поместить ее в доме какой-нибудь доброй и благочестивой леди, которая заботилась бы о ней и потом выдала бы ее замуж.

Такова была, как ты знаешь, и моя девичья жизнь, и я была очень счастлива в семействе леди Синднич, пока я не познакомилась с твоим покойным братом, и тогда началось для меня еще большее счастье. В первый же день, как только буду в силах, я напишу своим старым друзьям, м-рис Эвелин и м-рис Пепс, а также м-рис Элеонор Уоль, которая, я слышала, вышла за сэра Теофиля Огльторпа, и ради нашей прежней дружбы возьмет к себе мою дочь. Она доброе, простодушное существо, ирландка по происхождению и, наверное, будет беречь ее.

В этом плане не было ничего унизительного. Большая часть дам высшего общества держали тогда при себе молодых девиц из духовного звания или из среды образованной буржуазии в качестве компаньонок, гувернанток, а то и камер – фрау, смотря как случалось. Их не путали с прислугой, они участвовали в разных домашних удовольствиях и потом выходили замуж в своей среде; конечно, их положение изменялось в зависимости от нрава хозяйки дома, начиная с доверенного ее друга и кончая домашней рабыней.

Д-р Вудфорд не имел причин возражать своей сестре, но ему было тяжело после восьми лет лишиться общества своей племянницы и перейти к прежней холостой жизни; хотя он сознался при этом, что ему было не по силам уберечь красивую молодую девушку от грозивших ей опасностей; и с глубоким вздохом в конце концов он должен был согласиться с мнением ее матери, которое всегда ценил очень высоко.

Письма были написаны и в свое время на них были получены весьма любезные ответы. М-рис Эвелин предлагала, чтобы молодая девица приехала к ней и оставалась у нее, пока откроется подходящее место; а леди Огльторп, добродушная ирландка, весьма преданная королеве, обещалась при первом случае поговорить с самим королем или с принцессой Анной о дочери храброго капитана Вудфорда. В течение года могла открыться вакансия в детской, в Вайтголе или в Кокните[17], это уже превосходило желания м-рис Вудфорд. Она скорее поместила бы свою дочь в дом какой-нибудь семейной дамы; но она знала, что ее старая приятельница иногда любила обещать более, чем могла исполнить. Она не говорила подробно об этом своей дочери и сообщила ей только, что знакомые добрые дамы обещали позаботиться о ней и найти ей место. Анна была поражена, что мать уже хлопотала об устройстве ее судьбы, и не расспрашивала ее.

Охватившее ее вскоре затем сознание, что мать ее уже близка к могиле, совершенно убило ее; она старалась не думать об этом, не допускала мысли о такой утрате. Но в глубине ее души таилось чувство, что уж если такое горе неизбежно, то для нее тяжелее всего было бы остаться в Порчестере… а там, сколько могло быть блестящих шансов для крестной короля, для дочери чуть не дворянина.

Услышав как-то, что майор Окшот справлялся о ее здоровье у ворот их дома, м-рис Вудфорд просила его зайти.

Он вошел, ступая осторожно своими тяжелыми сапогами.

– Я огорчен видеть вас в таком положении, – сказал он в то время, как она протянула ему свою исхудалую руку. – Может быть, вы чувствуете потребность духовного утешения? Бывают минуты, когда наши нужды заставляют нас забывать о разнице в формах и обрядах.

– Мне дорога молитва добрых людей, – сказала м-рис Вудфорд, – но, говоря правду, я не это имела в виду, когда просила вас зайти ко мне.

Он был, видимо, разочарован, потому что только хотел было вынуть из кармана маленькую переплетенную в черное Библию, рубец на переплете которой ясно говорил, что она не раз сопутствовала ему в битвах; может быть, из желания угодить ему, а также и ради духовного единения, она попросила его прочесть из священного писания и помолиться вместе с ней.

При всей своей наружной нетерпимости, он был в душе искренне благочестивый человек, и потому в молитве его не было ничего такого, к чему бы она не могла присоединиться хотя и была членом епископальной церкви; но прежде чем он поднялся с колен, она сказала: – Еще одну молитву за вашего сына, сэр.

Он произнес несколько слов горячей молитвы о заблудшей овце; на глазах старика блеснула слеза, а она плакала; потом он сказал: – О, мистрис! сколько я молился за моего бедного мальчика!

– Я уверена в этом, сэр. Я знаю, что вы чувствуете глубокую любовь отца, и вот почему я, умирающая женщина, хотела поговорить с вами.

– И я с радостью выслушаю вас, потому что вы были всегда добры к нему и сделали для него больше добра, если это возможно для такого неисправимого, чем кто-нибудь другой.

– Кроме его дяди, – сказала м-рис Вудфорд. – Я боюсь, что слова будут напрасны, если я скажу, что, по моему мнению, единственная надежда сделать из него хорошего, полезного человека, утешение для вас, вместо источника одних горестей, это – послать его к сэру Перегрину.

– Это невозможно. Мой брат не выполнил условия, на котором я доверил ему мальчика; он ввел его в светское и развращенное общество, вследствие чего ему стали противны строгие и благочестивые обычаи его семьи, и кроме того повез его в папистские страны, где он заразился всяким нечестием.

М-рис Вудфорд вздохнула, и всякая надежда на успех покинула ее.

– Я понимаю ваш взгляд, сэр. Но, может быть, я не ошибусь, сказав, что трудно найти достаточно занятий для молодого человека, чтобы отвлечь его от всяких искушений в таком именье, где сам хозяин еще вполне бодр и деятелен.

– Защита от искушения должна исходить от самого себя, – отвечал майор, – но я согласен с вами, и когда ему минет двадцать один год, он, как я надеюсь, вступит в брак с своей кузиной, благочестивой и добродетельной молодой девушкой, и будет управлять ею имением, которое еще больше моего.

– Но если… этот брак противен ему, разве это поведет к их обоюдному счастью?

– Мальчик жаловался вам? Ничего, я не обвиняю вас. Вы всегда были его лучшим другом; но он должен знать, что это дело касается его и моей собственной чести. Правда, м-рис Марта не походит на придворных красавиц, которыми он, к своему несчастью, привык восхищаться, но тут я только помышляю об его истинной пользе. «Слава обманчива, и красота преходяща».

– Совершенно верно, сэр; но позвольте мне только сказать одно, – я ужасно боюсь, что молодые люди плохо выносят стеснение.

– То есть, что они не хотят склонить свою гордую голову под ярмо.

– О, сэр! но с другой стороны, – «отцы, не раздражайте детей своих». Простите меня, сэр; я говорю только из одной дружбы к вашему сыну и из опасения, чтобы излишняя, в его глазах, строгость не довела его до какой-нибудь крайности, могущей сильно огорчить вас.

– Извинений с вашей стороны совершенно не требуется. Я благодарю вас за участие в нем и за ваши откровенные слова. Я могу действовать только по своему разумению, насколько оно мне доступно.

– И мы вполне соглашаемся в нашей общей молитве за него, – сказала м-рис Вудфорд.

Тут они расстались, пожелав друг другу Божьего благословения. М-рис Вудфорд одинаково жалела и отца, и непокорного сына, для которого она сделала все, что могла.

Это было ее последним свиданием со знакомыми. Начались восточные мартовские ветры и неожиданно последовал ее конец, так что она даже не успела проститься с своими близкими. Когда ее положили на маленьком кладбище за стенами замка, никто не проявил такой ужасной печали, как Перегрин Окшот, оставшийся, здесь после того, как доктор увел домой свою племянницу и его видели лежащего в слезах на ее могиле.

Но Седли Арчфильд, полк которого все-таки был прислан в Портсмут, рассказывал про него, что на другой день после похорон он присутствовал на петушином бою, а после того участвовал (хотя и не пил сам) в офицерской попойке, в одной из таверн, потешая публику иностранными песнями, фокусами и разными штуками.

Последний удар обрушился на Анну Вудфорд так неожиданно, что несколько дней она ходила как во сне. В первый день к ней приехала леди Арчфильд и обошлась с ней совсем по-матерински, Люси также бывала у нее, насколько то позволяла «молодая», которая в это время чувствовала себя настолько подурневшей, чтобы оскорбляться на всякое внимание, оказываемое кому-нибудь другому. Она даже стала ревновать Люси к ней, из-за чего у нее произошла ссора с мужем; и ее свекровь, как ни тяжело это было для нее, должна была согласиться, что лучше, если Анна будет реже видеться с ними.

Анна чувствовала себя столь одинокой и забытой, что с нетерпением ожидала минуты, когда покинет это место. Она очень любила своего дядю, но он был настолько поглощен приходской работой, своими книгами и обширной перепиской о церковных делах, что совсем мало бывал в ее обществе. Немудрено, что лишенная матери, поглощавшей все ее внимание и любовь, отрезанная от Арчфильдов, она почувствовала в себе стремление в Лондон, к королевскому двору, казавшемуся ей настоящим, ее обществом. Она написала письма, как наказывала ей мать, и с нетерпением ожидала на них ответа, чувствуя, что предпочла бы что угодно своему настоящему одиночеству.

Ответы пришли в свое время. М-рис Эвелин обещала найти добрую, благочестивую леди, которая бы согласилась принять Анну в свое семейство; письмо леди Огльторп заключало более неопределенные обещания места в высших сферах, под влиянием которых сильно разыгрывалось воображение Анны в те долгие часы, которые в период строгого траура она должна была проводить, по принятому обычаю, в полном уединении.

Между тем, наступила весна знаменательного 1688 г. (бегство Якова II), когда такая опасность грозила Англиканской церкви, и доктор поэтому редко бывал дома; в это же время до него доносились весьма неутешительные слухи о Перегрине Окшоте. Ненависть, с которою смотрела на него окрестная молодежь, благодаря его иностранным манерам, еще не представляла большого зла, но доктор подозревал, что его злой язык способствовал этому не менее его светских манер.

По слухам, его отец был крайне недоволен им, потому что он открыто объявил, что ему противны строгие домашние порядки, и пропадал целыми днями, предаваясь, как предполагали, всяким излишествам и разврату. Так как его редко видели в обществе молодых сельских дворян, то казалось вероятным, что он нашел себе самого низкого сорта товарищей в Портсмуте. Кроме того, в своем необдуманном разговоре он постоянно оскорблял чувства отца, державшегося партии Вигов. Он говорил с увлечением о пышности Людовика XIV и открыто высказывал свои взгляды, что величие нации было лучше обеспечено таким королем, который не нуждался в советах народа или парламента, – «этого собрания бессмысленных болтунов», как он будто бы выразился о Палате Общин.

Он расточал похвалы красоте и грации королевы Марии-Беатриче и насмехался над этою «высохшею Орлеанскою палкою», как он называл человека, в котором видели все свои надежды протестанты; он не стеснялся даже заявлять, что папство, как религия, более подходит благовоспитанному джентльмену, чем вера Вигов, с ее томительной скукой и нытьем. Никто не мог сказать, насколько все это высказывалось серьезно или просто говорилось ради одного противоречия, особенно направленного против его отца, бывшего в постоянном раздражении на сына, с которым он не в силах был справиться.

В самом разгаре негодования, возбужденного между местными судьями по поводу незаконного изгнания их лорда-лейтенанта графа Гейнсборо и замены его молодым герцогом Бервиком, Перегрин стал расхваливать этого юношу, которого он видел несколько раз. Когда никто из местных дворян не поехал с визитом к нежеланному пришельцу, при его вступлении в должность Портсмутского губернатора, только один Перегрин был у него и обедал с ним. Трудно было описать гнев и стыд, испытываемые майором, из-за общения его сына с человеком, которого, по его происхождению и религии, он считал исчадием самого ада. Но Перегрин преспокойно отвечал ему, что он видел не много протестантов, которые бы могли сравниться с герцогом Бервиком.

Весна 1688 г. была беспокойным временем. Как громовой удар разразилось над священниками государственной церкви повеление о прочтении с церковных кафедр Королевской декларации об индульгенции. Англиканская церковь была спокойна только в течение двадцати восьми лет, теперь, при таком неконституционном захвате прерогативы, она отдалась на жертву католикам и, с другой стороны, – диссентерам; хотя последние и сознавали, что индульгенция была только замаскированным наступлением Рима, и потому она не возбуждала их сочувствия. Все равно, как говорил м-р Горнкастль, им предстояло быть следующими жертвами, и он так же твердо решился, как и д-р Вудфорд, не читать индульгенции в своей церкви; для последнего, конечно, закрывалась при этом всякая дорога к повышению.

Везде на расхват читались письма с известиями.

Стоявший во главе епархии епископ Мю не принимал участия в петиции, поданной королю другими; но арест престарелого Кена, оставившего такую хорошую память между жителями Гампшира, когда он еще был каноником Винчестера, еще свежие воспоминания о так называемых кровавых ассизах Джеффриса, о казни Алисы Лапль – все это сильно возбуждало умы.

В это время пришло известие, что у короля родился сын, тотчас же окрещенный по католическому обряду, чем Яков II предполагал окончательно закрепить оковы, наложенные на страну Римом, отстраняя в то же время от права на престол свою старшую сестру. Верные церкви люди, подобные Арчфильдам, все еще не теряли надежды, припоминая, сколько уже умерло младенцев в королевском семействе; но в Оквуде майор и его капеллан покачивали головами и толковали о грехах, к великому негодованию Перегрина, утверждавшего, что королева – ангел и что Виги только подозревают других в своих же собственных хитростях.

Майор был вне себя, и дело дошло почти до открытой вражды между ним и его сыном; однако Перегрин все еще продолжал жить дома, и ходили упорные слухи, что с наступлением его совершеннолетия и с окончанием срока траура по его брату, он будет обвенчан с м-рис Мартой Броунинг и станет жить особым домом в Эмсворте.

При таких обстоятельствах д-р Вудфорд с немалым удовольствием сказал своей племяннице:

– Дитя мое, получено прекрасное для тебя предложение. Леди Гассель, которую ты знаешь, возвратилась в Страттон; она слышала о тебе у леди Майлдмей. Ее старшая дочь только что вышла замуж и ей нужна компаньонка для второй; ей рассказывали, что ты говоришь по-французски и итальянски и вообще, что ты хорошо образована. Тебе, кажется, не особенно нравится это предложение?

– Но, сэр, если я поступлю в такое семейство, это не повредит вашим шансам на повышение при дворе?

– Не думай об этом, дитя мое.

– Кроме того, так как уже было письмо от леди Огльторп, пожалуй, будет не совсем удобно взять другое место до получения ее вторичного извещения.

– Ты думаешь так, Анна. Но дом леди Россель будет для тебя безопаснее придворной жизни.

Анна знала это, но ее подавляло воспоминание об осиротелом доме. Там будет, пожалуй, так же скучно, как в Оквуде, тогда как при дворе ее, может быть, ожидает повышение.

Но она только сказала:

– Моя мать желала, чтобы я обратилась к леди Огльторп.

– Это правда, дитя мое. Но мне думается, что если бы при ней пришло приглашение от леди Россель, то она с радостью бы приняла его.

То же самое говорил тайный голос и в душе самой девушки, но она не послушалась его.

– Может быть, сэр, – сказала она, – если бы уже не было другого предложения. Это семья Вигов, кажется?

– Такая семья лучше, чем паписты, – отвечал доктор. – Мне говорят, что леди Россель совсем святая. Следует ли сказать правду?

Анна вспомнила при этом об Оквуде, и идея святой не показалась ей привлекательной.

– Как скоро нужно послать ответ? – спросила она.

– Кажется, она желает, чтобы ты встретила ее в Винчестере на следующей неделе, и если ты понравишься ей, то можешь ехать вместе с нею в Страттон.

Доктор надеялся, что леди Огльторп не будет иметь успеха в своем ходатайстве; но еще до истечения недели от нее было получено формальное извещение о назначении Анны Якобины Вудфорд одной из нянек к его высочеству принцу Вельскому, так как его величество изволил вспомнить о заслугах ее отца и что он крестил ее.

«Если вашим родным покажется, что это назначение ниже вас, – писала леди Огльторп, – то вы еще можете отклонить его».

– О, нет, я ни за что не отклоню его! – воскликнула Анна. – Я ведь не могу это сделать, сэр?

– Леди Огльторп говорит, что можешь, – отвечал доктор; – и что до меня, племянница, то я предпочитаю должность гувернантки няньке.

– Но ведь это к принцу! – сказала Анна. – Это начало чего-нибудь лучшего.

– Но в чем может заключаться это лучшее? – вот вопрос, – сказал ее дядя. – Я не буду стеснять тебя, дитя мое, потому что ходатайство этой придворной дамы было сделано по желанию твоей матери, которая хорошо ее знала; но что до меня, то я чувствовал бы себя спокойнее, если бы ты находилась в другом месте, где менее искушений.

– Двор теперь совершенно не похож на то, каким он был при покойном короле, – защищалась Анна.

– В некоторых отношениях это так; но, с другой стороны, главная опасность его в самой религии, которая бы должна очистить его.

– О, не бойтесь, дядюшка, ничто не заставит меня сделаться паписткой.

– Не будь слишком уверена, Анна. Те, которые сами идут на искушение, иногда оказываются без поддержки.

– Право, сэр, я не думаю, чтобы моя мать могла наметить для меня такую дорогу, которая привела бы меня к искушению.

– Конечно, Анна, как я уже говорил, я не могу препятствовать твоему выбору; мать твоя просила о покровительстве леди Огльторп, но в то же время я убежден, что если бы ей предоставлен был выбор, она остановилась бы на пути, менее опасном и более скромном.

– Но милый дядюшка, – продолжала все еще защищать свой выбор девушка, – подумайте, как могут пострадать ваши собственные шансы на повышение, когда узнают, что вы предпочли поместить меня у вдовы лорда Росселя[18], а не у королевы.

– Это нисколько не должно повлиять на твой выбор. Я не верю, чтобы кто-либо из истинных друзей нашей протестантской церкви встретил покровительство со стороны его величества; пока сам архиепископ и мой праведный друг, епископ Батский, подвергаются гонениям, мне стыдно было бы подумать о личном возвышении. Брось думать об этом, дитя мое.

– Но это только из любви к вам, дорогой дядя.

– Я знаю это, дитя. Я не сержусь на тебя; только ты сперва подумай и помолись – почта уходит еще только завтра.

Она много думала, но только совсем не то, что предполагал ее дядя. Пред глазами ее проносились воспоминания добродушных принцесс, высоких зал, освещенных восковыми свечами, блестящих костюмов – тех времен, когда она еще был в Чельзи[19], а не в тихом Винчестере.

Она искренне любила своего дядю, и что бы он ни говорил, ей от души хотелось содействовать его повышению, и его самоотречение только усиливало ее желание похлопотать за него; несмотря на скромный характер ее будущей должности при дворе, она надеялась обратить на себя внимание принцессы Анны и с самоуверенностью молодости, уже мечтала, что ей удастся подняться выше и добыть всякие милости и почести своим друзьям. Ее дядю сделают епископом Чарльза – пэром (подумать только что его жена будет обязана пасторской племяннице), Люси она найдет отличного мужа, и даже бедный Перегрин получит такое назначение, которому бы не воспротивился его отец. Она была обязана воспользоваться представлявшимся случаем; кроме того, разве преданность ее крестному отцу – королю допускала возможность отказа с ее стороны; и ее мать, когда она писала леди Огльторп, наверное, имела в виду нечто подобное. При этом все-таки она не была совершенно отрезана от своего дяди, состоявшего королевским капелланом. Это последнее соображение еще несколько утешало доброго доктора, когда он увидел, что ее выбор был окончательно сделан; и он позаботился насчет ее путешествия в столицу, вместе с леди Ворзли из Гаткомба, с которою она должна была встретиться 1 июля в Соутгамптоне.

В ожидании отъезда, доктор приложил с своей стороны все усилия, чтобы подготовить свою племянницу для борьбы против соблазнов католицизма, которые наверняка ожидали ее. Леди Огльторп и другие знакомые дамы уверяли его, что леди Повис и леди Стрикланд строго следили за тем, чтобы оградить от всякого зла находящуюся в их ведении детскую маленького принца; но он главным образом боялся вредных католических влияний, и Анна, с своей стороны готовая на борьбу, охотно слушала его наставления. Ей предстояло теперь позаботиться об удобствах дяди в ее отсутствие и закупить разные необходимые мелочи по хозяйству, которые откладывались раньше, а также разные необходимые вещи для ее путешествия; хотя главные заботы об ее туалете предоставлялись ее покровительнице. Поэтому дядя отправился с нею для покупок в Портсмут, и сам сопровождал ее по разным лавкам, так как улицы торгового города не были безопасны для молодой девушки без провожатого; он вооружился при этом книгою; которою развлекался в то время, как она выбирала в лавках разные хозяйственные принадлежности, а также перчатки и платки для себя.

Они обедали за общим столом в гостинице, и тут доктор Вудфорд встретился со своими большими приятелями – м-ром Станбюри из Ботли и м-ром Ворзли из Гаткомба, что на острове Уайт, которые, подобно ему были против чтения королевской декларации об индульгенции как несогласной с конституцией, и также сильно беспокоились о судьбе дорогого для них епископа Батского. Неизбежно они вступили в пространный диспут поэтому вопросу, и по окончании обеда согласились пойти вместе в дом одного общего знакомого, знатока канонического права, чтобы разрешить некоторые спорные пункты, оставив Анну в отдельной комнате гостиницы, куда привела ее хозяйка.

Анна знала, что такое собрание затянется долго, и как бы предвидя его, заранее запаслась вязанием, с которым и села в глубину выходящего на улицу окна. Отсюда ей представлялась самая разнообразная картина, рыночные торговки, возвращающиеся с пустыми корзинками домой, гурты свиней, прогоняемых для снабжения судов в гавань, бочки с сухарями, солониной, пивом, которые катили туда же, матросы в широких коротких шароварах, солдаты в остроконечных шапках, с портупеями и офицеры разных служб, двигавшиеся по разным направлениям. Она сидела погруженная в мечты, совершенно спокойная в своем одиночестве, когда заметила худую фигуру человека в черном костюме, который, уловив ее взгляд, снял свою шляпу с пером и низко поклонился ей. Она ответила на поклон и думала, что он прошел далее, но была крайне поражена, вдруг увидев его возле себя.

– Вот случай, – воскликнул он, – которого я уже давно искал, м-рис Анна, и я благословляю судьбу за него.

– Я рада видеть вас перед отъездом, – сказала Анна, протягивая дружески руку своему старому товарищу детства, которого она всегда жалела, но между тем не могла встретить без какого-то неприятного чувства.

– Так это правда? – воскликнул он.

– Да, я еду вместе с леди Ворзли из Соутгамптона на следующей неделе.

– О! Но разве это должно быть так? – продолжал он, и Анна, почувствовав над собой его прежнее влияние, гордо подняла голову и сказала:

– Моя дорогая мать желала, чтобы я была с ее друзьями, но в то же время мне нельзя отказаться от назначения короля, хотя мне очень жаль уезжать отсюда.

– Вас, без сомнения, ослепили все эти блестящие побрякушки придворной жизни.

– Мне вряд ли придется увидеть их, – отвечала сухо Анна. – Вероятно, я буду в каких-нибудь скучных задних комнатах Вайтголя или С-т Джемса.

– Неужто так? Вы захотите вернуться… о, дама моего сердца, мой добрый ангел! Выслушайте меня. Скажите только слово, и ваш дом будет моим и я вашим преданным рабом.

– Ш-ш, ш-ш, сэр! Я не могу слушать этого, – сказала Анна, взглянув беспокойно на улицу в надежде увидеть дядю.

– Но выслушайте только меня! Это моя последняя надежда… последний случай… я должен говорить… вы обрекаете меня на то, чего и сами не знаете, если не выслушаете меня.

– Уверяю вас, сэр, я не должна и не буду вас слушать.

– Должны! Разве вы не должны спасти человеческое существо от гибели? Я любил вас и молился на вас с тех самых пор, когда вы вместе с вашею святою матерью подняли меня из того ужаса, которым было окружено мое детство. Вы моя единственная надежда, – продолжал он, увидев, что она несколько смягчилась. – Никто, кроме вас, не может избавить меня от демона, преследующего меня с тех пор, как я родился.

– Это богохульство, – сказала она, стараясь принять более строгий вид, так как начинала чувствовать его власть над собой.

– Что мне за дело, если это правда! Чем я был, пока вы с вашей матерью не сжалились над бесноватым существом! Моя старая нянька сказала, что со мною может быть перемена через каждые семь лет. Одна благодатная перемена уже произошла во мне семь лет тому назад. Дайте же мне возможность теперь достигнуть другой, еще более блаженной… более спасительной… иначе последует такая же перемена в худшую сторону.

– Но… я не могу. Нет! Вы сами должны видеть, что я не могу… даже, если б хотела, – наконец проговорила она, полная искреннего сожаления к нему и стараясь не оскорбить его чувства.

– Не можете? Это должно быть возможно. Я знаю, как сделать. Дайте мне только ваше согласие и я сделаю вас своей… я сам сделаюсь достойным такой святой девушки, как вы, если только это возможно человеку.

– Нет, нет! Это нехорошо… вы уже обручены…

– Ничего подобного… не верьте этим сказкам. Я никогда не мог дать обещание этому страшилищу, выбранному для меня отцом…нет, если бы даже меня подвергли пытке. Вот что я вам скажу. Позвольте мне взять вашу руку, позовите сюда хозяйку дома, дайте мне слово, – и мой отец должен будет сознаться, что он бессилен связать меня с Мартою.

– О, нет! Это будет грех… Никогда. Кроме того… – сказала Анна, пряча назад свои руки в страхе, чтобы как-нибудь, против своей воли, не допустить его схватить их, и в то же время придумывая, как выразить ему, что она не расположена довериться человеку, которого она жалела от всей души, но вместе с тем боялась как сверхъестественного существа. Опасаясь ее дальнейших возражений, он прервал ее.

– Это предупредит тысячу других, более тяжких грехов. Перед нами два пути. Или дайте мне сейчас слово… ваше драгоценное слово, и поезжайте в Лондон, а я между тем добьюсь разрешения моего отца и вашею дяди, чтобы последовать за вами. Этой надежды будет достаточно, чтобы поддержать меня в предстоящей борьбе, заглушить сидящего во мне демона и пробудить во мне столько терпения, чтобы я мог вынести эту ужасную жизнь, пока не восторжествую и не привезу вас с собою домой.

Она начала возражать прерывающимся голосом против такого бесчестного поступка, но он не дал ей договорить.

– Вы не дослушали меня. Есть еще другой способ. Я знаю людей, которые пособят мне. Мы можем встретиться на рассвете, тайно обвенчаться в одной из здешних церквей, и я тотчас же могу отвезти вас к своему дяде, который примет вас к себе, как родную дочь. Или мы можем отправиться… и это будет самое лучшее… в одну из тех чудных стран, виденных мною, и я пробью себе там дорогу шпагой или пером, вдохновленный вами. У меня достаточно средств. Мой дядя позаботился об этом. Говорите! В ваших руках теперь моя жизнь.

Эти слова страшно перепугали Анну; она отступила на несколько шагов назад и сказала с гордым видом, под которым, однако, скрывался ужас:

– Никогда, сэр! Как вы можете делать подобные предложения. Человек, предлагающий такие планы, никогда не может рассчитывать на уважение леди, руки которой он ищет. Пустите меня, сэр (она находилась в глубине окна), я позову хозяйку, пока не вернется мой дядя.

– Но, м-рис Анна, не бойтесь меня. Не доводите' меня до полного отчаяния. О, простите меня! Только одно отчаяние могло довести меня до этого; но как же я могу удержаться от последних усилий, чтобы заручиться согласием той, в руках которой все мое счастье! Одно ваше присутствие успокаивает меня; только вы одни можете подавить во мне демона и пробудить наилучшие чувства. Сжальтесь над несчастным, который должен погибнуть без вашей помощи!

Он бросился на колени и хотел схватить ее руку.

– Я жалею вас от всей души, мистер Окшот, – сказала Анна сочувственным голосом, однако отступая от него к самому окну, – но вы ошибаетесь. Если во мне есть такая сила, чему я не верю… да, я понимаю, что вы хотите сказать… но если я поступлю дурно, я тотчас же утрачу ее. Благодать свыше может спасти вас без меня.

– Я не буду просить вас поступать дурно… не нужно нарушать тех связей, которыми вы дорожите, потому что дом ваш не похож на мой; но только скажите мне, что я могу надеяться… что, если я окажусь достойным вас, то вы будете моей; что вы пожертвуете мне, несчастному, немного вашей любви.

Это было труднее всего; жалость и сочувствие, и в то же время какое-то отталкивающее чувство, вместе с магическим влиянием этих странных глаз – все это боролось в душе девушки. Она боялась его почти так же, как своей собственной слабости. Наконец, она сказала, с большим усилием:

– Я искренно жалею вас, я от души сочувствую вашему горю; я буду ужасно рада вашему счастью и всякому хорошему известию о вас, но…

– Но… я вижу… одно безумие с моей стороны думать, что такое отверженное существо может возбуждать что-нибудь, кроме отвращения, в женщине… но хоть скажите мне, что вы не любите никого другого.

– Нет, никого, – ответила она, точно под магическим влиянием его взгляда.

– Тогда вы не можете запретить мне смотреть на вас, как на мою путеводную звезду… надеяться, что если я могу…

– Вот идет дядя! – воскликнула Анна с чувством большого облегчения. – Встаньте и успокойтесь, м-р Окшот. Конечно, я не могу помешать вам думать обо мне, если это принесет вам какую-нибудь пользу; но есть гораздо высшие предметы для размышления, которые помогут вам побороть зло и стать счастливее.

Он схватил ее руку и поцеловал ее, и она не отнимала ее; потому что она действительно жалела его и к тому же ее дядя уже был близко, и все должно было кончиться.

Перегрин исчез в другую дверь в то время как д-р Вудфорд поднимался по лестнице.

– Я заказал лошадей, – начал он. – Мне сказали, что здесь был молодой Окшот.

– Он был, но ушел, – и она не могла скрыть при этом своего волнения.

– Ты покраснела, молодая девица? О, безумный малый! Но, я надеюсь, ты не думаешь о нем.

– Нет, но мне жаль его. Разве вы знаете, сэр?

– Знаю. Конечно, и твоя мать знала, Анна. Это была одна из причин ее желания, чтобы ты находилась под более надежным надзором, чем у меня. Эта горячая голова просил твоей руки у нас обоих, но мы не хотели волновать тебя, зная, что его отец будет против этого; и, кроме того, он не был в наших глазах подходящим для тебя мужем, хотя он и будущий наследник Оквуда. Я рад, что ты настолько рассудительна, что соглашаешься с нашим мнением.

– Я не могу не сожалеть о его несчастном положении, сэр, – отвечала Анна; – но другое… мне даже страшно подумать об этом… он слишком похож на домового.

– Так лучше, моя девочка, – сказал ее дядя. – Знаешь ли, получены очень хорошие известия насчет епископов[20].

Из Лондона только что приехал один джентльмен и рассказывает, что это был совершенный триумф; в то время как епископов везли в барже в Тауер, целые толпы народа стояли по берегам реки, испрашивая их благословения, и они посылали его со слезами на глазах.

Д-р Вудфорд с племянницей едва успели дойти до дверей своего дома, когда услышали за собою стук лошадиных копыт и увидели Чарльза Арчфильда, издали махающего шляпой и кричащего им «ура!»

– Добрые вести, кажется? – сказал доктор.

– Вправду, добрые вести! Не виновны! Гонец с известием был послан сегодня из Вестминстер-Гола в десять часов утра. Все оправданы. Он едва мог пробиться сквозь ликующие толпы народа.

– Ура, ура, ура! – закричал молодой человек, подбрасывая свою шляпу, между тем как д-р Вудфорд с торжественным видом обнажил свою голову и благодарил Бога, что правда еще не умерла в Англии, что эти благородные и всеми почитаемые пастыри были в безопасности и что король был избавлен от совершения еще одной несправедливости и насилия против церкви.

– У нас зажгут по этому случаю огни на Портсдоунском холме, – добавил Чарльз. – Они будут по всей окрестности, на острове и везде. Мой отец уже поехал в одну сторону, чтобы распространить известие и сделать нужные распоряжения. Я еду в Портсмут насчет смоляных бочек. Вы будете, конечно, там, сэр, и вы, Анна.

Видя их нерешительность, он прибавил:

– Моя мать едет и моя маленькая госпожа, и Люси. Они заедут за вами, если вы будете у домика Райдера в девять часов. Раньше десяти не будет настолько темно, чтобы зажигать; и к этому времени мы успеем приготовить громадный костер. Приезжайте, Анна, это последний случай для Люси встретиться с вами; мы так редко видим вас теперь.

Этот довод разрешил последние сомнения Анны, только что хотевшей сказать, что она прекрасно увидит огни с верхушки башни замка.

В душе своей она не только желала еще раз увидеться с Люси, но радость заразительна, и ее вместе с дядей привлекало участие в этом выражении народного торжества, тем более, что она была в полной безопасности, находясь вместе с дамами семейства Арчфильдов. Итак, приглашение было принято, и потом следовали восклицания Чарльза.

– Слушайте! Гавантские колокола! Да! И Гошам! Вот загудел и Портсмут. Это Альверсток. Они уже знают. Салют! Другой.

– Не совсем-то хорошо – с королевских судов, – сказал доктор с улыбкой.

– Напротив, они выражают радость, что король не позволил одурачить себя. Так говорит и мой отец, – прибавил Чарльз. И казалось, таково было общее настроение Англии. Когда Анна со своим дядей вышли из дома под вечер этого летнего дня, высокий холм, подымающийся перед ними, уже чернел от массы народа, толпившегося вокруг громадного костра, сложенного на его вершине. Они успели отдохнуть у дверей дома, назначенного местом свидания, до появления сэра Филиппа, ехавшего верхом рядом с каретой, в которой сидели три дамы и которая была достаточных размеров, чтобы принять в себя д-ра Вудфорда и м-рис Анну. Чарльз находился в толпе среди местной молодежи и военных и морских офицеров, наблюдая за окончательным сооружением костра.

Это была чрезвычайно оживленная сцена, хотя им пришлось наблюдать ее только из окон кареты; потому что все это громадное сборище, – матросов, солдат, горожан и поселян, хотя и пронизанное одною мыслию, было в то же время слишком буйно, чтобы они могли выйти посреди их, тем более что маленькая м-с Арчфильд была нездорова, но, по своему обыкновению, ни за что не соглашалась отказаться от такого удовольствия, и они не могли оставить ее одну в карете. Вероятно, ей столько же было известно о причине торжества, как и множеству мальчишек, сновавших повсюду с своими шутихами и которые с удовольствием укрепили бы их на головах лошадей, если бы их не удерживал страх перед длинными плетьми кучера и конюхов, стоявших перед ними.

Еще не совсем стемнело, когда поднесли огонь к стружкам, и при громких «ура» и криках: «Да здравствуют епископы!», «Долой папу!» запылало с треском и высоко поднялось пламя громадного костра, которому тотчас же отвечали огни на Екатерининских холмах, на острове Вайте и на каждой возвышенности, по всевозможным направлениям, причем появление каждого ответного огня, отражавшегося на летнем ночном небе, толпа приветствовала новыми криками; между тем как огни на судах, стоявших в гавани, отражались в море, по мере того как темнело небо. Потом появилась процессия, состоящая из матросов и низшего класса горожан, которые несли на длинных палках набитую соломой фигуру с головным убором вроде тиары; за нею следовали другие, в пунцовых шляпах и пелеринах, и при оглушительном «ура» всех их побросали в костер, Маленькая м-рис Арчфильд вскрикивала и хлопала от восторга в ладоши, всякий раз как выше поднималось пламя, и болтала без умолку о духах и кружевах, которые она поручала Анне купить для нее в Лондоне, или выражала свое неудовольствие мужем, который находился в группе у самого костра, словами: «М-р Арчфильд всегда бросает меня одну»; но вообще она была в довольно веселом настроении, особенно когда около кареты собралось несколько молодых кавалеров и офицеров, разговаривавших с дамами.

Среди них был и Перегрин с руками, засунутыми в карманы, и с какой-то иронической улыбкой на лице. Его спросили, здесь ли его отец и брат.

– Отца, конечно, нет, – отвечал он. – У него логический ум. Здесь Марта с своим опекуном, и я держусь от нее подальше, а мой брат в самой толпе. Костер все-таки привлекательная вещь, даже если бы на нем жарили нашего прадедушку!

– Как вам не стыдно так говорить, мастер Окшот, – сказала со смехом м-рис Арчфильд.

– Но вы все-таки рады, что добрые епископы спасены, – вставила Люси.

– Из-за чего? – спросил Перегрин, – потому что не хотели сказать: живи и дай жить другим.

– Не за то, что не хотели позволить жить другим, а потому что не хотели сказать это вопреки конституционному порядку, мой молодой друг, – возразил д-р Вудфорд, – и не захотели насиловать нашу совесть. Вообще Перегрин всегда обращался с большим уважением к д-ру Вудфорду, чем к кому другому, но в этот вечер он был под влиянием какого-то злобного чувства, и ответил:

– С какими лицами эти достопочтенные сеньоры будут теперь проповедовать против французского короля.

– Сэр, – вмешался Седли Арчфильд, – я не могу допустить оскорбления епископов.

– В чем оскорбление? – спросил лениво Перегрин, и, несмотря на его непопулярность, все засмеялись. Седли стал горячиться.

– Вы сравнили их с французским королем.

– Самым великолепным монархом в Европе, – сказал хладнокровно Перегрин.

– Французом! – вставил презрительным тоном один из молодых сквайров.

– По несчастью, это так, сэр, – сказал Перегрин.

– Может быть, он и почувствовал бы эту невыгоду, если бы сравнялся по уму с некоторыми из моих рассудительных соотечественников.

– Вы желаете оскорбить меня, сэр? – воскликнул Седли Арчфильд, сделав шаг вперед.

– Понимайте, как хотите – сказал Перегрин.

По-моему, это скорее комплимент.

– О, Боже, они будут драться, – кричала м-рис Арчфильд. – Не давайте им! Где доктор? Где сэр Филипп?

– Полно, моя милая, – сказала леди Арчфильд; – не начнут же эти джентльмены свой поединок около нас.

Д-ра Вудфорда не было видно: он заговорился с знакомым священником. Анна беспокойно искала его глазами, но Перегрин с самым возмутительным хладнокровием сказал:

– Поблизости нет толпы, и если вы выйдете из кареты, то с этого бугра можно отлично видеть огни на более отдаленных холмах.

Он обращался главным образом к Анне, но если бы даже она и рискнула довериться ему посреди этой дикой, окружающей их сцены, то ее предупредила бы м-рис Арчфильд, которая воскликнула:

– О. я пойду с вами! Как мне наскучило сидеть. Благодарю вас, мастер Окшот.

Она не обратила никакого внимания на возражение леди Арчфильд, пока Перегрин помогал ей выйти из кареты; и более ничего не оставалось как следовать за нею, в то время как она шла под руку с своим кавалером, болтая и иногда вскрикивая от удовольствия или страха. Леди Арчфильд и ее дочери тотчас же предложили руки другие кавалеры; только Анна, как недостойная такой чести, осталась одна и должна была держаться позади их, смотря на мелькающие огни отдаленных костров и думая о том, как все переменит для нее завтрашнее утро.

Вслед за тем к ней подошла чья-то фигура и послышался голос Чарльза Арчфильда:

– Это вы, Анна? Я, кажется, слышал голос моей жены?

– Да, она там.

– И с этим чертенком! Хотя бы его родня прибрала его к себе, – пробормотал Чарльз и бросился вперед с криком:

– Это что такое! Вы не должны были выходить из кареты!

Она засмеялась с торжеством.

– Вот видите, сэр, что выходит, если вы оставляете меня с другими, лучшими, чем вы, кавалерами, а сами пропадаете у своего костра! Я ничего бы не видела, если бы не мастер Окшот.

– Идем со мной, – сказал Чарльз, – тебе не следует стоять тут в сырости.

– О, какой ревнивый! – сказала она; но все-таки взяла мужа под руку и вежливо обратилась к своему первому кавалеру. – Благодарю вас, мастер Окшот, – приходится повиноваться своему господину. Если бы не вы, я до сих пор сидела бы в этой старой карете.

Перегрин отстал и приблизился к Анне:

– Это огонь на С-т-Эленс, – начал он. – Это… разве вы не подождете одну минуту?

– Нет, нет! Они собираются домой.

– Разве вы не знаете, что сегодня ночь на Иванов день? Это неделя моего третьего семилетия… моей третьей перемены. О, Анна! От вас зависит, чтобы она привела к лучшему. Скажите только одно слово, и жребий будет брошен. Все готово! Идем со мной!

Он пытался взять ее руку, но его возбужденные слова, произнесенные вполголоса, испугали ее.

– Нет, нет! Вы сами не знаете, что говорите, – быстро проговорила она и поспешила за своими знакомыми и рада была скрыться от него под защитой кареты.

Вскоре они поднялись в гору, и карета остановилась у того места, где им следовало выходить; последние слова, прозвучавшие в ушах Анны, были напоминанием м-рис Арчфильд, чтобы она не забыла об оранжевой воде под вывескою «Цветочного горшка» и они заглушили последнее прощанье Люси.

В то время, как они шли домой, пред ними мелькну, ла в отдалении фигура, освещенная лунным светом.

– Неужели это Перегрин Окшот? – спросил доктор. – в каком злобном настроении сегодня этот молодой человек: он с каждым готов затеять ссору. Я надеюсь только, что это не кончится бедой.

После такого вечера нелегко было заснуть, и Анна в беспокойстве металась на своей кровати, полная тревоги и сомнений, осознавшая невозможность оставаться дома, а в то же время далеко не уверенная в ожидавшем ее будущем. Ее также мучил вопрос, не повредила ли она себе своим присутствием на вчерашнем торжестве, и она надеялась, что при дворе не узнают об этом.

Она была рада, что томительная ночь кончилась, и решилась воспользоваться ранним утром, чтобы исполнить поручение леди Огльторп, у детей которой, Луи и Теофиля, был коклюш. Особая желтая травка, так называемая мышиное ухо, считалась тогда (да и теперь еще считается) хорошим средством против него, и последняя просила Анну привезти ее с собой, что было очень легко сделать, так как она росла во множестве на дворе замка.

Она быстро оделась, приготовила, что нужно, к своему путешествию и вышла из дому, направившись первым делом на покрытое еще росой кладбище, чтобы взглянуть в последний раз на могилу своей матери, с которой она сорвала маргаритку, спрятав ее потом на груди. В свежести раннего утра, в первых лучах восходящего солнца она прошла по широкому двору фермы, где были свалены кучки сена перед уборкой на сеновал, и достигла внутреннего двора замка, все время наполняя целебной травкой свою корзинку, когда, остановившись между входными воротами и башней цитадели, она с ужасом увидела фигуру Перегрина Окшота, входившего во двор с противоположной стороны через дверь подземного хода в замок.

Полная какого-то неопределенного опасения относительно его намерений и инстинктивного страха перед встречей с ним, она побежала к дверям большой башни над входными воротами в надежде, что он не увидел ее; да если бы и увидел, то, благодаря своему знакомству с переходами замка, она думала, что опередит его и успеет пройти по стене к угловой башне, поблизости от пасторского дома, в который вела лестница и другая выходная дверь.

Она быстро поднималась по разломанной лестнице, закрывая за собою все встречавшиеся на пути двери; но ступени лестницы и стена были в таком разрушенном состоянии, что ей приходилось ступать с большой осторожностью. Хотя через толстые стены и трудно было расслышать какой-нибудь звук, но ей показалось, что она слышала голоса и крик; испуганная этим, она стала пробираться самыми запутанными переходами и решилась взглянуть наружу только из-за густого куста плюща, разросшегося по стене близ угловой башни.

Какая ужасная картина представилась ей. Неужто это был не сон? Она даже протерла свои глаза и взглянула вторично. Внизу на дворе Перегрин и Чарльз… да это был Чарльз Арчфильд… дрались на шпагах. Она громко крикнула в надежде остановить их; но в этот момент она увидела, что Перегрин упал, и бросилась вниз в порыве оказать помощь. Когда она с большим трудом спустилась вниз, открывая все запертые ею раньше двери, – она увидела на дворе только одного Чарльза, с ужасом на лице и бледного как смерть.

– О, м-р Арчфильд! Где он? Что вы сделали?…

Молодой человек показал на вход в подземелье и сказал, едва выговаривая слова:

– Он мертв; шпага пронзила его насквозь. Он сам вызвал меня на это… он преследовал вас: Я помешал ему… и…

Он задыхался, говоря это; она вся тряслась от ужаса и бросилась было к входу в подземелье с криком: «Уверены ли вы?», но он удержал ее за руку.

– В этом нет никакого сомнения! Да, я убил его? Я ничего не мог сделать. Я готов сейчас объявить об этом, но Анна… что будет с моей женой. Мне говорили, что малейшее потрясение теперь убьет ее. Я тогда буду двойным убийцею.

Сохраните ли вы мою тайну, Анна… вы всегда были моим другом?

– Я не предам вас. Я уезжаю через два часа, – сказала Анна в то время, как он схватил ее руку. – Ужас какой! – воскликнула она. указывая на кровь, видневшуюся на траве; но потом, под влиянием новой мысли, пришедшей ей в голову, прибавила: – Засыпьте ее сеном; она сама побежала и принесла целую охапку.

Он машинально последовал ее примеру, и они стояли несколько мгновений безмолвно, пораженные ужасом.

– Боже, прости мне! – наконец проговорил несчастный молодой человек. – Как скрыть это, я и сам не знаю, но ради нее.-.; ведь из-за нее я пришел сюда… Она не могла заснуть вчерашнюю ночь, пока я не обещал ей, что приду сюда на рассвете, чтобы успеть передать вам образчик итальянской тафты, по которому она просит вас подобрать для нее материю в Лондоне. Где он! Да, я и забыл! Как будто целые века прошли с тех пор, как она настаивала, чтобы я непременно увидел вас.

– Пусть Люси пишет мне, – сказала Анна. – О. Чарли! Вытрите скорее эту ужасную шпагу; придите в себя. Я уезжаю через два часа. Меня нечего опасаться. Но какое ужасное дело!.. и все из-за меня!

– Ш-ш, не говорите! Я должен спешить, пока люди еще не поднялись. Моя лошадь у ворот. – Он схватил ее руку и поцеловал, совсем позабыв об образчике материи; между тем Анна пошла обратно домой, полная одной мысли – как сдержать себя, чтобы не выдать тайны Чарльза.

Следует вспомнить при этом, что среди поколения, следовавшего за тем, которое только что пережило кровавую междуусобную войну, когда дуэль являлась единственным способом между молодежью для разрешения вопросов, касавшихся чести, – убийство человека не представлялось в глазах большинства таким ужасным преступлением, каким оно сделалось позже, когда человеческая жизнь стала цениться дороже и случаи насилия сделались более редким явлением.

Чарльз обнажил свою шпагу в честном бою, и потому было естественно, что в мыслях Анны чувство сожаления преобладало над ужасом перед его преступлением, и к тому же, сознание, что он мог пострадать за нее, побуждало ее к величайшей осторожности, чтобы оградить его от всяких последствий.

Некоторым облегчением для нее была также мысль, смутно мелькавшая в ее голове, что жертвою тут являлось существо, во многом непоходившее на других людей. Только впоследствии ей ясно представилась вся неловкость ее положения, как единственной причины кровавого столкновения между двумя молодыми людьми, из которых один был женатый, и при этом краска стыда покрыла ее лицо.

Среди горя скорой разлуки и хлопот, сопряженных с ее отъездом, прошли незамеченными те страдания, которые она испытывала. Все время в страшном напряжении она ждала известий, не нашли ли рабочие каких-нибудь признаков совершенного преступления во дворе замка и тут в подземелье и едва отвечала на ласковые слова ее дяди и доброй старухи, его экономки. Для нее особенно был невыносим вид негра Ганса, столь привязанного к племяннику его хозяина; поэтому, она почувствовала бесконечное облегчение, когда наконец отчалила лодка, отвозившая их в Портсмут. Ее дядя, думая, что она плачет, некоторое время не разговаривал с нею, и она могла наконец обрести более спокойный вид, хотя сердце ее разрывалось от горести. В то время как их лодка скользила между судами (и тогда уже многочисленными), она обращала свои взгляды на высокую башню замка, произнося мысленную молитву за живущих и чувствуя почти непреодолимое влечение спросить своего дядю, могла ли она молиться за несчастное создание, часто непонимаемое при жизни, и теперь столь неожиданно покинувшее этот мир страданий.

Но вскоре ее размышления были прерваны словами матроса, сидевшего на руле, отвечавшего на вопрос ее дяди по поводу быстрой маленькой шлюпки, которая, приняв что-то из другой лодки, развернула свои крылья и понеслась на всех парусах по направлению к острову Вайту.

Матросы многозначительно посмотрели и сразу не отвечали.

– Контрабандисты, а? Торговцы французской водкой? – спросил доктор.

– Так говорят, ваше преподобие. Там, на другой стороне острова, живут сорви-головы.

– Да и в чем тут грех, если бедному человеку достанется иногда дешевая рюмка водки, чтобы согреть свою душу, – сказал другой. – Но говорят, что их там целое гнездо, и вот почему никак не могли ухватить разбойника, что недавно ограбил фермера Вайна, когда тот ехал с рынка домой.

– Говорят, – прибавил другой, – что с ними заодно и такие люди, которым это уж совсем не к лицу. Вот этот молодой господин в Оквуде, – чертово отродье, что прозвали оборотнем, – вылезает по ночам из окошка и плавает с ними.

– Говорят, что он не участвует в разбоях, – прибавил рулевой, – но я мог бы рассказать еще о многих молодчиках, которые работали с этими честными торговцами, только ради одной забавы, и потому что господа не знают, куда девать время.

– Говорят, что молодого парня держат дома в большой строгости.

Тут показался военный корабль, и разговор принял другой оборот, но он дал тему для новых размышлений Анне.

Перегрин говорил ей, что у него все подготовлено, чтобы увезти ее. Не имела ли замеченная ими яхта контрабандистов какой-нибудь связи с этим? Хотя он и не мог наверное рассчитывать встретить ее утром одну, но мог сделать попытку… если бы это не удалось, была наготове лодка. Если все это так, то она спаслась от большой беды, благодаря Чарльзу, случайно поспевшему вовремя. Но Перегрин! Бедный Перегрин! Еще ужаснее, что он погиб, задумав такое дело. Жестоко было подозревать в таком поступке умершего, но вместе с тем она не могла не испытать облегчения при мысли, что она навсегда избавилась от человека, постоянно возбуждавшего в ней какие-то неопределенные опасения. Она уже не могла думать теперь о нем с таким сожалением, но, тем не менее, должна была подавить в себе малейшие признаки беспокойства о судьбе Чарльза Арчфильда.

Наконец, они высадились в Портсмуте и направились к гостинице «Пестрой Собаки», в которой леди Ворсли была занята ранним завтраком после своего переезда из маленькой рыбацкой деревушки, около Райда. Здесь Анна простилась с своим дядей, обещавшим вскоре же написать ей; хотя она без трепета не могла подумать о тех известиях, которые могли быть в этом письме.

Леди Ворсли была красивая, величественного вида, старая дама, которая скоро дала почувствовать своей протеже общественную разницу, существующую между местной аристократкой и пасторской племянницей. Она скоро убедилась, что Анна Якобина слишком высоко задирала голову для своего положения и слишком много воображала о своей наружности.

Поэтому почтенная леди старалась подавить эти вредные стремления, посадив Анну вместе со своими горничными на заднее сиденье кареты и читая ей длинные нотации о пользе смирения, кротости и рассудительности, которые приводили в негодование дочь морского капитана.

Но все время ее не покидал страх, что за нею следует погоня и что от нее потребуют показаний для обвинения Чарльза Арчфильда в убийстве Перегрина. Мысль эта преследовала ее, как темная туча, временно расходившаяся под влиянием событий ежедневной жизни, но сгущавшаяся опять с наступлением ночи, когда в ее воображении не только повторялись все подробности дуэли, но во сне она видела Перегрина, преследующего ее по каким-то темным, бесконечным коридорам, или, – что было еще ужаснее, – с рукою, прижатою к ране, из которой не унимаясь сочилась кровь.

Неудивительно, что она была бледна поутру и чувствовала себя всеми покинутой, когда никто не интересовался ее судьбой и не беспокоил ее расспросами. Наконец, под вечер второго дня путешествия, Анну высадили у дверей дома сэра Теофила Огльторпа, в Вестминистере, где ее встретил другой прием.

Леди Огльторп, красивая, добродушная ирландка, встретила ее в прихожей с распростертыми объятиями и поцеловала в обе щеки.

– Иди ко мне, моя милая, бедная сиротка моего дорогого друга! И как ты выросла! Я совсем бы не догадалась, что это маленькая Анна, которую я помню. Теперь тебе нужно идти в свою комнату отдохнуть с дороги, и приготовиться к ужину, как только сэр Теофиль вернется от короля.

Анне была отведена просторная с деревянными панелями комната, где ее уже ожидало вино и кекс; она сразу почувствовала себя веселее прежнего: переоделась в свое вечернее черное платье и привела в порядок свои каштановые локоны. На ней было самое простое траурное платье, и она, видимо, произвела впечатление на джентльменов, ужинавших с сэром Теофилем, и они поздравляли ее с поступлением на место при дворе, о чем в общих чертах упомянула леди Огльторп.

– Дитя мое, – сказала она после того, когда они остались одни, – если бы я знала, что у тебя такая наружность, то я стала бы искать для тебя другое место. Но главное попасть ко двору хоть ногой, хотя одним носком башмака, все остальное придет потом. Вероятно, ты и хорошо образованна. Можешь ты говорить по-французски?

– Да, мистрис, и по-итальянски, и танцевать; и играть на шпинете. Я проводила каждую зиму у двух французских дам, и они научили меня всему этому.

– Да, да, может быть, тебя повысят в помощницы гувернантки; хотя твоя религия против тебя. Ты ведь не католичка?

– Нет, мистрис.

– Это единственный путь к успеху теперь, хотя для вида им не мешало бы иметь двух протестанток. Ты, к тому же, крестница короля, так что он будет ожидать от тебя этого; хотя, может быть, мы найдем и другой путь… Что, ты не оставила свое сердце в провинции?

Анна покраснела и отвечала отрицательно.

– Ты будешь, однако, сидеть взаперти в детской, – продолжала болтать леди Огльторп. – Леди Повис очень строга, и. пожалуй, будет разочарована; увидев; какую красивую пташку я раздобыла для ее клетки; но увидим, увидим, как пойдут дела. Но, послушай, моя милая, разве у тебя нет цветных платьев? В королевский дом нельзя являться в трауре. Это может огорчить состояние духа маленького принца с самой колыбели! – и она засмеялась, хотя Анна была сильно огорчена этим при воспоминании о своей матери, и ввиду лишних издержек.

Но делать было нечего; все платья и кружева, спрятанные в ее дорожных сундуках, подверглись пересмотру, и первые были большею частью забракованы; так что она должна была экипироваться почти вновь, под наблюдением самой леди Огльторп, сильно заинтересовавшейся этим, что облегчило ее кошелек, о котором позаботился при отъезде ее дядя.

Эти приготовления еще не были окончены, когда пришло первое письмо из дома, которое заставило биться ее сердце; но бегло пробежав его, она увидела, что в нем не было ничего такого, чего она ожидала.

«Я надеюсь, что ты благополучно доехала в Лондон и что ты осталась довольна своим первым опытом придворной жизни. И город и деревня не избавлены от горестей смерти. Через два дня после твоего отъезда меня потребовали к Арчфильдам, чтобы разделить с ними их горе; в пятницу утром умерла несчастная молодая жена, оставив после себя маленького сына, – дай Бог. чтобы он остался жив на утешение им, но я сильно в этом сомневаюсь. Несчастный молодой человек и вся семья в страшном горе, и действительно было обстоятельство, еще более усугубляющее это несчастье, в котором он себя обвиняет. Оказывается, молодая дама желала прибавить еще одно к тем многим поручениям, которыми она снабдила тебя в тот вечер, когда жгли огни, и не могла успокоиться, пока муж не обещал ей поехать рано утром, чтобы передать тебе образчик ткани и ее поручение до твоего отъезда. Ты ничего не сказала мне об этом, – да я не вижу, как это могло быть, когда ты вышла из своей комнаты перед самым завтраком, к которому ты и не прикоснулось, мое бедное дитя. Он вернулся домой далеко после обеда, и она до того волновалась в ожидании его и так огорчилась, что он не исполнил поручения, что случилось то, чего всегда опасалась леди Арчфильд, она, бедняжка, довела себя до такого состояния, что преждевременно разрешилась слабеньким ребенком и сама умерла вскоре после того. Ей не хватало двух месяцев до шестнадцати лет, и она была такого слабого сложения, что д-р Браун никогда не надеялся, чтобы она пережила первого ребенка. Было весьма жестоко выдать ее так рано замуж, когда она еще не вполне успела развиться ни телом, ни умом; но до приезда сюда о ней некому было позаботиться.

Вся вина, как я говорю сэру Филиппу и как стараюсь убедить бедного Чарльза, падает на тех людей, которые воспитали ее так, что она подчинялась всем своим фантазиям; но бедный юноша остается глух ко всем утешениям. Он называет себя убийцей, запирается в своей комнате и когда выходит наконец, по приказанию своего отца, то сидит с головою, опушенною на руки, и когда родители, или сестра обращаются к нему с вопросами, он только шепчет: «Было бы еще хуже, если бы я сделал это». Просто жаль смотреть на бедного молодого человека, и я полагаю, что его состояние – еще больший источник горя для всей семьи, чем смерть бедной молодой жены. Они спрашивали его, какое имя дать ребенку, и могли добиться только одного ответа: «Какое хотите, только не мое»; за отсутствием моего брата, пастора Фиргемского прихода, я дал ему при крещении имя Филиппа. Завтра будут похороны, и сэр Филипп хочет тотчас же после них отвезти своего сына в Оксфорд, и будет искать для него рассудительного наставника зрелых лет, под руководством которого он мог бы заниматься в Новой Коллегии или поехать в путешествие по Европе. Это единственное предложение, на которое, по-видимому, соглашается бедный юноша, конечно, чтобы быть дальше от места своих испытаний, и я полагаю, что это послужит ему на пользу. Ему еще нет двадцати лет, и он может начать жизнь снова, уже испытанный горем.

Леди Арчфильд поглощена заботами о малютке, и я боюсь, что ему грозит опасность от излишнего ухода за ним, хотя все в руках Божьих. Я только что покинул удрученное горем семейство, пробыв у них с самой пятницы, потому что сэру Филиппу не к кому более обратиться за утешением и советом; если только м-р Эллис, из Портсмута, может заменить меня на несколько воскресений, то я поеду с первым в Оксфорд, чтобы пособить ему в выборе наставника для м-ра Арчфильда, который должен сопутствовать ему за границу.

В это время меня прервал майор Окшот, пришедший в большом беспокойстве узнать, когда в последний раз я видел его сына. Оказывается, что несчастный молодой человек не возвращался домой с того самого вечера, когда жгли огни на Портсдоуне-Гиле, где его потерял из виду его брат Роберт и прождав его, сколько мог, вернулся домой один. Стало известным, что, простившись с нами, он обменялся нелестными словами с Седли Арчфильдом и что, по жестокому обычаю нашего времени, дело дошло до дуэли; рано утром Седли послал к нему с вызовом своего приятеля, который должен быть у него секундантом.

Ты можешь себе представить, какой прием его ожидал в Оквуде; но тут обнаружилось, что Перегрин не ночевал дома и никто не видел его и ничего не слышал о нем. С тех нор Седли распространяет слухи, что мальчик бежал из страха перед ним, и, пожалуй, с первого взгляда, дело имеет именно такой вид; хотя я не думаю, чтобы у Перегрина не хватило храбрости. Но так как он лично не получил вызова, то не считал себя по чести обязанным ждать его, и я склоняюсь к мысли, что он на пути к своему дяде в Московию, куда он бежал, чтобы избавиться от женитьбы на девице, к которой он питает такое отвращение. Я старался утешить его отца уверениями, что наверное в свое время будут получены известия о нем; но майор в страшном огорчении и, кроме того, его донельзя оскорбляют обвинения его сына в трусости. «Он даже изменил своим мирским понятиям о чести, – сказал несчастный джентльмен. – Так это верно, что только одна благодать свыше может быть нам опорою». Это вполне верно, но только сам несчастный джентльмен со своей стороны сделал все, чтобы представить ее в самом неприятном виде своему сыну. Я надеюсь скоро услышать о тебе, мое дорогое дитя. Меня радует, что леди Огльторп так добра к тебе, и я надеюсь, что во дворце ты твердо сохранишь свою веру и будешь рассудительна. С молитвою за твое благополучие, душевное и телесное – твой любящий дядя Дж. Вудфорд».

Хорошо, что Анна прочла это письмо одна в своей комнате.

Итак, главная причина, из-за которой Чарльз молил ее о молчании, более уже не существовала. Случилось то самое несчастье, которого он так опасался; и она могла себе представить, как он, вернувшись домой в таком ужасном состоянии, был выведен из терпения детскими упреками своей жены и сам не понимал, что говорит. Какие муки раскаяния он должен был испытывать теперь? Она едва могла себе представить, как он вытерпел и не открыл всего для облегчения своей совести; но она вспомнила при этом, что когда он называл себя убийцей, то его слова были поняты в другом смысле и не повели к дальнейшим расспросам; к тому же, он не хотел увеличить настоящее горе своих родителей этими постыдными открытиями, тем более, что на этот счет не существовало никаких подозрений.

Она почувствовала большое облегчение, что еще не была открыта судьба, постигшая Перегрина. Она слышала, что в подземелье за первым спуском, недалеко от входа, следовала глубокая пропасть и что ее вообще избегали как место сборища ведьм и злых духов; так что вряд ли кто по соседству, после того, как было убрано сено, рисковал спуститься туда, и потому все оставалось скрыто. Если до сих пор еще ничего не было открыто, то Чарльз тем временем уже был далеко, и не было никаких оснований к его обвинению. Никто, кроме нее, даже и не подозревал, что он был около замка в это утро. Казалось странным, что два лица, только знавшие об этом страшном деле, были так далеко друг от друга, что не могли иметь никаких отношений между собою, и в то же время должны были хранить страшную тайну. Анна чувствовала, что пока подозрение не падало ни на кого другого, она должна оставаться верной Чарльзу; хотя одна мысль, что в этом деле могут подозревать еще кого-нибудь, – приводила ее в ужас.

Она написала в Фиргем письмо с выражением своего соболезнования и через несколько времени получила ответ от Люси Арчфильд. Письмо ее было наполнено подробностями о ребенке, поглощавшем все внимание как ее самой, так и ее матери; он имел шанс остаться в живых, насколько это было возможно в то время, в пользу этого говорило и то обстоятельство, что его бабушка и их старая нянька все-таки обладали лучшими понятиями об уходе за детьми, чем те, что были в ходу в те времена. Несмотря на все, что говорилось в письме Люси об отчаянии ее брата и горе разлуки с ним, в нем проскальзывало довольно веселое настроение, так что смерть молодой жены, прожившей менее года, видимо, не особенно нарушило их домашнее благополучие и покой. Письмо заканчивалось так: «Ходят слухи, что сэр Перегрин Окшот умер в Московии. О несчастном молодом человеке из Оквуда до сих пор ничего не слышно. Если он поехал разыскивать своего дядю, я не знаю, какая судьба постигнет его? Но няня утверждает, что так как было третье семилетие его жизни, то Феи унесли своего оборотня: ты, конечно, помнишь ее рассказ о подмене ребенка, когда мы еще были детьми в Винчестере; она верит во все это по-прежнему и почти не отходила от маленького Филиппа, пока его нс окрестили.

Я спрашивала ее, если оборотень исчез, то где же настоящий Перегрин? Но она только качает головой».

Через два дня Анна получила известие от своего дяди из Оксфорда. Он был ужасно опечален тем состоянием, в котором нашел свою alma mater; католик стоял во главе университетской коллегии, доктор из Сорбонны, со своими товарищами, был посажен при содействии военной силы в коллегии Магдалины, и ее законные дети были изгнаны при таком насилии, о каком не было слышно и во время восстания[21].

Если дело так пойдет и далее, то Оксфорд скоро обратится в папскую семинарию; ввиду этого ему удалось убедить своего старого друга согласиться с желанием Чарльза, вместо того, чтобы оставаться здесь студентом, ехать за границу, в сопровождении м-ра Феллоуса, одного из изгнанных членов коллегии Магдалины, почтенных лет священника, который уже раньше был компаньоном-наставником. Ввиду того, что молодому вдовцу еще не было двадцати лет, что все состояние его жены будет в его распоряжении и что его кузен представлял собою довольно опасного товарища для вовлечения его в распутную жизнь офицеров Портсмутского гарнизона, отец и его друг сознавали, что для него будет лучше находиться подальше и быть занятым другим делом. «Перемена места, – говорил д-р Вудфорд, – уже благоприятно повлияла на бедного юношу, и он теперь больше не интересовался происходившим вокруг него; но вряд ли он когда-нибудь станет тем веселым мальчиком, каким они его знали».

Только после того как королева уже переехала из Сэн-Джемса, где родился ее сын, в Вайтголь, – считалось, что опасность заразы совершенно миновала, и леди Огльторп могла представить на место Анну Якобину Вудфорд.

Анна припоминала это место, знакомое ей в детстве; в то время как она следовала за своей покровительницею в приемные комнаты, куда каждый день выносили ребенка на показ народу, которому, как предполагалось, он был так дорог, но который в действительности смотрел на него с ненавистью и подозрением.

Вайтголь в те времена был доступен для всех и хотя местами стояли гвардейцы-часовые, в их громадных гренадерских шапках, но все входили сюда без задержки. Члены парламента и великолепного вида джентльмены в париках, с распущенными локонами приезжали сюда, чтобы обменяться новостями; провинциальная родня горожан приходила поглазеть на все это великолепие, причем некоторые высказывали шепотом сомнение в подлинности ребенка; приходили также священники в своих черных мантиях с красными перевезями, в надежде получения каких-нибудь милостей; попадались и другие духовные, – один-два человека не более, в иностранного покроя платье и с тонзурами на голове; они прокрадывались быстрыми, неслышными шагами в королевский кабинет.

Леди Огльторп, привыкшая к придворной обстановке, прошла через всю эту толпу, наполнявшую великолепную галерею, и Анна следовала за нею, в то время как до нее долетали голоса, восхищавшиеся ее красотой и спрашивавшие об ней. Они достигли наконец приемной комнаты принца. То есть его дневной детской, где их встретила привлекательного и кроткого вида дама, которая обняла леди Огльторп, и та представила Анну, леди Стриклэнд, второй гувернантке принца, как вновь назначенную колыбельную под няньку.

– Я рада вам, мисс Вудфорд, – сказала эта леди, взглянув с некоторым удивлением на красивое лицо Анны и на се изящный реверанс. – Вы молоды, но я надеюсь, рассудительны. Это очень важно.

Следуя за своей путеводительницей к какому-то алькову на возвышение в две ступени, Анна увидела перед собою небольшую группу леди и джентльменов, стоявших полукругом около трона, перед которым была нянька с ребенком на руках, которого ласкала сидевшая на троне дама. Ее чудные черные глаза и волосы, бледный, как слоновая кость, цвет лица, величественная, изящная осанка, длинная тонкая шея и великолепная фигура – все это, казалось, только выигрывало от простого утреннего костюма, в котором она была, состоявшего из белого пеньюара и чепчика; и по первому своему впечатлению, Анна не удивлялась, что Перегрин приходил в такой восторг от нее. Бедный Перегрин! Воспоминание о нем точно кольнуло ее в сердце, после того как она сделала низкий реверанс перед королевой, и остановилась в молчании в конце длинной комнаты, наблюдая все окружающее ее.

Несколько придворных кавалеров стояли около входной двери, и один из них назвал имя леди Огльторп. Комната была так велика, что Анна не расслышала его, и она видела только, что королева встретила ее милостивой улыбкой, в то время как та опустилась на колени и поцеловала ее руку. После довольно продолжительного разговора между ними, во время которого леди Огльторп сидела на низеньком табурете у ее ног, последняя знакомая подозвала к себе Анну и представила ее королеве, почтившей ее наклоном головы и несколькими, едва слышно произнесенными словами.

После того было возвещено о появлении его величества, и Анна, следуя, общему примеру, отступила несколько шагов назад с низким реверансом и увидела высокую, подвижную фигуру короля, своего крестного отца, с его смуглым лицом, под большим черным париком, с длинными локонами. Он отвечал на приветствие леди Огльторп, и его лицо осветилось улыбкой, совершенно изменившей его выражение, в то время как он взял на руки ребенка; но малютка закричал и его унесли, между тем как король стал расспрашивать леди Огльторп об кашице на воде, которою до сих пор выкармливали ребенка и против которой она сильно восставала.

Прежде чем король вышел из комнаты, леди Огльторп не забыла представить ему его крестную дочь, Анну Якобину Вудфорд, и девушка сделала самый низкий реверанс, чувствуя перед ним больший трепет, чем перед королевой с ее прелестным лицом.

– А! воскликнул король. – Я помню бравого Виля Вудфорда. Он отличился под Соутвольдом. Хорошо, если он оставил после себя такого же сына. Есть у вас брат, молодая мистрис?

– Нет, ваше величество, я единственное дитя.

– Жаль, – сказал он ласково, и добродушная улыбка мелькнула на тяжелых чертах его лица. – Это слишком хорошая порода, чтобы прекратиться. Вы католичка?

– Я воспитана в англиканской церкви, ваше величество.

Его величество был уже менее доволен, чем прежде, но только сказал: – А! и еще моя крестница! Это нужно поправить, – и отпустил ее.

После королевской аудиенции вновь поступившая нянька была представлена главной гувернантке, графине Повис, красивой, с мягкими манерами даме, которая, впрочем, была почти столько же удалена от нее, как и сама королева. Затем она должна была принять формальную присягу перед гофмейстером на верность маленькому принцу.

М-рис Лэбади была главной нянькой и одновременно женою собственного королевского камердинера, француза. Это была полная, добродушная англичанка, совершенно поглощенная заботами о порученном ей ребенке, и она по-дружески приветствовала свою новую подчиненную, что показалось даже странным Анне, считавшей себя выше ее по общественному положению, выразила уверенность в ее аккуратности и благоразумии, и позвала мисс Дюнор, чтобы та показала комнату мисс Вудфорд. Сокращенное название мисс, как-то странно, даже обидно звучало в ушах Анны, но оно только что начинало входить в употребление при обращении к молодым девушкам, хотя официально их по-прежнему называли мистрис.

М-рис или мисс Дюнор была бледная девица, с серыми глазами, несколькими годами старше Анны, и имела совершенно французский вид, хотя отлично говорила по-английски. В костюме ее преобладали белый и синий цвета, и у пояса ее висели четки и крест.

– Сюда, – указывала она дорогу, быстро подымаясь по крутой деревянной лестнице. – Мы спим наверху. Это громадное, неуклюжее здание. Ее величество говорит, что это один из самых больших и неудобных дворцов, в каком ей приходилось бывать.

Открыв тяжелую дверь, она ввела ее в большую комнату с выцветшими коврами и двумя громадными деревянными кроватями с альковами, напоминавшими ящики. Отдельное помещение было в то время редкостью, и Анна не была особенно поражена этим, но комната эта, с ее тяжелыми коврами и занавесями, показалась ей душной в этот летний день. Две находившиеся в ней молодые женщины были заняты платьем, раскинутым на одной из кроватей.

– Вот наша новая подруга мисс Якобина Вудфорд, – сказала с французской любезностью ее путеводительница. – Позвольте вам представить мисс Эстер Бриджмэн и мисс Джен Гёмфрис.

– Мы рады, мисс Вудфорд, – сказал мисс Бриджмэн, живая, смуглая особа, с беспокойным выражением, сделав обычный реверанс и протягивая свою руку; примеру ее последовала и мисс Гёмфрис, полная, краснощекая, заурядного вида девушка.

– О, я так рада, – воскликнула последняя. – Теперь я буду спать не одна.

Анна также не пожалела, что так вышло, потому что над другой кроватью помещалось восковое изображение мадонны и чаша со святою водой. В комнате было только одно зеркало на всех четырех, умывальная и туалетные принадлежности также не отличались особым богатством; но мисс Бриджмэн слышала, будто они поедут скоро в Ричмонд, где обстановка была удобнее. После того она обратилась за советом к мисс Дюрон насчет новой отделки платья мисс Гёмфрис.

– Да, я знаю, Полина, что вы всегда предпочитаете цвета мадонны, но у вас достаточно вкуса и вы можете убедить Джен, что розовый и пунцовый не идут вместе.

– Мой отец сам выбирал ленты, – сказала Джен, в виде неопровержимого аргумента.

– Мещанский вкус, – сказала мисс Бриджмэн.

– Они очень милы, очень милы с чем-нибудь другим, – заметила Полина, с большим тактом. – Вот, например, с вашей белой расшитой юбкой и серым шлейфом они просто очаровательны… пунцовый же очень подойдет к черному платью.

Разговор еще продолжался о том, что нравится м-ру Гопкинсу, но в это время принесли сундуки мисс Вудфорд, и он прекратился.

Они столпились все около них крайне заинтересованные, точно пансионерки. К счастью, в то время даже самая последняя мода еще не утратила известной грации.

– Ее величество не допускает теперь широко распушенных платьев, которая носили прежде, – сказала Эстер Бриджмэн.

– Нет, – добавила Полина, – это еще было ничего для тех, кто умел грациозно расположить складки; но у других, и я могу назвать их, получался такой вид, точно платье было наброшено на них сенными вилами.

– Теперь в моде плотно сидящий лиф с кисейной отделкой и кружевами и верхнее платье с разрезом впереди, чтоб была видна юбка, – сказала Эстер, – и, по-моему, это гораздо приличнее.

– Приличие было не в моде тогда, – сказала со смехом Полина; – может, теперь настанет его очередь. О, какие прелестные кружева! Настоящие фламандские, честное слово! Откуда это у вас, мисс Вудфорд?

– Они принадлежали моей матери.

– А эти? Да это старинные Алансон; вы должны отделать ими рукава.

– Мне подарила их леди Арчфильд на случай, если они мне понадобятся.

– О! я вижу, что у вас хорошие знакомые и вы из хорошего общества, – сказала Эстер Бриджмэн. – Мне будет приятно сойтись с вами и…

Анна поклонилась, но в эту минуту раздался звон колокола; Полина тотчас перекрестилась и стала на колени пред маленькой божницей с изображением Пресвятой Девы, и Эстер, прекратив разговор, также последовала ее примеру; но Джен Гёмфрис стояла на месте, перебирая в руках угол своего передника.

И прежде чем Анна успела прийти в себя от изумления, две первые уже были на ногах и продолжали прерванный разговор.

– Вы не католичка? – спросила мисс Бриджмэн.

– Я воспитана в англиканской церкви, – отвечала Анна.

– Как же это, и вы еще крестная дочь короля! – воскликнула Полина. – Но мы скоро поправим это и убедим вас перейти, как и мисс Бриджмэн.

Анна покачала головой, но спросила, что обозначал звон колокола, чтобы переменить тему разговора.

– Это к ужину, – и он звонит как раз после Angelus, – сказала Эстер. – Но это не для нас.

Сперва ужинает знать – леди Повис, леди Стриклэнд и другие. Потом уже блюда поступают нам, няням Лэбади, Рое и остальным, и все очень хорошо. Им полагается пять блюд и по две бутылки вина на каждую, и для нас остается много, к тому же нам их подают всегда горячими.

Все были заняты теперь сборами к ужину.

Как сказала Эстер, еда за вторым столом была обильная. В этом ужине, кроме двух старших нянек, принимали участие еще два пажа низшего класса. Но это были не мальчики, как можно было подумать по названию, а зрелых лет мужчины, из почтенной среды, хотя и не дворяне, с благовоспитанными манерами; тут были еще некоторые из приближенной прислуги, как Лэбади, камердинер короля, и несколько англичан, а также Дузиан, паж королевы, сеньор и сеньоры Турини, приехавшие с нею из Модены, отец Живерле, ее духовник, и еще другой монах. Отец Живерле произнес молитву, и среди старших скоро начался оживленный разговор, между тем, как молодежь должна была хранить молчание.

Остатки после них поступали уже на долю низшей прислуги, прачкам, швеям, горничным, которые пользовались большею свободою, чем высшие чины, но зато и не имели столько свободного времени, как скоро заметила по себе Анна.

Около резной колыбели маленького принца, в то время как его торжественно раздевали, собралась целая толпа разных лиц, состоявших при нем, с какою-нибудь принадлежностью его одеяния в руках. Наконец его положили в колыбель, и отец Живерле произнес над нею латинское благословение.

После этого все состоящие при детской были распущены, за исключением одной дежурной няньки, которая должна была лежать на софе около колыбели; при ней оставалась еще одна поднянька или качалка. Две из этих девиц должны были дежурить по очереди всю ночь, подогревать кашицу, покачивать ногой колыбель или будить дежурную няньку, когда просыпалось дитя; но сами они ни под каким видом не смели брать на руки его высочество.

В эту ночь было дежурство мистрис Дюнор и Бриджмэн, и Анна пошла за Джен Гёмфрис в их комнату, расспрашивая ее об их обязанностях.

– Мы должны быть одеты к семи часам. Одна из нас останется при деле, пока другие пойду к обедне Я рада, что вы протестантка, мисс Вудфорд, потому что эти две католички наваливают на меня все, что только могут.

– Мы должны поддерживать друг друга в нашей вере, насколько можем, – сказала Анна.

– Мне ужасно трудно, – сказала Джен, – и меня преследуют католические патеры! Я бы, пожалуй, и перешла, как Эстер Бриджмэн, только я боюсь огорчить свою бабушку. Отец бы еще ничего, если б я получила повышение за это; но я думаю, что бабушка умерла бы с горя.

– Повышение! Но вера прежде всего, – воскликнула Анна, вспомнив домашние предостережения.

– Эстер говорит, что для спасения все религии одинаковы, – сказал тихо Джен.

– Нет, если мы отказываемся от своей веры ради земных благ, – сказала Анна. – Что, здесь папистская капелла?

– Нет, у королевы здесь есть своя молельня, но папистская капелла в С-т-Джемсе, через парк. В Вайт-Голе протестанская церковь, и в ней каждый день бывают молитвы в девять часов, а по воскресеньям служба с музыкой и тремя скрипачами; бабушка говорит, что это все равно как у папистов.

– Вас воспитывала бабушка?

– Да, моя мать умерла, когда мне было семь лет, и мы все остались на руках у бабушки. Вы бы послушали, как она рассказывает о старых временах, когда еще не вернулись назад короли и когда не было ни епископов, ни молитвенника; но отец говорит, – мы должны плыть по течению, а то его кофейня будет пуста.

– Это его занятие?

– Да. И нигде не бывает лучше гостей, чем в 3олотом Ягненке. Там всегда битком набито. Знаменитый д-р Гэммонд принимает там своих пациентов… здесь собираются все умные люди. Вот из-за чего милорд Сондерланд оказал протекцию, чтобы меня взяли сюда. А как вы попали?

Анна рассказала, и тут Джен воскликнула:

– Ну, так мы будем друзьями, и станем рассказывать друг другу все наши секреты. Вы и протестантка к тому же. Вы будете со мною, а не с Дюнор или Бриджмэн; я их терпеть не могу.

Хотя Анну и не особенно привлекала новая дружба и она совсем не намеревалась рассказать Джен Гёмфрис все свои секреты, или поклясться с ней в ненависти к остальным их подругам, но она ответила ей серьезным тоном, что, надеется, они будут друзьями и станут поддерживать друг друга в своей вере. Она была рада появлению мисс Бриджмэн, которая пришла отдохнуть до часу, когда ее должны были разбудить. Как предсказывала Джен, утром только м-рис Ройер и Анна остались с ребенком, все же другие ушли к обедне. Потом следовал завтрак и прием у его высочества, продолжавшийся, как и в предыдущий день, до обеда; время после обеда прошло так же, за одним исключением, что по случаю хорошей погоды ребенка вынесли в сад, причем его сопровождала вся состоящая при нем свита.

Анна уже начала думать, что если такой должна быть вся жизнь во дворце, то она сделала большую ошибку. Ее далеко не привлекали подруги, хотя мисс Бриджмэн, ввиду ее знакомства с людьми хорошего круга, и предлагала ей дружественный союз, закрепив его тем, что они должны были называть друг друга Ориана и Порция.

Когда Анна Вудфорд стала приходить в себя от тех ужасных впечатлений, которые она получила перед отъездом из Порчестера и, начала яснее сознавать окружающее ее, в ней пробудилось одно преобладающее чувство разочарования. Если бы предыдущий удар не способствовал отчасти притуплению ее прежних стремлений и надежд, то она почувствовала бы это гораздо ранее и сильнее; но теперь ей ясно представлялось, что она по своей вине попала в такое унизительное положение, из которого, по-видимому, не предвиделось выхода к лучшему. Джен Гёмфрис была безобидная, но глупая девочка, хотя не очень избалованная, но проникнутая мещанской пошлостью.

Образованность была тогда не в моде, и Эстер Бриджмэн, стоявшая выше ее по происхождению и воспитанию (ее отец был городской адвокат), немногим превосходила ее по образованию и думала только о своем личном успехе. Полина Дюнор была далеко выше остальных, но она, казалось, жила особою жизнью, мало интересуясь своими подругами и всем окружающим, вся погруженная в свою религию и думая только об одном, чтобы привлечь их в свою церковь. Детская представляла собой совершенно отдельное учреждение при дворе: никаких отношений с лицами, посещавшими его, не существовало; их только видели мельком из окна или когда они являлись в приемной на поклон маленькому принцу. Что до книг, то единственный том светского содержания, виденный Анною в Вайт-Голе – была Партенисса. Свод мнений покойного короля о преимуществах католицизма был всюду в изобилии, и переход в католичество был единственным путем к разным милостям и повышениям.

– Не бросайте это, подобно горячему каштану, – сказала ей Ориана. – Все так делают сначала, но в конце концов все приходят к одному.

Анна ничего не сказала на это, но ее кольнуло в сердце при воспоминании о предостережениях ее дяди. Но, конечно, она могла надеяться достигнуть успеха другими способами – недаром же она была красивее и образованнее всех остальных; хотя в настоящее время это приносило ей мало пользы, и никто из высших не обращал на нее никакого внимания. Разве принцесса Анна вспомнит о ней, и для нее, конечно, будет безопаснее в протестантском доме, и дядя тогда может быть спокойнее на ее счет.

Принцесса находилась в Бате, когда она приехала, но в конце недели ее ждали в Кон-Пит (пристройка к Вайт-Голю), где жили принц и принцесса Датские; и через некоторое время состоялось их посещение детской. Стоя в полном параде позади леди Повис, Анна увидела полную фигуру молодой женщины, которую она знала ребенком, хотя и не лишенную известного достоинства, но по красоте и грации далеко уступавшую высокой, стройной леди Чорчиль, живые синие глаза которой проникали везде. Сердце Анны забилось в радостном ожидании, что принцесса вспомнит маленькую девочку, с которой она когда-то играла. В выражении лица принцессы, впрочем, не видно было добродушия; губы ее были сурово сжаты, и она даже не удостоила поцелуя своего маленького брата.

Королева устремила на нее взгляд, полный ожидания.

– Не правда ли, он похож на короля?

– Г-м! – отвечала принцесса Анна. – Я не вижу сходства ни с кем из нашего семейства.

– Но посмотрите на его маленькие ногти, – сказала королева, разжимая маленькую ручку на своем пальце. – Посмотрите, они такой же формы, как у его отца! Сокровище мое, ты можешь обнять меня!

– Вот мой брат Эдгар – тот был красавец, – сказала принцесса. – Он был вылитый отец; но что можно сказать о таком несчастном маленьком создании!

– Он был нездоров последнюю неделю, бедный малютка, – сказала грустно мать. – Говорят, что эта кашица очень питательна и не так тяжела, как молоко.

– По его виду этого нельзя сказать, – отвечала принцесса. – Бедная кукла! Я слышала, что у вас здесь маленькая Вудфорд? Это ты, девочка?

Анна при этом выдвинулась вперед с низким реверансом.

– Да, я помню тебя. Я никогда не забываю раз виденного лица. Ты выросла и стала недурна собой. Где твоя мать?

– Я лишилась ее в прошлом феврале, ваше высочество.

– О! это была добрая женщина. Зачем она не послала тебя ко мне? Ну, нечего делать! Приходи завтра к моему туалету.

И с этими словами принцесса Анна, в своем синем парчовом платье, удалилась из приемной. Ее приказание должно быть исполнено, хотя оно явно не нравилось высшему начальству детской, и леди Стриклэнд сделала Анне перед тем внушение, чтобы она была осторожна и не болтала много с обитателями Кон-Пита.

Конечно, Анна была сильно возбуждена всем этим. Может быть, принцесса возьмет ее к себе, в число свиты, где она избавится от католических влияний и займет высшее положение. Она помнила эту самую леди Чорчиль, когда та была простая Сара Дженнингс, и занимала такое же положение, которого она добивалась теперь. Для нее это посещение имело большое значение.

Принцесса сидела одетая в шелковый пеньюар в своей спальной, где стояла в алькове богато убранная занавесями кровать, перед туалетным столом с удивительным венецианским зеркалом; на нем сверкало множество серебряных принадлежностей, и в воздухе распространялся аромат из разных стоявших на нем флаконов с духами и шкатулочек с косметикой.

Ее окружали дамы и камер-фрау; маленький негр в тюрбане и расшитом золотом костюме держал в руках серебряный поднос с шоколадом: в окне бормотал что-то попугай; на некотором расстоянии от него сидела маленькая обезьяна, привязанная цепью к деревянному шесту; француз-парикмахер с щипцами в руках трудился над густыми каштановыми волосами принцессы, и тощий голодного вида человек в полудуховном костюме декламировал тихим голосом поэму, в которой «Прекрасная Анна» чередовалась с Юноной, Церерой и другими классическими божествами и на которую та, по-видимому, мало обращала внимания.

– А, вот и ты малютка. Благодарю вас, мастер… будет. Это хорошая поэма, только я никогда не могу разобраться в ваших богах и богинях. О, да, я принимаю посвящение. Дайте ему пару гиней, Эллис; их хватит, чтобы прокормить бедняка недели две!

После того, дав поцеловать посетительнице свою нежную белую руку, она велела ей сесть на маленькой подушке у своих ног и начала целый ряд вопросов, имевших вид обыкновенной болтовни и касавшихся даже Арчфильдов, потому что они принадлежали к одной из тех фамилий, которыми очень интересовались даже при дворе. Вопросы касались самых мелких подробностей и отчасти поражали Анну своей вульгарностью и даже неприличием, особенно в присутствии парикмахера. Заметив ее румянец и затруднение, принцесса сказала:

– Не обращай внимания на него; он не понимает ни слова из того, что мы говорили.

Но, посмотрев через ее голову, Анна заметила его лукавый взгляд, и ей оставалось только опустить свои глаза и, как бы не замечая его присутствия, отвечать на подробный допрос о Вайт-Голе, о здоровье принца Вельского, об уходе за ним и обо всех подробностях, касавшихся его рождения.

Анна была очень довольна, что она ничего не знала и не позаботилась узнать от других о том, что происходило во дворце до ее появления. Что же касается ее настоящей жизни, то, под влиянием внушений леди Стриклэнд и своей собственной совести, она была настолько сдержанна в своих ответах, что, видимо, возбудила неудовольствие принцессы, которая под конец свидания уже не была так ласкова и отпустила ее со словами:

– Ты можешь идти теперь; пожалуй, после этого ты еще обратишься в папистку; что сказала бы твоя бедная мать?

Уходя, не поворачиваясь, как требовал этикет, Анна слышала, как сказала леди Чорчиль:

– Вы ничего от нее не добьетесь. Она гораздо умнее, чем представляется, и гордая девчонка! Я это вижу по ее манере.

Посещение это только окончательно разбило ее надежды и повредило ей в ее ближайшей среде, не одобрявшей отношений с другим двором.

На следующий день совершился переезд детской в Ричмонд. Это было приятной переменой для Анны, часто бывавшей там в детстве и знакомой с парком, так что окружающий пейзаж и очертания деревьев казались ей чем-то родным. Королева намеревалась ехать в Ват, поэтому они были одни с принцем, и жизнь стала еще тише прежней. Живя за городом, она все же не могла пользоваться прогулками, потому что казалось неприличным и даже не безопасным для молодой девушки прогуливаться одной по парку, открытому для публики, и в котором бродили солдаты из Гоунсло; мисс Дюнор никогда не выходила, иначе как по должности, когда принца выносили для прогулки по аллеям парка, а другие предпочитали открытые лужайки, где под каштановыми деревьями были расставлены столы для публики, приезжавшей сюда на лодках из Лондона, которая угощалась под ними творогом и сливками, а иногда устраивали танцы под музыку привезенного с собою скрипача.

Особенно Джен Гемфрис всегда отыскивала здесь знакомых, и раз в ее объятия, с криком «сестра Джен», бросилась какая-то полная, молодая женщина. После этого мисс Вудфорд была представлена ее «сестре Кольс» и ее мужу и должна была сесть с ними под деревом и принять участие в угощении, между тем как кругом шел оживленный разговор о домашних и других делах. Конечно, дома она не считала бы себя на равной ноге с таким народом. Хорошо, пока разговор шел о ревматизме бабушки, о зубах маленького Томи и даже когда Джен начинали дразнить м-ром Гопкинсом; также не было ничего удивительного, когда она жаловалась на их скучную жизнь, при которой не с кем и слова было перемолвить, но когда начались самые подробные расспросы о маленьком принце, то Анне показалось, что полная откровенность на этот счет не вполне отвечала принятой ими присяге и наставлениям леди Стриклэнд, и она сказала об этом Джен.

– О, Господи! – отвечала та, – что за беда? Вы такая важная! Бабушке и сестре, конечно, интересно услышать о его высочестве.

Это было справедливо; но два или три дня спустя Анне пришлось испытать еще большее беспокойство. Маленькому принцу сделалось так худо, что леди Повис послала нарочного к королеве, которая еще не выехала из Бата. В это время Анна и Джен, в свое свободное время, вышли погулять в сад.

– Смотрите-ка! – воскликнула Джен, – ведь это полковник Сэндс, конюший принцессы. Да он прямо идет к нам, хотя он из свиты Кон-Пита.

Это был действительно великолепного вида джентльмен, весь в красном с золотом, и польщенная его вниманием Джен пришла в совершенное волнение и замахала своим веером, в то время как он подошел к ним с вежливым поклоном, сняв свою шляпу, и выразил свое удовольствие, что встретил двух прекрасных девиц, так как он был послан принцессою датскою справиться о здоровье маленького принца. Ей хотелось иметь более подробные сведения, чем получаемые официальным путем, и потому он был чрезвычайно счастлив, что встретил двух благородных девиц.

Термин «благородные» чрезвычайно польстил мисс Гемфрис, которая покраснела и воскликнула: – О, сэр! – но Анна отвечала серьезным тоном:

– Мы связаны присягою, сэр, и не имеем права передавать сведения о том, что происходит в королевском семействе.

– Мадам, я в восторге от вашего благоразумия… но… пожалуй, оно является излишним… по отношению к сестре принца Вельского.

– Мисс Вудфорд такая строгая, – сказала Джен Гемфрис, захихикав, – я не знаю, какой будет вред, если я скажу, что его высочество чахнет, как и прежде.

– Следовательно, он не поправился на деревенском воздухе?

– О, нет! только кричит пуще прежнего. Как нам досталось прошлую ночь! М-рис Ройер не соснула ни минутки, пока я была с ней, и всю ночь проносила его.

Вам выпала лучшая доля, мисс Вудфорд.

– Он спал, пока я была там, – сказала коротко Анна, не считая нужным сообщить, что измученная нянька передала ей ребенка, который и заснул у нее на руках. Она попробовала прекратить разговор, направившись домой, но, к своему неудовольствию, заметила, что мисс Гемфрис отстала от нее и продолжала разговаривать с конюшим.

Анна нашла весь дом в суматохе. Ее встретила плачущая Полина и объявила, что у принца был припадок и не оставалось никакой надежды; в их комнате она нашла Эстер Бриджмэн, восклицавшую, что теперь ее служба кончилась. Без сомнения, водяная кашица доконала принца. Приехала королева и была почти вне себя. Она послала искать кормилицу, но было слишком поздно; его, видимо, ожидала та же судьба, что и прочих детей ее величества.

Спускаясь вниз вслед за тем, обе девушки должны были посторониться, чтобы пропустить королеву, которая, ничего не видя, с лицом, закрытым платком, шла в свою комнату. В ужасе они схватили друг друга за руки и направились в детскую. М-рис Лэбади стояла на коленях около колыбели, с капюшоном, спустившимся ей на лицо, и горько рыдала над несчастным малюткой с посинелым лицом, искривленным конвульсиями; видимо, он был при последнем издыхании.

В эту минуту показалась Джен Гемфрис, тихонько отворившая дверь и пропускавшая полковника Сэндса, который прокрадывался в комнату, чтобы взглянуть на умирающего ребенка.

Но его наблюдениям был тут же положен конец. Леди Стриклэнд – обычно самая кроткая из женщин – бросилась вперед и спросила, что ему нужно в детской.

Он пробовал привести какие-то извинения, упоминая принцессу Анну, но в ответ на это леди Стриклэнд только указала ему на дверь, и он должен был удалиться, совершенно сконфуженный.

– Кто пустил его? – спросила она, когда дверь была закрыта. – Что бы там ни случилось, эти люди из Кон-Пита не должны приходить сюда подсматривать.

Мисс Гемфрис моментально скрылась, боясь дальнейших расспросов, и всеобщее внимание было теперь отвлечено появлением м-рис Ройер, которую сопровождала здоровая, молодая женщина в толстой, домашней работы юбке, в старых башмаках на босу ногу, но в чистом белом чепчике.

Это была жена рабочего, делавшего черепицу, которую разыскали в деревне.

Как только передали ей измученного, полузаморенного ребенка, он точно сразу ожил и успокоился. Питание водяной кашицей было забыто навсегда, и он после этого стал быстро поправляться. Позже, после полудня, когда сам король привел с собою полковника Сэндса и даже на радостях пригласил к обеду, – малютка лежал спокойно в своей колыбели, махая ручками и совершенно веселый.

О его вторжении в детскую было, по-видимому, забыто, но в этот же день, после обеда, Анне показалось, в то время, как они шли с каким-то поручением к одной из фрейлин королевы, что она заметила полковника, беседующего с Джен в проеме окна. Когда они ложились спать в этот вечер, то Джен сказала ей:

– Какой смех! Полковник все не верит, что это тот же ребенок. Он все шутит и дразнит меня, уверяя, что мы запрятали мертвого принца и что король показывал ему ребенка кирпичницы.

– Как вы можете болтать такие пустяки, и особенно после того, что сказала леди Стриклэнд? Вы сами не знаете, какого вреда вы можете наделать.

– О, это только шутка с его стороны!

– Я не уверена в этом.

– Но вы не пожалуетесь на меня, мой дорогой друг, не пожалуетесь? Я никогда не видела леди Стриклэнд в таком гневе; я и не воображала, что она может так рассердиться.

– Неудивительно, когда этот человек прокрался посмотреть, точно злой ворон, дышит ли еще бедный ребенок, – сказала Анна в негодовании. – Как могли вы привести его.

– Человек? Да он полковник лейб-гвардии и конюший принцессы; и неужто же сестра, хоть и по отцу, не имеет права узнать о ребенке.

– Она не особенно нежная сестра, – отвечала Анна, – вы хорошо знаете, Джен, что многие были бы очень довольны, если бы на самом деле вышло так, как заставлял вас сказать этот человек.

– Ну, что ж, я сказала ему, что ничего подобного не было и захохотала ему в лицо при одной мысли об этом.

– Лучше, если бы вы совсем не говорили с ним.

– Но вы не расскажете об этом? Если бы меня отсюда уволили, то отец наказал бы меня. Я просто не знаю, чего бы он не сделал со мной. Вы не расскажете никому, моя дорогая, и я всегда буду любить вас.

– Мне нет надобности говорить, – отвечала она холодно, но все это надоело и возмущало ее; к тому же она не была уверена, что как другая протестантка, бывшая вместе с нею в парке, она сама не станет жертвой уже ходивших по этому поводу сплетен.

– Вот, Порция, что выходит из того, что вы гуляете вместе с этой глупой Гемфрис, – сказала Ориана. – Она готова болтать со всяким, кто скажет ей вздорный комплимент, хотя она ничего и не выиграет от этого.

– Было бы лучше, если бы она выиграла? – сказала Анна.

– Однако мы все должны заботиться о себе, и я не знаю, что их ожидает. Но я слышала, что мы переезжаем в Виндзор, как только ребенок вполне поправится, чтобы избавиться от злых языков в Кон-Пите.

Это оказалось справедливым, но принц с его свитой не были помещены в самом замке, а в особой пристройке, и королева заходила к своему ребенку каждый день, так как после всего только что пережитого ею она не выносила долгой разлуки с ним. Эмиссары, подобные полковнику Сэндсу, уже не появлялись здесь, но после такого случая леди Стриклэнд не охотно пускала своих подчиненных в какие-нибудь общественные места, так что подняньки редко пользовались прогулками, кроме тех случаев, когда принца выносили на воздух, и они были в числе его свиты.

Анну сильно тянуло в парк, но прогулки были для нее теперь запретным плодом. Она даже не всегда могла получить позволение присутствовать во время службы в капелле Сен-Джорджа; такое желание считалось баловством и слабостью с ее стороны, и ее всегда оставляли дома, когда все другие уходили на какое-нибудь религиозное торжество.

Ей постоянно внушали, что как крестница короля, она должна быть членом его церкви, и одному из множества католических монахов, находившихся при дворе, было поручено поучать ее. При недостатке общения с образованными людьми и отсутствии всяких книг она не могла не заинтересоваться его аргументами. Ее дядя своими наставлениями дал ей в руки некоторое оружие, и она писала ему о всяких затруднениях, возникавших в ее уме, и все это было единственным ее умственным занятием, отвлекавшим от той ужасной тайны, которую она хранила в своем сердце.

Между прочим, одною из главных ее опор в этой борьбе с искушениями было сознание, что ей придется, в случае перемены религии, открыть эту тайну на исповеди.

Эстер Бриджмэн была не в состоянии представить себе как ее Порция могла выносить гнусавое чтение старого английского молитвенника. С своей стороны, она предпочитала одну из двух крайностей: или возбуждающий митинг диссетеров, или пышную католическую мессу.

Но в конце концов, как однажды случайно подслушала ее Анна, когда она обращалась к мисс Дюнор, – это еще лучше для нас. При ее образовании и знакомстве с иностранными языками, ее, наверное, поставили бы над нами и сделали бы помощницей гувернантки или чем-нибудь в этом роде, если бы она не была такой твердой еретичкой и не поддерживала также эту глупую Гемфрис. Мы давно заставили бы ее перейти, если бы не мисс Вудфорд и не ее бабушка в Сити! Порция и без того крестница короля, поэтому, может быть, и лучше, что она не видит, в чем ее выгода.

– Я не забочусь о повышении. Я только хочу спасти свою душу и ее, – сказала Полина. – Я только желаю, чтобы она перешла в истинную церковь, потому что тогда я могла бы любить ее.

И действительно, ее благочестивый пример и тот совершенный покой, который она находила в своей религии, оказывали сильное влияние на Анну. Полина только ждала, когда обстоятельства позволят ей поступить в монастырь, и до тех пор она жила вполне религиозной жизнью, удаляясь, насколько было возможно, при ее добром и строгом исполнении долга, от всех окружавших ее сплетен и мелких интриг.

Анна не могла не признавать почти святой эту девушку, подобную которой ей еще не приходилось видеть и доброту которой она ставила несравненно выше своей. Королева также внушала ей любовь. Мария Беатриче отличалась не только красотой, но достоинством и грацией, свойственными ее дому д’Эсте, она была искренне религиозна, добра со всеми, кто приближался к ней, и искренне преданна своему мужу и ребенку. Одно слово или взгляд ее доставляли величайшее наслаждение Анне, и благодаря ее знакомству с итальянским языком королева иногда обращалась к ней.

Маленький принц после первых бедственных недель своей жизни оставался все время здоров и оказывал заметное предпочтение не только своей матери, но и привлекательному веселому лицу с живыми карими глазами мисс Вудфорд. Ей почти всегда удавалось разными кивками и улыбками успокоить его, когда на него нападал крик, с которым ничего не могла поделать даже его кормилица. Королева с восторгом смотрела, когда он смеялся у нее на руках и размахивал ручонками, и раз даже позвала короля полюбоваться этим зрелищем, и он в награду вынул из своего кармана толстые золотые часы, осыпанные жемчугом, и подал их Анне, при этом его мрачное лицо осветилось улыбкой.

– Что, вы еще не принадлежите к нам? – спросил он в то время, как она приняла от него подарок, стоя на коленях.

– Нет, сэр, я не могу…

– Это нужно изменить. Вы читали записку его величества, покойного короля?

– Читала, сэр.

– И видели отца Живерле?

– Да, ваше величество.

– И все-таки еще не убедились. Этого не может быть. Я с удовольствием бы повысил вас; но около моего сына могут быть только искренние католики. Я пошлю к вам отца Кремпа.

– Бедный мой малютка, – жаловалась Мария Беатриче на своем родном языке, прижимая ребенка к своей груди. – И еще они говорят, что ты не мое дитя… ты самое дорогое сокровище у твоей несчастной матери! Жестокие! Жесточайшие! Даже твои сестры ненавидят тебя и не хотят признавать тебя, сокровище моего сердца!

Анне, стоявшей в амбразуре окна, было совестно услышать слова бедной королевы, очевидно, думавшей, что поблизости нет никого, кто бы понимал по-итальянски.

В этот вечер последовало распоряжение приготовиться к отъезду в Вайт-Голь на следующий день.

– И я могу, – сказала Эстер Бриджмэн, – сообщить вам по секрету причину этого, которую я знаю из самого верного источника. Принц Оранский собирает армию и флот для разъяснения некоторых вопросов, особенно же в связи с рождением одного, знакомого нам, молодого джентльмена.

– Неужто у него хватит нахальства? – воскликнула Анна.

– Тут нет ничего удивительного, если вспомнить о ядовитых годах в Кон-Пите.

– Но что же они сделают с нами? – спросила в ужасе Джен Гемфрис.

– С вами – ничего, моя милая, а также и с Порцией; вы обе добрые протестантки, – отвечала Эстер с насмешкой в голосе.

– М-рис Ройер говорила, что это для крестин, – сказала Джен, – и тогда нам сделают новые платья. Я рада, что мы едем в город. Там не может быть такой смертельной скуки, как здесь; смотри целый день на падающие листья – с ума можно сойти.

Многие предсказывали, что если принц действительно высадится, то это будет только повторением попытки Монмута, что сильно пугало Анну, потому что она, вместе с другими обитателями Винчестера, приходила в ужас и негодование ввиду судьбы, постигшей несчастную леди Лайль, и достаточно наслушалась о кровавых ужасах; так что с трепетом смотрела, как страшный лорд-канцлер, с его красным лицом, высаживался из кареты.

Вначале казалось, что двор как будто успокоился под влиянием этих предсказаний; хотя по приезде в Вайт-Голь был сделан строгий допрос всем свидетелям, присутствовавшим при рождении принца, и показания их были напечатаны в виде особого отчета, который, по-видимому, должен был прекратить все сомнения; но Джен Гемфрис, которая провела день у своего отца в «Золотом Ягненке», сообщила, что люди только смеялись.

Анна негодовала ввиду такой несправедливости и еще более привязалась к королеве и маленькому принцу. Кроме того, Полина продолжала привлекать ее своим примером, и, кроме того, патер Кремп оказался в диспутах сильнее отца Живерле или, может быть, он касался ее более слабых сторон; но только в ней начинали пробуждаться сомнения и мелькала мысль, не понапрасну ли она приносила себя в жертву, когда перед ней открывался лучший путь.

Но сознание одной выгоды и поверхностное отношение к религии среди большинства окружавших ее возбуждали ее отвращение и удерживали от решительного шага. Она не могла не заметить, что в то время, как Полина продолжала убеждать ее, Эстер совершенно прекратила свои убеждения и даже старалась удержать ее.

Перед самым крещением, или, скорее присоединением к церкви, леди Повис, от имени короля и королевы, предложила ей место помощницы гувернантки; причем ей приходилось бы проводить большую часть времени в играх с маленьким принцем, и она сразу заняла бы высшее положение в его штате, но, конечно, все это при условии ее перехода в католичество.

Уже одно соображение, что она избавится при этом от фамильярностей Джен и Эстер, было достаточным искушением.

– Мадам, я благодарю вас, я благодарю их величества, – сказала она, – но я не могу сделать этого таким образом.

– Я понимаю вас, мисс Вудфорд, – сказала леди Повис, бывшая благородной женщиной в полном значении слова. – Ваши побуждения в этом случае должны быть выше даже собственных подозрений. Я уважаю вас за это и не сделала бы вам такого предложения, иначе как по особому повелению, но я все-таки надеюсь, когда эти сомнения исчезнут, что вы все-таки присоединитесь к нам.

Для нее было огорчением, когда на это место назначили Эстер Бриджмэн, менее ее подходившую для этого, так как ее менее любил ребенок, и манеры ее не отличались благовоспитанностью, не говоря уже о том, что она не знала никакого другого языка, кроме своего собственного, да и на том говорила неправильно и с акцентом, который мог перейти к принцу. Но, несмотря на все это, она заняла высшее место, и во время крещения стояла впереди мисс Вудфорд, находившейся в задних рядах вместе с прислугою.

Настроение двора к этому времени улучшилось вследствие полученного известия о гибели Голландского флота во время шторма.

Д-р Вудфорд стеснялся писать откровенно своей племяннице, опасаясь повредить ей, и она только догадывалась, что он сильно беспокоился на ее счет.

Наступил вечер на праздник Всех Святых, когда должна была происходить вечерня в королевской капелле С-т-Джемского дворца, превращенной тогда в католическую, проповедь должен был говорить один известный доминиканский монах, и все собирались туда. В этот же вечер в Кон-Пите предполагалось другого рода торжество; так как добродушная принцесса Анна разрешила устроить здесь ужин, за которым должны были следовать разные игры и гаданья, приличные такому вечеру, и на который были приглашены свободные от занятий низшие придворные чины и из Вайт-Голя.

Полина Дюнор стремилась на проповедь, а Джен Гемфрис мечтала об ужине, между тем как Эстер Бриджмэн колебалась между тем и другим, явно предпочитая игры, но не смея показать этого: она уверяла, что ей чрезвычайно хочется послушать святого человека, но что она готова уступить другим, если не окажется места для всех. Впрочем, ее вывело из этого затруднения то обстоятельство, что даже две главные няньки решили соединить проповедь с концом ужина. Полагали достаточным, если с принцем останется кормилица и две подняньки (протестантки); но первая, которая сильно избаловалась во дворце и к тому же была совсем молодой, своенравной женщиной, подняла такой плач, ввиду того, что лишалась праздника, что ее побоялись расстроить, и м-рис Лэбади решилась смотреть сквозь пальцы на ее отсутствие в детской, полагая, что мисс Вудфорд и одна справится с ребенком в тот краткий промежуток, когда все разойдутся, – кто на ужин, кто в церковь.

– Но вы не боитесь остаться совершенно одна, – спросила ее с некоторою нерешительностью м-рис Лэбади.

– Чего же мне бояться? – отвечала Анна. – Внизу у лестницы стоят двое часовых, и кто же может попасть к нам сюда?

– Я бы ни за что не осталась здесь одна, – воскликнуло несколько голосов сразу.

– И еще в такую ночь! – сказала Эстер.

– Но почему же?

– Говорят, что он ходит, – прошептала Джен с ужасом в голосе.

– Кто ходит?

– Старый король? – спросила Эстер.

– Нет, покойный король, – сказала Джен.

– Неправда… сам Оливер Кромвель… сам старый Нол! – послышался другой голос.

– Ничего подобного, говорю я вам, – сказала Джен. – Это покойный король. Я слышала это от леди, которая сама его видела, или от ее родственника, что все равно, – в длинной галерее, в черном бархатном кафтане, с кружевными манжетами и шейным платком, аккуратно накрахмаленным.

– Чего вы смеетесь, мисс Вудфорд?

– Кто ему их стирает? – едва могла проговорить сквозь смех Анна.

– Я говорю вам, что слышала это от людей, которые не соврут. Джентльмен готов был присягнуть. Он подошел со свечкой и ничего не было, кроме стены. Только представьте себе это.

– И нам приходится жить среди этого, – сказал другой голос.

– Я ни за что не решилась бы остаться одна ночью в этих пустых комнатах, – сказала прачка.

– И я тоже, хоть бы тут было двадцать принцев, – прибавила швея.

– И я слышала шаги… – сказала м-рис Ройер, – и точно кто застонал. Неудивительно, после всего, что здесь было. Да… шаги точно стражи!

– Это как в старом доме нашего сквайра, где…

И тут пошли рассказы со всех сторон, и только объявление о приближении ее величества положило конец всем этим разговорам.

Анна оставалась при своем решении. Она была рада уединению, потому что хотела обдумать свое положение, а также все доводы патера Кремпа, подействовавшие более на ее чувства, чем на рассудок, и возбудившие в ней сомнение, не заставляло ли ее одно только строгое исполнение наставлений матери и дяди и опасения мирской выгоды отринуть, может быть, истинный путь к спасению, а вместе с тем и закрыть для себя всякую дорогу к успеху в жизни.

При этом воображение увлекло ее в сторону от догматического спора. Ей вспомнилось, как весело когда-то она проводила канун этого самого праздника вместе с Арчфильдами и другими винчестерскими друзьями, как прыгали тогда раскаленные орехи и молодежь кричала от восторга, чем были недовольны некоторые из старших, как потом ей сказали, что все это одна суета; тогда же она узнала о помолвке Чарльза Арчфильда с Алисой Фиц-Поберт. За этим следовали другие картины. Она вспомнила все слышанные ею рассказы о привидениях, и в то время как она сидела со своим вязаньем в полутемной комнате, прислушиваясь только к ровному дыханью ребенка в колыбели, при отблеске огня в камине и слабом свете прикрытой абажуром лампы, – странные фантазии и грезы проносились перед нею; то она пугалась каждого треска в деревянной обшивке стены, то ей представлялись чудовищные фантастические образы в темных углах комнаты, которые, когда она подходила ближе, оказывались знакомыми предметами – мебелью или платьями и чепчиками м-рис Лэбади. Она стала повторять вполголоса разные гимны и отрывки из знакомых стихотворений, иногда прерывавшиеся шумом и криками, изредка доносившимися сюда с улицы, потому что комната находилась в задней части дворца, выходившей в парк. Она стала думать о последнем шествии короля Карла из С-т-Джемса в Вайт-Голь и об ужасном окошке*[22] в банкетной зале, которое ей показывали; отсюда ее мысли перелетели к знакомому подземелью на дворе замка, и ей ясно представилась открытая дверь, заросшая крапивой и мелким кустарником… безвестная могила товарища ее детства, так горячо любившего ее и ее мать. Доселе все ее помыслы были обращены только к живым, за которых она молилась; и теперь, когда она подумала об этом подвижном, странном существе, столь любившем ее и которого так жалела ее мать, когда она вспомнила, как внезапно он был повержен в неведомую тьму, ее охватило какое-то чувство сожаления и нежности к нему вместо прежнего отвращения и ужаса, и ее тянуло присоединиться к тем, которые через два дня, в день Всех усопших, будут молиться об успокоении умерших. Она испытывала при этом то странное, необъяснимое чувство, которое можно выразить только словом – «жутко». Чтобы побороть его, Анна подошла к окну и открыла маленькую створку во внутренней ставне; ей представился вид освещенного луною парка с длинными тенями, отбрасываемыми деревьями на серебрившуюся траву, и эта мирная картина наполнила покоем и ее сердце.

Вдруг через лужайку по направлению к дворцу прошла знакомая фигура, – худощавая, немного согнувшаяся на сторону, с особой походкой, как будто слегка прихрамывая, с пером на шляпе, в коротком, иностранного покроя плаще. Анна смотрела на нее широко раскрытыми глазами и с сильно бьющимся сердцем, стараясь убедить себя, что это обман зрения, но когда фигура вошла в луч света, падающий от лампы над дверями, лицо ее осветилось на один момент. Оно было покрыто мертвенной бледностью, и черты его, без сомнения, принадлежали Перегрину Окшоту.

Она отпрянула от окна и упала на колени, закрыв лицо руками; так она оставалась несколько минут, почти в бессознательном состоянии, пока голоса возвращавшихся людей не заставили ее сделать страшное усилие над собою и принять спокойный вид, чтобы избежать всяких расспросов и догадок. Это были м-рис Лэбади и Полина Дюрон; из них первая зашла взглянуть, все ли благополучно с принцем, прежде чем направиться в Кон-Пит.

– Отчего вы такая бледная? – воскликнула она.

– Не видели ли вы чего-нибудь?

– Я… да это могло показаться. Я видела умершего! – отвечала, запинаясь, Анна.

– Ну, тогда это просто фантазия молодой девушки, – сказала добродушно старшая нянька. – Мисс Дюрон не расположена к веселью, и она останется с его высочеством, а вы лучше идите вместе со мной, чтобы разогнать этот бред.

– Благодарю вас, но я не могу, – отвечала Анна.

– Право, лучше идите, и все эти фантазии пройдут, – сказала м-рис Лэбади; но она сама спешила, не желая опоздать на веселье, и молодые девушки остались одни. Полина была в каком-то восторженном состоянии под влиянием проповеди, трактовавшей о связи между церковью и невидимым миром.

– Вы видели кого-нибудь из своих умерших, – сказала она, – может, он явился к вам с мольбою, чтобы вы присоединились к истинной церкви, где вы могли бы молиться за него и принести святую жертву?

Анна вздрогнула. Это как будто совпадало с стремлениями самого несчастного Перегрина, и когда она вспомнила о его трупе, тлевшем в заброшенном подземелье, ей показалось, что он взывал к ней, чтобы она позаботилась об успокоении его праха и души.

Но что-то заставляло ее молчать. Она не в силах была сказать ни одного слова о том, что видела, и в то время, как Полина продолжала излагать содержание проповеди, столь сильно подействовавшей на нее, Анна слушала ее, совсем не понимая, мысленно занятая решением вопроса, – в силах ли она рассказать все патеру Кремпу, если бы ей пришлось исповедоваться у него, или лучше написать обо всем своему дяде. Она уже стала в своей голове сочинять письмо, начинавшееся открытием ужасной тайны, но затруднения ее росли с каждым мгновением. Как могла она сделать своего дядю участником этой тяжелой тайны, когда, может быть, он сочтет своим первым долгом сделать такой шаг, который навсегда отрежет молодого Арчфильда не только от родителей, сестры и ребенка, но и от родной земли. Но, может быть, д-р Вудфорд не поверит в ее видение, тогда он, пожалуй, отнесет все это, включая и ужасные подробности дуэли, к призракам, созданным её больным воображением; и какие доказательства она может привести, кроме отчаяния Чарльза, исчезновения Перегрина и… того, что могли найти в подземелье.

Но если справедливо все, что говорят патер Кремп и Полина, то ее дорогой дядя сам находится в заблуждении, и тогда для нее вся надежда, – а также и для этой страждущей души, – оставить их. Вот Полина говорит о высоком блаженстве возношения молитв в день Всех Усопших, за всех, чье спасение возбуждает опасение, и за всех, томящихся в муках. Она даже вздрогнула при мысли о своей матери, умершей, как ей раньше казалось, в вере и страхе Господнем. Будет ли считать ее патер Кремп за душу, находившуюся в неведении, искупление которой должно совершиться уже в том мире? Ее ужаснула такая мысль о матери. Но если справедливо, что земные молитвы и мессы могут помочь ей?

Анна была в таком состоянии, что ее странно поразили голоса подруг, возвратившихся с ужина и рассказывающих о событиях вечера. Джен Гемфрис без конца болтала о гаданье. Орехи тихо горели рядом, и эго было благоприятно для гвардейца Шо, разделившего с ней свой пополам; но с другой стороны, из яблочной кожицы, брошенной через плечо, выходила буква II, и тот, которого она видела в ряду зеркал, был в золотой цепи, хотя без мундира, а также в его имени не оказалось буквы П; м-рис Бус сказала, – это значит, что она будет три раза замужем, и в последний раз за ольдермэном, а то, пожалуй, и за самим лордом-мэром.

М-рис Ройер дразнила мисс Бриджмэн по поводу буквы И, которая вышла из ее яблочной шелухи, подходившей только к некоему Инкли, находившемуся в числе дворни Кон-Пита, которого эта девица не могла выносить.

Принцесса Анна с мужем спускались вниз, чтобы посмотреть, как летели орехи, и хохотали до слез, пока не пришел лорд Корнбюрге и не сообщил что-то на ухо принцу Георгу, после чего они все ушли. Да, и епископ Батский, который также смеялся с ними, вдруг сделался серьезным и также ушел.

– О! – воскликнула Анна, – разве епископ Батский здесь?

– Да, несмотря на то, что он в немилости. Говорят, что он будет служить завтра в вашей протестантской капелле.

Анна привезла с собою рекомендательное письмо от дяди на случай, если она встретится с его старым товарищем, который часто ласкал ее еще девочкой в Винчестере. Страх и надежда попеременно сменялись в ее уме при мысли, что она увидит его или будет говорить с ним, сознавая возможною измену его церкви; ее также мучили колебания – доверить ли ему свою тайну, спросить ли его совета. Но успокоенная тем, что вряд ли все это осуществимо, она решила во что бы то ни стало еще раз увидеть это дорогое по воспоминаниям Винчестера лицо; и так как она дежурила одна весь прошлый вечер, то начальством детской было признано, что она вполне заслужила право быть отпущенной утром в церковь, если уж ей так хочется увидеть этого старого еретика, называвшего себя епископом, который не захотел покориться его величеству. Джен Гемфрис также пошла с ней; хотя она не особенно любила посещать церковь в будни, но она была рада всякому случаю вырваться из детской, к тому же, представлялся случай увидеть новую накидку леди Чорчиль.

В этом ей предстояло испытать разочарование, потому что никто из важных лиц не присутствовал в церкви; и на пути туда они слышали, что в высших кругах происходило большое волнение по поводу только что полученной вчера вечером декларации принца Оранского, что духовные и светские лорды призывают его встать на защиту свободы Англии и расследовать все обстоятельства и показания в связи с рождением принца Вельского.

Люди только пожимали плечами и обменивались при этом многозначительными взглядами, потому что разговаривать тут было неудобно. Когда в церкви Анна увидела опять прекрасное лицо д-ра Кена, выражающее столько кроткой доброты и в то же время мужества и силы, то старые воспоминания нахлынули на нее с такою силою, что сразу изменили направление ее мыслей, прежде чем он успел произнести хотя одно слово. Она сразу узнала его голос, когда пели псалом и, закрыв глаза, могла опять вообразить себя в старом соборе, с его громадными арками и столбами; она вспомнила о своей матери и сразу рассеялся весь туман, окутывавший ее с прошлого вечера.

В ней пробудилось страстное желание говорить с ним; и в то время как он выходил в процессии из капеллы, его добрые глаза остановились на ней, и он, видимо, узнал ее; прежде чем она покинула свое место, к ней подошел один из пасторов и, по его желанию, проводил ее к нему.

Он протянул ей руку, и она низко присела перед ним.

– Мистрис Вудфорд, – сказал он, – племянница моего старого друга! Он писал мне о вас, но я не имел случая встретиться с вами.

– О, милорд! я так жаждала увидеть вас и говорить с вами.

– Я остановился в Лимбете, – сказал епископ, – но это слишком далеко, чтобы везти вас с собою; но, может быть, мой добрый брат, – и он обратился к капеллану, – уделит нам комнату, где мы можем поговорить наедине.

Желание его было исполнено, и в их распоряжение была предоставлена гостиная капеллана в Кон-Пите; нескольких ласковых слов д-ра Кена было достаточно, чтобы она открыла ему все свое сердце. Нет надобности передавать его ответы на возникавшие пред нею вопросы в связи с догматическим учением; честолюбие, как выяснилось потом, было ее главным искушением, а не религия. Она преувеличивала, сама не сознавая этого, те затруднения, которые казались ей непреодолимыми, в связи с вопросами, поставленными патером Кремпом, и прикрывала этим скрытое в глубине души желание выйти из своего подчиненного положения.

Все это сразу заметил епископ; и хотя с большою нежностью и осторожностью, но твердо привел ее к сознанию, что главный источник искушения заключался в ее честолюбивой натуре.

– Это правда, – сказал он, – что труднее всего вынести испытание, происходящее от нашего собственного заблуждения; но вы раскаялись, дитя мое, и я надеюсь, что с Божиею помощью вы пройдете по тому тяжелому пути, усеянному трудностями и для нас всех, где мы должны одновременно соблюсти преданность Богу и верность королю. Прежде всего помните Бога, помазанник Его следует потом. Нет ли у вас еще чего сообщить мне? Я вижу беспокойство на вашем лице, и у меня достаточно времени.

Тут Анна рассказала ему все последние события в Порчестере и свое видение вчерашнего вечера. Его кротость и сочувствие открывали ему самые сокровенные тайны ее сердца, и, к ее удивлению, он не считал ее видения непременно обманом зрения. Ему было известно слишком много подобных примеров, чтобы окончательно отрицать возможность их существования.

То, что она видела, можно было объяснить на основании одного из предположений. Или это был призрак, созданный ее собственным воображением, или молодой человек вовсе не был убит, и она видела его самого.

Чарльз Арчфильд утверждал, что смерть была несомненна. О нем с тех пор ничего не было слышно, и если он остался жив, то невозможно было допустить его появление в саду около Вайт-Голя. Что же касается того, что она могла обознаться, то епископ сам настолько помнил эту оригинальную фигуру, чтобы согласиться с нею в маловероятности такого случая. Если же это был его дух, то зачем он посетил ее?

– Может быть, это было знамение, – проговорила с затруднением Анна, что она должна открыть все, чтобы прах его был предан христианскому погребению. Но что же ей делать, ведь она обещала молодому Арчфильду хранить его тайну? Правда, это было ради его жены, и она уже умерла; но следовало подумать о нем и о прочих членах семьи. Что ей было делать?

Епископ подумал немного, и потом сказал, что, по его мнению, она не должна говорить об этом без согласия самого Арчфильда, кроме того случая, если бы благодаря ее молчанию подвергался опасности другой человек.

Это, по мнению епископа, было более благоразумным путем, хотя и сопряженным с большими трудностями, но он утверждал, что Анна, сама по себе, не имела права объявлять ничего. Ей оставалось только ждать и нести одной свое бремя; но его удивительная доброта и сочувствие, с которым он говорил, настолько успокоили и подкрепили ее, что, когда он отпустил ее с своим благословением, она в первый раз почувствовала себя спокойною с того самого ужасного летнего утра; хотя она и ушла от него, полная смирения и раскаяния в своем увлечении земным величием и готовая примириться со своею теперешней судьбою, как вполне заслуженным наказанием, а также испытанием ее твердости.

– О, когда же, когда же я буду дома! – думала Анна, – мой дядя теперь в Винчестере. Я рада этому, я еще не в силах увидеть опять Порчестер. Этот образ будет преследовать опять меня там. Но как я исполню то, что, по-видимому, возложено на меня? Какая радость!.. избавиться, наконец, от этой томительной придворной жизни. Какое было безумие с моей стороны поступить сюда! Теперь, когда принц уехал, конечно, леди Стриклэнд скажет королеве, чтобы она отпустила меня.

В течение нескольких дней все были в тревоге; самые разноречивые известия следовали одно за другим; наконец, король, в сопровождении принца Датского, отправился к войску, собранному на Сольсбюрийском поле и в то же время принц Вельский, под охраною леди Повис, был отвезен к своему брату по отцу, герцогу Бервику, в Портсмут, откуда его предполагалось переправить во Францию; Анна отчасти жалела, что ее не взяли туда, так как находясь в Портсмуте, или проездом через Винчестер, она могла увидеться со своим дядей и получить увольнение, потому что ей совсем не хотелось ехать за границу. Но вышло иначе. Мисс Дюкор поехала с ними в восторге от своего возвращения во Францию, но другие три подняньки оставались.

Уже несколько раз были смятения на улицах, и они пережили большую тревогу. Лейб-гвардия во дворце не покидала своих постов; снаружи его обходили постоянные патрули; и 5-го ноября, когда знали, что принц Оранский близко, – он высадился в этот день в Торбе, – едва могли удержать толпу, пытавшуюся сжечь перед самым дворцом не только фигуру Гай-Фокса, но и самого папы, кардиналов и католических епископов в облачении, манекены которых провезли в торжественной процессии мимо окон дворца, вместе с фигурою несчастного сэра Эдмондбюри Годфре с собственною головою в руках, привязанного на лошади позади иезуита.

Джен Гемфрис ужасно перепугалась. Анна увидела ее спрятавшуюся за кроватью, закутанную в занавес.

– Зачем они здесь? – воскликнула она. – О, мисс Вудфорд, как мы их убедим, что мы добрые протестантки? Только она успокоилась и стало известно, что голландцы уже в Эксетере, как ее поверг в новый ужас один из лейб-гвардейцев своим предостережением, что в случае поражения королевских войск в Гоунало, паписты непременно выместят свою неудачу.

– Поздно будет звать из окна м-ра Шо, – говорила она, – когда французы и монахи уже схватят меня за горло. Да может быть он еще и не будет в карауле.

– Он только хотел напугать вас, – высказала свою догадку Анна.

– О, мисс Вудфорд, неужто вам не страшно? Вы храбры как лев.

– Да какая же им польза трогать нас?

Анна не была удивлена, когда в тот же вечер после отъезда принца ко дворцу подъехала в богатой наемной карете сама м-рис Гемфрис, почтенная старушка, в пуританском костюме, и от имени своего сына попросила, чтобы с ней отпустили внучку, так как ее обязанности закончились.

Джен была вне себя от восторга.

– Вот, вот – говорила бабушка, – посмотреть на тебя теперь, и как ты безумно хотела ехать во дворец, хоть я всегда была против этого.

– Я не подозревала, какая там будет скука, – сказала Джен.

– Ты увидела, что все это не лучше той шелухи, которую поедают свиньи? Ничего, тем лучше для спасения твоей души, дитя.

Никто не удерживал Джен, и в то время, как она поспешно собирала свои вещи, бабушка обратилась к Анне:

– Как я слышала, м-рис Вудфорд, вы были очень добры к моему глупому ребенку и поддерживали ее в верности религии и дому. И если вдруг вам понадобятся друзья в Лондоне, то мы с сыном будем рады служить вам. Мастер Джошуа Гемфрис, у «Золотого Ягненка» в Грес-Чорч-Стрит, не забудьте. Теперь такие времена, что всякое может случиться, и, может быть, вам пригодится дом, где вы сможете укрыться, пока не уедете к родным, если только раньше нас всех не перережут паписты.

Хотя Анна и не ожидала подобной катастрофы, но была очень довольна таким предложением и ей казалось, что, может быть, придется воспользоваться им, так как она еще не связалась ни с кем из старых друзей ее матери, а епископа Кена, как она слышала, уже не было в Лондоне.

Она с нетерпением ждала случая, чтобы узнать от леди Стриклэнд – могла ли она просить увольнения, с тем, чтобы потом написать дяде, с просьбою взять ее домой.

– Дитя мое, – сказала леди Стриклэнд, – мне кажется, что вы любите королеву.

– Да, я люблю ее, сударыня.

– Было бы хорошо, если бы при этих обстоятельствах не все протестанты покинули ее. Вы вполне благовоспитанная девушка и говорите на ее родном языке; все друзья покидают ее, и при ней едва осталось дам для самой скромной свиты; если вы преданны ей, останьтесь, я прошу вас об этом.

Анна была не силах возражать на такую просьбу, и осталась в опустевших комнатах, пока ее не позвали и королеве. Мария Беатриче сидела на стуле около камина с бледным, безжизненным лицом; глаза ее были красны от слез, но она встретила девушку с очаровательною улыбкой и протянула ей руку, обращаясь к ней по-итальянски:

– Вы верны мне, синьорина Анна! Вы останетесь! Это мне приятно, но так как моего сына нет, то вы будете около меня. Я назначаю вас своей чтицей.

В то время как Анна опустилась на одно колено, со слезами на глазах, чтобы поцеловать ее руку, королева в каком-то порыве обняла и поцеловала ее. – О, вы любили его, и он вас также, мое маленькое сокровище!

Повышение наконец пришло, но – как странно. Она должна была тотчас вступить в свою новую обязанность и прочла несколько глав из итальянского перевода «Подражания Христу». Как чтица, Анна уже занимала высшее положение и в следующие затем дни, когда она не была занята с королевой, проводила время в обществе леди Огльторп и леди Стриклэнд. В отсутствие короля и принца, королева приглашала принцессу к своему собственному столу, во время которого вместе с ее фрейлинами присутствовали также леди Чорчиль и леди Фиц-Гардинг.

Леди Чорчиль, с ее живыми синими глазами, удивительными волосами и чудным цветом лица, была прекрасна, но не обнаруживала особенной любезности с дамами королевы, к которым она относилась свысока, нисколько не скрывая своего презрения. Но, к их немалому облегчению, она часто уезжала, пользуясь отпуском, чтобы навещать своих детей; да и вообще, она делала, что хотела, и говорила, что преданная м-рис Морлей иногда побаивалась своего дорогого друга м-рис Фримэн.[23]

Раз вечером, подымаясь по лестнице, принцесса Анна запуталась ногой в своей юбке из розовой тафты и чуть не упала, при этом сама сильно разорвала ее; причем по всему полу рассыпались жемчужины, из которых была составлена отделка.

– Вот горе какое! – воскликнула она, оправившись. – Совсем новое платье! Ну, как я покажусь на глаза Данверс! Она отличная камер-фрау, но с ней ничего не поделаешь, когда она увидит это платье… и ещё она так дорожила им! Я едва могу двигаться теперь.

– Мне кажется, с позволения ее величества и вашего высочества, что я могу починить его, – сказала Анна, подбирая с полу рассыпавшийся жемчуг.

– О, пожалуйста! И ни Данверс, ни Даусон ничего не узнают, – воскликнула принцесса в восторге. – Ты помнишь Даусон, маленькая Вуди, как мы тебя называли, и как нам доставалось от нее за выпачканные платья.

Они вошли в отдельную комнату, где, стоя на коленях, с иглою и шелком в руках, при свете восковых свечей, Анна искусно зашивала прорванное платье и так расположила собранный с полу жемчуг, что починенное место совсем не было заметно, принцесса была в восторге, и все время без умолку болтала с «маленькой Вудфорд», между тем как ее мачеха, несчастная королева, лежала, откинувшись в своем кресле и закрыв лицо веером, думала с горестью о своем маленьком сыне, может быть, теперь переезжавшем во Францию, и о муже, страдавшем ужасным носовым кровотечением и находившемся теперь в одиночестве, среди предателей и изменников.

– Ты помнишь старую Даусон и как она сердилась, когда меня брали ужинать к герцогине – моей матери, потому что та давала мне шоколад; она оговорила, что я от этого кричала по ночам и становилась слишком толстой. Да, это было вскоре после того, как нас возили к покойной тетке, герцогине Орлеанской. Я помню, она никогда не позволяла нам целовать себя, чтобы не испортить ее цвет лица, и мы с мадемуазель так ненавидели постные дни, я была так рада вернуться домой после этого, и моя сестра завидовала, что я говорю по-французски лучше ее.

Так продолжала болтать принцесса, почти не дожидаясь ответа, пока ее тезка не кончила своей работы, которой она осталась очень довольна и обещалась не позабыть ее. Анне казалось совершенно непонятным, как она могла говорить так, когда знала, что ее муж покинул ее отца в самую трудную минуту и положение вещей было самым критическим.

Королева не могла удержаться от вздоха облегчения, когда, наконец, ушла ее падчерица; она не могла заснуть и просила Анну почитать ей из Евангелия.

Следующий день был воскресенье, и Анна чувствовала, как будто изменяет своим, когда она отправилась в королевскую капеллу в Вайт-Голе, теперь почти покинутую всеми, кроме свиты принцессы и еще нескольких лиц, позволявших себе крайнее неприличие – кашлять и разговаривать в то время, как читалась особая, составленная архиепископом молитва о сохранении короля.

Еще до конца службы все встали, чтобы посмотреть на принцессу, выходившую из церкви, в своем блестящем робронте из зеленого атласа, с палевым шлейфом и с перьями на голове.

Проходя мимо Анны, она коснулась ее руки и прошептала:

– Иди за мною в мой кабинет, маленькая Вудфорд.

Ей ничего не оставалось, как повиноваться, потому что она могла быть нужна королеве как чтица только после обеда, и она пошла вслед за другими членами свиты, которые из чувства соперничества не особенно дружелюбно взглядывали на нее, хотя Анна предполагала, что ее звали только для передачи чего-нибудь королеве. Когда ее впустили в одну из внутренних комнат, принцесса уже заменила часть своего пышного костюма другим, более спокойным, и сидела в кресле. Она кивнула ей своей покрытой буклями головой и сказала:

– Ты умеешь хранить секрет, маленькая Вуди?

– Я умею, миледи, но я не люблю их, – сказала Анна, вспомнив о тяжком бремени, бывшем на ее душе.

– Ну этот ненадолго. Ты хорошая девушка и крестница моей покойной матери, и к тому же, неглупая и видная собой. Ты заслуживаешь лучшей карьеры, чем та, которая, предстоит тебе в этом папистском доме, где и религия твоя в опасности. Я решилась более не подвергать себя риску, оставаясь здесь в качестве заложницы его высочества. Приходи в мою комнату к тому времени, как будут ложиться спать. Проскользни как-нибудь в то время, когда я буду прощаться с королевой. Потом ты поедешь со мной… ну я не скажу куда; и я устрою твою судьбу, только смотри, никому ни слова.

– Но… ваше высочество, вы очень добры, но я приняла присягу принцу и королеве. Я не могу покинуть их без разрешения.

– Принц! Нечего сказать – хорош принц. Кирпичный принц[24], как говорит Чорчиль. Ну, девочка, подумай прежде, чем откажешься. Твоя религия также в опасности.

– Но, миледи, для моей религии не будет поддержкой, если я нарушу свою клятву.

– Вздор! Чего стоит присяга какому-то претенденту? Кроме того, подумай о своей судьбе. Поднянька у маленького визгуна… даже если бы он был тем, за что его выдают.

И не рассчитывай особенно на милости королевы, – даже если она и останется, около нее всегда будет толпа папистов и иностранцев, и она забудет о тебе.

– Я не рассчитываю… – начала было Анна, но принцесса не дала ей продолжать.

– Кроме того, гордые падут, и если ты будешь хорошей девушкой, не станешь болтать и будешь верно служить мне в эту трудную минуту, я сделаю тебя своей фрейлиной и выдам тебя замуж за лорда. Да и, кроме того, позабочусь о повышении твоего дяди, который в загоне у короля.

Анна подавила в себе желание возразить, что ее дядя совсем не желает достигнуть повышения таким путем, и только сказала: – Ваше высочество очень милостивы, но…

Тут принцесса прервала ее в сердцах:

– Хорошо, если ты предпочитаешь, чтобы тебя разорвала в клочки толпа или задушили паписты, если ты не пойдешь на мессу, то можешь оставаться здесь, если тебе нравится. Я думала, что делаю тебе добро в память о твоей доброй матери; но ты, по-видимому, считаешь себя умнее других. Если ты предпочитаешь связать свою судьбу с папистами, то я умываю руки.

Анна вышла с реверансами из комнаты, хотя и не особенно напуганная ужасами, предсказанными принцессой, но все же немало потрясенная ее словами. Ей представлялся другой шанс для повышения, уже без измены ее религии, хотя предложенный в такой форме, которая не соответствовала ее понятию о чести; в сущности, принцесса Анна не была такой пустой и бессердечной женщиной, какой она казалась в минуту возбуждения, вызванного уколами совести, ожиданием крупного переворота и опасениями за свою собственную судьбу. В тот же вечер, как сообщали, у нее был крупный разговор с королевой, и Анна застала свою повелительницу расстроенную и всю в слезах, хотя она и объясняла это своим беспокойством о здоровье короля. Опять Анна читала ей до поздней ночи. На следующее утро ее ожидало неожиданное потрясение.

Состоящие при королеве дамы только что окончили свой туалет; и им подан был завтрак, когда по всему дворцу раздались страшные крики, возбудившие особое смятение в эту минуту всеобщего напряжения. Королева, вся бледная и трясущаяся, с распущенными волосами вышла из своей комнаты.

– Скажите мне, ради самого Бога… случилось что-нибудь с моим мужем или с сыном? – спросила она, ломая руки, в то время как перед ней появилось несколько женщин из прислуги принцессы.

– Где принцесса, где принцесса? – слышались крики. – Попы убили ее.

– Что вы сделали с нею, – грубо спросила м-рис Бус, старая нянька исчезнувшей принцессы.

Мария Беатриче гордо выпрямилась и сказала со спокойным достоинством:

– Я полагаю, ваша госпожа там, где ей правится. Я ничего о ней не знаю, но думаю, что вы скоро услышите о ней.

В манере королевы было нечто такое, что сразу заставило их замолчать в ее присутствии; но женщины с леди Кларендон во главе, продолжали свои поиски по всем закоулкам обоих дворцов, как будто объемистая особа принцессы Анны могла быть запрятана в какой-нибудь шкаф.

В первом порыве Анна воскликнула:

– Она уехала!

В тот же момент м-рис Ройер обратилась к ней: – Уехала, вы сказали? Вы знаете об этом?

– Вы знали это и держали в секрете? – воскликнула леди Стриклэнд.

– Изменница, к тому же! – сказала вспыльчивая, ирландка леди Огльторп. – Не ожидала я этого от дочери Нанни Мур! – и она посмотрела с упреком на Анну.

– Если вы знаете, скажите, куда она уехала, – воскликнула м-рис Бус, и то же самое повторяли за, ней и другие женщины, не обращая внимания на испуганные возгласы Анны:

– Я не знаю! Я не могу сказать!

– Замолчите! Что это? – тихо произнесла королева, поднимая руку.

– Мисс Вудфорд знала.

– И ничего не сказала! – закричало несколько голосов сразу.

– Подойдите сюда, мистрис Вудфорд, – сказала королева. – Скажите мне, известно вам, где находится ее высочество?

– Нет, ваше величество, – отвечала Анна, трясясь вся с головы до ног. – Я не знаю, где она.

– Вы знали о её намерении?

– Простите меня, ваше величество. Она позвала меня вчера к себе и заранее взяла с меня слово хранить в тайне все, что она скажет.

Только при вашей детской неопытности вы могли считать такую клятву обязательной в государственных делах, – сказала королева. – Продолжайте, м-рис Вудфорд: что же она сказала вам?

– Она сказала, что боялась остаться заложницей из-за принца и намеревалась бежать, и предложила мне прийти ночью в ее комнату, чтобы следовать за ней.

– Отчего же вы не последовали? Ведь вы одной с ней веры? – сказала с горечью королева.

– Я не могла нарушить свою присягу вашему величеству и его высочеству.

– И при этом вы все-таки хотели скрыть это от меня. Но я не браню вас, дитя. Вам было трудно решить, как сдержать слово, данное ей, и в то же время исполнить свой долг по отношению к королю и ко мне; во всяком случае, я смотрю с уважением на тех, кто держит свое слово. Но эта измена будет большим огорчением для его величества.

Мария Беатриче была справедливее других женщин, смотревших теперь подозрительно на Анну; принадлежавшие к свите принцессы досадовали, что лицу из чужого двора было отдано предпочтение, как поверенной, а женщины, окружившие королеву, были недовольны, что она сохранила тайну.

В этот момент раздались страшные крики на улице; под окнами дворца собралась громадная толпа, состоявшая из мужчин, женщин и детей, страшно ревевшая и требовавшая их принцессу. Они грозили разнести весь Вайт-Голь, если она не будет возвращена им. Перед ними стоял, вытянувшись в линию, отряд конной гвардии в медных шлемах, на больших лошадях и с саблями наголо, и толпа не обнаруживала желания броситься на них. Лорд Кларендон, дядя принцессы, удостоверившись, что она действительно уехала, вышел к толпе и объявил громким голосом, что он вполне уверен в безопасности принцессы; при этом он помахал ее письмом, которое было найдено на туалете.

Толпа закричала:

– Бог, благослови принцессу! Да здравствуй, протестантская вера! – но уже в более мирном настроении: маленький гарнизон во дворце вздохнул свободнее; но Анна все еще не чувствовала себя прощенною.

Ее как будто чуждались и третировали, как одного из врагов. Никогда еще ее гордой натуре не приходилось выносить таких страданий, и она говорила себе: – Это несправедливо! Что я сделала? Разве я могла остановить ее высочество, когда она говорила? Неужто они ожидали, что я тотчас донесу на нее? О, если б я была дома? Матушка, матушка, ожидала ли ты этого! Зачем они меня держат?

Тот же самый вопрос задавала себе и Эстер Бриджмэн, которую она застала за укладкою платьев в их комнате.

– Позаботьтесь, чтобы это было отправлено вслед за мною, – сказала она, – когда придет посланный от меня человек.

– Разве вы получили увольнение?

– Нет, я так же не дождусь его. как и вы. Они не могут теперь отпускать никого, а то им скоро придется наряжать горничных, чтобы ставить их за стулом королевы. Я уже сговорилась с моим кузеном, Гарри Бриджмэном; я выйду незаметно с людьми, которые приходят сюда за новостями, и буду с ними далеко, прежде чем сюда вломится толпа, что непременно случится в один из этих дней, потому что стража ненадежна. Как это вы, моя Порция, не воспользовались таким прекрасным предложением и не уехали с принцессой?

– Мне казалось это низким.

– И что же вы выиграли? Вас только подозревают и обвиняют.

– Я не желаю уподобиться крысе, которая бежит с утопающего корабля.

– Это не особенно вежливо, но я прощаю вам, так как я уверена, что вы раскаетесь в своей опрометчивости. Но вы никогда не умели понять, где ваша выгода.

Может быть, при виде того, как отвратительна измена в других, Анне было легче оставаться верной своему долгу, хотя ее и тянуло в знакомую ограду Винчестера. И ей было даже приятно подумать о временном приюте у «Золотого Ягненка» в Грес-Чорч-Стрит.

Ее чтения королеве прекратились после приезда короля, который был до того обессилен постоянным кровотечением из носа и до того убит изменой всех лиц, окружавших его, особенно же своей дочери, что его жена посвящала ему все свое время.

Анна искала случая, чтобы просить об увольнении, что избавило бы ее, как ей казалось, от всяких дальнейших нареканий, и она была чрезвычайно удивлена и даже испугана, когда ее раз потребовали к королю, находившемуся в комнате королевы.

Он лежал на софе, одетый в халат вместо своего расшитого кафтана, и красный ночной колпак заменял его тяжелый парик; лицо его было покрыто страшной бледностью, точно у человека после тяжкой болезни.

– Маленькая крестница, – сказал он Анне, протягивая ей для поцелуя свою руку, в то время как она сделала низкий реверанс, – королева хвалила мне твое чтение. Я хочу тебя послушать.

Его ласковый тон успокоил ее, и низко поклонившись, она изъявила вполголоса о своей готовности исполнить его приказание.

– Прочти это, – сказал он, – мне хочется прослушать это место; его очень любил мой отец. Вот!

Анна почувствовала, что ей предстоит нелегкая задача, когда король указал ей третий акт Ричарда II Шекспира. Собрав силы, она начала читать и кое-как дошла до этого места:

С каждым днем приходили все более и более печальные вести в это место ужаса и отчаяния. Было получено известие, что лорд Дармут, под влиянием собственных колебаний и ропота во флоте, не решился отправить юного принца во Францию, вследствие чего было послано приказание привезти ребенка назад. После того произошла ужасная тревога. Сообщили, что на небольшой отряд, посланный для сопровождения его, напала чернь при въезде в Лондон, так что они были рассеяны и пробирались в одиночку.

Король и королева провели четверть часа ужасного ожидания, в то время, как в полном отчаянии они оба стояли на коленях перед алтарем в мольбе за ребенка, может, уже находившегося в руках толпы, от которой нельзя было ожидать жалости даже к невинному младенцу. Вряд ли кто, видевший тогда бледное, полное отчаяния лицо Марии Беатриче или горе, написанное на суровых чертах Якова, мог сомневаться, что это действительно был их ребенок.

Все католички из свиты молились вместе с ними. Анна, строго держась своего религиозного принципа, не входила в часовню, но тем не менее она горячо молилась в своей комнате за спасение ребенка и за его несчастных родителей. Наконец, послышался шум шагов на лестнице, и Анна увидела какого-то просто одетого человека, который отвечал с ирландским акцентом на вопрос короля, поддерживавшего рукою королеву. К счастью, посланные на встречу разошлись с принцем Вельским. Они должны были вернуться в Лондон, не встретив его, так что он избежал этой опасности.

Радостный крик вместе с рыданиями облегчили измученное сердце королевы, и обрадованный Яков поблагодарил начальника отряда, ожидавшего вместо того строгого выговора.

Через некоторое время явился другой посланный с известием, что лорд и леди Повис остановились с ребенком в Гильфорде. Французский дворянин, мсье де С-т-Виктор, по слухам, взялся доставить его в Лондон. Никто не мог спать в эту ночь, кроме короля; и королева, чтобы не дать повода к подозрениям, должна была выдержать мучительную церемонию укладывания в постель.

Все дамы из ее свиты сидели или лежали, раздеваясь на своих кроватях, слушая, как дворцовые часы били час за часом.

Наконец, около трех утра, послышались оклики часовых. Все поднялись и толпою устремились к заднему входу. Король и королева вместе сходили с лестницу которая вела в его гардеробную, в осторожно открутую дверь вошла фигура, закутанная в шубу; развернув последнюю, увидели лицо спавшего на ее руках ребенка, закрытого мехом от декабрьского холода.

Вне себя от радости, королева схватила ребенка на руки, а отец разбудил его своим горячим поцелуем, С-т-Виктор счел более безопасным, чтобы сопровождавшие его явились во дворец постепенно, утром; так что кроме Анны никого не оказалось из штата детской. Пища уже грелась для него в его комнате, куда тотчас же и понесли его. Королева держала ребенка на руках, между тем как Анна кормила его; он улыбался ей и протягивал ручки.

Вошел король и смотрел в молчании на эту сцену.

Через некоторое время он сказал:

– Она сохранила одну тайну, мы можем теперь доверить ей другую.

– О нет, не теперь! – умоляла его королева. – Теперь со мною мои оба сокровища; дайте мне успокоиться над ними.

Король ушел со слезами на глазах, в то время как Анна укачивала ребенка. Она удивлялась, хотя не смела спросить королеву, куда девалась его мамка – жена кирпичника; но потом она узнала от мисс Дюнор, что эта женщина до того перепугалась криков не верившей в подлинность ребенка толпы и вида моря, что совершенно обезумела от страха, и умоляла отпустить ее домой; при этом она оказалась бесполезной (может быть, и намеренно), так что бедного ребенка должны были сразу отнять, и благодаря этому, он был чрезвычайно беспокоен во время дороги, но, по-видимому, он позабыл теперь о всех своих невзгодах и целый день спокойно пролежал на руках Анны.

Только вечером Анна узнала о значении слов короля. В то время как она ходила взад и вперед по детской, забавляя маленького принца то видом из окна, то отражением его собственного лица в большом зеркале, в комнату вошла королева с заплаканными глазами и сказала ей, протягивая руку и уверившись, что в комнате никого не было:

– Дитя, король хочет оказать вам большое доверие. Он хочет, чтобы вы сопровождали меня сегодня вечером во Францию в целях безопасности этого маленького ангела.

– Воля вашего величества, – отвечала Анна. – Я сделаю все, что могу.

– Так сказал и король. Он был убежден, что дочь храброго моряка окажется достойной его доверия, к тому же, вы говорите по-французски. Это хорошо, потому что нас будут сопровождать мсье де Лозан и де С-т-Виктор. Будьте готовы к полуночи. Леди Стриклэнд и добрая Лэбади расскажут вам все остальное, но не говорите об этом никому более. Теперь вы свободны, – добавила она, взяв ребенка на руки и направляясь с ним в комнаты его отца.

Сердце молодой девушки наполнилось гордостью при таком доверии и ласковых словах короля, и она старалась подавить в себе всякие сомнения о неясном будущем. Она нашла м-рис Лэбади лежащей на кровати с открытыми глазами и безуспешно пытавшейся отдохнуть после двух томительных ночей, та рассказала ей, что побег из дворца назначен на полночь и что с королевой и принцем будет только она и Анна; хотя лорд и леди Повис, леди Стриклэнд и итальянки, фрейлины королевы, встретят их на яхте, ожидающей в Гревзенде. Няня советовала Анне взять с собою только самые необходимые вещи в ручном дорожном мешке, который можно спрятать под теплым верхним платьем, и чтобы все принадлежности своего туалета она поручила м-ру Лэбади, который отправит их с багажом остальной свиты, а через день и сам уедет вместе с королем. Конечно, какие-либо сомнения или отказ не могли прийти ей в голову при таких обстоятельствах, и Анна чувствовала себя польщенной, что на ее долю – семнадцатилетней девушки – выпадало такое важное поручение. У нее было только одно желание, – написать о себе дяде. М-рис Лэбади находила это небезопасным, но сказала, что она может оставить письмо ее мужу, который, если представится случай, отправит его после их отъезда: но что в нем ничего не должно быть упомянуто о планах короля.

Часы, хотя и полные беспокойства, летели быстро. За последнее время уже столько народу покидало дворец что вряд ли кто обратил особенное внимание, когда Анна укладывала свои вещи; при этом ей невольно приходила в голову мысль, придется ли ей когда-либо увидеть свое имущество.

Сердце ее наполнялось бодростью при мысли, что ей предстоит оказать услугу любимой ею королеве, спасти маленького принца и оправдать доверие короля; а порой находило уныние, когда представлялось, что она будет отрезана от всех, кого знала и любила, что море будет отделять ее от них и что ее дядя, пожалуй, и не узнает, где она. Но Анна сознавала, что он одобрил бы ее самопожертвование королю, которого все покинули, к тому же, она искренне любила королеву и маленького принца.

Наступила ночь, и они вместе с м-рис Лэбади ждали, одетые в теплые плащи с капюшонами на голове; Анна ходила беспокойно взад и вперед по комнате, спутница убеждала ее отдохнуть, пока еще можно. Маленький принц, ничего не подозревая об ожидавших его опасностях или о потере трона, спокойно спал в своей колыбели.

Наконец, дверь открылась, и, тихо ступая, вошел король в своем халате, за ним следовали – королева, вся закутанная, леди Стриклэнд, также в дорожном платье, и двое мужчин в плащах; из них один высокий поражающей наружности, другой – худой и смуглый. Это были Лозан и С-т-Виктор.

Наступила одна из тех торжественных минут, когда всякие слова и выражения чувств кажутся излишними.

Король взял на руки ребенка, поцеловал его и сказал торжественным голосом Лозану:

– Я доверяю вам мою жену и моего сына.

Оба француза опустились на колени и поцеловали руку короля, с клятвой верности. Потом, передав ребенка на руки м-рис Лэбади, Яков обнял свою жену и выразил свое чувство в долгом безмолвном поцелуе. В руках у Анны была корзинка с пищей для ребенка; первым с фонарем шел С-т-Виктор, потом Лозан под руку с королевой, м-рис Лэбади с ребенком и за нею Анна. Они тихо спустились по лестнице, затем прошли большую галерею и потом сошли вниз к двери, которую С-т-Виктор отпер ключом.

Оклик часового наполнил было их сердца ужасом, но С-т-Виктор знал пароль, и они прошли беспрепятственно в тот самый сад, где Анне часто приходилось ходить вслед за м-рис Лэбади, когда она выносила гулять маленького принца.

Свет из окон отражался в каплях дождя, падавшего вокруг них в эту мрачную декабрьскую ночь, и только слышались их шаги по крупному песку дорожки; между тем тепло закрытый от непогоды ребенок продолжал спокойно спать. Они подошли к другой калитке, еще несколько часовых окликнули их и пропустили; теперь они были на улице, и С-т-Виктор поднял свой фонарь, обменялся несколькими словами с человеком, сидевшим на козлах кареты, причем на момент осветился ряд безмолвных домов.

Друг за другом их посадили в карету, королеву, ребенка, няньку и Анну. Лозан и С-т-Виктор заняли наружные места. Карета покатилась по темной улице; все молчали, и только Лозан спросил королеву, не промокла ли она.

Скоро они остановились у ступеней спуска, называвшегося Хэрз-Ферри. Несколько огней мелькало по берегам, отражаясь в темной пучине реки; в ответ на тихий зов С-т-Виктора из глубины мрака послышался свисток, и с нижних ступенек лестницы поднялась фигура с фонарем.

Опять друг за другом их усадили в маленькую лодку, колебавшуюся под их ногами. Женщины сидели все вместе, нагнувшись над ребенком и не различая друг друга в темноте; Анна, отвечавшая на пожатие чьей-то руки, думала, что это м-рис Лэбади, и только ответ на восклицание Лозана, обнаружил, что это была рука королевы. Она начала было извиняться, но королева отвечала ей по итальянски своим нежным голосом;

– Ничего, мы все сестры в этой беде.

Один Лозан продолжал говорить, хотя и вполголоса, как будто он не способен был к молчанию; но среди плеска весел, быстрого течения реки и шума дождя, трудно было разобрать его, и голос его сливался с прочими звуками, и все-таки королева старалась отвечать ему едва слышным шепотом. Они едва выгребали против ветра и течения по направлению к светящейся зеленой точке на другом берегу, указывавшей путь их гребцам; когда они уже были близко, на крик С-т-Виктора отозвался Дюзион, один из прислуги, и они подъехали к ступеням, где тот встретил их с фонарем.

– Сейчас в карету, ваше величество. Она у гостиницы… готова… я побоялся здесь оставить.

Лозан произнес вполголоса несколько проклятий и едва мог выстоять от нетерпения на лестнице, сдерживаемый только необходимостью высадить из лодки королеву и ее спутниц. Он посылал второпях Дюзиона и С-т-Виктора за каретой, когда первый напомнил ему, что прежде нужно найти место, где бы могла подождать королева.

– Что это за темное здание дальше?

– Ламбетская церковь, – отвечал Дюзион.

– О, ваши протестантские церкви заперты, нам негде укрыться, – сказала со вздохом королева.

– Можно укрыться в углу у контр-форса; я стоял там, ваше величество, – сказал Дюзион.

Все пошли по его указанию.

– Что это может быть? – в испуге воскликнула королева, увидев внезапно показавшееся сильное зарево, которое отразилось в стенах и в окнах.

– Это не здесь, государыня, – успокаивал ее Лозан; это отраженный свет от огня, по другую сторону реки.

– Огни по случаю нашего изгнания. За что они так ненавидят нас? – произнесла со вздохом бедная королева.

– Это будет похуже, только нет нужды говорить об этом ее величеству, – прошептала м-рис Лэбади, передавшая при подъеме на лестницу ребенка на руки Анне. – Это горит католическая капелла С-т-Рок. Гнусные еретики!

– Молите Бога, чтобы не было пролито крови, – сказала со вздохом Анна.

Как ни ужасна для них была причина этого зарева, но благодаря ему беглецы разыскали в темноте угол между стеной церкви и контр-форсом, где они могли хоть немного защититься от дождя и скрыться от взоров всякого прохожего, если такой мог случиться в два часа ночи.

Женщины стояли, прижавшись к самой стене, чтобы защититься от капели, падавшей с крыши. Лозан ходил взад и вперед в некотором расстоянии перед ними, точно часовой, со сложенными на груди руками, и говорил все время; но, как и прежде, среди шума дождя невозможно было расслышать его слов; Мария Беатриче шептала молитвы над спящим ребенком, которого она держала в самом углу. Анна смотрела с напряженным вниманием на отраженное зарево пожара за выступом церковной стены, когда вдруг перед ней прошла та же самая фигура, которую она видела в ночь на Всех Святых – это был несомненный призрак Перегрина.

Фигура моментально исчезла во мраке; но испуг ее был настолько заметен, что обратил внимание графа, ходившего с другой стороны.

– Что это? Шпион?

– О, нет… ничего! Это было лицо умершего, – едва могла выговорить Анна.

– Бедное дитя, она совсем растерялась, – сказала тихо королева, между тем как Лозан обнажил свою шпагу и сказал:

– Если это шпион, то у него сейчас же будет мертвое лицо, и он бросился на дорогу, но скоро вернулся назад, объявив, что никто не приходил, кроме одного из гребцов, который бегал, чтобы поторопить карету; но как его можно было видеть, стоя у стены церкви? В это время послышался шум колес приближающейся кареты, и все внимание было поглощено одним, чтобы занять как можно скорее в ней место, что и было сделано в том же порядке, как и раньше; наконец, карета тронулась и покатилась по дороге между болотами, окружавшими тогда Ламбет. Тут возобновились беспокойные вопросы о том, что и кого видела мадемуазель, как называл ее Лозан.

– О, мсье, – воскликнула несчастная девушка, путаясь от волнения в своем французском языке, – это был призрак. Не живой человек.

– Может ли мадемуазель убедить меня в этом? Мертвых я не боюсь, а с живыми справлюсь.

– Его нет в живых, – сказал она едва слышно, дрожащим голосом.

– Но кто это, если мадемуазель так уверена? – продолжал спрашивать француз.

– О! Я его хорошо знаю, – произнесла Анна, совсем растерявшись.

– Мадемуазель, вам следует объяснить это, сказал мсье де Лозан. Если это дух… призрак… то нечего более и говорить, но если это живое существо-шпион, тогда… и он коснулся своей шпаги.

– Говорите, я приказываю, – вмешалась королева;

– вы должны объяснить все это графу.

Анне ничего не оставалось, как повиноваться, и она сказала тихо с ужасом в голосе:

– Это был джентльмен, живший по соседству с нами; он был убит в поединке прошлым летом.

– А! Но уверены ли вы в этом?

– Я имела несчастье быть свидетельницей дуэли – произнесла она с глубоким вздохом.

– Ну, это объясняет все, – сказала ласковым голосом королева. – Раз нервы ваши были потрясены таким воспоминанием, то не мудрено, что оно повтори, лось в такой странной обстановке, в какой мы только что находились.

– Она может принять за призрак кавалера и вся, кого другого прохожего, – сказал Лозан, еще не вполне удовлетворенный ее объяснением.

– Не было человека, похожего на него, – сказала Анна. – Я не могла обознаться.

– Могу я просить мадемуазель описать его? – продолжал граф.

Чувствуя все время, как будто эти слова уже были началом измены, Анна проговорила с затруднением;

– Малого роста, худой, почти изуродованный… странный взгляд на одну сторону… странные, необычайные черты лица…

Тут смех Лозана неприятно поразил ее.

– Э! Да это не особенно лестный портрет. Мадемуазель преследует, видимо, не герой романа, а скорее демон.

– И никто из лиц, взятых мсье для содействия нашему побегу, не подходит к этому описанию? – спросила королева.

– Конечно нет, ваше величество. Искривленное тело часто заключает в себе и кривой ум, и С-т-Виктор доверял только вашим дюжим, бравым гребцам с Тамиза. Теперь мы можем удовлетвориться, что перед расстроенным воображением мадемуазель явился призрак, вызванный воспоминаниями прежней ужасной сцены. Такие случаи бывали и у нас в Гаскони.

Анна в молчании приняла такое объяснение, хотя ей казалось странным, что именно в тот момент, когда она совсем не думала о Перегрине, он представился ее воображению, и все-таки казалось, что эта фигура промелькнула независимо от нее и не была только результатом ее фантазии. Но, видимо, такое объяснение было всеми принято, и она слышала, как м-рис Лэбади что-то пробормотала о неудобстве поручать такие дела молодым девочкам, с головою, набитою разными фантазиями.

Граф де Лозан старался развлекать королеву рассказами о привидениях, виденных в Гаскони и других местах, а также отрывками из своих воспоминаний об одиннадцатилетнем заключении в Пиньероле и о своих отношениях с Фуке. Но когда впоследствии Анна старалась припомнить подробности своей ночной поездки с этой странной личностью, избранной в мужья бедной старой гранд мадемуазель[25], с которой он обращался далеко не хорошо, – пред ней мелькали только освеженные лампой его свирепые глаза, в то время как он подвергал ее этому страшному допросу.

Разговор состоял больше из односложных слов. М-рис Лэбади положительно спала, королева также, и Анна сознавала, что она тоже, вероятно, задремала, потому что на рассвете она увидела, что глаза всех были устремлены на нее с вопросом, почему она крикнула: «О, Чарльз, остановитесь!»

В то время как она извинялась в этом, она слышала, как Лозан пробормотал: «Держу пари, что привидение зовется Чарльзом», – и она только вовремя очнулась, чтобы удержаться от возражения ему, потому что такое имя, как Чарльз, нисколько не обнаруживало ее тайны. Маленький принц, спокойно проспавший всю ночь, заслужил всеобщие похвалы, и его тотчас стали кормить. Они были уже в конце своего путешествия, и это было хорошо, потому что народ уже начинал просыпаться в то время, как они проезжали одну деревню, и до них долетело замечание: «Вон, едет карета, полная папистов». Однако не было сделано никаких попыток остановить их.

Так как они были должны приехать в Гревзенд ко времени полного рассвета, то королева стала заботиться о своем костюме, чтобы иметь вид прачки: она сняла перчатки и спрятала свои волосы, между тем как принц, к счастью, опять заснувший, был положен в корзинку с бельем. Анна не могла избавиться от мысли, что в таком виде она только более обращала на себя внимание, чем если б села на корабль под видом простой дамы; но она помнила свою роль компаньонки итальянской графини Альмонде, которую она должна была встретить на корабле.

Оставив карету позади за группою домов, они дошли до небольшого мыса, где их встретили трое ирландских офицеров и привели к лодке. Утро было холодное, и их, закутанных в теплые плащи, лодка подвезла к яхте, на палубе которой стояли лорд и леди Повис, леди Стриклэнд, Полина Дюнор и несколько других верных людей, которые приехали сюда раньше. Ни каких приветствий не допускалось, потому что ни капитан, ни матросы не знали, кого они везли, а узнав, кто были их пассажиры, из страха или корысти, могли выдать их.

Поэтому все прочие, с произнесенными шепотом извинениями, были первыми подняты на палубу, и графиня Альмонде должна была просить особо, чтобы опустили стул в лодку и за ее бедной прачкой и двумя другими женщинам.

Яхта, нанятая С-т Виктором, тотчас же подняла паруса; м-рис Лэбади разговаривала с капитаном, между тем как графиня увела с собою королеву в душную маленькую каюту. Переход был ужасный; дул сильный ветер и была страшная качка, так что почти вся свита лежала. Королеву страшно укачало, равно как и графиню и м-рис Лэбади. Никто не в состоянии был оказать какую-нибудь помощь, кроме синьоры Турини, ходившей за ее величеством, и Анны, которая благодаря своим поездкам в Портсмут, настолько привыкла к морю, что могла позаботиться о маленьком принце. Маленькое судно, с своим несчастным грузом пронеслось на всех парусах посреди голландского флота из пятидесяти кораблей, по-видимому, не заметивших его, может быть, вследствие особого приказания не обращать большого внимания на беглецов из Англии.

Поглощенная с одной стороны заботами о малютке, которого она не спускала с рук во время ужасной качки, хотя он не кричал и был очень весел, и желая в то же время оказать возможную помощь своим больным спутницам, Анна не имела времени подумать о своем положении, но находилась точно в каком-то ужасном сне, полном тоски и муки, пока, наконец, не раздался радостный крик, что виден Кале.

После этого несчастные путешественники вылезли из своих углов и привели в порядок костюмы, насколько это было возможно при ужасной качке; маленькое судно бросило якорь. Граф де Лозан тотчас же отправился на берег, как только была спущена лодка, чтобы предупредить губернатора Кале, мсье Шаро, о высокой гостье, которую ему предстояло принимать; через некоторое время, наконец, появились лодки, чтобы перевезти на берег королеву и ее свиту, хотя она и отказалась при этом от всяких почестей.

Прошло пять месяцев со времени полночного бегства из Англии; Анна сидела на каменной скамейке, в величественном С.-Жерменском парке, и была занята починкою тонкого кружева, которое должно было скрыть ощутимые недостатки ее костюма; она испытывала большие затруднения и была весьма несчастна в течение этих месяцев.

Король был в Ирландии; королева, во время его отсутствия, большую часть своего времени проводила в монастырях Пуасси или Шазельо и брала с собою туда сына; там монахи, большая часть которых даже не видела вблизи маленького ребенка, и для которых он доставлял истинное наслаждение, окружали его самыми нежными заботами. Не желая обременять сестер большою свитою, королева брала с собою только гувернантку и одну няньку с помощницей и понятно, что в таких случаях ее обыкновенно сопровождала Полина Дюнор как француженка и католичка.

Это не было большой потерей для Анны, так как три дня, проведенные в женском монастыре в Булони, в ожидании короля, не оставили в ней особенно приятных воспоминаний. Монахини чуждались ее как еретички и удерживали от всякого общения с нею, в боязни религиозной заразы своих послушниц и пансионерок. По-видимому, все заслуги ее, как одной из участниц в побеге королевы, были забыты, благодаря ее испугу в тот памятный вечер у церкви; случай этот в пересказах был сильно преувеличен.

Правда, королева никогда не упоминала об этом; но, вероятно, через м-рис Лэбади стало известно, что стоя у кладбища, мисс Вудфорд до того испугалась какого-то призрака, созданного ее воображением, что испустила громкий крик, и только благодаря помощи святых, все они не были открыты.

Анна была уверена, что она только вздрогнула и сделала невольное движение от испуга, но было совершенно бесполезно говорить это другим, и она начала уже думать, что они знали все лучше ее самой. Мисс Дюнор, всегда вежливая, но державшаяся в стороне от нее в Англии, в С.-т Жермене чаще бывала в ее обществе, и постоянно приставала к ней с расспросами. Кто это был? Что это было? Видела ли она его прежде? Было бесполезно опровергать это. Полина знала, что у нее было какое-то видение в ночь на Всех Усопших. Правда ли, что это был ее жених и что она была свидетельницей, как его убили на поединке из-за нее? Кто бы мог этого ожидать от такой благоразумной девицы? Не может ли она сказать, кто это был?

Хотя врожденное чувство правдивости заставило Анну высказать многое, но она упорно держалась за последнюю свою тайну, и та не могла ничего выпытать у нее относительно места, времени и имен лиц, участвовавших в поединке; все это так обидело Полину, что с тех пор она уже не стесняясь стала смотреть на нее как на опасную и неприятную соперницу, на душе у которой была страшная тайна. Вместе с тем мисс Дюнор искренне убеждала ее, что единственным путем для успокоения преследовавшего ее призрака было – перейти в ее церковь, призвать помощь святых и заказать известное число месс за успокоение души усопшего, по Анна оставалась непоколебимой и благодаря этому скоро сделалась совершенно одинокой, потому что среди лиц, составлявших двор изгнанного короля, было весьма немного протестантов, и те, по своему высокому положению, были совершенно ей недоступны.

Может быть, обнаруженное ею неблагоразумие вызывало сомнения на ее счет, может быть, ее знакомство с иностранными языками было теперь менее полезно для королевы, когда она была окружена французами, – но ее уже более не приглашали в качестве чтицы, и маленький принц за время своего пребывания в монастыре постепенно отвык от нее. Ее не увольняли, но за исключением тех случаев, когда во время приездов принца в С-т Жермен, она исполняла свои обязанности в детской, она оказывалась совершенно лишней в штате и кроме того, ей уже давно не выдавали никакого жалованья. Небольшая остававшаяся у нее сумма быстро исчезла, и когда она обратилась за помощью к леди Стриклэнд, бывшей с нею ласковее других, то услышала в ответ, что королева сама стеснялась в средствах ввиду необходимой помощи королю, и что они должны подождать немного, пока король не вернет все свое назад. Ее платья совсем износились, и ей даже было неудобно присутствовать при торжественных приемах французского короля, когда ему показывали маленького принца. Но хуже всего было то, что она была совершенно отрезана от дома. Она несколько раз писала своему дяде, когда представлялся удобный случай, но не получала ответа и не была уверена, доходили ли до него ее письма и знал ли он о ее судьбе? Несколько лиц приезжали в это время из Англии, чтобы присоединиться к изгнанному двору; но никто из них не возвращался обратно, а то она готова была предложить свои услуги в качестве горничной, только бы вернуться домой. Леди Стриклэнд готова была отправить ее, но до сих пор не представлялось удобного случая, так что ей оставалось только ждать того времени, когда король, по уверению всех окружающих, будет восстановлен в своих правах и все они с торжеством вернутся домой.

Между тем Анна Вудфорд, занимая свое место за столом среди придворной свиты, состоявшей из одних женщин, потому что все мужчины были с королем в Ирландии, чувствовала себя очень неловко в качестве сверхштатной, хотя с ней и обращались вежливо. При отсутствии Палины, в ее распоряжении была отдельная комната, и тут она могла беспрепятственно думать, мечтать заниматься починкою своих платьев (что теперь было очень важным вопросом для нее), или перечитывать каждую попадавшуюся ей печатную страницу, Потому что книги здесь были еще большею редкостью, чем в Вайт-Голе, и хотя м-р Лэбади доставил сундук с ее вещами, но какой-то ревностный цензор вытащил из него Библию и молитвенник. В это время вряд ли где во Франции (разве за исключением Бордо, в среде купцов) могла быть англиканская церковная служба, по крайней мере поблизости от нее не было ни английской, ни реформатской церкви, – и она проводила целые воскресенья, мысленно повторяя все, что только могла припомнить, и благословляла свою мать, заставлявшую ее в детстве выучивать наизусть псалмы, главы из Евангелия и молитвы.

Ее настолько забыли, что теперь, кроме Полины, никто не общался с ней. Может быть, предполагалось, что уединение подействует на нее благоприятно; но в действительности вид торжествующего рядом католичества только раздражал ее, и она была гораздо менее расположена перейти в него, чем в Вайт-Голе, где она видела его в более привлекательной обстановке. Одним словом, результатом всех ее честолюбивых стремлений оказалось забвение и бедность; и те услуги, которые она оказала, были забыты под влиянием раз обнаруженного ею невольного испуга. Неудивительно, что ей было тяжело.

Она еще ни разу не была в Париже и редко выходила за пределы парка, открытого для публики, и где, помимо его величественных террас, было немало привлекательных уединенных уголков, где она не могла опасаться встречи с какими-нибудь праздными придворными кавалерами. Анна нашла себе такое пристанище, в виде естественной беседки из шиповника и жимолости, где она часто сидела, мечтая и думая, устремив взор на Сену, извивающуюся среди зеленых берегов.

Благодаря своему одиночеству, она снова переживала те волнения, которые были временно забыты среди опасностей побега. Опять ей представилась эта сцена среди развалин замка. Опять она вспомнила об этих двух видениях и с дрожью подумала о приближающемся через месяц дне смерти; временами лицо Перегрина даже казалось чем-то близким ей, и в своем воображении она представляла себе свидание с ним и как она спрашивала его, отчего он не мог успокоиться в своей неосвященной могиле. Что сказал бы ей теперь епископ Кен?

Иногда ей даже вспоминалась его странная уверенность в своем фантастическом происхождении, побудившая его просить казни у покойного короля, семь лет… да, немного более семи лет тому назад; при этом она также задавала себе вопрос, не был ли он в тот критический момент, когда боролся со смертью, действительно унесен в другой, родственный ему волшебный мир? До такой степени иногда разыгрывалось ее воображение, благодаря одиночеству и невольному безделью: но часто она раздумывала и по поводу тех отрывочных известий, которые доходили до нее из Англии.

Говорили, что все священники, оставшиеся верными своей присяге королю, были изгнаны и подвергались преследованию, как то было во времена Кромвеля, и она страшно беспокоилась о своем дяде и рвалась увидеть его. Также Арчфильды: вернулся ли домой Чарльз и испытывал ли он такие же мучения от своей тайны, как и она? Думала ли Люси, не получившая ни одной строчки, ни какого-либо известия от своего друга, что она совсем забыта ею? Может быть, думала Анна, они представляют себе, что вся разодетая в шелках, бархате и бриллиантах при дворе, я совсем позабыла о них, как говорила мне Люси, когда в первый раз услышала о моем отъезде в Вайт-Голь. Мне даже самой нравилось тогда представлять себя в таком парадном виде, хотя мне никогда в голову не приходило позабывать их. Какая я была безумная! Подумать только, что теперь я могла бы быть, спокойная и счастливая, в семье доброй леди Россель, вблизи от моего дяди и всех друзей. Мне даже делается смешно, когда я подумаю, что все мои грандиозные замыслы привели меня в это место, где я сижу, всеми брошенная, забытая, почти в рубище. Я сама виновата и должна безропотно переносить все это как вполне заслуженное наказание. Но как мне жаль прежнего! Как мне тяжело в этом изгнании! О, если б у меня были крылья, я улетела бы и успокоилась. Ласточка, ласточка, ты рассекаешь своими крыльями воздух. О если б я могла улететь к ним, и только взглянуть на них. Вот кто-то сворачивает на эту дорожку… я думала, что я здесь одна. Молодой джентльмен! Я встану и уйду потихоньку, пока он не заметил меня. Ничего (в то время, как она стала собирать свою работу), с ним какой-то старый аббат! Бояться нечего!

Нет, он скорее похож на английского священника! Неужто кто-нибудь из изгнанных забрел сюда? Молодой человек в трауре. Неужто это он? Нет, старше его, серьезнее, более возмужалый… О!

– Анна! Анна! Наконец, мы нашли вас!

– М-р Арчфильд! Это вы!

И Чарльз Арчфильд, по тогдашней английской моде, поцеловал ее в обе щеки. Анна, вся в слезах, задыхалась от радости, и много лет спустя после того она вспоминала этот момент как самый счастливый в ее жизни.

– Это мистрис Анна Вудфорд, сэр, – сказал Чарльз вслед за тем. – Позвольте мне, сударыня, представить вам м-ра Феллоуса из коллегии Магдалины.

Анна протянула свою руку и сделала реверанс в ответ на поклон старика, снявшего свою плоскую треугольную шляпу.

– Как вы узнали, что я здесь? – сказала она.

– Д-р Вудфорд считал это возможным и просил нас заехать и узнать, не можем ли чем быть полезными вам, – отвечал Чарльз, – и вы сами знаете, какое это доставит нам удовольствие. Одна дама, виконтесса де Беллез, наполовину англичанка, к которой у нас были рекомендательные письма, вызвалась съездить в монастырь в Пуасси и там навела о вас справку среди свиты королевы.

– Мой дядя!.. мой дорогой дядя… здоров ли он?

– Был совсем здоров, когда мы получили его последнее письмо, – сказал Чарльз. – Это было во Флоренции почти месяц тому назад.

– И здоровы ли все в Фэргеме?

– Как всегда, – сказал Чарльз, – судя по последним известиям, полученным одновременно с его письмом. Я надеялся найти свои письма в Париже, но, вероятно, почта неисправна вследствие войны.

– Я не получила ни одного письма, – сказала Анна. – Имел ли дядя сведения обо мне? Неужто он не получил ни одного из моих писем?

– До последнего времени ни одного. Он ездил в Лондон узнать…

– О! Мой дорогой дядя!

– И ему сообщили, что вы были избраны, чтобы сопровождать королеву с принцем во время побега из Вайт-Голя. Вам выпала на долю роль героини, мисс Анна.

– О! если б вы знали…

– И он, – добавил м-р Феллоус, – вместе с сэром Филиппом Арчфильдом, просили нас, если нам удастся попасть на обратном пути в Париж, повидать м-рис Вудфорд и предложить ей свои услуги, если она пожелает что сообщить в Англию, или сопровождать ее, если она захочет вернуться домой.

– О, сэр! О, сэр! как мне благодарить вас. Вы представить себе не можете, какое счастье вы доставили мне, – воскликнула Анна, сжимая свои руки и заливаясь слезами.

– Значит, вы поедете с нами, – воскликнул Чарльз, – по-моему, вам следует ехать. Они нехорошо обращались с вами, Анна; как вы побледнели и похудели.

– Это только от скуки! Я совсем здорова, только меня тянет домой, – сказала она с улыбкой, – королева, наверное, отпустит меня. Я только лишнее бремя для нее теперь. У нее достаточно своих людей, и они не любят протестантов около принца.

– Вот мадам де Беллез, – сказал м-р Феллоус, – с леди Повис… они идут по дорожке. Позвольте мне представить вас ей.

– Ваши поиски удались, я вижу, – послышался добродушный голос в то время, как Анна приседала пред высокой, величественного вида старой дамой, с массою седых, точно посеребренных, волос бывшей блондинки.

– Я искренно рада, – сказала леди Повис, – что мисс Вудфорд встретила своих друзей.

– Леди Повис, – сказала мадам де Беллез, – так добра, что разрешает мадемуазель, если она почтит меня своим посещением, возвратиться вместе со мною в Париж.

Это была еще большая радость для нее, хотя к ней и примешивалась неприятная мысль о плохом состоянии ее туалета. Может быть, мадам де Беллез отчасти угадала ее затруднения, потому что сказала:

– Все это напоминает мне времена моей юности, когда семействам кавалеров часто приходилось испытывать всякие невзгоды. Мадемуазель достаточно взять с собой самые необходимые вещи; остальное может быть прислано потом.

С извинением за свое краткое отсутствие, Анна в самом веселом настроении поспешила по величественной аллее ко дворцу и взбежала по лестнице в свою комнату, которая представилась ей теперь темницей; здесь она первым делом упала на колени и благодарила Бога, а потом с торопливою поспешностью стала собираться, причем руки ее дрожали от радости и страха, что все это может быть только сон.

Ей казалось, что это нежданное освобождение было знаком того, что ей прощался ее прежний проступок, и она чувствовала, как В будто перед нею открывались новые надежды. После того, как она спустилась вниз, ее встретила леди Повис и очень ласково говорила с ней, выражая благодарность за ее услуги и надежду, что она приятно проведет время в гостях.

– Полагаете ли вы, ваше сиятельство, что я еще понадоблюсь королеве? – робко спросила ее Анна.

– Если вы желаете возвратиться в страну, захваченную принцем Оранским, – холодно отвечала леди Повис, – то вам самой придется просить об увольнении ее величество.

По выражению лица своей покровительницы Анна догадалась, что теперь не время рассуждать о чувствах верности престолу и, откланявшись ей, поспешила присоединиться к мадам де Беллез. Карета, запряженная четверкой, быстро покатилась по величественной аллее парка в то время, как перед нею раскрывались картины окрестностей – одна прекраснее другой, но с которыми она расставалась без сожаления, так как они напоминали о ее заключении.

Мадам де Беллез, сидевшая на заднем сиденье, просила всех говорить по-английски, так как, по ее словам, это был родной язык ее матери и для нее были приятны его звуки; но она хотела предоставить свободу молодежи обменяться известиями о родном доме.

Чарльз не был там также с отъезда Анны, и со времени писем, полученных из дома, прошло два месяца, но она с жадностью слушала, когда он передавал их содержание. Все были здоровы, включая и маленького наследника дома Арчфильдов, хотя молодой отец слегка покраснел при этом и торопливо, с какой-то грустной улыбкой отвечал на ее вопросы о нем. Сам Чарльз весьма переменился к лучшему. Вместо неуклюжего, не вполне сформировавшегося мальчика пред нею был красивый, вежливый и благовоспитанный джентльмен. Уже один вид его, в то время как он подсаживал мадам де Беллез в карету, приводил в изумление Анну, когда она припоминала, как в подобных случаях он обыкновенно заранее прятался в кусты и как неловко он исполнял эту церемонию, когда у него не оставалось другого выхода.

Мадам де Беллез жила у своего сына, в отеле Нидемерл. Он был на войне и она заправляла целою семьею внучат, по случаю болезни их матери. Анна узнала это еще до того как ее провели в уютную маленькую спальню, которая произвела на нее более приятное, домашнее впечатление, чем все те дворцы, где она жила последнее время. Из нее открывалась дверь в другую комнату, из которой доносились веселые, юные голоса.

– Эго комната меньшой дочери моей сестры, – сказала мадам де Беллез, – Ноэми Дарпент. Я взяла ее к себе на короткое время, чтобы выучить ее по-французски и танцевать; но теперь, по случаю войны, ее требуют назад, и она, заодно, может воспользоваться вашим конвоем. При этом все будет согласно приличиям, что более всего затрудняло меня, – прибавила она со смехом.

После этого, открыв дверь, она сказала:

– Вот, Ноэми, мы нашли твою землячку, и ты должна позаботиться о ней. Ах, вы, маленькие сороки, я узнала вас по голосам. Вот моя внучка, Маргарита де Нидемерль и моя племянница, Сесиль д’Обепин, услаждающая болтовней свою кузину.

Ноэми Дарпент была высокой блондинкой лет двадцати, с серьезным лицом, совершенно английского типа, так что Анна почувствовала невольное влечение к ней с первого взгляда; две другие были живые, маленькие француженки: Маргарита – красивая блондинка, Сесисль – бледная брюнетка, но чрезвычайно живая. Обе они были того возраста, когда девицы во Франции находились обыкновенно в монастырях; но, как узнала Анна, мадам де Беллез была англичанка в душе, и позаботилась, чтобы ее внучки воспитывались дома, под надзором найденной ею гувернантки-англичанки, дочери одного английского кавалера-католика, разорившегося во время секвестрации имений.

Она, очевидно, была главою в семействе. Ее невестка, болезненное маленькое создание, видимо, едва выносила шум, царивший за большим столом во время ужина, когда все громко разговаривали, начиная с двух подростков и с их наставника аббата и кончая маленькой четырехлетней Лоллот, сидящей на высоком стуле. Но Анна, после скучного церемониала второго стола во дворце, была просто в восторге при виде этой картины свободной жизни, хотя, под влиянием долгого стеснения и гнета, она все еще чувствовала себя неловко в отвечала только на вопросы с которыми к ней обращались при этом интерес к общему веселью сказывался в ее живых карих глазах.

Ей качаюсь что она, наконец, вернулась в родную среду припоминая м-рис Лэбади, Полину, Джен и Эстер, с их необразованностью, узостью понятии и грубостью и низменными стремлениями и вообще отсутствием всякого воспитания среди тех лиц, которые до сих. пор относились к ней как к равной. Она заметила также что Арчфильд в разговоре по-французски или по-английски нисколько не уступал другим. Меньше года тому назад при таких условиях он едва бы открыл рот, с видом сконфуженного провинциала. Теперь он смеялся и сам смешил других, с таким раскованным, благовоспитанным видом, как… О! С кем она только что хотела сравнить его? Тяготило ли его так же воспоминание о бедном Перегрине? Но, может быть, как мужчина, он переносил это легче женщины, и. к тому же, он не видел этих призраков! Но когда он не был оживлен, она замечала какое-то выражение грустной задумчивости на его лице, которого не бывало ранее.

М-р Феллоус заранее сообщил Анне, что ее дядя просил его быть ее банкиром; и ее добрая хозяйка первым делом позаботилась о приведении в порядок ее туалета, так что она могла выходить теперь, не стесняясь своего обветшалого костюма.

Предстояла поездка в Пуасси, чтобы просить королеву об увольнении, без которого казалось неблаговидным уехать; хотя при настоящем положении, как говорила Ноэми, вряд ли ее станут удерживать.

– Нет, – сказал м-р Феллоус, – но именно поэтому мисс Вудфорд должна оказать еще большее внимание лишенной престола королеве.

– Она часто была весьма добра ко мне, я очень люблю ее, – сказала Анна.

– Ноэми – маленький Виг, – сказала мадам де Беллез. – Мы не возьмем ее с собой, потому что это не понравится ее отцу; посещение изгнанной королевы напоминает мне дни моей юности. А вы, господа, желаете принять участие в поездке?

– Благодарю вас, сударыня; я с своей стороны отказываюсь, – сказал изгнанный член коллегии Магдалины, – я очень жалею бедную леди, но моя коллегия настолько пострадала из-за ее мужа, что с моей стороны не может быть особенного желания явиться к ней с поклоном, и если мой молодой друг примет мой совет, то последует моему примеру, потому что это может отразиться неприятностями для его отца.

Чарльз согласился с этим, и аббат предложил показать им картинную галерею Лувра; так что Анна и мадам де Беллез одни сели в карету, которая повезла их в старый монастырь Пуасси; Анна глубоко чувствовала при этом истинно материнские заботы почтенной дамы, но и ей она бы не решилась поверить ужасной тайны, отравлявшей все ее существование. Мадам де Беллез высказала дорогой удовольствие, что она нашла такую спутницу для своей племянницы. Ноэми была сильно привязана (больше, чем думало ее семейство) к одному молодому соседу, Клоду Меррикорт, который, вопреки советам ее отца, бросился в восстание герцога Монмута; и только по тем страданиям, которые испытала несчастная молодая девушка, когда он пал жертвою жестокостей Кирка, – ее мать догадалась о глубине чувства, которое она питала к нему. Упадок здоровья и охватившая ее меланхолия возбудили столь серьезные опасения ее родных, что м-рис Дарпент, во время посещения ее сестрой Англии, согласилась отпустить ее с мадам де Беллез, чтобы она познакомилась с французскими родными, причем перемена места могла также оказать благотворное влияние на ее здоровье. Она поехала, равнодушная ко всему, покорная, с разбитым сердцем; но тетка, окружившая ее самыми нежными заботами, заметила, что она несколько оживилась и сделалась спокойнее, хотя и не стала прежнею веселою девушкою.

Когда она покинула свою родину, Франция и Англия были в самых близких отношениях, но теперь они были на ножах, и это, вероятно, продолжится еще несколько лет; Революция произошла так внезапно, что мадам де Беллез не в состоянии была устроить возвращения своей племянницы, и поэтому Ноэми с нетерпением ожидала удобного случая, чтобы возвратиться к своим родителям.

Был составлен такой план. Сын мадам де Беллез, маркиз де Нидемерль, был губернатором Дуэ, где к нему должны были присоединиться его сын, барон де Рибомон и племянник Шевалье д’Обепин, в сопровождении их наставника, аббата Леблана. Война на Фламандской границе была тогда в периоде затишья, и коменданты соседних крепостей часто бывали в мирных сношениях так что представлялось возможным, под парламентерским флагом как-нибудь переправить путешественников на испанскую границу, а там дальнейший их путь уже был сравнительно легок. Но такое путешествие было невозможно для одной Ноэми, потому что этикет не позволял ей сделать переезд границы с двумя молодыми кавалерами, и она не могла двинуться дальше Дуэ. Благодаря своевременному приезду двух англичан и компании мисс Вудфорд, все устраивалось как нельзя лучше. Мадам де Беллез уже послала курьера к своему сыну, чтобы узнать, может ли он переправить их через границу и, по получении его ответа, намеревалась тотчас же обратиться за паспортами. Она нарочно на пути в монастырь рассказала Анне историю своей племянницы, чтобы та как-нибудь дорогой случайно не коснулась в разговоре больного места.

– О, мадам! – сказала Анна, – мы также переживали тяжелые дни в связи с этим несчастным восстанием, мы горели от негодования и страдали об участи, постигшей бедную леди Лайль.

– Мсье Барильон говорил мне, что ее судья, лорд-канцлер, спасся только в тюрьме Тауера от ярости народной толпы, хотевшей разорвать его, и потом говорили, что он умер там от стыда и горя. Я думаю, что его темницу осаждали сотни призраков замученных им жертв.

– Будьте добры, скажите, – верите ли вы в появление духов умерших?

– Я не знаю ни одного случая, где бы в корне такого явления не была какая-нибудь причина или расстроенное воображение.

И Анна более не возобновляла разговора на эту тему, но облегчила свое сердце исповедью как в своем неразумном увлечении придворной карьерой она отказалась от спокойной жизни в доме леди Россель, и мадам де Беллез с улыбкой отвечала, что она также не вынесла приятных впечатлений из своего опыта придворной жизни.

Таким образом, они приехали в Пуасси, где у Марии Беатриче были особые комнаты для приема посетителей.

Много было пролито слез при прощанья с молодыми офицерами, одному из которых было шестнадцать, а другому семнадцать лет; так что англичане в составе путешественников были рады, когда все рыдания кончились и кавалькада тронулась с места. И действительно, она заслуживала этого названия, потому что каждый из кавалеров был верхом, равно как и их слуги, при каждом из них был еще верховой конюх. Двух молодых офицеров, у. которых было еще по боевому коню, с особой прислугой при них, сопровождало еще двенадцать солдат, которые должны были присоединиться к армии. В то время дамы обычно ездили в каретах, но две молодые англичанки так упорно противились этому, что мадам де Беллез должна была согласиться на их желание – ехать верхом, хотя в первый день пути они провезли их в своей карете, далеко за пределы Парижа, до самого Сенли, где последовало новое прощанье с юношами, новые слезы и наставления им.

Они видели в последний раз высокую, величественную фигуру старой дамы в то время, как она стояла под аркою собора, куда шла молиться об их благополучном путешествии. Сусанна должна была ехать рядом со швейцарцем-слугою м-ра Феллоуса, которому Наоми доверила свою тайну, а молодые девицы сидели на двух здоровых маленьких лошадках. М-р Феллоус подружился с аббатом «Лебланом, человеком старого галльского типа и поэтому незаряженного такою ненавистью к английской церкви, к тому же он был высокообразованным человеком, так что у них нашлось много тем для разговора и без религиозных диспутов. Двое молодых кузенов, Рибомон и д’Обепин, были преимущественно заняты тем, что высматривали дичь по сторонам дороги, или гонялись друг за другом, в чем иногда принимал участие и Чарльз Арчфильд, хотя он больше держался около двух молодых девиц.

Он рассказывал им о своих путешествиях по Италии, о виденных им картинах и древностях, что внесло жизнь в те занятия, которые ему были так ненавистны мальчиком; он рассказывал им также о состоянии виденной им страны, и при этом было видно, что ум его охватывал много такого, что совершенно было недоступно его пониманию еще так недавно, когда он интересовался только охотою на лисиц или игрою в кегли. Как он предсказывал, все были поражены ужасным состоянием страны, по которой они теперь проезжали: жалкие посевы, телеги, которые тащили парой отощавшая корова и такая же худая женщина, изнуренные женщины с тяжелыми ношами, и одетые в рубище босоногие дети, гнавшие тощую корову или козу на пастбище около дороги, голодного вида мужчины, занятые починкой дорог или работой на своего сеньора, за которую они не получали вознаграждения. В деревнях единственными целыми постройками были церкви и дома кюре, рядом с которыми стояли жалкие шалаши, почти вросшие в землю; у дверей их виднелись страшные старухи с пряжею, более молодые женщины, занятые плетением кружев, и почти голые ребятишки, которые бежали за проезжающими, прося милостыню. Иногда из-за дальнего леса виднелись, похожие на перечницы, башенки какого-нибудь замка или стены монастыря с возвышающимся между ними шпилем колокольни, окруженные зеленеющими лугами; по длинным дорогам, обсаженным деревьями, они приближались и к городам, узкие улицы которых имели вид некоторого благосостояния, а их гостиницы, находясь по дороге к театру войны, были обставлены даже роскошно и снабжены в изобилии всякими припасами и винами. Но повсюду царила страшная нищета, и Наоми сказала, что безуспешность всякой борьбы с источниками этого зла была главною причиной, заставившей ее отца покинуть свою родину, и он боялся, что эта же зараза перенесется и в его новое отечество; Чарльз стал защищать преимущества английской конституции и решительного характера англичан, а Анна, верная своему долгу, указывала на добрые намерения своего крестного отца. Спор их продолжался некоторое время, и Анна не только почувствовала при этом, что она возвратилась в родную среду, но восхищалась благородными чувствами Чарльза и талантов, с которым он излагал их.

В уме ее мелькала мысль, к ее стыду не лишенная для нее некоторого мученья, – не суждено ли Наоми быть исцелительницею его горя и, в свою очередь, не найдет ли она в нем замену утраченного ею героя своих первых девичьих лет? При этом она невольно чувствовала какое-то разочарование в них обоих.

Наконец показались колокольни и башни Дуэ, окруженные грозными укреплениями Бобана, – гладкие зеленые откосы с жерлами пушек, выглядывавших со стен, с ломанною линией равелинов, все это производило грозное впечатление. Маркиз де-Нидемерль выслал им навстречу за несколько миль молодого офицера со взводом солдат, чтобы провести их беспрепятственно через передовые посты пограничного города, имевшего такое значение в военное время; за полмили от городских ворот он сам встретил их с небольшою свитою, в блестящих военных мундирах. Он приподнял свою шляпу с большим белым пером, приветствуя дам и духовных лиц, но оба молодых француза, отдав ему военную честь, быстро соскочили с своих коней и преклонили пред ним колена, в то время как он сам слезал с лошади; потом он перекрестил своего сына и не без слез поцеловал его в обе щеки, точно так же он приветствовал и своего племянника, д’Обепина. Потом поцеловал руку своей кузине, уже знакомой ему, низко, чуть не до земли поклонился при представлении мисс Вудфорд, не так низко м-сье Арчфильду, вежливо приветствовал м-ра Феллоуса и почтил домашнего аббе ласковым словом и кивком головы. Он представлял собою красивую картину, на своей великолепной лошади, в полном военном костюме; правильные черты его загорелого лица и высокая, могучего сложения фигура совершенно подходили к окружающей его обстановке, «настоящий белокурый Рибомон», – сказала Наоми, взглянув на его длинные светлые волосы, связанные позади лентой. «Он совсем похож на портрет нашего прадеда, которого чуть не убили в Варфоломеевскую ночь. Но тут Наоми должна была прекратить свои замечания, так как в это время он подъехал к ней и стал расспрашивать ее о своей матери, жене и детях, не забывая и приезжих гостей.

Анна видела ров и подъемный мост в Портсмуте; но тут, по-видимому, не было конца воротам, караулам, рвам и мостам, и на каждом шагу, во время проезда коменданта с путешественниками, происходила отдача военных почестей. Это была совершенно новая для них обстановка. Их поместили в квартире губернатора, в самой крепости, совершенно не приспособленной для дам, и м-сье де-Нидемерль рассыпался в извинениях перед ними, хотя он, видимо, уступил им свою спальню; и двум девицам приходилось ютиться вдвоем на узенькой походной кровати, а Сусанне – на полу, и оставаться все время в комнате, по причине полного отсутствия в доме женщин. Дамы были приглашены к ужину вместе со штабом, и м-сье де-Нидемерль уверял их, что это доставит высокое удовольствие его товарищам. Наоми объявила, что теперь им предстоит позаботиться о своем туалете, чтобы не уронить достоинства своей родины; парадные костюмы, конечно, были недоступны, но кружева и ленты сделали многое, и светлые локоны Наоми, и каштановые – Анны приняли самый изящный вид под умелыми руками Сусанны. Их немало забавляло множество разного оружия – сабель, пистолетов, шпор, – наполнявшего комнату, в чем извинялся перед ними маркиз, хотя Наоми и уверяла его, что это были самые подходящие украшения.

– Посмотрите, какой набожный, хороший человек мой кузен Гаспар, – сказала она, указывая на маленькую божничку, заключавшую чашу со святой водой, Распятие из слоновой кости, образ Мадонны и несколько духовных книг; недалеко от нее висели миниатюры его матери, жены и детей, также двух молодых кавалеров, на одной из них был изображен отец Гаспара, умерший в молодости, а на другой – дядя Есташ, последний барон Вальвин и Рибомон, о котором ее собственная мать всегда говорила с такою любовью и который служил примером для молодого маркиза.

В это время он подошел к их двери, чтобы вести к ужину, причем он сам подал руку мисс Вудфорд, как незнакомой гостье, а мисс Дарпент вел блестящий полковник. Столовая имела торжественный вид и была раскрашена флагами, а стол убран цветами; во время ужина играл хор военной музыки, и никогда еще ни Анне, ни Наоми не приходилось испытать таких почестей. Все вели оживленный разговор, и особенно Чарльз; при этом у Анны мелькнула мрачная мысль: помнит ли он что сегодня день того страшного 1-го июля?

Был чудный летний вечер, и так как ужин происходил в пять часов, то после него оставалось еще много времени, и маркиз предложил показать иностранцам город и вид с крепостной стены.

– Со мной вы можете все увидеть, – сказал он, – а то могут возникнуть неудовольствия и подозрения.

Он повел их по узким фламандским улицам, между высокими домами с их выступающими верхними этажами, и показал им также духовную семинарию, считавшуюся тогда в Англии рассадником всех католических заговоров, но представлявшую на вид мирное академическое здание, окруженное чудным парком с зелеными лужайками, с клумбами из роз и лилий, посреди которых мелькали фигуры студентов в черных мантиях и с плоскими квадратными шапками на головах, – совсем оксфордская картина, как заметил м-р Феллоус. К нему присоединился здесь один англичанин, католик, из его местности; аббат Леблан также встретил знакомого; и все они отправились вместе на крепостную стену. Маркизу нужно было о многом расспросить свою кузину касательно домашних дел, так что Анна и Чарльз, почти в первый раз со времени их свидания очутились вдвоем. В то время, как они любовались открывавшимся перед ними пейзажем, он сообщил ей о своем разговоре перед тем с одним офицером французской армии, служившим раньше в австрийских войсках во время войны с турками, и что он получил от него много полезных сведений.

– Полезных? – спросила Анна.

– Да. Я искал случая, чтобы сказать вам, Анна; я пришел к одному решению. Я намерен принять участие в нескольких кампаниях против врагов христианства.

– О, м-р Арчфильд! – только могла произнести она.

– Видите ли, для меня стало ясно, что вести жизнь старшего сына в семье не подходит для человека, в котором еще живы все его способности. Я понимаю теперь, как мы были глупы в своем презрении к тому несчастному, вы знаете, о ком я говорю, потому что он не был таким деревенским увальнем, как мы. Я не желаю испытать то же, что пришлось ему.

– Но вы совсем не похожи на него, с вами не может быть ничего подобного.

– Это отчасти верно; но вспомните, что мне нечего будет делать. Мой отец – еще деятельный человек; и я не достиг того возраста, чтобы принимать участие в государственных делах, даже если бы я и чувствовал особенную привязанность к принцу Оранскому или к королю Якову.

Я не могу управлять имениями; наследство моего ребенка все в деньгах, и я сойду с ума дома, а то еще и хуже, от безделья. Нет, я лучше буду воевать с общим врагом и сам добьюсь известности и положения; а если я не вернусь, то дома ость ребенок, чтобы наследовать имя и продолжать линию.

– О, сэр! ваш отец и мать… Люси, все, кто любит вас. Что они скажут?

– Для них будет только бесполезной мукой, если я спрошу их об этом. И я этого не сделаю. Я напишу им, с объяснением всех моих побуждений, кроме одного – и вы его знаете, Анна.

Она вздрогнула при этом и почувствовала, что он сильно сжал ее руку. Они теперь значительно отстали от маркиза с его кузиной и спускались в начинавшихся уже сумерках в узкую, темную и отдаленную улицу, где все дома уже были заперты на ночь. – Никто не догадался? – спросила она едва слышно.

– Нет, сколько я знаю. Но я не могу… нет! Я не могу ехать домой и быть вблизи от этого замка и дома в Оквуде. Я и без того вижу довольно, во время сна.

– Видите! Да!

– И вы, Анна, также страдаете, совершенно невинная, сохраняя мою ужасную тайну! Я часто думал, неужто и с вами было то же самое.

Она только что хотела рассказать ему о своих видениях, когда он начал:

– Есть только одно на свете, что могло бы успокоить меня и возродить меня к новой жизни… и это…

Ее сердце сильно билось в ожидании того, что так неожиданно наступало, когда Чарльз внезапно остановился, с криком:

– Боже милосердный! Что это?

На противоположной стороне улицы, где была церковь, несколько отступавшая назад так, что перед ней открывалась площадка, – стояла фигура, та самая, что Анна видела в Ламбете, но с непокрытой головой и в каком-то длинном белом одеянии, с мертвенным знакомым лицом, освещенным синеватым светом.

Она испустила едва слышный слабый крик. Чарльз, в первом порыве, с криком «Остановись, кто бы ты не был – дух или человек», с обнаженной шпагой бросился через улицу; но в этот момент все исчезло, и он только напрасно потрясал запертую дверь церкви.

– М-р Арчфильд! Вернитесь! Я видела это прежде, – молила его Анна. Он возвратился к ней, и, вся дрожа, она оперлась на его руку. – Он не вредит, – сказала она, – только показывается и исчезает…

– Видели вы это прежде?

– Дважды.

Дальше нельзя было говорить, потому что сквозь наступавший сумрак они увидели белое перо на шляпе и расшитый золотом мундир маркиза. Он потерял их и приблизился теперь с извинениями.

– Я страшно огорчен, что потерял из виду мадемуазель… Comment! – воскликнул он, услышав звук шпаги, вкладываемой Чарльзом в ножны. – Я надеюсь, что м-сье не имел столкновения с кем-нибудь из моих людей?

– О, нет, м-сье, – был ответ, в то время, как маркиз прибавил:

– С этим горячим народом, особенно при теперешнем настроении против англичан, нельзя на минуту быть уверенным, и я крайне виноват, что позволил себе оставить одних м-сье и мадемуазель.

– Уверяю вас, сэр, у нас нет ни малейшей причины жаловаться, – сказал Чарльз, добавив как бы вскользь:

– Что это за церковь?

– Это церковь иезуитов, – отвечал губернатор. – Тут лучшие проповедники в городе, и хотя мы янсенисты, но я сам с удовольствием слушал их проповеди во время поста.

По возвращении домой Анна тотчас же отправилась в свою комнату. Уже находившаяся там Наоми была поражена ее бледностью и заставила ее выпить рюмку вина, так как в их комнате уже была приготовлена обычная в то время вечерняя закуска; тут Анна невольно подумала, как вышло хорошо, что она не сошлась ни с кем из ее подруг во дворце, потому что теперь она поверила Наоми свое видение, а также содержание недоконченных слов, только что слышанных ею. Она не досказала ей всего и, не желая, чтобы Наоми знала, какое тяжкое преступление было на душе у Чарльза, в страшном волнении, возбужденном в ней борьбою разных чувств, она только молила ее: «Не спрашивайте меня далее, я не могу сказать!» Может быть, Наоми, как старшая и уже испытавшая тяжелое горе в своей жизни, догадывалась о причине ее волнения и не расспрашивала ее далее. Но когда Анна, измученная впечатлениями дня, наконец, уснула на их узком ложе, она слышала странные слова, которые та произносила во сне: «Подземелье… кровь… вернитесь. Вот он… он сам воспрещает. О, бедный Перегрин!»

Проснувшись в жаркое июльское утро после тяжелого сна на узенькой кровати в маленькой душной комнате, Анна едва собралась с мыслями; но смутно сознавала, что если б Чарльз и докончил свою фразу, она, повинуясь воле и живых, и мертвых, должна была отказать ему, хотя это стоило бы ей дороже, чем она сама сознавала, и ее сердце рвалось к нему в неизъяснимой нежности, особенно, когда она подумала об ужасных венгерских войнах.

Но после мучительной, душной ночи приготовления к раннему выезду доставили ей немалое облегчение. Нидемерль решил направить путешественников в Турнэ, ближайший во владении испанцев город на Шельде, с губернатором которого он был знаком и с которым во время прекращения военных действий даже обменивался взаимными любезностями. Он уже предупредил своего соседа о намерении послать к нему свою родственницу, англичанку, с ее спутниками, и заручился его содействием; они выехали рано поутру под защитою парламентерского флага, с трубачом и небольшим отрядом солдат под командою старого офицера с седыми усами и остроконечною бородою, представлявшими сильный контраст с его лицом цвета орехового дерева.

Сам маркиз и его двое сыновей сопровождали путешественников почти на расстоянии пяти миль. Они проезжали по стране, одаренной от природы плодородной землей, которая была покрыта теперь роскошною зеленью и цветами, особенно на одичавших пашнях; но деревни имели заброшенный вид, часто попадались обгорелые развалины овинов и домов и, вообще, на всем протяжении границы не было видно мирных сельских жителей, и здесь, казалось, только могли бродить одни разбойничьи шайки. Англичане, ехавшие с ними, почувствовали, что им в первый раз пришлось увидеть, что такое война.

В заброшенном, одичавшем саду, под старою яблоней, рядом с почерневшими развалинами дома, заросшего диким виноградом, – посланный вперед комендантом расчистил траву и приготовил утреннюю закуску, состоявшую из холодного паштета, курицы и легких вин.

Французские офицеры пили за здоровье отъезжающих, и когда завтрак был окончен и лошади накормлены, здесь произошло окончательное прощанье между кузенами. Молодой Рибомон при этом предсказывал, что им опять придется встретиться, когда он возьмет под свое покровительство Наоми, во время нашествия французов на Дорсетшир, для восстановления на троне короля Якова; на это она со смехом погрозила ему кулаком, а отец его признался, что они еще были далеко от этого.

Мсье де-Нидемерль дал понять м-ру Арчфильду, что никто лучше капитана Делона не может рассказать ему о войнах с турками, так как этот старый ветеран-швейцарец служил почти во всех европейских армиях, и потому может сообщить ему самые точные сведения. Анна не знала об этом и была крайне удивлена, и даже отчасти обижена, когда увидела, что Чарльз почти всю дорогу ехал в стороне, рядом с этим старым ветераном, сидевшим, вытянувшись, как палка, на своей черной лошади, и оставил ее в обществе Наоми и м-ра Феллоуса. Может быть, он решил не продолжать разговора, вызвавшего из могилы тень Перегрина? Конечно, это будет к лучшему, но эта мысль огорчала ее.

Путешественников ожидало много разных формальностей и задержек, прежде чем они переправились по мосту через Шельду, около Турнэ. Они должны были остановиться за несколько сот шагов и ждать, пока трубач с белым флагом поехал вперед и сообщил о них офицеру, командующему караулом, между тем как они находились под надзором часовых. Потом этот офицер вышел к воротам против моста, и навстречу к нему выехал капитан Делонь; но им еще долго пришлось ждать под палящими лучами солнца, пока он вернулся после проверки их бумаг губернатором-, с ним был теперь фламандский офицер, который взял их под свое покровительство и вежливо проводил через все укрепления и мост к самым воротам, где их багаж подвергся строгому осмотру. Наоми спрятала свою библию у себя на груди, а то она была бы конфискована; Анна искренне пожалела, что не приняла той же предосторожности во время своего бегства из Англии, но ее никто не предупредил об этом заранее.

В городе они уже пользовались большею свободой, и фламандец проводил их в гостиницу, где они не могли получить для себя отдельную комнату, как в Англии, а должны были обедать за общим столом; дамы могли теперь укрыться только в спальне, но и тут, судя по числу кроватей, они были не одни.

Вслед за тем явился ординарец с приглашением дону Карлосу Аркафила на ужин к испанскому губернатору города, от которого, разумеется, нельзя было отказаться. Дамы между тем совершили прогулку по городу в сопровождении м-ра Феллоуса и любовались при этом великолепным собором с его пятью башнями, но как англичане не могли не вспомнить с некоторою гордостью, что это место было когда-то завоевано Генрихом VIII. Отсюда путь их лежал на Остенд, где они могли найти корабль, отправляющийся в Англию.

Из Турнэ теперь выехала уже значительно меньшая кавалькада, чем из Парижа, и она скоро разделилась на пары; м-р Феллоус ехал рядом с Наоми впереди, так что Чарльз мог без стеснения обратиться к Анне:

– Я не имел еще случая говорить с вами, Анна, после этого непонятного случая… может быть, это был сон.

– О, сэр, это был не сон! Как могло это быть?

– Да, как могло это быть, когда мы видели это оба не во сне, а стоя на ногах; и в то же время, я почти не верю моим собственным чувствам.

– О, я слишком верю этому! Я видела это уже прежде. Я думала, вы тоже видели.

– Только во сне.

– Уверены ли вы в этом? Я видела это наяву.

– Уверены ли вы? Я также могу спросить. Я крепко спал в своей постели и рад был проснуться. Где вы были тогда?

– Раз, в ночь на Всех Святых, я смотрела из окна в Вайт-Голе; другой раз, когда я ждала с королевой под стеною Дамбертской церкви, в ночь нашего побега.

– Видели ли и другие?

– Первый раз я была одна. В другой раз он мелькнул предо мною в зареве пожара, никто другой не видел его; но все заметили тогда, как я испугалась. К чему ему показываться другим?

– Это правда, – сказал вполголоса Чарльз.

– О, сэр, в те разы он был такой, как при жизни… не мертвый, как теперь. Теперь не может быть сомнения…

– В чем, дорогая Анна?

– Сэр, я должна сказать вам! Я не в силах была выносить этого долее, и я обратилась за советом к епископу Батскому.

– Еще к кому-нибудь, кроме него? – спросил он недовольным тоном.

– Ни к одной душе, и у него тайна сохранится как на исповеди. М-р Арчфильд, простите меня. Как будто сам Бог послал его ко мне в этот день! О, простите меня! – и слезы выступили на ее глазах.

– Его зовут д-р Кен… а? Я помню его. Я полагаю, что на него можно положиться, и женщина имеет право облегчить свое горе. Вы довольно уже терпели, – сказал Чарльз, сильно растроганный ее слезами. – Что же он сказал?

– Он спросил, была ли я уверена… в смерти, – сказала она, произнося с трудом последнее слово, – но тогда я видела это в первый раз, в Вайт-Голе; но другие явления в разных местах… отнимают всякую надежду, что это может быть иначе!

– Это верно, – сказал Чарльз, – у меня не было ни малейшего сомнения в тот самый момент. Я знаю, что шпага прошла сквозь его тело, и я почувствовал толчок, как будто конец ее ткнулся в позвоночный столб, – произнес он, содрогаясь, – и он упал бездыханный; но с тех пор я ближе познакомился с боем на шпагах и узнал о ранах, получаемых при этом, и меня берет ужас, что я не сделал усилий в то время, как неопытный мальчишка, чтобы оказать помощь… может быть, он бы еще остался жив. Если это так, то, сбросив его в подземелье, я убил его дважды. Да простит меня Бог за это!

– Разве оно так глубоко? – спросила с ужасом Анна. – Я знаю, что наверху есть ступени; но я всегда избегала этого места.

– В начале есть две или три ступени, но дальше все разрушено. Я помню, мы раз с Седли бросили туда мяч, и, судя по звуку, когда он ударился о дно, глубина такая, что упавший туда человек должен непременно убиться. Я слышал, что в прежнее время там были два подземных хода – в гавань и к Портсдоун-Гимо, – но когда лорд Гориги был губернатором Портсмута, то их разрушили, чтобы овладеть замком. Во всяком случае, он не мог остаться в живых при таком падении? Я сам слышал, как он ударился об пол и зазвенела его шпага, и этот звук будет преследовать меня до самой могилы.

– Но вы не желали этого. Вы только хотели защитить меня. Вы не хотели поразить его насмерть. Это было несчастье.

– Рад был бы я чувствовать так же, – сказал он со вздохом, – Конечно, у меня не было злой мысли, когда моя жена послала меня, чтобы передать вам какой-то лоскуток материи; но я ненавидел и презирал его. Он выводил меня из себя своей насмешливой манерой, – и он был прав, я вижу это теперь. Она также раздражала меня своими похвалами… конечно, только в шутку, бедняжка. Моя ненависть к нему возрастала с каждым вашим взглядом на него, и когда мне пришлось сразиться с ним, я был рад этому. Я жаждал его жизни в то время; и когда я сбросил его в подземелье, я почувствовал, как будто извел какую-нибудь гадину. Да простит меня Бог! После того я так вел себя, что считаю себя причиною и ее, бедняжки, смерти.

– Нет, нет, сэр. Ваша мать никогда не ожидала, чтобы она могла выжить.

– Так говорят; но я часто вижу ее укоризненный взгляд. Бывают минуты, когда я чувствую себя двойным убийцею. Я уже готов был рассказать все м-ру Феллоусу или ехать домой и отдать себя в руки правосудия. Меня удерживала только мысль об отце и матери, и что я оставлю такое пятно на имени несчастного малютки; но я не в силах ехать домой и опять увидеть этот замок.

– Нет, – сказала Анна, задыхаясь от слез.

– Не было с тех пор подозрений о судьбе, постигшей беднягу? – прибавил он.

– Нет, сколько я знаю.

– Его семья думает, что он бежал, и это кажется очень правдоподобным при том, как они обращались с ним, – сказал Чарльз. – И я не вижу для них особого облегчения, если они узнают правду.

– Это будет только лишнее горе для всех.

– Меня утешает надежда, что я раскаялся и что Бог примет мое раскаяние, – сказал печально Чарльз. – Я бежал от всех близких и у меня страшное бремя на душе на всю жизнь; но если ни на кого другого не падает подозрение, то я не считаю себя обязанным открыть все и тем только убить близких мне. Но это видение… мне, нам обоим! И еще в такой момент, прошлой ночью!

– Не может быть причиною… его неосвященная могила? – произнесла едва слышно Анна, с ужасом в голосе.

– Если это в самом деле так! – сказал Чарльз в задумчивости, останавливая свою лошадь. – Анна, если только случится еще такое видение, нужно во что бы ни стало осмотреть подземелье. Если мы это так оставим, то это только удвоит мою вину.

– Даже если б его и нашли, – сказала Анна, – это не может навлечь подозрений на вас. Дома будет известно, если его дух появляется в этом месте. Я…

– Но, Анна, теперь он не помешает мне. Мне нужно многое сказать вам. Я хочу вам напомнить, что я считал вас своею невестою еще в то время, когда был двенадцатилетним мальчиком, и не знал, что уже был обручен с этой несчастной малюткой. Бедное дитя! Я всеми силами старался, как умел, любить ее и, может быть, подобно многим другим, мы кое-как скоротали бы вместе жизнь… Но… но… что пользы говорить о том, что уже прошло, но знайте, что вам, моя единственная любовь, навсегда принадлежит мое сердце во всей его целости.

– О, но… но… я не пара вам.

– Будет с меня выгодных партий.

– Ваш отец никогда не согласится.

– Мой отец скоро будет радоваться этому. И, кроме того, если мы обвенчаемся здесь… скажем в Остенде… и моя храбрая девочка устроит мне приют в Буде или в Вене, или в другом месте, когда мы будем на зимних квартирах, то это будет не надолго… отец скоро призовет нас к себе.

– Нет; этого не может быть. Это будет обманом ваших родителей; м-р Феллоус сказал бы то же самое. Я уверена, он не согласился бы обвенчать нас.

– Найдутся другие английские священники. Неужели только это удерживает вас?

– Нет, сэр. Даже если б сам архиепископ Кентербюри был здесь, то и тогда было бы грехом и позором для меня, бывшей придворной подняньки, употребить во зло их доброту и позволить вам ввести себя в их дом… чтобы сделаться для них источником одного горя и стыда.

– Стыда… никогда!

– Стыд и грех одно и то же! Разве вы не видите, какой это был бы недостойный поступок с моей стороны и как я огорчила бы им моего дядю.

– Любовь должна стоять выше таких затруднений.

– Не истинная любовь.

– Это правда! Значит, вы признаетесь, Анна, что несколько любите меня.

– Я… не знаю. Я скрывала… отвергла… я хочу сказать что у меня не было такой мысли, с тех пор, как я поняла, насколько это будет грешно.

– Анна, Анна! – сказал Чарльз тихим голосом, в котором слышался восторг. – Вы сами сознались. Теперь нет греха в этом. Даже вы не можете этого сказать.

Она опустила голову и ничего не отвечала, но этого молчания было достаточно для него.

– Мне довольно и этого! – сказал он, – вы согласны ждать. Я буду знать, что вы ждете моего возвращения домой и мне ни в чем не будет отказа. Обещайте мне хоть это.

– Вам нечего бояться, – прошептала Анна. – Что заставит меня? Достаточно этой тайны, помимо другого.

– Значит, есть другое? Э, моя дорогая? Неужто я должен удовлетвориться только одним этим?

– О, сэр!., м-р Арчфильд, я хочу сказать… О, Чарльз!

В это время м-р Феллоус повернулся к своему воспитаннику с вопросом насчет привала в деревне, высокие крыши домов которой виднелись из-за деревьев.

Когда после этого он помогал Анне слезть с седла, в его обычной манере вежливого кавалера было еще нечто другое, и он не выпустил ее руки, пока горячо не поцеловал ее несколько раз.

После того Чарльз более уже не мучил ее просьбами, чтобы она разделила с ним его изгнание. Может быть, он убедился, хотя и с неохотой, что она была права; но нельзя было не заметить той нежной преданности, с которою он ухаживал за ней, когда они обедали, а также во время их дальнейшей езды и отдыха в поле, посреди гигантских сенных стогов и сельских домов, обвитых виноградными лозами, с навесами, под которыми виднелись красивые коровы и сытые лошади. Опустошения войны становились менее заметными, по мере того, как они удалялись от границы, их окружал веселый улыбающийся ландшафт, облитый солнечным светом, и дюжие крестьяне имели такой вид, как будто они никогда не слышали о мародерах, в то время как пасли своих красивых коров и вежливо отвечали, когда к ним обращались с просьбою о кружке молока для лам.

Молодые люди испытывали то почти райское блаженство и покой, которые иногда выпадают нам, даже при всем сознании их кратковременности, Чарльз и Анна знали, что им предстоит скорая разлука, что их будущее темно; но теперь они были счастливы одним сознанием, что любили друг друга и что были вместе; здесь как будто повторялись времена их детства, когда по какому-то взаимному соглашению он стал защитником Анны, в то время маленькой девочки, только что привезенной из Лондона, не привыкшей к грубым деревенским манерам и пугавшейся выходок Седли. Тогда в Чарльзе впервые пробудилось рыцарское чувство, составлявшее лучшую сторону натуры мальчика, и он не последовал примеру своего кузена, презиравшего девочек, как низшие существа. Дорогой они обменивались дорогими воспоминаниями, и только когда между высокими башнями и крышами Остенде показался широкий горизонт моря, – они осознали близость того горького будущего, которое их теперь ожидало. Тут Анна почувствовала, что отказ от первого предложения Чарльза теперь был бы для нее гораздо труднее. И в ней пробудилось какое-то смутное желание, чтобы он возобновил его, и в то же время примешивался страх, что у нее не хватит ее прежней твердости. В своей вновь пробудившейся любви к нему она видела его больного, раненого, умирающего вдали от всех, среди венгров, турок, немцев, лишенного всякой помощи и надежды, что кто-нибудь из близких узнает о его судьбе. Она даже чувствовала какое-то разочарование в его примирении с ее отказом, хотя добрый голос в ее сердце говорил ей, что это только облегчало ее искушение. Кроме того, в натуре его была известная сдержанность, не допускавшая с его стороны возобновления всяких разговоров о том, что уже было раз решено, и это доказывало его уважение к высказанному ею решению. Может быть, успокоившись после своего первого порыва, он потом будет благодарить ее, что она удержала его от опрометчивого поступка, который бы поставил ее в большие затруднения. Привязанность, испытанная временем, вообще не имеет того характера горячего порыва, пренебрегающего всеми препятствиями, в котором часто забывается о страданиях, предстоящих любимому существу. Во всяком случае, чувства ее были так потрясены, что ночью Наоми шепотом спросила ее:

– Дорогая Нань, нет ли еще кого-нибудь, кто вас так называет?

Анна, у которой на душе прибавилась новая тайна, обняла ее и только сказала:

– Не спрашивайте меня! Я еще не знаю, что будет. Я не могу вам сказать.

Наоми была настолько рассудительна, что ограничилась после этого одними ласками.

После соблюдения разных строгих формальностей при проезде через укрепленные ворота и подъемный мост и обычного осмотра их багажа, путешественники направились к высокому дому, где под вывескою «Фламандский лев» помещалась гостиница с просторным внутренним двором и галереями, обвитыми роскошными виноградными лозами. Здесь, хотя дамы и были помещены в отдельную комнату, кавалеры должны были довольствоваться общей залой в обществе купцов разных национальностей, в числе которых было и несколько англичан. Еда была за общим столом в большой комнате, выходившей окнами на двор, где также постоянно обедали испанские, бельгийские и швейцарские офицеры местного гарнизона. Здесь с Чарльзом встретились два молодых английских джентльмена, так же как и он путешествовавших по Европе, и с которыми он познакомился ранее; они чрезвычайно обрадовались ему, и особенно обществу двух английских леди.

– Неудивительно, что наш неутешный вдовец сделался веселее, – сказал один из них со смехом, так что Анна даже покраснела; и новые знакомые потребовали, чтобы теперь места за столом около дам по праву принадлежали им, так как другие пользовались этим всю дорогу.

Анна была недовольна этим и не могла заставить себя быть внимательною с раздушенным кавалером в большом кружевном воротнике, осаждавшим ее своими любезностями.

Разговор главным образом касался кораблей, на которых можно совершить переезд. Кавалеры отправлялись через два дня в Лондон; но другой корабль должен был отойти из гавани в Соут-Эмптон на следующий день, и гэмпширская партия единогласно решила воспользоваться им, хотя там и не обещали хорошего помещения.

После обеда для возлюбленных было мало случаев остаться наедине, потому что молодые англичане желали непременно сопровождать дам при осмотре картинных галерей, парков и дворца; и Чарльз, принимая во внимание нравы того времени, сам не хотел дать повод к каким-нибудь толкам, которые могли быть весьма обидными для Анны.

Анна все время незаметно следила за ним и думала с трепетом в сердце, вернется ли он вместе с ними домой, чтобы там возобновить свои просьбы; так как пока он не обнаруживал намерения оставить их.

«Гэмпширский Вепрь» должен был отплыть на рассвете, так что пассажирам пришлось с вечера, после ужина, перебраться на борт корабля, когда уже опускались вечерние сумерки, и дальний запад еще горел отблеском заката.

Анна почувствовала в лодке, как рука Чарльза охватила ее стан; потом он взял ее руку, снял с нее перчатку и надел кольцо на ее палец – все это было сделано в молчании. Она все еще чувствовала его объятие и на палубе, посреди суматохи и шума падающих тюков товара и криков со всех сторон, почти оглушавших ее. Среди толкотни полупьяных матросов им грозила опасность быть сшибленными с ног, а то и за борт; и м-р Феллоус убедил дам сойти вниз, взяв под руку мисс Дарпент, как только узнал, где находится каюта. Анна почувствовала, что Чарльз почти снес ее вниз. После того он крепко обнял ее, поцеловал в губы и в обе щеки и прошептал; «Так лучше, моя дорогая! Да хранит вас Бог!» Вслед за нею почти скатилась по крутой лестнице Сусанна, и Анна очутилась в маленькой каюте, одна с двумя своими спутницами. Счастливые дни для нее кончились.

Ha кольце было вырезано одно слово Fides. Вот все, что могла разобрать Анна, несмотря на солнечное июльское утро. В каюте было темно и страшная духота, но Анна не могла выйти, потому что мисс Дарпент и ее горничная были так больны, что она должна была ухаживать за ними.

Она даже едва могла оставить их, когда позвали к завтраку в капитанскую каюту, где она оказалась единственною из пассажиров среди служащих корабля, среди которых она скоро почувствовала себя так неловко, хотя они и старались по-своему быть любезными, что была рада опять уйти в каюту, которую, при всех ее неудобствах, она предпочитала палубе.

Она слышала, что м-ра Феллоуса страшно укачало, и про него ходили шутки, что это к лучшему для него; потому что если б матросы узнали, что на корабле священник, то ему пришлось бы плохо.

Так Анна и не видела, когда показался родной берег, и только по крикам наверху и замедлившемуся движению корабля догадалась, что они были уже близ острова Вайта; скоро после того, когда они вошли в пролив Солент, она могла утешить своих спутниц, что их бедствия кончились, и помогла им собраться, чтобы выйти на палубу.

Когда она, наконец, поднялась наверх, в то время, как корабль уже стоял на якоре, на фоне красных крыш и белых колоколен Соутгампгона и зеленеющей массы Нью-Фореста, они увидели м-ра Феллоуса в поисках своего воспитанника, отсутствия которого он ранее не заметил благодаря своей болезни во время путешествия. Нигде не было видно ни Чарльза, ни его слуги, но его человек подал совсем растерявшемуся воспитателю пакет. В то время, как они плыли в лодке к берегу, м-р Феллоус прочел письмо, повергшее его в страшное беспокойство. В нем повторялось многое из того, что Чарльз ранее сообщал Анне о своем убеждении, что при настоящем положении дел ему лучше было найти какую-нибудь почетную службу за границей, чем оставаться без дела дома, и что он считал лучшим, во избежание всяких затруднений и неприятностей для его родных, уехать, не повидавшись с ними.

Он выражал свою искреннюю благодарность за все, что сделал для него м-р Феллоус, и за всю ту пользу, которую он принес ему. При этом он прилагал длинное письмо к его отцу, в котором отвергал всякое участие в своем плане его доброго и уважаемого наставника.

– Если б, – сказал несчастный м-р Феллоус, – у меня было малейшее подозрение, я обратился бы к английскому консулу, чтобы задержать его. Но кто бы мог подумать это. Он был всегда послушен и рассудителен не по годам. Я бы скорее готов был допустить подобную штуку со стороны президента нашей коллегии. Ведь он был вчера с нами на корабле.

– Он посадил меня в лодку, – сказала мисс Дарпент. – Кто видел его последним? Кажется, вы, мисс Вудфорд.

Анна должна была сознаться, что видела его на борту корабля, и румянец, покрывший при этом ее щеки, настолько выдал ее, что м-р Феллоус сказал:

– Не мое дело выговаривать вам, но если вы знали о его исчезновении, то вам придется отвечать перед его родными.

– Сэр, – сказала Анна, – мне действительно было известно о его намерении вступить в императорскую армию, но я не знала, когда и как он это сделает.

– Я не задаю вам вопросов. Вам нет надобности оправдываться передо мною, молодая леди; но сэр Филипп и леди Арчфильд, видимо, не подозревали, что может случиться, когда они просили нас ехать назад через Париж. Конечно, я не сожалею об этом в другом отношении, – добавил он с вежливым поклоном Наоми, также покраснейшей пои этом. Он избегал дальнейших разговоров с мисс Вудфорд, и она с ужасом думала о том предубеждении, которое возбудила против себя. Девушки уже ранее условились между собою, что Наоми останется в доме ректора в Порчестере, пока ее родные в Вальвине не будут извещены о её приезде, и за нею не придет ее отец или брат.

Они высадились на маленькой верфи между угольными барками и направились вверх по улице к гостинице; здесь, после обеда, который они съели с большим аппетитом, м-р Феллоус, обменявшись несколькими словами с Наоми, на время оставил их для приведения в порядок их туалета и отправился нанимать лошадей для дальнейшего путешествия.

Тут Наоми не могла удержаться и сказала:

– О, Анна! Я просто не могу поверить, чтобы вы сделали это. Я ужасно огорчена!

– Вы не знаете всего, – сказала печально Анна, а то вы не подумали бы так дурно обо мне.

– Я знала, что у вас были объяснения с ним. Я вижу новое кольцо у вас на пальце; но как я могла предположить, чтобы вы могли сочувственно отнестись к такому поступку единственного сына против своих родителей?

– Полноте, Наоми? – воскликнула Анна, которая не в состоянии была удерживать свои слезы. – Неужто вы не верите, что мне также тяжело, что он поехал воевать с этими свирепыми турками? Конечно, я удержала бы его, если б… если б я не знала, что там для него будет лучше. Нет! я не могу вам сказать почему, но я знаю, что это так; и даже до самой последней минуты, когда он помогал мне подняться на корабль, я надеялась, что он сперва пойдет домой.

– Но вы обручены с ним секретно?

– Я не обручена; я знаю, что я ему не ровня, я говорила это ему все время; но он сам надел мне это кольцо, в темноте, в лодке, и как я могла вернуть его!

Наоми покачала головой, но слезы ее подруги наполовину убедили ее. Анна не знала, говорила та что-нибудь по этому поводу м-ру Феллоусу, но всю дорогу он относился к ней с холодною вежливостью; и так как во время дальнейшего пути ему пришлось занять место на лошади, позади слуги, то она чувствовала себя отверженною и покинутою. Радостное чувство при виде знакомых полей, холмов и деревьев после целого года отсутствия, самого тяжелого в ее жизни, было отравлено; вместо радости сердце ее сжималось теперь в ожидании грозящих ей дома новых бедствий – горя, болезни, смерти.

Вначале она хотела ехать прямо в Порчестер, если бы по справкам в Фэргаме оказалось, что дядя ее был дома, но она заметила решительное желание со стороны м-ра Феллоуса, чтобы мисс Дарпент заехала сперва к Арчфильдам, и какое-то внутреннее чувство побуждало ее сделать то же самое, чтобы успокоить свои сомнения насчет ее дяди. Поэтому она сказала человеку, сидевшему впереди ее, чтобы он повернул лошадь в направлении знакомых тополей перед их домом.

Шум подъезжающих лошадей обратил внимание многих из старой «одетой в синее», знакомой ей прислуги, в числе которых была и женщина с ребенком на руках. Послышались возгласы: «М-рис Анна! Мастер Чарльз должен быть недалеко!», и старый конюх бросился пособлять им.

– О! Ральф, спасибо. Все здоровы? Мой дядя?

– Он здесь, с господином, и через момент на двор выбежала Люси и заключила ее в свои объятия, с восклицанием:

– А Чарльз! мой брат!.. Я не вижу его.

Анна была рада, что появление дяди помешало ее ответу; он обнял ее.

– Мое дорогое дитя, наконец-то! Бог благослови тебя! Здорова и телом и духом!

У дверей показался также сэр Филипп, приветствовавший м-ра Феллоуса и искавший глазами своего сына; после нескольких слов о том, что молодой м-р Арчфильд здоров и все будет объяснено, ему была представлена мисс Дарпент, и все вошли в дом, где их встретила в столовой леди Арчфильд, уже несколько постаревшая; тут же стояла нянька с маленьким наследником дома, которого вынесли, чтобы показать отцу, за ними виднелась фигура Седли Арчфильда. Последовало тяжелое молчание после слов м-ра Феллоуса:

– Сэр, я должен сказать вам, что м-ра Арчфильда нет с нами. Это письмо, по его словам, должно объяснить все.

После того послышалось всеобщее восклицание, между тем, как сэр Филипп надел очки и отошел к окну, чтобы прочитать письмо; единственный ответ на все расспросы, который могли дать Анна и воспитатель, заключался в том, что м-р Арчфильд без всякого предуведомления покинул их, когда они были на борту корабля.

В первых словах, произнесенных отцом: «Отправился в имперскую армию, драться с турками в Венгрии», звучало облегчение.

Бедная леди Арчфильд вскрикнула, Люси страшно побледнела, и Анна уловила выражение радости, промелькнувшее па лице Седли, при этом он воскликнул: – Непокорный мальчишка!

– Ш-ш-ш-ш! – отвечал сэр Филипп, – конечно, он мог бы приехать сюда перед этим, но, пожалуй, это лучшее, что он мог сделать. При настоящем положении вещей, миледи, ему не так-то легко было бы выбраться отсюда. Да! да! Гы, в конце концов, прав, мой мальчик.

Пусть сперва дела немного улягутся здесь, прежде чем приставать к той или другой стороне. Мне, старику, ничего не стоит бросить свою должность мирового судьи, но совсем другое дело для горячей молодой головы, и он совершенно прав, что не захотел вернуться сюда, чтобы проводить время в безделье, подобна многим из богатой молодежи. Это бы только погубило его, я рад, что он настолько умен, что сам понял это. Я уже подумывал о покупке другого имения, чтобы занять его.

– Но война, – сказала со стоном бедная мать, – если б только он приехал, мы отговорили его.

– Война, миледи! Да это будет только отличие для него; если б он приехал сюда, еще, пожалуй, голландец потребовал бы его к себе… и как не заблуждается король Яков, я все-таки не мог бы перенести мысли, чтобы сын мой встал против него. Нет, нет; это самое лучшее, что мог сделать мальчик. Вы должны прослушать его письмо; оно делает честь одинаково и ему, и м-ру Феллоусу. Он бы не в состоянии был написать такое письмо год тому назад, когда покинул нас.

Сэр Филипп тут стал вслух читать письмо. В нем были приведены полные объяснения всех его побуждений, как частного характера, так и в связи с политикой, за исключением одного, самого главного, заставившего Чарльза Арчфильда покинуть на время родной дом. Он просил простить его, что он решился поступить так, не спросив предварительно согласия отца; но он сделал это потому, что временное пребывание дома только бы усилило горе вторичной разлуки. Далее он объяснял, почему он держал все это в тайне от своего спутника, и просил отца не обвинять м-ра Феллоуса в том, чего он не мог подозревать; затем следовали горячие поклоны его сестре и матери; в заключение он высказывал убеждение, что «маленький» не будет нуждаться в его попечениях, пока он находится с ними.

Леди Арчфильд была сильно огорчена и пролила много слез, уверенная, что бедный мальчик все еще горевал и не мог вынести дома без жены, которую она уже теперь называла добрейшим существом в мире; но решительно высказанное мнение сэра Филиппа, что он поступил разумно, не допускало каких-нибудь дальнейших порицаний.

Однако он отвел в сторону м-ра Феллоуса и спросил его, не подозревал ли он каких других побуждений, кроме приведенных в письме, из-за которых его воспитанник хотел бы избежать встречи с своим отцом. На это м-р Феллоус отвечал, что поведение юноши было во всех отношениях примерным, что вначале он казался совершенно подавленным горем, но потом несколько оживился, особенно в последнее время, при встрече со старой знакомой. Несчастный м-р Феллоус, только что собиравшийся сделать самый блестящий отзыв о своем воспитаннике, был поставлен в крайнее затруднение его неожиданным исчезновением и почувствовал большое облегчение, когда увидел, что все объяснения последнего были истолкованы в лучшую сторону, и проступок его признан заслуживающим извинения.

Анна благодарила свою судьбу за то, что ее ничего не спросили насчет скрытых побуждений Чарльза, и Наоми, созерцая происходившую сцену, подумала, что, может быть, она судила слишком строго, когда увидела одобрение отца, и что мать и сестра только горевали, что им не пришлось увидеть дорогого им Чарльза.

Арчфильды и слышать не хотели, чтобы кто-нибудь из приезжих двинулся в тот вечер в Порчестер. Д-р Вудфорд, приехавший для совещания с сэром Филиппом, должен непременно остаться, у него будет еще много времени впереди переговорить с своей племянницей; а Анна с мисс Дарпент должны были рассказать им все о своем путешествии и о Чарльзе; кроме того, они должны были услышать сотню новостей от Анны, о которой они почти ничего не знали, так как ни одно из ее сантжерменских писем не дошло по назначению.

Как знакома была ей эта старая обстановка! Гостиная такая же, как она ее видела в последний раз, и большая столовая с длинным столом, накрытым для ужина, с яркими солнечными лучами, падающими из больших окон. Ей казалось, что только вчера она оставила все это; новостью только был этот годовалый ребенок, полный, розовый, с льняными локонами, выглядывавшими из-под его белой шапочки, который позволил ей взять себя на руки и ласкать, пока читалось письмо его отца. Ребенок Чарльза! Он был теперь ее принцем.

Наконец, его взяли у нее и передали на руки леди Арчфильд, начавшей целовать и жалеть его, что его отец не приехал взглянуть на «бабушкина красавчика», между тем Люси повела гостей, чтобы переодеться к ужину; Наоми и ее горничной была отведена лучшая в доме комната, а Анну она взяла в свою, – полную стольких детских воспоминании для обеих.

– О, как я ее люблю! – воскликнула Анна, когда открылась дверь в эту маленькую обитую деревом комнатку. – Тот же самый цветок! Можно подумать, что и цветы на нем те же, что были при мне.

– Милая Анна, и ты осталась такая же после всех твоих королей и королев и всего, что тебе пришлось испытать, – И две подруги крепко обнялись.

– Ну, уж, эти короли и королевы! Никто из них не стоит моей Люси.

– И теперь расскажи мне все, расскажи мне все, Анна, и прежде всего о моем брате. Изменился ли он, здоров ли?

– Изменился! Он стал теперь таким красивым кавалером, совсем как ваш дядя на портрете, который был убит и о котором всегда вспоминает с такою горестью сэр Филипп.

– Мой отец всегда надеялся, что Чарли будет походить на него, – сказала Люси. – Ты должна сказать ему это. Но я боюсь, что он стал серьезным и грустным.

– Серьезный, но не грустный.

– И ты его видела, Анна, и говорила с ним? Известно было тебе, что он собирается на эту страшную войну?

– Он говорил, но не сказал когда.

– А! Я была уверена, что ты знаешь об этом больше его старого воспитателя. Он всегда считал тебя своею маленькою невестою и всегда был готов открыть тебе свое сердце. Разве ты не могла удержать его?

– Не думай, Люси; он высказывал свои побуждения, как будто уже глубоко обдумал их, и видишь, твой отец также признает их основательными.

– Да; но как-то я не могу представить себе, чтобы наш Чарли мог сделать это на основании одних благоразумных, высоких, скучных доводов, которые обыкновенно приводятся в письмах.

– Ты не знаешь, как он изменился с тех пор, – сказала Анна, и легкий предательский румянец показался на ее щеках. – Кроме того, ему невыносимо теперь быть дома.

– Не говори этого, Нань. Моя мать заблуждается. Но хотя он и любил свою бедную маленькую жену или старался по долгу уверить себя в этом, она просто сживала его со света.

Я думаю, что настоящая причина в том, что отец, кажется, писал ему насчет этой молодой девицы на острове Вайте с ее имениями, – она очень привлекает его этим, потому что Чарльз был бы тогда занят. Ведь говорят же, что Перегрин бежал, чтобы избавиться от женитьбы на своей кузине; может, и Чарли предпочел изгнание по той же причине.

– Он ничего не говорил об этом, – сказала Анна.

– О, Анна, как жаль, что у тебя нет поместья! Ты составила бы его счастье и любила бы его маленького Филя! Анна! ведь так? Я догадалась! – И Люси поцеловала ее в обе щеки.

– Право, право я не давала обещания… я знаю, этого никогда не может быть, никогда… и я не подхожу к нему. Не говори об этом, Люси! Он раз сказал мне об этом, когда мы ехали вместе…

– И ты не могла без обмана ответить ему, что не любишь его? Нет, ты не могла, – и Люси опять поцеловала ее.

– Нет, – призналась Анна, – но я не сделала, как он хотел. Я не дала ему обещания. Я сказала, что на это никогда не согласятся. Он тогда ничего не сказал, но надел мне это кольцо, когда мы были в лодке. Я не должна его носить, я сниму его.

– О, нет, ты должна. Ты будешь носить его. Никто не будет знать о его значении, кроме меня, и мы тогда будем сестрами. Да, Анна, Чарли был прав. Мой отец теперь не даст своего согласия, но он уступит впоследствии, если ему ничего не говорить об этом, пока он не соскучится без Чарльза. Верь мне, моя дорогая будущая сестра.

– Это большое утешение для меня, что теперь ты все знаешь, – сказала Анна, почти готовая поверить ей другую, более опасную тайну, если б Люси в свою очередь не стала поверять ей, что ее преследует своим ухаживанием Седли. Он, к сожалению, все еще в Портсмутском гарнизоне, но ходили слухи, что его полк будет скоро отправлен в Нидерланды, так как он наполовину предан королю Якову. Он, видимо, рассчитывал на приданое Люси, и так как ее отец не верил ходившим слухам о его развратной жизни и не лишен был известной привязанности к сыну своего единственного брата, то Люси боялась, что он может сдаться и устроить таким образом судьбу своего племянника.

– Я почти готова последовать примеру Чарльза и также бежать, – сказала Люси.

– Я полагаю, – решилась спросить ее Анна прерывающимся голосом, – ничего не было слышно о бедном м-ре Окшоте.

– Ничего. Люди его дяди, вернувшиеся из Московии, ничего не знают о нем; думают, что он уехал в плантации. Говорят, что мистрис Марта перейдет к третьему брату, но будто бы она не дает на это согласия.

Анне было ясно, что без нее никаких призраков здесь не появлялось. Люси продолжала:

– Но ты еще ничего мне не рассказала о себе и обо всем, что было с тобою. Анна. Как ты похорошела и еще более стала походить на придворную леди, несмотря на твое дорожное платье. Это те самые часы, что тебе подарил король?

У Анны было много, что рассказать наедине своей приятельнице, с которой она не видалась целый год, а также и другим – о тех разнообразных приключений, которые она испытала за это время. Хозяева были чрезвычайно любезны с своими гостями, и все провели очень приятный вечер.

М-р Феллоус сообщил о своем намерении поехать в Вальвин, чтобы самому известить о приезде мисс Дарпент, которая согласилась погостить в Порчестере, пока за ней не пришлют из дому.

Только на следующее утро Анне представился случай остаться наедине со своим дядей. Спустившись вниз, она увидела, что он уже ожидал ее; он протянул к ней руки и повел ее за собою в обнесенный стеною сад, который лежал позади дома.

– Милое дитя мое! – сказал он. – Как я рад, что моим старым глазам привелось увидеть тебя. Да благословит тебя Бог, поддерживавший тебя среди стольких испытаний в вере Ему и в преданности королю.

– О, сэр! Как я раскаивалась в своем безумии и суете, что не послушала ваших советов.

– Без сомнения, моя девочка; дух кротости и раскаяния не покинул тебя. Я опасаюсь, что тебе предстоят здесь еще дальнейшие испытания, потому что, может быть, нам придется покинуть Порчестер.

– А Винчестер?

– И Винчестер также.

– Значит, новый король возобновляет прежние гонения, о которых вы рассказывали? Ведь его призвали, чтобы он спас церковь.

– Он признает английскую церковь в той же мере, в какой она признает его. Все приходские священники должны принести присягу в верности ему к первому августа, уже близкому теперь, или в противном случае будут лишены своих приходов. Многие из моих братьев и даже наш епископ и соборный динь считают это только подчинением стоящей у кормила правления светской власти и что это может быть сделано без нарушения закона. Но ни сам архиепископ, ни мои старинные друзья, д-р Кен и Фрэмптон, ни мой сотоварищ Стенбюри из Ботли, ни я – мы все невидим, как можно по совести сочетать эту новую клятву в верности со старой присягой королю. Некоторые смотрят на это так, что вследствие его побега мы уже освободились от долга присяги. Но ведь он борется в Ирландии за свой престол. Ты видела его Анна, что ты скажешь: считал ли он себя государем, отрекшимся от своего престола?

– Нет, сэр, конечно; я только и слышала, что он должен вернуть свое.

– Как же я могу, не изменяя своему долгу верности, принять новую присягу Вильяму и Мери как моим законным государям, пока жив король Яков? Правда, что он не был другом нашей церкви и нарушил все законные права англичан, но я не могу сказать, что это освобождает меня от моего долга по отношению к нему. Итак, Анна, нам придется вернуться к той бедности, в которой мы воспитались вместе с твоим добрым отцом.

Конечно, это известие сильно опечалило Анну, но, с другой стороны, ей было приятно, что дядя разговаривал с ней, как с взрослой женщиной, как бывало он разговаривал с ее матерью.

– Первое августа! – проговорила она, как будто это был приговор.

– Да, ходят слухи, что срок будет продлен, но я не вижу в этом большой разницы. Христианину одинаково нельзя нарушать своей клятвы будь то раньше или позже. Состояние бедности получило благословение Господа нашего, но у меня только одно желание, чтобы ты, дитя мое, была устроена.

– Но теперь уже я могу работать для вас, – сказала Анна.

Он только улыбнулся, и тут м-р Феллоус присоединился к ним; он был благочестивым человеком, но смотрел на вопрос с другой стороны и был убежден, что король, тиран и папист, лишился всех своих прав и что не могло быть никаких затруднений отказаться от того что он сам бросил.

Это был, в сущности, бесконечный спор.

М-р Феллоус тотчас же отправился в сопровождении своего слуги в Вальвин, а Наоми с Вулфордами поехала в Порчестер. Несмотря на правила старинных кавалеров, уцелевшие в ее семье, к ней отчасти перешел непокорный дух ее отца, и она не могла понять чувства преданности королю, нарушившему самые священные права его народа и. к тому же, поступившему так бессовестно с членами коллегии Магдалины. Высказанные ею соболезнования по поводу судьбы, ожидавшей Анну, благодаря капризу ее дяди, совсем рассердили ее приятельницу, и та с горячностью защищала и своего дядю, и его сторону.

Дорогой ей старинный сад пасторского дома под серыми стенами замка, крыльцо, увитое розами и жимолостью, похожий на озеро залив между домом и Портсдоун-Гилем, массивные башни старого замка, корабельные мачты в гавани, холмы острова, исчезавшие в синеве летнего дня, – все это с новою силою привлекало сердце Анны, тем более, что уже недолго приходилось оставаться в этом чудном месте, которое предстояло покинуть во имя совести. Не без трепета вспоминала она при этом и о склепе, и в голове ее носились неясные планы, как узнать… одна мысль об этом бросала ее в холод. Но все эти планы были разрушены, потому что со времени войны с Францией главная башня была починена и в ней был помещен отряд солдат; вход в склеп был заделан, и у ворот замка стоял часовой; задняя калитка по направлению к пасторскому дому была также заделана, и хотя прихожане на пути в церковь проходили еще через большой двор, но уже нечего было и думать о прежних одиноких прогулках в этом месте, да они были и не безопасны для молодой девушки, знающей каковы были солдаты того времени.

Взглянув из окна на маленькую бухту, она с трепетом вспомнила, как Перегрин когда-то пустил по ней в лодке Чарльза и Седли.

Отлив кончился, вязкое прибрежье блестело в лучах месяца, но Анна ничего особенного не видела, как и в прежние летние вечера; никакого призрака, никакой сверхъестественной фигуры не показывалось, и пред ней не появлялся с укоризной на лице воплощенный дух человека, лежащего в своей неосвященной могиле.

В это время к ней подошла Наоми Дарпент, искавшая сочувствия, и, обняв Анну, сообщила ей, что м-р Феллоус поехал просить ее руки у родителей, и что, хотя она уже не может любить так, как прежде, но ей кажется, что если родители пожелают этого, то она могла быть счастлива с этим добрым человеком.

Душной летней ночью Анна Вудфорд сидела у открытого окна в доме Арчфильдов, в Фэргаме, и усердно занималась устройством хвоста для бумажного змея. В углу комнаты в кроватке спал мальчик; от жары он ворочался во сне, и его головка, с раскрасневшимися щеками и длинными белокурыми локонами свесилась с подушки.

Шесть лет, прошедшие со времени возвращения Анны, были полны событий, д-р Вудфорд неуклонно держался мнения, что бегство короля Якова не освобождает его от присяги в верности; и хотя он не отказывался подчиняться правительству Вильгельма и Мери и, может быть, радовался, что другие совершили то, чего он не считал себя вправе сделать, но не желая лично нарушать присяги, он отказался от своего места, покинул уютный домик на берегу моря и жил в бедности.

Горе разлуки со своей паствой отчасти облегчалось для него назначением м-ра Феллоуса на его место в Порчестере, бывшее коронным приходом; м-р Феллоус сильно колебался: занять место своего друга казалось ему делом щекотливым, и д-ру Вудфорду пришлось уверять его, что он ничего так не желал, как передать приход в подобные руки. Это назначение дало м-ру Феллоусу возможность жениться на Наоми Дарпент, и новобрачные благополучно водворились в Порчестере.

Д-р Вудфорд и его племянница нашли для себя маленький домик в Винчестере, недалеко от пристани. Перед домом, с одной стороны, протекала светлая струя Ичена, с другой – виднелись зеленеющие холмы, а позади стояли развалины Вольвен и здания собора и коллегии.

Они не взяли с собою никого из прислуги, кроме черного Ганса, оставшегося в наследство от несчастного Перегрина, прекрасного повара, который исполнял все, что Анна не успевала сделать в свободное от занятий время.

Прежним мечтам ее был нанесен удар, но и до сих пор в ее душе оставалась искра надежды. Средства дяди и племянницы были так скудны, что она была вынуждена предложить свои услуги мадам Рейно, школа которой все еще процветала, и куда ее взяли с радостью, благодаря опыту, приобретенному ею на материке.

Д-р Вудфорд помогал иногда студентам, готовившимся в университете, но занятия эти были непостоянны и плохо оплачивались; хорошо еще, что доход в 50 фунтов составлял тогда по ценности в три раза более, чем теперь. Хотя его черная мантия и духовный костюм обветшали за это время, но его уважали по-прежнему. Епископ Мглозь часто приглашал его в Вальвен и позволял ему служить вместе с приходским духовенством, когда не приходилось провозглашать королевского имени; церковный сторож сопровождал его до его скамьи в церкви, где он ежедневно молился и ему был открыт доступ в библиотеку епископа Морли.

Арчфильды до сих пор снимали дом в соборной ограде; здесь сэр Эдмонд Нотли, зажиточный и достойный джентльмен, владевший поместьем Паркгорст на острове Уайте, сделал предложение Люси, которое было принято.

Для Анны, сохранявшей в сердце свои чувства к Чарльзу, был не совсем приятен новый оборот, который теперь приняли дела. Сэр Эдмонд был весьма достойным человеком, но уже не первой молодости, немного тяжелый, а главное – он был вигом и в большой дружбе с заносчивым губернатором острова лордом Кутсом, прозванным «Саламандрой». Раньше он видел мисс Люси во время съездов по случаю судебных заседаний; и хотя отец ее теперь уже не занимал должность мирового судьи, сэр Эдмонд имел случай встречаться с ней, благодаря пребыванию семьи в Винчестере, и единственным затруднением был только вопрос партийных взглядов. Он был сильнее влюблен, чем молодая девушка, но она отличалась покорным нравом и верила, что он будет добрым мужем. Она знала, что родители ее будут огорчены и недовольны, если она откажется от такого выгодного брака, и к тому же была рада избавиться от ухаживаний Седли.

Такое согласие вполне соответствовало общему желанию и оставалось только позаботиться о леди Арчфильд, которой так трудно было перенести разлуку с дочерью.

В своем затруднении старики обратились к Анне Вудфорд. Сэр Филипп настоятельно просил доктора и его племянницу переселиться к нему, он предлагал Анне разделить с бабушкой заботы о воспитании маленького Филиппа, бойкого мальчика, который скоро испортился бы в обществе прислуги, без надзора тетки.

Сам доктор был вполне расположен принять должность домашнего капеллана у своего старого друга, который, как он знал, будет рад его обществу. Мысль о воспитании ребенка Чарльза заставила встрепенуться сердце Анны, но вслед за первым порывом радости она испугалась и не знала, на что решиться: наконец она совершенно изумила стариков следующими словами:

– Сэр, – сказала она, вся покраснев, – вы должны знать то, что может изменить ваши намерения, – Между мною и м-ром Арчфильдом произошло объяснение…

Сэр Филипп рассмеялся.

– Ах, негодяй! Впрочем, вы детьми еще были немножко влюблены друг в друга. Но, Анна, вы, конечно, знаете, что нельзя придавать большого значения словам молодого солдата.

– Конечно, у вас другие виды относительно вашего сына, – сказал д-р Вудфорд, – и я уверен, что моя племянница обладает достаточною скромностью и рассудительностью, чтобы не рассчитывать на изменение их ради нее.

– Объяснение! – повторил озабоченно сэр Филипп, – что вы подразумеваете под этим словом, ведь вы не давали ему обещания?

– Нет, сэр, – сказала Анна, – я не согласилась дать обещания; но когда мы расставались во Фландрии, он просил меня ждать его, и мне кажется, что вы должны знать об этом.

– О, я понимаю! – сказал баронет. – Это было так естественно по отношению к старому другу на чужой стороне, но у вас слишком много рассудительности, чтобы придавать большое значение дурачеству молодого человека, хотя добросовестное чувство, заставившее вас высказаться, весьма похвально. Но Чарльз еще не приехал и не скоро приедет, так что теперь не стоит и говорить об этом.

Румянец, покрывший щеки Анны, не вполне подтверждал ее благоразумие, но во всяком случае совесть ее была чиста; она передала, что было, и отец не счел нужным придавать этому большое значение. Говорить о том, насколько она сама любила Чарльза, было бы унизительно для нее и совсем некстати, так как о ее чувствах никто и не справлялся; также незачем было упоминать о ее твердом решении не выходить замуж ни за кого другого. Для этого будет время, когда будет сделано предложение.

Таким образом, дядя и племянница вступали в новую жизнь, утратив некоторую независимость; доктор, кроме того, понес еще большую утрату, лишившись соседства соборной библиотеки. Через год или два леди Арчфильд стала страдать ревматизмом, а у сэра Филиппа был теперь друг, с которым он мог всегда сыграть партию в бак-гаммон[26] и прочесть «Еженедельную газету» (издание того времени), поэтому им и не хотелось совершать переезд в Винчестер, и они теперь проводили зиму дома.

Впрочем, несколько раньше, когда принцесса Анна приезжала на короткое время в королевский дом в Винчестере, леди Арчфильд, желая засвидетельствовать ей должное почтение, посетила ее в сопровождении Анны. С истинно королевской способностью запоминать лица, принцесса узнала свою тезку, дала ей поцеловать руку и была весьма милостива. Как раз в это время принцесса была в ссоре с сестрой и не имела особенных причин быть довольной настоящим режимом. Она подозвала к себе мисс Вудфорд и, к удивлению Анны, смеялась над собственным бегством из Кон-Пита, добавляя при этом: «Ты не хотела тогда со мной ехать и была права. Им незнакомо чувство благодарности! Если б я знала, как они со мною поступят, я не шевельнула бы пальцем! Так это ты везла ребенка! Скажи мне, какой он из себя».

Таким образом она выпытала из Анны все, что та могла рассказать ей о жизни в С.-Жермене и о появлении на свет ее брата по отцу. Нельзя было решить, расспрашивает ли она обо всем этом из сочувствия к ней или в силу простого любопытства; но она кончила вопросом: довольна ли крестница ее отца своим настоящим положением, или желает нового места, если откроется вакансия в ее собственном штате, где она могла бы найти себе хорошего мужа?

Анна вежливо и почтительно отказалась, ссылаясь на условие, которое она не может нарушить. Она узнала, что Чарльз был чрезвычайно обрадован решением своих родителей отдать его сына на ее нежное попечение, и это сознание было для нее большим облегчением.

Леди Арчфильд вначале заговаривала о том, что Анне Вудфорд следовало бы найти подходящего мужа среди соборного духовенства, но для нее было так трудно обойтись без молодой девушки и последняя настолько заменяла мать маленькому Филиппу, что она скоро перестала думать об этом, хотя, может быть, эта мысль иногда и мелькала в ее голове, когда (раза три в год) приходили письма от Чарльза. Он писал в хорошем расположении духа, очевидно, был доволен походом и не ощущал недостатка в товарищах. Он получил повышение, и местный член парламента нарочно заехал к сэру Филиппу для передачи ему того, что он слышал от имперского посланника о блестящих подвигах молодого Арчфильда во время сражения при Саланкамене; но при этом выразил сожаление, что его сын сражается не под знаменами короля Вильгельма.

Гордость, внушаемая подвигами сына, утешала отца, говорившего, что это лучше, чем пропадать над овчарнями, подобно Роберту Окшоту, или бездельничанье в Портсмуте, которым ранее отличался Седли Арчфильд.

Полк, в котором служил этот молодой человек, был послан в Ирландию на все время камлании, следовавшей за битвой при Бойне. Но вдруг он вернулся оттуда, будучи исключенным со службы; по его собственным рассказам, он был жертвою недоброжелательства голландского генерала Гингеля; а по другой версии, это было следствием его зверского обращения с туземцами и дерзости с начальствующим офицером.

Военные суды только что были введены, и сэр Филипп легко поверил, что виги несправедливо обвинили члена его семьи, оставшейся верной своему королю, так что двери его дома были по-прежнему открыты для племянника, и Седли являлся сюда, когда у него не было других развлечений; но большую часть времени он проводил в Нью-Мэркете и других центрах спорта, извлекая некоторый доход из пари на скачках, петушиных боях, травлях быков и из азартной карточной игры. Время от времени о нем доходили дурные слухи, но сэр Филипп не допускал плохих мыслей и не думал, что он мог оказывать вредное влияние на его подрастающего внука.

В присутствии дяди Седли вел себя прилично, но, встречая мисс Вудфорд одну, он позволял себе грубые комплименты и, видя отпор в ее полном благородного негодования взгляде, презрительно улыбался ее гордым манерам и спрашивал, долго ли она намерена горевать о Чарльзе, который никогда не захочет унизиться до нее.

– Следовало бы обходиться полюбезнее с бедным солдатом, – говорил он, – а то придется удовольствоваться и худшим.

Кроме того, он подстрекал Филиппа к непослушанию, учил его скверным словам, давал ему недозволенные напитки и кушанья, восхвалял перед ним опасные забавы и издевался над подчинением кому бы то ни было, особенно же мисс Вудфорд. Филипп любил свою «Нан» и в общем был добр и послушен; но какой же бойкий мальчик устоит против доводов взрослого молодого человека, служившего ему образцом и уверявшего его, что недостойно мужчины слушаться женщин и ходить на поводу у прислужницы его бабушки.

Мальчик в это лето даже попал на бой быков, происходивший в окрестностях, откуда с большим позором был приведен домой Ральфом, старым слугой, которому было поручено следить за играми Филиппа вне дома и ездить с ним верхом. Хотя дед больше возмущался опасностью и неприличием, чем жестокостью этого спорта, однако Филипп был в первый раз наказан розгами и его двоюродный дядя получил такой резкий выговор, что он с тех пор не показывался в Арчфильд-Гаузе. к великому облегчению Анны и леди Арчфильд.

Следующий день был днем рождения Филиппа; ему должно было исполниться семь лет и он должен был выйти из-под власти Анны.

Было решено, что он будет спать уже не в ее комнате, а отдельно, с своим дядькой Ральфом, и что он начнет учиться латыни у д-ра Вудфорда. Мальчик был в таком восторге, что решил раньше лечь спать, чтобы ускорить наступление великого дня; Анна, в свою очередь, была рада удобному случаю кончить змея, который она готовила ему в подарок; Ральф же поможет ему запускать его под Порте-доун-Гилем.

Этот радостный день для Филиппа, когда ему готовили в подарок пони и хлыст, напоминал день большой скорби его родным. Сидя одна у окна и глядя в сад, над которым только что всходила луна, а вечерняя заря еще освещали небо на северо-западе, совершенно как было тогда, когда она возвращалась домой с огней, – Анна не могла не вспомнить то печальное время, причем, события рокового утра выступили на первый план. Семья Окшотов, казалось, примирилась с таинственной судьбой Перегрина. Только мать его медленно угасала со времени его исчезновения; когда же стало известно, что дядя его умер в России и там ничего не слыхали о нем, ее болезнь усилилась, и она умерла на руках Марты Броунинг; в последних своих словах она давала благословение не только Роберту, но и Перегрину; прерывающимся голосом она умоляла своего мужа простить сына, потому что он мог быть лучше, если б они хорошо обращались с ним.

Впоследствии оказалось, что Марта упорно не верила в смерть Перегрина. Хоть он и не выказывал к ней расположения и внимания, тем не менее, она привязалась к нему, как к своему нареченному жениху. Несомненно. на ее воображение немало действовали его странные похождения, и ее сострадание было возбуждено теми преследованиями, которым он подвергался дома. Как бы то ни было, но когда после известного срока майор попробовал уговорить ее выйти за его второго сына, она долго не сдавалась и только после трех лет дала согласие на свой брак с Робертом; потому что расстройство в Оквуде, оставшемся без хозяйки, серьезная болезнь майора и горе его сына сильно подействовали на ее чувства. С тех пор она стала полной распорядительницей в Оквуде и, вопреки всем ожиданиям, оказалась разумной, доброй, благотворительной хозяйкой, предоставив своему молодому мужу больше свободы, чем он когда-либо раньше имел.

Казалось, что воспоминания о Перегрине окончательно изгладились; Анну уже не смущали никакие видения, и если она задумалась о страшной сцене того ужасного утра, то лишь в связи с мыслью, что время – исцелитель всего и что, конечно, Чарльз мог бы теперь возвратиться домой.

Она взглянула в открытое окно, и что же увидела она при лунном свете, лившемся целым потоком на большой розовый куст? Это было то же лицо, та же фигура, которая и раньше уже три раза пугала ее: темная фигура и то же единственное в своем роде бледное лицо, освещенное лунным светом, с тем же пером на боку шляпы. Видение исчезло раньше, чем она могла бы указать его место, – оно точно промелькнуло, но Анна была страшно испугана. Являлось ли оно, чтобы воспрепятствовать исполнению того плана, о котором она задумалась в эту ночь, или это просто была игра ее воображения, потому что ничего не было видно, когда она высунулась из окна, и не было слышно пи звука, Она попробовала кончить свою работу, но руки дрожали, бумага шумела, и Филипп обнаруживал признаки пробуждения, так что ей пришлось отложить работу до утра.

Она никому не сказала о своем страшном видении, и Филипп очень весело отпраздновал день рождения; он запускал змея и ездил с девушкой в Портсмут на своем новом пони. Но случилось одно странное происшествие. У прислуги тоже был праздник, и некоторые из них отправилась в Портсмут: среди них был черный Ганс, который так и не возвратился; товарищи потеряли его из виду, но не тревожились, зная, что он сам сумеет найти дорогу домой. Так как он не вернулся, то решили, что ею схватила какая-нибудь судовая команда, чтобы иметь хорошего повара. Ему жилось не особенно хорошо среди фэргемский прислуги, надсмехавшейся над его черным лицом и голландским акцентом, и он мог добровольно уйти с голландцами; но Анна и ее дядя очень огорчились: им казалось, что они не сумели оправдать доверия, возложенного на них бедным Перегрином.

Был ненастный осенний день и желтые листья с тополей, растущих перед домом, падали на землю вместе с моросящим дождем. Д-р Вудфорд, которому понадобилась книга из соборной библиотеки, отправился за нею два дня тому назад и, вероятно, из-за погоды остался в Винчестере. Леди Арчфильд не покидала постели вследствие сильного припадка ревматизма; сэр Филипп дремал после обеда в своем кресле, а маленький Филипп стоял около Анны, прилагавшей все усилия, чтобы не дать ему разбудить дедушку; она читала, рассказывала ему о рыбаках в остроконечных шляпах, изображенных на картинках книги Иваака-Вальтона «О рыболовстве».

Пораженный, видимо, музыкальностью звуков, мальчик заставил Анну во второй раз прочесть стихи Марло:

– Нан, – сказал маленький Филипп задумчивым голосом, глядя на красные угли догорающего камина в столовой, – когда волшебницы перестанут похищать маленьких мальчиков?

– Я не знала, Филь, чтобы они когда-либо похищали их.

– О, да, они похищают их, – и с этими словами он подошел к ней, широко раскрыв свои голубые глаза. – Бабушка Дирлов рассказывает, что они похитили маленького мальчика, которого звали Пенни-Грим.

– Бабушка Дирлов – глупая старуха, если она передает моему мальчику такие россказни, – сказала Анна, стараясь скрыть свое беспокойство.

– Но Ральф говорит, что это правда и он знает его.

– Как же он может знать его, если его похитили?

– Они положили другого вместо него, – отвечал мальчик смущенно, будучи не в силах восстановить последовательность рассказа. – Он был эльф – злой и завистливый, который всегда мучает людей; и волшебницы похищают его каждые семь лет. Да… это так… они похищают его каждые семь лет.

– Кого же они похищают, Филипп, я не понимаю, – мальчика пли эльфа? – сказала Анна полушутливо, крайне удивленная, что старая история повторяется в таком виде.

– Эльфа, конечно, – сказал мальчик, нахмурив брови, – он возвращается назад, а они опять его уносят. Да и последний раз они похитили его совсем; но теперь прошло семь лет, и бабушка Дирлов говорит, что он опять явится!

– Нет! – воскликнула Анна в порыве невольного ужаса. – Разве кто-нибудь видел его, или воображает, что видел? – прибавила она, чувствуя, что теряет способность продолжать свое спокойное отрицание.

– Дженни, дочка бабушки Дирлов, видела его сама, – был ответ. – Она видела, как он стоял на берегу, ночью, при лунном свете, и когда она вскрикнула, он исчез, как дым.

– Она видела его? Какой же он? – спросила Анна, теряя свой спокойный тон наставницы и вспомнив, что Дженни Дирлов была горничной в Порчестере.

– Маленький человечек, весь набок и с пером в шляпе. Ральф говорит, они всегда такие, – и Филипп старался изобразить на своем хорошеньком личике гримасу Ральфа. Этого было достаточно, чтобы убедиться, что есть некоторые основания, для появления рассказа, и Анна ничего не ответила. Филипп продолжал: – Нан, мне семь лет, как вы думаете, могут они утащить меня?

– Нет, нет! Филипп, этого нечего бояться. Я не верю, чтобы волшебницы похищали, но старухи, вроде бабушки Дирлов, болтают, что они иногда таскают маленьких детей, если их оставляют одних до крещения.

Мальчик глубоко вздохнул и снова спросил:

– Разве Пенни-Грим – маленький ребенок?

– Так говорят, – отвечала Анна, повторяя новое имя и мучимая мыслью, что ребенок узнает когда-нибудь об участии его отца в этом исчезновении. Во всяком случае, она была очень довольна, когда разговор был прерван появлением сэра Филиппа. Он был в высоких сапогах и теплом кафтане, так как собирался осматривать стада своих овец около Портсдоун-Гиля, и его маленький тезка радостно закричал, выражая желание сопровождать дедушку.

– Но мороз очень сильный, как вы думаете, мисс Анна, не слишком ли это далеко для него?

– Нет, сэр, он крепкий маленький мужчина; такая прогулка будет полезна для него и если только он не будет долго без движения, то не озябнет. Беги. Филипп, и спроси у няни свою теплую куртку и толстые башмаки с гамашами.

– Бабушка не совсем охотно доверяет его мне, сказал сэр Филипп со смехом. – Я часто говорю ей, что она далеко не так заботливо относилась к его отцу; я помню, как тот раз пришел весь покрытый ледяной коркой, так что едва мог снять платье; но она боится, что Филипп мог наследовать болезнь матери.

– Я не замечаю никаких признаков болезни, сэр.

– Бабушки всегда боятся за своих внуков, особенно когда у них только и есть один – птенец. Да, зимнее путешествие по Германии – нелегкое дело, и почта не приходит. Ну, мой мальчуган, ты совсем теперь похож на медведя! Бедные овечки будут бояться, что ты пришел за их ягнятами.

– Я буду рычать на них, – и Филипп стал издавать звуки, действительно способные расстроить нервы любой овцы, если б ему позволили выполнить свое намерение. Дедушка и внук вышли вместе, но сэр Филипп остановился на минуту в дверях и сказал:

– Анна, миледи желала видеть вас; я боюсь, что недостаток известий сильно тревожит ее, и для успокоения сказал ей, что это хорошее предзнаменование.

Несколько минут Анна смотрела вслед удаляющимся; бодрый старик твердыми шагами шел вперед; ребенок весело резвился около него; суровый на вид слуга Ральф, без которого мальчик никогда не выходил из дому, следовал за ними, о чем-то задумавшись, а Кипер, единственная собака, допускавшаяся в овчарни, степенно выступал, видимо, гордый оказанным ему преимуществом. Затем Анна пошла к леди Арчфильд, сильно беспокоившейся, что ее маленький любимец будет долго оставаться на холоде. Леди Арчфильд действительно не могла так легко относиться к своему внуку, ввиду его резвой натуры, как в прежние времена к своему сыну. Анне пришлось успокоить ее и развлекать все время, пока не пришел Д-р Вудфорд, чтобы читать и беседовать с нею.

Обед, который подавался в час пополудни, ждал возвращения дедушки и внука. Наконец они пришли, но маленький Филипп слегка посинел от холода и имел более серьезный вид, чем обычно, причем, дел строго заметил, что он вел себя как плохой мальчик, шалил, бегал в опасные места, скользил по льду там, где не следовало. Он проворчал при этом, что, кажется, Седли должен был понимать, что нельзя было пускать его туда.

Заведенный порядок не допускал, чтобы даже такой всеобщий любимец, как Филипп, разговаривал во время обеда; мальчик, видимо, был взволнован, и слезы выступили на его глазах. Анна услышала, что старый Ральф при этом проворчал про себя: «Слишком хорошо понимал». Его хозяин, слегка глуховатый, не расслышал этих слов, и принялся рассказывать о своих ягнятах и о том, как Седли присоединился к ним по дороге, но отказался от обеда.

В этот вечер Филипп вел себя тише обыкновенного; он сидел у ног Анны около камина и наполнял отрубями маленькие мешочки, которыми нагружал игрушечную тележку, чтобы везти ее на мельницу, но не болтал при этом, как всегда. Анна думала, что он устал, но, услышав его вздох, посадила его к себе на колени; он положил голову на ее плечо и тихо сказал:

– Я видел его.

– Кого? Отца твоего? О, дитя мое, – воскликнула Анна в испуге.

– Нет, я видел Пенни-Грима.

– Что? Милый Филь, расскажи мне, как и где?

– В конце большого, широкого пруда; он подымал кверху руки и делал страшные гримасы. – Мальчик дрожал при этом и прижимался лицом к Анне.

– Продолжай, Филь; ведь он не может вредить тебе. Расскажи же мне. Где ты был?

– Я бегал по льду. Дедушка так долго разговаривал с овчаром Билем и смотрел, как режут турнепс, а я озяб и устал и убежал с Седли к большому пруду; мы стали скользить по льду; вы не можете себе представить, какой там красивый, крепкий лед. Седли учил меня, как можно далеко прокатиться до самого конца пруда, около большого дерева и кустарника. Я побежал, но не успел докатиться, как кто-то выскочил из кустов, замахал руками и сделал такую рожу (он повторил гримасу).

После этого он опять прижался к ее груди и заплакал. Анна знала то место и в свою очередь вздрогнула от ужаса; это был небольшой пруд, каких много в меловых округах, – мелкий с одного конца, но глубокий и опасный, с пробивавшимися ключами, в другом конце.

Скучные зимние дни уже стали удлиняться, когда однажды дверь залы шумно распахнулась и маленький Филипп вбежал, забывая поклониться, со словами:

– Вот толстый пакет из-за границы. Гарри должен был много заплатить за него.

– Я почти перестала надеяться, – сказала бедная мать. – Говорите мне сразу самое худшее.

– Не тревожьтесь, миледи, – отвечал муж, – слава Богу, эго его почерк.

Все почувствовали облегчение; на одно мгновение воцарилось молчание; потом подозвали мальчика, чтобы дать разрезать ему шелковый шнурок и сломать печати.

Неописуемая радость! Тут было три письма; одно для м-ра Филиппа Арчфильда, другое для мисс Анны Якобины Вудфорд и третье для самого сэра Филиппа.

Старик взглянул на письмо, увидел слова «лучше» и «возвращение домой» и не мог читать: слезы радости мешали ему теперь, как раньше мешали слезы печали; он был вынужден передать письмо своему старому другу для прочтения вслух. Маленький Филипп носился с полученным посланием, как с сокровищем, хотя не мог его разобрать; он стоял между коленями деда и слушал, что читал д-р Вудфорд.

«Дорогой и многоуважаемый сэр, прошу вашего прощения, что оставлял вас долго без известий; так как мое выздоровление было под сомнением «то я думал, что лучше не тревожить вас передачей всех пережитых колебаний и страданий, которым напрасно подвергали меня хирурги в продолжение долгого времени. Действительно, часто у меня не хватало сил ни думать, ни говорить; наконец, несмотря на множество затруднений и почти в бессознательном состоянии, мой уважаемый друг Греам перевез меня в Вену, где мне наконец вынули пулю и где я пользовался самым внимательным уходом и заботливостью матери моего друга, близкой родственницы оплакиваемого виконта Донди. Рана моя зажила окончательно, и хотя я еще в постели, но друзья уверяют меня, что я на пути к полному выздоровлению, за что воздаю благодарность Всемогущему Творцу с еще большим усердием, чем я делал раньше, пока не знал, что значат страдание и болезнь. Как только я в состоянии буду двинуться дальше, что. по уверению моих друзей, произойдет недели через две или три, – я предполагаю направиться домой. Не могу выразить, как пламенно я желаю увидеть вас всех и как я скучаю по дому. Раньше у меня не было времени задумываться об этом, но теперь я лежу, представляю себе все ваши лица: отца, матери, сестры и той, которую я надеюсь назвать своею; рядом с нею я рисую маленькое личико моего Филиппа. Я обдумал многое из своей прежней жизни и понял все свои ошибки и искренне прошу вас простить меня, особенно же за мое отсутствие в продолжение последних лет. Надеюсь вернуться. чтобы доставить вам большее утешение, чем во время моей бурной и безрассудной молодости. Хотя теперь я не способен к дальнейшей службе, но хочу посоветоваться с вами, уважаемый сэр, прежде чем решить, удобно ли мне теперь оставить ее.

Никакие слова не могут выразить, как я признателен вам и как я благословляю вас за ваше согласие и за любовь к моей невесте. Задача всей моей жизни будет состоять в том, чтобы сделаться достойным ее и вас. Больше ничего не может вам сказать любящий и преданный сын ваш Чарльз Арчфильд».

Анна упивалась этими словами, но пока старики читали письмо Филиппа, она поспешно удалилась в свою комнату, чтобы там насладиться своим. Оно было коротко и полно самого нежного чувства.

Анне удалось казаться спокойной и держаться в стороне, пока д-р Вудфорд рассказывал о странных открытиях в склепе со всею обстоятельностью, какую требовали от него старые люди; они жили уединенно, но сочувствовали давнишним соседям, которых они уважали в силу симпатии, возбужденной честным человеком, хотя бы противной партии. Это таинственное событие совершенно поглотило их; убийство приписывалось, конечно, негодяям из среды прибрежного населения, но странным казалось, что с платьем были найдены ценные вещи.

Было известно, что будет назначено следствие, и что оно будет произведено раньше перенесения останков. Д-р Вудфорд, лично заинтересованный вопросом и желающий сообщить точные сведения старикам, отправился в замок. Сэр Филипп тоже хотел ехать, но день был холодный и сырой, а он чувствовал припадок подагры, так что его уговаривали остаться дома.

В те времена следствие производилось там, где было найдено тело, но двор Портсмутского замка представлялся не совсем удобным в такую погоду для сэра Филиппа.

Еще сумерки не наступили, когда д-р Вудфорд вернулся; у него был серьезный и смущенный вид, и Анну очень испугало, что он пожелал говорить с сэром Филиппом наедине. Леди Арчфильд встревожилась и увеличивала беспокойство Анны, все время спрашивая, что может значить это таинственное свидание, и делая различные предположения.

Когда, наконец, они оба вошли в гостиную, бедная леди Арчфильд имела такой встревоженный и испуганный вид, что муж подошел к ней и сказал:

– Не беспокойся, моя дорогая. Глупые люди подозревают бедного Седли, но мы выручим его из беды.

Никто в это время не смотрел на Анну, иначе была бы замечена ее смертельная бледность и дрожь, с которой она едва могла совладать, крепко сжимая руки и стискивая зубы.

Леди Арчфильд любила своего племянника-повесу не так сильно, как ее муж, и дело это огорчало ее настолько, насколько оно касалось мужа, так что она выслушала известие с большим спокойствием, чем он. Когда все уселись вокруг камина, в полумраке, которого так ждала Анна, доктор передал свой рассказ с полной последовательностью.

– На дворе замка я застал большое общество, ожидавшее следователя из Портсмута; часовой, стоявший у входа в склеп, не хотел никого пропускать туда, несмотря на то, что некоторые и – стыдно сказать – даже дамы, предлагали ему взятку за позволение. Мне говорили, что все лежало, как было найдено. Бедный майор был тоже там, сильно надломленный и такой слабый, что должен был опираться на руку сына, «И подумать только, что я осуждал своего бедного сына, как негодяя, и молился за его возвращение на путь истинный, – говорил он, – а он лежит здесь убитый, без возможности покаяния». Тут был и ваш племянник, ничего не подозревавший, и сквайр Брока с м-р Эйер из Ботли Грендж, и м-р Виден и м-ром Ларком, и м-р Баргус и другие, кроме мэра города Портсмута и морского врача Джемса Ионга. Когда приехал следователь, свидетелей привели к присяге, и они спустились вниз для осмотра места и всего, что там было. Солдаты осветили весь склей, и он оказался весьма обширным, построенным из больших камней. Затем, так как шел сильный дождь, они отправились в большую комнату в башне и там давали свои показания. Роберт Окшот признал, что платье и часы принадлежали его брату, и сказал, что. вероятно, и прочие останки принадлежат Перегрину, но никто не решится показать под присягой, что это кости брата, а доктор Ионг шепнул мне на ухо, что если покойный действительно был такого небольшого роста. как о нем говорят, то этот скелет едва ли может быть его, потому что, по его мнению, он принадлежит весьма рослому человеку. Это, конечно, никого не поразило, потому что только медики привыкли судить по костям о размерах тела.

Я спросил его, неужели в семь лет прочие части тела могли совершенно истлеть, – на что он ответил, что ничего не может сказать об этом, так как все зависит от свойства почвы. Как бы то ни было, присяжные свидетели и следователь, по-видимому, нисколько не сомневались, а старый моряк Том Блок объявил, что бедный м-р Перегрин водил тесную дружбу с целою шайкой отчаянных молодцов, и что склеп был хорошо им известен задолго до того, как был заделан. Затем спросили, кто последний видел Перегрина, и Роберт Окшот передал, что расстался с ним на иллюминации и никогда больше не видел его. Я полагаю, все и кончилось бы постановлением о предумышленном убийстве одним или несколькими неизвестными лицами, но Роберту Окшоту вздумалось сказать: «Я готов дать сто фунтов, чтобы узнать, кто был этот негодяй». Тогда поднялся Джорж Ракетон и сказал: «С позволения вашей милости, я могу рассказать кое-что». Следователь привел его к присяге, и он дал показание, что видел м-ра Перегрина идущим к замку около четырех часов утра после огней, когда он сам только что вставал, чтобы идти на покос. – Но это еще не все: ты помнишь, Анна, что дом его отца стоит по дороге к Портсмуту; так он припомнил, как ты вбежала туда испуганная накануне, когда я молился с его больной матерью, и позвала меня, чтобы я прекратил ссору между Перегрином и Седли.

– Меня заставили встать и рассказать про грубое поведение Седли по отношению к тебе, дитя мое.

– Что такое было? – спросила леди Арчфильд.

– Старая история, миледи. Молодой офицер нахально пытался поцеловать девушку, которую встретил на дороге. Я сомневался даже, знал ли он тогда, что это моя племянница. В это время Перегрин проходил мимо, вступился за нее, и шпаги были обнажены. Я не мог отрицать ни этого, ни того, что молодые люди враждебно относились друг к другу; затем молодой Брокас, который оставался дольше нас в Портсдадне, припомнил, что слышал перебранку между ними и тогда же подумал, что дело кончится поединком. Старый Спор вспомнил, что рано утром видел м-ра Седли и другого офицера на дороге в Портсмут. Дженни Лейт припомнила, что тогда косили сено на дворе замка, и когда пришли косцы, она сгребала сено и напала на одно место, где было как будто кровяное пятно; она показала его другим, но ей сказали, что здесь, вероятно, убили кролика или зайца, и что она лучше всего сделает, если оставит эго без внимания. Вероятно все боялись впутаться в какую-нибудь драку между контрабандистами. Во время этого рассказа все искоса посматривали на м-ра Седли; следователь спросил его, хочет ли он что-нибудь сказать. Он отвечал довольно смело, признался, что поссорился с Перегрином Окшотом и расстался с ним в тот вечер в таком настроении, которое могло иметь последствием только поединок. Он написал вызов в тот же день и послал его со своим приятелем, лейтенантом Энсли, но так как он боялся, что майор Окшот помешает вручению вызова, то сказал Энсли, чтобы он постарался увидеться с Перегрином вне дома и уговориться с ним о встрече на холме, где, как известно, офицеры гарнизона всегда устраивают свои поединки. Седли сам прошел часть дороги вместе со своим приятелем, но никто из них не видал Перегрина и ничего о нем не слыхал. Он утверждал это, но когда его спросили, кто может засвидетельствовать справедливость его слов, он сказал, что Энсли, единственное лицо, которое могло бы доказать его отсутствие, убит при Ландене, но прибавил, уже грубо, своим обыкновенным грубым тоном, что просто нелепо обвинять его в убийстве; какое отношение может иметь джентльмен к убийствам и грабежам, да он и не верит, что эти кости принадлежат Перри Окшоту.

Эго не что иное, как злая выдумка вигов! Он пришел в совершенную ярость и этим еще увеличил подозрение, так что меня нисколько не удивило, когда его арестовали по обвинению в убийстве и отправили в Винчестер… Анна, дитя мое, что с тобой?

– Какой ужасный случай. Понюхайте моих капель, дитя мое, – сказала леди Арчфильд, подходя нетвердыми шагами к Анне, которая сильно вдохнула в себя предлагаемое лекарство и тем только избежала дурноты; после этого ее увели из комнаты.

Женщины суетились около нее некоторое время, но она ничего не сознавала, кроме сильного желания избавиться от них и остаться одной, чтобы освоиться с тяжелым положением вещей, которое она еще не совсем понимала. Наконец леди Арчфильд пожелала ей доброй ночи, на что Анна едва могла ответить, и ее оставили одну во мраке. Только теперь она могла опомниться от ошеломляющего чувства беспомощности, испытанного в первый момент.

Седли – обвиняемый! Чарльз, принесенный в жертву для спасения недостойного родственника, намеревавшегося убить его невинного ребенка и нравственно заслуживающего казни! Никогда, никогда! Она не в состоянии сделать этого. Это было бы предательством в отношении ее благодетелей, более того, это было бы полнейшей несправедливостью, потому что Чарльз поразил его, великодушно защищая ее; Седли же пытался погубить его ребенка из одних корыстных видов, Найдет ли она себе оправдание, если будет только молчать. Но точно острою стрелою пронзало ее сердце сознание преступности такого образа действия, преступности перед Богом и правдой, перед людьми и законом. Она желала бы умереть под тяжестью этого гнета, сознавая, что умирает за Чарльза. Если бы только это случилось до его возвращения, он узнал бы, что она погибла под тяжестью его тайны, спасая его. Но разве он захотел бы быть спасенным ценою жизни своего двоюродного брага? Как бы она встретила ею, если бы он вернулся?

В душе доброго, благородного человека возникает иногда чувство негодования против известного поступка и этим ясно обнаруживает значение этого деяния перед Богом.

Анна все более и более начинала сознавать греховность своей мысли и испытывать на себе побудительное влияние правды. Если бы Чарльз не возвращался домой, она могла бы написать ему и предостеречь его; но мысль, что он теперь уже в дороге, ранее доставлявшая ей столько радости, превращалась теперь в смертельную муку.

– И подумать только, – сказал она, – что меня волновало, найдет ли он меня красивой?

Она металась в отчаянии и много раз становилась на колени для молитвы; сперва она молилась о благополучии Чарльза, – молить Бога о покровительстве она не решалась; слишком хорошо сознавая значение этой мольбы. Но постепенно ею овладела мысль, что она погубит своего возлюбленного, если не исполнит обязанности перед Богом; эта мысль заставляла ее содрогаться, и снова высший смысл долга возникал перед нею. Она молила Бога простить ее грешные помышления и не покарать за них ее возлюбленного. Она молила даровать ей силу исполнить то, что она считала своим долгом для спасения его и для утешения его родителей. В этих порывах муки и страха, упадка душевных сил и возвращающейся решимости, отчаяния и надежды, прошла бесконечная ночь; чуть начало светать, Анна встала, разбитая и больная, но с твердым решением выполнить свой долг, прежде чем силы изменят ей снова.

Сэр Филипп вставал всегда рано, и около семи часов она услыхала его шаги на лестнице. Она вышла на площадку, куда он спускался, и пробовала заговорить, но ее губы точно слиплись, и она ничего не могла сказать.

– Дитя мое, вы нездоровы, – сказал старик, увидав ее бледное лицо, – вам следовало бы еще быть в постели в такое холодное утро. Вернитесь-ка в свою комнату.

– Нет, нет, сэр, я не могу. Прошу вас, подите сюда, мне нужно сказать вам кое-что, – и она увлекла его в отворенную дверь так называемой ружейной комнаты.

– Боже мой, – пробормотал он, – уж не влюбилась ли девушка в моего бездельника, племянника?

– О, нет, нет, – сказала Анна, употребляя все силы, чтобы не разразиться истерическим хохотом. Как только старик сел, она опустилась перед ним на колени, так как едва держалась на ногах, – гораздо хуже, сэр: я знаю, кто совершил преступление.

– Кто же? – спросил он нетерпеливо. – Отчего же вы так долго молчали и позволили невинному человеку попасть в беду?

– О, сэр Филипп! Я не могла иначе поступить. Простите меня, – и, ломая руки, она проговорила: – Это ваш сын, м-р Арчфильд, – и упала в изнеможении.

– Дитя мое, вы больны! Вы не помните, что говорите. Вас надо уложить в постель. Я позову вашего дядю.

– Ах, сэр, к несчастию, это чистейшая правда! – сказала она.

Он пошел за ее дядей, и она не препятствовала ему. В это время д-р Вудфорд, вероятно, совершал свою утреннюю молитву к капелле, на другом конце замка. Она не пошла к нему первому, потому что с самого начала не желала посвящать его в тайну, но теперь она жаждала его поддержки и желала узнать, не сердится ли он на нее.

Вскоре оба старика вернулись, и д-р Вудфорд обратился к ней со словами: «Племянница, ты никак вздумала рассказывать сны?», – но остановился, когда увидал ее серьезное, грустное лицо.

– Сэр, это чистейшая правда. Он обязал меня нарушить молчание лишь в том случае, если кому-нибудь будет грозить опасность.

– Ну, – резко сказал сэр Филипп, – нечего ползать по полу. Вставайте и рассказывайте, что все это значит. Боже милосердный! Сын может приехать сюда каждую минуту.

Анна предпочла бы остаться на коленях, но дядя поднял ее, посадил в кресло и сказал:

– Постарайся успокоиться, передай нам все, что ты знаешь, и почему ты так долго молчала.

– Он совершил это, – старалась она оправдать его, – случайно… он хотел защитить меня от… преследований Перегрина.

– Честное слово, барышня, – воскликнул отец, – вы, кажется, перессорили между собою всех молодых людей.

– Я не думаю, чтобы она была виновата в этом, – сказал доктор. – Она старалась быть осторожной, но вследствие того, что мать…

– Ну, продолжайте, – прервал бедный сэр Филипп; несчастье лишило его способности соблюдать вежливость и выслушивать оправдания. – Как это случилось и где?

Анна продолжала: – Это было в то утро, когда я уезжала в Лондон. Перед поездкой я вышла, чтобы нарвать травы мышьи ушки.

– Мышьи ушки, мышьи ушки! – ворчал сэр Филипп, – ушки, по всей вероятности, только не мышиные.

– Трава эта предназначалась для леди Огльторп.

– Кажется, это средство против коклюша, – сказал дядя. – Я видел письмо и знал…

– Уф, продолжайте, – сказал сэр Филипп, очевидно, убежденный, что было назначено свидание. Немудрено, если происходят несчастья оттого, что молодые девушки предпринимают такие ранние прогулки. Дальше что?

Бедная девушка сделала усилие над собой: – Я увидела Перегрина, и в надежде, что он не заметит меня, вбежала в башню, думая вернуться домой другим путем, не встречаясь с ним, но когда я взглянула из башни вниз, он и м-р Арчфильд уже дрались на шпагах. Я вскрикнула, но они, вероятно, не слыхали меня; я сбежала вниз, но все двери были заперты, и пока я успела выбраться, м-р Арчфильд уже перетащил его к склепу и бросил туда. Он был как безумный и сказал, что дело это должно остаться тайной, потому что иначе он погубит свою мать и жену. Что же мне было делать?

– Это все правда? – спросил сэр Филипп мрачно. – Что же привело их туда обоих?

– М-р Арчфильд должен был принести мне образчик тафты, которую нужно было купить для его жены.

Вероятно, сэр Филипп не забыл, как она сердилась, что это поручение не было исполнено, но это нисколько не смягчило его. – А второй зачем очутился там?

Только еще накануне он ссорился из-за вас с моим племянником Седли?

– Не думаю, чтобы можно было упрекать ее это, – сказал д-р Вудфорд. – Несчастный юноша восставал против женитьбы на мистрис Броунинг и говорил мне и моей сестре, что хотел бы жениться на моей племяннице.

– Но зачем же она убежала от него, как от прокаженного, и заставила глупых юношей драться на дуэли?

– Сэр, я должна сказать вам, – призналась Анна, – что он так упрашивал меня и говорил с таким отчаянием, что я боялась встретиться с ним в таком уединённом месте и в такой ранний час. Я надеялась, что он не увидит меня.

– Уф, – вздохнул сэр Филипп, размышляя о том, сколько бед могла натворить фантазия глупой девчонки.

– Когда же он говорил с тобой таким образом, Анна? – ласково спросил дядя.

– В гостинице, в Портсмуте, – отвечала Анна. – Он пришел, когда вы были с м-ром Стенбери с другими, и требовал, чтобы я вышла за него замуж и бежала с ним во Францию или еще куда-то; во всяком случае, он хотел, чтобы я тайно обвенчалась с ним, чтобы избавить его от женитьбы на м-рис Броунинг. Конечно, я не могла не бояться и не избегать его, но Боже мой, лучше было бы сто раз встретиться с ним, чем навлечь это несчастье на всех нас. Но что же мне делать теперь? Когда мы виделись во Франции, м-р Арчфильд говорил мне, что лучше молчать, пока никого не подозревают, потому что открытие истины причинит слишком много горя, но если подозрение падет на кого-нибудь… – голос ее оборвался.

– Он не мог сказать ничего другого, – простонал сэр Филипп.

– Но что же мне делать теперь?! Что мне делать? – произнесла бедная девушка задыхаясь. – Я должна сказать правду.

– Я и не требую от вас лжесвидетельства, – сказал сэр Филипп резко, и закрывая лицо обеими руками, простонал: – О, сын мой! сын мой!

Видя, что его горе так подавляет бедную Анну, что она едва владеет собой, доктор Вудфорд счел за лучшее увести ее из комнаты, обещая вернуться к ней.

Она могла только тихо плакать, лежа на своей постели в полном изнеможении. Своим гневом сэр Филипп переполнил чашу ее страданий, он обвинил ее во всем и возбудил в ней горькое чувство обиды; но через мгновение она уже сознавала, как жестоко упрекать старика, убитого горем, и оплакивала свой эгоизм.

Она не в состоянии была сойти вниз к завтраку; она чувствовала тяжесть во всем теле, и каждое движение обнаруживало слабость и боль; кроме того, она думала, что бедному старику тяжело видеть ее при этих обстоятельствах. Мучительно было для нее слышать, как маленький Филипп бегал по всему дому; когда он пришел к ней прочесть свои молитвы, она послала его сказать, что не придет к завтраку, так как чувствует себя не совсем здоровой и что ей ничего не нужно, кроме покоя.

Мальчик высказывал ей большое сочувствие и растрогал ее до слез, спрашивая, что с ней – такая ли подагра, как у дедушки, или ревматизм, как V бабушки, ласкаясь к ней, называя ее своей мамой Нан и рассказывая ей про свой салат в саду, выращенный им для папа, чтобы он мог попробовать его в день своего приезда.

Через некоторое время д-р Вудфорд постучался в ее дверь.

Он имел продолжительный разговор с сэром Филиппом, который был теперь несколько спокойнее и не так сердился на бедную девушку, действительную виновницу всего происшедшего, но виновницу невольную. Он старался доказать ему, что ее утренняя прогулка не имела никакого отношения к которому-нибудь из молодых людей, и надеялся, что сэр Филипп поверит этому после некоторого размышления. Он напомнил ему, что его сын, оплакивая свою жену, часто обнаруживал угрызения совести и очень обрадовался, когда решено было уехать куда-нибудь; он напомнил ему и то, что Чарльз сильно не любил Перегрина и питал к нему злобу за то расположение, которое жена его выказывала ему; тогда как любезности Перегрина, может быть, были рассчитаны именно на то, чтобы раздражать молодого супруга.

Действительно, это несчастное дело было злополучной случайностью, и если бы оно тогда же обнаружилось, на него так и посмотрели бы.

Ошибка состояла в том, что его скрыли, но обвинить за это кого-нибудь из вас невозможно.

– О, не думайте об этом, дорогой дядя? – Скажите мне только: должен ли он, должен ли Чарльз пострадать, чтобы спасти этого человека? Вы знаете, что в мыслях он был убийцей! Я знаю, правосудие должно совершиться. Но. Боже, как это тяжело!

– Правосудие должно совершиться, и ничего кроме истины не должно быть сказано, чего бы это ни стоило. Никто не знает этого лучше нашего Покровителя, – сказал доктор, – но, мое дорогое дитя, ты вовсе не обязана, как ты, кажется, воображаешь, доносить на молодого человека, разве только не будет другого способа спасти его двоюродного брата. Зная так мало об этом деле, мне, вместе с другими, казалось на следствии, что против Седли слишком недостаточно улик, что бы обвинить его; если же он будет оправдан, все останется по-старому.

– Так вы думаете, я не обязана говорить правду, всю правду, ничего кроме правды, – пробормотала она, подавленная горем, но с твердостью.

– Ты, конечно, можешь и даже обязана молчать по-прежнему, до разбирательства дела в суде. Надеюсь, ты не будешь вызвана свидетельницею по поводу ссоры Седли и что моих показаний будет достаточно. Других показаний я не могу дать. Помни, если ты будешь вызвана, то обязана отвечать только на то, что тебя спрашивают; впрочем, если Селли сколько-нибудь подозревает истину, то, очень вероятно, тебе будут задавать вопросы относительно м-ра Арчфильда. Если это только случится, дитя мое, то да укрепи тебя Господь не уклониться от истины во имя Его. Вся задача судебного разбирательства состоит в том, чтобы доказать виновность или невинность Седли; обо всем остальном нет надобности говорить. Дай-то Бог.

– Но он, м-р Арчфильд?

– Отец его немедленно послал во все гавани и принял все меры, чтобы остановить его на пути, пока суд не кончится. Так что существенной опасности нет, хотя разочарование жестоко. Преступное покушение Чарнока и Баркли, набрасывая тень на нашу партию, также может повредить нам, так что теперь не так легко добиться оправдания, как это могло быть тогда.

Во всяком случае, дорогая моя, я убежден, что тебе нечего опасаться за жизнь Чарльза, если даже тебе придется сказать правду.

Затем добрый старик опустился на колени вместе с Анной и молил Бога о прощении, наставлении и поддержке для нее и о покровительстве для Чарльза. По окончании молитвы она попросила дядю увезти ее куда-нибудь, так как ее присутствие должно быть очень тягостно для хозяев, выказавших ей столько расположения. Дядя согласился с ее желанием и передал его; но сэр Филипп и слышать ничего не хотел об этом. Вероятно, он боялся, что всякое изменение может вызвать подозрение, и что при таких опасных условиях Анну могут вызвать к допросу; а ему хотелось все скрыть от своей жены до окончания дела. Итак. Анна была вынуждена остаться в Фэргеме; после первого дня, проведенного в одиночестве, Анна собрала все силы, чтобы по обыкновению быть со всею семьей. Сэр Филипп относился к ней с изысканной, но ледяной вежливостью, которая больно отзывалась в ее душе; леди Арчфильд сильно страдала, видя, в какое уныние впал ее муж, благодаря положению племянника и бесчестью, обрушившемуся на всю семью, и ее надежды на свидание с сыном все уменьшались. Что касается маленького Филиппа, то он с любопытством расспрашивал о Седли, содержавшемся в тюрьме за убийство Пенни-Грима, хотя его останавливали, объясняя, что о таких вещах нельзя говорить. Но почему же Нан плачет, когда он говорит о возвращении папа?

Все соседи были приглашены на похороны на Гэвантском кладбище – месте погребения семейства Окшот. Майор Окшот лично написал д-ру Вудфорду, так как он был одним из лучших друзей его сына, и прибавил, что он не может пригласить сэра Филиппа Арчфильда, хотя знает, конечно, что сэр Филипп не был участником преступления племянника, который служит прекрасным примером, что правда никогда не скроется от Божьей справедливости.

Д-р Гудфорд принял приглашение не только ради Перегрина, но и для того, чтобы посмотреть, как обстоят дела. Ничего особенного не произошло, только слишком легковесный гроб производил неприятное впечатление.

Надгробную проповедь произнес молодой диссентерский пастор в своей собственной часовне на тему: кто проливает кровь человеческую, от руки человеческой и погибнет; после чего погребение совершилось при громадном стечении народа. Но в то время, когда шествие двигалось от часовни к кладбищу, за стеной раздался странный взрыв дикого хохота.

«Неужели беспокойный дух не найдет успокоения даже теперь, когда он отомщен?» – подумала Анна, когда ей рассказывали об этом происшествии.

Время шло, и заседания суда в Винчестере открылись. Сэр Филипп позаботился доставить в помощь своему племяннику лучших юристов; но в уголовных делах главная защита остается за самим обвиняемым, хотя ему и предоставляется право пользоваться советами адвоката. К великому огорчению Анны, и она, и ее дядя были вызваны в суд в качестве свидетелей. Сэр Филипп слишком тревожился, чтобы быть в состоянии оставаться вдали от Винчестера, и они все поехали в его дорожной карете; сэр Эдмунд Нотли сопровождал их верхом, а Люси осталась с матерью; они обе находились в полном неведении истины. Путешественники остановились в гостинице Джордис.

Страшную и тяжелую ночь провела Анна. Всеми силами она старалась заснуть, чтобы быть в состоянии владеть собою и не терять присутствия духа, но беспрестанно просыпалась под влиянием самых фантастических снов и, пробуждаясь, вспомнила, что их ужасный смысл придает им действительность.

Бледная, безмолвная, сдержанная, вошла она в столовую гостиницы; дядя и сэр Филипп принялись уговаривать ее съесть что-нибудь.

В это утро сэр Филипп переменил свое суровое обращение с ней и, выждав минуту, когда зять его не присутствовал, сказал ей:

– Дитя мое, я знаю, что этот случай столько же тяжел для вас, как и для нас. Я могу сказать вам только одно: пусть никакие земные расчеты не останавливают вас от исполнения того, что составляет ваш долг в отношении Бога и людей. Говорите правду, что бы ни случилось, предоставьте все остальное Богу истины. Да благословит вас Господь во всех ваших делах, – и он поцеловал ее в лоб.

Адвокат Седли, м-р Симон Гаркорт, прислал уведомление, что судебное заседание начинается. До здания окружного суда пришлось идти по самым оживленным улицам, переполненным возбужденным народом, ропчущим против убийцы; сэр Филипп шел со своим зятем, а Анна следовала с дядей. М-р Гаркорт имел большие надежды; он говорил, что преследование не имеет законных оснований; что обвиняемый – очень умный человек, что он так быстро и верно понял, какое направление должна принять защита, что ему следовало бы быть юристом. Нечего бояться, если только дело не примет какого-нибудь особенного оборота. К тому же, м-р Вильям Каупер, которого Роберт Окшот и его жена пригласили за очень высокую плату для ведения дела, был один из самых выдающихся адвокатов; он был известен убедительностью своего красноречия, а к несчастию, м-р Гарнур не имеет права возражать ему.

Печально настроенное общество было введено в суд; сэру Филиппу и сэру Эдмунду отвели места около шерифа, рядом с судьей, который, как это ни странно, один только отделял их от майора Окшота. Судьей был барон Гатсес, человек нерешительного вида, несмотря на свою красную мантию и большой парик; он сидел под альковом, близ «круглого стола короля Артура». Седли, правда, несколько похудел со времени своего ареста, но лицо его было такое красное, а выпуклые глаза смотрели так нахально, что трудно было принимать это выражение за уверенность в невинности.

М-р Каупер очень ловко поставил вопрос. Здесь были замешаны две семьи, ближайшие соседи, порвавшие дружбу впервые из за политических воззрений.

Он осветил взгляд Окшотов на гражданскую и религиозную свободу с самой популярной стороны; несчастно погибшего он выставил как многообещавшего члена свиты блестящего сэра Перегрина Окшота, имя которого он носил. После смерти старшего брата он был отозван: его светское образование и иностранная манера возбудили злобу и ненависть молодых людей округа, принадлежавших к дорийской партии, которая тогда была в силе; в особенности же это враждебное отношение отразилось на подсудимом. Тогда почти не существовало никаких правил, запрещающих распространяться о предметах, не относящихся к делу, так что м-р Каупер мог остановиться на предшествующей жизни Седли, который злоупотреблял добротою дяди, был известен своим хвастовством, изгнан за дурное поведение из Винчестерской коллегии, затем служил достойным орудием при совершении тех насилий в Шотландии, которые довели нацию до окончательного разорения, прославился своим развратом во время службы в гарнизоне и, наконец, был исключен со службы за неповиновение Ирландии.

Нарисовав такой нелестный портрет, которому наружность Седли нисколько не противоречила, адвокат вернулся к 1688-му году и упомянул о разных спорах, возникавших при встрече Перегрина с поручиком Арчфильдом в Портсмуте: «Но, – прибавил он с улыбкой, – каждая враждебная стрела непременно должна быть окрылена пером купидона». Он описал затем в резких красках оскорбление, нанесенное молодой девушке и заступничество за нее другого юноши, так что шпаги скрестились раньше, чем успел явиться почтенный джентльмен, ее дядя. «Затем, – сказал он, – прибавилось еще яду в кубок», – и он указал на то, что молодые люди расстались после празднества в Портсмуте, обменявшись вызовом на поединок из-за того, что виги защищали религиозную свободу, а тори горячо отстаивали права, которыми обладал король, так что оба ушли страшно озлобленные.

Молодого м-ра Окшота никогда более не видали в живых, хотя его семья долго не теряла надежды на его возвращение. Не стоило останавливаться на тех странных видениях, которые побудили семью начать розыски. Одно было несомненно, что после семи лет молчания могила поведала свою тайну.

Затем следовало описание костей, одежды, шпаги; было упомянуто о несомненности преступления, ввиду следов крови на траве и вследствие того обстоятельства, что подсудимого видели около замка в необычный час. Оказалось, что вскоре после того у него появилось много денег, что случалось с ним весьма редко; но более всего возбудило подозрение то, что промотавши деньги, он продал золотых дел мастеру в Саутгэмттоне рубиновый перстень, относительно которого м-р и м-рис Окшот могли под присягою показать, что он принадлежал покойному. Затем м-р Каупер привел в порядок факты; он выяснил, что столкновение произошло неожиданно и без свидетелей, жертва преступления была скрыта в склепе, кошелек унесен, все, что могло служить уликой, спрятано, и по воле Провидения заделанный склеп скрыл следы преступления, остававшегося так долго неоткрытым и неотомщенным. После этого едва ли можно было верить в невинность подсудимого.

Когда начался допрос свидетелей, Седли вполне доказал свою способность к самозащите. Он не делал замечаний, пока Роберт Окшот удостоверял тождество платья, шпаги и других вещей и описывал условия, при которых они были найдены; но он резко спросил его. откуда он знает, что извлеченные из склепа человеческие останки принадлежат его брату.

– Конечно, они принадлежат ему, – сказал Роберт.

– Разве на них оставалось какое-нибудь платье? – Нет.

– Можете ли вы в таком случае подкрепить свое показание присягой? Разве вы раньше видели кости вашего брата?

При этих словах и при нерешительном отрицании свидетеля в суде раздался хохот.

– Какого роста был покойный?

– Он был ниже меня на полголовы, – ответил свидетель с некоторою нерешительностью.

– А какова длина скелета?

– Очень небольшая, скелет похож на детский.

– Милорд, – сказал Седли, – у меня есть свидетель, врач, и я прошу вызвать его, чтобы удостоверить, какая связь существует между скелетом и ростом живого человека.

Когда это было сделано, то оказалось, что вопрос о величине, как Перегрина, так и скелета, не выяснен ничего доказать нельзя; этим обстоятельством Седли воспользовался для своей защиты и успел убедить многих, что тождество скелета с Перегрином не доказано. Но были другие вопросы, относительно которых оставалось никакого сомнения.

М-р Каупер продолжал допрос о ссоре в Портсмуте, но подсудимый объяснил и этот факт, доказывая, что Перегрин держал с ним пари по поводу петушиного боя в Саутгэмптоне; кольцо служило ставкой, и он проиграл его.

Доктор Вудфорд был вызван; его показания о столкновении в Портсмуте не говорили в пользу Седли; но так как он не видал начала, то была вызвана Анна Якобина Вудфорд.

И она явилась перед судом – высокая, стройная и величественная в своей твердости; на ней было простое серое платье, черная шелковая шляпа была надета несколько на затылок, темные локоны обрамляли лицо, щёки раскраснелись, серьезные темные глаза устремились на секретаря суда, когда он бормотал страшные для нее слова: «Правду, всю правду, ничего кроме правды», и в душе эхом пронеслись слова: «И да поможет вам Бог».

М-р Каупер был учтив: он был джентльмен и видел, что она не легкомысленная девушка. Он задал ей несколько вопросов об оскорблении, нанесенном ей; но что-то побудило его продолжать расспросы, чтобы узнать, была ли она в Портсдаун-Гиле, и получить от нее сведения о ссоре между молодыми людьми. Она отвечала на все вопросы тихим, ясным голосом, так что все могли слышать ее. Наступил ли конец, или Седли начнет еще мучить ее, когда и так все клонится в его пользу? Нет! М-р Каупер – о! чего он хочет! – спрашивал весьма положительным тоном, как будто для подтверждения прежнего показания.

– Видали ли вы покойного после этого?

– Да, – проговорила она сначала подавленным голосом и повторила ответ ясно и резко, так что все взоры с изумлением устремились на ее лицо, побледневшее, как полотно.

– В самом деле? Когда же?

– На следующее утро, – это было сказано, как будто она произносила свой собственный приговор, и в смертельной муке она оперлась о переднюю стенку свидетельской ложи.

– Где? – продолжал адвокат с неумолимостью рока.

– Я желал бы избавить эту даму от ответа на подобный вопрос, – сказал какой-то джентльмен с длинными темными волосами, в богатом белом с золотом мундире и выступил из среды зрителей. – Может быть, мне будет дозволено ответить за нее, если я скажу, что около Порчестерского замка, в пять часов утра, она видела, как Перегрин Окшот был убит мною и брошен в склеп.

При этом в суде водворилась полная тишина; судья заговорил первый:

– Что-то непонятно, сэр? Как ваше имя?

– Чарльз Арчфильд, – проговорил отчетливый, решительный голос.

Затем настало общее движение и волнение. Анна, все еще крепко держась за свою опору, увидела, как вновь пришедший бросился вперед и с возгласом:

– Отец! – в два или три прыжка очутился около сэра Филиппа, который почувствовал себя дурно на одну минуту, но очнулся, когда руки сына охватили его. Произошло общее смятение и раздался призыв к порядку; когда тишина была восстановлена, судья обратился к свидетельнице:

– Правда ли то, что говорит этот джентльмен?

– Да, милорд, – отвечала Анна, и смертельная тоска звучала в ее голосе.

Судья продолжал:

– Присутствовал ли при этом подсудимый?

– Нет, милорд; он совсем не причастен к этому делу.

– В таком случае, собрат Каупер, желаете ли вы продолжать процесс?

М-р Каупер отвечал отрицательно, после чего судья сделал небольшой перерыв, а присяжные, не выходя из залы суда, вынесли вердикт: невиновен.

В это время Анну выводили из свидетельской ложи, точно слепую, и почти опустили на руки дяди.

– Ободрись, ободрись, дитя мое, – сказал он. Ты мужественно исполнила свой долг; и после такого правдивого признания нельзя сурово отнестись к молодому человеку. Господь охранит его.

Освобождение сопровождалось несколькими слова, ми со стороны барона Гатселя; он поздравлял недавнего подсудимого, оправданного благодаря великодушному признанию молодого джентльмена. Одно мгновение все находились в нерешительности. Шериф положил ей конец, обратившись с вопросом к Чарльзу, который стоял около отца, одной рукой обнимая дрожащего старика, другую вложив в его старческую руку.

– Итак, сэр, вы отдаетесь во власть суда?

– Конечно, сэр, – отвечал Чарльз, – я должен был сделать это давно, но под впечатлением первого потрясения…

М-р Гаркорт заметил, что не следует говорить ничего, что может послужить не в его пользу, и прибавил потом для успокоения сэра Филиппа: «Может быть, можно будет доказать непреднамеренность преступления».

– Он должен быть заключен под стражу, – сказал кто-то из властей – Нет ли здесь должностного лица из Гэмпшира, чтобы подписать приказ об аресте.

Должностных лиц оказалось здесь очень много; когда секретарь стал записывать звание, все взоры устремились на высокого, сильного, цветущего мужчину, с решительным благородным выражением в тонких чертах и смелых глазах, в которых проглядывала жалость, когда они обращались на отца. Темные волосы спускались на богатый белый мундир, шитый золотом, с широким золотым шарфом, обшитым черной бахрамой, перекинутым через плечо. Он имел такой вид, что ответ его показался вполне естественным. «Чарльз Арчфильд из Арчфильдгауза, в Фэргеме, полковник драгунского полка его Императорского Величества, кавалер Святой Римской Империи. Должен ли я отдать свою шпагу, как военнопленный на войне?» – спросил он с улыбкой.

Сэр Филипп встал и возбужденным, дрожавшим голосом просил отпустить сына на поруки. Многие джентльмены и состоятельные люди предложили свои услуги.

Последовало небольшое совещание и было решено, что при данных обстоятельствах это может быть допущено. Чарльз благодарил всех, раскланиваясь с теми, кто сидел в отдалении, и пожимая руки ближайшим. М-р Эйр из Ботли-Грендж и м-р Брокас из Роч-Корта были признаны поручителями. Почтенный старик, м-р Кромвель из Горзли, обратился к несчастному сэру Филиппу со словами, в которых звучало достоинство прежнего проректора:

– Ваш сын поступил как честный и мужественный человек; да благословит вас Господь и да поможет вам благополучно пройти через это испытание.

Затем спросили Чарльза, не хочет ли он заблаговременно запастись свидетелями.

– Нет, милорд, – ответил он, – благодарю вас, мне некого вызывать, и чем скорее кончится дело, тем лучше для всех.

После некоторого обсуждения выяснилось, что так как присяжные, постановляющие отдачу под суд, еще не отпущены, то они могут сделать законное постановление о нем, судебное разбирательство решено было назначить по окончании всех уголовных дел, находящихся в очереди. Когда все было приведено в порядок, убитый горем отец вместе с сыном, свидание с которым состоялось при таких тяжелых условиях, могли свободно вернуться в гостиницу Джорджа. М-р Кромвель выступил вперед, чтобы попросить их воспользоваться его экипажем. Это была прекрасная мысль, потому что сэр Филипп едва стоял на ногах. Усадив его, Чарльз обратился с вопросом.

– Где же она, молодая дама, мисс Вудфорд?

Она была еще в зале, потому что дядя хотел вывести ее, когда толпа несколько рассеется. Чарльз помог ей сесть в экипаж, и сам занял место, а за ним последовали сэр Эдмунд и д-р Вудфорд, так как в просторной карете было много места. Никто не промолвил слова в тот короткий промежуток времени, когда четверка лошадей доставила их от подъезда здания суда вниз по спуску до гостиницы. Только Чарльз наклонился вперед, взял руку Анны, поднес ее к своим губам и затем все время крепко держал ее в своих руках.

Наконец, очутившись у себя в гостинице, они едва сознавали, как туда попали; Чарльз хотел затворить дверь, но кто-то ударил его по плечу, и Седли стоял около него с протянутой рукой.

– Однако, Чарли, старый дружище, ты изрядный шутник. Ты выпутал меня из этой истории, за что я тебе очень благодарен, но тебе не следовало лезть в петлю. Я вышел бы сухим из воды, и оставил бы их всех в дураках, если бы ты немного подождал.

– Ты думаешь, я могу спокойно смотреть, как ее пытают? – сказал Чарльз.

– Пытают? Ты вспоминаешь свои варварские страны. Здесь нечего бояться пытки; нынче она даже в Шотландии отменена.

– Другой пытки он не понимает, – сказал сэр Эдмунд Нотли.

– Тем не менее, я многим обязан всем вам, – сказал Селли. – И вот что я вам посоветую, сэр, – обратился он к дяде, – если вы хотите, чтобы Чарльз легко отделался, удержите м-ра Гариорта, но не теряйте времени. а то он может уехать.

Сэр Эдмунд Нотли одобрил этот совет, и они оба вышли, чтобы разыскать фамильного стряпчего, через которого следовало обращаться к великому мужу. Оставшись вчетвером, они вздохнули легче. Д-р Вудфорд хотел увести племянницу, но Чарльз обнял ее и, горячо целуя, воскликнул: «Мужественная, преданная девушка!»

Она не могла говорить, но подняла глаза на него, и при всем своем горе почувствовала невыразимое успокоение, когда он на минуту прижал ее к себе; так как в это время прислуга вносила вино, то Чарльз, усадив ее в кресло, принялся ухаживать за ней и за отцом.

– Я не забыл своих привычек, – сказал он весело, чтобы придать другое направление напряженным чувствам, – хотя в Германии дамы ухаживают за мужчинами.

Анне трудно было удержать слезы при этих словах, но она знала, что таким образом она расстроит все общество и ей придется оставить комнату и лишиться драгоценных мгновений. Сэр Филипп, выпив вина, спросил сына: – Ты был дома?

Чарльз объяснил, что он высадился на берег в Гревзенде, а оттуда поехал верхом, ночевал в Бэзингстоке и направился через Винчестер, так как предполагал, что родители, может быть, проводят зиму в этом городе; приехав сюда несколько часов тому назад, он начал расспрашивать о них и узнал, что сэр Филипп Арчфильд действительно здесь, потому что племянник его судится уголовным судом за умышленное убийство сына майора Окшота, совершенное семь лет тому назад.

– И ты не получил ни одного из моих писем, предупреждающих тебя? Я писал во все порты, – сказал отец, – предупреждал тебя, чтобы не возвращался, пока все дело не кончится.

– Нет, не получил ни одного письма. Я думаю, – сказал он, – мне не следует завтра ехать домой; это могло бы встревожить моих поручителей; я лучше повидаюсь с ними со всеми.

– Твоя мать будет очень огорчена, если узнает, что ты остался здесь, – сказал сэр Филипп.

– Она ничего не знает про то, что Анна передала мне, когда Седли был арестован. Она стала очень слаба, – и он вздохнул. – Но мы можем послать за твоей сестрой, если она решится оставить мать и мальчика.

– Мне хотелось бы, чтобы сына привезли сюда, – сказал Чарльз. – Я желал бы, чтобы он вспоминал об отце не как об осужденном преступнике! – Затем, преклонив колено перед сэром Филиппом, он сказал:

– Сэр, прошу вашего благословения и вашего прощения. Раньше я не вполне понимал, насколько я виноват перед вами, в особенности скрывая эту злосчастную историю.

Старик провел рукою по голове своего сына.

– Мой дорогой, мой бедный сын! Ты был так расстроен тогда.

– Да, я был страшно расстроен. Прежде мне казалось, что я поступил так ради Алисы, но, к несчастью, это было напрасно; через год, когда я был уже старше, я увидал, что мой поступок и слеп, и гадок; мне следовало тогда все изложить вам и предоставить вам судить – искренне раскаиваюсь, что не сделал этого. Моя дорогая Анна несла бремя одна, – прибавил он и повернулся к ней. – Пусть никто не говорит после этого, что женщины не умеют хранить тайны, но я не должен был возлагать эту тайну на нее.

– Тогда дело лучше кончилось бы для тебя, – произнес сэр Филипп, вздыхая. – В то время никто не отнесся бы строго к несчастному приключению молодого человека из честной семьи.

Что же теперь делать, сын мой?

– Эго мы будем обсуждать, когда явится стряпчий. У вас все тот же старик Ли? Л пока мы будем наслаждаться свиданием. Так вот какой муж у Люси. Рассудительный и степенный – не так ли? Вы говорите, мать очень слаба. Разве она была больна?

Чарльз сохранил бодрое расположение духа, которое стало обычным для пего во время военной службы, приучающей ко всевозможным опасностям; но остальным было очень трудно поддерживать такой тон. Когда пришел старый слуга, посланный спросить, не желает ли «его милость» кушать отдельно. Чарльз встретил его веселым приветствием и пожатием руки; это так растрогало старика, что он воскликнул: «О, сэр, каково видеть вас в таких обстоятельствах; и такой прекрасный молодой джентльмен!»

Чарльз, единственный, кто мог говорить, распорядился насчет обеда; сэр Эдмунд Нотли и Седли прибыли вместе с юристами и, пожалуй, в их обществе всем было легче. Разговор вертелся главным образом около австрийской политики и турецкой войны. М-р Гаркорт, казалось, очень ценил те сведения, которые полковник Арчфильд мог сообщить ему; а многочисленные анекдоты о войне и описания военных сцен заинтересовали даже сэра Филиппа, заставляя его на минуту забыть о положении сына и гордиться только его славою и отличиями, которые он заслужил.

– Мы должны спасти его, – сказал м-р Гаркорт сэру Эдмунду, – он слишком милый малый, чтобы погибнуть из-за какого-то юношеского приключения.

Обед продолжался недолго, и после него должна была состояться консультация, так что Седли удалился. Анна тоже встала, чтобы уйти, но стряпчий, м-р Ли, сказал: «Показания М-рис Вудфорд нам необходимы для защиты, сэр».

– Я не понимаю, какая защита возможна в этом деле, – возразил Чарльз. – Я могу только признать себя виновным и прибегнуть к милосердию короля, если он соблаговолит распространить его на одного из членов торийской семьи.

– Не совсем так, сэр, – сказал м-р Гаркорт, – опираясь на факты, которые мне удалось собрать, можно вполне надеяться, что присяжные признают непреднамеренность преступления, и наказание будет самое незначительное, хотя все зависит от судьи.

После этого начались серьезные обсуждения. Чарльз, который еще не знал обстоятельств, послуживших основанием для судебного преследования, был очень удивлен, услыхав, в каком виде труп был найден. Он сказал, что может только заявить, что бросил тело в склеп одетым, в том виде, в каком оно было, а каким образом оно оказалось обнаженным и погребенным, этого он не может представить себе.

– Откуда явилась мысль осмотреть склеп? – спросил он.

– Этого захотела м-рис Окшот, – сказал Ли, – жена молодого Окшота; та самая, которая должна была выйти замуж за покойного. До нее дошло несколько странных рассказов о привидениях, ходивших среди простого народа, и она настояла на том, чтобы обыскать склеп, хотя он был заложен уже несколько лет тому назад.

Чарльз и Анна переглянулись, и первый сказал;

– Опять?

– О, да! – отвечала Анна, – привидения часто напоминали мне о том, что вы просили меня сделать, если они снова появятся; но это было невозможно.

– Привидения! – воскликнул м-р Гаркорт. – Что это значит?

– Обыкновенные простонародные суеверия, сэр, – сказал стряпчий.

– Не совсем, – сказал Чарльз. – Я сам видел привидение, – это совершенно достоверно; остальные видения я могу приписать лихорадочному бреду во время ранения.

– Я должен вас попросить рассказать мне подробности, – сказал адвокат. – Если я верно понял, то явления эти имели вид покойного.

– Да, – отвечал Чарльз. – М-рис Вулфорд первая видела его, мне кажется.

– Могу я вас попросить описать его? – сказал м-р Гаркорт и взял чистый лист бумаги, чтобы записывать приметы.

Анна описала два явления в Лондоне, а Чарльз прибавил историю с фигурой, которую они оба видели на улице Дуэ, и спросил, не знает ли она еще что-нибудь подобное.

– Однажды ночью, в прошлое лето, как раз в годовщину смерти, я видела его лицо между деревьями в саду, – сказала Анна, – но оно исчезло в один момент. Вот и все, что я могу сказать; но маленький Филипп передал мне потом много рассказов о людях, видевших Пенни-Грима, как они называют его, и странно: однажды это привидение явилось перед ним на большом пруду, так что только страх перед ним спас мальчика от катанья на льду в самом опасном месте. М-рис Окшот принялась за розыски вследствие того, что привидение снова появлялось на берегу, и однажды его видел часовой около самого склепа; другой раз его видел могильщик, но на Гэвантском кладбище, и еще раз около могилы моей матери.

– Семь? – сказал адвокат, просматривая заметки, сделанные им. – Полковник Арчфильд, советую вам не признавать себя виновным, и основать свою защиту подобно вашему двоюродному брату: вероятно, что этот юноша жив.

– В самом деле! – воскликнул Чарльз, вскакивая. – Я мог бы надеяться на это, вследствие последних явлений, но то, что сам видел, не допускает этой мысли. Если дух имеет какой-нибудь вид, то мы его и видели в Дуэ. К тому же, зачем он, виг и пуританин по рождению и по воспитанию, пойдет туда?

– Незачем упоминать об этом случае; вы можете выставить свидетелей, которые видели явление в продолжение последних месяцев. Судебное преследование должно прекратиться, так как невозможно опровергнуть существования в живых того, которого считают покойником, и в особенности потому, что нельзя доказать подлинность костей, найденных в склепе.

– Сэр, – сказал Чарльз, – то, что могло служить защитой моему невинному двоюродному брату, не может послужить мне, потому что я знаю, как я поступил с Окшотом. Я вижу теперь, что он не убит моей шпагой, но, бросая его в склеп, я решил его судьбу.

– Как глубок склеп?

М-р Ли и д-р Вудфорд утверждали, что он имеет не более двадцати или двадцати четырех футов глубины, очень удивило Чарльза, потому что в детстве он считал его чуть не бездонной пропастью, но он вспомнил при этом, что его представление о Гайстрите в Винчестере было тоже гораздо величественнее, чем оказалось в действительности. Падение могло и не причинить смерчи, в особенности в бессознательном состоянии и без всякого сопротивления; но если даже предположить, что смерть не последовала, намерение убить подлежало такому же строгому наказанию, как и самое убийство. Но так как полковник Арчфильд чистосердечно утверждал, что он вышел из дому без всяких злых намерений против молодого Окшота, то юристы признавали, что недоказанность смерти сведет дело к простой юношеской ссоре, за которую нельзя строго карать. М-р Гаркорт продолжал расспрашивать, нельзя ли доказать, что обвиняемый был занят другим делом, а не сокрытием трупа, но, к несчастию, он вернулся домой только в шесть часов.

– Я был совсем как безумный, – сказал Чарльз, – я ехал, не сознавая куда; наконец я очнулся и увидел, что лошадь моя падает от усталости. Я оставил ее под навесом на постоялом дворе, попросил накормить ее, выпил глоток вина и отправился в ближайший лес, лёг там на землю и лежал, пока не решил, что лошадь отдохнула, но как долго это продолжалось, не знаю. Мне кажется, это было недалеко от Вальташа, но припомнить не могу.

М-р Ли решил поехать на рассвете следующего утра и постараться собрать показания о появлении Перегрина. Сэр Эдмонд Нотли намеревался сопровождать его до Фэргема и привезти оттуда маленького Филиппа и леди Нотли, если последняя в состоянии будет оставить мать после того, как они получат все эти сведения; он хотел также попробовать разузнать, не помнит ли кто пребывания Чарльза на постоялом дворе.

К великому огорчению Анны, она была вызвана в свидетельницы с противной стороны.

– Я надеялся избавить вас от этой неприятности, моя дорогая – сказал Чарльз – но не беспокойтесь, вы не можете сказать про меня ничего худшего, чем я сам считаю долгом сказать про себя.

Им предоставили на короткое время возможность поговорить друг с другом в нише окна.

– О, сэр, можете ли вы по-прежнему относиться ко мне после всего, что случилось? – прошептала Анна, когда он обнял ее.

– Можете ли вы относиться ко мне по-прежнему, после всего, что я заставил вас вынести? – возразил он.

– То горе, что вы причинили мне, не может сравниться с тем, что я навлекла на вас, – сказала она.

Но они не могли говорить о будущем; Чарльз поведал ей, как он во время всех своих походов отдыхал на одной мысли, что Анна неустанно молится о нем; как продолжительная болезнь заставила его глубже задуматься о жизни и в особенности о том, сколько горя он причинил родителям своим долгим отсутствием, с каким легкомыслием он относился к своим обязанностям и к лежащей на нем ответственности; как он, наконец, пришел к решению: если он останется жить, то будет поступать, как велит ему долг.

– А теперь… – сказал он и остановился, – все, что я могу сделать – это причинить им смертельное горе. Вот что значит изречение; «Грех твой всюду следует за тобою».

– О, сэр, вас не могут строго судить!

– Может быть, императорский посланник вышлет меня. Если так, то пойдете ли вы в изгнание за преступником. Анна, дорогая моя?

– Я пойду за вами на край света, и мы возьмем Филиппа. Знаете, он выращивает салат и учится латыни – все для своего папы.

И она рассказывала ему о Филиппе, пока они не заметили, что отец пристально смотрит на них.

В разговоре с сэром Филиппом Чарльз казался веселым и полным надежд; он интересовался всем, что касалось семьи, поместья, соседей, так что старому джентльмену стало казаться, что стоит выполнить несколько незначительных формальностей, и сын его будет дома.

Когда сэра Филиппа уговорили пойти отдохнуть после всех волнений этого дня и Анна также ушла в свою комнату поплакать и помолиться, Чарльз передал м-ру Ли все свои распоряжения относительно будущего в случае плохого исхода дела.

Оставшись после ухода стряпчего наедине с д-ром Вудфордом, Чарльз излил ему свою душу в глубоком раскаянии; он страстно жаждал этого еще тогда, когда лежал в ожидании смерти в крепости «Железные ворота».

– Чем бы это дело ни кончилось, – сказал он, – а я ожидаю худшего по своим заслугам, я рад, что случилось так, хотя, к несчастью, мои родители испытают большее горе, чем если бы я умер вдали. Передайте им, когда они будут нуждаться в утешении, насколько такой конец лучше для меня.

– Мой дорогой, мне не хочется верить, что вам придется пострадать.

– Многое не в мою пользу, сэр: мое безрассудное бегство, положение партий, недавний заговор, который навлек подозрение на честные семьи, возбудил к нам ненависть. Мне пришлось испытать это во время моей поездки сюда Толпа считала мой мундир французским и провожали меня свистками и шиканьем. К несчастью, у меня нет другого платья с собою. К тому же, я не могу подавить в себе всякое воспоминание о том злом чувстве, которое я испытал, обнажая свою шпагу в последний раз дома. Не раз приходилось мне этой самой шпагой пронзать янычар по долгу службы, но никогда их черные глаза не мерещились мне, как его разноцветные. Я надеюсь, как и вы говорите, что Бог простит мне во имя Спасителя нашего, но мне хотелось бы приобщиться Святых Таин вместе с возлюбленной моей, пока я свободный человек. Я не был у причастия со времени Пасхи.

– Приобщитесь, мой дорогой, вам следует это сделать.

Было несколько церквей, в которых богослужение, введенное при Реставрации, продолжалось по-прежнему. Ближайшей была церковь св. Матвея, но Анна и ее дядя решили поспешить рано утром в маленькую капеллу св. Лаврентия, находящуюся тоже недалеко. На лестнице к ним присоединился джентльмен в широком плаще и шляпе, надвинутой на глаза, и взял Анну под руку.

Истинная благодать царствовала в его душе в это утро и нравственно укрепляла храброго человека, столько раз обнаруживавшего мужество перед лицом опасности; Анна хотя и плакала, но испытывала утешение и какое-то спокойствие, если не надежду.

К вечеру маленьким Филипп в сопровождении Ральфа приехал верхом и с лошади попал прямо в объятия блестящего офицера, вид которого превзошел все его ожидания. Он порылся в своих карманах и вытащил оттуда что-то зеленое и мягкое.

– Вот мой салат, папа, я вез его всю дорогу, чтобы ты попробовал его.

Полковник Арчфильд съел за ужином весь салат, хотя эта пища годилась скорее для кроликов; весь вечер он держал ребенка на коленях и отвечал на его болтовню о Нане, собаках и кроликах, показывал, вызывая его восторг и восхищение, экипаж шерифа, солдат с дротиками и самого судью, на которого мальчик смотрел с удивлением и удовольствием, но с грустью в глазах и голосе.

Ральфу уже было сказано, чтобы на следующее утро он был готов пораньше отвезти домой своего молодого хозяина. В восемь часов мальчик, спавший с отцом, спустился с лестницы держась за его руку, за ними следовала Анна.

– Да, – сказал Чарльз, держа мальчика на руках, прежде чем посадить его на лошадь, – он знает все, Ральф. Он знает, что его отец совершил дурное дело и что проступок юности рано или поздно выйдет наружу, и нам придется поплатиться за него. Он обещал мне быть утешением стариков и считать эту леди своею матерью. Ну, довольно, Ральф; я еще не прощался ни с кем. Ну, Филь, полно вертеть мою голову и цепляться волосами за мои пуговицы. Поцелуй за меня бабушку и тетю Нотли и будь умным мальчиком.

– Когда приду к тебе опять, привезу с собою другого салата, – сказал маленький Филипп в то время как они выезжали из двора гостиницы.

Чтобы скрыть судорогу, пробежавшую по его липу, отец стал поправлять рукою спутанные длинные локоны и пробормотал что-то насчет «неудобства не носить парика». Потом он сказал:

– Подумать только, что по своей собственной вине я был разлучен с моим мальчиком и только теперь на несколько минут мне пришлось увидеться с ним.

– О, вы еще вернетесь к нему, – вот все, что могли ему сказать в утешение. Теперь Чарльзу Арчфильду предстояло отдать себя в руки правосудия.

Его уже несколько раз наставляли, как он должен вести свою защиту, и предупреждали, чтобы он не повредил себе излишнею искренностью и деликатностью по отношению к другим; так что он должен был неоднократно объявлять, что вовсе не намерен даром погубить свою жизнь; но юристы при этом сильно опасались правил, лишавших подсудимого помощи адвоката как для его собственной запилы, так и для допроса свидетелей. Все зависело, как они заявили сэру Эдмунду Нотли, от судьи и присяжных. М-р Гатсель уже показал себя честным, но слабым и нерешительным судьей, и его заключение скорее могло спутать, чем выяснить свидетельские показания; что же касается присяжных, то м-р Ли бросил безнадежный взгляд на их тяжелые, тупые лица, в го время, как их проводили перед подсудимым, на случай если он имел в виду заявить протест против кого-нибудь из них. После нескольких замечаний подсудимого судья обратился к нему.

– Я припомнил, милорд, – сказал полковник Арчфильд с поклоном, – что eщe мальчиком я раз возбудил против себя неудовольствие м-ра Гольта за то, что бросил камнем в одну из его куриц; хотя я не думаю, чтобы такие пустяки могли повлиять на решение честного человека в вопросе, касающемся жизни и смерти.

Но все-таки судья отстранил м-ра Гольта.

– Мнe нравится, что он не падает духом.

– Но я сомневаюсь, – отвечал м-р Ли, – чтобы, называя пустяками уничтожение старой наседки, он выиграл в мнении этого народа. Мне хотелось, чтобы он отстранил eщe двух или трех из этих угрюмых старых каналий вигов: ни он долго не был дома и многого не знает.

– Он слишком благороден и великодушен для этих дел, – сказал со вздохом сэр Эдмонд, сидевший рядом с ними.

Было прочитано обвинение, гласившее: что в злобе и по наущению дьявола, сказанный Чарльз Арчфильд преднамеренно убил сказанного Перегрина Окшота и т. д. Другое видоизменение обвинения гласило, что он случайно убил сказанного Перегрина Окшота. По прочтении первого он признал себя «невиновным», но второму – «виновным».

Он стоял перед судом со спокойным лицом, высокий, красивый и мужественный, в го время, как м-р Коупер начал читать обвинение, обратившись при этом к под, судимому с выражением сожаления, что ему приходится вести дело против человека, столь великодушно явившегося для спасения родственника: по он должен, хотя и неохотно, высказать сомнение, по поводу ссылки подсудимого на ненамеренность. Распространенная между молодыми джентльменами Торийских фамилий этой местности ненависть к покойному, в данном случае была усилена чувством ревности, а также прежними столкновениями, вообще случающимися между юношами, которые иногда ведут к гибельным последствиям. Вечером 30 июня 1688 г. подсудимый обменялся гневными словами с покойным на Портсдоун-Гиле. В четыре или пять часов на следующее утро они встретились в малопосещаемом дворе Порчестерского замка, и один из них нал от удара шпаги другого; утверждают, что удар оказался гибельным случайно, но как это согласовать с тем, что не было представлено никаких удовлетворительных объяснений относительно того, как провел молодой джентльмен следующие после того часы, что тело было скрыто, видимо, при участии другого лица и, кроме того, так искусно, что в течение семи с половиною лет не обнаруживалось никаких подозрений, между тем как действительный убийца все это время служил в войсках не своей страны, а иностранного государя, и явился только при весьма критических и довольно подозрительных обстоятельствах.

После этого обвинитель стал строить целую пояснительную теорию. Он напомнил присяжным, что в это самое лето 1688 г. были посланы приглашения и просьбы настоящему всемилостивейшему королю, чтобы он встал на защиту протестантской церкви и оскорбленных прав английского народа.

Отец покойного принадлежал к сельской партии, дядя его, в свите которого он находился, занимал видный дипломатический пост. Что может быть очевиднее предположения, что он являлся посредником в передаче такой корреспонденции, и что за ним пристально следили члены партии, поддерживавшей семейство Стюартов? Мы уже видели, до чего может довести самых совестливых людей то чувство ослепления, которое они именуют верностью присяге. Покойный уже раз имел вооруженное столкновение с одним из членов семейства Арчфильдов, только что оправданного в обвинении в убийстве; принимая в соображение необычный час, когда два кузена сошлись близ Порчестера, что в платье убитого не было найдено бумаг, но все ценные вещи оставались в целости, что главная свидетельница близко стояла к так называемому принцу Вельскому, – он, обвинитель, не мог освободиться от впечатления, что хотя чувство личной ненависти и обостряло нанесенный удар, но всё же причиною нападения были другие, более глубокие и пока еще не обнаруженные причины.

– Он ничего не сделает с этим, – прошептал м-р Ли. – Бедный Перегрин был столько же вигом, как и старый сэр Филипп.

– Это, во всяком случае, подействует нехорошо на присяжных, – шепнул в ответ м-р Гаркорт, – и уронит в их глазах показания леди.

М-р Коупер заметил в заключение своей речи, что в прежнем деле правда выяснилась только наполовину, но что при полном освещении истины вся эта история примет другой вид, и тогда обнаружится, что бедный погибший юноша дал повод к преследованию не в качестве галантного кавалера, но как патриот, ставший жертвою молодых браво из среды торийских фамилий. Для него – обвинителя – было совершенно ясно, что подсудимый в надежде, что его преступление забылось и не открыто, вернулся сюда с единственною целью примкнуть к восстанию, по счастью потерпевшему неудачу. Он знал с достоверностью, что изменник Чарнок был принят в доме его отца и что м-р Седли Арчфильд, при нескольких случаях, выражался крайне неблагонамеренно; поэтому повод к возвращению подсудимого именно в это время очевиден, и только одному вмешательству Провидения можно приписать то счастливое обстоятельство, что именно теперь возник, ли поводы к обвинению его в убийстве.

Речь эта, видимо, произвела впечатление, и многие с опасением взглянули на высокую, неподвижно стоявшую фигуру подсудимого, как будто ожидая, что он сейчас перебьет их всех.

Как и раньше, допрос начался с Роберта Окшота относительно платья и шпаги, но м-р Коупер избегал теперь говорить о скелете и начал спрашивать его об отношениях, в которых были между собою молодые люди.

– Да, – сказал Роберт, – они ссорились, но так, по-соседски.

– Что вы называете – по-соседски?

– Над покойным братом часто издевались за его странность. Но мы тоже не давали ему спуску, – сознался откровенно Роберт.

– Это когда вы были мальчиками?

– Да.

– Ну, а после его возвращения из-за границы?

– Было то же самое. Он казался таким франтом.

– Вы говорите неопределенно. Не было ли поводов к особой ненависти?

– Мой брат перекупил лошадь, которую хотел купить Арчфильд.

– Повздорили ли они при этом?

– Нет, сколько я знаю.

– Можете вы привести пример, когда подсудимый выражал свое неудовольствие покойному?

– Я видел раз, как он нахмурился, когда мой брат открыл калитку для проезда его жены.

– Следовательно, он ухаживал за м-рис Арчфильд. Лицо Чарльза вспыхнуло при этом, и он сделал шаг вперед, но Роберт отвечал угрюмо: – Только простая вежливость: но он всегда походил манерами на француза и любил подразнить Арчфильда.

– Не случалось ли им ссориться в вашем присутствии.

– Нет. До этого они не дошли.

– Благодарю вас, м-р Окшот, – сказал подсудимый, когда м-р Коупер кончил допрос. – Вы показываете, что кроме простой вежливости, ничего не было между вашим братом и моей бедной молодой женой.

– Конечно, – отвечал Роберт.

– Ничего, что могло дать повод к серьезным неудовольствиям?

– Ничего.

– Какие были политические мнения вашего брата?

– Ну, – и тут он задумался, – ему очень нравилась бывшая королева и он не терпел принца Оранского. Ему всегда доставалось за это от моего отца.

– Не подозревали ли вы, что он тайный агент?

– Нет.

Тут м-р Коупер быстро поднялся.

– Сэр, вы, кажется, меньшой брат?

– Да.

– Сколько вам было лет в то время?

– Около девятнадцати.

– О! – сказал он многозначительно, как будто это объясняло его непонимание.

Подсудимый продолжал допрос и спросил, были ли поиски после того, как хватились покойного.

– Почти никаких.

– Почему?

– Ему всегда не нравилось дома, и мы решили, что он бежал к своему дяде в Московию.

– Что побудило вас обыскать склеп.

– Мою жену беспокоили рассказы о привидении.

– Видели вы когда-нибудь его призрак?

– Нет, никогда.

Вот все, что можно было извлечь из Роберта Оквуда. И теперь опять пришла очередь Анны Вудфорд, причем в допросе м-ра Коупера было еще больше иронии и грубости, чем за день перед тем. Но несмотря на это, ей предстояло теперь сравнительно меньшее испытание, хотя пришлось касаться самых тяжелых вещей, так как она была увереннее в себе и для нее большой поддержкой были глаза Чарльза, все время обращенные на нее, по выражению которых она видела, что говорила как следует и согласно его желанию.

Она не слышала обвинительной речи, и для нее было неожиданностью, когда после удостоверения ее личности, как племянницы «непринявшего присяги» священника, ей предстоял допрос о вечере, когда жглись огни, в она должна была сказать, что м-рис Арчфильд непременно желала выйти из кареты и прогуливаться м-ром Окшотом.

– Был при этом подсудимый?

– Он пришел через несколько времени после того.

– Выказал ли он при этом неудовольствие?

– Он говорил, что это вредно для ее здоровья.

– Говорили ли они с покойным?

– Нет, сколько я знаю.

– А теперь я попрошу вас вернуться к предыдущему утру и продолжать те показания, которые были прерваны третьего дня. В котором это было часу?

– На башне ударило вскоре после того пять.

– Могу я спросить, что могло побудить молодую девицу выйти в такой ранний час? Не ждали ли вы кого?

– Конечно, нет, сэр, – отвечала Анна, вся вспыхнув. – Меня просили собрать некоторые травы для знакомой.

– Да! Но почему же в такой ранний час.

– Потому что я должна была выехать из дому не позже семи, с отливом.

– Куда вы ехали?

– В Лондон, сэр.

– По какой причине?

– Я получила место няньки при королевской детской.

– Вижу теперь. И ваш близкий отъезд может объяснить некоторые совпадения. Могу я спросить, какая это была трава? – добавил он насмешливым тоном.

– Мышьи ушки, сэр, – сказала Анна, не зная, к сожалению, другого, менее нелепого названия. – Лекарство от коклюша.

– О! Не любовь в тумане[27].

– Милорд, – тут вмешался Гаркорт, – ведь это уже против всяких правил.

Судья заметил, чтобы его ученый собрат держался ближе к делу, и м-р Коупер, таким образом призванный к порядку, просил свидетельницу продолжать и спросил ее, не была ли она прервана во время своих поисков.

– Я видела, как вошел во двор замка м-р Перегрин Окшот, и поспешила скрыться в башню, надеясь, что он меня не заметил.

– Вы прежде говорили, что он явился как ваш защитник; к чему же вы теперь бежали от него?

Она предвидела это и спокойно ответила:

– Он сделал мне предложение, а я ему отказала, и потому не желала встречаться с ним.

– Не видели ли вы еще кого?

– Нет, пока я не поднялась на гребень стены, тут я услышала звон оружия и увидела вслед за тем, что м-р Арчфильд и м-р Окшот дерутся на шпагах.

– М-р Арчфильд! – подсудимый? И он пришел собирать мышьи ушки?

– Нет. Его прислала жена передать мне образчик, чтобы я подобрала по нему материю в Лондоне.

– Раннее вставанье и примерное послушание.

И тут последовал допрос, вызвавший ее рассказ о виденном ею столкновении, о том, что убитый был сброшен в склеп, о ее обещании хранить тайну и причинах, побудивших к этому. Заставив ее рассказать о своем пятимесячном пребывании при Дворе и о том, что она сопровождала бывшую королеву во Францию, м-р Коупер больше не мучил ее дальнейшими вопросами.

Потом было предоставлено подсудимому переспросить ее. Он не делал попыток изменить прежние показания, но только спросил ее, и при этом в голосе его звучала нежность и как будто он извинялся перед нею.

– Не приходилось ли вам после того видеть Перегрина Окшота?

– Да.

При этом было возбуждено внимание всех присутствовавших в суде.

– Когда?

– Вечером 31 октября 1688 г.

– Г де?

– Из окна, во дворце Вайт-Голь; я видела его, или совсем похожего на него человека, проходившего по саду и освещенного фонарем над дверями.

После того она описала его появление в Ламбете и в саду Арчфильд-Гауза. Этот допрос скоро кончился, потому что Чарльзу было невыносимо подвергать ее дальнейшим мучениям в то время, как она желала сказать что-нибудь в его пользу, трепетала при каждом произнесенном ею слове. М-р Коупер старался не придавать этому никакого значения; и при упоминании Вайт-Голя и Ламбета еще раз воспользовался случаем для внушения присяжным, что свидетельница была сильно замешана во всех интригах бывшего Двора и что подсудимый, перед тем. как он поступил в иностранную службу, сопровождал ее из Сент-Жермена.

Один из фэргемских слуг был спрошен о времени, когда его хозяин вернулся в этот гибельный день. По его словам, это было долго спустя после обеда, около трех часов.

При этом Чарльз спросил его, в каком состоянии была его лошадь.

– Сильно заезжена, ваша милость, я еще никогда не видывал, чтобы Черная Бес возвращалась с вами в таком виде.

Еще было спрошено два молодых человека, которые показывали о случаях, обнаруживавших ненависть к бедному Перегрину со стороны подсудимого, которую, впрочем, разделяли с ним и многие другие, – и затем все дело со стороны обвинения было покончено. Коупер в речи, которая не была бы допущена теперь, но тогда считалась в порядке вещей, указал, что ревность, ненависть и якобитские фамильные тенденции вполне доказаны, что встреча в такой необычайный час в замке не объяснена, что состояние останков, найденных в склепе, не соответствовало показаниям мисс Вудфорд, разве при условии, что там в это время находились другие неизвестные ей лица и что подсудимый отсутствовал в Фэргеме от четырех или пяти утра до трех пополудни. Что касается странной только что рассказанной истории, то он (м-р Коупер) не был склонен к суеверию, хотя и не отрицал вполне возможность сверхъестественного, но присяжные сами должны решить, были ли такие явления возможны как результаты мучения совести и сознания скрываемого преступления, или они действительно были призраком самого покойного, показываясь в таких местах и при таких условиях, где скорее всего мог появиться дух несчастного молодого человека, – тело которого было брошено в неосвященное логовище, – преследуя главных виновников своей преждевременной кончины.

Слова эти, видимо, произвели впечатление, и подсудимому пришлось при неблагоприятных условиях говорить в свою защиту и вызывать своих свидетелей.

– Милорд и господа присяжные, – сказал он, – позвольте мне первым делом высказать, как я глубоко огорчен, что в связи с этим делом упоминалось имя моей бедной молодой жены. Из чувства справедливости к ее памяти, я должен сказать, что хотя ей льстили и нравились эти более утонченные манеры, которым я не желал подражать, и я временами выражал свое неудовольствие, но что я никогда не чувствовал себя серьезно оскорбленным, чтобы встать на защиту своей и ее чести. Если в тот вечер я выразил неудовольствие, то причиною тому были опасения, что, вопреки предостережениям, она слишком утомляла себя. Я могу сказать вполне откровенно, что в то несчастное утро, когда я вышел из дому, я не чувствовал ни малейшей ненависти ни к одному живому существу, что у меня не было никаких политических целей и мне в голову не приходило лишать кого-нибудь жизни. Я был тогда беззаботным мальчиком девятнадцати лет. Я могу доказать, что моя жена действительно дала мне поручение, на что ученый джентльмен считал нужным набросить тень сомнения. Что до остального, то м-рис Анна Вудфорд была подругой моей сестры с самого детства. Когда я вошел во двор замка, то увидел, как она спешила скрыться в башню от преследований Окшота, которого, как я знал, она не любила и боялась. Естественно, я остановил его. Он стал оспаривать мое право на это и напал на меня со шпагою в руках. Хотя я был выше и сильнее, я знал, что он гордился своим искусством в фехтовании; может быть, поэтому я наступал сильнее, и я сознаюсь, что в эту минуту чувство ненависти направило мой удар. Но до этого момента у меня не было никаких мыслей убить его. По своей неопытности я считал его мертвым, и в своем ужасе и смятении сбросил в склеп, в чем я страшно раскаивался потом; ради моей матери и жены я просил мисс Вудфорд сохранить все это в тайне.

Я сел на лошадь и, не сознавая, что делал, ездил, пока она готова была пасть подо мной. Наконец остановился в первой попавшейся на дороге корчме; тут я лежал в кустах, пока лошадь настолько отдохнула, что я мог вернуться домой. Кажется, это место называется Белая лошадь, близ Вальтама, но с тех пор хозяин там другой, так что, в доказательство моих слов, я могу привести только измученное состояние моей лошади по приезде домой, о чем вы уже слышали. Я ничего не могу сказать относительно останков, найденных в склепе; я не прикасался к несчастному после того, как сбросил его туда. Моя жена умерла через несколько часов после моего возвращения домой, где я оставался целую неделю; мне не приходила в голову мысль о побеге, хотя я с радостью воспользовался предложением моего отца послать меня за границу в сопровождении наставника. Здесь я должен прибавить, для устранения всяких недоразумений, что я посетил Париж, потому что м-ра Феллоуса, члена коллегии Магдалины, изгнанного бывшим королем и теперь ректора Порчестера, просили позаботиться о возвращении домой мисс Вудфорд, и он, находясь здесь, может подтвердить мои слова, что я не принимал никакого участия в политике. Я действительно ездил с ним в Сен-Жермен, но с единственною целью разыскать там молодую Девицу и в отсутствие бывшего короля и королевы я не имел никаких отношений с лицами, принадлежавшими к их двору. Проводив ее до Остенде, я отправился в Венгрию, где поступил на службу в армию нашего союзника, императора австрийского, сражавшуюся с турками, общими врагами всего христианского мира. Получив тяжелую рану, я вернулся на родину ничего не зная о заговорах, и по прибытии в Винчестер был поражен известием, что мой родственник невинно обвиняется в том преступлении, в которое я был вовлечен в порыве гнева, причем, с моей стороны не было никакой преднамеренной цели, кроме защиты молодой девицы. Поэтому я отрицаю всякое злое намерение в моем преступлении и требую, чтобы те лица, которые обвиняют меня в смерти Перегрина Окшота, привели доказательства, что он действительно умер.

Первой свидетельницей со стороны Чарльза была м-рис Лэнг, собственная горничная его жены, которая, не дожидаясь его вопросов, пустилась в длинный рассказ о том, какую работу ей задала маленькая мадам с этой розовой тафтой, заставив ее разыскивать образчик, как только вернулась с огней, и как она приставала к мужу, пока тот не обещал передать его м-рис Анне, как он поднялся в четыре часа и, позвав ее (м-рис Лэнг), поручил ее заботам госпожу, которая, добившись его поездки из-за этого шелка к Порчестер, может быть, соснет теперь на несколько часов.

Этой свидетельнице со стороны обвинения не было предложено никаких вопросов, кроме времени возвращения м-ра Арчфильда. Вопрос о ревности также больше не поднимался.

О появлении призрака у пруда ничего не было сказано. Анна сообщила об этом Чарльзу, но тождественность его мог доказать только Седли, и участие его в этом было слишком мучительно для него. Вызваны были три другие лица, видевшие дух: горничная м-рис Феллоус, часовой и могильщик; но из них только один могильщик видел в живых мастера Перри, и тот под присягой говорил только, что это был кто-то похожий на него; часовой поневоле должен был объявить, что это было сверхъестественное явление; а горничную обвинителю легко было убедить в том, что она и сама не знала, что видела, да и вообще видела ли что-нибудь. Из свидетелей оставался один только м-р Феллоус, который и показал о полном непричастии своего воспитанника к политическим интригам, вместе с удостоверением, вовсе не требовавшимся судом, что веселый раньше юноша внезапно изменился и сделался крайне серьезен под влиянием удара, сильно подействовавшего на состояние его ума.

Судья Гатсель сделал крайне спутанное и полное противоречий нерешительное резюме дела. Он сказал присяжным, что молодежь всегда останется молодежью, особенно когда в деле замешаны красивые девушки, и что всем было известно, что чувства обострялись, когда тори и виги жили по соседству. Затем он сделал обзор свидетельских показаний вначале, как бы склоняясь в ту сторону, что столкновение было почти случайное и что удар был нанесен в порыве запальчивости. Но потом он прибавил, что ему казалось странным и он не мог понять, каким образом эти два молодца и молодая девица сошлись в такое время, когда добрые люди еще не подымались с постелей; также скрытие трупа в склепе и состояние платья на останках казалось странным и не сходилось с тем, что говорил подсудимый, и с показаниями свидетелей. Все это отчасти имело вид заговора, в котором еще никто не сознавался. С другой стороны, подсудимый был такой видный молодой джентльмен, к тому же единственный сын, и сражался с турками, хотя и было бы лучше, если б он вместе со своими соотечественниками принял участие в войне против французов. Он сам отдался в руки правосудия, чтобы спасти своего родственника, чего не сделал бы настоящий убийца, хотя он, может быть, и ожидал, что отделается легко. Если это был несчастный случай, то почему же он не постарался оказать помощь покойному или не уверился, что он не дышит, прежде чем сбросить его в этот склеп? Хотя, с другой стороны, он был неопытен, как юноша. Что касается остального, этих видений покойного или похожего на него, то он (судья), хотя и не верил в привидения, все-таки не мог вполне отвергать это, а потому господа присяжные должны сами решить были ли это шутки, разыгрываемые юношей, оставшимся в живых, или в самом деле дух его преследовал тех, кто более всего способствовал его преждевременной кончине. Такова была напутственная речь судьи, которая скорее должна была сбить с толку присяжных.

Присяжные удалились весьма не надолго и, как выяснилось позже, в мудрости своей они скоро решили, что молодой джентльмен был заодно с этими французами, которые только и думали, как бы ввести в страну папство, кровопролитие, грелки и деревянные башмаки. Он считал пустяком зашибить камнем курицу; к чему он только не был способен после этого? Разумеется, он уходил бедного парня, как же могло быть иначе, если дух взывал о пролитой крови? Ужасное ожидание продолжалось недолго, и было прервано словами: «Виновен, милорд».

– Намеренное или ненамеренное убийство?

– В намеренном убийстве.

Подсудимый стоял спокойно, как ему, вероятно, не раз приходилось делать под турецкими пушками.

Судья спросил его по обыкновению, имеет ли он что возразить против присуждения его к смертной казни?

– Нет, милорд. Я виновен в том, что пролил кровь бедного Перегрина Окшота, и хотя я повторяю пред лицом Бога и людей, что не имел этого намерения и что это произошло в пылу борьбы, но я ненавидел его в этот момент, и потому признаю приговор справедливым. Да простит меня Бог, если человек не может этого.

Мужчины, окружавшие несчастного старика-отца, вывели его из залы суда до прочтения окончательного приговора; еле живую Анну также увели и посадили вместе с ним в карету. Старик крепко держал ее руки и не мог говорить.

– Сэр, не теряйте надежды. Бог спасет его. Я знаю, что сделаю. Я поеду к принцессе Анне. Она хороша теперь с королем. Она предоставит мне случай видеть его, и я расскажу ему все.

Она говорила быстро, стараясь, как и другие, поддержать надежду, чтобы сколько-нибудь ослабить страшный удар действительного исхода суда. Комната в гостинице Георга моментально наполнилась друзьями, уверявшими, что в конце концов все кончится хорошо, и совещавшимися о том, что предпринять. Ни сэр Филипп, ни д-р Вулфорд не могли ничего сделать, так как вследствие своего отказа принять присягу королю Вильяму они были на дурном счету. Первый из них только мог написать австрийскому посланнику с просьбою отстоять подсудимого как офицера императорских войск, но вряд ли это было возможно, так как он был англичанином. М-р Феллоус брался ехать с письмом и то же время употребить все старания, чтобы чрез архиепископа Тенисона дело в своем настоящем свете было доложено королю. Почти из одной жалости, чтобы избавить ее от томительного безнадежного ожидания, д-р Вудфорд согласился ехать с Анной на другой же день рано утром, чтобы застать короля, который мог неожиданно отправиться к своей армии в Голландию; промежуток же между приговором и казнью был короток.

Сэр Эдмонд, на счастье оказавшийся в дружественных отношениях с храбрым лордом Кутсом, губернатором острова Вайта, и одним из любимых генералов короля, предложил поехать в Кэрисброк-Кастль в надежде, что посредничество первого будет еще действительнее принцессы Анны. Кроме того, явился посланный от старого м-ра Кромвеля, желавшего видеться с сэром Эдмондом от имени майора Окшота; тот просил сэра Филиппа верить его крайнему огорчению, по поводу результата судебного дела и что его несчастный сын, без сомнения, сам вызвал столкновение. Они вместе с Ричардом Кромвелем приготовили просьбу о помиловании, которую наверное подпишут сэр Генри Майлдмей вместе с большинством выдающихся джентльменов Гемпшира обеих партий; шериф же согласился отсрочить день казни, насколько будет возможно. Прощения, в случаях дуэлей, были таким обыкновенным явлением в последние царствования, что даже приобретались за деньги, и об этом теперь приходилось пожалеть. Сэр Филипп тотчас же хотел отправиться в тюрьму, находящуюся близко к гостинице, но по неотступным просьбам всех окружающих согласился, чтобы ему предшествовал его зять.

Как ни хотелось Анне остаться на несколько минут одной, но она не решалась покинуть старика, который все еще держал ее руку и при каждом перерыве в разговоре повторял, что это убьет мать юноши; так что ей приходилось почти наудачу хвататься за малейшие поводы, чтобы выразить надежды на лучший исход, и она даже сказала, что можно было устроить так, чтобы маленький герцог Глостер, которого так любил король, попросил его за Чарльза. Для них было большим утешением, когда в комнату вошел д-р Вудфорд и предложил помолиться вместе с ними.

Через некоторое время явился сэр Эдмонд, хлопотавший о лучшем устройстве Чарльза. Простые арестанты были обыкновенно скучены вместе, при самой ужасающей тесноте, но с деньгами можно было сделать кое-что; главный шериф разрешил Чарльзу особое помещение, за что пришлось уплатить большие деньги тюремщику. Там его могли посещать друзья, он также мог получать все необходимое, уплачивая за это чуть не на вес золота. Сэр Эдмонд сообщил, что он нашел Чарльза бодрым и сердечно желающим увидеть отца; но так как мисс Вудфорд в своей бесконечной преданности и самоотверженности, уезжает скоро в Лондон, то он просит, чтобы она первая посетила его в этот вечер.

Тюрьма находилась по другую сторону улицы, и сэр Эдмонд быстро провел ее через грязный двор и ужасную комнату, наполненную табачным дымом и запахом пива, где они проходили между несчастными должниками, протягивающими руки, и видели со всех сторон нахальные и угрюмые лица; наконец, они поднялись наверх к тяжелой обитой гвоздями двери, которую открыл, повернув тяжелый ключ в замке, зловещего вида тюремщик, видимо, сдерживаемый в своей грубости только присутствием должностного лица. Спутник ее остался позади, и она увидела Чарльза, склонившегося при свете ночника над письмом к посланнику.

Он вскочил, протягивая руки и с радостной улыбкой на лице:

– Моя дорогая невеста, с каким благородством вы держали себя. Одна правда и преданность. Мое сердце радовалось, слушая вас.

Она склонила голову на его плечо. Она хотела говорить, но ее душили слезы.

– Верная до гроба, – продолжал он, – и вы все еще боретесь за меня.

– Принцесса Анна… – начала она, и слезы не дали ей продолжать.

– Пожалуй! – сказал он. – Будем ждать лучшего. Я еще не потерял надежды! Если посланник похлопочет, король вряд ли откажет; но нельзя рассчитывать на полное прощение… вероятно, предстоит изгнание еще на несколько лет… и тогда вы поедете со мной.

– Если вы непременно желаете быть вместе с той, которая была… могла быть… причиной вашей смерти. О, каждым своим словом я, казалось, наносила вам смертельную рану, – и она заплакала.

– Ничего подобного! Они только доказывал» верность моей невесты Божьей правде и мне, и мое сердце наполнилось гордостью за нее, слушая эти слова, ободрявшие меня в самую тяжелую минуту.

При виде его мужества, она как будто потеряла самообладание. До сих пор она старалась поддерживать дух сэра Филиппа и леди Арчфильд, но, увидев его, не могла уже более сдерживать своих слез.

– О, я вас погубила! – сказала она.

– Нисколько! Есть из-за чего и поплакать. Но не падайте духом, моя Анна. Мне случилось бывать в худшем положении, когда предо мною торчали жерла восьми турецких пушек. Ядра, благодарение Богу, пролетели через мою голову. Может, теперь пронесет беду!

На пути к Железным Воротам я, кажется, отдал бы все человеку, который покончил бы всe мои несчастия пистолетным выстрелом. Но вот я здесь! Может быть, Всемогущий Творец привел меня сюда не только для спасения бедного Седли, но и чтобы я мог очистить мою собственную совесть… и если прощение не выйдет, все же для меня это лучшая смерть. Нет, конечно; все шансы к тому, что вам с другими удастся отстоять меня. я только хотел сказать, что даже если б последовала неудача, то и тогда для меня лучше понести заслуженное наказание, чем умереть с тяжестью на душе; я постараюсь, чтобы они все осознали это, и теперь, облегчив мое сердце, я чувствую себя счастливее, чем в продолжение всех этих семи лет. Если б я только был уверен, что бедняга остался жив, я умер бы, кажется, спокойнее, хотя эти слова и звучат странно. Может быть, после того преследующий его дух беспокойства уляжется в нем.

– О, какое мужество в вас! – Я пришла с надеждой поддержать вас, а вместо того вы ободряете меня.

– Так будет лучше, моя дорогая. Сейчас я запечатаю и адресую это письмо, и вы отдадите его м-ру Феллоусу, для передачи посланнику.

Тем временем Анна могла несколько успокоиться. Окончив письмо, он поднял ночник и поднес его к стене со словами:

– Смотрите, – на шероховатом кирпиче было нацарапано: «Алис Лайл. 1685. Благодарю Господа за это убежище».

– Тюрьма леди Лайл! О, это ужасное предзнаменование!

– Я считаю это добрым напутствием даже и тому, кто не может, подобно ей, считать себя пострадавшим невинно, – сказал Чарльз. – Стучат… еще один поцелуй… мы скоро увидимся. Не оставайтесь долго в городе и лучше отдайте мне все свое время. Да, ведите ее домой, сэр Эдмонд; она должна отдохнуть перед поездкой. Бодритесь, моя дорогая, и не плачьте всю ночь; я уверен, что ваши мольбы перед Богом и людьми не пропадут даром.

Было февральское утро, когда Анна, с большою надеждою в сердце, села на лошадь позади слуги м-ра Феллоуса; такой способ езды был признан скорейшим. Она видела, как поднялось солнце за С-т-Катерин Гилем и глядела на серые туманы, еще наполнявшие долину Итчена, и на башни собора и коллегии, едва видневшиеся за ними. Выйдет ли когда ее собственная жизнь из окружавшего ее тумана! Мимо изгородей, белевших от мороза, они выехали на покатые равнины, уже начинавшие зеленеть на более высоких местах, куда падали лучи солнца, но еще белые внизу. Проезжая по узкому проходу между двумя холмами, над которым свесились ветви нескольких тисовых деревьев, они внезапно были окружены толпою всадников в черных масках. Ехавший с нею слуга был свален на землю ударом по голове в то время, как ее схватил кто-то, набросив платок на лицо.

– О, сэр, – закричала она, – отпустите меня! Я еду по делу жизни и смерти.

Наброшенным платком ей заткнули рот и несли ее некоторое время; когда произошла остановка, она освободила свой рот от душившего ее платка и смогла произнести:

– Возьмите все, только отпустите меня! – и она стала искать деньги, которыми снабдил ее на дорогу сэр Филипп, и часы, подарок бывшего короля.

– Нам ничего не нужно, кроме вас самой, – отвечал какой-то голос. – Не бойтесь, вам ничего не сделают: но вы должны следовать за нами.

После того ей связали руки и завязали глаза; когда она закричала:

– М-р Феллоус! О! где вы? – ей ответили:

– Никакого вреда не сделано попу; его освободит первый проезжий. Нам нужны только вы. Теперь я должен предупредить вас, потому что мы не желаем вас душить; крику вашего никто не услышит. В противном случае, мы должны будем заткнуть вам рот; так что вам лучше хранить молчание и никакого вреда вам не будет сделано.

Теперь, с вашего позволения, мистрис…

При этом ее подняли на лошадь и привязали поясом к всаднику, сидевшему впереди. Тут опять она стала молить отпустить ее, потому что всякая задержка ее грозила смертью человеку.

– Мы все это знаем, – был ответ. Отвечавший ей голос, судя по тону и произношению, видимо, принадлежал воспитанному человеку и потому все это казалось совершенно необъяснимым и наводило на нее еще больший страх. После того лошади быстро двинулись; она слышала звук копыт, и по их мягким ударам догадалась, что они ехали по дерну; она знала, что на много миль вокруг Порчестера тянулись равнины, держась которых можно было избежать всякой встречи. Она пробовала угадать по солнечному свету, проникавшему через повязку, в каком направлении они ехали, и ей показалось, что к югу. Все дальше и дальше, поляна, казалось, не имела конца. Она не могла судить о времени, но ей казалось, что полдень уже давно прошел, когда она услыхала прежний голос.

– Сейчас будет остановка, и мы пересадим вас на другую лошадь, мистрис; но опять предупреждаю вас, что наши здешние товарищи не обратят на ваши слова никакого внимания, и всякий крик и сопротивление только повредят вам. Потом, судя по звуку, почва под ними изменилась на более твердую, наконец, последовала остановка – послышались грубые голоса, ржанье и топот лошадей; и к ней подошел прежний ее похититель со словами:

– В этом проклятом месте ничего не достанешь; приходится выбирать между плохим пивом и молоком, Что вы предпочитаете?

Она должна была согласиться на это предложение и попросила немного молока; ее сняли при этом с лошади и вместе с молоком подали кусок грубого ячменного хлеба, причем послышался тот же голос;

– Я предложил бы вам ветчины, но она так отдает гарью, как будто сам Старый Ник коптил ее в своей печке.

Все это показывало, что она была окружена не грубыми людьми, но какой могла быть цель похищения бедной, зависимой девушки? Уж не захватили ли ее по ошибке вместо какой-нибудь богатой наследницы. В ней промелькнула такая надежда, и она спросила:

– Сэр, знаете ли вы что я – Анна Вудфорд бедная девушка, бесприданница…

– Мне известно это, мистрис, – был ответ, – Позвольте мне опять подсадить вас?

Ее опять посадили позади одного из всадников, привязав к нему кушаком, и они опять поехали по более крепкой почве и временами, как ей казалось, между кустарником. Опять потянулось то же бесконечное пространство, потом опять дерн и, наконец, ей послышался шум моря.

Другая остановка; опять ее сняли с лошади, но не надолго, и потом они поехали по воде. «Осторожнее!» – послышался голос. Чья-то рука, видимо, принадлежавшая джентльмену, поддержала ее, и скоро ее ноги почувствовали под собою доски – дно лодки; ее посадили на низкую скамью. Опустив за борт руку, она почувствовала плеск воды и по вкусу узнала, что эго была соленая вода.

– О, сэр, куда вы везете меня? – воскликнула она, когда отваливала лодка.

– Это вы скоро узнаете, – отвечали ей.

Ей вежливо опять была предложена еда, и она не отказалась; помня, что при упадке сил может только увеличиться грозившая ей опасность.

После того как они отъехали от берега, вместе с плеском весел она слышала звуки еды и грубые голоса. Раздавалась команда по-французски и слышались слова еще какого-то неизвестного языка. Наступала ночь; что они сделают с ней? А судьба Чарльза зависела от нее!..

Но, несмотря на испытываемые ею ужас и беспокойство, она так устала, что заснула и потеряла счет времени; ее разбудили сильные колебания лодки и голос команды. В первый раз в жизни она почувствовала мучения морской болезни; она не сознавала, как долго все это продолжалось; привязанная к скамье, она чувствовала только одно желание – потонуть и успокоиться, хотя временами ей приходила в голову смутная мысль о каком-то важном деле, – она уж не помнила о каком, – которое она должна исполнить прежде, чем умереть.

Слышались громкие голоса команды, проклятия, ругательства по-французски и по-английски и на каком-то еще другом языке.

Она смутно поняла, свет берегу указывал им место высадки, но сомнительно, чтобы они могли попасть туда.

– Развяжите ей глаза, – сказал кто-то, – пусть она хлопочет сама о себе.

– Не надо.

После этого налетела волна, лодка встала почти вертикально и моментально погрузилась, кто-то упал на нее и сильно ушиб; вторая страшная волна, потом тишина; удерживавшая ее веревка была развязана; лодка скреблась о дно: видимо, ее втаскивали на берег. Потом ее взяли на руки, как ребенка, и некоторое расстояние пронесли по воде; затем опять показался свет, она была в доме, ее посадили в кресло, к теплу у огня, среди говора нескольких голосов, затихших, когда упала ее повязка. Свет ослепил ее, голова ее кружилась; она чувствовала такую слабость, что все предметы завертелись перед нею, – и тут повторилось старое видение. Пред нею стоял Перегрин Окшот. Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресел.

– Выпейте это; вам будет лучше. – К ее губам поднесли рюмку и она сделала несколько глотков, и это оживило ее; она опять открыла глаза и при ослепительном свете, в богато убранной комнате, увидела ту же фигуру, стоявшую около нее, с рюмкой в руке.

– О! – вскрикнула она. – Вы живы?

В ответ он взял ее руку и поднес к своим губам.

– Тогда… тогда… он спасен! Благодарю тебя, Боже! – проговорила она слабым голосом, и опять закрыла глаза в совершенном изнеможении, не сознавая хорошенько, каким путем все это устроится и откуда должна прийти помощь.

– Где я? – проговорила она как во сне. – В стране эльфов?

– Да; чтоб сделаться ее царицей. – Слова эти мешались с ее отуманенным сознанием. Она почти ничего не чувствовала, кроме того, что около нее хлопотала какая-то женщина и что ее повели в другую комнату, где с нее было снято ее мокрое платье и ее положили в постель, дав ей при этом с ложки еще чего-то укрепляющего, и где она тотчас же впала в глубокий сон от полного изнеможения. Сон продолжался долго.

Все это время ее преследовали ощущения качающейся лодки и все тело ее болело; вокруг нее, не умолкая, раздавался какой-то рев и грохот, и как в тумане представлялись какие-то странные видения, так что когда она наконец проснулась, то долго не могла отличить действительности от грезы, к тому же голова ее была тяжела и все тело страшно болело. Странный грохот все еще продолжался и, казалось, потрясал самую кровать, на которой она лежала. При слабом свете, проходившем через маленькое окно с занавеской, она увидела небольшую каморку с брусьями на потолке, в которой стояли большой сундук, стул и стол. На полу лежал соломенный матрац, и Анна подозревала, что ее разбудил кто-то, перед тем спавший на нем. Ее часы лежали на стуле около нее, но не были заведены, и свет в окне не усиливался, так что она не могла определить время. Постепенно припоминая все свои страшные приключения, она с ужасом сознавала, что была пленницей, между тем как все ночные видения отошли в область грез.

Захваты людей, которых отвозили на плантации, были одним из ужасов того времени. Но если это так, что же будет с Чарльзом? При этой мысли она поднялась на постели и хотела встать, но нигде не было видно ее платья, и она только заметила маленький дорожный мешок с необходимыми туалетными принадлежностями.

В этот момент в комнату вошла женщина с чашкою горячего шоколада, и на руке у нее была часть ее одежды. Это была толстая, добродушного вида женщина с обветренным лицом, в высоком белом чепчике и с золотыми сережками в ушах; на ней была короткая черная юбка и пестрый передник.

– Мсье хочет знать о здоровье мадемуазель, – сказала она точно заученную фразу, и когда в ответ последовало множество вопросов на этом же языке, она покачала головой и сказала:

– Не понимаю. – Однако она принесла остальную ее одежду, свечку и теплой воды, так что Анна могла встать и одеться. При этом она сильно недоумевала, где она могла быть, – если на корабле, то не было движения качки, хотя звуки и подходили. Уж не во Франции ли она? При всей казавшейся ей бесконечности путешествия, для этого все-таки слишком мало прошло времени, да и кто же, находясь в своем уме, решился бы сделать подобный переезд в такую погоду в скрытой лодке.

Она посмотрела в окно, маленькое отверстие с толстым стеклом, через которое можно было только разобрать темную стену перед ним. Увы. Она действительно была пленницей! Но в чьих руках? С какою целью? Что будет с другим пленником в Винчестере? То, что она видела в прошлый вечер, – была ли это действительность, или только фантазия ее расстроенного мозга? Что ей делать? Хорошо, что она верила в могущество молитвы.

Она не смела переступить порог комнаты, потому что до нее доносились грубые мужские голоса; но вот кто-то постучался в дверь, и к ее величайшему удивлению перед нею предстал Ганс, черный Ганс, показывавший свои белые зубы и сообщавший ей, что для мисс Ан готов завтрак. Занавес, закрывавшая дверь, была отдернута, и она вышла в другую комнату; здесь, в открытом камине, горел огонь, с потолочной балки спускалась лампа, все стены ее были покрыты коврами и толстыми материями ярких цветов, так что она имела вид палатки. Посередине ее, теперь уже без всякого сомнения, стоял Перегрин Окшот в таком костюме, который обыкновенно носили кавалеры того времени по утрам – просторный кафтан, но с кружевными манжетами и воротником, в шелковых чулках и башмаках, и в шелковой шапочке вместо парика, который обыкновенно надевали при полном костюме. Шапочка была оливкового цвета с красной кистью на боку, что придавало ему его обычный однобокий вид, напоминавший принца с хохлом. Время изменило его настолько, что фигура его стала еще тоньше, вертлявее и черты лица осунулись и побледнели.

Он низко поклонился ей с обычною иностранною вежливостью, всегда возмущавшею его сверстников, и протянул свою тонкую руку с множеством украшавших ее колец, чтобы подвести молодую девушку к маленькому столу, где для нее был приготовлен изящный завтрак, обнаруживавший искусство Ганса.

– Я надеюсь, что вы отдохнули и будете кушать о аппетитом.

– Сэр, что все это значит? Где я нахожусь? – сказала Анна, гордо выпрямляясь с природным достоинством, в котором было ее единственное спасение.

– В волшебном царстве, – сказал он, улыбаясь и накладывая на ее тарелку.

– Говорите серьезно, – просила она. – Я не могу есть, пока не пойму всего. Теперь не время шутить! От моего приезда в Лондон зависит жизнь человека! Если вы спасли меня от этих людей, то отпустите меня.

– Разве теперь возможно тронуться с места, – сказал он, – посмотрите сами.

Он отдернул при этом занавес и вывел ее из комнаты, открыв после этого сперва одну дверь, потом другую; и она увидела проливной дождь и громадные волны, верхушки которых ветер срывал и нес с такою силою, что он едва мог закрыть отпертые двери.

– Никто не может теперь тронуться с места, – сказал он в то время, когда они опять вернулись в теплую светлую комнату.

– Это ужасная буря. Такой, говорят, не бывало много лет. Окна изнутри должны были закрыть щитами, а то вышибло бы стекла. Попробуйте произведения Ганса, вы давно знакомы с ними. Будете пить чай? Вы помните, как ваша мать научила мою заваривать его, и как она простила мне мою злобную шалость, когда я прыснул в нее водой из спринцовки.

В манере этого странного существа было столько кроткого и успокоительного, что Анна, ввиду полной невозможности бороться с бурею и сознавая необходимость подкрепить свои силы, согласилась сесть к столу и приняла участие в предложенном завтраке, а также выпила чаю, который подавался без молока в удивительных китайских чашечках, но с неподходящими по рисунку блюдечками.

– Наши сервизы часто подучаются разрозненные, – сказал с улыбкою Перегрин, прислуживая ей как принцессе.

– Умоляю вас, скажите мне, где мы находимся! – просила его Анна. – Не во Франции?

– Нет, не во Франции! Я бы желал быть там.

– Тогда… Может быть, это остров?

– Да, это так называемый Остров, – сказал он. – это тот самый старинный сдвиг скалы, что зовут Трещиной Черной Шайки.

– Черная шайка! О! ведь это где скрываются пираты, разбойники!

Вы спасли меня от них. Может быть, мне грозили плантации.

– Вам нечего бояться. Никто не прикоснется к вам. Все будут являться к вам только по вашему желанию, моя царица.

– И когда этот шторм утихнет… О! – в это время налетел такой порыв ветра, что казалось волны должны были смыть их жалкое убежище, – вы поедете со мной и спасете жизнь м-ра Арчфильда? Вы еще не знаете…

– Я все знаю, – прервал он ее, – но зачем мне хлопотать о его жизни? Если я стою живой здесь, то, конечно, не по его милости, и зачем я буду отдавать свою жизнь за него?

– Вы не знаете о его раскаянии. И ваша собственная жизнь? Что вы хотите сказать?

– Люди не прячутся в Трещине Черной Шайки; если их жизни не грозит Биль Голландец[28], - отвечал он. – Не пугайтесь, царица моя; хотя я не могу, подобно Просперо, своими чарами поднять бурю, но она даст мне время рассказать вам, чтобы вы поняли, кто и что я такое и как мне удалось возвратить к себе моего доброго ангела. Пожалуй, так будет лучше, чтобы сразу не поразить вас своими действиями.

Новый ужас охватил Анну, не знавшую о его намерениях; но она не хотела предупредить того, чего смутно опасалась; уверенная, что только самообладание может спасти ее; так как бежать отсюда не представлялось никакой возможности, то она решилась выслушать его, сидя у огня камина в этой рыбацкой хижине, как она видела теперь, убранной разной добычею, вероятно, морского разбоя.

Рассказ его был длинный, далеко не последовательный и с перерывами, и все время его глаза, один желтый, другой зеленоватый, были устремлены на нее; она испытывала впечатление от этого взгляда, знакомого ей с детства, в котором было что-то отталкивающее и в то же время привлекающее, с одной стороны страх, с другой – влечение, как будто воля ее независимо от ее желания должна была подчиниться ему.

Несколько раз Перегрина вызывали и после полудня он просил позволения, чтобы его друзья обедали вместе с ними, так как другого удобного места в эту бурю для них не было.

Какая-то странная судорога пробежала по фантастическому лицу и всей фигуре Перегрина, когда Анна спросила его:

– Так это действительно были вы?

– Я… или мой двойник? – спросил он. Когда?

Она сказала, и он, по-видимому, был удивлен.

– Так вы были там? Ну, вы все услышите. Вы знаете мою тогдашнюю обстановку: ваша мать, мой добрый ангел, в могиле, мой дядя далеко, отец, делающий все, чтобы довести меня до полного отчаяния, и Марта Броунинг, уже готовая наложить на меня свои большие красные руки…

– О, сэр, она действительно любила вас, и она гораздо умнее и снисходительнее к другим, чем вы думали.

– Я знаю, – он едко улыбнулся. – Она похоронила этого громадного шотландца, который был убит во время драки с контрабандистами еще при Протекторе, со всеми почестями в нашем семейном склепе, причем была произнесена скучнейшая проповедь о моем безвременном конце. Ха! Ха? – засмеялся он презрительно.

– Не смейтесь, сэр! Если бы вы только видели тогда своего отца! Отчего же никто не разъяснил ошибку?

– Может быть, никого не случилось поблизости, кто знал, или желал возиться с судом, – сказал он. – Ну, дома сделалось просто невыносимо: к тому же вы уезжали и не хотели даже взглянуть на меня.

Рыболовство было одной из тех забав, на которые не смотрел, косо мой отец, и он спускал мне, если я иногда пропадал по ночам, думая, что я со старым Пит Перрингом, таким же строгим пуританином, как и он сам; но у меня были друзья поживее и посмелее его. У них были знакомства среди французских беспошлинных торговцев по части коньяка и шелков, и когда они убедились, что на меня можно положиться, то ужасно стали дорожить мною, благодаря моему знакомству с французским языком. Таким образом я приобрел много друзей среди нормандских рыболовов и знал много укромных уголков по берегам, где можно было укрываться. Наконец я решился улизнуть вместе с ними и добраться к моему дяде в Московию. Благодаря картежной игре и выгодной продаже разных драгоценностей, накопившихся у меня во время моей службы при посольствах, мне удалось собрать изрядную сумму денег, и был еще один добрый ангел, которого я хотел взять с собою, если б мне удалось захватить его и связать ему крылья.

Теперь вы знаете, какие надежды у меня были в голове, когда я увидел вас одну, собирающую цветы в то утро.

Анна в отчаянии сжала свои руки; Чарльз действительно явился защитником правого дела.

– У меня было все обдумано, – продолжал он; – мой дядя с радостью встретил бы вас и примирил бы Я меня с отцом, или в противном случае, оставил бы мне и все свое состояние и устроил мою карьеру. Какое было дело этому неуклюжему олуху, да еще имея свою жену, мешаться между нами? Я ожидал, что скоро покончу с ним и научу его, как мешаться в чужие дела – В неповоротливый медвежонок, между тем как я брал В уроки у лучших учителей фехтования в Париже и Берлине; но иногда эти большие, сильные парни, благодаря их собственной неловкости, берут верх. И у него было злое на уме – это я видел по его глазам. Я полагаю, что пробудил в этом грубом деревенском пар не чувство ревности, благодаря некоторому вниманию к его несчастной маленькой жене. Как бы там ни было, он налетел на меня, как порыв ветра, и шпага его сделала свое дело. Толкуйте о его невинности!

Почему же он не убедился, был ли я жив, а спустил меня головою вниз в склеп?

Анна пробовала защищать его, но ответом была только злая, полупрезрительная улыбка; наконец он прервал ее словами:

– Ш-ш, ваша защита только увеличивает мою ненависть.

Сердце упало в ней при этих словах, но она больше не прерывала его, хотя слушала, пожалуй, с меньшей внимательностью, обдумывая свой образ действии.

– Не подозревая того, – продолжал он, – увалень этот распорядился для меня самым лучшим образом. Хотя я и не ожидал такой удачной встречи с вами так рано, но у меня в склепе было двое здоровых нормандцев, которые должны были выскочить оттуда, как только услышат мой свисток. Когда я полетел вниз к ним, бесчувственный и истекая кровью, как теленок, они не отнеслись к этому так равнодушно, как ваш защитник наверху, но перевязали рану и пытались остановить кровь. Услышав шум шагов над собою и зная, что наше предприятие имело не совсем красивый вид в глазах закона, они поспешили унести меня, бросив на месте все, что было со мною. Было ли это преследованием?

– О, нет; это, вероятно, были косцы.

– Конечно. Это место пользовалось дурною славою в народе; без сомнения, на них наводил ужас тот громадный шотландец, который теперь покоится в моей могиле; французы не знали туда дороги, так что все оставалось скрыто, пока не начала своих розысков м-рис Марта. Я пришел в сознание уже в лодке, откуда меня передали на борт дожидавшегося нас маленького люгера, который вместо Ольдерне, где я намеревался скрепить наши брачные узы, направился прямо в Гавр. На судне случился один иезуитский монах, которого я раньше встречал в свите герцога Бервика; но Портсмут оказался для него не совсем безопасным местом из-за дела епископов. Его уже было схватили, и он был обязан своею жизнью только здоровым кулакам бретонских и нормандских матросов, взявших его па судно. Это послужило мне в пользу, потому что без него вряд ли я был в состоянии выдержать способ лечения моих друзей. По приезде в Гавр он поместил меня в монастырь, где святые отцы прекрасно ухаживали за мною; и перед своим окончательным выздоровлением я решил соединить свою судьбу с ними или, скорее, с их церковью.

– О! – воскликнула Анна.

– Мне не удалось завладеть тою, близость которой всегда укрощала сидевшего во мне демона, а кровопускание почти прикончило его. Я был тих и смирен, как ягненок, находясь у добрых отцов. Кроме того, как часто говорил мой приятель в Турине, и они повторяли то же самое, – мое еретическое крещение принесло мне мало пользы, и я все время оставался «сосудом исполненным зла», каким меня считал и мой отец. Четки королевы также отчасти действовали на меня. Все старое кончилось, и предо мною точно открывалась новая жизнь. Господи! в каком тогда я был благочестивом настроении, когда она окрестила меня в день св. Петра. В честь его я был назван Пьер, или Пирс, оставив начальную букву моего прежнего имени.

– Пирс! О! не Пирс Пигвиггин?[29]

– Извините, Пьер де-Пильпиньон. Я имею право на это имя: но об этом после. Теперь я могу смеяться, пожалуй, плакать, при воспоминании о том возбужденном состоянии, в котором я тогда находился, точно я раздавил соблазнявшего меня змея и победил его, бросив вас, карьеру и свое положение. Было решено, что я посвящу себя церкви (не смейтесь!), и меня отправили в их лондонскую семинарию отчасти с целью сопровождать туда двух отцов, не знавших ни слова по-английски. Они правильно рассуждали, что там мне не грозила опасность быть открытым своим отцом, но они ошиблись в одном, что мы долго удержимся в этом месте. Дела принимали серьезный оборот, и становилось не безопасным показываться на улицах. В это время от одного друга в Голландии понадобилось доставить отцу Пьеру, или королю, весьма важное письмо, заключавшее известие о нахальной декларации принца Оранского – это было в вечер на Всех Святых – и мне было поручено, переодевшись в светское платье, которое сидело па мне лучше, чем на них, доставить его по назначению.

– А теперь все понятно.

– Привидение нумер первый! Я знал, что вы были где-нибудь поблизости и хотя я не заметил вас, взглянув на окна, но должно быть, ваш взгляд подействовал на меня, потому что в этот момент я почувствовал какое-то потрясение, не предвещавшее ничего доброго католической партии. С тех пор мы жили в постоянном страхе, среди разных слухов, тайных известий и попыток; наконец на мою долю, как ловкого и небольшого веса парня, выпала большая честь быть одним из гребцов, перевозивших через реку принца и королеву. М-сье де-С-т Виктор принял меня. Он сказал мне, что в лодке будут две няньки, но не знал их имен, и я не мог подозревать, сидя с вами в темноте, как близко мы были тогда друг от друга. Только на один момент я видел ваше лицо, в то время, как вы садились в карету, и я благословлял вас в душе за то, что вы делали для ее величества.

Дальше он рассказал, как сопровождал отцов иезуитов при их бегстве из Лондона в большую английскую семинарию в Дуэ. Временно убежденный ими, что его чувства к Анне были только искушениями врага рода человеческого, он посвятил все свои силы занятиям и когда однообразная жизнь и возвратившееся здоровье способствовали пробуждению страстей и всех худших стремлений его природы, он старался побороть их постом и бичеванием. С горечью и озлоблением он рассказывал ей о своей борьбе с демоном и самобичеванием он старался победить его; но, к его огорчению, Пьер, монах в семинарии Дуэ, оказался так же бессилен противостоять ему, как и Перри Окшот, поучаемый проповедями м-ра Горнкастля.

Вскоре после того среди семинаристов распространилось известие, что маркиз де Нидемерль показывает их парк знакомым ему английским кавалерам и дамам. Так как большая часть их были из английских фамилий, то, понятно, они интересовались их именами; таким образом, Перегрин услышал, что в числе их был молодой Арчфильд из Гэмпшира со своим воспитателем, а среди дам была мисс Дарпент, дочь французского юриста, переселившегося в Англию во времена Фронды. Имя Анны не было упомянуто, так как она считалась в числе прислуги. Перегрин, бывший перед тем с каким-то поручением в городе, увидел издали своего врага, разгуливающего под руку с красивой дамой и совершенно позабывшего о своей хорошенькой маленькой жене, которую он испугал до смерти.

– О! вы не знаете, с каким нежным чувством он постоянно вспоминает о ней.

– Нежное чувство! Такое же, с каким обо мне вспоминают в Сквуде? Моя человеческая, или, пожалуй, демонская натура, была не в силах противостоять искушению попугать его. Я бросился в церковь, накинул на себя белый подрясник, бывший под рукой, захватил свечку, и… Я и не подозревал, кто была дама, опиравшаяся на его руку; меня тянуло тогда в С-т-Жермен, где, как я думал, вы находились. После этого все старое возобновилось во мне с новою силой. Я выкинул после того еще несколько фокусов среди семинаристов, в которых искренне покаялся; но чувство тоски одолевало и для меня стало ясным, что мой демон еще более восторжествует надо мною, если я предамся лицемерию. Отцы были очень добры ко мне, но вряд ли они поняли меня, хотя и были иезуитами. Они, во всяком случае, согласились с моими доводами (может, предвидя, что я только осрамлю их), что я не годился для монашеской жизни и что нам лучше расстаться, прежде чем преследовавший меня демон доведет меня до какого-нибудь бесчестного поступка. Они даже снабдили меня рекомендательными письмами к французским офицерам в отряде, осаждавшем Турне. Я немного был знаком с герцогом Бервиком в Портсмуте, и это привело к тому, что я сделался секретарем герцога Шартрского. Человек, знающий языки, приобретает некоторую цену среди французов, хотя они относятся с презрением ко всему иностранному.

Перегрин не вдавался в подробности, рассказывая эту часть своей истории, и потому Анна не могла составить себе понятия о тех задатках, которые уже обнаруживал тогда будущий герцог Орлеанский, регент Франции, но она ясно видела, что в это время так называемый им демон взял полный верх над молодым человеком. Она недаром провела несколько месяцев в С-т-Жермене и знала о распущенности нравов парижского общества, прикрытых внешним видом приличий, восстановленных мадам де Ментенон.

Но, по-видимому, у Перегрина в это время еще бывали сильные порывы раскаяния, и насмешливый тон, с которым он относился к ним в своем рассказе, производил на нее самое тяжелое впечатление.

Он искал службы при Дворе в надежде встретиться с мисс Вудфорд, и был страшно огорчен, узнав, что она уехала в Англию. На него всегда производило впечатление и трогало прелестное лицо изгнанной королевы, потому что ее глаза и выражение лица почему-то напоминали ему м-рис Вудфорд и Анну; но воспоминание о них в то же время усугубляло его сознание, что он брошен всеми и предоставлен самому себе и той борьбе с злым демоном, который преследовал его.

Он рассказал подробнее случай, бывший с ним около трех лет до их свидания, имевший значительное влияние на его дальнейшую судьбу.

– Я находился в свите герцога во время его прогулки в Версальском парке, – сказал он, – когда мы все заметили какое-то смятение. Глаза всех кавалеров и самого короля, в том числе, были устремлены на вершину большого каштана; посреди их стоял аббат Фенелон с своими маленькими воспитанниками, из которых младший, герцог Анжу, заливался горькими слезами, а старший, герцог Бургундский, был в страшном гневе и только что не валялся по дерну, от чего удерживал его аббат, державший его за плечо.

– Я не дам ее убить! Она моя! – кричал он. – Предметом, сосредоточившим все их внимание, была маленькая обезьянка, с каким-то лоскутком бумаги сидевшая на самой верхушке дерева. Кто-то подарил зверька внукам короля; обезьянка была теперь главным фаворитом и, сорвавшись с цепочки, как-то пробралась в кабинет короля, где заседала с видом министра; кто-то спугнул ее, и она выскочила в окошко с одним важным документом; сидя на дереве, обезьяна как будто прочитывала его, прерывая свое занятие, чтобы бросать листья и сырые каштаны в тех, кто хотел спугнуть ее камнями, и забираясь все выше на дерево, куда никто не решался последовать за ней. Сколько я помню, схваченным ею документом было письмо от испанского короля; все министры были в ужасе, что зверек начнет рвать его в клочки, и уже было послано за мушкетером, чтобы подстрелить ее.

Я преклонил колено пред королем и просил позволения попытаться поймать обезьяну. К счастью, мушкетер нашелся не так скоро, как они ожидали, и у меня оказалось довольно времени. Взобраться на дерево было привычным делом, но я двигался осторожно, чтобы не испугать мартышку, которая могла перескочить на какую-нибудь тонкую ветку, не способную выдержать моей тяжести. Когда я добрался до толстой ветви, на значительной высоте, где я был виден ей, я вынул письмо, к счастью оказавшей в моем кармане, и медленно прочел его в то время, как обезьяна не спускала с меня глаз, и потом стад аккуратно складывать его по всем перегибам. Зверек точно подражал мне, не подозревая, бедняга, что на него уже было наведено ружье, и мушкетер только ждал первой попытки разорвать письмо, чтобы спустить курок, но остановился, повинуясь знаку короля, который не хотел, чтобы любимец его внука был убит на его глазах. Сложив письмо и перегнув его в последний раз, я бросил им в обезьянку. К моей радости, она отвечала мне тем же и бросила свое письмо мне в голову. Мне удалось поймать его, и одновременно с этим, когда обезьяна приблизилась ко мне, чтобы отнять его, я схватил ее за цепь и потом спустился вместе с нею на землю под громкие крики «браво». Все неистово махали шляпами и подняли такой шум, что я едва мог добраться до земли. Но кое-как, весь оборванный, растрепанный, причем мой парик остался на дереве, я имел счастие, стоя на коленях, вручить письмо королю, а обезьяну – молодым принцам. Я поцеловал руку его величества, герцог Анжу поцеловал обезьяну, а герцог Бургундский сам обнял и поцеловал меня; после чего он упал на колени перед своим дедом и просил прощения за свой гнев. Все говорили, что моя карьера сделана и что своею ловкостью я заслужил, по крайней мере, cordon bleu.

Герцог Шартрский, который во многом похож на своего кузена, нашего покойного короля Карла, серьезно уверял, что для меня будет создана новая должность главного обезьянщика короля. Кажется, он хлопотал обо мне, равно как и маленький герцог Бургундский, но, в конце концов, я получил пенсию, хотя и без должности, и, кроме того, мне перепадала случайная работа по переводу разных документов.

Я также играл удачно в карты. Даже играя честно, разумный человек всегда останется в выгоде, играя с придворными кавалерами. Таким образом, у меня скопилось довольно денег, чтобы купить маленькое имение с шато на берегу Нормандии, конфискованное после какого-то несчастного гугенота, бежавшего в Англию, почему оно и продавалось очень дешево. Оно давало право на имя Пильпиньон, которое я принял из жалости к языкам моих французских друзей. Итак, вы видите, дама моего сердца, что у меня есть положение в свете и собственное имение, куда я хочу отвезти вас, хотя и приобрел и то и другое за поимку обезьяны.

Он сказал далее, что остановился здесь ввиду удобства сообщения с противоположным берегом, где его старинное знакомство с контрабандистами могло быть полезно для связи с якобитскими заговорами.

– Как вам известно, – сказал он, – мой отец сделал для меня отвратительной всякую связь с вигами, не говоря уже о лестном внимании нашей королевы; поэтому я готов был сделать для ее партии все, что только было в моих силах, особенно после того, как мне удалось увидеть вас и когда бедный Чарнок сообщил мне, что вы еще были не замужем и жили в зависимом положении в Арчфильд-гаузе. Наша главная квартира была в Ромни-марш но, на всякий случай, мы имели за собою и этот уголок, что оказалось весьма кстати, потому что, благодаря этому обстоятельству, некоторым из нас удалось унести свою голову.

– О, сэр! Неужели вы участвовали в этом ужасном заговоре. Ведь это было убийство?

– Нисколько, если бы они только послушались меня. Голландец не выше меня ростом. Я соскочил бы ему на шею с одного из деревьев в его Гемптон-Кортском дворце, или из окна, и мы бы увезли его рекою, устроив ему свидание с дядей, чтобы выпросить у него прощения; а затем, для излечения чахотки, мы засадили бы его в С-т-Маргерит, в компании с Железной маской. После этого, конечно, назад; король возвращает свое; д-р Вудфорд – архиепископ, епископ, или что хотите, а присутствующая здесь девица – маркиза де Пильпиньон, или графиня Гэвант, что ей понравится.

Да, вот какие были у меня надежды, когда я возобновил свои отношения с контрабандною береговою торговлею, которая особенно усилилась со времени повышения пошлин, благодаря голландцу и его войнам, причем, много хороших людей должны были попрятаться по разным норам.

– Со времени последней весны, когда умерла принцесса и король потерял последнюю искру снисхождения к узурпатору, я разъезжал повсюду. Ромни-марш, Дрюри-лэн, Париж, кроме этого места и Пильпиньона, где есть прекрасная бухта для моей яхты «Ma belle Anniк», как ее называют бретонские матросы. Почти весь экипаж ее из бретонцев; нет лишней болтовни; но у меня есть здесь команда и из наших англичан; бравые ребята, готовые на все, будь то на воде или на земле.

– Черная шайка! – едва могла выговорить Анна.

– Не думайте, чтобы я сколько-нибудь был замешан, в их похождениях на больших дорогах, – сказал он, – разве только когда дело касалось королевского посланца или почты, но ведь это вопрос войны. К сожалению, моя красивая фигура трудно поддается переодеванию, так что мне приходится оставаться на втором плане и производить мои личные исследования в качестве собственного привидения.

– Значит, вы спасли маленького Филиппа? – сказала Анна.

– Мальчишку Арчфильда? Я не мог равнодушно видеть, как этот негодяй Седли посылал ребенка на верную смерть, кто бы ни был его отец; потому что у него было дурное на уме. Поэтому я и не особенно стеснялся, когда его хотели вздернуть.

– Как же вы назовете в этом случае поступок его родственника?

Перегрин только пожал плечами. Дальше выяснилось, что пока заговорщики надеялись на успех своего предприятия, он только наблюдал за Анною, намереваясь сделать ее своей в минуту торжества его партии; он рассчитывал тогда занять такое положение, чтобы отказаться от наследства в пользу своего меньшего брата.

Когда, вследствие доноса м-ра Пендеграста, их планы рухнули, сэру Джорджу Баркли и некоторым из второстепенных заговорщиков удалось воспользоваться содействием Черной шайки, и Перегрин скрыл их в хижине, устроенной им для себя.

Надеясь на свою безопасность, хотя в числе его уже разыскивали под именем Пирса Пильгрима, и де Пильпиньона, он все еще оставался тут, решившись во что бы то ни стало похитить женщину, любимую им в продолжение стольких лет. Переряженный капитан Берфорд присутствовал на суде, толкался в гостинице и собирал все сведения, между тем как прочие ожидали на береговых равнинах.

Сам Перегрин наблюдал за похищением Анны, но, не желая открыться ей тогда, вернулся раньше на остров, в то время как они огибали его в лодке.

– Никогда бы этого не было, – сказал он, – если б только я мог предвидеть эту ужасную погоду и каким страданиям вы подвергнетесь. Если б не эта буря, – и она ревет по-прежнему, – мы давно уже были бы обвенчаны попом, которого Берфорд должен был привезти из Портсмута; мы были бы уже по ту сторону канала, и мои люди приветствовали бы свою госпожу.

– Никогда! – воскликнула Анна. – Неужели вы думаете, что я соглашусь выйти за человека, который предает смерти невинного?

– Иногда приходится подчиняться, – сказал Перегрин. Потом, увидев, как она отшатнулась в ужасе, он прибавил: – Нет, не бойтесь насилия; но неужели ничего не заслужил человек, любивший вас все эти годы изгнания и готовый положить за вас свою жизнь? За вас – единственное существо, которое может побороть зло, преследующее его.

– Неужели таким способом вы боретесь со злом? – сказала она.

– Но, м-рис Анна, я готов известить судебные власти, что они собираются повесить человека за убийство того, кто находится в живых, если бы это было возможно; но никто не поверит этому без личного удостоверения, и всем, которые могли бы свидетельствовать, что я жив, грозит еще худшая участь, чем простая петля. Вы сами были готовы обвинить его, чтобы спасти этого негодяя.

– Нет, не готова. Это растерзало мое сердце. Но правда прежде всего. Я не могла решиться на такой грех. О! как можете вы? Злой дух действительно побуждает вас требовать от меня, чтобы я вместе с вами, вопреки всякой справедливости, предоставила судьбе этого невинного, благородного человека. Отпустите меня, я не предам вас здесь. К тому времени вы уже будете в безопасности во Франции; но я успею засвидетельствовать о том, что вы живы. Напишите письмо. Ваш отец с радостью под присягой засвидетельствует вашу руку, и, я думаю, что они поверят мне. Только отпустите меня.

– Что же останется тогда от тех надежд, которые я лелеял целую жизнь? – спросил Перегрин, – Я ждал вас, как Иаков Рахиль, и теперь все это отнимается, когда вы уже в моих руках, – и ради человека, который все равно хотел убить меня, если это ему и не удалось, и потом скрывался как трус, предоставив вам нести на себе все последствия!

– Он не поступал, как трус, когда он спас жизнь своего генерала, еще меньше, когда отбил знамя своего полка, еще меньше, когда он явился сам на суд, чтобы облегчить мои страдания и спасти жизнь невинного человека, – воскликнула Анна с сверкающими глазами.

Но прежде чем она успела высказать свои полные негодования слова, откуда-то появился Ганс, чтобы накрывать стол к ужину, и Перегрин со сдержанным проклятием направился к двери, чтобы впустить своих двух товарищей, которые с ругательствами, чуть не сдуваемые с ног ветром, ввалились в комнату.

Они вели себя сдержаннее за обедом. В это время небо как будто стало расчищаться, хотя ветер дул с прежней силой, и быстро покончив с едой, они опять ушли наружу, стараясь разглядеть с вершины скалы несколько кораблей, носившихся по волнам. Весь разговор за обедом был о том, выстоят ли они бурю и долго ли она продержится. Анна не знала тогда, кто они были, и заметила только, что они обращались с ней довольно вежливо, причем их отчасти сдерживал Пильпиньон, как они звали своего хозяина. Теперь она знала, что человек, которого называли сэр Джордж, был Баркли – главный деятель кровавого заговора, которым возмущались даже все честные тори, а капитан Берфорд был одним из многочисленных в то время авантюристов и браво, которые являлись поверенными самых развратных и буйных членов аристократии.

Она старалась избежать всяких любезностей с их стороны и держалась с холодным достоинством, но разговор отличался теперь большею вольностью, и это заставляло предполагать, что перед едой они подкрепили себя напитками, бывшими здесь в изобилии.

Они начали с преувеличенно почтительных поклонов, выходивших особенно грубыми у другого негодяя низшего сорта; потом сэр Джордж назвал Пильпиньона счастливцем и выказал надежду, что он воспользовался своим временем, несмотря на неприступность его герцогини. Если было иначе, то это его вина, и им, беднягам, приходилось в это время бороться с ветром, который еще более усилился. Перегрин тут повернул разговор, спросив о виденном ими корабле.

Их внимание привлекал укрывшийся от бури корабль из Ост-Индии, должно быть, голландский.

Если его понесет на берег, то с нашим народом ничего не сделаешь, – сказал сэр Джордж.

– Они послушаются меня, – сказал тихо Перегрин.

– Больше, чем море пока, – сказал со смехом капитан. – Но как только эта подлая погода несколько стихнет, я отправлюсь исполнить ваше маленькое поручение, и в награду за труды попрошу у невесты только один поцелуй. Но если только поп в Портсмуте, тогда его не сдвинешь с места, пока море не успокоится. Ничего, мадам, у нас будет все равно веселая свадьба, хотя бы она состоялась и по ту сторону воды. Я, со своей стороны, рекомендовал бы сперва совершить переезд.

Анна все время хранила молчание, как будто не понимая значения его шуток. Ее полный спокойного достоинства вид сильно действовал на него. Когда вслед за тем сэр Джордж Баркли предложил тост за невесту, она прикоснулась губами к своей рюмке и сказала:

– Пусть будут счастливы невесты, где такие есть.

– Не поддается, честное слово, – засмеялся сэр Джордж. – Вы плохо пользовались своими преимуществами, Пиль. Но это чертовски ей идет!

– Будет пустословия, Баркли, – пробормотал Перегрин.

– Ну, полно… не сдавайся, разве немного, чтобы еще раз блеснули эти глазки и гордо повернулась шея.

– Сэр, – сказала Анна вставая, – м-сье де-Пильпиньон – наш старый сосед, и понимает, что даже с его невольной гостьей следует обходиться вежливо. Спокойной ночи, господа.

– Геник, подите, пожалуйста, сюда.

Геник, жена бретонца боцмана, достаточно поняла ее слова, а также положение дел, и охотно последовала за нею, предоставив одному Гансу служить гостям, что он вполне мог исполнить. Войдя в свою комнату, Анна плотно закрыла дверь, но до нее долетел грубый смех пирующих и их насмешки над Перегрином за его неуспех; слышались самые грубые шутки, заставлявшие ее краснеть, и она была рада, что спавшая с ней бретонка не понимала их.

Все три человека разыскивались как государственные изменники, и они спешили скрыться, но Перегрин, которому принадлежала яхта и подчинялся ее экипаж, остался еще на несколько дней, чтобы захватить девушку, и они теперь объявили ему, что раз птичка поймана и он получил от них свою игрушку, они более не намерены ждать; и как только стихнет буря, оба они, женатые или нет, должны отправляться вместе с ними, несмотря ни на какое сопротивление девицы. Они без того по слабости своей уступили старинному пуританскому предрассудку насчет венчания, от которого ему давно бы пора отделаться. При этом они всячески подшучивали над тем, что он боится ее.

Голос Перегрина долетел до нее слабее – может, он сознавал лучше их, что она все слышит, и к тому же он был совершенно трезв; потом ей показалось, что он заставил их замолчать. Позже она услышала звуки, как будто сопровождавшие картежную игру. В невыразимых мучениях она продолжала молиться.

Трудно было представить себе девушку в более ужасном положении, чем была Анна Вудфорд, когда она обдумала все. Южная сторона о-ва Вайта вдоль скалистого прибрежья всегда пользовалась дурною славой, и она находилась теперь в руках самых отчаянных людей.

В одном Перегрине еще оставались кое-какие проблески чести и совести, но, по-видимому, он был в руках своих товарищей. Даже относительно обряда венчания было мало надежды подействовать на него. Мирские священники не пользовались хорошей репутацией, и в Коусе и Портсмуте встречались самые отверженные члены духовного сословия. Ей оставалось только возложить всю надежду на Бога и сопротивляться до последних сил. Буря опять усилилась и свирепствовала по-прежнему, – это еще отчасти благоприятствовало ей, потому что в такую погоду никто бы не решился пуститься в море.

Она не хотела выходить из своей комнаты, но пришел Ганс с извещением, что завтрак готов, сообщая в то же время, что мейнгеры ушли, и оставался только масса Перри; и сам он вышел к ней навстречу со словами надежды, что эти люди не беспокоили ее прошлую ночь.

– Не желая того, я слышала много, – отвечала она с серьезным лицом.

– Животные – сказал он. – Мне опротивели они и эта жизнь. Если б не король, я никогда бы не вмешался в это.

Рев ветра и шум волн, разбивавшихся о берег, все еще продолжались; ввиду полной невозможности покинуть это место и желая в то же время смягчить его, Анна решилась его выслушать, тем более, что он был в другом настроении. Его вчерашний насмешливый тон, полный цинизма, совершенно исчез; он вспоминал о светлых сторонах своей жизни. Он говорил о м-рис Вудфорд и своей искренней любви к ней, о той доброте, с которою относились к нему монахи в Гавре и Дуэ, особенно об одном из них, отце Ситоне, старавшемся своими рассуждениями успокоить его сомнения. Он рассказывал, как подействовала на него одна проповедь аббата Фенелона и как, под влиянием ее, он провел в покаянии целую половину поста, но все это исчезло потом в диком разгуле с наступлением праздников Пасхи. Он припоминал чувство горести, разрывавшее его сердце, в то время, как он стоял ночью около могилы м-рис Вудфорд и давал обеты бросить все дурное и начать новую жизнь.

– И с вами я могу, – сказал он.

– Нет, – сказала она, – никогда не может выйти доброе из того, где замешано преступление.

– Преступление! Это совсем не преступление. Вы знаете, что я желаю честного брака. Вы ни с кем не связаны.

– Разве это не преступление – предоставить смерти невиновного? – сказала она.

– Вы любите этого человека? – закричал он страшным голосом.

– Да, – сказала она твердо.

– Почему вы не сказали этого прежде.

– Потому что я надеялась, что вы будете действовать во имя справедливости и добра, – сказала Анна, устремляя на него свой взгляд. – Ради любви к Богу, а не ради меня.

– Вас! Разве может его любовь сравниться с моей? Он позволил женить себя на этой девочке, тогда как я боролся и бросил все. Потом он бежал, да, бежал, оставив вас одну выносить всю тяжесть его преступления; он никогда даже не приблизился к вам во все эти годы. О, да! Он смотрит на вас, как на гувернантку своего ребенка! Заслуживает ли он вашей любви? Для него, наверное, приготовлена уже другая наследница.

– Нет. Его родители дают свое согласие, и мы любили друг друга в течение шести лет.

– Вот как он связал вас, чтобы вы сохранили его тайну! Он запоет скоро другое, когда выпутается из беды!

– Вы совсем не знаете его! – только сказала она.

– Да! – продолжал Перегрин, расхаживая взад и вперед по комнате, – только еще недоставало этого, чтобы он похитил у меня ваше сердце, чтобы довести до последнего предела мою ненависть к нему.

– Вы не можете говорить этого, сэр. Он был моим защитником и другом с самого детства. Я любила его от всего моего сердца всегда.

– Эти большие красивые увальни всегда покоряют себе женщин, – сказал он с горечью. – Я помню, как он гонялся за мною с плетью, когда я устроил вам западню в проходе, и вы никогда не простили мне этого.

– Я давно позабыла эти детские шалости. Вы с тех пор не обижали меня.

– Это правда, с того самого времени, как вы и ваша мать первые стали обращаться со мною, как с человеческим существом.

Вы все можете сделать со мною, дорогая моя девушка; одно сознание, что я под одной кровлей с вами, делает из меня другого человека! Мне противно все, что нравилось прежде. Видя вас вчера, когда вы сидели со своим спокойным достоинством за ужином, я сразу почувствовал, что я такое и каковы те люди. Их грубые шутки не действовали на меня. Когда вы рядом со мной, злой дух не имеет надо мной власти. Вы будете вести мирную, полную добра жизнь среди бедного народа, который будет благословлять вас; наша добрая, милостивая королева встретит вас с радостью и благодарностью, и через несколько лет, когда, наконец, наступят лучшие времена, на вас посыпятся всякие почести и награды. Разве вы не видите, что можете сделать для меня?

– Неужели вы думаете, что несчастное погубленное существо с разбитым сердцем может принести вам какую-нибудь пользу? – сказала она, взглянув на него глазами, полными слез. – Я верю, сэр, что по-своему вы желаете сделать мне добро, и я могу сочувствовать вам, как и моя мать, потому что у вас была несчастная жизнь; но какая же помощь, какое же утешение может быть вам от меня, если вы насильно увезете меня отсюда, как предлагают эти бессердечные люди, зная в то же время, что человек, которому принадлежит мое сердце, умрет невинный, с мыслью, что я изменила ему! – и тут она разразилась рыданиями, чувствуя на себе прежнее влияние его взгляда, вызывавшее невольное подчинение.

В нем происходила страшная внутренняя борьба, в то время как он ходил взад и вперед по комнате.

– Не плачьте о нем! Видя это, я кажется готов задушить его собственными руками!

В это время у дверей раздался крик: «Пильпиньон!» и он должен был уйти, оставив ее в слезах, которых она уже не могла сдерживать долее. У нее оставалось мало надежды, потому что ее привязанность к Чарльзу, возбуждая ревность Перегрина, только вызвала наружу все дурные стороны его мстительного характера, и он действительно тогда находился во власти своего злого демона. Она дала теперь полную волю своей горести и рыданиям, пока не вошла бретонка и сказала, нежно похлопывая ее по плечу:

– Успокойтесь» успокойтесь! – Даже Ганс заглянул в комнату со словами: «Мисси Нана, нет плакать… Масса Перри большой гер… очень хорошо».

Она старалась успокоиться и обдумать свои новые предложения Перегрину. Он мог отпустить ее, чтобы передать его письмо к сэру Эдмонду Нотли, которое было бы засвидетельствовано под присягой его отцом, когда он уже находился бы в Нормандии. Но если нельзя было так много ожидать от него, то, конечно, он согласится отправить такое письмо к ее отцу, и за это ей предстояло принести себя в жертву, хотя это вызывало в ней неописуемые страдания при мысли о Чарльзе, маленьком Филиппе, ее дяде и бедных стариках, столь любивших ее… все это она должна была забыть, и какая жизнь предстояла ей! Несмотря на все высказанное Перегрином, она уже не верила теперь в силу своего влияния на него, видя, как он подчинялся попеременно то хорошим, то дурным влиянием, вся его жизнь показывала, что добрые влияния действовали на него не надолго; и теперь, если бы ему удалось за владеть ею такими жестокими, несправедливыми средствами, то, наверное, в нем возьмут перевес самые дурные стороны его натуры. Если бы ее сердце было свободно и она могла любить его, – тогда еще оставалась бы хоть слабая надежда, но при настоящем положении она все еще не могла побороть в себе чувство, отталкивающее ее от него как существа странного и непонятного, хотя теперь он был ее единственным защитником, в действиях которого, впрочем, она еще далеко не была уверена. Ее утешала при этом только одна надежда, что она истомится от такой жизни и скоро умрет и, может быть, Чарльз Арчфильд узнает когда-нибудь, что все это было сделано для него. Да еще могла ли она ожидать, что ей удастся выговорить и такие условия?

Она не знала, сколько времени оставалась одна, охваченная этими мыслями, со слезами, поручая себя одному Богу; но свет, едва проходивший в закрытое ставней окно, стал усиливаться, когда возвратился Перегрин.

– Вас не будут сегодня так беспокоить эти люди, – сказал он, – на камнях у Шеля выброшен корабль, и все они побежали туда. – При этом он открыл ставню, и в комнату ворвался поток солнечного света.

Может, вы хотите выйти на воздух, – сказал он, – теперь все тихо и начался отлив.

После двух дней, проведенных взаперти, Анна была рада выйти на свежий воздух и, кроме того, ей хотелось узнать, где они находятся. Хотя наступил только март, было очень тепло, и солнце падало прямо на скалы, находившиеся позади, придавая им красный цвет, а то и совершенно черный, местами с ним низвергались с пеной, сверкая брызгами, падая в пропасти, целые каскады воды от бывшего ливня.

С каждой стороны расщелина или трещина ограничивалась громадными массами скал темно-железного цвета, за одною из которых виднелась небольшая кучка обитаемых хижин и доставившая их лодка, которая была вытащена на берег. Перед ними открывалось море, волнуемое еще сильным ветром, который нес по ярко голубому небу фантастического вида обрывок штормового облака. По морю ходили еще громадные волны, и верхушки их разбивались об утесы с страшным шумом, раздававшимся громовыми перекатами. Перегрин держался в самой верхней части прибрежья, не решаясь спуститься за черту, достигаемую прибоем; по его словам, отлив волн очень опасен, и при сильном ветре следовало быть осторожным.

– Отсюда нет выхода! – сказал он, заметив взгляд Анны на окружающую ее картину, сознание красоты которой было подавлено в ней чувством ужаса.

– Где ваш корабль? – спросила она.

– В безопасной бухте, в Хэльской расщелине. Нечего и думать пускаться теперь в море; завтра, может быть, оно окончательно успокоится.

Тут она раскрыла ему свой первый план, чтобы он отпустил ее в дом сэра Эдмонда Нотли, откуда она может возвратиться с письмом, свидетельствующим, что он находится в живых, без всякой опасности для него или его друзей. При этом она старалась убедить его всякими доводами.

– Вы не знаете меня хорошо! Вам только кажется, что вы сделаетесь лучше со мною! – Потом, не слушая его отрицаний, она прибавила:

– Моя покойная мать сделала вам добро. Что подумала бы она, увидев, что вы хотите овладеть мною силой, и что вы найдете во мне? Я могу только быть несчастной и чувствовать всю свою жизнь – и какая это будет жизнь, – что вы разрушили мое счастье.

О, да! Я знаю, что вы будете стараться сделать меня счастливою: но вы сами видите, разве это возможно при такой неизлечимой ране в сердце и при сознании, что вы причинили ее мне? Я знаю, что вы ненавидите его и что он сделал вам зло; но он страдал из-за этого всю жизнь и бросил родной дом. Но прежде всего – и в этом я совершенно уверена – если вы из мести решитесь на такой страшный грех, – предоставите его смерти и увезете насильно меня, то вы окончательно подпадете под власть сатаны, и я тогда все равно не в силах принести вам никакой пользы. Вы теперь под властью искушения, которое погубит нас обоих. Перегрин, вспомните только о моей матери и что она подумала бы о вас? Сжальтесь надо мною и отпустите, я приму клятву, что никому не скажу об этом месте, а также ничего, чтобы могло подвергнуть опасности вас или ваших товарищей. Мы будем всегда благословлять вас и молиться за вас.

– Это бесполезно, – сказал он мрачно. – Я верю вам, но прочие никогда не поверят женщине. Без сомнения, за нами и теперь следят эти отчаянные люди, которые готовы скорее застрелить вас, чем выпустить из своих рук.

Как бы в ответ на эти слова, в тот момент, неизвестно откуда, может, через какой-нибудь скрытый вход в расщелину, появился сэр Джорж Баркли с кожаным ящиком под мышкой. Он был взят с разбившегося корабля и заключал в себе бумаги, которых он не мог разобрать, так как они были на голландском языке, и он полагал, что это были депеши или ценные бумаги, из которых можно было извлечь выгоду.

Ящик был внесен в комнату, и бумаги вынуты из него. В то время как Анна сидела у окна, полная своих мрачных мыслей, она не могла не заметить, что малорослый и слабого сложения Перегрин благодаря своему уму, энергии и характеру имел сильное влияние на своих товарищей, как будто они также подчинялись неотразимой силе, заключавшейся в его странных глазах. Ей казалось, что если б он только захотел, то в его власти было спасти и ее, и Чарльза; но чтобы такой человек, каким, она его до сих пор знала, решился пожертвовать своею местью и любовью, – на это не было никакой надежды.

Ей оставалось только молить Бога, чтобы он смягчил его сердце и направил его волю.

Берфорд вернулся поздно, полный рассказов о крушении корабля, добыче и борьбе, из-за нее происходившей среди грабителей. Он говорил совершенно спокойным тоном о таких зверствах, которые приводили в совершеннейший ужас Анну, вполне осознававшую теперь, в каком разбойничьем гнезде она находилась. Рассказы эти перемешивались с разговором о голландских ценных бумагах и векселях, найденных в потерпевшем крушение ост-индском корабле, и как можно извлечь из них наибольшую выгоду. Баркли и Берфорд были так увлечены этими разговорами, что почти не обращали внимания на молодую девушку, и только когда она встала, чтобы уйти, Берфорд произнес что-то вроде извинения, что дела помешали ему съездить за священником. Он слышал, что Саламандра[30] был в замке и что красные кафтаны шныряли повсюду, так что если Анник будет готова к завтрему, они непременно должны отплыть. Если Пиля все еще одолевают сомнения, то католический поп окрутит их не хуже морского из Портсмута. Анна опять заперлась в своей комнате. Она чувствовала потное отчаяние, и ей оставалась только одна надежда на Того, Кто раньше вывел ее из чужой страны.

Звон стаканов и шум картежной игры раздавались далеко за полночь. Она только что задремала, как ее разбудил страшно испугавший ее легкий стук в дверь и тихий голос, звавший – «Геник». После того как бретонка подошла к двери, чрез которую проходил слабый свет, ей передали в руки фонарь и записку, заключавшую эти слова: «Обдумав все, я решил избавить от нового пугала родственных мне эльфов в Порчестере. Одевайтесь скорее, и я выведу вас отсюда».

Анна не сразу поняла значение записки: ужасная мысль, что в случае казни Чарльза, виселица будет в Порчестере, не сразу пришла ей в голову. С быстротою молнии ее охватило самое радостное чувство; Перегрин смягчился, и оба они с Чарльзом будут спасены. Она быстро оделась с помощью Геник, причем руки ее дрожали, сунула монету в руку доброй женщине и с благодарностью в сердце открыла дверь. При ярком огне из корабельных обломков она увидела бледное лицо Перегрина; на нем была шляпа с широкими полями и короткий плащ, он был вооружен шпагой и пистолетами за поясом, на столе стоял фонарь; около него был Ганс в таком же плаще. Он приветствовал ее наклоном головы, приложив палец к своим губам, подал другую руку Анне, показывая ей примером, что она должна ступать как можно осторожнее; Анна увидела, что он был в туфлях. Сопровождавший их Ганс нес в руках фонарь и его сапоги. Но рев наступающего прилива, казалось ей, заглушал все другие звуки. Они прошли в молчании мимо дальних хижин, потом предстояла крутая тропинка, высеченная ступенями в скале, которые местами обсыпались; их заменяли деревянные обрубки с веревкой, представлявшие подобие лестницы. Перегрин шел впереди Анны, Ганс позади. У каждого висело по фонарю на шее, так что руки у них были свободны, чтобы поддержать ее или пособить, когда могло понадобиться. Как могла она подняться туда, этого она никогда не могла рассказать впоследствии. Она говорила иногда в шутку, что ее облегченное от горя сердце поднимало ее на эту высоту-, но в глубине души и в серьезные минуты она чувствовала, что только одни ангелы могли поддержать ее при этом ужасном подъеме. Все выше и выше поднимались они. Наконец, они дошли до небольшой площадки, где можно было стоять; перед ними подымался другой высокий утес. Становилось светлее – бледная полоса занимавшегося рассвета виднелась на горизонте, распространяясь по небу и по воде, волны еще блестели в последних лучах луны, и в вышине чистого неба сверкала Венера – звезда надежды занимавшегося дня.

Перегрин глубоко вздохнул и сказал что-то по-голландски Гансу, который поставил перед ним сапоги и пошел к какому-то навесу.

– Он приведет вам пони, – сказал его хозяин. – Простите меня, – сказал он, отнимая свою руку; но Анна схватила ее обеими своими и сказала с глубоким чувством:

– Как мне благодарить и благославлять вас! Теперь вы восторжествовали над своим злым демоном.

– Это вы сделали! Вы видите, я не в силах делать дурное вблизи вас, – отвечал он мрачно, отходя от нее в сторону, чтобы надеть свои сапоги.

– Но вы теперь победили его!

– Не будьте слишком уверены, мы еще не совсем ушли от этих негодяев.

Он, видимо, опасался говорить, и Анна хранила молчание. Вскоре затем неизвестно откуда явился Ганс и привел крепкого маленького пони с уздечкой и сиденьем, устроенным из плащей, на которых Анна могла удобно поместиться; и Перегрин повел под уздцы лошадку вверх по подъему на С-т-Катеринс-Доун. Было достаточно светло, чтобы погасить фонари; по мере того, как они подымались в гору, пред ними открывалась чудная картина рассвета на море; остроконечная верхушка утесов Нидльс’а горела бледно-золотым светом, и над ними выделялись белые чайки, носившиеся в лучах солнечного света; Анне казалось после всех ужасов покинутой ею Трещины, что перед нею загоралась заря нового счастья и надежды.

Когда они выехали на простор доунсов[31] и под их ногами хрустела серебристая трава, между тем как с одной стороны открывалась широкая поверхность моря, а перед ними были возделанные поля и холмы, за которыми в тумане виднелись знакомые очертания Портсдоуна; при этом царила полная тишина, прерываемая только радостной песней жаворонка в глубине лазури, – только тут Перегрин решился говорить громко. Он спросил Анну, удобно ли ей было сидеть в ее наскоро устроенном седле и в то же время вынул кусок хлеба, мяса и фляжку с вином.

– О, как вы добры! Как вы заботитесь обо мне! – сказала она. – Но куда мы едем?

– Куда вы пожелаете, – сказал он, – я думал о Кэрнсбруке. Кутс теперь там, и это будет скорее всего.

– Но, может быть, это будет сопряжено с опасностью для вас?

– Я теперь мало беспокоюсь о своей жизни.

– О, нет, вы не должны говорить так. После того, что вы сделали для меня, она будет счастливее. Вот что я думала: если вы доведете меня до какого-нибудь Места, откуда я могу добраться до дома Эдмонда Нотли в Паркгорсте, то даже если его и нет там, – прислуга пособит мне в остальном. Я никогда не предам вас! Вы это знаете! У вас будет достаточно времени, чтобы уехать в Нормандию.

– Вы беспокоитесь об этом? – спросил он.

– Конечно, беспокоюсь, – воскликнула Анна. Разве я не исполнена чувством благодарности к вам; еще никогда я не была так расположена к вам, никогда не уважала вас так, как теперь!

– Вы чувствуете это? – спросил он каким-то подавленным голосом.

– Конечно, чувствую. Вы делаете благородное, доброе дело. Я благодарю вас не только ради него, но за этот высокий поступок, взятый сам по себе; и если моя мать может знать это, то она благословляет вас в своей могиле.

– Я буду помнить эти слова, – сказал он, – если…, - и тут он провел рукою по глазам. – Вот здесь, – продолжал он, – я написал свое показание, что я жив и что я первый напал на Арчфильда. Этого достаточно, чтобы спасти его, и если рука моя с тех пор изменилась и явятся какие-нибудь сомнения, то меня всегда можно найти в Пильпиньоне, если мне удастся бежать. Обо мне вы можете говорить, что хотите, но нет надобности упоминать о Баркли и Берфорде; кроме того, из чувства справедливости к свободным торговцам не следует указывать, где находится Трещина. Мне, пожалуй, следовало бы провести вас с завязанными глазами, если б я не боялся за вас; конечно, я не сомневаюсь в вас, но для успокоения моих товарищей, если я увижусь с ними, я должен сказать, что взял с вас клятвенное обещание хранить все это в тайне.

Тут он засмеялся:

– Простофили! Я выиграл у них вчера все эти акции индийской компании, но оставил их в наследство им, в особой посылке с надписью.

Анна дала требуемую от нее клятву и решилась спросить его. не может ли она чего передать его отцу.

– Бедный старый отец! Пусть он знает, что я никогда не потревожу Роберта в правах наследства, даже если б я и мог это сделать, не будучи объявлен государственным изменником.

Может, я еще напишу ему, если тот добрый ангел, о котором вы говорите, поддержит меня.

– Сделайте это! Я уверена, это доставит ему большую радость, и он простит вас. Он много изменился с тех пор.

– Теперь нужно соблюдать осторожность. Я вижу овец и, следовательно, должен быть пастух, и я не желаю, чтобы он заметил нас или мог показать, куда мы направились. Хорошо, что жители острова Вайта не рано встают.

Они продолжали свой путь больше в молчании, избегая деревень, но когда уже настало утро и им приходилось проезжать более населенные места, они не могли избежать встречи с поселянами, идущими на работу и смотревшими в изумлении на черное лицо Ганса. Солнце уже было высоко, когда они добрались до перекрестка дороги, в конце которой за изгородями виднелись массивные башни замка Кэрнсбрук, а другой поворот от неё вел в Паркгорст. Они остановились на минуту, и Анна стала упрашивать своего провожатого, чтобы он оставил ее ехать дальше одну, когда они услышали позади шум копыт скачущих лошадей. Перегрин оглянулся.

– А! – воскликнул он. – Спешите, как только можете, в замок. Вам не грозит опасность. Я задержу их. Поезжайте же, говорю я.

И в то время, как несколько всадников показались в конце дороги, он ткнул концом своей шпаги пони, который понесся во весь опор, так что Анна не в состоянии была удержать его, и через несколько секунд еще ускорил бег, испуганный выстрелами и шумом, раздавшимися позади.

В этот момент Анна почувствовала, сама не понимая причины, жгучую боль в левой руке, и тотчас после этого лошадь повернула за угол и остановилась посреди целой группы всадников, выезжавших навстречу из замка.

– На помощь! На помощь! – кричала Анна. – Туда!

Нападения разбойничьих шаек были обыкновенным явлением в это время, хотя не в восемь утра и не так близко от крепости, но всадники, слышавшие уже выстрелы, поскакали вперед. Анна вряд ли могла бы повернуть своего пони, но он последовал за другими лошадьми, и через несколько секунд она очутилась посреди сцены, полной смятения. Перегрин боролся с Берфордом, стараясь стащить его с лошади. Наконец оба повалились на землю, и в то время, как подъезжала партия из замка, послышался еще выстрел и два всадника, показавшиеся в конце дороги, повернули и быстро поскакали назад.

– Догоняйте их! Раздался повелительный голос. – Что это тут? – Две боровшиеся перед тем фигуры несколько моментов лежали неподвижно; когда их растащили, Перегрин поднялся первый, кровь струилась по его груди и из руки.

– Сэр, – сказал он, – я Перегрин Окшот, за убийство которого молодой Арчфильд приговорен к смертной казни. Судья может снять с меня допрос, пока я еще в силах, и еще не поздно спасти его.

Тут Анна услышала голос, воскликнувший:

– Окшот! Что такое… да это м-рис Вудфорд! Как она попала сюда? – и она узнала сэра Эдмонда Нотли. Но Перегрин отвечал ему:

– Я похитил ее в надежде обвенчаться с ней, но это оказалось невозможным, и я доставил ее сюда невредимою и с честью.

– Сэр! Сэр, он был чрезвычайно добр ко мне. Умоляю вас, позаботьтесь о нем.

– Пусть его отнесут в замок, – сказал начальник отряда, высокий человек, до того загорелый, что лицо его казалось огненно-красного цвета. – Жив ли другой?

– Только оглушен, милорд, кажется, но рана слабая, – отвечал один из офицеров, – но бедный негр убит наповал.

– Бедный Ганс! Пожалуй, это к лучшему, – проговорил слабым голосом Перегрин в то время, как его подымали.

Потом он прибавил испуганным голосом: – Пособите скорей леди, она ранена.

– Это ничего – воскликнула Анна. – О! м-р Окшот, как ужасно все это кончилось!

– Милорд, эта молодая девица, о которой я вам уже – невеста бедного молодого Арчфильда, – Эдмонд Нотли.

Лорд Кутс (это был действительно любимец Вильгельма – Саламандра) приветствовал ее, сняв свою шляпу с перьями; заметив кровь на руке Анны, он пригласил ее в замок, где за ней будет ухаживать жена коменданта. Тем временем Анна почувствовала сильную боль и рада была помощи сэра Эдмонда, который слез со своей лошади и шел, поддерживая ее, около пони, между тем как она вкратце познакомила его со всем случившимся. Благодаря буре всякое сообщение с противоположным берегом прекратилось, так что он ничего не знал о её похищении и о судьбе, постигшей м-ра Феллоуса. Он только что выехал вместе с лордом Кутсом, чтобы присоединиться к королю в предстоящих военных действиях, и они должны были сообщить ему о деле Арчфильда. Анна, со своей стороны, передала ему все, что могла, не нарушая своего обета, но почувствовала теперь такую слабость и головокружение, что даже опасалась сказать что-нибудь лишнее. Когда они проехали под аркою главных ворот замка, она уже едва могла говорить; ее подняли с лошади у дверей дома, и отнесли в комнату супруги коменданта, м-рис Дедли, которая окружила ее всякими попечениями; вслед за тем явился и хирург, состоявший при свите.

– О, – воскликнула она, увидя его, – вам прежде следует помочь м-ру Окшоту.

Хирург объяснил ей, что м-р Окшот не допустит его к себе до тех пор, пока не сделает и не подпишет своего показания.

Анна дала перевязать свою рану, к счастью, оказавшуюся неопасной – были задеты только мягкие части и кость не была повреждена. И хирург, и м-рис Дедли уговаривали ее лечь немедленно в постель, но она еще не решалась на это ввиду того, что могла понадобиться; и действительно, вслед за тем у дверей постучался и просил позволения войти сэр Эдмонд Нотли.

– Лорд Кутс очень желает переговорить с вами, если только вы в силах, – сказал он. – Другой раненый пришел в себя и показывает, что Окшот есть тот самый Пильпиньон, который участвовал в заговоре Баркли, и что, кроме того, он предводитель Черной шайки, о которой мы столько слышали.

– Предатель! – воскликнула она. – Бедный м-р Окшот решился не выдавать его. В каком он состоянии?

– Теперь с ним хирург. Мы послали еще за другим в Портсмут, но надежды мало. Он дал показание с большим мужеством, несмотря на страдания, только благодаря невероятному усилию воли, так что он совершенно очистил от всякого подозрения Арчфильда и сам подписал все это; после того он лишился чувств, и я даже подумал, что он умер, хотя ему предстоит еще новый допрос. Можете вы войти в залу, или я приведу лорда Кутса сюда?

Анна решилась выйти, хотя ей было очень трудно, и ее все время поддерживал сэр Эдмонд.

Лорд Кутс встретил ее с большою вежливостью, расспрашивал о ее ране и очень сожалел, что ему пришлось потревожить ее; показания ее чрезвычайно важны, и он просил ее рассказать обо всем случившемся.

В кратких словах, как только могла, она сообщила ему о своем похищении и путешествии.

Куда ее привезли?

Она остановилась в затруднении.

– Я обещала м-ру Окшоту, ради других…

– Вам нечего стесняться на этот счет, – сказал лорд Кутс. – Берфорд, в надежде получить прощение, рассказал все.

– Да, – прибавил сэр Эдмонд, – и бедный Окшот в конце допроса проговорил с большим трудом: – «Передайте ей… не нужно скрывать ничего. Все пропало».

После того Анна отвечала на все предложенные ей вопросы; ее задержали недолго из сочувствия к ее слабости, а также потому, что лорд Кутс спешил воспользоваться отливом, чтобы сесть на ожидавший его корабль.

Через несколько часов Арчфильд мог быть освобожден. Анне страшно хотелось сопровождать сэра Эдмон да в его поездке, но она не могла сесть на лошадь, и только бы задержала его. Сэр Эдмонд сказал ей в утешение, что или его жена тотчас же приедет за ней, чтобы перевезти ее в Паркгорст, или приедет ее дядя.

Пока она оставалась гостьей майора Дедли, коменданта замка, и его жены. Майор, хотя и суровый человек, чрезвычайно внимателен к ней.

Будучи сам вигом, майор Дедли хорошо знал семейство Окшота и желал распространить свое гостеприимство и на несчастного Перегрина. Губернатор, также предубежденный в его пользу, сказал, что пока нет надобности обращаться с ним, как с арестантом, и чтобы ему оказали всякое внимание, – как, видимо, умирающему человеку, Берфорд, вместе с арестованным с ним товарищем, были отправлены в кандалах в Винчестерскую тюрьму. До этого возвратилась партия солдат, посланных для розысков в Трещину; но они никого там не нашли: Баркли удалось бежать.

Анна легла в постель, совершенно обессиленная, она почти не могла теперь ни о чем думать и в голове ее была только одна радостная мысль, что Чарльз был спасен и имя его очистилось от всяких нареканий. Ее сильно мучила боль, но все-таки она проспала несколько часов. Первый ее вопрос, когда она проснулась, был о Перегрине; ей сообщили, что хирурги несколько часов старались вынуть пули, но одна из них, попавшая в грудь, не поддавалась их усилиям, так что надежды не оставалось никакой. Совершенно обессиливший, он все время находился в забытьи. На следующее утро, несмотря на все убеждения ее хозяйки. Анна, хотя еще очень слабая, встала с постели и оделась; в это время пришли от Перегрина, который просил посетить его.

Бледный как смерть, с сизоватым оттенком на лице, он полулежал, высоко подпертый подушками, чтобы успокоить боль его раздробленного плеча; он улыбнулся, когда она вошла, и его лицо выражало небывалое спокойствие. Он протянул ей свою неповрежденную руку, и первым его словом был вопрос о ее ране.

– Это пустяки; она скоро заживет; хорошо если б и у вас обошлось так легко.

– Нет, я предпочитаю обмануть ожидания палача. Я еще вчера сказал докторам, что они только понапрасну мучают и себя и меня. Негодяи не поверили, что мы сохраним их тайну, и решили прикончить нас всех. Пожалуй, все вышло к лучшему. Моему бедному, верному Гансу предстояла бы горькая жизнь.

– Но чувствуете ли вы себя лучше, Перегрин – ей показалось, что его голос, хотя и слабый, звучал спокойнее и ровнее.

– С этим трудно прожить, – сказал он, положив руку на грудь, – прошлую ночь я видел во сне вашу мать. – При этих словах лицо его осветилось блаженною улыбкою.

– Теперь злой демон навсегда покинул вас.

– Мне нужна ваша молитва, чтобы он опять не овладел мною. – Потом он прибавил в то время, как она сложила руки перед молитвой; – Только вам одной я могу это сказать… Если только они не поступят с моим телом, как с останками изменника, то пусть меня похоронят в ее ногах. Не тревожьте из-за меня громадного шотландца, но положите меня около нее. Потом передайте Робину, что если я не оставил ему в наследство Пильпиньон, то не потому, что не любил его; но что бы он сделал с французским имением, населенным папистами? Между тем, я знаю в Париже одного верного королю человека, – бедняга, католик, к тому же совсем разорился и у него на руках семья. Это будет ему большою помощью.

– Я хотела спросить – может, нужно послать за католическим патером? Конечно, майор Дедли дозволит.

– Не знаю. За последнее время я не особенно жаловал их. Я бы хотел так умереть, чтобы во всем быть ближе к вашей матери.

– Мисс Вудфорд, – послышался чей-то голос за дверями, и через момент Анна была в объятиях своего дяди. Она подвела его к кровати умирающего, и его первые слова были:

– Бог благословит тебя, Перегрин, за доброе дело!

При этом лицо Перегрина вторично осветилось; но в это же время его огорчили известием, что приехал хирург из Портсмута, и он высказал при этом, с своею прежнею ироническою улыбкою, что ему представлялось странным милосердием все эти попытки вылечить его для того, чтобы он попал потом в руки палача, но что они обманутся в своих ожиданиях.

– Не думайте об этом, – сказал д-р Вудфорд; – вы так понравились лорду Кутсу, что он сделает все возможное, чтобы облегчить вашу участь.

– Большая мне будет от этого польза, – сказал сквозь зубы Перегрин, в то время как в комнату вошли его мучители.

В гостиной м-рис Дедли Анна и ее дядя успели обменяться известиями. М-р Феллоус вернулся пешком около полудня в сопровождении своего слуги; они только через два часа были освобождены каким-то проезжим; он дал знать о похищении по окрестным деревням, сам же не мог продолжать путешествие, так как лошади и деньги были у него отобраны. Нападение это возбудило большое волнение в окрестности, и везде производились усиленные поиски, но пока это держали в тайне от бедного Чарльза Арчфильда в его тюрьме. М-р Феллоус уехал вторично в Лондон при первой возможности, и д-р Вудфорд только что возвратился после безуспешных поисков своей племянницы, когда сэр Эдмонд Нотли и лорд Кутс привезли радостное известие.

По словам д-ра Вудфорда, Чарльз Арчфильд был совершенно оправдан. Перегрин подробно показал, что молодой человек только защищал Анну Вудфорд от его преследований, что он первый напал на него и что его противник вынужден был обнажить свое оружие ради самообороны. Лорд Кутс не только дал прочесть его показание сэру Филиппу, но сам посетил полковника Арчфильда в тюрьме, причем высказал ему много лестного о его заслугах в императорской армии, сожалея только, что ими не могла воспользоваться его родина; при этом он сказал, что Чарльз может рассчитывать быть зачисленным тем же чином, а то и выше, в Британскую армию немедленно после его освобождения, которое должно состояться через несколько дней.

– Как тебе удалось подействовать на этого несчастного молодого человека, чтобы произвести в нем такую перемену? – спросил доктор Вудфорд.

– О, сэр, я не приписываю этого себе. Милосердие Божие, прежде всего, а затем воспоминания о моей матери пои встрече со мной, – вот что подействовало на него. Я не в силах описать, как он был добр, вежлив и внимателен со мною, хотя эти ужасные люди и насмехались над ним по поводу этого. Известно вам, знает ли об этом его отец?

– Роберт Окшот поехал за ним. Добрый старик отправился собирать подписи к прошению о помиловании осужденного, и Роберт надеялся застать его у м-ра Шюта в Бальне.

В похвалу этого молодого человека я должен упомянуть, племянница, что ему очень хотелось ехать со мною, чтобы скорее увидеть своего брата; но, опасаясь сильного потрясения старика, он решил первым сообщить ему известие, и как ты думаешь, чем занята его добрая жена? Ты, вероятно, не знаешь, что Седли Арчфильд схватил тюремную горячку во время своего заключения, и м-рис Окшот, считая себя виновною в этом, благодаря своим необдуманным действиям, наняла для него комнату в Винчестере и ходит за ним как сестра. Нет, тебе нечего бояться за своего героя, моя дорогая девочка. Седли схватил горячку из-за того, что не был уединен от прочих арестантов, да и не желал этого, так как многие из них были для него подходящей компанией. Но теперь расскажи мне историю твоего освобождения, которая мне кажется почти чудом.

Посещение портсмутского хирурга только подтвердило мнение самого Перегрина, что он не может остаться в живых и что он до сих пор только держался благодаря чрезвычайной жизненности своей натуры, облеченной в это маленькое, подвижное тело. Выслушав рассказ Анны, д-р Вудфорд решился спросить его, не предпочтет ли он, чтобы ему напутствовал католический священник; но Перегрин, по-видимому, убедился, что эта церковь оказалась бессильна освободить его от тех преследований злого духа, под влиянием которых он был введен в такие проступки, в которых даже не решился признаться Анне. Из своего разговора с ним д-р Вудфорд убедился, что хотя он был хорошо знаком со всеми сторонами тогдашних богословских споров, но что первоначальное протестантское воспитание сохранило на него все влияние. На него производили сильное действие примеры истинного благочестия и добродетели, но под влиянием искушений и невыдержанности характера он часто был совращаем. Но тут опять его возмущали уступки, делаемые народному суеверию, и безнравственность развращенного общества. Истинное религиозное чувство было рождено в нем покойной м-рис Вудфорд, и в последние минуты он держался той веры, с которою оно было связано.

Д-р Вудфорд был обрадован этим не только ради его самого, но и ради его отца, которому все же было бы тяжело увидеть католического монаха у смертного одра своего хотя бы и раскаявшегося сына.

К вечеру приехали его отец и брат. Майор был уже стариком, хотя и бодрым, и он поражал тою особой старческой красотой, которая иногда встречается у людей строгой и воздержанной жизни. Он был сильно потрясен, когда вошел в комнату, его длинные седые волосы спускались по плечам, и на глазах были слезы. Взгляд, которым они обменялись с сыном, был проникнут духом той притчи, которая никогда не устареет.

Перегрин, до сих пор еще не проводивший ни одной счастливой минуты с ним без примеси страха и подозрения, может быть, в первый раз испытал чувство радостного покоя при виде этих самых близких ему по крови людей. Мало было сказано слов между ними, да ему и трудно было говорить; но с этих пор он никогда не чувствовал себя так хорошо, как в присутствии отца или брата. Майор не отходил от его изголовья, и днем и ночью ухаживал за ним, молился вместе с ним.

На смягчение характера старика более всего подействовал тот метод воспитания, который усвоила его невестка с ее старшим сыном, обнаружившим первые признаки той же демонической натуры, встречавшейся в роде Окшотов.

– Если б я понимал это тогда, – сказал он Д-ру Вудфорду. – Если б я так поступал тогда с несчастным мальчиком, он никогда бы не дошел до этого.

– Вы действовали по своей совести.

– Да, сэр! Но состарившись, человек узнает, что совесть бывает иногда ослеплена, особенно под влиянием духа партии и противодействия.

– Я не могу отрицать некоторых заблуждений, – сказал доктор, – но высший нравственный образец, твердые правила и вера – все это в конце концов восторжествовало в нем и явилось его опорой.

– Но все же, – добавил майор со стоном, – как ни тяжело мне видеть его теперь опозоренного и умирающего во цвете лет, никогда еще в течение двадцати восьми лет я не был так спокоен за него, как в эту минуту, и за это я должен прежде всего благодарить Бога и Спасителя моего, а затем вас.

Майор Окшот отнесся с искренним сочувствием к тем религиозным утешениям д-ра Вудфорда, которые, по словам умирающего, отгоняли от него духа зла, пытавшегося, как ему казалось, уже не раз пробудить в нем отчаяние, тогда как отец и друг укрепляли в нем его единственную надежду.

Временами, к его большой радости, не надолго посещала его Анна. Она пришла, наконец, и все знали, что это в последний раз, чтобы вместе с ним причаститься по английскому обряду. Когда она хотела уходить, он протянул к ней руку и просил ее знаком нагнуться, чтобы расслышать слова.

– Если можете, дайте знать доброму отцу Ситону в Дуэ, что покой наступил, что дух зла побежден с помощью единственного Подателя силы… и я благодарю их всех… пусть они за меня молятся.

– Я исполню это.

В это время у дверей послышался голос:

– Могу войти?

На пороге показалась фигура в белом кафтане, с загорелым лицом, с длинными волосами.

– Арчфильд? – спросил Перегрин. – Иди ко мне; пусть мне напутствует твое прощение.

– Я скорее нуждаюсь в твоем, – сказал Чарльз, опускаясь на колени около его кровати; потом эти два лица приблизились – одно полное здоровья, другое уже покрывшееся смертной синевой. – Ты отдал за меня свою жизнь и отдаешь мне ее. Чем я отблагодарю тебя?

– Сделай ее счастливой. Она достойна этого.

Чарльз взял ее руку с таким выражением, которое говорило больше слов. Тут, с какою-то стройною улыбкой, почти слившейся с предсмертной судорогой, умирающий сказал:

– Может она раз поцеловать меня?

И в то время, как губы Анны прикоснулись к холодевшему лбу, послышались последние слова:

– Вот мое четвертое семилетие. Наконец… Старый демонский образ… оставлен. Наконец!.. Благодарение Тебе, победившему ради нас… сатану. Благодарение! Теперь уведи её…

Чарльз увел ее, едва понимая куда они идут… на весеннее солнце, на покатую лужайку, близ того места, где когда-то находившийся в плену король[32] проводил долгие томительные часы, развлекаясь игрою в кегли.

Рука его обвивала ее стан, но несколько времени они не могли говорить под впечатлением только что пережитой тяжелой минуты; его первые слова, в то время, как он взглянул на шарф, поддерживавший ее руку, были:

– И вот что вам пришлось вытерпеть за меня?

– Уже почти зажило. Не думайте об этом.

– Я буду думать об этом всю мою жизнь? Бедняга, он говорил правду, что я должен быть достоин вас. Я всем вам обязан. Вероятно, посланник стал бы ходатайствовать обо мне, но меня давно бы повесили, пока была бы написана по всей форме бумага; и в лучшем случае, мне грозило изгнание, с опозоренным именем, Вы завоевали для меня вновь незапятнанное имя, честь… родной дом, родителей, ребенка… все, кроме еще самой себя.

– Всем этим мы обязаны ему, которого мы так презирали и так опасались. Если бы меня не схватили, мне оставалось бы только молить их за вас.

– Я знаю только одно, что если б вы не были такой, как вы есть, мой мальчик носил бы опозоренное имя и мы никогда не были бы вместе.

И правда, это было их первое спокойное свидание как обрученных любовников; но их радостные порывы сдерживались сознанием, что в эту минуту испускал свой последний вздох человек, который пожертвовал для них своею жизнью. Прохаживаясь взад и вперед по лужайке, они продолжали тихо разговаривать обо всем пережитом и перечувствованном ими за прошлое время; наконец, уже при закате солнца, к ним подошел д-р Вудфорд и сказал, что покой наступил, и долго томившаяся душа избавилась от преследовавшего ее злого духа.

Желание Перегрина было исполнено; его похоронили на Порчестерском кладбище, в ногах у м-рис Вудфорд. В этот раз престарелый м-р Горнкастль говорил надгробную проповедь. Дрожавшим по временам голосом (столько же от старости, сколько и под влиянием глубокого чувства) он говорил о детстве погубленном, благодаря жестокому суеверию, и изувеченной юности, от чрезмерной строгости и недостатка сердечных отношений (он откровенно сознавался в своих собственных ошибках).

Потом он отдал дань справедливости той благородной женщине, которая сделала все, что могла, чтобы выправить искалеченную натуру мальчика, и благодетельное влияние которой никогда не умирало в душе молодого человека при всех искушениях, поступках и увлечениях его жизни. Почтенный человек воспользовался этим случаем, чтобы познакомить народ, собравшийся из окрестностей, с некоторыми подробностями порчестерского столкновения, и даже прочел им вслух показания Перегрина, не только снимавшие с полковника Арчфильда всякие нарекания, но и прямо доказывавшие его невинность. В своем рассуждении он не забыл коснуться последней борьбы со злом, предстоявшей покойному под конец его жизни, как он восторжестовал над ненавистью и страстями и, пожертвовав собственною жизнью, окончательно перешел из мрака к свету.

Это была странная проповедь, по нашим теперешним понятиям; но в семнадцатом столетии народ был привычен к этому, и политический элемент часто входил в поучения проповедников. Глаза многих из присутствовавших наполнились слезами и сердца их прониклись тем более широким чувством милосердия, которое во всем ищет начало добра.

Месяц спустя Чарльз и Анна были обвенчаны в маленькой приходской церкви Фэргама. Сэр Филипп устроил великолепную свадьбу, желая показать соседям, что невеста была желанным новым членом в семье, хотя раньше и занимала скромную должность гувернантки его внука. Может быть, он также сознавал свое первое заблуждение, сравнивая две свадьбы своего сына, из которых первая была делом житейских выгод. Тогда, не вполне развившийся юноша, не понимавший своих собственных чувств и привязанностей, был соединен с избалованной, пустой, невоспитанной девочкой, из которой никогда не могла выйти хорошая жена. Между тем теперь перед стариком стояла красивая пара, любовь которой была испытана в бедствиях, и тот обет верности друг другу, который они произносили, имел глубокие основы в прошлом, обещавший им светлую будущность.

Никто не радовался свадьбе более маленького Филиппа, приобретавшего такую нежную мать в лице своей дорогой Нан.

Полковник Арчфильд венчался в синем бархатном кафтане.

Он теперь оставил австрийскую службу, и хотя Кутс был уполномочен предложить ему видное назначение в штабе английской армии, он решил от него отказаться. Под влиянием потрясений, пережитых зимой, сэр Филипп начинал стариться и нуждался в помощи сына при управлении имениями, кроме того, маленький Филипп уже теперь требовал участия отца в своем воспитании; и потому Чарльз пришел к заключению, что ему нет надобности идти наперекор врожденному чувству старинной кавалерской семьи, не одобрявшей службы новой династии, и повергать в горе и беспокойство свою мать и жену в то время, как он будет подвергаться опасностям войны, тем более, что ближайшие обязанности требовали его присутствия дома.

Благодаря заботам м-рис Окшот Седли Арчфильд поправился после своей долгой болезни, и ее же стараниями он получил назначение в полку, вновь сформированном для защиты владений Ост-Индской компании. Память о бедном оборотне свято хранилась среди его близких, о чем свидетельствовал тот факт, что когда по стране раздавался звон колоколов по случаю коронации королевы Анны, как в Фэргаме, так и в Оквуде было по маленькому ребенку, носившему имя Перегрина.

В то время английское обращение мистрис применялось к девицам и даже девочкам высших сословий; употребительное теперь мисс было еще мало в ходу, и так обыкновенно называли девушек из среды буржуазии или занимавших подчиненное положение.

Dean – главный священник собора.

Ombre-так называлась одна из карточных игр того времени, вывезенная из Франции.

Вигами называли кромвелианцев, пуритан и диссентеров не признававших государственной англиканской церкви.

В 1665 году, при Карле II, когда выгорела значительная часть Лондона.

Master – так в Англии прислуга называет хозяйских сыновей.

Молитвенные собрания пуритан (соnnventiclе) диссентеров в то время преследовались законом.

Так называлось обнесенное стеною пространство около собора, где были дома духовенства, причта и проч.

Знаменитый архитектор, строитель впоследствии (при Анне) собора св. Павла в Лондоне.

Карл II предполагал построить здесь дворец с большим парком? вроде Версаля.

Народ в Англии зовет так расположенные кругом грибы на лужайках. Существует поверье, что в таких кружках танцуют ночные феи и эльфы.

John Bunyan, знаменитый пуританин проповедник, автор известной по всей Англии духовной аллегории – Странствие Пилигрима (Pilgrim’s progress).

Пук – шаловливый дух в виде мальчика. Он фигурирует между прочим в «Сне в летнюю ночь» Шекспира.

Стихи из гимна д-ра Кена, употребляемого при богослужении в английской церкви.

Доктора богословия в Англии носят черную бархатную шапочку.

Так в народе зовут черта.

Дворец, где жила принцесса Анна, находившаяся в замужестве за принцем Датским, – будущая королева Англии.

Невинно казненный при Карле II патриот из партии Вигов.

Квартал Лондона.

Семь епископов Англиканской церкви, подавшие протест Якову II и заключенные им в Тауер.

Rebellion – так роялисты и церковники называли парламентскую войну с Карлом I.

Из него Карл I вышел на эшафот, устроенный перед Вайт-Голем.

Так называли друг друга в домашнем кругу будущая королева и ее приятельница, впоследствии знаменитая герцогиня Мальборо

В то время ходили слухи, распущенные партией Анны, что умерший принц Вельский был подменен ребенком кормилицы – жены кирпичника.

Так именовалась сестра Людовика XIV.

Старинная английская игра в карты.

Народное название другой травки.

Прозвище Вильгельма Оранского между якобитами.

Piers Pigwiggin – известный тогда в Англии под этим именем предводитель якобитской шайки авантюристов и пиратов.

Лорд Кутс, один из любимых генералов Вильгельма III, Его называли так за его необыкновенное хладнокровие под неприятельским огнем.

Прибрежные морские луга.

Карл I.