рассказам древних стариков, в те далекие времена, когда людей на нашей чувашской земле еще не было, а лишь шумели сплошные дремучие леса, — с южных Арамазейских гор спустился Улып-Великан. Его послал на нашу землю бог-громовержец Аслати, чтобы творить добро. Улып был огромного роста и обладал богатырской силой. Ему ничего не стоило перешагнуть большую реку. Высокие сосны были ему только по пояс.

Спустившись с гор, Улып увидел в долинах многочисленные стада. Их пасли очень маленькие, по его понятиям, люди. Скот, за которым они ухаживали, давал им пищу и одежду.

Улып забыл наказ отца Аслати, отобрал у людей скот и разорил их жилища. Выбрав самую красивую девушку, женился на ней и стал жить хозяином всех богатств здешней земли. Жена родила ему двух сыновей. Сыновья от отца-великана росли тоже богатырями-великанами. Они пасли стада и ходили на охоту. Их стрелы поражали любого зверя за семь верст.

В весенний праздник Калама умерла их мать. Улып погоревал-погоревал и пошел искать себе жену на родных горах Арамази.

День прошел, два прошло, три минуло, нет Улыпа. Сыновья забеспокоились и отправились на поиски отца. Поднялись на самую высокую гору и нашли своего отца прикованным к скале. Увидев сыновей, он сказал:

— За то, что я ослушался Аслати и вместо добра сеял зло, боги приковали меня здесь на вечные времена. Так что вы, дети мои, не сейте злые семена, не делайте людям вреда, а поселитесь среди них и живите в мире и согласии. Идите отсюда прямо на север. Через три дня вы дойдете до большой реки, впадающей в море, и продолжите ваш путь вдоль этой реки. Через семь лет вы придете в такое место, где река соединяется с другой такой же большой рекой. Здесь вы жертвоприношением умилостивите богов и попросите их, чтобы они помогали вам в дальнейшей жизни. А после этого — поселитесь: младший — между реками, а старший — по правую сторону той реки, которая впадает в море. Это будет родиной вашего племени. И если вы посеете на этой земле семена добра, ваши потомки будут помнить и почитать вас во веки веков.

Сыновья обещали выполнить наказы отца, попрощались и ушли. Зная, что больше он никогда уже не увидит своих сыновей, Улып заплакал горючими слезами. Его слезы растопили горные льды, и с гор потекли в долины ручьи, заливая зеленые луга. Луга покрылись красными и белыми цветами.

Сыновья Улыпа пошли со своими стадами на север. Вскоре им преградили путь горные люди, но они отбились от них и через три дня пришли к большой реке, впадающей в море. Они назвали эту реку Адыл — Волга и ее берегом пошли дальше. Здесь им пришлось защищаться от нападений степных людей. Добрались они до горного кряжа, который рассекала река и за которым начинались густые непроходимые леса. Лесные люди тоже пытались остановить их, но они, при своей богатырской силе, легко справились с ними и продолжили свой путь.

Ровно через семь лет они пришли в то место, о котором говорил отец: здесь в Адыл вливалась другая столь же великая река. Братья остановились, в ближайшую среду зарезали утку и принесли ее в жертву богу-громовержцу Аслати.

— Грозный Аслати! — обратились братья с молитвой к богу. — От всего сердца приносим тебе эту жертву и просим сделать так, чтобы наше племя росло и крепло. Сохрани нас, о великий Аслати, от всех зол и бед, от врагов и недругов, от злых духов, от мора, от огня, от голода. Пусть наш скот плодится и наши стада увеличиваются. Пусть наши желания сбываются. Помыслы наши чисты, и мы надеемся, верим, ждем, что все так и будет!

После этого младший сын Улыпа поселился между реками, а старший занял правый берег Адыла вплоть до того места, где впадает в нее тихоструйная Сура.

Однажды старший сын охотился и забрел на другой берег Суры. Там он увидел поле, сплошь покрытое желтыми стеблями с колосьями. Он спросил у людей, которые работали на этом поле, кто они и что делают.

— Мы — русские, убираем созревший хлеб, — ответили ему.

С тех пор сын Улыпа сам начал корчевать леса и очищенные места засевать рожью.

Когда во время пашни в лапти набивалось много земли, великан снимал их и вытряхивал. На этих местах образовались большие ли, малые ли холмы, которые и по сей день зовутся Землей Улыпа.

И весь наш народ ведет свое происхождение от племени Улыпа.

В седую незапамятную старину на берегах Свияги жил Улып. Тогда там и леса росли гуще, и деревья были выше. Трава и та была такая, что в ней всадник с конем мог скрыться. Звери, водившиеся в степях и лесах, тоже были крупнее. Однако же крупнее и сильнее Улыпа-Великана не было никого.

Однажды Улып решил отдохнуть после охоты. Остановился он на берегу Волги, вытряхнул пыль из одежды, начал умываться. Одной рукой он черпал воду из Волги, а по другой руке, по шее и по спине вода стекала в Свиягу. Да так много воды натекло, что Свияга разлилась. Захотел Улып прилечь, глядит — кругом сыро. Тогда он поднялся на гору Путчу, что возвышалась между Волгой и Свиягой. Гора была покрыта дремучим лесом, и когда на нее лег Великан, ему показалось, что спину то тут, то там покалывает.

— На какую-то колючую траву что ли угадал, — проворчал Улып, поднялся и стал выдергивать с корнем деревья.

Из этих деревьев он сделал себе шалаш на берегу Свияги. «Только, пока я буду спать в шалаше, — подумал Великан, — как бы вода из речки не затопила его». И взял да и русло, по которому текла Свияга, повернул в сторону горы Путчи. Текущая до этого места прямо, река пошла кружным путем.

Покончив с этими хлопотами, Улып, наконец, лег отдыхать. Как и все великаны, спал он долго. За это время разлив на Свияге кончился, река вошла в свое русло, и в том месте, где Улып вытряхивал пыль из одежды, глинистые прежде берега Свияги покрылись толстым слоем чернозема.

Богатырь еще спал, как на него напали пришедшие из южных степей враги. Окружили Великана, колют пиками, секут мечами.

— То ли плохо я умылся — потом лицо щиплет, то ли комары меня кусают, — ворчит во сне Улып, проводит ладонью по лицу и смахивает врагов, как обыкновенную мошкару.

Отмахивался он так во сне раз да два, потом проснулся. Видит — со всех сторон лезут на него полчища врагов.

— Вон какие это окаянные слепни мне спать не дают! — сказал рассерженный Великан.

Поднялся он во весь свой рост, махнул правой рукой — смахнул половину вражеского войска в Волгу, махнул левой — вторая половина в Свияге оказалась. В одном месте, в долине, какая-то часть войск уцелела. Так туда рассерженный Улып бросил горсть земли. Врагов земля похоронила, из нее образовалась целая гора. Гору эту потом назвали Горой Чабырлы. Она и по сей день видна издалека.

В очень давние времена жил спустившийся с гор Арамази Улып-богатырь. У него было много скота, и жил он в полном достатке и довольстве. Всякие беды и несчастия обходили его стороной.

Но однажды кто-то из богов, видно, разгневался, горы Арамази затряслись, загремел гром, засверкала молния, и полились нескончаемые потоки воды. Горные озера и реки вышли из берегов, и потоки воды устремились в долины и начали заливать луга, на которых Улып пас свои стада. Такого еще никогда не бывало, и Улып не знал, что делать, чтобы спасти свои стада. А луга с каждым днем затопляло все больше. Тогда Улып, при своей богатырской силе, начал перебрасывать своих коров, овец, лошадей на более высокие, не затопленные места.

Три дня и три ночи трудился Великан, но скота у него было так много, что до окончания дела было еще далеко.

По соседству с Улыпом жил кузнец-богатырь Азамат. Решил Азамат помочь своему соседу. За семь дней и ночей он сковал узорчатый, сверкающий семью цветами мост. Один конец моста упирался в горы Арамази, другой опускался на волжские луга.

Улып со своей женой перегнал свои стада по этому мосту на волжский берег. И как только все стада перешли через мост, он исчез, стал невидим.

Теперь этот семицветный мост можно видеть только в ясную погоду после дождя. Вот почему чуваши возникающую после дождя радугу называют Мостом Азамата.

древности, среди наших дедов и прадедов, жил, говорят, один богатырь по имени Чемень. Всегда одетый в воинские доспехи, он разъезжал на белом коне по чувашской земле и охранял ее границы от врагов. Богатырская слава Чеменя была громкой, его знали далеко за пределами родной земли, и среди врагов не находилось охотников меряться с ним силой и молодецкой удалью.

Прожил Чемень долго. Но пришло время умирать богатырю. Перед смертью он собрал всех чувашей и сказал:

— Мне пришла пора умирать. Как умру, похороните меня вместе с моим конем и богатырскими доспехами. Если нападут враги и я вам понадоблюсь, придите на могилу и позовите меня: «Чемень! Чемень!», и я выйду к вам на помощь.

Умер богатырь. Похоронили его, как он и просил: вырыли в горе большую могилу, одели умершего в воинскую одежду и посадили на коня, а рядом положили щит и меч.

Чемень умер, а его слава, его имя остались в народе, в его памяти. О ратных подвигах богатыря старики рассказывали сыновьям и внукам.

Однажды весной, когда молодежь рядом с курганом, в котором был похоронен Чемень, водила хороводы, парни вспомнили о богатыре. Вспомнили передаваемые из поколения в поколение его слова о готовности в лихую годину прийти на помощь своему народу. Молодым парням очень хотелось посмотреть на богатыря.

— А давайте позовем его, — предложил один из них.

Парни пошли на курган и хором закричали:

— Чемень! Чемень!

Земля разверзлась, и из кургана выехал Чемень на белом коне в одежде воина и воинских доспехах.

Парни перепугались, но Чемень их не тронул. Он пустился в свой знакомый путь, объехал всю чувашскую землю и вернулся в курган.

С тех пор на чувашских детей напал мор. И малые, и большие ребята мрут да и только. Старики собрались вместе, говорят меж собой:

— Это Чемень, наверное, посылает мор на наших детей, обиделся, что его напрасно потревожили.

Пришли старики на курган, закололи быка, и дети перестали умирать.

С тех пор Чеменю каждый год приносят в жертву быка.

авным-давно, когда еще леса покрывали все берега Свияги и Суры и весь тот край, где они текут, подобно тучам, закрывающим небо во время грозы; когда еще люди кормились, убивая по лесам диких зверей, добывая из дуплистых деревьев мед диких пчел; когда бог богов могучий и великий Тора[2] помогал людям добывать пищу, — тогда жили на земле два брата.

Старший назывался Якишем, а младший — Велюком.

Якиш был злой, жестокий, коварный.

Велюк был очень добрый, как малое дитя.

Якиш убивал зверей и кормился мясом.

Велюк собирал мед и кормился им.

Однажды Якиш пошел на охоту, но не убил ни одного зверя. Голодный и поэтому еще более злой, он пришел к брату. Тот в это время ел мед, собранный им в дуплах, где жили пчелы.

Старший брат попросил меду, и младший по доброте своей охотно поделился с ним. Якишу захотелось узнать, где находятся те пчелы, которые собрали такую сладкую пищу.

— Скажи мне, где гнезда пчел? — спросил Якиш.

Простодушный Велюк повел брата в лес и указал все дупла, которые знал.

Через несколько дней Якиш вздумал украсть меду из одного дупла и уже отломил кусок сотов и стал есть. Но он не отнес первый кусок сотов к священному дереву Киремети[3] в жертву богам, и Тора рассердился и приказал пчелам умертвить Якиша. Пчелы собрались из всех дупел и каждая ужалила вора.

Якиш умер, и пчелы также умерли, потому что оставили в нем свои жала.

Когда Велюк увидел мертвого брата и мертвых пчел, то стал плакать: ему было жаль брата и своих кормилиц.

В слезах он уснул и вдруг слышит во сне голос Торы. Тора велит ему взять теленка и облить водой; что будет с водой, то надо сделать и с мертвыми пчелами.

Проснулся Велюк, поймал теленка и облил его. Теленок отряхнулся, и вода светлыми каплями попадала на землю и ушла в нее.

Тогда Велюк, следуя повелению Торы, разбросал мертвых пчел и закопал их в землю.

Это были первая пашня и первый посев.

Скоро из земли появилась травка, на которой потом выросли колосья. Одни были покрыты точь-в-точь такими жалами, какими пчелы убили Якиша; на других зерна висели так, как висят на дереве рои пчел. К тому времени, когда Велюк обычно собирал мед, колосья поспели. Велюк выбил из них зерна, растер между двумя камнями, смешал с водой и стал есть вместо меда.

Так появился сюгур — хлеб.

А Якиш был унесен злым духом в преисподнюю. Там злой дух сделал из его злого сердца червей, убивающих теперь молодых пчел, а из тела сделал мышей, поедающих воровски тот хлеб, который добывается человеком.

ыло время, когда чуваши убирали хлеб, выдергивая его из земли. И вот в те еще времена как-то шли полем чуваши-крестьяне и увидели — лежит у дороги что-то, похожее на тонкий полумесяц, а около того полумесяца рожь ровно и чисто, будто ножницами, срезана.

— Поглядите-ка, какой-то зверек состриг рожь, а теперь вон лежит, скорчившись, — сказал один из мужиков.

— Говорят, хлебный червь появился — не он ли так чисто срезал колосья? — высказал свою догадку другой.

Стоят, смотрят на серп, а близко подойти боятся. Один, посмелее, подкрался к серпу, веревку от лаптя привязал к ручке и тихонько потянул. Остальные, на всякий случай, разбежались. Однако видят, ничего страшного не происходит, и решили:

— Потащим его в деревню.

Храбрец тянет за веревку, серп по кочкам прыгает, позванивает.

— Смотри, крепче держи, неровен час, еще убежит, — советуют тому, кто за веревку серп тащит.

Пришли в деревню. Весь народ высыпал поглядеть на диковину.

— Что за невидаль? — друг у друга спрашивают.

— Это ржаной червь, — отвечает тот, который притащил этого «червя» в деревню.

Тут подошел один человек, незадолго перед этим побывавший в Казани, и сказал:

— Никакой это не червь, а серп. Давно бы и нам надо убирать хлеб такими серпами.

огда-то, в старопрежние времена, шла вниз по Волге лодка. Шла-шла и в одном месте пристала к берегу. В лодке находились семь разного достоинства монет: копейка, семишник, пятак, гривенник, двухгривенный, полтинник и целковый. Они, говорят, ездили по белу свету и мекали для себя новые места.

Лодка пристала к правому крутому берегу. На горе виднелось большое чувашское село. Целковый, как самый старший, приказал полтиннику:

— Поднимись-ка на гору, в село, и узнай, что за люди там живут и есть ли у них деньги.

Полтинник хоть и был в подчинении у целкового, но считал себя тоже старшим над остальными монетами и послал в село двугривенного. Тот, в свою очередь, перепоручил дело гривеннику, гривенник — пятаку, пятак — семишнику, семишник — копейке. Копеечке уже некому было приказывать, пришлось идти самой. Покатилась она в сторону села, а вскоре и из глаз исчезла.

Ждут-пождут копейку, а ее нет и нет. Рубль опять велит полтиннику сходить в село, поглядеть, что за народ там живет и имеет ли деньги. Полтинник опять посылает вместо себя двугривенного, тот гривенника, гривенник — пятака, пятак — семишника. Семишник остался младшим, перепоручать дело некому, пришлось самому идти. Покатился он в сторону села и из глаз пропал.

Ждут-пождут остальные деньги — нет ни копейки, ни семишника. Целковый опять берет за бока полтинника, тот — двугривенного, двугривенный — гривенника, гривенник — пятака. Пятаку посылать некого, покатился сам.

Ждут-пождут — нет и пятака, как в воду канул. Целковый посылает полтинника, полтинник — двугривенного, двугривенный — гривенника.

Один за другим укатились в село и гривенник, и двугривенный, и полтинник. Укатились и от них тоже ни слуху ни духу.

Целковый остался один. Посылать уже некого. Подождал он еще немного да и думает:

— Что такое, куда они все подевались? Видно, придется самому на ту гору подняться и все разузнать.

И хоть был он от природы важным и ленивым, зашагал той же дорогой, по которой исчезли одна за другой остальные монеты.

Пришел целковый в село, видит — в середине села большущий базар шумит. Пригляделся получше — тут копейка с семишником, пятак с гривенником и двугривенный с полтинником туда-сюда снуют, катаются меж людей, за какую-нибудь минуту по нескольку раз меняются местами. Да так-то весело, с разными шутками-прибаутками, что глядеть любо-дорого.

Пришелся базар по душе и целковому. Он тоже решил остаться тут навсегда.

Правда, целковый, не в пример юркой мелочи, по-прежнему не вертелся и не суетился меж людей, а больше лежал спокойно по карманам богатых людей. Издавна такой порядок ведется: крупные деньги лежат в кармане одного хозяина, а мелкие, работая вместо крупных, постоянно переходят из рук в руки, из кармана в карман.

днажды старший над чертями — сатана собрал все свое рогатое воинство и сказал:

— Идите к людям и научите их грешить.

Пошли черти к людям всякого звания: к беднякам и богачам, к крестьянам и дворянам, к купцам и попам. Пошли и, кто как умел, начали вводить их в грехи: одного на недоброе дело толкнут, другого в воровство или разбой ввергнут, третьего богохульствовать заставят. А когда люди уже достаточно погрязли в разных грехах, вернулись черти к своему старшому: так, мол, и так, твое приказание исполнили.

Лишь один еще молодой, неопытный черт не справился со своей задачей: сколько ни бился, не смог совратить с праведного пути чуваша-землепашца. А с теми, кто не выполнял приказаний, у сатаны разговор был короткий: или голову снимет или в кипящий котел кинет. Молодой чертенок попросил у своего старшого отсрочки на три года. «Вот уж если за три года не научу крестьянина грешить — делайте со мной, что хотите», — сказал он.

Дали молодому черту три года сроку.

Преобразился черт в человека и пошел себе по дороге. Идет-идет, видит — мужик с сыном землю пашут.

— Далеко ли путь держишь? — спрашивает мужик.

— Иду, куда глаза глядят, приискиваю работенку, которая бы мне хлеб дала, — отвечает черт.

Мужик был не из бедных, земли у него было много. Он и говорит сыну:

— Мы все работника хотели нанять. Давай возьмем его в работники.

— Что ж, давай, — согласился сын. — А для начала спросим, как его зовут.

— Потапом, — не замедлил ответить черт.

Ударили по рукам, и вечером вернулись с поля вместе с работником.

Не нарадуется крестьянин на работника: все у него в руках горит, такой-то сноровистый, такой-то ловкий. И устали не знает, готов хоть день и ночь работать. Правда, одна странность за ним водится: ни шапку, ни рукавицы никогда — ни в жару, ни в холод — не снимает. (Откуда было мужику знать, что шапкой рога, а рукавицами когти черт прикрывает!)

Проходит неделя, месяц, три месяца. Работник мужику все больше нравится. Мало того, что любое дело у него спорится, он еще и дельные советы дает, когда что сеять, когда убирать. Даже погоду умел предсказывать — вот какой золотой работник попался. У соседей то урожай, то недород, а у нашего мужика каждый год урожайный.

Однажды пришел к нему сосед и говорит:

— Дай, кум, взаймы пудика три ржи до нового урожая.

— Ладно, — ответил мужик, — так и быть, дам тебе три пуда.

А черту не по нутру такой оборот дела; не за тем его послали, чтобы он помогал людям добро друг другу делать. Он и шепчет хозяину:

— Не давай, не давай, следующие два года подряд будут неурожайными, голодными, вот увидишь.

Хозяин рассердился на работника за то, что тот его учить начинает, а заодно еще и беду накликает:

— Ах ты, черт немытый, — выругался он, — людей учишь, а сам, невежа, ни шапки, ни рукавиц никогда не снимаешь. Вот сниму я их, и увидим, сколько там грязи да пыли набралось.

Потап испугался, что и вправду хозяин может снять шапку и рукавицы, и поспешил согласиться:

— Ладно уж, не сердись, дай ему, сколько он просит.

Хозяин отвесил соседу три пуда хлеба. Не удалось черту помешать сделать доброе дело. Ну что ж, он возьмет свое не мытьем, так катаньем.

— Как ты считаешь, хозяин, уважают тебя соседи? — спрашивает он мужика.

— Да, признаться, как-то не задумывался над этим, — отвечает мужик.

— А хочешь, я сделаю так, что не только соседи, а и все будут с тобой еще издали здороваться, в пояс кланяться?

Представил себе мужик такую картину: идет он по селу, а все с ним здравствуются и захотелось ему, чтобы не только в мыслях, но и наяву так было.

— Хорошо бы, если сумеешь, — сказал он работнику.

— Тогда слушай меня и запоминай, — приступил к делу работник. — Я научу тебя готовить чудесное питье. Делать надо так…

И он начал рассказывать, как и что надо делать.

— Возьми вот такую кадку с зерном и залей водой. Когда зерно размокнет, его надо вынуть из кадки, раскинуть по полу и подержать, пока не прорастет. А как прорастет, положить в печь, высушить и смолоть на мельнице. Да смолоть не как обычную муку, а покрупнее. Получится солод. Считай, половина дела сделана. Остается солод распарить, а потом в котле поварить. Дать остынуть, а на другой день еще раз прокипятить и через корыто, соломой накрытое, процедить. Получится сусло. Его уже можно пить, оно очень сладкое. Но еще лучше вылить его в кадку и положить туда хмелю да дрожжей и накрыть чем-нибудь теплым. Целые сутки пусть все это бродит, а потом что и надо сделать — так это выловить хмель и питье процедить через сито. Все. Можно пить на здоровье. Старый попьет — помолодеет, молодой — повеселеет. Одним словом, волшебный напиток; начнешь пить и не оторвешься.

Хозяин послушал-послушал работника и не устоял перед соблазном отведать чудесного питья. Позвал он сына, и они вместе начали готовить солод.

В скором времени солод был готов. Но где взять хмеля?

— Хмеля много в лесу, — подсказал им работник.

Принесли хмелю. Дрожжей нет. Черт подошел к кадке, плюнул в сусло, сусло зашипело и начало бродить.

— Чтобы каждый раз не ходить в лес, хмель можно растить и в огороде, — продолжал их учить черт в образе работника. — А дрожжи будете брать со дна кадки. Что оседает на дно — это и есть дрожжи.

Когда питье было готово, хозяин с сыном назвали родственников, соседей и всяких других гостей. Черт, предвкушая интересное зрелище, пригласил на него своего старшого.

Не прошло и часа, как в доме будто кто все вверх дном перевернул. Молодые повеселели, старые помолодели. Еле передвигавшие ноги старухи и те пустились в пляс. Вместо барабана пошла в ход печная заслонка — на ней сама хозяйка подыгрывала плясуньям. Кто пляшет, кто поет, а кто уже и в драку полез или под стол сполз и на полу валяется.

Главный черт сидит в уголке, радуется, людские грехи в свою книжечку записывает. Потап, как свой человек, сидит на середине избы и даже ноги вытянул. Хозяйка несла очередной кувшин чудесного напитка, спьяну споткнулась о ноги работника, упала и разбила кувшин. Муж увидел разбитый кувшин, пожалел разлившийся напиток и в сердцах ругнул жену:

— Э, шайтан тебя возьми, не глядишь под ноги, и кувшин разбила, и столько добра разлила.

Сатана и ссору между мужем и женой записал в свою книжечку: для него ведь каждый человечий грех в радость.

Черт, научивший мужика варить пиво, тоже радуется: совратил человека с праведного пути, ввел во грех — значит, ему от старшого и прощение, и похвала.

— Пока они пьяные, они все у меня в руках, — хвастается он перед старшим. — Что хочу, то с ними и сделаю.

Доволен остался сатана работой молодого смышленого черта.

А гости разбрелись в беспамятстве по домам. И только на другой день, протрезвев, стали вспоминать, кто как веселился, кто с кем ругался или того хуже дрался. И все жаловались на головную похмельную боль. Ну, а опохмеляться-то можно было только у того богатого мужика, который их вчера напоил. И когда мужик вышел из дому и пошел улицей — все ему низко кланялись, благодарили за вчерашнее угощение и намекали на новое сегодняшнее.

Вот так, говорят, черт научил людей варить пиво.

авным-давно, в незапамятные времена, жила на земле злая-презлая колдунья. У колдуньи была падчерица — тихая, работящая и собой писаная красавица.

Не любила колдунья свою падчерицу, постоянно ругала, изводила непосильной работой. А та, хоть бы ей что, все такая же красивая да пригожая. Заговорит — словно жаворонок запоет, улыбнется — будто ясным солнышком все кругом осветит. Всем нравилась красавица, все ее любили. Но это только еще больше злило мачеху, и задумала она, во что бы то ни стало, погубить падчерицу.

Однажды, в глухую полночь, колдунья примчалась невесть откуда на своей железной мялке, разбудила спящую девушку и говорит:

— Сбегай-ка на речку, свежей водицы испить захотелось!

Девушка встала с постели, взяла ведра с коромыслом и пошла на реку.

«Пойти-то ты, красавица, пошла, а вот поглядим, вернешься ли», — думает про себя колдунья.

Ночь была ясная, морозная. С неба светила полная луна, под ногой снег похрустывал.

Любуясь лунным сиянием, девушка спустилась к проруби. Сняла с коромысла ведра, наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, а когда выпрямилась — в ужасе отшатнулась: со всех сторон ее окружали страшные ведьмы. Они носились вокруг нее на помелах и мялках, протягивали костлявые руки, щелкали железными зубами.

В страхе девушка зажмурилась, взяла ведра на коромысло и заспешила домой. Не тут-то было! Ведьмы не отстают от нее ни на шаг, загораживают дорогу, со всех сторон тянут страшные руки, вот-вот растерзают.

Девушка в отчаяньи озирается, но кругом — ни души, только одна-одинешенька луна с неба светит.

— Не дай погибнуть, ясный месяц! — взмолилась девушка.

Луна услышала мольбу девушки, засияла еще сильней и на своих лучах подняла девушку с ведрами с коромыслом к себе. Теперь ведьмам до нее было уже не дотянуться.

С тех пор в ясные ночи на полной луне и видится девушка с коромыслом на плечах. Приглядитесь получше — обязательно увидите.

огда-то бог и черт, говорят, жили в дружбе и согласии: что бог делал, то и черт делал. Вот только не всегда у черта получалось как у бога.

Однажды бог захотел сотворить яблоко, и у него это просто получилось: взял да и сотворил. Черт начал делать то же самое. Но сколько он ни катал, ни крутил-вертел, все равно яблока у него не получалось, а получилась вместо него картошка.

В другой раз бог решил сотворить корову. Тем же делом занялся и черт. Вроде все — и голову, и рога, и брюхо с выменем — сделал такими же, как у бога. Но смотрит — вместо коровы у него получилась коза. Потому-то люди и зовут козу «чертовой скотинкой».

Еще был случай: бог взялся лепить овцу. Слепил, дунул на плоды рук своих и — ме-е-е! — заблеяла овечка. Черт же, сколько ни трудился, не сумел сделать овцы, у него вместо овцы получилась свинья. Недаром и по сей день про свинью говорят, что ее черт выдумал, и на поминках подавать свинину считается большим грехом.

те далекие времена, когда мир еще только сотворялся, на земле, говорят, не было ни капли воды. Людям, зверям и птицам приходилось очень туго: пили только дождевую воду. А когда дождя долго не бывало, все страдали от жажды.

Многие копали землю, пытаясь найти воду, но никому сделать этого не удавалось.

И вот, говорят, взялся за дело сарыч[4]. Семь дней и семь ночей рыл он землю в одной низине. На восьмой день показалась на дне вырытой ямы чистая и прозрачная, как журавлиный глаз, вода. Сарычу захотелось сразу же известить бога о том, что он нашел воду. Да только негоже грязному перед очи всевышнего являться, надо было хоть немного грязь отмыть. А пока он этим занимался, пролетавшая мимо ворона присела на край родника, загрязнила свои перья и, не мешкая, подалась к богу.

Прилетела к богу и говорит:

— Карр! Я воду нашла!

— Что ж, доброе ты дело для всякой живой твари сделала, — отвечает бог. — И за это я жалую тебя своей милостью. Будешь жить безо всяких забот и не знать никакой нужды и горя.

Только ворона убралась, прилетел к богу сарыч.

— Я семь дней и ночей без отдыха копал землю и докопался-таки до родника с чистой и вкусной водой, — начал сарыч рассказывать богу.

Но бог не поверил его словам и даже не дал ему договорить.

— Воду нашел не ты, а ворона, — сказал бог. — Она только что была у меня вся грязная после работы, а ты, вон, смотри, какой чистенький. И за то, что хотел меня обмануть, век тебе не напиться из того родника! Будешь, как и раньше, довольствоваться дождевой водой.

Сколько ни пытался сарыч убедить бога, что колодец с водой отрыл он, а не ворона, все оказалось бесполезным. Бог верил вороне, а не ему.

Огорченный несправедливостью, вернулся сарыч на землю.

И с тех пор, говорят, не может пить воду ни из какого источника, а утоляет жажду только дождевой водой. И, когда долго не бывает дождя, сарыч летает в небе и просит у бога:

— Во-ды-ы! Во-ды-ы!

Тогда бог, жалея его, собирает тучи и проливает их дождем.

Ворона же, чувствуя приближение дождя, каждый раз во все горло каркает:

— Кар-р-р! Кар-раул, не надо!

ассказывают, что при всемирном потопе умный человек Ной построил корабль и взял на него всякой твари по паре. Мышь взяла да и прогрызла днище Ноева ковчега, а змея, увидев это, просунула в дырку голову и тем заткнула ее. Ной, в благодарность, посчитал нужным хорошо накормить змею и послал за пищей для нее слепня. Слепень полетел, поискал-поискал пищи, но ничего и никого не нашел, кроме человека. Впился он в человека, высосал из него сколько мог крови, а потом полетел к Ною.

— Что принес? — спросил его Ной.

Слепень только было высунул язык для ответа, как в ту же минуту подлетела ласточка и, чтобы он не наболтал что-нибудь злое о человеке, — хвать! — и откусила ему язык.

Так, ничего не успев сказать, слепень, сердито жужжа, улетел.

Змея же, разозлившись на ласточку, прокусила ей середину хвоста. Оттого ласточка и стала двухвостой.

то было давным-давно, в незапамятные времена.

Как-то в один из годов очень рано наступила осень. Еще и листья с деревьев не опали, а уже завернули сильные холода. Птицы начали сбиваться в стаи и заторопились в теплые страны. Змеи, ящерицы, всякие лесные зверушки, спасаясь от холода, залезли в свои норы и дупла. Все живое или улетело, или попряталось. Лишь маленькая птичка с подраненным крылом не смогла улететь со стаей и осталась одна в чистом поле на пронизывающем ветру.

Сидит птичка под кустиком полыни, горюет, что делать — не знает. Неужто так и придется погибать? А на краю поля начинался большой дремучий лес. «Поскачу-ка я в этот лес, может, деревья сжалятся надо мной и пустят на свои ветки перезимовать», — подумала птичка и, оберегая свое раненое крылышко, поскакала к лесу.

На опушке леса стояла кудрявая красавица-береза. Птичка — к ней с просьбой:

— Береза-березонька, густая и кудрявая, пусти к себе перезимовать.

— Веток у меня много, листьев еще больше, мне за ними надо смотреть, до тебя ли тут, — ответила береза.

Поскакала птичка со своим перебитым крылышком дальше. Глядит — стоит развесистый дуб-великан. Стала она его упрашивать:

— Дуб-богатырь, смилуйся, пусти меня на свои густые теплые ветки до весны прожить.

— Вот еще придумала, — ответил дуб. — Если всех пускать на зиму, вы у меня ни одного желудя не оставите. Нет, нет, не пущу, иди своей дорогой.

Птичка-невеличка поскакала дальше по лесу, оберегая свое раненое крыло. Приблизилась к речке, видит — на берегу, спиной к ней, лицом к речке, стоит, до самой воды уронив свои ветви, могучая ветла.

— Добрая ветла, твои ветки густые, уютные, пусти меня прожить на них до весенних теплых дней, — просит и ветлу бедная птаха.

— Проваливай, я с рекой разговариваю, а со всякими встречными мне и разговаривать-то не к лицу, — гордо ответила ветла.

Бедная пташка впала в отчаянье. Да и было от чего: никто ее, горемыку, не пускает на зиму, все-то разговаривают свысока. Усталая и голодная, побрела она дальше, в глубину леса, осторожно ступая, чтобы не сделать больно раненому крылышку.

Несчастную птицу заметила зеленая ель.

— Ай-яй, бедняга, куда же ты идешь? — спросила она птаху.

— Куда иду, и сама не знаю, — ответила та.

— Как же не знаешь? — удивилась ель.

— Да ведь не от хорошей жизни одна по лесу хожу, — печально сказала птичка. — Иду, куда глаза глядят.

— А что же ты со своими подругами не улетела?

— Крылышко у меня больное, не могу летать. А пришла в лес, попросилась у деревьев пустить меня перезимовать — никто не пустил, никто не пожалел.

— Ах, бедняжка! — жалостливо воскликнула сердобольная ель. — Тогда поживи у меня. Вот садись на эту мохнатую веточку — она самая теплая.

Рядом с елью стояла старая сосна. Она тоже пожалела пташку.

— У меня ветки не такие густые, не такие теплые, но я буду загораживать тебя от холодных северных ветров, — сказала она.

Птичка забралась в самую гущину еловых ветвей, а сосна прикрыла ее от холодного ветра.

Принял участие в судьбе маленькой птички и росший между елью и сосной можжевельник.

— Не унывай, птичка-невеличка, я тебя всю зиму буду кормить своими ягодами.

Так раненая птичка зажила хорошей жизнью.

Как-то ночью разыгрался, разбушевался ветер. Он так трепал ветви деревьев, что с них дождем сыпались листья. Понравилось это ветру, захотелось ему все деревья раздеть донага, но прежде, чем делать это, решил он все же спросить у Мороза:

— Батюшка-Мороз, со всех деревьев листья сорвать или на каких-то оставить?

Царь холода, Мороз, сказал:

— С берез, с ветел — со всех, что в листья одеты, срывай. А те деревья, что взяли под защиту маленькую пташку, не трогай, пусть они и зиму стоят зелеными.

Ветер не осмелился ослушаться батюшки-Мороза и не тронул ель, сосну и можжевельник. Так они и по сю пору остались вечно зелеными.

ассказывают, что давным-давно, в старину, Огонь с Водой заспорили. Огонь сказал воде:

— Я сильнее тебя.

А Вода ответила:

— Нет, я сильнее.

Загорелся, запылал Огонь — близко подойти нельзя. Но полилась Вода и начала гасить Огонь. Огонь совсем ослаб и, чтобы совсем не погибнуть, ушел под камни. Только в камнях себя и сохранил. Потому-то, когда ударяют по кремню, из него вылетают искорки — остатки того самого огня.

ежал опушкой леса заяц. А дело было весной, снег на дороге подтаял и превратился в лед. Поскользнулся косой, упал, но тут же вскочил и спрашивает:

— Ледок, ледок, гладенький дружок, сколько в тебе силы?

— Столько, сколько надо.

— Почему же ты таешь на солнце? — не унимается косой.

— Солнце сильнее меня.

Побежал заяц к солнцу. Вот бежит, вот торопится! А когда прибежал, спрашивает:

— Солнышко, солнышко, много ли у тебя силы?

— Сколько надо, столько и есть, — солнце в ответ.

— А почему туча нет-нет да и тебя закрывает?

— Туча сильнее меня.

Заяц поскакал к туче. Вот бежит, вот несется! Прибежал, спрашивает:

— Туча, туча, сколько в тебе силы?

— Столько, сколько надо, — отвечает туча.

— А почему, куда тебя ветер погонит, туда ты и идешь?

— Ветер сильнее меня.

Заяц помчался к ветру. Ну бежит, ну торопится! Прибежал, спрашивает:

— Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч. Видно, много в тебе силы?

— Сколько надо, столько и есть, — отвечает ветер.

— Почему же ты дуешь в ту сторону, в какую тебе бог укажет?

— Бог посильнее меня.

Заяц устремился к богу. Вот несется, вот торопится! Примчался, спрашивает:

— Боженька, боженька, много ли в тебе силы?

А бог в это время как раз только что печь истопил и угли кочергой выгребал. Не до зайца и его вопросов ему в ту минуту было.

Заяц свое:

— Боженька, боженька, сколько в тебе силы?

Бог опять молчит, знай жар из печи выгребает.

— Боженька, боженька… — опять было завел заяц.

Но богу, видать, надоели пустые заячьи вопросы, рассердился он и — кат! — ткнул раскаленной кочергой косого в нос. Кочерга угодила зайцу в губу и рассекла ее. После этого заяц — вышт! — выпрыгнул из божьего дома прямо через окно и дал стрекача. Однако старикашка-бог все же успел запустить ему вдогонку головешкой, и та головешка оттяпала-отожгла ему хвост.

Вот почему у зайца губа рассечена и хвост короткий.

ила-была бедная вдова с сыном Мишуком. Ютились они в старенькой избенке, хлеба хорошо, если до нового года хватало, а летом ягодами да грибами перебивались.

Как-то, после теплого дождя, пошла старуха в лес за грибами. Ходила, ходила — ни одного гриба не нашла. «Не с пустыми же руками домой возвращаться, — подумала она. — Дай хоть хворосту наберу».

Начала собирать хворост, и набрела на охапку сухого валежника. Подняла ее, видит на земле большой уж кольцом свернулся, на голове рожки желтеют.

Старуха, не мешкая, сняла передник и разостлала его рядом с ужом. Тот заполз на передник, поизвивался на нем, а потом, оставив желтенькие рожки, уполз в кусты.

Старуха тут же завязала узелком передник с рожками и, довольная, побежала домой. Приходит домой, рассказывает сыну о своей находке.

— Чему ты радуешься? — спросил ее Мишук. — Какой в них прок?

— По молодости да по глупости ты еще не знаешь, что вместе с этими рожками нам в дом счастье привалило, — отвечает мать. — Они же не простые, а волшебные. Положи их в сусек с зерном — сколько потом не бери, хлеб убывать не станет, в кошелек сунешь рожки — в деньгах убыли не будет, сколько ни расходуй.

Решили они начать с денег. Достал Мишук кошелек, пересчитал деньги. Денег было немного, всего каких-то семь рублей.

Наутро пошел Мишук на базар. Походил по базару, к тому, другому приценяется, а тратить деньги не торопится: ну-ка истратишь, а они не восполнятся?! Потом приглядел себе сапоги со скрипом и — была не была! — отдал за них три рубля. Купил сапоги, отошел в сторонку, заглянул в кошелек, а там как было семь рублей, так и осталось.

На эти же семь рублей они и дом новый просторный построили, и амбар, и сарай, скотины всякой накупили. Одним словом, стали жить не хуже других деревенских богатеев. Мишук не только в праздники, а и по будням носил свои сапоги со скрипом. Парни-сверстники так прозвали его Мишук в сапогах.

Стукнуло Мишуку двадцать лет, пора жениться. Высватала ему мать дочь богатых родителей. Свадьбу справили честь по чести.

Люди дивились: откуда у бедной вдовы и ее сына взялось такое богатство. Но мать с сыном не то что чужим, своей невестке и то ничего про чудесные рожки не говорили!

Пришла зима, а зимой главное дело для девок и баб — пряденье. Села за пряжу и молодуха. Чтобы невестка напряла побольше, свекровь взяла да незаметно и сунула ей в кудель чудесные рожки. Невестка день прядет, второй, третий, а мочка кудели не только не кончается, а даже не убывает. «Вот беда-то, — думает молодуха. — Люди смеяться начнут: одну мочку за три дня осилить не могу». И когда на четвертый день свекровь затопила печь, а сама вышла по какой-то надобности к соседке, молодайка, недолго думая, сняла кудель с гребня и кинула ее в огонь. А чтобы свекровь не догадалась, достала новую мочку.

Приходит свекровь от соседки и дивится, что дрова в печке, как горели так и горят, не убывают. Пора бы уж и хлебы в печь сажать, а только как их в пламя посадишь.

— Ты, сношенька, кончила свою кудель прясть? — почуяв неладное, спросила свекровь.

— Нет, еще не допряла, — ответила молодайка.

А время подходит к обеду. Сын домой пришел. Печь же, как топилась, так и топится, дрова все еще не прогорают. Тут уж и невестка что-то понимать начала и призналась:

— Я в печку кудель бросила, уж не оттого ли огонь не убывает?

— Эх, сношенька, сношенька, что ты наделала! — заголосила старуха. — Ты же погубила-разорила нас. Хватайте ведра, таскайте воду. Тушите огонь в печи!

Сын сразу понял мать, схватил ведра и к колодцу. Невестка тоже ему помогать принялась. Они воду таскают, а мать ее в печь на огонь выливает. Лили, лили, насилу потушили. Однако огонь погас — новая напасть: полилась из печки вода. Час течет, два, полдня течет. Уже и избу всю залило, и подворье затопило, течет и не убывает. Из избы да со двора потекла вода по овражку дальше да дальше, и с каждым часом ее становилось больше и больше.

Эта-то вода, сказывают старые люди, и дала начало большой реке, которая и по сей день течет по чувашской земле.

ак-то собрались со всего леса дикие звери и решили выбрать себе царя. Думают, гадают: кого выбрать?

— Давайте выберем человека, — кто-то подал голос.

Льву такие слова не понравились.

— И без него обойдемся, — сказал он гордо. — Все вы меня боитесь — я и буду царем.

— Раз ты такой сильный — поборись с человеком, — предложили звери своему грозному товарищу.

Льву делать нечего, пришлось согласиться. Пошел он искать человека.

Вот увидел он мальчика и спрашивает у него:

— Ты человек?

— Нет, — ответил мальчик, — я еще только полчеловека.

Лев пошел дальше и встретил старика.

— Ты человек? — спрашивает.

— Нет, — ответил старик, — я уже только полчеловека.

Идет лев дальше и встречает добра молодца косая сажень в плечах.

— Не ты ли человек? — спрашивает лев.

— Да, я человек, — подтвердил молодец-удалец.

— Если ты человек, давай поборемся, — предложил лев.

— Что ж, давай, — согласился человек.

Началась борьба. Лев оскалил зубы и приготовился к прыжку. Человек обнажил меч и выстрелил из ружья. Словно гром грянул из ружья, а меч на солнце молнией сверкнул в руках человека. Видит лев: дело плохо, повернулся да и побежал. А когда явился к ожидавшим его зверям, то сказал:

— О, братцы! В одной руке у человека гром, в другой молния — где тут с ним справиться! Давайте будем считать его царем.

Так и по сей день человек считается царем и над зверями и над всякой другой тварью.

огда-то, давным-давно в глубокой древности, жила в дремучем лесу собака. Одинокая жизнь ей наскучила. Утро наступает — она одна, вечер приходит — она опять одна-одинешенька. Тоска начала одолевать собаку. И решила она поискать себе друга. Идет по лесу час, два, навстречу заяц попадается.

— Куда путь держишь, зайчик? — спрашивает собака.

— Друга себе ищу, надоело одному жить, — отвечает заяц.

— Если так, давай подружимся, — обрадовалась собака.

Заяц согласился, и стали они жить вместе.

День живут, два живут. Нравится собаке. С радости она лаять начала. А заяц услышал ее лай и говорит:

— Ты, дружок, слишком громко не лай. Волк услышит, придет и нас обоих съест.

Узнала собака, что есть зверь посильнее короткохвостого зайчишки, и решила поискать волка.

Идет-бредет по лесу собака, а волка нет, как нет. Впору назад поворачивать. Но тут она услышала дикий вой.

«Не волк ли это и есть? — подумала собака. — Пойду погляжу».

Пошла она на вой и скоро увидела волка.

— Далеко ли путь держишь, волчище? — спросила собака.

— В деревню за овцами, — ответил волк.

— Можно, и я пойду с тобой? — напросилась собака.

— Айда, — сказал волк, и они пошли.

Притащили они овцу в волчью берлогу и стали вместе жить. Когда еда кончалась, они шли за новой. Собака была рада, что нашла такого сильного друга. И опять от радости нет-нет да и залает. Волк услышал, напугался.

— Ты, друг, слишком громко-то не лай, — говорит он собаке. — А то охотник услышит, придет и нас обоих из ружья убьет.

Так собака узнала, что есть кто-то сильнее волка.

Однажды ночью, когда волк спал, собака вылезла из берлоги и пошла искать охотника. Искала-искала, не нашла. Пришлось вернуться в волчью берлогу. На другой день опять пошла. Вдруг слышит: словно бы гром где-то рядом грянул. «Не охотник ли это подает голос?» — подумала собака и побежала в ту сторону. Видит, на поляне охотник стоит, а в руках у него ружье дымится.

— Куда путь держишь, друг-охотник? — набралась храбрости и спросила собака.

— Пришел охотиться, — был ей ответ.

— А можно, и я с тобой пойду? — попросила собака.

— Айда, — сказал охотник, и они пошли вместе.

Долго они ходили, весь лес обошли. В одном месте охотник зайца поймал, в другом — волка подстрелил. Собака, чем могла, помогала своему новому другу. Охотник полюбил собаку и взял ее с собой в дом. Теперь собака и днем и ночью лаяла и никто ее не останавливал.

С тех пор собака стала жить с человеком, стала другом человека.

одного старика было семеро сыновей. Сыновья поженились и привели в дом семь невесток. Живут-поживают, добра наживают. А однажды невестки испекли из нового урожая семь толстых духовитых лепешек — пажалу и вынесли их в сени остудить. У младшей невестки Пажалу выпала из рук и покатилась-покатилась из сеней на дорогу, по дороге — в поле. Побежали было за ней все семеро невесток, да где там — не догнали.

Катится Пажалу полем. Навстречу заяц.

— Куда путь держишь, Пажалу-тус[5]? — спрашивает заяц лепешку.

— Семь невесток испекли для своих мужей семь лепешек, — ответила путешественница, — а перед тем, как нас съесть, вынесли в сени остудить. Тут я и убежала.

— Тогда и мне можно тебя съесть! — расхрабрился заяц.

— Я от семерых невесток убежала — где уж тебе, Белая шапка, меня съесть, — сказала Пажалу и покатилась дальше.

Докатилась до леса, повстречала медведя.

— Куда торопишься, малышка? — спрашивает медведь.

— От семерых невесток убегаю, — отвечает Пажалу.

— А я тебя возьму да и съем! — рыкнул медведь.

— Ишь чего захотел, увалень косматый! — усмехнулась в ответ Пажалу. — Да за мной семь невесток гнались — не догнали, от зайца я убежала — где тебе, косолапому, меня догнать?! — и еще быстрей покатилась дальше.

С волком повстречалась Пажалу. И от волка целая-невредимая ушла.

Катится дальше. Навстречу лиса тихонько крадется и носом поводит-принюхивается.

— Куда путь держишь, Пажалу-тус? — спрашивает.

— Признаться, и сама не знаю, — отвечает Пажалу. — Убегаю от семи невесток, куда глаза глядят.

— Тогда постой, подруженька, поговори немножко со мной, — говорит лиса, а сама тем временем — прыг! и уселась верхом на Пажалу.

— Не знала, куда катиться, так я тебе скажу: прямым ходом — на базар.

Приехали они на базар. Остановились в том ряду, где лошадей продают-покупают.

Понравился лисице один резвый конь и променяла она на него Пажалу. Так что возвращалась с базара уже на телеге, в которую был конь запряжен.

Едет, навстречу — заяц прыгает:

— Откуда и куда едешь, лисица-тус? — спрашивает заяц.

— С базара, — отвечает лиса. — Пажалу на лошадь променяла, теперь домой возвращаюсь.

— Это не о той ли Пажалу говоришь, что меня Белой шапкой обозвала? Правильно сделала, что променяла. Можно, и я рядом с тобой сяду?

— Садись, — разрешила лисица.

Едут они дальше. Встретили медведя. И его посадили. Коню тяжелей стало, телега скрипеть начала, но — ничего, едут. Волк встретился. И волка посадили за компанию. Дальше едут. Наехали на колдобину, ось у телеги — хрясь! — и сломалась. Что делать, как выбраться из беды?

Послала лиса зайца искать дерево на новую ось.

Прибегает заяц, тоненький прутик приносит.

— Какой же ты несмышленый, — напустились на зайца его спутники. — Разве твой прутик заменит тележную ось?

Пошел волк и принес вязовую палку.

— Ну ты тоже, дружище, от зайца недалеко ушел, — проворчал медведь. — Видно, придется мне самому поискать.

Вернулся медведь с деревом на плече, да только дерево оказалось гнилым.

— Какие вы все бестолковые! — вышла из терпения лисица и пошла за осью сама.

А как только она ушла, медведь, волк и заяц без нее съели лошадь и разбрелись кто куда.

Вернулась лиса, нет ни лошади, ни спутников. Погоревала-погоревала, а только чем горю поможешь. Пошла в свою лесную избушку.

А время подвигалось к зиме. Шел солдат со службы с ружьем за спиной, с саблей у пояса. Попросился к лисе в избушку зиму перезимовать. Лиса пустила солдата на квартиру: вдвоем веселей.

Захотелось им пива наварить. А около избушки небольшое такое озеро было. И вот, пока оно еще не замерзло, они в него солод, хмель да дрожжи пустили. Ждут, когда поспеет пиво. Вроде бы пиво бродит хорошо, да только с каждым днем его почему-то все меньше и меньше становится.

— Надо думать, неспроста наше пиво убывает, не иначе кто-то его пьет по ночам, — сказал солдат.

И решили они свое пиво караулить. Лиса взяла палку, солдат — свою саблю, сидят, ждут. Действительно, ровно в полночь пришло какое-то одноглазое чудище и, громко чмокая, принялось пить из озера. Напилось и ушло.

«Что же делать, — думают солдат с лисой, — как нам это чудище поймать?»

На другую ночь они опять вышли караулить озеро. И опять одноглазое чудище ровно в полночь заявилось. Солдат обнажил свою саблю, подкрался поближе, и как только чудище наклонилось к озеру — вав-вашт! — саблей напрочь и отрубил одноглазую голову.

Живут лиса с солдатом, поживают, пиво попивают.

Допили пиво, морозы ударили. К ним на квартиру заяц напросился. Для троих избушка тесновата, однако же пустили: не пропадать же косому на морозе.

За зайцем волк пришел, за волком — медведь. Хоть и не очень хорошо вся эта компания недавно поступила с лисой, а все равно, как откажешь — старые знакомые!

Совсем тесно стало в лисьем домике, не повернуться. Что делать? И выгонять новых квартирантов неудобно, и жить с ними вместе невмоготу.

— А давайте в харатмаллу поиграем, — придумал солдат. — Давайте попугаем друг друга.

Все дружно согласились, и игра началась.

Медведь уселся посреди избушки, остальные — по углам.

Первому пугать досталось зайцу.

— Их-хик! — пищит заяц и что есть силы скребет по стенам лапками. — Испугались?

— Какое испугались, — отвечают остальные зайцу, — чуть не умерли со смеху!

Пришел черед пугать волку.

— У-у-ух! — завыл волк. — Напугались?

— Да нет, ждем, чем еще пугать будешь, — отвечают волку.

Стал пугать медведь.

— Мак-мак! Качар-качар! — взревел медведь. — Ну что, напугались-забоялись?

— Мне и то не было боязно, — сказал заяц.

Ну, а уж если заяц не испугался — что про других зверей остается говорить.

Наступила очередь солдату.

Солдат не выл, не рычал, а вышел на волю, взял голову одноглазого чудища и бросил ее через окно в избушку. Попала голова прямо в медведя. У того от страха шерсть дыбом поднялась. Ну, а уж если медведь напугался — волк с зайцем и вовсе в ужас пришли.

— Пропали! — в один голос взвыли лисицины квартиранты и со всех ног наутек кинулись из избушки.

Разбежались постояльцы. Лиса с солдатом опять остались одни. Говорят, до сих пор живут в той избушке.

дна сова высидела пять птенцов. И все бы хорошо, да повадилась к ней лисица.

— Тым-тым, тымана, сколько птенцов у тебя, сова? — спрашивает лиса.

— Пять, и все мои, — отвечает сова.

— Одного из пяти мне отдай, — потребовала лиса и пригрозила: — Если не дашь — оставшимся после отца щербатым топором тебя зарублю, а оставшейся после матери булатной саблей всех птенцов перережу.

Ничего не поделаешь, пришлось бросить лисе одного птенчика. Лиса унесла его, съела и пришла выпрашивать другого.

— Сова, сова, сколько птенцов у тебя?

— Теперь только четыре.

— Из четырех одного мне дай. Если не дашь, отцовским щербатым топором тебя зарублю, материнской булатной саблей птенцов перережу.

Отдала сова и второго птенчика. Лиса унесла его, съела и в недолгом времени за третьим пришла.

— Сова, сова, сколько птенцов у тебя?

— Только три осталось.

— Из трех одного мне отдай. Не дашь — щербатым топором зарублю тебя, булатной саблей птенцов зарежу.

Отдала сова третьего птенца. Лисица и его съела. Прибежала за четвертым.

— Сова, сова, сколько птенцов у тебя?

— Всего-навсего два осталось.

— Одного мне отдай. Не дашь — у меня есть щербатый топор и булатная сабля: всех вас порешу.

Пришлось отдать и четвертого. Лиса унесла его, съела. Прибегает к сове за последним.

— Сова, сова, сколько птенцов у тебя?

— Один-единственный остался.

— Отдай мне и его. Не то щербатый топор и булатную саблю в ход пущу.

— Э-э, нет, теперь я тебя не боюсь. Оставшийся от отца щербатый топор — это всего-навсего твои зубы, а оставшаяся от матери булатная сабля — твой хвост.

— Сова-тус, кто это тебе сказал? — удивилась лиса.

— Ворон-тус это мне сказал.

— Ну, я ему покажу! — пригрозила лиса.

И что — ведь и в самом деле отомстила ворону рыжая плутовка. Легла на дороге и притворилась мертвой. Ворон подлетел — карр, карр! сейчас, мол, глаз выклюю. А лиса — ам! — и схватила ворона.

бедного мужика Сармандея курочка снесла желтое яичко. И надо же так случиться — на ту пору мышка мимо бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось.

Сармандей с горя плачет, курочка кудахчет.

Ворота и те растревожились: то распахиваются широко, то опять закрываются.

Идет бык на водопой:

— Эй, ворота, что с вами: то открываетесь, то закрываетесь?

Отвечают ему ворота:

— Как же нам не раскрываться, как же нам не закрываться?! Сармандею курочка снесла желтое яичко, а то яичко мышка задела хвостом и разбила; Сармандей с горя плачет, курочка кудахчет.

Тогда бык говорит:

— Зареву-ка и я погромче!

С ревом и к реке подошел.

Река его спрашивает:

— Что ревешь ты, бык рогатый?

— Да как же мне не реветь? — отвечает речке бык. — Сармандею курочка желтое яичко снесла, а мышь то яичко хвостом задела и разбила; Сармандей слезами заливается, курочка кудахчет, ворота и те, то откроются, то закроются.

Река и говорит:

— Негоже и мне оставаться в сторонке, вместе со всеми буду горевать.

Идет по воду молодка.

— Ты что, речка, волнуешься?

— Как же мне не волноваться? Сармандею курочка снесла желтое яичко, а то яичко мышка разбила; Сармандей с горя плачет, курочка кудахчет, ворота то открываются, то закрываются, на что бык — и то ревмя ревет.

— С горя горького, пожалуй, и я разобью одно ведро, — говорит молодуха, раз — и нет ведра.

Приходит она домой, а свекровь тесто месит.

— Что же, сношенька, идешь-то с одним ведром?

— До ведра ли, до воды ли тут? — отвечает сноха. — Сармандею курочка снесла желтое яичко, то яичко мышь хвостом задела и разбила; Сармандей с горя плачет, курочка кудахчет, ворота то открываются, то закрываются, бык ревмя ревет, река и та волнуется.

Тогда свекровь тоже говорит снохе:

— Горе-то какое! Дай-ка, и я выброшу тесто.

Взяла все из квашни да и выбросила.

К тому времени возвращается сын из леса. Проголодался, а угощать его нечем. Тогда он спрашивает:

— А вы разве яшку[6] не варили?

— Какая там яшка, до нее ли? — мать ему отвечает. — Сармандею курочка снесла желтое яичко, а то яичко мышка разбила, Сармандей с горя плачет, курочка кудахчет, ворота то открываются, то закрываются; бык ревмя ревет, речка волнуется, молодуха наша и то без ведра домой пришла.

Тут и сын загоревал:

— Если такое дело — сброшу-ка и я с ноги один сапог.

Снял сапог и в окошко выбросил.

Тут и сказочке конец.

езли на продажу воз кукол. Одна кукла упала с воза на дорогу, потом встала да и пошла себе куда глаза глядят. Беленькое платьице на кукле ветерком колышет, серебряная тухъя на голове позванивает, новенькие лапоточки поскрипывают.

Повстречался кукле воробушек.

— Куда путь держишь, подруженька? — спрашивает воробей.

— Замуж собралась, жениха искать иду, — отвечает кукла.

— А чем я не жених? — говорит воробей. — Иди за меня.

— Что ж, может, и пойду. Только ты сперва покажи, как поешь-пляшешь.

Воробей растопорщил свои перышки, начал прыгать и петь: «Чилик! Чилик!»

— А теперь скажи, какое твое житье-бытье? — спрашивает кукла.

— Попадется зернышко — поклюю, не попадется — в мякине пошевыряюсь, а мясца захочется — букашек поищу.

Кукла подумала-подумала да и говорит:

— Нет, воробей, не пойду я за тебя замуж. Песни твои короткие и скучные, а в мякине платье мое запылится.

Обиделся на такие речи воробей, вспорхнул и улетел. А кукла пошла своей дорогой.

Попадается ей навстречу ворон, спрашивает:

— Далеко ли, куколка, идешь?

— Иду жениха искать, — отвечает кукла.

— А не могу ли я быть твоим женихом? — спрашивает ворон.

— Сначала покажи, как поешь-пляшешь, да скажи, какое у тебя житье-бытье, тогда и посмотрим, какой из тебя жених.

— Карр, карр! — прокаркал ворон да на одном месте попрыгал — вот и вся его песня и пляска. А житье у меня такое: где что попадется — полакомлюсь, не попадется — в навозе поковыряюсь.

Кукла опять подумала и говорит:

— Нет, ворон, не пойду за тебя. Песни твои грубые, пляски некрасивые, а в навозе ковыряться — свои новые лапоточки загрязню.

Ничего не сказал на это ворон, поднялся и улетел. А кукла дальше пошла. Идет-идет — навстречу ей мышонок показался.

— Куда путь держишь, красавица? — спрашивает мышонок.

— Жениха ищу, — отвечает кукла.

— Может, я гожусь в женихи?

— А это мы сейчас посмотрим. Покажи, как ты поешь-пляшешь, да скажи, какое у тебя житье-бытье.

— Пи-пи, чикки-чикки, пи-пи, — запищал мышонок тоненьким голоском, будто на скрипке заиграл. А потом покрутился, повертелся на своих тоненьких ножках перед куклой — танец станцевал.

Кукла слушает да на танцующего мышонка глядит: и песни, и танцы ей нравятся.

Остановился мышонок, стал о своем житье-бытье рассказывать:

— Пи-пи! Житье у меня — надо бы лучше, да некуда. Хлеба — полные закрома, масла и меда — непочатые кадушки. Чего душа желает, то и ем; одна нога в меду, другая в масле. А живу в амбаре, под сусеком — и сытно, и чистенько. Увидишь — залюбуешься!

Понравились привередливой кукле речи мышонка.

— Что ж, — говорит, — пожалуй, выйду за тебя замуж.

Пошли они под ручку в мышиный дом и затеяли свадьбу. Назвал мышонок полный дом родни да знакомых. Кого только тут не было: и крот в бархатном пальто, и суслик в коричневой шубке, и мыши с мышатами в серых платьицах — все сидят за свадебным столом, пьют, едят, веселятся. А мышонок с куклой выставили свои запасы на стол и гостей потчуют:

— Кушайте, гости дорогие, угощайтесь!

Наелись гости, напились, захмелели. Ну, а захмелев, и в пляс пустились: только пыль столбом.

Наплясались, приустали, закричали хором:

— Молодую просим!

Поднялась кукла из-за стола, платьице свое поправила, охорошилась и пошла в пляс. Да так плавно плясала, что серебро на голове лишь чуть-чуть позванивало.

Гости глядят во все глаза на плясунью, в ладоши хлопают, похваливают. А кукла от тех похвал еще пуще в азарт вошла: голову назад откинула, под ноги не смотрит, лапоточки сами ее по кругу несут. Под конец закружилась, закружилась невеста, и — бух! — в кадку с пивом угодила.

Вытащили ее из кадки, не дали захлебнуться, однако же платье на ней из белого желтым стало.

Залилась невеста горючими слезами и побежала на речку платье мыть-полоскать. Прибежала на берег, а место оказалось болотистым — в грязи завязла. Попыталась выбраться — еще глубже утонула. Глянула туда-сюда, нет ли кого поблизости, и увидела на ветле воробья, что ее сватал.

— Помоги, дружок воробей, выбраться, — попросила она своего знакомца. — Пришла платье полоскать да вот, видишь, в грязи завязла.

— Нет, куколка, — прочиликал воробей в ответ, — не могу я тебе помочь, боюсь, как бы мякинной пылью еще больше твое платье не загрязнить, — с тем и улетел прочь.

Все глубже вязнет в грязи кукла, поглядывает по сторонам — нет, никого не видно. И уж когда совсем отчаиваться начала, услышала: кто-то крыльями шумно машет, по-над речкой летит. Оглянулась — знакомый ворон.

— Карр! Карр! Что тут делаешь? — спрашивает ворон.

— Да вот в грязи увязла, никак не вылезу. Вытащи меня, — просит кукла.

— Вытащил бы я тебя, да боюсь навозом твое белое платьице еще больше замарать. Карр! Карр! — и тоже улетел.

Опять кукла осталась одна-одинешенька. Грязь ее уже по грудь засосала, а кругом, по-прежнему, ни души. Темнеть начало, еще страшней стало. И тут послышались пьяные голоса: должно быть, гости, мышонкины друзья да родня, по домам начали расходиться.

— На помощь! — что есть духу закричала кукла. — На помощь!

Хмельные гости подбежали, схватили куклу за ручку, дернули — оторвали по самое плечо, а не вытащили. Схватили за другую, опять изо всех сил дернули — и эту ручку оторвали. Потом — больше не за что! — все ухватились за голову, и так дружно стали тянуть да дергать, что и голову оторвали напрочь.

На том и кончается сказка о разборчивой невесте-кукле.

огда-то, в стародавние времена, жил в одной деревушке бедный мужик Трошка. У него было три сына, и все — охотники. Как-то они напали на лисий след и пошли по нему к лесу. Шли они шли и пришли к норе сурка, у которой след кончался.

«Не иначе, лиса от нас в эту нору спряталась», — решили братья и начали ту нору рыть.

Лиса и впрямь, спасаясь от охотников, забралась в чужой дом. Оказался там вместе с ней еще и журавль. И когда он услышал, что нору отрывают охотники, спросил лису:

— Лисица-тус, у меня только один ум, а у тебя сколько?

— Хвастаться нехорошо, — отвечает лиса, — но кое-кто насчитывает у меня до девяти умов.

А братья-охотники все роют да роют.

Журавль опять спрашивает:

— Лисица-тус, у меня один ум, а сколько у тебя?

— Остается только шесть, — отвечает лиса.

Охотники все роют и роют. Уже слышно стало, как лопаты звенят.

Журавль опять свое:

— У меня один ум, лисица-тус, а у тебя сколько?

— Теперь только три осталось, — отвечает лиса.

Охотники все ближе и ближе подбираются.

Слышно, как разговаривают меж собой. Что делать?

Журавль еще раз лису спрашивает:

— Лисица-тус, у тебя сколько умов? У меня ни одного не осталось.

— Нет, у меня еще один ум остался, — отвечает лиса и подает своему соседу совет: — Если ты и последний ум со страха потерял, тогда поднимись на одну ступеньку выше и притворись мертвым. А пока охотники спорят, живой ты или мертвый — я убегу. Они за мной ударятся, а ты тем временем становись на ноги да подымайся на крыло. Так они нас и не поймают.

Журавль, как велела лиса, так и сделал: на ступеньку выше поднялся и лежит, как мертвый. И когда охотники до него докопались, диву дались:

— Смотри-ка, лиса задушила журавля, — говорят они друг другу и журавля с боку на бок переворачивают.

В это время лиса — вышт! — шмыгнула из норы и понеслась, что есть духу, в лес. Охотники бросили журавля и — за лисой. Да только разве рыжую бестию догонишь.

Ну, а журавль, само собой, поднялся на крыло да улетел.

Так незадачливые охотники и остались ни с чем.

дин старик принес из леса живую лису и говорит старухе:

— Брось-ка в печь мою старую шапку, я тут кое-что на новую принес. Вот, посмотри, — и вытащил из мешка лисицу.

Старуха как раз топила печку и, увидев лисицу, взяла старую шапку мужа и бросила в огонь.

А старик тем временем говорит лисе:

— Прежде чем я пущу тебя на шапку, спляши, лисичка-сестричка, повесели нас со старухой, — и принялся точить нож.

Бедная лисичка глядит на нож, на старика со старухой и сидит ни жива ни мертва. Взглянула в окно, увидела дорогу в поле, а за полем лес, только как убежишь в тот лес?

А старик уже и нож наточил.

— Пляши, лисичка, не то зарежу.

— Я бы сплясала, — ответила лиса, — но у меня нет хорошего платья. А без платья — что это за пляска?

Старуха достала из сундука свое девичье платье, нарядила в него лисичку. А та посматривает на свой наряд, любуется, а плясать не торопится.

— Что же не пляшешь-то, сестрица? — спрашивает старик.

— Я бы сплясала, — отвечает лиса, — да у меня нет хушпу[7] на голове.

Старик со старухой надели на голову лисы хушпу. А она и теперь на украшения смотрит, однако же и плясать не пляшет.

Тогда старик со старухой в один голос:

— Хватит любоваться-то, лисица, пляши, почему не пляшешь?

— А у меня — разве не видите? — на шее мониста нет, — отвечает лиса.

Повесила ей на шею старуха и свое монисто — не пляшет лиса:

— Надо бы еще и браслеты.

И когда только дали ей и браслеты — повеселела, вышла на середину избы, на задние лапы встала.

Старик достал гусли, заиграл, лисица в пляс пустилась.

Сначала тихо, медленно прошла по кругу, а потом все быстрей и быстрей. Только нарядное платье мелькает, да хушпу с монистом позванивают. Старуха и про печку забыла, глядит на лисью пляску, в ладоши хлопает.

— А ну, ходи веселей, лисичка-сестричка! — подбадривает плясунью и старик, и чуть ли не сам готов вместе с ней в пляс пуститься.

Что только ни выделывала, какие веселые колена лисица ни выкидывала. Глядят на пляску старик со старухой не наглядятся.

Жарко стало плясунье, она и говорит:

Чтобы дверь была открыта И окно чтоб не закрыто.

Старуха тут же кинулась открывать дверь, а старик открыл окно: жалко что ли: лишь бы лисичка-сестричка веселей плясала!

А лисичка еще немного попрыгала, поплясала, да — юрк! — в открытую дверь. Только ее старик со старухой и видели.

И остался старик без шапки: старая в печке сгорела, а новая в лес ушла.

днажды собралась кошка на исповедь. Идет, навстречу — заяц. Заяц спрашивает:

— Куда путь держишь, подруженька?

— Исповедоваться иду, дружок-зайчик, — ответила кошка.

Заяц подумал немного, а потом говорит:

— Мне тоже, пожалуй, не лишне сходить на исповедь: одних только яблонь в деревнях я обглодал несть числа. Надо покаяться.

Пошли они вместе. Идут-идут, повстречали лису. Лиса у них спрашивает:

— Куда идете, друзья?

Кошка с зайцем отвечают:

— Исповедоваться идем.

— Пожалуй, я тоже пойду с вами, — говорит лиса. — Я немало кур и цыплят на своем веку погубила, надо замаливать свои грехи.

Идут они втроем. Дошли до леса и повстречали волка.

— Далеко ли путь держите, друзья-приятели? — спрашивает волк.

— Много нагрешили, — отвечают ему, — вот идем свои грехи замаливать.

— Я тоже ведь не безгрешен, — говорит волк, — тоже немало крестьянских овец задрал. Так что и мне надо подумать о душе. Пойду-ка я с вами.

Идут они вчетвером. Идут-идут, медведя косолапого встретили. Тот их спрашивает:

— Куда это собралась честна компания?

Они сказали медведю, куда и зачем идут.

— О-хо-хо, грехи наши! — вздохнул медведь. — Я ведь тоже немало и людей и скотины всякой загубил, так что мне тоже надо бы за свою грешную душеньку помолиться.

И медведь с ними пошел.

Шли они, шли и наконец-то дошли до того места, где исповедуются. Осталось только большую такую яму перескочить. Первой прыгнула кошка и перепрыгнула. За ней — заяц, да не хватило у зайца духу, не допрыгнул до другого края, в яму упал. Прыгнула лиса и тоже оказалась в яме. Ну, а что говорить про волка и медведя — они и подавно не смогли перескочить ту яму.

И вот живут заяц с лисой да волк с медведем в яме. День живут, два живут, проголодались. А только откуда ждать еду, сама она с неба не свалится.

Приуныли грешники. Что делать — не знают. Среди них одна лиса была грамотной. Вот она как-то и говорит:

— Хоть бы какую бумагу нам сюда послали и сказали, как и чем нам питаться.

И только она так сказала — упал в яму большой, с ладонь, кленовый лист. Лиса поймала этот лист и начала читать.

— Тут написано, что надо съесть зайца, — сказала лиса, закончив чтение.

Бедного зайца тут же съели, да только наесться-то не наелись, а лишь только больше аппетит разожгли.

Опять сидят звери в яме голодные. И опять еще один лист упал к ним с соседнего клена. Грамотная лиса читает:

— Тут написано: надо съесть волка.

Медведь, не мешкая, тут же разорвал волка.

С волка мяса поболе, поели лиса с медведем и еще много ли, мало ли осталось. Лисица остатки спрятала под хворост, на котором спала, и как проголодается — вытаскивает по кусочку и тайком от медведя ест. Все же медведь как-то заметил это и спрашивает:

— Что ты ешь, подруженька?

— Да ведь голод не тетка, — ответила хитрая лисица, — на все идти приходится, вот распорола себе брюхо и свои же кишки ем.

Услышав такое, косолапый тут же распорол свое брюхо. Ну и тут же, понятное дело, скончался.

Лиса с волчатины перешла на медвежатину. Надолго ей медведя хватило, до самой зимы. А зимой в яму нанесло снегу, и лиса из нее выскочила.

Тут и сказочке конец.

ежала лиса по лесу. Бежала-бежала да вдруг — бух! — в яму, которую на ее дороге охотник вырыл. Снует туда-сюда по яме, прыгает, крутится, вертится, а наверх выбраться не может. Дятел с соседнего дерева увидел лису в яме и спрашивает:

— Что ты там делаешь, подруженька?

— Колодец рою, — ответила рыжая плутовка.

— Может, и мне выроешь? — попросил дятел.

— Вырыть я вырою, да сперва этот надо закончить, — продолжает хитрить лиса. — Помоги мне опустить в колодец сруб, потом пойдем тебе рыть.

— Как же я помогу тебе? — не понял дятел.

— Работа не тяжелая: ты мне для сруба сверху ветки бросай — всего и дела, — объяснила лиса.

Начал дятел помогать лисице. Найдет подходящий сучок, стукнет по нему своим острым клювом и летит сук прямо в яму. Стукнет по новой ветке — и она в яме. Так обломал он одно дерево, за другое принялся.

— Ну как, кончается работа? — спрашивает дятел.

— Считай, уже кончили, — отвечает ему лиса. А сама тем временем по веткам — прыг-прыг! — из ямы наверх выскочила.

— Ну, теперь пойдем ко мне колодец рыть, — напоминает ей дятел.

— Пойти-то я пойду, — отвечает лисица, — но ты бы сначала магарыч мне поставил.

Согласился дятел. Не им заведено: с началом дела работнику магарыч ставят.

Пошли вместе с лисицей искать торговца квасом. Пришли к селу, где собирался базар. Тут их как раз и догнал ехавший на базар торговец квасом.

— Ну вот, нам и на базар ходить не надо, — говорит дятел лисице. — Притаись вон за тем кустом.

Лиса быстро юркнула под куст, а дятел подлетел сзади к возу, сел на бочонок с квасом и давай долбить его своим острым клювом. Долбил-долбил — продолбил бочонок насквозь. Полился из бочонка фонтаном медовый квас. После этого дятел с бочонка перелетел на голову торговца квасом и — тюк! — его клювом по лбу. Ох, как рассердился квасной продавец на наглую птицу! Спрыгнул с воза и давай бежать за дятлом. А дятел нарочно летит низко над землей и уже почти в руки дается.

Пока квасник бегал за дятлом, квас из бочонка весь вытек. Сидевшая под кустом лиса выбежала на дорогу и напилась досыта-доотвала.

Торговец побегал-побегал за дятлом, да ни с чем и вернулся обратно.

А лиса со своим дружком встретились за гумнами села. Дятел спрашивает:

— Ну как, напилась?

— Напилась, и кажется даже опьянела, — слегка покачиваясь из стороны в сторону, отвечает лисица.

— Тогда пошли колодец рыть, — опять за свое дятел.

— Пойдем, обязательно пойдем, — уверяет его лиса, — но сначала ты меня насмеши.

Что делать, приходится дятлу исполнять и эту прихоть рыжей плутовки: уж очень хочется ему иметь свой колодец!

На одном гумне двое мужиков чечевицу молотили. Дятел оставил лису у плетня, а сам подлетел к одному работнику, сел на голову и — тюк! — клювом в самое темя.

— Ах ты, разбойник! — крикнул работник и попросил своего товарища: — Никифор, стукни эту птицу по башке!

Никифор как держал в руках цеп, так им и стукнул по голове другого мужика. Дятел успел улететь, а мужик от такого удара повалился на недомолоченную чечевицу.

Лиса, видя все это, сидит у плетня и со смеху покатывается. До слез насмеялась — вот как весело было!

— Наверное, уж пора за дело приниматься, — опять напоминает ей дятел. — Пойдем колодец рыть.

— Непременно пойдем, только уж, будь другом, напугай меня напоследок, — по-прежнему хитрит лиса.

— Хорошо, подруженька, — и на этот раз соглашается дятел. — Если уж тебе так хочется напугаться — пойдем за мной.

Пошли они гумнами и дошли до края села. Видят — молодой парень вывел из ворот крайней избы коня и погнал его к речке на водопой.

— Ты иди и садись у ворот, а я сяду над воротами, — сказал дятел лисе.

Лиса присела в открытых воротах, дятел — на дощатый навес над ними и — тук-тук! — начал стучать своим клювом. На стук выскочили со двора три хозяйские собаки. Увидели борзые рыжую лису в воротах — и к ней. Лиса наутек, собаки за ней вдогон. Со всех ног несется лисичка-сестричка, а собаки все же начинают нагонять плутовку. Лес показался. «Ну здесь-то, — думает лисица, — я уж как-нибудь сумею спастись», — и юркнула в первое же попавшее дупло. Собаки подлетели, бегают вокруг дупла, а лисицу достать не могут.

Лиса сидит в дупле, никак не может опомниться с перепугу. А когда немного пришла в себя, спрашивает у своих ног:

— Как вы бежали? Боялись или не боялись?

— Еще как боялись! — отвечают ноги. — И неслись изо всех сил.

Спрашивает у ушей:

— А вы?

— Мы тоже неслись, припав к шее, во весь дух, — отвечают уши.

— А ты как бежал? — спрашивает лиса у хвоста.

— Я бежал и все думал: вот схватят, вот поймают, — ответил хвост.

— Ах, негодный! — возмутилась лиса. — Так ты хотел, чтобы собаки поймали меня?! Вот за это отдам тебя собакам на съедение — будешь знать!

Сказала так лиса и высунула свой хвост из дупла. Собаки только этого и ждали. Они тут же схватили лису за хвост, вытащили из дупла и растерзали.

На том и дело кончилось.

или-были старик со старухой. Жили небогато. Из всей скотины имели они одного козлика. Козлик рос, стал козлом и однажды, когда старуха вышла зачем-то во двор, так боднул ее, что с ног сшиб.

Идет старуха в избу и говорит старику:

— А козлик-то наш бодливый стал, меня с ног сшиб. Надо с ним что-то делать.

— Ну уж ты окажешь! — не поверил старик и решил сам убедиться.

Но только вышел он на двор, как козел подбежал к нему и со всего маху боднул. Старик полетел с ног долой. «Ах, ты так! — сказал старик. — Тогда тебя надо прирезать».

Заходит он в избу и начинает точить нож. Наточил, вместе со старухой поймали они козла, уложили на солому, старуха держит, старик режет. Но то ли нож был плохой, то ли старик плохо наточил его, а только пилит он, пилит, а горло козлу перепилить не может.

Пришлось отпустить козла и пойти за ножом к соседям. Нож принесли, но теперь козел, зная, зачем его ловят, в руки не дается. Гонялись-гонялись за ним по двору — никак не догнать. Тогда старик поставил старуху у ворот и немного приоткрыл их: авось, козел сунется в щель — его тут и зажать. Однако козел подбегает к воротам и — назад.

— Пошире открой! — говорит старик старухе.

Та открывает пошире, но козел подбегает и опять убегает.

— Еще шире! — командует старик.

Старуха еще шире открывает ворота. Но козел не только не бежит, а даже еще назад отпрыгивает.

— Совсем открой! — кричит старик.

Старуха открывает ворота настежь, и теперь, не заставляя себя ждать, козел стрелой вылетает со двора — иди, поймай его.

Выбежал козел за деревню. Немного времени спустя повстречал барана. Пошли они вместе. Шли-шли, порожний мешок нашли. Дальше пошли — старый большой ножик нашли. Опять идут путем-дорогой, нашли голову волка, положили ее в мешок.

Пришли козел с бараном в лес и решили немного отдохнуть с дороги. Пока отдыхали, вокруг них сорок волков собралось, сидят, зубами щелкают. Испугались козел с бараном, душа в пятки ушла. Что делать?

Козел громко, чтобы волкам слышно было, говорит барану:

— Что будем варить?

Баран смекнул, в чем дело, и тоже во все горло:

— Давай сварим башку волка.

Сам берет мешок и вытаскивает из него голову волка. Вытащил, поглядел, обратно положил и снова вытащил: делает вид, что выбирает. И каждый раз большим ножом постукивает по голове.

— Ну, выбрал? — спрашивает козел. — А посвежее разве нет там головы? Тогда лови вон любого, да и зарежем.

Баран отложил голову в сторону и с ножом шагнул прямо на волков. Те устрашились длинного ножа, и давай бог ноги.

Бегут волки по лесу, встречает их медведь.

— Куда несетесь, братцы? — спрашивает медведь. — Кого так испугались?

— Да вон там на опушке двое каких-то разбойников расположились: один бородатый, другой рогатый. А в мешке у них — волчьи головы, то вытаскивают их, то обратно кладут, какую посвежее выбирают. Бородатому не понравилась выбранная голова, бери-хватай, говорит, любого из этих и под нож — поневоле испугаешься.

— Да это не про козла ли с бараном вы говорите? — сказал медведь. — Нашли кого бояться! Пойдемте-ка обратно да и пообедаем этими, как вы говорите, разбойниками.

Пошли все вместе опять на опушку леса. Козел с бараном увидели их, хотели бежать, да куда побежишь, если волки взяли их в кольцо да еще и медведя с собой привели. Козел со страху прыгнул на дерево, обхватил его, держится. А баран попрыгал-попрыгал — нет, опять на землю сползает. Разбежался и еще раз прыгнул — зацепился рогами за сук и повис на нем.

Медведь передом идет, подошел к дереву и начал его раскачивать, хочет с корнем выдернуть. Волки все еще не насмелятся близко подойти, сидят кружком в отдалении.

Баран козлу шепчет:

— Падаю, козел, падаю.

— Не шуми, — тот ему отвечает.

Качнул медведь дерево посильнее, баран не удержался и — шмяк! — грохнулся на землю. Медведь от неожиданности струхнул, начал пятиться, а волки, на него глядя, и вовсе побежали. Тогда козел тоже — прыг! — на землю и закричал на весь лес:

— Не давай им уходить! Беги наперерез! Окружай!

Козел с бараном выставили вперед рога да и кинулись на медведя, который все еще пятился, а бежать не хотел. Не выдержал косолапый их дружного натиска и — откуда проворство взялось — побежал во весь дух вслед за волками. Бежал-бежал — на острый сук в чаще леса напоролся и тут же дух испустил. Волки разбрелись кто куда. А козел с бараном, говорят, и по сей день в том лесу дружно живут.

или себе поживали старик со старухой, и был у них кот-мурлыка. Однажды лежал этот кот на солнышке, грелся. И так-то ему было тепло и хорошо, что он и глаза зажмурил от удовольствия. И вдруг где-то совсем рядом слышит:

— Чилик-чилик!

Открыл глаза — воробей сидит на краешке корыта и что-то клюет. Встрепенулся кот, напружинился, охотничий азарт у него шерсть на спине дыбом поднял. Воробушек скок да скок по корыту, и еще ближе оказался. И тогда словно какая пружина подкинула кота — прыг! — и воробей уже у него в лапах. Правда, воробей оказался старым, а старого воробья, как известно, на мякине не проведешь и голыми руками не возьмешь.

— Умный кот-мурлыка, ты меня можешь съесть в любое время, — сказал воробей, — но вспомни-ка, мур-мур-мур, умывался ли ты утром, когда проснулся? По глазам видно, что нет. А ведь умные и хорошие, мур-мур-мур, утро начинают с того, что умываются.

Кот вспомнил, что он и впрямь утром не умывался. Обидно, что какой-то воробей учит его правилам хорошего тона, а только что возразишь воробью?

Убрал кот свои когти, положил воробья на траву и начал умываться. Нализывает языком лапу, а потом этой лапой аж из-за уха и до усов по мордашке проводит, хочет показать воробью, что понимает толк в чистоте. А воробей поглядел-поглядел, как кот умывается, да — пыррр! — и улетел. Спохватился умный кот, но уже поздно. Был в лапах вкусный завтрак и — нет его, улетел.

С тех пор, говорят, кот начал умываться не перед едой, а после еды. Ну, а на него глядя, и все другие коты и кошки стали делать то же самое.

давней давности жили-были старик и старуха. Был у них единственный сын, звали его Эдикан. Рос парень здоровым и сильным, а как подрос — забрали его в солдаты.

Раньше солдатская служба была долгой: по двадцать, а то и двадцать пять лет. Послужил-послужил Эдикан — не по душе ему пришлась строгая солдатская жизнь, взял и ушел со службы.

Идет он день, идет два, встречает в поле пахаря. Приустал Эдикан, в брюхе пусто, остановился возле пахаря и говорит:

— Бог в помощь, дедушка!

— Благодарствую, — старик ему в ответ. — Присядь со мной, отдохни.

Эдикан сел рядом с пахарем, тот поставил перед ним кувшин свежего уйрана — пахты, — дал горбушку хлеба.

— Милости прошу, откушай.

Второй раз Эдикана просить не пришлось. Поел он, поблагодарил старика, спросил, какой дорогой ближе до селения дойти. Старик ему показал.

На краю селения стояла маленькая избушка. Эдикан подошел к той избушке, постучал в окно:

— Не пустите ли переночевать?

Окно открылось, из него старуха высунулась:

— Избенка у меня, сам видишь, маленькая, ну да как-нибудь уместимся, заходи, ночуй.

Зашел Эдикан в избу.

— Салям-аликюм, бабушка! — поклонился он старухе.

— Аликюм-салям, солдатик, — ответила старушка.

Она напоила Эдикана чаем, постелила ему постель.

Наутро Эдикан встал, принес старушке воды, нарубил дров, починил содранную ветром крышу. Старушка, не знала, как и благодарить Эдикана за такую помощь. Она отдала ему на дорогу последние полкаравая хлеба и маленький шерстяной клубок.

Пошел Эдикан дальше. Идет день, идет два — кончился хлеб, один клубочек остался. «И зачем мне его старуха сунула? — думает он. — Был бы хлеб — другое дело. Его хоть съесть можно…» Взял да и — вырр! — кинул клубок вверх.

В ту же минуту — Эдикан не успел и глазом моргнуть — перед ним появился серый в яблоках конь-аргамак.

— Зачем я тебе понадобился, Эдикан? — спрашивает конь.

Эдикан так был удивлен, что не сразу и ответить смог:

— Иду со службы домой. Хочется поскорее в родные места попасть, а до них еще далеко. Не подвезешь ли?

— На меня садись да крепче за мою гриву держись, — сказал конь.

Эдикан вскочил на коня, крепко за гриву ухватился. Конь ударил копытами — искры полетели, земля загудела, ветер в ушах засвистел. Не успел Эдикан опомниться, как уже был в родной деревне.

— Ну, Эдикан, куда хотел, туда я тебя и привез, — сказал конь. — Когда понадоблюсь, брось шерстяной клубок вверх, и я явлюсь перед тобой, как лист перед травой. А теперь прощай.

Конь исчез, будто и не было его. А Эдикан пошел домой.

Отец и мать уже не надеялись увидеть своего сына и, когда увидели, прослезились от радости.

— Думали: умрем, и похоронить будет некому, — говорили они, обнимая сына.

Уходя в солдаты, оставил Эдикан в деревне невесту — красивую девушку Селиме. Они любили друг друга, и Селиме обещала ждать Эдикана. Родители девушки рассудили по-другому: они решили выдать дочь против ее воли за другого парня. Селиме с горя и отчаяния утопилась. Эдикан, узнав об этом, горько опечалился. Но плачь не плачь — мертвого слезами не воскресишь.

Много ли, мало ли прожил Эдикан у родителей — объявляет патша-царь на все свое царство-государство, что пропала у него дочь, и кто найдет ее, за того и замуж отдаст, а впридачу половину царства обещает.

Услышав такую весть, Эдикан попросил у родителей благословения и пошел к царю сказать, что попытается отыскать царевну. А выйдя из дворца — будь что будет! — кинул вверх клубок и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Как из-под земли появился перед ним серый в яблоках аргамак.

— Скажи, зачем я тебе понадобился, Эдикан? — спросил конь.

Эдикан объяснил: так и так, у патши пропала дочь, я вызвался ее найти.

— На меня садись, крепче за мою гриву держись.

Вскочил Эдикан на коня, в его гриву вцепился. Конь ударил копытами — земля загудела, искры в разные стороны полетели, ветер в ушах засвистел.

Долго ли, коротко ли неслись они стремглав — посредине глубокого моря остановились. Конь остался наверху, а Эдикан стал спускаться в подводное царство. Вот и морское дно. Пошел он по тому дну — чугунную дверь перед собой увидел. Взялся за ручку и — будь что будет! — дернул ее к себе. Будто гром по дну моря прогремел — дверь открылась. Эдикан шагнул через порог и в ужасе попятился. Он попал в длинный — длиннее родной деревни — стеклянный коридор, с той и другой стороны увешанный мертвыми телами мужчин и молодых парней. Все они висели почему-то вниз головой.

Чугунная дверь с таким же грохотом закрылась, назад пути не было. Эдикан пошел между рядами мертвецов вперед и увидел еще одну дверь. Эта дверь была в несколько раз больше первой, и когда Эдикан открывал ее, гром гремел по всему подводному царству в несколько раз сильнее.

Открылся второй стеклянный коридор, увешанный мертвецами. Здесь были одни женщины и дети, но висели они тоже вниз головой. Некоторых детей смерть застала в ту минуту, когда они сосали материнскую грудь. От жалости к этим бедняжкам у Эдикана выступили слезы. Он прошел и этот коридор, подошел к третьей двери. Открывает — посреди большой комнаты, тоже стеклянной, стоит гроб. В гробу лежит неписаной красоты девушка. В грудь ее воткнуты два кинжала, а гроб полон крови.

По приметам, какие называл царь, Эдикан догадался, что перед ним царская дочь. Еще горше стало на сердце. Он огляделся по сторонам и увидел дверь, сплошь увешанную человечьими головами с оскаленными зубами. Вместо дверной скобы было приколочено человечье ребро. Эдикан — будь что будет! — открыл и эту дверь. То, что предстало его взору, заставило юношу отшатнуться: огромное помещение было битком набито подводными чертями всех мастей. Приглядевшись, Эдикан увидел лежащего на возвышении главного черта — сатану. На кончиках его рогов красовались золотые наперстки. Заметив Эдикана, сатана не шевельнулся даже, а только сказал:

— А, пришел. — И уже громче: — Эй, водяные, принимайте гостя!

На Эдикана набросилась сразу добрая сотня чертей. Он выхватил меч и начал рубить водяных налево и направо. Махнет налево — десяти чертей нет, махнет направо — двадцати чертям головы срубит. Только замечает Эдикан, чертей не меньше, а больше становится. Из каждой капли крови новый черт рождается. Обессилел Эдикан.

А сатана лежит на своем ложе, усмехается: спасибо, мол, что постарался, прибавил число водяных.

Тут юноша сообразил: начинать-то надо с главного черта. Замахнулся на него мечом — меч надвое разлетелся. Вспомнил Эдикан о своем чудесном коне, бросил вверх клубок, но сатана не дал клубку упасть, подхватил его и еще громче рассмеялся. От злости Эдикан кинулся на главного водяного, схватил его за рога. Сатана вырвался, но золотые наперстки остались в руках у Эдикана. Чуть не заплакал Эдикан с досады, швырнул наперстки об пол, и вдруг из наперстков появились три бравых солдата и — к нему:

— Что прикажешь, Эдикан?

— Рубите всех водяных! — крикнул Эдикан.

Солдаты своими огненными мечами в два счета разделались со всей оравой чертей. А их царь, главный черт, сам дух испустил: вся сила у него была в наперстках. Солдаты взяли у него клубок и отдали Эдикану.

Эдикан поблагодарил солдат за службу, и те тотчас же вернулись в золотые наперстки.

Эдикану захотелось поскорее выбраться из этого страшного места. Открывает он дверь, а навстречу ему ожившая царевна идет:

— Ну, Эдикан, ты спас меня, теперь я ни за что с тобой не расстанусь! — снимает с пальца золотое колечко и надевает на палец Эдикана. А сама от радости ярче солнца светится, обнимает и целует своего спасителя.

Взял Эдикан царевну за руку и повел прочь из подводного царства. Открывает первую дверь — диво-то какое! — все мертвые женщины и дети ожили, стоят по ту и другую сторону стеклянного коридора, благодарят за спасение.

— Ты, Эдикан, спас нас, и мы теперь пойдем за тобой, — говорят женщины и идут за Эдиканом.

Мужчины тоже все ожили, поблагодарили Эдикана за спасение и сказали, что теперь пойдут за ним.

Уже совсем собрались Эдикан с царевной выйти из подводного царства, как молодая девушка под белым покрывалом подошла к ним и указала еще одну дверь. Эдикану теперь ничего не было страшно, он смело открыл дверь и увидел много людей, опутанных змеями, которые высасывали из них кровь. Эдикан постучал наперстками друг о друга и приказал появившимся солдатам:

— Уничтожьте всех змей!

Солдаты ударились оземь и превратились в кошек. Кошки быстро справились со змеями и освободили от них всех мучеников. Они особенно благодарили Эдикана за свое спасение и тоже пошли за ним.

Кошки опять стали солдатами и явились к Эдикану за новыми приказаниями:

— Что прикажешь, Эдикан?

— Я хочу всех этих людей вывести из подводного мира в мир земной, — сказал Эдикан.

В ту же минуту открылась последняя дверь, море раздвоилось и образовало проход; в конце прохода встала стеклянная лестница со стеклянными же стенками, сквозь которые были видны диковинные морские растения и разноцветные рыбы.

Когда Эдикан с царевной, а за ними и все, освободившиеся от власти водяного царя, поднялись по лестнице, море сомкнулось. Люди оказались на большом острове, сплошь покрытом садами. На ветках деревьев распевали редкой красоты птицы, а от цветов шел такой дивный аромат, что кружилась голова.

Несколько дней люди наслаждались жизнью на этом удивительном острове. После стольких лет, какие они томились в подводном мире, все были так рады ясному солнышку и голубому небу.

Но райская жизнь скоро наскучила людям. Им захотелось вернуться к своим близким, вернуться в родные места. Все с надеждой смотрели на Эдикана: он спас их от смерти, он их и должен был привести на родину.

Эдикан постучал наперстками, а когда явились солдаты, велел им построить мост. В ту же минуту с острова на землю радугой перекинулся чудесный мост. У этого моста доски были серебряными, перила — золотыми. И весь он расписан разными узорами, по сторонам моста сады стоят, а в садах яблоки на ветках пляшут, листья в ладоши хлопают. Под деревьями, в прудах, золотые утки плавают, на деревьях соловьи поют, веселая музыка играет.

И как только люди вступили на этот мост — старые помолодели, молодые возмужали. А когда все по мосту перешли на землю, он исчез, как его и не было.

Царь узнал, что Эдикан разыскал его дочь, и велел от берега моря до самого дворца застелить дорогу белым полотном. Так по этому полотну Эдикан с царевной и вошли во дворец.

Царь остался верным своему слову: он отдал за Эдикана свою дочь и в приданое половину царства. Свадьба длилась семь дней и семь ночей, народ веселился до упаду.

Много ли, мало ли времени прошло — умер царь. Перед смертью он и вторую половину царства завещал Эдикану. И тут бы, наверное, и сказке конец. Ан, нет. Хоть и спас Эдикан царскую дочь от смерти, хоть и клялась она никогда с ним не расставаться, но любить своего мужа она не любила и все думала как бы от него избавиться.

Однажды, когда из соседнего царства-государства приехал к ним в гости молодой царевич, жена Эдикана отдала ему и шерстяной клубок, и золотые наперстки. Тот вернулся домой и, зная чудесную силу подаренных вещей, объявил Эдикану войну.

Эдикан, не знавший о пропаже клубка и наперстков, не очень-то беспокоился. И когда на границах его государства появилась огромная армия и когда эта армия начала стрелять из пушек, Эдикан взял клубок с наперстками и пошел навстречу неприятелю. Жене тоже захотелось пойти с ним вместе, и он не стал ее отговаривать.

Дошел он до границы, кинул клубок вверх, но не является конь, стучит друг о друга наперстками — ни одного солдата не видно. Тогда жена рассмеялась и говорит:

— Ни аргамака своего, Эдикан, ни наперстков тебе больше не видать, они у того, кого я люблю. А вот и он.

В эту минуту, откуда ни возьмись, прискакал на чудесном коне царевич, подхватил жену Эдикана и увез. Эдикан понял, что неверная жена подменила волшебные клубок и наперстки на простые.

Опечалился он, горько и обидно ему было. «Я ее из гроба поднял, — думал он, — а она вон как мне отплатила».

Когда старушка давала Эдикану чудесный шерстяной клубок, она еще и наказывала вспомнить про нее, если будет трудно. Эдикан вспомнил об этом и сказал самому себе:

— Была бы здесь бабушка, она бы что-нибудь придумала.

И только он это промолвил — знакомая старушка перед ним стоит.

— Что такой печальный, сынок? — спрашивает.

Эдикан все ей рассказал.

— За то, что ты, Эдикан, предал смерти главного водяного черта, я тебе по гроб жизни буду благодарна, — сказала старушка. — Он был самым страшным моим врагом, да только осилить его сама я не могла. Спасибо, сынок. А о неверной жене своей не печалься. Куда она от тебя ушла, пусть там и сгинет.

Тут в руках старушки появились волшебный клубок и золотые наперстки, и она отдала их Эдикану.

— А еще я дам тебе белый платочек, — сказала на прощанье старушка. — Только смотри, не потеряй, — и исчезла, будто ее и не было.

Эдикан вызвал шерстяным клубком чудесного коня, сел на него и поехал биться с войском царевича. Большое было войско у царевича, но Эдикан с помощью своих волшебных солдат победил его.

Когда Эдикан вернулся домой, то нашел там уставленный всевозможными яствами стол. Чего только не стояло на том столе: и еда, и питье, и пряники, и конфеты. На концах стола стояли наполненные шербетом серебряные ковши. На одном ковше было выбито: «Для Эдикана», на другом: «Для Селиме».

Подивился Эдикан: откуда взяться Селиме, если ее уже давно нет на свете?! Подумал вслух:

— А как было бы хорошо, если бы моя милая Селиме сидела за этим столом вместе со мной!

И только он так сказал — отдернулась занавеска, которой была закрыта дверь, и появилась перед Эдиканом самая красивая во всем свете девушка — его милая Селиме. На ее плечах было то самое белое покрывало, в котором видел ее Эдикан в подводном царстве. А не узнал тогда потому, что лицо Селиме было закрыто.

Бросились они друг к другу в объятия. Эдикан усадил девушку за стол.

— Неблагодарной оказалась царская дочь, — сказала Селиме. — Ты ее от смерти спас, а она за это тебя самого чуть не погубила… Ну да не будем о ней говорить, не стоит она того. Хочешь, Эдикан, я спою тебе нашу песню?

И запела любимую Эдиканом песню. Ее Селиме пела еще в их родной деревне, пела в тот вечер, когда они впервые поцеловались.

— Понравилась ли тебе песня, Эдикан? — спросила Селиме, кончив петь.

— Я готов всю жизнь слушать эту песню, — ответил Эдикан.

Они взяли ковши с шербетом и выпили за то, чтобы всегда быть вместе и любить друг друга.

— А если мы будем до конца дней своих любить друг друга, и наша жизнь будет как эта песня, — сказала Селиме.

Потом она показала Эдикану перламутровую кнопку на столе:

— Если тебе захочется еще раз послушать нашу песню — нажми эту кнопку.

Эдикан нажал кнопку и с удивлением услышал, как в комнате зазвенела песня, которую только что пела Селиме. Он открыл окно — песня звучала во всем городе. Словно бы весь город пел песню Селиме. «Уж не сон ли это?» — подумал Эдикан.

Между тем чудеса на этом не кончились.

— Не хочешь ли, Эдикан, поглядеть на наше богатство? — спросила Селиме и повела его из дома к двенадцатидверному амбару.

Открыли одну дверь — чудесные цветы, каким и названия нет, цветут. Открыли вторую — разные наряды и украшения по стенам висят. Открыли третью — всевозможные яства на столах стоят. В четвертую дверь заглянули — поле спелого хлеба, в пятую — стада, пасущиеся на зеленых лугах…

Все двенадцать дверей пооткрывали, всего нагляделись. И моря видели, и корабли, какие по морям плывут, и леса с деревьями до самого неба, и летающие по тому небу крылатые машины… Наверно, никто еще до Эдикана с Селиме не видел того, что они повидали.

В довольстве и согласии стали жить Эдикан и Селиме. Все были ими довольны, все их любили.

А скоро Селиме обрадовала Эдикана — родила ему сына. На седьмом небе чувствовал себя Эдикан от радости, устроил пир на весь мир. Назвали сына Удиканом.

Все бы так хорошо и шло. Да появился у Эдикана новый враг-злодей — лесной сатана. Он приходился дедом водяному главному черту и не мог простить Эдикану изничтожения своего дорогого внука.

Как-то среди ночи проснулся Эдикан от крика Удикана. А пока успел подойти к постели, на которой спал сын с матерью, ударил гром, сверкнула молния, в окно влетела какая-то огненная птица и унесла Селиме. Эдикан в ужасе выбежал из дома и увидел, что на город льется огненный дождь.

Кинул вверх шерстяной клубок Эдикан, не сразу, а лишь погодя, подошел к нему, еле волоча ноги, аргамак.

— Мой Эдикан, рад бы тебе службу сослужить, да против этого злодея я бессилен.

Постучал Эдикан наперстками, явились, прихрамывая, три солдата и сказали то же самое.

— Эх, была бы здесь бабушка! — вырвалось с горя у Эдикана.

Старушка не заставила себя ждать.

— Нет, Эдикан, царя лесных чертей и я не переборю, — сказала она. — Спроси у моего старшего брата, может быть, он поможет. Вернись в дом и нажми ту перламутровую кнопку, которую тебе Селиме показывала.

Вернулся Эдикан в дом, нажал кнопку, и в доме кто-то невидимый заговорил:

— Эдикан, я тоже был когда-то бравым солдатом. И не один раз пытался разделаться с главным царем лесных чертей, но не сумел. Его злая сила пересиливала мою силу. Теперь родился достойный ему противник, это — Удикан. В двенадцатидверном амбаре войди в последнюю двенадцатую дверь, спустись в подземелье и возьми висящий там огненный меч. А еще возьми там же белый платок. Тем платком утри лицо Удикана, а потом дай ему в руки меч. Что делать дальше, он сам знает… А теперь еще раз нажми кнопку.

Эдикан нажал на перламутровую кнопку и — диво дивное! — увидел в зеркале сначала свои амбары, потом подземелье и огненный меч в том подземелье. И ему пришло на ум: а нельзя ли так же увидеть и Селиме, узнать, где она сейчас? И только он так подумал — увидел дремучий непролазный лес, а в лесу железный дом, вокруг дома двенадцать рядов волков, двенадцать рядов тигров, двенадцать рядов львов на цепи сидят. Весь лес кишит змеями и ящерицами, около дома тут и там человечьи кости кучами лежат. А в доме на груде костей сидит связанная Селиме, напротив нее — главный царь леших.

Не теряя больше времени, Эдикан выбежал из дома, открыл двенадцатую амбарную дверь, спустился в подземелье и взял огненный меч с белым платком. После этого утер платком лицо Удикана и тот за один миг превратился в рослого сильного богатыря. И сразу к Эдикану:

— Дай-ка, отец, свой клубок.

Эдикан отдал сыну шерстяной клубок, сын кинул его вверх, и явился прихрамывающий аргамак. Удикан провел по его гриве платком, и конь снова стал резвым и сильным.

— Садитесь оба, — сказал конь, — теперь я вас и обоих выдержу.

Эдикан с сыном вскочили на коня и поскакали в дремучий лес выручать Селиме.

За семью морями, за семью чугунными горами, семьюдесятью семью полями находился тот дремучий лес, в котором жил главный царь всех леших. Но аргамак блеснул молнией и вмиг донес Эдикана и Удикана до железного дома.

Один раз только махнул Удикан своим огненным мечом и испепелил всех гадов и зверей, стороживших дом лесного сатаны. В следующий миг богатырь перескочил на своем аргамаке через семисаженный чугунный забор и влетел в дом царя лесных чертей. Еще раз махнул Удикан огненным мечом — покатилась с плеч голова лесного сатаны. Взял богатырь на руки свою мать, утер платком ее лицо — мать красивее прежнего стала, как утреннее, умытое росой, солнце засияла. Провел Удикан огненным мечом по груде костей, что лежали в доме и вокруг него, — кости стали живыми людьми. Лес ожил от их голосов, на деревьях птицы запели.

Подвел Удикан мать к отцу, а потом махнул белым платком, и небо словно бы тучами закрыло. Но нет, это не тучи — это прилетели ковры-самолеты. Эдикан с Удиканом посадили всех на ковры-самолеты и полетели в свое царство. А когда прилетели — открыли для всех все двенадцать амбарных дверей — каждый мог зайти и взять, что хотел. Богатства было так много, что и после этого его еще хватило для пира на весь мир.

На том пиру я был. Видел, как Эдикан с Удиканом нажали на перламутровую кнопку и полилась над городом веселая песня. Говорили, что песня эта была слышна не только в городе, а и во всем царстве-государстве. Кто-то говорил, что слышали ее даже через семь государств в восьмом.

Полный серебряный ковш с шербетом поднес мне Эдикан на пиру и просил рассказать вам эту сказку. Мне бы хотелось, чтобы она вам понравилась.

авным-давно жили-были в маленькой деревушке старик со старухой. Детей у них долго не было, только уже на склоне лет родила старуха сына. Радовались родители, что появился у них наследник, и дали ему доброе крестьянское имя Иван.

Рос Иван не по дням, а по часам, и к восемнадцати годам в настоящего богатыря вырос.

На ту пору царствовал в тамошнем царстве-государстве Ехрем-патша. Любил он поспать, и часто всякие диковины во сне видел. Как-то приснилось ему: едет по мосту через реку двенадцатиглавый змей на лошади о семи ногах; впереди змея на лошадиной гриве собака сидит.

Проснулся Ехрем-патша и, недолго думая, решил: если я что-то во сне увидел — должно это где-то быть и наяву!

И велел царь построить высокую башню. Такую высокую, чтобы с нее другие страны можно было видеть. А когда башня была готова, приказал Ехрем-патша водрузить на ее вершину большущее зеркало. Любому-каждому разрешалось подняться на башню и смотреть в зеркало, а тому, кто в зеркало увидит семиножного коня и приведет его к царю, Ехрем обещал полцарства.

Много людей всякого звания на башне побывало и в зеркало поглядело, а только никто ничего не увидел. Зеркало было тяжелым, ни много ни мало девять пудов весило, и крутить-вертеть его приходилось вшестером, а то и всемером. Но сколько ни вертели, ни крутили то зеркало — никто семиножного коня в нем не высмотрел.

Дошла молва о царской башне с зеркалом и до деревни, в которой жил со своими родителями Иван-батыр.

— Сходим, поглядим, — сказал Иван отцу. — А вдруг что-нибудь увидим.

Отец наперед был уверен, что ничего они с Иваном в то зеркало не увидят, но чтобы не огорчать сына, согласился.

Пришли они к башне уже под вечер, люди — и те, кто поднимался на башню, и те, кто приходил сюда из любопытства, — начали уже расходиться.

— Давай, отец, поднимемся, — говорит Иван.

— Стоит ли? — попытался отец отговорить сына. — Зря только намучаемся — башня-то вон какая высокая! Пока будем подниматься, там уже не останется ни одного человека, некому будет помочь покрутить зеркало.

— Авось, и сами управимся, — настаивает Иван. — Попытка — не пытка.

Стали они подниматься. А когда поднялись, Иван взял в руки зеркало и один начал поворачивать его туда и сюда.

Подивился отец богатырской силе сына, дивятся стоявшие внизу у башни люди.

А Иван повернул зеркало на север — ничего не увидел, повернул на восток, на юг — то же самое, повернул на запад — и сам своим глазам не сразу поверил: двенадцатиглавый змей на семиножном коне по мосту едет; впереди, на гриве коня, собака сидит.

Сказал обрадованный Иван отцу об увиденном, а тот не только не обрадовался, а еще и предостерег сына:

— Если и увидел, не говори патше, скажешь — он же тебя и пошлет за тем семиножным конем, и кто знает, вернешься ты назад или сгинешь на чужбине.

Спустились они с башни, патша спрашивает:

— Ну, что видели?

— Ничего не видели, — ответил Иван.

И пошли они с отцом домой. Шли-шли, не выдержал Иван, приостановился:

— Нет, отец, не могу я не сказать патше, что в зеркало увидел. Нехорошо как-то получается.

Понимает отец: все равно не удержать сына-батыра около себя и соглашается:

— Ты уж большой, делай как знаешь.

Возвращаются они в город, Иван говорит царю:

— Я тебе давеча не осмелился сказать, а теперь скажу: видел я в зеркало, как двенадцатиглавый змей на семиножном коне по большому мосту через реку ехал.

Царь тут же Ивана с отцом зовет к себе во дворец, усаживает на почетное место и начинает угощать, как самых дорогих гостей. А чтобы старушка-мать одна без них не томилась, он и за ней слуг послал с наказом привезти во дворец.

— Три недели ешь, пей, веселись, Иван! — сказал царь. — Наскучит в моей столице гулять — в любой другой город дорога не заказана. И куда ни придешь — нигде и ни в чем тебе не будет запрета, — и дал на то Ивану свое письменное царское повеление.

Гуляет, веселится Иван три недели. А когда они минули, приходит к царю и говорит:

— Дай мне в помощь трех своих солдат да накажи им, чтобы они меня во всем слушались, как старшего.

Патша дает Ивану трех солдат и повторяет свое обещание:

— Приведешь на мой царский двор семиножного коня — сразу же получишь полцарства.

Иван с солдатами в дорогу снаряжаются, вчетвером на четырех конях выезжают.

Долго ли, коротко ли они ехали, приехали в глухой дремучий лес. Посреди леса — большая поляна, через поляну речка течет, а на берегу речки избушка стоит.

Три дня и три ночи они в этой избушке отдыхали. Кони тем временем тоже для новой дороги сил набирали, благо, что на поляне сочной травы, а в реке чистой воды было вдоволь.

Через трое суток тронулись они дальше. Ехали-ехали, к широкой реке приехали. Через реку перекинут большой мост, на берегу, у моста, стоит большой дом, а в том доме полно народу.

Иван спрашивает:

— Что вас так много тут собралось?

— А разве не видишь, какой большой змей на мосту лежит и никому ходу не дает?

Иван подошел поближе к мосту. Поперек его и впрямь большущий — сажень семь в длину — змей лежал. Завидев Ивана, змей зашипел и язык свой длинный вытянул.

— Ты меня не устрашай, я не из робкого десятка, — сказал Иван, вытащил свой богатырский меч и одним махом отсек змею голову.

Туловище змея Иван изрубил на мелкие куски, сложил под мостом и камнем придавил.

— Путь свободен, — сказал он скопившимся в доме людям. — Каждый может идти туда, куда ему надо.

Люди благодарят Ивана и устремляются на мост. Иван же со своими солдатами остается в опустевшем доме.

— Будем караулить мост, — говорит Иван солдатам. — А кому в какую ночь караул держать — жребий кинем.

Солдаты переглянулись меж собой и — в один голос:

— Если хочешь — сам карауль, а мы не будем. Мы с тобой не по своей воле поехали, и если ты с тем семиножным конем заварил кашу — сам ее и расхлебывай.

Иван-батыр мог бы и заставить солдат подчиниться своему приказу: власть над ними ему патша дал, силы тоже было не занимать. А только какой толк из таких караульщиков, которых на пост надо палкой гнать? Да и не любил Иван ни с кем ссориться. Добрый по натуре, он хотел и с другими жить в добре и мире.

— Ладно, — сказал он солдатам, — я сам стану на караул. Но вы здесь тоже не спите, будьте начеку, мало ли как дело может обернуться.

С этими словами он вытащил из кармана платок, повесил его на гвоздь в простенке, а под платком поставил тарелку.

— Если платок намокнет кровью и она начнет капать в тарелку — сразу же, не мешкая, выбегайте мне на помощь.

Вышел Иван из дома, сел под мост, ждет, что дальше будет.

Ровно в полночь конский топот послышался: трехглавый змей на коне о четырех ногах к мосту подъезжает. Немного не доходя моста, конь — тап! споткнулся.

— Что, волчья сыть, спотыкаешься? — сердито прикрикнул змей на коня.

— Сила Ивана-батыра заставляет спотыкаться, — отвечает конь.

— Откуда здесь взяться Ивану?! — еще больше рассердился змей. — Он, небось, у Ехрема-патши по саду с девушками гуляет, себе невесту выбирает.

Тут Иван-батыр выходит из-под моста, меч из ножен вынимает.

Змей увидел Ивана, спрашивает:

— Мирно, по-хорошему договоримся или биться будем?

— Не получится у нас мирного разговора, — отвечает Иван, — будем биться.

— Если так, — говорит змей, — начинай. А то я ударю — от тебя одно мокрое место останется.

— Кто бахвалится, тот пусть и начинает, а мы поглядим, какое место от него останется.

Змей собрался с силами и ударил Ивана своим могучим хвостом. По щиколотку загнал он батыра в землю. Но не дрогнул Иван, размахнулся богатырским мечом и все три головы змея разом срубил. Туловище змея на мелкие части изрубил, камнем придавил, коня к дому привел.

Входит в дом — солдаты спят, как убитые.

— Ай-яй-яй, ни стыда ни совести, — начал их стыдить Иван. — Я просил быть начеку, а вы дрыхнете, будто год перед тем не спали.

— Да мы только что задремали, — оправдываются солдаты.

А чтобы как-то загладить перед Иваном свою провинность, быстро вскочили со своих мест и тут же за дела принялись: один дрова несет, другой очаг разводит, третий еду готовит.

Поел Иван, отдыхать лег, силу для нового дежурства копить.

На другой вечер опять Иван вешает на гвоздь свой носовой платок, ставит под него тарелку и наказывает солдатам:

— Следите за платком: как только кровь с него закапает — значит, мне туго приходится, выбегайте тут же на помощь.

— Будем следить, — отвечают солдаты.

А сами — только дверь за Иваном закрылась — усаживаются в шашки играть.

Иван выходит из дома, встает под мостом на караул.

Ровно в полночь шестиглавый змей на коне к мосту подъезжает. Немного не дойдя до моста, конь — тап! — спотыкается.

— Что на ровном месте спотыкаешься? — недовольно спрашивает змей.

— Сила Ивана-батыря заставляет спотыкаться, — отвечает конь.

— Где ты видишь Ивана-батыра? — удивляется змей. — Он сейчас, поди-ка, в саду Ехрема-патши с девушками в прятки играет.

Тут Иван выходит из-под моста, свою богатырскую десницу на рукоятку меча кладет.

Теперь змей видит Ивана и спрашивает:

— Ну что, мирно разойдемся или драться будем?

— Мирно нам не разойтись, — отвечает Иван. — Будем драться.

— Тогда бей первым, — предлагает змей.

— Бей ты, а я погляжу, как это у тебя получится, — говорит Иван.

Змей Ивана как у-ударит хвостом — так тот по колено в землю ушел. Настал Иванов черед. Замахнулся батыр своим острым мечом и за один удар все шесть голов змею снес. Туловище змея он на мелкие части изрубил, тяжелым камнем придавил, а коня с собой забрал.

Заходит Иван в дом, а солдаты наигрались в шашки и спать полегли — только храп раздается.

— Я-то на вас надеюсь, — говорит Иван, — а вы, бездельники, спите, как убитые.

— Вовсе и не спим, только чуть задремали, — опять оправдываются солдаты.

И опять быстро вскакивают и за дела принимаются: кто идет за водой, кто — корму лошадям задать, кто начинает еду готовить.

Поел Иван, лег отдыхать: ведь ему и завтра надо мост караулить.

Пришла новая ночь, Иван опять вешает на гвоздь платок, ставит под ним тарелку и строго наказывает солдатам:

— Будьте настороже! Как только из платка кровь в тарелку начнет капать — немедленно же выходите мне на помощь.

Ровно в полночь девятиглавый змей на коне появился. Конь дошел до моста и — тап! — споткнулся.

— Что на ровном месте спотыкаешься? — спросил змей.

— Сила Ивана-батыра ноги подламывает, — отвечает конь.

— Откуда здесь взяться Ивану-батыру?! — рассмеялся змей. — Он, небось, сейчас у Ехрема-патши в саду с девушками гуляет.

Иван выходит из-под моста, меч из ножен вытаскивает.

— Вижу, не хочешь мирно разойтись, — говорит Змей. — Биться собираешься.

— Знамо, биться, — отвечает Иван.

— Что ж, бей первым, — предлагает змей.

— Ты начинай, — отвечает Иван.

Чуть не по пояс загнал змей Ивана в землю, ударив его своим хвостом. Иван, в свой черед, размахнулся раз булатным мечом — шесть голов у змея срубил, размахнулся еще раз — остальные три на землю покатились. Изрубленное на куски туловище Иван придавил большим камнем, а коня взял с собой.

Заходит он в дом — видит знакомую картину.

— Я из сил выбиваюсь, еле до дома доплелся, а вы тут храпите, как ни в чем не бывало, — укоряет он солдат.

— Всю ночь не спали, только что, перед самым твоим приходом, задремали, — продирая заспанные глаза, оправдываются солдаты.

Поел Иван, лег отдохнуть — силу для нового боя копит.

На следующий вечер опять Иван свой платок на гвоздь повесил, тарелку под ним поставил и строго-настрого наказал солдатам:

— Нынешней ночью будьте особенно внимательны. Как знать, может, сам двенадцатиглавый змей на семиножном коне пожалует — тогда мне придется очень трудно. Следите за платком: как только хоть одна капля с него упадет — тут же ко мне выбегайте… Если же кого спящим застану — пусть пеняет на самого себя.

Стал Иван на караул, ждет.

В самую полночь раздался собачий лай, а вскоре и сам двенадцатиглавый змей на семиножном коне появился. У моста конь — хоть и о семи ногах — а все же — тап! — споткнулся.

— Что спотыкаешься, волчья сыть? — грозно спрашивает змей.

— Силу Ивана-батыра чую, — отвечает конь.

— Как же ты чуешь, если Иван сейчас, небось, в саду Ехрема-патши с девушками хороводы водит? — не верит змей.

Тут Иван выходит из укрытия и, как из-под земли, вырастает перед змеем.

— A-а, ты и в самом деле здесь?! — не разберешь, то ли удивился, то ли обрадовался змей. — Что ж, тебе же хуже. Хочешь на милость мою сдаться или биться будем?

— Милость твоя всем известна, — отвечает Иван. — Будем биться и биться не на живот, а на смерть.

— Ну, если так — пока жив да здоров, бей первым, — говорит змей. — А то ударю — от тебя мокрого места не останется.

— Кто бахвалится, тот пусть и начинает, — отвечает Иван. — А потом мы поглядим, от кого какое место останется.

— Тогда держись! — сказал змей и так ударил Ивана хвостом, что выше пояса вогнал его в землю.

Тяжело Ивану, но все же он изловчился, махнул своим богатырским мечом раз — шесть голов змея на землю покатились, махнул второй — остальные шесть срубил. Одна незадача — туловище змея никак с коня свалить не может. И так и этак подступается Иван, наконец, стронул с места, повалил — новая беда: не успел Иван увернуться, свалилась змеиная туша прямо на него и так придавила, что ни рукой, ни ногой пошевелить нельзя. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, не приди на помощь Ивану умный семиножный конь. Он выдолбил копытом землю вокруг Ивана и освободил его.

Иван из последних сил изрубил змея на куски, придавил камнем и в сопровождении семиножного коня пошел в дом.

Тем временем один солдат — то ли от шума битвы, то ли от того, что ему плохой сон привиделся — проснулся. Поглядел в тарелку, а она до краев наполнилась кровью. Кинулся солдат будить своих товарищей, но не успел — Иван уже зашел в дом.

— Я чуть богу душу не отдал, а ни один засоня мне на помощь не вышел, — укорил Иван протирающих глаза солдат.

— Я-то, как видишь, не спал, они тоже недавно задремали. Только собрался их будить, чтобы всем вместе выйти на помощь, — ты сам идешь, — оправдывал и себя, и своих товарищей бодрствовавший солдат.

У Ивана не было сил на препирательства с солдатами. У него не осталось сил даже на то, чтобы поесть. Он, как подкошенный сноп, упал на постель и тут же заснул мертвецким сном.

Сутки спит Иван-батыр, вторые спит. Солдаты даже побаиваться начали: не умер ли их старшой. А Иван через трое суток встал и тогда только есть попросил.

Сварили обед, плотно поели и в обратную дорогу стали собираться.

Иван вывел со двора семиножного коня, а тот ему и говорит:

— Спешить домой не будем. Жены тех змеев, которых ты здесь, у моста, изрубил, хотят тебе отомстить и для этого в доме на берегу кровавого озера завтра на свой змеиный совет собираются. Неплохо бы тебе послушать, о чем они будут говорить.

— Да как же я могу их послушать? — спросил Иван-батыр.

— А я тебя сделаю мухой, ты забьешься в щель и все, что надо, услышишь, — отвечает мудрый конь.

Он превратил Ивана в муху, тот полетел к дому на берегу кровавого озера, забился в щель и стал ждать.

Прошло немного времени, собрались все змеиные жены и начали свое совещание.

Первой заговорила жена трехглавого змея.

— Мы должны обязательно отомстить тем, кто убил наших мужей, — так начала она. — Я стану на их дороге зеленой поляной, они отпустят своих коней пастись, а сами попадут мне в рот.

Жена шестиглавого змея пошла еще дальше:

— Так их вряд ли прикончишь. Я раскинусь на их дороге зеленым лугом и светлой рекой. Они будут коней поить, будут сами воду из реки пить. Тут-то я с ними и разделаюсь.

— Может так получиться, что они останутся целыми и невредимыми, — подала голос жена девятиглавого змея. — Я на их пути стану садом с румяными яблоками на ветках. Уж мимо такого сада они точно не пройдут, начнут рвать яблоки, есть и прямехонько мне на зубы попадут.

Жена двенадцатиглавого змея свое слово сказала последней:

— Сад — это хорошо, но тоже не очень надежно: то ли сорвут те яблоки, то ли не сорвут… Я сделаю так: я раскрою рот так, что одна губа будет упираться в землю, а другая в небо — попробуй, пройди и ко мне в рот не попади.

Так поговорили змеиные жены, а правильнее сказать вдовы, и разошлись-разъехались по домам. Вернулся к своим солдатам и Иван-батыр.

Дал Иван товарищам по два коня, сам сел на семиножного, и пустились они в путь-дорогу.

Едут-едут, притомились. А тут как раз зеленая поляна на пути попалась. Солдаты обрадовались: и коней на этой поляне попасем, и сами немного подкрепимся. А Иван-батыр говорит:

— Не спешите на ту поляну, нельзя на ней коней пасти.

С этими словами он сам первым подъехал к поляне, махнул крест-накрест своим мечом, и поляна из зеленой сделалась красной, кровяной.

— Видели? — сказал Иван солдатам. — Будьте осмотрительны, впереди, может, еще не то на пути встретится.

Едут они дальше — большой луг показался, через тот луг светлая, как слеза, речка течет. Опять радуются солдаты:

— Ну уж на этом лугу определенно коней покормим и сами чистой воды напьемся.

— Не торопитесь, — снова говорит им Иван-батыр. — Вперед меня не забегайте.

Взмахнул Иван своим мечом крест-накрест сначала над лугом, а потом над рекой, и в тот же миг и луг покраснел, и река потекла кровью.

— Видели? — опять спросил Иван — своих товарищей.

— Как не видеть, — ответили солдаты. — Вперед будем умнее.

Долго ли, коротко ли они ехали — видят: недалеко от дороги тучный сад красуется. На ветках яблонь такие наливные румяные яблоки висят, что и не хотел бы, а сорвешь, не утерпишь.

Приуставшие солдаты воспрянули духом, приободрились. Один вид сада и глаз, и сердце радует.

— Ну уж отведаем райских яблочков, отведем душу, — говорят они меж собой и к саду своих коней направляют.

И опять Иван-батыр останавливает своих нетерпеливых товарищей:

— Мы же договорились не спешить.

Подъезжает он к саду, рубит своим мечом одну яблоню, другую, и на глазах солдат весь сад покрывается кровью, а потом пропадает, будто его и не было.

Едут дальше. Много ли, мало ли проехали — семиножный конь говорит Ивану:

— Ну, Иван, держись, подъезжаем к жене главного двенадцатиглавого змея. И как только подъедем, такие слова ей скажи: «Ты, хозяюшка, моих товарищей пропусти, поскольку никакой вины на них нет. Виноват один я, ты меня и проглоти». А сам тем временем ударь меня в правую лопатку — я на сто сажен назад отскочу, ударь еще раз по спине — я взовьюсь под облака. Тогда, не теряя времени, подымай свой меч и руби голову главной змеи.

Как только сказал конь эти слова, подъехали они к жене двенадцатиглавого змея. Она одну губу на землю положила, а другую в самое небо задрала — ни пройти, ни проехать.

Иван-батыр говорит:

— Ты, хозяюшка, моих товарищей пропусти — они ни в чем не виноваты. Виноват один я, меня и проглоти, если не подавишься.

Не понравились главной змее последние Ивановы слова, но она все же нижнюю губу подняла от земли на высоту коня и пропустила солдат. Иван тем временем ударил семиножного коня в правую лопатку, — конь отскочил на сто сажен назад. Ударил еще раз по спине — взвился конь под облака. Иван размахнулся своим богатырским мечом и срубил голову главной змеи — словно гром загремел, когда змеиная голова на землю покатилась. Туловище он изрубил на куски, зарыл в землю и дальше поехал.

Откуда ни возьмись, выскочил на дорогу Чиге-хурсухал — старичок с локоток, с бородой в целую сажень — и ну перед конем прыгать, Ивана поддразнивать. Рассердился Иван-батыр, слез с коня, чтобы достать зловредного старика своим мечом. Однако же раз ударил — промахнулся, ударил еще раз — старичок с локоток увернулся. Иван третий раз замахнулся мечом, а старик тем временем скок на семиножного коня да и поскакал от Ивана.

Остался Иван-батыр пешим. Идет, едва успевая, за Чиге-хурсухалом. Идет он так, идет, доходит до дома старика и просит:

— Ты моего семиножного коня отдай, без него мне к Ехрему-патше лучше и не являться.

— Нет, так просто ты теперь своего коня не получишь, — отвечает ему Чиге-хурсухал. — За семьюдесятью семью царствами-государствами живет, говорят, Максим-патша. У него, говорят, есть дочь-красавица Марье. Так вот, когда ты ее ко мне приведешь, тогда и семиножного коня получишь.

Погоревал-погоревал Иван-батыр, делать нечего, пошел искать Максима-патшу.

Шел он, шел — на дороге чашка с водой стоит.

— Куда путь держишь, Иван-батыр? — спрашивает его чашка.

— За дочерью Максима-патши, — отвечает Иван.

— Возьми меня с собой, — попросилась чашка с водой.

— Хочешь идти — иди, — разрешил Иван, — вдвоем веселее.

Пошли они вместе с чашкой. Шли-шли — повстречали Мороза.

— Далеко ли путь держите? — спрашивает Мороз у Ивана.

— За дочерью Максима-патши идем, — ответил Иван.

— Возьмите меня с собой, — попросился Мороз.

— Хочешь идти — иди, — разрешил Иван, — втроем будет веселее.

Шли они, шли — навстречу Апшур[8].

— Куда идете? — спрашивает.

— За дочерью Максима-патши, — Иван ему отвечает.

— А нельзя ли и мне пойти с вами? — просит Апшур.

Иван про себя подумал, что Обжора им вроде бы вовсе ни к чему, только лишние хлопоты, но все же и ему разрешил идти вместе. Авось, не объест.

Долго ли, коротко ли они шли в царство-государство Максима-патши пришли.

Встретил их Максим-патша радушно, за стол как самых дорогих гостей усадил, всякими яствами угощает.

— По какому делу и куда путь держите? — спрашивает Максим-патша.

— Если прямо, без хитростей да без околичностей говорить, — отвечает ему Иван-батыр, — пришли мы сватать твою дочь.

— Хорошее дело! — еще больше обрадовался Максим-патша. — Сейчас мы и ее позовем, пусть знает.

Слуги привели царскую дочь, красавицу Марье. Она перед гостями тоже радушие свое выказывает, брагой-медовухой всех их обносит.

— Хорошее дело! — повторил Максим-патша. — Только, прежде чем отдать свою дочь, я вам две задачи задам. Справитесь с ними — берите дочь, не справитесь — пеняйте на себя.

Иван сказал, что согласен.

— Вот вам первая задача, — опять заговорил царь. — К завтрашнему утру я велю испечь из шестнадцати пудов муки каравай хлеба, а из шестидесяти быков приготовить жаркое. Если вы за сутки все это съедите — дочь будет ваша.

Иван уже начал жалеть, что согласился на условие патши, а Обжора в это время его в бок — кыт-кыт! — толкает:

— Не отказывайся, съедим за милую душу.

Иван дает согласие. И назавтра все, что было им приготовлено, они съели.

Максим-патша подумал-подумал и новую задачу задает.

— Я велю истопить баню, — говорит. — Велю я баню топить семь суток подряд и сжечь восемь возов дров. А вы потом целые сутки, не вылезая, должны мыться в этой бане. А когда вымоетесь — я вам, чистеньким, и отдам свою дочь.

Услышав слова Максима-патши, Мороз Ивана в бок толкает:

— Не робей, соглашайся!

Иван соглашается.

Наутро начинают топить баню. А пока она топится — семь суток — срок не малый! — Максим-патша по-прежнему гостей угощает, песнями и музыкой развлекает.

Прошло семь суток, слуги доложили царю: баня готова.

Тогда Иван говорит Морозу:

— Ты ступай первым, а мы немного погодя придем.

Мороз пришел в баню, подул в один угол, в другой — все тепло выдул. Пришлось Ивану одернуть перестаравшегося Мороза.

— Ты потише дуй, — сказал он, — а то совсем остудишь баню, мыться холодно будет.

Мороз умерил свое старанье и сделал баню ни холодной, ни жаркой. Разве что голыши на каменке оставались все еще раскаленными. Царские слуги нет-нет да плеснут на них по ведерку воды, чтобы пар в бане держался. А как только того пару лишку нагоняют — чашка воду в себя вбирает, и опять в бане ни жарко, ни холодно — хоть час, хоть день можно мыться.

Ровно через сутки, как и было уговорено, царская дочь пришла проведать гостей. Она была уверена, что их уже давно в живых нет, и без стука открыла дверь бани. Иван-батыр, не будь плох, схватил красавицу Марье за руку да больше и не отпустил. Прямо из бани сбежали они от Максима-патши. Мороз еще на какое-то время остался в бане и окончательно ее выстудил.

Ждал-пождал патша свою дочь, забеспокоился: «Уж не задохнулась ли она в той бане от жары?» А когда сам пришел в баню, то увидел, что там никого нет, а с потолка сосульки свисают.

Понял патша, что случилось, и послал вдогон за Иваном полк пехоты.

Как ни шибко шли солдаты, а Ивана со своими спутниками не настигли и вернулись обратно.

Тогда Максим-патша посылает полк кавалерии. Кавалеристы начали настигать беглецов. Тогда Апшур взял да и отрыгнул то, что неделю назад съел. Кавалерия приостановилась, ноги коней стали вязнуть и оскользаться. А тут еще и чашка всю свою воду вылила — совсем непроходимое болото за беглецами образовалось.

Шли они, шли, до того места, где Апшур Ивану со спутниками повстречался, дошли. Попрощался Апшур со всеми, к дому повернул. Потом и Мороз остался на своем месте, и чашка с водой. Остались Иван-батыр и красавица Марье одни.

Путь был не близким, и, пока они шли, успели полюбить друг друга. И чем больше нравилась Ивану царевна Марье, тем больше он печалился. А когда та спросила его, о чем он печалится, Иван сказал:

— Скоро мы дойдем до дома Чиге-хурсухала, и мне придется оставить тебя у этого злого старика.

Красавица Марье ему на это говорит:

— Когда ты меня будешь отдавать старику, отдавай не головой, а ногами вперед. Тогда я сумею избавиться от него, а потом стану иглой и приткнусь к тебе.

Иван так и делает: отдает Марье Чиге-хурсухалу ногами вперед. Старик, в свою очередь, выводит из стойла семиножного коня и протягивает повод Ивану. Иван садится на коня и выезжает на дорогу.

Тем временем Ехрем-патша вернувшихся раньше Ивана трех солдат допрашивает:

— Зачем вы Ивана-батыра одного оставили? Уж вы не убили ли его, мошенники? Сознавайтесь, а то повешу, — и велит готовить виселицу.

Один из солдат просит позволения у царя подняться на башню и поглядеть, не едет ли Иван-батыр. Царь разрешает. Солдат глядит в зеркало и видит Ивана-батыра на семиножном коне.

— Ладно, подождем, — говорит царь и приостанавливает казнь.

А Иван-батыр, немного отъехав от дома Чиге-хурсухала, останавливается на лугу, чтобы коня покормить и самому отдохнуть. Слезает он с коня, а тот ему говорит:

— Вез я тебя вроде одного, а мне все казалось, что двоих.

Тут он — ластар-ластар! — встряхнулся, из седла выпала иголка и тут же обернулась красавицей Марье. Обрадовались Иван с Марье, что опять вместе. Дали коню травы пощипать, а потом сели на него и дальше поехали. А когда показался стольный город, где царствовал Ехрем-патша, Марье сказала Ивану:

— Когда мы явимся к Ехрему-патше, он нас сначала будет три дня угощать, а потом захочет жениться на мне. Тогда ты скажи ему: «А не сходить ли нам перед свадьбой в сад, не пострелять ли из ружья и поглядеть, у кого как получится?» Патша согласится выйти в сад и стрелять из ружья. Тогда в него его же пуля и попадет и сразит насмерть.

Едут Иван с Марье на семиножном коне, и с башни их уже безо всякого зеркала видно. И те, кто видит, меж собой говорят:

— Едет Иван-батыр не один, впереди себя посадил девушку-красавицу.

Их при въезде в город встречают с музыкой. Ехрем-патша ведет в свой дворец и три дня пирует с ними.

Иван-батыр узнает от царя, что его солдаты томятся в заточении, и просит их немедленно же освободить и привести за праздничный стол. Вот уж попили-поели солдаты за царским столом!

Три дня прошло, званые гости разъехались. Ехрем-патша говорит Ивану:

— Что семиножного коня раздобыл — молодец! Но ты мне и красавицу Марье тоже отдай. Сам же говоришь, она царская дочь, значит, тебе не пара.

— Ладно, отдам, — соглашается, как его и учила Марье, Иван-батыр. — Только давай перед свадьбой сходим с тобой в сад погулять.

Выходят они с патшой в сад, гуляют.

— А не пострелять ли нам из ружья, — предлагает Иван. — Узнаем, у кого глаз зорче и рука вернее.

— Давай постреляем, — соглашается Ехрем-патша.

Берет он ружье, стреляет. Ствол ружья разрывается, и пуля попадает ему прямо в лоб.

После того, как Ехрема-патшу похоронили, царством стал править Иван-батыр. Они с Марье поженились и до сих пор, говорят, живут в любви, мире и согласии.

Сказка кончилась, хотя слова еще и остались…

огда-то, давным-давно, в одной крестьянской семье родился сын. Парень рос крепким, здоровым, сообразительным. А когда вырос — родители решили женить его. Молодец всем взял — и умом, и статью, и красотой, и за него высватали дочь богатого человека. Родители невесты дали в приданое семь лошадей, семь коров и много, без счета, овец.

Хорошо зажили молодые. Но не прошло и двух лет, как жена померла. Овдовевший молодец погоревал, потужил, а потом снова женился. В приданое и за этой женой он получил семь коней, семь коров и без счета овец. Но молодцу, крестьянскому сыну, опять не повезло: вскоре и эта жена померла.

Так он женился семь раз и за каждой новой невестой получал в приданое по семь лошадей, семь коров и много, без счета, овец.

Померла у незадачливого мужа и седьмая жена. А вслед за ней умерли у молодца и его старые родители. Остался он хозяином целого табуна лошадей, стада коров и несметного, несчитанного числа овец. Однако же счастье по-прежнему обходило его стороной. А тут еще беды и невзгоды, одна за другой, посыпались на его голову.

Как-то нежданно-негаданно напал на коров и лошадей мор, а через небольшое время всех овец передушили волки.

Развеялось, как пыль по ветру, все богатство нашего молодца. Остался у него лишь большой дом с надворными постройками да сад с озером посредине. За садом — что еще делать?! — он и начал ухаживать.

Много ли, мало ли прошло времени, заметил хозяин, что в его сад повадились летать на вечерней заре три сизых голубки. Решил он подкараулить голубей и поглядеть, что они делают в его саду. Как-то, под вечер, затаился он в кустах, дождался прилета птиц, и видит — голубки превратились в девушек, сбросили платья и стали купаться в озере. Молодец тихонько подкрался, взял платье одной девушки и унес в кусты.

Искупавшись, девушки вышли из воды. Две из них оделись, превратились в голубей и улетели, а третья, не найдя своего платья, взмолилась:

— Отдай мне, добрый молодец, мое платье!

— Вы купаетесь в моем озере и, как знать, может быть, заколдовали воду, — ответил девушке хозяин сада. — А эту воду мы и сами пили, ею же и скотину поили. Не из-за того ли померли у меня жены и напал мор на коров и лошадей?

— Нет, мы не колдуньи, — сказала девушка. — Мы прилетаем сюда потому, что место здесь уж больно красивое.

Поверил молодец словам девушки и спросил:

— А тогда не знаешь ли, почему не живут мои жены и перестал водиться у меня скот?

— Я-то не знаю, — ответила девушка, — но мать моя, может быть, и знает.

— Ладно, я тебя отпущу, — сказал молодец и отдал платье девушке. — Но где и как я тебя потом увижу?

— А ты сними лубок с молоденькой липки и дай мне нож, — ответила девушка. — Я буду отрезать лубок по маленькому кусочку и бросать на дорогу. По этим кусочкам ты и найдешь наш дом.

Хозяин сада срезал молоденькую липу, снял с нее кору и вместе с ножом отдал девушке. Та отрезала один кусочек лубка, другой и скрылась из виду.

Отправился по условленному следу крестьянский сын в путь-дороженьку, и только через семь лет пришел на место.

Оказалось, что девушки, прилетавшие голубками на озеро купаться, были сестрами самого Солнца. И сейчас навстречу молодцу вышла их старая мать.

Крестьянский сын сказал старухе, зачем он пришел сюда. Та выслушала его и ответила:

— Не знаю, не ведаю. Сынок-то, Солнце, наверное, знает, но тебе нельзя его дожидаться: если он явится, то может погубить тебя.

Тут вмешались в разговор дочери:

— А давай, мама, к приходу брата спрячем этого человека. Брату же мы скажем сначала, зачем он к нам пришел, и если брат не рассердится, покажем его. Если же братец будет не в духе, мы выспросим у него все, что надо, а потом, когда он утром снова уйдет, перескажем нашему гостю.

Так и сделали.

Поздно вечером заявилось Солнце, уставшее после тяжелой дневной работы.

— Похоже, к нам пришел какой-то человек, — сказало Солнце. — Как он осмелился, ведь я могу сжечь его, как простую соломинку!

Мать с сестрами начали уговаривать его:

— Зачем тебе жечь гостя, он и так убит горем и пришел к тебе за умом, за разумом.

— Ну, если так, — смилостивилось Солнце, — тогда готовьте поскорее еду и пригласите гостя: мы с ним вместе отужинаем.

Сестры сготовили ужин. Солнце посадило рядом с собой крестьянского сына и они в добром застолье провели остаток вечера.

Видно, чем-то глянулся Солнцу добрый молодец, крестьянский сын, потому что наутро оно сказало ему.

— День вчера выдался тяжелым, я очень устало. Может, сегодня ты походишь по небу вместо меня?

Крестьянский сын согласился:

— Отчего же не походить? Похожу.

Солнце одело его в свою ослепительную одежду, посадило на своего коня и наказало:

— Ты не погоняй коня, он сам знает, каким шагом надо идти. В час раннего завтрака встретится тебе Пихамбар[9] с зеленой чашей в руке, наполненной сытой[10]. Ты не останавливайся около него и сыту не пей, а только поклонись ему и следуй дальше. К позднему завтраку встретится тебе Пюлехсе[11] с такой же чашей в руке, наполненной сытой. Не останавливайся и около него и не пей сыту, а поклонись и — дальше. В полдень встретится тебе сам Тора с зеленой чашей в руке, наполненной сытой. И у него ты не пей сыту, а только поклонись и следуй дальше. Наконец, увидишь ты корм для коня. Коня хоть немного, но надо покормить, а уж потом можно пускаться в путь к дому.

Крестьянский сын выслушал Солнце, принял его облик и, ослепительно блестя золотыми одеждами, выехал в путь-дорогу.

Вот встретился ему Пихамбар с зеленой чашей в руке. Он стоял у дороги и терпеливо ждал, когда к нему подкатит Солнце. Поравнялся с ним молодец в образе Солнца, взял в свои руки протянутую чашу, выпил сыту, опрокинул пустую чашу на голову бога и поехал дальше.

Все повторилось и при встрече с Пюлехсе. Молодец-Солнце выпил сыту, надел пустую чашу на голову бога и поехал дальше.

А вот показался у дороги и сам великий Тора. Но и с ним крестьянский сын обошелся столь же непочтительно, как и с его младшими богами: выпил сыту, а пустую чашу нахлобучил на голову Торы.

Наконец, встретилось место с кормом для коня. Молодец покормил коня и повернул к дому.

Тора же, после встречи с ним, подумал: «Что это случилось с Солнцем? Оно позволило себе неслыханную дерзость I Тут что-то не так. Пойду-ка, расспрошу Пюлехсе». Но когда он начал рассказывать Пюлехсе о своей встрече с Солнцем, тот тоже пожаловался, что оно и его накрыло опрокинутой чашей.

Они вместе пошли к Пихамбару. Но и Пихамбар сказал:

— Меня Солнце тоже стукнуло пустой чашей по голове!

После этого уже ничего не оставалось, как пойти всем втроем к Солнцу и потребовать от него объяснений.

Крестьянский сын еще не успел окончить свой рабочий день, а Солнце, ничего не подозревая, отсыпалось дома. Тора разбудил его и сказал:

— Чем это мы тебя прогневали, если ты нынче каждого из нас стукнуло чашей по голове?

Солнце со сна не сразу сообразило, о чем идет речь, потом ответило:

— Вчера у меня был трудный день, я очень устало и попросило походить за меня своего гостя. Но я не наказывало ему делать что-нибудь плохое!

Пока они так разговаривали, вернулся верхом на солнечном коне крестьянский сын. И только он успел показаться, боги начали выговаривать ему за его неслыханную дерзость.

— Пихамбара следовало бы стукнуть посильнее за то, что он не останавливал своих собак: волки всех моих овец передушили, — услышали они в ответ.

— Хорошо, — сказал Пюлехсе, — а меня за что ты чашей накрыл?

— Неужто не понимаешь? — ответил крестьянский сын. — За то, что не написал мне на роду прожить век с одной женой. Я семь раз женился, и ни одной жены не осталось в живых — разве это дело?

— Понятно, — подал голос Тора. — Но со мной-то, со мной как ты посмел так обойтись? Чем я тебе не угодил?

— А тем, что не предназначил мне счастливую жизнь. Родители мои жили, как люди, а меня ты осудил на то, чтобы век свой горе мыкать.

Слушают боги крестьянского сына, а что возразить на его слова — не знают: ведь все, что он говорит, сущая правда. Стали они между собой советоваться, стали думать, чем заняться добру молодцу, чтобы он поскорее разбогател и зажил счастливо. Тора сказал:

— Пусть он займется воровством — самый верный и короткий путь к богатству!

Пихамбар и Пюлехсе согласились с Торой: пусть крестьянский сын ворует.

А тот, услышав решение богов, вышел из чертогов Солнца, увидел оседланного коня Торы, мигом снял с него серебряное седло да и был таков.

Вышедший вслед за молодцем Тора сразу же обнаружил пропажу.

— Что за чудеса — было седло и нет седла, — возмутился Тора. — И у кого украли — у самого главного бога! Не иначе это дело рук мошенника, который за Солнце работал. Давайте нагоним его и отнимем седло.

Нагнали боги добра молодца, спросили:

— Ты зачем, дерзкий, украл у самого Торы седло?

— Так ведь Тора сам определил, чтобы я жил воровством, — очень просто ответил крестьянский сын. — Я и подумал: если Тора не рассердится за пропажу и не будет искать ее, то не будут на меня сердиться и люди. Потому я и решил украсть сперва у Торы.

— Как же людям не сердиться на вора? — не выдержал Тора. — Каждому жаль своего добра!

— А если так, зачем же вы направили меня на путь воровства? — вполне резонно возразил молодец.

Опять крестьянский сын поставил богов в тупик. Думали они, думали, как им от него отделаться, и вот что предложил Пюлехсе:

— У одного царя есть дочь-красавица, но она от рождения слепа. А в том же царстве-государстве есть такая местность, где даже по берегам реки не растет трава. Мы сделаем — что нам стоит?! — так, что в той местности начнет расти трава. Мы сделаем, чтобы на выросшую траву три утра подряд выпадала роса, и пусть слепую царевну эти три утра водят на траву, собирают с нее в чашу росу и той росой обмывают ее глаза. Тогда царевна прозреет и царь выдаст ее за нашего молодца. Молодец сразу станет и богатым, и счастливым!

— Так бы и сказал давно! — проворчал Тора. — А то ломаем голову, как да что, а все, оказывается, можно устроить очень просто.

А крестьянскому сыну наказал:

— Слышал, что сказал Пюлехсе? Смотри, все исполни в точности, И не вздумай бить царя чашкой по голове, а то нам ведь не только дела, что тобой заниматься!

Напутствуемый богами, крестьянский сын отправился в тридесятое царство, в котором жила слепая царевна. А придя в столицу того царства, стал шататься по трактирам и громко похваляться:

— Если бы царь отдал за меня свою дочь, я бы вылечил ее от слепоты!

За такую похвальбу, за то, что она лишний раз напоминала о горе царской семьи, стражники схватили молодца и на всякий случай посадили в кутузку. Однако молва о том, что выискался человек, который может вылечить царевну от слепоты, дошла до царского дворца. Царь вызвал молодца к себе и спросил:

— Правду ли говорят, что ты похвалялся вылечить мою дочь?

— Если отдашь ее за меня замуж, то вылечу, — ответил крестьянский сын.

— Только бы вылечил — отдам! — пообещал царь.

Крестьянский сын вместе с царевной отправился на берег той реки, где не росла трава. Следом за ними туда пришло множество народу, чтобы увидеть чудесное исцеление царской дочери от слепоты.

Когда молодец с царевной пришли к реке, на ее берегах не видно было ни одной травинки. Но вот берега начали прорастать густой травой и к вечеру сплошь покрылись зеленью.

А к утру пала сильная роса. Росу собрали в чашу и омыли ею глаза царевне. Царевна сказала, что начинает видеть. Между тем трава поднималась все выше и гуще. На другое утро роса выпала еще обильней. Ее снова собрали в чашу и опять омыли глаза царской дочери. Царевна почти совсем прозрела, стала веселой и радостной. А трава все растет и растет. На третье утро роса пала уж и совсем небывалая. Ее опять собрали и опять дали умыться царевне. Совсем выздоровела девушка и стала еще краше, чем была.

Вернулся крестьянский сын вместе с невестой в царский дворец. Царь спрашивает у дочери:

— Видят ли теперь глаза твои?

— Когда мы подходили к городу, я за семнадцать верст увидела тебя на балконе, — ответила дочь.

Отец не поверил. Он вышел с дочерью на подворье, нарочно уронил среди щепок и сенной трухи иголку и принялся ее искать. Дочь спросила:

— Что ищешь, отец?

— Иголку обронил и вот никак не найду, — сказал царь.

— Да вон же она лежит! — сказала дочь, еще издали увидев иголку. Она тут же подняла ее и протянула отцу. — Эта?

Отцу ничего не оставалось, как ответить:

— Эта самая.

Царь сдержал свое слово, выдал прозревшую дочь за крестьянского сына и закатил пир на весь мир. А после своей смерти отказал царство своему зятю. Рассказывали, хорошо правил царством-государством крестьянский сын. Оно и понятно: уж если он мог за Солнце работать, то за царя-то и подавно.

ила-была одна вдова.

У нее был сын Иван десяти лет.

Однажды мать послала Ивана на мельницу рожь смолоть. Лошади, понятное дело, у них не было. Иван взвалил мешочек с зерном на плечо и побрел на мельницу. Силенки, по малолетству, было у него еще маловато, захотелось ему в дороге передохнуть, снял он мешок с плеча, чтобы поставить на землю, да и уронил. Мешок — лерр! — разорвался, и зерно высыпалось на землю. Пока Иван думал, как собрать рассыпанную рожь, налетел озорной сын Ветра и развеял все зерно по полю. Потужил Иван, погоревал и вернулся с пустым разорванным мешком. Рассказал матери о случившемся, она тоже опечалилась, а потом сказала:

— Поди, сынок, сходи к матери Ветра и расскажи ей о нашей горькой нужде. Попроси, чтобы они вернули нам наше зерно.

Так Иван и сделал. Пришел к матери Ветра и говорит:

— Твои дети развеяли по полю наше последнее зерно. Верните его нам.

— Хорошо, вернем, — ответила мать Ветра, — только придется погодить, пока дети вернутся домой.

Вернулся домой старший сын.

— Ачам[12], не ты ли развеял по полю зерно этого мальчика? — спросила его мать.

— Что ты, мама! — обиделся старший сын. — Я в лесу выворачивал столетние дубы. Зачем я буду позорить себя такими пустяками?!

Вскоре вернулся домой средний сын.

— Ульам[13], не ты ли развеял по полю зерно этого мальчика? — и его спросила мать.

— Что ты, мама! — ответил с обидой средний сын. — Я снимаю крыши с овинов, ломаю крылья ветряных мельниц. Мне некогда заниматься такими пустяковыми делами.

А младший, как только вернулся и увидел Ивана, не стал отпираться, сразу же повинился перед матерью.

— Чем же мы отплатим мальчику за его зерно? — спросила мать своих детей.

— А подари мальчику вот этот пирог, — сказали сыновья.

Мать так и поступила: подарила Ивану большой пирог. Но наказала не починать его до самого дома.

— Ладно, не буду, — сказал Иван и вприпрыжку понесся домой.

В пути его застала ночь, и он зашел переночевать к замужней сестре. Перед тем, как лечь спать, он предупредил ее:

— Ты, сестрица, не починай этот пирог. Мне наказывали не починать его до самого дома.

— Ладно, ладно, братец, спи спокойно, ты, небось, устал, — отвечает ему сестра.

А сама, как только Иван уснул, тут же разломила пирог надвое. Из пирога посыпалось серебро и золото. Сестра ахнула от удивления и, не долго думая, подменила Иванов пирог другим.

Иван встал утром, взял подмененный сестрой пирог и пустился домой. Дома отдал матери пирог нетронутым. Однако мать осталась недовольной.

— Что ты наделал, сынок! — укорила она его. — Зачем согласился всего лишь на один пирог? Разве один пирог мы бы напекли из мешка ржи? Пойди и верни его обратно.

Иван взял пирог и опять пошел к матери Ветра.

— Пирог мальчику не понравился, — сказала она своим сыновьям. — Что же мы дадим ему взамен?

— А подари ему козу, — посоветовали сыновья.

Иван взял козу и повел ее домой. Дорога была не близкой, пришлось опять заходить к сестре ночевать. И опять он предупреждал ее:

— Сестрица, мне наказано козу до самого дома не доить и не понуждать опоражниваться.

— Ладно, ладно, братец, — ответила сестра. — Спи спокойно.

А сама, как только Иван закрыл глаза, выбежала к козе и стала упрашивать ее:

— Посори орешки, козочка!

Из козы тут же посыпалось серебро и золото. Сестра и козу обменяла на свою.

На другой день Иван, ни в чем не подозревая сестру и ни о чем не догадываясь, привел козу домой. Мать и на этот раз осталась недовольной:

— Эх, сынок, — сказала она с упреком, — сами-то перебиваемся с хлеба на воду. Как же мы сумеем прокормить еще и козу? Лучше отведи ее обратно.

Пришлось Ивану в третий раз идти к матери Ветра.

— Мама моя бранится, — объяснил Иван свой третий приход, — говорит, самим хлеба не хватает, до козы ли тут.

— Что же дать ему взамен козы? — опять спросила своих сыновей мать Ветра.

— А не дать ли ему вот эту дубинку? — сказал старший сын.

Дали Ивану дубинку.

— Ты смотри, Иван, до самого дома не вздумай говорить «Бей, дубинка!» — наказал на прощанье старший сын.

Идет Иван домой. По дороге заходит к сестре ночевать.

— Смотри, сестрица, не вздумай сказать моей дубинке: «Чиш, чукмар, чиш!»[14]. Мне сказали, что дубинка эта не простая.

— Ладно, братец, — пообещала сестра, — никаких слов я твоей дубинке говорить не буду. Спи спокойно.

А сама только-только дождалась, как заснул Иван, и сразу же к дубинке:

— Чиш, чукмар, чиш!

Дубинка выскочила из угла, где стояла, и давай охаживать сестру Ивана по бокам и по спине. Терпела-терпела сестра — не вытерпела, заорала что есть мочи:

— Иван, а Иван, останови свою дубинку! Все верну тебе: и пирог с драгоценной начинкой, и козу, которая серебряными да золотыми орешками ходит.

Иван проснулся и утихомирил волшебную дубинку. Сестра отдала ему и пирог, и козу.

Пришел Иван домой, отдал то и другое матери. Мать разломила пирог — обрадовалась. А увидела козу — нахмурилась:

— Эх, сынок, говорила я тебе, а ты опять эту ненужную козу привел.

— Нет, мама, — сказал Иван, — коза эта не простая, а, как и пирог, золотая.

Перестала мать хмуриться. Приласкала и накормила козу. Та, в благодарность за это, сходила золотыми да серебряными орешками.

Зажили мать с сыном в полном достатке. Говорят, и по сей день живут и с сыновьями Ветра дружбу водят.

или-были старик со старухой. У них было два сына. Сыновья выросли, поженились, и отец с матерью их отделили. Прошло какое-то время, и родители умерли. Все наследство перешло к старшему брату. Младший Иван жил бедно, богат он был разве что на детей — их у него было девятеро.

Чтобы как-то выбиться из нужды, решил Иван в один из годов посеять горох. Ржи ему на зиму всегда не хватало, может, уродится горох, и они им прокормятся.

У Ивана не было своей лошади, пришлось просить старшего брата вспахать полосу. Брат вспахал, выговорив в уплату за работу половину будущего урожая.

Горох взошел дружно. Один раз идет Иван в поле — горох так хорошо растет, что сердце радуется. В другой раз идет — зацвел горох, вся полоса сделалась белым-бела. В третий раз пришел Иван на поле и увидел, что Мороз погубил его горох — весь градом побил. Рассердился Иван на Мороза, решил расправиться с ним. Нашел его в лесу: сидит Мороз на пеньке, свою белую бороду расчесывает. Схватил его Иван за бороду и давай трясти:

— Ты зачем побил мой горох? — говорит. — Плати за него, не то я бороду твою оторву.

— Отпусти меня, Иван, — взмолился Мороз, — я тебе сумку одну дам.

Протягивает сумку, а Иван увидел, что она худая да рваная, еще пуще рассердился.

— На что мне твоя рваная сумка?!

— Иди домой, посади своих детей вокруг стола и вытряхни сумку на стол, — отвечает Мороз.

Иван закинул сумку за спину и пошел домой. Пришел, посадил детей вокруг стола, тряхнул сумкой, а из нее так и посыпались самые разные яства.

Хорошо зажил Иван. Но как-то увидел волшебную сумку старший брат и говорит:

— У меня две скирды хлеба за овином стоят. Давай обменяем сумку на эти скирды.

Иван согласился. Но не надолго хватило его большой семье того хлеба, что был намолочен из скирд.

Опять Иван впал в нищету. И опять решил посеять горох. Как знать: может, еще раз такой же хороший уродится.

Засеял Иван свою полосу. На славу вырос горох, но опять его побило градом. Настиг Иван Мороза, ухватил за белую бороду. Мороз на этот раз откупился золотой сумкой.

Принес Иван ее домой, посадил детей вокруг стола и тряхнул сумкой. Тотчас из сумки выскочили двенадцать солдат и давай всех, кого ни попади, колотить. Еле-еле удалось Ивану собрать драчливых солдат обратно в сумку.

Пошел Иван к старшему брату и предложил обменяться сумками. Брат, не раздумывая, сменил рваную сумку на золотую. После этого собрал много богатых гостей, усадил их за стол и тряхнул сумкой над столом. Тотчас выскочили двенадцать солдат с дубинками и давай колотить дорогих гостей всех подряд. Гости — кто через двери, кто через окна — разбежались, подавай бог ноги.

Немного опамятовавшись от такого угощения, гости подали на старшего брата в суд, брат в свою очередь — на Ивана.

Вызывают Ивана в суд. Иван захватил с собой и отданную братом золотую сумку.

Как только суд начался, Иван тряхнул сумкой, из нее выскочили двенадцать солдат и принялись колотить судей.

— Останови, Иван, солдат, — в один голос стали упрашивать судьи, — не засудим тебя, не обидим.

Иван остановил солдат. Судьи сдержали свое слово: они вернули ему простую сумку, отобрав у брата.

Так с той сумкой Иван, говорят, и по сей день живет, не тужит.

или в старину старуха и старик. Жили одиноко, детей у них не было, хотя иметь их им очень хотелось.

Однажды старуха наварила гороха и послала с ним старика на базар. Старик встал со своим горохом в торговый ряд и стал ждать покупателя. Не сразу, но покупатель нашелся, и, поторговавшись, старик продал ему горох за пять копеек.

На обратной дороге встретил он одного человека, который вел продавать на базар козу.

— Продай мне свою козу, — сказал старик.

— Отчего же не продать, продам, — отвечает хозяин козы, — а сколько дашь?

— Дам все, что у меня есть — пять копеек.

— По рукам!

Отдал старик хозяину козы свой пятачок и повел рогатую скотинку домой.

Идет он с козой, идет — навстречу человек ведет корову. Поглядел хозяин коровы на старикову козу и говорит:

— А не хочешь ли свою козу на мою корову поменять?

Старик с радостью согласился:

— Давай поменяем!

Поменяли: передали из рук в руки веревки, на которых вели скотину и пошли каждый своей дорогой.

Идет старик, ведет за собой корову — встречает человека с конем. Хозяин коня говорит:

— Давай корову на коня поменяем.

— Отчего же не поменять, — отвечает старик, — поменяем!

Поменяли. Идет старик дальше, коня в поводу ведет.

Уже перед самой своей деревней видит старик, как поднимается в гору, опираясь на два посошка, слепой нищий. Поравнялись они, нищий говорит:

— Давай, старик, поменяем коня на посошки.

Удивительно было старику, что слепой как-то сумел разглядеть и его, и коня, удивительным показалось ему и предложение нищего менять коня на какие-то никому не нужные посошки. Но он уже вошел в азарт — менять так менять! — и согласился:

— Поменяем!

Поменяли. Слепец сел на коня и поехал в гору. Старик взял в обе руки по посоху и пошел под гору.

— А с этими посошками ходить, оказывается, очень легко, — еще раз подивился старик. — Ноги сами шагают!

Добрался старик до дома, поставил посошки в сенях, заходит в избу.

Старуха первым делом спрашивает:

— За сколько продал горох?

— За пять копеек, — отвечает старик.

— Где деньги?

— На козу поменял.

— Где коза?

— На корову поменял.

— Где корова?

— На коня поменял.

— Где конь?

— У одного слепца на посошки поменял.

— А посошки где?

— В сенях, за дверью, поставил.

— Занеси-ка в избу поглядеть, что за посошки, — попросила старуха.

Старик вышел в сени и принес в избу посошки. Старуха, не долго думая, взяла в каждую руку по посошку и ну — лупить ими старика.

— Вот тебе коня на посошок! — приговаривала старуха. — Вот тебе коня на посошок!

Била, била, измочалились и переломились посошки. Старик, охая и почесывая поясницу, собрал обломки в мешок и повесил его в клети на стену.

Молча старик со старухой поужинали, молча же легли спать.

На другой день утром старик вышел на двор и услышал плач ребенка. Прислушался как следует: уж не мерещится ли? Нет, в клети плачет ребенок. Открывает старик дверь, заходит в клеть, глядит — мешок, что вчера он повесил, качается и плач из мешка раздается. Выходит, из тех посошковых обломков ночью ребенок родился!

— Старуха, эй, старуха, у нас дитё появилось! — вне себя от радости кричит старик.

Старуха выбегает из избы, заходит в клеть: и впрямь ребенок! Они вынимают его из мешка: сын! От великой радости они не знают, что и делать. Старуха нахваливает старика за то, что выменял на коня посошки, старик благодарит старуху за то, что та изломала и переломала посошки, когда его била. А коль ребенок появился из посошковых обломков, его так и назвали — Туй-Тубала — сотворившийся из посошка.

Рос Туй-Тубала не по дням, а по часам, неделя у него — за год, а год — за десять лет. И сила в его руках-ногах не детская. Станет со сверстниками на улице играть — кому руку оторвет, кому ногу переломит, кому голову набок свернет. Никто уже и не связывается с Туй-Тубалой, все его боятся. Нет ему равных по силе ни в деревне, ни во всей округе. Настоящим богатырем растет Туй-Тубала.

Когда исполнилось ему тридцать лет, взял Туй-Тубала тридцатипудовый меч, тридцатипудовое ружье, тридцать пудов сухарей и отправился на охоту.

Идет Туй-Тубала полем, встречается ему Сын Солнца Хветке.

— Куда путь держишь, Туй-Тубала пичи[15]? — спрашивает Хветке.

— Иду на охоту, — отвечает Туй-Тубала.

— Возьми и меня с собой, — просит Хветке.

— Вот эти сухари понесешь, тогда возьму, — говорит Туй-Тубала.

Хветке с трудом взвалил мешок с сухарями на спину и понес, еле передвигая ноги.

Идут они, идут, Хветке говорит:

— Дядя Туй-Тубала, устал я, нельзя ли отдохнуть?

— Нельзя, — отвечает Туй-Ту бала. — Сядешь отдыхать — голова с с плеч!

Сын Солнца так испугался, что у него и всякая усталость разом пропала. Кряхтеть и то стал меньше.

Идут они, идут — навстречу Сын Месяца — Уйп.

— Далеко ли путь держите, Туй-Тубала пичи? — спрашивает Уйп.

— На охоту, — отвечает Туй-Ту-бала.

— Может, и меня возьмете с собой?

— Потащишь это ружье — возьму.

Сын Месяца взял ружье, идет-кряхтит, еле ноги передвигает. Совсем мало прошли, а Сын Месяца уже просит:

— Туй-Тубала, устал я, нельзя ли отдохнуть?

— Нельзя, — отвечает Туй-Тубала. — Сядешь отдыхать — голова с плеч!

Сын Месяца почувствовал, как у него со страху сразу силенок прибавилось. Хоть и покряхтывает, а идет.

Идут они, идут — навстречу Уба Ывыль Удаман — Сын Медведя Атаман.

— Куда путь держите, Туй-Тубала пичи? — спрашивает.

— На охоту, — отвечает Туй-Тубала.

— Возьмите и меня с собой.

— Понесешь вот этот меч — возьму.

Сын Медведя взял тридцатипудовый меч и понес, кряхтя. Прошел несколько шагов и уже просит:

— Дядя Туй-Тубала, нельзя ли присесть, отдохнуть?

— Нельзя, — отвечает Туй-Тубала. — Сядешь — голова с плеч!

Замолчал Уба Ывыль. Идет дальше.

Шли они, шли, до темного леса дошли. Надо где-то переночевать. Решили дом срубить. Вместо топора Туй-Тубала своим мечом валит деревья налево и направо, Сыновья Солнца, Месяца и Медведя только успевают таскать. Срубили просторный дом, заночевали в нем.

Наутро встали, потрясли мешок с сухарями, видят — мало сухарей остается. Надо начинать охотиться.

Всем уходить из дома нельзя, надо кому-то оставаться, обед готовить. Решили оставаться по очереди. Первому выпало готовить обед Сыну Солнца Хветке.

Туй-Тубала, Сын Месяца и Сын Медведя ушли на охоту, Хветке дома кашеварит. Только-только обед сварился — к дому верхом на белом коне кто-то подъехал. Хветке выглянул в окно — сидит на коне Чиге-хурсухал — стар-старичок, сам с локоток, а борода — сажень длиной.

— Хозяин дома? — кричит старичок с локоток.

— Дома, — отвечает Хветке.

— Сними меня с коня и занеси в дом, — приказывает старик.

— Сам слезешь и зайдешь, — говорит Хветке.

— Будешь так разговаривать — я тебя съем! — пригрозил старик.

Пришлось Хветке выбежать, снять старика с коня и занести его в дом.

Чиге-старик потянул носом и спрашивает:

— Что там у тебя на очаге кипит?

— Суп варится, — отвечает Хветке.

— Подай его сюда, не то тебя самого съем!

Что делать, пришлось отдать старику котел с супом.

Все начисто съел старик и велел вынести себя из дома и посадить на коня.

Как только Чиге-старик уехал, Хветке тут же начал готовить новый обед. Но как он ни торопился, к приходу своих товарищей не успел.

— Что же ты делал целый день, лежебока, если обед не успел сварить? — напустился на него Туй-Тубала.

Хветке не хочется говорить про Чиге-старика, молчит, как в рот воды набрал. Знай дрова в очаг подбрасывает, чтобы новый суп скорее закипел.

Сварился суп, охотники пообедали, легли спать.

На другой день рано утром опять все ушли в лес, оставив домовничать сына Месяца.

Только-только он успел сварить обед — подъехал старичок с локоток на белом коне.

— Хозяин дома?

— Дома, — ответил Сын Месяца.

— Сними меня с коня и занеси в дом, — приказал старик.

— Сам зайдешь, — сказал Сын Месяца.

— За такие речи я тебя съем, — пригрозил старик.

Уйп, не мешкая, выбежал из дома, снял старика с коня и занес в дом, посадил в угол на скамейку.

— Что это там у тебя кипит? — показал старик на очаг.

— Обед варится, — ответил Уйп.

— Давай его на стол поскорее, пока я тебя самого не съел!

Отдал Сын Месяца обед старику, тот съел все дочиста. А как только старик уехал — Уйп тут же повесил котел над очагом и начал готовить новый обед. Как ни торопился — не успел, и Туй-Тубала ругал его на чем свет стоит:

— Лентяй, бездельник! За целый день не мог обеда приготовить.

Промолчал Сын Месяца, ничего про Чиге-старика не сказал.

Сварился обед, охотники поели, легли спать.

На следующий день оставаться дома готовить обед выпало Сыну Медведя.

Когда обед был готов, опять к дому подъехал на белом коне старичок с локоток и завел свой разговор:

— Хозяин дома?

— Дома, — ответил Удаман.

— Сними меня с коня и занеси в дом.

— Сам зайдешь.

— Еще одно слово — и я тебя съем!

Вышел Удаман, снял старика с коня, занес в дом и посадил на лавку.

— Там что-то у тебя кипит? — показал старик на очаг.

— Обед варится, — ответил Удаман.

— Давай его сюда, пока я тебя самого не съел!

Очистил котел старичок с локоток, уехал. А Удаман начал новый обед готовить. Только-только суп в котле закипел — Туй-Тубала с товарищами с охоты пришли.

— Что, и у тебя обед все еще не готов? — накинулся он на Удамана, едва переступив порог. — Что же ты целый день делал, лоботряс?

Ни слова не сказал о старике и Удаман.

Поели охотники, легли спать.

Наутро дома остался сам Туй-Тубала. Повесил над огнем котел, варит обед, от нечего делать в окошко поглядывает: не идут ли с охоты товарищи.

Вместо товарищей подъезжает к дому на белом-пребелом коне старичок с локоток, борода — сажень длиной и спрашивает:

— Хозяин дома?

— Дома, — отвечает Туй-Тубала.

— Сними меня с коня и занеси в дом! — строго приказывает старик.

— Этого еще не хватало! — усмехнулся Туй-Тубала. — Надо, так сам зайдешь.

Рассердился, разгневался Чиге-старик на такие слова, вбежал в дом и кинулся на Туй-Тубалу. Кусается, царапается, длинной бородой задушить пытается. Да не тут-то было! Туй-Тубала поднял его да бросил, опять поднял и опять бросил. Потом вытащил на двор, нагнул дуб, разодрал его вершину и защемил в нее саженную бороду старика.

Прошло немного времени, Хветке, Уйп и Удаман пришли с охоты.

— Нынче я поймал небольшую зверушку, — сказал им за обедом Туй-Тубала, — и теперь знаю, почему у вас обед не поспевал ко времени. Пойдемте покажу.

Однако же, когда они подошли к дубу, никакого старика там не увидели. Только одна окровавленная борода, в щели зажатая, висит.

Пригляделись охотники — от дуба кровавый след в глубину леса ведет. Пошли по этому следу и пришли к глубокой — дна не видать — яме. Туй-Тубала лег на край ямы, посмотрел: там, внизу, начиналось подземное царство.

Решили спуститься в это царство.

Свили длинную веревку и начали по очереди спускаться.

Первым спустили в яму Сына Солнца.

— Если веревки не хватит до дна ямы — дерни, — наказал ему Туй-Тубала.

Хветке спустился, веревки хватило. Но спустился он прямо в дом злого колдуна Чиге-Хурсухала. Видит: старичок с локоток лежит весь в крови на широкой скамье и охает, стонет, проклинает Туй-Тубалу.

— Ах, этот такой-сякой Туй-Тубала! Не сносить ему головы, рано или поздно доберусь я до него!

У Хветке от страха волосы зашевелились, и рука сама собой дернула веревку. Подняли Сына Солнца наверх.

Навили, прибавили веревку. Спустили Сына Месяца.

— Будет веревка коротка — дерни, — и ему наказал Туй-Тубала.

Спустился в преисподнюю Уйп, увидел, как Чиге-Хурсухал лежит на лавке, охает и проклинает Туй-Тубалу.

— Ах, этот Туй-Тубала, когда-нибудь попадется мне в руки, я его проучу!

Рука Уйпа от страха сама веревку дернула.

Подняли Сына Месяца. Еще навили веревку. Начали спускать Удамана, да незадача: Удаман в яму не пролезает. Туй-Тубала решил сам спуститься.

— Ждите меня у этой ямы три года, — наказал он своим товарищам. — Пройдет три года, меня нет — уходите каждый своей дорогой.

Спустился Туй-Тубала по веревке вниз, попал в дом Чиге-Хурсухала. Лежит старик на широкой скамье, стонет, охает, клянет на чем свет стоит Туй-Тубалу:

— Ну, попадет в мои руки Туй-Тубала — не сносить ему головы!

— А вот он сам пришел к тебе, негодный старик, — сказал Туй-Тубала. — Да только руки коротки, не дотянуться тебе до моей головы.

Старик, как ужаленный, вскочил со скамейки.

— A-а, так это ты? Ну, держись!

Вцепились они друг в друга и ну бороться, кто кого переборет. Мал старичок, а силы у него, оказывается, много. То Туй-Тубала верх берет, то Чиге-Хурсухал. Все же без своей саженной бороды старику, видать, несподручно: Туй-Тубала одолевать его начинает. Но — изловчился старик, вырвался из богатырских рук Туй-Тубалы, выбежал в сени, что-то там попил и опять сильным в дом вернулся. Теперь уже он Туй-Тубалу одолевать начинает. Что делать?

И тут только заметил Туй-Тубала, что в соседней комнате три девушки сидят и на их борьбу смотрят.

— Скажите, что там пьет ваш отец, что сила у него прибавляется? — крикнул девушкам Туй-Тубала. — Не скажете — голова с плеч!

Девушки перепугались грозного окрика Туй-Тубалы и объяснили, что в сенях есть два чулана и в каждом чулане стоят по бочке с водой: в правом чулане бочка с живой водой, в левом — с мертвой водой.

Туй-Тубала вышел в сени и переменил бочки местами. А заодно и живой воды испил. Опять богатырь силу почувствовал. А Чиге-старик выбежал, попил воды — слабее стал. Поборются-поборются — опять воду попьют. Один сильнее становится, другой все больше слабеет. В конце концов старичок с локоток совсем обессилел. Туй-Тубала прикончил его, а для верности еще и сжег и пепел по ветру развеял.

Теперь можно было подниматься наверх. Дочери Чиге были молодыми и красивыми, и Туй-Тубала решил взять их с собой в земной мир.

Подошли они к опущенной сверху веревке, Туй-Тубала поднял одну девушку, другую, третью, стал подниматься сам. Подняли его товарищи до середины, а потом, то ли что случилось там, наверху, то ли вчерашние друзья вздумали отделаться от старшего батыра, но веревка вдруг ослабла, и Туй-Тубала полетел в преисподнюю.

Один-одинешенек остался Туй-Тубала в подземном царстве.

Поглядел богатырь в одну сторону, поглядел в другую — видит, в дальней дали огонек горит. Пошел Туй-Тубала на этот огонек, к избушке пришел. Зашел в избушку — старуха тесто на слюнях, вместо воды, месит.

— Бабушка, почему ты тесто месишь на слюнях, а не на воде? — спрашивает Туй-Тубала.

— Эх, добрый человек, — вздохнула старушка в ответ. — В нашем колодце уже сорок лет змей живет и полным хозяином себя чувствует: никому воды не дает, кто ни придет на колодец — всех пожирает.

Туй-Тубала, ни слова больше не говоря, взял у старухи ведро и пошел за водой.

Змей еще издалека учуял его и спрашивает:

— Кто это идет?

— Гость идет, — ответил Туй-Тубала.

Гостю змей не запретил брать воду. Туй-Тубала зачерпнул ведро и понес к старухе. Да только много ли воды в одном ведре! Сама старуха, столько лет не видавшая воды, попила, корыто для замеса ополоснула — вот и вся вода. Так что месить тесто было уже не на чем. Туй-Тубала опять пошел за водой. И опять, заслышав его, змей спросил:

— Кто там?

— Гость, — ответил Туй-Тубала.

Змей и на этот раз разрешил зачерпнуть воды. Но и ее хватило лишь на то, чтобы замесить тесто. Сварить обед было уже не на чем. Пришлось Туй-Тубале еще раз идти к колодцу.

— Кто там? — спросил змей.

— Гость, — ответил Туй-Тубала.

И в третий раз разрешил змей гостю набрать воды. Но ее опять хватило только на то, чтобы сварить суп, а для питья ничего не осталось. В четвертый раз пошел Туй-Тубала на колодец.

— Кто там? — окликает его змей.

— Гость, — отвечает Туй-Тубала.

— Гость да гость! — проворчал змей. — Что-то много гостей понаехало, надо поглядеть, — и вышел из колодца.

Туй-Тубала, не долго думая, выхватил свой меч и разрубил змея надвое от головы до хвоста. Из змеиного чрева вышло множество людей. «Тавтабусь!» — спасибо говорят Туй-Тубале, спрашивают, чем они могут его отблагодарить.

— Ничего мне не нужно, — отвечает Туй-Тубала. — Пособите из подземного царства выбраться на белый свет — то и была бы мне награда.

— В нашем лесу, — говорят ему люди, которых он освободил, — на одном дубу живет орел. Он мог бы тебя поднять в верхнее царство.

Туй-Тубала пошел к орлу. В орлином гнезде на дубу он увидел трех птенцов. Птенцы сидели нахохлившиеся, печальные: их, оказывается, должны были съесть три змея. Первый змей за первым птенцом уже приполз. Туй-Тубала выхватил свой меч и изрубил змея на мелкие куски. Один птенец был избавлен от неминуемой смерти.

Прошло немного времени, за вторым птенцом приполз второй, трехглавый змей. Туй-Тубала за один удар все три головы отсек у змея, а его самого изрубил на мелкие части. И второй птенец был избавлен от верной смерти.

Раздалось злое шипение — третий, девятиглавый змей за третьим птенцом приполз. Справиться с этим змеем было не просто. Размахнулся Туй-Тубала своим богатырским мечом — трех голов змея как не бывало. Но и змей так ударил его хвостом, что Туй-Тубала едва устоял на ногах. Еще раз махнул своим мечом Туй-Тубала, еще три головы срубил. Ну, а уж с последними тремя управиться было легче. И девятиглавый змей испустил дух. Избавлен был от смерти и третий птенец.

Птенцы стали благодарить Туй-Тубалу за свое спасение, печаль у них сменилась радостью. Скорей бы отец с матерью прилетели, вместе с ними порадовались! А чтобы орел или орлица не накинулись по ошибке на Туй-Тубалу, птенцы попросили его спрятаться в кустах и подождать.

Шум по лесу прошел — орел своими могучими крыльями машет, к гнезду летит.

— Фу-фу, человечьим духом пахнет, — говорит орел.

— Этот человек нас от змея спас, — отвечают ему птенцы.

Обрадовался орел.

— Где ваш спаситель? — спрашивает.

Туй-Тубала вышел из укрытия, подошел к дубу. Орел от радости не знает, как его и благодарить, что делать.

— Что тебе надо — все исполню! — говорит орел.

— Ничего мне не надо, — отвечает Туй-Тубала. — Мне бы только подняться в верхнее царство, на белый свет.

— Будешь в верхнем царстве! — пообещал орел.

Люди, которых освободил от змея Туй-Тубала, наготовили в дорогу мяса из сорока коров, запасли сорок сорокаведерных бочек воды. Все это нагрузили на могучего орла.

Уселся на него верхом и Туй-Тубала. Взмахнул орел десятисаженными крыльями и полетел.

Дорога была не близкой. Еда и питье кончились, а до верхнего царства орел с Туй-Тубалой еще не долетели.

— Хотя бы еще один кусочек мяса! — сказал орел.

Туй-Тубала отрезал от своего бедра кусок мяса и отдал орлу. Орел понюхал мясо и говорит:

— Что за мясо ты мне даешь?

— Это последний кусок от того мяса, какое нам в дорогу дали, — отвечает Туй-Тубала.

— Нет, не обманывай меня, Туй-Тубала, — говорит орел. — Этот кусок ты от своего тела отрезал. Ты моих птенцов пожалел, и мне тебя тоже жалко. Потерплю. — С этими словами орел обратно прилепил кусок мяса к бедру Туй-Тубалы.

Долетели они до верхнего царства, Туй-Тубала поблагодарил орла, и тот улетел обратно.

А Туй-Тубала пошел искать своих товарищей — Хветке, Уйпа и Удамана.

Нашел их в лесном доме живыми-здоровыми на веселом свадебном пиру.

Пьют, едят, песни поют.

Глядит Туй-Тубала и глазам своим не верит.

Он-то думал, с ними что-то случилось, если бросили его одного в подземном царстве. Они же отпустили веревку, чтобы без помехи жениться на дочерях Чиге.

— Чтобы и духа вашего в этом доме больше не было, — сказал им Туй-Тубала. — Уходите и на глаза мне не попадайтесь. Попадетесь — голова с плеч!

Переглянулись друг с другом бывшие товарищи Туй-Тубалы и — подавай бог ноги. Только их и видели. А Туй-Тубала старшую и среднюю дочь Чиге отпустил на все четыре стороны, а на младшей женился и жил, говорят, до самой смерти, горя не знал.

одной деревне, в маленькой покосившейся избенке жил старик Ехрем со своей старухой. У них был единственный сын по имени Иван. Старик занимался охотой и был таким метким стрелком, что никогда не возвращался домой с пустыми руками.

Однажды Ехрем пошел в лес на охоту и не только ничего не принес, но даже свою любимую собаку Хораську потерял.

Иван всегда выходил встречать отца. Встретил он его и на этот раз. Не увидев Хораськи, Иван опечалился. Отец же, наоборот, был веселым.

— Что случилось, отец? — спросил Иван. — И дичи никакой не несешь, и Хораськи с тобой нет.

— Не огорчайся, сынок, а радуйся, — ответил отец. — Нынче у нас праздник: мне удалось убить лося и медведя.

— А если убил, так где они? — все еще не верил в такую удачу Иван.

— Да ведь и лось и медведь не уступят жеребцам моего тезки-богатея Ехрема, на себе их не унесешь.

— А Хораську где потерял?

— Хораська добычу сторожит.

У бедняка Ехрема своей лошади не было и, поев картошки с огурцами, он отправился к своему богатому тезке. Богатей Ехрем согласился дать коня, выговорив такое условие: он дает коня, а охотник Ехрем отдает ему половину добычи.

Ехрем с Иваном поехали в лес, привезли туши убитых зверей. Лося они отдали хозяину коня, а медведя оставили себе.

Когда Иван подрос, отец начал брать его с собой на охоту. Он учил его читать следы зверей, учил выслеживать дичь и метко бить из ружья. Прошло немного времени, и Иван научился стрелять так же метко, как отец.

Жизнь шла своим чередом. Минуло лето, наступила осень. Начался рекрутский набор. Жребий пал на сына богача Ехрема, которого тоже звали Иваном. Закручинился богатей, не хотелось ему свое чадо в солдаты отдавать: ведь в старые времена солдатская служба была долгой — больше двадцати лет.

Думал-думал богатый Ехрем, как бы сына от солдатчины отвести, и вот что придумал.

— Нашего сына зовут Иваном, — сказал он своей жене Марье, — и у бедняка Ехрема сын Иван. Фамилии тоже одинаковы: тот Иван — Охотников и наш Ванька — Охотников. Так что нам стоит вместо своего сына отдать в солдаты сына бедняка? Попробуй, докажи, что это не тот, а другой Иван на царскую службу пошел.

Сказано — сделано. Пригласил богатый Ехрем к себе в дом нужных людей, угостил их на славу, а кому-то и дорогие подарки сделал, и забрали в солдаты не его сына, а сына бедного тезки.

Прослужил Иван месяца три, повели его роту на стрельбище. Каждому дали щит, вырезанный по фигуре человека. На груди фигуры была нарисована черная точка, надо было попасть в эту точку.

Один солдат стреляет — мимо, другой тоже все три патрона выпустил, а в черную точку ни одним не попал. Третий не попал, и четвертый промахнулся. Дошел черед до Ивана: он с первого же выстрела попал в черную точку. Туда же послал и вторую, и третью пули.

Раньше офицеры ругали Ивана за то, что когда командовали «направо», он поворачивался налево, и наоборот, когда подавалась команда «налево», его почему-то заносило в правую сторону. Теперь офицеры стали на все лады хвалить меткого стрелка Ивана. Раньше сослуживцы-солдаты обращались к нему не иначе как «Эй, чуваш!». Теперь все стали звать по имени: «Ваня-стрелок».

За ротными последовали полковые стрельбы. И на них Иван отличился: всеми патронами попал в черную точку. Тут уж не только офицеры, а и генералы дивились его меткости. За то, что ни один патрон не пропал даром, главный генерал наградил Ивана именными часами.

По всему войску прошла слава меткого стрелка Ивана и дошла до самого царя.

Дело было так.

Полковой командир как-то взял Ивана с собой на охоту. Во что ни стреляет Иван — обязательно попадает. Командир только успевает настрелянную дичь на свой охотничий пояс вешать. Потом говорит:

— Ты все стреляешь птиц, которые на деревьях сидят. А сумеешь ли подстрелить птицу на лету?

Иван тут же поднял с озера стаю уток, выстрелил в одну, и она упала в озеро.

— А теперь попади вот в эту маленькую птичку, которую мы спугнули, — приказал командир.

Иван и эту птичку сбил первым же выстрелом.

— Молодец, Иван, — хвалил его командир. — Двадцать пуль ты выпустил и двадцать птиц убил. Теперь пойдем домой, хочу я тебя угостить как следует за такую охоту.

Однако же не пришлось Ивану погостить у полкового командира. Вышли они из леса, а навстречу — тройка бубенцами звенит. Поравнялась с ними, остановилась. С облучка спрыгивает солдат и подает командиру какую-то бумагу. Командир ее читает, а потом говорит:

— Не у меня, Ваня-стрелок, а у самого царя гостем будешь. Царь хочет тебя видеть и послал вот эту тройку. Садись и поезжай, ни пуха тебе, ни пера!

Когда Иван явился во дворец, его встретил сам царь:

— Здравствуй, Иван-солдат! Много слышал о тебе, захотел повидать. Отдыхай с дороги, завтра поговорим.

Ивану отвели большую комнату-светлицу, накормили и спать уложили.

На другой день царь призвал его к себе и говорит:

— Видишь, Иван-солдат, озеро в моем саду? В этом озере я купаюсь, но в последнее время его каждый вечер кто-то мутит. Поймай того, кто мутит, и приведи ко мне живым или мертвым.

— Будет сделано, царь-государь! — ответил Иван.

С закатом солнца он пришел на озеро и спрятался в камышах. На вечерней заре на озеро опустились три утки. Опустились и — ну прыгать, кувыркаться, бить крыльями по воде. Глядел-глядел Иван на эту веселую игру, а потом прицелился и выстрелил. Трудно было прицеливаться в темноте, но все же Иван не промахнулся. Две утки улетели, а одну ему удалось подстрелить.

Иван разделся, вошел в озеро и достал раненую утку. По дороге к царскому дворцу — надо же так случиться! — приспичило Ивану сходить по нужде. Но только он успел присесть — утка, которую положил на траву, в какое-то мгновенье превратилась в девушку несказанной красоты.

Застеснялся Иван, готов был хоть сквозь землю провалиться. Из правой ноги девушки текла кровь. Иван взял девушку под руку, привел в свою комнату и перевязал рану платком.

Утром Иван-солдат явился к царю, обо всем рассказал ему и девушку показал. Девушка-красавица понравилась царю. Так понравилась, что решил он на ней жениться. Но надо было подождать, пока у нее заживет нога.

Девушка понравилась царю, но самой девушке, похоже, куда больше нравился Иван-солдат, чем царь. Надо было что-то придумать, чтобы убрать с дороги Ивана. И царь придумал. Он стал давать ему самые что ни на есть трудные, а то и вовсе невыполнимые поручения.

— Вот тебе, Иван-солдат, сорок пуль, убей и принеси мне сорок самых разных птиц.

Ивану — хочешь не хочешь — приходится браться за такое нелегкое дело.

В царском саду птиц было немного. Он сумел подстрелить только одиннадцать разных птиц. Пришлось идти в дальний лес. Там Иван подстрелил еще двадцать восемь птичек. Оставалось найти еще одну птичку, но, как нарочно, никаких птиц больше не попадалось. Уже солнышко стало садиться, лес потемнел. Пришлось возвращаться домой без сороковой птицы. И вдруг перед самым домом, на дороге, Иван увидел воробья и последней пулей подстрелил его.

Сорок разных птиц принес Иван царю. Но царь за меткую стрельбу не похвалил Ивана, ничем не наградил, а лишь промолвил: «Ладно» и дал новое поручение:

— Моей матери, Иван-солдат, что-то нездоровится и никакие лекарства не помогают. А нынешней ночью мать видела сон. Во сне ей старик-колдун посоветовал пить медвежье молоко. Так вот ты найди такое молоко и завтра принеси.

Иван пошел в свою комнату и хотел, как и перед всяким трудным делом, лечь спать. Но не идет сон к Ивану. Тогда он сел у окна и тихонько запел. Песня у Ивана была грустная: он знал, что во всей округе не только медведей не было — даже волки не встречались.

Девушка-красавица подошла к Ивану, спросила:

— Почему ты такой печальный, Иван, почему песня твоя такая грустная?

Иван рассказал ей о своей беде-печали.

— Это все из-за меня тебе приходится терпеть, — сказала девушка, — и я тебе помогу. Так что ты не горюй, не убивайся. Ложись, поспи. Утро вечера мудренее. Завтра молоко ты добудешь. Но знай наперед, царь может не поверить, что оно от медведицы. На такой случай вместе с молоком принеси медвежонка.

Девушка была не только красивой, но еще и умной. Она сразу поняла, что царь хочет избавиться от Ивана, хочет погубить его. Мать царя и не думала хворать. Когда царь с Иваном сидели в светлице и разговаривали, царица отплясывала на балу во дворце.

На другой день рано утром Иван отправился на охоту. И в первом же попавшемся лесу увидел медведицу с медвежатами. Иван убил медведицу, надоил молока и принес его царю. Царь поглядел на молоко и сказал зло:

— А чем ты докажешь, что это молоко медвежье, а не козье?

Тогда Иван развязал мешок и выпустил из него медвежонка.

— Убери, убери его, — испугался царь. — Теперь я верю.

На другой день опять царь вызывает к себе Ивана и дает ему новое задание:

— Иван-солдат, от медвежьего молока матери не стало лучше, принеси завтра молоко львицы.

Еще больше загоревал Иван, сел у окна своей светлицы и запел грустную-грустную песню.

Девушка-красавица к тому времени выздоровела. Она расспросила Ивана, а потом раскрыла окно, села рядом и тоже запела. Песня была печальная, а Ивану словно бы легче на сердце от нее сделалось.

Спели они песню, девушка крепко-крепко обняла Ивана и говорит:

— Боязно мне за тебя, Иван. Погубит тебя коварный царь. И все из-за меня. Не буду поперек твоей дороги становиться.

Сказала так, обернулась серой утицей и через открытое окно улетела.

Наутро Иван сказал царю, что девушка опять стала уткой и улетела. Расстроился царь, задумался и говорит:

— Матери стало легче и за молоком львицы, Иван-солдат, не ходи. Отправляйся на поиски утки-девушки. Хоть со дна морского достань, а без нее на глаза мне не показывайся.

В тот же день ушел Иван из царского дворца, а в какую сторону путь держать, не знает. Пошел, куда глаза глядят. Дошел до леса — за лесом река встретилась, за рекой поле, за полем опять лес. Глядит, на опушке избушка на курьих ножках стоит. Зашел в избушку — старик на лавке сидит.

— Далеко ли путь держишь, солдат? — спрашивает старик. — Дело пытаешь али от дела лытаешь?

Иван все как есть рассказал старику.

— Ну тогда ложись, отдохни с дороги, — говорит старик, — а пока ты спишь, я эту девушку-утицу в своей памятной книжке поищу.

Выспался Иван, поднялся с лавки. Старик, видно, куда-то отлучался. Заходит в избушку и говорит:

— Нет, служивый, не записана твоя девушка-красавица в моей книжке. Ну да ты не горюй. Дам я тебе коня-скорохода, поезжай к моему среднему брату, он дольше меня на свете живет, может, в его святцы утица-красавица попала.

Сел Иван на коня-скорохода и уже собрался пустить с места в карьер, но старик придержал его и дал булатный меч-кладенец. А еще вынес старик из сеней большой-пребольшой клубок. Конец нитки он завязал за воротный столб, а клубок кинул впереди коня. Покатился клубок, только успевай его догонять.

— Вот за этим клубком и поезжай, да смотри не отставай, — сказал старик на прощанье.

Поскакал-полетел Иван за клубком, только ветер в ушах свистит. Через леса, через поля несет его быстрый конь, остаются позади реки. Долго ли, коротко ли летели они, видит Иван на опушке темного леса избушку на курьих ножках. Остановил коня и пошел в ту избушку. Заходит — на лавке такой же старик, как и тот, от которого он уехал, сидит. Только волосы белее и борода длиннее. Рассказал Иван старику, куда и зачем едет, а тот ему в ответ:

— Ты, солдат, с дороги, наверное, устал. Ляг, отдохни, а я пока загляну в свою книгу, нет ли в ней твоей красавицы.

Выспался Иван, поднялся с лавки. Старик глядит на него и качает головой:

— Нет, Иван, не нашел я девицы-утицы в своей памятной книге. Придется тебе ехать к нашему старшему брату, он подольше на этом свете живет, побольше и знает. А на дорогу дам я тебе вот этот чукмар, — и дает Ивану увесистую дубину.

Поскакал-полетел на своем резвом коне вслед за клубком Иван — только ветер свистит в ушах. Много ли, мало ли времени прошло, показался большой лес, а на его опушке — избушка на курьих ножках. В избушке сидел совсем белый старик с длиннющей бородой и как две капли воды похожий на тех, от которых Иван уехал.

— Куда путь-дорогу держишь, служивый? — спросил старик. — Дело пытаешь, али от дела лытаешь?

Иван все ему рассказал и лег на лавку отдохнуть с дороги. А когда проснулся, старик ему сказал:

— Нашлась твоя девица-красавица, да только далеко она, далеко за морем.

Ивану выбирать не приходится. Царь велел достать девицу-утицу хоть со дна морского.

— Дорога дальняя, — говорит старичок. — Ну да ты не унывай. Дам я тебе с собой шапку-невидимку, она в трудную минуту выручит.

Попрощался Иван с добрым стариком, сел на коня и поехал, вослед за клубком дальше.

Долго пришлось ехать, пока море не показалось.

Клубок прыгнул с берега в воду и покатился дальше. Иван оставил коня на берегу, сам поплыл за клубком.

Переплыл он море, вышел на другой берег, видит — на опушке леса дом стоит. Клубок катится к дому, и Иван идет за клубком. Входит в дом и глазам своим не верит — сидит у окна улетевшая от него уткой девица-красавица. Девушка увидела Ивана, обняла и горько заплакала:

— Бедный Иван! Сколько ты натерпелся из-за меня! Как ты попал сюда, небось, опять царь за мной послал?

Иван от радости дара речи лишился: молчит и только смотрит во все глаза на девицу-красу, крепко прижимает к своей груди, боится из рук выпустить.

А девушка рассказывает, как большеголовое чудище Хоранбусь схватило ее на озере, принесло сюда и сделало своей женой.

— Голова у него, как пивной котел, а когда возвращается с охоты, такой ветер, такая буря поднимается, что деревья с корнем выворачивает.

Только девушка успела так сказать — зашумел-засвистел ветер, закачались деревья, солнце тучами закрыло.

— Это он возвращается с охоты, Иван, берегись, не то погубит тебя Хоранбусь.

Иван надел шапку-невидимку, ждет, что будет дальше.

Задрожал, зашатался дом — появилось безобразное чудище:

— Фу-фу! Человечьим духом пахнет. Выходи, кто пожаловал, будешь мне обедом.

Иван вспомнил про свой чукмар — чудесную дубинку — и скомандовал:

— Ходи, гуляй, чукмар!

Дубинка начала охаживать чудище, бить его и по рукам, и по ногам, и по большой голове. Гудит голова, и впрямь на пивной котел похожа, вот-вот расколется. Рухнуло чудище на пол и дух испустило. Но чтобы не смогло оно ожить, надо изрубить тело на мелкие куски. Меч Ивана отскакивал, не брал чудища, пришлось взять меч Хоранбуся.

Разбросал солдат куски на все четыре стороны, вывел девицу-красу из дома. Девушка велела взять платок, камень, шкатулку и гусли. Иван все это взял.

— Теперь махни платком, — сказала девушка.

Иван махнул — где стоял дом, осталось пустое место.

Обратная дорога всегда короче. Переплыли они море, сели на быстроногого коня и понеслись через реки и леса на свою родину. По дороге Иван вернул братьям-старикам и шапку, и дубинку, и коня.

За версту до царского дворца присели они отдохнуть. Девушка-красавица велела Ивану постелить платок и положить на него камень. Иван так и сделал, и тут же встал, будто из-под земли вырос, большой — не меньше царского — терем. Вошли они в терем, поели, попили; Иван, по привычке, лег отдохнуть с дороги. И чтобы его никто не потревожил во сне, постучал по шкатулке: постучал один раз — из нее вышел солдат, постучал еще раз — явился второй, на третий раз вышел третий. Двое встали у Ивановой двери на часах, третий пошел нести дежурство у ворот.

Прожил Иван с девицей-красавицей день, прожили они месяц — царь прислал своих солдат узнать, что это за терем появился в его владениях и кто в этом тереме живет.

— А пусть сам придет и узнает, — ответил Иван солдатам.

Те передали слова Ивана царю. Разгневался царь и пошел на Ивана войной. А Иван достал шкатулку и стал стучать по ее крышке — надо было приготовить войско для войны.

Не успел Иван настучать много солдат — долго ли было царю с войском версту пройти! — как царская армия начала Ивана одолевать. Что делать? Иван взял гусли и с горя и отчаяния заиграл. Тут же произошло чудо: царские солдаты перестали стрелять, остановились и остались стоять, как вкопанные. У Ивана всего набралась какая-то сотня солдат, но этой сотне легко было справиться с остолбеневшими тысячами.

Коварный царь был взят в плен. Иван занял его престол и долгие годы, говорят, жил в мире-согласии и со своей красавицей-женой, и со всем подвластным ему народом.

авным-давно жили да были в одном селении старик со старухой. Детей у них не было и они просили бога, чтобы он дал им хотя бы одного на утешение в старости. Бог услышал их мольбы, смилостивился, и в скором времени родился у них сын. Назвали его, как и отца, Иваном.

Рос мальчик не по дням, а по часам. Когда ему исполнилось три года, он выглядел уже как десятилетний.

Однажды мальчик сидел у окошка и глядел на улицу. Там играли соседские дети. Мальчик стал проситься у родителей, чтобы они его тоже отпустили поиграть со сверстниками. Те отпустили. Редко выходивший на улицу мальчик не только не имел друзей, но и вообще плохо ладил с деревенскими ребятишками. Вот и на этот раз стоило только ему выйти, как сверстники стали над ним насмехаться: и рост, мол, у тебя большой, и руки слишком длинные. Мальчик рассердился и начал колотить своих обидчиков. Кто отделался легким ушибом, а у кого-то руки или ноги оказались поломанными, кто-то ребер не досчитался.

На крик и плач ребятишек выбежали из домов их родители. Вышли на улицу и старик со старухой. Родители детей начали ругать их за то, что они так плохо воспитывают своего сына.

— Один-единственный ребенок, а вы за ним углядеть не можете, — кричали разгневанные родители.

— Полюбуйтесь, как он наших детей покалечил!

Досталось и мальчику.

— Зачем их трогал — разве не видишь, что ты и ростом, и силой им неровня?!

Особенно громко кричал один мужик с рыжей бородой.

— Вы еще с ним разговариваете? — напустился он на своих соседей. — Да знаете, как поступают с такими разбойниками…

Никто так и не узнал, как надо поступить с мальчиком, потому что в следующую минуту со словами: «Ты замахивался на моих родителей, а теперь и на меня…» мальчик схватил крикуна за его рыжую бороду и подбросил вверх. Крикун взлетел так высоко, что его и не видно стало, потом упал на луговину за деревней. Яма, которую он выбил при падении, тут же заполнилась водой. Был человек — не стало человека.

Все поняли, что так разговаривать с мальчиком не только бесполезно, но и опасно. И стали упрашивать родителей, чтобы они отослали от себя сына-силача.

Погоревали-погоревали старик со старухой, а делать нечего — начали собирать сына в дорогу. Благословили его на дальний путь, дали с собой каравай хлеба. Сын трижды обошел стол, за которым обедали, сказал отцу с матерью: «Прощайте, я вас больше не увижу и вы меня — тоже», обнял их на прощанье и ушел.

Долго он шел. Сначала считал, сколько дней да недель, а потом и со счету сбился. И на всем долгом пути не встретилось ему ни одной живой души, ни зверя, ни птицы. Может, год прошел, а может, три минуло. Идет он лесом, грызет последнюю горбушку родительского каравая и видит — большой дом стоит, семью стенами окруженный. Снаружи идет стена деревянная, за ней — оловянная, третья стена железная, четвертая — медная, пятая — серебряная, шестая — золотая и седьмая — стеклянная, вся в драгоценных камнях. Сам дом в длину и ширину по семь сажен, с семьюдесятью семью окнами, с сорока одной дверью.

Походил парень вокруг, подивился: построить такой дом людям не под силу, уж не сам ли господь-бог его создал? Потом перемахнул одну стену, да другую, да третью — все семь оград одолел Иван и к дому подошел. Открыл одну дверь — никого нет, открыл другую — то же, третью, четвертую, сороковую дверь открыл — никого не встретил. Только на лавке перед сорок первой дверью лежал большой богатырский шлем. Растворил парень последнюю, сорок первую, дверь и увидел старого слепого богатыря.

— Как живешь-можешь, на весь свет славный дедушка? — поприветствовал Иван.

— Благодарствую, пока жив-здоров, добрый молодец, — ответил старый богатырь. — Желаю тебе тоже прославиться на весь свет.

Посидели, помолчали. Потом богатырь спросил:

— Зачем пришел, парень?

— Пришел в гости, дедушка, — ответил Иван.

— Коли так — проходи, угощать буду.

Богатырь провел парня в соседнюю комнату, усадил на золотой стул, за алмазный стол. На столе стояло разное питье и всевозможные яства. Богатырь налил парню из одной бутылки, а после того, как тот выпил, спросил:

— Сколько чувствуешь в себе силы?

— Если бы дали столб от земли до неба, то у меня хватило бы силы этим столбом перевернуть землю, — ответил Иван.

Богатырь открыл другую бутылку, налил из нее и подал Ивану. Но тот не стал пить, сказав, что родился он на свет один раз и пьет тоже только один раз.

Тогда богатырь ему говорит:

— У меня есть конюшня из меди и олова, в конюшне двенадцать дверей и каждая дверь заперта на двенадцать замков. В той конюшне стоит гнедой, со звездочкой на лбу, конь. Его пока никто не смог взять. Если ты откроешь замки и двери, я дам тебе этого коня. Если же сделать этого не сумеешь — пеняй на себя.

Вышли они из дома, подошли к конюшне. Собрал Иван всю свою силу в кулак, размахнулся на всю ширину своего богатырского плеча и ударил по конюшне. Загудела, загремела медно-оловянная конюшня и рухнула — едва конь успел из-под обломков выскочить. Прыгнул Иван на гнедого коня, сказал богатырю «Прощай» да и был таков.

За один миг перелетел конь с Иваном все семь стен вокруг дома. И еще мчался семь дней и семь ночей без отдыха. На восьмой день увидел Иван разбитое войско. Лежат мертвые воины, все поле собой устлали.

— Есть ли тут живые или все мертвые? — крикнул Иван.

— Мертвых больше, живых мало, — было ему ответом.

— Кто разбил это войско? — спросил Иван.

— Лазарь Лазарич, — ответили ему оставшиеся в живых.

— Давно ли он проходил здесь?

— Давно.

Решил Иван догнать Лазаря Лазарича. Скачет он, скачет, на пути еще одно разбитое войско встречает. Опять спрашивает:

— Есть кто живой?

— Мало, но есть, — ему отвечают.

— Кто вас побил так?

— Лазарь Лазарич.

— Из-за чего война была?

— Из-за дочери царя Солнца.

— Что, так красива его дочь?

— Красавица неописуемая: сквозь двенадцать сарафанов ее белое тело видно, сквозь тело кости видны, сквозь кости мозг просвечивает.

— Далеко ли Лазарь Лазарич успел уйти?

— Наверно, далеко.

Во всю прыть пустил Иван своего гнедого коня. Гнался-гнался за Лазарем Лазаричем, догнал. Видит — отдыхает богатырь в чистом поле; рядом с собой воткнул в землю свой богатырский меч, за него привязал коня, а коню дал пшеницу в золоченой торбе.

Сколько времени прошло с тех пор, как Иван сел на своего гнедого, а еще ни разу покормить его не довелось. Он отвязал коня Лазаря Лазарича, отогнал в сторону, а своего гнедого подвел к торбе с пшеницей.

Проснулся богатырь, увидел рядом с собой чужого коня, закричал в великом гневе:

— Кто посмел отвязать моего коня и привязать своего?

— Ну я, а только надо ли так громко кричать, — ответил Иван. — Давно гонюсь за тобой и догони раньше — может, тебя бы и на свете уже не было. Так что считай: тебе повезло.

— Ну нет, не от тебя моя голова с плеч упадет, — сказал Лазарь Лазарич.

— А от кого же? — спросил Иван.

— Где-то далеко-далеко отсюда родился богатырь Иван Иваныч — от него, — ответил Лазарь Лазарич. — Но он еще совсем молодой и сюда не скоро доедет.

— Я и есть богатырь Иван Иваныч.

Удивился Лазарь Лазарич словам Ивана.

— Как же ты так быстро смог приехать в такую даль? — недоумевал богатырь. — С тех пор, как я выехал из дома, прошло сорок лет, и если я в эти места приехал только через сорок лет — как же ты успел здесь очутиться, если и родился-то совсем недавно? Я думал, ты еще только-только сполз с колен матери и учишься ходить…

Подивился богатырь, похвалил резвость гнедого коня, а потом говорит:

— Ну, если ты и в самом деле Иван Иваныч, давай будем силой меряться. Сначала каждый из нас на сто верст отпятится, а уж потом поскачем друг другу навстречу и сразимся. Кто кого с коня сшибет, тот и будет настоящим богатырем.

Разъехались в разные стороны на сто верст богатыри, потом понеслись друг другу навстречу, сшиблись;, и выбил Иван из седла Лазаря Лазарича. Тот пощады запросил:

— Оставь мне жизнь, буду твоим названым меньшим братом.

Подал руку побежденному богатырю Иван, поднял с земли, и поехали они вместе к царю Солнца.

Еще издали увидел царь Солнца в подзорную трубу двух богатырей и выслал против них целое войско. Иван Иваныч со своим меньшим братом Лазарем Лазаричем разбили войско до последнего солдата и, как ни в чем не бывало, продолжили свой путь. Царь с царицей в страхе попрятались. А дочь подумала: «Меня-то, наверно, не тронут», — и вышла навстречу богатырям.

Подъезжают Иван Иваныч с Лазарем Лазаричем к царскому дворцу, видят на крыльце царскую дочь. И впрямь двенадцать сарафанов на ней и через все двенадцать тело видно, через тело кости видны, а сквозь кости мозг просвечивает.

— Эх, Иван, Иван, — качает головой царевна, — стоило ли из-за меня столько войска губить?!

— А зачем надо было твоему отцу то войско против нас высылать? — сказал Иван Иваныч. — Пусть радуется, что жив остался. Куда со страху спрятался, зови его.

Позвала царевна отца с матерью. В тот же день и свадьбу играть начали. Лазарь Лазарич со стороны жениха дружкой был. А Иван сидел рядом с царевной и ее необыкновенной красотой любовался.

Три дня свадебный пир продолжался. А на четвертый день, когда Иван остался со своей молодой женой наедине, она ему сказала:

— Все считают меня красавицей, а ведь дочь царя Салтана куда красивее меня.

Обидно стало Ивану: если так, зачем, спрашивается, он с Лазарем Лазаричем целое войско положили? А еще и захотелось ему увидеть девушку, которая была бы красивее дочери царя Солнца.

— Не знаю, увидимся мы еще или нет, а сейчас я ухожу от тебя, прощай, — сказал он молодой жене, сел на коня и вместе с Лазарем Лазаричем уехал.

Долго ли, коротко ли едут богатыри, во владения царя Салтана приехали. Увидел их царь Салтан в подзорную трубу, собрал военный совет и на том совете было решено выслать навстречу богатырям войско. Какой-нибудь час продолжалась битва, и все войско под мечами богатырей легло на месте.

Поглядел еще раз царь Салтан в свою подзорную трубу, видит — было войско и нет его. Схватился за голову Салтан: что делать? Думал-думал, ничего не придумал. Вместе с царицей спрятался во дворце, а дочь послал встречать богатырей.

Подъехали богатыри к царскому дворцу, неописуемой красоты царевна выходит им навстречу. И то же самое, что им уже приходилось слышать, говорит:

— Эх, Иван, стоило из-за меня губить целое войско?

— Не посылал бы отец того войска, оно бы целым было, — ответил Иван. — Отцу эти слова говори.

— Теперь вижу: ты не только храбрый, но и умный, и я согласна выйти за тебя замуж, — сказала царевна.

— Я все делаю по одному разу, — ответил Иван. — Один раз родился, один раз женился, второй — не могу. Вот у меня меньшой брат есть — выходи за него замуж.

Взглянула дочь царя Салтана на Лазаря Лазарича — чем не жених? — согласилась. Ну, а о богатыре и говорить не надо — где еще он найдет такую писаную красавицу: у нее сквозь двенадцать сарафанов не только все тело видно — видно еще и как кровь от сердца по жилочкам бежит…

Позвала царевна родителей, и в тот же день жених с невестой сели за свадебный стол.

Иван после свадьбы попрощался с молодыми и поехал своей дорогой дальше.

Едет и думает: есть ли на свете еще хоть один такой же богатырь, как он, или нет? И только он так подумал, увидел у дороги большую-пребольшую Голову в шлеме. «Может, разогнаться да растоптать конем?» — пришло ему в голову. Но в это время Голова так рявкнула, что земля кругом задрожала и сам Иван едва на коне удержался:

— И не думай, Иван, не тебе меня пересилить!

— Кто же тебя пересилит, если не я? — смело спросил Иван.

— Если даже сам волшебный царь пошлет на меня за семьсот верст отсюда огонь, и то за пятьсот верст огонь погаснет.

Сообразил Иван, что ссориться ему с Головой не с руки, лучше держаться вместе, заодно.

— Если ты в себе такую силу чувствуешь, — сказала Голова, — я тебе скажу, куда ее приложить можно.

— Скажи, — ответил Иван.

— Поезжай к волшебному царю и сослужи вот какую службу, — так начала Голова. — Царь выйдет к тебе навстречу и спросит: зачем пожаловал? А ты скажи, пришел в гости. Если в гости, то проходи в дом, предложит хозяин, чай пить будем. А потом он скажет, что у него есть сад с золотыми яблоками и поведет тебя туда. Ты соглашайся: айда, скажешь, посмотрим. Но только выходи в сад при всем том, в чем ты к волшебному царю приедешь. Сабля у тебя есть, ты ее пристегни на пояс с левой стороны, а из-под меня возьми обоюдоострый меч и держи его в правой руке. Если хозяин спросит, почему ты так по-военному одетый и вооруженный с ним в сад идешь, ты ответь, что все, мол, наши войска так ходят и ты хочешь показать людям, как и чем вооружены наши войска. А как только выйдешь с ним в сад, сразу же заруби его и вынь сердце из груди.

Взял Иван у Головы обоюдоострый меч и поехал на своем гнедом коне к волшебному царю.

Долго ли, коротко ли ехал — в волшебное царство приехал. Такого дворца, в каком жил волшебный царь, видеть Ивану еще не приходилось — так он был богат и прекрасен.

Царь вышел навстречу Ивану, спрашивает:

— Зачем пожаловал?

— В гости пришел, — отвечает Иван.

— Если в гости — проходи в дом, гостем будешь, — говорит волшебный царь.

Вошли они во дворец. Усадил царь Ивана за стол, всякими яствами уставленный, пьют чай, разговаривают:

— У меня есть сад с золотыми яблоками, хочешь посмотреть? — спрашивает хозяин.

— Отчего же не посмотреть, — отвечает Иван. — Айда, посмотрим.

Когда выходили из гостиной комнаты, Иван повесил на пояс оставленную у двери саблю, взял в руку обоюдоострый меч.

— Зачем ты все это с собой берешь? — спросил царь.

— А у нашего русского царя все солдаты в таком снаряжении ходят, — ответил Иван, — вот я и хочу твоим боярам да генералам показать.

Вышли они в сад. На деревьях и в самом деле золотые яблоки висят. Но Иван не столько на яблоки смотрит, сколь удобный момент выбирает, чтобы незаметно на волшебного царя свой обоюдоострый меч поднять. Выбрал такую минуту, зарубил волшебного царя, вынул из груди сердце и в платок завернул.

Дело сделано, можно и назад, к Голове, возвращаться.

Прискакал Иван к Голове, развернул платок с сердцем волшебного царя. Обрадовалась Голова, духом воспрянула:

— Теперь, добрый молодец, сослужи мне вторую службу — принеси мое туловище.

Сказала Голова, где ее туловище лежит. Пошел туда Иван — гора горой лежит, не сразу сообразишь, как к этой горе и подступиться. Позвал Иван к себе на помощь коня, притащили они туловище к Голове. После этого взял он жир с сердца волшебного царя, помазал тем жиром голову и туловище и соединил их.

Опять Голова стала богатырем. Поблагодарил богатырь Ивана за службу и говорит:

— Это царь Змей Горыныч, когда я спал, мою голову от туловища отделил. Теперь пойдем, отомстим ему.

Согласился Иван идти с богатырем — вдвоем все лучше, чем одному. Да и со Змеем Горынычем охота силой померяться.

Пришли они во владения царя Змея. Вышел им навстречу Змей Горыныч и вместо «здравствуй» сразу же:

— Зачем пришли? Чтобы я съел вас обоих?

— Не съешь, подавишься, — отвечает ему Иван.

— Этого богатыря я знаю, — показал на Иванова товарища Змей, — а тебя вижу в первый раз. Ты что, тоже богатырь?

— Да, богатырь, — отвечает Иван.

— Ну пусть вы оба богатыри, а все равно не вам со мной тягаться, — бахвалится Змей Горыныч.

— Если не нам, так кому же? — допытывается Иван.

— А тот, с кем я буду силой меряться, еще только недавно родился, еще только с колен матери, наверно, слез и ходить учится, — отвечает Змей.

— Уж не про богатыря Ивана Иваныча ли ты говоришь? — догадался Иван.

— Про него самого, — подтвердил Змей.

— Так вот он перед тобой и стоит, — Иван сделал шаг вперед.

— Что же, если не врешь, будем биться, — согласился Змей. — Только сначала давай покурим.

Сели, закурили. У Змея Горыныча двенадцать голов и он сразу двенадцать цигарок курит, Иван — одну, богатырь Голова — ни одной.

Покурили.

— Теперь начнем, — говорит Змей. — Ты — первый.

— Не я, а ты бахвалился, ты и начинай, — отвечает Иван.

— Ты — мой гость, тебе почет и уважение, — настаивает Змей.

Не стал больше препираться Иван, размахнулся обоюдоострым мечом и за один раз одиннадцать голов Змея срубил.

Остался Змей с одной головой; и совсем мертвым себя считать не считает, и живым — тоже.

— Отруби, Иван Иваныч, и двенадцатую, чтобы мне не мучиться, — просит он богатыря.

— Скажи, что у тебя в доме самое дорогое, тогда и отрублю, — отвечает Иван.

— За дверью стоит одиннадцатисаженной толщины чугунный столб, — сказал Змей, — под этим столбом — стеклянный сундук, в том сундуке серебряный свисток. Если свистнешь в этот свисток — все кругом зазвенит-запоет на семьдесят семь голосов. Дороже этого свистка у меня ничего нет.

Иван отрубил и последнюю голову Змея, а потом вместе с богатырем-Головою пошел в дом. Повалили они чугунный столб, достали из сундука серебряный свисток. Свистнул Иван в тот свисток и все кругом запело-зазвенело на семьдесят семь голосов.

Услышала свисток дочь Змея Горыныча, вышла к богатырям, говорит:

— Осилил ты, Иван, моего отца-батюшку, теперь можешь брать меня в жены.

— Один раз я уже женат, второй раз не могу, — отвечает Иван. — Вот пришел со мной богатырь Голова, выходи за него, а я у вас на свадьбе посаженым отцом буду.

Взглянула дочь Змея Горыныча на Иванова товарища — чем не жених? — согласилась.

Сыграли свадьбу, Иван попрощался с молодыми и поехал дальше своей дорогой.

Едет он и сам с собой рассуждает:

— Со всеми богатырями в окрестных царствах-государствах силой я померялся, всех победил. Не хватит ли по белу свету шататься? Не сделаться ли в каком-нибудь царстве-государстве царем — а для меня это так же просто, как два раза чихнуть — и не пожить ли спокойно, делая людям добрые дела?

Сказано — сделано. Стал Иван царем, построил себе необыкновенной красоты дворец, живет-поживает, своим царством по справедливости управляет.

Долго ли, коротко ли он так пожил, однажды выходит на балкон, посмотрел окрест в подзорную трубу — всадника на своем царском поле увидел.

— Кто это мое поле конем топчет? — подивился смелости того человека царь Иван. — Пойду-ка посмотрю на храбреца.

Встретил он пришельца и только хотел спросить, кто он и откуда, как увидел на безымянном пальце правой руки знакомое обручальное кольцо. Такими кольцами обменялись они с женой, когда их венчали.

— Где ты нашел это кольцо, добрый молодец? — спросил царь Иван у приезжего.

— Мать подарила, — ответил тот.

Удивился и обрадовался царь Иван:

— Выходит, ты — мой сын, а я — твой отец. Вот погляди, у меня на этом же пальце второе такое кольцо.

Обрадовался и сын, что встретил отца. Обнялись они, поцеловались, а потом сын говорит:

— Напал на нас царь Салтан со своим войском, мать вместе с дедушкой и бабушкой в темнице запер и глаза им выколол, меня тоже едва жизни не лишил.

— Как же так? — вскричал царь Иван. — Салтанов зять — мой меньшой брат Лазар Лазарич — не мог он такого допустить!

— Лазарь Лазарич, говорят, поехал тебя, старшего брата, навестить, а Салтан тем временем на нас и напал, — сказал сын.

Царь Иван накормил-напоил сына, а потом они сели на коней и поскакали в царство вероломного Салтана.

Салтаново войско как только завидело царя-богатыря Ивана, так сразу же, без боя, сдалось в плен. Самому Салтану пришлось головой поплатиться за свое вероломство.

А когда освободили из темницы жену Ивана и ее родителей, смазали им глаза жиром сердца волшебного царя, и они стали видеть даже лучше, чем раньше.

После этого съездил Иван и за своими родителями, привез их в свой царский дворец и еще долго, говорят, царствовал. Весь свет знал царя-богатыря, молва о нем и до наших дней, как видите, докатилась.

авным-давно дело было. Шел солдат со службы домой. Шел он, шел, приустал, да и день начал клониться к вечеру. Решил солдат в первой же попавшейся деревне заночевать.

Постучал он в окошко крайней избенки, его пустили на ночлег. Жил в избушке одинокий старичок, жил бедно, впроголодь, и на ужин у него даже картошки не нашлось. У солдата тоже какие запасы, шинель да ружье все его богатство. По пути он питался охотой да подаянием.

Легли спать они на голодный желудок. А рано поутру отправился солдат в ближний лес на охоту: авось, удастся зверя какого убить или птицу подстрелить.

Пришел солдат в лес и удивился мертвой тишине, какая была в том лесу. Деревья стояли недвижно, будто какую-то тяжелую думу думали. Ни единая ветка не качнется, ни один листик под ветром не зашумит. Пения птиц тоже никакого не слышно.

Ходит солдат по лесу, ходит, а ни одной птицы ему не попадается. Впору назад возвращаться. Но как возвращаться с пустыми руками, если у старика в доме корки хлеба нет. Надо еще попытать счастья.

Идет солдат по лесу, идет, до густого непролазного ивняка дошел. Чаща такая, что приходится продираться с большим трудом. Что делать? Будь что будет, через ивняк стал продираться. Долго ли, коротко ли шел этой чащобой солдат — на большую круглую поляну вышел. Посреди поляны старый раскидистый дуб стоит, вершиной в небо упирается.

Подошел солдат к дубу, поглядел на его могучие ветви и поразился: на них сидело столько всевозможных птиц, что и сосчитать было невозможно. Должно быть, со всего леса они слетелись на этот дуб. На вершине сидела одна большая белая птица, а остальные глядели на нее и цвенькали, чирикали, пели, словно что-то спрашивали или о чем-то разговаривали.

Солдат тихонько снимает с плеча ружье и прицеливается, понятное дело, в самую большую птицу; выстрелом все равно спугнешь остальных — надо выбирать цель покрупнее.

Выстрелил солдат, белая птица упала на землю и запрыгала на одной ноге, захлопала крыльями, хочет взлететь, а не может. Солдат подбежал, взял раненую птицу на руки и довольный пошел в деревню. Идет, радуется: птица большая, им со стариком не только на нынешний, а и на завтрашний обед хватит.

А птица вдруг заговорила человечьим голосом. Остолбенел солдат, с перепугу чуть ношу свою из рук не выронил. Немало он уже на этом свете пожил, немало всякого повидал, а такого ни видеть, ни слышать еще ни разу не приходилось. Было чему удивиться, было отчего испугаться.

— Не пугайся, Иван, и меня не бойся, — между тем сказала птица. — Все будет хорошо. Когда придешь домой, посади меня на подоконник, и как только я задремлю — столкни меня на пол, тогда я стану твоей женой.

Идет солдат Иван и ног под собой не чует. И про голод забыл. Идет, торопится. Хочется ему поскорее дома очутиться и птицу на подоконник в своей избе посадить.

Долго ли, коротко ли Иван шел, в свою деревню пришел, птицу на подоконник в избе посадил. Сам сидит рядом, дожидается, когда птица задремлет. У птицы побаливало раненое крыло, и она долго не могла задремать. Лишь перед самым рассветом начала она засыпать. Иван не упустил минуты — столкнул ее на пол. Ударилась птица об пол и обернулась девушкой, красу которой и пером не описать, и словами не рассказать.

— Ну теперь, если хочешь, возьми меня замуж, и я буду тебе верной женой, — сказала девушка.

Сыграли они свадьбу и зажили в любви и согласии.

Живут они, своему счастью радуются. Однажды Иван пошел на базар и принес много шелковых ниток самого разного цвета. Жена связала из этих ниток чудесную скатерть-самобранку. Стоит постелить ее на стол, и на столе сразу появляется все, что только душа желает.

Опять пошел Иван на базар, на этот раз — продавать скатерть. На базаре встал Иван в тот торговый ряд, которым часто сам царь и его министры ходят: ведь такую дорогую вещь не каждый может купить. Когда, люди увидели скатерть, они были поражены ее необыкновенной красотой. Вокруг Ивана собралось несметное число народа всякого звания.

Через некоторое время сам царь на базаре появился. Народ расступился перед царем, и он увидел скатерть и долго слова вымолвить не мог от удивления и восхищения. Такой красивой вещи ему не приходилось видеть до сих пор. Царь, не торгуясь, отдал за скатерть тысячу рублей. А когда принес ее во дворец, то разостлал на столе и весь остаток дня до самого вечера не мог глаз от скатерти отвести.

Царь был молодым, еще не женатым, и ему захотелось узнать, что за рукодельница связала такую необыкновенную скатерть. Послал он своих людей разузнать обо всем и ему доложить. Разузнали, нашли Иванову жену, обо всем царю рассказали.

Не стал царь посылать в дом Ивана своих слуг, сам пожаловал. И только он переступил порог его дома и увидел жену Ивана — замер на месте, пораженный ее необыкновенной красотой. У него и язык словно отнялся: стоит столбом и слова вымолвить не может.

Так, ничего и не сказав, царь ушел из Иванова дома.

А как пришел к себе во дворец, сразу же собрал мудрецов и прорицателей и задал им задачу: куда можно послать Ивана, чтобы в его отсутствие выкрасть Иванову жену. Хорошо бы туда мужика заслать, откуда вообще не возвращаются.

Сидят ученые мудрецы, думают. Один придумал:

— Его надо послать за козой с золотой шерстью и золотыми же рогами.

— Дело! — одобрил такое предложение царь. — Такие козы не на каждом лугу пасутся, пусть поищет!

Послали за Иваном, а когда он пришел, высказали ему царево повеление.

— Не приведешь такую козу — положишь голову на плаху, — самолично подтвердил свою волю царь.

Пришел Иван домой в слезах. Где такую козу разыскать, когда он о ней и слухом не слыхивал?! Рассказал о царевом приказе жене, она тоже опечалилась. А потом говорит:

— Ну да ничего, Иван, не горюй, авось-небось все обойдется, — и дает ему моток белых ниток. — Возьмись за кончик нитки, а моток кинь перед собой, он тебя и приведет куда следует.

Взял Иван кончик нитки, кинул перед собой моток и пустился в дальнюю путь-дорогу. Идет он день, идет два, идет целую неделю и приходит на лесную полянку. На полянке — глядит Иван и своим глазам не верит — мирно пасется коза с золотой шерстью и золотыми же рогами. Иван подкрался, схватил козу за золотые рога и повел к царю.

Приводит он козу с золотой шерстью и золотыми рогами к царю. Царь и рад, и не рад: плохо ли иметь такую редкостную козу, но уж лучше бы Иван не приводил ее и сам во дворце не показывался. Тогда бы царь заслал сватов к его жене.

Опять царь собирает на совет своих мудрецов и прорицателей. Опять сидят, думают ученые старцы, как бы заслать Ивана туда, откуда не возвращаются. Один придумал:

— А пусть теперь приведет кабана с золотой шерстью. Кабан — не коза, его голыми руками не возьмешь.

Царь одобряет такое предложение и посылает за Иваном.

Погоревал Иван, но жена и на этот раз выручила, помогла найти кабана с золотой шерстью.

Привел Иван невиданного кабана в царский дворец и пустил прямо в зал, где сидел царь со своими мудрецами.

— Вот, царь-государь, что ты просил, то я и достал, — сказал Иван.

Что тут было! Мудрецы готовы были на стенку залезть, спасаясь от кабана. Особенно перепугался тот, который как раз и придумал отправить Ивана за кабаном и еще говорил при этом, что, мол, кабан — не коза. Он знал, что говорил!

Улеглась суматоха в царском дворце, пришли в себя ученые старцы, и опять созывает их на совет царь-государь.

— Все эти козы да кабаны с золотой шерстью — для него детская забава, — говорит разгневанный царь. — Неужто ничего не можете придумать посерьезнее, потруднее? За что же я вас тогда и хлебом кормлю?

Задумались мудрецы. Им и самим обидно и досадно, что простой мужик, вчерашний солдат, их в дураках оставил и даже на смех выставил, когда пустил кабана на заседание государственного совета. Надо бы проучить мужика-вахлака!

Думали-думали, никак не могут придумать, чем бы Ивана погубить. Выходило так, что не кабана — самого Ивана голыми руками не возьмешь! Сколько голову ни ломают, с какого боку подступиться к Ивану, не знают.

Наконец-то, один из мудрецов подает голос:

— Слышал я, где-то далеко-далеко, за морями, за горами некий Шарапчык-Невидимка живет. Его-то он уж точно не поймает и не приведет.

Обрадовался царь такому предложению и тут же произвел говорившего в главные мудрецы. Теперь он был уверен, что Ивану не сносить головы: или в поисках Шарапчыка сложит ее, или, по возвращении с пустыми руками, на царской плахе.

Узнал Иван о новом царском повелении, и ноги у него подкосились со страху, где стоял, тут и упал. Сказал о царском приказе жене — и она поникла головой.

— Не знаю, Иван, и не слышала, где живет этот Невидимка, — сказала жена. — Все же отправляйся в путь: может, что-то знает о Невидимке моя старшая сестра.

Что делать, умирать неохота — собрался Иван в путь-дороженьку. Взял с собой моток белых ниток, жена дала в дорогу еще и вышитое полотенце.

Идет Иван день, идет десять дней, а потом и со счету сбился — такая дальняя путь-дорога ему на этот раз выпала. Но даже и у самой дальней дороги, кроме начала, бывает конец.

Вышел Иван в чистое поле и увидел посреди него большой серебряный дворец. Подошел он к дворцу, глядит, в какую дверь войти можно. Может, моток ниток укажет? А моток докатился до дворца, свернулся и назад убежал. Остался Иван в чистом поле перед серебряным дворцом сам по себе. Будь что будет, двум смертям не бывать, а одной не миновать — постучал Иван в одну дверь. Дверь открылась, и на пороге девушка появилась.

— Что тебе нужно, добрый человек? — спрашивает девушка.

— Не пустите ли меня переночевать? — просит Иван.

— Отчего же не пустить, пущу, — отвечает девушка и ведет его в дом.

Иван так устал в дороге, что упал на постель и тут же уснул мертвым сном.

Наутро проснулся, умылся, достал полотенце, утирается.

Девушка, хозяйка дома, спрашивает:

— Откуда у тебя полотенце моей младшей сестры?

— Это полотенце мне жена подарила, — отвечает Иван.

— Давно ли она стала твоей женой?

Пришлось Ивану рассказать, как он подстрелил на высоком дубу белую птицу, и как птица обернулась его женой.

— Вон почему я ее в последнее время не видела, — говорит старшая сестра жены. — А куда ты сам теперь путь держишь?

— Царь послал меня за Шарапчыком-Невидимкой, — отвечает Иван. — Не знаешь ли, где, в каких краях он живет?

— Я-то не знаю, — сказала хозяйка дома, — но наша старшая сестра наверняка знает, — и дала Ивану свой моток ниток.

Иван взял нитки и поблагодарил девушку.

— А еще возьми на память вот это серебряное колечко, — сказала она на прощанье и дала кольцо.

Идет Иван дальше, идет день, неделю, приходит к большому золоченому дворцу. Моток ниток опят свертывается и убегает назад. Иван стучится в золоченую дверь, ждет. Открывает дверь девушка.

— Что тебе нужно, странник?

— Не пустишь ли меня переночевать? — попросил Иван.

— Переночуй, — разрешает девушка и ведет его в дом.

Заходит Иван в дом, падает от усталости на постель и тут же засыпает. На другой день встает, умывается, вышитым полотенцем утирается.

— Откуда у тебя полотенце моей младшей сестры? — спрашивает девушка.

Иван рассказывает ей все, как было.

— А то еще ночевал я у вашей средней сестры, — говорит Иван, — и она подарила мне серебряное колечко.

Иван показал колечко, а старшая сестра подарила ему шелковый платочек. Потом спросила:

— А какая нужда тебя ко мне привела?

— Велел мне царь найти Шарапчыка-Невидимку, а у кого ни спрашиваю, где он живет, никто не знает, — ответил Иван. — Может, ты скажешь?

— Я скажу, как найти Невидимку, но знай, что дорога туда не легкая, — говорит старшая сестра. — Пойдешь на восход солнца, дойдешь до реки, переплывешь реку — торную тропинку увидишь, пойдешь по этой тропинке и попадешь в дом, где живет Шарапчык. А чтобы тебе с дороги не сбиться — вот тебе моток ниток, он тебя доведет, куда надо.

Пошел Иван на восход солнца. Идет, идет — река показалась. Моток свернулся и назад убежал. Один, сам по себе, остался Иван в незнакомой стране, на берегу незнакомой реки. Сел на камень, горюет, что делать — никак не придумает.

Сидел он так, сидел в горе и печали, ничего не придумал, встал с камня, пошел берегом куда глаза глядят. Идет и видит у самой воды большущую лягушку. Удивился Иван: такой огромной лягушки ему в жизни еще не приходилось видывать. Еще больше удивился он, когда услышал, как лягушка человечьим голосом его спросила:

— Что голову повесил, Иван, о чем твоя печаль? Не могу ли я тебе чем помочь?

Воспрянул духом Иван, приободрился.

— Спасибо на добром слове, лягушка-квакушка, — сказал он. — А горе мое вот какое. Приказал мне царь найти и привести к нему Шарапчыка, а не приведу — голова с плеч. Не знаешь ли где найти того Невидимку?

— Невидимка живет за рекой, — ответила лягушка. — И я тебе помогу переплыть эту реку. Но для этого мне надо выпить двенадцать кринок молока, только тогда у меня хватит сил перевезти тебя на другой берег.

— Где же я найду молоко? — спросил Иван.

— Молоко есть в деревне, что в версте отсюда вниз по теченью.

Не пошел — побежал Иван в деревню. Деньги у него с собой были, да вот беда — никто в деревне на Ивановом языке не говорил, никто не понимал, что ему надо. Тогда показал Иван жителям той деревни на пальцах: приставил ко лбу два пальца — рога, сказал «му-у», показал, как доят корову, и все его поняли. Дали ему двенадцать кринок молока. Он принес их лягушке. Лягушка все выпила.

— Теперь садись на меня, — сказала лягушка. — Сил у меня хватит, перевезу.

Сел Иван на лягушку верхом, и они поплыли. Долго плыли, река широкой была. Но вот и другой берег показался.

Спрыгнул Иван на берег, поблагодарил лягушку и торной тропой, про которую ему говорила старшая сестра его жены, пошел дальше.

Долго ли, коротко ли шел Иван — увидел перед собой диковинный треугольный дом. Подходит он к дому, сам себя ободряет: чему быть, того не миновать, будь что будет! И открывает треугольную дверь треугольного дома.

Вошел Иван в дом, ходит из комнаты в комнату, а никого не видит. И никого, и ничего. Проголодался в дороге, есть хочется, а нигде и корки хлеба не видно. Посмотрел Иван в треугольное окно, видит — идут к дому трое молодцов-удальцов с ружьями за плечами, с кинжалами у пояса.

«Ну, теперь я пропал!» — думает Иван и, отойдя от окна, прячется за печкой.

А трое входят в дом, ставят в угол комнаты, рядом с печкой, свои ружья, садятся за стол, и один из них, должно быть, старший, приказывает:

— Шарапчык, приготовь поесть!

В тот же миг на столе появляются самые разные кушанья, названия которых даже и неизвестны были Ивану.

Наелись молодцы-удальцы, напились и опять командуют:

— Шарапчык, убери со стола!

В тот же момент кто-то, невидимый, все убрал со стола.

Молодцы-удальцы берут свои ружья и опять куда-то отправляются. Сначала Иван принял их за охотников, а из разговора ихнего за столом понял, что это не охотники, а разбойники. Похоже, на разбой и сейчас они пошли.

А Иван вышел из-за печки, проглотил голодную слюну и, не очень-то веря в силу своих слов, просто так, на авось, скомандовал:

— Шарапчык, приготовь поесть!

И — диво дивное! — на столе появились кушанья, каких Иван за всю свою жизнь не только не едал, но и не видал.

Сел он за стол, ест, аж за ушами трещит. Но есть-то Иван ест, а про себя подумывает: как же, как же ему Шарапчыка с собой увести, если он его и не видит вовсе. Поговорить с ним и то не поговоришь. А что если — была не была! — попробовать?

Расхрабрился Иван да прямо и спрашивает:

— Шарапчык, ты не хочешь со мной поехать?

И вдруг слышит и ушам своим не верит:

— Поеду. Мне уже давно хотелось уйти из этого дома, да случая подходящего не было.

Обрадовался Иван такому ответу Невидимки, возликовал. Однако же вспомнил о дороге, какой он сюда добирался, и радости у него поубавилось.

— Поехать-то мы поедем, — сказал Иван, — а вот как нам через реку переправиться, ума не приложу.

— Через реку мы переправимся так, — ответил Шарапчык. — У молодцов-удальцов-разбойников есть лодка, но они ее никому не дают. Так что нам придется пойти на хитрость. Мы войдем в реку, я тебя буду за руку держать, а ты зайдешь по грудь в воду и закричишь: «Спасите, тону!» Разбойники прибегут и вытащат тебя. Ты попросишь их переправить тебя через реку, а в уплату посулишь отдать меня. И еще попросишь у них сундук, топор и дудку — эти вещи нам с тобой потом пригодятся.

Иван постарался запомнить слова Невидимки. Пошли они из дома, добрались до берега реки. Как его и учил Шарапчык, Иван вошел по грудь в воду и закричал: «Тону, спасите!» Разбойники прибежали и вытащили Ивана.

— Переправьте меня через реку, — просит их Иван.

— Переправить можно, да какова плата за перевоз? — говорят разбойники.

— Есть у меня Шарапчык, я вам его отдам, — отвечает Иван. — Но это слишком большая плата. Так что в придачу к перевозу вы мне еще дадите топор, сундук и дудку.

Разбойники не сразу согласились, долго переговаривались меж собой. Должно быть, они не сразу поняли, что Шарапчык сбежал от них, а когда поняли, то, конечно же, захотели его вернуть и в конце концов согласились.

Они дали Ивану топор, сундук и дудку и переправили на другой берег.

Вышел Иван на берег, дальше путь держит. И уж прошел не малое расстояние, как ему в голову стукнуло:

— А куда же я иду без Шарапчыка? Если я без него домой вернусь — мне же придется голову на плаху класть.

— Да здесь я, Иван, с тобой, — слышит он голос Шарапчыка. — Цела будет твоя голова.

Идут они, идут, чувствует Иван, что проголодался. В прежние времена не простым делом было пищу в дороге раздобыть. А сейчас стоит только ему сказать: «Шарапчык, я хочу есть!» — и сразу же появляется в изобилии всякая еда. А поел, скажи: «Шарапчык, убери», и все тут же убрано.

Долго шел Иван. То ли год, то ли пять лет прошло, пока он странствовал. Но даже самая дальняя дорога имеет не только начало, но и конец. Пришел Иван на родину.

По всему государству — земля слухам полнится! — идет молва о женитьбе молодого царя. «Не иначе, на моей жене царь женится, — думает Иван. — Улестил, уговорил ее, сказал, что я давно пропал и ждать меня нечего».

Стал Иван узнавать, встречных людей расспрашивать. То же самое, что он думал, ему и люди сказали. И решил Иван не идти к царю-обманщику с Невидимкой, а идти на царя войной.

Волшебные вещи, по наущению Невидимки, он у разбойников забрал. Стоит Ивану на дудке заиграть — на реке появляется множество кораблей под парусами и пушками на бортах. Откроет сундук — из него солдат видимо-невидимо выходит. А если кинуть топор — появляется много-много топоров и начинают крепости и дворцы строить.

Объявил Иван царю войну. Царь тоже собрал большое войско. Да только где ему с Ивановым войском тягаться. Начали пушки с кораблей палить, солдаты в атаку пошли — отступили царевы полки, а потом и в плен сдались. Царь то ли не захотел, то ли забоялся сдаться в плен, и его Иван в честном бою один на один победил — саблей голову с плеч долой снес.

Въехал с победой в город Иван, явился в царский дворец. Навстречу ему жена вся в слезах идет. Он ей слезы утирает, ласково обнимает и говорит:

— Царя-обманщика я в бою победил, теперь нас уже никто и никогда не разлучит. Будем жить в любви и согласии.

Иван стал царем в завоеванном им государстве. И царство-государство его было сильным и богатым. Ведь у царя Ивана и в солдатах недостатка никогда не было, и строить крепости и дворцы было кому.

И свой дом у Ивана-царя был — полная чаша. У него был и Шарапчык, который в два счета мог приготовить любой обед. Была и коза с золотой шерстью и золотыми рогами — хоть каждый день можешь любоваться. А еще была любимая и любящая жена-красавица.

Говорят, и по сей день Иван царствует в государстве, о котором никто не слыхал, которого никто не видал.

одного крестьянина было три сына. Младший, Иван, был плешивый. Братья его ни во что не ставили, даже по имени не звали, а все больше Кукша да Кукша[16].

Перед смертью отец собрал сыновей и сказал:

— Когда я умру, похороните меня, как следует по всем обычаям, а потом три ночи сторожите мою могилу.

Отец велел сыновьям сторожить его могилу по очереди. В первую ночь должен был идти старший брат, но он боялся один ночью оставаться на кладбище. А тут Кукша на глаза попал, он как раз с пастьбы скота вернулся.

— Иди-ка ты сторожить на могилу отца, — сказал он Кукше.

— Хорошо, я пойду, — ответил Иван, — но я попал под дождь, промок, немного обсушусь, — и полез на печку.

Старший брат схватился за палку:

— Видишь эту палку? Так вот, если не хочешь, чтобы она по твоей спине погуляла, слушайся старших с первого же слова и не заставляй повторять!

Иван спрыгнул с печи, надел свой рваный кафтан и пошел на кладбище.

Пришел он на могилу отца, прислонился к кресту и заплакал:

— Отчего я такой разнесчастный? Братья не считают меня за человека, что сами должны делать, все меня заставляют.

Тут отец выходит из могилы и спрашивает:

— Ты что, сынок, плачешь?

— Как же мне не плакать, отец, — отвечает Иван, — братья меня не любят, а то и делают, что мной помыкают. Нынче на твою могилу должен был прийти старший брат, но сам он не пошел, а меня палкой прогнал.

Отец пожалел младшего сына, сказал:

— Не тужи, сынок, не лей свои слезы. На, я тебе дам медное колечко, ты его не теряй, а когда тебе что понадобится — свистни через это колечко, и все будет перед тобой, как лист перед травой. А сейчас иди домой.

Отец спустился опять в могилу, а Иван пошел домой.

Наступила вторая ночь. В эту ночь сторожить могилу отца должен был средний брат. Но и средний брат был не храброго десятка, он тоже боялся идти ночью на кладбище и прогнал туда младшего Ивана. На этот раз отец дал Ивану серебряное колечко. В третью ночь, когда Иван пришел на могилу отца в свой черед, отец подарил ему золотое колечко.

На ту пору один богач объявил во всеуслышание, что выдает замуж дочь. Правда, выдает с одним условием: жених на своем коне должен перемахнуть через пятиэтажный дом. Братья жили бедно, а попытать счастья им все же хотелось, и старший начал откармливать козу, а средний — свинью.

И вот братья собрались пытать счастье: старший оседлал козу, средний сел верхом на свинью. Ивану тоже захотелось поехать, и он сказал:

— А можно, и я тоже поеду?

Братья рассмеялись:

— Куда тебе, Кукша! Да и на чем ты поедешь, на своей вше что ли? И что ты покажешь богатой невесте — свой рваный кафтанишко? Знай, сиди дома, а к нашему возвращению свари грибной суп.

Иван, не мешкая, сходил в лес, набрал грибов и сварил суп. Потом вышел в поле, свистнул через медное колечко — перед ним появился вороной конь. Иван садится на коня и как ветер мчится к дому богача. Понятное дело, что он прискакал раньше своих братьев. А когда и они показались — один на козе, другой на свинье — засмеялся Иван прямо братьям в лицо. Узнать его они все равно не могли: когда он свистнул в колечко — вместе с конем у него еще и богатый парчовый кафтан оказался. Так что, увидев Ивана, братья лишь подивились и подумали: откуда это такой барин прикатил?

Много народу съехалось к дому богача. Были тут сынки таких же, как и хозяин дома, богатеев, были женихи и среднего достатка. Но ни у кого не было такого богатого кафтана и такого резвого коня, как у Ивана. И когда началось состязание, ни один конь не допрыгнул даже до второго этажа. Что уж говорить о братьях Ивана: старший на козе взял высоту в один аршин, а средний на свинье и до аршина не дотянул. Последним скакнул вороной конь Ивана и доскакнул до третьего этажа.

Кончились состязания, все стали разъезжаться по домам. Иван и дома очутился раньше своих братьев. Он отпустил коня в чисто поле, сменил нарядный кафтан на всегдашний и забрался на печку. А когда братья вернулись, он их спросил:

— Ну как, перепрыгнули?

— Где уж нам перепрыгнуть, — отвечают братья. — Там были кони не в пример нашей скотинке, а и то до второго этажа не смогли достать. Только один барин на вороном коне доскакнул до третьего этажа.

— Братцы, а то не я ли был? — смеется Иван.

— Ладно уж, Кукша, — рассердились братья, — сиди себе на печи да перебирай горох, а не мели пустое. На вше до третьего этажа не допрыгнуть.

Иван не стал спорить с братьями, промолчал.

Прошло три года. Дочь у богача, по-прежнему, на выданьи, и он объявляет о повторении состязания.

Братья опять сели на своих козу и свинью, опять поехали пытать счастье. А Кукше, чтобы без них не скучал, бросили горох в золу очага и наказали тот горох выбрать.

Иван горошины из золы выбрал, в поле через отцовское серебряное колечко свистнул — серый, в яблоках, конь перед ним предстал. Иван сел на коня и опять намного раньше братьев домчался до дома богача.

Опять ни один конь не доскакнул даже до второго этажа. О братьях и говорить нечего: высоко ли могут прыгнуть коза и свинья! Иван и на сей раз разогнал своего коня последним и доскакнул его конь до четвертого этажа.

Опять дочь богача никому не досталась.

— Отправляйтесь-ка домой, — сказал молодым людям ее отец, — откормите, как следует, своих коней и через три года приезжайте. Кто сумеет дом перепрыгнуть, тому моя дочь и достанется.

Опустили головы добры молодцы, разъехались по домам.

И еще три года пролетело.

Опять съезжаются со всей округи женихи к дому богача. Как только братья уехали на своих аргамаках, Кукша опять вышел в поле, через золотое колечко свистнул — гнедой резвый конь перед ним тут как тут: землю копытом бьет, из ноздрей дым валит.

Вскочил Иван на коня и быстрее ветра понесся к дому богача. В мгновенье ока он уже был на месте.

На этот раз Иван не стал выжидать и первым ринулся ввысь. Гнедой конь легко перескочил пятиэтажный дом и привел всех в изумление. Кто-то после Ивана и не стал пытаться через дом перескакивать и отошел в сторонку, а кто и пытался — выше второго этажа не прыгнул. Упрямые братья Ивана не отказались от попытки перемахнуть недосягаемый для их скотинки дом богача, и это кончилось для них плачевно. Коза старшего брата прыгнула на сажень, но прыгнула так неудачно, что обломала свои рога. Свинья среднего брата взяла высоту в аршин, но брат перед этим ее перекормил, и она грохнулась так, что лопнуло брюхо.

Богач подошел к Ивану, поздравил, коня похвалил. А на другой день и свадьбу справляли. Стал Иван зятем богатого человека.

Видно, дела свои вел Иван с умом, потому что, когда его тесть помер, то отказал все богатство ему с женой.

Не будучи злопамятным, Иван обоих братьев взял к себе приказчиками.

И теперь братья уже не зовут его Кукшой, а величают Иваном Парамонычем.

Жена Ивана нет-нет да и скажет: «Это я тебя, Иван, в люди вывела». На что Иван отвечает: «А можно и так сказать, что твой отец меня зятем сделал».

или-были мужик да баба. Уже на старости лет родился у них сын. Назвали его Иваном. Не успел сын научиться ходить, мать умерла. Отец в недолгом времени женился еще раз. От второй жены родилось три девочки.

Мачеха сразу же невзлюбила Ивана, а когда он подрос и начал ходить в школу, стала подумывать, как бы и вовсе сжить его со свету.

У Ивана было два любимца: жеребенок и кудлатый щенок. Он постоянно играл с ними, кормил и холил. И когда возвращался из школы, каждый раз сначала бежал к жеребенку, потом играл с собакой и только потом уже заходил в дом.

Думала-думала мачеха, как погубить пасынка, и вот что придумала. Она испекла для него лепешки, подмешав в тесто яду. Съест, мол, парень такую лепешку и отдаст богу душу.

Иван в тот день, как всегда, придя из школы, завернул к своему любимому жеребенку. Пришел в хлев, а жеребенок стоит в нем чем-то опечаленный.

— Жеребенок, ты что такой печальный? — спросил Иван.

— Как же мне не быть печальным, — отвечает жеребенок. — Мачеха хочет отравить тебя: она испекла для тебя лепешек с ядом.

— Что же мне делать? — спрашивает Иван.

— Ты возьми лепешку, сделай вид, что ешь, а сам выйди из дома, а лепешку отдай щенку, — сказал жеребенок.

Иван вошел в избу.

— Ах, дитя, ты, наверно, голоден, — залебезила перед ним мачеха, — на-ка вот я тебе лепешку испекла, поешь ее.

Иван берет лепешку и, делая вид, что ест, выбегает во двор. Щенок уже поджидал его, и Иван отдал ему лепешку, щенок поел лепешки и его тут же начало рвать.

Иван не сразу вернулся в избу, а какое-то время гулял со своими сверстниками. А когда пришел домой, мачеха очень удивилась.

«Как же это он сумел остаться в живых?» — думает мачеха. И придумывает разделаться с пасынком другим более верным способом. На другой день она подвесила на тоненькой веревочке над дверью острый топор. Расчет был простой: парень придет из школы, хлопнет дверью и топор упадет ему прямо на голову.

Но Иван, как и всегда, прежде чем войти в избу, забежал к своему любимцу — жеребенку. Жеребенок опять стоял печальный.

— Что ты опять стоишь такой печальный? — спрашивает Иван.

— Как же мне не быть печальным, — отвечает жеребенок, — если мачеха по-прежнему хочет во что бы то ни стало погубить тебя. Она повесила над дверью топор, и как только ты захлопнешь дверь, топор упадет и разобьет тебе голову.

— Что же делать? — спрашивает Иван.

— Ты возьми с собой щенка, открои дверь и пусти его вперед, — сказал жеребенок. — А как только собака войдет в избу, сильно хлопни дверью, сам же оставайся в сенях.

Иван позвал щенка и повел в избу. Как только щенок переступил порог, Иван сильно захлопнул дверь, топор грохнулся и размозжил бедной собаке голову. Лишь после этого вошел в избу и сам Иван.

Мачеха из себя выходит: «Как же это пасынку удается избегать неминуемой смерти? Тут что-то не так». И в конце концов идет за советом к знахарке.

— Так и так, — говорит она знахарке. — Остался от первой жены моего мужа парнишка. Парнишка непутевый, никудышный. Я пробовала и так и этак избавиться от него, а ничего у меня не получается.

Знахарка говорит мачехе:

— У него жеребенок знает колдовство. Так что сначала надо прикончить жеребенка, потом легко будет разделаться и с мальчиком.

Вернулась мачеха домой и ну зудеть мужу: заколи да заколи жеребенка. И кусает будто он ее, и лягает и вообще никакого житья от него нет. Жаль было мужу жеребенка, да что поделаешь, пришлось уступить настояниям жены.

Ушел наутро Иван в школу, а отец начал вить веревку, чтобы покрепче привязать жеребенка, когда станет его колоть.

Вернулся Иван домой и перво-наперво идет к жеребенку. Тот стоит горем убитый, из глаз слезы катятся.

— Что ты такой? — спросил Иван. — Что случилось?

— Пока еще не случилось, но скоро случится, — сказал жеребенок. — Мачеха ходила к знахарке, та ей сказала, что тебя от смерти спасаю я, так что, мол, сначала надо разделаться с жеребенком, потом легко будет прикончить и тебя. Сейчас отец твой в избе вьет веревку, чтобы покрепче привязать меня, когда будет колоть.

— Что же нам делать? — заплакал с горя и Иван.

— Ты попробуй вот что сделать, — говорит жеребенок. — Иди в избу и скажи отцу: я вырастил жеребенка, ухаживал за ним, позволь мне последний разочек прокатиться на нем по двору. Отец разрешит, и ты скорей садись на меня, а когда сядешь, хлестни меня, как следует…

Иван вошел в избу. Видит; отец вьет веревку.

— Зачем тебе понадобилась веревка, отец? — спрашивает Иван.

— Да вот жена упросила заколоть жеребенка, — отвечает отец, — веревка может понадобиться.

Иван заплакал.

— Разреши мне, отец, последний раз прокатиться на моем любимом жеребенке, — просит он отца. — Ведь я больше всех ухаживал за ним, я вырастил его.

— Что ж, прокатись, сынок, — отвечает отец.

Иван вышел во двор, оседлал жеребенка, вскочил на него и стегнул ремнем. В мгновение ока жеребенок перескочил через ворота и, как ветер, помчался по полю. Мачеха спохватилась, послала погоню, да было уже поздно: ни один конь не смог догнать жеребенка.

На пути Ивану с жеребенком попалось свиное стадо. Жеребенок приостановился и сказал:

— Ты, Иван, сходи к пастуху и попроси его зарезать одну свинью. Мясо отдай пастуху, сам возьми лишь один пузырь. Я подожду тебя здесь, у дороги.

Иван сделал так, как велел жеребенок, вернулся к нему со свиным пузырем.

— А теперь надень пузырь на голову, — сказал жеребенок.

Иван надел пузырь, опять сел на жеребенка и они помчались дальше.

Ехали они, ехали, до большого города доехали. Жеребенок остановился и говорит Ивану:

— В этом городе живет царь. Ты иди к царю, нанимайся его царский сад сторожить, а я останусь здесь. Если понадоблюсь — только свистни, и я стану перед тобой, как лист перед травой.

Отправился Иван к царю и нанялся сторожить сад. В саду был шалаш. Ночью Иван ходил по саду, а днем, с утра до вечера, спал в шалаше. Если его кто-то о чем-нибудь спрашивал, он всегда отвечал: «Не могу знать».

У царя было три дочери-невесты. Но, вместо ожидаемых сватов, вдруг приходит известие, что в такой-то день старшая дочь будет съедена двуглавым черным змеем.

Вся царская семья, все царские слуги и министры впали в безысходное горе. Царь шлет гонцов во все концы своего царства и через них объявляет: «Кто спасет мою старшую дочь, за того я ее и выдам замуж».

Наступил назначенный змеем день. Все пошли на озеро за царским садом. Впереди шли молодцы-удальцы, пожелавшие сразиться со змеем я породниться с царем.

Вот из озера с шипением выплыл двуглавый черный змей. И всех молодцов, как ветром, сдуло. Видя это, Иван выскакивает из шалаша и громко свистит. В ту же минуту является уже оседланный и с саблей сбоку седла жеребенок. Иван снимает с головы пузырь — раньше волосы у него были медно-рыжими, а теперь стали золотыми — вскакивает на жеребенка и с саблей в руке мчится к озеру.

Одним замахом он срубает обе головы змеи. И не успел никто опомниться, как Иван уже вернулся в сад, надел на голову пузырь и лег в шалаше, а жеребенка отпустил в поле.

Мимо шалаша проходили царские дочери и не удержались, чтобы не укорить Ивана:

— Спишь целыми днями, Иванушка-дурачок, даже не пришел поглядеть, как добрый молодец змея убил.

— Не могу знать, — ответил им Иван, что и всем другим отвечал.

Проходит какое-то время и, как снег на голову, падает на царя новое известие: в такой-то день средняя дочь будет съедена семиглавым змеем.

Опять стон и плач стоит в царском дворце. Опять призывает царь молодцов-удальцов вступиться за свою дочь и обещает отдать замуж за того, кто ее спасет.

Но наступает назначенный день, с шипением выплывает из озера семиглавый черный змей, и опять молодцы-храбрецы, при виде змея, ударились в кусты.

Иван вышел из шалаша, свистнул жеребенка, а когда тот примчался, снял с головы пузырь и поскакал к озеру. Первым ударом Иван срубил пять голов змея.

Змей, в свою очередь, ударил хвостом Ивана и сломал ему безымянный палец. Сама царская дочь подбежала к Ивану и своим платочком перевязала ему палец. Иван еще раз замахнулся саблей и отрубил последние две головы змея. А пока все кругом от радости и удивления ахали да охали, Иван пустил жеребенка в поле, а сам залез в шалаш, надел на голову пузырь и лег спать.

Опять проходили мимо шалаша царские дочери и опять посмеялись над Иваном:

— Спит дурачок и ничего не видит, ничего не слышит.

Уставший после боя со змеем, Иван и в самом деле не слышал, что говорили царевны. Он уже крепко спал.

Но тут средняя дочь вдруг увидела на пальце Ивана свой платочек, да и пузырь, второпях, Иван надел не очень аккуратно — из-под него видны были золотые волосы. Царевна испугалась и подумала: «Неужели мне придется выходить замуж за этого дурачка?»

Но страхи царевны оказались напрасными. Среди молодцов-удальцов, как и в первый раз, нашелся такой, который утверждал, что змея убил именно он. Царь отдал старшую и среднюю дочь за их ложных спасителей.

Проходит еще какое-то время, и новое известие повергает в печаль и уныние весь царский двор: в такой-то день двенадцатиглавый змей съест младшую дочь. Плачут слуги, рыдают мать с отцом.

И опять раздается клич на все царство:

— Кто спасет мою дочь, тот и будет ее мужем.

Младшая дочь была красоты неописуемой; съехавшиеся со всего царства молодцы-удальцы обещают царю: спасем, обязательно спасем!

Но вот настал назначенный день, из озера выплыл с шипением двенадцатиглавый змей, и храбрецы, враз забыв свои громогласные обещания, попятились назад.

Иван вышел из своего шалаша, вызвал жеребенка, а когда тот примчался, сел на него и с саблей в руке полетел на озеро — только золотые волосы на ветру развеваются.

С первого замаха Иван и на этот раз срубил пять голов змея. Змей ударил его огромным хвостом и вбил по пояс в землю. Земля на берегу озера была мягкой, и Ивану удалось выбраться на новое место. Опять размахнулся он саблей и срубил еще пять голов. Змей, в свой черед, еще раз ударил Ивана и загнал его в грязь по самые плечи. Как знать, может, и не выбраться бы Ивану, не помоги ему кое-кто из осмелевших молодцов. А уж как только выбрался, рубанул из последних сил саблей и срубил последние две головы змея.

Крик всеобщей радости прокатился над озером. Все кинулись благодарить золотоволосого удальца, победившего страшного змея. А только от победителя и след простыл. Иван вскочил на своего быстроногого жеребенка да и был таков. У шалаша надел на голову пузырь и завалился спать.

Опять мимо шалаша идут с озера царевны и качают головами:

— Наш Иван и нынешнее сражение со змеем проспал.

Приходят дочери к отцу, а там уже сидит удалец-молодец и в грудь себя колотит:

— Это я спас царскую дочь, я победил змея!

Царь надевает ему на палец колечко дочери, и начинается свадебный пир.

В самый разгар свадебного застолья царь вспомнил про своего садового сторожа Ивана и говорит:

— Сходите-ка в шалаш, позовите сюда и Иванушку-дурачка. Сегодня для всех радостный день, пусть и он с нами вместе порадуется-повеселится.

Пошли звать Ивана, Иван не идет. «Не могу знать», — говорит. Посылает царь за сторожем второй раз. «Не могу знать», — отвечает Иван и на второе приглашение. И только тогда, когда пришли его звать в третий раз, Иван вышел из шалаша, сорвал с головы пузырь так, что он лопнул, а золотые волосы Ивана рассыпались по плечам, после этого вызвал своего жеребенка и вскочил на него.

Сначала Иван сделал три круга по царскому двору. Сидит на жеребенке, держит перед собой завязанный платочком палец и время от времени встряхивает золотыми волосами: мол, узнаете, кто бился со змеем? Понятное дело, все его узнали.

Доехал Иван третий круг, привязал жеребенка к коновязи и проследовал в царские палаты. И в них вошел с поднятым вверх завязанным пальцем.

Младшая дочь царя, как только увидела в дверях Ивана, сразу узнала его и сказала: — Вот мой спаситель! — подбежала к нему и поцеловала.

Царь, не долго думая, сорвал колечко с пальца молодца-лжеца и надел на палец Ивана, а самозванного спасителя велел повесить.

Та же участь грозила и мужьям старших дочерей царя. Иван вступился за самозванцев: попросил царя отпустить их на все четыре стороны. Царь согласился.

После этого свадебный пир продолжался три дня и три ночи подряд. Я на том пиру был, вместе с Иваном мед-пиво пил.

А Иван, говорят, и по сей день живет с молодой женой счастливо.

старенькой избенке на краю деревни жила мать с сыном Педером. Жили они бедно, не было у них ни лошади, ни коровы и кормились тем, что работали на богатого барина.

Как-то мать заработала пятачок и посылает сына в город за хлебом. Педер зажал пятак в руке и пошел. На пути видит — ребятишки поймали котенка и мучают его.

Педеру стало жалко котенка, и он говорит мальчишкам:

— Зачем вы мучаете бедного котенка, отдайте его мне. Я вам дам пятачок.

Мальчишки переглянулись меж собой и отдали котенка.

Педер принес его домой. Не стала мать ругать сына, только вздохнула и сказала:

— Эх, дитя мое, разве котенок нужен нам? Самим есть нечего.

— Как-нибудь прокормимся, — стал утешать ее Педер. — А мальчишки замучили бы котенка. Пусть он живет у нас, авось, подрастет и пригодится.

Мать опять заработала пятачок и опять посылает сына в город за хлебом.

Педер и на этот раз встретил на пути ребятишек, которые мучали где-то пойманную собачонку. Педеру стало жалко собачонку, и он сказал мальчишкам:

— Зачем вы мучаете собаку, уступите мне ее. Я вам заплачу пятачок.

Мальчики посмеялись над Педером и с готовностью уступили ему за пятачок совсем ненужную им собачонку.

Пришел Педер к матери с собачонкой. Мать увидела, что опять принес сын вместо хлеба, рассердилась:

— Эх, дитя мое, опять ты принес дармоеда. До собаки ли нам, когда самим есть нечего?!

Педер опять утешает мать:

— Пропала бы, не возьми я ее, собачонка. Пускай с нами живет, как знать, может, еще пригодится.

Мать, скрепя сердце, не стала перечить сыну, согласилась.

Опять заработала она пятачок и опять посылает Педера в город за хлебом.

— Смотри, сынок, — наказывает, — не трать деньги попусту и без хлеба не возвращайся.

В этот раз Педер нарочно пошел в обход деревни, лугами. Но и на лугу опять ему попалась ватага ребятишек, которые прутиками били маленькую ящерицу. Доброму Педеру стало жалко ящерицу, и он говорит мальчишкам:

— Зачем мучаете бедную ящерку, ведь она тоже жить хочет?! Отдайте мне ее, я уплачу вам пятачок.

Мальчишки посмеялись над простаком Педером и, ни минуты не раздумывая, отдали ему ящерицу.

Вот несет он домой ящерицу, а она вдруг возьми да заговори человечьим голосом:

— Спасибо тебе, добрый человек, только зачем ты несешь меня в деревню? Люди не любят нас, ящериц, и никакого житья мне не будет. Лучше пойдем со мной к моему дедушке, и он как следует отблагодарит тебя.

— А чем он может отблагодарить меня? — спросил Педер.

— У него много всякого богатства, — отвечает ящерица. — Но только, если будет давать тебе золота — ты не бери, даст шелку-бархату — тоже не бери, а попроси у него золотой перстень, что он носит на мизинце правой руки. Тогда у тебя всегда всего будет вдово ль. Нужно будет только в полночь выйти на двор и свистнуть в кольцо: сразу же явятся два молодца-удальца и сделают все, что ты ни попросишь.

Педер согласился пойти с ящерицей в лес к ее дедушке. Пришли они в лес, разыскали среди зарослей малины небольшую щелочку в земле. Ящерка юркнула в эту щель и зовет Педера за собой.

— Как же я пройду? — говорит Педер. — Ведь эта щелочка только для вашего рода-племени да разве еще для мышей впору.

— Лезь, лезь, — зовет его ящерица, — в эту щелочку ямщики на тройках въезжают, а уж ты-то и сам не заметишь, как пройдешь.

Педер и в самом деле так легко пролез в щелку, будто был не толще шила.

В подземелье на пуховой перине, обложенный пуховыми подушками, восседал в богатом зеленом халате зеленоглазый старик — дед ящерицы.

— Зачем ты привела этого сына человека? — строго спросил он у внучки.

— А он мне жизнь спас, — отвечает внучка. — Не будь его, мальчишки замучили бы меня до смерти. Отблагодари его, дедушка.

— Чем же его отблагодарить? — сам себе задал вопрос старик и сам же себе ответил: — Отсыпь ему из сундука подол золота или дай шелку-бархату, сколько он может унести.

А Педер ему на это:

— Нет, дедушка, не надо мне ни золота, ни шелку-бархату, а отдай ты мне перстень со своего мизинца.

Зеленый старик посмотрел своими зелеными глазами на Педера, улыбнулся и говорит:

— Ох, ох, какой ты шустрый, молодец-удалец! От золота отказываешься, но и не мало вместо него просишь. На, получай перстень, но никому не отдавай. Проси чего хочешь — все исполнится, однако же знай меру.

С этими словами старик снял со своего мизинца перстень и отдал Педеру.

Педер попрощался с дедом и его внучкой и пошел домой.

Пришел он домой, мать спрашивает:

— Что, сынок, хоть на этот раз принес ты с собой хлеба?

— Нет, мама, не принес, — отвечает Педер, — но не печалься, завтра у нас всего будет вдоволь.

— Ах, сынок, сынок, откуда и что может взяться, коли ты опять куда-то дел последний пятачок?!

Не поверила мать Педеру, до самого вечера корила его за то, что он куда-то потратил пятачок, а хлеба не принес.

Педер отмолчался, ничего не сказал матери о ящерице. А в полночь вышел во двор и свистнул в кольцо. И только он успел свистнуть — хлоп-хлоп-хлоп! — подбегают к нему двое молодцов-удальцов и спрашивают:

— Что угодно? Чем можем служить?

— У нас нечего есть, не во что одеться, не на чем спать, да и избушка наша вот-вот развалится, — говорит Педер. — Хочу, чтобы мы с матерью жили в новом доме и в полном довольстве.

— Ложись спокойно спать, к утру все будет, — ответили молодцы и словно растворились в темноте.

Педер вернулся в свою избенку, улегся на голую лавку.

А утром проснулся в новом доме, на пуховой постели. В чистой горнице посвистывает готовый самовар, а перед самоваром на столе стоят всякие яства. Мать из печки пироги вынимает.

Встал Педер с мягкой постели, умылся из медного умывальника, утерся вышитым полотенцем. Сел за стол, мать его пирогами да сдобными булками угощает, к чаю меду и разного варенья подает.

Наелся Педер досыта и говорит матери:

— Ну вот, ты вчера мне не верила, а видишь — теперь у нас всего вдоволь. Разве что нет при доме хороших надворных построек и всякого скота. Ну да и за этим дело не станет.

— Откуда все взялось, сынок? — недоумевает мать. — И разве этого недостаточно? А ты еще о чем-то речь заводишь.

Педер в ответ загадочно улыбается и на весь день уходит из дома. А в полночь опять является во двор и свистит в свой волшебный перстень. Опять в темноте раздается: хлоп-хлоп-хлоп! — и к нему подбегают двое молодцов:

— Чем можем служить?

— Нет у нас — видите? — хороших надворных построек, нет ни скота в стойле, ни зерна в амбаре, — говорит Педер.

— Иди, спи спокойно, — отвечают молодцы-удальцы, — к утру все будет.

Педер уходит в горницу, ложится на пуховую постель.

А утром встает, выходит во двор, а там чего только не настроено — и хлева, и конюшни, и свинарники. И все — из смолистого соснового леса, все покрыто белой жестью. В хлевах — молочные коровы сено жуют, в конюшнях быстроногие аргамаки удилами позванивают, в свинарнике откормленные боровы похрюкивают. В амбары Педер зашел — в каждом по семь закромов, а в закромах янтарное зерно семи сортов через край сыплется.

Довольный таким богатым хозяйством, идет Педер в дом, садится с матерью завтракать. Мать опять за свое:

— Откуда все это берется, сынок? Дивлюсь — не надивлюсь. Всего-то у нас вдосталь. Теперь тебе, наверное, впору и жениться.

— А что ж, женюсь, — куражится Педер, — если сосватаешь мне царевну, что живет за синим морем.

— Ах, сынок, мы же простые люди, разве царь согласится выдать за тебя свою дочь? — говорит, вздыхая, мать. — Да и на чем за море поедешь?

— А завтра будет через море мост, — уже совсем расхвастался вчера еще скромный Педер. — И не простой — янтарный!

На весь день он опять уходит из дома. Поздно вечером, когда мать уже спит, возвращается, а ровно в полночь выходит на подворье и свистит в волшебный перстень.

Только свистнул, в темноте — хлоп-хлоп-хлоп! — подбегают к нему двое молодцов-удальцов, спрашивают:

— Что угодно? Чем можем служить?

— Хочу жениться и не на ком-нибудь, а на заморской царевне, — говорит им Педер. — Хочу, чтоб была золотая карета, а через море — янтарный мост, и чтоб я по нему проехал к заморскому царю за невестой.

— Ложись спать, к утру все будет, — отвечают ему молодцы-удальцы, а сами качают головами.

Тут бы Педеру одуматься — не зря, наверное, эти расторопные волшебники головой покачали. Тут бы Педеру вспомнить, что говорил ему зеленый старик, когда отдавал перстень: проси все, что хочешь, но и знай меру. Но парень уже в раж вошел, возгордился своим всемогуществом и ничего ни замечать, ни вспоминать не хотел. Он беззаботно отправился в дом и улегся на свою пуховую постель.

А утром встал, позавтракал, вышел во двор и видит — стоит золотая карета, запряженная тройкой серых в яблоках лошадей.

Педер так привык к чудесам, что и удивляться перестал. Он взял с собой мать, и они в золотой карете покатили к заморскому царю за невестой.

Дорога была неблизкой. Ехали они полями и лесами, через горы и долины, пока не доехали до синего моря. Море было бурным, высокие волны, одна за другой, накатывались на берег. Но Педеру с матерью не страшно грозное море — янтарный мост был перекинут через него прямо до дворца заморского царя.

Проехали они в золотой карете по мосту и не заметили, как оказались во дворце заморского царя.

Царь принял их хорошо и дочь свою за Педера отдал охотно. Оно и понятно: не каждый день в золотых каретах по янтарным мостам женихи за царевну свататься приезжали!

Царская дочь была красивой, ничего не скажешь. Но ни Педер, ни его мать не знали, что она еще хитра и коварна, и что вышла она за Педера для того только, чтобы узнать, как он разбогател, и кто ему янтарные мосты через море строит.

Много ли, мало ли прожили вместе молодые, но однажды жена приласкалась к Педеру и спрашивает:

— Скажи, милый муженек, откуда у тебя столько всякого богатства взялось и слава о тебе до других государств дошла?

Размяк Педер от женской ласки да от таких приятных слов о своей, будто бы громкой, славе и, показывая жене свой перстень, говорит:

— Вот откуда! Перстень этот волшебный. В полночь свистнешь в него, появляются двое молодцов-удальцов и, чего у них ни попросишь, к утру все сделают. Только — чур! — это большой секрет, никому ничего про перстень не говори.

Открыл простак Педер свою тайну и уснул крепким сном.

А наутро проснулся на голой лавке в прежней своей халупе. Мать сидит за пряжей, жалуется на бедность, а около ног Педера трутся кошка и собака, которым он когда-то жизнь спас.

Только теперь вспомнил Педер, как ночью открыл своей молодой жене тайну волшебного перстня. Горько и обидно ему стало, так горько, что он заплакал.

А собака покрутилась-покрутилась около его ног да и говорит:

— Не плачь, хозяин, мы с кошкой по духу найдем твою жену — у нас нюх хороший. Найдем и перстень тебе вернем.

Обрадовался Педер, загорелся, сейчас же и решил отправиться на поиски своей коварной жены, пока она еще далеко не ушла.

— Ты уж тут как-нибудь прокормись, — сказал он матери, — а мы втроем пойдем по следу моей женушки.

Мать проводила сына до околицы и пожелала ему удачи.

Пошли они; кошка с собакой впереди, Педер сзади. К вечеру пришли на берег Волги. Тут след оборвался, значит, царевна переплыла Волгу. А как им переплыть? Волга она и есть Волга: широка и глубока.

Тогда собака говорит Педеру:

— Я плаваю хорошо. Мы сделаем так: я посажу кошку к себе на спину, а ты сделай корзину из камыша, привяжи к моему хвосту и плыви в ней.

Педер так и сделал. И к утру они уже были на другой стороне.

Собака с кошкой сразу же взяли след и побежали вперед. Побежали так быстро, что Педер немного приотстал.

Идя по следу, собака с кошкой вскоре оказались у дворца персидского султана. Аж вон куда убежала царевна с волшебным перстнем!

Дворец султана был окружен глубоким рвом и высокой каменной стеной. Но кошке ничего не стоило перепрыгнуть через ров и перелезть через стену. Еще проще было для нее прошмыгнуть в комнату к беглянке-царевне, когда служанка по какому-то делу заходила к ней.

Кошка ластится к царевне, а та и рада — все какое-то развлечение, все не так скучно в чужом доме.

Так кошка прожила у царевны три дня и три ночи. Она видела, что волшебный перстень Педера царевна носила на среднем пальце, а на ночь прятала его в рот. Как взять перстень, как перехитрить царевну? Думала кошка, думала и все же додумалась.

На третью ночь, когда царевна уснула, кошка подкралась к ней и пощекотала своим хвостом у нее под носом. Царевна громко чихнула, и волшебный перстень вылетел у нее изо рта. А кошке только это и надо было. Она схватила перстень и шмыгнула через открытую форточку на ореховое дерево, что росло под окном. Ну, а с дерева прыгнула на каменную стену, а со стены через ров перепрыгнуть было и вовсе просто.

На краю рва ее поджидала собака. И как только кошка с перстнем оказалась на той же стороне рва, они, что есть духу, побежали обратно.

Добегают до Волги — ни на берегу, нигде нет Педера.

— Уж не отчаялся ли наш хозяин найти перстень и не вернулся ли домой? — говорит собака.

— Вот мы его обрадуем, когда я отдам ему волшебный перстень! — сказала кошка.

— А может, так сделаем, — предлагает собака. — Ты мне сейчас отдашь перстень, а когда переплывем Волгу, на той стороне я его отдам хозяину. Тогда он нас отблагодарит обоих: тебя за то, что ты достала перстень, а меня за то, что я тебя через Волгу перевезла.

— Ой, уронишь ты его в Волгу, и все мои труды пропадут даром, — с недоверием говорит кошка и начинает щетиниться.

— Ну, если так, — в ответ заворчала собака и угрожающе подняла хвост, — не буду перевозить тебя через Волгу, оставайся на этом берегу одна с перстнем.

Пришлось кошке согласиться и уступить перстень.

Плывут они через Волгу: собака гребет лапами, а кошка сидит у нее на спине и дорогу показывает. Уже почти и переплыли. Но перед самым берегом собака приустала, захотелось ей немного водицы хлебнуть, она хлебнула и выронила перстень.

— Говорила тебе, что уронишь перстень, — укоряет ее кошка. — Кто теперь его нам достанет?

Бегает собака по берегу туда-сюда, не знает, как быть, что делать, кого за перстнем в глубь реки послать. И вдруг видит — сидит на отмели большой клешнятый рак.

— Друг-рачок, — говорит она ему, — выронила я хозяйский перстень в реку, не достанешь ли?

— Хорошо, — отвечает рак. — Давеча я видел его на дне, хотел дверь сделать к своей норе, да оказался мал. Сейчас принесу, коли он вам надобен.

И рак вынес в клешне перстень со дна реки.

Теперь уж кошка с собакой поочередно несли перстень до избенки своего хозяина.

Подбегают к избе, видят — Педер у завалинки строгает какую-то дубину. Увидел хозяин своих четвероногих друзей, обрадовался, а про перстень и не спрашивает.

— А ведь мы достали твой перстень, — сказала собака. — Вот он.

— Хорошо, что достали, спасибо, — отвечает Педер и ласково гладит поочередно и кошку, и собаку. — Я его нынешней ночью пущу в дело.

Ровно в полночь Педер вышел во двор и что есть силы свистнул в перстень. Хлоп-хлоп-хлоп! — подбегают к нему молодцы-волшебники:

— Что надо? Чем можем служить?

— Самому ничего не надо, — говорит Педер. — Хочу, чтобы рухнули стены вокруг царских дворцов и чтобы все люди жили в хороших домах и ели досыта. Хочу, чтобы не было на свете зла и несправедливости.

— Трудную задачу ты задал, и одним нам она не по плечу, — отвечают волшебники. — Надо, чтобы и ты, и другие Педеры и Иваны к этому руку приложили. Тут и дубинка, которую ты днем строгал, может пригодиться… А теперь иди спать. Утро вечера мудренее.

Наутро встает со своей лавки Педер и видит — идут через деревню такие же, как он, мужики. Много мужиков.

— Куда и зачем идете? — спрашивает Педер.

— Идем добывать лучшую долю, — отвечают ему. — Пойдем вместе с нами.

Попрощался Педер с матерью, потрепал на прощанье кошку с собакой и пошел вместе со всеми добывать лучшую долю.

тарики-крестьяне послали своего сына Ивана на базар лошадь продать. Продал Иван лошадь, а на вырученные деньги купил кошку и собаку. Вернулся базарник домой, отец с матерью увидели его покупки и рассердились.

— С лошади не разбогатели, — начал оправдываться Иван, — так, может быть, кошка с собакой помогут разбогатеть.

— Ты что, смеешься над нами, бессовестный! — еще пуще взялись ругать сына огорченные родители. — Где ты видел, чтобы кошка с собакой богатство в дом приносили?

А Ивану и горя мало. Возится, играет со своими четвероногими друзьями, каждый день водит их за огороды на озеро: собаку искупает в озере, а кошке рыбки наловит.

Однажды прилетел на озеро голубь, сел на бережок. Кошка увидела его — скок! — и поймала. Отдала Ивану.

— Пусти меня, — просит голубь.

— Нет, не пущу, — говорит Иван.

— Пусти, — опять просит голубь, — я тебе дам серебряное кольцо: свистнешь в него, и я тут же прилечу и, что ни потребуешь, исполню.

Иван взял кольцо, отпустил голубя и пошел домой.

Ночью он встал, вышел из избы и свистнул в кольцо. Тотчас же прилетел голубь.

— Что тебе нужно? — спрашивает.

— Пятьсот рублей, — говорит Иван.

Дал голубь Ивану деньги и опять улетел.

Деньги просил у голубя Иван на то, чтобы построить хороший дом. А начал считать во что ему то да это обойдется и видит: не хватит ему этих денег. Так что на следующую ночь пришлось ему еще раз призвать голубя и взять у него еще пятьсот рублей.

Хороший дом построил Иван. Отец с матерью перестали его ругать, живут да радуются.

Прошло какое-то время, Иван опять свистит в кольцо и говорит голубю:

— Живу в хорошем доме, а хожу в заплатанном армячишке. Ты бы меня одел как следует да высватал бы мне царскую дочь.

— Сначала оденемся, — отвечает голубь, — потом уж насчет царской дочери подумаем.

Приодел он Ивана, дал денег на хорошую лошадь.

Купил Иван быстроногого аргамака, вызвал с помощью кольца голубя, и поехали они вдвоем за царской дочерью.

Приехали они к царю, у которого было три дочери, и одна другой краше. У Ивана глаза разбежались, не знает, какую выбрать.

— Которую возьмешь? — спрашивает его голубь.

Иван думал-думал и решил:

— Младшую.

Хоть и не принято отдавать младших дочерей раньше старших, но Иван царю так понравился, что царь дал свое согласие. Пир закатили на весь мир. Мой дедушка на том свадебном пиру был, три дня потом рассказывал, что он там пил да что ел, да с кем сидел.

А голубь собрался домой лететь и говорит Ивану на прощанье:

— Все, о чем ты просил, я исполнил, так что больше меня не зови. Обходись без меня.

Молодые зажили хорошо, в любви и согласии. Однажды они разыгрались друг с другом и Иван нечаянно обронил серебряное колечко. Кольцо укатилось под печку, его увидела мышка и утащила в свою норку.

И как только пропало кольцо, вместе с ним исчезло и все Иваново богатство. Снова очутился он в своей бедной хижине. Сидят они с женой на голой лавке, плачут.

— Ты бы, Иван, сходил к знахарю да попробовал узнать, куда укатилось колечко, — попросила жена.

Пошел Иван, рассказал знахарю о своем горе. Тот ему и говорит:

— Далеконько твое кольцо… На берегу синего моря стоит на курьих ножках избушка, в избушке живет старушка — у нее твое кольцо.

Послал Иван к синему морю кошку с собакой. Пришли они на берег, видят: стоит избушка на курьих ножках. Дернули дверь — заперто. Поглядели в окошко — спит старушка, и во рту у нее блестит серебряное кольцо.

Бегают кошка с собакой вокруг избушки, а попасть в нее никак не могут. Что делать? На их счастье, из завалинки крыса выбежала. — Кошка — цап! — и поймала ее.

— Пусти меня, — просит крыса.

— Зайди в избушку, достань изо рта старухи серебряное колечко и принеси мне, тогда я тебя не трону, — говорит кошка.

Крыса через завалинку да через дыру в полу быстро пробралась в избу, вытащила изо рта старушки кольцо и принесла его кошке.

Взяла кошка кольцо, и побежали они вместе с собакой в обратный путь. Кольцо несли по очереди. Когда пришел черед нести кольцо собаке, она уронила его, и кольцо укатилось в море. На ту пору рыбаки в этом месте ловили рыбу. Закинули они сети, поймали большую рыбину. Разрезали рыбину, из нее выпало кольцо. Кошка подбежала к рыбакам, поластилась, помурлыкала — цап! — схватила кольцо и унесла. Теперь уж до самого дома кольцо собаке она не давала, несла сама.

Когда Иван снова завладел кольцом, опять построил добротный дом и завел хороших лошадей. Больше он ничего ни у кого не просил, а пахал землю, сеял хлеб и жил со своей молодой женой припеваючи.

одного царя было три сына. Старший и средний были люди деловые, занимались торговлей, а младший сын Иван больше бездельничал. Деньги у него не держались, он их раздавал нищим, за что его и прозвали Иван-простак. Придет нищий или убогий к Ивану, он его накормит, напоит, приоденет да еще и золотой на дорогу даст. Царю-отцу это, понятное дело, не нравилось и решил он выпроводить младшего сына из своего царства.

Портные сшили Ивану дорожный кафтан, мать испекла три лепешки, и пошел добрый молодец из родного дома куда глаза глядят.

Долго ли, коротко ли он идет, попадается ему навстречу шурсухал — старый белобородый старик.

— Куда идешь, Иван? — спрашивает старик.

Так и так, объясняет Иван, отец меня выгнал из своего царства, домой дорога мне заказана, иду куда глаза глядят.

— У меня с самого утра во рту еще крошки не было, не найдется ли у тебя что-нибудь поесть?

— В дорогу мне мать три лепешки испекла, — отвечает Иван, — я с тобой поделюсь, — и отломил старику половину лепешки.

Старик поел, поблагодарил Ивана, и они разошлись. Сам Иван тоже с утра ничего не ел, да только с горя никакая пища в горло не идет.

Много ли, мало ли прошло времени — опять встречает Иван знакомого старика.

— Как себя чувствуешь, Иван?

— Слава богу, — отвечает Иван.

— Не осталось ли у тебя чего-нибудь поесть, что-то проголодался я в дороге.

— Матушкины лепешки у меня еще целы, давай вместе поедим, — сказал Иван и вытащил из котомки свою нехитрую еду. К тому времени Иван и сам успел проголодаться, и они съели каждый по лепешке.

Поблагодарил старик Ивана, и они расстались.

Через какое-то время опять бородатый старик повстречался Ивану, опять справился о его здоровье, а потом сказал:

— Успел проголодаться я, не осталось ли у тебя какой-нибудь еды?

— Осталось у меня пол-лепешки, — ответил Иван, — давай сядем и съедим ее.

Съели они последнюю половину лепешки, старик поблагодарил Ивана и говорит:

— Ты теперь находишься уже в другом царстве-государстве. Здешнему царю нужны пастухи. Так вот ты иди и наймись к нему. А когда наймешься, возьми полную котомку хлеба и пригоняй стадо на это самое место, где мы с тобой сидим.

Иван пришел в стольный город, явился к царю:

— Не возьмешь ли меня в пастухи?

Царь отвечает:

— Почему бы не взять такого молодца, возьму, только у меня уговор: если хоть одну овцу потеряешь — голову с плеч долой, а потом — на высокую жердь. Вон, она уже приготовлена.

Иван оглянулся и увидел, что царский двор утыкан жердями, на которые были насажены головы прежних пастухов. Одна жердь стояла пустая.

— Завтра утром я дам тебе по счету сто овец, котомку хлеба и паси на здоровье.

Иван согласился.

Наутро царь отсчитал сто овец, дал котомку хлеба, и погнал Иван стадо в поле.

На поле уже ждал его седобородый старик.

— Ну что, пришел, Иван? — спрашивает старик.

— Как видишь, пришел, — отвечает Иван.

— А хлеба принес?

— Целую котомку. Если хочешь, можем хоть сейчас же поесть.

Они сели на бугорок, наелись досыта-до отвала. Старик говорит Ивану:

— Ну, Иван, ты ложись, поспи, а я за тебя попасу.

— Ладно, — согласился Иван, лег и захрапел.

Много ли, мало ли времени прошло, Иван проснулся, глядит — нет ни старика, ни овец. Только где-то вроде пастуший кнут пощелкивает. Пошел Иван в ту сторону и нашел пастуха со стадом.

— Овцы все целы? — первым делам спрашивает Иван.

— Все, можешь и не считать: двести овец, — отвечает старик. — Солнце на закат пошло, пора тебе и возвращаться.

Погнал Иван овец на царский двор.

— Все ли овцы целы? — спрашивает царь.

— Считай: двести голов, — отвечает Иван.

Царь удивился, не поверил, а когда пересчитал и убедился, что стадо и впрямь прибавилось на сто голов — удивился еще больше. «Вот это пастух! У других пастухов овцы терялись, а у этого прибавляются…»

На другое утро насчитал он Ивану двести овец и опять дал котомку хлеба.

Пригнал Иван стадо на поле, а там уже сидит знакомый старик.

— Пришел, Иван? — спрашивает.

— Пришел, — отвечает Иван.

— А хлеба принес? А то я нынче пуще вчерашнего проголодался.

— Хлеба — полная котомка. Давай сядем и поедим.

Поели досыта, старик говорит Ивану:

— Ты, Иван, приляг, отдохни, а я постерегу овец.

Иван лег спать, а старик остался при стаде.

Много ли, мало ли Иван спал, а только проснулся — ни старика, ни овец нет. Слышно лишь, что пастуший кнут вдалеке пощелкивает. Нашел Иван старика, спрашивает:

— Овцы все целы?

— Все триста, как одна овца, — отвечает старик. — Время уже возвращаться, царь, небось, заждался тебя.

Собрал Иван овец, погнал на царский двор.

Первый вопрос у царя:

— Овцы все целы?

— Не лень — сосчитай, — отвечает Иван и даже не говорит, сколько овец пригнал.

Царь насчитывает триста голов и удивляется больше вчерашнего.

Наутро царь отделил триста овец, дал котомку хлеба, и Иван погнал стадо в поле. Белобородый старик уже поджидал его.

— Пригнал, Иван, стадо? — спросил старик.

— Пригнал, — ответил Иван, — и хлеба целую котомку принес, давай-ка сядем, поедим.

Наелись они досыта, Иван лег спать, а старик остался при стаде.

Много ли, мало ли прошло времени, Иван проснулся, глядит — ни старика, ни овец. Слышно только вдали: кнут пощелкивает. Нашел старика, на всякий случай спросил:

— Овцы все целы?

— Все четыреста налицо, — ответил старик. — Можешь гнать овец на царский двор. Если завтра царь тебя и не пошлет стадо пасти, все равно бери котомку хлеба и приходи в поле.

Пригнал Иван овец на царский двор.

— Все целы? — спрашивает царь.

— Четыреста, — отвечает Иван, — а не веришь — сосчитай.

Царь и считать не стал, чего уж там, и так видно, что пригнал Иван овец вечером не меньше, а больше, чем угнал утром.

Никакой работы царь Ивану наутро не дал; делай, что хочешь. Однако же хлеба было разрешено взять, как и прежде, полную котомку.

Пошел Иван в поле, накормил белобородого старика, сам наелся.

— Спасибо тебе, Иван, за то, что до отвала накормил меня хлебом, — сказал старик. — Чем я тебя могу отблагодарить?

— Сначала я тебя кормил родительским хлебом, потом опять же не своим, а царским, так что и благодарить меня не за что, — ответил Иван.

— Все же кое-что на память я тебе подарю, — настоял на своем старик. — Пойдем со мной, — и повел Ивана в лес.

Когда они пришли в лес, то в середине большого орехового куста Иван увидел воткнутую в землю саблю. Старик взял ее, дважды, крест-накрест, махнул ею, и на том месте земля разверзлась. Они спустились по ступенькам в открывшуюся бездну, и перед ними, как из-под земли, вырос чудный конь. Громко ржет, бьет землю копытом, не конь — огонь.

— Я дарю тебе этого коня, — сказал старик. — Будет нужда — махни крест-накрест саблей по кусту орешника. Сила потребуется — вот здесь стоит чан с водой, которая силу прибавляет: сам пей два ковша, коню давай три ведра. Если мало будет — выпей вдвое, а коню дай втрое больше. Запомни это место и, когда надо, приходи сюда.

Иван поблагодарил старика и они расстались.

Много ли, мало ли времени пролетело, в царство-государство, где теперь жил Иван, пришла бумага: царь должен отдать на съедение шестиглавому змею или свою дочь, или сотню солдат.

Царь стал размышлять: «Если я сто солдат женю, и у них родится по сыну — войско мое еще на сто воинов прибавится. Если же дочь замуж выдам, и у нее родится сын — прибавка будет только на одного человека… Так что, пожалуй, придется отдать змею дочь».

Чтобы дочери было не так страшно, чтобы она раньше времени не испугалась шестиглавого змея, глаза ей завязали платком.

Царскую дочь с завязанными глазами повели на берег моря. А Иван тем временем пошел в лес, провел крест-накрест по кусту орешника саблей и вывел из подземелья вороного коня.

Конь напомнил:

— Ты, Иван, сам два ковша пей, а мне три ведра дай.

Иван выпил два ковша, напоил коня, вскочил на него и стрелой понесся на берег моря.

На берегу Иван отпустил коня, подошел к царской дочери, снял платок с ее глаз. Царевна увидела перед собой богатыря-красавца и не узнала в нем вчерашнего пастуха.

Море заволновалось, высокие валы с белопенными гребнями покатило на берег. Это шестиглавый змей выходил из недр морских.

— А! Вместо одного прислали двоих, — загремел железным голосам змей. — Что ж, спасибо.

— Не торопись благодарить, — смело ответил Иван, — смотри, как бы один из двоих не встал поперек глотки.

— А это мы сейчас узнаем, — прошипел змей. — Начинай.

Иван ударил шашкой — три головы у змея срубил.

— Эта твоя сила — еще не сила. Держись! — и змей ударил Ивана хвостом и загнал его в землю по щиколотки.

Иван, в свою очередь, еще раз махнул саблей и срубил последние три головы. После этого изрубил и самого змея и бросил в море. Вода в море стала красной.

Царская дочь за свое спасение одарила Ивана вышитым платком. Иван взял его, вскочил на коня и ускакал в лес.

Случившийся поблизости рыбак подошел к царевне и, грозя смертью, вынудил ее признать его спасителем. И когда мать-царица спросила дочь, кто ее спас от неминучей смерти, та ответила: «Вот этот рыбак».

По такому радостному случаю царь устроил пир и на этом пиру посадил рыбака на почетное место и угощал, как самого дорогого гостя.

Много ли, мало ли времени пролетело — пришла новая бумага: царь должен отдать на съедение девятиглавому змею или свою дочь, или двести солдат.

Ну уж, если царь пожалел сотню солдат, две-то и подавно. Царевне завязали глаза и отвели на берег моря.

Иван вывел из подземелья своего чудесного коня, напоил его, сам напился и прискакал к морю. Царевна сразу узнала своего спасителя, когда Иван развязал ей глаза.

Возмутилось, вспенилось море, вышел из него девятиглавый змей.

— Хоть ты и погубил моего младшего брата, со мной тебе не справиться, — громовым голосом говорит змей. — Я — сильнее.

Началась борьба. Иван — йош! — выхватил саблю и срубил за один удар три змеиных головы.

— Твоя сила — это еще не сила. Держись! — и змей ударил Ивана хвостом, и увяз Иван в землю по колена.

Тогда Иван, не давая опомниться змею, дважды, раз за разом, махнул своей саблей и отрубил остальные шесть голов. После этого самого змея на мелкие части изрубил и бросил в море. Морская вода сразу стала кровавой.

Царевна за свое спасение подарила Ивану именное колечко. Иван вскочил на коня и был таков. А проезжавший мимо водовоз подошел к царевне и под страхом смерти заставил признать себя ее спасителем: он, мол, убил змея своим черпаком. Так царевна и сказала отцу с матерью, и царь угощал водовоза, как самого дорогого гостя.

Много ли, мало ли времени утекло — новую бумагу царь получает: подавай змею или свою дочь или триста солдат. Если триста солдат отдать — без войска останешься, придется царевной жертвовать.

Царской дочери завязали глаза и отвели к морю. Иван, не теряя времени, пошел в лес и вывел своего чудесного коня из подземелья.

Конь ему говорит:

— На этот раз, друг Иван, нам будет не легко. Придется биться с таким большим змеем, что его от головы до хвоста и взглядом не охватишь. Примчимся на берег моря, ляг, немного поспи, силы поднакопи. А когда начнешь драться со змеем, прислушивайся, и если я стану бить копытом — вели царской дочери отвязать меня. А теперь дай мне девять ведер сильной воды, сам семь ковшей выпей.

Иван напоил коня, сам попил. Поскакали к морю. Тут Иван развязав глаза царевне, потом нагнул иву, привязал к ее макушке камень.

— Как только змей появится, — наказал он царской дочери, — разбуди меня этим камнем.

После этого лег и тут же уснул.

Далеко в море вздыбились белопенные волны и с шумом покатились на берег: змей показался.

Царская дочь разбудила Ивана. Тот потянулся и встал.

— Как раз ко времени! — и наказал царевне: — Когда начнем со змеем биться и конь ударит копытом — отвяжи его.

Огромный одноголовый змей вышел на берег, увидел царскую дочь с Иваном, усмехнулся:

— Вместо одной — двое! Хорошо.

— Как бы один из двоих не встал, тебе костью в горле, — ответил Иван.

— А это мы сейчас увидим. Ну-ка, покажи свою силу.

Иван выхватил свою острую саблю, отрубил змею голову, но она тут же опять приросла. В свою очередь змей ударил Ивана своим длинным хвостищем — Иван ушел в землю по пояс. Изловчился Иван, собрал силы и еще раз ударил змея саблей. Опять змей остался невредимым, в свой черед ударил Ивана хвостом, и ушел Иван в землю по самую грудь. Тут конь начал бить копытом, царевна отвязала его, и он выручил Ивана. Налетели они на змея с двух сторон: Иван саблей рубил, конь копытами топтал — одолели злодея.

Царская дочь написала на бумажке, кто является ее спасителем и отдала эту бумажку Ивану. Иван сел на коня и ускакал.

А царевну по дороге домой встретил трубочист и потребовал, чтобы та сказала отцу с матерью, что он ее спас. Ну, уж погулял трубочист на царском пиру, попил и поел вволю.

Иван на этот раз вернулся домой со своей саблей, написал на ней: «Пока сам не встану, не будить!» и лег спать.

Три дня и три ночи спал Иван. Царевна увидела, что он написал на сабле, и берегла сон своего спасителя: ни собаки поблизости не лаяли, ни люди по улице не ходили.

Царь радовался, что и солдаты у него сохранились в целости, и дочь осталась живой. Только что-то много набиралось у нее спасителей. Кто же из них настоящий?

Повелел царь призвать их всех во дворец. Первым явился рыбак, за ним — водовоз, за водовозом — трубочист. За Иваном послали коляску. Поставил Иван ногу в ту коляску — ось обломилась. Пришлось другую посылать. Только успел сесть во вторую — и эта не выдержала, развалилась. «Ладно, пешком дойду», — сказал Иван царским слугам.

Пришел Иван в царский дворец, а тут уже сидят и рыбак, и водовоз, и трубочист.

— Ну, так кто из вас настоящий спаситель моей дочери? — спрашивает царь.

Рыбак, водовоз и трубочист в один голос отвечают:

— Мы спасли твою дочь.

— А чем докажете? — допытывается царь.

Ни у рыбака, ни у водовоза, тем более у трубочиста никаких доказательств, понятное дело, нет.

И тут Иван вытаскивает из кармана вышитый царской дочерью платок и говорит:

— Это — за ее первое спасение.

Показывает именное колечко и говорит:

— Это за второй бой со змеем.

Достает из кармана бумажку, исписанную рукой царской дочери, и подает ее царю:

— Это — за третью мою победу над змеем.

После этого повытолкал царь взашей самозванных спасителей, а за Ивана отдал свою дочь. Еще при жизни он выделил Ивану полцарства, а когда умирал — завещал зятю и вторую половину своих владений. Долго, говорят, правил Иван своим царствам, и все им были довольны.

дна чувашка овдовела и осталась с шестерыми детьми — тремя сыновьями и тремя дочерями. С горя и печали пристрастилась баба к кабаку, что ни день приходила домой пьяной-пьянёхонькой.

Как-то раз вернулась она домой пьяной и говорит старшей дочери:

— Доченька, сбегай за водой на речку. Все нутро горит, пить хочется.

Девушка так торопилась исполнить просьбу матери, что, несмотря на осеннюю стужу, побежала на речку босая и даже платка не накинула.

Вернулась она домой, а мать заперлась и не пускает ее в избу.

— Мама, а мама! Отопри же скорее! — просит дочь. — Холодно на дворе, ноги мерзнут.

А мать ей отвечает:

— Выйдешь замуж за старшего брата — впущу!

— Что ты, мама, — ужаснулась дочь, — разве можно выходить замуж за родного брата. Земля поглотит за такой грех!

— Ну, как знаешь, — не отступает от своего мать. — Тогда не впущу!

У девушки замерзли ноги, и вся она продрогла, неодетая. Волей-неволей пришлось дать матери согласие. И тогда только мать впустила свою дочь в избу.

Спустя три дня девушка стала женою брата.

А мать по-прежнему продолжала пьянствовать.

Как-то опять, вернувшись домой пьяной, она послала за водой среднюю дочь:

— Беги быстрей! Все нутро горит, нет никакого терпения…

Дочь послушалась мать и, несмотря на позднее время, побежала на речку босая, неодетая. А мать и на этот раз заперла дверь и не пустила дочь, когда та вернулась с речки.

— Мама, открой скорее! Холодно на дворе! — просит дочь.

— Выйди замуж за среднего брата — впущу.

Дочь не соглашается:

— Что ты говоришь, мама! Разве можно выходить за родного брата — за это нас земля поглотит!

— Не выйдешь — не впущу, — настаивает мать.

Сколько дочь ее ни упрашивала, не открыла она ей двери. Волей-неволей пришлось согласиться.

Спустя три дня и эта девушка стала женою брата, а брат — мужем родной сестры.

Чем дальше, тем чаще мать стала напиваться; в кабаке на водку денег не хватало — она шла к соседям и просила пива. Трезвая бы постыдилась просить, а пьяной ей было все равно.

И вот как-то опять пришла она домой во хмелю и послала за водой младшую дочь.

— Нутро горит, нет терпенья! Сбегай-ка за свежей водицей!

Девушка заторопилась и, не обувшись и не одевшись, побежала на реку. А мать тем временем заперлась в избе и, когда дочь вернулась с водой, не пустила ее.

— Мама, впусти скорее, — просит дочь. — Замерзла я!

Мать свое:

— Выйдешь замуж за младшего брата — впущу.

— Опомнись, что ты говоришь! За такой грех нас земля поглотит.

Но как дочь ни упрашивала мать, та ее так и не впустила в избу. Тогда дочь в сердцах выплеснула воду из ведер, а ведра бросила на землю и взмолилась:

— Пюлехсе, Пюлехсе! Пусть из разлитой воды образуется речка, пусть разбитые ведра обернутся лодкой, а коромысло — веслами!

Пюлехсе услышал мольбу девушки и сделал все так, как она просила. Девушка села в лодку и поплыла по реке. Рекой она выплыла в Волгу и на правом берегу ее увидела маленькую избушку.

— Дай хоть сюда зайду обогреться, — сама себе сказала девушка.

Она причалила к берегу, вышла из лодки, привязала ее к дереву и вошла в избушку.

В избушке сидела за рукодельем девица ее лет. Обрадовалась ей иззябшая гостья. А девица, между тем усаживая гостью рядом с собой, говорит:

— Как ты сумела добраться сюда, дорогая сестрица? Ведь моя мать — злая колдунья! Она за версту чует людей по запаху и съедает их. Ну как она сейчас заявится домой — не уцелеть тебе. Давай я поскорее оберну тебя в веник и поставлю у двери, может, удастся так спасти тебя.

Девица превратила гостью в веник и положила у порога.

Вскоре примчалась ее мать и только успела открыть дверь — сразу же расфыркалась, раскричалась:

— Фу-фу, что-то пахнет у нас человечиной!

— Ты же день-деньской питаешься человечиной, — ответила дочь, — какому же запаху и быть-то у нас?

— Коли так, — немного утихомирилась старуха, — дай мне тот веник. Я хоть его съем.

Дочь у колдуньи была умной, сообразительной.

— Чем же я тогда пол буду мести? — сказала она и не дала матери веник.

Недовольная старуха недолго пробыла дома, села в свою ступу и опять умчалась по своим делам.

Пока колдунья носилась по белу свету, девушки убрались по дому: подмели пол, напряли пряжу и смотали ее в клубки.

Но прошло какое-то время и старуха опять заявилась домой. Дочь едва успела превратить гостью в помело и приставить к печке. Еще не успев переступить порог, старуха опять расшумелась:

— Фу-фу, что это у нас человечиной так крепко пахнет?

— А чем же еще пахнуть, раз ты питаешься человечиной? — ответила ей дочь.

— Ладно, подай мне помело, — просит старуха, — я хоть его съем.

— Что ты, мама! Чем же я буду золу выметать из печки? — отговорилась дочь и опять спасла девушку-гостью.

Старуха повертелась, покрутилась в избе, дела себе никакого не нашла и опять умчалась в своей ступе.

Пока ее не было, девушки порукодельничали, поговорили о том о сем. В разговоре гостья спросила свою новую подругу.

— Что ты мучаешься со злой матерью? Уйдем отсюда вместе. Поди-ка, не пропадем, хуже, чем здесь, не будет.

Дочь колдуньи согласилась, и они решили: как только старуха снова умчится в своей ступе, тут же убежать из дома.

Опять является старуха в избушку и опять за свое:

— Фу-фу, хоть нос зажимай — воняет человеком!

Дочь успела превратить подругу в иголку и, прикалывая ее к платью, отвечает:

— Да какому же другому запаху и быть у нас?!

— Что за иголку ты там прикалываешь? — заметила старуха. — Давай я хоть ее проглочу.

— Где же я достану другую иголку и чем буду шить? — и на этот раз отговорилась дочь.

Старуха отстала. В доме все было прибрано, никакого дела себе она не нашла и, еще немного покрутившись, она в конце концов опять умчалась в своей ступе по белу свету.

Не теряя времени, девушки собрали все необходимое в дорогу, сели в лодку и поплыли по Волге.

За версту чуяла колдунья. Должно быть, свое чутье она передала и дочери. Прошло немного времени, дочь старухи прислушалась и говорит своей подруге:

— Слышу, мать гонится за нами по берегу. Пока помолчим, не будем разговаривать.

Немного погодя, опять прислушалась.

— Мать все еще бежит за нами, не отстает.

Только сказала она эти слова, лодка села на мель, хоть и плыли они самой серединой Волги. Покачали они лодку, веслами пробовали упереться — ни с места.

Как раз в это время пролетала над ними галка. Та девушка, чьей была лодка, попросила галку:

— Галочка-подруженька, слетай к моим родным, расскажи им о нашем горе. Скажи, что среди Волги сидим на мели.

— Кранк-кранк! — прокаркала галка в ответ. — Пригодятся галке девичьи глаза. — С тем и улетела.

Летит сорока-белобока. Девушка и к ней с просьбой:

— Белобокая сестрица, слетай к моим родным, поведай им наше горе. Скажи, что среди Волги сидим на мели.

— Чак-ка-как, чак-ка-как! — застрекотала сорока в ответ. — Пригодятся белобокой девичьи глаза. — С тем и улетела.

Летит, наконец, серая кукушка. Девушка к ней с просьбой:

— Кукушка-серушка, слетай к родным братьям и сестрам, поведай им наше горе. Скажи, что посередь Волги погибаем на мели.

Кукушка сжалилась над девушками. Полетела в деревню, села на конек родительского дома девушки и закуковала:

— Ку-ку, ку-ку, добрый молодец! Красному Яру[17] — красного быка, шербет[18] в желтом ковше и юсман[19] в желтой чаше.

Услышал кукушку младший брат девушки, но ничего не понял. Побежал к ворожее и спросил ее:

— На коньке нашего дома, тетя, кукует кукушка, но я не понимаю ее кукованья. Не сходишь ли послушать, не скажешь ли, о чем она кукует?

Старушка-ворожея пошла с парнем и послушала кукушку. Потом подумала-подумала и так сказала:

— Кукушка велит тебе принести в жертву Красному Яру красного быка, затем выпить шербет из желтого ковша и поесть юсман, замешенный в желтом блюде.

Парень, не мешкая, побежал и привел на жертвенную поляну в лесу красного быка; купил меду и сготовил шербет, замесил тесто и испек юсман. На поляне было слышно, как кукушка все еще продолжала куковать.

Когда на жертвенного быка брызнули водой, бык встрепенулся. В то же мгновенье земля разверзлась и дом вдовы-пьяницы по самый конек провалился. Провалился вместе с пьяной хозяйкой и с ее переженившимися детьми.

Между тем парень с ворожеей закололи быка, поели юсмана и запили шербетом, а оставшуюся пищу понесли домой. Подходят к месту, где стоял дом, а дома-то и нет. Из-под земли виднеется только конек. Не только парень, ворожея и то удивилась и испугалась.

В тот самый миг, когда встрепенулся обрызганный водой жертвенный бык, лодка с девушками на Волге сама собой снялась с мели и поплыла дальше.

Доплыла она до деревни, в которой еще недавно жила девушка, вышли они с подругой на берег, пошли по улице. Ищет девушка свой дом и не находит.

Тут как раз повстречался ей младший брат и рассказал, что произошло с их домом. Однако рассказать-то рассказал, а какая из двух девушек его родная сестра, отличить не смог — так они были друг на друга похожи.

Парень снова побежал к ворожее.

— Так и так, — говорит, — тетя, как признать в двух подругах родную сестру?

— А очень просто, — ответила ему старушка-ворожея. — Пригласи их в мою лачугу — все равно ни тебе, ни им жить пока негде — и разожги огонь. Усади их по одну сторону огня, а сам сядь по другую и займись каким-нибудь делом — ну, возьми да обстругивай палку. А потом сделай вид, что порезал палец и крикни!: «Ах, что я наделал! Чем остановить кровь?» И ты увидишь: сестра твоя кинется к тебе на помощь прямо через огонь, а ее подружка подбежит, обойдя огонь стороной.

Парень так и сделал. Пригласил девушек в избушку к ворожее, развел огонь и принялся ножом вытесывать палку. Потом как крикнет: «Ой, что я наделал!»

Родная сестра мигом прыгнула через огонь к брату, а ее подруга обежала огонь стороной. Потом вместе перевязали рану.

Уж если парень не смог отличить подругу от родной сестры, надо ли говорить, что девушка понравилась ему с первой же встречи. В самом скором времени он женился на ней, и зажили они втроем счастливо и безбедно.

авным-давно, когда еще боги ходили по земле и люди знали язык зверей и птиц, жил-был охотник по имени Пик. Охотился он только на зверей, а птиц не трогал — уж очень нравилось ему их пение.

Жил охотник одиноко, и хотя подумывал о женитьбе, подходящей невесты не находил. Ему хотелось иметь жену проворную, как пигалица, и голосистую, как соловушка, а такие на каждом шагу не попадаются.

Однажды осенью, гоняясь за волком, он забрел в незнакомые места, в глухие присурские леса. Застигла его посреди леса ночь, кругом ни живой души, ни птичьего голоса. Только впереди, в дремучей чаще, мерцает огонек. Пошел он на тот огонек, видит — избушка стоит, а в избушке катается по полу молодая баба и тяжко стонет.

Постучался Пик в окно, попросился ночевать.

— Ночуй, — ответила хозяйка. — Только я должна вот-вот рожать, так что ты лучше ложись под сенями, рядом с овцой, там на сене тебе будет и теплее, и спокойнее.

Пик лег под сенями рядом с овечкой и скоро заснул. Разбудил его детский крик:

— Уа-уа!

А когда проснулся и прислушался, то услышал, что в сенях разговаривают меж собой боги.

— Какой Ыраскал[20] записать в книге новорожденной? — спрашивает Пюлехсе.

— Запиши в книге судеб, — отвечает Пихамбар, — что, когда она подрастет, выйдет замуж за охотника Пика, который ныне ночует рядом с овцой роженицы.

Злость и досада на богов взяла Пика: мыслимое ли дело ждать, когда подрастет только что родившаяся невеста? Да и что за честь жениться на лесной девчонке?

До самого утра не мог уснуть Пик, все думал, как бы изменить решение богов. Однако спорить с богами опасно, а что-нибудь просить Пик не любил ни у кого, даже у самих богов — не такой был человек!

Утром, когда боги ушли своей дорогой, а хозяйка отправилась на речку за водой, Пик зашел в избу, пронзил копьем девочке бок и тут же убрался из этого несчастного места.

Идет он по лесной тропинке, видит — катится навстречу золотой пояс. Шедшие впереди боги тоже заметили пояс, и Пюлехсе спрашивает Пихамбара:

— Как решим: куда ему катиться? Может, отдадим охотнику Пику?

— Зачем бедняку Пику такой дорогой пояс? — отвечает Пихамбар, — пусть катится во двор барина, который владеет этими лесами. Добро к добру!

Пик слышит разговор богов, и опять обида его берет, но он молчит: не такой человек охотник Пик, чтобы что-то у кого-то — пусть даже у самих богов! — вымаливать-выпрашивать.

Между тем золотой пояс со звоном покатился на двор лесного барина.

Идут боги дальше, и Пик идет за ними. Навстречу по лесной тропинке бежит голодный волк. Завидел богов волк, просит у них еды. Пихамбар ему говорит:

— Беги этой тропой до избы женщины, которая нынешней ночью родила дочь, и съешь у нее последнюю овцу, — и показал волку дорогу.

Окончательно вышел из себя Пик и погнался за волком. «И так я обидел бедную женщину, убил ее дочку, а тут еще и на последнюю овцу боги волка насылают, — думает Пик. — Не быть тому, хоть овечку для несчастной сохраню».

Настиг он перед самой избой волка, убил, а шкуру в сени, как плату за ночлег, бросил. И тут же обратно Пюлехсе и Пихамбара догонять побежал.

На этот раз Пик бежал долго и, когда нагнал богов, то вконец истомился и во рту у него до того пересохло, что он не мог даже попросить у богов воды, а лишь пальцем показал на горло.

— Ступай вот по этой дорожке, — сказал Пихамбар, указывая на узкую тропу, которая вела в непролазную чащу.

Пик с трудом продрался сквозь лесные дебри и увидел мутный ручей. Берега у него были все в ржавчине, а вода кишела всякими гадами и пахла гнилью. Как ни мучила его жажда, все же такую воду он пить не стал.

Опять догнав богов, Пик сказал:

— Вы, наверное, наказываете меня за новорожденную. Но сами посудите: как мне ждать семнадцать лет?! Не гневайтесь на меня, о боги, и укажите, где чистая вода, а то я совсем умираю от жажды.

Тогда Пихамбар послал охотника по другой тропе. Она была утоптанная и гладкая, как ток. Пик вышел по ней к светлому ручью и утолил жажду.

Боги подождали его и, когда он к ним подошел, сказали:

— Вот ты ропщешь на судьбу бедняка, на то, что боги до сих пор не дали тебе в жены девушки, какая бы тебе понравилась. А не знаешь, что на том свете будешь пить чистую воду, а богачи будут утолять жажду мутной водой. Живи сейчас в нужде и не противься воле богов и будешь вознагражден сторицей в своей второй жизни.

На том они и расстались; боги пошли своей дорогой, а Пик — своей.

Не понравились охотнику обещания хорошей жизни на том свете. Ему хотелось хорошо пожить на этом!

Много ли, мало ли с тех пор времени прошло, отправился Пик на охоту в заволжские леса.

Как-то ходил он день-деньской, ходил, а ничего не выходил, никакого зверя не встретил. Уже совсем отчаиваться начал, как вдруг видит: на краю большого озера зашевелились камыши, и из тех камышей показалась голова белой лебеди. Пик был так голоден, что забыл о своем правиле не трогать птиц, натянул тетиву лука и пустил стрелу в лебедь. А та как застонет да заговорит человечьим голосом:

— Вынь, добрый молодец, стрелу, а то я умру и ты останешься вечным бобылем!

Послушался Пик лебеди, проворно вынул стрелу. Лебедь и говорит:

— Я не лебедь, я девица-сирота, это злая колдунья-мачеха превратила меня в птицу озерную. Женись на мне, и я снова стану человеком.

Пик обрадовался, что сам, без помощи богов, нашел птицу-невесту и сказал:

— Женюсь, если обернешься в девушку, проворную, как пигалица и голосистую, как соловушка!

Только он сказал эти слова, как вместо белой лебеди встала перед ним светлокудрая красавица и запела-залилась майским соловьем:

Но петь-то красавица поет, а все зачем-то руку к левому боку прижимает. Пик заметил это и спрашивает:

— Что ты все левый бок зажимаешь, будто рану закрываешь?

— А это рана и есть, — отвечает девица. — От твоей стрелы. Залей ее медвежьим жиром, и все заживет.

Как всякий настоящий охотник, Пик всегда носил про запас медвежий жир. Он залил рану жиром, и она стала на глазах заживать. Девица-красавица снова запела, изливая в песне радость своего освобождения от чар злой колдуньи. А Пик послушал, да и тоже стал подпевать. Он пел о своей счастливой судьбе, о невесте — белой лебеди, которую сам нашел, а не по воле богов получил.

И зажил он в любви и мире с молодой женой на берегу озера, которое сам же назвал Лебединым. Еще не так давно чуваши показывали на зеленый холм, что высится на берегу озера за Волгой, и говорили, что здесь когда-то стояла изба славного охотника Пика и его жены-лебеди.

Давно все это было. А люди и по сей день помнят охотника Пика и не трогают лебедей.

давние времена жил один старик. Настало время ему умирать, и пришла за ним Смерть.

— Твои дни кончились, — сказала Смерть. — Я пришла за тобой.

Старик испугался; уж очень ему не хотелось умирать. А потом немного пришел в себя да и говорит:

— Ты бы подождала, пока я поженю сыновей да порадуюсь на внучат. А уж тогда приходи.

Ничего не сказала Смерть, ушла.

Поженил старик сыновей, понянчил внучат и стал готовиться к смерти. Подготовка известно какая: надо делать гроб. И как только гроб был сделан, Смерть не замедлила явиться к старику.

— Я готов! — сказал старик и полез в гроб.

Улегся он в гробу на бок, а Смерть говорит:

— Ты не так, как надо, лег.

Старик повернулся в гробу и лег вниз лицом.

— И не так! — опять его поправляет Смерть.

— Тогда покажи мне сама, как лечь! — сказал старик и выскочил из гроба.

Делать нечего, пришлось показывать. Смерть шагнула в гроб и улеглась. Тогда старик проворно закрыл крышку гроба и накрепко заколотил гвоздями. А после этого притащил на берег реки и столкнул в воду. Долго, говорят, он еще жил после этого.

А Смерть с тех пор перестала являться людям на глаза, стала невидимой.

старину у одного чуваша по имени Тунгылдык было три дочери и один сын. Старшую дочь звали Чагак, что значит Сорока, среднюю — Чегесь, то есть Ласточка, младшую — Чеппи — Последыш, сына звали Мамалдык. Отец перед смертью сказал Мамалдыку, чтобы тот отдавал сестер замуж за того, кто первый посватается.

Однажды, когда Мамалдык убирался во дворе, туда забрел Кашкар — Волк. Мамалдык испугался незваного гостя. А Волк обежал три раза двор, обернулся человеком и говорит:

— Ну, Мамалдык-тус, я пришел сватать твою сестру Чагак.

Пригласил Мамалдык гостя в дом, показал ему невесту. Без долгих разговоров поладили и начали свадебный пир. Три дня пировали, договорились, когда невесту увозить, а потом Кашкар вышел во двор, обежал три раза вокруг него, обернулся волком и умчался в лес.

Много ли, мало ли времени прошло — как-то полил сильный дождь. Мамалдык вышел убрать телегу под навес, видит — вместе с водой плывет прямо к нему во двор Рыба. Три раза вокруг двора проплыла, стала человеком и говорит:

— Ну, дружище Мамалдык, я пришел сватать твою сестру Чегесь.

Отдал замуж Мамалдык и среднюю сестру. Три дня гуляли, пили-ели, а на прощанье договорились, когда приезжать за невестой.

Прошло еще какое-то время, прилетел во двор к Мамалдыку Ястреб. Облетел три раза двор, стал человеком и говорит:

— Я пришел сватать твою сестру Чеппи.

Отдал Мамалдык за Ястреба Последыша, отгуляли свадьбу, и Ястреб улетел.

На другой день с шумом-громом прикатили на тройках с бубенцами одиннадцать волков, объехали три раза двор, обернулись одиннадцатью молодцами. Мамалдык испугался, стоит посреди двора, глазами хлопает.

— Что перепугался, мы тебя есть не собираемся, — говорят гости. — Мы приехали с добром и миром.

— Проходите в избу, коли так, — приглашает Мамалдык.

В избе гости едят-пьют, а, уходя, забирают с собой Чагак. Трижды объехав двор, делаются опять волками и вместе с невестой уезжают в лес.

Прошло еще немного времени и опять полил дождь, а вслед за ним появились во дворе одиннадцать рыб, обошли трижды двор и стали людьми. Зашли в избу, угостились и увели с собой Чегесь. Во дворе опять обернулись рыбами и уплыли своей дорогой.

Потом как-то раскудахтались и разбежались со страху в разные стороны куры. Вышел Мамалдык, видит — одиннадцать ястребов во дворе. Облетели три раза двор, стали людьми, вошли в дом.

Попили-поели, забрали с собой Чеппи, превратились опять в ястребов и улетели.

Остался Мамалдык один-одинешенек. Плохо одному: и любая работа из рук валится, и дома сидеть скучно, не с кем словом перемолвиться. Впору руки на себя накладывать. Подумал так Мамалдык, взял веревку да и пошел в лес вешаться. Выбрал сук покрепче, привязал к нему веревку, голову в петлю сунул. Только приготовился с жизнью распрощаться и вдруг — шмяк! — на землю грохнулся. Оглянулся Мамалдык: Арсюри — Леший рядом стоит, топор в руке держит, которым веревку обрубил.

— Моему зятю сто лет надо жить, а он в петлю лезет, нехорошо! — качает головой Арсюри.

— Как это я могу быть твоим зятем, если еще не женился? — говорит Мамалдык.

— Иди домой, открой сундук деда, там лежит бумага, из которой узнаешь, чьим должен быть зятем, — ответил ему Арсюри.

Мамалдык пришел домой, отыскал в сенях старый дедовский сундук, порылся в нем и на самом дне в уголке нашел бумагу, в которой говорилось:

«Тунгылдык-тус, если твой сын не будет моим зятем, то от твоего дома не останется ни кола ни двора, сам ты наткнешься на нож, Мамалдык повесится, твоих дочерей унесет вихрем. Пока трогать тебя не буду, даю тебе срок, но как только Мамалдык выдаст замуж своих сестер, он должен жениться на моей дочери. Меня он найдет, если будет идти все время на восток».

И раз, и два прочитал Мамалдык злосчастную бумагу, поплакал, погоревал, а только делать нечего — пошел искать своего будущего тестя с дочерью-невестой.

Идет-бредет он по лесной тропинке. Встречает на пути дворец. Заходит в него и видит свою старшую сестру Чагак.

— Хорошо, что тебя не встретил твой зять, мой муж Кашкар, — говорит сестра.

— А если бы и встретил? — недоумевает Мамалдык.

— Так он же питается человечьим мясом, — объясняет сестра. И только она так сказала — зашумел, загудел лес.

— Это мой муж идет, — говорит сестра. — Спрячься!

Прячет она брата в подпол. А муж-Волк уже на пороге.

— Фу-фу, человеком пахнет! — говорит Волк.

— День-деньской среди людей кормишься — как человеком не будет пахнуть?! — отвечает сестра.

— Что ты ни говори, а у нас в доме человек, давай его сюда, я съем, — начинает сердиться Волк.

— А если это мой брат, и его съешь? — спрашивает Чагак.

— Нет, Мамалдыка не трону, — отвечает Волк. — Мамалдыка сам три дня угощать буду, три бочки вина выставлю.

Мамалдык выходит из подпола, и Волк начинает его угощать. Три дня они пьют-гуляют, три бочки вина выпили. А когда пришло время Мамалдыку уходить, Волк выдернул из хвоста три волоса, протянул Мамалдыку и сказал:

— Понадоблюсь — спали эти волосинки.

Идет Мамалдык путем-дорогой дальше. Встречает еще один дворец. В нем жила средняя сестра Чегесь.

— Заходи скорей, пока не явился мой муж, а то он тебя тут же съест, — сказала сестра и спрятала Мамалдыка.

Тотчас зашумел, загудел лес, явился зять и сразу:

— Фу-фу, человечиной пахнет!

— Целыми днями среди людей бываешь, как тут не пахнуть, — говорит сестра.

— В нашем доме человек, — настаивает зять, — давай его сюда, я съем.

— А если это мой брат, и его съешь? — спрашивает сестра.

— Если брат, три дня сам его буду угощать, три бочки вина выставлю.

Вышел Мамалдык к столу, три дня его зять поил-кормил, три бочки вина они с ним выпили. Настало время прощаться.

— Вот тебе три чешуйки, — говорит зять, — понадоблюсь — сожги их.

Идет-бредет дальше Мамалдык своим путем на восток. Еще один дворец на пути повстречал. В этом дворце жила младшая сестра Чеппи.

— Как хорошо, что тебя не встретил твой зять, — говорит сестра и прячет Мамалдыка в подпол.

Загудел, зашумел лес, является зять и прямо с порога:

— Фу-фу, человеком пахнет!

— Как не пахнуть, когда целыми днями среди людей бываешь, — говорит сестра.

— Вытаскивай его поскорей, я есть хочу! — закричал на нее муж.

— А если это мой брат, и его есть будешь? — спрашивает Чеппи.

— Если это Мамалдык, пусть выходит, — сразу смягчился муж, — я его не только не трону, а три дня сам угощать буду, не пожалею три бочки вина.

Три дня пьют-едят, все три бочки до дна выпили. На прощание Ястреб три пера у себя из хвоста выдернул и Мамалдыку отдал:

— Понадобится моя помощь — спали эти перья, сразу же явлюсь.

Пошел Мамалдык дальше и теперь-то уже дошел до своего будущего тестя Арсюри. Тот обрадовался, вывел к нему свою дочь-невесту и, не откладывая, справил свадьбу.

Арсюри был уже стар и после свадьбы своей дочери прожил надолго. Перед смертью он позвал зятя и отдал ему двенадцать ключей. Одиннадцать из них блестели, как начищенные, видно, все время были в ходу, а двенадцатый совсем заржавел.

— Этими одиннадцатью ключами, зятек, ты можешь пользоваться, сколько тебе угодно, — сказал Мамалдыку Арсюри, — а двенадцатым ни я, ни мой отец, ни мой дед ничего не открывали, и ты тоже не открывай.

С этим и помер тестюшка.

Мамалдык взял ключи и начал обходить оставшиеся ему в наследство амбары и подвалы. Открыл один амбар — в нем доверху пшеница насыпана, открыл другой — бочки мяса впрок насолены. В подвалах тоже чего только не было: и оружие всякое, и конская сбруя, и меха всех зверей.

Дошел Мамалдык до одиннадцатого подвала, открыл, а он полон человеческими головами. Закрыл тут же, а про себя думает: «А что же в двенадцатом? И почему мой тесть не велел его открывать? Что если хоть одним глазком заглянуть?» Приоткрыл он дверь двенадцатого подвала, заглянул в него и ахнул: там сидел Вэресэлень — Змей, самый страшный из всех злых духов, про какие только приходилось Мамалдыку слышать от своих родителей. Вэресэлень может пристать к человеку как болезнь. Для него ничего не стоит через трубу явиться к одинокой женщине в образе мужчины и улечься с ней в постель. Он может вместе с молнией попасть в дом к одинокому мужчине в образе женщины. Он может все… И как только Мамалдык увидел сейчас огнедышащую пасть Змея, его сразу же обуял великий страх. Забыв про все на свете, он побежал в дом. Но открывает он дверь и видит — Змей уже сидит в доме, обнявшись с его женой.

— Спасибо, Мамалдык-тус, что освободил меня, — говорит Змей. — За это я тебя не трону, уходи подобру-поздорову на все четыре стороны.

До слез обидно Мамалдыку: из собственного дома выгоняют, а только что поделаешь, со Змеем спорить не будешь, надо уходить.

Пошел он куда глаза глядят. Идет, а сам все думает, как бы со злым Змеем счеты свести, как бы его одолеть. И тут он вспомнил про своих зятьев. Взял он волосок, чешуйку, перо и спалил их. Тут же явились зятья и спрашивают:

— Чем можем пособить тебе, Мамалдык?

— Я выпустил Вэресэленя, а он отнял у меня жену и выгнал из дома, — пожаловался Мамалдык. — Надо его, во что бы то ни стало, убить.

— На это у нас сил не хватит, — отвечают ему зятья. — Ты лучше упроси жену, чтобы она выведала у Змея, где находится его душа. Тогда нам легче будет с ним разделаться.

Мамалдык так и сделал. Жена спросила у Вэресэленя, где его душа. Тот ответил: «Посреди моря-окияна стоит дуб, в том дубе — бык, в быке — утка, в утке — три яйца. В яйцах моя душа».

Мамалдык взял топор и поплыл морем. Нашел дуб и срубил его. Из дуба вышел бык. Мамалдык спалил волос Волка, тот прибежал и разодрал быка. Из быка вылетела утка, Мамалдык спалил перо Ястреба, тот настиг утку, но яйца из нее упали в море. Мамалдык спалил рыбью чешуйку, приплыла Рыба и достала со дна морского яйца. Мамалдык одно яйцо разбил тут же, а остальные понес домой.

После того, как Мамалдык разбил первое яйцо. Вэресэлень захворал и затревожился: «Что-то душа не на месте, уж кто не добрался ли до нее? Пойду-ка, посмотрю». Но только он хотел дверь открыть, Мамалдык — шмяк! — на порог два остальных яйца. Вэресэлень тут же и упал замертво.

Зажили Мамалдык со своей молодой женой в мире и спокойствии, много детей, говорят, нажили, а добра всякого у них и так было не счесть.

или-были старик со старухой. Дети у них поумирали. Рос здоровым лишь последний сын Иван.

Когда исполнилось Ивану семнадцать лет, стал он просить родителей, чтобы отдали его в какое-нибудь учение.

— До ученья ли тут, — сказал отец, — когда и так концы с концами едва сводим.

Но сын не отступал от своего, и родителям пришлось уважить его просьбу.

Напекла мать лепешек, отец пошел провожать сына. Идут полями да лугами, доходят до опушки леса. Решили отдохнуть.

Только-только Иван собрался было присесть на облюбованный пень, как из-под пня появляется белобородый старик Ух и уводит его с собой под землю.

Отец просит-умоляет вернуть сына, но старик Ух и слушать его не хочет.

— Загляни через год, — говорит, — а раньше и не показывайся.

Проходит год, отец берет с собой еду в кошель, прощается с женой и идет на знакомое место. Садится на знакомый пень и вздыхает:

— О-ох!

На его вздох из-под пня сразу же вылез старик Ух — Белая борода.

— Явился? — спрашивает старик и сквозь щель уводит его под землю.

В подземном мире, оказывается, так же, как и на земле, зеленеют луга, текут реки, шумят леса.

Приходят они в дом Белой бороды, старик ставит в передний угол свечку и сказав: «Я сейчас приду», уходит. Появляется сын. Он за год так изменился, что его трудно узнать.

Обнялись отец с сыном, расцеловались.

— Я за тобой пришел, — говорит отец.

— Не так-то просто меня вызволить отсюда, — тяжело вздохнул сын. — Старик назначит тебе много всяких испытаний. Слушай, что я скажу, и запоминай. Таких, как я, у старика двенадцать. Сначала он нас сделает голубями. Все мы будем одинаковые, перо в перо, а тебе надо будет узнать меня. Замечай: в полете я одним крылом коснусь пола. Потом он превратит нас в двенадцать борзых собак. Все мы будем одной иссиня-черной масти, и станем бегать вокруг тебя. Будь внимателен: пробегая мимо тебя, я опущу левое ухо. После этого он сделает из нас двенадцать рысаков вороной масти. Следи: когда я буду проходить мимо тебя, я взмахну хвостом. Потом он превратит нас в двенадцать девушек. Мы все будем неразличимо похожи друг на друга и одинаково одеты. Меня можно будет узнать по кольцу на пальце правой руки; проходя мимо тебя, я сверкну своим кольцом. Под конец он сделает нас двенадцатью парнями, похожими друг на друга, как двенадцать капель воды. Будь внимателен: проходя мимо тебя, я отведу левую руку назад и взмахну ею…

Только-только сын договорил эти слова и ушел, заявился старик Ух.

— Не скучал без меня? — весело спрашивает старик.

— Не успел заскучать, — в тон ему ответил Иванов отец.

— Так, значит, хочешь забрать своего сына? — продолжает старик. — Что ж, так и быть, я тебе его отдам. Но отдам только в том случае, если ты сумеешь узнать его среди двенадцати ему подобных. Смотри и узнавай.

С последними словами Белая борода открывает левую дверь и в горницу влетают двенадцать голубей. Голуби все, перо в перо, одинаково сизые. Но один в полете коснулся крылом пола. Отец Ивана заметил это и говорит:

— Вот он, мой сын.

— Ах, окаянный, узнал! — сердито проворчал старик Ух.

Голуби улетели, дверь закрылась. В ту же минуту открылась правая дверь, и вбежали двенадцать борзых собак. Прыгают вокруг Иванова отца, лают, и у всех хвосты трубой, а уши — торчком. Лишь у одной собаки левое ухо опущено. Отец говорит:

— Вот он, мой сын!

Старик Ух хмурит свои белые брови и словно в рот воды набрал. Хлопает в ладоши — борзые убегают. Открывается средняя дверь, и с громким ржанием влетают двенадцать рысаков одинаковой вороной масти. Попробуй различи их! Но один рысак взмахивает хвостом, и Иванов отец говорит:

— Вот он, мой сын!

Старик Ух делается темнее тучи. Он машет рукой — в комнату плавно, лебедушками, входят двенадцать девушек. Все стройные, красивые и платья у всех одинаковые. Одна из девушек сумела поймать на свое кольцо солнечный лучик и повернула колечко так, что луч упал на лицо Иванова отца.

— Вот он, мой сын! — сказал отец.

— Ну, теперь последнее испытание, — говорит Белая борода, и в голосе его слышатся досада и отчаяние.

В комнату входят двенадцать парней. Все рослые, статные, ясноглазые, русокудрые. Иванов отец глядит на них во все глаза, а отличить одного от другого не может. И тут один из парней, проходя мимо него, легонько взмахнул левой рукой.

— Вот он, мой сын! — радостно воскликнул отец.

Старик Ух, признав себя побежденным, молчит. Молча угощает на прощанье Ивана с отцом обедом и выводит из подземного мира.

Идут отец с сыном по земле и нарадоваться не могут, что идут под голубым небом и ясным солнцем.

Вдруг откуда-то взялся и с криком пролетел над их головами коршун. Иван сразу же опечалился. Отец заметил это и спрашивает:

— Ты понял, что сказал коршун?

Ивану не хочется отвечать, он отнекивается, говорит, что, мол, коршун — это вообще плохая примета.

— И что это за примета? — настаивает отец. — Что она значит?

— Она значит, что тебе придется досыта напиться воды, которой я умоюсь.

Теперь и отец стал невеселым. «Да только стоит ли обращать внимание на всякие приметы?» — думает он и скоро забывает о коршуне.

Приходят отец с сыном домой. За это время, как их не было дома, все хозяйство пришло в упадок. Они и раньше жили небогато, а теперь и подавно, хоть надевай нищенскую суму и иди по миру.

— Давай, отец, вот что сделаем, — предлагает Иван. — Завтра я обернусь рысаком. Ты отведи меня на базар и продай. Запроси тыщу рублей. Дадут — отдай, но узду не продавай.

На другой день Иван становится вороным рысаком. Отец ведет его за узду на базар. Все хвалят рысака, но больше восьмисот не дают. Но вот на базаре появляется Белая борода, сразу же соглашается на тысячу рублей. Но когда просит узду, отец белобородому старику узду не дает.

На вырученные деньги отец накупает всяких яств и возвращается домой. Поглядит на купленную снедь — душа радуется, вспомнит, что сына рядом нет — грусть-тоска берет. Пришел домой, со старухой своей печалью делится. А сын с печки спрашивает:

— Ты вернулся, отец?

Возрадовались отец с матерью, обнимают сына, за стол в красный угол сажают.

А сын уже новое задумал.

— Завтра я обернусь битюгом-тяжеловозом, — говорит он отцу. — Отведи меня на базар и продай за полторы тысячи. Но узду не отдавай.

На другой день отец опять идет на базар. За коня ему сразу же дают тысячу рублей, но он просит полторы тысячи. В это время на базаре появляется белобородый старик Ух и, не торгуясь, выкладывает полторы тысячи. Отец забыл оставить у себя узду, работники старика Уха запрягли тяжеловоза в телегу и поехали домой.

Уже перед самым домом белобородого старика расслабилась упряжь, а когда работники остановили тяжеловоза, чтобы ее поправить, Иван сделался щукой и — прыг! — в реку, по берегу которой шла дорога.

Работники побежали к Белой бороде и рассказали, что произошло с тяжеловозом. Старик ругает их на чем свет стоит, бежит к реке, превращается в сома и начинает гоняться за Иваном. В это время девица-красавица подходит с ведрами к реке. Иван сделался золотым колечком и упал в ведро. Упал и говорит девушке:

— Сейчас здесь появится белобородый старик и попросит у тебя колечко. Ты не давай. Если же он будет настаивать, ты скажи: «Пусть будет ни мне, ни тебе!» — и брось колечко оземь. Тогда я стану просом и рассыплюсь на дороге. Ты наступи на одно зернышко и не сходи с места. А потом, когда я стану ястребом, коснись рукой моего крыла.

Тем временем появляется старик Ух. Он, конечно, замечает колечко и говорит:

— Это мое колечко, я давно его ищу.

Девушка не отдает. Потом говорит:

— Пусть будет ни мне, ни тебе! — и с силой бросает кольцо оземь.

Колечко рассыпается просяными зернышками. Старик Ух тут же превращается в петуха и начинает клевать просо. Девушка успела наступить на одно зернышко и стоит на нем.

Петух склевывает все зернышки, кроме того, что под ногой девушки, вскакивает на плетень и кричит:

— Ку-ка-ре-ку! Я победил, я погубил Ивана!

Тогда девушка переступает с ноги на ногу, Иван из просяного зернышка становится ястребом, налетает на петуха и от того остаются только пух и перья.

Так нашел свой конец белобородый старик Ух.

А девушка подходит к ястребу, гладит его, и ястреб превращается в русокудрого и ясноглазого добра молодца. Девушка с удивлением и восхищением смотрит на Ивана и насмотреться не может — так он ей понравился.

Иван не заставил девушку долго ждать. На другой же день он заслал сватов, и они поженились. Все богатство белобородого старика Уха перешло в руки Ивана, так что жили они безбедно.

Однажды под вечер попросился к ним на ночлег нищий старик. Они его пустили, накормили и уложили спать. Ночью старику, после сытного ужина, захотелось пить, и он попросил воды. Хозяева ему сказали:

— В передней комнате, на скамейке, есть квас, там же и ковш висит, напейся.

Старик, должно быть, на ухо был туговат и вместо кваса зачерпнул ковшом из лоханки, что стояла под рукомойником на чурбаке.

Когда на утро узналось об этом, Иван вспомнил крик коршуна и сразу же в нищем старике признал своего отца. С тех пор до самой кончины отец жил у сына с невесткой в полном довольстве и благоденствии.

дин мальчик в пятилетием возрасте лишился родителей. Круглого сироту взял к себе его дядя.

Не сладко жилось мальчику в дядином доме. Его заставляли и скотину пасти, и огород поливать, и всякую другую домашнюю работу делать. У бедняги не оставалось времени на улицу сбегать, чтобы со сверстниками поиграть. А если, случалось, и выбежит, так дядя тут же ведет назад да еще и черемуховым прутиком больно бьет за ослушание.

Мальчик плохо рос. Ему сравнялось уже двенадцать лет, а он все еще был ростом не выше стула. В деревне стали уже подсмеиваться над ним и дали прозвище Пуган — кукленок. Пойдет по улице, ребятишки дразнят: «Вон Пуган идет, вон Пуган идет!» Обидно было мальчику слышать со всех сторон насмешки над собой. Терпел он, терпел и в конце концов решил уйти от дяди. «Надо думать, свет не клином сошелся на этой деревне», — сам себе сказал мальчик и пошел из дома дяди куда глаза глядят.

Идет он большой дорогой — навстречу портной.

— Откуда и куда идешь, сынок? — спрашивает портной.

— Иду от своего дяди, а куда — сам еще не знаю, — отвечает Пуган.

— Зачем же ушел от дяди? — не понял портной.

— Так и так, — объясняет Пуган, — не стало мне у него никакого житья. Да я уже и не маленький, пора зарабатывать на хлеб самому.

— Пойдем со мной, — предлагает портной, — я тебя выучу шить-кроить, а проработаешь со мной до двадцати лет, я тебе и машинку куплю.

Пуган согласился, и пошли они вместе.

Портной, как и было обещано, выучил Пугана портняжному ремеслу, а когда Пугану исполнилось двадцать лет — купил ему швейную машинку. И с той поры стал Пуган ходить по деревням самостоятельно.

Однажды Пуган, по случаю окончания большой работы, напился пьяным. Сидеть в избе ему надоело, и он вышел на улицу. Ему навстречу попалась ватага возвращавшихся из школы ребятишек. Пьяный Пуган, ни с того ни с сего, накинулся на ребятишек и начал колотить их. Ребятишки кто куда разбежались от него. «Оказывается, я — сильный человек! — подумал Пуган. — И вместо того, чтобы заниматься портняжничеством, не пойти ли мне в богатыри? Буду гулять по свету да показывать свою силу».

Приняв такое решение, Пуган первым делом сшил себе широкий пояс и написал на нем: «Я — Пуган-богатырь — одним махом пятерых побивахом». Подпоясался он этим поясом, закинул за плечо дорожную сумку с караваем хлеба и пошел в город, что стоит на берегу Волги.

Пришел Пуган в город. Ему еще ни разу в жизни не приходилось видеть, как пароходы ходят по Волге, а поглядеть хотелось, и он спустился крутым берегом на пристань. Встречные люди шарахаются от Пугана, дают ему дорогу. Не сразу понял Пуган, что все сторонятся его из-за страшной надписи на поясе.

Послонялся-послонялся по пристани Пуган, устал и прямо тут же на берегу прилег отдохнуть. Незаметно его потянуло в сон, и он уснул.

Тем временем с приставшего парохода сошли два богатыря. У них было царское поручение ходить и ездить по белу свету и выискивать богатырей.

Вышли богатыри на пристань и видят: спит на песке человек ростом не больше стула, а на поясе: «Одним махом — пятерых побивахом». Поначалу удивились богатыри, а потом и испугались.

— Как может быть богатырем человек ростом не выше стула? — сказал один.

— Как знать, может, он чародей и владеет волшебной силой, — отозвался другой.

— В таком случае, он не будет ставить нас ни во что, — рассудил первый.

— А давай все же его проверим, — предложил второй. — Вон, лежит, не меньше как двадцать пудов, камень. Пусть его поднимет. А еще пусть выжмет воду из того песка, на котором лежит.

Проверку богатыри решили сделать после того, как спящий проснется. А пока что пошли смотреть город.

Однако во время их разговора Пуган не спал вовсе, а только притворялся спящим. И как только богатыри ушли, Пуган сразу же встал и начал раздумывать: «Что делать? И осрамиться не хочется, и камень тот с места не сдвинуть. Разве что, за недостатком силы, взять хитростью?»

Пуган отыскал на берегу стопудовый камень и, наняв запряженную парой подводу, привез его на то место, где только что спал. Затем на пристанском базарчике купил узелок с творогом. После этого, положив голову на камень, улегся на прежнее место и сделал вид, что сладко спит.

Возвращаются из города богатыри и видят, что Пуган все еще храпит. А под головой у него лежит огромный камень, которого давеча не было.

— Откуда и как он его притащил? — удивились богатыри.

Тут Пуган завозился, длинно зевнул — вроде бы начал просыпаться.

— Фу, как долго я спал! — сказал он, приподнимаясь на своем ложе. — Положил под голову подушку и заснул еще крепче.

— Привет новому богатырю! — подходя поближе, поприветствовали его приезжие богатыри.

— Привет, привет, — ответил Пуган. — По каким делам вас бог занес в наши края?

— Мы приехали из стольного города, в котором живет царь, — сказали богатыри. — Он послал нас искать такого же богатыря, как и мы сами. И нам бы хотелось померяться с тобой своей силой.

— Чего же мерить мою силу, — крикнул Пуган, притворившись рассерженным. — Если вы так сильны — отнесите-ка этот камешек на прежнее место.

Не на шутку струхнули богатыри. Легко сказать: отнесите-ка этот камешек… А только — что поделаешь: назвался груздем, полезай в кузов — назвался богатырем, сумей доказать свою богатырскую силу.

Один из богатырей охватил камень, напрягся изо всех сил, но только-только отделил камень от земли и тут же упал вместе с ним. Другой прошел с камнем каких-то два шага и тоже упал.

— Богатыри называетесь, — с усмешкой говорит Пуган. — Считаете себя силачами, а вдвоем не можете справиться с тем, с чем я один легко справляюсь. Вот как размахнусь да ударю — оба окажетесь на том берегу Волги.

— Ладно, не бахвалься, — ответили раззадорившиеся богатыри, — если ты так силен, выжми из этого сухого песка воду, тогда мы сдадимся.

Они сами, поочередно, берут в горсть сухой песок и так его сжимают, что из горсти падают две-три капли воды.

Пришел черед Пугана. Он, незаметно для богатырей, взял из тряпицы горстку творога, сжал его и выжал чуть ли не стакан воды. Царские богатыри на какое-то время потеряли дар речи от удивления. А когда пришли в себя, сказали:

— Теперь мы верим в твою силу и повезем тебя к царю.

Сели богатыри с Пуганом на пароход и поехали в столицу.

В столице они решили сделать для Пугана еще одно испытание. Завели его в трактир и начали спаивать. Они взяли на троих три четверти водки. Пуган чуть не умер со страха. «Теперь-то я уж точно пропал, — думает он про себя. — Где мне столько выпить! Разве что опять на хитрость пойти…»

Начали пить. Царские богатыри опрокидывают стакан за стаканом, а Пуган незаметно выливает водку в сапог.

Изрядно охмелели богатыри и стали наседать на Пугана:

— Давай будем бороться!

— Сначала выпьем еще по четверти, тогда поборемся, — отговаривается Пуган.

Заказали еще три четверти. И опять богатыри пьют, а Пуган выливает под стол. Упились царские богатыри в доску. Пытаются встать из-за стола, а ни руки, ни ноги их не слушаются.

— Ну, теперь давайте бороться! — теперь уже смело вызывает их на борьбу Пуган.

А богатыри уже и на ногах не стоят.

Тогда Пуган связал им за спиной руки, нанял извозчика и повез к царю.

Стража у ворот царского дворца не пропускает Пугана.

— Тогда скажите царю, что я привез его богатырей, вон они лежат связанными.

Выходит из дворца царь, видит своих богатырей связанными и глазам своим не верит.

— Где и как ты сумел их связать? — спрашивает он с удивлением.

— Да шел по одной из улиц города, — отвечает Пуган, — вижу: эти двое хватают и бьют ни в чем не повинных людей. Оба — во хмелю. Ну, я взял да и связал их.

— Вот кто, оказывается, сильный человек! — воскликнул царь. — Уж если ты их сумел связать, значит, ты самый сильный в моем царстве-государстве.

Повел царь Пугана в свои царские палаты, сажает на почетное место, угощает самыми вкусными кушаньями.

День живет Пуган в царском дворце, неделю живет. Захотелось царю испытать нового богатыря в деле.

Был у царя большой сосновый бор. В бору этом водилось много всякого зверья и дичи. А с некоторых пор развелось изрядное число кабанов. Нельзя стало в сосновом лесу ни гулять, ни охотиться. Свирепых кабанов побаивались даже самые заядлые охотники.

— Коли ты самый сильный богатырь в моем царстве-государстве, — сказал царь Пугану, — ступай в лес и поймай кабана. Поймаешь — прославлю тебя на весь свет, не поймаешь — пеняй на себя.

— Ладно, — говорит Пуган, — схожу посмотрю.

— Мажешь взять оружие моих царских богатырей, — предложил царь.

— Не нужно мне никакого оружия, я его поймаю голыми руками, — ответил Пуган, сообразив, что нести оружие богатырей ему будет не под силу.

Пошел он в лес ловить дикого кабана. Походил-походил — вышел на большую светлую поляну. На поляне стояла часовня, в которой молился царь, отправляясь на охоту или возвращаясь с нее. В часовне имелось две двери: одна на восточной стороне, другая на западной. Пуган открыл одну дверь, сел на пороге и принялся кричать диким голосом. Заслышав человечий голос, кабан живо прибежал к часовне. Пуган от кабана за угол, кабан — за ним. Гонится за Пуганом, того и гляди разорвет в клочья. Не зная, куда деваться от свирепого зверя, Пуган раза три обежал часовню, и тогда только сообразил юркнуть внутрь ее. Кабан тоже влетел следом за ним в часовню. Пуган успел выскочить в другую дверь и тут же закрыть ее, а потом обежал часовню и захлопнул и первую дверь. Свирепый зверь оказался запертым внутри часовни.

Так Пуган поймал кабана, чего не могли сделать даже бывалые охотники.

Идет Пуган к царю. Идет прямо в царские покои.

— Ну как, поймал? — спрашивает царь.

— Поймал, — отвечает Пуган.

— А где твой кабан?

— Я его запер в часовне.

— А не врешь? — засомневался царь. — Если врешь — голова с плеч.

— Не веришь — сам ступай посмотри.

Царь сел в карету, посадил рядом Пугана и в сопровождении полка солдат царской охраны поехал в лес.

Доезжают до часовни — слышат, как внутри ее ревет окончательно озверевший кабан. Царь перестал сомневаться, и теперь, уже просто из интереса, спросил:

— Как ты его поймал?

— Да как поймал, — ответил Пуган, — сначала нашел его в лесу, потом — цап! — схватил за задние ноги — вот и все дела.

— А пока открывал часовню, как ты его держал? — продолжал любопытствовать царь.

— А зажал между ног — вот и вся премудрость, — опять нашелся что ответить Пуган.

— Молодец, Пуган-батыр! — похвалил его царь. — Отныне ты для меня самый близкий человек во всем государстве.

Солдатам из царской охраны было приказано пристрелить кабана, после чего убитый зверь был торжественно привезен в столицу.

Наступила для Пугана райская жизнь. На правах самого сильного богатыря в государстве он мог делать, что только ему было угодно, а мог и ничего не делать. Больше-то всего он как раз ничего и не делал, и безделье уже начало ему наскучивать.

Но на ту пору царю объявил войну соседний король.

Король подошел со своим войскам почти к самому царскому лесу, а впереди войска поставил трех богатырей. И получалось так, что прежде, чем царскому войску сразиться с королевским, надо было сначала победить этих богатырей.

Царь кликнул клич и собрал самых сильных и отважных людей государства.

— Кто победит королевских богатырей — тому мой царский почет и вечная слава! — обращаясь к своим богатырям, сказал царь.

Стоят богатыри, с ноги на ногу переминаются, идти на бой с чужеземными силачами не решаются.

— Что ж, если они все такие стеснительные, — с усмешкой сказал Пуган, — придется мне идти.

— Где тебе, зайчику, с богатырями биться? — в свою очередь начали насмехаться над Пуганом богатыри. — От одного ихнего удара ты и костей не соберешь.

— Посмотрим, кто из нас заяц и кто костей не соберет, — выдержав насмешки, ответил Пуган.

— Я на Пугана надеюсь больше, чем на любого из вас, — взял Пугана под защиту царь. — Он уже не раз показывал свою богатырскую силу. Надеюсь, что он покажет себя и теперь.

Обнял царь на прощанье Пугана, и тот пошел в лес, на опушке которого стояли чужеземные богатыри.

Дошел Пуган до места, дождался вечера и, затаившись в кустах, стал подсматривать за богатырями.

Богатыри, должно быть от безделья, бражничали. Они сидели вокруг большой бочки и ковшами пили вино. Осушив бочку и изрядно опьянев, они, где сидели, там же и повалились спать.

Как только они уснули, Пуган снял с себя рубашку, наклал в нее камней и взобрался на ближний к уснувшим богатырям дуб. Поудобней устроившись на толстом суку, он изо всех сил бросил камень на голову одного богатыря. Тот вскочил, схватился за голову и пнул рядом спящего товарища:

— Что ты сделал с моей головой?!

Товарищ, спросонья, не успев ни в чем разобраться, схватил оказавшуюся под рукой железную палку и огрел ею первого богатыря.

От шума проснулся и третий.

— Что случилось? Что вы шумите и не даете спать? — заорал он и принялся колотить обоих.

Тут уж началась между богатырями настоящая битва. Бились-бились. Устали драться на кулаки, стали охаживать друг друга деревьями, которые тут же вырывали с корнем. Наконец, все выбились из сил и снова повалились спать.

Как только богатыри уснули, Пуган спустился с дуба и лежавшим около бочки мечом легко разделался с чужеземцами.

К утру Пуган был уже в царском дворце и докладывал царю, что победил вражеских богатырей.

— Как же это тебе удалось? — по привычке спросил любознательный царь.

— А очень просто, — не моргнув глазом, ответил Пуган. — Пришел на ихнюю богатырскую заставу и вызвал всех троих на бой. Правда, подходящего оружия у меня в руках не оказалось, так что пришлось вырывать из земли деревья и бить ими.

— Не врешь ли? — на этот раз засомневался и царь.

— Не веришь — пойди посмотри, — ответил Пуган.

Поехали, посмотрели. Действительно, головы богатырей лежат рядом с вывороченными деревьями.

После этого царским войскам уже ничего не стоило разбить армию соседа-короля: молва о победе над королевскими богатырями нагнала на всю армию такого страху, что она сразу же сложила оружие.

А Пугана царь сделал главнокомандующим над своими войсками и выдал за него свою дочь.

С тех пор прошло много лет. Пугана давно уже нет на свете, а его слава знаменитого богатыря живет в народе и по сей день. Если бы не жила — откуда бы и этой сказке взяться?!.

ыло у старика три сына. Двое старших жили в чести и почете, а младшего сына никто не любил. Уродился он плешивым и его и по имени-то не звали, а Плешивый да Плешивый. Старшие братья по всякому пустяку ругали младшего, а потом и совсем из дома выгнали.

Пошел Плешивый куда глаза глядят. Идет — навстречу медведь.

— Куда путь держишь, дружище? — спрашивает медведь.

— Дома ни во что меня не ставят, житья никакого нету, вот и иду куда глаза глядят, — отвечает Плешивый.

Медведь тоже посетовал:

— И мне нет ни чести, ни почета. Мужики выгоняют скотину в лес без присмотра, а потом жалуются, что их буренок задирает медведь. И я пойду с тобой.

Идут они вдвоем и выходят к озеру. Из озера выскочил чертенок и спрашивает:

— Куда путь-дорогу держите, друзья-приятели?

— Не почитают нас дома, — отвечает Плешивый, — вот и идем куда глаза глядят.

— Меня тоже не очень-то почитают, — сказал чертенок. — Ребятишки купаются в озере и, случается, тонут, а обвиняют в этом меня, говорят, что чертенок утащил их за ноги на дно. И я пойду с вами!

Пошли они втроем и пришли в лес.

— Давайте поставим вот на этой поляне избу, — предложил Плешивый. — А если не уживемся, изба достанется тому, кто сумеет напугать остальных.

Построили они избу и живут себе припеваючи.

Как-то вышли они погулять и поблизости набрели на маленькое озеро.

— Вот бы в этом озере пиво сварить! — сказал Плешивый.

— Хорошо бы, — согласились медведь с чертенком, — да где взять солода?

Пошли они на большую дорогу, по которой нет-нет да и возили в город солод. На их счастье целый обоз с солодом ехал. Плешивый принялся на гуслях играть, возчики заслушались, а медведь с чертенком тем временем незаметно скинули с возов несколько мешков солода.

Притащили они солод на озеро.

— Ну, солода у нас вдосталь, хмель нужен!

На следующий день снова отправились на большую дорогу. И опять им повезло. Как раз ехал обоз с хмелем. Плешивый опять взялся за гусли, возчики засмотрелись на гусляра, заслушались его игрой, а медведь с чертенком тем временем скинули несколько мешков с хмелем и поволокли на озеро.

Новая задача: кто размешает солод с хмелем?

Чертенок живал в озере, ему и карты в руки. Полез он в воду, как следует размешал солод с хмелем.

Киснет, бродит пиво, да новая забота: любителей попить пива хоть отбавляй, не успеешь оглянуться — растащат все озеро, надо караулить.

Первым стал на ночное дежурство чертенок. В полночь заявился на озеро старичок с локоток, а борода по земле стелется. Спустился он с берега и давай пиво лакать.

— Пошел вон! — закричал чертенок. — Не для тебя наварили пива!

Старичок с локоток схватил чертенка и давай тузить. Еле вывернулся бедный чертенок из цепких рук старика и ни живой ни мертвый домой пришел.

На следующую ночь черед караулить озеро выпал медведю. Старичку с локоток, видно, понравилось пиво, он и в эту ночь явился на озеро и принялся лакать.

— Пошел вон! — закричал медведь. — Не для тебя наварено!

Старик и медведя избил до полусмерти. Еле дотащился косолапый до дома.

На третью ночь настал черед караулить Плешивому. Тот взял с собой гусли и посиживает себе на берегу да на гусельках поигрывает.

В полночь заявился старичок с локоток и давай лакать пиво. Пьет да приговаривает:

— Ну и пиво! И кто только сумел наварить такого хорошего пива!

— Да это я, дедушка, — ответил Плешивый. — Пей себе на здоровье, коли понравилось.

Три раза принимался старик, пока вдоволь не напился. А потом подошел к Плешивому и говорит:

— Научи меня, дружок, на гуслях играть.

— Отчего не научить, — отвечает Плешивый. — Дело не хитрое.

Подвел он старика к толстому бревну, в комле которого торчал клин. Кто-то собирался расколоть дерево да, видно, не успел. Плешивый говорит:

— Суй сюда руку, а я начну играть.

Только старик сунул руку в расколотую трещину, Плешивый тотчас выбил клин, и рука старика оказалась зажатой в трещине. После этого Плешивый отрубил старику голову, унес ее с собой и спрятал. А сам подумал при этом: «Теперь посмотрим, кому достанется изба!»

Много ли, мало ли прошло времени, начались у друзей споры да распри. Тесно им стало в избушке. И вспомнили они уговор: кто сумеет напугать остальных, тот и останется жить в избушке.

Чертенок ушел ночью в лес, а потом, дико крича, выбежал на поляну, где стояла избушка. Ни медведь, ни Плешивый не только не испугались, но даже и не проснулись.

В следующую ночь взялся пугать медведь. Он тоже залез в бурелом, взъерошил на себе шерсть, а потом заревел, что есть мочи, и, хрустя валежником, побежал к избушке. Плешивый с чертенком проснуться проснулись, но испугаться ничуть не испугались.

На третью ночь пришел черед пугать Плешивому. Он достал из застрехи голову старика, всунул ее в окошко и тихонько постучал в раму. Завидя голову страшного старика, медведь с чертенком, как угорелые, выскочили из избы и — подавай бог ноги!

Изба, честь по чести, досталась Плешивому.

Пошел он в родную деревню да и говорит братьям:

— Вот что, дорогие мои братья! Срубил я в лесу новую избу, наварил целое озеро пива — пей, не хочу! Чтобы все это богатство перевезти сюда, решил и вас, и соседей позвать на помощь. Пойдете?

Услышав, сколько наварено пива, и братья, и соседи охотно согласились помочь Плешивому. Перевезли они избу, справили новоселье. И зажил младший брат в собственном доме, зажил в чести и почете. Братья вспомнили его настоящее имя и перестали звать Плешивым.

одной молодой вдове повадился злой дух. И так, и эдак бедная бабенка пыталась освободиться от него, из сил выбилась, а злой дух не отстает да и все тут.

Рассказала она о своей беде соседке, а та и говорит:

— А ты завесь дверь рубашкой из посконного полотна — она злого духа и не пропустит в избу.

Вдовица послушалась соседку, сшила длинную рубашку из посконного полотна и завесила ею дверь в избу.

Ночью пришел злой дух, а рубаха ему и говорит:

— Погоди-ка, послушай, что мне пришлось видеть и испытать на своем веку.

— Ну, говори, — ответил злой дух.

— Еще до того, как на свет появиться, — начала свой рассказ рубашка, — и то сколько всяких хлопот со мной было. По весне землю вспахали, заборонили и только после этого меня, коноплю, посеяли. Прошло какое-то время — меня проборонили еще раз. Только тогда я взошла, на свет появилась. Ну, а когда появилась, расту, к солнышку тянусь…

— Ну, хватит, наверное, — говорит злой дух. — Пусти!

— Уж если начал слушать — дай досказать, — отвечает рубашка. — Когда я вырасту и созрею — меня выдергивают из земли…

— Я понял, — опять перебивает злой дух. — Пусти!

— Нет, еще ничего не понял, — не пускает его рубашка. — Дослушай… Потом меня молотят, отделяют семена…

— Хватит! — теряет терпение злой дух. — Пусти!

Но в это время на дворе кукарекает петух и злой дух исчезает, так и не побывав у вдовицы.

На другую ночь он прилетает опять. И опять рубашка не пускает его.

— Так на чем я остановилась? — говорит она. — Ах, да, на семенах. Мои семена обдирают, веют, кладут на храпение, а то, на чем выросли семена, — коноплю — сначала складывают в стога, а потом долго, целых три недели, мочат в воде.

— Ну, все что ли? — спрашивает злой дух. — Пускай!

— Нет, не все, — отвечает рубашка. — Я же еще в воде лежу. Через три недели меня вытаскивают из воды и ставят сушить.

— Хватит! — опять начинает сердиться злой дух. — Пусти!

— Ты же еще самого-то главного не слышал, — отвечает рубашка. — Не знаешь, как мнут-ломают мои кости… Так вот ломают и мнут меня до тех пор, пока все тело от костей не очистят. Мало того: еще кладут в ступу и давай втроем-вчетвером толочь пестами.

— Пусти! — опять начинает терять терпение злой дух.

— Из меня выбивают всю пыль, — продолжает рубашка, — оставляют лишь чистое тело. Потом меня вешают на чесалку, разделяют на тонкие волосинки и прядут. Напряденные нити наматывают на мотовило, потом опускают в щелок. Тогда мне бывает трудно, глаза забиты золой, я ничего не вижу…

— А я не хочу тебя больше слушать! — говорит злой дух и уже хочет пройти в избу, но в это время кукарекает петух и он исчезает.

И на третью ночь явился злой дух.

— Потом меня стирают, сушат, делают из меня мотки и пропускают через бердо, ткут и получается холст, — продолжает свой рассказ рубашка.

— Теперь-то все! — говорит злой дух. — Пусти!

— Еще совсем немного осталось, — отвечает рубашка. — Уж дослушай… Холст кипятят в щелочной воде, стелят на зеленую траву и стирают, чтобы вышла вся зола. И опять, уже по второму разу, толкут меня втроем-вчетвером, чтобы я стала мягкой. И только после этого отрезают от куска, сколько нужно, и шьют. Вот только тогда положенное в землю семечко становится рубашкой, которой сейчас и завешена дверь…

Тут опять на дворе кукарекнул петух, и опять злому духу, не солоно хлебавши, пришлось убираться восвояси.

В конце концов надоело ему стоять перед дверью и слушать рубашкины россказни, с тех пор он перестал прилетать в этот дом и оставил молодую вдову в покое.

огда-то, в старину, жил один богатый человек. Он вел торговлю разными товарами, на том и богател. Жена родила ему сына Ивана и в тот же день умерла. Парень рос без матери. А когда ему исполнилось восемнадцать лет, умер и отец. Стал Иван владельцем большого состояния. В торговых делах, по молодости лет, он плохо разбирался, и приказчики, пользуясь этим, на каждом шагу обманывали его. А тут еще и завелись у Ивана дружки-товарищи и стал он с ними пить-гулять, и года не прошло, как от отцова наследства остался у Ивана лишь один дом. А потом продал он и дом, а деньги прогулял. Так сын богатого человека остался без крыши над головой и без куска хлеба.

Пошел Иван куда глаза глядят. Идет и все думает, не попадется ли кто навстречу, не поделится ли с ним какой едой. Но уже и вечер наступает, а никого на дороге не видно. «Плохо мое дело, — думает Иван. — Так можно и с голоду умереть, черт побери». И только он так подумал — появился на дороге человек. Повстречался с Иваном и спрашивает:

— Что ищешь, приятель, куда идешь?

— Иду куда глаза глядят, — отвечает Иван. — А ищу какой-нибудь еды. Хотя бы нищий попался, все бы куском хлеба поделился.

Встречный путник говорит:

— Проси у меня, что тебе надо, и я дам.

— Спасибо, добрый человек! — воспрянул духом Иван. — Много-то мне не надо, дашь денег на еду да на одежду и то хорошо.

— Я тебе дам денег без счета, дам столько, сколько бы ты ни запросил, — сказал путник, — но за это ты мне кровью напишешь расписку, что отдашь своего первенца-сына, когда ему исполнится восемь лет.

Иван охотно согласился, порезал мизинец и расписался кровью, что отдаст своего сына-первенца в возрасте восьми лет. Встречный путник взял у него расписку, вручил мешок золота, сказал: «Встретимся через девять лет», — и пошел своей дорогой дальше.

«Видно, сам бог послал мне этого дурачка, отвалившего мешок золота за неродившегося сына», — радуется Иван. Откуда ему было знать, что дурачком этим был не кто иной, как черт, и не кому другому, а черту он заложил своего сына-первенца!

Вернулся Иван в город, купил в самом центре большой дом и взялся за дело, которым занимался его отец. Только теперь Иван и пить не пил, и за приказчиками следил. И стал он год от году богатеть. Ну, а с богатым каждому хочется породниться; от невест Ивану отбоя не было. Женился Иван, взял в жены дочь тоже богатого и умного человека. Дочь пошла в отца, и с ней жизнь у Ивана потекла как по маслу.

Через год жена родила ему сына, назвали его Макаром. Мальчик был кудрявый и пригожий, мать с отцом в нем души не чаяли. И только после того, как мальчик появился на свет, Иван вспомнил о своей расписке черту. Хотел рассказать об этом жене да раздумал: зачем раньше времени огорчать, еще успею сказать, хватит того, что сам горюю.

Отец горюет, а сын подрастает: скоро уже стукнет восемь лет, Иван места себе не находит, ночи не спит, все думает, как бы сделать так, чтобы не отдавать сына. Жена заметила перемену в муже и как-то спрашивает:

— Что с тобой стряслось, Иван? Ты не ешь и не пьешь, по ночам не спишь, все вздыхаешь. Что за горе у тебя?

— Как тут не горевать-то, — отвечает Иван. — Это ты ничего не знаешь, а я ведь дал черту расписку, что отдам ему Макара, как только ему исполнится восемь лет. А завтра парню как раз и исполняется восемь.

— Тогда вот что, — сказала умная Иванова жена. — Ты на какое-то время исчезни из города, я попробую сама поговорить с чертом, может, уговорю.

Иван в ту же ночь уехал в другой город. А жена наутро приготовила разные кушанья и назвала гостей, чтобы отпраздновать день рождения сына.

Когда гости разошлись, Макар сел у окна и стал играть подаренными игрушками. Поиграл-поиграл и вдруг закричал матери:

— Мама, к нам еще гости!

Мать подошла к окну и увидела входящих во двор чертей. Она быстро спрятала Макара в соседней комнате и тут же вернулась в гостиную.

Открывается дверь, заходят три черта и молчком садятся у порога. Потом один из них достает из-за пазухи бумажку, написанную кровью, и говорит:

— Где Иван? Вот его расписка в том, что он обязуется отдать мне своего первого сына, когда ему исполнится восемь лет. Сегодня настал срок, и мы пришли забрать сына.

— Ивана нет дома — уехал за товаром, — отвечает Иванова жена. — А о каком сыне ты тут толкуешь — я не понимаю. Где ты слышал, глупый черт, чтобы продавали еще не родившегося человека?! Ведь в то время Иван еще не был и женат, а ты уже покупаешь у него ребенка. Это мой сын, а я расписок не писала и сына вам не отдам.

Заслышав такие слова, черти вскочили с порога и с угрозами стали подступать к Ивановой жене. Не зная, как ей быть и что делать, она сказала:

— Ладно. Я вам задам три задачи, и если вы их исполните — я отдам вам сына, если нет — не получите.

Черти согласились: разве есть какие-нибудь дела, которые были бы этому племени не под силу?!

А жена Ивана подошла поближе к чертям да и — тыр-р! — выпустила им под нос газы:

— Поймайте!

Черти побегали по гостиной туда-сюда, но ничего не поймали и остались ни с чем.

После этого Иванова жена прошла в соседнюю комнату, выдернула у сына из головы одну кудрявую волосинку и, отдав ее чертям, сказала:

— Нате, вытяните, выпрямите этот волос.

Черти принялись изо всех сил вытягивать-выпрямлять волос, но сколько ни бились, выпрямить не смогли. Двое взялись за концы, а третий стал лизать языком волос — авось, выпрямится. Но когда отпустили — волосинка стала еще кудрявей, и черти с досады оборвали ее.

Потом жена Ивана принесла со двора комочек навоза, дала чертям попробовать его на вкус и спросила:

— Ну, какой у него вкус?

Один попробовал и сказал:

— Горький.

Другой попробовал и сказал:

— Соленый.

А третий, попробовав, сказал:

— Кисловатый.

Тогда Иванова жена топнула ногой на чертей и закричала громким голосом:

— Вон отсюда, глупые черти! Каждый из вас лжет по-своему, ни один не сказал правду. Вон из моего дома!

Черти перепугались и задом-задом начали пятиться к двери, а потом — шмыг в нее — только их Иванова жена и видела. В спешке даже расписку взять позабыли. И в ту же минуту закукарекали петухи.

Так умная жена Ивана спасла от черта сына.

Когда через несколько дней Иван вернулся домой и увидел своего сына Макара целым и невредимым, радости его не было конца. И с чертями он уже больше никогда не знался.

или себе, не тужили старик со старухой. Старик был удачливым охотником и всегда возвращался из леса не с тетеревом — так с глухарем, не с глухарем — так с зайцем. Старухе всегда было что в котел положить, и самой поесть, и старика накормить.

Однажды кончились у них дрова. Старик взял топор и отправился в лес. Высмотрел прямую высокую сосну да сам себе и говорит:

— Свалю-ка я ее: выйдет и бревно для избы, будут и дрова.

Сказано — сделано. Тюк-тюк топором, срубил сосну. А как только она упала — из-под пня чертенок выскочил. То ли услышал он, как старик сам с собой говорил, то ли его напугали шум и треск упавшей сосны.

— Что ты делаешь, дед? — спрашивает чертенок.

— Да вот срубил лыко, чтобы сплести лапти, — ответил старик.

«Хорошенькое дело, — думает чертенок. — Сам свалил дерево, а говорит срубил лыко!»

— А как ты понесешь это? — продолжает любопытствовать чертенок.

— Больно просто, — отвечает ему старик. — Взвалю на плечо и понесу.

Чертенок аж присел от испуга и удивления: «Какая же сила у этого человека, если он может унести такое большое дерево!» Потом немного пришел в себя и говорит:

— А ты не боишься, что моя родня, отцы и деды, рассердятся на тебя — ведь лес-то этот наш!

— Нет, я чертей не боюсь, — спокойно ответил старик.

После таких слов чертенок уж и вовсе в ужас пришел и — прыг! — в яму к своим родителям.

— Что я там, наверху, видел! — начал он рассказывать. — Я видел одного старика. Ему потребовалось лыко для лаптей, а он свалил нашу большую сосну. Я говорю, как ты понесешь ее, а он отвечает: на себе. Я сказал, что это, мол, наш лес и моя родня может рассердиться за рубку, а он сказал: «Я чертей не боюсь», — взвалил дерево на плечо и унес.

Услышав такое, черти призадумались: что за странный человек объявился в их владениях? Думали-думали и придумали.

— Ты, сынок, — сказал отец чертенка, — если опять увидишь его, пригласи к нам в гости. Мы здесь и приберем его к рукам.

Через какое-то время старик опять пришел в лес. И опять из-под пня к нему выскочил чертенок.

— Здравствуй, дед! — здоровается с ним воспитанный чертенок.

— Здравствуй, коли не шутишь, — отвечает старик.

— Айда к нам в гости, дедушка, моя родня хочет тебя угостить, — передал чертенок приглашение своего отца.

— Отчего же не пойти, — ответил старик. — Пойдем.

Они спустились в яму. Черти встретили старика гостеприимно, напоили, накормили. За поздним временем даже ночевать стали оставлять:

— Куда ты пойдешь, глядя на ночь? — стали черти уговаривать старика. — Переночуй у нас.

Старик, не долго думая, согласился.

Постелили ему постель: в изголовье положили раскаленный колокол, а под бок — раскаленное железо. Старик осторожно лег в постель, а когда черти уснули, отодвинул в сторону колокол с железом и подложил под себя свой кафтан.

Проснулись утром черти и удивились: как это старик не поджарился, а остался жив.

— Как спалось, старина? — спросил гостя старший черт.

— Спал хорошо, — ответил старик, — только не то клопы, не то блохи вроде немного покусывали.

Тут чертей аж холодный пот прошиб: какой же это неуязвимый человек, если раскаленное железо ему блошиным укусом кажется!

А старик вдобавок еще и о своих родных и близких повел речь:

— Я-то что, вы бы поглядели на моих братьев и племянников — вот это молодцы так молодцы! Ни в лесу, ни в поле никого не боятся, все их боятся!

Перепугались черти, начали меж собой советоваться, как бы побыстрее старика домой выпроводить. А старик не торопится.

— Я, пожалуй, домой не пойду, — говорит он. — Мне и здесь хорошо!

— Семья-то у нас уж больно большая, — с другого конца заходят черти. — Погляди-ка: сколько нас дома, а ведь еще столько же, если не больше, в лесу. Для тебя совсем места нет.

— Ничего, в тесноте да не в обиде, — гнет свое старик.

Тогда черти решили откупиться от старика.

— Мы тебе насыплем полную шапку золота, — сказал старший черт, — только ты уж иди к своей старухе, она, небось, заждалась.

— Старуха никуда не уйдет, — ответил старик, — но если вы даете золото — от золота не откажусь.

Пошли черти за золотом. А пока они ходили, старик продырявил свою шапку, пришил к ней снизу мешок и спустил его в яму. Таскают, таскают черти золото, сыплют, сыплют в шапку, а она никак не наполняется. «У него и шапка-то не как у всех, а богатырская!» — дивятся черти. Едва-едва наполнили эту богатырскую шапку.

— В шапке неудобно нести, высыплю-ка я все это в мешок, — сказал старик, ловко опрокинул шапку и вытащил из ямы наполненный мешок.

— Гляди-ка, сколько в шапку золота вошло — целый мешок! — дивятся черти.

А старик говорит:

— Теперь кто-нибудь проводите меня.

Старший черт послал чертенка проводить старика домой, чтобы он коим грехом опять не вернулся.

Вылезли они из ямы, старик говорит:

— Я был у тебя в гостях, теперь пойдем ко мне отгащивать. Посади меня к себе на спину да и двинемся.

— Давай садись, — подставил чертенок свою спину.

Сел старик на чертенка, и они понеслись. В пути увидел старик мельничный жернов и просит чертенка:

— Погоди-ка, давай прихватим с собой старухино колечко.

— Да что ты, дед! — взмолился чертенок. — Как я его подниму? Как-нибудь сам придешь и возьмешь.

А про себя чертенок подумал: «Если у его старушки такие колечки, какая же сила в руках у самого старика!»

Добрались они до стариковой избы. Старик вошел первым и шепнул старухе:

— Старуха, я привел с собой чертенка. И когда скажу «Угости-ка его», ты ответь: «Помнишь, ты как-то поймал одного чертенка, я вчера сварила его последнее ребро. Так что не знаю, чем мне теперь и угощать-то».

Заходит в избу и чертенок. Старик говорит:

— Старуха, я побывал в гостях у чертей. Меня угощали хорошо. Теперь и ты как следует накорми дорогого гостя.

— Не знаю, чем мне его и угостить-то, — отвечает старуха. — Ты как-то принес одного чертенка, но я вчера сварила его последнее ребро.

Услышав такие слова, чертенок, не долго думая, кинулся вон из избы через раскрытое окно. А когда вернулся в лес, то заплетающимся, от пережитого ужаса, языком пролепетал:

— Ах, отец, он, оказывается, питается нашим братом! Меня чуть не кинули в котел, сам не знаю, как жив остался.

У чертей, которые слышали рассказ своего молодого соплеменника, душа в пятки ушла от страха.

— Наперед пусть ни один из вас не трогает старика, — сказал старший черт. — Весь лес не вырубит, а порубит-порубит да и перестанет. Не трогайте.

С тех пор старик каждый день рубил лес, пока не нарубил на новую избу. И ни один черт ему и на глаза не показывался.

ил да был один барин. Однажды пошел он в поле поглядеть, как работают его крестьяне. Навстречу ему попался черт, спросил, по каким делам он идет, и увязался вместе с ним. Идут они, видят — недалеко от дороги крестьянин пашет. Пашет и ругает свою лошаденку:

— Черт бы тебя побрал, соху не можешь тянуть, хоть сам впрягайся.

Барин говорит черту:

— Слышишь, он хочет, чтобы ты забрал лошадь.

Черт отвечает:

— Это он со зла, а не от души.

Идут дальше. В другом месте крестьянская семья сеет: мужик с лукошком по загону шагает, его жена за ним боронует, а маленький ребенок под кустом плачем исходит.

— Орет весь день без передыху, нечистый бы его побрал! — ворчит мать на ребенка.

Барин опять черту:

— Слышишь, хочет, чтобы ты забрал ребенка.

Черт отвечает:

— Нет, ребенка она не отдаст, а говорит лишь для устрашения.

И верно: мать остановила лошадь, подошла к ребенку, взяла его на руки и стала целовать.

Идут барин с чертом дальше, видят — работают на поле дворовые люди барина.

— О, черт побери, опять заявился! — проговорил кто-то из них, завидев барина.

— Слышишь? Вот это сказано уже от души, — сказал черт, схватил барина и уволок.

ахотелось царю Петру узнать, как живут его подданные. Повелел он снарядить простую кибитку и, в сопровождении свиты, поехал по своему царству-государству.

Рано ли, поздно ли приехал царь в одну чувашскую деревню и решил в ней заночевать.

Деревня была большой. Стали выбирать дом, куда бы можно было попроситься на ночлег. Приближенные царя говорят:

— Надо идти к тому, кто богат. Самый богатый в деревне, наверное, батюшка. Попросимся к нему.

Заходят к попу, просятся пустить их ночевать.

— У меня матушка нездорова, — говорит поп. — Да и детей полна изба, положить вас негде. Через два дома от меня живет богатый человек, староста, попроситесь к нему, он пустит.

Идут к старосте и слышат то же самое.

— У меня больная жена и детей семеро по лавкам — где я вас положу? На краю деревни стоит избенка, хозяин которой всех пускает. У него и жена здоровая и детей немного.

Царь со своей свитой идут на край деревни.

— Не пустите ли нас на квартиру? — спрашивают.

Бедно одетый мужик им отвечает:

— Если не побрезгуете — заходите, ночуйте, не на улице же спать.

Заходят они в избу. По всему видно, что живут хозяева бедно. Они как раз ужинать собирались, а кроме картошки в мундире, на столе ничего не стояло.

Хозяин Иван приглашает царя за стол:

— Садитесь, поужинаем, чем бог послал.

Царь Петр садится, ест вместе с хозяевами картошку в мундире, спрашивает их про житье-бытье.

— Живем небогато, — отвечает Иван. — Лошади у нас нет, приходится старосте кланяться, а он потом за лошадь половину урожая себе забирает. Семья — не маленькая, детишками бог не обидел, и хлеба до нового урожая никогда не хватает. Вот и сейчас сидим без хлеба, на одной картошке. Уж не обессудьте, угощать больше нечем.

После ужина легли спать. Бедный Иван отдает царю свою кровать, а сам ложится на голом полу. Царь Петр засыпает, но через какое-то время пробуждается, заслышав женский стон. «Что-то случилось, — думает царь. — Батюшка сказал, что у него жена нездорова, староста ссылался на болезнь жены, видно, и у этого бедняка жена захворала». Но тут раздался крик ребенка. «Нет, не хворая у Ивана жена, — понял царь, — у нее родился ребенок».

Утром царь Петр спрашивает Ивана:

— Ночью мне послышался крик ребенка, уж не жена ли родила?

— Да, жена была в положении, а ночью разрешилась сыном, — отвечает Иван.

— Тогда давай окрестим его, — предлагает царь. — Сходи к батюшке, позови его сюда, — и с этими словами протягивает Ивану золотой пятирублевик.

Иван приходит к батюшке:

— У меня ночью родился сын и надо бы окрестить его. У меня остановился барин, и мы хотим окрестить ребенка, пока барин не уехал.

— На крещенье нужны деньги, — говорит батюшка.

Крестьянин протягивает ему золотой пятирублевик:

— Вот, возьми.

— Я по осени кропил твой двор святой водой, ты мне за это ничего не заплатил, — говорит батюшка. — Весной ходили с крестным ходом — и за это не было заплачено. Так что этим пятирублевиком ты только-только рассчитался со мной за прежние долги.

Огорченный Иван ни с чем возвратился домой. Царь, завидев его, спрашивает:

— Что случилось, Иван? Что ты так низко голову опустил?

Иван отвечает:

— Батюшка не хочет крестить, говорит, что у меня много накопилось старых долгов, так что твои деньги он забрал на их уплату.

Тогда царь протягивает Ивану золотой червонец:

— Позови его еще раз, и пусть приходит и матушка — кумой будет.

Иван опять идет к попу, отдает ему червонец:

— Барин просит прийти и матушку, говорит, кумой будет.

Получив червонец, поп уже не заставил себя долго ждать. Пошла с ним и матушка. Правда, большой охоты стать кумой бедняка у нее не было, пошла она скорее из женского любопытства: на барина хотелось посмотреть.

Пришли они в дом Ивана, царь Петр говорит:

— Я буду крестным отцом, а ты, матушка, — крестной матерью.

Окрестили младенца. Поп с матушкой домой пошли, а царь Петр на прощанье говорит Ивану:

— Давай, кум Иван, вот так сделаем. Приезжай-ка ко мне в Петербург и привези сто пар лаптей. Как приедешь, тебя могут остановить: куда, мол, мужик, идешь. А ты отвечай: иду, мол, к куму Петру. Тебя и приведут ко мне. А лапти в Петербурге продавай так: первая пара — десять рублей золотом, вторая — двадцать, третья — тридцать, так и дальше. А привези, как я уже сказал, сто пар.

Иван наплел сто пар лаптей и отправился со своим товаром в город Петербург. Начал продавать лапти, как и наказывал ему кум Петр. Царь же на ту пору повелел устроить во дворце бал и сказал, чтобы все танцевали на том балу только в лаптях. Купцы, министры, генералы — все кинулись лапти покупать. Приходят на один базар — нет лаптей, приходят на второй — что за напасть такая — тоже нет, как не бывало. И тут-то как раз встречают крестьянина с возом лаптей. Обрадовались, спрашивают:

— Сколь стоят твои лапти, мужичок?

— Десять рублей золотом, — отвечает крестьянин.

Дороговато, да что поделаешь: в царский дворец без лаптей не пустят.

Купил один, подходит другой:

— Сколько стоят лапотки, любезный?

— Двадцать рублей золотом.

— Ого!

«Ого»-то «ого», а поди, ослушайся царского приказа; надо брать, пока мужик дороже не запросил.

А мужичок и впрямь за третью пару взял тридцать рублей, за четвертую — сорок, а за пятую уже и все пятьдесят. Надо хватать, пока сто или двести не заломил!

Так Иван и расторговал весь свой липовый товар, набавляя по червонцу за каждую новую пару.

Только расторговался — к нему подходит полицейский:

— Эй, мужик, зачем в Петербург пожаловал?

— Я приехал к куму Петру, — отвечает Иван и подает полицейскому записку, которую ему когда-то оставил кум.

В записке было написано: «Кто встретит человека по имени Иван, разыскивающего кума Петра, должен немедленно привести его к царю Петру». И когда полицейский ту записку прочитал, то сказал:

— Я, пожалуй, знаю твоего кума, так что пойдем, прямо к нему и отведу.

Привели Ивана к царю. Тот его сразу узнал:

— Здравствуй, кум Иван. Приехал?

— Приехал, — отвечает Иван.

— Сходи-ка с дороги в баню, — предложил царь, — там тебя постригут, бороду сбреют, приоденут и приведут ко мне.

Ивана вымыли, постригли, побрили, приодели — глядит мужик сам на себя в зеркало и себя не узнает.

Царь Петр берет его с собой на бал, чтобы Иван посмотрел, как министры да генералы со своими женами в его лаптях танцевать будут. Хорошо у них получалось, будто весь свой век они в этой обувке ходили!

А наутро царь Петр дает Ивану богатую кибитку и говорит:

— Деньги у тебя теперь есть, поезжай домой и построй хороший дом, чтобы было куда положить гостя, если он попросится ночевать.

Прикатил Иван в свою деревню на тройке с колокольчиком, привез с собой сундук золота. Все ахают, дивуются, а деревенские богачи от зависти аж позеленели.

— Откуда у тебя, Иван, столько золота? — спрашивают.

— А я сто пар лаптей свез в Петербург, да продал, — отвечает Иван. — В Петербурге за лапти платят чистым золотом.

Богатеи — сразу же домой, и давай тормошить своих жен: готовьте лыки, будем плести лапти и чем больше, тем лучше.

Наплели лаптей — чуть ли не всю Россию можно обуть, и повезли в Петербург. Однако же лапти у них почему-то никто не покупает, а если и купят, так платят не больше копейки. Какое уж там золото, ладно бы дорогу оправдать!

Возвращаются лаптежники в свою деревню, и ну Ивана проклинать-ругать на чем свет стоит. Да ладно бы только ругали, украли лошадей, украли и сундук с золотом. Опять Иван пришел в прежнюю бедность.

Что делать бедному мужику, как из нужды выбиться?

Едет он опять к царю Петру, рассказывает о своем житье-бытье. Тогда царь ему говорит:

— Переезжай-ка всей семьей сюда, найдем для тебя здесь дом.

Крестьянин съездил в деревню, забрал жену с детишками, вернулся в Петербург к куму Петру и жил недалеко от него до самой своей смерти.

И по сей день на берегу Невы стоит небольшой домик. В этом доме жил Петр Первый, когда будущая столица русского государства еще только начинала строиться. Рядом с жилищем царя виден домик поменьше. Говорят, чуваш Иван жил именно в этом доме.

ак-то Петр Первый, гуляя, вышел на самый край города.

Весь народ встречает его с почтением: кто поясные поклоны отвешивает, кто и вовсе на колени становится. Лишь один человек не обращает на царя никакого внимания и продолжает заниматься своим делом. Тешет да тешет себе бревно.

Царя заинтересовал этот человек. Он подошел к нему и спрашивает:

— Что ты делаешь?

— Я умру на пасху, — ответил работник, — и вот, пока живой, решил построить дом для сына.

Царь идет дальше, а про себя думает: зря я не спросил у него еще одну вещь, придется вернуться.

Вернулся, спрашивает:

— А когда умру я?

— В ту же ночь на пасху, — отвечает мужик.

— А как мне спастись от смерти?

— Чтобы спастись, надо в ночь на пасху пойти воровать. Пойдешь воровать, жив останешься.

Вечером перед пасхальной ночью оказался Петр опять на городской окраине. Видит: люди сколачивают гроб. «Старик прожил ровно столько, сколько тогда себе отмерил, — думает царь. — Но ведь и мне он отмерил не больше: если нынешней ночью не пойду воровать, жизнь моя тоже кончится».

С наступлением ночи Петр Первый переоделся в лохмотья и пошел по городу. Идет и видит — в одном домике огонек горит. Вошел в тот дом.

— О, богатырь пришел, иди с нами в карты играть, — приветливо встречают его. — Мы нынче ночью идем грабить царя, хочешь — пойдем с нами.

— Пойду, — отвечает царь.

Пошли они грабить царя. Один подошел к дворцу и говорит:

— У царя свет горит. Зайду-ка, посмотрю.

Зашел в царский дворец и увидел в одном зале людей всякого звания. А из разговора понял, что они хотят убить царя и кого-то из своих посадить на царский трон.

— Завтра пасха, мы пойдем в церковь, а после обедни я позову царя в гости и дам ему вина с ядом, — сказал, должно быть, тот, кого они прочили на престол.

Все с ним согласились.

Вор послушал еще немного да и вернулся к товарищам.

— Что там за огонь? — спросил его царь.

— A-а, нас это не касается, — махнул рукой вор. — Там разная знать собралась, сговариваются царя убить, чтобы его трон занять. Хотят после обедни пригласить царя в гости и подсыпать ему в вино яду.

Тут Петр Первый почесал затылок. Было отчего почесать!

Воры нагрянули в дом с царской казной, забрали деньги, поделили меж собой и начали пить-гулять.

Не пьет лишь царь. Дождавшись, когда перепившие разбойники захрапели мертвецким сном, Петр выбрался на волю и ушел восвояси.

Наутро царь идет в церковь. Во время службы дьякон возглашает «многая лета» царю, все молятся за здоровье его императорского величества. А после обедни один из близких сановников Петра приглашает его в гости. Петр идет. Хозяин ставит перед ним бокал с вином.

— Нет, — говорит Петр, — я так не пью. Вначале хозяин должен сказать тост и выпить первым, — и подает бокал хозяину.

Тот — делать нечего! — пьет и замертво падает.

Тогда Петр приказывает арестовать тех, кто хотел свергнуть его с престола. А потом посылает за атаманом воровской шайки и говорит ему:

— Хватит вам, добры молодцы, жить злым разбойным ремеслом. Поступайте-ка ко мне в телохранители, я из вас гвардейцев сделаю.

Воры-разбойники, понятное дело, охотно согласились.

днажды Петр Первый заглянул по дороге в небольшой кабачок. Там на ту пору сидел один уже изрядно охмелевший солдат-улан.

— Ты кто? — спрашивает солдат царя.

— Я — Олёшка, — отвечает Петр.

— Садись со мной, — приглашает солдат. — Будем вместе пить.

Только солдат хочет угостить своего нового друга Олёшку, а деньги-то у него, оказывается, кончились. Что делать, как быть? Солдат снимает свою уланскую саблю, отдает ее в заклад, берет штоф водки и угощает Олёшку. Петр с ним выпивает, а сам нет-нет да на погоны солдата поглядывает, из какого он эскадрона запоминает.

На другой день, прямо с утра, проводит Петр смотр того эскадрона. Солдат вскакивает с постели, туда-сюда — нет сабли, она в закладе, а сходить — нет времени. Тогда он находит старый эфес-рукоять, вставляет в него наскоро отесанную деревянную саблю. Вставил деревяшку в ножны — ее и не видно стало, а рукоять сверху и вовсе форменная.

Во время смотра Петр нарочно придрался к одному солдату, в чем-то обвинил его и подводит к своему знакомцу:

— Отруби-ка этому служаке голову!

Приказ есть приказ, его не ослушаешься.

— О, господи! — взмолился улан. — Этот солдат ни в чем не виноват: так пусть же моя стальная сабля будет деревянной! — с этими словами он вытащил саблю из ножен, и она, всем на удивленье, и вправду оказалась деревянной.

— Молодец! — похвалил Петр солдата. — И пить ты мастак, и отвечать умеешь.

или в старину два соседа — Гордей и Артемий. Гордей был богат, а Артемий беден.

Как-то оказались по соседству и их загоны в поле. Выехали они пахать и сеять свои полоски. В поле у богатого Гордея его пегая кобыла ожеребилась, а жеребенок возьми да и ляг под телегой Артемия. Бедняк Артемий в шутку сказал:

— Гляди-ка, моя телега ожеребилась.

Гордей шутки Артемия не принял.

— Нет, — вполне серьезно возразил он, — это моя кобылица ожеребилась.

В это время мимо проезжал с охоты царь. Услышал он спор и решил вмешаться.

— Вы мне к завтрашнему дню приготовьте ответ на вопрос: что на свете всего слаще и приятней? Кто даст правильный ответ, тому и будет принадлежать жеребенок.

У Гордея была жена Катерина, у Артемия жена умерла, он жил с дочерью Ориной.

Вечером, возвратившись с поля, оба они рассказали о споре-разговоре; первый — жене, а второй — дочери.

Жена Гордея посоветовала мужу сказать, что слаще и приятней меда на свете ничего нет.

Дочь Артемия Орина дала другой ответ на вопрос царя: она сказала, что нет ничего на свете слаще и приятнее сна.

На другой день соседи пошли к царю.

— Слаще и приятней меда нет ничего на свете, — говорит Гордей.

— Нет на свете ничего слаще и приятней сна, — сказал Артемий.

Царь их выслушал и сказал, чтобы они завтра дали ему ответ на новый вопрос: что на свете всего сильнее?

Жена Гордея сказала мужу, что сильнее их пегой кобылицы никого нет. Дочь Артемия ответила по-другому: она сказала, что нет ничего сильнее воды, она может разрушить все, что ей попадется на пути.

Пришли на другой день к царю Гордей и Артемий.

— Ну, кто на свете всего сильнее? — спрашивает царь.

— На свете, пожалуй, никого нет сильнее нашей пегой кобылицы, — ответил Гордей.

— А ты что скажешь, Артемий? — обращается царь к бедняку.

— На свете нет ничего сильнее воды, она может снести и разрушить все на своем пути, — отвечает Артемий.

Тогда царь задает новый вопрос: кто на свете всех быстрее?

Жена Гордея советует мужу ответить, что вряд ли кто найдется быстрее зайца.

Орина, дочь Артемия, дает совет отцу ответить, что ничего нет на свете быстрее мысли.

Приходят соседи к царю.

— На свете нет никого быстрее зайца, — отвечает Гордей.

— Нет ничего на свете быстрее мысли, — говорит Артемий.

Тогда царь спрашивает у Гордея:

— Кто советчик у тебя дома?

Гордей отвечает:

— Дома советы мне дает жена.

О том же самом царь спрашивает и Артемия.

Артемий ответил, что у него есть дочь Орина, она и дает ему советы.

— Теперь, — говорит царь, — я вам задам еще три вопроса и ответьте на них сами, без подсказки. Первый вопрос: как велико расстояние от одного края земли до другого?

Гордей отвечает:

— Так велико, что и в век не пройти его.

Артемий дает свой ответ:

— Недалеко, за одни сутки можно пройти, — говорит он. — Солнце утром поднимается с одного края, а к вечеру доходит до другого; ночью, завершив круг, опять поднимается на том же месте.

Царь задает второй вопрос:

— Далеко ли от земли до неба?

— Далеко, — отвечает Гордей. — До неба никто не может подняться.

— Не очень далеко, — в свой черед говорит Артемий, — должно быть, не больше версты; когда по вечерам там зажигаются огни — они хорошо видны с земли, а когда там ездят по облакам на телеге — грохот ее колес мы тоже хорошо слышим.

Царь опять спрашивает:

— Далеко ли до дна земли?

— Нет, недалеко, всего какая-нибудь сажень, — отвечает Гордей.

— Далеко, — говорит Артемий. — Мой отец ушел туда тридцать лет назад и не только до сих пор не вернулся, но от него даже не пришло пока еще ни одного письма.

Ответы Артемия царю понравились.

— На самом деле твоя телега ожеребилась, — сказал он. — Бери своего жеребенка.

Гордею пришлось согласиться; с царем спорить не будешь.

А царь говорит Артемию:

— Твоя дочь Орина умнее меня, и я бы хотел ее взять за себя замуж. Но только при таком условии: я тебе дам быка, а ты скажешь Орине: пусть этот бык отелится и принесет телку. А та телка пусть вырастет и отелится, чтобы было молоко для нашей свадьбы.

Со слезами повел Артемий домой царского быка. Получилось так, что променял он на жеребенка свою дочь.

А Орина, завидев отца с быком в поводу, обрадовалась. Выбежала навстречу, заводит быка во двор.

Отец сквозь слезы говорит дочери:

— Ведь я обменял тебя на жеребенка. Царь мне сказал: я твою дочь возьму замуж. Только прежде пусть бык отелится и принесет телку, телка же пусть вырастет и тоже отелится, чтобы было молоко для свадьбы.

— Не горюй, отец, — утешает его Орина. — И наперед загадывать не будем, а возьмем да заколем быка. Мясо должно быть хорошим, бык откормленный. В кои-то веки хоть поедим досыта.

Заколол Артемий быка, едят они с дочкой мяса вволю, а на сердце не спокойно: рано или поздно, а перед царем ответ надо будет держать.

— А ты к царю больше не ходи, — говорит ему Орина. — Если надо, пусть сам к тебе придет.

Много ли, мало ли времени прошло, и в самом деле является в деревню царь и идет к дому Артемия. Орина первой заметила царя и велела отцу спрятаться.

Царь стучит в окошко, спрашивает:

— Дома ли Артемий?

— Нет, он пошел в баню рожать, — отвечает Орина.

— Разве мужчины рожают? — говорит царь.

— А разве быки телятся? — отвечает Орина.

Царь не нашелся, что ответить Орине и только наказал, чтобы отец пришел к нему на другой день.

Наутро идет Артемий к царю. Тот дает ему лоскуток шелковой материи величиной в небольшую заплатку и приказывает из этого лоскута сшить Орине свадебное платье.

И опять весь в слезах возвращается Артемий из царского дворца домой, держа в руках шелковый лоскуток.

Орина встречает его и спрашивает:

— О чем плачешь, отец?

— Царь дал вот этот лоскуток и велел сшить тебе из него свадебное платье, — отвечает Артемий. — А как из такого лоскутка его сошьешь?

— Не горюй, — опять утешает его дочь. — Платье и в самом деле сшить мудрено, но зато можно сшить мешочек для денег. А ты возьми конопляное семечко, иди к царю и скажи: материала на платье хватит, еще и останется, только нет ниток, чтобы шить. Пусть царь посеет это семя и в три дня вырастит. Тогда я коноплю выдерну, спряду нитки и сошью платье.

Артемий пошел к царю, выложил перед ним конопляное семечко и передал слова Орины.

Царь сказал:

— Ну, теперь можно и день свадьбы назначить. Я беру замуж твою дочь, пусть завтра же и приходит. Только пусть идет она не полем, не дорогой, не пешком и не на лошади. Пусть с собой подарок принесет, но такой, чтобы он был глазам виден, а рукам недоступен.

Опять невеселым возвращается Артемий домой. Передает дочери повеление царя.

— Ну уж эта задача и совсем простая, — говорит Орина. — Ты только найди хороших охотников; пусть они поймают зайца и белого голубя и дадут мне.

Разыскал Артемий охотников, те поймали живьем зайца и голубя и принесли Орине.

Наутро Орина села верхом на зайца, взяла с собой голубя и отправилась к царю.

Входит в царский дворец и говорит царю:

— Ну, вот я и пришла не полем и не дорогой, не пешком и не на лошади, получай мой подарок.

Царь протянул руки, чтобы взять подарок, а Орина выпустила из своих рук голубя, и он улетел через окно на волю. Глазами царь подарок видел, а в руки взять не смог.

Женился царь на Орине, сыграли свадьбу. После свадьбы царь говорит:

— Хоть ты оказалась и умнее меня, однако против моей воли ничего не делай.

А через какое-то время в соседнем государстве началась война, и царь со своим войском выступил на помощь соседу. Орина осталась одна.

И нашлись двое мужиков, которые, зная, что царя нет в государстве, тоже заспорили, как когда-то Гордей и Артемий. Один говорил:

— Моя кобыла ожеребилась!

Другой утверждал:

— Нет, моя телега ожеребилась!

Мужики, наверное, слышали, чем кончился спор между Гордеем и Артемием при царе, и захотели узнать, как разрешит их спор молодая царица.

Орина приказала, чтобы один из споривших повез на себе телегу, а другой повел за собой кобылу.

— За кем пойдет жеребенок, тому он и будет принадлежать, — рассудила она.

Жеребенок пошел за кобылицей и достался ее хозяину.

Вскоре после этого царь вернулся с войны.

— Не было ли без меня каких-нибудь тяжебных дел? — спросил царь у Орины.

— Было, — ответила Орина. — Два соседа спорили. Один говорил, что телега ожеребилась, другой — что кобыла. Я велела первому везти телегу, а второму вести кобылицу. Жеребенок пошел за кобылицей и достался хозяину.

Царь выслушал Орину и за то, что она приняла решение супротивное тому, какое было принято им в споре Гордея и Артемия, послал ее на плаху.

Так недолго пришлось поцарствовать Орине только потому, что она была умной.

ассказывают, что у одного царя подобралось двенадцать солдат, которых сколько ни учили, ничему научить не могли, делать они ничего не умели. Тогда царь решил из этих бестолковых солдат сделать себе потеху. Как-то послал он их снимать шкуру с камня, что лежал в чистом поле, на перекрестке двух дорог.

Взяли солдаты с собой ножи, топоры и пошли выполнять царское повеление.

Идут они путем-дорогою и встречают двенадцатилетнюю девочку.

— Куда идешь, девочка? — спрашивают.

— Я в той деревне живу, вышла искать убежавшую козу, — отвечает девочка. — А вы далеко ли путь держите?

— Нам патша приказал содрать шкуру вон с того камня, что лежит на перекрестке дорог, — говорят солдаты.

— Я бы на вашем месте вернулась к патше и сказала, чтобы он сперва зарезал камень, а уж потом посылал сдирать с него шкуру.

Солдаты так и сделали: вернулись к патше и говорят:

— Царь-государь, сперва зарежь тот камень, а уж потом мы с него будем снимать шкуру.

Удивился патша и спрашивает:

— Это кто вас научил так говорить?

— Встретилась на дороге двенадцатилетняя девочка, она нас и научила.

— Если она такая умная, — сердито сказал царь, — пусть она из этого камня сплетет мне лапти.

Солдаты пошли к знакомой девочке и передали ей повеление царя, чтобы сплела она ему из камня лапти.

В ответ девочка набрала мешочек песку, отдала его солдатам и сказала:

— Отнесите это патше и скажите, пусть он совьет из песка веревку для лаптей.

Солдаты вернулись во дворец к царю, положили перед ним мешочек с песком и сказали:

— Девочка просила тебя свить из этого песка веревку для лаптей.

— Она в своем уме? — разгневался царь. — Разве можно из песка свить веревку? Идите и передайте ей мои слова.

Солдаты передали девочке слова патши.

Девочка ответила на них так:

— Скажите своему патше, что если только дураки могут просить свить веревку из песка, то не умнее и тот, кто требует сплести лапти из камня.

Патша позеленел от злости, когда услышал переданный солдатами ответ девочки, и решил за такой дерзкий ответ проучить ее.

— Если эта девчонка считает себя такой умной, то пусть она явится завтра ко мне. Явится не днем, не ночью, не голая и не в платье, не на лошади и не пешком и остановится не на улице и не на дворе.

Солдаты передали девочке повеление патши, вернулись во дворец и наутро вместе со всеми стали ждать ее появления.

Только в сумерки, которые нельзя назвать ни днем ни ночью, появилась девочка верхом на козе. Одета она была в рыболовную сеть. А когда доехала до ворот царского подворья, то дала козе переступить передними ногами во двор, а задние остались по другую сторону ворот.

Патша вышел на крыльцо, подивился сообразительности девочки и милостиво отпустил ее домой.

Умная девочка так понравилась патше, что он решил на ней жениться, и послал солдат сватать ее.

Пришли в дом девочки солдаты, спрашивают:

— Сколько просишь калыма?

— Калыма мне не надо. Вместо него поймайте и приведите двенадцать волков и двенадцать зайцев, — отвечает девочка.

Наловили солдаты волков и зайцев и вместе с женихом явились к девочке.

Девочка увидела волков и зайцев и говорит:

— Теперь загоните их всех в один амбар.

— Никак нельзя! — сказал патша.

— А можно жениться шестидесятилетнему старику на двенадцатилетней девочке?

Патша не нашел что ответить на этот вопрос и, не солоно хлебавши, вынужден был возвратиться восвояси.

А двенадцать солдат, которых он было определил для потехи, теперь сами потешались над ним.

дному царю захотелось узнать, что всего сильнее на земле. Он оповестил об этом весь народ и человеку, который даст правильный ответ, обещал отдать половину своего царства.

Много ли, мало ли времени прошло, явилось к царю девять человек разного чина и звания: мельник, крестьянин-погорелец, рыбак, кузнец, военачальник, купец-барышник, сват-краснобай, молодой кудрявый парень и лысый мудрый старик.

Царь посадил их всех вместе и задал свой вопрос:

— Что сильнее всего на свете? Скажите, да так, чтобы было правильно!

Мельник сказал:

— Всего сильнее ветер. Он не только тяжелые жернова легко вертит, но, если разбушуется, и крылья мельницы ломает.

Крестьянин-погорелец не согласился с мельником.

— Ветер подует, подует да утихнет, — сказал он. — А крылья мельницы сломает — не такая уж это великая беда, их можно починить. Всего сильнее огонь. От огня сгорел мой дом, сгорел дотла, даже головешки не осталось.

Рыбак, в свою очередь, не согласился с погорельцем.

— Огонь, рано или поздно, отпылает и погаснет. Сильнее огня вода. Разве вам не приходилось видеть, как по весне разливается вода и рушит на своем пути мосты и запруды, как размывает берега озер, а потом уходит из них.

Рыбаку возразил кузнец:

— Вода сильна лишь весной. В летнюю жару вода высыхает, а в зимние морозы превращается в лед. Всего сильнее, конечно, железо. Железный топор рубит столетний дуб, стальное кресало извлекает из кремня огонь, стальная пушка бьет на много верст, стальной меч рубит головы даже барам.

Заслышав разговор о пушках и мечах, вскочил со своего места военачальник.

— Ты забыл, что железо ржавеет! — напомнил он кузнецу. — Всего сильнее храбрый воин. Мои герои-храбрецы опрокидывают вражеские войска, если они даже вооружены и стальными пушками.

Молодой кудрявый парень возразил военачальнику:

— Как бы ни был силен и отважен герой, его может пленить красивая девушка. Никто не поднимет руку на красавицу. Она одним взглядом может покорить даже царя.

Купца-барышника такие слова парня рассмешили. А когда он отсмеялся, то сказал:

— Красивых девушек покупают на деньги. Всего сильнее на белом свете деньги! Если есть деньги, то и дурак может стать барином, а нет денег, то и барин становится дураком. За деньги поп дважды венчает. Деньги открывают тюремные ворота, деньги могут и для разбойника быть пропуском в рай. Без денег не может прожить даже царь! — с последними словами купец вытащил из кармана мешочек с деньгами и для вящей убедительности потряс им.

Настал черед высказываться свату-краснобаю. Ну, что сваты, что свахи, как известно, за словом в карман не лезут. Ведь у них задача — даже за дурака-жениха уметь высватать хорошую девушку и последнюю дуру выдать за дельного умного парня. Язык у них должен быть хорошо подвешен.

Свой язык и начал хвалить сват-краснобай:

— Это верно: за деньги можно купить все-все. Но ведь деньги-то водятся не у всех, надо еще уметь добывать их. Всего сильнее на свете язык! Недаром про него говорят, что он без костей. Он может черное сделать белым. Может прельстить и героя, и красавицу. С помощью языка барышник обманывает барышника, льстецы задабривают грозных начальников, цари подчиняют себе целые народы. Слова, сказанные языком, могут и разрушать и воздвигать города и государства!

Последнее слово осталось за сидевшим до этого безмолвно старым мудрым человеком.

— Кто, по-твоему, сказал правильно? — обратился к нему царь. — Что всего сильнее на свете? Скажи нам.

Старик сказал так:

— По-моему, сильнее всего — правдивое слово! Правдивое слово — остро и сильно, как ветер, горячо, как огонь, может заполонить, как вешняя вода, и пронзить насквозь, наподобие меча. Правдивое слово крепче железа, оно придает герою силы, укрепляет верой изуверившихся, делает умными красивых девушек. Чтобы одолеть правдивое слово, барышнику приходится отдавать все свои барыши, а лжецу-краснобою изворачиваться ужом. Правдивое слово не ржавеет, не стареет, не тонет в воде, не гниет в земле, оно вечно молодо. Без правдивого слова нельзя править народом, нельзя его объединить в одно целое. Мое слово правильное! Если и твое слово — о, царь! — твердое, то ты должен отдать мне половину своего царства.

Хорошо сказал мудрый старик! Но язык у царя, как и у свата-краснобая, оказался без костей, и он не только не отдал мудрецу обещанного полцарства, но и приказал вытолкать его взашей.

Все же правдивое слово мудреца дошло до народа и распространилось по государству. Народ отнял власть у царя, а его самого сослали на необитаемый остров в океане. Чтобы подумал на досуге и понял, что нет на свете ничего сильнее правдивого слова.

авно дело было. Один царь по имени Еремей вздумал выдать замуж свою дочь. Но условием поставил не богатство и не знатность жениха, а его умение красно говорить. Он так и объявил во всеуслышание: выдам дочь за того, кто в красноречии заткнет за пояс меня самого, пусть тот человек хоть и будет беден.

Услышав о таком условии царя, всякие там вельможи и министры, не очень-то долго раздумывая, сами себе сказали: «Э, нет, женихов из нас не получится, лучше и не пробовать тягаться с царем в словопрении».

А вот сын одного бедного крестьянина Илюш, услышав царское слово, обрадовался. «А нельзя ли мне попытать счастья, — подумал он. — Не получится ли из меня жениха для царской дочери?» И отправился из родного дома в столицу. Но идти-то в город идет, а не торопится. Поспешишь, говорят, людей только насмешишь. Надо действовать наверняка — одному за такое дело лучше и не браться. Хорошо бы найти такого добра молодца, который за словом в карман не лезет.

И тут как раз идет навстречу ему Илле. Илюш останавливает Илле и, показывая рукой на пустое поле, говорит:

— Гляди-ка, Илле, вон идут двенадцать волков.

Илле смотрит-смотрит, а ничего не видит. Так и говорит:

— Нет там никаких волков.

— Коли так, иди, парень, своей дорогой, нам с тобой не по пути, — говорит Илюш и остается в поле один.

Через какое-то время попадается ему навстречу Илька. Илюш останавливает его и опять, показывая в чистое поле, говорит:

— Видишь, Илька, идут двенадцать волков!

— Шутки шутишь, — отвечает Илька. — Нет там никаких волков.

Илюш и ему:

— Коли так, иди своей дорогой, мне и с тобой не по пути.

Идет Илюш дальше — встречается ему Илюк[21]. Илюш останавливает его и, показывая в чистое поле, говорит:

— Гляди-ка, Илюк, идут прямо на нас двенадцать волков!

Илюк какое-то время всматривается в пустое поле, а потом говорит:

— А ты, парень, оказывается, видишь неважно. Ведь их не двенадцать, а двадцать четыре!

Тогда Илюш обрадовался и говорит:

— Вот с тобой-то можно кашу сварить, вот с тобой-то мне по пути. Пойдем вместе царевну добывать.

Илюк соглашается, и они вдвоем идут в царский дворец.

Когда парни вошли в царские покои, царь Еремей обедал жареной курочкой. Завидев гостей, он сразу же заговорил с ними:

— Велел вот нынче прирезать эту курицу, а то взяла моду взлетать на крышу и склевывать звезды. Оставь ее — того гляди, все звезды склюет.

Илюш в тон царю говорит:

— Не стоило беспокоиться. Наши куры уже давно склевали все яркие звезды, остались только мелкие да тусклые.

Царь даже курочку есть забыл, глядит на Илюша, а потом, как бы проверяя правильность его слов, спрашивает у Илюка:

— Правду ли говорит этот человек?

Илюк отвечает:

— Я не знаю, правда это или неправда, я живу сапожным ремеслом, домашнюю птицу не развожу. Но я видел собственными глазами, как три дня назад соседская курица несла в клюве полмесяца.

Из слов Илюка получалось, что Илюш говорил правду.

Следующим блюдом царю подали капусту.

— Добрая у нас капуста родится, — говорит царь. — Из одного вилка наквашивают сорок, а то и пятьдесят кадок.

Илюш свое:

— Ну, у нас-то капуста будет покрупней: из каждого кочана выходит по триста, а то и по четыреста кадок.

Царь Еремей взглядывает на Илюка:

— Правду ли говорит этот человек?

Илюк в свою очередь отвечает:

— Не берусь сказать, правда это или неправда, я живу сапожным ремеслом. Но неделю назад над нашей деревней разразился сильнейший дождь. И как раз во время этого дождя через деревню проходил полк солдат. Так вот все они — а их небось больше трех тысяч было — укрылись от дождя одним капустным листом, и все остались сухими.

Опять в глазах царя стало правдой то, что сказал Илюш.

Подали новое блюдо — мясо быка.

— У нас, когда режут быка, — говорит царь, — потом из костей хоть целый дом ставь, а шкурой можно покрыть тот дом и еще останется.

— Наши быки будут покрупнее, — не робеет перед царем Илюш. — У нас костей одного быка хватит на постройку целой деревни, а шкуры — на то, чтобы покрыть ее всю.

— Правду ли говорит этот человек? — спрашивает царь у Илюка.

А Илюк отвечает:

— Я не знаю, правда это или неправда, я живу сапожным делом. Но вот десять дней назад мимо нас прошел один бык, так хвост его еще и до сих пор по деревне тянется. Когда я шел сюда, мне пришлось перешагивать через этот хвост.

Так перед царем становятся правдой и эти слова Илюша. И царю ничего не оставалось, как признать себя побежденным в словесном состязании с Илюшем и отдать за него свою прекрасную дочь.

Илюш женился на царевне, и я был на их свадьбе. Пел, а голоса своего не слышал; плясал — хоть ноги и не шевелились; пил мед — вкуса не почувствовал; ел масло — по губам текло, а в рот не попало.

или-были в одной деревне старик со старухой. Жили они бедно, едва сводили концы с концами, хотя родители старухи и были люди богатые.

Как-то, незадолго до праздника поминовения усопших, именуемого в народе семиком, старуха говорит своему старику:

— Васьлей, соседи уже начали варить пиво на семик, нам бы тоже надо, да не из чего. Сходи-ка к моим родителям, может, дадут пуд солода на пиво?

Васьлей взял деревянное ведро-пудовку и отправился к тестю с тещей.

— Не дадите ли нам пудик солода? — попросил он у них. — А то праздник скоро, все будут пиво пить — нам тоже хочется.

— Отчего же не дать, — ответил тесть. — Старуха, насыпь зятю пуд солода.

Теща была добрым человеком, и вместе с солодом дала зятю еще и большой отрубок мяса.

Идет Васьлей домой, в одной руке несет солод, в другой мясо. Дорога пролегала через мельничную запруду. Проходя самым гребнем запруды, Васьлей споткнулся и просыпал весь солод в воду. Что делать? На глаза попалась палка. Васьлей поднял ее и начал мешать воду, точно так же, как мешают ложкой в чашке. Глядит — вода стала по цвету похожей на пиво. «Вот так здорово! — подумал про себя Васьлей. — Может, она и на вкус как пиво?!» Он тут же лег на живот и стал пить из пруда. Попил-попил, и ему стало казаться, что он уже пьянеет. «Ну, а если так, — опять сам себе сказал Васьлей, — значит, надо начинать петь песню». Поднялся на ноги, запел. Однако же не успел Васьлей как следует разойтись, распеться, как услышал за собой вроде бы какого-то другого певца, который вторил ему. Оглянулся — идет, слегка пошатываясь, человек в рваном чапане. Васьлей дождался его и говорит:

— Пойдем-ка, приятель, вместе. Вдвоем и идти легче, и петь веселее.

— Айда вместе, — согласился тот.

Положили они руки друг другу на плечи и зашагали дальше с песней.

Идут, поют, все хорошо. Но Васьлею пришло на ум спросить своего попутчика:

— А кто ты будешь? Я тебя что-то не знаю.

— Как же это ты меня не знаешь, — отвечает тот. — Я же твоя Нужда.

— Ну тогда пойдем ко мне, — предложил Васьлей.

Они опять обнялись и с песней тронулись к дому Васьлея.

Когда подошли к дому, жена Васьлея как раз несла воду из колодца для варки пива. Завидев пошатывающегося мужа, она спросила:

— Да ты, никак, выпил, Васьлей? Где твой солод или отец не дал ничего?

— Дать-то дал, — ответил Васьлей, — да невезучий я. Когда проходил мельничной плотиной, споткнулся, и весь солод из пудовки высыпался в воду. Помешал я палкой — стало пиво. Ну я, конечно, попил — не пропадать же добру. А попил — запьянел, начал песни петь. Мне подтянул оказавшийся рядом мой друг Нужда. Вот с ним вместе и идем. Пива теперь нам все равно уж не сварить, так что неси воду поскорее домой и начинай готовить угощение. Нет пива — угостим моего друга хотя бы мясом.

Пришли в дом. Васьлей усадил Нужду за стол, а сам вышел наколоть дров. Вскоре вышла из избы за дровами и его жена.

— Ты освободи-ка наш самый большой сундук, — сказал ей Васьлей, — мы туда запрем Нужду, пусть посидит.

Жена быстро освободила сундук, что стоял в сенях. Васьлей занес в избу дрова, следом за ним пришла и жена.

Нужда сидел за столом и распевал песни. Васьлей подсел к нему и вроде бы начал подпевать. Потом изловчился, схватил гостя за горло и крикнул жене:

— Жена, хватай его за ноги!

Жена схватила Нужду за ноги, вдвоем они выволокли незваного гостя в сени и затолкали в сундук. А для верности заперли сундук большим замком.

Вечером Васьлей запряг лошадь, поставил сундук на телегу и поехал в лес.

В лесу он вырыл под деревом большую яму и спустил в нее сундук. Потом яму опять засыпал землей, заровнял это место и даже укрыл опавшими листьями.

Вернулся Васьлей домой, и жизнь у них со старухой пошла по-другому. С каждым днем рос достаток в доме, любое дело ладилось, копейка оборачивалась гривенником, а гривенник — рублем. За один год Васьлей в богатстве поравнялся с тестем. Тесть все удивлялся: «Откуда что взялось у него, что он так быстро разбогател?» А потом и забеспокоился: «Если так и дальше пойдет, он же станет богаче меня и не захочет со мной знаться».

В семик Васьлей назвал целый дом гостей. Пришли и тесть с тещей. Попили-поели, досыта попели. Тесть выбрал минуту и спрашивает захмелевшего зятя:

— Скажи-ка, Васьлей, как это ты сумел так быстро разбогатеть, уж не клад ли нашел?

Пьяненький Васьлей без утайки — да и перед кем было таиться-то, ведь его спрашивал близкий родной человек — все, как есть, рассказал тестю: и как он засадил Нужду в сундук, и куда этот сундук закопал, и как у него сразу же после этого появился достаток в доме.

Тесть выслушал Васьлея и сделал вид, что этим все и кончилось. Сам же на другой день, с утра пораньше, запряг лошадь, положил на телегу железную лопату и поехал в лес.

Не так-то просто было найти в лесу дерево, под которым зять похоронил свою Нужду. Поискал-поискал — не нашел. Тогда он стал кричать:

— Эй, Нужда моего зятя, где ты? Где Нужда моего зятя?

Слышит, из-под одного дерева доносится тоненький, уже почти умирающий, голосок:

— Я здесь!

Тесть подошел к дереву, выкопал сундук с Нуждой и повез его домой. Дома он сбил замок и вытащил из сундука еле живого Нужду.

— Иди-ка теперь, Нужда, к своему давнему, старинному другу, и пусть он вместе с тобой заживет по-прежнему.

— Нет, добрый человек, — отвечает Нужда, — я ни за что к тому злодею не пойду. Он же заживо похоронил меня, хорошо, что ты спас от верной смерти. Так что теперь я от тебя никуда не уйду.

Сказал эти слова Нужда и исчез, словно его и не было.

В ту же ночь у тестя пала лошадь. На Петров день тесть сгорел: от дома и двора одни головешки остались. И чем дальше, тем жизнь у него шла все хуже и хуже.

А Васьлей по-прежнему богател и жил в довольстве до самой смерти. А память о нем осталась — так это потому, что своим богатством Васьлей делился с бедными, с теми, кому не удавалось одолеть свою Нужду.

ак-то в жаркий день барыня вышла на балкон освежиться. Мимо проходил мужик с котомкой за плечами. Барыне приходилось видеть, как ее муж иногда позволял себе снисходить до разговора с простолюдинами. Она тоже решила поговорить с мужиком.

— Эй, мужик! Откуда путь держишь? — крикнула барыня со своего балкона.

Мужик попался, видно, не лыком шитый, потому что ответил с усмешкой:

— С того света, барыня!

Барыня усмешки не заметила, а сразу же всполошилась. Незадолго перед тем у нее умер любимый сынок Ванюшка. Вот она его и вспомнила.

— Не приходилось ли встречать там нашего Ванюшку? — со слезами в голосе спросила она мужика.

— Как же, как же, встречал и не раз, — ответил мужик. — Он там на старенькой кляче воду возит, совсем измучился, бедный.

Барыня заохала, запричитала.

— А ты вернешься туда? — спросила она, немного успокоившись.

— А то как же, вернусь, и скоро, — ответил мужик.

— Тогда зайди к нам, пожалуйста. Может, я что-нибудь придумаю.

Барыня сошла во двор. Мужик тоже отворил калитку и оказался на барском подворье.

— Я надумала послать сыночку лошадь получше, чтоб он не мучился там, — сказала барыня и велела запрячь в повозку самую лучшую лошадь.

Мужик похвалил доброе намерение барыни, а когда лошадь запрягли, сел в повозку и уехал.

Только он убрался со двора, приезжает из города барин. Барыня перво-наперво делится с ним новостью.

— Если бы ты знал, какое хорошее дело я тут без тебя сделала! — говорит она мужу. — Вышла я на балкон и вижу: идет мужик с котомкой за плечами. Я спрашиваю: «Откуда идешь, мужичок?» А он отвечает: «С того света, барыня!» Тогда я начинаю выпытывать: «А не приходилось ли, мол, встречать там нашего Ванюшу?» «Как же, — отвечает мужик, — он там на старой кляче воду возит, измучился весь». Жаль мне стало Ванюшу, я подумала-подумала да и отослала ему с мужиком нашу лучшую лошадь.

— Ну и дура ты, набитая дура! — сердито отчитал барин свою сердобольную жену. — Как это мужик в полном здравии, живой и невредимый, может попасть на тот свет? Он попросту выманил у тебя лошадь и увел на свой двор. Скажи, давно ли он уехал-то?

— Да только что, — пролепетала сбитая с толку барыня.

Барин выбежал на балкон и видит: мужичок нахлестывает лошадь и скачет во весь дух, но успел отъехать еще не очень далеко. Барин, не теряя времени, спустился на двор, велел работникам оседлать самого резвого скакуна и пустился вдогонку за мужиком.

Мужик на повороте дороги оглянулся, увидел скачущего всадника и сразу же догадался, что за ним погоня. Тогда он свернул к стоявшей у дороги мельнице-ветрянке, привязал лошадь у сторожки, а сам вбежал в мукомольное помещение.

Мельник стоял у ларя и по обыкновению тер муку меж пальцев, проверяя, хорош ли помол.

— Эй, хозяин! — еще с порога крикнул мужик. — Что-то неладно у тебя: вон скачет барин, похоже, хочет расправиться с тобой.

— С чего бы это барину расправляться со мной? — ответил мельник, но все же подошел к открытой двери и увидел скачущего во весь опор барина с нагайкой в руке.

— С чего — скажу потом. А сейчас беги как можно скорей наверх и спрячься получше, — поторопил его мужик.

Мельник так и сделал. А мужик тем временем замучнил свой армяк и стал похож на мельника: стоит у ларя и щупает, хорош ли помол.

Барин остановил своего коня у мельницы, вбегает внутрь помещения.

— Где тут мужик, который барыню обманул? — разгневанно кричит барин.

— Да вон кто-то наверх шмыгнул, — спокойно отвечает мужик, — может, он.

Барин кинулся наверх, вытащил мельника из укрытия и пустил в дело свою нагайку. А когда отвел душу и вышел на волю, видит — нет ни лошади, ни резвого скакуна. Не видно нигде и самого мельника. Только далеко-далеко в поле пыль вьется. Лишь теперь сообразил барин, что и сам оказался одураченным.

— Ну как, милый, поймал мужика? — ехидно спросила барыня, когда он вернулся домой.

— А надо ли его ловить-то? — в тон жене ответил барин. — Я, как и ты, подумал-подумал да и решил отдать ему своего скакуна: ведь Ванюша-то не только твой, а и мой сын!

Тем и дело кончилось.

одной деревне жил человек по имени Мирун. Он был очень богат, имел целые стада коров и лошадей, а овцам и счета не знал. И земли у него тоже было много. И как это часто бывает, чем богаче человек, тем скупее. Вот и Мирун был настоящим скрягой. Нанимавшиеся к нему работники редко выдерживали больше месяца, чаще убегали от скупого хозяина через две-три недели.

И вот однажды нанялся к Мируну мальчик по имени Симун. Прожил мальчик день, прожил неделю, и хоть совсем молодым был, а все же раскусил, что за человек его хозяин. И решил он наказать Мируна за его жадность.

Время приближалось к жатве. И как-то Мирун разбудил нового работника чем свет, велит идти на поле и протягивает малюсенький кусочек хлеба:

— На, держи. Жни хорошенько и раньше захода солнца домой не возвращайся.

Видя, что хозяин дает ему на целый летний день столь мало хлеба, Симун сказал:

— Уж больно мало хлеба даешь, разве этого кусочка хватит до вечера?

— А ты его опусти в воду, он разбухнет и получится много, — ответил Мирун.

Что на это возразишь хозяину? Взял мальчик серп и зашагал в поле. Пришел на загон, нажал один сноп и лег спать.

Перед заходом солнца Мирун отправился в поле проверить, хорошо ли днем трудились работники. Пришел он и на загон, который жал Симун.

«Этот смышленый мальчик наверняка нажал четыре, а то и все пять десятков», — рассуждал Мирун по дороге. А когда пришел на загон и увидел только один сноп — долго не мог слова сказать от возмущения.

— Ты что, за весь день нажал только один сноп? — спросил он наконец.

— Да, — весело подтвердил Симун.

— Так мало? — заорал на него Мирун.

— Ничего, хозяин, — все так же спокойно отвечал смышленый мальчик. — Если этот сноп опустить в воду, он разбухнет и из него можно сделать четыре, а то и все пять десятков.

Мирун вспомнил свои слова про хлеб и язык прикусил.

Так хитрый Симун проучил жадного богача Мируна.

или-были в одном селе по соседству богач и бедняк. Бедняк не вылезал из долгов у своего богатого соседа и часто, за неимением денег, расплачивался тем, что отрабатывал свой долг на поле богача.

Как-то раз отправились они вместе пахать поле богача. Впрягли лошадей в плуг и принялись за дело. Бедняк, жалея свою тощую лошаденку, все больше нахлестывал откормленную лошадь богача. Тот заметил это, рассердился и говорит:

— Ты что это гонишь только мою лошадь, а свою бережешь? — и в отместку изо всей силы ударил лошадь бедняка по голове кнутовищем.

Бедняцкая лошаденка покачнулась и еле удержалась на ногах. Пришлось выпрячь ее и вывести из борозды. Не прошло и часа, как она околела.

Загоревал, затужил бедняк. Да только чем горю поможешь? Снял он со своей лошаденки шкуру, высушил на солнце, положил в мешок и пошел куда глаза глядят.

Шел он, шел, к лесу пришел. А время было уже позднее, ночь наступила, пора и о ночлеге думать. Пригляделся — на опушке леса дом стоит. Бедняк подошел к дому, но прежде чем попроситься на ночлег, решил поглядеть, что в том доме делается. Залег поблизости в кусты и стал наблюдать.

Молодая баба, должно быть, хозяйка дома, сидела за столом с таким же молодым мужиком и угощала его всякими винами и яствами. По тому, как вела себя хозяйка, как проворно бегала от стола к печке и от печки к столу, не похоже было, что угощает она своего мужа.

Так оно и оказалось. Вскоре к дому подъехал хозяин. Заметив его в окно, хозяйка скоренько убрала вина и яства в печку, а гостя спрятала в сундук.

Выждав, пока хозяин вошел в дом и умылся с дороги, бедняк подошел к окну и громко спросил:

— Не пустите ли переночевать?

— Заходи, ночуй, места хватит, — ответил хозяин.

Не расставаясь со своим мешком, бедняк вошел в дом. Ему предложили место за столом. Бедняк не стал, отказываться, сел, а мешок положил, себе в ноги под стол.

Хозяин спросил, кто он, откуда и куда путь держит. Бедняк, отвечая на расспросы хозяина, надавил ногой на мешок. Сухая лошадиная шкура зашуршала, заскрипела. Хозяин услышал этот скрип и спросил:

— Что это там у тебя поскрипывает?

— А это мой колдун, — ответил бедняк.

— И что он может наколдовать?

— А все, что угодно.

— Мне сейчас хочется пить и есть. Пусть наколдует, чтобы появились всякие вина и яства.

Бедняк еще разок нажал ногой на мешок. Кожа опять зашуршала, заскрипела.

— Готово, — говорит бедняк. — Наколдовал.

— Где же вино и еда?

— В печке.

Хозяин идет к печке, заглядывает в нее — печка полна всяких вин и яств. Все это тут же было поставлено на стол, и начался пир горой.

Попили, поели, хозяин дома опять, спрашивает:

— А что еще может наколдовать-заколдовать твой колдун?

— Да хоть самого черта, — ответил бедняк.

— Что ж, это интересно, — развеселился хозяин. — Давай сюда черта.

Бедняк наступил на свой мешок, мешок скрипнул.

— Готово!

— Где же черт?

— А вон в том сундуке. Поторопись, а то чего хорошего, черт и убежит.

Хозяин побежал к сундуку, что стоял в дальнем углу, открыл — в нем и на самом деле кто-то копошится. От неожиданности хозяин даже вскрикнул и захлопнул крышку сундука. А вернувшись к столу, спросил:

— Не продашь ли мне своего колдуна?

— Ну уж, если он тебе так понравился — отчего не продать, — сказал бедняк.

— Сколько просишь?

— Ни много ни мало — три ковша денег.

— Цена подходящая.

Хозяин дома отмерил бедняку три ковша денег.

Наутро, собравшись уходить, бедняк сказал:

— А ведь черт-то так и сидит в сундуке. Нехорошо оставлять в доме всякую нечисть, прихвачу-ка я его с собой, чтобы не случилось греха.

Хозяин согласился и с радостью отдал сундук бедняку. Тот сунул его в мешок, взвалил на спину и пошел дальше.

Шел-шел, к реке пришел. Сбросил сундук с плеч и громко сказал:

— Измучил меня этот сундук. Да и зачем я буду таскать такую тяжесть, возьму-ка брошу его в реку.

Находившийся в сундуке человек испугался и закричал:

— Не бросай меня, пощади. Что ни попросишь, все дам, только выпусти из сундука.

Бедняк потребовал ковш денег. Тот охотно согласился. Бедняк выпустил его из сундука, а сам сундук разбил и бросил в реку.

После этого наш бедняк вернулся в свое село и первое, что сделал, послал своего сына к богачу за весами.

Взвесив деньги, он отослал весы обратно. Получая весы, богатый сосед заметил, что к чашке весов прилипла монета. Это его озадачило. «Что за диво, — подумал он. — Уж не деньги ли мой бедный сосед взвешивал? Но откуда у него взяться деньгам, если последняя лошадь околела? Схожу-ка к нему сам и все узнаю».

Пришел к бедняку, говорит:

— Похоже, ты разбогател, сосед, как это тебе удалось?

— Я очень выгодно продал лошадиную шкуру.

— А еще там не найдется покупателей? — заговорила в богаче жадность.

— Как не найтись — найдется.

Богач поспешил домой, забил несколько своих лошадей и отправился в город продавать их шкуры.

Добравшись до базара, начал он громко выкрикивать:

— Кому, кому лошадиные шкуры?

На базаре всякого народа много. Нашлись и такие, кому понадобились лошадиные шкуры. Они окружили продавца, стали справляться о цене. Богач запросил по три ковша денег за каждую шкуру. Кто-то удивился такой баснословной цене, а кто-то крикнул:

— Он сошел с ума! Держите его, позовите стражу, а то неизвестно, что он может натворить.

Богач, почуяв недоброе, бросил шкуры и убежал с базара. Только теперь он понял, что сосед оставил его в дураках. И вернулся домой с твердым решением во что бы то ни стало отомстить бедняку. Думал-думал, как отомстить, и придумал: «Пойду к нему ночью и убью!»

У бедняка в тот день умерла бабушка. На ночь он положил покойницу на свою постель, а сам лег в другом месте.

В полночь богач подкрался к дому соседа, открыл окно и обрушил топор на голову покойницы, будучи уверен, что убивает соседа.

Утром бедняк просыпается и видит: голова умершей бабушки разрублена надвое. «Что за чудеса, — думает бедняк. — Выходит, если бы я спал на своей постели, меня бы уже не было на этом свете. Это, конечно, дело рук моего богатого шабра, он, небось, сильно обозлился на меня».

Бедняк выпросил у соседей лошадь, посадил на телегу покойницу, приодел ее, как живую, и уехал из села.

Под вечер заехал ночевать к одному знакомому мужику.

Зашел к нему в дом, попросил напиться, потом говорит:

— У меня на телеге осталась бабушка. Вынесите и ей водички.

Хозяйская дочь вышла во двор, подошла к телеге и протянула бабушке ковш с водой:

— Пей.

Подержала, подержала ковш — не берет бабушка. «Ишь, какая привередливая, то просит, то не пьет», — подумала хозяйская дочь, с досады стукнула тем ковшом старуху по голове и убежала обратно в избу.

А как только она пришла в избу, бедняк — сразу же из избы, и закричал на весь двор:

— Что же вы сделали с моей бабушкой?

Все выбежали из избы, глядят — и вправду лежит старушка навзничь с раскроенным черепом.

— Это не иначе ваша дочь раскроила ей голову, — продолжает кричать бедняк.

Хозяева перепугались и начали упрашивать бедняка:

— Христа ради, никому не говори. Что ни попросишь, все дадим, только не губи.

Бедняк потребовал три ковша денег. Хозяева с готовностью согласились, и даже сами же взялись похоронить покойницу.

Вернулся бедняк домой и опять послал сына к богатому соседу за весами. Богач весов не дал, а явился сам. Еще бы: ведь он был уверен, что зарубил своего соседа, а тот, как ни в чем не бывало, опять весы просит!

Приходит он к бедняку, видит его живого и здорового и глазам своим не верит.

— Зачем тебе весы? — спрашивает. — Или опять разбогател?

— Да, ночью кто-то убил мою бабушку, я ее увез, продал и получил три ковша денег, — отвечает бедняк.

Богач поспешил домой и, хоть очень жалко было свою бабушку, да жадность затмила ему разум, прикончил ее. А наутро повез в город на базар.

Приехал и начал покрикивать:

— Кому, кому продать мертвую бабушку?

Его, как и в первый раз, окружили люди, и кто-то сказал:

— Опять этот сумасшедший приехал. Его бы уже давно надо посадить, куда следует, а то жди беды.

Видя такой оборот дела, богач испугался и пустился наутек. Домой вернулся еще пуще обозленный на своего удачливого соседа. «Надо с ним что-то делать, — говорит он сам себе. — Это уже сколько раз он меня в дураках оставляет! Нет, за это он должен поплатиться. Затискаю его в мешок и утоплю в реке. Посмотрим, как он тогда будет шутки надо мной шутить!»

Сказано — сделано. Богач берет большой мешок, идет к соседу, изловчившись, хватает его и затискивает в мешок. Теперь дело за небольшим: дотащить до реки и кинуть в воду.

Дорога к реке проходила мимо церкви. Из открытой двери доносилось громкое пение. Богач был человеком набожным и, оставив мешок на паперти, зашел в божий храм.

Тем временем бедняк сидит в мешке и слышит чей-то жалобный голос:

— Ах, лучше бы уж мне умереть, чем терпеть нужду и мучения!

— Кто ты? — спросил из мешка бедняк. — Вправду ли хочешь умереть?

— Я пастух. И хотел бы хоть сейчас умереть, да смерть не приходит.

— Ну, если так — тебе горевать нечего. Займи мое место в мешке и нынче же умрешь.

Пастух развязал мешок, выпустил из него бедняка, а сам занял его место.

Бедняк взял пастуший кнут и угнал все стадо к себе домой.

Богач вышел из церкви, взял мешок, отнес его к реке и бросил в воду.

— Наконец-то разделался со своим соседом! — облегченно вздохнул он и, довольный, пошел домой.

Подходит к дому — что за новое диво? — стоит бедняк у открытых ворот своего двора и загоняет туда большое стадо.

Богач онемел от удивления. А когда к нему вернулся дар речи, спросил:

— Что за чудеса! Откуда у тебя столько скота?

— Со дна реки, — не моргнув глазом, ответил бедняк.

— Не осталось ли там еще такого стада? — опять всегдашние жадность с завистью заговорили в богаче.

— Сколько угодно.

— Отправлюсь-ка и я туда. Только самому прыгать боязно, сделай одолжение, посади меня в мешок и кинь в воду.

— Ладно уж, по-соседски услужу, — ответил на его просьбу бедняк.

Пришли они на реку, богач залез в мешок, а бедняк потуже завязал его и поволок к обрыву.

— Привяжи к мешку камень, чтобы я мог поскорее попасть на дно к стадам, — напоследок попросил богач.

Бедняк охотно исполнил и эту его просьбу: привязал увесистый камень и бросил мешок в самое глубокое место.

Только пузыри пошли!

ил, говорят, один богатый барин. Однажды поехал он на тройке в город и встретил мужика, который вез из лесу дрова. «Не из моего ли леса везет дрова этот вахлак, — подумал барин. — Да еще и дороги не уступает. Ну, я ему покажу!»

— Сторонись! — крикнул он мужику.

У крестьянской лошади известно какая резвость, пока мужик вожжами дергал да на нее покрикивал, барин уже совсем близко подкатил на своей карете, зацепил колесом за мужицкий воз да и опрокинул его.

Мужик разозлился на барина, и — благо свидетелей не было — крикнул ему вслед:

— Ну, это тебе так не пройдет. За это ты будешь трижды бит.

— Ты бы вон заплатку на своем армяке получше пришил, чем мне грозить, — усмехнулся в ответ барин. — Только сунься, мои сторожа тебе быстро ребра пересчитают.

Долго промаялся мужик с возом, пока не поднял его и на дорогу не поставил. Домой уже затемно приехал. А пока ехал, все думал, как бы отомстить барину, как бы сорвавшуюся с языка угрозу привести в исполнение. И надумал он пойти на другой день к барину и наняться плотником.

Утром встал пораньше, взял пилу, топор и пошел в родовое село барина.

Пришел в село, отыскал барский дом и, прохаживаясь поблизости от него, начал покрикивать:

— Кому сени ставить, кому окна-двери делать?

Барин услышал мужика и пригласил делать новые сени.

Мастер попросил показать материал, а когда посмотрел, то заявил:

— У тебя тут и на половину сеней не хватит. Надо в лес ехать.

Барин велел кучеру заложить подводу, и они поехали в барский лес.

Когда приехали на место, крестьянин с барином оставили кучера с лошадьми, а сами взяли пилу и топор и углубились в лес. Нашли подходящее дерево, спилили его и начали раскалывать. У барина от холода озябли руки. Тогда мужик показал ему на щель в дереве и говорит:

— Засунь туда руки, там должно быть теплее.

Барин послушался мужика, сунул руку в щель расколотого дерева. А мужик тут же выбил топором клин и защемил руку барина. А потом взял здоровенный сук и, приговаривая «Встречного мужика не обижай!», начал хлестать им барина. Бил до тех пор, пока сам не устал и весь сук не обломал.

Кучер, никого не дождавшись, пошел по следам и нашел барина полумертвым. Пришлось вместо дерева наваливать его на воз и везти домой.

Во второй раз крестьянин явился в барское село знахарем. Налил в стеклянный пузырек воды, перекинул через плечо полотенце и идет по улице, покрикивает:

— Кому чирьи резать, раны лечить!

У барина еще не все шишки и ссадины зажили, и он пригласил лекаря к себе. А мужик осмотрел раны и говорит:

— Твои раны так не вылечишь. Тут нужна жаркая баня.

Работники тут же истопили баню. Мужик в бане заставил барина залезть на полок и париться, пока хватит силы. А когда барин уже выбился из сил, взял кочергу и давай его той кочергой охаживать. Бил до тех пор, пока барин уже и кричать перестал. А с последним ударом не забыл сказать: «Встречного мужика не обижай!».

Работники ждали-ждали барина, потом пошли в баню — а он еле живой на лавке лежит. Пришлось на руках нести его в дом.

Мужику осталось поколотить барина третий и последний раз. Для этого он позвал своего брата и велел ему пробежать перед барским домом с криком: «Мне барина еще раз осталось побить!»

Брат был легким на ногу охотником. Для него ничего не стоило хоть десять, хоть двадцать верст пробежать, а если надо, и зайца настигнуть. Брат, как ему и было велено, побежал с криком по селу. Барин, понятное дело, услышал его крик, поднял на ноги всех работников и спустил собак. «Наконец-то, — думал он, — я поймаю этого зловредного мужика».

А как только работники с собаками убежали, мужик сам явился к барину и, приговаривая: «Встречного мужика впредь не обижай!», стал нещадно колотить его. До тех пор колотил, пока барин не рухнул замертво.

Легкий на ногу брат бежал так шустро, что ни работникам, ни собакам догнать его не удалось. Вернулись они домой ни с чем. Хотели сказать о своей неудаче барину, а только когда вошли в дом, увидели — лежит их барин ни живой ни мертвый.

После этого, говорят, крестьянин безбоязненно возил дрова из барского леса до самой своей смерти и ни разу никто его в дороге не обидел.

хал большой дорогой барин на тройке вороных. Навстречу ему попался мужик Иван из ближней деревни. Захотелось барину от нечего делать потешиться над мужиком, он и говорит:

— Эй, Иван, слышал я, что ты уж больно смышлен да находчив. Ну-ка, спусти меня с тарантаса, не касаясь руками.

Иван поглядел на барина, подумал и ответил:

— Нет, этого сделать я не могу. А вот усадить обратно сумею.

— Сколько же мне придется уплатить за это? — спросил барин.

— Да отдашь одну пристяжную — и хватит.

Барин согласился, и Иван принялся отстегивать коня из упряжки. Делал это Иван не торопясь, барину надоело ждать, и он вылез из тарантаса, чтобы немного размяться. И только он ступил на землю, Иван тут же вспрыгнул на коня.

— Не торопись, — остановил его барин. — Ты сначала, не касаясь руками, усади меня в тарантас.

— А зачем мне это делать? — ответил Иван. — Мне достаточно того, что я тебя спустил с тарантаса.

Барин почувствовал, что попал впросак, и, плюнув с досады, вскочил в тарантас.

— Вот видишь, исполнилось и второе твое желание, — сказал Иван. — Я тебя не касался, однако ты уже сидишь в своем тарантасе.

С последними словами Иван стегнул коня и был таков.

А барин еще долго чесал в затылке и досадовал на мужика. Уж очень обидно было барину: хотел потешиться над мужиком, а вышло так, что тот над ним потешился, да еще и лошадь увел.

ли бурлаки наниматься на работу. Было их двенадцать человек, и все из разных деревень, так что до этого друг друга они не видели, не знали, познакомились только в дороге.

Шли они, шли и повстречали старика.

— Куда путь держите, ребята? — спросил старик.

— Идем мы, добрый человек, на Волгу бурлачить, — ответили путники. — Видишь, сколько нас собралось. Да вот не знаем, по какой дороге лучше идти, чтобы в город поскорее попасть.

— Короче будет, ребята, если вы пойдете прямо, — ответил старик. — Но там, в лесу, вам встретится большущий змей — он лежит прямо у дороги. Так что я бы не советовал вам идти этим путем. А вот та дорога, хоть и будет немного подлиннее, но зато, если по ней пойдете, худого не встретите.

— Значит, ты не советуешь идти прямо? — переспросили бурлаки.

— Да, змей может погубить вас, — подтвердил старик.

— Как же нам поступить? — сами себя спросили бурлаки.

— Кого нужда гонит, того никто не тронет, — сказал один.

— Кто гибнет от горькой жизни, тому бояться нечего — хуже не будет, — сказал другой. — Пошли, ребята, прямиком!

И все двинулись по прямой дороге.

Дошли бурлаки до леса, но никакого змея не встретили. Вместо змея они увидели у самой дороги сваленный бурей старый дуб с огромным дуплом, полным золота.

— Эге, обмануть нас хотел старикашка! — воскликнули бурлаки. — Небось, сам зарился на это богатство. Теперь оно наше, и мы его поделим поровну.

Тут же, не откладывая, приступили к дележу. Разложили золото на двенадцать кучек.

— Как теперь это добро домой доставить — вот вопрос, — сказал кто-то.

— А не сделать ли так, — отозвался другой. — Шестеро из нас пойдут домой за лошадьми, а шестеро останутся здесь караулить.

Все согласились с этим, и шестеро отправились за лошадьми, а шестеро остались охранять клад.

Те шесть, что пошли в свои деревни, по дороге думали-думали да и надумали:

— Как придем домой, испечем по лепешке с отравой. Вернемся в лес на лошадях, угостим сторожей лепешками, и их доля золота достанется нам!

У оставшихся караулить клад тоже было время подумать, и они, в свою очередь, надумали:

— Пусть только они придут! К их приезду мы заготовим хорошие дубины, и как только погрузим золото, убьем их, и доля ихнего золота достанется нам!

Много ли, мало ли прошло времени — приехали шестеро на лошадях и принялись остававшихся в лесу угощать лепешками:

— Поешьте, поди, проголодались.

— Спасибо за угощенье, — ответили караульщики, принимая гостинцы. — Но давайте сначала погрузим золото.

Дружно нагрузили подводы, а как только работу закончили, караульщики перебили дубинами своих, приехавших на лошадях, товарищей.

— Ну, а теперь можно приняться и за лепешки! — похоронив убитых, сказали оставшиеся в живых.

Съели они лепешки и разделили участь своих товарищей.

Так сбылось предсказание умного старика.

днажды поп пришел к бедняку, который когда-то взял у него деньги в долг и никак не мог отдать. Пришел и говорит:

— Ты что, совсем не хочешь возвращать мне долг?

— Хотеть-то я хочу, — ответил бедняк, — да чем мне расплачиваться, когда у меня нет ничего, кроме коровенки?

— Так ее мне и давай, — нашелся поп, — а вместо одной коровы бог даст тебе десять коров.

Делать нечего, пришлось бедняку отдать последнюю корову. Поп привел ее к себе на двор и поставил в стойло рядом с девятью уже имевшимися у него коровами.

Как-то поп погнал своих коров на водопой к роднику. Путь лежал мимо дома бедняка. И когда стадо возвращалось назад, корова бедняка, увидев ворота своего двора открытыми, свернула на свой прежний двор. За ней потянулись и остальные. Хозяин, недолго думая, загнал последнюю корову и запер ворота.

Поп, понятное дело, потребовал отдать ему коров. Бедняк не отдает.

— Их мне дал бог. Ты же сам говорил: «Вместо одной коровы бог пошлет тебе десять коров». Вот он и послал.

Трудно было попу спорить с бедняком: ведь он и в самом деле говорил такие слова. Так с пустыми руками и пришлось вернуться домой.

Идет время. Бедняк был человеком небольшого ума и не сумел распорядиться свалившимся на него богатством. Одних коров он продал, других прирезал и съел. На остатки вырученных денег купил лишь овцу. Односельчане, видя такой оборот дела, начали посмеиваться над ним и за глаза называть простофилей, а то и вовсе дураком.

На ту пору в окрестностях объявилась шайка воров. Воры, прослышав о бедняке-простофиле, решили подшутить над ним. Они пришли к его дому, постучали в окно и говорят:

— Мил человек, слышал или нет, завтра будет светопреставление. Дай зарежем овцу! Если не зарежем и не съедим, она же все равно завтра никому не будет нужна.

Бедняк послушал воров и согласился прирезать овцу.

Хотя овцу и нельзя было считать жертвенной, все же повели ее, как в стародавние времена, на опушку леса. Принесли туда же котел, набрали дров.

После того, как овца была зарезана, и котел с мясом повешен над огнем, воры, в ожидании варева, решили искупаться в ближнем озере. Сбросив с себя одежду, они один за другим влезли в воду.

У бедняка, оставшегося у котла, кончились дрова. Он то ли не захотел, то ли не догадался набрать в лесу сушняка и бросил в огонь одежду воров. Те возвращаются, ищут свои штаны и рубашки, а их нигде нет. Спрашивают бедняка, а тот отвечает:

— У меня немного не хватило дров, и я бросил в огонь вашу одежду.

Воры приуныли, затужили. Не такое простое дело для бездомного человека найти другие штаны с рубахой. Даже для того, чтобы украсть их у кого-нибудь, надо быть хоть во что-то одетым.

— Да что вы тужите? — начал утешать их бедняк. — Зачем вам какая-то одежда? Ведь вы же сами говорите, что завтра конец света.

Что на это возразишь старику-бедняку?!

Долгое время, говорят, воры стояли перед ним нагишом, раздумывая, кто же над кем пошутил: они над простаком-бедняком или бедняк над ними… Даже мясо есть расхотелось.

дин богатый человек задумал в воскресенье поехать на базар. А до базарного села было далеконько и приходилось брать в дорогу какую-нибудь провизию. У богача было много всякой скотины и домашней птицы: тысяча коров, тысяча лошадей, тысяча свиней, столько же гусей, уток, кур. Вот он и думает: неплохо бы взять в дорогу гуся, но если зарезать одного гуся, то останется девятьсот девяносто девять — нехорошо, неровный счет. Как же быть? Что делать?

Ближним соседом богача был поп, у которого скотины и всякой другой живности насчитывалось столько же, сколь и у богача. И поп, собираясь в воскресенье на базар, тоже раздумывал: неплохо бы зарезать на дорогу утку, но ведь тогда останется девятьсот девяносто девять уток — негоже, неровный счет. Что делать? Не спросить ли у соседа, может, он что-то присоветует?

Идет поп к соседу-богачу и говорит:

— Собираюсь, кум, поехать в воскресенье на базар, но никак не придумаю, что из провизии взять на дорогу.

Богатому соседу такие речи — маслом по сердцу.

— Вот и я тоже, — отвечает он, — думал-думал, а ничего не надумал. Можно бы зарезать курицу, но ведь тогда останется девятьсот девяносто девять кур — неровный счет.

— А может, так сделать, — предложил поп. — Я слышал, собирается на базар крестьянин Метри, а лошади у него нет. Вся домашняя живность у него состоит в одном гусе. Так вот, пусть он зарежет его для ровного счета, а мы за это возьмем Метри на базар.

Пошли они к крестьянину Метри. Зашли в избу, говорят:

— Ты зарежь своего гуся, и мы возьмем тебя на базар.

Почесал в затылке Метри, подумал. Жалко гуся, но собирался он на базар за деревянными кадками для солений, а на себе их не донесешь. Волей-неволей пришлось согласиться.

Наутро поехали трое соседей на базар. Каждый купил, что ему надо, уложили покупки на подводу и отправились в обратный путь.

В пути их застала ночь. Пришлось остановиться на ночлег прямо в поле. Метри начал варить гуся.

— Когда он еще сварится! — сказал поп. — Не лучше ли нам сейчас лечь спать, и кто увидит хороший сон, тот один съест гуся, а кто увидит плохой, останется голодным.

Оставили гуся довариваться-дожариваться в котле над костром, а сами легли спать.

Просыпаются утром, поп и говорит:

— Ну, красивый сои я видел! Будто поехал на базар и купил золотую узду, надел эту узду на лошадиную голову — вся лошадь стала золотой и взмыла вверх. Так очутился я на седьмом небе. Там золотая лошадь меня оставила одного, но тут же вернулась и протянула мне тысячу рублей. Я обрадовался, взял деньги, опять вскочил в седло и начал спускаться на землю, чтобы на земле взяться за жареного гуся.

После попа начал рассказывать свой сон богач:

— Я тоже во сне ехал на золотом коне. Ехал следом за тобой, но мой конь дал мне в три раза больше денег.

Крестьянин послушал своих соседей да и говорит:

— А я во сне сколько ни гнался на своей лошади за вами, не сумел догнать и повернул обратно. Видя, какие большие деньги вам перепали, я подумал, что при них вы не будете голодать, и когда приехал сюда, один съел гуся.

Богач с попом сначала посчитали, что Метри шутки шутит. Но когда подошли к котлу, то увидели на дне его одни лишь косточки от гуся.

одной деревне жили старик со старухой, и было у них трое сыновей. Старшего звали Тунгай, среднего — Тарал, а младшего — Ахвандюк.

Сыновья выросли, и пришла пора их женить. Сначала поженили Тунгая, два года спустя — Тарала. Тесновато стало в избушке, да и едоков прибавилось. И родители сказали своим сыновьям:

— Семья наша большая, а живем мы скудно. Идите-ка, поищите работу.

Тунгай, как старший, отозвался первым:

— Пойду и у кого-нибудь с годик поработаю.

Отправился он на поиски работы и пришел в большой город. Бродит по базару, встречает попа и спрашивает у него:

— Батюшка, не нужен ли тебе работник?

— Работник как раз нужен, — отвечает поп, — но у меня такое условие. В течение года будешь делать все, что я скажу, и — не сердиться. Кто первым из нас рассердится, с того сдирается со спины кожа в три пальца шириной; ты рассердишься — сдеру с тебя кожу, я рассержусь — ты сдерешь с меня. Ну, а если все будет хорошо — плата за год работы триста монет. По рукам?

— По рукам, — согласился Тунгай.

Пришли к попу домой. Поп ведет работника во двор и говорит:

— Будешь ухаживать за скотиной. Ее у меня немного: жеребец да кобыла, бык да две коровы, тринадцать овец да десятка два ягнят. Вот и все. Работа не трудная.

Начал Тунгай работать у попа. И все бы ничего, но никак не удается ему вывезти весь навоз со двора — уж очень много наваливал попов бык; вывезешь воз, а он уже приготовил два воза, вывезешь два — а в стойле у быка три, если не четыре. Бился, бился Тунгай — не берет его управка, не успевает за быком убирать. Пришлось идти к попу и сказать:

— Я сержусь, батюшка.

— Коли так, — отвечает поп, — снимай рубаху и ложись вон на лавку: кожу со спины буду сдирать.

И поп содрал полосу кожи шириной в три пальца.

Тунгай без копейки денег вернулся домой. Дома удивились такому скорому возвращению и спрашивают работника:

— Что ты так скоро вернулся?

— Заболел я, — соврал Тунгай. — Чирья на спине выскочили и никак не проходят.

— Что ж, если так, — говорит средний брат Тарал, — мне надо идти поискать работу.

Пошел Тарал в тот же город, явился на тот же базар и встретил там того же попа.

— Не знаешь, батюшка, не нужен ли кому работник? — спрашивает он попа.

— Я сам ищу работника, — отвечает поп. — Так что, если хочешь, иди ко мне. Работа не тяжелая: надо только ухаживать за скотиной да вывозить из-под нее навоз. А плата хорошая: за год можешь заработать триста монет. Правда, при том условии, если ты на меня не рассердишься. Кто первым рассердится, с того — ремень кожи шириной в три пальца со спины. Если ты рассердишься на меня, сдираю твою кожу со спины и выпроваживаю без копейки; если я рассержусь на тебя, сдираешь мою кожу, до срока получаешь триста монет и убираешься восвояси.

— Ладно, — говорит Тарал. — Я согласен.

Начинает он работать у попа. Работает день, работает два. И все бы хорошо, но никак не успевает убирать навоз за быком. Чем больше убирает, тем больше его накапливается. Идет Тарал к попу в дом и говорит:

— Я сержусь, батюшка.

Поп и со второго брата содрал кожу и выпроводил без копейки.

Стыдно Таралу возвращаться домой, а делать нечего.

Пришел и, не дожидаясь расспросов, сказал, что он, как и старший брат, заболел.

Ахвандюк, услышав про болезнь, рассмеялся:

— Такие здоровые мужики и вот, на тебе, один за другим расхворались.

Надо бы Таралу обидеться на младшего брата, да что с него, дурачка, взять, его слов все равно никто всерьез не принимает. Еще с самого детства считалось, что старший и средний братья умные, а младший не то, чтобы дурак, но близко к этому. Поэтому отец с матерью и не стали посылать его на заработки: уж если старшие вернулись ни с чем, что ждать от недоумка младшего?

Ахвандюк вызвался сам:

— Пойду и я поищу работу. Авось-небось!

Пришел он в тот же город, встретил на базаре того же попа и нанялся к нему в работники.

Убирает Ахвандюк с попова двора навоз и никак дочиста убрать не может. Только вывезет воз из-под быка, а там уже два, а то и три воза. Из сил выбился парень. «Так я долго не протяну, — думает Ахвандюк. — Надо что-то придумать».

И придумал.

Сходил на базар, купил длинный нож, а вернувшись домой, начал тот нож точить на точильном камне. Бык смотрел-смотрел на работника, почуял недоброе и заговорил человеческим голосом:

— Работник, ты зачем точишь этот нож?

— Сам знаешь, зачем: тебя резать, — отвечает Ахвандюк. — Хватит меня мучить. Не на того напал.

— А не боишься, что батюшка узнает?

— Нет, не боюсь. У нас же с ним уговор: если он рассердится на меня, я сдеру с него кожу и до срока получу триста монет.

— Не губи мою душу, Ахвандюк, пожалей. А тебе никаких хлопот со мной больше не будет, разве что какой-нибудь воз навоза за целый год.

Ахвандюк оставляет быка в живых. А тот, в свою очередь, держит свое слово. И началась для Ахвандюка райская жизнь: работы мало, а еды вдоволь, ешь — не хочу.

Поп заметил перемену в работнике и как-то выходит во двор и говорит быку:

— Ты что же ленишься навоз подваливать? Разве не видишь — работник от безделья брюхо наедать начал?

— Это верно, навоза от меня стало немного, — отвечает бык. — Но если будет больше, работник меня зарежет.

Задумался поп над тем, что сказал бык, вернулся в дом и говорит попадье:

— Нам что-то надо делать с работником. Он заставил быка придерживать навоз и теперь живет у нас припеваючи. Давай отправим его за Волгу, на луга, пасти овец. Все лучше, чем бездельничать.

— Пожалуй, надо отправить, — соглашается попадья.

Поп зовет к себе Ахвандюка и говорит:

— Ты вот что, работничек. Люди за Волгой овец пасут, отправляйся-ка и ты туда.

— Ладно, — отвечает Ахвандюк. — И могу взять не только овец, но и всех ягнят.

Переправили через Волгу овец и ягнят. Пасет их Ахвандюк рядом с другими работниками. И как-то вечером пригласил их к своему пастушьему шалашу да и говорит:

— Давайте-ка зарежем батюшкину овечку да сварим ее в котле, а то перебиваемся с хлеба на квас.

Соседи-пастухи чешут в затылках.

— Оно бы неплохо мясного супа похлебать, да что потом батюшка скажет? Небось, не похвалит?

— А я батюшки не боюсь, — отвечает Ахвандюк, — он мне ничего не сделает, если я перережу даже всех овец.

После таких слов осмелели пастухи. Зарезали одну овцу, потом другую, да так и до последней, тринадцатой добрались. Остались у Ахвандюка одни ягнята. Ну еще шкуры зарезанных овец в шалаше лежат, он их бережет, чтобы потом показать попу.

А поп выждал какое-то время, а потом говорит своей семнадцатилетней дочери:

— Давай-ка, дочка, переправимся на лодке за Волгу и попроведаем своих овечек, они, небось, уже успели жир нагулять.

Переправились они через Волгу, находят своего работника, и он им говорит:

— Да, овцы стали очень жирными.

— Покажи поскорей, — торопит его поп.

— Сейчас покажу, — отвечает Ахвандюк и выкладывает перед попом и поповой дочкой все тринадцать шкур. — Вот глядите, как хорошо они здесь нагулялись.

Поп прикусил язык от горя, молчит. А потом спрашивает:

— А где молодняк?

— Ягнята пасутся на лугу, — отвечает Ахвандюк.

Задумался поп, загоревал. Ахвандюк, заметив это, говорит:

— Батюшка, не сердишься?

— Нет, работничек, не сержусь, — помня уговор, ответил хитрый поп.

Побыли они с дочерью в лугах еще какое-то время и засобирались домой.

— Мы возвращаемся домой, — сказал поп на прощанье, — а ты денька через три тоже переправляйся с ягнятами через Волгу. Пора их на двор загонять.

— Ладно, — пообещал Ахвандюк.

Переправились поп с дочкой через Волгу обратно, пришли домой.

— Ну, как там, овцы разжирели? — спрашивает попадья.

— Какое там разжирели! — простонал в ответ поп. — Он перерезал всех овец и сожрал с другими пастухами, одни шкуры оставил. По этой причине я велел дня через три переправить через Волгу ягнят, пока они целы.

Попадья, услышав такое, заахала, заохала.

— Охами да ахами делу не поможешь, — сказал поп. — Надо думать, как нам дальше быть с этим работником. Так он погубит нас, валит на нашу голову беду за бедой. Не послать ли его по возвращении на старой нашей лошаденке в лес? Да не в ближний, а в самый дальний, где уже лет тридцать никто не бывал. В том лесу, говорят, всяких зверей развелось видимо-невидимо. Как бы хорошо, если бы те звери съели его вместе с лошадью!

— Да, для такого дела можно и лошади не пожалеть, — поддакнула попадья.

Вернулся Ахвандюк с лугов, приходит к попу, а тот ему говорит:

— Вот что, работничек. У нас дрова кончились, нечем печь топить. Запрягай-ка лошадь да отправляйся в дальний лес.

— В лес так в лес, — отвечает Ахвандюк и, не мешкая, начинает запрягать старую лошадь.

Приехал он в лес, привязал к дереву лошадь, а сам пошел искать сухие дрова.

Пока он ходил, медведь задрал его лошадь и всю съел. Пожадничал медведь, раздулся, с места стронуться не может.

— Ну, я тебя, обжору, проучу! — сказал Ахвандюк.

С этими словами он схватил медведя за загривок, впряг в телегу вместо лошади, навалил воз дров и сам сел сверху.

— Но-о, поехали! — крикнул он с воза и прищелкнул кнутом, как это делают, когда едут на обыкновенной лошади.

Медведь повез груженую телегу, а Ахвандюк, сидя на дровах, запел:

А когда подъехал к деревне, еще и добавил к песне:

— И еду, как видите. Кто своим глазам не верит, пусть подойдет и пощупает.

Охотников пощупать медведя не нашлось, хотя народу на улицу высыпало видимо-невидимо.

Поп говорит дочери:

— Погляди-ка в подзорную трубу, не наш ли работник едет?

Поповна берет трубу, глядит.

— Да, это он, только запряжена в воз не лошадь, а непонятно кто.

Подъезжает Ахвандюк к попову дому и, как ни в чем ни бывало, говорит:

— Батюшка, не сердишься на меня за то, что твою лошадку обменял? Ехал мимо базара, гляжу — продают и меняют лошадей. Ну я не выдержал и тоже поменял твою старую лошадь вот на эту молодую. Лошадь очень сильная, видишь: везет такой большой воз и хоть бы что. Только кормить ее придется не травой, не сеном, а хлебом и мясом. Не сердишься, батюшка?

— Нет, не сержусь, — говорит поп.

Ахвандюк выпряг медведя и пустил его в конюшню. Посреди конюшни стояла большая колода. Ахвандюк привязал жеребца с одной стороны колоды, а медведя — с другой, жеребцу задал сена, а медведю пудовку хлеба.

Наступила ночь, все легли спать. А наутро работник входит в конюшню и видит: медведь задрал жеребца и оставил от него только хвост да гриву.

Работник вызывает из дому попа:

— Батюшка, моя лошадь оказалась сильнее твоего жеребца, она одолела его.

Выходит на подворье поп, идет в конюшню и долго стоит там без движения, словно окаменев то ли от удивления, то ли от горя.

— Батюшка, не сердишься, что моя лошадь одолела твоего жеребца? — спрашивает работник.

Попу ничего не остается, как ответить:

— Нет, не сержусь.

А когда он возвращается в дом, то хватается за голову и вместе с попадьей начинают думать, как бы избавиться от работника, пока он их совсем не разорил.

— Давай пошлем его на водяную мельницу, — приходит на ум попу. — Скажем, нет муки, надо смолоть. А на ту мельницу, небось, уже лет сорок никто не ездит. Там, говорят, чертей развелось больше, чем в аду. Так что оттуда ему живым уж никак не вернуться.

Зовет поп к себе Ахвандюка и говорит:

— Насыпь пудов двадцать ржи и отправляйся на водяную мельницу, а то у нас мука кончилась. До мельницы отсюда верст сорок, так что поезжай, не мешкая, чтобы к ночи справиться.

— На мельницу так на мельницу, — отвечает работник.

Насыпает он в мешки рожь, кладет на телегу, на случай какой поломки в дороге, пилу и топор и запрягает медведя.

Дорога не близкая и, чтобы скоротать ее, Ахвандюк нет-нет да и запоет свою песню:

А за песней и время незаметно прошло. Вон и мельница, на которой сорок лет никого не было, показалась.

Но только-только телега въехала на плотину, ее со всех сторон окружили черти и давай кричать:

— Дальше не пустим!

— Ты попов работник, мы тебя прогоним.

— Сейчас приведем сюда Атикана — нашего старшого, он тебе покажет, где раки зимуют!

И верно — ведут сатану с двенадцатью рогами.

— А ну-ка, покажите мне попова работника! — загремел Атикан.

Подбегает несколько чертенят с ухватами и начинают поднимать веки у сатаны.

Ахвандюк не стал ждать, когда черти откроют полностью глаза своего старшого, а прыгнул ему на голову и давай резать пилой и рубить топором его двенадцать рогов.

— Что ты делаешь, попов работник? — спрашивает Атикан.

— Что делаю, говоришь? — отвечает Ахвандюк. — Режу твои рога. Почему не пускаете меня на мельницу и не даете молоть?

Сатана видит, что он со своими чертенятами напал на мужика, который в обиду себя не даст, и просит Ахвандюка:

— Ты, попов работник, пожалуйста, оставь мне рога, без них меня никто за старшого считать не будет. А своим молодым помощникам я скажу, чтобы они тебя не только пропустили, но и помогли мешки перетаскать. Ты знай распоряжайся, они все сделают.

Ахвандюк отпустил Атикана и пошел на мельницу.

Черти всю рожь ему смололи и мешки на воз уложили.

Ахвандюк говорит сатане:

— Дорога не близкая, одному и скучно и страшновато: чего хорошего, еще укокошат. Дал бы мне для компании одного своего отпрыска.

— Ладно, дам, — ответил сатана.

Взобрался Ахвандюк на воз, посадил рядом с собой отпущенного сатаной чертенка, свистнул, гикнул на медведя и покатил домой.

Подъезжает к деревне, каких-нибудь версты полторы остается.

Поп с попадьей сидят дома, разговаривают:

— Ну, теперь-то уж пропал наш работничек, царство ему небесное.

А дочь взяла подзорную трубу, глядит в нее да и говорит:

— Рано вы работника-то на тот свет отправили — вон он едет живой и невредимый на своем медведе. А рядом с ним сидит не поймешь кто: человек — не человек, козел — не козел, а с рогами.

Подкатывает Ахвандюк к дому. Поп выходит на крыльцо, видит, кто сидит рядом с работником на возу, и давай креститься.

Ахвандюк же, как ни в чем не бывало, говорит:

— Это, батюшка, мельник, хороший человек. Смолол за так, не взял ни гроша, только у тебя в гостях захотел побывать. Не сердишься, батюшка, что я приехал вместе с мельником?

Поп не вымолвил ни слова — ни доброго, ни худого, словно язык к зубам присох.

Ахвандюк выпряг медведя, стаскал мешки с мукой в амбар, а чертенка поселил в передней комнате.

Проходит день, другой, а Ахвандюк все еще не отпускает гостя домой.

На мельнице пождали-пождали чертенка, беспокоиться начали. Сатана говорит своим детям:

— Идите-ка, ребятки, к попу да и задайте ему, как следует, за то, что он держит у себя нашего мальчика.

Чертенята в ту же ночь наведались к попу и повалили все заборы вокруг его имения. На другую ночь перебили все стекла в окнах.

Люди начали смеяться над попом. И он сдался. Пришел утром к Ахвандюку и говорит:

— Я сержусь, работник.

— Сердишься? То-то же, батюшка, — ответил Ахвандюк. — Снимай свой подрясник и подставляй спину.

Содрал он кожу со спины попа, а потом сказал:

— Теперь давай мне обещанные триста монет, да за братьев шестьсот. А заодно отдай и кожу, которую с них содрал.

Вернулся Ахвандюк домой. И первое, что сделал, подошел к братьям и завернул им рубашки на спине.

— Ой-ой! Что ты делаешь? Больно ведь, чирьям-то, — заойкали братья.

Ахвандюк в ответ вытащил содранные с них ленты.

— Вот ваши чирьи, жалкие трусы. А вот ваши деньги, хоть вы их и не заработали.

Отсчитал младший брат по триста монет старшим братьям и сказал:

— Умными себя считаете, а с каким-то попом сладить ума у вас не хватило, спину ему подставили: дери, батюшка. А я, дурачок, по-вашему, сам содрал кожу с попа да еще и денег вон сколько принес.

После этого братья уже не говорили, что их младший брательник дурак, а во всем слушались его.

Давненько все это было, а вот поди ж ты — имя Ахвандюка и до нас дошло.

или были старик со старухой и был у них сын. Жили богато, ни в чем нужды не знали, про черный день много всякого добра накопили.

Родители состарились. Отец перед смертью говорит сыну:

— Ты, сынок, похорони меня, как и следует быть, с попом.

А потом сходил к попу и того тоже попросил:

— Ты, батюшка, уж, пожалуйста, приди на похороны, когда я умру.

— Приду, а как же! — ответил поп.

Вернулся старик домой, лег в передний угол и последний наказ сыну дал:

— Как похороните меня, ты, сынок, не забудь отблагодарить попа: дай ему, что он ни попросит.

Наутро старик преставился. Сын идет к попу и просит его быть на похоронах.

Похоронили усопшего. Сын ведет попа к себе в дом и говорит:

— Чем тебе, батюшка, за похороны заплатить, что дать?

— Что дашь, то и возьму, — отвечает поп.

Сын открывает сундук с медными деньгами:

— Бери, сколько нужно.

Поп набил карманы медяками.

После этого сын открыл сундук с серебряными монетами:

— Возьми и отсюда, батюшка.

Поп снял шапку и наполнил ее серебром.

— У меня еще и такого вот сорта деньги есть, — говорит парень и открывает сундук с золотыми монетами.

Поп набирает полные горсти золота и сам себя останавливает:

— Хватит, пожалуй.

— А может, еще возьмешь? — спрашивает парень.

— Нет, не надо, — отнекивается поп, видя, что положить деньги все равно некуда.

Молодой хозяин ведет попа в столярную мастерскую отца:

— Может, отсюда что-нибудь возьмешь, батюшка?

Поп посмотрел, посмотрел вокруг и говорит:

— Положи-ка мне в рот вон тот подпилок, точить пилу моим работникам пригодится.

Парень сунул подпилок попу в рот и повел его в шорную. А там по стенам хомуты да уздечки такие висят, что глаз не отвести.

— Вон тот хомут я, пожалуй, возьму, надень мне его на шею.

Хозяин берет хомут, надевает его на шею попа и провожает со своего подворья.

А поп только отошел немного — из соседской подворотни злая собака на него с лаем кинулась. Побежал батюшка от собаки, наступил на супонь да и упал, а подпилок, что во рту держал, в горло ему воткнулся. Так в хомуте и скончался жадный поп.

одного старика было два сына. Старшего он еще при жизни женил и отделил, а младшему перед смертью дал такой наказ:

— Лошадь свою никому не доверяй; сошьешь новую шубу, без палки на улицу не выходи; женишься, жену одну никуда не отпускай. Этот мой наказ считай и моим тебе благословением, — с этими словами старик скончался.

Умер отец зимой, а весной, во время сева, пришел к младшему брату старший и попросил на денек лошадь. Младший подумал про себя: «Отец не велел никому давать лошадь. А что же такого, если я брату на один день дам? Заодно и узнаю, в чем смысл отцовского благословения».

Дал он старшему брату лошадь, а сам тайком отправился вслед за ним в поле и спрятался на лесной опушке.

Брат приехал на свой загон и тотчас же принялся пахать. Настал полдень, другие пахари выпрягли своих лошадей и пустили на луг пастись, а старший брат все пашет. Соседи накормили и напоили своих лошадей, сами поели и снова приступили к работе, а брат, не выпрягая, пашет и пашет. Кобыла младшего брата не выдержала непомерной натуги и выкинула жеребенка. Пахарь отнес его в лес, бросил там и снова стал к сохе. Кобыла уже еле ноги переставляет, а брат, подстегивая ее кнутом, продолжает пахать.

Младшему брату все это было хорошо видно от лесной опушки. Он нашел жеребенка, снял с него шкуру и повесил на сук сушить. А под вечер, когда старший брат, допахав загон, стал выпрягать лошадь, младший брат взял шкуру и первым ушел в деревню. Следом за ним вернулся в деревню и старший.

— Свой загон я вспахал, — сказал он, отдавая лошадь. — В обед я ее кормил, а сейчас не успел, так что она, наверное, проголодалась.

Младший брат поставил лошадь на двор, задал ей корму. Потом отнес шкуру жеребенка в амбар и повесил ее под потолком, думая про себя: «Вон оно, отцовское-то благословение, что значило!»

Пришла зима и младший брат сшил себе новую шубу. А тут так раз подошла его очередь сзывать односельчан на сход. Пошел он по домам, и собаки разорвали его новую шубу в клочья. Тогда он и эту шубу повесил под потолок амбара.

Прошло еще какое-то время и младший брат женился.

Как-то тесть с тещей позвали их с женой в гости.

— Поезжай-ка ты одна, а мне что-то нездоровится, — сказал он жене и сделал вид, что укладывается в постель.

Жена запрягла лошадь, взяла с собой ребенка и поехала.

А муж, тем временем, встал с постели, оделся нищим и отправился следом.

Приходит он в дом тестя, там пьют пиво, веселятся.

— Я вам не буду мешать, — говорит он, — пустите переночевать.

Тесть с тещей его не узнали.

— У нас тесновато, — отвечают, — шел бы вон в баню, там и тепло, и сухо.

— В баню по ночам черти являются, я их боюсь. Лучше уж я вот здесь, под скамьей, пересплю, — и полез под скамью.

Из-под скамьи ему было хорошо видно, что делается в доме. Жена его сначала пила пиво с молодыми парнями, потом отнесла ребенка в баню и пошла с парнями гулять.

Муж незаметно вылез из-под лавки, взял ребенка из бани и отнес своей сестре, попросив ее поухаживать за ним, пока он сходит к тестю в гости.

Сделав вид, что выходил до ветру, в доме тестя он опять забрался под лавку. Жена вернулась с гулянья, пошла в баню, но ребенка там не нашла. «Как же теперь быть?» — спросила она самоё себя и, не найдя выхода, подожгла баню.

— Я оставила там ребенка! — все услышали ее крик.

Но потушить баню не успели, она сгорела дотла.

Выйдя на пожар, зять сказал тестю:

— Наверное, это я своим ночлегом принес вам несчастье. Уж простите, — и, не теряя времени, направился домой.

Вернувшаяся следом за ним жена вошла в избу вся в слезах:

— Плохо я съездила.

— Что плохого-то? — спросил ее муж.

Жена заплакала пуще прежнего:

— Я положила ребенка на ночь в бане, а баня сгорела.

— Ну, слезами его уже не вернешь, — говорит муж. — Давай сварим пиво, созовем родных и близких и помянем ребенка.

— Что ты, до пива ли мне сейчас?! — заохала жена. — Я едва на ногах стою с горя-печали.

— Ладно, я сам сварю, — сказал муж.

Он сварил пиво и позвал в гости родных и близких. Позвал он и свою сестру, только попросил прийти попозже остальных.

Когда все собрались, муж стал посреди избы и сказал:

— Перед угощеньем я вам расскажу одну сказочку. Послушайте.

И начал так:

— Отец мне сказал перед смертью, чтобы я никому не давал своей лошади. Я дал лошадь брату, он весь день пахал на ней и ни разу не покормил и не попоил ее. Другие в полдень кормили и поили своих лошадей, а брат знал только пахал. Моя кобыла выкинула жеребенка, брат отнес его в лес, бросил в овраг и снова стал к сохе. Я все это видел, сидя в кустах, на опушке леса. Тогда же я снял и высушил шкуру жеребенка. Вечером, приведя лошадь, брат мне сказал: «Свой загон я вспахал, а лошадь днем покормил».

С последними словами хозяин дома сходил в амбар и принес оттуда шкуру жеребенка.

— Встань, брат, и погляди — не та ли это шкура?

Брат молча поднялся из-за стола, молча же подошел.

— Узнаешь? — спросил его младший брат и дал три пощечины.

— Прости меня, брат, — с трудом вымолвил старший.

— Ладно, прощаю. Но это еще не все. Отец наказывал мне в новой шубе не выходить на улицу без палки. Я ослушался отца, и собаки разорвали мою шубу в клочья.

Тут он принес в избу рваную шубу и показал всем.

— Отец не велел мне отпускать жену одну, — продолжал хозяин. — Я же один раз отпустил ее к отцу с матерью, потом, переодевшись нищим, пошел туда и сам. Я видел, как жена веселилась с молодыми парнями, а ребенка, чтобы не мешал, отнесла в баню. Правду ли я говорю, дорогой тестюшка: приходил ли к вам в тот вечер, когда вы собирали гостей, нищий с сумой?

— Приходил, — подтвердил тесть.

— А ночью у вас горела баня?

— Горела, — ответил тесть.

— И в бане сгорел ребенок?

— Да, зятюшка, сгорел, — и это был вынужден подтвердить тесть.

Тут сестра принесла ребенка, отец взял его на руки и спросил жену и ее родителей:

— Не этот ли ребенок сгорел?

И на глазах всех гостей начал бить-колотить жену:

— Родила — умей ухаживать за своим дитем!

Досталось на орехи и тестю с тещей:

— Не слишком ли много дали воли своей дочке?!

Вот такое угощение устроил младший брат своей родне.

А после этого, говорят, они с женой жили хорошо.

авным-давно жили двое братьев. У старшего не было детей, и жили они с женой богато. У младшего — семеро по лавкам, и сколько он ни старался, никак не мог выбиться из нужды.

Старший брат знался только с богачами, а младшего и на порог к себе не пускал. Однажды ему пришло в голову проверить своих друзей: «Я знаюсь только с богатыми, а родной брат у меня еще ни разу не был в гостях. Хорошо ли это? Не следует ли испытать, кто из них мне ближе?»

Посоветовался он с женой, та с ним согласилась.

— Наварим-ка бочку медовухи и пригласим дорогих гостей.

Так и сделали. Наварили медовухи и спустили бочку в подполье. После этого богач, среди ночи, пошел к своему лучшему другу. Друг в это время уже спал. Он разбудил спящего. Тот проснулся и предлагает гостю сесть.

— Мне некогда сидеть, — сказал гость, — у меня в доме случилась беда: мы с женой ездили в город, а кто-то, в наше отсутствие, бросил в подпол мертвеца. Не поможешь ли вытащить его?

— Не-ет, — ответил лучший друг, — я не могу, с мертвецами мне никогда еще не приходилось иметь дела. Ты уж как-нибудь сам.

Пошел он к другому, столь же любимому, товарищу. Тот тоже спал. А когда он его разбудил и сказал те же слова, товарищ тоже наотрез отказался прийти к нему на помощь.

Третий друг на его просьбу о помощи ответил так:

— Помочь вытащить мертвеца? Да ты с ума сошел! Ведь если люди узнают об этом, мы оба угодим в тюрьму.

К самому последнему он пришел к своему бедному младшему брату. Брат был немало удивлен столь поздним посещением, но все же предложил стул.

— У меня сейчас нет времени рассиживаться, — говорит брат-богач. — У меня очень большое горе, не знаю, как и сладить с ним.

— Какое такое горе? — с сочувствием спросил младший брат.

— Вот какое, — ответил старший. — В наше отсутствие кто-то подбросил в подпол мертвеца. Не знаю, как с ним поступить, пришел посоветоваться с тобой.

— Дело плохо, — сказал младший брат. — И убирать опасно, и оставлять нельзя — весь дом пропитается трупным запахом и кто зайдет, сразу обо всем догадается.

— Может, придешь и поможешь захоронить его? — просит старший брат.

— Как же мне не прийти? — отвечает младший, — ты ведь мой брат, родной человек, у нас и отец один, и мать одна. Разве я могу оставить тебя в беде?

И не мешкая, одевается и идет вместе с братом в его дом.

Хозяин принес со двора вожжи и попросил брата спуститься в подпол:

— Вот тебе вожжи, обвяжи ими мертвеца.

Младший брат лезет в подпол, шарит там, но никого не находит.

— Нет здесь никакого мертвеца! — говорит из подпола.

— А ты получше поищи по углам, — отвечает ему сверху старший брат.

Младший еще и еще шарит в подполье и опять кричит оттуда:

— Ничего похожего! Стоит одна бочка, а кроме нее ничего нет.

Тогда старший ему и говорит:

— Та бочка и есть мертвец. Обвяжи-ка ее вожжами.

Младший брат захлестывает вожжами бочку, и они вытаскивают ее из подпола.

К тому времени хозяйка выставила на стол самые вкусные кушанья. Братья сели за стол, отпробовали медовухи и начали закусывать.

Только теперь старший брат рассказал младшему, как он звал и не дозвался своих лучших друзей.

А те друзья, придя тайком под его окна, глядели на веселое ночное пиршество братьев и терялись в догадках: звал мертвеца хоронить, а сам сидит в застолье и медовуху пьет — что за чудеса?!

— Оказывается, мои богатые друзья хороши, когда вот так же сидишь с ними за столом, — сказал старший брат младшему. — А придется мне туго — на них рассчитывать нечего. А вот родной человек в беде не оставит.

С той ночи, говорят, старший брат перестал знаться с богатыми товарищами, совсем раззнакомился с ними. А младший брат стал ему самым близким человеком.

Выходит, верна старая поговорка: в беде чужого и через чистое поле не дозовешься, а родной прибежит к тебе и через огонь.

или три брата: Юхаби, Юскаби и Юркаби. Старшие братья были умные, а младшего все считали дураком. Его так и звали дурак-Юркаби.

Раз пошли братья в лес, дров на зиму заготовить. Мать-старуха положила им в плетеный из лыка кошель хлеба-соли и разной провизии для варева.

Приехали братья в лес, принялись за работу. Дуб за дубом валят, сучья очищают и в кучи складывают. День прошел — не заметили. Вечер наступил, вот-вот совсем стемнеет.

Воткнули братья топоры, начали ужин готовить. А только собрались разжечь костер, оказалось, что спичек-то у них нет, дома забыли. Как быть? Решили подняться на самый высокий дуб и посмотреть, не видно ли где огонька. Поднялся старший Юхаби, посмотрел — далеко-далеко на востоке мерцает огонек. Слез с дуба, пошел в ту сторону.

Долго ли, коротко ли он шел лесом, пришел к костру. Около него сидит маленький старичок, руки греет.

— Не дашь ли, дедушка, огонька, костер разжечь, — попросил Юхаби, — а то взялись ужин варить, а спички дома забыли.

— Отчего же не дать, дам, — отвечает старик, — только ты прежде мне спой, спляши и сказочку расскажи.

— Ни петь, ни плясать я не умею, а сказки и подавно никогда не рассказывал, — говорит Юхаби.

— Ну тогда для тебя у меня и огня нет, — сказал, как отрезал, старик.

Вернулся Юхаби к братьям ни с чем.

Пошел к старику за огнем средний брат — Юскаби.

Сначала он тоже поднялся на высокий дуб, увидел, в какой стороне горит огонь, и пошел в ту сторону.

Приходит Юскаби к костру, просит у старика огонька.

— Спой, спляши, сказку расскажи, тогда дам огня, — отвечает и ему старик.

— Не научили меня в детстве ни тому, ни другому, ни третьему, — говорит Юскаби.

— Ну, тогда и огня для тебя у меня нет, — сказал старик.

Вернулся к братьям и Юскаби с пустыми руками.

Настал черед идти за огнем младшему брату — дураку Юркаби.

Пошел было Юркаби наугад, но скоро с дороги сбился. Залез на высокое дерево, осмотрелся, увидел на востоке, где уже заря заниматься начала, огонь горит. Спустился вниз, пошел на зарю. Приходит к костру. У костра старика видит. Поклонился Юркаби старику в пояс:

— Здравствуй, дедушка! Как живешь-можешь?

— Спасибо, добрый молодец, живу потихоньку, — отвечает старик. — А ты далеко ли путь держишь?

— Да приехали с братьями дров на зиму заготовить, целый день работали, а сейчас взялись ужин варить, а костер разжечь нечем, — объяснил старику Юркаби. — Вот и пришел попросить у тебя огонька.

— Что ж, огонька я тебе дам, — говорит старик, — только сначала покажи себя: опой, спляши, сказку расскажи.

Помолчал, подумал Юркаби, а потом так ответил старику:

— Петь и плясать я не мастак, а вот сказку могу рассказать, только — чур! — сиди и слушай молчком, если перебьешь меня — даешь пригоршню угольков и сто рублей в придачу.

Старик кивнул головой в знак согласия и приготовился слушать.

— Как-то раз, — начал Юркаби, — когда моих родителей еще не было на свете, сел я на свою пегую кобылу, засунул за пояс топор и поехал в лес. Много ли, мало ли я ехал, оглянулся — у моей кобылы задних ног нет, должно быть, топор выпал из-за спины и отрубил их. Делать нечего, повернул я кобылу назад, чтобы найти ее вторую половину. Доезжаю до табуна, гляжу, а там, среди других лошадей, пасутся задние ноги моей кобылы. Ну, я подъехал к ним, составил с передними и, для прочности, сколотил деревянными гвоздями. Дальше еду…

Старик слушает, свою белую бороду поглаживает. А Юркаби дальше рассказывает:

— Долго ли, коротко ли я ехал, оглянулся назад — из моих гвоздей молодые дубки выросли. А один дубок такой высокий, что почти до самого неба дотянулся. Ну я, не долго думая, полез по этому дубу, поднялся на самую его макушку, гляжу — как раз передо мной ворота, через которые на небо можно попасть. Вхожу я в эти ворота, иду по небу. Дорога гладкая, как ток. Посреди неба, вижу, красное дерево растет, а на дереве невиданной красоты птица сидит: в ушах ее блестят серьги золотые, на руках браслеты жемчужные, на ногах башмачки хрустальные, пышный хвост радугой горит, глаза изумрудами сверкают. «Какая красивая птица, — думаю, — вот бы поймать!» Но только руку протянул — птица куда-то исчезла и сразу стало темно, как в погребе…

Старик слушает, свою седую бороду поглаживает, а Юркаби дальше рассказывает:

— Повернул я обратно, а ни дороги, ни своих следов в кромешной тьме не вижу. «Как бы до ворот добраться» — думаю. И только так подумал — рядом чудесная птица пролетела и все кругом осветила. Оказалось, что я около самых ворот и стою. Глянул вниз — не видно подо мной кобылы, куда-то пастись, наверное, убежала. «Как быть? — опять думаю. — Как бы с неба опять на землю спуститься?» Откуда ни возьмись, ветер поднялся и принес мне целую охапку соломы. Тут я воспрянул духом; свил из той соломы веревку, привязал ее за небесные ворота и стал спускаться на землю. Долго мне пришлось спускаться. Но вот веревка кончилась, а до земли еще далеко. Вишу на самом конце, ветер меня туда-сюда качает. Покачался я так, покачался, оборвалась веревка, и полетел я вниз. Думал, что на землю, а оказалось, попал в ад. Ну, а в аду, известное дело, черти на душах грешников дрова для котлов да навоз возят. И вот гляжу, дедушка, запрягают черти твою душу, а когда запрягли — заставляют меня на ней навоз возить…

— Ну, уж это ты неправду говоришь, — не выдержал старик. — Моя душа при мне.

— Что ж, пусть при тебе и остается, — сказал на это Юркаби. — А угольков я у тебя наберу и гони сто рублей впридачу.

Покряхтел старик, почесал в затылке, а только уговор есть уговор. Дал он Юркаби пригоршню угольков и сто рублей в придачу.

С тем и пошел дурак Юркаби к своим умным братьям.

или старик со старухой. Детей у них не было. Старуха была сварливой и упрямой, старика ни во что не ставила, слова ему не давала вымолвить. До поры до времени старик терпеливо сносил старухино самодурство, делал все, что надо по дому, носил воду, кормил скотину, один управлялся и с полевыми работами.

Однажды кончились у них дрова. Старик запряг свою лошаденку, взял топор и поехал в лес.

Ходит он по лесу, собирая сухой хворост, и в одном месте видит большую яму, заросшую травой. Трава такая густая, что за ней и ямы-то почти не видно. Ну да ее старик, может, и не заметил бы, не в яме дело. Главное, что вокруг ямы было красным-красно от земляники! «Дай порадую свою старуху», — подумал старик, снял шапку и стал рвать ягоды. Нарвал полную шапку, уселся на хворост, и поехал домой.

Не успел он еще и до дома доехать, старуха увидела, что он без шапки — и давай его ругать.

— Не шуми, старуха, ты лучше погляди, какие вкусные ягоды я тебе привез, — сказал старик. — Рвать-то не во что было, вот в шапку и нарвал.

Старуха перестала ругаться, выхватила из рук старика шапку и, не заходя в избу, а усевшись на ступеньки крыльца, принялась есть ягоды. Видно, пришлась ей по вкусу лесная земляника, старуха целыми горстями ее в рот отправляет, да в шапку заглядывает: много ли осталось.

Тем временем старик свалил с телеги хворост, выпряг лошадь.

— Все ягоды сорвал или еще остались? — спросила старуха, очистив шапку.

— Ягод там видимо-невидимо, — ответил старик.

— Тогда завтра вези меня в лес, — приказала старуха. — Лесная земляника мне понравилась.

— Ладно, поедем, — ответил старик.

На другой день они поехали в лес, пришли на то место, где старик вчера собирал ягоды. Старуха с жадностью набросилась на землянику, хватает обеими руками, ничего вокруг не замечает. Старик от телеги поглядывает да и думает: «Не мешало бы проучить своенравную бабу». Подумал так, а потом подошел к жене да легонько и столкнул ее в яму. А сам сел на телегу и поехал домой не оглядываясь.

В яме же, куда попала старуха, жил, оказывается, черт. Как-то шел по лесу, в темноте оступился в яму, а яма глубокая — в ней и остался.

— Ага, — обрадовался черт, — ко мне старуха пожаловала! Милости просим.

— Ты кто такой? — напустилась старуха на черта. — Я мужа не боялась, а тебя-то уж и подавно не побоюсь!

Не успел черт опомниться, как старуха уже села на него верхом и ну погонять. Кружил он, кружил по яме, из сил выбился, а старуха знай погоняет. Взвыл черт, небо из ямы ему с овчинку показалось, а только куда денешься: ни старуху из ямы не выпроводишь, ни сам из нее не выпрыгнешь.

Живут они так со старухой день, да другой, да третий.

А старику одному дома скучновато стало. Да и старуху вроде жалко сделалось. Решил он проведать ее, поглядеть, как она там в лесу поживает. Взял веревку и поехал в лес. Подошел к яме, опустил веревку. За веревку сразу же кто-то — цап! «Заждалась, баба, — думает старик, — вон как проворно за веревку ухватилась!» Однако вытягивает он веревку и видит, что за другой конец ее держится не старуха, а черт.

— Ну, старина, спасибо, что выручил, век не забуду, — говорит черт. — Старуха твоя совсем извела меня. Теперь буду с тобой жить.

Услышав такие речи, старик подумал: «Ну уж, если от нее черт еле живой вырвался, что мне ее жалеть-то? Не лучше ли будет самого себя пожалеть?»

Набрал старик воз хворосту и поехал домой. Черт от него не отстает. Приехали домой, скинули хворост с телеги и сложили кучкой. Черт вовсю помогает старику. И когда работа была закончена и они пришли в избу, старик сам поел и своего работника накормил.

Так зажили они вместе. И неплохо зажили. Черт во всех делах по дому помогал старику: и дрова рубит, и навоз убирает, и все у него в руках спорится.

Живут они так, живут, а однажды вечером черт и говорит старику:

— Жить-то мы вроде бы дружно живем, да уж больно бедствуем. Ну что это за дело: в доме нет ни копейки! Надо разжиться деньжонками.

— Это и я скажу, что надо бы, — отвечает старик. — Да где и как разживешься-то?

— Ну голова на плечах есть, можно что-то придумать, — продолжает черт. — Пойду-ка я завтра к барину и сделаю так, чтобы его любимый конь захворал. А немного погодя и ты приходи. Приходи, как лекарь. А и всего леченья-то от тебя требуется: погладишь коня и скажешь при этом: тих-тях! Запомнил: тих-тях! Вот и все. Я от коня отстану, он выздоровеет, а барин тебе за это отвалит пятьсот целковых.

— Хорошо бы! — загорелся старик. — Тих-тях и — получай пятьсот целковых.

Черт на другой же день пошел к барину, пристал к его любимому коню, и конь захворал. А тогда и старик тут как тут.

Увидел барин старика и говорит:

— Что-то случилось с моим гнедым конем, не возьмешься ли вылечить?

— Отчего же не взяться, — отвечает старик. — Дело знакомое.

Подошел он к коню, погладил, сказал заученное «тих-тях», черт убрался восвояси, и конь выздоровел, стал таким же сильным и резвым, как и был.

Барин пригласил старика в дом, на радостях угостил его и дал пятьсот рублей.

Вернулся старик домой с деньгами, а черт уже там лежит на полатях.

— Ну что, старина, теперь знаешь, как надо добывать деньги? — говорит черт.

— Да, ты и вправду можешь все, что бы ни захотел, — ответил старик.

— Нет, старик, не все, — посетовал черт. — Ведь я могу и хотеть и делать только злые дела, а на добрые вовсе неспособен. Иначе бы мне надо быть ангелом, а не чертом. И вот я еще какое недоброе дело задумал. Я изведу дочь другого барина. Но туда ты уж не приходи. И к тебе я тоже не вернусь. Спасибо тебе за приют, за хлеб-соль и — прощай.

Ушел черт от старика, будто его и не было.

А дня через два слух прошел: захворала у барина дочь, вызывали доктора, а девушке лучше не стало.

Приходит барин за стариком и просит:

— Ты, говорят, хороший лекарь, не возьмешься ли вылечить мою дочь?

— Нет, не возьмусь, не смогу, — ответил старик, помня наказ черта.

Но и дочь барина старику жалко. Подумал он, подумал и решил освободить девушку от своего недавнего квартиранта. Только как это сделать. С конем был уговор на «тих-тях», а тут никакое слово не поможет. Тут все наоборот: черт наказывал старику вообще не приходить к девушке. Наконец, старик вспомнил о своей зловредной старухе, о том, что черт боится ее, как огня. И он оделся в ее платье, распустил волосы и в таком виде вошел гнать черта от заболевшей дочери барина.

— A-а! Жил-жил со мной в яме, а теперь сюда пришел! — закричал старик прямо с порога и, протягивая к черту руки, добавил все тем же голосом старухи: — Я тебе покажу, как от меня удирать!

Черт, увидев старуху, так напугался, что вылетел через трубу из дома. Девушка сразу же выздоровела. Барин напоил, накормил старика и дал ему тысячу рублей.

Черт, подумав, что зловредная старуха в покое его все равно не оставит, пошел в лес и прыгнул в свою яму. Он-то думал, что теперь будет в полной безопасности. И каково же было его удивление, когда увидел, что старуха здесь, в яме.

Так, говорят, они в той яме и жили, мучая и изводя друг друга до самой смерти.

А разбогатевший старик, говорят, живет припеваючи и по сей день.

или старик со старухой и у них были сын и дочь. Однажды зимой сын отправился в лес за дровами, а дочь пошла на ближнюю прорубь полоскать белье.

В то время, как дочь занималась полосканьем, мимо проруби прошел молодой красивый парень. Прошел и даже не взглянул на девушку. Та, с горя и обиды, ударилась в слезы и запричитала:

— Этот красивый парень не посмотрел на меня даже суровыми глазами!

Уже вечер наступает, а девушка все стоит у проруби и хнычет. Уж очень обидно, что парень не посмотрел на нее. Было бы легче, если бы он взглянул на нее пусть даже суровым взглядом.

Мать ждала-пождала дочь и говорит:

— Что-то наша дочь до сих пор не может выполоскать белье, пойду узнаю.

Приходит к проруби, видит — стоит дочь и ревмя ревет. Мать спрашивает:

— Милая доченька, ты зачем так горько плачешь?

— Как же мне не плакать, — сквозь слезы отвечает дочь. — Мимо проруби прошел молодой красивый парень и не посмотрел на меня даже суровыми глазами! — и заплакала пуще прежнего.

Глядя на нее, начала плакать и мать.

Отец ждал-пождал мать с дочерью и тоже пошел к проруби. Еще издали, услышав их плач, спрашивает:

— Что случилось? Почему вы так рыдаете?

— А как нам не рыдать, — за себя и за дочь отвечает мать, — если вот здесь прошел один красивый парень и не посмотрел на нашу дочь даже суровыми глазами!

За компанию заплакал и отец. Уже ночь настала, вернулся из леса сын, а эти трое все еще стоят у проруби и льют слезы.

Сын намерзся за день в лесу, наработался, а пришел домой — дома никого.

— Куда к черту все они подевались? — ругается сын. — И в избе холодно, и ужин не сварен, хоть замерзай или с голоду помирай!

Пошел к соседям узнать, куда могли уйти родители, потом взял ременный кнут и направился к проруби. Пришел, видит — все трое стоят у проруби и слезами заливаются.

— Что за горе? — спрашивает сын. — Что вы все трое плачете?

— Как же нам не плакать! — сквозь слезы отвечают родители. — Вот тут, мимо проруби, прошел молодой красивый парень и не посмотрел на нашу дочь даже суровыми глазами! А чем плоха наша дочь?

Узнав, какое горе приключилось с его сестрой и родителями, сын достал из-за голенища свой кнут и начал им охаживать плакальщиков. Вытянет кнутом отца:

— Вот вам, деревенским дуракам!

Перепояшет сестру с матерью:

— Вот вам, деревенским дурочкам! Я отучу вас плакать по пустякам!

Сначала сестру с матерью, а потом и отца словно ветром сдуло от проруби.

Проучить-то сын своих домашних проучил, но при этом подумал: «Интересно, нет ли на свете еще таких дураков? Или мои родители самые глупые?»

Чтобы проверить это, решил парень поискать дураков. А своим сказал:

— Если повстречаю таких же, как вы, дураков — вернусь к вам, если глупее вас не найду — не вернусь.

Пошел парень по белу свету. Приходит в одну деревню, видит — какой-то старикашка посеял на чердаке своей избы репу и вот теперь, накинув на шею веревку, вытаскивает на чердак свою старуху, чтобы угостить ее той репой. Старуха уже задыхается, оскалила зубы, а старик, улыбаясь, говорит ей:

— Ты, старуха, еще не видела репки-то, раньше времени не смейся!

Парень подошел поближе, закричал:

— Что ты делаешь, старый хрен? До смеха ли твоей старухе, когда она вот-вот задохнется?! Отпусти поскорее веревку, разве так надо подниматься на чердак?

Старик отпустил веревку и освободил от нее старуху. А парень попросил старика принести лестницу и показал, как надо по ней подыматься на чердак. Показал и пошел дальше.

Шел, шел, в другую деревню пришел. Глядит — какой-то мужик штаны надевает. Но как надевает! Залез на крышу дровяного сарая и прыгает оттуда в штанины, которые жена внизу раскрытыми держит. То правая нога попадает в штанину, а левая нет, то левой ногой угадает, а правой мимо. Старается, бедняга, с него пот градом катится, а все без толку.

— Что ты делаешь? — спрашивает парень.

— Не видишь, что ли — штаны надеваю, — отвечает мужик.

— Разве так надевают штаны? Не проще ли взять их в свои руки и сунуть одну ногу в одну штанину, а другую — в другую?

Показал, как нужно штаны надевать, пошел дальше.

Идет, идет, новых дураков встречает. Двенадцать братьев сидят вокруг котла с кашей и едят. Но как едят! На всех у них одна ложка. И вот один берет ту ложку, спускается с ней в погреб, зачерпывает молока, затем возвращается к котлу, проглатывает молоко и заедает его кашей. Второй делает так же: лезет в погреб за молоком, у котла его с ложки схлебывает и заедает кашей. За вторым — третий, за третьим — четвертый.

Парень поглядел-поглядел на эту беготню от котла в погреб, а из погреба к котлу и спрашивает:

— Что вы делаете?

— Как что — едим кашу с молоком, — отвечают братья.

— Дурачье! — обругал их парень. — Разве так едят кашу? Так вы и за целый день не наедитесь. Принесите из погреба молоко и поставьте его около котла. Все возьмите по ложке и черпайте сначала кашу, а потом молоко — вот и вся премудрость!

Научил парень и этих набитых дураков. Хотел дальше идти, да раздумал.

— И что это я своих родителей так уж вовсе ни во что поставил — вон сколько на белом свете дураков, куда глупее их, — сказал сам себе парень. — Вернусь-ка я к отцу с матерью.

или старик со старухой, и был у них единственный сын-малолеток. Жили они в достатке, привыкли ни в чем себе не отказывать. Но вот наступил голодный год. Скотину, какая была, закололи и съели, хлеб тоже незаметно подошел к концу.

— О, господи, как же мы дальше-то будем жить! — причитала старуха. — Последнюю горсть муки нагребла по сусекам.

— Не тужи, старуха, будем живы — не помрем, — уговаривал ее старик. — Пока есть голова на плечах, не пропадем.

Уговаривать-то старик уговаривал, да одними уговорами сыт не будешь. И как-то вечером входит он в избу и говорит:

— Ну, старуха, дело за ножом, мясо на дворе стоит.

И принялся точить нож. Сына, чтобы он по своему малолетнему неразумению не наболтал лишнего соседям, старуха уложила спать.

То ли загнал старик в свой хлев чужого барашка, то ли барашек сам забежал к ним на двор — об этом разговору не было. Да старуха очень-то и не допытывалась; есть мясо на дворе — и ладно.

Вышли они на двор, закололи барашка, подвесили и стали шкуру снимать. Только начали — сынок тут как тут.

— Тятя, это чей барашек? — спрашивает.

— Да свой, сынок, свой, — ответил отец, пряча глаза.

А мать поспешила проводить сына в избу.

Баранью тушу они разрубили на куски и спустили в погреб, а шкуру решили спрятать под полом в сенях.

Поднял старик половицу в сенях, принялся рыть яму, а сынок опять выбежал на двор, увидел отца с лопатой и бараньей шкурой, спрашивает:

— Тятя, это ты шкуру прячешь?

Мать палкой прогнала сына домой, а отец сказал:

— Как бы этот глупыш нас не погубил.

— Да, наболтает, и пропащее дело, — поддакнула старуха.

Подумали они, подумали, как бы отвести беду, но ничего не придумали и легли спать.

Рано утром, когда погнали скотину в стадо, пришла к ним соседка да и говорит:

— Вечор что-то мой баран не вернулся из стада. Как бы не забежал на чужой двор, а то, чего доброго, заколют и концы в воду. По нынешнему голодному времени это не редкость.

— А вашего барана мы вчера закололи, — подал с полатей голос проснувшийся мальчик. — Мясо еще не ели, а шкуру под сенями спрятали.

Старик со старухой так и замерли на месте: чего боялись, то и случилось.

— Что ты болтаешь, дурачок! — прикрикнула на сына старуха, немного придя в себя. — Это тебе во сне что ли приснилось?!

Соседка ничего не сказала, но видно было, что слова мальчика приняла за правду. И когда она ушла, старик со старухой схватились за головы и в один голос запричитали:

— Родной сын губит! Родной сын…

Но горевать-то горюй, но и еще что-то делай. В хорошее время и то за такие дела по головке не гладят, а в голодный год, когда нужда озлобила людей, и подавно жди самого худого.

Целый день они думали и к вечеру старик все же что-то придумал.

— Вот что, старуха, — сказал он, — ты завтра утром напеки блинов из последней муки, а я их разбросаю по всему двору. Сына же посадим под перевернутую кадку, на дно насыплем овса или хлебных крошек, и пустим цыплят с курами, а когда они начнут клевать крошки, скажем, что это цыплячье войско по деревне идет. И потом, когда люди о чем-то спросят его, он будет говорить: «Это было, когда с неба падали блины и шло через деревню цыплячье войско». Тогда каждый подумает про себя, что он дурак-дураком, а с дурака и спроса нет.

Старуха тут же поставила тесто на блины, рано утром, когда все еще спали, испекла их, а старик разбросал по всему двору. После этого он поднял сына с постели и, как при большой беде, округляя глаза, сказал:

— Плохо дело, сынок! Цыплячье войско идет, побежим быстрее прятаться.

Сын, спросонья ничего не понимая, спрашивает у отца:

— Цыплячье войско? А разве цыплята людей трогают?

— Ого, как трогают-то! — еще больше страху напустил на мальчика отец и поспешно накрыл его опрокинутой кадкой.

На кадку он кинул хлебных крошек, налетели куры с цыплятами и наперебой забарабанили по дну. Мальчик затаился, сидит ни жив ни мертв.

Когда куры с цыплятами, поклевав крошки, снова разбрелись по двору, отец выпустил сына из-под кадки и сказал:

— Ну, слава богу, сынок, беда миновала, войско прошло. Теперь посмотри-ка, кругом блины лежат. Только что прошел блинный дождь.

— Блинный дождь? — переспросил сын.

— Да, нынче такой день, что блины с неба падали. Беги, собирай их и кушай на здоровье!

Сын принялся собирать и есть блины. С голоду все собрал, все съел, потом подошел к матери и похвалил.

— Очень вкусные блины!

— Когда с неба падают, они всегда бывают вкусными, — поддакнула мать.

Проходит день, два, неделя, а у соседки барана нет как нет. Поискала она в своей деревне, поискала в соседних, не нашла. Наконец, решив, что мальчик говорил не зря и что это не чьего-нибудь, а ее барана закололи соседи, пошла на них жаловаться старосте.

Заявляется староста с понятыми к старику и старухе и спрашивает:

— Вы закололи соседского барана?

— Нет, нет, что вы! — в один голос отпираются старик со старухой. — Такого греха за нами никогда не водилось.

Тогда староста обратился к самой соседке:

— С чего ты взяла, что они закололи? Кто тебе сказал?

— Да вон их сынишка, — показала соседка на мальчика.

— Что же он сказал тебе?

— Сказал: «Вашего барана мы закололи, а шкуру спрятали под сенями».

Начали допрашивать мальчика.

— Твой отец заколол барана?

— Заколол, — ответил мальчик.

— Когда заколол?

— Накануне блинного дождя.

— Блинного дождя! — удивился староста с понятыми. — А когда он шел?

— В тот день, когда через деревню цыплячье войско проходило.

— Какое еще цыплячье войско? — начал терять терпение староста. — Откуда оно взялось и когда ты его видел?

— Да я же говорю: в тот самый день, когда блины с неба падали. Много блинов упало. Я их собирал на крыше, на кадках, на дворе. Вы не пробовали? Очень вкусные! И вот в тот же день налетело на деревню и цыплячье войско. Пришлось такого страху натерпеться, что едва жив остался.

— О каком-то блинном дожде да цыплячьем войске говорит, попробуй, разбери, — обратился староста к понятым. — Похоже, у парнишки не все дома. Не будем время терять, чтобы слушать его глупую болтовню.

Махнули рукой да и ушли.

Так и спаслись старик со старухой от беды.

авным-давно жили в одном селении старик со старухой. Как-то поехал старик на своем ишаке в лес за дровами. Большое дерево на ишаке не увезешь, начал старик рубить сучья. Залез на дерево, уселся на сук и его же рубит. Проходивший мимо человек увидел старика на суку, который он рубил, и говорит:

— Послушай-ка, дровосек, ты ведь грохнешься!

Старик пропустил мимо ушей слова прохожего, но вскоре и в самом деле грохнулся на землю.

«Этот умный человек знал, что я упаду, может, он знает и когда я умру; спрошу-ка его об этом», — подумал старик и, усевшись на тележку, погнал своего ишака вслед прохожему. Догнал его, спрашивает:

— Ты знал, что я упаду, может, ты знаешь и когда я умру? Если знаешь, скажи, пожалуйста.

Человек остановился в недоумении и не сразу нашелся что ответить.

А старик свое:

— Сделай милость, скажи, если знаешь.

Тогда человек сообразил, с кем имеет дело и, чтобы отвязаться от старика, сказал:

— Ты умрешь, когда твой ишак трижды испортит воздух.

Услышав такие слова, старик быстро сел на свою тележку и поехал домой. А чтобы ишак бежал порезвее, он его время от времени нахлестывал кнутом. Но вот хлестнул посильнее и — треск! — ишак испортил воздух.

— О, боже! — воскликнул старик. — У меня уже разболелась голова!

Едет дальше, опять порезче ударил ишака кнутом, а тот — треск! — и опять испортил воздух.

— О, боже! — причитает старик. — У меня теснит в груди.

Чувствуя, что жить ему остается совсем мало, а до дома еще далеко, старик всячески торопит ишака. Уже перед самым селением он опять огрел его кнутом, и ишак в третий раз ответил ему знакомым треском. Услышав его, старик сваливается с тележки на землю и начинает умирать.

— Умираю! — говорит он сам себе. — Вот я уже и совсем умер.

Ишак с тележкой поплелся к дому. А навстречу ехала подвода, груженная яблоками. Завидев лежащего на дороге старика, лошадь испугалась и понесла вскачь, вывалив яблоки на умирающего.

Старик, заслышав, что на него посыпались яблоки, решил, что попал в рай и бог послал ему райских яблок за его праведную жизнь. Ну, а если бог послал — значит, можно и отведать тех яблок. Лежит, ест, нравятся ему райские яблочки!

Между тем хозяину яблок удалось справиться с лошадью и он вернулся. Увидев старика все так же лежащим на земле и поедающим его яблоки, человек спросил:

— Почему ты здесь лежишь и что тут делаешь?

— Я скончался, бог за мою праведную жизнь ввел меня в рай и вот, как видишь, послал яблок.

Тогда хозяин яблок и раз, и два вытянул старика своим ременным кнутом. Старик тотчас же ожил, вскочил и — подавай бог ноги! — помчался домой. А когда прибежал, долго рассказывал свой старухе, как он умер и угодил в рай, и как в том раю бог угостил его сладкими яблоками…

одной маленькой глухой деревушке жили старик со старухой. Как-то в день Пасхи, под вечер, старуха пошла набрать воды из колодца. Заглянула в колодец и увидела в нем Луну. Удивилась старуха тому, что Луна сошла с неба и в колодец упала, испугалась и побежала в избу старику рассказывать.

Старик взял кочергу и вместе со старухой вышел ловить Луну. Опустил он кочергу в колодец, дернул, а кочерга возьми да за сруб зацепись. Тянут-потянут вместе со старухой — никак вытащить не могут. Поднапряглись из последних сил, и тут деревянный черен оторвался от кочерги, кочерга упала в воду, а старик со старухой отлетели в разные стороны.

Подымаясь с земли, старик увидел на небе Луну и сказал с досадой и сожалением:

— Ах ты, шельма! Хотел на стенку повесить, чтобы в избе светила, так нет — улетела.

или-были старик со старухой. Как-то собрался старик в поле свою полоску пахать и еще накануне вечером наказал старухе:

— Испеки-ка мне, старуха, пирог, да не простой, а веревочкой.

Захотелось старику отведать пирога, заделанного по краю витым узором, да и все тут.

Уехал он в поле, а старуха осталась пирогом заниматься. Целый день вила веревку. Старик уж и с поля вернулся, а она все еще вьет свою веревку.

— Ну, как, — спрашивает муж, — испекла пирог?

— Веревку вить и то еще не кончила, — отвечает жена.

— Э-э, старуха, не вышло из тебя стряпухи, — говорит муж. — Не смогла простого дела сделать, пирог веревочкой испечь — тогда завтра поезжай в поле пахать, а я сам займусь стряпней.

Наутро жена поехала в поле, а муж остался домашние дела делать. Пирог — пирогом, а еще жена наказала ему и масло сбить, и за клушкой с выводком цыплят присмотреть.

Взялся он за пахтанье, начал масло сбивать. Понадобилась вода, а воды дома не оказалось. Пошел мужик за водой на колодец, а корчагу с пахтаньем себе на шею повесил. Все бы ничего, да стал воду доставать, наклонился — у него пахтанье по шее, да по лицу в колодец потекло.

Вернулся наш хозяин на свое подворье, увидел, что цыплята разбрелись в разные стороны, и давай их ловить да веревочкой к маме-наседке привязывать. Привязал, вошел и избу, выглянул в окно — ястреб, откуда ни возьмись, налетел на клушку, схватил ее и унес вместе с цыплятами.

Заглянул мужик в печку, где надо бы пирогу уже испечься, а только пирог почему-то растекся в разные стороны да ко всему прочему еще и подгорел.

Приезжает с поля жена, спрашивает:

— Ну, как, управился со своими делами? Показывай свой пирог веревочкой.

— Какой там пирог! — отвечает муж. — За клушкой и то не уследил, и масло не спахтал. Сама занимайся своими женскими делами, а я пойду поищу по свету таких же глупых да неумелых, как ты. Если найду хотя бы трех таких — вернусь, не найду — не жди меня.

Пошел мужик по белу свету. Приходит в одну деревню. Видит, собрались люди вокруг коровы, привязали к рогам веревку и тянут ее на баню. Бедная корова мычит, упирается, а тем, кто ее тянет, это только азарту прибавляет.

— Что вы делаете? — спрашивает наш мужик.

— А вон, видишь, на бане какой сочный бурьян вырос — хотим ее туда затащить, пусть попасется, — ему отвечают.

— Ай-яй, какие вы умные да разумные! — покачал головой мужик. — Не проще ли тот бурьян скосить, сбросить с бани и дать корове.

Все принялись благодарить мужика за такой совет.

А наш мужик пошел дальше, думая про себя: оказывается, есть глупые да неумелые похлеще моей жены.

Приходит в другую деревню, слышит, свинья на одном дворе верещит. Подходит ближе, видит — окружила свинью целая артель и хочет ее поднять на куриный насест.

— Что вы делаете с этой свиньей? — спрашивает мужик.

— Да вот хотим посадить на насест, рядом с курами.

— Ну и придумали! — удивляется мужик. — Да кто свинью на курином насесте держит?! Вы ей подстелите соломки в уголке двора — она сразу же успокоится, визжать перестанет.

Постлали свинье соломы, она тут же разлеглась на ней и впрямь визжать перестала.

Пошел мужик дальше. Приходит в третью деревню. Ну, думает, если и здесь таких же умников встречу, впору будет к своей старухе ворочаться.

Идет, идет по деревне, видит, из одной избы люди что-то большим пологом выносят.

— Что несете, добрые люди, в пологе? — спрашивает.

— Да вот печь топили, надымили, теперь дым пологом и выносим, — отвечают ему.

— А не проще ли открыть окна и дверь, и дым сам весь выйдет, — посоветовал мужик.

Все принялись благодарить его. А мужик слушает, как его благодарят, а про себя, думает: три деревни прошел, а больших умников что-то не встретил. Велика ли беда, что моя старуха пирог веревочкой печь не умеет?

И вернулся старик к своей старухе.

дин чуваш поехал в лес по дрова и взял с собой сына. Дело было осенью, сын начал зябнуть. А на опушке леса стоял дом.

— Ступай в тот дом, погрейся, — сказал отец.

Парень пошел. Заходит в дом, а в нем сидит один-одинешенек седобородый старик и мастерит бочки. Когда парень вошел, он как раз обручи на очередную бочку набивал.

— Что ты делаешь, дедушка? — спрашивает парень у старика.

— А вот кончу, тогда и увидишь что, — отвечает дед. — Сам-то зачем пришел?

— Я пришел погреться, — сказал парень.

Старик набил последний обруч и говорит:

— Закончил, залезай, посмотри, что это.

Парень залез в бочку, а старик тут же вставил второе днище и закрыл его там. После этого откатил бочку на лесную поляну и там оставил ее.

Много ли, мало ли времени прошло, подбежал к бочке волк. Парень, в щелочку завидев волка, изловчился, выбил из днища одну доску, просунул руку и схватил волка за хвост. Волк испугался и давай бежать. Волк бежит, а бочка за ним катится. Дорога не очень-то ровная — пеньки да колдобины, так что в скором времени бочка развалилась. Волк убежал, а парень на воле очутился.

Пошел парень куда глаза глядят. Идет и слышит — где-то петух кукарекает. Подходит ближе, самого петуха не видно, видна только одна петушиная голова. Голова эта подпрыгивает и кукарекает. Парень положил петушиную голову в карман, пошел дальше.

Шел, шел, услышал впереди какой-то стук. Подходит поближе, видит — топор сам по себе прыгает, пляшет — дрова рубит. Парень и топор сунул за пояс, дальше пошел.

Идет, идет, слышит где-то кто-то поет. Пошел на пение, видит — шапка лежит и поет себе заливается. Парень поднял и шапку, надел на голову, дальше пошел.

Шел, шел, деревня показалась. И еще издали слышно, какой-то шум-гам по деревне идет. Зашел парень в один дом, спрашивает:

— Что за шум у вас в деревне?

Хозяева отвечают:

— Царевна-Несмеяна, видишь ли, к нам пожаловала. И сказала: кто ее рассмешит, за того она замуж идти согласна. Вот наши деревенские парни и стараются.

Тогда парень говорит:

— А не сходить ли и мне, не попытать ли счастья. Другие не рассмешили — может, я рассмешу.

Пошел парень в горницу, повесил петушиную голову на гвоздь, топор положил на пол, шапку — на стол. Голова тут же запрыгала, затрепыхалась, закукарекала. Топор пустился по полу в веселый пляс, а шапка на столе запела. Все, кто был в доме, начали смеяться. Царевна крепилась-крепилась и тоже не выдержала — засмеялась.

Так этот парень, говорят, и женился на царской дочери Несмеяне.

днажды мы с дедушкой пошли на охоту. Увидели зайца, стали его гнать. Бьем дубиною, убить не можем. Тогда ударил я его прутом чернобыла и убил. Стали мы его вдвоем с дедушкой поднимать — поднять не можем. Попробовал один — поднял и на воз положил. Телега наша была запряжена парой лошадей. Нахлестываем лошадей, а они не могут с места воз стронуть. Тогда мы выпрягли одну лошадь, другая повезла. Приехали домой, стали с дедушкой снимать зайца с воза — не можем снять. Попробовал я один — снял. Хочу внести его через дверь — не лезет, а через окно свободно прошел. Собрались мы зайца в котле варить — не помещается, а положили в котелок — еще и место осталось. Попросил я мать сварить зайца, а она стала варить да не уследила: вода сильно забурлила в котелке, заяц выскочил, а кошка — тут как тут — его и съела. Так нам и не пришлось отведать зайчатины.

ел мужик полем. Увидел под кустом зайца, обрадовался, размечтался. «Вот поймаю сейчас этого зайца, мясо съем, а шкуру продам и куплю поросенка. Поросенок вырастет, станет свиньей, а свинья принесет двенадцать поросят. Тех поросят я тоже выращу, потом заколю и будет у меня целый амбар мяса. Мясо продам, а на вырученные деньги поставлю новый дом с просторными сенями да резным крыльцом — вот будет здорово!»

Увидев в мыслях новый дом, мужик, на радостях, громко повторил: — Вот будет здорово!

А заяц услышал мужика, испугался и убежал.

стретил мужик однажды на базаре кума из соседнего села.

— Как живешь, кум? — спрашивает.

— Да вот топор купил, — отвечает кум.

— Приезжай в гости пиво пить! — приглашает мужик.

— Полтинник заплатил.

— Непременно приезжай!

— Топорище я сделаю кленовое.

— Ну, до встречи, кум!

— Я его стеклышком подглажу.

Мужик пошел дальше по торговым рядам. А глухой кум проворно сел на телегу и покатил домой. Дома и лошадь выпрягать не стал, а посадил рядом с собой жену и поехал в гости.

Прежде, чем заехать к хозяину во двор, глухой кум тихонько подкрался к окну и посмотрел, что делается в доме.

На столе стояла бутылка водки и корчажка пива, на закуску приготовлена была жареная баранья голова и румяные ватрушки. То ли сам хозяин собирался выпить и закусить после базара, то ли гостей поджидал, кто знает.

Кум постучал кнутовищем по воротам, и опять к окну. Ни пива, ни водки на столе уже не было: корчажку хозяин спрятал на печь, а бутылку сунул под подушку. Хозяйка тем временем баранью голову убрала в печь, а ватрушки поставила в запечье.

Заехал кум во двор, распряг лошадь, заходят вместе с женой в дом. И прямо с порога:

— Ох, и страху же пришлось натерпеться дорогой!

— Что-нибудь случилось? — затревожились хозяева.

— Да вот ехали к вам и — надо же! — наехали на большую змею. Разлеглась на самой дороге и шипит, как ваше пиво, что на печке. А глаза светлые, словно стеклянные, и сверкают, как ваша водка под подушкой. Ну, я, не будь плох, схватил камень с баранью голову, что у вас в печи, да и стукнул ее по голове. Так стукнул, что она расплющилась и стала точно такой же, как ваши ватрушки, что в запечье.

Поняли хозяева, что за гости к ним приехали и — делать нечего! — начали выставлять на стол все, что было в доме.

огда-то в одной деревне жил веселый человек по имени Иван. Любил он пошутить, а если надо, и приврать. Да так ловко наврет, что не сразу разберешь, где ложь, а где правда. Кому-то это нравилось, а кто-то и обижался на Ивановы шутки, но как те, так и другие слушали Иваново вранье с большой охотой и неизменным интересом.

Однажды, по весне, заторопился Иван на поле хлеб сеять. А приехал на свой загон, взглянул на телегу — нет лукошка, дома забыл. Подумал-подумал, почесал в затылке, делать нечего — надо идти за лукошком. А на севе каждый час дорог, не пошел — побежал Иван в деревню.

Увидели его другие мужики, свои дела бросили, вышли к дороге, смеются:

— Ты бы, Иван, соврал что-нибудь!

— До вранья ли тут, — отвечает Иван. — В Марпосаде[22] вон пришла баржа с солью, куда девать соль, не знают и продают по семь копеек пуд.

Вот и разбери: верить или не верить Ивану. С одной-то стороны враль он всем известный, а с другой — вдруг вправду соль так дешево продают, и не купишь — в дураках останешься.

— Сам-то туда торопишься? — на всякий случай спрашивают пахари Ивана.

— Куда же еще! — отвечает тот, не останавливаясь.

Убежал Иван. Теперь пахари — односельцы чешут в затылках, раздумывают:

— Соль-то нам ведь тоже нужна. А тут такая дешевка. Может, тоже пойдем?

Побежали наперегонки на пристань. Прибегают, а там никакой баржи с солью нет и не бывало.

— Ай да Иван! Ловко обманул нас!

И хвалят, и ругают Ивана — все вместе.

А когда вернулись на поле, видят — Иван идет с лукошком своим загоном и сеет себе да сеет, будто и не он совсем над ними подшутил.

одного старика было три дочери, все красивые, но очень ленивые. Даже домашнюю работу и то делали спустя рукава, надеясь одна на другую.

Как-то, в предзимье, старик позвал к себе русского портного, чтобы сшить старшей дочери шубу.

Работает портной день, кое-какой мусор в избе накопился. Наутро старшая дочь подмела пол, собрала весь сор в кучу, а вынести не вынесла: авось, кто-нибудь из младших сестер это сделает!

После обеда мела пол средняя сестра. Она пригребла сор в тот же запечный угол, а выносить тоже не стала: старшей сестре шубу шьют, а не мне, и если старшая не вынесла — с какой стати я выносить должна!

Вечером настал черед мести пол младшей сестре. Она сделала то же самое, что и ее старшие сестрицы — пригрудила сор к общей куче: завтра которая-нибудь из старших, авось, вынесет!

Набралось мусору целый угол.

А портной шить шьет, а все видит, все замечает. И когда одна из дочерей стала варить похлебку на ужин и достала соль, чтобы кинуть ее в чугунок, портной встал со своего места и говорит:

— Дай-ка и мне немного.

Взял щепотку соли и посыпал мусор в углу.

— Зачем же ты его солишь? — удивилась девушка.

— А чтобы не протух, — улыбаясь, ответил портной и направился на свое место.

После этого все три дочери в драку кинулись выносить мусор из избы. А на другой день не поленились даже вымыть пол.

одной деревне жили мать и дочь. Их соседи с утра до позднего вечера работают в поле, а они или рукодельем каким занимаются или совсем ничего не делают, а лежат себе где-нибудь в холодке, лясы точат.

Подошло время жатвы. Мать говорит дочери:

— Что-то я себя неважно чувствую, наверное, скоро умру, зачем же мне рожь жать, надрываться?

— А я скоро выйду замуж, так что мне это и вовсе ни к чему, — отозвалась дочь, поворачиваясь на другой бок.

Соседи убрали хлеб с полей, обмолотили, засыпали в закрома. А когда настала осень и работы на полях подошли к концу, начали варить пиво и веселиться. Лишь одна полоска в поле осталась несжатой и ушла под снег.

Наступила зима. Мать не умерла, дочь никто не взял замуж. Запасы, какие были, все вышли, а есть хочется, голод не тетка. Что делать?

Оделись мать с дочерью в шубы, одна взяла лопату, другая серп, пошли жать. Навстречу сосед идет, спрашивает:

— Далеко ли собрались?

— Идем в поле рожь жать, — отвечают мать с дочерью.

— Да ведь какая жатва зимой? — говорит сосед. — Соломы и той под снегом не найдешь. Идемте-ка ко мне, так и быть, я вам дам ячменя на лепешки.

Открыл сосед амбар, развязал мешок с ячменем.

— А он у тебя толченый? — запуская руку в мешок, спрашивает мать.

— Нет, ячмень этот не толченый, — ответил сосед и снова завязал мешок. — Если вы ищете толченый — ищите в другом месте.

Переглянулись мать с дочерью, взяли лопату и серп и поплелись искать в поле свою занесенную снегом полоску.

одного мужика было три сына. Старшие сыновья были женаты, а младший Иван — холост.

Пришла пора женить и младшего сына. Для него отец выбрал самую что ни на есть красивую в деревне девушку Плаги.

— Нравится тебе Плаги? — спросил он сына.

— Нравиться-то нравится, да, говорят, уж больно ленива, — ответил Иван. — Только и делает, что глядится в зеркало, собой любуется.

— Ничего, сынок, научим ее работать, — сказал отец.

Женился Иван на красавице Плаги. Справили честь по чести свадьбу.

Живут молодые день, неделю, две недели. Иван вместе с братьями работает, не сидят сложа руки и старшие невестки. Только красавица Плаги ничего не делает. Выйдет в сад, сядет в тенек да и посиживает.

Однажды вечером, когда все вернулись с работы и сели ужинать, отец спрашивает:

— Сыновья, вы чем нынче занимались?

— Пни корчевали, — отвечают те.

— А вы, невестки, что делали?

— Мы пололи картошку, — говорят старшие снохи.

— А ты чем была занята, голубушка? — спросил свекор у младшей невестки.

— В саду под яблоней сидела.

Отец налил сыновьям и старшим невесткам по миске супа, положил по куску хлеба и мяса. Младшей невестке налил миску супа, положил рядом с миской ложку и — все. Похлебала красавица Плаги жиденькой похлебочки, на том ужин ее и закончился.

Утром опять все ушли на работу, одна Плаги осталась дома. Осталась и задумалась: неработающих здесь не кормят, может, чем-нибудь мне тоже заняться? Подумала так и прибрала в доме, пол вымыла.

Вечером за столом отец опять спрашивает:

— Что, сыновья, нынче делали?

— Пни корчевали, — отвечают те.

— А вы чем занимались? — спросил отец у старших невесток.

— Пололи, — ответили они.

— А ты, Плаги, что поделывала? Опять в холодке под яблоней сидела?

— Нет, я убиралась по дому, пыль вытерла, пол вымыла, — сказала Плаги.

На этот раз свекор налил невестке супу и положил кусочек хлеба.

Ест Плаги этот кусочек и думает: «Выходит, в этом доме кормят лучше того, кто лучше работает. Пойду-ка завтра и я полоть картошку».

Так и сделала. Наутро встала вместе со старшими снохами и вместе же с ними до самого вечера полола.

За ужином свекор опять допытывается:

— Каким делом, сынки, нынче занимались?

— Пни докорчевывали.

— А вы, старшие невестки?

— Пололи.

— А ты, наша красавица? — дошел черед до Плаги.

— И я нынче полола, — ответила Плаги.

А одна из старших невесток прибавила:

— Она сегодня работала проворнее нас, мы едва за ней успевали.

И в этот раз отец положил перед Плаги вдоволь и хлеба и мяса.

Так красивая Плаги научилась работать.