Понедельник всегда был моим любимым днем.

Шансом начать все заново.

Относительно чистой грифельной доской, где все еще видна пыль твоих прошлых ошибок, которую стерли, но не до конца.

Понимаю, что мою любовь к первому дню недели вряд ли разделяют многие, но у меня полно таких непопулярных пристрастий. Я смотрю на мир немножко под углом. Когда с детства занимаешь в жизни самые дешевые места, без труда видишь, что происходит за марионетками, танцующими на ее сцене. Если разглядеть нитки и того, кто их дергает, нелегко наслаждаться остальным представлением. Теперь я могу позволить себе сидеть, где хочу, и выбирать любой понравившийся мне ракурс, но из нарядных театральных лож хорошо только смотреть вниз на других людей. Но я так никогда не буду делать. Если мне не нравится оглядываться назад, это не означает, что я не помню, откуда я. На свой билет я заработала тяжким трудом, и меня по-прежнему устраивают и дешевые места.

По утрам я не трачу много времени на то, чтобы привести себя в порядок: нет никакого смысла делать макияж, когда потом на работе с тебя сотрут его и начнут заново накладывать грим, — и не завтракаю. Я вообще ем немного, но люблю готовить для других, как настоящая кормилица.

Быстро захожу на кухню — надо взять контейнер фирмы «Таппервер» с домашними капкейками для моих коллег. Смутно помню, что испекла их. Было поздно — точно после третьего бокала чего-то сухого и белого. Я предпочитаю красное, но оно оставляет красноречивый след на губах, и я приберегаю его для выходных. Открыв холодильник, замечаю вчерашнее вино и выпиваю остаток прямо из бутылки, а потом беру ее с собой, уходя из дома. По понедельникам у меня забирают мусор. Мусорный контейнер набит доверху, что удивительно для одиноко проживающего человека. В основном стеклом.

Мне нравится идти до работы пешком. В это время дня на улицах почти никого, что меня успокаивает. Перехожу через мост Ватерлоо и петляю по Сохо в сторону площади Оксфорд-Серкус, слушая программу Сегодня. Я предпочитаю слушать музыку, возможно, немного Людовико или Тейлор Свифт в зависимости от настроения — это две разные стороны моей личности, — но вместо этого терплю слащавые голоса, вещающие для британского среднего класса о том, что, с их точки зрения, я должна знать. Эти голоса все еще режут мой слух, хотя у меня такой же. Но я не всегда так говорила. Почти два года я веду на «Би-би-си» Дневные новости и до сих пор чувствую себя обманщицей.

Останавливаюсь у расплющенного картонного ящика, на который с недавнего времени начала обращать внимание. Вижу торчащую сверху прядь светлых волос — значит, она еще здесь. Я не знаю, кто она, только знаю, что могла быть ею, сложись моя жизнь по-другому. Я ушла из дома в шестнадцать лет, потому что чувствовала, что должна. Я делаю то, что собираюсь, не по доброте, а из-за сбившегося с курса морального компаса. По той же причине в прошлое Рождество я работала волонтером на полевой кухне. Мы редко заслуживаем ту жизнь, которую ведем, и расплачиваемся за нее чем можем, будь то деньги, вина или сожаление.

Я открываю пластмассовый контейнер и кладу один из моих тщательно украшенных капкейков на тротуар, между картонным ящиком и стеной — так она увидит его, когда проснется. Затем, боясь, что ей может не понравиться шоколадная глазурь или она не оценит ее — а вдруг у нее диабет, — достаю из кошелька купюру в двадцать фунтов и подкладываю под капкейк. Я не против, если она потратит мои деньги на выпивку, я же покупаю.

Радио-4 продолжает меня раздражать, и я выключаю последнего политика, врущего мне в уши. Много раз отрепетированный обман не вяжется с образом реальных людей с реальными проблемами. Я никогда не произнесу это вслух или в эфире во время интервью. Мне платят за беспристрастность, независимо от того, что я чувствую.

Может быть, я тоже лгунья. Я выбрала эту карьеру, потому что хотела говорить правду. Хотела делиться наиболее животрепещущими историями, теми, которые, по моему мнению, людям надо услышать. В надежде, что эти истории смогут изменить мир и сделать его лучше. Но я была наивной. Люди, работающие сегодня в СМИ, имеют больше власти, чем политики, но что хорошего в попытках говорить правду о мире, когда я не в состоянии честно рассказать собственную историю: кто я, откуда и что сделала.

Я прячу свои мысли, как всегда. Запираю в безопасный секретный ящик внутри моей головы, запихиваю в самый дальний, темный угол и надеюсь, что они не скоро вновь убегут оттуда.

Прохожу еще несколько улиц и приближаюсь к Телецентру. Затем роюсь в моей дамской сумочке в поиске служебного пропуска, который, как всегда, куда-то запропастился. Но вместо пропуска мои пальцы находят одну из маленьких жестяных коробочек с мятными леденцами. Коробочка гремит в знак протеста, когда я открываю ее и кладу в рот крошечный белый треугольник, словно это таблетка. Лучше, чтобы до утреннего совещания от меня не пахло вином. Я нахожу пропуск и вхожу в стеклянную вращающуюся дверь, чувствуя, что несколько пар глаз смотрят в мою сторону. Все нормально. Я довольно хорошо изображаю ту версию себя, которую, как мне кажется, привыкли видеть люди. По крайней мере, снаружи.

Я знаю всех по именам, включая уборщиков, еще подметающих пол. Почти ничего не стоит быть добрым, и у меня очень цепкая память, несмотря на пьянство. Пройдя контроль безопасности — немного более тщательный, чем обычно, — все благодаря состоянию мира, которое мы себе обеспечили, — пристально смотрю вниз на отдел новостей и чувствую себя как дома. Хотя отдел находится на цокольном этаже здания «Би-би-си», его видно с каждого этажа — он напоминает ярко освещенный красно-белый муравейник с открытой планировкой. Почти все имеющееся пространство заставлено экранами и заваленными бумагами столами, за каждым сидит представитель разношерстной компании журналистов.

Эти люди не просто коллеги, они моя неблагополучная суррогатная семья. Мне почти сорок лет, но у меня больше никого нет. Ни детей. Ни мужа. Никого. Я работаю здесь почти двадцать лет, но, в отличие от тех, у кого есть дружеские или семейные связи, начинала с самого низа. По дороге мне пришлось несколько раз идти в обход, и путь к успеху был нередко вымощен скользкими булыжниками, но в конечном итоге я пришла туда, куда хотела.

Терпение — ответ на очень многие вопросы, которые задает нам жизнь.

Счастливый случай улыбнулся мне, когда ушла бывшая ведущая программы. У нее начались схватки на месяц раньше срока — за пять минут до дневного выпуска новостей. У женщины отошли воды, а ко мне пришла удача. Я сама только что вернулась из декретного отпуска — раньше, чем планировала, — и на тот момент была единственным корреспондентом в отделе новостей, имеющим хоть какой-то опыт ведения программ. Весь мой опыт был приобретен во время сверхурочных ночных дежурств: в эти смены никто другой не хотел работать — до такой степени я хваталась за любую возможность, которая способствовала бы моей карьере. Вести новости — об этом я мечтала всю свою жизнь.

В тот день на поход к парикмахеру и стилисту не было времени. Они примчались ко мне на съемочную площадку и сделали что смогли — пудрили мне лицо и одновременно прикрепляли микрофон. Я упражнялась в чтении заголовков на телесуфлере, и режиссер в моих наушниках был спокоен и добр. Его голос придавал уверенность. Я очень мало что помню о той первой получасовой программе, но хорошо помню последовавшие за ней поздравления. Меньше чем за час из пустого места в отделе новостей я превратилась в телеведущую.

Моего начальника за его слегка горбатой спиной зовут Тощим инспектором[2]. Он маленький человек, которого загнали в тело высокого мужчины. У него дефект речи — не выговаривает букву Р, и никто в отделе новостей не воспринимает его всерьез. Он никогда не был силен в заполнении пробелов в графике дежурств и поэтому после моего успешного дебюта решил оставить меня на замене до конца недели. А потом и на следующую неделю. Трехмесячный контракт в должности ведущей — вместо моей штатной должности — перерос в шестимесячный, а потом был продлен до конца года с небольшим, но приятным повышением зарплаты. Когда я стала вести программу, зрительский рейтинг повысился, и мне разрешили остаться. Моя предшественница так и не вернулась; она снова забеременела, будучи в декретном отпуске, и после этого на работе ее больше не видели. Почти спустя два года я по-прежнему здесь и жду, что мой последний контракт будет перезаключен в любой момент.

Я сажусь на свое место между редактором и ведущим продюсером, затем вытираю стол и клавиатуру антибактериальной салфеткой. Никто не знает, кто мог сидеть здесь в ночную смену. Отдел новостей никогда не спит, и, к сожалению, не все сотрудники соблюдают гигиену в той же степени, что и я. Открываю сетку вещания и улыбаюсь — все еще немного трепещу при виде моего имени в начале списка:

Телекомментатор: Анна Эндрюс.

Я начинаю писать вступления для каждой истории. Несмотря на распространенное мнение, ведущие не просто читают новости, мы их еще и пишем. Или, по крайней мере, так делаю я. Телекомментаторы, как и обычные люди, бывают всех форм и размеров. Кое-кто так задрал нос, что меня поражает, как они вообще еще могут усидеть на месте, не говоря уже о том, чтобы читать телесуфлер. Страна бы ужаснулась, узнав, как некоторые так называемые национальные достояния ведут себя за кадром. Но я не буду рассказывать. Журналистика — это игра, где карьеристов больше, чем карьерных лестниц. Пока заберешься наверх, пройдет много времени, и одно неосторожное движение может вернуть тебя обратно на дно. Против системы не попрешь.

Это утро похоже на любое другое: беспрерывно меняющаяся сетка вещания, разговоры с корреспондентами на местах, обсуждения с режиссером графики и экранов. Рядом со мной почти всегда очередь из репортеров и продюсеров, которые ждут, когда можно будет поговорить с редактором. Чаще всего они просят продлить их телевизионный сюжет или репортаж с включением студии.

Каждый хочет лишь чуть больше времени.

Я совсем не скучаю по тем дням: упрашивать, чтобы тебе дали эфир, и без конца раздражаться, когда ты его не получил. На каждую историю просто нет времени.

Остальная часть группы ведет себя необычайно тихо. Я бросаю взгляд влево и вижу на экране продюсера последнюю версию расписания дежурств. Она закрывает ее, как только замечает мой взгляд. Расписания дежурств стоят на втором месте после экстренных сообщений в списке факторов, повышающих уровень стресса в отделе новостей. Они обнародуются поздно и редко воспринимаются с одобрением, причем распределение самых непопулярных смен — вечерних, выходных и ночных — всегда вызывает разногласия. Теперь я работаю с понедельника по пятницу и больше полугода не брала ни отпусков, ни отгулов, так что, в отличие от моих несчастных коллег, мне нечего беспокоиться из-за расписания.

За час до программы иду в гримерную. Это укромное место, здесь относительно спокойно и тихо по сравнению с постоянно бурлящим отделом. Мои каштановые волосы с коротким бобом аккуратно уложены феном, на лице — основа для грима высокой степени разрешения. На работе на мне больше макияжа, чем было на свадьбе. От этой мысли я ненадолго ухожу в себя и трогаю след от кольца на пальце.

Программа в основном идет по плану, несмотря на несколько изменений в эфире, сделанных в последнюю минуту, — пару экстренных сообщений, задержку с телевизионным сюжетом, камеру, снимающую по собственному усмотрению, и сомнительную подачу материала из Вашингтона. Я вынуждена свернуть чересчур восторженного политического корреспондента с Даунинг-стрит, одного из тех, кто регулярно занимает больше отведенного им времени. Некоторые люди слишком сильно любят звук собственного голоса.

Летучка начинается, пока я еще в студии — жду, чтобы попрощаться со зрителями после прогноза погоды. После программы никто не хочет задерживаться без надобности, и поэтому всегда начинают без меня. Это собрание корреспондентов и продюсеров, работавших над выпуском, с участием представителей других отделов: внутренних новостей, зарубежных новостей, редактуры, графики и т. д., а также Тощего инспектора.

По дороге на встречу я беру со стола контейнер «Таппервер» — очень хочется поделиться с коллегами моим последним кулинарным творением. Я еще никому не сказала, что у меня сегодня день рождения, хотя могла бы.

Я иду к ним через весь отдел новостей и резко останавливаюсь при виде женщины, которую не узнаю. Она стоит ко мне спиной рядом с двумя маленькими детьми в одинаковой одежде. Я замечаю, что коллеги уже едят аппетитные капкейки. Не сделанные своими руками, как мои, а купленные в магазине и с виду дорогие. Затем снова переключаю свое внимание на женщину, которая их раздает. Я пристально смотрю на яркие рыжие волосы, обрамляющие хорошенькое личико, — у нее такая идеальная стрижка боб, словно ее делали лазером. Когда она поворачивается и улыбается в мою сторону, мне словно дают пощечину.

Кто-то подает мне бокал с теплым просекко, и я вижу тележку с напитками, которую руководство всегда заказывает в кейтеринге, когда один из сотрудников уходит. А такое в нашем деле случается часто. Тощий инспектор стучит по своему бокалу отросшим ногтем и начинает говорить, с его губ, обсыпанных крошками, слетают звучащие странно слова.

— Мы никак не могли вас дождаться…

Это единственное предложение, которое мои уши в состоянии воспринять. Я пристально смотрю на стоящую здесь Кэт Джонс, женщину, которая вела программу до меня, у нее фирменные рыжие волосы и две красивые маленькие девочки. Мне становится плохо физически.

…и, конечно, благодарим Анну за то, что она встала у штурвала в ваше отсутствие.

Все поворачивают головы в мою сторону и поднимают бокалы. У меня начинают трястись руки. Надеюсь, лицо не так выдает мои чувства.

— Это было в расписании дежурств, извините, мы все думали, что вы знаете, — шепчет стоящий рядом со мной продюсер, но я не в состоянии что-либо произнести.

Тощий инспектор потом тоже извиняется. Он сидит в своем кабинете — я перед ним — и говорит, уставившись на свои ладони, как будто слова, которые он силится найти, написаны на его потных пальцах. Он благодарит меня и говорит, что я проделала великолепную работу, замещая последние…

— Два года, — подсказываю я: похоже, он не знает или не понимает, сколько времени это продолжалось.

Он пожимает плечами, словно ничего не случилось.

— Боюсь, это ее работа. У нее контракт. Мы не можем увольнять людей за то, что у них родился ребенок, тем более двое!

Он смеется.

Я — нет.

— Когда она вышла на работу? — спрашиваю я.

На его широком лбу сама по себе возникает морщина.

— Она выходит завтра. Все есть в… — Я наблюдаю за тем, как он тщетно пытается найти замену слову расписание, как делает всегда со словами на букву р… — все в ласписании, уже какое-то время. Вы возвращаетесь в корпункт, но не волнуйтесь, вы сможете по-прежнему подменять ее и вести программу во время школьных каникул, Рождества, Пасхи и всего такого прочего. Мы все считаем, что вы проделали гигантскую работу. Вот ваш новый контракт.

Я опускаю взгляд на твердые белые листы формата А4, испещренные словами, тщательно сформулированными безликим сотрудником из отдела кадров. Похоже, мои глаза способны сфокусироваться только на одной строчке:

Корреспондент отдела новостей: Анна Эндрюс.

Выйдя из его кабинета, я снова вижу ее: мою заместительницу. Хотя подозреваю, что на самом деле все наоборот. Страшно признаться, даже самой себе, но, глядя на Кэт Джонс с ее идеальными волосами и идеальными детьми, которая болтает и смеется с моими коллегами, я желаю ей смерти.

Телефон жужжит, и я просыпаюсь, не досмотрев сон, который хотел бы досмотреть. Во сне мне еще нет сорока с лишним лет, я не живу в доме, залог за который не могу себе позволить, с ползающим младенцем, за которым не могу угнаться, и с женщиной, которая, не будучи моей женой, все равно меня пилит. Другой бы к этому времени разобрался со своими проблемами, а не жил, как лунатик, взятой в займы жизнью.

В темноте бросаю взгляд на телефон и вижу, что сейчас утро вторника. Еще жутко рано, и хорошо, что эсэмэс, похоже, больше никого не разбудило. Нехватка сна в этом доме может иметь ужасные последствия, но не для меня — я всегда был скорее совой. Текст на экране вызывает у меня энтузиазм, хотя не должен был бы. По правде говоря, с тех пор, как я уехал из Лондона, моя работа стала скучной, как ящик с нижним бельем монахини.

Я начальник местной Главной группы по расследованию тяжких преступлений. Звучит впечатляюще, но только не применительно к самому темному пятну графства Суррей, где я нахожусь. Блэкдаун[3] — квинтэссенция английской деревни, от нее до столицы меньше двух часов езды. Мелкие преступления и редкие кражи со взломом — самое тяжкое, что здесь может произойти. Деревня скрыта от окружающего мира стеной деревьев. Похоже, древний лес держит Блэкдаун и его обитателей в прошлом, как в капкане, равно как и постоянная тень. Но этому месту не откажешь в красоте — оно напоминает пряничный домик. В старых переулках и узких улочках полно коттеджей с соломенными крышами и белых частоколов. Количество пожилых людей здесь выше средних показателей, а уровень преступности — ниже. В такое место приезжают умирать, и я никогда не думал, что когда-нибудь буду тут жить.

Я не могу оторвать глаз от сообщения в телефоне, практически смакуя слова по мере того, как в них вчитываюсь.

У всех нас есть секреты, и о некоторых мы не рассказываем даже самим себе.

Открыв глаза, сначала не понимаю, что меня разбудило, сколько времени и где я нахожусь. Все черным-черно. Мои пальцы нащупывают прикроватную лампу, которая проливает некоторый свет на ситуацию, и мне приятно видеть знакомые очертания собственной спальни. В таком состоянии я всегда чувствую облегчение, когда осознаю, что проснулась дома.

Я не из тех женщин, о которых вы читаете в книгах или видите в телесериалах. Они часто и слишком много пьют и забывают, что делали накануне вечером. Я не алкоголичка-любитель и не ходячее клише. У каждого из нас есть пагубная страсть: к деньгам, успеху, соцсетям, сахару, сексу… Список можно продолжать до бесконечности. Я предпочитаю алкоголь. Иногда мне нужно время, чтобы вернулась память, и я не всегда испытываю радость или гордость от того, что натворила, но я всегда помню. Всегда.

Это не означает, что я должна рассказывать об этом всему свету.

Порой я считаю себя ненадежным рассказчиком собственной жизни.

Порой я считаю, что мы все такие.

Первое, что всплывает в памяти, — я потеряла работу моей мечты, и воспоминание о том, что мой худший кошмар воплотился в жизнь, ранит меня физически. Выключаю свет — я больше не хочу видеть предметы так отчетливо, — ложусь обратно в кровать и зарываюсь в простыни. Обхватив себя руками и закрыв глаза, вспоминаю, как в середине дня вышла сначала из кабинета Тощего инспектора, а затем из отдела новостей. Домой я поехала на такси — я не слишком твердо держалась на ногах, чтобы дойти пешком, затем позвонила матери и рассказала, что случилось. Это было глупо, но больше позвонить было некому.

За последние годы мать стала немного забывчивой и неадекватной, и звонки домой только усугубляют мое чувство вины за то, что я так редко навещаю ее. У меня никогда не возникает желания приехать в родные места, и на то есть свои причины, но лучше их забыть, чем о них рассказать. Легче обвинить расстояние в отчужденности, которая существует между некоторыми родителями и их детьми, но если слишком сильно искажать факты, можно перегнуть палку. Сначала мне показалось, что на другом конце провода моя мама, но это была не совсем она. После того как я излила ей душу, она какое-то время молчала как рыба, а потом спросила, не поднимут ли мне настроение яйцо и чипсы к чаю после плохого дня в школе.

Мама не всегда помнит, что мне тридцать шесть, и я живу в Лондоне. Она часто забывает, что я работаю и что у меня был муж и ребенок. Она, похоже, даже не знает, что сегодня у меня день рождения. В этом году, как и в прошлом, она не прислала мне открытку, но это не ее вина. Мама забыла, как ориентироваться во времени. Теперь оно идет для нее по-другому, часто назад, а не вперед. Деменция украла время у моей матери, а мою мать у меня.

Понятно, что в данных обстоятельствах надо искать утешение в воспоминаниях, но мое детство лучше не копать глубоко — во избежание не того эффекта.

Придя домой, я задернула все шторы и открыла бутылку «Мальбека». Не потому, что боялась, как бы меня не увидели, — просто люблю пить в темноте. Иногда даже мне самой не хочется видеть, во что я превращаюсь, когда на меня никто не смотрит. После второго бокала я переоделась в менее заметную одежду — в старые джинсы и черный свитер — и отправилась кое-кого навестить.

Вернувшись спустя несколько часов, скинула одежду в прихожей. Одежда была вся в грязи, а меня мучила совесть. Помню, что открыла еще бутылку и зажгла камин. Села прямо перед ним, завернувшись в одеяло и потягивая вино. На то, чтобы согреться, ушла целая вечность — я очень долго была на холоде. Поленья шипели и шептали, словно у них были свои секреты, и огонь отбрасывал в комнате танцующие тени, похожие на привидения. Я пыталась выкинуть ее из головы, но, даже зажмурив глаза, по-прежнему видела ее лицо, ощущала ее кожу, слышала ее плачущий голос.

Помню, что увидела под ногтями грязь и пошла в душ отмываться, прежде чем идти спать.

Мой телефон опять жужжит, и я понимаю, что меня разбудило. Сейчас раннее утро, за окном квартиры так же темно, как и внутри, и стоит зловещая тишина. Я стала скорее бояться молчания, чем просто слышать его. Оно наползает на меня, часто прячась в самых громких уголках моего мозга. Прислушиваюсь — ни машин, ни пения птиц, ни звуков жизни. Ни грохота бойлера, ни бормотания сети древних труб, которые тщетно пытаются согреть мой дом.

Пристально смотрю на мобильник — единственный свет в темноте — и вижу, что меня разбудило сообщение с экстренной новостью. Экран отбрасывает неестественный отблеск. Читаю заголовок — в лесу нашли тело женщины. Не уверена, что я уже проснулась. Комната кажется еще темнее, чем раньше.

И тут телефон начинает звонить.

Я отвечаю и слушаю, как Тощий инспектор извиняется за столь ранний звонок. Он спрашивает, не могу ли я прийти и провести программу.

— А что случилось с Кэт Джонс? — спрашивает голос, очень похожий на мой.

— Мы не знаем. Но она не вышла на работу, и с ней никто не может связаться.

Маленькие кусочки, на которые я вчера распалась, начинают сползаться и собираться воедино. Иногда я теряюсь в собственных мыслях и страхах. Загнанная в мир тревоги, которая, как я знаю в глубине души, существует только в моей голове. Беспокойство часто заявляет о себе громче, чем логика, и, если долго представлять себе худшее, оно может стать реальностью.

Когда я не отвечаю на первый вопрос, Тощий инспектор задает следующий:

— Мне в самом деле жаль тлевожить вас, Анна. Но мне по возможности надо знать сейчас, сумеете…

Благодаря дефекту речи я ненавижу его не так сильно. Я точно знаю, что собираюсь сказать, поскольку репетировала этот момент в своем воображении.

— Конечно, я никогда не подводила коллектив.

Как же мне приятно слышать явное облегчение на другом конце провода.

— Вы — наша спасительница, — говорит он, и на какое-то время я забываю, что на самом деле все наоборот.

На приведение себя в порядок уходит больше времени, чем обычно; я по-прежнему пьяна, но все можно исправить с помощью прописанных мне глазных капель и чашки кофе. Я пью его еще горячим, и он обжигает мне рот. Легкая боль не повредит. Затем наливаю немного холодного белого вина из одной из стоящих в холодильнике бутылок — один маленький бокал, чтобы смягчить жжение. Направляясь в ванную, игнорирую дверь спальни в конце коридора, которую всегда держу закрытой. Иногда наши воспоминания трансформируются, являя нам более симпатичные образы прошлого, нечто менее ужасное, на что можно оглянуться без опаски. Иногда нам надо нанести на картину свежий слой краски, притворившись, будто мы не знаем, что спрятано под ним.

Принимаю душ и достаю из гардероба красное платье, с которого еще не отрезала бирки. Я не шопоголик, но, когда нахожу модель, которая мне идет, обычно покупаю ее во всех цветах. Одежда не делает из меня женщину, но она может помочь замаскировать материю, из которой мы скроены. Я не сразу начинаю носить новые вещи — оставляю их до той поры, когда мне надо почувствовать себя хорошо, а не как обычно. Сейчас идеальный момент для того, чтобы надеть что-нибудь новое и симпатичное и спрятать то, что у меня внутри. Когда я довольна той, на кого похожа, заворачиваю ее в мое любимое красное пальто — не всегда плохо, когда тебя замечают.

До работы еду на такси — мне хочется как можно быстрее довезти себя прежнюю до моей прежней работы — и кладу в рот мятный леденец, прежде чем войти в здание. Прошло меньше двадцати четырех часов, но, взглянув на отдел новостей, чувствую себя так, будто вернулась домой.

Подходя к коллегам, не могу не заметить, как все поворачиваются в мою сторону, словно стая мангустов. Они обмениваются тревожными взглядами, беспокойство четко отпечаталось на усталых лицах. Я думала, что меня встретят более радостно — не все ведущие отрабатывают так, как я, чтобы попасть в прямой эфир. Поправляю свою оставшуюся без ответа улыбку и сжимаю металлические перила винтовой лестницы немного крепче, чем раньше. Мне кажется, я могу упасть.

Когда дохожу до стула ведущего, меня останавливает редактор и кладет свою ледяную ладонь поверх моей. Она качает головой, а потом смотрит в пол, словно смущена. Она из тех женщин, которые регулярно молятся о жирном банковском счете и худом теле, но бог, судя по всему, всегда путает ее молитвы. Я стою в центре, вокруг сидят коллеги, и я ощущаю жар их взглядов на моих пылающих щеках и пытаюсь вычислить, что они знают такого, чего не знаю я.

— Извините меня, ради бога! — раздается голос за моей спиной. Наверное, смешно описывать его как приглаженный бархат, но он звучит именно так: роскошное, женственное мурлыканье. Этот голос я не ожидала и не хотела услышать. «Няня в последнюю минуту отказалась, моя свекровь согласилась, но умудрилась по дороге разбить свою машину — ничего серьезного, просто удар, — но потом, когда я наконец сумела пристроить девочек и уйти из дома, мой поезд опоздал, и я поняла, что забыла телефон! У меня не было никакой возможности сообщить вам, насколько я задерживаюсь. Еще раз прошу у всех прощения, но вот я здесь».

Не знаю, почему я поверила, что Кэт Джонс ушла насовсем. Сейчас это кажется глупым, но очевидно, я вообразила себе небольшой несчастный случай, из-за которого она больше не сможет вести выпуск дневных новостей, — тогда бы я сумела занять ее место и стать тем человеком, которым хочу стать. Теперь, когда она здесь, я оказалась не у дел и уже чувствую, как сжимаюсь и превращаюсь в кого-то маленького и невидимого. Лишняя и ненужная запасная деталь в только что отремонтированной машине.

Она закладывает свои ярко-рыжие волосы за уши, и становятся видны бриллиантовые пусеты, которые выглядят гораздо более натуральными, чем человек, который их носит. Такой цвет волос не может быть естественным, но он прекрасно смотрится, равно как и ее желтое платье, сидящее по фигуре, и жемчужно-белые зубы, которые она показала, улыбнувшись в мою сторону. Я чувствую себя гадким утенком.

— Анна! — говорит она, словно мы старые друзья, а не новые враги. Я улыбаюсь ей в ответ, будто возвращаю ненужный подарок. — Я думала, что теперь, когда я вернулась, вы проведете первый день свободы дома с вашей малышкой! Надеюсь, вы справляетесь с ролью мамы. Сколько сейчас вашей дочери?

Ей было бы два года, три месяца и четыре дня.

Я не устаю считать.

Наверное, Кэт помнит меня беременной. Получается, никто не рассказал ей, что произошло через несколько месяцев после рождения Шарлотты. Внезапно в отделе новостей время словно остановилось и замерло, и все повернули головы в нашу сторону. От ее вопроса у меня из легких уходит воздух, и похоже, никто, включая меня, не в состоянии ответить на него. Ее брови — я совершенно уверена, что это татуаж, — образуют несколько театральную морщину.

— О боже, они вызвали вас так рано из-за меня? Снова прошу прощения, вы могли бы для разнообразия провести приятное утро, оставшись дома с семьей.

Чтобы сохранить равновесие, держусь за стул ведущего.

— Все в порядке, правда, — говорю я и выжимаю улыбку, от которой у меня болит лицо. — Если честно, мне не терпится опять стать корреспондентом, так что я в восторге от того, что вы вернулись. Знаете, я действительно соскучилась по тому, чтобы выйти из студии и начать освещать реальные истории и встречаться с реальными людьми.

Выражение ее лица остается нейтральным. Я истолковываю молчание Кэт как способ сказать, что она со мной не согласна или что она мне не верит.

— Если вы так жаждете снова выйти в люди, почему бы не взглянуть на убийство, произошедшее ночью? Тело в лесу? — отзывается Кэт.

— Неплохая идея, — говорит Тощий инспектор, подходя к ней и улыбаясь, как обезьяна с новым бананом.

Мне кажется, что я становлюсь меньше.

— Я еще не видела сюжета, — вру я.

Наверное, сейчас самое время притвориться больной. Я могу пойти домой, запереться от мира и напиться до поросячьего визга — так, по крайней мере, я разгоню тоску, — но Кэт Джонс продолжает говорить, а вся команда, похоже, ловит каждое ее слово.

— По сообщениям новостных агентств, сегодня ночью в местечке под названием Блэкдаун, сонной деревеньке в графстве Суррей, нашли тело женщины. Возможно, ничего особенного, но вы же можете поехать туда и проверить. На самом деле я настаиваю, чтобы мы нашли вам съемочную группу. Уверена, вы не хотите… болтаться тут без дела.

Она бросает взгляд на так называемый таксопарк — ту часть отдела новостей, где сидят корреспонденты общего профиля в ожидании сюжетов, которые часто так никогда и не выходят в эфир.

Все специальные корреспонденты, освещающие бизнес, медицину, развлечения и преступления, сидят в кабинетах наверху. Их дни обычно заполнены и приносят им удовлетворение, а работа относительно безопасна. Но для скромного корреспондента общего профиля все обстоит совсем не так. Некоторых в свое время ждала многообещающая карьера, но, наверное, они настроили против себя не того человека и с тех пор собирают не пошедшие в эфир истории, как пыль.

В отделе новостей много неиспользованного потенциала, но из-за суровых условий медийных профсоюзов не так-то легко добиться успеха. Для бывшего ведущего нет ничего более унизительного, чем сидеть в корреспондентском углу. Я слишком напряженно и долго работала, чтобы взять и исчезнуть. Я собираюсь найти способ снова вернуться в эфир, но не хочу освещать именно эту историю.

— А есть что-нибудь еще? — спрашиваю я.

Мой голос звучит странно, словно меня придушили.

Тощий инспектор пожимает плечами и качает головой. На плечах его плохо сидящего костюма я замечаю легкий след от перхоти, которую он смахнул, и он ловит мой взгляд. Я выдавливаю из себя улыбку, пытаясь нарушить возникшее неловкое молчание.

— Тогда, наверное, поеду в Блэкдаун.

У всех нас есть трещины, маленькие вмятины и пятнышки, которые жизнь оставляет в наших сердцах и умах, наполняя их страхом и беспокойством и иногда накладывая пластырь хрупкой надежды. Я все время стараюсь как можно лучше скрывать свои уязвимые стороны и предпочитаю многое прятать.

Только лжецы ни о чем не сожалеют.

По правде говоря, я бы не хотела возвращаться именно в Блэкдаун, хотя сейчас готова была оказаться где угодно. Особенно после последней ночи. Некоторые вещи слишком трудно объяснить, даже самим себе.

Это очень плохо.

Если кто-то когда-то выяснит — подумают на меня, но я более или менее уверен, что никто не знает о нашей маленькой интрижке. Каждый раз, когда сегодня я бросаю взгляд на лежащее в грязи тело, я думаю о том, что прошлым вечером входил в нее.

Иногда мне казалось, что я наблюдаю за ее действиями по отношению ко мне словно со стороны, как будто наша связь не была настоящей и интерес этой красивой женщины ко мне — нечто слишком хорошее, чтобы быть правдой. В свете случившегося сейчас я понимаю, что так и было. Она села в мою машину, ни слова не говоря, расстегнула молнию и набросилась на меня. После этого позволила мне делать все, что захочу, чем я и воспользовался, получая наслаждение от тихих звуков, которые издавал ее идеальный рот.

Я долгое время представлял себе, что делаю это с ней.

До поры до времени она была мне не по зубам — думаю, в глубине души я знал, что однажды все это закончится, — но с того момента, как несколько месяцев назад начались наши поздние свидания, она позволяла мне делать с ней все. Я не мог взять в толк почему, с ее-то красотой, но через какое-то время перестал размышлять над несоответствием между нами. Она была как наркотик: чем больше я брал от нее, тем больше мне было нужно, чтобы словить кайф.

Когда такая женщина захватывает ваше внимание, она редко отдает его обратно. Она приходила и уходила, как прилив, и я знал, что рано или поздно она меня смоет, но я наслаждался нашими отношениями, пока мог.

От этих отношений мы оба получали то, что хотели, — секс без обязательств. Наша связь ничего не значила и, наверное, поэтому имела место. Никаких ужинов, никаких свиданий, никаких ненужных осложнений. Она сказала мне, что развелась несколько месяцев назад — он ей изменил. Мужчина явно был дурак, впрочем, я тоже — тешил себя мыслью, что я для нее нечто большее, чем средство для поднятия самооценки. Я был не против, осознавая, что значу для нее только это. У нее была репутация плохого человека с хорошей внешностью; обычно красивым людям сходит с рук гораздо больше, чем всем остальным. В основном. Я думал, что если никто не знает, чем мы занимаемся, никто от этого не пострадает. И ошибся.

— Повторяй мое имя, — вот и все, что она произносила во время секса, и я повторял.

Рейчел. Рейчел. Рейчел.

— Вы в порядке, сэр?

На меня пристально смотрит Прийя: наверное, я опять говорил сам с собой. Хуже того: она вроде бы рассматривает царапину на моем лице, которую оставила Рейчел. Никогда не понимал, почему женщины во время секса царапаются, как дикие кошки. Ее ногти всегда выглядели одинаково: длинные, розовые с белыми кончиками, с виду накладные. Я не против отметин на спине — их никто не видит, но прошлым вечером она схватила меня за лицо. Я разглядываю пальцы Рейчел, ногти небрежно подстрижены на скорую руку, и на них написано: ДВУ ЛИЧНАЯ. Затем снова смотрю на Прийю. Моя коллега не сводит глаз с бледного розового шрама на моей щеке, и мне хочется убежать, но я просто отворачиваюсь и бормочу:

— Все в порядке.

Я извиняюсь и какое-то время сижу в машине, делая вид, что звоню, хотя на самом деле пытаюсь согреться и успокоиться. Повернувшись, осматриваю заднее сиденье и еще раз быстро проверяю пол, но никаких видимых признаков того, что Рейчел была здесь, нет, хотя наверняка повсюду отпечатки ее пальцев. Я уже сбился со счета и не знаю, сколько раз и сколькими способами мы занимались любовью в этой машине. Откровенно говоря, она такая же грязная, как и мы сами. Я вымою ее позже, внутри и снаружи, когда представится подходящий момент.

Не знаю, о чем я думал, связываясь с такой женщиной. Я знал, что она — беда, но, возможно, поэтому не мог сказать нет. Наверное, мне было лестно. Всегда было лучше встретиться с Рейчел, чем идти домой — там мне было особо нечего ждать после долгого рабочего дня. Но если бы кто-то обнаружил, я потерял бы все.

Дождь не прекращается. Постоянный стук по ветровому стеклу отзывается в моем мозгу барабанной дробью. Голова болит в основании черепа — такую боль можно унять только никотином. Сейчас убил бы за сигарету, но я бросил курить пару лет назад ради ребенка, не желая навязывать невинному существу предпочтения моей несчастной жизни. Бокал хорошего красного также мог бы снять боль, но я больше не пью перед обедом. Взвешиваю свои возможности и понимаю, что у меня их нет — лучше придерживаться плана.

В окно стучит Прийя. Сначала я решаю проигнорировать ее, но потом передумываю и выхожу из машины, возвращаясь обратно в холодную и мокрую реальность.

— Извините, что побеспокоила, сэр. Вы с кем-то разговаривали?

Только с самим собой.

— Нет.

— Большой босс сказал, что не может вам дозвониться, — говорит она.

Если она хотела укорить меня, то преуспела. Я вынимаю мобильный и вижу восемь пропущенных звонков от заместителя начальника полиции.

— Ничего нет. Или он неправильно набирает номер, или тут плохая связь, — вру я и сразу же кладу телефон обратно в карман. Я довольно хорошо вру, как самому себе, так и окружающим; у меня большая практика. — Если он снова позвонит, скажите ему, что все под контролем и что я свяжусь с ним позже. — Как раз сейчас мне меньше всего надо, чтобы рьяный начальник, в два раза младше меня, все мне тут испортил.

— Хорошо, я передам ему, — отзывается Прийя.

Я вижу, как она мысленно вносит этот пункт в невидимый список дел, который всегда составляет в своей голове. Ясно, что она хочет сказать мне что-то еще, и ее лицо озаряется, как игровой автомат, когда она вспоминает, что именно.

— Мы думаем, что нашли отпечаток!

Что?

— Что?

— Мы думаем, что нашли отпечаток! — повторяет она.

— Пальца? — спрашиваю я.

— Ноги.

— Правда? В этой жиже?

После дождя на земле в лесу образовалось множество ручейков. Прийя лучезарно мне улыбается, как ребенок, который хочет показать родителям свой последний рисунок.

— Думаю, криминалисты вне себя от восторга оттого, что им позволили покинуть лабораторию. Похоже, это свежий отпечаток ботинка большого размера, который поначалу скрывали опавшие листья. Они проделали потрясающую работу! Хотите посмотреть?

Я быстро бросаю взгляд на мои грязные туфли и только потом иду за ней.

— Знаете, даже если им удалось найти след ноги, думаю, его оставил кто-то из членов группы. Все место происшествия надо было немедленно оцепить должным образом, как только вы там появились, — говорю я, — включая стоянку. На какие бы следы мы сейчас ни наткнулись, они ничего не будут значить для суда.

Улыбка исчезает с ее лица, и мне дышится немного легче.

Не думаю, что кто-то знает: я был здесь — и имеет основания подозревать мою связь с жертвой убийства. Пока все остается как есть, я буду в полном порядке. Мне лучше всего вести себя как обычно, выполнять свою работу и доказать, что Рейчел убил кто-то другой, пока в меня не ткнули пальцем. Пытаюсь немного прояснить свои мысли, но мозг слишком занят, и я чересчур громко думаю. Самая громкая мысль все время повторяется и на данный момент соответствует истине: не надо было возвращаться в Блэкдаун.

Нет никакого смысла пытаться отказаться от поездки в Блэкдаун. Это вызовет больше вопросов, чем я смогу дать ответов, и поэтому я еду домой и собираю сумку. Я не планирую остаться там на ночь, но в нашем деле не всегда все идет по плану. Хотя прошло какое-то время, ритуал остался прежним: чистое нижнее белье, немнущаяся одежда, непромокаемая куртка, косметика, средства для волос, бутылка вина, несколько миниатюрных бутылочек и роман, который, как я уже знаю, у меня не будет времени почитать.

Кладу мой маленький чемодан сзади в машину — красную «Мини» с откидным верхом, которую купила, когда от меня ушел муж, — затем сажусь в нее и пристегиваю ремень. Я очень осторожный водитель. Я волновалась, что после вчерашнего все еще могу превысить норму, но на такие случаи в бардачке у меня есть алкотестер. Достаю его, дую в трубочку и жду, что покажет экран. Он становится зеленым, а это значит, что все в порядке. Мне не надо включать навигатор: я точно знаю, куда еду.

Поездка по трассе А3 проходит относительно безболезненно — все еще час пик, и большинство водителей в это время дня спешат в сторону Лондона, а не из него, но минуты кажутся часами, если твоя единственная компания — одни и те же виды и тревоги. Радио мало чем помогает — каждая песня, которую я слушаю, похоже, наводит меня на мысли о том, что я бы предпочла забыть. Освещать эту историю — плохая затея, но поскольку я никому не смогу это объяснить, у меня, наверное, нет выбора.

Дискомфорт под ложечкой усиливается, когда я сворачиваю на старую знакомую дорогу и по указателям въезжаю в Блэкдаун. Все выглядит точно так, как всегда, словно время остановилось в этом маленьком уголке Суррей-Хиллз. В прошлой жизни я звала это место домом, но сейчас, когда оглядываюсь назад, мне кажется, что это не моя, а чья-то другая жизнь. Я уже не та, что раньше. Я изменилась до неузнаваемости, даже если Блэкдаун и его обитатели нет.

Он по-прежнему красив, несмотря на безобразные события, которые, как я знаю, здесь произошли. Едва свернув с основной трассы, я оказываюсь на узких сельских дорогах. Небо вскоре скрывается из вида, его заслоняет древний лес; кажется, он поглотит меня целиком. Многовековые деревья нависают над сетью тропинок, по обеим сторонам которых поднимаются отвесные стены обнаженных корней. Вверху они так сплелись искривленными кронами, что пропускают только наиболее решительные осколки солнечного света. Я изо всех сил сосредотачиваюсь на дороге впереди меня, пробираясь сквозь нежелательные мысли и тенистый туннель деревьев в город.

Выбравшись из завесы листьев, замечаю, что и в будни Блэкдаун по-прежнему одет в свой воскресный наряд. Симпатичные, ухоженные викторианские коттеджи, гордо стоящие за аккуратными садами, покрытые мхом стены сухой кладки и редкие белые частоколы. Наружные ящики для растений круглый год соревнуются с соседскими, а на улицах вы не найдете мусора. Я проезжаю зеленую зону, паб «Белый олень», осыпающуюся католическую церковь, а затем импозантный экстерьер средней школы для девочек Святого Илария. При виде школы давлю на газ и снова не свожу глаз с дороги, словно, если не смотреть на здание, призраки моих воспоминаний не смогут меня найти.

Въезжаю на стоянку Национального фонда и вижу, что мой оператор уже на месте. Надеюсь, они прислали хорошего. Все машины «Би-би-си» абсолютно одинаковые — это универсалы со съемочным оборудованием, спрятанным в багажнике, — но операторы обоего пола бывают разные. Некоторые в работе лучше, чем о них думают. Некоторые значительно хуже. То, как я выгляжу на экране, в значительной степени зависит от того, кто меня снимает, и я могу немного попривередничать, с кем мне работать. Я считаю, что, как плотник, имею право выбирать лучшие инструменты, которыми буду вырезать изделие, придавать ему форму и доводить до ума.

Паркуюсь рядом с редакционной машиной, по-прежнему не видя, кто сидит внутри. Водительское сиденье полностью откинуто, словно человек за рулем решил прикорнуть. Это не очень хороший признак. Я давно не выезжала на задание, а в отделе новостей большая текучка кадров, так что есть шанс, что мне дали оператора, с которым я никогда не работала. Этот карьерный путь крут и немного тернист, а наверху очень мало места. Лучшие люди часто двигаются вперед, поняв, что не могут подняться наверх. Не исключаю, что это кто-то новый, но, выйдя из машины и заглянув внутрь, понимаю, что это не так.

Стекло опущено — несмотря на холод и дождь, и я вижу знакомый силуэт человека. Он курит самокрутку и слушает музыку восьмидесятых. Решаю, что лучше всего обойтись без неловкого воссоединения, если таковое состоится. Предпочитаю оставлять людей, с которыми у меня были отношения, в прошлом, но это не так просто сделать, когда работаешь с ними.

— Это убьет тебя, Ричард, — говорю я, садясь на пассажирское сиденье и закрывая дверь. Машина пахнет кофе, куревом и им. Запах мне знаком, и не то чтобы совсем неприятен. Другие органы чувств впечатлены меньше. Я игнорирую инстинктивное желание убрать весь мусор, который вижу, — главным образом обертки от плиток шоколада, старые газеты, пустые кофейные чашки и смятые банки из-под колы, — и стараюсь ни к чему не прикасаться.

Замечаю, что на нем одна из его фирменных ретрофутболок и пара рваных джинсов и что он по-прежнему одевается как подросток, хотя в прошлом году ему исполнилось сорок. Он выглядит как худой, но сильный серфингист, хотя я знаю, что он боится моря. Светлые волосы достаточно отросли, чтобы завязывать их сзади, но они висят «патлами», как говорили в мои школьные годы, и небрежно заложены за уши в пирсинге. Своего рода Питер Пэн.

— Все мы от чего-то умрем, — говорит он, затягиваясь. — Хорошо выглядишь.

— Спасибо. А ты выглядишь ужасно, — отвечаю я.

Он ухмыляется — толстый лед если не раскололся, то по крайней мере дал трещину.

— Знаешь, не всегда надо говорить все, как есть. Особенно по утрам. Если бы ты так не делала, у тебя могло быть больше друзей.

— Мне не нужны друзья, мне нужен хороший оператор. Есть кто-нибудь на примете?

— Остроумно, — говорит он, стряхивает пепел от сигареты в окно и поворачивается ко мне. — Может, возьмемся за дело?

В его глазах есть что-то угрожающее, я не припомню у него такого взгляда. Но тут он выходит из машины, и я понимаю, что он просто имел в виду работу. Наблюдаю за тем, как Ричард проверяет свою камеру — может быть, он не перфекционист в вопросах гигиены, но к работе относится серьезно — и по очень многим причинам испытываю прилив благодарности и облегчения, что сегодня буду работать с ним. Во-первых, он может сделать из любого говна конфетку и снять меня так, что я буду хорошо выглядеть, даже когда плохо себя чувствую. Во-вторых, во всяком случае, я могу быть с ним сама собой. Почти.

Мы с Ричардом несколько раз переспали, когда я работала корреспондентом. Больше об этом никто не знает — мы оба носили на пальцах кольца, — и я этим не особо горжусь. Я еще была замужем, но во мне уже произошел надлом. Иногда я считаю, что самые страшные страдания можно облегчить, нанеся себе какой-нибудь другой ущерб. Отвлечь внимание от того, что может сломать меня и сломает. Немного боли поможет моему исцелению.

Никогда не отправдывала неверность, но мое замужество окончилось задолго до того, как я переспала с тем, с кем не следовало бы. Когда мы с мужем потеряли дочь, что-то изменилось. Мы оба отчасти умерли вместе с ней. Но, подобно привидениям, не знающим, что они мертвы, долгое время после этого мы продолжали терзать самих себя и друг друга.

В лучшие периоды эта работа полна стресса, а в худшие мы все ищем утешения там, где можем. Большинство новостей плохие. Благодаря моей работе я увидела вещи, которые изменили меня, равно как и мой взгляд на мир и живущих в нем людей. Я никогда не смогу выкинуть это из головы. Человек способен на чудовищные поступки и не способен извлекать уроки, которым нас пытается научить наша собственная история.

Когда с близкого расстояния каждый божий день наблюдаешь ужас и бесчеловечность живых существ, это постоянно меняет твою точку зрения на окружающее. Иногда всего лишь нужно не обращать внимания. В этом и заключался наш роман: совместная потребность вспомнить, что значит испытывать чувства. Это довольно характерно для людей, работающих в моей отрасли, — кажется, половина отдела новостей переспала друг с другом, — и я иногда отчаянно пытаюсь уследить за последней расстановкой сил среди нашего персонала.

Ричард натягивает пальто, и когда он вдевает руки в рукава, я мельком вижу его подтянутый живот. Затем он выбрасывает сигарету и тушит окурок подошвой большого ботинка.

— Пошли? — спрашивает он.

Он оставляет штатив, и мы идем в сторону леса. В этой грязи нет необходимости в палках. Я изо всех сил стараюсь не попасть в лужу — не хочу испортить туфли. Мы не проходим далеко. Не считая парочки фотографов, мы единственные представители прессы, но скоро становится ясно, что нам здесь не рады.

— Пожалуйста, не заходите за полицейское оцепление, — говорит миниатюрная молодая женщина.

Своей слишком аккуратной одеждой и четкой дикцией она напоминает мне разочарованную первую ученицу в классе. Она машет своим жетоном — я замечаю, что немного смущенно, — когда мы не реагируем, как будто привыкла, что ее принимают за школьницу и ей всегда надо показывать удостоверение личности. Мне удается прочесть фамилию «Пэтел» и больше ничего, прежде чем она кладет жетон обратно в карман. Я улыбаюсь, она нет.

— Скоро мы установим более широкий кордон. А пока попрошу вас оставаться на стоянке. Это место совершения преступления.

У этой женщины явно отсутствует харизма.

Я вижу осветительные приборы, расставленные за ней, а также маленькую группу людей в полевых костюмах криминалистов, некоторые из них склонились над чем-то, лежащем поодаль на земле. Над телом уже соорудили палатку, и по опыту я знаю, что у нас не будет другого шанса снова подойти так близко. Мы с Ричардом молча переглядываемся и молча обмениваемся репликами. Он нажимает на запись на своей камере и кладет ее себе на плечо.

— Конечно, — я сопровождаю мою не совсем невинную ложь широкой улыбкой.

Я делаю все, что мне нужно, чтобы выполнить задание. Злить полицию плохо, но иногда это неизбежно. Не люблю сжигать мосты, но впереди будут новые — предполагаю, что в данном случае — дальше вверх по течению.

— Мы только быстро снимем несколько кадров и потом не станем вам мешать, — говорю я.

— Вы сейчас же уберетесь отсюда и вернетесь обратно на стоянку, как вас попросили.

Я замечаю мужчину, который подошел к женщине-сыщику и встал рядом с ней. У него такой вид, словно он давно не спал и одевался в темноте. Шея обмотана шарфом в стиле Гарри Поттера. Современный Коломбо минус обаяние. Ричард продолжает снимать, а я остаюсь на месте. Это знакомый танец, и мы все знаем движения — одни и те же шаги для всех экстренных новостей: сделать снимок, сделать историю.

— Этот проход для всех. Мы имеем полное право снимать здесь, — говорю я.

Самая лучшая линия поведения, которую я могу предложить, — тянуть время, чтобы дать Ричарду возможность сделать приближение и снять еще несколько кадров крупным планом.

Мужчина-сыщик делает шаг вперед и закрывает линзу ладонью.

— Смотри у меня, приятель, — говорит Ричард, отходя назад и направляя камеру на землю.

— Я вам не приятель. А ну давайте обратно на стоянку, чтоб вас, не то арестую.

Мужчина-сыщик смотрит на меня и только потом поворачивается обратно к палатке.

— Мы просто делаем свою работу, зачем же быть таким кретином, — бросает Ричард через плечо, когда мы уходим.

— Тебе удалось что-нибудь снять? — спрашиваю я.

— Конечно. Но я не люблю, когда трогают мою камеру. Мы будем жаловаться. Выясни, как зовут этого парня.

— Не надо выяснять, я и так знаю. Это главный инспектор сыскной полиции Джек Харпер.

Ричард смотрит на меня большими глазами.

— Откуда ты знаешь?

Секунду я думаю, а потом отвечаю:

— Мы уже встречались.

Это правда, хотя и не вся.

Встреча с Анной выбивает меня из колеи, но я никому не собираюсь говорить правду. Мысленно я все время прокручиваю сцену нашего столкновения, пока она не превращается в раздражающий рефрен, каждую строчку которого я знаю наизусть, и выплескиваю свою обескураженность на окружающих. Я бы хотел лучше справиться с этой ситуацией, но у меня уже начинается череда плохих дней, и ее не должно быть здесь. В моем гардеробе висит совершенно новая рубашка, которую я мог бы сегодня надеть, если бы знал, что увижу ее. Рубашка висит там несколько месяцев, но до сих пор на ней заломы — ее прислали в свернутом виде. Сам не знаю, для чего я ее берегу — я же никуда не хожу с тех пор, как переехал сюда, — а теперь она увидела меня в таком виде, в мятой одежде и куртке, которая старше некоторых моих коллег. Делаю вид, что мне все равно, но это не так.

Здесь все кишмя кишит грузовиками со спутниковыми антеннами, операторами и репортерами. Понятия не имею, как пресса, включая ее, так быстро узнала подробности. Какой-то бред. Даже если они узнали о найденном теле, в этот лес можно войти с разных сторон, а сам он тянется на мили вдоль долины и окружающих холмов — половина которых мне даже неизвестна, — и здесь есть несколько стоянок, так что я не понимаю, как они выяснили, что нужно подъехать именно к этой. Тем более что Анна появилась практически первой.

Замечаю, что она разговаривает с Прийей в стороне от остальных журналистов, и борюсь с желанием подойти к ним и вмешаться. Она всегда умела превращать врагов в друзей. Я просто надеюсь, что сержант сыскной полиции Пэтел не настолько наивна, чтобы доверять журналисту, или сказать то, что не следует, под запись или без записи. Она что-то протягивает Анне. Обе женщины улыбаются, и я должен напрячься, чтобы увидеть, что это: синие полиэтиленовые бахилы. Анна прислоняется к стволу дерева и натягивает их на свои высокие каблуки. Потом бросает взгляд в мою сторону и машет, а я притворяюсь, что не вижу, и отворачиваюсь. Должно быть, она попросила криминалистов дать ей пару — не хотела пачкать в грязи свои хорошенькие репортерские туфельки. Невероятно.

— По-моему, я знаю, кто эта женщина, — произносит Прийя, подойдя ко мне и прервав мой внутренний монолог.

По крайней мере, надеюсь, что внутренний.

Мне известно, что с недавних пор я стал говорить вслух с самим собой. Я заметил, что люди на улице с изумлением смотрят на меня, когда это случается. Похоже, в основном это происходит от сильной усталости или большого стресса, а будучи сыщиком средних лет, живущим с вечно несчастной женщиной и двухгодовалым ребенком, я довольно часто испытываю и то, и другое. Пытаюсь вспомнить, кто из группы курит — может быть, мне удастся стрельнуть сигаретку и успокоиться.

Прийя уставилась на меня, словно ждет какого-то отклика, и мне приходится перенастроить свой ум и вспомнить, что она сказала.

— Она ведущая теленовостей, наверное, поэтому вы ее узнали.

Мои слова чересчур поспешно срываются с языка и обгоняют друг друга. Я говорю даже с бо́льшим раздражением, чем то, которое испытываю на самом деле. Прийя — она считывает перепады моего настроения, словно это ее любимое занятие на игровой площадке, — не дает разговору прерваться.

— Я имела в виду жертву, босс, а не Анну Эндрюс. — Оттого что ее имя произнесли вслух, меня во второй раз выбивает из колеи. Понятия не имею, что выражает мое лицо, но Прийя, похоже, чувствует необходимость в самообороне. — Я смотрю новости, — произносит она и снова делает эту странную вещь — выдвигает подбородок вперед.

— Рад слышать.

— Что касается жертвы, я еще не знаю ее имени, но я видела ее в городе. А вы разве нет?

Видел ее, вдыхал ее, трахал ее…

Славу богу, Прийя разошлась не на шутку и не дает мне ответить.

— Такую женщину трудно не заметить, так ведь? Или было трудно не заметить, с ее светлыми волосами и модной одеждой. Не сомневаюсь, что видела, как она шла по главной улице с ковриком для йоги. Если верить остальным членам местной группы, она вроде бы была отсюда, родилась и выросла в Блэкдауне. Они думают, что она продолжала здесь жить, но работала в Лондоне. В благотворительном фонде для бездомных. Но никто не может вспомнить ее имени.

Рейчел.

Она не просто работала в благотворительном фонде для бездомных, она возглавляла его, но я не поправляю Прийю и не говорю ей, что уже знаю о жертве почти все, что можно знать. Рейчел начала заниматься йогой после того, как ее муж занялся кем-то другим. Она немного помешалась на этом, посещая занятия четыре-пять раз в неделю, но я не возражал. Именно это хобби было на пользу нам обоим. Кроме свиданий со мной на автостоянках или в случайных гостиницах — мы никогда не были друг у друга дома и не встречались на людях, — она, судя по всему, мало куда ходила и мало с кем общалась, только если это не касалось работы. Она помещала свои фотографии в Инстаграме с вызывающей тревогу регулярностью — я любил рассматривать их, когда был один и думал о ней, — но для человека, имеющего в сети тысячи так называемых друзей, в реальной жизни их у нее было на удивление мало.

Возможно, потому, что она всегда была занята работой.

Или, может быть, потому, что другие люди завидовали ее успехам.

Или потому, что, может быть, за красивой оболочкой скрывались уродливые черты, которые я предпочел не замечать, но не мог их не видеть.

Теперь мы установили широкий кордон вокруг этой части леса, но он словно превратился в липкую ленту-ловушку — здесь настойчиво крутится пресса, пытаясь получить обзор получше. Вышестоящий чин велел мне сделать заявление на камеру, и на меня обрушился шквал звонков и мейлов — от людей из штаб-квартиры, о которых я никогда не слышал, — с требованием, чтобы я одобрил пост для полицейского аккаунта в соцсетях. Я не сижу в соцсетях, только шпионю там за женщинами, с которыми сплю, но последнее время мне кажется, что для сильных мира сего это важнее работы. Ближайшим родственникам еще не сообщили, но мне явно нужно выбирать приоритеты. У меня так громко урчит в животе, что, наверное, слышит вся группа. Все они, похоже, пристально смотрят на меня.

— Миндаль? — спрашивает Прийя и машет в мою сторону чем-то вроде пакетика с птичьим кормом.

— Нет, спасибо. Мне хотелось бы сэндвич с беконом или…

— Сигарету?

К моему удивлению она достает из кармана пачку. Прийя одна из модных теперь вегетарианцев — веган, и я никогда не видел, чтобы она отравляла свой организм чем-то более опасным, чем редкая плитка темного шоколада. В своей маленькой ручке она держит мою старую любимую марку сигарет — это все равно что застать монахиню за чтением каталога фирмы «Энн Саммерс»[4].

— Зачем они вам? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Для экстренных случаев.

Сегодня она мне не нравится немного меньше, чем обычно. Я беру одну сигарету и разламываю ее на две части — думаю по старой привычке, что эта маленькая раковая палочка нанесет мне только половину вреда, — и Прийя дает мне прикурить. Она такая маленькая, что мне приходится наклониться, и я решаю проигнорировать, как дрожат у нее руки, когда одна держит спичку, а другая заслоняет ее от ветра. Я встречал бывших курильщиков, которые говорят, что от запаха сигарет им теперь становится плохо. Я не из таких. Первая сигарета, до которой дотронулись мои губы за два года, вызывает сплошной экстаз. От временного кайфа на моем лице появляется случайная улыбка.

— Лучше? — спрашивает Прийя.

Обращаю внимание, что она не закурила.

— Да, гораздо. Организуйте пресс-конференцию. Давайте дадим этим писакам то, чего они хотят, и будем надеяться, что после этого они от нас отстанут.

Она тоже улыбается, словно это заразно.

— Да, босс.

— Я не ваш… не обращайте внимания.

Спустя двадцать минут, сняв свой шарф в стиле Гарри Поттера, я стою на стоянке перед десятью или более камерами. Какое-то время мне не приходилось этого делать — с тех пор, как я уехал из Лондона. Чувствую, что разучился, а также потерял форму, и невольно втягиваю живот, прежде чем начать говорить. Молча пытаюсь заверить мое беспокойное эго, что никто из знакомых этого не увидит. Но я не так хорошо лгу самому себе, как другим, и эта мысль меня не очень успокаивает. Вспоминаю, что на мне мятая одежда, и осознаю, что сегодня утром должен был хотя бы побриться.

Я откашливаюсь и собираюсь держать речь, но тут вижу, что она пробирается вперед. Другие журналисты выглядят недовольными, пока не поворачиваются и не узнаю́т ее лицо. Они расступаются и пропускают Анну, словно прибыла ее величество репортер. В свое время я провел достаточно пресс-конференций и сделал достаточно заявлений на камеру и знаю, что к большинству экранных талантов относятся так же, как и ко всем остальным. Но от нее исходит уверенность, даже если я знаю, что внутри этот человек не соответствует той версии, которую она являет окружающему миру.

На всех остальных одежда неброских тонов — оттенки черного, коричневого или серого, словно они сознательно оделись под цвет места убийства, — но это не ее случай. На Анне яркое красное пальто и платье — наверное, новые, я их не узнаю. Я стараюсь не смотреть в ее сторону, чтобы не отвлекаться. Никто здесь никогда не догадается, что мы знакомы, и в наших общих интересах не раскрывать этот секрет.

Я жду, пока они направят на меня все свое внимание. Толпа снова смолкает, и я делаю свое заранее приготовленное и заранее одобренное заявление. Сыщикам больше не разрешают говорить от себя. По крайней мере, мне. После последнего случая.

— Сегодня рано утром полиция получила сообщение о том, что в Блэкдаунском лесу совсем рядом с деревней было найдено тело. Полицейские прибыли на место и обнаружили тело женщины недалеко от мини-автостоянки. Официально личность женщины пока еще не установлена, и в настоящее время обстоятельства смерти не выяснены. На период расследования в районе места преступления установлен кордон. Из данной локации больше не будет сделано дальнейших заявлений, и в данный момент я не стану отвечать ни на один вопрос.

Пользуясь случаем, мне бы также хотелось напомнить вам, что это — место совершения преступления, а не снятый в павильоне эпизод бредового детектива, который вы смотрите по каналу «Нетфликс».

Я не произношу последние фразы. Во всяком случае, надеюсь, что не произнес. Собираюсь уходить — мы сознательно не сообщаем прессе или общественности слишком много на такой стадии, — но тут слышу ее. Мне всегда нравилось слушать, как говорят разные люди, это в значительной степени характеризует их. Я имею в виду не просто акцент, а все: тон, громкость, скорость, а также лексикон. Слова, которые они выбирают, и то, как, когда и почему они их произносят. Паузы между словами, которые могут быть не менее громкими. Голос человека подобен волнам — одни просто омывают тебя, а другие способны сбить с ног и затащить в океан неверия в собственные силы. От звука ее голоса мне кажется, будто я тону.

Анна явно не слышала, что я сказал по поводу отсутствия вопросов. Или, насколько я знаю ее, предпочла проигнорировать мое замечание.

— Это правда, что жертва — местная жительница?

Я даже не поворачиваюсь в ее сторону.

— Без комментариев.

— Вы сказали, что в настоящее время обстоятельства смерти еще не выяснены, но вы можете подтвердить, что расследуется убийство?

Я знаю, что камеры по-прежнему снимают, но начинаю уходить. Анна не из тех женщин, которым нравится, когда их игнорируют. Не получив ответа на свой последний вопрос, она задает другой:

— Это правда, что жертва была найдена с посторонним предметом во рту?

Тут я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь к ней. В голове роится сотня вопросов, когда я смотрю в зеленые глаза, которые, оказывается, смеются. Только два человека знают, что во рту жертвы найден предмет, — сержант сыскной полиции Пэтел и я. Я специально никому еще не сказал об этом — такая информация станет известна всем раньше, чем я этого захочу, — а Прийя умеет держать язык за зубами. Тогда возникает другой вопрос, на который я не могу ответить: как Анна узнала?

Игнорируя взгляды других журналистов, спешу к своей машине. Я забыла, что это такое — часами напролет стоять на холоде, и жалею, что не оделась теплее. Но по крайней мере я хорошо выгляжу. В любом случае лучше, чем Джек Харпер. Как только сажусь в «Мини», завожу мотор и включаю отопление, пытаясь согреться. Я хочу позвонить так, чтобы меня никто не слышал, и поэтому прошу Ричарда снять еще несколько кадров.

Странно представить себе, что вся команда Дневных новостей сидит в отделе новостей без меня, и все идет, как обычно, словно меня там никогда не было. Думаю, я смогу убедить Тощего инспектора дать мне выйти эфир с тем материалом, который у меня уже есть. Тогда, во всяком случае, это не будет пустой тратой времени. Мне кажется, что для ответа лучше всего обратиться непосредственно на самый верх — редактор сегодняшней программы страдает хронической нерешительностью.

В конце концов, после того как раздается больше гудков, чем следовало бы при звонках в отдел новостей канала, кто-то отвечает.

— Дневные новости, — мурлычет она.

От звука бархатного голоса Кэт Джонс мой выходит из строя.

Я вижу ее сидящей на стуле, который еще вчера был моим. Отвечающей по моему телефону. Работающей с моей командой. Закрываю глаза и вижу ее рыжие волосы и белоснежную улыбку. От мысленного образа испытываю не дурноту, а жажду. Мне на помощь приходят мои пальцы — они автоматически начинают искать в сумке миниатюрную бутылочку виски. Открываю виски, отвинчивая пробку одной свободной рукой — у меня большой опыт — и опустошаю бутылочку.

— Алло? — произносит голос на другом конце с интонациями вежливого опережения — так говорят люди, которые кладут трубку, когда никто не отвечает. Ответ застревает у меня в горле, словно мой рот забыл, как формулировать слова.

— Это Анна, — говорю я, испытывая облегчение от того, что еще помню собственное имя.

— Анна?..

— Эндрюс.

— О боже, я очень извиняюсь. Я не узнала ваш голос. Вы хотели поговорить с…

— Да, пожалуйста.

— Конечно. Не буду вас отключать. Посмотрим, смогу ли я привлечь его внимание.

Слышу щелчок, а потом знакомую музыкальную заставку Новостей на «Би-би-си», которая мне всегда скорее нравилась. Сейчас она меня страшно раздражает. Бросаю взгляд в окно на остальных журналистов, которые еще не расходятся. Некоторые лица мне знакомы, и все, похоже, искренне рады меня видеть, что приятно. Вспоминаю, что несколько человек пожали мне руку, и снова лезу в дамскую сумочку, на этот раз в поисках антибактериальной салфетки, чтобы протереть пальцы. Я уже собираюсь положить трубку — устав от ожидания, — но тут вместо музыки слышу крик в отделе новостей.

— Может, кто-нибудь попытается ответить на эти челтовы звонки? Это на самом деле не так тлудно и вляд ли вызовет пеленапляжения мышц, поскольку вы делаете это клайне ледко. Да, кто это? — Тощий инспектор рявкает мне в ухо.

Несмотря на должность и апломб, этот человек редко что-либо контролирует. Включая свой дефект речи. Я часто подозревала, что у сотрудников отдела новостей аллергия на его воображаемый авторитет, и хор неотвеченных телефонных звонков на заднем плане подтверждает эту теорию.

— Это Анна, — говорю я.

— Анна?..

Я подавляю в себе страстное желание закричать. ясно, что амнезия — это заразная болезнь.

— Эндрюс, — подсказываю я.

— Анна! Мои извинения, сегодня улром здесь тволится что-то немыслимое. Чем могу помочь?

Хороший вопрос. Вчера я вела программу, а сегодня мне кажется, что я звоню с рекламным предложением и прошу уделить мне одну-две минуты.

— Я сейчас на месте убийства в Блэкдауне…

— Это убийство? Не вешайте трубку… — Его голос опять меняется, и я понимаю, что он говорит с кем-то еще. — Я сказал нет неполовозлелому политическому леполтелу, о котором никогда не слышал в Вечелней истолии, это же долбаный главный сюжет. Хорошо, скажи Вестминстерскому редактору на пять минут вынуть свою голову из задницы Даунинг-стрит… Мне плевать, что они делают для других выпусков. Я хочу злелого корреспондента для сводки новостей, так что дайте мне такого. Что вы говорите?

До меня не сразу доходит, что он снова обращается ко мне. Я слишком занята тем, что представляю себе, как он скорее физически, чем фигурально, сражается с этой дюймовочкой — Вестминстерской редакторшей. Она его прикончит.

— Убийство, которое вы меня послали освещать… — упорно продолжаю я.

— Я плосто подумал, что вам лучше быть там, а не здесь, в свете того, что случилось этим утлом. После недавнего заявления полиции я плосмотлел сообщения. Все пишут о том, что это была смелть при невыясненных обстоятельствах …

— Это все, что полиция говорит в данный момент, но я знаю, что это не совсем так.

— Откуда вы знаете?

На этот вопрос трудно ответить.

— Просто знаю и все, — произношу я слабым голосом и сама слабею.

— Ладно, позвоните мне снова, когда запишете сюжет. Посмотлим, смогу ли я вас куда-нибудь втиснуть.

Втиснуть меня?

— Это будет большая история, — говорю я, еще не готовая сдаться. — Было бы хорошо пустить это в эфир раньше всех остальных.

— Извините, Анна. Последний твит Тлампа может вызвать клизис, и сегодня действительно оживленный новостной день. Мне кажется, это тело в лесу всего лишь локальная новостная истолия, и у меня нет места. Позвоните, если ситуация изменится. Холошо? Мне нужно идти.

— Это не…

Я не утруждаю себя и не заканчиваю предложение, потому что он уже повесил трубку. На какое-то время погружаюсь в собственные темные мысли. В нашем деле каждый день как Хэллоуин — взрослые ходят в жутких масках, притворяясь теми, кем они не являются.

Кто-то стучит в стекло, и я подпрыгиваю. Поднимаю глаза, думая, что у моей машины стоит Ричард, но это Джек в образе сыщика с крайне недовольным выражением на лице. Судя по его лицу, он злится на меня так, как злился в последний раз, когда мы виделись. Я выхожу из машины и улыбаюсь, когда Джек оглядывается через плечо и проверяет, не наблюдают ли за нами. Он всегда страдал легкой паранойей. Он стоит так близко, что я чувствую, как от него пахнет затхлым табаком. Это меня удивляет — я думала, он бросил.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— Я на работе. Мне тоже приятно тебя видеть.

— С каких это пор «Би-би-си» посылает ведущих освещать вот такие истории?

Я регулярно внушаю себе, что мне все равно, что этот человек думает обо мне, но пока не хочу говорить ему, что больше не веду программу. Я никому не хочу это говорить.

— Все непросто, — отвечаю я.

— С тобой всегда так. Что ты знаешь и почему задала тот последний вопрос после пресс-конференции?

— А почему ты на него не ответил?

— Не играй со мной в прятки, Анна. У меня не то настроение.

— Ты никогда не был жаворонком.

— Я серьезно. Почему ты задала тот вопрос?

— Значит, это правда? Во рту жертвы что-то было?

— Расскажи мне, что, по-твоему, тебе известно.

— Ты знаешь, что я не могу. Я всегда защищаю свои источники.

Он приближается ко мне еще на шаг; теперь он слишком близко.

— Если ты своими действиями поставишь под угрозу это расследование, я отнесусь к тебе так, как к любому постороннему человеку. Это место совершения убийства, а не Даунинг-стрит или премьера фильма с красной ковровой дорожкой.

— Значит, это убийство.

Его щеки слегка краснеют, когда он понимает, что совершил ошибку.

— Умерла женщина, которую мы оба знали, прояви хоть какое-то уважение, — шепчет он.

— Женщина, которую мы оба знали?

Он так пристально смотрит на меня, словно подумал, что мне, возможно, это уже известно.

— Кто? — спрашиваю я.

— Не имеет значения.

— Кто? — снова спрашиваю я.

— Думаю, тебе лучше не освещать эту историю.

— Почему? Ты только что сказал, что мы оба ее знали, так что, может быть, тебе не стоит вести следствие.

— Я вынужден.

— Не сомневаюсь. А теперь убегай, как ты всегда делаешь.

Он делает несколько шагов, затем поворачивает назад и подходит так близко, что его лицо оказывается прямо перед моим.

— Не надо вести себя как сука каждый раз, когда мы видимся. Тебе это не идет.

Его слова меня немного ранят. Больше, чем мне хотелось бы признаться, даже самой себе.

Джек уходит, а я надеваю на свое лицо улыбку и не снимаю ее, пока он полностью не скрывается из вида. Затем происходит нечто странное и неожиданное: я плачу. Мне отвратительно, что он все еще способен вывести меня из себя, и я презираю себя за то, что позволяю ему это делать.

Припаркованную рядом машину открывают пультом, и этот звук пугает меня.

— Извини, что помешал.

Ричард открывает багажник и осторожно кладет туда камеру. Я вытираю под глазами тыльной стороной ладони, и влажные кусочки туши оставляют пятна у меня на пальцах.

— Ты в порядке? — спрашивает он. Я киваю, и он, к счастью, истолковывает мое молчание как признак того, что я не хочу об этом говорить. — Мы должны что-то смонтировать к обеду? Если да, нам надо продолжить…

— Нет, им ничего не надо, пока не будет развития событий, — говорю я.

— Понятно. Тогда едем обратно в Лондон?

— Пока нет. Здесь есть кое-что еще, я просто знаю это. Хочу переговорить кое с кем в городе с глазу на глаз; твоя камера только напугает их. Я возьму свою машину. По дороге есть симпатичный паб, называется «Белый олень», они подают шикарный завтрак круглые сутки. Давай встретимся там немного позже.

— Ладно, — медленно произносит он, словно тянет время, подбирая следующие слова. — Ты ведь сказала, что встречала того сыщика раньше. У вас с ним что-то было?

— Почему? Ты ревнуешь?

— Я прав?

— Пожалуй, ты не ошибся. Джек — мой бывший муж.

Моя бывшая жена знает больше, чем делает вид.

Не понимаю, как, но, прожив с женщиной пятнадцать лет, из которых десять в браке, я так и не научился отличать ее правду от лжи. Некоторые люди ради самосохранения возводят вокруг себя невидимые стены. Ее стены всегда были высокими, прочными и неприступными. Я знал, что мы в беде задолго до того, как стал с этим что-то делать. Правда в моей работе — это все, но правда в моей личной жизни может показаться ярким светом, от которого приходится отворачиваться.

Здесь никто не знает, что я был женат на Анне Эндрюс. Думаю, это также не известно никому из ее коллег. Анна всегда очень тщательно оберегала личную жизнь, эту черту она унаследовала от матери. В этом нет ничего плохого. Я тоже не люблю спрашивать и рассказывать, когда дело доходит до моей жизни вне работы.

Как и многие люди, которые долго состояли в отношениях, мы регулярно говорили: «Я тебя люблю». Точно не помню, почему и когда это начало терять смысл, но эти три маленьких слова превратились в три маленьких лжи. Они стали скорее заменой «до свидания» — если один из нас уходил из дома — или «спокойной ночи» — когда мы ложились спать. Через какое-то время мы опустили «я»; «люблю тебя» казалось достаточным, и зачем тратить три слова, когда то же самое пустое чувство можно выразить двумя? Но это было не одно и то же. Мы словно забыли, что должны значить эти слова. Мой желудок громко урчит, и я вспоминаю, что страшно голоден.

В детстве мама запрещала нам перекусывать, и в нашем доме не водилось сладкое. Она работала администраторшей у местного стоматолога и очень серьезно относилась к порче зубов. Все другие дети брали в школу еду — картофельные чипсы, конфеты, печенье, — мне же давали яблоко или по особым случаям маленькую красную коробочку с изюмом «Сан-Мейд». Помню, как сердился, когда находил ее в моем ланч-боксе, — на коробочке было написано, что изюм прибыл аж из Калифорнии, и я понимал, что даже у сухофруктов более интересная жизнь, чем у меня восьмилетнего. Самое большее, на что я мог надеяться, — яблоко сорта «Голден делишес», причем название вводило в заблуждение — по моему мнению, эти яблоки не соответствовали описанию.

Ребенком я пробовал шоколад только тогда, когда к нам приезжала бабушка. Это был наш маленький секрет, и вкус шоколада был блаженством. Насколько я помню, ничто другое не доставляло мне в детстве такое подлинное удовольствие, как маленькие коричневые квадратики «Кедбери Дейри Милк», тающие на языке.

Теперь я каждый день съедаю плитку шоколада. Иногда две, если дела на работе идут плохо. Какую бы плитку я ни покупал и сколько бы она ни стоила, она никогда не кажется мне такой вкусной, как дешевые шоколадки, которые приносила бабушка. Даже у них теперь другой вкус. Думаю, когда мы наконец получаем то, что, по нашему мнению, хотим, оно теряет свою ценность. Этим секретом никто никогда не делится — а если бы делились, мы бы все перестали пытаться.

Анна и я получили то, что, как нам казалось, мы хотели.

Но это не было неисчерпаемым запасом шоколадных плиток или частным островом под солнцем. Сначала это была квартира, потом работа, потом дом, потом свадьба и потом ребенок. Мы шли тем надежным путем, который проложили для нас предыдущие поколения, постоянно ступая по следам, оставленным столькими людьми, что дорога казалась слишком легкой. Мы были так уверены, что следуем в правильном направлении, и сохраняли наши собственные отпечатки, чтобы помочь будущим парам найти дорогу. Но в конце ритуального прохода по радуге мы не нашли горшочка с золотым счастьем. Когда мы в конце концов, пришли туда, куда, как думали, хотели, то поняли, что там ничего нет.

Наверное, это касается всех, но мы как вид заранее запрограммированы притворяться, что счастливы, когда считаем, что должны. От нас этого ждут.

Вы покупаете машину, которую всегда хотели, но через пару лет вам хочется новую. Вы покупаете дом своей мечты, но потом решаете, что ваша мечта переросла саму себя. Вы женитесь на женщине, которую любите, но потом забываете почему. Вы заводите ребенка, потому что это следующий пункт в вашем списке дел. Так поступают все, и, может быть, это склеит то, что разбилось, хотя вы и притворяетесь, что оно целое. Может быть, именно ребенок наконец принесет вам счастье.

Одно время так и было, мы были счастливы с нашей дочерью.

Мы были семьей, и все казалось другим. Любовь к нашему ребенку словно напомнила нам, как нужно любить друг друга. Каким-то образом мы произвели на свет самое красивое живое существо, которое когда-либо видели мои глаза, и я часто в изумлении пристально смотрел на наше дитя, пораженный тем, что два несовершенных человека смогли создать такого совершенного ребенка. Наша маленькая девочка на короткое время спасла нас от самих себя, но потом ушла.

Мы потеряли ребенка, и я потерял жену.

По правде говоря, жизнь сломала нас, и, когда мы в конечном итоге признали, что не знаем, как починить друг друга, то перестали и пытаться.

И таких вещей слишком много.

На то есть свои причины.

Снова идет дождь, настолько сильный, что дорога впереди почти не просматривается. Сердитые крупные капли воды шлепают по лобовому стеклу, а потом омывают его, словно слезы. Я продолжаю ехать, пока мне не начинает казаться, что я уже на приличном расстоянии как от места преступления, так и от бывшего мужа. Затем заезжаю на придорожную стоянку и сижу там минуту, зачарованная видом и звуком работающих дворников:

Бжик-бжик. Бжик-бжик. Бжик-бжик.

Уезжай отсюда. Уезжай отсюда. Уезжай отсюда.

В зеркале заднего вида я проверяю, что впереди и что сзади. Убедившись, что на дороге никого нет, выпиваю еще одну миниатюрную бутылочку виски. Виски обжигает горло и вызывает радость. Наслаждаюсь вкусом и болью, насколько у меня хватает смелости, а потом швыряю пустую бутылку в сумку. Звон, с которым эта бутылка ударяется о другие, напоминает музыкальную подвеску, которая висела у входа в детскую комнату моей дочери. От алкоголя не становится лучше, но я хотя бы не чувствую себя еще хуже. Кладу в рот мятный леденец, дышу в алкотестер, и, совершив ритуальное самобичевание и самосохранение, еду дальше.

Возвращаясь обратно в город, проезжаю школу, в которую ходила. Несколько девочек стоят на улице в знакомой форме Святого Илария, которую я всегда так ненавидела: ярко-синего цвета с желтой полосой. Им наверняка не больше пятнадцати, и сейчас они кажутся мне совсем юными, хотя я четко помню, какой старой считала себя в их годы. Смешно, как часто в жизни все бывает наоборот. В детстве мы прикидывались взрослыми, а теперь мы, взрослые, ведем себя как дети.

Мне немного нехорошо, когда я подъезжаю к дому, но не из-за выпивки. Я ставлю «Мини» на улице чуть поодаль, чтобы меня не видели. Не знаю толком, почему. Она рано или поздно узна́ет, что я здесь. Чувство вины из-за долгого отсутствия словно удерживает меня в машине. Я пытаюсь точно вспомнить, когда мы последний раз встречались… думаю, что на этот раз прошло больше шести месяцев.

Я даже не приезжала на прошлое Рождество. Не потому, что у меня были другие планы — к тому времени мы с Джеком развелись, и он уже жил с кем-то другим, — а потому, что была не в состоянии. Мне нужно было побыть одной. И после работы волонтером на полевой кухне вечером в сочельник я провела три дня, запершись в своей квартире в компании одних только бутылок и снотворных таблеток.

Проснувшись 28 декабря, я не почувствовала себя лучше, но поняла, что в состоянии жить дальше. Что было одновременно хорошим и наилучшим вариантом развития событий. У меня был план Б на случай, если я не смогу изменить своего отношения к будущему, но я отбросила этот вариант, чему рада. Обычно Рождество было моим любимым временем года, но сейчас это нечто, что надо пережить, а не праздновать. И единственный известный мне способ сделать это — одиночество.

Иногда мне кажется, будто я живу ниже уровня земли, а все остальные — выше. Когда я слишком долго пытаюсь быть, звучать и вести себя как они, я словно не могу дышать. Будто даже мои легкие устроены по-другому и я не способна или не совсем подхожу для того, чтобы вдыхать тот же воздух, что и люди, с которыми я встречаюсь.

Заперев машину, осматриваю знакомую улицу. Ничего особо не изменилось. Одно бунгало превратилось в дом, а один сад — в проезд немного дальше по дороге, но в остальном все так, как обычно. Как было всегда. Словно, возможно, последние двадцать лет были ложью, плодом моего усталого воображения. Честно говоря, у меня такое чувство, будто сейчас я какое-то время балансирую на грани безумия, но еще не до конца перешла черту.

Мои ноги останавливаются у последнего дома в переулке, и я не сразу поднимаю глаза, будто боюсь вступить в зрительный контакт. Когда я все-таки смотрю на старый викторианский коттедж, он выглядит точно так же, как выглядел всегда. За исключением облупившейся краски на оконных рамах и ветшающей входной двери. Участок кажется старым, что мне внове. Больше всего шокирует сад: заросшие джунгли неподстриженной травы и вереска. Двумя рядами кустов лаванды по обеим сторонам дорожки тоже никто не занимался: кривые древесные стебли торчат, как скрюченные от артрита пальцы, которые никому не дают войти.

Или выйти.

Я смотрю на садовую калитку и вижу, что она сломана и свисает с петель. Отодвигаю ее в сторону и прокладываю дорогу к входной двери, колеблясь перед тем, как нажать на звонок. Мне не надо было беспокоиться — он не работает, и я стучу. Три раза, как она учила меня много лет назад, чтобы знать, что это я. Долгое время она никого другого не пускала в дом.

Когда никто не отзывается, обращаю внимание на полинявший коврик с приветственной надписью — он перевернут. Он скорее не приветствует посетителей, а приглашает ее в реальный мир, если она когда-нибудь захочет выйти из своей входной двери и присоединиться к нему. Я молча ругаю себя, пытаясь выбросить из головы нехорошие мысли и задвинуть их как можно дальше. И тут вижу то, что ищу: треснувший терракотовый цветочный горшок на ступеньке крыльца. Подняв его, немного удивляюсь, что она до сих пор прячет под ним ключ, и вхожу внутрь.

Я потерял ее на второй развязке — она всегда ездила быстрее, чем следовало бы, — но это не имело значения. Я уже догадался, куда она направляется, и, честно говоря, удивился — ведь прошло столько времени. Как только я вижу на улице ее машину, что подтверждает мои подозрения, проезжаю немного дальше, выключаю двигатель и жду.

Я хорошо умею ждать.

Анна выглядит не так, как сегодня утром. Она по-прежнему красива — блестящие каштановые волосы, большие зеленые глаза и маленькое красное пальто, но как-то уменьшилась. Словно это место в силах повлиять на нее физически. Она выглядит более хрупкой, такую легко сломать.

Моя бывшая никогда не любила приезжать сюда, еще до смерти нашей дочери, но она никогда об этом не говорила и не объясняла почему. После случившегося она вообще перестала куда-либо ходить, кроме отдела новостей. Анна даже покупки делала по Интернету и редко выходила из квартиры, кроме как на работу.

Она даже была не в состоянии произнести имя нашей маленькой девочки и приходила в ярость, когда я упоминал его. Она закрывала уши, как будто его звучание оскорбляло ее. В моей жизни случались вещи — совершенные ошибки, обиженные мною люди, — которые, как мне кажется, я почти полностью выкинул из головы. Словно воспоминания было слишком больно хранить, и их нужно было уничтожить. Но, несмотря на мою вину, моя дочь не из их числа. Мысленно я иногда шепчу ее имя. В отличие от Анны, я не хочу забыть. Я этого не заслуживаю.

Шарлотта. Шарлотта. Шарлотта.

Она была такой маленькой и совершенной. А потом ушла.

Когда ты понимаешь, что у тебя на что-то аллергия, вполне логично этого избегать. Так поступила Анна со своим горем. Она была занята на работе, а вне работы пряталась все время дома, пытаясь защитить себя от приступов страха, которые вызывали у нее встречи с другими людьми. Она научилась прятать свое беспокойство от других, но я знаю, что ее миром правит волнение.

Желудок начинает урчать, и я понимаю, что сегодня еще ничего не ел. Обычно у меня в машине есть что-нибудь сладкое. Если бы это знала моя покойная мама, она бы без сомнения погналась за мной с зубной щеткой-призраком. Я открываю бардачок, но вместо плитки шоколада или забытых печений, которые надеялся там найти, вижу черные кружевные трусики. Наверное, они принадлежат Рейчел — женщины не так часто раздеваются в моей машине, — хотя я понятия не имею, как они сюда попали.

Снова лезу в бардачок и нащупываю драже тик-так. Драже напоминают мне об Анне — она всегда носит с собой коробочки с мятными леденцами, — и хотя они не заглушат голод, это лучше, чем ничего. Встряхиваю маленькую пластмассовую коробочку, открываю крышку и вынимаю несколько белых штучек. Но это не мятные леденцы. Я смотрю на толстые срезанные ногти на моей ладони, и мне становится плохо.

На улице хлопает дверь машины. Я бросаю трусики и коробочку из-под тик-така обратно в бардачок и через несколько секунд нервно захлопываю крышку. Словно, если не видеть эти вещи, можно представить, что их на самом деле здесь и не было.

Кто-то знает, что я был с Рейчел прошлым вечером, и теперь издевается надо мной.

Других объяснений у меня нет, но кто?

Через стекло машины наблюдаю за каждым движением Анны. Она не спеша выходит из машины, несмотря на то что мчалась сюда на всех парах. Наверное, она боится того, что может обнаружить за закрытой дверью. Я понимаю — у нее есть на это право.

Я знаю, что ждет ее в этом доме, потому что все время хожу туда.

У меня даже был собственный комплект ключей.

Но никто из них об этом не знал.

За дверью — груда нераспечатанных писем, и поэтому ее трудно открыть. Я закрываю дверь за собой, как только удается протиснуться в щель, и чувствую, что в доме так же холодно, как и на улице. Глаза пытаются приспособиться к темноте — почти ничего не видно, — но первое и основное, что я отмечаю, — запах. Как будто в доме кто-то умер.

— Эй, есть кто-нибудь? — кричу я, но ответа нет.

Слышу знакомое бормотание телевизора в задней части дома, но не знаю, радоваться мне по этому поводу или огорчаться. Все шторы опущены, и только лучик зимнего солнца пытается подсветить их старые хлопковые края. Я помню, что они все были сделаны своими руками, больше двадцати лет назад. Трогаю выключатель, но ничего не происходит; всматриваюсь в темноту и вижу, что лампочки нет.

— Эй? — снова кричу я.

Когда во второй раз мне никто не отвечает, тяну за шнур на шторах, чтобы слегка приподнять их, и меня окатывает облако пыли — миллион крошечных частиц танцует в луче света, залившего комнату. Вижу, что в некогда уютной гостиной теперь ничего нет, кроме картонных коробок. Их полно. Некоторые поставлены друг на друга так, что образуют высокую ненадежную конструкцию, которая наклонена в одну сторону и в любой момент может рухнуть. Каждая подписана чем-то вроде черного фломастера, и мои глаза прикованы к коробке в самом дальнем углу с надписью ВЕЩИ АННЫ.

Приходить сюда мне всегда кажется неправильным, но то, что здесь происходит, тоже не выглядит нормальным.

Это какой-то абсурд — моя мать скорее умрет в этом доме, чем уедет из него, — мы очень часто спорили об этом до того, как вообще перестали разговаривать друг с другом. Руки начинают дрожать так, как дрожали, когда я жила здесь. Ее вины тут не было, она даже не знала. Тогда я была другой, сомневаюсь, что в своем тогдашнем обличье я бы понравилась многим людям или меня бы узнали. Дом — не всегда то место, где находится твое сердце. Для людей типа меня дом — это место, где живет боль, сделавшая нас такими, какие мы есть.

Моя мама всегда была без ума от коробок, причем не все они были реальными. Когда я была маленькой девочкой, она учила меня, как складывать их в голове и прятать туда самые неприятные воспоминания. Я научилась заполнять коробки тем, что больше всего хотела забыть, и это было заперто и спрятано в самых темных уголках моей головы, куда никто, включая меня, никогда бы не заглянул. Я говорю себе то же самое, что говорю всегда, приходя сюда:

Ты больше, чем самый плохой поступок, который ты когда-либо совершила.

Я чувствую знакомую боль в затылке, которая начинает пульсировать в такт с сердцебиением. Это своего рода быстро ускоряющаяся агония, ее можно вылечить только алкоголем, потребность в котором для меня сейчас превыше всего. Я лезу в сумку и нахожу полупустую блистерную упаковку с обезболивающими таблетками. Кладу две таблетки в рот, а затем ищу миниатюрную бутылочку, чтобы запить.

Теперь миниатюрные бутылочки не так трудно достать, как раньше, и мне больше не приходится красть их из самолетов или гостиниц. Больше всего я люблю водку «Смирнофф», джин «Бомбей Сапфир», бакарди и в качестве вишенки на торте ликер «Бейлиз Айриш Крим». Но моим фаворитом остается качественный шотландский виски, сейчас можно выбрать практически любую разновидность этого напитка в крошечных бутылочках — даже с доставкой на следующий день при заказе в Интернете. Все бутылочки настолько малы, что их можно осторожно спрятать в любом кармане или кошельке. Я откручиваю пробку первой попавшейся, которую нахожу в сумке, и выпиваю ее до дна, как лекарство. Сейчас это водка. После чего не заморачиваюсь и не кладу в рот леденец. Родители привыкли к своим детям, даже к плохим.

— Мама! — мой голос звучит точно так же, как в детстве, когда я звала ее.

Но ответа по-прежнему нет.

— Этого более чем достаточно для нас двоих, — так она обычно описывала наш крошечный коттедж, когда я еще жила здесь, словно забыв, что когда-то нас в доме было трое. Я по-прежнему мысленно слышу эти слова, равно как и всю остальную ложь, к которой она прибегала, пытаясь меня удержать.

Наш дом — кирпичный викторианский коттедж с двумя гостиными на цокольном этаже и двумя спальнями на первом, в торце — более поздняя пристройка двадцатого века. Дом всегда выглядел уютно, даже когда перестал ощущаться таковым. Только не теперь. Я протискиваюсь мимо груды коробок и пробираюсь к двери, которая ведет в заднюю часть дома. Дверь скрипит в знак протеста, когда я открываю ее, и запах становится гораздо хуже. Он проникает глубоко в горло, и меня тошнит при мысли о том, чем он может быть вызван.

Я иду мимо лестницы и прохожу через то, что еще напоминает столовую — несмотря на коробки на столе, — изо всех сил стараясь ничего не опрокинуть в темноте. В углу на комоде различаю старый мамин проигрыватель, покрытый толстым слоем пыли. Вопреки моим попыткам познакомить ее с кассетами и компакт-дисками, она упорно цеплялась за винил. Несколько раз я заставала ее за тем, что она танцевала с вытянутыми руками, словно вальсировала с невидимым мужчиной.

Добираюсь до кухни, включаю свет, и моя ладонь автоматически тянется ко рту и прикрывает его. Вся имеющаяся поверхность заставлена грязными тарелками с остатками еды и чашками с недопитым чаем. Парочка мух лениво кружит над тем, что некогда было лазаньей, которую разогревают в микроволновке. Есть готовую еду — на маму это не похоже. Она редко ела то, что мы не выращивали в нашем собственном саду, и скорее ходила бы голодная, чем ела фастфуд.

Теперь этот запах почти везде. Когда мне удается оторвать взгляд от грязи и мусора на кухне, я замечаю мерцание телевизора в теплице в задней части дома. Больше всего она любила сидеть именно там, откуда был лучше всего виден ее любимый сад.

Вижу, как она сидит в своем любимом кресле перед телевизором, рядом с ней на полу — корзина с вязанием. Моя мать всегда предпочитала делать все своими руками: еду, одежду, меня. Много лет назад она помогла мне связать для Джека шарф Гарри Поттера. Сегодня было странно видеть его в этом шарфе — прямо чистый сюр.

Подхожу ближе и замечаю, что она меньше, чем мне запомнилось, словно жизнь заставила ее сжаться. Седые волосы поредели, а некогда розовые щеки впали. На ней какая-то грязная одежда, которая ей велика; пуговицы на кардигане неправильно застегнуты, так что одна сторона белой, свалявшейся ткани длиннее другой. Кардиган вышит выцветшими пчелками, и я вспоминаю, что приобрела его много лет назад — подарок ко дню рождения, купленный в последнюю минуту. Удивительно, что она до сих пор его носит. Бросаю взгляд на экран телевизора — она смотрела новостной канал «Би-би-си», словно надеялась мельком увидеть меня на заднем плане. Я знаю, что она так делает, но от этого зрелища мне становится еще хуже, чем раньше.

Сейчас она ничего не смотрит.

Глаза у нее закрыты, а рот слегка приоткрыт.

Я делаю еще один шаг вперед, и начинают оживать воспоминания, давно запертые в дальний ящик. Качаю головой, словно пытаюсь заглушить их до того, как они заявят о себе слишком громко. Воняет не только грязь на кухне, но и она сама. От нее пахнет телом, мочой и чем-то еще, что я не могу разобрать. Или предпочитаю этого не делать.

— Мама? — шепчу я.

Она не отвечает.

Воспоминания подобны оборотням. Некоторые гнутся, некоторые скручиваются, а некоторые съеживаются и со временем умирают. Но самые худшие никогда нас не покидают.

— Мама? — зову я немного громче, но она по-прежнему не отвечает и не открывает глаза.

Много лет я мысленно представляла себе кончину моей матери. Не потому, что желала ей смерти, просто время от времени эта картина прокручивалась у меня в голове. Не знаю, делают ли это другие дочери — о таких вещах не говорят, — но сейчас, когда это может произойти на самом деле, я понимаю, что не готова.

Я протягиваю руку, но не сразу дотрагиваюсь до нее. Когда наконец касаюсь ее ладони, она холодная как лед. Я наклоняюсь так низко, что мое лицо совсем рядом с ее, и пытаюсь понять, дышит ли она. Несмотря на таблетки, у меня настолько болит голова, что на мгновение я закрываю глаза и словно попадаю в прошлое.

Слышу крик и только через несколько секунд понимаю, что он мой.

Мои собственные воспоминания об этом месте врываются в мое настоящее.

Наблюдаю за тем, как Анна стоит у дома, в котором выросла, и словно нет всех прошедших лет — я вижу маленькую девочку. Я мог бы прямо сейчас выйти из машины и остановить ее, но я этого не делаю. Иногда надо дать событиям произойти, какими бы неприятными они ни были. Мне уже известно, что она обнаружит внутри, и меня это ужасает. Я также знаю, что у нее есть свой ключ, но наблюдаю, как она наклоняется и берет запасной под цветочным горшком, а потом исчезает за облупившейся входной дверью.

Коттедж некогда был красивым, но, как и живущая в нем женщина, не очень хорошо состарился. Мать Анны из тех женщин, которые знают, как превратить постройку в настоящий дом, и до недавнего времени этот коттедж был самым уютным в переулке. Идеальной картинкой. По крайней мере, снаружи. Люди нередко останавливались и делали фото, потому что он выглядел как кукольный домик с хорошеньким маленьким садиком, наружными ящиками для растений и белым частоколом. Теперь больше никто не останавливается, чтобы его сфотографировать.

Раньше она так хорошо убирала, приводила все в порядок и создавала в доме уют, что стала зарабатывать этим на жизнь. Свыше двадцати лет мать Анны убирала у половины деревни — в том числе и в том доме, где я теперь живу, — и не просто убирала. Она покупала маленькие ароматические свечки и цветы и оставляла их в домах у людей. Время от времени она даже нянчила мою сестру. Иногда, судя только по тому, как была застелена постель или взбиты подушки, вы точно знали — у вас была миссис Эндрюс. У нее никогда не было недостатка в работе или в рекомендациях.

Я жду в машине. Ничего не происходит, и я продолжаю ждать, но потом знакомое сочетание скуки и нетерпения отвлекает меня, и я выхожу из машины размять ноги. Иду по улице, не спуская глаз с дома, и останавливаюсь, чтобы осмотреть «Мини» Анны. В ней нет ничего особенного — за исключением вызывающего красного цвета — ни вмятин, ни отметин, ни царапин. Даже не знаю, почему я это делаю. Думаю, это связано с моей работой — и с жизнью тоже, — вы не всегда знаете, что ищете, пока вы это не нашли.

И тут я нахожу.

На полу со стороны пассажирского сиденья вижу квитанцию за парковку со знакомым логотипом Национального фонда. Сначала я не придаю значения выброшенному и слегка помятому маленькому клочку белой бумаги, на котором что-то напечатано. Я знаю, что сегодня утром она припарковалась у въезда в лес — я был там и видел ее. Но странно, что при таких обстоятельствах кто-то из прессы обратил внимание на паркомат. Уверен, что Национальный фонд гораздо больше озабочен телом, найденным на его территории, чем людьми, которые забыли оплатить парковку и поместить квитанцию на лобовое стекло.

Продолжаю смотреть на квитанцию, сам не зная почему, словно глаза терпеливо ждут, пока мозг осознает то, что они увидели. Затем сверяю свои часы, прежде чем в последний раз снова взглянуть на квитанцию. На ней стоит не сегодняшняя дата. Прижимаю лицо к оконному стеклу и всматриваюсь вовнутрь, пока точно не убеждаюсь в том, что вижу. Согласно этому маленькому черно-белому клочку бумаги, Анна была на стоянке, где нашли тело, вчера.

Я обвожу глазами улицу, словно хочу поделиться этой информацией с другим человеком, который бы подтвердил, что это так.

Затем слышу женский крик.

Я перестаю кричать, когда моя мать открывает глаза.

Судя по ее виду, она в таком же ужасе, который я испытала вначале, но затем морщины вокруг рта вытягиваются в улыбку, лицо оживляется оттого, что она меня узнала, и она начинает смеяться.

— Анна? Ты меня напугала!

Она говорит своим обычным голосом, словно передо мной по-прежнему моя мама средних лет, а не старая женщина. Меня сбивает это с толку — я не могу сопоставить то, что вижу, с тем, что слышу. Моей матери всего лишь семьдесят, но жизнь старит некоторых людей быстрее, чем других, а она уже долгое время движется с ускорением под воздействием выпивки и длинных периодов депрессии, которую я никогда не признавала и не понимала. Есть вещи, которые дети предпочитают не замечать в своих родителях. Иногда лучше всего пройти мимо зеркала, не останавливаясь и не глядя на свое отражение.

Она продолжает смеяться, в отличие от меня. Я снова чувствую себя ребенком и, похоже, не могу найти слова, которые подошли бы по сценарию. Я в шоке от того состояния, в котором находятся и она и дом, и испытываю страшное желание повернуться, уйти отсюда и никогда не возвращаться. И это не в первый раз.

— Ты решила, что я умерла?

Она улыбается, садится в кресле, а потом встает с него. Такое впечатление, что это требует значительных усилий.

Я позволяю ей обнять меня. Я немного отвыкла от проявления чувств — не могу вспомнить, когда последний раз меня кто-то обнимал, — но стараюсь не плакать и в конце концов вспоминаю, что надо ответить. Мы долго стоим обнявшись. Несмотря на общий хаос, в доме повсюду висят мои детские фотографии. Я чувствую, что они смотрят на нас со стен и пыльных полок, и знаю, что все эти более ранние версии не одобрили бы меня нынешнюю. На всех фотографиях, которые она поместила в рамки, мне не больше пятнадцати лет. Как будто в представлении моей матери с тех пор я перестала расти.

— Дай мне посмотреть на тебя, — говорит она, хотя сомневаюсь, что ее мутные глаза могут разглядеть меня, как раньше. Мы без слов говорим о том, сколько же месяцев мы не виделись. У каждой семьи есть свое представление о норме. Наша норма — долгие периоды отсутствия без объяснений, и мы обе знаем, почему.

— Мама, дом… бардак… коробки. Что происходит?

— Я переезжаю. Пора. Хочешь чаю?

Шаркая ногами, она идет мимо меня из теплицы на кухню, где каким-то образом находит чайник среди всех грязных чашек и тарелок. Открывает кран, чтобы налить воду, и старые трубы гудят в знак протеста. Они издают натужный звук, словно так же устали и сломлены, как и она, по моему мнению. Она ставит чайник на конфорку, поскольку считает, что газ дешевле электричества.

— Пенни фунт бережет — говорит мать с улыбкой, словно читает мои мысли.

Я сразу же начинаю думать о себе как о незваном госте; интересно, чувствует ли она то же самое. Мы ждем, когда закипит чайник, и неловкое молчание затягивается.

Моя мать не всегда работала уборщицей, но все, что касалось ее и нашего дома, всегда были аккуратным и опрятным, без единого пятнышка, словом, чистым, как будто у нее была аллергия на грязь. По-моему, что касается отношения к гигиене, я унаследовала ее обсессивно-компульсивное расстройство. Хотя теперь этого и не скажешь. Родители купили этот дом ради микрорайона с хорошей школой. Когда мне не досталось места в приличной государственной школе, они решили платить за частное образование, хотя по-настоящему мы не могли себе это позволить. Мой отец еще больше, чем раньше, стал пропадать на работе, но они оба хотели дать мне в жизни такой старт, которого не было ни у одного из них. Так в моей жизни начался период, когда я никак не могла никуда вписаться.

Иногда в этой работе главное — принимать решения. За долгие годы я усвоил, что правильность принятых решений часто стоит на втором месте после способности быстро принимать их. Кроме того, «правильно» и «неправильно» — в высшей степени субъективные понятия.

Меня не должно здесь быть, и, думаю, тут я прав. Околачиваться у дома, где выросла моя бывшая жена, нехорошо, это может вызвать неодобрение, — хотя на то у меня есть свои причины, — но некоторых людей мы никогда по-настоящему не отпускаем в жизни. Или в смерти. Даже если притворяемся. Они по-прежнему всегда с нами, они прячутся в наших самых одиноких мыслях и терзают наши воспоминания мечтами, которые больше не могут сбыться.

Я не был Казановой, скорее серийным сторонником единобрачия… пока не встретил Рейчел. Женщин, с которыми я спал, можно пересчитать на пальцах одной руки. Но, скольких бы женщин я ни знал, по-настоящему любил только одну. Я уехал из Лондона, потому что это было хорошо для Анны. Никто не знает, что такое настоящая любовь, пока не теряет ее. Во-первых, большинство людей ее вообще не находят, но, когда все-таки встречают, готовы сделать все для любимого человека.

Я знаю наверняка, потому что сам это делал.

Для нее так было лучше всего, но это может обернуться самой большой ошибкой, которую я когда-либо совершал.

Независимо от того, следовало мне сейчас быть здесь или нет, я здесь, и уверен, что слышал чей-то крик. Если я ничего с этим не сделаю, какой тогда из меня мужчина или сыщик.

Фотографирую на телефон квитанцию за парковку со вчерашней датой в машине Анны и направляюсь к дому ее матери. Поднимаю сломанную калитку и оглядываюсь через плечо — а вдруг за мной кто-то наблюдает. Убедившись, что никого нет, иду по неровной, заросшей сорняками дорожке. Прохожу мимо входной двери и иду вдоль дома к черному входу, где они должны находиться. Думаю, обычно без труда можно понять, что у человека не все в порядке с головой, а мать Анны некоторое время назад стала именно такой.

Я останавливаюсь, когда слышу голоса внутри.

Не могу толком разобрать слова, но не хочу рисковать, чтобы меня заметили. Выжидаю минуту, прислонившись к стене, и думаю о том, что, наверное, сейчас мне лучше всего повернуть назад. Будет разумным сесть в машину, отправиться обратно в штаб-квартиру и заняться работой. Но затем я снова слышу звуки, напоминающие крик.

Этого хватает, чтобы я отбросил сомнения и заглянул в кухонное окно. Вижу Анну и ее мать, замечаю, что она снимает чайник с плиты, и понимаю, какой звук слышал. Я забыл, что кипятить воду таким образом — одна из многих старомодных и странных привычек моей бывшей тещи. У бывшей жены с ней больше общего, чем ей хотелось бы.

Исходя из моего опыта, есть два вида женщин: те, кто всю жизнь пытаются не превратиться в своих матерей, и те, кто, похоже, больше ничего не хотят в прямом смысле этого слова. Я часто наблюдал, как обе разновидности становились полной противоположностью тому, на что надеялись, — одни превращались в точные копии женщин, которыми не хотели быть, а другие никогда не соответствовали своим собственным представлениям о том, чем, по их мнению, им следовало стать.

Я иду обратно к машине — не хочу, чтобы меня видели.

Женщины в этом доме не раз делали из меня дурака. Анна всегда ясно давала понять, что не хочет, чтобы ее спасали, и что она в этом не нуждается. Наверное, я перепутал свист чайника с криком о помощи, приняв желаемое за действительное. Вы не сумеете помочь людям найти дорогу, если они не признаются, что потерялись.

Мне кажется, что мать потеряла голову, но я держу свои мысли при себе, когда чайник начинает свистеть и она снимает его с плиты.

Краешком глаза вижу, что за кухонным окном как будто что-то шевелится. Но, наверное, мне показалось — когда я подхожу проверить, за окном ничего нет. Я поворачиваюсь и снова диву даюсь, в каком состоянии все находится. Зная ее очень хорошо, не понимаю, как она с этим мирится. В подростковом возрасте я иногда стыдилась, что моя мать убирает у других людей. Теперь мне стыдно за то, что меня волновало их мнение. То, что она делала, она делала для меня.

За несколько последних месяцев Джек послал мне пару-тройку мейлов, где писал, что маме гораздо хуже, чем раньше. Я приняла это за предлог пообщаться со мной и не поверила ему. Когда сейчас я вижу ее состояние, я себя ненавижу. Иногда родители и дети меняются ролями, и я не очень хорошо сыграла свою. Я не просто забыла текст, начнем с того, что я его вообще не выучила.

Когда я еще жила здесь, мама постоянно убирала наш дом чуть ли не с остервенением — признаюсь, что унаследовала эту привычку, — и я никогда не заставала ни дом, ни ее в таком виде, как сейчас. Для моей матери всегда было очень важно произвести впечатление. У нас никогда не было лишних денег, но она всегда красиво одевалась — часто находя для нас обеих самую лучшую одежду в благотворительных магазинах, — и она всегда, всегда, делала прическу и макияж. Я почти не помню ее другой. Она на самом деле была довольно красивой, но сейчас выглядит и пахнет так, будто не мылась несколько дней.

— Как твои дела, мама?

— Мои? Прекрасно.

Она начинает открывать и закрывать кухонные шкафы, и я вижу, что почти везде пусто. Джек упоминал, что она забывает есть и немного похудела. По его словам, она многое забывает.

— Я уверена, что где-то лежит печенье…

— Все в порядке, мама. Я не голодна…

— Ладно. Тогда приготовлю нам чай.

Я наблюдаю за тем, как она открывает две разные банки — она любит сама смешивать сорта — и берет старый заварочный чайник, который пробуждает тысячу воспоминаний о том, как мы делали это раньше. Мне сейчас действительно надо выпить, но только не чаю. Мне надо было приехать сюда раньше и заботиться о ней, как она заботилась обо мне. У меня были причины не появляться здесь. Самосохранение просто одна из них. Я чувствую потребность снова уйти, пока еще могу, но мама хватает меня за руку.

— Вот, возьми.

Я смотрю на хрустальный бокал c виски и потом снова на нее. Она улыбается, и мне на удивление становится легко на душе от осознания того, что моя мать знает меня — даже в худшем виде — и по-прежнему любит меня.

Мама начала пить, когда от нас ушел отец, и, несмотря на многократные заверения на протяжении долгих лет, знаю, что она никогда по-настоящему не бросала. Я часто винила ее за то, что периодические провалы в памяти связаны с желанием утопить все воспоминания в алкоголе. Она никогда не была общительной женщиной. Ее лучшими друзьями были вино и виски, которые всегда были под рукой, когда она в них нуждалась. Больше никто не знал, сколько она пьет. Она хорошо скрывала свою привычку, и тогда я поняла, что самый лучший способ хранить секреты — никому о них не рассказывать. Ни матери, ни дочери.

Многие годы Джек несколько раз заводил разговор о деменции, но я всегда это отвергала, будучи уверенной в том, что знаю свою мать лучше, чем он. Даже когда он описывал ухудшающиеся симптомы, я по-прежнему думала, что с этим можно справиться.

Возможно, я была не права.

Помню, что она забывала мелочи: например, молоко или куда положила ключи. Иногда она убирала не тот дом не в то время. Но все это было достаточно легко объяснить — такого рода забывчивость случается со всеми нами. Пару раз она забывала о моем дне рождения, но в этом не было ничего особенного, просто так бывает. Кроме того, день моего рождения постепенно становится днем, о котором я бы тоже лучше забыла.

Джек говорил, что несколько месяцев назад она забыла, где живет.

Я думала, что он наверняка преувеличивает, но теперь не знаю, чему верить. Мне кажется, что если деменция отнимает у моей матери воспоминания, то иногда она возвращает их обратно. Несмотря на внешний вид, сегодня она по крайней мере ведет себя адекватно. Я выпиваю свой бокал до дна и не знаю, стоит ли просить добавки.

— Что это? — спрашиваю я, замечая ряд рецептурных лекарств, стоящих на подоконнике.

Выражение ее лица трудно истолковать — какая-то незнакомая смесь страха и стыда.

— Тебе не о чем беспокоиться, — отвечает она, открывая пустой ящик и пряча там маленькие коричневые пузырьки.

Моя мать никогда не принимала лекарства, даже парацетамол. Она всегда считала, что фармацевтические компании будут в ответе за конец человечества. Это одна из ее наиболее мелодраматичных теорий о мире, в которую она безоговорочно верила.

— Мама, ты можешь мне сказать. Что бы это ни было.

Она долго смотрит на меня, словно взвешивая альтернативы и приходя к выводу, что правда может оказаться не совсем мне по силам.

— Со мной все в порядке, честное слово.

Я оглядываю замызганную кухню и как можно более деликатно произношу:

— Думаю, мы обе знаем, что это не так.

— Извини за беспорядок, любимая. Сюда так долго никто не приходил. Если бы я знала, что ты приедешь… Просто я была очень занята: пыталась упаковать все в коробки — в этом доме хранится целая жизнь, — а от таблеток я так устаю…

— А от чего эти таблетки?

Прежде чем ответить, она долго смотрит на меня, а потом в пол.

— Говорят, я многое забываю.

Луч света из кухонного окна освещает ее лицо, и она словно чувствует его тепло. Ее щеки розовеют, а рот расплывается в смущенной улыбке.

— Кто говорит? — спрашиваю я.

Должно быть, солнце заволокло тучей, потому что свет уходит из комнаты, а с лица матери исчезает улыбка. Она качает головой.

— Джек. Несколько недель назад я забыла заплатить за покупки в супермаркете. Мне было так неловко. Даже не понимаю, что я там делала — ты же знаешь, как я ненавижу магазины, — но потом они показали мне кадры, снятые скрытой камерой, и я увидела, как иду прямо к стоянке, мимо касс, с тележкой, полной вещей, которые мне даже не были нужны: книги авторов, которых я не люблю, стейки из филе — я десятилетиями не ем мяса — и упаковка подгузников.

Я смотрю в сторону, и она колеблется, подбирая следующие слова и словно сожалея, что произнесла предыдущие.

— И что было потом? — спрашиваю я, все еще не в силах взглянуть ей в глаза.

— О, они очень хорошо повели себя, хотя настаивали на том, чтобы позвонить в полицию. На внутренней стороне моего браслета записан телефон Джека. Они позвонили ему, и он сказал, что он и есть полиция, а также мой сын, и они разрешили ему приехать и забрать меня.

Бросаю взгляд на серебряный браслет Талисман SOS на ее запястье. Я подарила его матери в прошлом году, чтобы облегчить свою вину — она попала в небольшую дорожную аварию, и никто в больнице не знал, кому позвонить, — но теперь по какой-то причине она знает его имя, и внутри браслета написан его номер, а не мой.

— Ты же знаешь, что Джек тебе не сын. Он был твоим зятем, но мы развелись, так что он тебе никто. Помнишь?

— Я знаю. Может быть, иногда я что-то забываю, но еще не впала в старческий маразм. Вы друг друга устраивали, а он устраивал меня. Он заставил меня пойти к врачу.

— И?

— Не хочу волновать тебя, любимая. Сейчас так много средств, которые могут притормозить деменцию, к сожалению, они, похоже, притормаживают и меня, я все время чувствую себя усталой. Вот почему дома небольшой беспорядок. Джек считает, что, наверное, пришло время переехать и получить немного больше помощи. Наверное, он прав. В основном я чувствую себя прекрасно, но иногда… Даже толком не знаю, как это описать. Я как будто просто исчезаю. Недалеко отсюда есть дом престарелых, это нечто. У меня по-прежнему будет собственное жилье плюс несколько гаджетов и приспособлений, чтобы при необходимости я смогла позвать на помощь. Персонал будет следить за мной, если я потеряюсь.

С одной стороны, понимаю, что должна быть благодарна, но чувствую только, что во мне поднимается волна гнева.

— Джек должен был мне сказать. Почему ты не сказала мне, что происходит? Я могла бы помочь.

— Он был здесь, моя дорогая. Только и всего. — Ей не надо добавлять, что меня здесь не было. — В любом случае, пока ты тут, ты могла бы подняться в свою комнату и посмотреть, что хочешь оставить. Я надеялась, что ты приедешь до того, как я к ней приступлю. Давай, иди наверх, а я закончу готовить чай. Я положу в него капельку свежего меда, как ты любила раньше.

— Не надо, мама.

— Позволь мне сделать это для тебя, больше я ничего не могу.

Я неохотно направляюсь в мою бывшую комнату. Даже узкая лестница завалена мусором, в основном пыльными книгами и старой обувью. Она всегда с трудом выкидывала некогда любимые вещи. Мне на глаза также попадаются подарки, которые я покупала ей на Рождество на протяжении многих лет, — этими вещами она никогда не пользовалась и даже не вынимала их из коробок, среди них мобильный телефон, который, как я подозреваю, она так и не открыла, электрическое одеяло и электрический чайник. Я должна была знать. На лестничной площадке то же самое: полоса препятствий из картонных коробок мешает пройти к спальне в задней части дома. К той, что всегда была моей.

Я не знаю, чего ждать, и дотрагиваюсь до двери с некоторым страхом, но, открыв ее, вижу, что здесь все в точности так, как было, когда я отсюда уехала. Мне тогда было шестнадцать, и время словно остановилось. Я обвожу взглядом темную деревянную мебель, самодельные цветочные занавески и подушки им в тон, полки с книгами и письменный стол в углу, за которым я делала уроки. Под одну ножку до сих пор подложена картонка, чтобы стол не шатался.

В отличие от остальной части дома, покрытой толстым слоем пыли, здесь идеальная чистота. Постельное белье пахнет так, будто его недавно выстирали — хотя я так долго сюда не приезжала, — а мебель не просто без единого пятнышка, но и со свежей полировкой. В воздухе еще чувствуется «Мистер Шин». На туалетном столике вижу знакомые духи, которые я любила в подростковом возрасте, — «Коти Ламант» — и немного прыскаю на запястье. Запах возвращает все назад, и я чуть было не роняю флакон, но потом стираю остатки воспоминаний, которые и так с удовольствием бы забыла.

Снова замечаю какое-то движение снаружи и выглядываю из маленького заднего окна, выходящего на любимый сад моей матери. Насколько я помню, он был разделен на четыре части: лужайку-читальню (как она всегда называла прямоугольничек травы размером не больше кровати), фруктовый сад (состоящий из одного-единственного яблоневого дерева), огород (не очень приглядного вида) и сарайчик. Палисадник может радовать глаз, но сад за домом всегда имел практическое применение.

Моя мать с фанатизмом относится ко всему органическому и после исчезновения отца сама начала выращивать почти всю нашу еду. Она очень верит в подножный корм и часто уходит далеко в лес, точно зная, где найти съедобные грибы, ягоды, семена и крапиву. Она также собирает мед.

Я наблюдаю за тем, как она ковыляет в дальний угол сада и поднимает крышку старого улья. На ней нет ни маски, ни перчаток, и так было всегда, она просто запускает вовнутрь голую руку. В детстве меня это пугало, но потом она научила меня — если доверяешь пчелам, они в ответ будут доверять тебе. Не знаю, правда ли это, но ее никогда не ужалила ни одна пчела. Она поднимает на меня глаза — я смотрю на нее с верхнего этажа — и машет мне. Мне кажется, она в порядке. Может быть, ей не надо принимать таблетки, которые прописал врач и которые призывает ее принимать мой бывший муж. Может быть, проблема как раз в таблетках.

Она возвращается в дом, а я снова рассматриваю мою бывшую комнату. Не все воспоминания, которые она вызывает, мне приятны. Мне в глаза бросается деревянная шкатулка для украшений — подарок отца, его последний подарок. На крышке выгравировано мое имя, он привез ее как сувенир из одной из своих многочисленных командировок.

Я трогаю четыре симметричные буквы, составляющие имя, которое он дал мне, и сильно жму на деревянные выемки до тех пор, пока они не впечатываются в пальцы. Затем поддаюсь какому-то болезненному любопытству и, будучи не в силах устоять, открываю шкатулку. В ней лежит только красно-белый браслет дружбы и фотография пяти девочек пятнадцати лет, одной из которых некогда была я. Кладу фото в карман, надеваю на запястье браслет и затем оставляю все точно так, как было.

И тут мне в голову приходит мысль, которая жалит меня так, что я о ней сожалею: мама всегда содержала мою комнату в порядке на тот случай, если я вернусь домой. Она все еще ждет, и мне немного разбивает сердце осознание того, какую боль ей, наверное, причиняла моя отстраненность.

Мой взгляд приковывает старый викторианский камин. Когда я росла, у нас всегда было очень холодно — мать отказывалась включать центральное отопление, пока температура не опускалась ниже нуля, — так что открытые камины были единственным способом обогреться. Я помню, когда в последний раз зажигала свой, но не для тепла. Я сожгла письмо, которое никто никогда не должен был прочесть.

Дверь в спальню распахивается настежь так, что я подпрыгиваю, и появляется мама, улыбаясь своей самой теплой улыбкой. Она несет две чашки чая с медом. При виде меня ее лицо меняется, и она роняет обе чашки, осколки фарфора и дымящаяся жидкость образуют темную лужицу на деревянном полу. Она пристально смотрит на камин, затем на браслет дружбы на моем запястье и делает шаг назад. Вид у нее по-настоящему испуганный. Я едва слышу вопрос, который она задает шепотом:

— Что ты делаешь?

— Ничего, мама. Просто смотрела на свою бывшую комнату, как ты мне сказала…

— Я не твоя мама! Кто ты такая?

Я делаю шаг вперед, но она отступает назад.

— Это я, мама. Это Анна. Мы только что разговаривали внизу, помнишь?

Страх сменяется гневом.

— Не неси чушь! Анне пятнадцать лет! Как ты смеешь прийти в мой дом, притворившись ею! Кто ты?

Она ведет себя так, как описывал мне Джек, но я ему не верила. Ее лицо искажено от страха и ненависти. Такую мать я больше не узнаю.

— Мама, это я, Анна. Все в порядке…

Я хочу взять ее за руку, но она отдергивает руку и поднимает ее над головой, словно замахиваясь, чтобы меня ударить.

— Не трогай меня! Немедленно убирайся из моего дома, или я позвоню в полицию! Не думай, что я этого не сделаю.

Я не могу сдержать слез и плачу. Этот вариант женщины, которую я знаю, разрушает воспоминания о ней настоящей.

— Мама, пожалуйста.

— Убирайся из моего дома!

Она снова и снова выкрикивает эти слова.

— Убирайся, убирайся, убирайся!

Я сажусь в машину и жду, сам точно не зная чего, и уже понимаю, что ничего хорошего не будет. У меня смешанные воспоминания о доме моей бывшей тещи, и, когда я здесь, мне всегда не по себе. Анна никогда не любила сюда приезжать. Я всегда думал, что это как-то связано с ее отцом. Потеря родителя оставляет огромную пустоту в жизни человека, но потеря ребенка оставляет еще большую пустоту. В этом доме мы в последний раз видели нашу маленькую девочку в живых. Но тогда мы этого не знали. Оставить ребенка на вечер с бабушкой — что могло быть надежнее.

Думаю, в определенном возрасте — для всех он разный — вы наконец понимаете: все, что с вашей точки зрения играло какую-то роль, на самом деле ничего не значит. Часто это случается, когда вы теряете единственное, что действительно имело значение, но уже слишком поздно. Нашей маленькой девочке было всего три месяца и три дня, когда она умерла. Иногда мне кажется, что она просто была слишком прекрасной и совершенной для существования в таком несовершенном мире.

Мой телефон жужжит — читая сообщение, я испытываю отвращение, смешанное с азартом, и мне становится стыдно. Затем кто-то стучит кулаком в довольно грязное окно моей машины, и я едва успеваю сдержаться и не разразиться проклятиями. Жаль, что я не взял у Прийи еще одну сигарету на потом. В смысле, чтобы сейчас ее выкурить. Сегодня будет по-настоящему плохой день.

Вручную опускаю стекло — такая у меня старая машина — и более четко вижу свою бывшую жену, она явно в гневе.

— Ты меня преследуешь? — спрашивает она.

Ее лицо покрыто пятнами, и я замечаю, что она плакала. В руках она держит свое пальто, хотя на улице морозно. Словно она так спешила уйти, что не успела его надеть.

— Ты бы поверила, если бы я сказал нет?

— Как ты смеешь заниматься здоровьем и жильем моей матери?

— А теперь подожди. Я не знаю, что она тебе рассказала и в каком состоянии сейчас была, но за последние шесть месяцев ей стало значительно хуже. Тебе это было бы известно, если бы ты хоть раз ее навестила.

— Она моя мать, и тебя это не касается.

— Ты опять не права. У меня есть доверенность.

— Что?

Анна на миллиметр отступает от машины.

— Некоторое время назад произошел один случай. Я пытался сообщить тебе, но ты все время игнорировала мои звонки. Она обратилась ко мне за помощью. Это была ее идея.

У Анны краснеет лицо, словно ее ударили в буквальном смысле слова.

— О чем вообще идет речь? Ты пытаешься продать дом моей матери за ее спиной? Так? Обмануть ее, чтобы она дала тебе деньги, поскольку понял, что жить на одну зарплату немного труднее?

Удар под дых, который она наносит, обороняясь, причиняет мне острую боль.

— Ты же знаешь, что это не так, — говорю я.

— Разве?

— Независимо от того, вместе мы или нет, я по-прежнему забочусь о твоей матери. Она хорошо относилась ко мне и к нам. То, что случилось с Шарлоттой, — не ее вина.

— Нет, потому что она твоя.

Теперь меня словно ударили в грудную клетку.

У Анны такой вид, будто она сожалеет о своих словах так же сильно, как я сожалею о том, что их услышал. Но от этого они не становятся менее правдивыми. Я перевожу дыхание и продолжаю.

— Послушай, твоя мать в не очень хорошей форме, и кто-то должен делать то, что для нее лучше всего.

— И это ты, так ведь?

— В отсутствие кого-либо еще, да. Ради бога, люди видели, как она с потерянным лицом глубокой ночью ходит по городу в одной ночной рубашке.

— Что? Я тебе не верю.

— Прекрасно. Я все сочиняю. Значит, вчера тебя не было в Блэкдауне?

Я не хотел вот так взять и обвинить Анну, но выражение ее лица говорит гораздо больше, чем, как я полагаю, скажет ее ответ.

— Ты что, окончательно потерял остатки своего крошечного разума? Нет, вчера меня здесь не было, — говорит она.

— Тогда почему в твоей машине квитанция за парковку, которая свидетельствует о том, что была?

Она колеблется только одну секунду, но мне хватает этой секунды, чтобы все понять, и она это знает.

— Не представляю, о чем ты говоришь, но предлагаю тебе с этой минуты оставить в покое меня, мою машину и мою мать. Понятно? Заботься о своей семье и выполняй свою работу, в свете всего случившегося.

И тут я вижу, что лицо Анны напоминает мне мою дочь, ее глаза. Говорят, что дети похожи на своих родителей, но иногда бывает наоборот. Все возвращается, и я не могу ранить ее еще больше.

— Хороший совет, — замечаю я.

— Это какая-то слежка. Тебе не следует здесь быть.

— Нет, не следует.

Она замолкает, словно я стал говорить на иностранном языке, которым она не владеет в совершенстве.

— Ты со мной согласен? — спрашивает она.

— Да. Похоже, да.

Я всматриваюсь в лицо, которое так долго любил, и наслаждаюсь незнакомым выражением удивления. Анна редко удивляется. Я знаю, что ни под каким видом не должен это делать, но хочу увидеть ее реакцию на слова, которые мне не следовало бы произносить.

— Мертвая женщина — Рейчел Хопкинс.

Я чувствую, что стал физически легче, сказав ее имя вслух.

Лицо Анны совершенно не меняется, будто она меня не услышала.

— Ты помнишь Рейчел?

— Конечно, помню. Зачем ты мне это говоришь?

Я пожимаю плечами.

— Просто подумал, что тебе следует знать.

Я жду какой-нибудь эмоциональной реакции, но еще не могу решить, как истолковать отсутствие таковой.

Анна и Рейчел дружили, но это было очень давно. Возможно, вполне нормально, что у нее отсутствуют эмоции по этому поводу. Этого следовало ожидать. Люди нашего возраста редко общаются с друзьями, с которыми ходили в школу. В то время не было ни соцстей, ни мейлов, у нас даже не было Интернета или мобильных телефонов. Сейчас трудно представить себе ту жизнь — наверное, все было гораздо спокойнее. Мы оба из поколения, у которого лучше получалось двигаться вперед, чем держаться за дружбу, которая себя исчерпала.

Я моментально начинаю сожалеть, что сказал ей.

От этого я ничего не выиграл и поступил непрофессионально. Еще ничего не сообщили родственникам жертвы. Кроме того, я не жду, чтобы Анна призналась, как сильно она ненавидела Рейчел Хопкинс. Я и так это знаю.

Мой телефон снова жужжит и прерывает воцарившееся между нами молчание.

— Нам придется сделать паузу в этом маленьком воссоединении. Мне надо ехать, — говорю я, уже поднимая стекло машины.

— Почему? Беспокоишься, что весь город увидит, как ты преследуешь свою бывшую жену?

Я решаю ничего ей больше не говорить, но довольно скоро она сама все выяснит.

— Нашли одну вещь, которая может помочь установить личность убийцы, — говорю я, завожу мотор и уезжаю, не оглянувшись.

Я смотрю, как Джек уезжает, и думаю о том, что выражало мое лицо, когда он сообщил, что мертвая женщина — Рейчел Хопкинс. Надеюсь, я вообще никак не отреагировала, но трудно сказать, да и Джек знает меня гораздо лучше, чем кто-либо другой. Он всегда мог видеть насквозь, когда я пыталась что-нибудь скрыть.

Как только я вышла из маминого дома — увидела его плохонький автомобиль, припаркованный на улице. Это подержанное ржавое корыто — возможно, все, что он может себе теперь позволить, когда живет с женщиной, у которой аллергия на зарабатывание на жизнь своим трудом. Уйдя от меня, Джек нашел себе новый дом, новые выплаты и нового ребенка, которого надо содержать. И все только на одну его зарплату. Мы были вместе пятнадцать лет, и долгое время я не могла представить себе жизнь без него. Думаю, теперь мне все понятно. На своем веку я словно прожила несколько разных жизней, и та, которую делила с ним, не должна была длиться вечно. Иногда мы слишком крепко держимся не за тех людей, пока не становится так больно, что мы их отпускаем.

Жду, пока его машина полностью не скрывается из виду, а потом вынимаю фото из кармана. Когда я нашла его в шкатулке для драгоценностей в моей бывшей комнате, у меня мурашки побежали по коже. От того, что рассказал мне Джек, они вернулись. С тех пор, как мы вместе учились в школе, прошло много лет, но я по-прежнему узнаю каждое лицо на фотографии. И помню тот вечер, когда был сделан снимок. Когда мы все оделись, пытаясь выглядеть старше своих лет и готовясь к тому, к чему не следовало бы. Об этом вечере не все из нас будут сожалеть.

Разглядываю лицо Рейчел Хопкинс, мертвой женщины в лесу, только здесь она моложе; она смотрит на меня в ответ. На фото мы стоим рядом. Ее рука обнимает мое голое плечо, словно мы друзья, чего на самом деле не было. Она улыбается, я тоже, но видно, что улыбка у меня фальшивая. Будь я тогда честнее, может быть, сейчас мне бы не пришлось прятаться за целый ворох лжи. Если бы я не перешла в ту ужасную школу, мы бы никогда не встретились и это бы никогда не произошло.

Лицо Анны ничего не выражало, когда я сообщил ей, что мертвая женщина — Рейчел Хопкинс. Сам точно не знаю, чего ждал, но нормальный человек отреагировал бы тем или иным образом. Но могу сказать еще раз: моя бывшая жена никогда не стремилась быть нормальной. Именно это мне в ней больше всего нравилось, наряду с прочим.

По пути на встречу с Прийей заезжаю в магазин на заправке и покупаю сигареты. Судя по ее сообщению, они мне понадобятся. Дороги пусты, до места встречи ехать недолго, и я решаю быстро покурить, прежде чем выйду из машины. Может быть, у меня перестанут дрожать руки.

Я был в морге сотни раз — когда жил в Лондоне, это было рутинной частью моей работы, — но с тех пор прошло какое-то время, и это особый случай. Не переставая думаю о прошлом вечере и о том, как оставил Рейчел. Случившееся произошло не по моей вине, но сомневаюсь, что другие люди подумали бы так, если бы узнали правду.

Заставляю себя войти в здание, стараясь не давиться от запаха, который в моем представлении страшнее, чем по ощущениям. При виде тела Рейчел на металлическом столе мне приходится закрыть нос и рот. Если бы в помещении не было других людей, я бы закрыл и глаза, но на меня своим характерным пристальным взглядом смотрит Прийя. Она относится ко мне как к своему боссу, и иногда мне кажется — это все, но бывают такие моменты, как сейчас, когда я не могу не думать о том, что это нечто большее. Я никогда не реагирую. Ее нельзя назвать непривлекательной и все такое, но у меня никогда не получалось успешно совмещать приятное с полезным.

Игнорируя взгляд Прийи, снова обращаю внимание на Рейчел. В лесу, когда она еще была полностью одета и лежала среди листьев, как современная Спящая красавица, все было не так плохо. Но видеть ее обнаженной на серебряной пластине и разрезанной, как животное, — это уже чересчур. Я бы не хотел запомнить ее такой, но, наверное, уже никогда не смогу забыть этот образ. Наряду с запахом. По крайней мере, ее глаза теперь закрыты.

— Вам понадобится ведро? — спрашивает мужчина, которого я раньше не встречал.

Исходя из того, где я нахожусь, и, судя по внешнему виду мужчины, это скорее всего патологоанатом. Но я считаю, что всегда лучше знать наверняка, с кем разговариваешь.

— Главный инспектор сыскной полиции, — представляюсь я, — и спасибо за предложение, но я в полном порядке.

Он смотрит на мою протянутую руку, но не пожимает ее. Мне кажется, что он ведет себя грубо, пока не замечаю, что его перчатки все в крови.

Мужчина похож на проволочную вешалку — худой и скрученный, как будто его немного перекосило, и в то же время чувствую, что у него могут быть острые края, если с ним неправильно обращаться. Кустистые седые брови изо всех сил стараются пересечь его тяжело очерченный лоб, словно давно потерянные друзья, которые подерутся, когда в конце концов встретятся на середине. Черные волосы у него на голове не тронуты сединой, словно забыли состариться вместе с волосами на его лице. Он улыбается только глазами, но не ртом, и кажется мне излишне взволнованным оттого, что ему есть чем заняться. Я замечаю пятна крови на его фартуке и отворачиваюсь.

— Доктор Джим Левелл, приятно познакомиться, — говорит он, хотя по его интонации этого не скажешь. — Она умерла от колотых ран.

Если ничего лучше он не скажет, боюсь, я зря сюда приехал.

Его небрежный тон не свидетельствует о профессионализме — даже с моей точки зрения, — но ведь это первое убийство, с которым я имею дело с тех пор, как вернулся в этот тихий провинциальный уголок, так что, возможно, у него нет практики. Независимо от этого я уже решил, что он мне не нравится. Глядя на выражение его лица, делаю вывод — это взаимно.

— Что вы думаете по поводу оружия? — спрашиваю я.

— Лезвие довольно короткое, возможно, кухонный нож. От одного-двух ударов она осталась бы в живых, но ей нанесли свыше сорока ран почти одинаковой глубины — вся грудь исколота, — а это значит…

— Что она умерла не сразу? — заканчиваю предложение, которое ему закончить не удалось.

— Нет, я очень сильно в этом сомневаюсь. Она умерла не от ран, а от потери крови. Это происходило довольно… долго.

Прийя смотрит в пол, но патологоанатом, похоже, не замечает или не придает этому значения, и продолжает рассказывать о своих находках.

— Думаю, убийца отрезал ногти у жертвы на месте преступления и, наверное, забрал их с собой. В качестве сувенира. Или, если ей удалось его оцарапать, он, полагаю, забеспокоился о том, что может находиться под ногтями. Я взял мазки, но подозреваю, что он был в перчатках. Не сомневаюсь, что все было спланировано.

Я мысленно вижу коробочку из-под тик-така, набитую отрезанными ногтями, которую нашел в своей машине.

Мне надо от нее избавиться.

— Вы говорите об убийце как о мужчине… — начинаю я.

— Мы нашли сперму.

Конечно, он нашел, и конечно, мою.

— Есть что-то новое о машине жертвы? — спрашиваю я, повернувшись к Прийе.

Мне нужно отдохнуть от патологоанатома.

— Нет, сэр, — отвечает она.

Я знаю, что «Ауди ТТ» Рейчел прошлым вечером была на стоянке при въезде в лес, она припарковалась рядом с моей машиной. Но больше никто об этом не знает, и сейчас ее машины наверняка там нет. Я не свожу глаз с Прийи.

— Нам все-таки удалось найти отпечатки шин, которые можно использовать?

— Нет, сэр. Дождь смыл почти все. То, что мы нашли, оказалось транспортом, принадлежащим прессе, или… нам.

— В смысле?

— Например, мы нашли следы от вашей машины.

— Я же говорил вам, что надо было оцепить стоянку. Но не надо себя за это корить. Нельзя предусмотреть всего, а те, кто притворяются, что могут, на самом деле знают даже меньше, чем все остальные.

Прийя выглядит менее смущенной, чем я мог бы предположить.

— Однако отпечатки обуви, найденные рядом с телом, могут к чему-то привести. В лаборатории отлили след и определили, что отпечаток оставлен ботинками «Тимберленд» десятого размера, — продолжает она.

— Какая точность.

— Размер и марка указаны на подошве, сэр. Деревья защитили отпечаток от дождя, а в группе нет никого, чья обувь соответствует этим параметрам, так что вполне вероятно, что он принадлежит тому, кто убил ее.

Патологоанатом откашливается, словно напоминает нам о том, что он все еще здесь. Я смотрю вниз на мою обувь десятого размера и радуюсь, что сегодня надел туфли, а не ботинки.

— Прежде чем прийти сюда, я ходила с офицером по связям с семьей сообщить ее ближайшим родственникам, — добавляет Прийя.

— Наверное, это было тяжело. Ведь у нее довольно пожилые родители? — произношу я, прекрасно зная, что это так. Рейчел иногда упоминала о них.

Прийя хмурится.

— Мы ходили к ее мужу, сэр.

В груди возникает странное ощущение, словно у меня только что екнуло сердце.

— Я думал, она в разводе.

Прийя опять хмурится, на этот раз одновременно качая головой.

— Нет, сэр. Но по возрасту он вполне годился ей в отцы. Наверное, поэтому вы перепутали. Говорят, она вышла за него замуж из-за денег, а потом спустила их.

— Ясно, — отзываюсь я. Рейчел точно говорила мне, что в разводе. Даже показывала след от обручального кольца на пальце. Сейчас я смотрю на ее тело и вижу на левой руке золотую полоску, которая поблескивает под лампами дневного света, словно подмигивает мне. Интересно, о чем она еще лгала.

— Где был муж на момент смерти? У него есть алиби? Нам, возможно, надо…

— Это не он, сэр, — перебивает меня Прийя.

— Вот уж не ожидал, что вы за дискриминацию людей по возрасту, Прийя. Если человеку больше шестидесяти, это не исключает его из списка подозреваемых. Вы знаете так же хорошо, как и я, что почти всегда виновен муж.

— Ему восемьдесят два, он прикован к постели, и возле него круглосуточно дежурит сиделка. Он не может пользоваться ванной без посторонней помощи, так что гоняться за женщиной по лесу ему явно не по силам. Сэр.

Патологоанатом откашливается во второй раз, и я снова переключаю на него свое внимание.

— Мне сказали, вы что-то нашли?

— Да, во рту жертвы, — быстро отвечает он, словно мы уже отняли у него слишком много времени. — Возможно, вы захотите посмотреть до того, как я проведу ряд анализов.

Его фартук шуршит, когда он подходит к стене. Он снимает грязные перчатки с неприятным причмокиванием, моет руки так долго, что мне становится не по себе, вытирает их полотенцем и натягивает новую пару, предварительно несколько раз согнув пальцы. Сказать, что он странный, значит ничего не сказать. Он берет маленький прямоугольный металлический поднос и подходит к столу с моей стороны, как противный официант, который подает неаппетитную закуску.

Я пристально смотрю на красно-белый предмет.

— Что это? — спрашиваю я.

Вопрос — ложь, потому что я уже знаю ответ.

— Это — браслет дружбы, — говорит Прийя, подходя немного ближе, чтобы лучше видеть. — Девочки делают такие друг другу из разных цветных ниток.

— И это находилось у жертвы во рту? — спрашиваю я, теперь игнорируя ее и глядя на него.

Патологоанатом улыбается, и я замечаю, что зубы у него неестественно белые и слишком большие для его лица. Он снова выглядит так, словно его работа доставляет ему больше удовольствия, чем следовало бы.

— Браслет дружбы не просто был у нее во рту, — говорит он.

— Что вы хотите сказать?

— Он был обвязан вокруг ее языка.

Прежде чем включить мотор, кутаюсь в пальто — теперь мне стало холодно.

Я уже собираюсь ехать, когда вижу, что сзади останавливается белый фургон. Оттуда выходит маленькая худая женщина, на ней бейсболка и черная одежда, которая ей очень велика. Она молодая, но ее лицо выражает озабоченность, от которой на нем появилось несколько преждевременных морщин.

Я наблюдаю за тем, как она несет большую коробку к входной двери моей матери, а затем оставляет ее на крыльце. Женщина не стучит и даже не пытается закрыть за собой калитку, когда уходит.

Когда она проходит мимо меня, я опускаю стекло.

— Привет, я…

Слова срываются с моих губ будто случайно, и вместо ответа женщина бросает на меня странный взгляд и слегка отшатывается. Она ушла, не дав мне спросить, что находится в коробках. Это напомнило мне один случай из прошлого: как-то придя домой, я обнаружила там незнакомых людей, которые входили в нашу садовую калитку и выходили из нее.

Я знаю, что Анна лжет.

Обратно в полицейский участок я еду как в тумане, пытаясь сложить вместе фрагменты пазла, которые не подходят друг к другу. Я до сих пор ничего не ел с самого утра. Ногти в коробочке из-под тик-така наряду с посещением морга успешно лишили меня аппетита на ближайшее будущее. Я уже выкурил половину пачки, и, хотя сигареты помогают мне успокоить нервы, они никак не могут облегчить мою вину.

Я непрерывно думаю о браслете дружбы на запястье Анны, о выражении ее лица, когда я спросил о браслете, или о том, как она отказалась объяснить, откуда он взялся. Точно такой же браслет был обвязан вокруг языка Рейчел.

Анна о чем-то лжет, я точно могу это сказать. Но и я лгу.

Ее оператор возник из ниоткуда, не дав нам поговорить как следует. Не могу точно сказать, но с ним тоже что-то не так. Мне не нравится, как он смотрит на нее, хотя у меня больше нет никакого права испытывать определенные чувства по этому поводу. Легко вычислять людей с плохими намерениями, когда знаешь, что это значит — быть одним из них.

Во второй половине дня вместо того, чтобы получить возможность дальше делать свое дело, я в основном занимаюсь запросами СМИ и фальшивыми следами. Пресса достала почти всех членов группы. Это напоминает о случае в Лондоне, когда Анна первый раз сунула микрофон мне в лицо. Вот так мы и встретились: она освещала дело, над которым я работал. Это была ненависть с первого взгляда, но потом все изменилось. Она не помнила меня по школьным годам, хотя я ее никогда не забывал.

Я работаю до позднего вечера. Меня слегка раздражает, но нисколько не удивляет, когда Прийя тоже решает остаться, хотя я просил ее не делать этого. Когда остальные члены группы ушли из офиса, она заказывает нам пиццу. Я слушаю, как она по телефону выбирает мои любимые наполнители и края, и не могу понять, откуда ей это известно. Каждый раз, когда она бросает взгляд в мою сторону, я смотрю на экран компьютера. Остальное время наблюдаю за ней.

Замечаю, что она сняла жакет и вроде бы расстегнула на блузке три верхние пуговицы; теперь видны ее ключицы и намек на грудь. Но мне все равно. Она распустила волосы, не завязав их в неизменный конский хвост. В таком виде она выглядит по-другому… Вызывает меньше раздражения.

Мы молча едим. Прийя едва дотрагивается до пиццы, я и не сомневаюсь, что она заказала ее только для меня. Она наливает нам обоим воду из кулера — не спрашивая, хочу ли я пить, — и подходит слишком близко к моему столу, когда ставит на него стакан. Я чувствую незнакомый запах ее духов, когда она кладет маленькую ладонь мне на плечо.

— Вы в порядке, Джек? — спрашивает она, опуская свое обычное «сэр» или «босс».

Если я правильно истолковываю ее жест, я должен быть польщен, но меня совершенно не интересует молодая коллега, росшая без отца или что-то в этом роде. Кроме того, я, похоже, сейчас могу думать только об Анне и о том, как хорошо мы жили до того, как у нас все сломалось. Я не хочу здесь оставаться, но и не испытываю особого желания идти домой и разбираться со всеми вопросами, на которые, знаю, не захочу отвечать. Но поскольку уже почти полночь, решаю, что самое время уйти с работы.

— Я устал, вы, наверное, тоже, — говорю я и с некоторым смущением встаю.

В детстве и юности мне никогда особо не везло с противоположным полом. Только последние несколько лет женщины, похоже, стали находить меня привлекательным. Мне это непонятно, я — седой мужчина средних лет с жизненным багажом тяжелее, чем весь багаж в аэропорту Хитроу. Хотя мне нравится — а кому бы не понравилось, — что женщины со мной вроде бы флиртуют, я по-прежнему веду себя как робкий подросток, каким был когда-то. Мальчишка, который не знает, как разговаривать с девочками.

— Я ухожу. Вам тоже следует идти. Отдельно, — добавляю я, чтобы избежать неловкости.

Прийя хмурится. Ее щеки слегка зарделись, и она снова садится за свой стол.

— Я еще немного задержусь. Спокойной ночи, сэр, — говорит она с вежливой улыбкой, не отрывая глаз от экрана.

Боюсь, что, пытаясь разрядить ситуацию, я только все испортил.

Иногда я думаю, что люди меняют выражение просто затем, чтобы занять свое лицо. Улыбка не подразумевает, что кто-то счастлив, равно как и слезы не всегда означают, что кто-то печалится. Наши лица лгут так же часто, как наши слова.

По дороге домой замечаю свет в школе Святого Илария. В эту школу ходили Рейчел с Анной, когда были подростками. Там они и познакомились. Уже поздно, в это время ночи должно быть пусто, но там определенно кто-то есть.

Я заезжаю на стоянку, но решаю выкурить еще одну сигарету и только потом зайти в школу. Мне достаточно половины, и я разламываю сигарету на две части. Несколько раз щелкаю зажигалкой, но она не работает. Трясу ее и пробую еще раз, но она по-прежнему не горит. Роюсь в машине во все уголках и щелях, только не хочу снова заглядывать в бардачок — я не забыл, что в нем.

Наконец нахожу утешение в виде старого спичечного коробка в подлокотнике. Закуриваю и делаю глубокую затяжку, наслаждаясь мгновенным головокружением. Затем переворачиваю коробок и вижу, что он из той гостиницы, где я провел первую ночь с Рейчел. С тех пор прошло несколько месяцев, но я все еще помню каждую деталь: запах ее волос, выражение лица, изгиб шеи. Как она получала удовольствие, притворяясь бессильной и позволяя мне думать, что я держу ситуацию под контролем. Хотя это было не так. На обратной стороне коробка написано: позвони мне, а также номер телефона.

При виде ее почерка я, похоже, захожу за грань, на которой балансировал весь день. Я беспрерывно курю, хочется выпить. Меня даже больше не беспокоит, кто сейчас находится в школе. Выкурив три целых сигареты подряд до самого фильтра, снова смотрю на здание школы — там совершенно темно. Может быть, мне только показалось, что в здании горит свет и что я вижу тень человека, стоящего у окна.

Мне снова попадается на глаза коробок спичек с почерком Рейчел. У меня возникает желание услышать ее голос, в последний раз, и от этого становится на удивление спокойно на душе. Набираю номер и слышу телефонный звонок, но это не гудки на другом конце линии, звуки раздаются где-то в моей машине.

Оборачиваюсь как ошпаренный, но на заднем сиденье никого нет. Выхожу из машины, все еще прижимая телефон к уху, и иду к задней части кроссовера. Затем гляжу на багажник, откуда, судя по всему, раздаются сигналы.

Я осматриваюсь, но школьная стоянка в это время ночи пуста, что неудивительно, и открываю багажник. Мои глаза моментально находят телефон. Его мерзкая подсветка выхватывает из темноты два других неожиданных предмета. Наклонившись немного ближе, вижу, что это — пропавшие туфли Рейчел: дорогие дизайнерские каблуки заляпаны грязью.

Я не понимаю, что это значит.

У меня кружится голова, мне плохо и не по себе.

Меня вот-вот вырвет, но тут в телефоне включается голосовая почта, и я слышу ее голос:

— Привет, это Рейчел. Никто больше не отвечает на телефонные звонки, так что отправьте мне сообщение.

Нажимаю на отбой и хлопаю дверью багажника.

Руки начинают дрожать мелкой дрожью, когда я вспоминаю все ее звонки, пропущенные прошлой ночью, и сообщения на моем мобильном, которые я потом стер. Мне надо удостовериться, что никто до этого не докопается. Если докопается, я не смогу отрицать, что был с ней, не смогу объяснить, что случилось. Я, правда, не знаю, что телефон и туфли Рейчел делают в моей машине, но уверен, что не клал их туда. Иначе бы я это помнил.

Не думаю, что по-настоящему продвинулась вперед с тех пор, как ушел Джек.

Хотя на развод подала я, для него наш брак закончился задолго до этого. Для меня преимущества одиночества перевешивают боль от него. К тому же я считаю, что заслуживаю этого. Одиночество причиняет только временную острую боль, как крапива. Если рану не расчесывать, довольно скоро она заживет. Но я по-прежнему думаю о нем, о нас и о ней. Некоторые воспоминания никак не дают о себе забыть.

Я думаю о Джеке всю вторую половину дня и весь вечер, несмотря на постоянный поток интервью в прямом эфире для различных выпусков «Би-би-си»: «Ньюс Ченэл», «Радио 4», «Файв лайв», «Сикс», все от «Би-би-си Лондон» до «Би-би-си мир». К тому времени, когда я заканчиваю репортаж с включением студии для Вечерних новостей, мы больше не единственные, кто ведет вещание из леса. «Скай», «Ай-ти-эн» и «Си-эн-эн» тоже здесь, каждый со своей группой и грузовиками со спутниковыми тарелками. Наверное, теперь у всех есть своя история, но мою я рассказала первой. Я выяснила личность жертвы раньше остальных, пусть даже никто не знает, как.

Уже очень поздно, а поскольку руководство канала ждет от нас прямой репортаж для Завтрака на Би-би-си завтра рано утром, ночной редактор новостей предлагает оплатить нам с Ричардом гостиницу. Техники вернутся в Лондон, а завтра им на смену приедет утренняя группа, но я думаю, что нам есть смысл остаться здесь, а не ехать обратно в город только для того, чтобы снова вернуться сюда через несколько часов. Таким образом, мы подольше поспим и будем на месте, если события станут развиваться. Ричард соглашается.

Мне не надо спрашивать, какую гостиницу нам забронировали — здесь есть только одна, и я хорошо ее знаю. «Белый олень» — скорее паб, но наверху есть несколько номеров. Еще можно разместиться в паре симпатичных мини-хостелов или в моей бывшей комнате в доме матери, куда я, разумеется, не хочу идти.

С едой мы опоздали — ресторан давно закрыт, — но Ричард предлагает выпить в баре, пока еще не объявили последний заказ. Вопреки здравому смыслу я соглашаюсь. После бутылки «Мальбека» и двух упаковок хрустящего картофеля с солью и уксусом чувствую, что начинаю расслабляться, и меня это радует. Иногда коллеги — как старые друзья, с которыми не видишься много месяцев, а потом встречаешься, как будто вчера расстались.

— Еще по одной? — спрашиваю я и достаю кошелек.

Ричард улыбается. Сегодня вечером от его шуток и болтовни я снова почувствовала себя молодой, словно со мной еще можно тусоваться. Жаль, что он одевается в стиле ретро и не хочет стричься. Наверное, внутри мальчика, которым он притворяется, находится мужчина.

— Соблазнительно, — говорит он. — Но нам очень рано вставать, и бар уже закрыт.

Оборачиваюсь и вижу, что он прав. Большинство ламп уже горят тусклым светом, и, похоже, персонал собирается уходить.

— Жаль, — говорю я и тянусь через стол, почти касаясь его руки. — Но ведь можно проверить мини-бар в моем номере?

Он отдергивает руку и поднимает ее, указывая на кольцо на пальце.

— Я женат, помнишь?

Его отказ меня немного ранит, и я произношу слова, о которых наверняка буду сожалеть:

— Раньше тебе это никогда не мешало.

Его лицо растягивается в вежливой извиняющейся улыбке, от чего мне становится еще хуже.

— Тогда было по-другому. Теперь у нас дети, это все меняет. Это изменило нас, — говорит он.

Когда тебя опекают, это еще больнее, чем когда тебе отказывают, и он говорит то, что я и так знаю. Появление дочери тоже изменило мою жизнь, пока я ее не потеряла. Я никогда не говорю о том, что случилось, с коллегами, да и вообще с кем бы то ни было.

Во время беременности я работала в приложении отдела «Искусство и развлечения» — это подразделение находится на самом верхнем этаже «Би-би-си», так что большинство сотрудников отдела новостей редко меня видели. А если и видели, возможно, просто считали, что я поправилась. Беременность протекала с осложнениями, и поэтому в течение нескольких последних месяцев я неделями находилась дома, не вставая с кровати. Так что многие вообще не знали, что я беременна. Или что моя дочь умерла через три месяца после рождения.

Интересно, знает ли Ричард. Наверное, нет, поскольку он достает телефон и начинает листать бесконечные фото двух хорошеньких девочек-блондинок. Похоже, ему очень хочется поделиться со мной тем, чего, по его мнению, мне не хватает.

— Какие красивые, — говорю я на полном серьезе.

Он улыбается еще шире.

— Внешне они пошли в свою маму.

У меня снова перехватывает дыхание. Не помню, чтобы Ричард когда-либо раньше упоминал свою жену, хотя я знала, что он женат. И что плохого, если мужчина любит жену и детей. Думаю, создание семьи только сближает некоторые пары, а не разъединяет их. Но именно сейчас для меня это лишнее напоминание о том, чего у меня нет.

— Ну ладно, спокойной ночи, — говорю я и собираюсь уходить. — Для твоего сведения: кроме выпивки, тебе никто ничего не предлагал.

Я выдавливаю улыбку, он тоже. Всегда плохо расставаться с коллегой с чувством неловкости, особенно с тем, кто решает, будешь ты выглядеть хорошо или плохо на экране перед миллионной аудиторией.

Под этим предлогом я в одиночку совершаю набег на мини-бар в моем номере. Ассортимент не блещет ни количеством, ни качеством, но вполне сойдет, чтобы на ночь пропустить стаканчик-другой. Я сижу на кровати, ем дорогущие плитки шоколада, пью из миниатюрных бутылочек и размышляю о том, как я сюда попала. Сорок восемь часов назад я была ведущей программы новостей на «Би-би-си». Моя личная жизнь, может, и шла наперекосяк, но по крайней мере у меня была карьера. Теперь я в прямом смысле вернулась туда, откуда начинала, в деревню, в которой выросла, и веду репортаж о девочке, которую знала по школе. Это девочка причинила мне боль, затем выросла в женщину, которая пыталась снова причинить мне боль, спустя годы после вечера, навсегда положившего конец нашей хрупкой дружбе.

Недавно Рейчел позвонила мне совершенно неожиданно, я даже толком не понимаю, как она узнала мой номер. Она сказала, что у ее благотворительной организации проблемы, и попросила меня оказать ей помощь и провести мероприятие. Когда я отказалась — подозревая, что если у организации проблемы, то, скорее всего, по ее вине, — она пришла на «Би-би-си». Она ждала меня в главной приемной, а затем намекнула, что у нее кое-что на меня есть. Она добавила, что если это увидят люди — моей карьере конец.

Я все равно отказалась.

Мне хочется еще выпить, но мини-бар уже пуст, и я решаю лечь спать. Через несколько часов мне надо снова выходить в эфир, так что лучше немного поспать, если получится.

Я принимаю душ. Иногда во время освещения таких историй начинает казаться, что тлетворный запах смерти въелся в кожу и в волосы и его надо смыть обжигающе горячей водой. Не знаю, сколько я пробыла в ванной, но, когда выхожу, пустые бутылки и обертки от шоколада лежат в мусорной корзине, а постель расстелена и ждет меня.

Это странно, поскольку я действительно не помню, что делала это, а в этой гостинице постели не готовят ко сну.

Наверное, я более пьяна, чем думала.

Залезаю под простыни, выключаю свет и вырубаюсь, как только касаюсь головой подушки.

Когда я въезжаю в переулок, коттедж полностью погружен во тьму, что меня радует: после такого дня, как сегодня, по возвращении домой мне меньше всего нужен допрос. Как можно тише открываю входную дверь, стараясь никого не разбудить, но скоро становится ясно, что нечего было беспокоиться. Хотя свет выключен, работает телевизор, и, войдя в гостиную, я вижу, что Зои смотрит новости, где показывают мою бывшую жену. Проезжая сейчас через лес, я заметил, что все СМИ уже упаковали свое оборудование и уехали на ночь, так что это точно не прямой эфир. Это просто повторение ее предыдущего репортажа, но все равно странно видеть Анну в моем доме.

— Что тут, черт возьми, происходит? — спрашивает Зои, не поднимая глаз.

Весь день она посылала мне эсэмэс и звонила, но у меня не было ни времени, ни желания ответить ей.

— Если ты смотрела телевизор, думаю, уже знаешь, — отвечаю я и не могу сдержать вздоха.

— Одну из моих лучших подруг убивают, и ты не собирался мне об этом рассказывать?

— Ты не дружила с Рейчел Хопкинс с тех пор, как окончила школу. Ты вообще не разговаривала с ней лет двадцать. — Лицо Зои искажает довольно безобразная гримаса — смесь гнева и боли, но сегодня вечером я не намерен терпеть ее истерики. — Не все вертится вокруг тебя, Зои. У меня был по-настоящему длинный день, и ты знаешь, что я не могу говорить о своей работе, так что, пожалуйста, не спрашивай.

Я никогда не хотел грузить ее своими проблемами.

— Ты ошибаешься. Мы с Рейчел говорили сравнительно недавно, — произносит она, выключая телевизор. Затем осматривает меня с головы до пят, словно проводит официальную оценку и дает отрицательное заключение. — Почему твоя бывшая жена делает здесь репортаж об убийстве твоей последней подруги?

Я слишком шокирован и не могу найти подходящий ответ, поскольку понятия не имел, что сестра знала — я спал с Рейчел. Я думал, никто не знает. Хотя не исключено, что она не знает наверняка.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду…

— Хватит молоть чепуху, Джек. Я знаю, что последние месяцы ты с ней трахался, бог его знает, почему именно с ней! Ты был с ней вчера вечером?

Я молчу.

— Был? Говори!

— Ты мне не жена, Зои. И не мать.

— Я твоя сестра и поэтому спрашиваю: ты был с Рейчел вчера вечером?

— Ты спрашиваешь меня, имею ли я к этому какое-то отношение?

Она качает головой и начинает поправлять на диване подушки из искусственного меха, что делает всегда, когда очень взволнована. Она шьет их сама — чехлы для подушек — и продает в сети. Это очень далеко от работы дизайнера, о которой она мечтала в дни нашей молодости.

Я замечаю, что сестра снова покрасила волосы в ярко-рыжий цвет, наверное, воспользовавшись одним из наборов «Сделай сам», которые она так любит. Она не прокрасила прядь светлых волос на затылке — это оттенок прошлого месяца. Ее розовая пижама больше бы подошла моей двухгодовалой племяннице наверху, чем ее тридцатишестилетней матери, но я держу свое мнение при себе.

— Когда я разрешила тебе пожить с нами после развода, то имела в виду несколько недель, а не несколько лет… — говорит она, не поднимая глаз.

— А как бы ты тогда платила по закладной?

Я перебрался к сестре, когда съехал с квартиры, в которой жил вместе с Анной.

Этот дом принадлежал нашим родителям, пока они не умерли, и я считал, что имею такое же право жить здесь, как и Зои. Во-первых, она не имела никакого представления о налоге на наследство, что означало перезалог дома для его сохранения. Во-вторых, наши родители умерли довольно внезапно. К моему ужасу и к удивлению Зои, они не оставили завещания. Хотя наши родители при жизни были очень организованными людьми, их смерть оказалась совершенно незапланированной. По крайней мере, ими.

Я позволил сестре относиться к этому дому как к своему только по одной причине: у нее была дочь. Им нужен был дом гораздо больше, чем мне, и кроме того, у меня тогда на самом деле не было никакого желания возвращаться в этот город. Как и моя бывшая, я лучше оставлю прошлое там, где ему положено находиться.

Зои проносится мимо меня и выскакивает из комнаты. Судя по ее виду и запаху, она сегодня не мылась и не переодевалась. Снова. У моей сестры нет постоянной работы. Она говорит, что не может никуда устроиться, но, возможно, это потому, что вот уже лет десять не утруждает себя поисками. Она полагается на чехлы для подушек, пособие и продажу имущества наших умерших родителей на ибэй — что, как она думает, мне неизвестно — и настаивает: быть родителем — значит иметь полную занятость, хотя сама ведет себя как мать на полставки.

Я иду вслед за ней на кухню. Затем наблюдаю, как она долго, гораздо дольше, чем нужно, моет в раковине одну-единственную чашку. Замечаю, что нигде нет ни единого пятнышка — вообще-то Зои редко делает уборку, независимо от того, опечалена она или нет, — и все на своих местах, за исключением ножа из набора из нержавеющей стали на разделочном столе. Я заметил, что сегодня утром его тоже не было.

— Как ты узнала о Рейчел? — спрашиваю я.

Зои все еще стоит ко мне спиной, теперь она споласкивает свой винный бокал, словно от этого зависит ее жизнь. Я достаю из буфета чистый бокал и наливаю себе красного вина из открытой бутылки на столе. К сожалению, моя сестра выбирает вина так же, как мужчин: слишком дешевые, слишком молодые и вызывающие головную боль.

— Как я узнала, что она умерла? Или как я узнала, что ты с ней спал? — спрашивает она, наконец повернувшись ко мне лицом.

Не могу смотреть ей в глаза, но мне удается кивнуть, когда я делаю глоток.

— Я твоя сестра. Я тебя знаю. Ты все время говорил, что работаешь допоздна, но Блэкдаун — не совсем центр криминального мира. Или, во всяком случае, не был таковым. Затем на прошлой неделе я увидела ее в супермаркете, и она заговорила со мной. Как ты сказал, она не здоровалась со мной почти двадцать лет…

— И ты автоматически подумала, что она должна спать с твоим братом?

Она поднимает подрисованные брови. Зои всегда в полном макияже, независимо о того, вымылась ли она, оделась ли и собирается ли куда-то.

— Сначала нет, но она пользовалась духами с очень характерным запахом, а тем вечером ты пришел домой после «работы допоздна», и от тебя пахло теми же духами, и…

Она рисует в воздухе кавычки, как делает с самого нашего детства. Со временем меня это стало раздражать еще больше.

— Почему ты ничего не сказала? — спрашиваю я.

— Потому что меня это не касается. Я же не говорю тебе, с кем я сплю.

Ей не надо этого делать — в доме тонкие стены.

— Ты с кем-то спишь? — спрашиваю я, но она меня игнорирует.

Я задал этот вопрос с иронией. Зои всегда с кем-то спит и довольно неразборчива в вопросах секса. Она так и не сказала мне, кто отец ее дочери. Наверное, потому, что сама не знает.

— Я думала, ты скажешь мне, когда сочтешь нужным. К тому же до вчерашнего вечера я не была уверена, — говорит она.

— А почему до вчерашнего вечера?

— Потому что она сюда звонила.

Бокал с вином чуть было не выскользнул из рук.

— Что ты сказала?

— Рейчел Хопкинс звонила сюда вчера вечером.

Внезапно шум у меня в голове усилился. Я даже не знал, что у Рейчел вообще есть этот номер, но потом понимаю, что он ни разу не менялся. По этому номеру она звонила моей сестре, когда они дружили в школе. Я в ужасе, но мне надо спросить:

— Ты с ней говорила?

— Нет, я даже не слышала звонка. Она оставила сообщение около полуночи, я прослушала его только сегодня утром, когда увидела, что автоответчик мигает.

Сестра идет в противоположный конец кухни к древнему автоответчику, который принадлежал нашим маме и папе. Здесь по-прежнему так много их вещей — вещей, которые Зои еще не продала, — что я иногда на самом деле забываю, что они умерли. Затем вспоминаю, и меня снова охватывает тоска. Не знаю, нормально ли это.

После их смерти время для меня стало идти как-то по-другому. Плохое продолжало случаться. Не только смерть дочери и развод — любое будущее, которое я некогда воображал себе, словно решило развалиться на куски. Теперь это происходит снова.

Зои движется, будто в замедленной съемке. Мне хочется остановить ее и попросить не нажимать на кнопку воспроизведения на аппарате. Я не знаю, хочу ли снова услышать голос Рейчел. Может быть, лучше помнить ее такой, какой она была, чем…

Зои нажимает на воспроизведение.

— Джек, это я. Извини, что звоню на домашний, но ты не отвечаешь на мобильный. Ты едешь? Уже поздно, а я так устала. Я знаю, что сама должна быть в состоянии поменять шину. Не понимаю, как это произошло, похоже, кто-то проколол ее. Подожди, мне кажется, я вижу, как твоя машина въезжает на стоянку. Мой рыцарь сверкает доспехами! — Она смеется и вешает трубку.

Я смотрю на автоответчик так, словно это привидение.

Моя сестра разглядывает меня, будто впервые видит.

— Откуда эта царапина? — спрашивает она.

Я невольно трогаю маленький красный шрам на щеке. Я заметил, что сегодня Прийя несколько раз смотрела на него, но, в отличие от моей сестры, воспитание не позволяет ей спросить о нем.

— Порезался, когда брился.

Зои хмурится, и я вспоминаю щетину, которая, как маска, скрывает мое лицо.

— Это был ты? — наконец спрашивает она таким тихим голосом, что я едва слышу вопрос.

Лучше бы не я.

Внезапно в моей голове возникают картины из нашего детства. Вот я, карапуз, качаю на качелях мою сестренку-малышку, вот мы отмечаем с друзьями день рождения, а вот мы всей семьей празднуем Рождество. Не далее как на прошлой неделе я качал мою племянницу на тех же качелях, висящих на плакучей иве на заднем дворе. В этом доме раньше было много любви. Я точно не знаю, когда и куда она ушла.

— Как ты можешь задавать мне такой вопрос?

Я пристально смотрю на нее, но сестра не хочет встречаться со мной взглядом. Чувствую в груди глухие удары — неравномерная пульсация, вызванная болью, а не злостью. Я всегда думал, что сестра будет во всем меня поддерживать. При мысли о том, что я ошибался, кажется, будто меня даже не ударили по лицу, а несколько раз проехали по мне грузовиком.

— Наверху спит ребенок, поэтому я должна была спросить, — шепчет она.

— Нет, не должна.

Мы долго смотрим друг на друга и разговариваем без слов — так могут говорить между собой только родные братья и сестры. Я знаю, что мне надо сказать что-то вслух, но нужно время, чтобы расставить слова в нужном порядке.

— Я действительно вчера вечером видел Рейчел.

— В лесу?

— Да. — На лице Зои появляется выражение, которое я предпочитаю проигнорировать. — Но затем я ушел. Я не знал, что что-то случилось, пока не увидел в телефоне пропущенные звонки, когда пришел домой. Поехал обратно на помощь, но ни ее машины, ни ее самой там не было. Я звонил ей на мобильный, но она не отвечала, поэтому я предположил, что ей удалось решить проблему.

— Кто-то еще знает, что ты там был?

— Нет.

— Ты не рассказал своим коллегам-полицейским?

Я качаю головой:

— Нет.

Она долго смотрит на меня, прежде чем задать следующий вопрос.

— Почему ты им не сказал?

— Потому что они посмотрели бы на меня так, как ты сейчас.

— Извини, — наконец произносит сестра. — Я должна была спросить, но я тебе верю.

— Хорошо, — отзываюсь я, хотя это не так.

— Знаю, что в нашей семье это не принято говорить, но я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — отвечаю я.

Когда она выходит из комнаты, я плачу первый раз с тех пор, как умерла моя дочь.

Потерять человека, которого ты действительно любил, — все равно что потерять часть себя. Я имею в виду не Рейчел — это была всего лишь страсть, — а свою сестру. Может быть, мы не всегда были близки — ей никогда не нравилась моя жена, а мне — пожалуй, вообще ничего из того, что выбирала она, — но я всегда считал, что она одна подставит плечо, если придет беда. Думаю, что ошибался, поскольку чувствую, что сегодня вечером между мной и Зои что-то сломалось. Что-то, чего уже не починишь.

Какое-то время я сижу в полутьме и допиваю вино, которое она, вероятно, оставила здесь намеренно, зная, что оно мне понадобится. Когда бутылка выпита, а дом снова затих, опять подхожу к автоответчику и стираю сообщение.

Иногда мне кажется, что я больше не знаю, кто я.

Я просыпаюсь вся в поту и не знаю, где я и когда.

Первое, что всплывает на поверхность, — это она, моя маленькая девочка. Так происходит всегда.

Затем вспоминаю гостиницу и выпивку — до и после моего постыдного столкновения с Ричардом — и крепко зажмуриваюсь. Словно если достаточно долго не открывать глаза, удастся стереть все воспоминания.

Перед тем как проснуться, я видела кошмарный сон.

Я бежала по лесу, боясь чего-то или кого-то, кто меня преследовал. Я упала в грязь и пока там лежала, появился некто, он стоял, возвышаясь над моим телом и держа нож. Во сне я кричала и звала на помощь, и теперь у меня болит горло, словно я кричала по-настоящему.

Вероятно, у меня просто обезвоживание. Все бы отдала за прохладительный напиток прямо сейчас. Включаю свет и с удивлением вижу рядом с кроватью бутылку минеральной воды без газа. Я не помню, что поставила ее сюда, но молча благодарю себя прежнюю за такую заботу. Откручиваю крышку и залпом выпиваю охлажденную жидкость, такую холодную, будто ее только что достали из холодильника.

Затем проверяю телефон и вижу, что меня разбудило сообщение от Джека. Мне почему-то становится лучше, когда я понимаю, что у него тоже проблемы со сном. Сообщение довольное сухое и краткое, оно состоит только из трех его любимых слов, расставленных в знакомом порядке.

Нам надо поговорить.

Но не в четыре утра.

Выбираюсь из постели и переползаю к мини-бару в поисках чего-нибудь маленького, что поможет мне снова заснуть. Боюсь, что, наверное, полностью опустошила его, прежде чем вырубиться, и чуть было не задыхаюсь от изумления, увидев, что на самом деле он полностью забит. Достаю мусорную корзину из-под письменного стола, но она пуста. Я уверена, что прошлой ночью одна сидела на кровати, закусывала и пила, но, возможно, это тоже был сон.

Открываю миниатюрную бутылочку шотландского виски и выпиваю ее, а потом замечаю фото на письменном столе — то, что вчера нашла в шкатулке для драгоценностей в доме матери. Мы все там. Пять юных подруг-подростков вечером накануне случившегося, некоторые из нас понятия не имеют о том, что произойдет. Долгие годы я пыталась забыть этих девочек, но теперь снова могу думать только о них и вспоминаю нашу первую встречу.

Мне не дает спать не сигнал будильника, а скорее звук моего телефона.

Это снова Прийя, и мне приходится попросить ее притормозить. От дешевого красного вина у меня болит голова, а она говорит слишком быстро, и мозг не успевает осознавать ее слова. Я спал в одежде, не стеля постель, в комнате, которая в детстве была моей. И так замерз, что руки с трудом держат телефон у уха. Сначала не понимаю, в чем дело, но потом вижу, что окно, где я курил вчера поздно вечером, открыто. Если Зои обнаружит, что я курил в доме — моя племянница спит в соседней комнате, — она меня убьет.

Вспоминаю, как мне тогда было хорошо, — я насладился никотином и получил естественный кайф при мысли о том, что делаю что-то плохое и меня не застукали. Также вспоминаю, как исчезло это ощущение, когда я почувствовал, что за мной наблюдают с улицы. За окном было настолько темно, что кто-то мог легко смотреть на меня из темноты так, что я этого совсем не заметил. Я пытаюсь забыть прошлый вечер, но, когда сажусь, голова у меня болит еще больше, и я знаю, что мне нужно выпить кофе.

Я прошу Прийю повторить последние слова, просто чтобы убедиться, что я все понял, и она снова произносит:

— В Блэкдауне найдено второе тело.

Пытаюсь сформулировать ответ, но в голову ничего не приходит.

— Вы слышите меня, босс? — спрашивает она, и я понимаю, что до сих пор ничего не сказал.

— Где нашли тело?

Мой голос звучит странно, когда я наконец вспоминаю, как им пользоваться.

— Святой Иларий. Женская средняя школа, — говорит она.

Я беру паузу — мне надо подумать. Мне хочется курить, но со вчерашнего вечера осталась только одна сигарета, и, наверное, лучше оставить ее на потом.

— Вы сказали, женская школа?

— Да, сэр.

Мозг подгоняет мои реакции. Два убийства в течение двух дней, здесь, говорят о том, что мы можем иметь дело с серийным убийцей. Все начальники займутся этим делом, как только узнают, и слетятся сюда, как мухи на варенье.

— Я выезжаю.

Быстро принимаю душ и тихо спускаюсь вниз, стараясь никого не разбудить. Но мне не надо было беспокоиться. Зои уже встала, она полностью одета разнообразия ради и смотрит на кухне программу Завтрак на «Би-би-си».

— Что-нибудь хочешь? — спрашивает она и пододвигает ко мне кофейник, не отрывая глаз от экрана.

— Нет, мне надо идти.

— Один вопрос, пока ты не ушел. Ты не видел кусачки для ногтей? Они куда-то исчезли из ванной, а мне они нужны, — говорит она.

В голове мгновенно возникает коробочка из-под тик-така, и я долго смотрю на Зои, не отвечая.

— Что? — спрашивает она.

— Ничего. Нет, я их не видел. Кстати о пропавших вещах, ты не видела мои ботинки «Тимберленд»?

— Вчера они стояли у черного входа, все покрытые грязью.

У меня кровь словно застыла в жилах.

— Но сейчас их там нет, — откликаюсь я.

— Я не твоя мама, ищи сам. Что за необходимость уходить из дома в такую рань?

— По работе.

— Потому что нашли еще одно тело?

Я снова смотрю на Зои. Судя по тому, что она полностью одета, у нее раскраснелись щеки — так с ней бывает после редкой пробежки — и ключи от ее машины лежат на кухонном столе, похоже, она откуда-то вернулась. Сейчас шесть утра, и я не могу вспомнить ни одно заведение в Блэкдауне, которое бы работало в это время суток.

— Откуда ты знаешь, что нашли еще одно тело? — спрашиваю я.

— Потому что я убийца.

Она не улыбается, я тоже. У Зои всегда было извращенное чувство юмора, но в глубине души я задаю себе вопрос, так ли это. Я так и не узнал истинную причину, по которой она поссорилась с Рейчел Хопкинс и другими девочками, с которыми училась в школе.

Наконец уголок ее рта приподнимается, и она кивает в сторону телевизора.

— Мне рассказала твоя бывшая жена.

Этот ответ немногим лучше первого, и в нем так же мало смысла, но тут на экране я вижу Анну. Она стоит рядом со школой и рассказывает о второй жертве в то время, как мне еще не удалось попасть на место преступления и сделать заявление для прессы; людей, которые должны знать о втором убийстве на данном этапе, можно пересчитать на пальцах одной руки.

— Мне надо идти, — снова говорю я, направляюсь в холл и беру куртку с перил, где всегда ее оставляю. И делаю еще одну вещь, которая раздражает сестру, — тяну руку к шарфу Гарри Поттера, но потом передумываю.

— Джек, подожди, — Зои идет за мной. — Будь сегодня осторожен, хорошо? Если вы и были женаты, это не означает, что ты должен доверять Анне.

— Что ты хочешь сказать?

— Она всегда была больше журналисткой, чем твоей женой, так что следи за тем, что говоришь. И ни на кого не срывайся.

— Почему это я должен срываться?

Она пожимает плечами, и я открываю входную дверь.

— И вот еще что, — произносит сестра, и я поворачиваюсь к ней, не в силах скрыть свое нетерпение.

— Что?

— Пожалуйста, не кури в доме.

Я сажусь в машину, чувствуя себя нашкодившим ребенком, которого поймали не на одной, а на нескольких провинностях. Еду к школе, рядом с которой парковал машину прошлым вечером, и снова оказывается, что вся полиция Суррея прибыла сюда раньше меня.

Сейчас тут только один грузовик со спутниковой тарелкой — Анны, — но ни ее, ни группы «Би-би-си» не видно, лишь пустой фургон. Наверное, у них перерыв. Вчера вечером я пробил ее оператора по базам. Это непрофессиональный поступок, но я имею право быть подозрительным. У него есть судимость и прошлое, о котором она наверняка ничего не знает.

Прийя ждет меня в школьной приемной, протягивает мне кофе и круассан. Она снова собрала волосы в конский хвост, но ее лицо выглядит по-другому.

— Я не надела очки, — говорит она, словно читая мои мысли.

— Если вы не хотели видеть второй труп так скоро, достаточно было сказать об этом.

— Я прекрасно вижу, спасибо, сэр. Просто решила попробовать походить в контактных линзах.

По-моему, не очень подходящее время для экспериментов, но женщины всегда были для меня загадкой.

— Очень даже ничего, — говорю я, и она улыбается. Моментально сожалею о своих словах — а вдруг простой комплимент женщине-коллеге в наши дни могут счесть за сексуальное домогательство — и беру их обратно. — В смысле, кофе, — добавляю я и делаю глоток.

Улыбка исчезает с лица Прийи, я чувствую себя кретином и пытаюсь перевести разговор на менее личные темы.

— Где вы нашли такой вкусный кофе в это время дня и здесь? — спрашиваю я, поднимая чашку.

— Это из Колумбии.

Я отвечаю ей той же монетой.

— Далеко же вам пришлось за ним идти.

Она снова улыбается.

— Я сварила его для вас дома сегодня утром перед выходом. Я подумала, что вам он должен понадобиться. В машине у меня полный термос, но я знаю, что вы любите пить из бумажных стаканчиков — хотя это немного странно и плохо для окружающей среды — и заказала несколько в Интернете. В смысле, бумажные стаканчики. Я налила его, как только увидела, как вы подъезжаете, чтобы он не остыл.

Я так и знал. Она в меня влюблена. Несмотря на мой средний возраст, я все-таки это понял. Не потому, что что-то может случиться или непременно случится. Я мягко откажу ей, когда придет время. Пробую круассан — вкусно — и решаю не спрашивать, где она его взяла — возможно, испекла сама или заказала из Франции.

Звонит телефон, на дисплее — имя моего босса, но я отвечаю не сразу, как должен был бы.

— Доброе утро, сэр.

Поцелуй в задницу всегда оставляет неприятный вкус на губах.

Я слушаю, как этот скользкий тип говорит мне все, что думает, о моих ошибках в расследовании, и так часто прикусываю язык, что удивляюсь, как еще не прокусил его. Он никогда бы не сказал мне это в лицо. Во-первых, сомневаюсь, что ради этого он сумел бы найти выход из своего кабинета, плюс в жизни ему трудно смотреть на меня сверху вниз: я значительно выше. Этот человек страдает как задержкой роста, так и развития, но я жду, пока он не скажет все, что хочет сказать, а затем говорю ему то, что он хочет услышать. Я считаю это самым лучшим способом сбросить руководство с хвоста.

— Да, сэр. Конечно, — говорю я, обещая держать его в курсе, а потом вешаю трубку.

У Прийи разочарованный вид.

— Что? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами, но не отвечает. Ее глаза осуждают меня, хотя она ничего не говорит. Наверное, услышала слова шефа:

— Это самый главный провал Главной группы по расследованию тяжких преступлений под вашим руководством.

Лично я и вся наша группа вчера отработали по восемнадцать часов. Люди почти не спали, но его слова меня все же укололи. По какой-то причине в некотором смысле мне кажется, словно все произошло по моей вине.

— Пойдемте? — спрашиваю я Прийю.

— Да, сэр, — откликается она, возвращаясь в свое обычное энергичное состояние. Когда она в таком виде, мне с ней гораздо более комфортно.

Прийя ведет меня через лабиринт коридоров. Я не обращаю внимания на цветные постеры на стенах, сосредоточившись на ее туфлях со шнурками, скрипящих по отполированному полу. Черные башмаки — которые до странного напоминают мне школьную обувь — сегодня гораздо чище, чем были вчера в грязном лесу, настолько чище, что я не могу отделаться от мысли, что это совершенно новая пара. Ее конский хвост, как всегда, покачивается из стороны в сторону, — волосяной маятник, ведущий обратный отсчет по мере того, как мы приближаемся к жертве номер два. Не сомневаюсь, что убийства взаимосвязаны.

Всю дорогу я на несколько шагов отстаю от Прийи, делая вид, что иду за ней, но мне на удивление знакомо это здание. Родители все время таскали меня сюда смотреть на игру сестры в школьных спектаклях. Зои никогда не была среди лучших в классе по успеваемости — слишком много конкуренции в такой школе, как эта, — но она была потрясающей актрисой. И остается ею.

Думаю, это у нас семейное. Я больше не могу притворяться перед самим собой, что не был здесь прошлым вечером или не видел света в окне кабинета, в который мы направляемся. Если бы вчера я повел себя по-другому, этого бы не случилось. Когда мы входим в комнату, перед нами предстает зрелище, которое не может не шокировать. За окном еще кромешная тьма, а здесь от яркого полицейского освещения все выглядит как на съемочной площадке, с жертвой в центре событий.

— Пожалуйста, занавесьте окна, а то пресса начнет выкладывать посты в Интернет, — говорю я, и ко мне поворачивается несколько голов.

В комнате несколько полицейских в форме — кое-кого я знаю, и мне приятно видеть уже приехавших криминалистов. Целевая группа реагирования более или менее та же, что вчера, и, если честно, все они как будто немного не в себе. Глядя на место преступления, я их не виню.

— Я решила, что лучше всего дождаться вас, — говорит Прийя.

— Прекрасно, но я уже здесь.

Канцелярия школы напоминает скорее миниатюрную библиотеку. Задняя стена заставлена книжными полками, а на противоположной стене висит огромная карта мира в раме. Шкаф-витрина полон наград, а в центре комнаты стоит большой письменный стол из красного дерева. Директриса все еще сидит на стуле за столом с перерезанным горлом и вытянутым от крика ртом.

Уже с порога я вижу посторонний предмет у нее во рту. Как и у Рейчел, язык жертвы обвязан красно-белым браслетом дружбы. Голова упала на одну сторону, черные волосы подстрижены под Клеопатру, и в них видны седые пряди. Волосы скрывают половину ее лица, но я все равно знаю, кто она. Думаю, что все здесь знают. Руководительницу женской средней школы в местном обществе и уважают, и немного побаиваются.

Хелен Вэнг сама училась в школе Святого Илария в том же классе, что Зои, Анна и Рейчел. Она прошла путь от старосты класса в подростковом возрасте до директрисы, которой стала, когда ей еще не исполнилось тридцати. Амбициозный преподаватель с коэффициентом интеллекта выше среднего и с очень малым запасом терпения по отношению к людям, которые не разделяли ее взгляда на мир. Мне известно, что они с Рейчел продолжали дружить, и, возможно, Хелен могла знать о нашей связи. Если да, она, по крайней мере, уже никому не сможет это рассказать.

Мне не нужен патологоанатом — и так понятно, что ей перерезали горло ножом, это очевидно, но это не единственные видимые раны на теле. Блузка жертвы расстегнута до талии, а на груди прямо над лифчиком написано слово ЛГУНЬЯ. Похоже, буквы составлены с помощью степлера. Должно быть, в ее белую плоть вогнали свыше ста крошечных серебристых скобок, которые напоминают металлические стежки, сложенные в слова.

Я уже чувствую, что мне это не по зубам, но никто другой из группы не справится с этим лучше. Одно убийство в Блэкдауне — нечто необычное, два — нечто беспрецедентное. Даже в Лондоне я только один раз работал над делом в отношении активного серийного убийцы. Я оглядываю комнату, и у меня создается впечатление, что мы все только топчемся на месте и ждем, когда нас кто-нибудь спасет. Но нас не спасают. Вот и все.

Делаю шаг вперед и вижу белый порошок на кончике носа жертвы.

— Мы что, должны поверить, что директриса была кокаинисткой? — спрашиваю я.

— Субстанцию проверяют, — отвечает Прийя.

Когда первичный осмотр места преступления завершен, я выхожу из комнаты, иду обратно по коридору и нахожу выход, который ведет к школьным спортивным площадкам. У меня немного трясутся руки, когда в кармане пальто я ищу последнюю сигарету. Думаю, сейчас я ее заслужил.

Я был здесь, когда это случилось.

Должен был быть.

Я почти пьян от усталости, и все произошедшее за последние несколько дней кажется мне нереальным, словно это не более чем плохой сон, а я никак не могу проснуться. Покурив, иду обратно в помещение и натыкаюсь прямо на Прийю. Словно она стояла там, за стеклянной дверью и наблюдала за мной. Я хочу знать почему, но звук школьного звонка заглушает мой вопрос еще до того, как я его задаю.

— Что за шум? — спрашиваю я, когда звук замирает.

— Это звонок, сэр.

— Да, знаю. А почему он звонит? — Она пристально смотрит на меня, будто я настолько туп, что представляю опасность, и я чувствую, как к горлу подступает желчь. — Школа закрыта, разве нет?

— Думаю, да, сэр. Полагаю, люди уже знают, что сюда не надо приходить, поскольку видели сюжет в новостях.

— Вы так думаете? Вы хотите сказать, что родителям не запретили сегодня приводить сюда детей? Что я говорил вам всего лишь вчера об обеспечении безопасности на месте преступления?

Она смотрит в пол. Понимаю, как сильно ей хочется произвести на меня впечатление и как она волнуется, когда делает что-то не так, но не всегда можно спустить все на тормозах.

— Ладно. Идите в кабинет школьного секретаря и удостоверьтесь, что они велят родителям и всем сотрудникам не приходить сюда до дальнейших распоряжений — не все смотрят новости, — и поставьте пару полицейских в форме у передних ворот, просто на всякий случай. Если увидите группу «Би-би-си» — попросите их покинуть парковку. Они не должны находиться на территории школы без нашего разрешения. Не представляю, как они так быстро здесь очутились, но они с тем же успехом могут вести репортаж с улицы, как и все остальные.

— Сэр, я, возможно, должна…

— Вы можете просто выполнять то, о чем вас просят?

Она кивает и уходит. На минуту я снова выхожу на улицу — мне нужно глотнуть еще воздуха перед тем, как вернуться в ту комнату. Все считают — я знаю, что делать, но даже для меня эта ситуация внове. Мир может немного померкнуть, когда слепой ведет слепого.

Я пристально смотрю на школьную спортивную площадку, которая спускается к расположенному внизу лесу. Отсюда по прямой меньше мили до того места, где была убита Рейчел. Заслышав шаги, приближающиеся по тропинке за моей спиной, думаю, что это Прийя.

— Вы все выполнили? — спрашиваю я.

— Что ты хочешь сказать?

Я поворачиваюсь и вижу Анну.

— Что ты здесь делаешь?

— Твоя соратница отправила меня сюда этой дорогой, чтобы я тебя нашла.

— Прийя? Зачем ей было это делать? И каким образом ты так быстро здесь оказалась? Насколько мне известно, заявлений для прессы не было, а мне было бы известно — ведь я их готовлю.

Анна не отвечает. Я бросаю взгляд через плечо — хочу убедиться, что мы одни и нас не могут подслушать.

— Почему вчера на тебе был нитяной браслет?

Она смотрит так, словно вот-вот рассмеется.

— Почему ты все время об этом спрашиваешь?

— Откуда он?

— Не твое…

— Я спрашиваю, потому что все еще… — Люблю тебя — собирался сказать я. Но хотя это правда, знаю, что не смогу произнести эти слова. Иногда любовь заставляет человека держать свои чувства при себе. — Все еще беспокоюсь о тебе, — произношу я. Она улыбается, но степень моего раздражения уже превысила рекомендованный дневной лимит. — Я серьезно, Анна.

— Ты всегда серьезно. Это один из многих, многих недостатков.

— Это очень важно. Если ты передашь кому-то то, о чем я собираюсь тебе сказать, или осмелишься сделать об этом репортаж…

— Все в порядке, успокойся, я слушаю.

— Хорошо, надеюсь, что это так. Обеих мертвых женщин нашли с браслетами дружбы, такими же, какой носишь ты, но у них браслеты были во рту. Они были обвязаны у них вокруг языка.

Она заметно побледнела, и я рад, что информация вызвала какой-то эмоциональный отклик. Я бы сильно разволновался, если бы отклика не было. Мне не нравится ощущение, будто на самом деле я не знаю женщину, на которой был женат все эти годы.

— Так почему ты носишь этот браслет? — спрашиваю я, надеясь на этот раз получить ответ.

— Уже не ношу, я его потеряла. — Звучит как ложь, но у нее такой вид, будто она говорит правду. — Ты послал мне сообщение глубокой ночью, где написал, что хочешь поговорить, так вот почему…

Я забыл, что спьяну послал ей эсэмэс.

— Это было рано утром — вряд ли глубокой ночью — и действительно в неподходящее время и в неподходящем месте. Но ты не ответила на мои вопросы. Ни на один из них…

— Почему ты написал мне, Джек?

Она бросает взгляд в сторону дверей, ведущих внутрь школы, — вижу, что она по-прежнему в первую очередь думает об истории, — и отвлекаю ее.

— На самом деле у меня сейчас нет на это времени, если ты не можешь ответить. Но я просто хотел сказать, что на твоем месте не сближался бы с этим твоим коллегой.

Она смотрит на меня, а ее рот принимает идеальную форму маленькой буквы О.

— Насколько я понимаю, ты имеешь дело с двойным убийством, но по-настоящему тебя беспокоит лишь то, сплю ли я с моим оператором.

— Меня не волнует, с кем ты спишь, но у него есть судимость, и я подумал, что ты должна знать…

— Ты не имел права пробивать Ричарда по базам. Это полностью противоречит этике. И если бы я даже спала с ним, что не так, меня бы не волновало, что он не заплатил штраф за превышение скорости или совершил еще какой-нибудь пустяковый промах, который ты сумел выкопать…

— Это не промах. Он был арестован и обвинен в нанесении тяжких телесных повреждений.

— Тяжкие телесные повреждения? Ричард на кого-то напал?

— Да. А сейчас мне надо работать, а тебе идти назад тем же путем, которым ты пришла сюда, и убираться вместе со своей группой с территории школы.

Прийя выходит из дверей и идет к нам, отрезая мне путь к бегству.

— Школа официально закрыта, — говорит она.

— Превосходно, и вы решили, что поэтому было бы хорошо направить сюда представителя прессы?

Прийя переводит глаза то на меня, то на Анну, ее лицо выражает смущение — его расчертили морщины, которых раньше не было.

— Я решила, что вы захотите ее увидеть.

— Почему вы так решили?

— Потому что именно мисс Эндрюс нашла тело.

— Положите телефон, — говорит женщина-детектив.

Она смотрит на меня так, словно я только что совершила страшное преступление. Пэтел — по-моему, Джек называл эту фамилию — была сейчас далеко не так мила, как во время нашей первой встречи. Вчера в лесу я довольно легко завоевала ее расположение. Меня на самом деле не интересовали бахилы, которые я попросила, просто нужен был предлог, чтобы начать разговор. Потрясающе, сколько информации мне удалось извлечь. Может быть, я что-то повторила. Наверное, поэтому она на меня косо смотрит.

Клянусь: она видела, что я протягиваю руку к стационарному телефону на столе задолго до того, как сделала мне замечание. Я вообще не стала бы его брать, если бы она мне не велела, но кладу трубку обратно, не вступая в дальнейшие препирательства. Я всегда плохо выказывала неповиновение представителям власти, даже таким маленьким. Мы с ней оказались с глазу на глаз в кабинете школьного секретаря по причинам, которые кажутся мне довольно бессмысленными.

— Через десять минут у меня эфир. Ваш начальник отобрал у меня мобильный, а мне надо позвонить и сообщить кое-кому, где я нахожусь, — говорю я.

— Главный инспектор сыскной полиции Харпер забрал у вас мобильный, поскольку вы сказали, что вам на него позвонили и сообщили о последнем убийстве. Не сомневаюсь, что вы можете понять, почему нам надо проверить этот звонок и того, кто звонил.

Сожалею, что отдала Джеку телефон, но я не хотела показаться бесполезной.

— Прекрасно, но мне надо сообщить в свой отдел новостей, где я нахожусь.

— Об этом уже позаботились.

— Что это значит?

— Ваш оператор знает, что вас задержали.

— Задержали? Я арестована?

— Нет. Как я уже вам объяснила, вы можете уйти в любое время. Вас попросили остаться здесь для вашей собственной безопасности и для оказания помощи в нашем расследовании.

Я смотрю на нее, и она не отводит глаз. Несмотря на маленький рост и молодость, она на удивление уверена в себе. Нет ничего странного, что Джеку она нравится. Сама я чувствую, что начинаю ее ненавидеть. Это во многом схоже с влюбленностью, но имеет обыкновение быть крепче, происходить быстрее и часто длиться дольше.

Пэтел выходит из комнаты, оставляя дверь открытой. Услышав, что она с кем-то говорит в коридоре, лезу в сумку, открываю миниатюрную бутылочку бренди и опустошаю ее. Нахожу маленькую коробочку с мятными леденцами и кладу один в рот. Подняв глаза, вижу, что сыщица стоит в дверях и смотрит на меня. Не знаю, сколько она там простояла и что увидела.

— Хотите леденец? — спрашиваю я, протягивая ей коробочку.

— Нет, спасибо.

— Вы же знаете, что я бывшая жена Джека, так ведь?

Она явно давно не улыбалась.

— Да, мисс Эндрюс. Я знаю, кто вы.

Трудно судить, от чего мне больше не по себе — от этих слов или от странного выражения на ее лице. Я сказала им обоим, как испугалась, когда этим утром мне позвонили, но, похоже, никто из них мне не верит. Тот факт, что я связалась с отделом новостей раньше, чем сообщила в полицию, тоже не вызвал у них особого одобрения. Я — журналист и, конечно, поехала по наводке в школу. Задним числом теперь понимаю, что это могло показаться немного глупым, даже опасным, но к некоторым историям нас тянет так же, как к успеху. С убийцами отдельных людей карьеры не сделаешь и не сохранишь, но история о серийном маньяке может продержать меня на экране несколько недель.

Никогда не забуду, как в первый раз увидела бездыханное тело Хелен. Девочка, с которой мы вместе учились в школе, выросла в женщину, которую я едва узнала, хотя, конечно, поняла, кто она такая. Те же волосы, те же скулы, может быть, даже тот же степлер, которым она скрепляла школьную газету, сидя за партой. Никогда не смогу выкинуть из головы этот образ, а от вида огромного количества крови ранним утром кому угодно захочется выпить.

Молодая женщина-детектив по-прежнему пристально смотрит на меня, словно ее большие карие глаза разучились моргать. Я первой отвожу взгляд и притворяюсь, что заинтересовалась картинами на стенах. Рассматривая их, вспоминаю, как меня подростком вызывали в этот кабинет. В первой школе у меня никогда не было проблем, но, когда я перешла в Святого Илария, все изменилось. И не по моей вине. Почти всегда дело было в Рейчел Хопкинс и Хелен Вэнг, и теперь обе они мертвы.

— Я хочу, чтобы вы пошли со мной.

Анна и Прийя обе смотрят в мою сторону, но я обращаюсь к своей бывшей жене.

— Скажите, пожалуйста, она здесь ни к чему не притрагивалась? — спрашиваю я Прийю, у которой на удивление застенчивый вид.

— Только к телефону.

Я закрываю глаза. По-моему, я знал, что она собиралась сказать до того, как она это произнесла. Это была моя идея попросить Анну подождать в кабинете школьного секретаря, так что винить больше некого. Я поворачиваюсь к ней, желая увидеть реакцию.

— Звонок на твой мобильный — якобы с информацией о последнем убийстве — был сделан со стационарного телефона в этой комнате.

Анна пристально смотрит на старомодный аппарат.

— Но ты же можешь посыпать его порошком и взять опечатки пальцев? Или что ты там делаешь?

— Думаю, мы обнаружим только твои отпечатки, и у нас нет никакой возможности узнать, были ли они здесь раньше или появились только сегодня утром.

— Конечно, мои отпечатки пальцев появились на этом телефоне только сейчас, как они могли появиться раньше?

Прийя выступает вперед.

— Сэр, извините, я…

— Ты что, предполагаешь, что я позвонила сама себе и дала наводку? — перебивает ее Анна.

— Я еще ничего не предполагаю, но по-прежнему собираю улики. Пожалуйста, пойдем сейчас со мной. Прийя, вы оставайтесь здесь и ждите группу. Проследите, чтобы они проверили каждый угол и каждую щель в этом кабинете. Тот, кто убил Хелен Вэнг, был здесь.

Я держу дверь для Анны — я же все-таки джентльмен, — а в ответ, проходя мимо, она одаривает меня одним из своих неодобрительных взглядов. За последние несколько месяцев нашего супружества я к ним привык. Сначала мы молча идем по школьным коридорам, но ей не надо ничего говорить, поскольку я и так знаю, что она кипит от злости. У мужей и жен вырабатывается собственный молчаливый язык. Они не забывают, как на нем говорить, — даже если разводятся — и бегло считывают выражения лиц друг друга, жесты и непроизнесенные слова.

— Куда мы сейчас идем? — наконец спрашивает она.

— Вывожу тебя из помещения.

— Я все равно буду освещать эту историю.

— Как хочешь.

— Ты считаешь, что я не должна?

— С каких это пор тебя беспокоит мое мнение?

Она останавливается, но я больше не хочу продолжения. Я так устал спорить по любому поводу, кроме того, что нас сломало, хотя именно это мы должны были как следует обсудить, чего так и не произошло.

— Ты мне веришь, так? — спрашивает она.

Тридцатишестилетняя женщина, стоящая передо мной, превращается в застенчивого и испуганного подростка, которого я знал двадцать лет назад. В тихую девочку, с которой моя сестра и Рейчел Хопкинс дружили по неизвестным и непонятным мне причинам. Она была совсем другой. Тогда девочки были для меня даже большей тайной, чем сейчас для меня являются женщины.

— Ты говоришь, что сегодня утром тебе позвонили ровно в пять.

— Да.

— И что ты не узнала голос и даже не можешь сказать, кто звонил: мужчина или женщина?

— Правильно. По-моему, голос был искажен.

Я не могу не поднять бровь.

— Интересно. Как ты думаешь, почему кто-то сообщил тебе об этом убийстве? — спрашиваю я, но она пожимает плечами.

— Потому что видели по телевизору, как я освещаю первое убийство?

— Тебя не беспокоит, что это может быть нечто более личное?

Анна смотрит так, словно хочет мне что-то сказать, но затем, похоже, передумывает. У меня нет времени играть в прятки, и я иду дальше.

Мы доходим до парковки, и я вижу, что грузовик со спутниковыми тарелками уехал. Здесь практически никого нет, почти как прошлым вечером, когда я сюда заезжал. Я никому об этом не сказал, поскольку знаю: факт, что я был здесь, равно как и на месте преступления в лесу в понедельник вечером, выставляет меня не в самом лучшем свете. Полицейские машины и машины прессы все еще припаркованы на стоянке перед школой, куда я сейчас собираюсь увести Анну.

— Где твоя группа? — спрашиваю я.

— Они не знали, на сколько меня задержали, и, наверное, пошли завтракать.

— Провожу тебя до твоей машины, — говорю я, заприметив вдали красную «Мини», которую терпеть не могу.

— Черт возьми, ты действительно хочешь, чтобы я убралась.

Анна ждет ответа, но я молчу. Мы продолжаем идти, каждый шаг тяжелее предыдущего — на нас как по заказу давит наше неловкое молчание. Она, кажется, не замечает разбитого стекла, пока я ей не показываю.

Кто-то разбил окно ее машины.

— Ну что же, превосходно, — говорит она, подходя немного ближе и пытаясь заглянуть внутрь.

— Ничего не трогай.

Не сводя глаз с Анны, звоню Прийе и прошу ее кого-нибудь сюда прислать.

— Чего-то не хватает? — спрашиваю я, едва закончив разговор.

— Да, дорожной сумки. Она лежала на заднем сиденье.

— Ты по-прежнему думаешь, что к тебе это не имеет никакого отношения? Кто-то — уверен, что убийца — позвонил тебе и сообщил о второй жертве. Теперь окно твоей машины разбито, и твоя сумка украдена. Ты знала обеих жертв. Ты не думаешь, что это своего рода предупреждение?

— А ты? — спрашивает она, подняв на меня глаза.

Ее лицо заметно бледнее, чем раньше, и у нее по-настоящему испуганный вид. Я не знаю, обнять ее или возненавидеть. Не сомневаюсь — она мне недоговаривает.

— Я солгала, — произносит она.

Сердце начинает так сильно биться в груди, что я боюсь — она может услышать.

— Что ты имеешь в виду? Насчет чего?

— Я правда волнуюсь, что это может иметь ко мне какое-то отношение, но, клянусь, я никак не замешана. Ты должен это знать.

— Хорошо, — говорю я.

Я скажу то, что ей нужно услышать, и тогда она скажет то, что я хочу знать. Мы оба знакомы с этой уловкой.

— Прошлым вечером мне показалось, что за мной кто-то наблюдает, — говорит она, и я подавляю в себе желание сказать ей, что чувствовал то же самое. — Понимаю, как глупо это звучит, но думаю, что кто-то был в моем гостиничном номере и переставил вещи. Я решила, что у меня паранойя, поскольку я устала и…

Ей не надо говорить мне, что она выпила. Я уже догадался. Мне кажется, я что-то улавливаю в ее дыхании, даже сейчас.

— Твой оператор ночевал в той же гостинице?

— Это был не Ричард.

— Откуда ты знаешь?

— Зачем ему было это делать? Похоже, это все связано с Блэкдауном, может быть, это кто-то, кто знал меня раньше?

— Почему ты так думаешь?

— Насколько хорошо ты знал Рейчел? — спрашивает она. — Ты видел ее с тех пор, как переехал сюда?

Несколько раз, во всевозможных местах и позах.

— Думаю, ее видели все. Она была из тех женщин, на которых все смотрят.

При этих словах Анна делает другую гримасу, которая ей на самом деле не идет. И все равно я считаю, что справился с вопросом наилучшим образом, не прибегая к вранью. Она всегда понимала, когда я лгал.

— Но насколько хорошо ты знал Рейчел? — снова спрашивает Анна. Я представляю себе, что у меня на лбу выступает тоненькая полоска пота, но тут моя бывшая продолжает говорить, не дождавшись ответа, что у нее всегда довольно хорошо получалось. — Когда мы были детьми, все всегда считали ее очень доброй… но у Рейчел была и темная сторона. Она ее хорошо скрывала, но она была и, может быть, оставалась в ней до последнего.

— Извини, ты меня запутала. Какое это имеет отношение к тебе? — спрашиваю я.

— Она меня шантажировала.

— Что?

— Из-за того, что случилось, когда мы учились в школе. Недавно она связалась со мной и кое о чем попросила, и когда я ей отказала… А вдруг она пыталась шантажировать и других людей?

— А что случилось, когда вы ходили в школу?

— Не имеет значения.

— Понятно, что ты так не считаешь, иначе бы ты об этом не упомянула.

— Если ты на ком-то был женат, это не означает, что ты все знаешь об этом человеке, Джек.

Она смотрит в сторону. Я пытаюсь изобразить подобающую реакцию на ее слова, но не уверен, что у меня получается.

— О боже, — шепчет она, заглядывая в машину.

— Что?

— Ты все время спрашивал о браслете дружбы, который был на мне вчера. Я искренне считала, что потеряла его или что кто-то взял его из моего номера прошлым вечером. Клянусь, что никогда раньше не видела этого в моей машине.

Я наклоняюсь, заглядываю в разбитое окно и вижу картонный освежитель воздуха — смайлик ярко-желтого цвета. Он висит на зеркале заднего вида и крутится на ветру, привязанный красно-белым браслетом дружбы.

Наблюдая за тем, как группа незнакомых людей начинает осматривать мою машину, я чувствую себя физически плохо. После того, как они закончат, мне придется целую вечность мыть ее. Ко мне идет Джек, держа в руках прозрачный полиэтиленовый пакет с каким-то предметом, который я не могу толком рассмотреть.

— У тебя в бардачке лежит алкотестер?

Он говорит достаточно громко, вся группа слышит его слова и поворачивается ко мне.

— Это ведь не преступление? — отвечаю я, и он улыбается.

— Нет, просто это… смешно.

— Ну что ж, рада, что позабавила тебя. Пожалуйста, отдай мне обратно телефон.

Джек пристально смотрит на меня, а потом лезет в карман.

— Конечно, но, если тебе кто-то позвонит или пришлет сообщение, прошу тебя сразу же сказать мне, а не этому чертову отделу новостей. Договорились?

Больше всего мне не нравится, когда он говорит со мной как с ребенком. Он часто поступал так, когда мы были вместе, словно всегда верил, что знает, как лучше. Он не знал тогда и не знает сейчас. Джек так никогда и не научился различать, когда я говорила ему правду, а когда лишь то, что он хотел услышать.

Сейчас мне нужно выпить, но вместо этого я стою на краю парковки, наблюдаю и жду. Кроме того, весь оставшийся алкоголь лежал в моей дорожной сумке, и сейчас у меня осталась только коллекция пустых миниатюрных бутылочек.

Я все время вижу перед собой лицо Джека, когда он описывал, как браслеты дружбы были обмотаны вокруг языка каждой жертвы. В этом было что-то нереальное. О Рейчел он говорил с другим выражением лица. Он думает, я не знаю, что она ему нравилась, и сильно ошибается. Жены всегда знают.

Мне неприятно видеть, что Анна очень огорчена, и я изо всех стараюсь подбодрить ее.

Во внутреннем кармане куртки начинает вибрировать телефон. Я знаю, что это не мой телефон, тот у меня в руке. Я отхожу от группы, столпившейся вокруг «Мини» Анны, и достаю мобильный Рейчел. Думаю, я отказывался признавать, что нашел его в багажнике своей машины, но после прочтения сообщения на экране игнорировать это будет несколько труднее:

Скучаешь по мне, любимый?

Рейчел точно мертва, и я не верю в привидения, так что напрашивается только один вывод: кто-то где-то знает то, чего не должен.

Убираю телефон и смотрю по сторонам. Человек, отправивший эсэмэс, наблюдает и ждет реакции, но я не собираюсь отвечать. Я оглядываю парковку и в дальнем конце вижу Анну. Она немного отошла от всех остальных и уткнулась в свой мобильник. Словно почувствовав на себе мой взгляд, она сразу же поднимает глаза.

— Я подумала, они могут вам понадобиться, сэр.

Прийя возникает из ниоткуда, и я буквально подпрыгиваю. Собираюсь одернуть ее, но тут вижу у нее в руке новую пачку моих любимых сигарет.

— Откуда они у вас? — спрашиваю я, но она только пожимает плечами.

Моя младшая коллега смотрит на меня так, что от ее взгляда мне становится даже больше не по себе, чем от наличия в моем кармане телефона, на который пришло сообщение от мертвой женщины. Как бы неправдоподобно это ни звучало.

— Ну что ж, спасибо, — говорю я и беру пачку.

Моментально открываю ее, сую в рот сигарету, закуриваю и делаю глубокую затяжку.

И немедленно ловлю кайф, который портит только присутствие Прийи.

— Послушайте, это очень любезно с вашей стороны, но вы не должны покупать мне вещи и быть такой… заботливой. Мы ведь на работе, так ведь? Раскрываем дела. Вы не должны все время быть такой милой. Просто выполняйте свою работу, и все у нас будет хорошо.

— Не за что, — отвечает она, словно не слышала мою речь-экспромт. — Думаю, у меня есть новость, которая может вас подбодрить.

— Говорите.

— Поскольку телефон Рейчел Хопкинс так и не нашли, я попросила техников отследить его.

Я затягиваюсь гораздо сильнее, чем собирался, и начинаю кашлять.

— Разве я просил вас об этом? Что-то не припомню.

Держа сигарету в одной руке, шарю другой во внутреннем кармане и пытаюсь выключить телефон Рейчел.

— Не просили, сэр. Но вы велели мне проявлять больше инициативы. Несколько минут назад на телефон пришло сообщение, и кто-то его прочел. Мобильный Рейчел находится у кого-то, кто сейчас здесь, неподалеку. Ребята пытаются определить местонахождение сигнала. Пока телефон будет включен, думаю, им удастся вычислить локацию с большой долей вероятности.

Она смотрит на Анну.

— Вы думаете, телефон Рейчел у Анны? Вы думаете, она может быть причастна? — спрашиваю я.

Прийя пожимает плечами.

— А вы так не думаете? — Она воспринимает мое молчание как приглашение продолжить разговор. Я изо всех сил стараюсь скрыть любое проявление паники, которую испытываю, и одновременно снова пытаюсь выключить телефон в кармане куртки. — Мы знаем, что кто-то позвонил на мобильный Анны со стационарного телефона из канцелярии школы в пять часов утра. Но у нас нет никакой возможности выяснить, где в это время находился ее телефон. Она могла стоять рядом и позвонить сама себе.

Пальцы наконец находят то, что искали, и я выключаю мобильный Рейчел. Я смеюсь, и в моем смехе чувствуется фальшь.

— Ну что ж, пока ваша взяла! Вы проделали огромную работу по отслеживанию телефона и удачно пошутили насчет того, что моя бывшая жена — убийца, — говорю я, прекрасно понимая, что она не шутила.

Прийя бросает на меня странный взгляд, а затем направляется к остальной группе, стоящей у машины, ее конский хвост болтается туда-сюда. Кто-то специально послал сообщение именно сейчас, и я уверен, что за мной наблюдают. Когда я оборачиваюсь, чтобы еще раз посмотреть на Анну, ее нигде нет.

Нехорошо было так поступать, но мне пришлось разбить окно в «Мини». Но его можно будет вставить, и после ремонта машина станет как новенькая. В отличие от меня. Но людей вообще труднее приводить в порядок, чем вещи. Я решила, что успех моего плана в высшей степени зависит от ложного следа, так что повреждение машины было необходимым актом вандализма. Тем более что никто бы меня в этом не заподозрил. Поведение такого рода идет вразрез с представлениями обо мне окружающих, но я не та, за кого они меня принимают. Как и большинство людей, я способна не только выполнять свою работу.

Наблюдать за развитием событий и реакцией людей было восхитительно. Лучше того, что я когда-либо читала или смотрела по телевизору, поскольку это происходило на самом деле. И все это я сама сочинила. Я использовала возможность видеть плоды моего труда собственными глазами и наслаждаться реакцией подобранного мною состава исполнителей. Это оставляет чувство сладкой горечи.

Думаю, я всегда была очень изобретательной, наверное, потому, что была вынуждена. Я хорошо находила применение вещам. Для примера — взять хотя бы исказитель голоса, который собирал пыль в ящике с отобранными у учеников предметами в школьной канцелярии. Его было на удивление просто и забавно использовать, настолько, что я взяла его себе. Как говорила мама, что для одних хлам, для других — сокровище.

Я также взяла кубок за школьный спектакль из кабинета директрисы и разбила им окно машины. Это показалось мне вполне уместным. Меня никто не видел — стоянка была пуста, и все произошло быстро. После этого, испытав чистый выброс адреналина, который всегда соседствует с чувством избавления от чего-то, я почувствовала себя одновременно непобедимой и невидимой. Кубок я тоже взяла себе. Мои актерские навыки вполне заслуживают награды.

Всю жизнь я примеряла новые обличья как новую одежду, выбирая наиболее подходящий вариант самой себя и отбрасывая неподходящие. Не все, похоже, знают, что личности можно менять, пока не найдешь идеальное соответствие. Я не знала, кто я, когда была моложе, а если и знала, притворялась, что не знаю. Люди часто видят то, что хотят, а не то, что есть в действительности.

Я взяла сумку только потому, что хотела придать вещам определенный вид.

Мы все пытаемся выиграть немного больше времени, но это невозможно. Мы получаем то, что нам дают, а не то, что можем себе позволить. Время — это люк, куда мы все проваливаемся в какой-то момент нашей жизни, часто совершенно не зная, как глубоко упали. Будучи в плену наших самых худших страхов, которые требуют выступления на бис всякий раз, когда мы осмеливаемся не испытывать испуг.

Мы возводим эмоциональные стены, чтобы сдерживать внутри наше настоящее «я», а всех остальных — снаружи. Я укрепляю свои стены, по кирпичику мести за один раз.

Мы все прячемся за ту версию самих себя, которую выставляем на обозрение остальному миру.

Я вижу это, даже если он не видит.

Хорошенькая младшая сыщица явно влюблена в Джека, и, хотя мы больше не женаты, очень странно наблюдать за этим. Неприятно и слегка огорчительно, если честно. Я не наивна и полностью отдаю себе отчет в том, что с тех пор, как мы расстались, его жизнь не стояла на месте, но при виде другой женщины, которая смотрит на него подобным образом, мне по-прежнему хочется выцарапать ей глаза. Когда никто не видит, я ускользаю в лес, направляясь в то самое место, где мы с Рейчел иногда прогуливали уроки.

Я знала, что другие девочки в нашей маленькой компании — Хелен Вэнг и Зои Харпер — все больше и больше ревновали из-за того количества времени, которое мы с Рейчел проводили вместе. Они не особенно старались это скрыть, да и меня это не сильно беспокоило. Меня никогда раньше не целовал мальчик, не говоря уже о девочке, и впервые в жизни я чувствовала себя хорошенькой.

Через пару месяцев я уже стала отставать в учебе. Мы слишком часто ночевали друг у друга, или занимались шопингом — только Рейчел могла позволить себе покупать одежду, или прятались за школой вместо того, чтобы сидеть на уроках. Я была готова сделать все, что угодно, только бы она была довольна, и всегда боялась, что могу ей разонравиться. Затем мама обнаружила, что я получила «очень плохо» по английскому, поскольку не сдала в срок эссе.

До этого я была круглой отличницей. Мама переживала больше, чем когда бы то ни было, и пилила меня две недели. Раньше она обещала, что разрешит мне отпраздновать мое шестнадцатилетие — просто пригласить домой нескольких девочек, — а это означало, что мне придется все отменить. Я плохо восприняла эту новость.

Рейчел уверяла меня, что сумеет все уладить и что Хелен поможет. Она сразу же подошла к ней на следующее утро до переклички.

— Нам надо, чтобы к понедельнику ты написала два английских эссе помимо твоего собственного. Ты всегда получаешь высшие отметки, и нам обеим они тоже нужны, иначе Анне не разрешат отпраздновать день рождения в следующие выходные.

Произнося эти слова, она заложила выбившую прядь черных блестящих волос Хелен ей за ухо, и я почувствовала странную ревность.

— Не могу, я занята, — ответила Хелен и снова взялась за учебник математики, который штудировала к нашему последнему тесту.

Рейчел сложила руки на груди и склонила голову набок. Так она делала всегда в тех редких случаях, когда не добивалась своего. Затем захлопнула учебник Хелен.

— Тогда меняй свои планы.

— Я сказала — нет.

Хелен стала гораздо более несговорчивой с тех пор, как я перешла в Святого Илария. Она уделяла больше времени урокам или школьной газете, чем когда-либо раньше, и очень сильно похудела. Я догадывалась, что это действие таблеток; вдобавок я почти никогда не видела, чтобы она ела.

— Подумай хорошенько, — произнесла Рейчел с одной из своих самых обворожительных улыбок.

К моему удивлению, в понедельник утром Хелен вручила нам два эссе; они, конечно же, должны были быть лучше тех, которые мы могли бы сочинить сами. Эссе были написаны двумя разными почерками, до странного похожими на наши собственные.

— Ты уверена, что все в порядке? — спросила я Хелен.

— Ты точно получишь отметку, которую заслуживаешь, — сказала она и пошла прочь по коридору, больше не произнеся ни слова.

Раньше я всегда сама делала домашнее задание, и для меня это было внове.

— Может, стоит проверить? — спросила я Рейчел, но она только улыбнулась.

— Зачем беспокоиться? Хелен так хорошо знает требования учителей, что, наверное, сама станет учительницей, когда вырастет. «Мисс Вэнг». Я уже представляю, как она сидит на директорском месте на школьном собрании. А ты?

Это было правдой. Хелен всегда была исключительно умна, но она также была лгуньей.

В конце урока английского мы отдали наши эссе мистеру Ричардсону — вертлявому человечку в очках, с малым количеством волос и терпения. Вся школа знала, что он мечтает сам создавать литературные произведения, а не преподавать литературу. Он был известен как собиратель первых изданий книг, перхоти и врагов среди подростков. Все девочки его ненавидели и часто брызгали чернила из своих авторучек за ворот его рубашки, когда он писал на доске. Он так посмотрел на Рейчел, когда она отдавала ему свое эссе, что мне стало не по себе. Так старая хромая собака пускает слюни, глядя на баранью ногу в витрине мясной лавки.

Прозвенел звонок — начался перерыв на ланч, и все устремились в столовую, но Рейчел потянула меня в другую сторону.

— Пойдем, у меня есть для тебя маленький подарок, но его надо открыть в укромном месте.

Она взяла меня за руку, ее пальцы сплелись с моими. Так делали многие девочки в школе, но, когда Рейчел держала меня за руку, я чувствовала себя избранной.

Она привела меня в туалет, где мы натолкнулись на Кэтрин Келли. Ее длинные светлые волосы были растрепаны и все в колтунах. Кожа была даже бледнее, чем обычно, а подбородок усеян воспаленными прыщиками. От клочкастых бровей почти ничего не осталось — она в прямом смысле слова выдергивала крошечные кусочки самой себя и выбрасывала их. Я могла понять, почему люди типа Рейчел недолюбливали ее — они были полными противоположностями.

— Стань у двери, уродина, и смотри, чтобы никто не вошел. Если не уследишь, я заставлю тебя сделать кое-что похуже, чем выпить мочу из банки колы.

Я не любила эту черту в характере Рейчел — как она цеплялась к Кэтрин, — но пришла к выводу, что на это должны быть свои причины, хотя и не знала, в чем дело.

Рейчел затащила меня в кабинку и закрыла дверь.

— Снимай блузку, — велела она.

— Что?

Я нисколько не сомневалась, что Кэтрин слышит каждое слово.

— Не беспокойся, Дамбо и ее большие уши не будут слушать, если я ей прикажу, — ответила Рейчел. — Снимай.

— Почему?

— Потому что я так велела.

К тому моменту мы уже баловались в наших спальнях и в лесу, но всегда в темноте. Хотя я видела Рейчел обнаженной больше раз, чем могла вспомнить, я все еще стеснялась, когда она видела мое тело. Когда я не пошевелилась и не ответила, она улыбнулась и принялась расстегивать пуговицы на моей блузке за меня. Я ей это позволила, как позволяла делать все, что она хотела. Даже когда ее действия причиняли боль.

Сняв блузку, она завела руки мне за спину и расстегнула мой лифчик. Я попыталась закрыть грудь, но она оттолкнула мои пальцы, полезла в сумку и достала оттуда черный кружевной лифчик. Я никогда не носила ничего подобного — моя мать все еще покупала мне нижнее белье, и оно было неизбежно белым, хлопковым и приобретенным в «Маркс энд Спенсер» — это же могла носить женщина.

— Это «Вандербра»! Я всегда ношу только такие, тебе понравится, — сказала Рейчел, надевая лифчик на меня так, как ребенок одевает любимую куклу.

К моему ужасу она сняла на свой одноразовый фотоаппарат мою грудь в новом прикиде, затем открыла дверь и вытолкнула меня из кабинки. Кэтрин Келли просто смотрела в пол, и я стала рассматривать свое отражение в зеркале. Мне казалось, что это не я.

— Посмотри, насколько они стали больше! — заметила Рейчел и нахмурилась, взглянув на мое лицо.

— Что? — спросила я.

— У тебя все губы потрескались, это нехорошо.

Она достала из сумки крошечную баночку бальзама для губ с клубничным ароматом и кончиком пальца медленно намазала им мои губы.

— Теперь лучше? — спросила она, и я кивнула. — Дай-ка гляну, — произнесла она и поцеловала меня.

Она стояла спиной к Кэтрин, но я нет. И меня очень беспокоило, что девочка смотрела на нас все то время, пока губы Рейчел касались моих. Я стояла неподвижно, как статуя, когда она проникала языком в мой рот, полностью отдавая себе отчет в том, что за нами наблюдают.

— Не волнуйся из-за нее, — сказала Рейчел, бросив взгляд через плечо. — Она никому не скажет, правда, уродина?

Кэтрин покачала головой, и когда Рейчел снова поцеловала меня, я закрыла глаза и поцеловала ее в ответ.

— Тебе надо вернуться, — говорю я, как только нахожу Анну в лесу.

Это было не трудно. Я нашел ее прямо у оврага в долине, недалеко от школы, куда обычно все плохие девочки сматывались после уроков, а иногда и во время них. Там они курили, пили и занимались еще кое-чем. Каждый год новый класс «крутых» детей считал это своим укромным местом, но о его существовании было известно всем — даже мальчикам вроде меня: информация передавалась от одного поколения подростков к другому. Три упавших ствола, притянутых друг к другу, образовывали маленькую поляну в форме треугольника. В центре — следы от недавно потухшего костра, окруженного камнями.

Анна смотрит на меня так, словно увидела привидение, и спрашивает:

— Как ты узнал, где я?

— Я помню, что ты рассказывала об этом месте.

— Правда?

Нет.

— Как бы я еще узнал? — произношу я.

Она выглядит очень смущенной. На ее лице — выражение человека второго сорта, которое она унаследовала от своей матери. Я почти испытываю угрызения совести, потому что не признался, что это Рейчел, а не Анна рассказала мне о том, как они приходили сюда вместе.

— Знаешь, ты немного похожа на нее, — говорю я.

— На кого?

— На твою мать.

— Спасибо.

Вижу, что она сравнивает себя с забывчивой старой женщиной, живущей в коттедже на вершине холма, но я имел в виду не это. Все в деревне помнят, какой красивой была мать Анны двадцать лет назад. Я всегда считал ее Одри Хепберн с окраин. Может быть, в то время я был немного влюблен в мою будущую свекровь. Спутанные седые волосы были тогда длинными, темными и блестящими, и она одевалась лучше всех уборщиц, которых я когда-либо видел. Думаю, она подурнела от тяжелой жизни. Забавно, как годы могут быть добры к красоте одних и жестоки к красоте других.

— В смысле, когда она была моложе. Хотел сделать тебе комплимент, — говорю я, но Анна не отвечает. — Ты в порядке? — спрашиваю я, хотя знаю, что это глупый вопрос.

Она качает головой.

— Сама не понимаю.

Упоминание матери Анны — всегда вопрос деликатный, кому, как не мне, это знать.

— Мне жаль, что ты думаешь, будто я вмешался в ситуацию с твоей мамой. Ты права, я должен был сказать тебе, что ей становится значительно хуже. Я действительно пытался и хотел только помочь.

— Знаю. Просто она никогда не хотела уезжать из этого дома, и я чувствую, что предала ее…

Я на шаг приближаюсь к Анне.

— Ты никого не предавала. Я понимаю, почему ты не появлялась и как на тебя действует пребывание здесь. Может быть, тебе стоит вернуться в Лондон?

Судя по ее жестам, она мгновенно интерпретируют мои слова совсем по-другому.

— Ты бы хотел этого, так ведь, Джек?

— Что ты имеешь в виду?

— Сколько лет детективу Пэтел? Двадцать семь? Двадцать восемь?

Вот уж не знал, что Анна может ревновать.

— На самом деле ей за тридцать… — недавно я сам смотрел ее личное дело… — она хороший работник, но такие женщины не в моем вкусе.

— А какие женщины теперь в твоем вкусе, если не я?

Не знаю, что мне делать — смеяться или целовать ее, но оба варианта не подходят.

— Ты всегда будешь в моем вкусе, — говорю я, и на ее лице появляется напряжение, за которым прячется улыбка.

— Постараюсь запомнить на случай, если тебе понадобится донор крови.

Я смеюсь. Наверное, запамятовал, что моя жена способна шутить. Бывшая жена. Мне не следует этого забывать.

На тропинку за нами садится сорока. Анна не может сдержаться и отдает ей честь. Этой суеверной чепухе ее научила мать.

— Пойдем, все будет хорошо, — говорю я, протягивая руку.

К моему удивлению, она берет ее. Мне всегда нравилось, когда ее пальцы точно укладывались в мою ладонь. Я невольно притягиваю ее ближе к себе, и она не возражает. Объятие получается каким-то неловким, словно с тем, кто редко это делает. Анна начинает плакать, и внезапно я снова оказываюсь в доме ее матери в ту ночь два года тому назад. Я обнимаю свою жену после того, как мы обнаружили, что наша дочь мертва. Уверен, что она тоже это вспомнила, потому что отстраняется от меня.

Достаю из кармана чистый носовой платок, и она вытирает им слезы и следы туши под глазами.

— Все начнут спрашивать, где мы, — говорю я.

— Извини, мне просто надо было немного побыть одной.

— Знаю. Мне тоже. Все в порядке.

Мы идем обратно к стоянке. Мои глаза прикованы к сороке, севшей на землю прямо перед нами несколько минут назад. Она не улетает и целиком поглощена каким-то делом. Я вижу, что это, только тогда, когда мы подходим ближе. Живая сорока клюет плоть мертвой. По роду своей работы я наблюдал всякое, но от этого зрелища у меня немного сжимает живот. Анна тоже это видит, и, зная ее суеверные представления, не могу не спросить себя, считается ли это по-прежнему удачным предзнаменованием[6].

Не могу выкинуть из головы картину, как одна сорока пожирает другую. И все время вспоминаю слова Джека о том, что я напоминаю ему мою мать. Сама я этого сходства не вижу, но даже если я действительно на нее похожа, мы с ней разные. Может быть, правда, что яблоко от яблони недалеко падает, но иногда яблоко может скатиться с горы и оказаться далеко-далеко от того места, где упало.

Когда я бываю в этой части леса, всегда вспоминаю Рейчел.

Я думала, ничто не сможет омрачить ощущение счастья в моей груди после того, как она поцеловала меня в школьном туалете. Дружить с ней было все равно что пить шампанское, и я не сомневалась — никакая другая дружба не сравнится с этой. Мы обе весь день улыбались, пока мистер Ричардсон — наш отвратительный учитель английского языка — не вызвал нас обеих — и Рейчел, и меня — в свой кабинет. Нас выдернули прямо с урока физкультуры, и мы пошли к нему в одной хоккейной форме.

Меня позвали первой. Я села на самый край стула, стоявшего напротив его письменного стола, и когда он сказал, что меня поймали на обмане, расплакалась. Боюсь, что слезы выдали меня задолго до того, как я смогла сказать хоть что-то в свою защиту.

Он сказал, что мы с Рейчел сдали совершенно одинаковые эссе. Одна из нас явно списала у другой, и пока он не определит, кто виноват, ему только и остается, что наказать нас обеих. Его правая рука была спрятана под столом, словно он что-то царапал, и, судя по его кривой улыбке, он наслаждался моими слезами. Я никак не могла остановиться — мысль о том, что моя мать узнает, что я наделала, убивала меня.

Наконец он отпустил меня и велел позвать в кабинет Рейчел. По моему заплаканному лицу она поняла, что дело плохо. Я хотела предупредить ее — пусть она хотя бы знает, чего ждать, — и прошептала ей в ухо, когда мы проходили мимо друг друга:

— Хелен нас надула. Она два раза написала одно и то же эссе.

К моему удивлению, Рейчел осталась совершенно спокойной.

— Постарайся не волноваться, — прошептала она в ответ. — Обещаю: все будет в порядке. Иди в наше секретное место и жди меня, я тебя найду.

В лесу было темно и холодно, тем более что на мне ничего не было, кроме футболки и хоккейной юбки. Гетры согревали мало. Рейчел велела мне не волноваться, и ее слова прозвучали как насмешка — ведь мне казалось, что сейчас весь мир рухнет, — но я напомнила себе, что у нее есть обыкновение всегда получать то, что она хочет, независимо от шансов. Спустя десять минут она появилась на поляне с широкой улыбкой на лице.

— Наверное, у тебя нет ни мятного леденца, ни жвачки? — спросила она.

Я покачала головой.

— Не волнуйся, я достану позже. Мне надо почистить зубы.

— Почему?

— Пустяки, — ответила она и обняла меня. — Все снова в порядке, и тебе не надо беспокоиться. Нам обеим поставят высший балл за эссе, которые мы сдали, хотя мы их и не писали, и родители ничего об этом не узнают. Поскольку ты только что получила высший балл, надеюсь, твоя мама разрешит тебе, в конце концов, отпраздновать день рождения в следующие выходные.

Я попыталась высвободиться, чтобы увидеть ее лицо, но она обняла меня еще сильнее.

— Не понимаю. Как ты заставила мистера Ричардсона передумать?

— Не имеет значения, — прошептала она и залезла свободной рукой мне под юбку.

Она пальцами сдвинула мои трусы на одну сторону, продолжая другой рукой крепко держать меня. Когда у меня задрожали колени, она разрешила мне лечь на землю, а я, как обычно, позволила ей делать все, что она захочет.

— Тебе лучше? — спросила она потом.

Она встала и, не дожидаясь ответа, стряхнула пыль с ладоней и колен, а затем подняла меня с ложа из опавших листьев, на которых я лежала.

— Мне надо сегодня переговорить с Хелен, пока она не ушла домой, так что идем обратно в раздевалку, — сказала Рейчел. — У тебя в сумке есть жвачка?

— Хочешь? — спрашивает Джек, предлагая мне сигарету.

Мои воспоминания о том дне, когда Хелен Вэнг обвела вокруг пальца Рейчел Хопкинс, а потом всю жизнь сожалела об этом, грубо прервали. Вспоминая о том, что мы вытворяли в те дни, я краснею.

— Спасибо, воздержусь. Как ты знаешь, курением я не злоупотребляю.

Мы никогда не говорили о моем пьянстве. Джек понял, почему я начала и почему не могу бросить — подпорки бывают всех форм и размеров. Новое выражение на его лице сильно напоминает жалость. Мне этого не надо, и я отвечаю тем же.

— Мне жаль, что весь этот ужас происходит на твоих глазах. Уверена, что ты ждал не этого, когда сбежал за город.

— Я не сбежал, меня вынудили.

Никто из нас не хочет снова идти этим путем, и я выбираю альтернативный маршрут.

— Догадываюсь, что не скоро смогу ездить на своей машине? — спрашиваю я.

— Боюсь, что нет. Тебя куда-нибудь подвезти?

— Нет, не надо, я уже послала Ричарду эсэмэс.

Он качает головой.

— После всего того, что я рассказал о нем?

— Что бы он ни сделал в прошлом, не сомневаюсь, на то были свои причины.

— Называй меня старомодным, но я считаю обвинение в нанесении тяжких телесных повреждений поводом для беспокойства. Разве он не останавливался в «Белом олене», как и ты?

— Ты же знаешь, что останавливался. Ведь в округе только одна гостиница. Но это был не он.

— А почему ты думаешь, что в твоем номере вообще кто-то был?

Я колеблюсь, поскольку все еще не решила, сколько мне стоит ему рассказать.

— Ты подумаешь, что я свихнулась, если скажу тебе…

— Я и так знаю, что ты свихнулась. Мы были женаты десять лет, помнишь?

Мы оба смеемся, и я решаю попытаться довериться ему, как делала всегда.

— У меня была старая фотография, где я заснята с несколькими девочками из школы. Я нашла фото у мамы и рассматривала его в моем номере прошлым вечером в связи с тем, что случилось с Рейчел.

Он долго смотрит на меня, словно ждет, что я продолжу.

— И?

Я качаю головой, все еще немного беспокоясь о том, какое это произведет действие.

— Это был наш групповой снимок.

— Хорошо…

— Я пошла в ванную, всего лишь на несколько минут, а когда вернулась, лицо Рейчел было перечеркнуто черным.

Он хмурится и не сразу спрашивает.

— Можно мне взглянуть?

— Нет. Фото лежало в моей сумке, которую украли из машины.

— А кто еще был на фото?

Я по-прежнему сомневаюсь, говорить ли ему об этом. Может быть, он подумает, что я напилась, сделала это сама, а потом потеряла снимок. Это объяснение, конечно, приходило в голову и мне. Он подходит ко мне ближе. Слишком близко.

— Анна, если другие женщины могут быть в опасности, я должен об этом знать.

— Снимок сделан двадцать лет назад. Это может ничего не значить. Но на нем я, Рейчел Хопкинс, Хелен Вэнг, девочка, которую ты не вспомнишь, и…

— Кто?

— Твоя сестра.

Звоню Зои, как только Анна уходит.

Я наблюдал за тем, как оператор увозит мою бывшую жену, с нехорошим чувством, которое не могу объяснить. Она давно не выглядела такой уязвимой, как сейчас. Иногда я забываю, кто она на самом деле и что скрывается под маской сильной женщины. Тот вариант себя, который она являет миру, — не та женщина, которая некогда была моей женой.

Зои, похоже, изумлена внезапной заботой старшего брата о ее безопасности и благополучии. Я не объясняю, почему беспокоюсь, и не упоминаю фото. Просто слушаю знакомый звук ее голоса, когда она в третий раз заверяет меня, что она в порядке, а дом в полной безопасности. Прошу ее включить старую охранную сигнализацию наших родителей — я точно знаю, что код известен только нам двоим, — а затем изо всех стараюсь опять заняться работой. Я всегда немного беспокоился, что настанет день, и Зои догонит ее прошлое. Моя сестра в пору нашей молодости одно время была связана с плохой компанией. Знаю это, поскольку и сам там был.

Это утро тянется так же долго и нудно, как и все остальные — я во второй раз еду к патологоанатому, пишу новые отчеты, провожу затянутые брифинги с неопытной группой, накапливаю вопросы без ответов и вопросы для ответов. Наряду с самой худшей частью моей работы — извещением родителей о смерти их ребенка. Возраст никогда не смягчит боль, которую причиняет данная новость. Все мы чьи-то дети, независимо от возраста.

— Кто это сделал? — спросила престарелая мать Хелен Вэнг, словно думала, что у меня есть ответ.

Я сидел в ее гостиной, не притронувшись ни к чаю эрл грей, который она заварила по собственному настоянию, ни к банке с песочным печеньем, стоявшей на столе. Ее седые волосы были подстрижены а-ля Клеопатра, как и у дочери, а безупречно чистая одежда скорее подошла бы гораздо более молодой женщине. Мистера Вэнга уже не было в живых, и она жила одна в старом, ничем не примечательном доме. Она заплакала, как только мы появились, и мне показалось, она уже знала: что-то не так.

Я утаил от нее большую часть подробностей о том, как Хелен нашли в школе, но я не смогу не дать ей прочесть о них в прессе. Вскоре она узнает и о наркотиках, которые мы обнаружили в доме ее дочери. Я уже могу представить себе заголовки: Директриса с дурной привычкой.

Обычно я отправляю младших сыщиков известить ближайших родственников, как посылали меня в начале моей карьеры. Но я промахнулся — не знал о муже Рейчел и ее мобильном телефоне, когда последний раз попросил об этом Прийю. Не собираюсь во второй раз совершать ту же ошибку.

По указанию людей с большей, чем у меня, зарплатой, по заданному сценарию делаю еще одно заявление для прессы. Подготовка к выступлению занимает вторую половину дня. На этот раз я решаю сделать это у штаб-квартиры полиции Суррея, чтобы попытаться отвлечь журналистов от школы, и хотя замечаю Анну среди других репортеров, она не задает ни одного вопроса. Потом вхожу обратно в помещение, где кто-то уже включил телевизор — по-видимому, чтобы посмотреть пресс-конференцию в Новостях на «Би-би-си», — и вижу на экране бывшую жену. Она словно смотрит прямо на меня.

Когда Прийя приглашает меня выпить стаканчик-другой после работы, сначала не знаю, что сказать.

— Спасибо, но куда бы мы ни пошли в Блэкдауне, везде местные жители или СМИ будут пытаться подслушать каждое наше слово.

— Я думала об этом, сэр. Может быть, у меня дома, чтобы не было посторонних?

Не знаю, что выразило мое лицо, но по ее реакции понимаю — ничего хорошего. Она снова начинает говорить, не дав мне сформулировать ответ, и я боюсь подумать, что она может еще сказать.

— На самом деле, я приглашаю не ради вас — хотя, судя по вашему виду, выпивка не помешает — а больше ради самой себя. Мне все это немного… внове, и я здесь никого не знаю. Сейчас я живу одна, и, когда прихожу домой, мне не с кем поговорить. Думаю, мне будет просто неприятно войти одной в дом после того, как я увидела двух женщин, которых так жестоко убили. Вот и все.

Она смотрит на меня, а потом изучает свои короткие ногти, словно они обязательно должны быть такими же аккуратными и чистыми, как и она сама. Женщины озадачивают меня каждый день. Но при этом я чувствую себя чуточку виноватым. Прийя одна в городе, где местные жители не всегда дружески настроены по отношению к новым лицам. Тем более что у меня тоже нет веской причины мчаться домой.

Взвешиваю свои возможности и делаю вывод, что нужен моей коллеге больше, чем сестре. Даже если вкрадчивый внутренний голос велит мне идти домой и проверить Зои, голос погромче возражает. Она всегда была в состоянии сама заботиться о себе. Кроме того, когда мы вместе, только и делаем, что спорим о деньгах или о том, что смотреть на канале «Нетфликс». Это напоминает детство, когда мы дрались из-за игрушек или из-за телевизионного пульта. Я уверен, что Зои с удовольствием проведет вечер дома одна. Принять приглашение Прийи — значит согласиться на дружескую выпивку с коллегой, совершенно нормальный и невинный поступок. Правильный поступок.

Спустя час и две бутылки пива Прийя готовит домашние бургеры и сладкий картофель фри. Она живет на краю города в новом доме — в одном из тех комплексов, где здания стоят одно на другом и все выглядят одинаково: красные кирпичные стены и окна ПВХ — но дом довольно симпатичный. Конечно, это съемное жилье, но оно обставлено стильной мебелью и выдержано в безобидной нейтральной цветовой гамме.

У Прийи идеальная чистота, неяркое освещение и полный порядок. Я замечаю отсутствие семейных фотографий или чего-либо хотя бы отдаленно личного. Если бы раньше я представлял себе дом Прийи — чего не было, — то наверняка бы сказал: ИКЕА или что-то индийское и был бы неправ. Все мои представления о Прийе оказываются в какой-то степени ошибочными. Единственное, что выглядело здесь неуместным, — моя грязная куртка, которую она повесила на симпатичную вешалку, и туфли, которые я снял в холле. Я испытывал легкую паранойю — а вдруг она заметит, что они десятого размера.

— Мне надо на минутку выскочить — я кое-что забыла, — говорит она, протягивая мне очередную бутылку пива. — Чувствуйте себя как дома, я мигом вернусь.

Это выражение звучит слишком устаревшим в ее устах, и немного странно, что она оставляет меня одного в своем доме. Она включает маленький телевизор на кухне, чтобы развлечь меня, и я пью пиво и смотрю на мою бывшую по новостному каналу «Би-би-си». Сейчас я не могу определить, выступает ли Анна в прямом эфире или это просто повторение того, что она говорила раньше.

И тут я совершаю глупость. Не знаю, по какой причине — пиво, усталость или, честно говоря, просто потеря разума, но я включаю телефон Рейчел. Сегодня во второй половине дня я отменил его отслеживание — у начальника есть свои преимущества, — и мне надо выяснить, как ее мобильный оказался в моей машине. Я чувствую, что за мной кто-то наблюдает и пытается подставить, и это начинает на мне сказываться.

Ввожу пароль — дату ее рождения — иногда люди такие предсказуемые, — и как только телефон разблокирован, начинаю об этом сожалеть. В нем ее фотографии, среди которых страшное количество селфи, масса неприличных пояснений к номерам и именам, которые мне неизвестны, и недавние мейлы — переписка с Хелен Вэнг. А предмет переписки — я. Читаю самый последний мейл, который Рейчел написала накануне нашей встречи тем вечером.

Знаю, что Джек — лузер, но друг из органов может пригодиться. Однако ты права, сегодня вечером я с этим завяжу. Может быть, прощальный секс для смягчения удара?

Значит, Рейчел собиралась меня бросить, и Хелен об этом знала.

Хлопает входная дверь. Кладу телефон обратно в карман, и на кухне сразу же появляется Прийя. Миг — никоим образом не определенный отрезок времени, но она отсутствовала, наверное, больше получаса. Во всяком случае, дольше, чем я ожидал. Не похоже, что она что-то купила. За время жизни с матерью, сестрой и Анной я научился понимать, когда женщина не хочет, чтобы ей задавали вопросы. И я не задаю.

— Выглядит и пахнет потрясающе, спасибо, — говоря я, когда Прийя ставит передо мной полную тарелку. Я не лгу, выглядит действительно грандиозно, и не могу вспомнить, когда последний раз ел домашнюю пищу. — Не ожидал, — добавляю.

— Вы думали, я приготовлю карри?

— Боже, нет, я только хотел сказать, что…

— Что? Вы не думали, что я умею готовить?

Судя по ее лицу, Прийя дразнит меня. Я хорошо владею сарказмом, но ей, похоже, он не всегда понятен. Пиво словно развязало ей язык, и мы оба немного расслабились в обществе друг друга. Она садится рядом со мной, может быть, слишком близко.

— Ничего особенного, это просто нигелла[7].

— По-моему, эта Нигелла — особенная штучка, — отвечаю я с ухмылкой, и в ответ она одаряет меня одной из своих вежливых улыбок, словно я, возможно, чем-то ее обидел.

Я всегда считал, что женщины гораздо более сложно устроены, чем мужчины, и не понимаю, что сейчас сделал не так. Она же не могла разволноваться из-за моего комментария по поводу Нигеллы[8] — половина страны в восторге от этой женщины.

На самом деле странно — до сегодняшнего вечера я относился к Прийе как к девочке, но у себя дома она кажется гораздо более взрослой. В ладах с собой, в отличие от того, как она ведет себя на работе. Возможно, поэтому сегодня вечером мне так комфортно в ее обществе. Я чувствую себя более расслабленным. Возможно, слишком расслабленным.

— Куда вы выходили? — спрашиваю я, не в силах сдержаться.

Ее глаза расширяются, и у нее такой вид, словно я только что обвинил ее в чем-то ужасном.

— Пожалуйста, извините меня… — говорит она.

— За что?

— Я забыла, затем вспомнила, затем опять забыла.

Прийя встает из-за стола, оставив на тарелке еду, и выходит из комнаты, больше не произнеся ни слова. Признаюсь, что чувствую себя немного неловко, но тут она появляется в дверях, держа в руке бутылку кетчупа.

— Я знаю, как вы любите есть с ним чипсы, сэр. Вы всегда фактически заливаете им чипсы, а у меня его не оказалось. Я вышла купить бутылку — мне хотелось, чтобы вы получили удовольствие от еды, — но затем забыла и…

Похоже, она сейчас заплачет. Я делаю вывод, что женщины — особая порода людей.

— Прийя, все очень вкусно. Вам совсем не надо было так беспокоиться.

— Я хотела, чтобы все было идеально.

Я улыбаюсь ей.

— Все и так идеально.

Теперь я еще больше расслабляюсь, узнав, куда она ходила — это так мило с ее стороны, правда. Судя по всему, она тоже успокоилась. Она убирает со стола тарелки и достает еще пива из холодильника, не спрашивая меня, хочу ли я. Не могу решить, ведет ли она себя как хорошая хозяйка — моя бутылка была пуста — или пора беспокоиться по поводу того, какой оборот принимает дело. Она опять распустила волосы. Замечаю, что она расстегнула верх блузки, и клянусь, что последний раз, когда она выходила из комнаты, она надушилась. Я делаю большой глоток пива и решаю взять быка за рога, как мужчина, за которого, по-моему, она меня принимает.

— Прийя, послушайте, все было замечательно, но я не хочу, чтобы у вас создалось ложное впечатление.

Вид у нее потрясенный.

— Я сделала что-то не так, сэр?

— Нет, и еще раз: на самом деле не нужно называть меня сэром, особенно когда в вашем доме я ем вашу еду и пью ваше пиво. Боже, я должен был что-то купить. Это так невоспитанно с моей стороны…

— Все прекрасно. Правда, Джек.

Она произнесла мое имя, и это тоже кажется неправильным. Я понимаю, что, наверное, перебрал с выпивкой, тем более что собирался ехать домой на машине. Все это было большой ошибкой, которую надо исправить до завтрашней встречи с ней.

— Послушайте, Прийя… Мне… нравится работать с вами. — Она сияет, и мне становится еще тяжелее. Напоминаю себе, что значительно старше ее и должен взять ситуацию в свои руки, пока все не вышло из-под контроля. — Но… — У нее дергается лицо, и я понимаю, что эта речь дастся мне гораздо легче, если я буду просто смотреть на пол из ламината. — Мы работаем вместе. Я старше вас, но, считая вас потрясающей и очень привлекательной женщиной…

Проклятье. Думаю, последнее предложение можно принять за сексуальное домогательство.

— …не думаю о вас и не отношусь к вам таким образом.

Вот. Пригвоздил.

— Вы считаете меня уродливой?

— Боже, нет. Какая чушь, разве я так сказал?

Она улыбается, и я совершенно не понимаю, что происходит. Возможно, мой отказ выбил почву у нее из-под ног.

— Сэр, все прекрасно. Честно. Извините, если я произвела неправильное впечатление, — говорит она. — На работе я все время готовила для вас, потому что мне нравится угощать других, а в данный момент мне некому готовить. Я покупала сигареты, поскольку думала, что они могут вам понадобиться. И если иногда ловила каждое ваше слово, так это потому, что считаю вас профессионалом своего дела и хочу у вас учиться. Вот и все.

Я смущен, но женщины имеют обыкновение так на меня воздействовать. Я не могу до конца истолковать выражение ее лица, но боюсь, что это жалость. Внезапно чувствую себя глупым, старым и неадекватным, и, возможно, так и есть: зачем молодой, умной и привлекательной женщине интересоваться таким, как я?

Прийя встает, и я впервые замечаю, какие у нее хорошенькие маленькие ножки, с мягкой загорелой кожей и ногтями, покрытыми красным лаком. Она идет в другой конец комнаты, берет два бокала и бутылку виски — мы пили такой с Анной — и снова садится рядом со мной. Немного ближе, чем раньше.

— Мне бы хотелось произнести тост, — говорит она и наливает нам обоим почти полные бокалы. — За долгие, счастливые и строго профессиональные и платонические отношения. Ваше здоровье.

— Ваше здоровье, — отвечаю я и чокаюсь с ней.

Она выпивает свой бокал до дна — в каком-то смысле перевод продукта, это качественная вещь — и я тоже осушаю свой.

А затем целую ее.

Боже, мне надо выпить. Не могу вспомнить, когда последний раз я так долго не пила.

После непрерывного вещания целый день — с показавшимися бесконечными репортажами с включением студии у школы, а затем у полицейского участка, наряду со съемкой и монтажом для различных выпусков — хочу в постель. Звоню, чтобы выяснить, в котором часу мы понадобимся в эфире ранним выпускам, и записываю пожелания черным фломастером, который нашла в сумке. Не помню, откуда он у меня, но сегодня он мне не раз пригодился.

Я замерзла, и мои ноги жестоко наказывают меня за то, что я так долго стояла. Наверное, я чересчур привыкла вести выпуск дневных новостей, сидя за столом в уютной теплой студии, и толком не понимаю, куда делся день — один час перетекает в другой, как серия без конца повторяющихся мини-сюжетов. Жизнь иногда мелькает, как белка в колесе, с которого можно соскочить только тогда, когда мы знаем, как закончить бег.

Время тоже изменилось и превратилось в нечто, в чем я больше не ориентируюсь. Это началось в ту ночь, когда умерла моя дочь. Едва оставив Шарлотту — она спала в переноске в доме моей матери, — я почувствовала, что рассталась с ней не несколько минут, а несколько часов назад. Я вообще не хотела ее там оставлять, но Джек уговорил меня отпраздновать мой день рождения в ресторане. Он не понимал, что после того, что случилось в день моего шестнадцатилетия, я никогда по-настоящему не хотела отмечать дни рождения.

Он все время настаивал, что мне надо выйти из дома. Я делала это довольно редко с тех пор, как родилась Шарлотта. К материнству не прилагается учебник, и, когда мы привезли нашу дочь домой из роддома, сначала находились в шоке. Я прочла все книги, которые мне советовали прочесть, и посетила все занятия, но в реальной жизни нести ответственность за жизнь другого человека оказалось тяжкой ношей, к чему я не была готова. Человек, за которого я себя принимала, исчез за одну ночь и превратился в новую женщину, которую я не узнавала. Эта женщина редко спала, никогда не смотрела в зеркало и постоянно беспокоилась о своем ребенке. Я жила только ею и страшно боялась, что, если оставлю ее одну, даже на минуту, случится что-то плохое. И была права.

С тех пор, как она умерла, время растягивается и сжимается непостижимым для меня образом. Кажется, будто у меня его стало как-то меньше, словно мир вертится слишком быстро, и дни сменяют друг друга в изнурительном тумане. От природы я не была создана для материнства, но старалась, как только могла. На самом деле старалась. Моя мама говорила, что с ребенком труднее всего первые несколько месяцев, но у меня только они и были.

Люди используют выражение «разбитое сердце» так часто, что оно лишилось своего смысла. Когда я потеряла дочь, мне показалось, что сердце по-настоящему разбилось на тысячи кусочков, и с тех пор я не в состоянии что-либо чувствовать или придавать чему-либо значение. Случившееся не только разбило мое сердце, оно разбило меня, и я больше не тот человек, которым была. Теперь я кто-то другой. Я больше не знаю, что такое испытывать чувства или отвечать на них. Любовь гораздо легче брать взаймы, чем отдавать.

Сегодня Ричарду пришлось повсюду меня возить, поскольку полиция все еще изучала мою машину. Совершенно нормально, что корреспондент и оператор проводят так много времени вместе, но мне это не нравится. В наших отношениях появилась какая-то странность. Что-то не совсем так, как надо. Я не знаю, по какой причине: потому что Джек сказал мне о его судимости или из-за чего-то еще.

Во второй половине дня у меня появилось свободное время. Техники настояли на еще одном перерыве, чтобы как следует поесть — стоило мне поднять бровь, разговор сразу же зашел о профсоюзе, — но, по правде говоря, я была не против немного побездельничать. С раннего утра не произошло ничего нового. Я знала, что новостной канал может с легкостью сделать повтор моего эфира предыдущего часа, дав почти два часа мне.

Втайне я обрадовалась, когда остальные члены группы уехали в поисках еды. Несколько часов подряд мы делали репортажи в прямом эфире из леса, и теперь мне было нужно побыть одной. Я сказала им, что хочу прогуляться. Ричард вызвался пойти со мной, но я не захотела оставаться с ним наедине в укромном уголке леса или в любом другом месте. В конце концов он понял намек и пошел со всеми.

Как только они ушли, я направилась знакомой тропинкой в сторону главной улицы, от которой, как прожилки скрученного листа, расходятся по лесу все остальные дорожки и тропки в Блэкдауне. Весь город словно существует под пологом листьев и невысказанной лжи, будто дубы и сосны, которые стоят в лесу, ночью вырвались за его пределы, кто карабкаясь, а кто ползком, преследуя живущих здесь людей, и пустили корни у каждого дома, чтобы наблюдать за их обитателями.

До меня доходит, что я стою за домом, в котором Джек теперь живет с Зои. Я никогда не находила общего языка с невесткой, и мой муж никогда не знал подлинных причин. Он не знает ее так, как я. Семьи часто рисуют свои портреты в другом свете, используя краски, которые остальные не могут толком разглядеть. Зои была опасной в подростковом возрасте, и, возможно, такой и осталась. Она родилась без тормозов.

Когда мы с Джеком, уже взрослыми, встретились в Лондоне, я была младшим репортером и пыталась выйти в эфир с историей об убийстве, которое он расследовал. Сначала я его не вспомнила, но он меня сразу же узнал и стал угрожать, что официально пожалуется в «Би-би-си» на мое поведение, если я с ним не выпью. Прежде всего, я не знала, обижаться ли на его кокетливый шантаж или чувствовать себя польщенной. Он показался мне привлекательным — как и всем остальным женщинам-репортерам, — но мужчины были у меня на втором месте после карьеры, и меня мало интересовали отношения.

В конечном итоге я согласилась на одно свидание — в надежде получить какую-нибудь инсайдерскую информацию, — но вместо этого проснулась с большого похмелья и с сыщиком в моей постели. Зная, кто его сестра и на что она способна, я чуть было не отказалась от встреч с ним. Но за тем, что я посчитала случайной связью, последовало еще одно свидание, а за ним — уикенд в Париже. Иногда я забываю, что Джек был непосредственным и романтичным. Рядом с ним я чувствовала себя счастливой, а когда любила его, не так сильно не нравилась самой себе.

Зои не слишком старалась скрыть свои чувства по поводу наших отношений. На семейных сборищах она пыталась не встречаться со мной глазами и самой последней поздравила, когда у нас состоялась помолвка. Она также не пришла на нашу свадьбу. Накануне она прислала Джеку сообщение, где написала, что подхватила желудочный грипп, а на следующий день разместила свои фото, сделанные на Ибице. Когда родилась наша дочь, Зои послала нам лилии, хорошо известный символ смерти. Джек сказал, что это невинная ошибка, но в его сестре нет ничего невинного.

Я смотрела на дом Джека и Зои, и меня переполняли ненависть и отвращение к живущей в нем женщине. И тут я заметила, что дверь кухни слегка приоткрыта.

Чуть позже, потеряв немного времени, я снова следую своему плану и иду мимо всех знакомых магазинов и причудливых старинных зданий, которые и составляют уникальность Блэкдауна. Я спешу по улице, которую часто описывают как одну из самых очаровательных главных улиц в Великобритании, и знаю, что у меня осталось мало времени, чтобы раздобыть то, что мне нужно. Ненадолго отклоняюсь от маршрута и захожу в магазин недорогой и практичной одежды, который появился здесь еще до моего рождения. Поскольку я лишилась своей дорожной сумки, завтра мне будет нечего надеть. Хватаю неброскую белую блузку и очень немодное нижнее белье и покупаю их без примерки. Наряду с чистой одеждой у меня кончилось кое-что еще, и после посещения дома Зои мне хочется выпить сильнее, чем до этого.

Двери супермаркета раздвигаются, словно там ждали, когда меня можно проглотить, и я начинаю дрожать не только от кондиционеров. Иду по старым знакомым проходам — винный отдел выглядит точно так же, как всегда. К сожалению, миниатюрных бутылочек нет, но есть маленькие бутылочки с вином и виски, которые я прикладываю к сумочке, пытаясь понять, сколько смогу положить в нее и при этом застегнуть молнию.

На кассе кладу в корзину маленькую коробочку с мятными леденцами, и, подняв голову, к своему легкому ужасу, обнаруживаю, что кассирша узнала меня. Ее лицо выражает осуждение, которое я не могу допустить.

Людей заботит выдумывание правды.

В наши дни жизнь, которую мы ведем, должна быть подана на золотом блюдечке в виде серии лакированных правд ради того образа, который мы являем окружающим. Незнакомые люди, которые видят нас через экран — будь то телевизор или социальные сети, — думают, что знают, кто мы такие. Никто больше не заинтересован в реальности, которой не хотят «ставить лайки», «делиться» или «следовать». Я могу это понять, но жить выдуманной жизнью может быть опасно. То, что мы не хотим видеть, может нас ранить. Думаю, что в будущем люди будут скорее стремиться к пятнадцати минутам наедине с собой, чем к пятнадцати минутам славы.

— Небольшой подарок моему оператору и техникам после тяжелого трудового дня, — говорю я кассирше и кладу покупки прямо в сумку, как только она их сканирует.

Она ненамного старше меня. Женщина с заплывшей фигурой, увядшей кожей и вызывающими глазами, от одного взгляда которых становится ясно, как сильно ты ей не нравишься. На угреватом лице возникает подобие улыбки, и я вижу щербинку между ее передними зубами, достаточно большую, чтобы там прошла монета в фунт.

— Вы давно видели свою мать? — спрашивает она, и я пытаюсь подавить вздох. В этом городе каждый знает все обо всех. Или думают, что знают. Это одна из многих причин, по которым я не терпеть не могу это место. Женщина не ждет ответа. — Несколько раз вашу мать находили ночью на улице. Она бродила по городу, терялась в темноте, плакала и не понимала, где она и кто. На ней была одна ночная рубашка. Вам повезло, что ваш муж принял участие. Ей нужен человек, который будет о ней заботиться. Если хотите знать мое мнение, ее надо поместить в заведение.

— Спасибо, не хочу, — отвечаю я, протягивая ей кредитную карточку.

Я всегда намного более болезненно воспринимала свои промахи как дочери, чем свою слабость к выпивке. Оглядываюсь через плечо, чтобы понять, слышал ли кто-нибудь еще слова кассирши, но с облегчением вижу, что все покупатели вроде бы занимаются каждый своим делом. Если только они не притворяются. До сих пор помню тот первый раз, когда много лет тому назад покупала спиртное в супермаркете.

Перехожу дорогу и понимаю, что повернул не туда. Я пьян. Слишком пьян, чтобы вести машину от дома Прийи, и поэтому решил идти пешком. Знаю, что не должен был целовать ее, но это был всего лишь пьяный поцелуй. Не надо превращать это в драму или раздувать масштабы произошедшего. Целуя Прийю, я думал об Анне, возможно, из-за привкуса виски у нее и у меня во рту. Я не сожалею об этом. Сожалеть буду утром, но пока собираюсь наслаждаться тем, что испытал благодаря сегодняшнему вечеру: я знаю, что красивая умная молодая женщина находит меня привлекательным.

И решил не задаваться вопросом почему.

Проведя время с человеком моложе меня, сегодня вечером я почувствовал себя не таким старым. Я слушал, как Прийя говорит о своем будущем, и понял, что мое собственное тоже может быть непредсказуемым. В молодости мы заблуждаемся и думаем, что можем выбирать в жизни сколько угодно дорог. Зрелость же внушает нам, что дорога только одна. Прийя откровенно рассказала о своем прошлом, и ее честность заразила меня. Она сказала, что ее мать умерла от рака в прошлом году и что она до сих пор горюет. Женщина растила ее одна, в обществе, где такого рода вещи вызывали кривотолки, и Прийя довольно открыто говорила о том, как сильно ей не хватало отца, когда она росла.

Наверное, поэтому я стал думать о своей дочери. По правде говоря, я думаю о ней все время. Я не говорю о Шарлотте только потому, что чувствую себя не в силах. Это была моя идея — пригласить Анну в ресторан в день ее рождения и побыть с ней вдвоем — может быть, поэтому я все еще считаю, что случившееся произошло по моей вине.

Несколько месяцев Анна почти не выходила из дома. До родов она соблюдала строгий постельный режим, а потом, когда мы привезли Шарлотту домой, превратилась в человека, которого я не узнавал. Это было неправильно, и она вела себя неправильно. Вся ее жизнь внезапно сосредоточилась только на нашей дочери, и никто не мог заставить ее понять, что это чересчур, что ей надо немного притормозить. Если я заводил речь о няне, становилось только хуже.

Я договорился с ее матерью, что один вечер она посидит с ребенком, всего лишь один вечер, ради бога, я хотел сделать как лучше. Им обеим. Но когда на следующее утро мы пришли за Шарлоттой, понял: что-то случилось, как только мать Анны открыла дверь. Она обещала не пить, когда будет присматривать за ребенком, но мы оба почувствовали, что от нее пахнет спиртным. Она не сказала ни слова, но выглядела так, будто плакала. Анна оттолкнула мать в сторону и бросилась в дом. Я отставал от нее всего лишь на несколько шагов. Переноска была на том же месте, где мы ее оставили, Шарлотта по-прежнему лежала в ней, и я помню облегчение, которое почувствовал, увидев ее. И только когда Анна подняла дочку, понял, что наша маленькая девочка мертва.

Безусловной любви не существует. Я на самом деле не виню мать Анны. Она стала пить, только когда обнаружила, что Шарлотта перестала дышать в середине ночи. Она впала в панику и по какой-то причине не вызвала скорую. Думаю, что, возможно, она уже знала, что ребенок мертв. Коронер подтвердил, что это была «смерть в колыбели» и это могло случиться в любое время и в любом месте. Но я обвинял себя. Анна тоже. Снова и снова, бросая мне невысказанные упреки сквозь непрерывные слезы.

Я любил нашу маленькую девочку так же сильно, как она, но создавалось впечатление, что только Анне позволено скорбеть. Сейчас, два года спустя, я словно все время балансирую на грани, как домино, которое вот-вот рухнет и повлечет самых близких вслед за собой. Долгое время после случившегося все, связанное с моей жизнью, казалось нереальным и не имеющим смысла. По этой причине я уехал из Лондона и вернулся сюда. В попытках создать своего рода семью из того, что у меня осталось: сестры и племянницы. И дать Анне пространство, в котором, по ее словам, она нуждалась.

Мы похоронили Шарлотту здесь, в Блэкдауне, — в то время Анна была не в состоянии принять решение, и его принял я — и, думаю, за это она меня тоже по-прежнему ненавидит.

От места, где живет Прийя, до моего конца города полчаса ходьбы по совершенно темным пешеходным тропинкам и пустынным проселочным дорогам, но другого выхода нет. В сельской местности такси не ездит. В это время ночи в Блэкдауне вообще нет никаких признаков жизни. Передо мной черная кошка, она перебегает дорогу и опровергает мою последнюю мысль. Это бы обеспокоило мою бывшую жену, но меня всей этой суеверной чепухой не проведешь. Кроме того, я уже получил свою долю невезения и даже сверх того.

На улице страшно холодно; если слишком долго стоять неподвижно в таком холоде, он начинает кусаться. И я засовываю руки как можно глубже в карманы и держу их там, а мог бы курить. Странно, но после того, как я провел вечер, общаясь с другим живым существом, а не пялясь в экран, мне сейчас даже не хочется курить.

Мы с Рейчел толком не разговаривали, мы просто вели вежливые беседы, сопровождаемые грубым сексом. Мне всегда казалось, что нам особо нечего сказать друг другу, по крайней мере, не было того, что каждый из нас хотел бы услышать. Я все время думаю о словах, написанных на ее ногтях: ДВУЛИЧНАЯ. До появления Шарлотты мы с Анной разговаривали, но потом словно забыли, как это делать. Сегодня вечером с Прийей я снова почувствовал себя настоящим человеком.

Решаю послать ей эсэмэс и ищу телефон в кармане.

Вместо него нахожу телефон Рейчел, в котором есть непрочитанное сообщение:

Сегодня вечером тебе надо было сразу идти домой, Джек.

Останавливаюсь и несколько секунд смотрю на эти слова. Затем разворачиваюсь на все триста шестьдесят градусов и вглядываюсь в темноту, стараясь увидеть, не преследуют ли меня. Кто-то явно шел за мной. Мне это не показалось. Но кто? И почему? Кладу телефон обратно в карман и прибавляю шаг.

Свернув на свою улицу, вижу, что мой дом полностью погружен во тьму. В этом нет ничего необычного — поздно, и я не рассчитываю, что моя маленькая сестренка ждет, когда я вернусь домой. Мы с ней не из тех братьев и сестер, которые проверяют друг друга. Наверное, Зои выпила пару бокалов дешевого вина и легла спать, точно так, как она делает почти каждый вечер.

Едва войдя в калитку, начинаю искать ключи, пытаясь найти их в темноте. Свет на крыльце включается, когда я уже на половине садовой дорожки, но хотя он проникает и в карман куртки, где должны лежать ключи, я вижу, что их там нет.

Мне ужасно не хочется будить весь дом, чтобы Зои меня впустила, — племянницу потом будет довольно трудно снова уложить, — но, поднявшись к входной двери, вижу, что в этом нет необходимости. Дверь уже открыта.

В жизни бывают такие моменты, когда замирает сердце, — ты знаешь, что сейчас случится что-то очень плохое, но ты опоздал, чтобы помешать этому. Это одновременно длится меньше секунды и больше всей жизни, ты застываешь в пространстве и во времени, не желая смотреть вперед, но зная, что слишком поздно оглядываться назад. Сейчас настал один из таких моментов. За всю свою жизнь я пережил только несколько подобных.

Я быстро трезвею.

Как полицейский, понимаю, что надо кому-то позвонить, чего я, однако, не делаю. В этом доме — то, что осталось от моей семьи, и я не могу ждать подкрепления. Быстро вхожу в дом и включаю свет во всех комнатах на нижнем этаже, но там никого нет. Остальные двери и окна, похоже, закрыты и заперты. Проверяю сигнализацию, но, наверное, ее выключили. Это можно сделать, только зная код.

Нет никаких признаков входа с применением силы или борьбы; наоборот, весь дом выглядит гораздо чище и аккуратнее, чем тогда, когда я уходил сегодня утром. Ползунки — эксперты по созданию беспорядка, но весь мусор и хаос, к которому я привык, ликвидированы, и все расставлено по местам. Все не так, как надо, — за долгие годы я научился доверять своей интуиции в отношении таких вещей.

И тут я вижу.

В наборе, который стоит на кухонном столе, не хватает одного небольшого ножа. Вспоминаю, что сегодня утром его там тоже не было, как и накануне вечером. Мои ключи от дома тоже здесь, хотя я уверен, что сегодня вечером они лежали в моем кармане до того, как я отправился в гости к Прийе. Может быть, я на самом деле оставил их здесь — из-за нехватки сна последние несколько дней прошли как в тумане. Потом замечаю фото. Оно похоже на то, что, по словам Анны, украли из ее машины, и я помню, что делал этот снимок двадцать лет назад.

Пять девочек стоят в ряд и улыбаются в камеру: Рейчел Хопкинс, Хелен Вэнг, Анна, Зои и странного вида девочка, которую я смутно узнаю, но не могу вспомнить ее имя. На их лицах — одинаковые улыбки, на их запястьях — одинаковые браслеты дружбы. Но это не все. Теперь лица трех из пяти девочек на фото перечеркнуты: Рейчел, Хелен и… Зои.

Откладываю фото — слишком поздно понимая, что вообще не должен был к нему притрагиваться, — и бегу по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сначала добегаю до комнаты моей племянницы и врываюсь в дверь, чтобы убедиться, что Оливия жива и невредима, и, свернувшись калачиком, спит в своей кроватке. Ее подушка, а также все остальное в комнате, покрыты тканью с изображением единорогов. У нее такой спокойный вид, что на секунду мне кажется, что, может быть, все в порядке. Но потом я понимаю, что она должна была проснуться от шума, который я только что произвел. Оливия дышит, но она в бессознательном состоянии.

Я спешу по коридору в комнату сестры, но там пусто. Двери всех спален открыты, и вскоре я обнаруживаю, что нигде никого нет. Дверь ванной закрыта. Когда я пытаюсь повернуть ручку, она не открывается.

Мы много лет не запирали эту дверь из-за одного случая, произошедшего в нашем детстве, и я не знаю, где может лежать ключ. Даже не помню, видел ли я его вообще. В нашем доме всегда существовало правило: если дверь закрыта, ты не входишь внутрь. Я осторожно стучу и шепчу имя сестры:

— Зои?

В доме так тихо, что все, что я говорю и делаю, кажется громким.

Пытаюсь заглянуть в замочную скважину, но ничего не вижу, кроме темноты.

— Зои?

На этот раз произношу ее имя немного громче, а потом начинаю бить кулаком по деревянным панелям. Когда я по-прежнему ничего не слышу, кроме молчания, отхожу на шаг назад и ударяю дверь ногой. Она распахивается, а дверные петли кричат, словно от боли. И тут я вижу ее.

Моя сестра лежит в ванне.

Один глаз у нее открыт и словно рассматривает какую-то надпись на стене, другой зашит, а на веке болтается игла с толстой черной ниткой.

В воде красного цвета видны изрезанные запястья сестры.

Мне становится плохо — я уже знаю, что это должно означать: смотреть вполглаза.

Уверен, что нормальная реакция — броситься к ванне и вытащить Зои, но я не могу пошевелиться. Голова сестры так наклонена в сторону, что это вызывает у меня тревогу, волосы одного цвета с совершенно кровавой водой, и мне не надо проверять пульс, чтобы понять, что она мертва. Рот у Зои открыт, и я с порога вижу браслет дружбы, обмотанный вокруг ее языка.

Я стою в холле, словно мои ноги не в состоянии переступить порог, и чувствую, как к горлу подступает желчь, которую я проглатываю. Надо позвонить в полицию, но я этого не делаю. Пытаюсь вспомнить, кого из друзей могу позвать на помощь — мне кажется, что сейчас нужно именно это, — но затем вспоминаю, что их у меня не осталось. Никто не хочет дружить с парой, чей ребенок умер.

Я сам удивлен, что звоню Прийе.

В состоянии пьяного шока моя коллега представляется самым близким человеком, которому есть до меня дело. Я не знаю, что несу, когда она отвечает на мой звонок, но, наверное, что-то вразумительное, поскольку она говорит, что выезжает. Похоже, умирая, моя сестра написала на кафельной стене имя, используя палец как ручку, а свою собственную кровь как чернила. Но Прийе об этом не говорю — не могу произнести это вслух.

Сползаю на пол в холле. Пока я жду, время превращается в болезненное затишье, прерываемое только капающим краном. Кран капает уже несколько лет, но до сегодняшнего дня меня это никогда не беспокоило. Наблюдаю за тем, как мелкая рябь расходится по красной воде, и невольно перевожу взгляд на глаза Зои. Когда я больше не в силах видеть ее обезображенное лицо, смотрю на имя, которое сестра кровью написала над ванной:

ЭНДРЮС.

— Анна Эндрюс, Новости на «Би-би-си», Блэкдаун.

Мы снимаем последний на сегодняшний вечер сюжет и ждем отмашки из отдела новостей. Когда мы ее получаем, техники уже упаковали оборудование и готовы уехать. Как только раздается звонок, они, не теряя времени, отправляются в Лондон, оставив меня с Ричардом одних в лесу. Сегодня был крайне тяжелый день, и я так рада, что несколько часов побыла наедине сама с собой, даже если в конце пришла к дому Зои и Джека. Оттого, что я снова видела этот дом и знала, что она находится внутри, я на какое-то время вышла из себя. Некоторые ошибки никогда не исправишь, и у меня был очень длинный день.

Мне не сильно хочется снова садиться в машину к Ричарду — трудно объяснить, весь вечер он вел себя странно, — но без «Мини» у меня нет особого выбора. Я никак не могу унять дрожь, и когда он это замечает, ссылаюсь на холод. В нем что-то изменилось, но до гостиницы меньше пяти минут, и я стараюсь избавиться от этого ощущения.

Мы едем молча. Не думаю, что кому-то из нас вечером захочется поговорить или вместе выпить. Пытаюсь вспомнить, каким словом или делом могла его сегодня обидеть, но на ум ничего не приходит, и объясняю явное напряжение между нами тем, что мы оба без сил. Мне очень хочется принять горячую ванну и возобновить свое знакомство с мини-баром.

— Как так у вас нет брони? — спрашиваю я, когда девушка-администратор безучастно взирает на меня через стойку.

Из-за своего высокого роста она невольно смотрит на нас сверху вниз. Ее длинные каштановые волосы заплетены в аккуратную французскую косичку, конец которой лежит на изящных молодых плечах как хвост. Похоже, она одна за ночную смену съела половину коробки шоколадных конфет. Интересно, ей их кто-то подарил или она сама купила? Она стоит, слегка пригнувшись, словно хочет стать ниже, как цветок, который слишком долго тянулся к солнцу в одну сторону.

Я не сомневаюсь, что сегодня днем отдел новостей забронировал нам в гостинице два номера и что я получила подтверждение по мейлу, и прошу ее еще раз проверить. Жесты девушки свидетельствуют о неуверенности, и она заставляет нас страшно долго ждать. Не думаю, что когда-либо была такой тощей, даже в ее возрасте, несмотря на таблетки для похудения, которые заставляла меня принимать Хелен. Девушка такая тоненькая, будто сейчас растает в воздухе, как мое терпение.

— Извините, но на сегодняшний вечер в системе точно нет корпоративного бронирования «Би-би-си», — отвечает она, уставившись в экран, словно ждет, что он вслух подтвердит ее слова.

Я достаю кошелек и вынимаю кредитную карточку.

— Прекрасно. Я заплачу за два номера, а потом потребую возмещения.

Девушка вновь бросает взгляд на компьютер и качает головой.

— Боюсь, у нас нет свободных мест. Произошло убийство. Даже два. В городе полно прессы, а гостиница только одна.

— Не может быть. Очень поздно, и мы ужасно устали. Я уверена, что на эту ночь нам забронировали два номера. Не могли бы вы проверить еще раз?

Ричард ничего не говорит.

У девушки утомленный вид, словно просьба выполнить свою работу отняла у нее последние силы.

— У вас есть номер бронирования? — спрашивает она.

Я чувствую проблеск надежды. Затем нахожу телефон и впадаю в отчаяние — батарейка почти разряжена, осталось только пять процентов — и вспоминаю, что зарядка осталась в дорожной сумке, которую украли из «Мини».

— Мой мобильник сейчас загнется, ты можешь проверить свой? — спрашиваю я Ричарда.

Он вздыхает и лезет в карман. Выражение его лица моментально меняется, и он начинает похлопывать себя по другим карманам и рыться в сумке.

— Черт. У меня его нет…

— Может быть, ты оставил его в машине? — отзываюсь я и сосредоточенно ищу мейл, пока телефон окончательно не вырубился.

Найдя мейл, я с видом победителя показываю девушке экран. Она мучительно долго вбивает номер бронирования в компьютер, при этом тыкает в клавиши только одним пальцем.

— Сегодня днем вам забронировали два номера…

— Слава богу, — говорю я и начинаю улыбаться, но не тут-то было.

— …но сегодня вечером бронь отменили.

Полуулыбка сразу же слетает с моего лица.

— Что? Нет. Когда? Кто?

— Здесь не видно, кто позвонил, видно только, что бронь отменили в 18.30.

Ричард берет мою кредитную карточку и протягивает ее мне.

— Пойдем, раз она говорит, что мест нет, какой смысл стоять здесь и спорить. Очень поздно, и нам завтра снова рано вставать. Я знаю, где мы сможем остановиться.

Даже заслышав знакомый вой полицейских сирен, я остаюсь на том же месте рядом с ванной и жду, что они подъедут к дому, а потом войдут в открытую входную дверь внизу. Операцией командует Прийя; судя по всему, она, как ни странно, протрезвела, а ведь мы с ней сегодня выпили не одну бутылку пива. Наблюдаю за тем, как люди входят и выходят — это коллеги-полицейские расхаживают по месту преступления, которое некогда было моим домом, тогда как я не в силах ни стоять, ни думать.

Я выхожу из оцепенения, только когда слышу, как моя племянница плачет в своей комнате. Малышку разбудили незнакомые люди, расследующие убийство ее матери. Она этого не знает и не скоро поймет. Сейчас девочку осматривают врачи — они думают, что ее чем-то накачали. Я пытаюсь встать, держась за стену и стараясь не заглядывать в ванну. Они еще не убрали тело Зои. Она по-прежнему лежит в луже из красной воды и пристально смотрит на имя на стене.

— Не волнуйтесь, — говорит Прийя, бросаясь вперед, чтобы помочь мне подняться. — У меня все под контролем. Вам не надо здесь быть, вы можете куда-то пойти?

Идти мне некуда.

Теперь Оливия кричит. Я не знаю, как объяснить то, что случилось, двухлетнему ребенку, поскольку сам ничего не понимаю. Прийя продолжает говорить, но я только слышу, как маленькая девочка зовет свою мать, которую никогда больше не увидит.

— Догадываюсь, что вы бы не хотели привлекать социальные службы, и я нашла соседку, которая обещала присмотреть за вашей племянницей. Похоже, она уже и раньше с ней оставалась. Вам придется подписать кое-какие бумаги, но офицер по связям с семьей обо всем позаботится, ладно?

По-моему, я киваю, но не знаю, означает ли это согласие. Может быть, мне надо остаться с ней.

— Хорошо. Но вы не можете здесь оставаться, — говорит Прийя, словно читает мои мысли.

— Мне надо выяснить, кто это сделал, — настаиваю я. Мой голос звучит как-то странно.

— Знаю, что надо. Но, может быть, завтра, сэр. Наверное, лучше всего, если я найду кого-то, кто отвезет вас переночевать в другое место.

— Куда, по-вашему, я могу пойти? И почему до сих пор вы не задали самый очевидный вопрос?

Судя по лицу Прийи, ей в высшей степени не по себе.

— Я не знаю, что вы…

— Не держите меня за дурака, Прийя. Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Что вам подсказывает ваш инстинкт? По-вашему, это сделала она?

— Кто?

— Анна! Они никогда не любили друг друга. Иначе имя моей бывшей жены не было бы написано кровью на стене. Она первая оказывалась на месте каждого преступления. Я знаю, что вы ее уже подозревали. Может быть, я бы смог это предотвратить, если бы только…

Прийя смотрит на меня с жалостью, смешанной с недоверием, отчего черты ее лица меняются.

— Давайте выкладываете все, что вы думаете, — произношу я, когда она по-прежнему молчит.

— Ладно, вы сами сказали, что дверь ванной была заперта изнутри, когда вы пришли…

У меня нет сил терпеть ее паузы.

— Да, — огрызаюсь я.

— И ключ от двери был найден с той стороны ванной…

— Вы предполагаете, что это самоубийство? — перебиваю я. Она смотрит на меня, и неловкое молчание говорит само за себя. — Если моя сестра совершила самоубийство, чем она резала себе запястья? Вы видите здесь нож или бритву?

Прийя через плечо бросает взгляд на место преступления. Я не в состоянии следить за ее взглядом и опять пытаюсь объяснить, как представляю себе ситуацию.

— Ее язык обвязан браслетом дружбы, как и у двух остальных жертв. Мы не сообщали эту информацию ни прессе, ни общественности. Тот, кто убил остальных, убил и Зои, или вы считаете, что она сама зашила себе глаз?

— Я ничего не считаю, сэр. Но с ней мог быть кто-то еще, и все пошло не так. Я просто собираю улики, как вы меня учили.

У нее звонит телефон, и мне кажется, она благодарна, что ее прервали, пока не видит, кто звонит.

— Это заместитель начальника полиции, — произносит она.

— Хорошо, ответьте.

Она отвечает, и я наблюдаю за тем, как он говорит, а она слушает. Мне кажется, что я целую вечность жду окончания разговора, хотя на самом деле он длится всего пару минут.

— Вас хотят отстранить от дела. Мне жаль, но, учитывая обстоятельства, думаю, это правильно.

Краткая речь произвела большое впечатление и была хорошо произнесена. Наверное, алкоголь придал ей дополнительную уверенность, или она репетировала момент, когда сможет украсть у меня работу на законном основании.

Я отвлекаюсь — кто-то за нами начинает снимать место преступления. Вспышка немного раскачивает мой усталый, сломанный мозг, и я вспоминаю о фото. Бросаюсь мимо Прийи и сбегаю вниз по лестнице. Она идет вслед за мной на кухню. Сначала мне кажется, что фото исчезло, — может быть, я его выдумал. Но тут вижу, что кто-то уходит с пакетом для вещдоков.

— Стоп, — говорю я и вырываю пакет.

— Я видела фото, если вы ищете его, — говорит Прийя. — Я попросила их приобщить его к делу. — Она смотрит на меня взглядом, которого я у нее раньше не видел. Всматриваюсь в фото, в перечеркнутые черным маркером лица и начинаю видеть вещи ее глазами. Я делаю шаг назад, сам того не желая. Просто шум в голове еще больше усилился.

— Вы же знаете, что я не имею к этому никакого отношения, так ведь? — спрашиваю я ее. Похоже, уважение, с которым она относилась ко мне всего лишь несколько часов назад, исчезло. — Я провел с вами весь день и весь вечер.

— Технически не весь вечер. Я выходила, сэр. Помните? И вы ушли из моего дома за час с лишним до того, как позвонили мне. Я точно не знаю, почему вы так долго не просили о помощи.

Комната начинает слегка кружиться, застав меня врасплох, и кажется, что я могу упасть. Не сомневаюсь, что позвонил ей сразу же, но, наверное, прошло больше времени, чем я думал. Вероятно, я был в шоке от увиденного.

— Ну же, Прийя. Вы меня знаете.

— Нет, сэр. На самом деле не знаю. Мы просто коллеги, как вы сказали раньше. Группа осмотрела мусорные контейнеры на улице, они искали выброшенное оружие, и нашли пару грязных ботинок «Тимберленд» десятого размера. Как следы, найденные рядом с телом Рейчел Хопкинс в лесу. Это ваши ботинки?

Мне чудится, будто я упал в кроличью нору и приземлился в параллельной вселенной. Не понимаю, почему Прийя ведет себя таким образом. Несколько месяцев она относилась ко мне как к герою, сегодня вечером мы целовались, а сейчас она смотрит на меня так, будто я могу быть виновен в убийстве собственной сестры.

— Вы знаете, где нож, сэр? Тот, которого не хватает в наборе?

— Пожалуйста, перестаньте называть меня сэром. Послушайте, думаю, меня пытаются подставить. Фото девочек было здесь, когда я пришел домой, — настаиваю я. — Кто-то положил его сюда, и этот же человек убил Зои. Здесь Рейчел Хопкинс, Хелен Вэнг, Анна… — мой голос дрожит, — …и моя сестра.

— А кто пятая девочка? — спрашивает Прийя.

— Я не помню ее имени.

Ясно, что она не верит — я сам начинаю сомневаться, — но мне надо попытаться перетащить Прийю на свою сторону. Я паникую, когда она собирается отвернуться.

— Подождите. Пожалуйста. Думаю, эта девочка была не очень популярной, и мне всегда казалось странным, что они с ней дружили, если честно. Трое из пяти человек на этом снимке мертвы, и моя сестра кровью написала на стене фамилию Анны. Вы не считаете, что должны по крайней мере попытаться найти ее?

— Считаю, но, возможно, не по той причине, по которой так думаете вы, Джек.

Думаю, что все-таки предпочел бы «сэр».

— Что вы имеете в виду?

— Как вы сказали, трое из пяти девочек на этом снимке мертвы. Мы знаем только одну из оставшихся. Возможно, Зои, написав фамилию Анны, пыталась нас предупредить, и ваша бывшая жена может быть в опасности.

— Что вы такое говорите? — задаю я вопрос, уже зная ответ.

— Думаю, Анна может быть следующей.

Ричард запирает дверь машины, и мы едем в темноте.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, стараясь голосом не выдать свой страх.

— Не знаю. Инстинкт? Когда поздно ночью я еду по этому лесу, у меня мурашки бегут по коже. А у тебя разве нет?

Я отвечаю не сразу.

— Ты сказал, что знаешь, где мы можем остановиться…

— Да. Уже так поздно, что даже пытаться найти другую гостиницу бесполезно. У родителей моей жены был дом недалеко отсюда, максимум десять минут езды. Они умерли пару лет назад. Риелтор сказал бы о таком доме, что он «нуждается в модернизации», но там есть кровати и чистые простыни, а у меня есть запасной ключ. Рискнешь?

Похоже, у меня нет особого выбора. Я не хочу приглашать его в дом своей матери, а настаивать сейчас на возвращении в Лондон немного эгоистично — когда мы туда приедем, нам почти сразу же надо будет ехать обратно.

— Ладно, — говорю я. От усталости я не в состоянии сформулировать более развернутый ответ.

Он включает подогрев сидений и радио, и, сколько бы я ни старалась не поддаваться, мои глаза на какое-то время закрываются.

Мне надо было бы научиться быть осторожнее с тем, где и когда я засыпаю.

Наверное, я все неправильно понял.

Возможно, из-за алкоголя, или усталости, или просто из чистого ужаса.

Стоило Прийе предположить, что Анна в опасности, как я понимаю, что она может быть права.

Мне надо найти ее, но я не знаю, как или где, и за мной все наблюдают.

Коллеги бросают на меня косые взгляды, входя и выходя из помещения, некогда бывшего моим домом. Минуту я смотрю на себя их глазами и не вижу ничего хорошего. Отсутствуют признаки борьбы или взлома. Из моей кухни пропал нож, я имею отношение к каждой из жертв, и фото с их перечеркнутыми лицами — с отпечатками моих пальцев — найдено в моем доме.

Я никогда не говорил правду о моих отношениях с Рейчел Хопкинс и о том, что был с ней в лесу в ту ночь, когда она умерла. Я думал, что знала только Зои, но выходит, что Хелен Вэнг тоже. Теперь они обе мертвы. Ничего хорошего в этом нет, как ни посмотри. Даже я стал сомневаться в себе. В детстве у меня был воображаемый друг. Я обвинял его, когда совершал провинность, но так поступали многие дети. Это не значит, что теперь я притворяюсь невиновным.

Я не убивал сестру.

Когда умерли родители, я долгое время отказывался это принимать. Иногда я до сих пор так делаю. Но я не смогу забыть, как Зои лежит в ванне в окровавленной воде с перерезанными запястьями и зашитым глазом. Что бы она ни делала или не сделала, никто не заслужил такой смерти. Те, кто совершил это, — монстры, я намерен найти их и разобраться с ними по-своему. Но сначала надо убедиться, что Анна в безопасности.

Я в десятый раз набираю ее номер. Снова сразу же включается автоответчик, как будто села батарейка или телефон выключен. Я был женат на ней десять лет и знаю, что Анна никогда не выключает мобильный.

Мне надо найти ее, но я оставил машину у дома Прийи. На блюдечке в холле вижу ключи Зои и иду к входной двери.

— Куда-то собрались? — спрашивает Прийя, возникнув словно из ниоткуда.

— Просто хотел выйти подышать свежим воздухом.

— Хорошо. — Она кивает и пропускает меня. — Не уходите далеко.

Даже она, похоже, сейчас меня в чем-то подозревает.

Я выхожу в палисадник, жадно глотаю холодный ночной воздух и все еще пытаюсь протрезветь. Вижу, что Прийя наблюдает из окна, как я закуриваю. И только когда я вяло машу ей, отходит назад и опускает занавески. Как только она скрывается, сажусь в машину Зои и как можно быстрее выезжаю задним ходом.

Сначала я еду в гостиницу. Стучу в дверь, но администраторша спит. Вижу, что она положила голову на руки на стойке, длинная каштановая коса напоминает веревку. Я стучу немного сильнее, и она смотрит в мою сторону. Затем встает и не спеша идет ко мне. В маленькой тощей ручке она держит большую связку ключей, но, похоже, не горит желанием их использовать.

— Мы закрыты, и у нас нет свободных мест, — медленно произносит она за стеклянной дверью. Непонятно, по какой причине — или она не владеет языком, или считает, что я не пойму. Показываю ей свой жетон, и она впускает меня.

— Мне надо поговорить с одним из ваших гостей по срочному делу.

Сама просьба ужасает ее.

— Не знаю, можно ли мне будить людей посреди ночи, — говорит она, и ее лоб пересекает серия безобразных линий.

— Вы, вероятно, не можете, но зато я могу. Ее зовут Анна Эндрюс.

— Она была здесь!

Женщина смотрит на меня сияющим взглядом, словно только что угадала правильный ответ в игровом шоу.

— Прекрасно. В каком она номере?

— Ее здесь нет. Гостиница переполнена.

Мое терпение на пределе. Кричать на девушку не хочется, но приходится повысить голос:

— Ничего не понимаю. Вы только что сказали, что она была здесь.

— Была. Примерно час назад. Она думала, что ей забронировали номер, но кто-то отменил бронь. И они ушли.

— Они?

— С ней был мужчина. Мне показалось, что у него был вариант, где им остановиться.

Этот скользкий оператор, без сомнения. Я знал, что с ним что-то не так.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Я дважды объезжаю город в поисках уродливой синей машины съемочной группы, в которой, полагаю, они передвигаются — ведь Анне до сих пор не вернули ее машину. Останавливаюсь на первом светофоре и проскакиваю второй. Затем за неимением лучшего варианта еду к дому ее матери. Я знаю, как Анна ненавидит приезжать сюда, но, если в гостинице не было мест, может быть, она решила провести там одну ночь.

Стучу в дверь и жду, что в передней спальне зажжется свет. У матери Анны много проблем, но она пока что не глухая. Не получив ответа и не обнаружив признаков жизни, заглядываю под цветочный горшок, но ключ куда-то делся. К счастью, несколько недель назад я сделал запасной — мной всегда владела странная страсть коллекционировать множество комплектов ключей на случай, если они понадобятся — а поскольку память моей тещи ухудшается со страшной скоростью, я решил, что так будет правильно. После нескольких попыток нахожу нужный ключ, он входит в замочную скважину, и я внутри.

Включаю свет и, к своему изумлению, повсюду вижу груды коробок.

— Из этого дома меня вынесут только вперед ногами, — вот что всегда отвечала мать Анны, когда ей говорили, что пора переезжать. Я думал, что она держится за этот дом из сентиментальных соображений — возможно, воспоминания о муже, — но Анна всегда настойчиво это отрицала. Родители Анны явно расстались не по-хорошему — отец ушел от них и больше не вернулся. Ни Анна, ни ее мать никогда не говорили о нем, и в доме не было его фотографий. По ее словам, прошло так много лет, что она не уверена, что узнала бы своего отца, если бы встретила на улице.

Я пробую выключатель, но он не работает, и включаю фонарик на телефоне — мне надо проложить себе дорогу через весь этот бедлам в заднюю часть дома. Захожу на кухню, сам точно не зная, что ищу, и меня шокирует жуткий беспорядок. Повсюду грязные чашки и тарелки. Несмотря на темноту, различаю заднюю дверь и осколки на полу. Кто-то разбил стекло, чтобы забраться внутрь.

Я взбегаю вверх по лестнице и открываю дверь в комнату матери Анны, но там никого нет. Постель аккуратно расстелена, но в ней никто не спал. Я закрываю дверь — хочу оставить все так, как есть. Затем иду обратно в комнату, которая когда-то была комнатой Анны. Она также пуста.

Я уже было собрался уходить, как слышу хруст — внизу кто-то ходит по разбитому стеклу. Встаю за дверь спальни и замираю совершенно неподвижно, затем слышу, как этот человек медленно идет из кухни через столовую и поднимается по лестнице. Роюсь в карманах и вглядываюсь в темноту, но не могу найти, чем защититься.

Затем слышу, как кто-то открывает дверь первой спальни — дверь скрипит в знак протеста — и крадется по лестничной площадке в мою сторону. Как только человек входит в комнату, хлопаю дверью ему по лицу и бросаю его к стене, рост дает мне явное преимущество. Тело тяжело падает на пол, я включаю свет и прихожу в шок от увиденного. Я не ожидал встретить того, кого знаю.

— Ты говоришь, что я знаю твою жену. Что ты хочешь этим сказать?

— Ты серьезно? — спрашивает Ричард, его лицо выражает сплошное недоумение.

— Серьезней некуда, — отвечаю я и сразу же сожалею о своих словах.

Он качает головой и смеется.

— Вау. Как так получается, что ты, похоже, никогда не знаешь, что происходит в жизни других людей? Ты действительно до такой степени занята собой? Мы знакомы много лет, мы с тобой спали, а ты ничего обо мне не знаешь?

— Кое-что знаю. Ты беспрерывно говоришь о своих детях, и я смотрю их бесконечные фото, снятые тобой. Кто твоя жена?

— Кэт.

— Какая Кэт?

— Кэт Джонс. Ведущая Дневных новостей, которые раньше вела ты. Она только что вышла из декретного отпуска. У нас даже одинаковые фамилии. Хотя я считаю эту фамилию немного простоватой, вроде меня самого.

— Ты женат на Кэт Джонс?

— Понятно, что она мне не совсем по зубам, но зачем об этом говорить.

— Почему ты никогда мне этого не рассказывал?

— Я… думал, что ты знаешь. Все остальные знают. Это не секрет.

Половина отдела новостей или спит, или состоит в браке друг с другом, и я не очень хорошо слежу за последними сплетнями, но мне все еще трудно в это поверить. Это по ее вине я здесь, не только потому, что она вышла на работу, но и потому, что Кэт на глазах у всей группы предложила мне освещать эту историю.

Она настаивала, если я правильно помню, словно знала, что я не хочу ехать в Блэкдаун. Но она никак не может знать, что я имею отношение к этому месту. Никто не знает. Я никогда не говорю с коллегами о личной жизни; возможно, по этой причине я редко знаю что-либо о них.

— Ты должна была знать обо мне и Кэт, — продолжает Ричард, качая головой. — Ее преследовал один тип, я обнаружил его в саду за домом вскоре после рождения нашей первой дочки. Я думал, что эта история известна всему отделу новостей. Он зашел на частную собственность и пытался заснять, как Кэт кормит ребенка грудью, а когда я пару раз ударил его кулаком, меня обвинили в нанесении тяжких телесных повреждений. Ты можешь в это поверить?

Даже не знаю. Я вообще не знаю, что мне думать. Все, что я знаю именно сейчас, — я не хочу входить в этот дом.

— Можно быстро позвонить с твоего телефона? — спрашиваю я.

У меня возникла странная и неожиданная потребность поговорить с Джеком.

— Я же сказал тебе в гостинице, что не могу найти свой мобильный. Думаю, Кэт наверняка звонила мне, чтобы сказать, что она едет сюда, но я не получил сообщения. Или я потерял телефон, или его кто-то украл. В любом случае у меня есть зарядное устройство, так что можешь взять его, когда мы войдем внутрь.

Ричард выходит из машины, подходит к пассажирскому сиденью и открывает мою дверь.

— Ты выходишь или будешь спать в машине?

Я не отвечаю, но неохотно иду за ним к дому.

В темноте трудно понять, куда мы идем. Полумесяц робко освещает нам путь, а под ногами шуршат опавшие листья и хрустят ветки. Найти дорожку невозможно, поскольку, судя по всему, много лет ее никто не подметал и вообще не занимался садом. Похоже, это место очень давно заброшено.

— Странно, — произносит Ричард.

— Что?

— Здесь еще одна машина.

Я вижу спортивную машину, о которой он говорит, но никак не комментирую. Мне все в этой ситуации кажется странным.

Мы продолжаем идти по дорожке, и теперь я могу лучше рассмотреть дом. Он выглядит как декорация из фильма ужасов: старое деревянное здание, обвитое плющом, окна напоминают глазницы. За ними — сплошная темнота, но ведь сейчас очень поздно.

Ричард открывает входную дверь, и мы входим внутрь. Он включает свет, и мне становится легче от того, что освещение работает. Затем расстегивает молнию на своей сумке и протягивает мне зарядное устройство.

— На, держи. Пойду проверю, как там Кэт. Надеюсь, мы ее не разбудили. Чувствуй себя как дома, если в таком бедламе это возможно, а я скоро вернусь. Уверен, в холодильнике должно быть что-то съедобное, и я знаю, что там есть выпивка — мой тесть не признавал самодеятельности, но хорошо следил за своими винными запасами, — я скоро вернусь.

Он старается, чтобы мне здесь было комфортно. Это не его вина, что гостиница отменила наше бронирование; я проявила неблагодарность и чувствую, что мне надо извиниться.

— Извини, просто я очень устала…

— Прекрасно. Ты трудилась, как пчела, — перебивает он меня.

Ричард произносит эти слова так, что я начинаю дрожать.

— Знаешь, пчелы не такие трудолюбивые, как думают люди. Они могут спать в цветках до восьми часов в день, свернувшись вместе парами и держа друг друга за лапки, — говорю я, пытаясь немного разрядить обстановку.

— Кто тебе это сказал? — спрашивает он.

— Моя мать.

Стоит подумать о ней, как мне становится грустно.

— О да, я забыл, что твоя мама держит пчел, — откликается Ричард, а потом идет наверх по старой деревянной лестнице.

Странно, я не помню, что рассказывала ему об этом. Но, наверное, за эти годы мы несколько раз вели с ним пьяные разговоры, о которых я забыла.

Какое-то время я стою в коридоре, не зная, что делать и куда идти. Замечаю неплотно прилегающую к стене розетку и, рискуя умереть от удара электротоком, все-таки решаю воткнуть в нее телефон. Он начинает заряжаться, и я немного успокаиваюсь.

Я направляюсь к первой попавшейся мне на глаза двери и вхожу в старую пыльную гостиную. Похоже, последний раз ее обставляли и, возможно, убирали в семидесятых. В комнате есть камин в готическом стиле, который, как я вижу, использовали совсем недавно — на решетке еще светятся несколько тлеющих поленьев. Я подхожу немного ближе, чтобы согреться, и на каминной доске замечаю фото в серебряных рамках.

Конечно, это семейный портрет Ричарда и Кэт, стрижка боб на ее блестящих рыжих волосах смотрится так, будто их стригли лезвием. Смотрю на ее хорошенькое, сильно накрашенное личико, большие глаза и идеальную белозубую улыбку. Она позирует рядом с мужем, крепко прижимая к себе двух маленьких девочек. Теперь, когда я вижу их снова, узнаю детей, которые приходили в отдел новостей всего лишь несколько дней назад. Эти же лица были на всех фотографиях в телефоне Ричарда. Какая же я дура, что не видела этого раньше.

В комнате много фотографий их дочерей, а также пожилой пары, которую я не знаю. Возможно, это родители Кэт, которые жили в этом доме. Затем замечаю фото в рамке — эта девочка-подросток мне знакома. Я рассматриваю длинные, нечесаные, кудрявые белесые волосы, бледное лицо, торчащие уши, редкие брови и безобразные брекеты.

На меня смотрит пятнадцатилетняя Кэтрин Келли.

Я перевожу взгляд с этого фото на гламурный снимок Кэт Джонс, и от осознания, что это один и тот же человек, мне становится физически плохо.

Два эти лица очень разные — ясно, что она проделала определенную работу, а не только прижала уши, — но, без сомнения, девочка-подросток, которую я знала, выросла в женщину, которую я знаю теперь. С обоих фото на меня смотрят совершенно одинаковые глаза.

После той ночи Кэтрин больше не вернулась в школу Святого Илария. Только мы четверо знали, что с ней случилось, но в школе ходили самые разные слухи. Поговаривали, что она покончила с собой, и никто из нас больше ее не видел, включая меня.

По крайней мере, я думала, что не видела.

Она должна была узнать меня, когда впервые встретилась со мной в отделе новостей.

В отличие от нее, после школы я не очень сильно поменяла внешность, и имя у меня осталось прежнее.

Я пытаюсь сохранять спокойствие, но это больше, чем просто совпадение — я в них не верю. Меня начинает охватывать непреодолимое чувство паники, которое распространяется по всему телу, и мне становится трудно двигаться и дышать.

Мне надо отсюда выбраться.

Мне надо позвонить Джеку.

Дрожащими руками я ищу в сумке мобильный, но его там нет. Вспоминаю, что оставила его в холле на зарядке, но, прибежав туда, вижу, что телефон исчез. Его кто-то взял. Я поворачиваюсь кругом, думая, что в темноте кто-то притаился, но, судя по всему, никого нет. Пока что.

В моем кругу общения полно дыр, настолько больших, что в них можно провалиться, и они видны другим. Я никогда не умела приобретать нужных друзей. А это значит, что я не знаю, кому еще могу позвонить в такой ситуации, кроме бывшего мужа. У меня может не быть мобильного, но я все еще помню номер Джека наизусть. Вспоминаю, что видела в гостиной дисковый телефон, в моем детстве у нас был точно такой же. Бросаюсь на его поиски и как можно быстрее набираю номер, не обращая внимания на пыль на трубке. Но стоит мне прижать ее к уху, как я понимаю, что телефон отключен.

И тут я слышу шаги наверху.

Кто-то ходит по скрипучим половицам и останавливается прямо надо мной.

Вероятно, это она.

Возможно, она меня видит.

Или это он. Он тоже может быть замешан.

Мне надо отсюда выбраться. Понятия не имею, где я, но, если идти по тропинке, она может вывести на дорогу. Поспешно выхожу из комнаты и иду к входной двери, но, не дойдя до нее, слышу душераздирающий крик.

Я зажег свет несколько секунд назад, но до сих пор не могу поверить, кого вижу на полу в детской комнате моей бывшей жены.

У Прийи из носа идет кровь — я ударил ее дверью по лицу. Тяжело привалившись к стене, она похожа на сплошное дрожащее месиво, но я скорее испытываю подозрение, чем сочувствие.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я.

— Я просила вас не уходить из дома вашей сестры. Похоже, вы не понимаете, что теперь вы подозреваемый по делу об убийстве, которое сами расследуете.

— Это я как раз понимаю и именно поэтому должен выяснить, кто пытается меня подставить. Вы не ответили на мой вопрос. Как вы узнали, что я здесь?

— Я выследила вас.

Я знаю, когда за мной следят. По дороге сюда на улицах больше никого не было — она врет. В голове проносятся несколько последних дней: улики, помещенные в мою машину, сообщения в телефоне Рейчел, постоянное чувство, что за мной наблюдают. Затем я думаю о сестре, которая лежит в ванне, полной красной воды. Уверен, что пропавшие ключи от дома, лежали в куртке, которую Прийя повесила на симпатичную вешалку в своей прихожей.

Она могла их взять до своей внезапной отлучки вечером.

— Кто-то еще знает, что вы здесь? — спрашиваю я, и она качает головой. — Вы просто ушли, не сказав никому, куда направляетесь? Теперь, когда меня отстранили, вы должны руководить расследованием.

— Я беспокоилась за вас и не знала, что делать. Я вам доверяю, но вы взяли машину вашей сестры и просто так покинули место преступления… в этом нет ничего хорошего. Люди начинают… говорить. Я подумала, что если смогу найти вас и вернуть обратно…

— Это по-прежнему не объясняет, откуда вы узнали, что я здесь.

Я наклоняюсь, пока мое лицо не оказывается совсем рядом с ее.

— Что вы делаете? — спрашивает Прийя тоненьким голоском, широко открыв глаза.

— Расслабьтесь. Я просто пытаюсь понять, сломан ли у вас нос. Не шевелитесь.

Свежая струйка крови течет из ее правой ноздри. Затем она качает головой, и из нее словно вырывается извинение:

— Простите, сэр. Я просто продолжаю совершать ошибки.

Она начинает плакать, и я ужасаюсь сам себе. Она похожа на испуганную маленькую девочку, и все по моей вине. Не хочу, чтобы Прийя меня боялась, и ее слезы заставляют меня задуматься. Может быть, я неправ. Я чувствую себя старым дураком-параноиком. Ее тело вздрагивает, когда я лезу в карман, но на лице появляется улыбка, когда я протягиваю ей чистый носовой платок.

— Вы же знаете, что я ни в чем таком не замешан, разве нет? Я бы не причинил вреда своей сестре. Я бы никому не сделал больно, — говорю я. Она трогает нос и морщится от боли. Я понимаю, что она хотела сказать. — Я не знал, кто поднимался по лестнице. Извините. Я бы никогда сознательно не причинил вам боль. Думаю, что тот, кто убил остальных, может быть, захочет убить и Анну. Я пришел сюда, пытаясь найти ее, но в доме никого нет. Кто-то разбил стекло в двери внизу. Может быть, Анна поняла, что находится в опасности, и отвела свою маму в какое-нибудь безопасное место.

— Полагаю, вы пытались до нее дозвониться? — спрашивает Прийя.

— Несколько раз, — отвечаю я и помогаю ей встать.

Нахожу мобильный и снова пытаюсь позвонить Анне, но, как и раньше, сразу же включается автоответчик. Или она, или кто-то другой выключил ее телефон.

— Мне надо вам что-то сказать, — произносит Прийя, и я стараюсь не реагировать, хотя мне кажется, будто в голове разорвалась маленькая бомба. — Один из офицеров в форме узнал неопознанную девочку на снимке, который мы нашли в вашем доме. Он клянется, что был знаком с ней, когда они были детьми. Утверждает, что ее зовут Кэтрин Келли. Вам это имя что-нибудь говорит?

Ничего, но у меня всегда была плохая память на имена.

— Нет.

— Мы знаем, что сейчас она замужем и, предположительно, живет в Лондоне, но у нас еще нет ее нынешнего адреса. Здесь она жила с родителями в доме в Блэкдаунском лесу. Сто лет назад в том месте находилось лесничество, но, насколько я поняла, сейчас там все заброшено. Ее родители умерли, и с тех пор дом стоит пустой.

— Может быть, все-таки стоит проверить? — спрашиваю я.

— Согласна, но, как вы сказали, сейчас расследование веду я. Я считаю — если ехать туда, то вместе.

Наверное, действительно лучше не делать этого в одиночку.

— Да, босс, — отвечаю я, и Прийя улыбается.

Мы молча спускаемся вниз, словно собираемся с мыслями.

Доходим почти до конца лестницы, и тут я слышу какой-то звук.

В кухне есть вторая дверь, которая ведет в пристройку с навесом с другой стороны дома. В прошлом мать Анны использовала пристройку в качестве гаража — когда еще водила машину, — но теперь, по-моему, она хранит в ней органические овощи, выращенные собственными руками. Слышу за дверью шаги и знаю, что Прийя их тоже слышит.

Я жестами велю ей встать за мной и на цыпочках иду к двери. Распахиваю ее, нахожу выключатель и вижу, что на меня смотрит пара испуганных глаз. Большая лиса напоследок кусает что-то вроде мешка с морковью и убегает через маленькую дырку в стене.

Прийя смеется, и я вместе с ней — нам надо как-то разрядить напряженную обстановку.

— Что это такое? — спрашивает она.

Я улыбаюсь, глядя на старый белый фургон, в котором ездила мама Анны, когда у нее еще была клининговая фирма. Она ушла на пенсию всего лишь пару лет назад — поддалась уговорам, — но сейчас фургон вряд ли можно завести. Сбоку он разрисован шмелями с логотипом: Трудолюбивые пчелы — профессиональные клининговые услуги.

— Моя теща убирала у половины деревни, — говорю я.

— Никогда бы не догадалась, — отвечает Прийя, глядя на коробки и весь беспорядок, когда мы входим обратно в дом.

— Она не очень хорошо себя чувствует, — добавляю я, имея в виду деменцию.

— В кухне я заметила таблетки от рака. Такие же принимала моя мать, но они ей не помогли. — По выражению моего лица она все понимает, и мне не надо ничего говорить. — Извините, я думала, вы знаете.

Нет, не знал.

— Нам надо идти, — говорит Прийя, и она права.

Мы идем к машине. На пустой улице совершенно темно. Я размышляю о том, знает ли Анна о своей маме, и снова беспокоюсь, где они сейчас могут быть. Мне на ум опять приходит оператор и его судимость. У меня в телефоне есть номер Ричарда — после того, как я досконально проверил этого человека, я знаю о нем практически все. Он женат на другой ведущей новостей на «Би-би-си», и у них двое детей, но это ничего не значит. Я звоню на случай, если он и Анна все еще находятся вместе или если он в курсе, где она.

Я слышу, как звонит его телефон.

Но не на другом конце линии, а прямо рядом со мной, словно он здесь, в саду матери Анны.

Поскольку здесь слишком темно, и ничего не видно, вешаю трубку и на ощупь ищу фонарик на мобильном. Включив его, вижу, что Прийя держит телефон, который ей не принадлежит.

Я уверена, что голос принадлежит не женщине и не ребенку — это кричит Ричард.

В моей голове тоже раздается крик. Это мой внутренний голос велит мне убираться из этого дома к чертовой матери. Пальцы трогают ручку входной двери, но я не могу просто взять и уйти. Что, если он ранен? Что, если ему можно помочь? Джек был прав — я всегда убегаю от проблем. Возможно, настало время остановиться. Говорю себе, что это не фильм ужасов, и поворачиваюсь обратно к лестнице.

Забираюсь на первую ступеньку и хватаюсь за перила, словно это единственное, что не даст мне упасть. Столкнувшись лицом к лицу с собственными страхами, я не стала меньше бояться. От запаха сырости, смешанного с чем-то незнакомым, меня начинает тошнить, но я заставляю себя идти дальше.

— Ричард? — зову я.

Но он не отвечает.

Добравшись до первого этажа, оказываюсь на покрытой паутиной лестничной площадке. Все двери по обе стороны закрыты, за исключением одной в самом конце. Эта дверь слегка приоткрыта, и узкая полоска света освещает темный холл. Пробую выключатель, но ничего не происходит.

— Ричард? — я снова выкрикиваю его имя, но ничего не слышу.

Заставляю себя сделать шаг вперед — подо мной скрипят старые половицы.

Не могу представить себе детство в подобном месте — это похоже на дом с привидениями на ярмарочной площади, только здесь все настоящее. Не удивительно, что Кэтрин Келли была в школе белой вороной, если она выросла в этом доме.

Пол продолжает скрипеть под моей тяжестью, и я напоминаю себе, что Кэтрин Келли — это Кэт Джонс. Все в этом сценарии кажется неверным. Мой внутренний голос снова призывает меня повернуться и уйти отсюда.

Но я этого не делаю.

Продолжаю идти вперед, сомневаясь на каждом шагу и приближаясь к двери в конце холла. Дойдя до двери, останавливаюсь и несколько секунд собираюсь с мужеством, чтобы распахнуть ее. Открыв дверь, не могу пошевелиться.

На потолочной балке качается Кэт Джонс, у нее на шее как петля висит галстук школы Святого Илария.

Глаза у нее закрыты, и на ней все то же белое платье, в котором сегодня она вела дневные новости. Из-под платья торчат голые ноги и ступни, словно кто-то забрал ее туфли. Одна ступня странным образом еще балансирует на стуле, прислоненном к стене, а из приоткрытого рта торчат обтрепанные концы красно-белого браслета дружбы.

Она превратилась в совсем другую женщину, но я вижу, что за внешней оболочкой прячется ребенок, которым она некогда была. Всегда легче что-то увидеть, когда мы знаем, что ищем.

Делаю шаг в ее сторону и, споткнувшись обо что-то на полу, чуть было не падаю.

Это Ричард.

Он лежит лицом вниз, вокруг его головы — маленькая лужица крови. Его ударили так сильно, что на задней стороне черепа образовалась вмятина, а вся спина в колотых ранах.

Я замираю.

Боюсь до него дотронуться и не могу остановить дрожь в руках. Наклоняюсь и щупаю его пульс. Какое же огромное облегчение я испытываю, когда пульс прощупывается. Он еще жив. Надо позвонить в скорую, но у меня забрали телефон, и наверняка тот, кто это сделал, по-прежнему здесь. Не просто в доме — наверху.

С того момента, как раздался крик Ричарда, никто отсюда не уходил.

По коже бежит целая армия мурашек, когда я понимаю, что увидела бы, как злоумышленник идет мимо меня, если бы он вышел из комнаты. Или, в самом крайнем случае, я бы его услышала: сейчас в доме стоит зловещая тишина, словно мой страх поглотил все звуки, кроме скрипа, с которым тело медленно раскачивается на потолочной балке, как маятник. Как бы мне хотелось прекратить этот скрип!

И тут фрагменты пазла начинают складываться, и, несмотря на пробелы, возникает картинка. Наверное, Кэт Джонс напала на Ричарда, а потом убила себя. Я не могу найти другого объяснения тому, что вижу. На туалетном столике рядом с предметом, похожим на кухонный нож, замечаю свой телефон.

— Пойду за помощью. Вернусь как можно быстрее, ты только держись, — говорю я Ричарду в ухо.

Он не открывает глаз, но его губы шевелятся.

— Живой, — шепчет он.

— Знаю. Я вернусь, обещаю.

Он силится сказать что-то еще и разомкнуть губы, но с них слетают слова, которые я не могу истолковать. Мне надо торопиться; ему недолго осталось.

Я встаю и смотрю на свой телефон на столике прямо за Кэт — чтобы взять его, мне надо пройти мимо нее.

Ее безжизненное тело по-прежнему медленно раскачивается, но звук еще хуже, чем зрелище.

Скрип и писк. Скрип и писк. Скрип и писк.

Я делаю шаг вперед по направлению к ней, переводя глаза с ее лица на мой телефон.

Ричард стонет, наверное, ему страшно больно.

Я делаю еще один шаг и уже могу дотянуться до мобильного. Вижу, что школьный галстук вокруг ее шеи точно такой, какой мы носили в школе Святого Илария.

Скрип и писк. Скрип и писк. Скрип и писк.

Ричард снова стонет.

— Уходи. Отсюда.

Он шепчет эти слова, но я слышу их громко и отчетливо, потому что скрип прекратился.

Подняв голову, вижу, что налитые кровью глаза Кэт широко открыты. Она ногой подтащила к себе стул и теперь балансирует на нем, стоя на цыпочках. Она начинает ослаблять петлю в форме галстука вокруг своей шеи. У меня в голове возникает воспоминание из наших школьных времен, и я вспоминаю все морские узлы, которые она мне когда-то продемонстрировала с помощью своих шнурков. Мозг лихорадочно работает, пытаясь обработать то, что видят глаза, и приходит к выводу, что все это какая-то дурацкая шутка. Но зачем ей было притворяться, что она повесилась? И зачем ей было нападать на собственного мужа?

Если только она не узнала о нашем романе?

Я стою совершенно неподвижно, словно замерев от страха, а Кэтрин продолжает развязывать узел. Все время она не сводит с меня глаз, полных ненависти.

Прийя бросает взгляд на телефон, а затем снова на меня.

— Почему у вас телефон оператора? — спрашиваю я, надеясь, что у нее есть достаточно убедительный ответ.

— Я не знала, что это его телефон. Он лежал на земле рядом с разбитым стеклом, с наружной стороны задней двери.

Ответ у нее есть, но я ей не верю. Больше не верю.

Вид у нее снова испуганный. Наверное, у меня тоже. Если Прийя каким-то образом замешана во всей этой истории, самое умное — подыграть ей. Надеюсь, она выведет меня на Анну.

— Очевидно, Ричард был здесь, — говорю я. — Кто-то разбил стекло в задней двери, чтобы войти, и я уверен, что он как-то к этому причастен. Это единственное объяснение. Я чувствовал, что он нехороший человек и должен был доверять своей интуиции…

— Мы еще ничего не знаем.

Она перебивает меня в первый раз.

— Как иначе мог здесь оказаться его телефон?

— Нам надо сохранять спокойствие и не делать поспешных выводов, Джек.

«Джек», а не «сэр» и не «босс», отмечаю я. Но тут другая мысль вытесняет эту. Мысль о том, что она сказала раньше.

— Вы сказали, что пятая девочка на фото была замужем — за кем? — спрашиваю я.

Прийя кладет телефон Ричарда обратно в карман, затем достает блокнот и пролистывает несколько страниц.

— Как фамилия оператора? — спрашивает она, все еще переворачивая страницы.

Сомневаюсь, что она забыла — она никогда ничего не забывает.

— Джонс. Ричард Джонс, — отвечаю я, пытаясь скрыть недоверие в голосе.

Прийя перестает листать страницы и смотрит в записи.

— О мой бог, — шепчет она и произносит слова, после которых я мгновенно вместо нее начинаю подозревать его.

— Это он. Пятая девочка замужем за оператором Анны, Ричардом Джонсом.

Кэт Джонс не отрывает от меня глаз, стягивая через голову петлю в виде галстука и бросая ее на пол. Одной рукой трет воспаленные красные отметины на шее, а другой медленно снимает браслет дружбы, обвязанный вокруг языка. Она смотрит на него, а потом снова на меня. Я хватаю телефон с туалетного столика за ее спиной и начинаю пятиться к двери. В своем белом платье она как воскресшее привидение.

Инстинкт самосохранения окончательно берет верх над страхом, и я бегу.

Не оглядываясь, выскакиваю из комнаты и мчусь по скрипучему холлу и по ступенькам вниз. На лестнице спотыкаюсь, падаю, подворачиваю щиколотку и валюсь на пол, как груда мятого белья. Смотрю на телефон, который по-прежнему держу в руке. Включаю его, и, когда он возвращается к жизни, во мне просыпается надежда. Теперь зарядки хватит, чтобы позвонить… но сигнала нет.

— Анна.

Я слышу, как Кэт придушенно произносит мое имя загробным голосом, похожим на животные звуки.

Поднимаюcь и ковыляю к входной двери, но у меня так дрожат руки, что я не могу ее открыть. Слышу, что за спиной кто-то есть. Не хочу смотреть, но все-таки бросаю взгляд через плечо. Кэт стоит на верхней ступеньке лестницы. Ее голова наклонена в одну сторону под странным углом, словно у нее сломана шея. Она начинает спускаться вниз по лестнице медленным, но решительным шагом, не сводя с меня немигающих глаз.

Снова поворачиваюсь к входной двери, дергаю ручку и почти падаю навзничь, когда она распахивается. Встаю, выпрямляюсь и со всех ног бегу из дома в лес.

Ветки царапают лицо, прутья, напоминающие костлявые руки, цепляются за тело, и я постоянно спотыкаюсь о палки, лежащие на неровной и болотистой земле. Пытаюсь не обращать внимания на боль в щиколотке, но вскоре снова падаю. Тяжело приземляюсь, ударившись о пень старого дерева. От удара у меня кружится голова, и я роняю телефон.

— Анна отключилась, — говорит Прийя.

— Что? Где она? Что она сказала? — спрашиваю я, продолжая вести машину настолько быстро, насколько мне хватает смелости на темных сельских проулках в разгар ночи.

Мы взяли машину Зои. За рулем я чувствую себя более комфортно, но по-прежнему не доверяю Прийе. Она схватила мой телефон, как только он зазвонил, словно не хотела, чтобы я сам ответил. Хотя это может быть из-за скорости — она несколько раз проверила ремень безопасности.

— Анна упомянула лес, — говорит Прийя, держась за борт машины, когда я в очередной раз поворачиваю быстрее, чем следовало бы.

— Превосходно, это очень поможет в городе, окруженном лесами, — огрызаюсь я.

— Я просто пересказываю вам ее слова.

— Это точно была она?

— Да.

— Позвоните техникам, пусть они немедленно установят, откуда поступил сигнал ее телефона. Затем позвоните Анне.

Прийя делает так, как ее просят, но я слышу только одну сторону разговора, который она ведет с кем-то из штаб-квартиры. К концу звонка у нее меняется тон.

— Что такое? Что не так? — спрашиваю я, когда она отключается, но она не отвечает.

Отрываю глаза от дороги буквально на секунду, чтобы взглянуть на нее, а когда поворачиваюсь обратно, прямо перед нами стоит олень. Его глаза сияют в свете фар, огромные рога кажутся смертельно опасными, и он не шевелится. Бью по тормозам, и мне едва удается вовремя увернуться, чтобы не сбить его. Через несколько секунд мы врезаемся в старый дуб.

Сначала мне кажется, что я умер.

— Господи Иисусе, — говорит Прийя, трогая свой затылок, словно ей больно.

— Извините, — говорю я и мысленно проверяю, нет ли у меня повреждений, но ничего не нахожу.

У меня немного болит грудь, и я по-прежнему так крепко сжимаю руль, что костяшки пальцев словно вот-вот прорвут кожу на руках. Замечаю, что олень исчез.

— Все в порядке, я по-прежнему цела, а вы? — спрашивает Прийя.

— Думаю, да.

Она наклоняется почти до самого пола. Сначала мне кажется, что ее сейчас вырвет, но она поднимает свой телефон и набирает номер Анны. Возможно, я был не прав, не доверяя ей, — она пытается помочь мне. Даже сейчас, когда я чуть было не убил нас обоих.

— На мобильном Анны снова сразу же включается автоответчик, — говорит она. — Может быть, села батарейка, или нет связи…

— Или телефон кто-то выключил, — заканчиваю я предложение.

— Есть и хорошая новость. Согласно Гугл-картам, старый дом Кэтрин Келли находится в пяти минутах ходьбы отсюда.

Прийя расстегивает ремень безопасности и снова трогает свой затылок.

— Вы уверены, что в состоянии идти? — спрашиваю я.

— Полагаю, сейчас мы это выясним.

Мы оставляем машину, это мудрое решение в свете помятого капота и мигающих сигнальных огней на приборной доске. Я даже не беру ключи и не пытаюсь закрыть дверь, мы не можем терять время. Прийя на удивление быстро двигается. Она прокладывает нам путь между черными ветками древних деревьев и бежит вперед, словно была здесь раньше и знает дорогу. Моя грудь болит при каждом вдохе. Когда мы въехали в дерево, я ударился о руль и, по-моему, сломал ребро. Мне кажется, что с каждым шагом мое дыхание становится все более хриплым и натужным.

Прийя останавливается прямо передо мной.

— Вы слышали? — шепчет она.

— Что?

— Судя по звуку, кто-то бежит в противоположном направлении.

Слегка выпрямившись, она стоит ровно и совершенно неподвижно, как изумленный олень, которого мы видели несколько минут назад. Но моя коллега сейчас больше похожа на сову: медленно поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, а ее большие карие глаза мерцают в темноте. Я ничего не слышу, кроме обычных звуков ночного леса, но вспоминаю, что Прийя — городская девочка.

— Все в порядке, — я пытаюсь ее успокоить. — Вероятно, просто еще один зверь. Нам надо идти.

Она лезет во внутренний карман куртки, вытаскивает пистолет и щелкает предохранителем.

— Ого! Зачем вы это взяли? — спрашиваю я, невольно делая шаг назад.

— Самооборона, — отвечает она, глядя через мое плечо.

Когда я поворачиваюсь — пытаясь одним глазом следить за пистолетом в ее руке, — вижу очертания деревянного дома, скрытого в темноте. Он окружен соснами, которые словно охраняют его от непрошеных гостей. Внутри горит свет, и форма двери и окон немного напоминают лицо со светящимися желтыми глазами.

Мы подходим ближе; сначала я вижу машину Ричарда, принадлежащую съемочной группе «Би-би-си», а затем «Ауди ТТ» Рейчел, припаркованную прямо у дома.

— Разве это не пропавшая машина Рейчел Хопкинс? — шепчет Прийя.

— Может быть, — отвечаю я, зная, что это так.

Мы подходим к дому, и Прийя пристально смотрит на входную дверь, с виду старинную. Интересно, взял ли страх над ней верх? Вообще-то не похоже. Я наблюдаю за тем, как она опускает пистолет вниз, затем дотрагивается до своего конского хвоста, вытаскивает оттуда одну из старомодных шпилек, которыми всегда закалывает волосы, и вставляет ее в замок.

— Вы что, шутите? — спрашиваю я.

— Почему бы вам не попробовать с задней стороны? — откликается она, не поднимая глаз.

Она скорее найдет иголку в стоге сена, чем откроет эту дверь. Но время работает против нас, и я поступаю, как предлагает Прийя, — иду к задней части дома в надежде, что мне повезет больше. Большинство штор опущено, но внутри определенно горит свет. Пробую каждую дверь на моем пути, но все заперты. В конечном итоге оказываюсь в том месте с передней стороны дома, откуда начал, но Прийи там уже нет.

Вглядываясь в окружающую меня темноту, жду, наблюдаю и пытаюсь уловить какой-нибудь знак от нее, но все напрасно. Затем слышу, как со скрипом медленно открывается передняя дверь. Поворачиваюсь вокруг своей оси, но сначала не вижу, кто это. При виде ее испытываю облегчение и нервно улыбаюсь. В ответ она улыбается мне странной улыбкой.

— Серьезно? Вам удалось проникнуть внутрь, используя старый прием со шпилькой?

— Старая дверь, старые приемы, — говорит она, приоткрывая тяжелую дверь так, что я могу в нее протиснуться.

К моему удивлению, вижу, что она уже надела голубые резиновые перчатки, но она ведь из тех, кто никогда не теряет времени даром.

К сожалению, я разбила стекло в кухонной двери, чтобы попасть в коттедж. Ненавижу устраивать беспорядок. Я забыла взять ключ. Обычно запасной ключ спрятан под цветочным горшком перед домом, но в этот раз его не было, и у меня не оставалось выбора. Я проявляла гораздо большую осторожность, проникая во все остальные дома, машины и учреждения, а также выбираясь из них. Я всегда ношу перчатки и убираю после себя, чтобы никто никогда не узнал, что я была там, не говоря уже о возможности доказать это.

Мы склонны классифицировать людей так, как классифицируем книги: если они не полностью вписываются в жанр, мы толком не знаем, что с ними делать. У меня всегда были проблемы с тем, как вписаться, но чем старше я становлюсь, тем меньше меня это беспокоит. Лично я считаю, что быть такой, как все остальные, — это чересчур.

Опускаю руку в карман и нащупываю там последний браслет дружбы. Мне нравится наматывать его на пальцы и иногда носить как кольцо. Мне будет грустно с ним расстаться.

Мы все прячемся за занавесом. Единственное различие — кто его раздвигает. Некоторые делают это сами, некоторым нужны другие люди, чтобы раскрыть правду о том, кто они такие на самом деле. Эти девочки не были хорошими подругами, и надо заставить их замолчать — они этого заслуживают.

Навсегда.

Рейчел Хопкинс была двуличной шлюхой. Может быть, красивой внешне, но безобразной и прогнившей внутри — тщеславной, эгоистичной куклой Барби, которая крала деньги у благотворительности и мужей у их жен. Я оказала миру услугу, убрав ее из него.

Хелен Вэнг была лгуньей, всю жизнь притворявшейся той, кем она не была. Директриса злоупотребляла наркотиками и восхищением в кругу своих коллег. Ей всегда надо было быть лучшей, невзирая на последствия, и она не заслуживала возглавлять школу для девочек.

Зои была монстром. Еще будучи ребенком. Если она не добивалась своего, она стягивала с себя всю одежду и бегала голой, а потом с криком бросалась на пол и билась об него. Она делала так до семи лет и не только дома. Все в Блэкдауне наверняка были свидетелями как минимум одного из ее припадков. Она была ужасной маленькой девочкой, выросшей в подлую женщину, чье жестокое отношение к животным нельзя было оставлять безнаказанным. Когда случалось что-то плохое, она делала вид, что не замечает этого.

Остается еще одна. Ну что ж, они все получили по заслугам, и, по-моему, она ничем не отличается от остальных. Мне все равно, что она сделала, а что нет. С той ночи в лесу прошло много времени — двадцать лет на самом деле, — но она была там.

Когда я смотрю на стоящую передо мной женщину, время останавливается.

На смену страху приходит облегчение, а потом смущение. На ней белая хлопковая ночная рубашка, вышитая пчелами, и пара старых шлепанцев в форме пчел. Посреди леса. В разгар ночи. Сначала не сомневаюсь, что мне это снится, но она, похоже, настоящая и в таком же ужасе, как и я.

— Мама? Что ты здесь делаешь?

Она качает головой, словно не знает, и выглядит очень маленькой и старой. Я вижу царапины и синяки на ее лице и руках, будто она упала. Она оглядывается через плечо, боясь, что кто-то подслушивает за спиной, и начинает плакать.

— Кто-то разбил окно на кухне, а затем проник в дом. Я очень испугалась и не знала, что делать. И спряталась. А затем убежала в лес, но мне кажется, они стали меня преследовать, — шепчет она.

Моя мать дрожит и выглядит еще более хрупкой, чем когда-либо. Пытаюсь встать, но щиколотка подгибается, когда я наступаю на нее.

— Кто тебя преследует? Кто забрался в дом?

— Женщина с хвостом. Я спряталась в сарае, но я ее видела.

Даже не знаю, что сказать. Не понимаю, говорит ли она мне правду или это просто еще один симптом деменции. Джек рассказывал мне, что ее находили, когда она разгуливала в ночной рубашке по Блэкдауну, женщина в супермаркете тоже обмолвилась об этом, но я им не верила. Иногда мы предпочитаем не верить тому, чему не хотим. Я делаю так все время — прячу сожаление в ящики в задней части мозга и предпочитаю забыть дурные поступки, которые совершила. Точно как меня научила мать.

Отрицание правды не меняет факты.

Я была здесь тем вечером, когда умерла Рейчел Хопкинс.

В лесу.

Видела, как она идет по платформе, сойдя с поезда, и помню звук ее шагов — почему-то он напомнил мне звук ее фотоаппарата.

Стук-постук. Стук-постук. Стук-постук.

Потеряв работу ведущей, я пошла домой и стала пить. Но потом остановилась. Села в «Мини» и дыхнула в трубочку алкотестера. Помню, что он окрасился в янтарный цвет, но это означало, что я еще могу сесть за руль. Я отправилась в Блэкдаун, потому что тогда была годовщина того, что случилось, — а также мой день рождения, — и мне хотелось видеть ее.

Мою дочь, не Рейчел.

Прошло ровно два года со дня смерти моего ребенка, и мне надо было быть рядом с ней. Джек решил похоронить ее здесь, в Блэкдауне, за что я его все еще ненавижу, но это прелестное кладбище, откуда открывается красивый вид. Церковь находится на холме, а ближайшая парковка — на станции. До ее могилы можно добраться только пешком через лес. Я провела там несколько часов, рассказывая ей разные истории, представляя, будто она жива. До сих пор чувствую свою вину, что ничего не сказала Рейчел, когда она в тот вечер прошла прямо мимо моей машины к своей. Скажи я ей что-нибудь, может быть, она бы не умерла.

В отдалении слышу какой-то звук, и он стряхивает с меня меланхолию, в которую я погрузилась. Не знаю, продолжает ли Кэтрин Келли преследовать меня, но я не собираюсь ждать, чтобы выяснить это. Нам с мамой нужно выбраться из леса в какое-нибудь безопасное место.

— Давай, мама, нам надо идти. Здесь холодно и… опасно.

— Ты идешь домой, любимая?

Она задает вопрос с таким счастливым оптимизмом.

— Да, мама.

— О, хорошо. Мы будем дома меньше, чем через десять минут, обещаю. Я поставлю чайник и заварю нам медовой чай, как ты любишь.

— Отсюда до дома только десять минут? — спрашиваю я.

Она уверенно показывает куда-то сквозь деревья, и, хотя, по мне, все выглядит одинаково, особенно ночью, — я ей верю. У моей матери могут быть проблемы с памятью, но она знает эти леса лучше, чем саму себя. Я беру ее за руку, удивляясь, какой маленькой она кажется в моей, и мы идем как можно быстрее. Ловлю малейший шорох листвы и хруст каждой ветки и никак не могу перестать постоянно оглядываться через плечо. Даже если бы там кто-то был и преследовал нас, в темноте их было бы не видно.

— Думаю, она знает, — произносит мама, снова явно в смущении.

— Давай постараемся вести себя как можно тише, пока не доберемся до дома, — шепчу я.

— У нее был жетон, и мне пришлось впустить ее.

— Кого?

— Ту женщину, она знает, и теперь я не понимаю, что делать.

Моя мать бросает взгляд назад, словно что-то слышит, и это никак не успокаивает мои нервы. Мы делаем еще несколько шагов в темноте, и я невольно прокручиваю в голове ее слова. Теперь она упомянула конский хвост и жетон, и это наводит меня на мысль о женщине-детективе, которая работает с Джеком и только что ответила по его телефону.

— Что, по-твоему, она знает, мама?

— Думаю, она знает, что я убила твоего отца.

Не сомневаюсь, что нас кто-то преследует, но ноги отказываются идти, и я не могу шевельнуться.

— Помнишь тот день, когда ты пришла домой из школы и нашла меня лежащей на полу под елкой? — спрашивает она. Когда я не отвечаю, она продолжает. — Твой папа раньше вернулся домой из командировки. Он был пьян и ударил меня только по одной причине — я годами позволяла ему это делать. Это началось после твоего рождения, но я считала, что мне надо оставаться с ним ради тебя и денег. Своих денег у меня не было, как и квалификации, чтобы устроиться на приличную работу. Я сказала себе, что буду с этим мириться, пока ты не вырастешь и не закончишь школу. Но в тот день он избил меня так сильно — я думала, что умру. Затем он грозился избить и тебя. После этого во мне что-то оборвалось, и я первый раз дала ему сдачи. Этот раз оказался и последним, потому что он был мертв.

Я не в состоянии воспринять ее слова, как будто их слишком много. Они перемешиваются в голове, и я не могу составить из них предложение хоть с каким-то смыслом. Мы склонны приписывать то, что хотим, тем, кого любим. Мы мысленно преобразуем своих любимых, превращая их в людей, которых хотели бы видеть. Но это неправда, этого не может быть. Моя мать не убийца. В ней говорит деменция или наркотики. Но Кэт Джонс — это Кэтрин Келли, это — правда, и я не сомневаюсь, что она здесь, в лесу, прямо сейчас ищет меня.

Я беру маму за обе руки и пытаюсь тащить ее. Но моя мама сильнее, чем кажется, — она упирается в землю ногами в шлепанцах-шмелях.

— Ты не убивала папу, я бы видела тело. Ты все путаешь, — говорю я ей, но она пристально смотрит на меня и не двигается с места.

— Я ударила его по лицу железной подставкой для елки. Я била его, пока он не умер, чтобы он не смог поколотить тебя, как поколотил меня. Я похоронила его в саду. Закопала под огородом, а следующей весной посадила сверху морковь и картофель. Я думала, что, если навсегда останусь жить в нашем доме, все будет в порядке, и его никогда не найдут. Но она, наверное, знает, и если ты собираешься узнать правду, то лучше услышать ее от меня.

В голове роятся эмоции, они разрастаются и принимают новые формы, как жидкая ртуть. Я не хочу ей верить, но, по-моему, верю. Но что бы она ни делала или не сделала много лет назад, нам все равно надо отсюда выбраться.

— Мама, здесь небезопасно, и нам надо домой.

— А что, если она нас там ждет?

— Кто?

— Женщина, которая знает.

Деревья вокруг меня начинают клониться и расплываться. У меня кружится голова, и мне плохо.

— Мама, ты сказала, что у женщины, которая пришла в дом, был жетон. Ты помнишь, что там было написано? Просто постарайся представить себе.

Она зажмуривает глаза, как ребенок, стараясь заглянуть в прошлое, которое, похоже, в настоящем часто ускользает от нее. Затем открывает глаза и шепчет:

— Прийя.

— Прийя, откуда вы знаете, как вскрывать замки? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами — я замечаю, что она по-прежнему держит пистолет, — и закрывает за мной тяжелую деревянную дверь.

— Я смотрела видео в сети — это не трудно.

— Вы понимаете, что, строго говоря, ваши действия незаконны, правда?

— Вы хотите найти Анну или нет, сэр?

Я не отвечаю. Я слишком занят осмотром дома, куда мы вошли. Он похож на декорации из фильма ужасов: готическая мебель, древние обои, скрипящие деревянные половицы и огромная причудливая лестница в центре холла. Все покрыто откровенно театральным слоем пыли и паутины. Не считаю себя пугливым, но меня бросает в дрожь.

Я иду вслед за Прийей через холл — мы оба стараемся идти как можно тише — в огромную парадную гостиную. Обстановка выглядит так, словно всё взяли напрокат в Виндзорском замке, а на стене тускло мерцают старинного вида светильники. Бросаю взгляд на фото на каминной полке, но никого не узнаю. Затем опрокидываю набор инструментов для камина, но успеваю подхватить его, не дав ему грохнуться на каменный пол.

— Может быть, нам разделиться? — предлагает Прийя. — Вы идите наверх, а я пока закончу проверять комнаты здесь, внизу.

— Хорошая идея. Возьму это с собой, — отвечаю я и беру металлическую кочергу.

Сказать, что я поднимаюсь по ступенькам с осторожностью, значит ничего не сказать. Если тот, кто убил Зои и остальных, здесь, пусть он меня лучше не видит. Сейчас в доме не слышно ни звука, кроме моего учащенного, затрудненного дыхания. У меня все еще болит грудь в том месте, которым я ударился о руль, но меня беспокоит не только это. За долгие годы я научился доверять собственной интуиции, и все здесь кажется мне подозрительным.

Оглядываю причудливую лестничную клетку, покрытую красным ковром, и вижу, что все двери на первом этаже закрыты, за исключением одной в самом конце. Проверяю каждую комнату — сердце глухо стучит в груди каждый раз, когда я открываю дверь, не зная, что найду за ней. Большинство помещений совершенно пусты — если не брать в расчет пыль, грязь и паутину, — но одна комната без единого пятнышка, и я вижу в ней то, чего не ожидал. Две маленькие кроватки стоят рядом, покрытые симпатичными розовыми покрывалами, и ночник отбрасывает на стены и потолок узор из блуждающих звезд. Замечаю кукол на подушках, два стакана воды на маленьком столике и книжку — Красная Шапочка. Сегодня вечером здесь были дети, но сейчас их нет.

Я стараюсь не думать о своей маленькой девочке, выходя в коридор и направляясь к последней двери в конце холла. Мне кажется, что с каждым шагом половицы скрипят все громче, словно пытаются предупредить меня не ходить туда. Хотя я рад, что не все в нашей стране носят оружие, железная кочерга в данный момент — не совсем подходящее средство обороны. Дойдя до двери, сначала стою перед ней в нерешительности, затем пинаю ее ногой и распахиваю настежь во избежание неожиданных сюрпризов. Но в любом случае получаю сюрприз. На полу в луже собственной крови с пробитой головой лежит мертвый оператор.

Я смотрю на него, не смотреть невозможно, затем проверяю всю комнату, пока не убеждаюсь, что никто не прячется в темноте.

— Бросьте оружие, сэр.

Оборачиваюсь и вижу, что в дверях стоит Прийя.

Несмотря на скрип половиц в полной тишине, я не слышал, как она подошла. Сперва испытываю облегчение, но потом замечаю пистолет — она сказала, что носит его для самообороны, — направленный в мою сторону.

— Прийя? Что вы делаете? — Она смотрит вниз на оператора, а потом на железную кочергу, которую я все еще держу в руке. — Подождите минуточку…

— Я сказала — бросьте оружие и наденьте это.

Не сводя с меня глаз, свободной рукой она лезет в карман и вынимает оттуда пару наручников.

— Прийя, я не знаю, что вы думаете…

— Последний шанс, — перебивает она меня. — Больше я не буду вас просить.

Похоже, мама меня больше не слышит, поэтому еще раз задаю вопрос:

— Когда женщина-полицейский приходила к нам и что ей было нужно?

— Много раз. Задавала вопросы.

— О чем?

Она сжимает мою руку и поднимает на меня глаза.

— О тебе.

— Обо мне?

Скажи человеку, что он не прав, и он не станет тебя слушать. Скажи человеку, что он прав, и он будет слушать тебя весь день.

— Все в порядке, мама. Я тебе верю, но сейчас нам надо домой.

Она кивает, и мы продолжаем идти, прокладывая тропинку в лесу. Я тащу ее настолько быстро, насколько у меня хватает смелости, по дороге, полной препятствий. В темноте гигантские корни и упавшие деревья могут представлять такую же опасность, как Кэт Джонс. И я боюсь, что она все еще где-то здесь и охотится за нами.

Каждые несколько шагов я все время проверяю, не поймал ли телефон сеть, в надежде, что смогу позвонить Джеку. Но потом вспоминаю, что с ним Прийя Пэтел.

Невозможно понять, кому верить.

— Прийя, очень трудно понять, кому доверять в таких ситуациях…

— Я серьезно, сэр. Бросьте оружие.

Она снова смотрит на бездыханное тело Ричарда Джонса на полу и затем на железную кочергу в моей руке. Я вижу эту ситуацию так, как, наверное, видит ее она, и мне хочется убежать.

— Это не я!

— Бросьте оружие.

— Прийя, я…

— Все кончено, сэр. Когда я попросила техническую группу отследить телефон Анны, они сказали мне, что кто-то отменил аналогичное указание, которое я дала вчера в отношении мобильного Рейчел Хопкинс. Они просто подтвердили, что это вы. В вашем мусорном контейнере нашли ботинки, которые совпадают со следами, оставленными рядом с ее телом. Вы связаны со всеми жертвами, и, по словам свидетелей, на парковке у школы в ночь убийства Хелен Вэнг видели машину, которая издает звуки, очень похожие на звуки вашей машины.

— Я знаю, как это выглядит со стороны, но…

— Совпадений не существует. Вы научили меня этому в мой первый день.

— Кто-то пытается подставить меня…

— Кто?

— Я не знаю!

Она достает свой телефон.

— Сюда направляется подкрепление, и сейчас техническая группа пытается отследить оба мобильных. Мобильный Рейчел снова включен. Позвонить на него?

Прийя нажимает на кнопку, и через несколько секунд в моем кармане начинает звонить телефон. Я стараюсь заглушить звонок.

— Да, ее телефон у меня, потому что кто-то подложил его в мою машину. С тех пор мне посылают зашифрованные сообщения. Подумайте, Прийя. Пятая девочка на фото — Кэтрин Келли. Оказывается, сейчас она Кэт Джонс, ведущая, которая работает вместе с Анной, замужем за мертвым мужчиной на полу, и ей принадлежит этот чертов жуткий дом. Вы правы, совпадений не существует, так где сейчас Кэт Джонс?

Прийя колеблется, но затем ее лицо искажает гримаса.

— Пожалуйста, бросьте оружие, сэр.

Если бы ситуация не была такой убийственно серьезной, я бы посмеялся тому, что она по-прежнему называет меня «сэр». Я знаю, что убийца все еще там, и знаю, что Анна в опасности, но не вижу выхода. И тут в темноте замечаю какое-то светлое пятно. Уверен: за окном на некотором расстоянии кто-то движется. Я пытаюсь подойти ближе, и Прийя одергивает меня.

— Джек Харпер, я арестовываю вас по подозрению в убийстве. Вам не надо ничего говорить. Но вашей защите может повредить, если на допросе вы утаите сведения, на которые станете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательств…

— За окном кто-то есть. Я вижу сквозь деревья.

— Возможно, это подкрепление…

— Мы оба знаем, что так быстро им сюда не добраться. Я понимаю, как это выглядит, но говорю вам: убийца все еще здесь. Анна в опасности, и я собираюсь сделать попытку спасти ее. Вы можете выстрелить в меня, если хотите, а можете помочь мне поймать того, кто это сделал.

Она качает головой, вид у нее очень печальный.

— Мне хочется вам верить, но у меня вряд ли получится. Я не думаю, что вы осознаете, что сделали, но это не означает, будто вы этого не делали, — говорит она.

— Вы меня знаете, Прийя, и в глубине души, думаю, понимаете — я говорю правду.

Она не опускает пистолет, но я вижу, как ее глаза наполняются слезами. Делаю шаг к двери, еще не представляя, как все обернется. Я могу думать только об Анне. Я уже один раз подвел ее и не могу сделать это снова.

Прийя вздрагивает, когда я прохожу мимо нее. Меня учили, как вести себя в ситуации, когда на тебя направлено дуло пистолета, и я знаю, что делать. Я просто не хотел, чтобы меня вынудили так поступить. Я быстро хватаю Прийю за запястье — у нее нет времени среагировать. Однако она нажимает на курок и делает симпатичную дырочку в стене, в которую я ее вмазываю. Я отступаю, пока она сползает на пол. Глаза у нее закрыты, и я вижу, что она ударилась головой, но жива. Скоро сюда прибудет подкрепление, и они о ней позаботятся. Времени ждать нет.

— Извините, — шепчу я, прежде чем выйти из дома и отправиться в лес.

— Все будет хорошо, мама, — говорю я, сама не веря ни одному своему лживому слову.

Затем слышу отдаленный звук, напоминающий выстрел из пистолета.

По выражению ее глаз я вижу, что она тоже это слышала.

— Мы должны поторопиться. А ты уверена, что эта дорога приведет нас к дому? — спрашиваю я и тащу ее за собой.

— Думаю, да, — шепчет она, наконец вроде бы начиная понимать, что мы в опасности.

Нам удается сделать всего лишь несколько шагов, как я слышу, что кто-то бежит за нами по лесу. Ночь такая тихая, что шум хрустящих веток слышен сквозь деревья. Из-за темноты нельзя определить, как далеко они от нас, или что-то разглядеть, но я знаю, что они приближаются. В голове в быстром темпе прокручивается несколько вариантов возможного развития событий. Ни один не сулит ничего хорошего.

Мы не сможем убежать от них.

Сейчас нам лучше всего спрятаться.

Я бросаюсь к земле и тяну мать за собой.

— Извини, мама, но сейчас веди себя тихо и спокойно, хорошо? — шепчу я.

Она кивает, словно понимает. Судя по звуку, кто-то добежал до того места, где мы находимся, и остановился. Задерживаю дыхание — мне очень хочется, чтобы они повернули обратно или побежали в другую сторону. Но мое желание не исполняется. К нам кто-то приближается. Пытаюсь придумать способ защитить себя и маму, пальцы ищут на земле камень или хотя бы палку, но не находят ничего подходящего. Как бы мне ни хотелось бороться до конца, наверное, час настал.

И тут я вижу фонарь, который светит между деревьями, и скоро нас находит луч. Сначала свет ослепляет меня, и я не вижу, кто это.

— Анна? — произносит голос в темноте.

Я заслоняю глаза, а затем смаргиваю слезы, когда узнаю стоящего поодаль человека.

Никогда я так не радовалась при виде бывшего мужа.

— Анна? Это ты? — снова зовет он.

— Да! Джек, слава богу, что ты здесь!

Он улыбается, пробираясь к нам сквозь деревья. Мы в безопасности. Я испытываю огромное облегчение. Я знаю, что Джек выведет нас отсюда и что теперь нам ничего не угрожает.

И тут за его спиной различаю чей-то неясный силуэт.

Он поворачивается, чтобы увидеть, на что я смотрю, но слишком поздно.

Звук стрельбы эхом отзывается в лесу, и Джек падает на землю.

На секунду, может быть, на две или три все замирает и замолкает, словно сама жизнь остановилась, чтобы увидеть, что случится потом. Затем срабатывает какой-то дикий инстинкт самосохранения. Я поднимаю маму и произношу единственное слово, оставшееся в моем словарном запасе:

— Бежим.

Она бежит, и я вместе с ней, понятия не имея, движемся ли мы в правильном направлении. Она на удивление быстро передвигается, быстрее меня из-за моей подвернутой щиколотки. Слышу, что те, кто за нами гонятся, уже близко. Мы мчимся со всех ног, ветки и листья хлещут меня по лицу. Лунный свет местами пробивается сквозь кроны деревьев, но в темноте землю под ногами не различить — я пытаюсь не споткнуться и не упасть. Я следую за матерью, все время стараясь не потерять ее из виду, но вскоре она обгоняет меня. Чего только страх не делает с людьми.

Понимаю, что больше не вижу ее, и останавливаюсь. Я слишком напугана, чтобы позвать ее по имени. Не хочу привлекать внимание и поворачиваюсь, полностью потеряв ориентацию. Я заблудилась. И тут я слышу их. Несмотря на инстинкт, призывающий меня бежать в другую сторону, мчусь на звук — это моя мать и другая женщина кричат друг на друга. Пронзительными голосами они обмениваются репликами, которые не поддаются истолкованию, — обе одновременно что-то выкрикивают, и нельзя разобрать ни одного слова. Я нахожу их как нельзя вовремя — моя мать падает на землю. Над ней стоит Кэт Джонс, держа окровавленный нож. Она смотрит на меня своими огромными глазами, затем качает головой и начинает плакать.

— Ты разрушила мою жизнь, — с истерикой в голосе говорит Кэт и делает шаг ко мне, не выпуская нож. Я не могу говорить, не могу двигаться и только смотрю на землю, где, поверженная, лежит моя мама.

— Ты прикидывалась моей подругой, — продолжает Кэт, сдавленно рыдая и придвигаясь ближе. — Ты разрушила мое детство. Ты поехала за мной в Лондон, притворившись, что не знаешь, кто я, и я тоже притворилась. Но потом ты пыталась украсть у меня работу. А затем пыталась украсть у меня мужа, и теперь…

За спиной я слышу еще один выстрел. Кто-то стреляет в нашем направлении, но, обернувшись, вижу только темноту. Когда я поворачиваюсь обратно, Кэт уже ушла. Я подбегаю к маме и плачу от облегчения, увидев, что она жива.

— Я в порядке, — шепчет она, но на ее ночной рубашке и руках кровь.

Подставляю голову ей под мышку, поднимаю ее, и как можно быстрее мы идем прочь от хрустящих за нами веток. Когда мы буквально вываливаемся на дорогу и видим машину, мне кажется, что у меня галлюцинации. Дверь со стороны водительского сиденья открыта, и в зажигание вставлен ключ, словно кто-то только что вышел и оставил его здесь для нас. Но тут замечаю старый дуб, в который машина явно врезалась.

Осторожно опускаю мать на пассажирское сиденье, пристегиваю ее ремнем безопасности, а потом сажусь сама. Она зажимает рану на животе, пытаясь остановить кровотечение, но сейчас крови гораздо больше, чем раньше.

— Ты сможешь ее завести? — спрашивает она.

— Посмотрим.

Мне удается включить двигатель, и, когда он заводится, у меня просыпается надежда. Я резко переключаю коробку передач, даю задний ход, и машина медленно откатывается от дерева. Я переключаю скорость, готовясь уехать отсюда, но тут в отдалении раздается вой сирен. Смотрю на маму и понимаю, что она тоже это слышит.

— Судя по звуку, помощь уже совсем близко, мне подождать? — спрашиваю я.

Выражение надежды на ее лице сменяется ужасом, и она кричит.

Смотрю туда же, куда она, и понимаю почему.

Прямо перед машиной стоит Кэт Джонс, похожая на вампира в свете фар.

На белом платье кровь, в руке нож, а лицо выражает безумие.

Все происходит очень быстро.

Времени на размышления нет.

Я так отчаянно хочу уехать, что нажимаю на педаль, забыв, что теперь включен передний, а не задний ход. С громким глухим звуком машина врезается в Кэт, отбрасывает ее назад и зажимает тело между бампером и деревом.

— О боже, — шепчу я. — Что я наделала?

Годы исчезают, и у меня перед глазами Кэтрин Келли в лесу той ночью двадцать лет назад. Как же, наверное, она нас всех ненавидела, если решила вот так нам отомстить. Я не могу не чувствовать ответственность за все, что произошло, и открываю дверь.

— Оставайся в машине, — говорит мама, но я не слушаюсь.

Глаза Кэт закрыты. Из уголка рта течет струйка крови, но я все еще могла бы ей помочь. Заставляю себя подойти к искалеченному телу и нащупываю пульс.

Ее глаза открываются. Одной рукой она хватает меня за запястье, а другой поднимает нож. Я пытаюсь уйти, но она впивается в меня ногтями и тянет к себе. Нож словно в замедленной съемке приближается к лицу, и я закрываю глаза. И тут слышу еще один выстрел. Обернувшись, вижу Прийю Пэтел — она стоит за машиной и все еще направляет пистолет в нашу сторону. Когда я снова смотрю на Кэт, по ее белому платью растекается темно-красное пятно. Глаза ее все еще открыты, но я знаю, что она мертва.

Открываю глаза и вижу Джека, он стоит у моей больничной койки.

— Очевидно, я пропустил часы посещения, но они разрешили с тобой поздороваться, — шепчет он.

— Ты в порядке, — говорю я.

— Конечно, одной сквозной пулей в плечо меня не прикончить.

Ненавижу больницы. Если не считать вывихнутой щиколотки и множества царапин, у меня все нормально. Я волнуюсь, что кому-то койка нужна больше, чем мне, но врачи настояли на том, чтобы продержать меня здесь двадцать четыре часа. Джек берет мою руку в свою, и мы ведем молчаливый разговор. Иногда в словах нет необходимости, когда ты достаточно хорошо знаком с собеседником и точно знаешь, что он скажет.

— А мама…

— С ней все будет хорошо, обещаю, — говорит он. — Ей наложили швы и перевели в другую больницу. Она неплохо себя чувствует, учитывая обстоятельства. — Он делает паузу. — И еще. Даже не представляю, как тебе сказать; может быть, ты это уже знаешь, хотя я не знал. Когда твою маму привезли сюда, в истории ее болезни кое-что обнаружили.

— Если это насчет деменции, то мне известно, что ей намного хуже, чем раньше…

— Дело не в этом. Мне очень жаль, что именно я сообщаю тебе, но у нее рак. Диагноз поставили несколько месяцев тому назад. Не знаю, почему она не сказала мне, в смысле нам. Наверное, она сама до конца этого не поняла. Но сейчас в больнице я поговорил с двумя разными врачами, и оба подтвердили, что у нее агрессивная стадия. Мне очень жаль.

Я не знаю, что сказать. У меня напряженные отношения с матерью с подросткового возраста, но я до сих пор пытаюсь смириться с тем, что она скрывает от меня подобные вещи.

— Вероятно, она просто не хотела тебя беспокоить или просто забыла — ты же видела, как теперь ее легко сбить с толку, — говорит Джек, словно читая мои мысли.

Я не забыла, что она сказала мне в лесу о папе.

Сейчас, когда у меня было время подумать, я действительно верю, что много лет назад она могла убить моего отца. Он был жестоким человеком, и, если она на самом деле совершила это, думаю, таким образом она защищала меня и спасала себя. Моя мать не единственная, кто умеет хранить секреты. Я тоже умею, и некоторыми секретами никогда ни с кем не поделюсь, даже с Джеком.

— А что будет с Прийей?

— Она сделала все, что должна была.

— Она выстрелила в тебя, Джек.

— Знаю, что выстрелила. У меня есть доказательство — дырка в плече. Но если бы мы поменялись ролями, я, наверное, сделал бы то же самое. Прийя спасла тебя и твою маму.

— Кстати… По словам мамы, Прийя приходила к нам домой и задавала вопросы.

— Если это так, она просто выполняла свою работу. Кэт Джонс очень умело заметала следы и пыталась свалить вину на других людей, но у нее дома нашли улики, которые связывают ее с каждым убийством — включая детские дневники, в которых она довольно красочно описывала, как сильно она вас всех ненавидит. Особенно тебя. Она считала, что ты притворялась ее подругой, а потом предала ее. Прийя была свидетелем ее нападения на твою мать и, к счастью, снова оказалась на месте вовремя, не дав Кэт ранить тебя. Полиция пока еще не может найти нож — что, честно говоря, странно, ведь вы все трое видели его в руках Кэт, — но прочесывает в лесу каждый дюйм в том месте, где это случилось, и я уверен, что нож всплывет. Криминалисты считают, что во всех четырех нападениях использовалось одно и то же орудие, и я на девяносто процентов убежден, что она убивала в одиночку.

Я все время об этом думаю.

Я могу понять, что Кэтрин Келли выросла и стала Кэт Джонс, но у меня не укладывается в голове, что она разработала такой жуткий план мести девочкам, которые травили ее в школе. В это трудно поверить, но все остальные, похоже, так и сделали. Я чувствую взгляд Джека и беру себя в руки.

— Мне очень жаль Зои, — говорю я.

Он смотрит в сторону и слегка морщится.

— Откуда ты знаешь? Прессе это еще не сообщили…

— Врачи и медсестры сплетничают не меньше журналистов. Я подслушала.

Он кивает.

— Не представляю, как мне сказать моей племяннице, что ее мама умерла.

— Ты был прекрасным отцом, и я не сомневаюсь, что ты превосходный дядя. Оливии повезло, что у нее есть ты. Будет тяжело, но ты справишься.

Он не может смотреть мне в глаза, и я знаю, что мы оба вспоминаем нашу дочь.

— Я много об этом думал и собираюсь вернуться обратно в Лондон, — говорит Джек. — Не хочу здесь оставаться. Продам родительский дом и вернусь в Службу столичной полиции, но, может быть, устроюсь на полставки, чтобы заботиться об Оливии. Я еще не продумал все до конца. Но…

— Похоже, что продумал.

— Ну, она — это… это все, что осталось от моей семьи.

Его мысль наводит меня на собственные размышления.

— Ты был прав по поводу мамы — ей надо больше помогать, особенно сейчас, когда мы знаем, насколько она плоха. Извини, я должна была послушать тебя.

— Ого, я могу записать это в протокол? — спрашивает он, и я изо всех сил стараюсь улыбнуться.

Извинение получилось довольно вялым, но в любом случае он его принял. Иногда так хочется получить прощение от того, кого любил, что хватает и самой малости.

— Я разузнаю об этом доме для престарелых, который ты предложил, и постараюсь сама его оплачивать. Тогда ей не придется продавать наш коттедж — это всегда больше всего ее беспокоило, — говорю я ему.

— Потому что она будет скучать по своему саду и пчелам?

— Именно, — отвечаю я после очень короткой паузы.

Он берет мою руку в свою, и мне становится так хорошо. Сущий пустяк, но я плачу, только не от грусти, а от надежды.

— Может быть, мы сумеем помочь друг другу, — произносит он.

— Хорошо бы.

— Ты знаешь, я…

— Знаю.

Ему не надо говорить, что он меня по-прежнему любит. Я испытываю те же чувства.

Она дает мне подержать свою руку, а потом начинает плакать.

Увидев Анну на больничной койке, я вспомнил рождение нашей дочери. Словно не было всех этих лет, всей боли и всего горя, и мы вернулись назад. Возможно, не к самому началу, но к тому месту, где мы еще не были сломлены.

По правде говоря, хотя у меня вроде бы есть план, на самом деле я не знаю, что будет дальше. Но, может быть, мне и не надо этого знать. Может быть, жизнь уже выработала план для всех нас, и мы только теряемся, когда отходим от него под воздействием страха, боли или большого горя. Смерть Шарлотты сломала нас, в этом нет сомнения. Но иногда можно починить то, что сломалось. Просто нужно время и терпение.

Я выпускаю руку Анны, поскольку нахожусь в замешательстве от происходящего. Она так смотрит на свои пальцы, словно я причинил ей боль, слишком сильно сжимая их. А может, я поступал так всегда? Я не спал несколько дней и не хочу никому делать хуже, чем есть, сказав или сделав что-то не так.

— Мне надо идти, — говорю я. Вид у Анны смущенный. — Часы посещения, помнишь? Я уже нарушаю правила.

Она кивает, но при этом видит меня насквозь. Так было всегда. Анна избегает смотреть мне в глаза, словно боится того, что может в них увидеть. Затем задает последний вопрос. Такой простой и, тем не менее, полный смысла для нас обоих.

— Ты еще придешь?

— Конечно.

Я очень нежно целую ее в лоб и ухожу, не оглядываясь. Мне не надо было придумывать ответ, но это не означает, что он правдив.

Мне было важно выглядеть жертвой, чтобы все поверили в мою историю, но факты говорят сами за себя. Я была в лесу в тот вечер, когда умерла Рейчел, я была в школе, когда убили Хелен, я была в доме Зои в день ее убийства, и я была там, где Ричарда забили до смерти. До того, как в Кэт Джонс выстрелили, ее зажало между машиной и деревом — это не входило в первоначальный план, но сделало свое дело. Совпадений не существует, и, тем не менее, они мне все поверили.

Я так убедительно вела себя в больнице, что почти поверила самой себе.

Ложь, которую мы говорим самим себе, всегда представляет наибольшую опасность. Думаю, это инстинкт. Самосохранение — фундаментальная часть нашего ДНК. Мы из породы лжецов и иногда сознательно соединяем точки не в том порядке и притворяемся, что понимаем смысл того, что видим. Мы трансформируем истории наших жизней, подгоняя их под желаемое повествование и преподнося окружающим более симпатичную картину. Честность каждый раз проигрывает менее заурядной лжи, а правду переоценивают. Лучше что-то сочинить, чем довольствоваться тем, что есть.

Мир притворства существует не только для детей. С годами обувь, которую мы носим, разнашивается, а истории, которые мы рассказываем о себе, разрастаются. Когда мы вырастаем из одной, мы придумываем другую.

Я сделала то, что должна была.

У каждой истории есть как минимум две стороны; ваша и моя, наша и их, его и ее.

Я всегда предпочитаю свою.

Но, может быть, и к лучшему, что больше никто не знает правду о том, что случилось на самом деле. Сомневаюсь, что мне бы поверили. Никто не подозревает маленькую старую леди с деменцией в убийствах.

У меня по-настоящему никогда не было проблем с памятью. Если я что-то забыла за давностью лет, это потому, что я так захотела. Но диагноз рак настоящий. А это означало, что я рано или поздно покину этот дом, а сюда вселится кто-то другой и найдет мои прошлые ошибки, зарытые в саду.

Мысль, что люди узнают правду о том, что я сделала с мужем много лет назад, была невыносима. Плохие истории липнут к людям, как мед, и я не хочу, чтобы меня запомнили такой. Большую часть жизни я была хорошей и поступала хорошо. Он был жестоким человеком, и я всегда считала это самообороной, а не убийством. Конечно, я хочу, чтобы все было по-другому, но сожалеть — не значит просить прощения. Я не извиняюсь за то, что сделала, я просто никогда не хотела, чтобы об этом узнали.

Похоронить мужа под грядками казалось мне очень умным решением. Я думала, что никому и никогда не придет в голову там искать. Однажды я копала картошку и нашла его обручальное кольцо. Именно из-за него я бы никогда не смогла покинуть дом, но я знаю, что теперь обо всем позаботилась Анна.

Долгие годы я считала, что она ушла из дома в шестнадцать лет потому, что в глубине души знала, что я натворила. Анна обнаружила меня в крови и в грязи из сада в тот день, когда я убила его. Она решила уехать из Блэкдауна сразу же после окончания школы в следующем году и редко приезжала. Я думала, это моя вина — она ненавидела меня за то, что я отняла у нее отца.

Я довольствовалась тем, что рассматривала старые фото моего единственного ребенка, затем, спустя несколько лет, наблюдала за ней на экране телевизора, когда она зачитывала новости. Она выглядела такой счастливой и здоровой, вычеркнув меня из своей жизни. И я смирилась с ее редкими приездами и нечастыми телефонными звонками и была благодарна всякий раз, когда она выходила на связь.

Это Джек предложил оставить Шарлотту со мной на один вечер — он хотел пригласить Анну в ресторан в день ее рождения. Я почти совсем не видела мою маленькую внучку и была в восторге, когда Анна согласилась. Я подумала, что это сможет нас сблизить — теперь у самой Анны есть дочь, и она знает, что такое быть матерью. Но Шарлотта умерла. Это произошло не по моей вине, но мне казалось, что она все равно считала меня виноватой.

После этого я опять начала пить. Пьянство притупляло боль. Когда люди в городе, увидев меня в нетрезвом состоянии, решили, что это деменция, у меня родилась идея. Хорошая идея. Благодаря ей Джек вернулся в мою жизнь, и я надеялась, что Анна тоже приедет домой из жалости. Все, что мне надо было сделать, — притвориться немного забывчивой и несколько раз пройтись по улицам в ночной рубашке. Джек настоял, чтобы я пошла к врачу. Только поэтому я обнаружила, что у меня рак, но я не сказала правду ни ему, ни кому-либо другому.

Когда я принялась разбирать дом, я оставила комнату Анны напоследок. Я сохранила ее точно в таком виде, в каком она была, когда дочь еще жила здесь. Я заметила сажу на дне камина, что показалось мне странным, ведь камином много лет никто не пользовался с тех пор, как она уехала.

Я взяла щетку и стала вытирать сажу с внутренней стороны дымохода. И тут на решетку упало грязное, обгоревшее, разорванное письмо. Сначала я просто смотрела на него, а потом стала собирать клочки бумаги, исписанные знакомым почерком Анны. Она явно пыталась сжечь их, но бумажки засосало тягой. Я встала на колени на полу в ее спальне и стала складывать их как пазл.

Это была предсмертная записка.

Не знаю, сколько раз я прочла ее, но за окном день перешел в вечер, такой же темный, как мысли в моей голове.

Она описала жуткие вещи, которые произошли в вечер ее шестнадцатилетия. Мне стало плохо от отвращения, и одновременно я сошла с ума от ярости. Я прочла о наркотиках, которые ей дала Хелен Вэнг, о мужчинах, с которыми Рейчел Хопкинс пыталась заставить ее заниматься сексом, и о том, как Зои Харпер покалечила нашего кота в качестве предупреждения, чтобы она никому ничего не рассказывала.

Хотя прошло много времени, я вспомнила тот вечер.

У нас редко бывали гости, но я согласилась оставить Анну с девочками из школы Святого Илария, думая, что они ее друзья. Она была так возбуждена, что я не смогла сказать нет. Я наблюдала, как каждый вечер в течение недели она мастерила для своих подруг браслеты дружбы и даже дала ей красно-белые нитки из своего швейного набора.

У меня до сих пор есть фото, где они все засняты в тот вечер. Рейчел дала мне копию спустя пару недель после вечеринки, когда я убирала в доме ее матери. Она попросила меня передать фото Анне. Я знала, что у них произошла какая-то размолвка — они были неразлучны, а теперь вообще не виделись, — но отдала снимок дочери. А на следующий день обнаружила фото в мусорном баке. У меня всегда была привычка держаться за вещи — открытки ко дню рождения, дневники, фото, — и я рада, что держалась и за этот снимок.

Я знала, кем они все были, когда нашла фото.

И знала, где они жили — я убирала во всех их домах.

Пусть я и вышла на пенсию, но у меня остались ключи, а люди редко меняют замки. Я наконец узнала настоящую причину, по которой моя Анна уехала из Блэкдауна. Из-за них, а не из-за меня.

Они должны были заплатить за это.

И не только они одни.

Джек ушел от Анны, когда наша малышка умерла, и я возненавидела его за это. Я возненавидела его еще больше, когда пошла за Рейчел Хопкинс от станции и увидела, как эти двое трахаются в его машине. Там и тогда я решила, что, несмотря на всю его доброту по отношению ко мне, его надо наказать за то, что он бросил мою маленькую девочку и спал с этой шлюхой.

После этого я была полна решимости повесить на него все убийства. Я даже взяла его ботинки «Тимберленд», чтобы надеть их в лес. Конечно, они были мне слишком велики, но что не сделаешь с помощью маленького кусочка ваты, к тому же я не запачкала собственные туфли. Я начала подбрасывать улики в его машину и дом и по возможности следовала за ним повсюду. Прямые пути редко ведут к успеху, но я так хорошо ориентируюсь в лесу, что без труда попадаю из одной части деревни в другую быстро и незаметно.

Но потом я снова увидела их вместе — Джека и Анну — и поняла, что между ними по-прежнему что-то есть. Им просто нужно было немного помочь, чтобы они снова нашли путь друг к другу, только и всего.

Когда я проникла в гостиничный номер Анны — я много лет там убирала, — она крепко спала в своей постели и была похожа на маленькую девочку. Я расстроилась, увидев, как много она пьет, но поняла почему. Из всех наркотиков я тоже всегда предпочитала алкоголь. Я подоткнула ей одеяло, как делала это раньше, убрала мусор и поставила бутылку воды рядом с ее постелью. Мне было очень приятно позаботиться о ней, даже если она не знала о моем присутствии. Она напомнила мне птицу со сломанным крылом. Мне захотелось вылечить мою дочь, и я знала, что, если мой план сработает, это пойдет на пользу как ее карьере, так и личной жизни.

Из этих девочек только Кэтрин Келли уехала из города. Когда я проникла в старый дом ее родителей в лесу, чтобы понять, где она может быть, то пришла в шок, увидев ведущую теленовостей, которую узнала на семейных фото. Ту самую, что украла у Анны работу.

Убийство Рейчел заставило мою дочь приехать домой.

Убийство Хелен и Зои помогло мне удержать ее подле себя.

Убийство Кэт Джонс означало, что Анна сможет получить обратно свою работу в Дневных новостях, и я снова буду видеть мою маленькую девочку по телевизору каждый день в обеденное время.

В этом году Анна позвонила мне в день своего рождения в слезах, потому что лишилась работы телеведущей. Я почти ничего не сказала и думаю, она решила, что я не поняла. Но я поняла. И была счастлива, потому что она позвонила именно мне. Первый раз за долгие годы она нуждалась в моей помощи, и я не собиралась снова подводить ее. Тогда я поняла, что, наказывая людей, которые в прошлом причинили ей боль, могу сделать ее будущее более счастливым. Я должна была убить их всех. Я сделала это для нее.

Кэт Джонс сразу же приехала в Блэкдаун, как только я ее попросила. Наверное, она подумала, что эсэмэс, которое я ей прислала, было от ее мужа. Я украла мобильный Ричарда из его незапертой машины, пока он с Анной снимал в лесу. Затем воспользовалась его телефоном, чтобы связаться с его женой. Сообщение было довольно простым: