Мороз такой, что окна заледенели намертво. Кое-как отскреб себе часть лобового стекла — все равно ни хрена не видно. Как в танке еду. Машина поскрипывает от возмущения, ее пушкой с утра отогревали. Домой бы сейчас, под одеяло. И девушку фигуристую, чтобы в одном белье у плиты оладьи пекла. А не вот это все, что началось в половину шестого.

А впрочем, зачем мне оладьи? Пусть не готовит. В трусах лишь бы красивых.

Даже музыка не радует, снова и снова зеваю. Где, интересно, сейчас люди знакомятся? Барабаню пальцами по рулю. В ночных клубах? Барах? В интернете? Каждый раз после долгой командировки жизнь словно с нуля начинаю. Жаль, красотки не падают с неба, я бы поймал. Ага, размечтался. Так не бывает.

Да, определенно точно — стопудово поймал бы и… нахрен эти оладьи!

Дорога пустая, колеи глубиной сантиметров пятнадцать, не хотелось бы потерять управление. Минус тридцать показывал градусник на выезде из города, а здесь, на трассе, кажется, еще холоднее.

Поэтому я изрядно удивляюсь, когда вижу припаркованный справа белый мерс, лямов примерно в четыре можно его оценить. Стоит себе, прогревается. Проношусь мимо на приличной скорости, и следовало бы продолжить путь, вот только… внутри скребет неприятное предчувствие. До ближайшей деревни километров сто, холод адский, у мерса двигатель заведенный, а значит — там люди.

Почему они стоят на месте?

Жму на тормоз, плавно сбрасываю скорость. Вырулить с колеи сложно, тачка недовольно буксует.

Если там какая-то парочка идиотов не смогла сдержать страсти и развлекается — головы, клянусь, оторву обоим!

Не спать. Спать нельзя ни при каких обстоятельствах. Стоит всего лишь на пару секунд прикрыть глаза на морозе, расслабиться и… И все. Нету больше человека. Не помню, где и когда такое вычитала, но сейчас предостережения всплыли в памяти удивительно четко.

Веки с каждой минутой будто свинцом наливаются, но мне всего двадцать шесть лет и я не собираюсь так просто сдаться.

Угораздило же встрять на этой бесконечной трассе! Одной. Зимой. Машине чуть больше пары лет, и за это время детка ни разу меня не подвела. Все бывает впервые: первая мастурбация, первый поцелуй, первая любовь, первая проколотая шина. За первое меня прилюдно отругали в детском саду, из-за последнего, видимо, даже отчитать не успеют. Родителей до слез жалко.

Связи нет. Вдоль трассы стеной тянутся высоченные сосны, припорошенные чистейшим снегом — глаза слепит. И тишина.

Прошло больше шести часов, как я тут одна-одинешенька, стрелка бензина давно легла горизонтально, мне остается только молиться. Все жду спасательных вертолетов, но что-то не видать их. Мимо пронеслись две машины, ни одна не остановилась.

Я пробовала дежурить на улице, но во-первых, там дико холодно, во-вторых — дело совершенно бессмысленное, потому что трафик не просто стремится к нулю, он реально нулевой.

Сперва я щедро грелась от печки, но минуты складывались в часы, а помощи все не было, и я догадалась, что подобное расточительство может стоить мне жизни. Теперь я завожу мотор каждые двадцать минут, чтобы не дать машине и себе заледенеть окончательно.

Последний час не чувствую пальцев ног и рук, ресницы покрылись инеем. Пробовала и двигаться, и разминаться, но холод настолько жгучий, что это не помогает. Мне страшно. Очень, просто до безумия страшно.

Кирилл, ну где же ты? Обещаю, что сделаю все, как ты хочешь. Никогда больше не стану с тобой спорить! Исполню любые желания, только забери меня отсюда! Вытащи меня, спаси! Вытираю слезы и шепчу: я уже часа два как на все готова.

Боже, если ты хочешь преподать мне урок, то я слушаю внимательно! И готова его усвоить, клянусь!

Да, мы разругались с моим парнем в пух и прах, я выбежала из его дома, села за руль и поехала одна в Красноярск. Пусть он злится на меня, бесится, но почему не поинтересуется, доехала ли? По хронометражу я давным-давно должна была быть дома.

В тот момент, когда я в очередной раз повторяю мантру: «не спа-а-ать», мимо проносится черный внедорожник. Со свистом! В своих мыслях я выскакиваю из машины, машу руками и кричу: «Спасите-е-е!» В реальности же едва дергаю рукой в его сторону и закрываю глаза. Слезы на ресницах ледяные.

Становится еще тише, чем прежде, — это двигатель вырубился.

Просыпаюсь внезапно от того, что кто-то теребит меня и жутко матерится.

— Девушка, эй! Девушка, ты живая?! Писец, мать вашу, как чувствовал, бл*ть! — меня трясут за плечи так сильно, что я открываю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд.

Мне кажется, это Кирилл, я тут же улыбаюсь ему: какое счастье! Он, видно, кинулся меня искать, поехал следом, хоть и спустя столько времени. Увидел знакомую машину на обочине. Но полет моей романтической фантазии прерывает очередной поток отборный брани:

— Вот безмозглая, заледенела вся.

Голос низкий, абсолютно незнакомый. Я понимаю, что это не Кирилл, но радости от этого меньше не испытываю. Лишь нотка разочарования как укол в сердце: мне хотелось, чтобы меня спас именно он.

Незнакомец пытается завести машину, я подсказываю: «бензин закончился», — но почему-то вместо слов лишь тихо мычу. Он и сам это понимает, сгребает меня в объятия и вытаскивает из машины, куда-то тащит. Я не сопротивляюсь. Лишь мысль в голове — положит в сугроб, а машину заберет.

Но вместо сугроба он усаживает меня на заднее сиденье своего внедорожника, сам забирается следом. Здесь та-а-а-к тепло! Он снимает мои сапожки на рыбьем меху, быстрыми, точными движениями ощупывает ноги и руки, после чего расстегивает мой пуховик. На мгновение замирает, смотрит в глаза — они у него карие, обеспокоенные, и говорит:

— Я сейчас раздену тебя, ты не вопи, а по возможности помогай мне, поняла?

Киваю. Чего ж вопить, мы в тайге. Какой смысл? Он стягивает с меня примерзшие к телу джинсы, затем свитер, делает знак снимать лифчик, поспешно раздевается сам. Мои пальцы не слушаются, и он быстро и умело помогает освободить грудь.

В ответ на его действия я радостно киваю, по правде говоря, мне вообще все равно, будут ли меня насиловать, сейчас главное, чтобы он прильнул ко мне своим горячим телом. Боже, скорее же!

— Трусы можешь оставить, — говорит со смешком, когда я тянусь к своим розовым стрингам.

К моему огромному сожалению, телом он ко мне не прижимается. Вместо этого упаковывает в свои штаны, в которых тону. Они мало того что с начесом, еще и щедро согреты своим владельцем. Следом напяливает на меня свою флисовую кофту, на ноги — носки. Все теплое, и пахнет приятно. Сам мужчина остается в черном облегающем термобелье.

— Так, дальше, — говорит скорее себе, чем мне. Голос взволнованный, хотя движения четкие, ничего лишнего, никакой паники. Вручает мне термос: — Очень горячо, пей осторожно, поняла?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Да какой там! Хватаюсь за подарок обеими руками и жадно глотаю. Горло моментально обжигает, я кашляю, но зато по пищеводу прокатывается теплая волна счастья.

— Мелкими глотками пей, — командует.

Он кутает меня в одеяло, сверху набрасывает свой пуховик, растирает плечи. Некоторое время массирует ноги, после чего уступает мне свои горячие ботинки.

Наконец я начинаю оживать: появляется неуправляемый колотун, но это хороший знак, учитывая обстоятельства. Я снова чувствую пальцы на руках и ногах! Правда, чувствительность выражается болью. Она режущая, нестерпимая. Он обнимает меня и укачивает. «Все будет хорошо, потерпи», — шепчет почти ласково. Минуту я и правда терплю, а затем начинаю плакать, всхлипывать. Не хочу этого, но получается жалобно. Мне было так страшно, так одиноко, я думала, что замерзну там одна.

— Ну все, ладно, сейчас станет полегче. Слава Богу, что живая, такая белая была, я испугался. Как себя чувствуешь? Согрелась? — отстраняется и смотрит в глаза. — А ты красивая. Жалко было бы.

— Очень болят ноги. Так и должно быть?

— Да, значит, не отморозила, — это он так успокаивает. А я от ужаса выпучиваю глаза, понимая, что могла остаться без ног.

— Вижу, приходишь в себя, но доктору бы я тебя показал. Давай дальше сама, а я за руль. Если моя машина тоже сдохнет, вот будет номер. Правда, бак я заправил перед поездкой полностью, в отличие от… — делает паузу и смотрит на меня вопросительно. А он симпатичный, и я тут же начинаю смущаться. Смотрю — рядом лежит мой лифчик. Тянусь за ним, а потом стыдливо прячу за спиной.

— В отличие от Яны.

— Роман. Приятно познакомиться, Снегурочка-Яна. Нужно было срочно снять ледяную одежду, нельзя было терять ни секунды, — улыбается, и я снова смущаюсь. Кольца на пальце у него нет. Боже, зачем я об этом думаю?! Ага, самый важный на данный момент вопрос.

Он перелезает на переднее сиденье, вглядывается в замерзшее лобовое стекло. Машина трогается.



Через некоторое время до меня доходит, что раз я в его ботинках, то он, наверное, босиком.

— Спасибо, мне уже полегче, — возвращаю мужчине обувь, размер сорок пятый, не меньше. Сама же поджимаю ноги и кутаюсь еще плотнее в одеяло. В машине тепло, едва уловимо пахнет пластиком. Его одежда, конечно, огромная, но пока я готова расстаться только с ботинками. Зубы продолжают отбивать веселую чечетку. И тем не менее я чувствую себя практически счастливой. Живой! Я в безопасности, хотя допускаю, что радоваться пока рановато — все же я в автомобиле с незнакомцем, а снаружи темнеет катастрофически быстро. Окончательно успокоюсь, только когда доберусь до дома или, по крайней мере, заряжу телефон и дозвонюсь до отца.

— Пожалуйста, — он переобувается, сделав короткую остановку. Периодически поглядывает на меня через зеркало — боится, что грохнусь в обморок? Хмурится: либо недоволен чем-то, либо беспокоится. Это приятно. Совершенно чужой человек за меня волнуется, в отличие от Кирилла.

— Спасибо, что не проехали мимо, как предыдущие две машины, — говорю я, сжимая ладони вместе. — Знаете, я же вам жизнью обязана, — и на эмоциях продолжаю: — Я теперь ваша должница, Роман.

— Ага, — соглашается, — я подумаю, чем можно расплатиться.

Не могу этого видеть, но почему-то уверена, что он закатывает глаза.

Минут через сорок машина почему-то начинает сбрасывать скорость, пока окончательно не останавливается в кармане. Я напрягаюсь, больше всего на свете боясь услышать что-то типа: «Мы сломались!». Этого еще не хватало.

Роман оборачивается, включает свет, и я успеваю получше рассмотреть его лицо: определенно точно передо мной не Кирилл. Видимо, я уже начала впадать в бред, раз перепутала. Молодой мужчина, может, лет на пять-семь старше меня, симпатичный, мужественный, волосы коротко острижены, лицо гладко выбрито, а на щеке, слева от крыла носа — небольшая родинка. Выражение лица у Романа суровое, недовольное. Темные брови все еще нахмурены, губы плотно сжаты, он впивается взглядом в мои глаза, будто по зрачкам пытается оценить, насколько я в адеквате. Становится неуютно. Почему мы не едем дальше? И тут вдруг ни с того ни с сего он начинает меня отчитывать, будто имеет на это право:

— А теперь давай начистоту: это ты своего мужика хотела проучить или попросту фатально сглупила? По заднице бы надавал, была бы моя, ей-Богу! О чем ты вообще думала, выезжая одна в такой мороз? — больно ошпаривает мою самооценку вопросами. Целую секунду смотрит в глаза, а я чувствую, как краска приливает к щекам. Я настолько теряюсь, что даже зубы перестают стучать. — Ну слава Богу, порозовела, — выдыхает и, потеряв интерес к ответам на свои вопросы — грубые и, вероятно, риторические — возвращается к дороге, жмет на газ.

— Да, тупо получилось, но вы тоже не нагнетайте… — его тяжелый вздох перебивает мою пылкую возмущенную речь, и я принимаю поражение. Давненько со мной никто не разговаривал в таком тоне. Продолжая общаться с его затылком, я добавляю: — Некому уже ничего доказывать, — возможно, завтра я передумаю, но сейчас ощущение, что мои чувства к Кириллу остались там, в ледяном мерсе на трассе. Он не поехал меня искать. Ему все равно. И судя по всему, мне теперь тоже. — Мне повезло, что вы проезжали мимо.

— Больше так никогда не делай. У меня сегодня выходной, я не должен был тут находиться. Случайное совпадение. Если отогрелась, перелазь вперед, чувствую себя таксистом.

— Скорее уж спасателем, — вновь делаю глоток из термоса. Там сладкий черный чай, в жизни ничего вкуснее не пила.

— Ты погоди радоваться раньше времени, может, я спас тебя для каких-то собственных целей, — при этих его словах машина вновь притормаживает, Роман включает поворотник, а я понимаю, что мы заворачиваем в небольшую и плохо освещенную деревушку. Ни одного фонаря, только кое-где окна горят да дым из печей поднимается в черноту неба.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кручу-верчу в руках телефон с севшей батареей, гадаю, куда меня везут и с какой целью. Глупости, конечно, эти мои надуманные страхи, не маньяк же он, в конце концов? Ну не могло мне так удивительно «свезти» дважды за день!

А если — маньяк?

— А куда мы едем, Роман? И зачем? — тянусь вперед между передними сиденьями, чтобы увидеть выражение его лица. Разговорчивым моего спутника не назовешь, каждое слово хоть клещами вытягивай.

— Насиловать тебя везем, — бодро. — Надевай свои сапожки и готовься. У меня тут приятель живет.

Мы тормозим у какого-то дома в полной темноте, лишь фары освещают облупившийся забор и собаки глухо лают где-то поблизости.

— Роман, если вы так шутите… — в панике бросаю взгляд на ручку двери, прикидывая, в каком случае имею хотя бы малейший шанс на спасение: если буду бежать или звать на помощь — в этот момент он оборачивается и качает головой.

— Давай на «ты?» Страшно, Яна? — серьезный такой, одни догадки, что у него в голове творится. — Правильно боишься, никто понятия не имеет, где ты и с кем. Испугайся как следует, чтобы в следующий раз трижды подумала, прежде чем… — замолкает на полуслове. Наши лица оказываются слишком близко, мы оба закрываем рты и молчим целую бесконечную секунду. Не просто смотрим друг на друга, а будто поедаем глазами. И чем дольше это длится, тем сильнее ощущается. Иррациональные эмоции, а в голове звучат слова:

Как же мне повезло, что появился ты. Как же мне повезло, что не проехал мимо.

Ставший уже заливистым лай словно становится тише, посторонние звуки остаются где-то за кадром. Онтак смотрит на меня, что я забываю дышать. Мне кажется, на меня никто никогда так не смотрел. Как на конфету, которую нельзя трогать ни при каких обстоятельствах, но при этом безумно хочется.

— Красивая ты, обалдеть можно, — быстро и неловко улыбается, отводя глаза, но потом снова возвращается. А мне будто только этого и хочется — добрых слов от него после того, как отчитал. Он берет меня за руку, перебирает мои пальцы, а затем плавно тянет на себя и прижимается. Губами. К моим. В поцелуе.

Определенно точно мы этого не планировали. Совершенно очевидно, оба хотим продолжения.

Он действует без пошлости и лишней наглости. Не идет напролом, а просто прижимается своими губами к моим и замирает. Полное безумие! Мой мозг, вероятно, замерз посильнее пальцев на ногах, он категорически отказывается работать. Я просто закрываю глаза и слегка улыбаюсь. В награду за покорность мне достается еще одно робкое движение его губ, и я приоткрываю рот. Его губы обхватывают мою нижнюю и нежно целуют. Меня окутывает аромат его туалетной воды, запах совершенно чужой и непривычный, это будоражит. Еще одно несмелое движение, и теперь мне по-настоящему жарко.

Нас выводит из ступора хлопнувшая калитка и чей-то громкий раздраженный голос. Мужчина орет на собак, призывает заткнуться и бежать в загон. Я отстраняюсь и непроизвольно касаюсь губ пальцами. Они горят, пылают. Кажется, я чувствую, как пульсирует кровь в сосудиках.

— Я таких красивых вблизи ни разу не видел, — говорит мне Роман, растерянно приподнимая брови. А я понимаю, что до боли хочу этого мужчину. Неистово, как никого никогда в жизни. Его губы растягиваются в нервной улыбке. Кажется, он сам в шоке. Мое сердце так быстро колотится, что вот-вот покалечит ребра.

Роман быстро облизывает губы, сглатывает и, отстранившись, говорит хрипло:

— Если тебе нужно руки помыть или в туалет, то пойдем вместе, — отводит глаза в сторону.

— Там точно безопасно? — поспешно натягиваю сапоги.

— Конечно, ты ведь меня впервые в жизни видишь, — вновь смеется, надевает пуховик и выходит из машины.

На улице темень, благодаря чему ни он, ни его друг не увидят моих пунцовых щек. Я — вовсе не скромница и не ханжа — в последний раз так часто краснела еще в школе. Потом был первый курс, первый поцелуй с Кириллом Сысоевым и отношения длиною в восемь лет. Несколько раз мы собирались пожениться, дважды подавали заявление в ЗАГС, но каждый раз в последний момент что-то мешало. Откладывали. А потом вроде как… и так нормально. Начали ссориться. Последние полтора года мы живем раздельно из-за работы: он не готов менять свою, чтобы жить со мной, а я не собираюсь уезжать из своего любимого города в эту дыру, даже ради него. Маме сразу не понравилась наша идея ненадолго разъехаться. «Нет ничего более постоянного, чем временное», — ругала она меня. Оказалось, мама предвидела будущее.

Я старалась чуть ли не каждые выходные мотаться к Сысоеву, но в последние месяцы встречи приносили больше ссор, чем радости. Оставляли на долгую рабочую неделю неприятный осадок в душе. Примерно с октября я начала ловить себя на мысли, что аккурат со среды уже подыскиваю предлоги, чтобы остаться в пятницу дома и убедить не приезжать его.

Сегодня утром мы так сильно повздорили, что я в расстроенных чувствах выбежала из квартиры, которую он снимает, села в машину и вдарила по газам. Ни кофе не взяла, ни родным не написала, что в пути. Поэтому никто из близких меня и не хватился. А Кирилл знал, что я в дороге одна на трассе, и… не спас. Вместо него это сделал Роман. Какой еще знак мне нужен? Все очевидно.

В этот момент раздается стук по стеклу, я вздрагиваю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты идешь? — спрашивает Рома. Конечно! Поблизости ни одного отапливаемоготуалета, нельзя упускать столь заманчивой возможности.

В доме его друга я быстро переодеваюсь в свою одежду и дальше мы держим путь, сидя рядом. Зимой темнеет рано, за окном тайга, по ощущениям — так и вовсе наступила глубокая ночь, хоть глаз коли. Редко-редко блеснут фары встречной машины. Попутчик сосредоточен на дороге, а я совсем уже отогрелась, слушаю музыку, жую сдобные булочки, которыми нас щедро угостили, думаю о своем.

Он сказал, что таких красивых ни разу не видел. Улыбаюсь и повторяю жест — касаюсь пальцами губ. Я знаю, что выгляжу привлекательно, и к таким простым комплиментам должна была бы отнестись с иронией, но отчего-то мне дико приятно. От скуки начинаю украдкой рассматривать салон машины и ее владельца.

Мой спаситель — крепкий мужчина, выше меня на голову. Серьезный такой, лишний раз не улыбнется. За правым ухом замечаю небольшой шрам. Черты лица волевые, резковатые. Прямой классический нос и умные глаза — типичный такой спаситель снегурочек. Вроде бы простой парень, но с изюминкой. Качаю головой, прогоняя неправильные мысли.

Это сильно плохо, что после пережитого меня тянет на авантюры?

— Извини, не стоило целовать тебя, ты и без того была напугана. Не удержался, — говорит он, не отрывая глаз от дороги. Это он поэтому молчал? Подбирал слова?

— Да ничего, я не в обиде, — некоторое время мы снова делаем вид, что не знакомы и не целованы. Стоит отдать парню должное — он не пытается клеить меня, хотя я явно ему пришлась по вкусу. В данной ситуации все козыри на его стороне, я полностью беззащитна. Вот как ему это удается? Молча ведет машину, а я час за часом накидываю ему новые очки. — А ты куда едешь и откуда? Чем вообще занимаешься? Расскажи о себе.

— По работе мотаюсь, приходится иногда, — поспешно поправляет сам себя: — Часто. Чаще, чем хотелось бы, — видимо, он имеет в виду друга, к которому мы заезжали. Значит, он из республики и в Красноярск ему не нужно, он едет туда из-за меня. — До последнего пытался отвертеться от этой поездки, теперь рад, что не удалось. Расскажи лучше, ты учишься, работаешь?

— Я уже отучилась, тружусь маркетологом в сети аптек, — самое время переключиться с его губ, сильных рук с красивыми длинными пальцами и всего остального тела, что не удалось пока рассмотреть, на что-то скучное, но зато приличное: — Работа нервная, так как помимо своих должностных обязанностей выполняю множество смежных, но мне нравится, — минут тридцать я рассказываю ему о нашей компании, коллегах, наблюдаю за его реакцией, надеясь разговорить самого. Очень уж он обтекаемо упоминает о себе. — И платят неплохо.

— Машину сама купила? Или парень помог?

— Отец. Он у меня самый лучший, балует подарками. С парнем, кажется, уже все. Вот я сейчас зарядила телефон, — показываю на мобильный для пущей убедительности, — и ни одного пропущенного. Даже смс-ки нет, человеку просто нет дела, доехала я или замерзла по пути.

— А тебе?

— Мне уже тоже, — по возможности беспечнее улыбаюсь и делаю музыку громче, — наверное, все к тому шло. Некоторые отношения должны закончиться, чтобы люди, наконец, стали счастливыми. Наверное, нам нужен был предлог. Последняя капля. Теперь она упала.

— Жалеть не будешь? — поглядывает на меня. Мы едем по серпантину, и он крайне внимателен, но старается не упустить оттенков моих эмоций.

— Нет, иначе бы не стала с тобой целоваться. А у тебя есть жена? — мало ли, а вдруг? — Девушка?

— Сейчас нет. Был женат, но тоже не сложилось.

— А что случилось? Расскажешь?

Мы въезжаем на пригорок и на горизонте резко загораются тысячи огней — ура, почти добрались! Какое счастье! Еще несколько часов назад я едва не потеряла надежду увидеть свой любимый город еще раз.

— Много чего случилось. Говори адрес, на каком берегу ты живешь?

— На левом, — и добавляю название улицы и номер дома. Рома кивает, знает куда везти без навигатора.

Почти девять вечера, суббота, пробок нет, на пути попадаются лишь небольшие заторы, едва нас задерживающие. Мы быстро приближаемся к цели.

— Завтра воскресенье, но ты все равно постарайся найти эвакуатор. Плохо бросать тачку на двое суток. Бензин подвезти можно, но толку, я тебе гарантирую, не будет, мерс за ночь промерзнет так, что нужно отогревать в гараже пушками. Не исключаю, что понадобится ремонт. Одна этим не занимайся. Тебе есть кому помочь?

— Да, позвоню папе.

Он кивает, паркует машину возле подъезда. Я смотрю на его камуфляжные поношенные штаны, тяжелые ботинки. Наверное, он охотник или типа того.

Разве так бывает? Восемь лет встречаешься с одним мужчиной и за каких-то несколько часов теряешь голову от другого. Если я сейчас отпущу его, буду ли жалеть об этом каждый день своей предстоящей жизни? Он медлит, а потом произносит:

— Ты говорила, что теперь моя должница. Так что, оставишь номер телефона?

— Конечно! Диктуй свой, я сделаю дозвон.

Он повинуется.

— И на звонок ответишь?

— Безусловно. Да и вообще, на будущее, я же работаю в сети аптек, если тебе понадобятся какие-то лекарства со скидкой…

Он начинает смеяться:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь он мне не открывает, но делает несколько шагов навстречу, чтобы взять за руку. К счастью, в подъезде пусто — никто из соседей не становится невольным свидетелем моего падения. От волнения и трепета подкашиваются ноги.

Мы поднимаемся в лифте на четырнадцатый этаж. Поездка кажется нескончаемо долгой. Все это время он держит меня за руки и разглядывает. Похож, конечно, на дровосека — крепкий парень в походной одежде. Но зато теплой. Не знаю, стоит ли говорить что-то, немного страшно. Спонтанный секс — как это? Удается ли женщине испытать оргазм при первой же близости с мужчиной? Какие потом ощущения и мысли в голове? От нетерпения хочется пританцовывать.

Дрожащей рукой я достаю из сумки ключи, с четвертого раза попадаю в замочную скважину.

Мы заваливаемся в квартиру, я включаю свет, и тут внутри все обрывается. Об этом я совсем не подумала, а ведь… тут кругом вещи Сысоева. Повсюду. В шкафах висит его одежда, на тумбочке лежат перчатки, которые я приготовила, но забыла отвезти ему. В ванной — зубная щетка и бритвенный станок, на кухне — любимая кружка. Меня бросает в пот. Я замираю, не в состоянии сдвинуться, отчетливо понимая: не смогу.

Там, в лесу, ничего не мешало, а тут — какой-то ступор. И хочется, и колется.

Вот так сразу, на кровати, которую покупали вместе, на постельном, которое выбирала для нас. Не смогу с другим мужчиной. Я переоценила себя.

Роман стоит за моей спиной, пока я разуваюсь, не говорит ни слова. Тоже почувствовал перемены? Корю себя за смелое предложение!

Будет лучше всего, если он сейчас уйдет. Крепко зажмуриваюсь. Пожалуйста, просто уйди. Но он по-прежнему в квартире, тоже разувается, снимает куртку. Совершенно чужой мне человек. Что я о нем знаю? Что его зовут Рома и он водит черный «БМВ»? Что он не прочь взять попутчицу и перепихнуться с ней в конце пути? Его руки обнимают меня за талию со спины. Крупные ладони скользят вверх, потом вниз.

— Слушай, я… — начинаю, обернувшись. Он внимательно смотрит на меня, продолжает поглаживать.

— Испугалась? Передумала? — заканчивает мою мысль.

— Ты тут ни при чем. Вернее, причем, конечно. Я тебя не знаю. А если уж совсем честно — видимо, мне сначала нужно поставить точку в отношениях с Кириллом. Сказать ему, что все кончено.

Он берет с тумбочки мой мобильный, который я пару секунд назад туда положила, протягивает мне и говорит:

— Так звони. Ставь точку.

Мы смотрим друг на друга пару секунд, после чего я беру сотовый и подношу к уху.

— Ты не против, если я приму душ? — спрашивает ровным голосом, но выглядит, конечно, разочарованным. Очень недоволен. Ему, наверное, кажется, что я играю с ним. Так, по сути, и получается.

— Да, без проблем. Ванная там.

Пока Рома моется, я несколько раз пытаюсь дозвониться до Сысоева, но тот упорно не берет трубку. В бешенстве я едва не разбиваю телефон об стену.

Затем одергиваю себя: может, с ним что-то случилось? Захожу в инстаграм: а нет, все в порядке. В сторис фото и видео, где он пьет виски с друзьями, курит кальян прямо сейчас. Когда я кусочком льда лежу в тачке на трассе. Лежала бы. Вот ублюдок.

Неожиданно для себя понимаю, что чувствую облегчение. Он меня не любит, а я больше не люблю его. Все кончено, и от этого легко-легко на душе!

Наверное, Рома голодный, чем-то нужно покормить мужика перед дорогой. У меня, как назло, ничего особо нет, я же планировала вернуться только завтра к вечеру. Так, посмотрим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда Роман заходит на кухню в своем облегающем термобелье, у меня почти все готово.

— Как насчет омлета и сэндвича с ветчиной и сыром?

— Звучит почти так же заманчиво, как секс, — это был укол, я определенно точно понимаю по тону. Справедливо. Он присаживается за стол. Ведет себя немного скованно после моего отказа, осматривает обстановку в кухне-гостиной.

— Хоть как-то угожу! — пытаюсь свести все в шутку. Выходит глупо, он не улыбается.

— Удалось дозвониться? — спрашивает. Честно говоря, чем дольше я смотрю на него, тем больше он мне нравится. А чем больше нравится, тем сильнее я начинаю стесняться и мысленно прикидывать, стоит ли начинать с ним долгосрочные отношения, о которых он речи даже и не заводит. Я страдальчески морщусь: ну почему мне хочется сразу же все усложнить?! — Так дозвонилась или нет? — повторяет вопрос.

— Ты на меня немного давишь, если честно.

— Я знаю, я такой. Так что?

— Не-а, игнорирует, обиделся. Бухает с друзьями.

— Супер.

Впервые мне становится стыдно. Стыдно за бывшего перед… хм, будущим?

Раскладываю еду по тарелкам. Некоторое время мы молча жуем, потом он просит сварить кофе, чтобы не уснуть за рулем, а меня начинает мучить совесть, что выгоняю его на улицу ночью. На столе пищит брелок от машины.

— Автопрогрев включился, — объясняет.

— Машина уже остыла? Так быстро?

— Ага, — говорит и смотрит на меня. — В этом году февраль зверский.

— Слушай, ты можешь лечь в гостиной. Мне нужно… переспать ночь с этим решением, потом вернуть все его… вещи. И тогда я почувствую себя полностью свободной. Тебе тоже, наверное, неловко?

— Да мне пофиг, — пожимает плечами. — Но парень твой — тот еще мудак.

— Ты бы позвонил после крупной ссоры своей девушке узнать, добралась ли она? Ответил бы на ее звонок?

— Разумеется. Это же вопросы безопасности. Но я тоже мудак, в другом только ключе. Все же, думаю, стоило бы показать тебя врачу. Может, сгоняем в травму?

— И не лень тебе?

— Ну мне же хочется сыграть на контрасте. Собирайся, тут недалеко есть травмпункт. И одевайся, Бога ради, по погоде.

Мы действительно едем в круглосуточный травмпункт, стоим минут тридцать в очереди, после чего врач меня бегло осматривает, проверяет давление, пульс, задает несколько вопросов, удовлетворенно кивает на ответы. Выписывает справку и отпускает с миром.

— Так что, Рома, — я назвала его Ромой вслух, а не только в своих мыслях, — воспользуешься диваном в гостиной?

— Нет, не вижу смысла. Но до двери тебя провожу.

Мы снова проделываем весь этот путь из машины в подъезд, затем в лифте на четырнадцатый этаж. Дежавю, на которое тут же откликается мое тело: сердечко разгоняется, ладони потеют от волнения. Квартиру я, правда, открываю всего со второго раза — прогресс. Роман закрывает за собой дверь, и на мой недоуменный взгляд отвечает:

— Разденешься для меня? — такой простой невинный вопрос-просьба. Мы больше не в тайге, здесь — моя территория, и он позволяет себе наступление.

— Ром, я же попросила время.

— Просто разденешься? Я хочу о тебе думать. Ты говорила, что моя должница, Яна, — он снова давит интонациями, я смотрю на его губы, подбородок. Скольжу взглядом по шее и ниже. Он по-прежнему в куртке, мне остается только по памяти угадывать его силуэт под ворохом одежды.

Между моих ног в момент становится горячо, он всего лишь просит раздеться, а я уже готова для него. Не могу себе представить никакого другого мужчину или иную ситуацию, чтобы я отреагировала так же. Допустим, в баре, на работе, в ресторане… с каким-то другим незнакомцем.

Сердце колотится на разрыв, когда я тянусь к краям свитера и тяну его вверх.

Роман опирается спиной на входную дверь, скрещивает руки на груди. В квартире на всю катушку жарят батареи, а от него веет морозом. Мне одновременно жарко и холодно, волоски на теле встают дыбом. Я медленно раздеваюсь, он смотрит голодно, кивает, поощряя.

Джинсы вниз, следом шерстяные колготки — тот еще образ, конечно.

Теперь я в одном белье.

— Так? — спрашиваю его, выпрямляясь в полный рост, расправляя плечи.

— Да, как с обложки. Я так и думал. Мы сделаем следующим образом: сейчас ты ложишься спать. А завтра утром встаешь в шесть, пакуешь чемоданы своего утырка, после чего одеваешься так же, как сейчас. Я подъеду к восьми за ключами и документами — так уж и быть, займусь спасением мерса.

— Но перед этим ты меня трахнешь, — я тоже оперлась о косяк спиной, слегка прогнулась в пояснице, притом моя левая рука соскользнула, но к счастью, удалось не упасть. Вдобавок слово «трахнешь» из моих уст прозвучало скорее комично, чем сексуально. Я чувствую себя полной идиоткой, строящей из себя ночную жрицу. Он улыбается и отвечает:

— Да. Именно.

Обласкав меня взглядом от кончиков пальцев ног до макушки и пожелав «спокойной ночи», Роман уходит, а я сползаю по стеночке вниз, обнимаю себя руками и покачиваюсь. Мне совсем не грустно. Щеки пылают, белье мокрое насквозь, грудь ноет, сна ни в одном глазу. Очень острые эмоции, я с такими не привыкла справляться, рискую порезаться. Мне нравится. Я хочу порезаться. Пропустить их через себя. Я и не знала, что способна на такие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поспать мне не удается ни одной крошечной минутки. Какой может быть сон, когда жизнь кардинально меняется? Нет, не так. Я сама ее меняю! Пожалев соседей, я не стала включать музыку, орудовала в тишине. Зато к шести утра все вещи были перебраны, аккуратно сложены и упакованы. Навалившись всем телом, я застегнула второй чемодан, плюхнулась сверху и выдохнула. Вот это да!

Большая проделана работа, но зато и упрекнуть меня будет не в чем. Эту квартиру купил мне папа давным-давно, еще до Кирилла. Папочка же сделал здесь ремонт, обставил мебелью и бытовой техникой. Кирилл не имеет к данному жилью никакого отношения. Всю ночь я пыталась до него дозвониться — никакой реакции. Зато в инстаграме появились три новые фотографии — он продолжал отрываться и наслаждаться жизнью с друзьями. Наверное, думал, что наказывает меня таким образом. Преподает урок. Дескать, смотри, мне и без тебя нормально! Интересно, ему стало бы за это неловко, если бы я погибла вчера на трассе?

Долго стою под душем, затем привожу себя в порядок, трачу около получаса на прическу, чтобы создать впечатление эффектного беспорядка, подвожу глаза — на большее сил не остается. После чего варю, наконец, крепкий кофе. Едва я сажусь за стол и в очередной раз набираю номер бывшего — о чудо, Сысоев берет трубку на третьем гудке.

— Яна, прекращай свою истерику. Ты меня задолбала, ей-Богу, — голос хриплый, сонный или просто пьяный — непонятно.

Спокойствие, только спокойствие.

— А я не по этому вопросу звоню, — не время обижаться на раздраженный тон. Да и, честно говоря, обиды я не чувствую. Мы частенько ссорились раньше, еще сильнее, чем вчера, и каждый раз я переживала, принимала разлад близко к сердцу. А сейчас мне ровно. Перегорела. Не осталось даже злости. Я правильно поступаю, это конец. Когда женщина перегорает, уже не поможет ничего. От ненависти до любви, возможно, и правда один шаг. А от образовавшегося безразличия до хэппи-энда — бесконечная пропасть. Нам ее не перепрыгнуть, Кирилл. Приободрившись, я продолжаю: — Мне нужно тебе кое-что сказать, Кир. Я обдумала твои слова. И знаешь, к какому пришла выводу? Ты совершенно прав!

— Неужели? И в чем подвох?

— Мы разные, я слишком многого от тебя требую, — вздыхаю и продолжаю: — Недостаточно даю в ответ. Нам лучше расстаться. Подожди только, не спорь, обдумай мои слова и поймешь, что другого пути нет. Мы давно перестали быть парой, в последнее время будто… издевались друг над другом по привычке. Кирилл, ты теперь свободный человек, можешь делать все, что хочешь. И я полностью свободна.

Он молчит, и я продолжаю:

— Я не спала всю ночь, собрала твои вещи. Когда будет возможность, забери, пожалуйста, я пока сложу чемоданы на балконе.

— Ты все решила? — спрашивает. Не злится, но озадачен. Мой спокойный уверенный тон показательнее любых подобранных слов, особенно на контрасте со вчерашним расставанием. Я не плачу, не психую, ни в чем его не обвиняю. — Удивила, конечно, Яна.

— Да, так будет лучше. Согласен?

— То есть мы вот так просто расстаемся без каких-либо скандалов и претензий? Ты уверена, что ничего не хочешь добавить? — кажется, он даже обрадовался. Это к лучшему.

— Совершенно точно.

— Нам бы встретиться и все обговорить еще раз. Вот так по телефону расставаться неправильно. Я просто… в замешательстве.

— Как-нибудь обязательно выпьем кофе и все обсудим. Но не сейчас. Прощай, Кир.

Некоторое время он еще пытается продолжать разговор, потом сдается и желает мне удачи, после этого я сбрасываю вызов и довольная иду одеваться в трусы и лифчик, как было велено. Некоторое время размышляю над тем, не слишком ли доступно себя веду, после чего напяливаю сверху короткий домашний сарафан. На часах только половина восьмого, времени впереди — вагон, я присаживаюсь на диван и думаю: что если Роман не приедет?

С облегчением прихожу к мысли, что ничего страшного не случится. Тогда я лягу отдохнуть, а затем позвоню отцу и попрошу помочь с машиной. В понедельник выйду на работу, как ни чем не бывало. Буду только иногда вспоминать поцелуи с дровосеком и улыбаться. Я рассталась с Киром не из-за Ромы, просто так было правильно.

Я не заметила, как завалилась на диван, подтянула колени к груди и задремала.

Будит меня стук в дверь. Четыре негромких удара подряд, затем короткий звонок. Поначалу не могу понять, где я и что вообще происходит, как бывает, когда резко выдергивают из мира грез в середине длинной фазы сна. Нащупываю телефон — восемь пятнадцать. В дверь снова стучатся, я сажусь и потираю лоб. На телефон падает сообщение: «Яна, тук-тук. Уснула?» — от Ромы.

Хотя я отрубилась на каких-то пятнадцать-двадцать минут — трудно назвать такой отдых полноценным, — начинаю смотреть на ситуацию немного иначе. Мне вновь становится страшно. Сегодня онуже не спаситель снегурочек, вдруг без романтического флера нависшей смертельной опасности онмне не понравится совсем? В своих рабочих штанах и огромном темно-зеленом пуховике.

Что если не открывать ему? А потом, ближе к вечеру, договориться с совестью и воспитанием, отправив короткое сообщение: «Прости, крепко спала, ничего не слышала». Кончики пальцев покалывает от волнения, я на цыпочках подхожу к двери, смотрю в глазок — стоит. Одежда, правда, другая, но не узнать невозможно. Сердце: бах-бах-бах. Стоит еще минуту, смотрит на экран телефона, затем убирает его в карман, разворачивается и направляется к лифту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы целуемся жадно, будто лучшие любовники, которые долго не виделись и, наконец, дорвались друг до друга. Он несет меня в комнату, не выпуская из объятий, встает коленями на диван, наклоняется и осторожно укладывает на спину, нависает сверху.

— Расскажи мне хоть что-нибудь о себе, чтобы я на это опиралась, — буквально умоляю. Он смеется, я тоже улыбаюсь. Сжимаю его твердые руки выше локтей и гадаю, сколько же нужно перерубить дров, чтобы заполучить такие? Хотя лгу. Сегодня он не похож на дровосека: напротив, в хороших джинсах и эффектной рубашке. На левой руке неплохие часы. Сменил образ с лесного на городской. Пахнет от него той же туалетной водой, что и вчера.

— Опирайся на меня, — снова целует. Он все еще полулежит у меня между ног, я веду пальцами по его груди, ловко расстегивая пуговки. — Спрашивай, что хочешь, — отвечу. Давай для начала три вопроса.

— Ты спортсмен? — срывается с губ, и я закатываю глаза от собственной глупости. Ага, это самое первое, что нужно спрашивать у парня перед тем, как переспать с ним.

— Да, — как всегда «многословен».

Он целует мою шею, скользит губами к чувствительной коже за ухом, а я от удовольствия не могу сдержать тягучих стонов. Это безумно приятно. Не знаю даже, существует ли хоть что-то приятнее того, что он сейчас со мной делает. Выгибаюсь под ним, что совершенно не способствует его самоконтролю. Крепко обнимаю его торс ногами, сжимаю, и он толкается бедрами. Пора переходить к главному, иначе я просто взорвусь.

— Кем ты работаешь? — вот, уже поинтереснее.

— Тренером. Инструктором, — он стягивает с меня сарафан через голову, а я помогаю ему освободиться от рубашки. Боже, он отлично выглядит. Тело к телу, губы к губам. Поцелуи теперь крайне влажные, крайне глубокие. Но не слишком. Все просто идеально. Он тянется рукой и трогает меня там, ниже живота. Нежно поглаживает. И то, что я выше писала про шею — вот сейчас мне еще лучше. Только быстрее бы, пожалуйста…

— Фитнес-инструктором?

— Нет.

— Так кого ты тренируешь? Неужели детей?

— Ну-у, я бы не назвал их прям детьми, но можно и так сказать. С большой натяжкой. Три вопроса закончились, моя очередь. Ты послала своего бывшего?

— Да.

— Умничка.

— Где ты ночевал сегодня?

— Хватит пока вопросов. Следующие придется заслужить, — произносит низко, сопровождая очередное указание нежнейшим поцелуем в губы.

И в этот момент, когда мы уже практически перешли к взрослому сексу, по закону подлости его сотовый начинает вибрировать в его заднем кармане.

Рома замирает, утыкается мне в шею, тяжело и прерывисто дышит несколько секунд, потом тянется к телефону.

— Это что, обязательно? Надо вот прямо сейчас отвечать? — спрашиваю обескураженно. Нет, ну в самом деле. Что может быть важнее того, что происходит в данную минуту?

— Сейчас узнаем, прости, — он смотрит на экран, чертыхается. Встает, выходит в коридор и произносит: «Да, слушаю», «Не сплю», «Голос такой, потому что как раз таки не сплю», — говорит сдержанно, с легкими, едва уловимыми нотками раздражения, которые пытается скрыть. — «Понял, сейчас буду». Теперь настала моя очередь чертыхаться.

Он заходит в комнату: обнаженный по пояс, в низко посаженных джинсах. Плоский живот с выделяющимися боковыми мышцами, рельефная грудь, широкая дорожка волос, уходящая вниз под штаны… И это все должно быть сейчас моим. Моим! Если он скажет, что должен ехать, я расплачусь. И обзову его. Или вообще пошлю куда подальше!

Определенно точно он спортсмен. У меня срывается секс с тренером, возможно детским, и я готова шмыгать носом. Он смотрит на меня, страдальчески морщится, тяжело вздыхает. Я понимаю, что ему самому не сладко, но тем не менее чувствую себя немного обиженной и облегчать ему задачу не собираюсь. Откидываюсь на подушке, развожу шире ноги, будто позирую для эротической фотографии.

Рома качает головой, глядя на меня. Подходит к дивану, опускается на корточки, кладет ладони на мои икры и рывком подтягивает меня к себе. И в ответ на мое громкое: «Ай!» — целует живот, лобок через тонкую кружевную ткань, затем колени.

— Янка, мне нужно идти. Это срочно. Редко вызывают, но не приехать нельзя. Не думал, что именно сегодня меня так подставят.

— Уверен, что не можешь немного опоздать? Я смогу быстренько! — зажмуриваюсь и радуюсь, что он не смеется надо мной. Открываю по очереди глаза — ему определенно точно не до смеха. Я упираюсь пальцами ног в его плечо, слегка отталкиваю. Тут же пугаюсь, гадая, не перегнула ли под действием момента, но он быстро целует мою ногу, снова колено, потом живот. Мой жест, слава Богу, не воспринимает как попытку унизить его. У него даже мысли такой не мелькает. Мне кажется, он бы меня всю облизал до кончиков пальцев, и я бы позволила ему.

— Не могу, я и так не должен тут прощания разводить.

— Нужно срочно кого-то потренировать?

— Типа того. Ты приготовила ключи и документы? Я нашел эвакуатор и сервис, как освобожусь, займусь твоей машиной, идет?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впереди абсолютно свободный день, что для меня, довольно долго живущей на два города, — непривычно. Учиться не хочется, заниматься йогой — нет настроения. Некоторое время бесцельно слоняюсь по квартире, раздумывая, куда потратить пульсирующую в жилах энергию. Затем решаю поехать к родителям. Как бы там ни было, впереди долгая неделя, и возможно, нам не удастся обстоятельно поговорить. О разрыве с Сысоевым они должны узнать одними из первых и желательно от своей дочери.

Две мои самые близкие подруги живут за тысячи километров от Красноярска. На данный момент они единственные, кому бы я могла и хотела рассказать про Демина, но мы общаемся в основном посредством вотсаппа, а писать о Романе я пока не готова. Возможно, чуть позже устрою скайп-конференцию, это не так просто, учитывая разницу во времени. Они, конечно, покрутят у виска, но по крайней мере не станут осуждать. Наверное. Надеюсь. Остальные же в моем окружении — коллеги по работе и приятельницы, с которыми секретами делиться попросту глупо.

Да, у меня появился секрет ото всех на свете. Он под моей кожей, по ней теперь ток пробегает, когда вспоминаю его жадные взгляды, неловкие улыбки.

Глупая Яна едва не отдалась какому-то тренеру, радостно вручила ему ключи от своей машинки и ходит довольная. И почему-то думает о себе в третьем лице, чем невозможно как сама себя бесит.

Мама с папой изрядно удивлены встрече. Рады, конечно, но прекрасно осведомлены, что в это время я должна быть с Кириллом у него дома. Сюрприз! Так вышло, что я нарисовалась на пороге без предупреждения: даже в домофон не позвонила, потому что консьержка заметила меня из окна и заранее открыла подъезд. От них сразу первый вопрос:

— Яна, что случилось?!

— Привет, мам, пап! Мне что, нельзя просто соскучиться?

Они настроены скептически. Не верят, сразу чувствуют подвох, а может, у меня на лице все написано. Кому с него читать, как не самым близким?

— Ладно, сдаюсь. Новости есть, и не суперские, — это я уже от Ромки хватанула его «супер-не супер», — но и не трагедия. Сейчас все расскажу. Только давайте что-нибудь поедим, хотя бы бутерброды.

Не хочется говорить о Кире гадости, как и волновать своих лишний раз. Отец с ума сойдет, если узнает, что я пережила вчера. Поэтому я ограничиваюсь общими фразами, что разочаровалась в этом мужчине и попросила свободы. А на такси приехала, потому что машина перемерзла за ночь.

— Да, небывалые холода в этом году, — соглашается папа. Он у меня хороший и спокойный человек. Брата моего, который сейчас работает в Москве, воспитывал в строгости, тогда как меня — баловал и продолжает это делать до сих пор. Он никогда меня не ругал, наоборот, оправдывал каждый мой глупый поступок. Может быть, дело в том, что я девочка, а может — что поздний ребенок: я родилась, когда папе было уже сорок шесть. Наверное, в ответ на его доброту, этих самых проступков я совершала так мало. Не хотелось чудить.

Они заметно расстроены новостью, что я снова одинока. За столько лет привыкли к Киру, считали членом семьи. Будто и не верят до конца:

— Делай, как считаешь нужным, дочка, но если вы помиритесь, мы будем только за, — говорит мама, когда после обеда я помогаю ей убирать со стола и загружать посудомоечную машину. — Зря вы разъехались. Молодые не должны жить раздельно. У него, наверное, кто-то появился. Я права?

— Не знаю, мам. Замечен не был.

— Обычно так и происходит. Ты сама сказала, что он как будто всегда раздражен, а такое не на пустом месте появляется. Ты же знаешь мою подругу Марину?

Далее она приводит в примеры различные случаи из жизни своих знакомых. С одной стороны, я понимаю, к чему она ведет, и вроде бы даже согласна, но при этом мне кажется, что дело не только в раздельном проживании. Возможно, если бы мы так сильно любили друг друга, мы бы попросту… не стали даже рассматривать те предложения о работе? А раздражение… разве следует строить семью людям, пусть изредка, но раздражающим друг друга еще до ЗАГСа?

— Твоя вина тоже есть, — продолжает мама. — Кирилл — интересный, перспективный. Живет один, никто вечером после работы не встретит, ужином не накормит, постель холодная. Да-да, Яна, не смотри так на меня. А много ли мужчине нужно?

— Мама, ну он же не телок, чтобы идти за первой встречной, кто поманит!

— За первой, возможно, и не пошел, а за десятой… Сколько вы живете раздельно?

— Почти полтора года.

— Надо было тебе уезжать с ним.

— И кем бы я там работала? Чем занималась?

— Родила бы! Как раз декрет, а там, может быть, и повысили бы его.

— Ой, мама! Опять ты за свое.

Мама работает педиатром и очень переживает, что мне уже двадцать шесть, а я все еще бездетная. Она умиляется своим крохотным пациентам и мечтает, чтобы в нашей семье однажды (желательно чем скорее, тем лучше) появился свой собственный. Однажды она в сердцах попросила, чтобы я хотя бы просто родила и отдала ей ребенка на воспитание.

На эту тему спорить бесполезно, и мы ее избегаем. Мы с Сысоевом всегда говорили о детях как о чем-то абстрактном, в ключе далеких планов на будущее. Очень далеких. А пока — точно рано. Мы оба не готовы. Кир поднимает стартап, неплохо получает и видит перспективы, но при этом сутками пропадает на работе. Ему не до семьи. Самостоятельно же принять столь важное решение было слишком страшно. А родить и отдать родителям на воспитание — это, честно говоря, бред какой-то.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Следующим утром я уделяю внешнему виду больше времени, чем обычно. Стараюсь, конечно, не переборщить, иначе коллеги подумают, что у меня день рождения. Роман в сети был в последний раз прошлым вечером, наверное, еще спит. Это и к лучшему, пусть отдохнет как следует.

Перед самым выходом из дома с сожалением отмечаю у себя все признаки начинающихся месячных. Все к тому шло, но я надеялась, что позавчерашний стресс отсрочит данное событие хотя бы на пару дней. Не вышло, организм по-прежнему работает как часы. Принимаю сразу две обезболивающие таблетки: одной зачастую не хватает. Ну что ж, я где-то недавно читала, что чем больше мужчина делает для женщины, тем сильнее в нее влюбляется. Придется помучить Романа Сергеевича еще немного.

Только не влюбиться бы в него самой, новые отношения — меньшее, что мне в данной ситуации нужно, тем более с тренером. Боже, сегодня во сне со мной творилось такое с его участием, что даже перед собой неловко.

Благодаря не отпускающему морозцу пробок практически нет, зато в автобусе небывалая давка. С тех пор как отец подарил мне машину, я редко пользуюсь общественным транспортом, жалею, что именно сегодня пришлось. Но даже поездка в толкучке внутри ледяной железной коробки не портит настроение, и, залетая в наше офисное здание, я лучезарно улыбаюсь сначала охране, потом секретарю Светлане Юрьевне, с энтузиазмом приступаю к работе.

Поглядываю, правда, на часы периодически, убеждая себя, что дело в машине, о судьбе которой беспокоюсь. Где же Роман? Почему ничего не пишет? Сколько можно ждать, я уже в офисе три часа тружусь.

Две сотрудницы, что находятся у меня в подчинении, уверяют, что поездки к Киру идут мне на пользу: выгляжу после них свежей и отдохнувшей.

— Да, спасибо, — усмехаюсь в ответ, — вот только мы расстались вчера. Может быть, поэтому так хорошо и выгляжу, кстати.

Они смотрят пораженно, украдкой переглядываются. Не проходит и минуты, как их пальцы начинают стучать по клавиатуре — кажется, пошло обсуждение в чатах. Обычно я не выношу сор из избы, и если даже злюсь на Сысоева, крайне редко жалуюсь. Но ничего, пусть по офису погуляют слухи, встряхнут немного коллег, дадут отдохнуть от рутины.

В одиннадцать пятнадцать Роман выходит на связь и спрашивает, куда лучше подогнать мерс. Опасаясь, что вечером он снова будет занят, решаю пригласить его прямо сюда.

«Я работаю, — пишу адрес офисного здания, — мы тут одни на улице, легко найдешь. Приезжай к часу, у меня как раз начнется обеденный перерыв».

«Пообедаешь со мной? Если нет других планов, конечно».

Других планов у меня не оказывается и я отвечаю согласием.

Демин приезжает на полчаса раньше, я получаю смс: «На месте, не торопись. Подожду», во время летучки. Босс вещает важную информацию на плановом еженедельном совещании, и улизнуть нет ни малейшей возможности. Опасаясь, что совещание может затянуться, я прошу Рому подождать в моем кабинете, выпить кофе. А секретаря — проводить его. Виртуозно строчу сообщения под столом на ощупь, при этом стараясь не упустить ни слова. Я, конечно, устроена сюда по блату, что скрывать, но обязанностями своими не пренебрегаю, у нас в семье не принято подводить друг друга.

«Все в порядке, ваш гость в вашем кабинете пьет кофе, от конфет отказался», — сообщает Светлана Юрьевна. Хороший знак! Целых тридцать пять минут я изнываю от нетерпения и желания перебить всех и отправить, наконец, работать, — увы, никто, кроме меня, не торопится возвращаться к труду в этот понедельник.

Когда летучка, наконец, заканчивается, я первой подрываюсь с места. Выражение «как ветром сдуло» — как раз про меня. Стараюсь не цокать каблуками, шагаю в сторону своего кабинета, лишь когда до цели остается метров десять, я снижаю скорость и, наоборот, будто оттягиваю момент встречи. Ужасно волнуюсь.

Как же быстро и кардинально поменялись декорации: Дёмин в моем офисе. С ума сойти! Не умею я хранить секреты, даже свои собственные!

Открываю дверь и захожу, нервно улыбаясь.

— Привет! — говорю ему. Роман Сергеевич собственной персоной сидит на гостевом стуле, перед ним пустая чашка из-под кофе. Хоть гадалку зови после ухода этого загадочного мужчины, может, хоть она расскажет о нем что-нибудь существенное.

При взгляде на меня он улыбается.

— Привет еще раз. Шикарно выглядишь, — поднимается с места и делает два шага навстречу. Сегодня он снова в джинсах и тонком светлом пуловере, подчеркивающем достоинства фигуры.

В ответ на комплимент я закрываю дверь на защелку и подхожу к нему вплотную, кладу ладони на его грудь, перебираю пальцами. Он не теряется, тут же обнимает в ответ, прижимает к себе да так внезапно и жадно, что мои колени слабеют. Понимаю, что у него уже эрекция, а мы ведь только увиделись:

— Говори честно, скучал? — флиртую с ним.

Он бросает взгляд на окно, убеждается, что нас никто не может увидеть, после чего сразу начинает расстегивать пуговицы на моей блузке.

— Зря дразнишь меня, — все еще улыбается. Склоняется и целует, в этот раз с языком, не церемонясь. Мои руки гладят его по затылку, поощряя. Середина дня, иногда я закрываю кабинет, когда ухожу надолго. Если кто-то постучит, а я не открою, они подумают, что я ушла обедать…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты как? — спрашиваю, запыхавшись. Мы оба дышим тяжело, как после гонки. Вот только гонки-то не было, она впереди, и от предвкушения всего, что меня с ним ждет, мою кожу покалывает.

— Спасибо… за… кофе, — говорит прерывисто, и я улыбаюсь. — Это было вау, Яна. Просто нет слов. Возможно… — он все еще не может восстановить дыхание: — возможно, таким образом мы и сможем протянуть как-то эти два дня, пока проблема не исчезнет.

Он так серьезно это произносит, что я прыскаю в ладонь.

— Я старалась, — не удержавшись, целую его в шею, перебираю волоски на груди. И наконец поднимаю глаза. Мне нравится, как он на меня смотрит, крылья за плечами от таких взглядов расправляются. А то и вырастают, если не было ранее.

— Обед еще в силе? — спрашивает. — Наверное, я не готов прямо сейчас с тобой расстаться. И вообще, ты слишком хороша, чтобы перестать на тебя смотреть. А у меня всего две недели отпуска осталось.

Мы вновь застегиваем все наши пуговицы — у кого на блузке, у кого на джинсах, некоторое время я поправляю прическу и макияж, он пьет воду из бутылки.

— Я знаю тут один ресторанчик, куда точно никто не ходит из моих коллег. Слишком дорого. Можно туда. Если ты не против.

Эм, я вовсе не имела в виду, что хожу только в такого рода заведения. Надеюсь, он не воспримет мои слова набиванием себе цены. Или, что еще хуже, не решит, что теперь меня надо накормить в благодарность. Но кажется, к счастью, он вообще об этом не думает. Все тараканы — в моей голове. В его сейчас — штиль. Ответом мне служит короткий безразличный кивок.

Когда я прохожу мимо него к двери, он ловит мою ладонь и не удерживает, а просто проводит по ней пальцами — это безумно приятно. Как мимолетное объятие. Я чувствую себя совершенно счастливой.

Открываю дверь, надеясь, что коллеги еще не успели вернуться с перерыва, — так и есть: коридор пустой. Мы с Ромой проходим до лифта, нам почти удается удрать, как мой взгляд натыкается на препятствие. Вот блин.

Именно здесь, в фойе, вместе с секретарем за стойкой информации стоит мой босс. Что-то показывает Светлане Юрьевне на мониторе, а услышав приближающиеся шаги, поднимает голову. Цепко осматривает меня, затем идущего следом Романа. При взгляде на Демина он хмурится и, кажется, даже прищуривается. Упс.

— Я думал, ты ушла на обед, — говорит мне Владимир Иванович. Лжет, он так не думал, иначе бы не караулил у выхода. Ну что ж, сама виновата.

— Вот как раз туда мы и направляемся. Знакомься, это мой друг — Роман. Роман, это мой отец и руководитель компании по совместительству — Владимир Иванович.

Роман ничем не выдает шока, лишь слегка вскидывает левую бровь — едва уловимое движение, протягивает отцу руку. Тот, слава Богу, отвечает на рукопожатие.

— Приятно познакомиться, — приветствует его Рома, говорит абсолютно простым тоном. Благо мы отдышались, да и краска с лиц сошла, но этот лихорадочный блеск в глазах… Понятия не имею, что думает отец. Надеюсь, обо мне — только хорошее, хотя бы в большинстве.

— Взаимно. А, так вы обедать? Куда?

— В «Цезарь», — отвечаю бойко.

— Не против, если я составлю компанию? — можно подумать, ему можно отказать. — Давно не ел их «Царскую» уху, рекомендую, кстати.

— Да мы только рады будем, — смотрю на Романа, он пожимает плечами:

— Отличная идея, заодно посоветуете, что заказать. Я там буду впервые.

Втроем мы заходим в лифт, и я прикусываю губу, гадая, что принесет мне следующий час.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В лифт заходим втроем. Папа украдкой рассматривает Романа, я немного злюсь, что он срывает мое свидание, с другой стороны, обычно отец очень занят, редко удается пересечься в течение дня. Рома в отпуске на целых две недели — успеем еще побыть вдвоем.

Дальнейшие события выглядят слегка комично и карикатурно из-за общей неловкости трех малознакомых людей. Отец настаивает на том, чтобы ехать на его машине. Рома садится впереди, я — на заднее сиденье, благо путь занимает минут пять. Чтобы разрядить обстановку, мы обсуждаем несколько рабочих моментов, а потом, когда рассаживаемся в ресторанчике за столом и делаем заказ, папа, наконец, спрашивает то, что его действительно волнует:

— Я заметил, Роман, вы приехали на «мерседесе» Яны.

Да уж, заметил он. Донесли!

— Помнишь, я говорила, что у меня замерзла машина? Вот Рома как раз вызвался помочь — вызвал эвакуатор, проводил ее в сервис. Так мы и познакомились.

— Вчера? — приподнимает отец брови. Ромка никак не выдает удивления на мою ложь или, скажем так, адовую недоговоренность. Я тяжело вздыхаю. Так дело не пойдет, папа, должно быть, решил, что я спятила, раз отдала ключи от тачки чуваку, которого знаю от силы пару часов. Да и Демин, возможно, будет недоволен преуменьшением своей роли во всей этой истории. Он начинает рассказывать, что у меня там что-то перемерзло, какие-то трубки лопнули, их названия в одно мое ухо влетают, из другого тут же вылетают.

Папа задает вопросы, Роман отвечает, рассказывает про сервис, добавляет, что мне там установили крутой автопрогрев как у него, который на время морозов следует включать круглосуточно, в том числе на ночь, чтобы ситуация не повторилась. Я понимаю, что нагло втянула его в свое вранье.

— Если уж совсем честно, пап, все было не совсем так, — произношу со вздохом после того, как доедаю салат и ощущаю себя морально готовой. — Только ты маме не говори, ей может плохо стать, не хочу срывать ее поездку к тете Соне.

Отец внимательно на меня смотрит, отложив столовые приборы.

— Мы сильно поругались с Сысоевым и я выехала домой позавчера утром. Где-то на середине трассы пробила колесо, а потом у меня закончился бензин, — и я вкратце рассказала о том, что на самом деле сделал для меня Рома.

Моему отцу семьдесят два, он очень хорошо выглядит для своего возраста, но в такие минуты, когда переживает за меня, вдруг стареет на глазах. Мне ужасно, просто невыносимо стыдно его пугать или разочаровывать. Его лицо вытягивается, морщины становятся резче и словно глубже. Папа неуклюже поднимается, обходит стол по направлению к Роме и тянет руку, тот быстро подскакивает с места, отвечает на рукопожатие.

— Спасибо тебе большое, я не представляю, я даже думать не могу… — начинает отец. Мое сердце обрывается.

— Все в порядке, я сделал то, что было необходимо, — Рома немного теряется, для него это явно слишком. За обедом разыгралась целая драма. — Вы ее не ругайте, я уже провел воспитательную беседу, — добавляет он, поглядывая в мою сторону.

После моего откровения атмосфера разряжается, отец задает Роме пару общих вопросов, затем интересуется, кем Демин работает.

— Инструктором по альпинизму, — просто отвечает тот.

— А в какой школе?

— В нашем Красноярском клубе, — пожимает плечами. — Я недавно этим занимаюсь, еще не до конца освоился.

Отец слегка прищуривается, но кивает. Через пятнадцать минут он сообщает, что ему пора выдвигаться в офис, кивает мне в сторону выхода.

— Счет мой, Роман, даже не спорьте, — говорит вновь взволнованно. — Это меньшее, что я могу сделать. Самое главное в моей жизни — это мои дети. Вас подвезти куда-нибудь?

— Нет, я здесь недалеко живу. Спасибо за обед. До встречи, Яна.

— До встречи! Позвонишь, Ром?

— Позвоню.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечер приносит с собой тонны новой работы, которую никак нельзя отложить до утра из-за филиалов в более ранних часовых поясах. На рынок выходят сразу два новых товара, стратегия развития практически утверждена, но вот это «практически», конечно, никуда не годится, когда дедлайн поджимает. Дел по горло, лишь изредка отрываюсь от монитора, чтобы сделать несколько звонков, опять же поставщикам, да налить себе стакан воды или сходить за кофе на кухню. Понедельник редко выдается спокойным, я уже привыкла и быстро втягиваюсь.

Из офиса выхожу практически последней. Сажусь за руль, но некоторое время не решаюсь завести двигатель. Не могу объяснить точно, что чувствую. Тревогу? Умом понимаю, что я в оживленном районе миллионного города, в любой момент могу выйти из машины, позвать на помощь и меня услышат! В руке заряженный телефон со всеми антеннами — звони хоть родителям, хоть в службу спасения. Но сердце колотится, я кладу ладони на руль, прикрываю глаза и некоторое время просто дышу. Становится невыносимо душно, выключаю печку, чтобы немного остудить мысли. А когда начинаю мерзнуть, сама не понимая что делаю, пулей вылетаю на улицу. Нет, так дело не пойдет, нужно взять себя в руки.

С горем пополам добираюсь до дома родителей: поздно, знаю, но нужно успеть попрощаться с мамой — она уезжает почти на два месяца. Отец сдержал слово и не стал волновать ее перед перелетами. Затем без приключений добираюсь до дома и, наконец, позволяю себе расслабиться. Мне не привыкать быть одной в пустой квартире, поэтому чувствую себя вполне комфортно. Ужинаю под сериал и ложусь спать.

Потепление доходит и до нашего города, изматывающий ветер стихает, но зато начинает идти снег. Серыми рыхлыми хлопьями он всю ночь засыпает город, и вид из окна в шесть ноль-ноль — чарующий и пугающий одновременно. Светать еще не начало, лишь серые холмики вместо машин и качелей в тусклом свете фонарей. Брр, как же не хочется выходить из дома! О весне даже не мечтается, пагубными могут стать мысли о ней в центре Сибири в феврале месяце. Немного завидую маме, ведь она летит греться на солнышке.

Через полчаса раздается звонок в дверь.

Путаясь в мыслях, подхожу к двери и смотрю в глазок — Роман Сергеевич собственной персоной. Сама не ожидала, что так сильно обрадуюсь его внезапному визиту. Поспешно отпираю все свои замки.

— Привет! Вот так сюрприз, проходи, — впускаю мужчину в квартиру. — Не ждала так рано.

Честно говоря, вообще не ждала.

— Скучно в отпуске, заняться нечем. Сейчас меня будет много, а потом резко мало, — он по-свойски разувается и раздевается, вешает куртку на вешалку. — Тебе надо как-то это время распределить равномерно, чтобы потом спокойно отдохнуть от моего внимания, — рассекает ребром ладони воздух на отрезки, объясняя популярнее некуда.

— Хорошо, что ты приехал, заходи.

— Решил почистить тебе машину, намело капец… — он замолкает на полуслове, потому в глубине квартиры раздается грохот. Рома бросает взгляд в сторону кухни: — Ты не одна? — заметно напрягается.

— Одна, конечно! Что-то упало, я посмотрю.

— Уверена?

— Ну, либо я рассудком тронулась.

Он словно не верит, идет следом шаг в шаг. Вешалка для одежды сложилась, оказывается. Я наливаю ему кофе из турки, некоторое время мы говорим о моем отце, его компании и моем трудоустройстве.

— Не думай обо мне сильно плохо, я пришла после универа на самую низкую должность. Даже собеседование проходила, формальное, конечно, но о-о-очень волновалась.

— Да ты чего, Яна, не оправдывайся, это же замечательно, что родители помогают. Так и должно быть.

— А у тебя где живут родные? Я поняла, что ты местный.

— У меня только мама, она в районе Свободного. И сестра, но она осенью замуж вышла и перебралась на самый север. А моя квартира недалеко от твоей работы, я уже говорил.

— Значит, альпинист. Инструктор по альпинизму. Это многое объясняет.

— Это типа такой комплимент? Или подкол, но я не улавливаю в чем.

— Комплимент. Мне нужно собираться, ты пока делай что захочешь. Выходить через десять минут.

— Спасибо за кофе, но я пойду пока откопаю и прогрею машину, давай ключи. Какие у тебя планы на вечер?

— Никаких.

— Мне кажется, ты волнуешься. Не стоит, все отлично. Или твой папа тебе про меня что-то сказал?

— Нет, наоборот. Я правда рада, что ты пришел. Даже, наверное, слишком сильно рада, — я подхожу к нему вплотную, опираюсь на стол и провожу ладонью по его колючей щеке. Он тут же забирает меня к себе на колени, и я прижимаюсь к его груди, кладу голову на плечо. Еще сонная, немного растрепанная, в домашнем комплекте одежды. Нам вдруг становится слишком уютно сидеть вдвоем в моей кухне для тех людей, кто знает друг друга меньше недели.

— Со мной очень сложно, Яна, — говорит он мне осторожно. — Моя бывшая жена не выдержала, сбежала, и не зря. Я серьезно говорю. Не хочу, чтобы ты страдала, а это возможно, если мы продолжим в том же духе.

— Зачем ты тогда ко мне ездишь? Я думала, тебе хорошо со мной.

— Мне хорошо. Еще как хорошо. Но ты потом можешь пожалеть, — он хмыкает: — Любая пожалеет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Освещение в этой примерочной так себе, поэтому в каждом новом платье выхожу из кабинки и придирчиво рассматриваю себя в большом общем зеркале.

— Вам очень красиво, возьмите оба, точно говорю — не пожалеете! — воодушевленно советует консультант отдела — приятная рыжеволосая девушка примерно моего возраста, обладающая завидным терпением: мы перемерили уже десять нарядов, и она ни разу не вздохнула и не закатила глаза. Я не впервые закупаюсь в этом магазине. Вот и сегодня Мария осыпала меня комплиментами, уверяя, что с моей фигурой нужно носить именно такие вещи, как это струящееся платье на бретельках, в котором, не удержавшись, я даже покрутилась пару раз. Нет, куда-то на выход я его, разумеется, никогда не надену — слишком откровенно, но для приватного свидания подходит идеально.

Каждый по-своему справляется со стрессом, я — трачу деньги. Но насчет этого платья нужно подумать, дороговато для единственного выхода перед одним человеком. Поэтому я прошу отложить его на полчаса, а сама спешу на встречу с Деминым, язык не поворачивается сейчас назвать его дровосеком.

Волнуюсь. Наверное, это всегда так, когда начинаешь новые отношения. Легкая неловкость, страх не понравиться, сделать что-то не так — и одновременно сильная тяга быть рядом. Каждую минуту словно сдаешь мини-экзамен, но при этом сама жаждешь испытывать этот стресс снова и снова. Подсаживаешься. Он будоражит, мало что есть в жизни приятнее.

Мы договорились встретиться на втором этаже напротив одного из ресторанчиков. Пока еду на эскалаторе, ищу глазами его фигуру. Безуспешно пробегаюсь по всем сидящим на лавочках и проходящим мимо мужчинам, делаю несколько шагов вперед, как слышу:

— Привет! — знакомый голос раздается неожиданно из-за спины, я резко оборачиваюсь. Оказывается, Демин поднимался несколькими шагами ниже.

— О, а я тебя как раз ищу. Почему не окликнул раньше? — спрашиваю, возмущаясь.

— Не хотел терять стратегически удобной позиции, — он по-свойски обнимает меня одной рукой, притягивает к себе, будто незаметно проводит ладонью по заднице и хочет поцеловать в губы, я смеюсь и отворачиваюсь, получается смазанно в подбородок.

— Эй! Куда? — он протестует, и, наконец, целует как ему нравится: быстро, но со вкусом. — Как с первого дня это началось, так до сих пор не могу успокоиться, — наверное, он вспоминает наш первый поцелуй в машине, после которого все и завертелось. На всякий случай весело уточняю:

— Что же началось?

— Безумие! — вновь меня чмокает.

— Ай, у меня же помада, Ром! Размазываешь, — торопливо достаю зеркальце.

— Тоже мне причина, — между нашими репликами небольшие неуклюжие паузы, словно мы оба чувствуем себя слегка не в своей тарелке, но при этом каждый старается продолжать общение, подбирает слова.

— Значит, ты любишь целоваться. На людях, — стараюсь его легонько поддеть.

— Ч-черт, выходит, что да. Ты прекрасно выглядишь, Яна, — говорит он мне, быстро оглядывая с ног до головы. — Шел за тобой к эскалатору и думал: неужели можно просто подойти и потрогать? — улыбается. — Не против?

— Не против, — улыбаюсь его скомканным комплиментам.

— Тебя страшно оставлять без присмотра. С ума сойти можно от тревоги.

— Думаешь, украдут?

— Если кому-то головы не жалко.

Снова небольшая пауза. Неуместное юношеское бахвальство с его стороны.

— Как дела? Как день прошел? — возвращаю беседу в более спокойное русло.

— Потренил в спортзале, повалял дурака — непривычно. А твой? — он продолжает обнимать меня за талию и ведет в сторону книжного. Теперь если кто и смотрит на меня, то тут же опускает взгляд в пол, напарываясь на Демина. Пока не понимаю, нравится мне это или напрягает: — Заскочим на минуту, у меня тут список есть. Покупок. — открывает в телефоне сообщение от какой-то Танюши.

— Лучший подарок — это книга? Да ладно? Пытаешься подцепить умную девчонку таким образом?

Он смеется:

— Ну нет, я предпочитаю женщин лет на десять постарше, а этой малявке четырнадцать и она моя племянница. Помнишь, я рассказывал, что сестра переехала на север? Вот это ее старшая дочь. У них с подругами сейчас новая мания — одна подростковая серия, а бумажные книги в той местности найти практически невозможно: их туда тупо не возят. Ни одного книжного магазина на поселок.

— Так можно же электронные купить.

— Да, конечно, но она ведет свою страницу в инстаграме и канал на ютубе, и мечтает стать крутой блогершей, пишет рецензии и рассказывает про новинки. А электронные книги обычно выходят через несколько месяцев после бумажных.

— О, как все сложно. Я даже и не задумывалась о трудностях северян-блогеров. Молодец, девочка! Ставит цель и идет к ней.

— Ага. У меня приятель оттуда, он часто мотается к родителям и передает посылки, — Рома подходит к кассе, показывает список литературы: — Вот это все, кроме последней, ее я уже купил.

— И прочитал. Любит «янг эдалт», — пожимаю плечами, подсказывая молоденькой девушке на кассе, она смеется, я тоже смеюсь, Рома закатывает глаза, но тоже улыбается. Все довольны, все просто прекрасно. А когда выходим из отдела, он украдкой шлепает меня по заднице и заявляет:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оборачиваюсь на Демина, он, как обычно, непроницаем, но мне кажется, слегка удивлен. Мария же… краснеет до кончиков ушей. Девушка старается скрыть эмоции, но я-то успела немного изучить ее лицо: она округляет глаза и робеет.

— Конечно, сейчас все упакую, — произносит, быстро наклоняется за пакетом, роняет его. Наклоняется снова, поднимает с пола. Извиняется, обещает, что сейчас возьмет новый.

— Меня вполне устроит этот пакет, он же чистый. Не переживайте вы так, — рассеянно успокаиваю ее, украдкой поглядывая на этих двоих. Определенно точно они знакомы, и знакомы довольно близко. Догадка мелькает где-то на периферии сознания, но я ее решительно отметаю.

Не жена же она ему. Бывшая. Но почему-то они оба не спешат объяснять мне, откуда знают друг друга.

Тем временем Мария немного приходит в себя и говорит, пакуя мое платье:

— Как дела, Рома? Давно вернулся?

Она называет его «Ромой». Я понимаю, что это его имя, он Рома уже двадцать восемь лет, и что она даже не использовала уменьшительно-ласкательный вариант, типа «Ромочки», но почему-то ее обращения выбивают почву у меня из-под ног. Мне становится ужасно неуютно. Я бы хотела, чтобы в этом отделе, во всем этом торговом центре он был «Ромой» только для меня. Какая глупая детская мысль, но до бесящего настырная.

Возможно, дело в интонациях. Ее взглядах. А может, это женская интуиция бьет тревогу, но ревность цепкими когтистыми лапами сжимает мое сердце. Я хочу взять егоза руку. Или сказать, что передумала и все же хочу новый пакет.

Тут же одергиваю себя, понимая, как это может выглядеть. Да и не свойственно мне унижать людей, просто… ответ приходит сам собой. Давненько я кого-то так сильно не ревновала.

Усилием воли заставляю себя просто стоять и мило улыбаться.

— На той неделе. Спасибо, все хорошо. Как ты? — отвечает он ей.

— Тоже отлично. Сейчас в отпуске?

— Как обычно, — кивает.

— Вы знакомы? — спрашиваю будто невзначай.

— Да, давным-давно, — улыбается Мария. Наконец, она пробивает мое платье, я расплачиваюсь. Обычно, когда совершаю настолько дорогую покупку благодаря работе консультанта, я оставляю немного чаевых. А вот сейчас теряюсь. Наверное, этот жест унизит девушку, и я молча беру пакет.

Он возьмет меня за руку или нет? Чего бы мне больше хотелось?

Возьмет, чтобы вызвать у нее ревность?

Не возьмет, чтобы ее не расстраивать?

Бесит любой из вариантов.

Он берет меня за руку, когда мы выходим из отдела, ведет в сторону гардероба и сообщает очень просто:

— Это моя бывшая жена.

Прикрываю глаза. Я так и думала.

— Красивая девушка, — говорю зачем-то. Она и правда хорошенькая, стройная. Темно-рыжие волосы длиной чуть ниже плеч связаны на затылке белой заколкой, простая черная форма с символикой дизайнера. Он улыбается и легонько толкает меня в плечо:

— Эй, Яна, ты что, ревнуешь?

— Не ожидала, что так получится. Я… бы никогда не покупала там вещи, если бы знала… Неудобно получилось, — между делом я ей сообщила, что хочу поразить своего нового мужчину, она помогала мне подобрать наряд. — А тебе?

— Мне все равно.

— Давно?

— Уже год — точно. А развелись мы аж два года назад. Потом еще год раздумывали, правильно ли поступили, но потом пришли к выводу, что — да.

— Ты ее любил?

— Уже год как не чувствую ничего. Я даже не знал, что она работает в этом отделе. Я вообще ничего о ней не знаю и не интересуюсь.

Зато она знает о нем все. Про его командировки знает, куда и зачем он ездит. Про то, что после каждой поездки у него отпуск. А еще по ее реакции сразу было понятно, что ей не все равно. Но я не буду забивать себе этим голову. По крайней мере — постараюсь. Просто не планировала начинать ревновать его, тем более так рано, пока не имею никаких прав. Да и пока не решила, хочу ли обладать этими самыми… правами на… охотника за волками.

Я приехала на такси и поэтому сейчас занимаю пассажирское место в его «Х5». Пока он прогревает машину, напряженно молчу.

Рома поворачивается ко мне, кладет ладонь на мое колено, поглаживает:

— Не расстраивайся. Ян, ну что ты, перестань. У тебя же тоже есть прошлое. Нам же не по пятнадцать лет, — уговаривает меня.

— В пятнадцать лет у тебя случились первые отношения?

— Отношениями это назвать сложно, но в общем — да, — нам удается вернуться к легкому тону. — Первый секс, когда я понял, что это — МОЕ, — показывает на себя большими пальцами. Он шутит, пытается меня растормошить, и у него получается. — А у тебя? Хотя не отвечай, я ревную. Ничего не хочу знать, — поднимает вверх ладони.

— Ревнуешь? Уже?

— Пф, еще бы. И не скрываю этого, в отличие от… — касается пальцем моей груди, — Яна-Яна, голову от тебя потерять — дело одной минуты, а ты сидишь тут губы дуешь, — он наклоняется и целует меня. Мучительно нежно, медленно, с удовольствием. Так медленно, что через минуту взвыть от нетерпения хочется, но Роман Сергеевич продолжает издеваться.

Он ведет ладонью от моего колена выше, лаская внутреннюю часть бедра. На мне толстенные шерстяные колготки — Демин не тот мужчина, перед которым стоит выпендриваться в капронках в мороз, — но даже через них ощущения потрясающие. Добирается до моего лобка, так же нежно, как целует, поглаживает.

— Я останусь сегодня у тебя? — шепчет на ухо. Я кротко киваю, все еще не открывая глаз.

Мои щеки горят, пока он выруливает с парковки и ведет машину в сторону моего дома. С ним и раньше было волнительно, когда я считала его дровосеком на машине, которая стоит в четыре раза меньше моей, а сейчас у меня, честное слово, поджилки трясутся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мама добралась успешно и практически без приключений. Она позвонила на эмоциях, едва мы зашли в квартиру, и принялась подробно рассказывать обо всем, что с ней случилось за последние двенадцать часов.

Стараюсь не растягивать разговор надолго, но оборвать ее подробный отчет, конечно, тоже не могу. Да мне и самой не хочется: очень интересно послушать, все же путешествие не из легких. Кроме того, она считает своим долгом меня развлечь, полагая, что я одна в квартире страдаю по Сысоеву, хотя я, кто бы мог подумать, о нем за последние дни едва вспоминаю.

Демин за время телефонного разговора успевает погрустить под душем, поговорить с кем-то по мобильному на кухне, выпить чашку чая. Показать мне дважды знак, чтобы завязывала. Затем посмеяться над моими умоляющими жестами, но вроде бы относится понимающе. В итоге заваливается на диван с телефоном и погружается в свои мысли или социальные сети.

— Моя мама тоже любит поболтать, но у нас обычно сестра принимает удар на себя, — говорит, когда я, наконец, прощаюсь и откладываю мобильный в сторону.

— Вот в моем случае «сестра» — это как раз я. Хотя у нас с мамой не самые близкие отношения, если говорить откровенно. Я даже удивлена, что она позвонила мне первой, — замираю в дверях, прикидывая, как бы мне хотелось провести остаток вечера. — Это странно, наверное, но я больше привязана к отцу. У нас с ним полное взаимопонимание, даже про женские дела все объяснил мне именно он.

— Да ладно! — удивляется Демин. — Заметно, что он тебя обожает, но я почему-то решил, что люди такого плана дома бывают редко.

— И да, и нет. На меня он всегда находил время, плюс — я же поздний ребенок.

— А почему с мамой прохладные отношения? Мои могут часами висеть на телефоне, сплетничая. Да и сколько я помню, они не разлей вода. Особенно когда дело касается моей личной жизни. У вас с мамой совсем-совсем не было секретных разговоров?

— О чем? О женских делах? Она мне подсунула книжку лет в восемь, где все было написано, в принципе, понятно. Но вопросы не приветствовала, а я была ну о-о-очень любопытным ребенком, — посмеиваюсь над собой. — В отличие от отца. Он — моя стена, понимаешь? У меня был один болезненный эпизод в детстве. Хочешь, расскажу? И ты все поймешь.

— Конечно, — он ответил совершенно искренне. Я испытываю облегчение, мне действительно вдруг захотелось поговорить, но я немного опасалась, что его раздражает моя болтовня и он бы предпочел заняться сексом. Но нет, выглядит заинтересованным. Чтобы пощекотать его нервы, я быстро освежилась в душе и надела то самое платье, которое мне продала его бывшая жена.

С каждой минутой мне все больше нравится, что мы не спешим прыгнуть в кровать. До этого любое наше общение сводилось к ласкам, что, в общем-то, было приятно, но теперь, после сцены ревности, мне почему-то захотелось просто говорить с ним. Узнать о нем что-нибудь новое. Понять, что он за человек. Какую музыку любит, какие шутки его смешат.

Мы удобно устраиваемся на диване, я наливаю нам по половине бокала белого вина, которое мы едва пьем, делая глотки скорее для заполнения пауз, чем потому что хочется расслабиться.

— Да сильно и рассказывать нечего. Это единственный эпизод из ясельного возраста, который я не забыла. Он так и остался в голове. Мне было три или около того. Не спалось в садике во время сон-часа, и я начала изучать свое тело. Маялась, маялась — нужно было лежать тихо, чтобы никого не разбудить. Я долго разглядывала пальцы на руках и ногах, потом сгибала локти и наблюдала, как работают суставы. Крутила пальцем в пупке, а затем залезла под плавки. Ничего пошлого у меня точно на уме не было, я даже не догадывалась о том, откуда берутся дети. Потрогала, ощущения были необычными. И меня за этим делом застала воспитательница. Как она на меня кричала! Обзывала маленькой извращенкой, а потом, при всех, поставила на табуретку и спросила у детей: можно ли трогать писю? Все ответили: НЕТ! Я так рыдала.

— Вот идиотка, — качает головой Роман.

— Да, теперь-то я понимаю, она не от большого ума, но тогда-то мне было всего три! Вечером за мной пришел отец, а я так плакала, так боялась, что она ему расскажет и он тоже будет меня ругать. Умоляла не сообщать родителям, но она все равно ему рассказала. После чего отец… это вообще! Там было такое, я думала, он ее с землей сравняет! Я маленькая же была, плохо понимала, что происходит, но он без криков и скандалов так на нее наехал, что она покраснела как помидор. Он заявил ледяным тоном, что если она еще хотя бы раз унизит меня или хоть как-то обидит, он ее уничтожит. Так и сказал: «Я вас просто уничтожу». А потом отвел меня в кафе, накормил мороженым и заверил, что я ничего плохого не сделала. Но некоторые люди очень глупые, даже взрослые, и нужно их за это прощать. И я простила воспитателя. Больше ничего такого не было никогда, по крайней мере, я не помню. Но с тех пор я понимаю четко: что бы со мной ни случилось, как бы стыдно ни было — папа поможет.

Наверное, эту историю не стоило рассказывать, но почему-то мне захотелось. Мы проговорили с Ромой о детстве несколько часов, я узнала, что у него тоже замечательные родители, правда, крайне тревожная мама, поэтому он мало ей рассказывает о себе. Отец у него погиб, когда Роме было двадцать, с тех пор он по мере сил помогает маме и сестре, у которой уже третий брак по счету и от каждого мужа по ребенку. Демин заверил, что сестра у него хорошая, но совершенно не умеет выбирать мужчин. Сейчас вроде бы у нее все наладилось, и ей нравится жить на севере, везде есть плюсы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне приснился страшный сон: будто я замужем за Кириллом. Понимаю это и в панике ношусь по квартире, от досады заламываю руки и пытаюсь дозвониться до отца, сказать, что мне нужна помощь, что я не хочу жить с этим человеком, что больше не люблю его. Набираю снова и снова папин номер, но постоянно ошибаюсь в одной цифре. Это длится бесконечно, пока я не просыпаюсь окончательно. Вокруг темно, на часах всего пять утра. Рядом на спине мирно спит Демин, его присутствие действует на меня успокаивающе. Я все еще не замужем, по-прежнему в кровати с симпатичным дровосеком и совершенно не чувствую боли.

Принимаю душ, привожу себя в порядок, после чего возвращаюсь под одеяло все в той же шелковой ночной сорочке — одной из новых вещей, покупкой которых я сбрасывала стресс в воскресенье.

Укладываясь под одеяло, стараюсь действовать осторожно, чтобы не тревожить Рому, но он тянется к своему мобильному, проверяет время.

— Прости, что разбудила, — шепчу, — еще рано, спи.

— Не хочется. Доброе утро, — приподнимается на локте и улыбается.

— Доброе.

Мы смотрим друг на друга в тусклом свете мобильных. Только бы они не гасли, так бы и светили до утра, пожалуйста. В его глазах явственно читается голод, и я понимаю, что уже никуда не денусь. Сейчас что-то произойдет. Случится в любом случае. Я ведь сама хотела. Я чувствую так много разноплановых эмоций, что едва владею собой. Сердце начинает ускоренно биться, ощущаю его в груди, затем под горлом. Аж ладони потеют от волнения.

— Попалась, Яна, — говорит мне Роман с легкой улыбкой.

— Как тебе больше нравится? — мой голос звучит неестественно низко: — Чтобы девушка кричала или, наоборот, молчала? Проявляла инициативу или строила из себя скромницу?

Он полностью игнорирует мои вопросы, когда произносит:

— Считай до трех, — говорит мягко, но не шутит. Все та же легкая улыбка немного смягчает слова, они не звучат грубо, но при этом слегка как… приказ.

Ток пробегает по коже, мое тело реагирует, когда я говорю:

— Один.

Он кивает мне. Молчу, гадая, что будет дальше, сама понимая, что ужасно хочу его. Роман показывает мне два пальца, подсказывая. Я говорю:

— Два.

— Смелее… — не успевает он закончить, как я перебиваю:

— Три!

Телефоны гаснут, а он рывком накрывает собой меня. Я бы сказала… кидается на добычу. Сразу целует губы, жадно переходит на шею, находя сразу все те самые точки, с которыми баловался последние дни. Одеяло летит на пол, он лежит на мне, между моих ног. Его руки сминают мое тело, гладят везде. Какие глупые вопросы я задавала, сейчас в голове вообще ни одной мысли, я лишь выгибаюсь под ним, подставляю свою шею, свою грудь, чтобы он ласкал еще слаще и настойчивее. Не чувствовать его эрекцию просто невозможно, когда он трется ею о мое белье. Крепко обнимаю его ногами. Рома сминает в руках мою грудь, один сосок между его пальцев, второй он втягивает в рот.

— Я хочу тебя, — шепчет предельно серьезно.

— Я хочу тебя, — вторю ему.

Сжимаю его лопатки, держусь за него, едва отдавая себе отчет, что царапаю его кожу. Он такой большой и сильный, такой пылкий, что я просто растворяюсь в ощущениях. Отчего-то в этот момент я не сомневаюсь, что он боец, я не знаю, правильно ли это, но идея меня безумно возбуждает. Я хочу ему отдаться, хочу, чтобы он спал со мной.

Он стягивает с меня белье, я пытаюсь что-то возразить.

— Мне все равно, — прерывисто, и я перестаю стесняться. Его пальцы там, и я бесстыдно трусь об его ладонь, понимая, что до пика мне остается совсем немного. Он спускает свои трусы, наклоняется ко мне и глухо шепчет на ухо:

— Можно без резинки? — спрашивает, продолжая ласкать клитор пальцами. И полная идиотка Яна послушно отвечает:

— Да, можно даже в меня, месячные же.

Его рука действует еще несколько секунд, а потом Рома снова нависает надо мной. Он между моих ног, которые я развожу для него шире. Я чувствую прикосновение головки, в следующее мгновение он толкается бедрами и осторожно растягивает меня для себя. Медленно, но настойчиво входит до упора.

Мы оба шипим. Шипим от удовольствия, ощущения просто невероятные. Я приподнимаю бедра, чтобы он был глубже. Я так сильно сжимаю его плечи, что чувствую крупную дрожь, которая пробегает по его телу. Рома делает глубокий вдох через нос и медленно выдыхает через рот. Я глажу его затылок, спину. Он склоняется ко мне, и я тут же жадно целую его влажную кожу на шее. Втягиваю ее в себя, посасываю, смакую. Он ничего не ответил на мои вопросы, наверное, хочет, чтобы я была самой собой. Я не знаю, какая я. Когда с ним — так точно другая, сама себе чужая. Но мне нравится то, что испытываю.

Он делает толчок. Один, второй. На третьем я срываюсь на стон. Он обнимает меня удобнее, держит в объятиях и начинает вколачиваться в мое тело. Мощно, жадно, нетерпеливо. Каждое его движение все ближе подталкивает к краю. Я тысячу раз представляла себе, какой он, но все оказалось еще лучше.

Несколько минут безумной гонки, а затем он попадает именно в тот ритм, который мне нужен. Я шепчу ему:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вот ч-черт. Первая мысль — отец. Вторая пугает еще сильнее: что мне за отца переживать?! Ромка ему даже нравится! Что если незваный гость — это тот, о ком я ни разу не вспомнила за последнее время. Уж за это утро — точно. Сысоев! Боже, помимо родителей только у него есть ключи. Настроение мгновенно обрушивается вниз вместе с сердцем. Рома же предупреждал, что Кир приедет, а я не придала его словам значения.

Меня бросает и в жар, и в холод одновременно. Закручивает в вихрь разноплановых эмоций от раздражения и злости: какого фига он приперся без приглашения? — до жгучего стыда: мы расстались в воскресенье, сегодня среда, а я уже с другим.

Надо было поменять замок! Это первое, с чего следовало начинать новую жизнь, а не с покупки шмоток!

С другой стороны, он бы все равно зашел в квартиру, раз приехал. Нельзя же просто не открывать дверь. Но в том случае хотя бы не застал бы меня врасплох.

Коря себя за недальновидность, я спешу в прихожую, мимоходом отмечая, что вода из душа больше не льется. Входная дверь открывается, в квартиру заваливается подвыпивший (а это я просекаю с полувзгляда) Кирилл с широченной улыбкой, сразу падает на одно колено и тянет ко мне руки. Боже… это еще не все! Следом за ним заходит Петр Иванов с огромным букетом роз и включенной на телефоне музыкой. Играет громко что-то русское попсовое про любовь, мелодия знакомая, но я в таком ужасе, что вообще не соображаю. Петро ржет в голос, сгибаясь пополам, показывает на Кира, который так и стоит на одном колене:

— Яночка, родная, прости меня!

— Прости его, Яна! — вторит ему Петя.

— Я тебя люблю, малышка! — Кир сводит ладони в умоляющем жесте, но сам при этом едва сдерживает гогот. Они что, обкурились для храбрости?

— Мы любим тебя! — вторит поддержка.

Я просто прикрываю лицо ладонью и пораженно качаю головой, понимая, что сейчас будет. Какой ужас. Боже, какой ужас.

— Кир, ты что творишь! — пытаюсь перекричать музыку, которая стала еще громче. Она, оказывается, не из телефона: у Петро в кармане колонка. Я уже кричу, чтобы прекратили немедленно, что это глупо и неуместно! Но Петька показывает знак молчать, прибавляя звук, там что-то про безумную любовь. А Кир раскрывает объятия.

От злости и бессилия я топаю ногами, надеясь, что Рома позволит мне объяснить бывшему все самой, отсидится в ванной. В отчаянии я тычу указательными пальцами обеих рук на мужскую обувь у входа. Улыбки на лицах Кира и Пети резко уменьшаются, но не пропадают. Надеются, что это мой папа или брат Пашка?

Ну вот, я слышу шаги за спиной. Будет Роман Сергеевич отсиживаться в ванной! Теперь улыбки с физиономий Сысоева и Иванова спадают окончательно. Музыка резко замолкает, наступающая тишина такая громкая, что хочется закрыть уши и кричать. Я, конечно, так не делаю. Просто обреченно шагаю в сторону, даже и не пытаясь прятать за спиной Демина. Да это и невозможно, учитывая разницу в наших комплекциях.

Все лучшее, что случилось у нас с Кириллом за последние восемь лет, проносится перед моими глазами, как перед смертью. Окончательной смертью нашего союза.

Роман вышел из душа как есть, спасибо, хоть обернул зеленое полотенце вокруг бедер. Его одежда осталась в спальне, он не стал тратить время на то, чтобы сходить за ней. Но даже в таком виде: мокрые волосы, наспех вытертое тело, полотенце и босые ноги — он выглядит весьма внушительно. Петро опускает букет бутонами вниз, от жалости к цветам у меня сжимается сердце. А может, и не только к цветам. Я не хотела, чтобы такое происходило. Я точно не планировала унижать кого-либо.

Кирилл вскакивает на ноги, выпрямляется в полный рост и ощутимо напрягается. Они все втроем напрягаются. Уровень тестостерона в моей прихожей зашкаливает.

— Рома, это Кирилл и наш общий с ним друг — Петро, — мой голос звучит безэмоционально, будто я вообще тут мимо проходила, а не звезда вечера. Точнее, утра. Утренняя звезда Яна. Мое сердце сейчас из груди выпрыгнет, и отнюдь не от радости.

— Да, я уже понял, — кивает Рома, цепко рассматривая гостей.

— Кирилл, Петь, это… — следующие слова я проговариваю быстро: — это мой друг — Роман. Мой друг и мой мужчина. Давай поговорим с тобой потом? Когда-нибудь. Не сейчас и не здесь.

Кирилл бледнеет как полотно, но надо отдать ему должное — больше ничем эмоции не выдает. Мне его жаль, я правда так не хотела. Но что еще я могу поделать?

— Приятно познакомиться, — говорит Рома, но судя по голосу — нисколько ему не приятно. Нам всем тут весьма неловко: — А вы с какой целью приехали? — приподнимает брови. Я сжимаю его руку ладонями, умоляя не обострять, он отвечает быстрым кивком.

— И давно у тебя появился «мужчина»? — Кир приходит в себя и впивается в меня взглядом. В нем столько ненависти и гнева, что я отступаю назад. Я просто не могу с этим справиться и отворачиваюсь, пряча влажные глаза. Демин, конечно, переводит на себя удар:

— Тебя это не касается. Тебя вообще больше ничего относительно нее не касается. Вы зря пришли, вам лучше уйти.

— А ты вообще кто такой, блть?! — Петро делает шаг вперед. — Яна, че это за хрен?! Че ваще происходит? — он просто в афиге, если не сказать иначе. Мы вместе учились, он знает меня с семнадцати лет, в общем-то мы всегда неплохо ладили, как друзья. Не помню, чтобы хоть раз видела у него настолько круглые, бешеные глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да как сказать… — развожу руками. — Ты извини за эту сцену. Надо было мне поменять замок. Но я не ожидала, что он решит сделать сюрприз. Ни разу такого не было, — я хотела добавить, что мы даже на дни рождения друг другу заранее присылали списки хотелок, но решила как можно меньше упоминать о своих прошлых отношениях.

— Я же сказал, что рано или поздно он припрется.

— Мне же на работу надо! Времени-то сколько! — дальше я ношусь по квартире, поспешно сушу волосы, собираю их в пучок, хватаю первую попавшуюся сумку, не думая о том, подходит ли она к платью. Рома в это время спускается вниз и чистит свой «Х5».

Когда я выхожу, первым делом натыкаюсь на свой прячущийся под трехсантиметровой шапкой снега мерс, стоящий напротив подъезда. Сверху сиротливо брошен огромный потрепанный букет. Лепестки рассыпались по снегу. Печальное зрелище. Я тяжело вздыхаю, но сил что-то решать сейчас — нет. Семеню в стоящую неподалеку «БМВ» Демина. Тот уже внутри, прогревает движок.

— Видела цветы? — говорит мне Рома как всегда спокойным голосом, но руль при этом сжимает крепко.

— Да, надо выбросить. Я чувствую себя разбитой и выжатой как лимон, — понимаю, что еще чуть-чуть — и расплачусь. Поджимаю губы и отворачиваюсь, часто моргаю: — Я не ожидала, что так будет. Утро так… так хорошо началось. А сейчас как будто грязью облили.

— Просто ты, наверное, никогда не ставила его в подобные ситуации, — мы выезжаем со двора. — Не провоцировала, не заставляла ревновать и беситься. Не мотала нервы.

— Это плохо? Разве надо было?

— Нет, он просто принимал твое хорошее отношение как должное. У него шок. Но он успокоится. Ты не виновата, он сам устроил себе эту встряску.

— Спасибо, Ром, — я всхлипываю, но удерживаю поток слез. — За поддержку. Я не знаю, почему плачу. Мне просто очень грустно.

— Могло быть и хуже.

— Ты говоришь про драку? Господи…

— Драки бы не было, — перебивает он.

— Почему?

— Но если у него мозгов нет и он решит помотать тебе или мне нервы, то я с ним поговорю уже без твоего присутствия, — Ромка улыбается мне, стараясь приободрить. Через пару минут молчания я тянусь к его руке, поглаживаю тыльную сторону ладони, и он берет меня за руку: — Все в силе? Я про то, что хочу забрать тебя вечером, — слегка сжимает. — Настроился побыть с тобой. Можем просто фильм посмотреть, если ты расстроена.

— Д-да, конечно, я буду тебя ждать. Но скажу честно — очень неприятная ситуация. Я себя гадко чувствую.

— Зря, ты не виновата. Вообще ни в чем. Он, естественно, ничего подобного не ожидал, но и я входить в его положение не собираюсь. Не после того, что было утром, — он улыбается, тон становится немного мягче.

— Тебе понравилось?

— Я бы за тебя дрался до последнего, — это он так шутит. Или не шутит. Не знаю что на это ответить, мы некоторое время молчим.

— Так стыдно за Петра, — я потираю лоб: — Постарайся не обращать на него внимания, он вообще-то нормальный парень, просто спесивый.

— Его реакция мне понравилась даже больше, чем твоего утырка, — иначе как «утырком» Сысоева Рома не называет. Не первый раз замечаю. По этим оскорбительным выражениям понимаю, что Демин сам изрядно злится. Как обычно, он гасит любые эмоции и внешне выглядит спокойным и невозмутимым. А вот что творится внутри… большая загадка. — Он хотя бы попытался хоть что-то сделать, — помолчал немного. — А он чей-то сын? В смысле, какого-нибудь прокурора? Откуда столько этой самой спеси?

— Да нет, какого прокурора? Обычный он, недавно только стал хорошо зарабатывать. Связался с какими-то мужиками в возрасте, и вместе они занялись отмыванием денег. Налогов. Целый бизнес организовали. Какие-то махинации проворачивают, вот он и разбогател внезапно: машину купил, ипотеку взял и почти погасил. Ничего он тебе не сможет сделать.

— Да я не боюсь, мне просто интересно. Понял.

Времени на часах — половина одиннадцатого. Трындец. В отделе маркетинга, наверное, на мою должность уже успели нанять нового сотрудника, и она или он как раз обосновывается в моем кабинете, раскладывает личные вещи по полочкам. Одна радость — без пробок долетаем за каких-то пятнадцать минут. Ромка паркует машину.

— Хорошего тебе дня, — говорю, силясь улыбнуться.

— До вечера, Снежинка, — он снова берет меня за руку. Я тянусь и целую его в губы. Получается короткий рядовой поцелуй, но оттого не менее приятный и волнующий. — Рвать любые отношения тяжело. Я знаю, проходил через это. Но так нужно. Придется все это перетерпеть. Потом отпустит.

— Ты только не исчезай никуда. Не то чтобы в противном случае я вернусь к нему— нет! Я больше его не люблю. Но просто… мне было так хорошо утром. С тобой очень спокойно.

— Если хочешь, давай ключи — после тренировки поменяю тебе замок. Или это слишком? — он обрывает себя. — Тороплюсь, да? Я вообще не из любопытных, по шкафам лазить не в моих правилах.

Я достаю из сумки ключи и вручаю ему:

— И, если будет время, выброси цветы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дёмин

Несмотря на то, что я в отпуске и Тодоров приказал, чтобы ноги моей на базе не было до календарной весны, тренажерку я посещаю беспрепятственно каждый день. Он верит в регламенты: если там написано, что шестнадцати дней достаточно для отдыха и восстановления, значит — две недели, два дня и точка. Впрочем, в воскресенье это совершенно не помешало вызвать меня, бесцеремонно оторвав от Снежинки. А мне, может быть, впервые за долгое время в этом самом отпуске начало нравиться. Я, возможно, во вкус начал входить.

Проходя мимо административного здания, на всякий случай ускоряю шаг. Уже на входе в зал слышу за спиной:

— Демин!

Резко оборачиваюсь.

— В отпуске, — поднимаю вверх ладони, сдаваясь. Тодоров придирчиво смотрит на меня пару секунд, потом кивает.

— Что я тебе сказал насчет этого февраля?

— Чтобы ваши глаза меня не видели в этом феврале!

— Вроде не дурак, запомнил.

— Так точно! Вроде не дурак.

— Ага, а ты что сделал?

— Старался пробраться незамеченным.

— Фигово старался.

— Так точно, буду стараться лучше!

— Свободен. И с глаз во-он!!

Киваю и поспешно скрываюсь за дверью, затем быстрым шагом по коридору в сторону раздевалки. Быть меня здесь не должно, но начальство смотрит сквозь пальцы. Не покупать же абонемент, в самом деле. В родных стенах сама атмосфера располагает.

Сегодня на повестке дня груша. Просто груша сразу после разминки. Энергии столько, что она разрывает изнутри на части. Злости следует давать выход, нельзя копить ее в себе долго. Ярость ослепляет, слепота может привести к ошибкам. Давно я так сильно не злился, как сегодня.

Виной всему довольно болезненный развод и долгое одиночество. Иначе я не могу объяснить, откуда столько эмоций вокруг Снежинки.

Сколько. Блть. Эмоций. Вокруг. Снежинки.

Выкладываюсь на полную. Никого перед собой не представляю, и уж точно не ее бывшего. Вранье это все, только сумасшедший может смотреть на грушу и видеть перед собой живого человека. Когда бьешь, взгляд должен быть ясный.

Но… блть. Откуда столько эмоций?

У меня были другие планы на это утро. Если она сейчас расстроится, растеряется, что мне делать?

Попросит о паузе. Времени. Передышке.

Какой может быть тайм-аут после всего случившегося? Не мечтать о ее теле, от которого просто… дуреешь просто. Не вспоминать ощущения, которые испытывал. Перебор в нежности, явный перебор. Не хотеть ее. Не фантазировать, что еще с ней сделаю. Ага, и другие невыполнимые задачи, что я сам перед собой ставлю.

Когда я не думаю о том, что хочу ее, я начинаю размышлять что было бы, если бы она замерзла. И мне сразу необходимо позвонить и узнать, где она и чем занимается. Я тревожный в последние месяцы. Наверное, Тодоров прав, мне и вправду показан отдых.

Она говорит, что я давлю на нее. Так я вообще-то себя сдерживаю. Боюсь спугнуть. С такими девушками нужно осторожнее.

С какими «такими»? На которых западаешь с пол-оборота? Просто невероятно красивая, как кукла. Будто ее нарисовали. Ее отец понимает это, смотрит на меня придирчиво. Интересно получилось, конечно, в ее офисе.

А улыбается она так, что ревнуешь, чтобы больше никому. Бесишься.

Чтобы. Больше. Никому. Сука, что делать, если попросит о тайм-ауте?

Каждый день думал, что врубит заднюю. Что ее от скуки потянуло на приключения, как в книжках, — у кукол такое бывает. Пощекотать нервишки. А она еще и интересная. И вопросы задает.

После двухчасовой тренировки и прохладного душа одеваюсь, затягиваю шнурки на ботинках. По плану сгонять к матери. Мешок картошки, который непременно надо было запереть на пятый этаж месяц назад (причем ею самой, никого не просила о помощи), наконец сгнил, и нужно его спустить обратно и выбросить. Утром она поклялась, что сама этим заниматься не станет и дождется меня. Женщина, конечно, жутко упрямая и самостоятельная, но будем надеяться, обещания свои выполняет.

— Ромыч, а что это у тебя такое настроение хорошее? — приятель заходит в раздевалку после пробежки. Открывает шкафчик, ищет полотенце. — Привет!

Поднимаю на него подозрительный взгляд.

— И тебе привет, — мы пожимаем руки.

— Молчишь, как партизан. За два месяца ни слова не сказал.

— Не сказал ни слова про что? — приподнимаю брови.

— Про чикулю, которую Машке водил показать.

Ну да, конечно, его жена все еще дружит с Марией, сейчас весь отряд будет в курсе.

— Как быстро расползаются слухи, — не могу сдержать улыбку. — Я не знал, что она работает в этом магазине.

— Серьезно? Значит, и правда стечение обстоятельств? Бывает же.

— И не говори. Город маленький у нас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яна

Не могу найти себе места весь день. То включаю отопление, то выключаю. То же самое и с дополнительным освещением. Маюсь. Вспоминаю, прокручиваю в голове, а если глаза закрыть, то и вовсе череда ярких образов мимо проносится. Таких четких, красочных, что душа ноет. И тело ноет. Везде. Невыносимо просто. Его руки словно оставили невидимые отпечатки на моей коже. Клеймили там, где касались. А еще я будто бы продолжаю чувствовать его запах, хотя после близости побывала под душем. Я не знаю, как и что он со мной сделал. Я будто бы и правда… сама себе чужая. Не своя собственная, а теперь — ему принадлежащая.

Кажется, я влюбилась в Романа Демина. И по ощущениям — даже не сегодняшним утром, а еще тогда, в машине, когда смотрела в его взволнованные глаза через зеркало заднего вида. Ничего не могу с собой поделать. Я просто… просто счастлива, что он приедет за мной этим вечером и будет рядом до утра.

Мне следует лучше держать себя в руках. Меньше доверять ему, может быть, устроить пару небольших проверок. Это же ненормальная ситуация: хочу к нему, чтобы обнимал и говорил, как я ему нравлюсь. Чтобы лежать под ним и закрывать глаза от удовольствия, приоткрывать рот и тут же получать нежные, глубокие поцелуи. Я просто сошла с ума. Отдаю себе в этом отчет, но ничего не хочу менять. И все же…

И все же зря я отдала ему ключи от квартиры. Весь день корю себя, что не стоило этого делать. У меня же там все вещи! Вся моя жизнь! Просто вручила сама, преподнесла на блюдечке, он даже особо и не настаивал. У меня совершенно не получается ни в чем отказывать этому человеку. Одного его присутствия хватает, чтобы разогнать мой пульс, и я послушно выполняю все, что велит. Он, должно быть, считает меня полной идиоткой.

График насыщенный, одна из сотрудниц ушла на больничный, и я впряглась за нее, чтобы не подводить отдел. Так много говорю по телефону с поставщиком и представителем одного из филиалов до, после и вместо обеда, что пропускаю смс от Сысоева. Обнаруживаю сообщение уже ближе к вечеру, а там написаны буквально три слова: «Тебе не стыдно?».

Хороший вопрос.

Не знаю насчет стыдно, но едкая грусть временами затягивает в пучину чувства вины. Рома сказал, что я ни в чем не виновата. Крепко зажмуриваюсь. Мне неудобно перед бывшим за свое счастье. А перед Ромой — за дурацкую сцену, активным участником которой он стал.

Как бы там ни было, но вступать в переписку с Кириллом неправильно. Очевидно, он не готов перечеркнуть одним телефонным разговором последние восемь лет. Мне тоже непросто, но я ведь не заваливаю его обидными сообщениями! А сказать мне тоже есть что, просто не вижу смысла.

«Молчишь? Струсила??? А утром выглядела тако-о-ой смелой!» — приходит следом, как только предыдущее сообщение получает статус «прочитано».

Поспешно откладываю телефон на стол и прячу руки за спиной. Хочется помыть их с мылом. И сполоснуть лицо. Что я и делаю, решив сделать короткий перерыв и прогуляться до туалетной комнаты.

Зачем он мне пишет сейчас? Чтобы что? Переманить обратно после того, как я была с другим мужчиной? Я оставляю сообщение без ответа, а по возвращении в кабинет отписываюсь от Кирилла во всех социальных сетях, баню его, где только можно, — на это у меня уходит минут тридцать. В нашем веке нельзя просто вычеркнуть человека из реальной жизни, нужно еще попотеть, чтобы не пересекаться в виртуальной.

— Яна Владимировна, мне Кирилл Сысоев звонил, спрашивал, не знаю ли я, что с тобой происходит и какая муха тебя укусила? — ко мне заглядывает Аня, моя хорошая приятельница и коллега из бухгалтерии. Мы вместе любим поесть роллы после работы или иногда выпить вина в конце тяжелого дня в каком-нибудь баре неподалеку.

— А ты?

— Пообещала разобраться. Вы же поссорились недавно.

— О Боже, только ни о чем не спрашивай.

— Хорошо, расскажешь, когда захочешь. Так ты расстроена сегодня или я ничего не заметила? — вкрадчиво. — Для Сысоева.

— Ты ничего не заметила.

Я снова в кабинете одна, принимаюсь за сложное архиважное письмо, но не успеваю набросать и половины, как дверь снова приоткрывается:

— Есть новости, Яна! — восклицает отец с энтузиазмом. — Нашли мы нашего Романа Демина! Все сходится: имя, фамилия, отчество, год рождения! — в кабинет он не заходит, а просто заглядывает, приоткрыв дверь. Видимо, спешит куда-то, по пути заскочил. Мне послышалось, или он сказал «нашего»?

— Папа, я не хочу ничего…

— В Росгвардии! Я был прав, как обычно…

— …Ничего не хочу знать, — закрываю уши и качаю головой, — пусть он сам мне расскажет. Пожалуйста, не вмешивайся. Я очень тебя прошу!

— Ладно, ладно! — он не понимает, почему я не радуюсь успеху разведывательной операции, но не настаивает. Продолжает значительно тише: — Дяде Боре пообещали поспрашивать у его прямого начальства. Так что характеристика скоро будет. Кстати, мне Сысоев звонил. Трижды.

— А ты?

— Сбросил, иначе, боюсь, сорвусь и… не отвечаю за себя. Все нормально у тебя?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В тот самый вечер после нашей первой близости Демин опаздывает на целых сорок минут. Чувствует себя из-за этого неловко, одного «извини, не рассчитал по времени» ему кажется недостаточным, хотя я даже не намекаю на то, что могу быть недовольной.

— Куда хочешь? — спрашивает, когда я снимаю шапку и расстегиваю верхние пуговицы на пуховике — в машине очень тепло, печка работает на всю катушку. — Кино, кафе, по магазинам, я не знаю… куда угодно. Признаю, виноват.

— В Париж хочу! — решаю пошутить и посмотреть, как он отреагирует.

— Прям щас не получится, у меня заграна нет, — улыбается еще шире. — Чем тебя порадовать кроме Парижа, Снежинка? — поглядывает на меня. — Поехали в аэропорт, куда скажешь, туда и полетим.

— Может, просто ко мне? Закажем ужин. Я ужасно устала. Ты, кстати, замок поменял?

— У тебя теперь как в крепости, — он возвращает мне связку. — Идеальный план, едем к тебе. Как раз научу тебя пользоваться новыми запорами.

Интересно, сделал ли он себе дубликаты?

Мы много в эти дни занимаемся любовью. Действительно много. Я не буду спрашивать, как давно у него были женщины, мне это совершенно не интересно. Наверное, дело во мне — я настолько желанная, что он никак не может насытиться.

Он рассказывал, что последняя командировка состояла сплошняком из сильный физических нагрузок, два месяца они жили в походных условиях, регулярно тренировались. Круглосуточная мужская компания. Но я понимаю, что он бы не стал упоминать подружек, это совершенно не в его стиле.

Рома так сильно не похож на Кирилла, что я практически никогда не чувствую дежавю. Не путаю имена, забывшись. Начиная с завтрака и заканчивая постелью — это два совершенно разных мужчины. Удивительно, что оба смогли привлечь мое внимание, правда, в разные периоды жизни. Их непохожесть радует практически во всех аспектах, единственное… я не чувствую с его стороны доверия. Замечаю, что Демин продолжает обдумывать слова прежде, чем произнести вслух. Никогда не брякает что-нибудь случайно, в отличие от меня. Этой легкости мне, честно говоря, немного не хватает.

Но вернемся к плюсам. В сексе мы легко достигаем полного взаимопонимания, если мне что-то не нравится или хочется, чтобы он действовал как-то иначе, — тут же озвучиваю вслух. Попробовала пару раз попросить аккуратно и поняла, что он не обижается, легко переключается, старается подстроиться.

Периодически мы ходим в душ освежиться и на кухню за пиццей или какой-нибудь другой едой, спим как попало: то под утро проваливаемся в забытье, то просыпаемся в три-четыре утра и будим друг друга.

Я все жду, когда он начнет говорить со мной откровенно, задаю наводящие вопросы — но ненастоящий дровосек каждый раз съезжает с темы или продвигает свою легенду. При этом мои откровения слушает с интересом.

— Расскажи, как долго ты занимаешься альпинизмом? Откуда у тебя этот шрам? Это как-то связано?

— Альпинизмом — давно, наверное, всю жизнь. С отцом в детстве облазили наши Столбы, потом пошло-поехало. Ну и спорт — это в принципе мое. Привык к физическим нагрузкам, да и я режимный человек. Но по горам много лет не лажу — как мастера получил, так и все. Погряз в промышленном альпинизме, — хохотнул. — Шрам получился случайно в армии, не хочу сейчас вспоминать. Давай потом как-нибудь тебе расскажу, если не забудешь.

— Ты мастер спорта, ого! Из тебя такие вещи, которые обычно люди чуть ли не на лбу себе пишут, приходится вытягивать клещами.

— Иначе бы меня инструктором никто не поставил, — пожимает плечами, дескать, это же очевидно. Лжет.

— В наш местный клуб?

Он загадочно улыбается и спрашивает:

— Ты там была?

— Нет. Ты, наверное, во мне сейчас разочаруешься, но я боюсь высоты.

— Я тоже боюсь. Это же естественно. Люди не птицы: летать не умеют, прецедентов не было, — играет бровями, — надеяться в здравом уме тут не на что. Когда подходишь к краю, страх, порожденный миллионами лет эволюции, не дает шагнуть вниз. Обычно людям настолько не по себе стоять над пропастью, что они всеми силами избегают повторить этот опыт в будущем. Тот, у кого страх падения развит плохо, — долго не живет. В альпинизме — особенно. Есть даже такое негласное правило: если перестал бояться — немедленно уходи из профессии.

— А ты когда-нибудь проведешь со мной тренировку? Или показательное выступление? Мне безумно интересно, Ром! Как вообще все это происходит? Есть какие-то специальные нежилые многоэтажки?

— Да, есть. Но начинать стоит с двух, максимум трехэтажного здания. Только когда почувствуешь себя уверенно, разрешается лезть выше. Иначе… это же как прыжок с высоты, страх и адреналин перекрывает здравый смысл. Мозг отключится, не дай Бог. Можно провести тренировку, почему нет? Если тебе этого хочется. Можно даже на реальном здании, когда потеплеет.

— Мне кажется, все равно: что третий, что десятый этаж.

— Не совсем так. Я, например, очень чувствую разницу между, например, восьмым и двенадцатым этажом.

— На восьмом комфортнее?

— Намного! — улыбается. — Голова практически не кружится.

Если бы не отец, у меня бы даже мысли не возникло сомневаться в его словах, настолько все логично и правильно.

С каждым днем все сильнее напрягает необходимость постоянно взвешивать его слова, гадая, насколько он в данный момент честен. Я пустила к себе в дом этого мужчину. Пустила в свое тело, в свою жизнь. Да, мы недолго знакомы, но ведь наши отношения что-то должны значить? Это давно далеко не просто секс. Да и не было никогда у нас просто секса! Если он думает иначе — то лжет самому себе. Он без ума от меня, я же вижу это. Не могут люди так притворяться, да и какой смысл?

Я могу в любой момент позвонить отцу, и тот без лишних вопросов выложит мне мини-досье, но ведь… разве это правильно? Мне так хорошо с этим Романом Деминым: комфортно, надежно, — почему он не хочет быть до конца искренним? Сколько ему нужно времени?

А еще потихонечку продолжает царапаться дрянь-ревность. Как скоро он поставил в известность свою бывшую жену? Почему они развелись? Он так сильно мне нравится, что я хочу узнать о нем все, и чем скорее — тем лучше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кирилл, к счастью, с горизонта пропал. Отец попросил своего водителя завезти чемоданы с вещами его родителям, благодаря чему у меня освободилось место на балконе. Не стала втягивать в это Рому. Сами чемоданы будут в подарок. Отступные, можно так сказать.

Пару раз мне звонил Петр. Один раз вечером, я тогда не ответила — при Демине не решилась. Потом на следующее утро, я как раз пила вторую чашку кофе на работе. Спросил, серьезно ли у меня с тем новым парнем и как такое вообще могло получиться, что я бросила Кирилла? Петя действительно неплохой, беззлобный и, между прочим, другом моим стал раньше, это я его познакомила с Киром. Я рассказала ему о том, что случилось на трассе, он помолчал, посочувствовал мне и даже извинился за свое поведение. Пожаловался на вывих в плече — терпел сутки, потом сдался в травму. Вправили за одну секунду, не смертельно.

В воскресенье я посетила бар «Харлей» вместе с коллегами. Поначалу были мысли отказаться от приглашения и провести вечер в привычной компании Романа, но любопытство взяло верх. Я решила посмотреть на реакцию Демина. Есть в нем что-то такое… не то что пугающее, а скорее… вызывающее тревогу. Чересчур собственническое отношение ко мне. Или, может, мне кажется, опять же потому, что Росгвардия, спецназ? Навязанные стереотипы.

Если честно, я запуталась.

Я ведь так и не знаю, почему он расстался с женой. В первый день нашего знакомства Рома назвал себя мудаком, видимо, не думая, что наши отношения продлятся так долго. А теперь мне хочется спросить: почему? Но я никак не могу собрать волю в кулак и озвучить свои опасения. Каждый раз при мысли о том, что он был женат на этой Маше, я начинаю злиться. И откладываю разговор. Может, он имел в виду, что излишне ревнивый? Не о домашнем же насилии речь? Хотя где Рома и где домашнее насилие — он всегда такой спокойный, к моему телу относится исключительно бережно.

— В бар? А, ну хорошо, без проблем, — заверил меня Рома, добавив, что тогда тоже выпьет пива с приятелями. Кажется, мои опасения не подтвердились, по крайней мере — пока.

Этой ночью я отдыхала. Действительно спала как сурок и радовалась этой возможности восстановить силы. Но под утро, проверив рукой его сторону кровати и никого не обнаружив, поняла, что заскучала. Зато у меня было время заглянуть в свой график и прийти к выводу, что с любовью без барьера пора заканчивать. Хотя бы пока он на мне не женится и не выразит желание завести детей.

Осадков за прошлые сутки практически не выпало, поэтому он не приезжает откапывать мой мерс. Но на «доброе утро» отвечает мгновенно, требует фоточки. В общем, мы пьем кофе в разных квартирах, но так активно переписываемся, что будто вместе. Пишет он практически грамотно, что опять же подозрительно для тренера. И я снова невольно скатываюсь в раздражение.

Потом наступает вторник. Один из самых обычных дней недели, который по каким-то непонятным мне причинам именно в этот раз заканчивается катастрофой. Все плохое, что с нами происходит, редко прогнозируется заранее. Чаще всего — это сюрпризы. Сбивающие с ног, раскрывающиеся в куче болезненных подробностей. Никто не ставит в своем календаре заранее крестик: «эпик фейл».

А начиналось все так спокойно. Предсказуемо. Мне удалось пораньше слинять с работы, а это означало дорогу без заторов! Да, я практически победила страх ездить за рулем в одиночестве, но на пассажирском сиденье его машины по-прежнему чувствую себя комфортнее, поэтому обычно прошу Рому забрать меня из офиса.

Мы долго торчим в машине на парковке, листая в телефоне афиши ближайшего кинотеатра, гадая, поехать в кино или забить и отправиться домой. Подозреваю, он болеет за второе, но я красиво оделась и мне хочется развлекаться.

Оба, касаясь лбами, смотрим на экран моего мобильного, читаем по очереди вслух аннотации, разглядываем постеры, шутим. Как вдруг картинка меняется, и на экране крупными буквами возникает надпись: Сысоева Нина Витальевна. Ч-черт. Кирилл-то в бане, а мать его — нет.

Рома отстраняется, откидывается в кресле и поднимает ладони кверху.

— Если хочешь, я не буду отвечать. Это его мама.

— Как считаешь правильным. Но… маме, наверное, надо ответить. Вот только ставлю этот «Х5», это не она.

— Смело, — я принимаю вызов и слышу из динамика голос Кирилла:

— Яна, привет! Трубку только не клади. Я понимаю, что ты вся в новых чувствах и видеть меня не желаешь, но я по делу.

— Привет, Кирилл, — вздыхаю, поглядываю на Рому.

— Он рядом, верно?

— Говори, что ты хотел, мы очень спешим.

— Мне нужен Владимир Иванович, но он не желает со мной разговаривать. Дело срочное. Помнишь же, что Петра втянули в не совсем легальный бизнес, — он делает паузу.

— А вернее, совсем не легальный. Как же не помнить, он кичится этим при каждой возможности.



— Он идиот, да. Слушай внимательно: в понедельник утром произошла облава, к ним в офис залетели «коммандос» в черных масках и автоматами в зубах. Дверь, блин, с ноги выбили. Скрутили его и еще нескольких сотрудников. Конфисковали компы, бумаги — ничего не успели спрятать или уничтожить. В общем, у Петра огромные проблемы. Ему светит приличный срок, доказательств дофига. Естественно, все устроено таким образом, что вина на нем, а реальные организаторы вообще ни при чем, — примерно с середины я с трудом улавливаю смысл его слов, они доносятся словно сквозь шумовую стену. Через помехи. Я смотрю на Рому круглыми глазами, тот с недовольной физиономией ждет, когда я закончу трепаться с бывшим.

— Боже мой… — только и могу прошептать.

— Яна, позвони отцу, попроси его связаться с адвокатом, я знаю, у него есть хороший и не один. И связи тоже, хотя… не знаю… поздно уже. Но адвокат нужен. Они за прошлый год «вытащили» миллионов семьдесят, и все это на Петьке сейчас. У него, естественно нет таких денег и не было никогда.

— Какой ужас, — щеки начинают полыхать. — Я позвоню отцу, конечно. Ты его видел?

— Нет, каким образом? Он в СИЗО. Только сегодня днем ему дали позвонить матери, она вот только догадалась связаться со мной. Они там даже пикнуть не успели. Только начался рабочий день, кофе-фигофе, как влетели эти, руки выкрутили и на пол, еще по морде дали пару раз. В общем, если ты сможешь помочь найти адвоката, то я твой должник. Буду ждать. Роману привет.

Вызов завершился, я кладу телефон на колени и несколько секунд смотрю перед собой, не решаясь взглянуть на Демина. Мои глаза снова и снова наполняются слезами, несмотря на то, что я часто моргаю, прогоняя их. Я впадаю в какой-то ступор. В голове не укладывается, что Петька… наш веселый Петька… у которого все всегда было «на мази», деньги-бухло-девочки в неограниченных количествах, и который всегда смеялся над моими страхами правильной девочки: я ужасно боялась всякого криминала, даже квартплату ни разу не просрочила больше, чем на неделю.

— Что-то случилось? — спрашивает Рома. Я делаю глубокие вдох-выдох и поворачиваюсь к нему.

А ты не в курсе?

— Помнишь, я рассказывала, что Петр связался с какими-то важными дядьками и занимался для них отмыванием денег? В понедельник в их офис ворвалась полиция, изъяла документы, технику — все забрали. Его арестовали.

Я внимательно смотрю на Рому, он как всегда непроницаем.

— Ясно. Ну, этого стоило ожидать. Если они совсем охренели и тырили без меры — закономерный результат, — совершенно безразличным голосом. Мне даже показалось, с облегчением. «Коммандос» в черном. Спецназ.

— Он давно этим занимался. А взяли вот только сейчас, — произношу тихо.

— Всему свое время, — Рома заводит двигатель, включает дворники, чтобы убрать небольшое количество снега с лобового. Я молча слежу за движением стеклоочистителей. Туда-сюда, туда-сюда.

— После того, как я тебе рассказала, — четко произношу я, продолжая свою мысль. Он моментально поворачивает голову в мою сторону, и мы встречаемся глазами. Я не улыбаюсь, не позволяю ему подавить себя, как обычно это делаю. Смотрю прямо, даже с вызовом. Только вот моя нижняя челюсть слегка дрожит.

— Это ты сейчас к чему сказала? — ровно спрашивает Рома, продолжая буравить меня взглядом, тоже без улыбки.

— К тому. Вы повздорили. Он тебе угрожал. Я тебе рассказала о том, что он совершает экономическое преступление. Не прошло и недели, как его берет полиция.

— И? — он приподнимает брови.

— Я думаю, ты с этим как-то связан. Разве нет?

Он слегка прищуривается, и мне становится ужасно не по себе. Впервые мне хочется убежать от него. Куда угодно. Сердце рвется напополам от этого его взгляда.

— Как я могу быть с этим связан? Он преступник, их ловят и садят. Логика присутствует, нет? Или его арестовали незаслуженно?

— Теперь за всеми моими знакомыми, кто совершает проступки, будет приезжать полиция? Я тоже как-то курила травку.

— Янка, ты что несешь вообще? — он пытается отшутиться, но выходит неискренне. Я понимаю, что промолчать уже не смогу. Это точка невозврата, после нее не получится делать вид, что ничего не случилось. Мое сердце разгоняется до предела. Я его люблю, но я не могу ему простить Петю. И к своему ужасу понимаю, что никогда не смогу.

— Рома, — мой голос слегка дрожит, — я знаю, что ты никакой не альпинист. Ты из Росгвардии. И почему-то скрываешь это, — он опускает глаза, потом вскидывает их. Взгляд холодный и даже равнодушный. — И судя по тому, что ты все время врешь, — слово «врешь» получается особенно грубым, — то ты служишь или в ОМОНе, или в отряде быстрого реагирования. Я права? — по мимике понимаю, что угадала.

— Вау, — он приподнимает брови, — вот, оказывается, как.

— А ты думал, я наивная дурочка? Лапши мне на уши навешал, а я и рада?? Почему ты не сказал раньше, что из СОБРа? Что это за тайна такая? Может быть, это ты был одним из тех, кто арестовал Петра? — я пытаюсь сдержаться, но повышаю голос. Боже, я кричу на него. В понедельник он действительно был весь день свободен, мы увиделись только поздно вечером.

— Мог бы быть и я, — он не говорит, а обрубает, от этого тона я должна была бы расплакаться и рыдать еще долго, но почему-то именно сейчас глаза остаются сухими. — Но я в отпуске. Все верно, Яна. Значит, справки обо мне наводила? Вместе с отцом? — склоняет голову набок. — И давно вы в курсе?

— У меня встречные вопросы: почему это тайна? Когда ты собирался сказать мне? И собирался ли вообще? Или я так — приключение, не стоящее внимания? — я озвучиваю одно из своих самых опасных подозрений, которые гнала прочь всю неделю. От жены у него, наверное, секретов не было. А я кто? Никто. Даже в перспективе. — Но за что так с Петей? Боже, да он мелкая сошка! На него сейчас повесят все грехи, а он просто пацан, который вляпался!

— Лет ему сколько? Пацану твоему. Явно больше восемнадцати.

— Рома, а это сейчас не имеет значения, — произношу ледяным тоном. И мы смотрим друг на друга несколько безумных, страшных секунд, после которых я первая отвожу глаза. Опускаю взгляд, уступая ему победу. Пусть делает с ней, что хочет. Но уже без меня. Отмечает в одиночестве. Моя рука ложится на ручку двери. Он тянется и пытается меня задержать.

— Посмотри на меня. Ну посмотри. Тебе следовало сразу сказать мне, что ты догадалась. Черт, Яна, ты слушала мои ответы на свои вопросы, а сама думала: «лжет». А после этого спокойно разрешала себя трахать? — его тон мне совсем не нравится. В нем мало грубости, но нечто иное присутствует в избытке. Разочарование? Мне больно от его слов. — Я думал, ты другая. Искренняя моя девочка. Или нет? Посмотри же на меня. Я хочу видеть твои глаза.

— Не хочу, я не на допросе, — я дергаю ручку, дверь открывается. Он хватает меня за рукав — через пуховик, не больно, но держит крепко.

— Я тебя отвезу домой, — приказывает. И меня это бесит. Просто последняя капля.

— Руки убери. Убери! — я снова на него кричу, он убирает и поднимает их. — Не трогай меня больше никогда, — я хочу взглянуть на него еще раз, но боюсь.

— Я просто отвезу тебя домой и уеду, — говорит мне спокойно. Я реагирую на его ровный голос вспышкой ярости. Он снова безразличен. Ему пофигу. Я набираюсь смелости, смотрю ему в глаза и не читаю в них ровным счетом ничего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дёмин

Ну все, хватит. Завтра я не приеду укладывать ее спать. Сегодня пятница, сколько можно мотаться? Смысл сидеть в машине и пялиться на окна? Ждать, пока погаснет свет. Сказали «не трогать» — значит, больше не буду. Просто нравится смотреть на ее окна, там свет горит, она дома, и у нее все в порядке. Маньячество какое-то. Не предусмотрел я интуицию ее родителя. Мой косяк. Ясное дело, человек он непростой, проницательный. Переиграли меня, выставили идиотом.

Ложится она то поздно ночью, то вообще под утро. Читает, что ли? Мне, конечно, проще почистить ее машину от снега, чем даже попытаться поговорить. Раз сто почистить, блть.

Хватит фигней страдать. Найду чем занять себя следующим вечером. Когда нужно помочь, спасти… это вообще без вопросов. Но реальная жизнь за пределами работы обычно проще, и состоит она по большей части из гребаных разговоров.

Дёмин

Вчерашним утром в первые же полчаса тренировки мне впечатали прикладом по лицу. Причем так основательно и от души, что звезды, которые перед глазами мерцали, можно было собирать и рассовывать по карманам минут десять. Это вдвойне забавно, если учитывать, что инструктор здесь — я и впечатывать должен тоже — я. Другим. Не себе. Мы отрабатывали штурм здания, я еще не дал команды «начали» и отвлекся на долю секунды. На, сцука, инстаграм одной барышни. У нее там сториз новые, мне уведомление пришло. Ох, блть.

Нет, Осипов потом, конечно, отжимался, пока не помер, шутка, пока не упал, но физиономии моей легче от этого не стало. За ночь отек с виска сполз прямо на глаз.

Тодоров заявил, что в этом марте я по-прежнему выполняю задачи инструктора, а он будет за мной наблюдать. Фиг мне, а не оперативная работа. А увидев мои синяки уже этим утром, он от чистого сердца повеселился. Поэтому сегодня парни будут тренить, пока не упадут. Настроения у меня нет. И не предвидится в ближайшие годы.

Мы будем отрабатывать спуск с пятиэтажки с использованием новых классных штук, на полигоне построены специальные здания для этого. Всего минус десять, тепло, поэтому пусть не ноют. Но сначала инструктаж.

— Доброе утро, бойцы! — подхожу к уже собравшейся компании, все сразу замолкают трепаться на личные темы, возвращают приветствие почти хором. Продолжаю в своей обычной безэмоциональной манере, но громко и доходчиво: — Вчера Юдину выбили зуб на рукопашке, и поглядите только, какие подарки нам передала зубная фея, — без тени улыбки, как обычно, но в ответ то тут, то там слышатся смешки, Юдина хлопают по плечам. Далеко не все понимают мое чувство юмора, но эти уже привыкли. Поднимаю с пола новенький комплект снаряжения, демонстрирую.

— Разрешите обратиться! — бойко спрашивает разулыбавшийся Юдин.

— Нет, — коротко. — Смотрим на меня, слушаем внимательно. Это новая модель спускового устройства, которая стоит хороших денег, которых для нас совершенно не жалко. Скажем за это спасибо Родине, дружно и хором, только не сейчас, а когда подальше от меня отойдете, башка болит до сих пор, — бросаю мрачный взгляд на Осипова — парня, что вчера отжимался почти час, он давит улыбку. — Работать в таких условиях будет намного легче. Что такое, Юдин? Я сказал, что вопросы после.

Посмотрите только, он не унимается, продолжает чем-то шуршать. Это вообще неприемлемо.

— Блть, — мой голос спокоен, но оборудование я опускаю и смотрю теперь прямо. — У тебя ориентация нетрадиционная и ты решил поделиться этим с нами прям щас или к сурдологу отправить? Что непонятного в команде захлопнуть рот и… Вот скажи, ты ипанутый? — развожу руками. Что с ним делать? Не понимает человек.

— Никак нет! — отвечает, и следом все хором: — С днем рождения, товарищ инструктор! — и таки тянут мне пакет с чем-то.

— Понятно, — ладно, спустим в этот раз на тормозах. — Спасибо, поставь там, я потом посмотрю. Все? Можно продолжать? Глаза на снарягу, — и, наконец, объясняю все, что нужно знать, чтобы не убиться. Дальше тренировка идет более-менее по плану, по крайней мере, никто не пытается перетянуть внимание на себя.

После ранения прошлой весной меня отстранили от активной работы, но, благодаря знаниям и опыту, оставили при отряде инструктором. Почти год я отвечал за подготовку бойцов в отношении промышленного, в том числештурмового альпинизма, и буквально в декабре, наконец, сумел пройти медкомиссию и попросился обратно. Вроде как дали добро, отправили даже в командировку, хотя там в основном учились, как таковой работы не было… Думал — все, с марта в строю, — нифига подобного. Тодоров пока против, а без его кивка мне не светит ничего, кроме как покрикивать на бойцов на полигоне.

Вечером мы бухаем с коллегами в баре, не то чтобы сильно, потому что у меня все еще пятидневка, а завтра не суббота, отоспаться не получится, но хотя бы символически отметить надо. Иначе мать приедет и скажет, что я снова сижу один, и никогда у меня ни семьи, ни детей не будет, потому что таких дур, как она, на свете мало, кто связывает жизнь с людьми моей профессии.

Все нормально, парни ржут над моим помятым лицом, темы стандартные: казусы из командировок, новая снаряга и так далее, ничего особо примечательного. Я вроде как здесь, среди них, но при этом (сам в шоке, ага) в инстаграме: Янка тут недалеко в паре километров тусит с подружками в модном клубе. Фоточки выставляет. Красивая, как мечта, и… родная такая, что обнять и зацеловать бы, пока вырываться не начнет.

— Демин, ты чего снова хмурый такой? — интересуются друзья. — Переживаешь, что стареешь? — и ржут.

— Ага, очень. Как вы догадались?

— Так на лице все написано.

— На лице у него написано: познакомился с прикладом новичка, — и снова ржут.

Мне самому смешно. Бывает, что поделать.

— Ромыч, да не переживай ты так, все наладится, — кладет мне руку на плечо Серега. — Вон, гляди, кто пришел, — и показывает легким кивком в сторону выхода. Я моментально оборачиваюсь, сам не ожидал такой прыткости, и вижу девушку в компании незнакомого чувака. Оба при параде, снимают верхнюю одежду, потом официант провожает их в сторону столика на двоих. Это не та девушка, которую я хотел увидеть.

— Вот нахрена так делать? — спрашиваю, не пытаясь скрыть возмущения.

— Это не я, честно!

— Без обид, Серый, но твоей жене рот надо зашить.

— Ладно, остынь. Может, и не она Машке сболтнула. Что, испортили тебе настроение? Я точно говорю, этот хрен никто ей, если хочешь, поговорим с ним. Машка намекала, что вовсе не против, если ты приедешь. Подумай. Тем более, если ты останешься просто тренировать — помиритесь. Она ведь об этом и мечтала, — и все смотрят на меня.

Какая драма.

Я понимаю, почему они это подстроили. И Тодоров меня в отряд не возвращает опять же потому, что ему не нравится мой развод. Они думают, что я все еще переживаю по этой теме. Мы и правда долго то расходились, то снова сходились с Марией, но теперь мне ровно. Я честно прислушиваюсь к своим ощущениям. И если еще пару лет назад я бы, блть, башку открутил этому мужику, кто сейчас пялится в ее декольте, просто предполагая его мысли, сейчас — плевать. Может быть, я бы даже обрадовался и зацепился за хоть какую-то искру, но тихо. Не хочу, не будоражит.

А Янка коктейль розовый пьет. Красивый, со льдом. И пьет красиво. Я вообще не могу перестать на нее пялиться, у меня такого еще не было. У нее платье простое на вид, зеленое, что ли? Хотя видно — дорогое. Без выреза, под горлышко, а я как олень зажимаю экран и любуюсь ее сториз, замерев у зеркала в туалете уже пятую минуту подряд. А какого черта?

Она сказала — трогать нельзя, но можно ведь просто посмотреть. Она танцует. Я не видел, как она танцует. Мне надо это увидеть прямо сейчас, у меня же день рождения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яна

Из-за того, что я снова практически ничего не ела в течение дня, меня буквально уносит с трех глотков легкого коктейля. Голова кружится, эйфория подхватывает, каблуки выше становятся, а одежда — теснее. Мне почти весело, хочется танцевать, хотя я по-прежнему ужасно по нему скучаю. Алкоголь не отвлекает, наоборот, обостряет сильные эмоции, но здесь хотя бы много людей и громкая музыка. Мы с друзьями слушаем живое выступление местной группы, которую я просто обожаю, смеемся, много остро шутим. Я веду себя слегка неестественно, но все уверены, что это из-за разрыва с Кириллом, и не лезут в душу.

Когда сталкиваешься с по-настоящему большой проблемой, например такой, как расставание, нужно стараться разделить ее, фигурально выражаясь, на кусочки, и бороться с каждым из них по отдельности. Потому что нередко масштабы всей потери ужасают и могут размазать по стеночке. Мне не хватает ресурсов на долгоиграющие планы, моя цель — выжить здесь и сейчас.

Что ж, Демин спас мне жизнь. Спасибо ему за это огромное. Я прекрасно провела с ним время. Спасибо ему за это. Он больше не хочет быть со мной. Имеет право. А я просто… буду стараться жить. День за днем. Пока боль не притупится и я не перестану так сильно скучать.

Кусочек на сегодня: пережить его день рождения. Что будет завтра — подумаю завтра. Нужно как-то стерпеть и не написать ему. При этом не рассыпаться. Я карандаш. Никто не ожидал, что он такой крепкий.

И все идет по плану, седьмое марта потихоньку подходит к концу, осталось каких-то два часа и все, можно домой баиньки. Я съедаю несколько виноградин, потом снова выхожу на танцпол, начинаю двигаться, равнодушно скользя взглядом по толпе, специально ни на ком не задерживаясь, чтобы не спровоцировать желание познакомиться. И так уже дважды подходили. Не хочу. Бр-р, даже думать не могу ни о каком другом мужчине, противно от одной мысли.

А потом у меня кружится голова сильнее, чем от алкоголя. Или я схожу с ума, или узнаю в одном из молодых людей, что стоят на втором ярусе, своего охотника. Освещение тусклое, но периодически свет падает на его лицо. Нет, ошибка невозможна, это Демин. Да он и не пытается прятаться, стоит впереди всех у перил, смотрит прямо на меня. Неотрывно. Не представляю, как долго.

Мои движения становятся какими-то ломаными, я быстро отвожу глаза, словно ошпарилась. Поглядываю на него украдкой, растягиваю агонию. Мелкими глоточками не так больно. Все еще там стоит, смотрит. Не знаю точно, но мне кажется, он напряжен. Одежда гражданская, значит, не на работе.

Если я махну, он подойдет, но я сдерживаю себя. Борюсь с волнением и отворачиваюсь. Интересно, как он меня нашел?

Следующие полчаса мои нервы натянуты как струна. Что бы я ни делала — сидела за столиком, общалась с друзьями, танцевала — бросаю взгляд на второй ярус, и вижу, что он по-прежнему там. Несколько раз наши глаза встречаются, но я первая отвожу взгляд. Судя по всему, он один, по крайней мере, не замечаю никого рядом.

Мне интересно, подойдет он или нет?

Иди же ко мне — обещаю, что извинюсь за свои обвинения. И за то, что мы с отцом лезли в твою жизнь без спроса. Но для этого сделай шаг, покажи, что нужна тебе.

Я соглашаюсь на медленный танец с одним из старых приятелей, поздно понимая, что это может стать проблемой. В моих действиях нет провокации, я не прижимаюсь к парню, не кокетничаю с ним, даже не смеюсь. Это действительно просто невинный танец, но мне все равно немного тревожно. Когда песня заканчивается, бросаю взгляд на второй ярус — Демина там больше нет. Я думаю о том, что самое время вызвать такси. Здесь шумно, я поспешно покидаю танцпол.

И как только протискиваюсь через толпу в другой зал, где народу по-прежнему море — толкучка, но музыка потише, — натыкаюсь на Рому. Он, видимо, торопился ко мне, мы едва не сталкиваемся лбами. Замираю и таращусь на него. Он мягко улыбается и говорит:

— Привет! Вот так встреча, — приходится почти кричать.

— Привет. О, не знала, что ты тоже здесь! — делаю изумленные глаза.

— Ага, — он прикусывает губу, колеблясь, словно прикидывая, как реагировать.

— Давно? — приподнимаю брови, тоже прикусываю губу, зеркаля его реакцию.

— Давно, — отвечает, улыбаясь широко, во весь рот. Ему очень смешно, мне в, общем-то, тоже. Мы вдруг снова на одной волне, но бросаться друг к другу — рано. Оба понимаем это и сдерживаемся. — Прекрасно выглядишь, — быстро стреляет глазами, оценивая меня с головы до пят.

— Спасибо. А вот ты не очень, — вокруг его глаза приличный фингал, который издалека не был заметен, зато теперь я вижу целую палитру: от синего до розового.

— А, да. Не хотели даже пускать сюда, — он следит за моей реакцией, говорит очень мягко, старается. Делает все то, чего мне хотелось от него в тот вторник.

— И как ты выкрутился? — тоже улыбаюсь, но обольстительно. Инстинктивно чувствую, что он здесь из-за меня, и решаю его немного подразнить.

— Показал корочки, — легко пожимает плечами.

— А так можно?

— Только если осторожно, — он смеется. Я тоже едва сдерживаюсь, хотя сердце колотится на разрыв. Господи, какие нервы всегда рядом с ним. Он делает шаг, подходит почти вплотную, но не касается. Я не отступаю. Склоняется к моему уху, и произносит уже серьезно, но при этом почти нежно, если он в принципе способен на такие чувства: — Я соскучился, Яна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А я вот что нашла, смотри, — достаю телефон, открываю ролик с задержанием и показываю ему.

Так получается, что мы садимся близко-близко, вплотную, одна его рука на спинке дивана, он будто обнимает меня, но по-прежнему с дистанцией. Другой держит мой телефон. Смотрит ролик серьезно, кивает, и как ни в чем не бывало начинает объяснять, что да, дескать, помнит этот день. Для какого-то канала снимали несколько задержаний, но в итоге этот ролик не подошел из-за цензуры и сцены с избиением одного из пассажиров. Зрители не должны знать, что бойцы бранятся, а еще нельзя пугать людей ножами. Преступники — «очень плохие люди», заверил Рома. А еще за ними пришлось гоняться почти час по городу, поэтому бойцы были уже весьма на грани. Они сопротивление сильно не любят, поэтому очень ждали какой-нибудь выходки, как та с ножом. Тем не менее, преступников доставили куда следует живыми и здоровыми. Просто так людей избивать нельзя, даже если очень хочется.

Он рассказывает самым простым тоном, будто у нас не было конфликта из-за его секретов. Я показываю еще пару видео, он кивает, охотно объясняет, что происходило, если узнает, конечно. Сегодня он поощряет мое любопытство, ему будто даже льстит, что я искала о нем информацию.

Сам достает мобильный и демонстрирует мне несколько своих записей, но с учений, когда я спрашиваю подробности про штурмовой альпинизм. Он рассказывает, что уже долго работает инструктором, ему скучно и он хочет вернуться в отряд. Сам заговаривает про пулевое ранение в ногу. К счастью, ничего серьезного, ерунда, всего две операции и все восстановилось. И уже полгода его ничего не беспокоит. Ни в какие особенные подробности при этом меня не посвящает, но болтает охотно, а мне все очень интересно.

Два часа пролетают незаметно, я только периодически машу своим, дескать, пока-пока, дальше я сама. Его рука постепенно все ближе и ближе к моему плечу, довольно забавно наблюдать, как сильно он хочет, но гордость не дает. Сказали «не трогать», выполняет. Ждет разрешения. Я делаю вид, что не замечаю его метаний и страданий.

— Вот такие дела, Снежинка, — говорит он мне, мягко улыбаясь. — Все не так страшно.

— А как ты узнал, где я?

— О, пока ты спала, я вшил тебе жучок в телефон.

— Что, правда? — хмурюсь, схватившись за мобильный. Почти уверена, что подшучивает надо мной, но вдруг?

— Да нет, конечно. У тебя в инстаграме все написано: где, с кем, что ешь и пьешь.

— Вообще-то у меня аккаунт закрытый, и я никого нового не добавляла.

Он серьезнеет, завороженно смотрит мне в глаза и говорит:

— Вообще-то, Яна, открытый. По крайней мере, был неделю назад.

— Ай, точно, я же в розыгрыше участвовала.

Он смеется, откинув голову. Но беззлобно. В последнее время мне было не до разбора новых подписчиков, между прочим. Но на будущее галочку ставлю — следует меньше публиковать свою жизнь. Мы с Ромой теперь оба не публичные личности.

— Слушай, — говорю намного серьезнее: — я умею хранить секреты. Обещаю, что твои я никогда никому не расскажу.

— Я заметил, хранительница секретов, — он говорит со мной как с маленькой. Это обидно. С трудом сдерживаю себя, чтобы не отвернутся. Словами убеждать бесполезно, я докажу ему делом.

— Я никому ничего про тебя не скажу, — говорю спокойно, он кивает. — Даже маме объясню, что ты альпинист. Тренер. Вот увидишь.

— Своим вполне можно сказать, что я работаю в полиции, просто не уточняй, кем именно. Это не вселенская тайна, просто для тебя же лучше, чтобы знали как можно меньше людей. Возьмем твоего приятеля Петра. Подобные ситуации, к сожалению, возможны, Снежинка. Мир тесен, никто не застрахован. Если ты сама не ценишь свои секреты, не хранишь их, зачем это другим? И… Яна, сразу на будущее: все, что я смогу во время задержания, — это проследить, чтобы не покалечили. Но работу я свою выполняю всегда, тебе нужно это принять, если ты согласишься быть со мной. По-взрослому.

— Ты предлагаешь сейчас?

Он смотрит на меня, приоткрывает рот.

Давай, скажи же вслух.

— Я по тебе с ума схожу с первой встречи. Я бы очень хотел, чтобы ты была моей. Девушкой. Обещаю, что постараюсь стать лучше. И понятнее для тебя.

Я улыбаюсь ему. А потом вспоминаю, что пропустила его день рождения! Половина первого ночи. Сообщаю, что приготовила ему подарок, он так радуется, что я даже теряюсь, там ведь ничего особенного нет. Подумаешь, одежда. Но он хочет посмотреть немедленно. Мы спускаемся на первый этаж, торопливо идем к выходу. Он обнимает меня за плечи, охраняя от толпы: пьяных уже достаточно. Одеваемся в гардеробе, потом несколько минут ждем такси.

В квартире он, распаковав подарок, моментально стягивает пуловер, надевает рубашку. Я подхожу, чтобы помочь застегнуть пуговицы, а сама кладу ладони ему на грудь, глажу, не могу остановиться. Твердые мышцы напрягаются под моими пальцами.

— Долго будешь меня морозить? — спрашивает он. Руки по швам, вау, Демин. Он научен выполнять приказы, наверное, я смогу к этому привыкнуть, адаптироваться и играть уже по его правилам.

— Зависит от многих факторов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Часть II

Мой парень — элита. Теперь я понимаю, о чем говорил отец и почему он всегда недолюбливал Кирилла. С Ромой все совершенно иначе, наши с ним отношения — серьезнее некуда.

Что я знаю о СОБРах? Их чуть больше пяти тысяч на всю Россию, и это действительно уникальные люди. Так просто, по объявлению из hh, в отряд не попасть. Отбор жесточайший, в большинстве случаев — из своих или по рекомендации. Обязательно наличие высшего образования (у Ромы — юридическое), помимо вышки приветствуются нетривиальные успехи в спорте: многие из парней мастера или кмс. Рома — мастер спорта по альпинизму, он спец в высотной подготовке. Его заприметили еще в армии после универа, отчасти благодаря отцу — знакомая фамилия, отчасти потому что и сам подавал надежды. Год прослужил в ОМОНе, затем освободилось место в отряде и его пригласили пройти испытания.

В отряде быстрого реагирования ценится острый ум, сила, скорость, идеальное здоровье, и еще много раз — ум. А также определенная жизненная позиция. Порядочность. Стабильная психика.

Из минусов — минимум дважды в год у них обязательные командировки. Это и учения, и работа. В слово «работа» СОБРы вкладывают несколько иной смысл, чем привыкла, например, я. Если Рома говорит, что «работал», значит, был именно выезд. В остальных случаях — он тренировал, тренировался.

Зачастую командировки планируются задолго, но иногда бывает, что дергают внезапно. Когда в первый раз его отправили в соседний город на три дня, я, ничего не подозревая, сидела на одном из скучнейших совещаний в своей жизни, которое перенесли с пятницы. Отец увлекся и пустился в дебри о том, как он начинал много лет назад, мы вежливо слушали, украдкой поглядывая на часы, — у него бывает. А когда собрание закончилось, я обнаружила в телефоне четыре(!) пропущенных от Демина. Перепугалась до смерти: когда он так много названивал мне, да еще и в рабочее время? Что-то случилось, я буквально почувствовала опасность!

Выбежала в коридор, зажимая пальцем заветный контакт на экране сотового. К счастью, Рома принял вызов на втором гудке:

— Привет, Снежинка. Как у тебя дела? — начал весело.

— Нормально, не могла ответить из-за работы. Что-то случилось?

— Нет, ты чего испуганная? Я звоню предупредить, что уезжаю на три дня, вернусь в четверг ночью или в пятницу утром, как билеты возьмут. Не теряй. Если есть планы, сможешь сдвинуть, хорошо?

— О, понятно, — крепче стиснула телефон. Он, видимо, понял по моему голосу, что я растерялась, поэтому продолжил:

— Не волнуйся, все нормально. Сообщения пиши, как смогу, буду отвечать, вечером позвоню. Договорились?

— Конечно. Я буду ждать.

Секунду помолчал, потом добавил:

— Не накручивай только себя и не нервничай.

Ему легко говорить, это не первая его командировка. Но зато первая — моя. Я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно, даже беспечно, но он каким-то чудом уловил панику. Вздохнул и терпеливо проговорил:

— Послушай, Яна. Если я не отвечаю долго, это ничего не значит. Не вздумай там не спать ночью, плакать или еще чего-то в этом роде. Молчание значит только то, что в моменте у меня нет возможности с тобой связаться. Всегда помни такую вещь: плохие новости разносятся моментально. Я оставил маме твой номер, если вдруг что-то пойдет не по плану, то ей позвонят в течение часа, а она позвонит тебе. Это сто процентов. Если никто не звонит, значит, все хорошо. Ладно?

— Да-да, я поняла. Обещаю, что не буду нервничать.

— Вот этого бы мне и хотелось. Как доберусь, напишу. Все, мне пора, до связи.

— До связи, Ромочка.

Он сбросил звонок, а я крепко зажмурилась, понимая, как жалко прозвучало это мое «Ромочка». Мне придется взять себя в руки и, несмотря на то, что я ужасно за него переживаю, не раздражать мужика своим нытьем. Наверное, к этому можно привыкнуть. Как-то же живут жены военных, летчиков, моряков.

Вечером Рома позвонил, как и обещал, объяснил, что его дернули на какие-то показательные соревнования, в том числе по высотной подготовке, где он планирует активно участвовать. В целом, голос показался довольным. Ему намекнули, что возвращение в отряд не за горами, вот он и старается.

На некоторые сообщения от отвечал моментально, иногда не выходил в сеть несколько часов подряд. Его мама мне не звонила. Эта командировка прошла и завершилась по плану: Демин вернулся в пять утра в пятницу, приехал сразу ко мне с рюкзаком. Заросший, сонный, но в хорошем настроении. Огромных усилий стоило отлепиться от него и позволить человеку помыться с дороги. Пока он брился, я не выдержала, обняла сзади и прижалась всем телом. Впрочем, он не возражал.

Еще раньше я осторожно уточнила, как он видит себе совместный быт. Хоть мне и не хотелось этого признавать, но все же он был женат. Взрослый мужчина, который долго жил с женщиной до меня. Я же не знаю, к чему он привык и какие в его голове ожидания?

В принципе, ничего необычного: клево, если есть какая-то еда, супер — если из мяса, но не принципиально, на крайняк у него есть протеин. Демин оказался всеядным и не привередливым. За вещами своими следил сам, я еще ни разу не была в его квартире. Мы оба понимали: все идет к тому, чтобы съехаться, — но он пока не предлагал напрямую, и я тоже не спрашивала. Наверное, все произойдет само собой, как и все между нами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В мой телефон он никогда не лазил, по крайней мере, я не замечала, пароль же от своего — сказал без колебаний. Произошло это случайно, я попросила переслать мне наши фотографии — мы дурачились вечером, я его обнимала, зацеловывала и делала селфи, он выкручивался, чтобы в кадр не попал подбитый глаз, — короче, получилось веселое «что попало», которое я хотела хорошенько рассмотреть и сохранить на память. Рома был занят за ноутбуком, сказал переслать себе самой и назвал пароль.

Я быстро промотала фотки в альбоме — много с последних соревнований, командировок, может, еще откуда-то. С работы, например. Глянула бегло, не разобрала.

— Ты не против, если я посмотрю? — замерла с телефоном в дверях. Он быстро стрельнул глазами и вернулся к экрану.

— Не против, но ты сама решай, хочешь или нет, — ответил, как всегда, просто. — Я считаю, что паролей в семье быть не должно. Но и знать абсолютно все — тоже необязательно. Дозируй, как считаешь нужным.

Уже не первый раз отмечаю, что он много чего оставляет на мое усмотрение. Решай сама, Яна, даже если вопросы сложные. Наверное, такое доверие, уважение в каком-то роде — именно то, чего бы мне хотелось. Но я бы солгала, если бы сказала, что самостоятельность дается мне легко. Какой урок я усвоила с детства? Папа в курсе всего на свете. Теряешься, как поступить, — спроси у отца и вуаля! Без давления и нотаций, но всегда четко и по делу. А тут… я должна сама понимать, хочу ли я видеть фотографии с «работы» Ромы, интересуют ли меня подробности. Что из всего этого я готова рассказать друзьям и родителям, а какие моменты — хорошо бы утаить? Трудно, но оно того стоит.



— Как ты объяснил маме, кто я? — спрашиваю однажды. Мы едем в супермаркет, обычный такой семейный вечер. Будем впервые ходить между рядами с продуктами вместе, складывая в тележку товары, к которым привыкли. Интересно, совпадут ли наши вкусы? — Когда оставил ей мой номер телефона.

— Не волнуйся, ты ей понравишься, — Демин отвечает на вопрос между строк.

— Ты собираешься нас представить друг другу?

— Конечно. Если хочешь.

— Да, наверное, мне бы этого хотелось.

— Тогда давай прямо завтра. Я обещал отвезти ее на дачу к подруге, поедем все вместе?

Он оказался прав: я понравилась его маме с первого взгляда, хотя мы с ней абсолютно разные. Алена Александровна ниже меня на целую голову, я бы сказала, она миниатюрная, но слегка полноватая, выглядит при этом очень хорошо. Так как она ехала дышать свежим воздухом за городом, то была просто одета и практически без макияжа, зато волосы подстрижены и уложены в довольно стильную прическу. Когда мы подъехали к ее дому, старой пятиэтажке, она уже ждала у подъезда с пакетом. Мы вышли из машины, Рома нас представил, после чего женщина тепло обняла меня. Взяла за локти, посмотрела в глаза и сказала:

— Какая она хорошенькая, Рома! — и широко улыбнулась, вгоняя меня в краску.

Две вещи, на которые я сразу обратила внимание: внешне мой Рома на нее не похож и она производит впечатление приятного человека. Алена Александровна забралась на заднее сиденье, уступая мне место рядом с сыном, и всю дорогу мы болтали на разные отвлеченные темы: город, экология, холодная зима и прочее, прочее.

На даче ее ждали три подруги, которые добродушно пригласили нас к столу, угощали чаем с вафлями и домашним малиновым вареньем, уговаривали остаться ночевать, но Рома категорично заявил, что ему на работу с утра. Все было прекрасно, если бы не один странный инцидент: Ромка с матерью словно… поссорились. Я сидела за столом, рассказывала про наши с папой аптеки, обещала всем подогнать скидочные карты и проморгала, когда что-то случилось. Обратила внимание только, что они отошли поговорить вдвоем, после чего тональность общения поменялась. Проскользнула мысль: из-за меня? Но я быстро отмела ее: с чего бы? Я была приветлива и любезна. Когда мы забирали Алену Александровну через три дня, я вновь обратила внимание на общую напряженность.

Почувствовала себя неуютно, неужели и правда дело во мне? Но на прямой вопрос Рома отмахнулся и попросил не обращать внимания.

Сразу после завтрака я показываю Демину фотографии со своих многочисленных фотосессий. У меня загадочное настроение. Мне приснился настолько трогательный сон, что после пробуждения я вновь немного поплакала. А потом, пока чистила зубы и наскоро протирала полочки в ванной, вдруг поняла, перекладывая упаковки со средствами гигиены, что у меня уже недельная задержка. Сама от себя не ожидала, что так сильно обрадуюсь вероятности случайной беременности! Потом, конечно, начала себя накручивать, дескать, куда спешить? Мы знакомы едва ли месяц, он пообещал, что женится на мне через полгода — вот тогда можно и беременеть. Не хочу, чтобы он сделал мне предложение из-за ребенка.

Но несмотря на тысячу, казалось бы, логичных «но», пока готовлю завтрак ловлю себя на том, что пританцовываю и постоянно улыбаюсь. Демин отсыпался после суток. С утра он не слишком внимателен и разговорчив — по крайней мере до первой чашки кофе, поэтому не обращает внимания на мои полеты в облаках. А потом, разглядывая фотографии на моем ноуте, сухо произносит:

— Пздц, — и складывает руки на груди.

— Да ладно, там ничего такого же, — я подхожу ближе, стою за его спиной, наклоняюсь. — Это было четыре года назад, давным-давно.

— Ага, вижу, — Демин вновь листает фотки с одной, довольно откровенной, фотосессии по кругу, все быстрее и быстрее нажимая стрелочку на клавиатуре, пока они не замелькали, сливаясь в одну большую размытую картинку: — И где они еще выложены? — нейтральным тоном, типа «передай соль, пожалуйста». Мне становится смешно, суровый такой мужчина на моей кухне. Еще немного — и я отхвачу, мало не покажется.

— Нигде, они только для личного пользования. Была низкая самооценка, я хотела себе ее поднять. Таким вот образом.

— У. Тебя. Низкая. Самооценка, — проговаривает медленно, берет со стола и прикусывает зубочистку. Я там в красивом белье, фотосессия с элементами БДСМ, но только с элементами! Лишь на одной фотографии мои руки связаны толстой веревкой, и то понарошку. А так… бюстгальтер, плавки или боди — все прикрыто. Но работа действительно выполнена талантливо. Я когда впервые увидела результат, потеряла дар речи.

— Да, мне было грустно и одиноко. Рома, ну ты чего! — он не реагирует, — Нашел к кому ревновать! Этот фотограф — профи, он раньше в Москве работал, я специально туда летала. Клянусь, с его стороны вообще никаких намеков не было. Он ни разу даже не коснулся меня.

Демин молчит, губы сжал. Блин, блин! Вот это я маху дала, надо было все тихонько удалить и забыть. Кто ж знал-то? Продолжаю:

— Ром, ну что ты в самом деле! Нашел из-за чего злиться. Я тебе честно говорю. Ты в это время вообще женат был.

— Так у него эти фоточки тоже остались?

— Нет, они остались только у меня. В договоре пункт был прописан, он удалить все. Рома-а-а, он женат, у него не так давно ребенок родился. Хочешь, покажу в инсте? Там такие фоточки, я со слезами восторга рассматривала! — по взгляду понимаю, что не хочет. — Зачем ему мои старые фотографии? И кстати, он больше не снимает. В Сочи сейчас живет.

— Хорошо. Пусть там и живет, — Демин обнимает меня одной рукой и легонько щипает за задницу.

— Ай! За что? Я тогда с тобой даже знакома не была, между прочим! Требую адвоката.

— Непременно, Яна. Двух адвокатов. Красивые фотографии, молодец! Снимай труселя, пойдем мириться, — он встает из-за стола и идет в спальню.

— А мы что, поссорились? — растерянно развожу руками.

— Да, блин! — уже из комнаты. — Самооценку она себе поднимала, низкая она у нее, — себе под нос, но я разбираю слова и едва сдерживаю смех.

— Ого, Рома! — опасливо заглядываю в комнату. Демин уже раздет, все еще недоволен, но уже готов. И мне бы замолчать по-хорошему, но… — Кажется, кому-то фотографии все же понравились, — оглядываю его всего. Он хмурится. — Пришлись по вкусу, да-а? — встаю так же, как на одном из снимков, переплетаю руки и поднимаю выше, будто они связаны.

— Вот это ты сейчас зря-я-я, — тянет он, расплываясь в нахальной улыбочке.

— Я тебе потом их скину, чтобы нескучно в командировках было… время коротать.

— Ну все, ты попала! — он срывается с места в мою сторону. Я визжу и пытаюсь удрать, при этом спотыкаюсь от того, что хохочу в голос, так как мой боец-альпинист по-прежнему голый. Резко захлопываю перед ним дверь, судорожно соображаю, где спрятаться. Он настигает в коридоре у кухни. И дальше мы уже никуда не двигаемся ни на миллиметр. Миримся прямо у стены, где поймал. Целоваться он поначалу не хочет, потом сам же пристает, когда я примирительно шепчу: «больше не буду».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тест планирую купить во время обеденного перерыва. То и дело прислушиваюсь к себе, ищу какие-нибудь признаки. Изрядно нервничаю, если уж начистоту. С самого утра довольно ощутимо поднывает живот или я уже успела навыдумывать? Мне немного страшно. А чего боюсь больше — не знаю. В итоге полдня таскаю тест в сумочке, дважды ходила с ним в дамскую комнату, но так и не решилась воспользоваться. Да и в кабинках все время кто-то находился, сбивал настрой, да и неловко.

Периодически прокручиваю в голове разговор с его матерью. Прошлым вечером отправила ей несколько ссылок на подходящие ее фигуре платья с пояснениями, раскатала текст на пять сообщений, та ограничилась коротким ответом: «спасибо». Вроде бы и вежливо, и в то же время — равнодушно. Если с ним что-то случится, она будет винить меня. Господи, с ним ничего не должно случиться. Как жить-то потом?

Опять же, если я действительно беременная, можно попробовать воспользоваться этим рычагом давления на Демина, но отчего-то подозреваю, что это плохая, очень плохая идея.

Рома на смене. Вообще, у него довольно странный график работы. Как он объяснил ранее, СОБРы в каждом регионе работают по-своему, и вот нашим бойцам повезло меньше всех. Расписание — идиотское, но есть надежда, его однажды поменяют. Чаще всего он уходит рано утром, сутки сидит на вызовах, затем, без сна, остается на тренировки — ФИЗО, тактика, стрельба и т. д. в зависимости от дня недели. Вечером в шесть построение и по домам. Две ночи дома. Но если в смену вызовов очень много, их отпускают с утра поспать часа на четыре. Спланировать выходные с таким графиком крайне проблематично.

Я стараюсь не накручивать себя на пустом месте. Раньше, до появления мобильных, женщинам было сложнее, сейчас можно в любой момент спросить смс-кой:

«Как дела?»

«Нормально, сидим, ждем свистка. Пива не хватает и орешков. Как ты?»

Он, конечно, никогда не пишет «работаю», — во-первых, не до меня в этот момент, во-вторых, чтобы не волновать. Если рассказывает, то уже по факту.

Вечером я заезжаю к родителям Петра, сочувствую им и оставляю небольшой конвертик с деньгами. Мелочь, но вдруг пригодится? Потом забираю в «Крем-холле» заказ и направляюсь к отцу. Что-то не нравится он мне в последнее время. Сегодня, например, вообще уехал домой сразу после утренней планерки. Скорее бы уже мама вернулась из отпуска.

В прошлые выходные папа летал в Москву, встречался там с Пашей, вернулся, как и обычно, расстроенный. Мне не разрешают вмешиваться в отношения между отцом и сыном, но удержаться каждый раз все сложнее. У нас с братом приличная разница в возрасте — пятнадцать лет. Он никогда не воспринимал меня всерьез, я для него — так, глупая малолетка. Павел родился, когда мои родители только поженились. Поначалу они жили скромно в крошечной комнатке в коммуналке и довольно долго даже не мечтали о втором ребенке. Когда же дела пошли в гору, у них несколько лет не получалось. Иногда мне кажется, что мама успела перегореть к моему рождению. Всегда держала меня немного на расстоянии.

Обычно это никак мне не мешает, кроме вот таких моментов. Обсудить бы с ней здоровье отца, но невозможно: она сразу же или передает мои вопросы ему, или ограничивается «сама спроси».

Демин

В общей сложности мы провисели два с половиной часа на здании. Почти середина марта, не мороз — согласен, но в плюс пять по Цельсию — то еще удовольствие. На десятом этаже еще и ветер порывами.

Поступил вызов, указания предельно ясные: предстоит штурм, необходимо оборудование, оружие для ближнего боя, в том числе огнестрел. Броня — максимальная. Тревожно, это не сутенеры подрались за теплое местечко, не рейд по аптекам в поисках запрещенных препаратов — как развлекались парни на той неделе. Плохо, что Леха сейчас на Кавказе, — когда надежный снайпер прикрывает, намного спокойнее. Но деваться некуда.

Оперативники снова играли в конспирацию, не люблю, когда так делают. На объект ехали молча, никто не знал, куда и что предстоит делать. Морально не подготовиться, настрой, как и обычно, боевой, но лучше бы заранее знать, что и как. Снежинка думала, это я сдал ее друга, ага, зачастую мы вообще не имеем понятия, куда вызвали и с какой целью. Детали сообщаются уже на месте — типа, чтобы не слили. Типа, хотя бы раз такое было.

Оказалось, заложник несовершеннолетний. Была наводка, наскоро обработали, ставки высокие. Операция слеплена так-сяк, но другого шанса может и не быть. Подъехали в темноте к торцу дома, незаметно, практически бесшумно просочились в дальний подъезд, по ступенькам бегом на крышу. Пробрались к нужной стороне здания, я — отвечаю за крепления. Времени в обрез, действовали в спешке. Спустились на десятый этаж по стене — полная тишина, только ветер в ушах и холод иголками по коже. Свет в нужных окнах не горит. Нас пятеро. Зависаем и ждем.

Только сердце колотится где-то в ушах. Каждая секунда ожидания может стать решающей. Ждем. Ждем. Сука, через полчаса молчание начинает действовать на нервы.

Видно плохо, но переговариваемся знаками. Все бесятся — холодно. Ждем. Через час уточняю по рации: связь вообще есть? О нас не забыли? Не забыли, команда прежняя. Свистка пока не было. Ребята в транспорте неподалеку, готовы прорываться через подъезд во входную дверь. В машине, конечно, ждать легче. Высотникам в этом плане никто не завидует.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечером следующего дня, когда уже отъезжаю от базы, звонит Леха, просит проведать мать. Это такого рода просьбы, которыми не пренебрегают. Точно так же я могу быть за тысячи километров, а Снежинка попадет в переделку. Мои друзья бросят все дела и выручат, что бы от них ни требовалось. Прикрываем друг друга по возможности. Вот только разгребать проблемы его семьи мне совсем не нравится. Беспросветные они.

— Съездишь? Просто глянь обстановку, потом мне набери. Со скуки маюсь, мысли в голове крутятся, — ему очень неудобно. Он та еще скотина наглая, а щас мнется.

— Ты говори четко, что делать надо? Давай вот без этого, хорошо?

Молчит. Потом произносит:

— А что, блть, сделаешь? Просто посмотри, если есть свободное время. Ничего я не сделаю, душа только ноет.

— Сейчас съезжу.

Его мать с отчимом живут в шикарной квартире с видом на Енисей. Воистину, богатые тоже плачут. Денег немерено, а толку-то? Перезваниваю ему через час.

— Ничего она, в настроении.

— Сильно? Он ее.

Ну а что тут скажешь?

— Да нет, не сказал бы. У них любовь-морковь, очень удивилась, когда я позвонил в дверь. Дескать, ты беспокоишься по ерунде.

— Да, блть, по ерунде. Однажды я его просто убью.

— И она будет на его могилке рыдать и тебя проклинать.

— Сам знаю. Ладно, спасибо. Стыдно, а что делать?

— Забей, бывает. Если что — звони.

Возвращаюсь домой. К ней. Было бы неплохо хотя бы раз остаться у себя на этой неделе, плинтусы прибить, краны прикрутить, и вот снова миную поворот на свою улицу, мысленно повторяя: «Не сегодня». Яна любопытная, вот-вот спросит, почему я ее в гости не приглашаю, а я ремонт еще не доделал. Долго один жил, как-то пофигу было, а когда к ней впервые в гости зашел — огляделся и понял, что проблему нужно решать.

Деньги есть, темпы впечатляют. Мать пару раз приезжала, чтобы запустить в квартиру рабочих, осталась под впечатлением. После развода мне долгое время ничего не нужно было, кроме работы, а сейчас чувствую, что оживаю.

Конечно же, я еду к Яне. Только полный псих будет прибивать плинтус, когда в нескольких километрах его ждет Яна.

Недавно мне сказали, что она для меня — слишком. Слишком красивая, богатая. Слишком «вау». Меня это немного взбесило, возможно, потому что частично — согласен. Но не на сто процентов. Моя карьера идет в гору, и дальше будет только лучше. Денег я заработаю, а в остальном у нас все складывается. Я тоже вполне — супер.

На пороге она меня не встречает, в квартире тихо. Нахожу красавицу в ванне, лежит, купается.

— Капец, как я замерз, ты как чувствовала, — поспешно раздеваюсь, забираюсь к ней. Вода при этом переливается через край, Янка смеется, обнимает меня руками и ногами.

— Холодный какой.

— Не то слово.

— Расскажешь, как день прошел?

— Со скуки чуть не померли, кажется, переловили всех бандитов в Крае, как бы не распустили наш отряд к чертям. Пойду в «Красный яр» охранником.

Она снова смеется, гладит меня по затылку, затем обхватывает пальцами плечи и массирует. От удовольствия едва глаза не закатываются.

— Хоть бы так и было! Поговоришь со мной об отце и брате? Не могу перестать о них думать.

— Конечно, рассказывай подробно, что тебя тревожит, — выдергиваю пробку из ванны, включаю кран с горячей водой и удобно устраиваюсь. Яна тут же льнет ко мне. Мы долго разговариваем, в основном, конечно, болтает она. Около полуночи я переношу сонную девушку в кровать, укутываю одеялом. Сам еще некоторое время не могу уснуть, прокручивая в голове детали штурма.

Мне бы хотелось, чтобы у нас с Янкой все получилось. Не помню, чтобы мне когда-то было так спокойно. Полное ощущение правильности происходящего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яна

Просыпаюсь в шесть утра от того, что Ромкин телефон пиликает: падают два сообщения подряд. Он притворяется мертвым, никак не реагирует, что правильно — позвонят, если что-то срочное. Я тоже пытаюсь снова заснуть, но какой там! Прислушиваюсь к ощущениям: все как обычно. Ничего не болит. Я уже знаю ответ на свой вопрос, уверена на девяносто девять процентов.

Мои руки немного дрожат, когда я глажу кончиками пальцев Рому по спине. Он очень крепко спит, как и всегда после суток. Хорошо, когда он дома. Скоро проснется, будем болтать, завтракать, обниматься. Обожаю просто. Мне снова хочется плакать, едва сдерживаю слезы. Просто смотрю на него и, как ненормальная, реву от счастья. Эмоции как захватили в плен, так и не освобождают: глаза мокрые по поводу и без. Хорошо, что он спит и не видит свою королеву драмы. Наклоняюсь и нежно целую его в висок, после чего на цыпочках пробегаю в ванную.

Итак, смотрим. Одна полоска появилась моментально. И все, больше ничего. Да нет, быть не может. Не придется Демину на мне жениться из-за ребенка, что ли? Я вдруг чувствую себя разбитой и разочарованной. Как будто мне пообещали огромный чудесный приз, а потом обманули. И хотя еще неделю назад я скорее не хотела, чем желала столь необычный подарок, сейчас мне кажется, что у меня его вырвали из рук. Грубо и бесцеремонно.

В инструкции написано ждать три-пять минут. Ладно, ждем. Сдаваться рано, мы с малышом еще поборемся.

Его сотовый вновь пищит. Вот блин, такими темпами разбудят мне мужика раньше времени, кому там что надо в такую рань? Опять же — подозрительно. Возвращаюсь в комнату, хватаю его мобильный, снимаю блокировку и открываю вотсапп. Номер неизвестный. Несколько текстовых сообщений и одна фотография. Поначалу я не понимаю, что изображено на фото. Что и немудрено, в общем-то. Далеко не каждый с лету просечет. Особенно когда ожидаешь увидеть что угодно, но только не это. Шок. Впрочем, когда разглядываешь больше десяти секунд, все становится предельно понятно.

«Ромка, привет. Ты в городе?» — так начинается. «Ромка», блин. Я закатываю глаза дважды, прежде чем продолжаю чтение.

Какая-то девица пишет Демину, что скучает, и вообще ей без него не спится. Спрашивает, что он делает. Десятый сон он досматривает, вон довольный какой лежит, больше половины кровати занял.

А ниже она присылает фото своей… промежности.

Звездец. Ей теперь не спится, а раньше спалось? Раньше — это, интересно, когда? Как давно?

Кажется, у нас с этой дамой проблема, потому что нам обеим без него не спится.

Ситуация настолько отвратная, что в первые секунды я просто сижу и моргаю. Проверяю вызовы — на этот номер в октябре были два входящих и исходящий.

Мои руки дрожат, но теперь уже не от восторга. И ком в горле такой, что дышать трудно.

Девица называет его по имени, значит, знает, кому пишет. У него странный график работы, я никогда не знаю, где он и чем занят. Всегда может ответить: тренировки.

Господи, а вдруг он совсем не такой, как кажется?

Первым делом я возвращаюсь в ванную, беру тест, некоторое время рассматриваю, а потом хорошенько прячу в шкафчике. Достаю, снова рассматриваю, опять прячу. Две четкие полоски, даже приглядываться не нужно, за километр их видно. Мой первый в жизни полосатый тест. Вот как, оказывается, это происходит.

Последние сомнения отпадают — я беременна от своего дровосека. Вот же утречко выдалось! В первый же месяц! Высчитывала-высчитывала безопасные дни… Надо бы к врачу записаться, анализы сдать. А то мало ли… блть, кто без него там ночами спать не может? Противно, конечно.

Умываюсь прохладной водой, некоторое время сижу на полу, подтянув колени к груди, думаю. Ужасно злюсь на него. Даже если это подстава или привет из далекого прошлого, я все равно виню Демина за то, что мне приходится проходить через это, тем более в такой особенный день.

А еще мне немного страшно. Вдруг, узнав о ребенке, он не захочет меня отпускать? Его ревнивые замашки, конечно, в моменты страсти очень кстати, но что если они проявятся и в повседневной жизни?

Поддавшись порыву и гормонам, я немного плачу, поглаживая живот, потом освежаюсь под теплым душем. Надо посмотреть, как он отреагирует на сообщения, а новости о малыше я пока приберегу. На данный момент не заслуживает он их. В любом случае, генетика у Демина потрясающая. Группа здоровья «А», если и рожать одной, то только от такого биопапы.

Подкрадываюсь к нему. Спит. У меня тут вся жизнь перед глазами проносится, меняется, он — дрыхнет.

Хочется взять что-то потяжелее и побить его. Да хотя бы ладонями! Вместо этого я включаю свет, присаживаюсь на краешек кровати и трогаю его за плечо.

— Ромаа-а-а, — бужу, — просыпайся.

Он мычит что-то невнятное.

— Уже пол-одиннадцатого.

— Что, правда? — рывком поворачивается ко мне и разлепляет глаза.

— Да нет, двадцать минут седьмого. Тебе вот сообщения пришли, я подумала, вдруг важно.

Он щурится на свет от лампы, потом на экран своего мобильного. Спросонья не соображает, что видит, — и его трудно не понять, между прочим. К такому нас жизнь не готовила. Переводит недовольный взгляд на меня, потом снова на экран, затем замирает, его глаза расширяются. А сам он напрягается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Весна за окном — ранняя, пока еще грязная и будто голая. Остатки серого снега сиротливыми кучами тают по обочинам дороги, из-за проблем со стоком возле моего подъезда образовалась огромная лужа. Как бы осторожно обойти ее, не замочив при этом замшевых сапожек? Или выбрать на сегодня другую обувь? Люди борются с ветром, кутаются в капюшоны, спеша к машине или на остановку, скоро мне предстоит к ним присоединиться. А пока я на своей кухне, касаюсь пальцами пылающей батареи и слышу шаги за спиной.

Упаковавшись в спортивные штаны и майку, это чудовище подходит ко мне вплотную и пытается обниматься. Отшатываюсь, передергиваю плечами, будто сбрасывая с них платок. Замирает, вздыхает:

— Яночка, это вообще фигня какая-то, прости, — его примирительный тон бесит еще сильнее. Он чувствует себя виноватым, и мне хочется, чтобы он страдал. Прямо сейчас и сильно. Берет меня за руку, я ее довольно грубо освобождаю и скрещиваю руки на груди. Смотрю в окно, полностью его игнорируя.

Демин стоит позади еще пару мгновений, затем открывает холодильник, что-то оттуда достает. Нашел время для приема пищи! Бесчувственный, безразличный.

— Ну что, мы сейчас будем ссориться из-за этого? — заметно, что подбирает слова. — Косяк, признаю. У меня, кроме тебя, никого нет, — он оправдывается. Это многого стоит, но я пока не готова отпустить ситуацию.

— Скажи еще, что ты не помнишь, кто она такая?

— Вообще-то помню, — я резко оборачиваюсь и хищно прищуриваюсь, он поднимает руки:

— Оу. Но радости мне это не доставляет. В смысле, не так много женщин решились бы на столь смелый поступок, — пытается свести все в шутку. — Поэтому догадываюсь.

— Весело тебе жилось.

— Сейчас веселее, — он улыбается, вместо того, чтобы мучиться.

— Рада, что конкурирую.

Его план по быстрому примирению проваливается и Демин недовольно сжимает губы. Ищет по полкам кофе, потом турку. Я не выдерживаю, открываю ящики, показываю, где что лежит. Неужели так трудно запомнить? Все это молча.

— Давай я отвезу тебя в офис, раз уж проснулся. Вечером заберу, мы где-нибудь поужинаем. Хочешь?

— Спасибо, сама доеду.

— То есть мириться ты не намерена? Я завтра уезжаю на три дня, не забыла?

— А это должно что-то кардинально сейчас изменить?

— Ясно, подождем, пока ты остынешь.

Вот это он произносит напрасно, потому что остывать я не собираюсь, особенно после этих слов.

— Демин, за тобой офигеть какой косяк! Давай сейчас не будем делать вид, что проблема во мне и мне просто нужно остыть! Я и так очень сильно стараюсь быть для тебя удобной.

— В смысле удобной? В смысле стараешься? — теперь он тоже скрещивает руки. Я его все-таки зацепила.

— Твоя мама прямо говорит, что ей не хватает Марии, может быть, твоя бывшая легко относилась к подобным утренним приветам?

— Так, стоп. Причем здесь мама? Что конкретно она тебе сказала? И давай не будем больше трогать Машку. Лично тебе она ничего плохого не сделала, но который раз у тебя портится настроение из-за одного факта ее существования. Мне это уже начинает надоедать.

— Так может, это от нее фото на память?

— Она бы никогда так не поступила, — отвечает мне. Небольшой укол ревности, и меня опять несет:

— Что же вы тогда разошлись, если она такая умница и молодец?

— Ты уже спрашивала.

— А ты не ответил.

— Блин, Яна! Что тебе наговорила моя мать? Я ей прямым текстом сказал — не вмешиваться. Она все равно, да? — он выглядит крайне расстроенным. Меня начинает тревожить его реакция. — Я сегодня же заеду к ней.

— Лучше не надо, я и так ей не нравлюсь, а теперь, когда наябедничала… и подавно. Я просто еще не отошла после той поездки в гости, а сегодня еще эта фотография! Одно к одному.

Не ожидала, что мои слова так на него подействуют. Ситуация неприятная, но серьезно ругаться из-за нее я не планировала. Подумаешь, и правда какая разница, с кем он спал в октябре? Но Демин в момент раздражается, хмурится. Его будто физически становится больше. Явственно ощущается напряжение, волнами исходящее от его спортивной фигуры. Проходит до окна, выглядывает посмотреть, в порядке ли «БМВ», потом возвращается к плите, но заминка не помогает. Он выглядит взбешенным, у него не получается остыть. Ого. Наконец-то я вывела его на эмоции, удовольствия мне это, впрочем, не доставляет, но остановиться уже сложно.

— С мамой я поговорю. Она зря это сделала. Не думаю, что специально, иногда ее несет. Мама есть мама, куда денешься? Извини ее тоже, пожалуйста, — говорит предельно ровно, но спокойствие это обманчивое.

— Рома, ну ты что! Я не жду, чтобы ты или, не дай Бог, Алена Александровна передо мной извинялись! Но пойми меня тоже, почему ты вечно немного не договариваешь?

— А как такое расскажешь? Да и зачем? Что было, то было, сейчас все иначе. Хорошо, — он смотрит на меня, жестикулирует. — Ну да, был левак с моей стороны, но перед ним тоже шла предыстория.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дёмин

Тоже любит. По глазам вижу, язык тела читаю. Упрямая только. Чем сильнее надавишь, тем отважнее будет сопротивляться. Сам такой же, знаю.

Янка моя — девушка темпераментная, и это охуенно во всех смыслах, за исключением единственного: в минуты стресса она склонна к импульсивным поступкам и реакциям. Я пока не знаю, как с этим справляться. Каким образом гасить ее порывы и нужно ли это вообще делать, может, лучше дать волю и переждать?

Оставил ее одну — теперь нервничай. Сидел в машине ждал, пока из подъезда выйдет. А она высокомерно взглянула в мою сторону, отвернулась и пошла прямиком к мерсу. Надо было колеса проколоть, шучу, наверное.

Еду следом. Пусть думает, что хочет, я же предупреждал, что живу в пяти минутах от ее работы. Какой-то мудак подрезает ее машину и дерзко перестраивается впереди, догнал бы и ноги оторвал. Мне кажется, она растеряна. Ладно, не могу же я каждую минуту быть рядом и оберегать ее. Но поворот к себе пропускаю, провожаю до офиса, наблюдаю, как паркуется, выходит из машины, идет к подъезду.

Замирает на ступеньках и смотрит на меня некоторое время, потом достает мобильный, что-то пишет. Мне брякает входящее сообщение: «Демин, команда: отбой. Заканчивай уже слежку».

Отправляю ей печальный стикер, слежу за реакцией. Она улыбается! А потом смеется в голос. Надо мной. Капец, какой же фигней я занимаюсь. Но пусть лучше веселится, чем пугается. Смотрела сегодня так, будто я могу намеренно причинить ей боль. За что? Разве я хотя бы раз дал повод?

Продолжая улыбаться, она заходит в помещение, и я все же поворачиваю в сторону дома. Что именно ее так расстроило этим утром? Судя по всему — мой развод. Это женская солидарность так проявляется или, блть, что?

После двух часов в спортзале решаю ненадолго заехать к матери. Отношения у нас по-прежнему довольно натянутые, отчего мелькает мысль, что, возможно, я действительно где-то не прав, иначе… почему все женщины вокруг ополчились против меня?

Не так давно у нас состоялся неприятный разговор, точнее, несколько. Маме, а потом и сестре, сразу, буквально с полуслова, стало «все понятно». Что именно — догадайся, Рома, сам. «Рома» догадался, вроде бы все выяснили, но оказывается — не до конца.

Такие инциденты — редкость, но случаются. Первым делом отца вспоминаю, мне его на самом деле очень не хватает. Иногда кажется, что не справляюсь, все делаю не так и неправильно.

Мы здороваемся, обмениваемся стандартными фразами, а в голове слова Инки, сестры, всплывают: «Сколько бы ты в эту девушкуни вложил, она никогда не будет считать тебя ровней. Где она — и где ты?».

Да, мы с Яной, может, и разные, но от этого лишь больше друг другу нравимся. Когда я провожу с ней время, отчетливо понимаю, для чего работаю. Для кого. Это как светлый мазок на общем сером фоне. Такой яркий, что контраст слепит. Когда день за днем, вызов за вызовом вокруг одна грязь, бывает, складывается ощущение, что весь мир только из нее и состоит и конца не будет. Когда онасмеется, у меня внутри что-то ломается, и от этого легче становится. Смена заканчивается и идешь домой. Вот так просто. А большего и не нужно.

Но блть. Будет совсем тяжко — уволюсь со службы, но пока-то она вроде бы гордится мной. Ее все устраивает. Кроме моего развода, как выяснилось.

Мама ведет себя вежливо, но нарочито прохладно, она пытается мною манипулировать, и это сильно напрягает.

— Обедать будешь?

— Нет, спасибо. А что есть? — сам прохожу на кухню. Перекусил в столовой, но вдруг что особенное на плите? По привычке проверяю кастрюли.

— У меня же диета, Рома! Ты пиши заранее: буду тогда-то, я что-нибудь приготовлю.

— Я на минуту, мимо проезжал. Нам бы поговорить, но без эмоций. Не так, как в прошлый раз.

— Что-то ты совсем нерадостный. Сейчас чаю заварю, садись за стол. Поссорился с Яной? А говорил, что вам не из-за чего.

— Мам, скажи мне, пожалуйста, что ты точно ей наговорила? Вот прямо фразами. Слово в слово.

Она вспыхивает, отворачивается. Ч-черт.

— А что, мне совсем ничего сказать нельзя? Что за люди кругом! К каждой фразе цепляются. Инкасразу догадалась, что крови она твоей попьет.

— Крови она моей не пьет. Не хочешь рассказывать — твое право. Но на будущее: не получается держать язык за зубами — просто не открывай рот.

Она краснеет еще сильнее, начинает суетиться.

— Я вообще ей ничего не говорила! Да я даже здороваться не буду, только предупреди всех, что сам мне запретил!

— Не можешь контролировать себя — не здоровайся. Я тебя не понимаю, когда я один живу — плохо. Когда у меня отношения завязываются — еще хуже.

— Может быть, для отношений кого-то другого поищешь? — и говорит быстро, взахлеб: — Раскрутит тебя, до нитки разденет и бросит! Останешься ни с чем.

— О да, меня как раз раскручивать! Мама, я на службе, явно кандидат для раскрутки неподходящий. Ты же знаешь, подрабатывать мне нельзя. В долгую командировку за мешком денег я сейчас не поеду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яна

Для связки ключей от его квартиры я освободила тот отдел в сумочке, что на молнии. Боясь потерять, спрятала их надежней некуда. На всякий случай проверила, пока парковалась рядом с его подъездом, — на месте.

Дом — мой ровесник, этаж десятый. Лифт ходит до девятого, поэтому поднимаюсь пешком один пролет.

Поворачиваю ключ в замке, последний сразу же покоряется, открывает передо мной массивную надежную дверь. На всякий случай сперва заглядываю в квартиру, затем включаю свет и захожу.

Еще пару часов назад мне и в голову не могло прийти, что я буду ночевать в незнакомом месте. Блин, я ему средний палец отправила на невинную просьбу о фотографии.

«Прости, я не собиралась плакать. Все будет хорошо, сама знаю. Да не буду я рыдать! Оно само как-то получается! — злюсь на себя. Видимо, гормональное, я развожу мокрые реки по пять раз на дню, а тут еще и повод. — Просто эту квартиру папа купил. И все в ней. Я будто его оплакивать начинаю, когда там одна нахожусь.

— Езжай ко мне, — не задумываясь брякает Демин. Конечно же, я разговариваю с ним. С кем же еще? Кого еще я в состоянии слушать сейчас? Он далеко, но будто бы… ближе всех на свете.

— Что?

— Сейчас скину сообщением адрес, ключи у мамы возьми. Там уж точно Владимир Иванович ни к чему руку не приложил, при всем моем к нему уважении. Это я тебе гарантирую.

Смеюсь в ответ.

— Закажи комод или ковер, в тумбочке деньги. Что не нравится — выбрасывай. Мне пофиг. Хозяйничай, в общем, я приеду завтра вечером.

— А твоя мама ничего мне не скажет?

— О, она тебя обожает. Даже не сомневайся".

И вот я тут, в его квартире, одновременно в двух ролях: хозяйки и гостьи. Некоторое время брожу по просторной двушке, пару раз проверяю пустой холодильник, шкафчики. Жилье в стиле хозяина — все просто, со вкусом, ни одной приятной или безобразной детали, за которую мог бы зацепиться глаз. Обезличенное помещение. Единственное зеркало — и то на полу к стене приставлено. Однозначно, женщина бы в таких условиях не выжила, значит, нога его бывшей здесь не ступала.

Одна комната пустая, во второй — огромный диван. Напротив дивана — горка, на которой разложены техника и книги, в шкафу аккуратными стопочками хранится одежда. Штор нет, ковров нет. Как в гостинице или корпоративной квартире из шпионского фильма — личность хозяина просчитать невозможно.

После душа я переодеваюсь в его футболку и плюхаюсь на диван, натягиваю по шею одеяло, смотрю в потолок и отдыхаю после трудного долгого дня. Итак, мы в гостях у папочки. Я испытываю некоторый трепет, когда через несколько минут заказываю еду из ресторана на дом и называю адрес Демина.

Этим утром мне внезапно позвонил отец и предупредил, что не выйдет на работу. И завтра не выйдет. И послезавтра. Потому что ложится на плановую операцию.

Рома прислал следом сообщение:

«Янка, ты как? Совсем одна там».

«Как это одна? Вот же ты. Всегда тут. Всегда вовремя. Я же знаю, что ты есть». Что ты мой.

«Позвоню вечером. Пиши мне все подряд, потом прочитаю. Все будет хорошо, я долго вчера разговаривал с Владимиром Ивановичем, для паники поводов нет».

«Хорошо, я напишу. Вот скажи мне, Рома, почему так происходит? Ты знаешь ответ на этот вопрос? Дело во мне, да? Почему все и каждый относятся ко мне как маленькому неразумному ребенку? Почему стараются уберечь от правды? Я взрослый вменяемый человек. Какой они реакции боятся? Чтобы я что сделала? Из окна выбросилась? В обморок грохнулась?»

Я строчила сообщения Демину с особым остервенением. Пока умывалась, завтракала, потом на светофорах в пути и, наконец, в офисе. Никак не могла остановиться. Много текста, все, что на душе творилось. Потом хотела поудалять большую часть, но решила — ладно, пусть читает. Конечно, я не могу сказать отцу и трети того, что чувствую. Это было бы эгоистично. Мама, оказывается, поменяла билеты и прилетает завтра. Пашка тоже скоро будет. Все знают, что папе перенесли операцию с июня на конец марта, и только я одна даже не догадывалась, что эта операция вообще планировалась и что она необходима.

Оказывается, отец вообще не хотел ставить меня в известность, собирался снова якобы смотаться в Москву, но потом все же передумал. Он даже Роме позвонил, ввел в курс дела. Я узнала обо всем последней.

Они все считают меня девятилетним ребенком, который не в состоянии контролировать себя и свои поступки. Осознав это, я будто с разбегу в снег упала, шла и провалилась в яму, кожу аж покалывает, но при этом не расплакалась. Не разозлилась и не обиделась. Во мне будто что-то… переключилось, какой-то тумблер. Они меня недооценивают.

Я беременна от мужчины, которого знаю чуть больше месяца.

Мой отец ложится в больницу перед важной операцией.

В конце концов, ни Демина, ни мамы снова нет рядом, я совершенно одна.

Но при этом — в порядке. Держу себя в руках. Практически не плачу.

После ужина я утыкаюсь в подушку Ромы и моментально выключаюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Следующий день проносится еще быстрее предыдущего. Из-за Павла, который все время лезет под руку и не дает мне слова вставить ни на совещании с отделом маркетинга, ни в больнице у папы, я немного на взводе, но в итоге все же нам удается с отцом немного посидеть вдвоем на подоконнике в коридоре частной клиники и помолчать. Говорить особо не о чем. Любые его слова рискуют прозвучать как прощание. Любые мои — выдать детские страхи. Я не стала волновать папу беременностью, это бы выглядело перетягиванием одеяла на себя. Со мной все хорошо, сейчас важно другое.

— Так, это был пролог-замануха. Теперь глава первая, — он барабанит пальцами по полу, смотрит в потолок, потом на меня. — Вот зачем тебе это нужно? Я же все равно расскажу только свою версию, картина предстанет неполной. Разве можно выносить вердикт, заслушав только одну сторону?

— Конечно можно! — вообще не понимаю, о чем он.

— Предупреждаю, в моем случае вторая сторона может представить совершенно неожиданный взгляд на перечисленные далее факты.

— Кто-то включил юриста, вижу. Мы не будем привлекать оппонентов и свидетелей, — на всякий случай уточняю, а то мало ли, насколько серьезно он отнесется к своей сказке. — Давай сделаем это вместе, — произношу, затаив дыхание, и беру его за руку, он прищуривается, вглядывается в мое лицо: — Разговорим тебя!

— Яна! — отмахивается. — Я думал, мы вдруг о сексе. Каком-нибудь.

— Я просто хочу, чтобы мы больше разговаривали. Ты разговаривал. Я же не утверждаю, что не верю тебе. Но ты даже шанса не даешь! Ну кто так делает: был левак, не нравится, до свидания.

— Хорошо. Проще рапорт написать в двух словах.

— Мы познакомились, — подсказываю.

— Мы познакомились, когда я стоял в ОМОНе в оцеплении на каком-то мероприятии. Не спрашивай, каком именно, — не помню, их столько было, все слились в кашу. Прошло буквально два-три месяца, как я вернулся из армии, и… — он делает многозначительную паузу.

— Страшно хотелось трахаться! — подсказываю.

— Единственное, что меня действительно волновало, — это девушки, — поправляет меня насмешливо. — Но тепло, — смеется. — Ладно тебе, хотела — слушай! Работы сразу дали море — нудной, скучной, но, тем не менее, работы. Поставят — и стоишь часами. Плюс ежедневные серьезные тренировки, так как я планировал переводиться в СОБР, а там вступительный тест Купера. Ну и вот. Лето, жара. Дежурю, скучно, пялюсь на проходящих мимо. Начал украдкой знакомиться с девчонками прямо на месте. Если беседа завязывалась, диктовал свой номер, кто-то перезванивал. Машка тоже перезвонила. Сходили погулять, закрутилось. Она уже работала, снимала комнату в общаге в Роще. То, что надо. После армии я в первую неделю пришел к выводу, что из дома надо съезжать, причем срочно. Самостоятельная жизнь манила нестерпимо. Наверное, поторопился.

Тогда Машка была полностью на моей стороне. Пела, как классно: спецназ и все такое. Я по острову Отдыха бегал, она там гуляла, круги считала, потом засекала время на упражнения, надо было уложиться в норматив. Все было просто, обыкновенно, без драм — мне подходило. Расписались. Потом меня неожиданно взяли в СОБР, сам не ожидал, что так быстро. С первого раза редко кто сдает вступительный тест, я хоть и в десанте служил, но опыта-то мало. Сами пригласили, приняли. И началось.

Они с мамкой обсудили и решили, что мне такая жизнь не подходит. Оказывается, никто не воспринимал всерьез мои стремления, дескать, я пострадаю ерундой в ОМОНе и вспомню о существовании диплома.

— И что? — спрашиваю, потому что он замолчал.

— И все. Если с мамой я могу договориться, она такой человек, прямая как шпала: сама может ляпнуть резковато, но и с ней можно откровенно и по сути. Не обидчивая. С Машкой такое не прокатило. Когда я по первости приходил с разбитым лицом или вымотанный до тошноты — а тренировки были очень жесткие, никто в город просто так новичка не выпустит, — она начинала плакать. Вот просто захожу в комнату, она смотрит на меня и шмыгает носом.

Поначалу это было прикольно: утром собираюсь на смену, она обнимает, как в последний раз. Потом напрягать начало.

После разговора с моим начальством — это стандартная процедура, родственников вводят в курс дела, — она со мной неделю не разговаривала. «Увольняйся и все».

Раз уж мы откровенно: мне в этот период тоже нелегко приходилось. Первая серьезная тренировка по штурму здания. Посвящение. Такое, знаешь, отрезвляющее. Отрабатывали ситуацию: здание, террористы, якобы заложник. Все шло по плану: работа снайпера, граната, сигнал штурмовой группе — мы пошли. Я забежал в задымленное помещение и услышал, не поверишь, младенческий плач. Надрывный, громкий. Следом сковал ступор. Разумом-то понимаю, что здание на территории тренировочного лагеря, здесь не может быть настоящих заложников, тем более детей. А все равно паника. Теория мгновенно вылетает из головы, мы переглядываемся, застыли, как бараны. Тогда из-за угла выходит инструктор и с травмата стреляет каждому в грудь, как по удобнейшей мишени. Следом наводит оружие на дальний угол, где стоял магнитофон, стреляет туда, и сухо произносит: «Бойцы убиты, заложник убит. Операция провалена».

Расстояние маленькое, мы хоть и в жилетах, но больно адски. И какой-то шок. Начинает доходить, что не в сказку попал. Трудно сохранить голову холодной, а мысли четкими, когда сталкиваешься с чужой бедой, особенно если дети, просто не дай Бог — дети. Этому тоже приходится учиться, привыкать.

Мне было сложно переваривать эту ситуацию и побороть страх, а Машка меня в тот период не поддержала, я сам справился. Наверное, тогда и треснуло. Но я честно пытался еще долго.

Она вроде привыкла к новой жизни, подружилась с женами моих сослуживцев, вместе они как-то эту тему мусолили, попустило. Но чем увереннее у меня шли дела, тем чаще мы ссорились дома. «Тебя вечно нет. Телефон недоступен». У нее беда, а позвонить некому. «Тебя убьют. Ты меня не любишь, любил бы — давно уволился».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ром, почему ты и правда не уволился? Если дома стало так плохо.

— И кем бы я был тогда? Просто чьим-то мужем?

— Ты спортсмен, у тебя образование. Можно было попытаться найти себя на гражданке.

— Снежинка, что ты придумываешь. Тебе же папа должен был рассказывать. Посмотри на меня, — говорит мягко. — Это так не работает: попытаю-ка удачу в силовой структуре, а там как пойдет? Не-а. Ты вообще хотя бы примерно представляешь, сколько я всего сделал, чтобы попасть в отряд? Сколько потратил сил, времени, нервов, энергии? Я шел к этому с детства — чистая биография, знания, ФИЗО. Да, был еще и вопрос везения, но шансов дается не так много. Мне нравилось абсолютно все. Окружение, темы, что обсуждались внутри отряда, статус, перспективы. Я хотел быть частью всего этого. И вот, достигнув успеха, все бросить из-за бабы?

— Жены, Ром! Любимой женщины, — беспомощно развожу руками.

— Я не видел адекватной причины, — он глушит мои эмоции своим спокойным тоном. — «Я боюсь за тебя» — не причина. Это дешевая манипуляция, с помощью которой можно вытребовать что угодно. Кем она меня хотела видеть? Сидеть в офисе — не мое, я не могу с утра до ночи за столом. Торговым представителем? Просто тренером? Серьезно? Мне вот-вот должны были капитана дать.

— Ты ей это объяснял?

— Да, конечно. Все эти подколки и давление на чувство вины были исподтишка. Потихоньку и постепенно. Они там с матерью сговаривались и капали на мозг. Медленно, день за днем. Не так чтобы сразу грандиозный скандал и разрыв. Я сам не понял, как запутался в паутине вечного чувства вины. Начались бойкоты. Претензии. Домой идти вообще не хотелось. Дважды она подавала заявление на развод, потом клялась, что любит, просила прощения. Погорячилась, дай шанс. Месяц, два — и снова по новой.

Когда меня впервые порезали… Не тут, — он показывает на торс, — это в армии. Руку, — демонстрирует короткий белый шрам на плече, — она ушла к родителям почти на месяц. Оперативники ошиблись, по наводке нужно было брать двух дилеров, а их там толпа оказалась и все вооружены. Ничего, отбились. Ездил за ней, мирился, вроде как… блть, просила. Обсудили, что такое бывает, но по сути-то ерунда. Надо было уже тогда расходиться, потому что потом начались ультиматумы.

— Какого плана?

— Да какого угодно. «Я не буду тебе рожать, ты умрешь, я останусь вдовой». Не то чтобы я настаивал в то время на размножении, но неприятно. «Даже не рассказывай мне ничего, не хочу жить в твоем криминальном мире». «Ага, болит? То ли еще будет!». Но это уже перед разводом, последние капли, мы практически разъехались уже, я или по командировкам, или у матери ночевал. Зато денег много привозил, там-то тратить сильно негде, — улыбается.

— А где вы с ней жили? — перебиваю. Он хмурится:

— А, это тоже важно? У нее, выкупили вместе комнату, она в ней осталась. А эту квартиру я не так давно взял, бабуля наследство оставила, пополам с Инкой разделили, я добавил.

— Понятно. Это сколько вы прожили? Года три? — прикидываю в уме даты. Он хмурится, тоже считает.

— Да, где-то так. В общей сложности три-четыре. А потом напряг начал отражаться на работе. Психолог мне объяснила, что я увяз в больных отношениях. Когда людям плохо друг с другом, но расстаться они не могут. Ссориться и издеваться становится привычкой. От плохих привычек настоятельно рекомендуется избавляться.

— Ты посещал психолога?

— У нас есть в отряде. Мало ли вдруг у меня кукуха поехала, я на противоположный пол затаил обиду, а меня с автоматом в город выпустят. Психолог спросила, что мне дают эти отношения. А давали они мне постоянное чувство вины, ощущение нереализованности и раздражение. Их давно следовало прекращать. Мне просто было не до этого.

А потом и повод подвернулся. В очередной раз я приехал после месячного отсутствия, соскучился, поперся к ней. Машки дома не оказалось, хотя ночь. Только записка с текстом, что раз она меня ждет у окошка сколько требуется, теперь моя очередь ее искать по городу.

— Любой бы психанул, — а сама лихорадочно соображаю: вот это советы мне подкидывала его мама! Вот так удружила! Машка и правда боролась изо всех сил. Какое счастье, что я ничего ему не говорила, не умоляла и вообще даже не успела спросить, уйдет ли он со службы ради меня. Не предлагала помощь отца. Нетрудно представить, как бы он к этому отнесся.

— К тому моменту у меня секса не было почти полгода. Сейчас я вообще не понимаю, как я так долго выдерживал и зачем?

— А если я забеременею, — слежу за его реакцией, он вопросительно приподнимает брови, — или же по медпоказаниям нельзя будет заниматься любовью, для тебя это будет проблемой?

— Причем тут это? — сухо. — Она не была беременной или больной. Терпеть можно сколько угодно, когда видишь цель. Тут не было цели. Я считаю себя крайне спокойным человеком, иногда с такими тварями дело имеешь, велик соблазн в процессе задержания перестараться, но без отмашки сверху я ни разу такого себе не позволил.

Тем не менее, пределы есть у всех. Некоторое время я чисто от скуки переписывался с девушкой из моего универа, учились вместе давно еще, позвонил ей и уехал тратить командировочные. Потом раскаялся. Где-то через сутки, когда эмоции отпустили. Не горжусь, Янка. Так не делается. Надо было сначала точку поставить. Поехал за Машкой к ее родителям, все ей честно рассказал. Она, конечно, в слезы. Подали документы вместе, развелись.



— Это было два года назад?

— Да, как раз весной, но точной даты не помню. Потом она вроде бы успокоилась, через несколько месяцев внезапно встретились в одной компании. Ага, якобы случайно, она сдружилась с женой моего сослуживца Сереги. Ну и так получилось, я выпил, воспоминания накатили, сам не понял, как переспали.

Она призналась, что любит и все это время любила. Слишком сильно за меня переживает, не может справиться с собой. Но без меня — вообще смерть. И она готова на все, пообещала, что я никогда не увижу эти зареванные поросячьи глазки со вселенской тоской и отчаянием. Некоторое время мы с ней общались, пока меня не подстрелили в ногу.

Она прилетела в больницу, и я понял, что все, пздц. Я больше не могу ее видеть. Физически. Мне надо было скорее восстанавливаться, чтобы вернуться к своему делу, мы терли с хирургом, какие у меня шансы оправиться на сто процентов, прогноз был воодушевляющим. И тут мой взгляд упал на нее и до меня дошло, что она прямо сейчас молится о том, чтобы я остался инвалидом. В этот момент у меня что-то потухло внутри. Дошло, наконец, что я живу вообще без какой-либо поддержки и уже привык к этому. Норма. Годами без ласкового или доброго слова, не говоря уже о чем-то большем. Только нездоровые: я без тебя погибаю, не могу дышать, есть и так далее. Это неправильно, так не должно быть. С тех пор мы не виделись до той встречи в магазине.

А, вспомнил. Была еще какая-то мутная хе*ня, мне передали через Серегу, что она типа беременная, но так как по моей инициативе мы расстались окончательно, будет делать аборт. Я предохранялся, но мало ли. Звонил, она трубку не брала, писал сообщения, дескать, давай подумаем, жить не будем, но от алиментов я не отказываюсь. Мать ко мне приехала в истерике, сделай что-нибудь. В общем, я злой поперся к ней в салон, она в парикмахерской работала, схватил за руку, говорю: «едем в больницу подтверждать», тут-то она и призналась, что солгала и попросила прощения. Не знала, как еще меня удержать. Я тоже извинился, ушел и забыл как страшный сон.

— Не будем, Ром, — отвечаю скорее машинально, когда понимаю, что он все еще смотрит в ожидании реакции. В голове фейерверк мыслей. Самых разных. Его бывшую понять несложно: попробуй найди замену Демину. Он очень цельный, его или принимаешь каким есть, или даже не пытаешься. Рома предлагает мне вина, отказываюсь, у меня минералка в стакане.

Я не буду шантажировать его ребенком. Ни за что на свете.

— О чем задумалась? Напугал? Мне с тобой хорошо. Я и не знал, что так в принципе может быть. Ты интересуешься, как прошел мой день. На самом деле интересуешься, не для галочки. Тебе можно что-то рассказать. Опять же показать фотографии, какие-то записи. У тебя глаза горят в такие моменты.

— Как им не гореть, когда ты как человек-паук по стенам бегаешь. Я тоже за тебя волнуюсь. Очень, очень сильно.

— И я за тебя. Как иначе? Мы волнуемся за тех, кого любим. Но не нужно превращать беспокойство в манию. Это жизнь, случиться может что угодно. Мой отец прошел две чеченские кампании, а умер от осложнений после гриппа на своем диване. Несколько дней отказывался вызывать скорую. Ну как так-то? Теперь не жить, что ли? Я же не бухаю там, на этих обучающих мероприятиях, как вот те, что прошли накануне. Мы тренируемся, у нас броня, оружие, щиты. Никто под пули не кидается, мы заточены под жизнь. Беды ждать не надо, просто стоит быть к ней готовой.

Некоторое время он что-то листает в телефоне, я обдумываю сказку на ночь. Усни теперь, ага. Сказать или нет про беременность? Выдержу ли я его ритм жизни? Все вокруг твердят, что я маленькая избалованная девчонка, за которой необходимо присматривать. Демин же мне предлагает стать его опорой. Опорой для супергероя. Чтобы вместе молчать, когда заложники, не дай Бог, — дети. Когда тяжело и больно. Воодушевлять на восстановление после ранений. При этом быть достойной матерью его детям.

Что-то же он разглядел во мне, раз захотел жениться. Он всю сознательную жизнь готовился к работе в спецназе, возможно, в это же самое время я готовилась к тому, чтобы быть с этим непростым мужчиной.

— У нас будет все иначе, — говорю ему.

— Конечно. Я тоже давно другой. Приоритеты сдвинулись. А ты… Вот как ты на меня смотришь, да-да, вот сейчас, вот так и продолжай. И я все для тебя сделаю. Ты не будешь вино? Я допиваю?

— Да, пей. Голова побаливает, не хочу.

Ему нужны здоровые отношения. Когда без него могут обойтись, но при этом — не хотят. Я понимаю, о чем он просит, и мне даже немного неловко, что я заставила его вывалить на себя всю эту аховую историю. Местами до отвращения банальную, моментами до жестокости несправедливую по отношению к обоим. Получился краткий перечень правил, как делать не надо. У каждого человека есть такой, нужно иметь смелость вовремя его озвучить, пресечь непозволительное поведение партнера. У меня тоже имеется, и Рома пока ни разу не нарушил границы дозволенного. У него это получается само собой.

Меня же упорно тянуло в неверную сторону. Я стала почти как его бывшая — переживала, накручивала себя. Стало стыдно за то, что лгала ему, имитировала пик удовольствия, сама прокручивала в голове возможные варианты аккуратного шантажа. Он сам все сделает правильно, нужно просто быть искренней и естественной. Доверять ему. А если что-то беспокоит — говорить прямо.

Я как прильнула к его груди, так и продолжаю лежать. Прикрываю глаза и представляю, как ейбыло страшно потерять его навсегда. Легко могу понять даже выдумку про беременность, хотя она изначально была провальной. Быстро залететь от другого, утонуть во лжи? Дорога в чистилище.

Он неспешно поглаживает меня по спине. Наши губы находят друг друга в медленном, звенящем от нежности поцелуе. Они у него сухие после долгого разговора.

— Прости, я сегодня без огонька, — шепчу растерянно.

— Да уж понимаю. Все будет хорошо, твой отец еще и внуков понянчит, ставлю «Х5».

— Спасибо. Ты в который раз уже рискуешь машиной, — улыбаюсь.

— Да нет, я просто уверен.

Мне кажется, на своей территории он чувствует себя увереннее, позволяет себе расслабиться и зависнуть на одной точке.

Его черная майка, что на мне, задралась, и он неспешно поглаживает мое бедро. Без всяких шлепков и ревнивых вопросов. Без навязчивого доминирования, которое, в общем-то, отлично, но иногда хочется просто и по-домашнему. У меня есть мужчина, который обнимает меня в минуту слабости, жалеет и… любит. Я льну к нему всем телом, сжимаю пальцами ткань его футболки, думаю о своем. Через некоторое время что-то происходит. Понимаю, что мы вот так задремали прямо на полу в бардаке после ужина. Он переносит меня на диван, укладывает в подушки, потом выключает свет и ложится рядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Неделя выдалась насыщенной самыми разными событиями. Совсем недавно я узнала, что жду ребенка, и еще не до конца свыклась к этой новостью. Мне все время кажется, что произошла какая-то ошибка. То и дело бегаю в туалет, проверить, все ли в порядке, не пришли ли месячные. Каждый раз сердце замирает от радости. Но иногда, увлекшись, я вообще забываю, что в положении, потом спохватываюсь, начинаю корить себя. Мне кажется очень важным все время помнить и думать о будущем малыше. Смотрю в зеркало — такая же, и в то же время совсем другой человек. Мне хочется молиться, и я делаю это мысленно. Да, мы с Ромой не планировали его, но он получился от очень большой любви. Только бы Демин обрадовался так же сильно, как я в свое время.

Нужно набраться смелости и рассказать ему первому. Вот только никак не могу решиться.

«Привет, занята? Спасибо за завтрак и фотографию», — пишет мне утром.

«Приятного аппетита!» — отвечаю, довольная собой. У него действительно стоял мой «фак» на заставке, пришлось сделать селфи и заменить. Помирились же. Само собой, я не буду отказываться от Демина из-за его измены бывшей. Ни сейчас, ни позже.

«Спасибо. Я заберу тебя после работы».

«Я к маме заеду, потом позвоню. Какие у тебя планы?».

«Только что курьер принес увесистую коробку. Там какой-то мини R2D2. Он будет жить с нами?».

«Ахаха, это увлажнитель воздуха! Ты не против? Я указала твой адрес».

«Да нет, пусть увлажняет, если нам это надо».

Если бы не отец, я бы улыбалась чаще. Наверное, я бы все время улыбалась. Его, кстати, оставляют в клинике до понедельника, что-то врачам не нравится, они берут паузу и делают какие-то важные тесты. Но для паники по-прежнему нет поводов, по крайней мере, именно так уверяет хирург. Мы просто ждем и не падаем духом.

Паша вовсю примеряет на себя роль босса, его собственное предприятие раз в пятнадцать меньше бизнеса отца, если сравнивать годовые обороты, но он ведет себя так, будто наконец-то прибыл из столицы поправить наше положение. Персонал ведется, а что им еще делать? Павел живет у родителей, поддерживает маму, которая вот только недавно прилетела. Я тоже стараюсь ежедневно заезжать хотя бы на пару часов.

В ту самую ночь, когда мы откровенничали с Ромкой, навалило так много снега, что мне показалось, будто это какой-то знак. К обеду пригрело весеннее солнышко, растопив все это серо-грязное удовольствие. До машины иной раз не доберешься, не промочив ноги.

— Папа, как хорошо, что ты здесь отдыхаешь! На улице отвратительнейшая погода! — я демонстрирую ему заляпанные грязью утепленные резиновые сапоги до колена. — Без калош лучше даже не пытаться выходить на улицу!

— Мы тут с матерью посчитали и вспомнили, что уже пять лет я не брал отпуск. Самое время, — шутит он. — Расскажи, как у тебя дела? Мы все обо мне да обо мне.

— У меня все прекрасно, на следующей неделе идем с Ромкой на свадьбу его друга. Вернее, на регистрацию, на саму вечеринку — нет настроения. Вот думаю — что надеть, такая грязь, да и холодно для туфель, — большого труда стоит удержаться от комментариев относительно бурной деятельности Павла. Отец должен знать, что делает. Спросит мое мнение — выскажусь. Надеюсь, за месяц ничего страшного с компанией не случится.

От отца я еду к своему гинекологу. Запись у нее за две недели, но так как мы давно знакомы, меня принимают без очереди. Нужно видеть глаза врача, когда я сообщаю, что, кажется, беременна. Спрашиваю, что мне делать дальше и как теперь жить, чтобы все прошло идеально.

— Поздравляю! — радуется она. — Наконец-то вы решились! Очень за вас рада, Яна. Давай посчитаем, какой срок, если больше шести недель, то можно прямо сейчас и на УЗИ сходить.

— Спасибо! Я сама до сих пор не верю, случайно получилось. Вы посмотрите, все ли в порядке, а то первый раз же. Страшно. И мне нужны направления на анализы.

— Я бы в любом случае выписала, это обязательно, — подмигивает мне. — Расскажите пока, как себя чувствуете?

— Немного мутит периодически, приходится много есть. Больше, чем обычно. От чувства голода — нехорошо, в остальном вроде бы норма.

— Прекрасно. Не болит, не тянет, не стреляет?

— Не замечала. Я потому и приехала. Что-то же должно тянуть или болеть? Если ничего не чувствуешь, это разве хороший знак?

Она смеется надо мной:

— Ох уж эти мнительные беременные! Тянет — плохо, не тянет — подозрительно. Как папочка? Рад? Сколько вы уже вместе?

— Вот скоро два месяца, — признаюсь честно. Она смотрит на меня недоуменно. — Да, папочка у нас не Кирилл.

Пару секунд не моргает, потом все-таки выдает:

— У вас все в порядке? Беременность желанная? — нейтрально.

— Конечно! — неосознанно хватаюсь за живот, будто защищая и пряча. Откуда во мне это взялось? Сама себе удивляюсь. Доктор широко и довольно улыбается:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы снова занимаемся любовью посреди ночи, еще немного, и такой график войдет в привычку. Я по-прежнему живу у Демина, вернее, с энтузиазмом обживаюсь. В моей квартире в сто раз удобнее и привычнее, там все мои вещи, но почему-то в последние дни удается расслабиться и уснуть только здесь. Не знаю, как у меня получается все успевать: я купила и повесила шторы, приобрела пару комплектов красивого постельного белья, Рома, в свою очередь, установил зеркало в ванной. Мы мало времени проводим вместе днем, в основном переписываемся, но спим всегда на одном диване, если, конечно, мой боец не на смене.

Днем постоянно или нет времени, или настроения, а ночью мы словно… не ждем каких-то особых удовольствий, не стараемся. Просто хочется и тянемся, потом даже не обсуждаем произошедшее.

Сегодня я открыла глаза первой, хотя обычно инициативу проявляет он — ведет ладонями по моим ногам, целует плечи, и если я поворачиваюсь и поощряю, начинает действовать.

Спросонья отмечаю время: половина третьего. Поначалу пытаюсь ухватиться за ускользающий сон, провалиться обратно в забытье, но не получается. Тело горит, жаждет ласки и его прикосновений. Я проснулась от возбуждения, никогда со мной такого не было. С трудом отдаю себе отчет в том, что делаю, все происходит по наитию. Глажу его по груди, целую в шею, щеку. Очень нежно, сама не понимая, чего хочу больше: сберечь его отдых или разбудить просьбой заняться со мной любовью.

Провожу рукой по его крепкому животу, легонько потягивая волоски ниже пупа, забираюсь под резинку трусов, обхватываю рукой член, который через мгновение реагирует на ласку, наливаясь. Чуть сжимаю, вожу вверх-вниз. Демин потягивается, следом его руки по-хозяйски ложатся на мои ягодицы. Он совершенно не возражает, и я продолжаю. Либо я так сильно по нему соскучилась, либо схожу с ума: возбуждение накатывает волнами само по себе, я борюсь с эмоциями, но становится лишь невыносимее. Я наклоняюсь и жадно веду языком по его коже: чуть солоноватый вкус и знакомый аромат не способствует самоконтролю. Я ужасно хочу его прямо сейчас.

Между бедер не просто ноет, а пульсирует, под ребрами сердце нетерпеливо колотится. Оно рискует разорваться, если я немедленно не получу желаемое. Стягиваю мешающее постыдно мокрое белье и отбрасываю его на пол.

Демину, как обычно, ничего не нужно делать, просто спать рядом — а девушка сама на грани. Вот как такое вообще возможно? Остается только смириться и принять как данность.

Мне кажется, сегодня я перейду на новый уровень обожания своего жестокого охотника: достигну оргазма, делая ему минет. Наверное, в каком-то роде это падение. Киваю самой себе и облизываю в предвкушении губы.

Я приспускаю его трусы, вновь обхватываю уже напряженный член, как Рома все же просыпается. Тянет меня к себе, одновременно с этим сразу, без лишней прелюдии, проводит пальцами между моих ног и довольно поет что-то вроде: «м-м-м». Я пытаюсь сопротивляться:

— Расслабься, я хочу поласкать тебя сама, спи, — шепчу ему на ухо за мгновение перед поцелуем. Но поздно. Он уже решил иначе. Приподнимается и крепко обнимает меня, прижимает к себе — остается только закрыть глаза и расслабиться.

— Соскучился, — отвечает хрипло. — Не отказывай, хочу тебя. — Его пальцы все еще там, где влажно и тепло, он не может оторваться, осторожно потирает тонкую кожу. Я теку так сильно, что даже неловко, но на имитацию стеснения не хватает ни сил, ни остатков скромности. Он гладит меня, и я послушно развожу ноги шире.

— Только очень нежно, — умоляю, как и всегда в последнее время. Он истолковывает мои слова по-своему, бережно укладывает на спину и склоняется к моему животу, затем ниже. Когда его язык касается чувствительной плоти, мне хочется кричать, хотя он этого и не любит. Я поджимаю ноги и вцепляюсь в простынь. Тяжелая рука ложится на живот, призывая не ерзать, но легко сказать.

— Лежи смирно, — требовательно, но с улыбкой. И я стараюсь, обещаю частыми кивками. — Мне тебя держать или трогать? И то, и то не получится.

Стимул более чем.

Круговыми движениями его ладони терзают мои соски, рот не отрывается от клитора, отчего я выгибаюсь, вновь не удержав громких стонов. Это невыносимо, ощущения словно утроились, совершенно не получается сдерживаться. Он целует меня жадно и с удовольствием, язык с силой скользит по самой чувствительной коже и доводит до изнеможения, перекидывает через грань так быстро, что я теряюсь в собственных желаниях. Удовольствие тысячью невидимых иголочек впивается в кожу, у меня немеют руки. Мне хочется еще. Возбуждение лишь нарастает.

— Вот это да, — шепчет он, поднимаясь ко мне и целуя шею. Я отзывалась на каждую ласку отчаянной мольбой о продолжении. Впиваюсь ногтями в его ягодицы, призывая не тянуть больше. Его член каменный, еще немного, и он будет мой.

Заминка длиною в долю секунды и мягкий толчок в меня, сразу во всю длину.

— Я же в тебя, как обычно? — шепчет после четвертого или пятого движения. Ну конечно же! Или ты думаешь, я отправлю тебя сейчас искать презервативы?! Выгибаюсь в его руках. — Я только «за», — отвечает сам себе, удерживая меня на месте. — Давай так, чтобы ты еще раз. Подряд. Ш-ш-ш, я тут, иди ко мне ближе, не убегай.

— Не могу, — на выдохе, когда еще один толчок — на всю длину. Я с силой сжимаю его лопатки, когда его язык вторгается в мой рот. Движения его бедер и языка поначалу будто ленивые, но настойчивые, он поглощает пожар внутри меня, каждым движением приближая новый пик удовольствия. Нестерпимо медленно, мне хочется ругать его и обожать одновременно. Я давно отпустила все страхи и тревоги. Вновь полностью ему доверилась. От любви сердце заходится, и он со мной сейчас, как со своей женщиной, уютно и ласково. Он не просто красиво трахает, а любит каждым движением. Мы сможем преодолеть любые преграды. Боже, разве можно так быстро так сильно полюбить друг друга?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дёмин

Янка ведет себя довольно странно, но списываю подозрительное поведение на переживания из-за отца. Бывает, ловлю ее на том, что смотрит на меня. Молча. Долго. Спрашиваю: «Что?» Улыбается и отворачивается. Ладно, непросто ей приходится, но, на удивление, девушка отлично держится. Все-таки она — куколка: впечатлительная, ранимая, честная, — ей обязательно нужно сделать все правильно. Возможно, этим она меня зацепила в том числе. Простила мне разрывы с другими женщинами (да неужели?), теперь можно двигаться дальше.

Она ведь отдает себе отчет в том, что мы не предохраняемся? Вообще. С ней в постели совсем другие эмоции, с первого дня хотелось без резинки. Как бы по-простому объяснить? Если случится незапланированная беременность, я не стану употреблять слово «залет», и никто не станет, уж я об этом позабочусь. Оно неподходящее, оно про навешанные обязательства.

Эта женщина будет жить со мной, будет любить меня, будет считать себя моей настолько, насколько только один человек может принадлежать другому. Я сделаю все необходимое и даже больше, чтобы она продолжала вот так смотреть на меня: с обожанием и восхищением. Кончать со мной ярко, красиво, как той ночью, когда чуть не съел ее в момент экстаза, как конфету. Она будет смеяться, остро шутить, писать мне сообщения, которые никогда не надоедят. Я хочу заботиться именно о ней. Возможно, поэтому испытываю небывалое удовлетворение, наполняя ее собой снова и снова. Каждый раз что-то во мне отзывается потребностью кончить именно в нее, сделать до конца своей. То самое ощущение правильности. Чтобы ждала меня дома. Родила мне детей. Была довольна, удовлетворена и счастлива. Со мной.

Бывшие подруги нередко упрекали меня в том, что я не чуткий человек. Игнорирую переживания других людей и даже не стараюсь казаться лучше. Но с Яной мы вроде бы начали разговаривать. Мне бы прямым текстом почаще самую суть, чтобы не сломал то, что построили. И было бы всегда как сейчас. Хорошо же?

Три выезда за ночь — это много. Один — на трассу, там прошло быстро: клиентов остановили, скрутили, доставили. Два — в клубы, здесь дольше. Мы залетам и делаем работу за пару десятков секунд, но потом пока опера ищут трезвых понятых, пока допрашивают свидетелей… Отвратительнейшее зрелище, когда обдолбанные или пьяные в стельку женщины пытаются предлагать себя полицейским. Мужики в этом плане ведут себя скромнее, знают, что могут получить, и помалкивают, глаза в пол. Эти лезут чуть ли не на руки, пытаются трогать оружие, резко отстраняешь от себя на вытянутую руку — кричат, что их калечат.

Сегодня одна такая со своим же мужиком сцепилась. Ему за нее стало стыдно, в итоге кое-как вырвали женщину из цепких рук любовничка. Это он так нам услугу пытался оказать, пока «принимали» хозяев заведения. К чему я рассказываю? Не зря после смены мы остаемся весь следующий день тренироваться. Накопившуюся негативную энергию нужно куда-то выплеснуть, выложиться физически, проораться, грубо говоря, на полигоне, чтобы домой идти спокойным, выпотрошенным после непростых часов. И потом в кругу родных расслабиться и заполнить образовавшуюся пустоту совсем другими эмоциями, уже приятными.

Никогда. Ни в коем случае. Ни при каких обстоятельствах нельзя нести негатив домой. Иначе ничего в жизни не будет, кроме бутылки.

Вот как раз сегодня мне спортзала и не хватило. Отпросился у Тодорова, дело важное, он понял. Еду сразу в клинику, Яна должна быть уже там. Я немного опаздываю: поздно вернулись, потом затянули с построением.

Вижу, стоит Снежинка на улице, ждет меня. На снежинку совсем больше не похожа: в яркой курточке, волосы в темную косу убраны, без шапки. Красивая, стройная, гибкая — загляденье. Правда, не одна. Припарковаться близко не получается, сворачиваю на ближайшем перекрестке в поисках свободного места. Вчера ее отцу провели имплантацию сердечного клапана внутрисосудистым способом, то есть без вскрытия грудной клетки. Операция заняла пять часов, прошла хорошо, вечером Владимир Иванович пришел в себя, Яна звонила, рассказывала, что удалось даже повидаться. Но ночью что-то пошло не так, сейчас узнаю, что именно.

Яна разговаривает с братом, быстро подхожу, здороваюсь, обнимаю ее одной рукой, она сразу же прижимается.

— Роман, — представляюсь.

— Павел Владимирович, — пожимает мою руку. Почему-то в глаза смотреть избегает, предпочитает украдкой, будто исподтишка. Виски седые, взгляд уставший и весь какой-то неприятный. Может, кажется.

— Какие новости? — спрашиваю у Яны.

— Все хорошо. Поднялось давление ночью, не могли понять, в чем проблема, но сейчас все в порядке. Врачи, конечно, проводят тесты. Тесты-тесты, я уже не могу слышать это слово!

— Как же им иначе понять, по-твоему? — ее брат делает вид, будто сказал что-то умное. — Погадать на кофейной гуще?

— У тебя, Ром, нет знакомой гадалки? — спрашивает Яна, быстро закатывая глаза.

— Ты же знаешь, что есть. Сейчас возьмем кофе и отправимся к ней, — говорю ободряюще, поглаживая ее по плечу. Павел качает головой и с совершенно серьезной миной, сухо попрощавшись, направляется в сторону парковки.

— Я рад, что все хорошо, — говорю ей. — Ты домой или на работу?

— Наверное, сначала домой, нужно перевести дух. Как они меня все бесят! У него всего лишь давление поднялось, а мама уже в слезы, брат же измучился, почему накануне отец переписал завещание. Как вообще об этом можно говорить при живом человеке?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яна

Увидев направляющегося к нам Сысоева, я от злости сжимаю кулаки. Прекрасно понимаю, что мне не рекомендуется нервничать. Да что там, я у палаты отца старалась медленно и глубоко дышать, чтобы не упасть на пол и не рыдать, сжимаясь в комочек от животного ужаса потерять самого близкого человека. Не упала и не рыдала. Я скоро сама стану матерью и не могу позволить себе такое поведение. Да и папа бы мною не гордился. Сейчас же все раздражение, что копилось со вчерашнего вечера, вспыхнуло и потребовало немедленного выхода.

Кто бы что ни говорил про нас, цивилизованных людей двадцать первого века, но во время ссоры мы готовимся к драке. Вернее, наш организм готовится на всякий случай, не советуясь с разумом и воспитанием. Иначе как объяснить ускоренное биение сердца, мгновенно приливающую к лицу кровь, неосознанно сжимающиеся в кулаки пальцы.

Мне хочется дать физический отпор этому человеку, которого некогда принимала за родного и близкого. Какой же слепой я была! Неудивительно, что окружающие считали меня инфантильной.

Сысоев приехал не ко мне, ну еще бы. Кричит Павлу, машет. Тот оборачивается, и они направляются навстречу друг другу мимо нас с Ромой. Спелись, как я и догадалась. Ненавижу.

Прошлым вечером я задержалась на работе: не хотелось коротать время в одиночестве. К маме тоже не могла, она плакала без остановки, мне еще больнее рядом с ней. Переписывалась с Ромкой, который тоже скучал на смене, перебирала документы, доделывала текущие вопросы.

Уже переобулась в сапоги и готова была направиться к выходу, как охрана предупредила, что некто Кирилл Сысоев ждет меня в фойе.

Стало тревожно, на всякий случай я предупредила охрану, что они могут мне понадобиться в любой момент, и пригласила Кирилла в свой кабинет.

Поначалу все шло на удивление нормально. Он приехал поддержать меня, наговорил много ободряющих слов о том, как ценит и уважает моего отца. Я чуть-чуть поплакала, он меня обнял по-дружески. Очень легко и ненавязчиво, после чего я быстро отстранилась и сообщила, что мне пора ехать. Предложил подвезти. Я отказалась, так как на машине.

После этих слов он сел в кресло напротив моего стола, закрыл лицо ладонями и покачал головой, будто больше не состоянии терпеть происходящее. Я сперва опешила, пока он не пояснил свое поведение:

— Все так стремительно меняется. Ты ушла, Петра закрыли, твой отец в больнице. Шокирующие изменения. Не представляю, Яна, как ты еще держишься, я сам на грани.

— Все будет хорошо, Кир. Петр справится. Папа выкарабкается. Ты с кем-нибудь непременно познакомишься.

— Яна, а ведь я по-прежнему испытываю к тебе сильные чувства. И приехал не просто так. Мне не все равно, что тобой происходит. Я переживаю за тебя.

Догадка неприятно кольнула под лопатку, я поежилась. Мама настаивала, чтобы я сообщила Кириллу о беременности, на все мои реплики: «Он не отец», — она отвечала улыбкой, пока я не сбросила ей наши с Ромой общие фотографии. После этого вопрос отпал сам собой. Она прислала мне большой палец и подмигивающий смайлик. Мы немного обсудили внешность и фигуру моего нового парня. Это было смешно, но сейчас мне что-то не очень.

— Кирилл, спасибо тебе за заботу, но меня есть кому поддержать. И мне уже пора ехать домой, я хочу поужинать до десяти вечера.

— Яна, выходи за меня замуж, — он шарит по карманам, я в ужасе жду, что достанет кольцо, но нет, он вытаскивает фотографии, где мы с ним вместе. Показывает, перекладывает, держит как веер, парочка из них падают на пол, тут же поднимает. Все так сумбурно и неловко, что я не знаю, как себя и вести. Их много, целая стопка. Он распечатал по несколько штук с каждого года наших отношений. Отобрал самые лучшие фото, мы везде улыбаемся. Романтичный поступок, но ужасно несвоевременный.

— Кирилл, я живу с другим мужчиной! — развожу руками. Он все еще тянет мне эти несчастные фотки, я отказываюсь их брать, и они падают на пол, рассыпаясь у моих ног. Сысоев начинает злиться, кажется, я его унижаю.

— Ты считаешь, я не думаю об этом?! Каждый день, блть! Что ты с ним. Спишь с ним, улыбаешься ему. Я не понимаю, почему вы до сих пор не расстались! Это помутнение, которое никак не закончится! Павел намекнул, что он мент. Мать его, мент! — он позволяет себе повысить на меня голос.

Павел, вот оно что. Не мама напела. Он подслушал наш разговор? Залез к ней в телефон?

— Мент, и что? — скрещиваю руки на груди. — Что тебе сказал Пашка-промокашка? Как всегда обижен на любой мой поступок? Теперь его бесит работа мужика, с которым я сплю?

— Яна, я знаю — ты ждешь ребенка. Мы забудем обо всем, что случилось за эти полтора месяца, и начать все сначала, — он говорит еще много абсурдных слов, дает кучу дурацких обещаний, я пытаюсь перебить, но он снова никак не затыкается. Как и в прошлый раз, как и всегда. Совершенно меня не слушает! Я просто иду в сторону двери, как он перехватывает меня, обнимает, прижимает к себе.

Я вскрикиваю, тут же в кабинет с силой стучатся и дверь распахивается. Кирилл отскакивает от меня, охранник спрашивает:

— Все в порядке, Яна Владимировна?

— Не в порядке! Проводите этого мужчину к выходу! И меня заодно.

Я решительно выхожу из офиса, по пути накидываю парку, Сысоев никак не отстанет, догоняет меня у машины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дёмин

— Спасибо, что не выказал удивления перед ними. Меня бы это просто убило, — говорит она полушепотом. Молчу. Мы торопливо идем в сторону «Х5», с каждым шагом стремительно приближаемся к цели. Пока еще не решил, что будем делать дальше, сориентируюсь по обстоятельствам. Кажется важным добраться до авто, чтобы отшлепать ее по заднице… блть, чтобы поговорить без свидетелей.

— Ром-а-а, скажи что-нибудь, — через несколько секунд.

— Мне нужна минута.

— Признаю, «мой косяк», — с печальным вздохом повторяет мои недавние слова. Беру ее ладонь и слегка сжимаю. Смотрю выразительно. — Честное слово, я ужасно расстроена, что так получилось. Я планировала иначе, Рома. Ромочка. Ты не рад?

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Я говорила, — а когда я пытаюсь поймать ее взгляд на ходу, поспешно добавляет: — просто ты спал.

— А-а-а, — мне требуется несколько секунд, чтобы переварить услышанное. Она тоже морщит лоб, прикидывая, что бы еще добавить, чтобы оправдания заимели хоть какой-то смысл. — А когда я не спал, ты не пробовала?

— Когда ты говоришь вот так спокойно в совершенно неспокойной ситуации, мне становится страшно.

— Правильно. Что я тебе сказал про средний палец?

— Еще раз покажу тебе, и ты мне засунешь свой… куда-нибудь.

— Засуну. И теперь не только палец.

— Ладно, я согласна, — стоически смиряется с наказанием.

Наконец-то мы сворачиваем за угол здания, где у нас практически нет свидетелей. Я зачем-то останавливаюсь, смотрю в ее взволнованные глаза и понимаю, что способность мыслить, именуемая рассудком, вдруг… терпит крушение. Не как-нибудь плавно уходит вглубь, постепенно скрываясь из виду. Не-а. Скорее мгновенно и неожиданно проваливается под лед. Тонет в этих выразительных, прекрасных глазах. Как и в первый день нашего знакомства. Как и всегда. «Сохранять самообладание», — приказываю я себе и тут же обнимаю ее крепко-крепко, хватаю за талию, кружу в воздухе, а потом наступаю, пока она не упирается спиной в стену здания. Бежать некуда, попалась.

Зажимаю ее в углу, ей не должно быть больно, в курточке ведь. Приподнимаю и держу на весу, зафиксировав, не могу отпустить. Просто не могу и все. Крепко держу. Целую.

Капец, она еще и пытается отвернуться, выкрутиться! Небольно шлепаю по заднице. Никуда не денется. Через пару секунд сдается, размыкает губы, пуская мой язык к себе в рот. И я целую ее очень жадно, с наслаждением, все еще не веря, что это происходит.

Целую долго, не в состоянии отстраниться. Она уже часто дышит, цепляется за мою одежду. Отрываюсь, чтобы облизнуться и вновь прижаться губами к ее рту. От восторга улыбаюсь до ушей, отпуская эмоции на волю.

— Это правда? — спрашиваю, запыхавшись.

— Да-да, — она часто и много кивает, как болванчик. И мы снова целуемся. Она смеется, вытирает запястьями слезы в уголках глаз.

— Это точно? — как-то мне все равно не верится, вот же только думал об этом, а оказывается — реальность.

— Да, я сама недавно узнала… неделю назад.

— Почему молчала? — спрашиваю по-возможности мягко.

— Боялась. Прости, я боялась.

— Меня?

— Прости, — она закрывает глаза и замирает.

Черт. Вот это проблема. С большой буквы Проблема. Сколько же мудаков вокруг нее водится, запугали девчонку. И сам не лучше.

— Ну что ты, — я наконец позволяю ей встать на ноги. Оказывается, все это время держал на весу. — Поздравляю, Яна, — целую ее щеки, кончик носа, лоб. — Никогда не бойся меня, — шепчу, успокаивая. — всегда говори как есть. Ну ты чего, я же супер, разве я могу подвести?

Смеется и отрицательно качает головой.

— И я тебя не подведу. Больше. Никогда, — следом всхлипывает.

— Ш-ш-ш. Ты меня не подводила. Боялась, ага. Я постараюсь понять. Ладно. Сейчас не боишься? Или немножко?

Она отрицательно качает головой.

— Он точно твой, Ромочка, ты не сомневайся даже…

— Эй, стоп, вот сейчас разговор не в ту сторону уходит. Возвращаемся на исходную. А такого чтобы я не слышал больше. Иначе пздц. Если бы у меня хотя бы мелькнула мысль, что не мой, меня бы тут не было.

— Поняла, — кусает губы. — Мне жаль, что так некрасиво получилось. Я должна была тебе сказать сама, причем раньше. Боже, ну что за невезение! Я была так счастлива! Мой первый ребенок, такой желанный! Все должно было пройти идеально. И в итоге моему парню о беременности сообщает мой бывший. Это какой-то страшный сон!

— Яна, посмотри на меня. Я же не ругаю тебя, почему ты снова боишься? Ты боишься меня физически или боишься разочаровать? Или что-то еще?

— Нет, не физически.

— Точно? — торопливо шарю глазами по ее лицу и ослабляю хватку рук. Я все еще держу ее, оказывается, нависаю сверху, блин. В таких условиях действительно сложно озвучить правду. Но я ведь… просто от радости, просто хочется ее трогать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впереди меня ждет обычный апрельский денек, один из череды точно таких же светлых и спокойных, сливающихся в один бесконечный период под названием «декрет». Мы с нетерпением ждем стабильного потепления, чтобы наконец снять шапки, теплые ботинки и проводить на улице больше времени. Чаще гулять, ездить за город или на речку.

Вроде бы особо ничего не происходит, и в то же время постоянно что-то случается. Алисе через недельку пять месяцев, и сегодня утром она впервые перевернулась со спины на живот! Это произошло так неожиданно, что я поначалу не поверила происходящему. Подумала, что замоталась и забыла, как сама же и переложила ребенка. Но эксперимент решила повторить. На полу в детской оборудован специальный уголок: удобный мягкий ковер, игрушки, — я вновь уложила Алису на спину, но не прошло и минуты, как она сделала усилие и перевернулась на живот. Теперь на моих глазах! И лежит, смотрит на меня, как будто всегда так умела. Дескать, что такого, подумаешь…

В третий раз мне удалось заснять фокус на камеру! Я тут же отправила Ромке, он ответил почти мгновенно: «Да ладно! Не может быть! Пока я тут сижу, она уже пойдет!».

«Далеко не уйдет, поймаю!» — присылаю ему смеющийся смайл.

Я стараюсь все подобные моменты снимать или фотографировать и тут же отправлять ему, чтобы наш папочка ничего не пропустил и всегда был в курсе последних событий. После рождения Алисы он взял долгий отпуск, но все хорошее, к сожалению, имеет свойство заканчиваться: Демин снова с головой ушел в свои спецназовские будни — непрерывные тренировки и страшное для меня, его жены, слово «работа». Выезды, нервы, черная форма, черная маска, и лишь глаза в прорези, которые я по-прежнему непроизвольно ищу в новостях или в роликах на ютубе. Нахожу редко, практически никогда. Собровцы не любят журналистов, предпочитают оставаться за кадром. Их показывают, когда работа уже выполнена и никому ничего не угрожает. Их труд незаметен, у них нет имен, в прессе обычно не освещают их подвиги. Но если этих парней не станет — страна моментально почувствует перемены.

Самое главное, что в каждый еговыходной я вижу родные глаза дома, вживую, — уставшими, но непременно улыбающимися.

«Яна, ты посмотри, какая она молодец! Нет, ты видела? Сама взяла и перевернулась!»

«Видела, Рома», — смеюсь, читая его сообщения.

«Ты теперь не оставляй ее одну на кровати, упадет же!»

«Я давно не оставляю».

«Ладно, вечером приеду — будем закреплять навык. Поснимай еще».

Все его свободное время принадлежит нам. Абсолютно все, вплоть до минуты. Даже к его матери мы теперь ездим все вместе, он делает какую-нибудь мужскую работу в ее квартире или просто пьет со мной чай на кухне, пока бабушка нянчится с внучкой. В целом, у меня сложились неплохие отношения со свекровью, она ведет себя ненавязчиво, внучку любит искренне, всегда готова посидеть или поиграть, в гости приезжает по приглашению или предупреждает заранее. На опасные темы, правда, периодически заговаривает, но я научилась отшучиваться или поддерживать нейтралитет, что, в общем-то, на данный момент кажется достаточным.

Иногда с Аленой Александровной мне даже легче и удобнее, чем с собственной матерью, которая, по крайней мере, поначалу, пыталась контролировать каждое мое движение. То я не так кормлю, то не так пеленаю, не тем мажу, не так спать укладываю… А еще, как бы это парадоксально ни было, но я пришла к выводу, что нам нужен другой педиатр: мама теряет способность мыслить рационально, когда дело касается Алисы. Впадает в панику, накручивает меня. Свекровь же делает все в точности, как я говорю, и всем от этого спокойно.

Тем не менее, мои родители все равно видят Алису чаще, папа говорит, что узнает в ней меня, хотя глаза у нее точно Ромины. Совершенно типичные Деминские карие глаза, а если уж сравнивать детские фотографии, то и вовсе практически одно лицо! Алиса, правда, миниатюрнее: узкие плечики, длинные ножки — такая куколка, что глаз невозможно отвести. Иногда так и лежим с Ромой по обеим сторонам кровати, смотрим на нее, спящую посередине. И улыбаемся. Он трогает ее пальчики на руках и ногах, я переживаю, чтобы не разбудил. А еще у нас появилась новая общая тема для разговора, которая уже почти пять месяцев не надоедает: «Иди посмотри, как она спит!» Или лежит, или смотрит, или еще что-нибудь. Кажется, что она все делает как-то по-особенному.