«Просто ответь: да или нет»? Моргнув два раза, я уже стала перебирать в голове варианты ругательств, которые хотела отправить этому наглому собеседнику, но в последний момент почему-то передумала и написала «да». А затем отключила телефон, прижалась к Машкиной спине и заснула.
========== Глава 1. ==========
— Похоже, вы все без меня здесь безумно скучали! — воскликнул Андрей и сорвал несколько аккордов с металлических струн своей гитары. Затем он, пританцовывая и чуть ли не сшибая сидящих в комнате грифом, продвинулся поближе ко столу. Изящным театральным кивком он намекнул, чтобы ему освободили место, но, судя по неприкрытому скептицизму во взгляде окружающих, едва ли это кого-то волновало.
Знаете ли вы выражение «жизнь любит идиотов»? Впервые я его услышала, когда меня познакомили с Андреем. И, глядя на него, можно с уверенностью согласиться с этой фразой. Несмотря на то, что все, без исключения относятся к нему, как к местному дурачку, ему все время невероятно везет. Вот и сейчас. Каким-то чудом ему уступили место, на которое он сел… Нет, не сел. Он опустился на него, словно на трон, закинул ногу на ногу, случайно пнув при этом кота, а потом подтянул к себе гитару и с любовью погладил пальцами струны.
— Андрюш, давай не сейчас? Мы хотели… — кто-то попытался его остановить, но тщетно. Такие люди, как Андрюха, никогда не сомневаются ни в себе, ни в своем таланте. А потому он считал, что все, абсолютно все присутствующие здесь должны просто визжать от счастья, что он снизошел до нас своим вниманием и, наконец-то, споет свои божественные песни.
— Я бегу по выжженной земле… — надрывно начал он реветь «Фантома», и часть компании незаметно ретировались из кухни, оставив с Андрюхой либо его отъявленных фанатов, либо фанатов «Чижа».
— Если он и на Новый Год притащится, я его придушу, обещаю! — Машка зажала губами тоненькую сигарету и щелкнула зажигалкой, прикуривая. Прихожая наполнилась дымом. — Сонь, ну вот на кой ты его притащила, вот скажи!
— Да ладно тебе, он забавный, — примирительно пробормотала я, вытаскивая из пачки сигарету и забирая из рук подруги зажигалку, которая никак не хотела работать.
— Раз забавный — иди тогда и пой там с ним! — гневно отреагировала на мои слова подруга. — Забавный! — фыркнула она, глядя на мои мучения с зажигалкой. — Не прикуривается — нечего курить! — сказав это, она раздраженно вынула из моего рта сигарету. Я же только устало пожала плечами. Миллион раз пыталась бросить, теперь видимо — судьба. — Я его в следующий раз за дверью оставлю! Ты видела, он Матюшу пнул! Алкаш хренов. Пусть за дверью свои песни воет!
— Тогда соседи тебя проклянут! — заметила я, после чего Машка, наконец, улыбнулась. Ну, так-то лучше. — Видела бы ты, как он радовался, когда его позвали. Нельзя же быть такой жестокой, Маш!
— Моцарт — лох, Митяев — бог! — донеслось пьяное восклицание с кухни. Машка закатила глаза, а я, не сумев сдержать смех, виновато взглянула на подругу.
— Постарайся проследить, чтобы он к десяти угомонился. Соседи меня не проклянут, конечно, а вот милицию точно вызовут, — злобно и серьезно проговорила Маша и, затушив сигарету, гордо прошла мимо меня. Я усмехнулась, краем уха услышав, как Андрей продолжил исполнять свой репертуар. Неожиданно в кармане зазвонил телефон.
Взглянув на экран, я щелкнула пальцем по боковой кнопке, разглядывая незнакомые цифры. Ошиблись? С работы? Кто может звонить в половину десятого в воскресенье?
Еще пару секунд я сомневалась: ответить или сбросить звонок. Но любопытство все же победило.
— Да? — неуверенно ответила я, поднеся трубку к уху.
— Доброго вечера, — многозначительно ответил низкий мужской голос. — Я, похоже ошибся. Прошу прощения.
— Ничего, бывает, — я улыбнулась, а потом сбросила вызов, радуясь, что это все-таки не с работы звонили. А то сердце прямо…
— Мое се-е-е-рдце-е-е остановилось! — вторил моим мыслям голос Андрея. Вот-вот. Сердце замерло. Точно.
К десяти вечера Андрюша и больше половины гостей были уже прилично выпившие, так что наш бард просто негромко трынькал по струнам, никого не напрягая, а остальные начали потихоньку занимать горизонтальное положение, если находили в Машкиной огромной квартире свободное место, годное для сна. Так у Матюши была отобрана его пушистая лежанка, на которой расположился наш однокурсник и главный организатор всех подобных мероприятий — Макс. А сам кот, недовольно размахивая хвостом, сидел неподалеку, глядя на двухметровое спящее «дитятко», оккупировавшее его законное место. Макс при этом разлегся на половину коридора и захрапел с самым безмятежным выражением лица.
К часу ночи Андрей, все еще сидя на кухне, прислонился спиной к стене и, обняв гитару, словно самое дорогое сокровище (не удивлюсь, если для него так и есть), закрыл глаза, моментально погрузившись в сон.
Ну, а я, удостоверившись, что заснули абсолютно все, собрала со стола мусор, оттащила в сторону пустые бутылки из-под пива и портвейна и, тихонечко зайдя в комнату к хозяйке, нырнула к Машке под одеяло, аккуратно перетаскивая его и на себя тоже.
— С Днем Рождения, — шепнула я, а потом тоже закрыла глаза, краем уха уловив Машкино невнятное благодарное мычание. После нашего шумного празднества ночная тишина казалась умиротворяющей. Конечно, если бы не надо было завтра вставать к первой паре, то мы бы и дальше продолжили кутить. Хотя что-то мне подсказывает, что придут на первую пару далеко не все. Машка уже давно всем сообщила, что плевать она хотела и на философию, и на Анастасию Сергеевну со всей ее строгостью. Ну, а я подобной смелостью никогда не отличалась. Так что, решив, что надо поскорее заснуть, я глубоко вздохнула и прикрыла глаза… Но трель телефона, завибрировавшего в кармане, заставила меня привстать.
«Да или нет?»
Непонятное сообщение с незнакомого номера моментально прогнало сон. Я в ступоре пялилась на аппарат несколько минут, не в силах понять, что происходит. Да или нет? Что? Ты вообще кто?!
Сначала я лениво начала набирать вежливое сообщение, что «вы (кто бы вы ни были), судя по всему, ошиблись, и вообще, сейчас второй час ночи, что значит ваше „да или нет“?» Но потом, вспомнив, как мне сегодня уже позвонили ошибочно, я решила ради интереса сравнить номера.
И — вуаля! Они совпали!
Что это? Этот мужчина осознанно отправил мне это сообщение в начале второго? Или опять ошибся?
Стерев часть сообщения, я оставила только вежливое «вы снова ошиблись», а потом добавила милый смайлик и отослала. Все. Теперь уже точно можно закрыть глаза…
Но как бы ни так. Мобильный снова зажужжал. Наверняка извиниться решил. Мог бы и не утруждаться…
«Просто ответь: да или нет»?
Моргнув два раза, я уже стала перебирать в голове варианты ругательств, которые хотела отправить этому наглому собеседнику, но в последний момент почему-то передумала и написала «да». А затем отключила телефон, прижалась к Машкиной спине и заснула.
***
— Не забудьте, что курсовую вы должны сдать завтра. Не будет курсовой — не видать вам допуска к экзаменам. Уяснили? — Анастасия Сергеевна поправила на носу очки и, надменно оглядев аудиторию, тихо прокашлялась. — Если вопросов больше нет, то листочки на стол и можете быть свободны.
Группа тихо зашелестела, вставая со своих мест. Гул постепенно нарастал, переносясь в коридор. Мало кого после философии тянуло пообщаться, но самый сложный предмет со строгой преподавательницей остался на сегодня позади и можно было немного расслабиться.
Мне всегда нравился наш универ. В тот день, когда я пришла сюда еще абитуриентом подавать документы, я влюбилась в эти старые стены с обшарпанной краской, покосившиеся и выцветшие от старости портреты профессоров на стенах и оживленные широкие коридоры, по которым туда-сюда сновали студенты, преподаватели и другие работники университета.
Факультет социально-культурной деятельности, а конкретнее, наша кафедра социально-философских наук находилась на самом отшибе здания. И вездесущий ремонт, в отличие от первых двух корпусов не мог добраться до нас вот уже два года. Зато в нашем распоряжении был замечательный невысокий широкий балкон, выход на который всегда был открыт. Разрушенный с одного края, поздней весной он полностью утопал в зелени растущих на территории университета ив. И каменные урны, расставленные по периметру, уже давно не выполняли декоративную роль, а просто служили всем пепельницами… И это было единственное место, где преподаватели (ну, почти все), закрывали глаза на моральные рамки и выходили выкурить сигаретку рядом со студентами.
— Блин! Я тебя по всему этажу ищу! Что у тебя с телефоном?! — судя по голосу, Машка оставила мне на телефоне, как минимум, пару сотен неотвеченных.
— А что у меня с телефоном? — опешила я и засунула руку в карман брюк. И, достав его, рассеянно вспомнила о вчерашних странных смс-ках и о том, что телефон у меня до сих пор выключен. Со вчерашней ночи. Уже почти пол дня. Ой…
— Чучело, Васильева! Включить не судьба?! — продолжала негодовать Машка. — Блин! Мегера! Спрячьте меня! — внезапно она буквально прыгнула за широкие спины наших однокурсников, курящих неподалеку, и, натянув на голову капюшон, стала опасливо оттуда выглядывать.
Причина ее внезапного испуга расположилась неподалеку от нас, около одной из урн-пепельниц, зябко запахивая пальто и недовольно морща нос из-за падающего снега. Анастасия Сергеевна, только что отпустившая нас с философии и лекции, которой Машка так бессовестно пренебрегла, всегда не любила студентов, не посещающих ее занятия. Мало того, она с практически ощутимой угрозой сказала нам, что экзамен в полугодии у нее не сдать. Почти никому…
— Здорова! — Макс, подоспевший к нам, поздоровался так громко, что все невольно вздрогнули. — Чего? О, Анастасия Сергеевна! Вы, как всегда прекрасны!
— Ваше раболепство вас не спасет, Аргунов. Вы прогуляли мою лекцию. Удачи на сессии! Она вам пригодится! — процедила сквозь зубы преподавательница и, цокая высокими каблуками сапогов, направилась к коридору.
— Вы разбиваете мне сердце, Анастасия Сергеевна! — улыбаясь во все тридцать два крикнул ей вслед Аргунов, провожая спину женщины восторженным взглядом. И только когда она скрылась среди толпы студентов, он обратил внимание на нас. — Что?
— Дурак! Она доложит декану, и тебя отчислят, — вздохнула Маша, оказавшись рядом с нами. — Зря ты это все делаешь. — Тоном знатока уверила она его. — Сонь, давай, трубу включай, я сейчас в деканате допуск получу и позвоню, у магазина встретимся.
— А семинар? — неуверенно спросила я, вспомнив, что по идее у нас должна быть одна пара литературы, на которой вот уже вторую неделю устраивали семинары. И на которых ни я, ни Машка, ни Макс ни разу не появились. Повезло еще, что душка-староста отмечал нас, будто мы втроем присутствовали.
— А ну его, этот семинар, — бросила Машка, улыбаясь, и зашагала к коридору. — Позвоню, будь на связи!
— Ну-ну… — пробормотала я, чувствуя угрызения совести из-за пропущенных пар. Надо бы хоть раз появиться на…
Мобильный, практически разрываемый от сообщений, приходящих на него, вибрировал не переставая. Макс сделал устрашающее лицо и, пробормотав что-то типа «мамочка весь день свою дочку искала», поспешил удалиться. А я с испугом начала открывать сообщения.
Одно сообщение о том, что мама звонила… четырнадцать раз? Ох, не к добру это.
«Ты обещала перезвонить перед сном» — гласило сообщение, отосланное уже мамой.
«Очень жаль, что ты не сдерживаешь обещаний» — прислала она через полчаса от предыдущего.
«Позвони сейчас же!»
«Судя по твоей безответственности, мне не следовало разрешать тебе жить отдельно от нас!» — опять… Я тяжело вздохнула. Любой конфликт, возникающий между мной и матерью сводился к тому, что я слишком рано съехала от них с папой и, являясь по их мнению еще малым дитем, совсем не готова ко взрослой жизни… Но, прочитав следующее, я даже немного улыбнулась.
«Софья, у тебя все в порядке? Позвони мне, я волнуюсь.» — видимо, злость чуть утихла, и у мамы заработала фантазия. Представляю, она, наверное, уже такого могла навоображать! И следующий открытый конвертик это только подтвердил.
«Сонечка, я места себе не нахожу! Пожалуйста, позвони, скажи мне, что ты живая!»
«Если ты мне срочно не перезвонишь, я начну звонить в милицию и морги!» — я даже представила, каким голосом она это могла бы сказать, и невольно сглотнула. Но вскоре мое волнение, хоть и не сильно, но все же отступило.
«Я позвонила Андрею. Он сказал, что ты в институте. Как закончится учебный день — изволь объясниться».
Дочитав, я поджала губы, прикидывая, считается ли время прогулянного семинара за учебный день? Можно ведь отсрочить неприятный разговор еще часа на два? И, посчитав, что пока я не готова к скандалу с мамой, я со вздохом открыла еще одно сообщение. Как ни странно, оно было не от мамы.
Снова этот незнакомый номер, виновник того, что до меня пол дня никто не может дозвониться.
«Спасибо. Я в выигрыше»
И опять его сообщение ввело меня в ступор. Надо это как-то пресекать.
«Сомневаюсь, что именно я снабдила вас фортуной. Азартные игры, между прочим, до добра не доводят. Всего хорошего.»
Посчитав, что больше меня не побеспокоят, я, гордо задрав нос, направилась к коридору, но телефон в руке завибрировал.
«А кто тебе сказал, что я играл в азартные игры?;) И тебе не хворать».
Возмущение накрыло меня волной. Я сама не могла понять, откуда оно взялось: то ли тон этого таинственного собеседника, который прозвучал в моей голове, меня обезоружил, то ли этот нахально подмигивающий смайлик, то ли легкий оттенок сарказма во фразе «тебе не хворать».
«Не совсем уловила, когда это мы перешли на „ты“. И во что же ВЫ, уважаемый НЕЗНАКОМЫЙ (хотелось бы подчеркнуть) господин, играли? Я, знаете ли, не очень поняла, что это за „да“ или „нет“. Мне не знакомо разнообразие азартных игр. Мне, собственно, и ВЫ не знакомы». — быстро настрочила я и спрятала телефон в карман брюк, твердо решив, что даже если он и ответит, я просто проигнорирую сообщение. Но ближайшие пятнадцать минут сообщения не приходили. Я поспешно покидала корпус, стараясь лишний раз никому не попадаться на глаза. Особенно ребятам с исторического факультета, с которыми у нас совместные уроки литературы. Свои-то не сдадут. А вот от этих можно ожидать чего угодно…
Ответ не пришел и через три часа, когда я дошла вместе с Машей и Максом до работы, где вспоминать о нагловатом незнакомце мне было уже некогда.
Мама моя была из тех суетливых женщин, у которой разве что на Луне нет знакомых. Так что, когда на нашем семейном совете встал вопрос об оплате моей съемной квартиры, и мама предложила взять это на себя, я ответила категорическим «нет». Еще класса с пятого я твердо для себя решила, что сразу, как поступлю в университет — съеду от родителей, чтобы жить самостоятельно. Для меня это было действительно важно — полная автономия. Но, как оказалось, семнадцатилетних выпускниц мало где ждут на высокооплачиваемых должностях. Максимум, куда мне удалось устроиться — так это преподавать изобразительное искусство в местный творческий клуб для детей. И то, благодаря очередной маминой «близкой подруге». Стоило проработать там год и набрать себе огромную группу учеников, чтобы мне стали предлагать давать частные уроки. В итоге я смогла потянуть либо полностью оплату за квартиру, либо две трети оплаты за съем и обеспечить себя пропитанием. На семейном совете решили выбрать второй вариант. Почему-то это показалось мне удобнее.
Приехав на работу чуть заранее, я, первым делом налив в чайник воды и поставив ее кипятиться, отправилась переодеваться. Ко мне приходили маленькие пятилетние крошки, так что не очень-то хотелось заляпать красками свои повседневные вещи… Собрав перед широким зеркалом в моей «каморке» черные волосы в высокий хвост и сменив свитер на рабочую футболку, я надела свой старый фартук, чтобы сберечь брюки, и критично оглядела отражение. Раньше, когда мама говорила, что я начинаю взрослеть, я не обращала на это никакого внимания и только отмахивалась от ее приступов ностальгии. Но сейчас я поняла, что она имела в виду. Вроде ничего особенного, то же бледноватое лицо с острыми скулами, те же губы, крошечная родинка рядом с носом на щеке… Только вот зеленые глаза смотрели в зеркало с каким-то странным выражением. Они не отражали больше той живости, которую можно увидеть в глазах ребенка. В них отражались только заботы, заботы, заботы… Только сейчас я начала понимать, что, погружаясь с головой во всю эту «взрослую» студенческую жизнь, ты постепенно начинаешь черстветь, терять способность замечать что-то очень важное в этом мире, потому что тебе некогда. Тебе постоянно все некогда. И кажется, что не только глаза, ты сама становишься черствым, бесчувственным сухарем. Я даже и не думала, мама, что ты замечаешь такие вещи во мне. Интересно, каково это, видеть, КАК взрослеет твой ребенок?
Помотав головой и стараясь прогнать от себя тоскливые мысли, я попробовала улыбнуться своему отражению и настроиться на дружелюбный лад. Улыбка вышла не очень убедительной, но отвлечься в целом удалось. До того, как начались уроки, один за одним, я успела еще выпить чаю и выключить звук на телефоне, с удовлетворением заметив, что никаких сообщений больше не приходило. Вот так-то.
Сколько бы трудностей не возникало, я действительно искренне полюбила свою работу. Пусть поначалу мне было нелегко с маленькими детьми, а особенно с их родителями, улыбка, с которой они выбегали к мамам, папам, бабушкам и дарили им свои рисунки, такие важные для них маленькие «шедевры», стоила того. Моя любовь к своим ученикам никогда не оставалась безответной. И частенько эти маленькие безобразники приносили из дома рисунки для меня, показывая, что дома они так же, как и на уроке, оттачивают свое мастерство. Уже через полгода, как мама устроила меня сюда, вся моя каморка была по четырем стенам завешана этими детскими работами…
Настойчиво вибрирующий телефон заставил меня спуститься с небес на землю, когда я, надевая пальто наблюдала из окошка за уходящими детьми. И, увидев, кто звонит, я глубоко вздохнула, приготовившись к не самому приятному разговору…
— Софья! Ты вообще в своем уме?! Я с ума тут схожу весь день и всю ночь! Бессовестная! Да как так можно с матерью родной?! — мама так кричала, что я невольно чуть отстранила телефон от уха. Я хотела извиниться, сказать, что такого больше не повториться… Да что там! Мне бы хоть слово вставить, но… — У меня весь день сердце не на месте, что там с моей дочерью! Мне уже Любаша говорит, в милицию звони! За что ты так со мной поступаешь?!
— Мам! — жалобно вставила я и, к моему удивлению, мама притихла, видимо посчитав, что для начала порицания достаточно. — Мам, у меня телефон отключился, батарейка села, прости мам!
— А в институте что, нет розеток?! — тут же завелась мама. — У тебя в квартире, насколько я помню, отец все розетки проверял!
— Ма-а-ам… — только выдохнула я, как мама снова завелась. И я слушала ее, слушала, пока она не начала постепенно менять строгий тон на более слезливый. Потом она расплакалась, от чего я почувствовала неприятный укол совести, что мама снова плачет из-за меня… Но затем она, упомянув Андрея, переключилась на мою учебу и немного успокоилась.
Так бывает всякий раз, как речь заходит об университете. Нет, она не из тех чокнутых мамаш, из-за которых у дочек появляется отвратительный «синдром отличницы». Просто когда я поступила в престижный университет, моя мама была так счастлива, что теперь моя учеба для нее — как бальзам на душу!
Мы проболтали с ней больше получаса, я даже успела забежать в супермаркет рядом с работой. И когда я, уставшая, как физически, так и эмоционально, наконец-то добралась до дома, на часах было уже чуть больше девяти вечера. Войдя домой, я первым делом поставила заряжаться свой телефон, чтобы моя ложь, которой я сегодня оправдалась перед матерью, не оказалась правдой… И то, что на экране смартфона горела крошечная иконка непрочитанного сообщения, меня немного удивило.
„Это поправимо. Глеб. Хочешь узнать, почему „да“ или „нет“?“
Очередное сообщение и теперь оно звучит так заискивающе! Он что, решил познакомиться?! Я таким желанием не пылала, но от едкого ответа все-таки не удержалась.
„Приходи на сеновал?)“
„Звучит заманчиво, но нет. Приходи к дому номер восемь по набережной Белова. Там и узнаешь, что за ‚да‘ или ‚нет‘.“
„Отличная попытка, маньяк-Глеб! Я почти клюнула!“ — криво усмехнувшись, ответила я, и отложила телефон. Так и побежала, ага! Неужели он правда думал, что я сейчас все брошу и поеду? НУ что за люди!
После такого напряженного дня лучший способ отдохнуть — это чуть приоткрыть окошко, укрыться теплым одеялком и отключиться мертвецким сном. Что я и сделала…
***
Раннее темное декабрьское утро встретило меня привычной суетой. Неуклюже шагая по неубранным заснеженным дорогам, люди спешили по своим делам — на работу, на учебу, отвести свое чадо в детский садик…
А я, умывшись и наспех позавтракав, пулей вылетела из дома, понимая, что раз уж первой парой у нас сегодня снова философия, то лучше прийти пораньше, чтобы немного подготовиться и…
Вашу ж мать… Курсовая!
Вчерашний день настолько выбил меня из колеи, что я напрочь забыла о курсовой. Анастасия Сергеевна сожрет меня с потрохами. Она не допустит меня до экзамена, в итоге — ‚хвост‘ на следующее полугодие, недопуск к следующей сессии… Стоя прямо на улице, не дойдя пары метров до остановки троллейбуса, я с ужасом сжала руками голову. Придется весь год за ней бегать, чтобы сдать философию! Телефон в пальто зажужжал. Наверняка Машка, тоже, наверное, забыла о курсовой. Хотя она, вроде бы, ее давно готовила. А что, если это…
„Доброе утро, невинная жертва! Прости, не знаю, как тебя зовут. Я представился, а ты — нет. Не очень-то вежливо получается, не находишь? Как твои невинные дела? Представляешь, вчера ни одна дамочка не клюнула на мое приглашение. Пришлось пырнуть ножом местного хулигана…“
Нервно усмехнувшись, я только с горечью подумала, что он отчасти тоже виновник того ада, в который мне теперь придется погрузиться. Моего персонального ада от Анастасии Сергеевны.
„Мне так жаль, маньяк-Глеб! У меня тоже не самое удачное начало дня. Представляешь, я забыла подготовить курсовую, так что, наверное, мне придется сделать себе ‚харакири‘ “ — ответила ему я и побрела к остановке, теперь уже не так спеша.
„Не надо ‚харакири‘, дорогая жертва! Мой нож всегда к твоим услугам! Он почти не запачкался об того хулигана! По какому предмету курсач? Тема?“
„Ты так любезен! Сомневаюсь, что маньякам знакома философия. А уж такие слова, как рационализм и эмпиризм… Или ты — ‚умный маньяк-Глеб‘?“
Троллейбус подъехал к остановке, меся грязь под колесами, и толпа стала упорно проталкиваться в салон. Протиснувшись внутрь, я поднесла к глазам телефон и прочитала лаконичный ответ от Глеба.
„Электронный адрес свой скинь“
Несколько минут я сомневалась, разумно ли это? Я этого человека не знаю вообще! Совершенно непонятный мужчина, до невозможности навязчивый, возможно даже, не в себе… С чего я взяла, что он хочет мне помочь?! Да и с чего ему помогать?!
Но с другой стороны… Чего я теряю? Абсолютно ничего!
Все же отправив ему адрес своей электронной почты, я засунула телефон в карман пальто и, задумчиво глядя в окно, старалась изо всех сил придумать выход из своей сложной ситуации. Но, к своему сожалению, ничего, кроме как надеяться на чудо-маньяка-Глеба, мне в голову не приходило. А надежда внутри меня все-таки загорелась, потому что выйдя из троллейбуса я получила от своего „знакомца“ в ответ одно единственное слово.
„Лови!“
Так что стоило мне пересечь порог третьего корпуса, я мигом бросилась на кафедру и с самым слезным видом стала распинаться, что у меня дома нет принтера и мне срочно надо распечатать курсовую. Когда надо мной сжалились и попросили флешку, я изобразила еще более виноватый вид и начала на ходу придумывать историю, как я оставила флешку с курсовой у знакомого, а он, узнав об этом, прислал работу мне на почту…
Судя по недоверчивому взгляду куратора, она мне не поверила. Но в ее же интересах было мне помочь, поэтому она уступила мне свой компьютер, раздраженно бросив: „Только быстрее, Васильева!“ .
Дрожащими пальцами я набирала пароль к своей почте и, признаться, в тот момент, была почти уверена, что ничего нового я там не увижу. И с чего я вдруг решила, что какой-то совершенно незнакомый маньяк-Глеб станет помогать совершенно незнакомой девушке?
Но на почте было одно единственное непрочитанное письмо. „Рационализм и эмпиризм от маньяка-Глеба“ — гласило название письма. Содержания в нем не было, зато был прикреплен файл. Сердце мое ликовало, когда мне на руки выдали распечатанный курсач. В том, что это была именно курсовая, а не набросанный наспех бред сумасшедшего, я убедилась, пролистав работу под дверью кабинета. Да, все правильно, очень неплохая на первый взгляд и объемная курсовая. Интересно, откуда у азартного маньяка-Глеба в наличии курсовая работа по философии?
„Спасибо тебе!“ — поспешно отправила я благодарность своему спасителю, а потом, секунду поразмыслив, отправила еще одно сообщение: „Соня“.
========== Глава 2. ==========
Никогда не думала, что одиночество может быть преимуществом. Секунды, минуты, часы, которыми ты вольна распоряжаться так, как посчитаешь нужным. Конечно же, твоя свобода не освобождает тебя от ответственности: посетить занятия в университете, купить продукты домой, прибраться, покормить кота… Если ты этого всего не сделаешь, то не сделает никто. Но это уже осознанный выбор. Твой выбор. И кроме всего этого у тебя есть еще бесценные минуты тишины. И променяешь ли ты их на общение с друзьями или останешься наедине со своими мыслями — дело твое и только твое.
Но раньше я и представить себе не могла, что мои собственные мысли могут так заморочить голову. Таинственный незнакомец, представившийся Глебом, действительно выручил меня, ведь ту курсовую, что он прислал, Анастасия Сергеевна так нахваливала, что из ее уст прозвучали такие слова, как «потенциал» и «большие способности». И мне на секундочку показалось, что, возможно, это все может обернуться для меня не лучшим образом.
Но он выручил меня. Вот так просто помог незнакомому человеку, ничего не требуя взамен. Возможно, он на самом деле такой же студент, как и я, который понимает, что значит не готовая вовремя курсовая у преподавателя-мегеры. Возможно, он — редкий вид вымирающих людей, которые имеют удивительную способность помогать ближнему своему, но простите, я скорее в инопланетян поверю.
А, возможно, он действительно маньяк, который издевается над жертвой самым изощренным способом: сначала втирается в доверие, вызывает симпатию, насколько сильную — зависит от мягкотелости жертвы. А потом уже всаживает нож тебе между лопаток, пока ты потеряла бдительность.
Да. Точно. Так и есть.
«Соня… Это имя или погоняло?)»
Сообщение, словно гром среди ясного неба, вырвало меня из размышлений как раз в тот момент, когда я уже почти пришла к таким важным и жизненным выводам. Вот ведь нахал! Погоняло…
«Я смотрю, с чувством юмора у маньяков не очень. А Глеб — настоящее имя? Может быть, ты на самом деле маньяк-Акакий?» — злорадно усмехнувшись и посчитав, что я достаточно отомщена, отложила телефон и постаралась вернуться к своим важным размышлениям и ни в коем случае не поддаваться той симпатии, которую я невольно чувствую к человеку, что так бескорыстно выручил.
«Может быть. Есть только один способ узнать. Приезжай на набережную, к восьмому дому».
Где-то на изнанке души заскребли кошки. Не думаю, что он сам воспринимает эту свою очередную попытку встретиться всерьез. Видимо, действует на «авось». А вдруг приедет? Стоп. А с чего я вообще взяла, что это попытка встретиться? Может быть, в этом злосчастном доме он оглушит меня арматурой, затащит в подвал и будет держать меня прикованной к батарее… Интересно, в подвалах есть батареи? Конечно же есть. А то к чему Глебу приковывать своих жертв?
«Настойчивый маньяк-Глеб. С чего бы мне туда приезжать?»
На этот раз я отложила телефон подальше от себя. И так истратила почти все свое свободное время на размышления о нем. Скоро ребята придут, а у меня еда на кухне так и стоит на столе в пакете. Макс обязательно скажет что-нибудь едкое про гостеприимную хозяйку или тому подобное… Но Глеб не стал медлить с ответом и прислал мне его почти моментально. Конечно. Маньяков ведь хлебом не корми — дай заманить к себе новую жертву. И конечно же, у них на случай подобных разговоров припасено множество причин, по которой жертва обязательно должна сама прийти к нему в логово. Прямо в подвал. И сесть у батареи, поджав ноги.
«Ну хотя бы для того, чтобы сказать мне „спасибо“. Как курсач? Подошел?»
Неприятное чувство сомнений снова вернулось. Наверное, действительно не стоило пользоваться его помощью и попытаться разобраться с проблемой самой. Меня никто не заставляет никуда ехать и лично говорить спасибо, но ощущение, что ты кому-то обязана, просто убивает.
Положив смартфон на подоконник, я с неприязнью посмотрела на него и тихо пробормотала: «Спасибо». Вот. И на этом достаточно. Подняв глаза на свое отражение в окошке, я улыбнулась, перевязала растрепанный хвост и, стараясь игнорировать тревогу, не угасавшую внутри, тяжело вздохнула. В ту же секунду и раздался звонок в дверь.
Ребята часто собирались у меня. Я жила в девяти автобусных остановках от универа, в отличие от Макса и Маши. Они, будучи одноклассниками раньше, жили в соседних друг от друга квартирах, но до университета каждое утро им приходилось почти час тратить на дорогу. Вместе с ними ко мне заглянул и Андрей, которого Маша практически на дух не переносила. И тот факт, что для меня он является таким же другом, как и она с Максом, до сих пор оставался ей необъяснимым. Она искренне не могла понять, почему я вожусь с этим «чокнутым балбесом». А я не могла объяснить ни ей, ни самой себе, почему доверяю ему и рада его видеть у себя в гостях. Может, потому что он, в отличие от большинства моих знакомых, никого из себя не корчит? Он искренний, такой, какой есть, не озлобленный ни на кого, ведь в глубине души, я уверена, он прекрасно понимал, как к нему относится большинство его знакомых. И почему-то я была абсолютно уверена, что если человек не предает и не обманывает себя, то он никогда не предаст и не обманет своих друзей.
— Сонь, есть что пожрать? Я с голоду умираю… — первым делом Макс прошел на кухню, но, увидев неразобранный пакет с продуктами, тяжело вздохнул и молча прошел мимо меня. — Ладно, может и есть смысл проветриться…
— Проветриться? А ужинать? — спросила я, понимая, что ужинать, в общем-то, нечем, и виновата в этом только я. Ну и, возможно, самую малость один знакомый маньяк…
— Да Андрюха предложил сходить кое-куда, — Машка по-хозяйски взяла из сушки кружку и налила в нее из чайника теплую воду. Сделала пару глотков, потом поболтала содержимое, как будто у нее в кружке не простая кипяченка, а, как минимум, двойной виски, и залпом осушила емкость. — Но ты ведь сама понимаешь… — многозначительно протянула она, давая понять, что любая мысль, пришедшая в кучерявую голову Андрея, ей заранее не нравится.
— Зря, дамочки, вам там понравится, — тоном бывалого знатока заверил нас Андрей, вошедший в кухню самым последним. За его спиной на этот раз не было чехла с инструментом. Видимо, оставил в коридоре. А это могло значить только одно — здесь он надолго не задержится. И, скорее всего, любыми способами потащит нас в это самое «кое-куда».
— А куда зовешь? Клубешник? — я скрестила руки на груди, почему-то надеясь, что Андрей сейчас даст нам развернутый и убедительный ответ и все согласятся с ним, в кои-то веке послушают… Но черта с два.
— Поехали, сами все увидите! — Адрюха загадочно улыбнулся, затем открыл холодильник, но приложил для этого слишком много усилий, отчего с дверцы сразу же посыпались соусы.
— Господи, как ты живешь-то вообще, Андрей?! — фыркнула Машка, бросившись ему помогать поднимать эти несчастные соусы.
— Я еду туда, — с уверенностью сказал мой друг, когда закрыл холодильник. Он оглядел каждого из нас по очереди, чуть задержав взгляд на мне, как бы ожидая от меня поддержки. — Если хотите, можете поехать со мной. Если нет — как хотите! — сказав это, он ушел в коридор, видимо одеваться, а мы втроем переглянулись.
— Ну, раз уж пожрать в этой квартире все равно нечего, — равнодушно пожал плечами Макс, а я не успела возмутиться и попытаться хоть как-то оправдаться, как Маша добавила:
— Поехали, а то я не уверена, что он доедет целым до туда…
— Жизнь любит идиотов, разве вы не слышали, Мария? — усмехнулся Макс, выходя из кухни. А я только вздохнула, положила неразобранный пакет в холодильник и, сунув мобильный в карман, отправилась за ними.
***
Я заподозрила неладное еще когда выходила из дома. Знаете, такое навязчивое ощущение бывает, когда не можешь вспомнить, выключила ли ты утюг или плиту? Закрыла ли ты на ключ входную дверь? Я была абсолютно уверена, что сделала все вышеперечисленное. И так же была уверена, что тревога эта совсем иного рода. Напрягать товарищей своими сомнениями по поводу предстоящего приключения совсем не хотелось, ведь я единственный человек среди нас троих, кто доверяет Андрею. Но эта тревога стала просто невыносимо переполнять меня.
«Глеб, скажи, ты доверяешь людям?» — сама не знаю, зачем я это написала. Но почему-то стало немного легче. Ответ, в общем-то не заставил себя ждать.
«Таких людей по пальцам можно пересчитать. Не доверяю. И тебе не советую. С чего такой вопрос? Философия не отпускает?»
«Нет, просто я еду в одно место, которое предложил мне один хороший человек, а меня не покидает чувство тревоги» — честно призналась я. Потом перечитала эти сообщения и даже немного смутилась. Как же, наверное, глупо это все выглядит со стороны.
«А, так это не вопрос доверия, а элементарная паранойя. Если этот человек действительно хороший, просто постарайся отдохнуть. Ну и на всякий случай следи, чтобы „хороший человек“ не распускал руки;)»
Я чуть улыбнулась. Но потом спохватилась. Негоже, наверное, переписываться с незнакомыми мужчинами. Особенно вот так вот…
— Все, выходим! — на весь автобус пробасил Андрюха, рукой позвав нас к выходу. Я положила телефон в карман, протиснулась через габаритного мужичка к выходу и заглянула в заледеневшее окошко. Что-то я не узнаю окрестностей.
«Аптека» — раздался безэмоциональный голос, огласивший название остановки, и, когда двери раскрылись, мы буквально вывалились на улицу, потому что под ногами был чистый лед, слегка припорошенный снежком.
— Сонька, ловлю! — Макс подхватил меня под локоть, не дав упасть. — Андрюха, инструмент цел?
— Да! — облегченно выдохнул мой друг. Повернувшись к нему, я увидела, что он лежал на спине, а перед собой держал чехол с гитарой. Видимо, успел перехватить его, когда начал падать. Машка — единственная, кто смог аккуратно и грациозно выйти из транспорта. Когда мы встали и оглянулись, где-то внутри меня снова что-то тревожно екнуло. Потому что прямо над нашими головами, на стене дома висела табличка с надписью «Набережная Белова».
— Так, женщины, вы — в магазин, за винишком. Туда нельзя с пустыми руками. Вот, — Андрей, шмыгая носом, достал из карманов скомканные купюры и протянул их Машке. Она, недовольно поджав губы, стала их расправлять. — А мы ждем вас здесь. Макс, сигареты есть? Надо покупать?
— А мы надолго туда? — неуверенно спросила Маша.
— Как пойдет.
Добавив еще немного денег, мы купили две бутылки вина и, когда подошли к порядком замершим парням, которые пританцовывали от холода, забавно трясясь, сразу же отправились за Андреем, шедшим впереди. Все молчали. Машка сбоку, кажется, стучала зубами, замерзнув до чертиков, а я…
А я с опаской разглядывала таблички с номерами домов. Четвертый… Шестой…
— Сюда, — Андрей дошел до восьмого дома по набережной Белова и, подождав, пока мы подойдем к нему, набрал комбинацию цифр, а потом, открыв дверь, пропустил нас вперед. Я недоверчиво встала перед чернотой, открывшейся передо мной. Вся обстановка будто трепетала: «Не надо-о-о! Не иди-и-и туда-а-а!» Но мои друзья просто шагнули в темноту, чуть обернувшись ко мне. — Ну, Сонь, ты чего? Идешь?
— Ага, — невнятно пробормотала я и шагнула. Когда мы прошли вперед, в подъезде тут же зажегся свет. Датчик движения, видимо. Поднявшись на четвертый этаж, мы остановились около ветхой черной двери, такой старой, что, казалось, если подуть, она попросту упадет. Андрей постучал в нее, и через какое-то время нам открыл невысокий светловолосый парень в сером вязаном свитере. Он, прищурившись, оглядел сначала меня с головы до ног, потом Машку, а потом, обратив, наконец, внимание на нашего проводника, чуть улыбнулся.
— Здоров, — он пожал Андрюхе руку, а затем кивком указал на нас. — Эти?
— Со мной, — уверенно ответил Андрей.
— Добро, — коротко отозвался парень и гостеприимно приоткрыл дверь, улыбнувшись шире. — Дамы вперед.
На языке вертелся только один вопрос — а вы, случайно, не Глеб? Но вовремя сработавшее чувство самосохранения рекомендовало мне держать рот на замке. Вот ведь удумала! Может ему еще написать? Господин маньяк-Глеб, я пришла по указанному вами адресу. Прошу любить и жаловать. Или убить и…
— Сонь, тебе плохо? — Я не сразу заметила, что Машка уже давно обеспокоенно разглядывает меня. — Ты вся бледная.
— Все нормально, — ответила я дрожащим голосом. Естественно, прозвучало это не убедительно. Поэтому я постаралась улыбнуться и придать своему лицу безмятежное выражение. — Правда, просто замерзла, наверное. Все в порядке.
— Зверь! Налей Соньке вина, — почти по-хозяйски распорядился Андрей, после чего Зверь — тот самый парень, что открыл нам — снова оглядел меня, теперь уже оценивающе.
— Что, девица, замерзла? — в его словах не было ни капли издевки, скорее какая-то братская забота. Я ответила скромным кивком, и парень наклонил голову, велев следовать за ним. Я вопросительно взглянула на Макса с Андреем, но те только кивнули, благословив меня идти за непонятным и незнакомым «Зверем».
«Товарищ зверь, а вас, случайно, не Глебом зовут?» — снова пронеслось в моей голове. Черт. Может, написать ему все-таки?
Как ни странно, шли мы не к кухне. В просторной комнате, откуда доносилось дружное пение под аккомпанемент нескольких гитар, расположилось больше десяти человек. Я даже стала сначала считать, но, когда мне принесли налитое в пластиковый стаканчик вино, сбилась и оставила эту затею. Теперь ясно, почему Андрею так хотелось сюда прийти. Для него здесь, наверное, рай на земле…
— Осмотрись и располагайся, где тебе покажется интересней, — заговорил тем временем Зверь. Он засунул обе руки в карманы и прислонился плечом к двери. — Пей, пей, — я послушно пригубила вино. — В соседней комнате в «Монополию» рубятся, здесь вот… — он развел руками. Андрей в это время уже настраивал свою гитару в лад с остальными. — На кухне преф…
— Преф? — переспросила я.
— Преферанс, — объяснил Зверь. — Ты пей, Сонечка, пей.
Я снова сделала пару глотков, теперь уже более уверенных, а затем просто осушила половину стакана.
— Вот, умница. Ну как, согреваешься потихоньку? — парень прищурился, отчего я невольно отступила чуть назад. — Ты не бойся здесь никого, Соня. Здесь тебя никто не обидит, — примирительно сказал он, верно распознав мои опасения. Но потом он чуть наклонился и понизив голос добавил: — Если, конечно, сама не захочешь.
Я только изобразила на лице святую простоту и, когда в поле моего зрения появилась Маша, то была просто счастлива упорхнуть из компании этого самого Зверя. Не удивлюсь, если его зовут Глебом. По-моему, отличное имя для маньяка. Глеб. Зверь. И кличка для маньяка — что надо. Может, все же написать ему?
Немного осмотревшись, я ясно поняла для себя две вещи: во-первых, здесь, в этой квартире, собралось по меньшей мере человек пятьдесят, наверное. И я не знала никого из них, кроме тех, с которыми пришла. А во-вторых — ни в коем случае нельзя писать этому Глебу и сообщать, что я в этом злосчастном доме номер восемь… Но любопытство так и съедало меня. И я решила, что просто набрать его номер — не очень опасно. Вдруг я увижу, что у кого-то зазвонил телефон? И сразу же сброшу вызов. Он даже ничего не заподозрит!
С последним выводом, я уже листала вызовы, чтобы найти там номер Глеба. Но, к моему великому разочарованию, абонент оказался вне зоны доступа сети. Словами не передать, как я расстроилась. И, что самое обидное — я не могла объяснить себе, почему меня это так расстроило. Наверное, вырезает на чьем-нибудь девичьем животе сердечки в подвале…
Инстинкт самосохранения рекомендовал мне не разлучаться со своими друзьями, что сделать было непросто. Машка встретила кого-то из знакомых и, увлеченная беседой, покинула меня, сказав, что скоро обязательно вернется. Макса я нашла только через полчаса, и то случайно. Он обнимал в коридоре какую-то девушку…
И, решив, что Андрей точно будет на одном и том же месте, я осталась в комнате, в которой беспрерывно играла живая музыка. И, к слову, она была так хороша…
— Забери меня к себе. Я так устал бежать… — начала петь миниатюрного вида девушка. Ее подхватили сразу двое: парень с дредами на голове и наш Андрей. И на удивление, голоса их звучали вместе так слаженно и красиво, что остальные невольно притихли и только немного подыгрывали на гитаре, делая аккомпанемент еще разнообразнее.
Когда они закончили петь, Андрей нашел меня глазами, тепло улыбнулся и встал со стула, заведя инструмент за спину.
— Пошли, Сонь, может на кухне перерыв и удастся что-нибудь перехватить поесть?
Я, разморенная вином и душевными песнями, кивнула, и Андрей, подхватив меня под локоть, повел к кухне. Но на самом пороге стояло несколько человек, и он, внезапно остановился перед ними.
— Что, начали? — поинтересовался он у стоящих впереди людей.
— Да, — тихо ответили ему.
— Что там? — не удержалась от любопытства я, пытаясь привстать на носочки. Я — счастливый обладатель невысокого роста, хрупкая маленькая леди на вид, никак не могла понять, что же там происходит. Преферанс… Это, кажется, картежная игра какая-то. — Андрюш, что там? — снова повторила я и, как ни странно, двое парней, стоящих впереди, пропустили нас.
Перед нами открылся большой круглый стол, за которым сидело четверо человек. Четверо мужчин, которым явно было побольше, чем нам, студентам, держали в руках карты, сосредоточенно глядя на них и изредка что-то говоря друг другу, клали часть карт на стол.
— Это что, покер? — спросила я чуть громче, чем следовало. На меня тут же шикнули и посмотрели так, будто я сморозила жуткую глупость только что или же нецензурно ругнулась в высшем обществе. Я тут же покраснела и вжала голову в плечи. И, поймав на себе взгляд одного из игроков, попыталась вовсе уйти, но Андрей не дал.
— Это не покер, Сонь, — на ухо прошептал мне Андрей. — Это преферанс. Тут не блефовать надо, а считать.
Я кивнула, опустив взгляд в пол, а потом снова подняла глаза, на того игрока, что так испепеляюще на меня посмотрел. Он сосредоточено разглядывал карты. Темные брови нахмурились, между ними пролегла складка. Губы поджаты в одну тонкую напряженную полоску. На скулах заиграли желваки. Он нервно расслабил черный галстук, расстегнув две верхние пуговицы рубашки и поправил рукой черные волосы, только сильнее их взъерошил. Среди всех он выглядел здесь самым хмурым и самым молодым. Светловолосый мужчина с почти незаметной проседью на длинных волосах, собранных в низкий хвост, прикурил одной рукой сигарету и, затянувшись, придвинул свой стул чуть ближе к столу. Он ухмыльнулся и украдкой обвел остальных игроков хитрым взглядом. Высокий мужчина, с аккуратно подстриженной бородой и уложенными назад черными волосами выжидающе стучал пальцами по столу, чем, по-моему, вызывал раздражение у его противника, сидящего рядом. Этот мужчина то и дело закрывал глаза, видимо, что-то прикидывая в уме, но, похоже, что стук пальцев по столу сильно ему мешал. Не уверена, но, думаю, что «бородатый» именно этого и добивался. И кто же тут из вас маньяк, товарищи игроки?
— Того мужика видишь? С черным галстуком? — Андрей снова наклонился к моему уху. Я кивнула, боясь произнести хотя бы звук, чтобы не привлечь к себе внимание. — Это из нашего универа. Он семинары вел, вместо Михалыча. Ну по литературе. На которых вас не было. Лаборант, но вроде не с нашей кафедры. Ох, если в универе узнают, чем он занимается!
— Чем? — испуганно переспросила я, снова чуть громче, чем следовало. И снова поймала на себе кучу взглядов. И лаборанта в том числе. Темные, такие темные, что казались черными, глаза будто обожгли неодобрением. Я ему мешаю своим разговором?
— Ну, они же на деньги играют, — очень тихо объяснил мне Андрей. — И ты даже не подозреваешь, на какие суммы.
— А это незаконно? — почти беззвучно спросила я.
— В универе такое не потерпят, — уверенно сказал Андрей. Игра тем временем шла полным ходом. А потом, когда ни у кого карт в руках не осталось, и этот Лаборант сдал свои карты на стол, он чуть улыбнулся и откинулся на спинку стула, заведя руки за голову.
— Выиграл? — глухо спросила я.
— Да, выиграл… Сонь. Не вздумай болтать. Здесь на этом большие деньги крутятся. Проблем потом не оберемся.
— Я нема, как рыба! — прошептала я.
— Нет, Сонь, — вдруг посерьезнел Андрей. Пока игроки, расслабившись, встали со своих мест, мой друг увел меня внутрь коридора. Я еще никогда не видела его таким серьезным и взволнованным одновременно. — Пойми. У нас действительно могут быть проблемы. Так что его ты тут не видела. Ты вообще не видела что тут на кухне творится. Поняла?
— Да поняла я! Сказал не болтать, значит не буду! Что в нем такого-то? Неужели из-за какого-то лаборанта будут кипишь в универе наводить?
— Он не «какой-то лаборант», — усмехнулся Андрей и почесал затылок. — Он — сын ректора.
========== Глава 3. ==========
Комментарий к Глава 3.
“Андреич” - написано намеренно ;)
Миша, наш староста, скорее всего сидел на каких-то сильнодействующих успокоительных. Иногда мне казалось, что его левый глаз слегка подергивается. Конечно же, чем ближе сессия, тем больше вероятность нервного тика у любого студента. Но создавалось впечатление, что подрагивание Мишиного глаза не зависит от экзаменов. Оно появилось в тот момент, когда куратор назначила старостой именно его.
— И списки эти попадут прямо на стол декану! — левый глаз снова дрогнул. — Васильева, ты слышишь меня? Куда ты смотришь?!
— На твой глаз, — бездумно ответила я, только через секунду сообразив, что именно сморозила. — Миш, прости, я что-то задумалась.
— Да ты, Васильева, походу, вообще думать не умеешь! — Миша не выдержал. Психанул. — И ты, и компания вся твоя! Угораздило же! Из-за вас у меня проблемы будут! Да дался тебе мой глаз! Хватит пялиться!
Я опустила взгляд в пол. Такой холодный и такой грязный кафель… Миша что-то еще кричал, но я совсем не слушала. Удивительно. Сейчас, накануне сессии, у меня могут начаться страшные проблемы из-за прогулянных семинаров, но мой дурацкий мозг думал о чем угодно, только не о насущной проблеме. А у Мишки красивый голос.
— Короче, выпутывайтесь как хотите! Я вас больше покрывать не стану!
Судя по тому, что проклятия, адресованные мне и моим друзьям, немного отдалялись, староста ушел и оставил меня с моими проблемами наедине. Только он зря надеется, что я буду чувствовать какие-то угрызения совести. Единственная проблема, которая меня волновала, заключалась лишь в том, что я не могу осознать до конца, что тот самый сын ректора, с которым мне предстоит сегодня объясняться, тоже вполне может оказаться тем самым добрым и таким приятным в общении маньяком-Глебом.
Почему? Все просто. А почему нет? Ведь он тоже находился в этой злосчастной квартире, в доме номер восемь. Хотя с другой стороны, кроме него там находилось еще около пяти-шести десятков человек. И любой из них с таким же успехом может оказаться Глебом. Даже тот же Зверь. Я бы сказала, что, судя по тому, как себя держал Зверь, он больше подходит на роль маньяка.
— Привет! — послышался рядом голос Машки. — А чего Михей такой злой?
Я еще какое-то время размышляла, игнорируя вопрос подруги, а потом, взглянув на нее, попыталась вспомнить, присутствовала ли она на кухне вчера? По-моему, нет. Все четверо игроков сыграли еще одну партию и ушли, причем очень поспешно. Я бы даже сказала, скрылись.
— Маш, а как того Зверя зовут? — обронила я первое, что пришло в голову, ведь судя по красноречивому взгляду Машки, мне уже давно следовало бы ответить хоть что-то.
— Да черт его знает. Зверем и зовут… Сонь, давай может прошвырнемся по магазинам? Я на литру не хочу.
— Нет, Машенька, надо на литературу. Нас там, знаешь ли, проблемы ждут, — тяжело вздохнула я, а Маша настороженно замерла.
— Проблемы? Ждут? — она недоверчиво прищурилась. — И ты уверена, что стоит добровольно к ним отправиться?
— А иначе нас будут ждать еще большие проблемы. И, к сожалению, не только нас. Ко мне Мишка только что подходил…
Я в красках описала подруге мой недавний разговор со старостой, который, пожалуй, будет уместнее назвать монологом. К моему удивлению, беспечная «пофигистка» Маша испугалась не на шутку. А вот во мне ну никак не хотело возникать хотя бы подобие чувства тревоги. Не уверена, что это хорошо.
«Привет, красавица, чем занята? Мне пришла смс-ка, что ты звонила. Прости, не мог ответить.»
Я сохранила его номер. И теперь вместо ряда цифр, которые я почему-то выучила наизусть, под его сообщениями красовалось это имя — Глеб.
— Кто тебе пишет-то? — по интонации Маши нельзя было сказать, что ее действительно это интересовало. Она спросила это вялым и грустным голосом. Видимо не в силах побороть свое любопытство даже будучи в испорченном настроении.
— Да так, один знакомый, — отмахнулась я. Почему-то у меня не было никакого желания рассказывать о Глебе. Ее реакция на это может быть неоднозначной: она либо начнет пытать меня, чтобы получить подробности, попробует развернуть целое расследование, чтобы выяснить, кто же такой этот самый Глеб, либо прочтет мне нотацию о том, что это безответственно и глупо — переписываться с кем попало.
К моему счастью, Машка не проявила особого интереса ко мне. Возможно, из-за предстоящего семинара.
Аудитория была заполнена почти под завязку. Судя по тому, с каким презрением нас встретили другие студенты (преимущественно с исторического факультета), вопрос о нашем присутствии поднимали совсем недавно, и мы были выставлены как самые отъявленные негодяи.
Заняв место у окна, рядом с Андреем, который нахмурился при нашем появлении, я, не обращая внимания на его внимательный взгляд, которым он меня просто таранил, достала телефон и начала писать ответ.
«С чего ты взял, что я — красавица? Может быть у меня нет передних зубов.»
Ничего позитивнее в голову не приходило, потому как нагнетающая обстановка, кислая мина Маши и всеобщее презрение все-таки возымели должный эффект. Сердце застучало чуть громче и четче. Сейчас, наверное, начнется публичная порка. А то и казнь…
«Искренне надеюсь, что они на месте. Настроение плохое? „Хороший человек“ все-таки разочаровал?»
«Нет, „хороший человек“ — это мой лучший друг. Вел себя прилично, руки не распускал. Просто сейчас другой, не очень хороший человек даст мне по шее. А я ни в чем не виновата. Ну почти…»
Когда в аудитории раздались громкие шаги и студенты притихли, я поспешно выключила звук на телефоне и обратила свое внимание на вошедшего. Высокий (там в доме номер восемь, сидя за столом, он не казался мне столь высоким), тот самый черноволосый молодой мужчина строго оглядел присутствующих, положил кожаный портфель и стопку папок на стол и, сев за него, чуть ослабил галстук. Я уже видела этот жест…
— Андрюх, — тихо, почти беззвучно, позвала я. Парень, не сводя взгляда с преподавателя, чуть наклонил свою кудрявую голову в мою сторону. — А как его зовут? Глеб?
— Ты чего? — отозвался Андрей. — Какой нахрен Глеб? Он Иван Андреевич.
Иван Андреевич… О-па. Вот так облом.
— Старосты, списки подготовили, как я просил? — спокойно спросил наш лаборант и вальяжно откинулся на спинку кресла. Старосты двух курсов встали со своих мест с листочками в руках. Иван Андреевич жестом указал положить листочки на стол, рядом с какими-то работами. — Садитесь на свои места. Итак…
Я вся словно сжалась, он пробежался глазами по спискам и, чуть скривив губы, отложил их в сторону, привстал, закатал рукава белой рубашки и, взяв в руки мел, начал мелким почерком что-то выводить на доске.
— Записывай быстрей, он ждать не будет, очень много диктует! — порекомендовал мне Андрей, и я, ошарашенно глядя на преподавателя, пишущего на доске тему лекции, взяла в руку ручку. Все вокруг судорожно зашелестели тетрадями. Повисла тишина.
А показательная порка? Не будет?
Он провел пару спокойно, не повысив ни единого раза своего голоса. Никого не спрашивал, пообещав, что на финальном семинаре устроит проверку. Просто материал, начитанный очень грамотно и понятно. Вот бы по истории отечества такого преподавателя. Интересно, с какой он кафедры? С какого факультета? Определения появлялись на доске, но очень поспешно стирались, чтобы на их месте появились новые. Оказывается, он заменял Богданыча, чтобы провести серию семинаров на тему «Вопросы философии в русской литературе». Но как по мне, так я бы первая кричала «за», если бы его предложили на место Богданыча навсегда.
И, судя по пожирающему взгляду других студенток, они тоже были бы не против. Сынок ректора, высокий, темноволосый и темноглазый мужчина, к тому же еще и умный, судя по всему. Вот уж лакомый кусочек для девчонок!
Но он вел себя абсолютно беспристрастно. Так, будто проводит эту лекцию для мебели, а не для студентов.
— Михаил, Анна, проследите, чтобы те, кто сегодня отсутсвовал по уважительной причине, были обеспечены этой лекцией, — Иван Андреевич вытер руки о тряпку и, присев за стол, снова взял в руки листочки. — Свободны все, кроме Никитиной, Васильевой, Цвирко и Валукина.
Два раза повторять не пришлось, студенты покинули аудиторию очень быстро. Похоже, что если ты — сын ректора, то тебя заранее будут слушаться все, и абсолютно беспрекословно. Но это, судя по всему, не будет мешать тебе получать львиную долю манящих и томных взглядов. Даже паренек с исторического постарался. А я ведь подозревала…
— Подойдите сюда, — тихо, но властно позвал Иван Андреевич. Я на ватных ногах спустилась к преподавательскому столу и, постаравшись вместе с Машкой спрятаться за спинами мальчишек, задержала дыхание и опустила глаза в пол. — Валукин, кто?
— Я, — без тени страха в голосе ответил парень передо мной с исторического.
— Мама, случайно, не Мария Александровна? — продолжал преподаватель.
— Да, все верно.
— Семенова?
— Да, — еще уверенней ответил Валукин.
— Тогда, свободен. Маме привет от меня, — спокойно ответил Иван Андреевич и, судя по звуку, что-то вычеркнул у себя на листочке. — Цвирко. Причина отсутствия на моих семинарах уважительная?
— Да, Иван Адреич, — так же спокойно ответил Макс и протянул ему справку. Справку?! Вот читер! Как он подсуетился-то?! Лаборант пробежался по ней глазами, не постеснялся изобразить омерзение на своем невыбритом лице и презрительно фыркнул:
— Свободен. Так… Девушки, красавицы… — пробормотал он, разглядывая меня и Машку, после того, как Макс унес себя, драгоценного, отсюда прочь. — Будьте любезны объяснить мне причину вашего отсутствия на моих семинарах?
— Иван Андреевич, — тут же выпалила Машка. — Ну может забудем это? Во всех универах уже давно не отмечают студентов, только наш отличился…
— Машенька, — противно ухмыльнувшись, пропел лаборант, склонив голову набок. — Вы хотите сказать что-то нелестное в адрес нашего университета? Может быть, вас не устраивает внутренняя организация?
Машка в тот момент, казалось, проглотила язык, побледнела и замерла. Видимо, в ее голове тут же нарисовалась нехитрая формула: сын ректора, плюс Машино мнение — равно отчисление…
— Иван Андреевич, — томным голосом начала она. Я округлила глаза и негодующе взглянула на нее. От меня не укрылось то, как усмехнулся лаборант. — Может, договоримся?
В аудитории повисло молчание. А вот в моей голове мой внутренний голос вопил, пытаясь, видимо, ментально достучаться до внутреннего голоса Маши. Никитина, да ты себя вообще уважаешь?!
— А у вас есть, что предложить? — Иван Андреевич прищурил глаза. Он присел на угол стола и скрестил руки на груди.
— Ну, смотря, что вас интересует, — так же томно продолжала Маша. Кажется, мои глаза сейчас вылетят из орбит. Маша маняще приподняла бровь и сладко улыбнулась. Ну дает! Дура! Вот сейчас он с ней договорится обо всем, а мне-то что делать после этого всего?!
— То, что меня интересует, можешь положить сейчас в зачетку в двойном размере, а потом отдать ее мне, — неожиданно строго ответил Иван Андреевич. Машка, слегка замешкавшаяся, поняла: что-то, что она предлагала, похоже, не особо интересовало преподавателя. Она стянула сумку с плеча, тихонько вложила две купюры номиналом тысяча рублей каждая в зачетку, при этом не доставая рук из сумки и вручила зачетку лаборанту. Тот с невозмутимым видом забрал ее. Негласная ставка за экзамен — «косарь». А он, значит, берет двойную цену… Ну. Конечно! Что же еще может заинтересовать заядлого игрока!
— Я могу быть свободна? — холодно проговорила Маша. Вся ее «соблазнительность» мигом испарилась.
— Сегодня — да, — препод сунул зачетку в портфель. Мои глаза зацепились за свою фамилию, написанную на титульном листе первой папки, среди внушительной стопки. Это что, наши курсовые? Да с какого же вы факультета, Иван Андреевич? — Жду на следующем семинаре, заодно зачетку заберешь, которую ты случайно сейчас забудешь.
— А на зачет? На финальный семинар? Я могу не приходить? — Маша прищурилась.
— А на зачет, Никитина, я буду ждать тебя больше других. — Иван Андреевич чуть подался вперед, передразнивая заискивающий тон Маши минуту назад.
Машка, гордо подняв подбородок, резко развернулась и, стуча каблуками сапог отправилась к двери, не стесняясь громко крикнув:
— Козел!
Когда дверь за ней с грохотом захлопнулась, мое сердце глухо ударилось о ребра. Я ошалело взглянула на лаборанта. Он только усмехнулся, судя по всему, на славу потешившись.
— Ну, Васильева… — он оценивающе взглянул на меня. Мне сразу же вспомнился момент, когда он презрительно на меня посмотрел тогда, на кухне, в доме номер восемь… Не узнал? Или хорошо играет? — Что ты мне хочешь предложить? Липовую справку? Деньги? Себя? — он противно хмыкнул. — Я смотрю, в универе эта валюта в ходу.
— Не поверите, у меня даже влиятельной мамаши нет, — вдруг выпалила я. Мне показалось, что это его только разозлит, но, на удивление, он засмеялся.
— А ты забавная, Васильева…? Как зовут?
— Соня.
— Соня, — повторил он. — И уважительной причины, как я понял, тоже нет? Простить тебя, что ли? Васильева… Васильева Соня. Это ты про эмпиризм курсовую Анастасии Сергеевне писала?
— Я, — с подозрением ответила я. — А что?
— Настя попросила меня взглянуть на ваши курсовые… Хорошая у тебя работа, — с таким же подозрением ответил мне Иван Андреевич. — Много отдала за нее? Кто писал?
— Я, Иван Андреич, сама ее написала. Я не из тех, кто решает свои проблемы деньгами, — процедила я.
— Очень жаль, Васильева, — изобразив на лице вычурную грусть, ответил лаборант. — Тогда как же вы сейчас будете выходить из положения?
— Шантажом, — неожиданно для самой себя ответила я. Черные брови преподавателя взметнулись вверх, а сам он громко рассмеялся. Смеетесь, значит, да? Ладно-ладно…
— Какая же ты забавная, Сонечка! И чем же ты, милая, собралась меня шантажировать? — даже присев на стол, он был больше чем на голову выше меня, отчего взгляд его казался особо надменным.
— Да тем, что вы взятку только что на моих глазах взяли!
— Ты смотри, какая же ты внимательная! Как думаешь, хорошая подруга будет об этом распространяться? Как же вы вашу симпатичную Машеньку подставите, а? Не хорошо так, Сонечка, не хорошо, — издевательски отчитывал он меня. — Если у тебя, милая, на этом все, то давай обговорим условия пересдачи…
— Преферанс! — тихо, но четко выговорила я, перебив Ивана Андреевича. Улыбка тут же сползла с его наглого лица. Он несколько секунд внимательно разглядывал меня, а затем, видимо, вспомнив, злобно вздохнул, поняв, что, похоже, преимущество все же на моей стороне.
— Что «преферанс», Васильева? — очень тихо спросил он, глядя мне прямо в глаза. Я никогда раньше не видела таких темных глаз. Насколько я помню, у ректора они серые. В маму что ли пошел?
— Вы знаете, что, Иван Андреевич, — повисла пауза. Напряжение стало практически ощутимо. Мне кажется, он бы сейчас вцепился бы в мою шею, чтобы задушить свидетеля. Будто убил кого-то, честное слово! Но, раз уж он так переживает… — Вы же все прекрасно понимаете. И мое молчание должно иметь какое-то поощрение, правда?
— Если не умеешь шантажировать, то лучше и не берись за это, — серьезно проговорил он, понизив голос. — Опасную ты игру затеяла, Сонечка. Пожалеешь.
— Возможно, — только и ответила я, продолжая бессовестно смотреть ему в глаза. Иван Андреевич тяжело вздохнул, и, так же, не отводя от меня ненавидящего взгляда, прохрипел:
— Проваливай.
***
Я расплакалась. Стоя в туалете на четвертом этаже, я, игнорируя табличку с перечеркнутой сигаретой, курила в окошко, вытирая слезы, бегущие по щекам, ладонью. Нервы, похоже, ни к черту… Или же я, сама отказываясь в это верить, все-таки понимала, что он прав. Теперь-то я проблем не оберусь. Да и Андрюха говорил помалкивать. Вот ведь дура! Дура!
— В туалете вообще-то курить запрещено! — послышался немного испуганный и возмущенный голос какой-то студентки.
— Иди нахрен! — крикнула я. Потом последний раз затянулась, выкинула сигарету в окно и, пока эта блюстительница порядка не привела куратора, чтобы застать меня с поличным, вышла из туалета.
Пар сегодня больше не было. Работа только завтра. Видеть Макса или Машку мне почему-то не хотелось… Я не виню их, у нас всегда так было, с тех пор, как мы познакомились — дружба дружбой, но в случае чего — каждый сам за себя. Я хотя бы могу быть уверена, что они, если что, не сдадут меня…
Жалко, нельзя вернуть время назад. Ну завалил бы он меня. Ну пересдала бы. Ну, может еще раз завалил… Ох, такие козлы, как Иван Андреевич, будут издеваться до последнего.
Телефон в сумочке завибрировал. Я с горечью подумала, что жаль, что этот лаборант не оказался тем самым Глебом…
«Почти ни в чем не виновата? Это как „почти девочка“? : D»
— Вот дебил, — прошептала я, но улыбнулась. В коридорах было тихо, так что мой нервный смешок и шмыганье носом ударялись о стены тихим эхо.
«Своеобразный маньячный юмор? Теперь мне точно не до шуток.» — отправила я и пальцами вытерла нос, снова шмыгнув. Ответ пришел почти мгновенно.
«Ладно, извини. Что, все так плохо? Могу как-то помочь тебе?»
Я прикусила губу. Очень мило, конечно, с его стороны. Я прямо вся прониклась уважением к этому добряку-маньяку. Но чем, блин, он мне поможет?
«А ты маньяк-насильник или маньяк-убийца?» — отправила я, но потом подумала и отправила вслед еще одно сообщение.
«Шучу-шучу! Не подумай!»
«А… то есть убивать и насиловать никого не надо? Бли-и-и-н… А я уже намылился…» — пришел ответ от него, и я снова улыбнулась.
«Ну извини.» — быстро отправила я. И почти в этот же момент пришло еще одно сообщение от него.
«Да все нормально, Соня. Кто тебя обижает-то?»
«Препод-козел. Гордый индюк, строящий из себя всезнайку. Урод. Похабный урод!» — каждую букву я набирала, искренне злясь на него, практически шипя все эти слова внутри себя.
«Воу-воу-воу! Как же надо было разозлить девушку, чтобы она так говорила!»
Я вздохнула, опустив руку с телефоном, поняв, что так и стою посреди пустого коридора на четвертом этаже. Слезы снова сдавили горло. Захотелось вернуться в туалет и опять покурить. А еще лучше на балкон пойти…
«Гле-е-б» — отправила я смс-ку, не решившись написать что-то еще. Я сунула в рот сигарету и попыталась прикурить, но зажигалка, будь она проклята, опять не работала. Да что за день сегодня такой?! Я обреченно посмотрела в небо, словно пытаясь высказать Господу Богу свое недовольство. Телефон завибрировал.
«Что, солнышко?»
Ласковые слова всегда были моей слабостью. Наверное, именно в тот момент маньяк-Глеб прочно засел в моем списке фавора.
«Можешь поговорить со мной?»
Отправив это, я практически ощутила то отчаяние и тоску, с которой был задан этот вопрос. Поговорить. Хоть с кем-то. Желательно таким же незнакомым и ласковым, как Глеб. Не дожидаясь ответа, я нашла его номер в записной книжке и нажала «вызов». Но после нескольких гудков он сбросил. Глаза наполнились слезами, а в груди появилось противное ноющее чувство. Тут же пришло сообщение.
«Прости, Соня, не могу сейчас.»
========== Глава 4. ==========
Когда черная полоса в твоей жизни затягивается, кажется, что выйти из этого порочного круга — что-то из раздела фантастики. Тебе начинает не везти во всем: неожиданно рвется ручка пакета, когда ты тащишь еду из магазина, проезжающая мимо машина с лихвой обдает тебя грязным снегом, а прямо у подъезда ты неожиданно поскальзываешься на льду и падаешь. В добавок ко всему, лампочка в прихожей перестает гореть.
Выключив от греха подальше электричество, я решила ее поменять, но даже с новой лампочкой свет не работал.
«Знаешь, Глеб, по-моему, мой препод меня проклял, » — в сердцах написала я сообщение своему любимому собеседнику. За ту неделю, что прошла с момента неприятного разговора с Иваном Андреевичем, Глеб стал для меня практически родным человеком. Ведь слушать от меня столько нытья и при этом ни разу меня не послать может только воистину родственная душа.
«Ты веришь во всю эту ерунду? Неприятности притягивает только отрицательный настрой. Выдохни, улыбнись и опиши мне суть проблемы, я попытаюсь помочь»
«У меня все валится из рук…» — только и ответила я, посчитав, что именно эта метафора как нельзя лучше описывает всю эту невезуху.
Со стороны могло показаться, что я совсем не хочу раскрывать своему собеседнику суть проблемы, но, на самом деле, это совсем не так. Просто порой мне начинало казаться, что я только и занимаюсь тем, что изливаю душу СОВЕРШЕННО НЕЗНАКОМОМУ человеку. И, похоже, я больше переживала за то, что могу утомить его этим. Именно поэтому я тут же набрала еще одно сообщение.
«Как ты поживаешь? Что нового среди маньяков?»
Этим, как мне показалось, я немного уравновесила наш интерес друг к другу. А он, несомненно, между нами был. И, не будем лукавить, интерес был достаточно большой.
Мы переписывались с ним постоянно. О чем угодно. Конечно же, больше писала я и преимущественно о том, какой же козел этот сын ректора, потому что он продолжал измываться над нами, прогульщиками, как только можно… Но мы так же могли обсуждать с Глебом какой-нибудь пустяк, и, признаться, я даже не успела заметить то, как привязалась к этому незнакомцу. И то, как я улыбаюсь, читая его сообщения…
Говорят, со временем люди начинают черстветь. Сколько бы я ни отрицала этого в свои школьные годы, сейчас я могу смело согласиться с этим. Люди не просто начинают черстветь. Они закрывают свою душу на тысячу замков, уничтожают ключи и, давая себе каждый раз клятву, что никогда и ни перед кем не откроют эти замки, страстно ищут того, перед кем можно было бы открыться. И безмерно страдают от этого. И вдруг, о чудо! Наконец находится такой человек. Тебе кажется, что вот она — родственная душа, которая снизошла в этот мир, чтобы объединиться с твоей. Ты, словно цветок, буквально расцветаешь рядом с этим человеком. Делишься всем: своими мыслями, энергией, радостями и печалями… Но вдруг в какой-то момент понимаешь, что какая бы дружба между вами ни была, это все чистой воды блажь.
Со временем встречать таких людей становится все легче, потому что ты уже все реже и реже позволяешь себе обнажить хотя бы толику своих мыслей. И вскоре понимаешь, что так действительно проще. И, что самое печальное, — надежнее.
Но сейчас почему-то все совершенно по-другому. Я прекрасно осознавала, что человек, который пишет мне сообщения в ответ, вполне реальный. Да, возможно, это просто кто-то развлекается… Но ведь и он не может знать наверняка, что я не веселый бородач, попивающий пивко на диване и от женского имени засерающий сынка ректора. Мы на равных. Мы, скорее всего, никогда не встретимся в жизни. И из этого всего следует замечательный вывод — я ничего не теряю от общения с Глебом. Мало того, я, похоже, приобрела неплохого советчика и кого-то, кого я могла бы даже назвать другом в некоторых ситуациях.
«Жизнь моя скучна и предсказуема. Жертвы, как мотыльки, летят ко мне в лапы. Только одна никак не хочет познакомиться лично. И, знаешь, я даже бросил попытки уговаривать ее».
Я улыбнулась, прочитав сообщение, и, спрятав телефон, решила, что лучше ответить позже. Странно, но мне очень не хотелось переписываться с Глебом при моих ребятах. Машка сразу же делала загадочное лицо и вслух начинала гадать, с кем же я могу вести переписку. Макс останавливал ее догадки, достаточно грубо заключая, что такой лохушке, как мне, кроме мамы никто не может писать.
— Вот и правильно, что убрала мобилу, а то на твою счастливую физиономию противно смотреть, — насупилась Маша.
— Посмотри на мою, она намного приятнее! — Макс издевательски выгнул бровь и взглянул на подругу слегка исподлобья, видимо, пытаясь девушку привлечь своим сногшибательным обаянием.
— Цвирко, твои чары на женщин не действуют. Поплачь и смирись, — буркнула Машка.
— Нет, деточка, они не действуют только на тебя, знаешь почему?
— Ну? — без интереса промычала девушка.
— Потому что ты не женщина, а рыжеволосое воплощение зла, — Макс широко и самодовольно улыбнулся, а Машка, сделав глубокий вздох от возмущения, прищурилась, но отвечать не стала. Ох, зря, Макс, ты дразнишь быка…
На перемене в университетской столовой было не протолкнуться, студенты выстроились в огромную очередь за обедом, ну, а мы, наученные горьким и голодным опытом опозданий на пары из-за этой самой очереди, уже заканчивали свою скромную трапезу, ограничившись кофе из автомата и шоколадкой, купленной Максом в буфете.
— Макс, а ты не знаешь, когда еще сходка на набережной будет? — не выдать интереса в своем голосе мне было не легко, но, к счастью, Цвирко расценил его совсем по-другому.
— А что, Сонь? Приглянулся кто-то? — Макс плотоядно улыбнулся и уже хотел что-то мне сказать, но его перебил Андрей, подошедший к столу. Он поставил поднос с супом и «вторым» блюдом, а компот поставил прямо передо мной.
— А остальным компот? — возмутилась Машка.
— Видишь, а все потому, что ты — мегера, — развел руками Макс, снова улыбнувшись и не дав Андрюхе шанса как-то оправдать свой поступок. — А Сонечка — нет!
— Вот и охмуряй Сонечку, чего ты мне тут бровями дергаешь!
— Нет, Мария, — Максим откинулся на спинку стула. — Боюсь, Софья, по простоте душевной, не выдержит напора такой божественной красоты…
Мы все прыснули от смеха, а атмосфера за нашим крошечным столиком в углу университетской столовой сразу приобрела положительную температуру. Компот, как и суп и котлета Андрея, были разделены между всеми друзьями. И когда пришло время отправляться на культурологию, мы вчетвером пребывали в сытости и замечательном настроении.
И, казалось бы, как бы ни тепла была наша дружба, всегда оставалось маленькое «но», не позволяющее быть честной и открытой полностью.
— Ты тому козлу тоже два косаря в итоге-то дала? — спросила Маша, не отрывая взгляд от новенького кафеля около кабинета культурологии.
— Чего? — не сразу поняла я. В моей памяти всплыл тот неприятный разговор с Иваном Андреевичем. — А-а-а… Я… — на секунду я замялась. Не могу же я обо всем рассказать Машке! Хотя, с другой стороны, может быть она так же видела его там, на кухне на набережной, играющим на деньги?
— Урод он, да? Заставил работу ему писать, — похоже, что ее недовольство затмило все другие мысли, что, несомненно, было мне на руку. — Просто придурок…
Маша с самого утра была не в настроении. На парах она сидела насупленная и почти не поднимала ни на кого глаз. Казалось бы, обед нашего Андрюхи слегка поправил ситуацию, но, видимо, подруга моя снова вернулась к своим переживаниям. Этот проклятый Иван Андреевич, похоже, всем успел насолить.
— Придурок, точно, — от души ругнулась я и, прижав к груди сумку, оперлась о стену рядом с Машей.
— Соня!
Мишин тревожный голос раздался из другого конца коридора. Я подняла голову. Староста стоял в компании Анастасии Сергеевны и того самого Ивана Андреевича, будь он трижды неладен.
— Анастасия Сергеевна, здравствуйте! — на весь коридор прогудел Цвирко. Преподавательница закатила глаза и слегка прикрыла лоб рукой. — Вы только посмотрите, засмущалась как! — воодушевился Макс. Я, не желая слушать последующую чепуху из его уст, направилась к Мише и учителям, но на этот раз Цвирко решил огласить свою «чепуху» публично:
— Анастасия Сергеевна, вы, как всегда, ослепительны!
«Вот идиот», — невольно пробормотала я, подойдя ближе. Анастасия Сергеевна же, проигнорировав недо-ловеласа, натянуто мне улыбнулась и, крепко схватив за запястье, обратилась к Ивану Андреевичу.
— Вот. Софья Васильева. Вы спрашивали, кто написал ту работу. Согласитесь, сильная, грамотная курсовая, которая заслуживает внимания, — она кивала собственным словам, будто соглашаясь сама с собой. А Иван Андреевич, изобразив на лице заинтересованность, протянул мне руку, видимо, чтобы я ее пожала…
Замешкавшись, я тоже протянула ему руку. Он слегка сжал своей горячей ладонью мою, а потом быстро убрал руку, будто не желая прикасаться ко мне. Признаться, такое же ощущение было и у меня.
— Рад познакомиться с вами, Софья, — его низкий голос можно было бы даже назвать привлекательным, не будь он для меня таким отвратительным. Мое имя он протянул с настолько фальшивой вежливостью, что мне захотелось сейчас, вот прямо сейчас испариться в воздухе, лишь бы не видеть его наглую ухмылку и эти жуткие, внимательные, темные глаза… — Работа ваша действительно достойна того, чтобы ее выделить среди остальных.
— Иван Андреевич — председатель кафедры философии в нашем университете, — все еще улыбаясь, пробормотала Анастасия Сергеевна. — Ну, помимо всего прочего…
Чего именно «прочего» — было не сложно догадаться. Перед сынком ректора все делали реверансы, едва сдерживая свое уважительное «ку». Благо, что колокольчиками под носом не трынькали.
— Сонечка, я тут посоветовалась с Иваном Андреевичем, и мы решили отправить тебя представлять интересы от нашего университета на конференцию философских факультетов города…
— Но я же не с философского! — возмутилась я, понимая, чем для меня может обернуться разговор.
— Да, но мы видим ваш потенциал! — тут же поддержал учительницу Иван Андреевич. Я нахмурилась, не в силах больше скрывать свое негодование. Похоже, что его это только раззадорило. — Эта работа показала весь ваш интерес к предмету и, конечно же то, как вы выросли профессионально. В курсовой вы так подробно рассмотрели тему! Не каждый наш коллега смог бы найти такой материал. А потому я считаю, что вы, Сонечка, просто обязаны от имени нашего вуза отправиться на конференцию! Если это действительно вы сами писали курсовую, конечно же. В противном случае, материал подготовить вам будет не так-то…
— Конечно же я сама! — разозлилась я. Решил меня подставить?! Мстить собрался! Ну нет. Я так просто не сдамся.
— Ну, что вы говорите! Конечно же Соня сама ее написала! — отмахнулась Анастасия Сергеевна. Ох, если бы она только знала, кто мне этот курсач подогнал…
— Что ж, тогда я очень рад, Сонечка, что вы отправитесь со мной на конференцию.
— С… С вами?!
По-моему, я указала на него пальцем. И, возможно даже, мне было за это жутко стыдно потом. Но возмущению моему не было предела. Это, наверное, какой-то супер изощренный вид мести. Думаю, он просто задавит меня своими знаниями на конференции и прилюдно унизит. А потом вынесет вердикт, что меня необходимо отчислить.
— Да, с Иваном Андреевичем. Представители нашего университета, — снова повторила преподавательница. — Учитель и студент.
— Их всегда двое. Учитель и его ученик, — загадочно процитировал Миша, о присутствии которого, похоже, все забыли. Анастасия Сергеевна взглянула на него, как на насекомое и, наморщив носик, пробормотала:
— Михаил, исчезнете.
Дважды Мише повторять не надо было. Пару секунд длилась неловкая пауза, во время которой меня пожирали две пары глаз — одни ярко-голубые и вторые темно-карие. А я сама буквально физически чувствовала ту тяжесть ситуации, в которую я, похоже, влипла.
— Ну, не будем вас больше задерживать, — Анастасия Сергеевна потрепала меня за плечо и кивнула на кабинет культорологии, который только что открыли. — Иван Андреевич с вами свяжется по поводу материала для конференции.
— Угу, — промычала я и, развернувшись, прошла мимо кабинета культорологии, мимо сочувствующего взгляда Маши, мимо остальных однокурсников…
Быстрее, быстрее, к выходу из этого адского ада. На свежий морозный воздух. Мимо скучающего охранника и спешащих на пары студентов. Я забежала за угол нашего учебного корпуса, прислонилась спиной к холодной стене и обняла себя руками. Закрыв глаза и закинув вверх голову, хотелось раствориться среди этих тающих снежинок. Исчезнуть. Испариться…
Задорная трель телефона нарушила тишину. Я вытащила телефон и взглянула на экран. Маша в своем сообщении написала, что культурологу сказали, что меня задержали на кафедре философы, что все в порядке. И в конце она поинтересовалась, чем меня так расстроил «этот козел» и действительно ли у меня все хорошо. А я, сжимая в руке телефон, вдруг осознала, что, возможно, еще не все потеряно. И есть один выход. Возможно, я смогу остаться победителем и утереть нос Ивану Андреевичу.
Тяжело выдохнув, я нашла в списке контактов Глеба и нажала кнопку вызова. Но, к сожалению, он меня сбросил, как и в тот единственный случай, когда я решила ему позвонить. Отчаяние снова стало медленно охватывать сердце. Но тут на телефон снова пришло сообщение. На этот раз от Глеба.
«Прости, солнышко! Не могу говорить сейчас, занят. Что-то срочное? По смс можешь?»
«Глеб, я влипла. И ты, как истинный джентльмен, обязан мне помочь! Ведь косвенно это касается и тебя…»
Ответ не приходил довольно долго, так что я не придумала ничего лучше, кроме как изложить суть проблемы. И, так и не дождавшись ответа, я просто отправилась на культорологию, стараясь отвлечься от собственных мыслей и сосредоточиться на предмете. По окончанию пары на экране моего мобильного светились иконки четырех непрочитанных сообщений.
Сказав ребятам, что я их догоню, завернула в соседнюю аудиторию и, порадовавшись, что она была пустая, стала раскрывать смс-ки.
«Может быть просто сознаешься, что работа не твоя?»
«Ладно, не грусти, Соня, обязательно что-нибудь придумаем. Я тебя в беде не брошу, тем более, что во всем виноват мой курсач. Как поговоришь с преподом — напиши мне»
На этом сообщения от Глеба закончились. Следующее было от мамы, в котором она просто интересовалась, как у меня дела. А следующее было с совершенно незнакомого номера. Просто смс, что с этого номера был вызов…
Телефон завибрировал прямо в моей ладони, и на экране высветился этот самый незнакомый номер. Я провела по экрану пальцем и поднесла трубку к уху.
— Да? — неуверенно и тихо проговорила я. Мой голос тут же пронесся по аудитории эхом.
— В какой ты аудитории? — не могу сказать точно, что выдало голос Ивана Андреевича. Его наглая интонация или повышенное раздражение?
— В двести шестой, — буркнула я в ответ.
— Жди меня там.
Естественно, первое, что я сделала, когда он положил трубку — зашагала к двери аудитории, чтобы поскорее выйти, но Иван Андреевич, будь он неладен, будто поджидал меня, распахнул дверь и вошел внутрь, едва не сбив меня с ног.
— Куда это ты, Сонечка?
— Соня, — раздраженно поправила я.
— Никак уйти хотела? — он вопросительно приподнял черные брови и, не дождавшись от меня ответа, закрыл дверь аудитории. Мне вдруг стало не по себе.
— Вы что-то хотели, Иван Андреевич?
— Можешь просто Иван, обойдемся без «Андреевичей», — гул от его голоса прокатился по аудитории в сопровождении эха его шагов. — Сонечка, давай ты просто скажешь мне, кто написал за тебя эту работу, и мы забудем обо всех наших непониманиях. И ты, и я. Как тебе такое предложение?
Он обернулся ко мне, спрятав руки за спиной. На лице его блуждала доброжелательная улыбка. Да, было бы неплохо, вот только я едва ли верю этой вашей доброжелательности.
— Вы, Иван, — я сделала небольшую паузу, а затем добавила, специально выделив слово, — Андреевич, вероятно не расслышали. Я сама написала эту работу. И я отправлюсь на эту вашу чертову конференцию. И представлю наш университет на ней в лучшем свете, что бы вы там себе не придумали. И сделаю я это по одной простой причине: такие, как вы, никогда ничего не забывают. То же можно сказать и про таких, как я.
Улыбка тут же исчезла с лица Ивана Андреевича. Он направился в мою сторону, засовывая руки в карманы брюк, а когда спина моя вжалась в стенку, а от близости преподавателя я почувствовала запах его одеколона, он наклонился чуть ниже, чтобы посмотреть в мои глаза. Рукой он оперся о стену за моей спиной. Не знаю, сколько времени прошло до тех пор, пока он не выдавил раздраженно:
— Тогда удиви меня своими знаниями, Сонечка! Тема конференции вольная. Давай, удиви нас всех.
И после этого он вышел из аудитории, оставив меня наедине с моим колотящимся в испуге сердцем.
***
У каждого существует свое лекарство от стресса. От веселой компании друзей или объятий любимого человека, до сладкого пирожного. Но мы, будучи «взрослыми детьми», как нас называла моя мама, понимали, что друзья должны работать, чтобы себя прокормить, любимый человек не всегда имеется в наличии, а сладким пирожным проблему не решишь.
Но и нервничая сложно прийти к чему-то правильному и логичному. А нервы у меня в последнее время совсем расшалились. Вернее, их расшатал этот отвратительный, омерзительный…
— Софья Константиновна, вы за ключик распишитесь? — пожилой охранник вывел меня из моих размышлений. Завершив последний урок с детьми, я уже давно закрыла кабинет в творческом центре и стояла у стола администрации и охраны, стуча по нему ключом и предаваясь своим переживаниям.
— Да, простите, — я положила ключ и чиркнула за него свою закорючку в журнале.
— У вас все в порядке? — скорее всего охранник спросил абсолютно искренне, но делиться своими проблемами с кем-либо у меня не было желания. Душу на замок. Так легче. Так правильнее.
— Да, спасибо, — я постаралась улыбнуться. — День тяжелый в универе просто.
— А, — оживился старичок. — Ну тогда отдыхайте, Софья Константиновна! Выспитесь хорошенько!
Кивнув на прощание этому доброму старичку, я вышла на улицу и почему-то почувствовала себя абсолютно потерянной. Зачем я вообще это все затеяла? Ведь намного проще было бы признать, что курсовая не моя. Ну, да, этот индюк будет радоваться и издеваться. Но, может, так было бы действительно лучше? Почему я так себя повела? После разговора с мамой стало еще хуже. Оказывается, она разговаривала с Андреем, и он рассказал ей о моих прогулах… Иногда даже я не понимаю, каким местом думает мой друг и зачем он это делает. Но выяснять отношения по этому поводу у меня не было ни сил, ни желания. Мне вообще ничего не хотелось.
Шагая домой, я так и не смогла найти своим поступкам достойного оправдания. После разговора с «Козлом Андреевичем» я отправила Глебу только два слова «я пропала». И пока ответа от него не дождалась. А сейчас единственное, о чем я думала, так это о том, что написал мне Глеб в последнем сообщении.
Я тебя в беде не брошу.
Иногда так хочется, чтобы кто-то сказал тебе эти слова. А потом повторил еще раз. И еще, и еще…
Дома я больше не смогла сдерживаться и от всего этого нервного напряжения просто расплакалась. Как ребенок, шмыгая носом и вытирая руками слезы с щек. Забравшись на кровать, я устроилась в углу и, подтянув к себе ноги, опустила на колени голову, продолжая лить слезы. Где-то в прихожей зазвонил телефон. Я бы так и продолжала бы себя жалеть, обнимая колени, если бы не вспомнила снова о тех словах Глеба.
Я тебя в беде не брошу.
Сорвавшись с места, я с досадой поняла, что опоздала. Вызов уже прервали. Сразу после него, как только я взяла смартфон в руку, пришло сообщение.
От него.
«Я не вовремя? Можешь говорить?»
«Могу» — ответила я и вместе с телефоном пошла в комнату. Когда я снова забралась на кровать, пришел ответ.
«А петь?»
— Петь? — прохрипела я вслух, не понимая написанного. И тут же телефон зазвонил, высвечивая на экране имя — Глеб.
Я ответила на вызов, поднесла трубку к уху и, несколько секунд послушав тишину на другом конце, тихо проговорила:
— Да?
И вместо ответа вдруг послышались переливы гитарных аккордов. Услышав их, я поняла, что сейчас снова расплачусь. Он спрашивал меня, смогу ли я петь. Смогу, наверное… Но спела я лишь первую строчку той песни, которую он играл.
— Забери… меня к себе…
========== Глава 5. ==========
Иногда, когда ты переступаешь за черту тех рамок, что устанавливает социум или же ты сама, то ты никак не можешь отделаться от навязчивого чувства волнения. Чувство это терзает тебя только от того, что ты понимаешь: ты показала свою слабость, себя настоящую, без всяких социальных масок, которые мы вынуждены носить каждый день.
А еще становилось немного не по себе от выбора песни, которую мой друг (почему-то теперь мне отчаянно хотелось его так называть) решил сыграть мне. Теперь мне стало ясно: он прекрасно знал, что я там была. Он знал, что я приходила на набережную. И, возможно, он даже общался со мной? Может быть, он был одним из тех ребят, что пели в большой комнате? А что если это… Андрей?
Я тяжело вздохнула, не только потому, что такое предположение казалось мне отчаянно глупым, но и потому, что мне бы не хотелось, чтобы Глебом оказался именно Андрей. Просто где-то в глубине души я понимала, это не может быть он. Сколько раз я получала сообщения от Глеба в присутствии Андрея…
Почему он не рассказал мне, что знал о моем появлении на набережной? И почему… Боже! Да ведь он, получается, ЗНАЕТ меня?! Он точно знает, как я выгляжу!
В моей голове тут же возник рыдающий бородач, который в моем воображении от моего имени слал смс-ки Глебу, расстроенный тем, что его существованию в чьем-то сознании пришел конец. Глупое и нелепое воображение.
Повернувшись на кровати, я, с полным безразличием взглянув на будильник, поняла, что проспала первую пару. И, прикрыв глаза, погрузилась в глубокий сон.
По пробуждению, через два с половиной часа, я поняла, что в универ я сегодня не пойду вообще. И завтра, скорее всего, тоже. И на работу… Горло першило, озноб пробивал холодным потом, а голова практически раскалывалась пополам. Видимо, это наказание за мою вчерашнюю прогулку возле универа на морозном воздухе. Или меня действительно проклял Иван Андреевич.
Мне бы обрадоваться такому раскладу, но перспектива остаться наедине со своими мыслями, поглощающими всякий здравый смысл, выматывающими до одурения… Вот уж спасибо.
Перво-наперво, пришлось совершить целую серию звонков: деканат, чтобы не отчислили за прогулы, поликлиника, чтобы иметь в наличии справку, Маше, чтобы не быть «бесчувственной сволочью, бросившей ее одну в универе» и Андрею, чтобы сразу после занятий ко мне пришел хоть кто-то, кто сможет меня отвлечь от размышлений о Глебе. Что может отвлечь от «дум окаянных» лучше, чем гнев? Правильно — ничего! А на Андрея я готова вылить целый жбан самого отборного и жгучего гнева…
Но когда это долговязое и кучерявое недоразумение появилось у меня на пороге, я, будучи счастливым обладателем температуры выше тридцати девяти, смогла сделать только вымученное обиженное лицо и демонстративно промямлить, что я с ним больше не разговариваю. И о том, что вышла встречать своего друга в одном махровом халате и босиком я подумала как-то отдаленно. Надо отдать должное Андрюхиному самообладанию: целовать мне пятки, рассыпаясь в извинениях, он не стал, а просто спокойно прислонил к стене чехол с гитарой, разулся, снял куртку и, пройдя в ванную, начал мыть руки, как ни в чем не бывало поинтересовавшись:
— Ну, хоть покормишь?
Его безмятежность меня обезоружила настолько, что я (гордая и независимая женщина, черт возьми), как миленькая пошла разогревать этому нахалу гречку. Ладно, пусть моя гордость спишет все на хворь окаянную…
— Сонь, тебя сегодня пол-универа искало! — присаживаясь на табуретку за стол, начал рассказывать Андрей. — В деканате интересовались, надолго ли ты заболела…
— Ага, меня о том же спросили, — вяло поддакнула я.
— С философского тебя искали, — продолжил мой друг. — И все, главное, ко мне лезут, будто я…
Я хищно сверкнула глазами, из-за чего Андрей осекся и не стал обозначать свою важность для меня в глазах других. Следующие минут десять он просто молча ел гречку, залив ее перед этим молоком. А я, не в силах больше стоять на ногах, рухнула на табуретку и, сложив руки на стол, тяжело опустила на них голову.
— Может тебе это… Полежать, что-ли?
— Одна я лежать не собираюсь, в постель отправлюсь только с тобой, — тут же отозвалась я, не подумав, как прозвучала моя фраза со стороны. Подняв голову, я встретилась с испуганными голубыми глазами Андрея. Лицо его выражало полнейшее смятение. Но мне стало так лень что-либо объяснять, что я просто вымученно закрыла глаза и зажмурилась.
— Сонь, я не думаю, что… — прокашлявшись, начал бубнить Андрей. — Я, конечно… Ты не подумай…
— Господи! Андрей, ну я не про постель тебе в смысле… «постели»! — голова начала болеть еще сильнее. — Я тебя позвала, чтобы ты меня спас от самоедства! Так что будь добр, жуй свою жесть с молоком, бери гитару и потрынькай мне что-нибудь мелодичное…
— Страдать в одиночестве я тебе не дам, Сонька! — как-то оживился Андрей, поняв, что я имела в виду. Мой друг всегда радовался, когда кто-то добровольно просил его сыграть. Поэтому, выпрямившись, он заорудовал ложкой быстрее, а вскоре встал из-за стола и, вымыв за собой тарелку, пошел в коридор.
— Ну ты идешь? Нет? — спросил он, заглянув в кухню.
Спустя минут двадцать, я уже мирно спала под тихую мелодию, которую наигрывал Андрей. Мне иногда казалось, что если он захочет, то может так просидеть сутками, пока пальцы не отвалятся. Но каждый раз, когда он останавливался, и музыка затихала, я невольно вздрагивала, просыпалась, открывала глаза, встречалась с легкой насмешкой друга, а потом, снова отключалась, погружаясь в жутковатые сновидения.
Сквозь гитарную мелодию ко мне пробивались голоса, наперебой говорившие что-то, постепенно злясь все сильнее и сильнее… Я закрывала лицо руками и только шептала «забери, забери…»
С трудом разлепив веки, я обнаружила перед собой обеспокоенное лицо Андрея и еще одно лицо какой-то пожилой женщины. Мне вдруг стало невообразимо холодно. Меня просто колотило, халат, промокший практически насквозь, спускался с плеча. Кто-то убрал с лица промокшие волосы, а потом повернул меня на бок. Я зачем-то попыталась сопротивляться, но выходило у меня очень вяло.
— Сонь, тебе жаропонижающее сейчас вколят, лежи смирно, — голос Андрея раздался у самого уха.
— Васильева! Софья, посмотри на меня, — сделав укол, врач повернула меня на спину и взяла мое лицо в ладони. — Деточка, у тебя температура высокая. В больничку поедешь?
— А вы кто? — язык почти не слушался, но разум ясно понимал, что женщина, сидевшая рядом со мной, не являлась нашим участковым.
— Скорая. Твой друг вызвал, — терпеливо ответила женщина. — Давай, Соня, соберись. Поедем в больницу?
— А можно не ехать? — как-то по-детски спросила я.
— Можно все, что угодно, если ты за это распишешься, — грубо ответила женщина. Ее явно не устроил мой ответ. Но от мысли, что меня увезут в больницу, я начинала паниковать.
— Мужчина, — это, видимо, было адресовано Андрею. — Родственники у девочки есть? За ней сможет кто-то понаблюдать? Вы с ней живете?
— Вообще, нет, но я с ней останусь, — уверенно заявил Андрей.
— Тогда бери листок и записывай…
Я слышала их сквозь пелену головной боли. Кажется, врач несколько раз повторила, что если опять будет такая температура или судороги, снова вызывать скорую. Думаю, если они приедут опять, то точно заберут меня.
Как ушла скорая, я уже не слышала. Я снова провалилась в беспокойный сон, полный усталости. Периодически просыпаясь, я слышала, как где-то жужжит мой телефон, как Андрей с кем-то разговаривает… Но о чем, я не могла разобрать. Веки, будто свинцовые, слипались. В какой-то момент, Андрей заставил меня сесть на минуту. А когда голова снова коснулась подушки, я с удовольствием отметила, что он поменял наволочку на подушке, ведь та совсем промокла…
Проснулась я рано утром. Морозное солнце пробивалось сквозь щель в плотных шторах, отчего луч света разделил кровать пополам. Я присела и огляделась. Андрей, расстелив на полу покрывало с моей кровати, лежал, закинув руку за голову, и спал. Я вдруг почувствовала к нему такую благодарность! Рядом со мной, на кровати, лежал мой халат, а на меня была надета одна из моих футболок. Блин, неужели он меня переодел?
Чувство благодарности тут же сменилось смущением. Я спустила ноги на пол и, чуть подождав, пока пройдет легкое головокружение, встала.
Самочувствие было в разы лучше. Жуткий голод давал о себе знать, ведь я не ела почти сутки, голову все еще мучила боль, но по сравнению со вчерашней, эта была простой ерундой. И горло. Жутко болело горло. Зато температуры явно не было.
Я на цыпочках прошла мимо Андрея, чтобы выйти на кухню. Надо выпить что-нибудь горячего. Да и Андрея накормить, он же всю ночь, наверное, со мной промучался.
— Мать, ты чего вскочила?! — хриплый голос Андрея раздался из коридора. — Дуй в кровать!
— Андрюшенька, тебе же в универ надо! Я тебе сейчас приготовлю…
— Соня, иди лежать! Тебя вчера колотило не по-детски! Не пойду я в универ, с тобой останусь!
— Как же, не пойдешь?!
— Либо я остаюсь… Либо я звоню твоей маме, — Андрей наклонил голову на бок. Ладно, убедил. Я примирительно выставила руки перед собой и послушно легла в кровать, натянув одеяло до шеи.
— У тебя телефон надрывался. С мамой я поговорил, — спокойно начал рассказывать Андрей, когда вошел за мной в комнату. — Все нормально, можешь не переживать. Я сказал, что ты телефон свой у меня забыла. Сказал, что верну тебе с утра, так что поговори с ней потом. Машка беспокоилась, я с ней тоже поговорил… Сказала мне, чтобы я тебя не убил ненароком.
— Вот балдося… — вздохнула я, закатив глаза.
— И тебе еще Глеб какой-то писал постоянно. Потом звонил два раза. Я хотел даже ответить, но, думаю, это не мое дело.
Он говорил это без тени обиды. Андрей всегда уважал чужие отношения, и ко мне, как я и всегда была уверена, испытывал исключительно дружеские чувства. И с какой-то стороны, я была просто счастлива, что Андрей не стал разговаривать с Глебом. Вдруг это спугнуло моего дорогого маньяка? А больше всего на свете мне не хотелось терять его.
Я вдруг подумала, какой же я счастливый человек… Столько людей вокруг беспокоятся обо мне, звонят, переживают. Мой друг сидит ночи на пролет, ухаживает за мной в болезни.
— Андрюш, спасибо тебе большое.
— Чего? — из-за того, что он расстегивал чехол гитары, он не расслышал меня.
— Спасибо, говорю, — я вдруг смутилась. Андрюха ухмыльнулся и снова чуть приосанился. — Что остался и… вообще…
— Да на здоровье, Сонь! — он улыбнулся, обнял гитару и начал играть арпеджио. А я, чуть спустив одеяло, закрыла глаза и, расслабилась…
***
«Солнышко, как ты?»
«У меня есть материал, который подошел бы для твоей конференции, только я не уверен, подойдет ли он по теме. Напиши, какую тему тебе надо взять»
«Маньяков в городе много, а ты молчишь. Это заставляет меня беспокоиться»
Я читала его сообщения и, кроме волнения, чувствовала невероятное смятение. После того единственного «разговора», мне было ужасно неловко что-либо ему говорить. Просто разговор этот получился до того личным, что я не понимала, как мне себя теперь с ним вести… Я практически вывернула перед ним всю душу наизнанку.
И он это понял.
«Надеюсь, ты в порядке. Потому что прошлой ночью мне так не казалось»
Как ни странно, когда тебе кажется, что ты полностью контролируешь ситуацию, о чем бы речь ни шла, как правило, ты, сама того не понимая, оказываешься на верном пути, чтобы запустить ее дальше некуда. Конечно же, есть исключения — волевые люди, настолько владеющие собой, что их можно смело причислять к святым. Но не поддаваться на соблазны невероятно сложно. Особенно, когда ты обычно изо всех сил стараешься во всём всем угодить. И это даже не срыв. Нет.
Сначала я думала, что от этой переписки ни с кого не убудет. Никто не потеряет от этого. А уж после того, как Глеб подогнал мне курсовую, от которой философы на кафедре пришли в полнейший экстаз, я, можно сказать, еще и в выигрыше осталась. Ну, если подумать.
Потом я зашла чуть дальше, подпустила его к себе ближе. Хотя такое сравнение всегда вызывало во мне улыбку. Я понятия не имею, кто этот человек, где он сейчас и встретимся ли мы с ним когда-нибудь.
Но после того разговора, в котором он не произнес ни слова, я поняла одно. Я зашла слишком далеко. Потому что каждое его слово, каждое сообщение я ждала с таким волнением! Глупо отрицать, что он для меня ничего не значит. Глеб с уверенностью искусного манипулятора прочно занял место в моем сердце. Хотел он этого или нет, специально или совершенно ненамеренно… Это факт.
А вот теперь самое забавное: это же, мать его, полнейший абсурд!
Но что наша жизнь без этих самых абсурдов? Правильно — вялое, скучное времяпрепровождение. И пусть я пожалею об этом… Но Глеб — слишком желаемый соблазн для моего сознания и мироощущения, чтобы от него отказываться и прерывать всякое с ним общение.
«Я приболела немного. И теперь у меня есть куча времени на подготовку! Скинешь мне на почту материал?»
Думаю, что не стоит все-таки открыто показывать ему, как мне нужен был тот разговор. Наверное, сейчас сделать вид, что ничего не было — самое правильное решение.
«Конечно!» — тут же пришел ответ от Глеба.
***
Температура больше не поднималась выше положенного. Андрей, убедившись, что мне лучше, все-таки отправился в универ и заглядывал пару раз на неделе, пока я болела. Он приносил с собой задания, лекции и подробности происходящего в универе. Мне правда казалось, что он ведет себя немного странно. Будто скрывает что-то… Но когда речь идет об Андрее, слово «странно» было всегда уместным и абсолютно нормальным. Хоть я и считала, что со мной он чудит меньше всего. Что ж… Видимо, не у одной меня могут быть секреты.
А вот со своим «секретом» я все десять дней своего больничного листа усиленно готовилась к конференции. И, что удивительно, похоже, этот чертовски эрудированный Глеб зажег во мне интерес к этому нудному, как мне казалось, предмету — философии. Я зачитывалась материалами, которые он мне скидывал. Переписку мы теперь вели и по смс, и по почте, обсуждая прочитанное. В моей голове все четче и четче вырисовывался образ взрослого, умного мужчины, который может взглянуть на мир с высоты прожитых лет и с мудростью относиться ко всему, что он видит. Почему-то мне казалось, что он намного старше меня. Он представлялся мне темноволосым высоким красавцем с легкой проседью, аккуратной бородой и светлыми живыми глазами…
Правда потом моя память, словно желая опровергнуть этот образ, услужливо подкидывала мне моменты и фразы из переписок, когда он вел себя, словно озорной мальчишка. И это начинало сбивать с толку, снова погружая в сомнения, что я веду себя слишком беспечно. А я же успокаивала себя только тем, что такой умный мужчина обязательно найдет в себе место для живой радости и азарта…
Азарта.
Я внезапно подумала об Иване Андреевиче. Перед глазами тут же возник его прожигающий взгляд и улыбка. Такая… Такая злобная, что-ли… На душе вдруг стало так пусто и противно.
«Ну что, красота, сегодня выходишь с больничного?»
Тепло в миг растекается по телу, я стою на остановке, ежась от холодного ветра и спрятав нос в теплый платок, замерзшими пальцами набираю ответ.
«Да! Наконец-то!»
«Будешь показывать своему преподу то, что мы приготовили?»
И опять перед глазами холодное надменное лицо. Глаза, почти черные в тусклом освещении пустой аудитории и его издевательское «удиви нас всех»…
На миг мне даже ехать расхотелось, ведь совершенно неизвестно, подойдет ли для конференции подобранный Глебом материал. Вдруг Иван Андреевич все это засмеет? Тогда…
Тогда что?
Определенного ответа мой мозг так и не придумал, зато в голову пришла другая мысль. Я покажу это все Анастасии Сергеевне. Да. Уж она-то сможет адекватно отнестись к этому вопросу. Она ко мне абсолютно непредвзята.
Да. Так и сделаю.
Кивнув самой себе, я торопливо направилась к подъехавшему автобусу и, положив телефон в карман, зашла внутрь, так и не ответив Глебу.
Иногда бывает так, что ты заранее вырисовываешь в воображении свой предстоящий день. Почти поминутно: обнимаешь друзей, идешь с ними до деканата, чтобы отдать справку куратору, отвечаешь на надоедливые вопросы старосты, вливаешься в курс последних событий и сплетен, стоя на открытом балконе нашего корпуса и пытаясь прикурить сигарету неработающей зажигалкой…
Я была полна воодушевления и радости, когда вошла в универ и шла по длинному коридору к нашему корпусу. Но, когда у деканата я встретила странные взгляды однокурсников, немного разбавленные какой-то неприязнью, мне вдруг стало не по себе. Мы предполагаем, а Бог располагает. И, похоже, мои предположения никак не совпадали с планами небесной канцелярии. Я стала перебирать в памяти, что я сделала не так, с каких это пор простое отсутствие по болезни вызывает столько негатива, а главное, что здесь, черт возьми, происходит.
Увидев Машкину пышную рыжую шевелюру в толпе, я торопливо подошла к ней и Максу, но, когда та повернулась ко мне, в ее глазах читалась обида и надменность, будто я только что демонстративно плюнула ей в лицо.
— Маш? Что… — сбивчиво начала я, не понимая, в чем я успела провиниться, что все буквально сбились в кучку от меня.
— Отвали.
Я нервно сглотнула, когда Маша брезгливо дернула плечами, сбрасывая мою ладонь, и взглянула на Макса. Он смотрел на меня как-то недоверчиво, будто не решаясь, чью сторону ему выбрать. Но, даже несмотря на то, что он недавно сам называл Машу мегерой, он повернулся и ушел, вслед за ней.
— Что, блин, происходит?!
Спросила я, не обращаясь ни к кому и ко всем сразу. Но мои однокурсники только брезгливо отводили глаза, во всю стараясь изображать полную незаинтересованность.
— Васильева! — к деканату подошел куратор. Строгая молодая женщина, одетая в брючный костюм. — Васильева!
Она быстрым шагом пересекла рекреацию и подошла ко мне почти вплотную.
— Ты что, переводиться собралась? С факультета уходишь?!
— Чего? — моргнула я, округлив глаза. — С чего вы… — я постаралась взять себя в руки. — Откуда такая информация? Никуда я не перевожусь!
— А почему тогда тебя отправляют от философского факультета? Почему они нам ничего не сказали?! Мы в последний момент узнали! А они, видите ли, уже недели две как приняли решение!
— Да меня и не спрашивали! Поверьте, моим мнением мало кто интересовался! — недовольно ответила я. — Я вообще… Думаете, я хочу туда ехать?! Что вообще происходит?! Меня не было десять дней!
— Васильева, — Оксана, наш куратор, схватила меня под локоть и отвела в сторону ото всех студентов. Оглядевшись и убедившись, что ее никто не слышит, она, понизив голос, спросила. — Я не знаю, что у тебя с Романовым. Мне все равно, но это, знаешь ли, просто возмутительно. Тащиться за любовником на конференцию, не давать шанс студентам с философского! Ты знаешь нашего заведующего. Он уперся, говорил, что не отпустит, когда Анастасия Сергеевна пришла снимать тебя с занятий на время поездки. Но потом пришел Иван Андреевич. И Романов положил на стол приказ от своего отца. От ректора. А потом сказал, что если формальности волнуют нас больше, чем престиж университета, то он и перевести тебя может, если захочет! Ты сама понимаешь, как это выглядит?! Тебе-то оно зачем?! Я никогда не думала, что такая умная девочка, как ты, будет себе пробивать дорогу вот «таким» способом…
Ее слова растворялись в моей голове, оседая зыбучим песком, поднимаясь вверх ядовитым облаком. Меня не было всего лишь десять дней, а мою жизнь и судьбу перелопатили, как только можно! Это… Этого всего просто не может быть!
— Оксана Валерьевна… — я старалась говорить спокойно, но голос дрогнул моментально, а в горле застрял ком. Я вздохнула, пытаясь собраться и заглушить обиду злостью. Мои кулаки невольно сжались. — У меня. С Романовым. Ничего. Нет. Я ненавижу Ивана Андреевича всем сердцем. И я не хочу. Ехать. На эту. Конференцию.
Почти каждое слово я говорила, выдерживая паузу, будто стараясь этим убедить ее. И не расплакаться.
— Пожалуйста, — я подняла глаза на нее, и мне показалось, что ей стало меня жаль. Взгляд женщины смягчился и наполнился какой-то безысходностью. — Пожалуйста, Оксана Валерьевна. Прошу, поверьте мне… — повисла пауза. Я заплакала. — Пожалуйста, — снова повторила я.
— Я тебе верю, Соня, — горько проговорила куратор. — Не знаю я, зачем они это затеяли. Но против ректора никто не пойдет. На следующей неделе, во вторник, ты поедешь. — твердо сказала она, а потом с жалостью проговорила. — Я не знаю, как тебе помочь.
Закрыв глаза, я слышала, как отдаляется стук ее каблуков. Неужели Маша с Максом действительно думают, что я сплю с этим придурком ради своего продвижения? Неужели она, та, кто кидала на него томные взгляды, в надежде, что он простит ей прогулы, осуждает меня за несуществующую интрижку?! Теперь понятно, почему однокурсники на меня так смотрели…
— Сонь… — передо мной возник Андрей. Взгляд его был полным сожаления. Он стыдливо опустил голову. Он потянулся ко мне, но, передумав, засунул руку в карман. — Сонь…
В моей голове едкой горечью возникла мысль — он знал. Он прекрасно знал, что творится в универе, но не стал мне ничего говорить. Почему?!
Я смотрела на него, будто стараясь разглядеть ответ на свой вопрос, и когда меня осенило, мне вдруг стало до смешного обидно! Он не сказал, потому что боялся, что это правда!
— Ты тоже считаешь, что я на такое способна?! — слова вырвались из моей груди нервным криком, и я побежала в коридор, чтобы поскорее скрыться ото всей этой грязной лжи.
Забежав в туалет и распахнув настежь окно, я вздрогнула от обжигающего холодом ветра. Истерика рвалась наружу, но злость клокотала в моих жилах еще больше. Хотелось ударить каждого, чей взгляд я на себе чувствовала. Хотелось… Хотелось…
Так вот значит, как ты собрался мне мстить.
Не-на-ви-жу.
========== Глава 6. ==========
Он был явно чем-то недоволен.
Между бровями пролегла глубокая складка, на скулах то и дело играли желваки, а с каждой перевернутой страницей Иван Андреевич делал глубокий и усталый вздох. Я наблюдала эту картину вот уже больше двадцати минут. И с каждой минутой я все больше и больше приходила в ужас от того, что ближайшие несколько дней мне придется провести в его обществе. И мне даже толком пожаловаться будет некому. Ну, кроме Глеба, конечно же…
Иван Андреевич в очередной раз глубоко вздохнул и скривил губы, чуть приподняв брови, будто высказывая выражением лица свое полное негодование по поводу того, что он прочитал в газете.
С момента, как мы встретились, прямо здесь, в купе нашего поезда, мы не обменялись ни словом. Даже не поздоровались друг с другом. Когда я вошла, он, взглянув на меня как-то чересчур раздраженно, молча взял мой чемодан и запихнул его наверх, даже не поинтересовавшись, понадобится ли мне что-нибудь из него. Затем сел на кушетку и, развернув газету, бесплатно раздаваемую в метро, принялся бегать глазами по строчкам неинтересных статей, судя по всему только для того, чтобы не встречаться взглядом со мной. Ну, а я, конечно же, не поблагодарив этого кретина за чемодан, просто уселась напротив него и принялась сверлить его взглядом, мысленно жалея, что не умею этим взглядом испепелять.
Благодаря Козлу Андреевичу, я в одно мгновение лишилась доверия своих друзей, доверия деканата (о Боги! Скольких же мне стоило сил наладить с ними отношения!) и заработать себе самую грязную, отвратительную и мерзкую, а главное — лживую репутацию во всем университете! Я знаю, почему вы так вздыхаете. Вас просто вымораживает, что я на вас ТАК смотрю. Но не дождетесь, Козел Андреевич. Ехать далеко, а терпение у меня ангельское! Не зря же я столько с детьми маленькими работала…
В очередной раз перелистывая страничку, он все-таки бросил на меня быстрый взгляд, после чего снова вздохнул, только теперь уже глубже, чем в предыдущие разы, облизнул губы и поджал их. Мой ненавидящий взгляд ты будешь чувствовать на себе еще долго…
— Может чайку, Сонечка? — не отрываясь от статьи как ни в чем не бывало поинтересовался Иван Андреевич. Я настолько опешила его невозмутимому тону, что не сразу нашлась, что же ответить, и в итоге просто пару раз глупо раскрыла рот, как рыба, в конце концов просто промолчав. Чайку. Сонечка!
— Выпейте яду, Иван Андреевич, — таким же будничным тоном ответила я и изобразила на лице издевательскую улыбку, когда он, усмехнувшись, поднял на меня глаза.
— Мда… И правда, умная, милая и ласковая девочка, — пробормотал он в ответ. Я прищурилась. Что он несет? — Про тебя так Оксана Валерьевна сказала. Вчера. И сказала, что зря я так с тобой поступил. Представляешь, Сонечка? — Именем моим он буквально припечатал всю свою неприязнь ко мне. Я выжидающе молчала. Понятия не имею, о чем он говорит, но похоже на то, что куратор нашего курса не смогла промолчать, поняв, в какую ситуацию я попала.
— И вспоминая наш с тобой разговор, помнишь тогда, при первой нашей встрече? После моей лекции? Когда ты, наконец, осчастливила меня своим присутствием… Вспоминая твой неумелый шантаж, — он опустил газету на стол и в упор посмотрел мне в глаза. — Мне стало даже интересно: и КАК же, Сонечка, я с тобой поступил? М-м?
Я сжала челюсть, с трудом сдерживая свое возмущение. Уверена, он прекрасно знает каждую сплетню, которая гуляет по университету. Не знаю, задел ли его мой шантаж или здесь замешано что-то другое, но я действительно ума не приложу, зачем ему самому-то это все? Ведь все эти слухи и его выставляют в худшем свете.
— Вы хотели чаю, Иван Андреевич? — я почти прошипела эти слова. — Так оторвите ваш распрекрасный зад от сиденья и свалите уже за чаем.
— И вежливая, — он продолжал улыбаться. Я от души постаралась эту улыбку передразнить, оскалившись одними зубами. Умом я понимала, что сильно рискую, говоря с ним в таком тоне, но мы еще не доехали до города, а меня уже выворачивало от его присутствия. Если подумать, что он мне сделает? Поспособствует тому, что меня выгонят из универа? Да после всего, что мне пришлось вытерпеть из-за Козла Андреевича, мне скорее всего придется переводиться.
Так мы и проехали весь день. Молча, дыша плотным, пропитанным едким запахом ненависти, воздухом. Когда все статьи в газете были прочитаны, Иван Андреевич достал из своей дорожной сумки книгу и пару часов читал ее. Увлеченно, сосредоточенно, не отрываясь. Затем сделал небольшой перерыв, когда проводница, мило улыбаясь, зашла к нам в купе и предложила чай или кофе. Иван Андреевич, со всей ему присущей обворожительностью, вежливо попросил чай для себя и «ничего для моей спутницы». Услышав это, я воткнула в уши висящие на шее наушники и, уставившись в окно, постаралась представить, что еду в одиночестве. Ну, а проводница, взглянув на меня с удивлением, снова улыбнулась Козлу Андреевичу и удалилась.
Когда за окном совсем стемнело, Иван Андреевич вытянулся на сиденье, подложив под голову подушку и укрывшись пледом. А я, с сожалением глядя, что сигнала сети почти нет, подумала, что было бы неплохо сейчас получить какое-нибудь ободряющее сообщение от Глеба. Но телефон радовал только заранее припасенной музыкой и более ничем.
***
Есть вещи, незначительные, иногда порой совсем незаметные, которые каким-то магическим образом создают для тебя уют в душе. Это может быть что угодно. Проносящиеся в окошке фонари, в свете которых бесшумно шевелятся голые ветви деревьев, мерный стук колес поезда, убаюкивающий, будто вводящий в транс. Любимая музыка в плеере или стакан с недопитым чаем, стоящий на пустом столике в купе. Может быть даже мирное, безмятежное лицо человека, которого сейчас, темной ночью, сидя напротив в поезде, уже не так уж и ненавидишь. Спит себе и спит… И все его мысли, наполеоновские планы, ненависть… Тоже спят.
Интересно, что ему снится?
Иногда мне кажется, что даже тоска, она тоже может создавать уют в твоей душе. Потому что без тоски не было бы радости. Вот приеду с конференции и переведусь в другой универ. И вздохну свободно… Может, и друзья там новые появятся, а может и нет. Не знаю. Не нужен мне никто. Сама буду.
Что же вы, блин, Иван Андреевич, натворили…
Именно эта мысль была в моей голове последняя, прежде чем я устало погрузилась в сон. А проснувшись от яркого солнца, бьющего своими вездесущими лучами прямо в глаза, я, поняла, что так и заснула сидя с ногами на сиденье. Только под головой у меня откуда-то материализовалась подушка. Вот это да. Искренне надеюсь, что это — магия, а не человек, сидящий напротив и так весело ухмыляющийся.
Проснувшись окончательно, я вдруг поняла, почему он так ухмылялся. А потом прокляла про себя все на свете, вытерев около рта слюну и положив на стол телефон с наушниками.
— Хороший сон, м? — Иван Андреевич, казалось, пребывал в замечательном настроении. Я же, напротив, была готова кого-нибудь убить. Тело затекло из-за неудобной позы, в которой я спала ночью, а внутри все сгорало от стыда, что Козлу Андреевичу удалось полюбоваться таким расчудесным зрелищем, как Васильева, пускающая на подушку слюни во сне.
Ничего не ответив, я, стараясь теперь даже не смотреть на него, вышла из купе и, закрыв за собой дверь, направилась в конец вагона, чтобы умыться.
Сравнив время на часах и время прибытия нашего поезда, я решила, что можно и не заходить обратно. И оставшиеся сорок минут простояла перед купе, глядя в окошко. Сначала я немного расстроилась, что оставила на столе телефон, но решив, что никакого компромата или чего-либо в этом роде Иван Андреевич там не найдет, даже если вдруг окажется полным моральным уродом и решит заглянуть в телефон, успокоилась. Жаль только, можно было Глебу написать, наверняка здесь сигнал гораздо лучше… Но желания заходить не было. Даже когда бесконечные деревья сменились сначала промышленными зонами, а затем перроном вокзала, я просто развернулась, ожидая, пока Иван Андреевич соизволит покинуть купе.
Первым купе покинул мой чемодан, грубо впихнутый мне прямо в руки, а за ним уже и распрекрасный Козел Андреевич. И, невольно бурча себе под нос гадости в адрес «неотесанных хамов», я поплелась за ним, мысленно проклиная свою недоэмансипированность.
Путь до гостиницы был не очень далеким. Я, честно говоря, в душе опасалась (а может, надеялась), что его поселят в каком-нибудь шикарном отеле, в центре города, а меня отправят любоваться отшибами и выдергивать постельных клопов из наволочки, но, как ни странно, водитель такси вытащил и мой чемодан из багажника, а Иван Андреевич не стал меня запихивать обратно. Ни в машину, ни в багажник…
Светлый холл, высокие колонны, крошечные золотистые огоньки на окнах… Это все меня немного отвлекло от несвойственного мне «утреннего ненавидиния мира сего», так что, когда ко мне обратился мой спутник и попросил мой паспорт, я слегка замешкалась и просто сунула ему в руки документ.
— Пошли, — позвал Иван Андреевич, когда я разглядывала холл. Я молча поспешила за ним, запрыгнув в лифт, когда двери его уже почти закрылись.
— Могли бы и придержать, — не удержалась от замечания я. В лифте, кроме нас, никого не было.
— Мог бы.
От меня не укрылось ехидство в его голосе.
— Ключ-то хоть дадите, или запрете в номере?
— Неплохая идея, — Иван Андреевич взглянул на меня с таким видом, будто я только что сказала самую потрясающую мысль, которую он в жизни слышал.
— Какой у меня номер? — я постаралась проигнорировать его веселье.
— Семнадцать, двадцать два, — уже не улыбаясь ответил он. Меня насторожило его резко сменившееся настроение. Такой серьезный резко стал, прям…
— А у вас? — с подозрением спросила я.
— Семнадцать, двадцать два.
Я посмотрела на него настолько выразительно, насколько смогла, потому что не нашла в голове ни единого слова, которое могло бы выразить мое возмущение. Иван Андреевич ловко игнорировал мой убийственный взгляд, даже не поворачиваясь в мою сторону. Тогда я не выдержала и выдала самые универсальные слова, которые смогла подобрать, когда двери лифта раскрылись.
— Какого хрена?!
— Сонечка, ты в эти два дня на редкость ласковая, — парировал Иван Андреевич, сверкая своей фирменной улыбочкой для женщины, которая стояла перед дверями лифта и только что услышала мое искреннее и такое, не сомневаюсь, убедительное возмущение.
— Университет не смог выделить деньги на два номера?! — уже тише прошипела я, выйдя следом за мужчиной из лифта. Женщина проводила нас любопытным взглядом.
— Поверь, Сонечка, у меня желания жить с тобой в одном номере ровно столько же, сколько и у тебя, — приложив к замку карточку, ответил мой преподаватель и раскрыл дверь. — А уж припомнив твое чудесное пробуждение…
— Да вы… — слова застряли в горле. Я просто поджала губы и, поборов в себе желание ускорить Ивана Андреевича, заходящего в номер, пенделем, я швырнула в проход чемодан и сумку и звучно захлопнула дверь, осознанно оставшись в коридоре и сжимая от злости кулаки.
Но только когда я услышала дикий хохот за дверью, и поняла, что оба ключа от номера у него, я от души ударила кулаком по двери.
— Паро-о-ль! — послышался до ужаса довольный голос, старательно давящий смешки.
— Ужасно смешно! Обхохочешься просто!
— Сойдет!
И чуть отойдя от раскрывающейся снова двери, я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и вошла внутрь. Семь дней. Семь, мать их, гребанных дней. И я забуду об этом кошмаре, как о страшном сне…
***
Что представляет себе человек, когда слышит слово «конференция»? Многоуважаемые профессора, их ученики, чьи пытливые умы были выбраны самой судьбой… Все такие серьезные и… Заседают! Делятся друг другом своими драгоценными знаниями, кивают или же напротив — ожесточенно спорят друг с другом, яростно доказывая только свою святую истину…
Но на деле же это просто формальные посиделки в конференц-зале, расписанные по графику на два часа каждый день, а в остальном — совместные завтраки, обеды, ужины… Любое принятие пищи, за которым коллеги могут выпить чего-нибудь крепкого, и после этого приступить к обсуждению более важных вещей, таких, как, например, покупка машины или перевод на новую должность.
Формаль-ность. Из-за которой мне придется глупо улыбаться всем и каждому, таскаясь следом за Иваном Андреевичем, будто безликая тень. Добрый день. Да. Взаимно. Мне тоже очень приятно. Добрый. И вам, благодарю. Да, на четвертый день выступаю. Конечно, буду рада. Всего доброго.
А вечером можно обнять «белого друга» и выблевать весь этот официоз, чувство собственной ничтожности и презрения к самой себе.
Все эти мысли посетили меня за обедом, но вопреки их содержанию, я сидела за столом и вовсе не улыбалась, а кисло ковырялась ложкой в супе, пока не поняла, что почти все сидевшие со мной за одним столом в ресторане гостиницы уже поели, а передо мной кроме не съеденного супа уже лежало и второе, и десерт, благоухающий пряно-сладким ароматом.
Люди потихоньку начали вставать из-за стола, а я все-таки принялась за суп, лениво, но с удовольствием провожая спину моего педагога, удалявшегося из ресторана. Когда за небольшим круглым столом я осталась одна, откуда-то и аппетит вдруг появился и, кажется даже, настроение. И даже телефон наконец-то осчастливил меня мелодичной и такой долгожданной трелью.
«Когда тебе на конференцию? Материал подошел? Как преподаватель, не пристает?»
Я улыбнулась, отвлекшись от еды и, прежде чем начала строчить ответ, пришло еще одно милое сообщение.
«Привет. Я соскучился»
Несколько секунд я наслаждалась тем, как тепло растекается по телу, когда я прочла эти слова. Потом я чуть прикрыла глаза, будто стараясь сохранить, запомнить это приятное чувство и, с удовольствием положив в рот ложку супа, принялась набирать ответ.
«Я»
«Так»
«Тебе»
«Рада»
И, решив, что это самые искренние слова, которые я могла бы сейчас сказать Глебу, я отправила их по очереди друг за другом. Ответ не приходил долго. Я успела доесть и второе, и уже принялась за десерт, когда телефон вновь затрезвонил.
«Солнышко) Так, не отвлекаемся. Пристает? Нет?»
Я глупо хихикнула в голос. Обернулась, испугавшись, вдруг кто-то наблюдает за моей радостью, которой мне не хотелось делиться абсолютно ни с кем. А потом ответила.
«Нет. Не пристает. Просто бесит.»
«Ну, тогда я спокоен. Пиши, Соня, не теряйся.»
Я, прочитав его ответ, решила, что на этих теплых словах не нужно более ничего добавлять пока. А еще твердо решила, что ни за что теряться не буду. И обязательно напишу Глебу. В конце дня. Когда смогу сбросить с себя усталость и негатив…
***
Весь вечер я буквально порхала, окрыленная всего лишь несколькими СМСками. Хотелось обнять всех и каждого, по дороге в концеренц-зал, и, кружась под несуществующие звуки вальса, добраться до своего места. Рядом с которым и восседал мой конвоир. Хотя, наверное, в данном контексте, это определение не совсем верное. Скорее, мое вынужденный антикомфорт.
Иван Андреевич мельком взглянул на меня, и от глаз моих не ускользнуло то, как на его лице промелькнула понимающая улыбка. Будто он догадывался, что могло так осчастливить девушку, если она в хорошем расположении духа.
— Может, тебе шапку надеть, Сонечка, а то вся прямо светишься! Прикоснешься — подожжешь!
— Завидовать не хорошо, Иван Андреевич.
— Поделись, на чем сидишь? — прошептал он, наклонившись к моему уху. Теплое дыхание мягко прикоснулось к щеке. В тот момент я считала, что никому не удастся вывести меня из равновесия, поэтому и ответ мой был более чем циничным.
— Вам не поможет, Иван Андреевич, пепел не горит.
Я сказала это и тут же пожалела. Каким бы он ни был подонком, я же совсем не такая… А глядя на него, можно было бы подумать, что я действительно задела его за живое.
— Я не то хотела…
— Проехали, — отрезал Иван Андреевич и, вернувшись к изучению программы предстоящего заседания, больше ко мне не поворачивался.
Все два часа я старательно изображала крайнюю заинтересованность, хотя внутри меня все буквально верещало от сожаления. Вернее, одна часть меня. Вторая упорно пыталась заткнуть «верещание», мотивируя убийственным и убедительным «ну сказала и сказала, ну и хрен с ним». Но удивительный талант к самонакручиванию, переживаниям у женщин вообще заложен генетически, а у меня так еще и прокачан до небес, так что к концу заседания я искусала себе все губы, косясь на молчаливого педагога.
— Иван Андреевич, — шепотом позвала я, когда ухоженная женщина лет сорока из конкурирующего университета с блеском выступила со своим докладом и принялась отвечать на вопросы. Но Иван Андреевич, будто не услышав меня, просто поднялся со стула и тихо удалился из зала, оставив меня в одиночестве глупо хлопать глазами, провожая его спину.
Мы все совершаем ошибки. Иногда они тщательно обдуманные, просто являются для нас меньшим злом, которое мы осознанно выбираем и, к сожалению, промахиваемся. А иногда они настолько спонтанные, необдуманные и глупые, что, совершив их, мы запоздало кусаем локти. Учитывая, сколько ненависти и злости было у меня к тому человеку, что сейчас бесследно пропал из отеля, я бы пару дней назад и предположить бы не смогла, как же мне будет жаль за собственные слова. Я не просто задела его. Я по-настоящему задела его за живое. Судя по всему, насыпала нефиговый такой пуд соли прямо на рваную рану в душе. Хотя, если задуматься, кому будет приятно, если о тебе скажут подобное…
Зал постепенно пустел, рядом со мной один за другим освобождались стулья. Нижнюю губу неприятно покалывало, а ладони почему-то вспотели. Нет. Ну, нет! Ну не может быть такого, чтобы я вот ТАК переживала из-за него.
Или… Может?
То, что Иван Андреевич умело корчил из себя опасного мудилу, вовсе не означало, что он таким является на самом деле. По крайней мере, в моих представлениях, опасные мудилы не реагируют так остро на метко попавшую правду. Думаю, они бы даже не придали бы малейшего значения таким словам. Потому что не посчитали бы нужным слушать таких, как я. А я… А чем, черт возьми, тогда я лучше него, раз позволила себе так обижать человека?
— Девушка!
Я вздрогнула и оглянулась. В зале не осталось никого, кроме меня и молодого охранника, стоявшего у входа и поигрывавшего ключами в одной руке. Я молча и торопливо встала, не посчитав нужным извиниться, и, схватив стопку бумаг, которые Иван Андреевич так и оставил на своем стуле, быстрым шагом направилась в коридор, к лифту.
Зайду в номер и извинюсь.
Смело. Это как-то слишком смело. Я вдруг представила себе его лицо, когда буду стоять перед ним с виноватым видом и извиняться. Не представляю, что может обрадовать его больше, чем чужие унижения. Может, не стоит так торопить события? Может, он вообще не из-за моих слов ушел? А что? Может у него где-нибудь ставка горит? Срочная и внезапная потребность сыграть в картишки… В… Как его? В преферанс!
Поднявшись к номеру, я несколько мгновений так и стою, застыв с ключом в вытянутой руке. Он же сам мне сказал «проехали». Так будь же, Васильева, нормальным человеком. Иван Андреевич, вон, проехал. Проезжай и ты!
Боже! Ну за что ты меня наделил такой самоедливой совестью?! Так же жить невозможно!
В тот момент, когда я уже почти решилась все-таки зайти в номер, у меня назойливо зажужжал телефон. Тихо выругавшись, я взглянула на экран, на котором было написано «Андрей М.». Настроение в конец испортилось. Я повернулась спиной к двери, облокотившись на нее и сползла по ней вниз, поджав ноги к себе и держа в руках жужжащий телефон.
Ничего. Скоро конференция закончится, я вернусь домой и переведусь. У меня появятся новые друзья…
Глаза против воли наполнились слезами. Никогда не думала, что дойду до такого. Сижу в коридоре гостиницы, за несколько сотен километров от дома, за дверью ненавистный человек, перед которым мне до жуткого стыдно, а в телефоне, на другом конце лучший друг, которого даже слышать не хочется…
Интересно, что бы мне на это сказал Глеб?
Что-то внутри всколыхнулось, стоило сознанию просто вспомнить имя, так горячо полюбившееся мне за это время. Андрей перестал трезвонить, и я раскрыла сообщения и принялась было изливать Глебу свою душу, но, кажется, карма решила поприветствовать меня именно в этот момент.
Дверь резко раскрылась, отчего я глупо повалилась в номер, прямо на спину, выронив телефон. Неприятный звук треснувшего о кафель стекла порезал слух. Удар головы об этот же самый кафель практически порезал сознание, но не настолько, чтобы не узреть олицетворение своей кармы.
— Ключ потеряла? — надменно поинтересовался Иван Андреевич, глядя на меня сверху вниз и, к моему удивлению, подавая мне руку, чтобы помочь встать.
— Нет, — злобно бросаю я, про себя подумав, что еще несколько минут назад я была практически готова каяться перед ним за свою грубость.
— Тогда чего валяешься?
Он помог мне встать и на пару мгновений я замерла напротив него, всматриваясь в его лицо, будто увидев впервые. Такой же, как и был. Вроде ведь ничего не изменилось. Волосы такие же черные, как воронье крыло. Не бритый уже который день, видимо, не считает нужным на данное мероприятие бриться… И глаза… Вот только глаза не лгали. Не было в этих темных, почти черных глазах ни капли той надменности, что показалась мне в начале. Ни агрессии. Ни злости. Ничего.
Ничего.
Пепел.
— Простите меня.
Слова будто сами вырвались. Я ждала хотя бы каких-нибудь изменений, хоть какой-нибудь эмоции на его лице. Но в его глазах видела только собственное отражение.
— Иван Андреевич…
— Мне надо уйти, — отрезал он и, взяв меня за плечи, заставил отойти в сторону. А сам вышел за дверь, оставив меня одну слушать эхо собственных извинений в своей голове.
========== Глава 7. ==========
В детстве, когда мы были маленькими милыми карапузами, обидеться на кого-то не составляло никакого труда. Не знаю, как у других, но у меня — так точно. Я надувала губки по любому поводу, стоило только чему-то пойти не так, как того хотелось бы мне. И если мое грозно-умилительное выражение лица не исправляло мигом всю ситуацию, то в ход шло почти безотказное средство — слезы. Это все прокатывало до какого-то момента, пока взрослые не перестали вестись на такую милую эмоциональность ребенка. Но к тому моменту и я стала более рассудительной.
Сейчас мне казалось, что меня вообще в целом сложно вывести из себя, хотя я до сих пор была достаточно эмоциональной особой, но мы, «взрослые дети», мимику своего лица используем очень продуманно, а уж на такую вещь, как слезы, не размениваемся просто так.
Но что с тобой происходит, когда тебя задевают за живое? Что такое я умудрилась всколыхнуть в этом… даже язык теперь не поворачивается обозвать его кем-то…
Молодой человек на ресепшене, услышав мой вопрос обо всех злачных местах в этом городе некоторое время с сомнением разглядывал мое лицо, как бы прикидывая, стоит ли мне доверять или, может, я вообще издеваюсь над ним? Но, видимо выражение моего лица было более чем уверенное, так что он решил уточнить, что конкретно меня интересует.
— Преферанс, — уверенно выдала я, сжимая в руке разбитый телефон.
— Преферанс, — понимающе улыбнулся молодой человек. — Ваш спутник узнавал об этом еще в первый день вашего пребывания здесь. Решили к нему присоединиться? Или собираетесь устроить ему взбучку? — мужчина криво ухмыльнулся, дав понять, что мужская солидарность все же существует, что меня, честно говоря, немало рассмешило. Мне дела нет до его идиотских игр…
— Просто я приношу удачу, — я постаралась сделать так, чтобы мой голос звучал как можно убедительней. Мужчина еще несколько секунд ломался, но потом все же назвал мне адрес, одновременно записав его на бумажке и порекомендовав воспользоваться услугами такси.
И уже через каких-то минут пятнадцать я стояла перед сомнительной выцветшей бледно-голубой вывеской в некое сомнительное место. «Синица» — гласило название, показавшееся мне весьма двусмысленным. Но на размышления я решила времени не тратить, а идти и расставить все точки над «i», раз уж надумала.
«Синица» встретила меня плотной завесой сигаретного дыма, от которого горло тут же скрутило в узелок. Я закашлялась и прищурилась, чтобы глаза не слезились. Как ни странно, не смотря на явную невзрачность вывески, народу было довольно много. Чувствуя, как по мне буквально скользят взгляды, я наугад продвигалась внутрь по узкому коридору, стараясь не показывать своего волнения и неприятного ощущения, что я здесь явно лишняя.
Ненавязчивая музыка давала понять, что направленность данного заведения — явно не «потусить» в самом распространенном смысле этого слова. Коридор разветвлялся еще надвое. В одном проходе толпились люди, изредка о чем-то перешептываясь, а второй утопал в дыму, переливаясь мелькающим бледно-голубым светом. Оттуда и доносилась музыка, голоса и смех посетителей.
Нетрудно было догадаться, что игра скорее всего справа, так что примкнув к толпе, закрывающей проход, я постаралась привстать на полупальцы, чтобы хотя бы разглядеть, кто сидит за столом.
— Не старайся, коротышка, они закончили, — послышалось сбоку, явно адресованное мне. Толпа стала расходиться и постепенно видно стало и стол с лежащими на нем картами, пепельницами с окурками и стоящими рядом игроками, убирающими деньги в карманы.
Ивана Андреевича я увидела сразу. Засунув выигрыш в карман пиджака, он отошел к окошку, где стройная статная шатенка, ласково улыбаясь, протянула ему рюмку, наполненную до краев. Сынок ректора, ухмыльнувшись, принял из ее рук напиток и, легонько прислонил рюмку к кончику носа девушки, как бы «чокаясь» с ней, а затем одним глотком опустошил ее. Его длинные пальцы коснулись ровных прядей красотки, заправляя их за ухо. Девушка буквально расцвела от этого жеста. Иван Андреевич, явно на это и рассчитывавший, притянул ее за талию к себе и провел пальцами по ее спине…
Я, как завороженная смотрела на эту картину, совершенно не подумав, что, со стороны, наверное, выгляжу до ужаса глупо. До этого момента мне казалось, что мне абсолютно фиолетово, каких девиц и как Иван Андреевич охмуряет и затаскивает к себе в постель. Но сейчас почему-то я думала только о том, что, судя по глазам этой девушки, ей невероятно приятны его прикосновения. Она буквально тает от них. А он…
А он наклонился, чтобы поцеловать девушку в мочку уха и внезапно встретился взглядом со мной. В его глазах по-прежнему не было ни капли хотя бы каких-нибудь эмоций. Лишь легкая тень желания, тут же сменившаяся колким льдом, как только он увидел меня. Я застыла в проходе, все еще глядя на него. Мимо проходили туда-сюда люди, не обращая внимания ни на меня, ни на обнимающуюся парочку у окна.
Иван Андреевич поцелуями спустился по шее шатенки, рукой захватив ее волосы, каждый раз возвращаясь взглядом ко мне. А потом, задержав его чуть дольше чем следовало, он легонько схватил двумя пальцами девушку за подбородок и, потянув к себе, медленно поцеловал ее.
И тогда в моей голове промелькнула внезапно озарившая своим светом, истина: он не простит меня. Он просто не нуждается в моих извинениях. Ему абсолютно все равно.
Что я здесь делаю?!
Я, с силой оторвав взгляд от их поцелуя, развернулась и, опустив голову, направилась в ту часть коридора, откуда доносилась музыка. Добравшись до импровизированной барной стойки, смастеренной из необработанных бревен, я взглянула на бармена, что-то промямлила, а через минуту уже опрокинула в себя рюмку текилы.
По телу разлилось тепло. Горло и желудок безжалостно обожгло. Я лениво подумала, что пропустила ужин в отеле и пить на голодный желудок, наверное, не самая лучшая идея…
— Еще две, — хрипло, будто не своим голосом попросила я бармена, и тот, забрав из моих пальцев купюры, услужливо кивнул.
— Девушка, — пьяно промурлыкал кто-то около моего уха.
— Отвали, — бросила я и выпила вторую рюмку.
— Де-е-вушка, ну что вы так грубо! — противно протянул тот же голос. Я почуствовала на своей талии горячую руку, от чего волна отвращения захлестнула с головой. Повернувшись к обладателю голоса, я встретилась с абсолютно пьяными голубыми глазами и уверенной улыбкой невысокого парня, потянувшего ко мне вторую руку. В памяти безжалостно всплыло воспоминание об Иване Андреевиче, притягивающем к себе шатенку. — А что вы здесь одна скучаете? Давайте вместе напьемся? Хорошо проведем время, а?
— Отвали, — по слогам проговорила я, без особого труда сбросила его руки с себя и оттолкнула. Мне повезло, не будь он так пьян, вряд ли у меня получилось освободиться из его объятий.
— Ну и пошла на… — нецензурщина утонула в сменившейся музыке, а я выдохнула, вернув взгляд на барную стойку. К оставшейся рюмке текилы присоединилась еще одна. Я вопросительно перевела взгляд на бармена, но тот только улыбнулся и подмигнул мне. Что ж… Если все выступавшие на конференции только и делали вечерами, что выпивали в номерах и барах, почему этого не могу сделать и я?
Хмыкнув сама себе, я выпила друг за дружкой обе рюмки и, прикрыв глаза, наслаждалась чувством, как расслабляется и растекается за грани напряжения все мое сознание.
— Что, Сонечка, наконец решила отдохнуть?
Голос его, внезапно прорезавший мое спокойствие, был тих и вкрадчив. Но даже легкая насмешка все-таки не смогла скрыть обиду, чувствующуюся даже сквозь нее.
— Да, Иван… — отчество я специально так и не произнесла. — И, надеюсь, вы не станете мне в этом мешать?
— Да боже упаси встать у вас на пути, Сонечка! Я ведь до сих пор от вашего шантажа не отошел!
Я слышу, как он надсмехается. Зачем все это? Зачем вся эта конференция? Зачем я вообще ему про преферанс тогда сказала? Почему не призналась, что курсовая не моя, что мне помогли? Чего, блин, я такая гордая?! Сидела бы сейчас, среди друзей своих любимых, которые теперь превратились в кучку недоверчивых отголосков дружбы…
— Что я вам сделала?
Мой вопрос прозвучал до ужаса уставшим и искренним, потому что вырван был из самой глубины души. Потому что звучал внутри меня уже очень и очень давно. А такие уставшие вопросы нельзя долго таить в себе.
С лица Ивана Андреевича тут же исчезла ухмылка. На мгновение он даже показался мне слегка растерянным. Видимо думал, что сейчас хорошенечко попререкается со мной, лишний раз утвердится в звании самого остроумного мастера хлесткого злословия, а тут на тебе… Но на смену это растерянности почти моментально была надета маска хлоднокровия.
— Что я вам, блин, сделала?! — чуть громче повторила я. — Я из-за вас теперь как прокаженная в институте! Да мне плевать и на философию эту гребанную, на преферанс ваш, на девок этих! Да делайте что хотите! Трахайте студенток, играйте в свой сраный покер! Мне плевать!!! Но я-то… За что?! За курсовую?! Да! Это не моя курсовая! Теперь довольны?! Услышали что хотели?! Я как идиотка переживала, думала, нагрубила ему! Нельзя так! Не по-человечески это! А вы думали об этом?
— Сонь!
— Что Сонь?! — не сдержавшись крикнула я и тут же замялась, поняв, что окружающие слегка заинтересовались нашим скандалом. — Вас там ждут, Иван Андреевич, — бросила я, осушила последнюю рюмку и быстрым шагом направилась прочь, пока вся эпичность моего исчезноваения не была испорчена слезами.
Но чья-то сильная рука обхватила мою ладонь и, резко дернув на себя, припечатала к стенке. Иван Андреевич коршуном навис надо мной, прижавшись так близко, что я могла почувствовать на себе его горячее дыхание.
— Я переживала, понимаете? — слезы все-таки предательски заблестели на глазах. — Вы бы видели себя. Я будто нож вам в спину всадила…
— Всадила, — хрипло ответил он и в следующее мгновение накрыл мои губы своими.
Мягкие, но требовательные прикосновения буквально вскружили голову, заполнив ее целым вихрем мыслей. Среди них была и та блаженствующая шатенка, и осуждение куратора, считавшего, что я сплю с сыном ректора, и сообщения Глеба, согревавшие своим искренним теплом, отчего мне вдруг показалось, что это до ужаса неправильно. Что я должна сопротивляться, попытаться так же отпихнуть от себя его, как того пьяного парня, ведь ненависти во мне к этому человеку было хоть отбавляй! А все нежные чувства были неотрывно связано лишь с одним именем — Глеб, которое высвечивалось в последнее время на сообщениях теперь уже разбитого телефона. Но прикосновения его рук, тепло его тела словно нечто живительное переполняли меня, унося в забытое и сладкое чувство эйфории поцелуя. Я сама таяла, словно та самая шатенка у окна, с которой он наверняка целовался все это время, пока не пришел сюда, а то и чего еще…
— Я не хотела, понимаете, — всхлипнула я шепотом, когда он прервал поцелуй.
— Я знаю, — также тихо проговорил он и снова поцеловал меня. На этот раз я позволила себе расслабиться, заглушив все противоречия. — Идем…
***
Иногда тебе кажется, что сожаления будут преследовать тебя всю жизнь, если ты поддашься искушению. Ты настолько сомневаешься в своем выборе, переживаешь, что идешь наперекор своим принципам, понятиям, которые ты вдолбила в свою голову. Но в ту ночь, озвучив вслух все, что жгло изнутри, сбросив со своей спины все камни, которые аккуратной кучкой покоились на ней уже очень долго, мне казалось, что я не просто стала свободной. Мне показалось, что я, наконец, вышла из своих же рамок, в которые так старательно себя загоняла. Я знала, что все эти прикосновения, поцелуи, объятия, близость, сводящая с ума, до дрожи в груди… Все это настоящее, искреннее. И я даже сама себе не могла объяснить, почему я в этом была так уверена. И что будет дальше — меня заботило меньше всего на свете. Потому что хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно.
— Эй… — разбудил меня невесомый шепот. Теплые руки скользнули по обнаженному животу, крепче притягивая к себе. Сознание заработало лениво, но не поскупилось на яркие воспоминания, от которых я наверняка покраснела. — Сонечка…
И что мне ответить? Доброе утро, Иван Андреевич? Что ему в таких ситуациях отвечают студентки?
— Просыпайся… — снова шепот и теплое дыхание ласково прикоснулось к ушку, куда затем опустился поцелуй. Я невольно выдохнула и улыбнулась.
— Привет, — прошептала я в ответ.
— Ты сегодня читаешь лекцию, ты помнишь? — лениво пробормотал Иван Андреевич.
— Угу, — на автомате пробормотала я, замолчала на некоторое время, мысленно наслаждаясь теплыми объятиями, но затем, все осмыслив я пришла в откровенный ужас. — Вашу ж мать!
— Ты чего? — Ивана Андреевича мой испуг явно позабавил. Он приподнялся на локтях, заинтересованно наблюдая, как я обнаженная мечусь по номеру, собирая с пола и мебели свои вещи. Черт! И почему их так много?! Проклятущая зима! — Сонечка, тебе помочь? — в голосе послышалась легкая насмешка, впрочем, она меня не задела совершенно.
— Через сколько начало конференции? — я остановилась, одной рукой прижала к себе собранные вещи, а вторую запустила в волосы, крепко их сжав в кулак.
— Через… — протянул Иван Андреевич, взяв рукой с тумбы свои часы. — Почти полтора часа. — Он взглянул на меня, надевая часы на правое запястье и следом забирая с тумбы телефон. — Так и быть, в душ иди одна, я так понимаю, тебе надо поспешить, чтобы успеть подготовиться?
— Вот уж спасибо! — я изобразила шутовской поклон, от чего вызвала в очередной раз улыбку на лице сына ректора и, невольно посетовав, что лишилась романтического совместного утра в душе, поспешила приводить себя в порядок.
***
После таких выворачивающих наизнанку вечеров и горячих ночей самое то — покопаться в себе, хорошенечко «погрызть» себя своей незадачливой совестью… Но в данный момент мозг ни о чем другом не мог думать, кроме как о предстоящей лекции. За завтраком в ресторане гостиницы, где мы вновь пересеклись с Иваном Андреевичем, я бездумно уплетала почти все, что было на столе и только когда поймала на себе взгляд своего преподавателя, будто очнувшись, проглотила последний кусок и принялась торопливо запивать всю эту еду кофе…
— Софья, вы так проголодались! — внезапно сказал седовласый старичок, сидевший рядом со мной и внимательно наблюдавший за мной весь завтрак. Интересно, откуда он знает, как меня зовут? — Никак готовились всю ночь, да, Иван Андреевич?
На лице Ивана Андреевича расползлась такая довольная и откровенно пошлая улыбка, что невольно захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.
— Да, думаю, что она всю ночь усердно готовилась!
После этого он незаметно подмигнул мне и, аккуратно вытерев рот салфеткой, встал из-за стола, оставив меня в окружении старых профессоров злобно сжимать в руке вилку.
Постаравшись привести свои мысли в порядок и сосредоточиться на предстоящей лекции, я медленно вдохнула и выдохнула, а потом попыталась вспомнить хоть что-нибудь из той лекции, которую мне на почту прислал Глеб.
При мысли о нем внутри что-то жалобно и укоризненно заныло. Я так привязалась к нему, даже, как мне казалось, чересчур… А ночь провела с другим мужчиной… Это как-то… Не честно. После этой мысли грусть заботливо окутала сознание, мешая не то что сосредоточиться… Эта самая совесть, которой утром я не дала «высказаться», радостно набросилась на меня, принявшись грызть, грызть…
Аплодисменты при появлении основного профессорского состава конференции вырвали меня из моих размышлений. Группа людей в деловых костюмах, среди которых был и Иван Андреевич, поднялись к пьедесталу и заняли первые ряды. Мой преподаватель сел прямо передо мной, буквально заслонив меня широкой спиной. На какое-то время мне стало так спокойно… Но ровно до тех пор, пока ректор местного педагогического университета не назвал мой ВУЗ и не представил Ивана Андреевича.
Он легко поднялся и…. Улыбнулся, мило пошутил, от чего по залу прокатился легкий смех. Я невольно залюбовалась, подумав, что есть в нем какое-то удивительное очарование, манящее всех вокруг. И он об этом прекрасно знает, ловко этим пользуясь. Была ли прошлая ночь результатом его продуманного плана. Я была жертвой хитрой госпожи Фортуны, которая вечно сопровождает этого мужчину? Хотя, как мне кажется, в тот вечер он мог уйти с любой красоткой, и я тут совершенно ни при чем.
— … Васильева Софья. Она подготовила для нас лекцию на тему «Философии религии», а так же дополнение в отношении философии религии к искусству.
Зал наполнился аплодисментами, и Иван Андреевич, тоже аплодируя, отошел из-за кафедры, уступая место мне. Сердце заколотилось, как всегда бывает у меня от волнения. Я шагнула на пьедестал, заняла свое место за кафедрой и, разложив на ней пустую папку для вида, ведь распечатать лекцию я так и не успела, чуть подняла подбородок, оглядела зал и, остановив свой взгляд на моей преподавателе, с готовностью выдохнула…
И замерла, чувствуя, как по спине пробежал холод.
Иван Андреевич не знал, какая тема моей лекции. За всю поездку он так ни разу не поинтересовался темой доклада. А я ему не говорила. Это мог знать только…
========== Глава 8. ==========
Свой внутренний голос мы слышим только если вокруг наступает полная тишина, или же если он вопит, как ненормальный. Второй вариант, к сожалению, случается только если уже поздно. Слишком поздно, чтобы как-то спасти ситуацию. И получается, что ничего хорошего от этого внутреннего голоса ты не слышишь.
«Боже, какая же я дура! Дура! Дура…» — твердил мой внутренний голос в тот момент, когда вся аудитория уставилась на меня в немом ожидании, изредка покашливая от нетерпения, а Иван Андреевич, похоже, догадался, что проговорился, судя по тому, как сменился его взгляд, устремленный на меня. Представляю, что сейчас отражается на моем лице. Искренне надеюсь, Иван Андреевич, ваш внутренний голос твердит вам то же самое.
Кажется, я промямлила какие-то извинения. Кажется, что я спустилась с невысокого пьедестала прямо к узкому проходу между сидящими. Я не помню точно, как это было, потому что не в силах была выносить больше этот чертов внутренний голос. И, закрыв при этом, почему-то не уши, а глаза, я торопливым шагом покинула конференц-зал, стараясь не обращать внимания на удивленные и возмущенные возгласы.
И когда я оказалась на улице, мой треклятый внутренний голос, наконец, сменил пластинку. Ну и что ты будешь теперь делать? Что вы, герои слезливых мелодрам, пытаетесь нам, зрителям, читателям, доказать или показать, когда, повинуясь порыву обиженной души, несетесь невесть куда, лишь бы убежать от собственных проблем, от собственных ошибок?! Скажите мне, пожалуйста, хоть у кого-нибудь это получилось?! Если да, то я готова ждать инструкции, как это все сделать, потому что я реально не представляю, как поступить в такой ситуации!
Умненькая Соня, надежда университета, хоть и поневоле, мастерски закрыла бы на это все глаза и, собрав волю и силы в кулак, блистательно прочла бы доклад, всем на свете показав, кто в доме мамочка.
Но я уже поступила как глупая Соня. Которая в первую очередь слушает не мозг, а какой-то другой, видимо, очень глупый орган. И теперь, когда хочется в кои-то веки обратиться к мозгу, воззвав к «умной Соне», он показательно молчит. А сердце, судя по всему, намекает, что так далеко мы еще не заходили. Угадайте, где я оказываюсь? Правильно — в полной ж…
— Соня!
— Твою ж… — ругнулась я, плотнее кутаясь в длинный свитер и, свернув направо, торопливо зашагала прочь от обладателя голоса, окликнувшего меня.
— Ты же простудишься!
А вы, судя по всему, успели в номер сходить, за курткой. Урод.
— Соня!
Почему так скользко? Почему я так унизительно шмыгаю носом? Почему текут эти проклятые слезы? «Дура! Дура!» — снова заладил этот голос.
— Сонь, ну прости меня!
А вот после этого очень хотелось обернуться и взглянуть ему в глаза. Потому что хотелось понять, кто сейчас передо мной? Кто извиняется? Иван Андреевич, к которому совсем недавно так тянуло физически, с которым меня угораздило провести ночь, чем я только усугубила свое положение, ведь выходит, что слухи вокруг меня теперь очень даже правдивые! Или же это Глеб, который не скупился на ласковое слово, когда мне было это так необходимо, который с самого начала нашего знакомства помогал мне и поддерживал, который…
Я тебя не брошу…
Ай, да будьте вы оба прокляты!
Злость тут же превратилась в обиду, обида — в слезы, которые захлестнули меня, словно огромное цунами. И я, как неуклюжий кит в море соленых слез, издала какие-то невнятные звуки, оказавшиеся обыкновенными рыданиями. Мимо проходили люди, каждый стараясь заглянуть мне в лицо. Кто-то даже отвешивал Ивану Андреевичу «комплимент», мол, козел, обидел девочку. Благодарю, родимые. Только вот не обидел, а просто к чертовой бабушке исказил все в ее таком правильном, уютненьком внутреннем мирке.
— Я не должен был…
А вот эти слова меня разозлили не на шутку. И именно злость оказалась той эмоцией, которая меня заставила остановиться и обернуться. Не должен был что? Не должен был вести себя как последняя надменная сволочь, начиная с дня нашего знакомства? Не должен был способствовать распространению слухов обо мне, из-за которых меня теперь любит, по ходу, только одна мама? Не должен был спать со мной?! Или ты не должен был проколоться в своем обмане?
Что ты не должен был?!
Умненькая Соня, включившись именно в этот момент, возможно, высказала бы все это ему в лицо. Но она никак не хотела появляться. Может, ее и на свете нет? И есть одна только глупая Соня? Которая считает себя умной, которая сумела убедить себя в этом. В то время, как остальные прекрасно видят, какая же ты на самом деле… Дура.
Какой-то парень, явно еще учащийся в школе, судя по юному лицу, сочувственно протягивает мне сигарету. А я с благодарностью ее принимаю и прикуриваю у него. Вот они, подростки. Знают, чем скрасить горе. Или же его усугубить. И я, не обращая внимания, что адски замерзла, прислоняюсь спиной к ларечку, около которого вся эта немая сцена происходила.
Какая-то саркастичная часть меня недовольно бурчит, что можно было бы дойти и до более живописного места и уже так дымить, чтобы все выглядело пафосно, как в тех самых мелодрамах. От этого я издаю невнятный нервных смешок, больше похожий на всхлип полудохлой чайки.
И тут происходит то, что моя больная фантазия никогда бы себе не придумала. Даже в самых отчаянных порывах.
— Малой, дай телефон, — услышала я голос Ивана Андреевича и повернула голову в его сторону, дабы лицезреть внезапный порыв отжать телефон у школьника, только что угостившего мое отчаяние сигаретой.
— Мужик, ты че, оборзел? — к слову сказать, «Малой» — это было смело, потому что детина этот был достаточно крупного телосложения. Видно, мама хорошо кормила, и спорт любил. Такой, в теории, мог и уложить Козла Андреевича. На что я бы сейчас с удовольствием посмотрела. — Отвали.
— Да дай, тебе говорят, верну сейчас! — удивительно, но школьник уступил и даже, посмотрите-ка, снял блокировку с экрана! Да у этого Козла Андреевича какой-то сверхъестественный дар убеждения! Затем сыночек ректора достал свой телефон и вскоре раздался звонок на агрегате школьника. — Дай ей, — в голосе звучит просьба. — Пожалуйста…
У школьника было абсолютно растерянное лицо. Я думаю, что он вообще уже пожалел, что решил посочувствовать мне со своей сигаретой. Но не менее растерянное лицо было и у меня, потому что мой тупой мозг очень туго соображал, что же Иван Андреевич затеял.
Я посмотрела на экран и увидела набор цифр, которые выучила наизусть и которые звучали во мне одой радости каждый раз, когда я мысленно их произносила. Иван Андреевич, вы такой паршивец.
На экране был номер Глеба.
Я молча подношу трубку к уху, стараясь игнорировать новые слезы. Парень около меня выжидающе и все еще сочувственно молчит.
— Ну здравствуй, солнышко…
Его голос даже звучит по-другому. То ли у школьника аппарат лучше моего, то ли Иван Андреевич страдает настоящим раздвоением личности. Хотя, мне кажется, все взрослые им страдают. Мы с ним живем. Иначе в этом проклятом мире не выжить…
— Глеб… — выдавила из себя я, пытаясь не разреветься в трубку. Ну почему?! Почему даже несмотря на то, что я прекрасно знаю, кто ты на самом деле и что ты обманывал меня, по моему телу все равно растекается тепло, стоит мне только произнести вслух твое имя! — Тебя как зовут-то на самом деле? Глеб?
— Нет, — стыдливо ответил голос на другом конце, одновременно прозвучав в нескольких шагах от меня. — Иван.
— Жаль, — честно ответила я. — Можно я пока буду называть тебя Глебом?
— Пока не привыкнешь к настоящему имени?
— Пока не сотру тебя из своей жизни.
Это была не я. Это был чей-то чужой голос вместо моего, полный стали и уверенности. Возможно, это и была та самая «Умненькая Соня», решившая только сейчас, наконец, взять ситуацию в свои руки.
— Сонь, ты была так нужна мне. Я каждый божий день думал, что нельзя так, что надо прекратить этот обман, что будет только хуже, но я же чертов игрок, ты же знаешь, я вообще не умею останавливаться… — последнее не звучало как оправдание. Он говорил это, явно сожалея о содеянном.
Я ничего не ответила. Умненькая Соня решила, что больше она не скажет ни слова. Я и так запустила все эту ситуацию хуже некуда. Я и так слишком много сказала ему. Слишком близко пустила его к себе, прямо в душу, прямо в сердце, позволив стать свой слабостью. Своей радостью.
«Я тебя не брошу…»
Кажется, Соня, ты плачешь, глядя на него…
Ему понадобилась, наверное, пара минут, чтобы продолжить говорить. Он тоже смотрел на меня, не задумываясь о том, что сейчас показывает слабость свою. Вот он — пожиратель юных сердец студенточек, роковой богатый красавец. Во всей красе. Человек, снявший эту маску дерзкого обольстителя, на самом деле оказавшийся абсолютно другим человеком.
— Я узнал сразу. Когда прочел свою же курсовую. Я подумал, что таких совпадений просто не может быть, но оказалось — может. Соня, курсовая, слово в слово, написанная мной, и ты, не признающаяся, что тебе ее дали. Я и сам не знаю, почему меня тогда это так зацепило. Мне почему-то казалось, что ты просто обязана была признаться! Я потом думал, ну чего я так прицепился-то к тебе?! А потом эту курсовую заметили на кафедре. Знаешь, эти олухи ни черта не помнят. Я помню, как за нее хвалили меня. И тебя решили отправить со мной…
Мне казалось, во мне уже нет больше злости. Во мне нет ничего. Я будто замерла, со стороны смотря на все это, слушая с ностальгией, как это все началось. Как это все началось для него. Для Глеба.
— И тут пошли эти слухи… Я не хотел этого. Мне это не на руку, уж можешь быть уверена. Отец на меня орал часа два в своем кабинете. Я не хотел, чтобы тебя отправили на конференцию. А зав кафедры так прицепился к этой идиотской курсовой, что я уже был готов признать, что она на самом деле моя! Но тогда бы у тебя были большие проблемы. Да и у меня тоже. Представляешь, Сонь, как ни крути — мы оба по уши в дерьме! — он усмехнулся, и я, будто отражение, повторила его смешок.
— Сонь, ты нужна мне.
Мне кажется, я всегда слышала его голос. Когда читала каждое его сообщение. Когда мысленно повторяла те теплые слова, что он мне присылал. Когда пела под его аккомпанемент, в ту ночь, когда мне так хотелось, чтобы кто-то был рядом… Я всегда слышала его голос. И он был на самом деле так близко…
— Я хотел тебе рассказать, сразу после конференции.
Да, уж лучше после, а то это могло бы меня неизмеримо ранить и… И, собственно, вот…
Он будто прочитал мои мысли, глубоко вздохнул и добавил:
— Я полнейший идиот.
— Это точно, мужик! — довольно громко подтвердил парень, стоящий рядом со мной и внимательно вникающий в наш диалог. Я, словно очнувшись, подняла на него глаза, а потом увидела, что мы вообще умудрились собрать небольшую публику, состоящую из скучающих любопытствующих зевак.
— Сонь, — игнорируя все на свете, продолжал Глеб-Иван-Андреевич. — Ты дрожишь. Пойдем обратно.
Я растерянно взглянула на него и только сейчас поняла, что ошибалась, он тоже вышел на улицу в след за мной прямо в костюме. И, возможно, тоже адски замерз. Черт, а меня и правда колотило…
Я совсем не романтично всхлипнула, вытерла нос натянутым на ладонь рукавом и, шагнув к Глебу, протянула телефон школьнику, тихо поблагодарив его и за сигарету, и за агрегат. А когда до Глеба осталась всего пара шагов, он нетерпеливо сгреб меня в объятия. В такие моменты в мелодрамах толпа начинает восхищенно аплодировать, а главный герой медленно целует свою даму. Но зеваки просто разошлись, видимо разочарованные, что не будет крови и кишок, а мне самой не хотелось ни поцелуев, ни аплодисментов, ни романтической концовки.
— Ты сможешь меня простить? — его шепот, тихий, почти дрожащий от жуткого холода, я буквально почувствовала, потому что он опустился на мою макушку легким дыханием.
— Я не знаю, — в ответ прошептала я.
========== Глава 9. ==========
Комментарий к Глава 9.
Не проверено бетой. Прошу простить.
Вся наша жизнь, красиво, кадр за кадром, прокручиваемая в нашем воображении, выстроена из заезженных клише и розовых мечтаний больной фантазии. Как оно на самом деле? Я уже в который раз убеждаюсь — через одно место. А хорошо это или плохо — это уже другой вопрос. Иногда тебе кажется, что земля буквально рассыпается под твоими ногами и ты летишь в пропасть, свергнутая жестокостью этого мира в самые укромные уголки преисподней, чтобы там проводить оставшиеся годы… Но потом ты вытираешь слезы и ушибленный зад и просто шагаешь дальше.
По крайней мере, так надо в идеале. Но никто не обещает, что именно у тебя так получится.
Эти постыдные часы хочется промотать, а то и вовсе стереть из своей жизни. Это не я сейчас иду, зареванная, укрытая пиджаком Ивана Андреевича мимо всего ректората философских факультетов нескольких университетов страны. Это не я чувствую на себе их любопытные и презрительные взгляды. Это не я, надеюсь, начинаю снова плакать от стыда?
Я почти не разбирала, куда меня вел Глеб. Ведь именно Глеб, не Иван Андреевич, может так ласково обнимать рукой за плечи. Сколько этажей проехал лифт? Разве это важно сейчас? Что вообще сейчас важно? Глаза болят…
С чувством какой-то неизмеримой жалости к самой себе я вдруг ловлю себя на мысли, что больше всего на свете сейчас хотела бы поговорить с мамой. И услышать от нее такое заботливое и искреннее «ты моя маленькая взрослая девочка»…
— Сонь…
Шепот доносится до меня и вырывает из жалости к самой себе. Зареванная, как никто, я взглянула на Глеба. И увидела перед собой обеспокоенное лицо Ивана Андреевича. Захотелось закрыть глаза и, каким-нибудь волшебным способом исчезнуть отсюда к чертовой матери.
— Сонь, — снова повторил мой спутник, видимо, чтобы собраться с мыслями. В этот момент двери лифта раскрылись и я, опустив глаза и скинув с плеч его руки, вышла вперед, уверенно шагая к номеру.
Войдя в номер, он еще раз предпринял попытку поговорить со мной, но я даже не знала, как ему ответить. Я даже не знала, как к нему обращаться, черт возьми! В моей голове просто не укладывалось, зачем взрослому человеку нужно было все это вранье? Ведь он сам же в нем оказался вымазан, словно в чернющем дегте. Ему самому это все зачем?
Не ответив ему ничего в третий раз, я просто легла на кровать, подтянув к себе ноги и, свернувшись калачиком, равнодушно смотрела на летящие капли дождя за окном.
— Если хочешь, то можешь не отвечать мне, — наконец пробормотал он. — В целом, ты в праве вообще со мной теперь не разговаривать.
Неплохая мысль. Думаю, что умненькой Соне она пришлась бы очень даже по душе. Не разговаривать, не видеть, стереть из жизни и полностью забыть.
— Но я очень прошу тебя просто выслушать меня, — продолжил тем временем Иван Андреевич. — Я хотел рассказать, правда. Но потом подумал, что это тебя просто раздавит…
О, да. Бесспорно! Поэтому ты, видимо, решил сначала провести ночь со мной, а уже потом рассказать. Чтоб уж наверняка…
— И я понял, что не смогу ничего рассказать тебе правду. И решил, что твой разбитый телефон — это все на руку. Я просто исчезну. Глеб исчезнет. Ты же все равно номер не запомнила скорее всего и не стала бы пытаться искать, а даже если бы стала, то тебе бы никто не ответил.
От этих слов на глаза снова навернулись слезы. Если бы он так поступил было бы до ужаса больно. Хотя, с другой стороны, он-то думал, что я попереживаю немного и успокоюсь. А что? Может быть так и было бы. Но теперь мы этого уже не узнаем в любом случае.
— И потом, когда ты назвала меня… — в сердце защемило при воспоминании, как я обозвала его пеплом. — Знаешь, — тем временем продолжал он. — Я сам не мог понять, почему меня это так задело. У меня всю жизнь было все, о чем только не пожелаешь. Но при этом обратной стороной медали был полный контроль со стороны родни. За меня заранее все решали, начиная с цвета рубашки, которую я надену в школу, заканчивая выбором профессии. И когда тебя так загоняют в рамки, то ты даже сам того не осознавая будешь искать выход всем тем эмоциям и негодованию, которые ты в себе душишь… Мне все время казалось, что я буквально горю в своем невысказанном протесте. Но вот в один прекрасный день папин коллега, когда мне было двенадцать, научил меня одной карточной игре. Больше всего на свете меня увлекала математика. Всегда. И ты не представляешь, как я увлекся игрой, в которой выигрыш зависит от того, насколько ты умело сможешь высчитать и продумать свой ход и ход своих противников.
Он внезапно замолчал. Взглянул на меня и, видимо, не увидев всепрощения в моих глазах, опустил свой взгляд в пол. Он молчал долго, наверное, несколько минут. Мы так и сидели каждый погруженный в свои мысли. Возможно он не мог найти нужные слова, чтобы объяснить мне, почему он так поступил. Возможно я напрочь отказывалась понимать это в принципе. А возможно, он решил не сотрясать понапрасну передо мной воздух своими объяснениями, а я посчитала бессмысленным все это слушать. Наши мысли были сейчас где-то настолько далеко…
Мои блуждали вокруг перевода в другой вуз и осуществлением этого перевода как можно скорее, а его… Одному богу известно, где блуждали его мысли.
— Не молчи только, пожалуйста… — вдруг тихо, почти шепотом проговорил он.
Мне хотелось ответить. Честно. Хоть что-нибудь. Хотя бы потому, что я представляю каково тебе, когда ты просто просишь человека не молчать. Потому что это молчание уже становилось невыносимым для нас обоих. Но все слова, что можно было сказать, застревали в горле сдавленными слезами. Жалость к себе самой затмевала все на свете, и я поняла, что все мысли сводились к одной простой истине — мне невероятно больно.
Но…
И это можно пережить.
Поэтому я снисходительно решила прислушаться к его просьбе.
— Я спать хочу, — выдохнула я. — Не шумите, пожалуйста… — я замолчала, подумав, что эта просьба звучит невероятно глупо. Потому что хотелось попросить в первую очередь не шуметь в моей голове. Не шуметь так полюбившейся мне перепиской, гитарным переливом аккордов в тихий и грустный вечер, не шуметь теплыми прикосновениями совершенно другого, но все равно полюбившегося мне человека… Не шуметь своим тяжелым дыханием на моей коже…
Я зажмурилась.
Не шумите в моей голове, пожалуйста…
— А лучше — исчезните.
***
Я старалась взглянуть на происходящие вещи философски и попытаться быть благодарной: за то, что судьба преподносит мне такие жесткие, но важные жизненные уроки — никому никогда не доверяй. Ну и за то, что мой дорогой спутник, Козел Андреевич, всемогущий сыночек ректора, проклятый обольститель, центр вселенной всех любовных сплетен в университете, а по совместительству и милый, любимый человек — Глеб, которому я достала всю душу напоказ…
В общем, он действительно исчез.
Исчез, не оставив после себя ничего, кроме горькой обиды и билета на поезд домой. В номере было пусто, соседняя кровать заправлена так тщательно, будто никогда и никем не разбиралась. Будто я все время и была одна. Здесь, в поезде, в универе… Всю жизнь одна.
Я вдруг подумала о том, как бы хотела, чтобы мама обняла меня и пожалела, и на глаза снова начали наворачиваться слезы. Чтобы пожалел хоть кто-нибудь… Приеду обратно и, наверное, сразу поеду к маме…
Но долго ждать не пришлось. Мамочка встретила меня прямо на вокзале, когда я приехала в свой город. Сочувственно заглянула в мои грустные глаза и, за что я ей безумно благодарна и чему очень удивлена, не стала задавать ни одного вопроса. А просто сказала, что она была у меня дома и приготовила мне очень вкусный ужин.
Тут, к счастью, мои нервы не выдержали и, треснув, громким плачем разошлись по швам. Я обнимала маму, уткнувшись носом ей в плечо, а она стояла и гладила меня по голове, тихо приговаривая:
— Моя взрослая, маленькая девочка… Доченька…
И, удивительно, но от этих слов и слез становилось легче. Но самое удивительное ожидало меня дома…
***
— Сонечка, ты только сильно не пугайся и не сердись на меня, я тебе все объясню, — взволнованно начала мама, открывая дверь моей квартиры запасным комплектом ключей. Меня бросило в жар, я почему-то представила, что Козел Андреевич каким-то макаром связался с моей мамой и, честное слово, сейчас я меньше всего хотела бы увидеть его лицо, но…
— Приехали! — раздался практически родной голос в коридоре, когда мама открыла дверь. — Ма-а-аш! Где ты, женщина?!
Включенный в коридоре свет озарил кучерявую шевелюру Андрея, сделав его похожим на одуванчик. Он улыбался лучезарной улыбкой, от которой самой захотелось улыбнуться, несмотря ни на что. Крепко обняв сначала мою маму, вызвав ее негодование и смех, он потом обнял меня. Так сильно и искренне, что хотелось и смеяться, и плакать… А когда отпустил, все еще улыбаясь, за его спиной я заметила смущенную Машу, стыдливо опустившую глаза.
— Сонь, ты прости…
— Обнимешь меня? — вдруг как-то по-детски спросила я, перебив подругу. Машка, обрадовавшись, что не надо будет объясняться, в миг просияла и крепко обняла меня, поцеловав в щеку. Но затем все же добавила:
— Я с куратором говорила… Она мне рассказала, о чем вы говорили. Мне так стыдно, ты так переживала…
— Я так рада вас видеть — прошептала я ей в ухо.
— Сонька…
Третьи объятия, короткие, но самые крепкие принадлежали Максу, который всегда смущался прикосновений и каких-либо тактильных контактов, но зато был щедр на самые разнообразные комплементы всем представительницам слабого пола.
— Нифига ты исхудала! Крепыш блин! Правильно мамаша тебе пожрать приготовила, погнали на кухню! — пробасил Максим, отчего я снова усмехнулась, немного нервно правда. Мама негодующе повторила слово «мамаша», но затем тоже улыбнулась по-матерински снисходительно.
И в тот вечер я рассказала обо всем, что было на конференции. Почти обо всем, умолчав только о своем разочаровании, о ночи, проведенной с Иваном Андреевичем, выставив все так, будто опозорилась я на конференции от волнения. И теперь, из-за моего побега, я собираюсь переводиться. Друзья мою новость восприняли негодующе, пытались отговорить, скидывая на то, что это вообще не от нашей кафедры мероприятие, но, видя мою уверенность, и, кажется, понимая, что за этим стоит что-то другое, смирились с моим решением. А мама же, надулась и сказала, что это все — мои детские капризы и попытка убежать от ответственности. Но, так же она сказала, что поддержит любое мое решение, если оно в меру адекватное…
А мое решение было, как минимум, непоколебимым и, пожалуй, вполне себе адекватным.
***
Утро, когда я решила идти в деканат и обговаривать условия перевода оказалось на удивление солнечным. В такое утро надо улыбаться всему миру, грезить об отпуске и каникулах, об удачно закрытой сессии, путешествиях… Возможно, о любви…
Но мне больше всего хотелось разобраться побыстрей во всем. Скинуть это все с себя. Вздохнуть свободно и никогда больше не вспоминать о нем.
Не думать о нем.
Я тихо и спокойно говорила куратором о переводе.
Не вспоминать о нем вообще.
Куратор расстроилась, тоже попыталась отговорить, но я опять была непреклонна.
Ты спрашивал, могу ли я тебя простить?..
Меня попросили подождать около кабинета декана. Я присела на стул, слушая за стеной голос руководителя факультета. Он очень тихо и сдержанно с кем-то разговаривал.
Да, Глеб, я могу тебя простить. И я прощаю тебя…
Из-за двери послышалось негромкое «войдите». Я, глубоко вздохнув, положила холодную ладонь на ручку двери и, нажав, толкнула ее…
Зайдя в кабинет, я замерла, чувствуя, как нарастает пульс.
И злость…
— Васильева, что вы хотели?
— Поговорить о переводе, — стальным голосом отчеканила я, стараясь не смотреть на Ивана Андреевича, сидящего за длинным столом напротив декана, и глядящего прямо на меня. — Добрый день, — поспешно добавила я, поняв, что не поздоровалась с деканом.
— Добрый, Васильева, — ответил он голосом, дав понять, что новость ему доброй не кажется совсем. — Это из-за казуса на конференции вы решили перевестись? Я правильно понимаю?
Я не удержалась и быстро взглянула на Глеба. Он сидел с совершенно непроницаемым лицом. Будто разыгрывает очередную партию. Что же ты задумал?
— Да, из-за конференции, — чуть менее уверенно ответила я. — И… — я осеклась, но все же добавила. — И не только.
— Сонечка… Иван Андреевич рассказал мне о конференции, — я прищурилась, теперь уже откровенно смотря в непроницаемое лицо преподавателя. — И, видите ли, я не считаю, что вы в чем-то виноваты. Ну, подумаешь, с кем не бывает, волнение, в конце концов, это ваше первое мероприятие такого масштаба. И, я надеюсь, не последнее, на котором вы будете представлять наш университет, только, я надеюсь, уже от нашей кафедры, ведь вы талантливая студентка… — Декан буквально споткнулся своим монологом, встретившись со мной взглядом. Тяжело вздохнул и развел руками. — Сонь, ну ты же не самурай какой-то, чтобы после первой неудачи, вот так раз и харакири — в другой институт, ну ей богу…
Очень убедительно.
— Давайте поступим так, Васильева: вы сейчас пойдете на лекции и еще раз подумаете о своем переводе. И я подумаю. Вам надо успокоиться, если хотите, можете даже взять пару выходных, я могу вас отпустить, вы наверняка устали после конференции, в этом нет ничего удивительного. Ну? Как, договорились, Васильева?
— Я хочу перевестись, — упрямо повторила я. А мое воображение нарисовало себе меня саму, разодетую на манер японских самураев, сидящую на коленях и делающую себе харакири… Может я и правда тороплю события и рублю с плеча? Я невольно в очередной раз взглянула на Ивана Андреевича. А может и нет.
— Я вас услышал, Васильева, — устало вздохнул декан. — А теперь — услышьте меня. Ступайте на лекцию. Мы решим вопрос о вашем переводе.
Такой ответ меня вполне удовлетворил. Так что поблагодарив декана, я поспешила удалиться из его кабинета. Как можно скорее, чуть ли не бегом… Шаг за шагом, в аудиторию… Села на самый последний ряд, забравшись как можно выше и дальше от профессорского стола, и обхватив голову руками, запустила пальцы в волосы.
Ну почему, черт подери, так больно и тоскливо? Ну?
— Васильева, тебя Иван Андреевич зовет, — внезапно снизу раздался голос нашего старосты.
Я подняла голову, увидев около профессорского стола Глеба. Он стоял, склонив голову набок, уголок его губ чуть скривился. То ли в плохо скрываемой улыбке, то ли от волнения… Ну что вам от меня надо? Неужели так сложно просто оставить меня в покое? Почему надо мотать мне нервы… Что за игры вы опять затеяли?
Может быть, в нее можно играть вдвоем?
— Я вас внимательно слушаю, — твердо сказала я, решив, что даже с места не сдвинусь. Брови Ивана Андреевича удивленно взметнулись вверх. Я вас не боюсь, я же перевожусь, забыли?
— Васильева, будьте любезны, спуститесь, у меня для вас есть новости, — так же твердо ответил Иван Андреевич. Я с сожалением подумала, что больше всего на свете хочу, чтобы он обнял меня. И сказал, что он полный козел… Но, к своему же удивлению, я криво ухмыльнулась, скрестила руки на груди и нагло ответила:
— Иван Андреевич, я повторю. Я вас внимательно слушаю.
Он ответил мне такой же кривой улыбкой, полностью отзеркалив мою позу, только стоя.
— Вы правда хотите, Васильева, чтобы я озвучил все вот так, при всем вашем курсе?
К слову, все, абсолютно все, без исключения, уже давно отвлеклись от своих забот и вникали в наш хамоватый диалог.
— Хочу, Иван Андреевич, — умом я понимала, что рискую и, возможно, где-то в глубине души умная Соня отчаянно протестовала, но я ее давно не слушала. Да пошла ты к черту, умная Соня!
— Да не вопрос! — интонация его стала еще наглее. — Васильева, замуж за меня пойдешь?
По аудитории пронеслись удивленные возгласы и невнятные сдавленные звуки. Все буквально замерли, приковав взгляд ко мне. Даже преподаватель, вошедший в аудиторию. А я озвучила первую мысль, пришедшую мне в голову.
— Ты прикалываешься? — я понимала, что он сейчас скажет, что естесственно, вот уж губу раскатала… Но…
— Отнюдь, Васильева. Я абсолютно серьезен. Замуж пойдешь за меня, нет?
— Это не смешно. — Захотелось тут же всю эту игру прекратить. Зря я это затеяла. Можно же было просто спуститься, просто…
— А я и не смеюсь, — уже серьезно ответил он. — Я тебе не дам перевестись. Я если дам тебе уйти, то буду конченным идиотом.
Да ты и так как идиот…
Тишина давила многотонным грузом. Сдавливала виски. Это все, наверное, какая-то шутка. Замуж?! Что за бред?
— Посмеялись и хватит, Глеб.
— Я не смеюсь, Сонь. Мне уже очень давно не смешно. Люблю я тебя, разве не ясно?! Я знаю, что вранье мое никогда не простишь. Я бы и сам не простил такое. Ответь хотя бы, ты любишь меня?
Чувствуя, как в груди все буквально выворачивается наизнанку, я вспоминала такие дорогие сердцу слова, буквально выжженные у меня подо кожей — «я тебя не брошу».
И я выдохнула только одно единственное слово…
— Люблю.