Знайте, что в год тысяча сто девяносто седьмой от воплощения Господа нашего Иисуса Христа[1], во время Иннокентия, апостолика Рима[2], и Филиппа[3], Короля Франции, и Ричарда[4], короля Англии, был некий святой человек во Франции[5] по имени Фульк из Нейи (это Нейи находится между Ланьи на Марне и Парижем); и он был священником и держал приход от города. И этот Фульк[6], о котором я вам говорю, начал проповедовать слово Божье во Франции и в других окрестных землях; и знайте, что наш Господь творил через него многие чудеса.

Знайте, что слава этого святого человека распространилась столь далеко, что дошла до Иннокентия, апостолика Рима; и апостолик направил своих людей во Францию и поручил этому благочестивому[7] мужу, чтобы он проповедовал крест его, апостолика, волей[8]. И после того он направил туда своего кардинала мэтра Пьера де Шаппа[9], принявшего крест[10]; и поручил через него давать такое отпущение грехов крестоносцам, как я вам скажу: всем тем, кто возьмет крест и прослужит Богу в войске один год, будут прощены все грехи, которые они содеяли и в которых исповедались[11]. Так как это отпущение было весьма великим, сердца людей сильно растрогались, и многие приняли крест потому, что отпущение было столь великим.

На следующий год[12] после того, как этот благочестивый муж Фульк проповедовал таким образом слово Божье, был турнир в Шампани, в некоем замке, называвшемся Экри[13]; и милостью Божьей случилось так, что Тибо[14], граф Шампани и Бри, принял крест, равно как и Луи[15], граф Блуаский и Шартрский. И произошло это в канун адвента[16]. Так вот знайте, что этот граф Тибо был молодым человеком не старше двадцати двух лет[17]; а графу Луи было не более двадцати семи лет. Оба эти графа были племянниками короля Франции[18] и троюродными братьями[19], а также, с другой стороны, племянниками короля Англии[20].

Вместе с этими двумя графами взяли крест два весьма знатных барона Франции, Симон де Монфор[21] и Рено де Монмирай[22]. Великая слава прошла по всем землям, когда эти два знатных мужа взяли крест.

Во владениях графа Тибо Шампанского крест приняли Гарнье, епископ Труа[23], граф Готье де Бриенн[24], Жоффруа де Жуанвиль, который был сенешалом этой земли[25], Робер, его брат, Готье де Виньори, Готье де Монбельяр, Эсташ де Конфлан, Гюи дю Плесси, его брат, Анри д’Арзильер, Ожье де Сен-Шерон, Виллэн де Нюлли, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампанский[26], Жоффруа, его племянник, Гийом де Нюлли, Готье де Фюлиньи, Эврар де Монтиньи, Манассье де л’Иль[27], Макэр де Сент-Менеу[28], Милон ле Бребан[29], Гюи де Шапп, Кларембо, его племянник, Рено де Дампьер, Жан Фуанон и многие другие добрые люди, о которых книга нигде не упоминает[30].

С графом Луи крест взяли Эрве дю Шатель, Эрве, его сын, Жан де Вирсэн, Оливье де Рошфор, Анри де Монтрей, Пэйан Орлеанский[31], Пьер де Брасье[32], Гюг, его брат, Гийом де Сэн, Жан Фриэзский, Готье де Годонвилль, Гюг де Кермерэ, Жоффруа, его брат, Эрве де Бовуар, Робер де Фрувиль, Пьер, его брат, Орри де л’Иль, Робер дю Картье и многие другие, о которых книга не упоминает[33].

Во Франции[34] крест взяли Невелон, епископ Суассонский[35], Матье де Монморанси[36], Гюи, шателен де Куси, его племянник, Робер де Ронсуа, Ферри Д’Иерр, Жан, его брат, Готье де Сен-Дени, Анри, его брат, Гийом д’ Онуа, Робер Мовуазэн, Дрюэ де Крессонсак, Бернар де Морей, Ангерран де Бов, Робер, его брат[37], и многие другие добрые рыцари[38], о которых книга здесь умалчивает.

С наступлением следующего Великого поста, в день, когда посыпают на голову пепел[39], в Брюгге крест взяли Бодуэн[40], граф Фландрии и Эно, и графиня Мария, его супруга, которая приходилась сестрой графу Тибо Шампанскому. Затем крест взяли Анри, его брат[41], Тьерри, его племянник, который был сыном графа Филлиппа Фландрского[42], Гийом Бетюнский, поверенный[43], Конон, его брат[44], Жан Нельский, шателен Брюгге[45], Ренье Тритский[46], Ренье, его сын, Матье де Валинкур[47], Жак Д’Авень[48], Бодуэн де Бовуар[49], Гюг де Бомэц, Жерар де Маншикур, Эд де Ам, Гийом де Гоменьи, Дрюэ де Борэн, Роже де Марк, Эсташ де Собрюик, Франсуа де Колеми, Готье де Бузи, Ренье де Моне, Готье де Томб, Бернар де Субренжьен и многие добрые рыцари, о которых книга не говорит.

Затем взял крест граф Гюг де Сен-Поль[50]. С ним приняли крест Пьер Амьенский, его племянник[51], Эсташ де Кантелэ, Николя де Майи, Ансо де Кайо, Гюи де Удэн, Готье Нельский, Пьер, его брат, и многие другие люди, коих мы не знаем[52].

А уж потом взяли крест граф Жоффруа Першский[53], Этьен, его брат, Ротру де Монфор, Ив де ла Жай, Эмери де Вильруа, Жоффруа де Бомон и многие другие, чьих имен я не ведаю.

Затем бароны держали совет в Суассоне[54], чтобы определить, когда они хотели бы двинуться в путь и куда хотели бы отправиться. Они не смогли в тот раз достигнуть согласия, потому что им казалось, что у них нет еще достаточного числа людей, принявших крест. Не прошло и двух месяцев в том же году, как они собрались на совет в Комптене[55]. Там были все графы и бароны, которые приняли крест. Здесь сказаны, выслушаны и поданы были разные советы; но окончательное решение было таково, чтобы направить лучших послов, каких только могли бы сыскать, и предоставить им все полномочия предпринимать любые действия как сюзеренам.

Из этих послов двух послал Тибо, граф Шампании и Бри; и Бодуэн, граф Фландрии и Эно, двух; и Луи, граф Блуаский, двух. Послами графа Тибо были Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампанский[56], и Милон ле Бребан; а послами графа Бодуэна были Конон Бетюнский и Алар Макеро; и послами графа Луи — Жан Фриэзский и Готье де Годонвиль[57].

Этим шестерым они полностью поручили заботу о своем деле, выдав им добрые висячие грамоты[58], которые удостоверяли, что они твердо выполнят те условия, которые заключат эти шестеро в каких-либо морских портах, в любом месте, куда ни явятся.

Шесть послов отправились, как вы слышали, и держали совет между собой, и пришли к согласию друг с другом в том, что в Венеции они смогут найти гораздо большее количество судов, чем в каком-либо другом порту[59]. И они пустились в дорогу и ехали от одного места до другого[60], пока в первую неделю Великого поста[61] не прибыли.

Дож Венеции[62], которого звали Энрико Дандоло и который был человеком весьма мудрым и доблестным[63], принял их с большим почетом — и сам он, и другие люди; и все встретили их очень хорошо. И когда они предъявили грамоты своих сеньоров, венецианцам было очень любопытно узнать, для какого дела они прибыли в их землю. То были верительные грамоты, и графы писали, чтобы их послам верили бы, словно лично им самим, и что они, графы, примут все условия, что эти шестеро учинят.

И дож ответил им: «Господа, я ознакомился с вашими грамотами. Мы удостоверились в том, что сеньоры ваши являются самыми знатными лицами из тех, кто не носит короны[64]. И они просят нас доверять вам во всем, что бы вы нам ни сказали, и считать прочным все, что вы учините[65]. Говорите же, что вам угодно».

И послы ответили: «Государь, мы желаем, чтобы вы созвали свой совет[66]; и перед вашим советом мы скажем вам, о чем просят вас наши сеньоры, завтра, коли вам угодно»[67]. И дож ответил им, что он просит у них отсрочки до четвертого дня, и что тогда он соберет свой совет, и что они смогут сказать, чего хотят.

Они переждали до четвертого дня, который он им установил. Они вошли во дворец, который был весьма богат и прекрасен[68], и нашли дожа и его совет собравшимися в особом покое и изложили данное им поручение таким образом: «Государь, мы прибыли к тебе от знатных баронов Франции, которые приняли крест, чтобы отмстить за поругание, учиненное над Иисусом Христом, и отвоевать Иерусалим, если соблаговолит то Бог. И поелику они знают, что никакой другой народ не имеет столь великого могущества, как вы и ваш народ, чтобы оказать им содействие, то они просят вас, во имя Бога, чтобы вы сжалились над Заморской землею[69] и отомстили за поругание над Иисусом Христом и чтобы вы решили, как они смогли бы получить у вас суда и корабли для перевоза»[70].

«А на каких условиях?» — вопросил дож. «На любых условиях, — сказали послы, — какие бы вы им ни предложили или ни присоветовали, лишь бы они могли их исполнить». «Разумеется, — сказал дож, — дело, которое они у нас просят, — великое дело, и кажется, что они замыслили важное предприятие. И мы дадим вам ответ через восемь дней от сегодняшнего дня. А вы не удивляйтесь, если срок так долог, ибо надобно как следует обдумать столь великое дело».

В срок, который дож им назначил, они вернулись во дворец. Я не мог бы передать вам все слова и речи, которые были там сказаны и произнесены. Однако конец говоренного был таков: «Сеньоры, — сказал дож, — мы сообщим вам решение, которое мы приняли, коль скоро сумеем склонить наш великий совет[71] и весь народ земли нашей одобрить его; а вы посоветуйтесь друг с другом, сможете ли согласиться на то, чтобы принять наши условия.

Мы поставим юиссье[72], могущие перевезти 4500 коней и девять тысяч оруженосцев, и нефы[73] для перевоза 4500 рыцарей и двадцати тысяч пеших ратников. И условие для всех этих коней и этих людей будет такое, что они получат прокорм и провиант на девять месяцев. Вот что мы сделаем по самой низкой цене, а именно на том условии, что нам заплатят за каждого коня четыре марки и за каждого человека две марки[74].

И все эти условия, которые мы вам разъясняем, мы исполним в течение одного года, считая со дня, когда мы отплывем из гавани Венеции, чтобы послужить Богу и всему христианскому миру в каком бы то ни было месте. Общая сумма этого расхода, который только что назван, составляет 94 тыс марок.

А сверх того мы сделаем вот что: мы поставим от себя пятьдесят вооруженных галер[75] из любви к Богу[76] на условии, что до тех пор, пока наш союз будет сохраняться, от всех завоеваний, которые мы произведем на море или на суше, будь то земли или имущество, половину получим мы, а другую — вы. Теперь посоветуйтесь, сможете ли вы это выполнить и принять».

Послы вышли; и они сказали, что переговорят об этом между собой и ответят им завтра. Они совещались друг с другом и проговорили всю эту ночь и, наконец, пришли к согласию принять предлагаемые условия; и на следующий день они пришли к дожу и сказали: «Государь, мы согласны заключить этот договор». А дож сказал, что он переговорит об этом со своими людьми и к чему придет, даст им о том знать.

На следующий, третий день[77] дож, который был мужем мудрым и доблестным, созвал свой великий совет; а совет состоял из сорока мужей, мудрейших в стране. Своим ясным умом и здравым смыслом, который был у него весьма хорош, он склонил их одобрить и пожелать выполнить его предложение.

Сначала он склонил их, потом сто, потом двести человек, потом тысячу, пока все не согласились и не одобрили[78]. Наконец, он созвал по крайней мере десять тысяч в церкви св. Марка[79], красивейшей из всех, какие только есть на свете; и он им сказал, чтобы они выслушали обедню Святого духа и молили бы Бога вразумить их насчет просьбы, с которой обратились к ним послы. И все весьма охотно это исполнили.

Когда обедня была проговорена, дож позвал послов, чтобы они смиренно просили весь народ согласиться на утверждение этого договора. Послы явились в храм[80]. Их с любопытством разглядывало множество людей, которые их никогда не видели.

Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани[81], с согласия и по воле других послов взял слово и сказал им: «Сеньоры, самые знатные и самые могущественные бароны Франции послали нас к вам; они заклинают вас о милости, чтобы вы сжалились над Иерусалимом, который находится в порабощении у турок[82], и, Бога ради, согласились сопутствовать им и помочь им отомстить за поругание Иисуса Христа. Выбрали же они вас, ибо знают, что ни один народ не имеет такого могущества на море, как вы и ваш народ. И они повелели припасть к вашим стопам и не подниматься, покуда вы не согласитесь сжалиться над Святой землей за морем»[83].

Тогда шестеро послов склонились на колени пред ними, проливая обильные слезы, и дож, и все другие всхлипывали, плача от жалости, и восклицали в один голос, воздевая высоко руки[84], и говорили: «Мы согласны, мы согласны!». И затем поднялся столь великий шум и крик, что, казалось, разверзается земля.

И когда этот великий шум улегся и улеглась эта великая жалость, столь сильная, что подобной никто никогда не видел, добрый дож Венеции, который был человеком весьма мудрым и доблестным, взошел на амвон[85] и, обратившись к народу, сказал ему так: «Сеньоры, посмотрите, какую честь оказал вам Бог; ведь лучшие люди на свете оставили без внимания все другие народы и ищут вашей поддержки, чтобы совершить вместе с вами столь великое дело, как освобождение нашего Господа!»[86]

Слова, которые сказал дож, были столь хороши и прекрасны, что я не могу все их вам передать. Конец же дела был таков, что определили изготовить на следующий день грамоты, и они были составлены и написаны. Когда они были изготовлены, то на совете было разъяснено, что поход будет направлен к Вавилону[87], потому что со стороны Вавилона турок можно было уничтожить скорее, нежели из какой-нибудь другой страны. А во всеуслышание было объявлено, что они отправятся за море[88]. Тогда был Великий пост[89] и постановили, что через год со дня св. Иоанна[90] — то будет 1202 год от воплощения Иисуса Христа — бароны и пилигримы должны быть в Венеции, а корабли для них — быть готовы.

Когда грамоты были изготовлены и скреплены печатями, их отнесли к дожу в большой дворец, где были Великий совет и Малый совет. И когда дож вручил эти грамоты послам, он преклонил колено, обливаясь слезами, и поклялся на святом Евангелии[91] честно соблюсти соглашения, которые были начертаны в грамотах, и весь его совет, который состоял из сорока шести особ[92], тоже. И послы со своей стороны поклялись блюсти соглашения, начертанные в грамотах, и по-честному выполнить клятвы своих сеньоров и собственные. Знайте, что при этом много было пролито слез жалости. И сразу же одна и другая стороны отправили своих вестников в Рим к апостолику Иннокентию, чтобы он утвердил этот договор; и он сделал это весьма охотно[93].

Тогда послы заняли пять тысяч марок серебра в городе[94] и вручили их дожу, чтобы начать постройку кораблей. Затем они простились, чтобы вернуться в свою страну, и они скакали от одного места к другому, пока не прибыли в Плезанс[95], что в Ломбардии.

Там они разъехались: Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Алар Макеро направились оттуда прямо во Францию, а другие поехали в Геную и в Пизу, чтобы узнать, какую подмогу окажут они Заморской земле[96].

Когда Жоффруа, маршал Шампани, перевалил Монсенис[97], он встретил графа Готье де Бриенна; тот направлялся в Апулию отвоевывать земли своей супруги, на которой он женился после того, как принял крест, и которая была дочерью короля Танкреда[98]. С ним направлялся Готье де Монбельяр, Эсташ де Конфлан, Робер де Жуанвилль и большая часть добрых людей из Шампани, принявших крест[99].

И когда он поведал им насчет того, что они содеяли, те выразили весьма бурную радость и вполне одобрили этот успех, и сказали ему: «Мы уже в дороге; и когда вы прибудете, вы найдете нас совершенно готовыми». Но события происходят так, как угодно Богу, и им не представилось больше никакой возможности присоединиться к войску. Это было большое несчастье, ибо они были весьма отважны и доблестны. И так-то вот они разъехались, и каждый поехал своей дорогой.

Маршал Жоффруа скакал от одного места к другому, покуда не прибыл в Труа в Шампани[100] и нашел своего сеньора графа Тибо[101] больным и в печали. И тот был очень рад его прибытию. И когда он ему рассказал, что они содеяли, он выказал такую радость, что сказал, что оседлает коня, чего уже давно не делал, и он сел на коня. Увы! Какое великое горе! Ибо он уже никогда больше не мог сесть на коня, кроме как в этот раз.

Его болезнь нарастала и становилась все сильнее, так что он составил завещание и отдал свои распоряжения. И он разделил деньги, которые должен был взять с собой, между своими людьми и спутниками, среди которых имелось много добрых ратников: в те дни никто не имел стольких. И он распорядился, чтобы каждый, получив свои деньги, поклялся на святых мощах, что отправится с войском Венеции, как он ей обещал. И нашлось много таких, которые плохо сдержали свою клятву и были за это сильно порицаемы. Остальную часть своих денег граф распорядился сохранить на нужды войска и израсходовать ее там, где, как это будет видно, пойдут на пользу дела деньги[102].

Так опочил граф, и это был один из тех на свете, кто кончил жизнь столь хорошо[103]. И там находилось множество его сородичей и его вассалов; нет надобности рассказывать о трауре, который был устроен, ибо никогда не справлялся по ком-либо столь великий траур; да так оно и должно было быть, ибо никогда человек его возраста не был столь любим ни его вассалами, ни прочими людьми. Он был похоронен рядом со своим отцом в церкви монсеньора св. Этьена в Труа[104].

Графиня, его супруга по имени Бланш, овдовела. Она была очень красива и добра и являлась дочерью короля Наваррского; она имела от мужа дочку и была тяжела сыном[105].

Когда графа похоронили, Матье де Монморанси, Симон де Монфор, Жоффруа де Жуанвилль, который был сенешалем, и Жоффруа, маршал, отправились к герцогу Эду Бургундскому[106] и сказали ему так: «Сеньор, ты видишь несчастье, которое постигло Заморскую замлю. Богом заклинаем тебя взять крест и помочь Заморской земле, заступив место усопшего[107]. И мы устроим так, чтобы тебе были вручены все его деньги, и мы поклянемся тебе на святых мощах, и мы заставим остальных тоже поклясться, что мы будем честно служить тебе так, как мы служили бы ему».

Воля его была такова, что он отказался. Знайте, что он мог бы поступить лучше. Тогда они поручили Жоффруа де Жуанвиллю обратиться с таким же предложение к графу Тибо Бар-Ле-Дюку, кузену покойного графа[108]. И он тоже отказался.

Большим горем для пилигримов и для всех тех, кто должен был отправиться на служение господу, явилась смерть графа Тибо Шампанского. И в конце месяца[109] они держали совет в Суассоне, чтобы выяснить, что же делать. Там были граф Бодуэн Фландрский и Эно и граф Луи Блуаский и Шартрский, граф Жоффруа Пертский, граф Гюг де Сен-Поль и многие другие доблестные люди.

Жоффруа, маршал, молвил им слово и рассказал о предложении, которое они сделали герцогу Бургунскому и графу Бар-Ле-Дюку, и как те им отказали. «Сеньоры,— сказал он,— послушайте: я посоветую вам одну вещь, если вы позволите. Маркиз Бонифаций Монферратский[110] — весьма доблестный муж и один из наиболее чтимых среди тех, кто ныне здравствует. Если вы его попросите приехать сюда, и взять крест, и заступить место графа Шампанского и если вы предоставите ему предводительство над войском, он примет его тотчас»[111].

Много говорено было слов, судили и рядили так и сяк[112], но конец говоренного был таков, что все, великие и малые, согласились. И были написаны грамоты, и избраны послы; и их отправили просить его. И он прибыл в день, который они ему назначили, через Шампань и Францию, где ему оказали великие почести, и даже король Франции, кузеном которого он приходился[113].

Так он прибыл на совет, который назначен был в Суассоне[114], и было там великое скопление графов, баронов и крестоносцев. Когда они узнали, что маркиз прибыл, то выехали ему навстречу и воздали ему великие почести. Наутро состоялся совет в винограднике аббатства госпожи св. Марии Суассонской[115]. Там они склоняли маркиза принять то, за чем его призвали, и умоляли его, Бога ради, взять крест, и согласиться предводительствовать войском, и заступить место Тибо Шампанского, и взять его деньги[116]. И все они припали к его стопам, обливаясь слезами. И он также припал к их стопам, и сказал, что сделает это весьма охотно.

Так маркиз склонился к их просьбе[117] и получил предводительство войском. Тотчас епископ Суассонский и монсеньор Фульк, святой человек, и два белых аббата[118], которых он привез из своей земли, повели его в церковь Богоматери и прикрепили ему крест на плечо[119]. Так закончился этот совет; и на следующий день маркиз покинул их, чтобы вернуться в свою землю и устроить свои дела; и он сказал, чтобы каждый уладил свои дела и что он снова встретится с ними в Венеции.

Оттуда маркиз отправился на капитул в Сито[120], который собирался в праздник св. креста в сентябре[121]. Там узрел он великое множество аббатов, баронов и других людей; отправился туда и монсеньор Фульк, чтобы проповедовать крест. Тут взяли крест шампанец Эд де Шанлитт[122] и Гийом, его брат[123], Ришар де Дампьер, Эд, его брат, Гюи де Пэм, Эм, его брат, Гюи де Конфлан и многие добрые люди из Бургундии, имена которых здесь не начертаны. Потом крест приняли епископ Отюнский, Гиг, граф де Форэ, Гюг де Берзэ, отец и сын, Гюг де Колиньи, далее в Провансе взяли крест Пьер Бромон и много других людей, чьи имена мы не ведаем.

Так бароны и пилигримы приготовлялись во всех землях. Увы! Сколь великая беда приключилась с ними следующим Великим постом[124], накануне отъезда. Тогда граф Жоффруа Першский слег от хвори и составил свое завещание, распорядившись таким образом, чтобы Этьен, его брат, взял его деньги и предводительство над его людьми[125]. Не случись этой перемены, пилигримы не претерпели бы столь сильно, коли этого захотел бы Бог[126]. Так скончался и опочил граф, что было великой утратой; и в самом деле — ведь он был весьма знатным бароном и весьма почитаемым и добрым рыцарем. Великий траур был по всей его земле.

После Пасхи, около Пятидесятницы[127], пилигримы начали отправляться из своих земель. И знайте, что много пролито было слез жалости о покидавших свои края их друзьями и их людьми. Так ехали они на конях через Бургундию и перевалили горы Монжэ[128] и миновали Мон Сенис и Ломбардию. И стали таким образом собираться в Венеции и располагались на некоем острове, который именуется островом св. Николая[129], в гавани.

В это время отбыла морем флотилия из Фландрии, где было великое множество добрых вооруженных людей[130]. Капитанами этой флотилии являлись Жан де Нель, шателен Брюгге, и Тьерри, сын графа Филиппа Фландрского, и Николя де Майи. И они обещали графу Бодуэну, и поклялись ему на святых мощах, что поплывут через Марокканский пролив[131] и присоединятся к венецианскому войску и к нему самому в любом месте, куда им будет велено повернуть. И по этой причине граф и Анри, его брат, послали с ними часть своих кораблей, нагруженных одеждой, съестными припасами и прочими вещами.

Великолепен и весьма богат был этот флот; граф Фландрский и пилигримы питали к тем людям великое доверие, ибо наибольшая часть их доблестных оруженосцев отплыла с этим флотом. Однако они дурно сдержали слово своему сеньору, эти и все остальные, потому что убоялись и сами они, и многие другие великой опасности, в которую ввязались те, кто находился в Венеции.

Вот так-то случилось, что среди них отсутствовали епископ Отюнский, Гиг, граф Форэ, и Пьер Бромон, и многие другие, которые были за это весьма порицаемы, да и мало что содеяли там, куда направлялись. А из французов[132] у них недоставало также Бернара де Морей, Гюга де Шомона, Анри Д’Арэна, Жана де Виллера, Готье де Сен-Дени, Гюга, его брата, и многих других, которые уклонились от приезда в Венецию по причине великой опасности, что там была, и двинулись в Марсель[133], отчего им был великий позор, и они были сильно порицаемы, и из-за этого их постигла затем великая неудача.

А теперь оставим их и скажем о тех пилигримах, большая часть которых уже прибыла в Венецию. Туда уже прибыли граф Бодуэн Фландрский[134] и многие другие. Тут к ним пришло известие, что многие пилигримы направились другими дорогами в другие гавани; и они были этим весьма встревожены, ибо не могли выполнить свои обязательства и уплатить венецианцам деньги, которые были им должны.

И, посоветовавшись между собой, они решили выслать навстречу пилигримам добрых послов, также и навстречу графу Луи Блуаскому и Шартрскому[135], который еще не прибыл, чтобы ободрить их, и просить их проникнуться жалостью к Заморской земле, и убедить, что никакая другая дорога не выгодна так, как через Венецию.

Для этого посольства были избраны граф Гюг де Сен-Поль и Жоффруа, маршал Шампани; и они поехали на конях до Павии в Ломбардии[136]. Там они застали графа Луи с великим множеством добрых рыцарей и прочих добрых ратников. Их увещевания и просьбы склонили повернуть к Венеции довольно многих людей, которые собирались было пойти другими путями в другие гавани.

Тем не менее очень многие добрые люди отправились из Плезанс другими дорогами в Апулию[137]. Среди них были Вилэн де Нейи, один из доблестнейших рыцарей на всем свете, Анри Д’Арзильер, Рено де Дампьер[138], Анри де Лоншан, Жиль де Тразиньи[139], который был вассалом Бодуэна Фландрского и Эно и которому он выдал из своих средств 500 ливров, чтобы тот пошел с ним в поход. Вместе с ними отправилось великое множество рыцарей и оруженосцев, чьи имена здесь не записаны.

Это намного сократило войско тех, которые направились в Венецию, и с ними приключились великие беды, как вы услышите о том далее.

Таким образом, отправились граф Луи и другие бароны в Венецию; и они были приняты там с великим торжеством и с великой радостью и расположились вместе с прочими на острове св. Николая. Сколь прекрасно было это войско, из каких добрых ратников оно состояло! Никогда и никто не видывал ни такой отличной рати, ни столько прекрасных ратников. И венецианцы предлагали им на продажу все, что необходимо было для коней и для людей, в таком изобилии, что хватало всего[140]. И флот, который они подготовили, был столь богат и прекрасен, что никогда еще ни один христианин не видывал ничего более богатого и прекрасного; нефов, галер и юиссье было в три раза больше, нежели сколько требовалось для собравшихся в войске.

Ах! Какая была это беда, что прочие, те, кто отправился в другие гавани, не явились сюда! Как было бы вознесено христианство и как унижена была бы земля турок! Венецианцы превосходно выполнили все свои обязательства, и даже более того; и они понуждали теперь графов и баронов сдержать свои обязательства и произвести уплату денег, ибо они-то готовы были отплыть.

В войске объявлен был сбор денег за перевоз[141]. И нашлось довольно много таких, которые говорили, что не могут оплатить свой перевоз, и барон взяли с них столько, сколько могли. Таким образом, они уплатили за перевоз по крайней мере сколько смогли собрать после того, как объявлен был и произведен сбор денег. И когда уплатили, то оказалось не только недостаточно для расплаты с долгом, но не внесли и половины суммы, что должны были[142].

Тогда все бароны заговорили и сказали: «Сеньоры, венецианцы превосходно выполнили свои обязательства, и даже сверх того; но нас собралось не столько, чтобы, оплатив наш перевоз, мы смогли бы выполнить наши обязательства; и случилось так из-за тех кто отправился в другие гавани[143].

А посему, Бога ради, пусть каждый из нас выложит из своего имущества столько, сколько мы сумели бы уплатить из того, что обязались; ибо лучше уж истратить здесь все наше достояние, нежели прослыть неисправными должниками и потерять все, что мы уже вложили в дело, так и не выполнив наших обязательств; ведь если поход этот не состоится, то подмогу Заморской земле не удастся оказать»[144].

Тогда произошло великое несогласие среди большей части баронов и среди прочего люда, которые сказали: «Мы заплатили за свой перевоз. Если они хотят нас везти, то мы охотно отправимся; а коли не желают, мы поищем другого перевоза»[145]. Они потому так говорили, что им хотелось, чтобы войско разошлось. А другая часть сказала[146]: «Мы предпочитаем лучше отдать все свое достояние и отправиться в поход бедняками, чем позволить, чтобы войско разошлось и пропало бы: ведь Господь наверняка возвратит нам наше с лихвой, коли ему будет угодно».

Тогда начал граф Фландрии отдавать все, что имел, и все, что смог подзанять[147], и то же сделал граф Луи, и маркиз[148], и граф Гюг де Сен-Поль, и все те, которые держали их сторону. Видели бы вы тогда, сколько было снесено во дворец дожа прекрасной золотой и серебряной утвари, чтобы произвести уплату. И когда они уплатили, все же 34 тыс. марок серебра недостало до уговоренной суммы. Этим обстоятельством были весьма обрадованы те, которые приберегали свои деньги и не хотели ничего давать: они полагали, что таким образом войско распадется и сгинет. Но Бог, который подает надежду страждущим, не пожелал, чтобы они так страдали.

Тогда дож обратился к своим людям и сказал им: «Сеньоры, эти люди не могут нам уплатить большего. А то, что они уже уплатили, все это мы заработали по соглашению, которое они теперь не в состоянии выполнить. Однако наше право не было бы никем признано, и мы, и наша земля навлекли бы на себя великий позор. А предложим-ка им полюбовное соглашение[149].

Король Венгрии отнял у нас Задар[150] в Склавонии[151], один из самых укрепленных городов на свете; каким бы могуществом мы ни обладали, нам никогда не отвоевать его иначе, кроме как при содействии этих людей. Предложим же им, чтобы они помогли нам его отвоевать, и мы предоставим им отсрочку для уплаты 34 тыс. марок серебра, которые они нам должны, до тех пор пока Господь дозволит нам вместе заработать их — нам и им»[152]. Так был предложен этот договор. Ему самым решительным образом противились те, кто хотел, чтобы войско распалось: но, несмотря ни на что, договор был заключен и утвержден[153].

Однажды в воскресенье все они сошлись в церкви св. Марка, и это было великое празднество[154]; там собралось много люда из этой страны и большая часть баронов и пилигримов[155].

Перед тем, как началась большая обедня[156], дож Венеции, которого звали Энрико Дандоло, взошел на амвон и молвил народу, и сказал ему: «Сеньоры, отныне вы соединились в союз с самыми лучшими на свете людьми и ради самого высокого дела, которое кем-либо когда-нибудь предпринималось. Я уже стар и немощен[157] и нуждаюсь в покое; к тому же мое тело изувечено[158]. Но тем не менее я вижу, что нет среди вас никого, кто мог бы управлять и повелевать вами в этом деле, как я, ваш государь. Если вы дозволите, чтобы я взял крест, дабы оберегать и вести вас, и чтобы на своем месте остался мой сын[159] и защищал бы страну, тогда я отправлюсь жить или умереть вместе с вами и пилигримами».

И когда они это услышали, то вскричали все в один голос «Богом просим вас поступить именно так и отправиться с нами».

Народ той земли и пилигримы были весьма тронуты всем этим, и много было пролито слез, ибо сей почтенный старец имел такие веские причины оставаться дома: ведь он был в преклонных годах, и на его лице были прекрасные очи, коими, однако, он ни капли не видел, потому что потерял зрение от раны в голову. Это был муж поистине великой души! Ах! Как мало походили на него те, которые, чтобы избежать опасности, отправились в другие гавани!

Итак, он спустился с амвона и подошел к алтарю, и преклонил колени, рыдая; и ему нашили крест на его большую шапку[160] из бумажной материи, потому что он хотел, чтобы люди видели этот крест. И многие венецианцы начали также в великом множестве принимать крест; а до того дня их взяло крест весьма немного[161]. Наши пилигримы весьма обрадовались и были сильно тронуты этим взятием крест по причине мудрости и доблести, которые соединялись у дожа.

Таким-то образом, как вы слышали, дож принял крест. Тогда начали доставлять нефы, и галеры, и юиссье баронам, чтобы отплыть в путь. Прошло уже столько времени после назначенного срока, что приближался сентябрь[162].

А теперь послушайте-ка об одном из самых великих чудес и об одном из величайших происшествий, о которых вы когда-либо слышали. В это время был в Константинополе император по имени Сюрсак[163]; и был у него брат, который звался Алексеем[164] и которого он выкупил из плена у турок. Этот Алексей схватил своего брата, императора, и выколол ему глаза, и сделался императором[165] через такое предательство, как вы только что слышали. Долго держал он в заточении своего брата и его сына по имени Алексей[166].Сын этот вырвался из заточения и бежал на корабле, прибыв в некий приморский город, называвшийся Анкона. Оттуда он отправился к королю Германии Филиппу[167], чья жена была его сестрой[168]. И он прибыл в Верону в Ломбардии, и остановился в этом городе, и застал там многих пилигримов, которые отправлялись оттуда в войско[169].

И те, кто помог ему ускользнуть из темницы и кто был с ним[170], сказали ему: «Сеньор, вот здесь, в Венеции, вблизи от нас, находится рать из лучших людей и лучших рыцарей на свете, которые собираются за море. Попроси их о милости[171], чтобы они сжалились над тобою и твоим отцом, которые столь несправедливо лишены своего наследства. И коли они захотят пособить тебе, ты согласись исполнить все, что бы они устно ни предложили тебе[172]. Быть может, их возьмет жалость». И он сказал, что сделает это весьма охотно и что этот совет хорош.

Итак, он назначил послов и отправил их маркизу Бонифацию Монферратскому, который был предводителем войска, и к другим баронам[173]. И когда бароны их увидели, то весьма изумились и сказали послам: «Мы хорошо понимаем, о чем вы говорите. Мы отправим вместе с ним к королю Филиппу[174] посольство — туда, куда сам он отправляется[175]; коли он захочет пособить нам отвоевать Заморскую землю, то и мы пособим ему отвоевать его землю; ведь мы знаем, что она отнята у него и у его отца несправедливо»[176]. Так были направлены послы в Германию к царевичу Константинопольскому и к королю Филиппу Германскому.

Еще перед тем, как случилось то, о чем мы вам поведали, в войско пришла весть, которой весьма были опечалены бароны и другие люди: о том, что мессир Фульк, достойный человек, праведник, который первым стал проповедовать крест, опочил и умер[177].

И после этого происшествия[178] к ним присоединился отряд добрых людей из Германской империи, которым они были очень рады[179]. Туда прибыли епископ Гавестатский[180] и граф Берту де Кассенельбоге, Гарнье де Борланд, Тьерри де Лос, Анри д’Орм, Тьерри де Дьест, Роже де Сюитр, Александр де Виллер, Орри де Тон.

И тогда нефы и юиссье были распределены между баронами[181]. О, Боже! Какие прекрасные туда были введены кони! И когда нефы были нагружены оружием и съестными припасами и сели на суда рыцари и оруженосцы, вдоль бортов и у башен нефов были повешены щиты[182] и флажки[183], которых было такое множество и таких прекрасных[184].

И знайте, что на нефах они везли более трехсот камнеметательниц и мангоньо[185] и множество всяческих орудий, которые нужны для взятия города. И более великолепный флот никогда не отплывал из какой-либо гавани[186]. А было это на восьмой день после праздника св. Реми[187], в год от воплощения Иисуса Христа одна тысяча двести второй. Так отплыли они из гавани Венеции, как вы только что слышали.

Накануне праздника св. Мартина[188] они прибыли к Задару в Склавонии и увидели город, укрепленный высокими стенами и высокими башнями, и тщетно стали бы вы искать какой-нибудь город более прекрасный, более укрепленный и более богатый. И когда пилигримы увидели его, они сильно изумились, и одни сказали другим: «Каким образом можно взять силой такой город, если только этого не содеет сам Бог?»

Первые нефы подошли к городу, и встали на якорь, и поджидали других. И на следующий день поутру была прекрасная и ясная погода, и подошли все галеры и юиссье вместе с прочими нефами, которые плыли позади; и ворвались с ходу в гавань, и разорвали цепь, которая была очень прочная и хорошо скована; и они высадились на сушу таким образом, что гавань оказалась за ними, а они — у города. И вы могли бы узреть тогда многих рыцарей и многих оруженосцев, выходивших из нефов и выводивших из юиссье множество добрых коней, а также узреть множество богатых шатров и множество палаток. Так расположилось войско, и Задар был осажден в праздник св. Мартина[189].

К этому времени прибыли не все бароны: так, не явился еще маркиз Монферратский, он оставался позади из-за одного дела, которое у него имелось. Этьен Першский остался больным в Венеции, а также Матье де Монморанси. А когда они выздоровели, то Матье де Монморанси отправился к войску в Задаре. Однако Этьен Першский не поступил столь же хорошо, ибо он оставил войско и отправился в Пуй[190]. С ним поехали Ротру де Монфор и Ив де ла Жай и многие другие, которых сильно порицали за это[191], и в мартовский переезд они направились в Сирию[192].

На другой день после праздника св. Мартина[193] из Задара вышли люди и направились для переговоров к дожу Венеции, который был в своем шатре, и сказали ему, что сдадут город и все свое добро на его милость, лишь бы им пощадили жизнь[194]. А дож сказал, что не заключит ни такого, ни какого-либо иного договора иначе как с согласия графов и баронов и что он пойдет переговорить об этом.

Пока он отправился переговорить с графами и баронами, та часть пилигримов, о которой вы уже слышали раньше и которая хотела, чтобы войско распалось, завязала переговоры с задарскими послами и сказала им: «Почему вы хотите сдавать свой город? Пилигримы не нападут на вас, и вам нечего их опасаться. Если вы в состоянии защищаться от венецианцев, то можете быть спокойными». И вот послы выбрали одного из самих пилигримов по имени Роберт де Бов[195], который подошел к городским стенам и сказал жителям то же самое. И возвратились послы в город, а соглашение так и не было достигнуто.

Когда дож Венеции явился к графам и баронам, то сказал им: «Сеньоры, те, кто в городе, хотят сдать его на мою милость при условии, что им пощадят жизнь; но я не заключу ни такого, ни какого-нибудь другого договора иначе как по вашему совету». И бароны ответили ему: «Сеньор, мы советуем вам заключить его, и мы просим вас об этом». И он сказал, что так и поступит. И они все вместе отправились в шатер дожа, чтобы заключить договор, и обнаружили, что по совету тех, кто хотел распадения войска, послы ушли оттуда.

И тогда встал некий аббат из Во, из ордена цистерцианцев[196], и сказал им «Сеньоры, я запрещаю вам именем римского апостолика[197] нападать на этот город, ибо в нем живут христиане[198], а ведь вы пилигримы». И когда дож это услышал, он сильно рассердился и разгневался, и сказал графам и баронам: «Сеньоры, я собирался заключить соглашение с этим городом, чтобы он сдался на мою милость, а ваши люди мне помешали; но вы же уговорились со мной, что поможете мне его завоевать, и я требую от вас сделать это[199]».

Тотчас графы и бароны и те, кто держал их сторону, переговорили между собой и сказали: «Они нанесли нам дерзкое оскорбление, те, кто порушил это соглашение; и не проходило еще ни одного дня, когда бы они ни старались разъединить эту рать. Мы опозорены, коли не поможем взять город». И они пришли к дожу и сказали ему: «Сеньор, мы пособим вам взять город назло тем, кто воспротивился этому»[200].

Так было принято решение. И поутру[201] они расположились перед городскими воротами и расставили свои камнеметательницы, мангоньо и другие свои орудия, которых у них имелось предостаточно[202]. А над морем они подняли мостики на нефах[203]. И тогда камнеметательницы начали забрасывать камнями город и бить по стенам и башням. Приступ этот длился таким образом около пяти дней. И тогда они подослали к одной из башен своих людей для подкопа, и те начали вести подкоп стены. И когда увидели это те, кто был в городе, они стали просить о соглашении точно таком же, которое отвергли по совету тех, кто хотел, чтобы рать распалась.

Так город был сдан на милость дожа Венеции под условием пощадить жизнь горожанам[204]. И тогда дож пришел к графам и баронам и сказал им: «Сеньоры, мы завоевали этот город милостью Божьей и вашей. Наступила зима, и мы не сумеем двинуться отсюда раньше Пасхи[205], ибо мы не найдем ни в каком-нибудь другом месте рынка, где могли бы брать съестное; а этот город весьма богат и в избытке обеспечен всяким добром; поделим-ка его надвое, и мы возьмем себе одну половину, а вы другую»[206].

Как порешили, так и сделали. Венецианцы получили часть города вблизи гавани, где стояли суда, а французы получили другую часть. И были поделены дома для постоя в каждой части, как и следовало, и рать покинула лагерь, вошла в город и разместилась в нем.

И когда они разместились, на третий день[207] под вечер в войске случилась большая беда, ибо между венецианцами и французами началась распря весьма великая и весьма яростная; и со всех сторон схватились за оружие; и распря была столь велика, что мало было улиц, где не велось бы великое сражение мечами и копьями, и арбалетами, и дротиками; и множество людей было там ранено и убито[208].

Венецианцы, однако, не могли выдержать боя и начали терять многих; и рассудительные люди, которые не хотели зла, ввязались, вооруженные, в схватку и начали ее унимать[209]; и когда они разнимали ее в одном месте, она возобновлялась в другом. Таким образом продолжалось дело до глубокой ночи; и с великим трудом и великими усилиями они все же разняли бившихся. И знайте, что это была самая большая беда, которая случалась когда-либо в войске; и недоставало малого, чтобы рать была совсем загублена. Однако Бог не захотел, чтобы она так пострадала.

Весьма велики были потери с обеих сторон. Там был убит некий знатный человек из Фландрии по имени Жиль де Ланда; во время схватки он был поражен в глаз и умер от этого удара[210], и многие другие погибли, о которых в войске столько не говорилось. И дож Венеции, и бароны были целую неделю весьма озабочены тем, чтобы установить мир после этой схватки, и они действовали так усердно, что мир, благодарением Божьим, был водворен[211].

Через пятнадцать дней после этого прибыл маркиз Бонифаций Монферратский, который до того еще не явился, и Матье де Монморанси, и Пьер де Брасье, и многие другие доблестные мужи. А спустя еще пятнадцать дней возвратились послы из Германии, которые прибыли от короля Филиппа и от юного наследника Константинопольского[212]. И бароны, и дож Венеции собрались в некоем дворце, где расположился дож. И тогда послы обратились к ним и сказали: «Сеньоры, нас послал к вам король Филипп и сын императора Константинопольского, который приходится братом его жене»[213].

«Сеньоры, — сказал король, — я посылаю к вам брата моей жены, и я отдаю его в десницу Божью и в ваши руки. Так как вы отправляетесь биться за дело Богово, и за право, и за справедливость, то должны, коли можете, возвратить наследственное достояние тем, у кого оно неправедно отобрано. И царевич заключит с вами самое знатное соглашение, какое когда-нибудь вообще заключалось с кем-либо, и окажет вам самую щедрую помощь, чтобы отвоевать Заморскую землю».

«Прежде всего, коли угодно будет Богу, чтобы вы возвратили царевичу его наследие, он поставит всю империю Романии[214] в подчинение Риму, от которого она некогда отложилась[215].

Далее, он знает, что вы поизрасходовались и что вы обеднели; и он даст вам 200 тыс. марок серебра и провизию для всей рати, малым и великим. И он самолично отправится с вами в землю Вавилонскую[216] или пошлет туда своих послов, коли вы сочтете это за лучшее, с 10 тыс. ратников за свой счет; и он будет оказывать вам эту службу один год. А все дни своей жизни он будет держать в Заморской земле на свой счет 500 рыцарей».

«Сеньоры,— сказали послы,— мы имеем все полномочия, чтобы заключить такое соглашение, если вы со своей стороны хотите заключить его. И знайте, что столь знатное соглашение никогда не предлагалось кому-либо и что тот, кто откажется заключить его, тот, значит, вовсе не имеет большой охоты к завоеваниям»[217]. И бароны сказали, что обсудят это; и на другой день назначена была сходка; и когда они собрались, им передали эти слова[218].

Там говорено было и так и сяк. И говорил аббат де Во из ордена цистерцианцев, и говорила та часть, которая хотела распадения войска; и они сказали, что ни в коем случае не согласятся[219], потому что это значило бы выступить против христиан, а они отправились совсем не для того и хотят идти в Сирию[220].

Другая же сторона отвечала им: «Добрые сеньоры, в Сирии вы ничего не сможете сделать, и вы скоро убедитесь в этом сами, увидев тех, которые оставили нас и отправились в другие гавани. И знайте, что Заморская земля будет отвоевана не иначе как через Вавилонскую землю или через Грецию, если вообще будет когда-нибудь отвоевана; а коли мы откажемся от этого соглашения, то навсегда будем опозорены».

Вот так-то рать пребывала в раздорах; и вы не удивляйтесь, что миряне были в раздорах, белые монахи из ордена цистерцианского тоже находились в раздорах[221]. Аббат Лоосский[222], муж весьма святой и праведный, а также и другие аббаты, которые держали его сторону, проповедовали и взывали к людям о милосердии — во имя Бога удержать войско в целости и заключить это соглашение, ибо это такое дело, посредством которого лучше всего можно отвоевать Заморскую землю. А аббат де Во и те, кто держал его сторону, проповедовали и постоянно твердили, что все это зло и что надо бы отправиться в Сирию и содеять там то, что сумеют!

И тогда вмешались маркиз Бонифаций Монферратский и Бодуэн, граф Фландрии и Эно, и граф Луи, и граф Гюг де Сен-Поль, и те, кто держал их сторону, и они сказали, что заключат это соглашение, ибо будут опозорены, коли отвергнут его[223]. И вот они пошли в дом дожа[224]; и были вызваны послы[225]; и заключили соглашение на таких условиях, о которых вы уже слышали, скрепив его клятвами и грамотами с висячими печатями.

И книга поведает вам, что было только 12 человек, которые принесли клятву со стороны французов[226], а больше не нашлось[227]. Среди них были маркиз Монферратский, граф Бодуэн Фландрский, граф Луи Блуаский и Шартрский, и граф Гюг де Сен-Поль, и восемь других, которые держали их сторону[228]. Так заключено было соглашение, и изготовлены грамоты, и назначен срок, когда прибудет молодой наследник; и сроком этим определен был пятнадцатый день после Пасхи.

Так всю эту зиму пребывала французская рать в Задаре, супротив короля Венгрии. И знайте, что сердца у людей не были в ладу с миром, ибо одна из сторон добивалась, чтобы войско распалось, а другая — чтобы оно удержалось в целости[229].

Многие из меньшого люда убегали на купеческих нефах[230]. На одном нефе бежали почти пятьсот человек, и все они утонули и погибли. Другая группа бежала сушей и собиралась пройти через Склавонию; и жители той земли напали на них и многих поубивали; а другие возвратились, прибежав обратно в войско. И таким образом с каждым днем рать уменьшалась. В это самое время некий знатный человек из войска, он был из Германии, Гарнье де Борланд[231], содеял такое, что сел на какой-то купеческий неф и оставил рать, за что его сильно хулили.

Немного времени спустя некий знатный барон из Франции по имени Рено де Монмирай при поддержке графа Луи упросил, чтобы его отправили в посольство в Сирию на одном из нефов флота: и положив ладонь правой руки на святые мощи, он поклялся, что и он, и все рыцари, которые с ним отправятся, вернутся в войско через пятнадцать дней после того, как прибудут в Сирию и выполнят свое поручение: под этим условием он уехал от войска[232] и с ним Эрве де Шатель, его племянник, Гийом, видам Шартрский[233], Жоффруа де Бомон, Жан де Фрувиль, Пьер, его брат, и многие другие. Клятвы, однако, которые они принесли, не были исполнены как следует, ибо в войско они не вернулись.

В это время в войско пришла весть, которую услышали весьма охотно, а именно что флот из Фландрии, о коем вы уже слышали раньше, пристал в Марселе[234]. И Жан де Нелль, шателен Брюгге, который был капитаном этого войска, и Тьерри, который был сыном графа Филиппа Фландрского, и Николя де Майи послали к графу Фландрскому, своему сеньору, сообщить, что они зазимуют в Марселе, и пусть он выразит им свою волю, а они исполнят то, что он им повелит. И он повелел им, по совету дожа Венеции и других баронов, отправиться в конце марта в путь и прибыть для встречи с ним в гавань Мутон[235] в Романии. Увы! Они ждали его здесь столь худо, что не сдержали своего слова, а отправились в Сирию, где, как они знали, им не содеять никаких подвигов.

Так вот, знайте, сеньоры, что если бы Бог не возлюбил эту рать, она не могла бы оставаться в целости, когда столько людей стремились причинить ей зло.

Тогда[236] бароны[237] переговорили между собой и сказали, что они пошлют в Рим к апостолику, ибо, как им было известно, он считал, что они совершили злое дело завоеванием Задара[238]; и они выбрали послами двух рыцарей и двух клириков, таких, которые, полагали они, вполне подходят для этого посольства. Из двух клириков один был Невелон, епископ Суассонский[239], а другой — мэтр Жан де Нуайон, который был канцлером графа Бодуэна Фландрского; а из рыцарей один был Жан Фриэзский, а другой — Роберт де Бов[240]. И они по установившемуся порядку поклялись на святых мощах, что честно выполнят посольское поручение и что вернутся в войско.

Трое прекрасно сдержали свою клятву, а четвертый — худо, и это был Роберт де Бов: ибо он исполнил посольское поручение так худо, что хуже не мог[241], и нарушил клятву, и вслед за другими уехал в Сирию. А трое остальных исполнили его очень хорошо, и сдержали клятву, и выполнили свое посольство как раз так, как им поручили бароны; и они сказали апостолику: «Бароны просят вас простить их за взятие Задара, ибо они действовали подобно людям, которые не могли поступить лучше из-за отсутствия тех, кто уехал в другие гавани, и потому, что иначе не могли сохранить рать в целости[242]; потому они взывают к вам как своему доброму отцу, чтобы вы высказали им свое повеление, которое они готовы исполнить».

И апостолик сказал послам, что хорошо знает о том, что именно из-за отсутствия других им пришлось поступить таким образом и что он окажет им великую милость; и тогда он послал свой привет баронам и пилигримам[243] и сказал, что он отпускает им прегрешения как своим чадам, и повелевает им, и просит их удерживать рать в целости, ибо он хорошо знает, что без этой рати невозможно сослужить службу Богу[244]; и он предоставил Невелону, епископу Суассонскому, и мэтру Жану де Нуайону право вязать и решить[245] пилигримов, пока в войско не прибудет его кардинал[246].

Между тем прошло так много времени, что наступил Великий пост; и они стали снаряжать свой флот, чтобы отплыть на Пасху. Когда нефы были нагружены, на другой день после Пасхи пилигримы расположились за пределами города в гавани, а венецианцы разрушили город, и башни, и стены[247].

И тогда случилось происшествие, которое весьма огорчило рать, ибо один из знатных баронов войска по имени Симон де Монфор заключил соглашение с королем Венгрии[248], который был врагом тем, кто находился в войске, и он уехал к нему и оставил войско. Вместе с ним уехали Гюи де Монфор, его браг, Симон де Нофль и Роберт Мовуазен, и Дрию де Крессонессар, и аббат де Во, который был монахом цистерцианского ордена, и многие другие. А вскоре не замедлил уехать и другой знатный человек из войска, которого звали Ангерран де Бов, и Гюг, его брат, и столько людей из их земель, сколько они смогли увести с собой[249].

И вот так-то они уехали из войско, как вы слышали[250]; это был очень большой урон войску и великий позор для тех, кто так поступил. Тогда нефы и юиссье начали выходить в море[251]. И было решено, что они причалят в гавани Корфу[252] — некоего острова в Романии — и что первые обождут остальных, пока не соберутся все вместе. Так они и сделали.

Прежде чем дож и маркиз с галерами отплыли из гавани Задара, сюда прибыл Алексей[253], сын императора Сюрсака Константинопольского[254]; а его послал сюда король Филипп Германский; и он был принят с великой радостью и великими почестями. И дож предоставил ему столько галер и кораблей, сколько ему было нужно. И таким образом они отплыли из гавани Задара, и был попутный ветер; так плыли они до тех пор, пока не достигли гавани Дюраз[255]. И жители города весьма охотно сдали город своему сеньору, когда узрели его[256], и поклялись ему в верности[257].

И они выехали отсюда, и прибыли на Корфу, и застали там войско, которое разместилось перед городом, раскинув палатки и шатры, а кони были выведены из юиссье, чтобы попастись. И когда пилигримы узнали, что в гавань прибыл сын императора Константинопольского[258], вы могли бы увидеть, как множество добрых рыцарей и множество добрых оруженосцев поспешали им навстречу и вели множество добрых коней. Так приняли они его с великой радостью и великими почестями[259]. И он приказал поставить свою палатку посреди войска, и возле раскинул свою маркиз Монферратский[260], покровительству которого его вверил король Филипп, чьей женой была его сестра.

Они оставались три недели на этом острове, который был весьма богат и плодороден[261]. И во время этого пребывания с ними случилась беда, огорчительная и тяжкая[262]: большая часть тех, кто хотел, чтобы войско распалось, и которые уже до того злоумышляли против него[263], посоветовались между собой и сказали, что дело это кажется им чересчур долгим и весьма опасным, и что они не останутся на острове и покинут рать, чтобы уехать прочь, и что с помощью жителей Корфу, когда рать отбудет, они пошлют к графу Готье де Бриенну[264], который в то время держал Брандиз[265], чтобы он прислал суда, на которых они отправятся в Брандиз.

Я не могу назвать вам всех тех, кто споспешествовал этому делу. Но я назову вам часть главных предводителей. Это были Эд Шампанец де Шанлитт, Жак Д’Авень, Пьер Амьенский, Гюи, шателен де Куси, Ожье де Сен-Шерон, Гюи де Шапп и Кларембо, его племянник, Гийом д’Онуа, Пьер Куазо, Гюи де Пем и Эм, его брат Гюи де Конфлан, Ришар де Дампьер, Эд, его брат, и многие другие, которые втайне обещали им принять их сторону и которые из чувства стыда не решались объявить об этом открыто; и книга свидетельствует, что более половины рати было с ними согласно.

И когда об этом узнали маркиз Монферратский, равно как и Бодуэн Фландрский, и граф Луи, и граф де Сен-Поль, и бароны, которые держали их сторону[266], они были в сильном смятении и сказали: «Сеньоры, дело наше худо: если эти люди уедут от нас вслед за теми, которые многажды оставляли нас, то наше войско погибло и мы не сможем произвести никакого завоевания[267]. Так пойдем же к ним и будем умолять их, Бога ради, чтобы они прониклись жалостью к самим себе и к нам, и чтобы не обесчестили себя, и чтобы не помешали подмоге Заморской земле».

Такое решение было ими принято, и вот все они разом двинулись в некую долину, где те[268] собрались на свою сходку, и они привели с собой сына императора Константинопольского и всех епископов, и всех аббатов войска. И когда они туда явились, то сошли с коней и двинулись им навстречу. И бароны припали к их стопам[269], обливаясь слезами, и сказали, что они не уйдут, покуда те не обещают им не покидать их.

И когда те увидели такое, они прониклись великой жалостью и восплакали, узрев, что их сеньоры и их родичи, и их друзья припали к их стопам; и они сказали, что посоветуются об этом, и отошли в сторону, и стали говорить меж собой. И итог их совета был таков, что они еще останутся с ними до праздника св. Михаила[270] при условии, что им поклянутся, как положено, на святых мощах, что начиная с этого дня[271] в любое время, как только они того потребуют, в течение пятнадцати дней им предоставят честно и без всяких хитростей флот, на котором они сумеют отправиться в Сирию[272].

Так было договорено и скреплено клятвою. И тогда было великое ликование во всем войске; и они погрузились на нефы, а кони были введены в юиссье.

Так они отбыли из гавани Корфу накануне Троицы[273], которая была в год от воплощения Господа нашего Иисуса Христа 1203; и там были собраны вместе все нефы, и все юиссье, и все галеры войска, а также довольно много купеческих кораблей, которые здесь к ним присоединились. И день был прекрасен и ясен, и дул тихий и легкий ветер. И они поставили паруса по ветру.

И Жоффруа, маршал Шампанский, который продиктовал это произведение и который ни разу ни единым словом не солгал с умыслом о том, что ему ведомо,— а он бывал на всех советах — верно свидетельствует вам, что никогда не видано было столь прекрасного зрелища: и флот этот казался именно тем, который непременно должен завоевать землю, ибо, настолько охватывал взгляд, только и виднелись паруса нефов и кораблей, так что сердца людей были преисполнены радости.

Так плыли они по морю[274], пока не достигли Кадмеле, пролива, который находился в море; и тогда они повстречали два нефа с пилигримами, и рыцарями, и оруженосцами, которые возвращались из Сирии; и они были из тех, которые отправились через гавань Марсель[275]. И когда они увидели флот, столь прекрасный и столь богатый, то устыдились так, что не осмелились показаться. И граф Бодуэн Фландрский и Эно выслал со своего нефа лодку, чтобы узнать, что это были за люди, и они сказали, кто они были.

И некий оруженосец спрыгнул с нефа в лодку и сказал тем, кто был на нефе: «Что остается моего на корабле, то мы с вами сквитались, ибо я поеду с ними, потому что, как сдается мне, они должны завоевать землю»[276]. И этого оруженосца очень хвалили, и он был весьма радушно принят войском. Недаром говорят люди, что можно воротиться и с тысячи худых путей[277].

Так достигло войско Нигра[278]. Нигр — это весьма добрый остров и весьма добрый город, который зовется Нигрепонтом. Там бароны держали совет[279]. И оттуда отправились маркиз Бонифаций Монферратский и граф Бодуэн Фландрский и Эно с большей частью юиссье и галер и с сыном императора Сюрсака Константинопольского на некий остров, который называется Андр[280]; и они высадились на сушу, и рыцари вооружились и вступили на землю, и жители страны отдались на милость сыну императора Константинопольского и дали ему столько из своего добра, что заключили с ним мир[281].

И они вернулись на свои корабли и двинулись по морю[282]. И тогда приключилось у них великое несчастье: один знатный человек из рати, которого звали Гюи, шателен де Куси, умер и был опущен в море.

Другие нефы, которые не направились в эту сторону[283], вошли в Бош Д’Ави[284], а это там, где рукав св. Георгия вливается в большое море[285]; и они проследовали, идя против течения рукава, до города, который называют Ави и который находится на берегу рукава св. Георгия со стороны Тюркии,— он весьма красив и очень удобно расположен[286]. И там они вошли в порт и высадились на сушу; а жители города вышли им навстречу и сдали им город как люди, которые не отважились его защищать. И они поставили столь добрую охрану, что жители города не потеряли ни единого денье.

Так оставались они там восемь дней, чтобы обождать нефы, галеры и юиссье, которые еще должны были прибыть[287]. И во время этой остановки взяли они зерно, потому что было время жатвы; а они имели в нем большую нужду, ибо у них было очень мало хлеба. И за эти восемь дней к ним подоспели все суда и все бароны[288]; и Бог дал им хорошую погоду.

Тогда они вышли все вместе из гавани Ави, и вы могли бы видеть рукав св. Георгия, весь расцвеченный плывущими против течения нефами, галерами и юиссье, и было великим чудом видеть такое великолепное зрелище. И вот таким-то образом держали путь против течения рукава св. Георгия, пока не достигли аббатства Сент-Этьен, которое было в трех лье от Константинополя[289]. И тогда те, кто находился на нефах, галерах и юиссье, увидели перед собой весь Константинополь, вошли в гавань и поставили свои корабли на якорь.

Так вот, вы можете узнать, что они долго разглядывали Константинополь, те, кто его никогда не видел[290], ибо они не могли и представить себе, что на свете может существовать такой богатый город, когда увидели эти высокие стены, и эти могучие башни, которыми он весь кругом был огражден, и эти богатые дворцы, и эти высокие церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, если бы не видел своими глазами[291], и длину, и ширину города, который превосходил все другие города. И знайте, что не было такого храбреца, который не содрогнулся бы, да это и вовсе не было удивительно; ибо с тех пор, как сотворен мир, никогда столь великое дело не предпринималось таким числом людей[292].

Тогда графы и бароны и дож Венеции сошли на сушу, и собрался совет в монастыре св. Этьена[293]. Там говорено было много разных мнений и подавались разные предложения. Все слова, которые были там сказаны, книге вам не передать; но конец совета был таков, что дож Венеции встал и сказал им:

«Сеньоры, я знаю положение в этой стране лучше, чем вы, ибо некогда я бывал здесь[294]. Вы предпринимаете самое великое и самое опасное дело, которое люди когда-либо предпринимали; нужно поэтому поступать разумно. Знайте, что коли мы сойдем на сушу, то ведь страна велика и обширна, наши же люди бедны, и у них мало съестного, и они разбредутся по всей стране в поисках провизии, а в стране живет огромное множество народа; и мы не смогли бы обеспечить всем защиту, не понеся потерь; а нам нельзя нести потери, потому что у нас и так маловато людей для того, что мы хотим содеять.

Неподалеку отсюда имеются острова, которые вы можете видеть отсюда[295] и которые населены многими жителями и обильны хлебом, съестным и всяким другим добром; давайте-ка подъедем туда, остановимся в какой-нибудь гавани и заберем зерно и всякую провизию в этой стране; и когда у нас будет достаточно запасенной провизии, то двинемся к городу и содеем то, что предначертал наш Господь. Ибо гораздо уверенней воюют те, у кого есть пропитание, нежели те, у которых его едва-едва». Графы и бароны согласились с этим советом, и все они возвратились каждый на свои нефы и на свои корабли.

Таким образом, эту ночь они отдыхали; а поутру, на следующий день, который был днем праздника монсеньора Иоанна Крестителя, что в июне[296], знамена и флаги были подняты на башни нефов и щиты вынуты из чехлов и подвешены к бортам нефов[297].

Каждый осматривал оружие, которое ему было нужно, словно они наверняка знали, что скоро оно им понадобится.

Моряки подняли якоря; и поставили паруса по ветру; и Бог послал им попутный ветер, как им было нужно, и вот они прошли прямо перед Константинополем, так близко от стен и башен, что многие корабли едва не касались их; и на стенах и башнях стояло так много людей, словно все собрались туда[298].

И тогда наш Господь Бог внушил им отринуть решение о том, чтобы двинуться к островам, которое было принято накануне вечером, будто никто никогда и не слышал, что об этом было говорено; и вот теперь они тотчас же устремились прямым путем к твердой земле. И они вошли в гавань перед неким дворцом императора Алексея в том месте, что называлось Кальшедуан[299] и было супротив Константинополя, на другом берегу рукава, со стороны Тюркии, Дворец этот был одним из самых прекрасных и великолепных, какие когда-либо видывали человеческие очи, и были в нем всякие услады, которые надобны человеку в княжеском жилье.

И графы, и бароны сошли на сушу и расположились во дворце и близ города, и многие раскинули свои палатки. Кони были тогда выведены из юиссье, а рыцари и оруженосцы сошли на сушу при всем своем оружии, так что на корабле остались лишь моряки. Земля та была прекрасна и богата и изобиловала всяким пропитанием; и из снопов сжатого хлеба, которые были среди полей, каждый взял себе, сколько хотел взять, ибо они испытывали в нем большую нужду.

Так остались они в этом дворце и на следующий день[300]. А на третий день[301] Бог послал попутный ветер и моряки подняли свои якоря и подставили свои паруса по ветру так, что они, двигаясь против течения рукава около одного лье выше Константинополя, подошли к некоему дворцу, который принадлежал императору Алексею и назывался Эскутэр[302]. Там бросили якоря нефы, юиссье и все галеры. И рыцарство, которое расположилось было во дворце Кальшедуан, двинулось сушей вдоль берега.

Таким образом французская рать расположилась по рукаву св. Георгия в Эскутэре и еще выше от него против течения. И когда император Алексей[303] увидел это, он приказал своему войску выйти из Константинополя, так что оно расположилось на другом берегу, насупротив них, и повелел раскинуть свои палатки, чтобы пилигриммы не смогли силою захватить у него землю. Вот так французская рать стояла девять дней[304]; и кто имел нужду в продовольствии, обеспечил себя, а нуждалась вся рать.

Во время этого стояния один отряд весьма добрых рыцарей вышел охранять рать, чтобы не причинили зла ни ей, фуражирам, ни тем, кто рыскал по стране. В этом отряда были Эд де Шанлитт Шампанец и Гийом, его брат. Ожье де Сен-Шерон, и Манассье де Лиль, и граф Жерар, ломбардский граф, который был вассалом маркиза Монферратского; с ними были около 80 рыцарей из весьма добрых людей.

И они заметили у подножия горы[305], примерно в трех лье от войска, палатки, и то был мегадук[306] императора Константинопольского, у которого имелось около 500 греческих рыцарей. Когда наши их увидели, они построили своих людей в четыре боевых отряда и уже решили было сразиться с ними. А когда греки увидели их, то выстроили своих людей и составили свои боевые порядки перед палатками и стали их ждать. И наши воины двинулись и напали на них с большой силой.

С помощью нашего Господа Бога бой этот продолжался недолго, и греки повернули тыл, и были разбиты в первой же схватке, и наши преследовали их чуть не целое большое лье. Они завладели там немалым числом коней, и молодых жеребцов, и боевых коней, и мулов, и кобылиц мулов, и палатками, и шатрами, и такой добычей, которая бывает в подобных случаях. И они возвратились в лагерь, где были весьма радостно встречены, и поделили свою добычу, как полагалось.

На другой день император Алексей послал к графам и баронам вестника с грамотой[307]. Вестника этого звали Николя Ру[308], и он был родом из Ломбардии; и он нашел баронов в богатом дворце Эскутэр, где они держали совет; и он приветствовал их от имени императора Алексея Константинопольского; и он предъявил его грамоту маркизу Бонифацию Монферратскому. И тот принял ее, и она была прочитана перед всеми баронами. И в грамоте этой было столько разных слов, что книга этого не рассказывает. И после всего прочего там были слова, чтобы верить тому, кто доставил грамоту и чье имя было Николя Ру.

«Прекрасный сеньор,— сказали они[309],— мы прочитали вашу грамоту, и она говорит нам, чтобы мы доверяли вам, и мы вполне вам доверяем. Так скажете же, что вам угодно»[310].

И вестник, стоя перед баронами, сказал: «Сеньоры, император Алексей передает вам, что он хорошо знает, что вы являетесь лучшими людьми из тех, кто не носит корону[311], и что вы происходите из лучшей земли, какая только есть на свете, и он сильно недоумевает, почему и для чего вы пришли в его землю и в его царство: ведь вы христиане, и он христианин, и он хорошо знает, что вы отправились в поход, чтобы помочь святой Заморской земле, и святому кресту, и гробу Господню[312]. Если вы бедны и нуждаетесь, он охотно. выдаст вам из своих запасов провизии и денег из своей казны, а вы уж уйдете из его страны. Он не хотел бы причинять вам зло каким-либо образом, хотя располагает властью для этого, ибо если даже у вас было в 20 раз больше людей, то, коль скоро он захотел бы причинить вам зло, вы не смогли бы уйти отсюда без того, чтобы не быть разгромленными и убитыми».

С согласия и по совету других баронов и дожа Венеции встал Конон Бетюнский, который был добрым рыцарем, мудрым и весьма красноречивым; и он ответил вестнику: «Прекрасный сеньор, вы сказали нам, что ваш государь очень изумлен, почему наши сеньоры и наши бароны вступили в его царство и в его землю. Но они отнюдь не вступили ни в его царство, ни в его землю, ибо он держит ее неправедно и греховно, против Бога и против справедливости; она принадлежит его племяннику, который восседает здесь между нами и который является сыном его брата императора Сюрсака. Но если он отдастся на милость своему племяннику и вернет ему корону и империю, то мы попросим его, чтобы простил его и дал бы ему вдоволь для того, чтобы он мог жить в полном достатке. И если вы явитесь сюда во второй раз, не принеся известия об этом, то не вздумайте быть столь дерзким, чтобы приходить вновь». Тогда вестник отбыл и возвратился в Константинополь к императору Алексею.

Бароны потолковали между собой и решили, что на другой день они покажут Алексея, сына императора Константинопольского, жителям города[313]. И вот они вооружили все галеры: дож Венеции и маркиз Монферратский взошли на одну и взяли с собой Алексея, сына императора Сюрсака; а на другие галеры взошли рыцари и бароны, кто пожелал.

И таким-то образом они двинулись чуть не вплотную к стенам Константинополя, и показывали юношу народу греков, и говорили: «Глядите, вот ваш законный сеньор; и знайте, что мы явились не для того, чтобы содеять вам зло, а чтобы ограждать и защищать вас[314], если вы поступите, как вам надлежит поступать. Ибо тот, кому вы повинуетесь как своему сеньору, царствует над вами неправедно и греховно, против Бога и против справедливости: и вы хорошо знаете, как бесчестно поступил он со своим сеньором и братом, ведь он выколол ему глаза и отнял у него царство неправедно и греховно. А вот, смотрите, законный наследник. Если вы признаете его своим государем, то поступите, как и должно поступить; если же вы не сделаете этого, то мы причиним вам наихудшее, что только сможем». Ну так вот, ни один человек этой земли и страны не сделал и вида, что склоняется на его сторону[315], из страха и боязни перед императором Алексеем. Так вернулись они в лагерь и каждый пошел в свое жилище.

На другой день, когда они отслушали обедню, то собрались на совет, и совет происходил на конях, посреди поля. Вы могли бы там увидеть много добрых коней и многих рыцарей, восседавших на них. А совет был о том, чтобы определить, сколько они сумеют выставить боевых отрядов и каких именно[316]. Немало велось там споров о том и о сем; но конец совета был таков, что графу Бодуэну Фландрскому поручили авангард, потому что у него было множество добрых ратников, а лучников и арбалетчиков больше, чем у кого-либо в войске[317].

А потом было решено, что второй боевой отряд составят Анри, его брат Матье де Валинкур и Бодуэн де Бовуар и многие другие добрые рыцари из их земель и из их стран.

Третий боевой отряд составили граф де Сен-Поль, Пьер Амьенский, его племянник, Эсташ де Кантелэ, Ансо де Кайо и многие добрые рыцари из их земель и из их стран.

Четвертый боевой отряд, который был весьма многочислен, и силен, и грозен, ибо там имелось множество добрых рыцарей и добрых воинов, составил граф Луи Блуаский и Шартрский.

Пятый боевой отряд составили Матье де Монморанси и шампанцы[318]: в нем были Жоффруа, маршал Шампанский, Ожье де Сен-Шерон, Манассье де Лиль, Мильон ле Бребан, Макэр де Сент-Менеу, Жан Фуанон, Гюи де Шапп, его племянник, Кларебмо, Робер де Ронсуа; все эти люди составили пятый боевой отряд. Знайте, что там имелось множество добрых рыцарей.

Шестой боевой отряд составили люди из Бургундии. В нем были Эд де Шанлитт Шампанец, Гийом, его брат, Ришар ле Дампьер и Эд, его брат, Гюи де Пем, Эм, его брат, От де ла Рош, Гюи де Конфлан и люди из их земель и из их стран.

Седьмой боевой отряд составил маркиз Бонифаций Монферратский, и отряд тот был очень большим. Там были ломбардцы, и тосканцы, и германцы, и все люди, которые были из земель, что лежат за Мон-Сени и до Лиона на Роне. Все они были в боевом отряде маркиза[319], и было решено, что он образует арьергард[320].

Был назначен и день, когда они соберутся на нефы и корабли, чтобы захватить землю и либо остаться в живых, либо погибнуть[321]. И знайте, что им предстояло совершить одно из самых опасных деяний, которые когда-либо предпринимались. Епископы и духовенство говорили тогда рати и увещевали, чтобы каждый исповедался и составил свое завещание[322]: ведь они не ведали, когда Бог свершит над ними свою волю[323]. И они исполнили это всем войском весьма охотно и весьма благочестиво.

И вот настал тот срок, который был определен[324]; и все рыцари были в юиссье со своими боевыми конями, и все они были вооружены, с опущенными забралами шлемов, а кони были покрыты и оседланы; другие же, кто не был столь привычен к сражению, все были на больших нефах; и все галеры были вооружены и снаряжены[325].

И стояло прекрасное утро вскоре после восхода солнца. И император Алексей ждал их со множеством ратников, построенных в боевые отряды, и с многочисленной свитой по ту сторону[326]. И вот затрубили трубы, каждую галеру связали с юиссье, чтобы легче было переплыть[327]. И никто не спрашивал, кому выступать первым; кто мог раньше, раньше и причаливал. И рыцари выходили из юиссье и прыгали в море, погружаясь по пояс в воду; все они были в полном вооружении, с опущенными забралами и с мечами в руках; а добрые лучники, и добрые арбалетчики, и добрые оруженосцы — каждый отряд высаживался в том месте, где ему случилось пристать к берегу.

И греки прикинулись, будто намерены всерьез сдержать их. А едва только наши нацелили копья, как греки обернули к ним тыл; и вот они пустились наутек и оставили им берег. И знайте, что еще никогда какая-нибудь гавань не была взята столь славно. Тогда моряки начали отворять дверцы юиссье и перекидывать мостики; и вот начали выводить коней; и рыцари начали вскакивать на своих коней, а боевые отряды начали выстраиваться так, как должны были.

Бодуэн, граф Фландрии и Эно, составляющий авангард, поскакал вперед, а за ним другие боевые отряды, каждый в том порядке, в каком он должен был выступать. И так они доскакали до того места, где прежде располагался император. А он повернул к Константинополю и побросал раскинутые палатки и шатры[328]; и наши люди взяли там довольно добычи.

Решение наших баронов было таково, что они расположатся близ гавани перед башней Галатой, где замыкалась цепь, которая натягивалась и спускалась из Константинополя. И знайте воистину, что всякому, кто хотел войти в гавань Константинополя, нужно было пройти через эту цепь[329]; и наши бароны хорошо видели, что если они не возьмут эту башню и не разорвут эту цепь, то они погибли и им придется худо. Так, расположились они этой ночью перед башней и в еврейском квартале, который называют Эстанор и который образует целый город, очень красивый и очень богатый.

Ночью они выставили добрую стражу; а на следующий день с третьими петухами[330] те, кто находился в башне Галата[331], и те из жителей Константинополя, которые прибыли к ним на подмогу[332] в баржах, произвели вылазку; и наши люди схватились за оружие. Там бился Жак д’Авень[333] и его пешие люди; и знайте, что ему пришлось туго и что он был ранен мечом в лицо и оказался в смертельной опасности. И один из его рыцарей по имени Николя де Жанлэн вскочил на коня и превосходно выручил своего сеньора, и он держался так доблестно, что был удостоен за это великой похвалы.

И в лагере прозвучал клич[334] и со всех сторон сбежались наши люди; и они храбро отбросили их назад[335], так что весьма многие были там убиты и взяты в плен. И были такие, которые не вернулись к башне, но помчались к баржам, на которых они приплыли; и многие утонули там[336], а кое-кому удалось спастись. Тех же, которые повернули к башне, находившиеся в лагере преследовали по пятам, так что они не успели запереть ворота. И там, у ворот, разгорелся большой бой и наши силой отняли у них ворота и взяли их. Многие были там убиты и взяты в плен.

Так была взята крепость Галата, и Константинопольская гавань захвачена силой. Ратники войска были этим сильно ободрены и от души благодарили Господа, а жители города были сильно расстроены. И на следующий день[337] нефы и другие суда, и галеры, и юиссье вошли в гавань. И тогда в войске держали совет[338], чтобы решить, что им делать дальше: напасть ли на город с моря или с суши. Венецианцы горячо ратовали за то, чтобы установить на нефах лестницы и чтобы весь приступ производить с моря. Французы же говорили, что они не умеют воевать на море так хорошо, как венецианцы, зато, когда у них есть кони и они имеют при себе свое оружие, им сподручнее сражаться на суше. Конец совета был таков, что венецианцы пойдут на приступ с моря, а бароны и прочие ратники — с суши.

Так оставались они четыре дня. После этого, на пятый день[339], вся рать вооружилась и боевые отряды поскакали в том порядке, какой был определен[340], вдоль берега гавани[341] до самого Влахернского дворца; а флот прошел прямо к месту у гавани напротив них и доплыл до самого конца гавани[342]. И там есть речка[343], которая впадает в море таким образом, что через нее нельзя перейти иначе, кроме как по каменному мосту[344]. Греки порушили мост, и бароны повелели войску трудиться целый день и целую ночь, чтобы починить мост. Таким образом, мост был починен, и наутро боевые отряды взялись за оружие[345]; и они поскакали один вслед за другим, сообразно тому, как были построены, и подступили к городу. И никто из города не выступил против них; и это было великим чудом, ибо на одного ратника в войске приходилось двести в городе.

Тогда совет баронов постановил, что они расположатся между Влахернским дворцом[346] и замком Боэмунда[347], который являл собой аббатство, обнесенное стенами. И тогда были раскинуты палатки и шатры, и оттуда открывался горделивый вид, ибо у Константинополя, который тянулся в ширину по суше на три лье[348], войско могло осаждать лишь одни из его ворот[349]. А венецианцы были на море на нефах и судах; и они установили лестницы[350], и мангоньо, и камнеметы, и они очень хорошо подготовились к своему приступу. И бароны тоже подготовились к своему приступу с суши, установив камнеметы и мангоньо.

И знайте, что они не были в покое, ибо не было ни одного часа ни ночью ни днем, чтобы какой-нибудь из боевых отрядов не стоял вооруженным у ворот, дабы охранять осадные орудия и препятствовать вылазкам. И, несмотря на все это, греки не оставляли множества попыток предпринимать вылазки то через эти, то через другие ворота; и они совершали их так часто, что 6 или 7 раз на дню всей рати приходилось браться за оружие. И у них не было возможности отходить от лагеря в поисках провизии далее, чем за четыре арбалетных выстрела; и провизии было очень мало, за исключением разве что муки и солонины; да и из этого получали мало, а свежего мяса и вовсе не было, если не случалось, что у них убивали лошадей; и знайте, что для всего войска было у них съестного на три недели[351]. И они были в весьма большой опасности, ибо еще никогда столь малым числом людей не было осаждаемо столько людей в каком-нибудь городе.

Тогда они использовали одно прекрасное приспособление: они укрепили весь лагерь добрым палисадом, и добрыми брусьями, и добрыми поперечными балками[352]; и под этим укрытием они почувствовали себя более надежно и безопасно. Греки же устраивали вылазки так часто, что не давали им передохнуть[353], и те, кто был в лагере, живо отбрасывали их прочь; и всякий раз, когда греки предпринимали вылазку, они теряли много своих людей.

Однажды[354] охрану несли бургундцы, и греки совершили вылазку против них, и выступила из города часть их лучших воинов; а те, кто был в лагере, со своей стороны ринулись на них и весьма решительно отбросили их и прижали так близко к воротам, что сверху на них бросали целый град камней. Там был взят в плен один из лучших греков города по имени Константин ли Аскр[355], и Готье де Нюлли взял его прямо на коне. И там Гийому де Шанлитт ударом камня разбило руку, и это было большой потерей, ибо он был весьма храбр и весьма доблестен.

Я не могу назвать вам все стычки, и всех раненых, и всех убитых. Но когда сражение заканчивалось, прибыл рыцарь из окружения Анри, брата графа Бодуэна Фландрского и д’Эно по имени Эсташ дю Марше; а облачен он был только в гамбизон[356] и в железную каску[357], со щитом наперевес через шею, и он много постарался, чтобы отбросить врага, и ему воздавали великие похвалы. Не проходило дня, чтобы не предпринималось вылазок, но я не могу рассказать вам обо всех. Греки держались так близко от них, что они не могли ни спать, ни отдыхать, ни есть иначе как при оружии.

Еще одну вылазку предприняли греки из ворот, что были выше[358], где они потеряли еще многих людей; но там был убит и рыцарь по имени Гийом де Жи; и там прекрасно выказал себя Матье де Валинкур, и он потерял своего коня, который был под ним убит на мосту у ворот; и многие, кто участвовал в этой стычке, держались очень доблестно. У этих ворот, что выше Влахернского дворца, откуда они чаще всего производили вылазки, отличился, как никто другой, Пьер де Брашэ, ибо он расположился ближе всего к воротам и чаще всего вмешивался в схватки.

Эти опасности и эти испытания продолжались для них около десяти дней[359], пока однажды в четверг утром они не подготовили свой приступ, равно как и лестницы. А венецианцы приготовили свой с моря. Приступ решено было вести таким образом, что три боевых отряда из семи[360] будут прикрывать лагерь, четыре же пойдут на приступ. Маркиз Бонифаций Монферратский охранял лагерь со стороны полей, так же как и отряд шампанцев и бургундцев во главе с Матье де Монморанси[361]. А граф Бодуэн Фландрский и д’Эно двинулся со своими людьми на приступ; на приступ двинулись также Анри, его брат, и граф Луи Блуаский и Шартрский, и граф Гюг де Сен-Поль, и те, кто шел с ними.

И они приставили две лестницы к одной барбакане[362] вблизи моря. А стена вся была усеяна англами и данами[363], и приступ был весьма могуч, и суров, и продолжителен. И в живом порыве два рыцаря и два оруженосца взобрались на лестницы и захватили у них стену. И на стену влезло их около пятнадцати, и там сражались они один против одного секирами[364] и мечами. И те, кто был в городе, поднатужились во всю мочь и резко отбросили наших, а двоих даже захватили; и те из наших людей, которые были захвачены, были приведены к императору Алексею, и он был этому очень рад. Так со стороны французов приступ прекратился[365], и было там много раненых и покалеченных, и бароны были этим очень раздосадованы.

А дож Венеции не забыл своих обязанностей, он расположил свои нефы, и свои юиссье, и свои суда в один ряд; и этот ряд вытянулся примерно на три арбалетных выстрела. И вот начал он приближаться к берегу, который был у стен и башен. Вы могли бы видеть тогда, как мангоньо бросали камни с нефов и юиссье, и как летели стрелы из арбалетов, и как непрерывно стреляли из луков, и как те, кто был в городе, очень отважно защищали стены и башни, и как лестницы нефов приближались вплотную к стенам настолько, что во многих местах ратники бились между собой на мечах и копьями; и шум стоял столь великий, что казалось, будто земля и море раскалываются. И знайте, что галеры не отваживались пристать к суше.

А теперь вы можете услышать об удивительной доблести: дож Венеции, который был старым человеком и ни капельки не видел, стоял весь в кольчуге на носу своей галеры и держал перед собой знамя св. Марка[366]. И вот он закричал своим людям, чтобы его вывели на сушу, а если не сделают этого, то он их покарает. И они повели галеру так, что она пристала к берегу; и они выскочили из нее и вынесли перед ним на сушу знамя св. Марка.

И когда венецианцы увидели на суше знамя св. Марка и галеру своего сеньора, который высадился на берег прежде них, каждый из них почувствовал себя пристыженным и все они выскочили на сушу. И те, кто на юиссье, выскочили и вышли на сушу, кто куда как мог быстрее. Тогда вы узрели бы чудесный приступ. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, который сочинил это произведение, свидетельствует, что более 40 человек передавали ему как истину, что они видели знамя св. Марка на одной из башен и никак не могли понять, кто его туда водрузил.

А теперь послушайте об удивительном чуде: те, кто был в городе, побежали, покинув стены; а венецианцы вступили в город, кто куда как мог быстрее, так что они овладели 25 башнями и заняли их своими людьми. И дож взял лодку и послал гонцов к баронам войска и велел известить их о том, что у венецианцев 25 башен и что они наверняка знают, что смогут удержать их. Бароны так обрадовались этому, что не могли поверить, что это правда. И венецианцы начали посылать войску на судах коней и боевых скакунов[367] из тех, которых они захватили в городе.

И когда император Алексей увидел, что венецианцы вошли таким образом в город, он начал высылать против них своих людей в великом множестве; и когда венецианцы увидели, что они не смогут выстоять, то запалили огонь между собой и греками; и со стороны наших людей налетел ветер, и огонь стал полыхать так сильно, что греки не могли видеть наших людей. Тогда венецианцы возвратились в башни, которыми завладели и которые завоевали.

Затем император Алексей Константинопольский вышел со всеми своими силами из других ворот города, что были от лагеря примерно в одном лье, и он начал выводить столько людей, что казалось, будто там был весь свет. Потом он выстроил свои боевые отряды в поле, и они поскакали к лагерю. И когда наши французы их увидели, они повсюду схватились за оружие. В этот самый день на страже у орудий были Анри, брат Бодуэна, графа Фландрского и Эно, и Матье де Валинкур, и Бодуэн де Бельвуар, и их люди, которые находились с ними. И прямо на виду у них император Алексей построил множество ратников, которые должны были, выйдя из трех ворот, ринуться и напасть на лагерь с другой стороны.

И тогда выступили из лагеря шесть боевых отрядов, которые были образованы раньше, и они выстроились перед своим палисадом, а их оруженосцы и конюшие пешими встали позади крупов их коней, лучники же и арбалетчики впереди них; и они составили боевой отряд из своих пеших рыцарей, которых у них было около 200, тех, что совсем не имели коней. И так они оставались, не двигаясь, перед своим палисадом, и это было весьма мудро, ибо коль скоро они выступили бы в поле, чтобы атаковать их, то ведь у тех имелось такое великое множество людей, что все мы были бы ими раздавлены.

Казалось, будто вся равнина покрыта боевыми отрядами врагов; и они продвигались понемногу полным строем. Это представлялось весьма опасным делом, ведь у наших-то было всего 6 боевых отрядов, у греков же их было чуть не 60, и не было у нас ни одного, который был бы больше, чем какой-либо из их отрядов. Однако наши были построены таким образом, что к ним нельзя было подступиться иначе как спереди. И император Алексей подходил к нашим до тех пор, пока не подошел так близко, что одни стреляли в других. И когда дож Венеции узнал об этом, он велел своим людям выйти и оставить свои башни, которые они завоевали, и сказал, что хочет жить или умереть вместе с пилигримами. Так он двинулся к лагерю, и сам первым сошел на землю со столькими из своих людей, сколько мог привести.

Боевые отряды пилигримов и греков долго стояли так друг против друга, так что ни греки не отваживались отойти со своих позиций и напасть на наших, ни наши не хотели отдаляться от палисада. И когда император Алексей увидел это, он начал отводить своих людей. И когда он стянул своих людей, он повернул оттуда назад. И когда рать пилигримов увидела это, она мало-помалу поскакала в его сторону; и боевые отряды греков начали трогаться с места и отступили ко дворцу, который назывался Арфелиппос[368].

И знайте, что никогда Бог не избавлял каких-либо людей от большей опасности, чем та, которой он подверг рать пилигримов в этот день. И знайте, что не было среди них такого храбреца, который бы не испытывал великой радости. Так остановилась в этот день битва, ибо ничто не делается иначе, чем как это угодно Богу. Император Алексей возвратился в город, а те, кто находился в войске, отправились в свой лагерь, и они скинули оружие и снаряжение, усталые и утомленные; а потом они подкрепились немного и немного выпили, ибо у них было мало провизии.

А теперь послушайте-ка о чудесах нашего Господа, как они великолепны повсюду, где ему угодно их сотворить. Этой самой ночью император Алексей Константинопольский взял из своей сокровищницы столько, сколько мог унести, и увел с собой тех из своих людей, которые захотели уйти оттуда; так он бежал и покинул город[369]. А те, кто пребывал в городе, были сильно поражены. И они отправились к темнице, где был император Сюрсак, у которого были вырваны глаза, и они облачили его по-императорски; и они отвели его в знатный дворец Влахерны, и они усадили его на высокий трон, и они выказали ему повиновение как своему сеньору. И потом они назначили послов по совету императора Сюрсака и послали их в войско; и они известили сына императора Сюрсака и баронов, что император Алексей бежал и что они восстановили императором императора Сюрсака.

Когда молодой царевич узнал об этом, он известил маркиза Бонифация Монферратского; и маркиз созвал баронов всей рати. И когда они собрались в шатре сына императора Сюрсака, он рассказал им эту новость. И когда они узнали ее, то нечего и говорить, какова была их радость: ибо никогда не было на свете большей радости; и все они с великим благочестием воздавали хвалу нашему Господу за то, что он в столь короткое время оказал им поддержку и из столь плачевного положения, в котором они находились, столь их возвысил. Вот почему можно сказать: «Тот, кому Бог захочет помочь, тому никакой человек не в состоянии причинить зла».

Тогда начало светать[370] и рать начала вооружаться; и все в лагере вооружились, потому что они не слишком доверяли грекам. А из города начали выходить вестники, по одному или по двое, и они рассказывали те же новости. Совет баронов и графов, а также дожа Венеции решил так, что они направят послов в город, чтобы разузнать, как там обстоят дела, и коль скоро то, что им поведали, окажется правдой, то пусть потребуют от отца, чтобы он подтвердил условия, которые взял на себя его сын, а иначе они не позволят сыну вступить в город. Послы были избраны: одним был Матье де Монморанси, другим — Жоффруа, маршал Шампани, а еще два венецианца от дожа Венеции.

Послов проводили до ворот города, и отворили им ворота, и они спешились. И греки расставили англов и датчан с их секирами от ворот до Влахернского дворца[371]. Там они увидели императора Сюрсака, столь богато одетого, что напрасно было бы искать человека, одетого более пышно, а рядом с ним его жену, императрицу, которая была прекрасной дамой, сестрой короля Венгрии[372]. И там было столько других знатных мужей и знатных дам, что нельзя было и шагу ступить, и дам, столь богато разодетых, что пышнее и быть не может[373]. И все те, кто за день до того был против него, в этот день все повиновались его воле.

Послы подошли к императору Сюрсаку; и император, и все остальные оказали им великие почести. И послы сказали, что они хотели бы поговорить с ним с глазу на глаз от лица его сына и баронов рати. И он встал; и он вошел в некие покои и повел с собой только императрицу, и своего канцлера, и своего толмача, и четырех послов. По согласию послов Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, взял слово и сказал императору Сюрсаку:

«Государь, ты видишь, как мы послужили твоему сыну и насколько мы выполнили наши обязательства по отношению к нему. Но он не может войти сюда, пока не получит подтверждения обязательств, которые взял по отношению к нам. И он просит вас как ваш сын подтвердить его обязательства в том виде и таким образом, как он их принял в отношении нас». «Каковы же обязательства?» — спросил император. «Они такие, как я вам скажу», — ответил посол.

«Прежде всего поставить всю империю Романии в повиновение Риму, от которого она некогда отпала; потом выдать 200 тыс. марок серебром тем, кто находится в войске, и обеспечить малых и великих съестным на год; и доставить 10 тыс. человек на своих кораблях и содержать их за свой счет в течение года; и содержать за свой счет в заморской земле до конца своей жизни 500 рыцарей, которые будут охранять эту землю. Таково соглашение, которое сын ваш заключил с нами; и он скрепил его клятвой и грамотами с висячими печатями, причем и от имени короля Филиппа из Германии, чья жена — ваша дочь. Мы желаем, чтобы вы тоже подтвердили это соглашение»[374].

«Разумеется,— сказал император,— обязательства очень велики, и я не вижу, как они могут быть исполнены. И тем не менее вы так послужили ему, и ему и мне, что, если даже вам отдать всю империю, вы этого вполне заслужили бы». И много было говорено и повторено всяких слов в этом роде. Но конец был таков, что отец подтвердил обязательства в том виде, как их принял сын, скрепив клятвой и висячей грамотой с золотой буллой. Грамота была вручена послам. Затем они покинули императора Сюрсака и возвратились обратно в войско и сказали баронам, что выполнили свое поручение.

Тогда бароны уселись на коней и с превеликой радостью привели молодого царевича в город к его отцу. И греки открыли ему ворота и приняли его с превеликой радостью и с превеликим торжеством[375]. Радость отца и сына была очень большой, ибо они давно не виделись, и еще потому, что прежде всего благодаря Богу, а потом благодаря пилигримам они из столь великой бедности и столь великих невзгод вознеслись на такую высоту. Весьма велика была радость также и в Константинополе и вне его, среди рати пилигримов, по причине успеха и победы, которую даровал им Господь.

И на следующий день император, а также его сын попросили графов и баронов пойти и разместиться Бога ради по другую сторону гавани, близ Эстанора[376]: ибо если бы они расположились в городе, то могли бы опасаться распри с греками, в которой город ведь мог бы быть уничтожен[377]. И наши сказали, что они уже столько и всячески послужили царевичу, что не могли бы отказать ему в таком деле, о котором просили его отец и он. Так они отправились расположиться по другую сторону[378]. И они пребывали таким образом в мире и спокойствии, пользуясь великим изобилием доброй провизии.

Теперь вы можете узнать, что многие из войска отправлялись повидать Константинополь, и богатые дворцы, и высокие церкви, которых там было так много, и великие богатства, каких никогда вообще не было столько в каком-либо городе. Что до реликвий, то о них и говорить нечего, ибо их было в то время в городе столько же, сколько имелось во всем мире[379]. Греки и французы вели между собой торг всякой всячиной, разными товарами и прочим добром.

По общему согласию французов и греков было решено, что новый император будет коронован в праздник монсеньора святого Петра, в начале августа[380]. Как было решено, так было и сделано. Он был коронован торжественно и с большими почестями, как короновали греческих императоров. Затем он начал выплачивать деньги, которые должен был ратникам войска, и они поделили деньги между всеми, и вернули каждому столько за его перевоз, сколько он уплатил в Венеции[381].

Новый император часто навещал баронов в лагере[382]; и он выказывал им великие почести, самые большие, какие только мог выказать; и, конечно, он должен был так поступать, ибо они ведь сослужили ему весьма добрую службу. И вот однажды он явился один повидать баронов в доме Бодуэна, графа Фландрии и Эно. Туда позвали частным же образом дожа Венеции и знатных баронов. И он молвил им слово и сказал им[383]: «Сеньоры, я стал императором благодаря Богу и благодаря вам; и вы сослужили мне самую большую службу, какую когда-либо предоставляли христианину. Так знайте, что многие делают вид, что благоволят ко мне, а на самом деле вовсе меня не любят; и что греки весьма раздражены тем, что я вашими силами восстановлен в своем наследии.

Близок срок, когда вы должны уехать; а ваш уговор с венецианцами продлится лишь до праздника св. Михаила[384]. В такой короткий срок я не могу исполнить своих обязательств по отношению к вам. Знайте, коль скоро вы меня покинете, что греки ненавидят меня из-за вас; я потеряю свою землю, и они меня убьют. Сделайте же то, что я вам сейчас скажу: если вы останетесь до марта, тогда я обеспечу вам ваш флот еще на год начиная с праздника св. Михаила, и я оплачу венецианцам расходы, и я выдам вам все, что будет надобно вам, до Пасхи. А за это время я сумею так укрепиться в моей земле, что уже не потеряю ее; и мои обязательства вам тоже будут исполнены, ибо я получу деньги, которые притекут ко мне со всех моих земель; и у меня будут тогда корабли, чтобы плыть с вами или чтобы послать их с вами так, как я это обещал[385]. И тогда у вас будет целое лето, с начала до конца, чтобы воевать».

Бароны сказали, что они поговорят об этом без него. Они хорошо понимали, что то, что он говорил,— правда и что это было бы лучше всего и для императора, и для них самих. И они ответили, что могут сделать это только с согласия всей рати, и что они потолкуют об этом со всеми ратниками, и что известят императора о том, что смогут узнать Итак, император Алексей покинул их и возвратился обратно в Константинополь. А они остались в лагере и на следующий день держали совет, куда собрали всех баронов и всех командиров войска и большую часть рыцарей. И тогда всем были поведаны эти слова императора.

И тут в войске возникло великое несогласие, как это случалось не единожды из-за тех, которые хотели, чтобы войско распалось, ибо им казалось, что дело тянется слишком долго. И та часть, которая на Корфу была в несогласии с остальными, убеждала других сдержать свою клятву и сказала им: «Дайте нам корабли, как вы поклялись сделать, ибо мы намерены двинуться на них в Сирию»[386].

А другие заклинали их и говорили: «Сеньоры, Бога ради, да не погубим честь, которую оказал нам Господь. Коль скоро мы двинемся в Сирию, то прибудем туда уже с наступлением зимы и не сумеем воевать: таким образом, дело нашего Господа будет загублено. Зато ежели мы обождем до марта, то оставим этого императора в хорошем положении и отправимся туда, имея вдосталь денег и провизии; и тогда мы двинемся в Сирию и повернем в землю Вавилонию[387]; и флот наш останется с нами до самого праздника св. Михаила, а потом со дня св. Михаила до Пасхи, потому что венецианцы не смогут нас покинуть зимой. И таким-то образом Заморская земля сможет быть завоевана».

У тех, кто хотел расколоть войско, не было иных помыслов, лучших или худших, лишь бы войско распалось. А те, кто хотел сохранить войско в целости, потрудились так, что с помощью Бога дело решилось в конце концов вот каким образом: венецианцы снова поклялись оставить на год свой флот начиная с праздника св. Михаила. И император Алексей дал им, сколько требовалось. Пилигримы же со своей стороны поклялись венецианцам продолжить на этот самый срок союз с ними, так как это они уже однажды сделали. И таким-то манером в войске были восстановлены мир и согласие.

Приключилась тогда у них в войске великая беда, ибо умер Матье де Монморанси, который был одним из лучших рыцарей королевства Франции, одним из самых почитаемых и любимых; и были великий траур и великая скорбь, одна из самых глубоких, причиненных войску кончиной одного лишь человека[388]. И он был похоронен в церкви иерусалимского госпиталя св. Иоанна[389].

Затем по общему согласию греков и французов император Алексей отправился из Константинополя с большим войском, чтобы приобрести себе империю и подчинить ее своей власти. С ним отправилась большая часть баронов, а другая осталась, чтобы охранять лагерь. Отправились с ним маркиз Бонифаций Монферратский и граф Гюг де Сен-Поль, и Анри, брат графа Бодуэна Фландрии и Эно[390], и Жак д’Авень, Гийом де Шанлитт, Гюг де Колиньи и много других людей, о которых книга здесь умалчивает. В лагере же остались Бодуэн, граф Фландрии и Эно, и граф Луи Блуаский и Шартрский, и большая часть пилигримов[391].

И знайте, что во время этого похода, в который отправился император, все греки, по сю и по другую сторону Рукава[392], признали его и подчинились его власти, и принесли ему ленную присягу и оммаж, как своему сеньору, кроме одного только Иоанниса, который был королем Блакии и Бугрии[393]. И этот Иоаннис был влахом, который восстал против его отца и против его дяди; и он воевал против них 20 лет[394] и завоевал у них столько земель, что стал могущественным королем. И знайте, что по сю сторону рукава св. Георгия, на Западе, у него была отнята теперь едва ли не половина. Но он не сдался ни под его власть, ни на его милость[395].

В то время, когда император Алексей был в этом походе, в Константинополе приключилась еще одна великая беда, ибо поднялась распря между греками и латинянами, которые проживали в Константинополе и которых там было довольно много[396]. И я не ведаю, какие люди по злобе учинили пожар в городе[397], и пожар этот был столь велик и столь ужасен, что никто не мог ни потушить, ни сбить пламя. И когда бароны войска, которые располагались по другую сторону гавани, узрели это, они были весьма огорчены и охвачены великой жалостью, видя, как рушатся эти высокие церкви и эти богатые дворцы, объятые пламенем, и как горят в огне эти большие торговые улицы. И они ничего не могли поделать[398].

Огонь дошел таким образом до гавани и перекинулся за нее, проникнув в самую густонаселенную часть города, а с другой стороны — до самого моря[399], совсем близко к храму св. Софии; и пожар продолжался восемь дней[400] так, что никто не мог его потушить; и ширина пламени, пока оно полыхало, простиралась чуть ли не на пол-лье[401]. Никто не смог бы вам точно сказать о том, каков был ущерб, причиненный пожаром, ни о том, сколько ценностей и богатства там погибло, ни о том, какое множество мужчин, женщин и детей сгорело[402].

Никто из латинян, которые поселились в Константинополе, из каких бы земель они ни были, не отважился более там оставаться; но все они взяли своих жен и своих детей, и то, что смогли вытащить из пожара и спасти, погрузились в лодки и на корабли, и пересекли гавань, направившись к пилигримам; и было их немало, чуть ли не 15 тыс., от мала до велика[403]; и после того, как они перебрались, они оказались весьма полезны пилигримам[404]. Так распалось согласие французов и греков[405], ибо они уже не общались столь тесно друг с другом, как это было раньше; и они не ведали, кого в этом винить; и это было тяжко для тех и других.

В это время случилось у них одно событие, которым бароны и остальные воины были весьма опечалены: умер аббат Лоосский, который был святым и праведным человеком и который желал блага войску; и был он монахом цистерцианского ордена.

Император же Алексей довольно долго находился в походе, куда отправился, — до праздника св. Мартина[406]; и тогда он возвратился обратно в Константинополь. Велика была радость от его возвращения, так что греки и константинопольские дамы выехали навстречу своим друзьям пышной кавалькадой; и пилигримы тоже поехали навстречу своим, возвращению которых весьма возрадовались. Итак, император вернулся в Константинополь, во Влахернский дворец; а маркиз Монферратский и другие бароны вместе с пилигримами вернулись к себе.

Император, который весьма успешно сделал свое дело и решил, что он от них более не зависит, возгордился по отношению к баронам и ко всем тем, которые сделали ему столько добра, и даже не поехал повидаться с ними в лагерь, как имел обыкновение делать раньше[407]. И они послали к нему, и просили его уплатить им деньги, которые он обязался уплатить[408]. А он откладывал и откладывал уплату со дня на день; и время от времени он предоставлял им жалкие суммы; и наконец уплата и вовсе прекратилась[409].

Маркиз Бонифаций Монферратский, который послужил ему больше других[410] и к которому он был благожелательнее, частенько наведывался к нему; и он упрекал его за вину перед ними, и напоминал ему о той великой службе, что они ему сослужили, столь великой, какая никогда никому не делалась. А тот водил его за нос отсрочками и не выполнял ничего из того, что обязался: и дело зашло далеко настолько, что они увидели и ясно поняли, что он ищет причинить им только зло.

И бароны войска, а также дож Венеции держали совет. И они сказали, что поняли, что император не выполнит никаких обязательств и что он никогда не говорил им правды; что надо послать к нему добрых послов, чтобы потребовать от него выполнения их соглашения и чтобы напомнить ему о той службе, которую они ему сослужили, и спросить, хочет ли он исполнить, что предлагают послы; и что ежели он не хочет исполнить, то бросить ему от их имени вызов и твердо объявить, что они обеспечат причитающееся им, как сумеют.

Для этого посольства были избраны Конон де Бетюн и Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампанский, и Милон ле Бребан из Провэна. И дож Венеции направил туда трех знатных мужей из своего совета[411]. Послы сели тогда на своих коней, опоясавшись мечами, и сообща поскакали ко Влахернскому дворцу. И знайте, что они пошли на весьма опасное дело и пустились на великое приключение — по причине вероломства греков.

И вот у ворот они спешились, и вошли во дворец, и увидели императора Алексея и императора Сюрсака, его отца, восседавших бок о бок на двух тронах; а рядом с ними восседала императрица, которая была супругой отца и мачехой сына и была сестрой короля Венгрии, дамой прекрасной и доброй; и было с ними множество знатных мужей, и все это походило прямо на двор могущественного властителя.

По согласию остальных послов слово молвил Конон де Бетюн, который был мудр и весьма красноречив: «Государь, мы пришли к тебе от лица баронов войска и от дожа Венеции. И знай, что они напоминают тебе о той великой службе, которую сослужили тебе, как это ведомо всякому и само по себе очевидно. Вы поклялись им, вы и ваш отец, выполнить соглашение, которое вы заключили с ними, и у них имеются ваши грамоты об этом[412]; вы не соблюли соглашения так, как должны были.

Многажды они увещевали вас об этом, и мы увещеваем вас от их имени перед всеми вашими баронами соблюсти соглашение, которое заключено между вами и ими. Ежели вы это сделаете, то они будут вполне удовлетворены; а ежели вы не сделаете этого, то знайте, что с этого часа они не станут считать нас ни сеньором, ни другом, но постараются добиться того, что им причитается, всеми способами, какими только сумеют. И передают они вам, что не причинили бы вам зла, ни вам, ни кому-либо другому, не бросив вызов: ибо они никогда не совершали предательства, и в их стране нет обычая поступать таким образом. Вы хорошо слышали то, что мы вам сказали, решайте же, как вам будет угодно».

Греки сочли этот вызов великим чудом и великой дерзостью, и они сказали, что никто и никогда не отваживался бросать вызов императору Константинополя в его покоях. Император Алексей весьма зло глядел на послов[413], и все остальные, которые до тех пор глядели на них с таким благоволением.

И тут поднялся в императорских покоях великий шум; и послы повернули назад, и подошли к воротам, и вскочили на своих коней. Когда они уже были за воротами, не было никого среди них, кто бы сильно не возрадовался; и это было не так уж удивительно, ибо они спаслись от великой опасности; ведь они чуть ли не наверняка были недалеки от того, чтобы быть умерщвленными или схваченными. Таким образом, они возвратились в лагерь и рассказали баронам, как действовали. Так началась война; и всяк, кто мог чем-либо навредить другому, вредил и на суше, и на море. Франки и греки бились во многих местах: и никогда, благодарением Божьим, они не бились без того, чтобы греки не теряли больше, чем франки. Война длилась таким образом долгое время, до глубокой зимы[414].

И тогда греки придумали некую великую уловку: они взяли 17 больших кораблей и наполнили все их большими деревянными плахами и всякими горючими вещами — паклей, смолой, бочками, и выждали, пока с их стороны подул сильный ветер. И вот однажды в полночь они подбросили огонь в эти корабли и поставили их паруса по ветру, дав пламени разгореться весьма высоко, так что казалось, будто вся земля пылает. И вот эти корабли подплыли к флоту пилигримов; и в лагере поднялся крик; и пилигримы повсюду схватились за оружие. Венецианцы же быстро взошли на свои корабли, и все остальные, у которых были корабли, и они стали защищать их от пламени как только могли[415].

И ясно свидетельствует Жоффруа, маршал Шампани, который составил это произведение, что еще никогда люди не пособляли себе на море лучше, чем это делали венецианцы; ибо они кинулись на галеры и в лодки нефов[416]; и они подцепляли суда[417] крючьями, и силой утаскивали их прямо на глазах своих врагов из гавани, и ставили их по течению Рукава, и пускали их плыть объятыми пламенем вниз по Рукаву. А греков столпилось на берегу столько, что не было им ни края, ни меры; и крик стоял столь великий, что казалось, будто земля и море раскалываются; и они всходили на лодки и в шлюпки и стреляли в наших, которые сражались с огнем, и там были раненые.

Рыцари в лагере, как только услышали крик, все вооружились; и боевые отряды выступили в поле, каждый в своем месте, сообразно тому, где был размещен. И они боялись, как бы греки не напали на них с равнины.

Этим тяготам и этим волнениям они подвергались до наступления утра. Однако с помощью Божьей наши не понесли никаких потерь, кроме одного пизанского корабля, который был полон товарами: он сгорел в огне. Великой опасности подвергались они этой ночью, боясь, как бы их флот не был сожжен, ибо тогда они все потеряли бы и не смогли бы уйти оттуда ни по суше, ни по морю. Вот какую награду хотел дать им император Алексей за службу, которую они ему сослужили.

И тогда увидели греки, которые порвали таким образом с франками, что не может быть больше и речи о примирении, и они держали тайно совет между собой, чтобы предать своего сеньора[418]. Был там некий грек, к которому император питал большее расположение, чем ко всем прочим, и который больше, чем кто-либо, втянул его в распрю с франками. Звали этого грека Морчуфль[419].

По совету и с согласия других однажды вечером, точнее в полночь, когда император Алексей спал в своих покоях, те, кто должен был его охранять, сам Морчуфль[420] и другие, кто был вместе с ним, схватили его в его постели и бросили в темницу как узника. И Морчуфль с помощью и по совету прочих греков обулся в алые сапожки и стал императором. Потом его короновали в Святой Софии. Подумать только, ведь никогда никем не было совершено столь ужасное предательство.

Когда император Сюрсак услышал, что его сын схвачен, а тот коронован[421], им овладел великий страх и он захворал; болезнь продолжалась недолго, и он умер[422]. А сей император Морчуфль два или три раза приказывал отравить его сына, которого он держал в заточении[423]; и Богу было не угодно, чтобы он умер. После этого он задушил его насмерть[424], и, когда он был задушен, Морчуфль повсюду повелел говорить, что тот умер своей смертью; и он повелел похоронить его с почестями, как императора, и положить в землю; и он прикинулся, будто весьма опечален.

Но убийство нельзя скрыть[425]: вскоре грекам и французам стало ясно, что было совершено убийство, как вы о том слышали из рассказа. Тогда бароны войска и дож Венеции собрались на совет[426]; и там были епископы и все духовенство[427]. И все церковнослужители, и те, кто имел полномочия от апостолика и показал их баронам и пилигримам, согласились в том, что тот, кто совершил такое убийство, не имеет права держать землю, и те, кто согласился с подобным,— суть соучастники убийства, а кроме того, они уклонились от повиновения Риму.

«Посему мы говорим вам,— сказало духовенство,— что война является правой и справедливой. И если вы имеете правое намерение завоевать эту землю и поставить ее в подчинение Риму, то все те из вас, которые погибнут, исповедавшись, получат такое отпущение, какое апостолик уже даровал вам».

Знайте, что эти слова послужили великой поддержкой баронам и пилигримам.

Великая была война между франками и греками, ибо она не только не утихла, но разрослась и усилилась, и было мало дней, когда бы ни бились на суше[428] или на море[429]. Однажды Анри, брат графа Бодуэна Фландрского, предпринял конный рейд и повел с собой большую часть добрых ратников из лагеря. С ним отправились Жак д’Авень и Бодуэн де Бовуар, и Эд де Шанлитт, Шампанец, Гийом, его брат, и люди из их страны. И как-то под вечер они выехали из лагеря; и они ехали верхами всю ночь; и назавтра, когда уже наступил день, они подъехали к некоему доброму городу, который назывался Филея[430], и они взяли его и захватили в добычу скот и пленников, и одеяния, и провизию, которые отослали на лодках в лагерь по течению Рукава, ибо город расположен был на Русском море.

В этом городе они оставались два дня, имея великий достаток провизии, которой там было в изобилии. На третий день они уехали вместе со своим скотом и своей добычей и поскакали обратно к лагерю. До императора Морчуфля дошли вести о том, что они покинули лагерь; и ночью вместе с большой частью своих людей он выехал из Константинополя; и тогда он устроил засаду там, где они должны были проезжать; и он увидел, как они проходили со всем своим скотом и со всей своей добычей, и боевые отряды, ехавшие один за другим, пока наконец не появился арьергард. Арьергард составляли Анри, брат графа Бодуэна Фландрского, и его люди. И император Морчуфль помчался навстречу им к опушке некоего леса; а они повернули против него и схватились в жаркой сече.

С помощью Божьей император Морчуфль был разбит и сам едва не попался в плен[431]; и он потерял свое императорское знамя и икону[432], которую всегда приказывал нести перед собой и в которую имели великую веру он и все другие греки: на этой иконе была изображена Пресвятая Дева. И он потерял почти 20 рыцарей из лучших ратников, которых имел. Итак, император Морчуфль, как вы слышали, был разбит. И развернулась великая война между ним и франками[433]. И уже миновала большая часть зимы, и время было близко к Сретенью[434], и приближался Великий пост.

А теперь мы больше вам пока ничего не скажем о тех, кто стоит у Константинополя, и поведаем о тех, кто отправился в другие гавани, и о флоте Фландрии[435], который перезимовал в Марселе; все они летом двинулись в страну Сирию. И там было весьма много людей, гораздо больше, чем тех, что находились перед Константинополем. Так послушайте же, какой это был ущерб, что они не присоединились к остальным: ибо христианство могло навсегда не возвыситься бы из-за этого. Но Бог не захотел такого из-за их грехов: одни умерли от дурных испарений земли, а другие вернулись к себе. Они совсем не содеяли никаких подвигов, да и вообще ничего хорошего там, куда направились.

А один отряд весьма добрых людей[436] пустился в Антиохию, к князю Боэмунду[437], который был князем Антиохии и графом Триполи и который вел войну с королем Леоном, что был государем эрменов[438]. И этот отряд отправился на службу князю; а тюрки той земли узнали об этом и устроили им засаду там, где они должны были проходить; и они вышли к ним и сразились с ними, и франки были разбиты, причем никто не уцелел — все были либо убиты, либо взяты в плен.

Там были убиты Вилэн де Нюлли, который был одним из лучших на свете рыцарей, и Жиль де Тразиньи, и многие другие. И были взяты в плен Бернар де Морей и Рено де Дампьер[439], и Жан де Виллер, и Гийом де Нюлли[440], ни в чем не повинный. И знайте, что из 80 рыцарей, которые были в отряде, ни один не уцелел, и не было среди них никого, кто бы не был убит или не взят в плен. И книга ясно свидетельствует, что, кто бы ни бежал из войска Венеции, с каждым приключались подобные несчастье и позор. Недаром говорится, что мудр тот, кто придерживается наилучшего.

Больше мы теперь не станем рассказывать вам об этих, а поведаем о тех, кто остался перед Константинополем, превосходно подготовив свои орудия и расставив свои камнеметы и свои мангоньо на кораблях и юиссье, и все орудия, которые надобны для взятия города, и лестницы из корабельных мачт, которые были столь высокими, что это было прямо-таки чудо[441].

И когда греки увидели это, они начали в свою очередь со своей стороны еще прочнее укреплять город[442], который и так был хорошо укреплен высокими стенами и высокими башнями; и там не было ни одной башни, которую они ни надстроили бы двумя или тремя деревянными ярусами, чтобы сделать ее более высокой; и никогда никакой город не был так прочно надстроен. Так трудились с одной и с другой стороны греки и франки большую часть Великого поста.

Тогда те, кто был в лагере, собрались и советовались между собой о том, как поступить дальше. Много толковали и так, и эдак, но конец совета[443] был таков, что если Богу будет угодно, что они силою вступят в город, то вся добыча, которую они здесь возьмут, будет снесена в одно место и поделена сообща между всеми, как и следует. И если они станут владыками города, то будут выбраны шесть человек из французов и шесть человек из венецианцев; и они поклянутся на святых мощах, что изберут императором того, кого сочтут наиболее подходящим для этой земли. И тот, кто по их выбору станет императором, получит четверть всего завоеванного, и в городе и вовне его, и он получит дворец Бошльон[444] и дворец Влахерны. А остальные три части будут поделены пополам, половина пойдет венецианцам и половина ратникам войска. И тогда изберут 12 самых мудрых из войска пилигримов и 12 из числа венецианцев; и они распределят фьефы и почести среди рыцарей и установят ту службу, которой будут обязаны императору.

Итак, этот договор был заключен и скреплен клятвою с одной и с другой стороны[445], французами и венецианцами, с тем условием, что по истечении года с конца марта каждый, кто захочет, волен уехать; а те, кто останется в стране, будут обязаны службой императору, которая будет установлена. Так был составлен и скреплен договор, и установлено, что все те, кто не стал бы его соблюдать, подлежат отлучению.

Флот был прекрасно оснащен и вооружен, и была погружена вся провизия пилигримов[446]. В четверг, на третьей неделе Великого поста[447], все взошли на корабли и ввели в юиссье коней; и у каждого боевого отряда были свои корабли, и все они были выстроены бок о бок, и нефы поставлены между галерами и юиссье[448]. И видеть это было великим чудом; и книга ясно свидетельствует, что приступ так, как он был подготовлен и намечен, растянулся по фронту на половину французского лье[449].

И в пятницу утром[450] двинулись нефы и галеры, и другие суда к городу в том порядке, как они были построены. И начался приступ, весьма сильный и весьма ожесточенный[451]. И во многих местах они высадились на сушу и дошли чуть ли не до стен; а во многих местах лестницы нефов так приблизились к укреплениям[452], что те, кто находился на башнях и стенах, и те, кто был на лестницах, схватывались между собой своими мечами, которые держали в руках. Так продолжался этот приступ, очень ожесточенный, и очень сильный, и очень мощный вплоть до девяти часов и в сотне с лишним мест[453].

Но за грехи наши приступ пилигримов был остановлен. И те, кто высадился на сушу с галер и юиссье, были силою отброшены назад. И знайте, что в тот день те, кто был в войске, потеряли больше, нежели греки, и греки были очень рады этому[454]. Были там такие, которые удалились от приступа, сами и суда, на которых находились[455]; а были там такие, которые оставались на якоре так близко от города, что они стреляли из своих камнеметов и своих мангонелей, одни в других[456].

Тогда те, кто был в войске, и дож Венеции держали вечером совет, и они собрались по другую сторону гавани в некоей церкви на той стороне, где расположились[457]. Там дано было и предложено много разных советов, и те, кто находился в войске, были в сильном смятении от того, что их постигла в этот день неудача. Много было там таких, которые полагали, что нужно зайти с другой стороны города, где он не был так укреплен. А венецианцы, которые лучше были знакомы с морем, говорили, что если бы они пошли туда, то течение вод отнесло бы их в низ Рукава и что они не смогли бы остановить свои суда. И знайте, что были там и такие, кто очень хотел, чтобы течение или ветер отнесли бы корабли в низ Рукава: им было все равно где, лишь бы уехать из этой страны и пуститься в путь; и это было не так уж удивительно, ибо они находились в великой опасности.

Много было говорено и так и эдак, но конец совета был таков, что они вновь возьмутся готовить свое дело в следующий день, который приходился на субботу, и будут вести его все воскресенье, и что в понедельник[458] пойдут на приступ, и что они свяжут по-двое корабли, на которых были лестницы. Таким образом, два корабля нападут на одну башню, ибо они увидели, что в тот день только один корабль нападал на одну башню и каждому приходилось весьма туго в одиночку; ибо те, кто был в башнях, превосходили число тех, кто сражался на лестницах; и это была добрая мысль, потому что два корабля причинили бы больший урон одной башне, чем один. Как было решено, так было и сделано; и они переждали субботу и воскресенье.

Император Морчуфль пришел расположиться со всей своей ратью перед приступом в одном месте, и он раскинул там свои алые шатры. Так все оставалось до самого утра понедельника; и тогда взялись за оружие те, кто был на нефах и на юиссье, и на галерах. А жители города страшились их меньше, потому что им было не впервые; и они были уверены в себе оттого, что на стенах и башнях было полным-полно людей[459]. И тогда начался приступ, могучий и чудесный; и каждый корабль двинулся к месту прямо перед собой; шум битвы был так громаден, что казалось, будто земля рушится.

Таким образом, продолжался приступ долго[460], до тех пор, пока наш Господь не поднял для них ветер, который называется борей[461]; и он пригнал нефы и суда к берегу ближе, чем они были до того, и два корабля, связанные вместе, из которых один назывался «Пилигрим», а другой «Рай»[462], подошли к одной башне, один с одной, другой с другой стороны, так направляли их Бог и ветер, и таким образом, что лестница «Пилигрима» достала башню. В мгновенье ока некий венецианец и некий французский рыцарь по имени Андрэ Дюрбуаз[463] взошли в башню, и вслед за ними начали входить другие. И те, кто находился в башне, были разбиты и кинулись наутек.

Когда рыцари, которые были в юиссье, увидели это, они вышли на берег, и приставили лестницы вплотную к стене, и, сражаясь, стали взбираться наверх; и они захватили чуть ли не четыре башни. И тогда начали бросаться на приступ с нефов и с юиссье, и с галер, куда ни попадя, кто как мог; и они взломали чуть ли не трое ворот и ворвались в город[464]; и они начали выводить коней из юиссье; и рыцари вскакивали на них и припускались прямо к тому месту, где был император Морчуфль. А он выстроил свои боевые отряды перед своими шатрами; и когда греки увидели перед собой рыцарей на конях, они кинулись врассыпную, и император бросился бежать по улицам ко дворцу Львиной Пасти.

И вы увидели бы тогда, как били греков и как овладевали их ездовыми лошадьми и боевыми конями, и мулами, и жеребятами мулов, и прочим добром. Убитых и раненых имелось там столько, что не было им ни числа, ни меры[465]. Большая часть знатных людей Греции повернула к Влахернским воротам. И уже настал поздний вечер; и ратники устали сражаться и убивать. И они начали собираться на некоей большой площади, которая была в Константинополе; и порешили расположиться вблизи стен и башен, которыми овладели: ибо они считали, что никак не сумеют ранее, чем через месяц, завоевать город с его могучими церквами и могучими дворцами, и с таким множеством народа. Итак, как было решено, так и было сделано.

Таким образом, они расположились возле стен и башен, вблизи своих кораблей. Граф Бодуэн Фландрский и д’Эно расположился в алых шатрах императора Морчуфля, которые тот оставил натянутыми, а Анри, его брат,— перед Влахернским дворцом; Бонифаций, маркиз Монферратский, он и его люди,— ближе к главной части города. Вот так расположилось войско, как вы слышали, и Константинополь был взят в понедельник перед Вербным воскресеньем[466]. А граф Луи Блуасский всю зиму мучился от лихоманки и не мог взяться за оружие. Знайте, что это была великая потеря для тех, кто находился в войске, ибо он был весьма доблестным рыцарем, а тут он лежал в юиссье.

Так этой ночью отдыхали наши ратники, которые сильно притомились. Но император Морчуфль не отдыхал, он собрал своих людей и сказал, что пойдет на французов. Однако он не сделал так, как сказал, а ускакал по другим улицам как можно дальше от того места, где располагались те, кто находился в нашем войске, и подъехал к воротам, которые называются Золотыми воротами[467]. Через них он бежал и покинул город; и вслед за ним бежали те, кто мог оттуда бежать, а наши ратники об этом ничего и не знали.

В эту ночь в той стороне, где расположился Бонифаций, маркиз Монферратский, не знаю, какие люди, опасавшиеся, как бы греки не напали на них, подложили огонь между ними и греками[468]. И город начал гореть, и пламя стало бурно распространяться, и огонь пылал всю эту ночь и весь следующий день до самого вечера. И это был третий пожар в Константинополе с той поры, как франки пришли в эту землю. И сгорело домов больше, чем их имеется в трех самых больших городах королевства Франции.

Эта ночь прошла, и настал день, который был вторником[469], и было утро. И тогда все в войске вооружились, и рыцари, и оруженосцы; и каждый встал в свой боевой отряд; и они выступили из места, где располагались, и думали, что встретят отпор куда больший, чем тот, что накануне; ведь они ничего не ведали о том, что император в тот день бежал. Но они не встретили никого, кто выступил бы против них[470].

Маркиз Бонифаций Монферратский проскакал вдоль всего берега, прямо к дворцу Львиная Пасть. И когда он прибыл туда, дворец был ему сдан[471] с тем, что всем, кто в нем был, сохранят жизнь. Там увидели многих самых знатных дам на свете, которые укрылись во дворце; увидели там сестру короля Франции, которая некогда была императрицей[472], и сестру короля Венгрии, которая тоже некогда была императрицей[473], и множество других знатных дам. О сокровищах, которые были в этом дворце, и не рассказать, ибо их там имелось столько, что не было им ни числа, ни меры.

Точно так, как этот дворец был сдан маркизу Бонифацию Монферратскому, Влахернский дворец был сдан Анри, брату графа Бодуэна Фландрского, с тем, что сохранят жизнь тем, кто в нем находился: там тоже были найдены несметные сокровища, которых было не меньше, чем во дворце Львиной Пасти. Каждый ввел своих людей во дворец, который был сдан ему, и приказал стеречь сокровища. И остальные ратники, которые разбрелись по всему городу, захватили изрядную толику; и добыча была столь велика, что никто бы не мог сказать вам, сколько там было золота и серебра, и утвари, и драгоценных камней, и шелковых материй, и одеяний из атласа, и одеяний на беличьем меху и подбитых мехом горностая, и всяческих драгоценных вещей, какие когда-либо имелись на земле. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, со всей правдивостью свидетельствует по истине и по совести, что со времени сотворения мира никогда не было в одном городе захвачено столько добычи[474].

Всякий взял себе жилище, какое ему понравилось, а их было достаточно. Так разместилась рать пилигримов и венецианцев. И велика была радость из-за чести и победы, которую им дал Бог, ибо те, кто находился в бедности, теперь пребывали в богатстве и роскоши. Так отпраздновали они Вербное воскресенье[475], а потом и Великую пасху[476] в этой чести и в этой радости, которую дал им Бог. И они должны были, конечно, как следует восхвалять за это нашего Господа: ведь их всего-то было не более 20 тыс. вооруженных людей, а с Божьей помощью они одолели 400 тыс. человек или даже больше, и притом в самом могущественном городе, какой только был во всем мире, в огромном городе, укрепленном наилучшим образом.

Тогда возгласили по всему войску от имени маркиза Монферратского, который был предводителем войска, и от имени баронов, и от имени дожа Венеции, чтобы все добро было снесено и собрано воедино, как о том было договорено и скреплено клятвой, чтобы это было сделано под страхом отлучения[477]. А места были определены в трех церквах, и там поставили охрану из французов и венецианцев, самых честных, каких могли сыскать. И тогда каждый начал приносить добычу и складывать вместе.

Кто приносил сполна, а кто — утаивая[478], ибо алчность, которая есть корень всех зол, не оставляла их; так корыстолюбцы начали попридерживать с этого времени разные вещи, и наш Господь начал их меньше любить[479]. О, Боже, как достойно они вели себя до тех пор! И Господь бог въяве показывал им, что во всех их делах он им споспешествовал и возносил их над всеми прочими людьми; но сколько же раз добрые терпели из-за дурных!

И вот деньги и добыча были собраны воедино; и знайте, что принесено было не все, ибо довольно нашлось там таких, которые удержали кое-что из добычи, невзирая на угрозу отлучения апостоликом. То, что было принесено в церкви, было собрано и разделено пополам между франками и венецианцами так, как о том все и поклялись. И знайте, что когда они поделили добычу[480], то пилигримы уплатили из своей доли 50 тыс. марок серебром венецианцам[481]; а чуть ли не 100 тыс. марок из нее же они поделили между своими людьми. И знайте, каким образом: двое пеших оруженосцев получили столько же, сколько один конный оруженосец, а два конных оруженосца — столько же, сколько один рыцарь[482]. И знайте, что никто, какого бы он ни был ранга и какие бы ни имел заслуги, не получил больше, чем сколько было решено и установлено, если только не было украдено[483].

И знайте, что над ворами, теми, кто был уличен, учинили великий суд; и многих повесили. Граф де Сен-Поль приказал повесить со щитом на шее своего рыцаря, который утаил кое-что[484]. И таких, которые утаили из добычи, было много как среди малых, так и среди великих; но это не было известно. Посудите сами, сколь велико было захваченное добро, ибо, не считая украденного и не считая доли венецианцев, там было принесено наверняка на 400 тыс. марок серебром и едва ли не 10 тыс. всяких сбруй и уздечек[485]. Вот таким образом, как вы слышали, была поделена константинопольская добыча.

Тогда они собрались на совет, и вся рать изъявила волю, что желает поставить императора, как это и было уговорено[486]. И они проговорили там столько, что назначили другой день; и в этот день должны были избрать 12 человек, на которых возложить выборы[487]. И не могло того быть, чтобы не нашлось многих, которые бы ни рассчитывали и ни желали бы удостоиться столь великой чести, как трон Константинопольской империи. Но самое большое несогласие, которое там произошло, это был спор из-за графа Бодуэна Фландрского и д’Эно и маркиза Бонифация Монферратского; и все говорили, что из этих двух кто-то будет избран императором[488].

И когда мудрейшие мужи войска увидели, что имеются сторонники и того, и другого, они поговорили между собой и сказали: «Сеньоры, если изберут одного из этих двух знатных людей, то другой проникнется такой завистью, что уведет всех своих людей; и земля может оказаться потерянной; ведь как раз таким образом чуть не была утрачена земля Иерусалимская, когда выбрали Годфруа Бульонского[489] после того, как земля та была завоевана. И граф де Сен-Жилль[490] проникся такой великой завистью, что Стал всячески стараться настроить других баронов и всех тех, кого мог, чтобы они оставили войско; и многие уехали прочь, так что их осталось столь мало, что, не окажи им Бог поддержки, земля была бы утрачена. Вот почему мы должны остерегаться, чтобы с нами не приключилась такая же беда.

Но давайте-ка отыщем способ, как удержать их обоих, с тем чтобы кого бы из двоих Бог ни удостоит быть избранным императором, другой порадовался бы этому; пусть избранный отдаст другому всю землю по ту сторону Рукава, к Тюркии, и какой-либо остров Греции; и пусть тот станет вассалом императора. Таким образом мы сумеем удержать обоих». Как было решено, так и было сделано[491]. И оба согласились на это по доброй воле. И настал день совета, когда совет собрался; и были избраны 12 человек, шесть с одной стороны и шесть с другой[492]. И они поклялись на святых мощах, что они выберут во благо и по совести того, кого сочтут наиболее полезным и лучше всего пригодным к управлению империей[493].

Так были выбраны 12 человек и был назначен день для выборов[494]. И в день, который был назначен, они собрались в одном богатом дворце, где разместился дож Венеции, одном из самых прекрасных на свете[495]. Там собралось такое множество людей, что это было прямо-таки великое чудо, ибо каждый хотел видеть, кто будет избран. Позвали 12 человек, которые должны были произвести избрание; и они были отведены в некую весьма богатую часовню, которая была в этом дворце. И за ними заперли дверь снаружи так, что с ними никто не остался. А бароны и рыцари остались в этом большом дворце, отделенном от часовни.

И совет продолжался до тех пор, пока они не пришли к согласию[496]. И они поручили молвить слово по доверию всех остальных Нивелону, епископу Суассонскому, который был одним из двенадцати; и они вышли наружу, туда, где были все бароны и дож Венеции. Вы можете представить себе, что на них глядело множество людей, которые жаждали узнать, каков же будет итог выборов. И епископ молвил слово и сказал им: «Сеньоры, благодарением Божьим мы договорились поставить императора; а вы все поклялись, что того, кого мы изберем императором, того вы и будете считать императором, и, если кто-либо захочет воспротивиться этому, вы окажете подмогу избранному. И мы назовем его имя как раз в этот час, когда родился Бог[497]: граф Бодуэн Фландрский и д’Эно».

И крик радости поднялся во дворце, и они понесли его [императора] в церковь. И маркиз Бонифаций Монферратский, с одной стороны, нес его в церковь и выказывал ему всяческий почет, какой только мог. Таким образом императором был избран граф Бодуэн Фландрский и д’Эно, а коронация его определена была на день через три недели после Пасхи[498]. Ну, конечно, вы можете представить себе, что для коронации было изготовлено множество пышных одежд; и стоило для чего их шить[499].

Накануне коронации маркиз Бонифаций Монферратский женился на императрице, которая была супругой императора Сюрсака и сестрой короля Венгрии[500]. В это же самое время умер один из самых знатных баронов войска по имени Эд де Шанлитт Шампанец; и о нем очень скорбели и оплакивали его и Гийом, его брат, и другие, его друзья; он был погребен с великими почестями в церкви Апостолов[501].

Настал срок коронации, и император Бодуэн был коронован при великом ликовании и с великими почестями в церкви св. Софии, в год от воплощения Иисуса Христа 1204-й. О радости и о торжестве не надобно и говорить: бароны и рыцари сделали все, что только смогли[502]. И маркиз Монферратский и граф Луи почтили Бодуэна как своего сеньора. После великой радости и коронации его повели в пышном шествии на великое празднество во дворец Львиная Пасть, столь великолепный, что никогда не видели ничего более великолепного. А когда празднество закончилось, император завел разговор о своих делах.

Бонифаций, маркиз Монферратский, потребовал от него выполнить свои обязательства[503], которые тот ему дал и по которым должен был передать ему землю по другую сторону Рукава, у Тюркии, и какой-либо остров Греции[504]. И император хорошо знал, что должен был это сделать, и сказал, что весьма охотно сделает это. И когда маркиз Монферратский увидел, что император желает по доброй воле выполнить свои обещания, он потребовал от него, чтобы в обмен на эту землю отдал ему королевство Салоники, потому что оно находилось в стороне владений короля Венгрии, чья сестра была его супругой[505].

Говорено было об этом так и сяк; но дело все же шло к тому, что император пожалует ему королевство, а он принесет оммаж за него[506]. И была великая радость во всем войске, потому что маркиз был одним из самых досточтимых рыцарей на свете и одним из самых любимых рыцарей, ибо никто не давал им столь щедро. Маркиз Монферратский остался на этой земле, как вы слышали[507].

Император Морчуфль не отошел еще и на четыре дня пути от Константинополя[508]; и он увез с собой императрицу[509], которая была супругой императора Алексея[510], того, что бежал еще раньше, и его дочь[511]. И этот император Алексей пребывал со всеми людьми в некоем городе, называемом Месинополем[512], и еще удерживал за собой большую часть земли[513]. И тогда знатные люди Греции разделились, и большая часть их перебралась через Рукав на сторону Тюркии, и каждый захватил для себя столько земли, сколько ему заблагорассудится, как и в других краях империи, каждый поблизости от своих владений.

И император Морчуфль не замедлил захватить некий город, который перешел под власть монсеньора императора Бодуэна и назывался Кюрло[514]; он захватил его и разграбил, и захватил в нем столько, сколько нашел. Когда эта весть достигла императора Бодуэна, он держал совет со своими баронами и с дожем Венеции. Совет их порешил, и они сошлись на том, что он выступит со всем войском, чтобы завоевать землю, и оставит стражу в Константинополе, дабы он был в безопасности, этот город, который вновь был завоеван, ведь его населяли греки.

Итак, решение было принято советом; и собрано было войско; и были назначены те, кто оставался в Константинополе. В Константинополе остались Луи, граф Блуаский и Шартрский, который был болен и еще не выздоровел[515], и дож Венеции; а во Влахернском дворце и во дворце Львиная Пасть остался Конон де Бетюн, чтобы охранять город, равно как и Жоффруа, маршал Шампани, и Милон ле Бребан, и Манассье де Лиль со всеми своими людьми. Все же остальные приготовились отправиться с императором в войске.

Прежде чем император Бодуэн выехал из Константинополя, оттуда по его повелению отправился Анри, его брат, примерно с сотней рыцарей, весьма бравых молодцов; и он скакал от города к городу; и в каждом городе, куда он приезжал, жители приносили присягу верности императору. Так доехал он до Андринополя[516], весьма славного и весьма богатого города. И жители этого города приняли его очень охотно и присягнули на верность императору. Тогда он расположился в городе, он и его люди; и он пребывал там, пока не приехал император Бодуэн.

Когда император Морчуфль проведал, что они, таким образом, подходят, он не отважился ждать их, но отступил и постоянно держался на два или три дня пути впереди; и вот так он поехал прямо к Месинополю, где был император Алексей. И он направил к нему вестников и передал ему, что будет ему помогать и исполнять во всем его волю. И император Алексей ответил ему, что примет его со всем благоволением как своего сына, ибо он хотел отдать ему свою дочь в жены, а его сделал бы своим сыном[517]. Итак, император Морчуфль расположился у Месинополя; и он разбил свои шатры и свои палатки; а другой расположился в городе. И тогда они переговорили между собой, а Алексей выдал за него свою дочь, и они стали союзниками, и сказали, что отныне составят единое целое.

Не знаю, сколько дней они пребывали таким образом, один — в лагере, другой — в городе. И тогда император Алексей позвал императора Морчуфля прибыть к нему откушать, сказав, что они пойдут вместе в бани[518]. Как было договорено, так и было сделано.

Император Морчуфль, поелику тот его пригласил, явился запросто, с немногими людьми; и когда он вошел в его дом, император Алексей позвал его в некие покои и велел повергнуть его наземь и приказал выколоть ему глаза; так он его предал, как вы слышали[519]. Посудите же, должны ли были эти люди владеть землей или должны были утратить ее те, кто творил столь великие жестокости друг другу[520]. И когда об этом узнали люди из числа воинов императора Морчуфля, они рассеялись в разные страны и пустились в бегство, одни — туда, другие — сюда; а были среди них такие, кто пришли к императору Алексею и выказали ему повиновение как сеньору и остались с ним.

Тогда император пустился в путь из Константинополя со всем своим войском и ехал до тех пор, пока ни прибыл к Андринополю. Там он застал Анри, своего брата, и других людей, которые с ним были. По дороге, которой он прошел, все явились к нему, отдавшись под его власть и на его милость. И тогда пришла весть, что император Алексей вырвал глаза у императора Морчуфля. Много говорено было об этом меж ними; и они твердо сказали, что те не вправе владеть землей, коль скоро они так изменнически предают друг друга.

Император Бодуэн принял тогда решение двинуться прямо к Месинополю, где был император Алексей. А греки Андринополя просили у него как своего сеньора, чтобы он оставил охрану в городе из-за Иоанниса, короля Блакии и Бугрии[521], который часто шел на них войной. И император Бодуэн оставил там Юсташа де Сальбрюи, рыцаря из Фландрии, весьма доблестного и смелого, с 40 весьма добрыми рыцарями и сотней конных оруженосцев.

Так император Бодуэн уехал из Андринополя и направился к Месинополю, где он думал застать императора Алексея[522]. Все земли, через которые он проходил, изъявляли ему повиновение и отдавали себя на его милость. И когда император Алексей это увидел, он оставил Месинополь и бежал оттуда. И император Бодуэн ехал до тех пор, пока не приблизился к Месинополю. И жители города вышли ему навстречу и отдали город под его власть.

И император Бодуэн сказал тогда, что он побудет здесь, чтобы дождаться Бонифация, маркиза Монферратского[523], который еще не прибыл в войско, ибо он не мог ехать так быстро, как император: ведь он вез с собой императрицу, свою супругу[524]. И Бонифаций ехал, пока не подъехал к Месинополю, к реке[525]; там он разбил лагерь, приказал раскинуть свои палатки и шатры; а на следующий день он отправился переговорить с императором Бодуэном и повидать его[526] и он попросил его сдержать свое обещание.

«Государь,— сказал он,— до меня дошли вести из Салоник, что жители той страны зовут меня и что они охотно заполучат меня своим сеньором. А я — ваш вассал по этой земле, и я держу ее от вас, и я хочу просить вас позволить мне отправиться туда[527]. И когда я овладею моей землей и моим городом, я доставлю вам ко встрече с вами провизию, и я явлюсь готовым исполнить вашу волю. Не разоряйте же мою землю; и, коли вам угодно, двинемся вместе на Иоанниса, короля Блакии и Бугрии, который вопреки праву владеет большей частью земли»[528].

Я не ведаю, по чьему совету император ответил, что он все равно желает дойти до Салоник[529] и устроить все свои остальные дела в этой земле. «Государь,— сказал Бонифаций, маркиз Монферратский,— я прошу тебя не вступать в мою землю до того времени, пока я сумею завоевать ее без тебя; а ежели ты вступишь туда, то, сдается мне, ты сделаешь это не для моего блага; и знайте наверняка, что я не поеду с вами, но отдалюсь от вас». Император же Бодуэн ответил, что из-за этого он не оставит свое намерение во что бы то ни стало отправиться туда.

Увы! Какой дурной совет получили они, один и другой; и сколь великий грех совершили те, кто учинил эту распрю! Ведь коли бы Бог не проникся жалостью к ним, они утратили бы все, что завоевали, и поставили бы христианский мир на край гибели. Так, к несчастью, по дурному совету император Бодуэн Константинопольский и Бонифаций, маркиз Монферратский, разделились.

Император Бодуэн поскакал к Салоникам, как и затеял со всеми своими людьми и со всеми своими силами. А Бонифаций, маркиз Монферратский, повернул назад, и с ним была большая часть добрых ратников. С ним возвратились Жак д’Авень, Гийом де Шанлитт, Гюг де Колиньи[530], граф Бертран де Шасснель ан Буш[531] и большая часть всех тех из Германской империи, которые держали сторону маркиза. Маркиз поскакал, таким образом, назад к крепости, которая называлась Димот[532], весьма красивой, весьма укрепленной и весьма богатой. И крепость эта сдана была ему неким греком из города. А когда маркиз оказался в ней, то поставил там свою охрану. И тогда греки из-за императрицы[533] начали переходить на его сторону со всей земли окрест на расстоянии одного или двух дней пути и отдаваться под его власть.

Император же Бодуэн ехал все прямо к Салоникам и прибыл к крепости под названием Христополь[534], одной из сильнейших на свете; и она была ему сдана, и жители города присягнули ему на верность. А потом он подступил к другой крепости, которую называли Ла Бланш[535] и которая была весьма сильной и весьма богатой; и она тоже была сдана ему, и жители принесли ему присягу верности. А оттуда он поскакал к Серрам, которые были сильным и богатым городом; и он отдался под его власть и на его волю, и жители принесли ему присягу верности. И отсюда он направился к Салоникам и расположился близ города, и пробыл там три дня[536]; и жители сдали ему город, который был одним из самых лучших и самых богатых в христианском мире того времени[537], на условии, что он будет править ими сообразно правам и обычаям, по которым правили ими греческие императоры.

В то время как император Бодуэн продвигался к Салоникам и земля отдавалась на его милость и под его власть, маркиз Бонифаций Монферратский вместе со своими людьми и с большим числом греков, которые его поддерживали, прибыл к Андринополю и осадил его, и натянул вокруг свои шатры и палатки[538]. А в городе был Эсташ де Санбрюи с воинами, которых оставил тут император; и они взобрались на стены и приготовились защищаться[539].

И тогда Эсташ де Санбрюи взял двух вестников и послал их, наказав мчаться днем и ночью, в Константинополь. И они пришли к дожу Венеции и к графу Луи, и к тем, которые были оставлены в городе императором Бодуэном. И они сказали, что Юсташ де Санбрюи передает им, что император и маркиз рассорились друг с другом, и что маркиз захватил Димот, который был одним из самых сильных и одним из самых богатых замков Романии, и что он осадил их самих в Андринополе. И когда они услышали это, то были этим крайне раздосадованы, потому что впрямь посчитали, что все их завоевания, которые они совершили, пойдут прахом.

И вот собрались во Влахернском дворце дож Венеции и граф Луи Блуаский и Шартрский, и другие бароны, которые находились в Константинополе. И они были крайне раздосадованы и встревожены, и во всем винили тех, которые учинили распрю между императором и маркизом. Но дож Венеции и граф Луи упросили Жоффруа де Виллардуэна, маршала Шампани, поехать к осажденному Андринополю и покончить с этой войной[540], коли сумеет, ибо маркиз был расположен к нему, и они полагали, что он мог бы оказать на него наибольшее воздействие, чем кто-либо другой[541]. И он, уступая их настояниям и необходимости, сказал, что весьма охотно отправится; и он взял с собой Манассье де Лиля, который был одним из добрых рыцарей войска и одним из наиболее почитаемых.

Таким образом, уехали они из Константинополя и скакали от одного места к другому, и прибыли к Андринополю, где велась осада. И когда маркиз узнал об этом, он вышел из лагеря и отправился им навстречу. Вместе с ним пошли Жак д’Авень и Гийом де Шанлитт, и Гюг де Колиньи, и Отон де ла Рош — самые знатные люди из совета маркиза. И когда он увидел послов, то выказал им знаки почета и устроил им весьма добрую встречу.

Жоффруа де Виллардуэн, к которому он был очень расположен, живейшим образом упрекнул его за его поступок и за то, что он завладел землей императора и осадил его воинов в Андринополе, тогда как он должен был бы известить об этом тех, кто был в Константинополе, — ведь они наверняка удовлетворили бы его притязания, если бы император причинил ему какую-нибудь несправедливость. А маркиз ни в коей мере не признал свою вину и сказал, что он поступил так именно из-за несправедливости императора к нему.

Жоффруа, маршал Шампани, так потрудился с помощью Божьей и баронов из совета маркиза, которыми он был очень любим, что маркиз твердо пообещал ему отдать себя на суд дожа Венеции и графа Луи Блуаского и Шартрского, и Конона де Бетюн, и Жоффруа де Виллардуэна, маршала[542], которые хорошо знали о соглашении между ними обоими[543]. Так заключено было перемирие между теми, кто был в лагере, и теми, кто в городе.

И знайте, что по отъезде весьма благосклонно взирали на Жоффруа, маршала, так же как и на Манассье де Лиля, и те, кто был в войске[544], и те, кто был в городе[545], обе стороны, которые хотели мира. И насколько радовались этому франки, настолько же были недовольны этим греки, ибо они лучше хотели войны и раздоров. Так была снята осада с Андринополя; и маркиз со своими людьми вернулся в Димот, где была его жена, императрица.

Послы возвратились в Константинополь и поведали о том, что они содеяли. Дож Венеции, и граф Луи, и все остальные весьма возрадовались тому, что маркиз передает себя на их суд для водворения мира. Тогда они назначили добрых послов, и написали письмо, и послали его императору Бодуэну; и они уведомили его, что маркиз отдался на их суд, и что он сделал это со всей твердостью, и что ему, императору, тоже лучше всего отдаться на их суд; и они просили его сделать это, ибо ни в коем случае не потерпели бы войны, и чтобы он обязался поступить сообразно тому, что они скажут, как это сделал маркиз.

Между тем пока это происходило, император Бодуэн сделал свое дело в Салониках; и он уехал оттуда и оставил там охрану из своих людей, и начальником оставил Ренье де Монса, который был весьма доблестным и отважным рыцарем. И дошли до императора вести, что маркиз взял Димот, и что он уже в городе, и что он отнял у него большую часть окрестных земель, и что он осадил его людей в Андринополе. Император Бодуэн был крайне разгневан, когда весть эта достигла его, и он решил, что тотчас поспешит выручить Андринополь и причинить маркизу все зло, какое только сможет[546]. Ах, Боже! Какая беда чуть не вышла из этого раздора! Ведь если бы Бог не подал доброго совета, христианство могло быть погублено.

Таким образом, ехав от места к месту, император Бодуэн вернулся. А у Салоник с ним приключилась великая беда, ибо многие из его людей, пораженные болезнью[547], слегли, не в состоянии более следовать за ним. Довольно многие остались в замках, через которые проходил император; а многих, которые едва-едва передвигались, несли на носилках. В Серрах скончался тогда метр Жан Нуайонский, канцлер императора Бодуэна, весьма добрый клирик и весьма ученый, который словом Божьим, что он умел хорошо говорить, во многом поддерживал рать. И знайте, что праведные воины были крайне опечалены его кончиной.

Вскоре после этого с ними не замедлила приключиться великая беда, ибо умер Пьер Амьенский[548], который был одним из самых могущественных и знатных людей и благочестивым, добрым рыцарем; и впал в великую скорбь граф Гюг де Сен-Поль, двоюродным братом которому он приходился, и смерть эта сильно опечалила всю рать. А потом умер Жирар де Маншикур, и это было большой печалью для всех воинов, потому что он был весьма чтимым рыцарем, и Жиль д’Онуа, и многие добрые воины. В этом пути скончались 40 рыцарей, чем воинство было весьма ослаблено.

Император Бодуэн скакал от одного места к другому, пока не встретил выехавших ему навстречу послов, которых отправили к нему те, кто был в Константинополе. Одним из послов был рыцарь из земли Луи Блуаского и его вассал и звался Бэгом де Франсюр, он был мудрым и красноречивым; и он очень живо выложил то, что его сеньор и другие бароны поручили ему, сказав:

«Сеньор, дож Венеции и граф Луи, мой сеньор, и другие бароны, которые пребывают в Константинополе, шлют вам привет как своему сеньору; и они сокрушаются перед Богом и перед вами о том, что те, которые внесли раздор между вами и маркизом Монферратским, чуть не погубили — немного недоставало — христианство и что вы, к великому несчастью, поверили им. Теперь они уведомляют вас, что маркиз передал на их суд несогласие, которое получилось между вами и им; и они просят вас как своего сеньора, чтобы вы тоже положились на них и чтобы вы поручились сдержать это обещание[549]. И они сообщают вам, знайте это, что не потерпят войны ни в коем случае».

Император Бодуэн пошел и собрал свой совет, и сказал, что даст им ответ. Много нашлось в этом совете императора таких, которые были не прочь раздувать распрю[550] и которые сочли великой дерзостью поручение, переданное от тех, кто был в Константинополе, и они ему сказали: «Сеньор, вы только послушайте, что они вам передают: что они не потерпят, чтобы вы отомстили своему врагу. Сдается, что, коли вы не сделаете того, что они требуют от вас, они встанут против вас».

Много было сказано резких слов. Но конец совета был таков, что император не захотел терять ни дожа Венеции, ни графа Луи, ни других, которые были в Константинополе, и он ответил послу: «Я не поручусь, что отдамся на их суд; но я отправлюсь в Константинополь, не причинив никакого вреда маркизу»[551]. Так император Бодуэн отправился в Константинополь; а бароны и другие люди вышли ему навстречу и приняли его с великим почетом как своего сеньора.

На четвертый день император ясно понял, что он внял дурному совету, рассорившись с маркизом. И тогда дож Венеции и граф Луи поговорили с ним и сказали ему: «Государь, мы хотим просить вас положиться на нас, как это сделал маркиз». И император сказал, что весьма охотно сделает это. И тогда были избраны послы, чтобы отправиться за маркизом и доставить его[552]. Одним из этих послов был Жервэ дю Шатель, другим Ренье де Трит[553], а Жоффруа, маршал Шампанский, третьим; и дож Венеции послал двух своих людей.

Послы ехали от одного места к другому, пока не прибыли в Димот; и они нашли маркиза и его супругу, императрицу, со множеством добрых ратников; и сказали ему, зачем пришли. Тогда Жоффруа, маршал, просил его поехать в Константинополь, поелику тот обещал ему[554], чтобы установить мир и согласие тому, что постановят те, на чей суд он отдастся; и сказал, что они доставят его, ручаясь за его безопасность, его и всех, кто отправится вместе с ним.

Маркиз держал совет со своими людьми. И там были такие, которые советовали ему отправиться туда, и другие, которые советовали ему не отправляться туда. Но конец совета был таков, что он поехал вместе с послами в Константинополь и повел с собою около сотни рыцарей. И они ехали верхами от одного места к другому, пока не прибыли в Константинополь. Они были весьма хорошо приняты в городе; и навстречу ему выехали граф Луи Блуаский и Шартрский и дож Венеции, так же как и много других добрых людей, которыми он в войске был очень любим.

И тогда собрались они на совет; и здесь припомнили соглашение императора Бодуэна и маркиза Монферратского: и ему отдали Салоники и их земли с тем, что он передает Димот, который захватил, в руки Жоффруа де Виллардуэна, маршала Шампанского[555]. А тот поручился ему, что будет держать Димот в своих руках до того времени, пока не прибудет от него посол, облеченный доверием, или висячая грамота, уведомляющая его, что маркиз овладел Салониками: и тогда он передаст Димот императору по его распоряжению. Таким вот образом, как вы слышали, был заключен мир между императором и маркизом, и великая радость была от этого в войске, потому что то было дело, из-за которого могли бы произойти великие несчастья.

Потом маркиз отбыл и направился оттуда к Салоникам со всеми своими людьми и со своей женой; и с ним поехали послы императора; и пока он переезжал из одной крепости в другую, они сдавались ему от лица императора со всеми владениями. И он прибыл в Салоники; и те, кто охранял город, сдали его от лица императора. А командир по имени Ренье де Монс умер, и он был весьма доблестным человеком, и смерть его была великой утратой.

Тогда земля и страна стали отдаваться маркизу, и большая часть людей стала вступать под его власть, кроме одного грека, знатного человека, которого звали Асгур[556]. Он не хотел отдаваться под его власть, поскольку захватил Коринф и Напль, два города, расположенные на море, самые могущественные в поднебесном мире. И он не захотел подчиниться маркизу, а начал воевать против него, и множество людей взяли его сторону. И еще один грек по имени Михалис[557], который прибыл с маркизом из Константинополя и кого тот считал очень привязанным к себе, отделился от него, однако так, что тот ничего об этом не знал; и он уехал в город, который назывался Артой[558], и взял в жены дочь некоего могущественного грека, который держал землю от императора[559], и овладел землей, и начал воевать против маркиза.

А земля от Константинополя до Салоник была в столь добром мире, что дорога была вполне безопасной для всякого, так что любой, кто хотел бы отправиться по ней, мог бы проехать[560]; а между тем от одного города до другого было двенадцать дней больших переходов[561]. И тогда уже прошло столько времени, что сентябрь был на исходе[562]. И император Бодуэн пребывал в Константинополе, и земля была в мире и в его власти. Тогда скончались в Константинополе два добрых рыцаря: Эсташ де Кантелэ и Эмери де Вильруа, и это было большой потерей для их друзей.

Тогда приступили к разделу земель. Венецианцы получили свою долю, а воинство пилигримов — остальную[563]. И когда каждый узнавал, какая земля ему назначена, то жадность, царящая в мире, которая причиняла столько зла, не давала им покоя; и каждый принялся творить зло в своей земле, один — больше, другой — меньше, и греки начали ненавидеть их и вынашивать злобные чувства к ним.

Тогда император Бодуэн дал графу Луи герцогство Никею[564], которое было одним из наиболее знатных фьефов в земле Романии и находилось по другую сторону Рукава, в направлении к Тюркии; а вся земля по другую сторону Рукава нисколько не подчинилась императору, но была против него. Потом он дал герцогство Финепополь[565] Ренье Тритскому.

И тогда[566] послал граф Луи около 120 рыцарей из своих людей, чтобы завоевать свою землю. Их командирами были Пьер де Брашэ и Пэйан Орлеанский; и они выехали из Константинополя в праздник Всех Святых[567], и пересекли Рукав св. Георгия у Ави[568], и прибыли в Эспигаль[569], город, расположенный на море и населенный латинянами; и тогда они начали войну против греков.

В это самое время случилось так, что император Морчуфль, у которого были выколоты глаза, тот Морчуфль, кто убил своего сеньора, императора Алексея (сына императора Сюрсака, которого паломники возвратили в его страну), тайно бежал через Рукав и притом с малым числом людей. И Тьерри Лоосский, которому донесли, узнал об этом; и он схватил его и привез его к императору Бодуэну в Константинополь[570]. И император Бодуэн весьма тому обрадовался, и держал совет со своими людьми насчет того, как поступить с человеком, который совершил такое убийство своего сеньора[571].

Совет согласился вот с чем: была в Константинополе колонна[572], почти посреди города, одна из самых высоких и украшенных, выложенных по мрамору лепными изображениями столь хорошо, что такого никогда не видывал глаз человека; и решили возвести его туда и заставить спрыгнуть вниз на виду у всего народа, ибо весь свет должен видеть столь знатный суд[573]. Таким образом, император Морчуфль был подведен к колонне; и был возведен наверх, и весь город сбежался поглядеть на чудо. Тогда его столкнули вниз, и он упал с такой высоты, что когда коснулся земли, то весь разбился вдребезги.

А теперь послушайте о великом чуде: на этой колонне, откуда он упал вниз, были изображения всякого рода, выложенные на мраморе; и среди этих изображений было одно, выложенное в виде фигуры императора, который как будто падал вниз[574]. Ибо давно было предвещено, что в Константинополе будет император, который должен быть сброшен на землю с этой колонны; и вот так исполнилось это совпадение и это пророчество[575].

В это же время равным образом случилось[576], с другой стороны, что маркиз Бонифаций Монферратский, который был на пути к Салоникам, захватил императора Алексея[577], того, который выколол глаза императору Сюрсаку, и с ним императрицу, его жену; и он отослал алые сапожки и императорские одежды в Константинополь императору Бодуэну, своему сеньору, который выказал ему за это весьма большое благоволение. И потом он отослал императора Алексея в заточение в Монферрат.

В ближайший праздник св. Мартина Анри[578], брат императора Бодуэна, выехал из Константинополя и, спустившись по Рукаву, отправился к Горловине Ави[579], и он повел с собой около 120 рыцарей, весьма добрых ратников. И он пересек Рукав близ города, называемого Ави, и нашел его хорошо обеспеченным всяким добром, зерном и съестными припасами, и всем, что обычно полезно человеку. И он захватил город и расположился в нем. И тогда он начал войну против греков за свою долю земель. И эрмены страны, которых там было много[580], начали переходить к нему, ибо сильно ненавидели греков.

В это же время выехал из Константинополя Ренье Тритский[581] и отправился к Финепополю[582], который ему пожаловал император Бодуэн; и он повез с собой около 120 рыцарей, весьма добрых молодцов. И он скакал от одного места к другому до тех пор, пока не проехал Андринополь и не прибыл к Финепополю. И жители страны приняли его, и подчинились ему как сеньору, и были к нему весьма благосклонны; ведь они испытывали сильную надобность в подмоге, потому что Иоаннис, король Блакии, сильно теснил их войною[583]. И он крепко помог им и стал держать большую часть земли, а большая часть тех, которые держали сторону Иоанниса, перешли на его сторону. В этой местности тоже завязалась великая война между ними.

Император, с другой стороны, послал около сотни рыцарей пересечь Рукав св. Георгия напротив Константинополя. Их командиром был Макэр де Сент-Менеу[584]. С ним находились Матье де Валинкур[585] и Робер де Ронсуа[586]. И они скакали к городу, который назывался Нихомией[587] и который лежал у залива моря и находился примерно в двух днях пути от Константинополя. И когда греки услышали, что они подходят, они оставили город и ушли из него. А рыцари расположились в нем и поставили там рать и укрепили город. И начали они воевать из этой местности, эти тоже — за свою долю.

Земля по другую сторону Рукава имела сеньором некоего грека по имени Тольдо л’Аскр[588]; его женой была дочь императора, для которой он требовал землю: это была дочь того самого императора, которого франки изгнали из Константинополя и который вырвал глаза у своего брата. Он вел войну против франков по ту сторону Рукава, везде, где бы они ни были.

А император Бодуэн остался в Константинополе так же, как граф Луи, с немногими людьми, и граф Гюг де Сен-Поль, который был болен тяжкой болезнью, мучившей его приступами капля за каплей и схватывавшей его в коленях и в стопах.

Вскорости в это самое время прибыло морем множество людей из земли Сирии и из тех, кто оставил войско и отправился через другие гавани[589]. Таким путем проехали морем Этьен Першский и Рено де Монмирай[590], которые приходились двоюродными братьями графу Луи, встретившему их с великим почетом,— он был весьма рад их приезду. И император Бодуэн и другие люди встретили их очень благожелательно, ибо это были весьма знатные и весьма могущественные люди; и они привезли с собой великое множество добрых воинов.

Из земли Сирии прибыли Гюг де Табари[591] и Рауль[592], его брат, и Тьерри де Тандремонд[593], и множество местных уроженцев, рыцарей, тюркоплей[594] и оруженосцев. А потом император Бодуэн пожаловал Этьену Першскому герцогство Филадельфия[595].

Среди прочих вестей дошла до императора Бодуэна одна, которой он был очень опечален: о том, что графиня Мария, его жена, которую он оставил во Фландрии[596], потому что, будучи тяжела, она не могла уехать вместе с ним (он был тогда графом), родила дочь[597]; а потом, когда она оправилась от родов, то пустилась в путь и поехала за море, чтобы присоединиться к своему сеньору; и она погрузилась на корабль в порту Марсель, и только когда прибыла в Акру, то здесь до нее дошла весть из Константинополя — ей сообщили об этом послы ее сеньора,— что Константинополь завоеван и что ее сеньор стал императором; и для христиан это было большой радостью.

Получив эту весть, дама задумала поехать к нему, но ее схватила болезнь, и она скончалась[598]; и это было великой печалью для всех христиан, ибо она была прекрасной дамой и весьма почитаемой. А принесли эту весть те, кто переплыл море[599]; и это была великая печаль для императора Бодуэна и для всех баронов земли, ибо они очень желали иметь ее своей сеньорой.

В это самое время те, кто прибыл к городу Эспигаль[600], чьими командирами были Пьер де Брашэ и Пэйан Орлеанский, укрепили замок, который называют Палорм[601], и поставили там стражу из своих людей. А потом они помчались за его пределы, чтобы завоевать страну. Тольдр д’Аскр собрал всех людей, каких только сумел. В день праздника св. Николая, что перед Рождеством[602], они встретились на некоей равнине, вблизи крепости, которую называют Пюменьенор[603], и там произошло сражение, которое уже клонилось было к весьма крупному поражению для наших людей, потому что другая сторона имела столько воинов, что это было просто чудом, а у наших было всего не более 140 рыцарей, не считая конных оруженосцев.

Но наш Господь дает событиям такой ход, как ему угодно: его милостью и его волей франки победили греков и разбили их, а те понесли большие потери. В течение недели им сдали большую часть земли: им сдали Пюменьенор, который был весьма мощной крепостью, и Люпэр[604], который был одним из лучших городов той земли, и Пюлинак[605], который находился на спокойном озере[606], являясь одним из самых мощных и лучших замков, которые только можно было найти[607]. И знайте, что дела обернулись весьма хорошо для этих людей и они с помощью Божьей успешно установили свою власть в этой земле.

В последующее время Анри, брат императора Бодуэна Константинопольского[608], по совету эрменов[609] выехал из города Ави, и оставил там стражу из своих людей, и поскакал к городу, который называют Андремитом[610], что находится у моря, в двух днях пути от Ави. И город сдался ему, и он там расположился; и тогда ему сдалась большая часть земель; город же был очень хорошо обеспечен хлебом, и провизией, и другим добром. И тогда начал он в этой местности войну против греков.

Тольдр л’Аскр, который был разбит близ Пюменьенора, постарался заполучить столько ратников, сколько мог; и он собрал большое войско и доверил его Константину, своему брату[611], который был одним из лучших греков Романии; и он устремился прямо к Андремиту. Анри же, брат императора Бодуэна, узнал через эрменов, что против него движется очень большое войско; он подготовился и выстроил свои боевые отряды; и у него было немало добрых ратников: с ним были Бодуэн де Бовуар, Николя де Майи, Ансо де Кайо, и Тьерри Лоосский, и Тьерри де Тандремонд[612].

И случилось так, что в субботу, накануне середины Великого поста[613], к Андремиту прибыл Константин л’Аскр со своим большим войском. И когда Анри узнал о его прибытии, он держал совет и сказал, что никогда не позволит, чтобы его заперли в городе, но что он выйдет оттуда. А тот подошел со всем своим войском и со многими боевыми отрядами, пешими и конными; и франки вышли из города и начали сражение[614]. И здесь была великая битва и великая сеча; но с помощью Божьей франки победили и разбили их, и там было много убитых и раненых, и добыча была очень велика. И тогда они весьма разжились и очень хорошо себя обеспечили, ибо жители страны перешли на их сторону и начали выплачивать свои ренты.

Ну, а теперь мы оставим тех, кто был в константинопольских краях, и вернемся к маркизу Бонифацию Монферратскому[615], который был у Салоник и отправился оттуда против л’Аргура[616], что держал Напль и Коринф, два самых могущественных, города на свете[617]. И он осадил их оба сразу. Жак д’Авень[618] остался перед Коринфом со множеством других добрых воинов; а прочие двинулись к Наплю и осадили его[619].

Тогда приключилась в этой земле такая история: Жоффруа де Виллардуэн[620], который приходился племянником Жоффруа, маршалу Романии и Шампани[621], будучи сыном его брата, выехал из страны Сирии с теми, кто прибыл морем в Константинополь[622]; а ветер и случай привели его в порт Мутон. И там его корабль был поврежден, и потому ему пришлось провести зиму в этой стране. И некий грек, знатный сеньор той земли, узнал об этом; и он явился к нему, и оказал ему всяческие великие почести, и сказал ему: «Славный сеньор, франки завоевали Константинополь и поставили там императора: если бы ты захотел присоединиться ко мне, я бы обязался тебе по чести полной верностью и мы завоевали бы немало в этой земле». Так они скрепили клятвой своей союз и сообща завоевали большую часть этой земли. И Жоффруа де Виллардуэн удостоверился в замечательной верности этого грека.

Поелику события приключаются так, как хочет Бог, напала на грека болезнь, и он скончался и умер. И сын грека восстал против Жоффруа де Виллардуэна и изменил ему; и крепости, которые они заняли, поднялись против него. И дошла до него молва, что маркиз осаждает Напль; взяв с собой столько людей, сколько мог, он отправился к нему и пересек страну с превеликими опасностями за добрых шесть дней; и он прибыл в войско, где его очень охотно приняли и где маркиз и другие, кто там был, выказали ему всяческие почести. И это было по справедливости, ибо он был весьма доблестным, и весьма отважным, и добрым рыцарем.

Маркиз хотел дать ему достаточно земель и денег, чтобы он остался с ним. Он не захотел ничего брать из этого, но обратился к Гийому де Шанлитту[623], который был его весьма добрым другом, и сказал ему: «Сеньор, я приехал из страны, которая очень богата и которая называется Мореей. Возьмите, сколько сумеете, ратников, покиньте это войско, и двинемся с помощью Божьей, и завоюем эту землю: и то, что вы пожелаете отдать мне из завоеванного, я буду держать от вас, и буду вашим вассалом». И тот, который целиком доверял ему и любил его, пошел к маркизу; он поведал ему дело, и маркиз согласился, чтобы тот отправился туда[624].

Так уехали из войска Гийом де Шанлитт и Жоффруа де Виллардуэн; и повели с собой около сотни рыцарей и немалую часть конных оруженосцев. И они вступили в Морейскую землю и скакали верхами до самого города Мутон[625]. А Михалис[626] проведал, что у них было очень мало людей в этой стране; он собрал множество ратников, и это было дивом столько ратников; и он поскакал вслед за ними, словно считая, будто он всех их уже захватил и что все они в его руках.

И когда те услышали молву, что он вот-вот явится, они укрепили Мутон каменными стенами, которые долгое время были разрушены[627], и они оставили там свою поклажу и свой меньшой люд. И они скакали целый день и составили свои боевые отряды из всех тех ратников, которые у них имелись; и это было весьма большое несоответствие, потому что у них имелось не более 500 всадников, а у того было свыше 5 тыс. Однако поелику ратные дела творятся сообразно тому, как угодно Богу, то они сразились с греками и разбили их, и одержали победу над ними; греки же потеряли там множество своих людей. А франки захватили силой коней и оружие, и громадное количество прочей добычи. И тогда, ликующие и весьма радостные, они вернулись оттуда к Мутону.

Потом они двинулись к некоему городу под названием Корон[628], находившемуся на море, и осадили его. И они вели осаду совсем недолго, когда город им сдался. И Гийом[629] пожаловал его Жоффруа де Виллардуэну, и тот сделался его вассалом и поставил там стражу из своих людей. Потом они отправились к замку под названием Шалемат[630], который был весьма могучим и очень красивым, и осадили его. Осада этого замка их изрядно изнуряла и притом весьма долго; и они осаждали его, пока он им не сдался; и тогда греков этой страны им сдалось больше, чем сдавалось когда-либо ранее[631].

Маркиз Бонифаций осаждал Напль, где он ничего не мог сделать, поскольку город был слишком силен; и он изрядно поизнурил там своих людей. А Жак д’Авень вел осаду Коринфа, так как маркиз препоручил ему заботу о нем. Аргур, который находился в Коринфе и был весьма мудр и изворотлив, увидел, что у Жака немного людей и что он не выставляет караулов. Однажды утром на рассвете он совершил против осаждавших мощную вылазку и добрался прямо до их палаток: прежде чем наши сумели схватиться за оружие, многих из них поубивали.

Там был убит Дрэ д’Этрюан[632], весьма доблестный и храбрый рыцарь, и это было великим горем. А Жак д’Авень, что был командиром, был тяжко ранен в ногу; и те, кто был при этом и был спасен благодаря его доблести, засвидетельствовали ему глубокую признательность. И знайте, что все они были на краю гибели; и с помощью Божьей они силою отбросили осаждавших в замок[633].

Но греки, которым весьма свойственна была неверность, не исторгли притворства из своих сердец. В это самое время они увидели, что франки крайне разбросаны по разным землям и что каждый действует ради своих собственных интересов: тут-то они и по думали, что сейчас самое время, когда могут их предать[634]. И они назначили тайно вестников из всех городов страны и послали их к Иоанну[635], королю Блакии и Бугрии, который воевал с ними и постоянно вел против них войну; и они передали ему, что поставят его императором, и что они все перейдут на его сторону, и что они перебьют всех французов; и они поклялись ему, что будут повиноваться ему как своему сеньору с тем, чтобы он поклялся им, что будет поддерживать их как своих собственных подданных. Так была принесена клятва.

Как раз в это время приключилась великая беда в Константинополе: кончил житие и умер граф Гюг де Сен-Поль, который долго страдал лихоманкой[636], и это было великой печалью и большим горем; и он сильно оплакан своими людьми и своими друзьями; и он был похоронен с великими почестями в церкви монсеньора св. Георгия в Манганах[637].

А граф Гюг при жизни держал некую крепость под названием Димос[639], весьма мощную и богатую; и в ней находились его рыцари и его оруженосцы. Греки, которые принесли клятву королю Блакии убить и предать французов, предали их как раз в этой крепости; очень многих из них убили и полонили, мало кто и спасся; те же, кто спасся, бежали в город по имени Андринополь[640], который в то время держали венецианцы.

После того прошло совсем немного времени, как взбунтовались жители Андринополя; а те, кто был в городе и охранял его, с большой опасностью для жизни выбрались оттуда и покинули город. И вести об этом дошли до императора Бодуэна Константинопольского, который располагал очень малым числом людей[641], он и граф Луи Блуаский[642]. Получив эти вести, они были сильно ошеломлены и взволнованы. И вот так изо дня в день стали приходить к ним дурные вести, ибо греки повсюду восставали и там, где обнаруживали франков, которые были бальи тех земель, они их убивали.

А те, кто оставил Андринополь, венецианцы и другие, кто был с ними, подались в город, называвшийся Кюрло, который принадлежал императору Бодуэну[643]. Там они нашли Гилельма де Бланвеля, который охранял его по поручению императора. Благодаря подмоге, которую он им дал, и еще потому, что он сопровождал их со столькими людьми, со сколькими мог, они повернули назад к находившемуся неподалеку, примерно в 12 лье, городу под названием Аркадиополь[644], который принадлежал венецианцам; и они нашли его пустым; они вступили туда и заняли его.

В течение трех дней греки той земли собрались вместе и примерно через день подступили к Аркадиополю и начали приступ, великий и удивительный, со всех сторон. А наши доблестно оборонялись, они открыли свои ворота и произвели сильную вылазку. И вот, как хотел Бог, наши разбили греков, и начали их разить и убивать. Так гнали они их целое лье, и многих из них убили, и захватили довольно коней и изрядно иной добычи.

Итак, с большой радостью они возвратились в город Аркадиополь. И об этой победе они известили императора Бодуэна в Константинополе, который был ею весьма обрадован. Тем не менее они не решались удерживать город Аркадиополь, а на следующий день выехали оттуда, и покинули город, и возвратились в город Кюрло. Там пребывали они в большом страхе, ибо столь же опасались жителей города, сколь и тех, кто был вне города, зная, что они сообщники, принесшие клятву королю Блакии, в силу которой должны были предавать франков. И было среди них много таких, кто не отваживался там остаться, а отправился к Константинополь.

Тогда император Бодуэн, и дож Венеции, и граф Луи держали совет, и они видели, что теряют всю землю; и совет их принял такое решение, что император повелел своему брату Анри, который был в Андремите, оставить все, что он завоевал, и поспешить ему на подмогу.

Со своей стороны граф Луи послал к Пэйану Орлеанскому и к Пьеру де Брашэ, которые были в Люпэре, и ко всем людям, которые у них имелись, и приказал им бросить все завоеванное за исключением Эспигаля, что расположен был на море, оставив тем самую малость ратников, какую только могут, а остальные пусть поспешат к нему на подмогу.

Император повелел Макэру де Сент-Менеу, и Матье де Валинкуру, и Роберу де Ронсуа, у которых имелось около сотни рыцарей и которые находились в Никомии, оставить ее и двинуться к нему на подмогу[645].

По приказу императора Бодуэна выехали из Константинополя Жоффруа де Виллардуэн, маршал Романии и Шампани, и Манассье де Лиль, взяв с собой столько людей, сколько могли, их было очень мало, а ведь гибла вся земля. И они скакали верхами до города Кюрло, что был в трех днях пути от Константинополя. Там застали они Гилельма де Бланвеля и тех, кто был вместе с ним и пребывал в великом страхе; теперь же они несколько воспряли. Таким образом оставались они там четыре дня. Император Бодуэн послал еще, сколько мог, людей Жоффруа, маршалу; и когда настал четвертый день, у них в Кюрло было 80 рыцарей.

И тогда Жоффруа, маршал, и Манассье де Лиль пустились в дорогу, и их люди тоже; и они все скакали вперед и достигли города Аркадиополя, и расположились в нем. Они пребывали там один день; и они выехали оттуда и двинулись к другому городу под названием Бургарофль[646]; и греки очистили его, а рыцари в нем разместились. На следующий день они поскакали к городу, который называют Некиза[647], он был очень красив, и превосходно укреплен, и обилен всяческим добром; и они увидели, что греки покинули его и все уехали оттуда в Андринополь. А этот город находился в 9 французских лье от Андринополя; и все великое множество греков было в Андринополе. И совет принял такое решение, что они обождут здесь императора Бодуэна[648].

Тут книга расскажет о великом чуде: о том, как оставили Ренье Тритского, который был в Финепополе[649], примерно в 9 днях пути от Константинополя, и имел у себя около 120 рыцарей[650], его сын Ренье вместе с его братом Жилем и Жаком де Бондином, его племянником, и Ашаром де Веркли, замужем за которым была его дочь[651]. И они увели у него около 30 из его рыцарей, и они собирались двинуться в Константинополь, и покинули его в такой большой опасности, как вы слышали. И они увидели, что страна взбунтовалась против них, и они были разбиты, и греки схватили их, а потом выдали королю Блакии, который приказал затем отрубить им головы. И знайте, что в войске их весьма мало оплакивали, потому что они столь худо обошлись с тем, с кем не должны были так поступать.

И когда другие рыцари Ренье Тритского увидели это, те, кто не был так близок к нему, они покинули его, будучи людьми, которые вовсе не испытывали стыда, а их было около 80, и двинулись другой дорогой. И Ренье Тритский остался в самой гуще греков с малым числом людей, ведь у него не было и 15 рыцарей[652] в Финепополе и в Станемаке[653] — это был очень мощный замок, который он держал, где он затем длительное время подвергался осаде[654].

А теперь мы оставим Ренье Тритского и вернемся к императору Бодуэну, который пребывал в Константинополе с весьма малым числом людей[655], очень встревоженный и обеспокоенный. И он ожидал Анри, своего брата, и всех других людей, которые были по ту сторону Рукава. И первыми, кто явился к нему из земель с той стороны Рукава, это были те, кто пребывал в Никомии, Макэр де Сент-Менеу, и Матье де Валинкур, и Робер де Ронсуа: в этом отряде было около сотни рыцарей.

И когда император увидел их, он очень обрадовался; и он обратился к графу Луи, который был графом Блуаским и Шартрским; и совет их был таков, что они решили выступить со столькими людьми, сколько у них имеется, и идти к Жоффруа, маршалу Шампани, который продвинулся оттуда довольно далеко вперед. Увы! Какая беда случилась из-за того, что они не дождались, пока прибудут другие с той стороны Рукава! Ведь у них-то было мало людей [для сраженья] в тех опасных местах, куда они направлялись.

Так вышли они из Константинополя[656] примерно со 140 рыцарями; и они скакали верхами изо дня в день до тех пор, пока не приехали в замок Некизу, где расположился Жоффруа, маршал. Ночью они держали общий совет; итог их совета был тот, что утром они двинутся к Андринополю и осадят его; и они составили свои боевые отряды и весьма хорошо распределили по ним столько людей, сколько у них имелось.

И когда наступило утро, то на рассвете они поскакали верхами, как было постановлено; и они прибыли к Андринополю и увидели, что он очень сильно укреплен; и они узрели знамена Иоанниса, короля Блакии и Бугрии, на стенах и на башнях[657]; а город был весьма силен, и весьма богат, и полон множества людей. Они осадили его ничтожным числом людей, встав перед двумя воротами. И было это во вторник Верной недели[658]. Так стояли они перед городом три дня в великой озабоченности с малым числом людей.

Тогда приехал Энрико Дандоло[659], который был дожем Венеции; а это был старый человек, и он ни капельки не видел. И он привел с собой таких людей, какие у него имелись[660], примерно столько же, сколько привели с собой император Бодуэн и граф Луи; и он расположил их перед одними из ворот. На другой день прибыл еще отряд конных оруженосцев; но надо было бы, чтобы они стоили более того, чем стоили на самом деле. И у них имелось мало съестного, потому что купцы не могли следовать за ними; а они не могли добывать провизию, ибо в стране было столько греков, что они никуда не могли поехать.

Иоаннис, король Блакии, шел на помощь тем, кто был в Андринополе, с огромным войском; он привел с собой блаков, и бугров, и чуть ли не сорок тысяч куменов[661], которые были нехристями. Из-за нехватки съестного граф Луи Блуаский и Шартрский отправился в Вербное воскресенье[662] раздобыть провизии. С ним двинулись Этьен Першский, брат графа Першского, и Рено де Монмирай, брат графа Эрве Неверского, и Жерве дю Шатель, и более половины всего войска.

И отправились они к замку, именуемому Пэтас[663], и обнаружили, что он прочно укреплен греками, и они осадили его весьма сильно и твердо, но они не смогли чего-либо добиться здесь и отошли назад, не захватив никакой добычи. Так пребывали они на протяжении недели обоих праздников Пасхи[664], и приказали соорудить из брусьев осадные приспособления разного рода, и подослали умеющих делать подкоп, которые у них имелись, чтобы те произвели под землей подкоп под стены[665]. Так провели они под Андринополем Пасху[666], с малым числом людей и с малыми припасами.

Тогда пришла весть, что Иоаннис, король Блакии, выступил против них, чтобы помочь городу; они со своей стороны приняли меры, и было решено, что Жоффруа, маршал, и Манассье де Лиль будут оборонять лагерь, а император Бодуэн и все другие выступят из него, коли Иоаннис завяжет сражение.

Так пребывали они до среды пасхальных праздников. И Иоаннис находился теперь столь близко, что расположился всего в пяти лье от них. И он выслал своих коменов к их лагерю; и в лагере поднялся тревожный крик, и они выехали из него в беспорядке. И они преследовали коменов доброе лье, совсем потеряв рассудок[667]. А когда они захотели вернуться назад, комены, начали безостановочно пускать в них стрелы и ранили многих из их коней.

Итак, они вернулись оттуда в лагерь, и баронов позвали в расположение императора Бодуэна; и они держали совет и сказали, что впали в великое безумие, пустившись преследовать таких воинов, которые были столь легко вооружены. Итог совета был таков, что если Иоаннис снова подойдет к ним, то они выйдут и встанут строем перед своим лагерем, и будут ожидать его там, и не тронутся оттуда; и они приказали кликнуть клич по всему лагерю, чтобы никто не вздумал выказывать храбрость в нарушение этого приказа, сколь бы ни были велики крики или шум, которые он услышал бы. И было решено, что Жоффруа, маршал, и Манассье де Лиль будут охранять лагерь со стороны города.

Так провели они эту ночь пасхальных праздников до утра четверга[668]. И они выслушали обедню и съели свой завтрак. А комены[669] прискакали к самым их палаткам и подняли крик, и они схватились за оружие, и все их боевые отряды вышли строем из лагеря в том порядке, как это было решено ранее.

Граф Луи вышел первым со своим боевым отрядом; и он начал преследовать коменов; и он послал к императору Бодуэну, чтобы тот последовал за ним. Увы! Как худо соблюдали они то, что было решено накануне вечером: ведь они преследовали таким образом коменов почти два лье, и они настигли их; и они их гнали какое-то время перед собой; а комены в свой черед кинулись на них и начали улюлюкать и стрелять.

А у наших были, помимо боевых отрядов из рыцарей, другие, состоявшие из воинов, которые не слишком хорошо знали ратное дело; и они начали испытывать страх и дрогнули. И граф Луи, который ввязался в бой первым, был очень тяжело ранен в двух местах; и комены и блаки начали их теснить, и граф упал с коня, и один из его рыцарей, по имени Жан Фриэзский, спешился и подсадил его на своего коня. Было немало таких из людей графа Луи, которые говорили ему: «Сеньор, уезжайте: ведь вы очень тяжело ранены в два места», а он сказал: «Нашему Господу богу не будет угодно, чтобы меня когда-нибудь упрекнули в том, что я бежал с поля боя и оставил императора».

Император, у которого хватало дел вокруг, созвал своих людей и сказал им, что он никогда не убежит и чтобы они не покидали его; и те, которые были при этом, свидетельствуют, что никогда еще ни один рыцарь не защищался лучше него. Долго продолжалась эта битва. Были там такие, кто доблестно сражался, а были такие, кто бежал с поля боя. Наконец — ведь Бог допускает неудачи — наши были разбиты. Там, на поле битвы остались император Бодуэн[670], который ни за что не хотел бежать, и граф Луи: император Бодуэн был взят живым, а граф Луи был убит.

Там погибли епископ Пьер Вифлеемский и Этьен дю Перш, брат графа Жоффруа, и Рено де Монмирай, брат графа Неверского, и Матьё де Валинкур, и Робер де Ронсуа, Жан Фрииэзский, Готье де Нюлли, Ферри д’Иерр, Жан, его брат, Эсташ де Эмон, Жан, его брат, Бодуэн де Невилль[671], и многие другие, о которых книга здесь не говорит. А другие, которые сумели спастись, бежав, вернулись в лагерь.

И когда увидел это Жоффруа, маршал Шампани, который стоял перед одними из городских ворот[672], он вышел как только мог рано со всеми своими людьми, что у него имелись. И он велел послать к Манассье де Лилю, который стоял на страже у других ворот, чтобы тот сколь можно быстрее следовал за ним. И он поскакал быстрым аллюром со всем своим отрядом наперерез беглецам. И все беглецы собрались к нему; и Манассье де Лиль, который прибыл как только мог рано со своими людьми, присоединился к нему. И тогда у них образовался весьма крупный отряд; и всех тех, кто прибывал после этого разгрома и кого они могли удержать, они брали в свои боевые отряды.

И беспорядочное это бегство было остановлено между девятью часами и вечерней. Многие были до того напуганы, что бежали мимо них[673] прямо к палаткам и жилищам. Так закончилось это бегство, как вы слышали. И комены остановились, и блаки, и греки, которые их преследовали; и они обрушились на этот боевой отряд своими луками и стрелами; а те, кто находился в боевом отряде, стояли неподвижно прямо против них. Так они оставались до наступления ночи; и комены и блаки начали отходить.

Тогда Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани и Романии, послал гонца в лагерь к дожу Венеции, который был старым человеком и не видел ни капли, но был весьма мудр и доблестен, и полон сил; и он попросил дожа явиться к нему, в расположение его боевого отряда, туда, где он находился, на равнину. И дож так и поступил. И когда маршал увидел его, он подозвал его на отдельный совет совсем одного и сказал ему: «Сеньор, вы видите беду, которая приключилась с нами: мы потеряли императора Бодуэна и графа Луи и большую часть наших людей, притом из лучших. Давайте-ка теперь подумаем, как спасти остальных, ведь если Бог не сжалится над нами, мы погибли».

Конец их совета был таков, что дож вернется в лагерь и ободрит людей; и он распорядится, чтобы каждый вооружился своим оружием и держался бы в своем жилище и в своей палатке, не трогаясь с места; а Жоффруа, маршал, останется со своим боевым отрядом, построив его за пределами лагеря, пока не наступит ночь, чтобы враги не увидели бы, что они отходят; а когда настанет ночь, они отъедут от города: дож Венеции поедет впереди, а Жоффруа, маршал, составит арьергард, равно как и те, кто был вместе с ним.

Так дождались они ночи; и когда стало темно, дож Венеции выехал из лагеря, как было решено[674]; а Жоффруа, маршал, составил арьергард. И они поскакали мелкой трусцой и увели с собой всех своих людей, пеших и конных, и раненых и всех прочих, не оставив ни одного человека. И они отправились к некоему городу, расположенному на море, который называют Родесток и который находился на расстоянии около трех дней пути оттуда[675]. Так они ушли, как вы слышали. И это приключилось в году от воплощения Иисуса Христа 1205.

И в эту ночь, когда войско ушло из-под Андринополя, случилось так, что один отряд отделился от него, чтобы поскорее и прямо идти в Константинополь; и за это их сурово порицали. В этом отряде находился некий ломбардский граф по имени Жирар, из земли маркиза, а также Эд, сеньор земли по имени Ам в Вермандуа, и некоторые другие, около 25 рыцарей, о которых книга не рассказывает.

И вот так-то отправились они[676] после поражения, которое было в четверг под вечер; и они прибыли в Константинополь вечером в субботу; а путь был в пять долгих дней[677]. И они рассказали о случившемся кардиналу Пьеррону Капуанскому[678], который был послан апостоликом римским Иннокентием, и Конону Бетюнскому, который охранял Константинополь, и Милону ле Бребан, и другим добрым людям. И знайте, что они были очень испуганы и даже думали, что все остальные, кто остался у Андринополя, погибли, ведь от них не было никаких вестей.

А теперь мы оставим тех, кто находился в Константинополе, пребывая в великой печали, и вернемся к дожу Венеции, к Жоффруа, маршалу, которые скакали верхами всю ночь после того, как отъехали от Андринополя, до утра следующего дня[679]. И тогда они прибыли к городу, который называют Панфиль[680]. Послушайте же о приключениях, какие бывают, когда этого возжелает Бог: в этом городе заночевали Пьер де Брашэ и Пэйан Орлеанский и все люди графа Луи[681]; и их было около сотни рыцарей, весьма добрых ратников, и 140 конных оруженосцев, которые прибыли из земель по ту сторону Рукава и направлялись в лагерь под Андринополем.

И когда они увидели войско, идущее по дороге, они тотчас схватились за оружие, ибо подумали, что это греки: они взялись за оружие и послали разведать, что это за люди. И посланные узнали, что это были те, которые возвращались после поражения, и они повернули обратно к своим и сообщили, что погиб император Бодуэн и их сеньор Луи, из земли, и из страны, и из вассалов которого они были.

Невозможно было бы сообщить им более прискорбной вести. Вы могли бы видеть тогда, как много льется слез и как горестно всплескивают руками от скорби и печали. И они пошли навстречу им, все при оружии, как были, пока ни прибыли к Жоффруа, маршалу Шампани, который замыкал арьергард в великой озабоченности: ведь на рассвете[682] у Андринополя появился Иоаннис, король Блакии и Бугрии, со всем своим войском; и он увидел, что наши ушли оттуда; и он помчался вслед за ними, и было счастьем, что он их не настиг, ибо если бы он их догнал, то они бы безвозвратно погибли.

«Сеньор,— обратились они к Жоффруа, маршалу,— что хотите вы: чтобы мы сделали? Мы сделаем все, что вам будет угодно». И он им ответил: «Вы хорошо видите, каково наше положение. Вы бодры, и вы, и ваши кони; вы поедете поэтому в арьергарде; а я поеду впереди рати, чтобы поддержать наших людей, которые очень напуганы и нуждаются в этом». И они охотно сделали так, как он им предложил: они образовали сильный и хорошо построенный арьергард из людей, которые умели в нем быть, ибо это были добрые и почтенные рыцари.

Жоффруа, маршал Шампани, скакал впереди и вел их за собой; и он подъехал к городу, который назывался Кариополь[683]; и он увидел, что их кони притомились из-за того, что они скакали всю ночь, и вступил в город, и около полуденного часа приказал расположиться, и они задали своим коням корму, и сами подкрепились тем, что сумели найти, а этой провизии было маловато.

Так пробыли они в этом городе целый день до самой ночи. И Иоаннис, король Блакии, гнался вслед за ними по дороге весь день; и он разбил свой лагерь в двух лье от них. И когда настала ночь, все те, кто находился в городе, взялись за оружие и выехали из города. Жоффруа, маршал, ехал в авангарде, а те, которые днем составляли арьергард, были в нем. Так скакали они верхами всю ночь и следующий день[684] в великом страхе и с большим трудом, пока не приехали к городу Родесток, который был населен греками, весьма богатому и весьма могущественному. И греки не отважились защищаться; и наши вошли в город и разместились там; и тогда они оказались в безопасности.

Так спаслись те, кто был в войске под Андринополем, как вы слышали. Тогда они держали совет в городе Родесток и сказали, что они более опасаются за Константинополь, чем за самих себя; и они взяли добрых гонцов, чтобы те плыли морем, днем и ночью, и сообщили бы тем, кто был в городе, что им нечего тревожиться, ибо они спаслись, и что они возвратятся к ним столь скоро, как только сумеют.

В то время, когда гонцы прибыли в Константинополь, там стояли пять венецианских нефов с погрузившимися на них пилигримами, рыцарями и оруженосцами, очень большие и весьма красивые, которые покидали эту землю и направлялись в свою страну. И на этих пяти нефах находилось около 7 тыс. вооруженных людей; и среди них там были Гийом, защитник Бетюнский, и Бодуэн д’Обиньи[685], и Жан де Вирсен[686], который был из земли графа Луи и являлся его вассалом, и около сотни других рыцарей, которых книга не перечисляет.

Мэтр Пьер Капуанский[687], который был кардиналом, посланным апостоликом римским Иннокентием, и Конон Бетюнский, который охранял Константинополь, и Милон де Бребан, и много других добрых людей пошли к этим пяти нефам; и они просили, жалобно и слезно, чтобы прониклись милосердием и состраданием к христианству и к своим сеньорам, которые погибли в бою, и, Бога ради, остались бы. Те, однако, ничего и слышать не хотели, но отплыли из гавани: они натянули свои паруса и поплыли, как того пожелал Бог, таким образом, что ветер пригнал их в гавань Родесток; и это случилось на следующий день[688] после того дня, когда сюда прибыли те, кто уцелел в сражении.

С той же просьбой, с которой обратились к ним те, кто был в Константинополе, жалобно и слезно обратился к ним Жоффруа, маршал, и те, кто был с ним: да проникнутся они милосердием и жалостью к этой земле и останутся здесь, ибо никогда не могли бы помочь какой-нибудь земле, которая бы так нуждалась в подмоге. Те ответили, что посоветуются об этом и ответят им на следующий день. А теперь послушайте о необычайном происшествии, которое ночью приключилось в этом городе.

Был там некий рыцарь из земли графа Луи по имени Пьер де Фрувиль[689], которого почитали и который имел громкое имя. И он улизнул ночью, и бросил всю свою поклажу, и погрузился на неф Жана из Вирсена, города в земле графа Луи Блуаского и Шартрского. А те, с пяти нефов, которые должны были утром ответить Жоффруа, маршалу, и дожу Венеции, едва лишь увидели, что рассветает, подняли свои паруса и отплыли, не сказав никому ни слова. Великий позор навлекли они на себя и в той земле, куда они отправились, и в той, откуда они выехали, и более всех остальных Пьер де Фрувиль[690]. Недаром говорится, что худо поступает тот, кто из страха смерти совершает поступки, за которые его всегда будут порицать.

Ну, а теперь мы оставим этих и расскажем об Анри, брате императора Бодуэна Константинопольского, который покинул Андремит и направился оттуда к Андринополю оказать подмогу императору Бодуэну, своему брату[691]. И с ним пошли оттуда эрмены, которые помогали ему против греков, около 20 тыс. вместе с их женами и их детьми, которых не рисковали оставить в своей стране.

И тогда пришла к нему весть от греков, которые спаслись от поражения, что его брат император Бодуэн погиб, и граф Луи, и другие бароны. А потом пришла к нему также весть о тех, кто находился в Родестоке, спасшись от разгрома; и они звали его поспешить, чтобы явиться к ним как можно раньше. И так как он хотел побыстрее прийти к ним, он покинул эрменов, которые были пешими и везли свои повозки, своих жен и своих детей, вследствие чего они не могли идти столь быстро, и, кроме того, он думал, что они будут в полной безопасности и что им нечего страшиться; и он расположился в некоем селении, которое называлось Кортакополь[692].

В тот же самый день прибыл сюда Ансо де Курсель[693], племянник Жоффруа, маршала, к которому он послал[694] гонца в Макре[695], Траинополь[696] и монастырь Веры, а эта земля была отдана ему во владение; и с ним были люди, которые ушли из Финепополя от Ренье Тритского. В этом отряде было около сотни рыцарей, весьма добрых ратников, и около пяти сот конных оруженосцев, которые все направлялись к Андринополю[697] на подмогу императору Бодуэну.

Тогда к ним, равно как и к другим, пришла весть, что император разгромлен, и он и его войско. И они повернули на Родесток; и пришли остановиться к Кортакополю, селению, где расквартировался Анри, брат императора Бодуэна. И когда он и его люди увидели их, то схватились за оружие: ведь они подумали, что это были греки. А те подумали так же про них. И, подошедши ближе, они узнали друг друга; и они весьма обрадовались. И, оказавшись в безопасности, расположились в селении на ночь, до следующего дня.

А на следующий день они пустились в дорогу и поскакали прямо к Родестоку, и вечером они прибыли в город: и они застали дожа Венеции и Жоффруа, маршала, и других, которые избежали разгрома; и те приняли их весьма охотно; и много было пролито слез жалости к их друзьям. О, Боже, какой бедой было то, что все эти отряды, которые собирались там вместе, не были с остальными у Андринополя, когда там находился император Бодуэн; ведь тогда они не понесли бы таких утрат. Однако то не было угодно Богу.

Так пребывали они следующий день и день спустя, и обсудили свои дела. И Анри, брат императора Бодуэна, был признан сеньором как правитель империи вместо своего брата. И тогда приключилось несчастье с эрминами, которые пришли вслед за Анри, братом императора Бодуэна, ибо жители страны собрались вместе и разбили эрменов, и все они были захвачены в плен и были убиты.

Иоаннис, король Блакии и Бугрии, был со всем своим войском и захватил всю землю; и земли, и города, и крепости держали его сторону; а комены совершали свои набеги и доходили до самого Константинополя. Анри, правитель империи, и дож Венеции, и Жоффруа, маршал, еще были в Родестоке, который находился на расстоянии трех дней пути от Константинополя; и они держали совет. И дож Венеции поставил в Родестоке, который принадлежал венецианцам, стражу, состоявшую из них. А на следующий день они построили свои боевые отряды и поскакали мало-помалу к Константинополю.

И когда они прибыли в Салембрию[699], город, что находился в двух днях пути от Константинополя и принадлежал императору Бодуэну Константинопольскому, Анри, его брат, поставил там своих людей. А они поскакали с остальными до Константинополя, где были очень доброжелательно приняты, ибо жители той земли были весьма напуганы: и в этом не было ничего удивительного, потому что они целиком утратили свои владения и, помимо Константинополя, удерживали только Родесток и Салембрию, а всей землей владел теперь Иоаннис, король Блакии и Бугрии. По другую же сторону Рукава св. Георгия они удерживали только Эспигаль; а всю остальную землю держал Тольдр Аскр.

Тогда бароны порешили направить гонцов к апостолику Римскому Иннокентию и во Францию, и во Фландрию, и в другие земли, чтобы получить подмогу. За этой подмогой были посланы Нивелон Суассонский и Николя де Майи, и Жан Блио[700]. Прочие же оставались в Константинополе, чрезвычайно озабоченные, поскольку боялись потерять всю землю. Так пребывали они до Пятидесятницы[701]. За это время в войске случилось великое несчастье: Энрико Дандоло заболел и опочил[702]; и он был с великими почестями похоронен в храме св. Софии[703].

А когда подошло к Пятидесятнице[704], то Иоаннис, король Блакии и Бугрии, делал в своей земле все, что хотел; и он не мог больше удержать коменов в стране, ибо они не в состоянии были больше воевать из-за жары и возвратились в свою землю. Он же со всеми своими войсками, состоявшими из бугров и гриффонов[705], двинулся против маркиза к Салоникам. А маркиз, который слышал уже о поражении императора Бодуэна, снял осаду с Напля и отправился к Салоникам с таким количеством людей, которые у него имелись, и укрепился там[706].

Анри, брат императора Бодуэна Константинопольского, имея, столько людей, сколько мог с собой повести, устремился против греков и дошел до земли под названием Кюрло, что в трех днях от Константинополя[707]. Она сдалась ему, и греки принесли ему клятву верности, клятву, которую в те времена держали худо. И он поскакал к городу Аркадиополю и нашел его пустым, ибо греки не рискнули ждать его там. А оттуда он поскакал к городу Визоя[708], который был весьма могуществен и хорошо укреплен греками, и город сдался ему. А оттуда он поскакал к городу Наплю[709], который тоже был занят множеством греков.

Когда наши хотели пойти на приступ, те предпочли иное и стали искать путей, чтобы сдаться. Пока они это предлагали с одной стороны, войско вошло с другой стороны, причем так, что Анри, правитель империи, и другие, кто вел переговоры, ничего не знали об этом к своему великому неудовольствию. А франки между тем начали убивать греков, и грабить добро в городе, и все захватывать, и много было там убитых и взятых в плен. И вот таким-то образом Напль был взят; и войско оставалось там три дня. Греки же были до того напуганы этими убийствами, что они оставили все города и все крепости этой земли, и все бежали в Андринополь и в Димот, которые были весьма укрепленными и добрыми городами.

Как раз в это время случилось так, что Иоаннис, король Блакии и Бугрии, двинулся против маркиза со своими войсками и подошел к городу, называемому Серры. А маркиз прочно укрепил его, поставив там добрых ратников из своих людей, ибо он поставил там Гюга де Колиньи, весьма доброго рыцаря и знатного человека, и Гийома Арльского[711], который был его маршалом, и множество своих добрых молодцов. И Иоаннис, король Блакии, подверг их осаде. Сам он вовсе и не был при этой осаде, когда крепость была взята силой, и при взятии крепости у них произошла великая беда, ибо там был убит Гюг де Колиньи, пораженный в глаз.

И когда он умер, а он был лучшим среди них, то остальные очень испугались и отступили в замок, который был весьма могучим. А Иоаннис осадил их и поставил свои камнеметательницы. Осаду он вел очень недолго, поелику те, кто находился в замке, предложил вступить в переговоры, за что их порицали и укоряли. И заключено было такое соглашение, что они сдадут замок Иоаннису. И Иоаннис повелел, чтобы 25 самых знатных его людей поклялись, что они препроводят их целыми и невредимыми, со всеми их конями и со всем их оружием, в Салоники или в Константинополь или в Венгрию, смотря куда из этих трех мест они захотят[712].

Таким вот образом сданы были Серры. И Иоаннис повелел им выйти из города и расположиться на равнине близ него, и он прикинулся их доброжелателем, и выслал им дары. Так обращался он с ними в течение трех дней, а потом он их обманул насчет всего, что обещал: он приказал схватить их, отнять у них все их добро и увести их в Блакию раздетыми, и разутыми, и пешими. Бедняков и меньшой люд, которые не имели для него никакой цены, повелел он увести в Венгрию; а остальным, которые что-то стоили, приказал отрубить головы. Вот какое гнусное предательство совершил король Блакии, как вы о том слышали. Войско понесло там одну из самых ужасных потерь, которые оно когда-либо испытывало. И Иоаннис приказал разрушить замок и город и повернул на маркиза[713].

Анри, правитель империи, поскакал со своими людьми к Андринополю и осадил его с превеликой опасностью[714], ибо и в городе, и поблизости было множество людей, которые до того теснили их отовсюду, что они даже не могли делать никаких закупок продовольствия, ни добывать корм коням, разве что совсем немного. И тогда они оградили себя с внешней стороны палисадами из бревен и брусьев; и они назначили, чтобы часть людей обороняла их палисады и ограждения снаружи, тогда как другие пошли бы на приступ города.

И они построили орудия разного рода, и лестницы, и многие другие осадные приспособления. И они немало помучились, чтобы взять город. Однако ничего не могло выйти, так как город был очень могуществен и надежно обороняем, и им не удалось, и, напротив, сами они только пострадали: многие из их людей были ранены, а один из их добрых рыцарей по имени Пьер де Брашэ был сражен камнем из мангоньо, попавшим в лоб, и чуть не умер; но волею Божьей он оправился и был унесен на носилках.

И когда они увидели, что они не могут ничего сделать с городом, Анри, правитель империи, и войско французов отступили; и местные жители, и греки сильно преследовали их. И они поскакали своей дорогой к городу под названием Панфиль[715]. Там они расположились и оставались в течение двух месяцев. И они делали конные вылазки к Димоту[716] и во многих местах, где они побывали, захватили изрядное количество скота и другого добра. И они продержали все войско в этой земле до наступления зимы; а из Родестока и с берега моря к ним привезли разные товары.

Мы оставим здесь Анри, правителя империи, и расскажем об Иоаннисе, короле Блакии и Бугрии, которому были, как вы ранее слышали, сданы Серры, и который изменнически убил тех, кто ему сдался, и который поскакал к Салоникам, долго находился там и разграбил большую часть земли. Маркиз же Бонифаций Монферратский находился в Салониках, весьма встревоженный и очень скорбевший о своем сеньоре императоре Бодуэне, который погиб, и о других баронах, и о своем замке Серры, который он утратил, и о своих людях.

И когда Иоаннис увидел, что ничего больше не может захватить, он повернул назад в свою страну со всем своим войском. А жители Финепополя, который был пожалован Ренье Тритскому императором Бодуэном, прослышали, что император Бодуэн погиб, и многие бароны тоже, и что маркиз потерял Серры; и они увидели, что родичи Рентье Тритского, и его сын, и его племянник покинули его и что у него осталось мало людей; и они рассудили, что франки никогда не возымеют больше былой силы[719]. Часть жителей, которые были попеликанами[720], отправились к Иоаннису, и сдались ему, и сказали: «Сеньор, скачи к Финепополю или пошли свое войско: мы сдадим тебе весь город».

Когда Ренье Тритский, который был в городе, узнал об этом, он проникся сомнениями в том, не выдадут ли его Иоаннису; тогда он вышел оттуда с теми людьми, что у него имелись, и утром пустился в путь, и прошел через то укрепление, где жили попеликаны, которые предались Иоаннису; и он поджег укрепление и спалил большую его часть. А оттуда он отправился к замку Станемак, что находился в трех лье от этого места и был занят его людьми, и он вступил туда, и затем долго, чуть ли не 13 месяцев, был там заперт[722], испытывал весьма большие лишения и крайнюю нужду, и из-за нехваток поел своих коней. И хотя замок этот находился в девяти днях пути от Константинополя, но ни Ренье Тритский не мог получить никаких вестей о пребывавших там, ни они о нем.

Тогда Иоаннис послал свое войско к Финепополю. Он недолго вел осаду, поелику находившиеся в городе сдались ему и он пообещал им сохранить жизнь; и едва только он им обещал это, как приказал прежде всего убить архиепископа города; а у некоторых знатных людей он повелел содрать кожу с живых, другим же отрубить голову; и всех остальных он повелел заковать в цепи; а весь город приказал разрушить: и башни, и стены, и высокие дворцы, и богатые дома, повелев их спалить и уничтожить. Так был разрушен славный город Финепополь, один из трех наилучших в Константинопольской империи[723].

А теперь мы оставим Финепополь и Ренье Тритского, который был заперт в замке Станемак, и вернемся к Анри, брату императора Бодуэна, оставшемуся в Панфиле вплоть до наступления зимы. И тогда он держал совет со своими людьми и со своими баронами; и решение совета было таково, что он поставит ратников в городе под названием Русса[724], который находился посередине весьма плодородной местности. Командирами этих ратников были назначены Тьерри Лоосский, сенешаль, вместе с Тьерри де Тандремондом, коннетаблем; и Анри, правитель империи, вверил им около 140 рыцарей и немало конных оруженосцев; и он приказал им вести войну против греков и защищать эту приграничную землю.

Сам же он с остальным войском двинулся к городу Визоя, и поставил там ратников, и назначил начальником Ансо де Кайо, и вверил ему около 120 рыцарей и много конных оруженосцев. А в другом городе, который назывался Аркадиополем, укрепились венецианцы[725]. Город же Напль брат императора Бодуэна пожаловал Вернасу[726], чьей женой была сестра французского короля, а сам он хотя был греком, но стоял на стороне франков; а из греков никто, кроме него, не держал их сторону. И рыцари из этих городов повели войну против греков и совершали многочисленные конные набеги[727]; многие совершались и против них. Анри же с остатком своего войска удалился в Константинополь[728].

А Иоаннис, король Блакии и Бугрии, который был могуществен и владел богатым добром, не терял даром времени, но собрал большое войско из коменов и блаков; и когда миновали три недели после Рождества[729], он покинул их в Романию, чтобы оказать подмогу находившимся в Андринополе и в Димоте. И когда они получили подкрепление, то осмелели и совершали конные вылазки с большей уверенностью.

Тьерри де Тандремонд, который был командующим и коннетаблем, за четыре дня до праздника св. Марии на Сретенье[731] произвел конный набег; и он скакал целую ночь, имея почти 120 рыцарей, а Руссу оставил под защитой немногих людей. И когда рассвело[732] он прибыл к селению, где расположились комены и блаки. И рыцари застигли их врасплох, так что те, кто находился в этом селении, не успели ничего узнать об их приближении, и многих поубивали, и захватили чуть ли не 40 их коней. И когда они нанесли этот удар, то повернули к Руссе.

А в эту же самую ночь комены и блаки тоже совершили конный набег, чтобы нанести удар, а их было добрых 7 тыс. И утром[733] они появились перед Руссой и пребывали тут довольно много времени. Город же был обороняем малым числом людей, и они заперли свои ворота и взобрались на стены. И тогда те повернули назад. Не успели они отойти от города на полтора лье, как повстречали отряд, совершавший набег, которым командовал Тьерри де Тандремонд. Когда французы их увидели, они тотчас построились в четыре боевых отряда и собрались понемногу отойти к Руссе; и, если бы Бог дал им войти в город, они были бы в безопасности.

И комены, и блаки, и греки этой земли устремились на них, поскольку их было великое множество; и они подступили к арьергарду и начали весьма жестоко нападать на него. В арьергарде были люди Тьерри Лоосского, что был сенешалем и вернулся в Константинополь; а командиром этого отряда был Вилэн, его брат[734]. И комены, и блаки, и греки теснили их чуть ли не вплотную и ранили многих их коней. И велики были шум и крики; и с ходу, нажимая на них, они отбросили их к отряду Андрэ Дюрбуаза и Жана де Шуази[735]; и наши, таким образом, отбивались сообща довольно долгое время[736].

А потом враги удвоили свой натиск, и тогда они отбросили наших на отряд Терри де Тандремонда, коннетабля. И прошло совсем немного времени после этого, как они отбросили их на боевой отряд, которым командовал Шарль де Френ[737]. И так отбивались на скаку, мчась вперед, что менее чем в пол улье от себя увидели Руссу. А те нажимали на них, подступая все ближе и ближе; и натиск был велик, и много было ранено — и их самих, и их коней. Поелику Бог определяет ход событий, то наши не смогли выдержать и были разбиты; и они были тяжело вооруженными; а те, их противники, были легковооруженными, и они стали их убивать.

Увы! Как печален был этот день для христианского мира! Ведь из всех 120 рыцарей уцелели не более 10, которые не были убиты или взяты в плен. И те, которые спаслись, бежав, явились в Руссу и соединились со своими людьми, которые были в городе. Там были умерщвлены Тьерри де Тандремонд, Орри де Лиль, который был отменным и весьма чтимым рыцарем, и Жан де Помпонн, Андрэ Дюрбуаз, Жан де Шуази, Гюи де Конфлан, Шарль де Френ, Вилэн, брат Тьерри, сенешаля. Книга не может рассказать вам обо всех тех, кто там был убит или захвачен в плен. Приключились в этот день великая печаль и одна из самых больших потерь, и одно из самых великих несчастий, которые постигали когда-либо христиан земли Романии.

Комены, и греки, и блаки повернули назад, те, которые так успешно исполняли свои намерения в этой земле и захватили много добрых коней и добрых кольчуг. И это несчастье произошло за день до праздника госпожи св. Марии на Сретенье[738]. А оставшиеся, которые уцелели от разгрома, и те, кто был в Руссе[739], как только спустилась ночь, покинули город, и поспешали всю ночь, и утром прибыли к городу Родестоку.

Эта скорбная весть достигла Анри, правителя империи, когда он шествовал в процессии в церковь св. Богородицы Влахернской[740], в день праздника св. Марии на Сретенье. Знайте, что в Константинополе были очень испуганы и считали уже, что земля утрачена. Тогда Анри, правитель империи, принял решение укрепиться в Салембрии, что была в двух днях пути от Константинополя, и послал туда Макэра де Сент-Менеу с полсотней рыцарей, чтобы защищать город.

И когда до Иоанниса, короля Блакии, дошла весть, что приключилось с его людьми, он очень обрадовался, потому что они убили и захватили в плен большую часть добрых ратников, имевшихся у франков. Тогда он повелел собрать во всей своей земле всех воинов, сколько только можно было, и сколотил большое войско из коменов, и из греков, и из блаков; и он вступил в Романию[741]. И большая часть городов держала его сторону, и все замки. И у него имелось столько воинов, что это было поистине чудом.

Когда венецианцы услышали, что он подходит, они оставили Аркадиополь[742]. И Иоаннис скакал, пока не достиг города Напля, который был укреплен греками и латинянами и где был Вернас[743], чьей женой была императрица, сестра короля Франции; а командиром латинян был Бег де Франсюр[744], рыцарь из земли Бовези. И Иоаннис, король Блакии, приказал штурмовать город и взял его силой.

Там погибло так много людей, которые были убиты, что это поистине было чудом. И Бега де Франсюра привели к Иоаннису, и тот велел тут же прикончить его. А всех прочих, которые ничего не стоили для него, из греков и латинян, и весь меньшой люд, женщин и детей, он приказал увести пленниками в Блакию. После чего приказал срыть и разрушить весь город, который был очень хорошим и очень богатым и находился в доброй стране. Вот так, как вы слышали, был разрушен город Напль[745].

В 12 лье оттуда стоял у моря город Родесток, который был весьма богатым, и сильным, и большим, и прочно укреплен венецианцами. И, кроме того, туда явился отряд конных оруженосцев, а их было около 2 тыс., и они прибыли в город, чтобы пополнить ряды его защитников. Когда же они услышали, что Напль взят силой и что Иоаннис убил людей, которые были в городе, среди них распространился такой страх, что они сами потеряли веру в себя. Поелику Бог допускает случаться бедам с его людьми, то венецианцы в панике кинулись на корабли, так что малого недоставало, чтобы один стал топить другого. А конные оруженосцы, которые были из Франции, и из Фландрии, и из других земель, пустились бежать по суше.

Вот, послушайте-ка, какое это было несчастье, которое они сами на себя навлекли. Ведь город был столь могуществен и так обнесен добрыми стенами и добрыми башнями, что они никогда не нашли бы кого-либо, кто бы их осадил, и Иоаннис никогда не повернул бы в эту сторону. А когда Иоаннис, который был примерно в полудне перехода оттуда, услышал, что они бежали, он поскакал в эту сторону. Греки, которые остались в городе, сдались ему; и он тотчас повелел схватить их, малых и великих, кроме тех, которые бежали, и повелел отвести их в Блакию, и приказал разрушить город. Ах, какая великая это была утрата! Ибо то был один из лучших городов Романии и один из лучше всего расположенных.

Неподалеку оттуда был другой город, который назывался Панедор[747], который сдался ему; и он приказал его разрушить и уничтожить, а жителей отвести в Блакию, так же как и жителей другого города[748]. И затем он поскакал к городу Ареклое[749], который расположен был у доброй морской гавани и принадлежал венецианцам, которые укрепили его довольно слабо; и он осадил его и взял силою. Там тоже учинено было великое смертоубийство жителей; а оставшихся он повелел увести в Блакию; и он приказал разрушить город, как и другие.

А оттуда он поскакал к городу Дайн[750], очень сильному и весьма красивому; и жители не отважились защищать его; он сдался ему; и он приказал срыть его и разрушить. Потом он устремился к городу Кюрло, который сдался ему, и он приказал его срыть и разрушить, а жителей повелел увести в плен. И какой бы замок или какой бы город ни сдавался ему, он обещал жителям жизнь и приказывал разрушать эти города, а мужчин и женщин уводить в плен; и он не выполнял никаких соглашений, которые заключал с ними.

В то время комены и блаки дошли в своих набегах вплоть до ворот Константинополя, где был правитель империи Анри со всеми теми людьми, которые у него имелись, весьма опечаленный и озабоченный, поскольку не было у него достаточно людей, чтобы защитить свою землю. А комены захватывали таким образом скот, пасшийся на земле, и мужчин, и женщин, и детей; и они разрушали города и крепости; и они учиняли такое ограбление, что никогда никто не слыхивал о столь огромном опустошении.

И вот подступили они к некоему городу, что в 12 лье от Константинополя, который назывался Натюр[751]; и Анри, брат императора, пожаловал его Пэйану Орлеанскому. В этом городе проживало множество народа, и здесь укрылись все жители этой части страны. А те[752] напали на него и захватили силою[753]. Здесь произошло опять такое смертоубийство людей, какого не случалось ни в одном городе, где они побывали. И знайте, что все крепости и все города, которые сдались Иоаннису и которым он обещал, что останутся невредимыми, все они были снесены и уничтожены, а люди уведены в Блакию таким образом, как вы слышали.

Знайте, что за пять дней не осталось вокруг Константинополя совсем ничего для разграбления, за исключением городов Визои и Салембрии[754], которые были защищаемы французами: в Визое был Ансо де Кайо примерно со 120 рыцарями[755], а в Салембрии, — Макэр де Сент-Менеу с полусотней рыцарей[756]. Анри же, брат императора Бодуэна, оставался с прочими в Константинополе. И знайте, что им приходилось очень худо, потому что, кроме самого Константинополя, они удерживали только эти два города.

Когда греки, которые были в войске Иоанниса, увидели это, то они, те, кто сдался ему и восстал против французов и чьи крепости и города он разрушил и не сдержал ни единого своего обещания, поняли, что преданы и обречены на гибель. И потолковали между собой и рассудили, что когда комены и блаки возвратятся, то Иоаннис поступит точно так же с Андринополем и Димотом; а коли он разрушит эти два города, тогда вся Романия погибла навечно. И они назначили втайне своих гонцов и послали их в Константинополь к Вернасу.

И они просили его умилостивить Анри, брата императора Бодуэна, и венецианцев, чтобы они заключили с ним мир и отдали бы Андринополь и Димот Вернасу; а все греки взяли бы его, Анри, сторону, и вот греки и франки смогли бы объединиться вместе. Об этом держали совет; там было говорено по-всякому; но конец совета был таков, что Андринополь[758] и Димот[759] вместе в зависимыми от них областями будут уступлены Вернасу и императрице, его супруге, которая была сестрой короля Филиппа Французского[760]; а Вернас за это встанет на службу императору и империи[761]. Так было обговорено и заключено соглашение и установлен мир между греками и французами.

Иоаннис, король Блакии и Бугрии, который долго оставался в Романии и наносил вред стране в течение всего Великого поста и довольно много времени спустя после Пасхи, повернул к Андринополю и к Димоту и собирался поступить с ними таким же образом, как поступил с другими. И когда греки, которые были вместе с ним, увидели, что он повернул к Андринополю, они начали бежать от него, ночью и днем, по 20, 30, 40, 100 человек.

И когда он прибыл туда, он потребовал, чтобы жители впустили его, как это делали греки в других городах. А они ответили ему, что не сделают этого, и сказали ему: «Господин, когда мы сдавались тебе и поднимались против французов, ты поклялся нам, что окажешь нам честное покровительство и сохранишь нам жизнь. Ты не сделал этого, но погубил Романию. И мы хорошо знаем, что ты поступишь с нами точно так же, как ты сделал с другими». И когда Иоаннис это услышал, он осадил Димот, и расставил вокруг 16 больших камнеметательниц, и начал приготовлять осадные орудия разного рода[762] и опустошать все окрестности.

Тогда жители Адринополя и жители Димота назначили своих гонцов; и они послали их в Константинополь к Анри, который был правителем империи, и к Вернасу, чтобы они, Бога ради, оказали помощь Димоту, который подвергся осаде. И когда в Константинополе услышали эту весть, то держали совет насчет подмоги Димоту Много нашлось там таких, которые не осмеливались одобрить решение о том, чтобы выступить из Константинополя и бросить в эту затею немногих христиан, которые еще оставались. Все же поставлено было, что они выступят и пойдут к Салембрии[763].

Кардинал[764], который был от апостолика Римского, произнес проповедь об этом и отпустил грехи всем, кто выступит и кто погибнет в сражении. Тогда Анри выступил из Константинополя с теми людьми, которые у него имелись, и он поскакал к городу Салембрия, и там, разбив лагерь перед городом, оставался около восьми дней[765]. И каждый день прибывали к нему гонцы из Андринополя, и жители просили его сжалиться над ними и прийти к ним на выручку, ибо если он не поможет им, они окончательно погибли.

Анри держал тогда совет со своими баронами; и было решено двинуться к городу Визоя, который был очень хорош и могуществен[766]. Как они сказали, так и сделали; и они подошли к городу Визоя и разбили лагерь перед городом накануне праздника монсеньора св. Иоанна Крестителя в июне[767]. И в день, когда они расположились лагерем, прибыли гонцы из Андринополя и сказали Анри, брату императора Бодуэна: «Сеньор, знайте, что если ты не поможешь городу Димоту, то он не сумеет продержаться больше восьми дней; и камнеметательницы Иоанниса уже снесли стену в четырех местах, а его люди дважды были на стенах».

Тогда обратился он к совету, чтобы испросить у него, как поступить. Много говорено было и так и эдак. Но конец совета был таков, что они сказали: «Сир, мы уже раньше пришли к тому, что будет постыдно, если не придем на выручку Димоту; и пусть каждый исповедуется и причастится, и выстроим наши боевые отряды». И они подсчитали, что у них имеется почти 400 рыцарей, а больше нет; и они позвали гонцов, приехавших из Андринополя, и спросили у них, сколько ратников у Иоанниса; и те ответили, что у него примерно 40 тыс. вооруженных людей, не считая пеших, числа которых они не ведают. Ах! Боже, как опасна битва столь малого числа людей против такой громады!

Утром в день праздника монсеньора св. Иоанна Крестителя[768] они исповедались и причастились; а на следующий день[769] пустились в дорогу. Авангардом командовал Жоффруа, маршал Романии и Шампани; с ним находился Макэр де Сент-Менеу. Вторым отрядом командовали Конон Бетюнский и Милон ле Бребан; третьим — Пэйан Орлеанский и Пьер де Брашэ; четвертым — Ансо де Кайо; пятым — Бодуэн де Бовуар; шестым Гюг де Боме; седьмым — Анри, брат императора Бодуэна; восьмым — Готье д’Эскорнэ и фламандцы. Арьергард составлял Тьерри Лоосский, который был сенешалем.

Так скакали они, построившись в боевом порядке, три дня, и никогда еще воины не устремлялись навстречу битве при столь опасных обстоятельствах. Ибо были две опасности: от того, что их было мало, а враги имели гораздо больше против тех, с кем им предстояло сражаться; с другой стороны, они не верили, что греки, с которыми они заключили мир, добропорядочным образом помогут им; напротив, они опасались, как бы те, когда возникнут трудности, не переметнулись на сторону Иоанниса, который был столь близок к тому, чтобы завоевать Димот, как вы о том уже слышали.

Когда Иоаннис услышал, что идут франки, он не отважился ожидать их, но спалил свои осадные орудия и снял лагерь. Так снялся он из лагеря под Димотом; и знайте, что все сочли это великим чудом. И Анри, правитель империи, прибыл на четвертый день[770] к Андринополю и разбил лагерь в прекраснейших на всем свете лугах, на берегу реки. Когда жители Андринополя увидели, что они прибыли, они с крестами вышли шествием из города и выказали величайшую радость, которую когда-либо можно было видеть; и они должны были выказать ее, ибо их положение было не из лучших[771].

И вот в лагерь французов пришла весть, что Иоаннис расположился в крепости под названием Родесток[772]. А утром войско французов пустилось в дорогу[773] и поскакало в ту сторону, чтобы вступить в битву. А Иоаннис снял лагерь и поскакал назад в свою страну. Они преследовали его пять дней[774], а он все время их опережал. Тогда на пятый день[775] они расположились в красивой местности, в крепости под названием Фраим[776]. Там они оставались три дня[777].

И тогда покинул их отряд добрых ратников из-за распри с Анри, братом императора Бодуэна. Предводителем этого отряда был Бодуэн де Бовуар. С ним был Гюг де Боме, а также Гийом де Гоменьи и Дрэ де Борен. И поехало их в этом отряде всего около полусотни рыцарей. И они считали, что остальные не рискнут остаться в стране той против своих врагов.

Тогда Анри, правитель империи, и бароны, которые были вместе с ним, держали совет; и решение их было таково, чтобы ехать вперед. Они ехали два дня и разбили лагерь в некоей весьма прекрасной долине, вблизи крепости под названием Мониак[778]. И крепость эта сдалась им, и они оставались там примерно пять дней. И они сказали, что отправятся помочь Ренье Тритскому, который осажден был в Станемаке и был там заперт уже около 13 месяцев[779]. Таким образом, в лагере оставался Анри, правитель империи, и большая часть его людей: остальные двинулись на выручку Ренье Тритскому в Станемак.

И знайте, что они поехали туда с большой опасностью для себя, те, кто туда отправился, да и мало кто видел, чтобы приходили на выручку при столь опасных обстоятельствах. И они скакали три дня по землям своих врагов[780]. На выручку эту отправились Конон Бетюнский и Жоффруа де Виллардуэн, маршал Романии и Шампании, Макэр де Сент-Менеу и Милон ле Бребан, и Пьер де Брашэ, и Пэйан Орлеанский, и Ансо де Кайо, и Тьерри Лоосский, и Гийом де Першуа, и отряд венецианцев, капитаном которого был Андрэ Валер. И вот таким-то образом скакали они до крепости Станемак и приблизились к ней настолько, что увидели Станемак.

Ренье Тритский находился у палисада[781] и заметил авангард, который возглавлял Жоффруа-маршал, и другие отряды, которые двигались вслед за ним в строгом строю. И он не знал тогда, что это за люди, и в том нет ничего удивительного, что он сомневался, ведь прошло столько времени, а он не имел каких-либо вестей от них; и он подумал, что это греки, которые подступили, чтобы напасть на них.

Жоффруа, маршал Романии и Шампани, взял туркоплей и конных лучников и выслал их вперед, чтобы разведать, что же делалось в крепости, ибо они не знали, умерли те или живы, ведь он долгое время не слышал о них никаких вестей. И когда наши подошли к крепости, Ренье Тритский и его люди узнали их; вы хорошо можете представить, сколь великую испытали они радость. Тогда они выступили из-за палисада и пошли навстречу своим друзьям, и те и другие выказали большую радость[782].

И бароны расположились тогда в прекрасном городе, что находился у подножия крепости и всегда поддерживал осажденную крепость. Бароны сказали тогда, что многократно слышали, будто император Бодуэн умер в плену у Иоанниса, но они не верили этому. И Ренье Тритский сказал, что он в самом деле умер, и они поверили этому[783]. Многие были этим опечалены: если бы они были в состоянии предотвратить его смерть!

Так они переночевали в городе; а на следующий день поутру они выехали и покинули Станемак. И они ехали два дня, а на третий день прибыли в лагерь, где близ крепости Мониак, которая находится на реке Арте, их ожидал Анри, брат императора, и где он расположился. Это было великой радостью для тех из лагеря Ренье Тритского, что был освобожден, и он воздал по заслугам тем, кто привел его сюда: ведь они отправились туда при весьма опасных обстоятельствах.

Тогда бароны приняли решение идти в Константинополь и короновать Анри, брата императора Бодуэна. И они оставили Вернаса[784] со всеми греками этой земли и со всеми 40 рыцарями, которых оставил ему Анри, правитель империи. Итак, Анри, правитель империи, и другие бароны отправились в Константинополь; и они ехали от одного места к другому, пока не прибыли в Константинополь, где были очень хорошо приняты. В воскресенье после праздника Успения св. Марии, что в августе[785], при большом ликовании и с великими почестями в храме св. Софии они короновали как императора Анри, брата императора Бодуэна. И было это в год от воплощения господа нашего Иисуса Христа 1206.

И когда император был коронован в Константинополе, как вы слышали, а Вернас оставлен в земле Андринополя и Димота, то Иоаннис, король Блакии и Бугрии, узнав об этом, собрал столько людей, сколько мог. Вернас же не укрепил как надо стены Димота, которые Иоаннис пробил своими камнеметательницами и мангоньо, и оставил там мало воинов. И Иоаннис устремился к Димоту, взял его и разрушил, и снес стены до основания. И по всей земле он захватывал мужчин, и женщин, и детей, и скот; и учинял громадные разрушения. Тогда жители Андринополя обратились к императору, чтобы он пришел им на выручку[786], ибо Димот уже был таким образом потерян.

Император Анри собрал тогда сколько мог людей, и выступил из Константинополя, и поскакал от одного места к другому к Андринополю со всеми отрядами, построенными к бою. И Иоаннис, король Блакии, находившийся в стране, когда услышал, что император едет, отступил в свою землю. И император Анри скакал, пока не прибыл к Андринополю, и разбил лагерь близ города, на равнине.

И тут греки, жители страны, пришли к нему и рассказали, что Иоаннис, король Блакии, увел мужчин, и женщин, и скот, и что он разрушил Димот и опустошил всю землю окрест, и что он находится еще на расстоянии дня пути отсюда. И решение императора было таково, что, если тот еще подождет его, он выступит сразиться с ним, чтобы вызволить пленников и пленниц, которых он увел. И он поскакал вслед за ним[788]; а тот все время его опережал; так он преследовал его четыре дня. После этого он прибыл к городу под названием Вероя[789].

Когда жители города увидели, что подходит войско императора, они бежали в горы и оставили город. А император прибыл со всем своим войском и расположился перед городом; и он нашел там много хлеба, съестных припасов и всякого добра. И он оставался там два дня и приказал своим людям проехать все окрестности; и они завладели довольно большим количеством скота, быков, коров и буйволов. Тогда он выехал из этого города со своей добычей и поскакал к другому городу на расстоянии одного дня пути оттуда, который назывался Блим[790]. Подобно тому как другие греки бросили тот город, здешние точно так же оставили этот; и он нашел здесь в изобилии всяческого добра и разбил лагерь перед городом.

Тут дошла до них весть, что в некоей долине, в трех лье от лагеря, находятся пленники и пленницы, которых Иоаннис увел с их скотом и с их повозками. Тогда император Анри велел, чтобы греки Андринополя и Димота нашли их, и он дал им два отряда рыцарей. Как было уговорено, так и было сделано назавтра. Командиром одного отряда был Эсташ, брат императора Анри Константинопольского, а другого — Макэр де Сент-Менеу.

И они поскакали, они и греки, к долине, которую им указали; они нашли там людей, как им о них говорили. И люди Иоанниса завязали бой с людьми императора Анри, и были с одной и с другой стороны убитые и раненые мужчины, женщины и кони; но всемогуществом Божьим франки одержали верх, и они вернули пленников и повели перед собою назад.

И знайте, что эта подмога была немалой: ведь там было чуть ли не 20 тыс. что мужчин, что женщин и детей, и около 3 тыс. повозок, груженных их одеждами и их поклажей, не считая скота, которого было преизрядно. И их войско, пока они шли в лагерь, растянулось едва ли не на два больших лье. И они прибыли в лагерь ночью; и этому был очень рад император Анри и все другие бароны; и он приказал им расположиться отдельно, чтобы никто не потерял ни одного ломаного денье из того, что у них имелось. Следующий день император Анри оставался на месте из-за тех людей, которых он освободил. Но на другой день он выступил из этой земли и скакал переход за переходом, пока не прибыл к Андринополю.

Там он отпустил на волю мужчин и женщин, которых освободил; и каждый пошел туда, куда хотел, в землю, где родился или в какую-либо другую сторону; а всевозможный скот, которого было великое множество, был разделен между воинами, кому сколько полагалось. Император Анри пребывал тут пять дней; а потом они поехали верхами до города Димота, чтобы узнать, в какой мере он был разрушен и можно ли его восстановить и укрепить; и он расположился перед городом и увидел, он и его бароны, что разрушения таковы, что там не было места, которое можно было бы восстановить.

В это время в лагерь прибыл гонцом барон маркиза Монферратского по имени Отон де ла Рош. И он повел речь о браке между дочерью Бонифация Монферратского и императором Анри, о чем уже говорено было раньше; и он принес весть о том, что дама прибыла из Ломбардии, и что ее отец послал за ней, и что она сейчас в Салониках. И было уговорено о браке с той и другой стороны. Тогда гонец Отон де ла Рош[791] вернулся в Салоники.

А император со своей стороны собрал людей, чтобы надежно доставили в лагерь добычу, захваченную ими в Верое. И он поскакал верхом, делая один переход за другим, за Андринополь, пока не достиг земли Иоанниса, короля Блакии и Бугрии. И они прибыли к городу, который назывался Ферм[792], и взяли его, и вступили туда, и захватили очень большую добычу. И там они находились три дня, и объехали всю страну, и овладели большой добычей, и разрушили город под названием Аквило[793].

На четвертый день они покинули Ферм, который был красив и хорошо расположен; и там были горячие источники, самые прекрасные на всем свете; и император приказал уничтожить и сжечь тот город; и они унесли весьма крупную добычу, состоявшую из скота и другого добра. И скакали, переход за переходом, до тех пор пока не прибыли к городу Андринополю, и оставались в этой земле до праздника Всех Святых, когда из-за зимы они не могли больше воевать. И тогда император Анри возвратился в Константинополь со всеми своими баронами, которые были весьма утомлены от этой войны. В Андринополе же Анри среди греков оставил своего человека, его имя было Пьер де Радингем, всего с 20 рыцарями.

В это же время Тольдр л’Аскр, который держал землю по другую сторону Рукава, находился в перемирии с императором Анри[795]; и он не выполнял его как следует, но нарушал и прерывал. И тогда император держал совет и послал на ту сторону Рукава в город Эспигаль Пьера де Брашэ, которому была выделена земля в этом краю[796], и Пэйана Орлеанского, и Ансо де Кайо, и Эсташа, своего брата, и большую часть своих добрых ратников, чуть ли не 140 рыцарей. И они начали войну против Тольдра л’Аскра, войну большую и очень жестокую, и они нанесли изрядный вред его земле.

И они скакали до земли, называемой Экизой[797], которая со всех сторон была окружена морем, кроме одной стороны; и при входе, куда входили, некогда стояла крепость со стенами, башнями, рвами, которые находились почти в развалинах. И войско французов вступило туда; и Пьер де Брашэ, которому эта земля была выделена, начал их поднимать из руин и сооружать две крепости с двумя воротами. И отсюда они начали совершать набеги на земли л’Аскра, и они овладели великой добычей и множеством скота, и они привозили добычу и скот на свой остров. А Тольдр л’Аскр часто возвращался в Экизу; и часто происходили стычки; и одни и другие несли потери; и война была великой и опасной.

А теперь мы оставим их и расскажем о Тьерри Лоосском, который был сенешалем, которому должна была принадлежать Никомия[798], а этот город был в одном дне пути от Никеи Великой, столицы земли Тольдра л’Аскра[799]. И он[800] отправляется туда с большой частью людей императора Анри; и он убедился в том, что крепость разрушена; и он укрепил каменной кладкой церковь св. Софии[801], очень высокую и красивую, и отсюда он также повел войну в этой местности.

В это самое время маркиз Бонифаций снова выехал из Солоник[802]; он отправился в Серру, разрушенную Иоаннисом; он восстановил ее, а затем воздвиг крепость под названием Драм[803] в Филипповой долине[804]; и вся земля окрест сдалась и покорилась ему; и в этой земле он зазимовал.

Тем временем миновало Рождество[805]. Тогда вестники маркиза прибыли к императору в Константинополь и сказали ему от имени маркиза, что он послал свою дочь на галере в город Эйн[806]. И тогда император Анри послал Жоффруа, маршала Романии и Шампани, и Милона де Бребана, чтобы встретить даму. И они ехали верхом переход за переходом, пока ни прибыли в Эйн.

И они увидели даму, которая была весьма хороша и прекрасна собой; и они приветствовали ее от имени своего сеньора, и с большими почестями привезли ее в Константинополь. И император Анри обвенчался с ней в церкви св. Софии в воскресенье после праздника Сретенья госпожи св. Марии[807] с большой радостью и великими почестями; и оба они несли на головах короны; и свадебные торжества устроены были во дворце Львиной Пасти в присутствии всего высокого двора. Вот так произошло бракосочетание императора и дочери маркиза Бонифация, имя которой было Агнеса, императрица, как вы слышали.

Тольдр л’Аскр, который воевал против императора Анри, назначил своих гонцов и послал их к Иоаннису, королю Блакии и Бугрии; и он поведал ему, что против него выступают все ратники императора Анри, которые ведут против него войну по ту сторону Рукава, в стороне Тюркии; и что сам император находится в Константинополе с немногими людьми; и что теперь Иоаннис мог бы отомстить ему; он, Тольдр, нападет на него с одной стороны, а тот — с другой; и у императора так мало людей, что он не сумеет защищаться против них обоих. Иоаннис собрал большое войско коменов, пришедших к нему; и он собрал войска из блаков и бугров, такие огромные, какие только мог собрать. И тогда прошло столько времени, что начался Великий пост[808].

Макэр де Сент-Менеу стал укреплять замок Каракас[809], который расположен на берегу морского залива, в шести лье от Никомии, в сторону Константинополя; а Гийом де Сен начал укреплять другой замок, Шиветот[810], который расположен на берегу Никомийского залива, по другую сторону, против Никеи. И знайте, что императору Анри пришлось изрядно потрудиться, действуя со стороны Константинополя, так же как и баронам, которые были в этой земле. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Романии и Шампани, ясно свидетельствует, что еще никогда, ни в какое время люди не были так обременены войной, ибо они ведь были рассеяны по стольким землям.

Тогда Иоаннис вступил из Блакии со всеми своими войсками и с большим войском коменов, которое примкнуло к нему, и вступил в Романию. И комены дошли до ворот Константинополя. А он осадил Андринополь, и он расставил там 33 большие камнеметательницы, которые обстреливали стены и башни. А в Андринополе были только греки да Пьер де Радингем, который находился там всего с 10 рыцарями по повелению императора. И тогда греки и латиняне вместе послали сообщить императору Анри, что Иоаннис вот так осадил их, и пусть он, император, выручит их.

Император был крайне озабочен, когда узнал об этом: ведь его люди были разбросаны во многих местах по другую сторону Рукава, а император находился в Константинополе с малым числом людей. И решение его было таково, что он выступит из Константинополя со столькими людьми, сколькими будет располагать через две недели после Пасхи[811]; и он послал в Экизу, где находилась большая часть его людей, призывая их явиться к нему. И начали прибывать оттуда морем Эсташ, брат императора Анри, и Ансо де Кайо, и большая часть их людей; и в Экизе остался тогда Пьер де Брашэ с немногими людьми.

Когда Тольдр л’Аскр прослышал, что Андринополь в осаде, и что Анри по необходимости скликает своих людей, и что он не знает, куда ему мчаться, туда или сюда, и что он столь отягощен бременем войны, тогда он собрал самое большое подкрепление, стольких людей, скольких только мог. И он приказал натянуть свои палатки и шатры перед воротами Экизы; и много раз бросались на приступ то с потерями, то с добычей. И когда Тольдр л’Аскр увидел, что в городе у них мало людей, он взял большую часть своего войска и все корабли, какими мог располагать на море, и послал их к крепости Шиветот, которую укрепил Гийом де Сен, и они осадили ее с моря и с суши в субботу третьей недели Великого поста[812].

В городе было 40 рыцарей, весьма добрых ратников. И их командиром был Макэр де Сент-Менеу, а их крепость была еще слабо укреплена, так что противники могли достать их мечами и копьями. И они весьма плотно осадили их с моря и с суши. И осада эта продолжалась всю субботу. И они превосходно защищались, и книга свидетельствует, что никогда еще 40 рыцарей не защищались в столь неблагоприятном для себя положении со столькими людьми; и это явно сказалось: ибо из рыцарей, которые там были, лишь пять не были ранены; а один был убит, и то был племянник Милона ле Бребана по имени Жиль.

Еще до того, как эта осада началась, утром в субботу в Константинополь со всей поспешностью прибыл гонец, и застал императора Анри во Влахернском дворце сидевшим за едой[813], и сказал ему: «Сеньор, знайте, что те, кто в Шиветоте, осаждены с моря и с суши; и если вы им тотчас не окажете подмоги, их полонят и они погибли».

С императором были Конон Бетюнский, и Жоффруа, маршал Шампани, и Милон ле Бребан, и немного людей. И совет был кратким: пусть император идет к берегу и садится на галион[814], и каждый садится на тот корабль, какой случится. И тогда он повелел кликнуть клич во всем городе, чтобы все последовали за ним, поелику есть такая нужда в том, чтобы помочь его людям, ибо коли он не выручит их, то погубит. Вы могли бы видеть тогда, как город Константинополь кишмя закишел венецианцами и пизанцами, и другими людьми, которые знакомы с морем; и со всех ног помчались они к кораблям, один обгоняя другого. Вместе с ними погрузились рыцари при всем своем вооружении; и кто мог отплыть раньше, отплывал первым из гавани, чтобы следовать за императором.

Так плыли они на веслах весь вечер, столько времени, сколько еще продолжался день, и всю ночь, до рассвета следующего дня[815]. И едва взошло солнце, император Анри потрудился так, что увидел он Шиветот и войско, которое стояло вокруг него, и на море, и на суше. А те, кто был в крепости, не спали целую ночь, но всю ночь укрепляли ее, будь то совсем больные или раненые, какими они и были, и они действовали таким образом, словно это были люди, которые ничего, кроме смерти, не ждали.

И когда император увидел, что греки вот-вот ринутся в бой, а у него еще было мало своих людей, — с ним были Жоффруа, маршал, на другом корабле, и Милон ле Бребан, и пизанцы, и другие рыцари; и всего у него насчитывалось 17 больших и малых судов, в то время как у противника их имелось около 60, — и когда они увидели, что если будут ожидать подхода своих людей и страдать из-за того, что греки нападают на тех, кто в Шиветоте, что они будут убиты или взяты в плен, они приняли решение вступить в бой с теми, кто осаждал Шиветот с моря.

И они поплыли с этой стороны, построив корабли в одну линию по фронту, и все на кораблях были при оружии, в шлемах с опущенными забралами. И когда греки, которые готовы были ринуться в бой, увидели, как они подходят, то сразу поняли, что это идет подмога осажденным; они оставили крепость и бросились им наперерез, и все их войско, множество людей, пеших и конных, которые у них имелись, встало напротив них на берегу. И когда греки, что были на кораблях, увидели, что император и его люди, несмотря ни на что, тем не менее устремляются на них, они отступили к своим, которые стояли на берегу, с тем чтобы те могли им помочь, пуская стрелы[816] и бросая камни[817].

Император держал их, таким образом, в осаде своими 17 судами, пока не послышался крик, исходивший со стороны Константинополя; и еще до того, как наступила ночь, прибыло столько ратников, что на море им повсюду принадлежал теперь большой перевес. И всю ночь они спали с оружием в руках, а их корабли стояли на якоре. И решение их было таково, что, как только они увидят день, они двинутся к берегу, чтобы сражаться и захватить вражеские суда. И когда дело подошло к полночи, то греки втащили все свои суда на сушу, и кинули в них огонь, и все их спалили, и снялись с места, и бежали прочь.

Император Анри и его люди очень обрадовались победе, которую ниспослал им бог, и тому, что они сумели помочь своим. И когда наступило утро[818], император и все остальные пришли в крепость Шиветот; и они увидели своих очень больными и большинство сильно ранеными. И император и его люди осмотрели крепость и увидели, что она была такой слабой, что ни к чему ее удерживать: они собрали всех своих людей на корабли и отплыли от крепости и оставили ее.

Иоаннис, король Блакии, осаждавший Андринополь, не терял времени даром; напротив, его камнеметательницы, которых имелось у него довольно[819], били по стенам и по башням и очень сильно повредили стены и башни. И он направил к стенам своих подкапывателей; и его люди много раз бросались на приступ. А те, кто был в городе, удерживались весьма твердо, и греки, и латиняне. И они то и дело обращались за подмогой к императору Анри: пусть он знает, что если он не поможет им, то они наверняка погибли. А император был весьма озабочен, ибо когда он хотел оказать подмогу своим людям с одной стороны, Тольдр л’Аскр так теснил его с другой, что ему поневоле приходилось возвращаться назад.

Вот так-то пробыл Иоаннис перед Андринополем весь апрель месяц; и он был уже близок к тому, чтобы захватить его, ибо разрушил стены и башни в двух местах до земли, причем они могли схватываться там врукопашную мечами и копьями с теми, кто был в городе. Он произвел таким образом множество могучих приступов. А они хорошо защищались. И много было убитых и раненых с той и с другой стороны.

Поелику Бог хочет, чтобы совершались события, комены, которых Иоаннис разослал по всей стране, творили свои грабежи и возвратились со всей своей добычей к лагерю у Андринополя. И они сказали, что не останутся больше с Иоаннисом, а хотят уйти оттуда в свою землю. Так комены отделились от Иоанниса. И когда он это увидел, он не отважился остаться без них под Андринополем; и вот отошел он от города и покинул его.

И знайте, что сочли то великим чудом, что Иоаннис, который был столь могущественным человеком, оставил город, который находился близко к тому, чтобы быть взятым, как обстояло дело с этим. Вот так-то совершаются события, как хочет бог. Жители Андринополя не замедлили обратиться к императору, чтобы он тотчас прибыл, Бога ради; пусть он знает, поистине, что если Иоаннис, король Блакии, вернется, то все они будут убиты или взяты в плен.

Император собрался идти к Андринополю со столькими людьми, сколько у него имелось[820]. И тогда к нему пришла весть, весьма важная, что Эстурион[821], который был адмиралом галер Тольдра л’Аскра, вошел с галерами в Бук д’Ави, в Рукав св. Георгия, и что он дошел до Экизы, где были Пьер де Браше и Пэйан Орлеанский, и что он осадил ее с моря, а л’Аскр — с суши. И жители земли Экизы восстали против Пьера де Брашэ, равно как и жители Марморы[822], которые были его подданными; и они причинили ему зло убили немало из его людей.

И когда весть эта достигла Константинополя, то были там очень напуганы. Тогда император Анри собрал общий совет со своими людьми, и со своими баронами, и с венецианцами. И они сказали, что если не помогут Пьеру де Брашэ и Пэйану Орлеанскому, то они погибнут, а их земля будет потеряна. Тотчас снарядили они 14 галер и посадили на них самых знатных людей из венецианцев и баронов императора.

На одну взошел Конон Бетюнский и его люди; на другую — Жоффруа де Виллардуэн, маршал, и его люди; на третью — Макэр де Сент-Менеу и его люди; на четвертую — Милон ле Бребан; на пятую — Ансо де Кайо; на шестую — Тьерри Лоосский, который был сенешалем; на седьмую — Гийом де Першуа; на восьмую — Эсташ, брат императора. И император Анри посадил, таким образом, на все галеры своих лучших людей. Когда они отплыли из порта Константинополя, все, кто их видел, говорили, что воистину никогда еще галеры не были лучше вооружены и не везли лучших людей. Таким образом, поход к Андринополю на этот раз был отложен.

И те, кто был на галерах, двинулись по течению Рукава прямо к Экизе. Не знаю, каким путем Эстурион, адмирал галер Тольдра л’Аскра, узнал об этом; он отплыл из Экизы и бежал, поплыв по течению Рукава. А они преследовали его два дня и две ночи до самого выхода из Бук д’Ави примерно около 40 миль[823]. И когда они увидели, что не могут его нагнать, то повернули назад и возвратились в Экизу и застали там Пьера де Брашэ и Пейана Орлеанского. А Тольдр л’Аскр снялся с места у города и вернулся обратно в свои земли. Так, как вы слышали, была оказана подмога Экизе. А те, кто был на галерах, возвратились назад в Константинополь и вновь стали готовиться к своему походу на Андринополь.

Тольдр л’Аскр послал большую часть своих людей, все свои силы в землю Никомию. А люди Тьерри Лоосского, которые укрепили церковь св. Софии, и те, кто был в ней, послали своему сеньору императору просьбу, чтобы он оказал им подмогу, ибо, коли не получат подмоги, не смогут удержаться, тем паче что у них совсем нет съестного. К огорчению императора Анри и его людей им пришлось оставить поход на Андринополь[824] и пересечь Рукав св. Георгия в сторону Тюркии со столькими людьми, сколькими он располагал, чтобы помочь Никомии.

И когда люди Тольдра л’Аскра проведали, что он подходит, они тотчас очистили землю и отступили назад к Никее Великой. А когда император это узнал, он созвал свой совет; и решение было таково, что Тьерри Лоосский, сенешаль Романии, останется со всеми своими рыцарями и со всеми своими оруженосцами в Никомии, чтобы охранять землю, а Макэр де Сент-Менеу — в Каракасе и Гийом де Першуа — в Экизе; и они будут защищать окрестные земли.

Тогда император Анри с оставшимися у него людьми уехал в Константинополь. И он предпринял попытку двинуться к Андринополю. И вот однажды, пока он готовился к своему походу, Тьерри Лоосский, сенешаль, который был в Никомии, и Гийом де Першуа отправились со всеми своими людьми поискать фуража. Люди же Тольдра л’Аскра проведали об этом: они застигли их врасплох и напали на них; и их было много, наших же мало; и начались тут бой и схватка. Понадобилось не столь долгое время, чтобы малое число людей не смогло сопротивляться большому.

Тьерри Лоосский держался очень хорошо, и он, и его люди, и был дважды сбит с коня, а его люди силою вновь усаживали его в седло. И Гийом де Першуа был сбит и опять посажен в седло, и был спасен. Не могли вынести франки этот натиск и были разгромлены. Тьерри Лоосский был там захвачен в плен и смертельно ранен в лицо. Вместе с ним были так вот захвачены в плен столько из его людей, что мало кто спасся. А Гийом де Першуа, будучи раненным в руку, спасся на коне. Те же, кто уцелел от поражения, собрались в церкви св. Софии.

Тот, кто составил эту историю, не знает, напраслина ли это или верно, но он слышал, как порицали некоего рыцаря по имени Ансо де Реми, который был вассалом Тьерри Лоосского, сенешаля, и командиром его людей и который его бросил в бою.

И тогда те, кто вернулся в Никомию и собрался в церкви св. Софии, Гийом де Першуа и Ансо де Реми, назначили гонца и со всей поспешностью послали его в Константинополь к императору Анри; и они поведали ему, что случилось так, что сенешаль и его люди попали в плен, и что они сами осаждены в церкви св. Софии в Никомии и что у них осталось еды всего на пять дней, и пусть он ведает правду, что ежели не поможет им, то все они погибнут или будут пленены. Император, словно по кличу тревоги, как можно поскорее переплыл Рукав св. Георгия, он сам и его люди, чтобы помочь тем, в Никомии. Таким-то вот образом поход в Андринополь был отложен и на этот раз.

И когда император переплыл Рукав св. Георгия, он построил свои боевые отряды и поскакал, переход за переходом, пока не прибыл к Никомии. Когда проведали об этом люди Тольдра л’Аскра и его братья[825], которые командовали войском, они отступили назад и обошли гору[826] с другой стороны — к Никее. А император расположился по другую сторону Никомии[827], на прекрасной равнине[828] у берега реки[829] против горы[830], и приказал растянуть свои палатки и шатры, и повелел своим людям совершить набег на эту землю, ибо когда ее жители узнали, что Тьерри Лоосский, сенешаль Романии, захвачен в полон, то восстали, и франки захватили много скота и пленников.

И император Анри оставался, таким образом, на равнине пять дней. А в это время Тольдр л’Аскр назначил гонцов, и послал к нему, и запросил его насчет того, чтобы заключить перемирие на два года под условием, что император разрешит ему разрушить Экизу и крепость церкви св. Софии[831], он же возвратит ему всех пленников, которые были захвачены во время того поражения[832] и в других местах, которых в его земле немало.

Тогда император держал совет со своими людьми, и они сказали, что им не вынести сразу две войны[833]; и что лучше перенести эту потерю, чем утратить Андринополь или какую-либо иную оставшуюся землю; и что так они разъединят своих врагов, Иоанниса, короля Блакии и Бугрии, и Тольдра л’Аскра, которые были друзьями и помогали друг другу в войне.

Так было дело обещано и договорено. И тогда император послал в Экизу за Пьером де Брашэ; тот явился, и император так уговорил его, что он отдал ему Экизу; а сам он сдал ее Тольдру л’Аскру, чтобы разрушить ее и церковь в Никомии. Так заключено было это перемирие, и срыты эти крепости. Тьерри Лоосский был освобожден и другие пленники тоже.

Тогда император Анри вернулся в Константинополь и собрался идти к Андринополю со столькими людьми, сколькими располагал. И собрал он свое войско в Салембрии. А уже прошло столько времени, что все это было после праздника св. Иоанна[834]. И он скакал до тех пор, пока не прибыл к Андринополю, и расположился на ближних лугах перед городом. А те, кто был в городе и кто очень хотел, чтобы он прибыл, вышли оттуда шествием и приняли его чрезвычайно доброжелательно. И все греки той земли пришли туда.

Он оставался перед городом лишь один день, пока не убедился воочию, какие разрушения нанес там Иоаннис стенам и башням своими подкопщиками и камнеметательницами, которые очень сильно повредили городу. А на следующий день он пустился в дорогу и поскакал по направлению к земле Иоанниса. И он скакал четыре дня; а на пятый день он прибыл к подножию Блакийской горы к городу, который назывался Юлуи[835], что Иоаннис недавно заселил жителями. И когда жители страны увидели, что подходит войско, они бросили город и бежали в горы.

Император Анри расположился перед городом: и те, кого отрядили на конях, стали объезжать землю и захватили великое множество быков и коров, и буйволов, и другой скот. А те, кто был в Андринополе и пребывал в нужде, не имея съестного, волокли за собой свои повозки и нагрузили их мукой и всяким зерном, и они нашли массу съестного; и они нагрузили доверху также другие повозки, которые захватили. Так оставалось войско три дня; и каждый день скакали конники по стране за добычей; а страна была вся покрыта горами и высокими ущельями, и те из войска, кто безрассудно рыскал по стране, погибли.

Наконец, чтобы взять под защиту охотников за добычей, император Анри послал Ансо де Кайо, а также Эсташа, своего брата, и Тьерри Фландрского, своего племянника[836], и Готье д’Эскорнэ, и Жана Блио. Эти четыре боевых отряда поехали, чтобы охранять охотников за добычей, и вступили в могучие горы. И когда их люди разбрелись по стране и собирались возвратиться, они увидели, что ущелья сильно защищены; и блаки страны собрались вместе, и напали на них, и причинили им большие потери — и в людях, и в конях. И они были почти разбиты: дело дошло до того, что рыцарям даже пришлось спешиться. Однако с помощью Божьей они все же возвратились в лагерь, но понесли большие потери.

А на следующий день император Анри и войско французов уехали оттуда, и они скакали, переход за переходом, назад, пока не прибыли к городу Андринополю. И они доставили сюда провиант зерном и другими припасами, которые привезли. И император пробыл на равнине близ города добрых 15 дней.

В это самое время Бонифаций, маркиз Монферратский, находившийся в Серрах, которые он укрепил, совершал конные вылазки вплоть до Месинополя. И вся земля отдалась под его власть. Тогда он назначил своих гонцов и послал их к императору Анри, и просил его встретиться с ним, чтобы переговорить на реке, что протекает под Капсалой[837]. Ведь у них не было прежде возможности переговорить, пока земля не была завоевана, ибо столько было между ними врагов, что одна сторона не могла подойти к другой. И когда император и его совет прослышали, что Бонифаций Монферратский в Месинополе, они очень обрадовались. И император в ответ послал к нему своих гонцов передать, чтобы он встретился с ним для переговоров в день, который он ему назначил.

Так император выехал оттуда: а в Андринополе он оставил Конона Бетюнского с сотней рыцарей, чтобы охранять землю. И они прибыли туда в назначенный день, на очень красивую равнину близ города Капсала. И император подъехал с одной стороны, а маркиз — с другой, и они встретились с великой радостью. Это было и неудивительно: ведь они долгое время не виделись. И маркиз спросил, как поживает его дочь, императрица Агнеса; и ему сказали, что она тяжела дитятею; и он был этому весьма рад и весел. Тогда-то маркиз стал вассалом Анри и стал держать от него свою землю, точно так же, как он был вассалом его брата императора Бодуэна[838]. Тогда же маркиз Бонифаций пожаловал Жоффруа де Виллардуэну, маршалу Романии и Шампани, город Месинополь со всеми зависимыми от него владениями, либо Серры — то, что ему полюбилось бы более всего[839]; и он стал его вассалом, оставаясь также вассалом императора Константинопольского.

Так оставались они два дня на этой равнине, пребывая в великой радости, и сказали, что поелику Бог даровал им возможность соединиться, они еще смогут быть опасны своим врагам. И они потолковали об этом и условились, что в конце октября месяца прибудут со всей своей ратью на равнину близ города Андринополя, чтобы воевать против короля Блакии. Весьма радостные и весьма довольные, они расстались. Маркиз поехал в Месинополь, а император Анри — в Константинополь.

Когда маркиз был в Месинополе, то не прошло и более пяти дней, как он совершил конный набег по совету греков, жителей страны, на Месинопольские холмы, отъехав на расстояние дня пути с лишним. И когда он уже находился в этой стране и собирался покидать ее, то тамошние бугры[840] собрались вместе; и они увидели, что у маркиза мало людей. И они сошлись со всех сторон и напали на его арьергард. И когда маркиз услышал крики, он совсем без доспехов вскочил на коня, с копьем в руке. И когда он примчался туда, где схватились врукопашную с его арьергардом, он кинулся на них и отогнал их назад на довольно большое расстояние.

Там маркиз Бонифаций был смертельно ранен в грудь, ниже плеча; и он стал истекать кровью. И когда его люди это увидели, они впали в смятение, растерялись и начали худо себя вести. А те, которые были рядом с маркизом, поддержали его. И он потерял много крови и стал терять сознание. И когда его люди увидели, что ему уже не окажешь никакой помощи, они поддались страху и стали покидать его. Так потерпели они поражение из-за этого злоключения. И те, кто с ним остался, а их было мало, погибли. А маркизу Бонифацию Монферратскому отрубили голову[841]. И жители страны отослали голову Иоаннису, и он испытал от этого самую большую радость из всех, которые когда-либо получал.

Увы! Сколь печальная была эта утрата для императора Анри и для всех латинян земли Романии — лишиться такого человека, одного из лучших баронов, одного из самых щедрых, одного из лучших рыцарей на свете — из-за злоключения. И произошло это несчастье в год от воплощения Иисуса Христа 1207.

Биография Жоффруа де Виллардуэна сохранилась в довольно полном виде. Точнее говоря, она может быть более или менее обстоятельно реконструирована на базе всевозможных, большей частью отрывочных, но для отдельных этапов и компактных известий о нем. В различных источниках содержатся, по крайней мере, важнейшие сведения, которые, будучи дополнены фактами, с одной стороны, упоминаемыми самим хронистом в его записках, с другой — устанавливаемыми на основании различных документов косвенным образом (это относится, например, к некоторым хронологическим датам его curriculum vitae), позволяют детально наметить главные вехи жизненной стези автора «Завоевания Константинополя». Мы ограничимся здесь лишь самым сжатым биографическим очерком[1].

Территория, непосредственно примыкавшая к замку Виллардуэн, на границе между сухой, скалистой, известняковой и сырой, дождливой частью Шампани, в XII в. была подвассальна графам Бриенна. Первый сеньор этой местности, именовавшийся по названию замка, был некто Вилэн де Виллардуэн. Судя по датам выданной им дарственной грамоты и другого акта — от 1170 г., где о нем говорится как об уже усопшем, он скончался между 1145 и 1170 г. Известно также, что у него было восемь детей, из которых шестеро — мужского пола. Одним из них и являлся Жоффруа де Виллардуэн.

Помимо фамильного замка и его окрестностей, он владел рядом поместий в Шампани, в частности сеньорией Вилли, в трех лье к югу от г. Труа: как владелец этого поместья, Жоффруа считался прямым вассалом графов Шампани. В результате своего второго брака он стал, кроме того, сеньором Лезинна (в графстве Тоннэр) и потому соседом Гийома де Шанлита, впоследствии участника Четвертого крестового похода.

Младший сын в знатном семействе средней руки, связанном с графами де Бриенн, фамилией, занимавшей высокое положение на феодальной лестнице, Жоффруа де Виллардуэн родился около 1150 г. или чуть ранее[2]. В 1172 г. он удостоился звания рыцаря: Жоффруа был тогда и вассалом графа Шампани в шателении Труа. Вероятно, к этому времени он уже состоял в браке. Находясь на службе графа Шампанского, рыцарь Жоффруа де Виллардуэн мало-помалу благодаря своим способностям и в соответствии с «заслугами» продвигался вверх по иерархическим ступеням графского двора. В 1185 г., в регентство графини Марии, правившей при малолетнем графе Анри II, Жоффруа де Виллардуэн занял должность и получил титул маршала Шампани, сменив в этом звании Эрара д’Ольней. Сохранилась грамота от 1185 г., в которой он обозначен титулом Godfridus marescallus. Таким образом, будущий хронист вошел в состав совета графини-регентши. Обязанности маршала сочетали в себе функции главного конюшего (ему надлежало следить за содержанием и пополнением графских коней, за доставкой им фуража) и коменданта крепостей; во время военных действий маршал командовал рыцарями, выступавшими в авангарде.

По рождению, связям (собственным и своих сородичей) — налаживанию этих связей способствовало должностное положение маршала[3] — Жоффруа де Виллардуэн был близок ко многим видным феодальным домам Шампани и соседних областей — Вильморам, Лезиннам, Шаппам, Монбарам и др. Граф Анри II достиг совершеннолетия в 1187 г.: отныне Жоффруа де Виллардуэн титуловался «маршалом графа Анри». Вслед за своим сюзереном он отправился в 1190 г. в крестовый поход (Третий), участвовал в осаде Акры. Несомненно, участие в крестовом походе, проходившем в сложной международной обстановке[4], обогатило политический опыт «маршала графа Анри», расширило его общий кругозор, познакомило с восточным миром. 24 ноября 1190 г., в день бракосочетания «героя» Третьего крестового похода маркиза Конрада Монферратского, выехав из лагеря вместе с другими рыцарями, Жоффруа. де Виллардуэн подвергся неожиданному нападению отряда мусульман и попал в плен. На родину он вернулся лишь в 1194 г.

С этого времени маршал Шампани снова заседает в советах графини Марии, вторично взявшей в свои руки бразды правления, поскольку Анри II остался в Палестине (он был в 1192—1197 гг. правителем Иерусалимского королевства), а затем, после его кончины, ввиду малолетства наследника и преемника Тибо III. По долгу службы, но, возможно, и вследствие того доверия, которое окружающим внушали его личные качества, Жоффруа де Виллардуэн оказывается прикосновенным ко множеству административных дел светских и церковных владетелей. В 1194 г. его имя встречается в акте графа Готье III де Бриенна рядом с именем Жоффруа де Жуанвилля — оба выступают свидетелями со стороны графа. В 1195 г. маршал Шампани по просьбе графини-регентши берет на себя посредничество в тяжбе между аббатством Понтиньи и рыцарем Ангобараном де Сиерон. В 1198 г. к его посредничеству прибегают монахи обители Монтьерамей. В том же году он избирается посредником наряду с архиепископом Сансским в тяжбе графства Шампанского с капитулом собора в Труа. В апреле 1198 г. Тибо III принес вассальную присягу (оммаж) королю Филиппу II Августу, и Жоффруа де Виллардуэн выступает одним из гарантов верности молодого графа наряду с десятью другими видными баронами Шампани, причем в грамоте, содержавшей текст присяги (в грамоте, которой, подписав ее, они подтвердили обязательства своего сеньора от его имени), маршал Шампани назван третьим, сразу же после коннетабля и кравчего[5]. 1 июля 1199 г. Тибо III, соблюдая соответствующую церемонию, совершает юридический акт, определявший его молодой супруге Бланке Наваррской ее долю имущества на случай, если она переживет мужа, — при торжественном оформлении дарственной грамоты Жоффруа де Виллардуэн присутствует среди наиболее именитых лиц, рядом с теми же Готье III де Бриенном и Жоффруа де Жуанвиллем.

Разнообразные административные, судебные, политические дела и церемониал, сопровождавший урегулирование отношений между светскими и церковными феодалами, между знатью и королем и т. д., создавали условия, в которых Жоффруа де Виллардуэн, так или иначе втянутый в эти дела, встречался со многими сеньорами Франции, Бургундии, Шампани, графства Перш и других земель — имена их сеньоров часто попадаются на страницах его хроники: он непосредственно знал всех этих титулованных лиц еще до Четвертого крестового похода. Вероятно, Жоффруа де Виллардуэн был очевидцем и знаменитого рыцарского турнира, состоявшегося 28 ноября 1199 г. в замке Экри (современный Асфельд — в Арденнах), где граф Тибо III принял крестоносный обет (вместе с графом Луи Блуаским). Здесь и сам маршал Шампани, как явствует из его записок, тоже «взял крест»[6].

Дальнейшее возвышение Жоффруа де Виллардуэна прямо сопряжено с подготовкой и развертыванием нового крестоносного предприятия, о чем он постоянно говорит в своей хронике. Личная скромность и даже самоуничижение, с которыми диктовал свой труд Робер де Клари (он лишь единожды называет в нем собственное имя)[7], отнюдь не были присущи его высокопоставленному собрату-мемуаристу из Шампани. Повествуя о событиях похода, Жоффруа де Виллардуэн сплошь да рядом оттеняет свое участие в них, отмечает собственный вклад в решение тех или иных дипломатических трудностей, рисует свою роль в боевых действиях крестоносцев и т. д. Поэтому факты его биографии, относящиеся к 1201—1207 гг., могут быть установлены более или менее подробно.

Жоффруа де Виллардуэн действительно играл выдающуюся роль в крестовом походе и позже, при утверждении крестоносцев на византийских землях. По удачному выражению его новейшего биографа, он был своего рода «начальником штаба» крестоносного воинства, а впоследствии стал его историком[8]. Из предводителей крестоносцев, не принадлежавших к числу титулованных, именитых особ, разве что только один Конон Бетюнский, рыцарь-поэт, прославившийся своим дипломатическим красноречием, выполнял столь же ответственные функций, как и маршал Шампани. Оба они были, согласно определению того же биографа, душой крестового похода, а вернее сказать, его мозгом. В конце 1200 г. Жоффруа де Виллардуэн получает полномочия (сообща с Милоном ле Бребаном) от своего графа Тибо III для ведения переговоров с Венецией на предмет соглашения о перевозке крестоносцев «за море» (Конону Бетюнскому и Алану Макеро аналогичное поручение дал граф Бодуэн IX Фландрский). Не кто иной, как Жоффруа де Виллардуэн, держал весной 1201 г. речь перед «венецианским народом» в храме св. Марка, дабы склонить граждан морской республики к сооружению и затем предоставлению флота крестоносцам (в речи были сформулированы их намерения и пожелания). Вместе со своим партнером по посольству, Милоном ле Бребаном, он подписал договорную грамоту с Венецией именем графа Тибо III. Когда последний накануне крестового похода неожиданно умер (24 мая 1201 г.) и встал вопрос о его замене на посту командующего войском, то опять-таки Жоффруа де Виллардуэн, теперь уже вместе с титулованными баронами — Матье де Монморанси, Симоном де Монфором и Жоффруа де Жуанвиллем — занялся поисками новой кандидатуры: он пытался добиться согласия герцога Эда Бургундского стать предводителем войска (вместо только что скончавшегося Тибо III). Чуть позднее, после отказа Эда, а затем и Тибо Бар-Ле-Дюк принять наследие Тибо III в совете французских сеньоров он же назвал имя ломбардского маркиза Бонифация Монферратского как наиболее подходящего для этого дела сеньора. Возможно, что Жоффруа де Виллардуэн предварительно уже вел с ним какие-то переговоры, возвращаясь из Венеции (в апреле—июне 1201 г.)[9]. Как бы то ни было, идея, выдвинутая маршалом Шампани, встретила поддержку баронов в Суассоне.

Между тем «внутренние» дела шли своей чередой: когда вдова Тибо III, Графиня Бланка Наваррская, в мае 1201 г. принесла оммаж королю, взявшему ее под свое высокое покровительство, Жоффруа де Виллардуэн назначается в Сансе в коллегию десяти знатных сеньоров, которой поручается подобрать супруга наследнице графини (если предстоящему родиться у нее ребенку суждено оказаться девочкой)[10]. Еще во время переговоров с венецианцами о фрахте кораблей было условлено, что крестоносцы погрузятся на предоставленные им в Венеции суда в июне 1202 г. Чтобы обеспечить себя средствами в дорогу — это соображение было, во всяком случае, не менее существенным, чем благочестивые мотивы,— Жоффруа де Виллардуэн произвел некоторые имущественные распоряжения в пользу церковных учреждений. В 1201 г. он уступил на определенных условиях церкви св. Этьена в Труа свою долю десятины с селений Жассэн и Сент-Ютэн, а в 1202 г., перед самым отправлением в Венецию, передал аббатству Кэнси свои владения в Пюи де Шасерей. Сохранилась грамота, уточняющая намерения дарителя: он говорит о себе как о человеке, собирающемся встать на «стезю Иерусалимскую» (iter Jerosolymitanum arripiens)[11]. В другой грамоте, выданной труаской церкви св. Лупа и датируемой апрелем 1202 г. (по-видимому, она была изготовлена во второй половине месяца, после Пасхи, пришедшейся тогда на 14 апреля), Жоффруа де Виллардуэн называет себя «я, некогда маршал Шампани» (marescallus quondam Campanie), — свидетельство того, что он уже сложил с себя обязанности должностного лица в графстве. Дата дарственной аббатству Кэнси, изготовленной в Лезинне (акт в Труа составлен был, вероятно, ранее нее) и включавшей согласие жены и детей дарителя, позволяет считать, что Жоффруа де Виллардуэн в конце апреля или в начале мая 1202 г. там, в Лезинне, расстался со своим семейством[12]. Лезинн стал для бывшего маршала Шампани последним селением в родной земле на пути к Венеции.

Едва прибывшему в город на лагунах (в июне 1202 г.) Жоффруа де Виллардуэну пришлось вместе с графом Гюгом де Сен-Полем поспешить в Павию, где находился тогда со своим отрядом граф Луи Блуаский, колебавшийся насчет того, следует ли идти в Венецию или лучше двинуться на Восток другим маршрутом. Жоффруа де Виллардуэн сумел положить конец его колебаниям: он уговорил графа направиться к условленному месту сбора крестоносцев[13]. В начале октября того же года, в канун отплытия флота из Венеции, Жоффруа де Виллардуэн скрепил своей свидетельской подписью заемное письмо графа Бодуэна Фландрского, вошедшего в долги к четырем знатным венецианцам[14].

Во время крестового похода Жоффруа де Виллардуэн — о чем он сам и сообщает[15] — присутствовал на всех советах графов и других именитых крестоносцев, участвуя вместе с ними в принятии важнейших решений. Его постоянная забота заключалась особенно в том, чтобы не допустить распыления рыцарской рати. Во время ее пребывания в захваченном крестоносцами 24 октября 1202 г. далматинском городе Задаре Жоффруа де Виллардуэн был среди тех весьма немногих предводителей, которые в начале 1203 г. вошли в сговор с византийским царевичем Алексеем об оказании помощи его отцу и ему в восстановлении на константинопольском престоле[16]. На Корфу, где значительная часть крестоносцев обнаружила намерение отделиться от основных сил, чтобы избежать войны с Византией, на что рыцарей подталкивали их главные предводители вкупе с венецианским дожем Энрико Дандоло, и где бароны-главари вынуждены были униженно, со слезами умолять ратников, готовых уйти прочь, остаться с ними, Жоффруа де Виллардуэн находился, по-видимому, хотя сам он в данном случае не называет своего имени, в числе баронов, павших на колени перед теми, кто выказал недовольство новым поворотом событий[17].

После высадки войска в Скутари — здесь были сформированы семь боевых отрядов крестоносцев (построенные в основном по земляческому принципу) — Жоффруа де Виллардуэн занял второе место в командовании пятым отрядом, куда входили рыцари из Шампани (командиром назначили Матье де Монморанси)[18]. Повествуя о штурме Константинополя 17 июля 1203 г., Гюг де Сен-Поль называет в своем письме Жоффруа де Виллардуэна наряду с Матье де Монморанси и Ожье де Сен-Шероном в качестве командиров тех отрядов, которым поручили охрану лагеря, где расположилось войско[19]. На следующий день, 18 июля, когда узурпатор Алексей III бежал из Константинополя, а Исаак II Ангел был восстановлен на престоле, Жоффруа де Виллардуэна снова уполномочили выступить с дипломатической миссией, на этот раз уже при дворе восстановленного в своих правах автократора: вместе с Матье де Монморанси и двумя венецианцами ему предстояло добиться от василевса подтверждения условий договора, заключенного в Задаре с его сыном, царевичем Алексеем; речь к Исааку II опять-таки держал именно Жоффруа де Виллардуэн[20]. Спустя несколько месяцев, скорее всего в конце ноября 1203 г., его вновь направили во Влахернский дворец (вместе с Кононом Бетюнским, Милоном ле Бребаном и тремя венецианцами), чтобы заставить молодого Алексея IV, который после своей коронации и после того, как он сумел обеспечить власть империи в провинциях, явно отступился от крестоносцев, выполнить принятые им на себя финансовые и прочие обязательства. На сей раз, правда, оратором, обратившимся к Алексею IV с увещеванием, выдержанном в твердом тоне, выступил Конон Бетюнский[21].

После завоевания Константинополя крестоносцами 13—15 апреля 1204 г. и избрания Бодуэна Фландрского в мае того же года государем Латинской империи, когда захватчики предприняли рейды во Фракию и Македонию, на Жоффруа де Виллардуэна возложили обязанность охранять Константинополь в отсутствие главного войска: для этой же цели в городе оставили Конона Бетюнского, Милона ле Бребана и Манассье де Лиля[22]. Как раз в то время вспыхнула распря между императором Бодуэном Фландрским и маркизом Бонифацием Монферратским из-за обладания городом Салоники. Жоффруа де Виллардуэну поручают миссию миротворца. Вместе с Манассье де Лилем и двумя уполномоченными дожа, Марко Санудо и Равано далле Карчери, он отправляется к Адрианополю, осажденному отрядами маркиза Монферратского, и, проявив непреклонность в переговорах с Бонифацием, добивается согласия последнего на то, чтобы передать решение его конфликта с императором латинским дожу Венеции и графу Блуаскому, а равно и ему самому, Жоффруа де Виллардуэну, и Конону Бетюнскому[23]. Византийский писатель Никита Хониат в главе VII своей «Истории», рассказывая о взятии Константинополя и называя в числе предводителей крестоносцев некоего «Жофре», т. е. Жоффруа де Виллардуэна, отмечает, что он «пользовался в войске латинян большим авторитетом».

Такой авторитет ему приходилось завоевывать шаг за шагом — он располагал им вовсе не с самого начала крестового похода, когда и не занимал-то особенно высокого положения среди крестоносцев: мы видели, что к моменту их высадки в Галате в июле 1203 г. он состоял в пятом боевом отряде, которым командовал Матье де Монморанси, и был там лишь вторым лицом после командира.

Как бы то ни было, но уже при разделе территории бывшей Византии осенью 1204 г., во время выделения фьефов рыцарям, Жоффруа де Виллардуэн добился такого доверия в верхах, что его избрали в число 12 крестоносцев, на которых, вкупе с 12 венецианцами, возложили эту деликатную миссию[24]. Лично для себя он получил тогда фьеф близ устья р. Марицы в районе Макри, Траянополя и Виры[25]. В конце же 1204 г., в период «организационного» становления Латинской империи, когда были учреждены и распределены не только фьефы, но и новые титулы и звания, Жоффруа де Виллардуэн удостоился титула и соответственно на него была возложена служба, которую он исполнял еще на родине,— маршала: отныне он станет гордо именовать себя «маршал Романии и Шампани»[26]. С той поры Жоффруа де Виллардуэн — один из главных сановников императорского двора наряду с Кононом Бетюнским, Милоном ле Бребаном, Манассье де Лилем и Макэром де Сент-Менеу: его имя, как и имена этих лиц, часто встречается в актах императора Бодуэна от февраля 1205 г., составленных во Влахернском дворце: маршал фигурирует в них в качестве свидетеля[27].

После кончины Матье де Монморанси Жоффруа де Виллардуэн становится командиром боевого подразделения крестоносцев из Шампани. В марте 1205 г. в связи с восстанием греков, призвавших на помощь болгарского царя Калояна («Иоанниса»), император Бодуэн решил предпринять поход против мятежного Адрианополя. Туда был направлен небольшой воинский контингент: во главе него поставили Жоффруа де Виллардуэна и Манассье де Лиля. В Чурло они освободили запертых там рыцарей, предводительствуемых Гийомом де Бланвелем, и, пройдя Аркадиополь и Булгарофигон, достигли Никицы, в девяти лье от Адрианополя, где остались ожидать подхода императора[28]. Его отряд присоединился к отряду Жоффруа де Виллардуэна 28 марта, и на следующий день рыцари приступили к осаде города. Греков поддержали подоспевшие болгары во главе с Калояном. После этого Жоффруа де Виллардуэну и Манассье де Лилю была поручена охрана лагеря крестоносцев со стороны Адрианополя[29]. Именно здесь под вечер 14 апреля 1205 г. — в этот день крестоносцы были наголову разбиты болгарским войском, причем сам император Бодуэн попал к ним в плен (в битве пали около 300 рыцарей), — Жоффруа де Виллардуэн сумел остановить панику и собрать бежавших с поля сражения. Сообща с дожем он решил под покровом ночи отойти к Родосто (на берегу Пропонтиды). Дандоло возглавил авангард, маршал же замыкал ряды отступавших, прикрывая их отход. Таким образом, благодаря решительности действий, хладнокровию и энергии Жоффруа де Виллардуэна, по крайней мере такую картину нарисует он сам в своей хронике, остатки разгромленного войска были спасены[30]. Жоффруа де Виллардуэн сумел привести их в Родосто, где к нему присоединился отряд Анри д’Эно, брата императора Бодуэна. Вместе с ним «маршал Романии и Шампани» возвратился в Константинополь и в ближайшие месяцы оказывал ему поддержку в делах управления Латинской империей (Анри д’Эно временно стал регентом). В октябре 1205 г. регент утвердил распределение фьефов, произведенное ранее, в том числе и «долю» своего маршала, который скрепил акт об утверждении своей печатью: она поставлена здесь рядом с печатями Анри д’Эно и венецианского подеста Марино Дзено[31].

В начале лета 1206 г. Жоффруа де Виллардуэн сопровождал Анри д’Эно в его походе, предпринятом в целях снятия болгарской осады с Дидимотики. Вместе с Макэром де Сент-Менеу он возглавлял авангардный отряд рыцарей[32]. Крестоносцам удалось тогда отбросить болгар, предводительствуемых Калояном, вплоть до их собственных земель. Не довольствуясь преследованием противника, маршал двинулся в июле 1206 г. на выручку оказавшегося в чрезвычайно опасном положении рыцарского отряда Ренье Тритского, который в течение 13 месяцев был заперт в крепости Стенемак, вблизи Филиппополя. Жоффруа де Виллардуэн в этом предприятии командовал небольшим авангардным отрядом, смело прошедшим по Родопским горам[33].

Наряду с военными Жоффруа де Виллардуэн выполнял и поручения дипломатического характера. Так, в январе 1207 г. ставший еще в августе 1206 г. императором Анри д’Эно направил его вместе с Милоном ле Бребаном в портовый город Энос, чтобы доставить оттуда свою невесту, дочь Бонифация Монферратского. Императорские послы торжественно приветствовали ее от имени жениха и, оказывая всяческие почести, привезли в Константинополь[34]. Не успев вернуться в столицу, Жоффруа де Виллардуэн был облечен императором полномочиями вместе с венецианским подеста Марино Дзено уточнить границы владений (как в городе, так и вне города), уступленных патриарху Градо[35]. Видимо, в это же время, действуя именем императора сообща с Милоном ле Бребаном и вместе с двумя венецианскими уполномоченными, выступавшими от имени подеста, маршал занимался уточнением границ владений крестоносцев и Венеции в Галлиполи[36].

Вскоре, однако, реальная ситуация вновь потребовала от Жоффруа де Виллардуэна переключиться на военные дела. 31 марта 1207 г. ему пришлось неожиданно отправиться морем вместе с императором (причем удалось собрать лишь немного рыцарей) на выручку Макэра де Сент-Менеу, осажденного в Кивоте (близ Никомидии) силами никейского деспота (правителя) Феодора Ласкаря[37]; через несколько недель — новая тревога и новая морская экспедиция, на этот раз в помощь Пьеру де Брашэ и Пейану Орлеанскому, подвергшимся нападению в Кизике[38].

В последний раз хронист упоминает самого себя в своем повествовании, сообщая о встрече императора Анри д’Эно и Салоникского короля Бонифация Монферратского в Кипселе в августе 1207 г. Здесь новоявленный король, несомненно, в знак признательности маршалу за все то, что он сделал для поддержания добрых отношений между ним и латинским императором, предоставил ему в качестве фьефа Мосинополь, по соседству с фьефами, которыми Жоффруа де Виллардуэн владел в Макри и Траянополе[39]. Спустя несколько дней, 4 сентября 1207 г., в схватке с болгарами попавший в устроенную ему засаду, Бонифаций Монферратский был смертельно ранен: известием об этом событии завершается хроника Жоффруа де Виллардуэна[40].

Высказывалось предположение, что, быть может, именно смерть последнего из предводителей Четвертого крестового похода и побудила автора мысленно перенестись в прошлое и записать свои воспоминания, предназначавшиеся для родных, друзей, для двора в Шампани и, собственно, всей феодальной знати Франции[41]. Если дело и обстояло таким образом, то, во всяком случае, кончина маркиза была лишь поводом к написанию хроники-мемуаров: причины обращения Жоффруа де Виллардуэна к недавнему прошлому, как мы увидим, коренились в более глубоких пластах его исторического сознания и политического мышления.

О дальнейшей жизни и государственной деятельности Жоффруа де Виллардуэна почти ничего неизвестно, да и сохранившиеся сведения крайне разрозненны и фрагментарны. Воспользовавшись передышкой, которую принесла Латинской империи гибель энергичного болгарского царя Калояна 8 октября 1207 г. (убежденного врага завоевателей-крестоносцев), последовавшая вскоре после смерти Бонифация Монферратского, Жоффруа де Виллардуэн решил в ближайшие месяцы принять меры для того, чтобы материально обеспечить своих близких: в марте 1208 г. он оформил дарения в пользу дочерей и сестер, а также дарения тем обителям, с которыми они были связаны,— Пресвятой Девы в Ноннэ (Труа) и в Фуасси[42]. К этому же или несколько более позднему времени относится его ответ (данный совместно с Милоном ле Бребаном) на запрос графини Бланки Шампанской, желавшей уточнить кое-какие детали, которые касались статуса ряда фьефов в ее владениях[43]. Из хроники Анри де Валансьенна, продолжателя записок Жоффруа де Виллардуэна, мы знаем, что маршал Романии и Шампани остался в завоеванной крестоносцами стране. Он продолжал выполнять свои обязанности вассала латинского императора и придворного служаки.

В конце мая 1208 г. возобновилась война против болгаро-влахов и их союзников — куманов (половцев), овладевших чуть ли не всей территорией Латинской империи. Анри д’Эно предпринял поход против калоянова племянника — царя Борила. Французские рыцари продвинулись до Филиппополя, где 31 июля 1208 г. произошла жестокая баталия. Жоффруа де Виллардуэн и Милон ле Бребан командовали здесь передовыми отрядами крестоносного воинства. Судя по рассказу Анри де Валансьенна, маршал проявил храбрость в бою и выказал воинскую «мудрость»[44]. Нанеся поражение болгарам, император повернул назад к столице, а по пути остановился в Памфилоне; по его просьбе маршал Романии и Шампани задержался в этом городе до ноября месяца для восстановления его крепости[45]. На обратной дороге в Константинополь он встретился с болгарским князем Славом, противником Борила и союзником французов: Жоффруа де Виллардуэн присоветовал ему посвататься к дочери императора Анри д’Эно; с этой целью тот действительно поехал в Константинополь[46]. В декабре 1208 г. Анри д’Эно выехал в Салоники, чтобы принять оммаж у Бонифациева преемника. Маршал Романии и Шампани был оставлен для охраны имперской столицы — это поручение выполняли вместе с ним Милон ле Бребан и Орлеан Пэйанский[47]. Именно в данной связи имя нашего хрониста в последний раз упоминает Анри де Валансьенн.

О пребывании Жоффруа де Виллардуэна в греческой земле в последующие годы историки располагают лишь двумя указаниями, содержавшимися в актовом и эпистолярном материале. В одном случае Жоффруа де Виллардуэн выступил уполномоченным императора при подписании соглашения 2 мая 1210 г., заключенного в Равенике (близ Зейтуни, ныне Ламия), об урегулировании церковных дел в Салоникском королевстве[48]. Во втором случае маршал Романии фигурирует как свидетель-гарант (вместе с Кононом Бетюнским и Милоном ле Бребаном)[49] соглашения между епископом Гардики (Фтиотидская епархия) и госпитальерами, подписанного 11 декабря 1212 г. в г. Гальмиросе при посредничестве архиепископа Гийома из г. Филиппы.

В источниках отсутствуют всякие сведения о том, что Жоффруа де Виллардуэн когда-либо вернулся на родину. Нет никаких данных и относительно причин, помешавших возвращению: то ли это были какие-то объективные обстоятельства, то ли сам маршал не пожелал уезжать из своих новых владений. Дошедшие до нас документы не позволяют сказать что-либо определенное и насчет того, продолжал ли Жоффруа де Виллардуэн, прочно осев в Латинской империи, носить прежний титул маршала Шампани. В хронике он еще применяет по отношению к себе этот титул, но, скорее всего, лишь потому, что использование такой формулы облегчает ему обозначать собственную персону, избегая многократного повторения своего имени. Кроме того, что справедливо заметил еще Э. Фараль, былой ранг стал как бы неотъемлемой частью всей личности хрониста. Интересно, однако, что если в 1208 г. в двух актах, адресованных в Шампань и касавшихся семейных дел, о чем говорилось выше, он все еще величает себя этим титулом (а его жена Шана де Лезинн тоже примерно в 1208 г. называет себя «маршалиссой Шампани»), то позднее Жоффруа де Виллардуэн оставляет себе лишь новое звание — «маршала Романии». С 1209 г. во всех официальных документах его имя фигурирует только с присовокуплением этого титула или его аналогов («маршал империи», «маршал всей империи Романии»),

Нам неведома точная дата смерти хрониста, и мы не знаем вообще, каким образом он закончил свою жизнь. Известно лишь, что в июне 1218 г. его сын Эрар подписал две грамоты, которыми подтвердил дарения своего «дражайшей памяти дорогого отца, Жоффруа де Виллардуэна, маршала Шампани», аббатству Пресвятой Девы в Ноннэ на условии, что монастырь будет регулярно отмечать годовщины кончины его отца и матери[50]. Кроме того, в марте 1219 г. Эрар подписал подобный же акт для приорства Фуасси[51], а в мае того года учредил еще две памятных годовщины в честь своих родителей — в аббатстве Ларривур[52] и в обители Шэна[53]. Поскольку все пять поминовений были установлены в течение года, есть основание полагать, что Жоффруа де Виллардуэн скончался сравнительно недавно. Однако какие-либо известия о нем в промежуток времени между 1212 и 1218 гг. в источниках как на Востоке, так и в Шампани не встречаются, поэтому определенность в датировке его смерти все-таки отсутствует. Впрочем, во многих исследованиях принято по традиции относить ее к 1213 г.: единственным основанием для такого «уточнения» служит то обстоятельство, что в 1213 г. Эрар, сын Жоффруа, в одном из документов называл себя «сеньором Виллардуэна». Однако документ этот датирован уже январем 1213 г., а ведь еще 11 декабря 1212 г. Жоффруа де Виллардуэн свидетельствовал упомянутый выше акт, так что доводы в пользу подобной датировки по меньшей мере сомнительны.

Созданный около 1210 г. труд Жоффруа де Виллардуэна «Завоевание Константинополя» наряду с одноименным произведением пикардийского рыцаря Робера де Клари[54] — первоклассный источник фактических сведений о скандально знаменитом в средневековой истории Четвертом крестовом походе 1198—1204 гг. Как известно, поход этот закончился разбойничьим захватом рыцарями-крестоносцами столицы христианской Византии в 1203—1204 гг., после чего произошли бурные потрясения на Балканах и в Малой Азии, ознаменовавшие образование государств западных завоевателей на византийской территории — Латинской империи и подвассальных ей княжеств. Пожалуй, никто из хронистов-современников, будь то французы или англичане, венецианцы или генуэзцы, немцы или фламандцы, греки или русские, словом, никто из историков и мемуаристов, которые так или иначе писали о событиях, приведших к гибели Греческого царства, не сохранил столь обильного и полноценного с точки зрения его детализированности и обстоятельности фактического материала относительно реально происходивших перипетий грандиозной по тем временам «международной» рыцарской авантюры и ее ближайших последствий для стран Балканского полуострова, как Жоффруа де Виллардуэн.

Вместе с тем хроника-мемуары «маршала Шампани и Романии» — замечательный памятник французской исторической мысли. То был период роста и укрепления феодального строя на Западе, отмеченный постепенным преодолением политической раздробленности и первыми, подчас еще непрочными и нелегко пробивавшими себе дорогу успехами королевской власти. Успехи эти опирались на поддержку объединительных усилий центра основным слоем поднимавшегося феодального класса — мелким и средним рыцарством, а также населением возвышавшихся городов. Тогда-то, на рубеже XII—XIII вв., и во Франции, являвшейся типичной страной феодализма, явственно обозначился перелом в социально-политической структуре общества: оно вступило в фазу формирования феодальной государственности нового образца — в фазу постепенного территориального сплочения и политической консолидации. Указанный процесс принял четкие очертания при Филиппе II Августе (1180—1223), на чье правление приходится и Четвертый крестовый поход — предприятие по составу своих участников и руководителей преимущественно французское (хотя и не только французское) и по-своему запечатлевшее противоречивые тенденции, характерные для жизни страны на рассматриваемой ступени ее развития.

В отличие от времени Третьего крестового похода (1189—1192 гг.), возглавлявшегося тремя западными государями, сам Филипп II Август стоял теперь в стороне от очередной крестоносной затеи папства в лице Иннокентия III (1198—1216), попытавшегося вновь двинуть рыцарскую рать Европы на освобождение гроба господня в Иерусалиме: всецело поглощенный внутренними делами, король Франции не принимал непосредственного участия в Четвертом крестовом походе. Эти дела оказались связанными с острыми столкновениями феодальных сил в Западной Европе, прежде всего с борьбой Капетингской короны против английских государей из династии Плантагенетов (Ричарда I Львиное Сердце — до 1199 г., а после его смерти — Иоанна Безземельного) — главных соперников молодого короля, удерживавших немало земельных владений во Франции. С Плантагенетами смыкалась и часть крупных сеньоров страны (граф Фландрский и др.), стремившихся помешать ее консолидации над властью Филиппа II. Союзниками Плантагенетов на континенте была, кроме того, внушительная группировка северогерманских князей — так называемая партия Вельфов во главе с королем Оттоном IV, племянником (по материнской линии) Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного. Названные конфликты (а они втянули в свою орбиту немало непокорных французскому королю крупных вассалов — впоследствии все эти сеньоры отправятся в крестовый поход!) осложнились дипломатическим вмешательством — в пользу англо-вельфской коалиции —«апостольского престола», универсалистско-теократической политике которого противоречил объединительно-централизаторский курс Филиппа II Августа. Его отношения с Иннокентием III в конце XII — начале XIII в. были поэтому в основном натянутыми, хотя периоды напряженности сменялись порой периодами ее ослабления. А поскольку провозглашенный папой Четвертый крестовый поход изначально был задуман и развертывался в фарватере этой универсалистско-теократической политики, являясь ее составной частью, постольку и это обстоятельство также побуждало королевскую власть во Франции воздерживаться по крайней мере от прямого участия в папском предприятии. Правда, Филипп II связывал с ним собственные миродержавные планы, но они оставались скрытыми почти от всех сеньоров, которые вступили в 1199—1202 гг. на «стезю господню».

В такой ситуации должна была особенно рельефно обнаружиться и действительно обнаружилась подлинная социально-классовая суть новой крестоносной экспедиции как акта феодальной экспансии. Не случайно во Франции ее вдохновляли и направляли не в последнюю очередь явные и тайные противники короны (из числа крупных вассалов короля, не так давно выступавших на стороне англо-вельфской партии). Эта экспансия призвана была содействовать упрочению их. собственного могущества — успех сулил приобретение новых земель и богатств. Крестовому походу споспешествовали отчасти и те феодальные элементы, которые вынуждены были склоняться к поддержке крепнувшей королевской власти и на практике даже способствовать претворению в жизнь тщательно завуалированных, но тем не менее далеко шедших политических замыслов Филиппа II Августа. К числу таких «тайных агентов» короны, быть может, невольно относился и Жоффруа де Виллардуэн, который, по крайней мере в. начальной стадии крестового похода, приложил определенные старания к тому, чтобы поставить во главе крестоносцев противника англо-вельфской коалиции — маркиза Бонифация Монферратского, родственника Филиппа II Августа и его союзника в Германии (Филиппа Гогенштауфена)[55].

Все эти противоречивые тенденции реальной действительности, своеобразно преломлявшиеся в мире идей и представлений, в умонастроениях феодальной среды, в политическом мышлении сеньориальных кругов, наложили несомненный отпечаток и на записки Жоффруа де Виллардуэна, на концептуальные установки их автора.

Достоинства его хроники как исторического труда определяются главным образом четкостью и значительной точностью в передаче событий Четвертого крестового похода, фактографической добротностью, логической и пусть в меньшей степени, но все же хронологической упорядоченностью повествования. В этом плане мемуары маршала Шампанского сильно разнятся от воспоминаний Робера де Клари, зачастую смешивающего быль с небылью, громоздящего домыслы, увлекающегося третьестепенными деталями, хотя иной раз и важными для воссоздания колорита всей картины крестового похода, но в принципе не всегда столь уж существенными и т. д. Жоффруа де Виллардуэну вовсе чужды фантазии пылкого пикардийца, да ему и не требовалось подменять реальные события вымышленными, искусственно придавать занимательность рассказу, включая в него — для казуальной связности — «интригующие» эпизоды давней истории государств крестоносцев и Византии, почерпнутые в расхожей молве, и т. д. Маршал Шампанский, не в пример Роберу де Клари, совершенно не нуждался в том, чтобы компенсировать недостаток или отсутствие конкретных данных игрой воображения, ибо, находясь в центре важнейших событий, политики и дипломатии крестоносцев, он был превосходно осведомлен не только о том, что происходило «на поверхности», но и о потаенных пружинах, обусловливавших крутые повороты в судьбах крестового похода, неотвратимо толкавших его в сторону Константинополя. Судя по всему, Жоффруа де Виллардуэн имел в своем распоряжении, помимо того, что задержалось в его памяти или было зафиксировано в дававшихся им путевых заметках, и какие-то документы и официальные акты: во всяком случае, страницы, где он излагает, например, содержание некоторых договорных грамот (франко-венецианская сделка о фрахте флота в 1201 г., договор крестоносцев с византийским царевичем Алексеем в 1203 г., мартовский договор 1204 г. между французами и венецианцами о разделе империи), вполне адекватно раскрывают подлинное содержание этих грамот, а местами даже воспроизводят их текст. Точно так же тон и стиль посольских речей, приводимых хронистом и выдержанных в манере, несколько отличной от остального повествования, где автор говорит от своего лица, позволяют думать, что он располагал копиями писем, нередко дублировавших выступления послов. Поразительно верны и детальны документально подтверждаемые хронологические выкладки мемуариста, обычно скрупулезнейшим образом следующего за событиями и лишь иногда группирующего эпизоды, которые относятся к одному и тому же событийному ряду (кое-где упоминаются факты, скажем, имевшие место в более позднее время, хронологически выпадающие из рассматриваемого сюжета, но в конечном итоге касающиеся этого же тематического ряда)[56]. В указанном смысле записки Жоффруа де Виллардуэна также не идут ни в какое сравнение с мемуарами Робера де Клари, хронологический остов которых нередко приблизителен и очень неполон.

Тем не менее, несмотря на фактологические достоинства, еще с XVI—XVII вв. превратившие записки Жоффруа де Виллардуэна едва ли не в основной источник знаний о Четвертом крестовом походе, все же его хроника, подобно мемуарам Робера де Клари, интересна не столько в чисто «фактурном» отношении, сколько в первую очередь в концептуальном аспекте. Ее ценность в огромной степени обусловливается своеобразным авторским видением и, что особенно важно в интересующей нас связи, авторским освещением событий, активным и значимым участником которых Жоффруа де Виллардуэн являлся, его суждениями об этих событиях, преподносимыми им в отличие от Робера де Клари со всей определенностью и категоричностью — в форме собственных, притом весьма красноречиво сформулированных, умозаключений. Как и мемуары Робера де Клари, «Завоевание Константинополя» Жоффруа де Виллардуэна — исторический труд, написанный светским человеком, но не мелким рыцарем, а феодальным сеньором средней руки, достигшим положения высокопоставленного сановника графов Шампани, а после создания Латинской империи — и носителя высокого титула маршала Романии. Иными словами, по своему социальному облику автор — и это в известном смысле сближает его с пикардийским хронистом — составляет исключение в ряду других латинских писателей, рассказывавших о Четвертом крестовом походе со слов очевидцев. Большей частью то были представители образованного «сословия» — духовенства. Жоффруа де Виллардуэн, как и Робер де Клари, повторяем, — мирянин. При этом, однако, его «Завоевание Константинополя» по своей концептуальной схеме и «программе», в особенности же по своей политической направленности в целом, противостоит мемуарам Робера де Клари. Тот был простым рыцарем и в своем повествовании отразил чаяния и настроения массы рядовых крестоносцев. Напротив, Жоффруа де Виллардуэн входил в элиту крестоносного воинства, в число выдающихся по своему положению actores rerum крестоносного предприятия, «задействованным» во всех или почти во всех сколько-нибудь важных дипломатических и боевых акциях «воинства божьего». Версия событий, выдвинутая в его произведении, продиктована была, как увидим, достаточно ясно осознававшимся самим автором и не утаивавшим своих намерений и от читателя стремлением изобразить в максимально благоприятном свете деяния предводителей этого воинства, включая их наиболее неблаговидные поступки.

Можно сказать, что хроника маршала Шампанского — один из ранних примеров политической тенденциозности, искусно проводимой в чисто событийном, казалось бы, повествовании средневекового автора. И в целом, и в деталях все оно последовательно подчинено главной цели — всемерного оправдания перед лицом истории тех далеко не достославных «подвигов», которые совершили в христианских землях и против их христианских же жителей несостоявшиеся «освободители гроба господня». Он воссоздал историю завоевательного предприятия, руководимого феодальной знатью и венецианской купеческой олигархией, под углом зрения людей своего круга, представителей владетельных и служилых сеньоров, связанных с феодальными верхами, менее всего озабоченных необходимостью решения официально прокламировавшихся религиозных задач, но побуждаемых в первую голову вполне «реалистичными», корыстными мотивами политического, в частности престижного, свойства (а также, если говорить о венецианцах, надеждами на экономические выгоды, которые сулила заморская экспедиция в случае ее успеха).

Неудивительно, что и по стилю преподнесения, равно как и самого отбора фактов, Жоффруа де Виллардуэн существенно расходится с Робером де Клари. Историку-сеньору, к тому же вступившему в шестой десяток своей жизни и достаточно умудренному опытом политической деятельности, не к лицу были (да это и не согласовывалось бы с принципиальными «целевыми» установками его повествования) восторженность и непосредственность, излияния чувств при передаче материала — черты, столь характерные для впечатлительного пикардийского рыцаря, впервые вырвавшегося из своего захолустья в «большой мир» и высказывавшего безмерную любознательность ко всему, что там ему повстречалось. Жоффруа де Виллардуэн сдержан в повествовании, хотя временами и впадает в выспренно-сентиментальную риторику. Его не интересуют житейские, бытовые подробности событий, о которых он рассказывает. Маршал Шампанский почти везде остается в рамках прозаически-делового изложения всего того, прямым участником, очевидцем чего ему пришлось быть или о чем он узнавал от других свидетелей крестового похода. Он отбрасывает прочь эпизоды, представляющиеся в его глазах незначительными, пренебрегает живописными деталями, с упоением неофита воспроизводимыми Робером де Клари.

Одни и те же сюжеты оба мемуариста раскрывают в совершенно различной манере — это происходит не только потому, что информация, которой располагал каждый из них, была разной по объему и «качеству»: маршал Шампанский хорошо знал, о чем судил-рядил тот или другой совет сеньоров-предводителей (ведь сам он присутствовал «на всех советах» — § 120) и был не слишком осведомлен о том, как трактовали их решения рядовые крестоносцы, тогда как у Робера де Клари все обстояло наоборот. Различия объясняются главным образом другим: социально «запрограммированная» направленность видения обоими авторами событий, совершавшихся у них на глазах, культурный и политический кругозор хронистов и, что наиболее важно, целеположенность подхода к материалу были у них весьма неодинаковыми. Один был рупором «общественного мнения» menue peuple, другой, маршал Шампанский, выражал устремления, взгляды и чаяния les haut homes. Герои одного — воины-авантюристы из рыцарских низов, герои другого — маркиз Бонифаций Монферратский, дож Энрико Дандоло, графы и герцоги, доблести и заслуги которых он — там, где они представляются ему достойными,— воспевает и увековечивает. Разный подход, разное понимание событий — отсюда расхождения в их интерпретации при наличии и общих элементов ее, заключающихся в конечном счете в апологетизированном, панегирическом освещении постыдных даже с официально-католической точки зрения рыцарских «деяний».

Жоффруа де Виллардуэн — историк преимущественно, если не исключительно, рационалистично-политического склада мышления, и в этом его коренное отличие от склонного давать волю фантазии и восхищаться «чудесами», простецки наивного Робера де Клари. О чем бы ни заходила речь у того и другого, как воплощение средневекового историзма, оба предстают перед нами в достаточно разном обличье. Огромный флот крестоносцев? Робер де Клари с неподдельным воодушевлением говорит о знаменах и флажках рыцарей, развевавшихся на башнях нефов при отплытии эскадры к Задару, его приводят в восторг мощные звуки сотни пар серебряных и медных труб, сопровождавшие выступление кораблей из Венеции (гл. XIII)... Жоффруа де Виллардуэн если и выказывает восхищение зрелищем отплытия большого флота, украшенного флажками, то оно занимает его разве что в плане оценки перспектив грядущей победы крестоносцев, предопределенной могуществом этой великолепной эскадры, на которой одних боевых метательных орудий и таранов имелось свыше трехсот (§ 76). Подготовка крестоносцев к боевым встречам, маневры по сближению с противником? Робер де Клари, находившийся в гуще воинов, подробно распространяется о том, как располагались различные отряды, в какой последовательности наступали конница и пехота, к каким необычным приемам «устрашения» врага прибегали крестоносцы, мобилизуя и вооружая кухонной утварью воинскую прислугу и проч. (гл. XLV, XLVII). Жоффруа де Виллардуэн напрочь опускает все подобного рода детали, тем паче явные вымыслы, довольствуясь лишь перечислением предводителей их или иных отрядов или сведениями о решающих эпизодах битвы, от которых зависел ее исход (§ 148—153, 161, 167 и др.). Город Константинополь? Робер де Клари ослеплен его «чудесами» и без устали выражает свое восхищений громадностью и великолепием императорских дворцов (гл. LXXXII), редкостными реликвиями, во множестве найденными в церквах (гл. LXXXII—LXXXIII), богатствами храма св. Софии (гл. LXXXV), роскошью и прихотливостью архитектуры византийской столицы (статуи над воротами и проч. — гл. LXXXIII—LXXXIX), ее ипподромом (гл. ХС) и т. д. Жоффруа де Виллардуэн довольствуется несколькими беглыми штрихами, чтобы отметить богатства Константинополя и подчеркнуть его могущество (§ 128); точно так же ему представляется достаточным лишь в немногих словах охарактеризовать колоссальную добычу, размеры и ценность которой сами по себе говорят о масштабах завоевания и о том, что такая добыча не могла не подвергнуть испытанию «бескорыстие» крестоносцев (§ 249—254). Коронация Бодуэна? Робер де Клари описывает ее пышный ритуал во всех экзотичных подробностях — от облачения в императорские одежды до торжественной трапезы во дворце Вуколеон (гл. XCVI—XCVII). Жоффруа де Виллардуэна привлекает одна только политическая сторона избрания первого латинского императора, исключительно ей он и уделяет внимание (§ 256—258).

Перед нами отчетливо вырисовывается система восприятия и преподнесения исторических событий историком-политиком, более того, вырисовывается в целом менталитет крупного феодала из среды тех, кто по призыву Иннокентия III ринулся на Восток завоевывать себе под знаменем религии поместья и сокровища и кто в конце концов захватил и разграбил византийскую столицу.

Познакомимся же теперь ближе с личностью и творчеством хрониста, чтобы затем подробнее рассмотреть идейное содержание и политические тенденции его труда; это, в свою очередь, позволит выяснить и его собственно историческую ценность, и его специфику как произведения светского французского историка, отражавшего настроения и взгляды представителей высших кругов феодального общества, которые сыграли определяющую роль в судьбах Четвертого крестового похода.

ИСТОРИК И РЫЦАРСКИЙ ЭПОС

Если мы более или менее обстоятельно осведомлены хотя бы о важнейших вехах биографии Жоффруа де Виллардуэна, точнее о ее событийной канве, то этого нельзя сказать в такой же мере относительно внутреннего мира хрониста, общекультурного кругозора и духовного облика его личности в целом. Все материалы, которыми располагает историк, приходится черпать исключительно в самом «Завоевании Константинополя». Точно так же лишь на основе произведения «маршала Романии и Шампани» можно составить по крайней мере приблизительное представление о современных ему литературных образцах, влияние которых, пусть опосредованное, он, будучи сравнительно образованным человеком (в отличие от полуграмотного Робера де Клари), все же, вероятно, испытывал, когда «вручал пергаменту» собственную версию только что прошумевших на всю Европу событий, диктуя свой рассказ писцу, заносившему на скрижали истории его устное повествование. Правда, мы не в состоянии с полной достоверностью судить о литературном контексте труда Жоффруа де Виллардуэна. На этот счет строились и строятся только гипотезы, высказывались и высказываются только более или менее обоснованные догадки, подкрепляемые данными, которые удается извлечь опять-таки из хроники.

Опираясь именно на них, кое-кто из новейших западных медиевистов, в частности американская исследовательница Джаннет Бир и английский ученый Колин Моррис, изображали Жоффруа де Виллардуэна «эпическим историком», списывая на «эпичность» многочисленные погрешности его произведения против фактов. Основу такой концепции составляет прежде всего стилистический анализ записок маршала Шампанского. Действительно, в манере преподнесения описываемых им событий нетрудно подметить черты, свидетельствующие о прямом и косвенном воздействии, которое оказывали на его стиль (как и на стиль Робера де Клари) повествовательные приемы, присущие рыцарскому эпосу,— песням о подвигах (chansons de geste), героическим сказаниям и романам, пользовавшимся популярностью в феодальной среде. Сплошь и рядом у хрониста встречаются лексические обороты, типичные для эпоса Северной Франции конца XII—начала XIII в. Он часто употребляет, например, явно идущие от устной речи одни и те же застывшие словесные «формулы», которые либо напоминают аудитории о чем-то, уже изложенном ранее, либо предуведомляют ее о событиях, которым предстоит быть рассказанными в ходе дальнейшего повествования «как я вам сказал», но не «как я написал»!)[57].

Постоянно применяет хронист стереотипные обороты, когда подводит «итог» изложению какой-то группы событий («таким-то образом, как вы слышали, дож принял крест» — § 69; «так они отплыли из гавани Венеции, о чем вы [только что] слышали» — § 76; «вот таким образом, как вы слышали, была поделена константинопольская добыча» — § 255 и т. п.; ср. § 334, 414)[58]. Среди приемов авторского повествования мы находим и распространенные в рыцарском эпосе переходные «мостики», связывающие разные, хотя и смежные, сюжеты, о которых идет речь в рассказе (§ 229: «Больше мы вам [пока] ничего не скажем о тех, кто оставался в Константинополе, а поведаем вам о тех, кто отправился в другие гавани»)[59]. Нередко автор записок прямо обращается к своим слушателям: «А теперь послушайте-ка об одном из самых величайших чудес» — § 70; «И тщетно стали бы вы вопрошать, есть ли какой-нибудь город более прекрасный...» — § 77; «Так вот, сеньоры, знайте, что если бы...» — § 104 и проч. Из аналогичного расхожего в устном творчестве той поры словарного запаса заимствованы отдельные излюбленные Жоффруа де Виллардуэном словечки — «измена» или «предательство» — в смысле несоблюдения или открытого нарушения вассальных обязательств (§ 214)[60], удвоения одинаковых по значению понятий («опочил и преставился»), использование идентичных выражений в характеристике сходных ситуаций[61] и многое другое в этом же роде.

В самих описаниях тех или иных реалий антуража крестового похода, тех или иных впечатлений, которые испытывали его участники, включая самого хрониста, нередко также заметны стилевые следы эпоса с его «былинной», расплывчато-обобщенной и стереотипной картинностью. Именно в такой «былинно»-схематичной, традиционной для эпоса манере нарисована панорама Константинополя, который впервые предстал во всем своем величии очам «пилигримов», находившихся «на нефах, галерах и юиссье» в июне 1203 г.: они «и вообразить не могли, что где-либо на свете может существовать такой богатый город, когда увидели эти высокие стены и эти богатые [могучие] башни, которыми он весь был обнесен вокруг, и эти богатые дворцы, и эти высокие церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, если бы не видел своими глазами...» (§ 128).

Та же шаблонная схема вопроизводится хронистом, притом в таких же словах, и там, где он передает впечатления рыцарей, рассматривавших город уже не издалека, с расстояния в три лье, как это было в первом случае, а непосредственно побывавших в византийской столице после водворения на престоле Исаака II Ангела (18 июля 1203 г.): «Вы можете узнать, что многие из войска [пилигримов] отправлялись повидать Константинополь и [посмотреть на] богатые дворцы, и высокие церкви, которых там было так много, и великие богатства, такие, которых никогда вообще не было в каком-либо городе» (§ 192). Жоффруа де Виллардуэн употребляет стертые, пригодные к применению во всякой аналогичной ситуации эпитеты и во многих других описаниях сходного типа: «высокими стенами и высокими башнями» укреплен далматинский Задар («и тщетно стали бы вы вопрошать, есть ли какой-нибудь город более прекрасный, или более укрепленный, или более богатый» — § 77); «сильнейшими» и «богатыми» крепостями рисуются балканские города, захваченные крестоносцами уже после взятия Константинополя,— Христополь (§ 280), Ла Бланш («весьма сильная и богатая» — § 280), Серры («это был укрепленный и богатый город» — там же), Салоники (один «из самых лучших и самых богатых в христианском мире» — там же), приморские города Коринф и Навплия, отдавшиеся под власть византийского феодального магната Льва Сгура (города, «самые могущественные под небесами» — § 301) и т. д.

Влияние такого рода и других традиций рыцарского эпоса, прослеживаемое в хронике Жоффруа де Виллардуэна, неудивительно. Ведь будущий историк Четвертого крестового похода провел свою молодость и зрелые годы при дворе графа Анри Щедрого (1127—1181) и его преемников, причем почти 15 лет (с перерывом) находился в ближайшем окружении графини-регентши Марии Шампанской, покровительницы труверов, сказителей, романистов. Ее двор являлся своеобразным центром литературного творчества[62]. К тому же дочь Алиеноры Аквитанской в противоположность своему ученому супругу графу Анри Щедрому, светски и богословски образованному человеку, владевшему латынью и чтившему античных авторов, отдавала бесспорное предпочтение литературе на родном языке. Мария Шампанская, привившая шампанскому двору поэтические вкусы пуатевинского и английского дворов, как известно, вдохновила выдающегося поэта-романиста Кретьена де Труа на создание снискавшего ему славу романа о Ланселоте. Ей посвятили свои произведения видные представители эпической поэзии Гас Брюле и Готье Аррасский[63].

Находясь в таком изысканном литературном окружении[64], маршал Шампанский имел, конечно, все возможности для того, чтобы хорошо узнать творения певцов, вымышленных их фантазией рыцарских деяний и усвоить определенные черты их стиля. Установлено, во всяком случае, что с chansons de geste Жоффруа де Виллардуэн был знаком, несомненно, в большей степени, чем с современной ему латинской литературой, которая являлась доменом преимущественно писателей-клириков[65]. Не случайно его хроника начисто лишена каких-либо черт агиографичности: в повествовании мемуариста полностью отсутствуют «священные небылицы», в нем не упоминаются «чудеса» святых Георгия и Маврикия, не говорится об их «реальном» участии в битвах и тому подобных «фактах», служивших обычными аксессуарами и латинской хронографии, и рыцарского эпоса крестовых походов, который складывается в XII в.

С другой стороны, однако, само поэтическое мышление, само образное восприятие мира сказителями, пользовавшимися таким признанием при дворе графов Шампанских, не оказали по сути никакого влияния на хрониста. Его не воодушевляли куртуазные принципы ни Кретьена де Труа, ни тем более трубадуров (таких, как Рамбаут де Вакейрас, Гаусельм Файдит, Эльяс Кайрель де Марей), которым покровительствовал маркиз Бонифаций Монферратский[66], с кем будущий историк крестового похода находился в весьма добрых отношениях. Жоффруа де Виллардуэн служил в молодые годы своему графу-философу Анри Щедрому, которого высокого ценил и к окружению которого также принадлежали мужи и сведущие в богословии, и сопричастные светской образованности. Таковы бывший секретарь аббата Бернара Клервоского — Николя де Монтьерамей, выполнявший затем эту должность при графе Шампани; знаменитый эрудит своего времени, «теоретик» хронографии Иоанн Солсберийский, трактовавший историю как сферу чисто человеческих дел и событий, в которой Бог не играет решающей роли[67]. Возможно, что именно близость к Анри Щедрому и окружавшим его интеллектуалам послужила одним из факторов (согласно гипотезе Ж. Дюфурнэ), способствовавших дистанцированию Жоффруа де Виллардуэна от образного мировосприятия, свойственного представителям куртуазной поэзии[68], пусть какие-то формальные элементы их творчества и не прошли для него вовсе бесследно.

Показательно в этом отношении, например, что все неведомое, экзотичное, с чем сталкивались крестоносцы на своем пути, он передает в выражениях, близких к тем, которые употреблял и для описания повседневной реальности. Так, будучи немало изумлен, как и остальные сеньоры-крестоносцы, громадностью Константинополя, Жоффруа де Виллардуэн деловито приравнивает величину кварталов, сгоревших во время третьего пожара города, к размерам трех взятых вместе больших городов «королевства Франции» (§ 247)[69]. Он вообще равнодушен к ходячим образам, наполняющим, к примеру, рифмованные хроники; мемуарист не прибегает к нагромождениям необычных слов, чтобы воспроизвести «местный колорит», как поступает, скажем, Вас, автор «Романа о Бруте»[70]. Когда Жоффруа де Виллардуэн характеризует флот, на котором крестоносцы отбыли в октябре 1202 г. из Венеции, то эта картина с точки зрения ее выразительности оказывается довольно блеклой и, во всяком случае, явно уступает тем, в которых раскрываются аналогичные сюжеты у Васа[71]. Жоффруа дэ Виллардуэн удивительно скуп в выборе слов, но это и понятно: ведь он не поэт и не романист, ему не надо было перерабатывать и «оживлять» свои источники — он сам выступал очевидцем рассказываемого. Хронист, наверное, мог бы, если бы захотел, включить в текст принятые и авторами художественных произведений того времени «общие места», тем не менее он их избегает, проявляя сдержанность, которая, по излишне суровой оценке Дж. Бир, подчас граничит — в расплывчатых, порой до схематизма, описаниях — с бессодержательностью[72].

Наряду с эпическим в повествовании хрониста заметно влияние и определенных элементов другого нарративного жанра — волшебных сказок. «А теперь послушайте-ка об одном из величайших чудес» — так начинается рассказ о предыстории бегства царевича Алексея из Константинополя в Италию, о дворцовом перевороте 1195 г., об ослеплении Исаака II его братом Алексеем III и пр. (§ 70). Подобный зачин свойствен именно сказкам, где действуют кудесники и кудесницы. То же относится и к хронологической неопределенности, проступающей в отдельных местах повествования, к примеру, в следующем затем продолжении того же рассказа: «В это самое время был в Константинополе император по имени Сюрсак» и т. д. В какое «это самое время»? Ведь здесь говорится не о том времени, событий которого Жоффруа де Виллардуэн был участником и свидетелем, а о более раннем! Перед нами типичная «размытая» формула стиля устного сказочного фольклора. Хронист применяет ее здесь, вероятно, и потому, что не знает точных дат излагаемых фактов, и, возможно, желая избежать педантичного воспроизведения деталей, способных замедлить его динамичный рассказ. «В это самое время» — просто расхожий для хрониста, как и в фольклоре, оборот речи — и не более того; в других случаях он ведь и обнаруживает знание политической истории Византийской империи, и не скупится на подробности, необходимые для того, чтобы придать ясность повествованию[73].

Итак, мы вправе констатировать литературные влияния, сказавшиеся на историческом труде «маршала Романии и Шампани», в первую очередь влияние, главным образом формальное, рыцарского эпоса, вполне закономерное в той обстановке, в которой жил и действовал министериал графов Шампанских. Из этого вовсе не следует, однако, что он был «эпическим историком», как полагала Дж. Бир, или, тем паче, «куртуазным писателем», каким склонна изображать его О. Смолицкая. Нередко попытки представить Жоффруа де Виллардуэна писателем эпического склада объективно апологетичны. В этом отношении примечательна, в частности, позиция К. Морриса, который как раз традициями рыцарского эпоса, наложившими некоторый отпечаток, сильно преувеличиваемый исследователем, на труд Жоффруа де Виллардуэна, объясняет все его недостатки[74]. Автор «Завоевания Константинополя», по Моррису, прежде всего рыцарь, ветеран крестовых походов, его интерес сосредоточен почти целиком на батальной истории, на подвигах соратников; ко всему прочему, включая нравственную сторону их деяний, он якобы безразличен. И хотя хронист рисует реальную действительность, он тем не менее, полагает Моррис, писатель эпический, отсюда его упущения и всякого рода «неточности».

Ссылки на эпические традиции и гиперболизация их воздействия на автора записок «Завоевание Константинополя», который, по его собственным уверениям, рассказывал одну лишь правду и «ни разу ни единым словом не солгал с умыслом о том, что ему ведомо» (§ 120), призваны, таким образом, ретроспективно снискать «прощение» Жоффруа де Виллардуэну за допущенные им «промахи» и, как увидим, зачастую намеренные искажения, а тем самым в завуалированной форме призваны затушевать и наиболее неприглядные стороны крестового похода, приведшего к завоеванию христианской Византии «воинами Христовыми», оправдать его в полном соответствии с тем, как это делает и сам хронист, о чем — далее.

Из сказанного явствует, что если даже и принимать во внимание известное воздействие эпических традиций на форму преподнесения событий в записках Жоффруа де Виллардуэна, а отвергать это воздействие не приходится, то все же нет никаких оснований подходить к оценке его произведения в целом только с такими, чисто литературными мерками, ибо хроника Жоффруа де Виллардуэна есть прежде всего исторический труд[75]. В той связи весьма существенно выяснить прежде всего, насколько привержен Жоффруа де Виллардуэн провиденциалистской доктрине, насквозь пронизывающей в XII—XIII вв. историографию крестовых походов.

* Предлагаемый вниманию читателя перевод хроники Жоффруа де Виллардуэна основывается на сводном критическом издании рукописного текста, впервые осуществленном около пятидесяти лет тому назад французским историком Эдмоном Фаралем (Villehardouin. La conquete de Constantinople / Ed. E. Faral.: Les Belles Lettres 1938—1939 (Les classiques de l’histoire de France au Moyen Age. N 18, 19). Vol. 1—2 (2^e ed. — 1961).

Хотя во Франции со времени выпуска его двухтомника появились новые публикации мемуаров или хроники маршала Шампанского, прежде всего предпринятая в конце 60-х годов профессором Сорбонны, выдающимся знатоком памятников латинской хронографии XIII в. Ж. Дюфурнэ (Dufournet J. Villehardouin: La conquete de Constantinople. P., Garnier-Flammarion, 1969. Последняя из известных нам публикаций: Gosfroi de Ville-Harduyn. La conqueste de Constantinople, Nancy, 1978), тем не менее двуязычное (старофранцузский оригинал параллельно с переводом на современный французский язык), лаконично комментированное издание Э. Фараля и по сей день сохраняет — в смысле текстуальной выверенности — значение образцового. Если оно в какой-то степени и устарело, то лишь в историко-аналитическом плане, т. е. с точки зрения достоверности, объема, уровня и точности пояснений к тексту, предложенных издателем, иначе говоря, лишь постольку, поскольку исследовательская мысль в изучаемой области исторического знания за истекшие с 1938—1939 гг. полвека существенно продвинулась вперед и наши собственные представления о реальных фактах, так либо иначе изложенных некогда Жоффруа де Виллардуэном и не без предвзятости истолкованных его комментатором, основательно обогатились и усовершенствовались.

Мы имеем в виду не только множество новых исследований по истории Четвертого крестового похода в целом (т. е. по теме хроники Виллардуэна), созданных с конца 30-х годов, например серию статей американского медиевиста Д. Квеллера о средневековой дипломатии в 1198—1204 гг., которые, правда, написаны под весьма тенденциозным углом зрения, хотя содержат довольно обширную историческую информацию (см.: Queller D. Е. Medieval Diplomacy and the Fourth Crusade. L.: Variorum Reprints, 1980), но и ряд солидных трудов о самом хронисте и его произведении. Достаточно упомянуть хотя бы такую скрупулезно выполненную и в некотором роде уникальную работу, как монография Ж. Лоньона о «спутниках Виллардуэна», участниках похода 1202—1204 гг. См.: Longnon J. Les compagnons de Villehardouin: Recherches sur les croises de la quatrieme croisade. Geneve; Droz, 1978.

Что же касается текстологического фундамента издания, то он, повторяем, остался по-прежнему прочным и в сущности незыблемым. Э. Фаралем была выдержана наибольшая верность (палеографическая, лексическая, грамматическая) двум признаваемым лучшими (из шести дошедших до нас), притом близким друг другу, рукописным вариантам хроники, восходящим ко второй половине XVI в.,— так называемым Оксфордскому и Парижскому манускриптам. Остальные рукописи, включая и продолжателей Жоффруа де Виллардуэна, воспроизводящих более или менее точно, а порой с какими-то изменениями текст хроники и иногда даже претендующих на ее авторство, хранятся во французской Национальной библиотеке (Париж) и в венецианской библиотеке св. Марка. Они датируются XIII—XIV вв. См подробнее сравнительную характеристику рукописного наследия Жоффруа де Виллардуэна: Natalis de Wailly M. Notice sur six manuscripts de la Bibliotheque nationale contenant le texte de Geoffroy de Villehardouin // Notices et extraits des manuscripts de la Bibliotheque nationale et d’autres bibliotheques. 1878. Т. XXIV, 2^e pt. P. 1 — 149; Faral E. Introduction // Villehardouin. Vol. 1. P. XXXVII—XXXIX, XLIV—LI.

Настоящий перевод — отнюдь не первый опыт ознакомления читателей в нашей стране с произведением одного из предводителей Четвертого крестового похода.

Ряд фрагментов из его записок был опубликован уже ранее: в XIX в. — в хрестоматии М. М. Стасюлевича (Извлечение из книги Жоффруа де Виллардуэна «О завоевании Константинополя» 1198—1204 г. (около 1210 г.) // Стасюлевич М. История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых. Т. 3. (Эпоха крестовых походов), ч. I (Крестовые походы 1096—1291). СПб., 1865. С. 619—643) и в советское время — в учебном пособии «История крестовых походов в документах и материалах» (См.: Заборов М. А. История крестовых походов в документах и материалах М., 1977. С. 154—162, 178—189, 199—201, 210—225, 246—251, 254—259), предназначенном для нужд университетского преподавания. Сравнительно недавно вышел в свет и полный перевод хроники, который, однако, преследовал литературоведческие цели. (Жоффруа де Виллардуэн. Взятие Константинополя. Песни труверов // Пер. со старофр. О. Смолицкой, А. Ларина. М., 1984. См. нашу рец. в кн.: Византийский временник. М., 1987. Т. 48).

Мы предлагаем читателю новый полный перевод хроники, опирающийся на ее прочтение в первую очередь как памятника исторической мысли средневековья. Переводчик старался по возможности в максимальной мере следовать слогу оригинала, избегая, однако, при этом впадать в «буквализм». Вообще говоря, отступления от «буквы» оригинала неизбежны в переводе любого нарративного текста столь отдаленной эпохи: далеко не во всех случаях возможно (да и нужно ли?) слово в слово придерживаться выражений хронистов, их синтаксической специфики, не искажая при этом смысл или не принося в жертву чересчур прямолинейно, ложно понимаемой текстуальной точности литературно нормативный язык перевода.

Отдельные лексические обороты хрониста, невоспроизводимые по-русски, нами иногда заменялись в тексте равнозначными по существу; в другие, несколько нечеткие по содержанию, вводились как бы раскрывающие их смысл пояснительные элементы, которые аудитории XIII в., по всей видимости, казались сами собой разумевшимися, но которые, бесспорно, нуждаются в «дешифровке» для современного читателя.

Вместе с тем всюду, где это представлялось допустимым со стороны литературно-стилистической, мы оставляли в неприкосновенном виде и повторения, и абсолютно или почти абсолютно одинаковые, устойчивые, «застывшие», или окостенелые, «формулы» типа «lors ot mult grant desacorde» («тогда случилось великое несогласие»), «lore lor avint» («тогда случилось у них»), «en cel termin lor avint» («в это время случилось у них») и т. п. То же самое относится к «монотонным», на современный взгляд, исторически же идущим от устной, эпической традиции (вовсе отрицать ее влияние, конечно, не приходится) и, естественно, мало заботившим хрониста своим «унылым» однообразием переходам от какой-либо части фразы к другой, где «мостиком», служит соединительный союз «и» («et il envoient a lui, et priolent... Et il les mena des respit et respit, et lor faisoit» — «и они послали к нему, и просили»... «и он назначал им один срок за другим»; «и он делал...» и т. д.). Такой ригористичный подход утяжеляет стиль перевода и приводит порой к «корявости», чуждой приглаженной литературной речи всякого нынешнего исторического рассказа, — перевод как бы поневоле трансформируется, лишается литературной «закругленности». Однако такие «шероховатости» органически свойственны писательской манере хрониста, и мы не считали уместным исправлять его стиль в соответствии с современными требованиями. Хотя, несомненно, он был в отличие от своего меньшого собрата по оружию и по «перу» — Робера де Клари образованным человеком и даже, как предполагали некоторые исследователи, вел во время похода какие-то записи (дневниковые записки о происходившем), на которые впоследствии мог опереться диктуя свои мемуары писцу,— все же, подобно речи Робера де Клари, изложение событий у Жоффруа де Виллардуэна не отличалось ни богатством, ни разнообразием лексики и фразеологии. Это типично средневековый хронист: его выразительные средства ограниченны, словарный фонд скуден, синтаксическая изобретательность и гибкость слабы. Как и у других западных авторов исторических произведений того времени, написаны ли они по-латыни или на родном языке (последнее представляло собой редкость в XIII в., и «Завоевание Константинополя» Жоффруа де Виллардуэна — один из немногих примеров обращения тогдашнего историка к формировавшемуся национальному языку!), в передаче материала хронистом немало «общих мест». Он не утруждает себя отыскиванием каких-то свежих, не стертых речевых оборотов, использование которых придало бы всему складу повествования большую нюансированность и наглядность.

Со своей стороны переводчик поэтому тоже старался донести до читателя эти и другие особенности строя речи мемуаров Жоффруа де Виллардуэна и совсем не стремится сглаживать ее «шероховатости», вносить нарочитое «разнообразие» в эпически бедную лексикой манеру письма автора, короче старался не ломать собственным литературным вторжением своеобразную стилистическую ткань хроники и не «приподнимать» литературное обличье оригинала до современного уровня. Напротив, в меру своих сил переводчик добивался того, чтобы возможно ближе к оригиналу воспроизвести общий тон и фразеологический колорит хроники с ее непоследовательностями, с ее связанными чисто внешним образом переходами от одной группы фактов к другой, «неуклюжими» хронологическими перебивками, чаще всего встречающимися там, где автор повествует об утверждении завоевателей на территории захваченных ими византийских земель.

В заключение — несколько замечаний о транскрипции собственных имен, этнонимов и географических названий. Как правило, в нашем переводе сохранены начертания самого Жоффруа де Виллардуэна, а их идентификация перенесена в комментарий. Исключения составляют только те термины и имена, которые выглядели бы, если со всей последовательностью выдерживать данный принцип, крайне непривычно и резали бы глаз современному читателю. К примеру, мы переводили старофранцузские обозначения «li Grieu» (или «li Greu»), «l’Englois», «li Danois» словами «греки», «англы», «датчане»; Влахернский дворец (Константинополь) назван применительно к обиходной в русском языке формулировке, а не «Blacquerne», как у Жоффруа де Виллардуэна; сказанное относится и к транскрипции имен многих императоров — «Алексей» (у хрониста — «Alexis») и т. д.,; однако сохранены некоторые имена подлинника, например «Сюрсак» (так звучало в устах крестоносцев имя императора Исаака II) и т. п., отдельные названия местностей, вроде «Тюоркии» (малоазиатские территории бывшей Византии), и проч. Что касается французских имен собственных, то мы передавали таковые в их французском звучании, зачастую отступая от укоренившейся в нашей старой литературе и заимствованной из переводных немецких изданий (Б. Куглер и др.) немецкой транскрипции («Анри», но не «Генрих», «Годфруа», но не «Готфрид»). В этом плане предлагаемый перевод хроники разнится от других иноязычных ее переводов (их перечень приведен в библиографическом приложении), так же, как и от перевода О. Смолицкой, которая, к примеру, название «эрмены» (армяне) передает как «гермины», а «Анри д’Эно» превращает в «Генриха графа Энно».

И последнее: в нашем переводе оставлено деление текста на параграфы, введенное Э. Фаралем, оно облегчает понимание содержания хроники. Мы сочли также целесообразным сохранить установленные упомянутым издателем внутренние заголовки и подзаголовки к отдельным частям и «подчастям», вычлененным по смыслу: одни из них восходят к фаралевскому изданию, другие отражают собственное прочтение текста оригинала переводчиком.

l’Histoire de Geoffroy de Villehardouyn, marechal de Champagne et de Romenie, de la Conqueste de Constantinople, par les barons francois associez aux Venitiens, l’an 1204; d’un coste en son vieil langage, et de l’autre en un plus moderne et intelligible, par Blaise de Vigenere. Paris: A. Langelier, 1585 (утрачено).

Агнеса, дочь Бонифация Монферратского, супруга Анри д’Эно 114, 116, 126

Агнеса (ок. 1171 г. — ок. 1220 г.), дочь Людовика VII и Алисы Шампанской, сестра Филиппа II, супруга Алексея II и Андроника I, с 1205 г. — Феодора Враны 64, 102, 105, 107

Алар Макеро, фламандский рыцарь-крестоносец 7, 12

Александр де Виллер, рыцарь-крестоносец 21

Алексей III Ангел-Комнин (?—1210 г.), византийский император (1195—1203 гг.) 20, 35—38, 40, 44—47, 69, 70, 79, 80

Алексей IV Ангел (1182 или 1183—1204 гг.), византийский император (1203—1204 гг.), сын Исаака II Ангела 20, 21, 25, 30-32, 37, 38, 47—56, 78

Алексей V Дука см. Морчуфль

Ангерран де Бов, пикардийский рыцарь-крестоносец, участник Третьего и Четвертого крестовых походов 6, 30

Андрэ Валер, французский рыцарь-крестоносец 111

Андрэ Дюрбуаз (Дюбуаз) (?—1206 г.), французский рыцарь-крестоносец 62, 103, 104

Анри д’Арзильер, французский рыцарь-крестоносец 6, 16

Анри д’Арэн, французский рыцарь-крестоносец 16

Анри д’Орм, рыцарь-крестоносец из Германской империи 21

Анри д’Эно (ок. 1176 г.—1216 г.), граф, младший брат Бодуэна IX, графа Фландрии и Эно, один из предводителей Четвертого крестового похода, второй государь Латинской империи (1206—1216 гг.) 6—7, 38, 43, 45, 51, 57, 58, 63, 64, 69, 70, 79, 81, 82, 88, 96—98, 100, 102, 104, 106—110, 112—123, 125—127

Анри де Лоншан, французский рыцарь-крестоносец 16

Анри де Монтрей, французский рыцарь-крестоносец, вассал Луи, графа Блуаского 6

Анри де Сен-Дени, французский рыцарь-крестоносец, брат Готье де Сен-Дени 6

Ансо де Кайо (?—после 1207 г.), фламандский рыцарь, участник Четвертого крестового похода 7, 38, 82, 102, 107, 109, 111, 115, 117, 121, 125

Ансо де Курсель, племянник Жоффруа де Виллардуэна, маршала Шампани, рыцарь-крестоносец 96

Ансо де Реми, рыцарь-крестоносец, вассал Тьерри Лооского 123

Асгур см. Лев Сгур

Ашар де Веркли (из Вердена или Верли), рыцарь-крестоносец 87