— Сованна! Сованна! — вздыхала Марианна. В голове ее возникали картины, одна удивительнее другой. Наконец, сова отдала знакомой белке ключ от своего дупла, взяла с собой мешочек сушеных мышей, который она называла «мышочком», и отправилась в путешествие. Ночами Марианна летела, а днем отдыхала на крышах — то на попутном автомобиле, то на рейсовом автобусе, то на скором поезде.

— Сованна! Сованна! — твердила Марианна.

Так она добралась до моря. Узнав, что Африка находится на другом берегу, сова вновь устремилась вперед. Она летела от заката до рассвета, лишь изредка отдыхая на мачтах парусников и трубах теплоходов. А один раз — даже на ките.

За морем началась пустыня. Было жарко, и сова жалела, что не сменила зимние перья на летние и не купила черные очки. В глаза ей летели пыль и песок. Песку в пустыне было столько, что Марианна не решалась опуститься, боясь утонуть в нем. Хорошо, что иногда встречались верблюды.

— Саванна еще дальше, на юге, — говорили они, покачивая горбами. — Когда закончатся барханы, начнется саванна.

— Сованна! Сованна! — вздыхала Марианна.

Ей ужасно хотелось пить, и «мышочек» был пуст, однако она упрямо летела на юг. Пустыня казалась бесконечной: за барханами появлялись новые барханы, а за ними еще…

Но все когда-нибудь заканчивается. И однажды утром сова оказалась в долине с зеленой травой и редкими деревьями.

— Далеко ли до Сованны? — спросила она у птицы с такими длинными ногами, будто это были не ноги, а ходули.

— Это и есть саванна, — важно ответил страус.

— Сованна? — удивилась Марианна, озираясь. — А где же совы?

— Какие совы? — не понял страус.

— Вы что, никогда не видели сов?

Страус покачал маленькой головой:

— Спроси жирафа. Может, он видел. Им, жирафам, виднее…

Сова подлетела к зверю с длинной и розовой, как корабельная сосна, шеей:

— Простите, а где тут совы? — спросила Марианна.

— Кто такие совы?

— А это точно настоящая Сованна?

— Самая настоящая, — кивнул жираф. — Здесь водятся слоны, львы, носороги, зебры, антилопы, страусы и мы, жирафы. А про сов я впервые слышу! Но, может, о них знает птица-секретарь?

Марабу, или, как его еще называли, птица-секретарь, долго листал справочник. И вдруг хмыкнул:

— Вы, моя дорогая, ошиблись. СОВАННЫ не существует. Есть САВАННА. Она пишется через «А». И совы здесь ни при чем.

— Через «а»? — пробормотала потрясенная Марианна. — Выходит, я напрасно проделала такой путь?

— Почему напрасно? — возразил марабу. — Нам, птицам, тут совсем неплохо. Приглядитесь…

Сова, хоть и плохо видела днем, уже и сама заметила, что некоторые птицы катаются на животных: на носороге устроились сразу три скворца, а на зебрах и антилопах восседали небольшие белые цапли.

«Надо же, — подумала Марианна. — Попробовал бы у нас кто-нибудь сесть на лося или медведя!»

Она стала осматриваться, чтобы найти место для отдыха. Деревьев в саванне было немного. И вряд ли для нее найдется свободное дупло…

И тут сова увидела стадо слонов:

«Интересно, если я попробую вздремнуть на слоне, он меня прогонит или нет?»

На слонах никто из птиц не сидел.

«Была не была, пусть это и не Сованна, так хоть на слоне прокачусь», — решила Марианна и спланировала на широкую серую спину.

— Эй, — поднял хобот вожак. — Мы недавно чистились. Если хочешь чего-нибудь поклевать, лети к зебрам или антилопам. У них и личинки клещей, и мухи, и москиты есть…

— Извините, я не ем насекомых. Мы, совы, ловим мышей…

— Что? — воскликнул вожак.

— Ну да, совы — лучшие в мире охотники на мышей!

Услышав это, вокруг собрались остальные слоны.

— Откуда ты взялась? — спросил вожак, которого все почтительно называли вождем.

— Прилетела с Севера…

Марианна рассказала свою историю. Вождь задумался:

— Мы, слоны, никого не боимся. Но мыши!.. Они шныряют тут и там и пугают малышей. Да я и сам иногда вздрагиваю спросонья. Можешь остаться с нами на ночевку?

Пока не стемнело, сова дремала на его широкой спине. А ночью вылетела на охоту. Мышей в саванне хватало. К утру Марианна наелась до отвала, да еще набила «мышочек» на обратную дорогу…

Увидев добычу, вожак с восхищением посмотрел на сову:

— Это первая ночь, когда слонята спали спокойно. Не согласишься ли ты побыть с нами недельку-другую?

Марианна подумала и согласилась. Днем она спала на спине вождя, а ночью охотилась в свое удовольствие.

Слоны оказывали ей всяческий почет и уважение. А вождь обращался к ней не иначе как «Великая шаманка с Севера». Сова познакомилась с местными попугаями и цаплями. А один длинноногий страус всюду бегал за ней и в знак внимания подарил шляпку с перьями из собственного хвоста.

Наконец Марианна собралась в обратный путь. Все уговаривали ее остаться, но она отказалась.

Вернувшись домой, она рассказала о своем путешествии соседям.

— Видела жирафа? Каталась на слоне? — ахали они. — Что же ты не осталась?

— Это все-таки не Сованна, — ответила Марианна. И поглядела на всех со значением. — Когда-нибудь у меня будет семья. Появятся дети, а у них свои дети. Здесь будет жить много-много сов…

И однажды наш лес назовут Сованной!

Аисты занимались самыми ценными посылками. Они разносили по адресам новорожденных младенцев — голышей и пушистиков, глазастиков и зубастиков, ушастиков и хвостатиков, ревунчиков и писклявчиков — кому кого бог послал.

Мелисса же вылетала в ночную смену, чтобы исполнить совиную работу. Она разносила сны. В ее почтовой сумке нежно позвякивали лиловые колокольчики сон-травы на мохнатых, бархатистых ножках, тихо перешептывались стебельки засушенных снотворных трав — валерианы, душицы, лаванды, пустырника и тимьяна.

Сумка была окутана пухленьким облачком дремы, от которой сразу слипались глаза и туманились мысли. Едва уловив эти волшебные запахи, бабочки дружно схлопывали уставшие за день крылья, птицы склоняли осовевшие головки под теплые крылышки, белки заворачивались в пушистые хвостики, а медведи сладко почмокивали медовыми петушками на палочках, которые прихватывали на ночь в постель своими большими когтистыми лапами.

Ах, как сонно пахли эти травы! Лоси за версту валились с ног.

Однажды случилось и Мелиссе прямо на лету заснуть от дивного дурмана своих же дремных чар. Бух — и больно стукнулась об огромный твердокаменный древесный гриб чагу на корявом стволе старой березы. С тех пор клюв у Мелиссы обзавелся крохотной, чуть видной щербинкой. Но эта маленькая милая трещинка оказалась очень даже полезной. Перед каждым полетом сова-почтальонша вставляла туда свое самое озорное пушистое перышко. Его остренький кончик так щекотал ей ноздри в пути, что летунья все время чихала, взбадривалась и уже не поддавалась коварной зевоте.

Долго Мелисса работала рассыльной сновидений, пока не ушла на пенсию нянчить внуков, которых ей наприносили почтой аисты в благодарность за добросовестный и опасный летный труд. А почтовая сумка стала колыбелькой для глазастых крючконосых малышей, которых так хорошо баюкать в уютном сонном облачке, поглаживая ласковым крылом.

На следующую ночь сова решила сменить объект бомбардировки. Она нарвала в деревне яблок и атаковала на опушке семью ежей… И снова успех — все снаряды легли точно ежам на иголки!

Ульяна почувствовала уверенность в себе и небывалый прилив сил. Теперь она каждую ночь совершала боевой вылет. Она бомбардировала свиней желудями, лосей — грибами, бурундуков — лесными орехами.

Как-то Ульяна сбросила на медведя небольшой бочонок меда. И, вспоминая, как косолапый растерянно облизывал залитую медом липкую морду, долго хохотала в дупле.

Однажды на рассвете она заметила в саду двух влюбленных и на бреющем полете осыпала их цветами. И снова скрылась незамеченной.

Ульяна могла гордиться собой: за все время ни одной ошибки, ни одного промаха. И все-таки летчица чувствовала, что главная цель ускользает от нее…

Больше всего ей хотелось обстрелять конфетами детей. Но, к сожалению, ночью дети спали. Сова расстраивалась, съедала конфеты сама и от этого расстраивалась еще сильнее, так как начинала толстеть. А толстая летчица — это уж никуда не годится, даже в мирное время…

Наступила зима. Влюбленные не бродили до рассвета в саду. Белки редко выглядывали из своих домов, ежи и медведи вообще спали. И Ульяна впала в отчаяние. По вечерам она жевала конфеты и шептала: «Жизнь проходит впустую. Скоро закончится год и начнется новый, такой же бессмысленный, а за ним еще один, а за ним еще…»

И вдруг сова увидела высоко в небе необыкновенную звезду. Она сияла ярче всех звезд и быстро двигалась по небу…

Ульяна, отлично знавшая карту ночного неба, раньше никогда не видела этой звезды. И вдруг сова поняла: это Звезда Рождества!

— Сегодня ведь сочельник! — вспомнила она, и сердце ее наполнилось радостью, а жизнь — смыслом.

Ульяна поняла, что надо делать, взмахнула крыльями и полетела в город.

В эту ночь она превзошла саму себя. Ульяна сбросила на дома десять шоколадных тортов и еще три песочных. И каждый из них попал точно в печную трубу или на балкон. Сова видела, как в окнах зажигается свет, и слышала крики детей:

— Смотрите, смотрите! Санта-Клаус прислал нам подарки!

Кто такой Санта-Клаус — страус или еще какая-нибудь диковинная птица, — Ульяна не знала. Зато точно знала, что достигла своей цели.

Все новогодние праздники бомбардировщица была на высоте: она обстреливала конфетами нарядных девочек и мальчиков, а как-то взорвала подряд семнадцать хлопушек: Бац! Бабац!..

Ух, было весело!

— Ястреб, ястреб… я орел… — телеграфировал из-под корней осины взволнованный тайный информатор жучок-короед. — Объект Красная Шапочка, он же Пиноккио-в-перьях, он же Барабашка-лоботряс, выстукивает сверхскоростную шифровку космическому разуму: «Тук-тук, тра-та-тук, тара-тута, трак, тур, кук!» Сижу на хвосте подозреваемого. Ж-ж-жду дальнейших указаний.

— Продолжать наблюдение! — радировала связному жучку сова Агата. — Выдвигаюсь на позицию. — И главный штаб на колесиках, не покачнув ни единым желудем, плавным улиточным ходом ловко прокрадывался по лесу в сторону тревожных позывных.

— Ястреб, ястреб… я кукушка… — рапортовал тем временем с огромного лося малюсенький жук-олень. — Объект Коза Рогатая уперся рогом и бьет копытом. Очевидно, почуял слежку! Нуж-ж-ж-ны срочные инструкции! Прием… ку-ку…

— Без паники, — распоряжалась, подруливая в главном штабе, Агата. — Берите быка за рога! И дело в шляпе! — А дуб на колесиках как ни в чем не бывало, тихой сапой продвигался к следующей шпионской дислокации.

— Ястреб, ястреб… я цапля… — колыхалось в совиных наушниках новое донесение. Это в микрофончик бархатистой камышинки докладывал запыхавшийся жук-водомерка. — Объект Болотный Головастик сделал ноги! Черчу круги. Скольжу по следу.

— Взял языка на мушку! Заморил червяка — сматываю удочки! Машу во все лопатки! — жужжало в ушах у совы до рассвета.

И никто на Земле не догадывался о жучковой разведке Агаты.

А если и догадывались, то лишь самую капельку — с крохотную маковую росинку.

Нет, Сорокин говорил это не Станиславе: сова была застенчива и ни за что бы не решилась подойти к прославленному режиссеру. Мэтр Сорокин вещал местным соловьям и окрестным зябликам.

— А те, кто не умеет ни играть, ни петь, ни танцевать, пусть идут в критики!

Но Станислава не хотела быть критиком — ей в театре нравилось все: даже когда кто-нибудь путал слова, или знаменитая прима Воронцова забывала каркнуть в нужном месте, или у попугая Иннокентия отваливался накладной хвост.

Станислава страстно переживала за тех, кто на сцене: перья у нее становились дыбом, а глаза возбужденно горели. Она была бы счастлива, если бы ей разрешили проверять билеты, раздавать программки или работать в гардеробе. Она согласилась бы вешать на ветки чужие собольи и норковые шубы, чтобы только быть поближе к театру. Но, увы, даже эти места были заняты.

И вот однажды во время премьеры детской сказки «Медведь-лежебока» погас свет. То ли случилось незапланированное затмение луны, то ли просто электричество отключили. В зале засвистели, загалдели, закрякали. Медведь в темноте наступил лисе на хвост, и та с перепугу упала в оркестровую яму. В общем, это был полный провал. И вдруг два спасительных луча осветили сцену…

Это, как прожекторы, светились глаза Станиславы.

Спектакль продолжился. Все договорили, допели, дотанцевали… Премьера прошла с грандиозным успехом. Актеров двенадцать раз вызывали на поклон. Но больше всех хлопали не медведю, не лисе и даже не Павлину Павлинычу, а Станиславе.

Тогда же режиссер Сорокин вручил смущенной сове букет незабудок и предложил работать главным осветителем сцены.

Конечно, Станислава была счастлива. Теперь она каждый вечер приходила в театр и сидела в специальной будочке: зажигала светодиодные звезды, неоновую луну и руководила группой молодых светлячков-осветителей.

И правда это или нет — неизвестно… Но говорят, что в честь нашей совы тот театр назвали «Современник».

Но у совы Брунгильды было на этот счет другое премудрое мнение! Она считала, что шоколад — это опасная гадость, ужасно вредная для нежной жемчужной эмали растущих на смену новехоньких спелых коренных крепышей. Он вызывает кариес-вульгариес-кошмариес, а также сахарный диабет и диатез! Поэтому превращала раздобытые молочные горошинки ребячьих подподушечных сокровищ в чесночные головки из дюжины остреньких розовато-сиреневых зубчиков! Ведь что может быть полезнее отборного, ядреного чеснока прямо с грядки? Ну разве что матерый криволапый имбирный корень!

— А-а-а! — кричали по утрам раздосадованные находкой детишки. — Мамочка, почему к нам опять вместо милой феи прилетала эта мерзкая зубная ведьма с противным чесноком?

— Уф! — сопели огорченные родители и сами не находили ответа, что за хеллоуинские штучки вытворяют нынче странные, сумасбродные феи! — Ну просто ни стыда, ни совести! Одно сплошное шарлатанство и мошенничество! Мы же не вампиры, чтобы наших деток чесноком с малолетства запугивать! Уф! Хоть полицию с овчарками вызывай!

Так и сделали… Вызвали родители полицию (сразу три особо важных отделения по борьбе с чрезвычайно опасной преступностью!) и самую свирепую овчарку — помесь дикого лесного кабана с беспощадным гималайским медведем. Еле спрятались они всей гурьбой под низенькой детской кроваткой — сидят, сторожат молочный зубик-наживку и каверзную чесночную фею дожидаются. Только сердитые дула автоматов сквозь кружева простыночки торчат да овчаркин хвост подкроватную пыль из ковра выколачивает. Ох, как сцапают сейчас они полночную чесночницу да как зададут ей отменного перца! Будет знать, что полезно, что вредно!

Только у феи как раз в тот день тоже зуб закачался. Есть у совы потайной зуб — лишь один, но самый главный — Зуб Мудрости!!! Покачался он, покачался да и вывалился вместе со всей замудреной ученостью. Стала Брунгильда ну совсем неразумная и легкомысленная — как вечерняя бабочка! Прилетела она не по нужному адресу — а к старой-старой беззубенькой бабушке. Углядела у той на блюдечке истертую вставную челюсть да наколдовала бабусе полный рот настоящих здоровых зубов.

Так ее полиция и не сцапала!

Савелий сидел у телескопа, любовался ночным небом и внимал музыке звезд, которую еще называют музыкой небесных сфер. Слух у него был тонкий, и в то время, как другие совы слушали мышиный писк и шорох в листве, Савелий улавливал тонкий скрип земной оси, таинственный шелест пыли в лунных морях и негромкое позвякивание колец Сатурна…

А где-то рядом храпели, сопели, пыхтели, чавкали. Земные звуки сильно мешали начинающему астроному наслаждаться небесной музыкой. Поэтому Савелий изобрел ухоскоп, или ушной телескоп — длинную выдвижную трубку, которую прикладываешь к уху и слышишь все в тысячу раз громче…

И тогда ушам Савелия открылась вся Вселенная. Он слышал звуки самых дальних галактик и созвездий. Слышал плеск Млечного Пути, рычание Большой Медведицы и бульканье созвездия Рыб…

Вскоре Савелий обнаружил, что звездная карта, которой тысячи лет пользовались астрономы, полна неточностей и грубых ошибок. Созвездие, которое все называли Орлом, на самом деле оказалось Вороном. Стоило направить на него ухоскоп, как оттуда отчетливо слышалось: «Карр-карр-карр»…

Дальше больше: созвездие Лебедь издавало крякающие звуки, Лев мычал, а Гончие Псы, вместо того чтобы лаять, истошно мяукали, особенно в марте…

Савелий составил новую звездную карту. И сделал на ученом совете научный доклад:

— Нужно пересмотреть всю науку о звездах…

Послышались возмущенные голоса других астрономов:

— Вздор! — шумели глухари, тетерева и ученые дятлы. — Не позволим!.. Где это видано, чтобы называть орла вороной?

— А где это слыхано, чтобы орел каркал? — возражал Савелий, демонстрируя ухоскоп. — Послушайте — и сами убедитесь…

Но слушать его никто не желал. Савелия даже хотели исключить из Астрономического общества. Но ограничились строгим выговором.

И Савелий больше докладов не делал. Зато сделал еще несколько замечательных открытий. Например, что астероиды не просто летающие глыбы камня, а космические объекты инопланетян каменного века.

Что на Солнце есть не только солнечные зайчики, но также лисы, волки и белки.

Савелий доказал, что скорость мысли в три тысячи триста тридцать три раза выше скорости света.

Он выдвинул теорию, что время относительно, и если днем ложиться спать, то оно движется значительно быстрее, чем ночью.

Но самое важное открытие Савелия заключалось в том, что так называемые черные дыры не совсем дыры. А каждая такая дыра — большое дупло во Всемирном дереве. И живут в этих дырах его сородичи, небесные совы:

— Уху-уху, — слышал Савелий.

И отвечал им:

— Уху-уху!

Конечно, Галу в небесах наблюдали немного чаще, чем комету Галлея, но знаменитый «полет-хвостом-вперед» на фоне огненно-маковой утренней зари всякий раз, как по-новому, ошарашивал раннюю сонную публику своей неземной финтифлюшностью и дерзким, безбашенным вывертом.

— Ну инопланетяяяяяянка… Ну звездааа! — ухали осовевшие от небывалого зрелища совы и филины.

— С ума кукукнулась!.. — поддакивали в соседнем темном бору кукушки и дрозды.

— Совсем чирикнутая! — гомонили в туманных рощицах рассветные воробьи и синицы.

— Кукарееееееееееееееееееееееееекнулась! — вопили в ближних селах петухи.

А дятлы просто стучали по дереву в знак общественного осуждения.

Но Гале нравилось летать, как комета, поддаваясь космическому солнечному ветру. Пилотировать хвостом вперед — это очень волнующе и НЛОшно! Она назвала свой ловкий трюк «перевертальто» и наслаждалась им с гордостью и блеском. А еще ведь можно перевернуться на спину и любоваться всем небом сразу, будто паришь не ПОД, а НАД ним, выбирая себе планету поуютней, где день длится самую малость, а ночь — словно целую вечность…

Ну или хотя бы лет семьдесят пять с половиной…

— Алло! — бормотал вполголоса крот. — Глаза у меня уже спят. И задние лапки тоже. И хвостик. И нос. А вот уши… Помогите! Что можно придумать? Устал, вскопал три огорода, и тут такое… Сна ни в одном ухе!

— Угу, — понимающе вздыхала Шуршула. — Сейчас все уладим. Послушайте, пожалуйста, третий ноктюрн сверчка для цикад в маргаритках.

И на волнах колыбельного радио стрекотали переливчатые нотки:

О чем рассказывали эти волшебные звуки, неизвестно, но голос крота очень быстро переходил в безмятежное посапывание. А в телефоне уже жалобно поскуливал новый голос:

— Ауллоу! — Это завывала собака. — Спасибо за чудесную мууузыку. Да только вот досада — уууши-то у меня уже спят, и глаза слипаются, и хвост свернууулся калачиком, а блохи все скачут и скачут… Помогите! Угомоните оголтелую банду! У-у-у, вся чешусь, не могууу!

— Угу-угу! — с готовностью отзывалась Шуршула. — Сегодня в студии у нас как раз на этот случай специальный эксперт — пастушья овчарка Долли.

— Аф, здраф-ствуйте… — мягким басом начинала Долли. — Я обычно считаю овечек: раз овечка, два овечка, три овечка… сорок восемь плюс девять овечек… двадцать семь минус пятью пять… делить на дважды две овечки… Блошки быстро устают от арифметики и как подкошенные валятся с ног.

— Бух!!! Бах!!! — гулко слышалось в трубке. Это дружно опрокидывались кверху лапками сонные блошки. И счастливая собака похрапывала всласть.

А в телефоне — новые вздохи:

— Алло! — досадовала в трубке кенгуру. — Помогите, дорогая Шуршула! Надежда только на вас. Все мои блошки спят до одной. Да и сама я давно бы уснула — от кончиков ушек до края хвоста. Но в сумке шалит кенгуренок! У бедного режутся зубки…

— Ух-ух! — принималась за дело Шуршула. — Ваш ребенок привит от зевоты?

— Нет, а разве зевота заразна? — удивлялась в ответ кенгуру.

— О, конечно! И очень полезна! А особенно для растущих молочных зубов! Давайте-ка зевнем на вашего малютку все вместе — вот ТАААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААк!

И радио «Тсссс-пшшшш FM» зевало.

Да так сладко, что просто… хррррррррррррр… пшшш…

Если появлялись непрошеные коты — лаяла. Прибегали собаки — выла волком, а если уж волки — то кричала человеческим голосом:

— Стой, стрелять буду!

И щелкала клювом, будто взводила курок…

Сова поставила на крыше конуру с круглой дыркой. Получилось такое уютное дупло:

— Мяу-мяу, гав-гав, у-у-у, стой, стрелять буду! — голосила Васса из своего конурного дупла.

Она научилась подражать сигнализации, а когда на склад лезли самые отпетые воры и взломщики, имитировала звуки пистолетных выстрелов и пулеметных очередей:

— Тыц! Дыц! Тыдыц! Пиу! Пиу! Тра-та-та-та!

Даже бандиты с железными нервами разбегались, как тараканы.

Кстати, тараканов на складе тоже не было. Васса нашла управу даже на муравьев, которые преступной колонной топали к мешкам с сахарным песком. Для этого сове пришлось выучить боевой крик муравьеда.

Настоящий директор склада нарадоваться не мог на свою ночную заместительницу:

— И сама не крадет, и другим не дает!.. Если в наше время у кого и есть совесть, то только у сов! — говорил он.

Но однажды утром Васса влетела в кабинет директора и сообщила:

— Меня пригласили в кино…

— В кино? — удивился директор. — И что ты там будешь делать?

— Озвучивать фильмы, — объяснила Васса. — Я умею мяукать, лаять, выть, стрелять, шуршать, греметь, кричать орлом, соколом и совой…

Директор сильно опечалился:

— И где я найду еще такого талантливого сторожа?

— Возьми какого-нибудь попугая, — посоветовала Васса. — Они неплохо звукоподражают, и голоса у них громкие!

Директор так и сделал. Пригласил на место совы большого бразильского Ару. Но новый сторож умел кричать только: «Ворры! Рразбойники! Карраул!» и «Стой, стрелять буду!»

— Ничего, он просто молодой и местами зеленый. Со временем научится, — прощаясь, сказала Васса.

С тех пор ее никто не видел. Говорят, теперь сова работает на самой большой студии в Голливуде, где озвучивает боевики, мелодрамы и мыльные оперы. И если вы смотрите фильм, где отлично грохочут выстрелы, натурально ржут лошади, правдоподобно шумят фонтаны или гениально скрипит дверь, знайте — это работа Вассы. Это она щелкает кастаньетами, разговаривает на марсианском языке и поет за известных певцов…

Да так здорово, что любо-дорого послушать!

Люсинда, конечно, сразу выпорхнула в окно за разлетевшимися страничками, но своим маленьким кривеньким клювиком смогла подцепить лишь одну, на которой было написано: «КОНЕЦ».

Тут на улице хлынул такой сильный ливень, что размыло весь двор и не осталось никакой надежды собрать оставшуюся поэму.

Люсинда влетела в подъезд. Тут лифт, очнувшись, спустился и открыл двери. Но там уже не было поэта, а была только его старая тапочка с дыркой на самом носу. Люсинда заглянула в дырочку, но поэта в ней не увидела.

— Ах, Люсинда, что ты наделала! — проворчала тапочка голосом пропавшего поэта. — Сколько раз тебя просить! Не засыпать на моем ноутбуке! Только посмотри, что ты напечатала: «КОНЕЦ» — разве это подходящее начало для новой поэмы?! И верни, пожалуйста, мышку на коврик! Она не живая, а компьютерная. Ох уж эти мне музы. Одно сплошное беспокойство с ними, а не вдохновение.

Тут Люсинда проснулась, на секунду открыла глаза и увидела перед собой любимого поэта.

«Нашелся…» — с легким сердцем подумала она и снова погрузилась в дрему, убаюканная первыми лучами рассвета.

— Не беда, что уснула, — улыбнулся поэт. — Это у нас, людей, говорят: утро вечера мудренее. А у муз все СОВсем наоборот.

Марфа записалась в лесной хор, но голос у нее был хрипловатый: иногда срывался на лай, а иногда давал петуха…

Тогда Марфа решила: «Раз из меня не получается ни арфистка, ни солистка, стану дирижером! Ему не нужно петь и играть, а только любить музыку и вовремя взмахивать палочкой…»

Музыку Марфа любила, а дирижерскую палочку ей выгрыз знакомый жук-короед.

Но и карьера дирижера у совы не задалась: едва она широко взмахивала крылом с дирижерской палочкой — ноты с пюпитров разлетались, а заодно с веток сдувало половину музыкантов.

После двух неудачных репетиций Марфу выгнали из оркестра.

— Или она, или мы! — заявили оркестранты.

И Марфа осталась одна. Со своей дирижерской палочкой и любовью к музыке.

Тихим осенним вечером сова сидела на ветке в полном одиночестве и дирижировала листопадом. Вокруг плавно кружились ноты: золотые, розовые, красные. Слышалось легкое шуршание и дыхание северного ветра…

И Марфа вдруг поняла: не нужны никакой оркестр, никакие музыканты. Потому что нет ничего прекраснее тишины. Музыка тишины! Ее еще никто не слышал. А если слышал, то не знал, что это Музыка…

— Что это ты делаешь? — удивилась знакомая белка, глядя, как Марфа размахивает дирижерской палочкой на совершенно пустой опушке.

— Дирижирую тишиной! Послушай…

Это была первая в мире беззвучная пьеса «Осенний лес».

— Вокруг нас слишком много звуков, а тишины осталось мало, — закончив, сказала сова.

— Действительно, прекрасно, — вздохнула белка. — А можно я в следующий раз детей приведу?

— Конечно, — кивнула Марфа.

— И я тоже, — неожиданно вмешался сидевший у норы барсук. — Весной соловьи так свистят и щелкают, что уши закладывает! А от этих дятлов-рэперов ни зимой, ни летом житья нет!

Второй концерт тишины прошел при полнейшем молчании. Только в конце все захлопали крыльями, застучали лапами и закричали «Браво!».

А на третьем концерте собралось столько публики, что желудю было негде упасть, и выступление записали на радио и телевидении.

А дальше началась настоящая слава. Тихие пьесы совы исполнялись во всех уголках земли. «Тишина перед бурей», «Лунная ночь на Днепре», «Молчание ягнят», «Вторая лунная соната», «Рассвет на Москве-реке» (где звучал единственный в мире хор рыб) стали классикой и приводили публику в экстаз. А если кто-то кашлял или начинал похрапывать, его тут же толкали в бок:

— Тише! Не мешайте слушать тишину!

Вот они и придумали свалить свою хлопотную ясельную службу на сову. До первых подснежников. Сова — птица безотказная: чего ни попросишь — один ответ: «Угу!» Милая, сердобольная клуша.

Так и стала Глафира подрабатывать аистом. Точнее, перелетной аистетушкой. Ох, чего только не натерпишься с этими межсезонными грудничками! Летом-то хорошо: обернуть младенчика подгузником, наскоро смастрячить из тонкой ситцевой пеленки узелок — и дело в шляпе, точнее, в легкой колыбельной люльке. Летишь себе, в ус не дуешь — невесомая ноша знай себе плавно в клюве покачивается да сладким кулачком во сне причмокивает. А осенью! Тут одной простынкой не обойдешься. Надо одеяльце малышу, крепкий зонтик от дождика. Зимой и того хуже: в сильный мороз и по три толстых стеганых одеяла на одного кроху накутывать приходится.

А если двойня или тройня в феврале аккурат на крещенскую стужу да в какие-нибудь Чертовы Кулички заказана! Кряхтит сова, еле тащится. Семь потов с нее сойти не успевают — тут же застывают на свистящем ветродуе семью стопудовыми сосульками! Тянут они к земле пуще прежнего. А присядешь на пенек отдохнуть — уж никак в небо не поднимешься.

Маялась-маялась Глафира. Да ум совиный на мудрости скор. Раздобыла она гибких ивовых прутьев и сплела гнездышко-саночки. Теплым пухом внутри обложила, солнечных зайчиков на полянке в лесу наловила, рассадила по краям гнездоката, приказала сидеть смирно и с бочков припекать-пригревать, веревочку к полозьям привязала и стала развозить по домам грудных младенцев. Саночки с горок — скок! вжик! — малышня хохочет! Щечки от смеха румянятся, глазки ясным солнышком лучатся, счастливятся! Приезжают карапузы к своим мамам и папам с пылу с жару — как пирожки из русской печки!

— Ух-ты-фух-ты-е-хо-ха!!! — восхищаются довольные родители. — Какие у нас детишки расчудесные! Взгляните-ка: под ними аж подснежники проклюнулись!!!

«Интересно, как они тут вместе уживаются?» — удивилась Полина.

И вдруг неподалеку послышались человеческие голоса. Полина хотела вылететь на улицу, но сторож уже закрыл окно, через которое она попала в музей. А голоса приближались…

«Попалась», — подумала сова.

И тут ей в голову пришла спасительная идея. Полина села на одну из веток сухого дерева и притворилась чучелом.

Директор музея делал утренний обход. Он отлично знал каждый экспонат в своем музее. И, увидев Полину, сильно удивился:

— А сова откуда взялась? Совы у нас не было…

— Наверное, охотник из тундры приходил, вот и оставил, — предположил кто-то из сотрудников.

— Совы нам как раз не хватало, — обрадовался директор. — Отличная работа. Прямо как живая!

Полина сидела не шевелясь, пока ее разглядывали сотрудники музея. Она даже не моргнула, когда директор повесил ей на лапу бирочку с инвентарным номером. А после обеда под веткой, на которой она сидела, появилась табличка «Полярная сова».

Весь день Полина проспала на дереве, и никто ни о чем не догадался. Ведь совы спят с открытыми глазами. А вечером…

Полина видела, как проветривают помещения. Открыть окно оказалось не так уж сложно. И когда музей закрылся, она вылетела на охоту, но под утро вернулась и снова села на ветку. Так и повелось: ночами сова улетала, на рассвете возвращалась и сама закрывала за собой форточку.

И никто ни о чем не догадывался, кроме музейной кошки Муси.

Муся была умной кошкой. Она ловила мышей, чтобы те не грызли экспонаты. Поначалу, обнаружив живую сову, Муся шипела на Полину. Но, поняв, что сова не претендует ни на мышей, ни на блюдце с молоком, стоявшее под скелетом мамонта, успокоилась. Они даже подружились и по ночам прогуливались по пустым помещениям, обсуждая новые экспонаты, работников музея и посетителей.

— Ох уж эти посетители! Так и норовят все потрогать и пощупать, хотя ясно же написано: «Экспонаты руками не трогать!» — сердилась кошка, которая хотя и не умела читать, но за долгую жизнь в музее выучила все надписи.

— Дикари, — соглашалась с подругой Полина. — Но для того их и приводят в музей, чтобы повысить культурный уровень…

Однажды в музей пришел мальчик с мамой и, когда та отвлеклась, стал тыкать в сову лазерной указкой. Полина не сдержалась и цапнула его за палец.

— Ай, мама! — завопил хулиган. — Сова кусается!

— Не выдумывай! — строго сказала мать. — Это чучело. Оно кусаться не может…

«Еще как может! — подумала Полина. — Еще раз тронешь, в нос клюну!»

Полина оказалась очень способной совой. Быстро освоила человеческий язык и научилась читать. Она не хуже хранителей знала каждый экспонат. И даже расшифровала древнюю надпись на одном из моржовых клыков. В свободное время сова писала служебные записки и подсовывала под дверь директору: «У вас искрит праводка. Даброжилатель».

И только раз в году, в Музейную ночь, должна была оставаться на своей ветке. Полина была счастлива.

— Пусть меня называют чучелом, — говорила она подружке-кошке. — Счастье — это когда ты нашел свое место в жизни. И при жизни. И после…

В этюднике хранилось целое богатство черных красок. Вот тюбик с оттенком жирной, сочной земли после проливного дождя, вот баночка с прахом старого трухлявого дупла, вот с густым синеватым отливом воронова крыла, пеплом угольно-сизой золы от ведьминского костра на Лысой Горе, смолянистым сосновым дегтем, соками спелой черемухи, крушины, черники, ежевики, черной бузины… Даже флакончик с ядовитыми чернилами тихоокеанского осьминога, старинная, антикварная плитка горького бельгийского шоколада и баночка засохшего сапожного крема для тугих кавалерийских ботфортов откуда-то попали в коллекцию ночной пейзажистки.

— У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-Х, какая красотища! — восхищалась Казимира Малевична, приземляясь в самом кромешном глухоманном захолустье где-нибудь у черта на куличках. — Хоть глаз выколи! Ни зги, ни ползги не видно! Даже собственного клюва!

Тут она хваталась за кисти из шерсти черно-бурой лисицы и целую неделю увлеченно писала одну и ту же небольшую квадратную картину, над которой трудилась уже сто с лишним лет и все никак не могла закончить, потому что нет предела совершенству и настоящему художественному мастерству!

— У-у-у-х-х-х-х-х-х-х-х!!! Такой гениальной картины днем с огнем не сыщешь! — подсказывал Казимире ее внутренний творческий голос.

— Ух, не сыщешь! Ух, не сыщешь!! — каждый раз второпях соглашалась она сама с собой, добавляя на холст какой-нибудь новый дивный штрих. И только самую последнюю точку все никак не умудрялась поставить…