Машина времени имела вид сферы, наполненной молочно-белой жидкостью, в которой путешественник плавает в резиновом костюме, дыша через маску со шлангом, уходящим в недра механизма. На финише сфера треснула, и жидкость пролилась, быстро впитываемая пылью.

Сфера покатилась, подскакивая на камнях, выступающих из бесплодной почвы.

Боже! О, Господи!

Боже! О, Господи!

Боже! О, Господи!

Боже! О, Господи!

Боже мой! Что происходит?

Неужели это конец?!

Чертова машина не работает.

О, Боже! О, Господи! Когда же прекратится эта тряска?!

Когда уровень жидкости ощутимо понизился, Карл Глогер свернулся клубком; вот он уже на мягком пластике внутренней обшивки машины.

Приборы не работают. Сфера останавливается, затем продолжает движение, расплескивая последние капли жидкости.

Почему я пошел на это? Почему я пошел на это?

Почему я пошел на это? Почему я пошел на это?

Почему я пошел на это? Почему я пошел на это?

Глаза Глогера открылись и снова закрылись, рот исказился от недостатка кислорода, язык трепещет в пересохшей гортани, и он издает стон, который переходит в завывание.

Он слышит этот звук и рассеянно думает: «Речь потерявшего сознание… который не слышит, что говорит.»

Зашипел воздух, и пластиковая обшивка опала, а Глогер оказался спиной на металле стенки. Он перестал кричать и смотрит на неровную трещину в стене. Ему совершенно не любопытно, что находится за ней. Он пытается шевельнуть телом, но оно полностью оцепенело. Он дрожит, чувствуя холодный воздух, который проходит сквозь поврежденную стенку машины времени. Снаружи, кажется, ночь.

Его путешествие сквозь время было трудным. Даже густая жидкость не полностью защитила его, хотя, без сомнения, спасла его жизнь. Несколько ребер, вероятно, сломаны.

С этой мыслью приходит боль, и он обнаруживает, что уже может распрямить руки и ноги.

Глогер пополз по скользкой поверхности к трещине. Он тяжело дышит, делает передышку, затем двигается дальше.

Он теряет сознание, а когда приходит в себя, воздух становится теплее. Сквозь трещину он видит режущий глаза солнечный свет и небо цвета полированной стали. Он наполовину протаскивает свое тело сквозь трещину, закрыв глаза, когда лучи солнца ударили по сетчатке, и снова теряет сознание.

Ему исполнилось девять лет, он родился через два года после того, как его отец добрался до Англии, бежав из Австрии.

На серой гальке школьной площадки играли дети. По краям площадки еще лежали маленькие кучки грязного льда. За забором отстроенные здания Южного Лондона казались черными на фоне холодного зимнего неба.

Игра проходила достаточно серьезно, и Карл Глогер с некоторым волнением предложил роль, которую он был согласен сыграть. Сперва он наслаждался вниманием, но теперь заплакал.

— Отвяжите меня! Пожалуйста, Мервин, прекрати!

Они привязали его за руки к проволочной сетке забора. Забор выгнулся наружу под его весом, и один из столбов грозил упасть. Карл пытался освободить ноги.

— Отвяжите меня!

Дети снова засмеялись, и Карл понял, что его крики только раззадоривают их, поэтому он крепко сжал зубы. По лицу катились слезы, и он был полон смятения и чувства, что его предали. Он считал их своими друзьями, некоторым помогал в учебе, другим покупал сладости, сочувствовал третьим, когда им не везло. Почему они отвернулись от него — даже Молли, который доверял ему свои секреты?

— Пожалуйста! — закричал он. — Этого не было в игре!

— А теперь есть! — засмеялся Мервин Уильямс. Его глаза сияли, лицо раскраснелось, и он еще сильнее стал качать столб.

Еще несколько секунд Карл терпел тряску, а затем инстинктивно уронил голову на грудь, притворившись потерявшим сознание. Он уже делал так не раз, чтобы шантажировать мать, от которой и научился этому трюку. Школьные галстуки, использованные в игре в качестве веревок, врезались в его кисти. Голоса детей стихли.

— С ним все в порядке? — прошептал Молли Тюрнер. — Он не умер?..

— Не говори глупостей, — неуверенно ответил Уильямс. — Он только шутит.

— Тем не менее, лучше его отвязать. — Это был голос Яна Томпсона. Мы влипнем в ужасную неприятность, если…

Карл почувствовал, что его отвязывают; они возились с узлами.

— Я не могу развязать этот…

— Вот мой ножик — разрежь узел…

— Я не могу… это мой галстук… мой отец…

— Быстрее, Бриан!

Вися на одном галстуке, он намеренно позволил телу осесть вниз, все еще держа глаза плотно закрытыми.

— Дай его мне, я разрежу узел!

Наконец, последний галстук был развязан. Карл упал на колени, поцарапав их о гальку, и опустился лицом на землю.

— Блейми, он действительно…

— Не будь дураком, он еще дышит. Он всего лишь в обмороке.

Карл слышал их встревоженные голоса будто издалека, так как сам наполовину был убежден собственным притворством.

Уильямс потряс его.

— Очнись, Карл, хватит валяться.

— Я сбегаю за мистером Мэтсоном, — сказал Молли Тюрнер.

— Нет, не надо.

— Все равно, это вшивая игра!

— Вернись, Молли!

Его внимание сейчас большей частью было отвлечено кусочками гальки, впившимися в левую щеку. Было легко держать глаза закрытыми и не замечать их руки на своем теле. Постепенно он потерял ощущение времени, а потом услышал голос мистера Мэтсона — низкий, насмешливый, не пытающийся, как обычно, перекричать общий шум. Настала тишина.

— Что же ты натворил в этот раз, Уильямс?

— Ничего, сэр. Это была игра. Идея Карла.

Сильные мускулистые руки перевернули его лицом вверх. Он все еще держал глаза закрытыми.

— Мы играли, сэр… — сказал Ян Томпсон, — …в Иисуса. Карл был Иисусом. Мы играли так и раньше, сэр. Мы привязали его к забору. Это была его идея, сэр.

— Немного недозрелая, — пробормотал мистер Мэтсон и вздохнул, пощупав лоб Карла.

— Это была только игра, сэр, — снова сказал Мервин Уильямс.

Мистер Мэтсон проверял пульс Карла.

— Ты должен был подумать, Уильямс. Глогер не особо силен.

— Простите, сэр.

— Совершеннейшая глупость.

— Простите, сэр, — Уильямс чуть не плакал.

— Я возьму его с собой. Надеюсь, Уильямс, что с ним ничего серьезного. А после уроков зайди ко мне.

Карл почувствовал, что мистер Мэтсон поднимает его.

Он был доволен.

Его несли.

Голова и бок болели так, что тошнило. У него не было возможности узнать, куда в точности доставила его машина времени, но, повернув голову и открыв глаза, он понял по грязной куртке из овчины и холщовой набедренной повязке человека справа, что, почти наверняка, находится на Ближнем Востоке. Он намеревался попасть в 29 г. н. э., в район Иерусалима, около Вифлеама. Интересно, не в Иерусалим ли несут его?

Вероятно, он находится в прошлом, так как носилки, на которых его несли, были сделаны из шкур животных, не слишком хорошо выделанных. Но, возможно, и нет, подумал он, так как провел достаточно времени среди маленьких племен Ближнего Востока, чтобы знать — сохранились еще люди, почти не изменившие свой образ жизни со времен Магомета. Он надеялся, что не зря ломал ребра.

Двое мужчин несли носилки на плечах, остальные шагали рядом. Все они были бородатыми, темнокожими, обуты в сандалии. Большинство имело посохи. пахло потом, животным жиром и чем-то прокисшим, чего он не мог определить. Они направлялись к цепи холмов и не заметили, что он очнулся.

Солнце уже не пекло так сильно, как когда он выбрался из машины времени. Вероятно, вечерело. Окружающая земля была каменистой и бесплодной, и даже холмы впереди казались серыми.

Он поморщился, когда носилки накренились, так как боль в боку снова стала тошнотворно сильной. Сознание опять покинуло его.

Наш Отец, пребывающий на небесах…

Он был воспитан, как и большинство его школьных товарищей, по канонам пустословной христианской религии. Утренние молитвы в школе. На ночь он ограничивался двумя молитвами. Одна была молитвой Господу, другая заключалась в словах: «Боже, благослови маму, Боже, благослови папу, Боже, благослови моих сестер, и братьев, и всех других людей вокруг меня и, Боже, благослови меня. Аминь!». Этому его научила женщина, приглядывавшая за ним, когда мать была на работе. Он добавил к этому перечню «благодарю тебя» (Благодарю тебя за приятный день, благодарю тебя за хорошую отметку по истории…) и «прости» (Прости, я был груб с Молли, прости, я не во всем признался мистеру Мэтсону…). Только в семнадцать лет он научился ложиться спать, не произнося ритуальных молитв, и даже тогда это произошло из-за нетерпения начать мастурбировать.

Наш Отец, пребывающий на небесах…

Последнее воспоминание об его отце касалось поездки в выходной день на берег моря, когда ему было четыре или пять лет. Шла война, поезда были переполнены солдатами, было много остановок и пересадок. Он помнил переход через железную дорогу к другой платформе, когда задавал отцу какие-то вопросы о содержимом платформ, стоявших на путях.

Что было в ответ? Шутка? Что-то насчет жирафов? Он помнил отца высоким плотным мужчиной. Голос его был добрым, возможно, чуть грустным, а в глазах — постоянное меланхоличное выражение.

Потом он узнал, что мать и отец в то время расходились, и мать позволила отцу провести с ним этот последний выходной день. Было ли это в Девоншире, или в Корнуолле? Все, что он помнил, — утесы, скалы и пляжи соответствовало видам западного побережья, которое он потом не раз видел по телевизору.

Он играл в саду, полном кошек, в развалившемся «форде», сквозь который пророс бурьян. Ферма, где они остановились, казалось, была набита кошками; они словно ковром покрывали кресла, столы и комоды.

Пляжи перегораживала колючая проволока, но он не понимал, что это портит пейзаж. Там были мосты и статуи из песчаника, изваянные ветром и морем. Там были загадочные пещеры, в которых журчали родники.

Это было почти самым ранним и, определенно, самым счастливым воспоминанием его детства.

Он больше никогда не видел своего отца.

Боже, благослови маму, Боже, благослови папу…

Это глупо. У него не было отца, не было никаких братьев и сестер.

Пожилая женщина, воспитывавшая его, объясняла, что его отец находится где-то в другом месте, и что все люди являются братьями и сестрами.

Он принял это.

Один, думал он, я один. И он проснулся, несколько мгновений думая, что находится в убежище Андерсонов из листов ржавой стали с решетками на окнах, и что снаружи продолжается воздушный налет. Он любил безопасность Андерсонов, для него было удовольствием попасть туда.

Но разговор шел на незнакомом языке. Вероятно, была ночь, так как было очень темно. Они больше не двигались. Его лихорадило; он лежал на соломе. Глогер коснулся соломы и, не зная почему, почувствовал облегчение. Он заснул.

Крик. Напряжение.

Это его мать кричала на мистера Джорджа со второго этажа. Мистер Джордж с женой снимал две комнаты с видом во двор.

Он крикнул матери:

— Мама! Мама!

Ее истеричный голос:

— Что?

— Я хочу видеть тебя!

Он хотел, чтобы она прекратила орать.

— Что, Карл? Ну вот, вы разбудили ребенка!

Она появилась на верхней площадке, опираясь на перила; халат плотно обтягивал ее фигуру.

— Мама. В чем дело?

Она замерла на мгновение, будто решая что-то в уме, затем медленно сползла вниз по лестнице.

Теперь она лежала на темном изношенном ковре у первой ступени лестницы. Он всхлипнул и потянул ее за плечи, но она была слишком тяжелой.

— Ой, мамочка!

Мистер Джордж, вяло переставляя ноги, спустился по лестнице. На его лице была написана покорность судьбе.

— О, дьявол, — сказал он. — Грета!

Карл пристально смотрел на него.

Мистер Джордж взглянул на Карла и покачал головой.

— С ней все в порядке, сынок. Ну, Грета, очнись!

Карл стоял между мистером Джорджем и матерью. Мистер Джордж пожал плечами и отстранил его, затем нагнулся и поставил мать Карла на ноги. Ее длинные темные волосы закрывали красивое утомленное лицо. Она открыла глаза, и даже Карл был удивлен, что она очнулась так быстро.

— Где я? — сказала она.

— Перестань, Грета. С тобой все в порядке.

Мистер Джордж повел ее вверх по лестнице.

— Что с Карлом? — спросила она.

— Не беспокойся о нем.

Они скрылись.

В доме стало тихо. Карл пошел на кухню. Там стояла гладильная доска с утюгом на ней. Что-то готовилось на плите. Пахло не очень вкусно. Вероятно, это готовила миссис Джордж.

Он услышал, как кто-то спускается по лестнице, и выбежал из кухни в сад.

Он плакал. Ему было семь лет.

Они обмывали его.

Он чувствовал холодную воду, бегущую по его телу, и судорожно глотнул воздух. Они сняли защитный костюм и привязали к его груди кожаными ремешками сложенную в несколько слоев овчину.

Боль стихла, но Глогер чувствовал себя очень слабым и больным. Неразбериха недель, предшествовавших его путешествию на машине времени, само путешествие, а теперь лихорадка мешали ему понять, что происходит. До сих пор все напоминало сон. Он еще не мог по-настоящему поверить в существование машины времени. Может быть, он просто находится под воздействием какого-нибудь наркотика? Ощущение им реальности никогда не было особенно сильным. Большую часть детства и взрослой жизни только определенные инстинкты помогали ему сохранить физическое благополучие. И все же вода, льющаяся на него, прикосновение овчины к груди, солома под ним — все обладало большей реальностью, чем то, что он знал с детства.

Он находился в здании — или, может, в пещере, — было слишком темно, чтобы сказать точнее, — и солома под ним пропиталась водой.

Двое мужчин в сандалиях и набедренных повязках поливали из глиняных кувшинов. На плечах одного из них был кусок холстины, откинутый назад, за плечи. Оба обладали смуглыми чертами семитов, большими темными глазами и пышными бородами. На их лицах не было никакого выражения, даже когда они замерли, заметив, что он открыл глаза. Некоторое время они пристально глядели на него, прижав кувшины к волосатым торсам.

Глогер хорошо знал древний письменный арамейский язык, но не был уверен в своей способности говорить на нем так, чтобы его поняли. Сначала надо испробовать английский, иначе будет смешно, если он остался в своем времени и пытается заговорить на архаичном языке с современными израильтянами или арабами.

Слабым голосом он спросил:

— Вы говорите по-английски?

Один из мужчин нахмурился, а другой, в холщовой накидке, заулыбался, сказав несколько слов своему товарищу, затем рассмеялся.

Глогеру показалось, что он узнал несколько слов, и он обрадовался. Они говорили на древнеарамейском. Он был уверен в этом. Интересно, сможет ли он составить фразу, которую они поймут?

Он кашлянул и облизнул губы.

— Где… это… место? — спросил он хрипло.

Теперь оба они нахмурились, покачали головами и опустили кувшины на пол. Чувствуя, как силы покидают его, Глогер торопливо сказал:

— Я… ищу… Иисуса… из Назарета…

— Иисус… Назарет. — Более высокий повторил слова, но они, казалось, ничего не значили для него. Он пожал плечами. Другой, тем не менее, повторил только слово «Назарет», произнеся его медленно, будто оно имело особый смысл. Затем он сказал несколько слов второму мужчине и исчез из поля зрения Глогера.

Глогер попытался сесть и жестом привлечь внимание оставшегося мужчины, недоуменно смотревшего на него.

— Который… год?.. — медленно произнес Глогер. — Римский император… сидит… в Риме?

Этот вопрос сбивал с толку, и он понял это. Христа распяли на пятнадцатый год правления Тиберия, поэтому Глогер и спросил. Собравшись с силами, он попытался составить фразу подробнее и понятнее.

— Сколько лет правит… Тиберий?

— Тиберий? — мужчина нахмурился.

Слух Глогера уже приспособился к акценту, и он попытался подражать ему.

— Тиберий. Император римлян. Сколько лет он правит?

— Сколько? — мужчина покачал головой. — Я не знаю.

По крайней мере, подумал Глогер, меня поняли. Шесть месяцев изучения арамейского языка в Британском Музее не пропали даром. Язык, на котором говорили здесь, отличался от того, какой изучал Глогер две тысячи лет спустя, и больше походил на древнееврейский. Но они могли понимать друг друга удивительно легко. Глогер вспомнил, каким страшным ему показалось то, что у него не возникло особых трудностей в изучении этого языка. Один из его эксцентричных друзей предположил, что Глогера выручает расовая память. Иной раз сам он был почти убежден в этом.

— Где находится это место? — спросил он.

Мужчина удивился.

— Это пустыня, — сказал он. — Пустыня за Мачарусом. Разве ты не знаешь?

В библейские времена Мачарус был большим городом, лежащим к юго-востоку от Иерусалима, на другой стороне Мертвого моря. Он располагался на склоне горы, защищаемый величественной крепостью-дворцом, резиденцией Ирода Антипаса. Глогер почувствовал, что настроение у него поднимается. В двадцатом столетии немногие знают название Мачарус, не говоря уж об использовании его в качестве точки отсчета.

Теперь почти нет сомнений, что он находится в прошлом, и что временной период соответствует правлению Тиберия, если только человек, с которым он разговаривал, не совершенно невежественен и не имеет понятия, кто такой Тиберий.

Но состоялась ли казнь? Может, он пропустил ее?

Если так, то что ему делать? Машина времени разрушена, ее, скорее всего, не удастся отремонтировать.

Он снова опустился на солому и закрыл глаза; опять нахлынуло знакомое чувство подавленности.

Когда он пытался совершить самоубийство в первый раз, ему было пятнадцать лет. Он привязал проволоку к крюку в стене школьной кладовой, сунул голову в петлю и прыгнул со скамейки.

Крюк вырвался из стены, за ним последовал град штукатурки. Шея болела весь остаток для.

Вернулся второй мужчина и привел с собой кого-то еще.

Звук из сандалий показался Глогеру очень громким.

Он посмотрел на пришедшего.

Это был великан, и в сумраке он двигался мягко, как кошка. Глаза его были пронзительными, большими и темными. Кожа обожжена солнцем до черноты, волосатые руки бугрились мышцами.

Козья шкура покрывала его мощную грудь, доходя почти до колен. В правой руке великан держал толстый посох. Черные курчавые волосы обрамляли лицо, сквозь густую бороду, спускавшуюся на грудь, виднелись яркие губы.

Он казался усталым.

Пришелец оперся на посох и задумчиво посмотрел на Глогера.

Глогер в ответ посмотрел на него, удивляясь подавляющему ощущению физического присутствия этого человека.

Когда пришелец заговорил, у него обнаружился низкий голос, но говорил он слишком быстро, и Глогер не разобрал слов. Он покачал головой.

— Говори… более медленно… — сказал он.

Великан присел на корточки рядом.

— Кто ты?

Глогер заколебался. Он не мог рассказать правду. И уже придумал правдоподобную, как ему казалось, историю. Но дела пошли не так, как он рассчитывал, и заготовленная легенда не годилась. Глогер должен был прибыть никем не замеченным и выдать себя за путешественника из Сирии, его акцент подтверждал бы это.

— Откуда ты пришел? — терпеливо спросил великан.

Глогер осторожно ответил:

— Я с севера.

— Север. Египет? — человек выжидающе, почти с надеждой глядел на Глогера. Глогер решил, что если его акцент похож на египетский, то будет лучше согласиться, добавив что-нибудь, чтобы избежать дальнейших осложнений.

— Я покинул Египет два года назад, — сказал он.

Великан кивнул с явным удовлетворением.

— Итак, ты из Египта. Мы так и подумали. И, очевидно, ты маг, так как у тебя странная одежда и колесница из железа, приводимая в движение духами. Хорошо. Мне передали, что твое имя Иисус, и ты из Назарета.

Очевидно нашедшие его приняли расспросы за сообщение имени. Глогер улыбнулся и покачал головой.

— Я ищу Иисуса из Назарета.

Этот ответ разочаровал великана.

— Тогда как твое имя?

Глогер уже думал об этом. Он знал, что его собственное имя покажется людям библейских времен необычным, и поэтому решил использовать имя своего отца.

— Меня зовут Эммануил, — ответил он.

— Эммануил… — великан удовлетворенно кивнул. Затем он потер губы мизинцем и задумался. — Эммануил… да…

Глогер был озадачен. Ему показалось, что его спутали с кем-то, кого рассчитывал увидеть этот великан, и что ожидался ответ, который доказал бы, что Глогер и есть тот, кого ждали. Теперь он сомневался в правильности выбора имени, так как «эммануил» на древнееврейском означало «с нами Бог» и почти определенно имело мистическое значение для спрашивающего.

Глогер ощутил беспокойство. Необходимо было узнать кое-что, задать наводящие вопросы; кроме того ему не нравилось его теперешнее положение. Пока он не оправится от аварии, он не сможет уйти отсюда. И он не может позволить себе рассердить этих людей. По крайней мере, подумал Глогер, они не проявляют враждебности. Но что они ожидали от него услышать?

— Ты должен сосредоточиться на своей работе, Глогер.

— Ты слишком рассеянный, Глогер. Мыслями ты всегда витаешь в облаках…

— Останешься после занятий, Глогер…

— Почему ты хочешь убежать, Глогер? Что тебе не нравится здесь?

— Тебе придется встретить меня на полдороге, если мы собираемся…

— Думаю, придется попросить твою мать забрать тебя из школы…

— Может быть ты и стараешься, но ты должен стараться больше. Я многого ждал от тебя, Глогер, когда ты в первый раз появился здесь. Последний семестр ты занимался чудесно, но сейчас…

— В скольких школах ты побывал прежде, чем пришел сюда? Великие небеса!..

— Я убежден, что тебя подбили на это, Глогер, поэтому не буду слишком строг с тобой на этот раз…

— Не делай такой несчастный вид, сынок, ты справишься с этим.

— Послушай меня, Глогер. Будь внимательней, ради Бога…

— У вас есть мозги, молодой человек, но вы не пользуетесь ими…

— Сожалеете? Но сожалеть недостаточно, надо слушать…

— Мы ожидаем, что в следующем семестре вы будете стараться больше.

— А как тебя зовут? — спросил Глогер сидящего на корточках мужчину.

Тот выпрямился, задумчиво гладя сверху вниз на Глогера.

— Ты не знаешь меня?

Глогер покачал головой.

— Ты не слышал об Иоанне по прозвищу Креститель?

Глогер попытался скрыть удивление, но, очевидно, Иоанн заметил, что его имя знакомо. Он кивнул лохматой головой.

— Я вижу, ты знаешь меня.

Чувство облегчения заполнило Глогера. Согласно Новому Завету Креститель был убит немного раньше распятия Христа. Тем не менее, было странно, что Иоанн не слышал об Иисусе из Назарета. Может быть, Христос на самом деле не существовал?

Креститель запустил пальцы в бороду.

— Ладно, маг, теперь я решу, что с тобой делать.

Глогер, занятый собственными мыслями, рассеянно посмотрел на него.

— Что ты решишь?

— Истинный друг ты, согласно пророчеству, или ложный, о котором нас предупреждал Адонай.

Глогер занервничал.

— Я не делал никаких заявлений. Я просто чужестранец, путешественник…

Креститель усмехнулся.

— Да… путешественник… в волшебной колеснице. Мои братья рассказали, что они видели, как она прибыла. Раздался звук, подобный грому, вспышка молнии — и появилась колесница, покатившись по пустыне. Они видели много чудес, мои братья, но ни одного, настолько удивительного, как появление твоей колесницы.

— Колесница — не волшебство, — поспешно сказал Глогер, сознавая, что его слова вряд ли будут понятны Крестителю. — Это такая машина… у римлян есть такие вещи. Ты, должно быть, слышал о них. Их делают обычные люди, не колдуны…

Креститель медленно кивнул головой.

— Да… как у римлян. Римляне передали бы меня в руки моих врагов, детей Ирода.

Хотя Глогер многое знал о политических событиях этого периода, он спросил:

— Почему?

— Ты должен знать, почему. Разве я не выступаю против римлян, которые поработили Иудею? Разве я не выступаю против беззаконий, творимых Иродом? Не предсказываю время, когда все неправедные будут уничтожены, и царство Адоная возродится на земле, как утверждали древние пророки? Я говорю людям: «Будьте готовы ко дню, когда вы должны поднять меч, чтобы исполнить волю Адоная». Неправедные знают, что погибнут в этот день, и они хотят уничтожить меня.

Хотя слова Иоанн говорил яростные, тон его голоса был совершенно будничным. Не было никакого намека на безумие или фанатизм ни в лице, ни в позе. Он напоминал Карлу английского викария, читающего знакомую проповедь, смысл которой давно потерял актуальность.

— Ты призываешь людей освободить землю от римлян, не так ли? спросил Карл.

— Да, от римлян, и от их создания, Ирода.

— А кого ты поставишь на их место?

— Истинного короля Иудеи.

— И кто он?

Иоанн нахмурился и исподлобья посмотрел на Карла.

— Адонай скажет нам. Он даст знак, когда придет законный король.

— А ты знаешь, какой будет знак?

— Я узнаю, когда он появится.

— Значит, есть предсказание?

— Да, есть…

Приписывание этого революционного плана Адонаю (одно из произносимых имен Яхве, означающее «Господь») показалось Глогеру просто средством для придания дополнительной значимости. В мире, где, как и на Западе, политика и религия связаны неразрывно, необходимо было приписать плану сверхъестественное происхождение.

В самом деле, подумал Глогер, Иоанн действительно может верить, что эта идея внушена ему самим Богом; ведь греки по ту сторону моря не прекратили еще спорить об источнике вдохновения — рождается ли оно в человеке или помещается в него богами.

То, что Иоанн принял его за египетского волшебника, тоже не особенно удивляло.

Обстоятельства его прибытия должны были казаться исключительно загадочными, и, в то же самое время, приемлемыми, особенно для людей, страстно желавших подтверждения своей вере в такие вещи.

Иоанн направился к выходу.

— Мне нужно подумать, — сказал он. — Я хочу помолиться. Ты останешься здесь до тех пор, пока я не получу знак.

Он быстро зашагал прочь.

Глогер опять опустился на мокрую солому. Каким-то образом его появление было связано с верованиями Иоанна; или, по крайней мере, Креститель пытался сопоставить это появление со своими верованиями, сопоставить с библейскими пророчествами. Глогер почувствовал себя беспомощным. Как Креститель захочет использовать его? Не решит ли он, в конце концов, что Глогер — злое существо, не убьет ли его? Или объявит его пророком или еще кем-то и потребует пророчество, которое Глогер не сможет дать.

Он вздохнул и протянул руку, коснувшись стены.

Это оказался известняк. Глогер находился в известняковой пещере. Пещера подтверждала предположение, что Иоанн и его люди, объявленные римлянами и солдатами Ирода бандитами, уже скрываются. Это значило, что и он подвергается опасности, если солдаты обнаружат убежище Иоанна.

Воздух в пещере был влажным. Снаружи, должно быть, очень жарко.

Он задремал.

В первую же ночь на его правое бедро был опрокинут чайник кипятка. Было ужасно больно, кожа почти сразу покрылась волдырями.

— Будь мужчиной, Глогер! — сказал краснолицый мистер Патрик, руководитель лагеря. — Будь мужчиной!

Он попытался не заплакать, когда они неуклюже налепляли пластырь поверх ваты.

Его спальный мешок находился прямо у муравейника. Он лежал в мешке, а в это время другие дети играли.

На следующий день мистер Патрик заявил детям, что они должны «заработать» карманные деньги, данные ему родителями на сохранение.

— Мы посмотрим, кто из вас храбрый, а кто — нет, — сказал мистер Патрик, взмахивая со свистом тростью в воздухе. Он стоял посередине площадки, по краям которой были установлены палатки. Дети выстроились в две длинные шеренги; в одной — девочки, в другой — мальчики.

— Стань в ряд, Глогер! — крикнул мистер Патрик. — Три пенса за удар по руке, шесть пенсов за удар по заду. Не трусь, Глогер!

Глогер с неохотой встал в одну линию с ребятами. Трость поднималась и опускалась. Мистер Патрик тяжело дышал.

— Шесть ударов по заду — это три шиллинга, — он протянул деньги маленькой девочке.

Еще удары, больше выплаченных денег.

Карл все больше нервничал по мере того, как приближалась его очередь.

В конце концов он выскочил из шеренги и зашагал прочь, к палаткам.

— Глогер! Где твое мужество, мальчик? Тебе не нужны карманные деньги? — послышался сзади него хриплый насмешливый голос мистера Патрика.

Глогер покачал головой и заплакал.

Он вошел в свою палатку и, всхлипывая, бросился на спальный мешок.

Снаружи все доносился голос мистера Патрика:

— Будь мужчиной, Глогер! Будь мужчиной, мальчик!

Карл достал бумагу и шариковую ручку. Его слезы капали на письмо, которое он писал матери. Снаружи слышались удары трости о детскую плоть.

На следующий день боль от ожога усилилась; дети и руководитель игнорировали его.

Даже женщина (жена Патрика), которая считалась «матроной», сказала ему, чтобы он сам ухаживал за собой, что его ожог — пустяки.

Следующие два дня до того, как приехала мать, чтобы забрать его из лагеря, были самыми несчастными в жизни Глогера.

Перед самым прибытием матери миссис Патрик сделала попытку срезать волдырь маникюрными ножницами, чтобы ожог не выглядел слишком плохо.

Мать увезла его и позднее написала мистеру Патрику требование вернуть деньги, назвав его лагерь отвратительным.

Тот написал в ответ, что не вернет деньги, и что, если мадам хочет знать его мнение, ее сын — слабак.

Несколькими годами позднее мистер Патрик, его жена и персонал лагеря были арестованы и заключены в тюрьму за различные акты садизма в летнем лагере на острове Уайт.

По утрам, а иногда и вечером они клали его на носилки и выносили наружу.

Это был не, как он вначале подумал, временный лагерь бунтовщиков, а постоянный поселок. Вокруг расстилались поля, орошаемые из источника, расположенного поблизости. На них выращивались злаки; стада коз и овец паслись на холмах. Жизнь людей была спокойной и неторопливой, и, большей частью, они не обращали на Глогера внимания, занимаясь повседневными делами.

Иногда появлялся Креститель и справлялся о его здоровье. Изредка он задавал загадочные вопросы, на которые Глогер, как мог, старался ответить.

Люди казались уравновешенными; они справляли большее количество мелких религиозных обрядов, чем Глогер считал нормальным для такой немногочисленной общины. Может быть, думал он, эти обряды собирают большее количество людей, чем можно было ежедневно видеть в поселке.

Глогер, в основном, находился наедине со своими мыслями, воспоминаниями и гипотезами. Ребра срастались очень медленно, и он уже стал беспокоиться, достигнет ли когда-нибудь цели, ради которой прибыл сюда.

Он удивлялся небольшому числу женщин в общине. Атмосфера была почти монастырской, и мужчины, кажется, избегали женщин. Постепенно он пришел к выводу, что это, вероятно, очень религиозная община. Может, эти люди являются ессеями? Если это ессеи, то многое объясняется — отсутствие женщин (ессеи не признавали брак), апокалиптические убеждения Иоанна, преобладание религиозных ритуалов, очень простая жизнь этих людей, тот факт, что они, кажется, намеренно отгородили себя от остального общества…

Глогер спросил об этом Крестителя при первом же удобном случае.

— Иоанн… твои люди называют себя ессеями?

Креститель кивнул.

— Как ты узнал это? — спросил он у Глогера.

— Я… я слышал о вас. Ирод объявил вас вне закона?

Иоанн покачал головой.

— Ирод сделал бы так, если бы посмел, но у него нет повода. Мы живем здесь своей жизнью, не причиняя вреда никому, не делая попыток навязать нашу веру другим. Время от времени я проповедую наши убеждения, но против этого нет закона. Мы уважаем заповеди Моисея и проповедуем только, что все должны подчиняться им. Мы выступаем только за праведность. Даже Ирод не может найти в этом преступления…

Теперь Глогер стал лучше понимать суть некоторых вопросов, которых Иоанн задавал ему; понял, почему эти люди вели себя так и жили подобным образом.

Он осознал также, почему они восприняли его прибытие самим собой разумеющимся. Секта, подобная ессеям, практикующая умерщвление плоти, должно быть, привычна к видениям в такой жаркой местности.

Он вспомнил, как однажды натолкнулся на теорию, по которой Иоанн Креститель являлся ессеем, и многие ранние христианские идеи тоже произошли от верований ессеев…

Ессеи, например, применяли ритуальное омовение — крещение, — они веровали в группу из двенадцати человек (апостолов, которые избраны Богом, чтобы быть судьями в последний день), они проповедовали заповедь любви к ближнему, они верили, как и ранние христиане, что живут в дни, предшествующие Армагеддону, когда произойдет последняя битва между светом и тьмой, добром и злом, когда все люди предстанут на Страшном Суде. Как и в других христианских сектах, среди ессеев были люди, верившие, что они представляют силы света, а остальные — Ирод и римляне — представляют силы тьмы, и что их предназначением является уничтожение этих сил. Эти религиозные убеждения были неразрывно связаны с политическими, и вполне возможно, что кто-то вроде Иоанна Крестителя цинично использовал ессеев для своих политических целей, хотя, в действительности, такое маловероятно.

Терминами двадцатого столетия, решил Глогер, этих ессеев можно было бы назвать неврастениками с почти параноидальным мистицизмом, приведшим их к изобретению секретного языка и остальному — явное указание на умственную неуравновешенность.

Все это приходило в голову Глогеру-неудавшемуся психиатру, но Глогер-человек разрывался между крайним рационализмом и глубоким мистицизмом.

Креститель уже ушел, и Глогер, не сориентировавшись, не успел задать следующие вопросы. Он смотрел, как великан исчезает в глубине пещеры, затем полностью переключил внимание на вид поля, где крошечный ессей направлял плуг, который тащили два других члена секты. Глогер смотрел на желтые холмы и скалы. В нем росло желание лучше познакомиться с этим миром; в то же время он раздумывал о том, что стало с машиной времени. Разрушена ли она полностью? Сможет ли он когда-нибудь покинуть этот период времени и вернуться в двадцатое столетие?

Церковный клуб, к которому он присоединился, чтобы найти друзей.

Во время прогулки по лесу он и Вероника отстали от других. Она была краснощекой и полной даже в тринадцать лет, но она была девочкой.

— Давай сядем здесь и отдохнем, — сказал он, показывая на пригорок, окруженный кустами.

Они сели рядом.

Они молчали.

Его взгляд был прикован не к ее круглому, с шершавой кожей, лицу, а к маленькому серебряному распятию, висевшему на цепочке на шее.

— Лучше давай поищем остальных, — сказала она, — они будут беспокоиться о нас, Карл.

— Пусть они найдут нас, — сказал он, — мы скоро услышим, как они кричат.

— Они могут уйти домой.

— Они не уйдут без нас. Не беспокойся, мы услышим, как они кричат…

Затем он наклонился, протянув руку к одетым в голубую ткань плечам, все еще не отрывая взгляда от распятия.

Он попытался поцеловать ее в губы, но она отвернула голову.

— Давай поцелуемся, — сказал он прерывающимся голосом, понимая даже в этот момент, насколько нелепо звучат его слова, какого дурака он делает из себя; но он заставил себя продолжать:

— Давай поцелуемся, Вероника…

— Нет, Карл, прекрати это.

— Ну что ты…

Она стала сопротивляться, вырвалась из его рук и вскочила на ноги.

Он покраснел.

— Прости, — сказал он, — прости.

— Все в порядке.

— Я думал, ты хочешь этого.

— Тебе не стоило бросаться на меня. Не очень романтично.

— Прости…

Она медленно пошла прочь, крестик раскачивался на шее, очаровывая его. Может, это какой-нибудь амулет, отводящий опасности вроде той, которой она только что избежала?

Карл последовал за ней.

Вскоре они услышали голоса остальных, и Карл почувствовал необъяснимую тошноту.

Несколько девочек похихикали, а один из мальчиков грязно ухмыльнулся.

— Что вы там делали?

— Ничего, — сказал Карл.

Но Вероника промолчала. Хотя она не была готова поцеловать его, намек явно доставил ей удовольствие.

На обратном пути они держались за руки.

Было уже темно, когда все вернулись в церковь и сели пить чай. Они сидели рядом. Глогер все время смотрел на распятие, висевшее в ложбинке между ее уже большими грудями.

Остальные ребята собрались вместе на другом конце пустого церковного зала. Иногда Карл слышал хихиканье какой-нибудь девочки и ловил взгляды мальчиков в их направлении. Он почувствовал, что доволен собой, и подвинулся ближе к Веронике.

— Принести тебе еще чашку чая, Вероника?

Она уставилась в пол.

— Нет, спасибо. Я лучше пойду домой. Мать с отцом станут беспокоиться.

— Я провожу тебя, если хочешь.

Она заколебалась.

— Это недалеко от меня, — сказал он.

— Хорошо.

Они встали, и он взял ее за руку, помахав остальным.

— Пока всем. Увидимся в четверг, — сказал он.

Смех девочек стал неудержимым, и Глогер снова покраснел.

— Не делай без меня ничего, — крикнул один из мальчиков.

Карл подмигнул ему.

Они пошли по хорошо освещенным улицам пригорода, оба слишком смущенные, чтобы говорить; ее рука вяло лежала в его ладони.

Когда они дошли до парадной двери ее дома, она остановилась, затем поспешно сказала:

— Я лучше пойду.

— Теперь ты собираешься подарить мне поцелуй? — спросил он, опять не отводя взгляда от распятия в вырезе ее голубого платья?

Она торопливо клюнула его в щеку.

— Ты можешь сделать это лучше, — сказал Глогер.

— Мне пора идти.

— Ну, давай, — сказал он, — подари нам настоящий поцелуй. — Глогер был близок к панике, густо покраснел и вспотел. Он обнял ее, заставляя себя, хотя сейчас его подташнивало от вида ее полного лица с грубыми чертами и ощущения тяжелого крупного тела.

— Нет!

За дверью включили свет, и он услышал голос ее отца, брюзжащего в прихожей:

— Это ты, Вероника?

Глогер опустил руки.

— О`кей, если ты так хочешь, — сказал он.

— Прости, — начала она, — это только потому…

Дверь отворилась, и появился мужчина в рубашке с короткими рукавами. Он был такой же толстый, как и его дочь, и черты лица были такими же грубыми.

— Так-так, — сказал он, — значит, завела дружка?..

— Это Карл, — сказала она. — Он проводил меня домой. Он тоже в церковном клубе.

— Вы могли бы привести ее домой немного пораньше, молодой человек, сказал ее отец. — Не хотите ли зайти на чашку чая?

— Нет, благодарю, — сказал Карл, — мне нужно домой. Пока, Вероника, увидимся в четверг.

— Может быть, — сказала она.

В следующий четверг он пришел в клуб на занятие по обсуждению библии. Вероники там не было.

— Ее не пустил отец, — сказала одна из девочек. — Должно быть, из-за тебя. — Она говорила презрительным тоном, и он был озадачен.

— Мы ничего не делали, — сказал он.

— Она тоже это сказала, — продолжала девочка, улыбаясь. — Она говорила, что у тебя ничего не получилось.

— Что ты имеешь в виду? Она не могла…

— Она сказала, что ты не знаешь, как правильно целоваться.

— Она не дала мне шанса.

— Это все, что она сказала, — ответила девочка и поглядела на остальных.

Карл понял, что они ловят его; он чувствовал, что они по-своему флиртуют с ним, заинтригованы, но не мог заставить себя не покраснеть; после этого оставалось только уйти.

Он никогда больше не ходил в церковный клуб, но следующие несколько недель при мастурбациях он грезил Вероникой и маленьким серебряным крестиком, висящим между ее грудей. Даже когда он представлял ее обнаженной, крест оставался на теле. Постепенно именно крест стал, главным образом, возбуждать его, и после того, как Вероника исчезла из его мыслей, он часто думал о девушках с маленькими серебряными распятиями между грудей, и образ этот приводил его к невероятным вершинам наслаждения.

Никому не нужен, никому, никому…

О, Иисус…

Прекрати!

Ду… рак.

ПРЕКРАТИ ду…

ПРЕКРАТИ…рак НЕТ!

Иис…

ПРЕКРАТИ

Я люблю тебя… ПРЕКРАТИ

Иисус, я… ПРЕКРАТИ

Никому не нужен…

Никому не нужен…

…необходимо… должен лю…

ПРЕКРАТИ

Никому не нужен, никому, никому…

О, никому, никому…

Его ребра срастались.

Теперь по вечерам от ковылял ко входу в пещеру и слушал голоса ессеев, возносящие вечернюю молитву. По каким-то неясным причинам монотонное бормотание вызывало слезы на его глазах, и он невольно начинал всхлипывать.

На этой стадии выздоровления его часто охватывала депрессия, наводящая на мысль о самоубийстве.

Он включил все газовые горелки в доме, рассчитав время к возвращению матери с работы.

Как раз перед тем, как она открыла калитку в палисадник и прошла по дорожке к двери, он лег на пол в гостиной перед камином.

Войдя, она закричала, подняла его, положила на диван и разбила все окна на первом этаже дома, прежде чем догадалась выключить газ и позвонить доктору.

Когда доктор пришел, у нее уже была готова история — несчастный случай. Но доктор, кажется, все понял и не слишком сочувствовал Карлу.

— Вы не правы, молодой человек, — сказал он, когда мать Карла вышла из комнаты. — Вы не правы, если хотите знать мое мнение.

Карл заплакал.

— Мы куда-нибудь поедем в выходной, — сказала мать, когда доктор ушел. — В чем дело? Неважно в школе? Мы поедем куда-нибудь в выходной.

— Это не имеет отношения к школе, — всхлипнул он.

— Тогда что?

— Это ты…

— Я? Я? Почему я? Какое я имею отношение? Что ты пытаешься сказать?

— Ничего, — он стал угрюмым.

— Нужно позвонить, чтобы вставили стекла, — сказала она, торопясь уйти из комнаты. — Это обойдется очень дорого.

Возлюби меня, возлюби меня, возлюби меня.

Никому не нужен…

Наш Отец, который пребывает на Небесах, да освятится имя Твое, да грядет царство Твое…

ВОЗЛЮБИ МЕНЯ!

Наплывающий, все загораживающий собой маленький обрезанный пенис… серебряные облака в форме больших пухлых крестов надвигаются все ближе и ближе…

ВОЗЛЮБИ МЕНЯ!

Билл Хейли и его кометы. До свидания, аллигатор. И на три с половиной месяца Бог был забыт.

Иоанн Креститель отсутствовал больше месяца, и Глогер жил с ессеями удивительно легко. Когда улучшилось самочувствие, он присоединился к их повседневной жизни.

Он обнаружил, что поселок состоит из в беспорядке разбросанных одноэтажных строений из известковых камней и глиняных кирпичей, а также пещер в холмах по обеим сторонам небольшой долины. Некоторые пещеры были естественными, другие выкопаны предшественниками ессеев и самими общинниками.

Ессеи владели хозяйством все вместе, а некоторые члены секты даже имели жен, чего Глогер не заметил ранее, хотя большинство вели почти монашеский образ жизни.

К своему удивлению Глогер узнал, что большая часть ессеев является пацифистами; они отказывались хранить и изготовлять оружие. Их убеждения не совсем совпадали с некоторыми воинственными заявлениями Крестителя, хотя секта явно терпела и уважала Иоанна.

Возможно, ненависть к римлянам пересиливала их принципы. Возможно, они не до конца разобрались в намерениях Иоанна. Вероятно, они умышленно не распространялись на эту тему; может, Глогер просто не понял Иоанна. Какой бы ни была причина уступок, почти не было сомнений, что Креститель фактически является их лидером.

Жизнь ессеев проходила в ритуальном омовении три раза в день, молитве перед каждым приемом пищи — на рассвете и на закате, — и в работе.

Работа была нетрудной.

Иногда Глогер ходил за плугом, который тащили два члена секты, иногда помогал тащить плуг, иногда приглядывал за козами, пасущимися на склонах холмов. Это была спокойная, размеренная жизнь, и даже ее нездоровые аспекты представляли собой настолько привычную рутину, что Глогер вскоре почти перестал замечать их.

Приставленный к козам, он ложился на вершине холма, всматривался в пустыню. Окружающая местность на самом деле не была настоящей пустыней, а скорее каменистой пустошью, имевшей достаточно растительности, чтобы прокормить животных — коз и овец.

Пейзаж нарушался приземистыми кустами и немногими низкорослыми деревьями, растущими вдоль берегов реки, которая, без сомнения, впадала в Мертвое море.

Горизонт был неровным. Его очертания напоминали волны в озере, замерзшие и ставшие желто-коричневыми.

За Мертвым морем лежал Иерусалим.

Глогер часто думал о Иерусалиме.

Очевидно, Христос еще не вошел туда в последний раз.

Иоанн Креститель (если верить Новому Завету) должен умереть прежде, чем это произойдет. Саломея станцует для Ирода, и голова Крестителя упадет с плеч.

Глогер чувствовал себя виноватым из-за того, что эта мысль возбуждает его. Может, стоит предупредить Крестителя?

Но он знал, что не сделает этого. Его специально предупреждали, что не стоит пытаться изменить ход истории. Глогер спорил с собой, приводя довод, что не имеет ясного представления о направлении, в котором развивается история этого времени. Сохранились только легенды. Никаких чисто исторических записей. Главы Нового Завета были написаны десятилетиями или даже столетиями позже времени, о котором говорили. Они никогда не считались исторически подлинными. Если так, то, конечно, не будет ничего страшного, если он вмешается в события.

Но Глогер все-таки знал, что не предупредит Иоанна об опасности. Он смутно догадывался, что причиной этому было желание, чтобы ход событий оказался верным. Глогер хотел, чтобы Новый Завет содержал правду.

Его мать часто переезжала, хотя почти всегда оставалась в том же районе (продав дом в одной части Южного Лондона, она покупала новый в полу-миле от него).

Этап увлечения рок-н-роллом прошел у Глогера довольно быстро; к этому времени они переехали в район Торнтон, и Карл присоединился к хору местной церкви. Голос у Глогера был приятным и мелодичным, и куратор, занимавшийся с хором, начал проявлять особый интерес к Карлу. Сначала они обсуждали музыку, но вскоре беседы стали все чаще носить религиозный характер. Карл спрашивал у куратора советы по общим проблемам совести, не дававшим ему покоя. (Как он может жить будничной жизнью, не раня при этом ничьих чувств? Почему люди так жестоки друг к другу? Почему происходят воины?)

Ответы мистера Юнгера были такими же расплывчатыми, как и вопросы Карла, но он давал их низким доверительно-убеждающим тоном голоса, который обычно доставлял Карлу облегчение.

Они вместе гуляли. Мистер Юнгер клал руку на плечи Карла.

Однажды в выходной они отправились на фестиваль, остановившись в отеле. Карл оказался в одной комнате с мистером Юнгером.

Поздно ночью мистер Юнгер забрался в постель.

— Я хотел бы, чтобы ты был девушкой, Карл, — сказал мистер Юнгер, поглаживая голову Глогера. Тот был слишком встревожен, чтобы отвечать, но среагировал, когда мистер Юнгер положил руку на его гениталии.

Они занимались любовью всю ночь, но утром Карл почувствовал отвращение, стукнул мистера Юнгера в грудь и сказал, что если тот когда-нибудь попытается сделать это снова, он расскажет матери. Мистер Юнгер заплакал и сказал, что он просит прощения, и не могут ли они с Карлом остаться друзьями. Но Карл чувствовал, что каким-то образом мистер Юнгер предал его. Мистер Юнгер сказал, что любит Карла — не таким путем, а по-христиански — и что он очень рад его компании. Карл молчал и избегал его взгляда, пока они возвращались в Торнтон на поезде.

В хоре Карл оставался еще несколько недель, но между ним и мистером Юнгером возникло напряжение.

Однажды вечером после репетиции мистер Юнгер попросил Карла остаться, и тот разрывался между отвращением и желанием. В конце концов он остался и позволил мистеру Юнгеру погладить свои гениталии под плакатом, изображавшим простой деревянный крест и надпись «БОГ — ЭТО ЛЮБОВЬ» под ним.

Прочитав, Карл истерично засмеялся и выбежал из церкви. Он никогда больше не возвращался туда.

Ему было пятнадцать.

Серебряные кресты — это женщины.

Деревянные кресты — это мужчины.

Он часто думал о себе, как о деревянном кресте. У него случались галлюцинации в период между сном и пробуждением, в которых он казался себе тяжелым деревянным крестом, преследующим во тьме изящный серебряный крест.

В семнадцать Глогер полностью потерял интерес к официальному христианству и увлекся языческой религией, особенно кельтским мистицизмом и культом Митры. У него была короткая связь с женой майора, жившей в Кильберне; он встретил ее на вечеринке у женщины с которой познакомился благодаря частным объявлениям в журнале «Авирьон».

Жена майора (сам он в это время находился где-то на Ближнем Востоке) носила маленький серебряный кельтский крестик — «солнечный крест», который и привлек вначале внимание Глогера. Тем не менее, потребовалось полбутылки джина, прежде чем он посмел обнять ее хрупкие плечи и позднее, в темноте, сунуть руку между бедер и нащупать промежность под сатиновыми панталонами.

После Дейдры Томпсон у него последовала серия романов с некрасивыми женщинами. Каждая из них, как он обнаружил, носила такие же сатиновые панталоны. Через шесть месяцев он устал, возненавидел неврастеничных женщин, презирал себя, и ему наскучил кельтский мистицизм. Большую часть этого времени он жил вне дома, в основном у Дейдры Томпсон, но когда произошел первый срыв, он вернулся домой.

Мать решила, что ему нужна смена обстановки, и дала денег на поездку в Гамбург, где у него были друзья.

Гамбургские друзья верили в то, что являются потомками тех, кто погиб, когда Атлантида была уничтожена атомными бомбами с летающих тарелок враждебных чудовищ с Марса.

На этот раз последовала череда некрасивых немецких женщин. В отличие от своих британских сестер, все они носили черные нейлоновые кружевные трусики.

В этом и заключалась перемена.

В Гамбурге он стал воинствующим антихристианином; теперь он был убежден, что христианство — это извращенная более старая вера, нордическая.

Но он так и не смог полностью принять, что в конечном счете это была вера в Атлантиду. Глогер перессорился с немецкими друзьями, счел остальных немцев несимпатичными и поехал в Тель-Авив, где у него был знакомый владелец книжного магазина, специализировавшегося на трудах по оккультным наукам, в основном на французском языке.

Именно в Тель-Авиве, в беседе с венгерским художником, он узнал о Джанге; и тогда же Глогер забыл об этом, как о чепухе. Он стал еще более замкнутым и однажды утром отправился автобусом в сельскую местность, полупустыню. В конце концов он оказался в Антилебанноне, где в ходу язык, очень похожий на древнеарамейский. Он нашел тамошних жителей гостеприимными, ему понравилось жить среди них, и прошло четыре месяца, прежде чем он вернулся в Тель-Авив. Там, отдохнувший, он снова вспомнил о Джанге и поговорил с венгром. Но во всех оккультных магазинах округи не было книг о Джанге на английском языке, и Глогер решил вернуться в Англию, заняв денег на проезд в Британском консульстве.

Как только он оказался в Южном Лондоне, то сразу направился в местную библиотеку и потратил там массу времени, читая Джанга.

Мать интересовалась, когда он собирается начать работать. Карл ответил ей, что хочет изучать психологию и намерен стать психиатром.

Образ жизни ессеев, несмотря на простоту, был достаточно комфортабелен. Ему дали набедренную повязку из козьей шкуры, посох, и, если не считать того, что за ним все время наблюдали, Глогера, кажется, приняли, как обычного члена секты.

Иногда в разговоре ему задавали вопросы о колеснице — машине времени, которую собирались в ближайшем будущем притащить из пустыни, и он отвечал, что машина перенесла его из Египта в Сирию, а потом сюда. Они воспринимали чудо спокойно, так как были привычны к чудесам.

Ессеи видели и более странные вещи, чем его машина времени.

Они видели людей, ходивших по воде, ангелов, спускавшихся с небес и поднимавшихся туда, они слышали голоса Бога и его архангелов, а также искушающий голос Сатаны и его приспешников.

Они описывали все это в пергаментных свитках — документальные отчеты о сверхъестественном, написанные так же просто, как и другие свитки, содержащие отчеты об их повседневной жизни и о новостях, которые путешественники приносили им.

Они постоянно жили в присутствии Бога, говорили с Богом, получали от Него ответы, когда достаточно укрощали свою плоть, морили себя голодом и пели молитвы под палящим солнцем Иудеи.

Карл Глогер отрастил волосы до плеч и бороду. Кожа на лице и теле скоро дочерна загорела. Он укрощал плоть, голодал и пел молитвы так же, как и они.

Но он редко слышал голос Бога, и только раз ему показалось, что он видел архангела с огненными крыльями.

Однажды они повели его к реке и крестили именем, которое он сказал Иоанну Крестителю. Они назвали его Эммануилом.

Церемония, в течение которой пели молитвы и били поклоны, завораживала и оставила Глогера в состоянии полной эйфории. Таким счастливым он себя еще ни разу не чувствовал.

Несмотря на желание увидеть то, что видят ессеи, Глогер был разочарован. И одновременно удивлялся, что чувствует так хорошо несмотря на добровольные мучения, которым себя подвергал. Он доверял этим странным мужчинам и женщинам, являющимся, как вынужден был признать, безумными по всем принятым стандартам. Возможно, это происходило потому, что их безумство не очень сильно отличалось от его собственного, и через некоторое время он перестал думать об этом.

Моника.

У Моники не было серебряного креста.

Впервые они встретились, когда Глогер работал в психиатрической лечебнице Дарли Гранда санитаром. Он надеялся, что сможет заработать повышение. Она была психиатром-социологом и оказалась более отзывчивой, чем остальные, когда он пытался рассказать о трудностях пациентов, о мелких мучениях, которые причиняли им другие санитары и няньки — удары, окрики.

— Мы не можем подобрать хороший персонал, — ответила она ему. Видите ли, оклады такие низкие…

— Тогда им надо платить больше.

Вместо того, чтобы пожать плечами, как делали остальные, она кивнула.

— Я знаю. Я написала два письма в «Попечитель», не называя своего имени, и одно из них было опубликовано.

Он уволился вскоре после этого разговора и не видел ее несколько лет.

Ему было двадцать.

Иоанн Креститель вернулся однажды в сопровождении двадцати учеников.

Глогер заметил его, когда загонял коз на ночь в пещеру. Он подождал, пока Иоанн приблизился. Сначала Креститель не узнал его, затем рассмеялся.

— Ну, Эммануил, ты стал настоящим ессеем, как я поглажу. Они уже крестили тебя?

Глогер кивнул.

— Да.

— Хорошо. — Затем Креститель нахмурился, словно что-то вспомнил. — Я был в Иерусалиме, — сказал он. — Повидался с друзьями.

— И какие новости?

Креститель откровенно посмотрел ему в глаза.

— Что ты, скорее всего, не шпион римлян или Ирода.

— Я рад, что ты так решил, — улыбнулся Глогер.

Угрюмые черты лица Иоанна смягчились. Он улыбнулся и пожал на манер римлян руку Глогера.

— Итак, ты — наш друг. Возможно, более, чем друг…

Глогер нахмурился.

— Я не понимаю тебя, — он чувствовал облегчение от мысли, что Креститель, который все это время проверял, не шпион ли он, решил, что Глогер — друг.

— Я думаю, ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Иоанн.

Глогер был утомлен. Он ел очень мало и провел день на солнцепеке, выпасая коз. Он зевнул и не смог заставить себя продолжить разговор.

— Я не… — начал он.

Лицо Иоанна на мгновение помрачнело, затем он неловко рассмеялся.

— Ничего сейчас не говори. Поедим вместе, у меня есть дикий мед и саранча.

Глогер еще не ел эту пищу. Таков обычно рацион путешественников, питающихся тем, что можно отыскать по дороге. В некоторых странах это считается лакомством.

— Спасибо, — сказал он. — До вечера.

Иоанн улыбнулся загадочно, затем пошел в поселок, сопровождаемый учениками.

Озадаченный Глогер загнал коз в пещеру и закрыл плетеные ворота. Затем он направился к себе и улегся на солому.

Очевидно, Креститель видел в нем кандидата на какую-то роль в своей схеме событий.

Вся трава, все деревья, все солнечные дни с Евой, милой, девственной, восхитительной. Он встретил ее в Оксфорде, на вечеринке у Джерарда Фридмена, журналиста, специализировавшегося на оккультной литературе.

На следующий день они гуляли вдоль Изиса, глядя на баржи, прилепившиеся к противоположному берегу, на рыбачивших мальчишек, на шпили колледжа вдали.

Она была задумчива.

— Не тревожься так сильно, Карл. Нет ничего совершенного. Ты же можешь принимать жизнь, как она есть?!

Она была первой девушкой, с которой он чувствовал себя спокойно. Глогер засмеялся.

— Думаю, да. Почему бы и нет?

Она была такой прелестной. Ее белокурые волосы, длинные и шелковистые, часто спадали на лицо, закрывая большие голубые глаза, глядящие так искренно независимо от того, была ли она серьезна или шутила. Те несколько недель он принимал жизнь, какой она была. Они спали в его маленькой комнате на чердаке дома Фридмена, не тревожимые даже похотливым интересом хозяина к их связи, не обращая внимания на письма, которые она иногда получала от родителей, спрашивавших, когда она вернется домой.

Ей было восемнадцать, впервые в Сомервилле, и были каникулы.

В первый раз, насколько он припоминал, его кто-то любил. Она безраздельно любила его, а он ее. Сперва ее страсть и забота обескураживали Глогера, внушали ему подозрение, так как он не верил, что кто-то может чувствовать такую любовь к нему. Постепенно он поверил в это и полюбил сам в ответ. Находясь в разлуке, они писали друг другу неуклюжие любовные стихи.

— Ты такой хороший, Карл, — говорила она. — Ты можешь сделать для мира что-то чудесное.

Он смеялся.

— Единственный талант, который у меня есть, — это жалость к себе.

— Стремление к самопознанию — вот что это.

Он пытался развеять ее идеалистические представления, но только убедил в собственной скромности.

— Ты как… как Персиваль… — сказала она ему однажды ночью, и он громко рассмеялся. Но, увидев, что причинил этим боль, поцеловал ее в лоб.

— Не глупи, Ева.

— Это правда, Карл. Ты ищешь священную чашу Грааля, и ты найдешь ее.

Впечатленный ее верой, он подумал, не права ли она. Может, у него есть предназначение? Она заставила его почувствовать себя героем, он наслаждался ее обожанием.

Карл провел для Фридмена небольшое исследование и заработал этим достаточно денег, чтобы купить ей маленький серебряный анк (священный крест, символизировавший в древнем Египте жизнь). Она была восхищена подарком, так как питала в то время особый интерес к египтянам.

Но Глогер не долго довольствовался радостью ее любви. Он хотел проверить эту любовь, убедиться в ней. Она стал напиваться по вечерам, рассказывал ей грязные истории, затевал в пивных драки, в которых делал очевидным, что слишком труслив, чтобы продолжать их.

И она стала отдаляться от него.

— Ты заставляешь меня нервничать, — объясняла она печально.

— В чем дело? Ты не можешь любить меня ради меня самого? Ты знаешь, что это мне нравится. Я не Персиваль.

— Ты опускаешься, Карл.

— Я только пытаюсь показать, каков я на самом деле.

— Но на самом деле ты не такой. Ты милый, хороший… добрый…

— Я — жалеющий себя неудачник. Бери или уходи.

Она ушла. Вернулась домой к родителям. Глогер написал ей письмо и не получил ответа. Тогда он приехал к ней, но родители сказали, что ее нет дома.

Несколько месяцев его переполняло ужасное чувство потери, смятения. Зачем он намеренно разрушил их отношения? Потому что он хотел, чтобы она приняла его таким, какой он есть, а не каким она воображала его. Но вдруг она была права? Не отверг ли он возможность стать чем-то лучшим? На этот вопрос Глогер ответить не мог.

Один из учеников Крестителя пришел за ним часом позднее и повел в дом на другой стороне долины.

В доме было только две комнаты, одна — для еды, другая — для сна.

Иоанн поджидал его в обеденной комнате со скудной утварью, жестом пригласив сесть на хлопковую циновку с противоположной стороны низкого стола, на котором стояла пища.

Глогер сел и скрестил ноги. Иоанн улыбнулся и рукой указал на стол.

— Начинай.

Мед и саранча оказались слишком сладкими, но это было приятным разнообразием после ячменя и козьего молока.

Иоанн Креститель ел с видимым удовольствием. Уже стемнело, и комната была освещена лампой — фитиль, плавающий в чашке с маслом. Снаружи доносилось глухое бормотание, стоны и вскрики молящихся.

Глогер макнул саранчу в чашку с медом.

— Зачем ты хотел видеть меня, Иоанн?

— Потому что пришло время.

— Время для чего? Ты хочешь поднять народ Иудеи на восстание против римлян?

Крестителя встревожил прямой вопрос.

— Если на то будет воля Адоная, — сказал он, не поднимая глаз от чашки с медом.

— Римляне знают об этом?

— Не думаю, Эммануил. Но Ирод-кровосмеситель, без сомнения, рассказал им, что я призываю против неправедных.

— Но римляне не арестовали тебя.

— Пилат не посмеет из-за петиции, посланной императору Тиберию.

— Что за петиция?

— Ее подписали Ирод и фарисеи*, когда прокуратор Пилат убрал щиты с обетами в Иерусалиме и хотел осквернить Храм. Тиберий одернул Пилата, и с тех пор, хотя он и ненавидит евреев, прокуратор более осторожен в обращении с ними.

— Скажи мне, Иоанн, ты знаешь, сколько времени Тиберий правит в Риме? — Раньше у Глогера не было возможности задать этот вопрос.

— Четырнадцать лет.

Это был 28 год нашей эры — чуть меньше года осталось до даты, на которой сходятся ученые, когда обсуждают вопрос датировки распятия. А его машина времени разбита!

Сейчас Иоанн Креститель готовит вооруженное восстание против оккупировавших Иудею римлян, но, если верить Евангелию, он скоро будет обезглавлен по приказу Ирода. Так что никакого крупного восстания в это время не произошло.

Даже те, кто считал, что приход Иисуса с апостолами в Иерусалим и захват Храма являются действиями вооруженных повстанцев, не нашли письменных подтверждений, что это восстание возглавлял Иоанн.

Ему снова пришла мысль, что он может предупредить Иоанна. Но поверит ли Креститель? Скорее всего, нет. Глогеру Креститель нравился. Этот человек являлся закаленным революционером, годами планировавшим восстание против римлян и неустанно увеличивавшим число своих последователей, чтобы попытка оказалась успешной.

Иоанн очень напоминал Глогеру партизанского вожака времен Второй Мировой войны. Он обладал такой же жестокостью и пониманием реальности своей позиции. Он знал, что будет иметь всего одну попытку сокрушить когорты, оккупировавшие страну. Если восстание затянется, у Рима будет достаточно времени, что послать дополнительные войска в Иерусалим.

— Как ты считаешь, когда Адонай намерен уничтожить неправедных при твоем посредничестве? — тактично спросил Глогер.

Иоанн взглянул на него с некоторым удивлением.

— Пасха. Это время, когда народ наиболее взбудоражен и настроен против чужеземцев, — сказал он.

— Когда следующая Пасха?

— Через несколько месяцев.

Глогер некоторое время ел в молчании, затем посмотрел прямо в глаза Крестителю.

— Я играю какую-то роль в твоем плане, не так ли? — спросил он.

Иоанн посмотрел на пол.

— Ты был послан Адонаем помочь нам выполнить его волю.

— Как я могу помочь тебе?

— Ты — маг.

— Я не умею делать чудеса.

Иоанн вытер мед со своей бороды.

— Я не могу поверить в это, Эммануил. Ты появился здесь чудесным образом. Ессеи не знали, дьявол ты или посланец Адоная.

— Ни то и ни другое.

— Почему ты сбиваешь меня с толку, Эммануил? Я знаю, что ты посланец Адоная. Ты — тот знак, который ждали ессеи. Время почти наступило. Царство небесное скоро восстанет на земле. Идем с нами. Скажи людям, что ты говоришь голосом Адоная. Покажи великие чудеса.

— Твоя власть слабеет, не так ли? — Глогер пристально посмотрел на Иоанна. — Ты нуждаешься во мне, чтобы укрепить надежды повстанцев?

— Ты говоришь, как римлянин, без всяких околичностей.

Иоанн поднялся, рассердившись.

Очевидно, подобно ессеям, с которыми жил, Иоанн Креститель предпочитал менее прямые способы выражения мыслей. На то были веские причины, так как эти люди все время боялись предательства. Даже записи ессеев были зашифрованы. Невинно выглядевшее слово или фраза означали на самом деле совершенно другое.

— Прости, Иоанн. Но скажи мне, прав ли я? — тихо проговорил Глогер.

— Разве ты не маг, прибывший неизвестно откуда в той колеснице? Креститель махнул рукой и пожал плечами. — Мои люди видели твой приход! Они видели, как в воздухе появилась сверкающая сфера, треснула и позволила тебе выйти из нее. Это ли не чудо? Одежда, которая была на тебе — разве это обычная одежда? Талисманы внутри колесницы — разве они не говорят о могущественном волшебстве? Пророк сказал, что мессия придет из Египта, и звать его Эммануил. Так записано в книге Мики! Разве все это не правда?

— По большей части, да. Но есть объяснение… — он замолчал, не сумев придумать перевод слову «рациональное». — Я — обычный человек, как и ты. У меня нет власти делать чудеса! Я только человек!

Иоанн злобно нахмурился.

— Значит, ты отказываешь нам в помощи?

— Я благодарен тебе и ессеям. Вы спасли мою жизнь. Если я могу отплатить чем-нибудь…

Иоанн решительно кивнул головой.

— Ты можешь отплатить, Эммануил.

— Как?

— Стать великим магом, который мне нужен. Позволь мне предъявить тебя тем, кто стал нетерпелив и сомневается в воле Адоная. Позволь мне рассказать, как ты появился здесь. Затем ты должен сказать, что все происходит по воле Адоная, и что они должны быть готовы исполнить ее.

Иоанн пристально посмотрел на Глогера.

— Согласен, Эммануил?

— Иоанн, нет ли способа, которым я мог бы помочь тебе, не обманывая ни тебя, ни себя, ни этих людей?..

Иоанн задумчиво посмотрел на него.

— Возможно, ты не осознаешь своего предназначения… — сказал он. Почему бы и нет? В самом деле, если бы ты стал что-то требовать, я еще сильнее подозревал бы тебя. Эммануил, ты можешь поверить мне на слово, ты — тот, о котором говорило пророчество.

Глогер почувствовал себя побежденным. Как он мог спорить с верой? Может, он действительно тот человек, которого они ждали? Предположим, был некто, одаренный даром предвидения… О, это чепуха! Хотя, что он мог теперь сделать?

— Иоанн, тебе очень нужно знамение… Но, предположим, появится настоящий волшебник…

— Он уже появился. Это ты. Я молился, и я знаю.

Как же объяснить Иоанну, что только отчаянная необходимость в помощи убедила его? Глогер вздохнул.

— Эммануил, ты поможешь народу Иудеи?

Глогера передернуло.

— Дай подумать, Иоанн. Мне нужен отдых. Приходи утром, и тогда я отвечу тебе.

С некоторым удивлением он понял, что роли их поменялись. Теперь, вместо того, чтобы стараться сохранить расположение Крестителя, Глогер повернул дело так, что Креститель стремился завоевать его расположение.

Когда Глогер вернулся к себе в пещеру, то не смог сдержать широкую улыбку. Как, оказывается, просто получить власть. Но как использовать эту власть? Действительно ли у него есть предназначение? Сможет ли он изменить историю и стать ответственным за помощь евреям в изгнании римлян?

— Быть евреем — значит быть бессмертным, — говорил ему Фридмен через несколько дней после того, как Ева вернулась к своим родителям. — Быть евреем — значит иметь предназначение, даже если это предназначение просто выжить…

Фридмен был высоким массивным человеком с бледным полным лицом, циничным взглядом и почти совершенно лысый. Он любил плотные костюмы из зеленого твида. К Карлу Фридмен относился исключительно великодушно и, казалось, почти ничего не ожидал в ответ — разве только иногда составить аудиторию.

— Быть евреем — значит быть мучеником. Выпей еще наливки. — Он пересек кабинет и налил для Карла еще в большой стакан. — Вот где ты ошибался в ней, мой мальчик. Ты не смог выдержать успеха.

— Не думаю, что это правда, Джерард. Я хотел, чтобы она принимала меня таким, какой я есть…

— Ты хотел, чтобы она принимала тебя таким, каким ты видел себя, а не таким, каким видела она. Кто прав в этом случае? Ты видишь себя мучеником, не так ли? Какая жалость! Такая хорошенькая девушка! Ты мог бы передать ее мне вместо того, чтобы напрочь отпугнуть.

— О, не надо, Джерард. Я любил ее!

— Себя ты любил больше.

— А кто нет?

— Многие люди не любят себя совсем. Ты любишь себя, и это твое достоинство.

— Ты делаешь из меня Нарцисса.

— Ты не такой красивый, не обманывайся.

— В любом случае не думаю, что это как-то связано с тем, что я еврей. Ты и твое поколение всегда придают большое значение национальности. Вы как бы требуете компенсацию за то, что происходило при Гитлере.

— Возможно.

— Как бы там ни было, я не настоящий еврей. Меня не воспитывали в еврейской вере.

— С твоей-то матерью, и ты не был воспитан, как еврей?! Может быть, ты не ходил в синагогу, сынок, но ты многое получил другими путями…

— О, Джерард, ты не ответил мне, уводишь в сторону. Я все время думаю, как вернуть ее назад.

— Забудь о ней. Найди себе хорошенькую еврейскую девушку. Я советую тебе. Она поймет. Когда все сказано и сделано, Карл, эти нордические типы не годятся для того, что ты хочешь…

— Боже! Я не знал, что ты расист!

— Я только реалист…

— Я уже это слышал.

— Хорошо, если ты хочешь неприятностей…

— Может быть, хочу.

Отец…

Наполненные болью глаза.

Отец…

Двигающиеся без слов губы.

Тяжелый деревянный крест, барахтающийся в болоте, а с холма наблюдает изящный серебряный крест.

Черт… НЕТ!

Не должен спрашивать…

Только хотел… НЕТ!

ПОМОГИ МНЕ!

Нет.

— В официальной религии нет ничего хорошего, — говорил ему в пивной Джонни, недоучившийся приятель Джерарда. — Она просто не соответствует времени. Ты должен найти ответ в себе. Медитация!

У Джонни было худое, вечно обеспокоенное лицо. По словам Джерарда он учился на третьем курсе, и очень плохо.

— От религии ты берешь только утешение, отвергая ответственность, сказал Фридмен, сидящий у стойки бара как раз позади Джонни.

Карл засмеялся.

Джонни повернулся к Джерарду.

— Это типично, не так ли? Ты не знаешь, о чем говоришь. Ответственность? Я не пацифист, готовый умереть за свои убеждения. Это больше, чем сделал бы ты.

— У меня нет никаких убеждений…

— Точно!

Карл снова засмеялся.

— Я буду пассивно сопротивляться любому человеку в этой пивной!

— О, заткнись! Я нашел то, что не найдет ни один из вас.

— Это, кажется, пошло тебе на пользу, — грубо сказал Карл, сразу же пожалел об этом и положил руку на плечо Джонни, но юноша скинул ее и ушел из бара.

Карл очень расстроился.

— Не тревожься о Джонни, — сказал Джерард. — Он всегда попадается на чью-либо удочку.

— Я не об этом. Он прав. Он имеет что-то, во что верит. Я не могу найти ничего.

— Так спокойнее.

— Я не знаю, как ты можешь говорить о спокойствии при твоем мрачном интересе к ведьмам и тому подобному.

— У каждого свои проблемы, — сказал Джерард. — Выпей еще.

Карл нахмурился.

— Я напал на Джонни только потому, что он смутил меня, выставив на посмешище.

— У каждого свои проблемы. Выпей еще.

— Хорошо.

Я пойман. Тону. Не могу быть самим собой. Сделан тем, что хотели другие. Неужели это судьба каждого человека? Не были ли великие индивидуалисты созданиями своих друзей, которые хотели иметь великих индивидуалистов в качестве друзей?

Великие индивидуалисты должны быть одиноки, чтобы люди считали их неуязвимыми. Под конец их уже не воспринимают людьми. Обращаются как с символом вещи, которой уже не существует. Они должны быть одинокими.

Никому не нужными.

Всегда есть какая-то причины быть одиноким.

Никому не нужным…

— Мама… я хочу…

— Кому есть дело до того, что ты хочешь? Отсутствовать почти год! Не писать. Как насчет того, что хочу я? Где ты был? Я могла умереть…

— Постарайся понять меня…

— Зачем? Ты когда-нибудь пытался понять меня?

— Да, я пытался…

— Черта с два! Чего ты хочешь на этот раз?

— Я хочу…

— Разве я не говорила, доктор сказал мне…

Одинок…

Мне нужно…

Я хочу…

— Ты ничего не получишь в этом мире, чего не заработал. И не всегда получишь даже то, что заработал.

Пьяный Глогер облокотился о стойку бара и слушал низкорослого краснолицего мужчину.

— Есть масса людей, не получающих того, что они заслуживают, — сказал бармен и засмеялся.

— Я имею в виду, что… — продолжал краснолицый мужчина медленно.

— Почему бы тебе не заткнуться? — сказал Карл.

— О, заткнитесь вы оба! — сказал бармен.

Любимая…

Изящная, нежная, милая.

Любовь…

— Твоя беда, Карл, — говорил Джерард, когда они шли к ресторану, где Джерард хотел угостить ленчем Карла, — в том, что ты все еще веришь в романтичную любовь. Погляди на меня. У меня полный набор недостатков… на которые ты любишь иногда указывать так непочтительно. Я становлюсь ужасно грубым, наблюдая черную мессу и тому подобное. Но я не бегаю, потроша девственниц, — частично потому, что это противозаконно. А против вас, романтичных извращенцев, нет закона, чтобы остановить. Я не могу заниматься любовью, если на ней не надето нижнее белье с черными кружевами, а ты не можешь сделать это, если не поклоняешься вечной любви, и она не поклоняется в ответ, и все ужасно запутывается. Ты причиняешь себе и бедным девушкам, которых используешь, страшный вред! Это отвратительно!

— Сегодня ты более циничен, чем обычно, Джерард.

— Нет, ни капельки. Я говорю абсолютно искренне… Я ни к кому не чувствовал привязанности за всю свою жизнь! Романтичная любовь! В самом деле, против нее должен быть закон. Отвратительно! Катастрофично! Посмотри, что случилось с Ромео и Джульеттой! Здесь предупреждение всем нам.

— О, Джерард…

— Почему ты не можешь просто спать с ней и наслаждаться? Остановись на этом. Считай это само собой разумеющимся! Не развращай при этом бедную девушку.

— Обычно они сами хотят этого.

— Ты прав, милый мальчик.

— Ты совсем не веришь в любовь, Джерард?

— Мой дорогой Карл, если бы я верил в какую-нибудь любовь, разве я стал бы тебя предостерегать?

Карл улыбнулся.

— Ты очень добр, Джерард…

— О, господи! не надо, Карл, пожалуйста! Если ты еще раз посмотришь на меня таким образом, я не буду кормить тебя дорогим ленчем, и это вполне серьезно.

Карл вздохнул. Единственный человек, который выказывал по отношению к нему какое-то корыстное расположение, был единственным, кто открыто говорил об этом. В самом деле, смешно.

Я хочу…

Мне нужно…

Я хочу…

— Моника, во мне чего-то не хватает…

— Чего именно?

— Ну, скорее, это отсутствие отсутствия, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— О, ради Бога…

— Ты впечатлительный, — говорила ему Ева.

— Нет, я говорил тебе, я жалею себя. Это похоже на впечатлительность?

— О, Карл, ты не делаешь себе никакого послабления?

— Послабления? Я не заслуживаю его.

— Что ты ищешь, Карл? — спросил Джерард за ленчем.

— Не знаю. Возможно, Чашу Грааля. Еве казалось, что я найду ее.

— Почему бы и нет? В наши дни она стоила бы целое состояние! Не взять ли нам еще бутылочку?

— Ты знаешь, Джерард, я не мученик. Я не святой, не герой, не бездельник какой-нибудь. Я — просто я сам. Почему люди не могут принимать меня таким?

— Карл, мне ты нравишься именно такой.

— Зачем ты опекаешь меня? Я нравлюсь тебе запутавшимся — ты это имеешь в виду?

— Может быть, ты прав. Еще бутылочку?

— Хорошо.

Джерард предложил платить, чтобы Глогер мог изучать психологию.

— Я делаю это только потому, что боюсь, что с тобой что-нибудь случится. Ты даже можешь примкнуть к Католической церкви!

Он слушал курс целый год, а потом бросил ходить на занятия. Все, что он хотел — это изучать Джанга, а они настаивали, чтобы он учился и другим дисциплинам, большую часть которых нашел совершенно неинтересными.

Боже?

Боже?

Боже?

Нет ответа.

С Джерардом он был внимательным, серьезным и разумным.

С Джонни он был снисходителен, насмешлив.

С некоторыми он был спокоен. С некоторыми — шумным. В компании глупцов он был счастлив, как глупец. В компании тех, кем восхищался, был доволен, если казался проницательным.

— Почему я разный с разными людьми, Джерард? Я не знаю, кто я на самом деле. Который из этих людей — я, Джерард? Что неправильно во мне?

— Может быть, ты слишком стараешься понравиться, Карл.

Он снова встретил Монику летом 1962 года, вскоре после того, как бросил занятия. В то время он брался за любую работу, и его психика была очень неустойчивой.

Моника оказалась очень кстати — искусный проводник в умственной темноте, готовой поглотить его.

Оба они жили недалеко от Голландского парка и встретились там однажды в воскресенье у пруда с золотыми рыбками в декоративном палисаднике.

Они ходили в парк почти каждое воскресенье. К тому времени он был полностью одержим странным христианским мистицизмом Джанга.

Она, всегда презиравшая Джанга, вскоре стала обхаивать перед Карлом все идеи этого учения.

Хотя Моника и не полностью убедила Карла, ей удалось сбить его с толку.

Прошло шесть месяцев прежде, чем они легли в постель.

Он проснулся и увидел Иоанна, склонившегося над ним. На бородатом лице Крестителя было выражение нетерпеливого ожидания.

— Ну, Эммануил?

Карл почесал собственную бороду и кивнул.

— Хорошо, Иоанн, я помогу вам ради тебя, потому что ты спас мне жизнь и стал моим другом. Но взамен ты пошлешь людей притащить мою колесницу сюда, и как можно быстрее. Я хочу посмотреть, нельзя ли ее починить.

— Я сделаю это.

— Не питай слишком большую надежду на мою силу, Иоанн…

— Я абсолютно верю в нее…

— Надеюсь, ты не будешь разочарован.

— Не буду. — Иоанн положил ладонь на плечо Глогера. — Ты должен крестить меня, показать всем, что Адонай с нами.

Глогера все еще тревожила вера Крестителя в его власть, но ему больше нечего было сказать. Если другие разделяют веру Крестителя, тогда, возможно, он сможет что-нибудь сделать.

Глогер снова стал оживленным, как и предыдущим вечером, и на его лице непроизвольно появилась широкая улыбка.

Креститель засмеялся, сперва неуверенно, но затем все более непринужденно.

Глогер тоже засмеялся. Он не мог остановиться, часто прерываясь, чтобы захватить ртом побольше воздуха.

Совершенно невозможно представить себе, что он оказался тем человеком, который вместе с Иоанном Крестителем подготовит путь для Христа. Тем не менее, Христос еще не появился. Возможно, догадался Глогер, дело происходит за год до распятия.

Было слишком жарко.

Они сидели под навесом кафетерия, наблюдая за проходящим в отдалении матчем в крикет.

Неподалеку от них на траве сидели две девушки и парень. Вся компания пила апельсиновый сок из пластмассовых чашек. У одной из девушек на коленях лежала гитара, и она, поставив чашку на землю, начала играть, запев высоким нежным голосом народную песню.

Карл попытался прислушаться к словам. В колледже ему привили вкус к традиционной народной музыке.

— Христианство мертво, — Моника отхлебнула чаю. — Религия умирает. Бог был убит в 1945 году.

— Еще возможно возрождение, — сказал он.

— Будем надеяться, что нет. Религия — это создание страха. Знание уничтожает страх. Без страха религия не может выжить.

— Ты думаешь, в наши дни нет страха?

— Это не тот страх, Карл.

— Ты никогда не задумывалась над идеей Христа? — спросил он, изменив тактику. — Что это значит для христиан?

— Идея трактора означает столько же для марксиста, — ответила Моника.

— Но что появилось первым? Идея или подлинный Христос?

Она пожала плечами.

— Подлинный, если это имеет значение. Иисус был еврейским смутьяном, организовавшим восстание против римлян. За это его распяли. Это все, что мы знаем, что нам нужно знать.

— Великая религия не могла начаться так просто.

— Когда люди нуждаются в ней, они создадут великую религию из самого невероятного начала.

— Об этом я и говорю, Моника, — он энергично махнул рукой, и она слегка отодвинулась. — Идея предшествовала подлинному Христу.

— О, Карл, не продолжай. Подлинный Иисус предшествовал идее о Христе.

Мимо прошла пара, бросив любопытствующие взгляды на спорящих.

Моника заметила это и замолчала.

— Почему ты так стремишься ниспровергнуть религию, насмехаешься над Джангом? — спросил он.

Моника поднялась, и Глогер встал тоже, но она покачала головой.

— Я иду домой, Карл. Ты оставайся здесь. Увидимся через несколько дней.

Он смотрел, как она шла по широкой дорожке к воротам парка. Возможно, ее компания устраивает меня потому, подумал Карл, что она готова спорить так же страстно, как и я. Или, во всяком случае, почти так же.

Упыри.

Мы с ней одного поля ягоды.

На следующий день, вернувшись домой с работы, он обнаружил письмо.

Моника, должно быть, написала его после того, как они расстались в кафе, и отправила в тот же день. Он открыл конверт и стал читать.

«Дорогой Карл!

Беседа, как видно, не оказывает на тебя большого воздействия, и тебе это известно. Как будто ты слушаешь тон голоса, ритм слов, не слыша того, что тебе стараются объяснить. Ты немного похож на чуткое животное, которое не может понять, что ему говорят, но может различить, в хорошем или плохом настроении находится человек, разговаривающий с ним. Поэтому я пишу тебе пытаюсь донести до тебя свои мысли. Ты реагируешь слишком эмоционально, когда мы вместе…»

Он улыбнулся. Одной из причин, по которым ему доставляло такое удовольствие общаться с ней, было то, что от Моники можно было ожидать активной реакции.

«…Ты делаешь ошибку, рассматривая Христа и христианство как нечто, развивавшееся в течение немногих лет, от смерти Иисуса до времени написания Евангелия. Но христианство не было чем-то новым. Христианство просто стадия в процессе встречи, взаимного оплодотворения и трансформации западной логики и восточного мистицизма. Взгляни, как религия сама изменилась в течение столетий, интерпретировав себя, чтобы соответствовать изменчивым временам. Христианство — просто новое название для конгломерата старых мифов и философий. Все, что делает Евангелие, это пересказывает старый миф о Солнце и фальсифицирует некоторые идеи римлян и греков.

Даже во втором столетии еврейские ученые отмечали, какой смесью является Евангелие!

Они подчеркивали сильное сходство между различными мифами о Солнце и мифом о Христе. Чудес не было — их изобрели позднее, заняв у разных источников.

Вспомни тех старых викторианских схоластов, которые утверждали, что Платон, в действительности, был христианином, потому что предвидел христианскую мысль!

Христианство стало проводником идей, находившихся в обращении за столетия до Христа. Разве был Марк Аврелий христианином? Он писал в традициях западной философии. Именно поэтому христианство привилось в Европе, а не на Востоке!

Ты должен бы стать теологом со своими наклонностями, а не пытаться быть психологом. То же самое относится и к твоему другу Джангу.

Постарайся очистить голову от всей этой мрачной чепухи, и твоя жизнь станет намного проще.

Твоя Моника.»

Он скомкал письмо и отбросил его в сторону. Позже ему захотелось перечитать его, но он устоял перед соблазном.

Машина времени показалась Глогеру незнакомой.

Возможно, он настолько привык к примитивной жизни ессеев, что треснувший шар выглядел для него так же странно, как и для них.

Глогер нажал кнопку, которая должна была управлять снаружи входным шлюзом, но ничего не произошло.

Он забрался внутрь сквозь трещину. Вся жидкость исчезла, он знал это. Без ее амортизирующих свойств любые путешествия сквозь время, видимо, просто убьют его.

Иоанн Креститель сунул голову внутрь машины, будто боясь, что Глогер попытается бежать в своей колеснице.

Глогер улыбнулся ему.

— Не тревожься, Иоанн.

Моторы не работали, и даже если бы он снял с них кожухи, его технических знаний не хватало, чтобы их починить. Ни один из приборов не работал. Машина времени была мертва.

Понимание ситуации поразило его шоком. Вероятно, он уже никогда снова не увидит двадцатое столетие, не расскажет, чему был свидетелем здесь.

Слезу выступили у него на глазах, и, спотыкаясь, он выбрался из машины, оттолкнув Иоанна в сторону.

— Ты что, Эммануил?

— Что мне здесь надо? Что мне здесь надо?! — закричал Глогер по-английски, и слова получились нечеткими. Они тоже показались ему незнакомыми. Что происходит с ним?

Он подумал было, не иллюзия ли все это — вроде затянувшегося сна. Идея машины времени казалась ему теперь совершенно абсурдной, невозможной.

— О, Господи, — простонал он, — что происходит?!

Снова ощущение, что все покинули его, овладело им.

Где я?

Кто я?

Что я?

Где я?

— Время и личность, — любил говорить с энтузиазмом Хеддингтон, — две большие тайны. Углы, кривые, мягкая и жесткая перспективы. Что мы видим? Что мы такое? Чем мы можем быть или были? Все это — искривления и повороты времени. Я презираю теории, настаивающие на рассмотрении времени, как четвертого измерения, описывающие его в пространственных эпитетах. Неудивительно, что они ни к чему не привели. Время не имеет ничего общего с пространством — оно связано с психикой. О! Никто не понимает. Даже вы!

Члены группы считали его немного чокнутым.

— Я — единственный, — сказал он серьезно и спокойно, — кто действительно понимает природу времени…

— К слову… — сказала твердо миссис Рита Блейн, — я думаю, что подошло время чая, не так ли?

Остальные с энтузиазмом согласились. Миссис Рита Блейн была немного нетактична. Хеддингтон обиженно встал и ушел.

— Ну и пусть, — сказала она, — ну и хорошо…

Но остальные остались недовольны ею. Хеддингтон, в конце концов, был хорошо известен и придавал группе определенный престиж.

— Надеюсь, он вернется, — пробормотал Глогер.

Он иногда страдал мигренью. Появлялось головокружение, тошнота, полное погружение в боль.

Часто во время приступов он начинал представлять себя другой личностью — персонажем из книги, которую читал; каким-нибудь политиком из передачи новостей; исторической личностью, если в это время читал мемуары. Все эти личности отличала одна особенность — беспокойство, тревога. Хейст в «Победе» был одержим тремя людьми, появившимися на острове, он стремился остановить их и, если это возможно, убить. (В роли Хейста Глогер был несколько более грубым, чем когда воображал себя героем Конрада). После того, как ознакомился с историей Русской революции, Глогер был убежден, что его имя — Зиновьев, министр транспорта и связи. Он очень боялся, как бы его не вычистили из Партии через несколько лет.

Глогер лежал в темной комнате, и голова раскалывалась от тошнотворной боли. Заснуть было невозможно, потому что невозможно было найти решений гипотетических проблем, одолевших его. Он полностью терял ощущение собственной личности и обстоятельств, которые напомнили бы, где и когда он находится.

Когда он рассказал об этом Монике, ее позабавил рассказ.

— Однажды, — сказала она, — ты проснешься и спросишь, кто ты, а я не скажу тебе.

— Хороший из тебя психиатр получился, — засмеялся он.

Ни один из них не беспокоился по поводу этих галлюцинаций. Глогер жил одним днем, не обращая внимания на свои шизоидные наклонности, только его поведение иногда менялось в соответствии с компанией, в которой он находился; и он замечал, что бессознательно имитирует нюансы речи других людей, но понимал, что в какой-то степени это делает каждый человек. Это часть жизни.

Иногда он задумывался над этой проблемой, удивляясь сращиванию индивидуальности других людей с собственной.

Например, выпивая в каком-нибудь баре, он мог вскочить из-за стола и сделать что-нибудь странное, ухмыляясь при этом Монике.

— Посмотри на меня, — говорил он, — смотри… коралловый остров…

Она недовольно хмурилась.

— Что с тобой на этот раз? Ты добьешься, что нас выгонят.

— Вокруг меня только море. Я — Билл-Прилипала, — заводил он.

— Ты быстро пьянеешь, Карл, в этом твоя беда…

— Наоборот, я могу выпить слишком много — вот в чем дело.

— Эй, во что это ты играешь? — сказал мужчина за стойкой, чей локоть он толкнул.

— Я и сам хотел бы знать, друг. Сам хотел бы знать.

— Пойдем, Карл. — Она встала, потянув его за руку.

— Чем больше живет какой-нибудь человек, тем меньше остается мне, сказал он, когда она протаскивала его сквозь дверь.

Бары и спальни. Спальни и бары. Казалось, большую часть своей жизни он проводил в полумраке. Даже книжный магазин казался тусклым.

Конечно, были исключения — солнечные и светлые зимние дни. Но все его воспоминания о Монике были связаны с сумраком. Какой бы ни был час, они всегда находились в каком-то сумраке после того, как впервые легли в постель.

Однажды Глогер сказал:

— У меня тусклый ум…

— Если ты имеешь в виду грязные мысли, я согласна с тобой, — ответила она.

Он игнорировал замечание.

— Думаю, это из-за матери. Она никогда не имела слишком твердой связи с реальностью…

— С тобой все в порядке, если ты будешь трезво мыслить. Может быть, небольшое количество нарциссизма…

— Кто-то говорил мне, что я слишком ненавижу себя.

— Ты всего лишь слишком много думаешь о себе…

Он держал свой обрезанный пенис и глядел на него с сентиментальной нежностью.

— Ты — единственный друг, который у меня есть. Единственный мой друг…

Часто пенис оживал в его мыслях, становясь приятным другом, дарителем удовольствия. Немного озорник, но всегда приводил его к неприятностям.

Матовые серебряные кресты, лежащие на поверхности сверкающего моря.

Плюх!

Деревянные кресты падают с неба.

Плюх!

Разрывают поверхность моря, раскалывают серебряные распятия на куски.

— Почему я уничтожаю все, что люблю?

— О, Боже, прекрати эту сентиментальную подростковую чушь, Карл, пожалуйста!

Плюх!

Через все пустыни Аравии прошел я, раб солнца, в поисках моего Бога.

— Время и личность — две большие тайны.

Где я?

Кто я?

Что я?

Где я?

Пять лет в прошлом.

Почти две тысячи лет в будущем.

Лежа в горячей потной постели с Моникой.

Еще одна попытка сделать любовь нормальным путем постепенно перешла в исполнение с небольшими отклонениями акта, который, кажется, удовлетворял ее лучше, чем другие способы.

Их настоящие любовные игры и завершение акта были еще впереди. Как обычно, это должно было произойти словесно. Как обычно, кульминацией являлся гневный спор.

— Полагаю, ты собираешься сказать мне, что снова не удовлетворен, сказала она и забрала зажженную им сигарету.

— Мне хорошо, — сказал он.

Они лежали некоторое время, пока курили. Постепенно, несмотря на уверенность в том, что знает, каков будет результат, он заговорил:

— Смешно, не правда ли? — начал он.

Он ждал ее ответа. Пусть потянет с ним еще немного, если хочет.

— Что? — спросила она наконец.

— Все. Ты проводишь день, пытаясь помочь невротикам с их сексуальными проблемами. И ты проводишь ночи, делая то же, что и они.

— Не в такой степени. Ты знаешь, что вопрос тут в мере.

— Это ты так считаешь.

Он повернул голову и посмотрел на нее, подсвеченную блеском звезд, проходившим через незашторенное окно. Худощавые черты лица, рыжие волосы и спокойный, профессиональный, убеждающий голос психиатра.

Голос ее был мягким, благоразумным, неискренним. Только случайно, когда она становилась особенно возбужденной, голос выдавал ее настоящий характер.

Она, думал он, никогда, кажется, не расслабляется, даже во сне. Глаза вечно настороженные, движения — обдуманные. Каждый ее дюйм находится под защитой, почему, вероятно, она и получает так мало удовольствия из-за обычных способов любви.

Он вздохнул.

— Ты просто не можешь расслабиться, не так ли?

— О, заткнись, Карл. Если ты ищешь невротика, то посмотри на себя.

Они широко использовали психологическую терминологию, чувствовали себя счастливее, если могли дать чему-нибудь название.

Глогер откатился от нее, нащупав пепельницу на туалетном столике и одновременно посмотрев на себя в зеркало.

Он увидел желтоватое напряженное лицо мрачного еврейского священника, в голове которого полно образов и неразрешимых навязчивых идей, а в теле противоречивых желаний. Он всегда проигрывал эти споры с Моникой. Она доминировала в их паре, по крайней мере словесно.

Такая перепалка часто казалась ему более извращенной, чем любовные забавы, где, во всяком случае обычно, его роль была мужской. В последние дни, решил он, поведение мое было существенно пассивным, мазохистским, нерешительным. Даже гнев, довольно частый, ни к чему не приводил.

Моника была на десять лет старше его, на десять лет ожесточеннее. Он был убежден, что как личность она обладала большим динамизмом. И все же, у нее было много неудач в работе. Она становилась все циничнее, но еще надеялась на блистательные успехи с пациентами.

Мы пытаемся сделать слишком много, вот в чем беда, думал он. Священник в исповедальне дает отпущение грехов, психиатр старается излечить, и, в большинстве случае, оба терпят неудачу. Но, по крайней мере, они пытались, думал Глогер, а затем спрашивал себя, является ли это, в конце концов, добродетелью.

— Я поглядел на себя, — сказал он.

Не заснула ли она?

Он оглянулся.

Ее настороженные глаза были открыты, и она смотрела в окно.

— Я поглядел на себя, — повторил он. — Как делает это Джанг: «Как я могу помочь этим людям, если я сам беглец от действительности и, возможно, еще страдаю неврозами?» Вот что Джанг спрашивал у себя.

— Этот старый сенсуалист!.. Этот старый рационалист своего собственного мистицизма. Неудивительно, что из тебя не получился психиатр. — Я все равно не стал бы хорошим врачом. Это не имеет ничего общего с Джангом…

— Не вымещай на мне свое разочарование…

— Я хотел помогать людям, но не мог найти пути к ним. Ты сама говорила, что чувствуешь то же самое, что считаешь все бесполезным.

— После тяжелой недели работы я могу так сказать. Дай мне еще сигарету.

Он открыл пачку, сунул две сигареты себе в рот, прикурил их и протянул одну ей.

Почти бессознательно он заметил, что напряженность возрастает.

Спор, как всегда, был бессмысленным. Но не сам спор являлся важным; он просто выражал сущность их связи. Глогер спрашивал себя, является ли и это важным тоже?

— Ты не говоришь мне правду, — теперь не остановиться, ритуал в полном разгаре.

— Я говорю практическую правду. У меня нет желания бросать работу. Уйти. Я не хочу стать неудачницей…

— Неудачницей?! Ты более драматизируешь, чем я.

— Ты слишком серьезный, Карл. Ты пытаешься прыгнуть выше головы.

Он фыркнул:

— Если бы я был тобой, я бы бросил работу, Моника. Ты не больше меня подходишь для нее.

Она пожала плечами, натянув простыню.

— Ты — мелкий негодяй.

— Я не ревную тебя, если ты это думаешь. Ты никогда не поймешь, что я ищу.

Ее смех стал язвительным.

— Современный человек в поисках души, а? Современный человек в поисках костыля! И ты можешь понимать это так, как тебе нравится.

— Ты уничтожаешь миф, который приводит в движение мир.

— Теперь ты скажешь: «А чем мы заменим его?» Ты банальный и глупый, Карл. Ты никогда ни на что не смотришь рационально, даже на себя.

— Ну и что? Ты говорила, что миф не нужен.

— Важна действительность, которая его создает.

— Джанг знал, что миф может, в свою очередь, творить реальность.

— Что доказывает, каким тупым старым дураком он был.

Глогер вытянулся на постели. Делая это, он коснулся ее тела и отодвинулся. Он почесал голову. Моника лежала, еще дымя сигаретой, но теперь улыбалась.

— Ну, давай, — проговорила она, — скажи что-нибудь о Христе.

Глогер промолчал.

Моника протянула ему окурок, и он положил его в пепельницу. Затем посмотрел на часы.

Было два часа ночи.

— Почему мы делаем это? — сказал он.

— Потому что должны.

Она положила руку ему на затылок и пригнула голову к своим грудям.

— Что еще мы можем делать?

Он заплакал.

Великодушная в своей победе, она гладила его голову и тихим голосом успокаивала.

Десять минут спустя он яростно любил ее. Затем, спустя еще десять минут, он снова плакал.

Предательство.

Он предал себя и, таким образом, был предан сам.

— Я хотел помочь людям.

— Ты лучше сначала найди кого-нибудь, кто поможет тебе.

— О, Моника, Моника.

Одинок.

Я одинок…

— Итак, он умер. Никогда не послал мне даже пенни, пока был жив. Никогда не приезжал повидать тебя. Теперь он оставляет тебе свое дело.

— Мама, это был книжный магазин. Он, вероятно, не очень преуспевал.

— Книжный магазин! Типично для него. Книжный магазин!

— Я продам его, если хочешь, мама, и отдам тебе деньги.

— Премного благодарна, — сказала она с иронией. — Нет, оставь его себе. Может быть тогда ты перестанешь занимать у меня деньги.

— Интересно, почему он не написал раньше? — сказал он.

— Они могли бы пригласить нас на похороны.

— Ты бы поехала?

— Он был моим мужем, не так ли? Твоим отцом.

— Думаю, им потребовалось время, чтобы найти, где мы живем.

— Сколько Глогеров в Лондоне?

— Действительно. Если подумать… странно, что ты никогда не слыхала о нем.

— Я не интересовалась. Его фамилия не значится в телефонной книге. Как называется магазин?

— «Мандала». Он находится на Рассел-стрит.

— Мандала? Это что за название?

— Он торговал книгами о мистике и тому подобном.

— Похоже, что ты пошел в него, не правда ли? Я всегда говорила, что ты пойдешь по его стопам.

Он старался разобраться с книгами отца. Часть магазина была в относительном порядке; книги расставлены по полкам, теснившимся на небольшой площади. Однако со стороны черного входа помещение было завалено качающимися стопками книг, достигавшими потолка, окружавшими неприбранный стол. А в подвале было даже больше книг; среди них змеились узкие проходы, похожие на лабиринт.

Глогер отчаянно пытался привести в порядок хоть часть помещения. Но, в конце концов, он просто оставил книги лежать там, где они были, изменив только кое-что в помещении для покупателей; завез кое-какую мебель для себя на второй этаж. После этого он почувствовал себя устроенным.

Разбирая книжные завалы, он наткнулся на изданные маленьким тиражом поэмы, подписанные именем некоего Джона Фрая. Работница магазина сказала, что их написал его отец.

Глогер прочитал несколько. Они оказались не очень хорошими; скорее высокопарными, напичканные символами и фантазиями. Но они раскрывали личность, настолько похожую на него самого, что Глогер не смог дочитать их до конца.

— Он был чудаковатым стариком, — сказал толстый посетитель с красным лицом пьяницы, пришедший купить книги о магических обрядах негров, думаю, немного спятившим. Мне показалось, что он злой. Всегда кричал на людей. Ты знал его?

— Не очень хорошо, — сказал Глогер. — Сваливай отсюда!

Это был первый храбрый поступок, когда-либо совершенный им, насколько он мог припомнить. Когда мужчина, спотыкаясь, выскочил из магазина, Глогер ухмыльнулся.

Первые несколько месяцев владения магазином придали ему ощущения собственного статуса. Но, по мере того, как приходили счета и надо было иметь дело с трудными клиентами, чувство это постепенно теряло привлекательность.

Глогер проснулся и громко сказал:

— Что я здесь забыл? Это совершенно невозможно! Путешествий во времени просто не существует.

Ему не дали убедить себя. Сон Глогера был беспокойным, полным воспоминаний. Он даже не был уверен наверняка, что это воспоминания. Неужели он на самом деле жил когда-то в другом месте, в другом времени?

Он встал, обернул холщовую повязку вокруг бедер и вышел из пещеры.

Утреннее небо было серым, солнце еще не поднялось. Когда Глогер шел к реке, босыми ногами он ощущал холодную землю.

Дойдя до берега, он наклонился, чтобы умыть лицо, и посмотрел на отражение в темной воде. Волосы были длинными, спутанными, борода закрывала всю нижнюю часть лица, глаза блестели безумством. Он ничем не отличался от любого из ессеев, за исключением, пожалуй, мыслей. А мысли многих ессеев были достаточно странными, вряд ли безумнее его убеждения, что он является гостем из будущего!

Глогер плеснул холодную воду в лицо и содрогнулся.

Машина времени существует на самом деле. Он видел ее только вчера. Она является доказательством. Тем не менее, подобные рассуждения нужно откинуть, как ненужные, они только утверждают его в собственной слабости.

С другой стороны, как быть с убеждением Иоанна, что Глогер — великий волшебник? Может, не возражать, доказать свою силу пророка. Но будет ли правильно, что Иоанн воспользуется этим, чтобы восстановить пошатнувшуюся веру тех, кто готовит восстание? Не имеет значения! Он здесь, и это происходит с ним, и он ничего не может сделать. Глогеру нужно остаться в живых, чтобы через год стать свидетелем распятия, если оно и в самом деле произойдет.

Но почему он так стремится увидеть это? Почему распятие должно оказаться доказательством божественного происхождения Христа?

Может, это и не доказательство, но распятие все-равно необходимо увидеть.

Будет ли Христос похож на Иоанна Крестителя? Или он — более тонкий политик?

Глогер улыбнулся и повернул назад, к деревне, но вдруг почувствовал напряжение. Что-то драматическое должно было произойти сегодня, что решит его будущее. Он воспротивился идее крестить Крестителя. Это было неправильно. Он не имел права заменять собой великого пророка. Глогер почесал голову в том месте, где она немного болела. Хотелось бы, чтобы все произошло раньше, чем он увидит Иоанна.

«Наше рождение — это только сон и прощение».

Уордсворт.

Пещера казалась уютной — ее наполняли мысли и воспоминания. Глогер вошел в нее с некоторым облегчением.

Через некоторое время он покинет пещеру насовсем. У него не будет путей к отступлению.

— В жизни мы стали играть свои роли достаточно рано, — говорил он группе. — И не обманывайтесь звучным термином «прототип», так как он приложим как к банковскому клерку, живущему в Шеппертоне, так и к великим историческим фигурам. «Прототип» не равнозначно слову «героический». Внутренняя жизнь банковского клерка так же богата, как ваша или моя. Роль, которую, как ему кажется, он исполняет, так же важна для него, как ваша для вас. Хотя его сельский костюм может ввести вас в заблуждение и обмануть тех, с кем он живет и работает…

— Чепуха, чепуха, — сказала Сандра Петерсон, взмахнув крупными руками. — Они не прототипы, а стереотипы…

— Нет, — настаивал Глогер. — Бесчеловечно судить людей подобным образом…

— Не знаю, что вы имеете в виду, но серые люди — силы посредственности, которые стараются тащить других вниз!

Глогер был шокирован почти до слез.

— В самом деле, Сандра, я пытаюсь объяснить…

— Я уверена, что ты совершенно неправильно истолковываешь Джанга, сказала она твердо.

— Я изучил все, что он написал.

— Я думаю, в словах Сандры есть смысл, — сказала миссис Рита Блейн. В конце концов, мы здесь именно для того, чтобы разобраться в подобных вещах, не так ли?

Это могло получиться.

Он рассчитал время правильно.

Когда Моника вошла в квартиру над книжным магазином, газ был открыт. Его запах наполнял комнату. Глогер лежал рядом с плитой. Она открыла окно, потом подошла к нему.

— Господи, Карл, что ты только не придумаешь, чтобы привлечь внимание к себе.

Он засмеялся.

— Боже, неужели я настолько прозрачен?

— Я ухожу, — сказала она.

Моника не звонила почти полмесяца. Но он знал, что она позвонит. В конце концов, время уходит, а она не такая уж красивая. У нее есть только он.

— Я люблю тебя, Моника, — сказал он, забравшись к ней в постель.

У нее была своя гордость. Она не ответила.

Иоанн стоял у входа в пещеру и звал его:

— Пора, маг!

Глогер неохотно вышел из пещеры и умоляюще взглянул на Крестителя.

— Иоанн, ты уверен?

Креститель повернулся и зашагал к реке.

— Идем. Они ждут.

— Моя жизнь — сплошная путаница, Моника.

— Как у любого другого человека, Карл.

Иоанн стоял по пояс в медленно текущей воде реки. Все ессеи пришли на крещение. Они молчали на высоком берегу. Находясь на полоске песчаной почвы между обрывом берега и водой, Глогер глядел на Крестителя и говорил на своем странном, с сильным акцентом, арамейском:

— Иоанн, я не могу, мне нельзя делать это.

Креститель нахмурился.

— Ты должен.

Глогер тяжело дышал, его наполненные слезами глаза смотрели на Иоанна с мучительной мольбой. Но Креститель не оказал ему никакого снисхождения.

— Ты должен, это твой долг!

У Глогера закружилась голова, когда он спускался в реку к Крестителю. Он стоял в воде, дрожа, неспособный двигаться.

Нога поскользнулась на камне, и Иоанн схватил его за руку, не дав упасть.

На ясном суровом небе солнце стояло в зените, обжигая непокрытую голову Глогера.

— Эммануил! — закричал вдруг Иоанн. — Дух Адоная вошел в тебя!

Глогер вздрогнул.

— Что?.. — сказал он по-английски, мигая от солнечного света.

— Дух Адоная в тебе, Эммануил!

Глогеру трудно было произнести что-либо. Он покачал головой. Боль в висках не проходила, и наоборот, усилилась. Он едва мог смотреть. Глогер понял, что мигрень станет мучить его снова, от нее даже в прошлом не спастись. Все сильнее тошнило.

Голос Иоанна казался далеким и искаженным. Все вокруг как бы затянуло туманом, и Глогер повалился на Крестителя.

Потом он почувствовал, что Иоанн поймал его, и услышал свой отчаянный крик:

— Иоанн, ты должен крестить меня! — а затем в рот ему попала вода, и он закашлялся. Глогер не чувствовал подобной паники с ночи, когда в первый раз лег в постель с Моникой и подумал тогда, что он импотент.

Иоанн что-то кричал.

Какими бы ни были слова, они вызвали реакцию людей на берегу.

Рев в ушах Глогера усилился, и тон этого звука изменился. Глогер барахтался в воде, потом почувствовал, как его поднимают на ноги.

Паника еще переполняла его, усиленная болью. Глогера вытошнило в воду. Руки Иоанна больно сжали его плечи и направили к берегу.

Он подвел Иоанна.

— Прости, — сказал он, — прости, прости, прости…

Из-за него Иоанн потерял последний шанс на победу.

— Прости, прости.

Снова у него не хватило сил сделать нужную вещь.

— Прости…

Рты ессеев издавали особое ритмичное жужжание, тела раскачивались в такт со звуком. Тон звука повышался, когда они наклонялись в одну сторону, и понижался, когда их качало в другую.

Когда Иоанн отпустил его, Глогер зажал уши. Его все еще мутило, но желудок уже был почти пуст.

Он, спотыкаясь, побрел прочь, едва удерживая равновесие, затем побежал, не отнимая рук от ушей, побежал по каменистой пустоши, а солнце пульсировало в небе, и жара волнами била в его голову.

Побежал прочь.

Ему было пятнадцать. Он прилично учился в средней школе.

Глогер читал в газетах о шайках стиляг, появившихся в Южном Лондоне, но подростки, которых он встретил, одетые в псевдо-викторианские наряды, казались безвредными и достаточно глупыми.

Он ходил в кино в Брикстон-хилле и решил пройтись пешком домой до Стритхэм, потому что потратил автобусные деньги на мороженое.

Подростки вышли из кинотеатра одновременно с ним. Глогер не заметил, как они последовали за ним по улице.

Затем, совсем неожиданно, они окружили его.

Это были бледные, с жесткими лицами парни, большинство на год или два старше, чем он. Глогер понял, что смутно знает двоих. Они ходили в соседнюю школу и пользовались одним и тем же футбольным полем.

— Привет, — сказал он слабым голосом.

— Привет, сынок, — сказал самый старший. Он жевал резинку, стоя так, чтобы одна нога была готова для удара, и ухмылялся Глогеру в лицо. — Куда ты направляешься?

— Домой.

— До-о-мо-ой, — протянул самый здоровенный, передразнивая его.

— И что ты собираешься делать, когда придешь домой?

— Лечь спать.

Карл попытался выбраться из кольца, но они не позволили это сделать.

Они оттеснили его назад, к двери магазина. За их спинами, по проезжей части, проносились мимо машины. Улица была ярко освещена лампами и неоновыми вывесками магазинов.

Прошло несколько людей, но ни один из них не остановился.

Карл запаниковал.

— Тебе не надо делать уроки, сынок? — спросил подросток рядом с вожаком. Он был рыжим, веснушчатым, с темно-серыми глазами глазами.

— Хочешь подраться с кем-нибудь из нас? — спросил другой парень. Это был один из тех, которых знал Карл.

— Нет. Я не дерусь. Дайте мне пройти.

— Ты испугался, сынок? — сказал вожак, ухмыляясь. Он, не торопясь, вынул жевательную резинку изо рта, а затем сунул в рот новую и снова стал жевать, ухмыляясь пуще прежнего.

— Нет. Почему я должен драться с тобой? Я считаю, что драться не следует.

— У тебя нет выбора, сынок.

— Я опаздываю. Мне нужно домой.

— У тебя найдется время для нескольких раундов…

— Я сказал, что не хочу драться.

— Ты считаешь себя лучше нас, сынок?

— Нет, — он задрожал. Слезы появились у него на глазах. — Конечно нет.

— Конечно нет, сынок.

Карл сделал движение вперед, но они толкнули его обратно.

— У тебя дурацкое имя, не так ли? — спросил другой парень, которого Глогер знал.

— Гло… — что-то?..

— Глогер. Дайте мне пройти.

— Твоя мамочка не заметит, что ты поздно придешь домой.

— Похоже на жидовское имя.

— Ты жид, сынок?

— Он похож на жида.

— Ты жид, сынок?

— Ты еврей, сынок?

— Ты жид, сынок?

— Заткнитесь! — закричал Карл. — Почему вы пристали ко мне?!

Он попытался протиснуться мимо них. Один стукнул его в живот. Карл застонал от боли. Другой парень толкнул его, и Глогер пошатнулся.

Люди все так же неторопливо проходили мимо по тротуару. Некоторые мельком смотрели на группу молодежи. Один мужчина остановился, но жена потащила его дальше.

— Просто ребята развлекаются, — сказала она.

— Сними с него штаны, — предложил со смехом один из парней. — Это будет доказательством.

Карл протиснулся мимо них, и на этот раз они не задержали его.

Он побежал по улице.

— Дай ему оторваться, — услышал он, как сказал один из ребят.

Он побежал быстрее.

Они последовали за ним, смеясь и улюлюкая.

Может, у них и были намерения поймать его, но Карл свернул на улицу, где жил, раньше, чем они догнали его.

Добежав до дома, он шмыгнул через черный ход, на кухню. Мать была там.

— Что с тобой? Ты весь красный! — сказала она.

Мать была высокой худощавой женщиной, нервной и истеричной. Ее темные волосы были распущены.

Он прошел мимо нее в гостиную.

— В чем дело, Карл? — вскрикнула она пронзительным голосом.

— Ничего, — ответил Глогер.

Он не хотел сцены.

Когда Глогер проснулся, было холодно. В сером сумраке раннего рассвета он почти ничего не видел, кроме бесплодной равнины, расстилавшейся во всех направлениях. Он мало что мог припомнить из событий вчерашнего дня — только то, что он как-то подвел Иоанна и убежал довольно далеко.

Голова кружилась, затылок все еще болел.

Набедренная повязка стала сырой от росы. Он развязал ее и смочил губы, проведя тканью по лицу.

Как всегда после приступа мигрени он чувствовал себя слабым, полностью опустошенным — и физически, и морально.

Посмотрев на свое обнаженное тело, он заметил, каким худым стал.

Его удивляло, почему он так запаниковал, когда Иоанн попросил крестить его. Была ли это просто честность — что-то внутри его, воспротивившееся обману ессеев в самый последний момент? Понять было трудно.

Глогер обернул повязку вокруг бедер и туго завязал ее на левом боку. Он подумал, что лучше будет попытаться вернуться назад в деревню, Найти Иоанна, извиниться перед ним и спросить, можно ли чем-нибудь поправить положение.

Затем он, может быть, двинется дальше.

Машина времени все еще находится в деревне ессеев. Если найти хорошего кузнеца или другого работника по металлу, есть шанс, вероятно, что ее можно починить. Но все равно надежда слабая. Даже если на машину поставить заплату, путешествие назад будет опасным.

Затем он обдумал возможность отправиться назад или попытаться передвинуться во времени поближе к распятию. Важно было почувствовать настроения Иерусалима во время пиршества еврейской Пасхи, когда Иисус, предположительно, вошел в город.

Моника считала, что Иисус ворвался в город с вооруженным отрядом. Она утверждала, что все факты указывают на это.

Некоторые факты действительно подтверждали ее предположение, но он не мог принять их, как доказательство. Глогер был уверен, что в действительности все было гораздо сложнее.

Если бы только встретить Иисуса!

Иоанн, очевидно, никогда не слыхал о нем, хотя упомянул, что есть пророчество, по которому Мессия придет из Назарета.

Но существовало много пророчеств, и большинство из них противоречили друг другу.

Он отправился в предположительном направлении деревни ессеев. Она не должна быть слишком далеко.

В полдень стало намного жарче, а земля еще более опустела. Глогер щурил глаза от нестерпимого блеска солнца. Чувство усталости, с которым он проснулся, усилилось, кожа горела, во рту было сухо, ноги едва держали. Глогер был голоден, его мучила жажда, но пить и есть было нечего. Холмы, где располагалась деревня ессеев, не появлялись.

Он заблудился, но это едва беспокоило его. В своем воображении он почти стал частью пустынного ландшафта. Если ему суждено погибнуть, то переход от жизни к смерти будет едва ощутим. Он упадет, и его тело сольется с кирпичного цвета землей. Механически переставляя ноги, он двигался через пустыню.

Чуть позже, примерно в двух милях к югу, он увидел холм. Вид холма вызвал небольшой проблеск в сознании. Глогер решил направиться к нему. Оттуда, вероятно, можно правильно определить направление, возможно, даже увидеть какое-нибудь поселение, где есть пища и вода. Он потер глаза и лоб, но прикосновение руки болезненно отозвалось на коже. Тяжелыми шагами он направился к холму. Песчаная почва вздымалась пылью вокруг. Несколько корявых кустарников, цеплявшихся за землю, оцарапали его лодыжки и икры, а выступающие камни ловили его ступни. Он был весь в царапинах и синяках к тому времени, как достиг склона холма.

Глогер отдохнул немного, бессмысленно разглядывая однообразный ландшафт. Затем стал взбираться вверх по склону.

Путь на вершину (которая оказалась намного выше, чем он предполагал) был тяжелым. Он оскальзывался на гальке, падая лицом, упирался израненными ладонями и ступнями, чтобы прекратить скольжение вниз, цеплялся за кустики травы и лишайники, растущие в расселинах, часто отдыхал; его ум и тело оцепенели от боли и слабости.

Он забыл, с какой целью взбирается наверх, но был полон решимости закончить подъем. Похожий на жука, он полз по склону холма.

Он потел под солнцем, пыль липла к влажной коже почти обнаженного тела, покрывая его коркой с головы до ног. Набедренная повязка скоро превратилась в клочья.

Внизу расстилалась голая земля, и небо сливалось с ней; желтые скалы переходили в белые облака.

Он упал, и тело его покатилось по склону вниз. На бедре появилась рана, голова несколько раз сильно ударялась о камни. Но как только падение кончилось, он стал взбираться снова, медленно карабкаясь по обжигающим камням.

Времени больше не было, как не было личности и смысла. Сейчас, впервые, он находился в подходящем состоянии для того, чтобы оценить теорию Хеддингтона. Но исчезло и сознание. Он стал вещью, ползущей вверх по горе.

Затем он достиг вершины и остановился.

Некоторое время он лежал там, моргая, а затем его глаза закрылись.

Он услышал голос Моники и поднял голову. На мгновение ему показалось, что краем глаза он увидел ее.

— Не будь мелодраматичным, Карл…

Она говорила так много раз. И он услышал собственный голос, отвечающий:

— Я родился не в свое время, Моника. Этот век логики — не место для меня. В конце концов он меня убьет.

Ее голос произнес в ответ:

— Вина, страх, трусость и твой мазохизм. Ты мог стать блестящим психиатром, но ты полностью посвящаешь себя неврозу…

— Заткнись!

Он перевернулся на спину. Солнце пекло его исцарапанное тело.

— Заткнись!

— Полный христианский синдром, Карл! Ты скоро станешь католиком, я не сомневаюсь в этом. Где сила твоего ума?!

— Заткнись! Уходи прочь, Моника!

— Страх формирует твои мысли. Ты ищешь даже не душу и не смысл жизни. Ты ищешь комфорт.

— Оставь меня одного, Моника!

Грязными ладонями он закрыл глаза. Волосы свалялись от пыли, кровь свернулась на ранах, покрывающих каждый дюйм его тела. Солнце над ним пульсировало в такт с биением сердца.

— Ты опускаешься, Карл, разве ты не понимаешь это? Возьмись за себя! Ты ведь можешь рационально мыслить!..

— О, Моника! Прекрати!

Голос его был хриплым, прерывистым.

В небе кружили несколько воронов. Он услышал, как они кричат голосами, похожими на его собственный:

— Бог умер в 1945…

— Сейчас не сорок пятый — это 28 год новой эры. Бог жив!

— Как тебе не надоест блуждать в явно синкретических религиях вроде христианства — иудаизм, этика стоиков, культы греков, восточные обряды…

— Это не имеет значения!

— Для тебя, в твоем состоянии ума…

— Мне нужен Бог!

— Вот к чему все сводится, не так ли? Неадекватная человеческая личность всегда кончает так, как ты. Ладно, Карл, сам найди себе костыли. Только подумай, чем бы ты мог стать, если бы поладил с собой…

Глогер поднял свое измученное тело на ноги и, стоя на вершине холма, закричал. Вороны испугались. Они скрылись в блеске солнца.

Вскоре небо потемнело.

Безумец, спотыкаясь, вошел в город.

Его голова запрокинулась лицом к солнцу, глаза смотрели бессмысленно, руки бессильно висели по бокам, губы беззвучно двигались.

Ноги вздымали пыль и заставляли ее клубиться; собаки вокруг лаяли. Сзади увязалась ватага детей, сначала они смеялись, затем стали кидаться камнями. Потом отстали.

Безумец заговорил.

Слова были незнакомыми, но произносились с такой интенсивностью и убеждением, что казалось — сам Бог говорит его устами.

Горожане не могли понять, откуда безумец появился.

Его остановили римские легионеры и с грубоватой добротой спросили, нет ли у него каких-либо родственников, к которым можно было бы его отвести. Они обратились к нему на ломаном арамейском и были удивлены, когда он ответил на странно акцентированной латыни, бывшей чище, чем язык, на котором говорили они сами.

Они спросили его, не священник ли он или ученый. Он ответил, что ни то и ни другое.

Офицер легионеров предложил ему немного сушеного мяса и вина. Он съел мясо и попросил воды. Они дали ему воды.

Римляне эти были частью патруля, проходившего здесь раз в месяц. Это были коренастые, смуглые, с суровыми, чисто выбритыми лицами люди. Они были одеты в грязные кожаные шорты, панцири с кожаными нагрудными пластинами и сандалии. На головах их были металлические шлемы, а короткие мечи в ножнах — на бедрах.

Стоя вокруг него в лучах вечернего солнца, они не расслаблялись. Офицер с более мягким голосом, но в остальном такой же, как и они, за исключением металлических нагрудных пластин, длинного плаща и плюмажа на шлеме, спросил безумца, как его зовут.

Некоторое время безумец молчал, его рот закрывался и открывался, как будто он не мог вспомнить свое имя.

— Карл, — сказал он наконец с сомнением. Это больше походило на предположение, чем на утверждение.

— Очень похоже на римское имя, — сказал один из легионеров.

— Или на греческое, — сказал другой. — Здесь много греков.

— Ты горожанин? — спросил офицер.

Но ум странного человека явно блуждал. Он смотрел в сторону, бормоча что-то про себя.

Вдруг он посмотрел на них и сказал:

— Назарет? Где Назарет?

— Этой дорогой, — офицер показал на дорогу, уходящую в холмы.

Безумец кивнул, будто удовлетворившись этим.

— Карл… Карл… Карлус… не знаю… — офицер протянул руку и взял безумца за подбородок, заглядывая ему в глаза. — Ты еврей?

Это слово, кажется, напугало безумца.

Он вскочил на ноги и попытался протиснуться сквозь кольцо солдат. Они, смеясь, пропустили его. Это был безобидный безумец.

Солдаты наблюдали, как он бежит по дороге.

— Возможно, это один из их пророков, — сказал офицер, садясь на коня. — Страна полна ими. Почти каждый человек, которого ты встречаешь, заявляет, что несет послание от бога. Они не причиняют беспокойства, а их религия отвлекает умы от восстания.

Мы должны быть благодарны им за это, подумал офицер.

Его люди еще смеялись.

И они зашагали в направлении, противоположном тому, которое избрал безумец.

Позднее он пристал к группе людей, таких же истощенных, как и сам. Эти пилигримы шли в город, о котором он никогда не слышал. Подобно ессеям, их секта требовала строгого соблюдения заповедей Моисея, что же касается остального — сплошной туман, за исключением идеи, что Бог пошлет короля Давида помочь прогнать римлян и завоевать Египет, страну, которую они странным образом отождествляли с Римом и Вавилоном.

Они обращались с ним, как с равным.

Он шел с ними несколько дней, и однажды ночью, когда они устроились на ночлег на краю дороги, дюжина всадников в латах и с плюмажами, намного более пышными, чем у римлян, пронеслась галопом прямо через костры, опрокидывая горшки с пищей.

— Солдаты Ирода! — закричал один из членов секты.

Женщины закричали, а мужчины разбежались в темноту. Вскоре почти всех скрыла темнота; остались только две женщины и безумец.

Командир всадников имел смуглое красивое лицо и пышную напомаженную бороду. Он подтащил безумца за волосы к огню и рявкнул ему в лицо:

— Ты — один из тех бунтовщиков, о которых мы так много слышали?

Безумец что-то пробормотал и покачал головой.

Солдаты стали его бить, но он оказался так слаб, что тут же упал на землю.

Один из солдат пожал плечами.

— Он не представляет угрозы. Здесь нет оружия. Нас ввели в заблуждение.

Офицер задумчиво поглядел на женщин, затем обернулся к своим людям, иронично подняв одну бровь.

— Если кто-нибудь из вас хочет — можете взять их.

Безумец лежал на земле и слушал крики насилуемых женщин. Он хотел встать и придти к ним на помощь, но был слишком слаб, чтобы двигаться, слишком боялся солдат. Он не хотел быть убитым. Это значило бы, что он никогда не достигнет своей цели.

В конце концов солдаты Ирода уехали, и члены секты стали возвращаться в разоренный лагерь.

— Как женщины? — спросил безумец.

— Они мертвы, — ответил ему кто-то.

Один из сектантов затянул строки Священного Писания о возмездии, праведности и наказании Господнем.

Подавленный, безумец отполз в темноту.

Он покинул этих людей на следующее утро, узнав, что их путь не проходит через Назарет.

Безумец побывал во многих городах — Филадельфии, Герате, Пелле и Сикополисе, следуя дорогами римлян.

Каждого путешественника, который встречался ему, он спрашивал об одном и том же:

— Где находится Назарет?

В каждом городе ему указывали дорогу, ведущую в Назарет.

В некоторых городах ему давали пищу. В других забрасывали камнями и прогоняли прочь.

В некоторых городах просили его благословения, и он, так как хотел есть, делал, что мог, — клал на больных руки и говорил на странном языке.

В Пелле он вылечил слепую женщину.

Он пересек Иордан по акведуку римлян и продолжал путь дальше, к Назарету.

Хотя больше не было трудностей с определением направления на Назарет, становилось все труднее заставлять себя идти дальше.

Во время путешествия он потерял много крови и очень мало ел. Как правило, он шел до тех пор, пока не падал, затем лежал там, где упал, пока не появлялись силы идти дальше, или, что случалось редко, пока кто-нибудь не обращал на него внимание и не давал немного прокисшего вина или хлеба, чтобы придать сил.

После инцидента с солдатами Ирода он стал осторожнее и всегда шел один, никогда не приставая к группам паломников, которых иногда встречал.

Иногда люди спрашивали его:

— Не ты ли пророк, которого мы ждем?

Он качал головой и отвечал:

— Найдите Иисуса. Найдите Иисуса.

Это оказался красивый город, его белые дома были, в основном двух- и одноэтажными, сложенными из камня и глиняных кирпичей. Он окружал рыночную площадь со старой синагогой. Около синагоги сидели и разговаривали старики, одетые в темные халаты и с повязками на головах.

Город был преуспевающий и чистый, он богател на торговле с римлянами. Только одного-двух нищих можно было встретить на его улицах, да и те были хорошо накормлены. Улицы следовали подъемам и спускам холмов, на которых располагался город. Это были тенистые мирные улочки сельского городка.

Пахло свежераспиленным деревом, слышались звуки плотничьих инструментов, так как город славился искусными плотниками.

Он располагался на краю Израильской равнины, очень близко от торговых путей, ведущих к Дамаску и Египту, и часто отсюда отправлялись фургоны, нагруженные изделиями городских мастеров.

Город назывался Назарет.

Итак, безумец нашел Назарет.

Горожане смотрели на него с любопытством и с некоторым подозрением, когда он, шатаясь, появился на рыночной площади. Это мог быть и бродячий пророк, и человек, одержимый дьяволом. Он мог оказаться нищим или членом какой-нибудь секты, например, зелотов, непопулярных в те дни из-за катастрофы, которую они навлекли на Иерусалим сорока годами ранее. Жители Назарета не питали симпатии ни к бунтовщикам, ни к фанатикам. Им жилось спокойно, богаче, чем до прихода римлян.

Когда безумец проходил мимо людей, стоявших у торговых ларьков, те замолкали, пока он не удалялся. Женщины поправляли плотные шерстяные шали вокруг своих упитанных тел, а мужчины подбирали края холщовых накидок, чтобы он не задел их. Естественное любопытство толкало их расспросить безумца о деле, которое привело его сюда, но во взгляде этого человека сквозила такая интенсивность, такая живость была в лице несмотря на истощенную внешность, что вынуждало относиться к нему с некоторым уважением и держаться от него на расстоянии.

Достигнув центра рыночной площади, безумец остановился и огляделся. Казалось, он почти не замечает людей, мигая и облизывая губы.

Мимо прошла женщина, боязливо покосившаяся на него. Он обратился к ней тихим голосом, тщательно выговаривая слова:

— Это Назарет?

— Да, — кивнула она и ускорила шаг.

Через площадь шел мужчина. Он был одет в шерстяной плащ в красную и коричневую полоску. На черных вьющихся волосах покрывала красная шапочка. Лицо мужчины было полным и приветливым.

Безумец шагнул навстречу мужчине и остановил его словами:

— Я ищу плотника.

— В Назарете много плотников. Это город плотников! Я сам плотник. Говоря, мужчина добродушно улыбался. — Могу я помочь тебе?

— Ты знаешь плотника по имени Иосиф? Потомок Давида. Его жену зовут Мария, у него несколько детей. Одного зовут Иисус.

Приветливый мужчина изобразил на лице раздумье и почесал затылок.

— Я знаю нескольких Иосифов и Марий… — по губам его пробежала легкая ухмылка, будто от приятного воспоминания. — Думаю, мне знаком тот, кого ты ищешь. Вон на той улице живет бедняга, — он показал направление. Его жену зовут Мария. Попытайся спросить там. Ты застанешь его, если только он не понес отдавать работу. Спроси человека, который никогда не смеется.

Безумец посмотрел в направлении, указанном мужчиной. Увидев улицу, он, кажется, забыл все на свете и направился к ней.

На узкой улочке запах пиленых досок стал еще сильнее. Он по щиколотку утопал в стружках.

В Назарете жара казалась менее ощутимой, чем он привык. Больше всего погода напоминала приятный летний день в Англии — милый, спокойный денек…

Сердце безумца забилось сильнее.

Из каждого дома доносился звук молотка или пилы. К стенам домов были прислонены планки разных размеров, и для прохода между ними почти не оставалось места.

Безумец замедлил шаг, он дрожал от страха. Некоторые плотники сидели на лавках около дверей. Они вырезали чаши и другую утварь, управляя простейшими токарными станками.

Безумец двигался дальше.

Плотники поднимали головы и смотрели на безумца, идущего по их улице. А тот подошел к старому мастеровому в кожаном фартуке, вырезавшему деревянную фигурку. Плотник был подслеповат и поэтому прищурился на безумца.

— Что тебе надо? Для нищих у меня нет денег.

— Я не нищий. Я ищу того, кто живет на этой улице.

— Как его имя?

— Иосиф. Его жену зовут Мария.

Старик махнул рукой, в которой держал незаконченную фигурку.

— Через два дома по той стороне улицы.

Он задрожал и вспотел.

Глупец, это только…

О, Господи…

Вероятно, они ничего не знают. Это только совпадение…

О, Господи…

Дом, к которому подошел безумец, тоже был обставлен планками, но качества дерева здесь было хуже, чем у других домов. Скамейка около входа скособочилась, и мужчина, сидящий на ней и ремонтирующий стул, тоже казался уродливым.

Безумец коснулся его плеча, и мужчина выпрямился. Его лицо было изборождено морщинами и имело несчастный вид. Глаза казались усталыми; в жидкой бородке блестела преждевременная седина. Он кашлянул, возможно, от удивления.

— Ты Иосиф? — спросил безумец.

— У меня нет денег.

— Мне ничего не надо, только задать несколько вопросов.

— Я Иосиф. Что ты хочешь знать?

— У тебя есть сын?

— Несколько, и дочерей тоже.

Безумец помолчал. Иосиф глядел на него с любопытством. Человек казался испуганным. Для Иосифа было странным обнаружить себя причиной чужого страха.

— В чем дело?

Безумец покачал головой.

— Ничего, — голос его стал хриплым. — Твою жену зовут Мария? Ты потомок Давида?

Плотник сделал нетерпеливый жест рукой.

— Да, да… хотя ничего хорошего от этого не имею…

— Мне нужно повидаться с одним из твоих сыновей. У тебя есть сын по имени Иисус? Ты можешь сказать мне, где он?

— Вот так-так! Что он натворил?

— Где он?

Взгляд Иосифа стал расчетливым.

— Ты — какой-нибудь пророк? Пришел помочь моему сыну?

— Я прорицатель. Могу предсказывать будущее.

Иосиф вздохнул разочарованно.

— У меня нет времени. Работа должна быть выполнена как можно быстрее.

— Позволь мне увидеть его.

— Ты можешь увидеть его. Пойдем.

Иосиф провел безумца через ворота в захламленный дворик. Здесь валялись обрезки дерева, сломанная мебель и инструменты, мешки с гниющей стружкой.

Они вошли в темный дом.

Безумец тяжело дышал.

В первой комнате, очевидно, кухне, у большой глиняной плиты стояла женщина. Она была высокого роста и начинала полнеть. Длинные черные волосы ее были распущены и сальны; они спадали на лицо, закрывая большие блестящие глаза, сохранившие пыл чувственности. Она оглядела безумца.

— Вижу, ты нашел еще одного богатого клиента, Иосиф, — сказала она язвительно.

— Он прорицатель.

— О, прорицатель. И голодный, я думаю. Ну так вот, у нас нет еды для нищих и прорицателей, как бы они не называли себя. — Деревянной ложкой она показала на согбенную фигуру, сидящую в углу в тени. — Эта бесполезная тварь съедает слишком много. — При этих словах фигура в углу шевельнулась.

— Он разыскивает нашего Иисуса, — сказал Иосиф женщине, — Возможно, он пришел, чтобы облегчить нашу ношу.

Женщина искоса взглянула на безумца и пожала плечами. Она облизнула красные губы широким языком.

— Может быть, ты прав. Что-то есть в нем…

— Где он? — хрипло спросил безумец.

Женщина поправила большие груди под грубым коричневым платьем, вытерла ладони о живот и еще раз оглядела безумца.

— Иисус! — окликнула она, не поворачиваясь.

Фигура в углу поднялась на ноги.

— Это он, — сказала женщина с определенным удовлетворением.

Как?

Он…

Иисус!

Который мне нужен…

НЕТ!

Безумец нахмурился и помотал головой.

— Нет, — сказал он. — Нет.

— Что ты имеешь в виду под «нет»? — спросила она сварливо. — Меня не волнует, что ты будешь делать, только отврати его от воровства. Он ничего больше не умеет, но однажды вляпается в крупную неприятность, когда украдет у того, кто не знает о нем…

— Нет…

Фигура была уродлива.

Это создание имело горбатую спину и бельмо на левом глазу. Лицо бездумное и глупое, с губ капала слюна.

— Иисус?

Оно хихикнуло, услышав свое имя, и сделало неверный шаг вперед.

— Иисус, — сказало оно. — Иисус, — слово получилось невнятным и глухим.

— Это все, что он может, — сказала женщина. — Он всегда такой.

— Божья кара, — сказал Иосиф.

— О, заткнись! — Она злобно взглянула на мужа.

— Что с ним? — в голосе безумца проступило отчаяние и жалость.

— Он всегда был такой, — женщина отвернулась к плите. — Ты можешь забрать его, если хочешь. Я носила его, когда мои родители выдали меня замуж за этого полумужчину…

— Ты свинья! Бесстыдница… — Иосиф замолчал, а его жена зловеще оскалилась, ожидая продолжения. Тогда плотник улыбнулся, пытаясь спасти свою гордость. — Ты подготовила для них подходящую историю. Старейшее оправдание в мире! Посещена ангелом! Более вероятно, что посещена дьяволом!

— Он был дьявол, — ухмыльнулась она. — И он был мужчиной!..

Иосиф замолчал на мгновение, затем, будто припомнив страх, который, как ему показалось, он внушил безумцу вначале, повернулся к нему и произнес воинственно:

— Какое у тебя дело к моему сыну?..

— Я хотел поговорить с ним. Я…

— Он не оракул и не пророк… хотя мы считаем, что он мог бы стать им. В Назарете есть люди, которые приходят к нему, чтобы он вылечил рану или предсказал удачу, но он только хихикает и все время повторяет свое имя…

— Вы уверены… что здесь нет… чего-то в нем… что вы не заметили?

— Уверены! — фыркнула Мария решительно. — Мы сильно нуждаемся в деньгах. Если бы он обладал хоть малой магической властью, мы знали бы об этом.

Иисус хихикнул снова.

— Иисус, — сказал он, — Иисус, Иисус…

И заковылял в другую комнату.

Иосиф побежал за ним.

— Ему нельзя ходить туда! Я не позволю снова обмочить пол!

Пока Иосиф был в другой комнате, Мария окинула безумца оценивающим взглядом.

— Если ты можешь предсказывать удачу, приходи как-нибудь, и поговорим. Он уйдет вечером в Нейн…

Иосиф притащил калеку обратно на кухню и усадил его на скамейку в углу.

— Сиди здесь, ублюдок!

Безумец покачал головой.

— Это невозможно!

Неужели история изменилась?

Хоть какие-то основания для этого есть?

Это невозможно…

Иосиф заметил, что с безумцем что-то происходит.

— Что это? — спросил он. — Что ты видишь? Ты сказал, что предсказываешь будущее. Расскажи нам, как мы будем жить?

— Не сейчас, — сказал прорицатель, отворачиваясь. — Я не могу! Не сейчас!

Он выбежал из сумрака дома на солнце и побежал по улице, полной запахов пиленого дуба, кедра и кипариса.

Некоторые из плотников поднимали головы, думаю, что он что-то украл. Но все видели, что в руках его ничего нет.

Он выбежал на рыночную площадь и остановился, оглядываясь отрешенным взглядом.

Безумец, пророк, Карл Глогер, путешественник во времени, неудавшийся психиатр, искатель смысла жизни, мазохист, человек с тягой к смерти, с комплексом мессии, анахронизм, шел, тяжело дыша, через рыночную площадь.

Он увидел того, которого искал. Он увидел Иисуса, сына Марии и Иосифа.

Он увидел человека, который, без сомнения, был врожденным идиотом.

Приветливый мужчина в красной шапочке все еще был на рынке, выбирая горшки для свадебного подарка. Когда незнакомец неровной походкой прошел мимо, он кивнул ему вслед и сказал:

— Это он.

— Откуда он?

— Не имею представления. Не из наших мест, если судить по акценту. Думаю, что он дальний родственник старого Иосифа с сердитым лицом, знаешь, у которого жена…

Мужчина, продававший горшки, ухмыльнулся.

Они наблюдали, как незнакомец опустился в тень на землю у стены синагоги.

— Кто он? Религиозный фанатик? Зелот или кто-нибудь другой? — спросил мужчина, продающий горшки.

Его собеседник покачал головой.

— У него вид пророка. Но я не знаю. Может быть, там, откуда он пришел, настали трудные времена, и ему нужна помощь родственника…

— Искать помощи у Иосифа?! — засмеялся мужчина.

— Может, его изгнали оттуда, где он жил, — сказал мужчина в красной шапочке. — Кто знает? По крайней мере он не получил от Иосифа много сочувствия. Он пробыл у него недолго.

— Ему больше некуда идти, — убежденно сказал мужчина, продающий горшки.

Он оставался у стены синагоги до самого вечера, и только тогда почувствовал сильный голод. А также вожделение, впервые за все время, проведенное здесь, — больше месяца. Желание пришло к нему на помощь, будто в страсти можно забыть смятение, переполнявшее его.

Он медленно встал и пошел назад к улочке.

Сейчас здесь было тихо. Из домов редко доносились звуки, и только лаяли собаки.

Вот и дом Иосифа. Скамейка убрана, планки исчезли. Ворота закрыты.

Он постучал.

Ответа не последовало.

Он постучал чуть громче, позабыв инстинктивную осторожность.

Ворота открылись; она выглянула и улыбнулась плотоядной понимающей улыбкой.

— Входи, — сказала Мария. — Он ушел в Нейн несколько часов назад.

— Я голоден, — сказал он.

— Я дам тебе чего-нибудь поесть.

На кухне в темноте что-то шевелилось, он он старался не смотреть в том направлении. Глогер торопливо прошел в следующую комнату, где горела лампа. Лестница вела к отверстию в потолке.

— Жди здесь, — сказала она. — Я принесу еды.

Она приходила и уходила на кухню несколько раз, принеся сперва воды, чтобы он умылся, затем блюдо с сушеным мясом, хлеб и кувшин вина.

— Это все, что у нас есть, — сказала она.

Она смотрела на его темное мрачное лицо. Он смыл пыль с тела, расчесал волосы и бороду. Сейчас он выглядел вполне прилично. Но в глазах его застыло отсутствующее выражение, и когда он ел, то не смотрел на нее.

А она уже тяжело дышала. Становилось трудно контролировать вожделение ее большого тела. Поддернув юбку выше колен и раздвинув ноги, она села на скамейку рядом.

Он продолжал жевать, но теперь его взгляд был прикован к ее телу.

— Торопись, — сказала она.

Он закончил есть и медленно выпил остатки вина.

Затем она набросилась на него, ее руки рвали лохмотья набедренной повязки, пальцы ласкали его гениталии, губы прижимались к его лицу, большое тело навалилось на него.

Он судорожно вздохнул и задрал ей подол, впившись пальцами в тело, толкнув и опрокинув на пол, торопливо раздвинув ее ноги.

Она стонала, вскрикивала, рычала, дергалась и царапалась, а затем затихла, а он еще продолжал пронзать ее. Но желание прошло, и он не смог кончить. Подняв взгляд, он вздохнул.

В дверях стоял идиот, глядя на них с пустой усмешкой; с его подбородка капала слюна.

Каждый вторник в гостиной над магазином «Мандала» собирался кружок изучающих Джанга, чтобы обсудить трудные места его доктрины с целью группового анализа и групповой терапии.

Не Глогер был организатором, но он охотно предоставлял помещение. Было облегчением общаться с людьми, думающими так же.

Интерес к Джангу собирал их вместе, но каждый имел собственные интересы. Миссис Рита Блейн рисовала карты с курсами летающих тарелок, хотя было неясно, верит в них она, или нет.

Хьюдж Джойс был убежден, что все Джанговы прототипы произошли от исходной расы Лемуров, погибшей тысячелетия назад. Алан Чеддар, самый младший в группе, интересовался индийским мистицизмом, а Сандра Петерсон, организатор кружка, была большим специалистом по колдовскому искусству.

Джеймс Хеддингтон интересовался временем. К тому же, он являлся сэром Джеймсом Хеддингтоном, физиком, изобретателем времен войны, очень богатым, многократно награжденным за вклад в победу Союзников. Он обладал репутацией великого импровизатора еще в те времена, но впоследствии стал часто обескураживать военный департамент. Чиновники считали его чудаком, и, что было еще хуже, он вел себя странно на публике.

Сэр Джеймс имел тонкое аристократическое лицо (хотя родился в Норвуде, и родители его были не из высшего общества), тонкий, немного жеманный рот, гриву длинных белых волос и тяжелые черные брови. Он носил старомодные костюмы и очень яркие рубашки и галстуки. При каждой встрече он рассказывал членам кружка о продвижении работ над машиной времени. Они посмеивались над ним.

Однажды во вторник, вечером, когда все ушли, Хеддингтон спросил Глогера, не хочет ли тот поехать в Банбери и взглянуть на его лабораторию.

— Сейчас я произвожу очень впечатляющие опыты. Посылаю кроликов сквозь время. Вы в самом деле должны взглянуть на лабораторию.

— Я не могу поверить в это, — сказал Глогер. — Вы действительно научились посылать вещи сквозь время?

— О, да. Вы — первый, кому я рассказал об этом.

— И все же я не верю!

— Поедем, увидите сами.

— Почему вы рассказали мне?

— О, не знаю. Думаю, вы внушаете доверие.

Глогер улыбнулся.

— Хорошо. Я поеду. Когда это удобно сделать?

— В любое время, как пожелаете. Почему бы вам не приехать в пятницу и не остаться на выходные?

— Вы не возражаете?

— Ни капельки.

— У меня есть подруга…

— М-м… — Хеддингтон засомневался. — Я бы не хотел оповещать всех в данный момент…

— Я поеду без нее.

— Молодец! Поезд в 6:10 от Педдингтона. Я встречу вас на станции. Увидимся в пятницу.

— Хорошо.

Глогер проводил его и ухмыльнулся. Старик, видимо, совсем спятил. Вероятно, он приобрел массу дорогого электронного хлама, но казалось неплохой идеей провести выходные вне Лондона и узнать в точности, что происходит в Банбери.

Хеддингтон владел большим старым поместьем в деревне около двух миль от Банбери, но здания лабораторий были совершенно новыми.

Для помощи он нанимал двух молодых парней. Те как раз уходили, когда физик привел Глогера.

Как Карл и подозревал, помещения оказались заполненными непонятными приборами, проводами и кабелями, змеящимися повсюду.

— Сюда, — сказал Хеддингтон, ведя Глогера за руку в более свободную часть лаборатории. На обширном столе располагались несколько черных ящиков, соединенных друг с другом проводами. Около них стоял еще один ящик серебристо-серого цвета.

Хеддингтон бросил взгляд на наручные часы и изучил показания циферблатов на черных ящиках.

— Сейчас, — он покрутил несколько верньеров, затем подошел к клеткам в другом конце помещения и вытащил извивающегося белого кролика. Он поместил кролика в серебряный ящик, сделал еще несколько установок на циферблатах черных ящиков, затем повернул выключатель, привинченный к столу.

— Питание, — сказал он.

Глогер мигнул. На мгновение, как ему показалось, воздух в помещение задрожал. Серебряный ящик исчез.

— О, Господи!

Хеддингтон хихикнул.

— Видите, он ушел сквозь время.

— Он исчез, — согласился Глогер. — Но это не доказывает, что он ушел в будущее.

— Правильно. Фактически, он ушел в прошлое. Я не могу послать вещь в будущее. Пока это невозможно.

— Ну… я имею в виду, что это не доказывает, что кролик путешествует сквозь время.

— А куда еще он мог отправиться? Поверьте мне на слово, Глогер, кролик отправился назад на сто лет.

— Откуда вы знаете?

— Это доказали тесты на короткое расстояние. Я могу послать вещь назад во времени с большой точностью. Поверьте мне.

Глогер сложил руки на груди.

— Я верю вам, сэр Джеймс.

— Я сейчас собираю большую машину, способную транспортировать человека в прошлое. Единственной неприятностью является то, что путешествие не совсем комфортабельно. Глядите… — он коснулся кнопки на ближайшем черном ящике. Серебряный контейнер немедленно появился на столе. Глогер дотронулся до него. Бока контейнера были горячими.

— Вот. — Хеддингтон сунул руку в ящик и вытащил кролика. Голова зверька была окровавлена, а кости тела казались переломанными. Кролик был жив, но явно страдал от боли.

— Видите, что я имею в виду? — спросил Хеддингтон. — Бедняга.

Глогер отвернулся.

В кабинете Хеддингтон рассказал о своих опытах, но он полагал, что Глогер знаком с языком физики, а Карл был слишком горд, чтобы признать, что почти ничего не знает об этой науке. Поэтому он просидел в кресле несколько часов, кивая с умным видом, а Хеддингтон с энтузиазмом читал ему лекцию. Позднее Хеддингтон провел его в спальню. Это была облицованная дубовыми панелями комната с широкой комфортабельной современной кроватью.

— Спите спокойно, — сказал Хеддингтон.

Ночью Глогер был разбужен и увидел человека, сидящего на краю постели. Это был совершенно голый Хеддингтон. Карл положил руку на плечо физика.

— Я не думаю… — начал Хеддингтон.

Глогер покачал головой.

— Извините, сэр Джеймс.

— А, ладно, — сказал Хеддингтон. — Ладно…

Он сейчас же ушел, а Глогер стал мастурбировать.

Хеддингтон позвонил ему несколькими днями позже и спросил, не хочет ли он еще раз съездить в Банбери, но Глогер вежливо отказался.

— Я сейчас работаю над небольшой проблемой, — рассказал Хеддингтон. Уже есть идея, как защитить пассажира. Правда ни один из моих парней не хочет испытать машину. Не заинтересует ли это вас, Глогер?

— Нет, — ответил Глогер. — Извините, сэр Джеймс.

В течение следующих нескольких недель Глогер был нервным. Моника редко приходила навестить его, а когда появлялась, то не выказывала интереса к занятиям любовью.

Однажды ночью он потерял терпение и разозлился.

— В чем дело? Ты холодна, как бочка с мороженым!

Она полчаса выдерживала его нападки, а потом утомленно ответила:

— Ну, ладно, когда-нибудь я должна тебе это сказать. Если хочешь знать, у меня есть другой.

— Что? — Он сразу успокоился. — Я не верю.

Он всегда был уверен, что никто больше не заинтересуется ею. Он чуть не спросил, кто этот дурак, но передумал.

— Кто он? — спросил он наконец.

— Она, — ответила Моника. — Это девушка из госпиталя. Все-таки перемена.

— О, Боже!

Моника вздохнула.

— Мне стало легче. Я не много получаю, но я так устала от твоих эмоций, Карл. Устала так, что тошнит.

— Тогда почему ты не уходишь? Что это за компромисс?

— Хочется оставить капельку надежды, — ответила Моника. — Я все еще думаю, что в тебе есть нечто ценное, над чем стоит потрудиться. Я, наверное, глупо поступаю.

— Что ты пытаешься сделать со мной? — Он впал в истерику. — Что… Что?.. Ты предала меня!

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это не предательство, Карл — это вроде выходного дня.

— Тогда ты лучше сделай его рабочим! — выкрикнул он гневно и швырнул ей одежду. — Убирайся, ты, сука!

Она поднялась с усталым выражением на лице и стала одеваться.

Одевшись, она открыла дверь. Карл плакал в постели.

— Пока, Карл!

— Убирайся!

Дверь закрылась.

— Ты, сука! О, сука!

На следующее утро он позвонил сэру Джеймсу Хеддингтону.

— Я передумал, — сказал он. — Я сделаю, что вы хотите. Буду вашим подопытным кроликом. Только при одном условии.

— Каком?

— Я хочу сам выбрать место и время, куда отправлюсь.

— Достаточно справедливо.

Неделей спустя он купил билет на судно, отправляющееся на Средний Восток. Еще через неделю он покинул 1970 год и прибыл в 28 год новой эры.

В синагоге было прохладно и спокойно, чуть пахло благовониями. Одетый в чистую белую накидку, которую дала ему Мария, когда он уходил рано утром, Глогер вслед за раввинами вошел во внутренний дворик. Они, подобно горожанам, не знали, кто он, но были уверены, что незнакомец одержим не дьяволом.

Время от времени он осматривал свое тело и касался его, будто в удивлении; озадаченно щупал накидку. Он почти забыл о Марии.

— Все мужчины имеют комплекс мессии, Карл, — сказала ему однажды Моника.

Теперь подобные воспоминания приходили отрывками, если это вообще были воспоминания. Он уже путался в них.

— В Галилее в то время насчитывалась дюжина мессий. То, что Иисуса вознес миф и философия, просто историческое совпадение…

— Там произошло нечто большее, Моника.

В правилах раввинов было давать кров бродячим пророкам, которые теперь часто появлялись в Галилее, если только они не являлись членами сект, объявленных вне закона.

Этот пророк был более странным, чем остальные. Его лицо, как правило, оставалось неподвижным, тело пребывало в оцепенении, но слезы часто скатывались по щекам к бороде. Они никогда прежде не видели такой муки в глазах человека.

— Наука может сказать, как, но она никогда не спрашивает, почему, говорил он Монике. — Она не может ответить.

— Кому это интересно? — возразила она.

— Мне.

— В таком случае ты никогда не получишь ответа, не так ли?

— Сука! Предательница! Выродок!

Почему они всегда предают его?

— Садись, сын мой, — сказал раввин. — Что ты хочешь спросить у нас?

— Где Христос? — сказал он.

Они не поняли языка, на котором он говорил.

— Это греческий? — спросил один из них, но другой покачал головой.

Где же Господь?

Он нахмурился, рассеянно оглядываясь.

— Мне нужен отдых, — сказал он на понятном для них языке.

— Откуда ты?

Глогер не мог придумать, что ответить.

Наконец, он пробормотал:

— Ха-олам-хаб-ба…

Они переглянулись.

— Ха-олам-хаб-ба, — повторили они.

Ха-олам-хаб-ба, ха-олам-хаз-зей — мир, который придет, и мир, который есть.

— Ты принес нам послание? — спросил один из раввинов. Этот пророк оказался необычным. Настолько странным, что можно было почти поверить в то, что он — истинный пророк. — Послание?

— Я не знаю, — хриплым голосом ответил пророк. — Я должен отдохнуть. Я грязен. Я согрешил.

— Идем. Мы дадим тебе еду и место дня сна. Мы покажем тебе, где помыться и где помолиться.

Слуги принесли горячую воду, и он очистил тело. Они подстригли ему бороду, волосы и обрезали ногти.

Затем в каморку, которую раввины отвели для гостя, принесли обильную еду, оказавшуюся слишком непривычной для него. Постель с набитой соломой матрацем оказалась для него слишком мягкой. Он не привык к такой, но в доме Иосифа он не отдохнул, и поэтому лег на матрац.

Спал он плохо, кричал во сне, а снаружи слушали раввины. Но они мало поняли из того, что он говорил.

— Из всех вещей, которые ты мог бы изучать, на арамейский язык я подумала бы в последнюю очередь! Неудивительно, что ты…

— Мой дьявол, моя искусительница, мое желание, мой крест, моя любовь, моя страсть, моя нужда, моя пища, мой якорь, мой повелитель, мой раб, мое удовлетворение, моя погибель!

О, по всем милым дням, которые могли быть, если бы я оказался сильным; по Еве и тем, кто отверг меня за мои слабости; по всем наградам, полагающимся храбрым; по всему, что дается сильным, — я тоскую.

В этом окончательная ирония.

Формальная ирония, неизбежная и справедливая.

И я не удовлетворен.

Карл Глогер оставался в синагоге несколько недель. Большую часть времени он проводил, читая в библиотеке, разыскивая в длинных свитках какой-нибудь ответ на свою дилемму. Слова Ветхого Завета, во многих случаях подразумевающие дюжину интерпретаций, только еще больше сбивали с толку. Не за что было ухватиться, ничто не могло подсказать, в чем ошибка.

Это комедия. Неужели это все, чего я заслуживаю? Неужели нет надежды? Нет решения?

Раввины как правило держались в отдалении. Они считали его святым человеком и гордились, что он живет в их синагоге. Они были уверены, что он — избранник Божий, и терпеливо ждали, когда он заговорит с ними.

Но пророк говорил мало, бормоча временами сам себе на незнакомом им языке.

Горожане Назарета почти ни о чем больше не говорили, кроме как о загадочном пророке, живущем в синагоге. Они знали, что он — родственник Иосифа, и Иосиф теперь гордо признавал этот факт. Они знали, что Иосиф является потомком Давида, и это делало безразличным, кто он в остальном. Следовательно, пророк тоже является потомком Давида. Они соглашались, что это — важный знак. Иногда горожане спрашивали раввинов, но мудрецы ничего не рассказывали им, отвечая только, что есть вещи, которые людям еще рано знать. Таким образом, как обычно, священники избегали вопросов, на которые не могли ответить, в то же самое время делая вид, что знают больше, чем есть в действительности.

Затем однажды в субботу он появился в публичной части синагоги и встал рядом с теми, кто пришел молиться. Мужчина, читавший по свитку слева от него, сбивался несколько раз и разглядывал пророка уголком глаза.

Пророк сидел и слушал с отсутствующим выражением на лице.

Старший раввин неуверенно смотрел на него, затем сделал знак, чтобы свиток передали пророку. Этот приказ с колебанием выполнил мальчик, положивший свиток на руки пророка.

Пророк долго смотрел на свиток, и все решили, что он откажется читать, так как на лице его появилось испуганное выражение. Затем пророк расправил плечи и стал читать чистым голосом, почти без акцента. Он читал книгу Исайи.

Глогер не стал больше читать Ветхий Завет. Он бродил по улицам и говорил с людьми. Те относились к нему уважительно, спрашивая совета, когда нуждались, и он старался дать настолько хороший совет, насколько мог.

Он не чувствовал себя так хорошо со времени, проведенного с Евой.

И решил не портить ощущение во второй раз.

Когда люди впервые попросили его возложить руки на больного, он не пожелал, но однажды, встретившись с очевидным случаем истерической слепоты, если судить по тому, что рассказывали родственники, он возложил руки на глаза женщины, и она прозрела.

Помимо собственного желания Глогер вернулся в синагогу возбужденный. В это время, очевидно, встречается очень много различных неврозов.

Возможно, в этом виноваты исторические условия, но он не знал наверняка. В конце концов Глогер оставил догадки, решив вернуться к ним позже.

На следующий день на рыночной площади он увидел Марию. Она вела под руку своего сына-ублюдка.

Глогер торопливо повернулся и скрылся в синагоге.

Когда он отправился из Назарета к озеру Галилеи, его уже сопровождали. На нем была чистая льняная накидка, и двигался он с удивительным достоинством и грацией — великий лидер, великий пророк. Они думали, что он ведет их; на самом же деле они толкали его перед собой.

Тем, кто спрашивал, они говорили:

— Он — наш мессия.

И уже ходили слухи о многих чудесах.

Мое искупление, моя роль, мое предназначение. Чтобы преодолеть одно искушение, я сперва должен поддаться другому — трусость и гордость. Жить во лжи, чтобы сказать правду. Я предал столь многих, предавших меня, потому что я предал себя.

Но Моника одобрила бы мой теперешний прагматизм…

Когда он видел больного, то жалел его и не уставал делать то, что мог, потому что они ждали от него поступка. Для многих он ничего не мог сделать, но некоторым, с легко определяемыми психосоматическими заболеваниями, он мог помочь. Они верили в его силу больше, чем верили в свою болезнь. Поэтому он излечивал их.

Когда он пришел в Капернаум, около пятидесяти человек следовало за ним по улицам города. Уже стало известно, что каким-то образом он связан с Иоанном Крестителем, который обладал в Галилее значительной известностью и был объявлен истинным пророком многими фарисеями. И все же этот человек обладал власть большей, чем Иоанн. Он не был оратором, как Иоанн, но он творил чудеса.

Капернаум располагался около хрустального озера Галилеи; его дома скрывались в больших садах. Рыбацкие лодки покачивались у белых пристаней рядом с торговыми кораблями, курсирующими между прибрежными городами.

Хотя зеленые холмы окружали озеро со всех сторон, сам Капернаум был построен на ровном месте, защищенном холмами от зноя пустыни. Это был тихий город, и, подобно многим городам в Галилее, он имел большую часть нееврейского населения. Греческие, римские и египетские торговцы ходили по его улицам, и многие имели здесь свои дома. В городе преуспевал средний класс купцов, ремесленников, судовладельцев, врачей, юристов и ученых, так как располагался Капернаум на границе провинций Галилеи, Тракокопитиса и Сирии, и, хотя и был сравнительно небольшим городом, являлся полезным узловым пунктом для торговцев и путешественников.

Странный безумный пророк в свободной льняной одежде, сопровождаемый разнородной толпой, состоящей в основном из бедняков, но в которой можно было найти и людей более значительных, вторгся в Капернаум.

Распространился слух, что этот человек может удивительным образом предсказывать будущее, что он уже предсказал арест Иоанна Иродом Антипасом. Вскоре Ирод действительно арестовал Крестителя в Перае.

Именно точность производила на них впечатление. Он не предсказывал общими словами, как это делали древние пророки. Он говорил о вещах, которые произойдут в ближайшем будущем, и он говорил о них в деталях.

Никто в этот момент не знал его имени. Это прибавляло загадочности, усиливало значительность. Он был просто пророком из Назарета, или Назарянин.

Некоторые говорили, что он родственник, возможно, сын плотника из Назарета. Но так говорили, потому что написание «сын плотника» и «маг» было почти одинаковым, и таким образом возникала путаница.

Существовало также предположение, что его имя Иисус. Имя использовали раз или два, но когда его спрашивали прямо, его ли это имя, он отрицал или отказывался говорить совсем.

В проповедях его отсутствовал огонь и направленность Иоанна, и многие его замечания казались непонятными даже священникам и ученым, чье любопытство приводило их послушать пророка.

Этот человек вещал мягким голосом, довольно невнятно, часто улыбался. О Боге он говорил странным образом, что указывало, что, как и Иоанн, он связан с ессеями, так как проповедовал против стяжательства, личного богатства и говорил о человечестве, как о всеобщем братстве.

Но именно чудеса привлекали к нему людей, которые сопровождали его в высокую синагогу Капернаума.

Ни один пророк прошлого не излечивал больных и не понимал нужды, о которых говорили ему люди. И люди реагировали скорее на сочувствие, чем на слова, произносимые им.

Иногда он замыкался в себе и отказывался говорить, углубляясь в собственные мысли, и некоторые замечали, каким страдающим становилось выражение его глаз, и они оставляли его в покое, думая, что он общается с Богом.

Но такие периоды бывали все реже, и он стал проводить больше времени с больными и несчастными, делая для них, что мог, и даже мудрые богатые люди Капернаума начали уважать его.

Возможно, наибольшим изменением в его характере было то, что в первый раз в своей жизни Карл Глогер забыл о Карле Глогере. Впервые в своей жизни он делал то, что раньше считал неспособным сделать из-за собственной слабости и что удовлетворяло наилучшим образом все его, как неудавшегося психиатра, чаяния.

Было еще что-то, что Глогер воспринимал скорее инстинктами, нежели разумом. Сейчас у него появилась возможность искупить и оправдать все свою жизнь вплоть до того момента, когда он бежал от Иоанна Крестителя в пустыню. Правда, жизнь, которую он вел, была чужой. Он воплощал миф за поколение до того, как этот миф был порожден. Он замыкал своеобразный психический круг, уверяя себя, что не изменяет историю, а просто придает ей большую вещественность.

Так как он никогда не считал Иисуса реальным существом, его долгом теперь стало воплотить в физическую реальность то, что считалось результатом мифотворчества. Почему это важно? — спрашивал он себя, но быстро забывал вопрос, так как тот приводил его в смятение, представляя, как ему казалось, ловушку, возможность бегства или вероятность самопредательства.

Поэтому в синагогах он говорил о более добром Боге, чем большинство слышало прежде, и старался чаще употреблять притчи в тех случаях, когда мог их вспомнить.

И постепенно потребность обосновывать разумом то, что он делает, слабела, а ощущение собственной личности заменялось ощущением роли, которую он выбрал. Для ученика Джанга подобная роль была привлекательной во всех смыслах. Ее требовалось сыграть в мельчайших деталях.

Карл Глогер нашел реальность, которую искал. Хотя нельзя сказать, что у него не осталось сомнений.

— Массовая галлюцинация. Чудеса, летающие тарелки, призраки — это одно и то же, — говорила Моника.

— Очень вероятно, — отвечал он. — Но почему они видят их?

— Потому что хотят этого.

— А почему они хотят этого?

— Потому что испуганы.

— Ты думаешь, это все?

— Этого недостаточно?

Когда он в первый раз вышел из Капернаума, его сопровождало намного больше людей, чем тогда, когда он выходил из Назарета.

Стало невозможным оставаться в городе, так как работа практически остановилась из-за толп, жаждущих видеть его простые чудеса.

Поэтому он говорил с людьми за городом, на склонах холмов, на берегах рек.

Он проповедовал интеллигентным образованным людям, имеющим в характере что-то общее с ним. Среди них встречались владельцы рыболовных судов — Симон, Джеймс, Иоанн. Один был врачом, другой — служащим, впервые услышавшим в Капернауме его проповедь.

— Вас должно быть двенадцать, — сказал он им однажды и улыбнулся.

И он выбрал их по именам.

— Есть здесь человек по имени Петр? Есть кто-нибудь по имени Иуда?

И когда он нашел тех, кого искал, то попросил остальных отойти ненадолго, так как хотел поговорить с двенадцатью апостолами наедине.

Все должно быть настолько точным, насколько я смогу вспомнить. Будут трудности, несоответствия, но я должен, по крайней мере, обеспечить базовую схему событий.

Люди замечали, что он не был осторожен в том, что говорил. Иногда он был даже яростнее, чем Иоанн Креститель. Мало кто из пророков выказывал такую храбрость, немногие говорили с такой уверенностью в себе.

Некоторые из его утверждений казались странными. Многое из того, о чем он говорил, было для них непривычно. Некоторые фарисеи считали, что он богохульствует.

Иногда кто-нибудь пытался предостеречь его, предлагал, чтобы ради своего дела он смягчал некоторые заявления.

— Нет, я должен сказать то, что должен сказать. Это уже решено.

Однажды он встретил человека, в котором узнал ессея из колонии близ Мачаруса.

— Иоанн хочет говорить с тобой, — сказал ессей.

— Иоанн еще жив? — спросил у него Глогер.

— Он в темнице в Перае. Я думаю, Ирод слишком напуган, чтобы казнить его. Он позволяет Иоанну ходить по залам и садам дворца, позволяет ему говорить со своими людьми, но Иоанн опасается, что Ирод скоро найдет в себе мужество обезглавить его или забить камнями. Иоанн нуждается в твоей помощи.

— Но как я могу помочь ему? Он должен умереть. Для него не осталось надежды.

Ессей непонимающе глядел в безумные глаза пророка.

— Но, господин, нет больше никого, кто мог бы помочь ему.

— Ему нельзя помогать. Он должен умереть.

— Если ты откажешься помочь, он просил передать, что ты уже подвел его один раз, не подводи теперь.

— Я не подвожу его, я искупаю ту первую неудачу сейчас. Я сделал все, что должен был сделать — излечивал больных и проповедовал бедным.

— Я не знал, что Креститель хотел этого. Сейчас он нуждается в помощи, господин. Ты мог бы спасти ему жизнь. Ты обладаешь властью, и люди прислушиваются к твоим советам. Ирод не откажет тебе.

Пророк отвел ессея в сторону от двенадцати избранных.

— Ему нельзя спасти жизнь.

— Это Божья воля?

Пророк помолчал, глядя в землю.

— Иоанн должен умереть.

— Господин, это Божья воля?

Пророк поднял глаза и произнес торжественно:

— Если я Бог, тогда это Божья воля.

Ессей безнадежно повернулся и пошел прочь.

Пророк вздохнул, вспоминая Крестителя и то, как хорошо он отнесся к нему. Это Иоанн, главным образом, спас ему жизнь. Но он ничего не мог сделать. Иоанну Крестителю суждено было умереть.

Со своими последователями он двигался дальше по Галилее. Не считая двенадцати апостолов, остальные, следовавшие за ним, являлись бедными людьми. Для них он представлял единственную надежду на счастье. Было много таких, кто готовился вместе с Иоанном выступить против римлян. Но теперь Иоанн оказался в тюрьме.

Может, этот человек поведет их на восстание, на грабеж богатств Иерусалима, Джерико и Кесарии?

Усталые и голодные, с глазами, ослепленными солнцем, они следовали за человеком в белой накидке. Они нуждались в надежде, и они нашли надежду. Они видели, как он творит великие чудеса. Однажды он проповедовал им с лодки, и когда он шел назад к берегу по мелководью, им показалось, что он идет по воде.

Всю осень они провели в Галилее, и тогда распространилось известие о казни Иоанна. Отчаяние из-за смерти Крестителя обернулось обновленной надеждой на пророка для тех, кто знал его.

В Кесарии их прогнали из города римские стражники, привыкшие к пророчащим варварам, скитающимся по сельским районам.

По мере того, как слава пророка росла, им запретили входить в другие города. Не только римские, но и еврейские власти не желали терпеть нового пророка подобно тому, как терпели Иоанна. Политический климат менялся.

Становилось трудно добывать пищу. Они жили тем, что могли найти, голодая, подобно животным.

Карл Глогер, психиатр, гипнотизер, мессия, научил их, как внушать себе, будто сыт, отвлекая ум от голода.

— Ты должен быть более осторожен. Тебя побьют камнями. Они убьют тебя!

— Они не побьют меня камнями.

— Таков закон.

— Не это — моя судьба.

— Ты не боишься смерти?

— Она — не самый мой большой страх. Я боюсь собственного призрака. Я боюсь, что сон кончится, боюсь…

Но я не одинок теперь.

Иногда его убежденность в избранной роли колебалась, и тех, кто следовал за ним, охватывала тревога, когда он сам себе начинал противоречить.

Теперь они часто называли его именем, которое слышали от других Иисус Назарянин.

В большинстве случаев он не отрицал этого имени, но иногда сердился и кричал странные каркающие слова:

— Карл Глогер! Карл Глогер!

И они говорили: смотри, он разговаривает голосом Адоная.

— Не называйте меня этим именем! — кричал он, и они беспокоились и оставляли пророка одного, пока не утихал его гнев. Обычно потом он искал их, будто страшась находиться в одиночестве.

Я боюсь собственного призрака. Я боюсь одинокого Глогера.

Они заметили, что он не любит собственное отражение, и они сказали, что он скромен, и в этом его величие.

Когда погода изменилась, и пришла зима, они вернулись в Капернаум, ставший опорным пунктом его последователей.

В Капернауме он ждал окончания зимы, говоря со всеми, кто слушал, и большинство его слов являлось пророчествами.

Многие из этих пророчеств касались его самого и судьбы тех, кто следовал за ним.

Они смотрели телевизор в ее квартире. Моника ела яблоко. Это было между шестью и семью часами темным воскресным вечером. Огрызком Моника указала на экран.

— Посмотри, что за чушь. Честно признайся, она для тебя что-нибудь значит?

Шла религиозная передача, посвященная поп-опере в церкви Хемпстеда. Опера повествовала о распятии.

— Поп-группа на церковной кафедре, — сказала она. — Какое падение!

Он не ответил. Каким-то образом передача показалась непристойной и ему. Он не стал спорить с Моникой.

— Труп Бога действительно загнивает, — глумилась она. — Фу! Что за вонь!

— Выключи телевизор…

— Как называется поп-группа? Маготы?

— Очень смешно. Тогда я выключу сам.

— Нет, я хочу досмотреть. Это забавно.

— О, выключи его!

— Имитация Христа! — фыркнула она. — Это неудачная карикатура!

Певец-негр, игравший роль Христа и невыразительно певший под банальный аккомпанемент, затянул безжизненную лирику о братстве людей.

— Если голос Христа звучал так же, неудивительно, что его приколотили гвоздями, — сказала Моника.

Глогер протянул руку и повернул выключатель.

— Мне понравилась передача, — сказала она с притворным разочарованием. — Это была славная лебединая песня.

Позже она сказала с некоторой симпатией, встревожившей его:

— Ты — старый чудак. Какая жалость. Ты мог бы стать Джоном Уэсли или Кальвином, или еще кем-нибудь. Но ты не можешь стать мессией в наши дни на собственных условиях. Здесь нет никого, кто стал бы тебя слушать.

Пророк жил в доме человека по имени Симон, хотя пророк предпочитал называть его Петром. Симон был благодарен пророку, вылечившему его жену от болезни, которой она долгое время страдала. Это была странная болезнь, но пророк вылечил ее почти без труда.

В это время в Капернаум приходило очень много людей повидать пророка. Симон предостерегал его, что некоторые являются хорошо известными агентами римлян или враждебных фарисеев. Многие фарисеи не питали антипатии к пророку, хотя их беспокоили бытовавшие в народе разговоры о чудесах. К тому же политическая атмосфера становилась неспокойной, и римские оккупационные силы, начиная с Пилата и кончая самым последним из солдат, жили в постоянном напряжении, ожидая взрыва народного недовольства и не наблюдая при этом ни одного явного признака его.

Обычно воздержанный, Пилат разбавил водой небольшое количество вина на дне чаши и стал обдумывать положение.

Он надеялся, что беспорядки приобретут глобальный характер.

Если какой-нибудь отряд бунтовщиков, подобных зелотам, атакует Иерусалим, это послужит Тиберию доказательством, что он оказался, вопреки советам Пилата, слишком мягок с евреями по вопросу о щитах обетов. Пилат будет оправдан, и его власть над евреями возрастет. Возможно, тогда он сможет воплощать реальную политику. В последнее время он был в плохих отношениях с тетрархами провинций, в особенно ненадежных — с Иродом Антипасом, который одно время являлся его единственным сторонником.

Кроме политики его беспокоила еще и неуютная атмосфера в семье, отягощающаяся нервной болезнью жены, снова страдающей от ночных кошмаров и требующей больше внимания, чем он мог уделять ей.

Появилась возможность, думал Пилат, спровоцировать инцидент. Но надо быть осторожным, чтобы Тиберий не узнал об этом.

Интересно, сможет ли этот новый пророк сыграть ему на руку? До сих пор он только разочаровывал, не преступая законов ни евреев, ни римлян, хотя позволял себе нападки на официальное духовенство. Однако, на это не обращали внимания — в обычае евреев хулить духовенство в целом. А сами священники слишком самодовольны, чтобы замечать это. Нет закона, запрещающего человеку объявить себя мессией, как сделал, по утверждению некоторых, этот пророк. И он вряд ли подбивал людей на восстание — скорее напротив. Также нельзя арестовать человека на основании того, что некоторые его последователи являются бывшими сторонниками Иоанна Крестителя. Дело Крестителя закончилось ничем из-за панического страха Ирода.

Глядя из окна покоев на минареты и шпили Иерусалима, Пилат раздумывал над информацией, доставленной агентами.

Вскоре после праздника, называемого римлянами Вакханалией, пророк и его последователи снова покинули Капернаум и отправились в путешествие по стране.

На сей раз чудес было меньше, что объяснялось сменой времени года. Но люди страстно ждали проповедей пророка. Он предупреждал их об ошибках, которые будут совершены в будущем; об преступлениях, совершенных его именем; и он умолял их подумать, прежде чем действовать во имя Христа.

Он шел через Галилею, через Самарию, постепенно приближаясь к Иерусалиму.

Приближалось время еврейской Пасхи.

Я сделал все, что мог вспомнить. Я творил чудеса, я проповедовал, я выбрал учеников. Но все это оказалось легким делом, потому что я был тем, что требовали от меня люди. Я — их творение.

Достаточно ли я сделал? Безвозвратно ли определен курс истории?

Мы скоро узнаем.

В Иерусалиме римские чиновники обсуждали грядущий праздник. Он всегда оказывался временем наихудших неприятностей. Прежде во время Пасхи уже случались бунты, и, несомненно, в этом году тоже будут волнения.

Пилат попросил фарисеев придти к нему. Когда они прибыли он дружелюбно поговорил с ними, попросив содействия.

Фарисеи обещали сделать все, что смогут, но их не должны обвинять, если люди поведут себя неразумно.

Пилат остался доволен. Все теперь знают, что он пытался предотвратить беспорядки. И если что-нибудь произойдет, его никто не обвинит.

— Видите! — сказал он своим людям. — Что еще можно здесь сделать?

— Мы как можно скорее отзовем в Иерусалим войска, — сказал его заместитель. — Но нам и так не хватает сил, чтобы контролировать всю страну.

— Нужно сделать все, что возможно, — сказал Пилат.

Когда офицеры ушли, Пилат послал за агентами. Те сообщили ему, что новый пророк приближается к Иерусалиму.

Пилат потер подбородок.

— Он совершенно безвреден, — сказал один из людей.

— Может быть, он безвреден сейчас, — ответил Пилат. — Но если он войдет в Иерусалим во время Пасхи, это может послужить толчком к волнениям.

За две недели до Пасхи пророк достиг города Бетани близ Иерусалима. У некоторых его галилейских последователей в Бетани были знакомые, и эти люди охотно дали приют человеку, о котором слышали много чудесных историй от паломников, направлявшихся в Иерусалимский Великий храм.

Причина, по которой пророк остановился в Бетани, заключалась в числе людей, следовавших за ним.

— Их слишком много, — сказал он Симону. — Слишком много, Петр.

Лицо пророка было теперь изможденным. Глаза запали, и он мало говорил.

Иногда он недоуменно озирался, будто не понимая, где находится. Его предупреждали, что агенты римлян интересуются им. Известие пророка не обеспокоило. Напротив, он задумчиво кивнул, будто удовлетворенный.

— Говорят, Пилат ищет козла отпущения, — предупредил Иоанн.

— Тогда он найдет его, — ответил пророк.

Однажды вместе с двумя учениками он отправился взглянуть на Иерусалим. Ярко-желтые стены города в полуденном зное являли впечатляющее зрелище. Башни и высокие здания, богато украшенные цветной мозаикой, были видны с расстояния в несколько миль.

Пророк повернул обратно в Бетань.

Вот он, передо мной, а я боюсь. Боюсь смерти и боюсь богохульства.

Но нет другого пути. Нет другого способа завершить дело — только пройти до конца.

— Когда мы пойдем в Иерусалим? — спросил один из его учеников.

— Еще рано, — сказал Глогер. Плечи его ссутулились, и он обхватил грудь руками, будто от холода.

За два дня до Пасхи пророк повел своих людей к горе Оливон, к пригороду Иерусалима, располагающему на склоне горы и называемому Босфейдж.

— Достаньте мне осла, — сказал он им. — Осленка. Необходимо исполнить пророчество.

— Тогда все они поймут, что ты мессия, — сказал Андрей.

— Да.

Пророк вздохнул.

Это незнакомый страх. Он более похож на страх актера перед финалом, перед самой драматической сценой.

На верхней губе пророка проступил холодный пот. Он вытер его.

В скудном свете он рассматривал людей, окруживших его. Он все еще сомневался в некоторых из них. Здесь присутствовало десять человек. Двое искали осла.

Дул легкий теплый ветерок. Они стояли на склоне горы Оливон, глядя на Иерусалим и Великий храм, расположенные у подножия.

— Иуда? — неуверенно позвал Глогер.

Среди них был один по имени Иуда.

— Да, господин, — сказал он. Это был высокий, приятной наружности человек с курчавыми рыжими волосами и бегающими умными глазками. Глогер был убежден, что Иуда эпилептик.

Задумчиво посмотрел Глогер на Иуду Искариота.

— Я хочу, чтобы ты позднее помог мне, — сказал он. — Когда мы войдем в Иерусалим.

— Как, господин?

— Ты должен доставить сообщение римлянам.

— Римлянам? — забеспокоился Иуда. Почему?

— Это должны быть римляне, а не евреи. Те используют камни, кол или топор. Больше я скажу тебе, когда придет время.

Небо потемнело, и над горой Оливон показались звезды. Стало прохладно. Глогер задрожал.

— Оса на! Оса на! Оса на!

Когда Глогер въезжал на осле в город, его последователи и приверженцы бежали впереди, бросая на землю пальмовые ветви. По обеим сторонам улицы стояли толпы, предупрежденные апостолами о его приходе.

Все видели воочию, как пророк изрекает, и в него поверили почти все что он пришел, чтобы именем Адоная вести их против римлян. Может, сейчас он направляется к дому Пилата, чтобы предстать перед прокуратором.

— Оса на! Оса на!

Глогер рассеянно оглядывался. Спина осла, хотя и смягченная одеялом, была неудобной. Он ерзал и цеплялся за гриву животного. Слова, слышимые им, невозможно было разобрать отчетливо.

— Оса на! Оса на!

Это походило на «осанна» («слава» по-арабски), но потом он догадался, что они кричат по-арамейски «Освободи нас!»

— Освободи нас! Освободи нас!

В эту Пасху против римлян хотел выступить Иоанн. Многие жаждали принять участие в восстании.

Они думали, что он занял место Иоанна — предводителя восставших.

— Нет, — тихо пробормотал он, глядя на восторженные лица. — Нет, я мессия. Я не могу освободить вас. Я не могу…

Их вера ни на чем не основывалась, но его слова не были слышны из-за криков толпы.

Карл Глогер растворился в Христе, и Христос вошел в Иерусалим. Спектакль подходил к кульминации.

— Оса на!

Он не мог помочь им, так как этого не было в сценарии.

Это его плоть.

Это его плоть, и кто бы не пожелал ее — получали все.

Она больше не принадлежала ему.

Иуда Искариот, хмурясь от некоторой неуверенности, покинул помещение и вышел в толпу на улицу, направившись к дворцу правителя. Он должен был выполнить свою часть плана — обмануть римлян и поднять людей на защиту Иисуса, — но считал задуманное безрассудно отчаянным. Настроение толпившихся на улицах женщин, детей и мужчин было истеричным. Гораздо больше, чем обычно, римских солдат патрулировало город.

— У них нет повода арестовать тебя, господин, — сказал он пророку.

— Я дам им повод, — ответил пророк.

Другого способа организовать это не было.

Он и не думал, что каждая подробность будет иметь значение.

Пилат был полным человеком несмотря на то, что мало ел и пил. Рот его капризно кривился, а большие, неглубоко сидящие глаза неприязненно смотрели на еврея.

— Мы не платим тем доносчикам, чья информация оказывается недоброкачественной, — предупредил он.

— Мне не нужны деньги, господин, — сказал Иуда, стараясь держаться подобострастно, как того ожидали от евреев римляне. — Я — лояльный подданный императора.

— Кто этот бунтовщик?

— Иисус из Назарета, господин. Он прибыл в город сегодня…

— Я знаю, видел его. Но я слышал, что он проповедует мир и подчиняется закону.

— Чтобы обмануть тебя, господин. Но сегодня от выдал себя, обманув фарисеев, и говорил против римлян. Он открыл истинные намерения.

Пилат нахмурился. Заявление походило на обман, столь характерный для этого скользкого народа.

— У тебя есть доказательства?

— Найдется сотня свидетелей.

— У свидетелей плохая память, — заметил Пилат. — Как мы отыщем их?

— Тогда я засвидетельствую его вину. Я — один из его учеников.

Это казалось слишком убедительным, чтобы быть правдой. Пилат поджал губы. Он не мог позволить себе обидеть фарисеев. Они уже и так доставили ему достаточно неприятностей. Кайфас, в особенности, сразу же закричит: «Несправедливость!», если он арестует этого пророка.

— Ты говоришь, он обидел священников?

— Он говорит, что является законным королем Иудеи, потомком Давида, сказал Иуда, повторив то, что велел ему сказать пророк.

— Неужели? — Пилат задумчиво взглянул в окно.

— Что же касается фарисеев, господин…

— Что еще?

— Они хотели бы видеть его мертвым. Я знаю это из достоверного источника. Хотя некоторые из фарисеев, несогласные с большинством, пытались предупредить пророка, чтобы тот бежал из города. Но пророк отказался.

Пилат кивнул. Прикрыв глаза, он обдумал эту информацию. Фарисеи могут ненавидеть пророка, но они не откажутся сделать политический капитал на его аресте.

— Фарисеи хотят, чтобы пророк был арестован, — продолжал Иуда. — Люди хотят слушать пророка, и сегодня многие уже бунтовали в Храме от его имени.

— Это были его люди? — Действительно, полдюжины каких-то негодяев напали в Храме на менял и пытались ограбить их.

— Спроси арестованных, кто вдохновлял их на преступление, — сказал Иуда. — Это были люди Назарянина.

Пилат пожевал губу.

— Я не могу арестовать его, — сказал он.

Ситуация в Иерусалиме становилась взрывоопасной, и если арестовать этого «короля», то можно спровоцировать большое восстание, с которым Пилату не справиться. Он хотел беспорядков, но не хотел оказаться их причиной. Тиберий обвинит его, а не евреев. Тем не менее, если арест совершат евреи, это отвлечет гнев жителей от римлян настолько, что войска смогут контролировать положение. Надо убедить фарисеев, чтобы они совершили арест.

— Подожди здесь, — сказал он Иуде. — Я отправлю сообщение Кайфасу.

Глогер видел, как приближается толпа. Впервые после Назарета он почувствовал себя физически слабым и изможденным.

Они собираются убить его. Он должен умереть, он смирился с этим, но боялся грядущей боли. Глогер сел на землю, наблюдая за приближающимися факелами.

— Идеал мученичества существовал только в умах немногочисленных аскетов, — говорила Моника. — Иначе он превращается в мрачный мазохизм, легкий путь отказаться от обычной ответственности, метод удержать под контролем угнетенный народ…

— Не так все просто…

— Это так, Карл.

Теперь он мог доказать Монике.

Он сожалел только о том, что она вряд ли когда узнает.

Глогер намеревался описать все и положить записи в машину времени, надеясь, что ее когда-нибудь найдут. Странно. Он не являлся религиозным фанатиком в обычном смысле этого слова. Скорее, он агностик. Не убеждение заставляло его защищать религию от циничного презрения Моники, а скорее отсутствие убеждения в идеале, в который она помещала свою веру: идеал науки, как решение всех проблем. Глогер не мог разделить ее веру, и не оставалось ничего, кроме религии, хотя он и не верил в Бога христиан.

Бог, рассматриваемый, как мистическая сила, любой религией, не был для него достаточно персонифицирован. Рациональный ум Глогера говорил, что Бог не существует ни в какой физической форме. Подсознание же утверждало, что одной веры в науку недостаточно. Глогер вспомнил отвращение к себе, которое когда-то чувствовал, и удивился ему.

— Наука фундаментально противоположна религии, — сказала как-то Моника. — Как бы иезуиты не сплачивались и не рационализировали свои взгляды на науку, все равно религия не может признать основные позиции науки, а науке присуще атаковать основные позиции религии. Единственная область, где нет различий и необходимости противоборствовать — это безоговорочное допущение. Человек не может допускать существование Бога. Как только он начинает защищать свое допущение, неизбежна стычка.

— Ты говоришь об организованной официальной религии…

— Я говорю о религии, как противостоянии вере. Кому нужны ритуалы религии, когда вместо них мы имеем более веские ритуалы науки? И не нужно искать им замену, Карл. Наука предлагает солидный базис для формирования систем мысли и этики. И уже не нужна морковка небесного царства и большая палка ада, когда наука может показать последствия поступков и действий; и человек может легко судить сам, правильны или нет эти действия.

— Я не могу принять это.

— Потому что ты болен. Я тоже больна, но, по крайней мере, могу видеть обещание здоровья.

— А я могу видеть только угрозу смерти.

Иуда, как было договорено, поцеловал его в щеку, и их окружили храмовые стражники и римские солдаты.

Римлянам он сказал с некоторым усилием:

— Я король Иудеев.

Слугам фарисеев он сказал:

— Я мессия, который пришел уничтожить ваших хозяев.

Теперь он был обречен, и начинался последний ритуал.

Суд был пестрым — смесь римлян и еврейских законников, в целом не удовлетворяющая никого. Согласия достигли с трудом — после нескольких совещаний Понтия Пилата с Кайфасом и трех попыток приспособить и слить воедино различные системы законов для того, чтобы удовлетворить требования ситуации. Но обоим требовал козел отпущения, и поэтому, в конце концов, результат был достигнут, и безумца осудили с одной стороны за восстание против Рима, с другой — за ересь.

Особенностью суда было то, что свидетели оказались приверженцами пророка. И все же они стремились увидеть его осужденным.

— О, эти мрачные фанатики, — сказал Пилат. Он был доволен.

Фарисеи согласились, что римский метод казни лучше подходит времени и ситуации, и безумца решено было распять. Однако, человек этот обладал влиянием, поэтому появилась необходимость использовать некоторые из испытанных римских методов унижения для того, чтобы показать верующим, насколько он жалок и смешон.

Пилат заверил фарисеев, что проследит за этим, но потребовал, чтобы те подписали документы, одобряющие его действия.

Приговоренный казался почти довольным, хотя и выглядел отрешенно. Он достаточно наговорил во время суда, чтобы погубить себя, но очень мало сказал в свою защиту.

Дело сделано.

Моя жизнь оправдана.

— О, Карл, ты сделаешь все, чтобы привлечь к себе внимание…

— Вы любите свет рампы, юноша…

— Господи, Карл, чего ты не сделаешь ради внимания…

Не сейчас, не это. Так слишком благородно. Не смеются ли над ним они, чьи лица видны сквозь туман боли?

Нет ли там и его лица, в чьих глазах жалость к самому себе?

Его собственный призрак?..

Но избавиться от чувства глубокого удовлетворения он не мог. Впервые оно было настолько всеобъемлющим.

Мозг затуманили боль и позор ритуального унижения.

Он слишком ослаб, чтобы нести тяжелый деревянный крест, и для этой цели римляне наняли сирийца, тащившего на Голгофу крест перед Глогером.

Спотыкаясь, шел он по запруженным народом молчащим улицам, провожаемый взглядами тех, кто мечтал, что он поведет их против римлян. Глаза отказывались ясно видеть, и иногда он случайно сбивался с дороги, и римский стражник пихал его обратно.

— Ты слишком эмоционален, Карл. Почему ты не хочешь держать себя в руках?..

Глогер вспомнил слова, но не мог вспомнить, кто говорил их, и кто такой Карл.

Иногда он спотыкался о камни на дороге, ведущей вверх по склону горы, и вспоминал при этом другой склон, на который взбирался. Ему казалось, что тогда он был ребенком, но воспоминания сливались, путались, и невозможно стало точно определить что-либо.

Он дышал неглубоко и с трудом. Колючки на голове почти не чувствовались, но все тело дрожало, кажется, в унисон с биением сердца. Так вибрирует барабан.

Наступал вечер, садилось солнце. Перед самой вершиной он упал лицом вниз, разбив щеку об острый камень, и потерял сознание.

Он был ребенком. Может, он все еще ребенок? Они не убьют ребенка. Если он объяснит, что он ребенок…

От отпихнул чашу в сторону. Солдат пожал плечами и потянулся за его рукой. Второй солдат уже держал другую руку. Когда вернулось сознание, он неудержимо задрожал, чувствуя режущую боль в местах, где веревки впивались в кожу запястий и лодыжек. Он боролся с болью.

Затем Глогер почувствовал, как что-то холодное прикоснулось к его ладони. Оно было тяжелым, но заняло мало места, прямо в центре ладони. Раздался звук, совпадающий с ритмом его сердцебиения. Глогер повернул голову и посмотрел на ладонь. Он увидел руку мужчины.

В ладонь вбивали большой железный костыль. Солдат орудовал деревянным молотком, а Глогер лежал на тяжелом деревянном кресте, положенном плашмя на землю. Наблюдая, он удивлялся, почему не чувствует боли. Солдат взмахнул молотком сильнее, так как костыль встретил сопротивление дерева. Дважды он ударил мимо костыля и попал по пальцам Глогера.

Повернув голову, Карл Глогер увидел, что второй солдат вбивает другой костыль. Очевидно, он много раз промахивался, так как пальцы на этой руке были окровавлены.

Первый солдат закончил с рукой и принялся за ноги. Глогер почувствовал, как железо проскользнуло сквозь плоть, услышал удары молотка.

Потом с помощью примитивного блока солдаты стали поднимать крест в вертикальное положение. Глогер заметил, что он один. Никого в этот день больше не распинали.

Воздвижение креста закончилось.

Глогер ясно видел огни Иерусалима. Небо быстро теряло последние проблески света.

Скоро станет совершенно темно.

За казнью наблюдала маленькая толпа. Одна из женщин показалась ему знакомой. Глогер окликнул ее:

— Моника?

Но голос его сорвался, и сказанное слово в толпе не услышали. Женщина не смотрела вверх.

Затем Глогер почувствовал свое тело, обвисшее на гвоздях, целиком. В левой руке проснулась боль. Кажется, рука сильно кровоточила.

Странно, подумал Глогер, оказаться распятым. Ведь я явился сюда, чтобы быть свидетелем. Но теперь не осталось сомнений. Все прошло превосходно.

Боль в левой руке усилилась.

Он посмотрел на римских стражников, играющих в кости у основания креста, и улыбнулся. Игра поглотила их. Отсюда Глогер не мог различить обозначения граней костей. Он вздохнул. Движение груди добавило нагрузки на руки. Боль теперь стала очень сильной.

Он поморщился и попытался как-нибудь облегчить боль, упираясь спиной о дерево. Дышалось с трудом, боль начала распространяться по телу. Он сжал зубы. Это ужасно. Судорожно вздохнув и извиваясь в путах, он закричал.

В небе исчез последний луч света. Тяжелые облака закрыли луну и звезды.

Снизу доносились голоса.

— Отпустите меня! — закричал он. — О, пожалуйста, отпустите меня!

Я всего лишь маленький мальчик.

— Убирайся ты, сука!

Боль переполняла его. Он судорожно ловил ртом воздух, уронив голову на грудь. Но никто не освободил его.

Немного позже он нашел в себе силы оглядеться. Движение отозвалось вспышкой боли в теле, и он снова изогнулся на кресте. Не хватало воздуха.

— Отпустите меня, пожалуйста. Пожалуйста, прекратите!

Каждая клеточка его тела, каждый мускул, каждое сухожилие были наполнены невозможной болью.

Он знал, что не доживет до утра, хотя раньше думал, что сможет.

Он закашлялся сухим, едва слышным звуком. Солдаты под крестом услышали его потому, что ночь была очень тихой.

— Смешно, — сказал один. — Вчера они поклонялись ублюдку. Сегодня они, кажется, хотели убить его — даже те, кто был ближе всех.

— Когда мы уйдем из этой страны, я вздохну с облегчением, — сказал его товарищ.

Они не убьют ребенка, думал он.

Снова голос Моники:

— Это слабость и страх, Карл, привели тебя к такому концу. Мученичество — обман.

Он кашлянул еще раз, и боль вернулась; но на этот раз она была слабее. Дыхание замедлялось.

Перед тем, как умереть, он снова заговорил:

— Это ложь… это ложь… это ложь… — пока дыхание не прекратилось.

Позднее тело похитили слуги врача, считавшего, что оно обладает особыми свойствами, так как ходили слухи, будто пророк не умер. Но труп вскоре стал разлагаться, и его уничтожили.