Вырин уже давно свыкся с тихими затяжными болезнями, сопутствующими близящейся старости. Но летом он ощущал тяготы, муки тела гораздо явственнее, чем в другие сезоны. Они созревали, набирали силу к концу августа, к очередной годовщине побега, терзали суставы, сосуды, зрачки — и легко уходили ранней осенью, когда спадала жара, успокаивался барометр.

«Может быть, так действует смертный приговор, вынесенный in absentia?» — шутил он сам с собой, чувствуя на губах полынный вкус отсроченной смерти.

«Или это тело мстит мне? — думал он. — Мстит за новое лицо, созданное пластическим хирургом? За удаленные лазером памятные шрамы и родинки? Все помнит и нарочно подгадывает месть к дате бегства?»

От контактных линз, изменяющих цвет глаз, постоянно конъюнктивит. Ноги ноют от вставок в ботинках, увеличивающих рост. Волосы стали ломкими, выпадают из-за краски. Быть другим — ежедневный тяжелый труд. А он все никак не привыкнет.

Формально тот прошлый человек больше не существовал. Был другой. Подкидыш, перевертыш, чью биографию сочинили мастера лжи и перевоплощений.

Иной язык. Иные привычки. Даже сны — иные. Иная, как бы наросшая поверх прежней, память.

Однако подаренная личность совмещалась с ним настоящим только как протез; лишь считаные разы Вырин ощущал ее естественной своей частью.

Тело, пусть даже и переписанное, перерисованное скальпелем, помнило — нутряной памятью кишок, печени, почек, в которых осаждаются, кристаллизуются шлаки бытия, желчные и почечные камни. Тело сопротивлялось, отторгало новое обличье, новое имя, новую судьбу. Сопротивлялось, хотя возврата в прошлое для Вырина не было и быть не могло; из-за приговора банальная метафорическая сентенция имела и прямую юридическую силу.

И он научился не подавлять, а ценить, сочувственно наблюдать это упрямство дряхлеющей плоти, отрицающей фальшивое, навязанное таинство второго рождения. Тело, тело, только ты и осталось у меня, говорил он иногда со странной подростковой нежностью. Тело и вправду осталось единственным имеющимся у него материальным свидетельством, что он прежний когда-то был.

Но существовало и другое свидетельство, недоступное, неподвластное ему. Бумажный призрак. Дубликат жизни. Особое архивное «Я», которого нет у обычных людей.

Личное дело офицера.

Выжимка, суть его прежнего. Еще не перебежчика. Еще не предателя.

Папка из голубого картона. 225 × 330 × 25 мм.

Контрольная фотокарточка. Анкета. Автобиография. Рапорт о зачислении на службу. Расписка о неразглашении. Материалы спецпроверки. Тест на выносливость: кросс на три километра. Характеризующие материалы: бумаги, бумаги, бумаги.

Он знал, что после его бегства был издан приказ с грифом СС, «Совершенно секретно», с двумя нулями в номере: «О мерах в связи с предательством Вырина А. В.». Ему зачитывали в секретариате такие приказы — о других. Одинаковые, будто написанные под копирку. «Идейное перерождение. Нравственное падение. Принять меры к локализации последствий предательства». Менялись только имена наказываемых: кадровиков, руководителей учебных отделений, начальников подразделений, которые не проявили должной бдительности, не распознали заранее потенциального изменника.

Но он-то понимал, что в его случае выговоры были объявлены напрасно. Он служил системе преданнее других. И больше иных испугался, когда начала разваливаться страна и показалось, что система рухнет вслед за ней.

Вырин убеждал себя, что уже минули почти три десятилетия и выданная им информация, выданные агенты — все это давно потеряло значение. Агенты, говорил он себе, все равно сгорели бы, их все равно кто-нибудь выдал бы, не я, так другой. Я просто успел сбыть их вовремя, как деньги, что вскоре катастрофически обесценятся; еще год, два — и кому были бы нужны, к примеру, сведения об агентуре в среде антисоветской эмиграции, в рядах европейских коммунистических партий? Если самого СССР уже не стало?

Размышляя рационально, Вырин предполагал, что он в относительной безопасности. Но оставшееся там, за бывшей советской границей, которую он не мог пересечь, личное дело было словно кукла вуду, в которую колдун в любой момент может воткнуть свои смертельные иглы.

Поэтому порой Вырин испытывал беспричинную тревогу, оглядывал руки, живот, шею, лицо: нет ли какой-то необычной сыпи, папиллом, тех странных знаков, что иногда посылает людям вещее естество. В эти мгновения ему казалось, что есть смутная, роковая связь между плотью и бумагой; что оставшийся в архиве документ умеет чувствовать и потому знает больше, чем в нем написано, обладает одномерной душой фурии, умеющей только искать и мстить.

«Бумага хочет крови», — шептал он, вспоминая, как ему выдавали увесистые картонные папки: дела оперативного наблюдения, дела оперативной разработки. Тогда он еще был загонщиком, а не дичью. Занимался высланными, бежавшими, уехавшими на Запад. Они уезжали, а их дела оставались на архивном хранении; если нужно, дела поднимали — было на службе такое специфическое выражение, «поднять из архива».

Из подвала. Из глубины. Со дна.

В делах было все. Тысячи страниц. Расшифровки перехваченных телефонных разговоров. Агентурные сообщения. Сводки наружного наблюдения. «В первой половине дня выход объекта из дома и посещение его квартиры известными разведке лицами места не имели. В 16 часов 35 минут во двор объекта въехал автомобиль марки…» «В 10 часов 05 минут вышел из дома, направился в булочную, где приобрел батон белого хлеба…»

Бледные буквы — износилась лента печатной машинки — будто отражали бессилие, жизненное малокровие тех, за кем велась слежка. Он помнил тысячи этих строк. Их заурядность прежде действовала на него как афродизиак; зримое воплощение мощи их службы и ничтожества ее внутренних врагов — букашек, козявок, насекомых под лупой.

Теперь — спустя новую жизнь в свободной стране — ему казалось, что он читал тогда параноидальный роман без автора, текст текстов, который писала одержимая государственная машина памяти. Роман, стремящийся — в пределе — охватить всю жизнь целиком, создать ее полицейскую копию.

Но государство всегда Циклоп, его взгляд не стереоскопичен, однобок. Оно видит только водяные знаки лояльности и нелояльности. Отражения исходных подозрений, обретающих мнимую плоть в случайных событиях. Поэтому досье, думал он, не дубликат жизни. А особый, темный, усеченный ее двойник, сотканный из доносов, украденных, подслушанных слов, подсмотренных сцен; источник тайной зловещей власти, заключающейся в самой возможности сорвать защитные покровы будничности.

Он тоже создавал таких двойников, чтобы с их помощью охотиться на людей.

Сейчас же охотились за ним.

Вырин не мог это доказать. Только чуял, осязал — шестым чувством жертвы. Он ничего не знал наверняка, их служба не делилась своими секретами даже внутри самой себя. Лишь догадывался, что был — мог быть — еще один, негласный, приказ: тень того номерного «О мерах в связи с предательством…». Приказ, он же приговор. Ведь в девяностые Вырин давал показания полицейским, которые расследовали коммерческие связи его бывших коллег, подставные фирмы, вывод и отмывание денег. Тогда это казалось безобидным. Теперь — нет.

Психологи предупреждали его, что он может испытать иррациональное желание позвонить в посольство, сдаться. Или бессмысленно рискнуть, глупо пренебречь правилами конспирации, как бы подсознательно навлекая на себя разоблачение.

Он же никогда не чувствовал подобного.

Но и не рассказывал психологам, что суеверно опасается совсем другого: дурного совпадения, какого-нибудь незначительного блуждающего случая, роковой безделицы, нелепицы. Вроде той, что произошла месяц назад: Вырин получил по почте гербовое уведомление, что отобран в присяжные заседатели.

Лотерея, слепое попадание: компьютерная программа выбрала его из трех сотен тысяч жителей города. Можно даже сказать — хороший знак, подтверждение, что его фальшивой чеканки личность не вызывает вопросов у непосвященных бюрократов, обращается, котируется наравне со всеми прочими.

А он насторожился. Будто почувствовал инородное, ищущее прикосновение, недобрый взгляд. Ведь с самого начала ему твердо обещали, что его новое имя не попадет в официальные выборки или списки. Пришлось звонить курирующему офицеру. Тот извинился, обещал, что его вычеркнут; дескать, судейские обновляли программу и совместимые базы данных, вот и вышла накладка.

Вырин настаивал на том, чтобы пойти заурядным, легальным путем, взять отвод по состоянию здоровья. Не оставлять электронные следы, которые могут косвенно указать на особой статус господина Михальски. Офицер лишь вежливо усмехнулся.

Прежний куратор еще помнил холодную войну. Стену. Он недавно ушел на пенсию. Новому было лет тридцать с небольшим. Когда Вырин бежал, он еще ходил в детский сад. Наверное, подопечный казался ему чем-то вроде ненужной рухляди, стариковского скарба, завалявшегося на чердаке.

«Считает, что я чокнулся от скуки», — думал Вырин.

Первый его порыв был — уехать. Но он тут же передумал: если за ним все же наблюдают, поспешный отъезд может его выдать. Поэтому Вырин прожил месяц в строгом, даже излишне строгом, согласии со своим всегдашним распорядком нелюдимого холостяка-пенсионера.

И вот гнетущее чувство тревоги наконец ушло; остались только привычные, наскучившие хвори.

Начинался август. По утрам на городском рынке фермеры продавали с лотков, переливающихся бордовым глянцем, овеянных золотым гудением ос, позднюю вишню, ту, что идет в знаменитый местный торт.

Вишня была чуть пьяная. Во всех странствиях он не видел таких ягод, Голиафов среди вишен, крупных уже до нарушения пропорций, до великанского уродства. Вырин купил этих безукоризненно сладких вишен, но не смог съесть весь кулек: слишком много безвкусного вкуса, неживой фруктовой мякоти, будто целуешь бестрепетные в наркозном сне губы.

Он решил прогуляться излюбленным дальним маршрутом, вознаградить себя за долгие недели затворничества. От реки, делящей город надвое, порожистой и мутной после дождей, от ошалелой ее воды, летящей, то превращаясь в пену, то становясь гулкой волной, Вырин пошел в холмы, в лес, темный даже в солнечный летний полдень.

Поднялся по улице, идущей от главной площади, мимо любимого туристами дома, где из слухового окна торчала, нависая над мостовой, диковинная статуя: усатый янычар в расписной жилетке, с ятаганом в правой руке и щитом в левой — напоминание о жестокой турецкой осаде, о былой угрозе с Востока.

Вырин уже давно не относился к городу как турист. Его не забавляли ни пляшущие фигурки церковных часов, ни крутой фуникулер, ни тоннели в замковой горе. Но одинокий ассасин с двумя лунами на щите, отвернувшимися друг от друга, похожими на скобки, развернутые в обратную сторону — божество опасного отрезка, недоброго часа, — был для Вырина отнюдь не забавой. Вырину чудилось: если по его душу явится убийца, янычар предупредит, подаст знак.

Около дома с янычаром толпились туристы. Он услышал беглые слова родного языка — после отшельничества прозвучавшие так внезапно и остро, словно в них, обыденных, был скрыт тайный, неведомый самим говорящим второй смысл. Вырин плавно перешел на другую сторону улицы, посмотрел, не поворачивая головы, на отражение в витрине: ничего особенного, просто воскресная экскурсия.

Кварталы особняков. Ботанический сад на окраине. Запотевшие изнутри стекла оранжерей, словно там жарко дышит, сочится едким потом, копит силы, чтобы вырваться наружу, чуждая растительность тропиков, перенявшая хищные ухватки пресмыкающихся и насекомых.

Вырин вышел на грунтовую дорогу, уводящую зигзагом вверх по склонам долины.

Лес был сказочно велик. Он рос по оплывшим склонам известнякового хребта, обрывающегося кручами в туманные заросли, в зеленую прель папоротников и мхов. В лесу терялись расстояния, дорога круто петляла, солнце светило то справа, то слева. Но когда уже казалось, что ты сбился с пути, вдали гулко и ясно звонил соборный колокол; собственно, из-за тягучего оклика колокольной меди, указующего, ободряющего, рассеивающего тревоги, Вырин и любил этот путь среди матерых елей, напоминающих леса его детства.

Он шагал, чувствуя, как тело наполняется блаженной усталостью. Вырин помнил каждый корень, каждую яму на этом пути, предвкушал, как слева покажется пастбище, обсаженное рябинами — ягоды уже, наверное, налились цветом, — потом потянет славным, добрым печным дымом с фермы… Ходьба и утомила, и взбодрила его, недавние опасения казались вздорными; похоже, думал он, я действительно постарел, стал по-пустому мнительным.

На последнем повороте уже был виден собор. Он стоял на каменном останце, делящем надвое верховья долины. Желтый фасад, обрамленный двумя башнями-колокольнями, продолжал вертикальный отвес утеса. По размеру собор изрядно превосходил городской, кафедральный. Но воздвигли его не в городе, а здесь, в горах, у перевала, на древней тропе паломников, знаменуя величественными сводами объем и значение чьего-то давнего прозрения, обретения веры, случившегося в безмолвном одиночестве скал.

У задней стены собора, в тени каштанов, был ресторанный дворик с добротной кухней. Постоянные официанты узнавали его — или делали вид, что узнают, — не заговаривали, но улыбались сдержанно и уважительно. Тут он полностью ощущал себя господином Михальски; приятное, волнующее чувство сопряжения, слияния истинной и выдуманной личностей он как редкий подарок увозил с собой домой в трамвае, идущем по низу долины.

Сегодня дворик был полон: лето, выходной день. Только один свободный стол с краю, за раскидистым деревом. Рядом песочница и качели. Наверняка прибегут заполошные дети, поднимут гам… Вырин предпочитал сидеть среди степенно обедающих людей, за чужими фигурами, в мареве спокойных разговоров, стука ножей и вилок: неудобно подслушивать, фотографировать — или целиться.

Вырин стал рассматривать окружающих: не готовится ли кто-нибудь уйти? Нет, все сидели расслабленно, с веселой ленцой. У брюнетки за ближним столиком осталось пикантное пятнышко крем-брюле над верхней губой. Она его не стирала, не слизывала, зная, как обворожительно, сексуально выглядит. Шею ее охватывало ожерелье темного металла, похожее на ошейник, — знак пряных страстей, сладострастных мук, с егозливой дерзостью надетый в ресторан у храма.

Подруга брюнетки, беременная на восьмом, не меньше, месяце — задравшееся из-за выпирающего живота платье обнажало ее полные крепкие ноги, — с таким аппетитом поедала шоколадный торт и шницель одновременно, словно младенец перезрел, родился, оставаясь в утробе, и требовал свою долю пиршественных яств.

Вырин хотел уйти. Его слегка замутило от усталости, от густых запахов, от плотности чужих голосов — деревня маленькая, тут все в троюродном, четвероюродном родстве, отдающем спертой духотой инцеста, выталкивающем чужака, как соленая морская вода.

Но он чувствовал обаяние игры блистающего света в листве каштанов, выглаженных — ни одной морщинки — скатертей цвета голубой глины, высокогорлых бутылей с ледяной водой, безобидного гомона соседей, балетных движений официантов, несущих на плечах огромные, на шесть или восемь тарелок, подносы, где среди изящно взлохмаченного, будто вышедшего из-под рук парикмахера, салата — тучная зелень с багровыми прожилками — плыли выше голов золотистые, обсыпанные запекшейся крошкой, похожие на рваные кляксы меди, выплевываемые раскаленным горлом плавильной печи, шницели.

Ням, ням, ням, — напевала, нашептывала беременная своему нерожденному младенцу. Беззвучно трубил в золотую трубу ангел с оплывшим известковым лицом над задним входом в собор. И он ощутил, как падает в это беззаботное лето, стоящее над всей землей.

Вырин заказал пиво и стейк. На хмельной запах слетелись осы. Их не привлекали остатки сладкого в соседских тарелках, медовые, шоколадные потеки — только хмель. Они ползали по ободку бокала, норовили сесть на плечо, на руку, кружили назойливо и упорно. Он отмахнулся, едва не расплескав пиво. У него была сильная аллергия на яд насекомых. Еще когда он был на службе, врачи говорили, что она будет прогрессировать с возрастом, и предлагали списать его по состоянию здоровья. Осы, осы, осы — он отставил подальше бокал, щелбаном сбил со стола одну, другую, жалея, что не взял куртку.

Укус. Сзади в голую шею. Внезапный. Очень болезненный, как укол, сделанный неопытной медсестрой.

Он схватился за укушенное место, но оса уже улетела. Обернулся, занятый своей болью, машинально отметил: какой-то мужчина уходит, садится в машину. Номера не местные.

Шею заломило. Боль поползла вниз и вверх, на плечо, по щеке, на висок. Он нащупал пальцами в ранке что-то микроскопическое — наверное, жало.

В голове помутнело. Зачастило дыхание. Тело окатило сухим жаром. Он с трудом поднялся, пошел в туалет.

Умыться. Умыться холодной водой. Принять таблетку. Но сначала умыться. Как же давит в горле! Кажется, лекарство уже не проглотить. Кожа горит.

Он едва мог стоять. Оперся на раковину, неловко ополоснул лицо. Оса укусила с правой стороны шеи, и правая рука теперь еле сгибалась. Протолкнул, пропихнул в горло таблетку. Увидел в зеркале серое, бескровное, но при этом раздутое изнутри лицо, будто чья-то злая воля пыталась уничтожить работу пластического хирурга, насильно вернуть ему прежний облик.

Таблетка должна была уже подействовать. Новейшее средство.

Но она не действовала.

На серой коже зарделась сыпь. Судорогой скрутило живот. Он осел на пол, уткнулся взглядом в кафель — и все понял. Того мужчины не было среди посетителей ресторана. Там, где он припарковался, местные машин не ставят.

Последним усилием он поднялся, выбрался, держась за стены, в коридор. Задушенное отеком горло не позволяло кричать, звать на помощь. На крыльце он столкнулся с официантом, несшим из кухни поднос с бутылками и бокалами. Тот подумал, что посетитель безобразно, смертельно пьян, посторонился. И тогда он упал, свалившись вместе с официантом с крыльца, слыша громкий звон разбитой посуды, надеясь, что все замечают, оборачиваются, и прошипел, пробулькал прямо в чужое ухо:

— Скорая… Полиция… Это покушение… Я не пьян… Меня отравили… Отравили…

И обмяк, еще слыша звуки мира, но уже не понимая, что они означают.

Два эти генерала давно знали друг друга. Служили вместе еще под красными знаменами с серпом и молотом.

Генерал-лейтенант был тогда председателем партийного комитета. А негласно — возглавлял номерной отдел, который не указывался даже в особо засекреченном штатном расписании. Генерал-майор был его заместителем, наследником, соперником. Партийный комитет давно упразднили. А вот отдел сохранился. Уцелел при всех реформах их ведомства, при сменах названий и руководителей, дроблениях и слияниях. Как и прежде, он имел только номер и не значился в структуре службы.

Они разговаривали в комнате, защищенной от прослушивания, и могли не опасаться чужих ушей. Но сам их специфический язык, полный профессиональных эвфемизмов, лукавый по сути своей, — позволял собеседникам постоянно недоговаривать, строить фразы так, чтобы они могли трактоваться и как уверенность, и как сомнение.

Оба понимали, что их сегодняшний разговор, скорее всего, выльется в приказ, негласный, не зарегистрированный в системе секретного делопроизводства, который, однако, должен получить санкцию на самом верху. Каждый из генералов хотел бы избежать ответственности за возможный провал, но получить свою долю выгод в случае успеха. Каждый знал, что думает другой.

— Судя по сведениям соседей, он умер после четырех дней в искусственной коме. Организм, можно сказать, почти справился. Не исключено, что доза была недостаточная. Или выбран неправильный способ введения. Возможно, он успел принять блокирующие таблетки. Или какое-то другое стороннее вещество снизило эффективность препарата. Свое влияние мог оказать фактор погоды. Давление. Дело было в горах, на высоте. Прежде чем потерять сознание, он успел сообщить о покушении. Официант в ресторане оказался бывшим полицейским. Другой бы не придал значения, счел за бред пьяного…

— Так соседи хотели шумихи или не хотели?

— Детали нам, естественно, не сообщают. Возможно, соседи будут делать хорошую мину при плохой игре: мол, публичность акции планировалась с самого начала.

— Что ж… Перейдем к нашей информации.

— Создан межведомственный штаб расследования. Задействованы международные протоколы. Стали привлекать иностранных экспертов-химиков. Спецов необходимой квалификации очень мало. Они позвали четверых. Трое нам известны, проходят по учетам. Люди с именем. А вот четвертый по учетам не значится. Открытой информации о нем нет. По нашей просьбе опросили компетентных доверенных лиц. Никто о таком ученом не слышал. Поиск продолжаем, ориентировали закордонные резидентуры.

— Да, если смотреть со стороны, какой-то профессор кислых щей…

Оба сдержанно усмехнулись.

— Источник сообщает, что ранее этот профессор в мероприятиях по линии полиции не участвовал. Может быть, его использовали военные, но об этом источник не знает. Непосредственно в расследовании источник не участвует. Его дальнейшие возможности ограничены. Он лишь координирует взаимодействие со стороны полиции своей страны.

Оба генерала замолчали. Они хорошо представляли себе бюрократическую стратегию, когда дело касается чрезвычайного происшествия: управляемый хаос, куча бумаг, согласований, документов, которыми приходится делиться с другими ведомствами. Вынужденный отказ от регламентов секретности. Временные комиссии. Сторонние специалисты, которых в другое время не пустили бы на порог. По плану или не по плану пошла операция соседей, она невольно предоставила им блестящий шанс, о котором соседи не знают.

— Есть очень высокая вероятность, что профессор — это Калитин, — сказал наконец заместитель.

— Да. Такая вероятность есть. Как раз его научный профиль. Один в один. И, поскольку подозрения очевидно падают на нашу страну, весьма разумно пригласить именно его. Если, конечно, он еще жив. И в здравом уме.

— Ему всего семьдесят. Полагаю, он внимательно относится к своему здоровью. И физическому, и умственному.

— У нас есть адрес?

— Источник сообщил.

— Мы не скомпрометируем источника?

— С уверенностью сказать нельзя.

— Он ценен?

— Умеренно. Из-за его прошлого в ГДР его плохо продвигали по службе. И скоро на пенсию.

— Понятно. Нужно дать приказ в резидентуру. Пусть проведут установку. Послать самых лучших.

— Если установят, можно готовить мероприятие. И выходить на согласование.

— Интересно. Если это Калитин, получается интересно.

— Дебютант…

— Да. Дебютант. Его любимчик.

— Никто из нынешних оперативников с Дебютантом не работал.

— Я это помню.

— Но один кандидат есть. Проводил операцию с ранним препаратом Калитина. Закордонного опыта, правда, не имеет. Но там родился и вырос. Его отец служил в нашей группе войск. Хорошо знает язык. Вот личное дело.

— Я посмотрю. Все необходимые указания отправьте немедленно.

— Есть.

Заместитель вышел из комнаты.

Генерал открыл папку.

Змея и чаша.

Иногда Калитину казалось, что эта неприметная, примелькавшаяся для других эмблема преследует его.

Вывески аптек. Вездесущие машины скорой помощи. Упаковки лекарств. Приемные покои больниц. Бэйджи медицинского персонала. Впрочем, он почти научился отстраняться, не обращать внимания, не считывать обращенное лично к нему значение эмблемы.

Но только не сейчас.

Подозрения врачей будили его собственные подозрения, о которых докторам не следовало знать. То, что происходило с его организмом, могло быть отложенным последствием давних опытов, всплеском позавчерашней волны. Он всегда строжайше соблюдал технику безопасности, но слишком уж непредсказуемыми, неприрученными, не понятыми до конца были его вещества. Его дети. Его наследие.

Некоторые процедуры, что проводили с ним врачи, требовали местного обезболивания.

Выбранный анестезиологом наркоз имел скрытый и безобидный побочный эффект, что-то вроде слабенькой, любительской «сыворотки правды». Калитин ловил яркие, четкие, будто цифровые воспоминания, сентиментальные грезы о минувшем, о том, что он давным-давно не вспоминал наяву.

Он снова был мальчик, школьник, покорный сын, еще не встретивший призвания, не обретший наставника. Находящийся в той поре созревания, когда жива детская способность населять мир великими тайнами, испытывать жуть и восторг перед необъяснимым, но уже закладываются начала рациональной биографии; и в этом живом противоречии — иногда, не в каждой жизни, — рождаются притяжения, тяготения, символы, глубинные предопределения судьбы.

…Каждый год на Пасху они с родителями ходят в гости к дяде Игорю.

Подполковник Шершнев взял отгул. Он ехал праздновать день рождения сына. Шестнадцать лет. Последний год в школе. Жена разошлась с ним после третьей командировки на Кавказ, когда Максиму было три. Теперь у нее был второй брак, у Максима — сводная сестра. Шершнев хотел бы убедить себя, что их с Мариной развела война. Обычная офицерская история, не он первый, не он последний. У них в отделе в те годы было много разводов. Страна жила так, будто никаких сражений на ее территории не было. И жена, повторял себе Шершнев, просто переметнулась к большинству, не желавшему знать о крови и грязи, о военной страде и жертвах.

Однако убедить себя до конца не удавалось, и это беспокоило не терпящего неоднозначности Шершнева.

Он не жалел ни о чем, что сделал на той войне — и на других, последующих.

Был лишь один случай, который Шершнев считал, наверное, неправильным, чреватым. Слов точнее он не умел подобрать. Неправильным — не в нравственном смысле, угрызения совести его не мучили. Если говорить сугубо о морали, он и снова поступил бы так. И все же он чувствовал какое-то нарушение, допущенное тогда, какой-то вывих судьбы, не впрямую, но предопределивший уход жены, постепенную потерю контакта с сыном, пошедшим, как казалось Шершневу, в чужую, тонкокостную, кисейную породу.

Марина была слишком, до ворожбы, чуткой, могла угадать нечто, выхватить из воздуха — и передать, сознательно или бессознательно, это знание сыну. Она не запрещала им встречаться, наоборот, сама иногда просила подъехать, провести день с Максимом. Но Шершнев ощущал, что сын не просто отдаляется, взрослея; он будто знает что-то об отце, чего знать не должен, и как бы спрашивает порой, напрашиваясь на ссору, на резкость: кто ты на самом деле, отец? Каково твое истинное лицо? Что ты делал на войне?

Мысли, что ему есть чего стыдиться, Шершнев категорически не допускал. Он считал свою совесть чистой.

И все же он десятки раз возвращался в мыслях в ту ночь, в тот судовой контейнер на задворках военной базы, служивший и камерой, и допросной. Вспоминал запах крови и рвоты; кто-то из сослуживцев шутил, что у врага и блевота, и дерьмо воняют по-другому.

Тусклый свет, прикованный наручниками к стенке нагой человек в противогазной маске. Повторяющиеся вопросы: кто, когда, где. Крик, шепот, проклятия, плач, скулеж. Лейтенант Евстифеев пережимает патрубок, по которому идет воздух в маску.

Знакомое чувство власти: превратить узника в безымянную куклу с резиновой безликой головой, заставить голое, раскрытое мукам тело откликаться на ритмичный и неумолимый язык боли: кто, когда, где? Свобода не прятать лица, умножающая эту власть, делающая ее сугубо личной и потому особенно острой, дурманящей.

Ныне Шершнев искал в памяти иной выход из контейнера, из четырех железных стен его. Он не раскаивался, даже не сожалел о пытках, о раздавленных пальцах, сломанных ребрах, выпученных от удушья глазах за помутневшими стекляшками противогаза.

Но он должен, обязан был сразу догадаться, что агент просто сводит их руками свои счеты. Шершнев долго искал полевого командира, которого приказано было уничтожить. Наконец один из агентов указал якобы на командирского связного. А на самом деле подставил Шершневу пустышку, бессмысленного, ничего не знающего подростка, опьяненного ненавистью к солдатам; последнего мужчину в роду, что давно враждовал с родом агента.

Но Шершнев сорвался, непозволительно увлекся ловчим азартом и поверил, поверил, что пленник, пусть и совсем сопляк, знает, где командирский схрон.

Все было напрасно. Их тяжелое упорство в пытке. Его юношеская, обрядовая гордость, не позволявшая признаться, что он — не тот.

Их скудная изобретательность.

Его долготерпение жертвы.

Когда он наконец сломался по-настоящему, заговорил без утайки, Шершнев мгновенно понял, как и кому позволил себя обмануть.

Мальчишку, наверное, еще можно было попытаться спасти. Отдать или продать родственникам, что день и ночь стояли у ворот базы, передавая из рук в руки затертые, неизвестно кем составленные списки. Так и поступали иногда со второстепенными арестантами — за живого давали гораздо больше денег, чем за мертвого.

Но Шершнев распорядился, чтобы мальчишку добили и похоронили в тайной яме за цементным заводом. Ошибка была слишком позорной.

Хорошо еще Евстифеев — недалекий, исполнительный чурбан — так, похоже, ничего и не понял. А если бы мальчишка заговорил, узнали бы и местные, и сослуживцы: слухи тут быстро расползаются.

Военные могли арестовать любого и выбить какое угодно признание; это было в порядке вещей. Но офицер, который купился так, как купился на разводку агента Шершнев, превратился бы для своих в лопуха, для чужих — в посмешище; заработанный авторитет улетучился бы в мгновение ока.

Шершнев не дождался исполнения приказа. Уехал. Вернувшись через неделю, спросил у сержанта Капустина, пьяницы, блудодея, палача, торговца пленниками: «Сделано?» И получил ожидаемый ответ: «Сделано, сделано, капитан».

Капустин мог себе позволить тыкать старшим по званию. Он вел денежные дела с такими звездами, что четыре капитанские звездочки Шершнева смотрелись бледно.

Агента, который его подставил, Шершнев наказать не мог. Тот состоял на связи не только у него. Да и был не совсем осведомитель, странный типаж длительного военного безвременья, успел повоевать на обеих сторонах, завести насквозь темный — а другого и быть не могло — бизнес с армейскими, теперь ему прочили хорошее, не в первых рядах, но хорошее место в новой администрации. Агент, впрочем, молчал о том, как обхитрил капитана; не хотел, чтобы семья мальчишки узнала, кто его выдал федералам.

Так Шершнев и остался с кровью, пролитой напрасно. С изуверством, которое ничему не послужило. С ощущением, что сглупил в горячке охоты, взял щенка вместо волка, опозорился перед всем миром. Потратил тяжкую, дорогую деньгу смертной пытки на юнца, которому цена копейка.

Были в его подразделении и те, кто не понял бы сомнений Шершнева, рассудил просто: одним больше, одним меньше. Шершнев же простил бы себе попадание «в молоко». А вот промах стрелка, умеющего направить пулю, но не умеющего отличить истинную мишень от ложной, — нет.

Евстифеев погиб через полгода. Нарвался при обыске на очередь из подпола. Капустина убили то ли чужие, то ли свои, когда он повез на цементный завод очередные трупы. Шершнев не считал, что это особенное совпадение. Война есть война. Он испытал только тайное облегчение, узнав от сослуживцев, что невольные свидетели его ошибки мертвы, — Капустин-то был пронырой, нюхачом, знал всех и вся, наверняка понял, как агент ловко поимел капитана.

Через месяц после возвращения домой Марина сказала ему, что беременна.

Шершнев знал разные ночи с ней. Умел, как ему казалось, различать, что происходит в сексе помимо самого секса, какое иное значение иногда получает плотская любовь.

Он особенно помнил одну ночь, точнее, поздний летний вечер. С утра поехали за город собирать грибы, видели, как у метро продают корзинами молодые опята. Но ничего почти не нашли, все уже срезали местные, рано вставшие грибники. Только папоротники были заломаны, затоптаны около пней да белели во мху кучные срезы опят.

Зато была река, качающийся навесной мост, купание в стремительной воде, неожиданно теплой, пронизанной от поверхности до дна мерцанием рыбьих стаек. Был день больше, просторнее, важнее других. А когда они вечером занимались любовью, Шершнев и буднично, и остро ощутил, что в такие, будто с особой пометкой, дни и зачинаются любимые, посланные дети.

Потом у Марины была задержка — будто телесное эхо, легкий всплеск мироздания. Но тест дал отрицательный результат. А вскоре он уехал в первую военную командировку, заставившую позабыть и мост, и реку, и объятия.

Ночь по возвращении была отравлена жалкой, бесполой наготой, которой Шершнев досыта навиделся в контейнере. Ночь без ласк, без нежности. Он страстно хотел кончить, будто выплеснуть в лоно жены все произошедшее с ним; не замечал, что Марина стонет уже от боли, а не от наслаждения.

Потом Шершнев заново привыкал к беззащитному, отданному ему во власть телу жены; они снова и снова занимались любовью, узнавая себя прежних. Но он внутренне знал, что Максим был зачат в ту, самую темную, самую первую ночь.

Вчера Максиму исполнилось шестнадцать. Шершнев предложил свозить его с одноклассниками за город, на шашлыки, надеялся, что Максим оценит. А сын неожиданно попросил в подарок пейнтбольный матч на полигоне, который он сам выбрал.

Шершнев сказал «да», арендовал автобус. Марина и ее новый муж были против, боялись травм. Только поэтому Шершнев и согласился. Идея ему не очень нравилась. Максим знал, что его отец военный, что он бывал на настоящей войне. Но они никогда не говорили об этом; даже о том немногом, что Шершнев имел право рассказать.

Он не связывал судьбу сына с судьбой того, теперь безымянного, мальчишки, брошенного в яму на цементном заводе. Однако само совпадение — тот умер, а Максим был вызван к жизни, — оказалось слишком явным, чтобы Шершнев мог его игнорировать.

И вот Максим сам попросил поиграть в войну. Почему? Зачем? Шершнев подсознательно чувствовал в этой просьбе нехорошее сближение двух миров, которые он суеверно предпочитал удерживать на дистанции друг от друга. Пусть даже и пули в пейнтбольных ружьях были игрушечными. Хотя сослуживцы, знавшие кое-что о его семейных проблемах, порадовались: наконец-то парень показал натуру, отцовские гены взяли свое. Сыграете вместе. А Шершнев был уверен, что Максим попросит отца сыграть против него.

На Максиме он построил объяснение всему, что совершил: ради его мирной жизни. Шершнев не мог признаться себе, что сын важен и нужен ему только как оправдание. И теперь ждал какого-то мстительного подвоха, рикошета из прошлого.

Но и отказать не мог.

Заметив рекламный щит «Территория Х, пейнтбольный полигон», Шершнев свернул с трассы. До поездки у него не нашлось времени изучить, куда, собственно, они едут. Наверное, заброшенные склады или старый санаторий, превращенный в потешные для понимающего человека декорации поля боя или мира ядерного постапокалипсиса.

Шершнев видел Грозный после двух армейских штурмов. Разбомбленные в щебень пригороды Дамаска. Сожженные села. Он заранее ощущал высокомерное превосходство. Ведь всей биографией, от училища до службы, он был выучен считать источником значимого опыта в первую очередь насилие, уважать его неподдельность, его истинные не проходящие следы.

Он посмотрел в зеркало заднего вида на сына и его товарищей. Птенцы. Мальки. Головастики. Он внезапно захотел ткнуть их носом в настоящие копоть и грязь, завернуть за поворот, где будет не пригородный истоптанный лесок, а выпотрошенное после зачистки село, в котором не осталось жилого духа, добрососедских прозрачных тайн, ибо все двери выбиты, занавески сорваны, шкафы выворочены, и в каждую щель заглянули глаза солдат.

Морок обезлюдевшего села вызвал, вытащил на свет злое, стойкое чувство хорошо слаженной облавы. Сколько раз они подъезжали так, в первые годы только на броне, а потом и в автобусах, проверяя оружие, готовясь окружить и ворваться! Он даже угадал суть, ритм этого чувства в стихотворении, что читал им на служебных курсах английского въедливый старик — преподаватель, знавший еще легендарных нелегалов времен Кембриджской пятерки. Поэзия обычно не интересовала Шершнева. Стихи со школы были его казнью, распадались в памяти, как мякина; он не мог понять, зачем люди их сочиняют, что это за странная прихоть. А это — единственное в жизни — он запомнил без повторения, так точно легло оно на рельеф его души. И теперь прошептал под нос, радуясь, что, как и прежде, может распознать свое в звуках чужого языка:

Шершнев хотел продолжить, но осекся. Они приехали.

Пейнтбольный полигон располагался в бывшем пионерском лагере.

Шершнев надеялся, что не придется играть среди контейнеров. Однажды он с коллегами выбрался развеяться, а оказалось, что полигон имитирует битву в порту. Дешево и сердито, набрал списанные контейнеры по цене металлолома, расставил в чистом поле, и вот тебе лабиринт. Владельцы сказали, что так многие делают, самый дешевый способ, главное — землю арендовать. Коллеги, что бывали на той войне, поухмылялись, постучали прикладами по ребристым бортам — гулко внутри, пусто; и Шершнев радостно ощутил то цепкое, общее, о чем не стоило говорить вслух. Но играть с Максимом в таком антураже он не хотел.

И получил другое.

Пионерский лагерь. Узнаваемый, типовой. В таком — на территории отцовского гарнизона — бывал сам Шершнев в детстве. Будка у ворот. Одноэтажные отрядные корпуса, крашеные желтой известкой, которую можно соскрести, развести водой и превратить в маркую жижу, чтобы плескаться ею друг в друга из консервных банок. Заросший травой плац с флагштоками. Бюст Ленина, выкрашенный серебряной колкой краской. Кирпичная приземистая баня. Клумбы из шин перед зданием администрации. Громкоговорители на столбах…

Потянуло дымком — поодаль жгли костры, чтобы создать мнимую атмосферу боя. Максим пошел в контору, он хотел сам оплатить матч, пусть и отцовскими деньгами. Друзья ждали у автобуса. Шершнев думал, они закурят, но никто не смолил. Он один достал сигарету, затянулся, выдохнул, отгоняя дурное предзнаменование, глядя в два пласта, два времени памяти.

Вот он командир пионерского звена. Они играют в лагере в «Зарницу», которой ждали всю смену, ползут, таясь за криво стрижеными кустами, к штабу «синих», расположенному в двенадцатом корпусе, слышат, как отдает указания чужой генерал, пионервожатый Веня Вальков, предчувствуют, как забегут внутрь, срывая с рубашек врагов пришитые на тонкую нитку синие лоскуты, и противники, досадуя, злясь, сядут на пол там, где их застигла понарошечная смерть.

А вот — внахлест, враспор — те же асфальтовые дорожки, запущенные кусты, желтобокие корпуса, баня красного кирпича. Только стенды с красно-белыми лозунгами прострелены, сожжены. На флагштоке висит самодельное знамя с оскалившимся волком. Тот же лагерь, та же надпись «юный ленинец» крутой дугой поверх ворот. Только лес вокруг другой, не разреженный сосновый, а густой лиственный, крученый, искривленный нутряным тяготением гор. Неподалеку течет бурная горная река, и рокот ее родственен голосам тех, кто занял теперь лагерь: будто кто-то собрал, сплавил воедино все самые чуждые, режущие слух звуки.

А он — командир звена, малой группы. Его дело сейчас наблюдать, потому что все уже предрешено, обработанные четки в резном ларце уже переданы, деревянные, грубо полированные четки, дерево так хорошо впитывает ароматические масла, заглушающие слабый запах спецпрепарата…

Шершнев очень удивился, когда ему дали под роспись придуманный руководством план. Осторожно сказал, что проще было бы навести ракету или ударить с вертолетов. Он не хотел рисковать группой, операцией ради чьих-то ученых степеней, ради полевых испытаний допотопного, отдающего театральным фарсом оружия — еще бы заставили из луков стрелять или сражаться кинжалами. Но теперь он буквально чуял движение скрытых в ларце четок, предчувствовал, как чужие руки откинут крышку, вынут нанизанные на суровую нить бусины, фальшивый, подмененный дар, пропустят, ощупывая, между пальцами, и раздастся верещащий, не знающий мужского стыда крик отравленного.

И когда однофамилец запытанного им мальчишки, долгожданный враг, полевой командир, а в недавнем прошлом — председатель колхоза «Рассвет», ровесник Шершнева, закричал тонким подголоском своей беды, майор вознес языческую, хулительную, остервенелую хвалу Творцу — творцу той неприметной смерти, что напитала четки.

Он получил орден и следующее звание. Но дальше его стали несколько придерживать, как бы отложили в сторону, словно оправдавший свою мудреную форму, но редко нужный инструмент. На обычные задания чаще отправляли других, а по той особой линии операций больше не было. Во всяком случае, в их отделе.

Другие медленно, но верно обгоняли его в чинах, наградах, в неформальном рейтинге оперативников. Его же карьера оказалась отмечена тем загадочным веществом, о котором он ничего не знал, хотя давал перед рейдом отдельную подписку о неразглашении — в дополнение к обычным. Где-то наверху обращались тайны и приказы. Где-то в лабораториях их ведомства химики, думал Шершнев, продолжали создавать препараты. А подполковник ждал, когда одно совместится с другим: приказ и препарат, он — и следующая цель.

Шершнев докурил, растоптал окурок. Решение пришло само собой: сегодня он позволит сыну подстрелить себя. Не убить, но ранить. Так нужно. Пусть Максим увидит кровавую краску на теле отца, почувствует радость и смущение. Это красное пятно, этот удачный выстрел станет их первой взрослой историей, которую они будут вспоминать потом, — как ловко я тебя, ах, как ты меня.

Шершнев натянул игровой комбинезон. Команды разделились. Одним предстояло штурмовать «базу» — старый отрядный корпус, другим — защищать. Шершнев вызвался в атакующие. У них будет больше потерь. Он хотел как-то напутствовать сына, но, пока подбирал слова, Максим уже закрыл забрало шлема, показал ему два пальца — V, победа.

И снова Шершнев лежал за деревьями, глядя на желтые домики. Полз, стрелял, командовал своими подопечными: влево, вправо, обходи. Конечно, он играл в треть, в четверть силы, нарочно мазал или вовсе пропускал выстрел. Он мог бы перебить тут всех за десять минут, даже с неудобным пейнтбольным ружьем, стреляющим не прицельно и не далеко. Но дурачился, пытаясь сломать, пересилить годами выверенные навыки, заставить себя взять неверное упреждение. Шершнев искал глазами, где может быть Максим, пару раз, казалось, примечал его фигуру в проеме окна, его шлем с номером один. Форма у всех была одинаковая, шлемы тоже, и Шершнев волновался, как бы не ошибиться, как бы не допустить, чтобы сына «убил» или «ранил» кто-то из его игроков; незаметно встраивал в игру свою запланированную хитрость.

Обороняющиеся отступили внутрь здания. Шершнев перебежал, прижался к стене, прислушался и нырнул через подоконник. Он хотел добраться до сына невредимым, попутно проредив его команду, чтобы победа Максима выглядела весомее.

Но оказалось, что узкие коридоры завалены металлическими кроватями, тумбочками, стульями. Тут пришлось непросто даже ему. И Шершнев незаметно для себя завелся, вошел в ритм и раж. Свалил одного точным выстрелом прямо в забрало шлема, залившееся красным. Подсек очередью по ногам, добил другого. Ответный выстрел ударил в стену рядом с головой.

Отвлекая внимание, Шершнев швырнул в коридор спинку стула. Выскочил сам. Заметил боковым зрением движение сбоку, в казавшейся пустой палате. Ударил очередью, почти в упор, зная, что на такой дистанции шарики бьют очень больно, но уже не умея остановиться. Ударил так, как ударил бы в настоящем бою, с подъема, вертикалью от паха до шеи, в два шага подбежал добить, навел дуло…

Выстрела не было.

Патронов в магазине пейнтбольного ружья было меньше, чем в привычном автоматном рожке.

На шлеме игрока была цифра 1. Максим, опрокинутый на спину, заляпанный бутафорской кровью, стонал и пытался отползти, отталкиваясь ногами от скользкого линолеума. Краска лишь чуть брызнула на пластиковую заслонку шлема. Оттуда смотрели на Шершнева безумные от боли и страха глаза.

Шершнев мог еще все исправить. Опуститься на колени. Обнять, прижать к себе. Попросить прощения. Объяснить, что с ним произошло, признаться, что это дурная мысль — играть в пейнтбол с профессиональным военным. Но та же недобрая сила, что управляла пальцем на спусковом крючке и охотно отзывалась маршевому ритму — Only the scarlet soldiers, dear, the soldiers coming, — эта сила развернула Шершнева прочь. Его сын не мог так скулить, так бояться. А главное — не мог, не имел права так смотреть на отца.

Шершнев вышел в коридор. Противников больше не было. Он выиграл схватку, которую хотел проиграть.

В кармане комбинезона беззвучно вибрировал телефон.

— Ты? Завтра к восьми в Управление. Принял? Отбой.

Врачи в госпитале относились к Калитину подчеркнуто уважительно. И дело было не в дорогой страховке. Врачи считали, что Калитин — бывший их коллега, и поначалу ждали придирок. А он оказался идеальным пациентом: не нервничал, не задавал вопросов, не звал дежурную медсестру по ночам, легко переносил процедуры.

Они думали, что он не боится.

А Калитин боялся. Так, как лишь однажды в жизни, в одну из долгих зим детства. Они только-только переехали в Город, получили двухкомнатную квартиру с кухней и ванной — она казалась ему огромной после закутка в коммуналке. Он пошел в новую школу — там все оказались такие же новички, не было, как в старом классе, здоровенных второгодников и третьегодников. Жизнь казалась ясной и ободряющей.

И вдруг с отцом и матерью стало происходить что-то необъяснимое. Вечерами родители зачем-то накрывали кастрюлей телефон — у них теперь был свой телефон — и закрывались на кухне. Там рьяно шумела льющаяся в раковину вода, громко и торжественно говорило радио: сегодня вся страна… А голоса родителей были едва слышны: чужие, отстраненные. Он прятался в коридоре за ветхой и линючей, бабушкиной еще, шубой, стараясь разобрать хоть слово.

Мать была хирургом. Еще недавно она с гордостью рассказывала, как хорошо оснащено ее новое операционное отделение. Теперь она хотела срочно уехать. Отец уговаривал остаться.

— У тебя же моя фамилия, — говорил он тихо.

— Думаешь, у них нет моей анкеты? — отвечала мать.

— Все обойдется, — неуверенно говорил отец. — Смотри, меня назначили старшим сотрудником. Дали допуск. Первая категория! Разве я бы его получил, если бы нас в чем-то подозревали? Квартира. Зарплата. Паек. Утвердили тему диссертации.

— Ты читал, что пишут в газетах? — с желчью спрашивала мать. — Врачи-убийцы! Я училась у одного из них, понимаешь ты или нет?

Отец смолкал. Потом говорил:

— Игорь поможет.

— Как бы Игорь сам не загремел, — безрадостно, тускло отвечала мать. — Это только начало.

Эти ночные слова сокрушали то невидимое, теплое, мягкое, что было его домом, оставляли зияющие проломы, откуда веяло неизвестностью и страхом. Ему начало казаться, что на него странно смотрят некоторые учителя — будто знают что-то. Страх стал приправой всех блюд, тенью всех чувств, эхом всех звуков. Страх убрал из мира перила, подпорки, украл привычное чувство равновесия, отнял ловкость.

Поэтому он и упал в раздевалке после урока физкультуры. Запутался в штанах. Неловко смахнул со скамейки чужую холщовую сумку. Из нее вывалились сменные вещи — и пачка замусоленных фотокарточек с обкусанными, надорванными углами.

Стоявший рядом Вовка Сапожок, классный петрушка, подскочил, заглянул через плечо, присвистнул от изумления, сально, гаденько причмокнул.

Карточки рассыпались внахлест, вперемешку. Голые ноги, груди, зады, черно-белая глянцевая плоть, чулки, страусиные перья, кисейные занавеси, диваны, туфли. Женщины на спине, на корточках, на коленях. Нагие мужчины в черных шляпах. Темные заросли волос между дебелых женских ног. Члены во ртах. Обнаженность не самих тел, а запретной, закрытой одеждами повседневности настоящей жизни мужчин и женщин, страшащая серьезность происходящего там, на фото, будто он увидел роды или смерть. И — странные, нездешние наряды, украшения, словно из сказочного театра, из потустороннего ритуала, из выморочного мира, которого больше нет.

Он смотрел, обмирая. Затих, наклонился вперед Сапожок, прижался к плечу, будто в любовной истоме.

В раздевалку ворвались голоса. Старшеклассники, волейбольная секция. Высоченные, мокрые от пота, злые после игры. Сапожок первым почуял неладное, попытался отскочить, но лишь повалился ему на спину, стал елозить по заду, как суетливый и малорослый дворовый кобель, а потом откатился, юркнул куда-то.

Старшеклассники загоготали, загыкали, но вдруг примолкли.

— Ах ты крыса, — тяжелый удар отбросил мальчика к скамейке.

Мальчик знал этот голос. Сын полковника Измайлова, военного коменданта Города. Он видел его с отцом в гостях у дяди Игоря. Подслушал там разговор взрослых, рассказывавших, что полковник после войны был послан в Германию демонтировать научное оборудование и привез оттуда «много интересного себе лично».

Интересное… Мальчик понял, что Измайлов-младший взял эти фотокарточки у отца. Взял наверняка тайком. И если их найдут, если войдет сейчас учитель…

Он опи́сался.

Измайлов поднял его за шкирку. Фотокарточек на полу уже не было.

Чернявый, крутолобый, сын коменданта смотрел на него, но скрытно косил взглядом по сторонам — похоже, не всем в команде верил. Да еще и младшеклассники рядом.

— Вякнешь кому, убью, паскуда! — Измайлов толкнул его в угол раздевалки.

И прежде, когда в семье был мир, мальчик не стал бы ничего рассказывать родителям. Как доказать, что он не хотел, не собирался воровать эти карточки? Как признаться, что он вообще их видел?

А теперь мальчик чувствовал, что даже признайся он — родители не услышат, не снизойдут.

Им не до него.

В последующую неделю Измайлов трижды как бы случайно встречал мальчика около двери класса. Просто стоял и смотрел. В его взгляде проступала крутая порода отца, который так же спокойно сидел за столом, любезно оглядывая собеседников, и люди как-то подбирались, откладывали вилку, начинали зачем-то тереть пальцем ножку рюмки. Мальчик вспоминал черно-белые, покорно изогнутые тела, мужчин в черных цилиндрах, руку Измайлова, его злой и горячий шепот — и чувствовал, что не в его силах отлепиться от этой памяти.

И вот снова наступил день, когда последний урок физкультуры совпадал с занятием волейбольной секции. Раньше он сумел бы увильнуть, например, загодя простудиться, наглотавшись снега, и остаться дома. Но хитрить уже не получалось. Для этого были нужны маленькие, но наличные силы, которых не получишь в кредит, сегодняшняя веселая сметка. А мальчика мучили страх и вина: ведь если бы он не задел, падая, сумку Измайлова, ничего бы не было.

Он отсидел уроки. Надел слишком длинные, плохо смазанные лыжи с расшатанными креплениями.

Кросс.

Первый круг он пробежал даже с охотой, сам удивляясь, откуда это безразличие, глуповатая, безропотная сноровка тела — вопреки и лыжам в заусенцах, и ужасу впереди. Потянул ветер, слабый морозец ослаб еще чуть-чуть, и снег на лыжне, пусть и укатанный, утрамбованный, стал липнуть к худо просмоленным лыжам.

Началась сырая метель. В белесой круговерти скрылись фигурки одноклассников, здание школы. Снег налип тугим горбиком на правую лыжу, мальчик дернул ногой, и шурупы крепления выскочили из разболтанных гнезд, прыснув ржавой древесной трухой.

Он стоял, одна нога с лыжей, другая без. И вдруг понял, что в его жизни нет такого добра, которое охранит от Измайлова, ждущего в раздевалке. Знание это было очевидным и окончательным, как приговор, очень взрослым. И мальчик безмолвно воззвал, попросил у метели, у неба, у кого угодно: спасите!

Мир, казалось, не ответил.

Он снял вторую лыжу и покорно пошел к спортзалу.

На крылечке никого не было. Волейбольная сетка в зале еще чуть-чуть покачивалась. На судейском стульчике лежал свисток. Мяч закатился в угол.

Казалось, он вошел в какую-то опасную прореху в метели, попал в мир-близнец, где нет людей. Если бы началась война, по всему Городу завыли бы сирены воздушной тревоги. Враг напал внезапно?

Он заглянул в столовую. На столах стаканы с чаем, недоеденные куски хлеба. Пахнет пригоревшей гречневой кашей. Старая кошка Дуська сидит у бака, куда сбрасывают очистки и кости.

Дверь в актовый зал была приоткрыта. Из-за нее доносились придушенные всхлипы.

…В зале темно, горят лишь несколько ламп у сцены. Там учителя, ученики, сторож, поварихи. На сцене директор. Он поднимает вверх единственную руку, будто тщится схватить, удержать кого-то улетающего, и тем голосом, каким посылал в атаку свой танковый батальон, кричит:

— Минута молчания окончена! На колени! На колени! — и сам опускается первым, и все опускаются.

— Помянем, — голос директора срывается. — Помянем нашего… Дорогого… — давний косой шрам, идущий через висок и щеку, белеет, лицо наливается дурной кровью. Давняя контузия, удар немецкого снаряда по танковой башне, вновь оглушает его, он оседает, простодушная повариха вскрикивает:

— Убили! — И все начинают рыдать, слово «убили» будто высвобождает плач.

Кто-то кладет руку на плечо. Это Измайлов. Рот перекошен, в пустых, ошалелых глазах слезы. Мальчик чувствует, что сам он тоже плачет. Измайлов встает, бредет куда-то. Люди поднимаются будто оглушенные, цепляются друг за друга.

В центре сцены висит портрет человека с усами. Мальчик знает, что Город был основан по его прямому приказу. Портрет перечеркнут широкой черной лентой в углу.

Верящий в бессмертие этого человека, этого имени, мальчик не может осознать, что тот на самом деле мертв; уменьшился до испустившего дух тела. Ему кажется, что тот умер не по-настоящему, пожертвовал собой на час, на день, чтобы отвратить возмездие Измайлова, спасти его, ничтожнейшего из ничтожных. Его охватывает безудержная волна счастья и боли, желания в ответ пожертвовать собой, отдать всю свою жизнь, нынешнюю и будущую, благосклонной силе, воплощенной в таком привычном, таком родном портрете. Он рыдает неистово, выплескивая страх, потолок опрокидывается, лампы летят косым кругом.

Тьма. Безмятежность.

Колкий, стеклянный запах нашатыря.

Измайлов больше не подходил к нему. А в конце лета исчез из Города. Вместе с отцом-комендантом.

Отец и мать больше не запирались вечерами на кухне и не накрывали кастрюлей телефон. Мать снова начала хвалить свою новую операционную.

— Сняли, сняли Измайлова, — подчеркнуто равнодушно сказал дядя Игорь, когда они пришли в гости. — Оказался сообщником врага народа Берии.

А мальчику казалось, что все это сотворила та благая сила, которой он сумел дозваться. Он знал теперь, что человек с лицом портрета на самом деле умер, умер окончательно. Зато он угадал, различил присутствие той же силы в дяде Игоре, в его простом, сияющем слове «сняли», в котором скрывалось торжество, потаенное, великое знание причин и следствий.

Шершнев умел и любил работать с различными делами оперативного учета. Все предшествующее — постановка задания, инструктаж — было лишь обязательной прелюдией к тому моменту, когда он открывал папку и оставался один на один с объектом.

В первую очередь офицеров их отдела этому и учили: оперативной разработке — и собственно острым акциям. Навыки спецназа, тактика допросов — это была уже добавка, доучивание; во время внутренней войны их отдел в основном использовали не по прямому назначению, бросали «на усиление», и Шершнев был рад вернуться к первичным задачам, к изначальному стилю их действий.

Некоторые, знал Шершнев, испытывают, читая оперативные материалы, убогое наслаждение подглядывающего мальчишки. Да, признавал он, отчасти их занятия, особенно в службе наружного наблюдения, напоминали будни вуайериста. Он изучал как-то дело одного богемного художника, гуляки и бабника, который, словно издеваясь, раз в неделю снимал новую девчонку, вез ее в ресторан или кино, а потом домой, и на каждую пассию приходилось делать установку, выяснять, кто она, не проходит ли по учетам. А когда установка наконец приходила, художник спал уже с другой, и все начиналось заново. Казалось бы, колоссальный оперативный механизм работал вхолостую, сменные экипажи службы НН впустую тратили время и бензин, магнитофоны писали одинаковые партитуры любовных свиданий, фотоаппараты снимали одни и те же сценки: на крылечке ресторана, на улице, у дверцы машины. Но Шершнев твердо понимал, что это не так. Именно нерациональная избыточность их труда, возможность неизбирательно тратить ресурсы, кажущаяся чрезмерной, даже анекдотической применительно к каждому конкретному моменту и личности, как в случае с блудливым художником, и создавала саму ритуальную основу их службы. Есть результат, нет результата, содержательны агентурные донесения или бессодержательны — наблюдение, разработка будут вестись, потому что именно переборка пустой руды и есть проявление тотальной силы; кто попал в их окуляр, в их зрачок, на кого заведено дело, тот и значим, тот и существует, превращаясь из нуля, из никого — в объект.

Шершнев хорошо помнил их клички, иногда вынесенные на обложку дела, иногда скрытые внутри.

Чужой. Орфей. Балагур. Наглец. Лесник. Методист.

Оперативные окраски: «Измена родине», «Идеологическая диверсия».

Списки агентов, проходящих по делу. Листы учета поощрений. Росписи коллег.

Сами увесистые дела. Материальное выражение особой, чекистской власти. Обычные, по два, три тома. Большие — восемь, десять томов. Гигантские, где томов десятки. Инструкция ограничивала их толщину, не больше трехсот страниц в томе, и тома вынужденно плодились, заполняя полки.

Архивное хранилище было главным местом их службы. Ее скрытой преисподней, где содержатся заклейменные, рассортированные грешники. Именно извлеченные оттуда оперативные дела давали Шершневу стопроцентную уверенность в собственной правоте.

Он особенно ясно ощутил это, когда читал дело давешнего полевого командира, прятавшегося где-то в горах, окружившего себя ореолом самотканой легенды о прирожденном воине, борце за независимость. А ведь еще не так давно он был председателем колхоза и проходил по делу групповой оперативной разработки: спекуляции, продажа урожая налево, незаконное приобретение валюты. Обо всем этом доносил агент в правлении колхоза. Антигосударственные высказывания. Брат арестован за мошенничество. Отец умер в казахстанской ссылке.

Оперативное дело было начато, когда Шершнев еще учился в школе и только мечтал о службе. И этот факт как бы дополнительно удостоверял данные Шершневу уставные права. А собственно материалы дела, собранные другими, уже, может быть, ушедшими в отставку офицерами, оформленные, подшитые, пронумерованные, — заведомо предопределяли их с объектом роли. Там, в деле, внимательный Шершнев и нашел неприметную зацепку, позволившую завербовать человека, которому предстояло передать объекту четки; всего одна неприметная строчка в давнем агентурном донесении превратилась в успешную операцию.

Поэтому Шершнев и любил работать с оперативными делами. Но такого, как сегодня, он еще не видел.

Двадцать четыре тома. Его личный рекорд.

Но сами тома Шершневу не дали. Лишь довольно разрозненные скопированные выдержки. В сущности, в распоряжении Шершнева были только начало и конец огромного дела. Он понимал, что не получил бы и этого, — но ему предстояло со стопроцентной вероятностью опознать объекта, который мог неоднократно сменить внешность, профессионально замаскироваться; компьютерные реконструкции его возможного внешнего вида твердой гарантии опознания не давали.

Когда ему сказали, кто будет объектом на этот раз, он сразу предположил, что в документах будет много пропусков, зачерненных названий специзделий и спецзаводов. Шершнев сам всегда считал эти меры внутренней конспирации необходимыми, даже указывал архивистам на их небрежности.

Но здесь Шершнев впервые почувствовал смутный холодок беспокойства. Ему выделили слишком мало времени на подготовку, знакомство с обстановкой на месте, его настойчиво подгоняли.

И обкромсанное дело объекта добавляло неуверенности: все ли будет учтено, все ли пойдет как нужно?

Шершнев понимал, что наступил его звездный час, отложенный предыдущим успехом. Он не испытывал сомнений в праве начальства отдать приказ, в справедливости этого приказа и своей готовности его выполнить.

Но где-то в дальнем уголке сознания скрывалось желание, чтобы приказ был отдан кому-то другому. Это был тихий голос профессионального суеверия. Слишком уж прямо сочетались, сходились его давняя операция и новое задание.

В деле не было ни слова о том, чем конкретно занимался ученый-химик, беглый руководитель секретной лаборатории. Но Шершнев, естественно, догадывался, откуда взялся препарат, которым смазали четки. И это впервые в карьере создавало странную, излишнюю, ненужную близость между ним и объектом.

Шершнев потер виски. В памяти возник вчерашний день. Убитый понарошку сын. Обратная дорога, молчание Максима. Шутки и смех его друзей. Пионерский лагерь, близнец того, что остался в кавказских предгорьях. Длинный грузовой состав с морскими контейнерами, который они пропускали на переезде.

Это все чушь, сказал он себе. Тот морок, те лживые опасения, мнимые знаки, которые возникают, когда предстоит по-настоящему важное дело. Надо просто не замечать их. Пройти насквозь. Собраться. Он поговорит с Максимом, когда вернется. Сейчас уже нет времени. Шершнев не любил откладывать такие дела до возвращения; считал, что позади не должно оставаться заусенцев, но теперь отменил свое же собственное внутреннее правило.

Он выдохнул, задержал дыхание. Подождал тридцать секунд. Проморгался. И снова открыл папку. Что ж, он будет работать с тем что есть. Попытается заглянуть в провал, в пустоту.

Шершнев никогда не верил, что о человеке можно что-то понять по его детству и юности. Тот же полевой командир, появившийся на свет в глинобитной хибаре ссыльного посреди степи, возвратившийся вместе со своим народом, получившим прощение, в горы, которых он не видел от рождения, окончивший институт, ставший председателем колхоза, — разве мог даже он сам предположить накануне девяносто первого года, кем станет через несколько лет, сколько солдат будет на счету его отряда, при каких обстоятельствах пересечется его судьба с судьбой Шершнева?

Однако теперь, имея лишь начало и конец чужой жизни, Шершнев чувствовал некий новый для себя азарт.

Шершнев отцепил скрепку, поднес ближе к свету фотографию, прилагавшуюся к анкете, которую объект заполнял при поступлении на спецфакультет.

Калитин не взял в новую жизнь ни одной фотокарточки из старой. Он летел-то якобы в командировку на четыре дня. И собрал соответствующий багаж — на случай таможенного досмотра при вылете. Четыре рубашки, брюки, пальто, пара обуви — очевидный набор командировочного. Деньги он спрятал под подкладку чемодана. В несессер лег боевой контейнер с Дебютантом: в спеццеху его сделали в виде флакона мужской туалетной воды, популярной в то время.

Потом Калитин понял, что мог вывезти хоть фотографии, хоть домашнюю обстановку, хоть коробку с секретными документами. Его свеженький загранпаспорт наверняка имел сторожевую метку в системе пограничного контроля. А раззявы-таможенники даже не посмотрели, что он везет.

Еще несколько лет назад Калитина вообще не выпустили бы за границу. Не выдали бы паспорт. Обратись он с такой просьбой — сочли бы сумасшедшим, отстранили от должности, сообщили по инстанциям, начали расследование. Да что там — в прежнее время даже его дальних родственников под благовидным предлогом «отводили» от заграничных поездок.

Теперь же все мускулы государства были расслаблены, словно у мертвого пса, одного из калитинских подопытных экземпляров. Беглец прошел незаметно между распахнутых челюстей. Впрочем, это был краткий миг слабости; очень скоро челюсти вновь сомкнулись.

Взятые с собой вещи Калитин до этого носил от случая к случаю: заседание партийного бюро, делегация проверяющих в высоких чинах. Брюки были узки, рукава пиджака длинны, рубашки тесны. Все это Калитин покупал сам, уже после смерти жены. Жена видела его интуитивно точно, не ошибалась ни с мерками, ни с фасоном, а он сам будто не умел ощутить свое тело, не имел простой зрительной сметки, тайного знака гармонии в отношениях с миром предметов.

Первые дни. Чужая жизнь. Чужая, будто не для себя купленная, одежда. Постоянный страх, что его выдадут, вернут обратно. Отвезут в посольство. Но как-то утром он встал, начал одеваться — и не сразу заметил, что рубашка пришлась впору: так он похудел. В тот день ему объявили, что он получит укрытие.

Счастливую рубашку, белую с голубой искрой, Калитин сохранил. А все остальное выбросил, купил новый гардероб, когда в первый раз пошел в магазин без сопровождающих. Контейнер с Дебютантом еще месяцы пролежал в тайнике, который Калитин устроил, прежде чем заявить о себе в контрразведку.

Теперь контейнер хранился в домашнем сейфе. Непрозрачный флакон давно вышедшей из моды, снятой с производства туалетной воды, причуда не любящего менять привычки джентльмена.

Калитин взял эту рубашку в госпиталь на обследование. И, выписавшись, надел ее — как старый талисман.

Он несколько раз смотрел на отражение в зеркале заднего вида, пытаясь найти знаки зловещих изменений, сравнить свои лица в текучей анфиладе времени. Но для сравнения у него был только нынешний он. Старые фото остались в покинутой квартире, их наверняка забрали, подшили в розыскное дело следователи.

Новых фотографий он не делал. Старался избегать даже случайных снимков, не попадаться в объектив туристам. Стеречься всеядной машины, делающей панорамы улиц для Google Maps. Видеокамер в аэропортах и на вокзалах. Так ему рекомендовали, раз уж, по мнению врачей, ему была противопоказана пластика. Калитин находил в этом то же слабое, но ценное для него удовольствие послушания, что испытывал в прежней жизни, заполняя согласно всем требованиям инструкции секретные бланки отчетов.

Однако сейчас он жалел, что у него нет фотографий из прошлого, как будто он не сохранялся в компьютерной игре. Нет вещей, что знали его прежнего. Калитин вспомнил старое жилье, подернутое уже в памяти патиной отчуждения. Дактилоскописты наверняка обшарили все гладкие поверхности, сняли все отпечатки пальцев, следователи ведь не знали наверняка, побег это, исчезновение, похищение. А что потом? Что стало с мебелью? Забрали куда-то, выбросили на помойку? Диван, дурацкий раскладной диван со скрипучими пружинами, где был зачат их с Верой нерожденный ребенок… Калитин чувствовал, как известие о близящейся смерти продавливает, прогрызает все линии защиты, исподволь разворачивает мысли в сторону возможной гибели.

Домой, скорее домой. Укрыться за крепкими стенами. Отдохнуть. Собраться с силами. Предстоит еще один побег.

Поворот с трассы. Дорога ведет в широкую долину. Начинается городская окраина. Садовый магазин, где выставлены на продажу саженцы, розовощекие упитанные гномы в колпаках, дородные безликие нимфы, запылившиеся от близости обочины. Супермаркет. Парк.

Центральная сквозная улица. Пропустить трамвай со стороны вокзала. Кафе, кебабная. Справа собор, большой собор маленького городка, разбогатевшего когда-то на соляных копях окрестных гор, молившегося на соль, но не забывавшего и Церковь. Копи выработаны и заброшены: последняя соль съедена с похлебкой еще солдатами кайзера. Обратившийся в камень труп погибшего горняка выставлен в местном музейчике — пусть и после смерти работает на благо городка, приносит монету. В ближней штольне катает детишек паровозик с вагонетками; во время войны там спасались от бомбежек местные жители, здешняя железнодорожная станция была важным тыловым узлом.

Город заканчивается. Дорога стремится вверх по долине. Здесь он уже знает, кому принадлежат поля, чьи коровы пасутся на склонах, чьи лошади стоят в загоне.

Руина водяной мельницы, ресторан, где подают тушеные окорока и запеченную форель. Крытые новой яркой черепицей дома деревни, утопающие в слащавых цветах. Плавный поворот вдоль невысокой скалы. Церковь на каменном этом клыке, обтесанном ледником, что тысячи лет назад сползал в долину. Древняя церковь, отрицающая кондитерскую роскошь городского собора, сжатая тяжелыми, непропорциональными контрфорсами, разрушавшаяся и возводившаяся вновь, хранящая следы разных кладок. Снизу — огромные пузатые валуны, словно церковь растет из моренной насыпи; выше — большие, грубо, неумело обтесанные камни, потом — аккуратные прямоугольные блоки, а над ними темный, будто закопченный кирпич. Сложенная из сланцевых плоских плит крыша заросла мхом. Крест покосился. Потускнело резное витражное солнце над главным входом. За оградой — туи кладбища, покосившиеся надгробия соляных магнатов, ржавые кресты… Но даже запущенная, запустелая, эта церковь все равно поражала Калитина своей угрюмой спящей силой; иногда он сравнивал себя с ней и думал, что их соседство не случайно.

Калитин отпустил газ — и, оказалось, не напрасно. За поворотом, скрытым зубцом скалы, дорогу медленно переходил священник, пастор Травничек.

Он приехал в эти края лет за шесть до Калитина. Говорили, Травничек раньше служил в больших городах, имел шансы подняться высоко, даже, может быть, стать епископом. Но внезапно оказался здесь, в затерянном краю, на старинной горной границе, около городка с опустевшими копями, не дающими больше соли, в деревне, где умирали старики, а молодежь — из тех, кто не уехал искать лучшей доли, — все реже ходила в храм.

Калитин знал, почему так произошло. И это знание было ему приятно, ибо доказывало, что Церковь — всего лишь учреждение, и учреждение весьма земное.

Травничек был урод. Он заболел какой-то редкой кожной болезнью, может быть, подхватил вирус — вечный риск работающих в людных местах, среди микрочастиц чужой кожи, взвеси чужого дыхания, — и его лицо окаменело, превратилось в бугристую, лишайную маску.

Урода, думал Калитин, сослали в глушь, чтобы он не пугал прихожан с кафедры, не портил торжественности обряда своей мордой очеловечившейся ящерицы, змеиным взглядом из-под шелушащихся, чешуйчатых век.

Даже сейчас, когда Калитин сам одной ногой шагнул в могилу, зримый недуг Травничека вызвал у него прежнее чувство брезгливой благодарности, словно пастор принял на себя что-то ужасное, но единичное, что могло поразить любого из живущих.

Травничек, услышав машину, обернулся. Пастор всегда поворачивался, вносил свое лицо в поле зрения собеседника так деликатно, что Калитина отвращало его смирение. Но Калитин — вопреки себе, вопреки презрительному отношению к вере — чувствовал за Травничеком силу сродни той, что дремала в церкви, где он служил. И удивлялся: что делает в священниках, среди благостных размазней, этот человек, способный спокойно жить с лицом тролля?

Пастор махнул Калитину, прося остановиться. Калитин развел руками; невежливо, но что поделаешь, он спешит, а подвезет кто-нибудь другой. Внезапно Калитин вспомнил, что у Травничека есть машина, и не рыдван, а новый дамский кроссовер. Может, сломалась? Калитин даже хотел остановиться, сдать назад, но дорога уже стелилась под уклон, чтобы потом взлететь на холм, где в последний раз мелькнет в заднем зеркале церковь, а дальше пыльная, тряская грунтовка, яблони, холмы, охотничьи вышки на склонах… Дом.

Убежище.

Только сейчас он понял, как нестерпимо он хочет туда.

Калитин гордился тем, что в первые же минуты безошибочно угадал, почувствовал суть своего будущего приюта.

Ему посоветовали поселиться в сельской местности, где все жители знают друг друга и легко распознать чужака. Калитин, привыкший к закрытому городу, неохотно объездил несколько мест. Предложений было мало. В таких краях редко меняют жилье и судьбу. Выставленные на продажу дома были все как один старыми, крестьянскими, рассчитанными на большую, угасшую ныне, семью. Стояли слишком тесно, близко к соседям. Было в них что-то жалкое, растерянное. Казалось, не разорившиеся хозяева, а сами дома потерпели житейский крах, из гвоздей, цемента, штукатурки улетучилась связь вещей.

Калитин уже хотел возвращаться. Но в последнем городке маклер, худощавый и строгий старик лет семидесяти, выслушал его уклончивые, нарочито построенные не в ладах с грамматикой фразы о том, что ему хочется покоя, уединения, чтобы завершить наконец научные работы, завел длинный, в размер катафалка, зеленый «мерседес» и сказал, что покажет один подходящий вариант.

Калитина поразило тогда, что маклер, видимо, понял о нем гораздо больше, чем он хотел показать. В распахнутый момент переезда, в момент вынужденного, ограниченного временем и наличными деньгами выбора человек немного, но приоткрывает истинного себя. И маклер в силу своей профессии — подбирать людям дома, облекать в форму стен и крыши их тайные желания, подыскивать защиту от вытесненных страхов, скрываемых фобий, от опасного прошлого — догадался, кто такой Калитин и что ему, беглецу, на самом деле нужно.

Маклера не стало семь лет назад. Калитин был на его похоронах. Родные думали, что это добрососедский жест. Калитина уже приняли в деревне, он подошел по духу этим замкнутым людям, не любящим посторонних, потому что сам был таким. Заметив его, пастор Травничек одобрительно и мило кивнул булыжной своей головой. А он — он пришел хоронить свидетеля.

Калитин был уверен, что маклер не оставил никаких личных записей, никакого дневникового вздора. Только квитанции, счета, расписки, дисциплинированные и молчаливые. Пастор произнес короткую проповедь, что-то о даре честности. А Калитину было приятно смотреть на лаковую крышку гроба, по которой барабанил редкий, но крупный дождь — как в день его первого приезда сюда.

Они ехали тогда молча. Миновали церковь, деревню, выпуклые, как паруса, пожелтевшие покосные склоны, заросшие орешником лощины, где бродит звук колокольчиков.

Обсаженная яблонями дорога пошла вверх. Из кустов порскнули кабаны, лакомившиеся падалицей. Долина была вся на виду — без единого дома. И глаз не находил места, где он мог бы скрываться: ни купы деревьев, ни ложбины. Казалось, что маклер напрасно гонит машину. Сам Калитин уже остановился бы, развернулся: они миновали какую-то незримую черту, отграничивающую жилые места, и въехали в безлюдье.

Дорога плавно изогнулась влево, приоткрывая оптический обман ландшафта, спрятавший верховой отросток долины. Там, под сенью букового леса, росшего по вершинам холмов, и стоял одинокий дом.

Дом был деревянный. Но дерево, казалось, окаменело, как бывает с крепью в соляных шахтах. Темный сруб — словно в сухих бревнах еще спали горькие, хладные соки этой каменистой земли. Зашторенные изнутри окна. Несколько яблонь вверх по склону, одичавших, утративших сорт и породу. Близкий зев леса, где заканчивается дорога, откуда тянет кремнистой прохладой ручья и прелью больших, долго умирающих буковых листьев.

Внезапно из-за холма грузно выползло сизое облако. Закрапал крупный, мягкотелый какой-то, шепелявый дождь. Маклер предупредительно раскрыл зонт, но Калитин уже шагал к дому, чувствуя на лице эти бестревожные капли, падающие из близкой тучи.

Калитин думал, что внутри будет обстановка. Вообразил себе почему-то рояль, чужие фотокарточки над комодом, красные в белую клетку скатерти, рога над камином, диван с протертой кожей. Но в доме было совершенно пусто. Лишь в камине осталась куча пепла и углей, словно предыдущие жильцы вывезли все переменное, способное переходить из рук в руки, менять хозяев, и сожгли все главное, стержневое, имеющее отношение к судьбе.

Сначала он был обескуражен, встревожен, словно пепел и впрямь был буквальным остатком чьей-то жизни. Но потом, привыкший прежде к полуказенному жилью, ощутил странное обаяние этой пустоты, которую ему предстояло заполнить новыми, его и только его, вещами. Почувствовал сумеречные чары леса. Негромкий зов холмов, их готовность встать на страже, укрыть, бдеть в ночи.

Именно в этот момент он понял, что покупает этот дом. Стоявший позади маклер осторожно прислонил к стене сырой зонт и медленно, церемонно сказал:

— Думаю, вам здесь понравится. Это хорошее место.

Шершнев сидел в переднем ряду экономического салона. Рядом, 6С, майор Гребенюк. Напарник. Им предлагали забронировать бизнес-класс, но Шершнев отказался: незачем, слишком на виду. Подполковник еще раз посмотрел на посадочный талон: alexander ivanov, 6d. У него был паспорт с визой на имя Иванова. Пока их проводили специальным коридором в обход таможни и досмотра, пограничный офицер поставил штамп о выезде.

Экипаж — авиакомпания государственная — был предупрежден, что на борту особые пассажиры. Напарник, военный техник, инженер в погонах, нес в ручной клади флакон дезодоранта из дорогой парфюмерной линейки, соответствующий авиационным требованиям: не более ста миллилитров. Марку выбрали специалисты, решавшие, какой флакон удобней и надежней всего переделывать. Был вариант отправить препарат дипломатической почтой и получить по ту сторону границы, но решили, что везти с собой быстрее и надежнее, не нужна встреча с посольским курьером, который может привести хвост.

Вылетали в ночь. Удачный поздний рейс, чтобы приземлиться ранним утром, когда сонные, уставшие пограничники и таможенники будут меньше цепляться к пассажирам. Напарник уже устраивался спать. Откинул спинку сиденья, хотя при взлете это запрещено. Старшая стюардесса не сделала замечания — знает, кто они такие.

Лайнер еще стоял у рукава. Ждали каких-то идиотов из бизнес-класса. Нажрались, наверное, подумал Шершнев. Боятся летать, вот и залили зенки.

Он, впрочем, тоже не отказался бы от глотка. Чувствовал себя неуютно. Позади устроилась иностранная пара — чехи, кажется, — с двумя детьми. Младенец вопреки опасениям Шершнева быстро заснул. А вот сидящая позади девочка, вертлявая худышка с жидкими светлыми косичками, которую он приметил еще на регистрации, где она норовила запрыгнуть на ленту транспортера, постукивала ногой по креслу Шершнева.

Удары неприятно отдавались в поясницу — эконом-класс, кресла хлипкие. Шершнев пожалел, что они не взяли бизнес. Он уже один раз обернулся, посмотрел на соплячку в упор. Девочка вроде притихла. Но через минуту начала стучать снова, уже сильнее, настойчивее.

Им категорически запрещалось привлекать к себе внимание в самолете. Меняться местами с другими пассажирами. Встревать в ссоры. Девочка, словно чувствуя это, потешалась над Шершневым. Он обратился к родителям по-английски, по-русски. Но те не понимали или, бессильные утихомирить ребенка, делали вид, что не понимают. Он показал жестами, что их дочь причиняет ему неудобство, но мать лишь мило развела руками и улыбнулась.

В скуке ожидания на них стали посматривать с ближних рядов. И Шершнев почел за лучшее сесть обратно в кресло, не вызывать стюардессу. Все, чем государство снабдило его, было бессильно против маленькой мерзавки, принявшей его, видимо, за тюфяка, неспособного дать отпор.

Он подумал даже о флаконе, что лежал в дорожной сумке напарника. О том, что мог бы достать флакон, и…

Внезапно ему показалось, что девочка чует его скрытые мысли. Флюиды. Чувствует Шершнева, а не Иванова. Настоящего Шершнева. Необычные, нервные дети умеют такое. Он знал. Когда Шершнев вернулся из второй командировки на войну, Максим, еще младенец, начинал безудержно, истерично рыдать, если он брал его на руки. Извивался, задыхался, вопил до хрипа — и легко успокаивался в объятиях Марины. А через несколько недель Шершнев сам ощутил, что отпустило, — и сын стал подпускать отца к себе.

Девочка считывает его. И защищается как умеет.

Шершнев повернулся, посмотрел в проем между кресел. Девочка глянула в ответ: с непониманием и тревожным любопытством. Шершнев хотел задавить ее взглядом. Но вдруг вспомнил игру, придуманную давным-давно для Максима. Достал ручку, нарисовал на подушечке указательного пальца смешную рожицу и стал сгибать его, будто человечек-палец приглашает поговорить.

Девочка улыбнулась — и обмякла, успокоилась, на глазах ушла в сон, словно как раз малой доли веселья, игры ей и не хватало, чтобы снять напряжение. Шершнев вытер палец, расслабился. Наконец-то явились опоздавшие пассажиры, самолет откатился от рукава. Экипаж начал привычный инструктаж, в бизнес-классе гулко чпокнуло пробкой, зашипело шампанское.

Шершнев любил быть в небе, в самолете. В полете ему особенно ясно думалось. Естественно, подполковник не мог взять с собой ни строчки касательно объекта. Он был теперь совсем другой человек, предприниматель Иванов, летящий с другом пить пиво и есть колбаски, снимать девочек, покупать подарки. Но Шершнев зафиксировал в памяти все самое важное и теперь, в рейсе, намеревался еще раз обдумать и увязать прочитанное. Он мог бы этого не делать, аналитики от него не требовалось. Но объект уже стал не абстрактным, умозрительным объектом, каким должен был оставаться, а как бы маячащим вдали фантомом, тенью, обрел в его мыслях странную, иллюзорную свободу поведения, и Шершнев хотел снова подчинить его, возвратить себе заведомую власть над ним — ту власть, что имел Шершнев над обреченным полевым командиром.

Но мысли его расплывались, словно объект пытался защититься от понимания, от порабощения, ускользнуть. И тогда Шершнев начал размышления с другой персоны, способной — так согласно оперативному шаблону ищут подходы к объекту — навести его на верные выводы.

Игорь Юрьевич Захарьевский. Умер академиком, генерал-лейтенантом медицинской службы. Лауреат и прочее. Захарьевский был слишком значителен, чтобы его можно было спрятать целиком, а потому имел и публичное, несекретное лицо.

Академик. Дальний родственник. Величина.

Понятно, что его эмблема, змея и чаша, лишь прикрытие. Никакой медициной он не занимался. А чем занимался — Шершневу знать не положено. Хотя и не запрещено догадываться.

Захарьевский. Он помнил эту фамилию.

Когда Шершнев начинал работать, в рядах уже не осталось почти никого с довоенным стажем. Тех, кто лично служил во времена «нарушений социалистической законности», как это называли на политзанятиях. Но у сослуживца отец был отставным полковником, контрразведчиком по научной линии.

Зима. Да, зима. Ведомственный дом из светлого кирпича в центре столицы. Юбилей. Коньяк, присланный виновнику торжества откуда-то из Закавказья, давние коллеги угодили с подарком. Перекуры на кухне. Их, молодежи, пьяный спор о том, что такое «наш» человек, можно ли интуицией, шестым чувством определить будущего предателя.

Отставник слушал молча. А потом рубанул вдруг рукой воздух, словно отсек чью-то голову. И с неожиданной силой, будто сам себя убеждал в чем-то, начал говорить о Захарьевском. Его двоюродного брата, тоже ученого, специалиста по племенному скоту, обвинили в том, что он вредительски искажает результаты экспериментов, чтобы сорвать подъем сельского хозяйства. И расстреляли по приговору «тройки» в тридцать седьмом. В пятьдесят девятом реабилитировали.

— А Захарьевский, — твердо, хоть и с тяжелым астматическим хрипом, сказал отставник, — стал академиком. Хотя мог бы и затаить на советскую власть зло за брата. Но он понял, что была допущена ошибка. Партия ему доверяла. И он ее доверие оправдал. Наш человек, — подытожил бывший контрразведчик, растянув это «на-а-аш», словно и признавал свою общность с Захарьевским, и объявлял прилюдно принадлежавшие службе, государству права на академика, в которых ему был выделен маленький личный пай.

Теперь у Шершнева что-то сошлось. Захарьевский. Видимо, это он, так сказать, в память о брате, использовал свое положение и помог родственникам получить работу в закрытом городе. Работу, которую им не должны были дать: пусть расстрелянного зоолога и реабилитировали потом, но детям репрессированных доверяли весьма выборочно. Благодаря Захарьевскому они ловко спрятались в хранилище секретов, где все было отдельное, даже милиция и прокуратура. Ничего удивительного, что объект стал потом его учеником и преемником.

На инструктаже Шершневу сказали, что объект с большой вероятностью испытывает желание вернуться на родину. Подсознательно ждет наказания и вряд ли окажет активное сопротивление. Скорее наоборот, примет возмездие как заслуженное.

Но почему-то догадка о хитрости Захарьевского, смирившегося с потерей брата — смирившегося ли? — но прятавшего родню под самым носом у их службы, подсказывала Шершневу: нет. Объект не сдастся просто так. Попытается спастись — любой ценой.

Странно, но Шершневу это нравилось.

Калитин аккуратно закрыл за собой дверь, включил в прихожей свет, бросил беглый взгляд по углам. Он слишком давно жил один, почти ни с кем не общаясь, и был единственным по-прежнему интересным для себя человеком. Лишенный исследований, настоящей работы, он с волевой дотошностью наблюдал свои привычки, регистрировал объясняющие их склонности или антипатии, — огарки, восковые слепки некогда владевших им больших чувств.

И даже сейчас, внося с собой в дом страшную новость о болезни, которая неминуемо должна была разрушить складывавшиеся годами будничные ритуалы, отдалить от него рабочий стол, кресла, книжные шкафы, чье существование заведомо могло теперь продлиться дольше, чем его, чья принадлежность хозяину была уже не абсолютна, — Калитин не мог не оглядеть углы: нет ли крыс?

В детстве он не боялся животных, например, собак, которых обычно пугаются дети, — закрытый город был слишком нов, возник он посреди леса, въезжали туда спешно, не зная до конца, что ждет на месте, домашних питомцев оставляли родным. А дворовые не завелись, им неоткуда было приблудиться.

Подростком он не искал удовольствия в мучительстве твари. Потом, во время учебы и работы, относился к животным так же ровно. Целый сонм их, тысячи мышей, сотни собак, кроликов, обезьян, десятки лошадей, коз, овец умерли в страданиях — но так было нужно, они послужили большому делу. Если бы можно было обойтись без подопытных, он бы от них отказался. Но природа не хотела отдавать секретов без насилия, без жертвенной смерти, без тусклой пены изо рта.

Когда происходили испытания на манекенах, он не видел процесс и получал только отчет. Возраст. Вес. Заболевания. Реакция на препарат. Манекены чрезвычайно волновали его — он хотел глубже проникнуть в тайну человеческой смерти. Калитин видел, что двух одинаковых смертей не бывает. Сходное сложение, идентичный возраст — а последние минуты длятся по-разному, по-разному выражены симптомы агонии. Физиология? Психология? Характер? Судьба? При этом он не воспринимал подопытных как людей. Скорее как бесконечно сложные наборы параметров, одушевленные головоломки. Он не нуждался в объяснениях, что это приговоренные к казни государственные преступники, заведомые мертвецы. Эта юридическая мишура оставалась за дверью тестовой камеры. А внутри — только тело и препарат в нем, введенный ловким на успокаивающий обман, изображающим добряка-врача лаборантом.

Изо всех живых существ, когда-то бывших подвластными ему, населявших ковчег лаборатории, Калитин выделял только крыс.

Там, на Острове, в старом монастырском здании, у них были сотни искусственно выведенных крыс, одинаковых покорных дурочек. Но откуда-то из монастырских подвалов, уходивших глубоко в известняковую толщу, заброшенных, замурованных, в подсобные и рабочие помещения лаборатории, куда имели право доступа только самые избранные, проверенные-перепроверенные сотрудники, невозбранно поднимались настоящие, дикие крысы.

Первыми потерпели поражение строительные рабочие, вооруженные цементом, штукатуркой, железом, кирпичом и толченым стеклом. Их было всего несколько человек, имевших допуск той категории, что позволял вести ремонт в лаборатории. Они поработали на совесть, забили, заткнули все найденные лазы. Но крысы продолжали откуда-то являться, жрать оставленные в сумках бутерброды, портить бумагу и картон. Старожилы говорили, что крыс-де невозможно вывести, потому что они приплывают с многочисленных зерновых барж, караванами идущих по реке. Но крысы безобразничали и зимой, когда вставал лед и баржи дожидались навигации в затонах.

Потом выписали такого же, с допуском, крысолова; какие только специальности не попадались в их системе! Крысолов со всеми своими порошками тоже ничего не добился.

Тогда Калитин и объявил, как бы для забавы, соревнование. Его задевало, что в его обители хозяйничают какие-то жалкие грызуны, а они, мастера ядов, исследователи и повелители самых токсичных веществ на свете, не могут их уничтожить.

Оказалось, что крысы надоели всем. Сотрудники, особенно молодежь, проявили все возраставшее рвение, составляли рецептуры, придумывали ловушки. Казалось, крысам настал конец, и Калитин шутил: вот что значит наука! Но вскоре Калитин понял, что крысы гибнут не все. Большинство их удалось уничтожить, но некоторые ценой смерти товарок научились распознавать приманки и обходить капканы. Их было немного, буквально несколько штук. Но убить их не удавалось уже никак, наступил какой-то внятный предел всем человеческим ухищрениям.

Калитин научился узнавать их следы, повадки, различать, какая приходила. Одна, здоровенный пасюк с обкушенным хвостом, будто дразнила его, мелькала в сумраке коридора и исчезала. Да, Калитин мог бы все-таки извести их — но лишь отравив и все вокруг, подвергнув опасности себя и персонал, заплатив цену, которой не стоила крысиная жизнь.

С тех пор он чувствовал к крысам вынужденное, тревожное уважение, будто в них природа показала ему некое значимое исключение, которое стоило принимать в расчет. Затем, уже в новой жизни, когда он сам ощущал себя загнанной крысой, Калитин, к своему удивлению, обнаружил, что эта ассоциация приносит ему успокоение, будто он тоже стал тем исключением из всеобщих законов ловли и охоты, исключением, явленным только в одной породе существ.

И он получил знак, что ощущения его верны. Знак, пришедший из давнего прошлого его нового дома. Непредсказуемой рифмой соединивший две половины его биографии, разделенные побегом, границей, приговором.

К нему никогда не ездили машины — кроме желтого почтового фургончика и такси, что вызывал он сам. Дорога тупиковая. Достопримечательностей вокруг нет, туристы не заблудятся. Охота теперь запрещена, оттого и кабаны так расплодились, только старые вышки еще стоят по склонам вдоль ручья.

Однако одиннадцать, да, одиннадцать лет назад он увидел у себя под окнами потрепанный серый седан, неприметную машину «наружки» и наемных убийц. Хотя Калитин понимал, что посланные по его душу не стали бы так явно обнаруживать себя, он быстро, стараясь не показаться в окне, спустился в подвал, открыл оружейный шкаф и поднялся наверх с заряженным ружьем.

В дверь позвонили, долго, требовательно: манера полиции, служб курьерской доставки. Калитин решил не открывать, хотя его собственный автомобиль под навесом показывал, что хозяин, вероятно, тут. Он боялся подойти к глазку. И боялся, совершенно иррационально, что если это приехал, скажем, страховой агент, землемер или чиновник заповедника, то они начнут потом трепать, что профессор не открыл дверь, хотя был дома, и кто-то, выдуманный им самим кто-то, заподозрит, что обитателю одинокого дома на горе есть чего опасаться и что скрывать.

Тогда в доме еще не было стальной, замаскированной под дерево, звуконепроницаемой двери. Выведенных на компьютер камер наблюдения. Калитин не мог увидеть стоявшего перед дверью, не рискуя выдать свое присутствие.

Но вот пришелец сошел с крыльца, двинулся в обход дома. В проеме меж занавесок мелькнуло лицо — классический англичанин, рыжеволосый, кудрявый умник в очках, единственный англичанин на десятки километров вокруг, — точно не посланец родины, оттуда присылают своих, славян, и не визитер от новых хозяев — предупредили бы. Журналист? Что-то пронюхали? Утечка? Кто-то сдал?

Калитин понял, что от страха забыл о своем тайном спутнике, о джокере — о Дебютанте. Препарат спал в надежном флаконе за дверцей специального, рассчитанного на активные субстанции, сейфа. Но Калитину вдруг представилось, что будет, если Дебютант своевольно очнется и отыщет хотя бы микронную щелку в герметичном флаконе, высвободится, обойдя дозатор, и утечет весь, мгновенно рассеиваясь в воздухе. Уснет, не зная, что погиб, он сам. Умрет любопытный англичанин. Ласточки, что свили гнездо под коньком и выхаживают птенцов. Бабочки и комары. Жуки-древоточцы, черви, мокрицы, даже, наверное, кроты. И наутро почтальон увидит мертвеца у дома, вызовет полицейских, те взломают дверь, но не учуют ничего, кроме тяжелого, добропорядочного запаха вчерашней смерти. Дебютант уже улетучится, уйдет в астрал, затеряется среди атомов и молекул. И только опытный и чуткий старший офицер, старая ищейка, скажет, принюхавшись, с раздраженным недоумением:

— Роскошный дом, чистый, а вроде как клопами пахнет! — Но подчиненные уверят его, что нет, никакими клопами не пахнет.

Калитин развеселился. Он так явственно представил мертвого англичанина, такого нелепого, комичного в клетчатом шерстяном пиджаке, среди свежих кротовых куч, что перестал его бояться. Дебютант словно вздохнул во сне, и вздоха оказалось достаточно, чтобы изгнать страхи его несовершенного создателя.

Калитин спрятал ружье в гардеробе. Открыть? Не открыть? Если это журналист, то лучше узнать, что ему известно. Лучше иметь возможность доказать свое.

Обмануть.

Оправдаться.

Решившись, он распахнул дверь.

Англичанин, услышав звук, обернулся. Тонкий свитер цвета охры под пиджаком. Светлые классические джинсы. Замшевые мокасины. Фотоаппарат на ремешке через плечо. Большой, дорогой фотоаппарат, хозяин им часто пользуется, на объективе чуть стерлась краска. Худощавый. Не атлет, но гибкий, энергичный. Снаружи — изящная любезность, смущение, что вынужденно потревожил хозяина. А внутри — мастеровитая уверенность в себе, тренированная готовность подыграть любой реплике владельца дома и в пять-шесть фраз вывести разговор в нужное русло. Журналист. Азартный, чующий след, и при этом — весь как громкий выстрел «в молоко», мимо судьбы Калитина.

Он здесь не ради него. Ради какой-то сторонней цели, что будоражит его, подгоняет, наполняет радостью находки. Англичанин смотрел с зоркой, провидческой жадностью археолога, безумца Шлимана, — но не на хозяина, а на сам дом.

Калитин знал, кто были прежние хозяева: потомки рода торговцев солью. Дом служил им загородной виллой. Вроде бы один из членов семейства сделал карьеру при нацистах в оккупированной Польше, и Калитин предположил, что англичанин пишет какую-то книжку и явился разузнать об этом чиновнике генерал-губернаторства. Внезапно для себя Калитин осознал, что ему это неприятно, будто бы он связан с бывшими владельцами узами наследования семейных секретов и нахальный посетитель лезет и в его, Калитина, жизнь.

Он бы вовсе ограничился кратким разговором на крыльце. Но не хотел, чтобы журналист заметил, сохранил в своей профессионально долгой и цепкой памяти его замкнутость, скупость на слова, и решил сыграть радушного скучающего простака, пригласил в гостиную.

Если бы только журналист мог предположить, что с домом связаны не один, а два схожих сюжета, что снаряд попал повторно в одну воронку, он бы заметил, как неожиданно глубоко, живо изумился новый собственник, когда он сказал, ради кого явился.

За близкими горами, прорезанными злой, мятущейся рекой, за темными хребтами, поросшими матерым лесом, перенявшим долгий век камня, стояла крепость, знавшая узников нескольких веков и держав. В войну там был концлагерь.

Весной сорок пятого года над восточными равнинами уже затих гул войны, погасли артиллерийские зарницы. Тогда они и пришли в дом — по старой, заросшей дороге через горы, по пути лесорубов, заготавливавших крепь для соляных шахт, где не проедут ни мотоцикл, ни машина. Несколько эсэсовцев из охраны — и ученый, что ставил в концлагере эксперименты на заключенных. Один из СС знал про эту отдаленную виллу, бывал там в гостях.

Германия проиграла войну. Внизу, в долинах, в городках покрупнее вставали гарнизоны союзных войск. Но тут, ближе к вершинам, в горных лесах и лугах, никакой власти еще не было. Бывшие хозяева уже бросили виллу, имущество и бежали. Случайные постояльцы могли чувствовать себя спокойно.

Собственно, журналист и пытался выяснить, тот ли это дом. Выходило, что тот. У него было описание, данное на допросе одним из офицеров лагерной охраны, арестованным уже в оккупационной зоне Британии. Остальные же исчезли, ушли, как объяснил журналист, «тропами крыс», тайными маршрутами бегства из Европы через порты за океан, на другой континент.

Он так и произнес — rat lines, на своем безукоризненном, вычурном английском. А потом с ученической интонацией повторил по-немецки: Rattenlinien.

«Беглые крысы всегда выбирают одни и те же тропы», — сказал тогда журналист.

Он имел в виду сеть тайных приютов для беглецов, чиновников, готовых выписать фальшивые документы, доверенных лиц — священников, полицейских, — моряков, берущих на борт нелегалов. Он писал книгу о медиках в лагерях, и ему было легко говорить с Калитиным, переселенцем из страны победителей. Он был увлечен охотой за призраками прошлого и слеп в настоящем. Попросил разрешения сфотографировать дом, посмотреть все внутри. Заглянул в подвал, прошел в метре от укрытого в сейфе Дебютанта. Расспросил о старых вещах. «Нет, ничего не сохранилось», — искренне ответил Калитин.

Когда журналист попрощался и уехал, Калитин первым делом выпил таблетку от сердца.

Не только «крысиные тропы» поразили его.

В давней своей жизни он знал одного немецкого ученого, работавшего в концлагере. Дядя Игорь, Игорь Юрьевич Захарьевский, привез его из Германии после войны как трофей.

Официально этого немца как бы не существовало. Закрытый город был его тюрьмой. Но он был — зловещий знаток, проводивший когда-то такие испытания, каких не могли себе позволить даже они; заглянувший за край боли и смерти гораздо дальше — и готовый скрупулезно делиться опытом.

Калитин помнил, как Захарьевский в первый раз рассказал ему подноготную пленника. Калитин возмутился, хотя сам забрал уже не одну жизнь. Но этот-то немец, он пытал и морил наших солдат, может быть, и дед Калитина по матери, математик, артиллерист, сгинувший в плену, попал ему в руки.

Калитин был готов убить немца. Но уже через несколько дней заметил, что гнев поутих. Он по-прежнему, как ему казалось, ненавидел ученого арестанта, но был готов работать с ним.

Во-первых, этого хотел Захарьевский, поставивший в план разработки вещество, предыдущее поколение которого опробовал немец. Во-вторых, Калитин не мог не оценить выверенную научную методу пленника. И в третьих, он чувствовал, вопреки воспитанию, вопреки вдолбленному образу врага, странное, запретное сродство их внутренних устремлений — глубже национальностей, идеологий, вражды: пройти наикратчайшим путем к такому знанию, которое делает его творца незаменимым, не зависящим от обстоятельств. Дарует наибольшую защиту и власть. Немец, выходило, на собственном примере доказал, что это возможно.

Догадываясь о чувствах нового коллеги, немец не выпячивал себя, не навязывался, не говорил о прошлом. Просто работал: ровно и споро. И в конце концов Калитин ощутил, что этот подневольный одинокий старик ему ближе, чем генералы и партийные начальники, курирующие лабораторию. Те были своими по крови и гражданству, но чужими по сути своих натур, а немец чужим, насколько это вообще может быть, но своим. Одним из тех, кто прятался от государства внутри государства, ставя его себе на службу и расплачиваясь верной службой же, сливаясь с ним до такой степени, что уже не различить, кто кем управляет.

Именно тот немец, поняв, что младший коллега дозрел для следующего, еще более трудного знания, открыл ему глаза на тень, лежащую в тени: двойственное прошлое лаборатории, а точнее, самого места, Острова, где она располагалась. Немец уже бывал тут — до войны, до канцлерства Гитлера, когда здесь был секретный совместный советско-немецкий полигон.

Даже будучи уже искушен в темных тайнах Острова, Калитин сначала отказывался верить услышанному. И тогда немец описал все по памяти — где был аэродром, где деревянное здание лаборатории, бараки персонала, зверинец, караулка, как проходил забор; в какой части нынешнего, разросшегося, полигона еще можно найти старые окопы, воронки, оставшиеся после артиллерийских стрельб; отвел Калитина туда, пошарил палкой в жухлой траве, показал раскуроченное разрывом снарядное донце. Маркировка была немецкой. Видя, что Калитин все еще сомневается, немец отвел его в архив лаборатории. Там было особое отделение, где хранились вывезенные из разных стран Европы после войны документы, тонны бумаги из разных научных институтов, порой обожженной, покоробившейся от воды. Эти листы никто толком не разобрал. Там-то Клаус и открыл перед Калитиным неприметный армейский ящик. Это были отчеты о совместных испытаниях. В тридцать третьем немецкие ученые увезли их с собой в Германию. А в сорок пятом специальная команда НКГБ разыскала в руинах архива и привезла обратно.

Калитин читал, узнавая описываемые места, имена ученых с советской стороны. Мелькнула фамилия Захарьевский. Все было знакомо Калитину: особенности климата, проявлявшиеся в ходе экспериментов, научная логика.

А вот и фамилия Клауса упомянута.

Он ощутил, что больше не считает Клауса врагом.

Стоя в очереди на пограничный контроль, Шершнев не злился, не торопился, хотя дело затягивалось — уже сорок минут впустую. Отправляясь на задание, он всегда чувствовал, что у него есть фора времени. Какие бы ни случились задержки, какие бы ни встретились препятствия — он все равно будет на шаг, на два впереди объекта.

Для въезда была выбрана страна, не имеющая собственной сильной контрразведки. Они с напарником должны были пройти контроль во втором десятке пассажиров с их рейса: на первых больше всего внимания.

Но сначала меняли сломавшийся трап. Потом автобус долго кружил по аэропорту. Когда их выпустили в зал прилета, там уже собрались сотни пассажиров с рейсов, приземлившихся позже.

Пограничники не спешили. Для не-граждан ЕС работали лишь две стойки. Скучающий в третьем, как раз для граждан, окошке офицер отгонял тех, кто пытался встать к нему с неправильным паспортом. Гомонили восточные люди с баулами, сороконожка очереди почти не двигалась. Но Шершнев стоял спокойно, пару раз одернув взглядом напарника, который с откровенной неприязнью косился на женщину в никабе.

Шершнев вспоминал фотографии, сделанные службой наружного наблюдения. Агентов отправили из посольства соседней страны, спасибо ЕС, отменившему внутренние границы. «Наружка» вернулась, отрапортовав, что все сделано чисто, их никто не заметил, контрразведывательной активности не обнаружено, охраны нет, риск минимальный. Сам объект персонально не установлен. Но в доме — сигнализация типовая, отключили легко — обнаружены письма из госпиталя. Объект находится на обследовании и должен уже возвратиться.

Он совместил в воображении сделанные с дрона фотографии. Дом на краю леса. Пустынная дорога. Идеальное место, легкое место. Соседей нет, никто не увидит, не узнает. Отшельник спрятался в укромном углу и сам подготовил себе ловушку.

Очередь меж тем уже превратилась в табор, который, казалось, живет тут годами. Привычка к мигрантской жизни, к долгому бессмысленному ожиданию в переполненных коридорах, перед закрытыми дверями, за которыми решается твоя судьба, — эта привычка сбила, сколотила из людей, таких разных еще сорок минут назад, безликое скопище, неразумный, но чуткий организм.

Зашелестели, зашептались — пришли зевающие, смурные пограничники, открыли еще две кабинки. Человечья каша разделилась, часть перетекла туда, застыла в ожидании у желтой черты. Шершнев, приметивший идущих пограничников раньше всех, переходить не стал. Он не любил менять уже принятое решение. Психолог службы называл это пассивностью. Но Шершнев знал, что психолог неправ. Ему всегда не хватало какой-то толики ловкости, простейшей бытовой удачи, благодаря которым успевают на уходящий поезд, угадывают очередь, что будет двигаться быстрее других. Если он начинал метаться, делалось только хуже, новая очередь не двигалась вообще, поезд отправлялся с другой платформы.

Поэтому он ждал.

Через полчаса столпотворение стало рассасываться. Стоявшие впереди девушка с парнем пошли к левой кабинке, пожилой, стильно одетый мужчина с кейсом к правой. Они с Гребенюком были следующими.

Шершнев думал, что старика и парочку пропустят быстро — таких обычно не мурыжат. Но у парочки не оказалось распечатки обратных билетов, пограничник нахмурился, начал требовать все брони отелей. Мужчина тоже застрял, все тыкал пальцем в какую-то бумажку, закатанную в пластик, мигом растерял лоск и превратился в неуверенного, зашуганного просителя.

Пограничники начали переговариваться между собой. Сзади на Шершнева напирала толпа. В косточку на щиколотке больно въехал острый угол чемодана. На мгновение ему показалось, что все это подстроено. Сейчас сзади навалятся, заломят руки, развернется болван с кейсом, выхватывая оттуда пистолет-пулемет. Но он подавил в себе дурное чувство.

Клац, клац, клац — волшебный звук, в чужие паспорта поставлены печати.

Металлические дверцы открылись. Старик прошел сразу, его место занял Гребенюк. Парочка мешкает. Девушка запихивает в сумку бумаги, роняет папку, листы разлетаются, она опускается на корточки, собирает их… Шершнев дисциплинированно ждет. Хотя они должны проходить границу вместе с Гребенюком.

Служащие аэропорта в ярких жилетках катят в обход очереди две инвалидные коляски. В них укрытые пледами чернокожие мальчишки, худющие, кожа да кости. Прижимают к животу толстую кипу замусоленных бумаг.

Шершнев делает шаг. Но пограничник поднимает брови, показывает ему рукой: стой.

Гребенюк уходит. Мальчишек подкатывают к кабинкам.

У ближнего из обтрепанной штанины торчит неловкий, будто самодельный протез. Он слишком мал, мальчик уже вырос, а его искусственная нога — нет. Противопехотка, думает Шершнев. Не исключено, что наша. Откуда они? Сомали? Ливия? Ангола? Судан? Ему обидно, что мина рванула так не вовремя. Выходит, что его сейчас задерживает взрыв, случившийся много лет назад на другом континенте. На второй ноге — совершенно новая, будто мертвая кроссовка с надутой беговой подошвой. Такая же, как у Максима в тот день, когда они играли в пейнтбол. И близкий, и далекий день.

Пограничник вышел из кабинки, осмотрел мальчишку, они с сопровождающим стали листать бумаги. Шершнев был самым спокойным человеком в аэропорту. Двое переговаривались. Мальчик сидел отрешенный, снулый после дальнего перелета. Наконец пограничник шлепнул штамп на какой-то справке. Парень в жилетке укатил коляску. Офицер махнул Шершневу: подходи.

Шершнев был готов рассказать выученную легенду. У него был новенький паспорт со свежей визой. Первый въезд. Возможны, почти неизбежны вопросы. Но пограничник, словно извиняясь — или вознаграждая понравившееся ему спокойствие пассажира, — откатал паспорт в сканере, листнул страницы и аккуратно, в самом уголке, поставил штамп.

Дверца распахнулась, и Шершнев шагнул в мир, который покинул десятилетия назад, когда уехал поступать в училище.

Его отец был командиром роты связи. Шершнев рос в армейском гарнизоне, занявшем старые, девятнадцатого века, казармы кавалерийского полка, сгинувшего еще в Первую мировую. Он надеялся, что вернется после училища туда, к отцу и матери, в особую группу войск. Будет служить в разведке, лицом к лицу с врагом, на самом крайнем рубеже, где видна уже белая, увенчанная фасетчатым куполом колонна американской станции прослушивания на Чертовой горе.

А вышло иначе. Это родители приехали к нему. Ушел из своих казарм гарнизон. Вывезли на поездах танки, ракеты, склады. Армия, не потерпев поражения, все же отступала на восток.

Отец, получивший когда-то орден за Прагу в шестьдесят восьмом, за операцию «Дунай», так и не смог смириться с выводом войск. С предательством. С развалом обнищавшей армии. С увольнением в запас. Спился, угас на даче, купленной на деньги, скопленные во время службы за границей, среди яблонь, не желающих плодоносить на бедной, торфяной земле. Шершнев был бы очень рад, если бы отец мог его сейчас видеть.

Он возвращался.

При вылете их багаж должны были пронести без досмотра и положить в кар к вещам других пассажиров. Тут выдача багажа на их рейс уже давно закончилась. На единственном работающем транспортере крутились чемоданы из Хургады.

Гребенюк уже выяснил, что их рейс разгружали на 4-й ленте. Нашел сгруженные в сторону чемоданы. Шершневского не было. Они еще раз обошли зал. Пусто.

У стойки Lost&found собрались уже человек десять. Шершнев узнал пассажиров своего рейса, вон вредная девчонка и ее родители, вон та парочка, что рассыпала документы на погранконтроле…

Стойка не работала. Ни расписания, ни объявления. Говорили, ссылаясь на какого-то уборщика, что служащий придет в пять утра. Шершнев и Гребенюк переглянулись.

В принципе, в чемодане не было ничего критически важного для операции. Только одежда на каждый день, разумно подобранная, добротная и неприметная. Шершнев предлагал ехать вообще без чемоданов, пусть это и не сочеталось бы с образом праздных гуляк, летящих за пивом, девочками и подарками. Им нужно-то всего несколько дней. Потом они уберутся обратно. Никому не будет дела до деталей их легенд. А если будет — значит, операция уже пошла наперекосяк.

Но, несмотря на адскую спешку, их отправляли основательно, будто на месяцы или годы. Начальники перестраховывались, заранее готовили оправдания на случай провала. И теперь Шершнев чувствовал, что потеря чемодана — к добру, словно вместе с ним отпали все эти добавки, доделки, суетные инструкции. Он прилепил на стойку свою багажную бирку, приписал название отеля — пусть возвращают, если найдут, их там уже не будет.

В «зеленом коридоре» стояли двое. Полноватый коротыш что-то листал в телефоне. Худощавая блондинка, видно, старшая смены, поправляла бэйдж. Шершнев пошел чуть впереди и левее, как бы подставляясь под проверку, прикрывая напарника. Блондинка пропустила его — и почти уже в спину окликнула Гребенюка.

Гребенюк остановился. Он неважно знал английский, так, чтобы сдать экзамен и получать надбавку к зарплате. Переводить должен был Шершнев.

— Вы вместе?

Шершнев кивнул.

— Сколько наличных денег везете с собой?

— Четыре тысячи евро, — Шершнев подобострастно потянулся за бумажником.

— Откройте, — блондинка указала на сумку Гребенюка.

Тот снял ее, положил на стол, раскрыл молнию. Шершнев боковым зрением смотрел на облицовывающие коридор блестящие панели из непрозрачного стекла: нет ли за ними теней в масках, с оружием наизготовку? Момент для группы захвата был самый подходящий — в коридоре только они четверо.

Толстяк прекратил пялиться в телефон, подошел, встал, перекрывая путь наружу. Гребенюк показывал таможеннице вещи. Ее палец указал на несессер. Гребенюк без заминки открыл. Блеснул в лучах ламп флакон-контейнер.

Женщина посмотрела с интересом. Перевела взгляд на Гребенюка. Майор, невысокий, широкий в кости, одетый явно недешево, но все равно выглядящий простецки, неряшливо, словно только что лущил подсолнечные семечки и ссыпал остаток в карман куртки, стоял молча, без тревоги.

А у Шершнева екнуло сердце. Только сейчас стало заметно, насколько дорогой, изящный флакон не сочетается с обликом Гребенюка, с остальными вещами в сумке.

Шершневу даже показалось, что таможенница незаметно втянула носом воздух, принюхалась — пахнет ли от Гребенюка именно этой туалетной водой.

Ведьма. Таможенница что-то чуяла, не понимала, в чем может быть обман, втайне злилась, и казалось, она вот-вот попросит Гребенюка прыснуть из флакончика. Инструкциями такая ситуация не предусматривалась: все были уверены, что флакон не привлечет внимания. Техники ручались, что копия выполнена один в один, сам производитель не отличит, и вес точно соответствует оригиналу.

Но делали-то мужчины, подумал Шершнев. Могли напортачить с цветом, выбрать не аналогичный, а лишь похожий оттенок. Ошибиться в начертании хитрого шрифта. А дама наверняка знает ассортимент duty-free, глаз наметанный, может, у нее муж такой туалетной водой пользуется. Или просто уловила, схватила верхним чутьем несоответствие, особую ауру флакона-контейнера, ведь стекло для него лили не на фабрике, а в цеху технической службы, другие руки шлифовали, с другими мыслями, с другими целями. Ведьма.

Шершнев прикидывал, как отвлечь ее. Уронить сумку? Сказать что-то?

— Кэн ви гоу?[3] — с ужасающим акцентом, с подкупающей, громогласной простотой недоумевающего, опасающегося чужих порядков иностранца спросил Гребенюк.

Таможенница, словно очнувшись, автоматически кивнула. Гребенюк не спеша поправил вещи в сумке. Стал закрывать несессер, молния закусила ткань, он подергал «собачку» туда-сюда, начал выковыривать подкладку из зажима. Таможенница отвернулась: громко переговариваясь, на чем свет стоит ругая службы аэропорта, в коридор шли другие пассажиры. Гребенюк бросил сумку на плечо. Шершнев чувствовал, как по ладоням бегают колкие иглы.

— Ссать охота, — сказал Гребенюк. — Где тут сортир-то?

Они прошли мимо встречающих с именами на плакатиках. Дохнуло незнакомой едой, табаком, выхлопами машин, которые, казалось, тоже пахли иначе, чем дома.

В туалете Гребенюк долго и шумно мочился, а Шершнев все никак не мог начать. Только когда Гребенюк отошел к раковинам, из члена наконец полилось. Вошел уборщик, и Шершнев испытал яростное желание опрокинуть его тележку, сломать швабру, расплескать по стенам воду из ведра.

У раковины он посмотрел на себя в зеркало.

Лицо было обычным.

Калитин задремал в любимом кожаном кресле у огня. Его разморили дымное тепло и коньяк.

Ему снилось, что он, бесплотный, беспамятный, летит над темной равниной. Он устремлен, но не знает куда. Ветер бросает его в стороны, переворачивает. Вверху — пустое, зловещее небо без звезд и планет. Оно наполнено только овеществленными, трепещущими, мерцающими стихиями ветра, будто пряными молоками гигантских летучих рыб.

Внизу блеснула волна. Это тусклая стрела реки указывает ему путь. Он летит, и его полет будит воду. Просыпаются погрузившиеся на ночь в омута усатые сомы, пятнистые налимы, ушедшие в камыши золотые сазаны.

Стадо рыб, его паства, плывет за ним. По берегам бегут косули и зайцы, шакалы, лисы, волки, кабаны — вверх, вверх, против силы течения, силы тяготения.

Загораются, набирают силу звезды. Странные светила несуществующих созвездий: Песочных Часов, Совы, Скипетра, Сфинкса, Крысы. Там, где в старом мире был Млечный Путь, протянулось созвездие Змеи, горящее зеленым и красным. Змея обвивает саму чашу небосвода, чашу мироздания.

К нему, летящему, бездомному, возвращается память — дальняя, заповедная. Он помнит, как родился на свет в прозрачном сосуде, среди сияющей белизны и света. Голоса звали его по имени, радостные голоса одетых в белое богов, празднующих его рождение.

Но боги же заточили его в тесноте, во мгле, пока некто не освободил его. И он рассеялся, распался, затерялся среди мертвых запахов, утративших свой источник, среди вчерашних теней. Но все же не исчез окончательно, ибо был изначально чужд миру и тот не мог приять, разъять его до конца.

Потом боги снова позвали его. И он восстал из рассеяния, и, переполненный собой, как стремящаяся к земле дождевая капля, помчался на дальний зов.

Он несется над рекой. Конец пути близок. Посреди вод встает громада, великий Остров, шарящий во тьме лунными пальцами прожекторов. Рыбы выпрыгивают из воды, роняя блестки чешуи. Горят в лесной, полевой тьме мириады звериных глаз. Сама Река отступает в свои глубины, обнажая поросшие водорослями донные скалы Острова. А он скользит вниз, уменьшаясь, сгущаясь. Струйкой стекает в трубу, проницает решетки, фильтры — и, окунувшись в свет ламп-солнц, в круговое их сияние, втягивается в желанную, умиротворяющую колыбель, в узкое отверстие пробирки. Заполняет ее всю и обмирает.

Путь завершен. Он дома.

Калитин проснулся. Рука лежала на горлышке коньячной бутылки. В голове был туман, хотя выпил он немного. Дотлевали последние угли. Он подкинул дров, раздул пламя. Он редко в подробностях помнил свои сны, только те, что буквально отражали реальность. Вот и сейчас он уловил только остаточное дуновение сквозняка пространств, слабый след, ведущий к Острову.

Наяву грезы об Острове составляли его главный эмоциональный деликатес. Остров был местом его истинного рождения. И воспоминания о нем, о месте силы и власти, доводили Калитина до тупой, сытой истомы, словно они были не бесплотными образами, а настоящей едой, жирной, вредной, но упоительно вкусной, вроде тех кабаньих окороков, что подавали в ресторане за городом, у старой водяной мельницы.

И Калитин боялся, что однажды эти грезы прекратят питать, возрождать, обнадеживать его. Станут просто памятью — пресной, никчемной, обременяющей. Он даже пытался ограничить себя, ведь бросил же он курить по совету врачей, пил умеренно!

А теперь, после диагноза, смысла откладывать и копить уже не было. И Калитин собирался прибегнуть к испытанному своему лекарству: устроить пиршество, наесться, захлебнуться Островом, теми яствами, что раньше давали ему острое, наркотически объемное чувство бессмертия в пределах жизни и за ними, — чтобы ныне заглушить банальное, плоское чувство смерти, выиграть хоть неделю, хоть день, пробудить в себе силы, необходимые, чтобы круто развернуть судьбу, утвердиться в надежде на спасение.

Калитин налил еще коньяку. Он готовился вспоминать. В отблесках пламени, пронизанных золотым шитьем искр, он видел рдеющий студень Реки на закате. В пятнах тьмы, что возникали меж языков огня как тайная часть, скрытая вторая натура пламени, — узнавал двойственность своего дара.

Он пил, восторгаясь самим собой вспоминающим, создавая симфонию, мистическую космогонию Острова, предопределившую их связь, обреченность друг на друга.

История Острова началась давно. Могучая Река разрушила известняковую гряду на своем пути. В ее толще скрывались окаменевшие сростки кораллов, соцветия лилий на суставчатых, распадающихся на колечки стеблях, лаковые пудреницы брахиопод. Река размыла известняк, остался лишь единственный холм гряды, не поддающийся воде, обтекающей его. На нем выросли деревья, поселились в каменных норах звери, в отвесах, откосах свили гнезда птицы.

Самые первые люди, что нашли Остров, избегали жить там, хотя на Острове были удобные глубокие пещеры. Расположенный посреди бурной воды, одинокий, замкнутый, грозный — только в самую высокую сушь, случавшуюся в одно лето из десяти, открывалась к нему узкая дорожка посуху, — Остров самой природой был создан как место уединения, иномирия, встреч с верхними силами.

Люди издревле строили на Острове капища. Остров видел каменных толстобоких божков палеолита, божков из глины, из кости, деревянных резных истуканов.

Потом пришли монахи, силой крестившие местные племена. Они корчевали и жгли деревянных идолов, не имевших больше силы оборонить себя и веру.

Монахи срубили священное дерево, единственный на Острове дуб, старый, кривой, вросший корнями в желтые камни, и поставили на том месте часовню. Спалили прежних богов из липы и ясеня, а угли ссыпали в воду. Только древний алтарный камень, омытый кровью, гранитный валун, чуждый местной природе, неведомо кем и как — на плоту ли, по льду на катках — привезенный на Остров с севера, не смогли ни расколоть, ни своротить. Так он и лежал посреди Острова, как мертвый, но нетленный бог.

Часовня дала начало крепости-монастырю, охранявшей рубеж государства от кочевников, сторожившей естественную границу, что разделяла лес и степь; возносились под ее сводами горячие молитвы о правителях и войске. Потом степь была покорена, хоть не раз еще вспыхивала дикими бунтами.

Монастырь ширился, строился из того же камня, на котором был воздвигнут. Вверху возводились храмы, колокольни, палаты, стены, башни. Внизу множились ходы каменоломен, что спускались все глубже, превращались затем в подвалы, кельи, хранилища, костницы, сберегавшие мощи усопших подвижников, дававшие славу монастырю.

Там же, в ярусах нижнего Острова, где существовало только долгое время камня, жили и безвестно умирали насильно постриженные в монашество узники, сосланные, отрешенные от светских личин, от былых имен, деяний и судеб. Им были ведомы лишь года: весной в половодье речная вода сочилась в темницы. Камень хранил их затесы, слепые записи, криво змеящиеся по стенам, летопись тьмы, отчаяния, веры. На них, безымянных, заживо умерщвленных, верхний, владетельный Остров тоже основывал свою крепнущую силу, рос на медленных, скупых, злых дрожжах их страдания.

Потом нижние ярусы опустели. Бывшие кельи стали обваливаться, хороня прошлое. Узников теперь содержали в каземате наверху, поставленном на мысу еще во времена, когда по Реке под парусом и на веслах гуляли разбойничьи ватаги.

Остров уже не был фронтиром Империи, раздвинувшей границы к морям и океанам, покорившей многие языки. Эти языки и звучали в камерах каземата — языки повстанцев, языки вольности, сопровождаемые теперь звоном кандалов.

Хоронили узников тут же, на мысу. Ставили известняковые кресты католического обряда, выбивали чужим алфавитом имена. Но морозы, дожди и туманы выедали известняк, стирали буквы и цифры. На стенах каземата оставались нацарапанные строки: стихи поэтов, чертежи ученых, клятвы офицеров.

А по Реке потянулись уже бурлацкие баржи с зерном, пошли колесные пароходы, пестрящие шляпами и зонтиками.

Монастырь тучнел на мощах своих святых, на молитвах и деньгах проезжих людей, крестьян и аристократов. Явилась в нем икона, будто бы нашли ее монахи в грозу у воды. Для иконы воздвигли новый храм о пяти золотых куполах, видный по Реке за двадцать верст. И художник из монастырских послушников, молодой одаренный мастер, словно ко времени подросший меж братии, расписал его собственноручно изготовленными красками, приготовленными только из тех веществ, что нашлись в окрестностях. Неяркой вышла роспись. Но жила в ней неизъяснимая тайна близкой связи всего живого, Бога и рода человеческого. Ловили монастырские рыбаки сетями осетров, варили подмастерья рыбий клей, что давал краске связующую силу, и роспись легла на шершавый, пористый камень так, будто была его частью, проступала изнутри.

Готовился монастырь праздновать юбилей основания. Церковный историк написал книгу. Черновики ее, вобравшие много былых тайн, остались в монастырской библиотеке. Фотограф, что снимал монастырь для юбилейных открыток, для праздничного альбома, оставил в той же библиотеке каталог своих снимков. Были среди них и виды знаменитой росписи, ее ангелов и святых, гор земных и круч небесных.

Так и остались эти книги и фотокарточки главными свидетелями прошлого монастыря. Ибо пришла та волна, что захлестнула и неприступный Остров.

Ранней осенью загорелись по берегам, за низкими лесами, помещичьи усадьбы. А когда встал лед на Реке, на светлом снегу появились темные шинели, полушубки, зипуны. Лед, тонкий еще, пел надрывно, стонал, выл — так воют полотна пил, фермы мостов, натянутые провода, корпуса кораблей в шторм. Шли люди с винтовками, с вилами, и с ними жуткое, вынимающее душу облако звука надвигалось на Остров, и тонул, гас в нем басовитый звон набата с колокольни.

Впервые со времен языческих жертвоприношений кровь на Острове пролилась открыто, а тела бросали в Реку не таясь. Монахи, священники были убиты или изгнаны.

Вскоре Остров вернулся к одному из прежних своих тайных обличий, стал тюрьмой. Концлагерем. В ближнем городе было подавлено восстание. Арестованных офицеров старой армии, возглавлявших его, свезли на Остров. Затянули проломы в старых стенах колючей проволокой, сколотили караульные вышки, поставили на дощатых пулеметных столах «максимы», жадные на воду при стрельбе.

А потом, когда белые войска вышли на берег Реки ниже по течению, — пригнали баржу, что раньше возила зерно, загнали арестантов в трюм, сказав, что переводят их в другое место. Затянули болтами люки, вывели буксиром баржу на фарватер, на глубину — и открыли кингстоны. Гудела, стонала баржа из-под воды, слышался голос ее металлический, утробный, жуткий. А потом захлебнулся.

Летом пришла засуха, какой не видывали никогда. Остров будто вышел на сушу. И, если подплыть на лодке, хорошо видна была баржа на дне, среди водорослей и рыб. Казалось, еще чуть-чуть, и явится она, поднимет над водой рубку, косые борта.

Засуха сожгла урожай, а что сумело вырасти, что осталось с прошлого года — забрали присланные из городов солдаты. Голод был такой, что люди ели людей. Разрывали старые скотомогильники, не боясь уже сибирской язвы. Тогда-то в монастыре и сняли кресты, колокола, разобрали иконостас — якобы для того, чтобы купить на церковное золото хлеб голодающим. Округа вымерла, опустела.

Комиссия, что изымала церковное золото, вскрыла и костницы, раки. Составила акт, что мертвецы сгнили, святая нетленность их — ложь церковников. Скелеты повезли по городам, выставляли напоказ: смотрите, вот истина материализма, разоблачение религиозного дурмана. А потом дели неизвестно куда, ссыпали, наверное, в какой-нибудь дальний глубокий овраг.

Спустя год в бывший монастырь въехала коммуна: военные сироты, беспризорники. Они и сбили, стесали знаменитые росписи с потолка храма. Учителя думали устроить там Дом культуры. Вот только разбежались беспризорники из коммуны, ловила их милиция по вокзалам и подвалам, да не поймала.

Несколько лет монастырь простоял в запустении. Избегали вод Острова рыбаки, помнили про баржу, про мертвецов в железном трюме, который, поди, проржавел уже в труху.

А потом приехали на Остров совсем другие люди. Настоящие новые хозяева. Отгородили постами землю по берегам Реки. Забрали себе вымершие села, поля и рощи в низинах, возвели бараки, водокачку, аэродром, клуб, склады. Вычистили бывшие церкви, старые кельи, укрепили вмурованные в камень решетки, построили крепкий причал. Подновили охранные вышки и добавили новых.

Немцам было нужно тайное место, подальше от триумфаторов Версаля, от глаз шпионов и доносчиков, чтобы продолжить эксперименты с химическим оружием, готовиться переиграть проигранную войну. Советам — формулы, технологии, методы применения; результаты, таблицы, отчеты, школа для своих ученых. Там, у Реки, в чулане Европы, обе стороны нашли искомое: удаленную местность с богатым ландшафтом, переменчивым климатом, большим перепадом естественных температур, далеко за тридцать летом и до минус сорока зимой, чтобы можно было имитировать применение веществ на разных театрах военных действий, в разное время года. Местность, обезлюдевшую после голода, имеющую цитадель, которую очень легко охранять и контролировать, — бывший монастырь.

Калитин всегда жалел, что его не было там, что он не жил, не существовал тогда.

Он знал, что большинство экспериментов того времени устарели уже через десятилетие. На поле боя не стало кавалерии, чьих коней предполагалось поражать облаками газов. Самолеты стали летать трижды быстрее, и распылительные устройства оказались не годны. Появились новые фильтры для противогазов, новые поражающие вещества. И, самое главное, Великая война, в которой его страна одержала победу, обошлась без созданий Острова, дело решили порох и сталь.

Совместный полигон был закрыт в тридцать третьем. Вскоре Реку перегородили плотинами, создали рукотворные моря. Ушли под воду прибрежные города, целые города с домами, церквями, мостовыми, кладбищами; поселились в ее водах неутешные духи былого. Остров тоже должен был исчезнуть: дамба уже существовала в чертежах. Но ее так и не построили из-за войны.

Когда Калитин смотрел в архиве лаборатории на фотографии, сделанные немцами на Острове, увезенные в Европу и возвращенные обратно — лошадь в противогазе, самолеты-бипланы на краю поля, причал, групповое фото на фоне знакомого ему каждой чертой лабораторного корпуса, бывшего храма, — ему казалось, что он видит рай, идеальное пространство-время.

В том мире наука еще не имела в глазах большинства своей темной ипостаси, зловещего двойника. Наука была чиста, хотя она уже отметилась своими новейшими изобретениями на Сомме и под Ипром. Бремя вины ложилось на политиков и генералов. А ученые были свободны и неподсудны. В том времени была иная гравитация морали, делавшая исключение для людей знания. И именно этой, никогда не испытанной, гравитации жаждал Калитин больше всего.

Он родился после того, как миллионы умерли в газовых камерах, а двое немцев-химиков с группового фото на Острове, захваченные союзниками, отправились сначала на скамью подсудимых, а потом на помост виселицы. Наука, его путь к власти, оказалась заклеймена, публично уличена во зле — зле в представлении толпы.

И Калитин был вынужден скрываться. Даже без смертного приговора, вынесенного на родине, он не мог открыто объявить, кто он такой. Нашлись бы жадные до сенсаций журналисты, вышли бы статьи об Острове Смерти — или какое еще громкое название они бы придумали — с требованиями расследования и суда. Поэтому Калитин порой мечтал о том, давнем Острове — как об идеальном убежище, недоступном крае блаженных. Но был готов вернуться и на свой, привычный.

Когда началась война с Польшей, на Острове снова устроили концлагерь. В нем побывали пленные поляки. Затем, после нападения Германии, немцы и румыны из разбитых под Сталинградом частей. Какое-то время там держали только немецких офицеров и генералов, отказывавшихся сотрудничать. Затем привезли еще японцев, взятых на Дальнем Востоке. Через несколько лет концлагерь опустел, арестантов перевели в другие места, отправили в рудники и на лесоповалы.

Но Остров тут же ожил вновь, слишком уж он был хорош, нужен, удобен. Опустился железный занавес, нарастала угроза Третьей мировой, и старый полигон вернули в строй.

Вот только теперь его делили несколько соперничающих ведомств. Распри тормозили испытания, вели к ошибкам, к тихому саботажу, околонаучной грызне.

По-настоящему Остров возродил дядя Игорь, Игорь Захарьевский. Он давно хотел покинуть старый Город и основать новый: еще более закрытый, оснащенный по последнему слову техники, подчиненный в научном плане только ему; это был его пропуск в бессмертные, шанс на избрание в действительные академики по закрытому списку.

Пока Калитин учился в школе, Захарьевский собирал союзников, интриговал, пестовал идею, пробивал ее в верхах. И в итоге родился, отпочковался новый номерной город. Все разделенные ведомственными переборками части собрались в одно целое. Дядя Игорь добился для будущей лаборатории высшего режима секретности, который — Калитин знал это лучше прочих, потому что потом сам возглавил лабораторию, — превращал Остров в «черную дыру», в научный домен, исключенный из местных и ведомственных отношений власти, закрытый почти для любого рода контроля.

Фактически Захарьевский мог заниматься чем угодно. Никто из коллег не имел права и возможности оценить научность, эффективность его программ, методов и целей. Калитин знал, что так возникали гигантские синекуры, колонии научных трутней, разрабатывавшие десятилетиями — пока не падет высший патрон — какую-нибудь дорогостоящую белиберду, лишь бы ее можно было завернуть в обертку правильных лозунгов, провести по марксистской линии; обраставшие цехами, домами отдыха, турбазами, поликлиниками, но не приносившие ни грана знания.

И Калитин был предан Захарьевскому еще и потому, что тот создавал Остров не ради фальшивого золота. Их обоих влекло только истинное знание, не зависящее от того, куда дует идеологический ветер. Только такое знание давало долгую власть.

Захарьевского поддержала госбезопасность: где секреты, там и надбавки за секретность, новые штаты, контроль, оперативная работа. А еще Калитин догадывался, что начальник отдела режима Острова, бывший сталинский генерал, переведенный в действующий резерв, тоже искал для себя тихую, непрозрачную гавань в новые неспокойные времена. Он, а точнее, его солидарные коллеги из старой гвардии помогли Захарьевскому.

Шершнев открыл бесплатный журнал железнодорожной компании. Ему нужно было отвлечься. Реклама: счастливая парочка бежит по белому пляжу, гамак, бутылка вина, пальмы. Распродажа билетов в Азию, прямые рейсы.

Он был с самого начала недоволен транспортной схемой, навязанной начальством, и легендой прикрытия. Он бы сделал все быстро, за один день. Прилетел, провел операцию, улетел. Так действовала группа соседей, убравшая перебежчика Вырина.

Но им — не исключено, что как раз из-за скандала, вызванного смертью Вырина, из-за усиления контрразведывательного режима, — выдумали этот якобы туристический маршрут. Приземление в одной стране, как бы с черного хода; переезд в другую, аренда машины там… Может быть, и хорошо для зашифровки мероприятия, но маршрут слишком длинный, чреватый проблемами, нестыковками, неизбежными в путешествиях.

И вот началось. У них были распечатанные билеты на поезд, вагон 2, места 49 и 47. Но, когда состав подошел к перрону, второго вагона в нем не оказалось: 22, 23, 24, 25, 26, 27.

Они с Гребенюком поспешили к локомотиву: может, второй прицеплен сразу после него? А уже затем идут двадцатые? Нет, нумерация начиналась с двадцать второго.

Не засада. Не контригра. Обычная глупость, сбой системы бронирования. Но Шершнев видел, что поезд полон, и не знал — посадят их с ошибочными билетами или нет. Дома он показал бы удостоверение, и начальник поезда беспрекословно усадил бы их в СВ. А здесь? Вдруг отправят покупать новые билеты?

Все, конечно, обошлось. Проводница извинилась и сказала занимать любые свободные места. Но Шершнев не мог отвязаться от ощущения, что он чувствует слабое, но явное сопротивление их миссии, исходящее ни от кого, из ниоткуда. Такое бывает весной, когда бежишь с утра на лыжах, и снег под солнцем начинает потихоньку подлипать, — еще не явно тормозит ход лыж, но плавность, легкость скольжения уже утрачена, уже нужно усилие.

Шершнев знал, что много лет назад этот же самый путь избрал объект. Полетел якобы в командировку, вести переговоры о закупках оборудования. Делегация человек десять. Наверное, в Америку объекта бы не выпустили. Даже в то расхлябанное время. Но объект направлялся в бывшую — всего год-два назад — соцстрану. Где еще действовали спецслужбы друзей, где у советской разведки еще недавно была не просто посольская резидентура, а полноценное и, главное, легальное представительство. Объект заселился со всеми в отель. Посетил производственный комплекс, вечером был на общем ужине. А ночью исчез.

Удалось установить, что он взял билеты на поезд. Тогда его маршрут пролегал в границах одной страны. Сегодня это были уже два государства: разделились в 1993-м. Сошел ли объект где-то по дороге, добрался ли до конца — неизвестно.

Так что они ступили на след. Холодный, выветрившийся след беглеца. Рождалась та связь охотника и жертвы, которую умел поддерживать, развивать Шершнев, сам не дурак пострелять зайца по чернотропу или свалить на загонной охоте лося. Но именно сейчас Шершнев хотел, чтобы эта связь не возникала, не упрочивалась. Он чувствовал, что она, вопреки прежнему опыту, становится двусторонней.

Он не жалел объекта и был готов исполнить приказ. Но начал понимать его, поскольку сам жил в те двусмысленные годы и испытал тот же страх, когда показалось, что служба, которой он только начал служить, может быть распущена. Он помнил отчаяние отца, не желавшего отступать, снимать с фуражки кокарду с серпом и молотом, менять воинскую присягу. Страх осведомителей, боявшихся доносить, страх генералов, выведенных за штат, страх недавних путчистов, оказавшихся в тюрьме, да что там — даже страх сторожевых собак.

Шершнев ясно понимал, почему объект сбежал. И это понимание было лишним. Оно как бы обеляло объекта. Гребенюк был всего на пять лет моложе, но он не застал тот миг слабости всесильной службы. Он не может испытать таких сомнений.

Шершнев, впрочем, и сам не сомневался. Он лишь раздумывал, но и эти раздумья казались ему, привыкшему контролировать свои мысли, опасными: Гребенюк ведь наверняка получил указание следить за напарником и будет потом писать рапорт — так же, как и он сам. И Шершнев старался вытеснить незваные мысли, чтобы даже тень их не мелькнула в лице.

Вычитывая в деле обстоятельства побега объекта, Шершнев заметил, что некоторые вещи были вычеркнуты не из-за секретности. А потому, что они создавали подобие оправдания. Но Шершнев легко читал между строк, восполнял цензурные пробелы: по всей стране происходило тогда примерно одно и то же, и представить, что случилось в закрытом городе, не составляло труда.

Отключения электричества. Прекращение спецснабжения, пустые полки магазинов. Задержки зарплаты, и без того превратившейся в фантики. Разговоры о том, что статус закрытого города будет снят. Утраченный рай — ведь они прежде жили там на всем готовом, наособицу от стоящей в очередях страны.

Все больше дыр в стене, окружающей город, их перестали заделывать. Воровство — из цехов, из лабораторий. Какие-то фирмы, кооперативы, созданные «перестроившимся» начальством, отхватывающие себе куски и кусочки. Холодные батареи зимой.

Судя по документам, объект попытался как-то устроиться в новой жизни. На Остров впервые пустили иностранную комиссию по разоружению. Ничего не показали, конечно, в лаборатории и на склады не пустили, но важен был сам факт. Доверенное лицо донесло, что объект пытался выйти на контакт с двумя из инспекторов. Оба проходили по учетам, в деле были справки на них.

Первый был настоящим ученым и по совместительству рекрутером, которому заинтересованные западные фирмы предложили, помимо основной инспекторской задачи, выявить интересных кандидатов, прикупить ценных мозгов. Объект не рискнул сообщить, чем на самом деле занимается, и рекрутер не поддержал контакт.

Второй был уже вербовщиком, оказывавшим услуги разведке своей страны. Он целенаправленно искал именно ученых, работавших с засекреченными темами. Старик открылся ему, разговор состоялся. Сделка, вероятно, была почти заключена. Но вмешался отдел режима, против объекта начали расследование.

Тут и начинался самый примечательный эпизод. Формально улик было достаточно, чтобы судить за разглашение государственной тайны, причем состав однозначно тянул на «измену родине», на смертную казнь, которую тогда еще не отменили. Но расследование вскоре прекратили. Старик отделался выговором — слишком мягко даже по тем странным временам.

Дальнейшее Шершнев уже домысливал. Через несколько месяцев в столице был убит известный банкир, знавший тайны происхождения некоторых новых капиталов. Точнее, банкир скоропостижно скончался из-за внезапного отказа внутренних органов. Вскрытие не подтвердило отравления, и банкира похоронили бы, если бы следователи не обнаружили, что накануне в его кабинете ремонтировали забарахливший кондиционер. Внутри агрегата нашли маленький баллончик, не предусмотренный конструкцией.

Дело трижды возвращалось на доследование, но до суда так и не дошло. Все экспертизы по нему были строго засекречены. Потому что баллончик был разработкой лаборатории, которой руководил объект, и предназначался для дистанционного применения особо токсичных веществ. Впрочем, следов какого-либо препарата следователи не нашли. Но это тоже был след. Дебютант. Бесследный и неуловимый — им прочитали краткую лекцию о содержимом флакона-контейнера.

Очевидно, что приказ отдавало не государство, иначе следствия вообще не было бы. Препарат каким-то образом утек из лаборатории на черный рынок, попал в руки к любителям. А точнее, к полупрофессионалам, сумевшим верно применить его, но не подчистившим следы.

А через несколько месяцев после покушения объект, пассивный, привыкший к жизни за семью замками, сподобившийся лишь на два контакта с наблюдателями, что явились к нему буквально на порог, ловко и умно сбежал. Воспользовался отпуском начальника отдела режима, представил новичку-заместителю мнимые согласования поездки и сбежал.

Треугольник сходился. Объекта вынудили предоставить препарат, шантажируя обвинением в разглашении тайны. Скорее всего, ему еще и заплатили, заплатили очень много — такой товар, в сущности, был бесценен. А потом, когда внезапно началось внутреннее расследование убийства, объект испугался. Понял, что его могут сделать козлом отпущения. Или тихо уберут, чтобы не дал показаний. Взял с собой деньги, препарат и улизнул.

Кто мог его шантажировать? Вероятнее всего, начальник отдела режима. Полковник, офицер действующего резерва, пришедший в госбезопасность по партийному набору с производства. Обладатель технического диплома. Он был вполне способен сориентироваться в новых условиях, осознать, какой потенциальный товар охраняет, поймать в ловушку объекта, организовать продажу… И бегство объекта, в конце концов, было ему выгодно, позволяло списать все грехи на беглеца. Может быть, поэтому, догадался Шершнев, объекту и дали сбежать, устроили «коридор»…

Шершнев благоразумно не проявил задокументированного интереса к персоне режимника. Ему казалось, что он знает эту фамилию, простенькую фамилию вроде тех, что поставили им с Гребенюком в подложные паспорта. Встречал ее среди подписей под каким-то ведомственным секретным документом.

Бывший начальник отдела режима, если он вернулся из действующего резерва, мог быть одним из тех, кто отдал сейчас приказ на устранение объекта.

Это не делало приказ в глазах Шершнева неправомерным. Он выполнил бы и личное, не сопряженное с интересами службы, распоряжение начальства. Скажем, убрал бы того банкира. Но сейчас он испытывал невольное сочувствие к объекту. Они были сцеплены, связаны, как звук и эхо, как пара веществ, составляющих бинарный яд. Ученый создавал вещество, Шершнев применял его. Они делали всю настоящую работу, брали на себя риск. И Шершневу чудилась неправильность в том, что их столкнули друг с другом.

Шершнев посмотрел на Гребенюка. Майор спал или делал вид, что спит. За окнами мелькали аккуратненькие домики. Проводник разносил кофе из вагона-ресторана. Он встал размяться, повел плечами, и девушка в кресле наискосок — подтянутая, наверное, занимается фитнесом — с пониманием ему улыбнулась. Шершнев краем глаза увидел свое отражение в окне — того человека, которому улыбнулась попутчица. И вдруг Шершневу захотелось так и остаться им, неизвестным пассажиром, едущим из пункта А в пункт Б, сойти вместе с этой девушкой в городском предместье. И со всей тяжестью характера Шершнев обрушился на себя за это желание. Почувствовал, как поднимается внутри злоба против объекта, будто исподволь окутавшего его наваждением сопереживания.

Машинист пробормотал название станции. Гребенюк открыл глаза. Еще одна остановка, а потом конечная. Вокзал.

Была в прекрасной эпопее Острова, навсегда незавершенной для Калитина, одна как бы дополнительная часть, которую Калитин с радостью бы исключил. Последние годы. Глава распада и предательства. Черные, нежеланные страницы. Калитин старался не вспоминать их. Но сегодня одна, самая первая, пришла сама.

…Ему был дан, загодя дан знак, что Остров перестанет быть прежним. А Калитин его не увидел, не распознал в полноте значения. Может быть, потому, что первыми подземный гул истории почувствовали не люди, а животные — будто тайный, неслышимый для человека импульс землетрясения, которому еще только предстоит случиться.

Стояло золотое время Острова, зенит его возможностей. Правда, скоропостижно умер Захарьевский, отец-основатель. А вскоре за ним, как верный пес, — старый начальник отдела режима.

Калитин стал руководителем главной лаборатории, сердца Острова. По возрасту и административному «весу» он еще не мог претендовать на должность Захарьевского. Номинальным начальником стал один из замов Захарьевского, человек серый, но поднаторевший в бюрократических делах, вроде того миньона генерального секретаря, что занял, полумертвый, на год трон ушедшего господина. Но все понимали, что Калитин следующий в очереди на престол, что это вынужденный размен, промежуточная комбинация.

Новый начальник отдела режима, главцербер — знать бы наперед, — сначала приглянулся Калитину. Он дружил и с прежним, но тот был динозавр, реликт людоедских времен, ничего не смысливший в науке. А новенький представлял уже другое поколение: оказался выпускником химического факультета, сразу дал понять, что поддерживает, понимает, будет способствовать и хочет дружить.

Стояло золотое время Острова, сезон плодов славы. Закрытый город разросся. Лабораторий стараниями Захарьевского было уже несколько. Спешно строились корпуса, жилые дома. Исследования велись широким фронтом. Захарьевский перед смертью перехватил у конкурентов несколько перспективных направлений, которые не вполне отвечали изначальному профилю Острова. Что ж, так поступали все, Калитин не видел в этом ничего зазорного.

Армия который год воевала на Востоке, увязая все глубже в партизанской войне. Ученые читали украденные разведкой материалы американцев по Корее и Вьетнаму; в дальних горах не было джунглей, бесполезны были дефолианты, зато востребован опыт выкуривания — из пещер, из подземных туннелей, водотоков, которые моджахеды превращали в укрытия и пути снабжения.

На Острове обосновались специалисты по воздуху, атмосфере, вентиляции; архитекторы, технологи, спелеологи, решавшие задачу, что выпускать, как выпускать в замкнутый объем сложной конфигурации, чтобы вещество легко распространялось с естественным или принудительным током воздуха, не скапливалось только на верхних ярусах и не оседало только на нижних.

Калитин выдвинул свое предложение. Оно было эффективным, но дорогостоящим. Однако военные заказчики хотели дешевле. Они привезли на Остров группу специалистов по биологическому оружию и предложили устроить сравнительные полевые испытания. Это было грубое нарушение, полигон Острова не был предназначен для такого рода тестов.

Захарьевский сумел бы отбиться. Но его бывшего зама продавили, убедили.

На краю полигона, у Реки, были карстовые пещеры и провалы. Какой-то светлой голове из военных захотелось провести испытания там, в условиях, точно имитирующих боевые. Выбрали две несмежные пещеры, замуровали все выходы, измерили объем, установили у входов компрессоры, протянули шланги. Чужие спецы, зная дешевизну и эффект своих средств, были заранее уверены в успехе. Пещеры после закачки веществ предполагалось запечатать и открыть спустя день, запустить внутрь команду в комбинезонах химзащиты и подвести итог.

На машинах привезли обезьян. Обычно опытные солдаты охраны полигонного зверинца предварительно отбраковывали животных, самых буйных и самых слабых стреляли. Но тут в дело пустили всех — военные хотели масштабный эксперимент и потому пожалели ценный материал.

Обезьян затолкали в пещеры, обождали час — предполагалось, что приматы должны разбрестись по уровням и отноркам, — и начали закачку. Генералы, профессора, вся свита уже собирались уезжать. В гостинице Острова давно были накрыты столы, натоплены бани в коттеджах. Охлаждалась в специальной камере желтобокая цистерна пива — особый островной шик. Томились в ожидании официантки, мастерицы разного рода утех, подчиненные начальнику отдела режима.

Тревогу поднял лейтенант Калимуллин, старожил Острова, командир одного из взводов охраны, степняк и по родословной, и по сути дикой своей души, почитавший Остров как нечто сверхъестественное. Он привез однажды Калитину — стоило ему лишь обмолвиться без конкретной цели — пойманных в силки степных лисиц, линючих, плешивых, злых, грызущих прутья клетки.

Калимуллин вдруг сорвал с плеча автомат, дал по-уставному один выстрел вверх и начал выцеливать что-то вдалеке. Как потом рассказывал сам лейтенант, в первый момент он подумал, что какие-то люди проникли на полигон и бегут теперь к проволочному ограждению. Кто-то сметливый на ближней вышке врубил прожектор, мазнул световым пятном по ямам карстовых провалов — уже вечерело, техники долго провозились с подключением компрессоров, с обеспечением герметичности, — и в скачущем луче испытатели увидели пять обезьян, бегущих к ограде, пошатывающихся, но — так показалось Калитину и не только ему — поддерживающих друг друга, словно раненые, но не сдавшиеся бойцы.

Калитин понял все. Солдаты — раздолбаи, ишаки — плохо проверили пещеры, пропустили какую-то щель. А может, обезьяны сами сумели прокопать себе путь на поверхность, грунты-то сыпучие, мягкие, известняк трухлявый.

Карты подземелий никто не составлял. Мерили на глазок. И теперь поди догадайся, откуда беглецы: из пещеры, где испытывалось средство Калитина, не способное заражать, или из той, куда закачали отраву приезжих, — тогда обезьяны могли оказаться ходячим биологическим оружием. Да, обезьяны не сдохли, но это еще ничего не значило, вирус мог быть у них в крови.

Калимуллин, умница Калимуллин, уже стрелял короткими очередями. Запнулась одна обезьяна, другая. На вышке бестолково тискали пулемет: наверное, заклинило. Все, у кого было оружие, тянули пистолеты из кобур, щелкали затворами.

Забор, их должен был остановить забор, колючая проволока под смертельным напряжением. Но чуткий на неудачу Калитин понял, что сейчас произойдет что-то невероятное. Там, где проволока проходила по краю карстовой воронки, одна обезьяна толкнула товарку. Та поникла, обуглилась в фиолетовой вспышке. А две другие скользнули наружу, будто знали, что замыкание обесточит нижнюю нить колючки.

Удивительно, вспоминал Калитин, но никто не сдрейфил, хотя все понимали, что могут полететь не только погоны, но и головы, и армейские, и гражданские. Старик-генерал, старшим сержантом бравший Кенигсберг, командовавший полком в пятьдесят шестом в Венгрии, поднял в ружье ближайший гарнизон — якобы на внеплановые учения. По секретной связи нашли столичного зоолога, крупнейшего специалиста по приматам. Тот сначала не понял вопрос: «Куда побежит обезьяна в условиях средней полосы?» — но потом, услышав генеральский рык, получив краткое и толковое описание местности, сказал неожиданное: не в лес, а в камыши, в плавни.

Так началась дикая охота. Всех обуяло первобытное желание: загнать, убить, отквитаться. Вверх и вниз по течению Реки помчались моторные лодки, обшаривая прожекторами плесы, сгоняя с насиженных мест рыбаков. По берегу неслись машины, метались спаренные лучи фар, стрекотали вертолеты. Широкой дугой расходились военные грузовики, высаживая на перекрестках дозорные группы с приказом опрашивать население, не случалось ли чего необычного, расставляя цепи для прочесывания местности. Шутили или оторопело молчали солдаты, получив странный, неслыханный приказ: обнаружить и уничтожить обезьяну, отличившемуся — медаль и десять суток отпуска, рядовым — сержантские нашивки.

Трещали, голосили рации. Уже подстрелили двоих рыбаков. Ранили воришку, таскавшего колхозное сено. Столкнулись два грузовика, шестеро пострадавших.

Вклинивались голоса милиции, второго секретаря обкома, даже какого-то шалопая из рыбнадзора, чудом попавшего на закрытую волну: что происходит?

Генералы давили большими звездами, напирали на секретность, отсылали за разъяснениями к командующему округом. Вертолет трясло, Калитину хотелось блевать. Его почти силком затащили в «Миль», словно чтобы показать, что все они теперь в одной лодке. Пилоты только что вернулись из Афганистана, из тех самых гор, где военные собирались чистить пещеры, и теперь давали класс, едва не срезая винтами кроны, прижимаясь к темной воде, скользя брюхом вдоль обрывистых берегов, разогнав в ночи какую-то бесхозную отару, — белые жирные овцы помчались во все стороны. Второй пилот хмыкнул — на шашлык бы одну, да нет времени садиться.

За полночь рация засвиристела: есть! Вертолет ухнул, разворачиваясь, завыл, выжимая скорость. Сели, разогнав волну, на каменистой твердой косе. Солдаты убежали в ночь, притащили на плащ-палатке — опять кто-то разумный распорядился — засыпанное хлоркой, как белым снегом, скрюченное тельце. На хлорке проступали земляничные розовые пятнышки крови. Ни противогазов, ни костюмов защиты — некогда было их надевать, — только отчаянная надежда, что обезьяны были все-таки из калитинской пещеры, почуяли пахучую, ядреную химию, забились в дальний угол и нашли случайно выход на поверхность.

Калитин сам взял пробу крови; связной «Ми-2» улетел с ней в лабораторию.

Потом опять был полет, и Калитин не понимал уже, он ли кружится или крутятся винты. Сигнал с другого направления, аж в тридцати километрах. Рывок вертолета на последних литрах горючего. Грузная посадка. Бледный, похмельный рассвет. Хищное, торжествующее лицо Калимуллина. Длинный узкий пролом в камышах, хлюпанье вонючей застоявшейся воды, а там, в конце, на заломленных стеблях, — срезанное длинной очередью, исковерканное тело обезьяны. Той самой, первой, что вела других за собой, подтолкнула сородича под электрический удар. Она почти прорвалась за последнее кольцо облавы, но Калимуллин с обрыва заметил движение в камышах, полоснул издалека, больше на удачу, чем на точность.

Калитин снова едва удержал тошноту. На какой-то миг ему показалось, что они убили — предка всех людей. Ведь Калимуллин стрелял наугад, он не видел наверняка, кто в камышах, обезьяна или человек, припозднившийся какой-нибудь браконьер.

Охотники стояли тихие, опустошенные. Курили в кулак, грея озябшие руки.

Калимуллин узнал обезьяну, крупного драчливого самца с надорванным левым ухом. Самец был из той пещеры, куда закачивали химию Калитина. Он подумал, что обезьяна, похоже, успела-таки глотнуть вещества, и вот оно подействовало, а пули лишь довершили начатое препаратом.

Никто не праздновал спасение, не матерился в голос — десятки вооруженных людей, запаленных ночной гонкой.

Вертолет остался на берегу. Пилотам обещали подогнать баржу-заправщик. Обратно ехали на «уазике» Калимуллина с открытым верхом. Завернутую в брезент мертвую обезьяну бросили в багажник.

Водитель, вымотавшийся за ночь, рулил осторожно, но все равно то и дело «зевал» рытвины. Калимуллин морщился, но молчал: именно сержант ловко выгнал машину на пригорок, развернул бортом, затормозил, чтобы лейтенант мог дать свою победную очередь. Рядом с Калитиным на заднем сиденье дремал Казарновский, старший научный сотрудник его лаборатории.

Когда-то Захарьевский выбрал его в напарники Калитину, но Казарновский не оправдал ожиданий, делал, что приказывали, не более. Дважды уже просил о переводе, а отдел режима сообщал Калитину, что Казарновский дважды подавал в спецхран институтской библиотеки подозрительные запросы, не полностью соответствующие теме его исследований: например, в томе иностранной научной энциклопедии, запрошенном Казарновским якобы ради статьи о структурном моделировании, была и статья об академике Сахарове.

Впрочем, Калитина задевало не осторожное диссидентство Казарновского — отстоял же он его перед отделом режима, — а его пассивность. В конце концов, сам их покойный патрон Захарьевский был весьма условным идейным коммунистом. Случалось, говорил откровенную крамолу, хотя знал, что могут подслушивать. Но как Захарьевский работал! За это ему все и прощалось, за это и уважал его Калитин, а Казарновский… Мямля.

Ехали долго, плутали разбитыми проселками. Калитин смотрел вокруг с внезапным интересом. По сути, он впервые видел окрестности Острова, жизнь обычных людей за пределами охраняемой территории. Урожай уже убрали, поля были пустынны, только птицы доклевывали зерно. Курились печные дымы в деревнях. Оттуда доносились тысячи обыденных, печальных звуков жизни, забытых Калитиным. Убаюканный ими, он грезил наяву. Ему казалось, что они только что спасли эту славную, мирную жизнь от вражеской угрозы, и вообще все их занятия — для того, чтобы топились печи, лаяли собаки, лилась колодезная вода в гулкие ведра и собирались в школу сонные дети.

Он очнулся у сельского магазина. Калимуллин свернул купить чего-нибудь на завтрак. Магазин только открылся, но у дверей уже собралась очередь, ждали, пока разгрузят машину с хлебом.

Лейтенант с водителем, отмахнувшись от возмущенных теток, пошли внутрь. Запыленный, исхлестанный ветками «уазик» обступили любопытные мальчишки. По времени они должны были быть на занятиях в школе, но, видно, матери послали за продуктами или держали при себе, чтобы получить хлеба и крупы на двоих.

Калитин почувствовал себя неуютно. Его раздражали теперь эти бойкие бабы, шумная, сварливая очередь, нахальная ребятня. Мальчишки внезапно отбежали, стали что-то шептать взрослым, показывая пальцем на машину. Калитин обернулся и увидел, что от тряски сполз брезент. Солнце светило на мертвое лицо обезьяны с оскаленными желтыми клыками в розовом разрезе рта, по черной шерсти ползали блестящие хромовой зеленью мухи.

Калитин знал из регулярных сводок отдела режима, что местные многое помнят. Например, работавших тут до войны немцев — кто-то из стариков служил на водовозке, кто-то плотничал в полигонных бараках. А еще ходят в округе слухи о том, что экскаваторы, роя котлованы под фундамент новых корпусов, вскрывают могильники, полные костей, звериных и человечьих. Что на самом Острове из приговоренных к смерти преступников выводят искусственных солдат. Слухи эти добросовестно перечисляли осведомители.

Для Калитина они были забавностью, рудиментом крестьянского архаичного сознания. Он-то точно знал, что никаких костей экскаваторы не откопали, никаких сверхсолдат в лабораториях не производили. Конечно, его удивляло, что, несмотря на все меры секретности, информация все-таки текла тонким ручейком наружу, словно у этих дремучих, заскорузлых людей тоже были свои осведомители — звери, птицы, росы, деревья, травы. Но это была проблема охраны. Ему же нравился образ загадочной, пугающей цитадели, имеющей власть над окрестностями. Жаль, если бы местные жители совсем ничего не знали. Это отняло бы у его жизни некую самоценную пряность.

Но теперь Калитин насторожился. Люди сгрудились, перешептывались. Недобрым веяло от их поз, от застиранной одежды, усталых лиц, бесполых фигур, утративших и мужское, и женское, сохранивших только следы тягот труда.

Лица, лица — Калитин вдруг увидел их как бы с предельной близостью, кричащие о скрытых недугах тела, растянутые, сплюснутые, асимметричные, с диким волосом на бородавках, кустистыми бровями поверх потухших глаз. Лица кривлялись, водили хоровод вокруг машины, заглядывали ему в зрачки, скалили желтые, пеньковатые, как у мертвой обезьяны, зубы.

— А ведь это наша работа, — спокойно, с холодком сказал Казарновский.

Калитин заметил, о чем он говорит.

В хвосте очереди стояли мать с дочерью. У девочки была оплывшая, рыхлая фигура, вялые глаза с огромными белками, жидкие, седоватые волосы. Грузное тело держалось на тонких, птичьих ножках, сквозь рваное плетение сандаликов были видны пальцы без ногтей.

— Это просто болезнь, — стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно, ответил Калитин. — Вы устали.

— Просто болезнь? — громко, слишком громко спросил Казарновский. — Девочке, наверное, года четыре. Четыре года назад чинили систему фильтров вытяжной вентиляции. Помните? Старые фильтры тогда сняли, а новые не поставили. Поставщики напортачили с заказом. Захарьевский приказал продолжать испытания. Дескать, согласно розе ветров все рассеется над рекой. Мы-то внутри. Вентиляция тянет от нас. Это продолжалось две недели. Вот она, ваша чертова роза ветров. Смотрите. Смотрите вокруг!

Если б не ночь, забравшая все силы, Калитин с ходу срезал бы подчиненного. Но Калитин сидел мешком. А у Казарновского откуда-то была энергия, словно он брал ее от людей в очереди, от погибшей обезьяны, от встающего солнца.

Его слова вывернули мир наизнанку, скрытой стороной наружу. Калитин видел не пасторальный пейзаж, не сияющий свет жизни, здоровую плоть мироздания — а темные пятна болезней, язвы отсроченных смертей, вкрапленные в листве, в людских телах и лицах, в кривых буквах вывески продукты, в асфальте, покрытом выбоинами, в треснувших стеклах покосившихся хат.

— Не знаю, как насчет врагов, а самих себя мы уничтожаем очень хорошо, — сказал Казарновский. Голос его дрожал.

Казарновский отвернулся, замер в напряженной позе.

Если бы мог, Калитин убил бы его в этот момент. Но зрение Калитина по-прежнему застилали темные пятна смерти: весь мир стал крапчатый, будто поеденный черной тлей.

Из магазина вышли Калимуллин с водителем. Толпа присмирела при виде военной формы. Каждый снова смотрел в затылок соседа. Лейтенант сунул Калитину разломленную пополам, сытно пахнущую буханку, дал бутылку молока, Калитин впился в пахучую мякоть, стал глотать, не жуя, и запивать молоком. Жирная струйка потекла за ворот ковбойки.

— Что с ним? — по-простому, ибо охота стерла различия, спросил Калимуллин.

— Спекся, — ответил Калитин. — Нервы слабые.

Калимуллин с неожиданной сноровкой растормошил Казарновского — семья, наверное, была большая, младших помогал нянчить, с ревностью подумал Калитин, — сунул тому вторую половину булки, бутылку. Казарновский принялся хлебать, чавкать. И, повинуясь неостывшей ненависти, Калитин выбросил теплую еще корку на дорогу — он не хотел делить хлеб с врагом. С предателем.

Машина тронулась.

Калитин не стал доносить. Это было бы неблагоразумно по его понятиям. Один раз донесешь сам, а потом попросят. Он не любил оказываться в зависимом положении.

Калитин отквитался скоро, изящно, чужой волей. Взорвалась Чернобыльская АЭС, и на Остров пришла шифрованная разнарядка: выделить специалистов для работы в зоне заражения. В их лаборатории, где велись эксперименты с радиоактивностью, все понимали риск. Тогда-то руководитель института и назвал — с подачи Калитина — фамилию Казарновского. Процитировал шифровку, требовавшую отправлять самых квалифицированных, преданных делу партии. Срочный вылет, АН-24 ждет на аэродроме. Домашним цель и место командировки называть нельзя. Казарновский встал, сутулый, усталый, спокойно поблагодарил собравшихся за доверие. Пошел вдоль длинного стола, провожаемый десятками взглядов, встретился глазами с Калитиным, кивнул коротко, еле заметно, и скрылся за дверью.

Профком потом посылал кого-то к нему в радиологический госпиталь — отвезти цветы, фрукты, кое-что из пайка. Но, пока согласовывали да собирали, Казарновский умер.

Он не должен был схватить смертельную дозу, знал назубок все нормы и расчеты. Но вызвался спасать других, слишком долго пробыл в «горячей зоне». Пока вывезли в госпиталь, пока у врачей дошли до него руки…

Хоронили Казарновского в закрытом свинцовом гробу. И Калитин даже сказал речь. Все-таки тот был неплохим ученым.

Вот только после этой смерти все пошло наперекосяк. Пожар в лаборатории, задержавший исследования по меньшей мере на год. Перебои в поставках лабораторных мышей — господи, мышей в стране не могли найти! Гибель Веры.

Да, гибель Веры — Калитин прокрутил в голове набор обязательных поминальных фраз, скоропись, стенографию не существовавшей никогда скорби.

Он давно бы забыл нелюбимую жену. Вычеркнул из воспоминаний обстоятельства ее гибели. Но не мог. Ее смерть была навсегда сцеплена с главным мгновением его жизни — сотворением Дебютанта. Будто Вера заплатила жизнью по его счетам.

Интересно, а объект знал, что его жена была осведомительницей? — думал Шершнев. Они с Гребенюком сидели в пивной, ели рульку с капустой. Выпили по два бокала: пиво легкое, само просится в рот. Засадить бы блаженно пять-шесть кряду, вот только завтра за руль.

Был бы Шершнев один, непременно выпил бы: что ему сделается? Да и место хорошее, пусть и для туристов; без рвачества и толкотни. И Гребенюк выпил бы наверняка. Но их двое, и каждому писать рапорт о поведении напарника. Шершнев чувствовал, что предложи он сейчас — Гребенюк поддержит, он нормальный мужик, и не заложит потом. Но — бывает так, что не складывается, какой-то мелочевки не хватает для зажигания. Так, сидишь, стакан лапаешь.

Наверняка ведь не догадывался, продолжал думать Шершнев. Эта мысль была приятна. Она ставила объекта на место; мелко, хмельно возбуждала самолюбие подполковника. Подставили вахлаку приятную лаборантку, умненькую, раскованную, тот и поплыл. А лаборантка еще с института ходила в две кассы.

Но что удивляло, даже задевало Шершнева — он не мог понять, можно ли доверять ее донесениям. Формально — да. Писала откровенно, мужа не выгораживала. Могла бы и смягчить кое-что. Но все равно спустя десятилетия, из другого времени, Шершневу казалось, что он читал тщательно отредактированный беловик, не лгущий, но умалчивающий. Словно Вера, агентурный псевдоним «Хозяйка», решила: пусть лучше она займет вакантное место, чем кто-нибудь другой, способный по-настоящему навредить. Схитрила. В каком-то смысле — пожертвовала собой. Любила, что ли, мужа? Или только так кажется?

Это впечатление уязвляло Шершнева. Он верил в безграничную способность их службы укрощать, ломать, просвечивать насквозь. Добиваться, если нужно, безусловной правды. А тут словно столкнулся с давней чужой недоработкой, с леностью или глупостью оперативного сотрудника, у которого состояла на связи «Хозяйка».

Они вышли из пивной. Переулок вел на площадь.

Жарят сосиски в ларьках — объеденье! Пушеры толкутся на углу. Проехала полицейская машина. Самый разгар вечера, народ поужинал и идет по барам.

— Где-то здесь он себя, — оглядываясь, сказал Гребенюк. — Когда наши танки вошли. Облил бензином и поджег. Я вот все думаю: зачем? Танкам-то все равно. Хоть бы с гранатой бросился. А так… Я в поезде в журнале прочитал, — объяснил он, заметив недоуменное лицо Шершнева. — Национальный герой у них теперь. Пойдем по девкам? — спросил Гребенюк без паузы, без перехода.

— Мне что-то без охоты, — ответил Шершнев. Ему и вправду не хотелось.

Гребенюк понимающе кивнул, хотя наверняка подумал, что подполковник тоже отправится искать ночные развлечения, но предпочитает делать это в одиночку.

Шершнев внутренне скривился: хорошо хоть за едой не сказал. Тоже мне открытие. Хотя Гребенюк же технарь, их учили совсем другому. Шершневу тот случай приводили в пример на спецкафедре: провокационные действия, совершенные под влиянием вражеской пропаганды. Такой же случай был в Литве. В Каунасе. Надо же, и формулировка запомнилась. Преподаватель объяснял, что самосожжение, даже если оно выглядит ненамеренным, случайным, надо тщательно расследовать, искать умысел.

Странно, но Шершнев совершенно забыл, что это происходило тут.

Гребенюк, убедившись, что начальник не возражает, свернул за киоск и тут же исчез среди прохожих. Шершнев продолжил гулять. Он хотел скорее закончить этот ненужный, вставной день; утром они возьмут машину, и завтра все случится.

Завтра.

Шершнев зашел в магазин, открытый допоздна. Скользнул взглядом по витринам, взял пиджак, закрылся в примерочной, а потом резко отдернул занавесь. Никого.

Он и так был уверен, что слежки нет. Они прошли чисто. Но все же чувствовал слабое, странное напряжение, усилившееся с уходом Гребенюка, шепоток опасности. Зачем тот, дурак, вспомнил самоубийцу? Не к добру. Черт его дернул за язык.

Он снова вышел на улицу. У мусорного бака дрались бродяги. Шершнев обошел их брезгливо — и вдруг насторожился, собрался, даже не поняв почему.

Женщина.

Женщина там впереди. У лавки мороженщика.

Шершнев видит ее со спины.

Опасность.

Опасность излучает само ее тело, чуждое здесь, где пожилые люди чаще стройны, поджары, а если толсты — то добродушной полнотой обжорства.

Полное, но сильное, мощное тело. Такое не сдвинешь, не обойдешь. Она будет стоять, вынуждая заметить себя.

Если таких женщин соберется десять — возникнет общая сила, какой он не знал в женщинах своей родины. В них он знал силу унижения, горечи, мольбы. А в этих, горских — силу безличного единства, бесстрашия, рожденного презрением, силу, вынуждающую теряться вооруженных мужчин. Не истерично-гипнотическую, как у цыганок, а ведьминскую, воронью. Черные их затрапезные платья, тяжелые юбки до земли, бабкины кофты с облупленными пуговицами, черные или серые безрукавки, шерстяные платки. Одна порода, одно — для него, чужака, — лицо, один голос, способный на невыносимый крик, режущий, как пила; крик без эмоций, без родства со словами; чистый звук, против которого нет защиты. Этим криком можно заставить отступить заслонившийся металлическими щитами кордон оцепления, превратить бойцов — в мальчишек.

Шершневу показалось, что он слышит этот крик.

Как в то утро, когда они выезжали с военной базы, перекусив после контейнера, смыв в походном ледяном душе кислый смрад чужого страха и пыточной работы. А у ворот ждали родственники, чаще всего — такие вот женщины, бросавшиеся к каждой машине, готовые лечь под грузовик, лишь бы узнать правду, получить живого или мертвого.

Шершнев знал, что тут большая диаспора, многие получили политическое убежище. Но именно здесь и сейчас — женщины не должно было быть. Шершнев не боялся, не паниковал, но чувствовал, что его закручивает в какую-то воронку. Женщина и женщина, обычная беженка, их тут тысячи. Голая статистика. Откуда же это ощущение вселенского злого розыгрыша, чужой игры, подставы от неизвестного противника?

Женщина развернулась и пошла прямо на него. Мгновенное облегчение: нет, ее лица он не помнит.

И тут же сердце пропустило удар.

У лотка нижнюю часть ее тела заслоняли фигуры сидящих за столиками. И он думал, что она стоит со стариковскими ходунками. А это оказались ручки инвалидной коляски.

…То, что Шершнев и Евстифеев сделали с мальчишкой тогда, оставило его навсегда подростком. И только в лице проступило обещание гордой мужской красоты. Шершнев узнал его. Узнал бы и в гриме, ведь долгую ночь в контейнере он ждал, искал в этом лице признаки слабости и надлома. Брат-близнец? Мертвец? Она катит куклу, воскового манекена? Он сам сошел с ума? Так не может быть! Мальчик же умер, умер!

Шершнев понял.

Подонок Капустин. Обманул. Обманул, тварь. Обещал кончить, а втихаря продал родным. А потом Капустина самого убили. Может, эти же покупатели.

Там, в контейнере, они были без масок. Потно, жарко, да и зачем, если опознавать будет некому. Война продлится очень долго и скроет все следы.

Шершневу казалось, что весь мир сейчас смотрит на его лицо. А кожа горит не краснея, будто ее опалило ледяное пламя. Он внезапно вспомнил голое тело мальчишки, покрытое кровоподтеками; странный, будоражащий контраст между мокрой от пота, крови плотью — и сухой резиной противогаза, что облепила голову, превратила ее в безликое пугало. Он хотел сам сейчас оказаться в противогазе — или в карнавальной личине, в дурацком костюме переодетого львом раздатчика рекламных листовок. В бинтах, в дамской темной вуали, в чем угодно — лишь бы скрыть лицо.

Полиция. Вышли из машины, закуривают. Оглядываются по сторонам, вроде рассеянно, но цепко. Свежий экипаж или ориентировку срочную получили…

Мальчишка смотрит чуть мимо Шершнева. Но если двинуться, он инстинктивно обратит внимание, заметит.

Шершнев медленно наклонил вниз голову, зашарил по карманам, будто искал кошелек или сигареты. Коляска приближалась, полицейские ее приметили, вели взглядами.

Если мальчишка узнает, закричит, без драки не уйти. Или сыграть в обознатушки, авось да удастся…

Таких совпадений не бывает. Так не может быть. Это глупость, провал. Какая-то липа, фальшак, зачем, зачем, зачем? Зачем он не сказал сразу, кто он такой? Зачем? Был бы жив. А он мертв, мертв! Мертвее не бывает! Как те, в селе-название-забыл. Голые мужчины стоят в распаханном поле стоят под снегом первый снег падает волосатые все пусть постоят спускается вечер за селом трассеры бьют на одном папаха старик смешно голые мужчины лежат в распаханном поле тот упал а папаха держится на голове какой дурак пахал поле на что надеялся война же идет что в нем вырастет папаху хочется сбить с головы она что приклеенная на чем держится вертолет стрекочет гонит волчью поземку волк на знамени белый флагшток серебряный пионер горн отвалился краска облупилась зассанные матрасы рваные простыни конфета в тумбочке мама привезла еще две недели ждать назвал сына Максим как пулемет она не поняла шутки Максим Максим вот он лежит грудь в крови кто его убил боек щелкает магазин пуст…

…Мальчишка проехал в двух шагах. Отвлекся на витрину, на золотые часы в атласных коробочках.

Кресло дорогое, а одежда скромная. Вон как зыркает на «ролексы» — Шершнев забалтывал себя, — настоящий горец, любит золото, в крови у них это, цацки и оружие…

Самообладание почти вернулось. Он уже видел, что мальчишка не обернется, женщина увозит его, полицейские курят последние затяжки. Еще, еще секунду-другую, и они разойдутся. Хорошо, что Дебютант у Гребенюка. Меньше ненужных мыслей. Мальчишка исчезнет сам и никогда не вернется.

Шершневу наплевать, что он жив. Какое теперь дело? И кому? Богу, что ли? Богу? Божья, что ли, воля этот петрушкин спектакль?

Но за бравадой, за тонкой ее вибрирующей завесой, скрывалась еще одна мысль: а как же мальчишка выжил? Капустин ведь продавал — полутруп. Действительно уж: живого мертвеца. Кто его спрятал, выходил, вылечил там, где не было ни укрытия, ни еды, ни лекарств, ни врачей? Кто, какими силами? Полумертвый, с расплющенными пальцами, перебитыми ребрами — как он избежал всех ловушек, блокпостов, минных полей, рейдов? Любой встречный солдат счел бы, что это раненый боевик. Любой блокпост задержал бы. Чья воля, чья сила, чья нечеловеческая удача, чьи деньги вытащили щенка оттуда, откуда не спасаются? Кто провел, пронес его горными перевалами мимо патрулей? Как? Без документов, раненого — как? А если б и с документами, с такой-то фамилией — как? Не Капустин, так сама война должна была его прикончить. Как? Как он получил потом паспорт? Или не получал — кто провез его контрабандой, в каком вагоне, трюме, неспособного ходить?

Весь опыт Шершнева, его знание о редкости фарта, о цене усилий, о возможном и невозможном, вопияли: как? И зачем? Только ради того, чтобы он, Шершнев, увидел? Чтобы они разошлись на площади чужого города? Это ведь, если представить, целая громадная операция, провернуть которую было бы непросто даже его службе. Так кто это сделал? Ведь мальчишка не узнал его и уже не узнает. Не повернется, не отомстит. Как? Что это все такое? Откуда?

Шершнев осознал — и сразу же отгородился, закрылся, стыдясь самой возможности так наивно, елейно подумать.

Но мысль все-таки зацепилась.

Только одно чувство на свете могло связать собой и удачу, и упорство, и слабость, и надежду, и страх, и расчет, и отчаяние, запрячь их вместе, претворить в один цельный, спасительный жест судьбы.

Только одно чувство могло сотворить такое чудо.

А уж в истинности этого чуда Шершнев, человек войны, один из чернорабочих ада, как они в шутку называли друг друга с коллегами, был уверен.

Он хотел бы опротестовать его, принизить, объявить небывшим — но против восставал его рациональный ум, его твердое, непреложное знание войны.

И он, глядя в спину женщине с коляской, увозившей дважды рожденного, пытался разбить, расколотить морок, опровергнуть самого себя: чья любовь? Этой толстой тетки? Таких там сотни стояли. Воронье племя. Что ж, каждая так могла? Отчего ж не вышло? Не вышло!

Вот они, голые стоят под снегом. Не ежатся, гордые. Вчера со стороны их села по блокпосту стреляли, пусть постоят, охладятся. А потом командование решит, что с ними делать. Старик папаху нацепил, так пусть балуется, что ж пожилого человека не уважить… Не вышло! Лежат они, задубелые, а все ж снежок еще тает на телах. Не вышло!

Шершнев готов был орать, бить стекла, лишь бы перечеркнуть все это, вернуть мальчишку, откуда он выполз. Когда его вызвали на инструктаж, один из генералов спросил: а нет ли кого другого? С его-то списком… Если возьмут, расколют… Тогда Шершнев просто стоял, зная, что он — лучший и пошлют его, чего бы там ни считал опасливый генерал.

А теперь он думал с тоскливой пустотой: ну что стоило самому добить пленника? Если их поймают, его фото будет во всех газетах. Мальчишка его узнает. Круг все-таки замкнется.

Шершнев впервые подумал о возможной неудаче. И, будто случившееся сбило его с ритма охотника, выбросило в обычное, медленное время, в котором живут все люди, он ощутил со страхом, что у него отнята его способность быть на шаг впереди жертвы, обгонять ее. Некто грозный и сильный уравнял их часы.

Шершнев понял, что не может оставаться один. Позвонил Гребенюку. Тот откликнулся быстро — наверное, ждал звонка. Шершнев хотел женщину, хотел взять ее с болью, выплеснуть в нее свою слабость, страх — как Марину тогда. После той командировки.

Пастор Травничек молился. Молился уже который день. Он просил прозрения для всех причастных и вовлеченных, заклинал Бога отвести их с путей зла.

Раньше, в далекой прежней жизни, он искал бы у Бога верного решения, указания, как ему поступить. Сомневался бы: может, стоит позвонить в полицию? Повести себя как гражданин, а не священник? Спрашивал бы: вдруг он напрасно все усложняет? Может быть, происходящее — вообще не дело веры, Церкви, священства? Не дело Бога?

Теперь, когда вторая его жизнь клонилась к закату, он знал, что просить о подсказке не нужно. Он сам есть решение. Поступок. Ключ. Не он будет действовать, а им будет что-то свершаться. Он и слеп, и зряч. Пуст — и полон. Отрешен — и вовлечен.

Травничек давно наблюдал за человеком-на-холме. Sine ira et studio.[4] Не наводил справок. Не пытался вызвать на разговор. Но держал обитателя старого дома в поле бодрствующего внутреннего внимания. Прошлая жизнь выучила его особенно оберегать те тайны, что явлены тебе, но не открыты.

Сколько же лет его пытались сделать информатором! Хотели добиться, чтобы он рассказывал об услышанном на исповедях, доносил на прихожан, на братьев! Те, кто принуждал его, чувствовали скрытые черты его характера: проницательность, умение по мельчайшим деталям судить о человеке в целом, — и старались обставить дело так, будто его донесения нужны им как раз потому, что они доверяют его суждениям, хотят разбираться справедливо и честно. И ведь у него были, были позорные мысли сыграть с ними, обмануть, согласиться — а на самом деле сообщать выдуманные, не могущие навредить сведения. Он отверг эти мысли. Но помнил их и никогда себе не прощал. Поэтому ныне он не уповал на проницательность. Травничеку было достаточно, что именно он, а не кто-то другой, узнал о происходящем; значит, его опыт необходим — со всеми крайностями, узостями, тупиками, с ожогами обид и знанием о спасении. Но как этот опыт пригодится, что произойдет и что не произойдет, Травничек себя не спрашивал. Его дело — просто быть, здесь и сейчас.

Молиться о просветлении бытия. И ждать.

Травничек не смог бы точно сказать, когда он в первый раз понял что-то особенное про человека-на-холме. У него не имелось ни ясной догадки, ни четких подозрений — все это были чуждые ему теперь понятия.

Мало ли сухарей-ученых, стареющих холостяков, любящих одиночество, живущих былыми амбициями? Травничек мог назвать еще нескольких в ближайшей округе. Разве он чувствует какую-то мрачную тень, накрывшую дом у букового леса? Нет.

Безотказное пастырское чутье молчит: человек-на-холме словно защищен сверхъестественными барьерами, отделен от жизни вообще, от любых ее токов и касаний. Спрятан в капсулу, непроницаемую для священника. Даже для такого, как он.

Пастор никогда не встречал преград, столь зловещих самих по себе. Такой запредельной, удушающей закрытости духа, словно от страха жить живущий поселился в гробу.

Поэтому Травничек и сознавал, что соседство не случайно: он приставлен как часовой, должен нести сторожевую службу. В других местах — сторожить другим. А ему дан этот удел, эта дверь.

Он все сделает верно, Господи.

Травничек понимал, что его мало кто воспринимает всерьез. Отчасти он был рад маске, наложенной на его облик. Уродливый намордник помогал скрыть внутреннюю трагедию. Но теперь пастор предчувствовал, что силы судьбы пришли в движение и ему придется обнажить свое настоящее лицо.

Его послали — или сослали — в здешние края десятилетия назад. С самого начала, еще до встречи с человеком-на-холме, он не искал смысла: почему именно сюда? Он знал, что отечески наказан бесхитростной простотой обыденности.

«Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих», — Травничек повторял знакомые и одновременно незнакомые слова Откровения, всякий раз звучащие неувядающей новизной к нему обращенной правды.

Но была в его прошлом и другая правда.

Сказано же у апостола: «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения; именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им». И эти слова Травничек не просто знал наизусть, а изведал духом и плотью, наново переживал, повторяя.

Слова о чуде.

С мыслью о чуде он когда-то юношей пришел в церковь. И лишь много позже понял, что на самом деле боялся чудес. Боялся Бога, боялся истин откровения, предпочитая Бога священных книг, Бога церквей, скульптур, Бога святых, — истинного, но опосредованного, истолкованного, разъятого, объясненного. Его вера была верой культуры, артефактов, традиции.

Остро чувствующий зло, умеющий его распознать, он и сбежал в Церковь от зла, думая найти спасение в праведности. Но ритуальная, буквальная праведность стала для него чем-то вроде страховки, гарантии, что Бог отметит ее и поймет, простит его слабость, его боязнь, охранит от столкновения со злом лицом к лицу.

Как же давно это было!

Он помнил те первые послевоенные годы. Краткие годы смятения и надежды, когда еще казалось, что новые светские власти ограничат Церковь, но не будут пытаться подмять ее целиком. Разговоры о точках сближения. Об отказе от открытых конфликтов. О гуманистических аналогиях с коммунизмом.

Как же быстро все это кончилось!

Когда начались настоящие преследования, когда молодежные общины назвали незаконными и преступными, стали разгонять церковные встречи, подсылать провокаторов, — он еще наивно думал, что это послужит обновлению, возрождению, возврату к той высоте веры, что существовала во времена римских гонений. Ему казалось, что Церкви пора отстраниться от государства, отказаться от той стыдливой, обставленной вынужденными компромиссами полувзаимности, что была при нацистах. И если власти сами вынуждают порвать с ними, тем лучше.

Мечтатель!

Увы, он не сразу понял, что начинается путь других компромиссов. Он не мог сбежать на Запад, не мог бросить паству, хотя очень часто ему казалось, что людям теперь нужнее другой, более чуткий, более мягкий, земной и понимающий священник. «Мы церковь слабых, и мы должны идти к слабым, к сомневающимся» — так, кажется, говорил один прославленный пастырь.

А он оказался тверд сердцем. Из его слабости выросло иное зерно — зерно сопротивления, о котором он думал: не слишком ли оно человеческое? Имеет ли оно вообще связь с верой? С евангельскими истинами? «Покоритесь Богу; противостаньте дьяволу, и убежит от вас», — твердил он строки Послания. И сам себя спрашивал: а верно ли ты толкуешь? Не ложь ли отождествлять светские власти и дьявольское зло? Он не находил ясного ответа.

И все чаще испытывал то, чему сам не мог подобрать точного названия. Жажда? Томление? Неудовлетворенность? Sehnsucht, страстная тоска, порыв к святости?

Это длилось годы. Он был движим этой энергией недовольства, чувством тесноты. Начал распространять подпольную христианскую литературу, Samisdat, как ее называли на Востоке. Писать статьи под псевдонимом. Собирать среди доверенных прихожан деньги в помощь преследуемым.

Тогда его и заметили люди из серого здания. Те, кому положено замечать. Он воспринимал их поползновения, их опеку с вынужденной тревожной радостью. Казалось, что это знак, что он все делает как нужно. Правда, тоска его так и не находила ни воплощения, ни отдушины.

Сколько же лет он прожил с ними, в их тени! Невозвратных, незаменимых лет! Медленных, как созревание ягод можжевельника в церковном саду.

Он привык к ним. К наблюдательным пунктам в домах напротив. К машинам, провожающим его на ночном пустынном шоссе. К незнакомцам, ловко пытающимся втереться в доверие. К тайным обыскам в доме и в церкви, к ощущению, что твоих вещей касались гадкие пальцы. К чужим ушам, слушающим телефонные разговоры. К чужим глазам, читающим почту, следящим на улице. К подметным письмам. К шельмующим статьям в газетах. К постановочным «требованиям» заменить его на другого священника, который был бы внимательнее к делам прихожан. К мелким и большим пакостям.

Он истово молился за тех, кто гнал его и мучил. У него проявилось острое, как бы заемное, чувство на обман, на слежку, на «жучки», на опасные, двусмысленные вещи, переданные в дар или возникшие как бы случайно. Он пытался жить в знании, но без яда подозрений — последние рациональны, но бессмысленны, ибо в них победа зла, — не быть слепым, но и не быть ненужно зрячим в круговерти, хороводе лиц, каждое из которых может оказаться обманным.

Он стал неудобен. Для некоторых иерархов в том числе. Его переводили — подальше от больших городов, в скромные деревенские приходы. В этом была и забота, и опасение, что он становится слишком заметен, слишком раздражает власти. Кое-кто из братьев священников поговаривал, что он ведом грехом честолюбия, ищет личной славы, а не блага Церкви.

А он был ведом своей тоской, своей волей к святости, не находившей выхода.

Зло приближалось, прощупывало, пробовало на зуб. Трижды его пытались соблазнить женщины. Одна, он был уверен, по собственной воле, но две другие… Когда его законопатили в глушь, он купил машину. Друзья помогли. Но вскоре его лишили прав: остановили на дороге, взяли пробу крови, якобы он был пьян за рулем. Вам удалось повторить Христово чудо, сказал он на суде, превратить воду в вино. Тогда он купил мопед, на нем можно ездить без прав. Мопед украли. Он знал, что однажды они возьмутся всерьез. Даже желал этого — не мелочных нападок, подростковых подлостей, а истинного мученичества, искупительного венца. А вокруг словно сами собой собирались, умножались люди, будто ждавшие от него чего-то, видевшие в нем имеющего право говорить.

Но когда Бог явил Себя, сказал Слово, он оказался не готов. Не понял. Не принял. Не узнал. Отверг — потому что в гордыне своей полагал, что знает, как Ему нужно действовать. Думал, что узнает Его волю, не позволит мирским голосам ввести себя в заблуждение.

Слепец!

Теперь, когда его жизнь почти исчерпалась, он не стал ни епископом, ни проповедником. Не углубился в изначальных талантах, а заемные были отняты. Господь сокрушил его гордыню и дал веру. Поэтому он мог замкнуться, сосредоточиться на обыденных церковных делах: ремонт прохудившейся крыши, баланс церковной кассы, отсчет рождений и смертей.

Он бодрствовал в неожидающем ожидании.

Он был испытан и отложен. Теперь наступил срок.

События пришли в движение, маски вот-вот спадут, охранительные печати исчезнут. Травничек понимал, что человек-на-холме может дорого стоить. Такие, как он, бывают редкой цены товаром. Спрятали же его, дали кров и деньги, значит, найдутся и еще желающие. У других людей могут быть страхи и соблазны, обязательства, правила, приказы. Поэтому он примет этого человека на себя. Что бы ни скрывалось в запертом сосуде чужой души.

Он единственный, кто сможет это сделать безопасно для всех.

Травничек снова стал молиться — о прозрении для человека-с-холма; для тех, кто творил зло, а ныне сам гоним; для гончих псов, людей с омертвелым сердцем. О даровании непостижимого.

Обычно, если сон не шел, Калитин повторял наизусть формулы тех веществ, что провалились на испытаниях. Их никогда больше не синтезировали. Они исчезли из мира, сохранились только в записях лаборатории. Их имена вели в пустоту, в небытие.

Но теперь словно наступил час долгого отлива сновидений. Казалось, лукавый бог Гипнос оставил его дом, и встал у дверей его неусыпный брат Танатос, не любящий даров.

Калитин чувствовал, что остался один пред лицом смерти и памяти. Он вспомнил почти все, что любил вспоминать, и многое из того, что надеялся забыть. И он уже хотел бы остановиться, уснуть. Но память — нежеланная, отвергнутая — будто пришла взыскать пеню за долгое заточение.

Калитин встал с постели, раздул угли, подбросил щепок. Вчера небо над кромкой хребта на востоке уже начало бы светлеть. Но сегодня из-за гор пришли обложные тучи с дождем, скрыли рассвет.

Нужны хотя бы несколько часов сна. А потом он уедет. Его же пригласили в следственную группу? Пригласили. Вот он и отправится. Решение — куда — пришло само собой. На берег Персидского залива. В страну, где правят армия и разведка, — поэтому там по-настоящему оценят и Дебютанта, и его разработчика.

Калитин не стал искать в интернете адрес посольства. Он когда-то случайно проходил мимо, смутно помнил здание, узнаваемо-безликое. Интересно, под наблюдением ли оно? Наверное. Постоянный пост в какой-нибудь квартире напротив. Камеры с функцией распознавания лиц. Ну что ж, главное — передать послание. Дальше посольские найдут его сами. Купить вторую симку в уличном магазинчике… Все вещи, конечно, придется бросить. Как тогда. Там, в новой жизни, будет все новое.

А прежние — только он и Дебютант.

Дебютант. Когда Калитин наконец получит полноценную лабораторию, его можно будет переместить из боевого контейнера в стационарную емкость. Изучить — как он перенес время? Ведь оно — самый главный враг всех препаратов его класса, гиперактивных, но не слишком стойких. Так что это еще вопрос — а Дебютант ли по-прежнему в контейнере? Или уже Мистер Пшик, газировочка, от которой вреда не больше, чем от детского мыла? От этой последней мысли Калитину стало больно. Он не мог даже в воображении допустить гибель Дебютанта. Вещества. Существа. Близкого существа.

А Вера хотела ребенка. Сына. Хотя догадывалась, конечно, что у него может быть только одно дитя: то, что рождается в пробирке. Он сам чувствовал про себя, что ему не даны дети. Видел в этом своего рода благословение ученого. А Вера…

Сколько раз Калитин упрекал себя за брак, собирался разводиться… Но он слишком хорошо знал, зачем женился. Затем же, зачем вступил в партию, ходил на демонстрации и субботники.

Остров защищал, но был требователен к лояльности. А за его пределами начинался террариум науки, где, словно в диковинном саду времен, жили хищные чудовища разных эпох.

Старцы. Пособники кровавых разгромов научных школ. Соучастники убийств, совершавшихся с помощью критических статей. Знатоки смертельной полемики на отравленном марксизмом ученом арго, соперники в схватках за внимание корифея всех наук. Создатели порожденных догмами идеологии лживых доктрин, поражавших, как чума, целые отрасли знания.

Калитин встречал их в институтских, в министерских коридорах — влиятельную серую нежить, длящую свой век благодаря былым привилегиям, лекарствам, лечебницам, минеральным водам, массажам, протезированию. Они все еще были смертельно опасны, могли сожрать — хоть и не заживо, как раньше, — если новая теория опровергала их дубовую работу сорокалетней давности, за которую были получены премия, орден и звание академика.

Молодежь. Ловкие партийные деятели, сами никогда не писавшие своих диссертаций, отпрыски владетельных семейств, пристроенные в науку. Эти, лощеные, были не менее кровожадными, чем старики, хотя не имели уже клыков и когтей: порода измельчала. Зато они умели распустить слухи, провернуть интригу, перехватить тему, увести идею, напроситься в соавторы, перекрыть финансирование.

На самом Острове, вблизи Захарьевского, Калитин был почти неуязвим. Но на Острове вещества лишь рождались. Их нужно было продвигать, выводить в мир, пусть и такой же засекреченный, и там-то Калитина — а значит, и их — подстерегали опасности.

Калитин знал сильные и слабые стороны своей анкеты, своей проверенной-перепроверенной биографии. И когда Захарьевский дружески посоветовал ему завести семью, это поможет протолкнуть его кандидатуру в партийных инстанциях, Калитин уже знал, кого выберет.

Вера.

Забытое имя.

Когда-то они смотрели вместе с Верой передачу «В мире животных». Показывали мальков игуан на пляже: тысячи родятся, многие сотни погибнут, десятки доберутся до воды, три-четыре выживут, один достигнет возраста половой зрелости.

Как раз в это время Калитин начал всерьез обдумывать идею Дебютанта. И ему показалось, что он видит отражение своих мыслей: тысячи дебютантов, безымянных номерных веществ, родившиеся в пробирках; большинство окажется пустышками, десятки — покажут кое-какие способности, но будут иметь превосходящие их изъяны; и лишь два-три получат прописные индексы, первичные имена; между ними и будет настоящая свара за жизнь, за овеществление, за место в реестрах и производственных программах.

Дебютантом с прописной буквы станет только одно.

Тогда он остро почувствовал свое одиночество, бесполезное бремя их брака: разве Вера способна разделить такое? Понять, что он, Калитин, тоже дебютант, один из нескольких, превыше всего жаждущий осуществления?

Вера. Как хорошо, что ее имя совпадает со словом, с понятием. И можно произносить это слово без значения имени.

А оказалось, что в их браке все-таки был смысл. Она спасла его. И подарила открытие.

Это он был обязан проводить тот опыт с Дебютантом нулевого поколения, с первым, экспериментальным составом. Предтечей. Но он был заранее недоволен, ему чудилось, что в расчеты вкралась ошибка, смесь окажется недостаточно действенной.

Вызвалась Вера. Квалификация позволяла.

Трещина в клапане. Приемка проморгала. Клапан взорвался, кусочек металла пробил и пластиковый бокс, и сверхнадежный костюм защиты. Экстренная вытяжка сработала штатно, внутрь костюма попало ничтожное количество вещества. Можно сказать, считаные молекулы. Но это был Дебютант, истинный Дебютант. Калитин безошибочно угадал базовую композицию.

Дебютант убил Веру мгновенно. Это было первое, что он сделал, явившись на свет. Взял плату за рождение. Дебютант был таким, каким Калитин мечтал его видеть. Не просто веществом. Именно этим, а не смертью жены, Калитин и был оглушен. Он не мог признаться себе, что испугался. Испугался не как химик, чей препарат оказался адски эффективным. А как творец, чье творение, задуманное как верный слуга или преданный воин, ожило сверх меры, вышло из повиновения, оказалось неподвластно создателю.

Дебютант был слишком свиреп. Его следовало бы утилизировать, списать в брак; так уничтожают бесноватых собак бойцовских пород, не поддающихся дрессировке.

Но Калитин не мог уже от него отказаться.

Он вложил в него все, знал наперед, что второго озарения не будет.

Дебютант был настолько засекречен, что тело Веры нельзя было отвезти в морг больницы. Дебютант коснулся ее — и она стала сосудом, вместилищем тайны.

Вскрытие же показало, что следов вещества нет. Гипотеза Калитина подтвердилась. Дебютант был неуловим.

Ему выражали соболезнования, дали отпуск, хотели отправить в санаторий на юг. Он сказал, что хочет вернуться к работе. Так ему будет легче. Ради Веры.

Ему разрешили.

И он начал попытки приручить свое создание, решить проблемы сохранности, стойкости — без этого нельзя было надеяться на сертификацию, на запуск в производство.

Но Дебютант оказался чрезмерно чутким, норовистым. Стоило хоть на йоту изменить тот первичный состав, как мгновенно разбалансировалась вся композиция. Дебютант словно был рожден только таким, как есть, ограничен для применения именно своей дикостью, своей мгновенной страстью к убийству.

И Калитин годами, годами добивался мельчайших улучшений; был близок к вымученному, выпрошенному у судьбы успеху. Но распалась страна, рухнул Остров, и Дебютант так и не родился официально, остался как бы несуществующим, неучтенным, будто был обречен из-за названия быть вечным начинающим.

Дебютант.

Название когда-то давно предложил сам Калитин. Ему надоели ничего не говорящие шифры вроде «Радиант», «Фолиант», «Квадрант». Казалось, они крадут у препарата что-то, что появляется у вещи с удачно выбранным именем, у пса или кота с верной кличкой, — вкладыш души, рисунок судьбы.

По идиотской инструкции шифр вещества должен был заканчиваться на АНТ.

Он перебрал десятки слов — не то.

Однажды Калитин пошел гулять на край полигона. Там был поросший дудником овраг, бил из осклизлой каменной стенки родник. На краю оврага попадались вросшие в землю, перевернутые, разбитые надгробия заброшенного кладбища; деревянные деревенские дома давно сгинули, а известняковые плиты торчали среди примятой по весне прошлогодней травы. Там, у оврага, Калитин и придумал ловкое, элегантное, живое: Дебютант, будто кто-то на язык положил.

Еще не было самого вещества, не было формулы, даже пути к ней — только дерзкий замысел.

Он пришел в лабораторию Захарьевского, не зная, что будет разрабатывать именно боевые вещества. Заранее дал подписку о неразглашении, хотя не мог пока ничего разгласить.

Что говорить, в институте были и другие темы. Он узнал о них только задним числом, уже получив от Захарьевского первое самостоятельное задание.

Но Калитин ни о чем не жалел. Онтология смерти, с которой он столкнулся как исследователь, поставила научные вопросы невероятного масштаба и глубины.

Сейчас он мог признаться себе, что никогда не был, в строгом смысле слова, атеистом. Но не был и верующим. Он знал, что в мире существует некая высшая сила. Но знал это как практик, испытавший озарения, не объяснимые рационально. Изыскатель, рудокоп, полагающийся на эти озарения, умеющий находить интуитивный путь к ним.

Он не приписывал их ни Богу, ни дьяволу, а полагал присущими натуре человека или свойствам знания. Скорее в своей скрытой подлинности он ощущал себя архаическим существом, шаманом, путешествующим по потусторонним мирам в поисках источников, артефактов силы. Не случайно же он коллекционировал — на полигоне много копали, то были места древних стоянок вдоль реки, и земля всегда дарила что-то, — первичные символы сакрального, неуклюжие фигурки палеолита, а еще — кремневые рубила, топоры и наконечники стрел.

Калитин верил, что он творец в ряду других творцов, поскольку он не черпает из некоего черного колодца, не вдохновляется кровью и мучениями. Над Островом часто кружили огромные орлы. Калитин любил этих птиц, любил ветра, безудержные закаты, дикий простор. Именно в них он обретал озарение, вдохновение, чувство значительности собственной жизни. И этот факт служил для него доказательством, что он такой же, как остальные таланты; любые разделения лицемерны. Тот, кто осудил бы его, просто не знал бы, что у него в крови плывут тот же ветер и те же закаты, что у любого другого одаренного человека; и Дебютант — такое же произведение наития, риска и искусства, как Ника Самофракийская, как таблица Менделеева.

Калитин хорошо помнил, мог пережить наново самую первую вспышку понимания, путеводный метеор.

Он работал тогда по указанию Захарьевского с растительными веществами, стойкими, мгновенно действующими, но оставляющими столь же стойкий, не распадающийся след. И он пробовал снизить его заметность, размыть, распылить, превратить хотя бы в прозрачный шлейф.

Но упорное вещество не поддавалось, и Калитин, ожесточившись, швырнул на пол карандаш, уперся взглядом в потолок лаборатории, купол бывшего храма, увешанный коробами вентиляции. От старой росписи остался только один, обрезанный по грудь, ангел в углу. В другом месте его бы закрасили, но сюда партийному комитету не было ходу. А Калитину нравилось смотреть на задумчивое лицо в золотом венчике, на золотую узкую трубу, прижатую к ангельским губам. Он был в его власти, этот призрак иной эпохи, глашатай несостоявшегося суда, надолго переживший тот дореволюционный мир, в котором он как изображение имел смысл, прямую власть значения.

При взгляде на этого ангела, обладающего особым упрямством последнего осколка, не желающего исчезать, неподкупно свидетельствующего о целом, Калитин и осознал, что смерть по самой своей природе — грязное дело, и это не метафора. Смерть всегда оставляет улики, многообразнейшие естественные следы, по которым пойдет умный следователь. Так устроен мир, его законы.

Обойти, обмануть эти законы, сделать так, чтобы смерть приходила незримо, проникала за любые покровы, не оставляя следа, — это высшая власть, возможность напрямую повелевать бытием.

В тот миг Калитин — он все-таки еще был молод — заколебался.

Ведь он понял и то, что зримость смерти, ее вечный рок, приговоренность оставлять следы, быть узнанной, — и есть натуральное добро, красная сигнальная нить, вшитая, вплетенная в устройство мира. Так закодирован, реализован в материи изначальный закон воздаяния. А значит, сама возможность его исполнения. Возможность существования понятий преступления, вины, возмездия, искупления, покаяния. Нравственности как таковой.

Калитин заколебался, но не испугался. Чувствовал, что прикоснулся к некой грани, — осязание было внятным, реальным. И он хотел заступить за нее.

А когда Калитин создал Дебютанта, то понял, что обойти предохранительный механизм нельзя. Закон сложнее, чем он думал.

Дебютант был слаб именно из-за своей мощи. Он был бесследным и убийственным, но слишком нестабильным собственно как химикат; абсолют двух качеств в ущерб всем другим. Слишком смертельным и потому нежизнеспособным, как химера.

Дебютант не был способен на направленное действие; не оставлял следов, но был зависим от оболочки. У экспертов сразу же возникли вопросы по тактике применения: как использовать вещество, которое убьет и убийцу, и объект покушения? Поэтому возникла хромая схема, обусловленная необходимостью оставить объект наедине с Дебютантом, а потом изъять сработавший сосуд, контейнер; именно так убили банкира. Схема работала, но Дебютант лишался своего главного преимущества — скрытности.

Но тогда, в начале пути, Калитин был преисполнен надежд.

Он стал фанатиком смерти. Изучал, как люди умирают, как это происходит химически и физиологически. Слушал лекции приглашенных специалистов, врачей, которые думали, что доверяют знания разработчику секретного лекарства для Центрального Комитета. В морге Города перенимал науку судебно-медицинских экспертов. Постигал истории эпидемий, исследовал смерть всего живого: растений, грибов, насекомых, планктона, экосистем.

Первый, простейший путь опытов, который он избрал, вел к созданию вещества-двойника.

Ему давно казалось, что у всех препаратов с их разными боевыми темпераментами, сроками действия, уязвимыми местами и сильными сторонами, есть близнецы в человеческом мире. Среди людей можно назваться другим, случайным, непричастным — так и Калитин создавал темных двойников для веществ гражданского назначения, добивался идентичного следа, который никто не интерпретирует как свидетельство убийства.

Но все-таки это было половинчатое, несовершенное решение. Сам по себе след продолжал существовать и при неудачном стечении обстоятельств мог вызвать подозрения.

Однажды Калитин пошел на ночную рыбалку с начальником отдела режима, старым знакомым Захарьевского. Переведенный в действующий резерв генерал на свой грубоватый лад уважал и опекал Калитина. Однако нужно было потакать иногда его мужицким привычкам, например, ходить с ним ночью на сазана. К тому же режимник вызывал интерес Калитина. Необразованный, безнадежно отставший от века, он был ископаемое, окаменелость из прошлой эпохи, от грехов, грязи и крови которой Калитин хотел дистанцироваться. Там царила простая и бессмысленная смерть с наганом, забиравшая без разбору миллионы душ. Калитин создавал иную смерть — разумную, прицельную; ее моральность, оправданность были в ее единичности. Но тем генерал и волновал Калитина, что от него пахло дикой кровью; и на его фоне становились ясны, рельефны внутренние принципы самого Калитина. Однако в их работе было глубокое и неочевидное сходство, которое словно предопределяло и благословляло их альянс, ученого и офицера госбезопасности. Режимник был сугубый профессионал, чьей этикой была целесообразность; он умел вскрывать людей, идти кратчайшим путем к правде. Так же поступал в науке и сам Калитин.

Они рыбачили при свете керосинового фонаря, бросавшего долгие тени на песок. Поклевок не было. Режимник посасывал свою смердящую «беломорину», долго, бездумно смотрел на колокольчик донки, прихлебывал из фляжки спиртовую настойку чаги, настоящий скипидар, — Калитин как-то попробовал, чуть горло не сжег. На Остров в то время привезли троих новичков, недавних выпускников спецфакультета, каким когда-то был он сам. Калитин искал случая неформально спросить про одного из них, которого намеревался взять к себе в лаборанты.

— Не советую, — дружественно отозвался старик, мгновенно поняв, в чем интерес Калитина. — Дурак. Болтает много. Доболтается. Допуска лишим.

— О чем болтает? — спросил Калитин нейтрально.

— О призраках, — помедлив, ответил старик. — Об этих, черт его, привидениях. Будто видел что-то в подвале.

— Так это чушь, — искренне воскликнул Калитин.

— Чушь, да не чушь, — назидательно ответил старик. — Место у нас особенное. С историей. Мероприятия, так сказать, проводились в старое время. И болтать в эту сторону не нужно.

Калитин почувствовал, что в старике говорит что-то личное, давнее. Он знал некоторые подробности его биографии — Захарьевский посвятил, объясняя, как держаться с генералом.

И Калитин не раз думал, представляя старика: а почему в те годы они не могли просто собрать людей, расстрелять и закопать? Зачем вели следствие, писали бумаги, соблюдали формальности, если знали, что все это ложь? Зачем все эти процедуры? И понял теперь, глядя на старика: ради исполнителей. Это им перила, чтобы не сойти с ума и не выйти из повиновения.

А старик замолчал. Калитин чуял, как затронула, возмутила того тема призраков, идея, что смерть обратима, что свидетели могут восстать из небытия. Сам он не верил ни в каких духов. Но ему было приятно наблюдать суеверные, детские страхи всесильного начальника отдела режима.

Колокольчик зазвенел. Где-то в глубине сазан схватил и повел в сторону наживку. Старик подсек, потянул леску, выругался разочарованно:

— Сошел, паскуда.

Вдруг в куполе света от их фонаря замельтешили, зарябили белые хлопья, будто снежный заряд налетел. Ветер принес с просторов реки августовских поденок, странствующих созданий ночи, которые не доживут до рассвета.

Поденки облепили раскаленное стекло, рвались к фитилю, обугливались. Лампа была похожа на волшебный сосуд, созывающий их из тьмы.

Поденки усыпали песок, линию прибоя, будто сбитые соцветия. И Калитин испытал пронзительный восторг. Он точно знал теперь, каким должен быть его Дебютант: краткоживущим, теряющимся в тенях мира, способным, прежде чем развоплотиться, на исполнение всего одного желания: смерти.

Поденки. Славные поденки. Рыжий свет керосинового огня. Белая живая пурга на исходе лета, танец ухода. Провозвестие вьюг, что придут позже. Выморок зимнего белого сна.

…Калитин уснул, чувствуя под сомкнутыми веками трепет легкокрылых теней.

Они выехали позднее, чем рассчитывали. Когда менеджер в прокатной конторе набирал данные водительских прав Шершнева-Иванова, завис компьютер. Перезагрузили, попробовали еще раз — опять завис.

Менеджер извинялся, Шершнев думал: нет ли подвоха? Права-то выпущены как положено, занесены в базу данных.

— Давайте на мои, какая разница, — предложил Гребенюк. — Пошаманим маленько, — добавил он, обращаясь к Шершневу.

Компьютер сработал. Им наконец выдали машину. V6, турбированный мотор, но не слишком заметная, апгрейд-версия популярного семейного седана. Местное производство, тут таких тысячи на дорогах.

Гребенюк сел за руль, спросил, когда они чуть отъехали:

— Ты в порядке?

— В порядке, — просто ответил Шершнев.

— Странное чувство, — сказал Гребенюк. — Будто нас притормаживают. Пограничники. Поезд. Теперь вот компьютер.

Шершнев посмотрел на него с деланным удивлением.

— Чего? Ты что, не выспался?

— Да выспался. Извини. Хрень какая-то в голову лезет.

— Бывает, — ответил Шершнев.

Он не ожидал такой проницательности от техника. Раньше его устраивало, что он ничего толком не знает о напарнике: зачем, им же дружбу не водить. Сказали, что профессионал, и ладно. Теперь Шершнев жалел, что не прощупал Гребенюка, не раскрутил на биографию. Теперь уже поздно, топорно выйдет. Нужно ждать подходящего момента.

Шершнев был рад уехать из города, отправиться наконец к цели и оставить вчерашний день позади. Окончательно убедить себя, что мальчишка из прошлого — просто дикий случай, непредвиденный выкидыш прошлого. А тут Гребенюк со своим вопросом!

Вдобавок испортилась погода. Небо затянуло облаками, начало моросить. Гребенюк включил дворники, нажал рычажок омывателя — брызнули и опали две слабые струйки. Припарковались, купили воды, запустили встроенный навигатор. Система загрузилась, проложила маршрут — вроде все сходится по километражу, три часа с копейками, подумал мнительно Шершнев, — и они тронулись. Женский голос командовал на английском: налево, направо, круговое движение, второй съезд.

В итоге бесплотная дама завела их в пробку на ремонтирующейся дороге. Указанный ею поворот был перегорожен щитами.

— Карты, похоже, не обновили, — сказал Гребенюк, и Шершнев ждал, продолжит ли он, напомнит ли про странные, нелепые задержки. Но майор замолчал, рывком вогнал машину обратно в поток.

Дождь уже не моросил, а лил вовсю. Щетки мелькали на второй скорости, правая чуть поскрипывала. Они выбрались на вылетную магистраль, но и там машины еле ползли. Вдалеке на холме были видны ритмичные синие вспышки мигалок.

Минус полтора часа.

Наконец доехали до «горлышка» аварии. Полицейские пропускали машины реверсом через встречную полосу. Поперек дороги лежала опрокинувшаяся фура. Асфальт покрывали щепки деревянных ящиков, осколки бутылочного стекла. Под дождем светлели, прозрачнели винные лужи, в приоткрытое окно пахнуло кислым хмелем. На обочине спасатели возились около смятой легковушки. Обмякшие пузыри спасательных подушек были в крови.

— Хорошо винца попили, — жизнерадостно сказал Гребенюк. — И на поминки хватит.

Он внутренне поменялся за рулем — воистину техник. Вел умно, резко, и Шершнев чувствовал его превосходство, берущееся от машины, от двухсот сорока ее лошадей, почуявших верную руку.

Шершнев посмотрел на часы: минус два с половиной.

— Да не смотри ты. Доедем, — уверенно сказал Гребенюк.

Он переключил коробку в спортивный режим, и они помчались по левой полосе. Трасса была свободна после пробки, дождь припустил еще сильней, дворники едва справлялись. Гребенюк рулил скупо, не снижая скорости в поворотах. Шершнев преисполнился уверенности, смотрел, как мелькают расплющенные ветром тканевые борта грузовиков, деревья в водяной пыли, километровые столбы.

Красная машина впереди, городской недомерок. Гребенюк поморгал фарами. Не пускает, на левый поворот пристроилась, что ли. Гребенюк начал обходить справа, дорога закладывала вираж, и красная вдруг тоже подалась вправо, не включив сигнал.

Обошли, едва не сорвавшись в занос, чирканули обочину.

Собачья морда на заднем сиденье. Ризеншнауцер. Стекла изнутри запотелые, водитель не видит ни черта.

Три с половиной часа.

Они уже должны были подъезжать к месту операции, осматриваться там. Стемнеет-то скоро, особенно в такую погоду.

— Через десять километров поверните направо, — сообщил навигатор. Шершнев насторожился, сказал:

— Что-то рано.

— Подъедем, разберемся, — ответил Гребенюк. — Кажется, да, рановато.

Они выскочили на холм и сквозь смутный коридор среди косых дождевых полотнищ увидели темные, окутанные густым сизым туманом предгорья.

Похожий на приглушенный выстрел хлопок.

Машину резко повело с дороги.

Гребенюк удержал руль. Автомобиль просел на правое переднее колесо, резина захлюпала. Они остановились перед самым заграждением; внизу был крутой, усыпанный валунами склон.

Когда сняли колесо, между зубцов протектора нашелся засевший осколок бутылочного стекла.

— Что ж за непруха! — Гребенюк покачал головой. — Может, не надо было вчера по девкам ходить? Они такие, могут кой-чего, если не понравишься. Надо было накинуть сверх тарифа.

Шершнев не понимал, шутит напарник или нет. Сам он только ждал, чтобы все это скорее закончилось. Объект умрет, и невезение прекратится. Надо лишь добраться.

Хорошо, запаска была полноразмерная, пусть домкрат и хлипковат. Пока меняли, перемазались, заехать бы в магазин, джинсы купить, свои-то, то есть Иванова, остались в чемодане.

— У меня в жизни была однажды такая штука, — продолжил Гребенюк. — Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера. Тоже на задании. И я понял, что не надо суетиться, рыпаться, мельтешить. Как в болоте, если тонешь. Тогда отпустит.

— Понимаю, — сказал Шершнев. — Поехали.

Они приближались к развилке. Навигатор указывал направо: поворот через три километра, километр, пятьсот метров. Шершнев провел по тачскрину, уменьшил масштаб. Электронная провожатая зачем-то отправляла их в объезд через соседнюю долину, по второстепенному двухрядному шоссе.

— Ну что, сворачиваем? — спросил Гребенюк.

— Вперед, — приказал Шершнев.

Там, впереди, сливались две автострады. На широкой дуге развязки Шершнев заметил, что они снова нагнали ту красную машину. Она стоит с включенной аварийкой: наверное, водитель заблудился, ищет свой съезд. Гребенюк сбавил, принял левее. Но красный автомобильчик вдруг рванулся, вихляясь, задним ходом. Гребенюк затормозил, вильнул, врубил заднюю передачу, но красная все равно ударила их кормой в крыло.

Оба выскочили. Вмятина, краска содрана. Ничего страшного. Но их машина стала теперь слишком приметной.

У красной расколот бампер, разбит задний фонарь.

Гребенюк вдруг засмеялся, стукнул кулаком по капоту:

— В засаде ты нас, что ли, ждал, падла?

Шершнева отпустило. Это была уже комедия. Анекдот. Будут рассказывать потом — никто не поверит. Точно, этот чудак обедал где-то на заправке, пока они чинились. И вырулил секунда в секунду, камикадзе хренов.

— Рванем от него? — предложил Гребенюк.

— А полицию вызовет? — ответил Шершнев. — Скажет, мы виноваты. Врезались сзади. Добавит до кучи, что мы его сгоняли с полосы, провоцировали аварию.

Вылез водитель, седой толстяк в очках. Видно, успокаивал перепуганного, лающего пса. Сам он, однако, растерянным не выглядел. Склонился к своему рыдвану, заглянул под низ, бегло сказал что-то на местном языке. Шершнев показал, что не понимает, ответил по-английски — без толку, тот продолжал молотить на своем. Достал телефон, куда-то позвонил, затараторил в трубку, потом показал им ладонью — ждите, ждите, — и уселся к себе.

Веселье угасло. Шершнев и Гребенюк переглянулись. Дождь перестал, последние капли стучали по лобовому стеклу.

— Надо ждать, — сказал Шершнев. — Отбрешемся.

Внутри он кипел. Смех почти мгновенно превратился в ярость, которой нельзя было поддаваться; но и подавить ее не получалось, только отложить, и Шершнев уговаривал себя: скоро, скоро будет можно.

Полицейские приехали минут через двадцать; казалось, что прошел час. Перекинулись словами с водителем красного авто и подошли к ним.

— Он ехал задним ходом на автомагистрали. Мы не виновны, — начал Шершнев на английском.

— Да, да, мы знаем, — с некоторым удивлением от его напора ответил по-английски офицер. — Виновник аварии сообщил. Он нас вызвал, чтобы составить протокол.

Гребенюк подмигнул.

Протокол написали быстро. Сделали смартфоном пару фотографий ободранного бока. И офицер, молодой провинциальный полицейский с хорошим школьным английским, отдавая бумаги, спросил, словно ему скучно было на дежурстве, хотелось как-то отвлечься от пустой на события службы:

— А куда вы направляетесь?

Отрепетированный, заложенный в легенду ответ на этот вопрос у них имелся. Вокруг жилья объекта не было обычных туристических достопримечательностей, каких-нибудь замков, термальных источников, каньонов со смотровыми площадками. Только одно место. Посольские туда ездили каждый год возлагать венки. Вот и предложили.

— В музей, — сказал Шершнев. — Знаете, мемориал…

— Так вы проехали, — оживился офицер. — Можем показать дорогу, нам все равно в ту сторону.

Шершнев не рискнул сказать, что они уже были в музее, — вдруг тот водитель успел рассказать, что они уже встречались на дороге? Хронометраж очевидно не сойдется. Да и вообще не нашелся с ответом, чувствуя себя в ловушке этой чрезмерной доброжелательности, идиотской готовности помочь. Один кретин вызвал полицию, чтобы о них позаботиться. Другие кретины теперь вознамерились сопровождать их дальше. Отвязались бы лучше. Да и кто его самого за язык тянул? Нужно было просто уйти от ответа. Вроде все мирно, а слова как моментальный клей, схватываются — не разорвешь.

— Спасибо, — ответил Шершнев. — Будем вам благодарны.

— Ты что? — прошептал Гребенюк в машине. — На хрена нам это?

— А как было отказаться? — ответил с раздражением Шершнев, досадуя на свой промах. — Сказать, мол, передумали? Едем обратно? Нам нельзя запоминаться. Нужно вести себя так, как они ожидают. Я карту помню. Тут недалеко. Мотнемся туда-обратно. Что тут ехать.

— Мутные они какие-то, — сказал Гребенюк. — Ты представляешь, чтобы наши полицаи так себя вели?

— Это Европа, — ответил Шершнев. — Привыкай.

Калитин проснулся далеко за полдень. Голова была ясная, хотя выпил он грамм четыреста, не меньше. Моясь в душе, он решил ехать не сегодня, а завтра. Почистить компьютер, сжечь вечером некоторые бумаги. Тщательно приготовить к путешествию, к дорожной тряске, к непредвиденным падениям, рывкам, ударам контейнер с Дебютантом.

Флакон два десятилетия лежал в сейфе. Калитин, лишенный лаборатории, не мог переместить Дебютанта в более надежный сосуд. Не мог даже проверить контейнер: в порядке ли выпускной клапан? Техники Острова обещали, что заряженный флакон сохранит герметичность вечно. Однако Калитин помнил судьбу жены и загодя осторожничал.

Холодильник пустовал, вчера по дороге было не до еды. Он решил поехать завтракать в деревню. Яичница с колбасой, со шкварками, бодрящий чай с имбирем. Потом вернуться, поспать еще пару часов. Снова контрастный душ. Кофе. Тогда уйдет вялость пальцев, ум станет остр, и можно будет осторожно упаковать в транспортный кофр Дебютанта, капризное и опасное дитя.

Он проехал обычной дорогой мимо церкви, свернул к реке. В ресторанчике было пусто, в этих краях завтракали и обедали по дедовскому расписанию. Калитин ушел на дальнюю террасу над мельничным глубоким омутом, где в медленном кружении воды стояли серебристые форели, хватая с поверхности мух и жучков. Его тут знали, яичницу сделали как он любил — не пережаривая бекон, добавив сладкого перца, — и он пожалел, что все это придется бросить.

Из-за спины донеслись профессионально вежливые шаги: наверное, хозяйка. Она часто приносила ему какой-нибудь комплимент от заведения, штрудель или блинчики с вареньем.

Но это был Травничек в черной своей сутане, с костяным лицом, и Калитин вздрогнул.

— Простите, — сказал пастор. — Доброе утро. Можно с вами поговорить?

Наверное, опять починка крыши или витражей, с досадой подумал Калитин. Когда дело касалось ремонта церкви, Травничек бывал несносен. «Да что вы так переживаете, — сказал ему кто-то однажды, — церковь шестьсот лет простояла и еще столько же простоит». «Это Дом Божий», — ответил Травничек выспренно, будто и вправду считал, что Бог живет именно в его каменном сарае.

— Конечно. Чай будете? — Калитин решил позабавиться напоследок и, может, даже дать денег, пусть потешный священник порадуется неожиданной победе.

— Благодарю, — пастор сел, женским хлопотливым движением подобрав сутану. — Вы вчера проезжали мимо, я махал вам, но вы не остановились…

Началось, подумал Калитин. Что сломалось или протекло на сей раз?

— Я хотел сейчас поехать к вам, но вот вы сами здесь. Это хороший знак.

Что-то новое, прокомментировал Калитин про себя. Раньше по домам этот вымогатель не ездил.

— Дело в том, — сказал Травничек, — что пока вас не было… К вам приезжали. Агенты. Наружное наблюдение.

— Агенты? Ко мне? — еще не до конца понимая смысл сказанного, спросил Калитин.

Он глядел на нескладного пастора, на пухлые руки с редким бесцветным волосом, на бабью дряблую грудь — гормоны, что ли, сбоят — под сутаной. Чудо природы!

— Да. К вам, — простодушно ответил священник.

— Пастор, вам показалось, — искренне ответил Калитин. — Какие агенты? Я что, шпион? Туристы какие-нибудь заблудились. Вы смотрите слишком много детективов по телевизору.

Но внутри будто сломалась стеклянная палочка, которой перемешивают реактивы.

— А ведь вы не спросили, кого именно я видел, — сказал Травничек с легкой улыбкой. — Ладно. Я не буду ни на чем настаивать. Просто объясню, для вашего же блага, почему я не могу ошибаться. Не люблю об этом говорить, но… Я девятнадцать лет жил под наблюдением. В той стране, которой, слава Богу, больше нет. Каждый день. В церкви. На улице. В магазине. Я слишком хорошо знаю их породу. Вид. Манеры. Приемы. Так вот, это были они. Люди из моего прошлого. Правда, на сей раз со славянскими лицами.

Калитин слышал, как шумит вода в камнях. Дальнейшие фразы священника уже расплывались, терялись за ее гулом, возросшим внезапно и грозно.

Дом. Контейнер с Дебютантом. Недоеденная яичница в тарелке. Планы на завтра — все отдалилось, отнялось. Он был теперь только тело, старческое, вялое тело, в которое так легко попасть пулей.

Да нет, не будет пули, с бессильным ужасом подумал Калитин. Они пришлют кого-нибудь с Дебютантом. Это в их духе.

От одной мысли, что Дебютант где-то рядом, в чужих руках, Калитину стало дурно. Он вспомнил синее, нечеловеческое лицо Веры. Что стоило накануне побега уничтожить все остальные образцы? Он ведь был в лаборатории. Рука не поднялась. Пожалел… — Давно? — справившись с собой, спросил Калитин. Он еще надеялся, что наружка была тут вчера, позавчера, а значит, есть время в запасе.

— Девять дней, — ответил Травничек. — Увы. Я не знал, куда вам позвонить. Думаю, они сообщили, что их никто не заметил. Удивительно, но люди вообще часто не замечают священников. Мы для них — анахронизм. Вам есть куда пойти?

— Почему вы спрашиваете? — Калитин задал вопрос машинально; девять дней почти не оставляли ему надежды.

— Вы живете здесь. Вы мой прихожанин, пусть и не ходите в храм, — с достоинством ответил Травничек.

Нравоучение пастора вдруг породило у Калитина странное доверие к этому человеку, будто ему послали для спасения умного зверька, сметливую ящерку, знающую тайные ходы в камнях.

Разум начал просчитывать варианты.

Его вычислили после того, как он получил приглашение в следственную группу. Значит, утечка идет оттуда. Обращаться за помощью нельзя, можно попасть в нору к кроту. Возможно, это даже часть плана: сделать так, чтобы он задергался, стал просить помощи, эвакуации.

Сколько их будет? Двое. Калитин сам консультировал составителей инструкций. Они приедут на машине. Очень вероятно, что они уже здесь. Рядом с домом. В лесу. В холмах. С биноклем. Станут ждать, когда он вернется.

Некуда бежать. Некого просить о помощи. Нужно как-то попасть в дом. Там Дебютант. Его сокровище, его билет. Без готового вещества и со смертельным диагнозом он никому не нужен. Так, мусор. Его будут лечить только в том случае, если он сначала покажет товар.

— Давайте уберем вашу машину с парковки, — мягко сказал Травничек. — Они наверняка знают номер. Вы же, я полагаю, не хотите звонить в полицию?

Калитин замотал головой.

— Пойдемте, — сказал Травничек. — И не забудьте заплатить.

— Куда? — спросил Калитин, поднимаясь и вытаскивая бумажник.

— В церковь. Куда же еще? — ответил Травничек. — Вы же не думаете, что вас будут искать в церкви?

Калитин не нашелся с ответом.

— Почему вы мне помогаете? — спросил он настойчиво, едва они переступили порог церкви. Машина была спрятана за живой изгородью, в закутке для мусорных баков; не знаешь — не найдешь.

— Это мой долг, — сказал священник, запирая дверь.

— Хорошо. Спрошу по-другому. Почему вы помогаете — мне? — Калитиным овладело истерическое веселье, выхлоп пережитого страха.

— Это мой долг, — повторил Травничек.

— Послушайте, вы ничего про меня не знаете, — Калитин захихикал. — В полицию я не звоню. Вас это не настораживает?

— Подождите, сейчас принесу вина, — ответил Травничек дружелюбно. — Оно для причастия, — как бы извиняясь, добавил он. — Но вам нужно выпить глоток-другой. Для успокоения.

Калитин остался стоять в недоумении.

Он впервые был внутри этой церкви, которую тысячи раз видел снаружи.

Форма сводов внезапно напомнила Калитину его лабораторию. Да. Они же работали в бывшем храме. Такие же узкие окна, избыточная толщина стен, тот же чертеж.

Он стал всматриваться в стены, медленно пошел вдоль скамей из мореного дерева. Темно. Плохо видно. Впрочем, роспись и при ярком свете оставалась бы для него плоской, закрытой. Кто эти бородатые мужчины с нимбами — апостолы, святые? Что они делают? Какое значение в их расположении?

Он подошел к алтарю. Своды изгибались круче, изображенные на них фигуры нависали над Калитиным. Страшный Суд, понял он. Это было единственное, что он мог понять в церкви сам, без подсказки.

Он снова опознал архитектурную композицию, форму пространства. Вспомнил обрезанного по пояс ангела с трубой и подумал: форма диктует сюжет, — радуясь, что к нему вернулась способность мыслить остро и глубоко.

Внизу, на уровне его глаз, рогатые черти с синими языками пронзали трезубцами грешников; многоглазые ехидны тащили тела в багровую бездну, за обрез пола.

Выше, в рассеянном ореоле света, небесное воинство поражало тварей, взлетевших слишком высоко, в запретные для них пределы. В центре стоял на облаке Иисус. А по бокам, на клиновидных выступах сводов, ангелы трубили в длинные трубы.

И тот, что справа, был отдаленно схож с изображенным на Острове, будто два художника рисовали одно и то же существо, но с поправкой на изъяны зрения духовидца, на условности стиля и мастерства.

Так вот что было там, сказал себе Калитин, узрев всю картину. Вот что! Страшный Суд! А мы, выходит, работали как раз внизу. Среди невидимых, стертых со стены чертей и страшилищ.

Калитин поежился. В церкви было холодно. Пористый известняк будто напитался речной сыростью и теперь отдавал ее вовнутрь.

Явился Травничек с вином. Калитин выпил залпом — сладкое, душистое.

Он решил, что останется в церкви до ночи. И вправду: кто станет здесь его искать?

А в темноте он пройдет со стороны леса к задней двери. Они же не знают, что он знает о них; если убийцы там, то ожидают, что он приедет на машине, остановится у парадного входа. Лишь бы Травничек не передумал, не выдал. Попросить его съездить в дом? Но как объяснить про флакон?

— Я вам помогу, — неожиданно произнес Травничек. — Но вы должны меня выслушать, — закончил он торжественно и строго.

— Хорошо, — осторожно ответил Калитин. Пусть говорит что угодно, лишь бы дождаться ночи. Странно, но в церкви он чувствовал себя под защитой. Он представлял, как она выглядит снаружи — угрюмая, темная, ничейная, и это вселяло в него уверенность, схожую с той, что он испытывал на Острове.

— Только не обижайтесь, — сказал Травничек. — У меня плохо получается быть пастырем. Помните Гессмана? Маклера, что продал вам дом?

— Помню, — недоуменно ответил Калитин. — А он-то при чем?

— Я постараюсь объяснить… — протянул Травничек, сцепил руки на груди. — Вы же пришли на похороны. Гессман был когда-то офицером государственной безопасности. Работал в департаменте, который курировал религию.

— Это он вам про меня рассказал? — спешно спросил Калитин, вспомнив догадку о проницательности маклера.

— Нет. Что вы, — смущенно ответил священник. — Мы с ним почти не разговаривали. Я единственный знал, кто он такой. Гессман — вы сами знаете — оказался весьма хорошим маклером. Дела вел безукоризненно. Наверное, если бы он юношей не поступил на службу, мог бы вообще прожить честную жизнь. Продавать людям дома. Да и зло он делал по инструкции. Исполнительно, и не более того.

— Это вы к чему? — с внутренней опаской спросил Калитин.

— Может показаться, что я хожу кругами. Я же говорю, я плохой пастырь, — засуетился Травничек. — Тот маклер, Гессман… Понимаете, мне приходилось сталкиваться и с другими людьми из его ведомства. Они подходили к делу иначе.

— И как же? — разговор начал даже забавлять Калитина; пусть болтает, дуралей, время-то идет.

— Для себя я назвал это творчеством во имя зла. — скромно ответил Травничек. — Даже так: проблемой творчества во имя зла.

Калитин решил немного поддернуть пастора, такого сдобного, такого серьезного и наивного. Он чувствовал наверняка, что Травничек не выгонит его, что бы он ни сказал, как бы себя ни повел. Калитин вспомнил Остров и, наслаждаясь тем, что Травничек не знает, с кем на самом деле говорит, с наигранным оживлением спросил:

— А что вы знаете о зле? Что вы видели? Вы полагаете, что зло — это та слежка за вами?

— Вы правы, — сокрушенно ответил Травничек. — Я знаю мало. Меньше, чем нужно. Но вы и не правы, — голос его неуловимо поменялся, стал глубже, спокойнее. — Я видел зло. Его родимые пятна. У нас в церкви есть гуманитарные миссии. Я ездил. В Югославию. На Кавказ. В Сирию. Я видел концлагеря и не мог открыть их ворота. Видел рвы, полные расстрелянных. Мужчин, убитых солдатами в поле, брошенных голыми на снегу. Деревню после химической атаки. Люди прятались в подвалах, но газ затек туда. Дети там смуглые. А когда их достали, они были белые. Восковые. Старый газ, сейчас такого уже не делают, кажется. Старые распри. Старое оружие. Родимые пятна зла. Я их видел.

— Довольно. Я вам верю, — Калитин хотел, чтобы священник замолчал. Он догадывался, откуда, из каких арсеналов, был доставлен тот газ. И чтобы сбить Травничека с толку, заставить смутиться, замкнуться, он спросил:

— Скажите, а что у вас с лицом? В поездке заболели? На Востоке бывают чудовищные инфекции.

— Я ждал этого вопроса, — безропотно ответил Травничек. — Что ж, я расскажу. Это поможет вам лучше понять меня.

Шершнев видел настоящие концлагеря. Они, правда, назывались фильтрационными пунктами, были устроены наспех, размещены на территории какого-нибудь полуразрушенного завода, лишь бы забор был повыше. А то и просто в поле: четыре вышки да ряд колючей проволоки на столбах.

А вот музей на месте бывшего концлагеря он встретил впервые. Старая крепость, земляные валы, кирпичные крепкие форты. Казематы, служившие камерами.

Моросил дождь. Они ходили, не зная, куда деться, делали вид, что читают стенды.

Все получилось глупее некуда. Шершнев чувствовал себя облапошенным. Как там сказал Гребенюк — адгезия возрастает сверхъестественно? Или майор этого не говорил, а так подумал он сам, Шершнев, выудив откуда-то ученое словечко? Зачем он здесь? Как так получилось? Их словно леший водит. Признать это — рационально. Невозможно игнорировать факт.

Но дальше Шершнев просто терялся. В его опыте не было ни единого намека на возможное объяснение.

Все, что он смог извлечь из памяти, — тоскливое изумление, с которым он смотрел в детстве фильмы с Чарли Чаплиным. Особенно тот, что про боксера. Он сам занимался в секции бокса. Ее вел полутяж Шередега, бывший армейский чемпион, призер союзных соревнований, и Шершнев был не из худших учеников, не зря Шередега писал ему потом рекомендацию в училище.

И когда Шершнев видел, как мозгляк Чаплин глумится над сильнейшим противником, который должен размазать его с первого удара, он бессильно сжимал кулаки, жалея, что не он сейчас на ринге, уж он-то бы показал, он бы сумел!

Ничего, кроме той шутовской магии ускользания, где клоун побеждает, потому что на его стороне все увертки и ухватки мира, все искусство комедии, основанное на ежесекундном нарушении обыденного, привычного, правильного, Шершнев не мог вспомнить. Но это была параллель, а не объяснение.

Полицейские, показывая дорогу, проводили их до самой парковки мемориала. Помахали рукой. Но вместо того чтобы уехать, сели под зонтик в кафе, заказали что-то официантке. Оттуда просматривалась насквозь вся парковка. Да и улизнуть особо некуда, вокруг голые поля. Гребенюк достал сигареты, они закурили, надеясь, что полицейские попьют кофе и свалят. Но официантка явилась с подносом: два огромных гамбургера, картошка фри, добрые сельские порции. Она расставила тарелки, присела за столик, закурила, что-то сказала, полицейские засмеялись — отсюда слышно, хоть ветер и тянет в другую сторону.

— Это надолго, — мрачно сказал Гребенюк.

Полицейские посмотрели на них. Старший офицер махнул рукой, указывая на ворота, — мол, вам туда.

— Пошли, — обреченно скомандовал Шершнев. — Раньше начнем, раньше закончим.

Вот они и бродили в крепостных стенах, изредка натыкаясь на редких посетителей. Хотели отсидеться где-нибудь в одном месте, но сразу заметили, что всюду видеокамеры — кто знает, не явится ли смотритель узнать, в чем дело?

Хорошо хоть прямой связи с руководством нет, подумал Шершнев. Что бы они сообщили? Чем объяснили отставание от графика? Визитом в музей? Если эта тягомотина вскроется, их выбросят из отдела. Будет удачей, если вообще оставят на службе. Но это потом. Можно будет отбрехаться. Сочинить про поломку машины, про что угодно, главное — вырваться отсюда, встать на след.

А еще Шершнева беспокоил Гребенюк. Напарник молчал. Рапорт, наверное, сочиняет, сволочь, подумал Шершнев. Майора нужно было срочно перетянуть на свою сторону, заручиться его согласием поддержать потом липовую версию событий.

Шершнев мог запросить помощь посольской резидентуры. Получить деньги, данные со спутников, оружие. Он привык себя чувствовать частичкой мощи государства. И сейчас эта мощь уходила в никуда, в песок, и без толку было вызывать помощь — помощь против чего? Против Чарли Чаплина? Против мистера Бина?

Ему было душно. Они договорились с Гребенюком, что пробудут в музее полчаса. Хватит, чтобы полицейские уехали. Прошло девятнадцать минут.

Гребенюк вышел из-за угла, собранный, спокойный. Остановился в двух шагах, посмотрел на потолок, на простоватые, серенькие сеточки душа, висящие так высоко, что не достать рукой. Опустил взгляд вниз, на желтоватый кафель. И Шершнева только сейчас осенило, что он зашел в бывшую газовую камеру. Вон и тяжелая стальная дверь с колесными затворами. Он хотел выйти, но Гребенюк осторожно придержал его ладонью:

— Послушай, подполковник…

Шершнев инстинктивно обернулся в сторону двери. Слава богу, камеры хоть не пишут звук. В принципе, Гребенюк был теперь в его руках. Расконспирация. Если он укажет в рапорте, что майор обратился к нему по званию в публичном месте, Гребенюк пойдет под арест. Сдурел, что ли, поплыл от обстановочки?

Но Гребенюк всем видом показывал, что он-то как раз в порядке.

— Послушай, подполковник, — повторил негромко. — Тут вроде место тихое поговорить.

Шершнев был выше, сильнее. Да и учили их совсем разному. Он пододвинулся вплотную и шепотом приказал:

— Завязывай! Поехали!

— Погоди ты, — Гребенюк примирительно поднял руки. — Мы же оба чувствуем, что что-то не так. Я же технический человек. У нас все строго. Если не работает, надо искать причину.

— Вот именно, что ты технарь, — подчеркнул последнее слово Шершнев. — А несешь всякую чушь.

— Техника многому учит, — ответил Гребенюк. — Бывало у тебя, что машина не заводится, хотя все в порядке? А потом раз — и завелась? Как будто ждала чего-то?

Шершнев неохотно кивнул.

— Вот и я про что, — Гребенюк сцепил пальцы в замок, стал разминать. — Как у нас говорят, если то, что должно работать, не работает, причина либо на входе, либо на выходе. Был однажды у меня случай. Консультировал ребят. Две попытки, две неудачи. Детонаторы отказывают. А ведь все проверяли, вылизывали, не то как у нас обычно, тяп-ляп. Ну, меня прислали проверить, не саботаж ли. Уж больно странно это. Проверил — сам бы лучше не сделал. На полигоне — работает. На месте — нет. Я подумал и говорю: а вы другую команду пошлите. С техникой порядок. С людьми что-то не так. Они мне: ты это официально? Я говорю: официально я вам напишу, что технология соблюдается, причины отказа неясны. А людей вы все-таки отправьте новых. Отправили, и что ты думаешь? Рвануло как надо. А тот все равно жив остался. Телохранители легли. А тот жив. Силен был его бог бородатый, — Гребенюк отвел взгляд, усмехнулся. — А через полгода солдатик-срочник его ухлопал. Восемнадцать лет. Желторотик, только что из учебки. Дуло от приклада едва научился отличать. Деды его в лес погнали за грецким орехом. Кто поумней из салажат, на базаре покупали за свои. А этот, телок безмозглый, пошел. Сам знаешь, чем такие походы обычно заканчивались.

Шершнев знал. Видел видеозаписи, которые боевики передавали на кассетах. Потом и в интернете появились. Он не знал, что Гребенюк тоже был там, в горах, и чувствовал теперь к майору приязнь, как будто они побратались.

— Так и этого должны были прирезать под камеру. Или в рабство продать. Кто за него выкуп даст, за срочника-то, — Гребенюк помолчал. — А он троих одной очередью свалил. Сам, говорит, не знаю, как так получилось. Не понимал он, кто перед ним. Лупил от страха.

— Так дело в нас, ты думаешь? — спросил Шершнев напрямую.

— Или в нем, — Гребенюк показал пальцем туда, за горы. — Или и в нас, и в нем. Скажи, — Гребенюк решился, — а за тобой никакого особого следочка не тянется? Понимаешь, о чем я?

— Не тянется, майор, — твердо ответил Шершнев. — Давай двигать отсюда. Мы его сделаем.

Они прошли мимо блоков и казематов, мимо расстрельной стены обратно к воротам. Навстречу попались дети в цветастых куртках, школьная экскурсия. Одни собрались группкой около учительницы, а другие бегали, болтали, хихикали, делали селфи на фоне камер.

Шершнев вспомнил все, что успел мельком прочитать. Поезда с Запада и поезда на Восток. Голод. Крематорий. Прах тысяч заключенных, выброшенный в реку.

Его посетило чувство двойной иррациональности происходящего, как бывает двойное гало вокруг солнца.

То, что здесь было сделано, совершили злодеи, с которыми он в детстве мечтал сражаться.

Но теперь, глядя на подновленные деревянные вышки, бледные черно-белые лица на фотографиях, — он не мог не вспомнить то, что видел сам: такие же караульные вышки, тесные камеры, набитые арестантами, такие же черно-белые, грязные, заросшие лица.

Шершнев твердо знал, что они там делали другое дело. Неприятное, но необходимое. Там за проволокой были не жертвы, а враги.

Но все-таки само по себе зрительное сходство было настолько мучительно очевидным, что оно буквально припирало Шершнева к стене.

А дети, постящие здесь фото в Инстаграм, лишь удваивали градус абсурда. Они вели себя так, будто прошлое вообще не могло их коснуться: ни дальнее прошлое этого места, ни близкое прошлое Шершнева. И ему остро захотелось показать им, что они напрасно так беспечны; ошеломить, огорошить случайной мутной исповедью. Вымазать в настоящей грязи. Но вдруг учительница, закончив объяснения, заметила их с Гребенюком. Обвела спокойным взглядом, и Шершнев почуял, что она как наседка, все дети в поле ее рассеянного зрения. Она связана с ними, любит их и знает про них, беззаботных, неприлично хохочущих в месте смерти, что-то такое, чего не дано знать Шершневу. Знает и будет их защищать. Марина смотрела так однажды.

Полицейских на парковке уже не было. Гребенюк споро вырулил на дорогу. Тучи растянуло, над горами маячил бледный свет, словно открывал путь.

Они сидели третий час кряду.

Священник говорил, Калитин слушал вполуха, вставляя порой дежурные реплики. Травничек плел какую-то богословскую заумь. Он так и не ответил на вопрос, что же случилось с его лицом. Но Калитину было уже все равно.

Желание поддеть пастора давно исчезло. Острый страх, эйфория возможного спасения уступили место унылому, вытягивающему силы, осознанному ужасу.

Этот ужас приходил иногда в первые годы после побега. Калитин не мог уснуть, чувствуя, что нет на земле для него укрытия. Садился в машину, мчался по извилистым лесным дорогам, ощущая, как несется следом гончая стая. Потом ужас стал слабеть, вовсе исчез. Калитину казалось, что он выздоровел, обманул свое проклятье. А теперь он не мог понять — почему все вернулось именно сейчас, когда он так уязвим? Откуда эта роковая неслучайность?

— В юности я не мог понять, почему Господь допускает помощь неправедным, — говорил меж тем Травничек, и Калитин стал его слушать, надеясь забыться в его болтовне. Снаружи уже темнело. Значит, часов через пять можно будет отправиться к дому. Калитин еще надеялся, что они не успели явиться. Но как только он воображал предстоящий путь, сразу возникали и они; прятались за кустами, за деревьями, выслеживали, ждали за поворотом дороги. Серые, безликие.

— Мой отец был нацистом, — продолжал Травничек, и Калитин вяло кивнул. — Не попутчиком. Настоящим наци. После войны его арестовали, но скоро выпустили. Помогли друзья. Он так и вел практику до самой смерти. Когда я сказал, что буду священником, он ответил: по крайней мере не женишься на еврейке. Да и настоятель этой церкви, — Травничек обвел рукой своды, — тоже помогал преступникам.

Калитин ждал, не скажет ли Травничек что-то про дом на холме. Приготовился ответить, что ничего не знал.

Травничек вздохнул.

— Вы спрашивали про лицо, — сказал он, и Калитин понял, что сейчас услышит жалостливый рассказ о том, как Господь не исцелил верного своего слугу, а при этом пособляет негодяям. Сюжет был прозрачный, мелкий, и Калитин почувствовал облегчение.

— Это долгая история, — сказал Травничек. — Я расскажу только ее конец, иначе нам и ночи не хватит. Как я говорил, они следили за мной очень долго. — Калитина пробрала дрожь от того, как священник произносил «они». — Все началось с того, что я позволил молодежи собираться в церкви, разговаривать. Тогда на меня и завели дело. Они не торопились, пробовали разные методы. Я, в сущности, за многие годы даже привык к ним. Но однажды все поменялось.

Травничек сделал долгую паузу. И Калитин помимо своей воли внимательно прислушался к пастору. — Один прихожанин стал записывать мои проповеди на магнитофон, — продолжил священник. — Мне он ничего не сказал. Потом дал переписать знакомым. Те — кому-то еще. И вдруг эти кассеты начали множиться, расходиться сами по себе. Как эпидемия. Как пожар. Их слушали и верующие, и неверующие. Дома. В церковных группах. В клубах. Полиция находила их при обысках, таможенники — в посылках и багаже. Записи переправили за Стену. Их стали передавать по западному радио. День за днем. Было очень странно слышать свой голос из приемника. Я ничего не понимал. Я правда никогда не был хорошим оратором. Читал проповеди как обычно. Но, выходит, люди находили в них что-то, чего не слышал я сам. Истинное Слово Божье.

Травничек машинально провел пальцем по губам. — Я испугался происходившего, — сказал он тихо и твердо. — Обо мне стали писать в газетах на Западе. Называть мучеником. Даже «настоящим святым», — Травничек произнес эти два слова полушепотом. — Кощунство!

Калитин внезапно осознал, что понимает пастора. Его тоже, бывало, называли на партийных собраниях «надеждой науки», выдвигали в какой-нибудь почетный президиум. А он только выжидал: когда они разойдутся наконец, и можно будет вернуться в лабораторию. Ужас немного отпустил, будто чудаковатый священник своим рассказом отогнал в сторону бродячие тени убийц.

— Они, конечно, переполошились. Решили, что записи делаю я сам. Вызвали меня на беседу, — продолжил Травничек. — Я пытался объяснить, что я тут ни при чем. Конечно, мне не поверили. А кто бы поверил? Это, в сущности, было чудо. Настоящее чудо.

Слабак, с удовольствием подумал Калитин. Только надавили, он и сдался. Калитину было приятно чувствовать, что его страх куда оправданней.

— Они приходили в церковь, — сказал Травничек. — Пытались понять, где я ставлю аппаратуру. Кто из прихожан мне помогает. И ничего не могли найти. А записи появлялись. Все новые и новые. Люди обращались в веру. Приходили в церкви. Много людей. Сотни. Тысячи.

Калитин вдруг ощутил, что рассказ пастора будто имеет второе дно, ведет куда-то, куда Калитин не хотел бы идти, — но именно сейчас слова священника имеют власть над ним.

— Тогда они пригласили экспертов, — сказал Травничек. — Ученых. В том городе был институт, который разрабатывал аудиоаппаратуру. Подслушивающие устройства в том числе. Ученые изучили пленки. И посоветовали во время очередной проповеди разместить в зале агентов в штатском. Агентам дали особые какие-то свистки, которые человек почти не слышит, а пленка регистрирует. И скомандовали свистеть с интервалом в полминуты. Они рассчитывали изъять потом кассету с этой проповедью. И, сравнив время и силу звука свистков, которые тоже запишутся, определить, где, у кого в зале магнитофон. Их фотограф в это время делал снимки зала с хоров. Я видел потом эти фотографии. Зал на них был расчерчен фломастером, как шахматная доска. Агенты пронумерованы. Невидимая сеть.

Травничек обвел взглядом своды церкви. Калитин подумал: наверное, именно этот случай пастор имел в виду, когда говорил о творчестве во имя зла. Калитину снова стало забавно: какие громкие слова, хотя речь идет о банальной технике акустического наблюдения, и не самой совершенной, кстати! Он автоматически воспринял рассказанное как еще одну головоломку и стал размышлять, есть ли у предложенной задачи химическое решение: с помощью радиоактивных меток, к примеру, или маркирующего спрея. Привычная работа ума отчасти вернула ему силы; и он еще яснее почувствовал, что Травничек играет с ним в какую-то игру.

— Ученые были уверены в успехе, — сказал пастор. — А оказалось, что на кассете свистки не записались. Хотя проповедь было отлично слышно. Эффект церковной акустики. Так написано в отчете.

Наверняка он думает, что это Бог помог, решил Калитин. Ему был приятен собственный надежный скепсис; но он ощущал, что защищается, отстраняется, ибо слышит сквозь слова — веру. На мгновение ему показалось, что и пастор, и убийцы — абсурдный сон, вереница проклятых снов, перетекающих один в другой.

— И тогда они сменили тактику, — продолжил Травничек грустно. — Я жил в доме причта. Однажды утром в дверь позвонили. Я думал, это явились они. А там стоял посыльный из кондитерской. Он привез двадцать тортов. Я решил, что это шутка. У меня было несколько приятелей, которые могли так забавляться. Адрес мой, имя мое, заказ оплачен. Я раздал торты в бедные семьи. Радовался, что у них будет праздник. А потом… — Травничек помолчал.

Калитин ждал.

— Наутро привезли грабли. Десять связок. Тут я заподозрил недоброе. Попросил забрать, но доставщик уехал. — Травничек завозился, вытянул из складок сутаны старый потрепанный блокнот. — Всегда ношу с собой. Как напоминание.

Священник перелистнул страницы, указал пальцем:

— Клетки для собак. Корм для аквариумных рыбок. Велосипеды. Насосы. Три грузовика угля. Кеды. Краска для волос. Матрасы. Топоры. Подтяжки. Обувной крем. Магнитофоны. Телевизоры. Стиральные машины. Тазы. Шляпы. Рамы для картин. Иголки. Гвозди. Столы. Зонты. Рассада в горшочках. Диваны. Газонокосилки. Доильные аппараты. Макеты парусников в стеклянных бутылках. Сено. Кастрюли.

Калитин почувствовал, как на него ложится тяжкий груз перечисляемых вещей.

Травничек продолжил:

— Никто не соглашался забрать товар. Дом превратился в склад. Я ведь не мог раздавать это — вдруг потом потребуют обратно? Пошли слухи, что я сошел с ума. Превратился в барахольщика. Однако я читал проповеди, как прежде. Они были как светлая тропа среди безумия.

— Пытка изобилием, — сказал вдруг Калитин. Он никогда не слышал о таком, но верил безоговорочно.

— Да, — ответил Травничек. — Потом они стали отвечать от моего имени на объявления. Если продавали что-то громоздкое, например катер или рояль. Люди привозили товар. Скандалили. Один сильно избил меня. Умом я понимал, что это все подстроено ими. Но все равно это казалось необъяснимым, сверхъестественным: кто я такой, чтобы тратить на меня такие усилия, такие деньги?

Калитин представил, как толстый, неуклюжий священник пытается объясниться с продавцом катера. Смешно не стало.

— Спасибо, что вы так любезно слушаете, — сказал Травничек. — Думаю, у них был точный расчет. Любой в конце концов сломается, решит, что это Божья воля. Проклятье Господа. Я думал бежать. Бросить все и бежать.

Калитин вздрогнул.

— Но они это знали, — сказал Травничек. — В следующий раз мне привезли кур. Клетки с курами. Они стояли у порога, и я не мог оставить этих кур умирать. Среди того, что прислали раньше, был корм. Следом привезли аквариумных рыбок. Попугаев. И белых лабораторных мышей.

Калитин будто провалился в прошлое. Белые мыши — сколько их умерло там, на Острове, десятки, сотни тысяч, никто не считал, сжигали тельца в печи, и все.

Безыскусный рассказ Травничека ввел его в странный ступор. Зрение стало многогранным, фасеточным, он теперь видел и серые тени убийц в отдалении, и себя самого, огражденного стенами церкви, и минувшие дела Острова.

— Они все равно умирали. Я не мог уследить, — с горечью сказал Травничек. — Умирали. Рыбок, кур и попугаев еще можно было пристроить. А сотни мышей? Поэтому, когда я увидел, что вместо животных мне привезли манекены, я даже обрадовался. Их не нужно кормить.

— Манекены? — эхом отозвался Калитин.

— Да, манекены, — подтвердил Травничек. — Пластмассовые. Которые стоят в витринах. Голые. Женские.

Калитин вспомнил то, что не вспоминал никогда, оставил там, на Острове.

Манекены.

Если бы он мог, он бы выбежал прочь. Но там ждали тени убийц. А здесь хитрый священник словно глумился над ним. Манекены. Захарьевский сказал когда-то: официально их здесь не было и нет. Не было и нет, повторил Калитин. Не было и нет.

— Они лежали штабелем, — сказал Травничек. — Розовые. С утра шел снег. И у них были глаза. Голубые пластмассовые глаза с ресницами.

Калитин не помнил глаз. И тела были не розовые. Белые, серые, синие. Цвет, бывало, возвращался уже потом. На анатомическом столе.

— Я должен был догадаться, что это предостережение, — сказал Травничек. — А я просто внес их в дом. Десять голых пластмассовых женщин в доме священника… Я боялся, что меня с ними сфотографируют, они снимали квартиру напротив, вот вышел бы кадр…

Женщины. Женщин им не давали. Калитин просил: половые особенности организма, объяснял он, другая биохимия. Нужны тесты. Но те, кто наверху, не желали слушать. Их половинчатая решительность доводила Калитина до исступления.

— Потом все прекратилось, — сказал Травничек. — И это было хуже всего. Пытка отсутствием. Я ведь привык к тому безумию, начал находить в нем какие-то опоры. Я выдержал одиннадцать дней. На двенадцатый я попросил о смерти, если Бог не хочет защитить меня. Сломался. Прекратил читать проповеди. «Ибо стрелы Вседержителя во мне; яд их пьет дух мой; ужасы Божии ополчились против меня», — сказал священник нараспев. — Иов, глава шестая.

Калитин посмотрел священнику в лицо. Ему было мстительно-приятно видеть его уродство.

— Вот таким я был тогда, — Травничек протянул ему фото, извлеченное из сафьянового кармашка в блокноте.

Калитин ошарашенно замер. Он не мог представить, каким изящным, одухотворенным был прежний Травничек: худой, аристократичный, с высоким лбом. Мягкий, отрешенный и в то же время волевой. Красивый. Очень красивый. Устремленный к высокой, надмирной цели.

Женщины, наверное, падали штабелями, подумал Калитин, стараясь принизить, опростить увиденный образ.

— Я стал пить тогда, — сказал Травничек. — Дома, разумеется. В шкафу всегда стояла початая бутылка. Источник слова иссяк, и я припал к другому. Я знал, что происходит вокруг. Записи, кассеты — они пропали, люди перестали их слушать, словно ветер успокоился. Буря прошла. Поэтому я пил все больше. «Вино их яд драконов и гибельная отрава аспидов», — продолжил он величаво.

Калитин еще раз поднял глаза. Посмотрел в чешуйчатую маску. Теперь он видел лицо за ней.

— Вино их яд драконов… — задумчиво проговорил Травничек. — Я сделал тогда всего глоток из бокала. Обычный вкус, обычный граубургундер. А потом была боль. Во всем теле сразу. Неудивительно, что тем, кто считает некоторых людей вредителями, заботится о чистоте народа, приходит мысль модифицировать пестициды. — Травничек назвал препарат.

У Калитина потемнело в глазах. Перед ним сидел живой труп. От этого препарата не спасало ни экстренное промывание желудка, ни переливание крови. От него не было антидотов. Калитин знал это так же твердо, как дважды два четыре.

Его разум, его твердый, рациональный мир дал трещину. В нее смотрело неведомое.

Священник, будто не замечая, что происходит с собеседником, сказал:

— Мне сказали, что я — аномальный случай. Я должен был умереть. И на самом деле я умер. Прежний я умер. Я читал потом проповеди. Обычные слова. В них не было чуда. А то, что с лицом… Врачи сказали, что это гормональная реакция. Наверное, так и есть. В физическом смысле. Но это печать. Божья печать.

Калитин отшатнулся.

Лицо Травничека поплыло у него перед глазами. Начало менять обличья: человеческие, звериные, каменные, лесные, змеиные, как многослойная амальгамная маска. В нем воскресали все убитые, отравленные Калитиным существа. Лошади. Козы. Собаки. Обезьяны. Крысы. Мыши. Люди. Последним поднялся из водоворота, из глубины, мелькнул и погас облик Веры.

Калитину почудилось, что воскресшие души рвутся поселиться в нем: им нет приюта, кроме тела их убийцы. Его лицо становится окаменелой печатью, а лицо Травничека проясняется изнутри, очеловечивается. Калитин стал царапать свою кожу ногтями, пытаясь содрать прирастающую драконью маску.

Пастор обнял его. Погладил по голове.

Калитин чувствовал, что пастор не лжет. Травничек — живое чудо, и оно перечеркивает судьбу Калитина, делает бессмысленным, ничтожным Дебютанта. Калитин притязал на абсолютную власть над материей, и абсолют был разрушен. Он попытался убедить себя, что Дебютант убил бы священника, — и ощутил, что иррациональность чуда выше его размышлений, выкладок, расчетов.

Он был повержен, его преисполнила смертельная ненависть. Калитин хотел убить священника, у него под рукой осталось единственное оружие. И Калитин начал нашептывать, наговаривать пастору все самое черное, злое, что было с ним, — саму свою жизнь. Стал вливать ее в Травничека, словно отраву. Калитин не мог остановиться, раскупоривал, будто склянки или ампулы, все тайники прошлого; кричал, не слыша, что кричит, чтобы чудесный пастор намертво захлебнулся ядовитым откровением, умер, как умирали мыши и собаки, обезьяны и люди, Казарновский и Вера, — смертью твари. Смертью без чудес.

Только теперь, на горной дороге, Шершнев понял, что Гребенюк — истинный мастер. Майор минуту за минутой упорно отыгрывал время, украденное полицейскими.

Слева склон. Справа пропасть, чересполосица отбойника. Желтые таблетки ламп в тоннеле — машина летела без сопротивления, только взмахивали порой дворники, сметая со стекла мошкару, резали сумрак фары, играла тихо золотая музыка его подростковых дискотек, мелодия давних восьмидесятых, Modern Talking.

Шершнев никогда еще не чувствовал с такой остротой размен пространства на время, размен в их пользу, словно Гребенюк щедро платил сейчас из кармана своих будущих удач.

Белые стрелы разметки указывали: вперед, вперед! Дорога поднималась все выше на перевал, к бывшей границе.

Тоннель. Сужение в две полосы. Гребенюк не снизил скорость, поворот, поворот. Впереди яркая багровая россыпь стоп-сигналов. Машина остановилась. Стало слышно, как гудят вытяжные вентиляторы под бетонным потолком. Они были закупорены внутри горы.

Сзади подъезжали другие машины, водители дисциплинированно глушили двигатели. Гребенюк включил радио: только треск помех на всех каналах.

Они посмотрели друг на друга — тяжело, с пристрастным интересом. Шершнев вылез, постучал в стекло машины впереди них. Трое, студенты, что ли, курят, и не табак, травкой пахнет.

— Вы не знаете, что случилось? — спросил он. — Долго будем ждать?

Водитель хохотнул, сказал веселеньким, поплывшим голосом:

— Это горы, чувак. Здесь постоянно что-нибудь случается. Хочешь? — он протянул недокуренную самокрутку.

— Спасибо, — ответил Шершнев.

Он пошел вдоль рядов. Никто ничего не знал. Мобильные не работали, навигаторы отключились. Шершнев заметил аварийный телефон на стене, красную коробочку. Поднял трубку, нажал кнопку: гудки, гудки. Длинные гудки. Ответа нет.

Люди сидели в машинах, спокойные, покорные. Бараны, подумал Шершнев. Он помнил, как их конвой столкнулся в ущелье с отарой в несколько тысяч голов. Пастух злорадно смотрел на застрявшие в овечьей реке военные машины, а овцы шли вниз, не обращая внимания на гудки, обтирая шерстью борта. Тупые, послушные круговороту жизни. Как эти. Не пропустят, не примут в стороны. Будут стоять.

Он пошел назад.

— Жалко, мигалку не взяли, — сказал Гребенюк.

Шутка погасла, как плохая спичка. Потрескивал остывающий капот. Не было сил думать, сравнивать, строить предположения.

Шершнев хорошо чувствовал себя в закрытых пространствах. Отрицательная клаустрофобия, как говорил их врач. Спускался в узкие лесные схроны, в подземные оросительные каналы, ставшие тайными тропами, сутки бродил в сырых тоннелях бывшей ракетной базы, где устроили лежку боевики. Камень не пугал его, не пугали узости и темнота, бедный кислородом, застоявшийся воздух.

Но здесь, в сухом, освещенном тоннеле с эвакуационными колодцами, ему впервые стало не по себе под землей. В ноздри лез запах бензина, выхлопная вонь, а сверху опускалась, как пресс, громада скалы.

Подлый камень, обманчивая его крепость! Сколько раз он видел сброшенные на дорогу глыбы, уткнувшиеся в них чадящие машины, круглые пятна копоти от сгоревших, отброшенных взрывом колес, человечьи головешки… Или тот тоннель в две тысячи восьмом. Горы там были куда выше. Тесный тоннель без света, забитый солярной копотью, в которой тускло светились фары танков, и, казалось, потолок осыплется от рева дизелей, от испуга бронированных туш, которых погонщики гнали в узкое, двоим не разъехаться, жерло горы.

Какой был воздух на той стороне — ни гарь пожарищ, ни запах смерти не портили его чистоту, дивную чистоту! Ведь прошли же, прошли, сказал себе Шершнев.

Дебютант…

Калитин, человек-с-холма, ушел, отправился домой за препаратом, пастор не смог удержать его. А слово это продолжало витать в сумраке церкви.

Такое знакомое. Такое далекое.

Дебютант…

Оно напоминало Травничеку о первых годах священства. О первых исповедях, которые он выслушал. Сколько их было потом, коротких и длинных, выспренних и вымученных, искренних — и лживых от первого до последнего слова… В лесных деревнях, в шахтерских поселках, в рабочих городах — он читал книги чужих грехов, видел те самые родимые пятна зла, его однообразные лики. Он научился видеть нехитрые закономерности, незатейливые мотивы; особенные черты, столь же ясные, как и приметы профессий; ремесленные мозоли, разные у рудокопов и лесорубов, токарей и рыбаков. Уяснил логику календаря: грехи осенние и весенние, зимние и летние; грехи бедности и богатства, порока и уязвленной добродетели; прошлого и будущего; грехи силы и слабости, власти и рабства, надежды и отчаяния, любви и нелюбви.

Мало какие исповеди он мог теперь вспомнить; наверное, к счастью, думал Травничек. Память его оставалась тверда, и служение никогда не становилось рутиной; но, отпуская грехи другим, он не хранил их потом в себе; они исчезали, оставляя после себя пустые, одинаковые скорлупы слов.

Лишь одно признание он запомнил почти что наизусть; оно звучало в нем словом неизреченным.

Франц. Старик, бывший солдат. Он содержал пивную и был председателем охотничьего клуба. Каждую осень в пивной собирались стрелки, уезжали на машинах к дальним камышовым озерам — а потом выкладывали на заднем дворе ряды гусей и уток. На следующий день Франц приходил в церковь; от него пахло пивом и паленым пером. Травничек был молод тогда, и Франц каждый раз пытался его поддеть, попенять на неопытность: дескать, прежний настоятель, отец Гашке, лучше понимал его, да и службы вел степенно, со всем достоинством сана. Грехи его были просты и строго дозированы, как стариковские рюмки шнапса.

Перед смертью Франц позвал его. Старик жил в здании своей пивной, в задних комнатах. Когда Травничек пришел, в зале все так же галдели завсегдатаи, слышался стук биллиардных шаров и трезвонила касса; пастора покоробило это нарочитое пренебрежение таинством ухода. Франц лежал в постели, неожиданно большой для его ссохшегося тела.

— Пляж. Это было на пляже, — сказал старик, и Травничек, действительно еще ученик, дебютант тогда, подумал, что услышит сейчас историю о давнем неприглядном приключении у моря, о соблазненной женщине или девочке.

— Это было на пляже, — снова сказал Франц. — Они шли и шли на меня. Что мне оставалось делать? Лейтенант Хубер приказал открыть огонь. И я стрелял. Подносчик таскал ленты, а я стрелял.

Франц говорил о перегревавшемся стволе, который необходимо было остужать, о толщине фортификационного бетона в бункере, о том, как прерывалась связь; рассказывал о долгом, долгом дне — а Травничек слышал и видел перед собой только сотни американских солдат, прыгавших с десантных барж, бегущих по песку, — и умирающих, умирающих, умирающих; зрел воочию грозную и пустую тавтологию зла, длящуюся — и не длящуюся, сводимую к одному-единственному нажатию на спусковой крючок пулемета.

— Наш бункер назывался «Франц», — сказал старик. — Я думал, это хорошая примета.

Бывший пулеметчик испустил дух.

Теперь, ожидая возвращения Калитина, Травничек думал о той истории. Он чувствовал только усталость, непомерную усталость. Исповедь Калитина, история его жизни поразили пастора — но совсем не так, как желал бы химик. Травничек видел все ту же тавтологию, цепную реакцию зла; груду гниющих, пораженных черным червем плодов. Он вспоминал все те вещи, что присылали ему, — хорошие, нужные людям вещи, будто отделенные злой волей от своего назначения, превращенные — вопреки их сути — в орудия пытки; лежавшие горой бессмысленного.

Травничек знал, что Калитин вернется. Привезет свой газ.

Что ж. Он дождется тут, в церкви.

Дебютант.

Как же это странно… Жаль, что Калитин не знает.

Дебютант.

Так называлось OV, Operativer Vorgang, дело оперативной разработки, которую вели против него. Дебютант. По кличке, которую дали ему люди из серого дома. Другим доставались клички позвучнее, поколоритнее: Инспиратор, Миссионер, Фанатик, Капитан, Наглец, Паломник, Апостол, Прелат, Казначей, Скупец, — это выяснилось уже потом, после открытия архивов.

А он, когда дело заводили, был сочтен дебютантом. Зеленым мальчишкой. Сопляком. Неумехой. Информаторы, офицеры — он был для них Дебютант. Так писали в каждом отчете, в каждом донесении службы наружного наблюдения, будто пытались приклеить, навязать ему эту кличку.

Он сначала не хотел запрашивать свое дело. Предчувствовал, сколько горечи придется испытать. Он был далек от мыслей тех пасторов, что пошли в политику, — воздаяние не виделось ему прямым делом рук человеческих. Но потом он вспомнил самое очевидное: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным». И он поехал в архив; он хотел теперь знать, ибо нельзя отвергать правду. И пусть там, в бумагах из серого дома, не только правда, но и ложь, обман; лишь та сторона картины, что видна и выгодна соглядатаям. Что ж. Он просто будет знать, за кого надо молиться.

Он увидел свою жизнь их глазами. Невзыскательную череду будней. Благодаря сухой манере изложения выхваченные, изъятые, подшитые в дело дни были особенно похожи один на другой. Но он почувствовал, как даже сквозь дистиллированную монотонность донесений все-таки пробиваются его мука, его непокорность, его труд сопротивления — такие, какими он не ведал их прежде. Он вдруг осознал тогда, в архиве, как долго он не сдавался. Это было человеческое чудо, и он явил его. Он отрекся, но он и простоял в огне. Ни гордости не было в этом понимании, ни оправдания.

Травничек не стал смотреть на часы. Время ничего не решало. Он просто должен быть готов.

Когда-то давно он услышал по радио, что отец Ежи Попелушко признан мучеником. Пастор подумал тогда о нем, о многих других, кто был убит, — разве не достойны они были дожить до свободы? До сокрушения темницы? Они, незримые собеседники, заочные исповедники его дум? Почему чудо спасения было явлено на нем? Худшем? Недостойном?

«Другие испытали поругания и побои, а также узы и темницу. Были побиваемы камнями, перепиливаемы, подвергаемы пытке, умирали от меча… — говорил он себе тогда. — И все сии, свидетельствованные в вере, не получили обещанного, потому что Бог предусмотрел о нас нечто лучшее, дабы они не без нас достигли совершенства». Тогда он понял, что напрасно искать в их смертях непосредственно руку дьявола, рассуждать о попущении Божьем; есть те времена и страны, что подобны минному полю, и идущий знает, куда он ступает.

А сейчас именно в них, в непредвиденной их жертве он видел свой маяк, свою опору.

Он остро, с раскаянием пожалел, что посоветовал Калитину сделать публичное признание. Опередил голос совести. Поспешил. Был резок и настойчив, слишком пытался убедить. Но потом осознал, что сожаление напрасно: он не знает, не может знать, какой образ еще будет явлен, чтобы пробудить совесть; как будет решаться дело там, в одиночестве ночи, между беглецом и Творцом.

Он может только ждать.

Калитин остановил машину в самом начале яблоневой аллеи, ведущей к дому. Тут росли густые заросли ежевики, в них иногда прятали автомобили молодые парочки.

Это снова были его горы. Никаких теней. Он понимал, что Травничек не обманул его, «наружка» действительно приезжала, и убийцы могут быть рядом. Но он больше не боялся их, не населял ночь бесплотными призраками.

Страх он испытывал только перед пастором.

Калитин чувствовал, что он не пробил, даже не задел священника. Вложил всю жизнь в один удар — а тот рассеялся как небывший. Ничего не случилось. А сила, внутренняя сила, все, что копилось, спекалось, давило, жгло, вело, — кануло безвозвратно. И дальше только инерция. Холостой ход ничего не значащего намерения.

Внезапно он вспомнил детскую считалку, ту, что шептали они с азартом в доме у дяди Игоря, прежде чем играть в прятки:

— А теперь ты выйди вон, — повторил Калитин. — Выйди вон.

Даже смерть Веры не ужаснула и не отвратила пастора. Священник ответил, и так, что ответ ожег Калитина.

— Вы слышали о Кларе Иммервар? — спросил Травничек, будто держал это имя наготове.

— Нет, — равнодушно сказал Калитин.

— О Фрице Габере? — спокойно спросил Травничек.

— Да, — осторожно ответил Калитин.

Он помнил это имя из специального пособия, прошитого тугой ниткой по корешку, чтобы нельзя было незаметно вырвать страницу. Пособие они, закончив занятия, сдавали в сейф спецчасти. Габер. Отец азотных удобрений — и отец газовой войны, дедушка «Циклона Б», изобретенного в его лаборатории.

— Клара была его женой. И тоже химиком, — сказал Травничек. — Пыталась отговорить его. А когда узнала, что он едет на фронт руководить газовой атакой, выстрелила себе в сердце. Из его пистолета. Ни одна церковь не одобряет самоубийства. Но я неправильный священник. Иногда нужно просто не соучаствовать.

Травничек помолчал и продолжил:

— Я думаю о том ученом, что изобрел яд, которым меня отравили. О том, что рассказали вы. Тут не просто этика: не убий. Вам кажется, что, нарушая запрет на опыты над людьми, вы срезаете путь познания. Идете короткой дорогой. Но в том-то и дело, что средство начинает определять цель. И то, что вы создаете, оказывается творением, лишенным благодати. Самого измерения блага. Дьявольским, я бы сказал.

«На лугу гуляет слон, а теперь ты выйди вон, — прошептал Калитин. — На лугу гуляет слон. Дики-дики-дики-дон».

Он завел мотор. Не скрываясь подъехал к дому. Во тьме за деревьями никого не было, он это чувствовал. Может быть, часом раньше, часом позже, но сейчас — нет.

Только луна стелет дорожку по росистой траве.

Калитин спустился в подвал, отомкнул сейф, вынул стальной бокс, где спал Дебютант. Открыл — впервые за много лет. Светло-синий, похожий на колеблемый ветром парус, флакон.

Калитин осторожно закрыл бокс и положил его в специальный дипломат, в ячейку со стабилизаторами, защелкнул замки, прокрутил кодовые колесики.

Медленно взял дипломат за ручку, поставил на ребро, чувствуя, как Дебютант внутри флакона-контейнера перелился, перевернулся во сне.

Раскрутил корпус компьютера, вынул жесткий диск. Все.

Калитин положил кейс на заднее сиденье, перехлестнул ремнем безопасности.

Дом. Он обернулся. В кабинете горела люстра. Пусть горит. Те, кто придет, решат, что он здесь.

И вдруг Калитин вспомнил, что точно так же оставил свет в комнате отеля, когда ушел в ночь, в побег. И свет был похожий, желтый с оранжевым. Давний, позабытый. Так светился и абажур настольной лампы в комнате отца. Он понимал, что это просто совпадение, но никогда еще не чувствовал такой силы, внутреннего значения в естественном сродстве тонов и оттенков.

Нестерпимое желание охватило его: прервать эту цепь безвыходных побегов. Вернуться туда, где он еще мальчик, что остановился у дверей Третьей проходной.

Елочка освежителя покачивалась на лобовом стекле: дики-дики-дики-дон.

Ему показалось, что он не знает, куда ехать; забыл нужные повороты, знаки, саму округу. И все же он тронул машину: он не мог сидеть, не мог ждать, не мог верить в возможность спасения.

На лугу гуляет слон. Пастор, пастор, выйди вон.

Вторая передача. Дорога неровная. Но ничего, он будет вести медленно. До асфальта недалеко.

Калитин представил Травничека, мертвого, нелепого в своей сутане, свалившегося навзничь у алтаря, и открыл окно, чтобы вдохнуть горький воздух ночи. Он сумеет убраться отсюда. В дальнюю страну. Но сперва он уничтожит свидетеля.

Ему показалось, что он чувствует удачу, бездумную, лукавую удачу этого места. Тропы беглецов.

Переднее колесо наехало на камень. Машину тряхнуло, лязгнула подвеска.

Калитин уснул, не зная, что погиб, что умерли ласточки, жуки-древоточцы, черви, мокрицы, кроты. Машина катится под уклон, освещенная луной, съезжает в канаву, глохнет. А Дебютант улетучился, ушел в астрал, затерялся среди атомов и молекул.

Когда приехал полицейский экипаж, вызванный бдительными жителями деревни — заметили фары, что недвижно светили в поле, — даже самый легчайший запах уже исчез.

Офицер позвонил в дверь Травничека. Кто-то из деревенских видел вчера одинокого жителя холма — вместе со священником.

Было еще темно, ни следа рассвета.

Травничек абсолютно вымотался. Он ждал, что Калитин вернется.

Но когда он понял, что произошло, он подумал о тех людях, что разыскивали Калитина. О людях с железным сердцем. Он был странным образом уверен, что они еще не явились. Но полиция даже не знала, что они в пути. Травничек должен был решить их судьбу.

Он засомневался. Но вспомнил то, что Калитин говорил о тенях, преследующих его всю жизнь. И просто сказал офицеру:

— Я должен еще кое-что сообщить…

Перевод Б. Пастернака.

Мы можем идти? (англ.)

Без гнева и пристрастия (лат.)