Коммунизм не выдумка Маркса. И – не мечта бедняков и нищих. Коммунизм – это дело истории, всех ее участников, если не сама история. Начавшись с первобытного коммунизма, она продолжается поныне как его непрерывное развитие к более совершенным, цивилизованным формам. Именно: история и есть развитие коммунизма.

Судите сами: производство из века в век растет, и с каждой новой эпохой количество обеспеченных и даже счастливых людей становится все больше. Уже в первобытном обществе благодаря совместному труду появляется излишек продукта, а вместе с ним и свободное время. Для игр, забав, любви, познания местности, размышлений о мире.

Но главным остается труд, и излишек растет. Накапливаясь, он приводит к обмену. Сначала – случайному, потом – преднамеренному. И вот тут растет уже не свободное время для всех, а расслоение людей в результате потери власти над продуктом – на богатых и бедных. Излишек продукта, исчезая в одном месте, в аккумулированной форме, через случайность или умышленные действия, возникает в другом – в виде присвоенного, уже не всеобщего, а персонифицированного богатства.

По сути, коммунизм – это возрастающий продукт производства, столь же постоянно отчуждаемый в свою пользу отдельными лицами и группами у всего общества. Он есть изъятие растущего достояния во владение немногих. И рабовладение, феодализм, капитализм – лишь ступени этого порядка, с дальнейшим ростом общественного продукта, стремящегося и к обладанию всеми. В определенном смысле поэтому коммунизм – это изобретение богатых. Это они живут по принципу: трудясь по способности, получать по потребности. Естественно, при недостаточном производстве – за чужой счет. Почему это происходит?

Довольно просто. Каждый из нас с вами рождается с одним, общим для всех, основным жизненным противоречием – между способностями и потребностями. Способности – это созидательное начало. Потребности – потребительское. Реализуя способности, мы отдаем энергию, расходуем себя. Удовлетворяя потребности – наоборот, восстанавливаемся.

В первобытном обществе эти процессы были относительно уравновешены. Как в природе. Но между ними всегда шла, идет и будет идти скрытая или явная, умеренная или острая борьба, в результате которой одно из начал постоянно или с переменным успехом берет верх над другим и в той или иной степени довлеет в человеке как психологическая, а затем и социальная доминанта поведения.

То есть, будучи созидателем и потребителем одновременно, кем-то из них человек выступает более активно. Изначально, следовательно, и исподволь все человеческое сообщество делилось и делится на созидателей и потребителей, с разной степенью активности. Маркс, сформулировав регулирующий принцип будущего коммунистического общества: «Каждый по способностям, каждому по потребностям», – оставил ключ к такому пониманию. И теперь мы вполне сознаем, что при всеобщем, заданном равенстве в первобытном обществе именно из потребителей складывались и поднимались в его верхи всяческие угнетатели и эксплуататоры, тогда как созидатели постепенно опускались в трудящиеся низы и составляли затем угнетенную массу.

Пока труженик трудится, потребитель все прибирает к рукам и, в конце концов, превращается в господина. Свободное время, сообща отвоеванное людьми у природы, становится достоянием отдельных лиц и, принимая вещественную форму в виде богатства, ведет одного к господству, другого – к подчинению и порабощению.

Это верно и внутри семейных отношений. Но человечество сгинет, если так будет продолжаться и впредь. Потребители – это «черная дыра» в человеческом обществе. Сколь бы ни росла производительная мощь человечества, эта пасть ненасытна. И мировое господство потребителей приближает час всеобщей катастрофы. Природа уже не справляется с их аппетитами. И это не прогноз. Это – диагноз.

А между тем, уже сегодня при нынешнем уровне производства коммунизм мог бы быть фактически введен декретом по всему миру (нет только мирового правительства для этого).

Посмотрите, какие колоссальные богатства сконцентрированы у отдельных государств, классов, персон. Какие огромные, оплачиваемые армии военных, полицейских, разведывательных сил, и с каким дорогостоящим оружием стоят они на их защите, в сущности, бесполезно изводя громадные ресурсы. Какие полчища управленческой бюрократии, обслуги властей и капиталов, лживых радетелей «истины» в печатных и электронных СМИ производят фетиши и фикции, чтобы оправдывать и прикрывать этот выгодный для них порядок.

Суммируйте это, и вы поймете, что с помощью лишь организационной перестройки (хотя бы всеобщего разоружения, сбалансированной переориентации производств, перераспределения потоков инвестиций и продукта), можно было бы повсюду в мире перейти к физиологическому обеспечению людей по потребностям и к 2-3-часовому рабочему дню всего два-три раза в неделю. Речь не о том, чтобы «все отнять и поделить», над чем потешаются немцовы и хакамады.

Человечеству, дабы жить в довольстве, надо гораздо меньше того, что оно уже производит. Коммунизм поэтому не только возможен – он фактически обеспечен! Но он потому и не состоялся, что его опять присваивают «избранные». Если прежде его отнимали у масс эксплуататорские классы, то в наше время это осуществляет чиновничья элита и бюрократия, использующая свое положение в личных целях. Общий для всех, он ей так же не нужен, как и прежним властителям, поскольку собственные потребности значат для нее больше, чем общественные нужды. И все же те привилегии, которые она имела, не идут ни в какое сравнение с чудовищным ограблением народа, которое она же и произвела под завесой так называемых либеральных реформ.

Именно ответственные за сохранность народной собственности оказались главными ее расхитителями. У них были знания, служебные связи, знакомства, информация, печати и, самое главное, время, чтобы осуществлять свои замыслы. Тогда как рабочему люду надлежало отработать смену и успеть восстановиться, чтобы назавтра повторить прошедший день. Поэтому заверения Чубайса о равных стартовых возможностях в приватизации были лицемерной ложью не экономиста даже, а уличного наперсточника. Именно в реформах номенклатурная братия показала свое подлинное лицо.

В известном смысле, конечно, виноваты все. Но одно дело, когда рядовой работник гонит брак и, получая зарплату, тем самым ворует у общества его благополучие, бесполезно сжигая сырье, материалы, энергию, и совсем другое – когда таким «сжиганием» занимается начальник. Работник вынужден делать так, а не иначе, находясь под прессом условий, приказов, системы управления.

Приведу в подтверждение памятный многим «порядок». Он поможет понять, кто более и каким образом виноват в нашем провале и падении.

Вот имеется ставка и норма выработки. Работник при выполнении нормы получает, скажем, 100 руб. в месяц. Но заработка не хватает, и труженик стремится перевыполнить задание. Когда это становилось более частым, а потом и массовым (ведь жить лучше хотят все) явлением, администрация предприятий, опираясь на директивы сверху и возрастающий план «от достигнутого», повышала нормы выработки и соответственно снижала расценки на выпускаемую продукцию. Труженик как бы вновь возвращался к прежним 100 руб.

Но ведь потребности его не уменьшились, а увеличились. Человек растет, взрослеет, вступает в брак, в браке рождаются дети, дети тоже растут. И с течением времени под давлением этих обстоятельств он вновь приноравливался к заданным нормативам и начинал их перевыполнять. Администрация тоже не унималась. И вновь производила пересмотр нормативов и расценок.

Где-то это происходило чаще, где-то реже. Но именно эта практика, получившая широкое распространение, послужила детонатором к событиям в Новочеркасске 1962 года, когда была расстреляна демонстрация трудящихся в ответ на очередное повышение нормативов.

Общая напряженность неизбежно должна была взорваться в каком-то сфокусировавшем отрицательные действия месте. В экономику ворвалась стихия протеста и сила оружия. Казалось бы, экономистам пора было задуматься. Но обслуживающие политику ученые твердили свое: «Заработная плата не должна расти быстрее производительности труда». В действительности они спутали производительность труда с простой механической выработкой и больший результат стремились получить за счет относительного снижения заработной платы.

А ведь еще в ранних работах Ленин писал: «Мы видели, до каких безобразных притеснений рабочих дошли наши фабриканты в 80-х годах, как они превратили штрафы в средство понижения заработной платы рабочим, не ограничиваясь одним понижением расценки» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, с. 59). Вот так: наследники Ленина пошли по пути фабрикантов XIX в. В итоге почти всюду шло фактическое обесценение труда, нередко приводящее рабочих к нервным срывам и стрессам.

При этом отрицательному действию подвергалось и качество продукта. Время, как известно, физически несжимаемо. Если вам увеличили норматив на ту же единицу времени без технического усовершенствования, то, как бы ни росло ваше мастерство, рано или поздно наступает предел человеческим возможностям. И работнику приходилось либо жертвовать своими интересами, либо искать другой выход. И на подсознательном уровне, чем больше его «ускоряли», он соответственно экономнее тратил себя. Что-то пропускал в работе, что-то недоделывал в продукте. В результате вместе с ростом количества выпускаемой продукции происходило снижение ее качества.

Но это не было потерей в никуда. В обществе, как и в природе, ничто ниоткуда не берется и никуда бесследно не исчезает. Это было вынужденной, скрытой формой потребления продукта еще до того, как он произведется на свет. Раз человек что-то недополучал в итоге, то он, естественно, уже и не стремился отдавать в процессе самого труда. Изъятое у него в одной форме он возвращал себе в другой. На увеличение норматива отвечал экономией трудовых затрат.

И все же больше страдал труженик. Выходя за двери проходной, он превращался в покупателя того самого, отчасти потребленного продукта, который, естественно, ему не нравился. Снижение качества оборачивалось соответствующим возрастанием дефицита. И то, что труженик получал в счет приработка за перевыполнение норм, он вынужден был отдавать потом в качестве переплаты спекулянту, государству, повышающему цену на качественный продукт, или полезным в качестве взятки людям.

Материально, по труду, жизнь людей теперь не улучшалась. А у государства на складах скапливались огромные массы никому не нужных товаров, которые, обесцениваясь, составляли чудовищные потери общественного труда, которые, в свою очередь, удваивались, утраивались оттого, что люди, сработавшие сей продукт, тоже получали заработную плату, премии, фонды. Страна начинала держаться практически на убывающем количестве действительно ценных работников. Но чем напряженнее она работала, тем становилась беднее. Поскольку львиная доля труда попросту вылетала в трубу.

Отовсюду шли рапорты о перевыполнении планов, и везде – опустошающиеся полки магазинов. Возникала громадная текучесть кадров. Но люди, меняя работу, стремились уже не туда, куда влекли их способности, а чаще туда, где можно больше прихватить. Увы, страна, строящая «коммунизм», перестала получать удовольствие от труда.

Человек начал развиваться в потребительском плане. Убеждаясь в невозможности заработать желаемый достаток честным трудовым путем, он стремился ко всяческим левым, теневым путям. Не гнушался и приписок, обманов и даже воровства. Заводил неуставные отношения с мастером, бригадиром, контролером, предпочитая улучшению показателей труда карьерные подвижки: разряды, должности, звания. В его отношения проникал дух делячества, корыстной расчетливости, продажности. Все честное и передовое в этой атмосфере испытывало стресс отчуждения, прессинг враждебности. Происходила девальвация социалистических идеалов. Революция, осуществленная, казалось бы, во имя труда, начала глушить собственные корни.

А в это время всяческие бурбулисы и гайдары, шаталины и явлинские, лившицы и чубайсы, ясины и прочие гавриилы поповы, будущие буревестники либерализма, делают карьеры. (Они всю жизнь делают карьеру. С первого класса школы! Бойтесь таких доброхотов!). Они рассматривают экономику в отрыве от человека и вне связи с ним, как замкнутую, самодовлеющую систему. Получают кандидатские и докторские степени (разумеется, на почве «марксизма») с невинной целью освятить экономический разбой партийной, государственной и научной элиты, слившейся меж собой в экстазе привилегированного потребления. Практика накачки нормативов и обесценения труда загоняет экономику в тупик, но не подвергается сомнению.

Однако в еще больший тупик загоняется человек. Когда повышались нормативы и снижались расценки, тем самым резко возрастали нагрузки труда, становясь запредельными. Происходило ускоренное снашивание рабочей силы. Каждодневная усталость, накапливаясь, принимала значение хронической. Хроническая, в свою очередь, ускоряла и усиливала каждодневную, налагаясь одна на другую уже не через 4–5, а через час-два. Вырваться из этого порочного круга могли помочь только болезнь или… выпивка.

Выпивка, однако, легко превращается в болезнь. Сначала на нее тратится приработок. Затем, когда возникает привычка, прихватывается и заработок. С превращением выпивки в пьянство не хватает уже и заработка. Угнетение субстанциальности человека оборачивается его разрушением. Находились, однако, ученые, утверждавшие, будто пьянство – одна из форм социального протеста.

На самом деле когда из раза в раз повышаются нормативы, производство забирает у человека столько сил, что к концу смены уже их ни на что не хватает. Интересная встреча, дела по хозяйству, занятия спортом, с детьми, чтение книги или поход в театр – все требует сил и соответствующего желания. А их нет. Они погашены, приглушены, задавлены. Чем бездарнее организовано производство, тем больше оно забирает физических и нервных сил у человека. И, соответственно, властвует над ним и за пределами предприятия.

Увы, не «пьянство губит в человеке человеческое». Оно лишь довершает то, что делает с ним скверно организованное производство. То, что вынуждает его делать продукт хуже, заставляет поступать вопреки совести, побуждает к несвойственным себе поступкам. В снижении качества продукта находило свое выражение разрушение человеческой сущности производителя.

Именно поэтому столь быстро, в прямой зависимости от накачки нормативов, разгулялось по стране пьянство. Когда же решением Горбачева инициировали борьбу с пьянством (разумеется, без уяснения причин, командно-волевыми мерами), это только подлило масла в огонь и добавило озлобления в массах.

Система обречена, если начинают рушить основы человечности. Так было всегда в переломные времена и эпохи. Чтобы что-то изменить к лучшему, надо прежде понять, почему стало плохо.

А началось все в тяжелое, послевоенное время. При Сталине. По мере восстановления разрушенного войной хозяйства нормативы и расценки менялись в целях скорейшего наполнения рынка товарами. Однако при Сталине эта практика сопровождалась ежегодными снижениями цен на товары массового спроса, т. е. повышенный труд возвращался труженику в форме повышенного же потребления продукта, что уравновешивало его взаимоотношения с государством. С кончиной И. Сталина снижение цен прекращается, тогда как пересмотры нормативов и расценок не только продолжаются, но и нарастают, а при Хрущеве, к тому же, начинают подниматься и цены на товары. Труженик элементарно берется в клещи.

Время от времени, правда, производились инъекции в заработную плату отдельным категориям рабочих и служащих. Но практически это означало, что правительственная бюрократия давала одним то, что отнимала у других. Не позволяя людям зарабатывать самим, она с другого конца преподносила им подачку, называя это «огромным социальным завоеванием». На самом деле, уничтожая подлинную заинтересованность в труде, она пыталась решать дело подкачкой политического энтузиазма. И на место одной нелепости громоздила другую: в общем повышении оплаты уравнивала и хорошего и плохого работника. А самим перекладыванием из кармана в карман производила лишь перекачку достижений из более успешных в отстающие отрасли, размазывая бесхозяйственность по всей стране. Понятно поэтому, что эти повышения ничего не решали и только усугубляли общую обстановку.

Ситуация уходила из-под контроля, но руководящая элита не понимала происходящего, питаясь иллюзиями, которыми ее кормила политэкономическая наука. А вся эта политэкономия попросту сломалась на незнании действительного источника роста производительности труда. Страна уже «строила коммунизм», а продолжала опираться на «рабочий класс» (трудовую опору капитализма), на интенсификацию физического труда, с подлейшими приемами этой интенсификации.

Я уж не говорю о крестьянах. Добавьте еще и «классовую борьбу» со всем окружающим миром, названную «холодной войной». Нарастающее производство ракет, танков, подлодок, самолетов, А и V-бомб – все в безразмерных количествах. Глядишь, построили бы коммунизм, удивили бы весь мир, тогда и победили бы капитализм без боя, экономически, вместо чудовищных затрат на вооружение.

А помощь слаборазвитым странам, неэквивалентный обмен в рамках социалистического лагеря? А многие проекты века: освоение целинных и залежных земель, секретные города и центры, БАМ, осушение болот и заболачивание пустынь, плотины и повороты русла рек?.. И прочее и прочее. И все – за счет трудящихся, за счет улучшения их жизни. Да где же подлинные-то идеалы и исторические цели?

Политика диктовала экономике свои условия вместо того, чтобы быть зависимой от нее. Ее отношения с экономикой были перевернуты с ног на голову. И вместо того чтобы получать от экономики основания своим успехам, она, политика, глушила развитие экономики собственными фантомами и директивами. В науке, ЦК, Политбюро. Никто не мог ей перечить или направить в надлежащее русло. Она была вне критики и вне подозрений. Конечно, это не могло продолжаться бесконечно.

Многим кажется, что обрушение социализма (именно ОБРУШЕНИЕ, а не ПОРАЖЕНИЕ) произошло в результате «перестройки» и «реформ». Увы, это лишь видимое следствие. Не всегда события, чередующиеся одно за другим, связаны причинно-следственной связью. Мы могли кануть и без «перестройки». Какая разница – отчего? Кризис у нас возник даже не в «застойное» брежневское время, – здесь он начал проявляться, – а гораздо раньше.

Дело даже не в заговоре «империалистических сил». Силы эти и заговоры почти всегда имеются. Но события определяются прежде всего внутренними причинами, не будь которых, внешний заговор просто обнулился бы. Иначе говоря, явись среди нашей элиты более думающие о народе руководители и занимай они ключевые посты, заграничные умники вроде А. Даллеса и 3. Бжезинского остались бы с носом.

Дело также и не в «еврейской закулисе», охватывающей будто бы и пронизывающей весь мир. Ультрапатриоты только мутят воду, ставя на место научного анализа родовые предрассудки и зоологические инстинкты. Воинствующий национализм выгоден такой «закулисе» и часто подогревается ею, поскольку нация ослабевает от такого национализма, ибо за этими инстинктами и предрассудками легко маскируются истинные причины. Переключение сознания масс с социальных проблем в область кровнородственных связей есть культивирование слепой ненависти и тупой ограниченности. Победы на этом идеологическом фронте кончаются обычно каннибализмом. Что может быть несчастнее армии, направляемой не по адресу? Она обречена на поражение еще до боя.

Смута, короче, назревала давно. Не все было ладно в нашем королевстве. Вот только где, когда, какой и почему в нем случился надлом, оставалось неясным.

Когда в дело вступил Горбачев, необходимость перемен ощущалась многими. Поэтому лозунги его о «перестройке с целью демократизации» и «демократизации с целью высвобождения творческого потенциала» страны пали семенами на добрую почву. Но оказались не более чем «зубами дракона», потому что сам сеятель не знал, а почему, собственно, не было демократии и для кого она должна быть. И что тогда надо делать, чтобы она была. Он попросту не ведал (и не имел программ), как реформировать сложившуюся систему руководства, и не нашел ничего лучшего, как пришить к ней, конечно же, белыми нитками «западные ценности»: гласность, плюрализм, многопартийность, институт президентства, – существующие более для одурачивания масс, а не улучшения их положения. Он пошел не по пути развития собственной системы, не от корней ее, а через заимствование извне и в дополнение к имеющемуся. Естественно, получилось чудище о двух грызущихся головах на одной шее. И бесконечная болтовня вместо дела.

Разговорившись до полного недержания, Горбачев упустил драгоценное в таких случаях время. Притихшая было партгосноменклатура постепенно осмотрелась, подняла голову и устроила ГКЧП (Государственный Комитет по Чрезвычайному Положению). Разбуженные горбачевской демагогией массы воспротивились этому и в августовском порыве 1991 г. смели обанкротившуюся властную надстройку, чем расчетливо воспользовался амбициозный конкурент М. Горбачева Б. Ельцин, фактически потом укравший победу у народа.

Многие, особенно упертые коммунисты, восприняли случившееся как контрреволюционный переворот. Но это не так!

Откуда там было взяться антисоциалистическим силам при единой общенародной собственности? Ересь это! Состоялась не контрреволюция, как кажется, а самая настоящая Народно-демократическая революция, которую коммунисты, как мнимые выразители интересов народа, при своем правлении просто не допускали. А событие это, надо признать, – прогрессивного, а не регрессивного порядка! Она рассматривала вопрос не об укладе общества, как социалистическая – в 1917-м, а о способе управления. Диктатура или демократия – вот что ее заботило.

Народ, надо признать, настрадался не от социализма (в развитом виде его еще и не было), а от неверного, гнусного, антинаучного и античеловечного, командно-бюрократического, волевого руководства им.

Случилось то, что должно было случиться: не соответствующая базису надстройка, как учит марксизм, рано или поздно подвергается слому. То, о чем и думать не могли ученые мужи, массы проделали в три дня. В этой революции приняло участие огромное количество настоящих коммунистов. Если в некотором смысле они и были против социализма, но не с целью назад (в прошлое, в капитализм), а с целью продвижения вперед (в будущее), за его совершенствование, против данного: мерзкого, гнусно-подлого, вульгарно-чиновничьего, военно-казарменного социализма с диктатурой партийно-государственной номенклатуры.

Однако вместо того, чтобы привести надстройку в соответствие базису, как требовал научный подход, прорвавшиеся к власти либералы и не думали что-либо демократизировать. Демократию они устроили только себе. Начали присваивать руководящие посты, банки, прессу. Принялись крушить базис, приводя, наоборот, его в соответствие своей доктрине и власти: растаскивать общественную собственность по личным квартирам, сундукам, сейфам. Под видом разгосударствления, акционирования, приватизации. Прикрывая обычную корысть красивыми словечками и цветастыми лозунгами. Но они не доказали, а навязали свои взгляды, не опровергли марксизм, а отбросили его. Именно их новая власть «все отняла и поделила». Между собой, конечно, а не трудящимися.

Давно всем известно, что революции замышляются гениями, осуществляются героями, а плодами их пользуются негодяи. И народ увидел, кого он посадил себе на шею. Из той же когорты, только второго эшелона. Тех же номенклатурщиков, но перекрасившихся и с большими аппетитами. И… снова восстал! В сентябре-октябре 1993-го. Здесь были многие из 1991-го, просветлевшие. Но что поразительно: если воинственная «коммунистическая диктатура» ушла в 1991-м практически без боя, отозвав войска, то новая, якобы демократическая власть, беспощадно расстреляла своих оппонентов. Разумеется, из лучших, либерально-демократических принципов. Кто бросает людей под танки, так же легко, оказывается, бросает и танки на людей… Ты не прав, Борис (если слышишь оттуда)! Уж лучше бы ты оставался веселым дирижером у музыкантов.

Ну а если ты великий экономист, Е. Гайдар или Г. Явлинский, то почему же раньше не разобрался в причинах ухудшающегося положения народа? Почему просто отбросил науку, изучаемую даже капиталистами, и занялся: один – переносом чужого либерального опыта в виде реформ; другой – изобретением рыночного рая за 500 дней?

Однако заимствование, просто попирающее предшествующее развитие (если назвать вещи своими именами) – это элементарная глупость. Как, впрочем, и уродливое насаждение выдуманных схем.

А ведь рынок, столь желанный нашим экономистам, объединяющий ныне и глупцов, и заинтересованных воров, нельзя ни ввести, ни отменить. Пока существуют разделение и обмен труда и обслуживающие их товарно-денежные отношения, он объективен. Другое дело – какой он степени развитости и государственного регулирования, но нельзя по умыслу ни создать, ни уничтожить его. Но одни, ультракоммунисты, посчитали, что с ним якобы покончено, а другие, ультралибералы, решили его воссоздать. Смеху подобно!

Выше мы убедились, что проблемы, созданные на потребительском рынке у нас в стране (низкое качество товаров, дефицит, диспропорции в ценообразовании, иерархичность и градация распределительных сеток и многое другое, вплоть до ущемления нравственности), своими корнями уходят в неверное регулирование рынка труда. И та тяжба, что непрерывно велась между работником и администрацией за цену труда, выражающаяся в понижении расценок с одной стороны и превышении нормативов с другой, была упрямым доказательством его наличия. Рынок товаров попросту страдал от дурного регулирования рынка труда.

Но пришел «великий и ужасный» Егор Тимурович! И торжественно, с красной ленточкой и ножницами для обрезания, открыл нам его и якобы ввел нас в него. Тогда как самому прежде надлежало изучать имеющийся, социалистический рынок и учиться управлять им. Но без одури: рынок сам все уладит, – а в интересах труженика, чтобы предупреждать и предотвращать отчуждение, присвоение и накопление чужого труда скрытыми стяжателями. А он, Егорушка, должного не сделал, но славы захотел, коммунизм отверг и марксизм распял. Предавший отца и деда, легко предает и Родину.

При чем здесь марксизм и коммунизм, когда люди еще не вышли из звероподобного состояния, когда «своя рубашка ближе к телу», когда собственная шкура требует задавить ближнего, подняться в иерархии ради преимущественного потребления, когда не хочется брать в расчет и понимать других, а тем более ждать всеобщего счастья? Если ты ученый, Егор Тимурович, то почему не увидел, что ущемление потребностей, каким без конца тешилась бюрократия, ведет их к активизации, обострению противоречий, но не к росту производительности труда?

Марксизм, конечно же, обжегся на «человеке». Но разве не то же в ином виде мы видим в устрашающих, лавинообразных последствиях либеральных «реформ»? Гайдаровские поделки дали волю, увы, не народу, а – троглодитам и ворам – грабить трудовой народ. Развязали им руки, освободили от запретов, ответственности, морали. Они развратили безнаказанностью алчного стяжателя и самодовольного паразита.

Вы думаете, что люди рождаются людьми раз и навсегда? Ничего подобного. Люди ушли от первобытного состояния очень недалеко. Изменились возможности, атрибутика, средства, а суть, цели и страсти – все те же. Видовая принадлежность дает только проформу, но не гарантирует человечность в человеке. В людей надо превращаться каждый день и каждый час, доказывая это самому себе и другим через преодоление животного, потребительского эгоцентризма, через восторг развитой человеческой способности. Человек настолько есть человек, насколько развиты и активны его созидательные способности. Этим, собственно, он отличается от всего живого и соплеменников.

Вы хотели сделать лучше? А что получилось? Разнуздали гнуснейшие страстишки. Заменив науку субъективизмом и эклектикой, вы порушили преемственность общественного развития, обесценив жизнь и усилия нескольких поколений. А скольких вы загубили вместе с Чубайсом – от недоедания, болезней, самоубийств, примерзания к полу? Скольким вы не дали родиться, вырасти, реализоваться? Вы выиграли исторический спор с массовыми репрессиями 1937-38 годов: мы никогда столько не теряли людей в мирное время. Но вы продолжаете игриво улыбаться и поучать, изображая из себя непостижимых интеллектуалов. А успех-то ваш только оттого, что ваши ушлые реформы оказались выгодными именно критикуемой вами бюрократии, что право ничем не ограниченной частной собственности ей милее прежних дозированных привилегий. А вовсе не потому будто, что либерализм столбовая дорога человеческого прогресса. Ваш обман оказался выгоден «верхушке». Вот и вся сакраментальная тайна вашего успеха!

Но вернемся к нашему «броду». Если народ сбросил не годящуюся ему надстройку, то чем, собственно, она не угодила ему?

Привилегии? Но правители всегда их имели, и народ к этому терпим. Командно-приказное администрирование? А как же иначе, если нет заинтересованности?.. Бюрократизм в рассмотрении просьб и жалоб? Но ведь все дается не за глаза, а по регламенту… Пороки распределительной системы? А где их нет?.. Увы, все эти мерзости давно известны и привычны, чтоб из-за них бросаться под танки или танковый обстрел. Либерально-интеллигентская «шиза», мнящая себя духовной наставницей, вся изошла слюной в критике номенклатурно-бюрократического социализма. Разумеется, после драки, а потом все оставила как есть, лишь ухудшив, что было, и назначив новых «избранных».

Люди поднялись и пошли в бой, потому что они хотят жить лучше. Они всегда этого хотят. И работают для того. Но все оказывается тщетно. Люди работают дальше, терпят и надеются. Но опять безуспешно. Они меняют тактику, начинают подличать, но видят, что достижения того не стоят и не оправдывают жертвы. Когда накопилось через край и закипело, они выходят на улицу, на рельсы, к «Белому дому». И негодуют!

И какими же подлецами, думающими только о себе, надо быть во власти, чтобы выставить против негодующих дубинки, солдат, колючую проволоку, ОМОН и танки? И находятся коммунисты, называющие этот порыв «контрреволюцией», а демократы потом (из асфальтовых крестьян) призывают «раздавить гадину». А людям просто хочется жить, и жить лучше, не будучи ни коммунистами, ни демократами, без понятий о базисе и надстройке. О них, о людях, должны думать руководители. Но руководители о них не думали и поэтому их сбросили. В этом суть дела.

Но почему и когда коммунистические руководители перестали думать о людях? Ведь думали же раньше. Потому их и поддержали, и к власти поставили. Чтобы что-то понять, надо называть вещи своими именами.

Социалистическая революция не есть творение Ленина и не результат коммунистической пропаганды. Это результат объективного развития общества. Это – совместное движение коммунистических предводителей и изнуренного гнетом народа. Но предводители (лидеры и вожди) стали потом руководителями. Когда они боролись вместе с трудящимися за их будущее, они были равны между собой и перед народом. И это было прекрасно! Но когда революционеры вошли во власть и затем выстроилась лестница государственных, партийных, административных постов и званий, они оказались… обычными людьми: каждый – со своими проблемами и запросами, которые извне и изнутри давят на человека, обуславливая тот или иной крен в его мыслях, делах, действиях. Они, короче, стали между собой конкурентами.

Борясь прежде за народ, они стали теперь и борцами за себя. С целью выдвижения, роста, личного преуспеяния. Обозначились все признаки карьерной борьбы, где даже общие успехи обычно кладутся на алтарь чьей-то именной победы. Поскольку классовая борьба в этот период еще продолжалась, межличностную карьерную междоусобицу легко было выдать за классовую. Из истории мы знаем, как много внутрипартийных баталий разыгрывается в этот период сверху донизу. Фракции, коалиции, платформы, уклоны. Главному вождю, генеральному партийцу – это был Сталин – надлежало правильно понимать горнило этой борьбы, меха, поддувающие со стороны личных замыслов и расчетов, пытаться как-то умерять чрезмерный пыл этих схваток. Но Сталин сам был отъявленный боец, нередко превышавший принципиальность ради непримиримости.

Конечно, он не мог совсем охладить эту борьбу: она неминуемо прорывалась бы. Но, как верховный правитель, должен был держать ее в рамках, избегать перехода в крайность – в «классовое», с другими признаками и критериями русло. Борьба с врагами и борьба между товарищами по партии – разные вещи. Но именно в этой борьбе, когда руководители стали конкурентами, они начали больше думать о себе, чем о людях. И это естественно. Не по злобе, не из кровожадности. А чтобы не упасть, не оказаться лежачим, чтобы с более высокой ступени иметь большую возможность обозрения, влияния и защищенность.

Человек не может себе быть врагом. Не может и ждать, когда главные руководители осмыслят проблемы нового общества. И он трудится вместе со всеми над решением общих задач. Стало быть, это произошло вовсе не потому, что коммунисты были плохи, а потому, что переправа, «брод» еще были неизвестны, подводные камни неведомы. В той же позиции, однако, и нынешние либералы, затеявшие поворот истории вспять.

Впрочем, и это еще не трагедия. В кои-то веки руководители (особенно назначенные) больше думали о людях, чем о себе? Так, единицы, и то иногда. А уж пострадать за людей – исключительные единицы. Христос, например. Поэтому массы и обоготворили его.

О людях вообще чаще думают те, кто ниже, а не те, кто вверху. Но когда трудности растут, а «благодетели» сатанеют от потребительских амбиций, тогда народ и выходит на баррикады. Позывные к баррикадам 1991 г. были заложены, как ни странно, в 1936 г. в Проекте Конституции Союза ССР, с которым выступил И. В. Сталин на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов, рапортуя о достигнутой победе социализма.

Дело в том, и на это надо обратить особое внимание, что согласно марксизму-ленинизму социализм выходит из переходного периода бесклассовым обществом. В подтверждение этому я должен привести хотя бы несколько бьющих в глаза подтверждений.

К. Маркс в письме к И. Вейдемейеру писал: «…диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов» (Соч., т. 28, с. 427). Т. е. после диктатуры пролетариата общество вступает в бесклассовое состояние.

Ф. Энгельс: «Пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и государство как государство» (Соч., т. 19, с. 224; т. 20, с. 291). Если сказать проще, то здесь утверждается, что взятие власти и обобществление средств производства (что составляет исходный и конечный пункты переходного периода) – это и есть процесс полного, без остатка (и себя в том числе) уничтожения классов.

А вот, что писал на этот счет марксист В. И. Ульянов (Ленин):

«Все знают, что марксизм есть теоретическое обоснование уничтожения классов» (Полн. собрание соч., т. 40, с. 303). Вот так: ни больше, ни меньше.

«Господство авангарда всех трудящихся и эксплуатируемых, т. е. пролетариата, необходимо на это переходное время для полного уничтожения классов…» (ПСС, т. 37, с. 87). Заметьте: для полного уничтожения классов, а не половинчатого. И разве после «полного» возможны какие-либо остатки классов?

«Общество, в котором осталась классовая разница между рабочим и крестьянином, не есть ни коммунистическое, ни социалистическое общество» (ПСС, т. 38, с. 353). Ну, что тут? Ленин предельно точен!

«Мы ведем классовую борьбу, и наша цель – уничтожить классы. Пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор социализм остается неосуществленным» (ПСС, т. 40, с. 304). И здесь комментарии излишни.

«…социализм будет тогда, когда не будет классов, когда все орудия производства будут в руках трудящихся» (ПСС, т. 42, с. 307). Это, по сути, критерий бесклассовости общества! Социализмом признается общество, где нет классов, где все орудия в руках трудящихся.

«Будет диктатура пролетариата. Потом будет бесклассовое общество» (ПСС, т. 43, с. 100). Предельная краткость и точность.

В одной из речей перед транспортными рабочими Ленин выразился совсем категорично: «Сейчас, проходя ваш зал, я встретил плакат с надписью: „Царству рабочих и крестьян не будет конца“. И когда я прочитал этот странный плакат… я подумал: а ведь вот относительно каких азбучных и основных вещей существуют у нас недоразумения и неправильное понимание. В самом деле, ежели бы царству рабочих и крестьян не было конца, то это означало бы, что никогда не будет социализма, ибо социализм означает уничтожение классов, а пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор остаются разные классы, и, следовательно, не может быть полного социализма» (ПСС, т. 43, с. 130).

И это было вписано в Программу партии 1919 г. (ПСС, т. 38, с. с. 86, 105, 419). Ее установку разделял и сам Сталин. В брошюре «К вопросам ленинизма» в 1926 г. он называл диктатуру пролетариата «властью… для уничтожения классов, для перехода в общество без классов, в социалистическое общество» (И. В. Сталин. Соч., т. 8, с. 30). О том же он говорил и в Отчетном докладе XVII партсъезду 26 января 1934 г.: «Взять, например, вопрос о построении бесклассового социалистического общества. XVII конференция партии сказала, что мы идем к созданию бесклассового, социалистического общества» (там же, т. 13, с. 350).

Казалось бы, все идет нормально, по программе, в соответствии с исторической логикой. В самом деле, если вы уничтожили рабовладельца как класс, то можете ли вы сохранить раба? Нет! У кого же он будет рабом, если рабовладельца нет?.. Если вы отменили крепостное право, то можете ли вы сохранить крепостника и крестьянство как классы? Тоже нет! Крестьяне останутся, но будут не классом феодального общества, а будут слоем, распадающимся на батраков и кулаков. По-своему будут расслаиваться, деклассироваться и помещики. Ну, а если вы устранили капиталистов, то как вы можете сохранить наемный труд и рабочий класс как его субстанцию? Рабочие останутся, но – трудящимся слоем, а не классом. (При этом наем на работу как делопроизводственный акт нельзя путать с наемной рабочей силой в смысле «социального положения»).

Вообще ведь: если вы уничтожаете эксплуататорские классы, то автоматически устраняете и эксплуатируемые. Уничтожение классов – не уничтожение людей, как может показаться. Это – перемена отношений собственности. Об этом без конца учила марксистская наука. Классы вместе возникают и вместе же исчезают с исторической сцены. Они формируются из слоев, состоят из слоев и превращаются в слои, когда заканчивают свое существование. Такова диалектика!

Собственно, это и запечатлела марксистская наука в своих программных установках. Человечество беспредельно настрадалось от классового раскола, классового гнета и классовых битв за свою историю, и в грядущей революции виделось устранение от классов с последующей гармонизацией человеческих отношений.

И вдруг после XVII партсъезда Сталин объявляет победивший социализм «классовым обществом» – с «совершенно новым рабочим классом», «новым, советским крестьянством» и прослойкой в лице «совершенно новой, трудовой интеллигенции» (И. Сталин. «Вопросы ленинизма». Изд. 11-е, с. 548–550). Как? Почему? Зачем?..

Ответ находим через десять страниц: «Я должен признать, что проект новой Конституции действительно оставляет в силе режим диктатуры рабочего класса, равно как сохраняет без изменения нынешнее руководящее положение Коммунистической партии СССР. (Бурные аплодисменты)» (там же, с. 561).

Все понятно: классы нужны Сталину, чтобы сохранить диктатуру пролетариата и свое положение на вершине власти. Признай он, как того требует марксизм и ленинская программа партии, социализм бесклассовым обществом, тогда диктатуру пролетариата (или хотя бы ее силовую часть: НКВД, политический надзор, сыск, исправительные лагеря) надлежало демонтировать. А государство переходного периода заменить новым, социалистическим государством. Ибо бесклассовым обществом нельзя управлять как классовым. Новый этап – новые пути и новые способы развития общества.

С победой социализма, по всем канонам марксистской науки, государство должно было начать отмирать (не классы, а именно государство, на основе отсутствия классов), уступая место развитию демократии и самоуправления.

Нет классов – некого и незачем подавлять. Впервые появляется возможность государственного устройства без «опричнины», спецслужб и гонений против собственных граждан. Об этом Ленин настаивал в «Государстве и революции». С этого момента начинает возрастать роль личности в истории, не только уполномоченной, а любой, с ее умом, рвением, талантами. Но тогда Сталину требовалось допустить вполне законное соперничество. А это, видимо, не входило в его планы. И он «подправляет» марксизм, дабы замаскировать свою личную цель.

Не сделай он этого, получилась бы сущая нелепица: диктатура класса при отсутствии классов. А так, при некоторой правке, фальсификации марксизма, он довольно убедительно (массы ведь привыкли считать себя классами), под бурные аплодисменты осуществляет второй, после превращения должности генсека в высший по разряду пост, скрытый государственный переворот. То есть, узурпирует власть. И любого своего оппонента может представить классовым врагом и на этом основании даже не бороться с ним, а просто отодвинуть в сторону.

Однако с историей в прятки не сыграешь, и неверное решение оборачивается тысячами текущих и будущих проблем, нестыковок, изломов, перегибов.

Поскольку общество объявлено «классовым», то в нем автоматически сохранены диктатура пролетариата, соответствующая ей идеология («непримиримой классовой борьбы»), органы насилия и подавления. Естественно, что с этого момента все конфликты: межличностные, групповые и даже этнические (а люди сталкиваются между собой постоянно, по разным поводам и мотивам), – расцениваются как классовые. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Соответственно, междоусобная карьерная борьба среди управленцев (партийных и госслужащих) разгорается с новой силой, с использованием риторики и инструментов классовой борьбы. К тому же, раз вы сохранили органы насилия (а сами в отставку они уйти не могут), платите им за работу, поощряете за успехи, то естественно, что они продолжают искать врагов или… попросту фабриковать их, чтобы оправдывать свой хлеб.

Так, совершенно парадоксальным образом с победой социализма (вместо гармонизации человеческих отношений) разворачиваются массовые репрессии. Не Сталина – по отношению к народу. Не среди низовых работников (рабочих, крестьян, мелких служащих), а среди претендентов, борющихся за выдвижение и вхождение во власть.

Межличностная конкуренция переходит в ожесточенную борьбу, часто с использованием НКВД. Сталин отнюдь не санкционировал – скорее спровоцировал ее. Люди сами боролись между собой, путая, порой умышленно, межличностные конфликты с классовыми, привлекая органы власти, искренне полагая, что осуществляют правое дело.

Поражает здесь даже не массовость жертв, на которой зациклились традиционные критики сталинизма, а массовость самих гонителей. Не «злая воля» вождя, не врожденная будто бы кровожадность большевиков, а искажение марксизма привело их к трагедии. Столь же жестокой, сколь и бессмысленной. Такова плата за излом марксистских постулатов.

Репрессии поэтому возникли как продолжение «классовой борьбы» в бесклассовом обществе. Но это была межличностная борьба, конкурентная, ведущаяся с применением методов и приемов классовой борьбы по причине сталинского искажения марксизма. Это искажение обернулось извращением социализма, изломом всех его основ. Думается, что Сталин сам этого не ожидал, но признаться в подлоге уже не мог.

К чести его следует признать, что в практике последующего руководства, пока был жив, он многое исправлял из того, что заложил в теории. Но в марксизме нельзя, исказив одно положение, не нарушить всю целостность и системность мировоззренческой концепции. Ибо диалектику развития мира, как путеводную нить в этом учении, никто, даже Сталин, отменить не в силах.

Сохранив диктатуру пролетариата, исторически выполнившую свою миссию, Сталин с самого начала привел надстройку в противоречие строящемуся социалистическому базису, сковав его последующее развитие.

Социализм рос далее как жесткая конструкция, но не как живой организм. Командно-приказная манера управлять, сверху – вниз, почти без обратной связи и не допускающая вольностей, с регламентированной свободой обсуждения и творчеством только по разрешению, стоила нам неимоверного напряжения в труде, громаднейших усилий, затрачиваемых порой впустую.

Сталин замкнул на себе возможность думать о людях, об обществе, другим предоставив право соперничать между собой. Он только забыл при этом, что не вечен, и поэтому все последующие правители страны так и не сумели следовать его озабоченности. Они думали лишь о том, как взять от людей их знания и силы, чтобы на их ответственности ехать в свой коммунистический рай.

Когда на вершину власти заступил Никита Сергеевич Хрущев, его личность наложила заметный отпечаток на управление страной. Но не более того. Ничто в своей основе не было подвержено сомнению или теоретическому осмыслению. Все его новации шли от чувства, но не разума, и потому коренных изменений не внесли.

Заклеймив осуждением культ личности Сталина, осудив репрессии как «необоснованные», не выяснив, однако, их причин, он ничуть не затронул сталинскую фальсификацию марксизма. И все фактически оставил как есть. Даже так называемое «общенародное государство», вписанное в Программу строительства коммунизма, сохранило все признаки диктатуры пролетариата и структурно не изменилось. Поэтому культ просто поменял фамилию, репрессии сменили форму: теперь не расстреливали за инакомыслие, не ссылали за «связи или ошибки» в лагеря, но исключали из партии, увольняли с работы, не давая подняться. То есть убивали медленной смертью, а неугомонных искателей правды и справедливости отправляли в психушки.

Система управления (надстройка) оставалась фактически незыблемой, наделяя правителей «непогрешимостью», возможностью говорить с народом свысока, а если надо, то и силой оружия. Общество социального равноправия и справедливости, ради которого поднимались, бились и трудились исконные ленинцы, жертвуя здоровьем, судьбами и даже жизнью, перечеркивалось партийной бюрократией, которую выпестовал и надежно пристегнул к себе Иосиф Сталин.

Поэтому, какие бы улучшения и реформы в стране ни задумывались (а они случались), все они разбивались о твердыню этой системы или вязли в пафосной болтовне, прикрывавшей ухудшение жизни народа. Но важно отметить, что в правление Хрущева произошла скрытая поляризация номенклатуры: на ленинцев и сталинистов. Межличностная конкурентная борьба, не прекращаясь, приняла форму клановой, межгрупповой борьбы, в которой и потерпел поражение Хрущев.

Эпоха «застоя,», вклинившаяся далее в нашу историю как победа наиболее консервативного чиновничества, была периодом беспредельного попустительства, где руководящая элита в очередной раз поменяла фамилию культа и на его фоне развязала себе руки. Не мудрствуя лукаво, обвешивая грудь Леонида Ильича звездами и орденами, она занялась своими интересами, постепенно смыкаясь с набирающей силу и обороты теневой экономикой.

Этот период был наиболее длительным, поскольку межличностное соперничество в карьерной борьбе несколько поутихло, имея достойную компенсацию по линии экономической вседозволенности. Закрывая глаза и позволяя многое, Брежнев Л. И. со своей стороны надежнее пристегнул номенклатуру, чем Сталин – привилегиями. Но именно при нем четко обозначилось противостояние правящих верхов трудовому народу. Борющиеся между собой кланы плечом к плечу стояли против низов под лозунгом «экономной экономики» для масс и безудержного обогащения привилегированных.

Далее началась агония казарменно-бюрократического социализма, череда умирающих друг за другом престарелых, больных, никчемных генсеков, обнажая полное перерождение «диктатуры пролетариата» в диктатуру номенклатурного чиновничества.

Социализм, таким образом, выстроенный индустриально, не был доведен до целостности как общественно-экономическая формация. С соответствующей себе надстройкой: развивающегося народовластия и местного самоуправления, при всеобщей демократии и свободе. Он не потерпел поражение от внешних сил, а именно не состоялся. По причине скованности внутреннего развития, обусловленного не ошибочностью марксизма, а его сталинской подменой в идеологии и власти.

Узурпировав власть, Сталин деформировал социализм и дискредитировал его. Выставив себя в роли главного знаменосца, он оказался, в конце концов, его могильщиком. Именно сталинизм, если говорить точнее, не выдержал проверки исторической практикой.

Социализм же, если судить точнее, был порушен в междоусобной борьбе между верхами и низами, с дополнением клановой междоусобицы между партийными и чиновными элитами, за свою долю потребительского благополучия. Не потому, что коммунистическая идея была неверна, а потому что страной правили в основном корыстно алчущие руководители. Вместо всемерного развития созидания они боролись главным образом за собственное потребительское преуспеяние. Война потребительских амбиций вширь и вглубь, в конце концов, поглотила социализм.

Коммунистам давно следовало отмежеваться от Сталина и сталинизма, извинившись перед согражданами и всем человечеством за его непомерный авторитаризм под флагом коммунизма.

Однако наша задача состоит не столько в поиске виновников, разоблачении диктаторов, предателей и перевертышей, сколько в поиске и уточнении причин неудавшегося коммунистического опыта. Когда мы поняли «почему», становится яснее «что делать».

Необходимо остановить череду сменяющих друг друга узурпаторов и восстановить преемственность исторического развития. С виновников уже не спросишь, а положение исправлять надо. И первое, что для этого нужно, – восстановить марксизм-ленинизм в его исторических правах и научной чистоте. Не как идеологию в ее вульгаризированном виде, позволяющую то выдвигать, то задвигать те или иные положения, а как научную теорию с ее наиболее универсальным методом – диалектикой.

Именно отказ от марксизма, показная преданность ему на словах повлекли за собой причины трагичного действия, с диалектической же последовательностью. Самонадеянность правителей, какими бы приемами они ни орудовали, выворачивается наизнанку объективным ходом закономерного развития.

Теперь мы вполне убедились в истинности марксистского замечания: «Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни…» (Соч., т. 13, с. 7).

В самом деле: вот 1936 год – принимается сталинская Конституция Союза ССР. Гром аплодисментов, восторги победителей! И тут же – массовые репрессии. Вот 1985-й – горбачевская перестройка. Уставший от великих трудов народ с восторгом аплодирует новому мессии! И следом – потеря управляемости. А вот еще август 1991-го – провал ГКЧП, войска отозваны, триумфатор на танке! А далее – развал экономики, чудовищное ограбление народа. И его последующее вымирание, до миллиона в год.

С этим надо что-то делать! Не правда ли?..

Мир развивается по объективным законам. И никому не дано их игнорировать. Но поскольку мир развивается, соответственно развивается и человеческое отражение. Наиболее адекватным оно становится с превращением в науку, а науки – с оформлением в марксизм. Однако марксисты тоже люди и порой не меньшие глупцы и перевертыши, чем кто бы то ни был. По ним нельзя судить о марксизме.

Марксизм поэтому ничего не гарантирует и ни от чего не страхует. Люди сами творят свою историю. Но беда в том, что они смотрят на происходящее как на нечто отдельное от предшествующей истории, полагая, что ее можно игнорировать. Вот и Сталин, соблазнившись на личное всевластие, отступил от марксизма и закрылся от критики. Если далее и бывали дискуссии, то в строго заданном направлении и с заведомым результатом.

Увы! Вольное обращение с истиной преступно. Марксизм как теория истинен, потому что ничего не выдумывает и с чужих тетрадей не списывает, как Гайдары и Явлинские, а исходит из «противоречий материальной жизни», строго следуя причинно-следственной связи.

Марксизм – точная наука. Если практика – критерий истинности, то ни одна из нынешних концепций, даже математических и физических, не подтвердилась в таком объеме и с такой достоверностью, как марксизм. Это звучит парадоксально, но лишь потому, что в науке, и особенно в философии, подвизается масса людей со спекулятивным мышлением.

Деление на «точные» и «неточные» науки идет от людей, а не от самих наук. Наука либо есть, либо ее нет. Независимо: естественная ли она или обществоведческая. В общественной науке – свои непреложные критерии, которые никем (и Сталиным тоже) не могут быть отменены. Марксизм многое открыл, но это понимать надо. А научная истина не делает выбора в принадлежности по чьей-либо прихоти.

В 1936 г., когда Сталиным было заявлено о победе социализма, в обществе, поскольку объективно оно стало бесклассовым, политика как метод управления должна была уступить место науке. В самом марксизме политические решения всегда шли от научного анализа. Раз политика – это регулирование отношений классов, а классов нет, значит, политика (в ее внутреннем значении) становится ненужной. Общество переходит к регулированию своих отношений не с позиций одной, пусть большой группы населения, а с позиций и в интересах всех членов общества, как в ближайшем, так и отдаленном измерении. А это предмет науки. С окончанием классового периода в жизни общества политике приходит конец. Надстройка складывается не как орган господства какой-либо группы, а органом регулирования в интересах всех.

Благодаря этому открывается безграничное, ничем не стесняемое развитие демократии. Та демократизация, о которой начал было говорить Хрущев и до полного недержания разговорился Горбачев, встала в повестку дня с победой социализма, построением бесклассового общества. Коммунизм и демократия поэтому не только не противоречат друг другу – они по-настоящему друг друга предполагают. Демократия, вытекающая из коммунистического отрицания государства, это уже не политика. Это – воздух, атмосфера свободного общества, ничем не сдерживаемая, о чем и мечтать не могла буржуазная демократия, воспеваемая нам либеральными демократами как счастливая возможность всем поедать друг друга, а точнее, как свобода хищникам грабить трудящихся.

Если бы бурбулисы и гайдары, шахраи и чубайсы доподлинно хотели что-то путное сделать для народа, им достаточно было бы разоблачить теоретический подлог И. Сталина и все свои лозунги свести в одно-единственное требование к властям – быть верными марксизму-ленинизму не на словах, а на деле. И указать, в чем есть правда и истина.

Еще в 1920 г. В. И. Ленин говорил: «Это начало самой счастливой эпохи, когда политики будет становиться все меньше и меньше, о политике будут говорить реже и не так длинно, а больше будут говорить инженеры и агрономы… Самая лучшая политика отныне – поменьше политики. Двигайте больше инженеров и агрономов, у них учитесь…» (ПСС, т. 42, с. 156–157).

Как видим, задолго до 1936 г. было желание потеснить политиков учеными и специалистами, т. е. людьми, знающими дело, а не болтающих о нем. Не это ли путь к позитивной, созидательной демократии? А что затем? Уже при Сталине речи становились все длиннее и длиннее, а наука была превращена в служанку политики. Теперь же политика, без науки, выродилась в политиканство и политтехнологии для шельмования и дискредитации. И приходит еще безумно умный Гайдар и говорит: давайте вернемся в капитализм, раз не получился коммунизм. Не поняв, почему не состоялся коммунизм, он просто объявил его неверной идеей.

Увы, неверна идея самого Гайдара. Только номенклатурный оборотень мог набраться претенциозной наглости оболгать исторический материализм Маркса, Энгельса, Ленина и противопоставить себя историческому выбору народа. Увы, ничего похожего на капитализм не будет. Будет новый виток трагедии. Более тяжкий, чем сталинский кульбит с надстройкой. И чем больше будет затягиваться петля, тем более жестокой, через нарастание и обострение проблем, будет развязка.

Отпустив цены и разрешив всем и каждому торговать чем попало и где угодно, гайдаровские реформы всколыхнули в толщах населения потребительскую агрессию, шабаш нетрудовой наживы, вакханалию воровства, рейдерства и торгашества. Но если в низах воруют обычно по нужде, крохи, сумками, то верхи – ради обогащения, госимущество, составами, залежами недр, банками и т. п.

Ваучер стал морковкой для наших доверчивых аборигенов, чтобы они молчали, когда у них из-под носа уводят их несметные богатства. Верхи же использовали «реформы» как переход от скрытых накоплений, мертвеющих без движения при социализме, к праву ничем не ограниченной частной собственности, как восхождение от руководства низами к «господству» над ними, как перевоплощение из номенклатуры в «класс новоявленной буржуазии».

Однако оттого, что вам разрешили воровать, написав или заимствовав для этого некие правила, воровство не перестает быть воровством. Поэтому все, что в личной собственности создано не собственным трудом, есть кража. И это невозможно квалифицировать иначе. Ведь одно дело приватизация в Англии, где имеются выросшие в преемственности капиталы, и совсем другое – у нас, где мы жили на зарплату и подработки. Ясно, что мы имеем дело не с естественным процессом, а силовым навязыванием искусственных управленческих решений. И разграбление страны не может быть названо «стадией первоначального накопления», как это определилось в истории прежде. За словами не упрячешь суть.

Номенклатура попросту установила воровской режим. В смычке с «теневиками». По меткому определению С. Говорухина и В. Илюхина, это – «криминальная деспотия с круговой порукой». Добавим: как по вертикали, так и горизонтали. Власть не просто присваивает, раздавая себе и приближенным государственное имущество, – саму экономику отчуждает у общества, заставляя ее работать на себя, заботясь лишь о кормежке населения. Основная задача ее – придать вид законности творимому произволу. Этим увлечены сверху донизу все управленческие структуры. Обворовывая народ, власть называет свое государство «социальным», стремясь доказать, что все делает в интересах народа. Нет более издевательского парадокса!

«Новых русских», что сколотили громадные состояния за два-три месяца или года – по социальной привязке сплошь из рабочих, крестьян, интеллигенции (других у нас не было), – власть называет бизнесменами, предпринимателями, промышленниками, коммерсантами, банкирами, – словом, буржуазией. То есть, по своему хотению называет одних так, других этак, ломая ту же комедию, что учинил в свое время И. В. Сталин с рабочими и крестьянами. Только те тогда уже не были классами, а эти и классом-то стать не могли. Но суть от этого не меняется. Вор, по законам всех более или менее развитых государств, не может считаться собственником краденого и, как бы его ни отмывали, ни легализовали, пока жив, подлежит суду, а краденое – возврату подлинному владельцу. Действительная поляризация у нас в обществе проходит не по классовому признаку, не между буржуазией и пролетариатом, которых попросту нет, а между тружениками и ворами – как крайнее конкретно-историческое выражение всеобщего деления людей на созидателей и потребителей. Ни социализма, ни капитализма здесь нет. Есть издевательство над историей, более сатанинское, чем при Сталине.

Пушкин говорил, что, если бы люди точно называли вещи своими именами, они избавились бы от половины заблуждений. Но заблуждения бывают выгодными, и люди держатся их. Это многое объясняет. Поэтому либерально-реформаторская идеология не есть некое повальное оглупление или помешательство, как может показаться. Это – идеология сознательного мошенничества, ловящая людей на собственнической психологии и нежелании правдиво оценивать себя.

Люди, видя ее распространенность и потакание в прессе, не могут ей противиться, чтобы не выглядеть белой вороной. Зато в границах личного интереса приемлют ее, несмотря на разлагающую вредоносность для большинства и общую опасность в перспективе, чтобы сносно объяснять себе поступки своего же стяжательства. Они предают, таким образом, выработанные веками человеческие ценности под свой корыстный интерес. Эта идеология коробит людей против их собственной воли, оправдывая их потребительские амбиции и жадность. Если коммунисты десятилетиями изнуряли человеческую сущность, интенсифицируя труд, то либеральные подельщики извращают ее, нагнетая в ней звериные инстинкты и порывы.

Люди, конечно, не проверяют идеологию на истинность, а приспосабливаются к ней. На выяснение истин обычно уходят столетия и десятилетия, горы трудов и моря крови. Но нам сегодня не отпущено столько времени. СССР погублен. Россия катится в пропасть. Плата уже велика. Но воры торжествуют: они богаты, их респектабельно именуют господами, охраняют наемники, полиция и оправдывают власти.

Довольно! С реформами, если хотим выжить, надо кончать. Как покончили с иллюзорной попыткой строительства извращенного коммунизма. Общество нуждается в лечении. Мало ли что-то кому-то выгодно. Жить хорошо имеют право все, а не кто-то за чей-то счет!

Дело Гайдара-Чубайса не просто ошибочно, оно ложно и лживо. Не реформы будто бы осуществляются неправильно. Неправильны и неправедны сами реформы. Исходный посыл их неверен. И как ни крути, все будет выходить морока и большая беда. Король-то голый!

Но и на коммунистов нынче надежды нет. Доказывать им марксизм – дело более трудное, чем перед его прямыми врагами. Они попросту не понимают его, оставаясь упертыми в своем доморощенном догматизме. Воров они воспринимают, как им и подают, за буржуазию. Поэтому одним не терпится повторить «сталинские» репрессии. Другим грезится повторная социалистическая революция с установлением все той же диктатуры пролетариата. Однажды вбитое в голову искажение мстит за себя тем, что, несмотря на происшедшие изменения, люди до сих пор лишены четких представлений о самих себе и возможных противниках. Режим поэтому более держится на обмане, а не на силе оружия.

Люди не сознают, что любой исторический акт есть особенность, сочетающая в себе общую закономерность и неповторимую уникальность. История не штампует события (в ней нет дурной бесконечности), а выдает их в развитии качественного своеобразия. Путаясь в качественном определении событий, коммунисты, естественно, и не знают, что делать. Если прежде капиталистов мучил призрак коммунизма, то коммунистам ныне всюду мерещится призрак капитализма. И на место здравого понимания ситуации ставят закосневшие догмы: юридическую, к примеру, ответственность за воровство подменяют «классовой». Хотя для нас достаточно судить воров, чтобы избежать большой крови.

Коммунисты ныне представляют собой теоретически разоруженную, вырождающуюся секту, не способную (из-за эклектичного в своем прагматизме руководства) ни к самоорганизации, ни к организации всенародной оппозиции. «Лимит на революции» у них исчерпан, а классы, тем не менее, «продолжают быть». Из-за этой путаницы они не видят и не приемлют действительной революции. А она есть, продолжается и углубляется – это Всенародная, общедемократическая революция, разразившаяся восстанием в 1991-м против номенклатурного засилья и расстрелянная оборотнями в 1993-м. Она не одноактное явление. Неизбежно грядет ее новое конкретно-историческое воплощение.

Вспыхнув как антибюрократическая, она сфокусируется постепенно как антикриминальная. Против той самой элиты, что сначала давила, а потом грабила собственный народ. И народ вернет свою собственность! Как он отвоевал ее у капиталистов в 1917-м. Потому что она есть его действительная вековая опора, а не только советского периода. Именно труд всегда порождает собственность, а не собственность – труд. Можно долго обманывать людей, но прозрение придет. Тогда и начнется не «переходный от капитализма к социализму период», а организационно-восстановительный, преследующий не возврат к прежнему, казарменному социализму, а установление и развитие его на естественно-исторических основаниях. И первым делом он проведет не экспроприацию (что было верно по отношению к капиталистам), а реверсию, возврат наворованной собственности исконному владельцу, путем не репрессий к неугодным, а уголовного наказания действительных виновников. Разумеется, не по идеологическим мотивам, а по факту и мере грабежа, с гласным судом и всеми процессуальными процедурами. Это необходимо, чтобы народ знал, как с ним обошлись его правители в своем «великом реформаторском порыве», чтобы ложь перестала быть системным управителем страны.

Вопрос не в том, быть или не быть богатым, а в том, за что богатство. По труду и таланту или от воровства и связей? По справедливости и соразмерно или незаслуженно, с избытком? Этот путь очищения при его всеобщем осознании был бы наиболее оптимальным и безболезненным, чем стихийный бунт. При условии консолидации трудящихся масс в широкую демократическую оппозицию.

Но ошалевшие от «свободной охоты» хищники не захотят расстаться со своей добычей. Более того, желая наращивать добычу, они держат под контролем прессу, погруженный в коррупцию чиновный аппарат, спецподразделения внутреннего назначения. Они прекрасно знают, кто они на самом деле (это для коммунистов и обнищавших масс они – «буржуазия»). И поэтому создают под оплаченный заказ идеологические ширмы и рекламные помпы, декорации и пугала, буферные слои из так называемого «среднего класса», держат на поводке всю президентскую рать. А посему надежд на консолидацию и общественное осознание мало. Слишком много лжи – с одной стороны, и предрассудков – с другой.

Оппозиции, как воздух, нужен хоть один телеканал. Для реализации своего права на демократию. Газеты «Искра» явно недостаточно при современных объемах и скоростях обращения информации.

Но подобно тому, как правящие в свое время коммунистические верхи (Хрущев и К^о) не услышали от Новочеркасска в 1962 г. тревожного звонка и все оставили, как есть, уверовав в свою непогрешимость, так и нынешние либеральные реформаторы при каждой разрушительной реформе, возрастающей инфляции или финансовом кризисе будут получать от низов все углубляющуюся раскачку грабительского режима.

По мере этой раскачки в самих верхах будут зреть действительно думающие о народе представители. И победа придет, когда соединятся эти движения снизу и сверху, когда в верхах произойдет поляризация не по партийно-клановому признаку, как при Хрущеве, не по семейно-групповой (ельцинской) или территориальной (Питер-Москва) принадлежности, а по чести и совести конкретных выразителей народной правды и интересов.

От «патриотов РФ», весьма увлеченно играющих роль благодетелей народа, чего-либо дождаться тоже трудно. Среди них не меньше потенциальных «мерзавчиков», чем в нынешней, наполовину либеральной элите, поскольку столь же легко и непринужденно перестраиваются из коммунистов в демократы и наоборот. Во имя, конечно, собственного преуспевания. Все они прекрасно знают, сколь лакомым куском является власть, чтобы не начать борьбу за лучшие для себя позиции уже на подступах к ней.

Но главная проблема не в этом: междоусобицы всегда хватало. А – в том, что, справедливо выступая против либерального прессинга к народу, они, как и коммунисты, не знают, а что потом – после взятия власти. Позитивная их программа, если можно ее так назвать, сложена больше из добрых пожеланий. И потому – в ней больше деклараций, чем реалий. Если либералы «продали» страну, то патриоты хотят ее «выкупить», через подъем его самосознания реализовать собственные цели. Отвергнув коммунизм, как и либералы, пустив зацепки в перепаханную «реформами» почву, они желают возделывать ее как бы в национальных, не прозападных интересах. Но думают при этом больше о собственной миссионерской роли, чем о преуспеянии трудового народа.

Но народу нет разницы: свой, родоплеменной, или прозападный хищник будет с него шкуру сдирать? Если вспомнить историю, то ведь социалистическая революция в России произошла не столько от гениальности Ленина, а потому что русский эксплуататор был наиболее хищным и жестоким на евразийском континенте. И нет никаких признаков, что национальный характер изменился. Зато камуфляж стал утонченней. Ну, это оттого, что все они из народа, получили от него прекрасное, бесплатное, широкоформатное образование и теперь возвращают ему его в виде «вечных ценностей», «прописных истин», воинствующего нагнетания религиозности (взамен «воинствующего атеизма»), расцвечивания православных идеалов. Им мало, что народ ограблен. Им надо, чтобы народ, разуверившись в коммунизме, душой теперь принял «нужные» реформы и вернулся к богу. Это удобно. А уж они потом о нем позаботятся.

Это – консервативный патриотизм, преследующий лишь борьбу за власть. Власть для себя, а не для народа. Ради передела собственности, перераспределения должностей и местечек, полномочий и доходов, а не отмены грабительских реформ. Если патриоты за народ, им следовало бы объединиться с коммунистами против либералов. А они расчетливо поддержали либералов против коммунистов, отстранившись от народа.

Ведь если вы поверили в «честное предпринимательство» с нуля, сладкозвучно поете о «малом бизнесе», то вы либо из раннего Средневековья, либо лицемерите под Гайдара, лукавите под Явлинского.

Но тогда это не прекращение грабежа, а лишь смена его ветрил. В лучшем случае, это – пересмотр итогов приватизации, но не самой приватизации. И с вашей победой, следовательно, нас ждет продолжение беды: выкачивание недр, труда и ресурсов в пользу новых хозяев. Вы, следовательно, стали в очередь «порулить», но не ради смены курса. Отстаиваете свое право перед заведомым преступником, но на сходную деятельность: по отчуждению, присвоению, обогащению.

Такой «патриотизм» эксплуатирует чувства русских, но не мобилизует их. На поверку, это не более чем многоликая и бестолковая говорильня о нравах и идеалах при полном игнорировании прав трудового народа, жаждущая вернуть страну в прошлое без выбора будущего.

Довольно! Хватит красоваться в глубокомыслии в политологических шоу СМИ и ТВ, сравнивать одних говорунов с другими и думать, что языкастый оратор и есть ваш избавитель. В них нет системного видения. И они хотят лишь частных улучшений. В локальном направлении, чаще – для себя. Заметьте хотя бы, что, когда кто-либо из них действительно приближается к истине, он довольно быстро исчезает с экранов и эфира, уступая место новым ярким говорунам. Власть нуждается не в истине, а в прикрытии и маскировке лжи, в дезориентации населения. Пора понять, что вы участвуете в балагане. Демократия попросту невозможна при углубляющейся нищете и разорении обманутого народа.

Но даже победа над ворами и взяточниками, лжецами и предателями, приход во власть честных, думающих о народе людей не решает всей проблемы, а лишь сглаживает ее. Важно найти в окружающем нас обществе не хороших, порядочных людей (это вдалеке от кормушек они все выглядят честными и порядочными), а тех, от кого все зависит, на кого можно опереться и идти далее, к улучшению жизни для всех.

И такие люди есть!!!

Разумеется, это не «новые собственники», как правило, бывшие директора и управленческая верхушка предприятий и отраслей, которые качают «общие успехи» в собственные карманы. И – не олигархи, которые присвоили чужое, по правилам или без оных, а совсем наоборот – те, кто отдает свое во всеобщее пользование, без особых претензий на материальную помощь, поддержку или компенсацию.

Это – новаторы производства, рационализаторы и изобретатели во всех средах и слоях общества, занимающиеся усовершенствованием орудий и приспособлений, материалов, техники и технологий, организации и контроля производства, повышающих его эффективность.

Эти люди появились давно. Как люди – даже раньше других. С факта изобретения каменного топора, копья, лука со стрелами, колеса, приручения огня, ветра и воды, т. е. с проявлением творческих дарований, выходящих из автоматизма животного рефлекса. Они изобретали и уходили в тень. Человечество далее тиражировало их новшества, количественно наращивая производственный потенциал, а потом благополучно забывало о них. Но именно авторы вывели его на дорогу исторического прогресса, временами придавая ему значительное ускорение своими новациями.

Социализм, даже с трудной судьбой, впервые породил их массовым порядком. Общественная собственность на средства производства дала тому нужный толчок. Если начальная революционность рабов в ранних цивилизациях выражалась в погромной ломке орудий своего труда, то новаторы, получив социальную свободу из рук пролетариата, принялись их совершенствовать. История поменяла вектор. Ибо дело открылось не просто и не столько в том, чтобы взять орудия труда в свою законную собственность, а в том, чтобы, овладев ими, далее непрерывно совершенствовать их.

Революция бессмысленна, если на себя, при устаревающих машинах и станках, приходится трудиться тяжелее, чем на капиталиста и помещика. Революция посему не самоцель. Она есть введение в новую историческую задачу. Но, соответственно, она порождает и новую движущую силу, способную ее разрешить. Новаторы, таким образом, становятся историческим преемником рабочих на пути к полному их освобождению и восхождению всего общества к развитому коммунизму.

Пролетариат строит социализм, новаторы развивают его в коммунизм. Это первая из движущих сил в истории (к началу «перестройки» в СССР она насчитывала около 14 млн. человек), которая в своей активности преследует не свою, а общую пользу. Она не борется за собственность или передел ее для себя, а совершенствует ее для всех. Ее мысли не о том, как присвоить или перераспределить что-либо к чьей-либо выгоде, а напротив, как улучшить и пополнить всеобщее достояние. По природе своей она есть подлинно коммунистическая сила.

Простой работник, пока он остается традиционно физическим тружеником, не создает и не может создать высшей производительности труда. Он может, положим, волевым образом заставить себя выдать вдвое больше продукции, чем прежде. Но он, соответственно, вдвое больше израсходует себя и машину.

Такой труд не экономит, а увеличивает совокупные издержки на единицу продукции; не снижает, а повышает ее себестоимость. Он неизбежен при выходе общества из критических состояний /таких, как война, природные катаклизмы/, но не может служить нормой при его поступательном движении. В действительности нельзя, и это убедительно доказала практика накачки нормативов, повысить производительность труда, оставляя неизменным способ производства. А традиционный труженик, будь то рабочий или крестьянин, использующий себя лишь в качестве физической силы и придатка машины, его не затрагивает.

Но положение меняется, когда труженик начинает не просто использовать, а совершенствовать свои орудия, т. е. переключает внимание с конца на начало производства, превращая их в цель своих умственных, творческих усилий, развивая при этом и себя самого. История, таким образом, порождает нового труженика, применяющего в труде высшие человеческие способности, считавшиеся прежде принадлежностью правящих классов. И это знаменательно!

Парадокс, однако, заключается в том, что все руководители нашей страны не только не заметили и не востребовали новую движущую силу к ее активному использованию, но и бюрократически третировали ее. Они занимались междоусобной и «классовой» борьбой, иерархическим распределением и репрессиями, контролем сознания и надзором за искусством, выполнением и перевыполнением пятилеток, фиктивным строительством коммунизма (теперь они занимаются таким же фиктивным строительством капитализма), «проектами века» и космосом, оружием и конфронтацией с империализмом. Словом, занимались чем угодно, только не прямым, во главу угла положенным развитием производительных сил страны, от которых все зависит.

К примеру, если вы действительно делаете жизнь лучше, а это вполне реально при развитии людей и их орудий, то не понадобится контролировать их сознание, сажать несогласных в лагеря, доказывать, что «жизнь стала лучше, жить стало веселей», одергивать работников искусств, проходить бульдозером по выставкам, отлавливать или расстреливать демонстрации протеста.

Они постоянно и тупо цитировали, что «производительность труда – это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя» (В. И. Ленин. Великий почин. ПСС, т. 39, с. 21). И с подачи тупых экономистов из раза в раз повышали нормы и снижали расценки на выработку продукции, подвергая людей запредельному износу. А тех, кто действительно ее повышал (не на проценты, а в разы), конкурировал с научно-исследовательскими институтами, тех обрекали на «хождения по мукам» в бюрократических коридорах власти. Многие, вероятно, еще помнят книгу В. Дудинцева «Не хлебом единым», снискавшую широкий резонанс и ставшую бестселлером в киноверсии Станислава Говорухина.

Но руководство страны не воспринимало их всерьез, полагаясь сугубо на научно-исследовательские институты, и своих ориентиров не меняло. Простые же рабочие нередко конфликтовали с новаторами, поскольку после нововведений пересмотр нормативов и расценок активизировался, и часто совсем неадекватно.

Однако и нынешние правители, призывая то к удвоению ВВП, то к заимствованию западного опыта, не извлекают уроков. Они слушают новых заумных советников (из той же, впрочем, обоймы), тупо противопоставляющих план и рынок, вместо того, чтобы правильно соотнести то и другое. Они, как и их советники, больше озабочены тем, как выглядеть, но не тем, что и как сделать. Поэтому хорошо увязывают слова вместо увязки дел. А рационализаторы и изобретатели прозябают возле разоренного «реформами» производства, как у разбитого корыта.

Власть в лучшем случае пытается задобрить народ бестолковыми повышениями зарплат и пенсий под съедающую их инфляцию, а высшие человеческие, творческие дарования, благодаря которым решается множество проблем, остаются не у дел либо обивают пороги новых «хозяев жизни», преследующих чаще сиюминутную выгоду.

Декларативно призывая к инновационным, прорывным технологиям, она кормит народ за счет нефти и газа, лесов и водных ресурсов. А ведь давно известно, что если природные богатства от неумеренного потребления катастрофически убывают, то потенциал человеческих талантов, напротив, – чем больше из него черпают, тем активнее он прирастает. Здесь именно альфа и омега, бесконечность человеческого развития, а не в пошлой стихии рынка с мелочностью и необузданностью частного интереса.

Если бы прежние коммунисты или хотя бы Горбачев, назойливо призывавший к «нестандартным решениям», заметили и воспользовались новой движущей силой, Генри Киссинджер плакал бы сегодня над американским империализмом как малый ребенок, а наш Егорушка Г. писал бы в журнале «Коммунист» или… в собственные штаны.

На вопрос «Что делать?» есть ответ: надо произвести переориентацию в основах и источнике развития. Не физический труд, не залежи недр и земель, не лицемерное «единение» труженика и кровососа под флагом вымученной национальной идеи, а творческие дарования живых людей могут обеспечить рывок страны по пути прогресса.

Мало поэтому закрыть «реформы», вернуть собственность и богатства народу, наказать мошенников и воров. Это необходимое, но не главное для последующего хода истории. Мало также проку и от образованных людей, если они не знают, что от чего зависит и как вести дело. Надо всем обществом повернуться к новаторам производства, дабы от воровского творчества маститых олигархов и мелких жуликов перейти к созидательному творчеству рационализаторов и изобретателей.

Для этого нужно поднять статус новаторства, признать его не частным делом, где идея становится предметом купли-продажи, а общественно-полезным трудом. Но, соответственно, и оплачивать как труд.

До сих пор существовала и существует премиальная система вознаграждения за поданное и внедренное рационализаторское или изобретательское предложение. То есть разовая выплата в форме авторского гонорара, начисляемая от годового (или другого временного отрезка) экономического эффекта предложения. Здесь создается видимость полного и справедливого расчета с автором. Но такая оценка берет во внимание лишь результат, но не процесс, его подготовивший.

Поскольку идея приносит не разовый доход, а относительно постоянный (порой десятки, сотни, тысячи лет), постольку автору следует выплачивать не разовое вознаграждение (премию), а ОТНОСИТЕЛЬНО ПОСТОЯННОЕ ДЕНЕЖНОЕ ОТЧИСЛЕНИЕ ОТ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЭФФЕКТА ПРЕДЛОЖЕНИЯ, постоянное до тех пор, пока идея приносит доход.

Вопрос не только в справедливости, что уже немало. Вопрос в том, чтобы поднять творчество на новый уровень и сделать его непрерывным.

При премиальной форме, даже если автора хорошо оценили, без особых хлопот внедрили и оплатили идею, человек сравнительно быстро тратит премию на нужды семьи, погашение долгов, решение других проблем. То есть полученные деньги, кроме морального воздействия, особенно не помогают последующей разработке. Процесс творческого поиска оказывается прерывным и в дальнейшем снова необеспеченным. Мученически обретенный успех не дает облегчения на будущее. Труд, имеющий громадную значимость, превращается фактически в личное дело своего старателя. Хочешь – мучайся, хочешь – как хочешь.

А у него, несмотря на тяготы жизни, сохраняется желание творить и есть мозги, без которых, если они не раскроются сегодня, завтра не состоится ценное открытие следующего порядка. Не расточительно ли мы относимся к этому, дорогие мыслители-теоретики, жаждущие всех поголовно сделать то коммунистами, то коммерсантами, то верующими? Не глумливо ли наше правительство, давая широкую свободу шалеющим хищникам и копошащимся гадам, забывая при этом, с чего начался исторический прогресс?

Проблема, однако, решается, если ввести частичное постоянное отчисление. Это будет поддержка, создающая заинтересованность не только в продолжении творческого труда, но и в разработке более фундаментальных, обладающих более высокой экономической и моральной ценностью идей. Это повысит также заинтересованность в получении и углублении знаний, побуждая человека к личностному самосовершенствованию.

Многие, конечно, возразят: а не лучше ли субсидировать науку, как раньше, чем поддерживать домашнее, доморощенное творчество?.. Речь, во-первых, не о внешней поддержке новаторов. Они сами себя будут субсидировать – из предыдущей разработки в последующую – ни рубля также не беря с государства. Здесь будет вестись частичный возврат от уже созданного ими «капитала», а не из общего котла. А во-вторых, речь идет о том, чтобы не мешать и не противопоставлять творчество и науку.

Творчество и наука – близкие, но далеко не совпадающие вещи. Как часто в науке подвизаются закосневшие рутинеры и махровые ретрограды! Как много в истории примеров, когда даже передовые в свое время ученые становились потом душителями передовых идей чужих авторов! В поддержке нуждается именно творчество, даже в самой науке. И, в-третьих, «доморощенное» – это начальная стадия творчества. Человек сам далее будет стремиться к знаниям и их углублению.

Науку, впрочем, тоже надо ценить. Но не так, как сейчас – бездумно, по старинке, воспроизводя в ней феодально-кастовые, недемократичные отношения, исходя из иерархии мундиров и мантий, званий и постов, платя постоянную ренту за однажды возведенную в степень (кандидатскую или докторскую) какую-нибудь компиляцию на основе какой-нибудь корреляции в какой-нибудь квинтэссенции. Это дико, когда кто-то, благодаря занимаемому положению, имеет право объявлять конкурирующую идею ложью и без особых доказательств отшвыривать ее в сторону. Но эта дикость ныне – повседневная практика. Уж если в науке человек получает пожизненное дополнительное вознаграждение за однажды хорошо оформленную выкладку (или ересь), то почему не платить новатору, хотя бы частично, за реальный вклад в общую производственную копилку?

Наука дает человечеству огромную экономию сил в его развитии. Но чтобы она, заменив политику, стала дельным управляющим, она сама нуждается в научной организации. В нее и поныне устремляются потоки потребителей, карьеристов, самодовольных умников и показушных деятелей, и единственный способ защититься от их засилья – дать в ней дорогу новаторству, творческим исканиям, распространив предлагаемое отчисление и за научные открытия.

Стимулы нужны науке, но за истинные творения, а не компиляции, с изменением подходов, критериев, оценок. Когда всем: и трудягам, и карьеристам – платят одинаково за повешенный на плечи мундир, горе такой науке, бедствие подлинному новатору. Однако недостаточно сделать новаторство обеспеченным и состоятельным.

Когда человек сможет безбедно жить на средства, отчисляемые ему от экономического эффекта предложений, его следует вообще ОСВОБОДИТЬ ОТ ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ СМЕННОЙ ЗАНЯТОСТИ НА ПРЕДПРИЯТИИ С ПРАВОМ СВОБОДНОГО И САМОСТОЯТЕЛЬНОГО ЕГО ПОСЕЩЕНИЯ.

То есть предоставить ему полное право распоряжаться самим собой. Это и будет радикальнейший момент в истории! Свобода ради нового труда, вне чиновного принуждения и регламента. Именно при такой свободе творческий труд станет наиболее эффективным. Как у художников, писателей, поэтов.

Прекратится непроизводительное, механически-принудительное расходование человека в качестве физически-тягловой силы, человека, могущего давать неизмеримо больше, но умом. Дополнительный ради простого приработка, творческий труд тогда превратится в его основной труд. А самый труд и вся его жизнедеятельность совпадут в естестве, как совпадали они изначально на заре человеческой истории. Все время и все пространство превратятся у него в трудовое пространство и время: ведь творческий труд не знает места и времени своего «эврика!». Ведь идеи, как известно, могут приходить за рабочим столом, на прогулке, в ванне, как у Архимеда, в саду, как у Ньютона, и даже во сне, как у Менделеева.

Если при этом мы создадим в НИИ и ВУЗах консультативные пункты и опытные мастерские, мы приведем новаторство и науку от нередкого противостояния между собой к прямому сотрудничеству, почти братанию, т. е. к совместной авторской работе. Многие люди тогда, увидев это, потянутся к знаниям и не замедлят обнаружить в себе, помимо корыстных потуг, культивируемых либеральной вольницей, творческие дарования, повышающие самоценность человека. Страна с облегчением начнет освобождаться от тягла стяжательства, корыстолюбия и наживы.

Намучившись от диктаторского, псевдокоммунистического режима, силком тянувшего всех к единой цели, она легко клюнула на либеральные, лжедемократические идеи и, отказавшись от общего интереса, погрузилась в борьбу каждого с каждым за личное против всех преуспеяние. Вместо того чтобы исправить неверно начатое строительство, она принялась за новую вавилонскую башню, перемешав все языки и понятия. Обычным промыванием мозгов, разъяснением причинно-следственных связей здесь уже не обойдешься. Здесь нужно заинтересовать, чтобы люди поняли, что можно все заработать, не конфликтуя с обществом, и достаточно легко, избегая при этом злобной борьбы, конкуренции и преступных действий.

Мало того, именно новаторство положит предел бюрократическому правлению страной. Отнюдь не гайдаровская, вне нравственных норм, вольница, с повсеместно закрытыми ставнями и задраенными люками. Освобожденный от обязательной принудительной занятости человек сам будет расширять свои трудовые связи и объединяться в решении проблем с другими творцами, минуя чиновный контроль.

Освободив новатора с конкретного предприятия, перед ним следует открыть настежь (по специальному мандату) двери всех институтов и предприятий. Здесь именно проявится общественный характер собственности. Здесь именно будет развиваться универсальное общение людей, единение в причастности к общей цели. Новаторство поэтому само выступает как прямой антипод бюрократии.

Бюрократы, однако, не столь уж плохие люди, как порой кажется. Это люди, строго следующие инструкциям и приказу, потому как именно за это получают свое жалованье. Они не враги государству, но и не враги себе. Среди них тоже много умных, порядочных людей, немало по-настоящему творческих. Получив постоянное дополнительное отчисление за свои новаторские разработки в управлении (а здесь для новаторства – непочатый родник), они смогут даже уйти с насиженного места в свободное плавание, не прибегая к взяткам и другим левым комбинациям.

Благодаря этому в управление все больше будут приходить государственно мыслящие специалисты, как и многие, которые, являясь хорошими техническими работниками, перестанут лезть по головам в управление ради более высокой зарплаты и положения.

Управление начнет очищаться от бюрократии и коррупции в своей среде. В некоторых случаях даже можно будет расценить и оплатить как новаторское предложение прошение о собственной отставке, потому что в этих случаях обществу будет выгоднее платить такому «руководителю» за то, чтобы он лучше ничего не делал, чем позволять ему и далее чудить во вверенном ему предприятии или отрасли. Чиновничество тогда будет больше думать не о собственном, а общем благе. Дайте людям зарабатывать честно, и они перестанут воровать!

Нетрудно понять, что при такой оплате творческого труда страна уверенно пойдет по пути не только ускоренного экономического, но социального и нравственного прогресса.

Она будет вовлекать в позитивное, конструктивное творчество, избавляя от воровских происков, все более широкие слои населения. Кроме того, живое творчество людей все чаще и глубже будет обращаться к накопленным знаниям и умениям прошлых поколений, прилагая их к своей и общей пользе. Следовательно, творческий труд – это не просто труд современников, но и деятельность, заново дающая жизнь предшественникам. Активизируя живых, мы приобщаем к нашей жизни своих предков. Нас становится больше, и мы становимся богаче! Ведь под нами несметные, иногда забытые или невостребованные сокровища. И не надо никаких эзотерических заклинаний для встреч с «духами» прошлого, надо просто черпать их достижения. На этом пути происходит подлинное единение поколений, вырисовывается смысл общего направления национальных усилий.

Национальная идея не выдумывается. Она вызревает в активной деятельности живых людей, борцов, движущих сил в народе, которые и становятся его авангардом.

Мы, однако, отличаемся здесь от остального мира. Европа, Америка, просвещенная Азия делают ставку на научно-техническое творчество тонкого слоя высокообразованной интеллигенции, превращенной в «пролетариат умственного труда». Творчество по заказу, по найму, с отличной концентрацией необходимых условий дает хорошие образцы высоких технологий, с целью выигрыша в жесткой конкурентной борьбе, на благо отдельного владетельного собственника. С этим, кажется, невозможно спорить. Нужно просто заимствовать. Это – профессионализм, а у нас – как бы любительщина.

Опять заимствовать?.. Если сравнивать по конечному результату: да – на сегодняшнем этапе. Но ведь такое творчество, чисто технократическое, узкоцелевое, оставляет в стороне, втуне огромный пласт неведомых вариантов и возможностей. Мы ведь знаем мир едва ли на 1–3 процента (лишь то, что нас окружает и болезненно тревожит), да и то вынуждены постоянно уточнять. А уж как понимаем его, в особенности свой собственный, человеческий мир, тут и говорить не приходится.

Когда к нам приставляют таких учителей, как Гайдар и Чубайс, Зюганов и Анпилов, нам остается либо разбежаться, либо строем в могилу. В то самое время как мир наполнен уникальными связями и секретами, а вокруг – миллионы незадействованных талантов. Нам нужен именно свободный труд свободного человека, с традиционно широким кругозором, соответствующим национальному характеру, каким и станет уходящий от непосредственной связи со станком рационализатор и изобретатель. Не сразу, но рывок в будущее сделаем именно мы. Нам бы только руководителей умных!

Разумеется, не сразу. Но когда у человека будут все 24 часа и весь мир вокруг, он быстро восполнит пробелы в знаниях и недостаток общения. И представьте, ему не нужны будут звания кандидата или доктора наук, академика, чтобы чванливо пускать пыль в глаза. Его мышление будет оригинальным, независимым от авторитетов, устремленным к истине, а не к высотам общественного положения. И его профессионализм – это вопрос времени. Но зато это будет более высокий и всеобъемлющий профессионализм, когда творцы из разных областей будут отлично понимать друг друга, не обособляясь в непробиваемой скорлупе авторитарности.

Когда есть исходное условие – активная творческая способность и общественное к ней внимание, – тогда все остальное приложится достаточно быстро и наилучшим образом. Дайте новатору постоянное дополнительное отчисление от экономического эффекта предложения, и – издерганную, измученную Россию он выведет в лидеры мирового социально-экономического развития. Как бы это ни называлось: коммунизмом, новой Атлантидой или нравственной цивилизацией, – суть здесь в восхождении к достойной человеческой жизни и, соответственно, к дальнейшему совершенствованию самого человека. Не по моральному кодексу строителя коммунизма, не по религиозным заповедям, а на высвобождении и развитии творческой способности, благодаря которой мы и вышли в люди.

Это вопрос не пространства, а времени. Вперед или назад? В будущее или прошлое?

Гайдар предложил нам вернуться назад, в досоциалистическое время. Это – глупость. Счастье можно искать только впереди, в будущем. Проблемы, по которым не ладилось строительство коммунизма, реальны. Но это не повод, чтобы отказаться от будущего и остановиться в развитии. Можно не любить марксизм, но это также не повод, чтобы перечеркнуть историю, отрезать состоявшийся выбор народа, столь дорого оплаченный в Гражданской и Отечественной войнах.

Да, мы не можем отменить основное противоречие человека и первенство потребностей для подавляющего большинства людей. И что же? Тогда выходит, что всегда будет воспроизводиться раскол в обществе на потребителей и созидателей, угнетателей и угнетаемых? Будет, если не видеть развития созидательного начала, его силу и возможности.

Потребители, превращающиеся в угнетателей сначала по отношению к сородичам, а затем и ко всему сообществу, свое веское слово в истории сказали. Их алчность, хищность, ненасытность, вовсе не акцентированные в живой природе (накопление запасов в природе носит ограниченный, сезонный характер), можно корить и ненавидеть, потому что по другую сторону их образуется нищета, рабство, беды, страдания.

Но это они, потребители, присваивая излишки общественного продукта сначала про запас, а затем и ради обогащения, научились аккумулировать их в здания высокой архитектуры и убранства, дав толчок развитию многих искусств (зодчества, ваяния, живописи). Создали культуру красивого времяпрепровождения (театры, концерты, танцы, наряды), направляя таланты людей больше на свое ублажение и довольство. Увлекли человечество мыслительными и созерцательными откровениями (философия, наука, литература, музыка). Все это суть перевоплощения, трансформации отснятого чужого труда. Эксплуатация, осуществляемая потребителями, чудесным образом ускорила развитие общества по пути цивилизации. При равном распределении, без концентрации богатств в отдельных руках человечество шло бы к этому, вероятно, гораздо дольше.

Но потребителям было мало. Хотелось большего и быстрее. Не всем, а себе. И они создали идущую еще из первобытного строя систему направленного отъема чужого труда в свою пользу. Войны, ведшиеся сначала больше из-за самок, чем за территорию (территорий хватало), превратились постепенно в войны ради захвата пленников, превращаемых затем в рабов. С имущественным расслоением в рабы начали попадать и соплеменники, за долги. Все, что прежде использовалось в охоте и приручении животных (палка, топор, плеть, удавка, загон, яма, клетка) начало применяться и против людей. Так появились дополнительные орудия в управлении людьми. В целях принуждения, интенсификации, отъема труда. И – наказания за сопротивление. Военная сила стала признаком рождающегося государства, не отменяемая до сих пор.

Эксплуатация, возведенная в закон, стала могучим инструментом исторического прогресса. Мифологии, прежде связывавшие людей с окружающей средой, уступили место религиям. Во имя господства и удержания его пришла вселенская ложь в разных модификациях как инструмент духовного, в дополнение к физическому, порабощения. С той же целью возникли секретные и прочие спецслужбы.

Но потребители не унимаются и поныне. Арсеналы ослепления масс и удержания власти (радио, СМИ, ТВ) прирастают. Возникла новая «религия» – интернет, где заглатывание информации происходит как кормежка с ложки, с большей скоростью и меньшим осмыслением. Технический прогресс далеко опередил социальный и нравственный.

Но больше так продолжаться не может. Эксплуататорские классы, научившись многому, не учли, что взаимоотношения людей протекают в рамках взаимоотношения с природой. А она уже не выдерживает. Неумеренное ее потребление ставит на грань выживания всю планету. Земля может превратиться в космический могильник.

И это притом, что вкупе с орудием человек превратился в уникальную систему, КПД которой многократно превышает 100%. То есть он создает много больше, чем потребляет. Сравнивая, например, стоимостное выражение месячной выработки и зарплату рядового труженика в советское время, автор обратил внимание, что они соотносились в среднем как 4000 руб. к 200, т. е. человек производил в 20 раз больше того, что получал. Но когда он становился еще и новатором, КПД его возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Проект, разработанный им порой за 2–3 месяца или года, приносил стране многомиллионные доходы на протяжении нескольких, а то и свыше десятка лет.

Конечно, все эти доходы, вне учета, могли быть пущены на ветер, в канализацию, покрытие чужих ошибок или кем-то присвоены и проедены. Но нам важно понять, что недостаток продукта в обществе есть уже не следствие недостаточного производства, а совершенно других причин, действие которых можно и нужно контролировать.

Когда не хватает хлеба, молока, мяса, одежды, жилищ, средств передвижения, естественно, обостряется борьба за все это. Оживают животные инстинкты. Возникает необходимость регулировать эту борьбу. Появляется государство. Но в его органах действуют люди, не менее ушлые борцы за собственное благополучие, чем и другие. Оказавшись на государственной службе, они получают дополнительные возможности для достижения своих целей. Государство поэтому становится самодовлеющей ценностью, препятствием, враждебной силой на пути к дальнейшему прогрессу общества. Трагедия не в бюрократизации, а в человеческом потребительском интересе, из которого она вырастает.

Получая преимущества, чиновники заинтересованы в сохранении государства, тогда как в соответствии с марксизмом оно подлежит ликвидации и переходу «от управления людьми к управлению вещами и производственными процессами». Мы убедились в этом даже в нашей короткой истории. Классы классами. Но есть еще монстр – «Левиафан», государство, по Т. Гоббсу, «поедающее своих детей». Мы боремся с бюрократией, а она цепляется за государство как кормящую грудь.

С победой социализма, согласно прогнозам классиков марксизма-ленинизма, государство должно было начать отмирать в пользу развития самоуправления. Советы, рожденные в 1905-м на маевках еще при царизме, как нельзя лучше, по мысли В. И. Ленина, подходили в качестве ростков этого самоуправления. Открывалась уникальная перспектива подлинного народовластия, всеобщей и глубокой демократизации. Но наш верховный управитель, Сталин, не дал тому хода. Законсервировав диктатуру пролетариата в ее наихудшем, силовом, варианте, подменив ее затем собственной в рамках партийно-чиновничьей диктатуры, он попросту закупорил наш прогресс. И с тех пор коридоры власти превратились в авгиевы конюшни, а исторический процесс – в политическую профанацию. Ни Хрущев, ни Горбачев с этим не справились, а пришедшие во власть Ельцин и Гайдар натворили там еще больше.

Однако положение страны небезнадежно: ведь Президент, сам выросший в советское время и присягнувший советскому народу, обладая правом законодательной инициативы, вполне осознав неправоту и несправедливость совершенного Ельциным государственного переворота, может единолично, по собственной воле предоставить народу право исторического выбора без провоцирования крови, путем референдума.

Нельзя заниматься отвлеченными разговорами о выборе или разыгрывать показушную добродетельность, когда страна определенно мучается от заложенного несоответствия правящей власти интересам трудящихся. Нельзя позволить ей чахнуть за пределами преуспевающей Москвы ради чьих-то тщеславных целей. Не следует ждать, когда ельцинский переворот в итоге станет предметом народного суда.

Есть правильная, нетривиальная новаторская (от Путина) идея об Общественной палате (4 апреля 2005 г.) как инструменте «эффективного гражданского контроля» со стороны общества. Но она наполнена скорее политическими адептами, а не учеными. Нужны не агенты партийных мнений, а выявление народной воли в трудах новаторов-ученых с собственными концепциями. Не со званиями и дутыми авторитетами, а с концептуальными идеями. Не по славе, а по умению слышать и доказывать, без привилегий и высоких зарплат. Это стало бы лучшей формой реализации Палаты, поскольку потребительский интерес научил людей из всего делать синекуры.

Почему не от партий? Да ведь их у нас попросту нет! Люди, конечно, привыкли делить всех на классы, создавать всяческие организации и объединения, называть их партиями, выступать от их имени вождями и на плечах их карабкаться все выше по этажам общественных пирамид. То есть, делать все то, в чем уже и смысла нет. История не стоит на месте. Они привыкли к этому еще в советское время. Культ личности вырастает из «вождизма». Но тогда была одна партия, и это ничуть не мешало им поступать в нее с весьма шаткими, противоречивыми, а порой и просто пустопорожними взглядами, но жгуче-корыстными интересами.

Жизнь с тех пор изменилась, а им все хочется. Классы прекратили свое существование, соответственно, не нужны и не может быть выразителей их интересов, партий. Но желание осталось. Посмотрите, сколько на нашей памяти меняли свои названия «партии власти». «Наш Дом», «Отечество», «Единая Россия»… Никакие перевороты не охлаждают охотников покрасоваться и покомандовать.

Не менее активны и подвижники «от противного». Палитра тех и других представлена в бесконечно пышном и переливающемся цвете. Однако все это – лишь фракции прежней КПСС, существовавшие в ней прежде в скрытом виде, обнажившие себя в результате ее идейного разложения и расползающиеся ныне в разные стороны, точно черви – от избыточного внутреннего давления. Не более того.

Возьмете ли вы гайдаровский Союз Правых Сил или зюгановскую КПРФ. Ни у одной из них нет ни своей серьезной теории, ни твердой социальной опоры. Есть свой электорат, выборщик, голосующий по умственным пристрастиям, от меры ангажированности, догматизма или подкупа. У всех этих фиктивных «партий» практически одна социальная база, обманутый народ. И идут они не от корней его, а от собственной умственной невоздержанности. Поэтому ничьих интересов, кроме своих, не выражают. Они ничьи. А это и есть их беспартийность. И беспринципность, замешанная на бесконечных спекуляциях ради идеологизации своих потуг и присутствия.

Партии постсоветского посева – это партии исключительно в себе и для себя. Все они от ума и идеологических перверсий, а не от социальных корней. И если при этом хотят прогресса, то в виде заимствования.

Это обыкновенные дискуссионные кружки, клубы, объединения функционеров, иногда с филиалами, но не партии в собственном смысле слова. Как общественные движения, они правомочны (люди имеют право заблуждаться), но никого не представляют и не защищают. Только себя. Точнее, своего бессменного лидера. Поэтому являются, по сути, «карманными партиями», стремящимися идти не в русле объективно развивающейся истории, а навязывать ей свое видение. Ради славы, приоритета и денег. Они, конечно, нужны нынешней политической элите, чтобы заниматься с властями взаимовыгодными играми, но совершенно чужды трудящимся.

Сейчас есть только две, по факту, независимо от теоретических платформ, партии. Партия воров – от олигархического СПС до «партии власти», сдабривающей политику либерального ограбления страны. И – партия тружеников, пока что в инкубационном периоде, с идейно обезличенной, в состоянии политического климакса, КПРФ, своим присутствием сеющей иллюзии народу. Общественная палата при Президенте РФ могла бы исправить это положение, вооружившись авторскими идеями, разработками, концепциями.

Замена в руководстве одних лиц на других, при одной и той же системе управления, мало что дает. Менять надо не политиков у руля, а способ управления. Пока выбранные во власть партии и политики проявят себя, покажут ограниченность или никчемность своих целей и приемов, израсходуют отпущенное им время и уступят место новым охотникам до власти, народ попросту перемрет или перейдет к стихийным действиям. Потеря времени сегодня непозволительная роскошь.

От политики в управлении, ее проб и ошибок, личностных амбиций и групповой ангажированности пора переходить к научному учету и расчету. В отличие от политиков, ищущих славы и поклонения, нужны ученые, сознающие ближайшие и отдаленные последствия принимаемых решений. Кроме того, с выходом на историческую арену новой движущей силы общество всегда меняло (или корректировало) способ управления. Новаторству, как в свое время буржуазии, а затем и пролетариату, необходимо новое, неполитическое, научное управление. Общественная палата поэтому будет призвана расчистить для новаторов среду обитания и пути реализации.

Эта расчистка может быть по-настоящему спасительной и, главное, бескровной. Директора, которые стали собственниками, но не распродали, не разорили, сохранили производство, с согласия рабочих и служащих могли бы снова стать директорами. Те же, кто попросту присвоил, разогнал коллективы, перепродажами оптом и в розницу разграбил производство, – элементарно подлежат суду, поскольку это делалось неминуемо с нарушением и упреждением не поспевавшего за аппетитами воротил законодательства. Это будет гораздо разумнее, нежели ждать неизбежного взрыва народного гнева. Никаких искусственно насаждаемых господ, проматывающих народное добро, зарывающих его в землю или отправляющих за границу. Не может быть приоритета частного интереса перед общественным, если хотим выжить.

Это, прежде всего, предотвратит гибель невинных, если грянет перезревший гнев. Но это гуманно и по отношению к самим виновникам, ибо расплата будет более взвешенной. А вообще, еще лучше – выслать их за границу, как уже было у нас (без права возврата), даже с присвоенными капиталами: пусть империалистические «заговорщики», так радеющие за наши реформы, хлебнут их невинной деятельности в своих странах. Но, главное, никого не понадобится расстреливать ради всеобщего умиротворения.

Люди не должны платить жизнями за глупости своих правителей. Лучше, чтоб власть сама взялась за преступников (судить или дать им возможность вернуть присвоенное), чем доводить дело до народного самосуда. Не следует думать, что вы умнее истории и вам удастся надуть ее. Это никому не удавалось. Даже Сталину. Не удастся и реформаторам. Затяжка во времени ничуть не говорит об их правоте. Только – о безмерной терпеливости народа.

Общество еще не научилось выделять себе руководителей. Оно производит их через внутри– и межпартийную борьбу. А партии, борясь за власть, навязывают обществу, как правило, интересы отдельной группы. Им, борющимся за свое выдвижение и вхождение во власть, выгодна сталинская фальсификация марксизма, выгодно сохранение классов, чтобы держаться на виду, в активе, при деньгах и власти.

В своей основе партии – это инструмент разномасштабного, вплоть до карикатурного (вспомните Муссолини), тоталитаризма, приводной ремень подачи чьих-то амбиций к вершинам власти. То, в чем «перестройщики» и «реформаторы» обвиняли КПСС, они сами с тем же упорством демонстрируют в собственной возне. Они абсолютно не нужны в бесклассовом обществе. Тешиться, конечно, они могут, но смысл их исчерпан. И время их минуло. Нужны новые подходы.

Общественная палата займется законотворчеством в пользу народа, а не партий, тянущих одеяло каждая на себя и затягивающих решение наболевших проблем соревнованием в глупости. Она будет предлагать свои решения через прессу – Президенту и народу одновременно. Должны, стало быть, прекратиться закулисные выработка и принятие решений в чьих-либо, в стороне от народных, интересах. И первый акт ее – возврат собственности трудовому народу. С утверждением через РЕФЕРЕНДУМ.

Все это позволит ускорить расширенное внедрение творческих разработок, что даст возможность государству извлекать из них более значительные доходы, а авторам – получать более ощутимые выплаты-отчисления.

Главное же – новаторы будут работать на народ и его будущее, а не на отдельно обособившихся субъектов, любящих прикрывать свою корысть критикой «бездушного государства» и «бездарного чиновничества». Освобожденный от присутственной занятости новатор, повышающий уровень автоматизации и технологичности производства, а также в десятки, сотни, тысячи раз – производительность труда, очень скоро создаст проблему избытка кадров. Капиталист избавляется от излишней рабочей силы ее увольнением. Мы пойдем другим путем!

На предприятиях будет оставаться то же (или даже удвоенное, утроенное, учетверенное) количество рабочих и служащих, но разведены они будут на большее количество смен. И тогда занятость их будет не по 8 час. в 3 смены, не по 6 час. в 4 смены, а по 4 час. в 6 смен, по 3 час. в 8 смен, с последующим сокращением и количества рабочих дней в неделю.

Освобождение новаторов с производства, таким образом, предваряет последовательное увеличение свободного времени для всех тружеников. Без сокращения заработной платы. С одновременным снижением цен на товары массового спроса. «Богатство будущего общества, – не раз говорил Маркс, – будет измеряться величиной свободного времени». А это позволит людям более точно определять свою профессиональную предрасположенность, пополнять знания и, соответственно, более успешно пробовать себя в творчестве.

Условия своего развития новаторство превращает в условия развития всех. Как это и было с самого начала, с превращением нашего предка в человека. Именно тогда, когда наш далекий пращур, соединив камень и палку, изобрел каменный топор, он получил более мощное и универсальное орудие, чем зубы и когти. Его охота стала более эффективной. Вместе с соплеменниками он получил достаток в пище и тепле, тем самым увеличив свободное время всех.

Двигаясь вперед, мы попадаем, таким образом, в исходный пункт человеческого развития, но на более высоком витке спирали, когда творческая способность отдельных становится уже всеобщим свойством, родовым признаком человека. Открывается, следовательно, новая эра.

Получив соответствующие условия и заинтересованность, человек теперь в большей степени будет развиваться со стороны способностей, а не потребностей. Потенциал его огромен. Люди зачастую потому и стремятся пролезть в эксплуататоры или подняться по служебной лестнице, чтобы жить чужим трудом, поскольку собственный потенциал остается незадействованным, нераскрытым, задавленным.

Деление на рабов и господ постепенно прекратится. Начнется строительство цивилизации нового порядка, с новой нравственностью, где каждый рожденный человек будет представлять собой ценность для всего человечества. Ибо это не только рот, который надо кормить, но и руки, которые будут производить уникальные вещи, а также голова с поразительным мышлением, соперничающим в творчестве с «божественным промыслом».

Люди при этом станут выше и красивее, поскольку физический труд в его сегодняшнем виде будет передан машинам и место его займут спорт и физкультура. Человек станет более гармоничным физически и духовно, прозревая и очищаясь нравственно.

Междоусобная борьба не исчезнет полностью. Но предметом ее будут не лучшая пища, одежда, жилье, не звания, знаки отличия и награды, а общественное признание, уважение и восхищение. Численность народов будет возрастать, ибо новаторство как непрерывная революция будет упреждать удовлетворение человеческих потребностей и запросов.

Однако перенаселенность уже дышит в затылок. Человечество, соответственно, вплотную встанет перед проблемой освоения космического пространства, подобно тому, как люди осваивали когда-то все новые и новые земли на своей планете. Где возможно, туда пошлет бактерий, посадит растения, заселит животными, а потом и сам пожалует. Только бы религия не висла на руках и не квасила плесенью сознание. Бог – это всего лишь творческая сущность человека, отчужденная и противопоставленная им самому себе. Поверив, наконец, в себя, люди избавятся от веры в бога и станут воистину свободными. И науке в этом процессе принадлежит первая скрипка под лаской творческого смычка.

Именно наука в свое время, начав борьбу с закоренелыми предрассудками и невежеством, расширяя свое воздействие на мир и его правителей, остановила на время религиозные войны, явившись громоотводом в междоусобице религиозного эгоизма. Именно ослабление, точнее, даже отказ от атеистической работы сегодня с ее стороны – одна из причин, приведших к временному нарастанию религиозной нетерпимости и экстремизма. Титаны и корифеи науки, притихшие перед политическим экстремизмом реформаторов, уже не афишируют и не пропагандируют своих позиций, прячась за постыдный нейтралитет (или опасаясь за свои зарплаты). Они забыли о Сократе, Джордано Бруно. А речь уже идет о спасении человечества. Разве можно оставлять истину на откуп стихии или самовлюбленной бездари, рвущейся к власти?

Интеллигенция ныне почти забыла о своем призвании. Развитие духа отступило перед искушениями желудка. И больший успех пожинают те, кто решительнее отступает от служения истине и правде, всячески угождая денежным тузам, приукрашивая лица правителей.

Но единственно кому должно служить – народу, трудящимся в народе, а не власти и не злату. На них зиждется жизнь. Когда в процессе обмена трудовой деятельностью вы съели хороший (или плохой) кусок мяса, вы тем самым восстановили или поддержали свою субстанцию. А когда вместо истины и правды вы кормите людей ложью, да еще за большие деньги, то где здесь эквивалентность обмена? Уймитесь, «господа хорошие», – для нашего общего блага!

Тогда Россия будет спасена. И путь ее будет спасением всего человечества. Ибо в особенностях нашего развития вскрывается всеобщая закономерность. Ответ поэтому несложен, куда идти… За движущей силой!.. Но не за партиями, рвущими народ на части и в разные стороны. Ибо прогресс в жизни общества – это не смена лиц в руководстве, а смена движущих сил в авангарде истории.

В отличие от Дмитрия Кабалевского, написавшего музыкальный реквием Ленину, я – философ. И должное Сталину могу воздать лишь словами.

Это он, Иосиф Виссарионович, признанный знаменосец социализма, виноват в его погибели. Его жизнь по-своему трагична. В продолжение всего своего правления он вынужден был на практике исправлять то, что теоретически заложил в Конституцию СССР 1936 г. Пока был жив, ему это относительно удавалось. Последующие же генсеки, не поняв его тайны, уверенно вели социализм к поражению.

В чем тут проблема?

Нет, не в репрессиях, которые вменяются ему в вину, а в том, что их спровоцировало. В искажении марксизма и соответствующем изломе социализма. Мы взяли старт с выбитым позвонком в хребте и ни разу не остановились, чтобы вправить его. Удивительно ли, что нас теперь обходят на поворотах?

Коммунистов все время призывают к покаянию. За репрессии, в которых они не виноваты, в которых сами были страдающей стороной. А вот живых «демократов» стоило бы сегодня призвать не к покаянию, а к суду за расстрел Верховного Совета, уничтожение СССР, за кровь в Чечне, за ограбление народа. И время, вероятно, придет.

А пока – разберемся со Сталиным. Берем его речь в его звездный час.

II. Изменения в жизни СССР за период от 1924 года до 1936 года.

…Сообразно с этими изменениями в области экономики СССР изменилась и классовая структура нашего общества.

Класс помещиков, как известно, был уже ликвидирован в результате победоносного окончания гражданской, войны. Что касается других эксплуататорских классов, то они разделили судьбу класса помещиков. Не стало класса капиталистов в области промышленности. Не стало класса кулаков в области сельского хозяйства. Не стало купцов и спекулянтов в области товарооборота. Все эксплуататорские классы оказались, таким образом., ликвидированными.

Остался рабочий класс.

Остался класс крестьян.

Осталась интеллигенция.

Но было бы ошибочно думать, что эти социальные группы не претерпели за это время никаких изменений, что они остались такими же, какими они были, скажем, в период капитализма.

Взять, например, рабочий класс СССР. Его часто называют по старой памяти пролетариатом… Но что такое пролетариат? Пролетариат есть класс, лишенный орудий и средств производства при системе хозяйства, когда орудия и средства производства принадлежат капиталистам и когда класс капиталистов эксплуатирует пролетариат… Но у нас класс капиталистов, как известно, уже ликвидирован, орудия и средства производства отобраны у капиталистов и переданы государству… Стало быть, наш рабочий класс не только не лишен орудий и средств производства, а наоборот, он ими владеет совместно со всем народом… А раз он ими владеет, а класс капиталистов ликвидирован, – исключена всякая возможность эксплуатации рабочего класса. Можно ли после этого назвать рабочий класс пролетариатом.? Ясно, что нельзя… А что это значит? Это значит, что пролетариат СССР превратился в совершенно новый класс в рабочий класс СССР, уничтоживший капиталистическую систему хозяйства, утвердивший социалистическую собственность на орудия и средства производства и направляющий советское общество по пути коммунизма.

Как видите, рабочий класс СССР – это совершенно новый, освобожденный от эксплуатации, рабочий класс, подобного которому не знала еще история человечества.

Перейдем к вопросу о крестьянстве. Обычно принято говорить, что крестьянство – это такой класс мелких производителей, члены которого атомизированы, разбросаны по лицу всей страны, копаются в одиночку в своих мелких хозяйствах с их отсталой техникой, являются рабами частной собственности и безнаказанно эксплуатируются помещиками, кулаками, купцами, спекулянтами, ростовщиками и т. п. И действительно, крестьянство в капиталистических странах, если иметь в виду его основную массу, является таким именно классом. Можно ли сказать, что наше современное крестьянство, советское крестьянство, в своей массе похоже на подобное крестьянство? Нет, нельзя этого сказать. Такого крестьянства у нас уже нет. Наше советское крестьянство является совершенно новым крестьянством… наше крестьянство есть освобожденное от эксплуатации крестьянство… наше советское крестьянство в своем подавляющем большинстве есть колхозное крестьянство, т. е. оно базирует свою работу и свое достояние не на единоличном труде и отсталой технике, а на коллективном труде и современной технике. Наконец, в основе хозяйства нашего крестьянства лежит не частная собственность, а коллективная собственность, выросшая на базе коллективного труда.

Как видите, советское крестьянство – это совершенно новое крестьянство, подобного которому еще не знала история человечества.

Перейдем., наконец, к вопросу об интеллигенции, к вопросу об инженерно-технических работниках, о работниках культурного фронта, о служащих вообще и т. п. Она также претерпела большие изменения за истекший период… Наша советская интеллигенция – это совершенно новая интеллигенция, связанная всеми корнями с рабочим классом и крестьянством. Изменился, во-первых, состав интеллигенции. Выходцы из дворянства и буржуазии составляют небольшой процент нашей советской интеллигенции. 80–90 процентов советской интеллигенции – это выходцы из рабочего класса, крестьянства и других слоев трудящихся. Изменился, наконец, и самый характер деятельности интеллигенции. Раньше она должна была служить богатым классам, ибо у нее не было другого выхода. Теперь она должна служить народу, ибо не стало больше эксплуататорских классов. И именно поэтому она является теперь равноправным членом советского общества, где она вместе с рабочими и крестьянами, в одной упряжке с ними, ведет стройку нового бесклассового социалистического общества.

Как видите, это совершенно новая, трудовая, интеллигенция, подобной которой не найдете ни в одной стране земного шара.

Таковы изменения, происшедшие за истекшее время в области классовой структуры советского общества…

Вывод, который мы получаем из выдержки: социализм, по Сталину, есть «классовое общество» с «совершенно новыми классами».

Но так ли это? Вопрос не праздный, даже сегодня. Поскольку и прошлое надо понять, и в будущем не ошибиться.

Дело, конечно, не в том, назвать ли рабочих и крестьян классами, соответственно, и социализм – классовым, а в том, что из этого вытекает. Не в названиях дело, а в сути вещей. От того, называете ли вы «новых русских» буржуазией или ворами, зависит, будете ли вы против них проводить революцию или, законно вернув себе власть, привлечете к уголовной ответственности. И, следовательно, – развернете экспроприацию посредством ревкомов или конфискацию по решению суда. Стало быть, от того, что вы видите за названием, зависит, примут ли ваши действия характер репрессий или же справедливого и соразмерного наказания.

Пушкин, между прочим, говорил, что, если бы люди точно называли вещи своими именами, они избавились бы от половины заблуждений. Добавим: и неправильных действий. Стало быть, и от трагедий. Поэтому вопрос о социализме не только не праздный, он – краеугольный.

Обычно Сталина винят не за то, в чем он действительно виноват. Поэтому цель данной попытки состоит в том, чтобы от несправедливых обвинений в его адрес перейти к выверенным суждениям о нем. Все остальное сделает история, на которую он так любил ссылаться.

Еще в первом Манифесте К. Маркс и Ф. Энгельс предупреждали: «Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращается в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой устраняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса» (Соч., т. 4, с. 447. Здесь и далее все ссылки даются по второму изданию Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, ГИПЛ, Москва, 1975–1978, т. т. 1–50).

То же, вместе и порознь, они подтверждали и далее:

К. Маркс: «…диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов» (Соч., т. 28, с. 427).

Ф. Энгельс: «Пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности» (Соч., т. 19, с. 224; т. 20, с. 291; выделено Энгельсом).

Энгельс выступил даже как пророк, с научной точностью предрекая:

«…должен произойти переворот в способе производства и распределения, устраняющий все классовые различия, чтобы все современное общество не оказалось обреченным на гибель» (Соч., т. 20, с. 161; выделено мной – авт.).

Размышляя «О социальном вопросе в России», он фатально предрек:

«Только на известной… ступени развития общественных производительных сил становится возможным поднять производство до такого уровня, чтобы отмена классовых различий стала действительным прогрессом, чтобы она была прочной и не повлекла за собой застоя или даже упадка в общественном способе производства» (Соч., т. 18, с. 537; выделено мной – авт.).

Да, с «отменой классовых различий» мы изрядно задержались – и поплатились «застоем и даже упадком в общественном способе производства». К сожалению, для многих после Сталина Маркс и Энгельс почти не авторитеты. Сегодня беднота жмется к «отцу народов» как к символу эпохи. От беззащитности. Обездоленность и безнадежность всегда порождают мифы о заступничестве богов и героев.

Но вот что говорил в подтверждение классиков о классах революционер и борец за интересы трудящихся, ученый Владимир Ленин.

В «Проекте программы Российской Соц. – Дем. Рабочей Партии» в 1902 г. он отметил: «VIII. Эта революция пролетариата совершенно уничтожит деление общества на классы, а следовательно, и всякое социальное и политическое неравенство, вытекающее из этого деления» (ПСС, т. 6, с. 205. Здесь и далее ссылки из ленинских работ даются по Полному собранию сочинений, издание пятое, ИПЛ, 1960–1970, т. т. 1–55).

В Проекте и второй Программе РКП(б) в 1919 г. вписано: «Заменив частную собственность на средства производства и обращения общественною и введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец всем видам эксплуатации одной части общества другою» (ПСС, т. 38, с. с. 86, 105, 419).

Обратите внимание: не социализм (как записано в учебниках) уничтожит классы, а по Ленину – «революция пролетариата» и не отдельные (скажем, эксплуататорские), а само «деление на классы», т. е. все и всяческие. Ленин был верным марксистом и во избежание неверных толкований постоянно разъяснял основные концептуальные положения:

«Все знают, что марксизм есть теоретическое обоснование уничтожения классов» (ПСС, т. 40, с. 303). Оказывается, не все.

«Господство авангарда всех трудящихся и эксплуатируемых, т. е. пролетариата, необходимо на это переходное время для полного уничтожения классов» (ПСС, т. 37, с. 87; выделено Лениным). Полного!

«Общество, в котором осталась классовая разница между рабочим и крестьянином, не есть ни коммунистическое, ни социалистическое общество» (ПСС, т. 38, с. 353). Т. е. с классовой разницей – ни то, ни се.

«Мы ведем классовую борьбу, и наша цель – уничтожить классы. Пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор социализм остается неосуществленным» (ПСС, т. 40, с. 304). При классах нет социализма!

«…социализм будет тогда, когда не будет классов, когда все орудия производства будут в руках трудящихся» (ПСС, т. 42, с. 307). Вот так!

«Будет диктатура пролетариата. Потом будет бесклассовое общество» (ПСС, т. 43, с. 100). Все четко расписано: другого не дано.

«Сейчас, проходя ваш зал, я встретил плакат с надписью: „Царству рабочих и крестьян не будет конца“. И когда я прочитал этот странный плакат… я подумал: а ведь вот относительно каких азбучных и основных вещей существуют у нас недоразумения и неправильное понимание. В самом деле, если бы царству рабочих и крестьян не было конца, то это означало бы, что никогда не будет социализма, ибо социализм означает уничтожение классов, а пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор остаются разные классы, и, следовательно, не может быть полного социализма» (ПСС, т. 43, с. 130).

И все это не за семью печатями, не в секретных хранилищах. Это – в библиотеках, государственных и личных, в приемных и рабочих кабинетах институтов и культурных учреждений. Я цитирую (а это крохи из того, что можно процитировать) не для того, чтобы укрыться за авторитеты, а чтобы читатель мог сам отличить марксизм-ленинизм от сталинизма и занять собственную позицию.

Следует отметить, что и сам Сталин в Отчетном докладе XVII партсъезду 26 января 1934 года еще заявлял: «Взять, например, вопрос о построении бесклассового социалистического общества. XVII Конференция партии сказала, что мы идем к созданию бесклассового, социалистического общества. Понятно, что бесклассовое общество не может прийти в порядке, так сказать, самотека» (И. Сталин. Вопросы ленинизма. ГПИ, 1952, с. 504; выделено Сталиным).

Вторила ему и партийная пресса, подтверждая приверженность ленинизму вплоть до принятия Конституции:

«Советская страна под руководством Ленина-Сталина завершает построение бесклассового социалистического общества» (Передовая статья ж. «Большевик» № 8, 1936, с. 39).

«Новое в решениях февральского (1935 года) Пленума ЦК ВКП(б) и VII съезда Советов – превращение нашего общества в бесклассовое, социалистическое» (П. Юдин. О государстве при социализме; ж. «Большевик» № 8, 1936, с. 55).

«Поскольку ликвидированы основы классовых различий между рабочим и крестьянином и ликвидированы эксплуататорские классы, наша страна пролетарской диктатуры вступила в бесклассовое общество» (Як. Берман. О формах собственности в СССР; ж. «Большевик» № 10, 1936, с. 92).

«Вторая после завоевания диктатуры пролетариата всемирно-историческая задача – построение бесклассового, социалистического общества в СССР – в основном решена» (А. Стецкий. О ликвидации классов в СССР; ж. «Большевик» № 11, 1936, с. 3).

И все же Сталин в своей торжественной речи объявляет победивший социализм «классовым обществом». Как это понять? Почему? Зачем?

Ответ находим в том же докладе «О проекте Конституции Союза ССР»: «Я должен признать, – без обиняков говорит И. Сталин, – что проект новой Конституции действительно оставляет в силе режим диктатуры рабочего класса, равно как сохраняет без изменения нынешнее руководящее положение Коммунистической партии СССР. (Бурные аплодисменты)» (И. Сталин. Вопросы ленинизма. ГПИ, 1952, с. 561).

С точки зрения марксистской теории, все абсолютно ясно: предмет, ради которого сохраняются «классы», это «диктатура рабочего класса». Даже не «руководящее положение КПСС», которое при доверии масс могло сохраняться без каких-либо оговорок.

В чем же тогда интерес сохранения «диктатуры рабочего класса», т. е. всей пирамиды и структуры власти? Исключительно личный, отнюдь не общественный. Ибо при действительном отсутствии пролетариата как класса сохраненная диктатура легко превращается в диктатуру личности с «приводным ремнем» в лице партии.

Что состоявшаяся подделка в теории это не ошибка, доказывает упомянутое здесь выступление Сталина в 1934 году. Что это не забывчивость, доказывает приведенная выше заставка из доклада «О проекте Конституции Союза ССР», где тщательно подобраны слова об изменчивости классовой структуры. Следовательно, все произошло по умыслу. Скорее, недоброму. Ибо преднамеренно и расчетливо.

Разумеется, возможны и другие объяснения. Сталин захотел, скажем, оставить диктатуру пролетариата в связи с нарастающей угрозой со стороны фашистской Германии. Однако мы знаем теперь, как недоверчиво он относился к донесениям советской разведки вплоть до самого начала войны. Знаем и то, что после войны «диктатура» не была отменена. Возможно, его грех против марксизма и концентрация власти в руках вызваны просто незнанием, как управлять страной дальше и по-другому. Но что мешало обратиться к коллективному разуму партии? Напротив, после принятия Конституции всякие дискуссии были прекращены либо санкционировались в строго заданном направлении и с заведомым результатом.

Так простым теоретическим вывертом, неприметным для масс, Сталин обосновал сохранение «диктатуры пролетариата» и получил в руки власть, несоизмеримую по масштабам с властью царей, императоров, президентов. Это была уже вторая (после того как администраторскую должность генсека, еще при болезни Ленина, он превратил в пост № 1) скрытая подмена – теперь с государственной властью, – с помощью которой он придал ей иной смысл и значение.

По существу, под завесой рассуждений о классах и одобрительных возгласах из зала состоялся скрытый государственный переворот. Но не с целью репрессий, а во имя несменяемости личной власти.

Последствия из этого вышли трагичные. Скорее всего, Сталин сам их не ожидал. Но цепочка их не прекращается и поныне. Сконцентрировав в своих руках громадную власть, Сталин уже не мог с нею сполна управляться. Как и последующие генсеки. Произошло то, о чем предупреждал В. И. Ленин в известном «Письме к съезду», которое утаили и от партии и народа: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью» (ПСС, т. 45, с. 345).

Развернувшиеся следом (1937-38 г. г.) репрессии тому свидетельство. Они стали не следствием усиления власти, а скорее – от недостатка ее управляемости. И произошли не потому, что Сталин сильно хотел их, а ввиду искажения марксизма ради укрепления своих позиций и власти.

Короче, не в «злой воле», а в подтасовке положений марксизма – вина Сталина. В правке доктрины под свой интерес. Практически он загнал себя в тупик и лишь изредка мог исправлять ситуацию «ручным способом».

Та «злая воля», в которой обвиняют Сталина «демократы», если и имела место, могла относиться к сравнительно небольшому числу лиц (прямых противников или зреющих конкурентов): 300 человек или 3 тыс., максимум – 30 тыс., но никак не к сотням тысяч и не миллионам. А вот теоретический подлог, который он совершил, позволил воле миллионов стать «злой». Массовость репрессий поэтому выражается не столько количеством жертв, сколько деятельным участием в них гонителей и преследователей, как искренних, по чести и совести, так и по умыслу и расчету, как среди коммунистов, так и среди беспартийных. Собственно, здесь кроется трагизм и комизм нынешних инсинуаций сути дела. Чтобы обвинить Сталина, надо хорошо знать марксизм!

Поскольку страна вступила в новую фазу развития, в ней сразу же обозначились различия во взглядах на новые цели и задачи, приемы и способы их решения. Развернулась борьба с новым историческим содержанием, но критерием в разборках оставались прежние, «классовые» мерки. Соперники в чем-либо относились друг к другу в соответствии с привычными установками, как к классовому противнику, и часто решали личные споры с помощью сохранившейся машины подавления.

Так абсолютизация классового деления общества и вынос «диктатуры пролетариата» за рамки исторической приемлемости обернулась народной трагедией, изломом в его исторической судьбе.

– Но ведь рабочие и крестьяне еще оставались? – спросит читатель. – Кем же они были, если не классами?

Слоями. Равноправными, наряду с интеллигенцией, социальными слоями. Вследствие продолжающего сохраняться прежнего разделения труда. Классы вообще ведут свое происхождение из слоев, состоят из слоев и превращаются в слои, когда заканчивают свое существование.

Исторически социальное разделение труда делит общество на слои по роду занятий. Охотники, скотоводы, собиратели, земледельцы. Возникающий между ними обмен продуктами (поначалу внешний – между слоями, а затем внутренний – между семьями и лицами) делит трудовые слои на богатых и бедных. В силу образующейся разницы в имущественном положении богатые получают выигрышные условия обмена и, постепенно накапливая, присваивают не только конечный продукт труда, но и исходный его пункт: орудия и средства производства, превращая их в свою собственность.

В результате, образовавшаяся частная собственность на средства производства закрепляет расслоение общества уже в форме классов. Слой богатых, превратившихся в частных собственников средств производства, становится эксплуататорским классом, беднеющие и трудящиеся слои – классом эксплуатируемых.

Таким образом, «в основе деления общества на классы лежит закон разделения труда» (Ф. Энгельс). Разделение труда – более глубинное и фундаментальное явление, чем классы. Возникает раньше и исчезает после классов. С новым разделением труда возникает и новое деление общества на классы. Так было при смене рабовладения феодализмом (крепостничеством), феодализма – капитализмом. Как антиподы, а другими они быть не могут, классы вместе возникают и вместе же сходят с исторической арены. Классы существуют только в противоположности.

Как люди, они могут оставаться и жить, но в другом качестве, иной общественной связи, на другом положении. Однако если вы устранили рабовладельца, вы никак не можете сохранить раба (у кого же ему быть рабом, если нет хозяина); уничтожив помещика, – уберечь крепостного; ликвидировав буржуа, – сохранить пролетария. Вообще нельзя, устранив эксплуататора, сохранить эксплуатируемого как класс. Такова диалектика!

Все это прекрасно исследовано в книге Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Поэтому, когда Сталин, провозглашая о победе социализма, говорил о «ликвидации всех эксплуататорских классов», он имел все основания говорить и об исчезновении всех эксплуатируемых классов. Тем более что никакого нового разделения труда, чтобы говорить о предпосылках «совершенно новых классов», при нем зафиксировано не было.

Поскольку все стали тружениками, общество стало бесклассовым. Именно труд в его различиях (а не разница в отношениях собственности) стал представлять социальную структуру общества. Собственность, приняв общественную форму, совпадающую с общественным характером труда, перестала разделять людей на классы. Ибо заводами и фабриками с момента обобществления владеют не только рабочие, но и крестьяне и интеллигенция. Землей владеют не только крестьяне, но и рабочие и интеллигенция. Средствами духовного производства владеют не только интеллигенция, но и рабочие и крестьяне. Собственность, перестав быть частной, перестает быть классово образующей. Более того, поскольку с трудящихся слоев снята форма пожизненной социальной закрепленности, каждый их представитель теперь мог свободно переходить из одного слоя в другой, менять род деятельности, проявлять и развивать все свои способности, становиться более универсальной личностью. В этом заключается великий смысл уничтожения классов.

Но Сталин «консервирует» классы, чтобы сохранить «диктатуру». Он начинает разговор об изменении не социальной структуры, что было бы более правильным с научной точки зрения. Нет, он сразу сводит вопрос к «изменениям классовой структуры», направляет разговор на частности вне общего знаменателя, признает изменения лишь в рамках отдельного качества. Поэтому и выходит, что классы изменились «совершенно», но остались «классами». Логика умопомрачительная! Просто – nonsense!

При этом он не только спутал исторический анализ с семантическим, он подменил первый вторым, глубинный – поверхностным, сведя дело к предпочтительности того или иного синонима, хотя в марксизме «пролетариат» и «рабочий класс» в качестве понятий всегда считались равнодействующими.

Разумеется, социальная структура, как основа общества, не носит замкнутого, самодовлеющего в себе значения. И от того, является ли общество классовым или нет, зависит многое и, в частности, какой в своем соответствии должна быть надстройка. Если общество классовое, то и государство в нем – по закону определяющей роли базиса – есть орган политического господства экономически господствующего класса. Если же оно неклассовое, то ему должна соответствовать и неклассовая же надстройка, то есть государственность самоуправляющегося народа, «полугосударство», отмирающее государство.

Нет классов, некому господствовать и некого подчинять. Управление становится неполитическим, управлением в интересах всех, а не какой-либо отдельной группы. Иначе говоря, управление принимает форму не навязанного кем-то диктата, а – самоуправления всех. С использованием науки, учитывающей как ближайшие, так и более отдаленные следствия в значении для всего населения, а не отдельного слоя или прослойки.

Но назвав социализм «классовым обществом» и сохранив «диктатуру рабочего класса», Сталин автоматически перенес классовую надстройку на неклассовый базис. То есть социализм, едва родившись, оказался связанным «смирительной рубашкой» не соответствующей себе надстройки, накрепко стеснившей его развитие. Ведь репрессии – это не просто аресты, судебные дела, заточение, ссылки, расстрелы. Часто это есть плата за попытку лучшего решения, за научное достижение, поступок совести. Это решение новых проблем, но – старыми приемами классовой борьбы, перенесенными из прежнего состояния в новое.

Проигрывали эту борьбу, как правило, люди порядочные, честные, новаторы. Проигрывали тем, кто делал карьеру, преследовал личностный интерес, мстил за неудачи, бездарность, ущемленные амбиции.

Перенос законов классовой борьбы в новые общественные отношения – это использование политической лояльности против профессионализма, показного пустозвонства – против делового подхода, партийного чванства – супротив таланту, волевого стиля работы – в отместку совестливому. О боже, сколько ж мы потеряли гениев и талантов, изумительных находок и блестящих решений, суливших нам добрую прибыль, легкое восхождение к вершинам новой цивилизации! Если б не извращение и не нагнетание классового подхода в бесклассовом обществе, навязанное нам Сталиным.

В 1917-м мы поднялись в революцию ради высвобождения живых сил истории. В 1937-38-м выпестованная Сталиным бюрократия прошлась по ним косой репрессий, и потом, не давая им ни взойти, ни вырасти, замкнула на себе успехи и выгоды общих побед. Если бы не репрессии, мы прошли бы Великую Отечественную войну несравнимо быстрее и несравненно меньшей кровью. Если б не смирительная рубашка «диктатуры пролетариата», мы уже были бы в высшей фазе коммунизма. Такова плата за измену марксизму, которую в скрытой форме осуществил И. Сталин ради личного всевластия. В вещественном смысле Сталин сделал рывок. Но заморозил социальное развитие страны.

Все последующие генсеки лишь принимали подделку за подлинный марксизм, используя, однако, выгоды своего положения как данное. На том и захлебнулось коммунистическое движение в целом. Конечно, мы гордимся достигнутыми успехами социалистической попытки под руководством И. В. Сталина, но мы не знаем, каких высот мы достигли бы, будь он по-настоящему верен марксизму-ленинизму.

Остается, однако, еще один сакраментальный вопрос: если репрессии были не санкционированы, а спровоцированы, то кто же, собственно, боролся между собой, если это были не классы?

Это были обыкновенные люди. В каждом из нас потенциально заложены способности и потребности, созидательное и потребительское начала. На них указал К. Маркс в главнейшем принципе коммунизма (Соч., т. 19, с. 20).

Реализуя способности, человек затрачивает энергию. Удовлетворяя потребности – восстанавливает ее. Но начала эти не уравновешены. Они состоят в противоречивом единстве и борются между собой за то или иное свое превалирование в жизни индивида. Одно – за активное созидание, другое – за предпочтительное потребление. Одно – за общую пользу, другое – за личную выгоду. И одно из них побеждает чаще, доставляет большее удовлетворение, становится довлеющим. И в зависимости от того, какое из начал – способности или потребности – оказывается доминантным, человек выступает соответственно больше как созидатель или как потребитель.

Человек существенно есть то, с каким началом, сознательно или бессознательно, себя отождествляет: нравится ему больше раскрываться со стороны способностей или он предпочитает наивысшее удовлетворение потребностей. Состояние это может быть переменчиво, но переменчивость тенденциозна, и колебания сходятся в вектор.

Коль скоро внутренняя борьба в человеке превращает его больше в созидателя или потребителя, то, выплескиваясь наружу теми или иными действиями (в пользу других или свою собственную), она предстает в обществе борьбой между созидателями и потребителями. Внутриличностный конфликт, таким образом, переходит в общественный. От противоположных начал в человеке мы приходим к полярным противоположностям в обществе.

Вся история, если мы оглянемся назад, есть непременная тихая или острая, с переменным успехом борьба между созидателями и потребителями, принявшая с течением времени классово выраженную форму. Рабы и рабовладельцы, крепостные и феодалы, пролетарии и буржуа – суть созидатели и потребители, но в виде классов, т. е. с закрепленным в разной степени превышением одного начала над другим. Одни вынужденно созидают, получая крохи. Другие благоденствуют в свое удовольствие, едва платя своим трудом. Классы – это отчужденная и насильственно удерживаемая в своей полярности природа человека.

Пролетарская революция при переходе к социализму уничтожила классовую принадлежность. Она всех сделала созидателями и потребителями одновременно. Но она не могла устранить основное противоречие человека, борьбу двух его ведущих начал. И борьба развернулась с новой силой.

Классики марксизма-ленинизма надеялись, что с уничтожением классов навсегда исчезнет непримиримая борьба в обществе, стоившая ему много сил и затрат в историческом развитии. Но оказалось, что классы – это всего лишь следствие, причина же лежит в самих людях, в их противоречивой природе; что классовая борьба – лишь частный случай общеисторической борьбы созидателей и потребителей, собственно, людей с людьми лишь по видимости, по внешней принадлежности к виду.

Все революции делались обычно созидателями против потребителей и во имя созидания. Но затем, пока созидатели трудятся, потребители вновь все прибирают к рукам: вещи, орудия, земли, должности, посты. И власть! То же произошло и у нас. К моменту провозглашения социализма потребители уже были на местах и наготове.

Капиталисту, чтобы жить хорошо, при собственности, не нужна карьера. В условиях социализма, при отсутствии классов и всеобщем социальном равенстве, либо труд (что тяжелее и дольше), либо должностной рост (что легче и быстрее) дают возможность улучшать свое материальное положение. Поэтому именно в управление в большей степени ринулись потребители, вширь и вверх занимая этажи надстройки.

Создалась чиновничья бюрократия, должностной рост в которой обусловлен более исполнительностью, чем инициативой. Либо – показной инициативой. Добавьте к этому, что в данной сфере большую роль играют не трудовые показатели, а умение определиться в жесткой конкуренции, поскольку вершин с продвижением наверх становится все меньше, а претендентов на них все больше. И вы поймете, что созидателям там невмоготу, и чем выше пост, тем изощреннее в своем потребительском ключе занимает его человек. Не зря многие великие мыслители мечтали об уничтожении государства. И ближе всех к этому моменту история поставила И. Сталина. Но, вскормленный своей борьбой, он не удержался от искушения властолюбия. Оставив себе «диктатуру», бессменность верховного лидерства, фактическую власть он уступил выпестованной им бюрократии. И потребители оккупировали надстройку.

Массовые репрессии явились первой крупной, мало сознаваемой битвой между созидателями и потребителями в советском обществе. Вряд ли Сталин понимал ее. Но перевод ее в привычное русло классовой борьбы придал ей особо жестокую форму, прежде всего со стороны потребителей, от которой больше всего страдали созидатели, настоящие коммунисты.

Не народ будто бы был распят коммунистическим режимом (по мысли либералов). Увы, алчная порода потребителей, независимо от местоположения в госаппарате, подминала под себя общее пространство государства. Помимо воли Сталина, но с позиции его непротивления.

Вторую, не менее беспощадную, схватку между созидателями и потребителями вызвал своей блудливой перестройкой М. Горбачев. И столь же безоговорочную победу в ней одержали потребители. Однако если Сталин вынужденно отдал потребителям руководство страной, как это бывало и прежде, то Ельцин с Гайдаром по «доброй воле» отдали страну на хищническое разграбление услужливому чиновничьему клану.

Потребители из рабочих, крестьян, мелких служащих имели, разумеется, худшую стартовую позицию (к которой созидатели вообще не стремятся), худшую даже, чем у уголовников, быстро слившихся с партийной бюрократией в экстазе ярого обогащения. Полученные в низах ваучеры имели значение морковки, чтобы те молчали, когда у них из-под носа дипломированные хищники увозят народное добро целыми составами. В результате жертвы второй схватки, как и общие потери населения, превосходят первую в разы.

Однако роковую роль при этом опять-таки сыграла сталинская фальсификация марксизма. Лишив догматиков-коммунистов научных понятий об исторических процессах, она обезоружила их и в понимании навязанных им процессов. Как и в 1937-м, события «перестройки» и «радикальных реформ» они начали трактовать с позиций классового подхода. Элементарных воров, махинаторов, взяточников, облаченных властью и связями, они вслед за вдохновителями реформ начали звать предпринимателями, промышленниками, коммерсантами, банкирами, словом – буржуазией. И, попавшись на удочку, вместо разоблачения приняли участие в обмане и дезориентации народа. А заговорив о повторной социалистической революции, к обману добавили еще и нагнетание испуга. История, как известно, если и повторяет героику своих уроков, – то лишь в качестве фарса или конфуза.

А между тем именно с позиций правильного применения классового подхода так называемые «новые русские» никак не могут называться классом. Где это видано, где это слыхано, чтобы классы возникали не за тысячи и сотни лет, а как по волшебству – за 2–3 месяца или года; чтобы состояния в миллионы и миллиарды сколачивались без всякого наследства и преемственности? Ну, загляните вы в социальное происхождение этих «господ»: из рабочих, крестьян, интеллигенции. Спросите, наконец, декларацию о доходах: аферы, махинации, коррупция, жульничество, грабеж. Смеху подобно, когда вор заранее, прикрываясь подписями, нередко поддельными, сам объявляет себя собственником краденого, а жертвы должны идти к нему в работники, да еще и без гарантированной оплаты.

Да можно ли быть настолько зашоренными, так отрываться от реальности, не видеть разницы между исторической (классовой) и юридической (уголовной) ответственностью, между экспроприацией по праву революции и конфискацией по решению суда, называя при этом верховного бандита капитаном корабля, а мошенников – бизнесменами?

А коммунисты, на потеху своим либеральным противникам, все это перепутали, позволив клептоманам легализоваться, не понимая при этом, что нечистым на руку просто выгодно именоваться «классом», что благодаря этому, вместо того, чтобы быть преследуемыми по закону силовыми структурами, они получают, наоборот, моральное право использовать эти структуры для собственной защиты от народа.

Конечно, «реформы» задуманы потребителями и в интересах потребителей. Тех, что наверху. Чтобы от дозированных привилегий и скрытых накоплений, мертвеющих без движения при социализме, перейти к открытому праву ничем не ограниченной частной собственности, превращая награбленное богатство в наследуемый капитал.

Поэтому нет оснований говорить о классовом расколе в российском обществе. Три сотни олигархов, выходцев из властных органов по родственным связям, и двести тысяч мелких лавочников, играющих в законность с уличной преступностью, – это не класс. Как и интеллигенция, именующая себя ныне «креативным классом», тяготеющая к заумным, выгодным ей словечкам, – тем более не класс, а лишь расфуфыренная, болтающая на исторических перекрестках блудница. Также и рабочие – не класс и, следовательно, не могут служить социальной базой для революции.

Протест по социальному составу теперь может быть только всенародным и только через объединение созидателей из трудящихся слоев общества и выход действительных новаторов (рационализаторов и изобретателей) в авангард созидательно-исторического творчества.

Но чтобы организовать этот позитивный народный протест (выборы подлинно коммунистического лидера в президенты, с заменой Госдумы Советами, реверсией собственности через судебное преследование государственных и уголовных преступников), необходимо разорвать цепь лжи, повязавшую коммунистов с преступным режимом. Не покаяние принести народу за грехи сидящей на его шее власти, а восстановление марксизма в исторических правах. С целью восстановления исторической преемственности в развитии общества. Тогда народ вновь обратит к ним свои взоры и надежды.

Вполне закономерно, что к истинам более глубокого порядка мы подбираемся позднее. Данная книга сложилась из статей, подсказанных событиями до, после и в связи с горбачевской перестройкой под общим замыслом о человеке, его сущности, качествах, перспективах последующего развития. Поэтому в ней случаются повторы. Но они неизбежны, ибо человек находится в тысяче измерений и действует в неисчислимом множестве ситуаций, при подходе к которым с разных сторон обнаруживаются некие общие тенденции. Их-то и надо бы осознать.

Мы много говорим о человечестве, а отдельно взятые индивиды настолько различны и контрастны в своих проявлениях, что говорить о единстве человечества можно лишь с большой натяжкой. Человечества в подлинном смысле нет. Оно раздираемо в разные стороны, конфликты его неисчислимы и завязываются все туже. И жизненность его под большим вопросом. Нужны, стало быть, новые подходы.

Начнем с простого. Земля зародилась в Космосе. Жизнь, возникнув на Земле в одноклеточных микроорганизмах, создала видовое богатство Природы. В природе путем естественного отбора и родового единения выделилось человеческое Общество. В рамках его развивается Человек.

Пирамида имеющихся знаний о мире составила, таким образом, четыре уровня: Космос, Природа, Общество, Человек. Будучи результатом всего предшествующего развития, человек, естественно, познает себя в последнюю очередь.

Сначала человек постигал Природу и Космос, постоянно сверяя свое местоположение в мире. Через связь с Космосом, довольно рано научившись плавать по звездам, человек расселился по Земле. Потом, благодаря Николаю Копернику, люди поняли, что не Солнце, а, наоборот, Земля вращается вокруг Солнца. Затем Чарльз Дарвин открыл естественное, внебожественное происхождение видов. Уже в соседнее с нами время, научно углубляя познания о Природе, Карл Маркс и Фридрих Энгельс дали миру диалектико-материалистическое понимание Общества.

На очереди – Человек. Что он есть? Каков он? Как его понимать?

Уже в Древней Греции многие мудрецы занялись изучением человека, стремясь понять, что он представляет собой в сути и достоинствах.

Согласно Протагору (ок. 490–420 до н. э.), «человек есть мера всех вещей»[4]. Сократ (ок. 470–399 до н. э.) предложил, прежде чем судить о чем-либо: «Познай самого себя»[5]. Платон (427–347 до н. э.) в диалоге «Тимей» представил человека как комбинацию двух сущностно разнородных начал: «души» и «тела»[6]. Эпикур (341–270 до н. э.) противопоставил множеству подходов и религиозности этическое учение о разумности человеческого стремления к счастью[7].

Человеком занимались много, а человек занимался своим, часто не только не совпадающим, но и противодействующим интересам других, многих и даже всех. Литература и искусство написали об этом горы художественной прозы и поэзии, но науки о соотношениях и предвидении создать не могли. Она возможна лишь как продолжение научного обществоведения и превращение его в диалектику человека.

В мире все развивается по закону единства и борьбы противоположностей, сформулированному прежде греческими философами и уточненному в новое время немецкими классиками. Однако только два мыслителя, проявив взвешенный концептуальный подход, показали действие этого закона в приложении к человеку. Платон и Маркс.

Платон выделил «душу» (от бога) и «тело» (от природы), предложив человечеству учение «объективного идеализма», в рамках которого духовный мир человека мыслился проекцией, «истечением космической души»[8]. Поведение и поступки человека в такой интерпретации носили предначертанный, не зависящий от субъекта характер. И, следовательно, он не мог ни радеть, ни отвечать за них. Это была позиция возвышенного аристократизма, удобная властям и элитным кругам общества.

В отличие от платоновских идей Маркс указал на реальные движители человека: «способности» и «потребности», которые в борьбе между собой обусловливают его ценностные ориентиры, поведение и социальную направленность поступков. «Каждый по способностям, каждому по потребностям» – руководящий принцип будущего коммунистического общества, указующий путь к гармонизации общественных и вообще человеческих отношений[9].

В последние полвека, однако, обозначились две контрастные позиции в восприятии сформулированного Марксом принципа. Догматически упертые коммунисты, не вполне разумея первую его часть, с особым пиететом настаивают: «От каждого – по способностям». Маркс же говорит: «Каждый по способностям», что означает не долженствование по чьей-либо воле, а активность по собственной. Это принципиально!

Коммунисты считают, что если не заставлять – ничего не получится. Либералы же вообще считают коммунистический принцип утопией, полагая, что ненормативное распределение, по потребностям, – либо недостижимо, либо сделает бессмысленным самый труд.

Однако это – не более чем умозрительные сентенции обыденного сознания, полагающего, что либо лень, либо жадность не позволят свершиться этой гипотетически обратимой практике. Подлинная наука о человеке говорит, что коммунизм не только возможен, он – единственно доступный путь гармонизации и спасения человечества.

По сути, вопрос о человеке всегда стоял перед человечеством, но сознаваться начал только сейчас, когда уже многие предрекают гибель планеты по вине самого человечества (из-за неуемного потребления природы), говоря при этом, что точка возврата (необходимость платить по долгам) уже пройдена. Альберт Гор, бывший вице-президент США, удостоился Нобелевской премии за эту сентенцию.

Говоря, что человек это основной вопрос человечества, я вовсе не имею в виду, что он есть главный всегда. Главный – это вопрос по месту и времени, когда чего-то сильно не хватает. Поясню.

Когда вы голодны и давно, вы согласны даже на поднятый с земли кусок хлеба. Когда наелись, главным для вас становится другой вопрос. Натерпевшись, к примеру, от полового воздержания, приходите к послаблению моральных принципов и сбиваетесь на эрзац-секс или сомнительные связи. Если заболели, главным становится здоровье. «Главный» замеряет необходимость: его значение переменно.

Основной же вопрос – это вопрос развития, изначальных причин, источников движения. Основной вопрос непреходящ: он определяет все факторы из глубин предмета на все времена своего существования.

Вот, например, основной вопрос философии – что первично, что вторично: материя или сознание. Независимо от того, признаем мы его или нет, существует столько, сколько существует цивилизация, начавшая системное познание, базируясь на самых общих категориях.

Но это вопрос познания. Познание входит в процесс взаимодействия человека с природой. Основной вопрос части не может быть основным вопросом общего, целого. Поэтому основной вопрос философии не есть основной вопрос человечества.

Вероятно, вы помните из учебников и справочников – если не помните, спросите у философов (но не у кандидатов и докторов наук: эти обязательно наплетут, ибо полны суетных потуг что-либо дополнить и подправить, а то и обезличить предшественников) – определение философии. И рядовые философы (те, что ассистенты), почти по С. И. Ожегову[10] вам ответят: философия есть наука о наиболее общих законах развития природы, общества и человеческого мышления.

Здесь, однако, опущен (это станет понятно) субъект мышления – человек. Ведь общество не думает, у него нет головы – думает и мыслит человек. Поэтому следовало бы так отредактировать это определение: философия есть наука о наиболее общих законах развития природы, общества, человека и человеческого мышления. Пирамида мироздания должна быть дополнена недостающим звеном. Проще говоря: нельзя до конца понять мышление, не поняв его носителя. Это – первое.

Второе. Познание движется от общего к частному и от частного к общему. Родившийся ребенок, столкнувшись с окружающим миром, все время уточняет его в своем постижении, а затем, систематизируя, налаживает с ним отношения. То же и с человечеством. Возникнув, оно уточняет, уточняет… Уточняя, попутно систематизирует, т. е. от частного восходит к общему. Появляется наука.

Но предметов изучения много. Знания о них систематизируются, отпочковываются. Появляется множество наук. Систематизируясь внутри, они представляются частностями к общему миропониманию. Появляется философия, стремящаяся систематизировать все знание.

С историей человечества количество философов с их точками зрения прирастает. С Гегеля (с оформлением диалектики) философия сама становится наукой. Она открывает диалектику как всеобщий закон развития мира и как универсальный метод его познания. Вооружившись диалектикой, Маркс и Энгельс дают высшую форму научной философии: диалектический и исторический материализм.

Но, очистив от идеализма диалектику природы и перенеся материалистический взгляд на общество, Маркс остановился перед материалистическим пониманием человека. Тому еще было не время. Через организующую (функциональную) логику научного коммунизма предстояло прежде изменить общество, чтобы затем стало возможным заняться человеком. Он поэтому оставил лишь ключ к такому пониманию.

Этот ключ – не более и не менее как всем известный принцип: «Каждый по способностям, каждому по потребностям!»[11]. Его либо не замечают, либо коверкают. А он, между прочим, указывает на основное противоречие человека. Каждого и всех.

Первую серьезную попытку обнаружения такого противоречия сделал древнегреческий философ Платон. Он представил человека как совокупность двух разнородных начал: души и тела[12].

И с тех пор это учение, воспринятое затем христианством, прочно вошло в сознание и обиход людей, помогая всем и каждому по-своему понимать себя и других. Душа – это нечто возвышенное, данное извне (от бога), устремленное к вечности. Тело – напротив, нечто низменное, материальное, стремящееся к плотскому удовлетворению. Литература, живопись и вообще искусство сделали это деление настолько привычным, что любая попытка оспорить его покажется святотатством.

Но люди долго верили, например, что Солнце вращается вокруг Земли. Оказалось – наоборот.

Хотя в наличии души и тела у человека никто не сомневается (и Маркс не сомневался), но не эти начала составляют его исходное, определяющее противоречие. Это не онтологическое (бытия), а гносеологическое (познания) противоречие. Душа не есть некая эфемерная или метафизическая субстанция, которую некто вдохнул в тело, а – его отражательная функция, развивающаяся вместе с телом и не противоречащая, а служащая ему. Тело тоже не есть что-то вульгарно-низкое. Оно достойно восхищения, порой более значительного, чем душа.

Не душа и тело противостоят друг другу в поведении человека (если тело хочет сладкого, душа не ищет горького), а именно – способности и потребности.

Употребляя способности, человек что-либо производит, созидает, затрачивая при этом определенную духовную, психическую, физическую энергию. Удовлетворяя потребности, наоборот, восстанавливает энергию, поглощая при этом продукты, созданные самим, другими или природой.

Все человеческие отношения суть деятельный обмен способностями ради совместного и взаимного удовлетворения потребностей. Каждый человек поэтому выступает одновременно созидателем и потребителем. Его способности образуют его созидательное начало. Потребности – потребительское. Каждое из них обязательно предполагает другое и, вместе с тем, противоречит, противоборствует ему.

Нетрудно заметить, что основное противоречие человека как две капли воды схоже, попросту совпадает с основным противоречием всякого общества (между производством и потреблением), различаясь более масштабом, чем словесными бирками. Соотносимое тождество основных противоречий человека и общества сразу же ставит вопрос об их взаимосвязи. Человеческое ли производно от общественного? Или, наоборот, общественное происходит из человеческого?

Нет охоты растекаться мыслию по древу. Не общество порождает в человеке его основное противоречие, а само общественное противоречие выступает как совокупность противоречий составляющих его индивидов. Иначе говоря, основное противоречие общества порождается и воспроизводится не внешней силой, а людьми. Оно попросту не может обходиться ни без их способностей в производстве, ни без их потребностей в потреблении продукта. В своем объеме оно не более чем их совместное решение своих индивидуальных противоречий.

Но тогда естественно спросить: а откуда оно берется в людях, в человеке вообще? Нет загадки и здесь: от природы. По сути, такое же противоречие, но несколько в ином виде мы находим у всякой животной и даже растительной особи, а именно: как противоречие между приспособительными задатками и органическими потребностями, развивающееся взаимодействие между которыми является законом ее выживаемости и совершенствования вида в целом.

Если мы продолжим логику поиска истоков основного противоречия человека, то неизбежно должны будем констатировать, что и неживая материя развивается по тому же закону (как в макро-, так и микромире): ничто в мире не возникает, не создается в себе, как через поглощение, потребление извне. Ни одна частица или система частиц и тел не образуются иначе, как слагаемое других тел, частиц или их систем. Всякий процесс развития движется в противоположности «созидания» и «потребления», где одно выступает обратной стороной другого. Обмен веществ в мире есть выражение их единства. Само вещество материи есть результат ее самодвижения в этой беспрерывной – через «творение» и «поглощение» – смене форм и способов бытия.

Логично поэтому утверждать, что вещество не вечно. Было время, когда его не было. Оно имеет различные виды, но и само представляет собой один из видов материи, один из способов ее осуществления. Нельзя поэтому отождествлять вещество и материю. Ленин абсолютно прав, фиксируя самую суть в ее определении: «быть объективной реальностью, существующей независимо от наших ощущений»[13].

Бесконечна и вечна материя, но не вещество. Было время, когда вещества не было. А материя была – в неведомой нам форме. Вещество лишь часть ее, одно из следствий ее безграничного развития, через смену форм и состояний.

Мир вообще никем не создан. И не зародился от Взрыва. Это не более чем метафора. Он непрерывно развивается. Его развитие и есть его непрерывное рождение. То есть, рождение и развитие мира попросту совпадают в постоянстве изменений в процессе движения материи во времени и пространстве. Соответственно: все познанное в сегодняшней данности (интерпретации) не есть извечная картина и навсегда.

Поэтому и человека мы можем понять только в качестве продолжения природы и общества, но не как нечто привнесенное в них, якобы со своим законом, со своей тайной. То противоречие, которое мы в нем обнаруживаем, является сквозным, стержневым противоречием всей материи, но – на более высоком уровне, в более развитой и потому более конфликтной форме, где созидание и потребление предстают уже в крайней обособленности и противоречивости составляющих его функций.

Беда, однако, в том, что эти два начала не пребывают в статичном равновесии. Ни одно из противоречий в мире не решается само по себе, автономно. Лишь через соотнесение и движение вовне. К примеру, половое противоречие мужчины (между его половыми способностями и потребностями) решается через соотнесение с таким же противоречием у женщины, и наоборот. Все другие пути снятия приводят лишь к его обострению, извращениям, возрастанию общей конфликтности и даже уродствам (вроде однополых браков). Равновесия, покоя в противоречии, а тем более в живой материи и, особенно, у человека не существует.

Поэтому под давлением тех или иных причин внутреннего или внешнего порядка в человеке, чаще или реже, тенденциозно или с переменным успехом, одно из начал берет верх над другим. То есть будучи созидателем и потребителем одновременно, кем-то из них он выступает активнее, предпочтительнее, настойчивее.

Все люди оттого изначально делятся на созидателей и потребителей, беспрерывно меняясь в своей ипостаси. Испытывая борьбу внутри себя, подталкиваемые ею, они, естественно, борются и в обществе. Сознательно или бессознательно, пассивно или активно. Также и само общество борется с природой, забирая у нее едва ли не все, чем можно поживиться, чтобы решать внутренние проблемы и достигать своих целей.

Не лучше и с государствами. И они попеременно в своей истории делятся на тех, кто помогает другим странам и народам, и хищников, грабящих или колонизирующих их. Практически все, что мы видим вокруг, исходит из одного общего, всемирно развертывающегося противоречия, наиболее отчетливо проявляющегося в человеке и обществе. Оно – суть носитель и концентрированное выражение ведущего противоречия всего мироздания.

Маркс и Энгельс прекрасно описали превращение первобытного коммунизма в рабовладельческое общество. Технологически, с точки зрения науки, безупречно. Но осталось непонятным: как изначально, от чего отталкиваясь, при исходном социальном равенстве всех своих членов общество распалось на господ и рабов? Или другой сакраментальный вопрос: почему, каким образом из нынешних рабочих, крестьян, трудовой интеллигенции в обществе социального мира и труда вновь выползают дельцы и жулье, ворюги и хапуги, желающие вновь господствовать над другими в образе новых «капиталистов»?

А вы гляньте: что собой представляет по природе человек независимо от его образованности и социальной принадлежности? И вам станет ясно, откуда берутся и брались угнетатели и в кого превращаются угнетаемые. Из потребителей собственно вырастают угнетатели, властолюбцы, эксплуататоры, будь то в семье, группе или обществе. Из созидателей рождаются труженики, герои, гении, правдолюбцы. Потому что основное противоречие человека, задаваемое ему с рождения, движет им раньше обретаемой социальной определенности.

Вопрос о человеке, будучи основным, становится теперь и главным. Во весь рост встает вопрос его собственного планетарного выживания. Корни этой проблемы, как мы уже говорили, таятся в основном противоречии человека между способностями и потребностями, являющемся сквозным, стержневым противоречием всей материи, но наиболее конфликтным в силу своего наивысшего развития именно на его уровне.

Потребительское отношение ко всему окружающему: людям, обществу, природе – становится угрожающим. Сам рост сил созидания имеет непомерно эгоцентричную направленность. Встает необходимость управлять действием этого противоречия не только на его общественном, но и индивидуальном уровне.

Когда говорят, что хороших людей больше, – это неправда, либо пустое самообольщение, которым, к примеру, тешила себя самоуверенная коммунистическая пропаганда. Люди стремятся выглядеть лучше – это да.

Но как только задеваются их интересы, обостряется их внутренний и внешний с другими конфликт, маска обычно спадает с их лица, и в борьбе они становятся неразборчивыми в средствах.

Либеральные реформы, столкнувшие страну в «свободный рынок», быстро расправились с этим заблуждением. Именно с отрицательной стороны горбачевская перестройка и гайдаровские реформы поставили вопрос о научном понимании человека, который, конечно же, давно беспокоил лучшие философские и религиозные умы. Маркс ничего и никого не идеализировал и не раз отмечал, что за пределами классовой солидарности рабочие «сами враждебно противостоят друг другу в качестве конкурентов»[14].

Давайте посмотрим, как материалистическое понимание общества подводит к материалистическому же пониманию человека.

Наука, как и само человечество, постигает сначала природу, затем общество, а уж потом и человека, развивая при этом и средства познания. Впервые от описательности и фрагментарности познания человечество подходит к его методичности благодаря Аристотелю и его формальной логике: силлогистике (увязке) посылок. Это был первый серьезный инструментарий постижения мира, которым, конечно же, обладали многие, но подытожил один. Однако чтобы выстроить этот итог, думается, Аристотель сам уже обладал логикой более высокого порядка: диалектикой – как логикой процесса, а не просто речевого спора.

«Стихийная диалектика» древних ни для кого не секрет. В наиболее совершенном, научно оформленном виде она была представлена в новое время выдающимся немецким философом Гегелем. Но опять-таки, видимо, потому, что он владел еще более универсальным, хотя и не вполне осознаваемым логическим аппаратом. Наука ведь не только инструмент познания, но и инструмент преобразования.

Эта логика нового, более высокого порядка, предстала в трудах двух других великих немецких философов – К. Маркса и Ф. Энгельса. Нет более целостной и последовательной концепции мира, чем в трудах марксизма.

Диалектика естественно-научного и обществоведческого материализма привела далее к научному коммунизму как совершенно новой – функциональной логике. Универсальные выводы познания в их комплексном единстве становятся здесь логическим посылом к организации управляемого воздействия на предмет, т. е. исторической практикой в соответствии с открытыми законами, выходящей из зоны стихийности к направленному действию. Человечество, таким образом, через науку становится действительным субъектом собственной истории. И тогда делаются абсолютно ненужными и даже вредными какие-либо упования на бога, случайность или стечения обстоятельств.

«Общественные силы, – писал Энгельс, – подобно силам природы, действуют слепо, насильственно, разрушительно, пока мы не познали их и не считаемся с ними. Но раз мы познали их, поняли их действие, направление и влияние, то только от нас самих зависит подчинять их все более и более нашей воле и с их помощью достигать наших целей»[15].

Высшую точку в функциональной логике обозначил русский философский гений Владимир Ильич Ленин. И первый тезис этой логики (в цепи взаимообусловленности и соподчинения сторон) – это его учение о «решающем звене», примененное не только в революционной практике, но бисером рассыпанное по многим произведениям. Именно оно делает диалектику по-настоящему революционной, позитивно-преобразующей.

Подлинный ученый, их всегда единицы, – это универсально мыслящий ученый, соединяющий логику посылок (формальную, Аристотелеву) с логикой процесса (диалектическую, идеалиста Гегеля и материалиста Маркса) и завершающий их логикой функций (по Ленину, «решающего звена») с целью достижения результата как объективного следствия.

Напротив, в массе суетных и натужных исканий наука делается чаще на разрывах логик, неточностях их внутренних связей, на субъективных представлениях и… порочной жажде славы.

Когда вы цепляете какое-либо противоречие и говорите, как одно в нем влияет на другое и обратно, вы не продвигаетесь в будущее или прошлое, к результатам или истокам, ни на йоту. Такая диалектика – суть суесловие, позволяющее играть с истиной в прятки, заниматься компиляцией, избегать смысловой направленности. С ней достаточно легко защищаются кандидатские и докторские диссертации, но она ничего не дает обществу. Создается лишь видимость, наукообразность, кончающаяся изощренно-схоластической игрой слов, выдающей суетное тяготение к почету и… «тридцати сребреникам».

Другое дело, когда вы отыскиваете решающее звено во взаимодействии сторон. Решающее звено – это и есть определяющий фактор в развитии предмета. С него начинается движение!

В этом отношении весьма характерны нынешние наши потуги выйти из порушенной логики исторического процесса. Перестройка дала толчок. Она поставила вопрос о вариантности управленческих решений. Но выход может быть только один. При всем множестве и субъективизме подходов человечество заинтересовано именно в науке, нивелирующей личностные особенности претендентов.

Эта наука – научный коммунизм – как логика обратного действия с целью решения перезревших проблем. Функциональная логика есть логика превращения истины в логику управленческого действия с помощью «решающего звена». В марксизме есть все, чтобы глубже понять и исправить нынешнюю, предгрозовую ситуацию.

В свое время, когда Политбюро ЦК КПСС полностью подмяло под себя управление страной и изъяло из СМИ принцип обратной связи, нишу функциональной логики, уже выхолощенную из научного коммунизма, пыталась было занять поднявшая голову во времена хрущевской «оттепели» социология.

Очень быстро, однако, практически-целевой характер ее был загнан в русло академичности, ее предводители стали «членами ЦК Науки», т. е. академиками, и попытки влиять на управление страной оказались тщетными. Как часто последователи Карла Маркса, Огюста Конта или Норберта Винера далеки от своих предшественников!

Выше мы отметили, что основное противоречие человека как две капли воды схоже с основным противоречием общества: между производством и потреблением. Понятно, что общество производит, чтобы потреблять, и потребляет, чтобы производить. Но этого мало. Нужно определить, какой из этих полюсов является определяющим, ведущим (по логике функций), решающим звеном.

В соответствии с функциональной логикой марксизм, как известно, решающим звеном считает производство. При всей взаимообусловленности и противоречивости сторон именно производство обеспечивает дальнейший прогресс общества.

Однако как только мы находим отправной источник восхождения, мы тут же обнаруживаем, что и он представляет собой противоречивое единство двух противоположностей. И вновь рискуем потонуть в схоластике их взаимовлияния. Общественное производство распадается на совокупность производительных сил и производственных отношений. Исторический материализм тогда подсказывает таким прогрессистам, как Гайдар и Чубайс, что развивать в первую очередь следует не рынок, составную часть производственных отношений, а производительные силы, от которых зависит движение общества по пути прогресса. Углубляясь в концепт решающего звена, мы уточняем источник его силы.

Но вот парадокс: и этот фактор делится. Он составляет взаимодействие живых и вещественных производительных сил, людей и средств производства. Лишь только мы хотим начать действовать, чтобы перейти от теории к практике, как диалектика дает нам новое «раздвоение единого» и понуждает к новому «познанию противоречивых частей его».

То есть, цепочка противоречий, развертывающаяся из основного противоречия предмета, раскручивается не в линейной (одно за другим) последовательности, а в последовательности скачка, перехода с уровня на уровень, иначе говоря, в спиралевидной последовательности. Но и здесь мы не можем двинуться вперед, пока не определим, что же тут является решающим звеном. Марксизм без обиняков говорит, что решающим звеном в производительных силах являются люди. Они производят на свет средства производства и сами же приводят их в движение.

Их бы, людей, и надо развивать в первую очередь, чтобы успешнее шло развитие средств производства, чтобы последние обладали большей производительностью, чтобы таким образом разрешалось, снималось основное противоречие общества между производством и потреблением, чтобы все люди имели больше благ и были счастливее.

Однако и люди делятся. На классы. Одни трудятся на этих средствах производства. Другие имеют их в собственности, чтобы господствовать в своих интересах. Разница в положении труженика и собственника образует классовый антагонизм. Вывод о классовой борьбе как движущей силе исторического прогресса венчает исторический материализм и отправляет к действию научный коммунизм как решающий фактор.

Вот как выглядит на схеме диалектика функционально-логического поиска решающего звена в снятии основного противоречия общества.

«Ничего нет более замечательного, чем человек», – высказался в писаниях арабов Абдалла Сарацин[16]. Но, нелестно будет сказано, это «великое чудо» есть порядочная сволочь! Земле сильно не повезло с утвердившимся властителем, подминающим под себя все живое и неживое исключительно ради своей пользы, выгоды и удовольствий. Причем, люди так конкурируют в этом, что планета трещит по всем швам, меридианам и разломам от их неуемных амбиций.

Посмотрите на их страсти в борьбе за лишний кусок или миллион, за чин, звание или должность, кресло директора или диктатора, депутата или президента, за славу знатока, провидца или авторитета, за поклонение и пресмыкательство себе подобных. Как омерзительно смотреть на их вожделеющие лица, когда они исходят слюной за какие-нибудь премии и награды, преимущества и привилегии, как суетны, поливая грязью конкурента, как честолюбивы и претенциозны при своих регалиях и знаках отличия, как глухи при набитых карманах и сейфах. Ведь не голодают, а не уступят. Видят, что пропасть впереди, а не свернут.

В предыдущей главе мы отметили, что люди, согласно марксизму, «сами творят свою историю», являются «решающим звеном» в основном противоречии общества. Но по-разному. Борьба классов, сменяющая одного господина другим, наконец завершается революцией пролетариев, уничтожающей все классы и самих себя в том числе.

Уничтожение классов, надо пояснить, – это не истребление людей, как некоторые пытаются заявить, не физическая ликвидация или изгнание за границу. Это – обобществление средств производства, происходящее в рамках переходного периода. Благодаря чему исчезает разделение людей на тружеников и собственников: все становятся тружениками и собственниками одновременно. Тем самым ликвидируется социальное неравенство между людьми. Классы, следовательно, исчезают не при социализме, как пишут «коммунисты», а в переходный к нему период. И в этом смысле социализм доподлинно первая фаза коммунизма.

Общественный собственник, согласно марксизму, – это труженик, который владеет не только тем станком, на котором работает, но и всей массой средств производства, имеющейся в распоряжении государства. Это также труженик, который владеет не только тем участком земли, который возделывает непосредственно, но и всей территорией страны, с ее водами, лесами, недрами.

Общественный собственник, следовательно, это не тот, который «ничего не имеет» (по мысли либерал-демагогов), а тот, который может прилагать труд по своему усмотрению, желанию и способностям к любому орудию или участку земли, свободно меняя род деятельности и место жительства, не будучи пожизненно прикован к нему другим человеком, обстоятельствами или иными оковами. Здесь только и может идти речь о свободе. О фактической свободе – для дела, а не для болтовни.

Всяческие недоросли и себялюбцы, всласть поиздевавшиеся над понятием общественной собственности, разумеется, скрыли, что речь в этом понятии идет не о том, чтобы «все отнять и поделить», а об уничтожении рабства. Когда все равны, когда нет эксплуататорских и угнетенных классов, когда общественное положение одного полностью идентично положению любого другого человека, тогда, следовательно, в поиске «решающего звена» нам нет смысла рассматривать всех людей в качестве классов. Изменив общество, мы можем в таком случае от понятия «классы» перейти к человеку как клеточке общества.

Приходит время, именно при социализме, понять человека! Но не конкретного Ивана или Марью, а вообще человека, без различения пола, возраста, национальности, социальной или религиозной метки и прочих разделительных отличий, то есть как философскую категорию.

Раз отношение каждого к собственности ничем, с точки зрения права, не отличается от такого же отношения всех остальных членов общества, нам нет нужды рассматривать эту связь во множественном числе. Общественная собственность никого не делает богаче или беднее, все живут за счет собственного труда и способностей. Поэтому, когда все социально равны и каждый выступает совладельцем всех имеющихся у общества средств производства, мы всех можем понимать как одного, а поняв одного, понять, таким образом, всех и каждого. Мы, следовательно, должны распространить диалектику на понимание человека и углубить поиск решающего звена в рамках этого активного, более подвижного и революционного элемента.

Диалектика – это значит основное противоречие объекта в его развитии и развертывании. По Марксу, в отличие от платоновской формулы «души и тела» человек представляет собой совокупность способностей и потребностей, созидательного и потребительского начал, пребывающих в единстве и борьбе между собой. Поэтому равновесия между ними нет. И одно из начал постоянно или с переменным успехом берет верх над другим.

По этой причине человек больше или чаще выступает то созидателем, то потребителем. Поэтому общество делится (и всегда делилось) на созидателей и потребителей, показывая, как конфликт в себе переходит в межличностный, межличностный перерастает в групповой, групповой становится общественным, меняясь по накалу и способу разрешения.

Классы поэтому возникли не на голом месте. Рабы и рабовладельцы, крепостные и феодалы, пролетарии и буржуа – суть те же созидатели и потребители, но в социально закрепленной форме. Классы – это отснятая и антагонистически противопоставленная в своей полярности природа человека, где превалирование одного начала над другим для одних приняло навязанный, для других – присвоенный характер. Классы, следовательно, образовались от противоположных начал в человеке. И как в одном человеке одно из них берет верх над другим, так и в обществе один класс господствует над другими.

Основное противоречие человека, унаследованное им от природы, предопределило становление и историческое развитие общества. Поэтому без гармонизации человека невозможна и гармонизация общества. Научное понимание человека в этой связи помогает глубже понять общество и наметить пути его гармонизации.

Это большое заблуждение, будто человек уже оформился и как человек состоялся. По обличию – да. По сути же этот процесс далек от завершения. Человек еще не оторвался от пуповины и весьма часто и в великом множестве срывается к первобытности и звероподобию. Поскольку основное противоречие ни на миг не отпускает его от себя, человек, решая его, вынужден без конца утверждать себя в качестве человека, доказывая это самому себе и другим в каждом поступке, действии, поведении. И это удается ему лишь в той мере, в коей он превозмог в себе потребителя и раскрылся как созидатель.

В свое время приближенные к Политбюро ЦК КПСС сочинители коммунистических программ, превратившие марксизм в идеологию, а идеологию – в религию, придумали «Моральный кодекс строителя коммунизма» (наподобие скрижалей библейских заповедей), где главным требованием выдвигали не развитие и поддержку ведущих способностей человека, а его политическую преданность строю и власти. Бедняги! Они не знали, что такое человек. А теперь мы, еще большие бедняги, думаем, что коммунизм невозможен. История, развернувшись на 180 градусов, теперь якобы закончилась, остановившись на капитализме.

Смеху подобно! Фактически она только начинается. Если мы правильно определим «решающее звено», то есть то, что нам нужно развивать и использовать в первую очередь, мы сможем двигаться вперед невероятными шагами.

Нам поэтому опять нужно понять, какое из двух начал является решающим началом, обеспечивающим нас перспективой успешного подъема. Если в индивидуальном плане превалирует либо то, либо другое начало, то для общества жизненно определяющим являются, конечно же, созидательные способности. Именно ими выделился человек из природы, а не потребностями, которые роднят его с животным миром.

Человек, следовательно, в той мере человек, в коей развиты его способности и дарования. Это и есть его «решающее звено»! Корень, из которого он растет в своем качестве. Поскольку в потребностях, изрядно окультуренных, он остается подчиненным природе.

Однако и способности делятся, представляясь как умственные и физические способности, которые взаимно влияют друг на друга, помогая или противореча между собой в конкретном, непосредственном взаимодействии. Попутно, скажем, делятся и потребности: они выступают совокупностью естественных и духовных потребностей. Чтобы выдержать логику «решающего звена», мы и здесь должны определить, какие же из способностей более важны нам.

Исторический опыт показывает, что с превращением добычи, т. е. охоты и собирательства в общественное производство и постоянным усложнением последнего, возрастает значение прежде всего умственных способностей, т. е. при общей важности всех способностей ведущими становятся умственные. Благодаря им, физическая сила человека стала качественно иной в сравнении с животной. Она стала производящей физической силой, развивающейся не столько через наследственность, сколько через обучение, принимая последовательно виды навыка, умения, мастерства, искусства. Развитие умственных способностей, таким образом, определило общий прогресс созидательного начала.

Однако и умственные способности не представляются неким бесструктурным образованием, но – единством двух взаимодействующих противоречивых сторон: творческих (нацеленных на новизну, оригинальность решений) и рефлексивных (действующих механически, автоматично, по принципу рефлекса, счета или логического стереотипа) умственных способностей. И те, и другие присущи всем людям. И те, и другие не обходятся друг без друга в принятии решений, контроле или корректировке действий ради общего успеха.

Взаимодействие их бесспорно. Ценность каждой безусловна. Но «решающим звеном» выступают творческие способности. Хотя доля их в балансе умственных невелика и развиты они по-разному, но по значению им цены нет. Именно от их искры, преодолевшей автоматизм рефлекса, зажглась человеческая история. С изобретением первых простейших орудий, резко понизивших зависимость от внешних факторов, наш предок превратил себя в человека, а стадо – в первобытное общество.

Именно творческими способностями выделился человек из природы. Это позволило ему подняться над животным миром, а также чрезвычайно размножиться и расселиться по Земле, не меняя при этом своих животных инстинктов и потребительских амбиций. Что, с другой стороны, привело в последующем к распаду общества на противоположные классы, в рамках которого одни из них узурпировали труд других.

Эта узурпация труда направила прогресс несколько в другую от магистральной линии сторону. Не в дальнейшее развитие творческих потенций, которые, впрочем, никогда уже не замирали с тех пор, а в простое тиражирование находок, поскольку это давало более близкий эффект выгоды, чем их последующее затяжное совершенствование или изобретение нового. Помимо этого, в соответствии с интересами господствующих классов и властей предержащих, оно получило однобокую нацеленность: не столько на орудия труда, сколько на оружие завоеваний и принуждения, что способствовало через захватнические войны еще более быстрому обогащению сильных мира сего, не гнушаясь при этом простой эксплуатации живого человеческого труда.

Творческая способность, таким образом, сыграла в истории не только прогрессивную, но и роковую роль: чем выше становились ее собственные достижения, тем безудержнее росли аппетиты властей предержащих.

На этом, однако, не кончается диалектика поискового определения «решающего звена». Чем более развивается какая-либо способность, тем более в ней проявляется ее внутренняя противоречивость. «Раздвоение единого и познание противоречивых частей его, – говорил Ленин, – есть… суть диалектики»[17]. Именно раздвоение есть признак развитости предмета. Чем более развит предмет, тем более глубока его противоречивость и контрастность полюсов. Творческая способность, следовательно, сама в своем развитии возникла как совокупность конструктивных и критических способностей. Где нет одной стороны, трудно представить и другую. Но когда мы их знаем, опять встает необходимость определения «решающего звена».

При всей обоюдной необходимости, решающую роль в творчестве все же играют конструктивные. Собственно они определяют позитивный результат. Критические могут стать побудительным мотивом, посеять сомнения, потребовать пересмотра, но опять-таки ради лучшего решения, в чем и выражается бесконечность развития.

Вот как выглядит на схеме поиск «решающего звена» человека в его взаимодействии с обществом, где слова, заключенные в рамки, обозначают «решающий фактор» в снятии внутреннего противоречия:

Знаете ли вы, сколько мерзостей за день делает так называемый хороший человек? Нет, вы просто не хотите этого знать. Ибо себя вы непременно считаете хорошим человеком… Но тогда проверьте себя.

Великий француз, гуманист Вольтер в трактате «Сомнения по поводу человека» высказался витиевато, но вполне внятно для умных: «Итак, в добрый час люди были разделены на два класса: первый – люди божественные, жертвующие своим себялюбием благу общества; второй – подлый сброд, влюбленный лишь в самого себя; весь свет хотел и хочет в наше время принадлежать к первому классу, хотя весь свет в глубине души принадлежит ко второму…»[18].

Здесь в иной форме /задолго до нас/ выражена ясная мысль, что люди делятся на созидателей и потребителей, но при этом все хотят выглядеть «божественными», созидателями, радеющими во благо обществу, хотя в большинстве своем предстают «подлыми», отъявленными потребителями, любящими только себя.

Да, люди, пока их ничто не тревожит, выглядят весьма хорошими. К тому же, они еще и стараются так выглядеть. Но стоит задеть их, и улыбка спадает с их лица, и утробная суть ощеривается желваками.

«Хорошесть», если это не маска, признак того, что человек находится в нейтральном состоянии. Не более того. Основную массу времени в отношениях с другими субъектами люди пребывают именно в этом состоянии. И поэтому выглядят нормально: хорошими, не зверьми.

Выглядят! Но сколько гадости творят они друг другу на пути к собственному успеху. Расталкивают локтями, ставят подножки. Лгут, предают, подличают. И даже убивают.

А что они считают успехом? Обогащение и безнаказанность. Карьерное возвышение и угодничество подчиненных. Достижение славы и низкопоклонство «толпы». Знаки величия и ублажение низменной порочности. Вспомните «Капричос» Гойи /«Серии офортов на причудливые сюжеты, сочиненных и гравированных доном Франсиско Гойя, представленных Диарио де Мадрид, 6 февраля 1799 г.»/, где под личиной людей проступают неизгладимые черты хищности, притворства, коварства, подлости, себялюбия, вскормленные животными инстинктами и усиленные человеческими страстями. Мир кажется перевернутым в прошлое. Многим даже снятся состояния тех, кем они вроде бы были до рождения. Пауками, змеями, крысами.

Увы, это указывает лишь на то, что человечество, вобравшее в себя всю предысторию развития, не утратило в себе сущности ни одного из своих предшественников, превратившихся в человеческом обличье в благообразных мутантов, продолжающих ту самую борьбу, которую они вели прежде на животном уровне. В конце концов, когда-нибудь прочитанный генетический код человека раскроет, через какие стадии мы прошли и в какой шкуре побывали. Разумеется, – не только человекообразной обезьяны. Ведь она тоже возникла не на голом месте. Гойя разгадал потайные пружины человеческих движений и выразил их своим языком. И не он единственный. Босх, Брейгель.

Вы посмотрите, почему среди нынешних правителей нет Марка Аврелия, Петра Первого, Ульянова-Ленина. Среди ученых нет Ньютона, Ломоносова, Циолковского, Эйнштейна. Да потому что, за редчайшим исключением, вокруг невидно достоверно подлинных людей. Есть звания, мантии, короны, а под ними – высокообразованные половинки, личинки, куклы и кукловоды, готовые притворяться кем угодно, лишь бы быть первыми в стае волков, змеином клубке, курятнике или партии.

Посмотрите, как они сегодня восхищаются представительством при достижении победы, предвкушая дележ добычи; как рассыпавшаяся, было, КПСС вновь собирается под единое знамя /уж не коммунистическое, а чужое и лоскутное/; как им снова хочется быть монархами и патриархами, генсеками и президентами, прокурорами и судьями, управляющими и приказчиками, надзирателями и даже палачами. Их вожделенная цель – близость к черпаку раздачи. А, при возможности, и овладение им! Со времен первобытных кострищ.

Да, люди состоят из двух взаимопроникающих друг в друга половинок: способностей и потребностей. И одна из них чаще или реже довлеет над другой. Никакой борьбы между телом и душой нет. Есть борьба между созидательным и потребительским началами, совестливым и собственническим отношением к миру. Именно эту борьбу часто запечатлевают различные художники в душевных переживаниях своих героев. Никому не удается быть только созидателем. А производить впечатление созидателя и быть успешным потребителем хотят подавляющее большинство. Вольтер был близок к истине. И в шаге от сути. Люди действительно больше хотят выглядеть людьми, чем быть ими. Это выгодно. Быть настоящим человеком тяжело и трудно.

Чтобы жить, люди вынуждены производить материальные блага. Но производить и «работать» – не одно и то же. Также могут не совпадать общественная ипостась и личная установка. Потребитель изнутри может быть героем труда. А высокий чин, весь во славе и почете, – замаскированным государственным преступником.

В предыдущей главе мы отметили, что решающим звеном в основном противоречии человека являются его способности. Если потребности ставят проблемы, то способности решают их. Их созидательная мощь растет век от века. Но возрастают и потребительские запросы. При этом даже простая кооперация простой рабочей силы дает повышение ее КПД в десятки и сотни раз, т. е. человек совместно с другими производит продукта много больше, чем необходимо для собственного потребления. Но когда он имеет начальное, среднее, далее профессиональное образование, становится не просто обученной, но квалифицированной рабочей силой, оснащенной орудиями и технологией, он способен производить уже в тысячи раз более сверх непосредственной нужды.

Жизнь, однако, давно могущая стать раем, недалеко ушла от ада. Потому что он кормит при этом бесчисленные армии господ и чиновников, военных, полицейских и разведывательных сил с их дорогостоящим вооружением, болтунов в парламентах и СМИ, их помощников из сфер обслуживания, охраны, развлечений и т. п. Чем больше производится продукта, тем больше в обществе объявляется бездельников, трутней, дармоедов, изображающих труд, но кормящихся неизмеримо лучше самого труженика. И это не все.

Когда же человек применяет свои конструктивные, творческие способности, т. е. становится рационализатором и изобретателем, то его КПД растет уже едва ли не в геометрической прогрессии. Проект, разработанный им порой за два-три месяца или года и внедренный в масштабах страны, приносит обществу порой многомиллионные доходы на протяжении десятков, сотен, а то и тысяч лет. Вспомните каменный топор, извлечение огня, изобретение копья, лука со стрелами, колеса, паруса, парового котла, двигателя внутреннего сгорания, самолета, ядерного реактора… Каждое новое изобретение позволяло значительно расширить и углубить овладение природой и ее силами. Человек почти с самого рождения искал себе бога и не увидел его в себе. А бог на самом деле есть собственная творческая сущность человека, только отчужденная и противопоставленная им самому себе.

Самосознающей творческой субстанции в мертвой материи нет. И все разговоры о боге, богах, вселенском разуме, пусты и суетны и ведутся лишь ради чьей-то выгоды. Мифотворчество паразитирует на гранях познания, как плесень.

Отражательная умственная способность на механически-рефлекторном уровне зарождается через естественный отбор в органической, живой материи. Творческая же способность есть исключительный признак человека. Правильнее поэтому говорить о человеке не как о разумном, а как о творящем существе. То есть, с позиции более высокого уровня развития. Не Homo-sapiens, a Homo-creative.

В первой главе мы отметили, что «нельзя до конца понять мышление, не поняв его носителя». Когда благодаря Марксу мы поняли основное противоречие человека, становится понятной зависимость мышления и от человеческих потребностей. Люди часто не понимают друг друга, как и окружающий мир, вовсе не потому, что не способны понять, а потому, что им мешают в этом их собственные, воинствующие потребности. Вопрос об истине смещается к вопросу о выгоде. Истинно то, что выгодно. А не некая-то абстрактная суть.

Фактически животная потребность, возведенная в общественную гипертрофированную степень, правит мышлением. Ей не до истины. Отдельные мыслители глубоко проникали в истину, доходя до сути первого, второго, третьего порядка, но в целом философия была наукой правящего класса и служила отчуждению. И при социализме тоже.

Всем памятен яркий выход на сцену М. С. Горбачева, провозгласившего «перестройку». Мы натерпелись до него: диктатура, репрессии, войны, партийно-номенклатурный режим, бюрократический застой. Он позвал нас в «даль светлую», и мы откликнулись. Как отозвались свое время на хрущевскую «стройку коммунизма». Ни стройка, ни перестройка, ни либеральная вольница счастья не прибавили. А к делу призывались и в дело запускались не творческие, а исполнительские силы. Возбуждались не созидательные, а потребительские желания.

К началу коммунистического строительства, 1961 г., изобретательское и рационализаторское движение насчитывало 2431 тыс. человек. К началу перестройки, 1984 г., – около 14 млн. /статистика ЦС ВОИР/. Но, ни тогда, ни потом руководство страны, хотя новаторы вполне убедительно реализуют высшие, творческие способности, не сочло нужным /как, впрочем, и сейчас не считает нужным/ воспользоваться их позитивным потенциалом. Оно смотрело на творчество новаторов как на частное дело «любителей», путающихся под ногами, вместо того, чтобы увидеть в них субъекта прогресса, движущую силу общественного развития.

С точки зрения понимания законов развития и признания «решающего звена», самыми эффективными способностями являются именно творческие, а из их совокупности – конструктивные дарования. Но задействованы были не эти созидательные, а критические, вне позитива, разрушительные способности и не трудового народа, а самой зависимой, завистливой и потому наиболее продажной части интеллигенции: актеров, режиссеров, журналистов, художников. И трудно реализуемое позитивное творчество одной общественной силы было отодвинуто размашистым, негативно-критическим буйством другой, жаждущей славы, денег и похотливых удовольствий категории людей.

По подсказке Гайдара, она звала себя либеральной интеллигенцией. Но это, разумеется, для сокрытия правды и приукрашивания потребительских слюней. Научное понимание человека не дает права питать иллюзий. Борьба за демократию и свободу – да, но не ценой предательства.

Новаторы обивали пороги всех мыслимых инстанций, чтобы способствовать росту «производительности труда, самого важного, самого главного (по Ленину) для победы нового общественного строя»[19]. А эти, часто самые красивые и, с виду, благообразные люди, ничего не предлагая взамен, трудились – на радио, ТВ и газетах, – чтобы оплевать и опрокинуть все, что народ создал своим тяжким трудом и омыл праведной кровью. Под шумок их критики госчиновники занимались разворовыванием народного добра. Тысячи действительных талантов и гениев, соревнуясь с бюджетными институтами, трудились, как могли, молча в своих сараях и подвалах, считая себя обязанными общему делу, а эти, преданно ищущие глаза хозяина, когда тот выронил кнут, принялись поносить все направо и налево, пытаясь предстать героями-мучениками.

Историю страны они заслонили личными обидами, не сумев понять, что ими пользуются, как девками. Они были «такими талантливыми», а им там что-то недодали, куда-то не пустили, что-то не разрешили, и они… отомстили. Народу, который любил их и боготворил. И принял их критику с доверием, поскольку переносил качества полюбившихся героев на исполнителей ролей и отождествлял их с ними.

Роль Ельцина в уничтожении СССР была чисто технической: указы, подписи, расстрелы. А вот подкуп и использование критических способностей гуманитарной интеллигенции, вольно толкующей законы общественного бытия, были чьей-то находкой. Возможно скрытного Бурбулиса, надутого Шахрая или вечно ухмыляющегося Сатарова. Когда не дают хода положительному творчеству, на поверхность всплывает критическая «отсебятина», отвратительнее философского субъективизма.

Это и определило обесценение коммунистической идеи и откат от нее дезориентированных народных масс. И до сих пор эта интеллигенция, с примкнувшими к ней обществоведами, вместо честных споров об истинности коммунистического опыта, выплескивает из своих мозгов бесконечные помои на действительно существовавшие недостатки и огрехи, чтобы опорочить достижения в целом.

Коммунизм потерпел поражение, конечно же, временное, вовсе не потому, что идея была неверна, а потому что она была до предела извращена в процессе ее реализации. Начиная со Сталина, перенесшего диктатуру пролетариата в ее силовой форме на бесклассовое общество и тем сковавшего его. Все последующие генсеки подлинного марксизма не знали. А при отсутствии критичности к себе всяческие ошибки и извращения, деформации и очевидные недосмотры только накапливали, доведя их общую массу до критического состояния.

Если сказать просто: они не знали, что делать дальше, но доверялись авторитетным ловкачам от науки. В них самих не хватало ни критических, ни конструктивных творческих способностей. Однако же были ушлыми мастерами в конкурентной межличностной борьбе за выгоды верховного положения. И только. Как, впрочем, и нынешние правители.

История никого ничему не учит. И сколь бы нынешние властители /и их слуги/ ни глумились над коммунизмом, мы потом узнаем, как они сами грешили, когда кончится их время. Научное материалистическое понимание человека внесет здесь необходимую ясность. Во всяком случае, надо четко отличать, кем человек хочет казаться и кем он является на самом деле.

Любая власть в той или иной мере враждебна человеку, и первый революционер против нее – Иисус Христос. В свое время он проповедовал людям вполне материалистическое учение о добре, справедливости, защите бедных и обездоленных, но в последующем также выхолощенное его ревнителями, как ныне марксизм-ленинизм – его сторонниками. В новые времена все происходит быстрее.

Если следовать мифологическому одухотворению природных сил, то нельзя не отметить, что с тех пор, как Христа распяли и выставили на поклонение, любой спаситель человечества, ведущий в памяти людей свою родословную от Прометея, в конце концов, превращается в Сизифа, не умеющего удержать победу. История без конца повторяет нам этот сюжет, но люди не хотят учиться. Вновь и вновь отдают ненужную им власть заинтересованным в ней охотникам и проходимцам, выдающим себя за прозорливых умников и добродетельных покровителей.

История человечества, согласно современной науке, скручивается в тугую спираль из трех последовательно нанизывающихся друг на друга периодов. Первый – процесс животного, по закону естественного отбора, выделения предка: 4–2,5 млн. лет. Второй – трудового его формирования, благодаря изобретению и использованию орудий: около 45–40 тыс. лет. И третий – так наз. называемый период цивилизации: с возникновением городов и денег, искусств и философии, начавшийся задолго до рождества Христова и устремленный далее к неведомым пределам будущего. И ни один из периодов не закончился, поскольку здесь не линейно-поступательная, а диалектически-восходящая спираль времени. Иначе говоря, наш предок, став человеком, не перестал быть животным.

Из истории первобытного общества, детально раскрытого Ф. Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», мы знаем, что власть как явление существовала в истории не всегда. Она сложилась при расколе общества, управлявшегося прежде старейшинами и вождями, на антагонистические классы и предстала далее как олицетворение господствующего положения эксплуататоров, возглавлявшееся в последующем царями, императорами, президентами в соответствии с тем, какие классы приходили на смену друг другу. Поэтому цивилизация вместе с достигнутым прогрессом в отдельных направлениях стала проклятием человечества.

В живой природе ни власти, ни спецорганов не существует, хотя у более развитых видов происходит процесс выделения иерархии и выдвижения в ней отдельных особей по праву силы на роль вожака стаи, стада или семьи. Где-то выдвиженцы меняются сезонно, где-то закрепляются на более длительные сроки. Выход в победители означает определенные преимущества в обладании самками, но одновременно налагает обязанности по защите и продолжению популяции. Это не является властью в собственном смысле слова. Здесь преимущества сильно перевешиваются обязанностями.

Вопрос, стало быть, в том, чтобы с исчезновением исторических оснований власть прекратила бы свое существование. Классики марксизма-ленинизма не только обосновали этот вывод, но и начертали путь к его осуществлению: революция, переходный период, социализм, устранение государства. Нужна не власть над человеком, а управление производством. Нужно не господство одних над другими, а гармонизация человеческих отношений с самими собой, вещами и природой. Не менять одну власть на другую, а устранить самое власть. Чтобы никто не мог ею пользоваться в личных и антиобщественных целях.

Марксизм представил подъем животной формы материи к социальной как революционный скачок в ее развитии. Но поскольку ныне произошла стагнация социальной формы, а затем и надрыв ее хода, необходимо вернуться, чтобы проверить, все ли сделано в соответствии с ее фундаментальными законами.

В науке ведутся, есть статьи и в газетах /в №№ 91, 92, 93, 95, 99,103 «Новой Газеты» за 2012 г. в разделе корр. Юлии Латыниной «Целесообразность человека» в соавторстве с антропологом В. Ивановым/, довольно жаркие споры о приоритетах места и времени появления нашего предка. Оказывается, предок зарождался в разное время, в разных широтах /процесс этот был долог/ и с разной степенью определенности как вида. Перекрестные его блуждания и скрещивания делают очень сомнительной версию, что Homo-sapiens явился результатом одного единственного предтечи в линейном ряду претендентов. Происходя из разных мест и смешиваясь между собой во времени и пространствах, предки со всей очевидностью запечатлели в своих генах несколько прародителей. Но почему-то генная инженерия присвоила себе первую скрипку в игре различных мелодий природы на эту тему.

«Нынешнее человечество, – пишет в своей книге „Хищное творчество“ Борис Диденко, – это не единый вид, а семейство, состоящее из четырех видов. Хищные гоминиды – нелюди-суперанималы (сверхживотные ~2%): предельно агрессивные потомки инициаторов адельфофагии; и суггесторы (псевдолюди ~8%): коварные, лицемерные приспособленцы. Суггесторы являются паразитами в отношении более сильных, в отношении же равных себе и слабейших они ведут себя как настоящие хищники. Представители всех „элит“ обществ ведут себя именно так… Нехищные люди, – продолжает источник, – составляют подавляющее большинство человечества, они характеризуются врожденным неприятием насилия. Диффузный вид: конформные люди(~70%), легко поддающиеся внушению; и неоантропы: менее внушаемые люди(~10%), обладающие обостренной нравственностью. Нехищным людям присуща предрасположенность к самокритичному мышлению, не всегда, к сожалению, реализуемая»[20].

Данные видовой антропологии Линнея-Поршнева-Диденко показывают, что видовая идентичность современного человека весьма условна и не укладывается в доктрину единого вида.

Животный предок, поднимаясь на новый уровень существования, неизбежно несет в себе «родимые пятна». Развитые до определенных высот в приспособительной деятельности, эти «пятна» как неотъемлемые факторы определяют его поведение и поныне, пока Человек действительно не «отделился от пуповины». Особенно его держит потребительское начало. Сама социальная форма, аморфная в исходном положении, в собственном движении тоже должна пройти какие-то стадии и подняться до определенных высот, чтобы признать ее состоявшейся, а человека – по-настоящему выделившимся из природы. Его биологические и социальные начала далеки от равновесия, и борьба между ними идет с переменным успехом.

Людоедство из доисторических времен, удовлетворявшееся прежде через зверство к собственным сородичам, при переходе в человеческое общество поменяло свою плотоядность на еще более беспощадную – эксплуатацию чужого труда. Превращение первобытного общества в рабовладельческое, ускоряемое более алчностью хищников, чем разделением труда и обмена, породило, таким образом, власть как более универсальное средство отъема, чем зубы и когти. И с тех пор оно процветает в этом животном эгоцентризме, несмотря ни на какие подвижки отдельных революций и цивилизации в целом. Ценность раба заключалась не в количестве мяса, в нем заключенном, а в количестве прибыли, им даваемой.

Жизнь за чужой счет – это и есть, по сути, не что иное, как превращенная форма каннибализма. С тою лишь разницей, что гибнущий от современного троглодита человек может находиться по другую сторону планеты и не видеть своего кровопийцу-людоеда.

Конечно, пробуждаясь утром к жизни, мы находим вещи в прежнем положении, и нам кажется: все нормально. И лишь вступая в продолжение привычных отношений, мы чуем, что что-то не так. Какой-то едва уловимый диссонанс. Можно свыкнуться и с ним. В действительности несовпадение с ожидаемым мироощущением заложено давно. Реальность отстает от наших желаний.

С переходом от «топорной» практики к «цивилизованному», эксплуататорскому присвоению власть сразу же, продолжая укрепляться физическими орудиями господства, породила в дополнение к этому и ложь как систематизацию торгашеского лицедейства, как идеологическое прикрытие и обслуживание экономического отъема. Древняя Греция и Рим – тому подтверждение. Власть и ложь с самого своего зарождения предполагают друг друга. Власть – для искажения правды и шельмования истины. Ложь – для завоевания и удержания власти. Бесконечная говорильня о правильной власти, о демократии, используется чаще всего для вхождения во власть и последующего ее камуфляжа.

Нет смысла ссылаться на писаную историю – благодаря документам и мировой литературе это стало общим местом. А благодаря историческому материализму К. Маркса и Ф. Энгельса человечество обрело, наконец, научное понимание того, как это происходило при смене одной общественно-экономической формации другой.

Когда же в XX в. абсолютная власть угнетателей была поколеблена революционными событиями в России и с тотальной ложью ее, казалось бы, было покончено, вдруг через ¾ века все развернулось на 180 градусов, и новые хозяева взгромоздились на шею трудового народа с чириканьем о его же благе. И освятили это не «конформные трудяги»(~70%), а люди с высшим образованием, знающие и документы, и литературу, и научную трактовку исторических событий, вновь готовые служить интересам новых узурпаторов в противовес интересам трудящихся. Это и есть «суггесторы (псевдолюди ~8%), коварные, лицемерные приспособленцы».

Эти приспособленцы, с навязчивой склонностью к благам цивилизации, как по мановению палочки высшего руководства (суперанималов ~2%), легко отказались от истин прежней науки ради привилегированного потребления за поддержку нового главаря. Это не законы стада в природе, это врожденная тяга к завышенному потребительству и удовольствиям, успешно маскируемая образованием и манерами. Их неизбывный карьеризм – тому подтверждение.

Что же такого случилось?.. Они что – голодали? Чего это они вдруг разуверились в марксизме? И чего ради принялись поносить его как «надругательство над истиной», а революцию – «как излом естества». Или столь велика власть чиновников из министерств и «против их лома нет приема»? Почему эта обществоведческая интеллигенция, владеющая, как ей казалось, истиной в последней инстанции, вдруг решила стать либеральной: засуетилась, бросилась занимать местечки, лезть на трибуны, захватывать СМИ, кабинеты, создавать новые структуры, переходить из партии в партию? Почему в самой КПРФ нет и намека на идейную чистоту от Маркса и Ленина, и она бражничает с либералами, дутыми патриотами, религиозной знатью, по сути, отрекаясь от марксизма? Где же их точка отсчета истины?

Ответ прост – если заглянуть в основное противоречие человека. Потому что каждой твари хочется кушать и кушать хорошо, а по возможности – и лучше других, многих. И ради этого можно пожертвовать Коперником, Ньютоном, Дарвиным, Марксом. А если понадобится, то и человечеством. Ведь лучше умирать всем вместе, чем самому – первым. И животность одерживает верх над человечностью. Главное, чтобы лучше жилось мне, а не всем, не прочим, не совместно. Так первичность потребностей отодвигает человечность, насилуя способности.

Несведущему человеку власть кажется вечной, незыблемой, время от времени меняющей свои формы. «Мыслителей» post-перестроечного надругательства над марксизмом-ленинизмом, в условиях воцарившегося либерального всезнайства у нас развелось катастрофическое множество. И теперь никто никого не хочет ни слушать, ни читать, ни понимать. Графоманы всплыли как дерьмо в проруби. Не было свободы слова, так началось повальное состязание в глупости. И в хоре голосов оказалось труднее слышать истину, чем когда ей зажимают рот.

Прежние ограничения свободы творчества, режим идеологического прессинга со стороны партийных бонз и инстанций обернулся противоположной крайностью: расцветом самомнения и словоблудия, не знающего ни границ, ни ценностных ориентиров. Все каждый объясняет по-своему, на размер двух-трех силлогизмов. Идейный чертополох воцарился на высушенном от догматизма поле.

А началось со Сталина: с малозаметных, но замаскированных искажений марксизма-ленинизма и превращения должности Генсека во всеобъемлющий по полномочиям пост.

Сталин не был противником марксизма. Не был и противником социализма. Но, войдя в роль и на положение вождя, не посчитал себя обязанным быть точным и последовательным. Его преданность марксизму-ленинизму, рабочему классу, всем трудящимся была показной. Горизонт его пристрастий – власть. Абсолютная, пожизненная!

Она была для него важнее любых результатов, о показательности которых, однако, он очень заботился. Поэтому и разоблачен был Н. С. Хрущевым односторонне – как Культ личности. Все последующие генсеки грешили тем же, но в иных формах и соотношениях, включая и Горбачева, открывшего эру великого пустозвонства и словоблудия.

Сегодня о Сталине, жизни и деятельности его известно много. И не только нам, но и мировому сообществу. Из исторического контекста событий высвечены едва ли не все его подноготные тайны. Но главная, в чем он виноват – фальсификация марксизма – замалчивается и используется. Как преемниками, так и противниками. По удобству для себя. Общество ныне, по сути, не зная марксизма, отождествляет его со сталинизмом.

На критике Сталина взошла целая плеяда ненавистников коммунизма, от Эдварда Радзинского и Николая Сванидзе до историка А. Н. Сахарова, без устали хлопочущих о либеральных «общечеловеческих ценностях». Им бы стоило поблагодарить Иосифа Виссарионовича за то, что он дал им хлеб. Если б не он, его стоило бы выдумать, чтобы столь развязно, с упоением во лжи, расправляться с марксизмом, чернить коммунистическую идею, скрывая ее главный смысл: уничтожение эксплуатации трудящихся «господами», по сути, оборотнями в себе.

Эти «умники» действуют по простой схеме: чем больше негатива и измышлений вылить на предыдущий, советский, строй, значит, тем более праведным представится нынешний, либеральный. Если бы они действительно хотели помочь народу, а не выставлять себя в качестве великих гуманитариев, они должны были бы лучше изучать марксизм и ловить на нем любого из правителей СССР, говорить о несоответствии их действий чаяниям народа, давать рекомендации. Но нет, они поливали и поливают измышлениями всю систему, говоря, что в ней присутствует лишь зло и что революция не есть естественный результат истории.

Они изображают, будто все зло от марксизма, словно прежде его и не было. А дело-то в том, что после революции и гражданской войны, с обобществлением собственности и наладкой производства места в управлении /с падением прежнего строя/ освободились, и другие люди, не лучше прежних, а может, и хуже, потянулись эти места занимать.

Как это происходило, мы легко можем себе представить по недавнему пришествию либеральных выдвиженцев на смену команды ГКЧП и их сторонников, из прежних, впрочем, отрядов коммунистов, сразу же занявшихся при этой смене больше собственными интересами, начиная с главного предводителя бывшего партработника Б. Ельцина.

Вместо того чтобы, отмежевавшись от Сталина, исправить социализм в соответствии с подлинной марксистско-ленинской доктриной, общество вновь столкнули в первобытную жестокость, эгоизм, хищность, осуществив при этом такое разграбление всеобщей собственности, труда и недр, обнажив такие способы отъема, дележа и расправ, какие и прежним-то формациям были неведомы.

Увы, вместо одной лжи подсунули другую. Только еще более изощренную. Взамен обещанного ранее коммунизма, дали: «социальное государство». То есть, еще более лицемерную утопическую парадигму, сочиненную, конечно же, перекрасившимися псевдомарксистами, чтобы удержаться самим и помочь руководству держать народ в неведении, послушании и повиновении.

Но простите: как можно государство сделать социальным, если оно, согласно неопровержимой науке, есть орган господства экономически господствующего класса, по терминологии Поршнева-Диденко, суперанималов (хищников) и суггесторов, (их сателлитов)? Что же: провозгласить всеобщую дружбу между хищными и коварными, трудягами и новаторами?

Как же можно построить «социальное государство», восстановить справедливость, попранные права и общечеловеческие ценности, если вы сорвали с цепи жажду обогащения, алчность и хищность, порождающие преступность и коррупцию? О какой технике безопасности или технологической дисциплине на предприятиях может идти речь, если кто-то вкушает в Куршавелях, а кому-то не хватает детям на молоко? Как при таком раскладе ценностей заставить врачей лечить больных, а не качать с них деньги? Как заставить фармацевтов делать лекарства, а не подделки; чиновников служить, а не собирать дань; судей отстаивать правду, а не ловчить статьями; военных оборонять нас, а не торговать оружием?

Как подвигнуть артистов и режиссеров блистать правдой, а не фетишами; ученых бороться за истину, а не карьерный подъем? Как вообще можно сделать людские отношения нормальными, если борьбу всех против всех вы объявили либеральной свободой, сняли ограничения с потолка обогащения и приемов его стяжания, а угрызения совести назвали анахронизмом: мол, если каждый, как вещал Немцов, будет заботиться о себе, исчезнет иждивенчество и наступит всеобщее благоденствие? Это не просто ложь, это пыль в глаза, ослепление мозгов с целью деморализации всякой благородной попытки.

Как видим, борьба людей и нелюдей продолжается. Как в мировом сообществе, так и в нашем муравейнике. С приоритетом животного над социальным. Революции свершаются, а люди остаются теми же. И собственный успех предпочитается успеху общественному. Нелюди и псевдолюди – на тех же местах, с небольшой передислокацией. Им ценно не общее будущее – им важно быть в фаворе, используя весь арсенал речевых красот для помрачения масс и восхваления порока. Не служить труду, добывая истину, а извращать ее в пользу верхов, чтобы получать звания, должности, премии, награды, бонусы.

Все – как и прежде! О, всесильный, всевидящий и всемогущий Бог, если ты есть, то почему не покараешь их? Ведь именно их процветание говорит о твоем прискорбном отсутствии или бессилии, что одно и то же.

Увы! Никогда тебя не было! Множественность и сменяемость богов в человеческой истории красноречиво говорит об отсутствии каждого из них в отдельности и всех вместе взятых.

Марксизм-ленинизм представил выход человечества из-под власти эксплуататоров. Но без материалистического понимания человека все на том застопорилось. Государство не отмирает, власть одних переходит к другим и процветает. Лишь более глубокое понимание природы человека объясняет неудачу строительства коммунизма и падение исторического оптимизма. На повестке дня – устранение власти вообще.

Начинать следует не с периода цивилизации, что характерно для материалистического понимания общества, а с доисторического становления человечества (4–2,5 млн. лет), когда определялись составные его виды и претенденты на предпочтительную роль в его видовом строении и укладе. Оно проистекает как активация хищных и их прислужников-сателлитов, промышляющих в диффузной среде конформных и более или менее независимых неоантропов. Эта конструкция человечества по Поршневу-Диденко не отменяет марксистского классового подхода к обществу. Классы сохранили и пронесли в себе всю запечатленную природу человечества и сущность человека, практически не только не меняя их, но и трансформируя под свои нужды и потребности.

Биологическая предрасположенность, более глубинная по залеганию, может не совпадать с социально-ролевой установкой и не только не следовать ей, но и попросту подмять ее под себя. Именно так произошло с И. Сталиным: преданность марксизму оказалась более легковесной, чем двигающая изнутри жажда власти, которая и предопределила, в конце концов, превращение вождя в диктатора. Социальный успех, подъем в лидеры разнуздал-таки потайные пружины, природные амбиции и силы.

Но это не ошибка истории. Революция была права! Это именно рецидив животной воли. И поэтому история должна была преодолеть его, чтобы общество двинулось далее.

И попытки были. Хрущев, Андропов, Горбачев. Но дело сдвинулось лишь, когда на сцену вышел Борис Ельцин, деятель того же уровня намерений и воли, как и Сталин.

Однако, превосходя Иосифа Виссарионовича в решительности /мы помним глубокие раздумья «отца народов» перед принятием решений и не забыли искажавшееся злобой лицо Бориса Николаевича и его беспощадный, с подкупом исполнителей, расстрел соперника/, он многократно проигрывал ему в образованности и интеллекте. Поэтому Ельцин стал еще большей проблемой для народа, чем Сталин. Но если Сталин сохранил страну в схватке с наиболее хищным и жестоким врагом мирового сообщества, то Ельцин попросту сдал ее новому претенденту на мировое господство. Чтобы утвердиться в истории, Ельцин без сожаленья спихнул в пропасть труды Сталина и завоевания народа.

Конечно, без поддержки своих приспешников /Е. Гайдара, А. Чубайса, Г. Бурбулиса, С. Шахрая, Г. Сатарова/ Ельцин ничего не достиг бы. Захват власти ельцинской кликой и последующий захват ими общенародной собственности наглядно подтверждают правоту концепции Поршнева-Диденко о видовых различиях «творцов истории». Ельцинисты просто использовали потребительское недовольство масс при прежнем режиме в собственных целях. И потребительские притязания масс они превратили в собственную победу.

Если каждодневные труды Сталина шли в русле истории, то Ельцин перечеркнул возможные перспективы страны, повернув их вспять. Ельцин обманул историю и предал народ, навязав ему свою волю вне исторических законов. И теперь его преемники из кожи вон лезут, чтобы под молчание коммунистических ягнят представить обрыв исторического пути как истину высшего значения.

Надо перейти, как говорили наши классики, к научному управлению «общественными делами и производственными процессами». Теперь – без революций, стрессов и расстрелов. С предвидением и пониманием каждого шага, с учетом общественных и личных интересов. Но не через копирование западного опыта, а движением по собственному пути.

Расстреляв в октябре 1993 года Дом Советов, Б. Ельцин установил государство «либеральной диктатуры», маскирующейся под демократию. Но общество нельзя сделать классовым по субъективной воле. Люди, которые получили искусственным управленческим решением или украли в собственность созданное чужим трудом, не могут считаться буржуазией в историческом смысле. История необратима и не может быть результатом субъективной воли, смены чьих-то предпочтений, понятий, оценок.

По глубинным критериям, несмотря на произведенные пертурбации и перекраску смыслов, общество остается бесклассовым. В нем живут обычные труженики различных слоев, в силу разделения труда. И есть воры и хищники, наживающиеся, чаще вполне легально, присвоением уже произведенных ранее или производимых ныне результатов чужого труда. Эти различия, хотя и вопиющие, но – не классовые, а имущественные. Вследствие этого, множественная и весьма острая конфликтность не является антагонистической. Она вполне решаема понятийным, законодательным образом и юридическими средствами.

Поэтому давайте не будем себя дурачить: «частная собственность» нынешнего разлива – это ложь и обман народа, в том числе и самих «частных собственников». Чтобы в будущем эти «счастливчики», будучи жертвой неправедных действий вождей, не попали под секиру новых революций, они должны вернуть отторгнутое в общенародную собственность. И лучше это сделать добровольно, не помышляя о бегстве за границу, скрепляя документально и не дожидаясь суда. Они могут в этом случае оставаться директорами предприятий, на заработной плате, под контролем профсоюзов. Так, без крови, с правами умеренного наследования, может уйти государство жуликов, воров и казнокрадов, преобразуясь в государство трудящихся созидателей. Общество начнет выздоравливать от эгоистической слепоты и ужасов хищности.

Также все залежи недр, полей, лесов, гор, рек, морей, на территории которых народ проживает, составляют, как и прежде, собственность народа по праву исторического наследования.

Бесклассовость нашего общества – состоявшийся факт – в результате переходного к социализму периода. И именно от него следует брать ход в будущее. На нас, следовательно, возлагается следующая историческая задача – ликвидация власти как суррогата хищной воли, противостоящей интересам общественного развития.

И первое, что из всего этого следует: раз нет классов, значит, не должно быть и выразителей их интересов, партий. Следовательно, предстоит роспуск всех партий. За их полной ненадобностью при бесклассовом единстве интересов.

Можно, конечно, представить себе, как возопят лидеры всяческих партий, начиная с Жириновского, что якобы вследствие этого облегчится проникновение в управление всяческих шустриков и вурдалаков. В действительности будет уничтожен лифт их проникновения во власть, подобный тому, что поднял на вершину Сталина и Ельцина. Из этого не следует, что якобы замрет течение или брожение общественной мысли. Просто она потеряет политический характер. На поверхность выйдут не болтуны, а специалисты своего дела, профессий, знаний.

Из этого не вытекает ликвидация института верховной общественной власти – Госдумы или Советов – но формироваться она будет не по партийным спискам, а по личному, индивидуальному представительству, в соответствии с публичными, а не служебными или клановыми амбициями. Общество, таким образом, пойдет по пути самоуправления, в соответствии со своими интересами, а не чьими-то «партийно-политическими» аппетитами и целями.

Сохранится и Правительство как исполнительный орган общенародной воли. Но с видоизменением структуры руководства: правительство должен будет возглавлять не Совет Министров, а Научный Совет под председательством избираемого Президента страны /как воплощенной всенародной совести и чести/ или его помощника в лице Премьер-министра. Никаких Администраций Президента, Советов Безопасности, Комиссий и других рассадников синекуры не предполагается. Чем больше правящих органов, тем меньше у них ответственности и взаимопонимания, тем больше прорех, нестыковок и теневой возни между ними. А потому должен будет возродиться Народный контроль под эгидой Госдумы /Советов/. По прохождении небольшого, в 3–5 лет, восстановительного периода, ФСБ /КГБ/ будет передана из правительственного подчинения в ведомство Минобороны, с адресацией исключительно против внешнего врага, не более. Чтобы остановить борьбу и расправы с инакомыслием.

Средства агитации и пропаганды, ТВ должны будут содержаться за счет бюджета страны и служить принципом обратной связи для всей системы самоуправления общества. В науке /в особенности, обществоведческой/ – отменены степени и звания как иерархическая система цепного подчинения, уничтожающая свободу мысли и ее состязательную демократию. Свобода слова и печати должна будет гарантироваться Научным Советом Президента. Ученые будут получать не за звания, а за общественно и производственно-ценностные идеи.

Разумеется, это лишь костяк, который, будучи возделанным советской системой, составит основу заново создающегося государства. Не нужно восстанавливать весь прежний социализм, по многим параметрам он был антинаучен. Необходимо подниматься на новые, подлинные высоты социализма, обновляемого в соответствии с научным пониманием общества и Человека. Вступив в новую стадию собственно человеческого развития, мир постепенно отряхнется от животно-звериного наследия, сковывающего его продвижение вперед.