Чердак был натуральным бомжатником: мусор, пылища, да и вонь ещё та.

Я поспешила к окну воздуха глотнуть и выглянула наружу.

— Лада, ты его видишь? — послышался из динамика искажённый помехами голос Марецкого.

— Нет, не вижу. Куда смотреть-то?

— Справа крыша блестящая.

— Ну?

— Выход на крышу видишь? Теперь ещё правее смотри, там ящик железный… ну, короб такой здоровый. И за ним…

Мне пришлось высунуться из развороченного оконного проёма. В самом деле, из-за железного ящика торчала замызганная кроссовка. Конечно, Лёха Марецкий со своей оптикой запросто это разглядел с крыши дома напротив.

— Ну да, увидела. Я иду тогда?

Динамик взорвался оглушительным хрипом. Я поморщилась и вытянула руку, отводя рацию подальше от себя.

— … пока мы не подойдём! — проорала рация конец фразы.

— Пока вы подойдёте, — ответила я. — Он и вниз сиганёт.

— Ну… будем надеяться…

— Как в прошлый раз?

— Ладка, не смей без прикрытия! — жёстко приказал Лёха. — Он в любом случае того не стоит.

— А вдруг стоит? Ладно, не ори. Я быстренько и аккуратненько.

— Ладка, я тебя убью! И начальству на тебя накапаю!

Я надула щёки и медленно выдохнула. Я и сама вечно за всех трясусь, особенно, когда не знаю точно, что именно происходит, но тут-то что тянуть? Что может мне сделать обессилевший, загнанный в угол пацан?

Я чуть-чуть сдвинула колёсико тюнера в сторону и сказала в микрофон:

— Что-что?.. Лёша, помехи сильные, не слышу ничего.

Рация в ответ зашипела, только что не расплевалась.

— Не слышу тебя!.. Подбегайте, короче, а я пока пойду его займу чем-нибудь.

Я сунула шипящую рацию в держатель на предплечье и вылезла через окно на крышу.

Сначала под ногами были ржавые листы кровли, мои ботинки почти не скользили, и до стыка с соседним домом я добралась быстро и просто. А потом пришлось чуть ли не ползти по блестящей новёхонькой крыше, и как я ни старалась, сделать это тихо у меня не вышло.

Парень меня, конечно же, услышал. Кроссовка скрылась за ящиком. Я сразу же замерла и прислушалась. Ни шагов, ни стука, ни других звуков. Значит, не убегает, по крайней мере, пока.

По блестящему скату я съехала на пятой точке и присела по другую сторону железного ящика.

— Эй, ты там? — окликнула я наугад.

Он не ответил.

— Не бойся, я тебя не трону. Давай поговорим.

Ответа не было. Ничего удивительного. Возможно, что он даже меня не понимает, а может и вовсе уже не слышит.

— Я сейчас за ящик зайду, хорошо? Ты не дёргайся, всё нормально будет.

Я выпрямилась и сделала несколько коротких шажков, обходя здоровый металлический короб кругом. Я была готова к любому развитию событий. Парень мог сидеть, как вкопанный, мог кинуться наутёк — если, конечно, было, куда. А мог и напасть. Тут до последнего неясно, что тебя ждёт.

Он напал. Ну, попытался хотя бы: выскочил на меня, толкнул обеими руками в плечи. Но он был уже слишком слаб. Будь он покрепче, запросто сбил бы меня с ног. Но я резко подалась в его сторону, и он отлетел назад, как мячик, и рухнул на блестящую сталь с грохотом.

— Ну-ну, хватит! Ни к чему это тебе сейчас, — сказала я осторожно. — Хватит.

Он подобрался, обхватил колени, низко склонил голову в капюшоне.

Я присела на корточки в паре метров от него.

— Эй, ты как?

Он ещё больше съёжился.

— Посмотри-ка на меня!

Парень шевельнулся, медленно поднял голову. Из глубокой норы капюшона на меня взглянули воспалённые, почти безумные глаза.

— Совсем плохо, да? — уточнила я, чисто для того, чтобы хоть что-то сказать. Ответ был мне не нужен, и так всё ясно.

— Отойди от меня, — еле слышно проговорил он.

— А я и не подхожу, — я села прямо там, где была. — Видишь, не подхожу… Ты скажи, давно не спал?

Беднягу аж затрясло.

— Не бойся ты, всё нормально будет. Боишься, назад вернём? Не бойся, в другое место поедем. В хорошее место, тебе понравится… Так ты давно не спал?

Он кивнул.

— Когда последний раз?

— Да никогда… — прошептал парень. Дрожь била его всё сильнее. — Не помню уже, когда…

— Они тебя кололи, что ли?! — догадалась я. — Вот уроды!

Парень то ли всхлипнул, то ли вздохнул.

— Знаешь, на твоём месте я бы плюнула на всё и уснула. Прямо здесь и прямо сейчас.

Он запрокинул голову, и капюшон свалился.

Совсем пацанёнок, лет шестнадцать-семнадцать, с каким-то невнятным пушком вокруг губ, бледный, как мел, и глаза полумёртвые.

— Правда-правда, — кивнула я. — Спи. Засыпай, а я с тобой посижу, чтобы никто не трогал.

Парень облизнул сухие губы, судорожно сглотнул и снова опустил голову.

За моей спиной по крыше застучали торопливые тяжёлые шаги.

Парень вздрогнул и попытался подняться на ноги.

— Сиди! — приказала я. — Никто тебя не тронет, я обещаю!

Ребята уже были совсем близко.

Не оборачиваясь, я вскинула руку:

— Стойте! Не подходите, я сама! Стойте там!

Они остановились.

Я чуть двинулась вперёд. Парень отпрянул и вжался в покатую стенку позади себя. Ну, ему хотя бы бежать некуда, уже хорошо. А если он ещё и будет умничкой, может быть, и без применения силы обойдёмся.

— Лад, не мучайся, — проговорил Алексей. — Давай, тут дел на две секунды…

— Ты торопишься?

Лёха нетерпеливо фыркнул, но промолчал.

— Слушай, — обратилась я к парню. — Там, откуда ты сбежал, плохо было. Как думаешь, может быть где-то ещё хуже?

Он покосился на меня и неопределённо передёрнул плечами. Что ж, вопросы понимает, реагирует, эмоции вполне адекватные. Но всё может измениться за пару минут до неузнаваемости.

— Тебя как зовут?

— Р-р-р… — неожиданно запнулся парень. Ой, совсем плохо, совсем мало времени у нас. — Р-роман.

— А я Лада. Знаешь, чем я занимаюсь?

Парень с трудом сфокусировал взгляд на моём лице и неуверенно мотнул головой. Молодой ещё, любопытный, удержаться старается, молодец.

— Я хожу вот с этими бугаями, — я кивнула в сторону ребят. — И не даю им никого калечить. Потому что всё можно уладить. Всё можно поправить, если только выспаться хорошенько. Правда?

Мне показалось, что у мальчишки в глазах блеснули слёзы.

Я двинулась вперёд ещё немного. Парень не пошевелился, только напрягся.

— Ну-ну, не надо, — я протянула руку и коснулась худой длинной ладони, обнимающей колени. — Не бойся. Ты сейчас уснёшь, и я отвезу тебя в спокойное безопасное место. И никто не станет тебя будить, пока сам не проснёшься. Я тебе обещаю.

— Не врёшь? — почти неслышно уточнил он.

Я покачала головой:

— А оно мне надо? Чего уж проще скрутить тебя. А я помочь хочу.

Я стала легонько и ласково поглаживать его. Он вздрогнул поначалу, но сопротивляться не стал. Я протянула ему левую ладонь:

— Дай руку.

Он послушался и вцепился в мою ладонь сильно и даже немножко больно.

— Когда выспишься, всё станет по-другому, правда. Давай, Ромка, закрывай глаза, а я с тобой посижу…

Парень послушно прикрыл глаза. Я всё гладила его по плечу и чувствовала, как постепенно слабеет его рука, сжимающая мою. Ещё пара минут, и…

И тут сзади ноги загрохотали по металлу. Мальчишка вскинулся, напрягся, схватил меня обеими руками за плечи, повалил на себя, потом перевернул и навалился сверху… Глухой удар, и парень мгновенно обмяк.

— Лёха, блин! Что тебе не стоялось-то?! — заорала я на Алексея, который стащил с меня тело мальчишки.

— Ну, извини, — виновато проговорил Алексей. — Мне показалось, он готов уже.

— Что значит «показалось»?! А я тут для чего?! Стоял бы и ждал, пока я не скажу! Зачем вот так, ни за что, на пустом месте?! — прошипела я, вставая.

Алексей с напарником склонились над мальчишкой.

— Да живой он, — сказал Лёха. — Ну, будет шишка на затылке. Делов-то.

— Я ему обещала!..

— Ладка, не дури, — вздохнул Алексей. — Мало ли, кому ты что обещала… И вообще, хватит разговоров. Мы ещё дело не закончили. Как спускать будем? Может, брезент принести?

— Да не надо, пожалуй, — задумчиво проговорил Лёхин напарник. То ли Петя, то ли Федя, этого новенького я совсем не знала. — В нём килограммов шестьдесят, вряд ли больше. Я его так сволоку.

— Ну, давай, — согласился Лёха. — На поворотах только осторожней, а то голову ему о стену разнесёшь.

То ли Петя, то ли Федя взвалил мальчика на плечо, подбросил, укладывая поудобнее, и полез со своей ношей в ближайшее чердачное окно.

— Ну, что ты на меня волком смотришь? — укоризненно спросил Алексей, когда я взглянула на него.

— Он уснул бы через минуту!

Алексей только устало отмахнулся:

— Ай, брось. Всё равно он потом и не вспомнит, что было, где было, с кем было… Сейчас закинем его по адресу, и всё, можно закрыть заказ и вахту сдать.

— По какому адресу?

— Ну, как по какому? — пожал плечами Лёха. — К заказчику, в пансионат. Точнее, в санаторий закрытый, откуда этот кадр дёру дал.

— Нет уж. Никаких заказчиков и никаких пансионатов! Везём его к Эрику.

— Ага, ага, — покивал Алексей. — Ты ещё тут покомандуй.

Вот здесь Лёха со своим сарказмом был в тему. Ему не полагалось делать ничего, помимо того, что приказано. А приказано было выполнить частный заказ и отловить беглеца. И приказ ему отдавала не я.

Я вытащила телефон и набрала Эрика. Когда дядя ответил, я описала ему наш рейд коротко, но в красках.

— И что ты предлагаешь? — без энтузиазма уточнил Эрик.

— Я везу его к тебе.

— Почему?

— Потому что нельзя его возвращать туда, где его держали.

— Лада, я знаю, что ты весь свет готова пожалеть, но давай как-нибудь пореже, а? Через два раза на третий хотя бы… У меня мест нет.

— Эрик, я обещала ему помочь!

— У меня подвал не резиновый.

— Эрик, он совсем сопливый ещё. А его там кололи, и похоже ментолином.

— Оу… — отозвался Эрик. — Ты уверена?

— Насчёт ментолина — не гарантирую, но пацана до полусмерти залечили.

— Ладно, я сам разберусь. Вези… Скажи старшему группы, чтобы заказ держал открытым.

Я убрала телефон и повернулась к Алексею:

— Парня везём к Эрику. Заказ не закрывай.

Алексей только воздел руки и возвёл глаза к небу.

— Вот почему, Ладка, как только ты идёшь со мной, так ни одно дело нормально не заканчивается?

— Не знаю. Совпадение.

— Кому совпадение, а кто опять мимо премии, — проворчал Лёха себе под нос. — Ладно, давай в машину.

Я пошла к чердачному окну, Алексей поплёлся за мной.

Мы влезли на чердак, спустились на лестницу, и я поскакала вниз, держа руку на перилах и заглядывая в почти бездонный лестничный пролёт, завивающийся спиралью.

— Эх, Ладка, чокнутая ты девица, но я тебя всё равно люблю! — провозгласил Лёха позади меня.

— Что тебя опять на любовь разобрало? На мой зад пялишься?

— Я не пялюсь, я любуюсь… И вообще, может, всё-таки выйдешь за меня?

— Ага, счас, бегу уже.

— Что ж так?

Лёха любил такой безобидный трёп, но он меня только в невинной нежной юности забавлял, теперь утомляет. И я буркнула, чтобы отвязаться:

— Я тебе сто раз говорила: ты не в моём вкусе.

— Ну вот, всегда так… — притворно заныл он.

Сил моих нет… Мы с ним знаем друг друга лет сто. Восемь, если точно. Мужику уже под сорок, а он всё дурачится и, что особенно раздражает, не меняет пластинку.

Я резко остановилась и повернулась к нему.

— Слушай, Лёш, а ты никогда не думал, а что будет, если я вдруг соглашусь?

— На что? — удивился он.

— Замуж.

Я сделала пару шагов и, даже стоя на ступеньку ниже, оказалась вровень с ним, глаза в глаза.

— Ну, что замолк? Страшно?

Алексей усмехнулся и покачал головой.

— Пошутить нельзя? — спросил он со вздохом.

— Я выросла для таких шуток, если ты не заметил.

Мы снова двинулись вниз, я впереди, Алексей за мной. Больше он не проронил ни слова.

Тонкие пальцы Эрика осторожно раздвинули веки мальчишки, и свет фонарика ударил в застывший зрачок. Через пару секунд Эрик задумчиво хмыкнул, выключил фонарик и повернулся к портативному анализатору, что стоял на столике. Из приёмной щели прибора торчал кончик полоски с образцом крови. Эрик посмотрел параметры сначала в одном режиме, переключил на другой, снова обратно, потом с недовольной гримасой выключил прибор.

— Ну, что? — осторожно уточнила я.

— Что, что… — передразнил меня Эрик. — Спасибо тебе, вот что. Ты мне привезла экземпляр, который вот-вот концы отдаст.

— Да ладно? — я искренне удивилась. — Знаешь, пока Лёха не дал ему по затылку, он был вполне живой. И соображал даже.

— С трудом верится, — покачал головой Эрик. — У него в венах ментолина больше, чем крови. Я впервые вижу, чтобы при таком отравлении человек был ещё жив.

— Может быть, его постепенно приучили к такой концентрации. Может быть, это для него почти норма…

— Не сочиняй, — строго оборвал меня Эрик. Но, помолчав немного, нехотя добавил. — Да чёрт его знает, всё может быть. Эти лицензированные коновалы вообще не думают, что делают…

— Он выживет?

Эрик неопределённо пожал плечами:

— Понятия не имею. Если бы только отравление… Это же ещё и кокон. Очень глубокий.

— Разве такое возможно? Чтобы человек, настолько накаченный ментолином, впал в кокон?

Эрик многозначительно развёл руками:

— Вчера я бы сказал, что невозможно. Но теперь не буду же я отрицать очевидное.

— И ты не можешь ему помочь?

Такие ситуации моему дядюшке — как острый нож. Вопрос личного и профессионального престижа. Правда, надо отдать Эрику должное: в том, что касается дела, он никогда не лжёт и не пытается себя ни выгородить, ни оправдать.

— Нет, Лада, помочь ему я не могу, — вздохнул Эрик. — Состав его крови на данный момент таков, что нельзя применить ни один стандартный препарат. Получившаяся адская смесь его убьёт наверняка. Нестандартных средств у меня нет, и взять мне их негде. Если, как ты предполагаешь, его организм хоть немного привык к такой концентрации ментолина, он справится сам. Сначала ему надо переработать отраву, потом выбраться из кокона. Если он это сможет, я помогу ему восстановиться. Если нет — извини, Лада, я ничего не смогу сделать. Всё, что я пока могу ему дать — вот эту каморку и полный покой.

Я оглядела крошечную клетушку без окон, подсвеченную под потолком несколькими неоновыми трубками. Раскладушка, застеленная сначала резиновой, а сверху впитывающей простынёй, да квадратный столик в углу — вот и вся обстановка. Места в помещении совсем не остаётся. Но зато мальчишка теперь может или спокойно умереть, или спокойно прийти в себя.

— Да, а что с заказом? — вспомнила я. — Представляю, что нам скажет Карпенко.

— Я с Виталькой сам разберусь, — отрезал Эрик. — Шуму будет много, как всегда, но он поймёт.

Эрик напоследок бегло осмотрел лежащего на раскладушке парнишку, прикрыл его старой залатанной простынёй и махнул мне:

— Пока всё. Пойдём.

— Кто за ним присмотрит? — уточнила я, покидая каморку вслед за Эриком.

— У меня полно добровольцев, — усмехнулся Эрик, кивая в сторону общей комнаты, откуда слышался нестройный гул.

Подопечным своим Эрик доверял полностью, и мне это всегда казалось совершенно неоправданным легкомыслием.

— Ты уверен, что никто из них не сорвётся?

— У меня не тюрьма, Лада, — устало вздохнул Эрик. — Я для чего тут торчу? Чтобы дать им шанс. И они все неплохо справляются.

— Даже Вероника?

Эрик усмехнулся:

— Она ведёт себя образцово.

— О, Боже… — только и пробормотала я. — Нашёл образец. Когда-нибудь она тебя сожрёт и не подавится.

— Надеюсь, что нет, — твёрдо возразил Эрик. — А если ты так волнуешься, может быть, сама хочешь помочь? Подежурить ночью? У меня ещё четверо в коконе, не такие тяжёлые, конечно.

— Я бы помогла, но у меня сегодня свидание.

— А, — равнодушно отозвался Эрик. — Ну, удачи.

Я кивнула и пошла к лестнице, ведущей из подвала наверх.

— Лада! Я забыл совсем… — окликнул меня Эрик. — Деньги-то… У меня наверху, в кабинете.

— Да не надо, — отмахнулась я. — Есть у меня пока.

— Правда?

— Да правда, правда. Думаешь, я на паперти побираюсь?

— Кто тебя знает, — проворчал Эрик.

Я поднялась наверх и, не заглядывая в кабинеты, выскочила наружу.

На парковке около здания, кроме машины, на которой мы привезли парнишку, появилась ещё одна: здоровенный джип Виталия Карпенко, начальника дружины. Сам Виталий стоял, опираясь задом о капот, и говорил по мобильному. Увидев меня, он взмахнул рукой и поманил к себе. Пока я к нему подходила, он убрал телефон.

— Ну, что? Опять за старое? — хмуро уточнил он.

Хороший у нас начальник, хотя лучше его не злить.

— Опять, — подтвердила я. — Извини, Виталик.

— Виталий Сергеевич, — строго поправил меня Карпенко. — Это я тебе на шашлыках Виталик. А здесь Виталий Сергеевич.

— Извините, Виталий Сергеевич, — кивнула я. — Да, опять. Лёха Марецкий нажаловался?

Карпенко насупился:

— Не нажаловался, а доложил. Или ты считаешь, что все должны твою самодеятельность покрывать за моей спиной?

— Нельзя было этого парня возвращать…

— Я сейчас не об этом! — оборвал меня Карпенко. — А о том, что в этом месяце это уже шестой коммерческий заказ, который мы не выполнили… Из-за твоего вмешательства, между прочим.

— Ну, я же не виновата, что это такие заказы, которые нельзя выполнять. Эрик же должен был тебе всё объяснить. И сейчас подтвердит, что так нужно было.

Виталий Сергеевич тяжело вздохнул:

— Послушай… Я очень ценю то, что твой дядя делает. Я уверен, что ни у кого больше нет такого прекрасного специалиста по ККМР, как у нашей дружины. Как его начальник, я готов его покрывать. Как его друг, я буду ему помогать. Но у нас в дружине очень немногие работают за идею. А если и за идею, то, как правило, не за ту, за которую бьётся Эрик. А ещё ребята работают просто за деньги. И если не будет коммерческих заказов, мне либо нечем будет платить людям, либо будет не на что содержать замечательный подвал твоего дяди. Если меня отстранят к чёртовой матери, я найду, чем прокормить семью. А вот Эрика тогда в любом варианте ждут серьёзные неприятности…

— Виталик, ну должен же быть какой-то выход!

Он покачал головой:

— Нет тут выхода, Лада. Мы превратили обыкновенную передержку-накопитель в подпольную клинику. Хорошо ещё, что знают об этом только те, кому можно доверять. Но любая утечка информации или обиженный дотошный дружинник — и будут немалые неприятности. Кстати, ты уж и о себе вспомни, на каких правах ты тут деятельность развернула.

— А я сколько раз тебя просила — оформи меня нормально, как полагается! А ты всё: «Вакансий нет! Вакансий нет!» Да они всегда есть, вакансии, будто я не знаю!

— Для тебя — нет! — жёстко отрезал Карпенко.

— Это почему ещё?!

Виталий отвернулся. Его и без того суровое лицо стало мрачнее тучи.

— А если подумать, Лада? Самой не догадаться?

— Виталик…

Он уставился мне прямо в глаза:

— Да, Лада. Да. Прямой наследственный риск. И с этим я ничего не могу поделать.

— Виталик, ты же знаешь, что я здорова!

— И я очень этому рад, — угрюмо буркнул Карпенко. — Потому что даже представить боюсь, что бы мне пришлось делать, будь это не так! Но ты встань на моё место. Я терплю тебя и твою самодеятельность только ради Эрика. Не будь его, я не стал бы делать вид, что ты одна из нас.

Я смолчала. Что ж, по крайней мере, Карпенко честен со мной. Сначала стоит оценить это, а уже потом можно оскорбиться.

— Ты вот что, — проговорил Карпенко уже помягче. — Отныне в рейдах тебе делать нечего. Ребятам я приказ уже отдал. Если я ещё раз узнаю, что ты опять прилепилась к какой-нибудь группе, мне придётся принять меры. Кто из дружинников мой приказ нарушит — вылетит вон.

— Как скажете, Виталий Сергеевич, — я резко повернулась и пошла к воротам.

— Лада, постой! Это для твоего же блага!..

Я обернулась на ходу:

— Я всё поняла, Виталий Сергеевич. Для моего блага, конечно же. Для чего же ещё?!

Догонять он меня не стал. Да и зачем ему лишние телодвижения? Особенно ради такой, как я.

В это кафе я всегда заходила неохотно. Есть в этом месте нечто тревожное. А, может быть, мне так только кажется, потому что, как на грех, почти всякий раз, как я тут бываю, случаются какие-нибудь мелкие неприятности. Сама бы я сюда не пошла, но у Макса тут неподалёку надзорное задание, поэтому ему было удобно встретиться здесь.

Я немного опоздала. Не потому, что такая вот я фифа непунктуальная, скорее, наоборот. Но тут надо было статус выдержать. Максу нравится, когда я такая вся девочка-девочка, такой вот прямо классический вариант. Мне кажется, он одобрит даже, если я засуну свой телефон в розовый меховой чехол с ушами. И уж тем более нормально, если я опоздаю.

Кафе внутри напоминало вагон: в узком длинном зальчике единственный проход между рядами столиков. Да и посетители сидят, как в электричке: на двухсторонних диванчиках, спина к спине.

Я застряла на пороге, вглядываясь в посетителей. Выяснилось две вещи: Макса ещё нет, а свободных столиков уже почти нет. Последнее не новость: это мне место не нравится, а народ сюда валом валит, особенно, как нынче, под вечер пятницы. Здесь можно спокойно сидеть-пить-курить-говорить, музыка негромкая, официанты расторопные. А вот то, что Макс опаздывает, это странно. За ним такого не замечено.

Единственный полностью свободный столик был прямо рядом с выходом. За следующим сидел некто с чёрной кожаной спиной и коротко стриженым затылком. Я прошла и села на диванчик позади одинокого посетителя лицом к двери, чтобы Макс меня сразу обнаружил.

Не очень-то приятное местечко у двери, но зато музыка здесь еле слышна, разговаривать не мешает.

Официант с улыбкой положил передо мной несколько буклетов меню и, шагнув в сторону, обратился к стриженному затылку:

— Вы готовы заказать?

— Нет пока! — раздражённо рявкнул тот. — Сначала дождусь знакомого.

— Как скажете, — официант пошёл дальше.

Злыдень за соседним столиком что-то буркнул ему вслед.

В дверях зала возник молодой мужчина, высокий, печальный, с романтическими такими длинными до плеч волосами. Ещё бы ему шёлковый бант на шею и палитру с кистями в руки.

Он скользнул взглядом по залу, но, видимо, не увидел того, кого искал. Нахмурившись, он стал смотреть внимательнее, а потом не его лице нарисовалось облегчение, и он решительно прошёл к соседнему столику.

— Здравствуй!

— Привет, — равнодушно согласился злыдень прямо за моей спиной.

Голос у него был приятно глубокий и ровный. Наслаждаться бы таким голосом, если бы от него льдом не шибало.

— Извини, пробки пятничные, — виновато сообщил пришедший.

— Проехали, — фыркнул стриженый. — Зачем я тебе понадобился?

— Повидаться.

— Филька, ты обалдел, что ли?! — перебил его стриженый. — Повидаться ему… Зачем? Чего ты у меня не видел?

— Тебя я не видел. Ты что, забыл, сколько лет назад мы вот так виделись?

— Ну, ё-моё… — тяжело вздохнул Филькин собеседник. — Я уж думал, случилось что.

— А и случилось. Отцу всё хуже, из больниц не вылезает.

— Если он хочет меня услышать, дай ему мой номер.

— Ник, ты же знаешь, — совсем убитым голосом заговорил Филька. — Звонить он не будет. Как бы плохо ни было. И мама не будет…

Я бы ещё послушала моих странных соседей, но тут позвонил Макс.

— Ты уже там? А вот отменяются наши посиделки, — печально сообщил он мне. — Скажи спасибо дядюшке своему, он меня клонировал и послал в такие разные места, что я не представляю, как мне всё успеть.

— Ну, как всегда… — фыркнула я. — Иногда мне кажется, он делает это нарочно.

— Не исключено, — подтвердил Макс. — Ты как, доберёшься одна?

— А что может мне помешать? Время детское, транспорт ходит. Да и рация при мне.

— Извини, Лада, я не виноват, правда…

— Да брось, дело житейское, — поспешила я успокоить его. — Ты там будь поосторожнее, чтобы не как в прошлый раз. А то у меня в аптечке йод заканчивается, и пластырь на исходе.

Я убрала телефон и с минуту соображала, прямо сейчас мне встать и уйти или что-нибудь съесть-выпить, чтобы потом об ужине не думать.

И тут два спорщика за моей спиной напомнили о себе.

— … Тогда зачем ты меня сюда вытащил? — замечательным своим голосом возмутился стриженый затылок. — И какого чёрта я тут делаю?!

— Ник!..

— Да что «Ник»?!.. Филька, это ты меня послушай ещё раз, если до сих пор не понял. Ничего не изменилось и не изменится. И обиды мои тут ни при чём. Я делаю то, что они от меня потребовали, ничего больше. Никогда они не станут искать контакта со мной, у них принципы. У меня тоже.

— Ник, они стареют…

— Я тебе страшную тайну открою, братик. Я тоже старею. И лучше тебе не знать, как это выглядит. И не уговаривай меня, я к ним близко не подойду. Я предвыборную агитку нашей маман читал на той неделе. Бла-бла… и в конце, как принято: «замужем, есть взрослый сын». Кого из нас она в виду имеет? Уж не меня ли?

— Послушай… — промямлил забитый аргументами Филька.

— Нет, — спокойно, но твёрдо сказал Ник. — Это ты слушай. Если они не выдержали того, что было тогда, а тогда случился всего лишь невинный каминг-аут, то с тем, что я есть сейчас, я к ним даже близко не подойду. И видеться мы с тобой больше не будем, потому что я знаю, что тебе это тоже не надо. Ты выдумал себе святую обязанность и дёргаешь меня… Запомни, Филипп: ты мне ничего не должен. И я не должен, никому. Если вдруг какая чрезвычайная ситуация, и я буду нужен тебе — не им — то звони. Но никаких больше родственных свиданий для «повидаться», тебе ясно?

— Ник… Может быть, я могу тебе чем-то помочь? — робко предложил вконец расстроенный Филька.

— Чем?! — саркастически бросил Ник. — Я прекрасно помогаю себе сам.

— Может, денег?..

— Ой, иди ты, куда подальше… — простонал стриженый. — Не беси меня. Всё, давай прощаться, и вали отсюда. Уходи от греха. Я пока посижу, докурю.

Они замолчали.

— Я совершенно серьёзно, Фил, — подал голос стриженый. — Не бери в голову мои проблемы, я справляюсь. И денег у меня достаточно. Иди, всё, хватит… Как твоя выставка, кстати?

— Какая? — рассеянно уточнил Фил. Неужели я угадала, и он в самом деле художник?

— Что значит, какая? — усмехнулся стриженый. — Эта самая. Я рекламу видел.

— Да нормально… Как всегда.

— Ну, удачи тебе и этого… критики доброжелательной. Счастливо!

— Пока, — грустно отозвался Филипп и тут же прошёл мимо меня на выход.

Спустя пару минут поднялся и его брат. Прошуршав одеждой, он выбрался в проход и, не спеша, вышел из зала, засунув левую руку в карман длиннющего расстёгнутого кожаного плаща, а в правой держа недокуренную сигарету.

Посмотрела я в его кожаную спину и подумала, что вот оно, как бывает. Не понимают люди, что у них есть. Вот у этого типа в плаще большая семья… ну, конечно, не очень большая, но в сравнении с моей так просто огромная, родители есть, брат имеется, а ради каких-то там принципов и старых обид чуть ли не в драку лезет.

И вроде бы, какое мне дело до чужих семейных дрязг… А аппетит подпортили. Я посидела ещё немного в ожидании, а вдруг всё-таки случится чудо, и позвонит Макс, и скажет, что получилось освободиться… Но увы.

Я виновато улыбнулась и покачала головой официанту, встала и вышла из кафе.

Улица, на которой располагалось кафе, была мне не нужна. Слишком большой крюк до цивилизации. Обычно мы с Максом сворачивали сразу направо и проходными дворами выходили на Марата, а там и в метро.

И я тоже повернула на привычную дорогу и вошла под низкую арку. Сначала один двор-колодец, потом второй, а дальше и третий…

Из-за тяжёлых низких туч белая ночь выдалась тёмной, и разглядеть что-то можно было только, если в окнах нижних этажей горел свет. Проблема в том, что в питерских старых дворах часто попадаются стены, в которых и окон-то никаких. Но ничего страшного, надо знать дорогу и не зевать по сторонам.

Едва я вышла во второй двор, услышала чуть в стороне возню. Глухие удары, пыхтение, вскрики, стоны. Из того, что с трудом можно было разглядеть, стало ясно: там кого-то били, толпой на одного.

Первым порывом было вернуться. Вот так просто на сто восемьдесят градусов и дёру. Первый порыв — он самый правильный, потому что вырастает из инстинкта. Жаль, что с инстинктами я не дружу.

Второй мыслью было быстренько-быстренько прошуршать мимо и продолжить свой путь. Мне же всё-таки нужно было именно вперёд, а не назад. Если не привлекать к себе внимание, то они и не заметят.

Но это ж всё варианты для людей нормальных, которые с головой более-менее дружат. Для меня же всегда есть третий вариант.

Я шагнула в их сторону и включила фонарик на телефоне.

Они остановились, бросив пинать свою жертву, и все дружно двинулись ко мне. Подростки вроде. Самое неприятное, что может быть: стая, в которой ни у кого нет царя в голове.

Я много лет живу среди крутых ребят, каждый из которых такую кодлу в одиночку может раскидать. Это создаёт иллюзию, что и мне такое всегда под силу. Но это не так, конечно же. И вот, когда сделаешь такую глупость, прямо сразу начинаешь жалеть, что Бог ума не дал.

Не особо прислушиваясь к тому, что гавкает шпана, подходя всё ближе и ближе, я сняла рацию с пояса. Общая волна у меня всегда настроена.

— Здесь Лада!.. Ребята, есть кто в районе Поварского?

— Группа Баринова на Графском, — отозвался динамик. — Что стряслось, Лада? Проблемы?

— Да встретила тут компанию резвых дебилов… — начала я.

— О-кей, сейчас будем, — проговорил покладистый Баринов. Он такой единственный в дружине, никогда не будет отмазываться, сразу же летит на помощь.

Я посмотрела на притихших подростков.

— Дождётесь дружинников? — кивнула я на рацию.

Кто-то глухо выматерился, но выступить вперёд не решился. Молча, напялив капюшоны пониже на глаза, шпана будто нехотя утекла куда-то дальше в подворотню.

— Всё, Дима, отбой! Проблема исчезла, — сказала я в микрофон, выключила рацию и сунула её на место.

Избитый парень всё ворочался в заполненной водой выбоине.

— Эй, ты как? — уточнила я, подойдя поближе.

— Да никак… — раздался снизу замечательный глубокий голос, в котором сейчас, кроме раздражения, слышалась и боль. — Иди себе, куда шла…

Я посветила под ноги.

Ну, точно: тот самый Ник из кафе. Только его длиннополое пальто было измазано грязными подошвами нападавших, а лицо и коротко стриженые волосы потемнели от крови.

— Ого, — присвистнула я. — Здорово они тебя. Помочь?

— Иди, я сказал, куда шла, — угрюмо повторил он, оперся о стену и с трудом поднялся на ноги. — Без соплюх разберусь.

— Да, ты разберёшься. Сейчас ты опять вырубишься и нырнёшь в эту лужу.

Парень не ответил, просто стоял, держась за стену и приходил в себя.

— Может, позвонить кому? Чтобы приехали за тобой?

— Ты сама уйдёшь?.. — процедил он. — Или направление назвать?..

Я пожала плечами, повернулась и пошла своей дорогой. Если этот извазюканый в грязи и крови тип способен хамить, то он точно во всём разберётся сам.

Я прошла под арку и уже была практически в следующем дворе, как услышала позади себя громкий такой, качественный «плюх». Поколебавшись, я вернулась.

Всё случилось, как я и предсказывала. Парень в плаще, судя по всему, потерял сознание и упал вниз лицом обратно в выбоину, заполненную доверху водой.

— Утонешь же, дурак, — проворчала я.

Ну и тяжёлый же он, зараза, оказался, словно весил не восемьдесят кило, а все сто восемьдесят. Всё, на что меня хватило — вцепиться ему в кожаный воротник и перевернуть навзничь. Посветила ему в лицо на всякий случай. Вроде живой…

Парень вздохнул, закашлялся, зашарил вокруг себя и медленно, с усилием сел.

— Ты ещё здесь? — хрипло уточнил он.

— Это ты ещё здесь. А мог бы уже и на том свете проставляться… Я же предупреждала тебя, здесь лужи — не то, чем кажутся.

Парень поёжился, встряхнул головой и махнул рукой:

— Убери свет!

Я выключила фонарик.

— У тебя телефон жив? А то, может, разбился или гопники унесли?

— Тебе-то он зачем? — фыркнул парень.

— Как ты помощь вызывать будешь? Силой мысли?

Он тяжело вздохнул, потом бросил сквозь зубы:

— Вот совсем не твоя забота.

Пошарив по карманам, он вынул телефон, покрутил, понажимал что-то, потом со злостью швырнул его в стену. Судя по звуку — на мелкие кусочки.

— Давай, я наберу. Диктуй номер, — решилась я на последнюю попытку сделать этот мир лучше.

Парень задрал голову в мою сторону, помолчал.

— Ну, если ты после этого будешь крепче спать, то чёрт с тобой, — согласился он уже не так желчно, как раньше. — Мне бы такси. Вызови… пожалуйста.

Я уже нажала на вызов, как раздался сигнал рации, на этот раз уже по выделенному каналу. Я сунула телефон парню, до сих пор сидящему в луже:

— Говори… Адреса, то-сё… Давай сам…

А я взялась за рацию.

— Лада, это Баринов! Как там у тебя?

— Дима, ну, я же сказала: отбой! Разбежались говнюки.

— Так ведь и вернуться могли, мало ли что.

Заботливый Баринов. Нет, правда, хороший парень.

— Какое там вернуться! Они от одного слова «дружинники» скуксились. Всё хорошо, Дима, не волнуйся.

— Тогда ладно, — вздохнул Баринов. — Слушай, а правда?..

— Что?

— Что группа Лёхи Марецкого на тебя бочку накатила?

— Ну… — сама я бы ни за что не стала сор из избы выносить, но раз уж и так всё известно… — Накатила, получается.

— А что главный тебя из дружины выгнал, тоже правда?

Быстро же в нашем коллективе новости разносятся. Особенно плохие.

Я покосилась на вставшего на ноги потерпевшего и, сделав несколько шагов в сторону под арку, отвернулась. Ни к чему постороннему слушать то, что я говорю.

— Во-первых, я ж официально и не была никогда… — начала я, но Баринов меня решительно перебил:

— А кого это интересует, как оно было официально?

— Вот, заинтересовало, наконец. А во-вторых, да. Выгнал. Так что, Дима, больше я с вами на дело не пойду. Никого не хочу подставлять.

— Бред какой! — возмутился Баринов. — Какие подставы? От тебя в рейдах ничего, кроме пользы, не было. И зачем всё это? Кому теперь легче?

— Кому-то легче, значит. Премии у кого-то выше будут.

— Я попробую поговорить с главным…

— Даже не думай! — испугалась я. — Если Карпенко кого и послушает, то только Эрика. А если уж и Эрика не послушает, то тебя и подавно. Не лезь! Хуже только сделаешь, и себе, и мне.

— Эх… — сокрушённо вздохнул Баринов. — Что ж творится-то… Ты там не грусти, Ладка. Ты всё равно нам всем как сестра.

— Ну уж, скажешь. Не всем… Но спасибо, Дима!

Я повернулась к тому месту, где оставила побитого парня, и от всей души выругалась.

— Что у тебя там?! — удивился Баринов.

— Димка, прикинь: у меня только что самым извращённым способом спёрли мобильник.

Ни в луже, ни рядом с ней, ни в обозримом пространстве двора парня в длиннополом плаще видно не было.

Эрик беззвучно хохотал, прикрыв глаза ладонью.

— Смейся, смейся, — проворчала я. — Хоть какая-то польза от моего приключения: тебя развеселила.

— То есть он только что чуть не утоп в луже, и вдруг раз — и смылся? — уточнил Эрик ещё раз и снова захохотал. — А ты по дну пошарила? Может, он там ещё?

Я усмехнулась. Вот, кстати, да, надо было пошарить по дну, а то мало ли что.

— Ладно, не дуйся, — сказал Эрик, отсмеявшись. — Лучше пей чай, остынет. И печенье трескай, хоть всё до дна, если хочешь.

Я запустила руку в большую круглую жестянку со сдобным печеньем. Добрый дядюшка всегда поставит на стол последнее. Холодильник у него пустой хронически, не кулинар он у меня, да и не добытчик. Общепит и еда навынос — наше всё. Но это не потому, что он лентяй или скряга, просто по-другому не получается, не умеет он жить иначе.

— Я сейчас посмотрю, в шкафу должен быть мой старый телефон, — проговорил Эрик, покидая кухню. Через минуту он вернулся и положил передо мной вполне приличную трубку. — Симку завтра восстановишь, и можешь пользоваться, мне он не нужен.

Сначала я хотела сразу ехать к себе, дождаться Макса и жаловаться на судьбу. Но, подумав, решила заскочить к Эрику на Шелгунова. Не то, чтобы до его квартиры было ближе, просто сегодня от жалоб Эрику могло быть значительно больше пользы.

— Спасибо, — я убрала телефон.

— Удивительно, как ты ещё рацию ему не подарила, — уже совсем невесело заметил Эрик.

— Хоть и подарила бы. Зачем она мне теперь? — фыркнула я.

— Да, это точно, — угрюмо согласился дядя.

Он помолчал, задумавшись о чём-то, ссутулился над столом. Его длинные разлохмаченные пряди совсем завесили худое скуластое лицо.

— Я разговаривал сегодня с Виталием, — снова начал Эрик. — Разговаривал долго и не очень приятно. Решение своё он не поменяет.

Я взглянула Эрику в глаза. Он только пожал плечами и покачал головой:

— Ты же всё понимаешь.

— Что решение не поменяет, это я понимаю. Я не понимаю, кому плохо от того, что я помогаю уговаривать кикимор и ловить их без лишнего насилия?

— Ты жалеешь всех подряд… — начал Эрик, но я перебила его, может быть, даже слишком грубо:

— Далась вам моя жалость! Слышать про неё не могу больше! Не жалею я, Эрик! И не всех! Я никогда не вмешиваюсь, когда вижу, что дело безнадёжно! Разве же я когда-нибудь привезла тебе кого-то, кого стоило пристрелить на месте?!

— Нет, нет… Конечно, нет! — Эрик всполошился, вскочил, схватил меня за плечи. — Не кричи, ты разбудишь Светку…

Что ж, ради неведомой Светки я была согласна заткнуться. Эрик тоже сел обратно на табурет.

Я снова взялась за печенье. Да, из дружины меня выгнали взашей, но это не повод ложиться спать голодной.

Эрик покашлял и поёрзал на стуле.

— Ты знаешь, Лада, почему я стал этим заниматься…

— Да, знаю почему. И даже знаю зачем: ты хотел мстить, — сказала я спокойно.

Он покачал головой:

— Нет. Не мстить. Да, я ненавидел твоего отца, потому что всё случилось из-за него. Но как можно мстить тому, кто не виноват в том, что опасен? Да и ненависть тут тоже бессмысленна. Иррациональна. Но иногда эмоции лезут, и не сладишь с ними… Я пришёл в дружину, чтобы остановить это безумие. Это оказалось невозможно. Тогда я решил продолжать ради того, чтобы спасти тех, кого можно спасти. А это практически никому не нужно. Наоборот, все боятся. Неизвестно, чего больше боятся: кикимор или начальства. А Карпенко не боится и даёт мне работать. Всё, что мы имеем сейчас: практику, клинические наработки, людей — мы можем всё это потерять, если подведём Карпенко. Мы молиться за него должны.

— Да ладно, что ты меня уговариваешь? Целую лекцию прочёл, а зачем? — вздохнула я. — Я не буду подводить Карпенко и, пожалуй, помолюсь за него сегодня на ночь.

— Правильно. Умница, — улыбнулся Эрик, хоть и невесело. — Так что давай договоримся: больше никаких погонь по питерским крышам и свалкам. Пусть те, кому положено, делают свою работу. Тебе хватит забот и в моём подвале.

— Нет, Эрик. Ничего я не буду делать в твоём подвале.

— Почему? — искренне удивился он.

— Чтобы не подводить Карпенко, — съязвила я. — Зачем ему на подконтрольной территории работник, не оформленный официально? Нет уж. Уходить — так уходить. Не нужна — значит, не нужна. Буду искать себе другое занятие.

Эрик устало вздохнул, кашлянул, потёр лоб.

— Лада, ты же знаешь, это невозможно.

— Разве?

— Или ты находишься в поле моего зрения, или…

— Или что?

— Тебе напомнить, где у нас ближайшее поселение для поднадзорных с наследственным риском? Хочешь в чёртову глушь? Жить в унылом посёлке за проходной и целыми днями кильку в томате паковать?

Каждое слово — как пинок.

— Но ведь ККМР не передаётся генетически даже от заболевших! А я родилась, когда отец был ещё совершенно здоров!

— Моего мнения, Лада, никто не спросил, когда готовили закон о поднадзорных группах риска. И теперь никому не интересно, что я думаю. Важно то, в каких обстоятельствах мы с тобой живём… — Эрик печально покачал головой. — Доказательств, что ККМР передаётся генетически нет, но нет доказательств и обратному. Совершенно никто не готов брать на себя ответственность. Все боятся: малый срок исследований, бессистемное накопление фактов, многовариантность прогнозов…

— Да заткни ты этот свой… научный понос! — разозлилась я.

— Тссссс, — зашипел Эрик, снова подскочил и обнял меня за плечи. — Успокойся…

— Это что ещё тут такое?! — раздался от двери ещё заспанный, но уже сварливый голосок. — Это кто у тебя?

Эрик раздражённо дёрнулся:

— Иди спать, Света! Это моя племянница, и у нас серьёзный разговор!

— Надо же! — фыркнула Света, которую мне так и не удалось разглядеть. — Ну-ну. Племянница так племянница. Разговор так разговор… А спать пойду, если орать не будете!

— Не будем, извини нас, — вздохнул Эрик и попытался обнять в дверях кухни свою гостью.

— Утром поговорим! — сурово отозвалась Света, не даваясь. — Племянница у него…

Эрик развёл руками и повернулся ко мне.

— Ну, ничего не меняется в родном доме, — буркнула я, доставая из коробки ещё одно печенье.

— А что должно было поменяться? — рассеянно переспросил Эрик.

— Поумнеть должен был кое-кто. Пора уже.

Эрик только горестно вздохнул и усмехнулся.

Моему дяде Эрику недавно перевалило за тридцать, и он старше меня всего на восемь лет, поэтому в быту я с ним особо не церемонюсь. А вообще-то я уважаю его безмерно и всей душой люблю, несмотря на то, что дядюшка мой — мужчина со странностями.

Эрик — бабник и однолюб. Этот фатальный парадокс решается на практике очень просто: Эрик постоянно заводит новых баб, но они все у него одинаковые. Одинаковые не внешне, типажи как раз меняются. Дамочки его похожи внутренне: душа Эрика тянется к полоумным истеричкам. Душа-то тянется, а вот мозг сопротивляется изо всех сил, поэтому дядины романы долго не живут. Обнаружив, что с очередной пассией снова не всё в порядке, как и с предыдущей, Эрик искренне огорчается. Мне-то всё понятно, и давно уже, а ему вот всё ещё нет. Бывает такое: вроде умный мужик, во всём разбирается, а если в чём и профан, так умеет сделать, что и не заметишь этого. Но с женщинами у него что-то не того. И не этого. И так каждый раз.

Я ему, конечно же, сочувствую. Помогла бы, если бы знала, чем. Пока же всё, что я могла сделать для Эрика и его нестабильной личной жизни, я сделала: съехала на съёмную жилплощадь. Ни одна из дам его сердца не хотела верить с первого раза, что наглая длинная девица — не самый, причём, уродливый экземпляр — что живёт с Эриком в одной квартире, всего лишь сиротка-племянница. И на этой почве обычно у них разгорался первый скандал.

Квартира эта, строго говоря, моя. Но съехала отсюда именно я и совершенно добровольно. Тяжеловато мне было в этих стенах. Когда-то я жила здесь с родителями. Тогда наша жизнь казалась мне обыкновенной, нормальной. Сейчас понимаю, что она была замечательная. Совершенно счастливая жизнь была, пока папа не заболел.

Мама боролась изо всех сил за то, чтобы наша жизнь не рушилась, чтобы хоть что-то могло оставаться прежним. Сейчас, возможно, это и получилось бы. За последние десять лет люди многому научились. Но тогда, когда всё только начиналось, и никто не знал толком, что это, и как с этим справляться, выжить кикиморе было непросто, а уж сохранить прежний уклад и семейный покой — совсем невозможно.

И папа с мамой тоже не знали, как с этим быть, как быть со мной, не подвергают ли они меня опасности. Я пыталась чем-то помочь, но они отталкивали меня. Папа почти перестал со мной общаться, а мама разрывалась между нами.

И как-то раз мама сказала мне, что они с папой должны уехать. Папе, мол, работу одну предложили в спокойном месте. А это так важно для папы — спокойное место. И вот они вместе уедут, наверное, ненадолго. Но не знают точно, на сколько. А я пока поживу с дядей. То есть, он со мной: не мне же к нему в общежитие перебираться.

Родители уехали, а студент Эрик, мамин младший брат, поселился в их комнате. Сложно сказать, кто за кем присматривал. Я стряпала что-то несусветное, вроде жареных бананов в шоколадном соусе, и никто, кроме меня, не мог это есть. Поэтому Эрик приносил себе вечерами пиццу и пиво, давал мне глотнуть под честное слово, что никому не расскажу. Мы не ссорились и не обращали друг на друга почти никакого внимания. В такой вольнице мне не особо-то и хотелось, чтобы родители быстро вернулись.

А однажды Эрику позвонили поздно вечером. Он выслушал, велел мне сидеть дома и ни в коем случае никуда не уходить без него, а сам исчез на несколько часов. Вернувшись, он долго сидел в родительской комнате, а потом вышел и, не глядя мне в глаза, рассказал, что мамы и папы моих больше нет.

Я не спрашивала, почему Эрик похоронил сестру и зятя на отдалённом областном кладбище, почему были закрыты гробы, и почему на похороны никого не позвали. В свои тринадцать я была уверена, что знаю ответы. И, как выяснилось чуть позже, я была права.

Кроме Эрика, у меня никого не осталось.

Опекунство Эрик оформил, хотя я долго не могла понять, зачем. Никаких нежных родственных чувств у него ко мне отродясь не было. Материальной заинтересованности тоже ноль, наоборот, одни расходы. Интереса ко мне Эрик не проявлял никакого, иногда даже и словом перекинуться вечером не считал нужным. Я была предоставлена самой себе, разрешения ни на что не спрашивала и о результатах своих похождений никогда не докладывала.

Так мы жили с ним несколько месяцев, пока я в конце мая не поехала с друзьями за город. Как обычно, не спросила разрешения и не предупредила. Просто накупили с ребятами колы, чипсов и сникерсов и рванули на Финский залив коротать белую ночь и встречать рассвет.

Телефон у меня сел и выключился ещё до полуночи. Мы промёрзли до костей, промокли и проголодались, но было весело. И одноклассник, который мне безумно нравился, и с которым я мечтала целоваться по-настоящему, даже попытался слазить мне под юбку. Огрёб по первое число, бедняга… Потом, правда, был прощён под честное слово, что больше не будет, и мы торжественно поцеловались, и он отдал мне свою долю шоколадки. И впервые после гибели родителей мне было хорошо.

Домой я вернулась только к вечеру следующего дня. Там меня ждал зелёный от ужаса Эрик.

Он молча отхлестал меня по щекам. Было больно, но я не плакала, только орала на всю панельную пятиэтажку, что в гробу я видала такого хренового дядюшку, лучше бы он меня в интернат сдал, чем так жить, а ещё лучше и вообще не жить…

Это теперь я понимаю, что двадцатилетний парень сам почти что ребёнок. И ничего удивительного в том, что справляться со свалившейся на него ответственностью у Эрика не было ни желания, ни сил.

А тогда я ничего не поняла. Я не поняла, почему бледный, взъерошенный Эрик после моих воплей отвернулся к стене, и у него слёзы из глаз полились. Не поняла, но испугалась.

«Да ладно тебе, не реви. Мне и не больно совсем».

Слёзы Эрик быстро вытер и ничего мне больше не сказал. Только утром, когда возился с кофеваркой, промямлил угрюмо: «Чувствую себя сволочью… Не пугай меня больше, хорошо?» А уж какой тварью чувствовала себя я, про то я ему не сказала. Но пообещала, что жить мы с ним будем дружно, и пугать его я больше не буду. На том и сошлись.

Я выросла. Эрик заматерел. Он никогда больше не позволял себе меня даже пальцем тронуть. Мы действительно стали друзьями. Быть ласковым дядюшкой у него не особо получалось, но он очень обо мне заботился. И он был совершенно прав: только у него под крылышком я могла быть относительно свободной. Попытайся я куда-нибудь уехать или просто устроиться на работу на стороне, мне пришлось бы представлять все положенные документы. А карта моего электронного паспорта перечёркнута наискось светло-жёлтой полосой: «ККМР, поднадзорная группа наследственного риска». Самая гуманная группа, самая невинная, но с таким паспортом я всего лишь половина человека. Это сейчас — гуляй-не хочу, паспорт мой никому особо и не интересен, пока я нахожусь под опекой надёжного родственника и под официальным надзором питерской дружины.

— Ладно, Эрик, — я отставила чашку, нащупала в кармане новый старый телефон. — Спасибо тебе, пойду я, пока ещё не слишком поздно.

Я прошла по коридору к двери.

— Деньги-то! — крикнул Эрик мне вдогонку.

— Да не надо…

— Бери, бери! — Эрик сунул мне в ладонь сложенные вдвое купюры.

— Я завтра ночью подежурю в подвале, — сказала я, убирая деньги в задний карман джинсов. — Обязательно подежурю.

— Я не для того тебе денег даю, чтобы ты их отрабатывала. Просто я за тебя отвечаю.

— Так и я за тебя тоже отвечаю, — я улыбнулась дядюшке. — До завтра! Я подойду поближе к вечеру.

— Макс, а может, ну его? Не стоит возиться?

Тёмные глаза Макса взглянули на меня с укоризной:

— Ещё как стоит!

Он снова принялся целеустремлённо стучать по клавишам ноута, забыв про недопитый кофе.

— Лучше позавтракай нормально. Зачем на это время тратить? Эрик мне хороший телефон дал, сойдёт.

— Не в телефоне дело, Ладка, — назидательно возразил Макс. — Такое нельзя оставлять безнаказанным, чтобы неповадно было.

— Ну и как ты его найдёшь?

Макс фыркнул и уверенно взмахнул ладонью, дескать, без паники, не учи учёного.

— Ерундой ты занимаешься, Максим. Раз по запросу на пеленг ничего не вышло, значит, телефон выключен. Или выкинул он его, или аккумулятор сел давно…

— Во-о-т. Поэтому… — Макс ударил по клавише ввода и поманил меня. — Поэтому зайдём с другой стороны. Поищем среди развлекательно-зрелищных мероприятий.

— Кого? Этого Ника?!

— Зачем Ника? Брата его Фильку. Ты же лицо запомнила?

— Да.

— Тогда смотри внимательно, вот афиши всех художественных выставок, которые сейчас проходят в Питере. Раз у него даже критика есть, значит, не ерунда какая-нибудь, а что-то солидное.

Я встала у Макса за спиной, обняла его за шею и уставилась в экран.

Макс неторопливо прокручивал бесконечную ленту с афишами. Далеко не на всех были фотографии самих творцов, поэтому я сосредоточилась на именах.

— Стоп, стоп! Вернись-ка назад. Там был какой-то Филипп…

Оказалось, не художник. Филипп Корышев, скульптор, малые формы. Выставка в Таврическом дворце. Фотографии скульптора на афише не было, только изящный бронзовый единорог.

— Странно. И фамилия знакомая… Макс, проверь-ка его.

Поисковик выдал несколько снимков с открытия выставки. Это было именно тот самый Филька из кафе.

— Ну, надо же… — пробормотал Макс, продолжая озадачивать поисковик. — Семейка у него интересная. Отец — владелец небольшой фармацевтической фабрики в Питере. Мать — политикой занимается, сейчас выдвинулась аж в губернаторы.

— А, так вот почему фамилия знакомая.

— Ну, да, — кивнул Макс на окно. — Вот, выгляни наружу: на перекрёстке рекламный билборд.

Я отцепилась от шеи Макса и вышла на балкон. Внизу на перекрёстке с огромного рекламного щита пялилась на прохожих седовласая, но моложавая дама раннепенсионного возраста с суровой, немного желчной улыбкой. Мария Корышева, кандидат в губернаторы. «Бла-бла… Замужем, есть взрослый сын» …

— Как я поняла, она прикидывается, что у неё только один сын, — сказала я, возвращаясь в комнату к Максу.

— Это неудивительно. Не всякое родство в её деле полезно, — задумчиво протянул Макс и развернул ко мне ноут. — Погляди-ка внимательно. Этот?

С экрана насторожённо смотрел молодой узколицый и остроносый парень. Невнятного цвета рыжевато-русые волосы, зачёсанные назад, одна бровь чуть выше другой, кожа и губы слишком бледные. В целом ничего особенного, кроме, разве того, что фотография была открыта на служебном поисковом сайте питерской дружины.

— Он что, из наших? — изумилась я.

— Ты сначала скажи, это он или нет? — уточнил Макс.

— А я не знаю.

— Как это? — Макс вытаращил глаза.

— Первый раз я видела его со спины. Второй — в тёмном дворе при свете фитюльки в телефоне, когда у него физиономия была вся в кровище. Я его просто не разглядела!

Макс вздохнул:

— Ну, не разглядела и ладно. Всё равно у будущей губернаторши Корышевой на самом деле два сына, а у скульптора Корышева, соответственно, один брат. Так что узнала ты его, не узнала, неважно. Других вариантов нет. Вот он, твой ворюга: Корышев Никита, поднадзорная кикимора, вторая группа.

— Знаешь, это даже как-то не смешно совсем, — вздохнула я, рассматривая ворюгу. — На весь Питер на свободе осталась пара тысяч кикимор, но такое ощущение, что они все встали в очередь со мной познакомиться.

— То есть, если бы тебя ограбил обыкновенный гопник, это тебе понравилось бы больше?

— Вполне возможно… А это не твой клиент случайно?

Макс пожал плечами:

— И да, и нет. Им Лабазников занимался. После его гибели его поднадзорных поделили на всех оставшихся. Корышев достался мне, но я его ещё в глаза не видел, не успел, — Макс встрепенулся и озорно подмигнул мне. — Вот какой отличный повод побыстрее познакомиться и побеседовать! Надо будет навестить его на днях.

— Я с тобой!

Макс покачал головой:

— Не надо. Нельзя рисковать из-за такой мелочи, как телефон, который тебе и не особо нужен. Я со всем разберусь сам.

— Да причём тут телефон?! Мне же интересно!

— Лада! — голос Макса окреп до металла.

— Карпенко боишься?!

Макс криво улыбнулся и покачал головой:

— Будто бы я без Карпенко не соображаю, куда можно тебя брать, а куда нельзя. Уж поверь мне, я никогда не пойду с тобой вместе навещать кикимору второй группы.

— А тебя, кстати, не смущает, что кикимора второй группы расхаживает по улицам, как ни в чём не бывало?

— Здесь… — Макс ткнул пальцем в ноут. — … здесь написано, что он оставлен на свободе и под стандартным надзором по решению суда. Несмотря на вторую группу признан общественно неопасным. Хорошо, видимо, быть сынком больших людей, даже отвергнутым…

— Ма-а-акс, ну можно будет мне с тобой к нему?

— Нет.

Я повернулась, вышла на балкон и облокотилась на перила. Внизу под домом небольшой скверик с цветущей сиренью и парой скамеек, рядом перекрёсток с тем самым рекламным щитом, а чуть дальше впереди, через квартал, хорошо видно, как по Московскому проспекту туда-сюда мчатся машины. А здесь, на боковой улочке ещё относительно тихо. Именно в таком месте я и хотела жить. И чтобы вот так высоко: седьмой этаж сталинки. И чтобы обязательно был балкон на восток, и на ночь в тёплое время не закрывать дверь, и чтобы ветер шевелил длинную лёгкую занавеску, парусом задувая её в комнату. И чтобы рано-рано утром, едва вскочив с постели, можно было выйти на балкон и смотреть, как солнце встаёт. Именно такую квартиру я себе и нашла, когда мы с Эриком договорились, что я от него съезжаю.

Правда, ещё я мечтала завести кота, а лучше двух, серого и рыжего, чтобы мурчали мне песенки. Но вместо котов у меня поселился Макс.

Если Макс сказал, что он никогда не сделает нечто этакое, упрашивать его бесполезно. Он правильный. Иногда вот просто убила бы его за эту правильность, до чего раздражает порой. А с другой стороны, должен же в этом безумном мире быть кто-то совсем правильный. Людей хороших много, но все они норовят как-нибудь да сглупить, надеясь, что если глупость делается из благих побуждений, то будет она свыше прощена, и нехороших последствий не наступит. Да, как бы не так… Вот и нужны такие правильные, как Макс, чтобы хороших людей направлять, куда следует. А уж плохие ребята Максу пусть лучше совсем на дороге не попадаются. Но он всё-таки не прописной идеал, а обычный парень, не без пунктиков. И больное место у него одно: Макс терпеть не может кикимор. И при этом любит то, чем занимается, такая вот странность. Хотя, возможно, потому и любит свою работу в дружине, что это даёт ему возможность держать под контролем тех, кого он ненавидит.

— Обиделась? — Макс встал рядом у балконных перил.

— Неа, больно надо. Я на Карпенко не обиделась, так на тебя уж и подавно не буду.

Макс закинул руку мне на плечи, привлёк к себе, потёрся лбом о мой затылок.

Люблю, когда он так делает.

От Макса пахнет миндалём и сандалом. Когда-то в начале нашей дружбы… да, тогда всё это ещё было дружбой… я купила ему на день рождения мужскую туалетную воду с сандалом. А потом, когда флакон подходил к концу, покупала ещё и ещё… Теперь мне кажется, что это его собственный запах, так он с ним сроднился.

— Максюша…

— Да?

— А что будет, если я… если я заболею?

Его замешательство длилось пару секунд, не больше.

— Что за вздор?!

— Ну, пусть вздор. Но ты скажи, что ты тогда будешь делать?

— Бред какой… — проворчал Макс. — Я вообще об этом не думал.

— Это неправда, Макс. Ты должен был думать об этом. Ты мой надзиратель, тебе положено.

— Да кто тебе эти мысли в голову вбил?! — разозлился Макс, отстранил меня, развернул лицом к себе. — Ну-ка, посмотри мне в глаза!

Они у него красивые, глаза. Тёмно-синие, внимательные. А смотрит Макс на меня немного снизу вверх. Ну, вот так вышло: не все отличные парни могут богатырским ростом похвастаться. Макс невысокий, и при моих ста восьмидесяти сантиметрах он чуть ниже меня. Что мне нравится: никаких комплексов по этому поводу у него нет.

— Никто мне ничего не вбивал, — ответила я, глядя, как Макс и просил, ему в глаза. — Просто иногда что-то или кто-то опять напоминает мне, что я другая.

— Никакая ты не другая, — строго возразил Макс. — Я не верю в теорию о наследственном риске. Я, конечно, не научный гений, но мой личный опыт говорит, что эта теория полный бред. И с надзором для таких, как ты, это какой-то чудовищный законодательный перегиб. Заболеть может, кто угодно. И ты. И я тоже… — он вопросительно прищурился. — А если я заболею, что тогда будешь делать ты?

Я пожала плечами:

— Что и обычно. Я ведь умею помочь…

— А я разве не умею? — он печально улыбнулся.

— И ты будешь со мной возиться? Я же стану одной из них! Я же знаю, что это для тебя значит!

Макс закрыл мне рот ладонью и болезненно поморщился:

— Я не хочу этого слышать.

Я сдёрнула его руку:

— А если всё-таки…

— Ладушка! — раздражённо оборвал меня Макс. — Не надо никаких «если». Пожалуйста, не надо! Будем мы больны или здоровы, дело не в этом!

— А в чём?

— Будем ли мы верить друг другу так, как сейчас.

Я обняла его за шею, прижалась, вдыхая сандал.

— А что ты так рано вскочила? — строго спросил Макс. — Мы же слишком поздно легли вчера.

Я выпрямилась и улыбнулась ему:

— Просто хотела с тобой позавтракать, поговорить, проводить тебя…

— Спала бы и спала ещё, — с притворным недовольством проворчал Макс. — Ну, ладно, мне пора по делам, а ты ложись, досыпай.

— Не хочу, совершенно. Сегодня что-то совсем не спится.

Макс чуть заметно прищурился, и мне показалось, что в его взгляде промелькнула тревога.

— Ты что, Максюша? — удивилась я. — Не бойся за меня. Я в порядке!

— Я ничего не боюсь, — твёрдо сказал Макс и крепко-крепко обнял.

Я слышала его спокойное размеренное дыхание.

— Ничего не боюсь, — повторил он. — И ты не смей бояться.

Дежурство прошло без происшествий. Новичок, возможно, побегал бы в мыле и на нервах, но такой бывалой, как я, даже суетиться не пришлось. Да и пациенты Эрика — или, как он предпочитал, «подопечные» — действительно помогали. Впрочем, удивляться тут нечему. Кикиморы никогда не бросают себе подобных, потому что понимают: если не будут друг другу помогать — никто больше не поможет.

Ближе к утру у нас уже была тишь и благодать. Перед рассветом я ещё раз навестила лежащих в коконе, убедилась, что всё спокойно, и ушла туда, где местные жители развлекались ночью, чем могли: рассказывали байки.

Самое большое помещение в подвале было отведено под общую комнату. Тут бы надо было сказать «спальню», но хоть кровати здесь и стояли, спать в этой комнате практически не спали. Жили все вместе, несмотря на возраст и пол, будто в детском саду. И так же, как в детском саду, когда в тихий час не спится, травили бесконечные байки по кругу. А кикиморам никогда не спится, поэтому фольклор в подвале расцветал пышным цветом, только записывай.

Когда я с кружкой кофе присела на ничейную койку, Вероника как раз завела свою любимую историю. Все в детстве рассказывали друг другу про чёрную-чёрную комнату, в которой стоит чёрный-чёрный гроб… ну или ещё что-нибудь в этом же роде, тоже обязательно чёрное. У кикимор тоже есть своя культовая страшилка — про чёрный кокон. И Вероника очень любит рассказывать её, когда у Эрика в очередной раз полностью обновляется контингент.

Сама же Вероника уже полтора года живёт в подвале. Девать нам её некуда. Если следовать инструкциям, Веронику следует передать на судебное освидетельствование, которое обязательно придёт к выводу, что девушку надо поместить в заключение с самым суровым режимом. А там, вероятнее всего, Веронику просто под шумок умертвят тем или иным способом, потому что возиться с экземпляром, на счету которого смерти невинных, никто не будет. Только Эрик с ней и возится, считая небезнадёжной. Но он прекрасно понимает, что, кроме него, так считать никто не станет. Вот и живёт Вероника столько времени у Эрика под неусыпным присмотром.

Вероника на пару лет старше меня. Глядя на неё, ни за что не скажешь, что она опасна. Странная немного, рыжая, бойкая, неутомимая. В общем, забавная и прикольная. Только, когда думаю о ней, мне становится очень страшно за Эрика, который так часто остаётся с ней наедине и позволяет ей помогать ему. Сейчас она выглядит просто, как дамочка с небольшим приветом. В её голове однажды сработал барьер, сильнейшая психологическая защита, позволившая Веронике забыть, что она во время бурного срыва загрызла несколько человек, в том числе своего маленького сына. Вероника понимает, что она — кикимора, осознаёт, что она здесь в подвале неспроста, но ничего о себе не помнит и на свободу не рвётся. Вот только я постоянно думаю, а ну как она вспомнит…

Вероника только что, несколько часов назад вышла из кокона. В коконе она была спокойна и выглядела ангелом. Сейчас после душа это уже обычный вертлявый бесёнок с ещё мокрой кудрявой гривой. Рассказывает свою байку, как всегда, вдохновенно, прямо артистка. Кто первый раз её слушает, то вообще сидит, открыв рот.

На этот раз слушателей у Вероники целая дюжина. Есть ещё совсем дети, трое мальчишек и девчонка, все не старше пятнадцати. Когда их отловили оперативные группы, была опасность, что родители, не желающие признавать очевидного, снова сдадут подростков на так называемое «лечение», от которого бедняги чуть раньше или чуть позже непременно отдадут концы. Поэтому, как и в недавнем случае с руфером Романом, Эрик просто никуда не отдал беглецов. Подростки до сих пор числятся в розыске.

А кое-кто из нынешних обитателей подвала совсем взрослые. Некоторые новички, впервые попавшие в сложную и опасную ситуацию, но есть и прожжённые, умудрённые уже кикиморы, для которых подвал Эрика — нечто вроде выигрыша в лотерею, возможность провести несколько недель в месте, где правильно понимают их потребности и никогда не причинят боли.

За годы, которые Эрик работал в питерской дружине, а я путалась у всех под ногами, видела я всё это не раз.

Хотя началось это для меня намного раньше. Тогда, когда мой отец вдруг перестал спать.

ККМР. Клиническое криптогенное ментальное расстройство, так это называется. Заумная формулировка несёт, конечно, кое-какой смысл, но ничегошеньки не объясняет. В переводе на русский устный означает полный пшик.

«Ментальное расстройство» — это и ежу понятно, это значит, что у кого-то не всё в порядке с головой. Или, если угодно, прохудилась и съехала крыша. Или не все оказались дома.

Почему это расстройство случается с одним и не случается с другим, что тут становится причиной, органические поражения или наоборот, совсем нематериальное нарушение гармонии со Вселенной, так до сих пор никто и не знает. Неизвестно, откуда это заболевание берётся, поэтому оно обозначается умным словом «криптогенное».

Ну а раз никто ничего не знает, то надо как-то за ум браться и выяснить всё как можно быстрее. Болезнь требует серьёзных исследований и обоснованных подходов к лечению, поэтому расстройство ещё и «клиническое».

Так что, если подытожить, то витиеватое название означает некую болезнь, которая чёрт знает откуда и почему взялась, и леший знает, что со всем этим делать. И видимо, пока чёрт да леший между собой не договорятся, это безумие будет продолжаться.

ККМР. КиКиМоРа. Так в народе стали называть заболевших почти сразу после того, как было официально объявлено о неконтролируемой вспышке нового заболевания.

Начинается всё с бессонницы. И бессонница эта не обычная, не та мучительная гадость, которая вытягивает из своей жертвы все силы. Нет. Просто человек вдруг перестаёт спать, совершенно не чувствуя при этом никакой усталости.

Когда такое случается с ребёнком, его жизнь превращается в кошмар. Вот представьте: от тебя требуют, чтобы ты спал тогда, когда этого хотят от тебя взрослые, то есть каждую ночь. А тебе не хочется спать, и никак не получается быть хорошим и послушным. Но взрослые не понимают, они хотят, чтобы ты вёл себя, как все, а раз ты не можешь, как все, значит, надо заставить тебя силой.

Со взрослыми поначалу бывает чуть легче. Ну, не спится и не спится. Даже ещё и лучше. Особенно, если работы много, или если дома младенец, с которым всё равно не поспишь по-человечески. Вот и мой отец сначала радовался, что спать расхотелось. Неделями круглосуточно сидел за своими чертежами и расчётами, стал успевать к сроку со всеми проектами и набрал ещё кучу дополнительных заказов.

Но если ты живой человек, будь ты хоть и кикиморой, а спать время от времени всё равно приходится. Сон на кикимору наваливается неожиданно, и противостоять ему почти невозможно. Некоторые, очень немногие кикиморы умеют чувствовать приближение этого крепкого неумолимого сна — кокона. Они забираются на это время в такое место, где никто не потревожит. А новички, те просто валятся с ног там, где кокон настиг их.

Силой вывести кикимору из кокона невероятно трудно — только медикаментами. И это очень опасно: чем чаще и грубее выводить рвать кокон, тем ужаснее могут быть последствия. Кикимора становится всё агрессивнее, и срыв обязательно когда-нибудь случится.

Ни одну кикимору пока ещё не вылечили, хотя всё время пытаются. Переломить болезнь силой медикаментов невозможно, но многие продолжают надеяться. А всякие шарлатаны, отзываясь на спрос, лечат, пытаясь колоть несчастным препараты по сложным схемам. Кикиморы, которых близкие сдали на такое лечение, бегут при малейшей возможности. А дружинники потом ловят беглецов, которые уже в безнадёжном состоянии. Обычно несчастных возвращали тем, от кого они сбежали. Но иногда — чаще всего, когда я вмешивалась — такой беглец попадал к Эрику в подвал на передержку.

Иногда кикиморы, что долго бомжевали, приходят на передержку сами, рассудив, что жизнь в отдалённом интернате куда лучше жизни в подвале, на чердаке или в расселённых трущобах. Кого-то дружинники забирают к нам по заявлению родственников, коллег или соседей, не желающих больше жить рядом с опасным и непредсказуемым человеком. Иногда близкие сдаются после долгой отчаянной борьбы и мучений, не выдержав постоянного напряжения.

Кого-то стараниями Эрика удаётся вытащить. За время, проведённое в подвале, измученная кикимора входит в свой естественный ритм. Недели бодрствования сменяются несколькими днями сна, никто не пытается разбудить кикимору силой, и выход из кокона получается спокойный и безболезненный. Общение с опытными товарищами по несчастью обычно приводит к мысли, что приспособиться к себе и жить дальше возможно.

Как только Эрик видит, что подопечный осознал себя, своё положение, знает, какой у него есть выбор, и готов его сделать, дружина официально от своего имени передаёт кикимору дальше по инстанции: судебное решение назначает группу, и дальше всё крутится по инструкциям, которых за последнее время напринимали столько, что только успевай исполнять.

Когда болезнь начала проявляться буквально везде, вокруг царил страх, и ничего, кроме страха. Это было даже покруче мусульманского терроризма. Против тех хоть рамки металлоискателей поставили, сумки перетряхивали, фейс-контроль, пограничные формальности, международные базы данных, то-сё… Но, когда мальчик-божий одуванчик или добрый, мягкий отец семейства вдруг становился в две секунды монстром, с которым не сладить, и, прежде чем его ликвидируют или обезвредят, успевал порвать или покалечить всех, до кого мог дотянуться, и случиться такое могло абсолютно везде и в любое время, потому что это невозможно предсказать заранее, то уровень психоза, особенно в мегаполисах, зашкаливал. Люди шарахались друг от друга при малейшем подозрении, и достаточно было ничтожной искры, одного не вовремя брошенного слова или порывистого жеста, и можно было нарваться на жестокий самосуд.

Потом только поняли, что минимальный урон окружающим наносится в том случае, если кикиморе позволяют придерживаться её естественного режима: ложиться в кокон, когда это нужно, и спокойно без принуждения из него выходить. И тогда напринимали законов о том, что и как можно делать с кикиморами, в каких случаях и куда необходимо их выселять, при каких условиях их можно оставить на свободе и как за ними надзирать. Создали дружины, которые всем этим занимались.

Но люди есть люди. Некоторым законы не писаны, а если писаны, то не читаны… Ну, и дальше по тексту. Поэтому дружинникам приходится до сих пор выявлять незарегистрированных кикимор, следить за теми, кто находится под надзором, пресекать опасные инциденты, предотвращать самосуд, подставляться под ногти, зубы, кулаки и ножи тех, кто не смог с собой совладать, и заниматься ещё многими героическими, но неблагодарными вещами.

Все кикиморы проходят на передержке обследование, чтобы определить группу риска или подтвердить её.

Третья группа — это те, у кого лёгкие коконы. Если нет никого, кто готов взять такую кикимору под опеку и помочь ей наладить жизнь, её отправят в загородный интернат. Там есть работа, жильё, круг общения — в основном с себе подобными, постоянный надзор местной дружины и некоторые ограничения. Туда к кикиморе могут приезжать родственники и друзья, хотя они практически никогда не приезжают. Там не очень-то весело, но зато есть гарантия, что не прибегут соседи с кольями наперевес.

Вторая группа — это те, чей сон в коконе слишком глубокий, а пробуждение слишком тяжёлое. Эти кикиморы прекрасно себя осознают в обычной жизни, но есть большая вероятность, что после очередного пробуждения наступит опасный для окружающих срыв. Таких отправляют в места, больше напоминающие места отбывания наказания: никакой свободы передвижения, ещё не тюрьма, но уже совсем всё безрадостно и безнадёжно.

Первая группа — те, кто уже сорвался. Те, с кем это произошло хотя бы однажды, оказываются в пожизненной одиночке. Даже если кикимора вполне оправилась и больше не выходит из режима, никто больше не хочет рисковать.

Впрочем, есть один человек, который всегда не прочь рискнуть — Эрик.

Он всегда тянет до последнего, пытаясь разобраться, как именно развивается болезнь. Он считает, если налицо ремиссия, то человека надо тянуть.

Вот и тянет он уже столько времени несчастную Веронику, которую у нас все, кроме Эрика, откровенно побаиваются. За последнее время она одна у нас тут такая, из первой группы. Пока она живёт в подвале, её коконы обычно глубокие, но спокойные. И выходит она из них бодрячком, даже что-то напевает в душевой. А потом с удовольствием суетится, наводя порядок и командуя остальными подопечными, и с готовностью помогает Эрику, делая иногда самую грязную работу.

Вот и сегодня, едва закончив прибираться в своей каморке и приняв душ, она уже пристала ко мне с вопросами, чем она может мне помочь. А помогать мне не требовалось. Те, кто оставались в коконе, просыпаться пока не собирались, остальные были в полном порядке, и я попросила её развлечь общество, рассказать что-нибудь интересное.

И вот, Вероника мастерски исполняла свою страшилку о чёрном коконе: историю о том, как кикимора, впав в глубокий кокон, умирает, а, пролежав мёртвой несколько часов, а то и дней, вдруг оживает, неся в себе чужую чёрную душу, и, наделённая невиданной доселе силой, пускается во все тяжкие.

И хоть слышала я это сто раз, и не только в исполнении Вероники, а всё равно интересно слушать, как старую страшную сказку. Поэтому я, как и все остальные, заслушалась рассказчицу.

Кто-то коснулся моего плеча. Я повернула голову — Эрик. Он всегда приходит на работу ни свет, ни заря. Даже завтракает всегда в подвале, из общего котла.

— Закончишь тут, зайди, доложи обстановку, — прошептал он едва слышно и вышел.

Вероника, завидев Эрика, поспешно скомкала концовку, оборвала рассказ на полуслове, тряхнула ещё влажной гривой и, вспорхнув, выскочила из комнаты.

Слушатели зашевелились.

— Ерунда всё это, — проговорил один из подростков. — Сказки от скуки.

Девочка рядом с ним невесело хихикнула.

— Всё сказки, пока сам не столкнёшься, — хрипловатым баском отозвался худой бородатый мужичок с койки у окна.

— Вот из первых рук инфу я бы послушал, — кивнул мальчишка. — А это всё так, художественный трёп. Небывальщина. Кто-нибудь хоть раз видел этот самый чёрный кокон?

— Видел, — степенно кивнул бородач. — Я.

— Да ну? — недоверчиво, но всё же с любопытством усмехнулся подросток. — И как оно было?

— А так было, — спокойно отозвался мужичок. — Года три тому назад… или пять… а то и семь уже, не помню точно…

— Три или семь, вообще-то, разница есть, — сказал кто-то. — Совсем ты, Вася, мозги пропил.

— Ну, после того, как организм начинает время отсчитывать коконами, ошибиться с годами очень даже просто, — ничуть не обидевшись, сказал мужичок и продолжил. — Так вот, попал я тогда в загородный интернат…

— В лагерь, то есть?

— Ну, лагерь — не лагерь, но место не худшее, хотя и не очень приятное. Далеко-далеко от цивилизации. Жило нас там человек сорок, то меньше, то больше. Работали, кто хотел, развлекались, чем могли. Можно было в городок соседний съездить, ну, не всем, конечно, а у кого стабильная третья группа… Был у нас один парень, ничем вроде не выделялся. Вежливый, тихий, только всё время один да один. Заговоришь с ним, а он кривится, будто брезгует всем, на что ни посмотрит. И как-то лёг он в кокон. Обычно дня два-три, больше у нас никто не валялся. А тут смотрим, время идёт, парень этот всё не просыпается, а потом и персонал забегал кругами. Сказали сначала, что умер тот парень. Слишком глубокий кокон, а вместо того, чтобы выплывать потихоньку, он за неделю так заглубился, что склеил ласты… Труповозку вызвали, те сказали, назавтра приедут, а то далеко им. А мертвецкой у нас не было. Так что перекрыли в комнатке для коконов вентили на батареях и окно открыли, чтобы покойник не слишком портился. Как раз зима была, мороз, пусть, мол, лежит… Ночью сидели все, как обычно, тихонько, чтобы персонал не раздражать. Кто у себя в комнате, один или с зазнобой. Кто в общей, картишки там, винишко, беседы задушевные… А покойник-то наш ожил вдруг, да в такой силе, что порвал почти всех наших, и из персонала кое-кого, да и сбежал…

— И с чего это должен быть прямо чёрный кокон? Просто кто-то ошибся, когда смерть констатировали, — сказал неугомонный недоверчивый мальчишка.

— Да там специалисты были постарше тебя-умника, — отозвался мужичок. — И поопытнее. Мёртв он был, точно. Пульс-давление на нуле. И вдруг снова… самозапустился, почти через сутки.

— А тебя он тогда почему не порвал?

— А я в ту ночь в котельной дежурил, заперся и тяжёлый рок под водочку слушал… — вздохнул рассказчик. — Если б не это, или порвал бы он меня, или крыша бы у меня съехала, как у тех наших, что выжили тогда.

— Ну и как, стал он чёрным властелином? — не отставал мальчишка.

— Не знаю, я его больше не встречал, — буркнул бородач. — Но судя по тому, в какую жопу катится этот мир, без чёрных властелинов тут не обошлось.

Я поднялась и пошла к Эрику. Тот сидел в крошечном закутке без окон и дверей перед квадратным металлическим столиком и что-то просматривал в своём компе. Такой у Эрика был незамысловатый рабочий кабинет в подвале. Работать наверху в нормальных условиях ему было просто некогда.

— Что там у вас за дискуссия? — поинтересовался Эрик, не поднимая головы.

— Спорят о чёрном коконе, возможно или нет. Ты как думаешь?

— Возможно что? — удивился Эрик. — Чтобы мертвец ожил? Лада, я тебя умоляю. Кикиморы, без сомнения, нам ещё преподнесут кучу сюрпризов. Но даже они, если умирают, то окончательно и бесповоротно.

— Но легенды обычно на чём-то основаны. Вот Вася с бородой сейчас рассказывал…

— Да, слышал я эту его историю. Действительно, было такое. Парень с трудом вышел из глубокого кокона и оставил за собой гору трупов. Никакой мистики, Лада. Ничего, кроме очередной трагедии из разряда тех, которые пока мы не состоянии предугадать и предотвратить… О, завтрак!

В закуток вошла Вероника с подносом. Рисовая каша-размазня с мелко наструганной курагой, большая чашка кофе и два круассана.

— Спасибо, — кивнул Эрик, отодвигая ноут и освобождая место для подноса. — А булок почему две?

— Одна моя, — ответила Вероника.

— С чего вдруг? — нахмурился Эрик. — А сама что?

— А я на диете.

Эрик задумчиво скользнул взглядом по Веронике и пожал плечами:

— Зачем? По-моему, и так в самый раз.

Вероника полыхнула ярким благостным румянцем и выскочила из закутка.

Эрик придвинул поближе тарелку с кашей и стал торопливо есть.

— Ты бы ей поменьше комплиментов делал.

— Кому?

— Да Веронике же.

— Каких?

— Да вот таких, про «самый раз». Она и так изо всех сил стремится понять тебя неправильно.

— То есть?

— Эрик, ну что ты опять, как ребёнок?! Влюблена она в тебя по уши!

— Кто?

— Да никто! — я тяжело вздохнула и только махнула рукой. — В общем, всё в порядке у нас. Мальчика последнего посмотри повнимательнее, мне он показался почти спокойным, только пульс и давление сильно скакали. Мало ли я не заметила чего-то.

— Я посмотрю, — кивнул Эрик и взялся за кофе с круассаном. — А вообще мальчишка сильный, выберется, теперь я уверен. А ты зайди к Карпенко, он что-то хочет у тебя спросить.

— Что именно?

Эрик пожал плечами и вздохнул:

— Если надеешься, что он даст задний ход после давешнего демарша, то не обольщайся. Видимо, жмут на него там, наверху.

— Да ни на что я не надеюсь, — буркнула я. — Всё, пока! Зайду к Карпенко и домой.

— На вот, булочку возьми! — крикнул Эрик мне в спину, но я только отмахнулась.

Наверху в штабном коридоре царила обычная утренняя суета.

В дверях в кабинет Карпенко я столкнулась нос к носу с Лёхой Марецким. Он улыбнулся как-то странно и галантно посторонился, пропуская меня в кабинет.

Я вошла и поздоровалась.

Карпенко кивнул на стул:

— Присядь, есть разговор.

Я села, уставилась на разбросанные перед Виталиком бумаги.

— Как ночь прошла? — осведомился начальник.

— Нормально. Спокойно, — ответила я. — К утру одна из кокона вышла…. Вероника.

Карпенко понимающе взмахнул бровями. Вероника — это такой наш общий крест, от которого не отделаться.

— … ещё трое остались. В том числе этот последний новенький парнишка. Тяжёлый, но Эрик сейчас сказал, что он выкарабкается наверняка.

— Хорошо, — немного равнодушно отозвался Карпенко. — Хорошо, что всё хорошо…

Тут Виталик, видимо, принял решение больше кота за хвост не тянуть и, энергично подавшись вперёд, взглянул мне в лицо:

— А ну-ка, скажи мне, Лада, как тебе твой надзиратель, Серов?

— Нормально, — буркнула я.

— Это не ответ, — строго сказал Карпенко.

— А какой тебе… вам… ответ нужен?

— Соблюдает ли он график? Бывают ли положенные внезапные визиты? Достаточно ли Серов вежлив и не докучает ли чрезмерным контролем?

— Да всё он делает, как полагается.

— Понятно, — вздохнул Карпенко. — Так вот, Лада…

Он опёрся локтями на стол, сплёл пальцы и задумчиво посмотрел на меня:

— Чтобы ты знала… Полдружины в курсе ваших отношений. И половина этой половины в последнее время так или иначе, кто намёком, а кто открытым текстом, сообщили мне об этом.

— Вот же сволочи! — вырвалось у меня. Я отвела взгляд от Карпенко, стала смотреть в окно.

— Ты не маленькая девочка. Ты взрослая и очень неглупая женщина. Ты должна понимать, чем всё это грозит Максиму Серову.

— Он не делает ничего дурного.

— Формально ты находишься в зависимом от него положении. В подобной ситуации лицо контролирующее не имеет право принуждать лицо зависимое к интимным отношениям. Это недопустимо. Это едва ли не самое серьёзное должностное преступление на подобной работе…

— Виталий Сергеевич! Вы о чём? Какое ещё принуждение?!

— Так это выглядит при любом формальном разборе обстоятельств.

Спокойно терпеть это дальше было уже невозможно.

— Виталик, есть на свете такая штука… «любовь» называется! Не слышал?!

— Слышал. Краем уха, — угрюмо вздохнул Карпенко.

— Тогда что ты от нас хочешь?!

— Я хочу, чтобы один из моих лучших дружинников, который очень некстати очумел от любви, не поплатился бы за это серьёзным дисциплинарным взысканием! — повысил голос начальник. — Но вы же выбора мне не оставляете!

— Не надо наказывать Макса, пожалуйста!

— Вот ты мне скажи, — с досадой продолжил Карпенко. — Я что, такой деспот? Со мной так страшно поговорить начистоту? Почему я обо всём этом узнаю не от тебя, не от Серова, а от сплетников, у которых язык без костей?! В конце-то концов, есть простое решение, которое снимет главную проблему: вывести тебя из-под его формальной ответственности и передать другому надзирателю. И любитесь себе, как угодно!

— Макс не хочет так. Он считает, что должен сам за мной присматривать от начала и до конца. И формально, и неформально…

— Да что ж Серов такой идиот?! — Карпенко в сердцах звонко шлёпнул ладонями о столешницу, я аж подпрыгнула.

С полминуты мы оба молчали.

— Даже не знаю, что с вами делать, — устало проворчал начальник. — Серьёзно, не знаю. Детский сад, штаны на лямках… И не реагировать не имею права, потому что о ваших шашнях не знает только ленивый или слепой вроде твоего дядьки.

— Не надо, Виталик… Сергеевич!.. Пожалуйста!

— Что не надо?!

— Реагировать!

— Я не враг ни тебе, ни тем более Серову. Но я не могу оставить всё так, как оно есть сейчас! — твёрдо отчеканил Карпенко. — Поэтому хочет Серов, не хочет, меня уже не волнует. Я сегодня распорядился передать тебя под надзор Марецкому.

— Ма… Марецкому?! Ну, знаешь!.. — я вскочила в ярости.

— А в чём дело? Вы с Алексеем давно друг друга знаете, специалист он хороший, исполнительный, иногда даже слишком. Инструкций не нарушит. Что ты взлетела? Сядь.

Я молча опустилась на стул. Строго говоря, никто не обязан кикимору — или потенциальную кикимору — спрашивать, кого ей назначить надзирателем. Это потом, если что не так, то по обоснованной жалобе надзирателя могут заменить. Я хоть и не кикимора, но моей особой надзорной группе никаких поблажек не делают.

— Когда вы скажете Максу? — буркнула я.

— Да я уже бы сказал, но мне ему не дозвониться, — недовольно вздохнул Карпенко. — Ты знаешь, где он сейчас?

— Дома. У меня… У нас, то есть.

— Уверена?

— Позавчера у него были оперативные выезды по списку Эрика. Вчера — плановые надзорные визиты. Сегодня он выходной, так что дома должен быть.

— Ну-ка, набери его, — приказал Виталий. — А то он, может быть, нарочно на мои звонки не отвечает.

Я долго слушала гудки, но на мой вызов Макс тоже не ответил.

— Странно, — удивилась я. — Может быть, случайно звонок отключил?

Карпенко потёр лоб в угрюмой задумчивости и махнул рукой:

— Всё пока, иди.

Я встала, дошла до двери и взялась за ручку.

— Лада! — голос Виталия неуловимо изменился. — Вернись-ка.

Я оглянулась.

Виталий наклонился куда-то под стол и вынул оттуда компактный чёрный парусиновый рюкзачок с мелкими красно-белыми шашечками на внешнем кармане. Рюкзак Макса, с которым он обычно ходил на службу. В последний раз я видела его на плече Макса вчера утром, когда провожала его и закрывала дверь.

— Откуда он здесь?!

— Сначала думал, что не стоит тебе говорить, пока ни в чём толком не разобрались, — сурово сказал Карпенко. — Но чёрт с ними, с формальностями, сейчас уж точно не до них. Ты должна знать, и я от тебя скрывать не буду…

— Что с Максом?!

— Ты сядь, сядь-ка обратно.

Я доползла до стула.

— Когда вы созванивались в последний раз?

— Вчера около шести вечера. Я пришла сюда на дежурство и позвонила Максу, что у меня всё в порядке. Мы друг другу часто не звоним, чтобы не отвлекать от дел попусту.

— Хорошее правило, — хмурясь сказал Карпенко.

— Виталик, что с ним?!

— Вчера в восьмом часу вечера Серов подал по рации сигнал тревоги. Несколько групп сразу готовы были прийти на помощь, но на уточняющие вопросы, что случилось и по какому адресу, Серов не ответил. Он просто больше не отвечал ни по общему каналу, ни по выделенному. Не ответил и на вызов по мобильному.

— Но мобильный работает!

Карпенко опять сделал раздражённое движение бровями:

— То-то и оно, что работает. Но система пеленга его не находит.

— Такое может быть?!

— Может, как видишь. Хотя технические специалисты лишь пожимают плечами и не готовы объяснить причину, — удручённо сказал Виталий.

— Да, но рюкзак?!..

— Рация Серова, хоть он и не отвечал, тоже продолжала работать. Её удалось засечь, и через некоторое время рацию и рюкзак нашли в мусорном баке во дворе на шестнадцатой линии. По графику на вчера у Серова не было ни одного адреса на Васильевском… Лада?!

Я подняла голову:

— Где же он, Виталик?

— Хотел бы я знать не меньше тебя, уж поверь, — сурово ответил Карпенко. — Ищем. Все наши, кто свободен от дежурства, и у кого нет срочной работы с поднадзорными, все брошены на поиски Серова. Если к истечению суток результата не будет, буду просить помощи у полиции, а если понадобится, то и у других силовиков.

— Я могу посмотреть рюкзак?

Виталий молча протянул мне его через стол.

Я порылась внутри:

— Где его планшет? Он ушёл с планшетом.

— Возможно, планшет там же, где и мобильник.

— Адреса, по которым он должен был ходить вчера?..

Карпенко развёл руками:

— Конечно же проверены, кикиморы опрошены. Все утверждают, что Серов ушёл от них живым и здоровым, и никаких странностей в поведении они не заметили. Разумеется, будем перепроверять… Может быть, ты знаешь, куда он мог зайти, кроме адресов по графику?

— Нет, — отрезала я. — Не знаю.

— Ты успокойся, подумай хорошенько, может быть, говорил он что-то о своих планах на вечер, ты просто значения не придала, — спокойно сказал Виталий. — Если что-то вспомнишь, сразу же мне звони. Немедленно! И я тоже, если какие новости, сразу с тобой свяжусь. Я же понимаю, Лада, не деревянный небось.

— Спасибо, Виталик.

— Ну, иди, иди. Тебе надо успокоиться.

Я вышла в коридор и бегом бросилась в подвал.

— Эрик, я пошарю в твоём компе? — я заглянула в одну из каморок, где Эрик занимался своим подопечным. — Мне очень срочно.

— Пошарь, только мои окна не закрывай, — ответил Эрик, не поднимая головы.

Я прошла в его закуток, присела на табурет и сразу же полезла в поисковую базу дружины.

Никита Корышев, кикимора второй группы… Улица Мира, дом тридцать один, квартира двадцать четыре. Да… Где шестнадцатая линия и где улица Мира. Неблизко. Вряд ли эти два адреса могут быть связаны между собой. Но проверить нужно обязательно.

— Что случилось? — спросил Эрик встревоженно, заглядывая в закуток. — На тебе лица нет.

— Макс Серов пропал.

— Я слышал, — кивнул Эрик. — Да найдут твоего надзирателя, не переживай.

Эрик у нас к сплетням не прислушивается и, что под носом у него происходит, в упор не видит.

— Да, Эрик, конечно, найдут.

— Жаль, если с парнем что-то серьёзное.

— Да, жаль. Очень жаль. Ты извини, Эрик, мне бежать надо.

Я рванула мимо дяди, задев его плечом, и помчалась на выход.

Сколько я ни работала над собой, сколько ни училась держать себя в руках, а всё равно без толку. Обида, ярость и тревога бушевали в моей душе примерно в равных пропорциях.

Тревога, конечно же, за Макса. Уж мне ли не знать весь набор опасностей, среди которых дружинник находится даже не на службе, а круглосуточно. Я чуть ли не наизусть помнила печальную статистику питерской дружины за последние годы и представляла себе, сколькими разнообразными способами можно отдать концы на этой работе. Иногда эти способы напрямую никакого отношения не имеют к кикиморам, но тогда косвенное отношение — непременно. На прошлой неделе дружина похоронила Сашу Лабазникова, хорошего, незлого, весёлого паренька, у которого в дружине не то что врагов, даже тихих недоброжелателей не было. Пошёл вот так с плановым надзорным визитом к одной мадам кикиморе, и выяснилось, что всё у мадам замечательно, и жизнью она своей совершенно довольна. А вот муж её, алкаш недобитый, очень был недоволен, что кто-то припёрся и помешал его застолью. Настолько недоволен, что взял, да и зарезал по пьяной лавочке нашего Сашку прямо на своей кухне.

Да то ли ещё бывали случаи. Всякое, разное. Кое о чём и вспоминать не то чтобы не хочется, а память очень активно сопротивляется, желая похоронить эти воспоминания навсегда.

Уговаривать себя, что всё ещё может быть не так страшно, было бесполезно. Я отлично понимала, с чем придётся иметь дело. Когда личные вещи и рация дружинника обнаруживаются в мусорном баке в районе, в котором у него в тот день не было никаких планов, это может означать только плохое. Плохое, конечно, тоже имеет много разнообразных вариантов, но то, что оно не хорошее и белое, а плохое и чёрное, уже и так ясно.

И всё-таки я не представляла себе, чтобы это произошло с Максом. Не потому, что он такой уж неуязвимый супермен, а просто потому что он мой Макс. Мой самый близкий человек, без которого я больше не представляла себе свою жизнь.

А от того, как со мной поступил Карпенко, мне хотелось выть и орать во весь голос.

Он всё знал ещё вчера вечером. Я же помню, что он уехал из штаба незадолго до полуночи — как и всегда, впрочем. Значит, когда ему доложили про Макса, он был на своём рабочем месте, а я в это время была в этом же здании в подвале, и Виталий об этом знал. Спуститься ко мне или вызвать меня к себе было делом одной минуты. Он знал о беде с Максом ещё вчера и, как оказалось, давным-давно знал, что мы с Максом вместе, и ничегошеньки мне вчера не сказал. Даже не попытался. А сегодня тоже сначала не собирался, но зато устроил мне лекцию о морали и формальностях. И надзирателя мне сменил сразу, как только появились сомнения в том, что Макс найдётся живым. А значит, Карпенко всё равно, что будет со мной, и ещё вздумал притворяться этаким понимающим. И похоже, ему по большому счёту всё равно, что будет и с Максом, ему главное, чтобы подчинённые не выбились из правового поля, чтобы не в чем было упрекнуть начальника дружины.

Если бы от одобрения и покровительства Карпенко не зависела работа Эрика, я бы не посмотрела, что Виталий чуть не вдвое старше меня, я бы!..

На этом месте моя ярость спотыкалась и пускалась по кругу. Я не представляла себе, что бы я сделала, будь у меня развязаны руки. Ну, сказала бы ему в лицо всё, что думаю. Впрочем, сказать и сейчас могу, Карпенко только ругнётся да плечами пожмёт. А больше… А больше ничего.

Всю дорогу от штаба дружины на Черняховского до улицы Мира я старалась остудить голову. Тревога — плохой помощник, страх — и вовсе помеха, почти непреодолимая. Обиду тоже следовало куда-нибудь подальше запихнуть. Но весь мой аутотренинг по тибетским методикам работал со скрипом. Никакие эти методики, видимо, не тибетские, а меня просто надули в тренинговом центре, как это часто бывает.

Просто ждать было невозможно, надо было что-то делать и самой.

Конечно, ребята будут искать Макса, и весьма добросовестно, особенно те, кто много лет в дружине. Не то, чтобы все наши друг друга считали своими в доску и закадычными приятелями, нет. Даже наоборот: свары, склоки, обиды и подставы не редкость. Но мушкетёрский дух всё-таки ещё не выветрился: там, где опасность рядом, надо быть всем за одного, потому что на месте этого одного может оказаться каждый, причём так быстро, что и «мяу» сказать не успеешь.

Выбравшись из метро на Петроградской, я сразу же позвонила Баринову. Он сказал, что ребята действительно бегают все в мыле, прорабатывают все версии и варианты, но никаких новостей пока нет. Это было наверняка правдой: Димка Баринов не стал бы мне лгать.

Сначала я подумала, что надо бы рассказать Баринову про кикимору Никиту Корышева, которого Макс собирался навестить. Карпенко я точно не стала бы ничего об этом говорить, бесполезно же, наверняка. А вот Баринов мог бы помочь. Но я попыталась точно припомнить наш с Максом разговор, и из него не следовало, что Макс прямо вчера собирался вызволять мой чёртов телефон. У него и так обычно график плановых визитов плотный. Макс скорее сегодня бы к нему пошёл: выходной — такая удобная возможность совместить знакомство с новым поднадзорным, внезапную проверку и личный шкурный интерес.

Поэтому я решила, что сбивать ребят и подбрасывать им свои домыслы рановато. Лучше бы сначала самой приехать на адрес, хотя бы со стороны оценить.

Дом тридцать один по улице Мира находился в том месте Петроградской стороны, куда уже дотянулись кривенькие ручки новомодных девелоперов. Особенно не повезло чётной стороне улицы Мира. Там было уже много совсем новых или ещё строящихся зданий, и на прежнюю застройку девятнадцатого века они совсем никак не походили, даже фасады стилизовать никто не пытался. А вот дом тридцать один выглядел так, как и должен выглядеть нормальный ещё живой дом, построенный лет этак сто двадцать — сто пятьдесят лет назад: цоколь, слегка вросший в бессчётные слои асфальта, наглухо закрытый металлической дверью парадный подъезд, которым не пользовались уже много лет, мощные в меру обшарпанные стены и изрядно поржавевшая крыша. О том, что на дворе двадцать первый век, напоминали окна, почти везде заменённые на стеклопакеты, и два небольших продуктовых магазинчика с красочной рекламой на первом этаже.

Остановившись напротив, на чётной стороне, я поглазела на дом, на автостоянку рядом, на крышу с двумя мансардными надстройками по краям. Обыкновенный старый жилой дом. Или коммуналки, или огромные и недешёвые элитные квартиры. А возможно, и то, и другое, вперемежку.

Было ещё сравнительно рано, народу на улице немного. За пятнадцать минут, пока я стояла и наблюдала, мимо меня проехала в сторону Каменноостровского женщина с коляской, да старичок с авоськой вышел из-за угла тридцать первого дома и скрылся в продуктовом магазине. А задрав голову, я увидела на крыше мужчину. Он стоял, опираясь на перила, огораживающие крышу, и смотрел куда-то вперёд и вдаль. Сначала я не поняла, чем же он показался мне странным, а потом сообразила: он был не в рабочей одежде и не в какой-то другой, подходящей к месту, а в плотном — скорее всего, махровом — голубом халате до колен. Не успела я удивиться, как сообразила: мансарды на крыше тоже были жилыми, и мужчина, вероятно, просто вышел на свою террасу полюбоваться на утренние питерские крыши. Внизу-то здесь точно не Париж, а вид сверху, возможно, весьма недурён, это верно.

Я постояла ещё немного и пошла через улицу, обходя тридцать первый дом с той стороны, откуда вышел старичок с авоськой. В боковой стене оказалась кривоватая приземистая арка, ведущая во внутренний двор. Во дворе обнаружились два подъезда, один с домофоном, а второй — тот самый, где значилась на табличке двадцать четвёртая квартира — с кодовым замком. Замок тот был не то от дурака, не то от честных людей: там нужно было одновременно нажимать три штырька. И эти три штырька были затёрты так, что никаких сомнений, что нажимать, не оставалось.

Внутри подъезд был не то, чтобы совсем ужасный, нет. Там не валялся мусор, не пахло всякой дрянью, было прохладно и темновато. Но стены и ступени лет пятьдесят никто толком не ремонтировал, только замазывали подростковые художества на стенах.

Внешний лифт начинался от второго этажа. Я такими никогда не пользуюсь. Честно говоря, я и никакими не пользуюсь, особенно в одиночестве. Неуютно мне в тесном замкнутом пространстве. До панических атак не доходит, но неуютно. Поэтому, хоть двадцать четвёртая квартира и находилась на шестом этаже, я потащилась вверх пешком.

Оказалось, что лифт доходит только до пятого этажа, а на шестой ведут ещё два лестничных марша. И квартира — двадцать четвёртая — на шестом этаже одна-единственная, а сам шестой этаж — не что иное, как мансарда на крыше, причём, судя по расположению подъезда, та самая, около которой глазел на город мужчина в голубом халате.

Я поднялась к двери квартиры. Она снаружи казалась самой обыкновенной, деревянной, правда новой, ровной и безупречно подогнанной к дверной коробке. Что любопытно, глазка в двери не было.

Я нажала на звонок, и когда за дверью послышались шаги, была готова увидеть голубой махровый халат.

Отворивший мне дверь мужчина был в широких мягких брюках и мятой льняной рубашке навыпуск. И он широко улыбался. Правда, едва он меня увидел, улыбка его слетела мгновенно, а узкое бледное лицо с запёкшимися кровавыми корочками над правой бровью стало суровым. Выглядел Никита Корышев значительно старше, чем на фотографии из базы данных.

— Послушайте, — сказал Корышев своим замечательным голосом, который ни с чем не спутаешь. — Отстаньте от меня с вашим котом! Я его в глаза не видел!

— С каким котом?! — пролепетала я.

Корышев подозрительно прищурился и вздохнул:

— А вы разве не с третьего этажа?

— Нет.

— Обознался, — констатировал Корышев, но лицо его менее суровым не стало. — А вам тогда что?

— Не узнаёте?

— И узнавать тут нечего, — буркнул он. — Мы не знакомы. И вообще, приключения по дамской части — не моё хобби, так что…

Пока он говорил, я слазала в задний карман джинсов и вытащила корочки:

— Питерская дружина!

Корышев только пожал плечами и развёл руками:

— Я в чём-то провинился?

— Да.

— Здесь не место для разговора, — Корышев посторонился и махнул рукой в квартиру. — Заходите.

Я поспешно убрала корочки обратно. Очень хорошо, что он не попросил раскрыть документ, потому что это были в самом прямом смысле всего лишь корочки, пустой бланк удостоверения. С год назад я стащила его в штабе в канцелярии и пользовалась им, чтобы показывать в транспорте и ездить бесплатно. Настоящее удостоверение мне никто бы не дал, подделывать его я бы никогда не стала, но на мелкое жульство решилась без особых угрызений совести. Правда, Макс, когда узнал, орал на меня и стращал тем, как стыдно мне будет, если когда-нибудь меня схватят за руку, но я-то знала, что стыдно мне не будет.

Корышев захлопнул дверь и пошёл впереди. Он был довольно высокий, заметно выше меня.

Вслед за Корышевым я вошла в длинный коридорчик, совсем узкий, словно окоп. Пока мы шли, на пути попался всего лишь один поворот, за которым мелькнула распахнутая дверь ванной комнаты, а закончился коридорчик впереди выходом в огромную студию.

Помещение с тремя окнами в одной стене и дверью, выходящей на крышу, было оформлено в стиле лофт и поделено на зоны: спальня, гостиная и кухня. Не сказать, что безмерно шикарно, кое-где даже с нарочитой небрежностью, но деньжищ всё это стоило точно немалых.

— Здесь можете говорить, — сказал Корышев. Он прошёл к дивану, взял валявшийся на спинке голубой халат и, подойдя к шкафу-купе около большой квадратной кровати, зашвырнул халат куда-то на полку. После этого повернулся ко мне. — Я слушаю.

— Вопрос первый: как давно к вам заходил надзорный дружинник?

— Пару недель назад, — протянул Корышев, равнодушно глядя на меня в упор.

— Вы имеете в виду Лабазникова?

— Ну, а кого же ещё? — спокойно удивился Корышев.

— А что, вы не в курсе, что вас прежний надзиратель погиб, и с прошлой недели у вас новый?

Корышев напряжённо сжал губы.

— Вот как? — обронил он. — Нет, я этого не знал. Жаль…

— Что именно вам жаль?

— Меня устраивал Лабазников. По крайней мере, он не мешал жить, как это иногда любят делать ваши собратья.

— И вы не знакомы с вашим новым надзирателем? Его зовут Максим Серов.

Корышев помотал головой:

— Даже не слышал.

— Значит, вчера Серов к вам не заходил?

— Нет.

— И не звонил, не назначал встречу на будущее?

— Да нет же! Иначе я бы, как минимум, был в курсе перемен, — раздражённо фыркнул Корышев. — Только вы сказали, что я в чём-то провинился. И в чём же?

— Вы украли мой телефон.

В лице Корышева сначала ничего не дрогнуло, только глаза невнятного серого оттенка слегка округлились.

— Как я мог что-то у вас украсть, если я вас впервые вижу? — удивился он.

— Ну, вы же были в пятницу вечером в кафе «Ориент-экспресс» на Поварском?

— Допустим.

— С братом поругались…

— Не поругался, а побеседовал, весьма мирно, — возразил Корышев и нервно сложил руки на груди.

— А потом пошли дворами к метро, там на вас напала шпана и избила так, что вы едва в глубокой луже не захлебнулись…

— А вы что, мой биограф? — злобно скривился Корышев. — Не знал, что дружина ведёт за мной такую плотную слежку.

— Нет, я не биограф. И я за вами не следила. Но это я дала вам свой телефон вызвать такси.

— Ах, вот оно что… — пробормотал Корышев и принялся задумчиво потирать подбородок. — Никогда бы не подумал, что это были вы. Я вас не рассмотрел.

— Ну так рассмотрите теперь, — заявила я. — А ещё лучше будет, если вы мне вернёте мою вещь, прямо сейчас.

— Я сожалею, — печально вздохнул Корышев. — Я его потерял. Видимо, оставил в такси, положил мимо кармана… Надеюсь, он не был вам слишком дорог? Назовите сумму, я компенсирую материальный убыток.

С одной стороны, деньги бы мне не помешали. А с другой, Корышев не нравился мне ровно настолько, чтобы ничего от него не брать. И если телефон в самом деле потерян, то пошло оно всё…

— Не надо мне ваших компенсаций, — процедила я. — Как вы ещё голову в такси не оставили.

— Мог, — кивнул он и прижал руки к груди. — Вы только не подумайте, что я промышляю телефонами. Ничего такого не планировалось, разумеется. Мне действительно досталось в пятницу, да так, что я едва смог дотащиться до дома. И телефон ваш я забрал в общем-то случайно, на автомате, совершенно не соображал, что делаю.

— И что говорили, видимо, тоже не очень соображали.

— А что я говорил? — осторожно уточнил Корышев.

Я только усмехнулась.

— Послушайте, — на лице Корышева появилось выражение повинного страдания. — Позвольте хоть как-то реабилитироваться, если вы не желаете, чтобы я заплатил за телефон. Давайте, я вас кофе напою? У меня есть замечательный кофе, обжаренный на стружках апельсинового дерева. Пробовали?

Я покачала головой. Сомневаюсь, что такое диво было бы мне по карману.

— Спасибо, но мне надо идти.

Корышев улыбнулся ещё более виновато, чем раньше, хотя это, казалось, уже невозможно:

— Да много ли времени займёт чашечка кофе? Вам с сахаром? Со сливками?

— Безо всего, — буркнула я. — Люблю потреблять продукт как он есть.

— Мудро, — кивнул Корышев. — У вас как с боязнью высоты?

— Что?!

— Предлагаю выпить кофе на крыше. Если у вас, конечно, не появится непреодолимого желания перемахнуть через ограждение.

— Не появится.

— Тогда проходите туда, присаживайтесь, где захотите, — Корышев махнул рукой на дверь, ведущую на крышу. — Я принесу кофе через пять минут.

Я вышла на террасу.

Небольшая площадь, примерно пять на два метра, была надёжно огорожена со стороны края крыши, а вдоль двух других сторон устроено что-то вроде углового дивана из дерматина. Сейчас на него были брошены плоские подушки. Там же в углу стоял столик.

Я села за столик, опустившись на одну из подушек. Вид отсюда был и в самом деле ничего. Ну, конечно, крыши Петроградки это вам не вид на Исаакий, но ещё не все интересные дома извели в этой части Питера, а у интересных старых домов иногда бывают не менее интересные крыши. Сейчас, в первой половине дня на террасу Корышева падала тень, а вот вечером здесь можно и на солнышке понежиться, и отличные закаты наблюдать.

Из комнаты просочился крепкий ядрёный аромат кофе. Никакого апельсина я пока не почувствовала, но это было и не важно. Для того, чтобы хватило сил бежать дальше, порция крепкого кофе не помешает, с апельсином или без.

Я достала телефон, открыла список контактов.

Звонить Максу было нельзя. Надо, чтобы его телефон работал как можно дольше, тогда остаётся шанс его засечь. Но если ему будут звонить все, кому не лень, каждый непринятый вызов всё быстрее и быстрее будет снижать заряд батареи на его трубке. И если все начнут названивать, скоро названивать будет некуда.

И всё-таки я нажала на зелёную кнопку.

Вызов проходил, я слышала гудки, но никто не отзывался. Я опустила руку с телефоном и уже собралась нажать на отбой, как мне послышался приглушённый звук.

Я снова поднесла трубку к уху, но в таком положении я слышала только гудок из динамика. Опять опустила руку…

Два удара — хлопок… Два удара — хлопок… Очень глухо, еле слышно.

Я сбросила вызов, удары резко оборвались.

На крышу выбрался Корышев с маленьким подносиком. На нём стояли две небольшие чашечки с блюдцами, а от приплывшего вместе с чашками аромата у меня даже голова закружилась.

— Пожалуйста, — Корышев вежливо улыбнулся и поставил одну из чашечек передо мной.

— Да, спасибо. Одну секунду… — я снова взялась за телефон.

Пока Корышев усаживался за столик с торца, я прислушалась. Всё было тихо. Не выдержав, я снова позвонила Максу. Он, как и прежде, не ответил. Опустив руку и телефоном и даже зажав его ладонью, чтобы не мешали гудки, я опять прислушалась. Откуда-то снова ритмично ударяло и хлопало.

— Это у вас телефон звонит?

— Какой телефон? — Корышев рассеянно хлопнул себя по нагрудному карману рубахи. — Нет.

— А квартирный?

— У меня носимая трубка, где-то валяется. Но её «дзынь» я ни с чем не спутаю. Где вы вообще слышите звонок?

— А вы не слышите? Музыка…

Корышев добросовестно прислушался:

— Музыка? Не музыка это, только ритм. Должно быть, от соседей прорывается.

Я торопливо нажала на сброс. Ритм стих.

Да, скорее всего. От соседей. Наверное, прямо под нами у кого-то открыто окно, а всё остальное — просто дурацкое совпадение. И всё-таки очень странно, что одновременно с тем, как я пытаюсь пробиться к Максу, где-то начинают включать «We will rock you». Ещё страннее, что выключают, как только я сбрасываю вызов. Будто бы кто-то знает, что эта песня у Макса поставлена мелодией звонка, и нарочно меня дразнит.

Я осторожно глотнула из чашечки. Настой был совершенно адской крепости, но послевкусие в самом деле приносило что-то цитрусовое.

Я посмотрела направо, на такую же мансарду с другой стороны дома. Там дверной проём, ведущий на крышу, был заложен свежей кирпичной кладкой.

— Сосед решил не рисковать. У него маленькие дети, — пояснил Корышев, проследив за моим взглядом.

Я взглянула на невысокую длинную надстройку вдоль крыши, что соединяла две мансарды. В ней не было окон, только низкая дверь посредине.

— Тут тоже живут?

— Нет, тут с послевоенных времён просто чердак, — отозвался Корышев.

Я, наконец, посмотрела и на него. Он опять глядел на меня в упор.

— Меня зовут Никита, — сказал он. — Впрочем, кажется, вы в курсе.

— Да, я в курсе.

— А давайте перейдём на «ты»? А то наша светская беседа не удаётся. У меня не получается ни поднять тебе настроение, ни извиниться. Ты по-прежнему на меня злишься.

— Я не злюсь. Потерянный телефон — это такая мелочь!.. — пробормотала я. — А настроение ты мне всё равно не поднимешь. Сегодня неподходящий для этого день.

— Как тебя зовут?

— Лада.

Он сжал губы, не то одобрительно, не то удивлённо:

— Прекрасное имя.

— Уж какое есть, — буркнула я, отпивая последний глоток экзотического кофе. — Спасибо, было очень необычно и вкусно.

— Тогда повторим? — Корышев вопросительно наклонил голову. — На этот раз добавлю щепотку корицы.

Я помотала головой:

— Нет, спасибо. Мне пора. Да и ты, как я поняла, кого-то ждёшь.

— Я жду, да. Но ко мне придут намного позже, а когда ты позвонила в дверь, мне почему-то подумалось, что тот, кого я жду, всё бросил и примчался раньше…

— Извини, что разочаровала.

— Ты не разочаровала уже хотя бы тем, что не оказалась девушкой с котом, — грустно улыбнулся Корышев.

— Что за кот?

— Соседка снизу добыла где-то номер моего квартирного телефона и повадилась названивать мне, как только её кот в очередной раз пойдёт по кошкам, — немного раздражённо пояснил он. — Почему-то ей кажется, что я заманиваю его в свою квартиру. Вчера она весь вечер грозилась прийти и проверить. Поэтому, когда я тебя увидел, решил, что это она выполняет свою угрозу.

— Ты не знаешь в лицо соседку по подъезду?

— Это так удивительно? Да, предпочитаю не знать.

— А кот? Ты его не заманиваешь?

— У меня на кошек аллергия, — мрачно отозвался Корышев. — К тому же я не видел его ни разу, даже не представляю, какой он масти.

— Никита, спасибо тебе за кофе. Я пойду.

— Посиди ещё, — попросил он неожиданно тихо.

— Зачем?

Он промолчал. Потом взглянул на меня грустно:

— Лучше бы ты была моим новым надзирателем. Ты, а не какой-то Максим Серов.

— Увы, это невозможно.

— Я знаю, что невозможно, — кивнул он. — Ты ведь не из дружины.

— Вообще-то… Я не дружинник, но я там работаю.

— Я так и подумал. Я знаю питерскую дружину. Не всю, конечно. Но я давно под надзором и знаю, что таких, как ты, они в оперативниках не держат.

— Каких это «таких»?

— Юных. Красивых. Добрых. И… уж извини… — Корышев стрельнул глазами в мою сторону. — … легкомысленных.

— Это верно. Это ещё мягко сказано. Ещё поискать надо такую дуру, которая не пройдёт мимо гопников и полезет защищать неизвестно кого. А потом ещё, несмотря на то, что её посылают подальше, будет навязываться с помощью, подарит свой телефон, а в довершении картины ещё и придёт к этому ворюге и хаму кофе пить!

Корышев слушал и размеренно хлопал ресницами.

— Прости, я не хотел тебя обидеть, — сказал он смиренно. — Я прекрасно понимаю: ещё бы немножко, и они меня убили бы. Ты, Лада, мне жизнь спасла. Не хочу быть неблагодарным.

— Ты даже не представляешь, как легко я переживу твою неблагодарность! И не надо меня обхаживать. Я не стану на тебя жаловаться, и твоё досье не пострадает!

Я вскочила из-за стола и пошагала обратно в комнату.

За моей спиной Корышев поспешно поставил чашки на поднос и пошёл следом.

— Можешь меня не провожать, я не заблужусь! — заявила я, сворачивая в узкий коридорчик.

Корышев не стал меня ни догонять, ни окликать. Я уже прошла почти весь путь до двери, как в глубине квартиры раздался грохот, потом звон бьющейся посуды и глухой удар. Я развернулась и пошла назад.

Корышев лежал на полу у квадратного журнального столика, прямо на осколках разбившихся чашек, и силился подняться на ноги.

— Эй, ты что это?

Он как-то нетвёрдо отмахнулся.

Я побежала к нему:

— Никита, что с тобой?

— Перетянул… — простонал он, бросив попытки подняться, и откинулся на спину. — Время перетянул… Кокон давит…

— Не надо было затевать этот кофе!

— Да он-то тут причём? — он снова отмахнулся. — Ты иди, не обращай внимание на меня.

— Тебе помочь?

— Не надо, ни к чему. Я сам, я привык… Вот только растолкай подальше осколки, если не трудно, — попросил Корышев и перевалился на бок, поворачиваясь ко мне спиной.

Я присела, аккуратно собрала осколки — к счастью, они все были довольно крупные — и отнесла их в мусорное ведро.

Когда я вернулась к Корышеву, он лежал в той же позе, мерно и бесшумно дыша.

В просторной комнате становилось душно, но, если оставить открытой дверь на террасу, к ночи, а особенно под утро, может стать холодно. Поэтому я огляделась по сторонам, стянула плед с дивана и накинула его на Никиту.

— Да брось ты… Ну, зачем?.. — пробормотал он едва слышно.

— Затем, что замёрзнешь без одеялка.

Диванную подушку я ему под голову пропихнула с трудом, безвольное тело стало настолько тяжёлым, даже приподнять его за плечи мне было не под силу.

— Спасибо… И будешь уходить — дверь захлопни…

Последние слова он произнёс еле слышным шёпотом и затих.

Я осмотрела напоследок мирно уснувшую кикимору. Какой лёгкий кокон, везёт же некоторым. И не скажешь, что вторая группа.

Больше мне нечем было ему помочь.

Теперь выйти из квартиры, захлопнуть дверь и бегом обратно на Черняховского, к Эрику, к ребятам. Просто отсиживаться дома и ждать новостей я всё равно бы не смогла.

Стоя над Корышевым, я вытащила телефон и, отчаянно ругая себя за нетерпение, ещё раз позвонила Максу.

«We will, we will rock you… We will, we will rock you…»

Громче. Намного громче, чем это было на улице. Словно где-то рядом. Не в студии, нет, но где-то в пределах квартиры или за ближайшей стеной.

Я кинулась искать, моля, чтобы у Макса подольше пожила батарейка в телефоне.

Громче всего песня Queen звучала в ванной комнате. Я перевернула там всё. Залезла во все шкафчики, корзины и ящики, вытащила из стиральной машины ворох одежды, приготовленной в стирку, но телефона не нашла.

Я сбросила вызов. Песня оборвалась.

— Эй, а ну-ка проснись! — бросилась я к Корышеву и попыталась растолкать его.

Ну да, куда уж там.

И тогда я набрала Баринова.

— Дима, ты мне нужен, срочно!..

Воскресенье, пробок мало. Группа Баринова домчалась до Петроградки меньше, чем за полчаса.

Я рассказала Димке всё, что знала. Ребята устроили обыск и перевернули вверх дном всю квартиру. Попутно Баринов позвонил технарям, и те снова заверили, что система не числит телефон Макса работающим и не определяет его местонахождение, а в доме на улице Мира работают стационарные и мобильные телефоны, не имеющие к нашему делу никакого отношения.

И всё же неопределяемый телефон Макса пока ещё играл нам свою песню. Лучше всего слышно было в ванной и на крыше рядом с дверью на чердак. Ванную ребята перерыли ещё раз, а дверь на чердак, не найдя ключа, просто высадили и нашли то место, где звук был громче всего: у стены, граничащей с ванной Корышева. Но на чердаке не было ничего, кроме пыли. На полу чердака и на стене не было никаких дыр и выбоин, куда можно было бы припрятать телефон.

Звук был слышен — телефона нигде не было.

Баринов в четвёртый или пятый раз лично провёл эксперимент и позвонил Максу.

Под аккомпанемент Queen он молча задумчиво покивал и сбросил звонок.

— Это ведь не может быть чёртовым совпадением, правда?! — с надеждой спросила я, потому что иногда мне начинало казаться, что у меня какая-то затяжная галлюцинация.

Баринов задумчиво надул и без того пухлые щёки, выдохнул и ответил неохотно:

— Может быть и совпадением, но по совокупности обстоятельств маловероятно.

— А по-человечески?

— По-человечески — покрепче тряхнуть надо вот этого, — Баринов кивнул на Корышева, что продолжал безмятежно спать посреди жуткого кавардака, который учинили ребята. — Он единственный, кто может что-то нам пояснить. Не может он не знать, что тут творится, это очевидно.

— Бесполезно его трясти, ты же видишь.

Баринов подошёл к кикиморе и несильно, но резко ударил его ногой под рёбра. Корышев только беспомощно мотнулся туда-сюда, не проронив ни звука.

— Дима, ну что ты делаешь?! — возмутилась я.

— Не дёргайся попусту, — примирительно сказал Баринов. — Я даже без замаха.

— Ты на себя посмотри! Тебе замах и не нужен!

Димка Баринов здоровый, высокий, плотный. С плохими физическими данными в дружину не берут, тут сила каждый день требуется. Не все гиганты, конечно, но слабаков нет ни одного.

— Лад, да всё нормально. Он тоже далеко не задохлик. Не покалечил я его, синяком отделается, — фыркнул Димка. — Возьмём его с собой, там разберёмся.

— Дима, какая разница, здесь или там? Если он всё равно в коконе?

— Вот это ты правильно сказала, — вздохнул Баринов. — Какая, к бесу, разница, где? Результат нужен нам сейчас, а где — неважно. Ведь так?

— Так, — ответила я, не раздумывая.

— Хорошо. Тогда вперёд, — решительно сказал Баринов и опустился на колени рядом с кикиморой. — Разговорится, как миленький.

Дальше всё чётко, по инструкции.

Уложить кикимору на спину. Баринов взял Корышева за плечи и развернул одним резким чётким движением.

Расстегнуть и снять одежду, обнажить кикимору выше пояса: а то из штанов попробуй вывернись ещё, а вот из рубахи, да ещё и с пуговицами — как нечего делать, и не удержишь, одна рубаха в руках и останется.

Подложить под лопатки что-то, чтобы голова кикиморы запрокинулась. Баринов использовал диванную подушку, которую я с таким трудом запихала Корышеву под голову.

Надеть тонометр. Баринов снял с ремня футляр, вынул напульсный тонометр, надел его на кикимору, включил.

Потом Димка достал из внутреннего кармана небольшую никелированную коробочку, чуть потолще портсигара, раскрыл. Внутри лежали несколько заправленных инъекторов. Баринов взял один и замер, внимательно вглядываясь в показания тонометра.

— Пульс ровный, но слабый. Придётся на шее вену поискать, — задумчиво проговорил Димка.

— Дим, а толк-то будет от всего этого? — печально спросила я. — Всё равно ведь так долго ждать.

— Не долго, — возразил Баринов, склоняясь над кикиморой и держа инъектор наизготовку. — Пять-семь минут, и очнётся.

— Это у тебя что, ментолин?! — изумилась я.

Баринов выпрямился и повернулся ко мне:

— Да.

— Ты что, с ума сошёл?!

— У тебя есть другое предложение? Я слушаю, — невозмутимо сказал Димка.

Если не делать ничего, спокойный кокон может продлиться до недели. Если использовать разрешённые активизирующие препараты, можно разбудить кикимору в пределах суток, реже двух. А ментолин рвёт кокон практически сразу. Но это жестокая физическая пытка, поэтому ментолин для применения в дружине официально запрещён. Если сейчас вколоть Корышеву этот шприц, крючить и колбасить его будет очень жёстко. Но Макс… Мой Макс попал в беду, и есть ли у меня выбор?

— Хорошо, Дима. Нет других предложений. Коли.

Баринов ободряюще улыбнулся мне, снова склонился над кикиморой и сделал укол.

Убрав использованный шприц обратно в коробочку, Димка взглянул на меня серьёзно:

— Лада, ты не выдавай меня, договорились?

— Я знаю, что некоторые ребята достают где-то эту дрянь и применяют. Марецкий, например. Но чтобы ты?!

Баринов не смутился, только стал ещё серьёзнее:

— Иногда в нашем деле без этой дряни не обойтись. Вот как сейчас, например. Не выдашь?

— Я с Карпенко не секретничаю, — отрезала я.

— Да Карпенко-то знает, — хмуро отозвался Баринов. — Ты Айболиту нашему не рассказывай. Мне будет стыдно ему в глаза смотреть.

Я только кивнула. Вот не мне теперь Димке мораль читать.

Баринов глянул на экран тонометра.

— Ребята! — окликнул он своих напарников. — Давайте сюда.

Парни подошли, опустились на пол по бокам от Корышева.

— Это вторая группа, не забывайте об этом, — строго сказал Баринов. — Не зеваем и не расслабляемся. Особенно тебя, Дэн, касается… Внимание, параметры критические.

Баринов встал над кикиморой на колени, потом уселся ему на ноги. Напарники таким же способом зафиксировали Корышеву руки.

— Давление поползло, — предупредил Баринов и поправил тонометр на кикиморе, повернул так, чтобы экран не разбился, если руку сильно трясти будет. — Всё, ребята, работаем.

Они замерли, прижимая к полу совершенно безжизненное тело.

И тут Корышев дёрнулся. Потом ещё и ещё раз, всё чаще и чаще. Его тело напряглось и выгнулось на несколько секунд, а потом обмякло. Но дружинников не проведёшь, они своё дело знают. Парни ещё сильнее навалились на кикимору.

Корышев размеренно задышал. Вдох у него был бесшумный, а выдох сильный и хриплый, словно у тяжёлого астматика. И выдохи становились всё громче и отчаяннее, словно он хотел сбросить держащих его парней. Но он не хотел. Он пока ничего не хотел. Ему было больно, его мучили парализующие судороги по всему телу.

— Лада, ты выйди, что ли, — проговорил Баринов с досадой. — Не надо тебе на это смотреть…

Видела я это, и не раз. Ничего хорошего, мягко говоря.

Я просто отошла в сторону, присела на пол у дивана и, подтянув колени к себе, согнулась и спрятала лицо.

— А, чёрт! — сдавленно выругался Баринов. — Пульс взлетел… Дэн, я кому сказал, твою ж мать?! На дело смотри!

Через всего несколько секунд возились на полу и пыхтели уже все четверо. Корышев — высокий сильный мужик, а когда кокон сопротивляется разрыву, мышечная сила многократно возрастает и, помноженная на судороги, делает кикимору очень опасной.

Я слушала сопение ребят и мучительные стоны Корышева, и мне хотелось провалиться куда-нибудь.

— Та-а-ак, обоссался, наконец, — с облегчением отметил Баринов. — Отлично. Сейчас на спад пойдёт…

Прошла ещё пара минут, и Баринов деловито скомандовал:

— Отдыхаем немного, но не расслабляемся!

Я подняла голову.

Они посадили Корышева, завели ему руки назад, надели наручники и прислонили его к стене. Он больше не бился в конвульсиях, но дышал всё ещё с усилием. Лицо его было свекольного цвета, пот бежал струйками по щекам, по плечам, по груди. Глаза казались двумя чёрными дырками. И эти дырки смотрели прямо на меня.

Как же всё просто получается в этой жизни. Взять странного человека, который любит кофе, обжаренный на стружках апельсинового дерева, и за пять минут превратить его в едва живой обоссавшийся кусок мяса.

Корышев медленно провёл языком по губам.

— Воды хочешь? — спросил Баринов.

Кикимора медленно покачал головой.

— Как тебя зовут, помнишь?

— Я даже, как тебя зовут, помню, — сипло проговорил Корышев. — Давно не виделись, Дмитрий.

— Как себя чувствуешь?

— Только не надо делать вид, что это тебя заботит, — фыркнул Корышев с трудом.

— Штаны чистые дать?

Корышев посмотрел вниз, покривил губы и пожал плечами:

— Да зачем? Я ж не со страху, а по обстоятельствам, так что мне не зазорно. А вы нюхайте, вам не помешает.

Баринов пожал плечами и повернулся ко мне:

— Ну вот, Ладка, а ты боялась. Клиент — как огурец!

Да уж, боялась я точно напрасно. После такой встряски так чисто выйти из кокона и настолько безупречно держать себя в руках… Похоже, Корышев гуляет на свободе не благодаря связям мамаши, а потому что научился идеально справляться со своим организмом и сумел это доказать.

Я встала и подошла к Баринову. Мы вместе присели перед кикиморой.

— Догадываешься, зачем мы тебя разбудили?

— Понятия не имею, — проворчал Корышев.

— Где Максим Серов?

— Не знаю, — коротко ответил, посмотрев в глаза сначала мне, потом Димке.

— А я думаю, знаешь, — сказала я.

Корышев повернулся ко мне. Его лицо постепенно светлело. Лоб уже принял нормальный цвет, только щёки и подбородок ещё пылали.

— Думай, что хочешь, запретить не могу, — проговорил он и хрипло покашлял. — Я ничего об этом не знаю.

— Макс собирался к тебе зайти. И я уверена, он заходил. Где-то здесь в квартире или рядом снаружи отзывается его телефон. Где он?

— Из-за той истории ты решила, что я телефонный клептоман? — устало пробормотал Корышев. — Я ничего не знаю о Серове. Не встречал его и не прятал его телефон.

— Ты врёшь!

Кикимора пожал плечами и промолчал.

Я вынула телефон и вызвала Макса.

— Слышишь?

Корышев нахмурился, прислушиваясь.

— Слышу, — согласился он.

— И что это?

— Откуда мне знать?

Песня оборвалась. Я не сбрасывала вызов, но песня оборвалась. Я позвонила ещё раз: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети»…

— Дим, — жалобно сказала я. — Неужели трубка Макса разрядилась?!

Баринов приобнял меня и потёр моё плечо:

— Не паникуй. Мы всё выясним.

Я отвернулась, пряча лицо. Моих слёз никто никогда не видит, это моё правило.

— Слушай, Корышев… — Димка без злобы, но уже раздражённо повернулся к кикиморе. — Пропал наш товарищ, и это для тебя очень серьёзно, как ты понимаешь. Мы ж тебя наизнанку вывернем.

— У вас есть факты, что я к этому причастен? — вздохнул Корышев. — Музыка за стеной — это всего лишь музыка за стеной. А теперь у вас даже и она не играет.

— Но мы все, все четверо, можем подтвердить, что слышали звонок.

— Вы можете сказать, что слышали, но подтвердить это вам нечем, — усмехнулся Корышев. — Ищите, давайте… Я даже сопротивляться не буду. Можете разобрать полы, сломать стены, вскрыть потолок, но вы не найдёте здесь ни живого Серова, ни мёртвого Серова, ни телефона. Давайте, вперёд. Мне хоть будет, на что пожаловаться вашему начальнику. А так не жаловаться же мне на то, что вы ввели мне запрещённый препарат. Эка невидаль в наше время, прямо немыслимо представить…

Баринов молчал. Ситуация действительно оборачивалась не в нашу пользу.

— Слушайте, дружинники, — с плохо скрытым раздражением сказал Корышев. — Я не ем надзирателей ни на ужин, ни на завтрак. Оставьте меня в покое. Я не виноват, что вам что-то показалось, привиделось и послышалось. Снимайте с меня наручники и убирайтесь к чёртовой матери!

У Баринова грозно затрещала рация. Он потянул её из держателя на рукаве.

— … Всем группам в районе Новолитовской и поблизости! Ситуация ноль! Срочно нужна силовая поддержка!

Димка с сожалением цокнул языком:

— Ну как назло, ни раньше, ни позже… Лад, я бы промолчал, но по нулёвке надо ехать.

— Ты кому объясняешь? — вздохнула я.

— Баринов на Мира! — отозвался он в микрофон. — Выезжаем на точку!

Там тоже какая-то беда на этой Новолитовской. И раз ситуация ноль, значит, или кто-то из наших, или обычные люди в опасности. И все дежурные группы, кто сравнительно недалеко, отзовутся и поедут, если, конечно, совесть не потеряли. Баринов не потерял.

— Ребята, в машину, быстро! — скомандовал Димка.

Его напарники моментально исчезли из квартиры.

Баринов нетерпеливо кивнул и мне:

— Ну, что стоишь? И ты давай в машину.

— Вам нельзя меня брать, ты же знаешь.

— А мы тебя в машине запрём. Отработаем вызов и сюда вернёмся. Этот… — Баринов мотнул головой в сторону кикиморы, — … в наручниках и ссаных штанах из квартиры никуда не денется.

— Давай, я лучше здесь останусь. На всякий случай.

Баринов на несколько секунд задумался.

— Ладно, оставайся, — решил он. — С руками за спиной он будет вести себя хорошо… Правда, Корышев?

Кикимора покосился на нас и, не открывая рта, утвердительно угукнул.

Я пошла за Бариновым в прихожую.

— Ты повнимательнее с ним, — серьёзно сказал Димка, выходя из квартиры. — Так-то он в нашей конторе на хорошем счету, но сейчас он зол, оскорблён и унижен, поэтому лучше к нему близко не подходи. Не рискуй. Дождись нас. Я ещё по пути с Карпенко поговорю, расскажу всё, как есть, посмотрим, затеет он расследование по форме или скажет нам Корышеву извинения принести…

— И если извинения?

Баринов оглянулся, уже спускаясь с лестницы:

— Тогда извинимся. А душу из него потом всё-таки вытрясем. Я ж его насквозь вижу: он что-то знает, но не хочет говорить.

Я захлопнула дверь и вернулась в комнату. Корышев сидел на прежнем месте у стены, и его несильно, но заметно потрясывало.

Увидев меня, он демонстративно отвернулся.

Я села на диван, вынула телефон, набрала Макса. «Аппарат абонента выключен…»

Что же с тобой случилось, Максюша?

Я редко так его вслух называю, и только наедине. Он всегда напускает на себя такой суровый вид, и это с ласковым именем совсем не вяжется.

Когда ввели закон о поднадзорных группах, выяснилось, что я, так мечтавшая быть официально зачисленной в дружину, должна забыть об этом раз и навсегда. Всего лишь потому, что я дочь кикиморы. Поняв, что за мной теперь будут постоянно наблюдать, что надо мной будут стоять опекуны и держать свечку надзиратели, я была в отчаянии. Спасибо Карпенко, тогда он ещё отнёсся ко мне если не как к дочери полка, то как к сестре дружины, то есть, как к одной из них. И надзирателя выделил самого образцового, как он сказал. Я плохо знала Максима Серова: только в лицо да по имени, невозможно же завести приятельские отношения со всеми дружинниками сразу. Известно про него было только то, что он унылый педант и кикимор ненавидит. Так что, представив себе угрюмую физиономию своего надзирателя, я поблагодарила судьбу за то, что плановые визиты по графику полагаются всего раз в две недели, и это можно пережить.

И началась моя жизнь в качестве поднадзорной. Максим приходил точно по графику. Был вежлив, вопросы задавал только предусмотренные инструкцией, подсовывал лист посещений на подпись, произносил все необходимые напутственные слова и исчезал. «Я занимаюсь с тобой ерундой», — сказал он мне как-то с досадой. — «Это такой бредовый закон! Ясно же, что ККМР к генетике никакого отношения не имеет». «Так не приходи, в чём дело-то?» — удивилась я. — «Давай, я тебе лист этот на год вперёд подпишу». Он только головой покачал: «Нет, будем делать всё, как положено. Надо так надо».

Он приходил, как и раньше, один раз в две недели по графику и иногда без предупреждения, записывая это в лист посещений, как внеплановый визит. Только дурацких вопросов по инструкции больше не задавал. Мы просто беседовали о том, о сём. Оказалось, что Макс совсем не угрюмый и не злой, что он много знает, умеет заразительно улыбаться и неплохо справляется с починкой бытовой техники. Руки у него были умелые, движения плавные, а вечно печальный взгляд… ну, что ж, видимо, была к тому причина.

Однажды он приехал внезапно, не в гражданском, как ребята обычно ходят по квартирам, а в форменной куртке, порезанной и заляпанной свежей кровью. Показал глубоко пропоротые царапины на шее. «Ты извини», — сказал он виновато. — «Я не могу в таком виде дома появиться. Мне надо привести себя в порядок. Пустишь?» Я обработала ему раны, выстирала, высушила и зашила куртку, не задавая вопросов. «Всё, можешь идти. Теперь жена не испугается». «Да не жена», — усмехнулся он. — «Я с отцом живу. У него от такого зрелища третий инфаркт случиться может».

И вот как-то раз я поймала себя на том, что к плановому визиту своего надзирателя стараюсь надеть одёжку покрасивее. И мне казалось, что он это замечает. А на службе я пыталась не сталкиваться с ним и в рейды с его группой не напрашивалась. Мне казалось, что будет заметно, как я на него глазею.

«Зачем ты столько времени проводишь с кикиморами? В подвале за ними ухаживаешь, в рейды вмешиваешься?» — спросил он как-то, и в его голосе прозвучало осуждение. «Помогаю. Просто помогаю. Должен же им кто-то помогать», — ответила я. Макс тогда ничего не сказал, но было видно, что мой ответ ему не очень-то понравился. И мне это было неприятно. Я всё равно бы делала то, то считаю нужным, в любом случае, но оказалось, что мнение Макса для меня важно. И мне было нужно понять, почему он меня не одобряет. На следующий день я кинулась выведывать информацию о Максе, и знающие люди в дружине меня просветили, что несколько лет назад Максим потерял брата, который влюбился в девчонку-кикимору, жил с ней, любил-лелеял, научился помогать в коконах, а она убила его. Без умысла, конечно же. Просто так получилось, так у кикимор бывает. Мать Макса от такого горя оправиться не смогла и вскоре умерла, и теперь мой надзиратель своих поднадзорных кикимор не жалует ещё сильнее, чем прежде, хотя на его работе это не отражается, он просто следует инструкциям.

Однажды Макс появился у моей двери поздно вечером с двумя огромными коробками с пиццей. «Это что, внеплановый визит?» — удивилась я. «Не совсем. У тебя чай есть? А то вот», — он тряхнул коробками. — «С самого утра поесть было некогда». «Так, что аж переночевать негде?..» — дёрнул меня чёрт за язык. «Нет, с этим-то как раз всё в порядке, — неловко усмехнулся он и пожал плечами. — «Извини, кажется, я плохо подумал… Ничего, поужинаю дома». Он ушёл, а я всю ночь прошмыгала носом на пустой кухне. Мне так хотелось как-то вернуть Макса, но я не представляла себе, как. Позвонить и сказать, что ничего такого я в виду не имела, и что он неправильно меня понял и зря ушёл? Чем дольше я раздумывала, позвонить или нет, тем этот звонок становился всё более бессмысленным. В следующий раз Макс пришёл только в день очередного планового посещения и ничем не подал вида, что между нами что-то не срослось.

А потом мы всё-таки оказались вместе в одном рейде. Ловили молодую женщину-кикимору, которая не выдержала разлуки с семьёй, соскучилась по детям и бросилась из интерната в бега. Поймали мы её под Питером в глухой деревеньке, загнали на какой-то полусгнивший деревянный мост над речкой. Она пригрозила, что прыгнет вниз. Мост был не особо высокий, пусть бы и прыгала, пожалуй, но кто-то из местных сказал, что там внизу очень мелко, и большие валуны. Стоило столько за ней бегать, чтобы в итоге получить труп. Я пошла с ней поговорить. Женщина была на взводе и слушать меня не очень-то хотела. Дело было ночью, а ночью кикиморы бывают особенно непредсказуемы. Слушала она меня, слушала, и уже вроде даже согласилась смириться и поехать с нами, как вдруг с силой спихнула меня с моста и бросилась бежать. Я зацепилась за крайнюю доску, понимая, что через несколько секунд руки всё равно разожмутся и я навернусь на те самые валуны за милую душу. Так бы и случилось, но подоспел Макс, схватил меня за руку и вытащил обратно на мост. Как уж у него получилось меня, оглоблю этакую, так элегантно, одним рывком вытянуть из-под моста, это загадка. А он мало того, что вытянул, обнял так, словно у него что-то безумно дорогое чуть не отняли. «Ты как?» — спросил. «Как, как… — проворчала я. — Ты мне, похоже, плечо вывихнул. Болит…» Он только засмеялся тихонько. А ребята тем временем кикимору всё-таки отловили, и Макс отправил их с добычей в Питер, сказал, мы с ним своим ходом доберёмся, потому что уже некуда торопиться. И мы не торопились. Мы нашли заброшенный дом на краю деревни, а в нём закуток, над которым не текла крыша. И мы любили друг друга так, будто ему завтра на фронт, а мне рыть окопы, и неизвестно, когда в следующий раз судьба сведёт.

Через пару дней Макс перевёз ко мне кое-какие свои вещички. И моя замечательная квартирка стала совсем замечательной, потому что в ней теперь всё работало, и ничего больше не ломалось. И мебель теперь стояла так, как мне хотелось. И деньги квартирной хозяйке платились без задержек. И было, для кого варить рассольник и печь вафельный тортик. И были рядом эти добрые и умелые руки и эти печальные глаза странного цвета. Я специально изучала в сети палитру синего: «синяя сталь» — такого цвета глаза у Макса.

Мы жили вместе почти два года и ничего не собирались менять.

Макс добрый и надёжный, и со мной не могло больше случиться ничего плохого, потому что он рядом. О том, что с самим Максом может что-то случиться, я не думала, чтобы не накликать беду. Но беда, как оказалось, сама с усами.

И вот теперь аппарат абонента выключен.

Всё ещё веря в чудо, я снова вызвала Макса. Бесполезно…

— Что ты так мучаешься?

Я вздрогнула. Размечтавшись в квартире Корышева на его диване, я как-то забыла о его существовании. Он же сидел на прежнем месте, только чуть развернулся, видимо, руки затекли.

— А ты что, утешить хочешь? — огрызнулась я. — Тогда скажи мне, где Макс?

— Сними наручники, мне переодеться нужно.

— Надо было соглашаться, когда тебе предлагали. Жди теперь. Ребята приедут, они тебя и переоденут.

Корышев тяжело вздохнул:

— Да не бойся ты, я уже совершенно очухался. Голову распирает, но это просто давление никак не успокоится. Кидаться на людей мне не с чего.

— Мне не оставили ключа, а открывать наручники скрепкой я не умею, — я встала с дивана. — Где здесь аптечка?

— Зачем тебе?

— Дам тебе что-нибудь от давления.

— В кухонном буфете правый верхний ящик.

Я перебрала упаковки с лекарствами, нашла нужную и принесла Корышеву таблетку и стакан воды. Он послушно открыл рот, а потом жадно осушил стакан.

— Спасибо, Авва.

— Как ты меня назвал?!

Корышев захлопал глазами:

— Ты что, впервые слышишь?

Нет, конечно, не впервые. Сначала я узнала, что Эрика за глаза называют Айболитом, и это мне даже понравилось. Нравится ли Эрику, неизвестно. Сомневаюсь даже, что он в курсе. А вот потом я выяснила, что у книжного Айболита была верная помощница — собака Авва, и у нашего Айболита тоже такая есть, и это я.

— Не называй меня так. Мне не нравится собачья кличка.

— Все претензии к Чуковскому, — пожал плечами Корышев.

— Откуда ты знаешь об этом? Я не помню, чтобы ты бывал у нас в подвале за то время, пока Эрик там работает.

— Да это весь Питер знает, — пожал плечами Корышев. — Все питерские кикиморы, кто и не бывал у вас в подвале, всё равно знают, что там есть добрый доктор и его очаровательная помощница.

— Не зли меня!

— С утра ты не была настолько злой. С утра ты меня жалела, одеялком вон накрывала…

Слово «одеялко» Корышев произнёс с насмешкой. С мягкой, но всё-таки насмешкой.

— Я тогда не знала, что ты мне солгал.

Корышев пошевелился, подёргал затёкшими плечами.

— Послушай меня, Лада, — сказал он спокойно. — Если мы сейчас дождёмся возвращения дружинников, это ничего не даст. Они могут отвезти меня к вам на Черняховского и сунуть в камеру. Могут наколоть меня ментолином и дождаться, пока я сдохну от нескольких инсультов подряд. Могут придумать мне ещё какую-нибудь пытку. Это бесполезно, потому что они услышат только «я ничего не знаю». Но…

Он выгнулся, покрутил головой, покачался из стороны в сторону.

— Что «но»?!

— Но, если мы с тобой договоримся, — произнёс Корышев и посмотрел мне в глаза. — Если обойдёмся без славных дружинников… То, возможно, ты получишь то, что тебе нужно.

Я знаю, что считается, будто первое впечатление о человеке, самое первое, на уровне инстинкта — самое верное. Но Корышев произвёл на меня уже не одно первое впечатление, будто бы я не одного человека повстречала, а нескольких. Сначала я увидела нелюдима, у которого проблемы с родственниками. Потом гордого упрямого хама. Сегодня утром это был вежливый, радушный парень, в чём-то даже очаровательный. Позже — мужественный человек, вынесший физические страдания и не потерявший достоинства. А теперь это был самый настоящий манипулятор, хитрый и знающий себе цену.

— Ты просто пытаешься меня заболтать, чтобы я тебя освободила. Не выйдет.

Он покачал головой и ничего не ответил.

— Ты знаешь, где Макс?

— Допустим, знаю.

Я бросилась к Корышеву, вцепилась ему в плечи:

— Он жив?!

— Должен быть, — сказал Корышев задумчиво. — Не вижу причин, с чего бы ему умереть так быстро. А как дальше дело пойдёт, неизвестно.

— Где он?! Говори, где он!

— А вот это — предмет договора, — произнёс Корышев спокойно.

— Я не могу снять с тебя наручники!

— Да не больно-то мне это и нужно, — усмехнулся он.

За его спиной что-то упало на пол с глухим стуком. Корышев пошевелился и вытащил из-за спины руки:

— Вот и вся проблема.

Он встал, пошатываясь. Нераскрытые наручники остались лежать у стены.

— Как ты это сделал?!

— Слишком подвижные суставы. Иногда это мешает, а иногда, как видишь, очень кстати, — ответил Корышев.

Подойдя к шкафу, он достал какие-то тряпки.

— Мне надо в душ. Я быстро, никуда не уходи, — сказал он и вышел. Почти сразу же в ванной полилась вода.

Мог бы и не предупреждать. Можно подумать, что после всего увиденного и услышанного я могла вот так просто встать и уйти. Хотя, возможно, уйти следовало, ради собственной безопасности.

Вернулся он в самом деле быстро, в тёмных джинсах и бордовом джемпере. Улыбнулся мне, как старой знакомой, хотя улыбка оказалась вымученной. Ещё бы, разрыв кокона не проходит бесследно даже для таких выносливых экземпляров.

— Никита, где Макс? Я хочу видеть его. Немедленно.

— Это я уже понял, что ты хочешь, — кивнул Корышев. — Но немедленно не получится. Потому что увидеть Серова ты сможешь только при одном условии, а по щучьему велению его не выполнишь, это требует некоторых усилий.

— Что за условие?

— Ты должна стать кикиморой.

Несколько секунд я соображала, не ослышалась ли.

— Зачем?

Корышев усмехнулся:

— Какой странный вопрос! Ладно бы ты спросила «как?».

— Нет, я спрашиваю «зачем».

— Если очень сильно чего-нибудь хотят, вопрос «зачем» обычно не задают. Ты же хочешь увидеть своего парня? А я хочу, чтобы ты стала кикиморой.

— А больше ты ничего не хочешь?! — разозлилась я.

— Сесть хочу, — кивнул Корышев и, покачнувшись, шагнул к дивану. — Слишком беспардонно вы меня выдернули, ноги не держат.

До цели он не дошёл. Его колени подогнулись, и Корышев кувырнулся вперёд, уткнувшись лицом в край дивана.

Наш подвал на Черняховского когда-то был обычным подвалом с холодными сырыми кирпичными стенами и земляным полом. Кирпичные стены я ещё застала: когда Эрика приняли в дружину, подвал как раз перестраивали под накопитель-передержку. Сделали небольшие камеры с деревянными полами и освещением, проложили вентиляцию, оборудовали санузлы и кухню. За пару лет Эрик со своей неуёмной энергией всё усовершенствовал. Появились общая спальня и отдельные комнатушки для лежащих в коконах, небольшая палата с медицинским оборудованием для реанимации и интенсивной терапии и тщательно оберегаемая и запертая на семь замков кладовая с медикаментами. Были оштукатурены стены, а кабели и трубы убраны в защитные короба, проведено нормальное освещение и установлена необходимая бытовая техника. Единственное, что было оставлено с первого этапа — две камеры с решётками вместо дверей, которые использовались для кикимор, представлявших опасность для окружающих.

А вот чего не было в подвале, так это холла. Поэтому мы Бариновым торчали в кухне, подпирая стену между плитой с кастрюлями, в которых готовился ужин, и разделочным столом. Я, конечно, могла бы спокойно посидеть в общей комнате с кикиморами, но Димка отказался составить компанию, а я решила его не бросать.

Несмотря на то, что Баринов предпочёл бы не посвящать Эрика в подробности нашей аферы, он сразу сам объяснил, что, когда и в какой дозе ввёл Корышеву. Я видела, как полыхнули от ярости глаза Эрика, когда он всё это выслушал, но разборки он оставил на потом, занялся пациентом.

С тех пор, как группа Баринова вернулась на улицу Мира, и мы доставили полумёртвого Корышева к Эрику, прошла уже пара часов.

— Вот вы где… — процедил Эрик, входя в кухню. Он остановился перед нами и мрачно уставился на Баринова.

— Как он? — хмуро поинтересовался Баринов.

— Под капельницей пришёл в сознание, — ответил Эрик. — А теперь я хочу знать, какого чёрта вы учинили?! Организм Корышева был замечательно отлажен. То, что ты сделал, совершенно недопустимо! Любое вмешательство в цикл саморегуляции для кикиморы второй группы может стать критическим. Мне что, написать докладную Карпенко? Чтобы он отправил тебя на начальный курс введения в специальность? Это уму непостижимо, Баринов, ты чем думал?!

— Это было необходимо, — угрюмо сказал тот.

— Необходимо?! — вспыхнул Эрик. — Хорошо, как знаешь. Не я буду с тобой разбираться! И не здесь!

— Эрик, — подала я голос. — Это и правда было нужно сделать. Дима спросил моего согласия, и я согласилась.

— А… — Эрик даже задохнулся. — А с каких это пор, позволь тебя спросить, у тебя спрашивают разрешения на действия, от которых зависит человеческая жизнь?!

Эрик ещё несколько секунд подождал ответа, потом схватил меня за руку и потащил вон из кухни. В своём закутке он толкнул меня на табурет, сам навис сверху, упираясь кулаками в столик с ноутбуком.

Я всё ждала, что он скажет. Но Эрик, помолчав немного, отчаянно и заковыристо матюгнулся. Он может, вообще-то, когда ситуация патовая. Когда что ни сделай, что ни скажи — всё бессмысленно.

— Как ты могла?! Я был уверен, что уж кто-кто, но ты никогда не сделаешь ничего им во вред. Как же так?!

— Нам некогда было ждать, когда Корышев выйдет из кокона! Он что-то знает о Максе.

— О каком ещё Максе?! — раздражённо бросил Эрик.

Я подняла голову, взглянула ему в глаза.

— О моём Максе. О Серове.

Эрика можно, конечно, подкалывать, сколько угодно. Говорить ему, что пора поумнеть, повторять, что он за деревьями леса не видит и не замечает очевидных вещей. Да, обычно он настроен только на ту волну, которая в данный момент важнее всего, а все другие пропускает мимо. Но если он хочет разглядеть, он видит.

— Вот оно что… — процедил Эрик, с трудом сдерживаясь.

— Я люблю Макса.

— И ты думаешь, это тебя оправдывает? — сурово уточнил Эрик.

— Не оправдывает, — согласилась я. — Но придётся мне как-то дальше жить вот так, без оправдания.

— Моя сестра тоже любила. Она погибла ради твоего отца, но людей не пытала.

— Хорошо, в следующий раз я так и сделаю.

— Что сделаешь?

— Погибну.

— Ты совсем, что ли, рехнулась?! — рявкнул Эрик и тут же осёкся, устало закрыл глаза. — Ох, Ладка…

Он мрачно молчал, а мне стало безумно его жаль и очень стыдно.

— Эрик, прости меня, пожалуйста.

Он всё молчал, и его скулы ходили ходуном.

— Почему ты мне раньше ничего не сказала? — спросил он, наконец, уже спокойнее. — О том, что вы с Серовым?..

— Для чего было говорить?

— Хотя бы для того, чтобы я сегодня не удивился. Чтобы понимал, что происходит, и не проклинал тебя, дурочку такую…

— Проклинай, от меня не убудет.

Дядя только потрепал меня по макушке.

— Эрик, не гони волну на Баринова, хорошо? Карпенко и так в курсе, Димка ему доложил.

Эрик мрачно насупился и пожал плечами, дескать, как получится.

— Как там Корышев?

— Не всё ли тебе равно?

— Эрик!

— Тряхнуло его очень сильно, — нехотя ответил Эрик. — Но он прекрасно справляется. Побочка ещё потянется день-два. Я бы понаблюдал в стационаре, но он настаивает, что после неотложных процедур вернётся домой. Имеет право… Карпенко я скажу, конечно, чтобы проконтролировал его ещё некоторое время.

— Хорошо, — я встала. — Пойду я к ребятам.

— Тебе домой надо, отдыхать.

— Нет, мне надо быть здесь, мало ли, новости какие-то появятся.

Эрик только со вздохом развёл руками и безнадёжно отмахнулся.

— Эрик, а скажи…

Дядя вопросительно наклонил голову набок.

— А можно стать кикиморой… по желанию?

Эрик несколько секунд смотрел на меня, потом пробормотал:

— Да что с тобой такое, Ладка?

— Так можно или нет?

Он зажмурился и потёр виски.

— Эрик?!

— Нет, Лада, нельзя, — твёрдо сказал он. — Чтобы запустить этот процесс принудительно, надо по меньшей мере знать биологический механизм явления. А мы до сих пор не знаем ничего. Поэтому нельзя.

— А если кто-то знает?

— Что?

— Биологический механизм явления. Тогда можно?

— Тогда можно, — кивнул Эрик. — Теоретически. Но не так, что вчера мы что-то поняли, и завтра начали превращать людей в кикимор по желанию. Да и посмотреть бы на идиота, у которого возникло такое желание… В любом случае, на нашем веку этого не произойдёт, я думаю.

— Ясно, спасибо.

— Что за странные вопросы, Лада?

— Просто так, — я постаралась улыбнуться.

Эрик покачал головой:

— Мне не нравится твоё состояние. Сколько ты не спала?

— Часов тридцать пять-тридцать шесть, кажется. Но ты зря волнуешься, я смертельно устала и валюсь с ног, так что я здорова.

— Это я вижу, — вздохнул Эрик. — Если ты не хочешь ехать домой, тебе надо отдохнуть здесь. У нас две пустые каморки. Я скажу Веронике, чтобы она наскоро постелила тебе в одной.

— Да не засну я.

На самом деле устала я настолько зверски, что голова уже была как цементом залита, аж моргать трудно. Но я сомневалась в том, что смогу сейчас расслабиться.

Эрик взглянул на меня, вздохнул:

— Я понимаю, что тебе есть, о чём подумать, но так тоже нельзя. Я попрошу Веронику, чтобы она заварила тебе травяной чай. После него точно заснёшь… Посиди здесь, много времени это не займёт.

Я кивнула, села обратно на табурет, а Эрик вышел в коридор.

Из-за тонкой временной перегородки хорошо был слышен гомон кикимор в общей комнате, а прямо напротив закутка Эрика завывали две огромные стиральные машины, работающие обычно почти круглые сутки. Так что все остальные звуки из помещений подвала, расположенных ближе к выходу, сюда не доходили.

Я ждала возвращения Эрика минут двадцать, но он так и не пришёл. Отдёрнув занавеску, я выглянула из закутка.

В коридоре никого не было, но дверь в палату терапии была отодвинута, и у постели Корышева я увидела самого Виталия Карпенко.

Корышев, прикрытый простынкой, лежал бледный, с катетером от капельницы в левой руке. Карпенко стоял над ним. Визит начальника к кикиморе, похоже, был недолгим и уже заканчивался.

Я прошла несколько шагов по коридору, пока мне не стал слышен голос Карпенко.

— … Как начальник дружины я приношу вам извинения за своих подчинённых и их необдуманные действия…

Корышев неторопливо кивал.

— … и вы, конечно же, имеете право подать жалобу как в департамент здравоохранения, так и в объединённый комитет дружин. От себя лично могу заверить, что я разберусь во всём, и виновные будут наказаны, — закончил Карпенко.

Корышев пожал протянутую руку Карпенко и поморщился:

— Ничьей крови я не хочу. Просто скажите своим ребятам, чтобы оставили меня в покое.

— Выздоравливайте, — сухо пожелал Карпенко и, повернувшись к выходу, наткнулся на меня. — В чём дело, Лада?

— Можно вас, Виталий Сергеевич, на два слова?

Я видела, как Корышев с койки пристально в меня вглядывается, но я предпочла в лицо ему не смотреть.

— Если на два, то можно, — сурово согласился Карпенко, и я отступила, пропуская его в коридор. — Что ты хочешь мне сказать?

— Виталик, Корышев что-то знает… — начала я говорить ему в спину, потому что в тесном коридоре идти бок о бок было невозможно.

Карпенко на ходу обернулся ко мне, резко вскинул руку:

— Давай-ка на свежий воздух, там поговорим.

Мы поднялись наверх и вышли из подъезда.

Наше двухэтажное здание располагалось во внутреннем дворике, окружённом с трёх сторон высокими глухими стенами соседних домов. Глазеть на то, что происходит вокруг штаба, особо некому. На воротах был шлагбаум и круглосуточный пост охраны, да и вывеска висела, поясняющая, что тут за учреждение, и народ старался обходить нас стороной: а ну как бешеная кикимора на свободу вырвется. Тем более, что случаи такие бывали.

Поэтому во дворе обычно никого из чужих, да и свои-то редко тут стоят. Сейчас я заметила только бородатую кикимору Васю, который курил под старым тополем. Завидев меня и начальника, он тут же затушил окурок о дерево и мгновенно исчез.

Карпенко отошёл на пару шагов в сторону, повернулся ко мне и заговорил, не давая вставить ни слова:

— А теперь послушай меня, Лада… Я запрещаю приближаться к Корышеву без достаточных на то оснований! Никаких обвинений и намёков! Выходка Баринова ещё может принести дружине серьёзные неприятности. Ты в курсе, что у Корышева за семья? Будет просто невиданной удачей, если они не дадут ход делу…

— Они не дадут, — перебила я его. — Корышев не общается с семьёй.

— Даже я не знаю этого наверняка! — прошипел Карпенко. — А ты и подавно!

— Виталик, Корышев знает, что случилось с Максом!..

— Стоп! Дальше можешь не продолжать! Я не желаю слышать эту мистическую чушь про фантомный телефон! Меня не интересуют ваши с Бариновым идиотские подозрения! — совсем разъярился начальник. — Ты думаешь, я не проверил? Да, внятного алиби у Корышева на вчерашний день нет, но и того, что Серов к нему заходил, никто подтвердить не может. И никто не видел Корышева в том дворе на шестнадцатой линии, ни с рюкзаком Серова, ни без. И я только что посылал к нему на квартиру другую группу, и они обыскали всё ещё раз. Ничего не нашли! Нет на него ничего, кроме домыслов Баринова! А если ты будешь продолжать мутить воду, твоей ноги здесь не будет, и Эрик мне не указ! В конце концов, тут за всё отвечаю я, а не он! Это ясно?

Я молчала.

— Я спрашиваю, ясно?!

— Да, Виталий Сергеевич.

— Замечательно. Я рад, что ты такая понятливая, — процедил Карпенко сквозь зубы и пошагал обратно в штаб.

Конечно, неприятностей на высоком уровне никому не хочется. Но, похоже, Виталика только это и заботило. И даже наплевать ему, что мы с Бариновым кикимору мучили. Не будь Корышев сыном известного человека, не было бы столько шума и пыли. Поэтому, глядя в спину удаляющемуся Карпенко, я искренне пожелала ему нарваться на неприятности, на те самые, которых он боится.

Постояв немного в пустом дворе, я побрела обратно в подвал.

Спустившись вниз, я услышала сдавленные женские рыдания, и не откуда-нибудь, а из каморки для коконов.

Открыв дверь на звук, я увидела картину довольно неожиданную.

На деревянном топчане-раскладушке, застеленном парой старых байковых одеял, сидели в обнимку Эрик и Вероника. Эрик был в ярости, а Вероника, спрятав лицо у него на груди рыдала так, что и камень бы заплакал.

Я вытаращила глаза, Эрик призывно махнул мне рукой. Я вошла и прикрыла дверь.

— Что случилось?!

Услышав мой голос, Вероника отпрянула от Эрика и обернулась ко мне.

Справа в уголке рта у неё были в кровь разбиты губы, и уже разливался синяк.

— Ой… Ужас какой! — вырвалось у меня. — Кто тебя так?

Ничего не ответив, Вероника снова приникла к Эрику, который принялся рассеянно гладить её пышную кудрявую гриву.

Я вопросительно взглянула на Эрика.

— Кто?

— Говорит, никто, — с отчаянной гримасой отозвался Эрик. — Будто бы на лестнице оступилась.

— Ну да, конечно, — фыркнула я. — Врёт же!

— Я вижу, — коротко вздохнул Эрик.

Я присела перед ними на корточки, потрепала Веронику по плечу:

— Расскажи, что случилось, пожалуйста!

Она только затрясла головой.

— Лада, принеси… — начал Эрик.

— Да, сейчас всё принесу.

Я побежала в нашу аптечную комнатку, взяла контейнер для обработки ушибов и ссадин, поспешила обратно и в коридоре наткнулась на бородатого Васю. Он загородил мне дорогу и взглянул с беспокойством.

— Как она?

— Кто?

— Вероничка? — с искренней тревогой уточнил Вася.

Я пожала плечами:

— Плачет.

— Ай-й-й, — в сердцах отмахнулся Вася. — Нехорошо так всё… Нехорошо это.

— Ты что-то видел? Рассказывай!

Вася тяжело вздохнул и глянул на меня угрюмо.

— Ты же не просто так спрашиваешь? Знаешь, в чём дело — рассказывай!

— Я стоял во дворе, курил. А Вероничка как раз мусор в ведре вынесла, пошла к бачку. А тут… группа вернулась. И…

Вася рассеянно примолк.

— Чья группа? Кто её ударил? За что?

— Да ни за что! — возмутился Вася. — Зачем, мол, тварь, из подвала на улицу высовываешься, не положено тебе… Вероника ему, мол, я всегда выхожу, работу свою делаю, не ты мне поручал, не тебе и запрещать. Ну, он и врезал…

— Кто?

Вася вздохнул ещё тяжелее и через силу выговорил:

— Да Марецкий.

— Понятно.

Я повернулась к Васе спиной. Он схватил меня за локоть:

— Слышь, Лада, ты очень хорошо подумай, кому стоит об этом знать, а кому нет! Хуже бы не сделать!

— Я подумаю, Вася, обязательно.

— Ты слышь, Вероничке-то, наверное, сейчас не до того будет… Я могу помочь, если надо что помыть, убрать, подать-принести! Зови меня, если что!

Я поблагодарила отзывчивого Васю и бросилась обратно в каморку, где Эрик утешал Веронику. Она уже не плакала, только вздрагивала и всхлипывала, прижавшись к груди Эрика.

Я снова присела перед ними.

— Ну? — настойчиво спросил Эрик, продолжая гладить пышные рыжие кудри.

— Марецкий.

Вероника зарыдала по новой.

— Мразь какая… — проговорил Эрик. Он остался с виду спокойным, только побелел. — Что ж за день сегодня такой? Как по заказу… Лада, вы тут посидите вдвоём, хорошо? Рану обработай. Я к Карпенко.

— Не надо, Эрик. Не ходи. Не поможет. Карпенко считает его одним из лучших. Надзирателем моим его назначил, вместо Макса.

— Надо же, прыткий какой, — буркнул Эрик. — Знаешь, мне плевать, кто у него лучший. Калечить людей я не дам. Здесь они все под моей защитой. Посидите тут, пожалуйста!

Эрик привстал, подождал, пока я втиснулась на его место, и ушёл. А я приняла на себя Веронику. Обниматься со мной так, как с Эриком, она уже не стала, просто тяжело привалилась ко мне плечом и спрятала лицо.

— Знаешь, Лада, — подавляя всхлипы, проговорила Вероника через пару минут после того, как Эрик ушёл. — Я вот не помню ничего из того, что было со мной, когда я ещё здорова была. Но иногда мне кажется, что я помню…

— Это как? — осторожно уточнила я, совершенно не желая, чтобы она тут внезапно что-то припомнила.

— Мне сейчас так плохо… Так больно, обидно, гадко… И это ощущение очень знакомое, будто я себя так чувствовала и раньше, часто и подолгу, — сообщила Вероника, шмыгая носом. — Но всё время, пока я здесь, никто ни разу со мной плохо не поступал. Значит, это было в прошлой жизни…

— Тогда и вспоминать не стоит. Давай лучше полечим тебя. Сядь прямо.

Вероника выпрямилась, убрала с лица волосы. Я принялась промывать рану и смазывать ушиб. Вероника молчала, только слёзы капали.

— Не плачь больше. Эрик сейчас со всем разберётся.

— Вот этого-то я и боюсь, — вздохнула она. — Он же о себе вообще не думает, никогда. Только хуже себе сделает.

Не будь Вероника такой опасной кикиморой, я бы со спокойной душой оставила Эрика на её попечении. Был бы мой дядя и вовремя накормлен, и ухожен, и заботливо обласкан, не то что с его вечными чумовыми дамочками.

— Не бойся за него, — проговорила я, вспомнив слова Макса. — Эрик ничего не боится, и ты не смей бояться.

Она тяжело перевела дыхание и кивнула.

— Сколько мне ещё тут сидеть? — спросила она.

— Раз Эрик сказал нам быть здесь, надо его дождаться.

Я как раз закончила обработку, когда в коридоре послышались шаги, и в каморку вошёл Марецкий, а за ним Эрик.

Вероника напряглась, но не шевельнулась и смотрела на Алексея в упор.

Тот казался раздосадованным.

— Послушай… — сказал он, обращаясь к Веронике.

Она резко встала, не сводя с него глаз.

— Я не должен был этого делать, — проговорил Лёха. — У меня… впрочем, как у многих из нас… сегодня был очень паршивый день. Пропал наш товарищ, мы уже сутки на ногах, а ничего ещё не ясно, и ничего не закончилось… Это я для того говорю, чтобы ты поняла, почему. Дело не в тебе, а в том, что я не справился с нервами. Я не должен был говорить тебе то, что сказал, и не должен был распускать руки. Я виноват. Постараюсь, чтобы это никогда не повторилось.

Он говорил простые и очень правильные слова. Слова, к которым было невозможно придраться. И к интонации было не придраться, и к выражению лица. И я совершенно не могла понять, почему моя неприязнь к Алексею нисколько не ослабевает.

Вероника продолжала смотреть на него всё так же пристально. Без страха и без ненависти, но тревожно и устало.

— И что ты от меня хочешь? — хрипло спросила она.

— Ничего, я просто извинился. Можешь дать ход жалобе, это будет поделом, — серьёзно сказал Марецкий.

— Какой жалобе? — удивилась Вероника.

— Сегодняшней, — усмехнулся Марецкий и взглянул на меня. — Лада, мы можем поговорить?

Я переглянулась с Эриком и вышла из каморки вслед за Лёхой. Закрывая дверь, я услышала, как Вероника встревоженно заговорила:

— Что за жалоба, Эрик? Ты что-то написал? Зачем?..

Марецкий целеустремлённо шёл вперёд, и мне пришлось последовать за ним и подняться на второй этаж, где у дружинников было что-то вроде общего офиса с несколькими рабочими столами, компьютерами, креслами и диваном, отгороженным от общего пространства яркой китайской ширмой.

В широком простенке между окнами висел замысловато исполненный график патрулирования и дежурств в штабе и в передержке. Из него следовало, что Алексей с группой сегодня должен находиться в штабе. Так оно и было: на диване за ширмой кто-то громогласно храпел, а в углу около кулера один из напарников Алексея попивал чаёк и лениво копался в планшете.

— Извини, что притащил тебя сюда, — сказал Марецкий, усаживаясь за один из столов и подставляя мне табурет. — Но я подумал, что сейчас совсем не время устраивать визит к тебе домой, а формальности выполнить надо.

— Хорошо, как скажешь, — согласилась я. Тащить его домой для первого надзорного визита мне и правда было бы некстати ни сегодня, ни завтра.

Лёха вытащил из своей сумки, стоящей на столе, стандартный подкладной планшет, перелистнул скреплённые зажимом исписанные листочки и не спеша заполнил графы в шапке чистого бланка. Я терпеливо ждала. Формальности, мать их… Куда ж деваться?

— Я указал время и место, когда и где я представился и объявил тебе о моих полномочиях, — проговорил он без всякого энтузиазма. — Распишись здесь.

Я молча поставила свою закорючку.

— Если есть вопросы, задавай.

— Какие ещё вопросы?! — мне ужасно захотелось выругаться. Да, я тоже не одуванчик и иногда умею быть совершенно непристойной. Но с Марецким мне хотелось быть непробиваемой, хотя бы внешне.

— Ну, я просто спросил, это процедура, — он пожал плечами. — Я и так её сократил до неприличия.

— Мне по барабану, можешь ничего не сокращать, если тебя это смущает.

— Я подумал, что тягомотина, которую ты и так наизусть знаешь, нам ни к чему.

— Мне всё равно.

Марецкий вздохнул и убрал планшет с бланками в сумку.

— Слушай, я знаю, что Эрик Малер весь такой щепетильный, да и ты вся в него, — устало сказал он. — Знаю, что он меня как минимум выгнал бы без выходного пособия, если бы это было в его власти. А ты… Ты даже говорить со мной не желаешь, это видно. Но то, что я сказал сейчас в подвале, это ведь правда, ты же должна понимать.

Я только плечами пожала и крепко сплела пальцы, чтобы было легче унять желание отвесить ему пощёчину. Я, когда была ещё мелкая и глупая, любила руками махать. Эрик, правда, однажды сделал мне внушение, что далеко не все мужчины почтут за честь получить по морде от девушки, и кое-кто при этом не смутится дать сдачи, поэтому не стоит злоупотреблять красивыми театральными жестами. Не то, чтобы я сразу послушалась мудрого дядюшку, но со временем я убедилась, что Эрик был прав.

— Да и не убил же я её, — примирительно сказал Алексей. — Заживёт, как на собаке.

— Ну, спасибо, что не убил.

— Ладка, да брось ты… — вздохнул он. — Мы с тобой вместе пуд соли съели. Что ты, меня не знаешь, что ли?

— Я тебя знаю, Лёша. В этом всё и дело.

— Я же извинился.

— За то, что не сдержался, а не за то, как ты к Веронике относишься.

Алексей нехорошо сощурился:

— А за то, как я к ней отношусь, мне извиняться нечего. Моё право. Да, не люблю я кикимор, а кто из нас их любит? Ну, кроме святого Малера, естественно? Серов, кстати, их ещё больше моего не переваривает…

— Вот уж не сравнивай!

Марецкий тяжело вздохнул:

— Молодая ты ещё, Ладка, и глупая.

— Лёша, хватит. Если по милости Карпенко мне никак от тебя не отвязаться, то пускай. Но разговаривать по душам я с тобой больше не собираюсь. Когда там у тебя теперь плановый визит?

— Двадцатого июня.

— Вот и увидимся двадцатого, — я встала и двинула ему табурет обратно. — А до того ты лучше ко мне не подходи.

И тут в дверь ворвался паренёк-дружинник, дежуривший сегодня в подвале.

— Лёх, что у тебя с рацией?!

Марецкий сдёрнул рацию с пояса:

— А, чёрт, аккумулятор сдох… А что?

— Вниз, бегом! Быстро! У нас труп!

Алексей бросился вниз, я тоже помчалась следом.

Все обитатели подвала столпились в коридоре напротив раскрытых дверей в каморки. Перед нами они молча расступились.

Две каморки были по-прежнему пусты, в третьей всё ещё спал в глубоком коконе руфер Ромка, а в четвёртой на голых досках ничем не покрытой раскладушки лежал бородатый Вася. Его неподвижные глаза смотрели в потолок, а под затылком растекалось кровавое пятно. На полу у изголовья раскладушки валялись скомканные в кучу грязные простыни.

Суровый Эрик отошёл в сторону, пропуская Марецкого к телу.

— Когда обнаружили? — коротко спросил Алексей, наклоняясь над раскладушкой.

— Только что, — отозвался Эрик. — Он помочь вызвался, пока Вероника отдыхает. Я его попросил убрать отсюда грязное бельё…

— Кто здесь спал?

— Виктор Макаров, третья группа. Сегодня вышел из кокона на пятые сутки.

— Где он? — резко уточнил Алексей. — Его работа?

Эрик задумчиво покачал головой:

— Нет, он тут ни при чём, это точно. Макаров до сих пор в душе, он даже не знает пока, что произошло. А провожал его в душ как раз Вася, я лично это видел.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты их видел, до того, как нашли тело?

— Минут десять, максимум пятнадцать.

— Кто обнаружил?

— Я сам.

Алексей окинул взглядом собравшихся в коридоре:

— Все на месте?

Люди тихонько зашумели, вертясь и проверяя друг друга.

— Все, — ответил кто-то.

— Марш в спальню, быстро! И никому подвал не покидать! — скомандовал Марецкий и повернулся к дежурному дружиннику. — Присмотри за ними! Позже я опрошу каждого.

Кикиморы, переговариваясь и огрызаясь, потолкались и исчезли в спальне. Алексей снова повернулся к Эрику:

— Кто-нибудь посторонний сегодня приходил, уходил? Особенно за последние полчаса?

— Корышев после капельницы домой уехал, — ответил Эрик. — Я его до такси проводил.

— До или после того, как каморка освободилась? — сухо уточнил Марецкий. — Давай, давай, Малер, вспоминай. Мне нужен точный порядок событий и подробности!

Эрик зажмурился, сосредоточился:

— Вы с Ладой ушли наверх. Я отправил Веронику отдохнуть. Макаров проснулся, Василий проводил его в душ, и потом я поручил Васе убраться в каморке. Из палаты вышел Корышев, уже одетый, попросил вызвать ему такси. Я прошёл к себе в кабинет… ну вот туда, за занавеску… вызвал такси, занёс в журнал окончательные данные о коконе Макарова. Потом я вышел, забрал Корышева, проводил его наверх, через пару минут подошло такси. Я вернулся вниз, зашёл сюда… Мне даже показалось сначала, что Вася живой ещё… Ошибся.

— Пока сидел за занавеской, слышал что-нибудь? Шум, стук, крики?

Эрик покачал головой:

— Нет. Но это не значит, что ничего не было. Ты зайди сам за мою занавеску. Там рядом стиралки работают, ничего не слышно.

Марецкий снова повернулся к телу:

— Что ж, будем оформлять. Сейчас доложу Карпенко, пусть решает, будем ли привлекать полицию. Ты его осмотрел? Ясно, откуда повреждения?

Эрик молча указал на стену около косяка. Там тоже было небольшое кровавое пятно. Видимо, беднягу сначала приложили затылком о кирпичи, потом швырнули на раскладушку.

Алексей продолжал задавать вопросы, а я вышла из каморки, пользуясь тем, что мужчинам не было дела до меня, и побежала наверх.

Я вошла в прохладный тёмный подъезд и побрела вверх по лестнице.

Звонок раздался, когда я была уже на полпути.

— Ладка, ты куда исчезла?! — возмутился Эрик. — Я не могу до тебя дозвониться!

— Это потому что я была в метро. Решила всё-таки поехать спать из этого дурдома.

— А предупредить меня не догадалась?! Ну, как так можно?!

— Извини, не соображаю уже ничего. Подумала, что вы заняты, а я не нужна там. Я ж была с Марецким, вопросов ко мне у него быть не может…

— Эх ты, — вздохнул Эрик. — Ладно, давай-ка выпей чего-нибудь тёпленького, лучше с мёдом, и в постель. Отсыпайся.

— Я телефон выключу. Ты не волнуйся, если что.

Эрик угукнул и сбросил звонок. Бедный дядя. Столько ему напастей сразу, и я тут ещё, врушка… И не отсыпаться я поехала, и поднималась я не к своей квартире, а в мансарду дома тридцать один по улице Мира.

Забравшись на самый верх, я нажала на кнопку звонка в двадцать четвёртую квартиру.

И снова за дверью шаги, а потом улыбающаяся физиономия Корышева, превратившаяся при виде меня в усталую.

— Что, опять разочаровала?

— Да я очарован вроде и не был, — буркнул он. — Что на этот раз? После моего отъезда обнаружили пропажу клизмы?

— Клизмы на месте. Обнаружили труп.

Никита пожал плечами:

— Это не я, честно… Надеюсь, с Айболитом всё в порядке?

— В порядке. А что ты так о нём печёшься?

— Человек он хороший, — пояснил Корышев и нетерпеливо щёлкнул пальцами. — Ты вот что… Если по делу пришла, то входи и выкладывай. А если так, за жизнь побазарить, то мне очень сильно некогда.

— Так некогда, что даже кофе не предложишь? — уточнила я, проходя в комнату.

— Не предложу, — проворчал Корышев, идя следом. — Мне правда некогда. Да и какой тебе кофе, на ночь глядя? Если только молока горячего, с пенкой, так у меня его нет.

— А я спать не планирую.

— Неужели? А зря. Посмотри в зеркало: глаза, как у кролика.

С таким типом слово за слово, и можно препираться вечно. Поэтому я ничего не ответила. Как у кролика, значит, как у кролика.

А насчёт кофе Корышева можно было понять. Он действительно был сильно занят. Его аккуратная студия была перевёрнута вверх дном ещё более безжалостно, чем это сделали ребята Баринова. Когда я из коридорчика вышла в комнату, мне даже показалось, что я в этом месте впервые.

Корышев с грустью понаблюдал за тем, как я изумлённо оглядываюсь, и кивнул:

— Да, твои друзья в таких случаях не церемонятся. Так что я, пожалуй, подам жалобу, как и посоветовал начальник дружины… Не хочешь, кстати, помочь прибраться?

— С чего бы?

— Это же с твоей подачи ко мне привязались.

— «Привязались»?! А ты ни при чём, значит? Невинная пострадавшая овечка? — я подошла к нему вплотную и взглянула в холодные наглые глаза. — Я больше не собираюсь тебе помогать.

— Ты всем помогаешь, Авва, и правым, и виноватым. Чем же я хуже? — он лукаво улыбнулся. — Тем более, что мою вину доказать совершенно нечем.

— Никита, мне и без доказательств всё ясно. Я хочу знать, где Макс, и мне нужно увидеть его!

Он наклонил голову, постоял так в раздумьях, потом энергично выпрямился и взглянул на меня уже серьёзно.

— Что ж, надо признать, я сегодня утром, пребывая в очень нестабильном состоянии, наговорил лишнего, — произнёс он с очевидным сожалением.

— Хочешь сказать, ты солгал? Или того хуже — пошутил?!

Он пожал плечами:

— Нет, это была не шутка. И теперь заявлять, что ты как-то неправильно меня поняла, будет… немного несправедливо, я так думаю. И всё-таки тебе стоит забыть наш утренний разговор. То, чего ты хочешь, практически невозможно.

— Потому что нельзя стать кикиморой по желанию?

— Вовсе не поэтому. Невозможно не технически, а… — он помялся, прищёлкнул пальцами. — … Словом, это невозможно, потому что невозможно.

Вряд ли этот насквозь больной и усталый парень меня дразнил, но оно именно так и выглядело. Заехать бы ему по физиономии, чтобы призадумался.

— Кстати, а чей труп-то? — вдруг поинтересовался Корышев.

— Что?

— Кто умер у вас в подвале?

— Не всё ли тебе равно?

— Значит, не всё равно, если спрашиваю.

Ответить я не успела.

Щёлкнул замок входной двери, Корышев напрягся, но услышав в коридорчике цокот женских каблучков и надсадный скрип, приосанился, расплылся в улыбке и поспешил навстречу.

В комнату впорхнула темноволосая феечка в плаще — почти неприличном мини — и чёрных лакированных ботфортах на шпильках. За собой она тащила компактный чемодан на скрипящих колёсиках. Этакий ангелочек: огромные глаза, высокий лоб, длинные блестящие волосы на прямой пробор, идеальные губы. Всё идеальное, и абсолютно неживое. Лицо, на котором не было ни одной эмоции.

— Ну, наконец-то! — обрадовался Корышев, подхватывая брюнетку в объятия.

Она равнодушно подставила ему щёку.

— В каком смысле «наконец-то»? — проговорила она лениво. — Ещё скажи, что ждал.

— Конечно, ждал.

— А что тогда на звонки не отвечаешь? — сурово отозвалась брюнетка. — Я ещё до вылета названивала, всё впустую.

— Так я… — спохватился он. — Телефон дома оставил.

— А сам где был? — так же холодно продолжала допрос девица.

— В лазарете на Черняховского… — начал отчёт Корышев. — Мне утром кокон порвали…

Девушка повернулась, увидела меня и перебила его, глядя на меня в упор:

— Это ещё кто?

— Она из дружины, — поспешно заверил Корышев.

— И что она тут делает?

— У неё сегодня по мою душу… нечто вроде патронажа, — промямлил он.

Это был ещё один вариант Никиты Корышева, и он был похож на подвыпившего придурка, который то отшучивается, то задирается, то оправдывается.

— Патронаж? — подозрительно переспросила девушка. — Это что ещё такое? Новая платная услуга дружинников? Надзора им мало? Может, позвонить Лабазникову?

— А он, оказывается, погиб, — сообщил Корышев.

Девушка резко обернулась к нему. Корышев насупился и процедил:

— Вот тут я совершенно ни при чём!

Она ещё несколько секунд ела его глазами, потом повернулась ко мне:

— Уйти не хотите?

— Не хочу, — возразила я. — Мы с господином Корышевым ещё не все вопросы решили.

— В другой раз решите свои вопросы! — резко начала девица. — Сегодня он не в форме, неужели не видно?!

Я вытащила мобильник, почти не глядя открыла список контактов и нажала на вызов. Через секунду я поняла свою ошибку. Я хотела позвонить Баринову, но забыла, что последним я набирала не его. Автоматически открылся последний вызванный контакт, а это был номер Макса. Я уже стала опускать руку, чтобы сбросить бесполезный звонок, как вдруг…

— … We will, we will rock you… We will, we will rock you…

Уже не надо было прислушиваться и бегать по углам в поисках места, где лучше слышно. Музыка звучала так, словно трубка была где-то прямо в комнате, не оглушительно, но довольно громко, именно так, как у Макса был отрегулирован звонок. Мелодия звучала с полминуты, потом резко оборвалась, хотя я звонок не сбрасывала.

— Что это? — подозрительно проговорила девушка.

— Опять портал фонит, — нехотя пояснил Корышев.

— И кто у тебя там?

Он развёл руками:

— Похоже, потерянный телефон всплывает время от времени.

— Чей?

— Моего нового надзирателя, — раздражённо ответил Корышев, не глядя в мою сторону.

По лицу брюнетки пробежала тень, и девушка стала немного похожа на живого человека, которого всё до печёнок достало.

— Ты неисправим, Райда.

— Али…

— Ты опять не думаешь о последствиях!

— Алиш…

— Ты мне обещал! Сколько можно быть идиотом?!

— Алишка, не ори! — ему удалось, наконец, вставить слово. — Ничего страшного не случилось!

Девушка прошла по комнате туда-сюда, пиная ногами валяющиеся вещи. Потом снова подошла к Корышеву.

— Я же тебя просила! — сказала она горько.

— То, о чём ты просила, бессмысленно. К сожалению, — уверенно ответил он. — И давай не будем выяснять отношения при посторонних.

— Если бы отношения, Райда! — прошипела брюнетка. — Я не могу ни одному твоему слову верить! Похоже, мне следует договариваться с каждым из вас отдельно! Только почему я должна делать это за те же деньги?!

— Ах, вот в чём дело? — злобно прищурился Корышев. — Хорошо, Алиша. При случае я поставлю вопрос о прибавке к твоему жалованию. Если, конечно, натурой не возьмёшь, на это я всегда готов…

Она хлёстко, с размаха, отвесила Корышеву пощёчину. И я почувствовала, что эта девушка кое-чем мне всё-таки нравится.

Он же потёр пальцами щёку, будто пыль стряхнул, криво усмехнулся и отвернулся, не сказав ни слова. Хотя, если бы он дал ей сдачи, я бы уже не удивилась. Сегодня вечером это был точно не джентльмен.

— Стоило оставить тебя на пару недель, а ты… — устало сказала Алиша. — Ты же мне обещал! Ты обещал, что всё будет хорошо…

Она посмотрела немного ему в спину и повернулась ко мне со вздохом:

— Извини, кажется, у нас действительно проблема. Бардак не только в квартире, но и у кого-то в голове. Пойдём-ка со мной!

— Куда?

— А тут, рядом… — она махнула рукой в сторону двери на террасу. — На чердаке.

Она сказала это так беспечно, таким невинным тоном, и было совершенно непонятно, отчего от её голоса у меня внутри всё сжалось.

— И что там на чердаке? — уточнила я.

Алиша нетерпеливо поморщилась:

— Ты же звонила владельцу этого телефона? Это твой парень, правильно? Ты же наверняка волнуешься за него? Пойдём, я тебя проведу…

— Она никуда не пойдёт! — Корышев в секунду оказался между нами и снял с моего плеча маленькую, но цепкую ладонь Алиши.

— Райда, не вмешивайся! — почти ласково сказала она, не глядя в его сторону. — Должен же кто-то исправить твои художества. Точнее, довести их до конца.

— Она никуда не пойдёт, — повторил Корышев и взял меня за локоть.

— Послушайте, мне наплевать на этот чёртов телефон, и мне всё равно, почему он звонит, я не буду больше его разыскивать, — сказала я как можно спокойнее. — Но если вы знаете, где Максим Серов, пожалуйста, отвезите меня к нему!

— Вот! Слышишь? — с вызовом уточнила Алиша у своего друга и ткнула в меня пальцем.

— Оставь её в покое! — повысил голос Корышев.

Их обмен любезностями абсолютно ничего не прояснял, непонятности и ощущение чего-то абсурдного и нехорошего накручивались друг на друга, и я поняла, что как ни стараюсь сохранять ясную голову и самообладание, у меня никак не выходит. Это не за кикиморами подтирать, это почти непосильная задача.

— Никита, пожалуйста! — я накрыла ладонью его руку, которая держала меня за локоть. — Я пойду с ней, куда там она хочет меня отвести.

— Вот видишь, она согласна! — сказала Алиша.

— Она просто не знает, на что соглашается! — покачал головой Никита, он же Райда, он же кикимора Корышев.

— Но ведь отпустить её мы тоже не можем, — твёрдо возразила Алиша. — И нянчиться с ней здесь некому.

Корышев посмотрел на меня, на свою подругу, потом себе под ноги и сказал тоном человека, который привык принимать решения и только что принял ещё одно:

— Сделаем так, Алиша. Тебе с дороги надо отдохнуть. По крайней мере переодеться. А мы с Аввой пока побеседуем кое о чём, хорошо?

— Ты уверен, что готов? — уточнила Алиша.

Корышев кивнул.

— И уверен, что так надо?

Он промолчал. Алиша пожала плечами, повернулась и направилась к брошенному у стены чемодану.

— Пойдём-ка на воздух, — проговорил Корышев и потянул меня за собой на террасу.

На крыше было хорошо. Ветерок ощутимый, но тёплый, и солнце на западе ещё высокое, и облака лёгкие, значит, июньская ночь будет действительно белой. И так захотелось, чтобы вместо этого странноватого парня рядом оказался Макс. Мы с ним тоже часто так вечерами торчали на воздухе, не на крыше, правда, а на нашем балконе. Макс приносил из комнаты флисовый плед, мы накрывались им вместе и подолгу сидели рядышком на раскладных туристических табуретках. И даже в самый прохладный вечер было тепло не от пледа, а от того, что меня обнимает Максим… От одной мысли, что кто-то, возможно, лишил меня этого навсегда, мне хотелось кого-нибудь убить. Прощай, тибетская методика, я плохая ученица.

— Тебе сейчас стоит уйти, — сказал Корышев, когда я повернулась к нему. — Алиша будет протестовать, но я её успокою. Не ведись на её уговоры. С ней я разберусь, а с вами обеими мне не совладать.

— Нет, если она приведёт меня к Максу, я пойду с ней. А ты лучше объясни мне, на что я соглашаюсь.

Он покачал головой:

— Отправляйся домой, в дружину или к знакомым. Это будет правильно. Я постараюсь всё исправить. Не мгновенно, конечно, но со временем…

— Нет, я останусь.

Корышев нервно усмехнулся, и в его глазах снова появилось что-то неприятное.

— Кажется, что не в Максе дело. Ты никак от меня отвязаться не можешь, — фыркнул он раздражённо. — Влюбилась что ли?

— В тебя?! Да Боже упаси!

— Ты не пойми меня превратно, — продолжил он в том же духе. — Не выйдет у нас ничего. Ты хорошая девчонка, добрая, симпатичная… Я бы даже сказал — красивая…

— Да что ты? — процедила я, окончательно осознавая, что я больше ничего не понимаю.

— Да-да, красивая, — подтвердил Корышев энергичным кивком. — Но ничего не получится у нас с тобой. Я Алишку люблю, давно уже.

— Люби себе на здоровье, — пролепетала я, чувствуя, что вопреки своим привычкам сейчас разревусь на глазах у этого сумасшедшего.

Пару минут мы молчали. Я отчаянно пыталась не заплакать, а Корышев, отвернувшись, смотрел на петроградские крыши.

— Я знаю, это выглядит, будто я издеваюсь, — сказал он вдруг. — Мне сейчас очень сложно сосредоточиться, вот в чём всё дело. Пытаюсь, но хватает ненадолго.

— Тогда попробуй сосредоточиться ещё раз и понять, что я сейчас скажу.

Он повернулся, и глаза его были совершенно нормальными, усталыми и немного виноватыми.

— Никита, мне сейчас никто не поможет. Мне одной теперь разбираться со всем этим. Максима дружинники будут искать и дальше, но не здесь. Карпенко боится неприятностей от твоей влиятельной родни, поэтому сюда к тебе больше никто не придёт и ни о чём не спросит. Ребята из дружины, даже если кто-то мне поверит, не станут нарушать приказ. Разве что Баринов… Но он сейчас и так под дисциплинарным расследованием, и я не буду его дёргать…

Корышев продолжал внимательно слушать. У него стал подёргиваться уголок правого глаза, и он принялся машинально потирать висок, но смотрел мне в лицо и слушал.

— Вы с Алишей явно понимаете, что происходит. Я — нет. Я только вижу, что ты действительно очень болен, и то, что мы с Бариновым сделали утром, вызвало ухудшение. Мне очень жаль.

— Я понимаю, почему вы это сделали. Не бери в голову, Авва.

— Мне этой славной собачьей клички больше не полагается за то, что я сегодня натворила.

Корышев слабо замотал головой, то ли протестовать хотел, то ли ещё пару слов ввернуть, но я не дала:

— Никита, я никуда не уйду, и соглашусь на что угодно, только бы найти Макса. Я не знаю, что ты с ним сделал, как, а самое главное, почему, за что…

— Это была ошибка, — горько сказал Корышев. — Моя ошибка. Я принял Серова не за того.

— За кого?! За кого ты мог его принять?! Максим всегда предъявляет документы с порога!

— Дело не в документах. Это сложно объяснить в двух словах…

— Тогда не трать время, пойму потом. Ты ошибся, принял его за другого — и? Что ты с ним сделал, где он сейчас? Это тоже сложно объяснить?

— Да, непросто.

— Ладно, тогда и это проехали, отложим. Не можешь объяснить, но сделать со мной то же самое можешь?

Он кивнул.

— Только для этого нужно стать кикиморой? Так ты говорил?

— Говорил, — согласился Корышев. — Но на самом деле необязательно. Кикиморой ты была бы мне нужна по другой причине. Но… как ты сейчас сказала… проехали, отложим.

— Значит, ты мне поможешь?

На террасу выбралась Алиша. Её блестящие тёмные волосы были собраны в мягкий небрежный узел на затылке, а оделась она словно по грибы собралась: в джинсах, резиновых сапогах в цветочек и защитного цвета ветровке с множеством карманов.

Не глядя на меня, она подошла к Корышеву. Я ждала, что она опять начнёт его распекать за какие-нибудь прегрешения, но она вдруг обняла его, нежно погладила по щеке:

— Как ты? Тебе получше?

— Значительно, — кивнул он печально.

— Тогда я могу идти?

— Конечно, иди. А я буду здесь сам исправлять свои художества, — улыбнулся он.

— А она? — не поворачиваясь, Алиша просто махнула рукой в мою сторону.

— Пойдёт с тобой. Устрой так, чтобы она убедилась в том, что её парень жив, — сказал Корышев и сразу же спохватился. — И назад её приведёшь в целости! Это приказ!

Алиша только плечами пожала:

— Хорошо, Райда, приказ так приказ. Как скажешь. С последствиями будешь разбираться сам.

— А когда было иначе? — устало удивился он. — А вы там постарайтесь не застрять надолго. Впрочем, если мне удастся вернуться в кокон, я вас найду.

— Если и не удастся, я справлюсь, — сказала она.

— Не сомневаюсь, — кивнул Корышев. — Ну, пошли, что ли.

Алиша открыла маленькую калиточку в ограждении и пошла к двери на чердак. Дверь, которую ещё утром взломали ребята Баринова, была просто прикрыта.

— Давай, Авва, вперёд, — тихо сказал Корышев. — Ты этого хотела.

Он легонько подтолкнул меня в спину.

Мы вошли в просторное тёмное помещение, куда свет пробивался только в отверстия под крышей вдоль одной из стен. Пахло сухой затхлой пылью.

— Ты сам? — уточнила Алиша.

— Конечно, — произнёс Корышев у меня над ухом. — Авва, закрой глаза.

— Зачем?

— Будет яркая вспышка в темноте. Вредно для глаз.

Я послушно закрыла глаза и сразу же почувствовала на плечах сильные мужские руки. Не такая уж я заполошная недотрога, и лупить его по рукам не собиралась, но поёжилась.

— Не напрягайся, — спокойно сказал Корышев.

Я глубоко вздохнула, расслабляясь. И тут руки Корышева поползли по плечам к моей шее.

— Ты что де…

Он резко и сильно нажал пальцами куда-то туда, где врачи обычно щупают воспалённые лимфатические узлы у детей. Я ничего не успела, ни закричать, ни рвануться прочь. Только глаза раскрыла от ужаса.

И тут вокруг заискрился зелёный сполох. Никакого вреда он мне нанести не успел, потому что стремительно начало темнеть в глазах. Корышев не душил, но так сильно давил пальцами, словно собирался проткнуть кожу. Ушло не только зрение, ушли звуки и запахи. Ушла даже боль, и осталась одна чернота и непреодолимая сила цепких пальцев.

Сначала я услышала собственный кашель. Потом перезвон крупной капели. Следующим ощущением стал холод.

— Очнулась? — услышала я женский голос совсем рядом. Голосу отозвалось со всех сторон гулкое эхо. — Лучше не разлёживаться, застудишь себе всё, что можно.

Я разлепила веки.

Вокруг меня было огромное помещение, каменные стены, стрельчатые кривоватые оконные проёмы, едва пропускающие свет сквозь мутные стёкла, то ли немытые, то ли просто такие, почти непрозрачные. И отовсюду с тёмного сводчатого потолка срывались капли.

Я поднялась и села, опираясь на руки. Кругом была вода. Утонуть невозможно, но замёрзнуть в самый раз: слой воды вокруг меня был никак не меньше десяти сантиметров.

Моя шея всё ещё помнила жёсткий захват Корышева. Я помяла горло. Боли, как таковой, не было, только казалось, что-то вот-вот снова надавит и вырубит меня.

— Не думай о своей шее. С ней всё в порядке, я тебя уверяю, — сказала Алиша. — Так обычно и бывает, пока привыкнешь.

Я взглянула на неё.

Алиша сидела на каменной скамье, положив ногу на ногу. Когда я к ней повернулась, она будто потеряла ко мне интерес, взялась за сапог, сняла его и, перевернув, выплеснула воду.

— И стоило их надевать? — фыркнула я.

— И не говори. Ненавижу сырость. Как только ни пытаюсь уберечься, но у Райды здесь вечно болото… — проворчала она. — Хотя… Я только ноги промочила, а ты…

Я промочила всё, от затылка до пяток. Пока я лежала, вся моя задняя часть сверху до низу была погружена в воду.

— Ты меня нарочно что ли так в воду кинула? — спросила я, вставая на ноги.

— Я тебя не кидала. Это дело случая и немного привычки. Ничего, сейчас наружу выберемся, там будет, где обсохнуть и согреться.

— Куда ты меня привезла? Где мы?

— Это место называется Таркалин, — отозвалась Алиша не очень охотно. — Это родовое поместье Райды. На его территории нам ничего не угрожает, но ты всё-таки не отходи от меня. С непривычки можно влипнуть в неприятности.

Я ещё раз посмотрела вокруг. Ничего же себе родовое поместье у семейства обычных российских олигархов.

— Давно ли у нас стали исторические объекты в личную собственность передавать? — проговорила я, оглядывая мрачные сырые стены.

— Никто ничего не передавал. Это всё предки Райды и построили, лет тому назад… тысяч пять.

Я покосилась на Алишу, которая уже вылила воду из второго сапога. Ну, ладно я, недоучка. С моим до сих пор не полученным дипломом бакалавра по делопроизводству всё плохо: я тесты контрольные сдаю не быстрее, чем с третьего раза. Но даже я представляю себе, сколько может быть лет таким стенам, а сколько уж точно не может. Выглядит, конечно, древним, и даже странно, что всё ещё не развалилось от невероятной сырости. Но я помню, какого предельного возраста могут быть такие сооружения в Питере и окрестностях. А Алиша, похоже, даже школьный курс истории позабыла.

— Штаны отжать не хочешь? — поинтересовалась Алиша. — А то у тебя классный вид сзади.

— Не хочу. Потом я не смогу себя заставить натянуть мокрую тряпку. Пусть уж так.

— Как знаешь. Пойдём тогда, здесь не надо долго находиться.

Она пошла вперёд, разбрызгивая воду. Я пошлёпала следом, решив не обращать внимания на мокрую одежду и обувь. К счастью, я не мерзлячка, да и ночи в последнее время не холодные, и как-нибудь я всё это перетерплю.

— Под ноги смотри, — сказала Алиша. — Ступеньки тут… О, вот и телефончик!

Она нагнулась и подняла со ступеньки смартфон Макса в кожаном чехле.

— Вот-вот разрядится, — констатировала Алиша.

— Отдай! — я почти вырвала телефон из её руки.

Она снисходительно фыркнула.

Я бережно потёрла экран о сухое место на рукаве, выключила телефон и убрала в карман.

Мы поднялись к двери, ведущей из сырой темницы на свежий воздух. Алиша взялась за скрипучее кольцо и потянула дверь на себя.

Снаружи была вовсе не ночь, хотя точнее не сказать. Было пасмурно, но небо белое, ровное, без дождевых туч. Солнца не видать. И вокруг то ли густой, но низкий лес, то ли неухоженный сад из хвойных и можжевеловых кустов, что разрослись, как попало.

Я обернулась, вскидывая голову.

— Ой…

Отвесная стена вздымалась ввысь, сужалась ступеньками и уходила шпилем за низкие белые облака. У меня голова закружилась.

— Лучше не смотри туда, — хмуро сказала Алиша. — Что-то в ней есть, от чего можно и рассудка лишиться.

Я заставила себя опустить голову, отвернуться и снова взглянуть на лес. Сквозь хвойный кустарник вела заметная протоптанная тропинка.

— Пойдём, — вздохнула Алиша.

Мы двинулись вперёд.

— Сейчас мы выйдем к замку, — нехотя заговорила Алиша. — Будем встречать разных людей. Не рассматривай никого в упор. Если почувствуешь, что тебя настойчиво разглядывают, спокойно смотри на меня. Если с тобой заговорят, я за тебя отвечу… Короче говоря, никуда от меня не отходи, и, если что — смотри на меня.

— Кажется, ты не в восторге от того, что приходится со мной возиться.

— А кто меня спрашивает? — она пожала плечами. — Я не в восторге от большинства поручений Райды, но тут ничего не поделаешь: я на службе, а он мой непосредственный начальник.

— Что за служба?

— Мне велено доказать тебе, что твой парень в порядке, и вернуть тебя назад живьём. Просвещать тебя распоряжений не было. И мне лень, если честно.

Настаивать я не стала.

Тропинка свернула, неопрятные кусты расступились, и мы вышли на огромное поле, покрытое крупными красными цветами на коротких стеблях.

— Какая красота! Это маки?

— Что-то вроде. Я не сильна в ботанике, — буркнула Алиша и прибавила шагу. — Здесь много красивых штучек, но они или бесполезны, как эти цветочки, или опасны, так что не тяни руки, куда не просят.

Темно-серый двухэтажный особняк с эркерами, балконами и широченной парадной лестницей стоял на противоположном конце поляны, и Алиша поспешила туда по узкой тропке. Я старалась не отставать.

— А что-то скромный замок, — заметила я, когда мы поднимались по старой щербатой лестнице. — Дверь вон какая, дерево от старости трескается…

— Угу. И стеклопакетов нет, — ехидно фыркнула Алиша.

Сразу за дверью, в огромном мрачном холле, по стенам которого вились узкие и хлипкие на вид лестницы, нас встретила странная парочка.

Коротко стриженная седая дама в широкой голубой тунике до полу стояла у подножья лестницы и смотрела на нас строго, но без удивления. Чуть поодаль худощавый и смуглый молодой мужчина в тёмном одеянии старался быть незаметным, но взгляд его был вполне осмысленным и серьёзным.

Алиша остановилась, и женщина в голубом заговорила на незнакомом языке, который я точно слышала впервые. Слова из неё выходили с трудом, а на лице было написано, что не её царское дело с нами разговаривать, но вот вынуждена. Алиша немного напряглась, но что-то спокойно ей отвечала. Видимо, спросила женщина и про меня. Алиша слегка махнула рукой в мою сторону и что-то небрежно брякнула. Женщина сложила губы куриной попкой, передёрнула плечами и отвернулась от нас.

Молодой мужчина сразу же подошёл и подхватил её под локоть. Женщина не слишком быстро, но довольно бодро пошагала вверх по лестнице, а Алиша несколько секунд провожала её взглядом, потом махнула мне рукой:

— Пойдём!

Вслед за ней я принялась подниматься по лестнице, ведущей в совершенно другую сторону.

— Кто эта дама?

— Мать Райды, — буркнула Алиша. — Всё ещё думает, что она тут хозяйка, отчёта требует. Одно хорошо: верит всему, что ей ни скажешь. Иначе никаких бы нервов не хватило.

— Что ты ей про меня сказала?

— Что понятия не имею, за каким чёртом ты Райде понадобилась. И это чистая правда, кстати.

На втором этаже мы прошли по широкому коридору и остановились у распахнутой двери.

За дверью виднелась огромная, но совершенно пустая комната. Ближе к окну, через которое, как и в башне, ничего нельзя было разглядеть, стояла большая лежанка, похожая на половинку гигантской скорлупки от грецкого ореха. На ней спал обнажённый мужчина, небрежно прикрытый скомканным жаккардовым покрывалом. Белокожий, с рыжеватыми волосами на мощных бёдрах и крупными, но изящными ладонями. Лица от двери было не видно, только длинные густые каштановые волосы с выгоревшими кончиками разметались по подушке.

Рядом с лежанкой стоял полный мужчина в такой же тёмной одежде, что и слуга внизу.

— Стой здесь, — приказала Алиша и прошла в комнату.

Толстяк очень почтительно поклонился ей. Алиша задала несколько коротких вопросов, выслушала ответы и резко махнула рукой, проваливай, мол. Слуга поспешно и бесшумно вышел, успев по пути бросить на меня любопытный взгляд.

Алиша обошла лежанку и присела на корточки, положив подбородок на сложенные на краю постели руки. Её лицо оказалось прямо напротив лица мужчины. Посидев так с минуту, она поднялась на ноги, села на край лежанки, взяла спящего за руку, приложила его ладонь к своей щеке и заговорила на том же странном языке. Потом бережно положила безвольную руку мужчины ему на грудь, несколько раз медленно и нежно-нежно погладила его руку от кисти до плеча и обратно. Оглянулась на дверь, увидела меня и злобно сжала губы.

Я отступила назад.

Через несколько секунд Алиша вышла ко мне.

— Нечего пялиться! — проворчала она.

— Кто это? — кивнула я на дверь комнаты.

— Это Райда.

— А?.. — я покрутила руками и махнула рукой куда-то в сторону башни. — А там?

— И там, — вздохнула Алиша. — Тоже Райда.

— Ничего не понимаю… Я решила, что «райда» — это имя, — сказала я виновато. — А что это тогда — райда?

— Это имя, — кивнула Алиша.

— И сколько же тогда у вас тут… Райдов?

— Один, — раздражённо бросила Алиша, но, видимо, поняла, что ей же будет проще, если она меня всё-таки немного просветит. — Один у нас Райда. Райда Эбера аре Таркалин. Одна личность, два тела.

— А Корышев как же? Никита Корышев, кикимора второй группы?

— Корышев… Корышев… — угрюмо проворчала Алиша. — Он уже давным-давно ни к какой группе не относится. Умер он три года назад.

— А?..

Алиша резко остановилась, я налетела на неё.

— Ну, что тебе непонятно-то? — скривилась она, поворачиваясь ко мне.

— Как это Корышев умер, когда он жив-здоров, да и наглец тот ещё?!

Алиша страдальчески поджала губы и покачала головой.

— Ты точно Авва? — спросила она вдруг.

— Ну… да, прикалываются ребята, кличку мне нашли.

— Мне говорили как-то, Авва умная. А ты что-то пень пнём… — процедила она, но потом снисходительно махнула рукой. — Я же сказала тебе: одна личность — два тела. Пока одно тело в коконе, второе бегает. Потом наоборот. Утром сегодня Райда там лёг в кокон, тут проснулся. Потом вы со своим проклятым ментолином… То тело чуть не угробили, и этому нелегко пришлось. Но если вы ещё раз не выкинете что-нибудь подобное, скоро всё будет в порядке, Райда сильный и опытный.

Алиша отвернулась и пошла дальше по коридору. Помешкав несколько секунд, я двинулась за ней.

— Сейчас ты посидишь в моей спальне, — сказала Алиша. — У меня так заведено, что туда никто не заходит, пока не позову, так что тебя никто смущать не будет. А я пойду выясню, что стало с человеком, которого Райда протолкнул через портал.

Мы ещё немного покружили по коридорам замка, который внутри был почему-то значительно просторнее, чем казался снаружи, и Алиша привела меня в большую комнату.

Свет загорелся сразу, едва мы переступили порог. Давали свет несколько молочно-белых шаров размером с крупный апельсин. Эти гигантские жемчужины были словно приклеены то там, то сям к стенам, отделанным малиново-золотистой тканью с крупным рисунком. Ближе к окну стояла широкая лежанка-скорлупка с аккуратно застеленной постелью. В отличие от аскетичной обстановки спальни Райды, эта комната оказалась самым настоящим девичьим будуаром. Зеркала, комоды, шкафчики вдоль стен, диванчик и кресла в одном из углов.

— Сиди здесь и для твоего же блага не высовывайся. Я недолго, — объявила Алиша.

— Здесь туалет есть? — уточнила я, оглядывая комнату. Кроме входной двери, других видно не было.

Алиша сложила из пальцев рокерскую козу, направила её на стену и щёлкнула указательным и средним пальцем. В стене с еле слышным шуршанием раздвинулись створки, за которыми было темно.

— Чтобы выйти обратно, просто коснись двери изнутри.

— А чтобы войти ещё раз без этой вот… ворожбы?

— Запомни, где дверь. Тоже просто коснись её снаружи, — буркнула Алиша и удалилась.

Время шло, за непрозрачными окнами стемнело. Я вдоволь наигралась с дверными створками, отзывающимися на лёгкое прикосновение пальца, и с чудом сантехники, которое, видимо, было немного живым, потому что каким-то образом подглядывало за мной и понимало, когда выдвинуться, когда задвинуться, когда водой пожурчать.

Теперь я просто сидела и смотрела перед собой. Ждать неизвестно чего и неизвестно сколько было уже совсем невыносимо.

Когда входная дверь распахнулась, я встала с дивана, чтобы встретить Алишу.

Но это была не она.

Очень высокий мужчина, обнажённый по пояс, с великолепным прессом и широченными плечами вошёл в комнату босиком. На нём были надеты светлые штаны-шаровары из тонкой ткани, ничего особенно не прикрывавшей. Длинные каштановые волосы, чем-то небрежно заколотые на затылке, торчали в разные стороны. Лицо его, приятное, но несколько осунувшееся и заросшее заметной щетиной, было мне совершенно незнакомым, но я сразу поняла, что это именно тот, кто спал в той комнате в своей скорлупке.

— Ну, привет, Авва! — проговорил он немного хрипло.

— Здравствуй.

— Меня зовут Райда, — сказал он, поклонившись излишне церемонно для мужчины в подштанниках.

— Да, мне уже сказали, — кивнула я.

— Алиша ещё не возвращалась?

Я покачала головой. Райда недовольно поморщился.

— Если ты здесь, значит… Значит, Никита Корышев снова в коконе?

— Именно, — кивнул Райда. — И я рассчитываю, что на этот раз он проспит столько, сколько обычно, и я не свалюсь с ног в самый неподходящий момент.

— Алиша сказала, он давно умер.

Райда насмешливо глянул на меня:

— В каком-то смысле. А что, побаиваешься зомби?

— Не знаю, я их не видела раньше… Так Корышев жив или нет?

— А какая тебе разница? — недовольно уточнил Райда. — Какое тебе вообще до него дело?

— Он мне понравился.

— Неужели? — усмехнулся Райда. — По всем законам природы он абсолютно точно жив. Но для того, чтобы кикимора могла принимать подселенца, в её организме нужно кое-что подправить… Скажем так: удалённо поправить. И сделать это можно только, когда кикимора в состоянии клинической смерти. Иногда процесс бывает несколько затяжным, но на последующее существование никак не влияет. И Корышев через это прошёл некоторое время назад.

— Чёрный кокон?

— Верно, — кивнул Райда. — Он самый.

Двери снова отворились, и вошла Алиша.

Увидев Райду, она улыбнулась и пошла к нему, но он на местном языке сказал что-то нетерпеливо и строго, и девушка остановилась.

— Да, — отозвалась она по-русски, бросив на меня взгляд. — Парень ещё жив. Но дела у него неважнецкие: он попал к отлучённым.

Райда страдальчески скривился:

— Этого нам не хватало! — он в сердцах упёр руки в бока и тяжело вздохнул. — Шанс выйти из башни и выбрать не ту тропинку был невелик, но Серов им воспользовался. Молодец…

Райда помолчал, потом повернулся ко мне:

— Ошибся на его счёт не только я. Есть тут у нас такие лесные братья, которые хотят, чтобы каждый, кому не лень, мог заиметь второе тело в материальном мире. А поскольку за такую ересь их отлучили от приличного общества, они партизанят по лесам. Иногда похищают людей и требуют выкуп. И Серова они прихватили, чтобы тарками разжиться.

— Да уже поняли они, что с него взять нечего. Но, когда я появилась, обрадовались, — усмехнулась Алиша. — Хотят с тебя три больших энергетических тарка и тарк проникновения. Тогда парня отпустят. Если до завтрашнего полудня не получат тарки, убьют его, он им больше ни зачем не нужен.

— Вот торгашня бессовестная, — фыркнул Райда. — Тоже мне, борцы за народное счастье…

Он отвернулся к окну и помолчал немного.

— Алиша, — сказал он наконец, поворачиваясь. — Ты сейчас вернись в Питер. Присмотри там, чтобы всё было спокойно. Не нравится мне эта возня вокруг моей персоны. Как бы не припёрлись дружинники опять в неурочный час. Мне здесь надо со всем разобраться, так что проследи, чтобы всё было тихо. А утром возвращайся, ты мне понадобишься.

— Хорошо, — Алиша послушно кивнула, посмотрела на меня, снова на Райду и молча вышла.

— Что за тарки такие? — спросила я, когда за Алишей закрылась дверь. — Не деньги ведь?

— Нет, не деньги, — отозвался Райда. — Тарк — универсальный носитель информационного кода. Штучка такая… — Райда пощёлкал пальцами. — Сейчас…

Он подошёл к комоду, до которого ему было ближе всего, открыл верхний ящик, уставился внутрь, пошарил. Извлёк наружу маленький тёмно-синий кубик с перламутровым отливом, то ли стеклянный, то ли пластиковый.

— Ну вот, например, — Райда показал мне кубик. — Это малый энергетический тарк. Как ты считаешь, здесь холодно?

— Не жарко.

Райда положил кубик в раскрытую ладонь, поднёс к губам, произнёс то ли фразу, то ли одно длинное слово. Кубик блеснул и снова стал обыкновенным. Райда снял его с ладони и поставил на край комода.

— Сейчас станет теплее, — Райда ещё что-то произнёс на местном языке. — Я активировал тарк на отопление комнаты до двадцати трёх градусов.

И действительно, не прошло и минуты, как в комнате стало тепло.

— Там что, небольшая атомная электростанция внутри? — кивнула я на кубик.

Райда помотал головой:

— Ни в коем случае. Я же сказал: внутри — информационный код. Программа. Ты же в курсе, что энергия и материя переходят из одной формы в другую? И вот когда нужно, чтобы некая энергия здесь и сейчас перешла в тепловую, и чтобы стало не холоднее и не жарче, чем требуется, нужно запустить трансформацию субстанций по определённой программе. И такие программы записаны тут, — Райда ткнул пальцем в кубик. — Я запустил одну из них, произнеся кодовое слово. Но можно было воспользоваться и визуальным кодовым словом…

Райда сложил пальцы в какую-то сложную конструкцию и дёрнул рукой. И через пару секунд на меня повеяло прохладой.

— Ну, хорошо: программный код, пусковое кодовое слово… А процессор где?

Райда покрутил пальцами над головой:

— По-всякому. Иногда нужный запас энергии и памяти есть прямо в тарке. А в случае с энергетическими тарками вся вселенная — один большой процессор.

— На магию смахивает, — усмехнулась я.

— Именно. Она и есть, — кивнул Райда. — В стародавние времена, когда материальный мир был практически проходным двором для пришлых сущностей, тарки разных типов вы называли магическими артефактами, процессы трансформации — волшебством, а тех, кто умел сложить пальцы в правильную фигу или знал, какое заклинание произнести, звали колдунами.

— Тепло верни, господин колдун. Я замёрзла.

— Пардон, — Райда снова что-то шепнул кубику, и в комнате стало довольно комфортно.

— И где мне взять эти тарки?

— Зачем они тебе? — удивился Райда.

— Чтобы отдать этим… отщепенцам.

— Отлучённым, — поправил он. — В пределах пары дней пути в любую сторону взять ты их можешь только здесь, у меня. Таркалин издавна был местом, где самые большие хранилища. И наша семья имеет право распоряжаться тарками.

— Ты можешь дать мне то, что они требуют?

Райда внимательно посмотрел на меня:

— Почему бы и нет? Не погибать же Серову ни за что. Но дам не бесплатно. Большой энергетический тарк — вещь не дешёвая. Про тарк проникновения я даже и не говорю, это мало того, что недёшево, это ещё и очень опасная штука в шаловливых руках. После того, как они получат выкуп, мне придётся попотеть, чтобы не дать им воспользоваться полученным в неправедных целях.

— Хорошо, я не спорю. Это недёшево и вообще хлопотно. Сколько ты хочешь?

— Не думаю, что рубли меня устроят, — усмехнулся он. — Как, впрочем, и доллары, если бы они у тебя были.

— Что же ты хочешь?

— Немало хочу, — Райда улыбнулся. — Проведи со мной эту ночь, и завтра Серов останется жив и, будем надеяться, здоров… Что ты так смотришь?

Не знаю, как я на него смотрела. Но в голове у меня вертелась одна мысль: «А не пошёл бы ты, кобель, куда подальше…»

— Не хочешь, я так понимаю, — вздохнул Райда. — Но ты — это единственная валюта, которая меня устроит. Это моё условие. Не такое уж сложное, не правда ли?

— Да, не сложное. А люди для тебя, господин колдун — просто мусор.

— Это ни о чём разговор, — поморщился Райда. — Есть Максим Серов, и он в заложниках у бандитов, которым нужны тарки, но совершенно не нужен бесполезный пришлый. Есть я, который может дать тарки. И есть ты, которая может запустить этот несложный программный код и спасти своего парня. Можешь отказаться, силой я тебя брать не буду. Вернёшься домой к своему дядюшке. Но без Серова.

— Да зачем я тебе?

— Ну я же не спрашиваю, зачем тебе Серов.

— Я люблю его.

Райда невозмутимо пожал плечами:

— А я хочу тебя. С тех пор, как увидел тебя на пороге моей мансарды в Питере, прямо захотелось отбить тебя у твоего парня. Но тут у меня ноль шансов, я вижу, не слепой. А вот на тело твоё я вполне могу рассчитывать. Да, это манипуляция. Да, считаю момент как никогда подходящим. И да, это не делает мне чести, но мне плевать… Хочу себя побаловать и не вижу причин этого не делать. Так что тебе решать. Жизнь твоего парня в обмен на ночь моего удовольствия, — и он широко повёл рукой. — Думай. Ночь уже началась, но она ещё длится. Хотя… Кто знает, может быть, у тебя есть ещё пара мест, где ты можешь разжиться тарками. Тогда отправляйся туда, какие проблемы?

Говорят, что выбор есть всегда. Но в этой ситуации я его в упор не видела.

— Откуда я могу знать, что ты меня не обманешь?

— Ты не можешь этого знать, — серьёзно сказал он. — Но я знаю. Договор, даже устный — это святое.

— Хорошо. Я согласна.

— Это правильное решение.

Он сам раздел меня.

Его руки оказались тёплыми и сильными, а тело было красивым и неплохо пахло. И он знал толк в ласках. Только от каждого его прикосновения мне хотелось провалиться сквозь землю.

До Макса у меня были мужчины, но никогда не было нежеланных. И это оказалось настолько мучительно, что будь у меня нож под рукой, я, наверное, воткнула бы его в этот идеальный торс, что мерно двигался, нависая надо мной.

— Знаешь, что… — сказал он вдруг, отстранившись. — Ты бы как-нибудь повеселее смотрела что ли…

— Может, тебе тут сплясать?

— Не надо плясать. Но и делать такое лицо не надо. У нас всё по обоюдному согласию. Я не садист, и когда женщина кривится, как под пыткой, мне никакого кайфа… А договор был: твой парень в обмен на удовольствие. Я же не заставляю тебе проявлять инициативу, можешь лежать красивым бревном, но пусть бревно хотя бы улыбается.

— Хорошо.

Мы продолжили. Он делал мне очень больно. Я улыбалась.

Когда рассвело за мутным непрозрачным окном, Райда вышел из молчаливого оцепенения, в котором пребывал последний час, снял руку с моей груди и резко сел, спустив ноги с кровати.

Помолчав ещё немного, он повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Жаль, — печально сказал он.

Мне совершенно не хотелось знать, о чём именно он жалел. Поэтому я ничего не ответила.

Райда наклонился, поднял свои шаровары, натянул их и снова повернулся ко мне.

— Пойдём, провожу тебя в ванную.

— Просто покажи, где вход, чтобы все стены не ощупывать. Обойдусь без провожатых.

Он покачал головой:

— Практика показывает, что впервые попавшим сюда через портал очень редко удаётся самим включить воду. У тебя есть в запасе много часов на эксперименты с местной сантехникой?

Я приподнялась, стала спускать ноги, потащив на себя покрывало.

Райда поморщился:

— Не дури. Я уже всё видел и оценил. Как бы ты меня ни заводила, я знаю меру.

— Мне плевать на твою меру, — я встала и набросила покрывало на плечи. — Ты получил, что хотел. Теперь выполняй свою часть договора.

— Разумеется, — кивнул он. — Иногда я ставлю странные условия, людей это часто обескураживает. Но никто ещё не упрекал меня в том, что я не держу слова. Иди за мной.

Он пошёл босиком к противоположной стене. Я пошлёпала следом, кутаясь в покрывало.

Стена всё так же казалась безупречно гладкой и цельной. Не было видно на ней никаких щёлок. Но Райда уверенно приблизился и правой рукой сделал замысловатый жест. В стене бесшумно раздвинулись две створки, чуть в стороне от туалета.

Райда уже практически вошёл в образовавшийся проём, как открылась дверь спальни, и в комнате появилась Алиша. Она стрельнула глазами на постель, потом на Райду в шароварах и на меня в покрывале.

Алиша не покраснела и не побледнела. Даже не погрустнела. Только злобно сощурилась.

— Ты вовремя, — спохватился Райда, развернулся и подошёл к Алише. — Покажи Авве, как включается вода. А я схожу за тарками. Пойдёшь, передашь тарки, заберёшь у них парня.

Он удалился, слегка вразвалочку, и что-то насвистывая чуть слышно.

Алиша смотрела на меня, задумчиво покусывая губы.

— Зря ты это сделала, — сказала она наконец. — Зачем?

— Это было его условие. Где бы я иначе взяла эти ваши тарки?

Алиша покачала головой с каким-то странным выражением лица. Не то усталым, не то обречённым.

— А хочешь, я тебе совсем настроение испорчу? — вдруг резко произнесла она.

— Сильнее уже не испортишь.

— Спорим? Зря ты это сделала. Райда и так бы выкупил твоего парня. Без постели.

— С чего ты это взяла? — пролепетала я запрыгавшими губами.

— С того, что я его знаю, сколько себя помню. Он хороший мужик, и, если перед кем-то виноват по-крупному, он всегда пытается это исправить за свой счёт. Перед твоим парнем он виноват, и он сделал бы всё без этого твоего… хм… самопожертвования.

— Хороший мужик, говоришь… — усмехнулась я и отвернулась.

— А то ты хуже не видела? — фыркнула она мне в спину. — Ну, есть у него маленькие слабости. А у кого их нет? Раз ты оказалась дурой, он этим воспользовался. Кроме себя, тебе винить некого. Так что нечего реветь.

Я резко повернулась к ней.

— Кто он тебе, что так рьяно защищаешь?

Алиша пожала плечами:

— Я выросла в этом доме. Воспитывали меня строго и за члена семьи не держали, делали верную помощницу для Райды. Только Райда и относился ко мне всегда по-человечески.

— Очень по-человечески, ага, — рассмеялась я и передразнила Корышева: — «Я Алишку люблю, давно уже». Так он мне сказал на крыше. Интересная у него любовь получается. Я же видела, как ты его тут оглаживала. Как сокровище… А он дурочек в постели пользует.

Лицо Алиши помертвело, но она глубоко вздохнула и криво усмехнулась:

— Ну, что поделать? Вот такой у нас странный любовный треугольник. Я люблю это тело, меня любит то.

— Ты же сказала: личность одна.

— Одна. Но тело очень сильно на неё влияет. Сильнее, чем считают тупые романтики, трындящие о возвышенной любви, — процедила Алиша и добавила совсем бесцветным голосом. — Так что этому Райде я всего лишь названная сестра и помощница. Как женщина, я его не интересую.

— Какая жалость!

Сказала я это не столько из желания уязвить Алишу, сколько от отчаяния. Но она поняла меня именно так, как не следовало.

— Да разве это жалость? — хмыкнула она холодно. — Вот у тебя жалость, это да. Даже ноги раздвинуть пришлось, и всё напрасно. Парень твой не выдержит долго, уйдёт теперь от тебя.

— Ты его не знаешь.

— И ты не знаешь, как я погляжу, — уверенно сказала Алиша. — Не в нём конкретно дело. Не живут мужики с бабами, если без вины виноваты перед ними. Не под силу им это. А тут ещё и мыслишка подленькая душу грызть будет: а ну как понравилось тебе…

Когда я ещё совсем соплюхой была, такие слова заставили бы меня пару дней рыдать, не просыхая. Сейчас я, конечно, уже умею определить, когда надо сказанное стервой на два делить, а когда и на десять. Да и столько лет в брутальном мужском коллективе даром не прошли. Сказать, что все мои братья-дружинники сюсюкали со мной и вели себя, как джентльмены, было бы неправдой, так что держать удар я научилась. Да и атаковать тоже.

Поэтому я улыбнулась Алише:

— А мне, между прочим, понравилось.

Она промолчала, рассеянно моргнула несколько раз, уставившись в непрозрачное окно, потом вскинулась:

— Стоять долго будешь?! Иди в ванную! Развели мне тут бордель…

Макс держал меня на коленях, прижимая к себе и баюкая, как ребёнка. Я ткнулась лицом ему в шею и не могла пошевелиться. Слёзы то и дело подступали, душили, и я позволила им немного покапать. Чувствуя, что я плачу, Макс гладил меня по голове и прикасался губами ко лбу. Мы сидели так уже почти час.

В этом странном месте, где замки окружены маковыми полями, а открыть дверь можно, щёлкнув пальцами, существовали, оказывается, проезжие дороги, мощёные прозрачной плиткой цвета морской волны, и придорожные гостиницы, очень даже напоминающие наши привычные. Даже огромная кровать в номере оказалась не причудливой скорлупкой, а вполне классической, деревянной, с низкими спинками. Освещался номер всё теми же жемчужинами, только приклеены они в этот раз были не к стенам, а к прикроватным тумбочкам.

Райда не обманул, принёс холщовый мешочек с тарками и вручил его Алише.

Когда мы с Алишей уходили, мне очень хотелось задать Райде прямой вопрос, правда ли, что он помог бы, даже если бы я отказалась с ним спать. Спрашивать я не решилась, очень уж не хотелось второй раз услышать, что я наивная дура. Но Райда на прощанье посмотрел на меня с усмешкой так, будто знал, о чём я хотела спросить. И я поняла, что ни на какие мои прямые вопросы он отвечать всё равно не стал бы.

Алиша долго выводила меня за территорию поместья. Мы немного прошли вдоль мощёной дороги, добрались до местной гостиницы, и Алиша оставила меня ждать вестей в гостиничном номере.

Мне казалось, что мы непростительно много времени потеряли на это пешее путешествие, и что Алиша может опоздать к сроку, назначенному отлучёнными.

Но, к счастью, всё обошлось. Несколько часов я просидела, как на иголках, и, наконец, смогла обнять Макса.

Он пришёл один и вот уже долго-долго сидел на кровати и держал меня на коленях. От него пахло сырой землёй, потом, вереском и почему-то немного липовым цветом. Но сандал всё равно пробивался сквозь этот букет.

— Ну, что ты так, малыш? — проговорил, наконец, Макс. — Я же здесь. Теперь, когда мы вместе, всё будет немного легче.

Как бы я хотела ему поверить!

— Давай-ка, Лада, пора успокаиваться. Плакать больше не о чем.

— Максюша… Я должна тебе что-то рассказать.

Он коротко вздохнул и погладил меня по голове.

— Я думаю, нет ничего такого срочного. Сначала успокойся, приди в себя, а потом, если захочешь, то расскажешь.

— Но я должна…

— Ты ничего мне не должна, Ладушка, — строго заявил Макс.

— … должна рассказать, откуда взялись тарки на выкуп…

— Можешь ничего не говорить, — отозвался Макс. — Я знаю. Мне любезно объяснили.

Я отстранилась, посмотрела ему в глаза.

— Я очень настаивал, — пояснил Макс, неловко пожав плечами. — Хотел знать, кому я обязан свободой. Девушка объяснила.

— Объяснила весьма охотно, небось?

— Нет, скорее наоборот. Её бесили мои вопросы, — возразил Макс и, отведя мне волосы с лица, осторожно поцеловал в висок. Помолчав, спросил: — Как ты себя чувствуешь?

— Я… Я нормально себя чувствую… И что ты думаешь?

— О чём?

— О том, что тебе объяснила Алиша.

— Думаю, что, если доведётся встретиться с Райдой, принесу этому достойному человеку мою безмерную благодарность, — спокойно произнёс Макс.

— Ясно, — тупо сказала я. Хотя ничего тут не было ясно. О чём именно рассказала Алиша, оставалось загадкой.

Макс пожал плечами и грустно улыбнулся:

— Мне бы помыться. Чувствую, как воняю.

— Конечно, давай! — засуетилась я, вскочила с его колен. — Я тебе покажу, как открыть двери и включить воду!

— Ну, с этим я уж и сам как-нибудь справлюсь.

— Не-а, — я покачала головой. — Не справишься.

Я подошла к гладкой и абсолютно целой на вид стене, сделала пальцами козу и прищёлкнула. Створки разъехались в стороны.

Макс вздёрнул брови, недоверчиво усмехнулся:

— Ну, ты даёшь…

Я показала ему козу:

— Визуальное кодовое слово.

Макс посмеялся, привстал, скинул измазанную и местами порванную куртку, потом стащил трикотажную полосатую рубашку, и я в ужасе охнула.

Он был весь избит. Черные синяки наливались прямо вдоль рёбер, словно кто-то попытался прорисовать на его груди скелет.

— Максюша!..

— Тихо, тихо!.. — Макс предусмотрительно выставил руки. — Бывал я в передрягах и покруче. Сейчас половина этого безобразия просто отмоется… Ну, покажи, что там с водой.

В ванной я показала ему систему круглых дырочек в стене, и как, последовательно прикоснувшись к ним пальцем, выбрать температуру, напор воды, длительность водной процедуры, тип шампуня, полотенце и коврик. Только после этого вода включалась обычным человеческим способом — поворотом вентиля в душе.

Я вышла из ванной, закрыла двери прикосновением. У Макса через минуту полилась вода.

Я прошлась туда-сюда по комнате. Места для гуляния здесь было совсем мало, не то что в покоях замка. Но просто сидеть и ждать, пока Максим выйдет, у меня не получалось, а всё потому, что я никак не могла понять, что Максу известно, а что нет.

Поэтому, когда в номер вошла Алиша, я испытала чувство, близкое к облегчению: мне представился шанс выяснить то, что меня беспокоило.

— Что ты сказала Максу?! — подступила я к ней.

— О чём?

— Ты знаешь!

— А, — равнодушно проговорила Алиша. — Правду сказала.

— Какую?!

— Полную, — усмехнулась она. — И разностороннюю. Что тарки на выкуп дал Райда, хозяин этой земли. Скажешь, что это не так?.. Что ты здесь, потому что упросила Никиту Корышева отправить тебя сюда на поиски. Это ведь правда? Ну и про цену, уплаченную за тарки, я тоже рассказала. А что? Пусть Серов знает, во что он обошёлся всем заинтересованным сторонам. Не вижу причины его щадить.

Я только вздохнула. Ну что ж, по крайней мере, хоть что-то действительно стало ясным.

— Ты даже не спросишь, зачем я пришла? — окликнула меня Алиша, когда поняла, что мои бессвязные раздумья слишком затянулись.

— И зачем?

— Райда велел отправить тебя домой, и чтобы на тебя ни одна пылинка не села, — проговорила она через силу. — Будь готова. Завтра утром, как рассветёт, я приду и отведу тебя в башню и отправлю в Питер.

— А Максима?

— О нём Райда ничего не сказал. Если Райда даст лишний тарк, отправлю и твоего парня, — ответила она, повернулась и ушла.

Макс вышел, обмотанный полотенцем, поднял свою куртку и рубашку и забрал их обратно в ванную.

— Что ты собираешься делать с ними?

— Я нашёл стиральную машину, — сообщил он. — Надеюсь, что она запустится.

Через пару минут он вышел всё с тем же полотенцем на бёдрах и закрыл двери ванной.

— Всё получилось, — улыбнулся он. — А я пока так похожу. Не возражаешь?

Я покачала головой. Макс внимательно вгляделся в меня.

— Что с тобой, Ладушка?

— Максим, ты ведь знаешь, что случилось.

— Я же тебе так и сказал, что знаю, — спокойно подтвердил он.

— Тогда как же… с безмерной благодарностью?

— А вот так, — Макс медленно и тяжело вздохнул и, отвернувшись, стал расстилать постель. — Сначала я должен сделать всё, чтобы ты вернулась домой. Сейчас это главное, а не то, что я чувствую к Райде. А потом… я убью его, Ладка. И, если повезёт, убью медленно.

Сказано это было уверено и спокойно. Так спокойно, что я поверила: действительно убьёт.

— Макс, ты меня ненавидишь?

Он обернулся, удивлённый:

— Я тебя люблю, вообще-то. И думал, ты в курсе. Какая ещё ненависть?

— Одно другому не мешает.

— Мне бы помешало.

— Ты просто пока не понял…

Макс сурово сдвинул брови:

— Я прекрасно понимаю, что я чувствую, а что нет.

Он всё смотрел на меня, и суровый взгляд сменился такой скорбной тревогой, что я испугалась, до какой же степени хреново я, видимо, выгляжу.

— Малыш, не надо, не думай об этом, я тебя умоляю.

— Я бы рада не думать. Вообще больше никогда не думать. Ни о чём!

Макс бросил возиться с постелью и подошёл ко мне.

— Послушай меня, — сказал он, собираясь с мыслями. — Этот самодовольный говнюк вряд ли понимает, что сделал. Но получит он от меня сполна, как только я до него доберусь…

— Дело не в нём, Максим! Я думаю о том, что теперь из-за этого будет с нами.

Макс привлёк меня к себе:

— Нам теперь будет больно. Но мы ведь потерпим, пока не пройдёт, правда?

— Думаешь, пройдёт? Говорят, другие пары, с которыми такое происходит, обычно скоро расстаются.

— Другие вообще расстаются, даже если с ними ничего такого не происходит. Мы — не другие пары! — отрезал он.

— Макс, ты идеалист… И зануда, будто бы тебе не тридцать, а сто тридцать! С тобой невозможно разговаривать!

— Ну и не разговаривай, — обронил он тихо. — Просто обними меня, и всё. Как обычно.

Я крепко-крепко обхватила его, Макс даже какой-то жалобный звук издал.

— Прости, Максюша! — я осторожно погладила страшный синяк на его боку. — Больно сделала?

— Так, немного, — поморщился он. — Да ты не переживай из-за этого.

— Как не переживать? Эти уроды лесные тебя и убить могли!

— Могли, но не убили же, — отмахнулся Макс. — С ними так каждый раз: драться один на один они не умеют, зато бить скопом научились…

— Максим!

— Что? — удивился он.

— Ты понял, что ты сейчас сказал?

— А что я сказал? — осторожно уточнил Макс и потёр переносицу. Он всегда так делал, когда слишком волновался.

— Ты сказал: «с ними так каждый раз», ну и дальше… Ты что, бывал здесь раньше?!

Максим отошёл от меня на шаг, нервно взъерошил себе волосы на макушке.

— Лада, банды отморозков — они везде банды отморозков. Будто бы я дома мало их видел…

— Макс, ты только не вздумай лгать, ты не умеешь! Ты уже бывал здесь?

Он тяжело перевёл дыхание и развёл руками:

— Да, бывал.

— Ма-а-акс… — простонала я в отчаянии.

Теперь всё будет не просто по-другому. Теперь на многое, а то и на всё, в чём я раньше была уверена, придётся смотреть иначе.

— Да, я здесь бывал, — повторил Макс. — Более того… — он, наконец, поднял на меня взгляд. — Я здесь родился.

Тут должна была последовать эффектная пауза. И занавес. И у меня даже возникло ощущение, что занавес в самом деле был, тяжёлый, душный. Он не просто повис, он сорвался и накрыл с головой, и из-под него так просто не выбраться.

У нас с Максом как-то так повелось, что мы друг другу верим. Никогда не ищем доказательств тому, что услышали друг от друга. Сказано — значит, так и есть.

Раз сказал Максим, что родился в месте, где магию возвели в ранг технологии, значит, это правда.

Конечно, скажи он мне такое раньше, я приняла бы за дурацкую сказку, которой Макс решил меня позабавить. Забавные байки не были никогда его сильным местом…

Но сейчас другое дело. Сейчас мы оба знали, что всё это существует, и у меня теперь тоже особые отношения с этой реальностью.

Поэтому после слов Макса я молча опустилась на край постели и уставилась себе под ноги.

Больше двух лет я жила под одной крышей с этим парнем, спала с ним, заботилась о нём, боялась за него, принимала в ответ его нежность, брала у него деньги на хозяйство, ездила с ним в ИКЕА покупать стулья, любила его восхитительный сандаловый парфюм и уверенный взгляд… Я думаю, предложение он мне не делал только по одной причине: знал, что я не соглашусь. Стоило нашим отношениям стать формальными, как Максу пришлось бы уволиться со службы: создавать семью с тем, кто заведомо относился к поднадзорным группам, дружинникам было нельзя. А я не хотела, чтобы из-за меня Макс потерял эту работу. Слишком много он в неё вкладывал… Так вот, это всё лирика. А проза жизни неожиданно встала в полный рост. Этот мужчина оказался не совсем тем, за кого я его принимала всё это время.

Я сидела и молчала. Макс стоял на прежнем месте и тоже помалкивал. Из этого ступора надо было как-то выруливать.

Для порядка я поинтересовалась, как же его зовут по-настоящему, как назвали его родители. Он ответил. Длинное сочное имечко развеселило меня.

— Ещё раз! Как?! — я расхохоталась, как истеричка.

Макс укоризненно покачал головой, но всё-таки повторил:

— Макесара Сарма аре Траонари.

— Нет. Нет-нет-нет. Ну и имечко! Язык сломаешь…

— Я и сам когда-то в детстве его еле выговаривал, — вздохнул он.

— Ты не против, если я по-прежнему буду звать тебя Максом?

— Ты чокнутая, — засмеялся Макс. — Ты хотела знать моё первое имя, я сказал. Но разве я говорил, что ты теперь должна меня так называть?

— Ну все же хотят носить собственное имя, а не… конспиративную кличку.

Макс покачал головой:

— Меня зовут Максим Серов. У меня нет кличек. У меня есть прошлое, не придуманное, не поддельное, а моё собственное. Очень надеюсь, что и будущее у меня тоже есть. А самое главное — у меня есть ты.

— Максюша, — я уже с трудом могла соображать. — Объясни хотя бы, что это за место? Я знаю, что Таркалин. Я имею в виду вообще, что это?

— Таркалин, Лада — одна из земель пограничья, пограничного пояса между двумя огромными частями мироздания. В одной из этих частей живём мы с тобой. В другой никто не бывал, но она всему первопричина. В пограничье концентрируется знание о связях в мироздании. В Таркалине издавна жили те, кто может познать простые и сложные связи материи и нематерии. Здесь умеют создавать тарки. Сейчас таких осталось очень мало, и местная знать занимается в основном охраной и распределением того, что создано их предками. А моя родная земля — Траонари. Там занимались изучением материального мира. И мой отец с семьёй был отослан из пограничья в материальный мир работать. Командировка, проще говоря. Но через несколько лет оказалось, что на родине случились большие перемены, и командировка превратилась в изгнание…

— Ох, Максим, скажи мне, что я сплю.

— Ты спишь, — с готовностью кивнул он. — Сон неприятный, но он закончится.

— Да ну тебя!

Макс только руками развёл.

— У меня предложение, — сказал он затем решительно. — Мы сейчас забываем обо всём и ложимся отдыхать. Вернёмся к нашим делам завтра.

— Хорошо. По крайней мере, попробуем… А ты, как местный уроженец, видимо, знаешь, как погасить эти шары жестом?

Макс взмахнул пальцами в сторону ближайшего к нему шара, но тот продолжал светиться, как ни в чём не бывало.

— Что-то хреновый из тебя маг, Максюша.

Макс печально улыбнулся:

— Лада, я не живу здесь с восьмилетнего возраста. Я забыл почти всё, что успел выучить в детстве. А если что и помню, это, скорее всего, поможет не всегда. Всё меняется, и эти светильники, наверное, работают на каком-то новом, более совершенном коде.

— Так ты знаешь, как их погасить, или нет?

Макс пожал плечами:

— В пограничье живут не только маги, и заклинания здесь далеко не всем доступны, а свет нужен всем. Как очень многие бытовые объекты в пограничье, шары должны подчиняться прикосновениям. Попробуй просто потереть его.

Я потянулась к шару и потёрла его пальцем.

— Нет. Так, словно треплешь собаку по голове.

Я потрепала шар по макушке.

Тот в течение нескольких секунд бледнел и погас полностью. Макс сделал то же самое со вторым. В комнатке стало темно, теперь можно было бы спокойно уснуть.

Макс сбросил своё полотенце, растянулся на постели и раскинул руки. Наверное, получал удовольствие от простора. Обычно из-за меня он всегда спит прижатым к стенке. Я же ненавижу тесноту даже в постели, и, если нельзя хотя бы в какую-то одну сторону свесить руку или ногу, я не могу нормально спать. Только одно ограничение свободы могу стерпеть: тёплые сильные руки Макса. Хотя, нет, неправда, не о терпении речь. Я люблю его руки. Только сейчас я не осмелилась их коснуться.

Я разделась, залезла на свою половину постели, тихонько улеглась на бочок и натянула на себя одеяло.

— Максюша, я, наверное, никогда не привыкну к этому.

— Да тебе и не надо привыкать. Это путешествие для тебя скоро закончится. Вернёшься домой и будешь потом вспоминать это, как очень плохой сон.

— Всего лишь сон?! — у меня уже сил не было возмущаться.

— Да, именно сон. Он уйдёт, и ты никогда больше здесь не окажешься.

— Макс, я о другом, вообще-то. Я не привыкну к мысли, что ты не говорил мне правду.

— Ладушка, ну сама посуди, зачем тебе нужна была эта правда, пока ты не знала о пограничье? Будто бы у нас там, дома, забот мало… — Максим тяжело вздохнул. — Раньше это была ненужная, бессмысленная информация. И если бы не стечение обстоятельств, она тебе и не понадобилась бы. Разве я не прав?

— Прав. Наверное. Но ты же сам говорил, всё зависит от того, сможем ли мы доверять друг другу.

— Мы сможем, — уверенно сказал он.

Я совсем свернулась клубочком. Макс стал разворачивать меня лицом к себе. Я не стала сопротивляться и уткнулась ему в грудь.

— Всё, что мне надо, Ладушка, это чтобы с тобой всё было хорошо.

— А всё хорошо, Макс. Уже почти.

— Правда?

Я кивнула.

Макс тяжело вздохнул и принялся медленно гладить меня по голове, пропуская мои волосы сквозь пальцы. Обычно я просто таю от этого незатейливого массажа.

— Максюша, не надо. Я очень боюсь расклеиться совсем.

— Я тебя склею обратно. Всегда, что бы ни случилось.

Я коснулась его щеки, носа, губ… Он успел чмокнуть мой палец. Я поцеловала его, и он крепко обнял меня.

Это была странная ночь. Мы не могли уснуть. Нам обоим было плохо, но мы не могли прекратить обнимать, гладить, целовать и ласкать друг друга. Секса нам не хотелось, это было совсем другое. Нам надо было убедиться в том, что мы живы. Не каждый из нас, а мы вместе. Мы, как одно целое.

И в какой-то момент сомнения отступили. Я чувствовала Максима, как раньше. Он оставался моим самым надёжным укрытием от бед. Можно было даже провалиться ещё куда-нибудь, в какую-нибудь другую странную вселенную. Возможно, там меня ждали бы известия ещё хуже, чем здесь, только это не имело бы значения, если бы мы оказались там вместе.

Макс ненадолго уснул под утро. Я лежала, разглядывая его, пока за мутными окнами не посветлело.

Алишу мы прождали пару часов, и я успела рассказать Максу обо всём, что случилось в его отсутствие. Всё, о чём он обязательно должен был узнать: про события в дружине, про то, как мы с Бариновым допрашивали Корышева, про то, что у меня теперь новый надзиратель.

Макс слушал внимательно, хмыкал, усмехался, качал головой. Узнав о странной смерти кикиморы по имени Вася, расстроился. Но всё время молчал и что-то обдумывал. Я попыталась что-то у него выспросить о пограничье, но дождалась только виноватой улыбки: «Потом, Ладушка. После, когда вернёмся домой».

Алиша заявилась и скомандовала идти за ней. Мы покинули гостиницу и пошагали вдоль дороги странного цвета. Макс вёл меня медленно, крепко держа за руку. Алиша шла в нескольких метрах впереди и изредка оборачивалась на нас, проверяя, не сбежали ли мы по пути. Куда б мы делись…

Свернув с дороги на тенистые дикие тропки, мы вскоре подошли к бесконечной башне, верхушка которой всё так же терялась где-то в облаках.

— Воды там не убавилось, так что будьте готовы поплавать, — усмехнулась Алиша, открывая тяжёлую дверь.

Воды не убавилось, это точно.

Алиша в резиновых сапогах прошлёпала в самую середину мрачного зала, примерно туда, где я по прибытии оказалась в луже.

— Давай, — обратилась Алиша к Максу. — Ты первый. Встань сюда. И ко мне спиной.

— Почему это я первый? — удивился Макс.

— Да мне-то всё равно, — хмыкнула Алиша. — Думала, пойдёшь первым, примешь там свою девушку…

— А, — улыбнулся Макс. — Ну да, конечно. Давай.

Алиша вынула из кармана небольшую оранжевую штучку, похожую по форме на муляж какой-то молекулы.

— Ради вас Райда расщедрился на тарк проникновения, — сказала она.

— Всего на один? — уточнил Макс.

— На вас двоих хватит.

Макс встал спиной к Алише и, взглянув на меня, вдруг резко повернулся и схватил Алишу за горло. Через пару секунд она обмякла, и Макс осторожно уложил её прямо в лужу под ногами.

— Ты что наделал?! — опешила я.

Макс усмехнулся:

— Да жива она, прижал только её немного. Через часок очухается.

— Зачем?! Ты с ума сошёл? Как мы вернёмся?!

Максим сурово нахмурился:

— Они собрались возвращать только меня. Этот Райда — хитрая сволочь. Да и красотка эта не лучше. Этот тарк… — Максим поднял из лужи оранжевый тарк, выпавший из ладони Алиши. — … он одинарный. Если бы она отправила меня первым, она использовала бы его сразу полностью. А ты осталась бы здесь. Похоже, девушка не в восторге от такого расклада, но очень уж исполнительна…

— И что теперь?! Как мы вернёмся оба, если тарк одинарный?

— А я всё возмущался, зачем отец учит меня всякой ерунде, которая не пригодится, — пробормотал Макс. — А никогда не знаешь, что может пригодиться. Иди сюда, Ладушка…

Я подошла к нему.

— Душить будешь?

Он покачал головой:

— Нет, только обниму. И глаза закрой. Смотреть на эту вспышку и правда не стоит.

Перед моими опущенными веками вспыхнул зелёный огонь. Все мышцы завибрировали, словно мясо собралось отделиться от костей, и я потеряла сознание.

— … Давай, малыш, давай… Вдохни поглубже…

Я вдохнула, закашлялась, и сразу почувствовала руки Макса.

— Максим, ну, какого чёрта? А предупредить, что это будет мерзкое ощущение? Лучше бы ты меня вырубил сначала!

Я открыла глаза. Ну да, это был чердак Корышева. Не менее гадкое место, чем башня в Таркалине, но тут хотя бы воды не было, только затхлая пыль.

Максим осторожно обнимал меня, поддерживая в сидячем положении.

— Сейчас нельзя было тебя вырубать, — виновато сказал он. — На двоих понадобились дополнительные ресурсы к тарку, для этого оба объекта на старте должны быть в сознании… Впрочем, не вникай. Надеюсь, эти теории тебе больше не понадобятся.

Он поднял меня на ноги и вывел на крышу.

В Питере, судя по теням, дело шло к вечеру. На террасе никого не было, а дверь в студию Корышева оказалась прикрыта, но не заперта.

Алиша, побывав здесь недавно по приказу Райды, даже не попыталась навести порядок. Сам Корышев свернулся калачиком на голом полу, а вокруг царил всё тот же кавардак, который ребята оставили после повторного обыска.

Пока Максим оглядывался по сторонам, я отдала ему его многострадальную разрядившуюся трубку, а свой телефон включила и позвонила Эрику.

— Вот ещё новые странности, — проворчала я, слушая голос робота в мобильнике. — Телефон Эрика вне зоны действия сети!

— Подвал, берёт плохо, — Макс развёл руками. — Не переживай.

— Да всё там нормально берёт! — огрызнулась я, убирая телефон.

Макс задумчиво оглядел развал и разорение, царящие вокруг.

— Я считаю… — сказал он деловито. — … что Корышеву на этом фоне не будет слишком большого убытка, если мы тут кофе попьём за его счёт. А то у меня голова слегка кружится, если честно. Последний раз меня эти лесные братья поили чем-то вроде киселя, и было это давно.

— Ну, если ты хочешь, — согласилась я не очень охотно.

Меня Алиша тоже покормила всего один раз, и я ела под её ядовитым взглядом, только чтобы не протянуть ноги. Но сейчас я бы не стала задерживаться в квартире Корышева, если бы не Макс. Из зловещей мансарды хотелось убраться побыстрее и подальше.

Кофе в жестяной коробочке отыскался быстро. Судя по запаху, это был тот самый, обжаренный на стружках апельсинового дерева. Пока закипала вода, я обшарила кухонный уголок и нашла, из чего можно было сварганить по паре бутербродов.

Кофемашину я трогать не стала, заварила кофе прямо в кружках, помня простой житейский принцип Эрика: хороший кофе хорошо заварится в чём угодно, хоть в собачьей миске.

— Я думаю, мы поступим вот как, — заявил Макс, когда мы принялись уплетать наш странный ланч. — Сейчас я отвезу тебя домой, тебе надо отдохнуть. Сам подзаряжу телефон, возьму деньги, потом заскочу проведать отца… Надеюсь, Карпенко не успел ему сообщить ничего страшного обо мне… Потом в дружину. По дороге подумаю, что такого правдоподобного им сообщить о том, где я пропадал…

— Раньше я бы сказала, что ты в принципе не в состоянии правдоподобно солгать. Теперь, пожалуй, уже не скажу.

Макса мои слова явно расстроили. Он пожал плечами и замолчал.

— Нет, Максим, — заявила я решительно. — Домой я не поеду. Что мне там делать? Тебе и правда надо навестить отца. Поезжай сразу к нему, а я прямо в подвал поеду, к Эрику. Я боюсь, он меня ищет уже везде, так лучше я сразу помогу ему убедиться, что со мной всё в порядке. Всё-таки мы с ним с воскресенья, уже трое суток никак не контачили. Это необычно, он точно уже психует.

Макс встал, прошёл к столику, рядом с которым спал Корышев, и взял его телефон.

— Не трое суток, — заявил Макс, взглянув на осветившийся экран. — Почти пять.

— Как это?

— Сегодня уже пятница, а не среда, как тебе могло показаться.

— Издеваешься?!

— Нет. Время, затраченное на проникновения через границу, предсказать невозможно. Иногда переход происходит мгновенно, иногда долго.

— Ничего себе, два дня жизни где-то потерять!

— Всё лучше, чем потерять всю жизнь целиком, — усмехнулся Макс, возвращаясь на своё место к кухонному столу. — Ну, ладно, если ты настаиваешь…

— Конечно, я настаиваю. Я еду в штаб, — уверено сказала я. — К тому же ничто так хорошо не отвлекает от грустных мыслей, как подвал Эрика. Да и Марецкий предпочитает туда не заходить без особой необходимости, и это большой плюс.

— По-моему, ты слишком из-за него расстраиваешься, — осторожно заметил Макс.

— А ты вот совершенно не расстроен!

— Лада, это было предсказуемо, — грустно улыбнулся Макс. — Карпенко, раз уж он до нас докопался, всё равно передал бы тебя другому надзирателю. Да, я этого не хотел, но повлиять на это не могу. И Марецкий, если уж на то пошло, не худший вариант.

— Да что ты?

— Как оперативник он часто действует на грани криминала, но как надзиратель он почти идеален. Так что не накручивай себя, — сказал Макс со вздохом. — Он позволяет себе лишнего в рейдах, но тебя он не обидит. Я с него в любом случае глаз не спущу.

Мы допили кофе, я вымыла чашки и поставила их вверх донышками на бумажное полотенце.

— А с этим что делать будем? — я кивнула на Корышева, мирно спящего на полу между диваном и столиком.

— В подвал бы его, да в камеру. Но если я его привезу, Карпенко меня не поймёт, — задумчиво проговорил Макс.

— Это уж точно.

— Ладно, пусть проспится здесь. Если выйдет из кокона без приключений, есть надежда, что с ним можно будет небесполезно пообщаться.

Видимо, мой взгляд Максу не понравился.

— Что-то не так? — осторожно уточнил он.

— Пообщаться? Небесполезно? Интересно, как будет выглядеть твоя безмерная благодарность? С крыши его скинешь?

— Кого? Корышева? — удивился Максим. — Его-то за что?

— А… не за что разве?

— Корышев тебе не сделал ничего такого уж плохого, Ладушка.

— Так ведь, когда он проспится, это будет уже Райда! А в таком виде — это просто спящий зомби. Алиша говорила: одна личность — два тела.

Макс помотал головой:

— Нет. Не совсем так. Видишь ли, у пограничья очень сложная система связей с нашей реальностью. Всё немного сложнее, чем тебе показалось. Настоящий Райда — только в том теле, что рождено в пограничье. Здесь он уже не тот.

— Мне же так и рассказали, что тело сильно влияет на личность…

— Нет! — нетерпеливо оборвал меня Макс. — Тело, возможно, и влияет на что-то, но дело совершенно не в нём, не в физиологии. Никита Корышев… — Макс ткнул пальцем в кикимору. — … он не умер. Его личность искалечена, но она жива. И Райда, подселяясь на время в это тело, обречён постоянно идти на компромисс с личностью его настоящего владельца. Получить полную власть над Корышевым Райда не может, хотя временами и подавляет его почти абсолютно.

— Ну, хорошо, пусть. Пусть власть не полная, кому тут легче от этого? Если Корышев либо спит, либо внутри него живёт Райда, как можно о чём-то с ним говорить?!

Макс покачал головой:

— Не бывает между коконами черной кикиморы и его подселенца постоянной синхронности. Часто оба могут спать одновременно или одновременно бодрствовать. И я надеюсь застать именно такое состояние, когда Корышев будет сам собою, но при этом будет прекрасно знать и помнить о Райде всё, что может мне понадобиться.

— А если ты этого состояния не дождёшься?

— Ну… тогда будет другой разговор. С Райдой, — сурово подытожил Максим.

— Откуда ты столько об этом знаешь, Макс? Если не жил дома с восьми лет?

Максим поморщился, словно от боли.

— Во-первых, Лада, мой дом — здесь…

— Извини.

— Во-вторых, я это знаю, потому что мой отец всю свою жизнь изучал эти процессы. Много-много лет. Он и теперь ещё иногда пытается, только сил не хватает. И он всю жизнь надеялся, что я продолжу его дело, поэтому собирался меня учить. Правда, я не проявил ни желания, ни таланта. Научился управляться только с тарками проникновения. Отец хотел, чтобы я мог ходить в пограничье и обратно без всяких усилий и посторонней помощи.

Я вспомнила его отца, которого видела всего несколько раз, и кажется, он остался от меня не в восторге. Невысокий, худощавый, немногословный мужчина с умным, но бесконечно усталым взглядом и болезненной улыбкой. Ещё совсем не старый, но не по годам немощный после всех своих хворей. Меня тогда удивила его манера говорить: медленно, выговаривая длинные слова чуть ли не по слогам, да ещё и с лёгким, едва уловимым акцентом. Я тогда подумала — нарушения речи после инсульта, но, как оказалось, дело было не в этом.

— И как же теперь? Ты не собираешься продолжать его дело?

— Не собираюсь. Для этого недостаточно домашнего образования, увы, — усмехнулся Макс. — Да и желания иметь с этим дело у меня нет. Ходил на родину несколько раз, по настоянию отца. Хотя, конечно, интересно было. Опять же: не без приключений…

— Это стычки с бандитами — приключения? Как же ты раньше от них живым выбирался?

— А они только теперь такими важными птицами стали, что выкуп требуют, — буркнул Макс.

— Да уж, не везло тебе на родине.

— Это были мелочи.

Он внезапно помрачнел и тяжело сглотнул.

— Ты что, Максюша?

— Не прощу себе никогда, что позволил этому случиться с тобой.

— Не говори так! Ты не виноват ни в чём, — пролепетала я, вспоминая невыносимое пророчество Алиши.

Макс посмотрел на меня и через силу улыбнулся:

— Забудь, я разберусь с этим. Пойдём отсюда. Всё-таки это поганое место мешает мне даже думать нормально.

Всю дорогу до улицы Черняховского меня одолевали невыносимые мысли. Я, вообще-то, девушка неглупая, если уж отбросить ложную скромность. И прекрасно понимаю, что Макс абсолютно прав: незачем было ему ни с того, ни с сего рассказывать мне о своём происхождении. Да ещё о каких-то там мирах. Бесполезное знание да лишние нервы, ничего больше. Но всё же меня не отпускала мысль, как же это несправедливо! Логично и правильно, но несправедливо и больно.

В печальных раздумьях я пришла на Черняховского.

Шлагбаум на въезде в штаб был поднят. Это необычно. Дежурного на месте тоже не было, а это и вовсе странно.

Но я прошла между двух одноэтажных строений и едва завернула за угол, как всё стало ясно: в штабе стряслась какая-то беда. У подъезда стояли две скорые.

Вокруг машин толпились дружинники, негромко переговаривались. Похоже, тут собралось никак не меньше половины дружины. Я рванула вперёд, расталкивая ребят. Кто-то поймал меня и остановил.

— Не надо, Ладка, не спеши, — раздался над ухом голос Марецкого. — Всё равно не пустят, там медики работают.

— Что случилось?! — я повернулась к Алексею.

Он был серьёзен и угрюм.

— То, что изредка случается в нашем деле, — проговорил он, не отпуская меня. — Неконтролируемый выход из кокона. Кикимора напала на тех, кто оказался рядом.

— Ох, нет… Неужели этот мальчишка? Роман?

Алексей покачал головой и тяжело вздохнул:

— Нет… Вероника.

— О, Господи… Кого? Кого она?..

— Баринова и… и Эрика.

— Нет… — я вырвалась из рук Марецкого бросилась к подъезду.

Алексей догнал меня и снова схватил у самого входа. Со всех сторон меня окружили ребята, я слышала обрывки каких-то ободряющих слов и вздохи сочувствия, но от этого паника разыгралась ещё сильнее. Я вцепилась в Марецкого:

— Лёш, скажи, что там! Слышишь меня? Скажи немедленно!

— Ребята, а ну-ка разошлись! — гаркнул Алексей. — Давайте-ка по своим делам!

Дружинники не то чтобы врассыпную бросились, но отступили, кто отошёл подальше, кто отвернулся. Марецкий придвинулся ко мне поближе и тихо сказал:

— Вечером того дня, когда убили кикимору, Вероника легла в кокон…

— Она же проснулась только что, тем же утром!

Марецкий пожал плечами:

— Да, это странно. Но, может, и я в этом виноват. Расстроилась она, конечно, из-за меня сильно, обиделась… Уснула, в общем. Эрик её в каморку перенёс. Потом всю ночь сидел с ней, проблемы какие-то начались с сердцем. Наутро Эрик сказал, что вроде всё наладилось. Сегодня утром Вероника стала просыпаться… Проснулась, да не очнулась. Ну, ты знаешь, как это бывает. А парнишка, что в подвале дежурил, молодой совсем, глупый, да и трусоватый, похоже. Не помог Эрику сам, побоялся подставиться, тревогу по штабу поднял, а уже поздно было. Потрепала она Эрика, сильно… В штабе наверху группа Баринова дежурила. Так Димка сам в каморку полез, выволок её, в камеру кинул. Она и ему успела руку разрезать… Баринова перевязали, состояние паршивое, но более-менее. А над Эриком врачи уже два часа бьются, тяжёлый очень и нетранспортабельный.

Я, ничего больше не говоря, развернулась и просто пошла в подъезд.

На верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, повстречала Виталия Карпенко.

— Лада, сюда нельзя! — строго сказал он.

— Мне можно.

— Я тебе запрещаю!.. — оскалился начальник, но потом совесть его, видимо, торкнула под ребро. Сказал уже мягче: — Пойдём наверх, у меня посидишь, пока то да сё.

Я не стала ему отвечать, просто обошла его и пошагала вниз.

— Лада, вернись!

— Слышь, Виталя, — раздался сзади голос Марецкого. — Пускай. Я пригляжу.

— Какого чёрта?!

— Ты сам её мне передал, не так ли? И мне виднее, как лучше для моей подназдорной, — проговорил Алексей, догнал меня и взял за локоть. — Пойдём!

— Спасибо, — прошептала я.

— Только без глупостей, — предупредил Марецкий. — Тихо, будто и нет тебя. Врачам не мешай.

В коридоре подвала было довольно тихо и пусто, только в дальнем конце кто-то толпился, а здесь, в начале, слышалось тонкое попискивание медицинской аппаратуры. Двери во все каморки были распахнуты. В одной всё ещё спал Ромка. В другой, где погиб Вася, дверной проём перекрывала крест-накрест яркая полосатая лента, как в полицейских сериалах. Только лента эта была обычная, в хозмаге купленная. Значит, не стали для расследования полицию привлекать…

Около крайней каморки я даже споткнулась. С пола до потолка кровавые брызги и кровавые лужицы. На полу десятки беспорядочных кровавых следов. Из каморки эти следы вымазанных в крови подошв разбегались по всему коридору.

— Ты как? — уточнил Марецкий. — Не мутит?

— Лёша, я же здесь со всем этим выросла.

— Верно. Я всё время забываю…

— Где Эрик?

— Врачи работают в спальне.

Там кровати были сдвинуты к стенам. Две бригады медиков колдовали над телом, распростёртым на полу. Издалека от двери трудно было что-то разглядеть. Я только видела, что выше пояса Эрик раздет, а на расстеленных одеялах повсюду кровавые пятна. Одна нога Эрика была всё ещё обута в модную остроносую туфлю.

Я прижала ладонь к губам.

— Не надо здесь стоять, — проговорил Марецкий мне в затылок. — Ты сможешь подойти к нему не раньше, чем его начнут грузить в скорую.

Я кивнула, отступила в коридор и заставила себя отвернуться и пойти дальше.

Там, в дальнем конце коридора, у решёток камер стояли ребята, а неподалёку на ящике с противопожарным инвентарём сидел Димка Баринов. От тоже был весь перемазан в уже подсохшей крови, правые рукава куртки и рубашки отрезаны, а рука туго замотана бинтом от запястья до ключицы с перехлёстом вокруг груди и шеи.

— Дима! — я бросилась к нему.

Он зашевелился, выпрямляясь, честно попытался улыбнуться и неловко обнял меня здоровой рукой.

— Дим, что же теперь будет?! — прошептала я.

— Да ничего хорошего не будет, — вздохнул он. — Надеюсь, Эрик выживет.

О другом исходе мне даже подумать было страшно.

— Чем она вас так?

— Да я сам не понял, — виновато проговорил Баринов.

— Это было стекло от смартфона, — буркнул стоящий рядом Марецкий. — У Малера смартфон выпал. Топтались они, видимо, по нему. Корпус разбился, стекло вдоль треснуло. Нашли уже обе половины стекла, одна в каморке осталась, другую здесь в коридоре подняли, должно быть, уронила она, пока ты её в камеру волок.

— Должно быть, так, — согласился Баринов и вздохнул. — Ох, чувствую, закрутит Карпенко гайки… Ты ещё пропала куда-то. Я тебе звонил, звонил…

— Я телефон потеряла.

— Опять? — усмехнулся Баринов. — Умеешь же, а главное, вовремя.

Марецкий придирчиво оглядел нас:

— Лада, ты не подведи меня. Сидите тихонько, хорошо?

Я кивнула, и Марецкий пошёл к выходу.

— Дима, ты как, очень больно?

Он поморщился:

— Да не очень. Обезболивающее мне вкололи. Но руку здорово дёргает. Как бы зараза какая-нибудь не попала.

— Тебе наверняка вкололи всё, что нужно, не волнуйся. Отвезут тебя в больницу, обследуют, всё будет хорошо.

— Да не хочу я в больницу, — нервно фыркнул Баринов. — Мне бы дома отлежаться, и никаких проблем. Хотел уйти, так не пустили… Всё равно, сейчас попрошу, чтобы мне ещё что-нибудь дали, и домой поеду.

— Странные вы, мужики, — вздохнула я. — Заразы боитесь, стоматологов боитесь, от температуры небольшой уже помираете. Но в больницу — никогда и ни за что. И все вы такие, не ты один.

Баринов только неопределённо махнул рукой.

— Слушай, — сказал он вдруг. — Ты рассчитывай на меня, если что.

— Это ты о чём?

— Ну… Если Макса не отыщут, или Эрик… — промямлил Баринов, и тут же в сердцах сплюнул. — Ой, дурак я!.. Ладка, не обращай внимания, хреново мне, оттого несу чушь всякую. В порядке будут твои мужики, обязательно!

— Да, конечно, — кивнула я, стараясь сохранять спокойствие. — Спасибо, Дима.

Я встала с ящика и подошла к ребятам, что стояли около камер.

Камеры для буйных кикимор были узкими, чуть больше метра в ширину, и длинными. Кикимора на взводе то кидается, то забивается в дальний угол. Вот и сделали им в камерах такие дальние углы.

Когда я подошла, ребята негромко переговаривались, но, увидев меня, замолчали.

— Ну, что тут? — спросила я.

— Сидит, у дальней стенки, — чуть запинаясь, ответил мальчишка-дружинник, видимо, тот самый, молодой и глупый.

— К решётке давно подходила?

— Да вроде совсем не подходила, — мальчишка взялся за решётку и приблизил лицо к прутьям, вглядываясь.

— Ты дурак что ли? — фыркнула я. — Прыгнет — без глаз останешься.

Мальчишка отпрянул.

Я посмотрела на остальных. Нормальные ребята вроде, должны понимать, что к чему.

— А вы куда смотрите? — упрекнула я их.

— А пусть учится, — недобро заметил один из бывалых.

— Ну, не так же!

— А почему не так? Может, реакция лучше станет и соображать начнёт.

И я поняла, в чём дело. Парни пытались наказать труса. Сняли с себя ответственность за него.

— Зря вы это.

— Нам виднее, — возразил бывалый.

Он хотел ещё что-то сказать, как потное обнажённое тело, облепленное сверху до пояса рыжими прядями, метнулось из глубины камеры и с силой ударилось о прутья решётки.

Мы все отскочили к противоположной стене коридора. Вероника через пару секунд снова исчезла в глубине камеры.

— Сколько её корёжит уже, третий час пошёл? — уточнил мальчишка, с опаской поглядывая на решётку. — Пора бы уже угомониться…

— То есть ты хочешь дождаться, чтобы она угомонилась? — с горьким сарказмом в голосе отозвался другой. — Думаешь, попасть легче будет? Поверь мне, попасть легче сейчас.

— Куда попасть?! — перебила я говорившего. — В Веронику?! Чем?

Дружинник покачал головой:

— Ладка, иди отсюда, от греха подальше…

Я рванулась обратно к Баринову. Он сидел на том же месте и угрюмо смотрел перед собой, прижимая к себе раненую руку.

— Дима, что они собираются с ней сделать?

Димка стрельнул глазами в мою сторону и покривился:

— Лад, ну что ты, как впервые… Смысла нет её дальше тянуть. Всё. Карпенко приказал убрать. Прямая угроза человеческой жизни. Не сейчас, так через неделю — всё. Не мы, так ребята в изоляторе. Возиться не будут…

И тут в дверях спальни началось какое-то шевеление. Загремели складные носилки, превращаясь в тележку, послышались отрывистые команды.

Тележку с Эриком с некоторыми затруднениями, но всё-таки довольно быстро вытащили в узкий коридор и повезли к выходу. Следом пошли медики со своими чемоданами аппаратуры. Я оставила Баринова и побежала за врачами наверх.

Когда я залезала в скорую, меня пытались прогнать, но я не из тех, кого в такой ситуации так просто можно выгнать. Врачи снова принялись разворачивать свою мобильную реанимацию, а я уже сидела рядом с Эриком и держала его за руку.

Дядя был бледен, как мел, и весь истыкан катетерами. Глубоко прорезанные раны на шее и на груди были скрыты под повязками и стягивающими скобками. Шея Эрика пострадала очень сильно, видимо, поэтому его не решились интубировать. Но он дышал, хоть и не очень глубоко, но самостоятельно.

Несколько манипуляций с датчиками и катетерами, и Эрик открыл глаза. Меня он сразу узнал и попытался что-то сказать.

— Эрик, ты не вздумай бросать меня, слышишь? — прошипела я ему. — Вот попробуй только!..

Он легонько мотнул головой и облизнул губы.

— Вот и молодец. Держись. Я с тобой буду.

Эрик замер, потом несколько раз тревожно моргнул и зашевелил губами. Но сказать у него так ничего и не получилось.

— Девушка, вы родственница? — обратился ко мне один из врачей.

— Да, я единственная его родственница.

— Поедете с ним?

— Конечно.

Над головой Эрика укрепили капельницу. Через пару минут он снова открыл глаза.

— Ладка, где она? — Эрик заговорил еле слышным шёпотом, но разборчиво.

— Кто? Вероника? Да в камере, конечно. Где же ещё?

— Что с ней? — Эрик снова облизнул губы и неожиданно сильно вцепился мне в руку.

— Эрик… — я погладила его измазанный лоб и окровавленные волосы. — Эрик, ну ты же знаешь, теперь её на комиссию и в изолятор…

— Убьют они её, Ладка… Какая комиссия? Наши же убьют…

— Эрик, разве ты не знал, что этим кончится?! Неужели ты не понимал, что она опасна?! Тебе же говорили сто раз!.. Кому это всё было нужно?!

— Мне. Мне было нужно… — прошептал Эрик. — Эта девочка должна жить.

Я почувствовала, что сейчас зареву. От острой жалости к Эрику и от своего бессилия.

— Эрик, — я сделала последнюю попытку. — Ты же знаешь, есть кикиморы, которые действительно опасны. Она из таких. Она там сейчас на прутья кидается, и войди ты к ней ещё раз, она ещё раз на тебя нападёт…

— Она нужна мне, Ладка. А они просто убьют её…

Водитель завёл двигатель. Медики заняли свои места.

Эрик печально смотрел в потолок, и у него дрожали губы. Потом он медленно закрыл глаза, продолжая сжимать мою руку.

— Я не поеду! — громко произнесла я.

— Однако, семь пятниц у вас, барышня, — с неприязнью сказал врач, открывая мне тяжёлую дверь.

Я погладила руку Эрика, высвободила свою и вылезла из скорой.

Второй машины уже не было, видимо, она увезла Диму Баринова.

Я побежала к подъезду.

У входа стояли всё те же трое дружинников, которые были у камеры Вероники. Теперь они курили и раздражённо переругивались.

— … А я тебе ещё раз говорю, — уже со злостью пытался втолковать более опытный парень молодому. — Одно дело стрелять в бешеную тварь, зная, что она только что покалечила твоего товарища, и может покалечить ещё народу. И совсем другое дело стрелять в тварь, когда она уже снова ничем на вид от человека не отличается. Не веришь? Хочешь проверить на себе? Ну, давай, если умнее остальных…

— Ребята!

Они обернулись ко мне.

— Ребята, пожалуйста, не надо этого делать. Так нельзя.

Я знала всё, что они могли бы мне сказать, если бы захотели: всё то же, что я только что пыталась втолковать Эрику. Но ребята не захотят тратить время и что-то мне объяснять. У них приказ. Да и помимо приказа они сами не прочь разобраться с этим.

— Лада, тебе лучше уйти, — сказал один. — Держись-ка подальше от всего этого.

Я не стала с ними спорить. Пробежала по пустому коридору подвала, подошла вплотную к решётке, взялась за прутья.

Код на электронном замке камеры известен персоналу и не должен быть известен кикиморам. Но поскольку многие кикиморы жили в подвале подолгу, у них мог появиться доступ к коду. Чтобы этого не произошло, код меняли каждую неделю, и как раз вчера его должны были сменить ещё раз. Но я — особый персонал. Мы с Эриком знали ещё и код сброса, то есть могли открыть камеры в любой момент.

Привалившись плечом к замку, я быстро набрала код сброса, приоткрыла решётку, шмыгнула в камеру, захлопнула дверцу и сделала пару шагов вглубь.

— Вероника!

У дальней стены шевельнулся тёмный бесформенный ком.

Я шагнула ещё.

— Не бойся, это я — Лада.

Она застыла и тяжело засопела.

— Вероника, ты слышишь меня? Ты меня узнаёшь?

Когда кикимора в таком состоянии, даже при ярком свете и в просторном помещении невозможно на глаз определить, очнулась она или всё ещё не здесь. Вот бросится на тебя, и сразу всё ясно. Но свет не помешал бы мне сейчас.

Я быстро вернулась к решётке и уже хотела выйти наружу. Где можно было найти фонарь, я представляла. Но в последнюю секунду я передумала: оставлять Веронику было нельзя. Накурившись, ребята могли вернуться в любой момент.

И тут горячие и влажные руки обхватили меня сзади и рванули, практически сбивая с ног.

Вероника отволокла меня к самой дальней стенке, толкнула на пол и сама завалилась рядом. В полумраке я видела только её огромные блестящие глаза.

— Успокойся, — сказала я, едва ворочая языком. Во рту мгновенно пересохло. — Не бойся, я не трону.

На самом деле ох, как бы я её тронула… Да, конечно, она больна. И в том, что больна, она не виновата. Но она искалечила Эрика. Кто в этом виноват? Вселенское зло? Я поняла вдруг, что мне нисколько не жалко Веронику. И самым логичным и правильным действием в этой ситуации будет позволить дружинникам выполнить приказ начальника. Отобрать у вселенского зла один из его смертоносных инструментов.

— Лада…

Я не узнала её голос. Низкий, какой-то утробный, словно пропитой.

— Лада… Я забыла его, ты представляешь?.. Как можно забыть своего малыша? Маленького, несмышлёного, любимого? Как я могла забыть?

Вот оно что. И такое бывает: память возвращается совсем не с теми вестями, которые тебе хотелось бы услышать. Случилось то, чего я боялась все долгие месяцы, пока Верника жила у нас в подвале: она вспомнила своё прошлое.

— Вероника, это было давно…

— Я знаю, — перебила она меня. — Я вспомнила, как это было. Он же испугался, плакал, звал меня… Я помню, что я схватила его…

Она замолчала.

— Вероника!..

— Ты ведь знаешь всё, — сказала она чуть громче. — Ты читала эти секретные бумажки, которые Эрик прячет в стальном шкафу. Ты про всех нас читала… Скажи мне, Лада, где мой малыш? Что с ним стало?..

— Ну, откуда мне знать? — пролепетала я. — Пристроили, может, к родственникам…

Она рванулась и вцепилась в мои плечи с такой силой, что синяков теперь было не миновать.

— Не-е-ет, — окрепшим, но одновременно каким-то обречённым голосом протянула Вероника. — Не успокаивай меня, я знаю, что это обман. Скажи мне, как я убила сына? Это единственное, что я до сих пор никак не могу вспомнить!

Её руки вдруг бессильно упали с моих плеч.

— Пожалуйста, Лада… Я больше не могу. Пусть Эрик придёт.

— Эрик?! А больше ты ничего не хочешь?

— Он не мог меня бросить тут… — всхлипнула она. — Почему же он не приходит?

— Три часа всего прошло, а ты уже не помнишь, почему он не приходит? Не помнишь, что с ним сделала?!

Вероника замолчала, и её глаза напряжённо уставились на меня. Через несколько секунд Вероника охнула, и глаза стали стремительно наполняться слезами.

— Он жив? — прошептала она. — Эрик жив?

Будь ты проклята…

Я заставила себя произнести:

— Да. Пока жив.

Веронику затрясло. Она обхватила себя за плечи, раскачиваясь взад-вперёд с глухим стоном.

— Прекрати! — мне не удалось сдержать ярость, я изо всех сил толкнула Веронику в плечо, она ударилась головой о стену и затихла.

Не спуская глаз с кикиморы, я прислушалась к тому, что происходит в коридоре.

— Лада… — вдруг сказала Вероника очень спокойно. — Ты уходи. Пускай ребята сделают всё, что нужно. Сейчас.

— Ага, разбежалась я, как же! — злобно фыркнула я. — Вставай, со мной пойдёшь!

Следующие несколько минут прошли, как в тумане. Я орала на неё, пинала ногами, крутила, вертела, но мне всё-таки удалось заставить её надеть мои джинсы, рубашку и носки. Сама я осталась в трусах, ветровке, которая только-только прикрывала пятую точку, и кроссовках на босу ногу.

— Лада, зачем? — равнодушно проговорила Вероника.

— У Эрика спросишь. Видит Бог, я не понимаю, зачем ему это нужно.

Я взяла её за руку и вытащила из камеры в коридор. Она не упиралась, но тащилась нога за ногу, внезапно став вдруг неловкой и громоздкой.

Я здесь никто. «Сестра дружины». Но я знаю о подвале куда больше многих. Даже больше Карпенко. Он, наверняка, помнит, что в дальнем конце коридора есть аварийный выход на случай пожара. И уверен, что тот надёжно закрыт. Но я умею его открывать, потому что сама программировала электронный замок на этой двери. Там ещё и амбарный есть, но ключ от него висит в ящике с противопожарным инвентарём.

Я достала ключ, огромный, как ключик Буратино, и, таща за руку Веронику, подбежала к задней двери. Не то чтобы прямо на раз-два, но с замками я сравнительно быстро справилась. Швырнув ключ на пол внутрь коридора, я захлопнула дверь. Мы оказались в соседнем проходном дворе.

Вероника не сопротивлялась, это было, с одной стороны, как нельзя кстати, а с другой — очень странно. Я вытащила её на почти безлюдную улочку между железной дорогой и старыми складами. До штаба было слишком близко, но тащить на набережную Обводного лохматую необутую девчонку — это был не лучший вариант. Да и я сама, практически без штанов, тоже в картину промышленной зоны не очень-то вписывалась.

Я вызвала такси. Машина подъехала минут через десять, нам просто повезло. Скорее всего, пустую камеру уже обнаружили, способ, которым я вывела Веронику, тоже мгновенно выяснили, поэтому дружинники должны были вот-вот появиться.

Водитель посмотрел на нас неодобрительно.

— Что с подружкой? — уточнил он, глядя через плечо, как я запихиваю Веронику на заднее сидение. Она всё так же не сопротивлялась, но в дверь сама пролезть не могла.

— Нанюхалась чего-то, — буркнула я.

— Смотри, чтобы салон мне не заблевала, чистить заставлю, — постановил он. — Куда едем?

— Я… я не знаю пока. По Обводному на Пряжку можно?

Водитель хмыкнул и послушно вырулил на Обводный.

Машина уже доехала почти до Лоцманской, когда мне позвонил Макс.

— Ладка, ты что натворила?! — спокойно, но сурово спросил он.

— Так надо.

— И зачем, интересно, тебе это надо?!

— Да не мне, Эрику.

— Вы с Эриком оба чокнутые!

— Я знаю. Ты как там?

— Отстранён на три дня до выяснения всех обстоятельств моего исчезновения, — скороговоркой пояснил Максим. — Ты куда её везёшь? К нам нельзя, к Эрику тоже!

— Знаю, не дура небось.

— Ты уверена? — хохотнул Макс, но в голосе его звенела отчаянная паника. — Куда вы направляетесь? Я приеду к вам!

— Максюш, нельзя тебе. Не вмешивайся, хорошо? Я сама всё сделаю.

— «Сама»?! — яростно взревел Макс. — Да ты с ума сошла!..

— Может быть. Пусть.

— Не смей телефон выключать!

— Так надо, Макс. Я её пристрою и домой приеду. И пусть докажут, что это моих рук дело.

— Ладка, им не нужны доказательства. Ясно же всё!

— Да мало ли кому что ясно! Тебя спросят — ты ничего не знаешь! Ты понял?! Не ищи меня, не нарывайся на увольнение! Всё нормально будет, не волнуйся.

Не слушая, что там Макс рычит, я сбросила звонок и быстро выключила трубку.

Отражение водителя в зеркале недовольно на меня покосилось и сказало с досадой:

— Ну, что, дамы? Вы придумали, наконец, куда вам надо?

— Придумали, — решительно ответила я. — Улица Мира, тридцать один, пожалуйста.

Идея моя была проста и наивна: у Корышева нас буду искать в последнюю очередь, а если он ещё несколько дней пролежит в коконе, я смогу за это время отыскать для Вероники вариант получше.

Дверь в квартиру Корышева мы с Максом оставили незапертой, поэтому я рассчитывала на то, что войдём мы без проблем. И мы вошли. Я втащила за собой Веронику и провела её прямо в студию.

Первым, что я увидела, был изумлённый взгляд Корышева.

Никита сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, а вокруг него валялись вещи, но уже не в том беспорядке, который мы с Максом видели. Хозяин квартиры уже приступил к уборке.

— Не надеялся, что увижу тебя здесь… так скоро, — промямлил он, глядя на нас.

— Честно? Я как-то тоже не надеялась, — пробормотала я, думая, что делать, остаться или дать дёру. Была бы одна, без Вероники, пожалуй, дала бы дёру.

Корышев ещё раз внимательно взглянул на нас и кивнул в сторону Вероники:

— Зачем ты привезла ко мне девчонку в таком состоянии? Я помню её, видел в подвале у Айболита. Что случилось?

— Я бы сказала тебе, что случилось, если бы точно знала с кем говорю, с Никитой или с Райдой.

Корышев поднялся на ноги, подошёл ко мне.

— Если ты поверишь мне на слово, то я скажу, что Райда пока здесь не появлялся. Видимо, у него там есть, чем заняться, — проговорил он. — Так что произошло? От кого вы сбежали?

— Я не так часто прошу тебя о чём-либо. И вот теперь мне понадобилась твоя помощь. Я могу на тебя рассчитывать?

Они стояли друг против друга на террасе, окружённой сиреневыми кустами. В сумерках два брата Корышевых смотрелись рядом очень экзотично. Младший в измазанной глиной и гипсом футболке, широких грубых штанах и шлёпанцах. Старший в строгом светло-коричневом костюме, слишком узком по последней моде и на вид совершенно неудобном.

Филипп, никак не ожидавший в гости брата и очень странно одетых девушек, выглядел совершенно растерянным и на нас с Вероникой поглядывал с опаской. Никита, наоборот, был собран и напорист, и не знаю уж, как там у них с братом это обычно происходит, но меня он бы точно уговорил на что угодно.

— Ты можешь на меня рассчитывать, всегда, — запинаясь, проговорил Филипп. — Но я ума не приложу, чем я сейчас могу быть тебе полезен… Эта девушка, она ведь…

— Я тебе рассказал всю правду о ситуации, — сурово оборвал его Никита. — Всё тебе выложил. Ни один из рисков не скрыл. Эту девушку нужно на время приютить. Причём так, чтобы ни дружинники, ни полиция, ни чей-то случайный глаз не смогли её отыскать. Ты ведь здесь живёшь сейчас один?

Филипп снова оглянулся на нас и угрюмо кивнул:

— Да, сейчас один. Прислуга приезжает раз в неделю, прибираться.

— Сможешь несколько недель пожить без её уборки?

Филипп опять несколько раз рассеянно кивнул:

— Смогу, конечно… Конечно, смогу.

— Тогда что тебя беспокоит?

Филипп помялся.

— Говори прямо! — чуть ли не прикрикнул Никита.

— Я ведь знаю о кикиморах только то, что и все остальные… что из ящика вещают, — проговорил Филипп, явно смущаясь. — До себя ты меня никогда не допускал. Я… Я не умею… Я просто не знаю, как вести себя…

— Ясно. Ты боишься, — подытожил Никита.

— Я? Боюсь?! — возмутился Филипп. — Не в этом дело…

— В этом, — отрезал Никита. — И ты зря стесняешься, это совершенно нормально. Таких, как я, надо опасаться, а таких, как она… — Никита ткнул пальцем в Веронику, которая неподвижно сидела, согнувшись и спрятав лицо в ладонях. — … таких надо бояться пуще, чем огня. Всё правильно, Фил. Всё нормально. Но мне нужен надёжный приют для этой девушки на некоторое время. У меня её могут найти, хоть и не сразу. У тебя, на мамкиной-то даче, даже никогда искать не подумают…

— Это да, это точно, — согласился Филипп.

— Ты не знаешь, как справляться. Ничего страшного. Я попросил парочку своих приятелей. Они сейчас приедут сюда и присмотрят за девушкой по всем правилам нашей цеховой солидарности, — сказал Никита.

Филипп опять нервно помялся. Никита покачал головой:

— Ты будешь в полной безопасности, я обещаю. Три кикиморы в доме трижды безопаснее, чем одна, потому что они все присматривают друг за другом. Поверь мне, я знаю, что говорю.

— Хорошо, Ник. Ты действительно лучше меня знаешь, как надо сделать… — кивнул Филипп, потоптался немного по террасе в размышлениях и всё-таки решился уточнить. — Ты уверен, что всё это правильно? Ты не считаешь, что надо поступить так, как полагается по закону?

— Именно так и будет. По закону. Но тогда, когда её опекун сможет принять участие в процедуре, — процедил Никита, уже начавший терять терпение.

— Хорошо, видимо, ты прав. Когда приедут твои приятели?

— Уже едут. Сейчас будут здесь. Ты встреть их, — Никита вернулся к нам с Вероникой, сел рядом в деревянное кресло.

Филипп постоял ещё немного на пороге террасы, спустился вниз по ступеням и ушёл в дом.

Этот дом в богатом коттеджном посёлке рядом с выборгской трассой был не самый крутой, но и не хуже прочих. Небольшая кирпичная вилла, окружённая низким кованым забором и запущенным, но милым садом. Как объяснил Корышев, пока вёз нас сюда, это была родительская дача, одна из самых первых и самых скромных. Его мать давно отдала её младшему сыну, во-первых, за хорошее поведение, во-вторых, потому что на участке имелась просторная терраса, а на ней, кроме открытой беседки, было довольно светлое помещение с пирамидальной стеклянной крышей. Оно как нельзя лучше подходило скульптору для мастерской.

Судя по всему, Никита брату доверял, даже несмотря на то, что упорно сторонился родственного общения. Мне же не очень понравилось, как Филипп нас принял. Да, конечно, всё было объяснимо: он обычный обыватель, не знает он всех тонкостей, слышит вокруг себя, кроме дельных и правдоподобных советов, уйму предубеждений и мифов. Но можем ли мы довериться человеку, который вынужден подавлять свой страх только из желания угодить старшему брату? Я бы не стала. Вот только выбора у меня пока не было. Оставлять Веронику с теми, кого я знала и кому доверяла, было нельзя: так Веронику очень легко отыскали бы.

— Ты не думаешь, что твой брат нас заложит? — уточнила я на всякий случай, когда Филипп скрылся в доме.

— Никогда не замечал за ним подлостей и склонности к предательству. Будет страдать, но терпеть, — уверенно заявил Никита.

— Это не очень-то гуманно, устраивать человеку такое испытание, заранее зная, что он будет страдать.

— А я и не утверждал, что я гуманист, — отрезал Корышев.

Вероника, наконец, разогнулась в своём кресле, отбросила с лица перепутанные кудрявые пряди и взглянула на нас, чуть не плача.

— Зачем всё это? Если так, то зачем? Столько проблем всем вам, а ради чего? Я же не дура, понимаю, что бесполезно всё, бессмысленно. Да и не смогу я. Не смогу держаться дальше…

Корышев отвернулся, но я успела заметить, как он раздражённо скривился и одними губами произнёс какое-то короткое и резкое слово. Потом он встал, подошёл к креслу Вероники, склонился, а затем и вовсе присел перед ней на корточки.

— В этой жизни и для здоровых-то смысла немного, если разобраться, — сказал он совершенно спокойно. — Одинаково смысла, что для них, что для нас. Нужен ты или не нужен — вот и весь смысл. Если тебя вытащили из клетки и сюда привезли, и будут за тобой приглядывать и беречь тебя, значит, так нужно. Значит, ты нужна…

— Я нужна только Карпенко, чтобы меня убить. Ради этого не стоит так мучиться никому, — шмыгнув носом, возразила Вероника. — Больше я никому не нужна. Даже себе.

— А как же Айболит? — спросил Корышев.

— После того, что я с ним сделала?! Да я ему в глаза посмотреть не осмелюсь больше! Ни ему, ни кому другому!

— Слушая, рыжая, — задумчиво сказал Никита, покусывая губы. — Я не мозгоправ. Я не мать Тереза. Я вообще анти-образец того, как нужно с людьми обращаться, родителей почти двадцать лет знать не желаю и о брате вспоминаю только, когда мне от него что-то нужно… И я не буду тебя уговаривать возлюбить эту жизнь, солнышко и травку. Потому что сам им не особо рад по ряду причин. Но и извести себя я тебе не дам. Поэтому ты здесь. И будет так, как мы с Ладой решили: ты будешь жить здесь, в доме моего брата, и у тебя будут очень хорошие компаньоны, я за это ручаюсь. А позже, когда Айболит поправится, мы тебя ему отдадим, потому что только он, похоже, знает, зачем всё это и почему. Просто дождись его, поняла? Я не знаю, что будет потом, может быть, он тебя своей рукой пристрелит, чтобы ты больше на этом свете не мучилась. Но до тех пор ты будешь сидеть смирно, беречь свою жизнь и ждать, пока Эрик Малер за тобой придёт.

Вероника торопливо кивнула.

Из дома вышел Филипп, а с ним парень и девушка, оба здоровые, плечистые, как пловцы, крепкие. От них прямо веяло энергичной силой.

— Вот и компаньоны твои приехали, — сказал Никита и выпрямился. — Привет, ребята! Спасибо, что отозвались, я у вас в долгу.

— Кто у кого в долгу, это мы после разберёмся, — усмехнулся парень, здороваясь с Никитой за руку.

Никита повернулся к нам с Вероникой:

— Знакомьтесь: это мои друзья, Павел и Женя. У Пашки третья группа, у Женьки вторая. Оба очень опытные и ответственные кикиморы, и просто хорошие ребята… Я, кстати, попросил их подвезти кое-какую женскую одежонку для Вероники, так что, Лада, можешь вернуть себе свои штаны. Если хочешь, конечно.

Через полчаса, покончив с переодеваниями и формальностями, мы с Никитой уже выехали в обратный путь.

— … Комнату им Фил хорошую дал, безопасную. А на случай кокона есть надёжный подвал… — неторопливо рассказывал мне Корышев, пока мы выезжали с просёлочной дороги на трассу.

— А если они втроём одновременно в кокон лягут?

— Маловероятно. Ребята отлично управляют своими биоритмами, и если на их пути не попадётся Баринов с ментолином, то всё будет в порядке.

— А они… Они как ты?

— В каком смысле? — не понял Корышев.

— Чёрные кикиморы?

— Нет, не как я. Обычные. Иначе я бы к ним не обратился. Когда внутри тебя подселенец, прежние твои цели и какие-то задачи, только что бывшие очень важными, теряют и важность, и смысл. Потому что подселенец, как правило, всегда сильнее тебя, иначе ты и не был бы ему нужен. Просить помощи у чёрной кикиморы рискованно: придёт подселенец и займётся своими проблемами.

— Значит, мне повезло, что ты сейчас без подселенца.

— Похоже на то, — согласился Никита. — Повезло.

Мы помолчали немного, потом он на несколько секунд повернулся в мою сторону и внимательно смотрел.

— Гляди на дорогу лучше, — фыркнул я.

— Я гляжу, — сообщил Корышев, отвернувшись. — Интересно, почему ты привела рыжую именно ко мне?

— По двум причинам. Понятно, что искать что-либо или кого-либо в твоей квартире станут очень нескоро. А вторая причина… Я была уверена, что ты всё ещё лежишь в коконе. Если бы знала, насколько короткие у тебя коконы, не пошла бы к тебе ни за что на свете.

— Почему?

— Потому что не хочу встречаться с твоим подселенцем.

Никита ещё раз повернулся и уставился на меня:

— Почему? — настойчиво уточнил он. — Он же вроде бы исправил свою ошибку. И ты, и твой парень живы-здоровы и дома.

Я промолчала.

— Что он успел тебе сделать? — подозрительно спросил Корышев, отворачиваясь к дороге.

— А ты не знаешь?

— Пока он снова не придёт, и мы не синхронизируем память — не узнаю.

— Ну, тогда подожди, пока придёт, — отрезала я.

Мы довольно долго молчали. Казалось, Никита то ли обиделся на меня, то ли разозлился. Мне вряд ли следовало раздражать его после столь неоценимой помощи, но и рассказывать ему о своём личном было совершенно ни к чему.

— Слушай, Никита, а кто он?

— Кто?

— Подселенец твой, Райда. Кто он?.. Алиша упоминала несколько раз, что она его помощница по службе. Что за служба? Кто такой Райда, кроме того, что он хозяин Таркалина, колдун и мерзавец?

Корышев усмехнулся, но ответил серьёзно:

— Точного аналога здесь нет, но если приблизительно, то он что-то вроде полицейского. Скорее даже — агент интерпола. И у него довольно важная задача здесь.

— Какая?

— Чтобы это узнать, тебе стоит поговорить с ним самим.

— Но ты ведь в курсе?

— В курсе. Но когда я в своём изначальном состоянии, я в чужие дела не лезу, если не просят, и уж во всяком случае не разглашаю их.

Мне пришлось замолчать.

Мы въехали в город, и я уже собралась сказать Никите, чтобы высадил меня у ближайшей станции метро, как он вдруг резко затормозил и свернул к тротуару.

— Что случилось?

Он выпустил руль, откинулся на сидении и тяжело вздохнул:

— Немного не дотянул.

— В чём дело?

— Да видишь ли… Не короткие у меня коконы. Нормальные обычно, по три-пять суток. А вот из-за той истории с ментолином я никак не могу в ритм войти. Думал уже, что вылежусь, наконец, но что-то меня сегодня утром опять выкинуло… И вот всё-таки снова валит… Соображаю ещё, а дороги не вижу.

— У меня прав нету, но водить умею. Давай местами меняться.

Никита посмотрел на меня печально:

— Ох, неправильно это… Но выхода нет. Залечь на несколько дней в машину и уделать её мне совершенно не хочется: она не моя, Филькина.

Он вылез наружу, и мы поменялись местами. Я повела машину со всеми возможными предосторожностями, стараясь ни в коем случае ненароком не нарушить какое-нибудь правило дорожного движения. Никита молча таращился в стекло перед собой. Видимо, организм у него был и правда удивительно настроен: обычно если уж кокон валит, сопротивляться этому бесполезно. Корышев же пытался управлять своим телом.

Я довезла его до дома и помогла вылезти из машины. В подъезде он полез в лифт и мне пришлось пойти с ним.

На лестнице, ведущей в мансарду, его повело в сторону, он крепко вцепился в перила и замедлил шаги, почти остановился.

— Не можешь идти? Давай помогу.

Он с досадой вздохнул и не ответил. Отвёл мою руку и забрался по ступеням сам. На площадке перед дверью он навалился на косяк, пытаясь попасть ключом в скважину.

— Дай мне ключ.

Он на удивление безропотно отдал мне брелок и молча смотрел, как я мучаюсь с замком.

— Дверь надо чуть-чуть прижать, — выговорил он с трудом. — Плечом навались.

— Сразу не мог сказать?! — прорычала я и, наконец, справилась с дверью.

— Не мог, — уныло пробормотал Никита. — Мозг уже в спящем режиме…

Я втащила его в квартиру практически на себе, довела до дивана и сбросила с облегчением.

— Нет! Не сюда! — слабо возмутился Никита. — На пол…

— Зачем на пол, когда есть диван?

— Лада, мне лучше знать, куда… Я лягу на пол.

— Да как хочешь! — я только руками развела. — Ты у себя дома.

— Помоги мне снять это… — Никита рванул ворот рубашки. Две пуговицы отскочили и покатились по полу.

— Эй, эй, полегче! Ты всё разорвёшь!

Я быстренько расстегнула уцелевшие пуговицы, вытащила рубашку из-под ремня, стянула её.

Его тело прямо на глазах покрывалось каплями пота. Пот был липкий, с тяжеловатым запахом.

— Брюки тоже снять?

— Если тебе не трудно… — криво усмехнулся Никита и сполз с дивана, встав на колени.

Было дело, просили меня мужчины снять с них штаны. Но они активно участвовали в процессе. Этот же даже на коленях стоял с трудом.

Хорошо ещё молнию на ширинке не заело. Я с трудом вытряхнула Никиту из штанов и, пока развешивала брюки и рубашку на стуле, он переполз к стене в угол и свернулся на полу в клубочек.

Я принесла подушку и флисовый плед с дивана, попыталась устроить Никиту поудобнее, укутала флисом по самую шею.

Он смотрел прямо перед собой, иногда медленно моргал рыжеватыми ресницами, и его светлые глаза были беспомощными и наивно-печальными.

Я не удержалась: погладила его по взмокшим, липким от пота волосам.

— Уйди, — еле слышно проговорил он.

— Что?

— Уйди, Лада. Дальше я сам.

Капельки пота возникали на его бледной коже, росли, стекали на подушку, глаза открывались всё реже.

— Никита, ты засыпай, не сопротивляйся.

— Уйди.

— Тебе плохо, я останусь с тобой. Я помогу.

Он надолго закрыл глаза, даже дыхание задержал, потом вдруг резко приподнялся, опираясь на локоть, и, глядя мне в глаза, прорычал:

— Плохо мне или хорошо — не твоя забота! Всю жизнь сам справляюсь! Исчезни!

Он выругался, неловко свалился, промазав мимо подушки. Стукнувшись головой об пол, он сразу отключился. Не от удара, просто кокон наконец-то свалил его.

Я встала, прогулялась к раковине, намочила кухонное полотенце, вернулась к Никите, обтёрла его холодненьким. Этот кокон был уже не такой лёгкий, как предыдущие, видимо, наш с Бариновым жестокий эксперимент ещё долго будет давать о себе знать.

Выходя из квартиры, я аккуратно закрыла за собой дверь.

Я попыталась повернуть ключ в верхнем замке. Не заперто. Макс дома.

Щёлкнула нижним замком, вошла в прихожую.

Темно, тихо, только через приоткрытую балконную дверь слышен отдалённый шум улицы. Я сбросила многострадальные кроссовки и ветровку, поддёрнула джинсы, которые пухленькая Вероника успела немного растянуть, и вошла в комнату.

Макс спал сидя на диване, бессильно бросив руки и неудобно запрокинув голову. Он иногда так засыпает, когда ждёт меня и ни в коем случае не хочет ложиться нормально, поэтому его позе я не удивилась. Удивилась я тому, что на диване Максим спал не один. Рядом с ним, раскорячившись, похрапывал Виталий Карпенко.

Такой подставы я не ожидала, хотя должна бы, если хорошенько подумать. Карпенко абсолютно всё известно о моих похождениях, и ему положено по должности меня, как минимум, арестовать и допросить. Но, раз он пришёл сюда, к тому же один без дежурной бригады, значит, мне активно хотят добра.

Я скромно кашлянула. Мужчины встрепенулись. Максим вскочил.

— Добрый вечер, Виталий Сергеевич! Может, вам подушечку принести?

Карпенко усиленно работал бровями и пытался проморгаться. Видимо, долго они тут вдвоём ждали меня.

— Привет, Макс! — я подошла к нему и приобняла. Он тоже обхватил меня и привлёк к себе. Его рука слегка дрожала.

— Значит, так, Лада… — голос Карпенко, наконец, обрёл стальную твёрдость. — Я надеюсь, ты догадываешься, зачем я здесь?

— Понятия не имею.

Карпенко скривился:

— Хватит, Лада. Я в самом деле не хочу применять к тебе силовые меры… Скажи мне, где Вероника, и я не буду давать ход этому делу.

— Я не знаю, где Вероника.

Карпенко тяжело вздохнул:

— Ты тратишь моё время. Да и своё тоже.

— Виталик… Виталий Сергеевич, я не знаю, где она. Я отвезла её к знакомым кикиморам, они передали её по рукам дальше. Веронику спрятали, и я не знаю, где.

Карпенко продолжал сверлить меня взглядом.

— Я не знаю, где она, — повторила я. — В этом и был смысл, Виталик, чтобы даже я этого не знала.

Карпенко насупился и нетерпеливо махнул рукой:

— Спрошу по-другому. Лада, к кому ты отвезла Веронику?.. Серов, попробуй вразумить свою девушку! Для её же пользы…

Макс успокаивающе погладил моё плечо и промолчал.

— Виталий Сергеевич, я ничего вам не скажу. Я считаю, что Эрик заслужил, чтобы к нему прислушались. Он хочет повлиять на то, что происходит, и он имеет на это право. Когда он поправится, ему скажут, где Вероника. Но не вам.

— Ты понимаешь, что совершаешь преступление? — насупился Карпенко. — Ты выпустила на свободу опасное существо. Мы не можем даже представить, насколько серьёзными могут быть последствия.

— Почему же, я могу представить. Сама беспокоюсь об этом. Но мне обещали, что за ней хорошо присмотрят.

— Ты знаешь требования закона к кикиморам первой группы… — начал Карпенко, но я почувствовала вдруг прилив ярости и выпалила, перебивая его:

— Ты о законе вспоминаешь, Виталик, только когда это тебе выгодно! Ты отдал приказ убить Веронику, просто так убить, чтобы не возиться! А ещё о законе говоришь!

Карпенко побагровел от гнева:

— Ну и ну… Я хотел с тобой по-хорошему… Как с человеком, который понимает, что произошло, и как с этим быть. А у меня тут, оказывается, гнездо саботажа какое-то! Я не понимаю, как я прошляпил у себя под носом натуральный заговор!

Карпенко резко встал и, запихнув выбившуюся рубашку обратно за ремень, погрозил мне пальцем, дескать, пожалеешь ещё.

— Виталий Сергеевич, — вздохнула я. — Навестите Эрика в больнице, он вам всё объяснит… когда сможет.

— Обязательно навещу, — кивнул Карпенко. — У меня к нему много вопросов. Просто о-о-очень много… Всё, желаю здравствовать. Я к этому ещё вернусь, Лада. Не думай, что так ловко обвела меня вокруг пальца. А ты, Серов, не забудь, что послезавтра у тебя первая дисциплинарная комиссия! И этот инцидент в рассмотрение тоже войдёт!

Максим промолчал. Карпенко сам нашёл выход и от всей души захлопнул дверь.

— Ты, Лада, зря так с ним…

— Что зря? Надо было сдать ему Веронику?!

Макс пожал плечами и снова промолчал.

— Максим, иногда от твоей правильности тошно! Мне плевать, что я что-то там нарушила! Я сделала это для Эрика!.. И, к тому же, они действительно хотели Веронику просто пристрелить!

— А она ни в каком варианте не жилец, — угрюмо сказал Макс. — Так или иначе, результат будет один. То, что ты сделала, это всего лишь небольшая отсрочка для неё. Если Карпенко упрётся и будет настаивать на своём, то Эрик, пусть он даже костьми ляжет, ничего не сможет сделать.

— Я знаю.

— Тогда почему согласилась влезть в это?

— Потому что!

Он молча смотрел на меня.

— Потому что, Макс, плевать мне на правила, на «можно-нельзя», на всё на свете плевать, если Эрику нужна моя помощь!

Макс покачал головой и печально улыбнулся.

— Да что ты лыбишься?! — возмутилась я.

Он постарался убрать улыбку, но не смог. Просто наклонил голову.

— Иногда я невероятно горжусь тобой, — сказал он тихо. — Горжусь, будто имею какое-то отношение к тому, что ты такая. Будто это моя заслуга.

— Да ну тебя! — я повернулась и пошла умываться.

Когда я, наконец, разогнулась над раковиной и взглянула на себя в зеркало, Макс стоял в дверях и смотрел на меня.

— Слушай, ну что ты за мной хвостом-то ходишь?

— Я очень сильно по тебе скучаю, когда долго не вижу.

Я, ничего не говоря, шагнула к нему и ткнулась лбом в его плечо, обхватив широкую мускулистую спину. Макс глубоко вздохнул, чуть отстранился, и я почувствовала, как его ладонь заскользила по моей груди.

— Ма-а-акс, — пролепетала я. — Мне бы в душ сначала…

— Да не вопрос, — усмехнулся Макс и, легко подняв меня, перенёс меня через бортик ванны и поставил туда.

— Макс, ты с ума сошёл?!

Он не ответил, тряхнул сначала одной ногой, потом другой, выбрасывая шлёпанцы в коридор, забрался в ванну ко мне и повернул вентили. Из верхней лейки хлынула застоявшаяся в трубах холодная вода. Я завизжала, а Макс захохотал.

— Макс, ты что творишь?! Час ночи! Соседи сейчас полицию вызовут! — проорала я, пытаясь защититься от холодных струй.

— Да ладно, отобьёмся, если что! — засмеялся Макс, с трудом стаскивая с меня холодную мокрую рубашку.

— Шторку задёрни! Мы зальём всю квартиру!

Макс задёрнул занавеску и продолжил меня раздевать. Лёгких путей он явно не искал, но справляться с моими и своими мокрыми тряпками у него получалось на редкость неплохо.

— Мы два сумасшедших придурка! — прошептала я.

Макс возражать не стал. Ему было не до этого. Да и мне почти сразу же тоже стало безразлично, разбудим ли мы соседей, зальём ли квартиру, и что вообще происходит на этом свете. Макс замечательно умеет сделать так, чтобы я ничего не чувствовала, кроме своего желания и его тела. И он знает, когда именно мне это нужно. Он знает меня лучше всех на свете.

В себя мы пришли нескоро. А когда, наконец, вернулись в комнату, Макс посмотрел на светящийся индикатор часов на столике и присвистнул.

— Ничего себе, — согласилась я. — Хоть и не ложись совсем… Вот когда ты там спал, в той гостинице в Таркалине, а я на тебя смотрела…

И тут вдруг меня как током ударило. Даже сердце остановилось.

— Ладушка? — Макс потрепал меня по руке. — Ты что?..

Во рту мгновенно пересохло, а с низа живота выплеснулся вверх жаркий спазм ужаса. Я согнулась пополам, едва держась на ногах.

— Лада?!

Макс крепко схватил меня за плечи, помог выпрямиться, с тревогой вгляделся мне в лицо:

— Ладушка, не пугай меня так. Что с тобой? Плохо? Болит что-то?

Я ему в глаза смотреть не смогла.

— Макс, я… — язык едва трепыхался под сухим нёбом, и слова застревали. — Макс…

— Ну? Ну, что, малыш?.. Успокойся. Скажи же что-нибудь!

— Максим, ты помнишь?.. На прошлой неделе… Пятница. Та пятница, когда Корышев у меня телефон унёс…

— Помню, конечно! И что?

— Помнишь, мы спать поздно легли. А встали рано, у тебя надзорный день был…

— Верно, — кивнул Макс. — Что случилось, Лада? Говори толком.

Я, наконец, заставила себя поднять голову и посмотреть в его встревоженные глаза.

— Максюша… Вот те три часа с пятницы на субботу… Это был последний раз, когда я спала. Сначала копилась усталость, особенно после дежурства в подвале и допроса у Корышева, а потом… Потом я даже не заметила, когда именно вся усталость пропала. Только сейчас вдруг поняла, что уже столько дней я не сплю! И спать мне совершенно не хочется!

Я не думала, что это будет так страшно. Страшно не от неизвестности, а как раз наоборот, от того, что я прекрасно представляла все возможные варианты того, что может теперь со мной случиться. А конкретно, что это будет, предугадать было пока невозможно. И вот эти знания вместе с неопределённостью просто убивали меня.

Конечно, я знала о ККМР меньше Эрика… Нет, не так. Я знала не меньше, я знала иначе. Эрик по образованию эколог, он тоже не особо блестяще разбирается в биологии, медицине и смежных специальностях. Но он практик, и многое смог изучить и освоить именно потому, что хотел этого, поставил себе такую цель, да и вообще далеко не дурак.

Я тоже практик, только немного в другой плоскости. Интуитивный практик. Но, как любой сапожник без сапог, я тоже совершенно не могла справиться с паникой, которая поднималась, едва я пыталась подумать о том, что будет дальше.

Я просидела всю ночь на полу в углу комнаты. Тут было прохладно, а под утро и вовсе холодно, но это немного отвлекало от всего остального. Макс героически боролся со своей усталостью и с моей паникой, пытался что-то мне рассказывать, но я не слушала. Я думала, насколько же проще тем новоиспечённым кикиморам, которые не понимают и не представляют до конца, что с ними происходит.

Утром Максим поехал со мной к Эрику в больницу. В реанимацию обычно никого не пускают, но в больнице для тех, кто приходил к Эрику, сделали исключение, Карпенко договорился.

Дядю прооперировали, вывели из искусственной комы, и в целом прогноз был хороший. Но, конечно, пока ничего хорошего было не видать. Эрик встретил нас в сознании, но с такой высокой температурой, что едва мог открыть глаза. И, пока он в таком состоянии, сообщать ему новости о моём новом статусе было ни к чему. Я смогла взять себя в руки и очень надеялась, что ничем не отличалась от себя прежней. Я посидела с Эриком часок, подержала за руку, рассказала ему на ушко, что спрятала Веронику в надёжном безопасном месте. Ответить Эрик со своим разорванным и заштопанным горлом пока ничего не мог, но я увидела, что он меня понял и немного успокоился.

Потом мы поехали домой. Макс вёл меня за руку, предусмотрительно открывал передо мной двери, прокладывал путь сквозь толпу. Всё это было очень кстати, потому что я смотрела и не видела, слушала и не слышала, и вообще была практически на автопилоте.

И паника. Это непонятное состояние, когда невозможно спокойно сидеть на месте, а надо непременно двигаться и что-то делать. Когда не отпускает вязкое и давящее предчувствие чего-то неизбежного и непоправимого.

Сначала я пыталась себя успокоить тем, что я просто слишком сложно вхожу в новое состояние. Но я всё же кое-что знала о ККМР. Эта паника у кикимор бывает практически постоянной, то усиливаясь, то затухая. В моменты особенного всплеска кикимора может натворить ужасные вещи.

Я шла рядом с Максом и обнаруживала, что мне всё чаще и чаще хочется его одёрнуть, окрикнуть, наорать на него. Потому что раздражало всё. Успокоиться было невозможно.

Когда мы, наконец, добрались до дома, Макс пристал ко мне, что надо непременно выпить травяного чая. Я согласилась не потому что хотела чая или верила в его чудесную силу, а потому что понимала: со мной надо что-то делать.

Я молча сидела на высоком табурете и смотрела, как бурлящая, брызгающая капельками струя кипятка наполняла чашку.

В кухне сразу запахло малиной и липовым цветом.

— … Сейчас заварится, я процежу. Тебе надо обязательно выпить…

Слова Макса звучали неразборчивым фоном. Фон был, а передний план отсутствовал. Голова моя была совершенно пуста.

— … на улицу тебе пока лучше не выходить совсем. До первого кокона…

Я с трудом сосредоточилась.

— Максим, о чём ты? Я не могу не выходить. У меня дела. Мне в магазин надо каждый день! И к Эрику в больницу!

— Хорошо. Тогда никуда не выходи одна, только со мной.

— Мне нужно выходить из дома не тогда, когда можешь ты, а тогда, когда это нужно мне! Ноги меня ещё держат, я всюду дойду сама… И, пожалуйста, не зачитывай мне ваши штабные методички, я их наизусть знаю!!!

Мой крик оборвался. Максим тяжело вздохнул, присел на табурет напротив и замолчал.

— Макс, прости. Я постараюсь держать себя в руках. Я научусь.

— Конечно, научишься! — с облегчением подхватил Максим. — Я не сомневаюсь. Чай готов…

Он вытащил из шкафчика ещё чашку и маленькое ситечко с ручкой. Через минуту передо мной стояла ароматная парящая чашка.

— Спасибо, — я отпила немного. — Вкусно.

Считалось, что такой чай помогал не только от жара, но и действовал на кикимор, как хорошее седативное, особенно если добавить мяты. Но мяту мы с Максом не любили и дома не держали.

Я медленно пила чай. Макс внимательно смотрел на меня через стол.

— Максюша, что теперь будет?

— Ты ведь знаешь процедуру, — тихо сказал он.

Да, конечно. Мне ли не знать? Первый кокон. Затем второй, третий. После третьего кокона специалист уже может сделать заключение и присвоить кикиморе группу. И дальше всё будет зависеть именно от группы. Жизнь может измениться до неузнаваемости. Впрочем, она уже изменилась.

— Лада, тут такое дело… — начал Макс.

— Какое дело?

— Я, когда к отцу вчера заезжал, прямо руки опустились, — вздохнул Макс. — Совсем с ним плохо. Нельзя его без присмотра оставлять.

Я отставила на стол пустую чашку, провела пальцем по золотому ободку. Ну, вот, похоже, и всё.

— Да, Макс. Конечно. Возвращайся к нему.

— Что? — вздрогнул Максим. — Куда?

— «Куда?» Обратно, к отцу.

— Ты меня выгоняешь?

— Да, я тебя выгоняю, — согласилась я, слезла с табурета и пошла в комнату.

— Лада!

— Твой отец очень болен, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты никогда не простишь себе, если с ним что-то случится из-за того, что ты мало уделял ему внимания. Я всё понимаю. Не переживай.

— Ладка, ты совсем того, что ли?! — заорал Максим. — Ты даже не дослушала!

Я обернулась:

— Что я не дослушала?

— Я думаю, как лучше сделать, — затараторил Макс, видимо, боясь, что я снова пойду прочь. — Я знаю, ты привыкла к самостоятельности и не потерпишь жизни в чужом доме. Поэтому я даже не предлагаю, чтобы ты переехала со мной к отцу. Но мы можем перебраться в другую квартиру в том же дворе, и я мог бы каждый день проверять, как у отца дела…

— В том же дворе? Спасибо! Сравнил этот район и твой унылый муравейник!

— Ну, есть ещё вариант, — печально сказал Макс. — Снять отцу квартиру где-нибудь здесь, поблизости от нас. Переехать я его как-нибудь уговорю.

— Хорошо. Давай. Ищи, уговаривай.

Я вернулась в комнату и бросилась на диван, который с вечера так и не разбирали. Ох, и времени же у меня теперь будет… Надо будет подумать, чем занять себя ночами. Начать романы писать, что ли?

Макс всё не приходил, и я не выдержала, встала и заглянула в кухню.

Он сидел на прежнем месте, сжимая обеими руками чашку, из которой я пила чай, и смотрел в одну точку. И только увидев его поникшие плечи, я поняла, что сейчас делаю с ним.

Я рванулась и обняла его.

Макс вскинулся, вывернулся из моих объятий и тут же сильно прижал меня к себе.

— Прости, Максюша… Прости, я плохо стараюсь!

— Да всё в порядке, малыш, — вздохнул он.

— Макс, искать квартиру — слишком долго. Это может затянуться, а нам же время дорого, ведь правда? Мы не будем заниматься поисками… Мне всё равно делать нечего, я начну вещи собирать, хорошо?

— Я ничего не понимаю, — удивился он. — Какие вещи, куда собирать?

— Соберём наши вещи, закажем машину. Переедем к тебе, будем жить с твоим отцом. Если он согласен меня на порог пустить.

Макс затряс головой:

— Нет. Нет, ты не обязана… Это просто сиюминутный порыв, ты пожалеешь, если не через полчаса, то завтра…

— Если пожалею, то потерплю.

— Нет, — твёрдо сказал Макс. — Так нельзя. Больше никаких жертв с твоей стороны, ни больших, ни малых. Нет.

— Это не жертва, Максюша. Это здравый смысл. Тебе же теперь за двумя сразу присматривать. Так удобнее делать это под одной крышей, разве нет? Логика, Макс. Простейшая.

— Ну, — Макс пожал плечами. — Если смотреть на это с такой точки зрения, то… Хорошо, давай переедем. Мне в самом деле будет немного полегче.

— Тогда я пойду вытряхивать всё из шкафа. Надо ведь мне заняться делом, наконец.

В комнате я раскрыла шкаф и уселась перед ним на пол, разглядывая полки. И вроде бы старались мы не обрастать барахлом, а за два года столько всякого хлама нажито непосильным трудом. Когда в моей голове сложился примерный план, что и как надо рассортировать, я решительно вскочила, чтобы достать пакеты… и меня внезапно и резко повело в сторону. Я успела вовремя сделать шаг, чтобы не рухнуть на пол, и свалилась довольно удачно, мягко приземлившись плечом на край дивана. В таком положении меня и застал Макс.

— Лада, что с тобой?

— Упала. Голова закружилась, — пробормотала я, чувствуя, как паника, крутившая меня с прошлого вечера, плавно отступает, а на её место приходит самая натуральная эйфория.

— Давай-ка, поднимайся, — озабоченно сказал Макс и попытался привести меня в вертикальное положение.

Я оттолкнула его и заползла на диван.

— Не надо, Максюша. Я не могу… — я лежала и чувствовала, как меня лёжа крутит какая-то адская карусель. — Мне плохо, Макс. Или наоборот хорошо, я не понимаю. Качает…

— А не тошнит?

— Вроде есть, но совсем немного.

Макс задумчиво закусил губы.

— Это нормально, малыш. Возможно, у тебя всё происходит немного быстрее обычного, — пробормотал он. — Но так тоже бывает.

— Это кокон?

— Похоже на то.

— Ох… А у нас же дома ни простыней, ни, тем более, подгузников…

— Не волнуйся, я всё устрою, — бодро сказал Макс и улыбнулся. — Проснёшься и увидишь, что всё, как надо. Давай-ка я тебя раздену.

Я с удовольствием ворочалась под его руками, пока он стаскивал с меня водолазку, а потом вытряхивал меня из джинсов. Мне было приятно и совершенно спокойно. Да, голову продолжало крутить, и время от времени накатывала тошнота, но руки Макса успокаивали.

— Первые коконы обычно лёгкие… — заговорил Макс снова. — Не бойся, всё будет хорошо.

— Ты побудешь со мной?

— Конечно, — кивнул Макс. — Я за всем присмотрю.

— А если тебе надо будет вернуться на службу?

— Я попрошу… ну, Баринова, например. Или Марецкого.

— Нет уж, к чёрту Марецкого! — возмутилась я. — Я его не люблю, он — меня. Баринов — этот ладно ещё, Димка хороший…

Макс только кивал, устраивая меня на диване.

— Кажется, я сейчас вырублюсь, — пробормотала я, обняв Макса за шею и притянув к себе. — Посиди со мной.

Макс сел на диван, я подвинулась и положила голову ему на бедро.

— Максюша, значит, наследственный риск — не выдумка?

— Ни при чём тут твоя наследственность, — вздохнул он надо мной.

— А что причём?

— Есть у меня соображения, — неопределённо отозвался Макс. — Надо проверить.

— Какие соображения? — я попыталась приподняться. — Опять темнишь и не договариваешь?!

Макс удержал меня и чмокнул в макушку:

— Да лежи ты спокойно! Я сначала кое-что проверю, и, если будет о чём, всё расскажу. Не люблю я неподтверждённую информацию озвучивать. Так что спи себе. Всё будет в порядке. Проснёшься, выберемся на пару дней в тот кемпинг на заливе. Неважно, какая погода будет. Хочу, чтобы только ты и я, хоть совсем и ненадолго, но только ты и я…

— И я этого хочу, очень… — прошептала я, вдыхая запах сандала напоследок перед тем, как кокон настиг меня окончательно.

Лёгкий кокон — он без сновидений. Просто глубокий спокойный сон. Видимо, мне с первым коконом особо повезло. Я проснулась быстро, с ясной головой и в замечательном настроении.

За окном было светло и солнечно, но балконная дверь оказалась наглухо закрытой, поэтому в комнате было душновато и неприятно пахло.

Я по-прежнему лежала на диване, но подо мной была хорошая впитывающая простыня, которую я, судя по уже подсохшим пятнам, за время кокона всё-таки несколько раз намочила. Всё целебный чаёк виноват.

Я встала с дивана, быстро скатала и свернула грязную простыню, а потом с наслаждением распахнула балконную дверь.

— Макс! — крикнула я, обернувшись.

Никто не отозвался.

Я выскочила голышом в коридор и налетела на ошарашенного Димку Баринова, который сначала вытаращился на меня, а потом зажмурился.

— Я не смотрю! — выпалил он, краснея.

— Ой, да ладно, ерунда, — отмахнулась я, вернулась в комнату, наскоро обмотала вокруг себя тонкий плед и закрепила его уголок подмышкой. — Макс давно ушёл?

Я прошла на кухню, где на подоконнике стояла магазинная упаковка из шести двухлитровых бутылок с минеральной водой. Кикиморе, вышедшей из кокона, хорошо сразу отпиться минералкой, а то можно заработать критическое обезвоживание. Я надорвала плёнку, вытащила бутылку, открыла и не оторвалась от горлышка, пока не выпила половину.

Когда я отставила бутылку обратно и обернулась, Баринов стоял в дверях и смотрел на меня не то чтобы с опаской, но взгляд его был серьёзным и оценивающим.

— Дима, я в порядке! — сообщила я ему.

— Это хорошо, — кивнул он.

— Сколько я пролежала, ты знаешь?

— Девять дней.

— Ничего себе! Так вот почему я так зверски хочу есть! Сожру сейчас всё, до чего дотянусь… Макс где, на дежурстве? Давно ушёл?

— Лада… ты сядь, — мрачно сказал Баринов.

Я отмахнулась:

— Я уже так належалась, дай хоть постоять.

Я взяла с кухонного столика свой телефон, он оказался выключен. Ну, да, конечно, разрядился за девять-то дней. Хотя Макс, конечно, мог бы догадаться его подзарядить.

— Дим, дай твой, Максу позвоню.

— Лад, не надо звонить. Не дозвонишься, — отозвался Баринов таким голосом, что я отступила назад и оперлась о стол.

— Что случилось, Дима?

— Максим погиб, — сказал Баринов, с трудом глядя мне в глаза. — Вчера простились с ним.

— Шутки у тебя… дурацкие! — разозлилась я. — Да если кто из дружинников меня люто ненавидит, и тот бы так шутить не стал! Дима, ты рехнулся что ли?!

— Да не шучу я, — пробормотал Баринов, и лицо у него стало вдруг совсем несчастным.

И мозг мой, видимо, ещё отказывался понимать и верить, а душа уже взорвалась. Замерла, а потом взорвалась, и от взрывной волны первыми отнялись ноги. Баринов рванулся, подхватил меня, усадил на табурет.

— Что… что случилось?

— Пока точно не знаем. Предварительно — падение с высоты.

— Где его похоронили?

— Так… Это… — забубнил Баринов. — Так не было похорон. Прощание было, в крематории… А прах его отец на родину повезёт. Он же не питерский был.

Я повернула голову, посмотрела на Баринова. Он торопливо облизнул губы и подвинул мне большую эмалированную кружку с минералкой:

— Выпей, пожалуйста. Тебе сейчас это, по всему, очень нужно.

Нужно мне было совсем другое. Нужно было выспросить о тысячи вещей. Что произошло, когда и где, кто виноват… И почему никто, совершенно никто, даже Баринов, которого я считаю другом, и у которого карманы полны ментолина, не догадался вырвать меня из этого проклятого кокона, чтобы я могла в последний раз поцеловать Макса!

— Почему вы меня не разбудили?

— Лада, ну ты же знаешь… Нельзя рвать первый кокон!

Я промолчала. Толку-то теперь спорить… Взяла кружку, выпила воду, уронила кружку на пол. Баринов рванулся поднимать.

— Дима, оставь её. И… уйди, пожалуйста. Совсем.

— Я не могу. Ты не должна быть одна сейчас. Я тихонько в уголке посижу…

Я вскочила, кинулась к нему, чуть ли не глаза выцарапывая:

— А ну вон пошёл! Вон из квартиры!.. Уйди, пока цел, в клочки порву!!!

Он испугался, конечно, но спокойно и твёрдо перехватил мои руки, развёл в стороны.

— Лада, нельзя так! Мы пытаемся тебе помочь!

— Спасибо за помощь. Убирайся по-хорошему, Баринов. Я теперь сама.

Он выпустил мои руки, и я сильно толкнула его в плечи.

Димка вышел в прихожую, подобрал с пола свою сумку и сунул ноги в туфли.

— Ты звони, если что. Сразу же звони. Я вернусь, или кто-то из ребят, — сказал Баринов, когда я выталкивала его на лестницу.

Я захлопнула за ним дверь.

Поставив телефон на зарядку, я через пару минут включила его. Мне сразу же пришло десятка три сообщений, зависших в пути за девять дней. В основном все приходились на последние четыре дня, и были они от ребят из дружины. С соболезнованиями. Я стёрла их, практически не читая. Одна была от Эрика: о том, что он всегда будет со мной, что бы ни произошло.

Первым делом я позвонила Карпенко.

Виталик тоже начал с соболезнований, и мне пришлось их выслушать. А потом я задала вопрос, который уже не имел никакого смысла, но мучил меня:

— Виталик, почему меня не разбудили?!

— Ты представляешь, чем чревато прерывание первого кокона, — вздохнул Карпенко. — Никому не хотелось, чтобы ты перекочевала прямиком в первую группу. Ну, и, вероятно, ребята не хотели причинять тебе ещё и физические страдания.

— «Вероятно»? Что значит «вероятно»?! Ты не в курсе, чего же хотели ребята?!

— Ты, наверное, не знаешь ещё… Я больше не начальник дружины, Лада. Меня сначала отстранили, через два дня после инцидента с Вероникой. Потом, после стремительного дисциплинарного разбирательства, уволили совсем, окончательно. Без права возвращения на службу.

— Кто же теперь начальник?!

— Марецкий.

Я даже не нашлась, что ответить.

— Для общего дела — это не худший вариант, — задумчиво проговорил Карпенко. — Но кое-кому с ним будет не сработаться. И боюсь, что практические исследования и наработки по ККМР его интересуют куда меньше, чем меня. Думаю, штабной подвал теперь станет тем, чем он когда-то задумывался: тюрьмой-передержкой.

— Что произошло с Максом?

— Когда это случилось, я был уже отстранён. Слышал, что его нашли на тротуаре у дома Никиты Корышева. На теле обнаружены множественные прижизненные травматические повреждения, но мне эксперт сказал, для жизни они были неопасны. Погиб он, судя по всему, упав с крыши. Подробностей расследования не знаю, мне теперь никто ничего не обязан сообщать.

Он ещё что-то говорил о том, что готов помочь, что понимает и сочувствует, но я промямлила неловкие слова благодарности и оборвала разговор.

Не успела я положить телефон, как он зазвонил у меня в руках.

— Лада, это Марецкий! Мои соболезнования… Мне очень жаль, что всё так получилось. Держись, пожалуйста!

— Да, Лёша. Да, спасибо.

— Как ты себя чувствуешь? Баринов очень встревожен…

— Лёш, я немного резко с ним обошлась, я виновата. Но мне сейчас и правда никто не нужен. Я справлюсь.

— Я подъеду сегодня к тебе чуть попозже, когда утрясу в штабе кое-какие формальности.

— Не утруждайся. Я сама.

— Дело не в том, сама ты или не сама, хочешь или не хочешь. Твой статус изменился, Лада, и теперь придётся привыкать ко многим неприятным и несвоевременным вещам, — сурово сказал Марецкий. — Поэтому никуда не выходи из дома. У меня к тебе серьёзный разговор.

Я отложила замолчавшую трубку.

Для меня прошло каких-то полчаса с того момента, как я уснула на коленях у Макса. За эти полчаса кто-то отнял у меня всё, чем я жила.

Мой статус изменился.

— Марецкий тебя предупредил, но ты всё-таки ушла? — уточнил Эрик глухим шёпотом.

Я кивнула.

— Зря. Не стоит копить дисциплинарные нарушения с самого начала.

— Да наплевать.

Мы с Эриком сидели на ободранной скамейке в больничном саду.

Дядя быстро поправлялся после операции, ему уже несколько дней как разрешили гулять и дышать свежим воздухом и скоро должны были выписать домой на амбулаторное лечение. Раны затягивались хорошо, но повреждённые связки напрягать было нельзя, чтобы не потерять голос окончательно, и Эрик шептал.

Он много чего нашептал мне, пока я глотала слёзы, сидя рядом с ним. Мой добрый заботливый Эрик, он очень за меня переживал.

— Тебе придётся переехать обратно, ко мне, — сказал он задумчиво.

— Ни к чему.

— Я оставлю полную опеку над тобой, независимо от того, какую группу тебе присвоят. Поэтому не бойся, ты не окажешься в интернате ни при каких обстоятельствах. Я буду отвечать за всё, что с тобой произойдёт. Я знаю, ты постараешься не подводить меня, но лучше, если ты будешь постоянно у меня на глазах.

— Эрик… Эрик, ты славный. Ты лучший дядюшка на свете. Но ты не заменишь мне Макса, поэтому не старайся. И не волнуйся так. Я справлюсь сама.

— Конечно, справишься. Я только немного помогу. И я никого не собираюсь заменять, у меня, как ты знаешь, особая сфера ответственности, — Эрик потрепал меня по плечу и притянул к себе.

— Ты слышал, что Марецкий собирается сделать с подвалом?

— Я постараюсь его переубедить.

— А если не выйдет?

Эрик помрачнел и пожал плечами:

— Поживём — увидим. Не знаю пока. Если уж смотреть в корень, я сам виноват во всём. Если я потеряю подвал, то это только моя вина. Ты мне сама же и говорила об этом там, в скорой. Всё случилось из-за Вероники. А Вероника — это моя ответственность от начала и до конца… Ты уверена, что она в надёжных руках?

— Да.

— Это хорошо. Спасибо тебе. Вот выпишут меня, я сразу же займусь этим.

Я посмотрела на его решительную физиономию.

— Эрик, кроме Вероники в подвале ещё дюжина народу, с которыми неизвестно что будет теперь.

Он взглянул виновато:

— Знаю. К счастью, там никому не грозят ни опасности, ни особые неприятности, если Марецкий пустит их по стандартной процедуре. Только, пожалуй, тот последний мальчик, которого ты тогда привезла. Он недавно вышел из кокона, и мне сказали, что он неплохо держался и вполне мог бы рассчитывать на третью группу. Но он несовершеннолетний, и его обязаны вернуть родителям или туда, куда укажут родители… то есть, туда, от чего ты его тогда спасла. Но его проще будет спрятать, он безопасен, его не будут так упорно искать. А вот Вероника…

Я вздохнула.

— Достал я тебя с Вероникой, — кивнул Эрик и тоже вздохнул.

— Есть немного, — согласилась я. — То ты её в упор не видел, а теперь только о ней все и мысли.

— Что значит, «в упор не видел»?! — возмутился Эрик, и даже среди шёпота прорезался вдруг сиплый голос.

— Да не ори ты! — испугалась я. — То и значит! То ты не замечал, что она с самого начала в тебя втрескалась по уши…

— Ну… — Эрик безнадёжно развёл руками. — Не хотел замечать, видимо. А потом… Сам не подозревал, как внезапно и стремительно могут открыться мои глаза.

— Шутишь? Или правда влюбился? А как же твоя Светка? Или как там её?

Он усмехнулся и пожал плечами.

— Вот ещё на мою голову… — проворчала я. — Хотела я, чтобы ты поумнел, наконец. Но не такой же ценой!..

Эрик снова обнял меня за плечи, и мы сидели так молча, каждый в своих горьких мыслях.

— О-о-о… — вдруг скорбно протянул Эрик. — Да, этот — не Виталик. Этот из-под земли достанет…

Я взглянула туда, куда смотрел Эрик.

По дорожке больничного сада энергично шагал Марецкий. Не в гражданском, в форме командного состава дружины. Карпенко так одевался только в случаях неумолимой официальной необходимости.

Марецкий подошёл, поздоровался, пожал руку Эрику. Потом окинул меня оценивающим взглядом и спросил:

— Как самочувствие? По десятибалльной шкале? Только честно.

— Честно? Физически — на девятку. Об остальном, Лёша, лучше не спрашивай… Или мне тебя теперь Алексеем Ивановичем величать?

— На людях лучше бы обойтись без «Лёши», а наедине — неважно, — усмехнулся он. — Я зачем, собственно, пришёл. К Эрику у меня есть разговор о грядущих изменениях на передержке, но это не так срочно…

— А я бы поговорил, — решительно возразил Эрик. — Если то, о чём мне рассказали недавно ребята, правда…

— Это правда, — кивнул Марецкий. — Мы будем действовать так, как предписано нашими инструкциями и законом. Благотворительностью дружина больше заниматься не будет и человеколюбием прикрываться тоже не станет.

— У тебя это так называется? — глаза Эрика сузились от гнева.

— Послушай, Малер, — спокойно возразил Марецкий. — Ты же знаешь мировую статистику. Где-то заболеваемость на спад пошла, а у нас, увы, выявленных заболевших меньше не становится. А трагических последствий теперь меньше только потому, что у нас введены эффективные процедуры контроля и надзора. И у нас эти процедуры куда гуманнее, чем в иных местах…

— Ага, давай, с какой-нибудь Сомали сравни! — прошипел Эрик.

— Не перегибай. У нас хорошие законы о ККМР. Сложные, но хорошие. Они работают, надо всего лишь их исполнять. И тебе придётся их исполнять. И ещё тебе придётся исправить свои ошибки и просчёты, которые при попустительстве Карпенко привели к нескольким трагедиям. Прежде всего — оказать помощь в задержании кикиморы первой группы Вероники Сошниковой. Я знаю, что не ты её прятал… — тут Марецкий многозначительно посмотрел мне в глаза и снова повернулся к Эрику. — … но именно ты, Малер, её отыщешь, я надеюсь. Если, конечно, тебе интересно и важно то, что будет теперь происходить на штабной передержке. Я открыл в управлении вакансию на твоё место, отзову я её или нет — это будет зависеть только от тебя. Пока ты на больничном, у тебя есть время подумать.

Эрик молча смотрел в сторону, его скулы ходили ходуном.

— Да, — ответил он, наконец. — Я уже над этим думаю.

— Отлично, — кивнул Марецкий. — Ну, а теперь то, за чем я собственно пришёл: за тобой, Лада. Пойдём, поговорим.

Я обняла Эрика на прощание — он успел сунуть мне в карман пару купюр и конфету — и пошла вслед за Марецким к выходу с больничной территории.

— Во-первых, — произнёс Алексей, когда я с ним поравнялась. — Осознай, наконец, что дружеские поблажки кончились. Я не буду, как это делал Виталий, пытаться стать всем отцом родным и закадычным другом. Ты всё хотела, чтобы я бросил над тобой подшучивать, так вот, свершилось. И это был последний раз, когда ты не подчинилась требованию дружинника, и это не имело неприятных для тебя последствий.

Я промолчала. Марецкий внимательно посмотрел на меня и, видимо, решил, что я хорошо расслышала сказанное и поняла.

— Во-вторых, ты слышала, что я сейчас сказал Эрику. Я даю вам обоим время до окончательного выздоровления Малера. Не знаю, как вы с ним между собой договоритесь и что предпримете, но к тому дню, когда Эрик приступит к работе, Сошникова должна сидеть в подвале в камере, готовая предстать перед комиссией. А дальше будет так, как полагается по закону. Карпенко, добрая душа, только грозил и увещевал. Я же не буду сотрясать воздух. Это моё первое предупреждение вам, касающееся Сошниковой, оно же последнее. Если Вероника не вернётся на передержку, на твоего дядю будет заведено уголовное дело за преступное самоуправство и длительное уклонение от законных действий в отношении опасного существа. Тебе в этом случае тоже придётся отвечать, и я гарантирую, что ты сядешь. Сядешь, конечно, ненадолго, но учитывая твой новый статус, вряд ли когда-нибудь выйдешь на свободу, окажешься в задрипанном режимном интернате где-нибудь в глуши.

— Лёша, ну что же ты за скотина такая? За что ты мстишь мне? За недополученные премии?

Он покачал головой и страдальчески возвёл глаза к небу.

— Будем считать, что я этого не слышал, — мрачно проговорил он. — У тебя сейчас горе, и соображалка тебе явно отказала. Иначе ты поняла бы, что никому я не мщу, просто пытаюсь поставить дело, как полагается, а не как кому-то хочется. А если не понимаешь, так просто поверь. Да, я хотел продвижения, и этому назначению я рад. Хотя лучше бы меня отправили варягом куда-нибудь в другой регион, где я никого не знаю. Гонять тех, с кем вместе столько лет в одном дерьме ковырялись, очень тяжело. Каждый второй сейчас норовит сделать оскорблённое лицо и упрекнуть, как же это я за один день забыл, каково простому дружиннику приходится. Да не забыл я ничего! Просто я намерен спрашивать со всех одинаково и требовать одного: соблюдения инструкций…

— И ментолин колоть запретишь?

— Без моего ведома — да. Уже запретил.

— Лёш, мне надо было быть на прощании с Максом, неужели так трудно было об этом вспомнить?!

Он неожиданно смутился. Не то чтобы так уж явно, но от моих слов ему стало не по себе.

— Мне жаль, Ладка. Всё сложилось отвратительно, нелепо и… Я думал о том, чтобы тебя разбудить, и я готов был дать распоряжение. Но потом посоветовался с ребятами, и мы решили оставить всё, как есть.

— Посоветовался? Вот как… Ну, ладно, всё равно ничего не вернёшь. Расскажи, Лёша, что случилось с Максимом?

Мы как раз выходили с территории больницы через проходную, и Марецкий взмахнул рукой:

— Да, хорошо, я расскажу. Давай сначала в машину сядем.

Мы сели в штабной автомобиль, в котором раньше передвигался Карпенко. Марецкий оценивающе оглядел меня краем глаза, недовольно поморщился, но обещание своё решил сдержать.

— Только голые факты, Лада. У тебя как раз был четвёртый день кокона. На следующий день у Серова была назначена итоговая дисциплинарная комиссия. Я на ней должен был присутствовать впервые в статусе начальника. Ничего Максу особенного не грозило, к оперативной работе его допустили бы. Возможно с некоторыми дополнительными предосторожностями… Вечером накануне он попросил Баринова остаться с тобой, сказал, что ему надо переночевать у отца. Позже мы выяснили, что он действительно был у отца в тот вечер, но совсем недолго. Затем он отправился на квартиру к Никите Корышеву. Рано утром его обнаружили на асфальте под домом, он разбился насмерть. Как написано в заключении, упал с одного из верхних этажей или с крыши. Верхние этажи мы не рассматриваем, понятно, что упал он с террасы Корышева. И вся квартира там была вверх дном. Не обыск, а натуральный погром с поломанной мебелью. Перед смертью Серов, похоже, долго и отчаянно дрался: одежда была порвана, на теле синяки, ссадины и даже глубокие царапины от ногтей…

— Его сбросили?

— Официально это подтвердить нечем, но я лично считаю, что да. Я с трудом себе представляю Серова прыгающим с крыши по доброй воле, — мрачно процедил Алексей. — Как вариант, мог упасть сам в пылу драки, что опять же не снимает вины в произошедшем с его неустановленного пока противника.

— И никто ничего не видел?

— Нет. Соседи снизу слышали шум и грохот, но там перекрытия ого-го, звукоизоляция отличная, поэтому никто не смог сказать, что именно там происходило, или сколько там было человек. Самого Корышева допросить не удалось. С той ночи его никто не видел, он объявлен в розыск…

— У родственников искали? — уточнила я, хотя была уверена, что Марецкий так же, как и его предшественник, не будет проявлять рвение в отношении влиятельного семейства.

— У чьих родственников? Корышева? — покосился на меня Марецкий. — Конечно, искали. Родители сказали, старший сын для них умер много лет назад, а брат видел его в последний раз в начале июня и понятия не имеет, где он. Так или иначе, Никита Корышев — наш единственный подозреваемый. Но пока мы его не найдём, окончательные выводы я делать не буду.

Мне же на ум приходил только один вывод: Макс встретился не просто с Корышевым, а с кикиморой, принявшей подселенца, и сражение закончилось не в пользу хорошего парня.

— Слышь, Ладка, — сказал вдруг Марецкий одновременно сурово и жалобно. — Ты уж не реви, пожалуйста. Я знаю, тебе обязательно надо выплакаться. Но давай не здесь, не умею я с плачущими женщинами справляться…

— Я не реву! — огрызнулась я, наскоро мазнув ладонью по глазам.

— Ну, тогда поехали, я тебя домой отвезу.

— Нет, мне не надо домой! Мне ещё надо кое с кем поговорить, так что спасибо, я сама. Со мной всё в порядке, Лёш. Я же всё-таки знаю, как должно быть, и я себя чувствую так, как и должно быть, когда всё в порядке.

— Дело не только в этом, — задумчиво проговорил Марецкий. — На тебе висит побег Сошниковой, и мне совсем не хочется, чтобы вы с Малером за моей спиной продолжали всё это. Куда ты сейчас собралась? Я должен это знать. Я тебя подвезу, пока у меня есть немного времени.

— Ты теперь большой начальник, а хочешь всё так же меня пасти?

— Мне надо каким-либо способом закрыть три вакансии старших специалистов дружины и перераспределить под их ответственность всех кикимор покойных Лабазникова и Серова, да и моих собственных. А пока людей у меня катастрофически не хватает, я буду сам вести своих поднадзорных.

— Мне всё равно, Лёша. Поехали тогда на Яхтенную.

Кухня была небольшой, захламлённой какой-то ерундой и откровенно неприглядной. Спасал только вид из окна. С последнего двенадцатого этажа был прекрасно виден залив и подъёмные краны морского порта. Я посмотрела несколько секунд в окно и снова повернулась к собеседнику.

— Я прошу прощения за беспорядок, — проговорил отец Максима. — Здесь давно пора прибраться, но у меня нет на это сил.

— Не извиняйтесь, это всё совершенно неважно.

Он вздохнул, покачал головой. Выглядел он ужасно: почерневший, осунувшийся. И если он ничего не держал в руках, они начинали мелко трястись. Ему ещё нет шестидесяти, но на вид он уже совсем дряхлый старик.

— Он очень любил тебя, девочка, — сказал он вдруг. — Только о тебе и говорил бы, если бы я слушал. Но я не слушал…

— Это тоже теперь неважно.

— Теперь ничего не важно, — подтвердил он, обречённо кивая. — Я никогда не думал, что переживу своих детей. Я берёг запас тарков и учил старшего сына, что ему предстоит сделать, чтобы похоронить меня на земле моих предков. Я не мог себе даже представить, что это мне придётся возвращать на родину и жену, и обоих моих мальчиков…

— Вы не знаете, куда и зачем Макс собирался пойти в ту ночь?

— Он не сказал. Мы с ним плохо, очень плохо расстались, — скорбно сказал старик и замолчал.

— Почему? Что случилось?

— Макесара… — старик вскинул на меня тревожные выцветшие глаза. — Тебя ведь не смущает, что я так называю его? Ты ведь была в пограничье? Ты всё знаешь, так он сказал?

— Не всё, но знаю, — кивнула я.

— Макесара разозлился на меня за то, что я скрыл от него… как бы сказать тебе… я скрыл механизм кое-каких базовых явлений, корни которых лежат в пограничье. Я сделал это сознательно, только для блага и безопасности сыновей. Младший погиб слишком юным, он боролся со следствием и не пытался найти причину. А Макесара всегда хотел найти эту причину, только не сразу сообразил, где её искать. А потом кое до чего додумался сам и пришёл ко мне за подтверждением своей догадки. Разумеется, в такой ситуации изворачиваться было бы глупо, и я рассказал всё. Сын расстроился… Да что там: в ярость пришёл. И ушёл, не сказав, куда. На следующий день мне сообщили, что ночью он погиб.

Старик замолчал, заметил, как трясутся его руки, сцепил пальцы в замок.

— Что это за теория? О чём он догадался?

— Для твоего блага и безопасности, девочка, ты тоже ничего от меня не узнаешь, — тихо, но непреклонно заявил старик. — Макесара догадался, и это стоило ему жизни.

— То есть, вы считаете, что ему стоила жизни догадка?! — воскликнула я. — А не то, что вы скрыли от него какую-то очень важную правду?

Теперь у него и подбородок затрясся.

— Простите меня, пожалуйста, — пролепетала я. — Я не хотела!

— Может быть, — еле выговорил он. — Может быть, ты и права, а я ошибался всю жизнь. Но мои сыновья оба были скорее детьми этого мира, чем своего родного. Полное знание могло перевернуть не только их жизни здесь, но и многое вокруг. А материальный мир к подобным потрясениям не готов. И никогда не будет готов… Но как всякий учёный, приняв одну сторону и держась её во всём, я всегда допускаю, что могу и ошибаться, и однажды что-то способно будет меня переубедить. Поэтому, возможно, ты и права, и именно на моей совести гибель моих детей и многих других невинных.

— Нет, конечно! — спохватилась я. — Оставьте в покое вашу совесть. Не обращайте внимания на мои слова! Мне плохо, и я срываю зло на всех подряд.

Он молча кивнул.

— Я очень гордился своим первенцем, — заговорил старик через некоторое время. — Он освоился здесь и полюбил этот мир. Возвращаться на родину он не хотел, сколько я ни предлагал ему. Он всего несколько раз ходил туда, учился использовать тарки проникновения. Он хотел жить здесь, несмотря на то, что материальный мир был не очень-то добр к нам. Наивный, чистый мальчик… После гибели брата повзрослел мгновенно, но всё также наивно мечтал сделать мир лучше, пошёл в дружину. А уж когда встретил тебя, он категорически ничего больше не хотел менять. В последнюю пару лет он впервые был счастлив после того, как разрушилась наша семья. Я принял его выбор, и я был бы с ним здесь до самого моего конца… Теперь всё потеряло смысл. Я вернусь в пограничье, там ещё жива моя сестра, там могилы моей жены и младшего. Здесь меня ничего не держит. Через несколько дней мне отдадут урну с прахом…

— Послушайте! — оборвала я его. — Оставьте Максима здесь, пожалуйста!

— То есть? — опешил старик.

— Не забирайте его! Давайте похороним его здесь!

Он покачал головой:

— Макесара должен вернуться домой.

— Но у нас с ним был дом! Здесь!

— Ты не понимаешь, девочка, — твёрдо сказал старик. — Это вещи, которые даже не обсуждаются. Это даже больше, чем традиция. Это наш внутренний закон.

— А как же я?!

Он тяжело встал на ноги, обошёл стол и встал за моей спиной.

— Ты ещё ребёнок, — он опустил трясущиеся руки мне на плечи. — Ты молодая, добрая, красивая, у тебя будет ещё много любви и много счастья. Для того, чтобы стать снова счастливой, тебе не нужна могила Макесары, тебе нужно просто жить дальше.

— Вы не понимаете!..

— Да, скорее всего, не понимаю. Но и ты меня не понимаешь.

Я встала, увернулась от его рук.

— Что ж, спасибо… что разрешили зайти. Я вас больше не потревожу. Извините меня.

Я выскочила из квартиры в полном отчаянии.

В доме Макса такие странные лестницы — у них открытые балконы-площадки, и, если не хочешь спускаться на лифте, приходится кружить вокруг вонючего мусоропровода, выходя на открытый балкон на каждом этаже.

Я побежала вниз, преодолевая этаж за этажом.

Макс догадался, почему я всё-таки стала кикиморой, несмотря на то, что никакого наследственного риска в принципе нет. И это стоило ему жизни. Несчастный старик, видимо, во многом прав. Только между догадкой Макса и его гибелью есть ещё пара связующих мостиков, а никакого пафоса как раз и нет. Макс предположил, как я могла стать кикиморой, убедился, что отец знал, но не говорил ему о такой возможности, пошёл разбираться непосредственно с тем, кто был в этом если и не виноват напрямую, то замешан, и погиб.

Неожиданно я поймала себя на ощущении, что до сих пор не принимаю его смерть. Не могу себе даже представить, что он больше никогда не вернётся, что он нигде меня больше не ждёт и не скучает. Что я сама никогда больше не дождусь его и нигде не отыщу.

Я уже промчалась по лестнице этажей пять, и тут от мысли, что мне уже совершенно некуда и не к кому больше торопиться, у меня стали заплетаться ноги. Я споткнулась на пороге очередного открытого балкона и, пролетев по инерции вперёд, упала, ударившись о ржавую арматуру перил.

Ухватившись за перила, я попыталась подняться на ноги, но руки сорвались, я ткнулась лбом в бетонную плиту, ограждающую балкон, и завыла. Испугавшись собственного голоса, заставила себя замолчать. Я звала Макса бесшумно, звала, просила вернуться ко мне. Кричать без голоса оказалось больно. Бесшумный крик рвёт душу и заставляет останавливаться сердце. Чтобы унять эту боль, я вцепилась в прутья арматуры. Дёргала их изо всех сил, раскачиваясь, будто бы эти ржавые железки были в чём-то виноваты…

— Не надо! Оставь, не надо так…

Я подумала сначала, что мне почудилось. Ну, какому ещё дураку придёт в голову спускаться по этим ступеням и балконам, когда в подъезде два лифта? Но вслед за голосом сильные руки схватили меня за запястья.

— Всё, хватит! Посмотри, ты выломала ограждение…

Я с изумлением уставилась на погнутый прут арматуры, выломанный из боковой стены. Вокруг меня — кусочки бетона и мелкая крошка.

Я подняла голову. Рядом опустился на колени Никита Корышев. Он крепко держал меня за руки.

— Ты очень сильная, когда в таком состоянии. Ты можешь натворить бед, — проговорил он. — Постарайся взять себя в руки, это просто необходимо сейчас.

Я попробовала вырваться. Но руки Корышева — это не бетонный балкон. Видимо, с чёрной кикиморой справиться сложнее. Я попробовала ещё раз, изо всех сил, напрягая всё тело, но что-то надорвалось во мне, и я без сил опустилась на заплёванный бетон.

— Лучше поплачь, — сказал Корышев. — Это здорово помогает, насколько я знаю. Хотя у меня самого никогда не получалось.

— Откуда ты взялся? — с трудом произнесла я. — Ты следил за мной?

— Да, — легко признался он.

— Зачем?

— На всякий случай. Вдруг пригодился бы.

— Тебя ищут.

— Я знаю.

— Там внизу Марецкий в машине.

— Я видел.

— Это ты убил Макса?

Корышев не отвёл взгляд, только напряжённо сжал губы.

— Нет! — ответил он коротко, но решительно.

— Кто тогда?

— Я не видел, меня там не было.

— А предположить не можешь, конечно?

— Могу предположить, — возразил Никита. — Только что с того? Предположить и ты можешь. Надо знать.

— А я знаю, — процедила я, снова ухватившись за перила и с трудом поднимаясь. — Макса убил твой подселенец, твоими же руками…

Я выпрямилась, Корышев тоже встал в полный рост.

— … и я думаю, что он и не уходил никуда, и значит именно с ним я сейчас и разговариваю. Так, Райда? Я права? — я в упор взглянула Корышеву в глаза.

— Нет!

— И когда ты Веронику к Филиппу отвозил, ты тоже был Райдой.

— Нет.

— Ты врёшь. Не смей ко мне прикасаться и проваливай!

Я обошла его и вышла с балкона на очередной лестничный марш. Сразу же за спиной я услышала шаги Корышева. Так мы спустились вниз и осталось только нажать на кнопку домофона и выйти к машине Марецкого.

— Я могу отвезти тебя в надёжное место, — сказал Корышев. — Ты будешь в безопасности, среди своих.

— У меня есть друзья, поэтому твои «свои» мне не нужны. И я никуда с тобой не пойду. Чтобы не разрушить всё окончательно, мне сейчас надо ладить с Марецким, а не принимать помощь убийцы.

Он всплеснул руками:

— Я не знаю, чем тебе доказать, что во мне сейчас нет Райды! Просто поверь!

— Может, ещё и помолиться на тебя, поверив? — я повернулась к нему. — Пошёл вон! Я вижу, насколько ты сильнее меня, но я тебя не боюсь. Сейчас я не знаю, как я это сделаю, но я заставлю тебя заплатить.

Он со вздохом пожал плечами:

— Ладно, сейчас это бессмысленный разговор. Отложим. Можешь, конечно, позвать на помощь Марецкого и заложить меня. Но я бы предпочёл уйти, раз уж мне тебя сейчас ни в чём не переубедить.

— Уходи. Я не собираюсь тебя закладывать, я сама с тобой разберусь, когда всё выясню до конца.

— Хорошо, — спокойно кивнул он. — Тебе Филька ведь дал свой личный номер? Звони ему, он знает, где меня найти… И да, не забудь, что рыжая всё ещё ждёт своего Айболита в условленном месте.

Я нажала на кнопку домофона. Замок надрывно зазвенел, дверь открылась. Я сбежала по лестнице и села в машину Марецкого.

— Ну, что? Теперь домой? — уточнил Алексей, трогаясь с места.

Я молча кивнула.

Дома было темно и тихо.

Я включила свет в прихожей, сняла куртку, кроссовки, сунула ноги в тапочки. Шлёпанцы Макса чинно стояли рядом с моими, ждали хозяина. Я вынула из коридорной тумбочки чистый пакет и аккуратно завернула в него шлёпанцы. Нет сил смотреть на них, но не выброшу ни за что… Я отнесла свёрток в комнату и положила его в шкаф на одну из полок.

На стенных крючках за шкафом висели домашние брюки Макса и фланелевая клетчатая ковбойка. Я сняла рубашку с крючка, уткнулась в воротник. Родной запах… Если оставить всё это так, на виду, я никогда не смогу успокоиться и начать соображать. Я аккуратно свернула одежду Макса и убрала её туда же внутрь шкафа.

Прошла в ванную, включила свет. Ох… Сколько всяких мужских пустяковин… Недавно начатый флакон с сандаловым парфюмом. Бритва, расчёска, гель для душа. Растрёпанная зубная щётка. Макс уже несколько недель просил меня купить ему новую… Прости, Максюша, я опять забыла.

Придётся переехать к Эрику. Наверное, уже совсем скоро. Я всё это заберу с собой. Спрячу с глаз подальше, но буду знать, что хоть что-то у меня осталось.

Никто не мешал мне дать волю слезам, но я упорно сопротивлялась. После переезда к Эрику сопротивляться будет легче. Пока как получится. А как получится у меня прожить хотя бы несколько дней в этой квартире, без Макса, без сна, без надежды, я совершенно не представляла.

Я вошла в кухню, не зажигая свет. До бутылок с минералкой на подоконнике можно добраться и без света.

Большое тёмное пятно на фоне окна показалось мне странным, а когда оно шевельнулось и рывком вытянулось до человеческого роста, я истошно завопила.

— Пожалуйста, не надо кричать! — раздался в кухне взволнованный голос.

Я сделала шаг назад и нащупала на стене выключатель.

У окна стоял парень в голубых истёртых джинсах и тёмной флисовой куртке-худи. Совсем молодой, темноволосый, нестриженый и слегка небритый. Испугался он, похоже, не так сильно, как я, но глаза тоже вытаращил в панике.

— Не кричи, — попросил он почти шёпотом. — Я ничего не сделаю тебе!

— Ты кто вообще? — пролепетала я, чувствуя, как заколотилось сердце, только-только опомнившееся от первого испуга.

— Не узнаёшь? — виновато улыбнулся он.

— Нет.

Я сделала шаг влево. Теперь, если протянуть руку, можно выдернуть из подставки для ножей внушительный тесак для разделки мяса.

— Я Роман.

— Какой ещё Роман?

— Ты меня на крыше уговаривала, чтобы уснул.

Я тяжело и медленно выдохнула.

Да. Точно. Действительно, это он. Хотя не напомнил бы — не узнала бы ни за что. Парнишка похудел ещё сильнее, но выглядел значительно лучше. Всё-таки спокойно отлежать в коконе и выйти из него естественным путём — великое дело для кикиморы, особенно для измученной и загнанной.

— Как ты сюда попал?

Он рассеянно махнул рукой себе за спину:

— Так, это… Через балкон. Там же дверь открыта.

— Ка-а-ак?! По крыше, что ли?!

— Не, через крышу тут неудобно, козырёк верхний очень длинный. На той стене, за углом сразу — внешняя пожарная лестница. По ней до карниза, и по карнизу до балкона, пешочком, — пояснил парень.

— По карнизу? До балкона?

Он кивнул.

— Ты дурак? Совсем, конченный? Здесь высота метров двадцать! Да от тебя бы мокрое место осталось…

Парень рассеянно поморгал и проговорил с обидой:

— Да я с тринадцати лет куда более сложные штуки делаю. Тут вообще всё просто, как по Невскому погулять. Что ты плачешь-то?

— Это не из-за тебя. Это другое… — я отвернулась от него и наскоро вытерла слёзы.

— А, я понял, — печально отозвался он. — Я слышал про твоего парня.

— Зачем ты пришёл?

— Спасибо сказать. Ты мне здорово помогла тогда…

— Ничем я тебе не помогла, — отрезала я. — Совершенно ничем. Ребята тебя всё равно взяли бы. И по голове тебе всё равно досталось, как я ни пыталась этого избежать. Так что благодарить тебе меня совершенно не за что.

Он покачал головой:

— Ещё как есть, за что. Мне кикиморы в подвале рассказали всё, когда я из кокона вышел. Если бы не ты, меня вернули бы тем уродам, в клинику.

Я обошла его, взяла с подоконника бутылку минералки и принялась пить из горлышка. Оторвавшись, махнула бутылкой Роману:

— Будешь?

— Давай.

Он перехватил бутылку и жадно припал к горлышку.

— Ну и что ты тут сидел, мучился? В квартиру влезть через балкон ты мастер, а воды хозяйской попить слабо?

— Из-под крана я пил, — отозвался он, отрываясь от бутылки.

— Из-под крана, Ромка, без толку. Нам соли нужны.

— Я знаю, — кивнул он и отставил бутылку. — Я на самом деле много про себя знаю и про то, как всё правильно делать надо. Только бесполезно всё, если в ту клинику попадёшь. Оттуда только вперёд ногами выносят, сам видел.

— От клиники тебя тоже не я спасла, а Эрик. Эрик Малер. Ты его не видел, но…

— Да, про него мне тоже всё рассказали, — согласился Ромка. — Я знаю, он в больнице. Я его тоже обязательно поблагодарю.

— Ты уж подожди, пока его выпишут. Через окно в палату лезть не стоит.

— Не буду, — засмеялся Ромка, но потом смущённо замолчал. Видимо, озадачился, это была шутка или нет.

А я и сама не знала, шутка, не шутка… Напугал меня Ромка, конечно, по первому разряду. Но его присутствие отвлекало от всего остального, с чем оставаться наедине было сейчас невыносимо.

— Слушай, — спохватилась я. — А кто тебя из подвала отпустил?

— Никто, — пожал плечами Ромка. — Я сбежал. Я потому через подъезд заходить и не стал. Ты под надзором, я в бегах. Вдруг следят за тобой. Вот и решил через балкон. Вычислил, который твой, и забрался.

— Сбежал, значит…

— Так ведь завтра из клиники должны приехать за мной. А я лучше по свалкам и чердакам кантоваться буду, чем вернусь туда, куда меня предки сдали, — угрюмо заявил Ромка и взял ещё бутылку минералки. — Можно?

— Валяй, — разрешила я.

Он стал пить, уже не так жадно, как раньше, спокойно.

— Знаешь, Ромка, я бы на твоём месте лучше говорила правду. Последнее дело лгать человеку, на помощь которого рассчитываешь.

Он напряжённо уставился на меня.

— Спасибо сказать — дело хорошее. Но ты ведь не за этим пришёл. Тебе идти некуда. Пристанище нужно, укрытие. А в подвале тебе много чего порассказали, в том числе и то, что Авва — добрая душа, и ей в случае чего можно сесть на шею. Адресок даже дали…

— Не настолько уж я обнаглел, чтобы тебе на шею садиться, — буркнул Ромка, не поднимая глаз. — Помощь… Помощь нужна, конечно, но просить я бы не стал. Ладно, извини за вторжение, что напугал и… что минералку на себя извёл. Пойду я.

Он отставил бутылку обратно на окно, встал и прошёл мимо меня в комнату.

— Эй, так, может быть, по-человечески, через дверь уйдёшь?

— Не, мне так привычнее, — отмахнулся он и, раздвинув занавески, открыл балконную дверь.

— Подожди… Тебе совсем некуда податься?

— Да нет, отчего же некуда? — бодро возразил Ромка. — Найду что-нибудь.

— Домой — никак?

Он покачал головой.

— А если поговорить с родителями, спокойно, по-хорошему? Объяснить, что они тебя в смертельно опасное место отправили? Не могут же они до такой степени тебе не верить. Вообще не понимаю, как от ребёнка своего отказаться можно, хоть он и кикимора.

Ромка сдержанно вздохнул.

— Да они не отказывались. Наоборот — вылечить пытаются, — печально сказал он. — Устали они со мной. Боятся. Да и я боюсь. Сестрёнки у меня, маленькие ещё. Они лезут ко мне играть всё время, не понимают, что меня переклинить может. А ведь может…

— Совсем не обязательно!

— Не хочу рисковать, — решительно покачал головой Ромка. — Мне осталось всего одиннадцать месяцев побегать, и стану совершеннолетним. Приду тогда сам в дружину, в интернат попрошусь. А если сейчас поймают и обратно на лечение отправят, не доживу я до совершеннолетия на ментолине, это точно.

Он виновато улыбнулся, взмахнул рукой на прощание и вышел на балкон.

— Стой! — я рванулась за ним. — Подожди!

Он вопросительно вздёрнул брови.

— Вернись. Не надо ночью по крышам лазать.

— Ночью как раз самое то, — возразил он. — Меньше любопытных глаз.

— Нет уж, — я схватила его за куртку и потащила за собой. — А ну, иди сюда. Никуда ты не пойдёшь.

Я затащила Ромку в кухню. Он стоял в углу у окна, неловко переминаясь, и смотрел, как я вытаскиваю большую кастрюлю, наливаю воду, ставлю на огонь.

— Холодильник пустой практически, к сожалению. Есть только пельмени, но зато много. Ты как, Ромка, пельмени любишь?

— Слушай, Лада, — угрюмо отозвался он. — Не надо ничего. Не суетись. А то выходит, что я и правда, навязался.

— Нет, Ромка, нет. Это хорошо, что ты появился, — проговорила я, вытаскивая из морозилки большой пакет с пельменями. — Мне такой рояль в кустах сейчас вот просто позарез нужен. Ты понимаешь, мой парень, он меня вчера в кокон уложил… На самом деле почти десять дней прошло, но для меня это вчера было. Сегодня просыпаюсь, а его уже нет. Совсем нет. Его не только убили, но и в крематорий отправили. Те руки, которые меня только что гладили, их уже сожгли… Я тебе это так легко рассказываю, потому что пока не чувствую ничего. Поверила, поняла, но не чувствую… Я тебя не держу, конечно, но, если ты никуда не торопишься, останься.

Ромка нервно сглотнул и сказал уверенно:

— Вот уж никуда не тороплюсь. И пельмени люблю.

Пельмени мне пришлось варить три раза. Сначала это был вроде бы ужин в нормальное для этого время, потом второй ужин в третьем часу ночи, и в семь утра я сварила последнюю порцию на первый завтрак. Обвинять Ромку в обжорстве было бы нечестно. У всех кикимор хороший аппетит, а у молодых и вовсе отличный. А если целую ночь не спать, то чем ещё заниматься? Я предложила парню ноутбук с выходом в сеть, но это не так сильно обрадовало его, как тарелка пельменей.

Ромка мне не мешал и с разговорами не лез. Я всю ночь провалялась на диване, глядя в потолок, и вылезала из комнаты только готовить пельмени. Я слышала, как мальчишка сидит на кухне за ноутбуком, елозит ногами под столом, пьёт воду, ходит в туалет, чавкает чёрствыми галетами, что завалялись в шкафу.

Ни разу, ни на мгновение мне не примерещилось, что это Макс там, на кухне. Но меня не отпускало ощущение, что Макс вот-вот придёт. Кончится у него дежурство, и придёт. И я познакомлю его с бедолагой Ромкой, и Макс обязательно придумает для него какой-нибудь выход, конечно же, очень разумный и правильный. И он обязательно найдёт, чем меня успокоить. А ещё отругает за то, что скармливаю мальчишке галеты, которые давно надо было выбросить. Про зубную щётку, что купить забыла, вспомнит, конечно, но ничего не скажет, потом как-нибудь напомнит ещё раз. Да куплю я ему эту щётку, самую лучшую…

Проведя всю ночь за этими мыслями, которые бодро ходили в голове по кругу, я поняла, что именно так и сходят с ума.

После завтрака Ромка вдруг вытащил из кармана измятую пачку сигарет и взмахнул ею:

— Будешь?

— Ты что, куришь?!

Он разочарованно надул щёки и спросил даже с каким-то вызовом:

— А что? Нельзя?

— Рано тебе ещё здоровье портить.

Ромка закатил глаза и покачал головой.

— Ну, вот, ты ещё туда же… — проворчал он. — Да, курю. А ещё и пью, если наливают. Но ты же ведь не нальёшь?

— Нет. Во-первых, у меня нет ничего. А во-вторых, не в моих правилах детей спаивать.

Он пожал плечами и проговорил со злостью:

— То есть ловить меня всем миром и дерьмом всяким колоть — это вам всем можно. А мне пить-курить нельзя? А ещё чего мне нельзя? А то я вот ещё с девчонками трахаться люблю. Тоже нельзя?

— Парень, что ты на меня заводишься?.. — я не знала, как точнее обозвать этот его отчаянный протест.

— А что? — Ромка прищурился. — И рот уже открыть нельзя? Думаешь, если я там, на крыше, еле живой ничего не соображал, на всё готов был, только бы кошмар закончился… думаешь, я теперь пай-мальчиком должен быть?! Ангелочком?! А если я не ангелочек и никогда им не был?!

— Слушай, иди-ка ты… покури лучше, может тебе полегчает! — рявкнула я на него. — На балкон выйди и кури там, хоть обкурись!

Он выскочил из кухни. Я услышала, как открывается балконная дверь.

И сразу же раздался звонок.

Я подошла к порогу и посмотрела в глазок. Марецкий.

— Лёша, ну что ещё? Какого чёрта ты притащился? — я открыла дверь, но встала на пороге, давая понять, что не приглашаю.

Он внимательно оглядел меня с головы до ног и обратно.

— Не ворчи, — почти равнодушно сказал он. — Я делаю свою работу. Мне нужно убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Мог бы позвонить и спросить. Или разбудить боялся?

— Смешная шутка, — печально отозвался Марецкий.

— Ну, посмейся. Делать тебе нечего, Лёша. В такую рань вставать и делать крюк, чтобы на меня посмотреть. Со вчерашнего дня ничего не изменилось.

— Я не вставал, потому что не ложился.

— Становишься кикиморой? Так меньше надо со мной общаться, может, я заразная.

— Тоже смешно, ага, — скривился Марецкий. — Работы по горло. Будто посыпалось всё. Не хочу предшественника ругать, потому что Карпенко не меньше остальных пахал, но вот как назло, мне теперь разгребать всё, что при нём мирно лежало. Пол ночи в штабе просидел, а потом два выезда пришлось сделать, людей не хватает.

— А зачем ты мне всё время говоришь, что не хватает людей? Трудоустроить меня хочешь?

— Что ты всё язвишь?

— А что мне теперь остаётся, господин надзиратель?

Он посмотрел на меня, вздохнул, потом отмахнулся устало и стал спускаться вниз по лестнице.

— Что случилось-то, Лёш?

— Да ничего особенного, — пробормотал он. — Как обычно… А, да. Беглец у нас ещё один. Тот руфер, которого мы с тобой брали в твоём последнем рейде.

— Его побег ты тоже хочешь повесить на нас с Эриком?

На промежуточной площадке он остановился и вскинул голову:

— От тебя и Малера я пока жду только возвращения Сошниковой. Парнишка — это уже другая история.

— Ну, отлично. А то я думала, может, я и тут чем виновата.

— Нет, не ты. Кто-то другой его упустил. Или выпустил.

— Да? Ну, не переживай, Лёш. Мальчишка молодой, глупый. Сам подставится обязательно, и вы его найдёте.

Марецкий рассеянно кивнул и пошёл вниз.

Я отступила в квартиру и захлопнула дверь.

— Глупый, значит? Подставится, говоришь?

Я обернулась. Ромка стоял в комнате и смотрел на меня с кривой улыбкой.

— А что я должна была ему сказать? Тем более, я права.

— То есть? — удивился он.

— Зачем высунулся? — разозлилась я. — Тогда бы уж и вовсе на лестницу вылез, возмутился бы. Что, слабо?!

— Да ладно тебе, — буркнул Ромка и затянулся сигаретой.

— А ну, марш на балкон, куревом мне тут вонять будет!

Он вжал голову в плечи и выскочил на балкон.

В кухне зазвонил мой телефон.

— Привет, — шёпот Эрика был чуть слышен в трубку, и от этого голос казался печальным.

— Привет! Что-то случилось?

— Почему случилось? — удивился Эрик. — Ничего не случилось, кроме того, что меня сегодня к полудню должны выписать. А у меня одежда только больничная. Моя вся была в кровище, выкинули её. Привезёшь что-нибудь?

— Конечно, привезу. Только почему тебя так быстро выкидывают? Раны же свежие совсем!

— Для тебя время сжалось, Ладка. На самом деле вылёживать мне тут больше нечего. Подлечили меня. Осталось недельку перевязки поделать, и всё.

Отложив телефон, я отправилась на балкон.

Роман, облокотившись о перила, пускал в небеса дым колечками.

— Ромка, мне нужно будет уехать, скорее всего, на целый день. Можешь сидеть здесь, в квартире, сколько угодно. Только вот есть у меня тут больше нечего.

— Могу в магазин сбегать, — пожал плечами Ромка. — Если денег дашь.

— Я тебе даже ключи от квартиры дам, — кивнула я. — Чтобы по карнизу больше не лазал.

— Не боишься, что обнесу?

— А забирай, что хочешь, — отмахнулась я. — Только вещи Макса не трожь, а то найду и в землю зарою, живьём.

— Да ну, ты что… — смутился он. — Пошутил я. Неудачно, видимо.

— Видимо, — согласилась я.

Раздался звонок в дверь.

— Они там что сегодня, сговорились, заразы?.. Ромка, посиди здесь, не высовывайся.

Он остался на балконе, я пошла посмотреть в глазок.

На площадке стояли двое. Кто-то длинный и кто-то невысокий. Оба в джинсах и куртках с низко надвинутыми капюшонами.

Я молча пялилась на них в глазок, они так же молча ждали.

Наконец, высокий протянул руку и позвонил ещё раз. Низкий мотнул головой, снял капюшон. Первое, что сразу прояснилось: это была женщина. Она чуть потопталась на месте, её лицо попало в полосу света, и я узнала Алишу. Вот уж интересно, что она и Корышев у меня забыли…

— Кто там у тебя? — раздался из комнаты тихий голос Ромки.

— Я тебе где сидеть сказала?

— Я бы посидел, если бы у тебя всё путём было. А то там названивают, ты не открываешь… Кто пришёл?

— Кого не ждали… Ну-ка, исчезни! — я отмахнулась от Ромки и открыла дверь.

Алиша шагнула вперёд, но мужчина удержал её за локоть и вошёл первым, сбрасывая капюшон. У меня нехорошо ёкнуло сердце. Это был не Корышев.

Райда. Собственной персоной. Всё с той же рыжеватой бородкой и кое-как закрученным жгутом длинных волос.

— День добрый, — приятным голосом поздоровался Райда.

Алиша вошла следом и захлопнула за собой дверь.

— Я вас сюда не звала, — сказала я, глядя Райде в глаза.

— Я знаю. Мы бы не пришли, если бы не срочная надобность, — хмуро сказал Райда.

У него была рассечена бровь, по виду так с неделю тому назад. А ещё я заметила здоровенный кровоподтёк на запястье. Возможно, были ещё какие-то повреждения, но Райда укромно упаковался, оголёнными частями своего царственного тела особо не светил.

— Плевать я хотела на вашу надобность.

— Да, я понимаю, — кивнул Райда. — Но тем не менее, надо поговорить. Об очень серьёзном деле.

— Никаких дел с тобой у меня быть не может. Шантажировать меня тебе больше нечем. Уходите отсюда. Оба.

— А зачем тогда дверь открыла? — удивился Райда.

— Так я не поняла, что это ты. Тебе бы не открыла. Уходите немедленно.

Райда задумчиво потёр переносицу и примирительно поднял ладони:

— Подожди, подожди… Не кипятись. Это дело не касается ни тебя, ни меня, ни нас с тобой. Никого конкретно, но оно касается всех.

— Всего прогрессивного человечества, что ли?

Райда кивнул:

— Вот-вот. Именно.

— Так плевать мне и на человечество. Особенно сейчас.

Райда сделал многозначительную паузу, показывая, что он уважает женские капризы, но не позволит им сбить себя с толку.

— Мне нужна помощь человека, который вхож в дружину, но не связан их уставными формальностями, — сказал он спокойно. — И, пожалуй, трудно найти в Питере того, кто подходил бы мне больше, чем ты.

— Придётся тебе поискать получше. Или обращаться к тому, кто подходит чуть меньше. Я не стану тебе помогать.

Алиша за его спиной произнесла что-то на чужом языке. Райда раздражённо поморщился, не сводя с меня глаз. Он всё-таки чего-то ждал.

— И давно ты здесь, Райда?

— Неделю.

— Как ты сюда попал?

— Как все, — он пожал плечами. — С помощью тарка проникновения. Другого способа пока не изобрели.

— А зачем? Чем провинился Корышев, что ты не стал подселяться, а явился прямо во плоти?

— Ничем он не провинился, — вздохнул Райда. — Просто дело вступило в такую стадию, которая требует, чтобы мой мозг был чист и полностью работоспособен. Подселение же имеет побочные эффекты, затрудняющие работу, даже в случае, когда у подселенца нет принципиальных разногласий со своим футляром.

У меня мысли замёрзли и забуксовали окончательно. Всё, что я знала на этот момент о смерти Максима, могло быть заблуждением. А подозрения мои, в которых я была почти уверена, могли запросто оказаться ошибкой.

— Ты спрашивай, спрашивай, — с готовностью проговорил Райда. — Я на все вопросы отвечу. Обо всём, что тебе интересно.

Вот идиот этот колдун. Обрадовался. Думает, если я начала задавать вопросы, значит, поддалась его напору.

— Да, мне интересно кое-что. Мне интересно, это ты убил Макса?

Райда напряжённо уставился на меня. Никакого страха в этом взгляде не было. Даже ни малейшего опасения. Но он пытался быстренько что-то сообразить.

— Почему ты решила, что я имею к этому отношение? — спросил он.

— Неделю назад ты с помощью этого самого тарка появился в Питере. И, само собой, материализовался ты на чердаке у Корышева, потому что где же ещё… И, судя по твоей ссадине, именно тогда кто-то дал тебе в глаз. И в это же время кто-то сбросил Макса с крыши. Я решила, что это был Никита. Но сейчас я думаю, что Макс дрался не с Корышевым. Он дрался с тобой. Это ты его убил?

— Никто никого не собирался убивать. По крайней мере, я так точно не собирался, — сказал Райда со вздохом. — Но парень был в ярости, объяснить ему что-то было совершенно невозможно. И в такой ситуации мне ничего не оставалось, как защищать свою жизнь. И я защищался. Но я не хотел, чтобы кто-нибудь погиб. Так получилось.

— Ты его убил?

Алиша опять зашевелилась и шагнула вперёд, но Райда злобно сжал губы и резко дёрнул её назад, а потом решительно задвинул себе за спину.

— Да, — сказал он спокойно. — Я его убил.

Что мне с этим признанием теперь делать, я не представляла.

— Это был несчастный случай, — продолжил Райда. — Ему было наплевать, что перила всего лишь в шаге за его спиной. Мне, честно говоря, в тот момент тоже оказалось не до того…

— Уходите. Оба. Немедленно.

— Лада, я пришёл с очень серьёзной проблемой…

— Вон.

Райда помолчал пару секунд, потом собрался что-то сказать, и тут из комнаты раздался негромкий голос Романа:

— Для вас что, русский — неродной? Говорите вроде складно, но простых слов не понимаете?

Мальчишка вышел в прихожую и подошёл вплотную к Райде.

— Отстаньте от неё и убирайтесь, — сказал он чётко.

— А ты кто ещё? — поинтересовался Райда, глядя на Ромку сверху вниз.

— А это неважно. Муж, брат, сестра — какая вам разница? Мне нужно, чтобы вы оставили Ладу в покое. Если по-русски всё-таки не понимаете, я переведу. Сказано «вон» — так это здесь, — Ромка подошёл к входной двери и распахнул её. — Сюда, пожалуйста!

Райда посмотрел на меня, на Ромку, раздражённо закусил губы, взял Алишу за локоть и вывел её из квартиры.

Ромка захлопнул дверь и на всякий случай задвинул небольшой блокирующий засов, а потом повернулся ко мне.

— Ты как, Лада?

— Не знаю, — честно ответила я. — Меня трясёт что-то.

— Неудивительно, — кивнул Ромка. Он как-то неловко потянул ко мне руки, то ли обнять хотел, то ли просто по плечу погладить, но смутился и поспешно сложил руки на груди.

— Спасибо тебе, Роман. Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Да ладно тебе… И что это за конь в пальто? Он кикимора?

— Ещё какая!

— Тогда, может, как-то с его надзирателем связаться? Пусть ему мозги вправит, — деловито предложил Ромка. — Нехорошо это, на своих капать, но если и правда это он твоего парня…

— Я разберусь.

— Ну, как ты одна разберёшься? Он, похоже, вообще ненормальный. Лучше к надзирателю…

— Нет у него надзирателя, Ромка. Неучтённый он.

Ромка задумчиво усмехнулся и уверенно сказал:

— Только что убить человека, пусть и случайно, и заявиться к его девушке за помощью… Тут одно из двух: или он полный неадекват…

— Или?

— Или прогрессивному человечеству реально грозит какая-то капитальная крышка.

— Да хоть бы и так, — согласилась я. — Мне и правда плевать.

Время тянулось и тянулось.

К полудню я привезла Эрику вещи в больницу и думала, что безнадёжно опоздала и сейчас получу нагоняй, если не от Эрика, так от медработников. Но оказалось, что выписать человека из стационара ещё сложнее и дольше, чем собрать элементарные мужские пожитки для одинокого холостяка, у которого в квартире всё лежит согласно какой-то трудно постижимой логике. Мне пришлось ещё ждать в вестибюле почти час, прежде чем Эрик вышел ко мне, засовывая в карман куртки документы.

Я думала, Эрик сразу потащит меня за Вероникой, но он ни слова об этом не сказал, а, посмотрев на часы, повёл меня через проспект в небольшое простецкое кафе. Аппетита у меня не было никакого, но я решила, что если Эрик голоден, то конечно, пусть сначала поест.

Эрик усадил меня за столик в углу, а сам прошёл через раздачу и кассу и принёс нам обед: гороховый суп и биточки с пюре.

— Не взыщи, выбирал по себе, чтобы легче проглатывалось, — усмехнулся он, выставляя тарелки с подноса на стол.

— Да нормально, сойдёт, — отмахнулась я.

Мы принялись есть. Я влила в себя суп в пол минуты, с биточками тоже справилась на раз. А вот Эрик жевал тщательно и глотал очень осторожно, и я поняла, что застряли мы тут надолго.

Я уже давно думала, что мне нужно всё рассказать Эрику. Он должен был знать, что произошло со мной на самом деле. Во-первых, знать это одной было невыносимо. Во-вторых, если кто и должен получить такую информацию первым, так это Эрик. Начинать такой разговор мне было боязно, но куда деваться.

— Эрик, я знаю, кто убил Макса.

— Неужели? — удивился Эрик. — И кто же?

Я принялась рассказывать, стараясь опускать подробности, от которых было больно. Но смысл я попыталась передать, как есть, как сама его видела. Про пограничье, тарки и чудеса магических технологий. Про Макса и других уроженцев иного мира, что живут среди нас. Про чёрных кикимор и их подселенцев. И про Райду, который явился сюда по важному делу.

Пока я говорила, Эрик неторопливо и молча ел. Когда я замолчала, Эрик как раз закончил жевать.

— Что скажешь? — спросила я, так и не дождавшись от него ни слова.

— О чём? — уточнил он.

— О том, что я только что тебе рассказала. Что ты обо всём этом думаешь?

— Что думаю? А думаю я… — неторопливо проговорил Эрик. — … что тебе не надо больше никому об этом говорить.

— Совсем никому?

— Совсем, — кивнул Эрик.

— Почему?

— А потому… Потому что я знаю, как тебя отмазать от интерната. А если понадобится, я сумею обставить дело так, что даже вместо первой группы тебе дадут вторую и оставят со мной. Но… — тут голос Эрика даже несмотря на глухой шёпот стал неумолимо твёрдым. — … но я не смогу тебя, племяшка, выцарапать из обыкновенной дурки, если ты туда загремишь с такими рассказами.

— Ясно. Ты мне не веришь.

— Не обо мне речь.

— Нет, как раз о тебе! Мне важно, чтобы ты всё это узнал и поверил мне!

Эрик посмотрел на меня внимательно и пожал плечами:

— Я закоренелый материалист, Ладка. Увижу своими глазами хотя бы какую-то часть из того, о чём ты рассказала, будет, о чём говорить. А пока не увидел, давай больше эту тему не поднимать, о-кей?

— Значит, убийца Макса пусть ходит по Питеру, как ни в чём не бывало?! Класс… Эрик, разве я когда-нибудь обманывала тебя? Выдумывала всякую ересь?

— Вот именно это меня и тревожит, что раньше за тобой такого не замечалось, — улыбнулся Эрик. — Не обижайся, пожалуйста. Я не говорю, что ты выдумываешь. Но… Поставь себя на моё место, и ты всё поймёшь.

Я замолчала. Он совершенно прав. Мне ещё повезло, другой бы, услышав такое, сам бы в дурку и позвонил, в целях своевременного предотвращения психоза.

— Хорошо, Эрик. Не будем об иных мирах. Давай лучше о том, как нам всё исправить здесь.

— Увы, Ладка. Ни вернуть назад, ни исправить, ни обратить события в свою пользу у нас с тобой не получится, — отчеканил Эрик.

— Может быть, я зря тогда вытащила Веронику из клетки? Теперь из-за моей самодеятельности всё рухнуло. Ты столько сил на подвал потратил, и всё впустую.

— Чтобы я этих слов больше не слышал никогда! — Эрик хлопнул ладонью по столу. — Силы потрачены не впустую. Я их не на подвал тратил, а на людей. И люди эти по большей части живы, что и требовалось. А Вероника… — Эрик чуть заметно улыбнулся. — Я тебе за неё очень благодарен.

— Но теперь как нам быть? Что будет с тобой, с твоей работой? Как быть с условием Марецкого? Что ты собираешься делать?

— Я ещё не решил! — отрезал Эрик.

Я поняла, что лучше заткнуться.

Эрик подозрительно посмотрел на мою тарелку.

— Почему пюрешку не съела?

— Я не люблю картошку.

— Ешь. Тебе нужно.

— С чего вдруг?

— С того, что у тебя теперь расход энергии значительно выше, чем раньше. Если сейчас не поешь, к вечеру еле ноги волочить будешь. Все кикиморы говорят, что очень хреново, когда голова свежа, бодра и спать не собирается, а тело выбилось из сил. Так что давай-ка, навались.

Я медленно потянулась за вилкой. Есть остывшее пюре совершенно не хотелось.

— Давай-давай! — строго повторил Эрик.

Я принялась доедать.

— Говори адрес, куда ехать, — сказал Эрик, когда я закончила.

— Какой адрес?

— Где Вероника. Поеду за ней.

— Она далеко, за городом. Ты один там всех перепугаешь. Вместе поедем, меня там знают.

— Нельзя тебе. Тебе надо дома сидеть и предъявлять физиономию по первому требованию Марецкого.

— А не пошёл бы он!..

Эрик пожал плечами:

— Ну, что поделать, Ладка. Выбор между тем, что должен, и тем, что хочешь, надо делать правильно.

— Ну, если уж о долге говорить, то я Марецкому ничего не должна! Должна я как раз ехать с тобой!

Эрик задумчиво посмотрел на меня и взялся за телефон.

— Алексей, это Малер. Сегодня-завтра не ищи Ладу, она будет со мной. Отвечаю за неё полностью.

Не обращая внимания на то, что из трубки ещё слышен голос Марецкого, Эрик сбросил вызов и выключил телефон.

— Ты его даже не дослушал! — удивилась я. — Что он говорил?

— Протестовал. Не положено, мол, пока отпускать тебя из-под надзора, даже со мной… — невозмутимо пояснил Эрик, убирая телефон. — Ты свой тоже выключи. Пусть ищут нас и бесятся, но зато отследить не смогут.

— А такси как? На улице ловить?

Эрик хлопнул себя по нагрудному карману:

— Я попросил машину напрокат у знакомого. Утром он привёз мне ключи и оставил машину здесь, за углом.

— Ты меня поражаешь. Прирождённый заговорщик.

Эрик грустно улыбнулся.

Моя паника вернулась. Правда, теперь я знала её причину.

Есть люди, которых считаешь надёжными и абсолютно непотопляемыми, способными справиться со множеством проблем и вынести горечь любого поражения. К таким всегда можно прибежать с любой бедой, а они обязательно придумают, как быть и что делать, и сами сделают всё, что нужно. Я была счастливой девчонкой: в моей жизни было двое таких, Макс и Эрик.

Теперь остался один, и видеть его на грани отчаяния было невыносимо.

Сразу понимаешь, что непотопляемых людей нет, и Эрик не меньше других нуждается в помощи. А помочь я ему ничем не могла, оставалось смотреть на всё это и украдкой глотать слёзы. Потому что, если он увидит, как мне за него больно, ему будет ещё хуже.

Мы провели на даче у Филиппа Корышева уже несколько часов. Все это время Эрик и Вероника сидели на дальней скамеечке в саду. Я едва видела их головы над нестриженными кустами. Время от времени Вероника, видимо плача, склонялась к плечу Эрика, и тогда над кустами оставалось только его лицо, мгновенно мертвеющее. Даже издалека с террасы мне было прекрасно видно, что хороших вестей сегодня не будет.

— Ну, как они там? — спросил меня Филипп, протягивая стакан с соком.

— Разговаривают, — пожала я плечами и взяла стакан. — Спасибо.

— Останетесь здесь на ночь?

— Понятия не имею. Как Эрик скажет.

— А ты не могла бы разузнать, какие у него планы? — улыбнулся Филипп. — Не подумай, что я против. Ни в коем случае. Но дело уже к вечеру, и, если вы остаётесь, я должен подумать, как вас разместить.

Я встала и со стаканом в руке направилась в сторону той скамейки. А со скамейки мне навстречу поднялась Вероника и, низко наклонив голову, чтобы не встречаться взглядами, прошмыгнула мимо меня в дом.

Я подошла к Эрику и протянула ему стакан:

— На, освежись. Яблочный вроде.

Эрик даже не посмотрел, что ему дают, принялся пить.

— Это кошмар и ужас, Ладка, — проговорил он тихо. — Ужас и кошмар…

— Ты о чём?

Эрик тяжело вздохнул:

— Каких-то десять дней — и нет человека. Потеря памяти была для неё благом. Спасением. Счастьем… Я ничего не смогу вернуть.

— Но это же нормально, так ведь?

Эрик взглянул на меня в замешательстве.

— Ну, я имею в виду… — спохватилась я. — … «нормально» в смысле — так с первой группой всё и происходит, да?

— Да, — согласился он.

— Ты должен был к этому привыкнуть за столько лет.

— Я привык. Но когда это происходит с тем, кто для тебя значит больше, чем любой из остальных, привычка мало помогает… — Эрик снова внимательно на меня посмотрел. — Ты для меня тоже не обычный новичок, хотя перевидал я их сотни.

— Но я, надеюсь, не доставляю тебе столько нервотрёпки?

Он усмехнулся и покачал головой:

— Конечно, нет. Ты молодец.

Он допил сок и поставил стакан на скамейку.

— Филипп спрашивает, останемся ли мы ночевать.

Эрик покачал головой:

— Нет. Мы сейчас уедем. Я отправил Веронику собрать вещи. Ребята, что за ней приглядывали, кое-что для неё купили, пустяки всякие, но это лучше, чем ничего. Сейчас поблагодарим всех за помощь и уедем.

— Куда?

— Есть одно местечко, тоже за городом. Мне обещали, что на некоторое время можно там остановиться.

— А потом?

— Не знаю, — мрачно ответил Эрик, глядя себе под ноги.

— Не можешь решить?

— Не могу! — с вызовом в голосе огрызнулся Эрик. — Я не могу позволить, чтобы Марецкий развалил на передержке всё, что создано. И я не могу отпустить от себя Веронику. Этого просто нельзя сейчас делать. Даже поручить её кому-то нельзя. Эти замечательные ребята, которых нашёл Корышев, только чудом не вляпались в неприятности. У Вероники кокон на подходе, они бы не справились с возможными осложнениями.

— А ты справишься? Без медикаментов, без простейших приборов?

— А что мне остаётся? — усмехнулся Эрик.

— Запустить процедуру по закону — не вариант?

— Не вариант. Её дотянут до комиссии и пожизненного, а потом всё равно конец, и я ни на что не смогу повлиять. А Вероника нужна мне живая и рядом.

Я села рядом с Эриком, обняла его, но ничего не сказала, только вздохнула.

— Не переживай за меня, — тихо сказал он. — Прорвёмся.

Очень хотелось ему поверить, но я не представляла, как он собирается прорываться.

Со стороны дома донеслись голоса, то ли спор, то ли паника. Эрик встал, обернулся, вгляделся с тревогой и помчался туда. Я поспешила следом, не успев понять, что он такое разглядел.

В доме, в нижнем холле на пушистом ковре лежала Вероника, сжавшись в позе эмбриона. Её довольно ощутимо трясло. Рядом валялась небольшая сумка-кошёлка с какими-то тряпками.

— Очень быстро провалилась, — пояснила девушка Женя, стоявшая над Вероникой. — Несколько секунд, и кокон. Даже подхватить не успели.

— Да, я знаю, у неё так и бывает, — спокойно ответил Эрик, опускаясь рядом. — Всё нормально. Спасибо всем огромное. Мы сейчас уедем.

Мне показалось, что те десять-пятнадцать минут, за которые нам удалось уложить Веронику на заднее сидение нашего автомобиля, разместиться самим и тронуться в путь, длились целую вечность.

Павел и Женя отнеслись к случившемуся философски. Они, как и мы с Эриком, навидались такого вдоволь, поэтому они спокойно помогли нам. А на Филиппа смотреть было страшновато. Парень здорово испугался и, когда он обменивался с Эриком прощальным рукопожатием, был бледен и растерян.

Эрик велел мне сесть назад к Веронике и присматривать за ней.

Обычно дело это нехитрое. В первые часы кокон всегда похож на обычный сон, спокойный или беспокойный, это уж как повезёт. Но всё-таки сон. Вот и Вероника сначала тихо сопела, время от времени судорожно дёргая руками, но через полчаса пути у неё резко изменилось дыхание, стало рваным и порывистым. Ещё через некоторое время участился пульс.

Эрик припарковался на обочине, осмотрел Веронику, понаблюдал за ней минут пять, не отрываясь, и рванулся обратно за руль.

— Держись там, поедем быстро! — бросил он, трогаясь с места.

Мы помчались дальше. Эрик часто и беспокойно оглядывался на нас, пока я не прикрикнула на него, чтобы смотрел на дорогу.

Ещё с час мы потратили, объезжая город и петляя по просёлочным дорогам, и тут я начала узнавать и названия на указателях, и саму местность.

— Эрик! Тут же рядом садоводство, в котором у Карпенко дача!

— Ага.

— Мы что, к нему едем?!

— К нему. Да не пугайся ты так, — усмехнулся Эрик. — Всё нормально. Он нас ждёт, никаких сюрпризов. Машина, кстати, тоже его… Как она там?

Я взглянула на Веронику. Она неглубоко и часто дышала, и её пульс под моими пальцами бился, как бешеный.

— Да так же. Ничего хорошего.

— Надеюсь, у Витальки есть хотя бы основные простейшие медикаменты. Если придётся надеяться только на её собственные резервы, дело плохо, — печально сказал Эрик. — Общее психическое состояние кикиморы сильно влияет на течение кокона. А её душа просто в хлам изодрана.

Эрик немного повилял по улочкам садоводства и, наконец, остановился у давно не крашенных металлических ворот.

Я сразу же увидела Карпенко, который стал поспешно открывать створки, пропуская машину на участок. Эрик заехал, заглушил двигатель и вылез наружу.

— Виталик, иди вперёд, двери открывай! — скомандовал он и открыл мою дверь. — Лада, вылезай!

Я с трудом выбралась. Эрик волоком вытащил Веронику, подхватил её на руки и понёс в дом. Он слегка пошатывался со своей нелёгкой ношей, но шёл быстро. Рыжая кудрявая грива Вероники занавешивала его плечо и спину. Он нёс девушку бережно, стараясь не задеть за плетёную изгородь вдоль старой веранды.

Я волновалась за обоих. За Эрика, которому сейчас уж точно нельзя таскать предметы тяжелее собственного веса. И за Веронику, потому что, если с ней что-нибудь случится, Эрику будет очень-очень плохо.

Карпенко пооткрывал по пути нужные двери, Эрик пронёс Веронику через веранду в единственную комнату на первом этаже и уложил на старенький просиженный диванчик у окна.

— Виталик, есть что-нибудь из наших средств? — с надеждой спросил он у Карпенко.

— Что-то было, самая малость, конечно… Сейчас принесу.

Он принёс несколько ампул и шприцы. Эрик просмотрел этикетки, заметно расстроился.

— Из этой малости и то всего один препарат подходит, — заключил он. — Но хоть что-то. Лада, помоги.

Я встала на колени рядом с Вероникой. Ритм её дыхания стал совсем прерывистым, и всё это больше походило на панические судороги.

Я попыталась придержать Веронику, давая Эрику возможность сделать ей укол. Через несколько минут она заметно расслабилась, и я её отпустила.

— Всё плохо? — спросил Карпенко, заглядывая Эрику через плечо.

— Ну, в общем, да, — коротко отозвался Эрик. — Всё, Виталик, спасибо. Дальше я сам.

Карпенко побрёл к выходу.

Эрик придвинул к дивану стул, снял куртку и повесил её на спинку, уселся и замер, не отрывая глаз от Вероники. Я стояла рядом, Эрик меня будто и не замечал.

Через некоторое время он пощупал её пульс.

— Не вышло, — коротко выдохнул он. — Не сработало.

— Может, рано ещё?

— Нет. Эффект был, но он быстро прошёл. Сердце разгоняется снова… Ты иди, Лада.

— Так, может, помочь чем?

Он покачал головой.

Я ещё немного постояла в дверях, посмотрела на Веронику и склонившегося над ней Эрика.

— Может быть, я всё-таки останусь?

— Не надо.

Я прикрыла дверь.

Нетерпение и паника крутили меня, хотелось немедленно чем-то заняться. Но раз Эрик отказался от моей помощи, оставалось подчиниться ему.

На старой тесной дачной веранде, служившей кухней, у стола сидел грустный хозяин. В руках он вертел пустой гранёный стаканчик. Чем он был недавно наполнен, оставалось только догадываться, бутылки в обозримом пространстве видно не было.

Я попыталась прошмыгнуть мимо Карпенко на выход, но он взмахнул рукой:

— Ну, куда ты рвёшься? Дождь там пошёл. Садись.

Я вернулась и присела напротив. Смотреть на Карпенко не хотелось.

— Лада, не обижайся за старое. Поверь, ничего личного. Я был абсолютно подневольный человек…

— Да какая разница, Виталий Сергеевич?

— Вот теперь можно «Виталик».

— А теперь «Виталика» уже не хочется.

— Злопамятная ты, — фыркнул он.

— Нет. Не злопамятная. А вы зря думаете, что должностными инструкциями теперь любую подлость оправдать можно. А потом в отставке чистеньким сидеть. Рыбалка, шашлыки, старые приятели… Даже милосердие теперь можно себе позволить, потому что за это выговор по служебной линии уже не вынесут…

Карпенко в сердцах жахнул пустым стаканом по столу, едва не разбил. Очень странно, на вид вроде и не так уж пьян.

— Не герой я, это верно, — с обидой пробормотал Карпенко. — Но и не живодёр!

— А приказ Веронику пристрелить?!

Виталий покачал головой:

— Ты же знаешь, иногда это единственный выход. Обезопасить людей и избавить кикимору от бесконечной пытки… Дай-то Бог тебе, Ладка, на её месте никогда не оказаться. А окажешься — поймёшь. И её поймёшь, и меня.

— Пока я понимаю только Эрика.

— Ему повезло, — хмыкнул Карпенко. — Я вот его не понимаю. И никогда не понимал. Вижу только, что он делает то, что я никогда не сумею делать. Поэтому всегда помогал ему. Не больше, чем мог себе позволить, но помогал.

— Виталий Сергеевич, я вам не поп, а вы не на исповеди. Хватит, без толку это. Лучше выпейте ещё стаканчик, вот от этого толк будет.

— Тебе налить?

— Я водку не пью. А вы не стесняйтесь, мне всё равно.

Он встал и уже повернулся к кухонному шкафу, но тут отворилась дверь и вошёл Эрик.

— Ну, что? Как она? — тревожно спросил Карпенко.

— Умерла, — коротко ответил Эрик и, нащупав табурет, тяжело опустился на него.

Его лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме смертельной усталости.

Карпенко протяжно матюгнулся, а потом всплеснул руками:

— Простите, ребята, но что тут ещё скажешь…

Я подошла к Эрику, положила руку на его ладонь, потёрла легонько. Обняла бы и расцеловала, крепко-крепко, но побоялась сделать больно. Неспроста же ему такую тугую повязку на шею навязали в больнице.

— Всё к тому шло… — начал Карпенко.

— Шло, не шло… Не в этом дело! — оборвал его Эрик. — В стационаре был бы шанс…

— Шанс на что? — сухо уточнил Виталий. — Ещё раз выйти из кокона вразнос?! Перестань, наконец, есть себя поедом и признай, что для этой девочки всё, что могло быть сделано, было сделано. Ты ей почти два года подарил и чуть за это жизнью не поплатился. Так что, в конце концов всё…

— Только попробуй вякнуть, что к лучшему! — оскалился Эрик, вскакивая.

— Дурак ты, Малер! — крякнул Виталий. — Сядь и успокойся! Процедуре всё равно придётся следовать, вот что я хотел сказать. Я звоню в дружину.

Дружинники не спешили. Машина прибыла через три часа. Хотя, куда спешить, собственно? Опоздать к мёртвому телу мало кому удавалось.

Поскольку для Марецкого вернуть Веронику было делом чести и текущим пунктиком, он приехал лично. Выглядел, правда, каким-то помятым и загнанным. Похоже, спал в дороге и никак не мог полностью проснуться.

Приехавшая с ним дежурная бригада держалась поодаль, рулил всей процедурой Марецкий собственноручно. Сходил в комнату, освидетельствовал труп, потом вернулся на веранду, достал из папки бланки, разложил на столе и долго заполнял, изредка задавая стандартные вопросы. Когда закончил, долго сидел молча, потом поднял голову:

— Что ж, я закрываю дело. Закончилось всё несколько иначе, чем я себе представлял, но закончилось. Не подумайте, что мне совершенно не жаль девчонку, но то, как это случилось, возможно, не худший конец для неё. И для вас.

Эрик на своей табуретке не пошевелился, и только мне было видно, как он сжал кулаки под столом.

Марецкий же заметил, что его слова, мягко говоря, никому не понравились, и сказал примирительным тоном:

— Ребята, моей целью было не подвести вас под монастырь любой ценой, а обезвредить опасное существо. Поэтому я не буду углубляться в то, где и с кем она пробыла эти двенадцать дней, как и почему оказалась в этом доме…

— Какое поразительное великодушие, — не удержалась я.

Марецкий посмотрел на меня с интересом и продолжил:

— … в общем, подробностей мне не надо. Я рад, что мы правильно поняли друг друга… Виталька, — Марецкий повернулся к хозяину дома. — Найдётся для ребят простыня? На выброс, разумеется.

Карпенко без слов поднялся и ушёл в дом.

Марецкий дождался, пока Карпенко закрыл за собой дверь и проговорил:

— Странно, если честно. На кого угодно я бы подумал, но не на Виталия. Я всё думал, как же он позволил себя так развести, не похоже это на него. А он, оказывается, сам себя за хвост ловил…

— Оставь его в покое, — брезгливо поморщился Эрик. — Он тебе больше не помеха.

— Ну, да, это верно, — задумчиво подтвердил Марецкий. — Так что, Малер, когда к работе возвращаешься?

— А кто тебе сказал, что я возвращаюсь? — удивился Эрик.

— Конечно, возвращаешься, — усмехнулся Марецкий. — Я допускаю, что ты не вернулся бы, оставайся Сошникова жива. Ты мужик принципиальный, и я тебя за это уважаю. Но раз всё так сложилось, тебе больше нет резона портить свою замечательную репутацию доброго доктора. К тому же, вся ответственность за историю с Сошниковой от начала и до конца — на тебе. И ты наверняка хочешь исправить то, что ещё можно исправить…

Эрик смотрел в стол и задумчиво молчал.

— … Я считаю инцидент исчерпанным полностью. Дело Сошниковой закрыто. Там будет полтора года бродяжничества, недавняя поимка, инцидент с нападением, побег, и в конце пометка о естественной смерти. То, что полтора года она не бродяжничала, а жила на передержке без должного оформления, это мы опустим. За это, Малер, ты уже наказан. Ты сам виноват, что едва не погиб.

— Да неужели? — не выдержала я. — Я мне кажется, в том, что Эрик едва не погиб, виноват зелёный трусливый пацан, дежуривший в тот момент в подвале! Вмешайся он, как следовало, ничего страшного не произошло бы!

— Зелёный пацан, Лада, это частность, — отозвался Марецкий. — А где у нас тут общее место, Эрик Генрихович прекрасно представляет.

— Лёша, у тебя совесть есть?

Марецкий опять с любопытством посмотрел на меня:

— Ох, Ладка, я тебя всё-таки люблю…

— Любишь? Так женись, я же предлагала.

Эрик под столом положил мне руку на колено. Я заткнулась. И правда, зачем нарываться? Я ж ещё не знаю, какие у Эрика намерения. Вдруг испорчу ему планы.

На веранду вышли Карпенко и трое дружинников.

— Всё, командир, — хмуро сказал старший группы. — Тело упаковали, можно ехать.

— Отлично. Идите в машину, я догоню.

Парни ушли, а Марецкий принялся обстоятельно собирать со стола бумаги и складывать в папку. Может быть, конечно, в тот момент моё предубеждение против Марецкого было неоправданно сильным, но мне показалось, что барахло своё он складывал в папочку с нескрываемым удовольствием. Шуршание самокопирующихся бланков грело его душу, как, видимо, грела её и возможность приказывать и распоряжаться нашими жизнями и нашей свободой.

Наконец, он оторвал копию какого-то бланка, положил на середину стола и деловито сказал:

— Ваш экземпляр на вывоз тела. Позвоните родственникам, телефон я там в нужной графе указал. Если они согласны хоронить, вызовите спецтранспорт и отправьте тело, куда родственники скажут. Откажутся — пусть труповозка везёт в любой морг, похороним за казённый счёт.

— А с каких пор обзвоном родственников и труповозкой дружинники сами больше не занимаются? — уточнил Карпенко.

— Почему не занимаются? Занимаются, — отозвался Марецкий, забирая папку. — Вот, Малер — дружинник, хоть и на больничном. Он и займётся. Эрик, возражения есть?

— Нет, — глухо ответил Эрик.

— Ну, и отлично. Закроешь больничный — выходи на работу. Как раз за неделю постараемся закончить перепланировку в подвале.

— Какого чёрта?! — возмутился Эрик. — Там всё было сделано самым оптимальным образом!

— Оптимальным для чего? — прищурился Марецкий. — Для опасной благотворительности? А сейчас будет ещё оптимальнее, я тебя уверяю. Исключительно для дела. Никакой казацкой вольницы, каждой кикиморе по личной камере, изолированной и надёжно запертой. Максимальная безопасность.

— Обслуживать-то личные камеры кто будет? — подал голос Карпенко. — Так кикиморы друг за другом присматривали, ухаживали, убирали. А теперь кто будет этим заниматься? Ты сам?

— Эту проблему решим, Виталя, не переживай. Тебе вообще переживать не за что больше. Живи спокойно, отдыхай, вон у тебя красота какая: цветочки, теплички, рыбалка, друзья навещают… Ну, всё, мне пора. Лада, — Марецкий повернулся ко мне. — В ночь глухую тебя в дорогу гнать не стану, но завтра к полудню будь дома. Новый надзиратель придёт с первым регламентным визитом. И впредь до того, как будет определена твоя группа, больше никаких выездов на природу. Ты всегда в зоне контакта и всегда на связи. Всё понятно?

— Да, — буркнула я.

Марецкий перехватил папку поудобнее, одним кивком простился со всеми сразу и пошагал за ворота к машине.

— Тупая скотина! — прошипела я ему вслед.

— Скотина однозначно, — пробурчал Карпенко. — Но далеко не тупая.

Мне отчаянно хотелось выкрикнуть что-то вроде «Простите меня, ребята! Ведь это всё из-за меня!», но сейчас моё покаяние никому не было нужно. Карпенко задумчиво смотрел вслед отъезжающему джипу дружинников. Эрик молча сидел на прежнем месте, уставившись перед собой.

— Давай-ка, Эрик, — Карпенко вынул из кухонного буфета полбутылки водки и поставил на стол. — Знаю, ты не любитель. Но стресс снимать придётся. Ты Ладке нужен здоровый.

Я наклонилась к дяде, взглянула ему в лицо:

— Хочешь, я обзвоню всех, кого надо?

Он страдальчески поморщился, хотел, видимо, решительно отказаться, но вдруг совсем сник и, подняв на меня глаза, кивнул:

— Спасибо… С моего телефона звони. Он в комнате. В куртке остался.

Я взяла оставленный Марецким бланк и пошла в дом.

Тело Вероники так и лежало на диванчике, но было туго запелёнато в застиранную простыню в цветочек, а на макушке и под ступнями навязаны тугие узлы.

Я села на стул, на котором висела куртка Эрика, вынула и включила его телефон.

Первый звонок — родственникам.

Разговор с полусонным мужчиной, который подтвердил, что он действительно бывший муж Вероники Сошниковой, был предельно краток, а результат его очень даже ожидаем. Сошников обматерил отдельно меня, отдельно Веронику, рассказал, что в гробу он её видал давно уже, в переносном смысле, и больше смотреть на неё, даже на мёртвую, никакого желания не имеет, а заодно пообещал, если ещё раз услышит её имя, приехать в Питер, разнести нашу контору к чёртовой матери по кирпичику и набить всем морды. Расценить это иначе, чем решительный отказ от похорон бывшей родственницы, было сложно. Упрекать в чёрствости человека, чья жизнь пошла прахом, и пытаться уговорить его как-то поучаствовать, было тем более ни к чему.

Теперь мне надо было вызвать спецтранспорт.

Я нашла на бланке Марецкого нужный номер и уже собралась набирать его, как вдруг краем глаза заметила движение на диване.

Дёрнулась я, конечно, и сердце подпрыгнуло. Но на этот раз вопить я не стала, потому что мёртвое тело не способно напугать меня так же сильно, как живой руфер Ромка. Мертвецов бояться — это не по моей части. В подвале у Эрика чего только не повидаешь, и что только там иногда не примерещится, отличная тренировка для нервов. Поэтому я вздрогнула, перевела дыхание и усмехнулась.

— Что ж ты пугаешь-то меня? — обратилась я к телу. — Заняться нечем?

Оно в ответ пошевелилось из стороны в сторону, а потом немного подёргало спелёнатыми ногами.

Я несколько секунд молча смотрела на тело, шевелящееся в саване, а потом бросилась на веранду.

— Виталик, наручники есть?!

Мужчины, как видно, только что выпили. И если Эрика алкоголь ещё не взял, то Карпенко был уже в лёгкой кондиции. В ответ на мой вопль он вздёрнул брови так, как только он один и умеет:

— Какие наручники?! Зачем мне дома наручники? Мы с женой садо-мазо не практикуем.

— Нужно что-то вроде наручников, что-то для стяжки и попрочнее! Быстро!

Видимо, мой отчаянный вопль убедил Карпенко, что нужно в самом деле быстро. Поэтому он сначала встал с табурета, опустился на колени и полез в нижний ящик старой солдатской тумбочки, а потом уже ворчливо уточнил:

— А что случилось-то? — и подал мне пучок нейлоновых хомутов. — Ну вот, держи, я ими растения подвязываю.

— Эрик, — я махнула дяде пучком хомутов. — Быстро, идём! Она жива, надо скрутить, не то беда будет!

— Лада, ты вообще в своём уме? — еле слышно вздохнул Эрик и отвернулся от меня.

— Виталик?!

— Ладка, ну, ты, в самом деле… — забубнил Карпенко. — Что несёшь-то?

— Да как хотите! — прошипела я и кинулась в дом.

Вероника уже вовсю ворочалась и выгибалась внутри свёртка. Застиранная старая простыня в особо вытертых местах грозила вот-вот прорваться.

Я с трудом развязала узлы в ногах и на макушке — их дружинники затянули на совесть.

Руки вязать лучше всего за спиной, а для этого нужно было перевернуть Веронику лицом вниз. И я просто изо всех сил дёрнула за край простыни, разворачивая её.

Вероника скатилась с диванчика и с грохотом свалилась на пол и, к счастью, лицом именно вниз. Я села не неё сверху и попыталась соединить вместе её запястья, чтобы перетянуть хомутом. Ничего не получалось. Нет, она не вырывалась, это пока были просто конвульсии, но задачу это не упрощало.

На грохот вбежали мужчины.

— Лада, какого хрена?!.. — яростно зашипел Эрик.

Но тут Вероника истошно и протяжно взвизгнула, выгибаясь, и сбросила меня с себя с такой силой, что я отлетела и хорошенько приложилась об пол.

Прежде чем её визг перешёл в вой, мужчины бросились на неё с двух сторон, и через несколько секунд Вероника была повязана по запястьям и лодыжкам сразу несколькими хомутами, а потом для верности плотно закатана в старенькое, но крепкое жаккардовое покрывало. Под голову ей Карпенко сунул слежавшуюся, но огромную по площади подушку.

Я чуть отползла и сидела на полу в сторонке, чтобы не мешать.

Вероника билась и изгибалась, колотилась головой о подушку, а пятками о доски пола, выла, хрипела и стонала. Мужчины стояли над ней в полной растерянности. Наконец, Карпенко, хмель из которого уже выдуло напрочь, очнулся и подскочил ко мне:

— Ты как, сильно ушиблась?

— Да ерунда, — я ухватилась за руку Виталия и поднялась на ноги.

Подойдя к Эрику, я встала рядом и тронула его за плечо:

— Ты говорил, тебе надо увидеть своими глазами… Вот, смотри внимательно. Это и называется чёрный кокон.

Эрик ничего не ответил, только обнял меня за плечи и притянул к себе. Потом отпустил меня и спокойно сказал:

— Идите, ребята, отсюда. Я посижу, присмотрю.

— Нет уж! — решительно возразила я. — Лично я не представляю её силы в таком состоянии, и как долго это будет продолжаться. Так что сидите-ка с ней оба на всякий случай и ещё какие-нибудь путы под рукой держите. А я сейчас попробую связаться с человеком, который может нам помочь. Он всё об этом знает.

Давно перевалило за полночь. Мы все сидели на веранде вокруг стола и слушали нашего гостя, который очень оперативно примчался на помощь.

Никита Корышев спокойно, очень тщательно подбирая слова, рассказал всё то же самое, о чём я пыталась поведать Эрику в кафе. Но одно дело, когда бестолковая племянница лопочет какой-то вздор, и совсем другое, когда на твоих глазах девушка только что умерла, вроде бы окончательно и бесповоротно, а через несколько часов так же бесповоротно воскресла, едва не разнеся к чертям скромный садовый домик семьи Карпенко. Как оказалось, вот в этом втором случае рассказ о тех же самых чудесах оказывает на слушателей совершенно другое впечатление. Эрик и Виталий слушали Никиту серьёзно и внимательно. Не верить его словам у них больше не было никакой разумной причины. Тем более, что между ними за столом сидела Вероника, закутанная в шерстяное одеяло. Бедняжка уже немного оправилась от приступа, сопровождавшего её воскрешение, начала соображать, но её сильно знобило, она не могла согреться, набросила одеяло даже себе на голову. Лица её было совсем не видно, только полные слёз глаза в ужасе смотрели на Корышева, пока он говорил.

— … Ну вот, что знал, рассказал, — подытожил Никита. — Спрашивайте, если что-то не поняли. А ты, рыжая, не бойся. Теперь полегче будет.

Вероника только обречённо покачала головой.

— Будет, будет, — кивнул Никита. — Я знаю, я через это прошёл. Всё прошлое, всё, что сильно болело, оно… оно как бы в архив уйдёт. Даст немного вздохнуть.

— Значит, ты несколько лет дурил дружину? — подал голос Карпенко. — И никакая у тебя не вторая группа?

— Строго говоря, да, — согласился Никита. — Не вторая. Пока у меня была реальная вторая группа, я послушно сидел в интернате, сходя с ума от скуки и безнадёги. А чёрная кикимора — она вне групп. Выход из чёрного кокона проходит через физиологические реакции, характерные для первой группы. А когда всё отбушует, владеть собой становится легче. На полное примирение с организмом требуется время, но потом можно сравнительно сносно жить. Наступление коконов становится предсказуемым, и можно так приспособиться, что даже убедить дружину, комиссию и суд, что тебе можно гулять на свободе.

— А как у тебя прошёл выход из… из чёрного кокона? — спросил Эрик.

— Рядом со мной в тот момент не оказалось таких бдительных, опытных и заботливых близких, — Никита слегка улыбнулся Веронике и стал очень серьёзным. — У меня всё было по-другому. На моих руках кровь. И много. Если можно сейчас не трогать эти подробности, я был бы очень вам признателен.

— Конечно, не будем. К чему сейчас это трогать? — согласился Эрик. — Ты скажи, Никита, я правильно понял, что все эти процессы не случайны? Нет смысла исследовать болезнь и искать естественную причину, потому что её нет?

— Верно. Причина того, что люди назвали ККМР, совсем не там, где эту причину предполагают искать. Вирусы и бактерии ни при чём. Также ни при чём излучения, плохая экология, опасная фармакология, генетические мутации…

Карпенко вскочил на ноги, стукнув кулаком по столу, а потом отфутболил табурет куда-то в сторону и прорычал:

— … а магические манипуляции и заклинания, которые производят засланцы из параллельного мира! Супер-объяснение!

Он отошёл к мойке, повернулся к нам спиной, но всё равно было слышно, как он матерится себе под нос.

— Виталик, не кипятись, — окликнул его Эрик. — Лучшего объяснения у нас, судя по всему, нет и не будет. Да, Никита?

— Ни лучшего, ни худшего, — подтвердил Корышев. — Никакого другого объяснения нет. Все, кто заболел, были в разное время подвергнуты такому воздействию. Процесс был запущен, а уж как он развивается дальше, зависит от особенностей конкретного организма. Так это и происходит, и другого объяснения я вам предложить не могу. Если слово «магия» кого-то не устраивает, придумайте другое. Магия — всего лишь способ вмешаться в ход вещей. Это лёгкое насилие над уже состоявшейся причинно-следственной связью, а не что-то противоестественное. И этим способом либо умеют пользоваться, либо не умеют. А нового на самом деле ничего нет. Давно сказано: «Мир духов рядом, дверь не заперта»…

— Угу, — саркастически усмехнулся Карпенко. — Шекспир, конечно, железное доказательство всей этой чуши…

— Это не Шекспир, — поморщился Корышев. — Впрочем, не важно… Мир духов, действительно, рядом. И дверь не заперта, но прикрыта. Пограничье — то самое связующее звено между миром духа, где живут причины, и материальным миром, где проявляются следствия…

— Мда, — задумчиво крякнул Карпенко. — От твоих, Корышев, сказок можно умом тронуться. Я вот, как солдафон в отставке, своими словами даже приблизительно не повторю всё это. Ты просто и конкретно можешь выражаться?

— Могу, — кивнул Корышев.

— Ну и скажи тогда, вот, например, Лада… Когда она была подвергнута?.. Вот этому самому… всему вашему… — вконец запутался бедный Виталик.

— Когда она была в пограничье, — Никита глянул на меня и развёл руками. — Когда Райда тебя туда отправлял, у него было такое… весьма определённое намерение. В итоге он его реализовал.

— Зачем?! И как он это сделал, что я не заметила?

Первый вопрос Никита будто бы не услышал.

— Тарк. Это всегда тарк. Рядом с тобой кто-то активировал тарк трансформации, — Никита прищёлкнул пальцами. — Ну, такой синенький, невзрачный кубик, немного перламутром поблёскивает.

Я вспомнила, как Райда держал такую штучку на ладони и нагревал, потом охлаждал и снова нагревал комнату.

— А… энергетический тарк? Малый энергетический тарк? Как он выглядит?

Никита сложил вместе большие и указательные пальцы рук в овал:

— Вот такой формы, размером от жёлудя до большого абрикоса. Малый как раз с жёлудь. Бордового цвета. Пока идёт запущенный процесс, любой тарк теряет изначальный цвет вплоть до белого.

Чёртов господин колдун… Развёл меня по полной программе. Энергетический тарк у него тоже где-то лежал под рукой. Да хоть в том же ящике комода. Этот мерзавец успел активировать оба, что-то там бормоча, а мне-то и невдомёк.

Вот что скрыл от Макса отец: откуда берутся кикиморы. Максим так же, как и все мы, долгое время думал, что ККМР вызывается неведомой объективной причиной. Но, видимо, зная о пограничье и о том, чем занимается его отец, он в конце концов догадался, в чём дело. И понял, что я стала кикиморой не по причине наследственных изменений, а потому что меня кикиморой сделали намерено. Он всё понял, мой Макс. Понял, и пошёл разбираться с виновником…

— Ну, ладно. Я, допустим, в детстве фантастику всякую читал, и, опять же допустим, начинаю тебе, Корышев, верить… — задумчиво сказал Карпенко. — Ну а ты, раз помнишь, знаешь и умеешь всё, что помнит, знает и умеет твой подселенец…

— Поправочка! — перебил его Никита. — Я знаю факты и помню события, но едва он выселяется, я мало что умею без его присутствия.

— Да и ладно, — отмахнулся Карпенко. — Вопрос о главном. Это ж получается, уйма народу заявилась сюда с карманами, набитыми этой дрянью, и лет пятнадцать, а то и больше, запускает эти ваши синенькие кубики и калечит народ по всему земному шарику?

— Да, — кивнул Никита.

— Вопрос на засыпку, Корышев: а зачем?

Никита коротко вздохнул:

— Любому разумному живому организму свойственно мечтать о бессмертии, на худой конец о продлении жизни как можно дольше. Причём никто не хочет, чтобы его триста лет возили в инвалидном кресле с искусственными органами в прицепе. Все хотят эти триста лет скакать козликом и радоваться жизни. Так вот, если не пытаться «вылечить» кикимору, не усложнять ей жизнь, не преследовать, а позволить ей жить свободно согласно её биоритмам, то со временем коконы становятся всё длиннее и длиннее, и можно обнаружить, что организм кикиморы начинает стареть куда медленнее обычного…

— А, так они хотели нас облагодетельствовать и продлить наши дни на земле? Что ж они тогда инструкцию-то не приложили? — горько съязвил Карпенко.

— Да потому что жители пограничья не о нас здешних заботились, а о себе любимых, — пояснил Никита. — Они там тоже рождаются с обыкновенными организмами, а кикиморами становятся позже, обычно в ранней юности. И доступно это, кстати, не всем подряд, а избранным. Даже деньги мало что решают, нужен особый общественный статус. Но просто удлинить кокон и замедлить старение недостаточно. Ведь какой смысл жить долго, если ты почти всю эту долгую жизнь проспишь? Жизнь за окном меняется, и чем ты больше спишь, тем стремительнее она для тебя меняется, а ты не можешь в ней поучаствовать, только принимаешь к сведению. И тогда, уже очень-очень давно, магами пограничья был освоена технология подселения. Если личность кикиморы имеет возможность на время своего кокона подселиться в другое тело-футляр, она получает вторую, параллельную жизнь. Активную жизнь, полную всяческих приятностей и наслаждений на любой вкус. Правда, подселения возможны только в тела жителей материального мира, то есть в наши тела. Поэтому, чтобы иметь возможность подселиться в футляр, этот футляр надо найти, подготовить и практически воспитать. Для того, чтобы одному человеку-кикиморе из пограничья завести здесь футляр, нужно изготовить много заготовок, проверить, какие из них по своим физиологическим параметрам более выносливы, а по психическим — наоборот, более податливы. Наиболее подходящих нужно отслеживать, чтобы вовремя выбрать идеальный вариант и не упустить тот момент, когда наступит клиническая смерть. Тогда запускается удалённый механизм дополнительной трансформации… — Никита с сочувствием взглянул на Веронику. — … и вот новая чёрная кикимора, идеальный футляр. Следует период обучения, школа выживания и…

Никита замолчал, но какого-то триумфального финала уже не требовалось.

— А если «заготовки» не собираются умирать? — уточнил Эрик. — Заболевают ведь в основном подростки и молодёжь. Статистический порог — тридцать три-тридцать пять лет. Но многие тянут и тянут, через нашу передержку прошли несколько человек под пятьдесят.

— Это скорее исключения. При том, как здесь, в нашем мире, принято обращаться с кикиморами, их организмы быстро подходят к порогу.

— И как же все остальные? — вдруг подала голос Вероника. — Заготовки, которые не пригодились?

— Да вы лучше меня знаете, как, — Никита пожал плечами. — Некоторые организмы оказываются не приспособлены к такой встряске, срываются, сходят с ума, умирают рано. Но остальные жили бы да жили. Если бы им давали… Но их тоже в итоге уморят раньше времени, с нашими-то законами, инструкциями и процедурами.

— Стоп-стоп-стоп! — снова вскинулся Виталий. — Я так понимаю, эта дурь у них там… в пограничье этом… отродясь творилась?

— Ну, да.

— Тогда почему кикиморы появились только лет пятнадцать назад?

— Они всегда были, — вздохнул Никита. — Но в количествах, которые совершенно растворялись в общей массе и не носили характер эпидемии. А потом как-то появилась в пограничье организация, которая захотела равенства. Чтобы каждый мог стать кикиморой, а каждая кикимора имела права завести футляр в материальном мире…

— Нормальное желание, — согласился Карпенко. — Я бы тоже захотел. И для себя, и для жены, и для детишек.

— Вот-вот, — мрачно кивнул Никита. — Вот такие деятели и устроили в пограничье чёрт знает, что.

— Спасибо на добром слове, — фыркнул Виталий.

— Не за что. В общем, они разграбили несколько древних хранилищ с тарками проникновения — это те, с помощью которых они сюда проникают. А один из предводителей оказался весьма талантливым создателем тарков. Налепил тарков трансформации и тарков для управления чёрными коконами…

— Контрафактной продукции, значит, — рассмеялся Виталий. — И попёрли они сюда, равенство себе устраивать…

— Ну, вот, теперь вы всё поняли, я надеюсь, — с облегчением проговорил Никита и замолчал.

Некоторое время на веранде царила тишина, потом вдруг тихо и горько заплакала Вероника. Эрик бросился её обнимать, заставил подняться на ноги и увёл её в дом.

— Бедная, бедная девочка, — горько сказал Карпенко, глядя им вслед.

— Ей и правда сейчас станет полегче, — заверил Никита. — Сейчас ей нужен покой и близкий человек рядом, который правильно понимает всё, что с ней происходит.

— Человек такой есть, покой будет, — проговорил Виталий. — Вероника Сошникова по всем каналам числится нынче мёртвой, так что беспокоить её никто больше не станет. Я постараюсь достать ей новые документы.

Эрик вернулся к нам, но садиться не стал.

— Я пока с ней побуду. Боюсь оставлять, — сказал он. — Виталик, ты бы отвёз Ладу домой, а то слышал, что Марецкий сказал…

— Отвезу, — кивнул Виталий. — Попозже, когда окончательно протрезвею. Сейчас мне за руль нельзя.

— Я могу подвезти, — поднял руку Никита и посмотрел на меня. — Поедешь со мной?

— Поеду.

— Хорошо, — согласился Эрик, и уже повернулся, чтобы снова уйти в дом, но опять взглянул на Никиту. — Слушай-ка, а твой подселенец… Я так понял, он тут не приятностей с наслаждениями ищет?

— Нет.

— А что ищет, если не секрет?

— Да не секрет. Он принадлежит к старинному роду землевладельцев и создателей тарков. Он с юности на службе, которая борется с этими самыми сторонниками всеобщего беспорядочного равенства. Задача службы — вернуть традиционное равновесие в оба мира, свой и наш. Райда здесь выслеживает своих земляков и тех, кого они тут привлекли в помощники. Его зона ответственности — Питер и окрестности… Вы, кстати, статистику заболеваемости ККМР по регионам мира давно смотрели?

— Недавно, — отозвался Эрик. — В некоторых местах резко на спад идёт уже почти год. Но не у нас.

— Вот именно. Потому что в тех самых некоторых местах коллеги Райды в последнее время довольно удачно вылавливают мятежников. А здесь всё никак не поймать, — усмехнулся Никита. — Недавно стало известно наверняка, что главарь местных отлучённых в дружине служит. Но у вас тут народу, пока всех проверишь…

— Ты хочешь сказать, что в моей… в нашей дружине служит какой-то там «пограничник», у которого карманы набиты тарками?! — возмутился Карпенко.

— Да, — подтвердил Никита. — Сначала он сам людей в кикимор превращает… ну, с помощниками, разумеется. Потом их якобы ловит. А сам тем временем подыскивает для своих сородичей-единомышленников подходящие качественные футляры…

— Поймать бы, да башку ему свинтить, — разозлился Виталий.

Корышев кивнул:

— Всё верно: главная задача — остановить их. Везде остановить, чтобы прекратилось бесконтрольное появление новых кикимор. А тем, кто уже болен, надо просто помочь нормально жить. Обратной трансформации не бывает, к сожалению.

— Ладно, — Эрик переглянулся с Виталием. — Мы это обсудим позже. А сейчас мне надо вернуться к Веронике… Лада, не забывай мне звонить, пожалуйста.

— Ну, что, по кольцевой или через центр? — спросил Никита, притормозив на повороте.

Это было первое, что он произнёс за всё время нашего пути с дачи Виталия до Питера.

— Мне всё равно, — честно ответила я. И это тоже было первое, что я произнесла. — В центре, должно быть, мосты разведены.

— Даже если так, то скоро уже сведут. Поехали, — Никита решительно свернул на Выборгскую набережную.

Мы снова замолчали, и через некоторое время я почувствовала, что с моей стороны это уже не очень-то вежливо.

— Извини, что выдернула тебя из тёплого места. Но мне больше некого было просить.

— Ты всё правильно сделала, — кивнул Никита. — Вряд ли кто-то знает о чёрных кикиморах больше меня. Ну, по крайней мере в радиусе пары сотен километров.

— Только я не поняла: ты совсем недавно говорил мне, что не раскрываешь чужие секреты…

— Мне разрешили. Более того, поручили всё прояснить. Если бы не случилось кризисной ситуации, и ты бы меня не позвала, Райда послал бы меня к вам буквально сегодня-завтра.

— Почему?

— Потому что ты его отшила, — пояснил Никита с лёгким упрёком. — А ему сейчас очень нужны неформальные контакты с теми, кто связан с дружиной, и на кого можно положиться. Если уж не ты, Авва, то тогда только Айболит. И если верить тому, что говорят о Малере, а я этому верю, он не откажется помочь.

— Он-то, пожалуй, не откажется. Только я не оставлю Эрика наедине с Райдой. Ни в коем случае!

— Имеешь основания, — кивнул он. — Я тебя понимаю.

— Я должна извиниться перед тобой за мои слова в последний раз. Теперь я знаю, в смерти Макса ты не виноват.

Никита пожал плечами:

— Моя невиновность, прямо скажем, в глаза не бросается. Так что я не обиделся. Понятно было, почему ты всё это мне наговорила. Но ты разобралась, это главное.

Мы доехали до Троицкой площади. Никита не стал вставать в очередь с самыми нетерпеливыми автомобилистами, ожидающими сведения моста. Он свернул и припарковал машину в узком кармане вдоль сквера.

— Пускай ломятся, мы успеем, — проговорил он, выключая двигатель. — Пока воздухом подышим. Давно я белой ночью не гулял у Невы. А ты?

— Да.

— Что «да»?

— Тоже. Давно не гуляла. Не помню уже, когда.

— Ну вот, будет случай.

Случай этот был мне совершенно ни к чему. Но раз уж и правда он подвернулся, пройтись по воздуху не помешало бы.

Мы вышли из машины и побрели к Неве. И Троицкий, и Литейный, и Биржевой были ещё разведены. Идеальный вид.

По небу быстро двигались небольшие и лёгкие облака. Мы стояли у парапета, смотрели на изящно подсвеченный Троицкий мост, на кружевные силуэты фонарей на светлом июньском небе. А вот погода была совсем не летняя. Никита поднял воротник своего короткого шерстяного пальто и глубоко сунул руки в карманы. Мне же поднимать было нечего, и я просто ёжилась на ветру.

— Замёрзла? — буркнул Никита, бросив на меня взгляд. — Надень мой бушлат…

Он хотел расстегнуться, но я возмутилась:

— Ещё чего?!

— Ну, хоть просто прислонись ко мне, теплее будет.

— Только без рук, пожалуйста!

Он сокрушённо покачал головой:

— Не бойся ты меня, не укушу. Странная ты.

— На себя посмотри! Куда уж страннее: то сноб, хам, враль, ворюга, а то добряк, сама отзывчивость, любезность и Чип с Дейлом в одном флаконе…

— Да, я тоже не подарок, но я работаю над собой! — рассмеялся Никита, но потом сказал серьёзно. — На самом деле я совсем не добрый. И я люблю быть один, а необходимость общаться выводит из себя. Характер не купишь, какой достался, с тем и мучаюсь. Сейчас я могу немного расслабиться, пока сам по себе, без подселенца. Когда с Райдой, тогда всё иначе. У нас с ним слишком разные темпераменты. Да и вообще много всяких разногласий… Короче говоря, обижаться на меня бесполезно. Просто я вот такой.

— Понятно. А я… я вот такая.

— Ты на самом деле-то молодец, — задумчиво проговорил он, глядя в сторону. — Отлично держишься. Тебе сейчас очень трудно, а в случае с Вероникой не растерялась…

— Если бы я терялась в таких случаях, меня в подвале у Эрика давно бы уже задрали.

— Как Айболит решился допускать тебя до всего этого?

— Он же меня знает. Знает, что справлюсь, потому что я с детства с этим знакома. И я такая же, как мама. Мой отец, когда заболел, уже взрослым, очень мучился, всегда плохо переносил кокон. Мама ухаживала за ним и ничего не боялась. Я такая же.

Никита сосредоточенно почесал нос. Видимо, смутился.

— Как он теперь? Привык?

— Кто? — не поняла я.

— Твой отец. Со временем привыкаешь, и становится вполне терпимо. Людям в возрасте тяжелее, конечно, но с годами можно научиться с этим жить.

— Отец погиб, давно уже.

Никита облизнул губы и покачал головой:

— Не выдержал?

— В смысле?

— Взрослые… — нехотя протянул Никита. — Ну, те, к кому это приходит поздно, часто не выдерживают. Статистика плохая. Суицидов много…

— А, ясно, — отозвалась я. — Нет. Это случилось, когда всё ещё только раскручивалось, никто ничего не понимал, и все боялись. Отца толпа разъярённая растерзала. Мама его защитить пыталась, так её тоже. С тех пор я с Эриком.

Он вдруг положил руки мне на плечи. Надо же, проняло как.

— Вот что ты руки тянешь? — поморщилась я и передёрнула плечами.

— Да ничего. Приободрить хотел, — промямлил Никита, отпуская меня.

— По-другому как-нибудь приободри.

— Давай пройдёмся туда-сюда, пока время есть, по сторонам посмотрим. Красиво же!

Я не стала возражать, хотя красота меня как-то не особо трогала. Да, у неба краски необычные, нежные, загадочные. Да, мосты, дворцы, Петропавловка, и это величие, и белая ночь… Ну, есть это всё. И я его вижу. Только оно никак меня не касается. Это всё не для меня теперь.

— Ты Питер какой больше любишь, дневной или ночной?

Вопрос Никиты был совсем не сложным.

— Ночной, конечно. Ночью, когда в рейд едешь кикимору вылавливать, проще намного, когда прохожие не мешают и машин мало.

Никита остановился и повернулся ко мне:

— Ты что, совсем не можешь от этого отвлечься? Пора бы уже.

— Как я от своей жизни отвлечься могу?! — возмутилась я, но вдруг как воды ледяной в лицо плеснули. Я поняла, что он прав. Ну, о чём я?.. Какие рейды? У меня больше не будет рейдов. И думать надо уже о том, чтобы это меня никому не пришлось вылавливать ни днём, ни ночью… Просто забиться в щель и не высовываться.

— Ты что, Лада? Я что-то не то сказал? Ну, прости, видимо, не подумал хорошенько.

— Нет, ты прав. Всё закончилось. И думать теперь надо о другом… — я повернулась к нему и, как можно бодрее, спросила. — Ну, а ты? Тебе какой Питер больше нравится?

— Тоже ночной, — усмехнулся он. — Хотя с моей крыши вид лучше всего на закате. А ночной Питер — это настоящий город, как он есть. Он совсем другой, когда обезлюдевший. Мне днём иногда кажется, что город смотрит со страхом на эти мельтешащие по его телу потоки людей и машин и в оцепенении ждёт, когда же, наконец, стемнеет, и людишки расползутся по домам, и можно будет расправить плечи и проветрить затоптанные и заплёванные улицы.

— Да уж, любишь ты людей… — протянула я.

— За что их любить-то? — вздохнул он.

— Да не за что, это верно. Но… — я пожала плечами. — Пусть человек даже гаденький совсем, и любить его не за что, но, если ему плохо, мне его жалко. Я же знаю, как это бывает, когда плохо.

— У тебя эмпатия зашкаливает. Это хорошо… но хорошо не всегда. Трудно тебе живётся.

— Мне нормально, — уверенно возразила я. — Ничего трудного.

И опять ледяной поток в лицо. Нормально мне, как же. Особенно сейчас. И ничего труднее этого невозможно придумать.

Пока я торопливо вытирала глаза, Никита стоял, чуть отвернувшись и тактично глазея на мост, который как раз начали сводить.

— Слушай, Никита, а можно бестактный вопрос?

Он удивлённо поднял бровь:

— Ну, попробуй.

— А на что ты живёшь, я не пойму? Богатые кикиморы — это ж такая редкость! У нас ведь как выходит: заболел, стал изгоем, всего лишился и сгинул. Кикиморы обычно бедны, а многие и вовсе бомжуют. А у тебя такая классная квартира. Одеваешься ты вроде просто, но шмотки все дорогие. Не голодаешь уж точно, и кофе у тебя не абы какой, а для гурманов. Откуда всё это, если с родителями ты не знаешься, у брата денег не берёшь, а сам нигде не работаешь?

— Я работаю, — усмехнулся он.

— Кем?!

— Так ведь… — он улыбнулся. — Футляром для Райды. Оплачивается неплохо, весьма.

— С ума сойти! Какое, оказывается, доходное ремесло! И это все футляры так неплохо живут?

Никита помрачнел и, помолчав, неохотно ответил:

— Нет. Повезло только мне. К остальным нагрянут, начудят, голову задурят, проблем наделают и свалят восвояси до следующего раза.

— А у тебя не так, что ли?

— У них это всё забесплатно. А Райда честно договор исполняет. Да и не просто чудит, а всё-таки делом здесь занимается.

— Да, тебе точно повезло, — подтвердила я, но подыгрывать ему мне надоело, поэтому я буркнула с досадой. — Хватит врать-то! Осточертело тебе всё это, ведь так?

— А хоть бы и так, — он пожал плечами. — У меня выбора нет.

— Отказаться нельзя? И прекратить всё это?

— Мой договор бессрочный и безотзывный. Прекратится это только в случае смерти одного из нас, — Никита коротко вздохнул. — Технически — подселенец полностью управляет процессом. Разрешения у своего футляра можно не спрашивать. Хотя принято с футляром договариваться и подготавливать его. Это у них называется «воспитывать». Райда меня хорошо воспитал. Когда он впервые пришёл ко мне — вживую — и объяснял, как это будет происходить, что я буду с этого иметь, он ничего не скрывал. Сразу сказал, что я скоро его возненавижу. Но он обещал, что научит меня владеть собой, управлять своими реакциями и легко входить в кокон. Обещал, что с такой подготовкой я смогу получить разрешение остаться на свободе. Он сдержал обещания, и моя нынешняя жизнь стоит любых проблем с Райдой.

— Так любишь хороший кофе и свободу?

— Люблю! — подтвердил он с вызовом.

— А я, наверное, предпочла бы лучше дешёвую бурду в глухом интернате, чем вот так. Это же терпеть невозможно, как ты это выносишь?

— Убеждаю себя, что привык, — буркнул он. — Да и не так уж я свободу люблю, сколько она мне позарез нужна. Поэтому без вариантов.

— Что же это за позарез такой, чтобы покорно жить в таком кошмаре?!

— Ребёнок у меня, — пояснил он не очень охотно. — Маленький ещё. Мне нужно его навещать.

Несколько секунд мне понадобилось, чтобы осознать, какими проблемами живёт на самом деле этот парень.

— Ну… Тогда конечно, — пробормотала я. — Хорошо хоть, жена позволяет вам видеться. Обычно мать отцу-кикиморе сразу от ворот поворот…

— Да нет никого, никакой матери, — раздражённо перебил меня Никита. — Сын в детском доме для малышей с наследственным риском. Совсем меня отцовских прав не лишили, но забрать его к себе не дают. Говорят, если даже для окружающих в целом я не опасен, то жить с ребёнком под одной крышей мне нельзя, для его же безопасности. Два суда я уже проиграл.

— А мать его где?

— Нигде! — рявкнул Никита. — Не твоего ума дело!

— Что ты на меня орёшь?! Я тебя за язык не тянула!

Он отчаянно взмахнул руками и отвернулся.

Некоторое время мы оба напряжённо молчали, глядя, как по сведённому Троицкому мосту в обе стороны тянется поток машин.

— Забудь всё, что я сейчас тут сказал, — наконец проговорил он угрюмо. — Это никого не касается. Вообще никого!

— Я и не запоминала, больно надо.

— Вот и правильно!

За нашими спинами послышались неторопливые шаги, и басовитый тягучий голос поинтересовался:

— Это ваша машина припаркована?

— И если моя, то что?! — злобно процедил Никита, оборачиваясь.

Позади нас остановились трое полицейских. Обычный пеший патруль, таких в центре много. На окраинах они из автомобилей вылезать побаиваются, а здесь ходят при параде, туристов якобы охраняют.

— А вы бы повежливее себя вели, — лениво проговорил единственный в троице офицер.

— А вы бы не с вопроса начинали, — бросил Никита всё с той же нескрываемой злобой. — А представились бы, как положено.

Офицер усмехнулся, потом не очень внятно, но всё же произнёс звание, фамилию и номер участка, а затем требовательно протянул руку:

— Документы, пожалуйста, и побыстрее!

— А что, собственно, произошло?! — прищурился Корышев.

Вот это и называется «нарываться на неприятности». Потребовать представиться — это ещё туда-сюда, но интересоваться, что произошло, лучше бы, когда документы уже предъявлены.

— Документы давай! — жёстко повторил полицейский.

Никита вынул из кармана электронный паспорт-карту и сложенный вчетверо плотный листок. Полицейский забрал их и мотнул головой:

— Так твоя машина?

— Моя. И что не так?

— Знак видел? Стоянка в этом месте разрешена только на время разводки моста. В остальное время стоянки вдоль сквера нет.

Никита раздражённо дёрнул плечами:

— Я знаю. Мост только что свели. Мы уже возвращаемся в машину.

— Не похоже. Машина стоит, водителя нет, вокруг люди. Неизвестный автомобиль в месте скопления граждан…

— Каких граждан? Здесь сегодня нет никого.

— А это не важно.

— А неважно, так фиксируйте, выписывайте штраф и оставьте меня в покое! — сказал Никита уже почти спокойно.

Полицейский, наконец, глянул на то, что у него в руках. Электронный паспорт Корышева был перечёркнут оранжевой полосой.

— Ого… — обронил офицер и, повертев карту, небрежно бросил её на асфальт себе под ноги. — И какого чёрта ты тут ходишь такой красивый, с таким-то статусом?

— Там есть судебная бумага, — отозвался Никита. — Возьмите и прочтите.

— Бума-а-а-га? — передразнил полицейский и развернул листочек с рыжим гербовым узором, пробежал его взглядом. — Жаль, я читать-то не умею… А если читать не умею, то зачем мне эта писулька? Да и тебе она незачем, если никто её читать не собирается.

С этими словами полицейский демонстративно медленно разорвал документ на мелкие кусочки и брезгливо швырнул их в лужу. Его соратники с кислыми физиономиями молча стояли рядом.

— Вы об этом пожалеете, — спокойно сказал Никита, но глаза его нехорошо сверкнули.

— Поговори мне ещё, — усмехнулся полицейский. — А ну, на землю! Лицом вниз, быстро!

Конечно же, Корышев подчиняться не собирался. Напарники офицера попытались уложить Никиту на асфальт, но он сопротивлялся и упирался изо всех сил, широко расставив крепкие ноги. Только ударами по ногам им удалось сбить его и поставить на колени.

Он тут же начал вставать, вырываясь из держащих его рук.

— Ты вот чего не забывай, последний герой… — прошипел один из держащих его полицейских. — Ты тут не один. Хочешь, чтобы девку твою с тобой рядом раком поставили?

И тут Корышев рванулся так, что удержать его не смогли. Я поняла, что через секунду произойдёт нечто, из-за чего мы оба встретим рассвет в какой-нибудь вонючей каталажке. И хорошо ещё, если полицейские быстро свяжутся с дружиной. Они обязаны это сделать вообще-то, но нигде не написано, что они должны слишком торопиться при этом.

Наброситься на офицера Никита не успел. Один из патрульных оказался тоже проворным малым. Стремительный удар рукояткой дубинки — и Никита повалился на асфальт.

Полицейский удовлетворённо крякнул.

— Вы с ума сошли?! — возмутилась я. — За что?!

Офицер посмотрел в мою сторону и усмехнулся:

— А ты вообще помалкивай, красавица. И скажи спасибо, что я баб не бью.

— Да мне, похоже, повезло, — проворчала я и подняла с асфальта паспорт Корышева.

— Ладно, пошли отсюда, — офицер махнул рукой.

— Этого с собой берём?

— Да ну, возни с ним, бумаг, звонков… — полицейский лениво выругался и пошёл прочь, а соратники потянулись за ним.

Я подошла к Никите, который уверенно поднимался на ноги, и протянула ему паспорт. Он, не глядя, сунул карту в карман, а из другого вынул сложенный носовой платок и приложил его к макушке, морщась от боли.

— Никита, ты совсем дурак, что ли? Зачем было задираться, на пустом месте? Ты что, смерти ищешь?!

Он медленно повернулся в мою сторону. Я никак не могла понять, зачем он так всё время делает — поворачивается ко мне. Ведь ясно же, что ему и интонации достаточно, чтобы всё понять, и совершенно не обязательно при этом ещё в глаза смотреть. Тем не менее, он пару секунд внимательно на меня пялился, а потом, отвернувшись, спокойно ответил:

— Зачем? Когда смерти станет сильно нужно, она меня сама найдёт. И помогать ей нет никакой причины.

— Да? А ведёшь себя так, будто хочешь ей помочь.

Никита усмехнулся:

— Так иногда кажется, это точно.

— Ты машину вести сможешь?

— Да подумаешь, дырка в башке, — отмахнулся он. — Конечно, смогу! Сейчас, пять минут буквально, пусть кровь остановится, и поедем.

— Машинку попачкать боишься? — разозлилась я. — А что они тебя просто убить могли, это тебя не испугало? А то, что ты теперь без важного документа остался?

— Ерунда. Возьму копию в судебном архиве. Брал уже, дважды.

— Ах, так ты, получается, регулярно нарываешься? Отлично! Рада за тебя!

Никита отнял набухший платок от раны, посмотрел, куда бы его выбросить, ничего не нашёл и сунул платок в карман.

— Идём в машину, — распорядился он. — Пора ехать.

Когда я залезла и пристегнулась, Никита строго сказал:

— Всё обошлось, и не надо больше по этому поводу нервничать.

Я промолчала, потому что в очередной раз ни один из якобы тибетских аутотренингов на меня не действовал.

Машина тронулась.

— Расскажу кое-что. Я ещё тогда кикиморой не был, так, пацаном мелким, — заговорил Никита неторопливо. — Порезали меня такие же, как я, сопливые гопники. Не то, чтобы сильно, но глубоко. Кровищей весь подвал залил, но в сознании был прямо до самой операционной… Завезли, на стол положили и что-то там в вену вкололи. Сказали, будут меня зашивать под общим наркозом. Я уже рот открыл, хотел спросить что-то, а у меня перед глазами вдруг какие-то сполохи закручиваться стали, как в игрушечном калейдоскопе. Только в игрушке стекляшки разноцветные, а у меня всего два цвета: зелёно-розовые тягучие потёки перед глазами переливаются туда-сюда, форму меняют. И повороты эти становятся всё медленнее, и, наконец, вращение прекращается. И розово-зелёные потёки оказываются человеческими лицами в зелёных медицинских шапочках и масках. И кто-то говорит: «Очнулся! Грузим!». И меня снимают с операционного стола, кладут на каталку и в палату. У меня еле язык ворочается, но всё-таки спрашиваю: «А наркоз когда будет?» «Всё уже, герой, зашили тебя, расслабься…»

Никита замолчал, и непонятно было, это уже конец истории или ещё нет.

— Ты к чему это?

— А к тому, — хмуро пояснил он. — Понял я, что если вдруг тогда что-то пошло бы не так… Ну, не знаю, сердце бы у меня слабое оказалось, или они ошиблись бы с дозировкой наркоза… Я бы умер и даже не почувствовал этого. Только что вот дышал, видел, слышал, боль терпел, и вдруг… Ни этого «вдруг», ни того, что после, ничего бы не почувствовал. Когда засыпаешь, это хоть осознаёшь. Даже перед коконом всё понимаешь. А тут мгновенно вырубаешься, и, если не проснёшься, так и не узнаешь, что умер.

— Сильно испугался тогда?

— Было дело, — кивнул Никита. — Поэтому теперь, если понимаю, что происходит, то совершенно не страшно. Что бы ни происходило.

Некоторое время мы ехали молча, потом Никита заметил осторожно:

— Я знаю, что случилось с тобой в пограничье.

— Откуда, интересно, если Райда с тех пор не подселялся?

— Вчера днём мы с ним встречались. Я спросил, он ответил.

Я только фыркнула. А что тут скажешь?

— Хочу кое-что объяснить…

— Пусть твой Райда в задницу себе засунет свои объяснения! — чётко проговорила я.

— Я хочу объяснить. Я, не он.

— А без твоих объяснений я тоже обойдусь. Алиша мне уже поведала, какой он замечательный мужик.

— Алиша необъективна, она его любит. А меня можно и послушать.

— Ну?

— У них там в пограничье свои понятия о том, что хорошо, что плохо. Плотские удовольствия в приятной компании — это хорошо и полезно. И это совершенно не может никого унизить, а уж тем более навести на мысль об измене. Конечно, про наши здешние моральные причуды они слышали, но им начихать, — проговорил Никита и осторожно глянул на меня. — Я что сказать-то хочу… Не замечательный он и не мерзавец. Он какой есть, такой и есть, порождение своего мира. Он не хотел тебя унижать, он просто об этой стороне вопроса не подумал.

— Прекрасно он обо всём подумал! Я его слова очень хорошо помню: про то, каково мне, он прекрасно знал. И вообще, Никита, заткнись, а? Всё это уже совершенно неважно! У меня теперь другие претензии к нему. Другие, понимаешь? И он это знает. Так что заткнись!

Он заткнулся. Так, в полном молчании, мы проехали по почти пустому Московскому проспекту и остановились на углу около моего дома. Я взглянула на окна: в кухне горит слабый свет, а балкон распахнут настежь. Надеру уши Ромке, холодрыгу в комнату напустил.

— Ладно, спасибо. Я пойду, — пробурчала я, и уже потянулась к дверной ручке, как почувствовала ещё один ледяной поток за шиворот. — Я не говорила тебе, где живу! Как ты узнал, куда меня везти?!

— Райда рассказал, куда он к тебе приходил.

— Ты врёшь! Ты всё-таки с подселенцем и нагло врёшь мне в лицо?!

Никита устало прикрыл глаза, тяжело вздохнул и вытащил телефон.

— Это я, — бросил он в трубку, когда на вызов ответили, а потом включил громкую связь.

— Ну, что там у тебя? — раздался из трубки чуть искажённый динамиком мужской голос, который действительно был очень и очень похож на голос Райды. — Ты был у Малера?

— Был.

— Он тебе поверил?

— Он-то поверил. А вот Лада со мной иметь дело не хочет, потому что всё время подозревает, что ты внутри.

Райда что-то резко брякнул на своём языке, потом сказал с досадой:

— Если Малер будет на нашей стороне и подключится в полную силу, девушку можно оставить в покое, она и так от меня натерпелась. Я постараюсь всё исправить, так что не нажимай на неё, не надо. У меня до кокона есть ещё немного времени. Если получится, ещё оттяну. Не получится — будете с Алишей решать по обстановке. Времени в обрез, он понял, что мы ему в затылок дышим. И я уверен, что он нас уже вычислил. Значит, может ударить первым. Так что будь повнимательнее.

Никита убрал телефон, коротко вздохнул, взглянул наверх на мои окна и спросил спокойно:

— До квартиры тебя проводить?

— Не надо. Меня там ждут… Извини меня. Я снова облажалась.

— Я почти привык к этому, — усмехнулся Никита. — Не бери в голову.

— Спасибо, что помог. И… пока!

— Угу, пока, — проговорил он, поморщился, потрогал ухо и взглянул на ладонь. Она была вся в крови. — Ч-ч-чёрт!..

Я приподнялась, чтобы получше разглядеть его рану. Ну, да, кровь стекала по пряди волос прямо на ухо.

— Никита, поднимись со мной. Я остановлю кровь и обработаю рану. Дел на пять минут.

Я пропустила Никиту, вошла и захлопнула дверь. Ромка в кухне оторвался от монитора, встретился со мной взглядом и махнул рукой:

— Привет! Провизия в холодильнике. Сдача в комнате у телевизора. И ещё я себе телефон купил, простейший, дешёвенький. Ничего?

— Ничего, — вздохнула я и подтолкнула Никиту в кухню. — Проходи. Познакомьтесь, если хотите, конечно… Рома, подвинься, мне нужен стол. Никита, пальто своё сними, что ты, как на вокзале?

Я вымыла руки и сбегала в комнату за аптечкой. Так я называла огромный пластиковый ящик с защёлкой, в котором основное пространство было занято перевязочными материалами и бутылочками с перекисью, зелёнкой, йодом и салициловой кислотой. Макс постоянно получает… получал новые порезы и царапины, и аптечка пополнялась довольно часто.

Рана Никиты оказалась небольшой, но пришлось повозиться. Я промыла повреждённый участок, приложила тампон с кровоостанавливающим раствором, оттёрла вымазанные в крови волосы. Никита сидел на табурете бледный и спокойный, только слегка морщился.

— Обезболивающее есть какое-нибудь? — спросил он с надеждой, когда экзекуция закончилась.

Я дотянулась до ящика и вытащила блистер.

Никита глянул и покачал головой:

— Не, такое меня не возьмёт. Если только всю упаковку сразу. Ладно, ничего, потерплю немного, само пройдёт… Можно мне умыться?

Я указала на дверь ванной.

Он осторожно плескал в лицо, отмывал ухо и шею, раздражённо косился на самого себя в зеркало.

Я тем временем осмотрела его бушлат.

— У тебя воротник пальто в крови, ещё спереди у петли… и карман. Я почищу.

— Не надо. Я завтра сдам в химчистку.

— Не бойся, не испорчу. У меня есть хорошая пенка, испытанная.

Никита пожал плечами и обречённо вздохнул, мол, возись, если делать больше нечего.

Я сунула ему полотенце.

— Кто он тебе? — негромко спросил Никита, осторожно вытираясь.

— Ты о ком?

— О Ромке. Кто он тебе? Брат?

— Угу. По разуму.

— Ты давно его знаешь?

— Я его вообще не знаю.

— Тогда что он тут делает? Зачем приводить домой человека, которого не знаешь?

— Тебе-то какая разница?! — разозлилась я. — Вопросы, вопросы… Я и тебя не знаю толком, но привела же!

Он неопределённо хмыкнул:

— Так меня, строго говоря, тоже не стоило… Хотя меня ты и знаешь довольно хорошо.

— Что мне это знание принесло, кроме?.. А, ладно. Иди посиди пока, а я делом займусь.

Никита вернулся в кухню, уселся на табурет и прислонился спиной к стене, с облегчением закрыв глаза.

— Ромка, что у нас там за провизия? Можешь быстренько сообразить что-нибудь поесть?

— Легко! — Ромка вскочил, захлопнул крышку ноута и полез в холодильник.

Я прикрыла дверь в ванную и принялась чистить заляпанный кровью бушлат. Мне не очень хотелось, чтобы Никита Корышев надолго застрял в моей квартире. Против Ромки ничего во мне не протестовало, а вот Никиту хотелось как-то побыстрее отправить отсюда. Как-то у меня с ним не складывалось, всё время я вела себя с ним совершенно неправильно. Не доверяла, когда следовало доверять, и верила на слово, когда этого делать совершенно не стоило. Но выставить за порог человека с пробитой головой, который всю ночь провёл, пытаясь помочь моим близким, причём выставить, даже не покормив его — на такое я бы не осмелилась.

Провозилась я долго. Строго говоря, чистка пальто заняла у меня только малую часть этого времени. А потом я просто сидела, слушая шум включённой воды, и хлюпала носом. Порыдать, как мне тут насоветовали все, кому не лень, очень хотелось, но я точно знала, что это будет слышно снаружи.

Когда я вышла и повесила бушлат на вешалку в прихожей, в кухне мужчины уже дожёвывали бутерброды. Точнее, жевал Ромка, а Никита всё так же сидел, опираясь на стену и прикрыв глаза, а перед ним стояла пустая чашка.

— Ты поел? — уточнила я.

— Да, спасибо, — вежливо, но слегка раздражённо отозвался он.

— Может, стоит обратиться в травмпункт?

— Нет смысла. Доберусь домой, там у меня есть нормальные таблетки, — процедил Никита, не открывая глаз. — Я сейчас уеду. Пять минут ещё, с вашего позволения…

— Хоть десять, — сказала я.

Я прошла в комнату, вынула из шкафа большую клетчатую сумку, мечту мешочника, вытряхнула из неё на пол ворох разноцветных пластиковых пакетов. Потом вытащила с полок сложенные вещи и принялась потихоньку раскладывать их по пакетам. На светящиеся цифры часов я посматривала время от времени и видела, что прошло уже и пять минут, и десять, и куда больше. Но вставать, идти, кого-то торопить мне совершенно не хотелось. Я занималась делом супер-важности, оно очень хорошо меня отвлекало.

— Лада! — Ромка показался на пороге и озабоченно махнул рукой. — Что-то не то с ним!

— Почему я не удивляюсь? — проворчала я, поднимаясь с пола.

В кухне на первый взгляд ничего особенно не изменилось: Никита сидел в той же позе. Вот только лицо у него стало не просто бледным, а серым, и слегка поблёскивало испариной.

— Что с тобой такое? — я наклонилась к нему и тронула за локоть. — Кокон?

Он с трудом разлепил губы:

— Нет. Просто очень болит голова.

— Ну я же говорила: надо в больницу! Вставай! Мы доведём тебя до машины, и я отвезу.

— Не надо. Это не от раны.

— А от чего?

Он внезапно широко раскрыл глаза. Светлые, влажные, они казались невидящими. Несколько долгих секунд он смотрел сквозь меня, потом взгляд постепенно сфокусировался, и Никита вздрогнул.

— Такая страшная? — усмехнулась я.

Он молча смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Что делать будем? — спросил Ромка за моей спиной.

— Понятия не имею. Я рассчитывала, что он уйдёт. Но, видимо, это ему сейчас не под силу… Чёрт, это всё не вовремя. Сегодня ко мне надзиратель прийти должен.

— Ну, может, надзиратель и поможет чем-то? — несмело предположил Ромка.

— Плохая идея. Никита сейчас тоже в розыске.

Никита слушал, как о нём рассуждают, и молчал.

— Встать и дойти до дивана сможешь?

Никита послушно встал и медленно, но вполне твёрдо пошёл за мной в комнату. Больше я не слышала от него ни слова возражения. Он улёгся на бок, не сняв ботинок, пристроив голову на тонкий жёсткий валик. Его взгляд снова поплыл, он смотрел вперёд, куда-то в противоположную стену, и по выражению его лица казалось, что он что-то там видит.

Я вернулась к своему супер-важному занятию. Брала в руки каждую вещь, сначала трясла, потом раскладывала на полу, сворачивала поудобнее и складывала в пакет. Особенно долго и бережно укладывала вещи Макса. Что-то было уже довольно старым и поношенным, и Макс сам порывался это выкинуть, но я решила, что не сейчас. И вся его одежда была разобрана и уложена.

— Что ты делаешь? — раздался с дивана хрипловатый голос. — Зачем всё это? Куда ты собралась?

— Переезжаю к опекуну.

— Это обязательно? — с непонятным мне беспокойством уточнил он.

— А ты как думаешь?

Он замолчал, я даже не стала оглядываться. Встала, прошла с пакетом в ванную и методично сложила всё, что там стояло на полочках и лежало в шкафчике, оставила только то, без чего я не смогу обойтись пару дней. Вернувшись, я положила пакет в сумку поверх вещей Макса.

— Что ты делаешь? — снова проговорил Никита.

— Я тебе уже отвечала на этот вопрос, ты забыл?

Я повернулась к нему. Он приподнялся, опираясь на локоть и смотрел на меня в упор. Его зрачки были расширены так, что глаза казались тёмными.

— Кажется, мне нужен ещё более крутой спец по чёрным кикиморам, — вздохнула я. — Что с тобой происходит, кто бы мне рассказал?

— Возможно, я не слишком хорошо себя знаю. Может быть, и в самом деле это всё-таки от раны, — неуверенно сказал Никита, медленно садясь на диване. — Но уже проходит, не волнуйся. Я сейчас уеду.

Он сел, медленно обвёл взглядом комнату и уставился на мои пакеты.

— Хочешь, ещё раз спросить, что я делаю? — уточнила я.

Никита повернулся ко мне, посмотрел, будто впервые видит. Глаза его вдруг повлажнели.

И тут до меня дошло.

— Это тебя от подселения так корёжит? Это ты, Райда? Всё-таки пришёл? Не удалось кокон оттянуть?

Никита несколько раз торопливо сглотнул и затряс головой:

— Нет. Никакого Райды! Ну, хочешь, я наберу его? Убедишься сама!

— Набери, — кивнула я.

Никита встал и почти уверенно побрёл в прихожую, вынул из внутреннего кармана бушлата телефон и сделал вызов.

— На, поговори! — сунул он мне телефон.

— Сам говори!

Никита переключил на громкую связь.

После долгих гудков раздался спокойный голос Райды:

— Ну, и как ощущения?

Никита молчал, тиская телефон в ладони.

— Что, слов не подберёшь? — усмехнулся Райда.

— Приберегу слова до личной встречи, — буркнул Никита. — Я только не понимаю, зачем это тебе?

— Затем, что ты мне надоел, — невозмутимо проворчал Райда. — Проблем от тебя стало больше, чем толку. Вместо того, чтобы своё «я» поглубже засовывать и не встревать, когда я занят делом, ты взял привычку шизофрению мне устраивать… Да и по долгам мне заплатить надо было. Так что, если нужна личная встреча, будет она тебе. Но сначала закончим дело. Остальное после. Договорились?

— Договорились. Сначала дело.

Никита убрал телефон и надел бушлат, предпочитая не смотреть мне в глаза.

— Спасибо тебе. Пойду я, — сказал он, отвернувшись к двери.

Не успела я и слова сказать, как он уже вышел из квартиры и побрёл вниз по лестнице.

Я только пожала плечами, закрыла дверь и вернулась в комнату.

Вещи были практически все упакованы, хоть сейчас вызывай машину и отправляйся в родительский дом. Там у меня была крошечная комната, которая всегда меня полностью устраивала, потому что я там была сама себе хозяйка. И от одиночества и покоя я получала просто море удовольствия, ровно до тех пор, пока Эрик не приводил какую-нибудь очередную лохудру с приветом. Сейчас встречи с лохудрами мне, похоже, не грозили. Только одиночество моё теперь совсем не то, что раньше. Теперь моё одиночество — то самое, что наступает после смерти счастья, с ним надо быть осторожнее.

Когда Ромка со своими сигаретами прошёл на балкон, я не стала опять читать ему нотации. А в самом деле, кто я ему такая, жизни учить?

— Лада! — удивлённо окликнул он меня. — А машина его так и стоит.

Я вышла на балкон. Действительно, машина Корышева стояла на том же месте, где мы с ним из неё вылезли.

— Я думал, он уехал, — хмыкнул Ромка. — Не дошёл, что ли? На лестнице валяется?

Я, недолго думая, сунула в прихожей ноги в кроссовки и поскакала вниз по лестнице проверять, не валяется ли где Корышев. Но оказалось, что на лестнице всё в порядке.

Я вышла к машине, заглянула внутрь. В салоне никого не было.

Я повертелась и увидела высокую худощавую фигуру в расстёгнутом коротком пальто. Сунув руки в карманы, Никита медленно удалялся пешком в сторону метро.

— Привет, Ладка! Как дела? — раздался за спиной знакомый голос.

Там стоял Баринов и немного виновато улыбался.

— Димка! — обрадовалась я. — Ты зачем здесь? Ко мне?

— Вообще-то я должен был прийти сегодня позже. Но у меня время появилось, и я решил, а что тянуть?

— Тянуть, конечно, ни к чему, — неуверенно согласилась я. — А что случилось-то?

— Я теперь твой надзиратель, — сообщил он серьёзно. — И очень этому рад. Смогу теперь помочь не только дружескими обнимашками.

Я молча на него смотрела. Он грустно улыбнулся:

— Что молчишь-то? Может, не устраиваю чем? Ну, хочешь — уйду сейчас? Вернусь в полдень, как положено.

Я взяла его за руку и потащила за собой в подъезд и дальше вверх по лестнице.

— Эй, а лифты зачем придуманы? — удивился он.

— Я не люблю лифты.

— Ладно, как скажешь.

Я вела его наверх и думала, что назначение Баринова — самое лучшее из всего, что произошло со мной в последние несколько суток.

Мы вошли в квартиру, и только тут я сообразила, что прежде, чем тащить домой Баринова, надо было как-то предупредить Ромку, чтобы не попадался на глаза. Но оказалось, что мальчишки нигде нет. Видимо, увидев нас с балкона, он предусмотрительно удрал по карнизу, пока мы шли по лестнице.

Я подписала Баринову его бумажки, практически не глядя, а потом заварила ему кофе.

Он придвинул к себе чашку, прислонился спиной к стене и тяжело вздохнул:

— Устал… Устал, как собака. В отпуск хочу.

— И когда у тебя?

— Да никогда, — обиженно буркнул он и взялся за чашку. — По графику в ноябре. Но я не доживу.

— Поменяйся на сейчас с кем-нибудь, кому всё равно.

— Это кому это «всё равно»? — язвительно усмехнулся Димка. — Дураков нет.

— Да ладно, всегда же менялись. Когда официально, а когда так, втихаря.

— Ну да, у Лёхи втихаря, пожалуй, что-нибудь сделаешь, — Баринов совсем погрустнел. — Хотя, что я ною? Все в таком положении. Мне ещё и получше многих. Вот, рука зажила, и вообще проблем нет.

— Не болит больше?

— Неа. Шов чешется немного, я его пластырем бумажным заклеил, чтобы не было соблазна разодрать, — Димка глотнул кофе и взглянул на меня с грустной улыбкой. — Ты-то как, Ладка?

— Паршиво. Очень хочется одной побыть, а инструкции ваши проклятые!.. И вот над душой ходят, то один, то другой…

Я не договорила, оперлась локтями о столешницу и закрыла лицо руками. Димка слетел с места, присел на корточки рядом с моим табуретом, затеребил меня:

— Ты держись, не поддавайся! Совпало у тебя так, что будем мы ходить вокруг тебя всю дорогу… Я ж понимаю всё. Ну, хочешь, уйду сейчас? Допью быстренько и уберусь? Или прямо сию секунду исчезну?

— Да ну, что ты? Сиди пей спокойно! — прикрикнула я на него и выпрямилась.

Он смотрел на меня снизу с сочувствием.

— Ты на машине?

— Пешком, — покачал он головой.

— Жаль. А то я к Эрику переезжаю, вещи уже собрала.

— Если подождёшь немного, я сейчас попрошу кого-нибудь вместо меня на дежурство заступить, а сам за тачкой сгоняю и перевезу тебя. А к остальным своим кикиморам после съезжу.

— Неудобно как-то…

— Да что тут неудобного? — возразил он. — Сменами поменяться — это ж не отпуск переносить. Никто возражать не будет. Каждый знает, что и ему рано или поздно придётся кого-нибудь на замену звать. Ребята не откажут.

— Спасибо, Дим. Но не надо из-за меня такое устраивать. Ладно бы действительно что-то важное…

— Тогда я тебе такси организую, за мой счёт. Не побрезгуешь помощью старого приятеля?

— Хорошо, давай. Спасибо тебе!

Он отмахнулся и довольный тем, что уговорил меня хоть на что-то, сел на своё место допивать кофе.

Я же была довольна не меньше, что Баринов не стал из-за меня перекраивать графики в дружине. При новом спесивом начальстве оно того не стоило.

И тут мне пришла в голову простая мысль. Если тот самый пограничник с тарками в кармане в самом деле служит в дружине, ему ведь постоянно нужно время для того, чтобы заниматься своими посторонними делами. Значит, ему приходится перекраивать графики, отпрашиваться, меняться сменами с другими парнями, а иногда, вероятно, просто нарушать дисциплину в надежде, что наказание не будет слишком строгим. Даже если он не кикимора, всё равно ему требуется много времени на стороне. А уж если кикимора… Правда, это невозможно. Невозможно кикиморе работать в дружине и так всё обставить, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Дим, а ребята часто просят подменить?

— Да постоянно. А то ты не помнишь? Жизнь непредсказуема… — глубокомысленно изрёк Баринов, потягивая кофе. — То трубу прорвёт, то тёще на дачу приспичило, то ребёнок заболел, то свидание, от которого невозможно отказаться… — он мечтательно вздохнул. — А чаще всего — адское похмелье. Всякое ж бывает, причём со всеми.

— Но с кем-то особенно часто?

— Ну, возможно, — Баринов лениво пожал плечами. — Я ж не отдел кадров, учёт не веду.

— Дим, а среди дружинников могут быть кикиморы?

Он поперхнулся кофе и торопливо утёрся:

— Ой, извини… Ты как спросишь иногда!

— Значит, не могут?

— Я бы понял, будь ты наивной дурочкой со стороны. Но ты ж знаешь, не могут к нам их брать. В ближайшей родне и то не должно быть кикимор. Нам ещё повезло, что ты Эрику племянница, а не дочь и не жена, а то не было бы у нас такого Айболита… Ты что, всё ещё мечтаешь стать настоящей дружинницей?

— Уже не мечтаю давно. Но я, Дим, не об этом спрашивала. Я имела в виду, не может ли быть среди дружинников такого, которому удаётся скрывать, что он кикимора?

— Ха, — коротко, но ёмко, ответил Баринов и, поёрзав, снова взялся за кофе.

— Понятно, — кивнула я. — Я тоже так считаю.

— Это кто ж, интересно, навёл тебя на такой смешной вопрос? Думаешь, если кто-то часто меняется сменами, так это для того, чтобы в коконы ложиться?

— Дим, у меня теперь знаешь, сколько времени свободного? Чего только в голову не приходит.

Он сочувственно хмыкнул и вздохнул:

— Ну, ничего, ты привыкнешь со временем.

Потом он ещё с минуту подумал и сказал неуверенно:

— Знаешь, вот чисто теоретически… Можно, наверное, как-то приспособиться. С подменами, с каким-то особыми отмазками по семейным обстоятельствам… Но всё равно, это ж какой риск, это ж можно в любую минуту прямо в штабе брякнуться. Сначала, конечно, подумают, инфаркт-инсульт, но потом-то быстро кокон опознают.

— А если кикимора отлично управляет своим организмом и коконы предчувствует задолго?

— Это как Корышев, что ли? — усмехнулся Димка. — Ну, предчувствовать-то он может, конечно. Но и только. Всё равно свалится когда-нибудь в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время… Мы Корышева, кстати, неделю уже ищем. Не иначе, где-то и валяется прямо сейчас. Ну, ничего, найдём.

— А его, Дим, не надо искать. Не виноват он.

— В чём?

— В гибели Максима.

— Ты-то откуда можешь это знать? — укоризненно пробормотал Баринов, потянувшись во внутренний карман за телефоном, который вовсю вибрировал.

— Я знаю. Он Макса не трогал.

— Погодь-ка, ответить надо, — Баринов принял вызов.

Он долго и внимательно слушал кого-то, удивлённо мычал, угукал, поддакивал, а в конце заявил, что вечером его группа заступает на дежурство в штабе, и тогда будет ясно, кому чем заниматься, и что из этого получится. Потом он убрал телефон и, наконец, снова повернулся ко мне. Взгляд его был искренне обиженным.

— А ты что, Ладка, самые главные новости мне не рассказываешь, про Веронику? Дружина вся на ушах стоит, а я как с луны свалился.

— Не обижайся, Дим. Это потому, что для меня сейчас другая потеря самая главная. А Вероника — так… Жалко её, конечно, но я сейчас только о Максе думаю.

— Верно, — вздохнул Баринов. — И что я к тебе не по делу придираюсь?.. Да, и насчёт Корышева: он сейчас в штабе.

— Где?!

— На Черняховского, только что из кабинета Марецкого вышел, сидит у своего нового надзирателя. Сам пришёл, прямо на приём к начальству, заявление сделал. Что уезжал, оставил ключи от квартиры знакомым, а те, видимо, кого-то переночевать пустили. Что случилось в квартире за время его отсутствия, не знает. А когда вернулся, к брату на дачу поехал и узнал, что его ищут. О смерти своего нового надзирателя сожалеет. Имена тех знакомых, кому ключи оставил, назвал, ищут их сейчас.

— А сам он где же был? — удивилась я тому, как быстро и уверенно Корышев отыскал способ снять себя с крючка.

— Он по решению суда имеет право без уведомления выезжать за пределы региона на срок до десяти дней. Говорит, в Пскове был, навещал ребёнка в детском доме.

— Я ж тебе сказала, не убивал он Макса.

— Я на него лично и не грешил никогда, — задумчиво отозвался Баринов. — Такие, как он, сами рук не пачкают. Эстеты… Но я был уверен, что он наверняка знает, кто виноват. Если про Псков он не соврал — проверяют сейчас — то и другим его словам, скорее всего, поверят. И будем до скончания времён искать безымянного неведомого злодея, который Макса сбросил…

Ох, как у меня язык чесался. Но, чтобы сдать Баринову Райду со всеми потрохами, нужно было сначала рассказать кое-какую матчасть о пограничье. А этого мне никто не поручал. Поэтому как бы ни хотелось мне привлечь Димку в союзники, придётся пока обойтись без его помощи.

— Ну, ладно, поживём — увидим, — подытожил Баринов. — Давай, Ладка, собирай последнее, что ещё не собрала. Буду такси вызывать.

Место для переговоров выбирали долго. Наконец, договорились, что это будет берег Разлива, недалеко от популярной лесной автостоянки. Люди здесь появлялись даже в будни, но можно было без проблем найти незанятую скамью под соснами или пустующую площадку для пикника.

Мы втроём приехали первыми. Виталий поставил свой автомобиль на стоянку, и мы отправились на берег. После небольшой прогулки вдоль кромки воды нашёлся грубо сколоченный стол и такие же лавки с двух сторон, а поодаль кострище и куча мусора.

— Может, здесь? — уточнил Эрик. — Нормально, по-моему. И на виду, и на отшибе.

— Я так понял, этот крендель Райда хоть на виду, хоть на отшибе тебя заколдует, если захочет, — усмехнулся Карпенко. — Но ты прав, в общем-то. Нормальное место.

Виталий уселся на скамью спиной к столешнице, лицом к озеру и вытянул ноги.

— Жаль, что опять похолодало, — вздохнул он с тоской. — Искупаться бы. Когда ещё из города выберусь…

— Я отойду, позвонить надо, — сказал Эрик и ушёл куда-то в сторону.

Вскоре оттуда донёсся его спокойный, терпеливый голос. На одной ноте он что-то долго-долго говорил, видимо, пытался успокоить или уговорить Веронику.

Я села рядом с Карпенко и попыталась, как он, бесцельно пялиться на воду, но мне было никак не отвлечься.

— Виталий Сергеевич, а как можно оружие достать?

— Какое ещё оружие?

— Ну, пистолет какой-нибудь.

Карпенко повернулся ко мне, официально шмыгнул носом и осведомился:

— Совсем рехнулась?

— Не грубите, Виталий Сергеевич. Я с вами вежливо разговариваю.

— Такие вопросы мне даже вежливо задавать не надо.

— А кому мне их задавать? Не Эрику же.

— Знамо дело, куда ему ещё и такая радость, — согласился Карпенко. — Но и я подобными делами не занимаюсь.

— Но документы-то Веронике вы добыли!

— Это другое дело. Документы не убивают, Лада. А ты мне что-то совсем не нравишься. Оставь эти мысли, от греха подальше, знаешь ли.

— А вы о моих грехах не заботьтесь. Я как-нибудь сама.

Он насупился и демонстративно отвернулся, стал снова смотреть на воду.

— Виталик, ну, пожалуйста! Помоги мне!

— Я не стану доставать для тебя пистолеты, и не надейся. Что за придурь ещё такая?

— А в рукопашную я не умею.

— От тебя и не требуется. Разборки — это тема для мальчиков, — отрезал Карпенко.

— Мне не для разборок, для защиты.

— Для защиты баллончик перцовый купи или электрошокер. А для более серьёзных случаев у тебя есть мы.

Я промолчала.

— Знаю я, зачем ты этот разговор завела. Мстить затеяла, — уверенно сказал Карпенко. — У кого другого, может быть, и вышло бы таким способом, но не у тебя. Думаешь, ты сможешь взять и выстрелить в человека?

— Ничего я не думаю. Отстаньте от меня, Виталий Сергеевич.

— Лада, я понимаю, тебе не переговоры вести с этим Райдой хочется, а голову ему проломить, — проговорил Карпенко. — И я согласен, что за гибель Серова он должен ответить. И за всё, что тебе причинил, тоже. Но если мы заломаем его прямо сейчас…

— Знаю, знаю, не нуди, — процедила я. — Дело прежде всего, конечно.

Вернулся Эрик, расстроенный и угрюмый.

— Что на этот раз? — уточнил Виталий.

— Да ничего особенного, как обычно, — отмахнулся Эрик. — Никак мне её с чёрных мыслей не снять. Когда вместе с кем-то, она ещё отвлекается. А когда одна…

— Ну так займи её чем-нибудь… — Карпенко пожал плечами. — Интересным…

Эрик многозначительно посмотрел на него, и Карпенко поднял обе руки, сдаваясь:

— Молчу-молчу…

— Эрик, хочешь совет? — я предпочитала в дядины отношения с Вероникой не встревать, но Эрик выглядел уж очень подавленным. — Позвони ей опять и хорошенько поплачься, что хочешь пирога с капустой. Вот умрёшь к утру, если вечером пирога с капустой не поешь.

— Почему с капустой? — удивился Эрик. — Если уж пирог просить, я больше с творогом люблю.

— Потому что с начинкой из капусты возни больше. Так что пока Вероника сходит за капустой и за мукой с дрожжами, пока замесит-нашинкует, тут и мы вернёмся, а она всё ещё в делах. Не можешь ничего с мыслями её поделать, хоть руки ей займи.

Эрик потянулся за телефоном:

— Вера, а ты на ужин что готовить будешь?.. Ага, что-то хочу. Сижу тут, и так мне пирожка захотелось…

Когда Эрик закончил разговор, он уже не выглядел таким несчастным.

— В магазин собирается, — удовлетворённо подытожил он.

— Не боитесь, узнает её кто-нибудь? — лениво уточнил Карпенко.

— Не должны, — вздохнул Эрик. — Район у нас тихий, малолюдный, упадочный, народ по сторонам не особо смотрит. Кикимор в квартале двое, в подвале за последнюю пару лет не бывали, Веронику знать не могут. Да её теперь так просто и не узнать, мы ж её постригли, покрасили. А с косметикой и вовсе другой человек.

— Ну, дай-то Бог, — кивнул Виталий. — О, смотрите-ка, кто-то тащится. Ладка, это они?

— Они самые.

Райда шёл впереди, широко шагая и сунув руки в карманы куртки. Алиша торопливо семенила следом.

— День добрый! — проговорил Райда, подойдя к нам.

Мужчины встали со скамьи, я тоже поднялась.

— Меня зовут Райда Эбера, и вы знаете, откуда я и чего хочу, — продолжил он. — Кто вы такие, мне тоже известно. Поэтому, я считаю, обойдёмся без церемоний.

— Нас должно быть шестеро, — заметил Виталий и оглянулся на Эрика. — Где Корышев?

— Сказал, что едет.

— Подождём, — кивнул Райда и стал усаживаться за стол.

Алиша тут же села рядом с ним, посмотрела на меня довольно равнодушно и уставилась в плохо струганную столешницу.

Райда спокойно глянул каждому из нас в лицо, не улыбаясь, не хмурясь. Он не выглядел ни обеспокоенным, ни взволнованным, и ни в коем случае не испуганным. Казалось, и это тело тоже не совсем его, тоже какой-то футляр.

— А мы можем строить наши планы так, чтобы обойтись без девочек? — подал голос Карпенко. — К чему подвергать их лишнему риску?

— Разумеется, Ладе ни в коем случае не стоит в этом участвовать, — согласился Райда. — Я и не настаивал на её присутствии. А за Алишу не переживайте. Она полноценная боевая единица.

Полноценная единица чуть откинулась назад и, сложив руки на груди, снисходительно усмехнулась.

Корышева всё не было.

— Мы ждём? — уточнила я.

— Ждём, — подтвердил Райда. — Время терпит.

— Тогда можно тебя на пару слов?

Райда склонил голову набок и легонько пожал плечами:

— Без проблем. Где?

Я встала с неудобной лавки, обошла её под тревожным взглядом Эрика, и махнула рукой:

— К водичке отойдём.

Райда дошёл со мной до самого берега и любезно склонил голову:

— Слушаю тебя.

Это было глупо, но в этот момент я поняла, что любые слова бесполезны. Предостережения, угрозы, обещания возмездия и крупных неприятностей — это всё пустое сотрясание воздуха. Этот человек, наверняка, не бессмертен и не всесилен. Но никакого способа что-либо с ним сделать у меня нет. А он может продолжать делать с нами всё, что захочет, особенно пока мы все связаны этим дурацким временным перемирием во имя общего дела.

Я стояла и молчала, а Райда спокойно смотрел на меня и терпеливо ждал. Не дождавшись от меня ни слова, он коротко вздохнул и заговорил сам:

— Я знаю, что сейчас беспокоит тебя больше всего. Не волнуйся. Я не трону Эрика Малера. Ни сейчас, ни после того, как мы всё-таки нейтрализуем нашего общего врага. Я не стану делать его кикиморой.

— Я могу тебе верить?

— Разве у тебя есть причина не верить?

— Есть. Ты солгал мне, выдав тарк трансформации за энергетический.

Райда удивлённо скривил губы, совсем не по-благородному почесал ухо и кивнул:

— Тут ты права. Было такое… Но когда я это делал, то не нарушил этим никакого обещания. А сейчас я ручаюсь, что Малеру ничего не угрожает.

— Только попробуй обмануть меня ещё раз!

— И что меня ждёт в таком случае? — серьёзно спросил он.

— Я не знаю. Никто никогда не причинял мне столько горя сразу, сколько ты. Я не знаю, что сделаю, если последняя капля всё же упадёт. Я просто этого не знаю.

Райда устало почесал лоб, прикрыв глаза.

— Как бы тебе объяснить попроще… — пробормотал он. — Я не коллекционирую кикимор. Я не забавляюсь этим. Я делаю только то, что имеет смысл. Ну, для меня, разумеется… И я уже не ребёнок, чтобы не различать хорошее и плохое…

— Тогда зачем ты меня превратил?!

Райда собрался улыбнуться, но быстренько одумался и сделал постное лицо:

— Я ищу очень хороший футляр. Мне нужен лучший. И мне тогда показалось, что я его нашёл…

— Футляр? Из меня?!

Увидев мою реакцию, он торопливо пояснил:

— Да не для себя, конечно же! Для Алиши.

— Меня?! Для Алиши?!! — я невольно отшатнулась.

— Что тебя смущает? — удивился он.

— Для Алиши… По-твоему, это должно мне польстить?!

— Да я уже давно понял, что ошибся, — вздохнул Райда. — Очень жаль… Физически ты — именно то, что нужно. Но усмирить твою личность не сможет даже чёрный кокон. Ты мне не подходишь в качестве футляра. Очень жаль.

— Жаль ему, надо же, — усмехнулась я. — Прелесть какая, футляр ему нужен, только и всего… А не догадался выяснить всё сначала и только потом ломать чужую жизнь?

— Да, здесь у кикимор жизнь не сахар, — виновато подтвердил Райда. — Но есть выход: если хочешь, я возьму тебя в пограничье. Тебе там понравится.

Я его послала такими словами, которые обычно произносила только наедине с собой и только по исключительным поводам, когда нормальные человеческие слова уже не могли выразить накал эмоций. Раньше я и вслух так, бывало, выражалась, но Макса от этого выворачивало, и я постепенно привыкла быть воспитанной, когда это нужно. Сейчас мне было наплевать.

— Ну, как хочешь, — Райда всего лишь плечами пожал.

— Зачем Алише футляр? Она ведь даже не кикимора!

— Пока нет, — согласился Райда. — Чтобы на службе от неё была польза, она должна оставаться работоспособной всегда. Но совсем скоро всё изменится. Алиша давно заслужила и трансформацию, и достойный футляр.

— Я за неё очень рада, — съязвила я. — Ладно, иди, совещайся. Корышев приехал. И не вздумай даже прикасаться к своим таркам, пока мы здесь!

Райда посмотрел на стол, где только что занял своё место Корышев, и направился туда.

Разговаривали они долго. Водили руками над столом. Что-то обсуждали с совершенно каменными лицами. Наверное, так и ведут себя вынужденные союзники, в другое время готовые разорвать друг друга на части.

Потом Корышев вышел из-за стола и направился в мою сторону.

— Привет! — сказал он, подойдя, и сунул мне ладонь.

— Ну, привет, — согласилась я и совершенно машинально подала ему руку в ответ.

Он не стал пожимать её, просто взял в огромные ладони мой кулачок и стиснул, поглаживая большим пальцем мои ногти.

— Ты чего? — я выдернула руку.

— Ничего, — он невозмутимо встряхнулся. — Как ты?

— Нормально. А как твоя голова?

— Зарастает, — улыбнулся он.

— А… странности твои? Тоже прошли?

Он неловко стрельнул глазами по сторонам и взглянул на меня:

— Всё оказалось не так страшно. Вполне преодолимо.

— Что это было?

Корышев опять доверительно улыбнулся:

— Мозг чёрной кикиморы — сложная штука. Постоянно открываются какие-то новые грани этой шарады.

— Ясно. Говорить не хочешь, — постановила я. — Зачем ты ко мне подошёл? Разве ты не должен быть там? — я кивнула на совещательный стол, за которым остались четверо.

— Мне задачу уже поставили, — усмехнулся он. — А просто так с ними рядом сидеть у меня никакого желания нет. Нервы не выдерживают.

— Вот и у меня та же история, — проворчала я, глядя, как остальные встают из-за стола и расходятся. Потом я снова взглянула на Корышева. — И что тебе поручили?

Он отмахнулся:

— Что и обычно: за порталом следить, когда он простаивает. А сейчас он пока простаивать не будет, Райда собрался в пограничье вернуться ненадолго, ресурсы свои пополнить. Считает, мне нужно пока с Эриком поработать, прокачать дружинников, понять, кто из них тот, кого мы ищем.

— Карпенко полезней будет, он вообще всё про всех знает и пока помнит.

— Да, и с ним поработаем, — согласился Корышев. — Но он уже не вхож на территорию штаба, это минус.

Больше нам с Корышевым и говорить оказалось не о чем. Он неловко молчал, переминаясь. Я тоже смотрела в сторону, туда, где Эрик с Виталием садились в машину.

— Ладно, Никита, я поехала. Всего тебе… Удачи!

— Если помощь понадобится, звони сразу же, — строго сказал он.

— У меня помощников… — я повела рукой. — … хоть отбавляй.

— Всякое ведь бывает! — не унимался он. — Если что, я всегда на связи, в любое время. Ну, кроме кокона, конечно. Но тогда я включаю автоответчик. Так что звони обязательно.

— Спасибо, пока я сама справляюсь, — произнесла я не особо вежливо. То, как настырно Корышев предлагал помощь, начало меня раздражать. — Мне пора, меня ждут, извини… Хотя, ты прав. Всякое бывает, и я обязательно позвоню, если что.

Никита улыбнулся.

И я поспешила к Эрику, который энергично махал мне рукой, высунувшись из автомобиля Карпенко.

Кофе у Корышева был, как всегда, отличный. Правда, я сделала несколько глотков, да и забыла о нём.

— У тебя уже всё остыло, — с укоризной заметил Никита, вертя в руке свою пустую чашку.

— Извини, задумалась.

— Будешь так задумываться, не только остынет, но и высохнет. Давай, я тебе ещё налью, горячего! — он вскочил, собираясь забрать мою остывшую чашку.

— Не надо, Никита. Мне и так вкусно.

— Как хочешь, — слегка обиделся он и сел обратно.

Мы сидели за столиком у окна его огромной студии. В гости я напросилась сама. В точности, как Корышев и говорил: «всякое бывает». Всякое и случилось. Я почувствовала, что мне надо прийти в квартиру на улице Мира. Если бы при разговоре с Никитой по телефону я поняла, что он не желает меня видеть у себя дома, я бы и не заикнулась о визите. Но звонку моему он обрадовался, поэтому я напросилась, а он охотно согласился.

Теперь, когда с кофейной церемонией было покончено, можно было переходить к тому, ради чего я пришла.

— Никита, я выйду на крышу, можно?

— А стоит ли? — проворчал он. — Холодно там, и смотреть не на что.

— Мне нужно там побывать.

Никита только пожал плечами, и я встала из-за стола.

Я решилась прийти сюда впервые после того, как здесь погиб Макс. Думала, вообще никогда не смогу. Но сейчас я была готова просто спокойно взглянуть на это место.

На крыше было холодновато, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь.

Я присела на скамью у столика. Никита вышел за мной следом и молча сел рядом, пока я в оцепенении разглядывала перила ограждения.

— Если бы не портал на чердаке, я бы съехал отсюда, — сказал вдруг Никита. — Но Райде нужен этот проход, он удобный, особенно сейчас, когда время дорого. И я тут в том числе и что-то вроде ночного сторожа.

— А можно хотя бы здесь, на этом месте, не поминать вслух Райду?!

— Я не подумал… Прости, пожалуйста! — торопливо проговорил он.

— Да ладно… — буркнула я.

Через несколько минут мне стало по-настоящему холодно. Тем удивительнее был тёплый взгляд Корышева.

— Всё собирался спросить: как там рыжая?

— Ничего, пока держится, — я пожала плечами. — Не знаю, как было бы, если бы Эрик вокруг неё кругами не ходил. Но пока на вид более-менее.

— Подселенцы?

— Говорит, ничего такого не замечала, не чувствовала. Но я ей не очень-то верю.

— Почему?

— По тебе сужу, — фыркнула я. — По тебе заметно только, когда ты нервничаешь. Тогда начинаешь много говорить и нести несусветную пургу. А когда ты спокойный, и не догадаться, что ты не один. Вот как сейчас, например.

— Что «как сейчас»? — удивился Никита.

— Сейчас ты обыкновенный с виду, но кто тебя знает?

Он улыбнулся и положил огромную ладонь на мои озябшие пальцы. И такое тепло полилось, стало спокойно и уютно, и я тоже глупо заулыбалась в ответ.

— У тебя руки ледяные, — укоризненно сказал он.

— Мне совсем не холодно! — возразила я, вынула руку из-под его пальцев, встала и подошла к ограждению крыши.

— Отойди от края! — требовательно проговорил Никита за моей спиной.

— Что?

— От края отойди, говорю!

— Ничего страшного. Я не боюсь высоты.

— А я сказал, отойди! — он схватил меня за плечи и резко дёрнул на себя, а потом подхватил в объятия.

— Эй, ты давай-ка заканчивай с этим, — вздохнула я. — Спасибо за заботу, конечно, но это лишнее. Чего ты испугался?

— Оступишься ещё… — пробормотал он.

— Ой, ты дурень… — я повернулась к нему лицом. — Со мной всё в порядке. Сказала же: я не боюсь высоты.

— Зато я боюсь, — проговорил он, наклоняясь ко мне близко-близко. — Очень боюсь тебя потерять…

Его поцелуй в губы был абсолютно целомудренный, но очень-очень нежный.

— Никита, не делай так больше.

— Почему?

— Потому что я люблю Макса. Ни к чему другому я не готова. И пока мне даже не представить, что смогу когда-нибудь.

Он, не отрываясь, смотрел на меня. Его глаза повлажнели, и он беспомощно заморгал. А потом взял меня за руку, склонился, осторожно поцеловал мои пальцы и медленно отпустил.

Я захлопала глазами, растерявшись от такого перебора с галантностью. Мои слова должны были его огорчить, но Никита казался мне смущённым и растроганным, но уж никак не огорчённым.

— Этот собачий холод, в июне-то, — сказал он невпопад. — Пойдём-ка с улицы. Пойдём.

Я послушно вернулась за ним в квартиру.

— Выпьешь ещё горяченького? — с надеждой спросил Никита, всё ещё заметно нервничая.

— Хорошо, давай, — вздохнула я, понимая, что дело не в горяченьком, а в том, что, если я откажусь ещё и от кофе, Корышев будет чувствовать себя совсем паршиво.

Через несколько минут он принёс из кухонного уголка ещё два кофе.

Он сидел напротив меня со своей чашкой зажатый и напряжённый, как старшеклассник на первом свидании. С чего вдруг такие трепетные нервы, было совершенно непонятно. Он же не мальчик-одуванчик, а взрослый матёрый мужик. Насколько я успела узнать его характер, вряд ли он менял женщин, как перчатки, но если не десяток-другой, то пара-тройка-полдюжины в его жизни были уж как минимум.

— Никита, я очень неудобно себя чувствую теперь… Правда, не надо этого больше, хорошо?

— Я не из тех, кому нужно повторять такие вещи дважды, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Я не хотел тебя смутить.

— Тогда и сам не смущайся, от этого мне вдвойне неудобно. И странно всё это.

— Странно? — изумился он. — Отчего же?

— Совсем недавно ты сказал, что любишь Алишу.

— А-а-а, — протянул он и усмехнулся. — Тогда я был, если ты помнишь, под мухой… Ну, в смысле — с подселенцем. Не за все слова Райды я несу ответственность.

— А Алиша мне сказала, что её любит это тело, — я ткнула в Никиту пальцем. — А тому телу она лишь названная сестра и помощница.

Никита только покачал головой:

— Алишка иногда придумывает для вселенской несправедливости странные и заковыристые объяснения. А всё просто: только находясь в футляре, Райда может дать себе волю и сблизиться с тем, с кем обычно обязан жёстко держать дистанцию. Здесь Райда всегда плевал на формальности своего мира и в моём теле был куда больше самим собой, чем в своём собственном. Алишка в это не верит. Убедила себя, что её любит всего лишь какое-то здешнее тело. А на самом деле Райда и Алиша… — Никита помолчал несколько секунд и подытожил. — В общем, эти двое умрут друг за друга, не задумываясь.

— Что-то я сомневаюсь, — проворчала я, вспомнив, с какой беззастенчивой простотой владелец Таркалина потащил меня в постель Алиши практически у неё на глазах. — Думаешь, можно сначала наплевать кому-то в душу, а потом захотеть за него умереть?

— Там иначе смотрят на эти вещи, я же говорил.

Я не стала возражать, но протест, видимо, нарисовался на моей физиономии. Никита только пожал плечами:

— Да, я понимаю, тебе это не принять. А у меня просто нет причин сомневаться — я это знаю, потому что это периодически становилось частью меня. Или я — частью этого. Но это не значит, что я вслед за Райдой полюбил Алишу… Слушай, у тебя опять кофе остыл!

Я спохватилась и отпила большой глоток почти холодного кофе.

— Ничего не остыл, — сказала я невозмутимо. — В самый раз.

Раздался длинный тревожный звонок в дверь. Никита нахмурился.

— На всякий случай выйди на террасу, мало ли кого там принесло… — проворчал он. — Если что не так, в квартиру не возвращайся. А если что совсем уж не так, дверь на чердак не заперта, скроешься там.

Он пошёл открывать, а я вышла на крышу.

Минут пять никого не было слышно, я уже опять стала замерзать на ветру, но вот на террасе появился Никита, а за ним руфер Ромка. Мальчишка выглядел встрёпанным и сильно расстроенным.

— Ну, давай, говори, — сурово сказал Корышев и хлопнул Ромку по спине. — Не стесняйся, чего уж там.

— Он, вообще, как сюда попал?! — растерялась я. — Ромка, ты что, следил за мной?

— Вот-вот, и об этом тоже поведай, — кивнул Никита мальчишке.

Ромка нервно облизнул губы. Он не был испуган, я бы скорее сказала, что ему стыдно.

— Лад, ты прости меня… — пробурчал он неуверенно. — Я должен был раньше тебе всё рассказать…

— Да не тяни ты резину! — возмутилась я. — Хуже, чем есть, ты мне уже не сделаешь всё равно. Что случилось?!

— Я тебе сказал тогда, что сбежал с передержки и поблагодарить тебя пришёл… — начал он вымученно.

— Да я сразу поняла, что ты просто осесть хотел в уютном месте. И что с того?

— А то, что не сбегал я, — проговорил Ромка, глядя в сторону. — Выпустили меня. Специально выпустили, чтобы я к тебе пошёл, зацепился у тебя и… и доносил чтобы… обо всём, что у тебя происходить будет… с кем, куда, как долго…

Я опустила голову, закрыла лицо ладонью, но сдержать смех уже не было сил. Я расхохоталась:

— Ох, ну, с ума сойти… Лёха Марецкий последнюю совесть потерял!

— Да не Марецкий, — пробормотал Ромка, неловко ёжась. — Баринов меня выпустил.

— Да быть этого не может… — фыркнула я, с трудом подавив истерический смех.

Ромка только руками развёл. Теперь он смотрел на меня в упор, и взгляд его был и виноватый, и встревоженный, и отчаянный одновременно, мол, будь, что будет.

— Зачем это ему? — я посмотрела на Корышева. Тот в ответ неопределённо повёл бровями и угрюмо вздохнул. И я снова взглянула на Ромку. — Зачем?!

— Он сказал, что ты лучшая, лучше всех, кого он знает, и что волнуется за тебя очень, — затараторил Ромка. — А ты его близко не подпустишь, да и не может он много времени с тобой проводить — служба… а мне всё равно или в клинике подыхать, или… Или он мне доброе дело сделает, а я ему… Конечно, я согласился.

— Доброе дело — это да… Доброе дело, оно такое… — я запуталась в словах и замолчала. Дельные мысли в голову не шли.

— Мне ему особо нечего и сообщать было, — подал голос Ромка. — Я и был-то с тобой всего ничего. Только в тот день, когда к тебе та парочка странная заявилась… Да вот ещё, когда… — Ромка с опаской взглянул на Корышева. — Когда вы тогда под утро вдвоём пришли…

— И ты Баринову рассказал про Райду?!

— Про кого? — не понял Ромка. — А, про этого, который парня твоего убил? Ну да, рассказал. Что пришёл странный чел, сознался во всём, хотел от тебя чего-то…. И про тебя… про вас, — торопливо поправился Ромка под суровым взглядом Никиты. — … тоже рассказал.

Мы с Никитой переглянулись.

— Да-а-а… — протянула я, всё ещё не понимая, насколько всё плохо. — Ну, ладно. А сюда ты как попал?

— Баринов сказал, чтобы я присматривал за тобой, когда ты одна. Первые коконы, вдруг свалишься на улице, всё такое… Ну я и брожу за тобой, когда ты без дяди из дома выходишь.

— Хорошо, ясно. Ну, и наконец: зачем тогда признаёшься?

Ромка шмыгнул носом и с раздражением и даже с какой-то злобой выпалил:

— Да потому что не по-людски это! Не хочу я так! Ты и правда классная девчонка… Я вчера слышал, как ты там, в комнате своей плакала…

— Да что ты мог слышать?! — я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— С крыши, когда окно настежь, слышно всё… Не хочу больше шпионить, это мерзко. Если помогать — так глаза в глаза, нельзя так человека исподтишка пасти…

— Ладно, всё, замолчи! Я всё поняла.

Ромка послушно замолк.

— Эти несколько дней до конца месяца живи в моей квартире на Московском, всё равно оплачено, — сказала я наконец. — А потом, Ромка, лучше тебе сбежать куда-нибудь и спрятаться хорошенько. От меня, от Баринова, от всего света. Хочешь дотянуть до совершеннолетия — не попадайся на глаза ни одному дружиннику, даже самому доброму. Ты понял?

Он кивнул.

— Никита, гони его в шею.

Корышев кивнул, крепко взял мальчишку за локоть и повёл на выход.

Когда он вернулся, я стояла на прежнем месте злая и растерянная. Признание мальчишки было, конечно, само по себе не очень приятной новостью, но Ромка — всего лишь один из тех, с кем жизнь столкнула ненадолго. А вот Димка Баринов… Как же невыносимо, когда приходится сомневаться в хороших друзьях, давно знакомых, близких и надёжных…

— Я не поняла, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нам уже надо чего-то опасаться, или…

— Или что? — устало переспросил Никита и грустно улыбнулся. — Знаешь, если Баринов не имеет отношения к пограничью, то что бы ни рассказал ему этот мальчик, это никак не может нам навредить, потому что Баринов не поймёт, что к чему. А вот если он — агент отлучённых пограничья, то местонахождение портала стало ему известно ещё в тот самый момент, когда ты дала ему послушать звонок телефона Серова. Тогда он давно понял всё и про меня, и про всё остальное.

— И какой вывод?

— Я не вижу пока ни одного подтверждения того, что Баринов и есть наш враг. Но доверять ему я бы не стал.

— А что, если Димка просто хороший парень и обо мне беспокоится?

— Всё может быть. Но ты уверена в нём на все сто? — серьёзно уточнил Никита. — Я тоже давно его знаю, с тех пор, как попал под надзор в Питере. Если не обращать внимания на наши с ним личные стычки с участием ментолина, он, конечно, парень неплохой. Но я бы сейчас в нашем положении никому не доверял безоговорочно.

— Я не знаю… Нет. В голове не укладывается… Я спрошу у него.

— Что спросишь?! — испугался Корышев.

— Вот так впрямую и спрошу обо всём. Скажу, заметила слежку. Посмотрим, что он ответит.

— Не нравятся мне твои идеи! — встревожился Никита. — Не стоит так в лоб. Ты слишком неосторожна! То мальчишку этого привадила на свою голову, то собираешься провоцировать человека, которому, возможно, не стоит доверять…

— Никого я не провоцирую. Просто все сомнения решать надо сразу, и вещи называть своими именами с самого начала. Меня так Макс учил.

— Не тому он тебя учил!

— А это не твоего ума дело!

Никита хотел что-то сказать, но только руками всплеснул. Потом посмотрел на меня как-то на удивление мягко:

— Ты замёрзла. Пошли-ка в квартиру. Вот не хватало, чтобы ты опять летом простудилась.

— Когда это я летом простужалась? — удивилась я.

Он пожал плечами.

И тут я вспомнила: точно, было такое, но не прошлым летом, а два года назад. Чуть в больницу не загремела с пневмонией.

— Кто тебе рассказал?

— О чём?

— Что я когда-то летом простудилась.

— А так и было? — он наивно похлопал ресницами.

— Ну ты же так считаешь!

— Я считаю?

— Ты сказал «чтобы ты опять»!

— Я такого не говорил, тебе показалось, — сурово заявил он и отвернулся.

Я не стала настаивать. Показалось так показалось. Тут вариантов-то немного. Или кто-то нахально врёт, или я действительно схожу с ума и слышу то, чего нет.

Нужно было и в самом деле уходить.

Я подошла к краю террасы и положила руки на прохладные перила.

Вряд ли кто-то мне точно скажет, в каком именно месте Макс упал… Да и какая разница? Если он и коснулся напоследок этих железок, это место давно омыли дожди…

— Зачем ты себя растравляешь? — недовольно произнёс Никита у меня над ухом.

— Как же Максу было страшно…

— Что, прости?

— Представляешь, как страшно ему было? Сколько тут длится падение? Три-четыре секунды?.. Как страшно целых четыре секунды ждать удара и понимать, что это конец…

— Да хватит же! — злобно выкрикнул Никита, хватая меня за руку и разворачивая к себе. — Хватит изводить себя причитаниями! Да, страшно! Но он сам… сам виноват во всём!

— Что ты несёшь?! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?!

Никита замотал головой и процедил с раздражением:

— А что я говорю? Что Серов такого выдающегося тут совершил на этой крыше, кроме того, что бездарно позволил себя убить?

— Да ты… как ты смеешь?!

— А почему правду-то не сказать? — Корышев сверкнул глазами. — Тоже мне, мститель нашёлся! Говорил зато красиво, что разберётся, накажет, покарает… И как? Разобрался? Покарал?

— Прекрати!!!

— Да признайся же, наконец, сама себе, что единственное, чего он добился — он сломал твою жизнь! Он оставил тебя одну тогда, когда больше всего тебе нужен!..

— Да пошёл ты! Пошёл знаешь, куда?!

Я развернулась и пошагала прочь.

Медленно, осторожно. Обходя столики и кресла, к выходу из квартиры. Только без резких движений. Если начну метаться, это конец, я просто развалюсь на части.

Он загородил мне путь у самой двери, кусая губы и нервно морщась.

— Уйди с дороги.

— Ради Бога, Лада… — взмолился Корышев. — Ну, куда ты в таком состоянии?

— Дверь открой.

Он стоял столбом. Я то ли оттолкнула его, то ли ударила. Не помню. Ничего не помню. Но на лестнице я как-то оказалась.

Ступеньки вниз скользкие, лет сто их лаптями полировали. Только бы не оступиться.

Я шла и шла вперёд. Из подъезда, под арку, по улице Мира, по Каменноостровскому. Прошла несколько закоулков, сворачивая то налево, то направо. Снова пошёл дождь. Я свернула в какой-то двор, заросший сорняками, прошла его наискосок, и мои джинсы сразу же стали по колени мокрыми. Села на некрашеную лавочку на разорённой детской площадке.

Люди, что же вы такие твари?.. Кто-нибудь из вас умеет быть настоящим? Столько перевёртышей и притворства мне уже не вынести.

Сначала мне показалось, что меня мутит от отчаяния и ярости. Но когда я поняла, что сколько не дыши, сколько не раскачивайся взад-вперёд на скамейке, ничего не помогает, стало ясно, что это неспроста.

Уже вторая неделя с первого кокона. Всё в пределах нормы. И тошнота лёгкая, и головокружение.

Теперь нужно вытащить телефон и позвонить. Даже если я успею всего лишь набрать Эрика и ничего не смогу сказать, он меня найдёт. Но кокон — коварная штука. И Эрик был прав: кокон на каждой стадии очень сильно зависит от психологического состояния кикиморы. И если тогда, в первый раз, мне очень быстро стало совсем не страшно, и я нежилась в руках Макса, засыпая, сейчас вторичная эйфория приняла самую извращённую форму из возможных: мне стало плевать. На всё плевать, прежде всего на себя. Что со мной будет, успею позвонить, не успею, найдут меня, не найдут, сдохну, не сдохну…

Весёлый калейдоскоп беспорядочных цветных пятен быстро превращался в грязную пелену, а потом и в чёрную пустоту. Падая со скамейки, я лишь успела заметить, как двор быстро пересекает худая длинная фигура, двигаясь в мою сторону…

Эрик взял меня за руку и уже третий раз за последние полчаса запустил напульсный тонометр. После того, как я вышла из кокона и бодро направилась в ванную, оказалось, что не нужно было спешить. От скачка давления закружилась голова, и я едва выбралась из душа невредимой.

— Теперь норма, — кивнул он. — Можешь вставать, но потихоньку.

Вставать мне не хотелось. Нет, ничего не болело вроде. Просто незачем было вставать.

— Пойдём, — сказал Эрик, поднимаясь с края дивана. — Вероника приготовила завтрак.

— Не хочу, спасибо.

Эрик вздохнул и сел обратно.

— Послушай меня, — начал он.

— Нет, это ты послушай, — перебила я его. — Я знаю, что надо. Просто я сейчас не хочу. Проголодаюсь — разогрею всё сама. Успокойся.

— Лада, давай я скажу, как есть, — строго проговорил Эрик, глядя мне в глаза. — Плохой был кокон.

— Совсем плохой? — уточнила я, не чувствуя на самом деле никакого любопытства.

— Ну, не так, чтобы очень, но мне не понравился.

— А что не так? Не чувствую, чтобы я помирала.

— Помирать ты не помирала, — кивнул Эрик. — Но ты плакала, Ладка. И зубами скрипела. А перед выходом… вот! — он приподнял скомканную тряпку.

— Что это?

— Покрывало. Было. А ты его — в клочки. Я очень боялся, что и выход из кокона будет жёстким. Честно говоря, удивлён, что к концу ты успокоилась. Готов был тебя запеленать.

Я молча закрыла глаза.

— Ты не волнуйся, Ладка. Я знаю, что сделать, чтобы всё подходило под третью группу. И тебе её дадут, я обещаю…

— Эрик, ты не забывай, мы родственники. Тебе нельзя заполнять на меня заключение, его не примут.

— Мой знакомый главврач из военного госпиталя напишет всё, что нужно. Я договорился. Он авторитет, его заключения наша комиссия уже без проблем принимала, — Эрик уверенно улыбнулся мне и потрепал по плечу. — Вставай, Ладка. Кое-что надо сделать через силу, потом станет легче.

— Эрик! — я резко села на кровати. — Эрик, если ты пойдёшь на подлог, это обязательно кончится бедой. Поэтому не смей!

— Чего не сметь? — удивился он.

— Ты напишешь в документах, как есть! Вторая — значит, вторая.

Эрик тяжело вздохнул-выдохнул и отчаянно рубанул воздух:

— Ладка, только вздор не городи! Я не могу допустить, чтобы Марецкий начал для тебя стандартную процедуру по инструкции!..

— Эрик, успокойся, пожалуйста. Я же сказала тебе: как будет, так и будет. Не зацикливайся на этом. Я справлюсь.

— Ты что, не понимаешь, как именно всё может повернуться дальше, если пустить всё на самотёк?! Знаешь, какой у меня сейчас ночной кошмар будет? Что ты из очередного кокона выходишь прямиком в первую группу!

— Эрик, да с чего бы мне?! Я отлично себя чувствую. Слёзы и тряпка порванная — это из-за стресса. Психанула я накануне. Я соберусь, обязательно соберусь, и уж чего-чего, а первой группы не будет, я тебе обещаю.

— Хорошо бы, если так, — невесело улыбнулся Эрик. — Только обещать не надо. Ты же знаешь, это непредсказуемо.

— Ну, ладно, я ничего не обещаю. И хорошо, я сейчас встану и позавтракаю с вами.

— Вот и умница.

— Да, я такая, — согласилась я. — Ты иди, я скоро.

— И позвони Корышеву.

— Кому?! Делать мне больше нечего!

Эрик укоризненно покачал головой:

— Это ты зря. Во-первых, человек тебя привёз, когда ты прямо на улице брякнулась. Во-вторых, он каждый день звонит и интересуется, как ты. В-третьих, что плохого он тебе сделал, что не заслужил обычной вежливой благодарности?

— Угу. Так прямо рассказала я тебе всё, что да почему. Язык у него длинный, и глаз недобрый. Достаточно? И выйди уже, наконец, дай мне одеться спокойно!

Эрик молча пожал плечами и ушёл на кухню.

Со всем этим надо было что-то делать.

Я не хотела, чтобы из-за меня случилась беда. Мы один раз уже это прошли с Вероникой, со мной такого не будет, я не могла позволить, чтобы Эрик снова себя подставлял. Ну, сляпает он мне третью группу, когда она на самом деле полноценная вторая или того хуже… И дальше-то что? Клетку мне здесь в квартире построит? Уйдёт с работы и сидеть около меня будет с наручниками?! Можно подумать, я у него одна, и не о ком ему больше думать в этой жизни.

Я переоделась и вышла на кухню.

Эрика мне не в чем было упрекнуть: несмотря на свою холостяцкую жизнь за квартирой он всегда следил хорошо и содержал в порядке. Конечно, он не драил её с утра до ночи, просто не пачкал. Некогда ему было пачкать, дома бывал недолго, разбрасывать ему было нечего, да и кулинаром он не был, так что посуды грязной не водилось.

Вроде бы, куда уж лучше. Оказалось, есть куда.

За пару недель квартира стала какой-то нездешней.

За пределами моей комнаты, в которой Веронике было запрещено проявлять инициативу, она развернулась во всю силу своего природного таланта. Всё стояло почти там же, где и прежде, но немного иначе. По-другому падал свет на знакомые с детства углы. Как-то не так лежали старые покрывала на креслах, и в другом порядке были расставлены незамысловатые сувениры на полках.

Я не протестовала, потому что возразить было нечего: стало лучше. Вероника умела из ничего сделать уютное пространство.

Было это всё, с одной стороны, хорошо. А с другой — я отчётливо почувствовала, что квартира эта больше не моя. Комната — моя, а остальное уже нет.

Готовила у нас тоже Вероника. Там, где мне нужно было подумать, настроиться, напрячься и приложить усилия, у Вероники всё получалось незаметно, быстро и так изящно, что прямо завидно.

На завтрак Вероника баловала нас не какими-то там бутербродами — хотя что может быть утром вкуснее и удобнее нормального бутерброда — а чем-нибудь горячим и сытным.

Сейчас на моей тарелке, как и на остальных, лежал солидный такой жёлтый кирпич в красную крапинку.

— Что это?

— Омлет с помидорами, — поведал Эрик с набитым ртом. — Попробуй, не пожалеешь.

Я послушно отломила вилкой кусочек.

— Ого… Вера, ты талантище. Это же нечто замечательное, особенно, если вспомнить те подошвы, которые у меня называются омлетом.

— Просто я знаю пару бабушкиных секретов, — улыбнулась она.

— Эрик, тебе повезло, — констатировала я.

— Сто процентов, — кивнул он, продолжая поглощать свой завтрак.

Я ела молча, и две нехитрые мысли поочерёдно сменяли одна другую. Первая: ну как же это невозможно вкусно. Вторая: какая разница, что есть, и есть ли вообще, совершенно всё равно.

Когда я закончила, оказалось, что с двух сторон на меня очень заинтересованно смотрят.

— Понравилось? — спросила Вероника.

— Очень, — честно ответила я.

— Я тебе запишу рецепт вместе с секретами, — улыбнулась она.

— Не надо, Вера, — буркнула я и, увидев, как у неё совсем гаснут глаза, добавила. — Да мне правда понравилось. Но ни к чему мне это теперь. Некого больше баловать.

— Ладка, куда нам сегодня сходить посоветуешь? — поспешно и бодро встрял Эрик.

— В зоопарк.

Эрик вытаращил глаза.

— В любой непонятной ситуации с досугом иди в зоопарк, — пояснила я. — Не прогадаешь.

— А что, хорошая мысль! — разошёлся Эрик. — Вероника, ты иди, займись… — он покрутил пальцами перед лицом. — … чтоб до неузнаваемости! А я посуду помою.

Вероника без особого энтузиазма, но послушно отправилась в спальню наводить макияж. Эрик проводил её взглядом, одновременно нежным и обеспокоенным, и занялся тарелками.

— Знаешь, — проговорил он задумчиво. — Всё-таки очень боюсь я её в город выводить. Даже не столько дружинников боюсь, сколько кикимор. Веру слишком много народу знает. Разве ж эта раскраска поможет, если у кого-то зрение цепкое…

— И что делать думаешь?

— Пока понятия не имею. Есть мысль куда-нибудь за город нам с ней переселиться. Мне придётся на работу мотаться дольше, но так хоть спокойнее. Вот ещё немного встряхну её, станет полегче, и тогда подумаем о переезде. Ты здесь останешься, мы там. А я то туда, то сюда, по обстоятельствам. Как-нибудь справимся…

Говорил Эрик бодро, но от его монолога у меня даже под ложечкой засосало от отчаяния. И я поняла, что настало время выполнить мой жизненный план Б.

— Эрик, мне надо съездить в штаб.

— Куда?

— Да на Черняховского.

— Зачем?

— Заявление написать.

Эрик болезненно поморщился и вопросительно уставился на меня:

— Для чего это?

Я всё обдумала, и формулировку выучила наизусть, только что вслух не отрепетировала. Но придётся как-то без репетиций.

— Я собираюсь заявить, что отказываюсь от твоей опеки и прошу определить мой статус по стандартной процедуре. А потом, после комиссии, чтобы меня в интернат направили.

Эрик, прежде чем что-то произнести, мелко затряс головой, потом с тоской уточнил:

— Ты что, совсем дура?

— Может, совсем. Может, ещё нет. Не важно, Эрик. Так будет лучше.

— Кому лучше? — Эрик бросил тарелку в мойку и, закрыв глаза, сцепил руки на затылке.

— Мне. Мне будет лучше.

— В интернате?! Ты представляешь, что это такое? Не концлагерь, конечно, не те времена, слава Богу. Но место, где удерживают поражённых в правах, это последнее, куда надо стремиться… Что у тебя с головой, Ладка?!

— Я поняла кое-что. Я выживу только, если доломаю свою жизнь совсем и начну всё заново. В другом месте, в другой обстановке, с другими людьми, с другими проблемами. Если я останусь здесь, без Макса, без работы в дружине, и буду целыми днями сидеть в своей комнате, а ты будешь мне сопли подтирать и выгораживать меня перед комиссиями — вот тут я сломаюсь, и это будет конец.

— Нет! Категорически нет! — завопил Эрик. — Я тебе и думать об этом запрещаю!

— Извини, дядя, но тебя не спрашивают! Это моя жизнь… вернее, то, что от неё и от меня осталось. И я так решила.

— Ты хоть представляешь, что тебя ждёт?

— Наслышана.

— Какой бред! Какая несусветная глупость!..

— Ещё скажи: «Какая чёрная неблагодарность!» — фыркнула я нервно.

Эрик ничего не ответил, молча повернулся и вышел из кухни.

Через несколько секунд в его спальне что-то с грохотом рухнуло. А через пару минут в кухне материализовалась недокрашенная и разгневанная Вероника.

— Лада, тебе что, совсем его не жалко?!

— Ну, а ты-то тут для чего?! Иди да пожалей! Утешь чем-нибудь. Всё, что я для него сейчас могу сделать — это уехать от него как можно дальше и снять с него этот груз. Мы же уже один раз по этим граблям поплясали, правда?

— Но он же не успокоится! — уверенно сказала Вероника.

Я прошла по коридору до дядиной комнаты, стукнула в дверь и открыла её.

Эрик стоял у окна, уперев руки в бока, и молча смотрел во двор, склонив голову к плечу. Повернувшись и увидев на пороге меня, он неторопливо подошёл, взялся за дверь и с силой захлопнул её прямо перед моим носом.

Шлагбаум на въезде в штаб остался прежним, зато появилась проходная с вертушкой, собранная наскоро из металлопластиковых панелей и стеклопакетов. И внутри скучал уже не один дежурный, как раньше, а двое.

— Привет, ребята! Как у вас теперь тут всё шикарно и по-взрослому! — я искренне восхитилась.

Одного из дежурных дружинников я знала довольно хорошо, второго видела впервые.

— Ваши документы! — строго сказал незнакомый, блокируя вертушку.

— Да ладно тебе, — одёрнул его первый. — Эту красавицу тут все знают. Пропусти.

— Все знают, я — не знаю, — спокойно отозвался напарник. — Документы, пожалуйста.

Я положила на стойку свой меченый паспорт.

Дружинник взял, глянул на фото, на меня, повертел паспорт и уточнил:

— Вас вызывали?

— Нет.

— Цель визита?

Мой знакомый снова подал голос:

— Пашка, брось! Это же наша Авва. Наверняка к Айболиту пришла.

— Малер выходной сегодня, — отрезал неумолимый зануда и внимательно на меня посмотрел. — Так что?

— Поговорить с Марецким нужно, — ответила я, убеждаясь, что всё и правда теперь совсем по-взрослому, без шуточек. — Информация для него, важная.

Дежурный вынул рацию из держателя на рукаве, доложил, выслушал сердитое бурчание Марецкого в ответ и, отдав мне паспорт, разблокировал вертушку.

Я молча пошла своей дорогой, не стала даже отвечать на неловкую печальную улыбку второго дружинника.

Двор перед штабным подъездом не изменился за тот месяц, что меня здесь не было. Всё то же одинокое дерево и мусорный бак рядом с ним. И пустая стоянка с одним-единственным служебным джипом.

Марецкого я нашла, как ни странно, в подвале.

Мне очень хотелось своими глазами увидеть, отчего Эрик возвращается со службы такой несчастный и так безжалостно измотанный. Новшества, введённые Марецким, перевернули привычный уклад с ног на голову. То, о чём мы тогда слышали от Марецкого, это было ещё не всё. А всё остальное, как я поняла, тоже никуда не годилось. Эрик не хотел нам с Вероникой ничего рассказывать, просто держал в себе.

И вот сейчас я надеялась рассмотреть повнимательнее, что же происходит в подвале, но Марецкий не пустил меня дальше входа в коридор.

— Стой, Лада. Сюда нельзя посторонним!

— Посторонним?! Очень мило. Лёша, ты забыл, сколько времени я тут провела? Или, может быть, скажешь, что я всем только мешала?!

— Нельзя сюда никому, кроме спецперсонала и дежурных дружинников. Таков порядок, — строго ответил он. — Я сам его установил, я первый и соблюдать должен. Что у тебя случилось? Что за информация?

Проглотив обиду, я перевела дыхание и произнесла, как можно спокойнее:

— Про информацию это я для твоего цербера ляпнула, чтобы пропустил. А так у меня к тебе разговор, личный.

— По личным вопросам — приём по пятницам, — сказал Марецкий с лёгким упрёком. — Надо было сначала позвонить дежурному по штабу и уточнить.

— По пятницам ты своих подчинённых принимай! — разозлилась я. — А у меня кикиморский личный вопрос. Заявление написать хочу!

— Пойдём в кабинет, — равнодушно проговорил Марецкий и пошёл впереди меня наверх.

Стол в кабинете начальника, заваленный бумагами при Карпенко, нынче блистал чистотой и пустотой, как музейный паркет.

Марецкий прошёл на своё место, плюхнулся, поёрзал в кресле и нетерпеливо махнул на кресло для посетителей:

— Ну, что ты застыла? Садись, объясни, в чём дело?

Пока я говорила, Марецкий, сидевший, положив ногу на ногу, смотрел куда-то на носок своего ботинка. Когда я замолчала, он продолжил разглядывать обувь, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую.

— Что стряслось-то? — спросил он с неожиданно участливым вздохом. И от его интонации у меня совсем горло перехватило.

— Ничего особенного. Всё в порядке пока. Просто я так решила.

Марецкий снова тяжело и шумно вздохнул, встал и прошёлся по кабинету.

— Лёш, вот только не надо демонстрировать, как ты за меня переживаешь! — возмутилась я. — Пожалел волк кобылу!

— Да замолчи ты, — устало сказал он, потом подошёл к офисному стеллажу и взял из одной пачки верхний листочек.

— Если решила — вот бланк, — сказал он и положил листок передо мной. — Только подумай хорошенько. Мне кажется, время для этого ты выбрала самое неудачное. Если есть возможность определить статус, находясь под опекой, очень глупо от этого отказываться.

Я промолчала.

— Что Малер? Он в курсе?

— Ну, а как ты думаешь? Конечно.

— Не согласен, разумеется?

— Само собой.

— Тогда зачем? Что с тобой происходит? Если ты откажешься от опеки Малера прямо сейчас, тебе придётся поселиться в одной из наших камер и дожидаться в ней третьего кокона.

— Придётся — значит, поселюсь.

— Лада, здесь тюрьма, а не санаторий, — раздражённо буркнул Марецкий.

— Гордись, твоё детище.

— В чём всё-таки дело, Ладка?

Я не ответила.

Марецкий пожал плечами:

— Впрочем, зачем мне из тебя вытягивать причину? Ты не обязана её объяснять. Просто я хочу убедиться, что ты представляешь, на что идёшь.

— Лёша, я представляю это лучше многих.

— Ну и наконец, такие заявления полагается делать через надзирателя. Не понимаю, зачем надо было идти прямо ко мне.

— Лёш, пошёл ты со своими придирками! Я знаю всё, но я не смогла дозвониться до Баринова. У него отключён телефон.

— А, точно, — отмахнулся Марецкий. — Он неделю взял, болеет.

— Неделю? — удивилась я. — Что случилось? Опять порвали?

— Да цел он. Сказал, сердце прихватило. Я не докапывался… Ладно, пиши тогда, — кивнул он на бланк. — Я подожду.

Я принялась заполнять бланк, еле водя ручкой по бумаге. То ли ручка в стакане у Марецкого была с плохим стрежнем, то ли я в наш компьютерный век писать разучилась, но дело у меня шло не быстро.

Алексей проверил мою писанину и кивнул:

— Хорошо. Отправлю на сканирование и регистрацию. Завтра тебе позвонят и проинструктируют.

Пробормотав что-то на прощанье, я вышла из кабинета.

В коридоре со стула для ожидающих мне навстречу поднялся Корышев.

— Привет! — сказал он с нервной улыбкой.

— Угу, — промычала я и сделала попытку обойти его, но он загородил дорогу.

— Мне к Марецкому буквально на две минуты… ну, пять максимум! — скороговоркой объявил Корышев. — Подожди меня, пожалуйста! Мне надо с тобой поговорить!

Не дождавшись моего ответа, он рванулся в кабинет. Я ему вслед только плечами пожала: зря он не выслушал мой ответ. Я послала бы его к чёртовой матери. Ждать его я не собиралась.

Я вышла во двор.

Ну кто бы мне сказал, что этот унылый вид когда-нибудь вызовет у меня приятные воспоминания и чуть ли не ностальгическую слезу выбьет. Когда-то, совсем недавно, у меня здесь было всё хорошо, а теперь скажи спасибо, что через вертушку пропустили.

После проходной дышать стало полегче. Убиваться о былом так сладко, жалеть себя так упоительно, но от этого никому лучше не станет, даже мне самой. Это не те слёзы.

Я двинулась в сторону метро. Путь предстоял не то чтобы слишком долгий, но сложный. Метро, потом электричка, затем ещё пешком по узким кривым улочкам.

Я услышала, что позади меня кто-то бежит, и тут же меня схватил за локоть Корышев.

— Ну, я же просил! — выдохнул он, останавливаясь. — Так трудно подождать?

— Не трудно. Незачем.

— Извини меня, пожалуйста! В прошлый раз я сильно тебя обидел.

Я взглянула ему в лицо и постаралась быть очень вежливой:

— Чушь, которую ты наговорил, сделала хуже только тебе самому. Мне же на твои слова совершенно плевать. Говорил ты их или нет, я не стану смотреть на вещи иначе, чем раньше. Не парься, Корышев. Пока, удачи!

Я пошла дальше, но он снова схватил меня за руку:

— Да постой ты! Куда ты летишь?

— Хочу навестить Баринова. Он болеет.

— Болеет? Вот как… — усмехнулся Корышев. — Что ж, давай навестим его вместе.

— С этой сложнейшей задачей я справлюсь сама.

Корышев покачал головой:

— Да хватит тебе язвить. Я тоже хочу проведать своего надзирателя. Он же теперь и мой надзиратель тоже. Марецкий в своей кадровой политике не оригинален.

— Тогда вперёд, на Витебский вокзал. Баринов живёт в пригороде.

— Я в курсе, где он обитает.

— Поразительно, ты в курсе самых неожиданных вещей. Отчего так?

— Долго живу на свете, — буркнул Корышев. — А на вокзал не поедем. Вон машина моя стоит.

Я села в уже знакомую мне машину, пристегнулась и закрыла глаза, давая Корышеву понять, что ни о чём не хочу больше говорить. И он сообразил, что к чему, молчал всю дорогу.

Наконец, мы въехали в небольшой посёлок, где на одной улице чередовались громоздкие особняки и убогие неухоженные домики.

— Ты не там свернул, — подала я голос, увидев, что Корышев рулит явно не туда.

— Да что ты? — огорчился он. — Сейчас исправлюсь. Покружим немного.

— Останови, я быстрее пешком дойду.

— Ты хочешь поскорее сбежать из машины, будто бы я маньяк какой-то.

— А кто тебя знает? — фыркнула я. — Ты всё время попадаешься мне на пути, словно нарочно.

— На самом деле сегодня я действительно попался тебе нарочно, — усмехнулся он. — Эрик позвонил мне утром и…

— И что? — холодно уточнила я, представляя себе дядю в панике.

— Он просил сделать хоть что-нибудь.

— И ты не придумал ничего лучше, как сопровождать меня к Баринову? А смысл? Для очистки совести?

— Ой, совести моей уже ничего не поможет, — отмахнулся Корышев. — Ты вот скажи мне честно, зачем тебе это всё?

— Что?

Вместо ответа Корышев тяжело и сурово вздохнул.

— А что тут непонятного? Я не хочу обременять Эрика ни сейчас, ни потом.

— Представляю, как он тебе благодарен, — горько усмехнулся Никита.

— Я была бы рада жить и никого не огорчать. Но увы. Пусть Эрик огорчится, как следует, а потом махнёт на меня рукой. Пусть лучше так, чем он сделает ради меня то, о чём все потом пожалеют.

— Как легко ты идёшь на жертвы! — проворчал Корышев. — Можно подумать, у тебя не одна жизнь.

— Так не одна же. Первая уже в прошлом. Новая началась.

Никита остановил машину. Мы действительно находились на нужной улице.

— Будет только хуже, если ты сбежишь от нас, — уверенно сказал он.

— От вас? — фыркнула я. — Ничего себе самомнение! Ты-то тут причём?!

— Да ни при чём, — отмахнулся Корышев. — Какая разница?.. Ты пойми, нельзя тебе в интернат. Я там был, я видел, как это происходит и чем заканчивается.

— Никита, мне сейчас, чем хуже будет, тем лучше. Иначе меня заклинит.

— У меня тоже отбирали тех, кого я любил, — сказал он вдруг, глядя в сторону. — Разными способами. Иногда очень даже извращёнными. Так что не думай, что я не знаю, о чём говорю. Знаю. Поверь: то, что ты задумала — не выход.

— Слушай, что ты меня лечишь всё время? Я тебе кто? Сестра? Жена? Подруга?.. Ни то, ни другое, ни третье!

— Ты — очень близкий мне человек, — проговорил он серьёзно.

— А ты… Ты мне неприятен, Корышев! Может быть, ты пойдёшь своей дорогой и оставишь меня в покое, а? И давай я одна к Баринову пойду. Мы с ним всё-таки приятели…

— Этот приятель приставил к тебе соглядатая, если помнишь.

— Я всё выясню. И ты мне для этого не нужен. Испортишь всё только.

— Не испорчу, не бойся, — усмехнулся он.

— Ну, как хочешь.

Мы выбрались из машины и подошли к старенькому некрашеному, но ещё крепкому дому. Калитка была не заперта, да и на двери звонка не было видно. Я постучала.

Ответа не было.

Корышев легонько потряс дверь за ручку и тоже постучал. У него это вышло куда громче.

Дверь, наконец, отворилась. На пороге стоял руфер Ромка.

Мы с Корышевым переглянулись. Ромка густо покраснел.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я.

— Живу я тут, — буркнул Ромка.

— У Баринова?!

— Ну, да.

— Ясно. То есть, добрых советов старших товарищей ты не слушаешь.

Он отрицательно мотнул головой:

— Неа… Но, кстати, это здорово, что вы пришли. А то я уже струхнул порядком, а что делать не знаю. И звонить кому-то Димон запрещает.

Мы прошли за Ромкой внутрь жилища.

Старый дом был построен вокруг печки. Печка в центре, а вокруг неё несколько комнат, соединённых между собой дверями или просто дверными проёмами.

В дальней комнате, где окна были наглухо закрыты ставнями, на разложенном диване, завернувшись в тонкое одеяло, выл в подушку Димка Баринов. Его крутила сильная судорога.

Я бросилась к нему, убрала прилипшие к его лицу взмокшие пряди, попыталась взглянуть в глаза.

— Дима! Посмотри на меня!

Бесполезно. Даже если он слышал вопрос, сейчас судорога была сильнее.

— Что тут творится? — резко спросил Корышев и, поняв, что обращаться к Баринову бессмысленно, повернулся к Ромке. — Чётко, быстро, только факты… Ну?!

— Кокон… — поспешно проговорил Ромка. — Димон сказал дня три-четыре. В итоге — шесть. И как вышел, вот так… Уже вторые сутки.

— Приступы часто?

— А я знаю, часто это или как? — растерялся Ромка. — По всякому. Обычно пару часов его крутит, потом немного без сил полежит, и всё снова.

Корышев взглянул на меня:

— Кажется, мы как раз вовремя.

Это называется неполный выход. Пограничное состояние, при котором кикимору после выхода будто бы то кидает обратно в кокон, то снова из кокона достаёт. Мозг работает с такой перегрузкой, что неизвестно, что он выкинет в следующий момент, что отключит: сердце, почки, лёгкие? Не узнаешь, пока это не произойдёт.

Может быть, Райда объяснил бы, почему это случается. Нам это пока было неизвестно. Выглядит всё так, будто иногда кому-то не везёт. Сейчас не повезло Баринову.

Корышев снял свой пижонский пиджак и засучил рукава сорочки. Вдвоём с Ромкой они попробовали переложить Баринова на спину, но скрюченное судорогой тело на спине лежать отказывалось, всё время валилось обратно. Тогда Корышев перевалил Баринова на другой бок, вытащил из его рук одеяло и просто прикрыл беднягу.

— Я знаю, что есть предписанная в этом случае последовательность применения медикаментозных средств, — проговорил Корышев. — Но что и как делать, может знать только Айболит. Боюсь, что даже если мы тут сядем над Бариновым втроём, толку не будет…

— Да, ты прав, — согласилась я. — Это может длиться бесконечно, пока организм не сломается.

Я отправила Ромку за горячей водой и полотенцами.

Когда он вышел из комнаты, Корышев сурово спросил:

— Ты знала?

— Знала что? Что Димка — кикимора? Конечно, нет.

— Что значит «конечно»? Это вовсе не само собой разумеется. Если ты знала и молчала, я не удивлюсь, это вполне объяснимо. Это даже нормально, я бы сказал…

— Никита, я не понимаю, о чём ты.

— Я о том, что это нормально, когда человек никому не выдаёт тайну друга.

— Слушай, какое тебе дело до моих тайн? В любом случае ты к ним никакого отношения не имеешь.

Корышев только вздохнул, а я продолжила:

— Ничего я не знала. Только недавно я подумала: вот служит в дружине тот самый пограничник, которого мы ищем. А они ведь там все стремятся к тому, чтобы стать кикиморами. А вдруг и он тоже кикимора. И я спрашивала Димку, получится ли у дружинника скрывать, что он кикимора. Порешили, что теоретически он может скрывать, а практически это невозможно…

— Правда, Дмитрий? — с деланым удивлением спросил Корышев. — Неужели невозможно?

Димка лежал в той же позе, но взгляд его был уже осмысленным. Приступ в очередной раз схлынул.

— Простите меня, ребята… — проговорил Баринов. — Попали вы со мной… Да и я теперь попал.

— Да мы-то что, — отмахнулся Корышев. — А вот ты попал, что есть, то есть.

— Никита, прекрати! — возмутилась я. — Ему помочь надо, а ты…

— А я что делаю?

— А ты издеваешься над ним.

— Ой, правда? — сокрушённо вздохнул Корышев. — Это по старой памяти, видимо. Старая память, она у меня дурная, всякую дрянь помнит…

— Да заткнись ты! — я подскочила к нему и изо всех сил толкнула в плечи. — Лучше уйди прочь, я одна справлюсь!

— С кем ты справишься? С ним? Да ты посмотри на него, в нём хорошо за центнер будет. Я и то его с трудом ворочаю.

— Ромка поможет.

Но Корышев покачал головой и пошёл навстречу Ромке, который тащил парящее ведро с водой и несколько старых махровых полотенец.

Намочив полотенца в горячей воде и хорошенько их отжав, Корышев откинул с Баринова одеяло. Димка вздрогнул и несмотря на своё плачевное состояние, при котором, казалось бы, уже не до приличий, явно смутился, что я вижу его в затрапезного вида труселях.

— Да ладно тебе, расслабься, — сказал Корышев миролюбиво. — Сейчас станет немного полегче, а там и Айболит приедет.

Корышев ловко обернул Баринова горячими полотенцами. Так следующий приступ можно было немного оттянуть.

Никита сел на пол, чтобы было удобнее разговаривать с больным.

— Как же ты умудрился-то так зашифроваться? — спросил он с интересом.

— Я — чёрный, — отозвался Баринов. — Если ты знаешь, что это значит. Таким, как я, проще.

— Верно. Такие, как мы, и не на такое способны, — согласился Корышев.

Баринов только усмехнулся.

— Лада, давай-ка, звони Малеру, — сказал Никита, оборачиваясь ко мне. — Без него мы не справимся. Было бы дело в рейде, забрал бы его на передержку однозначно. Его обколоть нужно и наблюдать в стационаре. Звони.

— Ребята, да не надо… — простонал Баринов, ворочаясь в мокрых полотенцах. — Я сам выберусь! Не палите меня, ребята! Вы ж понимаете, крышка мне, если правда вскроется…

Я тоже присела перед диваном.

— Дим, а без Эрика тебе другая крышка может приключиться. Та, которая совсем с концами… Ты не бойся. Эрик сроду ни одной кикиморе не причинил вреда.

— Ни одной не причинил, значит, я первый буду, — брякнул Баринов, мелко вздрагивая. — Он мне тот ментолин для Корышева не простил.

— Не говори ерунды! — рассердилась я и вынула телефон.

Пока я слушала гудки в трубке, Корышев наклонился к Баринову и поинтересовался вполголоса:

— А кстати, собрат по несчастью… У тебя ничего не ёкнуло, когда ты меня пытал?

Землисто-серый от мучений Баринов умудрился вспыхнуть нервным румянцем:

— Я ж для Ладки… Ради Серова. Он же классный парень был, настоящий, надёжный…

— Угу, понял, — кивнул Корышев задумчиво. — Ради Серова. Молодец ты, конечно…

Эрик, наконец, ответил мне, но, видимо, совсем через силу. Обиделся он на меня здорово. Но, услышав, какие у нас проблемы, дал короткие инструкции и сказал, что сейчас возьмёт такси и приедет.

Убрав телефон, я принялась искать сумку Баринова, с которой он редко расставался. Нашла я её тут же, в комнате, и принесла к дивану.

— Дима, ты ведь точно с собой медикаменты носишь…Эрик велел тебе пока стандартный релаксант вколоть.

— Поройся, там есть коробка, плоская такая, — проговорил Баринов, стуча зубами.

Я потрогала полотенце на нём.

— Никита, тряпки остыли. Растереть надо.

Корышев сбросил мокрые, но уже холодные тряпки и оставшимся сухим полотенцем стал растирать Баринова. Тот только постанывал.

— Ты давай-ка, старайся держаться, — сказал Корышев, орудуя полотенцем. — Говори что-нибудь… Например, объясни, как ты столько лет в дружине, а никто тебя не вычислил? А как же отпечатки и другие персональные данные?

— Я в прошлой жизни компьютерщиком был… Очень неплохим, кстати, — глухо пробормотал Баринов. — Исправил в нескольких базах данные на себя. Не подкопаешься…

— И за все годы со старыми знакомыми не сталкивался?

— Бывало.

— И как выкручивался?

— По-разному.

— Ты не бухти под нос, чётко говори, это помогает. И как же выкручивался? Ну, например, в последний раз?

— В последний раз?.. В последний раз Ваське голову проломил, — промямлил Баринов.

Корышев растерянно посмотрел на меня:

— Это тот, недавний случай в подвале?

— Похоже на то… Дима, так это Василий про твой чёрный кокон страшилку рассказывал?

— Не знаю, не слышал. Но если про мой, то там было, о чём порассказать, — мрачно пробурчал Баринов и закрыл глаза.

— Всё это очень интересно, — заметил Корышев. — Но отложим. Лада, ты хотела найти релаксант.

Я снова полезла в сумку и вытащила две одинаковые прямоугольные жестяные коробки.

Я раскрыла первую и сразу поняла, что убийство кикиморы Василия — это не самое серьёзное деяние Баринова. В коробке небрежно проложенные тряпочкой — чтобы не бренчали, видимо — лежали тёмно-синие тарки трансформации.

— Никита, как это тебе?

Корышев взял у меня коробку, взглянул, задумался, закусив губы.

— Ты знаешь, что это? — Корышев сунул к лицу Баринова раскрытую жестянку.

Баринов скосил глаза и через силу усмехнулся.

— Значит, знаешь. Откуда это у тебя?

Баринов ещё раз усмехнулся и опять промолчал.

— Сам принёс или тебе это дали?

Ответа не было.

— Много ты таких штук использовал? Как давно начал?

Баринов молча закрыл глаза. Его сильно затрясло. Приступ вернулся.

— Никита, не надо. Он опять не может говорить, — заступилась я за беднягу. — Ты же видишь.

— Вижу, — сурово согласился Корышев, потом обернулся к тихо сидящему в уголке Ромке. — А ты знаешь, что это?

— Знаю, — ответил тот. — Эта штука из обычного человека кикимору делает.

— Откуда знаешь?

— Димон рассказал.

— Где он их взял, говорил?

— Даёт кто-то, время от времени. Давно уже.

— И как с ней обращаться, показал тебе?

— Угу, — осторожно кивнул Ромка и покосился на дверь. Похоже, он не прочь был сбежать от греха подальше.

— И ты пробовал?

— Да.

— И что скажешь?

— Хорошая штука. Нужная.

— Не понял… — изумился Корышев. — Значит, делать из людей кикимор — хорошо?

Ромка вдруг встрепенулся и ответил с вызовом:

— Да, хорошо. Надо, чтобы больше и больше кикимор было! Пока нас мало, нас никогда не оставят в покое. Всегда будут травить, гонять, истреблять… Когда таких, как мы, будет большинство, мы сможем жить, как люди! Тогда с нами не смогут не считаться!

— Тогда уже ты сможешь обыкновенных гонять и гнобить?

— Некоторые заслужили! — прищурился мальчишка.

— И сестрёнок своих тоже кикиморами сделаешь?

— Когда подрастут.

Корышев тяжело сглотнул, а потом выдал:

— Да я тебе башку откручу, революционер хренов! — и рванулся к мальчишке.

Тот вскочил, уронив стул, на котором сидел, и, увернувшись от Корышева, бросился за дверь. Корышев не успел его поймать, только отчаянно выругался ему вслед.

— Вот с самого начала мне этот шкет не понравился, — пробормотал он.

— Да он просто дурак безмозглый!

— Не просто дурак, а опасный дурак! И не безмозглый, а вполне сознательный. Я его ещё отловлю, идиота мелкого… — прошипел Корышев.

Мы с ним вдвоём снова присели перед Бариновым.

— Где же Айболит?! — раздражённо уточнил Корышев.

— Где-то едет. Будет, раз обещал… Никита, откуда у Димки тарки? Кто-то и правда даёт их или?.. Или он тот самый?

— У пацана спрашивать бесполезно, он как испорченный телефон. Так что первая задача вытащить Дмитрия, а потом его аккуратно расколоть.

— Слушай, Никита, ты сказал только что «было бы дело в рейде»… Какого чёрта?! Что ты знаешь о рейдах?!

— Да ничего я о рейдах не знаю, — мрачно отозвался Корышев и тут же торопливо заговорил. — Давай-ка так сделаем: на вот тебе ключи от моей квартиры, сейчас такси тебе вызовем, поезжай ко мне, будь там как дома, жди Райду. Он вот-вот должен вернуться.

— Может быть, всё-таки поедешь сам? А я с Димкой останусь?

— Вот прямо сейчас, в этот момент, Райде я больше доверяю, чем Баринову и его юному сподвижнику. Сегодняшние новости Райда должен узнать с порога, поэтому поезжай быстрее, — проговорил Корышев, на всякий случай оглянувшись на полумёртвого Баринова. — А тут, когда приступ пройдёт, мне ещё раз нужно Дмитрия выспросить, пожёстче.

— Зуб за зуб, с ментолинчиком?

— А посмотрим на его поведение, — зловеще процедил Никита.

— Корышев!

— А что, похоже, что я счёты сводить буду? — огрызнулся он. — Жив будет твой Баринов, не переживай. Релаксант я сейчас сам вколю, Айболита дождусь, всё будет в порядке.

Такси приехало по вызову очень быстро. Корышев вышел на улицу проводить меня. Подозрительно поглядывая по сторонам, не прячутся ли за кустами недобитые юные революционеры, он ещё раз велел поспешить, но быть осторожной, и обещал держать связь на случай, если у Баринова удастся что-то выведать.

Он смотрел вслед такси, пока машина не завернула за угол.

Это был какой-то другой подвид Никиты Корышева. Он очень сильно отличался от того нелюдима и мизантропа, которого я спасла когда-то из глубокой лужи. И на равнодушный ко всему футляр он теперь тоже не был похож.

Добиралась я долго. Такси кружило по центру, объезжая бесконечные зоны дорожных работ и пробки.

Звонок Корышева раздался, едва таксист высадил меня на улице Мира.

— Лада, ты уже на месте? — голос Корышева был строг и тревожен.

— Почти. Подъехала только. Что у вас?

— Айболит сделал всё, что нужно. Вроде помогло. Приняли мы у Баринова исповедь…

— И? Что тянешь-то, говори, давай!

— Он сказал, что тарки ему даёт Виталий Карпенко. Уже почти три года. Ему ли одному даёт — неизвестно. И вписаться в режим дружины Баринову тоже помогал Карпенко, прикрывал по полной. Меньше месяца при другом начальнике дружины — и вот результат… Лада?! Ты что молчишь?

— Я не верю.

— Выбор-то невелик. Или Баринов лжёт и увиливает, и тогда я с трудом себе представляю, что же он за гнида такая. Или Баринов не лжёт. И тогда вся наша великая коалиция со всеми нашими планами оказывается в неотвратимой жопе, потому что мы все, как на ладони теперь. Выбирай, какой вариант тебе больше нравится.

— Виталию звонили?

— Эрик звонил, у того телефон вне доступа, что может означать всё, что угодно.

Я стояла посреди двора перед подъездом Корышева, и мне на мгновение показалось, что ни в чём не осталось смысла. Всё, что произошло за этот месяц, всё было зря. И моё дурацкое путешествие в пограничье, и гибель Макса, и мои попытки выжить и не сойти с ума, и незаслуженная обида, которую я нанесла Эрику…

— Я не верю.

— Не надо пока ни во что верить или не верить, — спокойно, даже вкрадчиво произнёс Корышев. — Просто дождись Райду и слово в слово передай, что я сейчас сказал. А после он сам решит, в какой момент и с кем связаться.

Я убрала телефон, вытащила из кармана ключи Корышева и вошла в подъезд.

Впервые мне пеший подъём по лестнице дался с невероятным трудом. Я шла медленно, едва волоча ноги, как старуха.

Димку Баринова я любила — по-приятельски, конечно. Мне казалось, вот она, та самая дружба между мужчиной и женщиной, в которой никаких подтекстов, кроме взаимопомощи и доброго отношения друг к другу. Да окажись, например, Корышев тем самым пограничником, я бы сначала удивилась, а, подумав, удивляться перестала бы. Но с тем, что Баринов — враг, да ещё выставляющий себя чуть ли не героем, с этим смириться было невозможно.

С Карпенко всё было ещё проще. Виталик был не просто свой. Он был совсем свой. Столько лет он помогал Эрику, прикрывал его в подвале, закрывал глаза на то, как ребята в дружине решали свои мелкие проблемы. Да, ему приходилось вспоминать время от времени, кто тут начальник, но он всё-таки хотел нам всем добра и до последнего оттягивал крайние меры.

Я дотащилась до квартиры Корышева, подняла руку с ключом, готовясь сунуть его в замок, и только тут разглядела, что входная дверь взломана и просто прикрыта. Взломали, похоже, не особо заботясь о том, чтобы это замаскировать.

Изнутри ломать дверь было незачем — там всё открывалось без проблем. Поэтому, если предположить, что Райда уже прошёл через портал и покинул квартиру, то сделал бы он это без шума и разгрома. Значит, ломились снаружи.

Как в этой ситуации поступают нормальные, умненькие девушки? Правильно. Они отбегают на безопасное расстояние и звонят хозяину квартиры. И ни в коем случае не лезут внутрь, рискуя не просто получить лишний раз по голове, а и вовсе её, головы, лишиться.

Сколько я уже раз проваливала такие тесты на благоразумие, невозможно сосчитать.

Я осторожно открыла дверь и вошла в узкий коридорчик, в котором горел тусклый свет.

Успела я сделать всего несколько шагов, как совсем рядом в комнате загрохотало.

Я вбежала туда, даже не успев сообразить, что же происходит. И только увидев всё своими глазами, поняла, что это были несколько выстрелов подряд.

Посередине студии, неловко привалившись к одному из диванов, лежал на полу Райда. Он слабо елозил ногами по полу, то ли пытаясь подняться, то ли отползти куда-то подальше от того, кто стоял над ним с пистолетом в руке.

Пистолет был в руке Виталия Карпенко, а на груди Райды, на его светло-серой водолазке чернели три отверстия, ткань вокруг которых медленно набухала кровью.

— Виталик, ты рехнулся?!

Карпенко оглянулся на меня и приветственно помахал левой рукой, а потом поманил к себе:

— Делать тебе здесь нечего, но раз уж пришла, иди сюда!

— Виталик, ты зачем?.. — начала я, устремившись прямиком к раненому, но Карпенко резко выставил руку и остановил меня:

— Ну-ка, ты эти замашки сестры милосердия оставь.

— Виталик… Виталик, тебя Эрик ищет, дозвониться не может! — попробовала я схитрить.

— Ничего, я ему потом сам позвоню, — усмехнулся Карпенко.

Райда внимательно смотрел на меня с выражением искреннего сожаления. Он чуть заметно качнул головой в сторону входной двери, но я только растерянно улыбнулась в ответ. Вряд ли у меня получилось бы сбежать от Карпенко, который цепко держал меня за плечо.

— Ну, что, Ладка, покончим с нашим пограничником, как думаешь? — произнёс Карпенко решительно. — Мы не в Голливуде, речи на полчаса говорить не будем. Просто покончим с ним, и всё.

— Виталик, не надо.

— Что значит «не надо»? — удивился Виталий. — Ты не заговаривай мне зубы. Очень даже надо, тебе в первую очередь.

— Виталик, я ничего не понимаю… Вы же решили тогда на озере…

Карпенко покачал головой:

— На войне, Ладка, окончательных решений не бывает. Только оперативное реагирование на ситуацию.

— Что ты наделал, Виталик?

— Ты же вроде сама хотела с ним посчитаться? — усмехнулся Карпенко и, взяв пистолет за ствол, протянул его мне рукояткой вперёд. — На, держи!

Я отвела руки за спину.

— Держи, что ж ты?! — Карпенко мотнул головой в сторону Райды. — Вот так всё и спустишь ему за красивые глаза?

Я взяла пистолет. Виталик так легко подал мне его, но в моей руке он оказался раза в три тяжелее, чем с виду.

— Держи его на прицеле! — приказал Карпенко.

Райда прямо на глазах становился всё бледнее, а кровавые пятна на его груди хоть и медленно, но становились всё шире. Он переводил взгляд с пистолета в моих руках на Карпенко и обратно и, казалось, тоже пытался как-то оперативно отреагировать.

— Подними ствол! — резко приказал Карпенко.

— Не буду.

— О, разнюнилась уже… — презрительно фыркнул Виталий. — Ты ж у меня сама оружие выпрашивала, забыла? А кто тебя в пограничье обманом забрал? Кто кикиморой сделал? Кто Серова твоего любимого с крыши сбросил?.. Стреляй, хватит сопли распускать!

— Я не стану.

Карпенко покачал головой:

— Ой, девки, девки… Кое для каких дел вы ах как хороши, для остальных никуда не годитесь… Ну, о-кей, я не гордый и не ленивый. Не хочешь — как хочешь, я закончу все дела сам.

Рука Карпенко нырнула назад под куртку, и тут же с характерным щелчком раскрылось выкидное лезвие.

— Виталик, не смей!

— Да заткнись ты, идиотка, с тобой я потом разберусь, — буркнул Карпенко и, отведя руку с ножом, шагнул к Райде.

Я развернулась в сторону Карпенко и приподняла пистолет.

— Нет, Виталик! Слышишь, нет!

Он замахнулся, я вздрогнула. А в тот момент, когда он стал опускать руку, я нажала на спуск. Выстрел оглушил, а отдачей меня отшвырнуло метра на два.

Виталий лежал радом с Райдой, завалившись на бок и неловко подогнув под себя ногу. На лбу его ближе к левому виску чернело входное отверстие.

Кроме меня, никто не стрелял. А я же не целилась в голову. Я вообще не целилась, просто хотела, чтобы он остановился…

Тяжёлый пистолет, наконец, выскользнул и с грохотом свалился на пол. Я упала на колени рядом. Не хватало воздуха и хотелось в голос заорать.

— Тихо, тихо, всё хорошо будет, всё нормально…

Я сначала не поняла даже, кто со мной говорит.

— Тихо-тихо-тихо… — Райда прошелестел еле слышной скороговоркой, пытаясь приподняться. — Ты защищалась.

— Нет…

— Ты защищалась. Он не оставил бы тебя в живых, — тихо, но твёрдо сказал Райда. — Ты всё правильно сделала.

Я сдавленно замычала на выдохе, меня душили яростные и совершенно беспомощные слёзы.

— Тихо, девочка, тихо… Соберись. Соберись, пожалуйста. Мы должны убедиться, что всё не зря… Проверь его карманы. Внимательно.

Я с трудом понимала, что он говорит.

— Ты меня слышишь, Лада? — Райда с огромным усилием повысил голос. — Обшарь его карманы!

Я поднялась на ноги и подошла к телу Карпенко.

В джинсах у него ничего не было, кроме полупустой пачки сигарет. В нагрудном кармане рубашки только удостоверение и права. А вот во внутреннем кармане расстёгнутой куртки я нащупала что-то странное, будто орехи или камешки.

Я вытащила наружу небольшой полиэтиленовый пакетик с защёлкой-слипом. В нём глухо постукивали друг о друга с дюжину небольших пластиковых штучек, похожих на детали детского конструктора: несколько тёмно-синих кубиков с перламутровым отливом, оранжевые молекулы и нежно-салатовые пирамидки.

— Отлично, — выдохнул Райда. — Тарки проникновения, одиночной трансформации и групповой трансформации… Вот чёрт… Я фантастически прокололся на этом деле. Но… Ты это сделала, Лада. Твой город стал чище, так что не плачь. Не плачь, пожалуйста…

Этого всего не могло быть.

Я сидела рядом с трупом Карпенко и не могла ни о чём думать.

Он был нашим другом, а я просто взяла и пальнула ему в лоб…

— Лада, подойди ко мне, пожалуйста.

Я посмотрела на Райду. Водолазка на его груди была уже ровного алого цвета.

— Тебя надо перевязать, — я шмыгнула носом, приподнялась и переползла к Райде.

— Не, уже не надо, — он вяло отмахнулся. — Сердце пробито, бесполезно всё…

— Было бы у тебя сердце пробито, ты бы со мной не разговаривал, — буркнула я и взяла выпавший у Карпенко нож.

Я разрезала на Райде водолазку. Три отверстия в груди понемногу, но непрерывно кровоточили.

— Я сейчас что-нибудь придумаю, — я стала подниматься, чтобы поискать что-то для перевязки. — Подожди…

— Стой! — резко осадил меня Райда. — Сказал я тебе: бесполезно. Считай, я мёртв уже.

— Но ты жив! Мёртв Виталик, а ты с какого-то хрена жив!

— Тихо… — Райда покачал головой. — Есть такая штучка, тарк, он у меня в заднем кармане… Раны он не залечивает, но может придержать кровь, не даёт ей вытечь фонтаном. Действие этого тарка уже закончилось. Не надо со мной возиться, это не поможет. Пара минут, и всё. Мне надо только успеть тебя попросить кое о чём…

— А прощать тебя я не собираюсь, не надейся.

— Я не этого прошу. Я, что мог сделать, сделал. Остального всё равно не вернуть и не исправить, — Райда поморщился и тяжело вздохнул. — Ты только знай: ничто не было просто забавой…

— Да, я помню: был нужен крутой футляр со смыслом…

Райда горько поморщился, но не возразил. Только сказал настойчиво:

— Одна у меня просьба: ты пощади Алишу.

— Что? Далась она мне…

— Ты будешь в полном праве сделать всё, что угодно. Поэтому могу только просить. Мне больше нечем тебе заплатить и нечем оправдаться. Пощади её, даже если причины не будет, — Райда облизнул губы, не сводя с меня взгляд. — Пожалуйста!

— Я вообще не понимаю, о чём ты!

— Потом обязательно поймёшь, — Райда вздохнул и прикрыл глаза. Кровь из ран потекла бойчее, мерными толчками.

И тут… я не знаю, откуда она взялась. То есть, знаю, конечно: прошла через портал и вошла в квартиру, не представляя, что увидит тут.

Алиша возникла на пороге террасы и с отчаянным воплем, полным боли, бросилась к Райде. Окинув его взглядом, она что-то сказала на своём языке, очень требовательно. Райда слабо покачал головой и в ответ произнёс несколько длинных фраз. Алиша побледнела, стала кричать сквозь слёзы, то ли не веря услышанному, то ли протестуя. Но Райда ещё раз покачал головой, потом снова заговорил, тихо, но уверенно. В конце он задал вопрос. Алиша молча кивнула, стараясь не разрыдаться. Он протянул руку, и даже не погладил, а только провёл по её щеке тыльной стороной ладони, а потом закинул руку Алише на шею. Она подтащила его на себя, обняла, прижала к себе, как ребёнка. Они оба затихли.

Когда в комнату ворвались Эрик и Никита, я просто сидела на полу, глядя, как Алиша баюкает Райду, гладит его длинные пряди, рассыпавшиеся по плечам, что-то тихо и ласково рассказывает ему, словно сказку. Райда уже ничего не слышал.

— Ладушка, ты цела? — подсел ко мне Корышев.

Я не ответила ему, подняла голову к склонившемуся надо мной Эрику, и меня снова затрясло:

— Это я, Эрик, я Виталика убила.

Дядя только тихо охнул. Я не смогла смотреть ему в глаза и отвернулась.

— Нечем тебе больше гордиться, Максюша… — тихонько прошептала я себе под нос, когда Эрик побрёл осматривать тело своего друга.

— А ну-ка, — проговорил Никита, продолжавший осторожно поддерживать меня. — Давай-ка я тебя на диван пересажу.

Он действительно пересадил. Перенёс, легко подняв меня с пола. Я забилась в угол огромного пухлого дивана и просто закрыла глаза. Меня больше не интересовало, что происходило в комнате. И я всё время чувствовала, что Корышев держит меня за руку.

Потом раздался голос Алиши:

— Райда велел передать вам его слова. Этот человек — из пограничья, отлучённый. Тот самый, кого мы искали. Он смертельно ранил Райду, хотел добить ножом. Лада его застрелила. На всём оружии теперь её отпечатки. Райда велел, чтобы вы подтёрли всё, а потом вложили нож в руку отлучённому, а пистолет — Райде, и только тогда вызывали дружину и полицию.

— Это всё? — сурово уточнил Эрик.

— Всё, — подтвердила Алиша.

— Ну, спасибо. Сами бы не сообразили, — раздражённо буркнул Эрик. — А тебе лучше исчезнуть отсюда, осторожно и быстро.

— Уйду обратно по порталу, — безжизненным голосом произнесла Алиша.

— Лада, я провожу Алишу, хорошо? — раздался надо мной голос Корышева.

— Ты у меня разрешения спрашиваешь? — изумилась я, открывая глаза. — Я тебя не держу.

— Мне надо знать, ты в порядке? — настойчиво уточнил он.

— Нет, Никита, я не в порядке. Но это не удивительно, правда? Иди, куда хочешь. В ближайшее время я с этого дивана точно никуда не денусь.

Он погладил меня по плечу и побежал на террасу, куда уже вышла Алиша.

Я снова откинулась на пухлую спинку дивана, глядя, как Эрик ходит между двумя телами с телефоном у уха.

Потом он подошёл ко мне.

— Ну, как ты?

— Жива, — отозвалась я, стараясь унять дрожь. — А ты?

Эрик развёл руками:

— Многовато событий для одного дня.

— Прости меня, пожалуйста.

Эрик отмахнулся:

— Совсем ты не о том, — он сел рядом, проверил мой пульс, посмотрел в глаза. — Симптомов нет?

— Эрик, я только сегодня ночью вышла из кокона, ты забыл?

— После такой встряски возможен повторный, ты же помнишь, как было с Вероникой. У меня с собой нет успокоительного, а было бы кстати.

— У меня есть, — сказал подошедший Корышев. — Сейчас принесу.

Эрик отправился встречать дежурную группу дружинников, а Корышев, повозившись в своём кухонном уголке, принёс мне стакан воды и огромную зелёную пилюлю.

— Ты уверен, что это не тарк? Превратишь ещё меня в неведому зверушку…

— Нет, зверушки из тебя, пожалуй, не получится, — серьёзно сказал Корышев. — Но лёгкий обморок возможен. Для нас вполне заменяет сон, которого мы лишены.

— Это запрещёнка, что ли?

— Нет, всего лишь импортная новинка.

Я протянула руку, и он сбросил мне в ладонь огромную капсулу с жёлудь величиной. Я проглотила её и подивилась, как она не застряла у меня в горле. Корышев заботливо придерживал стакан, пока я запивала.

— Когда кикимора убивает, выходя из кокона, или во время срыва, она хотя бы не осознаёт этого. А я не представляю, как мне теперь обо всём этом забыть, — проговорила я, когда Корышев отставил стакан.

Он горько вздохнул и вдруг привлёк меня к себе и осторожно погладил по голове. Я ткнулась в его плечо, и слёзы всё-таки полились, и сдержать их было уже невозможно.

Мы долго сидели так. Вокруг уже сновали какие-то люди, слышались голоса и странные звуки, что-то происходило, может быть, даже нечто очень важное. А Корышев всё обнимал меня, заслоняя от всех. Слёз накопилось на доброе ведро, но они всё-таки закончились, и мне стало спокойно, даже как-то почти безразлично, словно меня уже ничего и не касалось. Очень было похоже на дрёму. И это, к счастью, был не кокон. Я не чувствовала ни тошноты, ни вялости, только полную пустоту и безразличие.

И вдруг среди этого заторможённого ада надо мной раздался негромкий голос, который я не узнала, но прекрасно расслышала сказанное: «Горжусь тобой, родная. Ещё сильнее, чем прежде…». Я резко отпрянула, отталкивая Корышева, и тут же потеряла сознание.

Когда я очнулась после успокоительного обморока, я была уверена, что открою глаза и упрусь взглядом в знакомый потолок своей комнаты. Но оказалось, что я всё ещё лежу на пухлом кожаном диване Корышева, укутанная красным клетчатым пледом, а под головой у меня подушка в прохладной и скользкой шёлковой наволочке. В огромной комнате горели два низких торшера, за окном уже явно ночь, а вокруг никого.

Я мгновенно вспомнила всё произошедшее в подробностях, и меня аж в воздух подбросило. Я скинула плед и вскочила разом на ноги.

— Куда рванула?! — раздался сзади голос Корышева. — С добрым утром, кстати!

Я обернулась к нему. Корышев был уже в домашних мятых брюках и такой же мятой льняной рубашке с закатанными рукавами.

— А разве утро? — растерялась я.

— Как посмотреть. Четыре утра… или ночи. Дождь идёт, темновато поэтому.

Я уставилась на то место, где совсем недавно были два мёртвых тела. Их увезли, пятна замыли, а на этом месте лежал мохнатый ковёр.

— Почему я здесь?! Почему Эрик не забрал меня домой?!

— Потому что он уехал не домой. Марецкий велел ему срочно приехать в штаб, — пожал плечами Корышев. — Мы решили, что тебе лучше остаться здесь, а когда очнёшься, я тебя отвезу домой.

— А?.. — я махнула рукой на коврик.

— Дружинники увезли. Марецкий насмерть бился с полицией за подведомственность инцидента…

— Я таких слов не знаю.

— Он хотел оставить расследование за дружиной. Дело чести, всё такое. Полицаи возражали. Но Марецкий был убедителен, он умеет, — фыркнул Корышев. — Мы с Эриком оба дали показания, что Карпенко был у меня в гостях и ждал нас здесь, а когда мы втроём вернулись, то побоище с участием неизвестного уже состоялось… — продолжая говорить, Корышев направился в кухонный уголок и принялся там доставать чашки. — … Выглядит всё так, будто Марецкий в это поверил.

— Точно поверил? Он не дурак, вообще-то.

— Именно что не дурак, — подтвердил Никита. — Понимает, что убийство своего предшественника ему лучше быстро и триумфально раскрыть, причём так, чтобы у события не оказалось далеко идущих последствий. И не важно, что он сам по этому поводу думает.

— А что мы думаем по этому поводу?

— В каком смысле? — удивился Корышев.

— Кого я убила со страху? Опасного врага или старого друга?

Корышев страдальчески покачал головой и шагнул ко мне, но я подняла руку:

— Давай больше не будем обниматься. Я не прошу меня жалеть, просто ответь.

— Эрик недавно звонил мне из штаба, — сказал Никита. — Собрались оповестить родных погибшего, и выяснилось, что жену и детишек Карпенко, тех самых, о которых все так или иначе от него слышали, никто никогда не видел. Когда Карпенко собирал у себя ребят на шашлыки, жена его с детьми каждый раз якобы была то на курорте, то у тёщи. И соседи по подъезду сказали, что мужчина всегда жил один. Так что не было у него никого на самом деле. А вот тарки были, ты же своими руками их вынула из его кармана.

— Но кикиморой он не был!

— Не был, судя по всему. Это и не обязательно. Даже наоборот, для его миссии тут полезно было иметь обыкновенный организм. Он ведь лет двенадцать в питерской дружине провёл, никогда не был жесток с кикиморами, всегда нормально к ним относился, имел всю информацию о людях. Представляешь, какой простор для массового изготовления и подбора футляров? Поэтому Питер и был всегда в первых строчках угрожающей статистики по ККМР.

Я поёжилась. Никита ещё некоторое время на меня встревоженно смотрел, потом снова повернулся к своим чашкам.

— Основная версия у них пока такая, — сказал он. — Карпенко знал своего убийцу раньше, пригласил его сюда, и здесь они успели что-то не поделить. Наверное, позже Марецкий захочет и твоих показаний. Надеюсь, ты понимаешь, что должна говорить, чтобы не подвести ни себя, ни нас с Эриком.

— Конечно, понимаю, — я подошла к Корышеву, положила руку ему на плечо. — Спасибо тебе, ты очень помог мне вчера. И таблетка сработала.

— Для чего ещё нужны друзья? — усмехнулся он. — Какой кофе будешь?

— Никакой.

— Почему?

— Не голодна, и нет настроения совершенно. Давай в другой раз. Сейчас мне ни до чего, если честно. И отвези меня домой, пожалуйста. Побыстрее.

— А что за срочность в четыре утра ехать домой?

— Вероника там одна.

— Я с ней разговаривал пять минут назад, она в полном порядке. Нет никакой необходимости подрываться домой среди ночи.

— Есть необходимость. Мне надо собираться.

— Куда?

— Меня должны вызвать на передержку, официально, с вещами. Надо собрать чемодан.

Корышев шумно вздохнул, отставил свои чашки с ложками и повернулся ко мне.

— Тебя не вызовут.

— Почему это?

Он кивнул на ближайший к дивану журнальный столик:

— Вон твоё заявление лежит. Марецкий не успел отдать его в регистрацию, я его вчера сразу же отобрал у него.

— Как?! Зачем?!

— Как? С помощью кнута и пряника, — буркнул Корышев. — На этого прожжённого карьериста тоже есть способы воздействия. А зачем… А затем, что это очень плохая идея, и реализовать её я тебе не дам. Я сделал то, что сделал, потому что так надо. И точка.

— Что ты себе позволяешь, Корышев?!

— Я себе позволяю всё, если это тебе на пользу.

— Я ведь пойду опять к Марецкому и сделаю по-своему!

Он только плечами пожал и горестно покачал головой:

— Ну, почему же так? Что с тобой? Почему тебе так хочется сгубить себя?!

— Я объяснила это Эрику, и примерно то же самое я сказала вчера тебе. Я не смогу больше здесь жить. Здесь всё напоминает мне о том, чего у меня больше нет… Я не собираюсь себя губить. Я хочу справиться с этим и никого не напрягать собой. Раньше это называлось «уйти в монастырь» и никого бы не удивило. Почему все так удивляются сейчас, я не понимаю.

Корышев о чём-то крепко задумался. Стоял, прислонившись спиной к буфету, рассеянно потирал то лоб, то подбородок и напряжённо думал.

— Никита, не надо искать способ меня отговорить. Ты ведь не можешь знать, что со мной происходит.

— Так расскажи, — хрипло буркнул он.

— Да я с ума схожу. По-настоящему. Я разговариваю с людьми… С тобой, например. И я слышу слова, которых ты не говорил…

— Может, говорил всё же? — Никита растерянно откашлялся.

— Да не мог ты говорить о том, о чём не знаешь и знать не должен! А я это слышу!

Он ещё раз покашлял в кулак и сказал деловито:

— Расскажу тебе сейчас одну вещь. Есть в пограничье один сложный и очень редкий тарк, называется он «тарк бессмертия» или «девять жизней»…

— Никита, не надо. Ты лучше Эрику потом расскажи. Он очень этим интересуется. А мне всё осточертело. Не могу больше об этом слышать.

— Не в самом тарке дело. Дело во мне. И я не могу больше это в себе держать, — сказал он с отчаянием.

Да ладно, что мне, трудно выслушать человека лишний раз? Поэтому я покорно кивнула:

— Хорошо, не надо держать. Давай, выкладывай.

— Тарк бессмертия создали очень давно. Бессмертие тут относительное: оживить тело этот тарк не в состоянии. Но, если с момента смерти ещё не прошло девять суток, он оставляет душу умершего человека в материальном мире или в пограничье, не даёт ей уйти за грань…

— По-моему, это не очень-то милосердно, оставлять душу неприкаянной.

— А душу неприкаянной не оставляют. Задаётся принудительное подселение, направление в один из свободных футляров. Лучше в достойный и подходящий, но в принципе любой сойдёт. Активировать тарк может кто угодно, если умеет. И сам смертельно раненый, если он в состоянии, или, допустим, его верный спутник. Там есть определённые правила составления кодового слова, всё непросто, нужно учесть уйму параметров: кого именно и как задействовать. Но сведущий человек справится… — Никита замолчал и опять о чём-то задумался.

— И к чему ты всё это мне говоришь? О чём я должна догадаться?

Никита будто не услышал моего вопроса. Он очнулся от своих раздумий и продолжил:

— Секрет этого кода хранили очень тщательно, но, когда появился риск, что он попадёт в чужие недостойные руки, его уничтожили. Остались уже изготовленные древние тарки. Время от времени они всплывают в пограничье. У семьи Райды был доступ к нескольким. Такими тарками не злоупотребляли. Например, его могли дать воину, идущему на смерть, если он был единственной опорой рода. Вот и мать Райды отдала последний тарк бессмертия, которым владела, своему сыну. Она знала, что Райда рискует и опасалась, что когда-нибудь это плохо для него закончится. Так и случилось вчера…

— Так вот к чему ты клонишь! Райда вчера умер, но он не умер?! Пришёл в тебя навечно жить?!

— Райда вчера умер, — вздохнул Никита. — Совсем, окончательно.

— Почему же он не применил этот чудесный тарк?

— Потому что тарка у него уже не было. Он его уже израсходовал, — пояснил Никита.

Я вспомнила, как умирал Райда. Как в панике орала на него Алиша. Может быть, она ожидала запланированного чуда, но услышала, что надежда её напрасна. Тогда её можно понять, в такой ситуации и не так ещё заорёшь…

— Ну, допустим. Я всё равно не понимаю, что ты хочешь мне сказать.

Никита взглянул мне в глаза и проговорил:

— Райда израсходовал тарк бессмертия для того, чтобы искупить свою вину. Это было для него очень важно. Сделал он это, как обычно, никого не предупреждая, ни с кем не советуясь и полагаясь только на собственные представления о том, как ему следует поступить… Его не волновало, малыш, как мы с тобой теперь будем с этим справляться.

Я сделала шаг назад и покачнулась. Никита рванулся и поддержал меня.

— Ты не сходишь с ума, Ладушка, — тихо сказал он прямо мне в ухо. — Это я не могу сдержать себя, когда это нужно. А потом ещё и отнекиваюсь вместо того, чтобы признаться. Я кругом виноват перед тобой, родная…

— Максим… — я зажмурилась и замотала головой, чтобы изгнать прочь эту галлюцинацию.

Он вдруг так крепко прижал меня к себе, что я задохнулась.

— Максюша, разве так бывает? — выговорила я с трудом.

— Обычно — нет, — отозвался он печально.

— Это произошло тогда?.. Когда я тебя к себе позвала?

— Да.

— Как ты мог?!.. Как ты мог молчать всё это время?

Он резко отстранил меня, я и уставилась в его измученные глаза.

— Мы все были в опасности, кто больше, кто меньше, — сказал он серьёзно. — И это продолжалось всё время, пока противостояние Райды с его противником не закончилось. Меня могли пристрелить, так же, как и Райду. В любой момент. Разве я мог допустить, чтобы ты во второй раз это пережила? Прости меня, если сможешь. Я чувствую себя совершенным ничтожеством за то, что причинил тебе…

Я закрыла ему рот ладонью:

— Всё, ни слова больше!

Он беспомощно заморгал и застыл.

Я отпустила его, отступила назад, шагнула к журнальному столику, взяла своё заявление и, сложив листок ещё раз, сунула его в задний карман джинсов.

— Лада!..

— Подожди! — я вскинула руку. — Подожди, пожалуйста! Я пока не знаю, что тебе сказать… Я даже, как называть тебя, не знаю!

Он отвернулся и горько покачал головой:

— По паспорту я — Никита Корышев.

— Догадываюсь… Разреши мне спросить!

— Конечно! — он с готовностью повернулся ко мне.

— Когда мы первый раз занимались любовью, какие наволочки были на подушках?

— Какие наволочки-подушки?! — рассмеялся Никита. — Голая металлическая сетка старой кровати! Мы бросили на неё два ватника, которые висели за печкой, и свои куртки. Но в процессе тряпки сдвинулись. У меня потом несколько дней задница была в мелкую сеточку…

Он вдруг перестал смеяться.

— Прости, пожалуйста, но мне нужно было спросить.

— Я понимаю, — кивнул он.

Я подошла к нему, взяла за руку, провела пальцами по огромной узкой ладони. Абсолютно чужая рука.

— Не может быть…

По его губам скользнула кривая горестная улыбка, и он отвёл взгляд.

— Говоришь, Райда хотел что-то там загладить? — я продолжала держать Никиту за руку.

— Забудь про него. Что сделано, то сделано. Это случилось.

— Но как же так можно? — пролепетала я, чувствуя, как разум мне отказывает. Я коснулась кончиками пальцев прохладной впалой щеки Никиты. — Кто же в состоянии это вынести?

— Видимо, я, — он снова виновато улыбнулся. — И я надеюсь, что и ты тоже. Что мы оба в состоянии.

Я провела ладонью по его лбу, брови, переносице, по губам… Он успел поцеловать мои пальцы.

— Макс… Максюша… Или Никита?

— Получается, мы оба. Я сейчас — не два разных человека в одном теле, не сиамские близнецы, каждый из которых полноценная личность. Я один, человек-сплав, — тихо сказал Никита. — Не сердись на меня. Ничего с этим не поделать.

— Боже мой, о чём ты? Сердиться?! За что?!

— За всё это.

— Это не твоя вина. Не ты всё это придумал.

Никита покачал головой:

— Я виноват в том, что… Да во всём практически. Я же понимал, я же себе твердил, что пока всё не разрешится, надо молчать. Просто быть рядом и молчать. Не показывать тебе ничего, что могло бы смутить или разбередить… Но я чёртов слабак! Я так по тебе скучаю, что раз за разом позволял себе… Вместо того, чтобы хоть как-то тебе помочь!

— Замолчи!!!

— Но это правда!

— Слушай меня, Максим! Никому и никогда я не позволю говорить о тебе несправедливую гадкую чушь! Никому, ты слышишь? Даже тебе самому!

Он закусил губы и его взгляд стал растерянным и беспомощным.

— Как скажешь, — коротко бросил он и снова закусил губы.

— Макс, по-моему, у тебя нервы ни к чёрту стали, — запинаясь, проговорила я.

— Есть немного, — кивнул он. — Но вчера ты меня особенно напугала этим своим демаршем…

— Чем?!

Он с досадой усмехнулся:

— Да отказом от опеки. Что хочешь со мной делай, Ладка, верь, не верь, но я тебя ни в какие интернаты не пущу. Сможешь ты снова полюбить меня таким, не сможешь, не знаю, не это главное. А вот глупостей я тебе делать не дам. Был бы я здоров, я бы сам тобой занялся. Но, к счастью, у тебя есть Эрик Малер. И ты останешься под опекой дяди столько, сколько это будет возможно.

Я смотрела ему в глаза, надеясь увидеть в них хоть самый лёгкий оттенок синей стали. Увы… Эти светлые глаза, чуть серебристые… Ничего общего.

Наверное, он понял, что я так настойчиво разыскиваю на его лице.

— Больно, малыш? — грустно спросил он. — Мне тоже. Но мы ведь потерпим, правда?

Макс часто так говорил. Слышать, как другой произносит такие знакомые слова, другим голосом, другими губами… Это было так странно.

Он чуть улыбнулся. И столько грусти и боли было в тёплых светлых глазах, что я не выдержала, опустила голову.

— Я ни на чём не настаиваю, малыш. Если ты не примешь меня, я пойму…

— Заткнись!!! — заорала я.

Я шагнула, взяла его лицо в ладони, он только губами шевельнул и застыл, затаив дыхание.

Здравый смысл больше не помощник. Здравый смысл теперь предатель. Он твердит, что этот совершенно другой парень, абсолютно непохожий на моего любимого человека, всего лишь помнит о нас самые интимные и трогательные моменты. Всего лишь помнит, и это не делает его Максом. Это вовсе не означает, что Макс вернулся ко мне живым, вот о чём говорит здравый смысл.

— Максюша, пожалуйста… — я крепко зажмурилась.

Я никогда не смогу забыть, как он выглядел прежде. Какова была на ощупь его кожа. Как пахла его подушка. Как он улыбался, когда был счастлив, и как хмурил брови, когда сердился. Но мало ли как человек может поменяться внешне… Иногда до неузнаваемости. Но он же всё равно остаётся собой. А тут вышло так, что душа разом поменяла пристанище, но она же осталась прежней. Значит, человек, которого я любила, снова здесь, со мной.

Я обняла Макса и без сил сползла на пол. Макс, видимо, растерялся, и подхватил меня только у самого пола, сел тут же, прижимая меня к себе.

— Максюша, я люблю тебя… Как же я тебя люблю…

Я уже не замечала цвет его глаз. Потому что этот парень смотрел на меня в точности так же, как тот, чьи глаза были цвета синей стали. Совершенно так же.

Телефонный звонок вывел нас из оцепенения.

Никита поёрзал, с трудом залез рукой в карман на брюках, извлёк телефон и ответил.

— Да всё у нас, Малер, в порядке. Не волнуйся ты, — сказал он звонившему. — Минут через пятнадцать выезжаем… — он послушал ещё несколько секунд, и голос его изменился. — Что?!.. Как это?!.. Ладно, я понял. Давай, скоро увидимся.

Никита опустил руку с телефоном и покачал головой.

— Что случилось?

— Марецкий уволил Эрика.

— Вот же болван! — возмутилась я. — Посмотреть бы, кого он нашёл на замену!.. И бедный Эрик! Как же он теперь без своих подопечных?

— С Малером будет всё в порядке, я думаю. Айболит не похож на человека, которого так просто сломать, — задумчиво, но уверенно сказал Никита. — Что ж, мне надо переодеться, и я отвезу тебя к дяде.

Мы поднялись с пола, и я с некоторым содроганием оглядела огромную комнату.

— Да, поедем отсюда! Я ненавижу это место.

— Я тоже был бы очень рад избавиться от квартиры, — согласился Никита.

— И что мешает?

— Теперь ничего не мешает. Мой прежний работодатель мёртв, и наш с ним договор больше не действует. Мне не надо сторожить портал. Но сначала нужно найти другое жильё.

— А… вернуться на Московский?

Никита печально улыбнулся:

— Я звонил хозяйке. Она уже сдала другим… Слушай, Ладка, ты тогда вещи мои собирала…

— Они все у меня дома. Пакеты не распакованы, всё цело.

— Там должны быть запасные ключи от моей квартиры на Яхтенной.

Я кивнула:

— Да, я их тоже забрала домой.

— Отлично! — обрадовался он. — Мне надо съездить в отцовскую квартиру.

— Можно с тобой?

Я ждала, что он, как обычно, сдвинет брови и строго скажет, что это ни к чему, но Никита улыбнулся:

— Конечно, поехали! Если честно, мне ни на секунду не хочется выпускать тебя из виду.

— А в туалет хоть можно?

Он беззвучно рассмеялся:

— Это вон там!

Когда мы уже сели в машину, я спросила:

— Так как мне тебя теперь называть?

— Мне совершенно всё равно, — отозвался он. — Но я боюсь, что наши друзья и родные встревожатся не на шутку, если ты станешь называть меня Максом.

— Но ведь ты — Макс?

— Ну, да, — запнулся он и рассмеялся. — Ладно, попробуй хотя бы на людях не путаться.

Я сидела на кухонном табурете, смотрела в окно на портовые краны и слушала, как в одной из комнат Максим хлопает дверцами каких-то шкафов. Продолжалось это уже довольно долго, но я решила, что ни слова не скажу о том, что я хочу есть, и это бесконечное ожидание мне уже порядком надоело. Во-первых, пусть делает, что хочет, только будет со мной, во-вторых, я сама напросилась.

Он появился в кухне, печальный и озадаченный. Вынул из-под стола ещё один табурет и сел напротив.

— Нашёл, что искал?

Он отрицательно покачал головой:

— Похоже, отец, когда покидал квартиру, возвращаться сюда не собирался… Одежда и практически все вещи на месте, но он забрал семейные альбомы и робота.

— Какого робота?!

— Мы с братом сами сделали робота, у него ещё лампочки в глазах мигали. Мне было десять, брату — шесть. Помучились изрядно, но справились и подарили этого робота отцу на день рождения, — проговорил он с тёплой улыбкой. — Так вот эта игрушка всегда на полке над отцовской кроватью стояла, а теперь нет её… Ну, и тарки. В доме всегда были тарки проникновения. Сейчас их нет.

— Может, перепрятал?

— Нет. Я все возможные места проверил.

Было видно, он сильно расстроился.

Когда я его не видела, в мыслях я называла его Максом. Когда же он был рядом, пыталась думать о нём, как о Никите. Но что такое имена, это всего лишь слова, которые по-разному звучат. Никаких сомнений по поводу того, кто передо мной, у меня ни разу не возникло. Я давно уже не чувствовала себя настолько живой и счастливой. И то, что Никита расстроен, очень меня огорчало.

— Зачем тебе сейчас эти тарки?

— Хотел сходить в пограничье, — пожал плечами Никита. — Посмотреть, как там отец. Очень волнуюсь.

— И как бы ты пошёл? Через свой чердак?

— Нет. Через мой чердак можно попасть только в поместье Райды, то есть в Таркалин. А земля Таркалин слишком далеко от нашей. У нас есть несколько своих порталов. Один из них удобный и хорошо охраняется с обеих сторон. Здешний вход под Тверью. Мне и надо всего лишь ненадолго, убедиться, что с отцом всё в порядке, что тётушка его бережёт…

— Ты сомневаешься?

Никита вздохнул:

— В тётушке? Нет, конечно. Если честно, просто не хочу произносить вслух того, чего именно я боюсь и что хочу проверить. Вроде бы всё просто, но мне нужны хотя бы два тарка, на дорогу туда и обратно.

— А никакой другой связи с пограничьем не существует? Как-нибудь подать весточку туда? Получить ответ?

— Вот чему не научились, тому не научились, — усмехнулся Никита. — Только если с оказией. Отец знает, к кому можно было бы обратиться, но мне он никогда этого не раскрывал.

— А ещё у кого-нибудь тарки достать, попросить, купить, наконец? Может через твой чердак кто-то ещё появится? Тот, кто будет работать здесь вместо Райды?

— Не исключено, — кивнул Никита. — Только никто не знает, как скоро это произойдёт и произойдёт ли вообще. Сидеть в этой чёртовой квартире и ждать неизвестно сколько — глупо.

— А Алиша? Может, она придёт?

— Это вряд ли, — мрачно отрезал Никита.

— Я не понимаю, что Райда от меня хотел, когда перед смертью просил пощадить Алишу…

— Он об этом просил? — уточнил Никита без какого бы то ни было удивления.

— Да. И я не понимаю, что он имел в виду. А ты?

— Тоже без понятия, — буркнул он, опуская голову.

— Ма-а-акс?! Ты что-то знаешь, я же вижу.

Он глянул на меня и безнадёжно вздохнул:

— Мне бы молчать об этом вся краса… Дело в том, малыш, что на самом деле Райда в моей смерти не виноват. Не сбрасывал он меня с крыши.

— Неужели? А кто тогда?

— Алишка. Это она меня через ограждение толкнула, — очень серьёзно сказал Никита. — Мы с Райдой сцепились на крыше, и всё дело шло к тому, что один из нас точно окажется либо наверху с пробитой головой, либо внизу на асфальте. Алиша появилась в самый горячий момент, и, когда увидела, что жизни Райды грозит опасность, она не раздумывала… Так что Райда всего лишь взял всё на себя.

— Ну Райда-то ладно! — воскликнула я. — Ты-то с какой стати молча поддержал его версию?!

— Пока Райда не активировал тарк бессмертия, я и сам не знал, что к чему. А после… А как бы после Никита Корышев объяснил тебе, откуда он знает, кто именно убил Серова?

— Логично. Но только до того момента, как ты открылся мне. А что же ты молчал потом, до этой самой минуты?! Уже полдня прошло, между прочим!.. Пусть эта стерва только появится тут ещё раз, я…

— Что? — с тревогой уточнил Никита.

— Поговорю. А там видно будет.

— Не надо, Ладушка, — твёрдо и холодно возразил Никита. — Не надо.

— Ой, да будет тебе! Что ты себе представил? Что я смогу сделать с ней, по-твоему?!

— Я знаю, ты ничего ей не сделаешь. Но всё равно, не надо.

— Ладно — Райда… Я могу понять, почему он за неё горой. Но ты! Ты-то что её защищаешь?!

Никита с измученной гримасой потёр лоб, посмотрел на меня и вздохнул:

— Алиша — мать моего сына.

Я только воздух хватанула ртом, как рыба.

Ну, да, тогда конечно. Тогда какие могут быть ещё вопросы? Я облокотилась на стол, подпёрла голову руками и долго, со скрипом, соображала, кто кем кому приходится, и что мне теперь со всем этим делать.

— Сколько твоему сыну?

— Два года, — вздохнул Никита. — Он славный малыш, он тебе понравится!

— Очень может быть, — буркнула я. — А интересно, как же это вы сподобились, если Алиша к этому телу равнодушна?

Никита пожал плечами:

— Так вышло. Стоило Райде в своём футляре немного порезвиться на просторе, и вот результат.

— А, значит, ребёнок всё-таки Райды?

Никита усмехнулся:

— Ну, замысел, определённо, Райды. А техническое исполнение — моё, куда уж деваться.

— Как же тогда Алиша… Как она могла его бросить?

— Я не хочу это обсуждать, — совсем помрачнел Никита. — Я ей не судья. Дети вообще в её планы не входили, тем более дети от этого тела. Алишу воспитывали для определённой работы, и никаких детей просто не должно было быть. Старейшины рода Эбера погнали бы её взашей. Райда… ну, словом, он опять разрулил ситуацию, как считал нужным. Алиша последние полгода перед родами практически безвылазно находилась здесь, родила и просто продолжила свою службу.

— Почему они тогда не взяли ребёнка туда, в пограничье? Зачем они его здесь оставили, зная, что он окажется в группе риска?!

— Малышей лет до трёх-четырёх очень опасно нести через портал. Очень многие не выживают.

— Значит, ты ещё и за ребёнком приглядывал, пока они не соберутся его забрать? Обязанности по совместительству?

Никита покачал головой:

— Не придумывай лишнего. Это просто мой сын, и всё. Никуда бы они его у меня не забрали. Ещё несколько судов, и я добьюсь права лично его воспитывать.

— Ты возьмёшь меня с собой, когда поедешь к нему в следующий раз?

— Обязательно! — просиял он, а потом виновато уточнил. — Если твой дядя напишет мне доверенность, а Марецкий её завизирует. Это же другой регион, территория другой дружины.

Мы немного помолчали, и Никита решительно подытожил:

— Ну, что ж, это, конечно, мне грандиозный облом с тарками, но с этим ничего не поделаешь. Может быть, ещё подвернётся случай навестить отца, а сейчас пойдём отсюда.

— Ты не хочешь переехать в эту квартиру?

— Нет, — он решительно покачал головой. — Что-то мне здесь совсем тяжело. Лучше я некоторое время останусь там, где меня убили. Почему-то это полегче, как оказалось…

Он встал, медленно обошёл квартиру ещё раз, что-то прибрал, проверил, хорошо ли закрыты окна и перекрыта ли вода. Потом мы вышли на площадку, и Никита запер двери.

Мы вошли в лифт, и тут меня осенило.

— А ведь у Райды должен был быть с собой достаточный запас тарков? И у Карпенко они тоже были в пакетике, эти оранжевые молекулы! Где они сейчас?

— Если расследование Марецкого идёт своим чередом, то они должны быть в штабе, в специальном сейфе, как личные вещи погибших, — сказал Никита. — Я об этом уже подумал. Но раз мы не догадались припрятать найденное сразу, мы до них теперь не доберёмся.

— Подожди-ка! А где у нас сейчас Баринов?

— Не знаю. Скорее всего, уже сбежал подальше, пока кто-нибудь за что-нибудь его не прижал, — равнодушно пожал плечами Никита. — Он нам не поможет. У него были только тарки трансформации, да и те мы с Айболитом у него отобрали. Других нет.

— У него-то нет, но, если он не сбежал, он же может в штабе добраться до сейфа.

Никита взглянул на меня укоризненно:

— Ладушка, уймись. Во-первых, если он не идиот, он уже пишет или даже написал заявление об уходе из дружины. Во-вторых, даже если он идиот, мы никак не сможем его заставить сделать это для нас. Ему проще будет разделаться с нами поодиночке, как с бедолагой Василием, чем вестись на наш шантаж. Я никого не собираюсь подвергать опасности. Я и так-то не очень уверен, не захочет ли он обезопасить себя на будущее. Похоже, что он неправильно понимает, что такое совесть, и чувство благодарности ему тоже не знакомо.

— Он был таким добрым, отзывчивым парнем… Как мы все могли настолько в нём ошибаться?! Ещё и Ромку с пути сбил…

— Ромка с пути сбился гораздо раньше. Почему-то люди, которым в жизни достаётся одинаковая беда, делают совершенно разные выводы на будущее. Думаешь, они с Бариновым какие-то особенно неправильные? — горько усмехнулся Никита. — Да их полно таких…

Мы вышли из подъезда и сели в машину.

— Куда тебя отвезти? — осторожно спросил Никита, словно боялся услышать ответ.

— Домой, конечно же.

Он печально кивнул:

— Хорошо.

— За вещами, — уточнила я.

Он вопросительно поднял брови.

— Боже мой, Максим, не тупи! Я не могу находиться в твоей кошмарной квартире ещё и без своих вещей!

Он не смог сдержать радостной улыбки.

Я выключила конфорку под кастрюлей с мясом, приподняла крышку, потянула носом аромат. Ну, хотя бы пахнет неплохо. Я стараюсь, но есть ещё такая штука, как кулинарный талант, а с ним у меня, похоже, как-то не срослось. Спрашивать совета у Вероники мне не позволяло самолюбие, поэтому я справлялась сама, как обычно делала это уже несколько лет, надеясь, что голодному мужчине моя стряпня понравится. У прежнего Макса никогда не было претензий. Однако нынешнее тело, много лет баловавшее себя всякими изысками, могло отнестись к моей тушёной баранине не так снисходительно.

Максим ушёл куда-то ещё в полдень, пару раз звонил узнать, как у меня дела, и предупредил, что задержится. Я терпеливо ждала. Готовила, смотрела телевизор, несколько раз пила кофе и что-то жевала, но время в одиночестве всё тянулось и тянулось.

К счастью, мне уже не надо было безвылазно сидеть дома. Мой третий кокон случился через несколько дней после того, как я со скандалом наскоро собрала сумку и перебралась в студию на улице Мира. Нет, в принципе Эрик ничего не имел против Никиты Корышева лично, даже наоборот, но он был категорически против того, чтобы я в самое неподходящее время уезжала из-под его крыла в квартиру, имеющую дурную славу. Да ещё и к мужчине, который не имеет права постоянной опеки и сам под надзором. Но я собралась и уехала, ничего не объясняя. Конечно, рано или поздно придётся Эрику всё рассказать про тарк бессмертия, и теперь я была уверена, что он поверит. Но пока я решила повременить с сенсациями.

Опасения Эрика оказались напрасными. В третий кокон я свалилась так же стремительно, как и раньше, но рядом со мной снова был Макс. И, как в первый раз, я чувствовала его сильные и тёплые руки, и даже подсознательный страх не смог вырваться наружу. Я вырубилась окончательно, а когда очнулась и, ещё не открыв глаз, была готова паниковать, эти же уверенные руки поймали меня в объятия.

А потом был визит вместе с Эриком в военный госпиталь к молодому и очень серьёзному главврачу, который после обследования и долгих разговоров, клятв и обещаний Эрика выписал мне заключение о параметрах моих биоритмов. И после официальной комиссии я получила новую карту-паспорт, и перечёркнута она была голубой полосой. Третья группа, законная. Эрик переоформил опекунство и смирился с тем, что я не живу дома. Предостерегающе погрозил Никите пальцем, но смирился.

Неделя после кокона далась мне уже легче. И хотя я по-прежнему ненавидела эту квартиру, старалась не выходить на террасу и даже не смотреть в окна и с опаской поглядывала на место, где недавно застрелила Карпенко, чувствовала я себя куда увереннее, чем прежде.

Я пыталась понять, а как бы я относилась сейчас к хозяину этой квартиры, если бы он был и оставался только Никитой Корышевым. Несмотря на несносный характер, он успел слегка растрогать меня своей нелёгкой долей, а за помощь моим близким я была ему благодарна. Но ни за что я бы не переехала к нему жить. Впрочем, не стань он Максом, вряд ли он даже намекнул бы на это. Теперь это очевидно. Всё в поведении Корышева, что совсем недавно вызывало моё изумление и возмущение, получило своё объяснение. Так не мог вести себя Никита, но именно так должен был вести себя мой Макс после всего, что с ним произошло.

На звук открывающегося замка я подскочила точно так же, как раньше.

— Ну, наконец-то! — я выбежала в крошечную прихожую.

Максим уже снял и повесил на крючок бушлат и стаскивал ботинки. Полы куртки местами были покрыты корками засохшей грязи, а ботинки были в глине целиком.

— Ма-а-акс?! Куда это ты провалился?!

Он смущённо улыбнулся, развёл в стороны грязные руки, неловко обнял меня локтями и поцеловал:

— Не пугайся, это всё ерунда. Просто там, где я был, после дождя ужасная грязища.

— И где это?

— За городом.

— Что ты там делал?

Макс отпустил меня и пошёл в ванную. Пока он мыл руки, я подпирала косяк и смотрела на его длинную худую фигуру, склонившуюся над раковиной. Мне вообще-то всегда нравились крепкие спортивные ребята, особенно один из них… но так тоже ничего, как оказалось.

— Я там присмотрел один домик, — наконец ответил Макс на мой вопрос. — Мы могли бы туда перебраться… после небольшого ремонта. Удобное место, далеко от проезжих дорог…

— Это я уже поняла. Дорог там, похоже, нет совсем.

Макс отмахнулся:

— Пустяки. Грунтовку можно подсыпать щебнем. А место действительно уединённое, что всем нам очень даже не помешает.

— «Всем нам» — это кому?

— Видишь ли, — Макс задумчиво почесал нос. — Дом большой. Я бы даже сказал, очень большой. И в нём легко поместимся не только мы с тобой, но и Эрик с Вероникой.

— Подожди, подожди… — я совсем растерялась. — А с чего ты решил, что им это надо?

— Я уже не раз обсуждал это с Айболитом. Он всерьёз хочет увезти Веронику подальше от любопытных глаз. Девушка-то в самом деле приметная, крась её, не крась. Да и кто знает, насколько надёжны документы, которые сделал Карпенко. Вдруг грубая подделка? Тогда лучше поменьше попадаться на глаза кому бы то ни было. Эрик давно порывался поискать жильё в глуши, но служба держала. А теперь и ему самому в Питере делать нечего…

— Да знаю я всё это. Я имею в виду, что им, возможно, совсем не хочется делить жилище с кем-то ещё. У них своя жизнь. А у нас с тобой, кстати, вроде как своя. И хоть Вероника мне подруга, но сидеть день за днём с ней на одной кухне я совершенно не хочу.

Макс покачал головой:

— Не переживай. Там пока нет кухни, на которой можно было бы сидеть. Там довольно много работы.

— Так «небольшой ремонт» или «много работы»?

— Не цепляйся к словам! — рассмеялся он, потом снова стал серьёзным. — Если честно, работы там не много, а очень много.

— Ты умеешь строить деревенские дома?

— Я договорился со специалистами, — деловито пояснил он. — Если мы вчетвером примем решение, что это нам нужно, через сутки будет готова смета, и бригада приступит к работе.

— Где ж ты взял таких расторопных специалистов? — фыркнула я.

— У друга моего отца есть строительная фирма, — пожал плечами Макс. — Я попросил отца, отец попросил друга, тот развёл руками и ответил: «Легко!».

— Ты виделся с отцом?!

Максим встряхнул головой:

— Не с тем, который в пограничье. Со здешним, с Алексеем Ивановичем Корышевым… Я и сам мог бы найти приличную строительную контору. Но… давно нужно было повидаться с отцом. И я знал, что ему будет приятно, если он сможет мне чем-то помочь…

Голос Макса предательски сорвался. Он кашлянул и, осторожно обойдя меня, направился в комнату. Я не спеша потопала следом.

— Чем это пахнет? — поинтересовался Макс, подойдя к кухонному уголку.

— Соусом, — скромно ответила я. — И не стоит предвкушать что-то особенное. Я не уверена в том, что у меня вышло.

— А что под соусом?

— Баранина с картошкой.

Макс удивлённо посмотрел на меня.

— Бараны, кудрявые такие, — уточнила я. — «Бе-е-е-е» говорят… Ну, Макс, ну ты что тормозишь?!

Он шагнул ко мне, схватил в охапку, прыгнул вместе со мной на один из широких диванов, подмял под себя.

— Макс, я жду тебя целый день и жрать хочу!

— Я тоже, — согласился он, смеясь. — Но беда в том, что я хочу всего и сразу!

Кто бы сомневался, только не я.

— Сразу никак, уж извини!

— Ладно, тогда по очереди…

Я обняла его за шею, мы поцеловались. Он чуть отстранился, чтобы стянуть джемпер. Я вгляделась в его лицо и засмеялась.

— Что ты? — растерялся он.

— У тебя эта глина в волосах даже!

— Я старался, — он пожал плечами. — Лазал там по стенам… Хочу, чтобы у нас было спокойное, уютное место, чтобы моя семья жила в безопасности. Я всегда этого хотел…

— Если ты этого хотел, ты выбрал неправильную девушку. Не надо было связываться с поднадзорной.

— Глупостей не говори! — сурово оборвал он меня.

Я отвела его руки и выбралась на свободу.

— Это не глупости, Максим. Впрочем, конечно, откуда тебе тогда было это знать…

Макс нахмурился:

— Мне что тогда, что сейчас, совершенно безразлично, поднадзорные мы или нет, считаемся мы здоровыми или больными. Я собирался осенью увольняться из дружины. Я хотел, чтобы ты вышла за меня, чтобы мы жили долго-долго. И превратились бы в таких сгорбленных старичков. Ходили бы гулять с палочками, и если бы падали в гололёд, то вместе… А стали бы совсем древними, тогда нас внуки вывозили бы в парк в креслах на колёсиках…

— Какие внуки, Макс? Совсем ты, что ли?..

— Обыкновенные внуки, как у всех, — пожал он плечами.

— Ну, да, у тебя они будут. А у меня нет, поэтому не смей никогда об этом говорить! Слышишь? Даже говорить не смей!

Я видела, что он испугался. Да я и сама немного испугалась тому, с какой злостью вырвались у меня эти слова.

Он ничего не сказал, только осторожно взял меня за плечи.

— Не говори со мной об этом никогда! — повторила я шёпотом. — Я уже очень люблю их…

— Кого? — с опаской уточнил он.

— Наших детей, которые никогда не родятся. Я очень люблю их… Они были бы замечательными… И я никогда бы никому не позволила их забрать у нас!

Макс смотрел на меня, неторопливо кивал и поглаживал по плечам.

— Я точно знаю, Максюша, я не позволила бы их забрать, и это кончилось бы плохо. Я бы всех вокруг поубивала! Каждого, кто посмел бы даже заикнуться о том, чтобы отобрать их у меня!.. Поэтому, чтобы не было беды, они никогда не родятся. Я так решила.

Было настолько плохо, что хотелось разреветься белугой, но Макс смотрел на меня с выражением такой чудовищной боли, что я перевела дыхание и заставила себя улыбнуться:

— Так что, Макс, будем в гололёд падать вместе, как ты и хотел. Но в парк придётся ходить только вдвоём.

Он тоже через силу улыбнулся:

— Прости, я не хотел тебя мучить.

— Я знаю.

— Дело ведь в том, малыш, что многое может измениться…

— Когда изменится, тогда и поговорим.

— Хорошо, пока отложим, — он подался ко мне и поцеловал меня в мокрую от слёз переносицу.

Я обняла его, потёрлась лицом о его плечо и встала:

— Пойдём ужинать.

Он побежал к плите впереди меня, схватил ложку и запустил её в кастрюлю с мясом.

— Кудрявые бараны, говоришь? — пробубнил он с полным ртом и облизал ложку. — Я вот прямо из кастрюли и поужинал бы, но вроде как полагается с тобой поделиться? Давай тогда, тащи тарелки, живенько!

Молчание несколько затянулось.

Максим стоял перед нами, широко расставив ноги и сложив руки на груди. А мы втроём с Эриком и Вероникой молча обозревали полуразрушенное строение за спиной Макса.

— Я правильно понимаю, — подал голос Эрик. — Что ты провёз нас двести километров, чтобы мы посмотрели вот на это?

Макс кивнул.

— Это шутка такая? — неуверенно уточнил Эрик.

— Нет. Шучу я немного иначе, — спокойно отозвался Максим и обернулся, чтобы лишний раз посмотреть на объект. — То есть, вам не понравилось?

— Ну, почему же? — усмехнулся Эрик. — Очень ностальгично. Примерно в таком бараке мы жили, когда я однажды ездил в совхоз на студенческую практику. И тоже вот так на краю поля. Только там не бурьян рос, а кормовая свёкла.

Я тихонько прыснула и наклонила голову, чтобы Макс не заметил. С одной стороны, мне было его немного жаль, а с другой — я тоже чувствовала разочарование и раздражение: столько ехать для того, чтобы посмотреть на заброшенный барак.

— Ты хочешь, чтобы мы здесь поселились? — подала голос Вероника. — Но это же ужас что такое…

— Ребята, — с лёгкой укоризной произнёс Макс. — Прежде, чем вы начнёте проклинать меня за испорченный день, приложите, что ли, воображение.

Мы стояли у края размокшей грунтовки, что вела от узкой просёлочной дороги через лес. В этом месте лес с одной стороны отступал, оставляя свободными пару гектаров, заросших ивняком и чертополохом. А метрах в двадцати от грунтовки стояло двухэтажное здание с простой двускатной крышей. По фасаду аж восемь окон. Точнее, оконных проёмов. Окон, как таковых, не было уже, видимо, много лет. Как и входной двери. Как и шифера практически на всей крыше. Оставалась кирпичная коробка, когда-то оштукатуренная и покрашенная в унылый горчичный цвет, а теперь почти везде обшарпанная.

— У меня с воображением всё хорошо, — задумчиво сказала Вероника и пожала плечами. — Но даже если это привести в порядок, я не представляю, как тут можно жить.

— Ну, ладно, — решительно махнул рукой Макс. — Не буду вас больше мучить, сейчас всё объясню. Участок вместе с домом продаётся за сущие копейки. Много лет назад здесь была метеорологическая станция. Всё брошено, разорено и поэтому дёшево. К тому же далеко от цивилизации и никому не нужно. Что здесь можно сделать… — Макс принялся жестикулировать, поясняя свои слова. — Восстановить дом, одновременно сделав полную перепланировку внутри. Здесь есть довольно глубокий и обширный подвал, там должен быть погреб, кладовые, прачечная… Первый этаж: по краям — небольшие жилые блоки из пары комнат с каждой стороны, это для нас. А в центре — кухня и столовая. На втором этаже: две общие спальни, душевые и санчасть…

— Ты хочешь сделать здесь всё так, как в нашем подвале?! — наконец-то догадалась я.

Максим улыбнулся:

— Я надеюсь сделать лучше, чем было на Черняховского… Дополнительно позади дома можно соорудить сарай. Отопление пока оставить дровяное, печи есть, их только восстановить. На участке пробурить скважину и подать воду в дом. Электричество сюда провести — без проблем…

— Классная идея! — восхитилась я, вконец заслушавшись. — Макс, какой же ты молодец!.. Правда, Эрик?

Дядя посмотрел на меня, как на привидение:

— Ладка, с тобой всё нормально?

— Абсолютно.

— А… — он ещё о чём-то хотел меня спросить, но Максим взял его за локоть и развернул к дому.

— Пойдём, Малер, посмотришь изнутри и увидишь, что я прав, — с этими словами Макс увёл Эрика в зияющий дверной проём.

Я повернулась к Веронике:

— Что это с Эриком?

— Ты назвала Никиту Максом, — пояснила она.

— Да, я знаю. Замечала уже за собой, — беспечно подтвердила я. — Он не против.

Вероника пожала плечами, отвернулась и широко зевнула, прикрыв рот рукой.

— Ты что это? — удивилась я.

— Спать хочу, — усмехнулась она. — Ещё со вчерашнего вечера. Наверное, если лягу и накроюсь одеялом, то и провалюсь сразу в кокон… Никита сказал, надо попробовать потянуть, пока могу. Выяснить, как долго смогу сопротивляться.

— Если ты терпишь с вечера и ещё не совсем вымоталась, то можешь держать ритм так, что никто никогда не догадается, что ты кикимора.

Она кивнула и вздохнула.

Мы с ней ещё долго стояли перед бараком, пока, наконец, наши мужчины не появились. Эрик был необычайно угрюм и задумчив.

— Ну, что скажете? — спросил Макс, когда мы снова собрались нашим маленьким коллективом.

— Я скажу, что всё звучит очень заманчиво, — хмуро проговорил Эрик, оглядывая разорённый барак. — У меня одно-единственное возражение, но оно, к сожалению, решает всё. У меня, Никита, нет денег. Остатков служебного жалования, которые копились все эти годы, не хватит даже на то, чтобы просто крышу тут перекрыть, не говоря уж об остальном.

— Деньги есть у меня, — сказал Макс. — Их хватит на ремонт и оснащение дома и участка. Ещё на посадку картошки по весне. Надеюсь, что к весне тут будет уже достаточно жителей, чтобы хватило рабочих рук и в доме, и в огороде.

— Спасибо, нет. Я бы не хотел злоупотреблять твоей щедростью, — решительно отрезал Эрик. — Ты собираешься сделать мне одолжение, за которое я никогда не смогу рассчитаться.

Максим покачал головой:

— Ты меня не понял, Малер. Я не занимаюсь благотворительностью и ничего тебе не одалживаю. Я собираюсь сам здесь жить. Я хочу, чтобы Лада была со мной. Хочу, чтобы мы с тобой продолжали заниматься тем, что умеем. И чтобы нашим женщинам ничего не угрожало. Чтобы все мы были вместе и на глазах друг у друга.

— Эрик, ну что ты? — взмолилась я. — Ведь Макс… Ведь Никита прав!

— Мне не дадут лицензию, — упрямо возразил Эрик. — Из принципа не дадут, уж Марецкий постарается. И значит, нормального реабилитационного центра всё равно не получится…

— Зато получится крепкая коммуна, — уверенно сказал Макс. — Просто для жизни. Взаимопомощь и личная ответственность… Я запущу информацию на кикиморские форумы и в соцсети, и люди, которым нужна помощь, приедут сюда сами.

— Вот именно, Никита, им нужна помощь, — повторил Эрик. — Их надо будет кормить и лечить. Как я достану необходимые медикаменты без лицензии? Добрым словом, конечно, можно помочь, но в наших случаях далеко не всегда.

— У меня влиятельная родня. А у тебя репутация, Айболит, — невозмутимо отозвался Максим. — Тебе помогут.

Эрик продолжал сурово смотреть в сторону.

— Айболит, у тебя же наработки, методика, — продолжил Макс, не сбавляя напора. — Это не должно пропасть только потому, что Марецкий — сволочь.

— Эрик!.. — Вероника взяла его за руку, попыталась заглянуть в глаза.

— Я должен подумать, — запинаясь, проговорил дядя.

— Подумай. Погуляйте тут с Вероникой, осмотритесь, только ноги не сломайте в доме, — Макс шлёпнул Эрика по спине. — Обсудите, подумайте. А мы с Ладой пройдёмся по окрестностям.

Он взял меня за руку, и мы побрели дальше по грунтовке, которая за поворотом почти сразу оборвалась в редком лесочке.

— Думаешь, Эрик согласится? — спросила я, когда барак и поле скрылись из виду.

— Почти уверен.

— Почему?

— Потому что я подумал и понял, что это оптимальный план. Эрик подумает и придёт к такому же выводу.

— А вот я подумала и не поняла, на что всё это будет существовать, когда твои деньги закончатся?

Максим усмехнулся:

— Не волнуйся, они не очень скоро закончатся. Райда был щедр и совершенно не вникал в курсы местных валют.

— Макс, я серьёзно спрашиваю.

Он кивнул:

— Есть несколько вариантов. Я пока не выбрал, который предложить первым.

— А, тогда хорошо, что есть варианты. А то у меня их нет.

Он беззвучно засмеялся и, обхватив меня сзади, приподнял и завертелся вместе со мной.

— Макс, ну не надо, уронишь ещё меня в эту грязь!

— Здравствуйте-приехали! — обиделся он. — С чего это я должен уронить?!

И тут же споткнулся и чуть не упал. Я завизжала, и он поставил меня на землю.

Когда мы отсмеялись, он сказал:

— У нас всё будет хорошо, малыш. Я это знаю.

— Я тоже знаю, — подтвердила я и прижалась к его плечу, а потом выпрямилась и посмотрела ему в лицо.

— Не нравлюсь? — усмехнулся Макс.

— Нравишься.

— А я себе не очень. Я по утрам всё ещё удивляюсь, когда вижу своё отражение в зеркале, — сказал он задумчиво. — Этот длинный нос и щенячьи брови… Будто грим какой-то. А ты привыкла ко мне такому?

— Я и не привыкала, — удивилась я. — К чему тут привыкать? Голова, два уха, ну и остальной боекомплект… Глаза у тебя тёплые очень. Но они всегда такими были… А вообще, в этом ли дело? Я же тебя чувствую сквозь это всё. А тебя прежнего я тут видела недавно. В прошлом коконе.

— Это невозможно! — рассмеялся Максим. — Кикиморы не видят снов.

— Может, это и не был сон. Может быть, такая галлюцинация на выходе из кокона. Но я видела!

Он недоумённо пожал плечами:

— Удивительно… И что же ты видела?

— Ты молча сидел рядом. А я плакала.

— Почему?

— Потому что… потому что мне было ужасно стыдно!

— За что? — осторожно уточнил он.

— За то, что я опять, в который уже раз забыла купить тебе эту проклятущую, эту чёртову зубную щётку!

Он беззвучно рассмеялся и крепко обнял меня. От него пахло лавандой и чем-то цитрусовым. Вроде как и приятно, но это был чужой запах. Я осторожно отстранилась.

— Помнишь, что мы собирались с тобой сделать? — прошептал он.

— Что?

— Уехать на несколько дней в кемпинг на заливе.

— У нас никогда не получается сделать то, что задумали. Да и зачем теперь? Вон у нас тут и кемпинг, и огород, и ударная стройка.

— Ну, если срочно начать работы, въехать сможем только осенью. Так что, на залив съездить мы ещё успеем, — уверенно сказал Максим. — Мне завтра-послезавтра в спячку. Потом надо к сыну съездить…

— Ох, точно… Я всё время забываю, ты же теперь папаша. Так… Съездим, и?

— И поедем на залив. Всё это с поправкой и на твой кокон, конечно.

У меня сердце как-то нехорошо ёкнуло. Макс, конечно же, заметил:

— Что ты? Побелела даже…

— Я, кажется, боюсь коконов, Максюша. После того, первого, когда проснулась, а тебя больше нет.

— Я обещаю, что пока ты будешь лежать, я не стану ввязываться ни в какие экстремальные приключения. И ты, кстати, пообещаешь мне то же самое. Давай договоримся, что помирать будем друг у друга на глазах.

— Обалдеть перспектива! — нервно хмыкнула я.

— Да, звучит не очень, — согласился он. — Но ты ведь меня поняла.

Я кивнула. Протянула руку, погладила его по щеке.

— Макс, а ты мог бы…

— Может, лучше всё-таки будем переходить на «Никиту»? — неуверенно перебил он меня. — Из соображений нашей с тобой личной безопасности? Чтобы документам соответствовать… А то вон как ты дядю напугала, мне даже жаль его.

— Хорошо, я попробую. Никита, а ты мог бы парфюм сменить?

— А что не так? — удивился он. — Хороший лосьон вроде. Лаванда мне нравится.

— Прежний лучше.

Он вздохнул и поджал губы:

— Дело в том, что я не люблю сандал.

— А вот Макс!..

— Вот Макс-то как раз сандал и не любит! — твёрдо повторил он.

— Как это так?! Ты два года им пользовался и ни разу не возразил!

— Не хотел тебя огорчать.

— А теперь, значит, можно и огорчить?

Ответа на этот вопрос у него не было. Хотела бы я послушать того, кто в этой ситуации нашёлся бы, как объясниться.

— Вот, давай, мы ещё из-за лосьона поругаемся, — поморщился он. — Будто других забот у нас мало?

Я прижалась к нему, глубоко вдохнула.

— Ну, ладно, Максюш, лаванда так лаванда. Не так уж и плохо. В конце концов, девушка, которая никак не может купить любимому зубную щётку, должна как минимум позволить ему самому выбирать парфюм.

— Ты же видела, — запальчиво начал он. — У меня в ванной, в шкафчике, есть три… Слышишь, Ладка? Три новые запасные зубные щётки! Забудь уже про неё, наконец!

Я взглянула в его возмущённое лицо, засмеялась, поцеловала в висок.

Он прерывисто вздохнул и снова притянул меня к себе.

Другой. Почти незнакомый. И одновременно тот же самый. Замечательный. Надёжный. Мой. Лучший и любимый.

Он рядом, и смерти нет.