Ирка прибежала на пять минут раньше. Дорогу в отдел она проторила сто лет назад. Закатив глазки, подставила под поцелуй нарумяненную щеку. Миха, соблюдая ритуал, потянулся к гостье через стол, ткнулся губами, чмок пришёлся в область носа. Духи применялись прежние. Приторные, густые, произведённые в неформальной «столице» Франции – городе Варшаве.

– И не позвонишь даже, – присаживаясь напротив, с обидой сказала Ира.

Маштаков понимал, что в короткую тесную юбку в свои тридцать три она влезла исключительно для него. И для него не спеша закладывала ногу на ногу, поддразнивая сверкнувшими белыми трусиками.

– Ты вчера чегой-то про труп говорила, – напомнил Миха.

– А та-ак п’осто за жизнь поболтать уж и нельзя, – Ирка набивала себе цену. – Между п’очим, хо’ошо выглядишь, Маштаков, п’ичёсочка, г’убашечка… все дела…

– А вы, Ирэн, просто сногсшибательны.

– Ой, ой, ой… Ну почему самой всегда на комплименты п’иходится нап’ашиваться?

Миха прислушивался к шагам в коридоре. Ни к чему, чтобы начальство в начале рабочего дня наткнулось у него в кабинете на Ирку Кравцову, у которой давно сложилась соответствующая репутация. Что, впрочем, имело в острые минуты жизни немалые плюсы.

Оперативник подпёр щеку кулаком, взглянул умоляюще:

– Ир, времени вообще нет.

– Ну хо’ошо, Маштаков. – Покладистость была всегда присуща Ирке. – Записывай.

Миха послушно придвинул листок бумаги, почеркал на нём ручкой, проверяя, пишет ли.

– В общем, т’етий дом от магазина, живёт там Виталя Фадеев. Мать у него в го’оде г’аботает. Диспетче’ом в автоколонне.

Её тоже, кстати, И’иной зовут. С Виталькой жила плечевая Ольга. Блондинка, высокая, молодая, лет двадцать пять-т’идцать.

Душил её Виталя, а за ноги держал Вова Пет’ов, с ними жил кото’ый… Видела всё это Вика, тоже плечевая. Т’уп закапывали вт’оём на задах. Недели т’и назад это случилось. Или месяц?

Ещё это… они никогда ничего не сажали в ого’оде, а тут у них на задах появилась куча дё’на, соломы, всякой д’яни, в общем… г’азме’ом как г’аз как могила человеческая… Виталик, Вова и Вика после этого исчезли. Знают п’о это п’одавщица, почтальонка и соседка… Полде’евни об этом знает… В общем, ве’ти ды’ку под медаль, Мишенька!

За время разговора раза три принимался верещать городской телефон, но Маштаков принципиально не снимал трубку.

Дослушав, он закурил, пробежался глазами по записям.

Расклад, что называется, был полный. Источник информации просчитывался легко – в деревне Соломино у Ирины проживали родители, она ездила туда в последние выходные проведать сына. Осязаемость источника увеличивала шансы на успех. С другой стороны, деталями пресыщено чересчур. Не бывает так просто. Но в любом случае надо проверять, раз речь идет за убийство.

Теперь стояла задача быстро, но не вызывая обид, выпроводить Ирку восвояси. С учётом её неслучайной оговорки, что нынче ей во вторую смену, действовать следовало решительно.

По-джокондовски улыбаясь, подруга показала глазами на неплотно прикрытую входную дверь. Американцы называют это дело «quick». На языке Маштакова и Иркином быстрое, рисковое соитие, чаще оральное, именовалось «проверкой показаний на месте». Первый раз это приключилось ещё в прокуратуре на улице Советской.

– Титов может припереться, – предупредил Миха.

– Брось т’епаться, он в отпуске т’етью неделю, – Ирка владела ситуацией.

Маштаков, за долгие годы следственно-оперативной работы и семейной жизни поднаторевший в вынужденном вранье, не допустил и секундной паузы. Демонстрируя естественное сожаление, сообщил, что сосед по кабинету, старший группы по тяжким Лёха Титов по кличке «Рыжий Ус», обещал именно сегодня наведаться, чтобы разобраться с долгами по «девятке»[5].

Плавно и обдуманно Миха свернул на тему негласного сотрудничества, чрезвычайно для Ирки неприятную.

– Оформим чин-чином. Будешь у меня в корках[6]. Все данные для этого у тебя, Ирэн, имеются. Какая-никакая копейка, а обломится раз в квартал.

Ирка зафыркала как кошка:

– Копе-ейка! Да ты знаешь, Маштаков, сколько тепе’ь колготки путные стоят?! Чтоб за твою копейку гнутую мне потом блатные язык че’ез одно место выд’али?

Миха деланно поморщился:

– К чему натурализм?

Условиями немедленного ухода, выдвинутыми Иркой, были:

выйти на связь в течение недели, лучше в следующие понедельник-вторник, когда у неё будут выходные подряд, взять отгул («Кто мне даст отгул этот?» – с тоской подумал Маштаков) и провести время с пользой как в старые добрые времена, перемежая койку с марочным молдавским винишком.

Миха, две недели назад поклявшийся практически на Коране сто дней (магическое число!) не брать в рот спиртного, пообещал выполнить все прихоти боевой подруги.

– В п’отивном случае я знаю, куда об’ащаться… в кад’ы и в эту, как её, чё’т… в ОСБ[7].

Покидая кабинет, Ирка вильнула обтянутым джинсовой юбкой, удобно откляченным задом. У Маштакова шевельнулась блудная мысль относительно «проверки показаний на месте», которую он стоически придушил, понимая хлипкость своего положения.

Свернув листок с записями в фунтик, Маштаков запер кабинет и двинул на второй этаж – к заместителю начальника криминальной милиции Птицыну Вадиму Львовичу. Исполнявшему в пору отпусков обязанности начальника.

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Заходи, Михаил Николаевич, – Птицын, привстав, протянул руку.

Они были знакомы сто пятьдесят лет. Раньше, в бытность Маштакова прокурорским следователем, потом заместителем прокурора, а Птицына – начальником подразделения ОРБ[8], они много и плодотворно сотрудничали. Местные бандиты тогда все практически сидели. Несмотря на разницу в возрасте (в семь, что ли, лет?), в ту пору они общались в быту. Редким качеством Птицына в милицейской среде было аккуратное отношение к употреблению алкоголя. Поместив руку в область сердца, Миха мог без всякой лести заявить, что замнач криминальной был не уровень Птицына. По мозгам и по опыту тот заслуживал гораздо большего. На нынешнюю должность он пришёл недавно, сделав сложный зигзаг из областного УВД.

Маштаков доложил, делая упор на деталях, придающих любой фактуре выгодный цвет. Птицын записывал за ним в рабочий блокнот.

– Интересная информация, – сказал он. – Документируй, поручу МРО[9], пусть проверяют в полном объёме.

Миха налёг грудью на стол:

– Вадим Львович, можно я сам отработаю?

– Нечем по своей линии заниматься? Все грабежи раскрыл?

Следствие жалуется, что отдельные поручения не выполняете.

– Та-ащ подполковник, только реализовать, один день. Как увижу, что вязну, сразу отвалю в сторону. Ничего такого у меня на сегодня не запланировано. Вопросы со следствием уже решил, Рязанцев с утра побежал по адресам, свидетелей, это самое, отлавливать.

Миха торопился, чувствуя, что его доводы достигают цели.

– Ну что ж, давай! Если получится, тебе зачтётся. Учти, будешь действовать в рамках операции «Вихрь-Антитеррор».

Птицын помнил, что с перерывом в месяц Маштакову впаяли строгача, а затем неполное служебное соответствие. Следующим, легко прогнозируемым шагом при первом проколе, будет увольнение по отрицательным мотивам.

Поэтому и хотелось Михе хоть от одного взыскания досрочно избавиться. Про себя он ёжился: «А вдруг ерунда? Взбаламутил всех, а оно не подтвердится?» Стали решать технические проблемы, как всегда самые заковыристые. Вадим Львович, по прямому назначению используя авторитет руководителя, прозвонился в Терентьевский ПОМ[10] – начальнику: – К вам приедут сотрудники прокуратуры и МРО. Поедут на криминальный труп в Соломино. Понадобится машина. Ищите бензин. Как негде искать?! Вы руководитель, решайте вопросы! Не получив внятного ответа, Птицын бросил трубку и начал прорабатывать другие варианты. Оказалось, что в розыске все машины стоят с сухими баками. В конце концов, решили ехать на «дежурке». Выезд запланировали на 11:30 при условии, что найдут бензин. Прокуратуру решили пока не беспокоить, не отрывать занятых людей. – Осмотр я напишу, – заверил Маштаков. – Какие проблемы. От руководства Миха потопал в сорок девятый кабинет, в МРО, межрайонное отделение по раскрытию умышленных убийств. В детективных книжках и в кино такие называют «убойными» отделами. В городе Остроге подобное наименование не прижилось. В МРО был один Петрушин, старший опер, собиравшийся на двенадцатичасовой электричке ехать в губернию, сдавать секретный отчёт. Сегодня был последний день месяца. Маштакову показалось, что Петрушин с сильного похмелья. Перед ним на столе стоял граненый стакан, на четверть заполненный подозрительно мутной и жирной жидкостью. Миха повторил историю про закопанную в деревне Соломино проститутку. Петрушин записывал за ним на бумажке. Глаза у него были красные, в прожилках, но реагировал он адекватно. – Может, сначала разведмероприятия провести, – засомневался. – Было у нас такое. Всё, человек закопанный… копаем, а там собака. Маштаков не согласился:

– Во-первых, Валер, деревня. Только приедете, сразу все узнают. А во-вторых, бензину понадобится в два раза больше – вам съездить, а потом опергруппе. А тут, да – да, нет – нет.

– Ковальчук от нас поедет, – Петрушин смирился с неизбежностью перекройки планов на день. – Мы Симонова сегодня собирались поднять…

Валера поделился насущными проблемами. Раскрытое вроде дело, «сто одиннадцатая, часть четвертая», причинение тяжкого вреда, повлекшего смерть потерпевшего. С самого начала шло оно туго. Фигурант имелся, но непростой – сын замначальника налоговой инспекции Симоновой. Накануне он был задержан по «сотке»[11]. Моментально в ИВС[12] примчался адвокат, из самых популярных сейчас в городе. Военный прокурор в прошлом, он не понаслышке знал систему и методы работы, в том числе внутрикамерные. Задержанный сынок заранее был подготовлен и качественно заинструктирован. Шёл в полный отказ, логично объяснял происхождение микроволокон с рубашки потерпевшего у себя под ногтями.

Прокуратура пошла на задержание только после получения положительных заключений судебных экспертиз. Здесь надо было работать с фантазией, нестандартно.

– Вряд ли он с вами разговаривать будет, – выслушав, сказал Маштаков. – Заявит – только со следователем, в присутствии своего адвоката…

Петрушин согласно кивнул. Вислыми чёрными усами, горбатым носом, сумрачной флегмой он походил на Рошфора в исполнении Бориса Клюева из кинофильма «Три мушкетера».

Миха вернулся в свой кабинет, размышляя о том, что умный человек в перспективе выезда в район непременно бы пообедал впрок. Но денег у него оставалось на дне, не больше двадцатки.

А надо было еще курева приобрести. Не было другого выхода, как объявить сегодняшний день разгрузочным.

Коротая время, Маштаков посчитал цифирь – показатели работы группы «по тяжким» за август. Конец месяца, он и в Африке конец месяца. Картина получалась безрадостная. Из шести возбужденных разбоев раскрытыми значились два, из пятнадцати грабежей зависли одиннадцать. Самые паскудные преступления – уличные. Сплошной экспромт и на сбыте никто не попадается. Оперативным путём раскрыть такое практически невозможно. Только по горячим следам, наружными службами.

Пролистывая тощие папки оперативно-поисковых дел в поисках сколь-либо перспективных, Миха видел, что приближающиеся девять месяцев они завалят капитально. При этом он ещё не взял в расчёт изнасилования и другие преступления против половой неприкосновенности, за раскрываемость которых тоже отвечала их группа.

В район выехали в четверть второго. В дежурном «УАЗике», кроме водителя, сидели эксперт ЭКО[13] Николаев и Юра Ковальчук – опер МРО, весь в джинсе. Ковальчук кушал кекс с изюмом и запивал сметаной из пластмассового стаканчика. У него была язва, доктор велел ему питаться регулярно.

На проспекте тормознули возле дома, где жил судмедэксперт Никульский. За ним отправился Ковальчук. Маштаков как старший опергруппы сидел на законном командирском месте, смотрел в окно. Погода менялась, заходили сизые тучи, на глазах недобро темнело. По рации дежурная часть сквозь скрежет вызывала на связь «двести пятьдесят четвертый». Миха обернулся в салон и увидел интересное – эксперт ЭКО, присев на корточки рядом с сиденьем, через край украдкой тянул сметану из оставленного Ковальчуком стакана. Кадык на его худой запрокинутой шее толкался, как поршень.

Быстро подошли Ковальчук и Никульский. Поехали дальше и без приключений добрались до Терентьевского поселкового отделения милиции. Зашли в здание. За стеклянной перегородкой в маленьком закутке дежурный старлей, участковый и третий, тоже в форме, обедали – из одной кастрюльки по очереди выуживали пельмени.

– Ну что, – делово сказал Маштаков, – поехали! Нам нужен участковый и опер.

– Насчёт опера мне ничего не говорили, – с набитым ртом, шамкающе ответил дежурный Кирсанов.

– Организа-а-ация! – похвалил Миха дежурного и пошёл на улицу прочь от дурманящего запаха «Богатырских» пельменей.

Поселкового оперативника, который должен был объявиться через час, дожидаться не стали. И так полная кибитка. Дальше поехали с участковым и прихваченной короткой, почти детской лопаткой. Другой в ПОМе не нашлось.

В начале третьего были в Соломино. Сориентировались быстро: вон мужик в пиджаке, а вон оно – дерево[14]. Ворота третьего от сельмага дома были угрожающе наклонены на улицу, но при этом закрыты. У следующего пятистенка на лавочке сидели бабка с дедом. Маштаков с Ковальчуком подошли к ним и поздоровались. Дед оказался глухой, показал себе на уши, помотал головой.

– Бабушка, а Виталька Фадеев в каком доме живет? – спросил Ковальчук.

Виталькин дом оказался тот самый, с падающими воротами, приметный. Все его обитатели – сам хозяин, Вовка, Вика и Олька, с бабкиных слов, пропали в одночасье недели три назад в неизвестном направлении.

– А вот говорят, будто Ольку убили? – напрямую зарядил Миха, прилаживаясь перед завалинкой на корточках.

– Дык говоря-ат, – не стала отрицать бабка и добавила: – Только я ничё не знаю…

– А я вот не верю, – встрял глухой дед. – В Вязники она уехала, домой к себе.

С бабкой оперативники прошли к другим соседям, у которых застали в гостях продавщицу. Переговорили с ней на кухне. Информация полностью подтверждалась и Маштаков успокоился.

«Ай да Ирэн! Так и придётся с ней на следующей неделе обязательную программу исполнять!»

Пока Миха с Ковальчуком беседовали с Виталькиными соседями, Николаев на пару с участковым справились с воротами.

Все вместе прошли во двор. Входная дверь в дом была закрыта на навесной замок. Двор тоже заперт, но изнутри.

– Может, они в доме затаились? – предположил Маштаков.

Соседка – не первая бабка, а женщина помоложе, в пределах шестидесяти, косоватая – сказала:

– Он матери сулил повеситься. Виталя-то… Может, он там повешенный висит?

Огород был запущенный, как заповедник, но картошка на его территории произрастала. Неполотая, с чёрной дикой ботвой. В два ряда стояли лохматые капустные кочаны. На задах темнела баня, около которой высилась куча прелой соломы.

– Здесь что ли? – подумал вслух Миха.

– Говорят, на четвертой гряде они её закопали, – громко прошептала продавщица.

Маштаков подумал: «Не найдем ничего, так не бывает».

Сосед принес вилы. Ковальчук начал откидывать ими солому в сторону. Под соломой обнаружился невысокий земляной холмик, от вершины которого лучами расходились трещины. Ковальчук попрыгал на возвышении, земля у него под кроссовками зыбуче заиграла.

– Да, тут есть чего-то! – сказали вслух разом сосед, бабка, участковый Корбут и Миха.

Ковальчук ткнул вилами в землю и сразу, диффундируя, сильно пошел запах разлагающейся органики.

Вилы заменили лопатой, чтобы не наделать дырок. Копали по очереди Ковальчук и участковый. Работали недолго, минуты.

Быстро угадались очертания человеческого тела, завёрнутого в тряпичное. Труп был засыпан землей сантиметров всего на пять.

Стащили тряпку, которая, расползаясь, мягко трещала. Открылся труп – с сильно вздутым, распёртым газами животом, вывернутой неестественно головой. Стало ясно, что земляной бугор вспучился раздувшимся животом. Когда из-под тела выдергивали остатки материи, дёрнулись ноги, мелькнула алая промежность.

– Точно женщина, – сказал судмедэксперт Никульский.

Со ступни рваным чулком сползала белая кожа – явление мацерации. Груди были большие, оплывшие. Лицо – страшное, пучеглазое, сиренево-фиолетовое, со скошенной нижней частью. Пегие волосы отстали, как у старой куклы.

Маштаков привычно отстранился от происходящего. Залез в воображаемый шар. За десять лет работы в органах он выезжал на сотни трупов. Не меньше четверти из них были криминальными. В настоящее время его задевала только гибель детей. Не успевших провиниться ни в чём. Гораздо болезненнее самого созерцания чужой смерти была первая реакция родных на смерть дорогого им человека. Истеричный, порою почти звериный рёв, рвущие душу причитания. Самый жуткий из существующих в природе вопль принадлежит матери, потерявшей ребёнка. Всё равно, в каком тот был возрасте. При условии, конечно, что смерть не принесла избавления от родного изверга.

А вот жёны, сделавшиеся вдовами, редко так кричат. Пожалуй, только от мысли, на кого остаются маленькие дети. Опять дети!

…Оставшееся на совести межрайонной прокуратуры и милиции нераскрытое непонятное по мотивам и дикое по жестокости убийство малолетних братьев Черкашиных… Девяносто четвёртый год, июль месяц…

Ещё Миха ненавидел выезжать на гнилые трупы, особенно полежавшие в жару в помещении суток несколько. Ах эти бодро жужжащие мириады жирных мух, фантастически раздувшиеся мертвые тела, превратившиеся в процессе гниения в негроидов, проворно копошащиеся в них белесые опарыши! А за-а-апах!..

Сейчас запах тоже наличествовал, но вполне терпимый – открытая местность, ветерок… Миха обдуманно встал с подветренной стороны. Кстати, к своему стыду, дожив до тридцати четырёх лет и имея какое-никакое, но высшее образование, он не знал, как правильно обозвать сторону, когда ветер дует в спину – подветренная или наветренная. В общем, встал так, чтобы не вдыхать миазмы. Отыскал в папке бланк протокола осмотра места происшествия. Эх, знать бы прикуп, знать бы, что поездка холостой не получится, взяли бы с собой следователя прокуратуры! Осмотры писать его прямая обязанность. Но «плёнка назад» не сделаешь, придётся самому тряхнуть стариной.

К тому же – конец месяца, все следаки работают на окончание дел. Оконченное и направленное в суд уголовное дело – главнейший показатель следственной работы. Качество работы оценивается по количеству оконченных дел, по количеству срубленных «палок»[15]. Руководство не интересует их толщина – будь это дохлое дельце на тридцать пять листов по 318-ой статье – применение насилия в отношении представителя власти или умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах областной подсудности, поднятое к тому же из «глухаря»[16] месяц этак на третий после возбуждения дела. Или тягомотное многоэпизодное хозяйственное дело. «Палка» есть «палка». И главное, годы проходят, а никаких перспектив к пересмотру критериев шкалы. Ну ладно, это тема вечная, избитая и неблагодарная.

«Не моя это теперь головная боль!» – напомнил себе Маштаков.

В конце месяца со следователей даже пыль надо сдувать осторожно. Только после подписания прокурором статкарточки формы «один-один» преступление считается раскрытым.

Уголовный розыск мёртвым морским узлом пристёгнут к следствию.

Короче говоря, протокол осмотра места происшествия Михе пришлось писать самому. Не занимался он этим делом почти два года, как покинул следственный отдел.

Начал с привязки трупа к месту. Довольно косноязычно описал расположение дома, нумерации не имеющего, и участка. На серый лист протокола с небес упало несколько капель, проявляя скверное качество бумаги. Вероломно собирался дождь, небо было обложено капитально.

Сосед – мужчина в возрасте, дачник, привлечённый в качестве понятого, оказывал активное содействие следствию.

– Это Олька… О-олька, – авторитетно заявил он, когда с трупа стянули тряпье. – Я тут как-то не узнал их с Иркой. Гляжу-у… идут две такие красавицы. Нарядные что-о ты… раскрашенные.

Ридикюлями машут. Кто такие? Не пойму никак… Хвать, это Оля с Викой на смену маршируют.

Вторая понятая – косоватая жена активиста – почти сразу слиняла, заохав при виде извлеченного мёртвого тела. Тоже грубейшее нарушение уголовно-процессуального законодательства со стороны дознавателя, обязанности которого выполнял сейчас Миха. Понятые должны присутствовать всё время проведения осмотра места происшествия. Даже самого многочасового. Ночь напролёт, вдыхая аромат гнилой плоти. И самое главное – бескорыстно. Презумпция виновности следователя, за каждым действием которого должно надзирать незаинтересованное око общественности. Изобретение социалистического правосудия. Чушь собачья! При желании даже под постоянным присмотром самых бдительных понятых профессионал раскидает карты по-своему.

Кроить Маштакову никакого смысла не было. С женой активиста договорился, что она придет к концу осмотра, он прочитает ей протокол и она распишется за достоверность составленного документа.

Труп как всегда описывал судмедэксперт. Правильно на этой стадии он именовался специалистом в области судебной медицины. Много лет назад Михе объяснил это покойный эксперт Ежов Виктор Алексеевич. Описывали в салоне «УАЗика», дождь сделал фиксацию осмотра под открытым небом невозможной.

В пальцах у Никульского слоисто дымилась сигарета. Он говорил без пауз, почти по-писаному:

– …трупное окоченение отсутствует во всех группах мышц… имеются наружные повреждения органокомплекса шеи…

Записывая за ним, Маштаков в очередной раз подумал, что все-таки в медицинских ВУЗах образование качественное.

«Не зря шесть лет учатся, да еще с интернатурой! И никакого там заочного или вечернего обучения».

Писал и чувствовал дискомфорт. Не сразу понял – раздражение появилось оттого, что криминалист Николаев шланговал.

Щёлкнув несколько раз фотоаппаратом, он без разрешения ушёл от трупа и теперь сидел рядом с водителем в кабине, слушал магнитофон, из которого певица Натали сладкоголосо пела про облака, которые плывут как лебеди.

– А вы чего так быстро свернулись? – строго спросил у него Миха.

Со всеми присутствовавшими Маштаков был подчеркнуто на «вы». Выставляя, таким образом, щит против возможного необоснованного панибратства. От которого он здорово комплексовал. В былое время, после своего исхода из прокуратуры, Миха на каждом шагу сталкивался с этим. Когда двадцатилетний сержант ППС, месяц назад трепетавший при мысли о вызове к зампрокурора, теперь на просьбу нового следователя подкинуть до дома после дежурства отвечал, пыхая сигареткой: «Ну во-от ещё, на Эстакаду переться! Такси вызывай!»

Николаев не сразу уразумел, что обращаются к нему. Наверное, переживал, что мало успел отхлебнуть сметаны из стаканчика Ковальчука. Или наоборот – вспоминал, какая она была вкусная.

– Идите и сфотографируйте труп. Узловой снимок. Композиционный. Привяжите труп к местности. Ещё, это самое, панораму сделайте. Дело здесь серьезное, – внушал Маштаков.

Николаев слушал его, широко открыв светлые глаза. Изумлялся, как будто его заставляли прямо сейчас под дождем сплясать экзотический танец. Тарантеллу, например.

Кстати, ему предстояло ещё дактилоскопировать труп. Предварительно вымочив отсеченные кисти рук в солёной воде. Из-за гнилостных изменений откатать пальцы в обычном порядке, скорее всего, не удастся.

Ковальчук и участковый Корбут разошлись по деревне допросить пару человек. Опер – бабку, которая якобы вчера видела Вику, Олькину подружку. Участковый – продавщицу. Допросы носили дежурный характер. Следователь потом передопросит обеих свидетельниц как следует. В кабинете, на пишущей машинке, обстоятельно, практически без орфографических ошибок.

С этим сельским участковым Корбутом на прошлой неделе вышла поучительная история. В местной газетке «Уездное обозрение» про него напечатали статью на целый лист. С фотографией, на которой он сидел красиво, вполоборота, положив на спинку стула локоть. В заметке было подробно расписано какой он хороший участковый. Практически современный Анискин. В числе разного рассказал корреспонденту Корбут, что случилась на участке у него кража сельхозпродуктов, а он её раскрыл. Похитителями местные мужики оказались. И мужики-то кругом положительные – не судимые, работающие. Захмелиться им просто надо было обязательно. Короче, заставил их Корбут возместить ущерб, попрофилактировал, а дела, как говорят в народе и на центральном телевидении, «заводить» не стал. Чтобы анкету людям судимостью не марать.

Прочитал эту статейку и заместитель прокурора Коваленко. Вызвал он участкового на цугундер, – каким образом это вы, товарищ капитан, укрыли тяжкое преступление, не относящееся к делам частного обвинения? Да еще в средствах массовой информации тиражом десять тысяч экземпляров о вопиющем нарушении законодательства похваляетесь! Написал Корбут по этому факту объяснение. Продолжение в виде дисциплинарного взыскания ожидалось вскорости.

И поделом, разве можно менту напрямую с прессой общаться? К тому же с «жёлтой»? Для этих дел пресс-служба в УВД имеется, люди специально обученные, некоторые – с академическим образованием, некоторые – с ногами длинными, говорливые, на телеведущих похожие.

Оба эксперта с похожими фамилиями куда-то запропастились. Ковальчук и участковый допрашивали свидетелей. Совершенно выпал вопрос с доставкой трупа в город, в морг.

Маштаков с водителем попробовали связаться с дежурной частью. Радиосигнал не возвращался, автомобиль находился в яме. Не хватало мощности передатчика. Пришлось вернуться по шоссе километра на полтора, подняться на горку. Отозвался помощник дежурного Лапин. Миха ввёл его в курс дела, сказал, что нужен транспорт и рабочая сила для погрузки трупа в Соломино.

– Будем стараться, – без малейшего энтузиазма ответил помдеж.

Его можно было понять – нарисовалась очередная проблема из разряда трудноразрешимых. Спецтранспорта для этих целей не водилось никогда. Лет пять назад трупы перевозили в металлической тележке, похожей на армейскую походную кухню. Пока ее эксплуатацию из-за отсутствия тормозов и рессор не запретил начальник ГАИ Божков. Доставку трупов организовывали несколькими доморощенными способами. Если были родственники, органы сразу пытались возложить эту обязанность на них. Коли умерший работал, родственникам подсказывали, что, мол, на предприятии есть дежурная машина. Заводское начальство почти всегда шло навстречу. Гораздо хуже было, когда покойный был неработающим или не имел родни. Или имел, но безденежную. Или труп обнаруживался в безлюдном месте – в лесу, в поле, в водоеме… глубокой ночью, в выходные или в праздники…

По государственным соображениям Маштакова такие вопросы должна решать коммунальная служба городской администрации. Имеющая обычный «Рафик», прочные носилки из брезента, пластиковые черные мешки для упаковки трупов, какие показывают уже не только в американских фильмах, но и в столичных криминальных телерепортажах. И чтобы люди, занимающейся этой работой, получали за это более-менее нормальные деньги. Наши неизбалованные соотечественники в провинции многого не запросят. За две-две с половиной тысячи будут вваливать, только пыль столбом. Но всё это, впрочем, из области фантастики. Джеймс Камерон. Неснятый «Терминатор-3».

Сейчас после Михиного сообщения помдеж озадачит все посты ГАИ, ныне ГИБДД, вводной: найти машину. Вопрос может решиться в течение получаса. Может затянуться на сутки. Все стали умными, в том числе водилы. Заставить бесплатно, в ущерб личному времени перевозить труп, возможно уже загнивший – задача не из простых. В марте этого года был случай, когда в микрорайоне «Рассвет» труп пролежал посреди жилого массива трое суток. На войне с поле боя убирают быстрее. Возмущённые жители звонили по всем инстанциям. Умершего забрали только после нагоняя из администрации.

Вернулись на исходную, то есть к дому Фадеевых. Поразмышляв, где могут находиться эксперты, Маштаков направился в сельмаг, в дверях столкнулся с Никульским. Судмедэксперт нёс стопу бутербродов с салом и открытую бутылку пива.

– Хотите бутерброд, Михаил Николаевич? – спросил Никульский. Он выглядел приятно пораженным. – Шесть бутербродов всего на пять рублей! Со свойским салом!

Маштаков быстрее, чем следовало, взял бутерброд, сразу впился зубами. Сало было упругое и сильно перчёное. Умный человек обязательно пообедал бы перед дальней дорогой.

Криминалист Николаев мешкал у прилавка.

– Да давай, чего ты! – ободрял его Никульский.

Маштаков вышел на улицу, догадался, что криминалист тоже хочет взять пива, но опасается Миху из-за сегодняшнего наезда и тёмного прокурорского прошлого.

«Как будто я для него зам по личному составу. Как будто я не понимаю, что бутылка пива не может вывести из строя взрослого мужика», – вроде бы оправдывался перед собой Маштаков.

Сам он две полных недели пребывал в завязке.

Перекусив, приступили ко второй стадии осмотра. Предстояло проникнуть в дом. Сосед принёс кривой ломик-гвоздодер. Участковый на пару с Ковальчуком долго пытались взломать дверь, ведущую во двор, но так и не сумели. Решили поступить радикальнее – выставить окно и залезть через него. Благо стекла крепились только гвоздиками, вбитыми снаружи. Через пять минут были в жилище.

Когда по одному входили во двор, Ковальчук сказал громко, откровенно прикалываясь:

– Эй, с пистолетом, иди вперёд!

Это было камушком в Михин огород. Ещё до отъезда, усаживаясь во дворе УВД в «УАЗик», тот поинтересовался, вооружился ли Ковальчук.

– Да мы и без оружия, товарищ капитан, справимся, – хохотнул опер. – Так накатим.

Маштаков скривился, не одобряя легкомысленных настроений молодёжи. Начальник РУБОПа области, бывший начальник городской криминальной милиции полковник Запевалов всегда, когда собирались на происшествие в сельскую местность, настаивал, чтобы сотрудники опергруппы вооружались. И чтобы непременно один был в форме. А уж Запевалова, кавалера ордена Мужества, никто в малодушии упрекнуть не сможет.

Сам Миха из-за нахождения в группе риска, из-за неполного своего служебного соответствия мог получить оружие только с личного, причем письменного разрешения начальника УВД.

Дом был пуст. Виталькиного трупа внутри не обнаружили.

Угрызения совести по загубленной чужой жизни не сподвигли его на самоубийство. По крайней мере в данном конкретном месте.

Может, это от природной невоспитанности происходило, но Маштакову всегда интересно было заходить в чужое жилье. По обстановке, утвари, личным вещам он старался восстанавливать картины чужих жизней. Моделировать куски посторонних судеб.

Обстановка была скромной, но для дачи вполне сносной. И совсем не притон. Вся пустая посуда – водочная и пивная – батареей выставлена в сени. Кругом вполне допустимый беспорядок.

«Почти как у меня дома», – подумалось Михе.

Помещения поделены дощатыми перегородками.

Печь – небольших габаритов, не «русская» и не «голландка». Других модификаций Маштаков не знал. С закопчённым хайлом, в которое чугунки суют на ухвате. В котором братец Иванушка с сестрицей Аленушкой от гусей-лебедей прятались.

Миха выбрал стул покрепче. Не пожалел двух чистых стандартных листов, постелил на сиденье. Писанина предстояла долгая. Несмотря на то, что протокол осмотра места происшествия в суде или не читается вовсе или читается по диагонали, Маштаков был приучен всегда писать обстоятельно. Из уважения к себе и к потенциальным читателям со слушателями.

Давненько уже, лет шесть назад он поддерживал обвинение в суде, тоже по бытовому убийству. Председательствовала в процессе Малинина Евдокия Степановна – авторитетная жёсткая судья с тридцатилетним стажем. А дело расследовал тогдашний следователь Ромуальд Юрченко. Которого после увольнения из прокуратуры посадили за мошенничество. Сейчас он уже давно на свободе. Юридической фирмой заворачивает, преуспевает, по крутой тачке судя…

Так вот, читает Евдокия Степановна протокол осмотра и сбивается через слово. То падеж совершенно неподходящий, то подлежащее со сказуемым не вяжется, то вообще абракадабра.

После очередного ляпа судья не выдержала.

– Что он, пьяный, что ли, писал? – спросила она сурово и очень громко. Обращаясь персонально к заместителю прокурора Маштакову как к представителю гособвинения.

Тот только развел руками, не найдя что ответить. Адвокатесса ехидно ухмыльнулась. Подсудимый, хоть наверняка ничего и не понял, тоже осклабился. Догадался – это на прокуратуру, которая его посадила, наезд.

Этот случай утвердил для Маштакова тезис, что все документы надо писать толково. Что надо сначала думать. Что вся эта писанина читается на людях вслух.

В общем, Миха писал, а милиционеры, в том числе и водитель, которому, чувствуется, скучно стало сидеть одному в кабине, осматривали дом. Активно помогал сосед-понятой. Быстро нашли альбом с фотографиями. Альбом был дембельский, но фотки в нем оказались староватые. Бойцы в мундирах с воротниками-стойками, как в кино про солдата Ивана Бровкина. Отстегивающиеся погоны, старшинский галун буквой «Т». Середина пятидесятых, начало шестидесятых…

– Вот он, Виталя! – сосед нашел фотографию хозяина дома, подозреваемого сейчас в смертоубийстве.

Все сгрудились вокруг альбома, Маштаков тоже втиснулся.

Любительская фотка. Судя по одежде и прическам – не из свежих, десятилетней давности. Чьи-то похороны. Вокруг установленного на табуретках открытого гроба стояли родственники.

Последний снимок. Скорбные лица, склонённые головы.

– Вот он, – понятой потыкал пальцем в щекастого парня лет двадцати с пышной шевелюрой.

– Ну щас у Витальки прическа не такая. Короткая, – комментировал сосед. – А так похож.

– О, а тут они клиентов учитывали, – участковый Корбут развернул перед Михой мятый листок в клетку.

Корявым почерком на листке было написано: «КАМАЗ П54377 ЖЕНЯ ВОВА ОБЪЁБ».

– Обманули их, значит, эти. Не заплатили, – перевёл участковый.

– Я понимаю такой язык, – сдержанно отозвался Маштаков.

Всех быстрее осмотр надоел криминалисту Николаеву, который снова куда-то слинял. Добросовестный водитель, меж тем, в маленькой – «угловой», как Миха её обозвал в протоколе – комнате под матрацем кровати обнаружил ствол и ложе от охотничьего ружья. Находка внесла оживление. Несмотря на то, что недоставало цевья, вылезал состав ещё одного преступления – двести двадцать вторая, часть первая: незаконное хранение основных частей к огнестрельному оружию. Сто пудов – на законных основаниях ранее судимые Виталя с Вовкой хранить ружье не могли.

– Вы ружье тоже в протокол писать будете? – осторожно спросил у Маштакова участковый.

Выявление преступления пошло бы ему конкретным плюсом. Особенно под соусом операции «Вихрь-Антитеррор».

– А как вы полагаете, его можно изъять по закону? – ответил Миха вопросом на вопрос.

– Тут вот ещё документы, – сменил тему участковый и протянул старую дерматиновую косметичку, набитую бумагами.

Маштаков быстро её перетряс. Точных данных никого из фигурантов у них покамест не было. Особенно потерпевшей.

…Паспорт на какого-то Аксентьева Сергея Викторовича, 1967 года рождения, прописанного в Остроге, улица, дом, квартира… кто такой? Паспорт на Петрова Владимира Алексеевича, 1974 года рождения, жителя села Крутово. Так, это Вовка. Две трудовые книжки – коренная и дубликат на Егорову-Тупицыну-Расстригину-Ёлкину-Добровольскую Викторию Алексеевну. Пять фамилий! Это, похоже на то, Вика – Вовкина пассия. Тетрадь предпринимателя, подписанная округлым женским почерком на обложке: «Селивановская Ольга Александровна». А это, наверное, убиенная Ольга.

Тут Миха придумал работу криминалисту. Послал за ним водителя.

– Вы бы хоть пальцы на прикладе посмотрели, – сказал Маштаков с упреком.

Николаев вздохнул и стал разглядывать полированный приклад на свету, в косопадающих лучах.

Мелким почерком Маштаков только в доме исписал почти три страницы. Набросал черновик схемы. Без картинки – наглядности никакой. Из нагромождения описанных вещей реальная обстановка не воссоздается.

И спрашивает потом товарищ судья у свидетеля:

– Свидетель, нарисуйте на листочке вот тут, где стоял стул, где – стол, где – вы, а где подсудимый…

И начинается кружок рисования. Без толковой пропорциональной схемы никакие фотографии, сделанные даже с разных точек, целостной картины не восстановят. Кстати, о фотографиях.

– Сделайте снимки частей ружья. Кровати, в которой их нашли. Обстановку этих двух комнат, – сказал Миха криминалисту.

Тот трагически покачал головой:

– У меня вспышки с собой нет.

Ну что тут говорить. Похвалил Маштаков его. А ведь лет семь отработал, один из старейших экспертов в отделе. Капитан целый!

Подошёл Ковальчук. Он, оказывается, тоже, улучив момент, смылся из дома. Рассказал, что прошёлся по опушке леса и нашёл гриб.

– Вот такой здоровый, – отмерил ладонью от земли сантиметров тридцать. – Шляпка коричневая. Не знаю, как называется. У нас на Донбассе грибы не растут.

Участковый на это ответил, что в субботу он ездил за грибами на «Красный Октябрь» и за целый день набрал два ведра белых. А в прошлые выходные ездил туда же и за четыре часа набрал три ведра.

– Слой проходит уже, – авторитетно вставил судмедэксперт Никульский.

Водитель позвал всех посмотреть на выставку коробочек из-под презервативов, устроенную по периметру рамы большого настенного зеркала. В рядок было выстроено штук тридцать цветных интересных картинок. Молодые куклы. Минимум белья. Силиконовые груди. Роскошных форм бедра. Художественно подстриженные лобки. На одной коробочке был почему-то Шуфутинский в кожаной кепке с пуговкой. Как водится, бородатый.

– Даже Шебутинского на гондонах рисуют, – удивился водитель.

Действительно непонятно. Хотя, может, для баб картинка. Мужик Михаил Захарович видный.

Маштаков стал сворачивать осмотр, испытывая привычное для себя чувство неудовлетворения от сделанного. Но уже надоело. При необходимости, после задержания всей гоп-компании и выяснении обстоятельств убийства, следователь проведёт повторный осмотр с участием обвиняемого.

Ещё он изъял обнаруженные под кроватью две грязные, будто жеваные полоски от вафельного полотенца. Одна была спрятана далеко под матрацем. На женские гигиенические приспособления тряпки похожи не были. Возможно, ими как раз и душили.

Дотошный водитель там же, под койкой нашёл стальной тросик, один конец которого был продет в другой, образуя классическую петлю. Миха вопросительно посмотрел на Никульского. Тот категорически замотал головой.

– Слишком узкий. Если бы этим тросиком, странгуляционная борозда была бы четко выражена. Хотя, если что-то подложить… тряпку?

Миха изъял на всякий случай и тросик, в третий раз сделав в протоколе приписку, что «…кроме вышеуказанных предметов в том же порядке изымается также…». Звучало это не очень красиво. Свидетельствовало об отсутствии у автора эмпирического мышления, коим, по публичному утверждению начальника областного УВД генерала Мешкова, должен быть наделен каждый следователь. С другой стороны, дознавателей он таким качеством обладать не обязывал.

Если тросик окажется не при делах, практическое применение такой полезной вещи, оставшейся бесхозяйной, будет найдено непременно.

Стремясь быть максимально приближенным к букве уголовно-процессуального закона, Маштаков пригласил в дом понятых. Присутствовавший все время активист с четверть часа тоже как скрылся. Жена позвала его закручивать банки. Понятное дело, сад-огород…

Миха уважительно объяснил, что все виденное ими – вырытый Олькин труп, обстановку в доме, обнаруженное ружье – он скрупулёзно описал в протоколе.

– Читать мне вслух или нет? Шесть листов исписал, – спрашивал он тоном уставшего от непосильной работы человека, беззастенчиво удвоив объем написанного. Хотя окажись на его месте кто-нибудь другой, вышло бы ещё больше. У него просто почерк убористый.

– Не надо, не надо ничего читать. Мы всё видели, – замахали руками понятые. – Всё так.

Размашисто подписываясь под каждым листом, любезный Михиному сердцу активист сообщил:

– Вовка с Викой к евонным родителям поехали. В Крутово. Картошку, говорят, поехали копать.

Потом он посмотрел на Маштакова поверх сдвинутых на кончик носа очков, доверительно понизил голос:

– А ставка у них, у Ольки с Викой то есть, пятьдесят рублей была с мужика.

Маштаков был наслышан про тарифы проституток. По весне молодой опер из их группы Андрейка Рязанцев привёл из дежурки девку семьдесят восьмого года рождения. Она заявляла изнасилование.

Перед тем как завести её в кабинет, Рязанцев, усмехаясь, пояснил:

– Только это, Михаил Николаевич… она это… плечевой работает в Соломинских… на трассе.

Изнасилование проститутки. Случай, изначально лишенный судебной перспективы. В постоянном временном цейтноте проблема подлежала скорейшему разрешению. Причем безболезненному, терапевтическим путем. Маштаков пригласил заявительницу в кабинет. Выглядела она гораздо старше своих паспортных, под тридцатник. Невыразительные черты лица. Крашеные волосы с посечёнными концами. Нелепый наряд – кофточка, сарафанчик с проймами. На грязном худом пальце болтался перстенек с красным глазком. Миха слушал её с преувеличенным вниманием. С нескрываемым сочувствием к чужой беде. – Двое человек… камазисты с Набережных Челнов. По-всякому… и в рот тоже… Один – Ренат – ударил в лицо… грозили убить, если заявлю! – Телесные у тебя есть? – Не знаю. Должно быть… вот сюда он ударил, – палец с копеечным перстнем показал в область скулы. Там было незначительное покраснение. Для кровоподтека в этом месте прошло ещё недостаточно времени. Но даже красивейший семицветный бланш никак не менял ситуации. – Вот видишь, телесных нет. Нижнее белье стирала? Половые органы подмывала? Чем доказывать? – Маштаков наглядно растолковывал девчонке полную несостоятельность ее заявления. То и дело звонил телефон. Миха отвечал кратко, переназначал время разговоров. Продуманные штрихи к образу жутко занятого милиционера. Впрочем, заявительница была не из настойчивых. Развязка приближалась. – Ну и что вы от меня хотите? – устало спросил Маштаков. – Пусть возместят за моральный вред… С первой минуты их разговора Миха не сомневался в поставленных молодой женщиной целях. – Ну и сколько вы хотите? Обычное пожимание плеч. Пустые глаза, заведённые к потолку. – Не знаю… сколько в таких случаях платят? Маштаков разозлился.

– Вы всё перепутали… – Он заглянул в бумажку, на которой записал данные: – Оксана Анатольевна! Здесь такие вопросы не решаются! Здесь только в тюрьму сажают!

Из природной любознательности он выведал у Оксаны цену её иска. Та хотела, чтобы насильники приобрели ей квартиру. Соглашалась на однокомнатную. Госномер «Камаза» она записала на пачке сигарет.

Миха выразительно посмотрел на внимавшего разговору Рязанцева. Тот вздохнул и развёл руками. Демонстрируя понимание, что напрасно отнял у старшего товарища драгоценное время. Показывая, что ничего не мог поделать с заявительницей, навязанной ему дежурным.

Пришло такое время, когда почти никто в ментуре не хотел искать на свою филейную часть приключений, даже если «заява» поступала явно левая.

– Ничего они тебе не купят. Гроша ломаного не дадут, – Маштаков перешёл к финальным аккордам, стараясь не быть особенно жестоким. – Вспомни свой род деятельности!

Сколько ты этим промышляешь?

– Ме-е-есяц.

Она рассказала, что работает только с дальнобойщиками. С клиента берет по полтиннику. За месяц у нее было около семидесяти клиентов.

– Ничё себе заработки, – в этом месте не выдержал Рязанцев.

Очевидно, умножил в уме пятьдесят рублей на семьдесят человек. Сравнил со своей зарплатой.

– Какое там, – отмахнулась Оксана. – А сколько раз кидали… Только на еду зарабатываю. У меня же двое детей. Дочке – пять лет. Мальчику – год и шесть месяцев. Мы беженцы из Киргизии. Специальности нет никакой. Замуж кто возьмет с двумя детьми? Живём в фабричном общежитии… пока не гонят.

А дальше чего?

Миха всё понимал. Ничем не мог помочь. Такое наступило время. Человек перестал быть нужным государству как органическая составляющая. Даже как рабсила. Новые жирные были уверены, что подобное их не коснётся. По статданным каждый год население России уменьшалось почти на миллион человек. Страна неуклонно вырождалась. Хотя с безработицей тоже вопрос неоднозначный. На днях буквально в местной газете он прочёл, что у электромеханического завода дела пошли в гору. Там получили хороший оборонный заказ. Стали резко наращивать сокращённые штаты. Потребовалась целая тысяча рабочих! А очереди в отдел кадров никакой не было. И это в городе с диким уровнем безработицы! И это при реально обещанной средней зарплатой в тысячу триста рублей! Народ быстро отвык работать на государственных предприятиях, где жёсткие рамки оплаты, где дисциплина. «Как говорит наш новый премьер: “Конфигурация изменилась!”» Всё-таки пример с заводом к Оксане Анатольевне не подходит. На КЭМЗ требовались квалифицированные рабочие: токари, фрезеровщики, операторы ЧПУ. Длинный список в газетке приводился, в котором профессии плечевой не значилось. За этим пространным отступлением Маштаков не заметил, как они подрулили к предполагаемому месту нахождения убийц – Витальки и Вовки – к деревне Крутово. Точнее, к селу, – на горе стояла церковь, перепрофилированная под склад. Новые веяния восстановления храмов сюда не дошли. Состав опергруппы уменьшился ещё на одного человека. Участковый Корбут был оставлен в Соломино для сопровождения трупа в морг. Теперь в форме были только двое – товарищ водитель да эксперт. Оружие, понятное дело, с неба тоже не свалилось. Называется, приехали задерживать убийц. Возможно, вооруженных. А что? Если они приискали одно ружье, почему бы у них не иметься и другому?! «Детектив Нэш Бриджес, судя по сериалу, даже в койке не расстаётся с “кольтом”». Дом Вовкиных родителей нашли сразу, сделав один оборот вокруг автобусной остановки, на которой кучковались люди. Тут же стоял коммерческий киоск. Продавщица направила милиционеров в конец села, к речке. Машину оставили, не доезжая три дома. Ковальчук сказал судмедэксперту Никульскому: – Дим, пошли с нами. Ты парень здоровый.

Никульский скромно улыбнулся в вислые усы. Водитель заглушил мотор и вышел из кабины: – Тоже схожу с вами. В салоне оставался эксперт Николаев. Он увлечённо читал старый номер «Науки и жизни», прихваченный из дома Фадеева. Происходящее криминалиста совершенно не интересовало. Задержание преступников не входило в его функциональные обязанности. Хотя на плечах бушлата и топорщились капитанские погоны. Дом Петровых находился в живописном месте. Быстрый, крутой взлёт пригорка от реки. Через узкую – от силы метра четыре – речку, как на картинке, налажен деревянный пешеходный мостик с перильцами. Берёза наклонилась на берегу. Солнечные блики дрожали на тёмной рябой поверхности воды. Ветер беззлобный такой. Как будто и дождя никакого не было. Чёрт возьми, последний день лета уходит! Все входы в дом были закрыты. И ни одной приотворенной форточки. «А вдруг они внутри затаились?» Эта мысль уже посещала сегодня Маштакова в Соломино. В соседнем доме на огороде очкастый мужик чего-то дёргал на грядке. Милиционеры долго не могли до него докричаться, но как только он встрепенулся на крики, обрадовался незнакомым людям. Больной, что ли? В результате проведенной разведбеседы выяснили, что хозяева ушли в лес за грибами. Что Вовка со своей подругой Викой (радушный сосед и её знал) были здесь два дня назад. На выходные снова собирались приехать, копать картошку. Сосед был говорлив, несомненная находка для шпиона. Рассказал как отыскать Вовкиного брата – Серегу, который жил тут же в Крутово, но на другом конце села, в двухэтажном коттедже. В конце разговора сосед не утерпел, поинтересовался: – А это, как его, вы чего Вовку-то ищете? – Да денег назанимал у нас и не отдаёт, – не задумываясь, сказал Маштаков и кивнул на водителя в форме. – Вот, пришлось даже в милицию обратиться. Надо было как-то, раз засветились, объяснять присутствие милиционера. Мужик вроде поверил. Закивал, соглашаясь:

– Это водится за ним, это как его. Мне тоже третий месяц, считай, червонец не вертает.

Поехали искать коттедж, в котором обретался Вовкин братуха – Петров Сергей. В этом доме, как подсказали добрые люди, на первом этаже была столовая. В ней Михе доводилось обедать. Лет десять назад в советские времена по зиме приезжали они сюда с Сашей Веткиным, два молодых специалиста прокуратуры, проверять падёж скота. Колхоз тут был или совхоз… названия Маштаков не помнил. Помнил, холодно было очень. Обратно до самой трассы пешком они тогда возвращались.

Нашли дом, нашли подъезд. Толстая неопрятная девка показала им, где Серегина квартира. Когда заходили в подъезд тем же составом (эксперт Николаев не смог оторваться от научно-популярного журнала), из дверей вывалился пьянущий косматый мужик. Прямо милиционерам под ноги. В боковом кармане клетчатого модного годах в шестидесятых пиджака у него торчало бутылочное горло. Распростёртый в грязи, он первым делом цапнул себя за карман.

– Цела-а-а, родимая…

Падший сделал неудачную попытку подняться.

– Ты не вставай, отец, ты так и ползи. На карачках, – посоветовал ему Ковальчук. – А то нам сюда ещё раз сегодня придется выезжать.

Действительно, случай типичный: пьяный падает, ударяется башкой о твёрдую поверхность и – закрытая черепно-мозговая.

Пару дней на развитие субдуральной гематомы, сдавление ею вещества головного мозга и, как говаривал любимый Михин артист Борис Кузьмич Новиков: «Привет родителям!»[17]. Поди потом докажи родственникам и прокурору, что алкаш сам упал, а не дали ему по башке неизвестные злоумышленники.

Мужик послушался Ковальчука и прополз мимо, к углу здания.

Поднялись на второй этаж. Дверь в нужную четвертую квартиру была приоткрыта. Внутри неё кто-то передвигался, гремел кастрюлей. Из крана в металлическую раковину звонко била струя воды.

Ковальчук постучал в дверь. Почти сразу вышел парень лет под тридцать. С голым торсом, мускулистый. На животе у него белел старый хирургический шрам.

– Вам кого? – парень был встревожен.

Ковальчук показал удостоверение:

– Мы из милиции. Ты не знаешь, где Вова? Ты ведь брат его?

Сергей не знал, где Вова. Не видел его больше месяца. Ему было некогда следить за беспутным братом. Он постоянно работал, занимался коммерцией, купи-продай. Потом ещё семья, ребенок маленький.

Вдоль коридора, в который оперативники с разрешения хозяина прошли, под потолком на верёвке сушились пеленки, подгузники. Ковальчук на листочке записал номер своего служебного телефона и номер кабинета.

– Как только появится, пусть идет в милицию. Всё равно найдем.

– Лучше по-хорошему, – добавил Маштаков.

Сергей выглядел обеспокоенным. Было видно, что парень он положительный, непьющий.

Он спросил напоследок:

– Если не секрет, чё натворил Вовка-то?

Миха ответил на его вопрос своим:

– Помнишь, за что он сидел? По тому же профилю к нему вопросы.

– А-а-а, – понимающе мотнул головой Сергей.

Вова Петров, по милицейской базе данных, был судим за незаконное хранение огнестрельного оружия. Наказание отбывал реально.

Они пошли обратно. На первом этаже Маштаков заметил:

– Здоровый парень.

– Качок, – уважительно согласился Ковальчук.

В машине оперативники посовещались. Вроде, всё возможное сделали, пора возвращаться на базу. По дороге заехали в Терентьевский ПОМ. Дежурный Кирсанов, который в обед кушал пельмени и не дал им опера, теперь выглядел озабоченным.

Немедленно выставил на улицу двух смазливых девчонок и доложил:

– Личный состав ориентирован. Вечером проедемся по всем адресам. Подключу и кто на «Вихре» задействован. Участкового в засаду посажу! Вот данные на Фадеева с Петровым.

Поехали дальше, в город. По дороге Миха слушал как по приёмнику Пугачева поёт хорошую песню покойной певицы Татьяны Снежиной «Позови меня с собой» и очень хотел есть. В животе у него то и дело громко урчало. Было почти шесть вечера. Маштаков снова подумал, как бы получилось, наткнись они в Крутово на Вовку с Виталькой.

В девяносто втором году, будучи следователем прокуратуры, по дежурству выезжал он на изнасилование. В район железнодорожного вокзала, в бараки. Два брательника Кариандровы притащили с привокзальной площади двух малолеток. Напоили, изнасиловали, а потом глумились. У одной были месячные, пьяные братья её раздели, измазали всё тело менструальной кровью. Щекотали в промежности лезвием ножа.

Девчонки сбежали, как только один брат отправился куролесить дальше, а второй уснул. И сразу на мосту удачно тормознули ПМГ[18]. Короче, того, который вырубился, взяли тепленьким.

Маштаков приехал, помнится, очень быстро, через полчаса после происшедшего. Кариандров валялся на полу – в ноль.

Ответственным квартиросъемщиком здесь была бабка братьев, но сейчас она находилась в деревне. Под утро, закончив осмотр места происшествия, Миха велел миролюбиво наблюдавшему за его действиями заметно протрезвевшему Кариандрову собираться.

Того как подменили. Он заорал:

– Не поеду! Останусь здесь! Без бабушки никуда не поеду! Я не виноват!

Кроме Маштакова на месте находился старший опер Расстегаев. Мужик толковый, но довольно субтильный. Жаль, потом сошел с круга, спился. Ещё был водитель «дежурки», Ваня-украинец. Тоже по габаритам не Еруслан-богатырь. Нормальные, в общем, мужики, средние. А насильник Кариандров, напротив – крепкий парень. Десантник, полгода как дембельнулся из Псковской дивизии.

Уговоры результатов не дали. Кариандров продолжал быковать, распаляя себя. Вспомнил, что следователь испортил ему матрац, вырезав из него кусок, замаранный кровью. Как будто раньше не видел.

– Все, – сказал Миха милиционерам, – берите его.

Не получилось. Расстегаев и водитель повисли на руках у Кариандрова, как ляхи на плечах могучего Тараса Бульбы. Ни загнуть руки за спину, ни утащить буйного десантника с собой к машине им не удавалось. Он орал, на багровой шее у него надулись жилы. По углам комнаты полетели табуретки. Все трое повалились на кровать, на которой пару часов назад насиловали несовершеннолетних.

Наручников у Расстегаева при себе не было. Понаблюдав за этим безобразием минут пять, Маштаков решил, что без его помощи здесь не обойдётся. После нескольких подходов он втиснулся между милиционерами и локтем в замок схватил беснующегося Кариандрова за шею. Сдавил со всей силой. Парень был весь как каменный. Пьяный, он абсолютно не реагировал на болевые приемы.

– Ну всё. Ты меня достал! – ощерился потный Расстегаев.

Маштаков понял, что сейчас он перейдет к банальному мордобою. Подумал, что Кариандров может кинуться в ответную, и неизвестно кому достанется больше.

– Не надо. Не положено, – сказал Миха.

Конечно, в итоге они его, козла, связали веревками и засунули вверх ногами в задний отсек «УАЗика», в пенал. Жутко он там матерился. Расстегаев долго не мог прикурить, руки у него прыгали. У Маштакова, кстати, тоже был мандраж. Но ему простительно, он тогда был работником кабинетным.

Эта поучительная история про профессионализм российский.

Кстати, летом уже этого года Миха ещё раз выезжал в тот же адрес. Другой брат Кариандров, которого в девяносто втором взяли месяца через два после изнасилования, отсидев свои четыре года, затыкал насмерть маленьким перочинным ножичком материного собутыльника, некоего Козлова. Пятьдесят шесть ран в области шеи! За «козла»! И сбросил труп в подпол. Сейчас он проходил стационарную психиатрическую экспертизу в Костроме.

«УАЗик» въехал в город. Кругом шла нормальная жизнь.

Маштаков обратил внимание, что на улицах повсюду торгуют цветами. На каждом почти углу. Преобладали гладиолусы с мощными стеблями. Такой букетик, наверное, стоил неслабо. Астры выглядели скромнее, но цвета их были разнообразнее. Встречались ещё всякие цветы неизвестных Михе «пород».

Маштаков понял вдруг, почему их так много, цветов этих.

Завтра же – первое сентября, детям в школу. И его Дарье тоже.

Все приготовления, как обычно, прошли мимо него. Единственное неубедительное оправдание, что ведь не в первый же класс, в шестой…

Миха проехал мимо дома в отдел, зашёл в дежурку, самолично написал ориентировку. Оперативным дежурным был Андреич – ветеран УВД, подполковник, имевший только чистого ментовского стажа двадцать семь лет.

– Всё понял, Миш. Всё понял, дорогой, – он говорил очень быстро и малопонятно, проглатывая окончания. – Всё, всё сделаем. Труп уже доставили. В морге, в морге труп. Ты мне вот что скажи, откуда ты узнал про этот труп?

– В газете прочитал…

– Прокурору, Миш, позвони… Коваленке домой. Он велел как ты вернёшься, чтоб доложил сразу.

Маштаков усмехнулся. Как всё знакомо. Прокуратура обязана владеть информацией по преступлениям своей подследственности. Впрочем, надо заготовить доводы насчёт того, почему выезжали без их следователя.

– Э-эх, Андрей Андреич, как меня достали все эти долбаные прокуроры! – не удержался Миха. – Не в службу, а в дружбу, Андреич, набери Коваленко… Надо позвонить, раз велел.

Домой Маштаков вернулся в двадцать пятнадцать. С кухни чутко выглянула жена и, молча кивнув, скрылась. Видимо, удовлетворившись внешним видом законного супруга. Миха переоделся, умылся. Ужинать уверенно расположился в комнате.

Начиналась очередная серия про детектива Нэша Бриджеса. Во втором кресле уселась дочка.

Пошли первые кадры, объявляли исполнителей главных ролей:

– Дон Джонсон. Чич Марин…

– Чуч Марин! – повторила Маришка и искренне, как это только у детишек получается, засмеялась.

На следующее утро Маштаков проснулся как новый. Подскочил без будильника до шести и даже зарядку сделал интенсивную. После которой пел под душем: «Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой!» С особенной тщательностью побрился, намазался праздничным одеколоном «Консул».

Вчерашние события напитали его кинетической энергией. Вспомнил Миха, что ещё на что-то годится. Что рано его на живодёрку сволакивать.

Выгладил брюки и кофту вместо вчерашней рубашки, в которой надрожался. Жена из принципиальных убеждений скоро год как ничего ему не гладила, спасибо, хоть стирала. Подъел оставшиеся от ужина макароны и проглотил два бутерброда с маслом. Аппетит только разыгрался. Исследование внутреннего содержимого холодильника желаемых результатов не принесло. Кроме кастрюли с борщом, ничего вкусненького.

Перед уходом Маштаков придирчиво рассмотрел себя в зеркале. Чисто выбритые щёки и подбородок, пышные после фирменного жениного шампуня, аккуратно уложенные в причёску волосы, живые серые глаза компенсировали не сошедшую за две недели (наверное, уже перманентную) одутловатость, морщины на лбу и резкие носогубные складки. Под глазами залегла давняя чернота. Ладно, пока не мешки. Порадовала ставшая менее заметной ажурная сеточка капилляров на носу.

«Он бабам нравился за то. За что – не должен знать никто!»[19]

– Тань, давай, если вечером у меня ничего не стрясётся, я Маришку заберу из садика, – предложил Миха.

– Давай, – жена стояла сонная, прислонившись к косяку. Наблюдала за его активностью.

Ворот её халата открылся, на две трети видны были тяжело отвисшие груди. Перехватив демонстративно заинтересованный Михин взгляд, Татьяна запахнула халат и зевнула.

– На обед придёшь?

– Постараюсь.

От вытянутых трубкою мужних губ, в щёку ей нацеленных, она уклонилась.

Во двор УВД Маштаков входил в самом начале восьмого.

После итогового построения расходилась ночная смена – гаишники, охрана. Гоготали в предвкушении отдыха, молодые, здоровые.

Миха по заведённой им традиции заглянул в дежурку.

– Как ночь прошла, товарищ полковник?

Андреич – красноглазый, с проступившей за сутки на подбородке седой щетиной – разбирал кипу материалов. Готовился к сдаче смены, к докладу ответственному от руководства.

– Нормально, Миш, нормально… Тебе – грабёж на Восточке, пьяного ограбили на Восточке…

– Дело возбудили или материалом оставили?

– Миш, следователь возбудил.

– А по убийству ничего нового?

– Ничего, Миш, всю ночь связывались с ПОМом, ничего у них нет.

– Можно дело по грабежу посмотреть?

– Смотри. Только здесь смотри, с собой не утащи.

В кабинете Маштаков нарисовал две упомрачительные схемы к протоколу осмотра места происшествия. На одной – в масштабе изображался двор дома Фадеевых. Особенно автору удался труп – пучеглазый, титястый, с лобком, оволосённым по женскому типу. На второй схеме в деталях были прорисованы внутренности дома, место обнаружения оружия.

Единственная «пятёрка» в михином аттестате о среднем образовании стояла за «черчение».

До утренней планёрки Маштаков успел просмотреть свои записи из дела по ночному грабежу, к сходным прежним попри-мерять.

Шёл мужик, пятьдесят третьего гэ-рэ, поддатый домой после получки. Получил, с его слов, три штуки. Кем работает? Кровельщиком в ЧП. У «Восточной» столовой подошли трое малолеток, спросили закурить, мужик угостил. Забрали всю пачку, он возмущаться начал, по пьяному делу не поняв, что козлам нужен повод. Ему, ясный перец, дали по башке, он упал, потерял сознание. Очнулся – в карманах голяк, часов и ботинок тоже нет. Телесные какие? Госпитализирован в нейтротравму с предварительным диагнозом «СГМ[20], множественные ушибы лица». Никого из нападавших не знает, примет не запомнил, опознать не сможет.

«Поздравляю, братуха. Классический “глухарь”! Который по телесным повреждениям, глядишь, ещё и в разбойчик перейдёт».

А ведь третий за месяц в этом районе. Надо что-то делать. Подставу на выходные спланировать? Кого на роль живца уговорить, какого общественника? Дядю Вадю? Наш дядя Вадя здоров больно, не отважатся супостаты пристать к нему.

Какая периодичность между нападениями? Между первым и вторым – две недели почти, между вторым и третьим – всего шесть дней. По дням недели тоже никакой системы. Понедельник, пятница и последний раз, сейчас – со среды на четверг. По времени примерно одинаково – от двадцати трёх до часа ночи, когда жизнь ещё не замерла окончательно. В первом деле, правда, фоторобот имеется. Похожий на артиста, исполнявшего роль хулигана Квакина в телефильме про Тимурову команду. Хм, фотороберт…

По внутреннему прозвонился Птицын. На Михины подходцы насчёт настроения и.о. начальника КМ[21] отреагировал сурово.

– Материал по убийству у тебя? Какой ещё почтой ты его направил?! Бегом в канцелярию, а оттуда в прокуратуру. Коваленко ногами топочет! Всё, конец связи!

Маштаков под роспись получил в канцелярии материал, сколотый скрепкой, и пошёл в прокуратуру, располагавшуюся в двух кварталах от управления на улице Советской, семь минут ходьбы.

Стоявший на воротах автоматчик по случаю незатихающей операции «Вихрь-Антитеррор» парился в бронежилете. Издалека он протянул Михе ручищу. Рукопожатье старшины в очередной раз ассоциировалось у Маштакова с мясной варежкой – всеохватывающее, сырое.

– Поздравляю, та-ащ капитан!

Знает народ своих героев. На разводе сводку зачитывали. Ориентировали наружные службы на задержание злодеев Фадеева и Петрова.

– Не с чем, не с чем ещё, Слава.

– Ну ка-ак это не с чем!

Под дверью у зампрокурора Миха простоял недолго. Меньше получаса. В предбаннике кроме него ожидали аудиенции три девчонки-следачки. Ни одна из них не застала Маштакова хозяином этого кабинета.

– Неужели вернёт официально на доп? – отчаянно вздыхала симпатичная, в очень тугих брючках Маша Шишкина. – Людмила Гавриловна убьёт!

Возвращение уголовного дела для дополнительного расследования в следственном отделе каралось почти как измена Родине при товарище Сталине.

Худенькая Полякова закатывала глаза.

– До четырёх утра обвиниловку[22] писала… Людмила Гавриловна с утра разоралась, иди чего хочешь делай, чтобы карточки Коваленко до обеда подписал…

Миха не влезал в их профессиональные разговоры. Привычно философствовал.

Вот пришли девчата в милицию, а зачем, спрашивается?

Чтобы судьбу себе искалечить? До четырёх утра обвинительные заключения писать чтобы, а потом Салтычиха-начальница погонит к прокурору унижаться. «Дя-аденька, подпиши форму “один-один”! Три эпизода». Раскрываемость по восьми месяцам на 0,3 процента поднимется по линии КМ. Большинство из девчонок этих – бабочки-однодневки. Приходят, уходят. Чего ради-то? За зарплатой в полторы тыщи?! Чтобы замуж за мента выйти?

Маша Шишкина выскочила из кабинета зампрокурора, получив от двери с сильной пружиной ускорение по аппетитной попке. Вся в слезах и в губной помаде.

– Верну-ул!

Ещё через пять минут Полякова вышла, как зомби в компьютерной игре «Резидент-Ивел».

– Подписал! Все три карточки!

«Ну-у тут другие люди подсуетились, – констатировал Маштаков. – Или госпожа начальница СО, или Птицын. Или оба вместе, группой лиц по предварительному сговору».

Теперь подошла его законная очередь.

– Разрешите, Виктор Петрович? Здравствуйте.

Заместитель межрайонного прокурора Коваленко откинулся в вертящемся кресле. Руки в своей манере не подал и присесть не предложил. Правда, членораздельно поздоровался. Принял материал, углубился в чтение.

Переминаясь с ноги на ногу, Миха огляделся. После перехода из следствия в розыск, ему не случалась сюда наведываться.

Специфика работы другая.

«И хвала Аллаху, что не тягают покамест в прокуратуру. О чём пожалел, о слабоумный отрок!»

Изменений в интерьере кабинета почти не произошло. Телефон «Панасоник», телевизор «Рекорд». Его ещё, Михины, трофеи-приобретения. Только вот цветы на окне появились. Много горшков, весь подоконник заполонили. Есть даже целая кадка, в которой произрастает, судя по единственному сморщенному плоду, лимонное дерево. Стол завален бумагами. Дела уголовные, проверочные материалы, надзорки, жалобы… Должность, по правде сказать, муторная и нервная. Зато и власть над многими людьми немалая.

Коваленко заёрзал в кресле, оно запищало под тяжёлым туловом. Над правым виском рыжие редкие волосы зампрокурора рассекал, как по линейке лекальной, пробор. Очки у него были в золотой оправе, узенькие, прямоугольные: а-ля Лаврентий Палыч. Интересно, специально он такие приобретал, заказывал или волей случая? Маштаков увлёкся разглядыванием внешности зампрокурора. Его крайне заинтересовал нос Коваленко, острый такой, птичий, нацеленный. Чудно, сам он кабан здоровый, за центнер, а носик вострый, аккуратненький. Ещё Миха костюму зампрокурорскому позавидовал презентабельному и галстуку итальянскому, на чёрном фоне которого причудливо сплелись серебряные узоры.

– М-да! – Коваленко отвалился от стола, губы его змеились. – Ну и кто вас, Маштаков, учил проводить процессуальные действия до возбуждения уголовного дела?

Миха наклонил голову. Полуоткрыл рот, работая под неумного.

– Так ведь это… можно ж, Виктор Петрович, в объяснения переделать.

– У вас всё мо-ожно! Вы уверены, что смерть насильственная? Когда вскрытие?

– Сейчас Никульский вскрывает, – Маштаков быстро взглянул на настенные часы. – Сразу отзвонится. А смерть насильственная, Виктор Петрович, отвечаю. Голова на триста шестьдесят градусов повёрнута, в смысле – на сто восемьдесят. Молодая баба просто так не умрёт. И потом закопана же…

– Опилась, а они со страху закопали? Судимые. Как вам такой вариант, Маштаков?

«Неглупый он дядька, – думал Миха. – Совсем неглупый. Правильно соображает. Только больно дерётся стеком. Только Сами не считает человеком[23]».

– Меня в ориентировку включили? – Коваленко поинтересовался делово, не пряча заинтересованности.

– Ви-и-иктор Петрович! – Маштаков развёл руками. – Под номером «один»!

– Информация ваша?

– Угу.

– Я сказал Птицыну, чтобы вы и дальше работали по этому убийству. Пока МРО раскачается!

– У меня, это самое, своя линия. Вон, на Восточной ночью опять уличный грабёж…

Зампрокурора поднялся, давая понять, что разговор закончен, опёрся на шаткую столешницу, а Миха вдруг ощутил, как у него наливаются уши жаром-полымем.

Столешницу эту они с Иркой раскачали долгими зимними вечерами, когда здание пустело. Как яростно подмахивала она!

– Дело будет в производстве у следователя Максимова. Прямо сейчас введите его в курс дела. Он у нас сотрудник молодой…

Уходя, Маштаков как ни крепился, а не удержался – оглянулся на широкий, заваленный бумагами стол.

Вернувшись в милицию, Миха навестил дружественный сорок девятый кабинет, МРО. Петрушин с Ковальчуком матюкались в тёмном предбаннике, мучились с замком.

– Ты вчера последний закрывал! – глухо басил Петрушин.

– Я нормально закрыл. На два оборота, – огрызнулся Ковальчук. – Давно надо скинуться на новый замок.

С Маштаковым они поздоровались со сдерживаемым раздражением. С одной стороны тот не был повинен в их хозяйственно-бытовых проблемах. Со стороны другой, это он им вчера труп на трассе выкопал.

Можно подумать, своей работы у них мало!

– Пойдём в адреса, – не глядя на Миху, сказал Ковальчук. – Матери Фадеева адрес установили. Ну чё там, Валер? Давай я попробую…

Маштаков поднялся к себе, на третий этаж. В кабинетике размерами два с половиной на два, отведённом трем оперативникам, можно было передвигаться только боком. Три четверти служебного помещения занимали два составленных вместе стола, сейф, штук шесть разнокалиберных стульев, на большинство которых садиться было рискованно. Простенок украшал коллаж, любовно собранный старшим группы – Лёшкой Титовым.

Исполненный на хорошем лазерном принтере плакат гласил:

«Кто к нам на работу придёт, тот от неё и сдохнет!» Другой художественный слоган, прикреплённый пониже, утверждал:

«Дай дураку хрен стеклянный – он и его разобьёт, и руки порежет!» Там же перемежались фотки живых и мёртвых бандитов и их подруг, частично полураздетых. Ещё красовалась водочная этикетка с Лёшкиной физиономией. Титов походил здесь на Тараканище из сказки Чуковского. Такой же воинственный, пучеглазый, с расщеперенными рыжими усищами. Но самое главное, он был в милицейской форме с погонами. Поэтому водка и называлась соответственно: «МАЙОРСКАЯ». Таких этикеток в торговом центре Лёшка назаказывал двадцать штук, как раз на ящик, когда обмывали его майорские звёзды. Не поленился ведь: с каждой бутылки заводскую наклейку счистил ножичком, с тёплой водичкой, а потом новую – со своей наглой рыжей мордой – аккуратно наклеил. Погуляли тогда душевно, на природу ездили. Уха, шашлыки… По пустым бутылкам стреляли.

Но главной достопримечательностью их кабинета был персональный компьютер. Кроме как у них, в розыске только в аналитической группе у девчонок таковой имелся. Комп в группу по «тяжким» прибился с год назад. Взяли тогда квартирных воров, за которыми оказалось больше двадцати выставленных хат. Все жулики были ранее неоднократно судимы, плотно сидели на героине. Изъять у них успели много всего интересного. Группа специализировалась на оргтехнике. Миха впервые в жизни с этой фигнёй столкнулся. Всякие там системные блоки, мониторы, принтеры, сканеры… Ещё эти… как их, чёрт… модемы! Всё изъятое вернули потерпевшим, а на один допотопный систем-ник, старенький монитор и дышащий на ладан матричный принтер претендентов не нашлось. Даже объявление в местную газетку давали, хотели гадам ещё эпизод намотать. Не типичное вообще-то явление. Квартирные кражи или из офисов почти никогда не остаются латентными. Скорее всего, техника эта была с кражи, совершенной в другом регионе.

В общем, Титов вовремя успел на компьютер лапу наложить, его уж порывались в штаб забрать. Нашли знакомого компьютерщика, тот привёл технику в порядок, сбросились на периферию. Ну на клавиатуру, на провода соединительные…

Маштаков как бывший следователь, привыкший к большим объёмам письменной работы, влёт просёк преимущества научного прогресса конца двадцатого века. С помощью компьютера реально было сократить объём механической, обезьяньей работы в сто раз. Да больше! Чем переписывать от руки шаблонные планы ОРМ[24] в делах, изменяя только данные потерпевших и даты совершения преступлений. А «отказные»[25] клепать!

А заключения служебных проверок на самих себя! Любо-дорого. После компьютера даже на машинке печатать – как кирпичи силикатные на второй этаж руками кидать.

Сейчас перед монитором сидел Андрейка Рязанцев. Ему, кстати, легко давалось, мозги-то молодые. Миха тоже на удивление быстро освоил. Сделав вывод, кто на машинке пишущей умеет печать, тот в комп быстро въедет. А вот Титов компьютера патологически опасался. Но достоинства ценил высоко, потому в обслуживании и в ремонте принимал деятельное участие.

Рязанцев в соответствии с планами оперативно-розыскных мероприятий по последним нераскрытым грабежам выполнял сейчас пункт из раздела «Общие мероприятия».

«Отработка лиц, ранее судимых за корыстно-насильственные преступления».

В каждом ОПД[26] у Андрейки имелись перфорированные листы, на которые компьютер группы учёта выдал списки рецидивистов. Сам ли, через участковых ли, Андрейка выдёргивал их к себе. В лучшем случае, из пяти являлся один, самый простой и безобидный. Самый законопослушный.

Вот такого сейчас Андрейка и проверял на причастность к августовским «глухарям». Испитой мужик лет тридцати пяти сидел на краю стула. Небритую морду его искажали муки похмелья. Он был априори согласен на многое.

– Слушай, Кузьма, прочту чего получилось, – повернулся к мужику Рязанцев.

– Да чего там читать. Давай подпишу, – протянул заскорузлую руку ранее судимый.

– Не-е, ты послушай. Чтоб вопросов потом не было. Та-ак… по указанному адресу я проживаю с матерью Кузьменковой Анной Никитичной, тысяча девятьсот тридцатого года рождения. После освобождения в апреле прошлого года из мест лишения свободы я нигде не работаю, нахожусь на иждивении у матери. Мы живём на её пенсию и мои случайные заработки. Спиртные напитки я употребляю, когда есть деньги, пью самогон. У кого покупаю самогон, сообщать отказываюсь, пользуясь правом, предоставленным мне статьей 51 Конституции РФ. По вечерам и ночам я всё время нахожусь дома, сплю пьяный. По улицам не гуляю. С лицами, ранее судимыми, связи не поддерживаю.

О существовании молодёжных группировок мне ничего неизвестно. Кто в нашем районе грабит пьяных, я не знаю. В пятницу двадцать шестого августа сего года я тоже был дома. Об обстоятельствах ограбления гражданина Филимонова мне ничего неизвестно. Я предупреждён о том, что мне необходимо устроиться на работу и перестать вести антиобщественный образ жизни.

Всё так, Кузьма?

– Всё правильно, начальник. Лучше не скажешь.

Андрейка Рязанцев нравился Маштакову. Способный парень! Если не обломают его, путёвый опер из него получится.

Всего год работает, а освоил многое, другому за пятилетку не научиться. Отрадно, что к старшим товарищам всегда прислушивается. Перенимает опыт. Это Михины, конечно, были ноу-хау за пятьдесят первую статью Конституции и за предупреждение о необходимости прекратить вести образ жизни непотребный.

Для своего начальства и для прокурора надзирающего изобретённые. А то возьмутся проверять дела – приостановленное уголовное – у следователя, для которого протокол допроса и пишется, в криминальной милиции ОПД затребуют, в которое копия протокола этого подошьётся, и спросят грозно: «Почему при расследовании уголовных дел не устанавливаются места изготовления и сбыта суррогатов алкоголя?». А тут, пожалуйста, выяснялись эти вопросы, но гражданин Российской Федерации воспользовался своим конституционным правом не свидетельствовать против себя и близких родственников. И профилактическая работа присутствует, гражданин официально предупреждён офицером милиции.

Конечно, из Кузьмы этого можно было в два счёта вытрясти данные самогонщиц. И безо всякого мордобоя. Достаточно пригрозить ему, мол, посадим на «сутки»[27] такого-то тяжёлого, всё расскажешь. Но чего дальше делать с этими самогонщицами?

Самих же и заставят отрабатывать. А когда?

Кузьма закончил подписание протокола. Извилистые каракули его, похожие на кардиограмму, заняли половину листа.

– Ну я пошёл, начальник?

– Ку-уда?! – поднял на него палец работящий Андрейка. – У нас с тобой ещё три эпизода. По каждому отдельно допросимся!

Вот он – прогресс научно-технический. Сколько бы раньше Рязанцеву времени понадобилось, чтобы четыре протокола допроса от руки написать? Пускай, по двадцать минут на каждый, с одним перекуром. Часа два верных? А на компьютере – чик-чик, переделает он сейчас в установочных данных время допроса, номер дела уголовного, а в самом тексте – предложения о дате нападения и фамилию терпилы[28]. Застучит, завоет, защёлкает принтер, вылезет из него серый листок с почти ровными строчками. Так всё написано, Кузьма? Лучше не скажешь, начальник…

И самое главное, никакой прокурор, даже Коваленко Виктор Петрович не придерётся. Ни одного нарушения УПК РСФСР[29]! И в делах бумаг прибудет и у следака, и у опера.

Порадовался Маштаков за смышленого Рязанцева, домой прозвонился. Проверил, проснулась ли Дашка, которая в этом году во вторую смену пошла. Сейчас вечерами светло ещё. Но скоро рано темнеть будет. Хоть и рядом школа Дашкина от дома, за углом, можно сказать, а встречать придётся. Много всякой шпаны у них на районе развелось. Рабочий район, Эстакада называется. Превратившийся за годы демократии в форменное гетто. Выбираться надо оттуда, в центр переезжать, да где денег взять?

Миху вдруг озарило. При сопоставлении данных о делах, приостановленных производством и направленных в суд в этом месяце, практически яблоко ньютоново ему на голову упало.

Почему это, интересно, Афанасьеву грабёж вменили? Потерпевший же до сих пор лечится амбулаторно, второй месяц.

Позавчера его Маштаков к следователю вытаскивал, с делом знакомиться, мужик брюзжал: «Мне на приём к шестнадцати тридцати в поликлинику железнодорожную!» Там даже не лёгкий вред, там средней тяжести вылезет, к бабке не ходи. Значитца, разбой злодею Афанасьеву надо вменять, вторую часть. Преступнику – статью от семи до двенадцати, а розыску – преступление особо тяжкое раскрытое. И тогда получается, три разбоя раскрыты в августе месяце, а не два. Три всегда лучше, чем два!

На этой оптимистической ноте Миха побежал в следственный отдел. К следователю Шишкиной, заканчивающей дело по Серёге Афанасьеву.

Шишкина пребывала в трансе. Поделилась с Маштаковым своей бедой.

– Представляешь, из-за одной буковки вернул! Смотри, квалифицирующий признак расписан… По предварительному сговору группой лиц! Я ему говорю, давайте подставлю, никто не заметит… Или перепредъявлю задним числом… С адвокатами договорюсь… Козё-ол рыжий!

Миха посочувствовал Маше, которая даже зарёванная и злая оставалась симпатичной. Не переходя на личности, поругал прокуратуру. Помнил, что с Машей этой ему детей не крестить. Сейчас, поддакивая, скажешь про зампрокурора злое слово, пусть даже и заслуженное, а завтра сама же Машенька и сольёт ему под сурдинку. «Виктор Петрович, а Маштаков называл вас земляным червяком!»[30]

Предложив Шишкиной сигарету, Миха изложил суть своего пустякового вопроса. Маша помотала короткой стрижкой на пачку «Балканской звезды». Выдвинула ящик стола, вытащила тонкую коричневую сигаретку.

«А всё говорят, следователи у нас мало зарабатывают».

Маштаков через стол протянул Маше зажжённую зажигалку. Прикурив, она посмотрела на оперативника насмешливо.

– Ты чё, охренел? Да там два дня сроку осталось. Завтра – этап, Афанасьев на тюрьму уедет. Когда обвинение пере-предъявлять прикажешь? Я уже с ним двести первую[31] выполнила. У меня видишь, свой какой геморрой?

Шишкина приподняла и впечатала в стол двухтомное уголовное дело, прилетевшее из прокуратуры на допрасследование.

Миха и не надеялся, что следователя обрадует его предложение возвратиться к отработанному. В её понимании это – артель «напрасный труд». Маштаков знал, что Шишкина та ещё стервочка, догадывался, кто её танцует.

– Маша, дочка, – сказал он примирительно, – давай договоримся полюбовно. Я беру на себя получить новое заключение СМЭ[32] сегодня же. Афанасьева оставим на вторую неделю, в прокуратуру я тоже сам сбегаю, подпишу. Даже обвинение новое заготовлю. Завтра предъявишь с утра и сразу, это самое, пере-ознакомишь. Делов-то.

Шишкина с силой ввинтила окурок в пепельницу, раскрошив.

– Иди отсюда, Маштаков, без тебя тошно.

Миха усмехнулся, чувствуя, как губы у него задрожали. Дожил, называется, до ручки, малявка двадцатитрехлетняя себе такое хамство позволяет.

– Не боишься ещё один доп заработать, красавица? А ну как вся эта история вылезет? Прокурор сейчас пропустит, он с терпилой контактировать не будет. По бумажкам у тебя всё пока складно получается. А в суде?

– Вали-и, закладывай! Больше ничего не можешь! Да пусть мне хоть ещё десять дел вернут! По фигу мне!

Поняв, что доводы разума здесь не подействуют, что девчонку заклинило, Миха откланялся. Но от поставленной задачи не отступился. Разумеется, он не пошёл информировать руководство СО, одни вопли лишние будут, там тоже ездят только с ближним светом. «Когда ещё дело в суде начнут рассматривать?!»

За начальника следственного отделения по тяжким преступлениям против личности с прошлой недели работала Хованская Альбина. Она сразу въехала в бубновый Михин интерес.

– Грамотно, Николаич. И Афанасьев этот сволочь, я его по прошлой ходке[33] помню. Только не вовремя. Раньше ты где был?

– Альби-ина Владимировна!

Хованская имела полную выслугу. В апреле ко дню следствия получила подполковника. И никак не отваживалась уйти на пенсию.

– Что я ещё умею?

Она помнила Маштакова по прокуратуре. Молодой зам был незаносчив, разговаривал по-людски, входил в положение. Иногда даже излишне. Потом, когда Миха в их следствие перешёл, они больше двух лет проработали в соседних кабинетах, в этом же отделении по тяжким. Кому самые сложные дела давали?

Маштакову. Весь отдел бегал к нему советоваться. Головастый!

И простой, сколько раз подменял с дежурствами в праздники, в выходные. А когда поехал парень по наклонной, все почти отвернулись. Нашлись и такие, что в открытую злорадствовали – «Пьянь прокурорская…».

Хованская пристукнула по столу ладонью.

– Всё, Николаич. Давай езжай к судмедэксперту и дальше по плану своему. Машку я обработаю. Только это, шуму не поднимай, у неё сейчас полоса чёрная.

– У кого она белая, Альбина Владимировна?

И целый день потом без обеда Маштаков прозанимался этой насущной ерундой. Поставив предварительно в курс о своих намерениях начальника розыска Борзова.

Борзов, человек с говорящей фамилией, фанат провинциального сыска, сразу загорелся.

– Михал Николаич, а ты пересмотри у них все дела. Может, чего-нибудь прекратить можно? Со снятием с учёта. Возбуждают всякую дрянь!

– Посмотрю до конца недели.

Не забывая про обещание, данное жене, забрать Маришку из садика, Миха в половине шестого (случай невиданный) покидал управление.

Однако сделал крюк к «мрошникам». В кабинете был один Ковальчук, дело в корки подшивал.

Он без энтузиазма рассказал, что в адресе матери Фадеева дверь никто не открывает, два раза мотались на «шестёрку», на самый край города. Съездили к ней на работу, в автоколонну – тоже мимо денег. Не выходит мамка Виталькина на работу третий день. Звонила, сказала, что забюллетенила. Соседи поведали операм, что Виталька часто обижал мать, а не так давно вообще пытался задушить. Мать еле вырвалась, выскочила в подъезд в одной ночнушке.

– Как бы в этом адресе ещё на один труп не наткнуться! – угрюмо хмыкнул Ковальчук на прощанье.

В троллейбусе почти не было пассажиров. Миха дисциплинированно предъявил удостоверение и прошёл на заднюю площадку. Ехать ему предстояло почти до конечной.

На остановке «Первомайский рынок» в троллейбус заскочила гоп-компания, несколько парней и две тёлки. Все – бухие, возбуждённые. На улице один из них, длинный, со стриженым затылком, уронил на асфальт здоровый, кило на шесть, арбуз.

Не удержал! Арбуз, тяжело хлопнувшись, с треском раскололся, разверз переспелое, алое, в чёрных косточках нутро. Мат, гогот, девчонки пищат.

– Ой, Сивый, не могу!

Дылда подобрал арбузные обломки. Зашёл в салон, тупо гыкая.

– Чё ржёте, му^*аки?!

А чего им не поржать, пассионариям, в демократической стране?

Длинный постоял-постоял, понял, что не круто он выглядит в обнимку с разбитым арбузом. Выматерился и кинул всё на пол троллейбуса. Прочавкал по сочной мякоти вперёд, упал на сиденье.

Кондукторша, пожилая женщина в очках, попыталась порядок навести.

– А ну подбери сейчас же!

Длинный послал её.

Кондукторша стала беспомощно возмущаться, озираться в поисках добропорядочных граждан. На миг они с Маштаковым встретились взглядами. Две остановки назад, оправдывая свой бесплатный проезд, он предъявлял тётке служебное удостоверение. Миха мучительно переморщился. Только в кино в таких ситуациях крутой коп метелит хамов так, что только шуба заворачивается.

Но отсидеться в тине он не смог. Прошёл вперёд по салону.

Остановился около длинного, нагнулся и сказал твёрдо, но не обидно. Оставляя возможность отыграть назад достойно.

– Слушай, друг, подними! Нехорошо мусорить!

И вернулся на заднюю площадку. Парни моментально подхватились и двинули туда же. Чавкая жвачками, плечами молодецки поводя.

«Самое главное, – лихорадочно думал Маштаков, – не дать зайти за спину».

Он уже трижды проклял свою несовременную совестливость.

– Ты чё, мужик?! Оборзел совсем, что ли?

Трое нависли над Михой. Все под метр девяносто, на динозавров похожие. Морды угреватые, дебильные. Башмаки у дебилов модные, с прямоугольными носами, «гробы» называются. Сорок пятого размера.

Маштаков ёжился. Профессионально представляя страшные последствия удара таким говнодавом по голове… по жизненно важной части тела.

А снаружи – понимающе осклабился. Опять не обидно.

– Вы чего, ребята? Я сотрудник милиции.

И расстегнул молнию на нагрудном кармашке кофты, подрагивающей рукой вынул ксиву. Взмахнул ей.

На его счастье, гоблины ещё мало успели сегодня выпить.

Какие-то рефлексы у них ещё оставались. На красную книжку в частности. Порычав бессвязно, они рассосались по салону. О, чудо! Долговязый прошкандыбал к месту, где валялись осколки разбитого арбуза. Именно в этот момент, как по команде, открылись двери (остановка «улица Суворова»). Ногой длинный вы-пинал куски арбузные из троллейбуса.

Всё равно парни посматривали на Маштакова осуждающе.

Не могли просто так вынести подобного унижения. Ждали, когда он выйдет. Но Миха от греха проехал до конца маршрута. Парни вышли на предпоследней остановке, махнув рукой на оборзевшего мента.

Лет пять назад Маштаков безнаказанно подобной выходки ни за что не оставил бы. Из первого автомата вызвонил бы подмогу. Притащили бы шпанцов в отдел, оформили по «мелкому»[34], договорились с судьей суток на семь административного ареста и как следует попрофилактировали. Чтобы запомнили, гниды, как себя подобает вести в общественных местах. И как надо реагировать на замечания старших, тем более сотрудников правоохранительных органов.

За годы работы и жизни вообще Миха поумнел. Теперь он знал – никого ничему не научишь! Всех не облагодетельствуешь и не пересажаешь! С каждым годом, как в сказке, становилось всё страшнее и страшнее…

Маришка осталась последней из всех групп. Всех детей давно поразбирали. Она сидела со сторожихой на веранде и горько ревела.

– Почему-у ты так по-оздно?!

– Работа, – оправдывался Маштаков.

Он приобнял дочку за плечи, прижал её худенькое, вздрагивающее тельце к себе. Потом присел с ней рядом. Тыльной стороны ладони осторожно вытер слёзы. А глаза-то – папкины, большущие, карие! – Пошли, купим чего-нибудь вкусненькое? Только такими антипедагогическими методами мог он реабилитироваться. – «Киндер-суприз» купишь? – у Маришки заблестели глазёнки. – Не-е. Дочка, давай «Чупа-чупс» купим, он вкуснее. На «Киндер-сюрприз», шоколадное яйцо со сборной игрушкой внутри, каждый раз разной и интересной (проклятые капиталисты, знают, чем ребёнка зацепить), у Михи не было денег. – Не хочу «Чупа-чупс», «Киндер-суприз» хочу-у!

«Куплю волосы. Дорого».

Объявления эти идиотские весь город заполонили. У Юры Ковальчука, когда он на них натыкался, всегда ассоциация возникала с фашистскими концлагерями. По телевизору раньше часто хронику показывали – вываленные из мешков груды волос. Состриженные с живых людей перед отправкой несчастных в печи крематория, в газовые камеры. Бр-р…

На чём только сейчас бизнес не делают! И чего, выгодное дело волосы скупать? С другой стороны, не будь выгоды, не облепили бы все углы объявлениями. Заказывали ведь в типографии, в расходы входили.

Второго сентября, с утра, не заходя на работу, Ковальчук двинул прямо в адрес фадеевской матери, на улицу Сосновую.

Шёл без особой надежды, для очистки совести. Чтобы потом весь день полезными делами заниматься. Чтобы не дёргало начальство.

Ковальчука не столько тяготило новое убийство плечевой… работа есть работа, линия – их. Убийств в Остроге всегда было выше крыши, без дела в МРО сроду не сидели. Раздражение поднималось от мысли, что лишнюю работу подкинул Маштаков, которого Юра органически не переваривал.

Ковальчук не забыл, как пять лет назад (Юра тогда молодой был, офицерское звание только получил) заместитель прокурора Маштаков тряс их отделение. Посадил отличного опера Ваню Пшеничного, за взятки будто и за мошенничество. Обыск в кабинетах у них проводил, по столам лазил, по сейфам. Допрашивал всех лично, как жуликов. Мало ему, гаду, было одного Пшеничного, под остальных клинья подбивал. Доказать всё силился, что они крышуют ларёчников на привокзальной площади, денежку от них получают.

Теперь-то понял, праведник хренов, как жить на ментовскую зарплату?

Судья реально Ване впаяла. Пятерик усиленного режима!

Усиленный режим тогда ещё был для тех, кто несудимый, а садится за тяжкое преступление. Почти все эпизоды, наковыренные Маштаковым, остались. Правда, вышел Пшеничный быстро, через два года. Помиловал его президент как афганца-орденоносца. Какому парню судьбу поломал, выползень прокурорский! Сколько убийств Пшеничный раскрыл! И ещё бы мог! Сейчас Ваня в порядке, в фирме работает. Двери железные делают и сами устанавливают, на жизнь хватает. «Но один хрен, – поделился Пшеничный, раз выпивали как-то, уже хорошо проняло, – не хватает всего этого… выездов, гона, куража…»

В Москве вон в открытую менты подрабатывают. Охраняют в основном. У нас, понятное дело, городишко маленький, все на виду.

Валить надо из милиции, это Ковальчук давно понял. Язву желудка уже заработал здесь. Выслуги с армией всего восемь лет, учиться идти в двадцать девять поздно, так и пробегаешь до пенсии в операх. Да и не доработаешь ещё до неё, до пенсии этой копеечной. Или от язвы загнёшься, или сопьёшься!

Алка пилит постоянно. «Денег никогда в доме нету! У людей – машины! Люди на юг каждый год ездят! Надеть мне нечего!»

Валить надо… и чем быстрее, тем лучше.

С такими решительными мыслями, распалив себя, Юра забежал на седьмой этаж к фадеевской квартире. Лифт не работал.

Нажал и долго не отпускал кнопку звонка. Слышал, как в квартире он гудит заполошной сиреной.

Прошлёпали шаги и без расспросов – кто да зачем – распахнулась дверь. Ковальчук не успел переключиться. В дверях стоял Виталя Фадеев собственной персоной. Краснорожий, мордастый, чуть пониже среднего роста, вровень с Юрой. Крепенький от природы. Сходство с фотографией на паспортной форме сохранилось большое. – Чего надо? – недружелюбно спросил Виталя. Сдавать назад было поздно. Опер раскрыл на короткий миг перед толстым Виталькиным носом удостоверение. – Из милиции. Ты Фадеев? – Ну и чё? – Ты покупал ружьё в Крутове у Козлова? Двенадцатый калибр? За вчерашний день Ковальчук пробил по номерам бывшего владельца двустволки. Ничего умнее спросить сейчас Юра не придумал. – Делов не знаю, – промычал Виталька. Он стоял, набычившись. – Ну ладно, вижу, сейчас с тобой говорить бесполезно, – выворачивался Ковальчук. – Придёшь в опорный пункт вечером, когда протрезвеешь. Знаешь, где опорный пункт? Фадеев захлопнул дверь. Опер прислушался к себе, как колотится сердечко. «Чего, Юрий Палыч, очко-то не железное?» Ковальчук побежал вниз. Он знал, что в продуктовом магазине в соседнем доме есть телефон. Юра был опытным оперативником. Шесть лет отмантулил в розыске, и почти все шесть – в подразделении по раскрытию умышленных убийств. Он и не подумал геройствовать, ломать в одиночку Витале руки. Тем более был он без оружия, без наручников. Без современных средств радиосвязи даже. Белобрысая продавщица на удостоверение отреагировала кисло. – У нас только для своих телефон. Ковальчук заулыбался золотозубо. – Я тоже не чужой, Майя. Имя он считал с бейджика на синем халате.

– Ла-адно, проходите вон через подсобку. Направо там кабинет заведующей.

Юра успел только сигарету выкурить, подъехал «УАЗик» с ГБР[35]. Быстро выскакивали молодые тренированные бойцы в бронежилетах, с автоматами.

Но оплошавший один раз Фадеев теперь не открывал, затаившись в квартире. Милиционеры остались у двери и под балконом, а Ковальчук снова убежал в магазин, консультироваться.

Продавщица Майя, слышавшая его первый разговор, слова – «по убийству», «возможно, вооружён», пустила к телефону безо всяких.

Как назло, старшего их группы Петрушина на месте не оказалось. Кому звонить? Птицыну – не его, Ковальчука, уровень.

Начальнику розыска? Так этот камикадзе ничего путного всё равно не насоветует. Набрал два двадцать два шестьдесят восемь, Маштакова. Тот сразу схватил трубку, как ждал.

– Есть три варианта действий, – начал Маштаков рассуждать вслух, выслушав. – Ломать дверь безо всяких санкций. С последующим уведомлением прокурора. Второй вариант – я побегу сейчас к следователю, попробую получить постановление на обыск и санкционировать его у Коваленко. До-олжен дать, такое дело, убийство… На его основании мы опять же вышибаем дверь, но уже прикрываясь процессуальным документом. Гм. И последний, это самое, вариант – искать мать Фадеева, везти её с ключами и открывать цивилизованно. Если она не лежит неживая внутри.

Потележив ещё минут несколько, оперативники остановились на самом безопасном для них, законном и в тоже время на реальном варианте. На санкционированном вторжении.

В зале Ковальчук подмигнул Майе.

– Вода минеральная есть? Негазированная только. Маленькую бутылочку мне.

– Шесть пятьдесят. «Суздальская».

– Я, может, ещё к вам загляну.

– Заглядывайте, – продавщица вовсю кокетничала.

В настоящее время у Юры было чересчур много проблем. В том числе и на женском фронте.

Все они одинаковые! Весь мир – бардак!

Ковальчук растолковал «гэбээровцам» оперативный замысел. Ждать, сказал, придётся не меньше часа. Он специально реально сказал, чтобы потом парни не дёргали каждую минуту.

А Маштаков пусть побегает, ноги побьёт, это ему не в прокурорском кабинете заседать.

– Задержание кому пойдёт? – делово поинтересовался старший группы быстрого реагирования.

– Да берите себе, нам это в зачёт не идет.

У их отделения один показатель, – чтобы как можно меньше нераскрытых убийств и сто одиннадцатых четвёртых[36] оставалось.

Юра курил и размышлял: «Вот выйдет поганка, если за то время, когда я первый раз бегал на телефон, Фадеев успел сделать ноги. Через чердак… дом-то с чердаком. Или через балкон – в соседнюю квартиру. Сломаем дверь, а там пусто. Потом – жалобы, по прокуратурам затаскают».

Но получилось по-другому. Сработал четвёртый, непредусмотренный вариант. Через полчаса у Витальки сдали нервы или, поддав ещё, он просто утратил бдительность. На дежурный, от скуки стук он нежданно открыл дверь. Моментально его скрутили. Минуту спустя он сидел в машине в наручниках, орал в голос.

Возбуждённые, довольные милиционеры усаживались в «УАЗике».

– Слышь, Вить, тормозни у магазина, – попросил Ковальчук. – Сигарет куплю.

Маштаков ещё в прокуратуре был, санкцию на обыск пробивал, когда Ковальчук позвонил. Следователь Максимов, молодой улыбчивый парень, передал трубку.

– Вас.

– Всё! Взяли Фадеева! Не надо никаких обысков! – голос Ковальчука вырывался за пределы мембраны, Михе даже трубку пришлось от уха подальше убрать.

Постановление (дважды следователем по указанию надзирающего прокурора переделанное) он всё равно у Коваленко санкционировал. Основания-то не отпали. Одежду и обувь Виталькину, в которых тот был во время убийства, надо искать. Да и так, для расширения кругозора, для наступательности стоит в квартире пошерудить. Судимый же оружие имел. Кстати, а недостающую часть двустволки – цевьё – искать не надо, что ли?

– Затупят мрошники, сам съезжу, – заверил Маштаков следователя.

Потом они вдвоём двинули в милицию – с доставленным разбираться.

Фадеева Миха представлял другим, с причёскою. А этот сидел стриженный, с неожиданными ямочками на красной морде.

Оперативники уже успели ему накинуть по сути дела. Старший опер Петрушин угрожающе раскачивался над Виталей, пыхтя сырой сигаретой.

Фадеев находился под общим наркозом. Абсолютно невосприимчивый к фактам и тем более к формальной логике. Он мотал башкой:

– Не-е, ребята, я её не убивал… что хотите делайте…

– А кто? Кто тогда?!

– Московская мафия… приезжали на «Мерседесе»…

Разговор предстоял долгий. Витальке надо было дать полностью протрезветь, чтобы его как следует отходняк заколотил.

Петрушин довольно улыбался:

– Михаил Николаевич, а вон в коридоре и Петров стоит.

Маштаков, когда заходил, не обратил внимания на унылого парня, который маялся перед дверью в сорок девятый кабинет.

– Сам пришел, – добавил Ковальчук, – по записке, которую мы его брату в Крутово оставили. Сегодня наш день.

– А чё он там стоит? – спросил Миха, – Сбежит ведь.

– Не сбежит, – хмыкнул Петрушин. – Он там уже целый час стоит.

– А теперь увидел Фадеева, просёк фишку и сбежит, – не согласился Маштаков. – Заведите в другой кабинет.

Петрова завели во второй кабинет второго межрегионального отделения по раскрытию умышленных убийств, в большой.

Кабинеты соединял общий тамбур.

В большом кабинете лепший друг Михин, старший следователь прокуратуры Саша Кораблёв заканчивал допрашивать вытертого старика в синей байковой олимпийке. Старик по фамилии Бурмистров, держа далеко на отлете протокол своего допроса, шевелил губами. Разбирал написанное.

– Эт-та как эта: умышленно? Не согласен. Я эт-та, по неосторожности, – он оторвался от листка.

Кораблёв, с видимым усилием сдерживая раздражение, стал в максимально доступной юридически неграмотному Бурмистрову интерпретации объяснять разницу двух форм вины – умысла и неосторожности.

Старик слушал, недоверчиво прищурив бесцветный глаз. Он был уверен, что ему ездят по ушам. Бурмистров обвинялся в покушении на убийство. Он был тридцать седьмого года рождения, ранее не судимый. Обстоятельства совершенного им были достаточно забавны. При всей их жутковатости.

Помощник дежурного по УВД Серега Грачёв – здоровенный мужик, хорошо за сто кило весом – во внерабочее время пошел с дочкой искупаться. Дочке Серёгиной десять лет. День стоял замечательный, как и весь июль. Серега рассекал, полный задора и огня. Могучий, как Шварценеггер или Дольф Лундгрен. В красных адидасовских штанах и полосатой десантной майке.

В это время старик Бурмистров ничтожный и пьяный ползал на карачках в пыльных придорожных кустах.

Жизнерадостный Серега без всякой задней мысли окликнул его:

– Чего потерял, мужик?!

Не настроенный на оптимистический лад и лёгкий разговор Бурмистров ответил угрюмо:

– А тебе хули за дело?

Воспитанный Серега, услышав бранное слово, ответил адекватно. Послал, короче, неблагодарного хама далеко. И тут же забыл про него. Пошел дальше, насвистывая и сжимая в руке дочкину ладошку.

Но старик Бурмистров оказался злопамятным. Сработало правило, что никого и никогда не следует посылать. Ни далеко, ни близко. Поднявшись с карачек, Бурмистров поплёлся за Серёгой, держа его в поле зрения, но на безопасном отдалении. В кармане у него лежал раскладной нож типа «белка».

Грачёв с дочкой перешли через мост, спустились к насыпи и вышли к длинной и довольно широкой луже. Серёга стал разуваться, чтобы перейти препятствие вброд и на руках перенести дочку. Когда он, наклонившись, развязывал шнурки на кроссовках, коварно подкравшийся сзади Бурмистров, вонзил ему лезвие «белки» в шею, за ухо.

Как показала потом судебно-медицинская экспертиза, раневой канал был глубиной пять сантиметров. Серёгу спасли могучая комплекция, самообладание и хорошая физическая форма.

Резко обернувшись, он сразу въехал в ситуацию. Старик озверело размахивал у него перед носом ножом. Вся дурь с Бурмистрова сразу слетела. Он понял, что с одного удара завалить гиганта не удалось. Ещё через мгновение, проведя прием, Серега обезоружил старика, а вот задержать не сумел. Кровь хлестала из раны, как под напором.

– Убивают! – заорал Бурмистров и проворно, забыв про годы, вскарабкался по насыпи и дал дёру. Но недалеко, только до коллективных садов экскаваторного завода. Там его задержали подъехавшие «пэпээсники». За рекордный отрезок времени раненный Серёга успел тормознуть попутку и доехать до родной дежурной части.

В газете по этому случаю напечатали небольшую заметку под бодрым заголовком «Милиционер не растерялся».

Дело возбудил милицейский следователь по 213-ой части третьей, по хулиганству с применением оружия. Но прокуратура рассудила, что здесь будет покушение на убийство и забрала дело себе.

Сейчас Саша Кораблёв заканчивал следствие. Ранее несудимый Бурмистров за три месяца нахождения под стражей успел поднабраться от бывалых сокамерников ума-разума и не признавал себя виновным в предъявленном обвинении. Только в причинении легкого вреда здоровью, за что по новому УК не предусматривалось даже лишения свободы.

Бурмистров пустился было в длинные косноязычные рассуждения о своем видении данной проблемы, но Кораблёв не позволил. Повысил голос.

– Михаил Иваныч, давайте не будем! Всё это уже я слышал десять раз! Хотели бы попугать просто, ткнули бы Грачёва в ляжку. Или в плечо! Но не в жизненно же важный орган. Не признаёте, так не признаёте. Все ваши показания я записал, давайте подписывайте. А то не будет вам сейчас никакого свидания. И так иду на нарушения…

Петров со скорбным видом усаживался на свободный стул.

Бережно держался рукой за бок.

– Ну чего, Владимир Алексеевич, ты нам расскажешь за Олькино убийство? – закуривая, спросил у него Маштаков.

Петров смотрел в сторону, в крашеную стену:

– Не знаю.

– Ну-ну, – Миха выпустил ему в лицо струю дыма. – А кто же знает? Я? Или вот Валерий Гербертович знает?

Он кивнул на Петрушина.

Вова достал пачку «Примы» и попросил разрешения закурить. Ему, конечно же, разрешили. Без курева – какой контакт?

Маштаков даже любезно огня поднёс.

Петров был в отказе… пока. Миха чувствовал, что хватит его ненадолго.

Кораблёв с интересом наблюдал за их компанией. Его злодей Бурмистров, склонив голову, со скоростью заклятого двоечника подписывал протокол.

– Михал Николаич, ты ему про пять тузов расскажи, – улыбался Кораблёв.

– Расскажем. И про пять. И про деся-ать, – врастяжку отвечал Маштаков.

Это было кораблёвское изобретение. В последнее время при допросах подозреваемых Саша, убеждая их в бесперспективности позиции полного отрицания, задвигал, что со следствием играть бесполезно. Что при любом раскладе у него на руках будет пять тузов. В общем контексте довод получался наглядным и, что немаловажно, красивым.

За почти шесть лет работы способный Кораблёв научился многому. Миха надеялся, что он не забыл, кто натаскивал его в прокуратуре.

Вскоре Санька со злодеем Бурмистровым освободили кабинет. Обстановка стала более подходящей для дружеского общения. Практически интимной.

В течение следующих пятнадцати минут Маштаков живописал Петрову ужасы его положения, если он будет оставаться в отказе и наоборот – многие преимущества при условии, что поведёт себя Вова умно и расскажет всё чистосердечно. Зачитал ему по кодексу шестьдесят первую статью про смягчающие обстоятельства. Дал в руки УК, чтобы прочитал сам, чтобы не думал, что Миха отсебятину порет.

Вовка взял мятый с полуоторванной обложкой кодекс «мрошников» и не просто взял, а спросил при этом:

– Где написано?

И стал, наморщив лоб, читать, шевеля губами. Лёд трогался на глазах. Маштаков прошел в соседний кабинет. Там Ковальчук и Максимов занимались с Фадеевым. Вернее, пытались им заниматься, потому что Фадеев оставался непробиваемым. Его пересадили на низкий диванчик к шкафу. Он распространял по кабинету зловонные облака перегара.

– Сколько выпил с утра? – спросил его Миха.

Фадеев подумал и выдал с достоинством:

– Бутылку.

– Нормально, – порадовался за человека Маштаков. – Чем не жизнь.

– Теперь долго не попробует, – зло сказал Ковальчук. – лет пятнадцать.

– Да больше! – вторил ему Миха. – Двадцатник! Убийство с особой жестокостью. Областная подсудность. У потерпевшей маленький ребенок остался. Общественность подключим.

Виталька хмыкнул. На мокрых губах у него надулся пузырь:

– Не, ребята…

Молодой следователь Максимов, разложив перед собой бумаги, помалкивал. В этой пьесе он еще не имел самостоятельной роли.

– Вовка-то поумнее оказался, – сказал Маштаков Ковальчуку, но исключительно для Фадеева. – Уже пишет явку с повинной.

Ковальчук подхватил с лету:

– Так он и пришел к нам сам. Его ГБР не штурмовала, как Фадеева. Насколько меньше он теперь получит, Михал Николаич?

Лет на пять?

– Да бо-ольше! – махнул рукой Миха и, повернувшись к Максимову, сказал жёстко. – Василий Сергеевич, метать бисер мы тут не будем. Переговоры закончены. Выписывайте, пожалуйста, «сотку» и мы его в камеру уведем! Много чести!

Фадеев не прореагировал на эту страстную речугу. Маштаков вернулся в большой кабинет. Вовка со скорбным видом смотрел в книгу. За это время шестьдесят первую статью УК можно было выучить наизусть. Чтобы потом декламировать в камере.

– Виталька-то гораздо умнее тебя оказался, – с порога сообщил Миха Петрову. – Строчит вовсю. И что интересно, сливает, что инициатор убийства – ты.

Вова ещё мучительнее сморщился. В груди у него клокотало.

– У него туберкулез, Михаил Николаевич, – сообщил Петрушин. – Он сдохнуть хочет в зоне за чужое.

– Какая стадия? – поинтересовался Маштаков.

– Вторая.

– Вот как… активная форма? Херовые у тебя дела, – Миха посочувствовал и сел за дальний стол, чтобы не наглотаться палочек.

Вздохнув, Петров потянул из пачки очередную сигарету:

– Если бы только туберкулез… У меня ещё инсульт был… Язва ещё…

– Тогда вообще отказываюсь тебя понимать, – Маштаков развел руками. – Сам себя хоронишь. Своими руками. Мы ж всё знаем, как оно было. Вика всей деревне растрепала про ваши подвиги. Люди допрошены. Знаем, что душил Ольгу только Фадеев, а вы только закапывали. Что он тебе за друган такой, чтобы за него на пятнадцать лет садиться? Сейчас каждый за себя должен быть!

Петрушин положил перед Петровым листок бумаги и ручку:

– Давай, Владимир Алексеевич, пиши!

Вовка взялся за ручку. Вопросительно посмотрел на Миху:

– Как писать-то?

Маштаков подсказал форму заявления на имя прокурора. У Петрова был чудовищный почерк, но вполне разборчивый. Над каждым словом он тяжело задумывался. Скрёб лохматый затылок. Одноразовая шариковая ручка тонула в его огромной шершавой лапище.

Родилась первая строка. Изогнувшаяся к концу страницы, как гусеница.

Миха быстро взглянул на Петрушина, подмигнул. Флегматичный опер ухмыльнулся в ответ. Дело практически было в шляпе.

Оставались закрепление и оформительская работа.

Маштаков сходил к себе на третий этаж за пишущей машинкой. К его возвращению Петров завершал свой монументальный труд. Его хватило на полстранички, но главное было материализовано.

Приступили к допросу. К обстоятельному, с выходом из-за печки. С того самого момента, как Виталька, Вика, Вовка и Олька стали жить под одной крышей, подобно персонажам русской народной сказки «Теремок».

Вовка с Виталей после освобождения перебивались случайными заработками. На вино постоянно не хватало. К моменту знакомства с ними девки занимались проституцией на трассе года по три каждая. Опыт имели солидный, но нуждались в мужской поддержке, в твёрдом плече. После того как компашка устоялась, быстро выработали рабочую технологию. Днем отсыпались впрок. На промысел выходили вечерами, захмелившись. Дальнобойщиков тормозили прямо в деревне, далеко не ходили. Если удавалось договориться, отъезжали метров на несколько за околицу. Вставали на обочине. Девчонки работали по специальности, парни обеспечивали безопасность. Барражировали вокруг притихших фур.

Заработки были разные. В удачные дни девки приносили и по три сотни. В рядовые – по полста. Холостых выходов почти не случалось. В общем, не бедствовали. Через день мотались в Соломинские Дворики шашлыков покушать. Трезветь не успевали, всю дорогу – под балдой.

Олька была моложе Вики. Шесть лет разницы по такой работе – не хрен собачий! И смазливей гораздо, фигуристей. Было за что подержаться. Потребительским спросом поэтому она пользовалась большим. Периодически, правда, вспоминала про оставленного в Вязниках на мать трехлетнего сынишку. Со знакомыми передавала для него небольшие деньги. А в последнее время с похмелья стала заводить одну и ту же песню – про то что завяжет, вернётся домой. В семью…

Фадеева эти настроения забеспокоили. Очень быстро он привык котовать. На правах хозяина дома, великодушно давшего приют, Виталька начал спрашивать с постоялиц для себя куски побольше и пожирнее. Скандалы сделались ежедневными, особенно по пьяному делу.

После дня рождения Фадея, который отмечали душевно, трёхдневным загулом, забыв почти обо всех досадных разногласиях, именинник обнаружил, что подруга наградила его триппером. Не спасли, стало быть, презервативы, из обложек которых была устроена выставка на раме настенного зеркала.

Виталя начал быковать, запросил у Ольки сто рублей на леченье, на уколы и таблетки. Денег, как на грех, у покойницы не оказалось.

Всё произошло очень быстро, под утро. До этого выпили литр самогонки на четверых и пива – прицепом. Почти не закусывали.

Вовка, с его слов, с Викой на кухоньке сидели. Фадеев начал навешивать Ольге с обеих рук в смежной комнате, в которой стоял диван. Олька визжала, потом захрюкала. Вовка на секунду обернулся на это странное хрюканье (он принципиально не вмешивался в чужие дела) и увидел, что Олька задницей елозит по полу, а Виталька, оседлав ее, душит обеими руками за шею. Вовка отвернулся, закрыл глаза прижавшейся к нему Вике. Потом Олька замолчала.

Фадеев с выпученными глазами, потный весь, прошел к столу. Налил себе полстакана. В два глотка выпил, утерся. Налил в тот же стакан поменьше, пальца на два.

– Тяни! – велел Вовке.

Тот не осмелился перечить. Случилась сильная истерика с Вичкой, она ломанулась было на улицу, но парни её обратали.

Вовка пару раз по-семейному смазал подруге по физиономии.

Накапали полстакана успокоительного. Вика, выпив, отошла.

Виталя стал распоряжаться. Вместе с Петровым они раздели мертвую Ольку догола. Разожгли печку и спалили всю её амуницию – верхнюю и нижнюю. Потом взяли подматрасник, простыню с кровати покойницы, расстелили на полу и перекатили труп на подстилку. Вдвоем вытащили на огород. Вовка сбегал в сарай за лопатой. Копали по очереди. По пьяни копать как следует было влом, к тому же начинало светать. Забросали кое-как землей и утрамбовали. Вернулись в дом, загудели ещё на сутки.

Потом не усидели-таки на месте. Сорвались. Парни двинули сперва в Крутово, а потом в город. Вика-чечевика – пёс ее знает куда. Вроде в Суздальский район. На малую родину в село Кутуково. Так, по крайней мере, она сказала…

В кабинет зашёл следователь Максимов, послушал немножко Вову и мало-мало не загубил всё дело на корню.

– Очную ставку, Михаил Николаевич, будем проводить между ними? – спросил он.

– Зачем? – удивился Маштаков, делая Максимову страшные глаза.

Тот не понял:

– Так Фадеев же ничего не признает!

Вова Петров недоуменно посмотрел на Максимова, медленно перевёл взгляд на Миху, соображал. На счастье, туго.

– Какая сейчас очная ставка, Василий Сергеевич? – Маштаков продолжал деланно удивляться. – Фадеев – пьяный в дымину!

Следователь наконец понял, что попал не туда. Покраснел очень заметно, смутился.

Миха активно перегружал Петрова:

– Вот видишь, какие существенные противоречия в ваших показаниях, Владимир Алексеевич, следователь прокуратуры выявил! Виталий ему говорит, что ты тоже душил! Что вместе вы!

Не хочет один отвечать за убийство!

Вовка сильно ткнул в пепельницу только что прикуренную сигарету:

– Врет он всё. Не убивал я.

Чашка упала, но не разбилась. Допрос продолжился.

– Ну и чего ты кроил? – спросил Маштаков повесившего голову Петрова, когда тот подписал во всех полагающихся местах протокол. – Если рассказал правду, ничего у тебя больше заранее необещанного укрывательства не будет. Статья триста шестнадцатая. Максимум два года лишака. До суда под стражей, конечно.

Также покорно Вова подписался под протоколом задержания на семьдесят два часа, который на машинке отшлёпал Максимов. Отказался от предложенного ему бесплатного адвоката.

Попросил сообщить матери, что его закрыли. Чтобы она сделала дачку – туалетные принадлежности там, тетрадь, ручку, конверты, курить побольше.

Миха заглянул в соседний кабинет. Фадеев, свирепо набычившись, сидел на прежнем своем месте.

– Чего он здесь? – спросил Маштаков у Ковальчука. – Давай вниз его сведём.

– Водили уж, – вздохнул опер. – В ИВС этап отправляют.

Сказали подождать полчаса.

– Ну давайте подождём, – Миха тяжело опустился на стул, вытянул ноги в грязных полуботинках.

Выудил из мятой пачки последнюю сигарету. Свернул в фунтик выкрошившийся до середины кончик. С такой разве накуришься!

Маштаков видел на столе под рукой у Ковальчука только что открытую коробочку «ЛМ», но просить не стал. Не те отношения.

А сам Ковальчук не предложил, хотя наблюдал Михины манипуляции с высыпавшейся сигареткой.

– Михал Николаич, да вы идите, мы с Валерой справимся, – подчёркнуто приязненно предложил Ковальчук.

– Дополнительную информацию в дежурку вы подготовите или мне сделать? – Маштаков не хотел, чтобы его обошли в ориентировке.

– Пишите вы, информация ваша…

Ковальчука впору было посылать на конкурс «Самый вежливый милиционер года».

Фадеев вдруг бессмысленно заулыбался и надул губами большой пузырь.

Заместитель прокурора Коваленко обрызгал водой из пульверизатора цветок, отступил шаг назад и залюбовался растением. Вот где лишнего, лживого ничего нет. Вроде простенько – герань тривиальная или «пеларгония» по научному, а сколько непосредственности в мелких розовых лепестках, в листиках резных. Кроме того, в умных книжках пишут, что герань эта, цветок городской бедноты, оздоровляет воздух в помещении, усталость снимает.

Всё кстати. В его окно солнце заглядывает лишь на пару утренних часов, украдкой. Остальное время в кабинете сумрачно и влажно. Даже летом. Зимой же – колотун страшный, никакие обогреватели и пуловеры, под пиджак надетые, не спасают. Здесь вот и заработал хронический бронхит, который каждый февраль, как по расписанию, укладывает в больничную койку.

Конец месяца здорово измотал Коваленко. Сколько с ментами ни воюй (третий год ведёт он эту неравную борьбу), большинство дел всё равно заканчивается следствием и дознанием в последние дни месяца. Пачками несут, невзирая на то, что проверить, через себя пропустить это криминальное чтиво предстоит одному-единственному человеку – ему. И по диагонали читать нельзя, подставы на каждом шагу. Семь дел с начала года суд вернул ему для дополнительного расследования!

На два больше, чем за весь прошлый год. Плюс оправдательный приговор! Правда, здесь налоговая полиция удружила. Бездельники. Всего два дела за год в суд направили, и то по одному оправдашник заполучили.

К концу рабочего дня глаза плохо видели, всё сливалось. Пелена… И прокурор-то в отпуске, весь воз приходится одному тащить. Коваленко откинулся в кресле, руки на затылок заложил, потянулся спиной.

Опять вечером придётся дипломат делами набивать, до полуночи разбирать на кухне каракули и неровные строчки, на раздолбанных машинках напечатанные.

Завтра – крайний срок, надо представление ещё накатать, напрямую на начальника УВД области. Надоел бардак в следствии. Но ведь всё равно сколько ни пиши, сколько ни кидай дела на доп, ни привлекай к ответственности, – к дисциплинарной, к уголовной ли, – ситуацию не переломишь. Как катился мутный вал, так и катится. Процессуальные сроки нарушаются, доказательства теряются, кругом подчистки, исправления, фальсификации. Квалифицировать правильно даже хулиганку не могут. А пишешь на них – обижаются, разными объективными причинами пытаются объяснить – нагрузка большая, работать никто не идёт, одни девчонки с педагогическим да техническим образованием (потому что зарплата мизерная), материальное снабжение отсутствует. Бумагу, ручки, ленточки для машинок следователи покупают на свои.

Всё понятно, товарищи начальники, но в УПК[37] подобные причины игнорирования законодательства не заложены, и в УК[38] – тоже.

«Так что писал, пишу и буду на вас писать!» – Виктор Петрович помассировал ноющий затылок.

Беспокоило ещё, что прокурор позицию непонятную занимает в этом противостоянии. В разговорах наедине (в последнее время мало они стали общаться, такое впечатление, что избегает его шеф, видно, добрые люди нашептали) он соглашается – надо душить ментов. Но чуть прижмёшь, бегут через голову, сопли размазывают, и прокурор подписывает то, что Коваленко завернул категорически. Пару раз после подобных оплеух подходил, говорил: «Олег Андреевич, не дело меня так опускать перед милицией». А тот – под дурачка: «Слушай, Петрович, они не сказали мне, что ты отказался подписывать». Пашешь-пашешь, не считаясь с личным временем, и такое отношение.

Как по-разному людям всё достаётся. Одним – тяжким трудом, в котором здоровье и нервы сжигаешь прямо пропорционально наживаемым врагам. Другие легко всё берут, на ходу. Даже не нагибаются.

Прокурор их новый из последней категории. Молодой, тридцать три всего, в органах работает – подумать только – с девяносто четвёртого года; а уже – прокурор третьего в области города с населением (вместе с районом) в сто пятьдесят тысяч! В прокуратуру области перешёл из арбитражного суда, сразу – на должность начальника отдела. Начал сразу с чина «юриста первого класса», с «капитана». Какой волосатости лапу надо иметь, чтобы такими семимильными шагами сигать?

Когда Данилов, прежний межрайпрокурор, в декабре уходил в область, его, Коваленко, кандидатуру даже не рассматривали. А почему? По каким качествам он не подходит, объясните?

Боль в затылке усилилась, тупым нажимом напомнило о себе сердце.

«Не надо себя накачивать. Успокойся».

Заскрипела дверная пружина. Коваленко сбросил руки с головы, приобрёл деловой вид, над раскрытым томом уголовного дела склонился.

– Можно, Виктор Петрович? – заглядывал следователь Максимов. Коваленко отметил в голове: «Что значит в армии не служил. Не – разрешите, а – мо-ожно!» – Что у тебя, Василий? – Тут ерунда получается, Виктор Петрович, – Максимов выглядел растерянным. – Ну давай, давай, рожай. Времени нет. – Убийца этот, Фадеев… убежал из милиции. – Как убежал? Да ты что?! – Оперативники сейчас позвонили. Сказали, что вывели его в коридор на пять минут, пристегнули наручниками к трубе. Потом смотрят – одни наручники висят на батарее, а Фадеева нет. – Ты на него «сотку» выписал? – Коваленко прощёлкивал в голове ситуацию, искал, не смогут ли доброжелатели к нему подобраться через случившуюся плюху. – Да, Виктор Петрович, выписал. И им отдал. Они сказали, сами отведут его в изолятор. – Правильно, конвоировать – не следователя задача. Кому протокол задержания отдал? Кто там был? Максимов задумался, отчего на молодой коже его лба тщилась образоваться морщинка. – Я их плохо ещё знаю, Виктор Петрович. Отдал оперативнику, Юра его зовут, он в джинсовом костюме ходит. Ещё там был усатый, в возрасте, и Михаил Николаевич… ну который раньше, говорят, в прокуратуре работал. – Ковальчук, Петрушин и Маштаков, – подытожил заместитель прокурора, – тёплая бражка. И отметил сразу: «А ведь у Маштакова, с учётом его неполного служебного, прокол этот запросто может последним оказаться». Быстро набрал Птицына. – Чего делать будем, Вадим Львович? Специально себя не дистанцировал. Хотя уже просчитал: проблемы исключительно ментовские. Прокуратура тут никаким боком. – Не по телефону, – отозвался Птицын. – Сейчас подъеду, если не возражаете. – Давайте.

Зампрокурора взял у Максимова дело, пролистал, отделив новые бумаги, которые прежде не видел. Сразу ткнул молодого носом.

– Почему Петрова в качестве подозреваемого оперативник допрашивал?

– Я в это время с Фадеевым занимался. Он по отдельному поручению допрашивал.

– Понятно, Василий Сергеевич, что по поручению, – Коваленко поднял указующий перст с коротко, до мяса подстриженным ногтем. – Подозреваемого и обвиняемого допрашивает только следователь! Запомни! Колоть, греть, по душам беседовать, пожалуйста – оперативники. Но допра-ашивать…

Виктор Петрович начал читать допрос Петрова. Что хоть он говорит? Завтра-послезавтра нужно будет решать вопрос с его арестом. Машинально кивал, углубляясь в показания. Молодец всё-таки Маштаков, ничего не упустил, изложил дельно, без двойственных толкований, расписал роль каждого, в том числе и Петрова. Заранее необещанное укрывательство у него будет железно. Два года назад, когда Маштаков ещё следователем работал, Коваленко всерьёз прикидывал – надо мужика двигать в начальники следственного отдела. Для начала – в замы, естественно. Людмила Гавриловна, при всех её заслугах, материал отработанный. Вчерашний день. Но Маштаков сам всё испортил своим запойным пьянством. Виктору Петровичу и раньше докладывали, что слаб Миша на вино, но не думал он, что всё настолько запущено. Чтобы по неделе напролёт пороть, на работу не ходить!

Смотри-ка, в розыске он прижился, корни пустил. Нет-нет да и услышишь: «Маштаков поднял. Маштаков работал». Труп проститутки тоже по его информации отрыли.

Стукнув крепко в дверь, в кабинет заходил запыхавшийся Птицын. Как будто не на «Волге» служебной приехал, а бегом бежал. Поздоровались.

Замначальника КМ уселся за приставным столом, расстегнул пиджак, ослабил галстук. Быстро взглянул на стоявшего в углу следователя.

– Иди, Василий, занимайся, – Коваленко вернул Максимову документы.

Птицын рассказал подробности. Фадеев ушёл из милиции спокойно. На воротах его остановил часовой, которому Виталя объяснил, что вызывался в сорок девятый кабинет, где его допросили и отпустили. За воротами прикурил сигарету у участкового, знавшего Фадеева как ранее судимого. Ни ухом, ни рылом участковый не допёр, что перед ним убийца, совершающий дерзкий побег.

– Кстати, никакой ответственности за побег он не понесёт, – перебил Коваленко. – По триста тринадцатой[39] можно притянуть, только если с санкции прокурора арестован или по приговору суда.

Птицын выстукивал пальцами по столу «Спартак – чемпион». Зампрокурора поморщился, показывая, что его это раздражает. Подполковник сцепил руки в замок.

– До утра надо кровь из носа Фадеева отловить, – сказал Коваленко.

– Нереально. Связей его мы не знаем. К матери он не пойдет.

А так наружные службы ориентированы, приметы доведены.

– По чьей вине получилось?

– Проводим служебную проверку, – казённо ответил Птицын. Сделав паузу, в которой, чувствуется, взвешивал – говорить или нет, добавил: – Предварительно, МРО прокололось.

Заместитель прокурора легко согласился, покивал головой.

– Там, по-моему, давно дисциплины нет.

– Управленческая структура. Наказать я их не могу, а в области их поддерживают, – Птицын растолковывал известные факты.

«Вот поэтому ты на них и валишь сейчас, на управленческую структуру», – Коваленко снял очки, подышал на узенькие стекла.

– Я слышал, там ещё Маштаков ваш занимался?

– Так точно. Но в момент побега его в МРО не было.

– Паршивое у него сейчас положеньице, – Виктор Петрович вроде даже сочувствовал бывшему коллеге.

– Виктор Петрович, – Птицын смотрел в упор, не мигал, – может, это… «сотку» из дела убрать? Как бы до задержания он ушёл… свидетелем.

Коваленко понимал, какого масштаба неприятности ожидают милиционеров, если он погонит волну. Хорошо, если проколовшиеся мрошники отделаются неполным служебным. Маштаков – точно не жилец в органах. И Птицыну достанется пряников. «Выговорешник» тут верный, а может и «строгач».

Но замнач КМ запросил невозможного.

Аннулирование «сотки» – протокола задержания Фадеева в качестве подозреваемого на трое суток – моментально ставило под удар прокуратуру. Тогда надо уничтожать и протокол допроса Фадеева.

В наглую сделать вид, что Фадеев не задерживался? Но ведь Максимов рассказал, что второй жулик… как его… Петров! – видел дружка в милиции. И матери Фадеева сообщили, что сын её задержан.

Как прикажете объяснять, если труп Фадеева всплывёт вдруг в Клязьме? Со следами пыток на лице и теле…

Это, конечно, крайность, но жизнь штука многогранная. Нет гарантий, что менты докладывают объективно.

Если оставлять протокол допроса Фадеева, у любого проверяющего первый вопрос встанет: почему следователь, допросив подозреваемого в особо тяжком преступлении, в убийстве, не закрыл его, а умотал из милиции, самоустранившись от выполнения своих прямых обязанностей.

Кругом торчали длинные ослиные уши.

– Нет, Вадим Львович, – ответил наконец Коваленко, – на такую авантюру я не пойду. Ищите беглеца. В восемь вечера я пойду проверять ИВС, если Фадеева там не будет, я напишу прямо в КУП[40] о том, что задержанный отсутствует.

– Понятно, – скупо кивнул Птицын. – Разрешите идти?

– Да, пожалуйста. Материал служебной проверки пусть мне в копиях принесут. С заключением вместе.

Птицын ушёл, в допустимых пределах демонстрируя обиду.

«Пускай надувается. Для всех хорошим при нашей работе не будешь», – Виктор Петрович давно взял это банальное правило на вооружение.

Ещё бы прокурор города его усвоил!

Коваленко уже решил, что пока не будет разматывать историю с побегом. В планируемых им мероприятиях, задуманных для восстановления социальной справедливости, понадобятся соратники. Птицын, бывший начальник РУБОПа, информированный профессионал и комбинатор – представлялся ему возможным партнёром. Тоже, наверное, переживает из-за того, что незаслуженно прозябает на вторых ролях. На него, конечно, побег фадеевский – не крючок; так – заноза, мостик к налаживанию добрососедских отношений.

А вот Маштакова можно подтянуть конкретно. Ходов у него по доске немного осталось. Он будет исполнителем, человеком с «земли».

В семнадцать часов Птицын собрал в актовом зале, который раньше назывался «ленинской комнатой», личный состав уголовного розыска. Сыщики сходились недовольные. Пятница, «крайний день», у каждого личные планы имелись. Рассаживались группками вдали от президиума на последних рядах, чем умножили раздражение начальника. – А ну, вперёд перешли! – прикрикнул он. – Как школьники прячетесь. Досталось всем. Птицын напомнил, что операцию «Вихрь-Антитеррор», введённую после недавних взрывов жилых домов в Москве на Каширском шоссе, никто не отменял, что завтра – рабочий день до обеда. Одного за другим поднимал старших оперов, ставил задачи, в большинстве своём нереальные. – Маштаков, – вопросил и.о. начальника КМ, – чего ты собираешься реально предпринять по грабежам в районе «Восточной» столовой? Миха встал, опираясь на спинку впереди стоявшего креслица. – Ну это, планируем оперативные мероприятия. С живцом хотим походить. После побега Фадеева и последовавшего за этим жёсткого нагоняя Маштаков был как глушеный, туго соображал. – На когда планируете? – начальник требовал конкретики. Её у Михи не было. Он вяло пожал плечами. – В течение недели. Птицын, и без того смурной, заиграл желваками.

– Не стыдно тебе, Маштаков? Ну так вот. Слушай сюда. Сегодня ночью пойдёте рейдовать. Сколько вас в группе?

– Двое. Я и Рязанцев. Титов – в отпуске.

– Калёнов! – нацелился Птицын на старшего «Южной левой». – Зональники у нас вообще работают по грабежам? Или всё перевалили на группу по тяжким?

Рома Калёнов – молодой, спортивного вида светлый парень, модно подстриженный, промолчал.

– Сколько человек с зоны будут участвовать в рейде, Роман?

– Двое, товарищ подполковник. Малов у вас отпросился, у него брат сегодня женится.

– Уже четверо, – загнул соответствующее количество пальцев Птицын. – Я договорился с начальником МОБ[41]. Будут участковые и автобус. Задачи стандартные, но всё равно напомню, а то что-то вы в последнее время вообще нюх потеряли. В первую очередь нас интересуют молодёжные компании, собирающиеся в том районе в детских садиках, в подъездах, у подъездов на лавочках. Устанавливать, переписывать на месте, наиболее интересных тащить в УВД, провести здесь разведбеседы. Кто ещё интересней – оформлять по «мелкому» для отработки по спецприёмнику. Начало – в двадцать три, отставить – в двадцать два. Работаете до… как управитесь, в общем. Утром выходите попозже, к десяти. Старший мероприятия – Маштаков. Завтра доложить мне лично. Схалтурите, ещё раз поедете. Поняли?

– Так точно.

Миха пошёл к себе в кабинет. Через минуту туда залетел Калёнов, весь на шарнирах.

– Ну обломал, Львович! Собирались с мужиками в «Темп». В волейбольчик постучать, потом пивка попить.

Маштаков кивнул сочувственно, хорошее дело. Сам он твёрдо намеревался вернуться домой пораньше. Обещал почитать Маришке про доктора Айболита.

Договорились встретиться в десять вечера в УВД у дежурки.

С участковым увязывать взялся Миха, как назначенный старшим.

– Оружие будете получать? – зашмыгнул носом Калёнов.

– Рязанцев вооружится, я газулькой обойдусь, – Миха предпочёл лишний раз не напоминать про свою ущербность в этом плане.

Зональник убежал. Маштаков уставился в грязное окно, равнодушно отметив, что вот и второе лето прошло, а они так и не удосужились помыть стёкла. Накрапывал дождь, шелестела бурая, гофрированная листва тополя, доросшего до их этажа.

У Михи в голове не укладывалось, зачем мрошникам понадобилось выводить Фадеева в коридор и оставлять там без присмотра. Сидели бы каждый со своим жуликом по разным кабинетам, ждали бы спокойно, когда этап уйдёт.

«Меня бы позвали… Так нет, Ковальчук сказал, что они сами справятся».

Маштаков стащил слюду с пачки «Балканской звезды», разорвал упаковку, выбил сигарету.

«Ковальчук, сука, не признаёт, что отпустил меня. Написал в рапорте, что не было такого разговора. Что я ушёл, не попрощавшись, позабыв немой футляр[42]… Не забудут они мне никак Пшеничного. Как будто я заставлял его чужие деньги брать!»

Миха сильно затягивался, морщился. Сигарета попалась горькая.

С другой стороны Львович правильно наехал, что какого хрена он послушался Ковальчука. Кто такой Ковальчук? За начальника отделения в МРО сейчас Петрушин, с ним надо было решать. А потом, своей головы, что ли, нет за плечами? Первый раз замужем? Правильно ввалил трендюлей Львович. Если бы ещё на этом всё закончилось… Прокуратура в стороне не останется, не преминет по кумполу долбануть. Как наверху ещё посмотрят?

С учётом его, Михиного, рабоче-крестьянского происхождения.

Бли-ин… А сколько сил и средств придётся затратить на то, чтобы задержать Фадеева. Вот она – артель «напрасный труд».

Был реально в руках преступник, не какой-нибудь карманник, не грабитель даже. Убийца! Душегуб! И теперь с полным раскладом всего, что у следствия на руках имеется, наслушавшись страстей про перспективу двадцатилетнего срока – на свободе… Да он Вику, главную свидетельницу, вперёд милиции разыщет и грохнет! Доигрались по полной программе. Икнулась привычка к халявному подходу.

Как сказал Ковальчук? «Сегодня – наш день!» Вот уж действительно как в воду дунул…

Дома Маштаков маленько отвлёкся. Вынес мусор, наточил на бруске ножи. Давно он прочитал где-то, что какой в доме нож, такой и хозяин. Наблюдая, как жена выразительно и безуспешно пытается закрутить на кухне кран, Миха зарёкся, что завтра после обеда он его «уделает». Оставалось только вспомнить, куда он засунул разводной ключ.

Татьяна известие о том, что он уйдёт в ночь рейдовать, восприняла индифферентно. Это не означало, что она поверила.

Когда они на кухне пили чай, Маштакову накатило вдруг рассказать про свои беды, про убийцу, сделавшего ноги из отдела. Про то, что к старым проблемам у него, по ходу дела, добавились новые, ещё мохначе. Потом решил, что Тане всё равно неинтересно будет, подумает ещё, что он на жалость давит, подлизывается.

Жена, сложив в мойку грязную посуду, включила телевизор.

По первой программе шло «Поле чудес». На шею похожего на бодрого моржа Якубовича разбитная тётя вешала ожерелье из бубликов. А в руки вложила поднос, на котором стоял нарядный заварной чайник.

– Экспонаты для музея «Поля чудес»! – возопил лицедей Якубович.

«Меня бы назначил кто смотрителем этого музея», – ухмыльнулся Миха, проходя с сигареткой на балкон.

В рейд по тылам противника двинули почти вовремя. Маштаков искренне подивился пунктуальности всех участвующих.

Андрейка Рязанцев уселся впереди, рядом с водителем «Пази-ка». Автобус был с механического завода.

– Помогают шефы, Юрий Анатольич? – спросил Миха у участкового Муравьева.

Майор отреагировал живо, подпрыгнул аж на сиденьи.

– Ага! Ты знаешь, за голову берутся. Опорный пункт отремонтировали. Дружину возродили.

– Если ли толк от дружины? – Маштаков, как большинство профессионалов, скептически относился к добровольным образованиям.

– Я тебе скажу, есть. Ты послушай, послушай, – горячился Муравьёв, хотя Миха и не пытался его перебивать. – Вот по вечерам подучётников обхожу, с собой двоих мужиков беру поздоровее. Трое – не один, согласен? И чуть чего их – в свидетели, в понятые. Ага. Женщины мне «отказные» материалы подшивают, описи пишут, планы работы на неделю.

Автобус тряхнуло на ухабе, на нос майору съехала фуражка, он замолчал. В жёлтом конусе дальнего света фар мелькнула длинная вывеска. «Рособщепит. Столовая №…»

– Приехали! – жизнерадостно воскликнул Рязанцев. – Вон, приткнись у торца пятиэтажки.

Дверь автобуса, заскрипев, сложилась в гармошку.

– Пошли, что ли? – Маштаков потрепал за плечо Калёнова.

Тот умудрился задремать по дороге. Судя по исходившему от него родному запаху, он наведался-таки в спорткомплекс «Темп». Играл ли он там в волейбол – вопрос… но вот пива попил – это точно.

– Чё холодно так?! – возмутился Калёнов, выйдя на улицу.

Оперативник с его зоны, оказавшийся стажёром по имени Серёга, держал в руке длинный китайский фонарик.

Участковый повёл их в детский садик.

– Там на веранде они на постоянку собираются. Пьют, курят, трахаются. Заведующая на меня начальству нажаловалась – ничего не делаю, ага. Ладно, говорит, бутылки каждое утро, так ещё гондоны детишки находят. Осторожно, мужики, тут яма…

Веранду нашли по приземистому чёрному силуэту и багровым точкам сигарет. Они то вспыхивали, то слабели, сообразно затяжкам.

– Посвети, – велел Калёнов.

Стажёр включил фонарик. Мутное прыгающее пятно вырвало из темноты кампанию. Человек шесть-семь пацанов и девчонок, которые сидели друг у дружки на коленях. На той же лавочке в углу обнаружилась ополовиненная пластмассовая «полторашка», стакан, поломанная буханка чёрного, яблоки.

– Спокойно, мы из милиции, – сказал Маштаков. – Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

– Какие документы, ты чё? – загораживаясь рукой от света, возмутился крепыш в надетой задом наперёд бейсболке.

– Удостоверяющие вашу личность.

Миха обглядывал насторожившуюся публику. Ему не понравился крайний парень в спортивных штанах с белыми лампасами. Парень шепнул что-то на ухо сидевшей у него на руках девчонке, и та сразу сползла на пол. Пацан подтянул к скамье ноги, проверил шнурки на кроссовках.

– Раз документов нету, будьте любезны в отдел, личности ваши будем устанавливать, – рассудительно объяснил майор Муравьёв.

Он лет пять работал старшим участковым на Восточке, его узнали.

– Юрий Анатольевич, – к перилам подошла белобрысая девчонка в короткой юбке, – что мы такого сделали? Кому мешаем?

– Ага, Назарова! Вспомнила, как меня по имени-отчеству величают. А на прошлой неделе, когда я вас один проведывал, куда вы меня послали? – участковый не скрывал радости от наклёвывавшегося торжества справедливости.

Невзирая на то, что размеры её можно было увидеть только в микроскоп.

Свет фонаря слабел, на глазах садилась батарея.

– Чего сделали?! – вмешался Маштаков. – А распитие спиртных напитков в общественном месте? Здесь же детишки гуляют.

Стажёр выключил фонарь. И сразу из угла, где сидел не понравившийся Михе парень, мелькнули белые лампасы.

– Держи его, Рома! – хрипло крикнул Маштаков.

И сам прыгнул туда. Но Калёнов уже завернул парню руку, высоко, до самого затылка.

– Ты чё дёргаешься, ублюдок! С тобой же, ара, по-хорошему.

По дороге до автобуса всё-таки один сбежал. Не тот, который в бейсболке козырьком назад, а третий, его Миха вообще не разглядел.

Задержанных изъявил желание покараулить Калёнов, но Маштаков рассудил, что не стоит его, поддатого, оставлять одного. Слишком рьяно он кинулся руки крутить. Вон как пацан пере-морщился, ругается сквозь зубы. Подруга ему плечо массирует.

Как пить дать, на жалобу нарвёмся. Отписаться-то отпишемся, злостное неповиновение сотруднику при исполнении и так далее, но опять лишние проблемы.

– Сергей пусть здесь побудет.

Миха забрал у стажёра фонарик.

Милиционеры пошли по улице. Маштаков остановился на углу, огляделся. Двадцать шестого августа на этом месте ограбили гражданина Филимонова. Тот даже не понял, откуда взялись грабители. «Как из-под земли!» Хотя и не слишком был пьян. У напарника случилась радость, сынок народился. «Две бутылки всего, товарищ капитан, на пятерых выпили. Ей-богу!»

Миха озирался. Откуда они могли выскочить как из-под земли? Пройти вдоль дома за кустами? А что, вполне. Но тогда им заблаговременно не видно, кто идёт. Вдруг – катит кодла покруче?

Через два дома от них горел фонарь, единственный на всю долгую Восточную улицу. Под ним в кругу неонового света был хорошо различим силуэт молодой женщины. Миха разглядел даже подробности – деловой костюм, сумка на плече, стрижка, открытая шея. Нерешительно потоптавшись под фонарём, женщина повернула и растворилась в темноте.

«Нас испугалась».

На лавочке у последнего подъезда пятнадцатого дома сидели два парня. Оба вроде трезвые, курили, разговаривали негромко. Обоим лет по двадцать, на вид после армии, если служили, конечно. У одного с собой оказался пропуск на завод.

– Да, мы из этого дома, – парень выглядел уверенно.

Рязанцев в блокнот переписал их данные.

Участковый Муравьёв не преминул попрофилактировать.

– Зачем вы, ребята, на лавочку с ногами залезли? Ага. Нормальные ребята, а с грязными ногами. Ведь тут люди потом сядут жопами в чистых штанах…

Парни сразу поднялись, стали прощаться.

– Завтра после работы, Костя, подходи…

Все подъезды в пятнадцатом доме оказались пустыми. Из распахнутого окна на втором этаже гремел Михаил Круг.

– Владимирский централ, ветер северный!

Звяканье посуды перебивали нетрезвые голоса, мужские, женские. Хохот, – он же ржач.

Муравьёв отвернул обшлаг куртки.

– Пятнадцать минут двенадцатого. Положено тишину соблюдать. Поднимемся, Михаил Николаевич, сделаем замечание.

Спать людям мешают.

Участковый, служака из старых, максимально старался использовать возможности рейда.

– Какие проблемы, та-ащ майор? Второй этаж, не высоко.

Маштаков потрогал через ветровку закреплённый в самодельной поясной кобуре газовый пистолет. Вещь, по большому счёту, бесполезную. На пьяных слезоточивый газ не действует.

В экстремальной ситуации резиновая дубинка сгодится куда эффективней.

Отдыхавшую компанию урезонили на удивление легко. Хозяева закрыли окошко, убавили громкость магнитофона.

– Извините за беспокойство! – прощаясь, участковый по-уставному приложил ладонь к козырьку фуражки.

У следующего по нечётной стороне, семнадцатого дома подошли к другой группе, тоже нетрезвой. Эти были старше. По тому как сидели двое, – на корточках, по тому как они курили, Миха определил – судимые. Он включил фонарик, засветивший неожиданно ярко.

Четверо битых жизнью мужиков, две потасканные женщины. Увидев среди приближавшихся людей одного в форме, они сразу поняли – по их души.

– Старший участковый инспектор майор милиции Муравьёв.

Ваши документы, граждане.

– Натольич, какие документы ночью? – худой мужик, по виду туберкулёзник, разлепил тонкие фиолетовые губы, жутковато улыбнулся. Показал металлические фиксы. – Кореш откинулся. Отметили у меня маленько. Нельзя?

– Можно, Лёша, можно. Ты знаешь, я лишнего не спрошу.

Справочка у кореша в наличии?

– А як же? – «откинувшийся», угреватый и тощий, отлип от женщины. – Пожалуйте. Кому?

Маштаков, стоявший ближе других, взял у него из руки продолговатую бумажку голубого цвета, с фотографией. Справку об освобождении.

Сличил фото с оригиналом. Одно лицо. Только взгляд на фотке был затравленный, в себя, а сейчас – поддатый – парень благостно косил.

За что судим? О, серьёзно, статья сто сорок шестая часть вторая УК РСФСР. Квалифицированный разбой. Срок девять лет. Начало срока… Окончание… Условно-досрочно вышел.

– Сколько оставил? – у Михи не было желания производить в уме арифметические операции.

– Год и два месяца.

– Не забывай о них. Чуть чего, знаешь?!

– Знаю, начальник.

Фиксатый Лёха слетал домой за паспортом. У четверых документов не оказалось.

– Проедемте в отдел, граждане.

По показаниям потерпевших получалось, что их грабили молодые пацаны. Малолетки! Эти мужики были явно старше. Но судимые, гуляют по ночам в интересующем районе… Оперативный интерес они, безусловно, тоже представляли.

Лёха, помня о законах гостеприимства, искренне беспокоился.

– Я тоже поеду. Натольич, только давай сговоримся, чтоб не по беспределу. Мы завтра Серого провожать сбирались, на горьковский поезд… Мне в понедельник на работу первый день.

Давай без всяких там задержаний. Я вижу, у уголовного розыска интерес. Давайте по-людски.

Маштаков глянул на него с интересом, потом на Калёнова.

Не его человек? Рома смотрел зло, не отреагировал. По дороге в автобус он свернул в кусты.

– Отлить надо.

В начале первого добрались до УВД. Постовой с лязгом отодвинул металлическую загородку. Автоматически закрывающиеся ворота не работали с момента их установления. Судимых и их подруг оставили внизу у дежурной части. Молодежь растащили по трём кабинетам.

Калёнову Миха сказал, чтобы тот девчонками занимался.

Парня в белых лампасах, который до сих пор растирал вывернутую руку, забрал участковый. К себе Маштаков поднял того, что носил бейсболку задом наперёд.

Парень развалился на стуле, закинул ногу на ногу, чуть не на стол взгромоздил.

– Сядь нормально, шпан! – Рязанцев обидным ударом по затылку сшиб с него фуражку. – Головной убор сыми!

Доставленный сел прилично. Миха положил перед собой бланк объяснения.

– Имя, фамилия, отчество?

– Ну Помыкалов Дмитрий Сергеевич.

– Давай, Дима, без «ну». Ты – не в конюшне, я – не запряжённый! Год рождения? Место жительства?

Помыкалов называл. Выходило, что он совершеннолетний, восемнадцать исполнилось в марте. Жил в малосемейке с матерью. После окончания «тэухи» не работал, потому что осенью собирался в армию. Имел условную судимость за хулиганку, правда, погашенную.

Разговор не давал результатов.

– Всегда здесь гуляем… а чё такого? Нельзя что ли? Не слышал я ни про какие грабежи… На фиг мне всё это сдалось. Ну с Мерином гуляем, с Надей Назаровой, Олей Климовой, с Рындюхой… Кто убежал? Не знаю, он первый раз к нам прибился…

Макс сказал его зовут. Да правду я говорю… Нечего мне думать…

Сидевший на углу стола Андрейка Рязанцев, оказывается, давно отчаянно семафорил Маштакову глазами на Помыкалова.

Чего такое? Миха протёр глаза. Как ни крепился, а в сон всё равно вело. Присмотрелся и ничего не понял.

Тогда Рязанцев на клочке бумаги начирикал, передал ему.

«Ботинки похожие с последнего грабежа», – презирая знаки препинания, написал Андрейка.

А ведь точно! Чёрного цвета, на шнурках, а подошва – серая, литая. Молодец, Андрейка. Вот они – молодые мозги. Это ещё, конечно, ничего не значит. Ботинки это ж не штучная работа. Ширпотреб. У меня вот тоже похожие, только без шнурков.

– Ну чего, Дмитрий, послушал я твои басни и вижу, что ты не искренен, – Миха закурил, хоть и не хотел. – Посидишь «по-мелкому»… суточек пять… Поду-умаешь…

– За что по-мелкому? Я ничего не сделал!

– Как ничего? Распитие спиртного в общественных местах.

Раз! Нецензурная брань там же. Два! Неповиновение законным требованиям сотрудникам милиции. Мало? Пиши, Андрей, рапорт, как оно всё было на самом деле…

Маштаков по внутреннему телефону позвонил дежурному, спросил, есть ли свободный участковый, чтобы протокол на хулигана составить. В принципе он и сам это мог сделать, хотя розыску и не шла в зачёт административная практика. Но всё должно выглядеть естественно. Протокол, составленный оперативником, мог породить у судьи ненужные сомнения.

Остальные в этой компании оказались несовершеннолетними, поместить их в спецприёмник для отработки законной возможности не было. У одной из девчонок объявились родители, мать позвонила в дежурную часть. Возмущалась действиями милиции, грозила жалобой прокурору.

– Да хоть президенту жалуйтесь, – невозмутимо отвечал по телефону дежурный Медведев, красивый русый майор. – По ночам дети должны дома сидеть, а не самогонку пить в детских садиках по верандам. Приезжайте, забирайте вашу дочку. Нет, обратно привозить мы её не обязаны. Как на чём? Такси берите…

– Инспектора ОППН[43] у тебя нет? – спросил Миха.

– До двенадцати дежурила, отпустил я её.

– По уму освидетельствовать бы малолеток у нарколога. Тогда, это самое, у родителей административная ответственность будет. За невыполнение обязанностей по воспитанию. Вам такие «палки» не нужны, не интересны?

– Нам всякие «палки» интересны, Михаил Николаевич, если время есть. У вас там участковый освободился? Не Муравьёв, а тот, которого я тебе отрядил? Сейчас он и займётся.

Маштаков завёл к себе фиксатого Лёху. Разрешил курить.

– Я вас знаю, вы раньше в прокуратуре работали, – сказал Лёха.

– Было такое.

– По моему брательнику дело вели. По убийству.

– Фамилия такая же? Филатов? В каком году?

– Не, мы сводные с ним. Он – Мешалкин. Год девяносто второй, что ли… По пьянке он соседа зарезал…

Миха помнил смутно. Это было одно из последних дел, расследованных им перед повышением в замы. Ничем оно не запомнилось, банальная бытовуха.

– Вы тогда по-человечески к нему отнеслись. Свиданку дали с матерью. Когда он сидел, она умерла, – Лёха скрипнул фиксами.

– Где он сейчас, брательник? – спросил Маштаков, проявляя видимый интерес.

Разговор не должен был затухнуть.

– Сиди-ит снова. За цветмет.

– Ты сам давно на воле?

– Пятый месяц. Тоже по УДО[44] вышел. Отпустите нас, гражданин начальник… а то я в блудную попадаю. Пригласил парня, а его замели… Он не из последних по нашим меркам. Мы к этим грабежам никаким боком. Я в долгу не останусь.

Миха внимательно посмотрел на него. Фиксатый выдержал взгляд, только глаза сузил.

– Ты где сидел?

– Последний раз в Терентьево, на «шестёрке». У Кафтанова Иван Иваныча за меня можете спросить.

Проработавший почти пятнадцать лет начальником оперчасти в учреждении ОТ-1\6 Кафтанов был личностью легендарной.

Теперь всё стало на свои места.

– Запиши телефон, – Маштаков подвинул листок бумаги, карандаш.

– Говорите, я запомню.

Времени было два часа, когда управились. Бумаги – объяснения, справки – собрал Рязанцев.

– Водила нас развезёт? Не уехал? – забеспокоился Миха.

На Эстакаду ему предстояло добираться всех дальше.

– Что ты? Он на всю ночную смену с нами. Ждё-от! – успокоил участковый Муравьёв.

Хотя никого рядом не было, весь длинный коридор – пустой, ночь глухая на дворе, он потянулся к михиному уху.

– Пойдём, Николаич, по соточке? За удачный рейд? Качественно как порейдовали. Пойдёт теперь волна по микрорайону. Моя милиция меня бережёт!

– Да я это… да мне это… – Маштаков заёрзал.

Хотелось ему выпить, стресс с побегом снять, растворить мысли о грядущих неприятностях, но боялся он. А вдруг понесёт?

– Пошли-пошли, Николаич. Не боись. Там одна бутылка.

Сальцо домашнее, супруга самолично солила, лучок, – участковый подталкивал Миху к лестнице.

– Ладно, только быстро давайте. Завтра – рабочий день.

– У всех, у всех, Николаич, завтра – рабочий день. Даже не завтра, сегодня!

В кабинете у Калёнова было накрыто. На расстеленной скатерти-самобранке – газете «Спорт-экспресс» – лежали толсто поструганные пластинки сала, две луковицы, тоже порезанные, соль в спичечном коробке, чёрный хлеб. Два стакашка стояли и кружка с отбитой ручкой. С видом фокусника Амаяка Акопяна участковый достал из угла бутылку без этикетки с прозрачным содержимым. Как только он отвинтил пробку, по кабинетику расплылся духман сивухи.

– Гонишь, значит, Анатольич, потихоньку?

– Для себя, Рома, исключительно для себя. Попробуйте, мужики, лучше всякой водки. На калгановом корню. Ага. Тройной очистки. Через угольный фильтр пропускал!

Тары не хватило, пили в два захода, соблюдая принцип старшинства. Первыми за стаканы взялись Муравьёв, Миха и Калёнов.

– За удачный рейд, мужики! За взаимодействие!

Самогон был крепкий, даже Маштаков закашлялся.

– Сколько в нём градусов, Юр?

– Сколько градусов – не скажу, спиртометром не исследовал. На горючесть вот испытания проводил. Горит синим пламенем.

Участковый степенно закусывал. Сало его тоже оказалось отменным, сочным, в меру острым. Михе в нём попалась долька чеснока.

Налили молодым.

– Давайте, хлопцы! За вас, за молодёжь! Трудно сейчас в милиции начинать. Не сломайтесь!

Парни выпили. Непривычный к крепкому стажёр проглотил с трудом, давился.

«Ничего, если в розыске работать хочет, пить научится», – благостно думал Маштаков.

Ему уже захорошело, он курил, пускал к потолку сиреневые зыбучие кольца.

В три часа ночи он отпирал входную дверь, стараясь не шуметь. Чай пить не стал, умылся, разделся и прокрался в кровать, нагретую женой. Потревоженная Таня зачмокала во сне губами, стала переворачиваться на другой бок. Миха прижался к ней сзади. Привычно скользнул рукой по гладкому бедру, сосбаривая, приподнимая край ночнушки. Достигнул соединения ног, шелковистых волос… Жена завозилась, перехватила его кисть, отняла с заветного места. – Не хочу! Отстань!

Остаток ночи до семи утра виделись Михе вокзалы, полустанки, составы железнодорожные, извилистая колея, грохот колёс. Он ехал почему-то из Ростова. Запала в голову вывеска на вокзале «Ростов-товарная»… Отстал от поезда без денег, без документов…

Проснувшись, он отыскал на журнальном столе в ворохе газет «Сонник эпохи водолея». Жена в последнее время стала большой любительницей подобной ерунды. По соннику выходило, что ему предстояло выгодное путешествие.

«Вот ересь! Путешествие ещё может быть. Пошлют в командировку или арестованного этапировать. Но выгодным оно всяко не будет».

Девчонки ещё спали, Маштаков ходил на цыпочках. Времени у него было в обрез, и он решил сэкономить на бритье. На кухне жена пекла блины, стоял чад, трещало подсолнечное масло на сковороде.

– Ты бы хоть форточку открыла! Не продохнёшь! – Миха демонстративно зажал нос.

Позавтракав первыми блинами, тяжёлыми, насквозь пропитанными маслом, теми, которые комом, Миха оделся и побежал. Он, конечно, ничего не перепутал и не забыл, что Птицын разрешил рейдовавшим подойти попозже, к десяти часам.

Надо ему было с утра поймать одного Петра!

По дороге на Малеевку оперативник рассуждал, что вот, оказывается, может он пить культурно. Выпил вчера сто граммчиков и в люлю. Спал хоть и немного, но хорошо, и с утра голова почти светлая.

– Опа! – перепрыгнул через подвернувшуюся лужу.

Дверь в нужную ему квартиру была закрыта. Звонок, понятное дело, не работал, и Маштаков все кулаки оббил, пока не услышал внутри шаркающие стариковские шаги. Лязгнуло несколько замков, дверь отворилась.

– О, Николаич! – обрадовался хозяин.

Долговязый, испитой, беззубый, он радушно распахнул дверь настежь. На впалой груди у него синел наколотый крест, на левом плече – витой эсэсовский погон.

– Сколько щас времени, Николаич? Утро щас иль вечер? – хозяин подсмыкнул мятые семейные трусы.

– Утро, Витя, погожее сентябрьское утро. Молодое бабье лето на дворе.

Миха закрыл за собой дверь, направился в кухню.

– Николаич, да ты в залу проходи! На кухне у меня бардак! – кричал из угловой комнатки хозяин.

Он прыгал на одной ноге, попадая в штанину.

– Одеваться-то как, Николаич, по рабочему, что ль?

Маштаков примерялся в «зале» где присесть, чтобы не испачкаться. С запущенной обстановкой в стиле семидесятых, с репродукциями из журнала «Огонёк» на стенах дисгармонировал импортный телевизор «Филипс».

– Ух ты! – Миха взял пульт дистанционного управления, щёлкнул, по первой программе шёл чёрно-белый довоенный фильм с Любовью Орловой. – Откуда дровишки, Витя? Хату подломил?

– Николаич, ты меня знаешь, – Витя высунул голову из спаленки. – Я твёрдо встал на путь исправления!

Пластмассовой гребёнкой, такой же беззубой, как и сам, перед зеркальцем расчёсывал он свалявшиеся патлы.

– Аркашка с четвертого подъезда на той неделе за пятьсот рублей продал. Голимый алкоголик! Как считаешь, Николаич, выгодно я сторговал?

– Выгодно, – кивнул Маштаков. – Откуда у тебя пятьсот дукатов, трезвенник?

– Валька пенсию получила, – в Витином голосе явственно читалась незаслуженная обида.

– Ладно, ладно, не плачь. Где Валюха? Дрыхнет ещё?

– Да нет, Николаич, мы поругались, она к матери ушла. Всё на нервах… Ну я тут и забухал через это дело…

– Помиритесь, – Миха наконец решился присесть на край дивана, отодвинул ногой переполненную бычками майонезную банку. Хозяин нёс с кухни бутылку, в которой плескалось на четверть, два мутных стакана и сосиску в целлулоиде. – Миш, я похмелюсь с твоего благословения. Поддержишь? – А я тебе пивка взял, подлечить, – Маштаков вынул из внутреннего кармана ветровки купленную по дороге бутылку «Янтарного». – Не, я самогонку не буду. Пива тогда. Ключом он сковырнул пробку, долго выбирал, куда её определить, осторожно положил на изгрызенный подлокотник дивана. Витёк набуровил себе полстакана, чокнулся, вылил в беззубый рот. Миха смотрел на него, содрогался. – Сосиску хочешь? Молочная, – хозяин сдирал с розового морщенного цилиндрика целлофановую облатку. – Ну как хочешь. Опер сделал пару крупных глотков, поставил бутылку на пол, закурил. – Поработать надо, Витя, по камере. – За доброе слово или за сребреники? – За деньги, Витя, за настоящие деньги. Подбросили по «девяточке», рассчитаемся на сей раз чин по чину. – ИВС или спецприёмник? – Витя вылил в стакан остатки самогона. – Спецприёмник, на пять суток рассчитывай. – Это хуже… Клопы там, я те скажу, Николаич, во какие! Мутанты! С советские три копейки! Вы бы там хоть эту, как её… дезинфекцию, что ли, провели! СЭС бы вызвали. Кого работаем? – Да пацан один, восемнадцать лет. По уличным грабежам проходит. С Восточки. – С Восточки? Как фамилия фигуранта? Витя отправил в нутро содержимое стакана. Сложил губы, вытянул вперёд, как гуттаперчевые; подняв, забавно прижал их к носу. – Хорош-шо! Побежала силушка по жилушкам! – Помыкалов Димка. – Ух ты! Часом, не Серёги Помыкалова, покойника, сынишка? – Сергеич ему отчество. Живёт с матерью.

– Значит, Серёгин. Мы с Серёгой по малолетке в одном отряде трубили. Судимый?

– Судимый, но не сидел, – Маштаков ещё несколько раз отхлебнул из бутылки «Янтарного».

В голове у него поулеглось. А то с утра как проснулся, долбило: «Фадеев! Фадеев! Побег! Уволят!»

– Он без вывода будет сидеть? – агент привычно примеривался к предстоящей задаче.

– Как и ты, в третьей камере.

– На курево, на чай, Николаич, займёшь до получки? Я тебе ключи дам, ты телевизор к себе в кабинет отвези. Как бы Валька его не пропила.

– Базару нет. После обеда смотаюсь на дежурке.

Витёк собирался недолго. На все три замка закрыв входную дверь, латаную-перелатаную, в фанерных заплатках, он вдруг взглянул на Маштакова трезво.

– Николаич, у меня ещё к тебе будет серьёзная просьба. Можно сказать, последняя. Выполнишь?

Миха посмотрел удивленно: «Что за дела?»

– Ну?

– Нет, ты забожись, что выполнишь.

– Век на лодке не кататься, – Маштаков ногтем большого пальца поддел передний верхний зуб, щёлкнул, быстро провёл им поперёк горла.

– Николаич, – голос Витька почти звенел прорывающейся горькой слезой, – ты, когда баб ко мне на хату водить будешь, ты моего супружеского ложа, я умоляю тебя, не оскверняй! Оттоманкой[45] воспользуйся!

– Клоун! – Миха ладонью крепко хлопнул его по спине.

Витёк хохотал, сотрясаясь тощим телом.

– Как я тебя! Уел! Николаич! Ха-ха!

– Ну ладно, артист-пародист, – Маштаков сам сдерживался, чтобы не засмеяться, подколол его агент действительно изящно. – Я на троллейбусе поеду, а ты давай через полчаса подгребай. На воротах скажешь, что ко мне. Я предупрежу.

В кабинете Миха первым делом открыл форточку, она повисла на верхней петле. После вечера и ночи следовало проветрить, кабинет был прокурен насквозь. Вытряхнул в корзину обе пепельницы, настоящую и запасную, приспособленную из жестяной баночки из-под оливок. Это Тит из себя аристократа строил, когда за отпуск проставлялся. Впаривал коллегам, как хорошо оливками этими заедать водку, медицинский спиртовой дух, дескать, они махом поглощают. «Абсорбируют!» – многозначительно вздымал вверх палец Лёшка. Миха попробовал оливки, трава травяная.

Потом он отомкнул сейф и нашёл там картонную папочку с завязками. Достал оттуда наполовину исписанный листок.

Листок назывался «заявление». В нём гражданка Кравцова Ирина Всеволодовна просила начальника милиции привлечь к установленной законом ответственности незнакомого ей гражданина, на вид лет пятидесяти, не имеющего нескольких зубов в верхней челюсти, который сегодня в утреннее время на проспекте Ленина в городе Остроге приставал к ней, обзывал грубой нецензурной бранью, пытался схватить за интимные места.

Такие заявления у Маштакова имелись в ассортименте.

Он подобрал ручку с чёрной пастой и, подгадывая наклон, поставил внизу листа дату «3 сентября 1999 года».

Теперь следовало составить протокол на правонарушителя, посягнувшего на гр-ку Кравцову. На некоего Сидельникова В. И., 1956 г.р.

До пятидесяти лет, которые намерила с Михиных слов никогда не видевшая Сидельникова Ира, Витьку было ещё долго.

С утра заступила смена Андреича. Миха побежал вниз, в дежурку.

– Надо протокольчик на одного хулигана составить, Андрей Андреич, я не могу, ты понимаешь. Вот заява, сам он сейчас подкатит. Только пооперативней бы, Андреич, надо успеть до того, как судья придёт «мелких»[46] рассматривать. Кто, кстати, сегодня из судей дежурит?

– Сейчас посмотрим, Миш, сейчас посмотрим, дорогой… Ну лежали же все списки, все графики в папке под рукой… где они, гадство?! А-а-а, вот… какое сегодня? Третье уже? Вот, судья Глазов. Он звонил, Миш, звонил… к десяти обещал приехать.

– Полчаса ещё есть. Как обстановка, Андреич?

– Тьфу-тьфу-тьфу, Миш… Пока ты не пришёл, спокойно было… Подвал, семейная… мелочёвка пока. Сейчас помощник оформит твоего Сидельникова в два счёта. Маштаков пошёл на КПП, встречать своего человека. Что-то он задерживался. Не добавил бы по дороге, а то в спецприёмник не примут, поедет через вытрезвитель, а это новые проблемы, новые люди, время… Миха закурил с часовым и задумался. Интересно, а как в цивилизованных странах агентуру подводят к объекту разработки, если тот сидит? Неужели тоже обставляются сами, доморощенно, индивидуальную смекалку проявляют? Агент может появиться в камере только на основании тех же документов, что и подозреваемый. В данном случае – нужно постановление судьи об административном аресте, а к нему необходим соответствующий материал. Витёк был согласен с задержанием, шёл на это сознательно, детали его не интересовали. Однозначно, что свободы он лишался законно. Но элементы фальсификации всё равно оставались. Судья, в частности, использовался в «тёмную», он уверен был, что карает мелкого хулигана, реально совершившего правонарушение. Какой выход? Дать оперативникам право помещать своих людей по каким-нибудь внутренним бумагам? Но так они спалятся в момент. Те же дежурные милиционеры не по злому умыслу, а от небольшого ума спалят. Не-ет, без документов прикрытия, притом убедительных, нельзя. Из-за угла вывернулась долговязая фигура гражданина Сидельникова. Судя по тому, что он был экипирован в телогрейку, он куда-то заскочил в пути следования. – К тётке зашёл, телагу взял, – шепнул Витёк на ухо оперу. – А то все бока на голых досках отлежишь. – Проходите за мной, гражданин, – строго сказал Маштаков. С судьей ему сегодня повезло. Стас Глазов не был его приятелем, хотя четыре года они проучились в университете в одной группе и около года вместе в прокуратуре отработали. Но он не откажет. Не пошлёт, как многие другие, возомнившие себя небожителями. Ровно в десять с улицы Ворошилова вывернула красная «девятка» федерального судьи Глазова. Скромный Стас не стал заезжать на территорию двора УВД, куда въезд всему транспорту, кроме служебного, был воспрещён. Запрет пробуждал у большинства судейских и прокурорских работников, имевших авто, острое желание заехать внутрь, под знак. Дабы продемонстрировать свою исключительность. Стас припарковался на стоянке у КПП.

– Здорово, Мишк! – обрадовался он Маштакову. – Ты чего по выходным работаешь?

– Начальство заставляет…

Рукопожатье у спортсменистого Глазова было жёсткое. Миху всегда поражала его наивность. Кто ещё, много лет плотно взаимодействуя с милицией, будет изумляться, что менты, оказывается, работают по выходным и праздникам? Причём, в отличие от судей, безвозмездно.

Станислав же свет Владиславович подсчитает свои дежурства (а за год их поболе десятка наберётся) и перед отпуском предъявит председателю суда. Тот ему эти десять суточек к отпуску пристегнёт. Гуляй, не хочу.

– Стас, тут такое дело.

Маштаков объяснил суть проблемы. Что Помыкалов подозревается по нескольким уличным грабежам, девяносто процентов это он (надо было вселить в судью уверенность того, что его решение будет справедливым), но по «сотке» задержать его пока нельзя, прямых доказательств не достаточно, надо его подработать. Парень он дерзкий, ранее судимый, ночью кидался на милиционеров, чуть не с ножом. Материал на него хороший.

Много не надо, пяти суток хватит.

– Пять суток? – с сомнением дёрнул подбородком Глазов.

Он слыл в городском суде либералом.

– И ещё один есть, тоже судимый, нигде не работает, пьянь, – махнул рукой Миха, – Сидельников его фамилия. К женщине одной нормальной пристал на улице. Напугал. Ему бы тоже суточек пять впендюрить для профилактики. Он согласен.

– Ну сейчас посмотрим, Миш.

Стас направился в сторону спецприёмника. Маштаков хотел было с ним сходить, но потом передумал. Ни к чему стоять над душой. Судьи, они щепетильные очень, капризные, сделает ещё наоборот.

Тут Миха спохватился: «Эх, чёрт, надо же в десять было Птицыну доложить о результатах рейда!»

Через ступеньку помчался он вверх по лестнице.

– Опаздываешь, – не преминул упрекнуть его замначальника КМ.

– С семи утра на ногах, товарищ подполковник. Камеру заряжал, – объяснил Маштаков.

В кабинете находился ещё начальник розыска Борзов, за приставным столиком сидел. Миха тоже присел, рассказал всё по порядку.

– Надо ботинки изъять срочно, – подпрыгнул на стуле Борзов. – И потерпевшему предъявить для опознания.

– Сейчас со следователем решим. К потерпевшему придётся в больницу ехать, он в нейротравме ещё. Вчера, по крайней мере, был. Машина понадобится, Вадим Львович.

– Какие проблемы? Мою возьмёте, – сказал Птицын.

– Сразу допросим Помыкалова по ботинкам. Когда купил, где. Пошлю сегодня же Рязанцева к его матери, пусть её допросит, в том числе и по ботинкам. Интересная группа!

– Дай-то бог! – Замнач КМ дробно застучал пальцами по столу. – Источник нормальный под ним?

– Известный вам… – Миха назвал фамилию.

Птицын поморщился:

– Больно они разные по возрасту. Что их сблизит? Парень может не пойти на контакт.

– Источник хорошо знал покойного отца Помыкалова, они сидели вместе. По-моему, нормальный повод для знакомства.

– Посмотрим. Работайте.

Вадим Львович быстро зыркнул налево на Маштакова, потом так же быстро перевёл взгляд на начальника розыска. Пошевелил ноздрями.

– Не пойму, от которого из вас наносит?

Миха чувствовал, что жарко краснеет.

«Проклятое пиво. Выпил на пять копеек кружку светлого, а запаху – на всю округу».

– На день рождения к другу вчера ходил, – покаялся Борзов. – С прошлого года не виделись.

– Ты сегодня ответственный от руководства, Александр Александрыч, не забывай, – строго сказал Птицын. – Никаких мне оперативных замыслов насчёт того чтоб захмелиться!

Маштаков отправился на поиски следователя Озерова, в производстве которого находился последний грабёж на «Восточке», где потерпевшим проходил кровельщик Федорчук. Оказалось, что Озеров сегодня дежурил в опергруппе первым составом и как раз собирался на выезд. Муж с женой, пенсионеры, пришли в слезах, заявили кражу из подвала. Картошку у них украли и все заготовки – солёности, варенье.

Озеров вылез из-под стола с коробкой, в которой лежали чистые бланки процессуальных документов. Лицо у следователя было красное, глаза налитые, к кончику носа пристала паутина.

– Последняя нычка, – объявил он Михе, водружая коробку на стол.

Пришлось Маштакову, как нечаянному свидетелю его богатства, за молчание отжалеть понемножку разных протоколов.

Осмотров, допросов свидетелей, выемок и обысков. Тех, в которых нуждались оперативники, отдельные поручения следствия выполняя.

Миха поведал, какие существенные подвижки произошли по грабежу Федорчука.

– Флаг вам в руки! – заявил Озеров. – Изымай у этого… как ты говоришь?..

– Помыкалова.

– Во, у Помыкалова этого изымай ботинки, постановление о выемке я сделаю, как с кражи вернусь. За остальное потом помаркитаним.

– Может, сразу сделаешь постановление? Одна минута же.

– Умный какой! Чтоб меня Андреич убил?! Меня одного ждут. Ну давай, давай выходи, законник…

Над столом у следователя Озерова висел плакат: «Отсутствие у вас судимости это не ваша заслуга, а наша недоработка!»

Часа два как минимум займёт у опергруппы документирование рядовой кражи. Осмотр места происшествия, поквартирный обход, отработка ближайших притонов. А если преступление на раскрытие пойдёт, то дольше гораздо – до вечера следак провозится.

В коридоре Маштаков столкнулся с корреспонденткой «Уездного обозрения» Вероникой Голянкиной. Вечно в дело и не в дело улыбающаяся, искренне воображающая себя секс-символом, худая, остроносая Голянкина вела в газете криминальную линию. Знала Маштакова ещё с прокуратуры.

– Михаил Николаевич, – обрадовано запищала она, – какие подробности вы можете сообщить для нашей газеты о побеге убийцы женщины на трассе?

– Никакие, – откровенно недружелюбно буркнул Миха.

– Почему так? По моей информации, вы принимали активное участие в раскрытии этого убийства.

Взгляд Голянкиной был деланно наивен. Накрашенный ротик ожидающе приоткрыт.

– Обратитесь в прокуратуру. Дело у них в производстве, – Маштаков продолжил движение по намеченному маршруту в свой кабинет.

Он точно знал, что в межрайонной прокуратуре с корреспонденткой «Обозрения» разговаривать не будут. Газетка за пять лет своего существования успела испортить отношения со всеми в городе. Делая себе имидж на конфликте, на псевдопринципиальности. Ставя на обывателя, любящего жареное. Миху воротило от того, что они мнили себя выше остальных. У них имелось две методы – ругать и вещать. Как директорам надлежит управлять заводами, как мэру рулить городом. Как ментам надо жуликов ловить, прокуратуре – дела расследовать и обвинение поддерживать, а судьям – судить.

И все-то у них воры поголовно…

В прежние времена (пока не раскусил) Маштаков по работе общался с Голянкиной, она ему откровенно глазки строила, но у него ума хватило не пойти на связь с щелкопёркой. Не в его вкусе она была, Миха не воспринимал женщин субтильных, гаврошистых. Разве только – в поддатом виде, когда планка требовательности у него падала, когда он становился всеядным. Но по пьянке, хвала бороде пророка, Голянкина ему не попалась.

Не раз Маштаков беседовал с ней серьёзно, понять пытался.

Ноль по фазе. За копейку маму родную не пожалеют, пропишут!

Последний опус Вероникин посвящался дежурной части. Под заголовком – «Дежурные “глухари”». На целую страницу она расписывала как грубо, как бездушно работает дежурка, что делать там нечего, сидят сканворды разгадывают. В качестве примера приводила жалобу одной гражданки, может, сама и выдумала эту жалобу. А может, и нет. Маштаков никогда не идеализировал систему, во всех спорах соглашался, что органы у нас плохо работают, но других-то нет. Попробуй отработай сутки в дежурке! 24 часа! Крыша поедет! Без конца – заявы, обращения, телефоны не умолкают, всю дорогу со всех сторон сыплются вводные. Начальство достаёт, своё и областное. Постоянная нерешаемая головоломка про волка, козу и капусту. Или как на грош наменять пятаков… Как перекрыть все заявки? Выработавшие свой ресурс машины то и дело ломаются, бензина при нормальной работе только до обеда хватает. Постоянный стресс.

Сам Маштаков только за миллион согласился бы здесь работать.

В дежурке шкуру надо иметь слоновью и канаты вместо нервов.

Андреич тогда, прочитав статейку, раздухарился.

– Миш, чтоб эта манда кобылья в моё дежурство ещё раз зашла в УВД! Пинком под зад, аля улю гони гусей!

Больше всего ветерана возмутила картинка. На ней ушастый милиционер сидел со спущенными до колен штанами на толчке, а дядя в шляпе, заглянувший в туалет, возмущался: «Опять мусор в унитазе!».

– Я ей, кобыле, сделаю «мусора»!

Маштаков поддакивал подполковнику. Не стал сыпать ему соль на раны, говорить, что Вероника официальную аккредитацию в УВД имеет, лишить которой можно только через суд.

Кабинет их был открыт, в нём Рязанцев пытался привести в действие компьютер. На экране монитора высвечивалась тусклая табличка с цифрами и надпись про какой-то «error».

Андрейка ругался.

– Николаич, ты у нас спецшколу закончил, прочитай, что тут написано.

Миха прищурился.

– Хрен поймёшь. Сбой какой-то произошёл. Эф-один надо нажать.

– Нажимал, там такая же абракадабра.

– Ладно, Андрюха, оставь в покое умную машину, пока совсем не сломал. Иди, подними Помыкалова, будем обувку изымать. Потом к мамке его сгоняешь, допросишь и ботинки ему на сменку привезешь. Да, будешь в спецприёмнике, глянь по журналу, в одной ли он камере с Сидельниковым неким?

– Когда ты успел, Николаич? – Андрейка оторвался от монитора.

– Учись, молодой, пока дядя Миша жив. Пока не сожрали его окончательно с потрохами.

Рязанцев ушёл, а Маштаков открыл встроенный шкаф и в горе разного хлама стал подыскивать злодею какую-нибудь временную обувку. Не ходить же ему босиком… Голимое нарушение конституционных прав! Запало Михе в голову, что видел он в шкафу шлёпанцы без задников, какие в больнице посетителям выдают.

Глухо забрунжал телефон. Маштаков поднял трубку.

– Привет, Николаич? Трудишься? – на проводе был Саша Кораблёв. – Как делищи?

– У нас какие дела, Сань? Все дела у вас в прокуратуре, – Миха рад был потрепаться с приятелем.

– Когда по изнасилованию Гудковой будем работать, Миш?

Через неделю срок по делу, а в деле – хоть шаром покати.

– Давай выберем день. Тебе как, Сань, реально кого-то надо отработать или…?

В мембране было слышно, как Кораблёв щёлкнул зажигалкой, прикуривая.

– Да там глухо, как в танке. Давай хоть буханку набьём. В области выдерут за такое дело.

– Нет проблем, – Маштаков улыбнулся, последнее время все менты говорили в таких случаях «нет проблем», кино американского насмотрелись.

– Сам как, Николаич?

– На букву «хэ», Сань… Слышал про косяк с побегом?

– А ты тут каким боком? Это ж мрошники прощёлкали?

– Потом расскажу, не по телефону, – Михе не хотелось бередить поджившее, за работой забылся вроде.

– Ла-адно. Николаич, ты пиво-то пьёшь, я запамятовал? Давай попьём сегодня пивка. Голова болит. Рыбки возьмём.

– Заманчивое предложение, Сань, – Маштаков чувствовал, что вот-вот поведётся, но из последних сил упирался. – Дел дома много.

– Дома? – деланно изумился Кораблёв. – Тебя домой ещё пускают?

– А тебе всё хиханьки…

В кабинет входили смурной Помыкалов с заложенными за спину руками и энергичный Андрейка Рязанцев, щёлкавший браслетами наручников.

– Сань, тут люди подошли, я перезвоню. Ты на работе будешь? Давай! – Миха положил трубку, отодвинул аппарат.

Повернувшись к задержанному, внимательно посмотрел ему в лицо. С Помыкалова за ночь спесь поспала. Во-первых, он протрезвел и смотрел теперь на вещи реально. Во-вторых, менты доказали ему свои возможности.

– Ну что, орёл, понял, что я слов на ветер не бросаю? Сколько тебе дали? Пять?

– Трое суток, – угрюмо ответил Помыкалов.

– Трое? – переспросил Маштаков и почесал в затылке.

Сторонник компромиссов Стас Глазов прислушался к пожеланиям опера, но принципы свои судейские соблюл. И на том спасибо огромное, Станислав Владиславович! Поклон земной!

«Это когда ж у него срок истекает? Вчера задержали, в камеру посадили нынче ночью, в два что ли… Во вторник, в два ночи истекает. Сегодня, завтра, понедельник. Один рабочий день получается и тот понедельник. А в понедельник – дела не делаются. Придётся подналечь в выходные».

– Ну пять и три – разница не принципиальная, – Миха закурил, не предлагая задержанному. – Тепло в камере?

– Хо-олодно…

– А ты как думал? Просто так можно Хоттабыча на хрен посылать? Дим, у нас тут с коллегой вопрос к тебе возник.

Рязанцев сверлил Помыкалова взглядом.

– Какой ещё вопрос?

– Где ты, Дима, приобрёл колёса такие клёвые? Шузы!

Помыкалов, флегматичный от природы, отреагировал вяло.

Но реакция прошла, плеснулась в глазах.

– Чего у тебя ручонки-то затряслись, Дмитрий? – Рязанцев наклонился, сильно схватил Помыкалова за кисть.

– Ничего не и затряслись, – парень пытался высвободить руку.

Маштаков приблизился с другой стороны. Злобный, со сжатыми в щели глазами, с губой подкушенной.

– Быстро снимай ботинки! Ставь на стол! Откуда они у тебя?! Где взял?!

– Купил на рынке, – Помыкалов приходил в себя, обретал уверенность. – Два месяца назад. Ой, больно!

– За сколько? – Рязанцев ещё чуть-чуть вывернул ему кисть.

– Не помню. За шестьсот, что ли. Больно, говорю…

– Отпусти, Андрей, – Маштаков решил, что для первой беседы достаточно.

Колоть Помыкалова было пока не на чем, и парень это понимал, парень неглупый, наследственность у него по части криминологии хорошая. А накинуть ему надо по полной программе.

– Так вот, Дмитрий Сергеевич! – будничным тоном сообщал Миха. – Колёса эти – с преступления. Конкретно, с грабежа на улице Восточной. Слышал про такую улицу? А-а, так ты живёшь там… ну-ну… Где ты был в ночь на первое сентября? Вспоминай, память у тебя молодая, это недавно было…

Помыкалов молчал, по щеке у него ползла слеза, губы дрожали.

Маштаков снова закурил, внушая себе: «Ты чего, Мишка, такие же вот гоблины позавчера тебе чуть в троллейбусе голову не раскололи за невинное замечание. Это он, он работягу нашего грабанул. В нейротравму отправил! Ишь, глазёнки забегали. А если не он, так ему полезно будет. Запомнит, что на всякую силу есть другая, которая до слёз довести может. Урод!»

Впечатляющую картину праздничного стола завершила бутылка настоящего «мартини», водружённая Иркой в самый центр.

Сделав шаг назад, она придирчиво осмотрела результат своих стараний. Вроде ничего не забыла. Холодные закуски – балычок, масляная рыбка, ветчина, сырокопчёная колбаска, французский сыр в дырках. Вошедшая в моду острая корейская морковка, маслины, солёные чёрные грузди, правда, не свойские, а покупные, импортные. В духовке доходил цыплёнок, на противне готов был сложный гарнир, – отварной картофель (в прошлый раз Миша жаловался, что от жареного и от фри у него поджелудочная болеет), тушёная капуста. В холодильнике под морозилкой настывала литровая бутылка «Гжелки». Пару банок пива (поправить милому дружку с утра здоровье) она спрятала во встроенном шкафу под подоконником. Зеленоватые витые свечи в канделябре, салфеточки… Вспомнит ли Миша, что за день сегодня? Навряд ли… А ведь семь лет назад, подумать страшно – семь! – они познакомились. Совершенно случайно. Она тогда ещё первый раз замужем была, за Кирюшкой, который уже с катушек съехал капитально, каждый день приползал на бровях, на работе держался на сопливой ниточке, и вдобавок руку стал на неё поднимать. Ужас! К столбу фонарному ревновал. После очередной такой ссоры Ира с подружкой лучшей, со Светиком, с которой тогда дела коммерческие крутили, в Польшу катались, шмотками торговали, намылились в кафе. Тоску девичью развеять. Сидели они в «Ладе», тогда там ещё прилично было, только после капитального ремонта. Это сейчас в «Ладе» – гадюшник. Выпили девушки бутылочку водочки, покушали, поплясали, жизнь на поправку пошла. Миша ей сначала категорически не понравился. Они тогда отдыхали в том же заведении с приятелем Сашей Веткиным, который до сих пор в прокуратуре работает, а ведь тоже выпивает, только нос куда не надо не сует и язык на привязи держит, не в пример Мишке. Пришли в кафуху они заметно датые, догоняться пришли. Долго по меню ползали, а заказали скромно. Светик, высматривавшая по залу свободных мужиков, локтём её, помнится, тронула, а она, Ирка, губу оттопырила: «Вахлаки». Миша был в джемпере под горло (в кофте, как он всегда говорит) и в широких брюках, друг его – в клетчатом пиджаке, в джинсах. Ира подумала, это какие-нибудь захудалые инженеры с механического завода. Она ни разу до этого не видела живых прокурорских работников. Мужики заметили, что Светик на них косилась. Миша с сигаретой подкатил с понтом прикурить, хотя до этого своими спичками пользовался. – Вы позволите?

– Пожалуйста, – Ира с полным безразличием переложила на край стола одноразовую зажигалку.

Ей подумалось ещё: «Очень оригинальный способ знакомиться. Что дальше? Мы с вами где-то, девушка, виделись, скажет?»

– Девчонки, можно вас за наш столик пригласить? – спросил Миха.

– Это ещё зачем? – стрельнула глазками Светик.

Левую сторону лица, которую Миша не видел, она состроила в гримаску. Выщипанную бровь вопросительно вскинула, обращаясь к Ирке.

– Вы, я вижу, скучаете. Мы, честно говоря, тоже.

Миша улыбался. Хорошо так улыбался, естественно. У него оказался приятный грудной голос, богатый обертонами. Ира автоматически примерилась к нему. Не слишком маленький? Вряд ли, выше ста семидесяти пяти.

Миша, дожидаясь решения, покуривал. Его качнуло, – как он ни скрывал, а опьянел уже изрядно.

Светик, которая и тогда решающий голос имела, недаром сейчас она хозяйка, а Ира – работница наёмная, продавщица – предложила вдруг:

– Давайте вы к нам. У нас место лучше, не на ходу.

– Вопросов нет, девчонки.

Познакомились, выпили, станцевали пару медляков, лёд тронулся. Разговоры шли банальные, ознакомительные, про погоду, про кухню ресторанную. В танце Миша вёл себя деликатно, не лапал, но и на пионерское расстояние не отдалялся. Как по клавишам пробежался пальцами по застёжкам лифчика и ещё неожиданно, в такт музыке, в повороте сделал шаг вперёд, выставив колено, которое вошло между её ногами, на мгновенье низа живота коснулось. Ира глаза вскинула. Лицо партнёра оставалось естественным.

Парни врали, дескать, коммерсанты они. Как будто Ира со Светиком только сейчас из яйца вылупились.

Пошли провожаться. Хорошо провожались, с песнями, пива по дороге зацепили. В подъезде Иркином у батареи принялись целоваться. Ира помнит, как она словно очумела через десять минут яростного петтинга. Трусики со свёрнутыми колготками у неё уже на щиколотках мотались, стреноживая, а требовательная рука Мишкина исследовала её естество. Накрыло с головой бабу!

Но тогда в подъезде она не дала, она не шлюха ресторанная, которую в первый вечер трахнуть можно. Миша отвалил взвинченный, завёлся он до предела. Понятное дело, мужик, да ещё хорошо на грудь принявший. Перед расставаньем обменялись телефонами.

Потом за делами коммерческими и семейными проблемами она запамятовала про новое знакомство. Но позвонила ему первой. На работу, конечно. Миша обрадовался, предложил встретиться. На вопрос, почему сам не удосужился звякнуть, отговорился занятостью.

Встретились вечерком, в кафе посидели, пили только сухое. Миша в тот раз очень аккуратно выпивал. Был он другой – в новом костюме, при галстуке, красивый, как артист Збруев.

Неожиданно для себя Ира разоткровенничалась, принялась на жизнь жаловаться. В курилке, пройму платья спустив, продемонстрировала цветные кровоподтёки на плечах, у основанья груди. Миша тогда ничего не сказал, только по руке гладил. Когда провожал, Ира с надеждой готовилась, что пристанет. В паху у неё жало, но он только поцеловал целомудренно.

На следующий день за Кирюшкой участковый пришёл. По их микрорайону участковый, Муравьёв. Обычно не дождёшься его неделю, а тут сам прискакал. Увёл с собой Кирюшку – и с концами. К вечеру она запсиховала, муж всё-таки, ребёнку – родной отец. В милицию стала названивать. Там сказали, что дали гражданину Кравцову пятнадцать суток за мелкое хулиганство.

Она не поняла сразу, что это Мишиных рук дело. Смутные соображенья возникли, правда. Вчера синяки ему показывала, а на следующий день…

Пока Кирилл на сутках сидел, Миша звонил ей несколько раз домой, интересовался однообразно, как жизнь молодая. Услышав про мужа, удивился вроде. Сказал равнодушно: «Может, поумнеет».

Кирюша и вправду маленько, на месяц, что ли, притих. Почти не пил. Возвращался с работы, ужинал один и заваливался на диван, смотрел всё подряд по телику.

Ира отважилась, спросила его, за что забирали.

Кирюша надул щёки, молчал, потом всё-таки сказал:

– На убийство двух человек, мать, кололи. И в тот же вечер Светик позвонила. Ира уж спать ложилась, с мужем вместе, решив, что пожалеть его следует. Светик затараторила, что случайно разузнала, где работают их новые знакомые. – Догадайся с трёх раз! – Светик как всегда тащилась от интриги. А у Ирки сил в игры играть не было. – Ну и где? – В прокуратуре! Светик трещала, кто и когда ей про это рассказал, Ира ей поддакивала машинально, а сама думала, что теперь открылась тайна, как муж её на «сутках» оказался. И помнится, такое тёплое чувство к Мише в груди разлилось. Вот ведь, чужой человек, никто, а её беду так близко к сердцу принял. И виду не подал, сделал и сделал. И не получил от этого для себя ничего. Хотя запросто мог, например, в гости напроситься. Знал, что квартира свободная и Кирюшка неожиданно из ментуры не заявится. Светик попросила её, чтобы она через своего Мишу разузнала телефон его друга Александра. Теперь, когда пронюхала проныра Светик, где мужики работают, вахлаками они ей уже не казались. Позвонив на следующий день Мише на работу, Ира поинтересовалась, как прокуратура родная поживает. Он ответил просто: – А чего ей сделается? Первый раз они встретились по-настоящему у Светика на квартире. Светик, хоть и подруга лучшая, но из торгашеских своих принципов бутылку шампанского содрала за хату. А-а-а, не жалко. Ире давно не было так хорошо. Миша оказался нежным, но неискушённым, он не ожидал от неё такого первобытного напора. Она тогда знала, что у него семья, ребёнок. Он обиделся на вырвавшуюся у неё фразу. – Зачем ты так рано женился? Ира опустошённая лежала в смятой постели. Простыни – она, разумеется, своё постельное принесла – были перекручены в жгуты. Хотелось петь и хотелось ещё. Миша курил, она потянула его.

– Иди ко мне!

С ним она открыла в себе желание к оральному сексу. Причём абсолютно искренне, без понуждения. Чтобы до самого конца. Выпивала его до последней капли. И для Мишки это оказалось новым. Что женщина может минет брать без отвращения, без горловых спазмов, не отстраняется судорожно, когда понимает, что у него подходит к краю.

После нескольких встреч у Иры оформилась мысль – увести Мишу от жены да и жить с ним поживать, добра наживать. Пьёт мужик умеренно (тогда он ещё не уходил в загулы), с высшим образованием, при уважаемой должности. Шутка ли, заместитель прокурора города! В двадцать семь лет. Все его знают. В газетах то и дело поминают. «Как сообщил нам заместитель прокурора М. Маштаков, следствие выдвинуло несколько версий данного убийства…»

Но каждый раз, когда Ирка на тему их отношений разговор заводила, он сердился, обрывал сразу. Говорил, что дочь очень любит и никогда не оставит, и чтобы Ирка его жены не касалась, не её это дело. Не её так не её, Ира не спорила, чтобы не злить мужика. Рассуждала так, что время не стоит на месте, всё меняется.

С Кириллом она под Новый, девяносто третий год развелась, он к матери жить перебрался, на квартиру не претендовал. Царствие ему небесное, в девяносто пятом сгорел от пьянки своей.

Потом история с бандитами приключалась. Она, дурёха, взаймы дала Ленке Свистуновой, рядом с ней на рынке торговали. Немало дала, даже по тогдашним меркам. Пять тысяч баксов. Даже до всяких «дефолтов» сумма была серьёзная. Ленка сперва завтраками кормила, потом огрызаться стала, торговлю свернула, по телефону не отвечала. Ира со Светиком нашли её, пригрозили, что в милицию заявят, расписки у них были в наличии.

В феврале месяце это было, в субботу, торговля заканчивалась. Намёрзлись они тогда, напрыгались, а наторговали всего ничего. Подошли к их прилавку двое бритых, здоровых, в коротких курточках. Дождались, когда никого рядом не будет. Один, – морда шершавая, нос перебитый, – взял посмотреть сапоги женские зимние. Хорошие сапоги, португальские. Девятьсот рэ они тогда стоили. И р-раз, по голенищу ножом – крест-накрест. Из ладони у него лезвие выскочило, на пружине.

Ира завизжала, а Светик, голова бедовая, на него кинулась.

Второй бандюк её, как пушинку, отшвырнул.

– Вы чё, биксы, на человека наезжаете? – второй в киоск наполовину залез. – Проблемы себе ищете? Считайте, что нашли. Если продолжения не хотите, от бабы отстаньте. А нам за хлопоты завтра принесёте штуку «бакишек». Въезжаете?

Когда истерика у Светика прошла, они товар сгребли, в камеру хранения сдали, побежали Мише звонить. Он, к счастью, на работе оказался. Выслушал внимательно, сразу заинтересовался, про приметы бандитов подробно расспрашивал.

– Помочь могу только официально, – сказал. – Заявление писать будете?

А они: «Мы на всё согласные, заступаться за нас всё одно некому!»

Светика тогдашний сожитель, Мартьяныч, ни рыба ни мясо был, а она, Ирка, вообще в одиночестве прозябала.

Миша сразу закрутил машину. Позвонил какому-то Вадиму Львовичу, – теперь она знает, что это большой милицейский чин, сейчас он снова в город из областного центра вернулся.

В ту пору Вадим Львович командовал «шестым» отделом, который по бандитским делам специализировался. Светику с Ирой в милиции, на третьем этаже показали фотоальбомы и видео. Урод с перебитым носом был и там, и там. Когда они на него указали, милиционеры и Миша запереглядывались. Не скрывая интереса.

– Молотков Борис. Второй, наверное, брательник его, Костя.

Светик напряглась. Фамилию такую – Молотков – она слышала на рынке.

– Может, мы зря связываемся? С крутыми?

Оперативники насели со всех сторон.

– Да вы чего, девчонки, закроем эту мразь в два счёта! Надолго! Никто вас не тронет! Охрану обеспечим.

Мужики молодые, здоровые, говорливые… как устоять!

На следующий день после передачи «меченых» денег (деньги их со Светиком, разумеется, вернули только через месяц, после всех формальностей), бандитов повязали. Совсем как в кино показывают, в «Шестьсот секунд», наглыми харями – в сугроб, собаками расписанный. Сколько страху тогда они натерпелись!

Она даже сына Лёвушку из садика вывела, к матери в деревню увезла от греха. Никто к ним, однако, не сунулся, только на суде косились такие же бандюки. Но там вокруг оперативники из «шестого» отдела были и ещё собровцы из Андреевска – в камуфляже, в масках. В суд их со Светиком привозили на машине и увозили так же. Ха, один молодой оперок, Паша, всё в гости к ней напрашивался, настойчиво так. Под предлогом обеспечения безопасности. Хороший мальчишечка, свежий, смугленький.

Ире он глянулся, но пригласить его боялась. Мишки боялась, потому как виды на него имела серьёзные. Но ему тогда всё некогда было, не звонил неделями.

Всего два раза у неё с этим Пашей и получилось, – физиология, она своего требует.

В итоге дали бандитам за вымогательство по пять лет, а Ленке Свистуновой как подстрекательнице – три условно. Свистунова, стервозина, ещё когда следствие шло, деньги им со Светиком вернула, смягчение себе перед судом зарабатывала.

А потом у Миши чёрная полоса началась. Нет, он и раньше много на грудь мог принять. Но на следующий день брал себя в руки, выхаживался, шёл на работу. А тут забил на всё. День, два, три пьёт. Как начинает с утра с пива, так за день несколько раз до соплей наберётся, потом протрезвеет немножко и снова здорово: «Ира, сбегай в лавку. Возьми маленькую и пива». Это, конечно, хорошо, что он ночевал у неё, но ей мужик требовался нормальный, а не Кирюша номер два. Потом на пьяную лавочку у него на сексе крыша съехала. Неведомо что хотел. Стыдно вспомнить, чего и выделывали… ни с одним мужиком она ни до, ни после на подобное не отваживалась. А всё потому что шибко умный, слишком книжек много читает. И пил он не весело, как другие, а отчаянно, как будто последний день Помпеи встречал.

На почве пьянки прогнала она его. Миша ушёл, – оказалось потом, что не домой направился, а дальше куролесить. Беда с ним вышла, порезали его в одной непонятной компании, жив остался чудом. Шрам с тех пор на боку имеет ужасный. У Иры каждый раз, когда она шрам этот увидит, пальчиками потрогает, в животе леденеет, ноги подкашиваются.

Скандал разразился. Миша не признавался, что да как с ним вышло. А человек он не последний в городе, начальство его терзает. В итоге разобрались и попросили Мишу по собственному из прокуратуры. Он сразу согласился, значит, сильно в пушку у него было рыло. Болтали в городе, что, дескать, на чужую женщину он тогда позарился против её воли, за что и получил.

«Господи! – взмолилась тогда Ирка. – Ну чего ему, идиоту, не хватало? Всё ведь позволяла! Кроме анала».

Как давно это было…

Потом их отношения то умирали, то вспыхивали вдруг, как птица Феникс. Она второй раз замужем успела побывать. Венчалась, думала – венчанная грешить не сумеет. На какое-то время действительно помогло. Сколько раз Мишка звонил, уговаривал: давай встретимся. Она – ни в какую. Потом Рома, муж второй, испортился, гулять стал, и она в отместку с Мишей, старым другом, который борозды не испортит, Роме рога наставила. А в прошлом году Рома к другой бабе от неё ушёл с концами. Ладно бы к молодой, а то к её ровеснице и тоже с ребёнком.

У Миши за прошедшие годы жена ещё одну девчонку умудрилась родить. Ира понимала прекрасно, что делается это исключительно для того, чтобы мужика в семье удержать. Он теперь в милиции работал, всё так же бандитов ловил, только получать стал меньше гораздо, кабинет имел позачуханней, а вот бухать стал больше.

Ира предлагала ему кодироваться, он ни в какую. Потом один раз, когда припёрло сильно, после загула очередного согласился вроде. Она его со знакомыми реаниматорами свела, они уколы от алкоголизма делали, в Москву возили запойных, на три года давали гарантию. Сначала согласился Мишка, а потом послал всех – и её, и реаниматоров. «За кого вы меня держите? Какой я вам алкоголик?!»

На время он расправлял крылья, по струнке ходил, держал себя, но потом неминуемо срывался в штопор, в крутое пике.

Приезжал пьяный, сраный, без копейки в кармане. «Ира, заплати за тачку». В койке всё доказать пытался какой он мужик… и её, и себя мучил.

На нём свет клином, разумеется, все эти годы долгие не сходился. Однова живём, как сказала бы покойная волгореченская бабушка Марфуня. Встречались на пути жизненном мужики, но или случайно происходила встреча, после праздника какого-нибудь разгульного, или женатые попадались, которым новенького захотелось попробовать. Серьёзного ничего не завязывалось.

С Мишкой хоть поговорить было о чём. Он и посоветовать мог, и помочь всегда вызывался. Редко, правда, стало получаться у него с помощью в последнее время.

Два года уж Ира как с коммерческой деятельностью завязала, свидетельство сдала в администрацию. Торгует в сменах у Светика в магазине на проспекте. Светик теперь, как это, бизнес-вумен. Четыре штуки свои Ира имеет. Немного, конечно. Но на жизнь ей хватает. Даже в кабачок иногда зарулить можно. Лёвушке уже тринадцать исполнилось, большой совсем, он у бабушки живёт и учится там же, в деревне, ему нравится. Но она, Ирка, строго каждую неделю к нему ездит. Вот сегодня расслабится с Мишей, а с утра на «восьмичасовом» автобусе в Соломино покатит. Выходной у неё завтра.

– Сколько в’емени? – глянула на часы.

Половина пятого… Мишка пораньше обещался с работы сбежать. Подвести не должен, звонил перед обедом, подтвердил, что всё в силе остаётся, сказал, что начальству серьёзную причину выдумал, дома тоже заранее обставился.

Понятное дело, после истории с трупом плечевой, благодаря Ирке из земли выкопанным, Миша теперь её должником сделался. Небось, начальник поощрит его за раскрытие убийства.

Повышение, может, дадут. Премию точно должны подкинуть, сотенок хоть пять, у них в милиции на денежки скупы. Догадается, наверное, с премии ей цветочков купить, шампанского бутылочку?

– Да где он, сте’вец, п’опал?

Димка Помыкалов длинно на пол сплюнул. Пусть менты сосут у пьяного ёжика! Ни в жисть он им, козлам, не поверит. Нашлись благодетели.

И то, что он «явку» написал, ничего ещё не значит. Один эпизод он, раз обложили со всех сторон, на себя берёт, но только на себя, пацанов не сдаст. Групповая статья тяжелее, да и вкладывать западло.

Это и дядя Витя Зефир, новый знакомый, который здорово его в спецприёмнике поддержал, затвердил. «Последнее дело, Диман, корешей вваливать!» Надо же, оказалось, что дядька этот с отцом кентовался по малолетке. Много он про отца порассказал, тот, оказывается, правильный был.

А корешкам дядя Витя сказал, надо срочно малявку загнать.

Предупредить об опасности надвигающейся, чтобы на дно залегли, чтобы шмотки, на которых погореть могут, скинули.

Куда и как могут залечь на дно Воха, Белик и Ленка, Диман не представлял, но маляву им отписал. Написал, чтобы пацаны не стремались, они тут не при делах, а Ленка чтобы часы, которые купили на бабки, что у последнего алконавта вытрясли, подальше заховала.

Малявку дядя Витя передал на волю через верного человека. У него вообще всё здесь было схвачено. Курево, чай индийский со слоном. Димана он угощал как равного.

«Трое суток промурыжит тебя следак, а потом выпустит, – объяснял дядя Витя. – Один эпизод. Судимость у тебя погашенная, единственный сын у матери, восемнадцать только-только стукнуло, опять же. Сейчас местов в СИЗО[47] нету, гуманизация, ети её мать, кругом. Менты теперь беспредельничать, как раньше, не должны, а бродягам – послабление от властей, от президента. А там и глядишь, Диман, и под амнистию попадёшь. Нынче что ни год, то амнистия!»

Блин, жалко всё равно, что засыпался. Углядел глазастый опер ботинки. Думал ведь тогда, что не надо их оставлять, да не в чем было совсем ходить. Коры развалились, а эти подошли размер в размер, почти не ношеные, прошитые. Опознал терпила колёса. Оказалось, прошивать он их в мастерскую носил.

Да ещё мать подвела, не сообразила, что послать надо было подальше мусоров, дядя Витя просветил, что не имеют они теперь права родственников допрашивать, не по Конституции это.

От простоты душевной сказала мать ментам, мол, на днях появились у Димки ботинки, где взял он их – не знает она, денег не давала.

И опера вконец достали! То борзый молодой наезжает, перчатки наденет боксёрские, поставит напротив себя, заставит в стойку стать. И давай изображать, что бить сейчас будет.

Димка дёргается, всё ждёт, что в солнечное ударит или в печень, а опер танцует вокруг него. Потом херак, неожиданно сверху – по кумполу. Вполсилы стукнет, а голова от удара уже гудит и кружится. И следов не остаётся. Молодой уйдёт, старый – ему на смену. Этот, с мордой помятой, пропитой, скользкий, без мыла в душу лезет. То про мать рассказывает, как ей плохо одной, то судьбу его Димкину будущую начнёт в цветах и красках рисовать – срок, зона, петушиный куток в «шестёрке»…

И так всё воскресенье. Дома, что ли, им делать нечего?

Ну не-ет, один эпизод получили – подавитесь! Больше не дождётесь, псы.

Не всё менты знают, только про четыре случая выспрашивают. А так, если бабки подбить, за лето с десяток алкашей они обули. И у себя на «Восточке», и к Центру ходили.

Бляха-муха, у Белика майка с одного гоп-стопа осталась, фирменная. Белик её от крови отстирал и таскал всё лето.

Забыл, бляха, в малявке за эту майку отписать! Догадаются ли сами заховать её подальше?

Следователь, – молодой, худой и ушастый, – вроде ничего. И задерживать не хотел, опера уламывали его. Диман, когда в коридоре у кабинета стоял, через дверь слышал. Не, нормальный следак, долго не мурыжил. Записал, чё он говорил, не переспрашивал. Не то что опера.

«Чё ты нам лепишь, что один грабил, когда потерпевший чётко говорит про троих!»

А Диман им в ответ: «А я почём знаю? Он пьяный был, может, у него в глазах троилось?»

Следак и адвоката предложил, и про права по книжке прочитал, УПК называется. Оказывается он, Диман, вообще по пятьдесят первой статье Конституции молчать может, и ничего ему за это не будет. От адвоката он, правда, отказался. Чтобы хорошего нанять, у матери денег нет, а от бесплатного – дядя Витя сказал – толку не будет.

Ништяк, прорвёмся!

И всё-таки не по себе. И всё-таки колбасит. Перевели вот теперь в ИВС, в изолятор временного содержания, тюрьму нашу местную.

ИВС в подвале милиции располагается. Менты тут совсем другие. В спецприёмнике один был, старый уже, не злой, всё ему по барабану. А тут как Димана завели, налетели трое как вороны. Руки – на стену! Распорядок дня в рамке заставили читать. Потом раздеться догола велели. Обыскали, даже в очко заглянули. Потом по коридору повели. «Стоять! Лицом к стене!»

Дверь в камеру полностью не открывается, боком только можно в неё зайти. Камера маленькая, нара в ней деревянная, как эстрада, и унитаз справа от входа.

На нарах, когда заводили, спал на полосатом матрасе мужик или парень, не разберёшь, он с головой накрытый. У стены по настилу на газетах было разложено его имущество. Зубная паста «Жемчуг», мыло розовое в мыльнице, помазок, станок пластмассовый. Жратва – варенье, белый хлеб, сало, вермишель одноразовая «Анаком», ещё чего-то. Несколько пачек «Примы».

Диман сглотнул густую слюну. Как жратву увидел, сразу хавать захотелось. А если не выпустят через трое суток?

На двери – кормушка, сейчас она закрыта. Тяжёлый дух в камере, спёртый, полной грудью не вздохнёшь. От параши воняет, вода в ней журчит постоянно. Под потолком в проволочном наморднике – слабая, ватт на сорок, лампочка.

– Начальник, к один-один подойди! – закричал рядом хрипатый голос.

Из глубины коридора ему отозвались.

– Жди!

Лечь что ли? Диман потрогал доски. Твёрдые, щелястые, рёбра на них поломаешь. Нет, надо дождаться, когда сокамерник проснётся, чтобы познакомиться с ним по-людски, поговорить.

Не положено так – пришел и сразу спать заваливаться. Будет выглядеть, что он ныкается.

Следак сказал – передачка ему не положена. Что он пока как подозреваемый на семьдесят два часа задержан. Да, курить у него есть, дядя Витя почти целую пачку ему в руку сунул, когда вызвали с вещами. Знали уже тогда, что не нагонят, что в ИВС опустят.

Закурить, поди, можно? Диман сигареты вытащил, ан опять облом. Ни одной спичинки в коробке целой, одни горелые. У соседа вон, на верхней пачке «Примы» спички лежат, но без разрешения чужого ничего в камере нельзя брать. Это правило он знает.

Чтобы скоротать время, Диман начал думал о Ленке, будет ли она ждать его, если посадят всё-таки. Не дай боже, наставит рога! Срок-то, он не резиновый, пожалеет Ленка, если чё…

В коридоре залязгало железно, металлические колёса покатились медленно по каменному полу, голоса загомонили. Ужин?

Как по сигналу, сокамерник сел на нарах. Телогрейку, которой укрывался, сбросил.

– Уф! – приходя в себя, заспанное лицо ладонью потёр. – Привидится же такое?

На пальцах у него – синие, в точках и в звёздах перстни.

Наконец он Димана заметил, стальной фиксой цыкнул.

– Привет, зёма. Обзовись, кто такой?

– Помыкалов я, Диман, с «Восточки».

– Кто по масти? Не пидор?!

– Я – первый раз…

Во вторник Маштаков вышел на работу «тяжёлый». Еле успел к оперативке, хорошо Ирка вызвала такси. Поправиться пивом он отказался, хотя подмывало. Растворил в кипятке таблетку «Алкозельцера». Тупо смотрел на бурю пузырьков в стакане воды. Рекламируемое зелье помогло мало, в машине чуть не стошнило.

Из актового зала Миха вышел первым, чтобы не попасть на глаза начальству. В кабинете плюхнулся за стол, впал в ступор.

Вошедший следом Рязанцев сразу угадал состояние своего старшего.

– Кофейку сварганить, Николаич?

– Валяй.

Надо было позвонить жене на работу, сказать, что всё в порядке, живой. Накануне, обставившись тем, что пойдет в засаду сбежавшего убийцу ловить, он предупреждал, что возможно на всю ночь. Видел – Таня поверила мало. Для звонка требовалось ещё подгадать, когда у неё перемена между уроками. Мозги не шевелились.

Что значит возраст. Раньше всю ночь пили, спали пару часов и шли на работу как новые. А в стройотряде? После таких ли пьянок вдвоём с Колей «шаланду» красного кирпича прямо из печей загружали. И не навалом кидали, а – в укладку!

А тут – под хорошую закусь за много часов выпил ну пятьсот, наверное, граммов. Ирка тоже водку пила. Зря, конечно, мешал с вермутом этим, с «Мартини». Потом, правда, полночи урчал над Иркой, обязательную программу выполнял. В ванную ещё полезли, молодость жеребячью вспомнили.

Глядя в стол, Миха вспомнил, как классно было в горячей воде, в пышной ароматной пене – по шейку. Напротив него, подняв коленки, сидела Ирка, изрядно к тому времени пьяненькая. Большим пальцем ноги под водой Миха пытался проникнуть в неё, мягкую, распарившуюся. Ирка деланно отталкивала, хохотала, водой брызгалась. Рядом с ванной на табурете стояли рюмочки с водкой, в тарелке – нарезанный лимон.

– Ап! – Ирка вдруг набрала воздуха и нырнула.

Приём этот был из отработанных. Миха блаженно зажмурился. Наощупь руками поймал Ирку за затылок, притянул к себе…

Маштаков похлопал себя по карманам. С сомнением вытащил сигарету. Закурить всё же не решился, сказывались последствия алкогольной и табачной интоксикации.

«А может, честнее и лучше для всех, если я к Ирке уйду? Сколько она агитировала».

Может, от этого шага всегда останавливала мысль, что она слаба на передок? Связи Иркины, в том числе и здесь, в отделе, не являлись для него секретом. Но она баба свободная, отчитываться ей не перед кем. Заполучив его, пусть не в мужья, в сожители, она на сто процентов изменит свое поведение. Как она своему второму, Роме, верность хранила.

Ирка, когда надо, в лепёшку расшибётся. Гляди, какое пиршество забабахала в честь пресветлого праздника – седьмой годовщины их тёплых отношений. Даже масляная рыба была…

Но как девчонок кинуть одних, без отца? У Михи сердце цепенело, лишь только он представлял такую перспективу. Хотя умные люди говорят, что гораздо хуже для детей, когда они видят, что родители живут плохо, в непрекращающемся конфликте, по неделям обходятся в общении несколькими фразами.

Дашка уже большая, в шестом классе, много понимает. Смотрит исподлобья, когда он возвращается никакой. В семейном противостоянии она однозначно на стороне матери. Два-три года пройдет, и Маришка перейдёт в тот же стан, он останется один на льдине. Ломом подпоясанный.

Заботливый Рязанцев поставил перед Михой чашку с дымящимся чёрным содержимым. Полагающегося запаха почти не было, кофе оперативники покупали соответственно доходам.

– Похлебай, Николаич, горяченького.

– Спасибо, Андрюша.

Маштаков осторожно начал отхлёбывать из чашки и всё-таки не уберёгся, обжёг язык.

– Тут «Космонавт» твой, Николаич, через дежурного с утра уже на связь выходил. Беспокоится шибко.

– Чего, на орбиту хочет выйти?

– Наверное.

Миха знал, что надо было решать проблему с агентом, который со вчерашнего вечера сидел в спецприёмнике вхолостую. Федеральный судья Глазов нарезал ему вместо пяти семь суток.

Одна фраза в заявлении гр-ки Кравцовой И. В. судью насторожила.

– Это как – «пытался схватить за интимные места»? За какие это места вы хотели незнакомую женщину схватить?

А пьяненький Витёк, секретный агент «Космонавт», возьми да и ляпни непонятливому популярным русским народным языком.

Досрочно выпустить его из спецприёмника можно только с ведома первых руководителей УВД. Начальник МОБ Коробов исключался. Он испытывал к Маштакову, говоря языком протокола, давние личные неприязненные отношения. Полагал, что прокурорское прошлое опера не имеет сроков давности. Щемил при каждом удобном случае. Если захочет, может решить этот вопрос и Львович. Он сейчас и.о. начальника КМ. Но прагматичный Львович, конечно, скажет, пускай агент и дальше сидит, фигуранта для разработки к нему на раз подкинем, какие проблемы. Мало ли, у нас преступлений нераскрытых?

Маштаков выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда мятый клочок бумаги. Разгладил его ладонью. Это была «малявка», написанная дураком Помыкаловым по наущению Витька. Вить-ком же и переданная курирующему оперу.

Приобщать к уголовному делу записку по понятным соображениям было нельзя. Человека спалишь в два счёта. Передавать по назначению тоже надобности нет. Она просто затеряется во времени и в пространстве.

Но допрежь роль свою сыграет!

Вырисовался абрис устойчивой молодёжной преступной группы. Указанные в «маляве» погремухи «Воха» и «Белик» легко отгадывались. По всему, это были Вохминцев Владимир, тот которому Рома Калёнов руку загнул, и Беликов Сергей, по всей видимости (хотя его никто и не назвал) сбежавший, пока компашку вели к автобусу. По учётам ОППН Беликов входил в эту группу, не раз доставлялись вместе в милицию за разные подвиги.

Ленка, соответственно – Елена Назарова, та, что в очень короткой юбке была.

Покойный Борис Кузьмич Новиков сказал бы, лицезрея такую красоту, неподражаемым своим фальцетом: «Весь сникерс – наружу!»

С неё, пожалуй, и начнём. С часиков, которые Помыкалов советует ей скинуть. С этих часиков и потянем.

– Под Помыкаловым сейчас чей человек, калёновский?

– Его.

После дозы эрзац-кофе Маштаков немного ожил. Время близилось к десяти. За окном задувал ветер, срывал последние морщенные листья с тополя, они коротко стукались в грязное окно. Цвет туч пугал своей безысходностью.

– Ну чё, Андрей, надо Ленку Назарову подтянуть в отдел. Угадай с трёх раз: кто за ней поедет?

– Михал Николаич, есть ещё способ, гораздо продуктивнее, – Рязанцев тащился от своей находчивости.

– Слушаю тебя внимательно.

– Назарова в шестнадцатой «тэухе» учится. Номер группы известен. Сейчас позвоню в учительскую, её к телефону позовут.

Она ж Помыкалова подруга. Скажу, пусть сигарет ему принесет.

Через полчаса здесь будет.

– Толково, – кивнул Миха. – Это в том случае, если она не прогуливает.

А сам обреченно подумал: «Мне тоже пора позвонить в учительскую».

В дверь заглянула пропитая, в сивой щетине ряха. Возвестила сипло:

– У меня в пятьдесят четвёртый кабинет повестка.

Отработку по «глухарям» лиц ранее судимых, ведущих антиобщественный образ жизни, никто не отменял. Работящий Андрейка навызывал их на две недели вперёд.

Рязанцев говорил по телефону. Похоже, ему подфартило, Ленка оказалась на занятиях, где постигала профессию штукатура-маляра.

– …Да пачек пять купи… Тебе лучше знать, какие он курит…

Ну если хочешь, и поесть захвати… Пирожков каких-нибудь… Да не бойся ты, потом сделаете ему путную передачку… Только поторапливайся, сегодня до двенадцати принимают!

Андрейка азартно подмигнул Маштакову, тот показал ему «фак».

– Дык это, не здеся, что ли, пятьдесят четвёртый кабинет? – пришелец настаивал на внимании к себе.

Рязанцев бросил трубку, потёр руки, упруго переместился к дверям, выдернул у гостя повестку.

– Эт кто у нас? Головкин Владимир Константинович? Заходи, Владимир Константинович…

Головкин занёс в кабинет кучевое облако, настоянное на страшном сивушном угаре, смраде маринованного пота, многомесячной грязи и мочи.

– У-уп, – давя вскинувшийся к горлу спазм, Миха ринулся в коридор.

Органы, отвечающие за восприятие, всегда резко активизировались у него с похмелья. Из туалета он двинул во двор. Свежего воздуха перехватить, а потом заглянуть в спецприёмник к томившемуся в неволе орлу молодому.

На улице встречал ветер. Дождь мелкий, въедливый сыпал.

Всё, конец пришёл бабьему лету!

Ответив на приветствие вылезавшего из тёмно-зелёной «шестёрки» с тонированными стёклами начальника РУБОПа Давыдова, Маштаков под дождичком побежал к спецприёмнику.

А кто это в красивом костюме вылезает с командирского места РУБОПовской «шестёрки»? Кажется, опер из областной службы собственной безопасности.

Передёрнуло Миху сильнее, чем от отвратных погодных условий и аромата званого гостя Головкина.

«Дай бог, чтобы не по мою душу!»

В спецприёмнике дежурил маленького роста, большеголовый сержант, из новых. Он даже изучил удостоверение Маштакова. Не сразу понял его намерения. В смысле, чтобы он погулял, пока опер поговорит с задержанным Сидельниковым.

Витёк ему обрадовался. Но с первых слов начал выказывать обиду.

– Ты чё, Николаич, меня забыл? Сижу с чурбанами, которые даже по-русски говорить не умеют.

– Чего ты так разволновался? – Миха отстранился от Витька, имевшего привычку в разговоре сокращать дистанцию до минимальной.

От чужих ушей, надо понимать.

– Ты сидишь, а денежки идут. Как относишься к тому, чтобы ещё поработать?

– Все семь суток?! – агент рванул на груди ворот ветхой клетчатой рубахи. – Николаич, ты больше меня по таким стрёмным материалам не сажай. Как будто я баб на улицах за манду хватаю! Судья на меня окрысился! Прикинул, наверное, как к евонной жене таким макаром подкатят.

– Ладно-ладно, – согласился Маштаков.

Он сам понял, что переборщил. То, что это была Иркина самодеятельность, ответственности с него не снимало. На будущее захочет Ира посублимировать, пускай свои сексуальные фантазии в «Спид-инфо» посылает!

Витёк соглашался остаться до конца согласованных с ним заранее пяти суток, то есть до девяти ноль-ноль четверга. И ни минутой больше.

– Вызову «скорую», Николаич, и свалю на больничку с прободной язвой. Ты меня знаешь!

– Знаю, Вить. Договорились.

Миха поднялся со стула, но Витёк снова придвинулся к нему.

– Николаич, ты «малявку» следаку не отдавай. А то мне вилы голимые. Молодые, они – безбашенные…

– Обижа-аешь, Вить!

Возвращаясь обратно в кабинет, Маштаков подумал: «Дать крюка, что ли, к “мрошникам”, с Ковальчуком поговорить по душам? Юрий Палыч, Юра, ёлы-палы, негоже так делать! Каждый баран за свою ногу висеть должен».

Но потом Миха представил, что тех будет двое-трое, они займут почти всё свободное место в помещении, задавят количественно, у них будет превосходство в энергетике. С учётом того, что он ещё не восстановился после вчерашнего.

К своему кабинету Маштаков подошёл одновременно с подругой задержанного Помыкалова, примчавшейся по звонку Рязанцева. Сегодня она была в красных брючках. Тугая задница её напоминала туза червонной масти.

Миха любезно приотворил девице дверь.

– Прошу!

Ленка инстинктивно улыбнулась в ответ. Получилось жалковато. На затылке у неё мотнулся стянутый резинкой хвостик.

Рязанцев вывинчивал шпингалет, не открывавшийся со дня покраски рамы. Хотел проветрить после душистого посетителя.

На столе бренчал крышкой кстати вскипевший электрочайник.

– Кофейку выпьешь с нами, Лен?

Маштаков продолжал удерживать с девчонкой привычно взятый приязненный тон. Демонстрируя понимание чужой проблемы.

– Присаживайся вон на стул. Не, на этот опасно, давай его сюда.

Переставляя стулья, они на секунду коснулись руками.

Андрейка выставлял из нижнего ящика чашки. Выглядели они непрезентабельно, в подозрительных коричневых потёках, залапанные.

– Сбегаю сполосну, Николаич.

– Давай, Андрюша.

Ленка озиралась по сторонам. Когда читала титовские слоганы на стене, шевелила губами. «Дай дураку хрен стеклянный – он и его разобьёт, и руки порежет». Заулыбалась понимающе. Внешне не выглядело, что она убита горем из-за задержания приятеля.

Под палёный растворимый «Нескафе» закурили. Говорили за Димана. Ленка впаривала какой он клёвый пацан, что его подставили. Оперативники соглашались: нормальный парень.

На тему подставы внимания не обращали.

– У тебя с ним серьёзно? – Маштаков интересовался вроде как на правах старшего брата.

– Я с ним полгода гуляю! – горделиво ответила Ленка.

– У-у-у! – понимающе прогудел Маштаков.

Ленка вдруг, опомнившись, посмотрела на часы.

– А передача? Почти двенадцать уже! Не примут…

– Мы договоримся, – махнул рукой Рязанцев.

Несмотря на стрёмную ситуацию, Ленке было интересно.

В уголовном розыске она до этого не бывала. Только в ОППН, в «детской комнате». Но там с ними занимались женщины-инспектора. Срисованные один в один со школьных училок и «тэ-ушных» мастачек.

Эти мужики были интересные. И крепкий молодой Андрей в модной жилетке, и бывалый Николаич, от которого попахивало перегаром и хорошим одеколоном.

Маштаков перегнулся через стол.

– Часики у тебя интересные. Дай посмотреть.

Ленка сняла с руки большие часы с красным зажимом-браслетом.

– Диман подарил? – старший опер вертел в руках часы, разглядывал. – Мейд ин Корея.

Девица думала как ответить. Ничего опасного не почувствовала.

– Угу.

– С каких денег купил, конечно, рассказывал? – взгляд серых глаз Маштакова казался невинным.

Утробно, на одной низкой непрерывной ноте зазвонил телефон. Миха приподнял и положил трубку. Важно было не дать девчонке сосредоточиться.

– Нет, не рассказывал, – она лихорадочно соображала, откуда её ожидает подвох.

– А куплены, Ленок, эти часики на денежки, которые вы на последнем грабеже взяли. В ночь на первое сентября. Оттуда же колёса Димкины, – Маштаков не спрашивал, утверждал.

– Чё глазами замельтешила?! – вскочил Рязанцев.

Ноздри у него яростно раздувались, он страшно скрипнул зубами. Впечатление, что за этим последует пощечина, было полным.

Ленка зажмурилась, зажалась.

– Погоди, Андрей! – приподнялся и Маштаков. – Девчонку попутали. Подумаешь, часики.

Миха положил руку на плечо Ленке. Потом снова присел. Открыл папочку, полистал в ней бумаги. Найдя нужное, стал размеренно читать:

– «…После того как я забрал у мужчины все сигареты, он разозлился и стал ругаться. Тогда я, Воха и Белик начали избивать его руками и ногами. Мужчина упал…» Ну это пропустим, не суть важно. «…Забрав у мужчины деньги, часы и ботинки, мы убежали в подъезд. Туда же вскоре прибежала моя подруга Назарова Елена, которая стояла на атасе, то есть следила за обстановкой…» Гляди, Димкина рука? Знаешь его подпись, ну?!

Маштаков придвинул Ленке отпечатанный на машинке протокол, внизу последнего листка которого шла корявая надпись:

«С моих слов записано верно и мною прочитано». Предложение это было написано знакомой Димкиной рукой, и подпись стояла явно его.

– Понимаешь?

Из текста Ленка успела ухватить, что приятель её действительно рассказывал ментам про нападение на мужика. Понятное дело, полностью прочесть ей никто не разрешил.

– Ещё вот с этим ознакомься. Статья сто шестьдесят первая, часть вторая![48] – Рязанцев хлопнул по столу, под носом у девицы комментированным Уголовным Кодексом. – Сколько здесь написано? Нет, ты вслух прочитай! Вслух!

– От трёх до семи, – на глаза у Ленки навернулись слёзы.

– Ты пойми, что ты – пацанка ещё, а мы свою работу делаем много лет. Против тебя сейчас целая система, – убеждал Маштаков.

Ленка охотно приняла предложенную сигарету. Прикурив, сказала неродным голосом:

– А если я тоже вам всё расскажу?

Оперативники остались равнодушными внешне. Маштаков пожал плечами.

– Ну давай, расскажи не под запись. А там вместе подумаем, чем тебе помочь.

Процесс пошёл. Оставалось только как отец перестройки говорил: «Начать и углубить!» Не сталкивавшиеся раньше с правосудием малолетки обычно кололись легко и рассказывали обо всех своих подвигах. По молодости происходящее казалось им игрой. Часто совершенным бравировали.

Миха машинально потрогал подбородок. В который раз поражаясь, какой он гладкий – не то что после электробритвы.

Утром заботливая Ирка презентовала ему новенький бритвенный одноразовый станок, предназначенный для женских нужд, в том числе и для интимных. «Жилетт-Венус», называется.

«Эх, был бы я блатным, и не дай бог про такой косяк проведали бродяги! В момент бы перешёл в категорию опущенных.

Доводы, что станок нулёвый, не прокатили бы».

Примочки блатных всегда поражали Маштакова своей ортодоксальностью.

– Реализация запланирована на завтра, – такой фразой закруглил свой короткий доклад начальник территориального отдела РУБОПа Давыдов.

Зампрокурора Коваленко просмотрел записи, которые он делал по ходу изложения.

– Я не понял, за что конкретно он хочет взять? Дело прекращено законно. Этот, как его, Боровков ваш не имел технической возможности избежать наезда. Я это дело помню, в конце прошлой недели проверял, когда карточки подписывал.

– Но ведь Боровков об этом не знает. Он думает, что его посадят за ДТП с трупом, – у оперативника из областного подразделения собственной безопасности был вкрадчивый, обволакивающий голос.

Коваленко пропустил мимо ушей его имя-отчество, когда тот представлялся. Обращаться же по фамилии было неудобно.

«Хм, фамилия у него интересная – “Французов”! Второй раз в жизни такую слышу. Мальчик в школе у нас в параллельном классе учился – Коля Французов».

Офицер из службы собственной безопасности, – «гестапо», как нарекли эту контору сами менты, – говорил банальные вещи.

Заместитель прокурора смотрел глубже, пытался квалифицировать, отграничить от мошенничества, от самоуправства – составов, заранее для оперативников неприемлемых. Да и для прокуратуры тоже.

В актив всем шла только королева должностных преступлений – взятка!

Под огромным «рубоповцем» жалобно простонал стул.

Взгляд Давыдова был обманчиво наивен. При первом контакте маска простака не имела осечек.

Информация несомненно исходила из недр подразделения по оргпреступности. «Гестапо» подключили из-за нежелания одним работать против действующего коллеги.

Коваленко отметил, что сам никогда не думал о том, что Проскурин берёт. Старший следователь, майор. В следствии отработал года четыре, в органы пришёл из армии, капитаном, в период ельцинских сокращений вооруженных сил. Специализировался на расследовании дорожно-транспортных преступлений. В отличие от общеуголовных дел, где в большинстве привлекались люмпены, по дорожным люди проходили денежные.

И хотя за неосторожные преступления никого не «сажали», от решения следователя напрямую зависела судьба дальнейших материальных претензий.

Иногда – измерявшихся десятками тысяч! Коваленко прикинул как-то, сравнивая с исками по убийствам. Оказалось, суды взыскивали по делам о ДТП гораздо большие суммы. Железки стоили дороже человеческой жизни.

По «дэтэпэшным» делам всегда было много жалоб. Что не свидетельствовало о недобросовестности следователя. Так люди боролись с предстоящими денежными тратами.

Проскурин, как и большинство милицейских следаков, работал с колоссальной перенагрузкой. В его производстве одновременно крутилось не меньше десятка дел. А во время отсутствия второго следователя, ведущего ту же линию – вдвое больше.

Большинство фигурантов по делам были неместные, через район проходила трасса республиканского значения, много аварий происходило там. Чтобы собрать всех на следственный эксперимент, данные которого закладывались в постановление о назначении автотехнической экспертизы, надо было обладать талантом организатора.

Следователь постоянно находился в состоянии стресса. Со всех сторон его концентрически давили процессуальные сроки, начальство, требующее скорейшего выхода, прокуратура и суд, цепляющиеся к каждой букве, к каждой запятой.

Рабочий день следователя редко был короче десяти часов.

Работа в выходные давно стала правилом. Всё это государство компенсировало заработной платой в четыре тысячи рублей.

С гражданина Боровкова, совершившего ДТП со смертельным исходом, по словам оперативников, Проскурин намеревался взять десять «штук». Две с половиной своих зарплаты.

«Или одну мою», – прикинул заместитель прокурора.

У него и в мыслях не было оправдывать взяточника тяжёлым материальным положением.

«Хочешь много зарабатывать, иди в коммерцию!»

В современной России при приёме в органы возможность на достойную оплату исключалась априори.

– Завтра он последний день перед отпуском работает, Виктор Петрович, – решил добавить начальник РУБОПа. – Он уже билеты на поезд купил. На родину к себе собрался, на Украину.

Предназначение денег сомнений не вызывало.

Следователь прокуратуры обоснованно завершит потом постановление о привлечении в качестве обвиняемого фразой:

«Полученные в качестве взятки деньги намеревался использовать в личных целях».

Перешли к техническим деталям. Неопасавшийся, по всей видимости, подвоха Проскурин назначил встречу Боровкову через дорогу от здания УВД, за газетным киоском. Это объяснялось его занятостью по работе даже в крайний перед отпуском день.

Место для наблюдения и задержания получалось идеальным.

– Следователь кто будет, Виктор Петрович? – васильковые глаза «рубоповца» оставались безмятежными. – Кораблёв?

Опытный Саша Кораблёв был, конечно, лучшей кандидатурой для такого дела. Хваткий, контактный, циничный, он имел хорошую сработанность с оперативными службами, в том числе и с «шестым» отделом. Но расследованное дело с так называемой коррупционной окраской не пройдёт незамеченным в областной прокуратуре. Если Проскурина удастся хлопнуть с поличным, остальное окажется делом техники. Даже если он будет молчать, что крайне маловероятно. Когда берут с деньгами и сразу массированно наваливаются на теплёнького, фигурант в девяти случаях из десяти колется до задницы.

И в области скажут: «Саша Кораблёв работал, понятно!» Ни одна собака не вспомнит о Коваленко, стоявшем у истоков многоходового мероприятия по разоблачению оборотня в погонах.

Виктора Петровича беспокоило то, что Кораблёва слишком возносили в последнее время. Новый прокурор города явно выделял его. Кораблёв был готовый заместитель, стоял в резерве на выдвижение. Но если Кораблёва поставят замом – его, Коваленко, тогда куда денут? Зашлют на повышение в сельский район? В ссылку, со смутной перспективой вылезти оттуда к пенсии?

– Нет, у Кораблёва нагрузка большая по другим делам, – зампрокурора снял с рукава пиджака светлую пушинку. – Дело будет в производстве следователя Максимова.

– Не знаю такого, – признался начальник РУБОПа.

– Его недавно к нам перевели. Толковый парень.

– Справится ли? – Давыдов в корректной форме выразил несогласие с решением Коваленко.

– Я ему помогу.

Проводив оперативников, Коваленко задумался о другом.

Планируемая операция по взятию с поличным взяточника Проскурина являлась венцом возможностей провинциальных спецслужб.

«Хлопнем, “палку” выставим, отчитаемся, всё чин по чину.

Полгода потом можно будет как с флагом ходить. И при этом в упор не видеть, что под носом творится».

Мысли об образе жизни нового прокурора сделались неотвязными, выгрызали сердце.

«Навороченная иномарка, сотовый телефон крутой. В только что полученной улучшенной планировки «трёшке» евроремонт делает. В отпуск с семьей не в Сочи махнул, в Анталию! Откуда дровишки? Откуда?!»

Начав работать в девяностом году, незадолго перед развалом СССР, Коваленко застал ветеранов, которые рассказывали, что совсем недавно сотрудникам прокуратуры запрещалось иметь в собственности личные автомобили. Во избежание заглазного людского трёпа. Потому что купить машину на зарплату в сто восемьдесят рублей «грязными» было невозможно.

«Я ничего не говорю, сейчас, если ещё жена более-менее получает, можно машинёнку взять. Иномарку подержанную или нормальную отечественную. Но не за двадцать же четыре тысячи “баксов”?!»

Виктор Петрович прислушался к себе: «Может, просто жаба меня душит, а? Из-за того что он умеет жить; без году неделя в городе, а все у него в друзьях. Я же скоро пять лет как в Остроге обретаюсь, а почти никого не знаю. Перемещаюсь по проторенному маршруту: дом – работа, работа – дом».

Начальника РУБОПа как вероятного соратника Коваленко после недолгих раздумий отверг. Его уровень – местные бандиты и доморощенные коррупционеры ранга Проскурина. Несмотря на внушительные габариты и авторитет, Давыдов не рискнёт разрабатывать прокурора города без санкций областного начальства. Получение же санкций обязательно высветит инициатора.

Неделю назад эту щекотливую тему Виктор Петрович прокатал с местным фээсбэшником. Встретились вечером вне службы, отъехали на бережок Клязьмы. Оперативник откупорил себе бутылку «Балтики». Коваленко не предложил, все знали, что тот больше трёх лет не берёт в рот ни капли.

Русло реки в этом месте петляло, напротив зеленел островок, поросший диким ивняком. Километрах в двух выше по течению ясно виднелась конструкция железнодорожного моста.

Отсюда она казалась повисшей в воздухе, игрушечной.

Заместитель прокурора наметил для себя манеру разговора шутливую. Но сразу съехал с неё, заговорил яростно.

Яковлев, оперуполномоченный по особо важным делам по должности, капитан по званию, имевший солидный для современных органов госбезопасности стаж работы в пять лет, забыл про пиво.

Проблема высвечивалась перспективная и весьма заманчивая (на контакт инициативно шёл второй человек в прокуратуре), но в одиночку опер её, понятное дело, решить не мог.

Личное мнение он выразил, иначе собеседник мог напрячься или вовсе охладеть. Оно вполне совпадало с тезисами Коваленко.

– Если ты поставлен охранять закон, надзирать за ним, работай честно, не превращай должность свою во благо личное, в доходное место! Такая должность… её как крест тяжкий нести нужно.

На вопрос как можно разрулить эту ситуацию фээсбэшник ответил ожидаемо. Правда, облёк в шутливую форму.

– На это я один пойтить не могу. Мне надо посоветоваться с шефом![49]

Оба поулыбались над хохмой из старой классической комедии.

– Сейчас такое не снимают!

…От мыслей отвлёк стук в дверь. Визгливо застонала пружина.

Пожаловал милицейский следователь Озеров. Час назад он звонил, спрашивал, можно ли будет подойти с арестом. Вместе со следователем попросил разрешения войти опер из группы по «тяжким» Маштаков.

Виктор Петрович оживился внутренне.

«Одно к одному. И не надо вызывать, под проверку маскироваться».

Следователь Озеров, молодой, разгильдяистого вида, с оттопыренными ушами, через пень колоду доложил суть дела.

По уличному грабежу взяли парня. Восемнадцать лет, нигде не работает, не учится, ранее судимый за хулиганство, состоял на учёте в ОППН. Вину признал частично. Не согласился, что действовал в группе с «неустановленными лицами», брал всё на себя.

Заместитель прокурора выборочно пролистал листы дела, подшитого в трёпаную, рабочую корку. С доказательствами, вроде, обстояло нормально. Потерпевший изъятые у злодея ботинки опознал как свои. Обвиняемый признался. Вчера, пока он не остыл, с ним провели так называемый «показ». Вывозили на место преступления, где он повторил свои показания при понятых.

Даже под видео!

Коваленко с удивлением взглянул на Озерова. Применение видеозаписи прибавляло следователю головной боли.

– Судимость погашена у него, – веско заметил заместитель прокурора. – Юридически он не судим.

В последнее время сверху насаждалась тенденция сокращения арестов на стадии предварительного следствия. Под давлением неправильно информируемой общественности, под прессингом юродивых правозащитников начальство требовало забраться на ёлку, не замаравшись. Лживый анекдот про мужика, посаженного на пять лет за кражу мешка картошки, обошёл все центральные газеты. При этом не уточнялось, сколько раз мужик этот был судим. Пять? Десять?! За что? Имел ли он постоянное место жительства? Как характеризовался? Может быть, вся округа вздохнула с облегчением, когда его на время убрали. Накануне последних выборов спустили разнарядку на их район – немедленно освободить из-под стражи семь человек. По телефону продиктовали данные конкретных персоналий. Федеральные власти не забывали об электорате, томящемся в следственных изоляторах. По закону запрет избирать наступал лишь после вступившего в силу приговора суда. Прокурор, по своему обыкновению, в крайний день умотал из города по шкурным делам. Проблема свалилась на голову Коваленко. Логика областного руководства, ткнувшего пальцем в приглянувшиеся фамилии, была непостижима. Один – насильник, другой два месяца находился в розыске, третья сидела за сбыт наркотиков, четвёртый – цыган, которого в степи только пуля догонит, пятый… Скрепя сердце, и.о. прокурора Коваленко согласился тогда с освобождением одного. За что потом был публично выдран на оперативном совещании при заместителе прокурора области. На месяц его лишили процентной надбавки за сложность и напряжённость. – Виктор Петрович, разрешите несколько слов? – обратился Маштаков. Присутствие оперативника при аресте преследовало понятные интересы. Сейчас он озвучит доводы об обязательности заключения под стражу, о необходимости его разработки в условиях ИВС и СИЗО, о перспективах выхода на новые эпизоды преступной деятельности фигуранта. Маштаков достал из целлулоидной папочки листок, с обеих сторон заполненный рукописным текстом. Уважительно привстав, передал в руки Коваленко. Это было заявление на имя городского прокурора от гр-ки Назаровой Елены Сергеевны.

«Почему на его имя? Каким боком он тут приложился? Ау, Олег Андреевич, отзовитесь!»

В заявлении гражданка Назарова с невероятными орфографическими ошибками перечисляла нападения, в которых участвовали её приятели Помыкалов, Вохминцев и Беликов.

– Девять эпизодов грабежей, Виктор Петрович! Плюс четыре кражи из сараев, – убежденно говорил оперативник. – Помыкалов «понизу»[50] тоже почти всё рассказывает. Выпускать его нельзя.

– Заводите, – дал отмашку Коваленко.

Маштаков резко поднялся, стукнул стулом.

Через полминуты обвиняемый стоял перед заместителем прокурора.

– Подальше встань, вот сюда! – Маштаков указывал в угол.

«По себе, очевидно, помнит, как неуютно, когда доставленный нависает сверху. Кабинет-то его бывший», – промелькнуло у Коваленко.

Димка Помыкалов стоял, набычившись. На его круглой, подстриженной по рэперской моде под машинку голове торчал грязный чубчик.

– Расстегните наручники, – сказал зампрокурора.

Второй оперативник, также исполнявший роль конвоира, молодой, крепкий, в чёрной кожаной жилетке, завозился с заевшим замком.

– Стой спокойно, – тихо велел он Помыкалову.

– Представьтесь, пожалуйста, – предложил Коваленко, когда руки задержанного были разомкнуты.

Помыкалов назвался. Требование расстегнуть браслеты, обращение на «вы» породило мысль, что прокурор за него.

Он сбивчиво начал говорить, что он только один раз по дурости побил пьяного, а когда тот упал, решил снять с него ботинки.

Больше такого с ним никогда не повторится. Он может каждый день приходить отмечаться в милицию. Деньги и часы у пьяного он не брал. Следователю сказал так, потому что заставили оперативники.

– К вам применялись незаконные методы дознания? – Коваленко по очереди посмотрел на обоих оперов, стоявших ошую[51] и одесную[52] от обвиняемого.

Маштаков поглядывал на Помыкалова с иронией. Молодой оперативник был индифферентен. Помыкалов не понял смысла вопроса. Зампрокурора повторил попроще.

– Вас что, били, пытали?

– Били, – с запинкой решился обвиняемый.

– Кто?

Помыкалов вновь забычился. Почувствовал, как опера горячо дышат ему в затылок.

– У вас есть телесные повреждения?

– Нету.

– Вы имеете право обратиться с письменным заявлением, – отработано разъяснял Коваленко. – По которому будет проведена прокурорская проверка в порядке статьи сто девятой УПК РСФСР[53]. Выведите его. Пусть в коридоре подождёт.

Опера убрали обвиняемого из кабинета.

Санкционировав арест, зампрокурора как бы между делом сказал собиравшемуся на выход следователю:

– Пусть Маштаков зайдёт один.

– С вещами? – Озеров понятливо осклабился, выказав лошадиные зубы.

Причина вызова на ковёр опера, на действия которого только что поступила жалоба, была истолкована соответственно.

Коваленко не отреагировал. Хотя следовало одёрнуть Озерова.

«Что за фамильярность? Я кто этому мальчишке? Ровня?»

Маштаков зашёл с приязненным выражением.

– Спасибо, Виктор Петрович.

Заместитель прокурора сперва не сообразил, за что его благодарят.

Потом скупо улыбнулся.

проверки для установления в сообщении признаков преступления.

– Вы как будто за личное одолжение благодарите. Рабочий вопрос… мы же с вами одно дело делаем. Присядьте на пару минут.

Опер поддёрнул брюки, опустился на стул. Коваленко разглядывал его.

«Говорят, он до сих пор здорово пьёт».

Одутловатость лица Маштакова и тёмные полукружья под глазами подтверждали слухи. В тоже время одет он был опрятно, хорошо подстрижен, чисто выбрит. Глядел ясным взором.

– Я внимательно изучил материалы служебной проверки по факту побега Фадеева. Руководство УВД не установило в ваших действиях существенных нарушений. Но это ещё ничего не значит.

Коваленко замолк, давая возможность собеседнику переварить услышанное и при желании ответить.

Опер оказался скор на язык.

– Я понимаю, Виктор Петрович. Всё зависит от того, как вы решите.

Коваленко поёжился, собираясь с поступком. Ощущение очень походило на внутреннее содроганье, перед тем как ласточкой нырнуть с крутояра в незнакомый водоём. Реально рискуя сломать шею. На всю жизнь остаться инвалидом.

– Не в моих принципах ходить вокруг да около, Михаил Николаевич. Предлагаю вам небольшую сделку, – Коваленко пожевал губами, он не любил тавтологий. – Я закрываю глаза на эту нехорошую историю с побегом, а вы… от вас потребуется пустяк. Понаблюдать за одним домом. Сделать несколько снимков. Возможно, снять на видео.

Маштаков озадачился. Нечто подобное он заподозрил, когда заместитель прокурора обратился к нему по имени-отчеству. Предложение показалось Михе неравнозначным. Зампрокурора, спуская на тормозах головотяпство милиционеров, приведшее к побегу убийцы, оставлял Маштакова работать в органах. В свою очередь, от Михи он требовал сущую вроде безделицу – понаблюдать за объектом. Сделать работу, ставшую привычной за два с лишним года работы в уголовном розыске. Закавыка, очевидно, таилась в объекте оперативной установки.

И ещё – ставить подобные задачи было не в компетенции прокуратуры.

«Что-то тут личное. Типа, жену свою решил пропасти».

– Можете на меня рассчитывать, – Маштаков смотрел открыто.

В конце концов, не на иностранную же разведку ему предлагают работать.

Коваленко ответил пристальным взглядом поверх очков в стальной оправе.

– Вы понимаете, что рассказывать об этом не следует даже непосредственному начальству?

– Понимаю, – Миха проявил такт, отвёл глаза. – Разрешите идти?

– Давайте.

«Вроде пока всё правильно делаю», – решил зампрокурора, прокрутив в голове все “за” и “против”».

Вечером Маштаков навестил своё любимое заведение – бар «Магнат» на Урицкого.

После работы он заглянул домой, отдал жене получку. Практически всю, отложив в «подкожные» только две сотни, больше не выкраивалось. И так без надбавок, которых он был лишён, и за вычетом прогулянных дней получилось всего две тысячи триста пятьдесят рублей.

– Домой тебя ждать? – в обычной манере, как бы между делом, поинтересовалась Татьяна.

Деньги, хоть и небольшие, возымели свое меркантильное значение, жена выглядела приветливей, чем обычно.

– Может, не пойдёшь никуда? – попросила она. – Я курочку приготовлю. Девчонки по тебе соскучились.

Миха, обувавший в крохотной прихожей ботинки, замешкался. Потом резко встал, притопнул ногой.

– У меня встреча деловая, Танюш. Да я недолго.

Жена отвернулась и быстро ушла на кухню. Без паузы загремели кастрюли.

Бар «Магнат» располагался в квартале от Михиной «хрущёвской» пятиэтажки. В половине седьмого вечера заведение почти пустовало. – Нин, привет! Как бизнес? – с порога Маштаков приветствовал барменшу. Он был здесь почти родным. Барменша Нина, стриженая искусственная блондинка, глазастая, хорошо за тридцать лет, вполне фигуристая ещё, обрадовалась его приходу. – Приветик, Миша! Ты нас забы-ыл совсем. Маштаков подошёл к стойке, опёрся на неё, поймал женщину за кисть, поцеловал в запястье. – Выглядишь, Нин, как всегда на пять баллов. – Ты что, у меня руки мокрые… Барменша поставила на стойку два высоких бокала. Третий стала усиленно протирать перекинутым через плечо полотенцем. Улыбалась смущённо. «Надо же, – подумалось Михе, – они как кошки. Погладил – и сразу урчат». – Чего будешь? Как всегда? – Нет, как всегда не хочу. Налей пивка кружечку. Ну и сухариков каких-нибудь дай. Сколько у меня долгов накопилось? Не исчерпан ещё кредит доверия? – Ты же знаешь, когда он будет исчерпан, я тебя выкуплю, – смеялась Нина, подставляя наклонённую кружку под янтарную струю из крана. Маштаков вытащил из кармана брюк полсотни, положил на стойку. – Сдачу сминусуй из моих долгов. Символическое погашение части долга носило у Михи характер ритуала. Этим он доказывал себе, что он не прилипала, что не халявной выпивки ради он сюда ходит. Хотя хозяин бара, местный магнат Жора Сметанюк всегда корил его: – Что уж, я не в состоянии угостить старинного друга, корифея правоохранительных органов? Друзьями они не были, хотя знались давно, с восемьдесят первого года, когда оба учились в филиале местного политеха. Маштаков, промучившись год, бросил институт, ушёл в армию.

Жора и тогда был Жорой. Сын обеспеченных родителей, папа – полковник, военпред на механическом заводе. Первым на курсе Жора заявился в институт в фирменных джинсах «Леви Страус». У него водились деньжата, по мелочи он фарцевал дисками, импортными сигаретами. Девчонки вокруг него, плейбоя, хороводом вились. Худого невзрачного Маштакова Жора признавал тогда только из-за дерзких его полублатных приятелей по секции бокса, проникавших на институтские дискотеки. Коммерция давалась Жоре трудно. Правда, в последнее время он поунял свои имперские амбиции, жизнь пообломала. Освоил закон зимовки: «Будь проще, и к тебе потянутся люди». Бар приносил Жоре мало доходов. Ресторанный бизнес вообще дело проблемное. Закупка, готовка, обслуживание, клиент специфический, попросту пьяный, непредсказуемый, каждый вечер почти наносящий материальный ущерб. Табун проверяльщиков. СЭС, пожарные, архитекторы, менты! Каждому за хорошее отношение надо что-то дать. Не считая бандитов, которые были опаснее государственных мытарей, их условности должностных обязанностей не стреноживали. Но и с бандитами Жора в конце концов утряс. Кивая на постоянно торчавших в баре ментов, комбинатор создал иллюзию опекающей его красной крыши. На общак отстёгивал эпизодически и скудно. Год назад к Жоре повадились двое отморозков. Один из них запал на Нину. Сядет у стойки, курит, щурится и задвигает ей разные гадости на сексуальные темы. Типа, представь, киска, как я тебе ножки раздвину… До настоящих истерик Нинку доводил, она увольняться всерьёз хотела. А это Жориному магнатовскому бизнесу – край, Нина весь бар на себе тащила. В Жоре южная, наполовину семитская кровь закипела. Когда парни в очередной раз заявились, он вызвал их в коридор, орать стал. Второй, не сексуально озабоченный, сделал к топавшему ногами Жоре короткий шаг. Выдернул из фирменных штанов комерса подол рубахи. И к вывалившемуся студенистому брюху приставил острое жало выкидухи. – Ты чё визжишь, жирный? – вопросил тихо.

Жора попятился от ножа и от страшных глаз отморозка – белых, без зрачков. Еле отбрехался он тогда, угощал парней за счёт заведения. В следующий раз озабоченный подкараулил, когда Нина в туалете уединилась. Сломал запор на двери. Сцена получилась дикая. Нинка с завернутой кверху юбкой визжала на унитазе, как резаная. Люди сбежались, позорище… На следующее утро Жора прилетел к Маштакову на работу. Захлёбываясь ненормативной лексикой, вывалил проблемы. – А чего, Георгий, молчал? – упрекнул находившийся здесь же Титов. – Не к кому обратиться? Ждёшь, когда тётку трахнут, а тебе шкуру продырявят? – Маштаков на правах старинного знакомца был более резок. Сметанюк сидел, потупившись, со всем соглашался. В тот вечер опера провели в баре зачистку. Титов, камээс-рукопашник, никогда не упускал возможности попрактиковаться в силовых задержаниях. Конфликт грамотно спровоцировал небогатырского вида Маштаков. Локтем он опрокинул кружку с пивом у сидевшего у стойки озабоченного. – Чё ты делаешь, паскуда? – воскликнул тот, отлепляя от коленей насквозь промокшие брюки. Свидетели (хозяин ООО «Магнат» Сметанюк Г. А., бармен-администратор Добровольская Н. С., повар Кувезина Р. П.) подтвердили потом, как беспричинно гражданин, находившийся в состоянии алкогольного опьянения, напал на оперуполномоченного капитана Маштакова, замахнулся на него кружкой, пытался ударить по голове. При этом ругался грубой нецензурной бранью. Миха провёл правый кросс, а левой врезал парню по печени. Озабоченный пошёл по бару вприсядку под задорный припев «Последней электрички» Алены Апиной. Второй, в короткой кожанке, бросился на Маштакова. В руке его сухо щёлкнул выкидной нож. Стоявший в стороне как бы не при делах Титов резко ударил парня левой рукой по плечу, а правым предплечьем – по гортани. Сразу Лёшка скрутил противнику запястье, заставив выронить нож, и взял в замок его горло. Неторопливо сдавил правым предплечьем гортань.

– Ну чё, друг, нормально, да? – Тит чуть подзапыхался.

Уткнувшийся зажатой головой в подмышку опера отморозок в ответ сумел только просипеть невнятно. Согласно наставлению по рукопашному бою для зелёных беретов, Тит реально мог задушить противника при подобном захвате.

А в дверь, топоча, забегало ещё трое сыщиков.

У того, что вздумал дёргаться, нашли чек[54] героина, ножик его без всяких натягов потянул на двести двадцать вторую статью[55].

Парень, ко всему прочему, оказался ещё и «условником», имел в активе два на два с половиной за кражу. В общем, его укатали на трояк реально.

Второй, сексуально озабоченный, ранее не судимый, залётный гражданин Копытов получил десять суток за мелкое хулиганство в общественном месте. В специальном приёмнике при УВД г. Острога ему провели курс сексуальной коррекции.

Маштаков тогда засомневался:

– Стоит ли впадать в крайности?

– Миха, они по-другому не понимают, – убедил его Титов, не отягчённый высшим образованием. – Завтра ему моя Люсь-ка понравится или твоя Танюха.

Копытов вышел из спецприёмника дырявым[56]. Сразу слинял из города, больше им не смердело.

На радостях Жора устроил грандиозное гулянье для воинов-освободителей. Закрыл бар на спецобслуживание. Упились до хорошего, в такси уставших оперов загружали штабелями.

С пьяных глаз магнат Сметанюк не сумел сдать бар на сигнализацию, и Михе пришлось оставаться с Нинкой охранять материальные ценности. В подсобке на топчане женщина безуспешно промучалась с Маштаковым до утра, но так ничего от него, перебравшего, не добилась.

С Ниной у него получились дружеские отношения, он к ней больше не подкатывал. Она закончила филфак, до тридцати лет учила детишек русскому языку и литературе, потом муж бывший сманил её в коммерцию, где можно было хоть на кусок хлеба с маслом себе и дочке заработать.

У Михи с Ниной обнаружились общие интересы. Она тоже любила прозу Довлатова. Открыла для Маштакова хорошего писателя Сергея Каледина. Уважала Высоцкого, специально для Михи держала в баре несколько кассет Владимира Семёновича.

Наизусть знала много стихов Цветаевой, Мандельштама. Услышав, что Маштаков со школы увлечен историей Белого движения и изучает его, принесла ему сборничек стихов эмигрантского поэта Арсения Несмелова, в прошлом колчаковского офицера.

Миха, помнится, прочитал и обалдел от простоты и пронзительности.

Наметанным глазом Маштаков, конечно, определил, что Нина спит с хозяином. В современном мире это стало почти обязательной составляющей неофициальной части контракта наёмной работницы-женщины.

И по противоречивому своему характеру Миха (хоть и не его дело было, зарёкся он, что не будет связываться с Нинкой) заревновал её к жиртресту Жоре. Один раз, поддатый, даже хотел морду ему набить. Потом извинялся, правда.

Маштаков цедил пиво, сухарики ржаные грыз. Когда дошёл до половины кружки, почувствовал лёгкое ослабление головного зажима. Пора было закуривать.

– Как «Янтарное»? – поинтересовалась Нина.

Пиво по правде показалось Михе пустоватым, но видя, что мнущиеся у стойки мужики навострили уши, он солидно крякнул:

– Классное. Свежак!

Обслужив работяг, Нина вышла в зал и положила на стол перед Маштаковым сложенную вчетверо газету.

– Тут про тебя какой-то Н. Прохоров написал.

Говоря это, сметливая Нина нагнулась, голос понизила. Ни к чему, чтобы посторонние слышали. А то в разговор влезут, тоже прочесть захотят. Без надобности узнают, что Миха – милиционер.

Маштаков развернул газетку и на второй странице узрел крупным шрифтом набранный заголовок:

Миха залпом допил пиво.

«Вот ведь сука Голянкина! Нахватается вершков и лепит! Что ни слово, то лжа! Бывалая плечевая проститутка – молоденькая девушка? Закопана на большой глубине? И могила, оказывается, тщательно замаскирована? Фадеев Виталька – ранее неоднократно судимый рецидивист? Да он ведь только раз судим. А в побеге убивца виноват, значит, только я?»

Маштаков подошёл к стойке, стукнул свёрнутой в трубку газетой.

– Нинуль, налей полста.

Барменша поставила перед ним рюмку водки, бутерброд с красной рыбой на пластмассовую тарелочку положила.

– Не бери в голову, Миш. Зря я, наверное, тебе эту ерунду подсунула. Прости, не подумала.

– А-а-а…

Миха опрокинул рюмку, водка, проходя положенным маршрутом, царапнула гортань, скользнула вниз по пищеводу. Согрела, усиливая тренировочное опьянение от принятой ранее кружки «Янтарного».

– Закусывай, – Нина подвинула тарелочку с бутербродом.

– Ага, – Маштаков крупно откусил, забивая сочным солёным вкусом присутствие медицины во рту, – Нинуль, ты мне газетку эту презентуй, будь ласка. При встрече забью Прохорову в глотку. Или ещё куда, где потуже.

– Да бери. Я только программу из неё выну.

Нина занялась посетителями, бар постепенно заполнялся, знакомых не было. Миха посмотрел на часы. Друг его Вадик Соколов, дядя Вадя, забивший деловую стрелку, опаздывал на пятнадцать минут.

Маштаков курил в углу, ненавязчиво присутствующих разглядывал. По привычке и от нечего делать.

За соседним столиком двое работяг, пришедших до него, сусонили пиво, кружке по четвёртой уж, наверное. Нинка только что в обеих руках унесла с их стола пустую посуду. На газете дядьки разорвали здорового вяленого леща. Поедали его грамотно, вчистую, даже пузыри на спичке поджарили. Под пиво они выпили маленькую[57], практично принесённую с собой. Нина, если люди были нормальные, не наглые и не притаскивали ящик, на амбразуру не бросалась.

Разговор меж мужиками шёл степенный. По ходу дела, один собирался женить сына.

– Девчонка вроде-ка скромная… в институте заочном учится…

За ними отдыхала весёлая компания. Двое незнакомых приблатнённых парней. Один с зубами «жёлтого металла», шумный, с масленым красивым лицом солировал, сыпал анекдотами. На двух парней – три девки, пятый стул от другого стола они заняли. Девчонки, чувствуется, свои в доску, курят, анекдоты матерные встречают хохотом. Второй пузырь водки в спринтерском темпе добивают. Отдыхают культурно, кроме «Шуйской» на столе – шампанское, сок. Горячего заказали.

Нина крикнула в окошко на кухню:

– Рая, две «свинины деликатесные», три гриля!

Хорошие посетители. Если, конечно, выпив, непотребства какого не учинят.

Скупой Жора экономил на охране. Миха сто раз ему советовал – найми вышибалу. Хотя бы на три часа: с девяти, когда градус у народа поднимается и до закрытия. Но Жора предпочитает сам закрывать бар. Для пущей уверенности он приобрёл газовый баллончик и электрошокер.

Дядя Вадя появился, когда Маштаков собрался заказать ещё сто.

С порога он забасил, оправдываясь:

– Ёхарный бабай, шаровая у меня полетела! Пока на галстуке добрые люди до гаража дотащили, пока помылся, переоделся.

Нинон, привет! Сахарного песку мешок не возьмёшь? У меня самый дешёвый в городе.

– Какой песок, Вадик? Сезон заготовок уже тю-тю, – барменша засмеялась, отчего её усталое, с избытком косметики лицо похорошело.

Дядя Вадя, как и Миха, завсегдатай «Магната». Не заглядывая в карточку меню, он делово осведомился:

– Цыплята из Освенцима или из Майданека?! Ива-ановские?

Ждать долго? А побыстрее если? Два гриля нам с Николаичем сделай. Хорошей водочки бутылочку. «Вальс-бостон». Только, умоляю, холодной. По салатику… Николаич, какого тебе салату заказать?! Оливье? Нинон, Николаичу – классического «оливье», а мне – классического «овощного». Пивка по паре пока…

И к пиву бутербродиков штук шесть разных, с рыбкой, с сыром там. Да, ещё пачку «Золотой Явы».

Маштаков с Вадиком проучились десять лет в одном классе. Почти всю дорогу были – не разлей вода. В элитной школе с преподаванием ряда предметов на английском языке числились в самых отпетых. Родители не могли придти к единому мнению, кто из мальчишек на кого плохо влияет. Вместе занимались боксом в «Вымпеле» у Варабина Валерия Ивановича. Рычагастый и духарной Вадик считался более перспективным, но дальше третьего разряда оба не пошли, надоело. Переманили другие возрастные увлечения – улица, девчонки, рублёвое плодово-ягодное винишко, танцы в экскаваторном парке… Многие педагоги предрекали им кривую стезю, а классная руководительница, математичка Бернацкая, конкретно – уголовную. Пока Миха год насиловал себя в политехническом институте, Вадик одолел «тэуху» по престижной в ту пору специальности «оператор станков с ЧПУ». На том его университеты закончились. Сейчас он, особенно вдетый, часто жалеет: «Дипломчик бы не помешал». В один призыв пошли в советскую армию. Тогда мыслей не было, чтобы закосить. Пришла повестка, шапку в охапку и бегом на призывной пункт. Обоих судьба закинула далеко от родной средней полосы. Вадик попал в Чехословакию, в ЦГВ[58], служил водилой в разведроте. Маштаков улетел в другую сторону. Южный Казахстан, Джамбульская область, ПГТ[59] «Гвардейский». Начинал в учебке, в зенитном полку. Через полгода уехал в войска в Свердловск, ныне – Екатеринбург. Чудом избежал Афгана, куда их учебная часть поставляла кое-как обученную рабоче-крестьянскую кадру. Дембельнулись парни одновременно. Гудели на радостях! Казалось, весь мир под ногами. Потом пути-дороги разошлись. Миху родители второй раз надоумили поступать учиться в институт. Не получилось в техническом, иди в гуманитарный, на юрфак в Иваново. Как-то, перечитывая роман Катаева «Зимний ветер», Маштаков обсмеялся над одной сценой. Главный герой Петя Бачей, офицер из вольноопределяющихся, лежит в госпитале, раненый в ногу. Лежит у себя дома в Одессе. Дело происходит в первую мировую войну, уже при Керенском. Его проведывает тетушка, которая интересуется, чем племянник намерен заниматься после войны. Петя отвечает, что пойдёт учиться в университет.

«На какой факультет?» – продолжает допрос тетя.

«Не знаю. На юридический, наверное», – говорит племянник.

Тетя в ужасе закатывает глаза. До Пети в этот момент доходит, что на юридическом учатся одни бездельники, не способные больше ни к чему.

После юрфака Миха вернулся по распределению в родной город. Стажёром в межрайонную прокуратуру. Вадик в ту пору работал на заводе, слесарил. Он потом уйму мест поменял, даже в армию по контракту вербовался, в Таджикистан ездил, в двести первую дивизию.

Ныне дядя Вадя – индивидуальный предприниматель без образования юридического лица. У него две торговые точки, на «Первомайском» рынке и здесь, на Эстакаде. Он торгует сахаром-песком и мукой. Маштаков с большим скепсисом относится к его коммерческим проектам, Вадик не торгаш по натуре своей, но год вот уже он барахтается и не тонет. «Жигуль» подержаный, восемьдесят какого-то лохматого года взял. «Хрущёвку» с доплатой обменял на «брежневку». И выпить-закусить всегда ему хватает с другом лучшим на пару.

Вадик за один присос вылил в себя кружку пива. Перевёл дух, на усах его съёжилась пена.

– Хорошо!

Он истово взялся за вторую кружку. По старинной привычке пил с того края, где ручка. Знающие люди ещё в парнях ему растолковали, что так безопасней из соображений гигиены, остальные де в этом месте не прикладываются.

Маштаков цедил с опаской, завтра – на работу. Дядя Вадя вкратце растолковал ему суть проблемы.

Он собрался ехать в Рязанскую область закупать муку. Сразу солидную партию, на ползимы. С этой целью арендовал «Камаз» с большой фурой – «шалыгу». Миха ему был нужен в качестве сопровождающего.

– Ты представляешь, Миш, двадцать раз останавливали, без байды… двадцать раз, когда за сахаром в Белгород ездил. На каждом посту! И начинается мурыжево… Документы на машину, путёвку, накладные… Груз к осмотру… Ёхарный бабай, семь мешков, Миша, по дороге гаишникам задарил. На шесть тыщ почти!

Миша, я жену Рокфеллера не трахаю, ты знаешь… Ты чего смурной какой? Чего не пьёшь-то? Случилось чего?

Маштаков моргнул приятелю обоими глазами, опустил нос в кружку.

«Вот и сон в руку. Вот и выгодное путешествие».

За работу Вадик кладёт две штуки плюс суточные. Условия выгодные, надо соглашаться.

Схема, конечно, умопомрачительная – мент сопровождает коммерсанта, дабы защитить его от своих своекорыстных собратьев. Дожили, блин!

«Дашке куртку купим и сапоги. Большая, а ходит как оборванка. И Танюхе – непременно. Всё жалуется, не в чем ей выйти. Только надо обставиться грамотно. Сейчас времена такие, кругом война с коррупционерами как раз такого крупного калибра как я. За коммерческую ездку в форме в чужой регион, чуть чего, по голове не погладят. Начальству такие финты известны».

В голове Михиной в связи со всеми этими мыслями самопроизвольно всплыл увиденный вчера во дворе УВД офицер из службы собственной безопасности.

«По чью душу к нам гестапо пожаловало? Почему в сопровождении начальника РУБОПа? Это ж-ж-ж – неспроста![60]»

Мир рухнул в один миг.

– Служба собственной безопасности! Капитан Французов.

Попрошу пройти к машине. Понятые, обратите внимание на папку в руках гражданина.

И одновременно с обеих сторон жёстко взяли под руки, не позволяя шевельнуться.

– Ребят, вы чего? Я – сотрудник мили… – Голос отказал, сошёл на писк.

День выдался погожий, в центральную полосу вновь вторгся антициклон. Солнышко грело, даже жмуриться заставляло. Косо летящая по ветру шальная паутинка прилипла к лицу старшего следователя Проскурина. Смахнуть её он не мог, двое «рубоповцев» держали его. Прохожие с интересом смотрели на дармовое представление, замедляли шаг. Бдительный ветеран, шевеля губами, явно запоминал номер белой «Нивы», в которую крепкие парни усаживали солидного мужчину в модном плаще и в галстуке. В салоне «Нивы», зажатый плечами на заднем сиденье, Проскурин заплакал. Поехали сразу в прокуратуру. Когда задержанного заводили по лестнице, навстречу попалась следователь Маша Шишкина. Девушка оторопело попятилась, пропуская необычную процессию. Иначе бы они не разошлись. Проскурин шёл, опустив голову. Лицо у него было пунцовым, как у заживо сваренного. Его вели под руки оперативники отдела по оргпреступности. Дальше голенасто вышагивал незнакомый Маше мужчина в костюме. Этот имел одухотворенный вид. Последним тяжело поднимался начальник РУБОПа Давыдов. Он кивнул Шишкиной, кивнул сухо, хотя между ними уже несколько месяцев были нежные отношения. Маша стояла, будто заворожённая. Давыдов оглянулся, приложил палец к губам. Девушка закивала понимающе и побежала вниз, рассыпала по ступенькам дробь каблучков. Проскурина поставили носом к стене около двери в кабинет зампрокурора Коваленко. Сколько раз приходил сюда, пусть не на равных, но достаточно самостоятельным, знающим себе цену профессионалом. Мог поспорить с надзирающим прокурором. «Доспорился…» Проскурин соображал плохо, перед глазами красные шары вспыхивали и лопались с пронзительным звоном, от которого закладывало в ушах. Казалось, что это не с ним, что всё это во сне похмельном происходит. По коридору в направлении туалета двигался следователь прокуратуры Кораблёв. Проскурин давно знал его, пару раз общались вне службы, выпивали. «Саша будет моим делом заниматься?» Из ничего возникла слабая надежда.

«Неужели у Кораблёва повернётся рука меня закрыть? Ведь он такой же следак! И его могут так подставить. Он же меня как облупленного…»

Пелена в глазах мешала адекватно воспринимать происходящее.

Кораблёв, приблизившись, оценил необычность конфигурации. Поздоровался за руку с «рубоповцами». Поинтересовался, понизив голос:

– Чего такое?

Старший опер Паша Комаров, коренастый, смуглый, со сросшимися на переносице бровями, ответил уклончиво:

– Да так, Сань, работаем…

А левой свободной рукой сделал понятный жест – потёр большой палец об указательный.

Кораблёв округлил глаза, вздёрнул подбородком и продолжил свой путь. Перед дверью туалета оглянулся ещё раз.

«Даже не поздоровался… Всё…»

Из кабинета заместителя прокурора напористо вырвался начальник РУБОПа. Вслед за ним увернулся от двери, влекомой тугой пружиной к косяку, офицер собственной безопасности областного УВД.

Его Проскурин возненавидел с первых секунд. Лощёного, в хорошем костюме, открыто торжествующего.

«Выслуживается… Поработал бы на земле годик… Своих чего не вязать, никакого риска… Ты с бандитами пообщайся, их посажай», – накручивал себя Проскурин.

Пыльным мешком по голове шарахнутый, он запамятовал совсем, что, ведя «дэтэпэшные» дела, ни разу за пять лет не пересёкся с бандитами.

– Пойдёмте, – поманил верзила Давыдов.

Задержанного завели в угловой кабинет, посадили в торце стола. Следователь прокуратуры, молодой румяный парень в джинсах и свитере, был из новых. Проскурин впервые его видел.

По всему, задачу молодому руководство поставило неожиданно, считанные минуты назад.

Было заметно, что хозяин кабинета мандражирует. Невыносимо долго он копался на подоконнике, искал нужные бланки.

Начали с обыска. «Рубоповцы» вывели на авансцену двоих рабочего вида мужичков – понятых; судя по дисциплинированности, из общественников. – Что у вас в папке? – спросил следователь, представившийся Василием Сергеевичем. – Эта папка принадлежит вам? Проскурин отрешённо кивнул: – Так точно. И протянул папку. Руки его подвели, сделали судорожное движение, папка хлёстко шмякнулась на стол. Получилось, будто задержанный швырнул её с вызовом – нате, суки, подавитесь. Следователь, заполнявший «шапку» протокола, взглянул недоумённо. Подле стола с лицом обличающего праведника возник офицер собственной безопасности. – Ведите себя подобающе, Проскурин. Умейте отвечать за свои поступки. Проскурин тяжело промолчал в ответ. Следователь расстегнул замочек папки и раскрыл её. В левом отделении на виду, – как сунул на улице наощупь, так и лежала, – вдвое сложенная стопочка сиреневых пятисотенных. На верхней банкноте царь Пётр – в треуголке, с тростью – воротил круглощёкую физиономию в сторону, не желая записываться в свидетели. – Это ваши деньги, Игорь Николаевич? – в качестве шпаргалки прокурорский следак использовал методичку по расследованию должностных преступлений. – Раз папка моя, выходит, и деньги мои. – Какая здесь сумма? – Не успел пересчитать. Судя по толщине – несколько тысяч. – От кого вы получили эти деньги? – От гражданина Бо… Боровкова… Произнеся в два приёма фамилию, Проскурин обхватил руками голову, в висках зазвенело невыносимо. «Вот кто гнида главная! Боровков! Насмерть задавил человека, убил, и меня сдал… Сам же, сам предложил деньги… Я его за язык не тянул… Не под дулом же пистолета… С ним как с порядочным!» – Игорь Николаевич! Игорь Николаевич! Проскурин встряхнулся, оказывается, к нему обращались.

– А? Что вы говорите?

– Я спрашиваю, за что вы получили эти деньги? В качестве чего? – следователь Максимов выговаривал слова, чётко артикулируя, у него было первое подобное дело, он старался.

– Н-не знаю, – Проскурин попытался придать лицу удивлённое выражение, вышло – жалкое.

– Может, хватит дурака валять? – долговязый Французов многоярусно навис над задержанным, ноздри у него побелели. – Не врубаешься, во что вляпался?!

– Я могу пригласить адвоката? – Проскурин обращался исключительно к следователю, «гестаповца» игнорировал.

– Да, конечно, это ваше право. С момента задержания в порядке статьи сто двадцать второй.

– Как раз к задержанию он и подъедет. Пока вы обыск оформляете, – Проскурин катнул пробный шар, дико надеясь, что интеллигентный юноша Василий Сергеевич в ответ возмутится: «Да что вы, Игорь Николаевич?! Какое задержание? Куда вы денетесь? Вам будет избрана подписка о невыезде».

Вместо этого следователь прокуратуры взялся за телефон.

– Кому позвонить? Конкретного адвоката назовёте?

– Да, конечно. Сизов Ростислав Андреевич. Два шестнадцать пятьдесят три наберите. Только бы застать его…

Максимов не отреагировал на озвученную фамилию. Она ему пока ничего не говорила. Зато заёрзал на стуле начальник РУБОПа.

Сизов как адвокат котировался высоко. Бывший военный прокурор дивизии, он года не дотянул до выслуги, ушёл по-плохому, затаив обиду на систему. Уголовный процесс знал великолепно, мастерски использовал лазейки законодательства. Проблемы зелёному следаку мог создать играючи.

«Просил ведь, чтобы Кораблёву дело отдали. Того на кривой козе не объедешь», – насупился Давыдов.

Адвокат оказался на рабочем месте. Выслушав Максимова, он попросил дать ему возможность переговорить с Проскуриным. Следователь услужливо протянул было трубку задержанному, но наткнувшись взглядом на протестующий жест начальника РУБОПа, возобновил диалог с Сизовым. Тому дело показалось перспективным, из тех, что укрепляют репутацию и ощутимо пополняют кошелёк.

– Через полчаса прибуду, Василий Сергеевич. Какой, напомните, у вас кабинетик? Понял. Надеюсь, до моего приезда следственные действия с моим клиентом производиться не будут?

Ещё вопросик разрешите? Формальный, для заполнения ордера… По какой части двести девяностой[61] возбуждено дело? По четвёртой… А чего сразу по четвёртой?! Хорошо, давайте не по телефону…

Голос адвоката журчал в мембране, как масляный ручей.

Следователь пересчитал деньги, их оказалось ровно десять тысяч рублей. Капитан Французов посветил на банкноты ультрафиолетовой лампой, на каждой обнаружилась надпись люминесцентным маркером: «ВЗЯТКА ПРОСКУРИНУ». Максимов принялся переписывать в протокол серии и номера купюр.

– …ИЕ 8465054, ЕЛ 0807753, НН 756456…

В процессе обыска понятые проникались пролетарской ненавистью к взяточнику-менту. Для них, несколько месяцев сидевших на оборонном заводе без зарплаты, десять «штук» представлялись огромной суммой.

Начальник РУБОПа покинул кабинет, наказав старшему оперу Комарову:

– Смотри в оба!

Оправившись от первого шока, Проскурин надел маску показной покорности. Угодливо опорожнил карманы. Ничего, представляющего оперативный интерес, не обнаружилось.

…Удостоверение сотрудника МВД… В нём – живые помощи, мать настояла, чтобы носил с собой постоянно («Оберег от злых людей, сынок!») Несколько затёртых листочков с адресами и телефонами…

Французов вытряхнул из служебной ксивы «оборотня» раскладушечку молитвы. Не спрашивая разрешения следователя прокуратуры, пихнул документ в свой карман.

«Всё, аусвайс ко мне не вернётся. Ни при каком раскладе.

Я, наверное, уже уволен. Вчерашним числом! Вот суки!» – под сердцем у Проскурина защемило.

В его личных вещах бесцеремонно рылся посторонний. Костистым длинным носом, крепко приделанным к сухой голове, дёргаными жестами Французов напоминал дятла из мультика. Вот учёный дятел распахнул бумажник, проворно вылущил все отделения. Аккуратным веером разложил на столе кремовые прямоугольнички железнодорожных билетов. Два взрослых, два детских. На завтра, на шестьсот двенадцатый поезд дальнего следования.

«Гикнулся отпуск! Ни к каким родителям никто уже не едет!

Как объяснить старикам? Ждут ведь, ждут… Отец после инсульта плохой. Три года не мог к ним вырваться, вваливал на государство как проклятый… Раз только стоило споткнуться, один раз, и крандец! Закрывают без зазрения совести… Ну Боровков! Ну-у козлина!»

– Василий Сергеевич. – Проскурин решил, что потом будет не до этого. – Можно билеты передать жене? Сегодня? Она их ещё успеет сдать. А то деньги пропадут.

Максимов вопросительно глянул на оперативника службы собственной безопасности. Сам не мог принять простого решения, комплексовал.

Французов растянул губы в гуттаперчевой ухмылочке:

– Посмотрим, Игорёк, на твоё поведение.

В кабинет вошёл заместитель прокурора Коваленко. При его появлении все присутствующие, кроме понятых и следователя, который дописывал протокол, встали.

Проскурин тоже поднялся со стула, длиннополым плащом зашелестел.

– Здравия желаю, Виктор Петрович!

– Здравствуйте, – голос Коваленко отдавал льдом.

Давыдов, вошедший следом за прокурором (по ходу дела, он его и привёл), подпёр плечом дверную коробку.

Зампрокурора не смотрел в глаза Проскурину, испытывая свойственную многим неловкость за человека, с которым ты раньше длительное время конструктивно общался по работе, и который совершил непотребный поступок.

Проскурин истолковал ускользающий взор Коваленко по-своему.

«Стыдно ему, понимает, что это провокация чистейшей воды. Он – опытный юрист, всё-о-о понимает…»

– Советую вам, Проскурин, занять разумную позицию. Вас взяли с поличным, упираться бесполезно. Сейчас вы будете задержаны. В установленный законом срок я санкционирую ваш арест. Дело возбуждено по четвёртой части двести девяностой статьи. Взятка, сопряженная с вымогательством…

В этом месте задержанный осклабился, намереваясь что-то сказать, но заместитель прокурора перебить себя не позволил.

– Не надо улыбаться, Проскурин, не надо… четвёртая часть, особо тяжкое преступление, областная подсудность. Никакой суд вас не освободит, жалуйтесь на здоровье! По имеющейся информации данный эпизод у вас не единственный. Не первый!

Коваленко вперил взгляд в Проскурина. Бесцветные, обрамлённые рыжими ресничками глаза прокурорского казались пустыми.

«Души в них точно не ночевало! – бывший следователь отвернулся, торопливо зажал меж коленей трясущиеся руки. – На понт берёт! Ничегошеньки у них больше нету!»

Проскурин скурвился давно. Сперва он брал на лапу только, когда ему предлагали. Войдя во вкус, стал намекать, подталкивать фигурантов к действию. Разобраться в механизме ДТП, особенно с несколькими участниками, стороннему человеку, в чьи руки дело попадало на ограниченное время, было практически невозможно. У непосредственного начальства голова другим занята. Показатели, проценты, раскрываемость! Прокурор тоже постоянно в запарке, да и не семь у него во лбу пядей. Главное уметь разбираться в людях, обходить стороной жалобщиков и идейных правдоискателей. Бортами расходиться с гражданами со связями в органах власти. Остерегаться господ с деньгами, которые могут нанять квалифицированных заезжих адвокатов.

В «дорожных» делах упор делался на автотехническую экспертизу. Граждане с благоговением воспринимали экспертов как полубогов. Хотя те – всего лишь люди, решающие довольно несложные алгебраические задачи. Исходные данные для формул предоставляет следователь. Их он получает из трёх источников: первоначальный осмотр места происшествия, показания участников ДТП и свидетелей, ну и следственный эксперимент.

Чуть откорректирует грамотный следователь циферки, и вывод автотехники получается желаемый.

…В данных условиях водитель автомобиля не имел технической возможности избежать наезда на пешехода…

Проскурин придерживался принципа – не кидать людей. Если видел, что не сможет выкружить, не брался.

«А тут… паца-анчик… трясся, как лист осиновый… «Игорь Николаич, помогите! Отблагодарю!» Тьфу, гадство какое! Что, что они могут знать? Слушали мой телефон? Сколько слушали? Две недели? Месяц? Сколько они могут вести разработку? Нет, они меня на хапок взяли, ничего больше нет у них… Блефует прокурор. Со мной такое не пройдёт…»

Следователь положил перед задержанным протокол обыска.

«Какой почерк разборчивый, не чета моим каракулям…»

Проскурин начал читать, но ровные строчки сливались, казались сплошной, растянутой к краям листа пружиной. Тугой, как на двери кабинета зампрокурора Коваленко. Пружина угрожающе подрагивала, готовая в любой момент резко сжаться, со всей дури вдарить по голове, прибить…

– Без адвоката ничего подписывать не буду, – сказал Проскурин тихо, но с твёрдостью.

Максимов принялся разъяснять, что адвокат ещё не вступил в дело, что если Игорь Николаевич отказывается подписывать процессуальный документ, то в протоколе будет сделана соответствующая запись, её удостоверят понятые…

– Я не отказываюсь, я просто хочу дождаться адвоката, – злить следователя, с которым предстояло работать как минимум два месяца, смысла не было.

Минут десять прошло в бесплодной дискуссии, градус которой поднимал Французов.

– Смотри, как бы тебе камеру в ИВС не перепутали! – сказал он ненавидяще. – Мимо «бээс»[62] как бы не провели!

– Василий Сергеевич, что он себе позволяет? – Проскурин метнулся за помощью к следователю.

Тот напрягся, покраснел сильно и… промолчал.

Наконец явился долгожданный адвокат. Он предупредительно постучал в дверь.

– Извините за опоздание, господа, – оставшись у входа, Сизов ориентировался в обстановке. – Сколько вас здесь много!

Ду-ушно у вас…

Руки он никому протягивать не стал, понимая, что некоторые присутствующие могут не ответить на приветствие. Безошибочно определив следователя, прошёл к столу, протянул удостоверение и ордер.

Полированной лысиной и рыжими вислыми усами адвокат смахивал на артиста Розенбаума, только поменьше калибром.

Сорок восьмой размер, третий рост. Все внешние атрибуты преуспевающего человека были при нём. Золотая печатка, золотые часы, в лацкане стильного твидового пиджака – крохотный круглый значок, тоже золотой, барсетка натуральной кожи, новые белые зубы.

– Вы позволите нам с Игорем Николаевичем переговорить перед допросом? Согласовать позицию, – Сизов был сама учтивость.

– Здесь нет условий, чтобы оставить вас одних, – хмуро сказал Французов.

– Ну я не знаю, господа, отведите нас в ИВС, там есть условия! – адвокат широко развёл руками, демонстрируя недоумение.

Он явно тяготел к красноречивому жесту.

– До задержания нельзя заводить в ИВС, – сказал Максимов.

Сей постулат старшие товарищи успели ему растолковать.

Адвокат просиял загорелым морщинистым лицом.

– Абсолютно верно. Значить, надо как-то организовать здесь.

В итоге, посовещавшись, решили оставить Проскурина и Сизова в кабинете с открытой дверью, а в проём которой за ними будет бдеть Паша Комаров. Закон запрещал прослушивать разговоры защитника с клиентом, однако наблюдать за их встречей позволял.

Покидая помещение, следователь очистил стол, проверил, закрыт ли сейф.

Сизов подвинул стул вплотную к Проскурину, уселся на него верхом. Они говорили шёпотом, как заговорщики.

В коридоре Французов, вытряхивая из пачки сигарету, выговаривал начальнику РУБОПа:

– Надо было предусмотреть, что он останется один на один с адвокатишкой. «Закладку»[63] надо было в кабинете ставить!

Некурящий Давыдов рукой разгонял слоистые клубы дыма.

Сизов повернулся к стоявшему на часах Комарову.

– Мы готовы.

Кабинет снова наполнился. Вошли понятые, следователь прокуратуры пролез меж стульев на своё место, оперативники рассредоточились вокруг задержанного. Занервничал потерявший место, занятое адвокатом, жердястый Французов.

Проскурин дисциплинированно подписал протокол обыска. Понятых отпустили.

– Давайте допрашиваться, – Максимов взялся за давно заготовленный бланк.

Сизов огляделся вокруг удивлённо. Будто впервые обнаружил, что в кабинете трое милиционеров находятся.

– Василий Сергеевич, я надеюсь, вы внесёте сотрудников в протокол как присутствующих лиц?

Вводная оказалась неожиданной для молодого следователя.

– Запишу, если вам так надо, – сказал он неуверенно.

Начальник РУБОПа шумно поднялся со стула, заслоняя крупными габаритами белый свет в окне.

– В качестве конвоира останется Комаров. Остальных прошу выйти.

И первый, перешагивая через стул, двинул к двери.

Он уже сталкивался с подобными адвокатскими уловками. Присутствие при допросе подозреваемого нескольких вооружённых оперативников могло быть расценено судом как психологическое давление в целях получения признательных показаний.

– Слушаю вас, Игорь Николаевич, – следователь обратился к задержанному, когда в кабинет вернулась тишина.

Проскурин поднял голову. Из пунцового цвет лица его стал землистым, в уголках губ скопилась неприятная белая слизь.

– Я не буду давать показаний.

– Почему так?!

За клиента ответил адвокат:

– Мы, значить, решили воспользоваться правом, предоставленным нам статьей пятьдесят первой Конституции РФ. На данной стадии предварительного следствия. Мы имеем такое право, Василий Сергеевич?

Битый час Андрейка Рязанцев безуспешно мучился с полупьяной наглой девкой. Она завалилась в милицию в шесть утра, заявила изнасилование. Дежурный, видя её состояние, не стал поднимать прокуратуру, здраво рассудив: «Протрезвеет да отвалит». Девица не отвалила. Тогда начальник новой дежурной смены спровадил её в группу по тяжким.

Рождающаяся заява, явно левая, ломала все грандиозные планы. Поутру Рязанцев с Маштаковым собирались выдернуть с работы Беликова и плотно заниматься с ним. Ленка Назарова, у которой под конец долгого разговора сложились с операми доверительные отношения (она умоляла не сажать её), советовала начинать с Белика. По словам девушки он – слабак, а Воха наоборот, упёртый.

Вдобавок к этому и Маштакова не было. В девять он прозвонился, сообщил угрюмо, что задержится, и попросил прикрыть, сказать, что он с человеком своим пошёл на встречу.

– К одиннадцати подтянусь, – пообещал Маштаков и положил трубку.

Рязанцев совсем расстроился. Поверит ли начальство в такую отмазку? С учётом того, что вчера в отделе зарплату давали…

Андрейка всегда переживал за Николаича, когда тот начинал бухать. Зачем он это делает и почему не может остановиться на следующий день, Рязанцеву было непонятно. Сам он выпивал мало, по крайней необходимости, всегда старался отговориться. Водка мешала тренировкам, работе. И Юлька, подруга, не переносила пьяных, дома насмотрелась досыта на отцовы выкрутасы.

Как вино меняло Маштакова! Когда Николаич последний раз в начале августа сорвался и три дня не выходил на работу, Титов взял Рязанцева с собой на его поиски. Коллегу они нашли в общаге экскаваторного завода, у какой-то шалавы. Маштаков обрадовался их приходу, начал гоношить на стол, на пол сгребать мусор – чешую рыбью, картофельные очистки.

Андрейка смотрел на него и ужасался. Куда делся уверенный в себе, юморной, головастый старший оперуполномоченный, хват и умница? Зачуханный, в грязной щетине, со свалявшимся волосами и диким взглядом мужик трясущейся рукой подносил ко рту залапанный стакан, давясь пил выдохшееся пиво. С расчёсанной грудью, с наколкой на плече, беспрерывно матерившийся, он нисколько не походил на офицера милиции.

– У тебя совсем крыша съехала, Маштаков?! – Титов вырвал у напарника стакан. – Ты чё в притоне пьёшь? Здесь через одного – судимые. Хочешь, чтобы тебя прирезали?

– Пусть прирежут! – разрыдался Маштаков, сопля повисла у него на носу. – Может, от этого всем лучше станет! Меня уж резали, Лё-оша!

И он выдернул из трусов подол растянутой майки, демонстрируя длинный синий рубец на боку.

Титов знал на Николаича методы, церемониться с ним не стал. Взял за шкирку, как ссанного кота, вытащил из гадюшника, увёз на частнике домой, жене сдал. Ещё два дня после того запоя Маштаков выхаживался. За прогулы ему впаяли неполное служебное соответствие.

Неужто, снова Николаич съехал с катушек? Для него это кранты! На улицу выгонят…

Андрейка психовал, а поэтому с заявительницей Жанной контакта наладить не мог.

Накануне вечером она гуляла в парке механического завода со своим знакомым, называть которого отказывалась. Расставшись с ним, познакомилась с двумя парнями, Валерой и Сашей, позвавшими её в лес на шашлыки. Время подходило к восьми, начинало смеркаться. Но отважная Жанна в лёгкую согласилась составить мальчишкам компанию, не обращая внимания, что у них при себе нет ни мангала, ни шампуров даже, а только большая сумка с бутылочным пивом. В лесу, за автоколонной, Жанна попила с парнями пивка, после чего они оба, пригрозив избиением, по очереди вступили с ней в половую связь. Чтобы дама не заблудилась в темноте, пацаны довели ее до города, посадили на последний троллейбус. Жанна не знала как зовут парней, но требовала («Вы – милиция, вы и ищите!»), чтобы их немедля нашли и арестовали. – Со мной, блин, никто так никогда не поступал! А если козлы эти ещё какую-нибудь приличную девушку изнасилуют? Что я им – шлюха, что ли? Многословные увещеванья Рязанцева, что она сама не права, что не надо было угощаться на халяву у незнакомых парней и тем более идти с ними в безлюдное место, положительных результатов не возымели. Жанна навалилась на угол стола, практически улеглась, сорила пеплом, то и дело просила воды. У неё болела голова. Из телесных повреждений у девчонки остались синяки на руках и ещё – содраны коленки. Пару раз она вскакивала, порывалась приспустить джинсы, показать израненные ноги, но Рязанцев успевал её тормознуть. Можно было, конечно, отправить её в прокуратуру, это их подследственность. Но вдруг там рубанут шашкой и возбудят дело?! Расхлёбывать новорожденный «глухарь» придётся всё равно их мощной группе по тяжким. Можно, конечно, затратив массу служебного и личного времени, найти этих Валеру с Сашей или как их там зовут по-настоящему. Найти, чтобы выслушать историю, как в парке к ним привязалась пьяненькая шмара, с которой они сговорились культурно отдохнуть. Выпили, закусили, и она добровольно дала обоим. Это если Валера с Сашей захотят разговаривать. А то вообще скажут, что впервые видят эту куклу крашеную. Как доказывать? Чем? Ободранными коленками? «Пока будем искать парней, запустим другие дела. Действительно серьёзные преступления, перспективные», – Андрейка рассуждал прагматично. В десять часов, раньше обещанного, нежданно появился Маштаков. У Рязанцева сразу отлегло от сердца: в порядке Николаич. Было видно, конечно, что он снова выпивал накануне и неслабо, но соображать и работать мог, это главное. За старшим опером волочилось облако крепкого одеколона, покрывая выхлоп перегара. Рязанцев сразу включил чайник. Маштаков уселся на своём месте, по диагонали пробежался по объяснению. – Опознать их хоть сможешь? – спросил у Жанны.

– Постараюсь.

– Сколько вчера выпила?

– Я уже говорила вашему товарищу, бутылку пива.

– И тебя до сих пор водит? С бутылки пива? Я вас умоляю, – Маштаков говорил по-свойски, не уличая.

Жанна смущённо призналась, что пила с парнями водку. И ещё ночью, после того как её изнасиловали, посидела в кафе, стресс снимала.

– Ты с кем живёшь?

– С матерью, – девица нахмурилась.

– Она в курсах? – Маштаков насыпал из банки остатки растворимого кофе по трём чашкам, стараясь, чтобы вышло поровну.

– Не-ет, – Жанна поморщилась, попыталась привести в порядок растрёпанные волосы.

– Её придётся допрашивать.

– Это ещё зачем?!

– Так положено. По характеристике твоей личности.

Жанна испытующе заглянула в глаза Маштакову. По всей видимости, отношения с мамой у неё были натянутыми. Причиной, без сомнения, служило вольное поведение дочери.

– А может, без матери обойдёмся?

– Как это? На что ты нас, подруга, толкаешь? На нарушение закона? Давай-ка хлебнём кофейку горячего. Мне тоже после вчерашнего требуется.

Рязанцев со стороны наблюдал, как на глазах менялось поведение девицы. Наглость с неё сошла, она перестала ерепениться. Напарник нащупал у неё болевую точку и в тоже время разговаривал понимающе, не читая морали.

За кофе и стимулирующей сигаретой договорились полюбовно, что Жанна отдохнёт, придёт в себя и подумает, стоит ли городить огород с заявлением. Что она сюда придёт завтра, на свежую голову.

– У нас принцип как у врачей. Не навреди! – дружелюбно объяснял Маштаков.

Для того чтобы девчонка привела себя в порядок, ей предоставили зеркальце и щётку для одежды.

Когда Жанна, слегка покачиваясь, ушла, Маштаков связался с дежурной частью, сообщил, что мадам решила подумать до завтра, что письменного заявления от неё не поступило, отбой.

– Как думаешь, она придёт? – спросил Рязанцев.

Маштаков пожал плечами.

– Фифти-фифти. Завтра с ней проще будет разговаривать. Легче объяснить, что она не права. Старайся с пьяными не вступать в дискуссии. У пьяного – другая шкала оценки происходящего.

И Маштаков посмеялся над последним своим тезисом хрипато и не совсем весело.

Андрей открыл форточку, сразу потянуло сыроватой свежестью, воющий звук набирающего скорость троллейбуса в кабинет ворвался.

– После вас двоих закусывать можно!

– Ну я-то всё же получше чем она выгляжу? А? – Маштаков убирал в стол кружки, пол-литровую стеклянную банку с желтоватым сахарным песком.

– Базару нет, Николаич. Чем будем заниматься?

– По плану, Андрюша. Как Птицын Вадим Львович нас учит:

«по плану»! Дуй за Беликом, тащи его сюда. А я подпишу у Озерова разрешение, Помыкалова подниму. С ним пока поработаю.

Может, созрел?

Рязанцев глянул на часы, половина одиннадцатого. Сколько времени драгоценного он на эту профуру убил! И сейчас бы с ней занимался, кабы многомудрый Николаич не помог.

Андрейка на общественном транспорте, на втором троллейбусе, отправился на Текстильщик. По их данным, Беликов работал в фабричном ЖКО учеником слесаря-сантехника.

«Зря проезжу, – расстраивался Рязанцев. – Сантехники в кабинетах не сидят. Они на объектах в такое время, копейку зарабатывают, самый сенокос сейчас. Белика надо было по утрянке из дома брать. Часов в шесть, тёплого, из койки».

Андрею нравилось работать в розыске. Ни в каком кино не увидишь, ни в какой книжке не вычитаешь такого, в чём он каждый день варился. Интересно, рисково, как раз по его характеру.

Ещё бы платили, бляха, как американским копам. Ему-то ладно, он холостой пока, с родителями живёт, мама с папой всегда накормят. А женатым, с детьми – тяжело. Николаич вон как с двумя девчонками бедует, из долгов не вылезает.

Рязанцев пришёл в милицию после армии сразу. Служил, дай бог каждому, в Забайкалье, где Советской власти нет в помине. В мотострелковом полку. Поскакали по сопкам, как олени!

А зимы там какие… Дембельнулся старшим сержантом, последние полгода службы «замком»[64] был. Цену широкой поперечной лычки поймёт лишь тот, кто через себя сержантство в пехоте пропустил.

В будущее Андрейка далеко не заглядывал. Какие его годы! Маштаков советовал не тянуть с учёбой, поучал, мол, без образования нынче далеко не ускачешь. Агитировал средней школой милиции, в их кругу снисходительно именовавшейся «парнокопытной», не ограничиваться, сразу после её окончания подавать документы в «вышку». Тоже на заочное, само собой.

– Практически единственный плюс в нашей работе, – говорил Николаич, – это живое общение с людьми. Каждый день перед тобой проходит до десятка новых человек, иногда – больше… Интереснее человека, Андрюша, в жизни ничего не придумано. Ещё через год работы на земле с тобой на улицах люди будут здороваться, а ты будешь репу чесать – кто такой, не помню… И где-нибудь в этом круговороте ты набредёшь на своё. Обрати внимание, уходят мужики из ментуры и ни один ведь без работы не остаётся, все нормально устраиваются. Почему? Потому что научились в людях разбираться, знают их…

Троллейбус доехал до конечной остановки. Оставшиеся пассажиры покидали салон. Кондукторша, средних лет сурового вида тётка списывала с рулона на груди в блокнотик номера билетов. Когда Рязанцев проходил мимо неё, тетя покосилась на него подозрительно, прижала к груди сумку с выручкой.

Андрейка фыркнул, а потом решил: «Правильная кондукторша, бдительная!»

Вокруг обветшалого двухэтажного здания ЖКО текстильной фабрики багряно рдели рябины. Рязанцев залюбовался неправдоподобно сочным цветом гроздьев. Стылый, подрагивающий воздух, в котором все звуки были гулкими, добавлял плодам рябины впечатление особенного объёма.

Слесари в конторе ютились в каморке под лестницей. Закуток был завален разнообразным барахлом, преимущественно железяками. Ржавые трубы, сгоны, крестовины, проволока в мотках. В углу в деревянных ящиках, переложенные стружкой, одна на другую наставлены раковины. На самом ходу, Андрей еле успел переступить, громоздился сварочный аппарат. На стене косо висел график социалистического соревнования на 1985 год, чуть ниже – вымпел «Ударник коммунистического труда» и выцветший плакат Саманты Фокс с грудью пятого размера в символическом бюстгальтере. Изо рта дивы, как в комиксе, в окаймлении струились слова: «Хочу Степаныча! Кончаю!»

Под этим плакатом тощеватый паренёк, зажав в тисках полоску металла, скрежетал по ней напильником. По параметрам в будущем изделии угадывался кинжал.

Парень обернулся на шаги Рязанцева. Вздёрнул верхнюю губу, показывая плохие передние зубы, один из которых был косо сколот. На морде – прыщи, в ухе – пара сережёк, реперовский чубчик. Один в один его Ленка описала, никаких фоток не надо.

– Привет, Белик! – хлопнул парня Андрейка по плечу. – Ещё одну статью себе точишь?

И отодвинул загородившего спиной верстак парня в сторонку.

– На кой тебе перо? Ты же бегаешь быстро, – Рязанцев накинул на запястье правой руки Беликова браслет наручников, защёлкнул, другой браслет замкнул на своей руке. – Теперь мы с тобой как близнецы сиамские. Отлить не хочешь? Пока возможность есть.

Парень прогундел:

– Чего я сде-елал?

– Поехали в отдел, там будем разбираться. Разговор у нас с тобой долгий… – Андрейка перещупал все карманы Беликова, ничего для себя привлекательного не нашёл.

Хлопнула входная дверь, вошёл мужик, прикинутый в старый танковый комбез. Глаза его под набрякшими веками, рыская, наткнулись на новый предмет в захламленной каптёрке – на Рязанцева, узрели наручник, скрепивший крепкого парня в кожаной жилетке с Беликовым.

– Чё за дела, на? – грубым голосом спросил танкист, в груди его при этом сипло заклокотало. – Серёнька, чё, на, за дела?

– Уголовный розыск, дядя, – свободной рукой Андрейка, расстегнув молнию, вытащил из кармана жилетки удостоверение.

– Ну и чего? – Мужик с дороги не уходил. – Так-ту нельзя забирать, я законы знаю. Не тридцать седьмой год, на!

Серёнька покамест не самостоятельный работник, он этот, как его… ученик… Наставнику надо доложиться… Который за его в ответе, на…

– А кто у него наставник?

Мужик могуче зашмыгнул губчатым фиолетовым носярой.

– Я-а-а…

– Глянь, наставник, чего твой ученик точит в рабочее время! – Рязанцев утащил Беликова за браслет в сторону.

Открыв мужику вид на тиски, в которых была зажата заготовка ножа. Наставник смутился, поскреб корявой лапой заросшую шею, пропустил опера с задержанным, поругиваясь при этом вполголоса.

До троллейбуса добрались без приключений, Беликов шёл покорно, на публику не играл. У обоих на скрепленных руках были приспущены рукава, наручников со стороны не видно было. Как бы просто идут парни рядком, один рослый, плечистый, другой – поменьше калибром, стриженый по молодёжной моде.

В троллейбусе до Рязанцева докопалась кондукторша. Болезненного вида, на птицу похожая женщина в великоватой ей голубой форменной куртке начала требовать с Беликова билет.

С первых слов стала орать, явная психопатка.

– А меня не колышет! Знаю ваши штучки! Берите, мужчина, на него билет!

Андрейка взял бы билет этот чёртов, лишь бы отвязалась, но как на грех он, как Буратино, забыл дома свой толстый кошелёк.

Ни копейки в карманах!

– Я вам русским языком говорю: я доставляю в милицию задержанного, – пытался объяснить.

– Задержанных возить у вас машины есть! – форсировала голос кондукторша. – Давайте, берите на дружка вашего билет, мужчина! Что вам, трёх рублей жалко?!

Пассажиры подтянулись к задней площадке, интересно им, концерт бесплатный. Не признаваться же Рязанцеву прилюдно, что он пустой, как барабан.

– У тебя мелочь есть? – быстро спросил опер у «дружка своего» Белика.

Тот помотал реперовским чубчиком.

– Не-а, в куртке остались. А куртка – в раздевалке.

Андрейка сцепил зубы, исподлобья уставился на кондукторшу. С той, однако, такие штуки не проходили.

– Что ты меня гипнотизируешь?! – заорала она. – Плати за проезд! Троллейбус дальше не пойдёт, пока не заплатишь! Клава, останови машину!

Ход был тактически грамотный, кондукторша мгновенно заполучила в союзники всех пассажиров; Рязанцев с позором покидал салон. Бортовой номер машины он запомнил. Сорок второй.

«Ещё разберёмся!» – кипятился, понимая, что вряд ли сможет выкроить для разбирательств время.

В результате в управу они добрались в двенадцать часов, под обед.

На воротах остановились, пропуская чёрную «Волгу» заместителя начальника управления по кадрам полковника Коростылёва. Полковник с сурово сведёнными к переносице бровями ехал к домашним щам. Или к наваристому борщу.

– Чего как долго? – с укоризной спросил Маштаков.

За два часа он полностью пришёл в себя, стал энергичным, приобрёл живой блеск в глазах.

– Потом расскажу… – Андрейка возился с замком наручных браслетов, никак открыть не мог. – Как у тебя?

– У меня – по масти, – осклабился Маштаков и сильно, с хрустом потянулся. – Помыкалов полный расклад дал. Девять грабежей. Четыре? – Проверяя себя, он заглянул в исписанный листочек. – Ага, четыре кражи из подвалов… Майка какая на тебе, Белик?

Старший опер подошёл к парню, расстегнул у него на груди спецовку, двумя пальцами защипнул старую, в прошлом – чёрную футболку.

– Не та! Та – фирменная, «Рибок»! Где, Белик, майка «Рибок», которую в центре на Ленина с парня сняли? Приглянулась она тебе… ты ее потом от кровушки отстирал и носил… где она?

Ну?! Видишь, мы всё знаем! Да присаживайся ты, в ногах правды нет! Где майка-то?

– До-ома, – обессилено выдохнул парень, опускаясь на стул.

– Эх ты! – Маштаков потрепал его по стриженой макушке. – Куришь? Закуривай!

Рязанцев смотрел на напарника и старался угадать, действительно раскололся Димка Помыкалов или Николаич блефует. Но если блефует, как тогда про майку он в цвет попал? По камере Помыкалов за майку не говорил, Ленка тоже ничего такого не сообщала.

– С кем живёшь-то? – Маштаков поднёс Белику зажигалку.

– С баушкой и с матерью…

– Отца нет?

– Сиди-ит… – Беликов вытащил из потухшей сигареты палку, покрутил её в грязных пальцах, разминая. – А дайте ещё зажигалку…

– На! Бабушка сейчас дома?

– До-ома конечно, она на пенсии…

Маштаков движением бровей поднял Андрейку.

– Шуруй к Озерову. Скажи ему, чтоб на после обеда готовил постановление на обыск. Давай бегом, а то он умотает в столовку!

Рязанцев пошёл на второй этаж, который почти полностью занимало следственное управление.

Крохотный кабинет Озерова оказался набитым до отказа. В центре внимания находилась Маша Шишкина. Вертя в пальцах дымящуюся коричневую сигаретку, она увлечённо рассказывала:

– …Своими глазами видела… Опера рубоповские ему ласты за спину завернули. Я с ними в прокуратуре на лестнице столкнулась. Глаза у меня вот такие стали!

Маша сделала уморительную гримаску, выпучив глаза, хлопнула накрашенными ресницами.

– …А он башку опустил, не смо-отрит… Кроме наших «рубоповцев» там ещё из области были. Козырные такие, как ФБР. За что его, интересно, могли хлопнуть? За взятку?

– За что же ещё? Конечно за взятку. – Озеров взял с подоконника пепельницу, поставил перед Шишкиной. – Не стряхивай на пол!

Худенькая Света Полякова по-бабьи вздохнула:

– О-ох, он же к родителям на Украину собирался в отпуск.

Билеты взял…

Старшая из присутствующих, Юрьева Марина Дмитриевна, ветеран следствия, ссыпала в пепельницу с ладони мокрую семечную шелуху.

– Я вам так скажу, молодёжь, обнаглел Игорёк, краёв не видел в последнее время. Думал, что кругом дураки. Дома всё отделал под дуб и под ясень. Жену разрядил. Шуба норковая, плащ кожаный… Такая цаца, не подступись!

– Чего случилось? – спросил Андрейка.

– Не знаешь?! – Шишкина в очередной раз распахнула до отказа глазищи. – У нас Игоря Проскурина «шестой» отдел повязал! Только что!

– А-а-а, – неопределённо протянул Рязанцев.

Он знал в лицо Проскурина, пересекался с ним на дежурствах, порой выезжали вместе на происшествия. Проскурин вёл «дорожные» дела, работал исключительно с «гаишниками». На Андрейку он производил впечатление человека высокомерного, даже не всегда с ним здоровался.

Рязанцев передал Озерову слова Маштакова насчёт обыска у Белика.

Следователь слушал его кисло, потом демонстративно отвернул манжет рубашки, постучал по циферблату электронных часов.

– Все вопросы в рабочем порядке после обеденного перерыва!

Внезапный звонок дежурного обломал Саше Кораблёву праздник.

В результате получасовой возни, сопровождавшейся уговорами: «Сашенька, не надо! Саша, давай не сегодня!», многочисленных проникновений под кофточку к мягким полушариям груди, упакованной в кружевной итальянский бюстгальтер «push-up», заканчивавшихся выталкиванием рук за пределы одежды, затяжных поцелуев, в которых девушка вроде окончательно теряла голову, но потом вдруг некстати спохватывалась, ему почти удалось дойти до цели. Оля лежала на диване топ-лесс. Чрезвычайно тесные джинсики её Саша упорно стаскивал книзу. Открылся крутой, обтянутый беленькими атласными трусиками лобок. Загорелые упругие бедра умопомрачительно контрастировали с импортным бельём…

И надо же было телефону в этот самый момент заверещать на всю пустую трёхкомнатную квартиру!

– Подожди секунду, – Саша губами коснулся тёплого Олиного виска. Выходя в коридор, краем глаза он видел, что, оставшись одна, девушка немедленно приподняла бедра и натянула обратно джинсы. Выразительно вжикнула молния. Выслушав энергичное, наполовину состоящее из ненормативных выражений сообщение Андреича, дежурного по УВД, Кораблёв понял, что Оля сегодня уйдёт домой неудовлетворённая. Так долго он подбирался к ней, такая девчонка классная! Скромная, что в наше время большая редкость. Три месяца они встречались, и до сих пор она ему не уступила. Родители в деревню с ночёвкой уехали, квартира в кои-то веки осталась свободная. Отдыхай не хочу! Саша дежурил эту неделю, но пронадеялся, что ничего сегодня не произойдет. В понедельник выезжал на самострел в район, не каждый же день… – Что-то случилось? – спросила Оля севшим голоском, когда он вернулся в комнату. Она была полностью одета, закалывала растрепавшиеся каштановые волосы. – Случилось страшное, маленькая! – ответил Кораблёв, закуривая. – Роковые обстоятельства нарушили наше счастливое свидание. Если серьезно, мне на происшествие надо ехать. Выпьешь ещё? Саша поднял с журнального столика ополовиненную бутылку «Хванчкары». – Нет, – Оля поджала губы, расстегнула сумочку, достала косметичку. – Пять минут подождёшь, я себя в порядок приведу? – Конечно, маленькая. Пока девушка рихтовала макияж, Кораблёв открыл «дипломат», проверил, всё ли у него на месте в «дежурной» папке. Принёс из кухни пяток шуршащих мешочков для мусора, в которые очень сподручно упаковывать вещдоки. – Ну я пойду? – Саше показалось, что в голосе подружки больше разочарования, чем облегчения. «Тоже ведь живой человек. Растормошил я её», – подумал понимающе, а вслух сказал: – Да, я отвезу тебя домой. – Ты же выпивал?

– А я «Орбитом» зажую. Будешь «Орбит» без сахара? – Давай. Кораблёв с девушкой вышли из квартиры, спустились на лифте на улицу. Сидевшие у подъезда на лавочке пенсионеры, с которыми Саша за сегодня здоровался не меньше трёх раз (чтобы не обижались), с интересом разглядывали его спутницу. Чтобы объективно доложить родителям по их возвращении. Открыв припаркованную под окнами «девятку», Саша на сиденье с собою рядом усадил девушку, а на заднее закинул пошарпанный «дипломат». Оля жила по «пятёрке», в блочной пятиэтажке. На прощание она сама подставила щёчку для поцелуя, и это безусловно было положительной динамикой в их непростых отношениях. Ещё раз чертыхнувшись насчет поломанного кайфа, Кораблёв погнал на место происшествия. Ездил он рисково, два светофора проскочил на мигавший жёлтый, отчаянно сигналил мешкавшим «чайникам», на окружной разогнался до ста двадцати километров. Где-то здесь, у строившихся коттеджей, в районе, прозванном «посёлком нищих», был обнаружен труп девятилетнего мальчика. Саша сбавил скорость, припал к рулю, увеличивая себе обзор. У второго от края двухэтажного кирпичного коттеджа он углядел милицейский «УАЗик», «буханку» дежурной части с продольной синей полосой по периметру кузова и людей в камуфляже. Здесь. К месту Кораблёв подъехал осторожно, кругом – битый кирпич, железки. Не хватало гвоздь поймать! На месте происшествия было уже полно всякого нужного народу. Убийство ребёнка – случай из ряда вон. Лица у всех озабоченные, угрюмые; гогота, шуток не слышно. Милиционеры группы немедленного реагирования в сером камуфляже, с автоматами, курили у своего «УАЗика». К Саше размашисто шёл начальник розыска Борзов в распахнутой короткой кожанке, под мышкой в оперативной кобуре – табельный «Макаров». – Здоров, Александр Михалыч! – Привет.

– Такое дело. Я сегодня ответственный от руководства. В семнадцать сорок пять поступает в дежурку звонок от женщины. Говорит, её сына увёл какой-то мужик в коттеджи. Увёл, с её слов, часа два назад. Я с ГБР сразу выехал, подобрали её на повороте на Зою – и сюда. Стали лазить по недостроенным коттеджам и нашли вот в этом. В цокольном этаже.

Кораблёв отвернулся, закуривая на ветру.

В голосе начальника розыска не было привычного ёрничества, а когда Саша взглянул на него, голубые глаза Борзова показались ему стеклянными, остановившимися.

– Посмотрим? – спросил следователь, приглашая майора в попутчики к жуткому месту.

– Подожди, Александр Михалыч… сейчас собачку охрана привезёт. Пусть собачка поработает.

– Вопросов нет. Судмедэксперта я что-то не вижу.

– А его тоже охрана везёт.

– Начальству нашему прозвонились? Виктору Петровичу?

– Я не знаю, дежурный должен был.

– Проверь, Сан Саныч, если не поставили в известность, пусть поставят срочно. А то мне попадёт…

Начальник розыска пошёл к «буханке», стал по рации связываться с дежурной частью.

– «Клёновка»! «Клёновка»! Ответь двести первому…

Подошли к Кораблёву поздороваться «мрошники». В своей обычной джинсе – Ковальчук, мрачный усач Петрушин, подвижный Сутулов.

– Привет, Саш.

– Приветствую, Владимир Борисович, ты чего, уже отпуск отгулял?

– К-какое там, – Сутулов заикался, – ото…отозвали… Из-за п-п-побега этого г-грёбаного… с-слышал?

– Слышал. Вы чего там Маштакова впрягаете? Он разве при делах?

– Я н-не знаю, – Сутулов ушёл от ответа. – М…меня же не б-было.

Кораблёв хотел поговорить на эту тему с Ковальчуком и Петрушиным, но подъехали «Жигули» вневедомственной охраны, с заднего сиденья которых, – только из разных дверей, – выпрыгивала на передние лапы здоровая овчарка, а с другой стороны вылезал, кряхтя, не меньший по габаритам судмедэксперт Никульский.

Милиционер-кинолог в сопровождении начальника розыска ушел по лестничному маршу внутрь коттеджа. Влажные глаза бесшумно двигавшейся овчарки казались бесконечно печальными, мудрыми.

Кораблёв снова закурил. Никульский тронул его за рукав.

– Дай сигаретку, Александр. Забыл дома в спешке.

– Травись.

Здесь, на самой окраине города, в каких-нибудь двухстах метрах от леса, начинавшегося за окружной дорогой, несколько коттеджей, стоявших в двух последних порядках, были не достроены. Строительство заморозили давно. Кто-то сказал, что тут северяне строили, переселенцы из Воркуты.

Поэтому предложение следователя, обращённое к операм МРО, подумать, как установить хозяина коттеджа, энтузиазма не вызвало.

– Как его устанавливать? Тут уж год, наверное, никто не появлялся… – Петрушин постучал ногой по окаменевшей глыбе цементного раствора, едва видной из-за буйно разросшейся крапивы.

– Д-думаешь, хо…хозяин мог у-убить? – с сомнением крутил головой Сутулов.

– Хозяин, строители… Те, кто ориентируется на месте, в доме… Знает, что он не жилой, – развил мысль Кораблёв.

Он сам понимал, что версия – из числа маловероятных. Но и она будет отрабатываться, если преступление зависнет. Начинать, конечно, надо с других направлений.

Служебная собака, прижимая морду к земле, прогнувшись в середине длинного мохнатого тулова, увела сержанта-кинолога от коттеджа к другому, соседнему, тоже нежилому. А оттуда – в направлении города.

Многого это не давало, на чудо никто не надеялся, но по крайней мере обозначился путь отхода предполагаемого преступника. Вероятный путь отхода! Не факт, что собака взяла нужный след.

После пса на место происшествия запустили эксперта ЭКО.

Чтобы он, пока затоптано ещё не всё, поискал следы. Обуви, рук… Сделал несколько снимков, пока обстановка не нарушена.

На криминалиста много надежд не возлагали. Стройка! Кругом битый кирпич, грязь. Вероятность обнаружить пальцевые отпечатки стремилась к нулю. Другое дело, если бы осмотр проводился в помещении.

– Макс, хорошенько там посмотри, – наказал Кораблёв эксперту Елину, с усилием подхватившему с бетонной плиты тяжёлый пластмассовый чемодан.

Молчаливый по жизни Елин коротко кивнул. С экспертом им сегодня повезло, эксперт серьёзный, с большим опытом.

Минут через пять Саша поднялся по лестнице (дольше не вытерпел).

– Можно? – крикнул он Елину.

– Проходи, – разрешил эксперт. – Вот тут есть фрагмент следа обуви, я коробкой накрыл. Больше ничего.

Следователь огляделся. Первый этаж коттеджа был поднят высоко, на полтора метра от уровня земли. Бетонные перекрытия, служившие полом, были в углу испятнаны бурыми пятнами разной величины, неправильной формы. Кро-овь… Наискось шёл извилистый след волочения. Там валялся обломок бетона, весь из углов, тяжёлый, также в крови.

Эксперт присел на корточки перед этим обломком. Осторожно поднял его, посмотрел на свет, поворачивая.

– Волосы есть, – сказал тихо. – Вероятно, этим камнем.

Кораблёв подошёл к Елину и тоже осмотрел камень. Увидел два волоска, прилипших к страшным зазубренным граням в местах, где темнели кровяные сгустки – почти дегтярного цвета, жирноватые, блестящие.

Внизу живота у Саши мгновенно похолодело, он представил, как тяжеленный этот осколок бетона с вкраплениями щебня опускается на голову девятилетнего мальчика, ломая тонкие ещё кости черепа, дробя их. Как заверещал на невообразимо высокой ноте мальчик, осознавая ужас происходящего…

Кораблёв испытал потребность немедленно закурить.

– Окурков нет тут интересных? – прокашлявшись, чтобы голос стал обычным, ровным, спросил он.

– Нет, все старые, закаменели уже. – Елин для наглядности подобрал один коричневый бабарик от овальной сигареты, продемонстрировал следователю.

Под плитой открывался цокольный этаж. Глубокий, по всей площади заполненный водой. Близость грунтовых вод к поверхности, по Сашиным прикидкам, вероятно, послужила одной из причин, что строительство затухло.

Внизу в воде виднелся труп убитого ребёнка. Не полностью, только нижняя часть. Длинные тонкие ноги, маленькие ягодицы.

– Он что, голый? – вполголоса спросил Саша, вглядываясь в полумрак подвала.

– Похоже на то, – очень серьезно ответил эксперт.

Поднялись оперативники МРО. Присутствие их не было праздным. Прежде чем начать поиск, следовало получить личное впечатление, как всё происходило. По характеру повреждений, по способу убийства попытаться представить преступника.

Они перемещались осторожно, осматривались. Наклонились над бетонным обломком, испачканным кровью. Эксперт приподнял коробку с обнаруженного следа обуви, тоже кровавого.

– Похоже на кроссовку… Рисунок такой… ромбами…

– Ты сфотографировал? – спросил Петрушин.

– Три кадра сделал.

– Получится?

Елин промолчал. Качество фотоматериалов, находившихся в распоряжении специалистов ЭКО, было отвратное. Фотоплёнка, бумага, реактивы – всё с просроченными сроками давности. Гарантий поэтому эксперт дать не мог.

Ковальчук, присев на краю плиты, тщился рассмотреть при-топленное в воде тельце.

– Вот сука! – обернулся он резко. – Убивать надо таких! На месте!

– Владимир Борисович, – обратился Кораблёв к Сутулову как к старшему, – организуйте понятых. Начнём осмотр.

Сутулов послал Ковальчука.

Саша вынул чистый бланк протокола осмотра места происшествия. Примерился как будет писать – на коленках, подложив под протокол дипломат. Надо всё делать качественно. Убийство малолетнего, сто пятая часть вторая[65], областная подсудность.

Потом в суде (если раскроем, конечно!) дело может развалиться из-за несоблюдённых формальностей.

Удивительно скоро Ковальчук привёл понятых. Судя по домашней одежде, из ближнего жилого коттеджа. Молодую симпатичную девчонку в длинном халате (она поддёрнула вверх подол, чтобы не подметать грязь) и пожилого мужчину, очень худого.

Кораблёв записал в протокол их данные, подробно объяснил, что и зачем сейчас происходит, в чём их задача, заранее извинился за потраченное время.

– Такое дело. Сами поймите.

– Да мы ничего, – за обоих ответила девушка.

Саша уловил в её быстром взгляде, кроме страха, любопытство к невиданному ранее.

– Ну господа, – обернулся он к операм, – надо труп вытаскивать.

Сумрачный Петрушин не пошелохнулся, как будто не к нему обращались. Сутулов стал застёгивать форменный бушлат.

– П-правильно б…бушлат н-на…надел. А т-то п-пришлось б-бы своё па-ачкать… – Единственный из мрошников, Сутулов никогда не отказывался совершать манипуляции с трупами.

Хоть и работал пятнадцать лет, майор целый.

Встав на самый край, придерживаясь рукой за стену для равновесия, он вытянул вперёд шею, примеряясь, как будет спускаться и как потом выходить.

– Я его н-на у-улицу в-вынесу.

Они вышли наружу, обогнули коттедж. Сутулов нырнул в боковой дверной проём, наклонился там, закряхтел. Пятясь задом, он вытаскивал мёртвого мальчика. Пацанчик был худенький, лёгкий. Почти без видимых усилий опер нёс его, ухватив под мышками. Осторожно положил на траву.

Кораблёв тяжело присел подле трупа. Пропала последняя призрачная надежда, что возможно это и не убийство вовсе, может несчастный случай – ребёнок упал, играя на стройке.

На удлиненной к затылку стриженой мальчишеской голове на виске и затылке зияли многочисленные ушибленные раны.

Раны были глубокие, рваные, но чистые, без крови.

«Водой промыло, когда под плитами лежал».

Сутулов яростно вытирал руки об траву, морщился. Понятая девушка отвернулась, подняла воротник халата, прятала в нём лицо. Худой мужчина сильно закашлялся, потащил из кармана сигареты.

– Вот тварь! Кхм! Ребёнка! Без суда и следствия… кх… таких расстреливать!

– Р-растрелив-вать н-нельзя т-теперь, о…отец, – Сутулов выпрямился. – М-мораторий!

На мальчике из одежды оставались рубашка, вязаный синего цвета свитерок с геометрическим красным орнаментом и трикотажный полосатый носок на одной ноге. Веки у него были смежены, а рот, наоборот, полуоткрыт. Между посиневшими уже губами белели ровные мелкие зубы. Мальчик был ухоженный, домашний.

Саша попытался отстраниться от происходящего. В голове у него промелькнуло, что вот час назад они выпили с девушкой по бокалу красного вина, он дурашливо боролся с нею, они смеялись, он раздевал её, возбуждённый, в предчувствии скорой близости; а мальчик этот маленький, не успевший ещё ничего в своей короткой жизни, уже был убит, валялся лицом вниз в грязной воде, проступившей из грунта в цокольном этаже недостроенного коттеджа.

Саша зарёкся, что когда он сегодня или завтра уже (если выезд затянется) попадёт домой, то выпьет сразу полный стакан водки.

Чтобы перебить застывшую в глазах жуткую противоестественную картину, он пошёл позвать потерявшегося судебно-медицинского эксперта. Понадобились его специальные познания.

Оказалось, что Никульский и ещё человек десять милиционеров, – по всей видимости, по тревоге подняли весь личный состав УВД, – стояли вокруг мальчика такого же возраста, что и мёртвый, который что-то рассказывал.

С мальчиком разговаривал Борзов.

– …Дяденька говорит: «Хотите в кино сняться? Я вам десять тысяч рублей заплачу». Я говорю: «Нет, не хочу». Антон согласился. И они пошли, дяденька его за руку взял. Я побежал за ними, кричал Антону, чтобы он не ходил, что мама ему не разрешает с чужими ходить, но он не послушал. Я бежал за ними до светофора… Дорогу не стал переходить, мне не разрешают через дорогу…

Кораблёв протолкался вперёд. Непосредственный очевидец, видевший преступника. Вот это находка. И так скоро! Надо признать, что им вообще везло нынче. Труп могли обнаружить только завтра или вообще через несколько дней. Уже разложившимся. Сейчас хоть какие-то следы зафиксировали. Да и разматывать начали по горячему.

– Вов, ты знаешь этого дяденьку? – спросил Маштаков, который тоже был тут, среди других милиционеров.

Мальчик обернулся, задумался, как в классе у доски.

Кораблёв счёл нужным вмешаться.

– Сан Саныч, давай по-другому сделаем. Давай с ребёнком один будет разговаривать, а то у него глаза разбегаются. Останемся около него – ты, Николаич вот, он с детьми умеет, и я.

Остальные пусть отойдут. Мужики, отойдите, вам начальник потом приметы доведёт. Идите, гляньте туда, – Саша показал рукой в сторону прогона между домами, где Сутулов на пожухлой траве выложил детский труп, – чтобы злее стали.

Борзов поддержал следователя. Когда они остались втроём, повторил вопрос Маштакова:

– Ты знаешь этого дяденьку, Вовчик? Видел когда-нибудь?

– Нет, – уверенно ответил мальчик.

– Описать его сможешь? Ну сколько ему лет? Какого он роста? Какое у него лицо? Во что он одет?

Паренёк снова надолго умолк, поджал губы. Помог ему Маштаков.

– Вов, давай мы сравним с кем-нибудь из нас. Так тебе легче будет, увидишь. Со мной хотя бы. Посмотри на меня. Он старше меня или младше?

Мальчик уставился на Маштакова, рассматривал.

– Примерно такой же.

– А сколько мне лет, как ты думаешь?

– Ну лет сорок или пятьдесят, – ответил Вова опять после паузы.

Кораблёв понимающе переглянулся с начальником розыска. Как и всем детям, мальчику любой взрослый казался старше действительного возраста. А преступнику гораздо меньше сорока и тем более пятидесяти лет. «От двадцати до тридцати», – предварительно прикинул Саша. – А рост у него какой? – продолжал Маштаков. – Примерно как у вас. Только он похудее. Худой он. В последующие пять минут выяснилось, что «дяденька» был хорошо подстрижен, на висках и на затылке у него волосы сведены на «нет», курил дорогие сигареты «Русский стиль», причём лёгкие, в синей пачке, но при этом одет был плохо, и у него были очень грязные руки. – Чёрные! Как у бомжей, которые металл жгут в лесу! Маштаков видоизменял одни и те же вопросы. Добросовестный мальчик соответственно отвечал на них по-разному. Кораблёв отозвал в сторону оперативников. – Учитывайте, мужики, это ребёнок, который оказался в центре внимания взрослых. Похоже, он фантазирует во многом. Бомж, который курит лёгкий «Русский стиль»? Пф… тринадцать рублей пачка! Я такой только по праздникам покупаю. – Бомж, он на эти деньги, это самое, пять пачек «Примы» возьмёт, – поддержал Маштаков. – Сан Саныч, – следователь взял Борзова за рукав, – я пошёл осмотр писать. Ты озадачь народ. Чего все кучкуются без дела? И протянул руку Маштакову. – Привет, Николаич, мы с тобой сегодня не здоровались. – Привет, Сань.

По дороге на место происшествия заехали за заместителем прокурора. Предупрежденный по телефону, тот ожидал на перекрестке Баграмяна и Космонавтов. Когда машина остановилась, Птицын пересел с переднего сиденья назад, уступая место.

– Да я бы и сзади доехал, Вадим Львович, – для порядка возразил Коваленко.

– Субординация, – улыбнулся замнач криминальной.

У него было паршивое настроение. По концу месяца район оказался на предпоследнем месте по раскрываемости по линии КМ. На вчерашнем совещании в УВД области его отымели, как Мука[66]. Никакие разумные доводы не воспринимались.

– Почему в других районах раскрываемость выше на семь (девять, одиннадцать!) процентов? У них что, нет таких же, как у вас, объективных сложностей?! – Доводы генерала были отработаны годами.

Ответов на них не существовало. Не будешь же прилюдно озвучивать подозрения, что в других районах манипулируют с цифрами, попросту туфтят. Это – табу. Закрытая тема. Можно было сказать, что у нас прокуратура работает жёстко, авансом статкарточки на выявленные преступления не подписывает.

– Значит, не умеете работать с прокуратурой! – последует немедленный ответ.

Короче, уехал он с совещания с предупреждением о том, если завалит девять месяцев, разговор с ним будет короткий.

При этом о существующем начальнике криминальной, полковнике Дмитриевском, никто и не вспомнил, как будто его и не было. Последний год Дмитриевский постоянно бюллетенил. Ходили слухи, что он собирается на пенсию, но пока рапорта от него не поступало.

Это тоже доставало Птицына.

«Не хочешь больше работать, устал, сломался, – по-человечески понятно, двадцать один год в системе отпахал, всё время на оперативной работе, – уйди достойно. А то спрашивают как с начальника, а зарплату получаю замовскую. Не в этом, конечно, дело, не в полутора сотнях разницы, не в полковничьем потолке даже по более высокой должности. Дело в справедливости. Хорошо ещё до губернии не дошла история с побегом убийцы этого, как его… чёрт… ну не важно… Неделя прошла, тишина! Прокуратура-то наша доблестная почему молчит?»

Птицын глянул на Коваленко. Аккуратно подстриженный рыжий затылок того был непроницаем. Несмотря на нерабочее время, заместитель межрайпрокурора оделся официально: костюм, рубашка, галстук.

«Надо будет распить с ним бутылочку коньяку, – подумал замнач КМ. – Хотя он же из непьющих. Интересно, сам завязал или закодировался? Раньше, говорят, хорошо поддавал. Или на рыбалку пригласить? На Святое Озеро? Отношения, безусловно, налаживать с прокуратурой надо. Всё на их подписях завязано, все показатели. Прокурор новый, Олег Андреевич, человек лёгкий… Договориться с ним можно, но непосредственно с милицией работает Коваленко, а его на кривой козе не объедешь. Разве что раз, другой… Возведешь это в систему, возникнет серьёзный конфликт. Ни к чему. К тому же, новый прокурор впечатление временщика производит, которому здешнее прокурорство необходимо для дальнейшего роста. У них такая же система, как и у нас. Такой же дурдом! Нормальному человеку в большие начальники не пробиться».

Коваленко обернулся.

– Вадим Львович, как воспринято личным составом управления задержание Проскурина?

Тон был горделивым, зампрокурора явно ощущал личную заслугу во взятии с поличным взяточника.

– По большому счёту противно, Виктор Петрович. По одному негодяю люди будут делать выводы обо всех. В прикладном смысле мне по барабану. Он следователь, структура друга-ая…

«Мудак он, этот Проскурин, – продолжил про себя Птицын, – Он ещё бы прямо в кабинете у себя брал, и вывеску на дверь кабинета прибил: “Приём взяток с девяти до семнадцати”».

Случай со следователем заставил Птицына лишний раз проанализировать законность тех коммерческих проектов, в которых он участвовал. Чтобы ещё раз сказать себе: «Криминала в них нет». Прямого криминала…

– Виктор Петрович, – замнач КМ оживился. – Короткий анекдот в тему. На двери у врача объявление. «Доктор цветы и конфеты не пьёт».

Коваленко даже не хохотнул ради приличия.

– Вадим Львович, проверил оперативные дела в ОБЭПе[67]. Ничего путного по должностным нет. Что, в городе никто взяток не берёт? Те же врачи?

– Надо работать, – беспрекословно согласился Птицын.

Подъезжали к месту происшествия, за окном мелькали двухэтажные особняки. В большинстве – бесхитростные панельные, но встречались и крутые из розового кирпича, по типу средневековых замков, с башенками.

– Никогда в этом районе не приходилось бывать, – сказал Коваленко.

– Именуемом в народе «посёлком нищих», – продолжил Птицын. – Вот это под черепичной крышей депутата горсовета Завгородней хибарка. Следующий будет – директора Промбанка Буркова Льва Абрамовича. Это директора фирмы «Наяда ЛТД» Катаева. О, какие он стёкла вставил, внутрь не заглянешь… зеркальные… Это так, ерунда, хижина дяди Тома…

– Катаев, он, говорят, напрямую с ОПГ[68] связан? – перебил зампрокурора.

Птицын хмыкнул:

– Сергей Альбертович человек коммуникабельный. С половиной города контактирует. С нужной ему половиной… Такие люди с ним знаются, и не подумаешь.

Коваленко извернулся на своём переднем сиденье, глодал глазами собеседника, казалось, ухо у него торчком встало.

Но подполковник не стал продолжать, пригнул шею.

– Приехали.

К их появлению на место происшествия стянулось много милиционеров. Больше десятка оперов, человек шесть-семь участковых в форме. Все бесцельно кучковались, курили. Рядом с «буханкой» дежурной части на обочине стояла тёмно-зелёная ру-боповская «шестёрка» с тонированными стеклами и антенной.

Птицын и Коваленко выслушали начальника розыска. Борзов докладывал толково, но эмоции его перехлёстывали. Когда он во второй раз матюкнулся, замнач КМ одёрнул его.

– Следи за речью!

Дослушав подчинённого, Птицын сказал укоризненно, но не обидно:

– Вот смотри, Александр Александрович, за что я тебя всегда критикую. Сам оперативно выехал на место, труп отыскал – молодец! Свидетеля важного установил, опять лично сам, молодец.

Но прежде всего ты – руководитель, должен задачи ставить сотрудникам. А сотрудники у тебя бамбук раскуривают. Ну-ка собери всех.

Начальник розыска быстро отошёл, а Птицын для зампрокурора развёл руками. Как бы извиняясь за необладающего стратегическими талантами начальника ОУРа[69].

Милиционеры взяли в круг замначальника КМ. Тот вынул из кармана блокнот, щёлкнул шариковой ручкой.

– Начнём со службы участковых. Участковые с этой зоны есть? Вы – старший участковый? Понятно. На вас – подворный обход. Распределите людей. Не мешкайте, скоро стемнеет, и вам открывать не будут. Учитывайте, какой здесь район. Разговаривайте вежливо, но настойчиво. Интересуют свидетели. Кто видел, как мужик… приметы до вас доведены… Как не доведены? Александр Александрович, доведи под запись приметы преступника… Так вот, нас интересует кто видел, как мужик в районе пятнадцати часов вёл за руку мальчика… Возможно, он и раньше сюда приходил, примелькался… Давайте…

Участковые начали наперебой расспрашивать у начальника ОУР про приметы. Птицын велел отойти им в сторону, не мешать. Сам продолжил.

– Теперь – задача розыску. Начнём с профессионалов МРО.

Сутулов, сколько вас здесь? Все трое? Хорошо. Один поедет в отдел со свидетелем, с мальчиком. Садитесь с ним в ЭКО, делайте фоторобот. Другие двое на «дежурке» езжайте в лес, обойдите опушку. Тут, говорят, много бомжей обитает. А по показаниям мальчика преступник чем-то на бомжа похож…

– Руки у него чёрные, как будто металл обжигал, – вклинился Маштаков.

– Вот-вот, руки, значит, чёрные… Всех бомжей свозите в отдел… Допрашивайте и пусть дежурная часть оформляет их на десять суток… Будем с ними работать по камере. Они все друг друга знают. Надеюсь, прокуратура нас в этом вопросе поддержит?

Замнач КМ обернулся к Коваленко. Тот кивнул.

– Ну вот. Чего дальше? Откуда, Александр Александрович, преступник увёл мальчика?

– От троллейбусной остановки на Зое Космодемьянской. С поворота, – отчеканил Борзов.

– Понятно, там много киосков всяких, магазин там же. Маштаков, тебя одного подняли?

– Нет, Андрей, тоже здесь.

– Где? Не вижу.

– Я здесь, товарищ подполковник, – Рязанцев подал голос из второго ряда.

– Хорошо. Вот езжайте вдвоём туда. Отрабатывайте торговые точки. Задача та же. Установление свидетелей. На чём ехать? А вон Сергей вас на моей машине докинет. Отпустите его сразу назад. Денис Владимирович, управление по организованной здесь в порядке любопытства или…?

Громила Давыдов пробасил обиженно:

– Вадим Львович, какое любопытство…

– Что можете на себя взять?

– Свободный поиск по городу. Он пьяный, вполне возможно шарахается по улицам.

– Согласен. Есть резон… Какие ещё предложения?

– Отработать ранее судимых по половым преступлениям… По развратным действиям – особенно. И «жопников»[70] всех, – зарядил начальник уголовного розыска.

– Какой ты шустрый. Так прямо сразу и отработать… Поручи, Александр, дежурному, пусть вытащит из компьютера эти данные. Проанализируй их сам, в первую голову обращай внимание на проживающих в районе маршрутов пятого и шестого троллейбусов, подходящих по возрасту… Да! Скажи дежурному, пусть поднимет начальника паспортного стола… Как это не послушается? Ссылайся на распоряжение начальника УВД. Не послу-ушается… На тех ранее судимых извращенцев, которых отберёшь, поднимите в ПВС[71] первые формы. Покажите мальчику этому, как его…

– Вове…

– Вот именно.

Птицын потёр загривок, вздохнул.

– Ну что, Виктор Петрович, пойдёмте глянем?

Они гуськом прошли к коттеджу, около которого лежал мёртвый мальчик.

Птицын долго рассматривать не стал, всё и так было понятно.

«Чего душу рвать? У самого такой же пятиклассник. Хоть на улицу не выпускай. А в клетку не замкнёшь. Жизнь бекова. Ну чего вздыхать без толку… искать надо!»

Следователь Кораблёв зажал под мышкой протокол с «дипломатом» вместе. Поздоровался за руку с Птицыным. Сказал, что на пути отхода предполагаемого преступника, который показала собака, обнаружили хороший след обуви, совпадающий с фрагментом, найденным в коттедже. С этого качественного следа эксперт делает гипсовый отпечаток.

– На фотографии у меня плохие надежды. – Пользуясь перерывом, Кораблёв закурил.

Замнач КМ пересказал ему, чем занялись опера и участковые. Следователь слушал. Кивал, соглашаясь.

– Толково.

– Что интуиция тебе подсказывает, Александр Михалыч?

Раскроем мы это преступление? – Птицын находился со следователем в полуприятельских отношениях, связывала работа.

– Не хочу загадывать.

– Должны раскрыть. Обязаны. А то волна по городу пойдёт.

Маньяк! Детей убивают!

Следователь криво усмехнулся.

– Вон она, волна… уже здесь, на лёгком катере примчалась!

Кораблёв показывал правой рукой, в которой дымилась сигарета, в сторону дороги. Там из красной «семёрки» выскользнула шустрая бабёнка в брючках. Почти бегом она приближалась.

– Кто такая? – сквозь очки прищурился Коваленко.

– Это, Виктор Петрович, криминальный репортёр из «Уездного обозрения» Голянкина Вероника собственной персоной.

Прима! Ну я пошёл в дом работать, – следователь не без поспешности удалился.

Корреспондентка примчалась. Запыхавшаяся, улыбка во всё птичье личико.

«Радуется, что первая из их братии», – неприязненно подумал Птицын.

– О как хорошо, и прокуратура здесь! Здравствуйте! – из сумочки Голянкина вытащила блокнотик и карандашик, изготовилась для скорописи. – Вадим Львович, разрешите небольшой экслюзивчик по этому ужасному преступлению для нашей газеты?!

И.о. начальника криминальной прокашлялся. Послать на хрен эту пигалицу нельзя, всё-таки пресса. Распишут потом под орех.

Истолковав молчание подполковника как согласие, Голянкина затараторила:

– Есть ли основания полагать, что убитый мальчик был ещё и изнасилован?

– На этот вопрос ответит вскрытие.

– Но ведь он же раздет, – журналистка ткнула карандашом в сторону детского трупа.

Птицын снова заперхал горлом.

– Это ещё ничего не значит.

– Можно ли говорить о том, что в городе появился сексуальный маньяк-педофил?

– Нет. Один случай не есть система.

– Отрабатываете ли вы версию о том, что данное преступление могло быть совершено убийцей Фадеевым, сбежавшим на прошлой неделе из здания УВД?

«Куда хватила!» – обомлел Птицын и категорично ответил:

– Нет никаких оснований полагать, что это совершил Фадеев.

– Почему? Разве он не опасен?

– Ну-у, – подполковник замялся.

– Всё понятно, – кивнула Голянкина и снова полезла в сумочку, извлекла фотоаппарат. – Можно я сфотографирую труп ребёнка?

– Ещё чего! – не находивший себе всё это время места Коваленко не выдержал. – У него родители есть! Вы о них, уважаемая, думаете?! Спрячьте камеру! Спрячьте, я вам говорю!! И до свиданья. Начальник криминальной милиции вам всё рассказал. Покиньте место происшествия.

Журналистку нелегко было урезонить. Она бывала в разных переделках.

– Я, кажется, не с вами разговариваю!

Коваленко тоже закусил удила.

– Как исполняющий в настоящее время обязанности прокурора города, работой следственно-оперативной группы руковожу я. Поэтому прошу вас, гражданка, удалитесь. Или вас выдворит милиция!

Погримасничав, Голянкина всё же ретировалась в направлении ожидавшей её красной «семёрки». По пути она остановилась, сделала несколько снимков.

Коттедж… группа милиционеров в камуфляже… заляпанный грязью «УАЗик» ГБР.

– Как вы с ней! – крутнул головой Птицын. – Ох, она вас и распишет!

– Так она и вас распишет, Вадим Львович! – в тон ему ответил Коваленко. – Невзирая на ваши реверансы. Это самая па-скудная газетёнка…

– Жёлтая!

– Вот именно! И людишки в неё сползлись как на подбор.

Всякий гад на свой лад! Тьфу!

– Ну да бог с ней! Много чести! – махнул рукой замнач КМ. – Поехали в отдел, Виктор Петрович? Кораблёв следователь опытный, не будем ему мешать.

– Кто с ним останется?

– Борзов. Скоро от групп пойдёт информация, он на месте будет координировать.

– Сможет?

– А куда он денётся с подводной лодки?

Выполнивший свою миссию судебно-медицинский эксперт Никульский, увидев, что Птицын с прокурором подходят к машине, окрикнул их:

– Меня возьмите!

– Какие проблемы, садись. – Птицын залез на заднее сиденье, оставляя дверь открытой.

По дороге Коваленко спросил у Никульского, есть ли признаки совершения с мальчиком акта мужеложства.

Судмедэксперт, пощипывая вислые усы, ответил уклончиво:

– Внешних как будто не видно… задний проход сомкнут… ссадин в области ануса нет… Но знаете, Виктор Петрович, темно уже… плохо видно… Завтра я как следует посмотрю.

– Мазок возьмите из заднего прохода обязательно.

– Сделаю, всё сделаю. Мазок, ногти, волосы, всё… Вот здесь за остановкой меня высадите. До свиданья. Чтоб сегодня нам больше не встречаться!

Сутулов с Ковальчуком от опушки наискось углублялись в лесопосадку. Она просматривалась практически насквозь и была сильно замусорена, то и дело встречались смердящие островки свалок. Было полусумрачно. И то, начало девятого уже, а на дворе сентябрь месяц.

Оперативники понимали, что выполняют работу рутинную, скорее всего бесперспективную.

– Б-божмики, о-они смирные, – рассуждал на ходу многоопытный Сутулов. – О-они н-н-никогда никого не т-тронут.

Юра Ковальчук молчал, покуривал. Слушал, как под ногами хрустят сухие ветки. Думал – опять с этим убийством вернётся домой за полночь, а то и под утро. Алка снова устроит разборку: где был, что делал. Не поверит, что работал. Нет, поверит, завтра весь город узнает, что мальчика убили. Пове-ерит… Позавчера, блин горелый, он капитально прокололся. Из подруг Алкиных кто-то застучал. Увидели в такси с женщиной. Алка разоралась:

«Дома денег нет, ребёнку фруктов купить не на что, а он потаскух на такси катает!» Юра, конечно, в отказ: «Ошиблись твои информаторши, я убийцу сбежавшего разыскивал, в засаде просидел всю ночь». «Почему от тебя духами французскими несёт?» – заорала Алка. Он – морду кирпичом: «Какими духами?» В таких делах никогда не надо колоться. А продавщица эта, Майка, шустрая какая девчонка оказалась. Без комплексов! Единственный минус – активно заинтересовало её, женатый он или нет.

Пришлось соврать, что разведённый. Поверила? Правда и она слукавила. Сказала, будто ей двадцать один год. На следующий день Ковальчук по адресному пробил – двадцать четыре. Какой смысл? Двадцать четыре не сорок два, самый сенокос! С продавщицами, которые на продтоварах, ещё почему можно дружиться – они все проверенные, медицинская книжка у каждой. Хотя и это не гарантирует на сто процентов.

Сутулов остановился, присел около ёлки, ковыряться стал:

– С-смотри, Юр, ч-чё… чёрные г-грузди!

Выпрямился, держа в обеих руках, улыбался.

– Куда они тебе? Выкинь, – Ковальчук поглядывал на Сутулова снисходительно.

«Вот каким я стану через десять лет! Нацепил бушлат ментовский, радуется. Как же, на халяву вырядился, стоху сэкономил. За квартиру, говорит, пятьдесят процентов плачу! А квартира – «хрущёвка» с хайлом, и никаких перспектив улучшить жилищные условия. Из отпуска его вызвали – он и вышел, рад стараться. Как будто так и полагается. Чего в отпуске делал, Володя? За гриба-ами ходил… Три ведра белых привёз! Зимой банку откроет, перед гостями будет хвост распускать – свойские! И это всё? Конечно, хорошо под маринованный грибок рюмку-другую опрокинуть, но не ради же этого живём. Куда-нибудь в отпуске съездил, Володь? К тещё в деревню на сенокос! Ра-адуется… чему радуется? Пенсионную надбавку с мая стал получать.

Шестьсот рублей! Когда обмывали это дело, тысячу просадил.

Нет, рвать из ментуры надо. Чем скорее, тем лучше. Пока всех собак за Фадеева сбежавшего не повесили».

Они прошли посадки, двигались теперь по настоящему природному среднерусскому леску, смешанному. То берёзка, то осинка. Земля сплошь устлана павшей листвой. Жёлтой, багряной, разной. Ступать было мягко.

Вертикальный белый столб дыма от костра увидел Сутулов.

– В-вон они!

К костру подошли с двух сторон. Тут обнаружился целый бивуак. Шалаш, как у Ленина в Разливе. Диван стоял старый, с валиками. Лежанка из нескольких грязных, тощих, будто прессованных матрасов. Посуда в ассортименте – ведра, кастрюли, чайник эмалированный. Всё старое, дырявое, чиненое. Чуть дальше – рабочая площадка и ещё одно костровище. Тут обитатели этого стойбища добывали цветмет, выжигая проволоку из украденных проводов. Тут же грудой лежали сплющенные жестянки из-под баночного пива, их тоже принимают в скупках, правда, по бросовой цене.

– П-привет, б-родяги! – Сутулов привычно осматривался.

Бомжей оказалось двое. Один был экипирован в китель и брюки от дембельской парадки, выброшенной за ненадобностью. Второй – в искусственной короткой шубе, модной лет двадцать назад. Оба грязные, как черти. Потому как у костра всю дорогу, а с водой здесь напряжёнка, издалека таскать приходится. Вода у них идёт на насущные самые нужды. Попить и пожрать сготовить.

– Чего у вас тут такое варится вонючее? – Ковальчук крутнул в закопчённом котелке торчавшей разводягой.

Зацепил кусман тянучего, в жёлтых плёнках мяса. Соображая, оглянулся назад. Там где шли тоже, помнится, смердело.

Под ёлкой темнела чёрная, липкая, зелёными мухами облепленная собачья шкура.

– Б-бобика в-варите? – засмеялся Сутулов и вдруг признал одного из бомжей. – А-альберт, т-ты что ль? А-а-а я д-думал, д-дезертир к-какой…

Бомж в парадке одобрительно заржал, показал коричневые гнилушки зубов. Появление ментов заранее не обещало для них ничего хорошего. Без дела по лесу шляться мусора не будут, особенно те, которые из отдела убийств.

Альберт Моржов с ними весной познакомился, когда у периметра приборостроительного завода труп убитого бомжа отрыли. Их всех тогда, бродячих, сволокли в спецприёмник, на полные десять суток законопатили. Перепало ему… До сих пор почки болят. А может и не от того, чего на людей служивых напраслину возводить, спать-то приходится постоянно на земле, а она, матушка, холодная. Хорошо хоть разобрались тогда, злодея нашли, а их на волю отпустили.

– Привет, товарищ майор! – отозвался Моржов и снова оскалился, будто и впрямь радостно ему.

– В город ходил сегодня? – спросил Ковальчук.

Он шёл вокруг костра, искал наветренную сторону.

– Я не ходил, болею. Саня вон ходил, металл сдавал…

Ковальчук велел второму, в шубе:

– А ну шапку сыми.

Тот торопливо стащил драную лыжную шапочку. Голова у него была острижена чудовищно. Как бы перья недощипанные торчали среди белых проплешин.

– Кто тебя красиво так подстриг? Кореш, что ли?

– Не, я ему не доверяю. Я сам – себя.

– Ну ладно, кто ещё тут из вашей братии в округе обитает?

Быстро говорите!

Бомж Моржов вытащил из бокового кармана кителя оранжевую пластмассовую коробочку, раскрыл, корявыми пальцами с неправдоподобно круглыми и толстыми больными ногтями выудил из-под резинки сигаретку. Взял из костра тлевший прутик, прикурил.

– Летом много тута было разного народу. А щас порассосались. За оврагом Валерка Губа живёт. Точно…

– Давайте собирайтесь с нами, – Ковальчук брезгливо отмахнулся от забрунжевшей у самого носа жирной блестящей мухи. – Проводишь к Валерке.

– Али случилось чего, товарищ майор? – Моржов второго приглашения не дожидался, стал собираться.

– М-мальчика в к-коттеджах у-убили, – сказал Сутулов.

– Мальчика?! – ужаснулся бомж в шубе. – Да за что же?

Опера промолчали. Бомжи сноровисто собрались. Моржов кинул взгляд, полный сожаления, на своё благоустроенное стойбище.

– Эх! Разорят всё, пока сидеть будем. Мы не при делах, товарищ майор. На такое злодейство не способны. Ну пойдёмте что ли, а то погода портится…

Начинал накрапывать холодный дождь. Первые крупные капли со стуком упали на листья.

Участковому Муравьёву для подворного обхода нарезали чётную сторону улицы Кленовой. Он сразу пальцы позагибал, получилось семь домов. Район для него чужой, сроду он тут не бывал и никого не знал. Работа предстояла муторная, набившая за много лет оскомину. Но Муравьёв настроился серьёзно. В таком случае туфту гнать нельзя. Бог накажет!

В калитку первого дома майор барабанил минут пять. Стучал так настырно, потому что знал – есть внутри человек. Когда подходил, видел, как занавеска колыхнулась. Чего же не открывает?

«Может, ребёнок… боится. Взрослые не велели чужим отворять, вот он и затихарился. Или взрослый из тех, что связываться не желают».

Участковый постучал ещё, потом вышел на середину улицы, чтобы в доме увидели, что он в форме.

«Хотя преступник при желании по-любому нарядится!»

Когда уже собрался к следующему особняку переходить, лязгнули запоры. Женский голос спросил с тревогою:

– Кто там?

– Старший участковый инспектор майор милиции Муравьёв.

Разрешите вам несколько вопросов задать, ага?

– Мы не вызывали милицию.

– Я не по вызову. У вас тут неподалёку, в недостроенном коттедже мальчика убитого нашли, ага. Мне надо с вами побеседовать.

– О господи! Но я ничего не знаю.

– Откройте, я только задам несколько вопросов и пойду дальше.

– Нет, вы знаете, без мужа я не открою.

– А во сколько муж ваш появится?

– Ну может быть, через час.

– Хорошо, я тогда через час к вам и зайду.

Неудачное начало не обескуражило майора. Нормальная рабочая ситуация. При подобных обходах никто милиционеру на шею не бросится. Тем более люди здесь проживают зажиточные, которым есть чего бояться.

К тому, что его подняли вечером, он тоже относился спокойно. Работа такая! Муравьёв сразу прикинул – полтора часа на обход, полчаса ещё, чтобы справку по проделанной работе отписать. Короче, к десяти домой вернётся. Вряд ли что ещё сегодня участковым поручат. Вот опера, те до самого утра промудохаются.

«Эхе-хе-хе, хрен с ним со временем, был бы результат!»

Муравьёву поменьше двух лет оставалось отработать до полной пенсии. Он не торопил время. На судьбину не жаловался, не пытался, как молодёжь нынешняя, три яйца сразу в одну руку ухватить.

А чего такого? В сорок пять уйдёт на пенсию. Пенсия – три, три сто. Работяга, тот на заводе до шестидесяти вкалывает, и пенсию ему тысячу двести отжалеют. Много ли их доживает до шестидесяти? А в сорок пять мужик ещё в силе. Можно и для себя пожить. На работу, само собой, нужно будет устраиваться.

Есть у него пару приличных мест на примете. Зовут люди. «Приходи, Анатольич», – говорят. Умный трезвый мужик в дефиците.

Старший участковый Муравьёв ведал себе цену. В службе он один такой остался, старожил. Остальные – пацаны, год-два работают. Если уж кто пять отмотал, этот в опытных ходит, в начальники примеривает. Хо! – и начальник службы, и оба его зама в своё время стажировались у Муравьева. Относятся, правда, они к нему по-людски. Почти всегда. Дурдома бы ещё поменьше. Всяких там совещаний, учёб, на которых ничему путному не учат, приказы только зачитывают. Из-за совещаний этих рабочий день рваный получается. К половине девятого надо в отдел прийти, потом только на участок. Днём у участкового свободное время, в компенсацию за часы вечернего приёма граждан. Но на вечер в опорный пункт сразу не поедешь, в семнадцать ещё одно совещание в отделе. Тащишься туда через весь город. Хорошо если знакомый встретится, подвезёт. А так с двумя пересадками – сорок минут. Ко второму дому он подходил только, а за глухим забором уже собачина забрехала надсадно. Муравьёв машинально правого кармана брюк коснулся, где у него ПМ лежал. Сыромятным ремешком за кольцо в рукояти к поясу прилаженный. Пес ярился, цепью громыхал. Послышались шаркающие шаги. Не спрашивая кто да что, человек отворил калитку. Оказался он мужиком в трико и в десантной майке. Грудь, плечи у него диким чёрным волосом поросли, как у орангутанга. Бровастый, ряшистый. Поддат заметно. – Чего надо, майор? – Старший участковый майор милиции Муравьёв. Разрешите вам несколько вопросов задать? – На улице? Заходи в дом, майор. Чего мнёшься? – Собачка у вас там серьёзная. – Проходи, я придержу. В прихожей Муравьёв увидел на вешалке несколько камуфлированных бушлатов, на погонах одного было по три больших защитных звезды. «Хороший домик себе вояка отстроил», – участковый оглядывался. Непривычно просторная по обычным меркам кухня, квадратов шестнадцать, наверное. Хозяин зашёл, указал на стул. – Садись, в ногах правды нет. Муравьёв присел, определил на колени потёртую офицерскую сумку. – Выпьешь со мной? – мужик бултыхнул бутылку «Графини Уваровой», в которой ещё оставалось на треть. – Не могу, на службе.

– Было бы предложено. Чего хочешь? Муравьёв рассказал про найденного в брошенном коттедже на соседнем порядке убитого мальчика. По мере его краткого рассказа хозяин смурнел лицом, набитые жёстким волосом мясистые ноздри раздулись. – Как ты так спокойно говорить про это можешь, майор? Я Афган прошёл, а мёртвых детей… Погодь, успокоительного приму… Мужчина хорошо плеснул себе в стакан и сразу выпил. Закусил вилковой капустой. – Я сам там никогда не хожу, майор. Я по Хвойной проезжаю, там сухо всегда, а вот Кирюха мой бегает каждый вечер. Щас мы его на допрос поставим. Кирилл! Кирилл, иди, отец зовёт! Участковый вздрогнул от иерихонского рыка хозяина. – Выпить отказываешься, так может чайку? – Если не трудно. – Давай без интеллигентских расшаркиваний, майор. Чего тут трудного? Чашку чаю для тебя сделать трудно? – хозяин, покачиваясь, наливал из заварного чайника через ситечко в чашку. Не замечал, что проливает на стол. В дверях кухни возник рослый парень в спортивном костюме. С такими же широкими, как у хозяина, бровями, сросшимися на переносице. Он глядел с осуждением. – Кирюш, присядь, сынок, – хозяин шлёпнул ладонью по сиденью стоявшего рядом с ним стула. – Я постою, – сдержанно ответил парень. – Говори скорей, батя, а то у меня уроков много на завтра. – Да чего я-то? Напутаю ещё. Вот товарищ майор тебя сейчас расспросит. Муравьёв в очередной раз предварил свои расспросы сообщением про обнаруженный труп ребёнка. Парень посерьёзнел, насупился. Отвечал вдумчиво. Летом каждый вечер в девять часов он действительно делал трёхкилометровую пробежку по лесу. С наступлением учебного года – только по выходным. Маршрут его пролегал мимо того недостроенного коттеджа. Там постоянно играют пацаны маленькие… Бомжи? Нет, не видел. В лесу их много. А на стройке не видел. Пьяные кампании? Тоже нет. Тут вообще такой район. Спокойный, малолюдный…

– Тише! – хозяин вдруг цыкнул на них, поднял указательный палец.

Участковый с Кириллом замолчали, посмотрели на него.

Мужчина прибавил громкость на двухкассетном магнитофоне.

Из колонок «Филипса» истово загрохотал Коля Расторгуев:

Дождь стал накрапывать сильнее, и Давыдов включил дворники. Резина противно заскрипела по стеклу. За рулём начальник РУБОПа поуспокоился. Получившийся бесконечным день измотал его.

…Задержание с поличным следователя Проскурина, долгая колготня в прокуратуре, козни адвоката, обыск в кабинете у Проскурина, обыск дома у него…

Закончили в семь, хотели сразу разбежаться, завтра день лёгким тоже не получится. Но в машине по рации услышали про криминальный труп ребёнка. На перекрёстке развернулись и покатили с Комаровым в обратную сторону, к месту происшествия.

Никто бы им из начальства слова не сказал, не появись они там.

Явно девятилетний мальчик убит не в результате разборок преступных группировок. Но Давыдов и Комаров были местные, у них имелись дети примерно такого же возраста. Спокойно отвалить по домам «рубоповцы» не смогли.

Оба были идейными ментами, вышли из уголовного розыска, работа на улице была им хорошо знакома. И хотя на задержание преступника дежурная часть сориентировала экипажи всех наружных служб – ППС, охраны, ГИБДД, их барражирование лишним не будет. У всех – и у «пэпээсников», и у «овошников»[73] – эта задача окажется одной из многих, основные рабочие проблемы поглотят ее.

А экипаж рубоповской «шестёрки» нацелен сейчас только на поиск детоубийцы. Приметы хорошие, со свидетелем повезло.

Давыдов медленно ехал по длинной улице писателя Чехова, тормознул около пивного ларька. Мужиков вокруг пивнухи кучковалось немного, меньше десятка. Обстановка спокойная.

– Пойдём, Паш, вон того проверим, – начальник РУБОПа повернул ключ в замке зажигания, заглушил двигатель.

Среднего роста, не парень уже, мужик за тридцать в синей спецовке, худощавый, загорелый, заартачился.

– В чём дело?! Нет у меня с собой документов… Чё, комендантский час в городе ввели?

Давыдов обглядывал его. Царапин, ссадин на лице, на руках нет.

– Чегой-то такое? – он грузно присел, ногтем поскрёб по коричневому пятну на брючине, в самом низу. – Не кровь?

– Какая кровь? – оторопел мужик. – Эт краска… Да чё вам надо?

– Паша, запиши его данные и пробей по паспортному, – велел Давыдов Комарову.

Старший опер, коренастый, смуглый, похожий на метиса, цепко взял мужика под локоть.

– Пройдём к машине!

Начальник РУБОПа стоял под моросящим дождём. Глядел, как через амбразуру ларька пожилой, морщинистый дядька принимает у продавщицы тяжёлую кружку с пивом. Давыдов почти не употреблял спиртного, а к пиву вообще был равнодушен, но тут вдруг ему отчаянно захотелось сделать несколько крупных глотков «жигулёвского». И чтобы вливалось оно внутрь непременно через пену, которая будет бесшумно оседать и лопаться на краю толстого гранёного стекла.

После того как утром Проскурин взял деньги, а они соответственно взяли его, Давыдов не мог отделаться от ощущения, что он вывалялся в говне.

Весь месяц, когда велась разработка, информацию по которой получил он лично (готовую её слили в службу собственной безопасности), Давыдов надеялся, что Проскурин образумится и врубит заднюю. Вспомнит о себе, о семье, о маленьких ещё совсем детях, о старых родителях на Украине, в городе Фастове.

Но Проскурин не оставлял своекорыстного замысла. При каждой встрече напоминал Боровкову, что расследование по уголовному делу близится к концу, и надо что-то делать, как-то решать вопрос. Когда Боровков спросил его: «Сколько?», Проскурин легко ответил: «десять». Он говорил на эту тему мало, но и того, что наговорил (понятное дело, Боровков ходил на каждую встречу «заряженным»[74]) в совокупности с взятием с поличным хватало для доказывания его вины.

Те четыре с лишним года, которые Проскурин проработал в милиции, Давыдов регулярно общался с ним. Приятельских отношений между ними не было никогда, но всегда они здоровались, могли при случае переговорить на незначительные темы.

Оба были футбольными фанатами, болели за «Спартак».

До выслуги Проскурину оставалось лет пять, с учётом законченного высшего военного училища и службы в армии на офицерских должностях.

Теперь всё шло псу под хвост!

В ходе разработки взяточника Давыдов отчётливо понимал, что он только выполняет возложенные на него законом и ведомственными приказами обязанности, что Проскурин зарвался, что про него давно говорят в управлении, что берёт он сырым и варёным, и есть ещё несколько информаций на него, которые при необходимости тоже можно подтянуть к возбужденному сегодня прокуратурой делу.

Но всё равно ощущение того, что он разрабатывает собрата, пусть и ставшего ментом по случайности, грызла. Проскурин был в том же звании, что и он – майор. Давыдов знал, что не изменит утверждённого сценария. Не скажет Боровкову, чтобы тот бросил играть в стрёмные, но похоже, понравившиеся ему игры.

И уж тем паче не предупредит об опасности самого Проскурина.

Как сегодня утром остро хотелось начальнику РУБОПа, чтобы Проскурин послал подальше скользкого Боровкова с его десятью «штуками» и дал бы ему папкой из кожзаменителя по башке. Но Проскурин аккуратно и деловито положил протянутую ему пачечку пятисотенных в свою папку, сжал её под мышкой.

Там же в папочке у него лежали билеты на киевский поезд, приобретённые в предварительной кассе.

«Ребят, вы чего? Я сотрудник милиции», – жалко пискнул Проскурин, когда его взяли под руки.

Обмирая от жуткой мысли, что привычный мир для него рухнул безвозвратно.

Когда приехали домой к Проскурину с обыском, половина его, округлостью форм напоминавшая мужа, щекастенькая, заканчивала собираться в дальнюю дорогу.

– Гош, это ты?! – закричала она из дальней комнаты, когда хозяин, заскрежетав в личине замка ключом, отворил входную дверь. – Умница, что пораньше пришёл! Помоги чемодан закрыть…

Через несколько секунд ей предстояло узнать, что чемоданы набитые эти им теперь без надобности. Что мужу надо спешно паковать другие вещи, с собой в камеру…

«Никто силком не заставлял его брать взятки!» – отрубил Давыдов и, не разбирая дороги, по лужам пошлёпал к машине.

– Ну чего, правильно назвался? – спросил он у Комарова.

– Всё так, – кивнул старший опер.

Отпущенный дядька в синей спецовке, бубня, побрёл к пивнушке. На полпути обернулся – огромный Давыдов тяжко усаживался на водительском месте.

– Паш, как бы нам по камере с Проскуриным поработать? – спросил начальник РУБОПа, трогаясь.

– Не знаю, Денис Владимирович. Он же в «бээс» сидит.

– Может, под легендой вояки человека к нему сунуть? Вояки, они тоже как «бээсники» катят… – Давыдов коротко посигналил ехавшему во встречном направлении знакомому.

– У меня ни один «эксперт»[75] на военного не потянет, – усмехнулся Комаров. – Все «синие»[76].

– Плохо, Пал Викторович. Пора обзаводиться агентурой интеллигентной.

– А ОСБ нам никого не подкинет?

– Не смеши. Откуда в «гестапо» «камерники»?

– Денис Владимирович! Смотри! – Комаров прилип к боковому стеклу.

По пешеходному переходу через дорогу пьяный мужик за руку вёл маленького мальчишку.

– Пацан – один в один как убитый! – старший опер открыл дверцу, скакнул на асфальт, не дожидаясь, когда «шестёрка» полностью остановится.

Ростом, худым сложением, вытянутым затылком, светлыми волосиками и даже ярким китайским свитерком – синим с красным – мальчик действительно походил на того, чей труп нашли в недостроенном коттедже. Но не только это сходство насторожило опера. Мальчишка шёл не по своей воле, мужик тащил его.

Комаров перегородил им дорогу.

– Милиция! Мужчина, это ваш мальчик?

Мужик тщетно попытался сфокусировать глушеный взгляд на лице опера.

– Чё те надо, нерусский?

Паша больно сжал ему предплечье, мужик сразу ослабил ладонь, и мальчик выдернул свою ручонку.

– Парень, этот дядька кто тебе? Отец?

Мальчик замотал головой:

– Нет, он меня попросил его до дома отвести…

– Паша, ты глянь! – начальник РУБОПа за щетинистый подбородок повернул голову мужика к Комарову. На щеке у пьяного ярко алело несколько параллельных царапин.

– От ногтей, Владимирыч?

Давыдов почувствовал, как внутри у него обвально тряхнуло.

За многие годы оперативной работы он уверовал в свой фарт.

Иногда на полную шару преступников брали!

Комаров отработанным приёмом загнул мужику ласты за спину, накинул на запястья браслеты, защёлкнул.

– Больно, бля!

– Потерпишь.

Огромный, как вставший на задние лапы медведь, Давыдов присел на корточки. Показал мальчику удостоверение. Объяснил, что ему нужно будет ненадолго съездить в милицию, откуда его потом отвезут домой.

– Родителям позвоним.

– У нас нет телефона! – Мальчик попался не из пугливых, на предложение согласился охотно.

Усадив мужика на заднее сиденье, к левой двери, которая, как у всех оперативных машин была намертво заблокирована, Комаров ещё раз оглядел задержанного.

По приметам почти сходилось, причёска только не такая, этот – лохматый.

– Что куришь, зёма? – опер обхлопал карманы у пассажира, вытащил пачку «Петра».

Дорогим «Русским стилем» здесь не пахло.

– В отделе разберёмся, чего он чужих детей на улицах хватает!

С места начальник РУБОПа резко дал по газам.

Маштаков с Рязанцевым второй час под дождём обходили длинную вереницу киосков, начинавшуюся от самого поворота с Чехова на «Зою». Новость о том, что неподалёку в коттеджах нашли убитого мальчика, уже облетела коммерческие ларьки, поэтому оперативники почти везде обходились без вводных разъяснений.

Все опрошенные продавщицы работали сегодня днём, как раз в то время, когда перед их прилавками преступник за руку уводил убивать девятилетнего Антона Синицына. Никому не запомнилась такая пара.

Они и рады были помочь, но не могли. В павильоне «Магны» оперативникам предложили чаю, те не отказались. В заставленном до потолка коробками тесном кутке разместились с трудом.

Разбитная, под сороковник, Женя с нарисованными бровями, с плохо замазанным синяком на скуле, в трико в обтяжку крыла убийцу в бога и в душу.

– Да моя бы воля! Я бы такого! На дитя беззащитное руку занести! Найдите обязательно эту тварь, мальчишки!

Маштаков осторожно, боясь обжечься, отхлёбывал из солдатской алюминиевой кружки, невесть как оказавшейся в гражданском киоске.

В голове его взбудораженные роились мысли.

«Ни один нормальный человек, реально столкнувшийся с таким изуверским убийством, не проголосует в пользу отмены смертной казни. Только рафинированные столичные хлюсты в стремлении показать себя умнее остальных… Какого хрена нам Совету Европы в рот заглядывать? Своего ума нет, давайте на лучших друзей американцев посмотрим, у тех в большинстве штатов – смертная казнь! Все доводы противников смертной казни легко кроются. Любимый ими исторический анекдотик этот про то, как в средневековые времена преступника вешают, а в это время в толпе карманники работают… Во-первых, кто это видел? Во-вторых, и в главных, вешают не за карманную кражу, за злодейство посерьёзнее, и в толпе во время казни людей не режут. Карманы – не смертельно!»

– Хозяева у тебя «чёрные»? – поинтересовался Маштаков у продавщицы Жени.

Та кивнула:

– Аслан. А то не знаете? У него по городу много точек.

– Слышал. Не обижает?

– Ты про бланш? – Женя пальцем с обломанным ногтем, покрытым алым лаком, указала на скулу. – Не-э-э, это сожитель приголубил.

– Ревность?

– Е-э-эсли бы… ему уж из-за пьянки не до ревности. У него давно – на пол шестого из-за пьянки-то… Деньги на самогонку выбивал.

– Чего живёшь с ним? – Миха поставил на угол стола дымящуюся кружку. – Спасибо за чай, Евгения.

– Так другого нет. Ты вот меня замуж не возьмёшь? – продавщица откровенно кокетничала.

– С чего ты взяла? – принял её игривый тон Маштаков.

Опера вышли из тёплого прокуренного нутра павильона под секущий дождик. Как и ожидалось, результат обхода получился нулевой.

– В отдел на троллейбусе поедем? – спросил Рязанцев.

– Если хочешь, такси возьми… Ап! – Маштаков перепрыгнул через лужу.

– Осторожней, Николаич, обрызгал! – возмутился Андрейка.

– Эй! Товарищи сотрудники! – распахнув дверь павильона, окрикнула продавщица «Магны».

В жёлтом, электричеством освещённом прямоугольнике дверного проёма фигура её казалась девически стройной.

– Запала она на тебя, Николаич, – подколол напарника Рязанцев.

– Ты молодой, в жизни ничего не понимаешь. Женщина со всеми удобствами. И выпить, и закусить тут же. Ладно, вернёмся, узнаем, чего она хочет.

– Я пить не буду, Николаич.

– А кто тебя, салагу, спрашивает?

Женя зябко ёжилась на сентябрьском свежем ветерке.

– Тут такое дело, мужчины. Я вспомнила… Тамарка, сменщица моя, рассказывала… На той неделе к ней в киоск один сунулся. Предложил в кино сниматься за деньги. Десять тыщ посулил.

Она послала его подальше…

– Чего так? Десять тысяч – деньги хорошие! – Маштаков подобрался, учуял интересное.

– Да он чмошный такой был и пьяненький, – Женя сморщилась презрительно.

– Как он выглядел? Приметы?!

– Она не рассказывала. Мы посмеялись, да и всё… эко дело!

Придурок какой… мало их?

– Адрес её знаешь? – Миха вытащил из заднего кармана брюк мятый блокнотишко.

– Адреса не знаю, а как дойти объясню. Она тут рядом живёт, в желтых двухэтажках. Чехова перейдёте, третий дом вглубь по правому… да, по правому ряду. Первый этаж, середняя дверь.

Вторая, что ли, квартира…

– Как фамилия сменщицы?

– Тамарке-то? Плетнёва была…

– Спасибо большое, Евгения. По вечерам Тамара дома? Застанем мы её сейчас?

– Куда ж она денется от двоих своих спиногрызов? Один совсем маленький…

Тамара Плетнёва открыла дверь, не спросив кто там, и испуганно ойкнула, увидев на пороге двух незнакомых мужиков.

Торопливо сжала на груди ворот ситцевого халатика, надетого на голое тело.

– Милиция, – успокоил её Маштаков, демонстрируя удостоверение в раскрытом виде. – Вы ведь Тамара Плетнёва?

– Да-а. А что случилось?

– К вам несколько вопросов. Разрешите войти?

– Пожалуйста. Только у меня неубрано. Бардак у меня. Проходите на кухню.

Закрывая входную дверь, Тамара высунулась в подъезд.

Маштаков заметил её беспокойство.

– Ждёте кого-то?

– Да Серёжка, паршивец, загулялся… Сказала, чтоб в девять был дома… За уроки ещё не брался… На улице темнотища какая…

– Где он под дождём может гулять?

– Они в подъезде в седьмом доме, поди, сидят.

– Седьмой дом это который?

– А вон – угловой, через двор! – Тамара показала в окошко.

– Понял где? – Миха обернулся к Рязанцеву. – Иди, Андрей, приведи пацана, пока мы тут переговорим.

На кухоньке, давно требующей ремонта, на двухконфорочной плите в баке кипятилось постельное бельё.

– Стираться затеяла, – словно оправдывалась хозяйка.

Протерев полотенцем сиденье, она поставила перед Маштаковым табурет.

В десять вечера в кабинете замначальника КМ собрались подвести первые итоги. Стульев всем не хватило.

– Михаил Николаевич! – обратился Птицын к Маштакову. – Ну чего вы с Рязанцевым как чужие стоите. Принеси пару стульев из соседнего кабинета.

– А-а-а, – отмахнулся Миха, – потом обратно тащить…

За приставным столом друг напротив друга расположились прокурорские – Коваленко и Саша Кораблёв. Перед каждым стояли кружки со свисавшими через края ниточками от «утопленников» – одноразовых пакетиков с чаем. Угощая гостей, Птицын не забыл об иерархии. Коваленко чашка досталась солидная, с надписью «БОСС», а Кораблёву – калибром поменьше, щербатая.

«Ну следаку сам создатель по такому делу велел сидеть в ментуре до упора, а зампрокурора давно бы уж мог с чувством честно выполненного долга отправиться в лоно семьи. Какой от него прок? В ориентировку его и так включат, в числе первых, с инициалами даже».

Так подумал Маштаков, но сразу поправил себя: «Мишка, ты не объективен, ты просто злобствуешь… Забыл, что ли – когда сам в его должности был, работал до победного. И колол, и допрашивал. Землю рыл. Потом с операми отмечали раскрытие».

– Давайте по порядку доложите о выполнении поставленных задач. Только по сути, воды не лейте, – Птицын обвёл красными глазами присутствовавших, остановился на Сутулове. – МРО, вам задача ставилась собрать в лесу бомжей…

– Ч-четыре че-еловека, з-значит, з-задержали… С-сейчас их д-деж-журка оформляет по у-указу[77]…

– Чего интересного говорят?

– Н-ничего… П-похожих н-нет…

– Фоторобот со слов мальчика составлен, как понимаю, – замнач КМ вертел в пальцах серый листочек с исполненной на струйном принтере физиономией – скуластой и низколобой.

Почти у каждого из собравшихся имелся аналогичный листок. Маштаков свой сразу запихал в карман. Субъективный портрет, выполненный на основании показаний девятилетнего фантазёра, доверия у него не вызывал.

– Фоторобот размножить и немедленно раздать всем постам. Завтра с утра отдать в газеты и на телевидение. Исполнение – на МРО! – Птицын наговаривал обязательные мероприятия.

Никто из присутствующих не припомнил бы случая из своей практики, чтобы по фотороботу в средствах массовой информации был установлен преступник.

Зампрокурора Коваленко веско вставил слово:

– Нужно будет гарантировать вознаграждение за достоверную информацию.

Птицын моментально согласился, как будто Коваленко, подобно матросу Родриго де Триана с мачты Колумбовой «Пинты» узрел берег неведанного допрежь континента.

– В обязательном порядке, Виктор Петрович!

Перешли к мужику, которого с улицы Тимофея Павловского притащили «рубоповцы». В отделе он начал быковать, пришлось его урезонивать. По объяснениям мужика выходило, что, будучи сильно бухим, он испугался, что не дойдёт до дома с дружеской попойки и попросил незнакомого мальчика выступить в роли поводыря. Клялся-божился, что ничего дурного в отношении ребёнка не замышлял. Исцарапанное лицо объяснял падением в кусты.

– Козлов Валерий Фёдорович, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого гэ рэ, ранее судимый по двести шестой второй[78], холостой, работает на экскаваторном, проживает… – со сложенной в несколько раз бумажки считывал Давыдов.

Козлова негласно показали единственному свидетелю, мальчику Вове. Тот категорически заявил, что это не тот дядька, который увёл Антона.

После воспитательных мероприятий Козлова выставили в коридор и велели ждать. Несмотря на то, что Козлова не опознали, вопрос с ним решён до конца не был. «Рубоповцы» резонно посчитали: пусть следователь прокуратуры определяется, нужен он или нет.

Через полчаса примерно хватились, ан Козлова на месте нет.

И через КПП не выходил он, собака. Стали искать по коридорам, обнаружили на втором этаже, где «обэповские» кабинеты, настежь открытое окно.

– В окошко вылез, нехороший человек! – закончил начальник РУБОПа, вроде даже с юморком.

– Что-то часто в последнее время из милиции стали люди убегать, – Коваленко сквозь очечки в стальной оправе строго посмотрел на Птицына.

Тот выбил пальцами по столу «Спартак – чемпион», покривился и сказал:

– Денис Владимирович, ваше упущение, вам и исправлять.

Езжайте за Козловым.

– Съездим через полчасика. Как раз он до дома успеет добраться.

Маштаков прикинул: «Маловероятно, что вот так – пальцем в небо наткнулись на убийцу, который начал отлавливать в городе похожих друг на друга мальчиков. Просто нагнали конкретной жути на мужика, вот он и сделал ноги. Хотя, пускай на него действительно следователь посмотрит. Фамилия-то подходящая у него… Козлов!»

Свое направление представлялось Михе куда перспективнее. Так и подмывало влезть, но он дисциплинированно ожидал, пока его поднимут. Нетерпеливый же Рязанцев фигурально бил копытом – горячо дышал в затылок, шумно возился у встроенного шкафа.

– Ну давай, Михаил Николаевич, порадуй хоть ты нас, – Птицын посмотрел на Маштакова.

– Установили мы, это самое, одного чёрта, – Миха заглянул в листок, – Есефьев Иван Кириллович, ранее судимый… Живёт на «Рассвете». Интересен тем, что предлагал продавщице одной в павильоне «Магна», фамилия её, это самое, Плетнёва, сниматься в кино… Тоже за десять тысяч, как у нас. Павильон этот – как раз на повороте на «Зою», откуда мальчика увели.

Приметы сходные, но по «первой форме»[79] свидетель наш, Вова, его не признал. Не похож, говорит… Правда, на «первой форме», это самое, пятилетней давности фотка.

– Есефьев за что судим? – спросил Кораблёв.

– Сто пятьдесят восьмая, вторая[80]. Прописан на «Рассвете», там, по ходу делу, и проживает. Он, это самое, на этой остановке постоянно обитал, в этом году семь раз на него там «пэпээсники» протоколы по сто шестьдесят второй[81] составляли. Ещё интересно, что периодически он покупал поштучно в киоске дорогие сигареты. Это я к сомнительной детали в Вовиных показаниях про «Русский стиль».

– Перспективное направление, – выпрямился заместитель прокурора.

Голос его теперь прозвучал живо.

– Но ведь свидетель по паспортной форме не опознал? – Кораблёв вертел в руках незажжённую сигарету.

И сам ответил на свой вопрос.

– Фотка старая…

Птицын протянул руку:

– Дай посмотреть!

Маштакову к столу было не подойти, он передал картонку паспортной формы Петрушину, сидевшему крайним. Опер уставился на прямоугольник чёрно-белой фотографии, в трудном размышлении шевельнул вислым смоляным усом.

Замнач КМ нетерпеливо пристукнул по столу.

– Петрушин, потом рассматривать будете, давайте сюда!

Прежде чем дойти до него, «первая форма» побывала в руках Коваленко и Кораблёва.

– М-да, – неопределённо высказался Птицын, пуская карточку в обратный путь, – морда дебильная. Предложения?

Маштаков переступил с ноги на ногу.

– Машину дайте, Вадим Львович, мы с Рязанцевым сгоняем на «Рассвет». Притащим этого Есефьева. Если нету его дома, установочку проведём. И фотографию может посвежее надыбаем. Делов, это самое, на полтора часа.

– Какие проблемы, берите Палыча и езжайте.

– У Палыча – бак сухой, – встрял всезнающий Борзов. – Может, на «Ниве» съездим? Я за руль сяду.

– Не развалитесь по дороге на запчасти? – засомневался зам начальника криминальной.

– Шибко гнать не будем.

– Тогда раньше утра вас не дождёшься. Всё. Борзов, Маштаков и Рязанцев едут на «Рассвет». РУБОП возвращает на базу своего беглеца. МРО дожидается здесь. Остальные – отдыхать, утром чтоб без опозданий. Я ничего не забыл, Виктор Петрович?

Заместитель межрайонного прокурора выдержал паузу, потом сказал с деловым видом.

– Мне кажется, ещё стоит позаниматься с киоскёршей, которой предлагали в кино сниматься. Фоторобот с ней тоже составить. И вообще пусть она здесь будет, под рукой… Предъявите ей Есефьева для опознания. Только процессуально. Я так понимаю, ещё не факт, что это он. Это ведь пока умозаключения?

Миха хотел сказать, что у продавщицы Плетнёвой – маленькие дети, зачем тащить женщину на ночь глядя, кто её потом обратно повезёт, но волевое решение начальством уже было принято.

– МРО займётся. Съездите на машине дежурной части.

Сутулов схватился за блокнот:

– М-михаил Н-н-николаевич, п-погоди… А-адрес у неё к-к…

какой?

Маштаков продиктовал по памяти.

Птицын направил пульт дистанционного управления в сторону телевизора, стоявшего в самодельной допотопной стенке из ДСП[82], – обязательный атрибут кабинетов провинциального милицейского начальства среднего звена.

После сухого щелчка появилось изображение. Вертлявый, довольный жизнью, весь в мелких кудряшках очкастый Укупник разудало удивлялся:

В раздолбанной «Ниве» уголовного розыска водительским сиденьем служил обычный деревянный ящик. Не всё время, конечно… последний месяц. Поэтому рослого Борзова едва было видно из-за баранки. Замок правой передней двери поломался гораздо раньше, из-за чего Маштакову, усевшемуся на командирском месте, пришлось привязывать её веревкой.

– Главное, тормоза сделали! – Борзов повернул ключ в замке зажигания, двигатель забубнил невнятно.

Больше пятидесяти километров в час машина не ехала. На одном светофоре начальник розыска проскочил на мигающий жёлтый, на следующем нахально полез под красный. Чудом не зацепив выкатывавшую на перекресток приземистую «бээмвуху».

– Ну его на фиг, Сан Саныч! – всполошился Маштаков, – Я ещё пожить хочу.

– Не мохай, я профессионал!

Миха осуждающе вздохнул. Год назад профи Борзов на служебной машине сбил пенсионера-велосипедиста. Причинив ему тяжкий вред здоровью, попросту – сложный перелом ноги. Материал в прокуратуре удалось замять, даже дело не возбудили, но строгача начальник УР заимел. Да и возмещение вреда дедову здоровью встало ему в копеечку. Расплатился сполна, чем и избежал жалоб и огласки.

Месяца три потом он не садился за руль и не пил вообще, даже пива. К Новому году отошёл от стресса, вернулся к прежним нормативам.

В рассеянном дальнем свете фар мелькнули две девичьи фигурки, перебегавшие проезжую часть. Короткие юбки, голые белые ноги.

Начальник розыска стукнул по рулевой колонке, отрывисто рявкнул сигнал.

– Шляются по ночам, потом изнасилование заявляют! Дяденька, помоги!

Суеверный Миха, боясь сглазить, настраивал себя, что всё получается слишком просто, что они сусонят пустышку.

«С другой стороны, какое совпадение! И пацанам, и продавщице предлагали сниматься в кино. За одинаковую сумму – десять тысяч рублей. Сколько кинорежиссеров с одинаковыми проектами толчётся в Остроге на одном пятачке? Пять? Десять?

Не-ет, информация цветная!»

Маштаков прикрыл глаза и сразу увидел длинненькое вялое детское тельце, вытянутый затылок, мокрые косички светлых волосков, жуткие рваные раны на виске, на темени, пористую от мацерации кожу маленьких ладошек.

«С-сука! Рвать! На куски рвать таких ублюдков! Сто пудов пи-дор!»

Миха полез в карман за сигаретами, торопливо закурил. От первой затяжки побежала вкруговую голова, в желудке засосало противно. До ужина сегодня дело не дошло. Как и до звонка домой.

«Танюха, наверное, уж на измене вся, думает, я снова закружился. Надо, на-а-адо было прозвониться, предупредить. Девчонки спят давно… Опять отца не дождались».

В возникшей по дороге паузе то, что принято называть совестью, стало грызть Миху нестерпимо.

После тридцати счётчик стал щёлкать гораздо быстрее, чем раньше. Только вот вроде Новый год был, который он проспал в тяжёлом похмельном сне, а уж сентябрь месяц на дворе, очередной Дед Мороз скоро в ворота постучит. «Откройте дедушке!»

Летом кто-то между делом поинтересовался у Маштакова, в каком классе учится его старшая, Даша. И он не смог ответить сразу, пришлось загибать пальцы. «Так, она восемьдесят седьмого года рождения». Раньше ведь интересовался её учебой, в первых классах редко, но ходил на родительские собрания. Теперь всё. Из того, что можно назвать косвенной помощью дочери в учёбе, это случай, когда её учительница по английскому обратилась за помощью. Сына её посадили за кражу. Миха договорился со следователем, и англичанке Дашкиной устроили свидание в отделе. Ещё передачки от неё передавал в неприёмные дни.

За год у Даши по иностранному языку впервые получилась пятёрка. В связи с чем Миха похвалялся Лёхе Титову, какой он чуткий и заботливый папаша.

Паскудно совсем сделалось на душе у Маштакова. Жизнь проходит мимо, дочки растут практически без него. Что они вспомнят потом? Детские воспоминания, они самые яркие, всю жизнь преследуют.

До сих пор вот Миха помнит, как в первом классе, желая видеть в сыне круглого отличника, даже за четверку страшно ругала его мать. Криком кричала, до истерик доводя его и себя.

Безусловно, то была гипертрофированная форма материнской любви, она хотела ему только добра.

«И родителей месяц почти не навещал! Обижа-аются они…»

Оправдывая себя, Миха мысленно истово твердил, что он занимается нужным делом. Ради людей, ради девчонок своих едет в ночь на дышащей на ладан машине с водителем-камикадзе, голодный, издёрганный. В поисках ублюдка, который куском бетона размозжил голову маленькому мальчику.

И не вина, а беда его, что работа эта чёртова поломала ему судьбину. Деформировала, сожрала. Раньше же он был домашним, почти ручным.

Подъехали к железнодорожному переезду. Микрорайон «Рассвет» находился в десяти километрах от города. В советские времена здесь стояла войсковая часть, которую в народе почему-то называли «дикой дивизией», по городу катались её «ЗИЛы» и «Уралы» с госномерами с буквами «МЮ».

Ещё здесь при коммунистах в семидесятые годы отстроили цех электромеханического завода, какое-то вредное химическое производство.

Под это дело в бывшей деревне Погорелки в рекордные сроки для рабочих гальванического производства были воздвигнуты несколько десятков блочных пятиэтажек со всеми удобствами. С городом микрорайон связывало регулярное автобусное сообщение, девятый маршрут.

С перестройкой, демократизацией и приватизацией оборонная промышленность захирела. Войсковая автомобильная часть, в которой трудилось много жителей «Рассвета», в одночасье была расформирована. И в микрорайон пришла настоящая беда. Работы не осталось никакой. Один за другим позакрывались магазины, детские сады, почтовое отделение, клуб, поликлиника. Наиболее жизнеспособные индивидуумы семьями и поодиночке переехали в город, освоились там. Взамен им, в пополнение к оставшимся слабым, покатившимся под горку, быстро спивающимся прибывал из города люмпен, по дешёвке засадивший жильё.

– Который тут «семь-бэ»? – начальник розыска грудью налёг на руль, выглядывая таблички на домах.

Улица в микрорайоне была одна – Ленинградская.

– Я по дежурству выезжал недавно на-а-а кра-ажу в «пять-а», – зевая, с заднего сиденья подал голос Рязанцев. – Он рядом со школой. Этот, что ли? А вон мужик идёт, давайте спросим!

У ночного поддатого прохожего получили информацию.

Оперативная «Нива», переваливаясь, поползла по ухабам и рытвинам в обратную сторону, к переезду.

– Приехали!

Борзов заглушил двигатель. Маштаков уже выскочил, массировал затёкшую ногу. Вслед за ним, наклонив вперёд «командирское» сиденье, вылезал Андрейка Рязанцев.

У искомого дома «семь-бэ», панельной трёхподъездной пятиэтажки, горел одинокий фонарь. Частично освещая неприглядное строение, двери в подъездах которого отсутствовали.

Не доставало и стёкол в окошках подъездов. Оконные рамы в некоторых квартирах были заколочены фанерой. На первом этаже в угловой квартире горел свет. Голая лампочка на плетёном шнуре озаряла убогое нутро загаженной кухоньки.

– Тридцать пятая квартира, третий подъезд, второй этаж, – быстро вычислил Борзов, – пошли.

Рязанцева на всякий пожарный оставили внизу под балконом. Звонок на двери не работал, Маштаков с Борзовым замолотили в два кулака. Скоро послышались шаркающие шаги, испуганный женский голос спросил: – Кто? – Откройте, милиция! Есефьев Иван Кириллович здесь проживает?! Начальник УР заорал так громко, что Миха прикрыл ухо. Лязгнул металлом замок, дверь со скрипом отворилась. Измученное лицо стоявшей на пороге худенькой женщины выглядело обреченным. – Зде-есь… Это мой сын… На естественный вопрос «А что случилось?» у неё не хватило сил. – Он дома? – переход Борзова с ора на шёпот усилил зловещую картину ночного вторжения. Женщина только кивнуть смогла. – Разрешите, – начальник розыска и старший опер, оттеснив хозяйку в сторону, решительно шагнули в квартиру. Привычно разошлись по разным комнатам. – Здесь он! Спит, – Борзов щёлкнул выключателем в «зале». Миха быстро присоединился к нему, озираясь по сторонам. Раньше обстановка в жилище, судя по всему, была приличной – стенка «Русь», мягкая мебель, люстра с полусотней стеклянных, под хрусталь, подвесок. Теперь на всём лежала печать необратимого запустения. В пустой практически стенке стояли лишь разнокалиберные чашки и рюмки, в книжном шкафу на одной полке осталось десятка два потрёпанных книжиц с полуоторванными обложками. Сплошь классика. Тургенев, Некрасов, Чехов Антон Павлович. То, что невозможно продать или обменять на самогон-вино. На продавленном диване, уткнувшись ничком, похрапывал утлый скверно пахнущий человек. Одна рука его свисала как плеть. – Смотри, Сан Саныч, – Маштаков опустился на корточки рядом с диваном, приподнял эту вялую безволосую руку. По тыльной стороне кисти змеилась глубокая царапина. – Свежая! И ещё здесь!

Миха перемещался мягко, почти неслышно, обретя молодую, забытую пластичность. Как когда-то на ринге.

Он подхватил с пола потрёпанную джинсовую курточку – единственный предмет гардероба, от которого Есефьев успел освободиться, перед тем как рухнуть на лежанку. Борзов за локоть развернул опера под свет единственной, не мощнее семидесяти пяти ватт, лампочки.

– Кровь, Саныч! И на другом рукаве!

– Во сколько ваш сын вернулся домой? Где он был вечером? – начальник УР рывком обернулся к хозяйке.

Та стояла, прислонившись к дверному косяку, плакала. Она уже поняла, что беспутный её сын, её ненаглядный Ванечка натворил что-то плохое. Она ещё не знала, насколько страшно было деяние рук его.

Не были пока уверены в своём попадании в десятку и милиционеры. Они боялись спугнуть удачу.

– Приблизительно час тому назад он вернулся из города, – ответила женщина.

Борзов удовлетворённо кивнул, ещё одно подтверждение.

Как раз хватает времени, чтобы пешком добраться из Острога до «Рассвета». А Маштаков отметил, что говор у хозяйки нездешний, не окающий; и ещё, что говорит она правильно, грамотно говорит.

«Учительница» – предположил он, сопоставляя с увиденными в книжном шкафу произведениями русских классиков.

– Позови-ка Рязанцева, – велел Михе начальник розыска. – Пусть молодой у женщины объяснение отберёт.

Борзов резонно торопился задокументировать отсутствие алиби Есефьева. Объяснение, конечно, не процессуальный документ, опрашиваемый не предупреждается об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, но фиксация на бумаге значит немало. К ней потом можно апеллировать при дальнейших встречах. «Вы же говорили! Это ваша подпись!»

И в суд в качестве свидетеля можно заявить сотрудника, которому человек давал пояснения под запись.

– Андрей, поднимайся! – Маштаков с балкона крикнул напарника.

Борзов тряс за плечо Есефьева, голова у того замоталась, он замычал. Потом медленно, не соображая после короткого пьяного сна, обернулся.

И сразу в мутных, заплывших жёлтым гноем глазках его плесканулся животный ужас. Он всё понял, увидев золотозубый притворно добродушный оскал коротко стриженого незнакомого мужика. Есефьев отсидел трояк за кражу, мента узнавал на раз. «Он, сука», – определил Маштаков по первой реакции подозреваемого. – Проснулся, Иван? – Борзов был в образе своего в доску. – Поехали с нами на пару часов в отдел. – Что он натворил на этот раз? – отважилась наконец спросить хозяйка. – Подрался, – легко ответил начальник УР. Миха подошёл к женщине. – Как вас зовут? – Елизавета Григорьевна, – у женщины студенисто дрожал подбородок. – Елизавета Григорьевна, это самое, соберите одежду сыну. Чтобы переодеться. Следователь изымет у него эту, видите, она в крови. Маштаков не стал говорить матери Есефьева, чтобы она дала и сменку нижнего белья. То, что при обычной драке не изымаются трусы, ясно даже непосвящённому в тонкости криминалистики. – Ещё, это самое, паспорт его дайте, – вспомнил Миха. Есефьев стоял, покачиваясь, в середине комнаты, на свезенном вытертом паласе. Борзов помогал ему, вернее, напяливал на него, застамевшего, джинсовую куртку в многочисленных бурых помарках. Безо всякой медико-криминалистической экспертизы был понятен характер образования большинства из них. Брызги от ударов по окровавленной поверхности! Начальник розыска, взяв за предплечье, повёл Есефьева на выход. За ним двинулся с пакетом, в который хозяйка сложила вещи сына, Маштаков. Рязанцеву ещё предстояло записать объяснение матери подозреваемого. – Телефон следователя ей дашь. Только не говори, что следователь прокурорский, – тихо сказал Миха Андрейке. – А какой у него телефон? – Два шестьдесят один тридцать пять, салага.

Сто лет назад это был его, Маштакова, номер телефона.

На улице с лица начальника розыска в момент смыло добродушную маску.

– Ну чё, пидор, жить хочешь?! – свистящим шёпотом вопросил Борзов.

С прекрасно понятной для судимого Есефьева интонацией блатного беспредельщика.

В полутьме черты лица подозреваемого были почти неразличимы, но Миха физически ощутил, как дрожат у парня губы, щёки, как всего его заколбасило. Опер понял, что Есефьев сейчас заорёт благим матом на весь микрорайон.

– Сан Саныч, ну его! – Маштаков придержал закипавшего начальника. – Отъедем подальше, тогда базарить будем.

Борзов резко толкнул Есефьева к машине, тот спиной ударился об кузов.

– Лезь, гнида, на заднее сиденье! И не дай боже чехлы мне запачкаешь! Урою!

Миха закурил, унимая колкий озноб.

Вновь перед глазами всплыло виденное вчера вечером. Вялое тельце убитого мальчика, не полностью сомкнутые веки его глаз, за которыми – тусклый блеск мёртвых роговиц.

Маштаков делал большие затяжки, голова у него кружилась.

Настоящий следователь, опер, прокурор не должен видеть в преступнике личного врага. Сколько глупостей через это выходит, сколько судеб переломано, ментовских и подследственных.

Сохранить сейчас холодную голову было практически не по силам. Даже по трезвянке.

Через долгих десять минут из подъезда выскочил Рязанцев.

По лестнице он мчался через две ступеньки. И всё равно получил втык.

– Уснул что ли, молодой?!

Миха глянул наверх. В окошке второго этажа, на кухне, в подсветке включённого в прихожей света виднелся скорбный силуэт. Мать провожала в казённый дом сына. Оставалась одна во всём мире. В квартире Маштаков разузнал у неё, что они беженцы из Душанбе, приехали в начале девяностых, когда русским там стало невмоготу.

Когда от микрорайона отъехали с километр, Борзов резко дал по тормозам, прижимаясь к бровке. Оставил ближний свет.

Миха вышел, наклонил своё сиденье, освобождая дорогу. Андрейка Рязанцев вытаскивал наружу слабо упиравшегося Есефьева. – Это не я! Я не виноват! Начальник розыска обежал «ниву» спереди. Распахнувшаяся куртка открыла жёлтые ремни сбруи, на которой крепилась оперативная кобура. Дарёная, итальянская, из которой торчала рукоять табельного ПМ. Борзов легко оторвал Есефьева от Рязанцева и саданул задержанному в ухо. Маштаков сделал шаг вперёд, звук удара не понравился ему. Слишком всё по-взрослому получилось, на поражение. А не для того, чтобы парализовать волю. Есефьев висел на вытянутой руке Борзова. Если бы не рука эта, он бы рухнул на асфальт, растёкся по нему амёбой. Миха подумал на полном серьёзе: «Может, и впрямь грохнуть его здесь. Расколоть и грохнуть. И никаких тебе следствий, и никаких тебе судов». Есефьев рыдал, слёзы, сопли липкие – всё вперемешку. Ещё – кровь из разбитого уха. – Не убивайте! Я всё расскажу!

На третьем этаже, в рубоповском кабинете Саша Кораблёв с опером Комаровым резались в нарды. Коротая время в ожидании застрявшей на «Рассвете» группы.

Табло настольных электронных часов показывало «01:47».

На сегодня все возможные мероприятия по убийству мальчика Антона Синицына были проведены. Птицын распустил личный состав, кроме МРО. Кораблёв оставался в управлении, здравым смыслом руководствуясь. Закон подлости, он ведь как гласит – только до дома доедешь, поешь, в койку ляжешь, и в этот момент непременно дёрнут. «Александр Михалыч, тут гуся привезли интересного. Чего с ним делать?» Нет, лучше конкретно определиться.

Паша Комаров сидел со следователем за кампанию. Кроме того, профессиональный сыскной интерес в нём бродил. Притащат мужики с района интересное чего или только зря машину в два конца прогоняют?

От кофе и курева во рту было мерзко, а в висках звенело тонким зуммером. Результат поднявшегося артериального давления.

Кораблёв отгонял накатывающие мысли о том, что у него завтра… нет, уже сегодня «стражный» срок по Бурмистрову. С девяти утра начнут названивать тётки из спецчасти СИЗО в канцелярию, диктовать секретарше телефонограммы от гиппопотама.

«Подпишет, наверное, Петрович перечисление авансом с учётом этого ЧП? Раньше ведь без проблем подписывал. А в последнее время чего-то зажимать меня стал. По взятке вот дело не доверил, Васе отдал…»

В действительности Саша знал ответы на свои риторические вопросы. Озадачивался ими сейчас по инерции. Мнительный Коваленко стал видеть в нём соперника. Особенно с приходом нового прокурора, с которым Петрович не сошёлся характером.

Новому прокурору Трелю Олегу Андреевичу Саша искренне удивлялся. Подобного лёгкого отношения к работе со стороны начальства ему не приходилось встречать за все шесть лет работы в прокуратуре. Каждую пятницу после обеда, а то и с утра пораньше Олег Андреевич уматывал на выходные в Подмосковье к семье, которую до сих пор не перевёз в начале лета полученную квартиру.

«Трёхкомнатную – в элитном доме на Коммунистической!

Сто метров жилой площади! И по ходу дела, старую сдавать не собирается. Других за такое с работы выгоняют, а ему хоть бы хны».

У самого Кораблёва, в тридцать лет проживавшего с родителями, жилищная проблема стояла остро. Надоели опека, нравоучения и навязчивое желание его женить. Ни тебе выпить с друзьями, ни тебе барышню привести на ночь.

Большинство текущих дел новый прокурор переложил на зама, при этом не выказывая полагающегося чувства благодарности. Наоборот, на редких, собираемых от случая к случаю оперативках язвительно подкалывал Коваленко, укорял за несущественные мелочи.

Неудивительно, что Петрович стал огрызаться и вести в коллективе крамольные разговоры. У Кораблёва пока хватало ума и осторожности только поддакивать неопределенно.

В следствии Трель, выходец из арбитражного суда не рубил совершенно, обвиниловки подписывал не читая.

«Ещё дело закончил, Саша? Молодец! Сшил-то как красиво».

Говорили, что своему крутому взлёту прокурор обязан родственнику жены, занимавшему высокий пост в Генеральной.

Точкой соприкосновения с новым руководителем у Кораблёва стала любовь к автомобилям. Оба были фанатами, за баранку сели задолго до совершеннолетия.

Правда, Саша рулил по доверенности на отцовской «девятке», а Олег Андреевич – на «Renault Logan 1.4» девяносто восьмого года.

В августе перед уходом в отпуск прокурор отправил на Кораблёва представление в областную. Чтобы поставили в резерв на должность заместителя прокурора.

– Засиделся ты, Александр Михайлович, в следователях, – добродушно говорил прокурор, радушно протягивая подчинённому бело-синюю коробочку «Парламента».

Саша взял дорогую сигарету, поднёс зажжённую зажигалку шефу, прикурил сам.

– Не хочется из города уезжать, Олег Андреевич, – сказал. – У меня родители пожилые. Да и город у нас хороший.

– Почему обязательно уезжать? – удивился Трель. – Не исключено, что вскоре у нас место зама освободится. Виктору Петровичу да-а-авно пора на самостоятельную работу. А то он уже комплексовать начал по поводу своей недооценённости. Тебе не кажется?

Кораблёв не смог промолчать, поддался, слишком заманчивое предложение было сделано.

– Есть немного…

– Ну вот видишь!

«Эх и прижучит меня утром Петрович за пропущенный срок!

Повод какой ему даю! Не подпишет перечисление. Обвинительное только наполовину набрано».

Паша Комаров пятый раз подряд выиграл. Кораблёв отодвинул доску, потянулся, зевая.

– Непруха! Когда там Борзов с «Рассвета» вернётся? Связь с ними есть?

– Не-а, – мотнул стриженой головой «рубоповец», – ихняя «Нива» без рации. Кофейку заделать, Александр Михайлович?

– Сколько можно? Сердце скоро выскочит!

Молча закурили. Все темы уже переобсудили. Сил на разговоры не оставалось. Саша давно понял, что водки ему нынче выпить не придётся, – утром на работу, где дел по самый кадык. Нельзя будет даже придавить до обеда на массу, компенсируя бессонную ночь.

В последнее время после ночных бдений его стало сильно колбасить. Не то что раньше, когда хватало здоровья на всё – на работу, на вино и на девчонок. Нет, шесть лет на следствии по нынешним меркам лишку.

«Как раньше люди по двадцать годов следователями мантулили?»

В коридоре послышались голоса и тяжёлая, от многих ног дробь шагов. Саша стряхнул пепел в фаянсовую пепельницу в виде маленького унитаза («рубоповцы» любили всякие приколы) и подошёл к двери.

По длинному полутёмному коридору в их направлении быстрым темпом двигалось несколько фигур. Силуэты некоторых различались более-менее отчётливо.

Первый человек семенил в очень неудобной позе. Заведённые назад руки его были стянуты на запястьях ремнем. Шедший следом высокий Борзов, подцепив одним пальцем за этот ремень, тянул его кверху. От боли в выворачиваемых суставах человек вынужден был очень сноровисто переставлять ноги, почти бежать. Голова его была наклонена, носом он практически чертил по полу.

Разглядев Кораблёва в конце коридора, начальник розыска выкрикнул, голос у него при этом взвился в запредельную высь:

– Александр Михалыч, вот он, сука! По дороге раскололся!

Во всех подробностях!

По хлюпающему тону, по горящим глазам его Саша подумал сперва, что Борзов вдетый. Но когда тот приблизился вплотную, вталкивая в кабинет семенящего тщедушного лохматого человечка, запаха спиртного не ощутил.

Маштаков с Рязанцевым вошли следом. Миха был тоже заметно возбуждён, сразу уселся на стул в углу, закинул ногу на ногу. Рывком переложил ноги по-другому и ладонью стал тереть себя по коленке. Что-то хотел сказать, но не справился с задрожавшими губами, махнул только рукой. Крепыш Рязанцев был мрачен.

Следователь разглядывал затравленно озирающееся существо, согбенной позой похожее на горбуна Квазимодо, только много меньше калибром, чем у Гюго. Левое ухо у него было рассечено, кровь натекла за шиворот тёртой джинсовой куртки.

– Развяжите его, – сказал Кораблёв.

Сумрачный Рязанцев потянул за конец ремня, стягивающего руки задержанного. С первого раза затянутая на совесть петля не поддалась. Опер, матюкнувшись, сильно дёрнул за узел вверх, человечишко вскрикнул от боли.

– Молчи, гондон! – рявкнул на него Андрейка.

Задержанный пораспрямился. В лицо он никому не смотрел, глазки его рыскали. На подбородке и на щеках плешками топорщилась редкая щетинка, похожая на неряшливые перья.

С розданным по постам фотороботом Есефьев имел мало общего, разве что низкий лоб. А с описанием мальчика так вообще практически ничего не билось. Вместо обещанной Вовой модной причёски со сведёнными «на нет» висками и затылком – сальные лохмы.

– У-уверены? – с запинкой Саша спросил у сыщиков.

Царапины на руках и тёмные забуревшие пятна на обшлагах джинсовки задержанного он, ясный перец, разглядел уже.

Начальник розыска большим пальцем ткнул Есефьева в бок, под рёбра.

– Ну-ка, педрила, расскажи всё гражданину следователю как нам рассказывал! Быстро!

Задержанный шлёпающе заглотил воздуха, будто нырять собрался. Когда губа у него отогнулась, на мокрой красной изнанке её мелькнула белая язвочка стоматита.

– Я хотел… хотел только потрогать его… А он не дался, за… закричал… И ещё это… царапаться стал…

Есефьев, жалко оправдываясь, показывал Кораблёву покарябанную руку. Ища в следователе защиту от оперов. Сильно морщился, жалея себя.

– Дальше! – Борзов изобразил замах.

– Не надо! – дёрнулся подозреваемый, закрывая лицо. – Я ж говорю… всё… как на духу… гражданину с-следователю… Рассказываю… как на духу… Он царапаться стал, мальчишка, мне камень под…подвернулся… Я ударил один раз… Я не хотел… Только чтоб он отцепился хотел…

– Сколько раз ударил?!

– Больше… больше одного… Три или пять… Не считал…

– Потом? Что потом делал?!

Резко поднялся в своём углу Маштаков, дёрнул щекой, как подмигнул. За локоть увлёк Сашу в сторону выхода.

– Михалыч, выйди на коридор!

Кораблёв прошёл с ним. Опер прикрыл скрипучую дверь.

– Сань, займи полста до зарплаты. Я, это самое, отчалю, наверное… Дальше без меня давайте… Всё здесь ясно… Мрошники сопроводят до задержания…

Саша внимательно посмотрел на приятеля.

– Николаич, ты чего в натуре? Давай не будем развязываться! Потерпи! Завтра пятница, посидим по-человечески… в «Магнате», а?

Маштаков отшагнул в сторону, некрасиво ощерился, напоказ выставил прокуренные неровные зубы.

– Я те не пацан, чтоб меня учить… понял, ты?! Зажал полтинник, так и скажи: «Я зажал».

И быстро зашагал прочь, практически побежал. На середине коридора запнулся за полуоторванный вздыбившийся клок линолеума. Пару шагов пропрыгал с ноги на ногу, восстанавливая равновесие. Яростно при этом матерясь.

Кораблёв вернулся в кабинет сумрачный.

– Чё он психует? – вопросом встретил его Борзов.

– А я знаю? – следователь развёл руками. – Сан Саныч, приглядели бы за мужиком. Понимаешь, о чём я?

Начальник розыска повёл подбородком, указал Рязанцеву на дверь.

– Андрейка, догоняй своего старшого. Ежели он домой намылился, поезжай с ним. Хотя…

Рязанцев ушагал упруго.

«Хотя, если Миха решил выпить, он любого надзирателя вокруг пальца обведёт, самого ушлого, а всё равно надерётся», – мысленно продолжил неоконченную фразу Борзова Саша.

Есефьев всё время этой длинной паузы, в которой он выпал из эпицентра внимания, озабоченно пальпировал своё разбитое ухо, скорбно разглядывал испачканные в крови подушечки пальцев. Даже понюхал их.

– Что у тебя с мордой? – спросил Кораблёв.

Подозреваемый опасливо покосился на шумно отхлебывающего кофе из чашки начальника розыска и прогнусавил:

– А-а-а… эт-та я упал по пьянке… вчера… Нет, позавчера…

Саша взялся за телефон, наморщил лоб, припоминая нужный номер. Задача перед ним стояла не из лёгких. Надо было реально обеспечить подозреваемому право на защиту. Есефьев задерживался по «сто пятой – второй», по делу, которое будет рассматривать областной суд. Признание без адвоката гроша ломаного не стоило. Протокол допроса подозреваемого с таким признанием в случае последующего отката Есефьева можно было повесить на гвоздик в отхожем месте.

– Сан Саныч, отведи его в МРО. Я через пять минут подойду. С адвокатом вот только решу. Дежурный машину выделит, если я договорюсь? За адвокатом съездить…

– Какие проблемы, Александр Михалыч? – начальник УР сделал большие глаза, не потерявшие яркой аквамариновой расцветки даже при скудном электрическом освещении.

Кораблёв придвинул к себе телефонный аппарат и задумался. В принципе, возможных кандидатур было только две. Первая, которая пришла в голову – Инга Стрельникова, бывшая его пассия. Которая не умеет отказывать ни в чём. За ней даже машину посылать не придётся, на такси примчится за свои деньги.

Инга поможет, но помощь её придётся потом отрабатывать. И от этой мысли Саша ёжился. Возобновлять отношения с адвокатессой ему не хотелось. Стрельниковой было полных тридцать два, и она жутко комплексовала, оттого что к запредельному для девушки возрасту ни разу не побывала замужем.

«Начнёт ныть, за Советскую власть агитировать… Зажигалки дорогие дарить, галстуки шёлковые… Звонить каждый вечер… С таким трудом отвязался. Ну её!»

Вторым претендентом Кораблёв держал эмвэдэшного отставника Щеглова Рудольфа Руфовича. На пенсию Щеглов ушёл с должности старшего следователя. Специализировался на расследовании ДТП. В своё время был наставником взятого с поличным Проскурина. О Щеглове тоже люди говорили, что брал он сырым и варёным. Но по умному, не зарываясь, благодаря чему сумел дослужиться до майорских погон и полной пенсии.

Кроме того, у Щеглова имелась справка психиатра о нахождении на учёте после давней афганской контузии.

Руфович был мужик дисциплинированный и работящий. За два года адвокатской практики он конкретно приподнялся за счёт своей природной непривередливости. Когда начинал, коренные адвокаты смотрели на него с презрением, как на юродивого. «А-а-а… Рудик-Пряник! Чего он может, сапог?» Теперь Щеглов рулит на новенькой «десятке», компьютер себе приобрёл навороченный, от клиентов у него отбоя нет.

После трёх длинных гудков трубку сняли. Баритонистый мужской голос почти дикторским тоном, как будто и не со сна, произнёс:

– Алло.

Саша подмигнул разливающему по чашкам кипяток Комарову и стал витиевато извиняться за ночной звонок. Потом перешёл к сути проблемы.

– Выручайте, Рудольф Руфович! Горю, как «Боинг»! Буду должен!

– О чём вы говорите, Александр Михайлович? – обиделся Щеглов. – Такое дело! Конечно я помогу, тем более вам. Вы знаете, как я к вам отношусь. Родственники у этого… э-э-э… гражданина имеются?

Адвокат Щеглов отменно владел профессией «дояра машинного доения». Не гнушался ходить по родственникам арестованных клиентов.

– Не знаю пока, – честно признался Кораблёв. – Если и есть, то вряд ли платежеспособные. Он такой… бомжовского вида…

– Разберёмся, Александр Михайлович. Через какое время мне выходить на улицу? Адрес мой знаете? Записывайте…

Наскоро выхлебав полчашки кофе, Кораблёв зажал под мышкой «дипломат» и направился к двери.

– С Козловым-то чего дела-ать? – позевывая, спросил Комаров.

– Да пусть по «мелкому» оформят, – махнул рукой Саша. – Чтоб тебе ещё раз за ним не гонять. Мало ли что…

Чтобы окончательно удостовериться в том, что убийца – действительно доставленный Есефьев, надо было с ним предметно потолковать с глазу на глаз. Без оперативников.

Беседа с подозреваемым развеяла остатки сомнений. О самооговоре, родившемся в результате физического воздействия, не могло быть и речи. В своём достаточно связном рассказе Есефьев упоминал такие детали, которые не могли успеть внушить ему по дороге ни начальник розыска, ни его орлы. А отдельные моменты опера вообще не знали.

Он сообщил, что мальчика звали Антоном, правильно назвал место, где они с ним пересеклись. Рассказал про второго мальчишку, который отговаривал Антона идти с ним сниматься в кино в недостроенных коттеджах. Верно объяснил маршрут их движения. Правильно описал внутренности коттеджа.

– …там лестница не в притык подходит… Прыгать надо…

О самом моменте убийства Есефьев старался не говорить, скомкать его пытался, как большинство убийц, с которыми Саше приходилось работать. За шесть лет их наберётся, наверное, под сотню.

Осторожно, чтобы не спугнуть, Кораблёв выспросил про мотив убийства.

По действующей премудрой судебной практике осудить человека, если не установлен мотив его действий, невозможно.

В прошлом году в их области, в Константинове, на границе с Московской губернией, один бандит в баре из «акаэма» наповал уложил другого и ещё одного братка ранил. Доказухи было выше крыши – свидетели, оружие изъяли… Полный джентельменский набор, в общем. А вот пресловутый мотив установить не удалось. Сам бандит молчал, спрятавшись за дарованной ему Конституцией статьей 51. Установить, что они были ранее знакомы с убитым и раненым, не удалось. А незнакомые люди не могли иметь личных неприязненных отношений. При первом направлении в суд убийце вменили мотив «хулиганский». Но в суде, а дело рассматривал суд областной, где каждый судья воображает себя сапёром на минном поле («А вдруг жалоба будет? Под Верховный суд работаем! А ну как кассация изменит приговор или не дай бог вообще отменит?»), хулиганский мотив не прокатил. Не установили товарищи судьи умысла на грубое нарушение общественного порядка. Дело вернулось на дополнительное расследование. Во втором подходе следователь вменил убийство по найму. Заказ по версии следствия был сделан неустановленным лицом, но и это не прошло.

Короче, бандита по убийству оправдали, осудили только по двести двадцать второй за автомат и за боеприпасы, дали два года реально, поболе года из которых он уже отсидел. Практически сразу после вступления приговора в законную силу бандит вышел на волю по УДО, условно-досрочно. Сейчас на поверхности был сексуальный мотив, но Есефьев отрицал намерение изнасиловать мальчика. – Нет-нет, Александр Михайлович, – выспросив у Кораблёва имя-отчество, он повторял их, как заклинание. Видел в рассудительном следователе щит от оперативников. В принципе, так и задумано было. Избитая схема, давно ставшая классикой. Вопрос, почему же тогда мальчик оказался раздетым, заставил Есефьева вилять. Саша отвердел лицом, раздул ноздри, в голосе его появился металл. Этого хватило. – После… после того как он умер… я захотел потрогать его за… за попу… Детское детсадовское слово дико прозвучало из смрадных уст убийцы. Кораблёв одобряюще кивнул, боясь гримасой или резким непроизвольным движением спугнуть. – …Брюки его я кинул туда же… под плиты… Не нашли? Я далеко под плиты закинул… Я покажу… Саша сразу сделал зарубку: «С утра, не затягивая, надо ехать на «показ». С адвокатом, под видеокамеру. Пока он тёплый». – Трусы? Не знаю, где трусы… Не-ет, с собой не брал… Зачем мне? Пожалуйста, Александр Михайлович… Меня… меня уже обыскивали… Кораблёв обратил внимание, что Есефьев, невзирая на опьянение, стресс и три года отсидки, изъясняется достаточно грамотно, без матерных слов-связок, без эканья и мемеканья… – Образование, какое? Незаконченное высшее… С третьего курса педагогического ушёл… Не совсем сам… Отчислили за академическую задолженность… Саша встал, без желания закурил, потянулся. Посмотрел на часы, было пятнадцать минут четвёртого. Приоткрыл дверь и крикнул через тамбурок в сопредельный кабинет: – Владимир Борисович! Кто-нибудь подойдите!

Сразу возник Сутулов. За ним в проёме, с сигареткой во рту, с поднятым воротом джинсовки, приблатнённый стоял Ковальчук.

– Юра, посиди с этим, – Кораблёв рукой мотнул себе за плечо.

– Н-ну, ч-что? Он? – старший подразделения по раскрытию убийств смотрел с надеждой.

– Он, – кивнул Саша. – Ставьте Маштакову литр за раскрытие.

– М-маштакову, – ревниво мотнул большой головой Сутулов. – Н-нас п-п…послали в лес за б-бомжами… П-послал бы нас П-птицын на «З-зою», м-мы бы т-также вышли…

– Ладно, Володя, не это главное. Главное, раскрыли сразу.

Приведите понятых из спецприёмника. Только трезвых и с местной пропиской.

– В-валер, д-давай, – Сутулов обернулся к Петрушину.

Тот в своей манере – не сразу, как бы подумав – поднялся со стула.

– Без проблем.

– У-утром на п-п…показ надо б-будет ехать, Александр Мих…

Михалыч, – утвердительно сказал Сутулов.

Дальше пошла-поехала техническая работа. Прибыл в полной экипировке адвокат Щеглов. При малиновом галстуке. Над карманом пиджака у него висел на «крокодильчике» бейдж с собственной цветной фоткой и надписью «адвокат Щеглов Рудольф Руфович». Пару минут переговорив с подозреваемым с глазу на глаз, он позвал следователя. Приступили к допросу.

Протокол получился обстоятельным, на пять страниц. Саша тщательно прописывал детали.

«…сняв с мёртвого мальчика брюки и трусы, трусы были в виде плавок, тёмно-синие, я присел около него и ввёл ему палец в задний проход. Одновременно я вынул свой половой член и стал онанировать. Онанировал до тех пор, пока у меня не наступило семяизвержение. Сперма пролилась на плиты. Возможно, что-то осталось у меня на трусах…»

К пяти закончив допрос, Саша позвал из предбанника понятых.

Мужики были похмельные, плохо проспавшиеся, заторможенные. Один приметный – щербатый, лысый, с синими перстнями на пальцах, в болоньевой курточке.

Изымая у подозреваемого одежду, Саша заставил его раздеться догола. Распорядился, чтобы тот повернулся несколько раз. Акцентируя внимание понятых, что на Есефьеве нет следов пыток.

Тело у убийцы было неправдоподобно белым, без мускулатуры, кожа – дрябловатой. Ягодицы краснели многими крапинами прыщей, половой член был тёмно-коричневого, почти бурого цвета, сморщенный, маленький.

Этим же протоколом выемки Саша изъял ногтевые срезы подозреваемого. Ногти срезал сам, крепко сжав другой рукой его узкую кисть. Для этих целей у «эмрэошников» имелись специальные острые, типа маникюрных, ножнички. Добыча получалась скудной, потому что ногти у Есефьева были обгрызены почти до мяса.

– Спокойно сиди! – рявкнул Кораблёв, когда подозреваемый заелозил от боли на стуле.

Потом сделали смыв с полового члена. Дистиллированной воды не нашлось, ограничились простой из-под крана.

– Как делать? Очень просто, – Петрушин сунул в руки Есефьева смоченный кусок стерильного бинта. – Залупи и оботри головку хорошенько. Потом сюда положишь, в пакет. Чего жмешься? Здесь одни мужики.

Оформив протокол выемки, Кораблёв, страхуясь на случай последующего отказа убийцы от признания, прочитал его показания вслух. Чтобы сделать из понятых двух независимых свидетелей. Свидетелей в погонах было уже достаточно.

Понятые тупо, сонно слушали. Потом тот, что был с наколками, напрягся.

– Чего-о-о?! – голос его взвился высоко. – Это он?! Мальчика? Камнем?! Да ты чё, петух?!

Он сунулся было из тамбура, где они стояли, в кабинет, но верзила Петрушин легко оттолкнул его рукой.

– Отзынь.

Татуированный колотился, как в припадке.

– Отдайте его нам в хату! Мальчика! Камнем, блядь! Да чё вы с ним… ве-ежливо…

Есефьев, полуоткрыв рот с бляшкой стоматита на губе, медленно соображал. Его опустили ещё по первой ходке, в СИЗО. Но тогда в обращении с ним соблюдались определённые правила, он был обычным рабочим пидором, не был детоубийцей и половым извращенцем.

Наконец, до него дошло. В тусклых глазах его плеснулось отчаяние.

– Угомоните этого законника! Чего смотрите! – крикнул Петрушину следователь.

Старший опер, набычась, вышел, стукнул дверью.

– Русского языка не понимаешь? – угрожающе забасил в тамбуре.

Квалифицированный адвокат Щеглов, поразительно сам похожий на щегла или на скворца острым носом и деловитостью, пришёл на защиту прав клиента.

– Александр Михайлович, надеюсь, вами будут приняты меры по обеспечению безопасности моего подзащитного?

– Какой разговор, Рудольф Руфович? Отдельная камера… стоять, в отдельную нельзя… Посадим с несудимым ранее, со спокойным… Или с таким же по масти, с обиженным…

Прощаясь со следователем за руку, адвокат извиняющимся тоном произнёс:

– Александр Михайлович, на пару слов вас можно?

Саша примерно догадывался, о чём пойдёт разговор из пары слов.

Они вышли в коридор, где уже никого не было. Петрушин увёл понятых обратно в спецприёмник, досыпать. Слышались удалявшиеся шаги и глухой, неразборчивый бубнёж нескольких голосов.

– Я хотел, пользуясь случаем, переговорить по Касьянову. В настоящее время мы возмещаем потерпевшему ущерб. Можно ли рассчитывать, что после «двести первой» вы измените ему меру пресечения на залог?

Кораблёв в очередной раз закурил. Голова гудела, как с безнадёжного похмелья. Глаза слипались, чуть прикроешь, и возникали мельтешащие рябые строчки собственного почерка… Исполненные чёрным красителем…

«…тогда я схватил с пола кусок бетона и ударил… и ударил…

и ударил…»

Саша вздрогнул.

– А? Что?!

Адвокат, кряхтя, согнулся, пошарил под ногами и протянул Кораблёву зажигалку.

– Уронили, Александр Михайлович.

– Спасибо. Давайте, Рудольф Руфович, на ходу глобальных вопросов решать не будем. Тем более вы же знаете, один я не решаю. Надо мной тоже аксакалы есть. Скажу одно, с учётом обстоятельств дела и вашего вклада в борьбу с преступностью лично я возражать не буду.

Касьянов привлекался по триста восемнадцатой статье[83], за милиционера. Он был ранее несудимый и старый уже, за пятьдесят, таких обычно оставляют на подписке. Цимес[84] был в том, что милиционер, которому Касьянов по пьянке заехал по голове, вылежал с сотрясением мозга в больнице полные три недели, двадцать один день. Судебно-медицинский эксперт квалифицировал полученные им повреждения как вред здоровью средней тяжести. А посему действия Касьянова квалифицировались по второй части статьи 318 УК РФ. Начиная с лёгкого вреда здоровью, насилие уже считалось опасным для здоровья. Санкция здесь была серьезной – от пяти до десяти «лишака». Такие дела сейчас рассматривал облсуд.

– Больше мне ничего не требуется, Александр Михайлович, – Щеглов благодарно тряс Сашкину руку. – С прокурором я буду отдельно разговаривать.

Кораблёв открыл форточку и выщелкнул окурок. Щелчок не удался, окурок, разбрызгивая багровые искры, скакнул по подоконнику. За окном было темно, во дворе едва различались громоздкие силуэты «УАЗиков» дежурной части.

Наступало утро нового рабочего дня, с ним накатывали нерешенные проблемы, умноженные за прошедшие вечер и ночь.

Убийство мальчика Антона Синицына можно было считать раскрытым. В сериалах, где за сорокаминутную серию «менты» успевают раскрыть любое самое запутанное преступление, в этом месте начинают идти титры.

В жизни для следователя вся тягомотина только начинается. По сути, и дело-то ещё не возбуждено, постановление надо срочно печатать, статкарточку «первой формы» заполнять, у прокурора её подписывать. Через пару-тройку часов, не отдохнув, с больной головой ехать на осмотр места происшествия с участием подозреваемого, так называемый «показ», напрягаться перед видеокамерой. Под областной суд надо назначать кучу экспертиз, характеризующий материал на злодея собирать с детского сада. С учётом характера преступления, амбулаторной психушкой не отделаешься, придётся проводить стационарную, для чего этапировать Есефьева в Кострому. А это значит, что даже в три месяца ни за что не уложишься. Это значит несколько лишних поездок в областную за продлениями сроков следствия и содержания под стражей. Потом накувыркаешься, когда в области будут утверждать обвинительное заключение. Кабинетные щелкопёры-«зональники» будут за шкирку носом в дело тыкать. Здесь не так и тут не эдак. И ещё семь потов сойдёт, когда товарищи судьи, члены областного суда, помолясь, к своему многотрудному процессу приступят. Свидетелей придётся выдергивать самому или милицию напрягать повестки им развозить. Уговаривать, чтобы люди, оставив свои проблемы, ехали за восемьдесят километров в областной центр. Приехать на место суду влом, пускай гора к Магомету пришкандыбает как хочет…

При всём при этом в производстве у следователя никогда не бывает одно дело, всегда – под десяток.

ОСТРОГ УБИЙСТВО КУП 6359

11.09.1999 Г. В 17:45 В ДЕЖ.ЧАСТЬ УВД Г.ОСТРОГА ОБРАТИЛАСЬ ГР-КА СИНИЦЫНА НИНА КОНСТАНТИНОВНА, ПРОЖ. Г. ОСТРОГ, УЛ. З. КОСМОДЕМЬЯНСКОЙ, 7\2–51 О ТОМ, ЧТО НЕИЗВЕСТНЫЙ МУЖЧИНА УВЁЛ ЕЁ Н\Л СЫНА СИНИЦЫНА АНТОНА СЕРГЕЕВИЧА, 1990 Г.Р., ПРОЖ. С ЗАЯВИТЕЛЬНИЦЕЙ, УЧ-СЯ 3 КЛАССА СР. ШКОЛЫ 8. В ХОДЕ ОРМ В НЕДОСТРОЕННОМ КОТТЕДЖЕ НА УЛ. ТЕЛЕГИНА БЫЛ ОБНАРУЖЕН ТРУП Н\Л СИНИЦЫНА С ПРИЗНАКАМИ НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТИ, МНОЖЕСТВЕННЫМИ УШИБЛЕННЫМИ РАНАМИ В ОБЛАСТИ ГОЛОВЫ.

ИЗЪЯТО: СЛЕДЫ ОБУВИ, ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ОРУДИЕ УБИЙСТВА – КАМЕНЬ СО СЛЕДАМИ КРОВИ.

ВВЕДЁН ПЛАН «ПЕРЕХВАТ». ЗАДЕЙСТВОВАНО СОТРУДНИКОВ: ОУР – 13, УУМ – 7, ОППН – 3, БППС – 14, ОВО – 11, ГИБДД – 6.

В РЕЗУЛЬТАТЕ КОМПЛЕКСА СПЛАНИРОВАННЫХ ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНЫХ МЕРОПРИЯТИЙ СОТРУДНИКАМИ ОУР ПРИ СОДЕЙСТВИИ БППС БЫЛО УСТАНОВЛЕНО, ЧТО ДАННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ СОВЕРШЕНО ЕСЕФЬЕВЫМ ИВАНОМ КИРИЛЛОВИЧЕМ, 12.03.1969 Г.Р. ПРОЖ. Г. КОВРОВ, М-Н РАССВЕТ, УЛ. ЛЕНИНГРАДСКАЯ, 7«Б»-35, НЕ РАБОТАЕТ, РАНЕЕ СУДИМ. ДОПРОШЕН, ДАЛ ПРИЗНАТЕЛЬНЫЕ ПОКАЗАНИЯ, ЗАДЕРЖАН В ПОРЯДКЕ СТ.122 УПК РСФСР.

СООБЩЕНИЕ ПОСТУПИЛО: 17.45

В 17.50 ЧАС. ВЫЕХАЛА СОГ В СОСТАВЕ – НАЧ-К УВД СОМОВ Е. Н., И.О. НАЧ-КА КМ ПТИЦЫН, ОТВЕТСТВЕННЫЙ ОТ РУК-ВА НАЧ-К ОУР БОРЗОВ, ЗАМПРОКУРОРА КОВАЛЕНКО В. П., СЛЕДОВАТЕЛЬ ПРОКУРАТУРЫ КОРАБЛЁВ, ЭКО ЕЛИН, РУБОП ДАВЫДОВ, КОМАРОВ, МРО СУТУЛОВ, ПЕТРУШИН, КОВАЛЬЧУК, СОТРУДНИКИ ОУР, УУМ, СМЭ НИКУЛЬСКИЙ.

У\Д ВОЗБУЖДЕНО ПО СТ. 105-2 П.В УК РФ.

РАСКРЫТО

«Сомнительные успехи местных спецслужб»

«В прошлый четверг наш захолустный городок с поразительной быстротой облетело известие о страшной находке, обнаруженной в недостроенном коттедже в так называемом “поселке нищих”, расположенном в районе окружной дороги.

В коттедже был найден труп девятилетнего мальчика Антона С., голова которого была буквально раздроблена чудовищными ударами каменной глыбы, валявшейся неподалёку.

Наш корреспондент, немедленно прибыв на место трагедии, предложил милицейскому и прокурорскому начальству, с важным видом прогуливавшемуся на месте происшествия, помощь средств массовой информации в поисках маньяка. Ответом было хамство и угрозы применить физическую силу со стороны и.о. прокурора города В. Коваленко и невнятные объяснения и.о. начальника криминальной милиции В. Птицына.

На следующее утро наши правоохранители бодро отчитались о поимке особо опасного преступника. По утверждениям пресс-службы УВД таковым является тридцатилетний гр-н Е., нигде не работающий, ранее судимый, да ещё беженец из Таджикистана.

Словом, клиент попался идеальный, и это насторожило нас и заставило провести собственное журналистское расследование.

Результаты расследования обескуражили.

Оказалось, что задержанный не имеет ничего общего с фотороботом, составленным на основании объективных показаний независимого свидетеля. В частности, социальный статус его диаметрально противоположен. Вместо аккуратного человека, курящего представительские сигареты «Русский стиль», задержан опустившийся Е., у которого денег едва хватает на заурядную «Приму».

Свидетели задержания Е., установленные нами, поделились, что их соседа начали избивать в собственной квартире, не обращая внимания на присутствие его престарелой матери. По нашим данным, избиением руководил сам начальник уголовного розыска А. Борзов, известный приверженец незаконных методов ведения допросов. Когда же нам стало известно об участии в этом задержании и оперуполномоченного М. Маштакова, неделю назад упустившего убийцу-рецидивиста, то наши сомнения укрепились. Сопоставляя информацию, что убийство мальчика совершено именно этим беглецом-рецидивистом, имеющим сильные сексуальные отклонения, напрашивается закономерный вопрос: не пытаются ли представители наших доморощенных спецслужб “повесить” тяжкое преступление на невиновного, пряча собственные огрехи? Впрочем, это только версия. Мы открыты для честного диалога и с удовольствием опубликуем на своих страницах мнение руководства милиции и прокуратуры. По всему, точка в этой загадочной истории не поставлена». Н. Прохоров

«Уездное обозрение», № 75(231), 16 сентября 1999 года

К месту халтуры Маштаков добирался комбинированным способом. Доехал до остановки «Улица Тельмана» на пятом троллейбусе. На «Тельмана» сошёл. Пересёк по проторенной тропе угол парка механического завода, вышел на улицу Летнюю, оставшуюся в своём начале одноэтажным частным сектором.

Он специально двинул пешком, благо время пока позволяло. Захотелось Михе, пользуясь случаем, пройти через дворы детства и отрочества. Сто лет здесь не бывал.

В отрочестве они с дружком Вадиком говорили в таких случаях, цитируя популярный тогда советский боевик про басмачей:

– Как изменился родной аул, только люди всё те же![85]

Вокруг детского садика, откуда он, когда во вторую смену учился, забирал сестру младшую, не было прежнего деревянного забора. На дрова, что ли, растащили обыватели?

Вместо детсада здесь теперь располагалась частная школа борьбы.

За последние десять лет больше половины детских дошкольных учреждений в городе перепрофилировали. Под налоговую полицию, под фирмы всякие коммерческие. Ребятишек-то в стране мало осталось, вымираем…

…Зимой по дороге домой Миха с сестрёнкой успевали вываляться во всех встречных сугробах. В прихожую вваливались насквозь мокрые…

На углу Олега Кошевого в одноэтажном здании ныне располагался банк «Гарант». Не вполне пока раскрученный. Раньше был здесь популярный в народе пивбар «Талка». Со всей «пятёрки» стекались сюда жаждущие разливного «Ячменного колоса» и «Жигулевского». И Маштаков, вьюношем семнадцатилетним с сопливыми дружбанами такими же ныряли сюда периодически.

Не хотелось ведь по-настоящему, привычку ещё не приобрели, но тянули стоически пиво, взрослости набирались. Дефицитную воблу гордо лущили, ледащие рёбрышки сосали под водянистое горьковатое пойло. В баре почти всегда было полно народу – гомонящие мужики; влажно, тяжёлый дым табачный слоился ярусами. Всё это для того, чтобы на следующий день рассказывать солидно в курилке институтской: «Закатились вчера от нечего делать в “Талку”. Тамара, стервозина, опять пиво разбавила…»

А в торце следующего дома, пятиэтажной «хрущёвки», почему-то именуемой «юбилейной», по-прежнему функционировала парикмахерская, судя по вывеске. В семидесятые там стригли дешёво и безо всяких салонных изысков. Много лет Маштаков подстригался только здесь. Сначала его за ручку сюда родители водили, потом подрос, сам стал ходить. Сперва была стрижка – «полубокс и чёлка прямо». Это отца был вкус, он всегда так говорил мастеру. Потом на годы – причёска «молодёжная». Оставить открытыми уши казалось нелепицей, лысым бы задразнили и во дворе, и в школе. А сейчас вот уж с армии самой – только самая короткая стрижка, очень редко – «модельная». В школе стриглись обычно в последние дни каникул, очереди бесконечные выстаивая.

А вот в этом доме, во втором подъезде жила девочка Катя, которая очень Михе нравилась. Она играла на пианино. В её присутствии он сразу глупел, начинал мужественным, как ему тогда казалось, голосом под Высоцкого петь не в дело, курил демонстративно. Катя не обращала на него внимания. Миха узнал её номер телефона, принялся названивать и молчать в трубку.

Возводя явную свою глупость в какую-то систему. Но вот когда Катя сама подошла к нему на улице и спросила: «Это ты мне звонишь?» (спросила с приязнью, это он потом понял, с намерением общаться), Миха сплюнул тогда сквозь зубы презрительно:

«Тебе?! Оч-чень надо!»

А здесь вот, за котельной в десятом… нет, в девятом классе летом он целовался в первый раз по-настоящему, с Нинкой.

Имевшей непонятную кличку «Лошадь». Хотя, почему непонятную? Нина была девушка-акселератка, с вызревшими тугими формами, ногастая, старше его на целый год. Здесь она взяла ртом своим влажным его губы в засос. Миха и не подозревал тогда, что целуются так вот, проникая друг другу языками в рот.

Обмирая, он положил дрожащую руку на её грудь. Поражаясь её незнакомой мягкости, абсолютной бескостности.

…Мягкие кубинские сигареты «Ким»… Кубинские же – «Монтекристо» и «Партагас» зверской крепости. Индийские «НБ»… Болгарские – «Родопи», «Опал», «Интер», «Стюардесса»… Пацаны говорили, «Стюардесса» – любимые сигареты воров…

…Плодово-ягодное рублёвое вино… Ребяческие дурачества после выпитой в школьном дворе на четверых бутылки…

…Гонки на великах, лыжные десятикилометровые забеги, футбольные сражения… С зимними и весенними каникулами связывает стойкая ассоциациями с тогдашними забойными телесериалами соцстран – «Капитан Тенкеш», «Четыре танкиста и собака», «Ставка больше, чем жизнь»…

Маштакову шагалось легко. Цветной ковёр павшей листвы под ногами шуршал под подошвами китайских кроссовок. Ностальгические воспоминания подтачивали сердечко, за пазухой ныло.

«Увяданьем золота охваченный, я не буду больше молодым!».

С друзьями своими дворовыми благодаря работе приходилось встречаться периодически. Андрюху Гарькова вон недавно закатали по «мелкому» на десять суток, так матушка его немедля разыскала Маштакова в лабиринтах коридоров УВД.

– Миша, Андрюшка больной совсем, у него почки больные… пиелонефрит у него…

И Миха, почесав в затылке, отправился в спецприёмник.

Поднял непутёвого Андрюху к себе в кабинет, записав за собой для работы как бы.

Гарьков сидел с оловянным взглядом, неимоверно худой, одни мослы, кожей обтянутые. Под левым глазом у него дёргался живчик.

От прежнего него, весёлого и шебутного, завзятого картингиста и мотоболиста, осталась дырка от бублика. Последние полгода, после того как по пьяному делу лишился прав, он нигде не работал, жил на материну «инвалидскую» пенсию.

Витька Куроедов в центре летом повстречался. С сильно раздавшейся вширь законной женой под ручку шёл. Витя седой совсем сделался, сивыми вислыми усами моржа напоминал.

Хотя всего лишь на год старше Михи был, тридцать пять ему только стукнуло. После того как оборонка на ладан задышала, зарплату по полгода взяли моду задерживать, он ушёл с завода.

Сейчас подсобником на строительных шабашках, гаражи строят, погреба выкладывают. По приличной внешности судя, Витька вином не увлекается.

Пока пять минут на улице говорили кто где кого видел, супружница Куроедова, матронистая, с тройным подбородком, бдела, подозрительно разглядывала приставшего к мужу непрезентабельного вида мужичка.

Витя оставил впечатление конченого подкаблучника.

Маштаков, хмыкнув, вспомнил, как в классе седьмом Куроедов притаранил откуда-то пару чёрно-белых фоток с голыми бабами, и как они их рассматривали. В эпоху развитого социализма это было большой редкостью.

И Миха тогда выразил сомнение относительно естественности конфигурации волос на лобке у одной из красавиц.

– Наверное, подбрила… не может быть, чтобы треугольником наросло.

Более продвинутый в подобных вопросах Витька заверил приятеля, что всё реально на снимке. Также, мол, устроено у его взрослой сестры, за которой он подглядывал, когда та в ванной мылась. Куроедов тогда взял с Михи клятвенное слово, что тот никому про его шалости не растреплет.

И Маштаков не растрепал. Он умел хранить чужие тайны.

Сколько их прошло через него!

Вот и сейчас он вовлечён в орбиту чужих непонятных интересов.

Накануне Миху вызвонил к себе заместитель прокурора Коваленко. Попросил, чтобы опер подошёл часов в семь, не раньше, когда в прокуратуре никого не останется. Виктор Петрович самолично встретил его с чёрного входа.

Просьба зампрокурора выглядела несложной. Нужно будет понаблюдать за одним домом и снять на видео автомашины, которые к дому этому съедутся. Пустяк вроде бы, если не знать, за чьим именно домом предстояло вести наблюдение.

– Прикроете если что, Виктор Петрович? – спросил Маштаков, рассматривая доверенную ему видеокамеру.

Нажал на чёрную кнопку с надписью «lock», со щелчком отворился приёмник под кассету.

Маштаков вздрогнул от неожиданности.

– Во как!

Коваленко задумчиво пригладил рыжие волосы, и без того уложенные идеально.

На вопрос, кто ожидается в гости к местному олигарху, заместитель прокурора отрубил:

– Бандиты.

Потом помолчал сосредоточенно и добавил:

– Возможно, ещё будет одно должностное лицо. Возможно.

Миха отлип от резинового окуляра, потёр глаз.

– Если это моё начальство, то я пас, Виктор Петрович! Это явный мезальянс. От ваших наездов я может ещё и отобьюсь, а от своих, если поперёк встряну…

– Михаил Николаевич, я не настолько туп, чтобы комбинировать против милиции её же руками, – перебил Коваленко.

Он пытался скрыть накатившее раздражение, удалось ему это на «тройку с минусом».

– Камера ваша личная? – спросил ещё Маштаков.

Зампрокурора кивнул.

– Блин, чуть чего, не рассчитаюсь, – улыбнулся опер.

За вечер и ночь он продумал, как обставиться понадёжнее.

Во-первых, на случай провала приготовлена была отмазка такая. Проверялась, мол, информация о том, что мальчика Антона убил вовсе не «жопник» Есефьев, а один из благонамеренных жителей «посёлка нищих». Место наблюдения подворачивалось как специально – коттеджи на окружной. Выставиться там можно было грамотно, засесть на втором этаже одного из ближайших недостроев.

Обстава выглядела сомнительной, в тоже время опровергнуть её было практически невозможно. Пускай шпыняют за то, что залез на чужую делянку. Наказывать не за что, как ни крути, а Есефьева вычислил он.

«Скажу – сам себя проверял! Совесть успокаивал».

Левая агентурная записка, датированная сегодняшним числом, лежала у него в сейфе.

Эта бумага должна была сослужить роль путеводителя, если дело обернётся негаданно, и он просто-напросто безвестно исчезнет.

Будут знать, где искать концы!

Миха прошёл через гаражи, обогнул огороженный периметр автоколонны «11–57». Дал кругаля вокруг квартала респектабельных коттеджей, чтобы не отсвечивать под окнами. Улицы здесь пустовали – окраина города, сквозных прохожих нет, дальше дорога и лес. Чужие здесь не ходят.

Недостроенных домов было под десяток; тот, в котором в четверг Борзов нашёл труп мальчика, стоял вторым от края.

Маштакову нужно было засесть в засаду гораздо ближе.

Чтобы во-он тот домик из розового кирпича, с башенками островерхими, придающими ему сходство с декоративным рыцарским замком, виден был.

В красивом этом доме под черепичной крышей, за высоким зубчатым забором проживал местный воротила. Генеральный директор ООО «Наяда ЛТД» Катаев Сергей Альбертович. Известный в узких кругах ограниченных людей как Каток.

Маштаков, не мешкая, нырнул в нутро двухэтажной кирпичной коробки. Внутри неё воздух был сырой, а дух – захламлённый, смрадноватый. Коттедж использовался в качестве общественного туалета и ещё как мусоросборник. Миха взбежал по лестничному маршу на второй этаж. В качестве наблюдательного пункта выбрал угловую квадратную комнату.

«Детскую тут в самый раз устроить для девчонок», – машинально прикинул опер.

Проживание в подобных жилищных условиях не грозило ему даже теоретически. В том числе и в самом отдалённом будущем.

Встав в глубине комнаты, Маштаков примерился к объекту наблюдения. Крутой особняк генерального директора «Наяды» был как на раскрытой ладони. Или он не гендиректор, а, следуя веяниям времени, президентом титулуется?

Катаев произрос не из чистого криминала. Просто он как бы тащился от бандитского антуража, от ауры братанской. Катаев с наслаждением играл в местного Дона. При этом, по мнению многих, сильно переигрывал. Громадный чёрный «джип» охраны с тонированными стёклами, сама охрана – бритые бойцы в длинных кожаных регланах, будто вылупившиеся из фильмов про мафию, отпугивали от Сергея Альбертовича партнёров по легальному бизнесу. В вице-президентах при Катке обретался давний Михин соратник по спорту, камээс-полутяж Олег Рожнов, Рог.

В начале девяностых Рожнова сажали за вымогательство, статья эта тогда нормально работала. Во главе РУБОПа в ту пору стоял матёрый майор Птицын, а Маштаков как раз приподнялся из старших следователей в заместители прокурора.

Два раза товарищи судьи давали Рогу условно. Маштаков, поддерживавший по этому делу гособвинение, приносил кассационные протесты на мягкость, и дважды облсуд ломал непонятные приговоры. На третий раз, когда в суде соединили первое дело с новым, возбужденным по хулиганке, которую Рожнов учинил в кабаке, после того как его из зала суда отпустили под расписку, ему дали реально. Три, что ли, года. Вышел он по сроку.

В ту пору, семь-восемь лет назад бандитов можно было сажать довольно легко, и редкий из них освобождался условно-досрочно.

Теперь времена совсем другие. Ушли на заслуженный отдых судьи и прокуроры старой закалки. Ни один из которых не имел в собственности не то что «иномарки» – отечественной машинёнки. Появились продвинутые адвокаты, шустрые как электро-веники. Заработали новые гуманные законы, якобы соответствующие европейским стандартам. Правоохранительная система методично отрыгивала из себя профессионалов в обмен на блатных сынков и дочек.

Мир перевернулся с ног на голову.

Теперь бандит Рожнов ездит на крутой «аудюхе» с кольцами на капоте, отдыхает в Эмиратах, купил квартиру в элитном доме. В одном подъезде с новым прокурором, как же, чёрт возьми, его фамилия? Короткая такая… Грель? Дрель?

На последней очной встрече в прошлом году, ночью, когда Маштакова с пьяных глаз на пару с дядей Вадей занесло в «Вип-клуб», Рог прикинулся, будто не помнит старых обид. Он, ясный перец, знал об отрицательной динамике Михиного карьерного роста. Отлично понимал разницу между должностями заместителя прокурора и опера уголовного розыска, пусть даже и старшего.

В курилке, развалившись в громадном кожаном кресле, Рожнов поучал привалившегося к стенке Маштакова уму-разуму. Миха, у которого в глазах хоровод кружился, а к горлу в спазмах подкатывала смесь из выпитого и съеденного, только молча кивал в ответ. Сигарета добавляла тошнотной дури. Халявная сигаретка «Мальборо», за которой пришлось тянуться и нагибаться.

«У-у-у, морда лагерная!»

Маштаков среагировал на движение во дворе Катаева, сфокусировал взгляд. Оказалось, собака – пятнистая, куцехвостая рванулась за мячом. Человек, кинувший мяч, не виден был из-под козырька крыльца, только рука его, с массивной печаткой на пальце.

Часы показывали «17:50», на улице смеркалось, краски теряли яркость, верх брали полутона.

Миха закурил, присел на корточки и несколько раз подряд сильно затянулся. Дым пустил по полу, разогнал его рукой.

В пятницу, после работы по убийству мальчика он вернулся домой под утро. Жена ещё не проснулась. Маштаков сунул в морозилку за пакет с курицей купленную по дороге бутылку водки. Включил колонку и залез в ванную. Отмокал в горячей воде до тех пор, пока встревожившаяся Танюха не забарабанила в дверь. С трудом дождавшись, когда жена уведёт Маришку в садик, откуда прямиком проедет на работу, к первому уроку, Миха в одиночку выпил весь пузырь. Водка в морозилке сделалась обжигающе холодной и напрочь потеряла сивушный дух.

Ещё она казалась густой. Чудесное превращение внутри организма ледяной жижи в горячий горчичник мог объяснить, наверное, только сам изобретатель водки – великий химик Менделеев.

Чтобы максимально растянуть удовольствие, Маштаков каждые четверть часа проглатывал по пятьдесят граммов, закуривал и отматывал на начало кассету в магнитофоне. Крутил он одно и то же – альбом Новикова на стихи Сергея Есенина.

Башка у Фадея от дум тяжких лопалась. Никогда ещё за двадцать шесть годов не приходилось ему так много думать, как за последние две недели. Думать, то есть гонять. Хотелось нажраться до соплей, чтоб отлегло от сердца… но во-первых, бабок не было, а во-вторых и в главных, Виталя конкретно решил подвязать. Пьяный в два счёта в камере окажешься.

С другой стороны, был бы трезвый, когда нахватили, ни за что бы не решился подломить. Тем более в наглую. Замок наручников он гвоздём открыл. В кармане гвоздик отыскался, в подкладку воткнулся. Если бы, конечно, мусора за спиной грабки замкнули, не освободился бы ни в жизнь.

А так, одну правую руку к батарее в коридоре присобачили, а сами в кабинете остались и дверь закрыли, аж на замок защёлкнулись. Фадей чутко уловил, как лязгнул ригель «малеевского универсала».

Меньше чем за минуту Виталя острием гвоздика поджал запор наручника, браслет распахнулся. Хотел наручники прихватить на память, но воздержался. Разозлятся из-за браслетов менты, вещь дефицитная.

Из милиции Фадей вышел без проблем. Вертухай на воротах, не поморщившись, схавал его обставу. Дескать, был Виталя в сорок девятом кабинете, в «отделе убийств», откуда отпустили его восвояси. Отупевший от многочасового стояния на воротах старшина даже и не подумал звонить в сорок девятый, перепроверять, хотя отмеченной повестки у гражданина на руках не имелось.

«В таких делах – главное, чтобы личина не играла».

Домой не заявиться ума хватило. Туда в первую очередь легавые кинутся, материн адрес им известен. Оттуда брали. Направился Фадей в лес, в район Жориной горы, где каждый год в феврале мотокросс устраивают. В детстве они постоянно там с пацанами обретались, всё излазили вдоль и поперёк.

По дороге Виталя у нескольких встречных настрелял спичек.

У одного мужика от коробка оторвал «чиркашку».

– Денег, брат, ваще нету!

– Да ничего…

Ладно, курева оставалось больше полпачки, не тронули в ментовской.

Ночь Фадеев частью просидел, частью чутко прокемарил возле костерка. Полностью протрезвел и люто проголодался. В брюхе бурлило на разные лады, симфония целая. Полазив по округе, набрал сыроежек и челышей[88], пожарил, нанизав на ветку. Без соли и без хлеба грибы оказались противные. Через полчаса как поел, пронесло. Жидким, чёрным. Весь день так и не решился из леса выползти, провалялся под кустом.

Следующую ночь тоже прогоревал в лесу. Людей не видел, далеко от края забрался, километра за три, через глубокий овраг перелез. Голова кружиться от голодухи начала. Да ещё по утрянке морозец прихватил, земля стылая; хоть и наломал целую гору лапника, и потом к костру жался, застудил бочину капитально.

На холоде старая болячка, кое-как залеченная, обострилась.

Снова с конца закапало. И режет, режет, сука, как пилой по живому мясу, хоть на ёлку карабкайся.

Гадина! Профура плечевая! Говорил, говорил ей, вдалбливал – не трахайся с клиентами без гондона… Самолично гондоны ей покупал… Когда шла на работу, проверял, запаслась ли ре-зинками… Не заразила бы его сучка триппером, живая осталась бы, и он бы не скитался по лесам, а проживал бы в собственном дому, как у Христа за пазухой…

Отплатила, называется, Олька за добро, за приют. Ну спасибо, подруга!

Что будет дальше, Фадей не представлял. Денег у него не было, и надыбать их было неоткуда. Не было и места такого, где можно залечь на грунт. К дядьке в Челябинскую область уехать? Больно нужен он там кому… Да и документов нету, паспорт опера забрали. Не, к дяде Боре, в принципе, можно добраться… Электричками, с пересадками, через Нижний. Только нужно, чтобы мать с ним договорилась, чтобы принял…

Под утро, по темноте пошёл в город. Об сучки куртку порвал, морду расцарапал. Выбрался на другом конце совсем, около базы «Посылторга». Там прибавил ходу. К этому времени рассвело, люди на завод шли. Судя по этому, часам к семи дело близилось. Мать успел перехватить у самой её конторы. Она за сердце заполошно схватилась.

– Виталя! Чего ж теперь будет?!

Фадей мотнул косматой башкой, в путаной волосне мотнулся застрявший сухой листок.

– В сторонку отойдём, мам…

Не хотелось, чтобы бабы с её конторы увидели его. К гадалке не ходи, мусора и на работу мамкину нагрянут, жалами тут водить будут.

– Виталя, тебя милиция ищет! Позавчера меня весь вечер мутозили – что да где ты… и вчера приезжали! Виталь, они говорят, что ты…

– Мамк, меня подставили, – перебил Фадей, голос у него мокро хлюпнул. – Мне пересидеть где-нито надо, пока разберутся. Деньги есть у тебя?

– Деньги? – мать трясущимися руками потащила из пакета потёртый кошелёк из кожзаменителя, раскрыла, хотела выбрать несколько бумажек.

Фадей выдернул у матери кошель, выгреб все купюры до последней. Не довольствуясь этим, вытряхнул в грязную ладонь и мелочь – серебро и тёмные медяки.

– Телагу мне надо, мам, пожрать собрать… Крупы там, макарон, соли… Топорик бы ещё, котелок… ножик… В лесу я пока поживу…

– Осподи, Витальк, в лесу? – мать прикрыла рукой металлические зубы. – Холодно ить…

– Лучше под ёлкой мёрзнуть, чем в камере… Менты, мамк, они особо не разбираются… Им лишь бы дело закрыть… А я – судимый!

Мать, придя в себя немного, надоумила сынка отсидеться пока в садовом домике подруги её, тетки Клары. Всё под крышей.

– Ключ под крыльцом, доска там отгинается… Участок у неё двести… двести семьдесят седьмой… Запомнил, сына? Да ты был там после армии… картошку увозил… Клара щас после инсульта лежит, в сад не ездит вовсе… Номер участка у ней…

– Да помню я, помню, – Фадей кивал головой.

Как он сам до этого не додумался. В саду коллективном и подхарчиться можно. На соседних делянках.

Денег у него теперь имелось почти восемьдесят целковых.

Перво-наперво он приобрёл в магазине буханку хлеба и самой дешёвой колбасы полкило, и ещё бутыль газировки местного розлива за пять рублей. Во дворе на лавке за один присест умял почти всё. От тяжёлой сытости повело в сон.

В аптеке Фадей купил упаковку «трихопола». Подробно выспросил у куколки-аптекарши в накрахмаленном халатике, поможет ли ему лекарство заморское от стыдной болезни, в какие сроки наступит улучшение.

– После прохождения полного курса, – с заученно предупредительным видом отвечала провизорша.

Небритый покупатель в грязной рваной куртке заставил её встревожиться.

– Лучше, конечно, к врачу вам обратиться, – добавила девушка.

Фадей невнятно промычал в ответ, сунул картонную коробочку в карман, окинул аптекаршу с головы до ног откровенным взглядом.

«Вот бы какой дюймовочке засадить! Это не Олька, у которой ведро со свистом пролетало!»

В этот момент мелодично тилинькнул колокольчик над входной дверью. Заходили, кряхтя, две пенсионерки.

Фадей нагло подмигнул аптекарше и вышел на улицу. На остатки денег он приобрел хлеба, пельменей, две пачки «Астры» и спичек.

На улице ему неожиданно повстречался милиционер. Саженого роста краснолицый майор едва не сшиб Фадея на углу Куйбышева.

Виталя напрягся предельно. Еле справился, чтобы не зажмуриться.

«Только бы не били!»

– Куда лезешь! – рявкнул на Фадея великан в серо-голубом камуфляже. – Залил с утра зенки!

– Извиняюсь, та-ащ майор, – пролепетал Виталька.

Мент огромными шагами удалился в направлении центра.

Фадей показал ему в спину «фак».

Садовый домик тёти Клары он нашёл быстро, вспомнил, что у него крыша была красная. Четыре года прошло с тех пор, как он тут был последний раз, а гляди-ка, не забыл. В проходную, где дежурные сидят, Виталька, конечно, не пошёл, через забор перелез.

Очутившись в домушке, – крохотной, два на два, фанерной, – Фадей испытал чувство защищённости. На какое-то, пусть недолгое время, он оказался в безопасности. Никто его здесь не будет искать. Дня на три хватит у него жратвы… да какое – на три, картоху ещё не все выкопали, ночью копнёт ведро и на неделю обеспечен. Вон плитка. Работает ли только?

Фадей воткнул в розетку вилку электроплитки. Уложенная внутри керамического круга чёрная спираль почти мгновенно стала малиновой. От плитки пошло зыбкое тепло.

– Порядок!

«До холодов, до мух белых здесь куковать можно. А там мать с дядькой челябинским утрясёт. Мать, она никогда не бросит. Не то что все эти лярвы продажные!»

Такое настроение у Витальки было дней десять назад, потом оптимизма поубавилось. Не-е, со жратвой и со здоровьём всё ништяк обстояло. Два раза навещала мать, в обеих руках сумки с хавкой притаскивала. Импортные пилюли приглушили, а может, и совсем вылечили венерическую хворь. А вот башка от мыслей тоскливых трещала не дуром.

Впереди маячил срок, и по всему – серьёзный, не чета той трёхе, которую он отмантулил на общем режиме в Вязниках. На одной ноге десятку за убийство не простоишь. А на меньшее рассчитывать не приходится при самом добром прокуроре. К тому же побег ещё за ним… за побег, небось, накинут пару лет?

И опять потянутся нескончаемые дни, от бани до бани. От одной длительной свиданки до другой. Барак, локалка[89], промзона, цех… Это если работа будет, а если нет, тогда вообще хоть на стенку лезь.

И ещё плохо, что статья у него не совсем красивая получается. Убил свою сожительницу-проститутку, за счёт дырки которой жил. То, что убил – полбеды, с кем не бывает. А вот что кормился около «скважины», это ой как хреново. Как бы из «мужиков» в «гребни»[90] не перейти, в «чуханы».

«А то, что Петрик, когда он душил Ольку, за ноги её удерживал? Это как называется? Группа лиц, что ли? Если группа, тогда чего? Облсуд судить будет? Тогда вообще в лёгкую пятнашку намерят. Сгнию в зоне!»

Мать сказала, что послала дяде Боре письмо. По Виталькиной просьбе письмо отправлять она ездила аж в областной центр, чтобы менты на почте не перехватили. Фадей на пальцах подсчитал: три дня максимум туда, день-два дядьке – на раскачку, на ответ, те же три дня письму – с Урала на обратную дорогу. Вот-вот уже должна весточка из Челябинска прийти. Не на материн опять же адрес; на тёти Кларин.

«Не должен дядька племяша родного, единственного, в беде бросить! Родная же кровь. От него, небось, не убудет. Работать пойду! Не в захребетники намыливаюсь!»

Сутками напролёт Фадей валялся под стёганым одеялом на коротком продавленном диванчике, листал старые журналы, от которых затхлостью пахло. «Работницу» и «Крестьянку». Всякие поучительные семейные истории вычитывал, баб на фотках разглядывал. Сплошь – активистки, комсомолки, спортсменки! А внутри все до единой – потаскухи!

И Фадей сызнова начинал прокручивать в голове свою Одиссею. С чистым сердцем приютил ведь… в собственном дому пригрел всю эту приблуду. До гробовой доски должны благодарными быть! Не-ет, обжились, права качать начали…

«Кто же всё-таки сдал? Петрик? Навряд ли, его самого закрыли… Не найдут меня мусора, на него мокруху вешать будут, чтоб отчётность себе не портить… Петрик – больной, добровольно в зону возвращаться с его здоровьем – понту нету… Вичка?

Вот эта – может! И по пьянке может шлёпнуть, и по трезвому делу – запросто… Куда она подалась? Вверх по трассе, в сторону Нижнего? По уму, так её надо было в одну яму с Олькой положить… по уму. Только поздно спохватился, на следующий же день укатила Вичка на попутной «шалыге»… С чувашскими, что ли, номерами? Значит, получается, Вика вломила? Во профура!

Тогда почему в ментуре её не было? И опера в её показания не тыкали, только в Петриковы? Может, просто черёд до неё не дошёл?»

Раскалывалась у Витали Фадеева от дум тяжких башка, гудела как чугунная.

День у вице-президента ООО «Наяда ЛТД» Рожнова Олега Геннадьевича распланирован плотно. Гору проблем предстояло решить. Босс наозадачивал с вечера выше крыши.

Поспать Рогу удалось меньше четырёх часов.

Вчерашний сейшн затянулся далеко за полночь. Босс настоял, чтобы пацанов на километр в округе не было. Гость такой пожаловал, что лишние глаза и уши ни к чему. Посему в ролях официанта, банщика и водилы пришлось выступать Рогу в единственном лице.

Ещё пришлось захмелевшего дорогого гостя отвозить на его же тачке домой. Благо было по пути, гостёк, прокурор городской, проживал с недавних пор с Рожновым в одном подъезде новой элитной девятиэтажки. Что в рекордные сроки стройтрест возвёл на Коммунистической улице.

На ночь лифт отключали, и на пятый этаж они поднимались пешком. Рог поддерживал осоловевшего соседа за пышную талию.

«Сказал бы кто мне в зоне, что с прокурором буду кентоваться, в обнимку ходить, сразу бы в грызло въехал!» – ухмылялся Рог.

Сдавая соседа жене, объяснил, что тачку их он загонит на платную стоянку около «торгового центра», а ключи отдаст с утра, чтобы ещё раз ночью не тревожить.

Во время короткого разговора Рогу с высоты своего роста, с метра девяносто, удалось заглянуть в широкий ворот пеньюара прокурорской половины. Там он увидел налитые, тяжело развалившиеся на стороны белые груди.

«Ништяк баба! – думал Рожнов всю дорогу до платной стоянки. – Цыцуги как поросята молочные!»

Быстро обшарив салон прокурорской «Рено» и не найдя ничего заслуживающего интереса, Рог запер машину и включил сигнализацию.

У «торгового центра» он взял такси и попилил в «посёлок нищих» к Альбертычу – за своей «аудюхой». Таксист попался незнакомый, пришлось платить по общему тарифу, полтинник.

Таксисты в центральной части города ходили под Клычом, с которым у босса был мир. Пока, по крайней мере.

В общем, отбиться Олегу удалось лишь в пятом часу. Вымотался так, что даже Кристинку не хватило сил на кукан насадить.

А в восемь под нудное тренденье будильника, преодолевая головную боль, лень и злость, пришлось вставать. Жена приоткрыла один глаз, когда он завозился, по-детски надула пухлые губки.

– Олежа, можно я ещё немножко посплю?

Какое сердце устоит против такой непосредственности? Рог чмокнул Кристину в тёплую щёку, по нежной попке потрепал.

– Спи, котёнок!

В просторном, как туннель, коридоре Рог размялся, сделал недолгую, минут на семь-десять зарядочку, и пошёл душ принимать. Кроме ванной при отделке квартиры забацал он отдельную душевую кабину, стоила такая красота полторы штуки «баксов». Постояв под колкими упругими струями, Рог голяком протопал на кухню. По пути остановился перед зеркалом.

Картина предстала впечатляющая. Двухметровая почти машина, белесая курчавая шерсть на груди, белесая – в паху, толстые длинные руки, бочкообразная грудь, гипертрофированные мощные ляжки. Правое предплечье обхватывал синий татуированный обруч с геометрическим рисунком. Короткий светлый ёжик на крепкой голове, надбровья, глаза, под них упрятанные – серые, настороженные. Профессионально приплюснутый нос, тяжёлый подбородок с глубокой ямкой.

«В красном углу – кандидат в мастера спорта Олег Рожнов, спортивное общество “Вымпел”. Провёл сорок три боя, из которых в тридцати девяти победил!»

Плотно позавтракав, большую чашку крепчайшего кофе выпив, Рог взялся за телефон. Несколько экстренных звонков выдал нужным людям.

В офисе был к девяти. Открывая дверь в свой кабинет, невольно покосился на солидную, под мрамор табличку. «Вице-президент!» Так и на визитках отпечатано, тоже на богатых, золотыми буквами. Поклон земной Сергею Альбертовичу за то, что в люди вывел! Заботу и помощь босса Рог ценил. За руку, с которой сладко хавает, никогда не цапнет.

Кто был без Катаева Олег Рожнов? Экс-боксёр с криминальным прошлым, лидер отпочковавшейся от Клыча группировки невысокого пошиба. Потолок у которого – тех же таксистов крышевать, на рынке дань с торгашей снимать. Ну заправку какую-нибудь или станцию техобслуживания под себя бы подмял. Крутился бы, как вошь на гребешке, под постоянной угрозой снова сесть. У людей бедных только ма-а-аленькую денежку можно отщипнуть, которая достаётся им тяжко. А потому риск велик, что влёгкую могут они побежать с заявой в «шестой» отдел, где волчара Давыдов со своими опричниками ждёт их не дождётся.

Правда, результативности работы у «шестого» отдела в последнее время поубавилось. И то – в начале девяностых почти вся братва тюремную баланду хлебала, а сейчас – те, которые живые, все на воле. И хорошо это, и плохо. Плохо, потому что слишком тесно в городе стало. Братве хочется жизни вольготной, праздничной, хочется компенсировать годы, загубленные зазря в зонах. Ан кормушки все поделены давно. К тому же молодняк подрос, зубы острые показывает.

Клыч при каждой встрече сетовал, что вконец оборзела молодежь, даже на его делянки лезут, то и дело огрызаться приходится.

Да ещё Москва руки загребущие, алчные к городу тянет, под себя сгрести хочет. «Чёрные» вон на рынке объявились.

Вся эта бодяга Рога, правда, постольку поскольку касается. У босса его бизнес легальный. Производство, стройка. На мелочёвку они не размениваются. У Рога как у вице-президента, за безопасность фирмы отвечающего, задачи особые – как от врага внешнего отбиться, как экономическую безопасность соблюсти.

С ментами Сергей Альбертович давно дружит, вернее, с начальством ихним. Теперь вот с прокурором закорефанился. Чтобы «обэпники» проверками не беспокоили, чтобы полиция налоговая не докучала, другая какая подлянка чтобы не возникла.

В столице у Катаева крыша серьёзная, дай бог каждому. Сидит там законник Сева Гашёный. Славянский вор, на пол-России известный. Бабло он получает регулярно, как проценты в банке. Получает неслабо. Жалко Альбертычу, но ничего не поделаешь. Игра эта в одни ворота стоит свеч.

Каждый месяц в последних числах отвозит вице-президент «Наяды» в Москву Гашёному десять штук «гринов» наличкой. Из рук в руки передаёт. К решению проблемы «намбер уан» Рог приступил без раскачки, прямо в офисе. В половине десятого подвалил Борька Молотков. К нему серьёзный базар имелся. Борька был свойского замеса, из боксёров. В середине девяностых он ходил под Калачёвым, смотрел за вещевым рынком на пару с брательником, с Костяном. В девяносто пятом, что ли, когда сам Рог ещё сидел, братанов упаковали за вымогалово. На каких-то тёток они наехали, а те стуканули в РУБОП. Молотковым намеряли по «пятерику» на рыло. Борьке летом этим удалось выскочить по УДО, а бедолага Костик ещё чалился. К Клычу Молотков Борис не вернулся, кошка меж ними пробежала ещё до посадки. Борис захотел тогда самостоятельности. И вроде приподнялся хорошо, делищи в гору у него пёрли. Менты поганые всю малину обосрали. Вышел Борис к разбитому корыту. Пацаны его рассеялись кто куда. Рынок Клыч окончательно под себя подмял, остальным на современном этапе развития путь туда заказан. Молотков адреснулся к Рогу. Раньше они шибко не кентовались, но знаться – знались. Босс увидел один раз Борьку в компании со своим вице-президентом по безопасности и воскликнул: – Какая морда решительная! А потом наедине сказал Рожнову: – Быка этого держи на расстоянии, но прикармливай. Найдётся и для него работа по специальности. Молотков присел на край металлического стула, угрюмо огляделся. Кабинет внушал уважение к хозяину. Стены панелями «МДФ» отделаны под дорогое дерево, потолок – подвесной со светильниками, на окнах – вертикальные кремовые жалюзи, кондиционер на стене, пол застлан ковролином. Современная офисная мебель, на столе – ноутбук. – Хорошо живёшь, – мотнул лысой башкой Молотков. – И тебе того желаю, – легко хохотнул Рог. – К тебе дело на пол лимона. Понадобится тачка и пара верных ребят. Борька насупился, потёр рукой шершавый подбородок.

– Всё есть, Олежа. Говори за дело.

– Поучить надо мокрощелку одну. Пишет в своей газетке всякую херь про хороших людей. Воздух отравляет. Оплата аккордная, в СКВ.

– Мочить?

– Не, Боря, только повоспитывать. Чтобы на всю жизнь запомнила как гавкать. Слушай сюда!

Рог в доходчивой форме изложил Молоткову утвержденный высшим руководством сценарий. Несколько раз повторил, вдалбливая, чтобы самодеятельности никакой не было. Дал деньги на оперативные расходы – пять тысяч рублей, аванс – три сотни баксов, фотку паскудной журналистки и её адрес.

Борька слушал сосредоточенно, сопел свёрнутым на бок носом.

– Сделаем!

Рожнов взглянул на часы, время его поджимало. В половине одиннадцатого у него была назначена аудиенция в городской администрации, у главного архитектора.

– Прости, брат, спешу.

– Базару нет! – Молотков встал, через стол протянул клешню.

Отпирая дверь своей «аудюхи» Рожнов краем глаза зацепил, как Борька залезает в убитую красную «шаху» с проржавевшими порогами.

«По ходу дела, это и есть та тачка, на которой он будет работать. Она ездит ли хоть?»

Красный «жигуль» стрельнул глушителем, зарычал и, пустив чёрную струю выхлопа, покатил в сторону центра.

Рог закурил, включил магнитофон. В салоне, учетверённый мощной квадро-системой, загрохотал забойный рэп. С места вице-президент «Наяды» дал сотню. Женщина с коляской шарахнулась в сторону, глаза – на лбу.

– Вон переход, та-ам! – рявкнул на неё Рожнов.

К городской администрации он успел тютя в тютю. Припарковался на стоянке, голубыми ёлками обрамлённой, в ряду других иномарок и достойных отечественных машин. Взбежал по ступенькам, открыл тяжёлую дверь.

Милиционеру на вахте кивнул как знакомому. Тот ответил тоже кивком – медленным, быстрее не позволял налитой подбородок.

Рог был прикинут официально, согласно протоколу. Серый в тонкую диагональную полоску костюм, чёрная рубашка, светлый шёлковый галстук с бриллиантовой булавкой. На ногах – узконосые лакированные туфли. Под мышкой кожаная представительская папка зажата.

Босс приучил к костюму и галстуку заместо удобных широких штанов и толстовок. По первости стреноживала такая одёжка, потом Олег обвыкся, даже по приколу стало.

Дверь с табличкой «Главный архитектор» он распахнул с ходу. Раньше здесь никогда не бывал, оказалось, что из этой двери только в предбанник с секретаршей попадаешь.

Секретутка, сильно накрашенная, с взбитой прической, накладными, кверху загнутыми ресницами захлопала.

– Вы к кому?

– К Валентину Юлианычу! Мы договаривались! – Рог шлёпнул на стол перед мартышкой свою визитку.

Та наманикюренным коготком отковырнула твёрдый прямоугольник картона. Грациозно подняла телефонную трубку.

– Валентин Юлианович, к вам вице-президент ООО «Наяда ЛТД» Рожнов Олег Геннадьевич. Хорошо…

И улыбнулась лучезарно гостю:

– Пожалуйста, проходите. Валентин Юлианович ожидает вас.

Главный архитектор встречал Рога, выйдя из-за стола. Маленький, фигурой на пятнадцатилетнего пацана похожий, он смотрел горделивым орлом.

«Бородёнка, лысина, тьфу! – здороваясь, оценил чиновника Рожнов. – И кабинет меньше чем у меня в два раза!»

– Сергей Альбертович мне звонил. Присаживайтесь, – архитектор повёл рукой в сторону стульчика за приставным столом.

Рог основательно уселся. Валентин Юлианович вернулся на своё место, за двухтумбовый стол с малахитовым письменным прибором.

– Слушаю вас, Олег… э-э-э…

– Геннадьич.

– Слушаю вас, Олег Геннадьевич.

Рожнов раскрыл свою папку, вынул несколько скреплённых между собой верхних листов, подал архитектору.

Тот протянул навстречу свою короткую ручку. Не дотянулся. Кому-то из двоих нужно было приподняться. Хозяин кабинета требовательно вздёрнул косматую бровь. Рог не выдержал, привстал, сунул руку вперёд. – Благодарю, – архитектор принял документы. Профессионально делово пробежал их по диагонали. Пожевал в усах губами, с прищуром взглянул на посетителя. – Не пойдёт. – Почему? – не на шутку встревожился Рожнов. – Рядом зелёная зона. И ещё – линия ЛЭП. По всем нормативам заправку в этом месте не воткнёшь. – У нас это, – Рог напрягся, припоминая, – экологически… экологически чистый проект… по немецкой технологии. – Ну и что? – архитектор смотрел лукаво. – Это все частности. Существует утвержденный генплан застройки микрорайона… Вице-президент «Наяды» замешкался. Инструкции, данные ему боссом, боролись с искренним желанием вытащить мозгляка из-за стола и в четверть силы стукнуть ему по печени. Вот бы захрюкал! Но таких пожеланий Сергей Альбертович не высказывал. Наоборот, велел разрешить проблему мирным путем, максимально тактично. Рог поскрёб подбородок, хромированный европейский стульчик скрипнул под его стодесятикилограммовой тушей. – Ну дык это, Валентин Юльвельнальевич… – Юлианович, – поправил архитектор. – Я и говорю… Мы очень заинтересованы в нашем проекте… И просим подойти со вниманием… Мы это, как его, умеем быть благодарными… На этих словах хозяин кабинета нажал на кнопку пульта дистанционного управления. За плечом у Рожнова свистяще щёлкнул включённый телевизор. Не на шутку встревоженный женский голос произнёс: – Нет, Хорхе, я не могу поступиться своей честью! «Стережётся», – понял Рог, приободряясь, хороший симптом в этом усматривая. Навалившись грудью на столешницу, он спросил с придыханием: – Сколько вы хотите?

Валентин Юлианович, построжав лицом, написал что-то на стандартном листе бумаги, положил перед собой. Рожнов протянул руку за листком, но архитектор покачал тонким суставчатым пальчиком и жестом предложил посетителю подойти.

Рог обогнул стол и согнулся над широкой, как плацдарм, столешницей. На белом листке бумаги красным фломастером было красиво выведено – «5000 УЕ».

Рожнов внимательно глянул в лицо архитектору, тот развёл руками.

– В предложенном варианте, как я уже заметил, ваш проект неприемлем, – говорил Валентин Юлианович. – Понадобится проведение экологической экспертизы, возможно даже – схода жителей с целью выяснения мнения населения. Очень много зависит также от позиции энергонадзора…

Вице-президент мерно кивал, собирая в папку свои документы.

Распрощались они с взаимной приязнью. Оказавшись на улице, Рог яростно сплюнул.

«Вот ведь крыса канцелярская! Закорючку поставил и пять штук на кармане! Ни риска, ни работы реальной!»

Загорелось сразу доложиться о промежуточных результатах боссу. Но Катаев с утра укатил в Москву по делам, а по телефону такие вещи не обсуждаются. Рог сунул мобильник обратно в карман.

От администрации он покатил в ДК «Победа». Взять билеты на концерт группы «Лесоповал», которая в эту субботу в город приезжает. Боссу с супругой и себе с Кристинкой. Нормально пацаны поют, в тему. «Белый лебедь» особенно клёвая песня.

Говорят, тоже срок мотали. Не понаслышке про жизнь зоновскую знают.

Билеты Рог приобрёл, само собой, на лучшие места, в ВИП-зону, по пятисот целковых.

На обратной дороге вспомнил, что надо отзвониться матери.

Она просила к часу свозить её в медсанчасть на УЗИ. Мать измотали почечные колики.

На ходу Рожнов нажал на мобильнике нужные кнопки. Пошёл сигнал вызова. Откликнулся усталый женский голос.

– Ало.

– Мам, это я, – поприветствовал Олег. – Ты собралась? Я подъезжаю… Почти не снижая скорости, Рог вывернул руль вправо, вписываясь в поворот на Ворошилова. Светофор на перекрестке опять не работал. Неожиданный удар в левую заднюю сторону «аудюхи» встряхнул автомобиль. Звук был противный, скрежещущий, как будто затрещала скорлупа на металлическом яйце. Рожнов яростно выматерился, принял к обочине, затормозил. До отказа распахнув дверь, выломился из салона. Мазнул налившимся кровью глазом по вмятой бочине, по разбитому стопарю, по треснувшему бамперу. Виновник был тут как тут. Тщедушный светлоглазый парнишка, узкоплечий, растерянно топтался возле своей доисторической жёлтой «копейки». Почти не пострадавшей. – Ты, лох! Сюда иди! – заревел Рог, пальцем подманивая пацана. Тот послушно подошёл, едва не плача. Остановился всё же на благоразумном расстоянии метра в два. Рожнов возбуждённо пританцовывал, руки у него зудели. – Ты-ы! Ты знаешь, на сколько ты попал?! Парнишка осмелился возразить: – У меня – главная, это самое, дорога… Я – по главной… Вы меня не про… не пропустили… – Чего?! – Рог неуловимо быстро шагнул вперёд, легонько ткнул пальцем парня в грудь. Водитель «копейки» полетел на асфальт. Не спасли вскинутые в поисках равновесия руки. Хлопнулся на пятую точку, вскрикнул. Рог махнул рукой водителю остановившегося рядом «Рафика». – Проезжай! Проезжай, мужик! Это наши дела! Водитель «Жигулей» медленно поднимался, отряхиваясь. Губы у него дрожали, в глазах близко стояли слёзы. – Нужно… нужно «ГАИ» вызвать… – Чего-о?! Я те сделаю «ГАИ», гнида! По первым прикидкам с тебя две штуки «бакинских»! По первым! Если хорошо себя вести будешь! Если нет – мало не покажется! Лаве есть у тебя? – Я… у меня…

– Тачка на тебе?

– Я, это самое, по доверенности…

– Сюда давай!

Парнишка послушно достал из кармана «джинсовки» документы. Рожнов нетерпеливо выхватил их. Безжалостно хрустя, пролистал толстым указательным пальцем.

– Ну чё, Жека, ксивы твои у меня пока побудут. Сроку те – до завтрашнего вечера. Найдёшь меня в «Випе». Знаешь, где такой кабак? Молодец. Ладно, Жека, не бзди, жизнь на этом не кончается!

Ещё раз окинув сожалеющим взглядом прокарябанный бок «аудюхи», вздох сожаления давя, Рог втиснулся на сиденье, захлопнул дверь и умчался вниз по Володарке.

Светловолосый парень в прострации стоял около своей злосчастной «копейки». Слёз он уже не сдерживать не мог, они катились, катились…

Лёха Титов сдержал обещание, вышел из отпуска на десять суток раньше. Маштакову хотелось в сентябре взять недельки хотя бы две. Он томился знакомым предчувствием, что вот-вот у него сорвёт резьбу. Перво-наперво старший группы по тяжким Титов занялся своим детищем – коллажем в простенке из художественных слоганов типа: «Кто к нам на работу придёт, тот от неё и сдохнет!», фоток живых и убиенных братков и их боевых подруг. Пришпандорил новую прикольную картинку. На которой в профиль был изображен пузатый, как будто на восьмом месяце беременности мужик в подтяжках. На похожем на надутый воздушный шар пузе мужика, чуть накренясь, стояла кружка пенящегося пива. Картинка имела мораль: «Лучше брюхо от пива, чем горб – от работы!» Маштаков, прочитав надпись, усмехнулся. Тит был в своём амплуа. В течение следующего получаса Миха поведал Лёшке про основные достижения и провалы группы за месяц его отсутствия. На общем фоне широченной чёрной полосы белело несколько узеньких светлых полосок. Самым большим достижением была выявленная группа уличных грабителей-малолеток. Помыкалов, Беликов и Вохминцев. Их подружонка Ленка Назарова…

– Девять доказанных эпизодов грабежей! Плюсом четыре кражи из сараев! – Миха сильно затягивался сигаретой, щурился. – Озеров сейчас дела соединяет, готовит на передачу Машке Шишкиной. Я с ней уже переговорил предварительно. Вполне реально вменить «орггруппу»!

– Закрыли всех? – заусенчатым указательным пальцем Титов перекидывал листки на календаре.

– Почти. Вохминцев, «Воха» пока бегает. Недалеко, по городу. Сегодня вечером надо проверить один адрес на «Машинке».

Тит являл собою тип прирождённого мента. Ровесник Маш-такова, тоже с шестьдесят пятого, только «рак», в июле ему тридцать четыре стукнуло, он пришёл в милицию сразу после армии.

Служил в «вэвэ»[91], охранял зону усиленного режима на Урале, в Ивделе. В милиции попал в патрульно-постовую службу. Полных пять лет отмантулил на улицах. Навидался всего, мама не горюй!

Поножовщины, разборки семейные с чугунными сковородками наперевес, висельники, «парашютисты»[92], утопленники, уличные «бакланы», психи… «Камээс»-рукопашник, Титов никогда не упускал возможности попрактиковаться при силовых задержаниях.

В силу этого был частым гостем в кабинетах межрайонной прокуратуры. Против него даже возбуждали уголовное дело.

Подследственный заяву накатал, что Лёшка ему челюсть срубил.

Когда тот по школьному двору с топором бродил, пионеров шугал. Начальником РОВД в ту пору был покойный Нифонтов Станислав Ильич. Который своих зазря в обиду не давал, отбил у прокуратуры, на службе оставил.

Потом Тит перешёл в розыск, где начинал с младших инспекторов, старшиною. И вот уж скоро червонец как на офицерских должностях, майора летом получил. В память об этом знаменательном событии в центре рукотворного коллажа на стене водружена водочная этикетка с Лёшкиной физиономией. На ней Титов здорово похож на Тараканище из одноимённой сказки Корнея Чуковского. Такой же воинственный, пучеглазый, с рас-щеперенными рыжими усищами. В милицейской форме с майорскими погонами. Таких этикеток к водке «Майорской» Титов заказал двадцать штук, в аккурат на ящик. Погуляли на Лёхином сабантуе душевно. Стерляжья ушица, шашлыки… По расставленным пустым бутылкам из нетабельного оружия палили. На водных велосипедах гонки устроили…

В прошлом году напарники Титов с Маштаковым поучаствовали в хитромудрой оперативной комбинации. Внедрялись в одну крутую славянскую ОПГ. При отборе кандидатов выбор пал сперва на Миху. Причиной послужили его внешние данные, типаж, так сказать, – татуировка, резаный шрам на бочи-не, утомленная от регулярных возлияний физиономия… Всё это оказалось кстати. Особенно с учётом того, что часть мизансцен должна была проходить на пленере и в сауне. Тит изображал водилу-боевика, в прошлом отмороженного спецназовца. Ради интересов дела ему пришлось даже пожертвовать знаменитыми бармалейскими усами.

Имидж реальных «пацанов» дополнили модельные прически «площадка», златые кованые цепи, гайки с брюликами, фирменные спортивные костюмы и тапки. И ещё – практически новая чёрная «бэха», временно позаимствованная с платной штрафной стоянки под ручательства первых лиц УВД.

Шесть дней напарники балансировали по лезвию опасной бритвы.

Комбинация проводилась, понятное дело, не в родном Остроге, где Тита с Михой знала каждая шелудивая собака, а в областном центре. Скромными итогами её было изъятие одиннадцати «тэтэшников», гранатомета «муха», трех гранат «Ф-1» и без малого тысячи «акээмовских» патронов.

Ещё был арест пятерых активных участников группировки.

Премия в размере месячного оклада. Крутое недельное пике у Маштакова. Проявившиеся через положенные инкубационные сроки признаки гонореи у Титова, уход его Люськи со скандалом и с детьми из дома.

Обоих оперов представили к правительственным наградам. К орденам «Мужества». Бумагу на Маштакова отозвали в связи с его очередным залётом. Титовское же представление бесследно растворилось в недрах министерства внутренних дел.

Потом в суде уголовное дело по бандитам практически развалилось. Адвокаты повернули так, что вся проведенная органами работа есть не что иное как бессовестная провокация. Почти уголовно наказуемая. Особенно лысый Сизов лютовал по этому поводу. Что коварные милиционеры сподвигли наивных добропорядочных граждан к совершению тяжкого преступления, заказав им партию оружия и боеприпасов.

Как будто каждый может реально выложить на прилавок такой арсенал!

Как будто «ТТ» – не есть любимое оружие киллеров! А «эфками», у которых радиус поражения двести метров, эти добропорядочные сограждане собирались в Клязьме плотву глушить, что ли?!

И родная прокуратура тогда сробела. Даже протест на мягкость не стали приносить, из опасения, что и получившийся дохленький приговор, по которому всем пятерым бандюкам дали условные сроки, в кассации в случае жалоб не устоит.

Сколько водки было выпито операми, чтобы залить обиду и позор… Сколько слов задушевных матерных высказано было в адрес независимого демократического правосудия!

У Лёхи намертво отложилось в памяти, как Маштаков, уже безнадёжно опьяневший, с негодованием отвергающий любую закуску, кроме сигареты, стал по памяти цитировать законодательные акты, которыми были гарантированы материальные блага в том случае, если бы их раскололи и прирезали во время внедрения.

– Статья 29 Закона РФ «О милиции»! Жёнам бы пособия единовременные выдали! В размере десятилетнего денежного содержания!

– А отдел бы вам похороны организовал. Поминки в столовой на «Восточке», – по-доброму подхватил начальник розыска Борзов.

В этой жизни Тит, по всей видимости, не смог бы стать никем, кроме опера.

Не получивший высшего образования (все его университеты ограничились средней «парнокопытной» школой милиции), писавший с орфографическими ошибками, не читавший ничего, кроме агентурных донесений, анекдотов и сканвордов, Лёшка был внутренне интуитивно интеллигентен.

Как-то раз зашёл меж оперативниками спор по поводу суждений какого-то маститого критика о говорухинском «Месте встречи изменить нельзя». Пузатый и бородатый вальяжный дядя с видом знатока вещал с экрана, что Жеглов – такой же урка, как и его противники, волею судьбы оказавшийся на другой стороне.

Тит, слушавший внимательно, стукнул кулачищем по столу:

– Не физдипинь, сало! Никакие мы не урки, наизнанку вывернутые! Мы для хороших людей работаем как можем!

Склонный к обобщениям Маштаков развил эту простую формулу. Если отсечь всю внешнюю шелуху, прилипающую к оперативникам за годы постоянного общения с уголовниками (в основном – жаргон и жесты), сходного больше, оказывается, ничего и не оставалось. Настоящий опер никогда не сможет украсть или ограбить. Крышеванье в провинции не приобрело тотального характера. Подработки типа халтур были, конечно, от постоянного безденежья, но вразрез с основными принципами они не шли. Правда, говорили знающие люди, что в Москве, например, уже все по-другому обстоит. Что простые опера, старшие лейтенанты там раскатывают на иномарках и обедают в кабаках исключительно. В глубинке, где всё на виду, такое невозможно. В настоящее время, по крайней мере.

И всё равно индивиды, подобные Титу, Борзову и Маштакову, неуклонно вымирали. Примат материального давил неуклонно.

Молодой мужик не может в принципе выполнять пусть и интересную, важную и нужную работу за гроши, на которые и одному достойно прожить невозможно. Не говоря уж о семье, которой хотя бы деньгами следует компенсировать постоянное отсутствие дома мужа и отца, хозяина, который в состоянии гвоздь в стену заколотить.

Эта тема стояла второй по актуальности после рабочих проблем на любой посиделке.

– В восемьдесят пятом я рядовым «пэпээсником» получал сто восемьдесят рэ и не жужжал! Плюс льготы! Да в ту пору, бляха, начинающий опер, лейтенант получал за две сотни! Жиром с таких бабок не обрастёшь, но жить-то можно было нормально!

С возвращением из отпуска Титова в кабинете вообще стало не развернуться. Три четверти служебной площади занимали два составленных вместе стола, ободранный металлический ящик и штук шесть шатких разномастных стульев. Жёлтый линолеум на полу был протёрт до дыр.

На повестке дня перед группой нынче стоял ряд насущных задач. Кровь из носу провести с Помыкаловым «показ» по грабежу на Ленина. Потому что завтра плановым этапом Диман уезжал «на тюрьму». Все возможные сроки содержания его в местном ИВС истекли, следователь Озеров, за которым Помыкалов сидел, теребил. А закрепиться «показом» надо было обязательно, в СИЗО Диман начнёт по-настоящему постигать дисциплины тюремной школы. Там ему разъяснят доходчиво, что признаваться «в падлу», что коли по дурости пошёл в сознанку, надо отыгрывать назад и идти «в отказ», потому что мусора всё равно обманут.

Ещё надо было попытаться выполнить отдельное поручение Машки Шишкиной, которая заканчивала дело по квартирному разбою на улице Комсомольской. За три месяца следствия, пролетевших как одно мановение, не дошли руки до того, чтобы по-настоящему заняться установлением водителя тачки, на которой разбойники увезли награбленное – музыкальный центр, телевизор, компьютер. Оба жулика клялись и божились, что водилу увидели в первый раз, что случайного наняли. В досягаемом их окружении действительно не крутилось белой подержанной иномарки с правым рулем, в госномере которой были цифры «69».

В РЭО[93] ГИБДД Рязанцев запросил распечатку всех состоящих на учёте белых иномарок с правосторонним управлением, получилось машин двадцать, на двух листках. Их никто не проверял.

Следачка психовала:

– Отрабатывайте реально… хотя бы несколько допросов! Не подпишет мне Коваленко дело! Завернёт! У меня после последнего «допа» и так надбавку за сложность срезали!

По большому счёту она была права на все сто, спорили с девчонкой ради приличия.

Рассудили так – Маштаков поедет сопровождать Помыкалова на «показ», с собой ещё одного зональника с «Южной левой» возьмёт. А Рязанцев, как самый молодой и резвый, руки в ноги подхватит и побежит по адресам водилу иномарки устанавливать.

На себя Тит взял побеседовать с Беликом на тему краж из сараев, причастность к которым тот пока категорически отрицал.

А вечером решили втроём проверить адрес на Машиностроителей, где по информации мог отсиживаться у своей тётки Вохминцев.

До обеда занимались по плану и, в целом, небезуспешно.

«Показ», то есть дополнительный осмотр места происшествия с участием обвиняемого, прошёл нормально. Затравленно озирающийся по сторонам Диман Помыкалов пробубнил себе под нос, что вот здесь, на проспекте в конце июля этого года они избили деда, у которого взяли кошелёк с деньгами, пиджак, ботинки и слуховой аппарат. Специалист ЭКО сделала несколько снимков. На них Димка последовательно указывал рукой на место, где им повстречался терпила, на кусты пожухлой акации, в которые они его потом кинули вырубленного. Маштаков, наблюдая за действиями эксперта и руководившего ею следователя, в тысяча первый раз вспомнил, как в университете преподаватель, рыхлый молодой теоретик, не расследовавший ни одного уголовного дела, внушал им, что фотографирование доказательством не является, и делать такого нельзя ни в коем случае. В реальной жизни всё обстояло иначе. И фотки эти, по твёрдому Михиному убеждению, весьма позитивно влияли на товарищей судей, которые на места происшествий не выезжали, большую часть жизни проводя в тёплых кабинетах. А снимки, с которых фигуранты пальцами тыкали в места своих преступлений, выглядели очень наглядно, подтверждали добровольность сделанных признаний.

Титов, в свою очередь, результативно пообщался с Беликом.

Тот написал «явку с повинной» по сараям, откуда они хитили соленья-варенья. За неделю нахождения под стражей Белик прошёл инкубационный период созревания.

Миха перед самым обедом примчался в кабинет, разоружиться. Сунул в ящик стола муляж «пээма», в последнее время с успехом заменявший ему табельное оружие при получении следственно арестованных в ИВС. Пока никому из дежурных не удалось раскусить его фишки. По внешнему виду, особенно огда в кобуре на поясе пристроен, муляж был один в один с настоящим стволом.

Тит, на предельной скорости гнавший по экрану монитора компьютера спортивную машину, резко дал по тормозам. Машина крутнулась и с размаху ударилась в ограждение из старых автомобильных покрышек. Допотопный компьютер осел в кабинете группы по тяжким около года назад из изъятого у квартирных воров. Ни по каким уголовным делам он не проходил.

– Тебя сеструха обыскалась! – сказал Лёшка. – Позвонить велела сразу.

Мгновенно посмурневший Маштаков схватился за телефонный аппарат.

«С родителями? С кем?!»

Как назло номер рабочего телефона сестры был занят. Миха мрачно закурил.

Наконец после очередного набора ответили длинные басовитые гудки. Трубку долго не снимали.

Потом отозвался знакомый хриповатый голосок:

– Слушаю вас.

– Свет, привет! Это я! Чего стряслось?

– Миш, Женя в аварию попал… часа два назад… с иномаркой… Да не-ет, все живые, слава богу… У него права забрали…

Да нет же, не гаишники… водитель этой иномарки… Он… он с Женьки деньги требует… много…

Маштаков быстрыми жадными затяжками добил сигарету до фильтра.

– Пускай приезжает. Прямо сейчас.

Разматывая перекрутившийся витой телефонный провод, Миха зарёкся: «В эту же субботу родителей навещу!»

На требовательный взгляд Титова Маштаков пересказал дословно содержание разговора. Лёшка искренне заинтересовался.

– Кто такой борзый?! Про ДТП заявили?

Маштаков пожал плечами.

– По ходу дела нет. Щас Женька подъедет, расскажет.

Коротая время в ожидании, опера поставили чайник, скинулись на пирожки. Тит сгонял вниз, в фойе, куда под обеденный перерыв тётки приносили в корзинках свойскую выпечку.

В четверть второго в дверь поскрёбся зять. На него жалко было смотреть, он зашмыгивал носом, голос его дребезжал. От чая он отрешённо отказался.

Евгений в последнее время работал в каком-то ООО. Причём значился на престижной должности – замдиректора по коммерческой части, а по сути был снабженцем, экспедитором и водилой в одном лице. Фирмочка покупала задвижки к трубам и перепродавала их в Нижний, и ещё дальше – в Саранск.

Скромный, непьющий и хозяйственный, он был золотым мужиком. Никогда не отказывал Михе в помощи. Особой близости промеж свойственников не было в силу разности характеров и орбит, на которых они вращались, но Маштаков относился к зятю душевно.

Когда Женька с листочка считал номер «аудюхи» второго участника происшествия, оперативники быстро переглянулись.

Тит подавился куском пирога с капустой, Маштаков стукнул его по широченной спине.

– Аста ла виста, бэби! Кхм… это ж Рог! Какой он… кхм… из себя? Здор-ровый такой шкаф, бритый, нос приплющен?

Евгений кивал в ответ.

– Чего тут будет? Вымогательство? – Титов ждал немедленной юридической квалификации от дипломированного напарника.

Миха помотал головой.

– Навряд ли. Самоуправство максимум. Жень, у тебя телесные повреждения есть?

– Не знаю. Наверное, нет. Я на руки упал…

– Ничего, ничего… Судмедэксперт посмотрит как следует, – Титов позабыл про остывающий в кружке чай, накручивал диск телефона.

– Лёш, ты это самое, официальный ход, что ли хочешь давать? – притормозил его Маштаков.

– А чё такого? Когда ещё шанс такой выпадет эту гниду закрыть?!

Маштаков выдернул из кармана мятый платок. Тщательно вытер рот.

– Давай-ка на коридор продёрнем, пошепчемся.

Женька обеспокоился:

– Миш, я выйду, подожду сколько нужно… чего вы?

– Сиди здесь, – Тит хлопнул его по плечу. – Незачем тебе в ментуре отсвечивать.

Опера вышли. Миха прикрыл дверь, подпёр её спиной.

– Брат, давай на ком-нибудь другом опыты ставить будем.

Не на моей родне, а? У них это самое, мальчишка маленький.

Мать у нас сердечница…

– Я всё понимаю, Мишк, но такой случай… сам ведь в руки катится, такая пруха! Грех упустить. Зарядим твоего Жентоса, пойдёт на встречу под контролем. Хлопнем Рога с поличным.

Хрен отвертится! Судимость у него не погашена!

– Блин, в самоуправстве санкция всего до пяти лет, не закроет его прокурор.

– Закроет! Уболтаем! Ну-у, Ми-ишк!

Маштаков набрал полную грудь воздуха и замер. Кончик языка у него свербел.

«Сказать или не сказать, что прокурор новый с Катаевым по корешам?»

Не Михины были это секреты, чужие. Санкций на их разглашение он не получал. Напротив, на следующий день после возвращения Коваленко видеокамеры с отснятой кассетой, Миху как бы между прочим прихватил на улице фээсбэшный опер Яковлев. Самоуверенный, в ловко сидящем костюме, при обязательной «гавриле», комитетчик предупредил, чтобы Маштаков держал «метлу» на привязи. Миха угрюмо кивнул в ответ и заторопился к подъезжавшему к остановке троллейбусу. Как все розыскники, он не любил фээсбэшников, держал их за бездельников.

«Хоть одного шпиона в городе отловили?»

Судя по всему, результат от начинающейся разработки придёт не скоро.

– Пошли тогда, Лёш, в РУБОП хотя бы адреснёмся… Рог – их клиент…

– Ну пошли.

Обитая чёрным дерматином, дверь в кабинет с табличкой «2-ой межрегиональный отдел по борьбе с оргпреступностью» была закрыта. Запыхавшийся после двух преодолённых лестничных маршей, Тит стукнул по ней кулаком.

– Голый вассар!

– Подождем давай, обед сейчас, – Маштаков старался выгадать время, чтобы просчитать ситуацию.

«Не хреново бы с Львовичем потележить, да он в губернию на коллегию укатил!»

Видя, что напарник колеблется, Титов психанул:

– Мне чего?! Больше всех надо, что ли?! На мою родню, что ли, бандюки наехали?

Маштаков взъярился в ответ.

– Ты чё меня, это самое, как пацанёнка подначиваешь?! Поехали, мне по херу! Не сегодня, так завтра меня из органов попрут! Хоть буду знать за что!

На их вопли открылась дверь одного из кабинетов. На пороге с пластмассовой коробочкой «Доширака» в руках стояла следователь Света Полякова. С приподнятой кверху вилки свисали длинные жёлтые ниточки вермишели.

– Вы чего, ребята, кричите так ужасно? – пискнула она.

Миха сверкнул на девчонку бешеным глазом, она попятилась, роняя на пол вермишелины.

В кабинете к их возвращению уже сидел Андрейка Рязанцев, вернувшийся из города. Переписывал из блокнота на листок бумаги фамилии и номера машин, морщил лоб.

Женька ютился на краешке стула. Белесые бровки были у него вздёрнуты домиком, как у Пьеро.

– О, молодой здесь! – при виде Рязанцева воскликнул Тит. – Молодой, хочешь поучаствовать в задержании настоящего бандита? Каких в кино показывают.

– А то, – Андрейка с охотой бросил ручку на стол.

– Кремень! – кивнул Лёха и покосился на Маштакова. – Не то что некоторые.

– Хорош подкалывать, – Миха насупился. – Давай прикинем лучше как сделать всё пограмотней.

После пятиминутного совещания, в котором участвовали только Титов и Маштаков (Рязанцев, поблёскивая глазами, переводил взгляды с одного на другого, а Женька периодически тягостно вздыхал), порешили следующее. Отобрать заяву, которую в дежурке не штамповать, потом можно будет отговориться соображениями конспирации. Евгению категорически запретили до особого разрешения распространяться, что он Михин родственник…

– Свойственник, – автоматически поправил Маштаков.

Тит не понял:

– Чего-о?

– Ладно, проехали, – Миха махнул рукой.

Титов не проходил курса «семейного права», и объяснять ему принципиальное отличие институтов «родственников», «свойственников» и «супругов» было сложно.

В планируемое мероприятие посвятили Борзова. Зная заводной характер начальника УР, опера не сомневались в том, что он с ходу выдаст им карт-бланш. Опять же, без начальства нельзя было решить вопрос с транспортом. Кроме Женькиной требовалась, как минимум, ещё одна машина. Лучше, конечно, две, но это было из области фантазий.

– Ты ещё СОБР закажи, – язвительно подколол Маштакова Лёшка.

Надо думать, в ответ на «свойственника».

Мнения разошлись и по поводу того, стоит ли Евгения «заряжать». Миха соглашался, что лишним это не будет, кашу маслом не испортишь, но опасался всерьёз, что Рожнов запросто может обыскать парня и найти диктофон. Подготовить путную спецтехнику можно было только с санкций областного руководства.

– Ну и найдёт если перкодер, и чего дальше? – доказывал Тит. – Мы рядом будем, всё равно нам его брать. Воротим, зёма, всё воротим!

Потом наперебой они стали инструктировать Женьку, чего ему надо говорить Рогу по телефону, назначая встречу, и чего потом на встрече этой делать.

Женька выглядел отрешённым, на внешние раздражители практически не реагировал. С занесённой ручкой застыл над чистым листом бумаги.

Холерик Тит снова вскипел:

– Ну если тебе две «штуки» баксов отмаксать не влом, о чём базар?! Валяй!

Женька вопросительно взглянул на Маштакова. В ответ тот моргнул глазами.

– Другого выхода я не вижу…

– А он спросит как я его телефон узнал? Номера-то он не давал… Он сказал: «В “Випе” найдёшь!»

– Говно вопрос! – майора Титова не могли смутить подобные мелочи. – Скажешь, через знакомых коммерсов узнал.

Мол, такого человека весь уважающий себя Острог знает!

Утверждение, в принципе, было недалеко от истины.

Женя выдал звонок в офис «Наяды» через полчаса. Звонили из уличного телефона-автомата, резонно остерегаясь определителя номера. Рог ничуть не удивился. Место встречи назначил сам – на Либерецкой, перед входом в парк механического завода, через полчаса. В его характере было не откладывать решение проблем в долгий ящик.

«Вот гад до чего оборзел. Даже не страхуется! Думает, нет управы на него!» – накачивал себя Миха.

Вариант поговорить с Рожновым по-хорошему, объяснить, что Женька не чужой Маштакову человек, чтобы Рог по-доброму вернул документы и отстал от парня, уже не подлежал обсуждению.

«Это равносильно тому, как на паперти милостыню клянчить!»

Борзов выделил им убитую чёрную «Волгу» розыска. Вместе с ветераном Палычем, отдавшим милиции полные двадцать два года, не считая службы в Советской армии. В последнее время Палыч грозил непрестанно, что вот-вот уйдёт на заслуженный отдых.

– До Либерецкой доедем, Палыч? Не рассыплемся? – Тит грузно усаживался на переднем, командирском сиденье.

– С божьей помощью доедем, – многомудро вздохнул водитель.

По дороге Титов вслух прикидывал, где им лучше выставиться.

– Машину загоним во двор дома напротив. Палыч, ты из машины не вылазий, будь на связи. Машину не глуши. Молодой, ты у пивного ларька около «Украйны» встанешь. Возьми кружку, сусонь потихоньку. Связи у тебя нет, наблюдай глазом. От тебя там метров семьдесят до входа в парк. За сколько ты сотку-то бегаешь?

– Уложусь, – серьёзно кивнул Рязанцев.

– Мы с Николаичем схоронимся в парке, за кустиками. Палыч, тормозни у ларька, надо хоть по бутылке пива взять для правдоподобия. Или маленькую, а, Николаич?

– Иди ты, – Маштаков отвернулся.

Поверхностный подход Тита его бесил. Рог приедет на хорошей иномарке, а их единственный рыдван затаится чёрт знает где, во дворах, за забором. Пока он оттуда выползет… Причём на встречное движение. Аудиоконтроля нет, у Тита при себе только «уоки-токи», чтобы дать отмашку сидящему в засаде Палычу и в дежурку, чтобы вводили план «Перехват». Почти никогда не дающий результатов… А ну как Рог затолкает Женьку в свою машину и увезёт куда-нибудь? Обыщут, найдут диктофон… Искалечат парня, как тогда Светке в глаза смотреть, родителям Женькиным?

«Останусь как всегда крайним!»

– Ни в коем случае не садись в его машину, Жень! – заклинал Миха зятя перед отъездом из двора УВД.

По местам рассосались в один приём. Перед пластиковым пивным ларьком человек пять колготилось. Рязанцев вписался в рельеф абсолютно естественно. Краем глаза на ходу Маштаков видел, что Андрейка здоровался с кем-то за руку, ему протянули сушёную рыбку.

Тит с Михой встали не в кустах, как предполагалось, до них оказалось слишком далеко. Пришлось напарникам разместиться на лавочке в начале аллеи, вполоборота к месту наблюдения.

Сиденье было грязным, поэтому они не очень культурно уселись на спинке. Лёшка зацепил крышкой бутылки за доску скамьи, стукнул сверху тяжёлой ладонью. Сковырнутая пробка со слабым звяканьем пару раз подпрыгнула на асфальте.

– Открыть тебе? – потянулся Титов к Михиной бутылке.

Тот оттолкнул:

– Отзынь!

Сквозь полуоблетевшие кусты и чугунную решётку ограды желтела непрезентабельная Женькина «копейка». Зять топтался у машины, вертел головой, стараясь, как можно раньше углядеть нужный автомобиль.

– Вон он! – Маштаков привстал с лавки.

Стремительная полированная тёмно-зелёная иномарка круто, с верезгом тормозов выворачивала с улицы Тимофея Павловского. Тонированные стёкла её не позволяли разглядеть, сколько человек находилось в салоне.

Тит дёрнул Маштакова за подол куртки:

– Ся-адь!

«Аудюха» остановилась рядом с Женькиным «жигулём». Рог моторно высигнул из правой передней двери. Солидно прикинутый – в сером костюме, при галстуке.

– Один! – с облегченьем выдохнул Миха.

И сглазил – из иномарки вылез ещё один крепкий парень в кожанке. Скрестив руки на причинном месте, он замер у заднего крыла. Даже не покрутил бритой башкой для блезиру.

– Фуфлыжники, – Лёшка неаккуратно отхлебнул из горлышка, облился пенистым пивом.

– Ну чё они там? – Михе из-за плечистого напарника ничего не видно было. – Базарят. Возле лавочки бродили голуби, нагло гулили, лезли под самые ноги. – Алес генухт! – Тит вскочил, не забыв, тем не менее, аккуратно приставить к ножке скамейки бутылку. Голуби взорвались перламутровой вспышкой, затрещали крыльями. Разлетелись в разные стороны, но недалеко. Миха на бегу приземлился в лужу. Сильный шлепок, веер грязных брызг из-под подошвы. На ступенях у входа в парк Титов едва не сбил тётку, торговавшую семечками. От ужасного падения мешок, накрытый сверху полиэтиленом, спасло чудо. Около «ауди», меж тем, события развивались стремительно. Налившийся кровью как клоп Рожнов яростно топал ногой по асфальту. У Маштакова в голове промелькнуло: «Перкодер! Перкодер наш топчет, гнида!» Женька очумело озирался. Боковой карман его застиранной джинсовой куртки был вывернут наизнанку, висел грязным мешочком. Бритый крепыш резво огибал «аудюху» сзади, он ещё не видел набегавших со стороны парка оперов. А от пивного ларька гигантскими прыжками мчался Андрейка Рязанцев. Рог среагировал на опасность слева. Полуобернулся, вскинул руки, привычно принимая боксёрскую стойку. В ответ Тит, не раздумывая, выдернул из кобуры под курткой «пээм», с лязгом передёрнул затворную раму. Кулаком с пистолетом примазал к щеке мокрый рыжий ус. – Руки в гору! – рявкнул Лёха. – Уголовный розыск! Маштаков поймал Рожнова за локоть, дёрнул. Пытаясь развернуть крутого спиной к себе, мордой – к машине. Рог почти не колыхнулся, кило на сорок он был потяжельше Михи. Они и раньше в разных весах выступали. Рожнов щерился, мясистые ноздри у него раздулись. – Крохоборы… Что он имел в виду, с какой кстати – крохоборы, Маштаков не понял. Дёрнув рукой, Рог, будто былинку, протащил упирающегося Миху за собой к машине.

Титов заткнул пистолет за пояс, подскочил и, схватив за плечи пиджака Рога, сдёрнул его с плеч до локтей, одновременно вывернув подкладкой вверх. Это был один из проверенных приёмов уличного стиля рукопашного боя. Руки у бандита оказались как бы связанными. По силе Тит немного уступал Рожнову, а по напору превосходил. К тому же, Рог был трезвый, полномочия властей в этой ситуации, как судимый ранее, понимал.

– Отпусти, – просипел он.

Опер не спеша, сделал шаг назад. Рог же встряхнул плечами, вернул на место модный пиджак, повернулся к своей «аудюхе» и выложил лапы на её крышу. Обнаружив две массивные золотые гайки, одна из которых – с брюликом.

А вот его бритый прихвостень за излишнюю борзость пострадал. Напрыгнувший сзади Рязанцев в прыжке впечатал каблук ему в спину, в позвоночник. Браток ёкнул внутренностями и рухнул. Об асфальт тяжело стукнулся выпавший у него из руки кастет.

Рассмотрев железку, Андрейка добавил с ноги в бочину:

– Ах ты гнида бритая! С касте-етом!

Проходившие мимо две малолетки, одна – в джинсе, другая – в юбчонке чёрной кожаной, замедлили шаг. Наблюдая за бесплатным цирком с безопасного расстояния.

Тит стал по рации кликать Палыча, а Маштаков, присев, собирал с асфальта пластмассовые и алюминиевые осколки раздавленного диктофона. Тоненькая размотавшаяся магнитофонная ленточка взлетела под порывом ветра, затрепетала.

Лёшка, отчаявшись застегнуть на неимоверно широких запястьях Рожнова браслеты наручников, плюнул, матюгнулся. Попутно Михе перепало от него:

– Кончай херней заниматься! Чё ты там клюёшь?

– А списывать как будем, та-ащ майор? – резонно ответил Маштаков.

– На кой списывать? Он нам в возмещенье ущерба три купит… Фирменных. Правильно я говорю, Олег Геннадьич? – заграбастой лапищей Тит сильно схватил бандита за шиворот.

Рог щерился в ответ редкими зубами.

– Хер вам по всей роже!

Из дворика, рыча, выползала чёрная милицейская «волжанка».

Рязанцев под мышки поднимал с асфальта на ровном месте споткнувшегося брателлу. Парень мычал отрывисто и невнятно, но Андрейка ему не посочувствовал. Напротив упрекнул в симуляции:

– Хорош дуру гнать!

Миха быстро взглянул на мотающего башкой парня, поморщился. Правая сторона морды лица того, прошарчившая по асфальту, была свезенной, кровила здорово. Кровь на ней с дорожной грязью перемешалась.

«Были бы мозги, точно было бы сотрясение!» – говорят в таких случаях.

Надавив на макушку братка, Рязанцев засунул его в прокуренный салон «Волги», на заднее сиденье. Затолкал к левой, навечно заклиненной двери.

– Сиди и не рыпайся!

Титов по «уоки-токи» выкликал теперь дежурного по УВД города. Просил срочно подослать группу быстрого реагирования.

– К парку «кэмэзэ», на Либерецкую улицу! Задержаны с поличным вымогатели! Готовь дежурного следака! – в наполненный скрежетом эфир самозабвенно орал Лёха.

Прессуха[94] закончилась быстро. Инспектор штаба – смазливая, похожая на куклу блондинка в капитанских погонах с листа бойко оттарабанила выжимку из сводок о происшествиях за неделю. Беззастенчиво перевирая впервые увиденные фамилии.

То и дело напористо, с выражением повторяя:

– Ведутся оперативные мероприятия по установлению лица, совершившего преступление!

В пустом актовом зале УВД на первых рядах вразнобой расселись городские журналисты, человек семь-восемь. Представители газет, радио и муниципального телевидения. Все знали друг друга как облупленные, работали в одном загоне, постоянно приходилось толкаться локтями. Мероприятие носило дежурный характер, никто не снял верхней одежды, в гулком, настоятельно требовавшем ремонта зале было промозгло, из окон сквозило.

Когда кто-то пытался разузнать сверх оглашенных сухих строчек, инспектор штаба отделывалась дежурными отговорками.

– Это составляет тайну следствия.

Вся она была яркая – глаза, коралловое сердечко губ. Из-под воротника форменной рубашки выглядывал изящно завязанный короткий галстучек. Деталь, недавно появившаяся в женской форме одежды, – как в милицейской, так и в армейской.

Вероника Голянкина давным-давно усвоила, что эта говорящая кукла «Барби» в капитанских погонах ни черта не знает, выведывать у неё что-нибудь интересненькое по криминалке – пустое дело.

Быстро записывая тезисы сто раз слышанных, из раза в раз повторяющихся сюжетов, Вероника с ходу приклеивала к каждому запоминающийся хлёсткий заголовок.

«Один повесился, другой околел» – по фактам обнаружения трупов двух мужчин.

«Трубы горят» – про кражу из салона «девятки» бутылки марочного коньяка.

«По городу гуляет озабоченный» – сюжетик про заявленное вчера гр-кой Ф. изнасилование надо дать поразвёрнутей, напомнить, что не ещё поставлена точка в истории про убитого и изнасилованного девятилетнего мальчика.

Голянкина работала журналисткой три года, «Уездное обозрение» было её четвёртой газетой. Начав с заводской многотиражки, обрела себя в «Обозрении». Специального журналистского образования Вероника не имела, как и другого высшего. Раньше она легко к этому относилась, а сейчас, повзрослев, поняла, что корочки нужны. Хотя бы для того, чтобы за глаза, да и в глаза тоже не тыкали недоучкой. Да вот беда, с работой этой чёртовой на учёбу, как и на остальную личную жизнь, катастрофически не хватало времени.

«Уездное обозрение» являло собой в городе печатное издание невиданного раньше типа. Газета не признавала авторитетов, самостоятельно судила о происходящих событиях, не гнула выю[95] перед власть имущими.

Здесь Вероника поняла, что есть сила печатного слова. Через полгода о ней заговорили как о городской акуле пера. Она быстро уразумела, что значит мочить. Ощущение впрыснутого в кровь адреналина стало перманентным. Голянкина воспринимала себя хищницей, идущей по запутанному следу.

Ментовское руководство, осерчав на её колючие публикации, даже лишило газету аккредитации. Удар получился ощутимым, криминалку пипл хавает только в путь. Без ставшего привычным набора ужастиков газета теряла одну из своих составляющих. Но рано мусора мусорянские радовались, юристами они оказались аховыми. Нанятый «Обозрением» зубастый адвокат в две недели добился восстановления статуса кво. По закону аккредитации можно лишиться только через суд за доказанные совершённые серьёзные прегрешения.

Теперь пускают милиционеры Веронику на все прессухи и другие официальные мероприятия как миленькие. А имея доступ в здание УВД, только ленивый останется без информации. Здесь уж в твоих руках. Работай, входи в доверие! Улыбайся налево и направо и копай, бури во всех направлениях. Народу в ментуре работает уйма, под семьсот человек, и все разные. Кто-то от болтливости природной интересное поведает, кто-то от желания с коллегой счёты свести или начальству шпильку подпустить. С некоторыми и флиртовать приходилось. Дальше банального флирта дело не шло. Вероника вовсе не была противницей секса как одного из ключиков к получению информации. Она просто понимала, что размениваться на мелочи в столь деликатном вопросе не стоит. В подобные отношения можно пускаться ради постоянной гарантированно качественной информации. Хотя бы на уровне начальников служб и подразделений, каковых в качестве кандидатов в источники покамест не имелось. На «ура» в милицейской среде шли крепкие горячительные напитки. В редакции были предусмотрены деньги на подобные расходы.

За время работы в «Уездном обозрении» Голянкину полгорода узнало, не меньше. Ей льстило, что напыщенные чиновники, которых она под грецкий орех разделывала, начали буквально шарахаться от неё.

Она завела такую фишку. Через пару дней после очередной острой публикации позвонить её герою, точнее антигерою, и поинтересоваться невинным ангельским голосочком:

– Добрый день, Иван Иванович, это Вероника Голянкина из «Уездного обозрения». Вы не поделитесь с нашими читателями личными впечатлениями от последнего номера газеты?

Реакция различная следовала, и почти всегда – смятение.

Чаще – судорожное рефлекторное бросанье трубки и короткие гудки в мембране. Иногда – яростные матюки. Однажды даже случился вздох обречённый: «Что вы хотите от меня, девушка?».

Вероника ощущала себя провинциальной Ларисой Кислинской[96], от одного только имени которой трепещут жирные чинуши. До поры до времени, господа, провинциальной! За последний год на Голянкину положили глаз в двух областных изданиях. До конкретных предложений дело пока не дошло, но разовых сливов случилось уже несколько. Не безвозмездных, разумеется.

Вопрос материальный был немаловажным. В редакции официально по ведомости она получала девятьсот пятьдесят. Ещё три-три с половиной тысячи давали в виде бонуса в конвертике.

Шеф говорил, что только дауны показывают все доходы.

– Чтобы на наши налоги, на наши кровные деньги кормилась алчная чиновная рать?! – логично вопрошал Эдуард Миронович.

Про сопутствующие мелочи типа пенсионных отчислений никто в редакции не задумывался. Когда это ещё случится!

Народ в газете подобрался молодой, задорный…

Шеф уверял, что ещё полгода, год максимум – и они заживут, как у Христа за пазухой.

– Сейчас мы на них наезжаем, потом они к нам деньги мешками понесут. Сами! За что? За то, чтобы не трогали их, глупенькая!

Эпизодически Вероника спала с шефом. Интим способствовал сплочению творческого коллектива единомышленников. То, что она была не единственной в редакции пассией хозяина, Голянкину не смущало.

Серьёзной опасности в виде негативных реакций на свою писанину Вероника не усматривала. Не зацикливалась над этим, уверена была, что дальше того, чтобы позвонить ей по телефону и обозвать «сукой продажной», дело не зайдёт. Муж, правда, ныл, чтобы она осмотрительней была, не задевала, кого не след.

Вероника отмахивалась. Супруг вообще для неё в последнее время перестал быть авторитетом. Ну и что из того, что он МВТУ имени Баумана закончил? Корпит инженегром на дышащем на ладан механическом заводе. Зарабатывает меньше её, никто его не знает, решить ни одного вопроса не может. Родителей своих даже обуздать не в состоянии. Совсем жизни не дают, свекруха особенно. Заучила, блин! Как хозяйство вести, как ребёнка воспитывать. Всю жизнь прогорбатились на заводе – один у станка простоял, другая – кладовщицей, и чего в активе? Двухкомнатная хрущёвка с «хайлом» да участок в четыре сотки в коллективном саду в Андреевке…

Вероника взглянула на часики, двенадцать без четверти. Пора сматываться. В полдень у неё назначена была встреча рядом с кафешкой на выезде из города, «Чёрный бегемот» называется. Накануне вечером в редакцию позвонила женщина. Несколько раз звонила, застать не могла. С другими разговаривать не стала! Сказала, что только с корреспонденткой Голянкиной контактировать будет. При личном разговоре женщина, представившаяся Людмилой, сообщила, что у неё в наличии обалденные сведения про одного очень известного в городе человека.

По телефону назвать его имя не решилась, намекнула лишь, что обитает он в сером доме.

– Нет, если вам неинтересно, я найду к кому обратиться, – в голосе женщины промелькнули нотки разочарования.

Голянкина заторопилась договориться о месте и времени встречи. Никогда не надо отказываться от того, что само идёт тебе в руки. Особенно касательно работников городской администрации. Интуиция подсказывала, что запахло жареным, можно нарыть классный экслюзивчик.

Быстрым шагом, почти бегом покидая двор УВД, в воротах она столкнулась с опером Маштаковым. Он показался отрешённым, шёл с опущенными глазами, руки – в карманах, лицо серое, помятое. С похмелюги, не иначе.

– Михаил Николаевич! – устремилась к нему Голянкина. – Как вы можете прокомментировать?

Опер вскинул глаза, вздрогнул от неожиданности. Пробурчал чего-то под нос и, шарахнувшись в сторону, быстрым шагом прошёл во двор.

Журналистка просияла, ощутила свежий глоток энергии за счёт смятения и растерянности Маштакова.

«Скоро на другую сторону улицу при виде меня перебегать будет! В страшных снах я к нему приходить стану, как панночка!

А помнишь, Мишка, раньше, когда в прокуратуре ещё работал, нос кверху задирал? Через губу со мной разговаривал…»

У Маштакова она хотела получить подтверждение гудевшим по городу слухам относительно вчерашнего задержания за вымогательство известного авторитета Рога. Официальная сводка про это событие умолчала.

«А-а-а, ладно, после обеда узнаю!»

До назначенного места было с полкилометра, круто под горку и опять наверх. Район здесь был старой застройки, попадались дома ещё дореволюционные, первые этажи – кирпичные, окна наполовину в землю вросшие, вторые – деревянные, похожие на скворечники. Слева тянулось облезлое розовое здание детской стоматологической поликлиники. Голянкина передёрнула плечами, – воспользовавшись зрительной ассоциацией, напомнил о себе давнишний пульпитик. За делами всё никак не удавалось вырваться к врачу. На полных парах журналистка обогнала мужика бомжеватого вида, в кителе от старой солдатской парадки. Мужик ковылял, прихрамывая, в сумке у него побрякивали пустые бутылки.

На перекрёстке с улицей Карла Маркса Вероника повернула налево. Улица, названная в честь основоположника коммунизма, выходила на автомобильный мост через Клязьму. На ней же располагалась родная музыкальная школа имени Чайковского, в которой в своё время целых семь лет Вероника промучилась, на скрипке пиликая.

Кафе «Чёрный бегемот» на выезде из города было из новых, продвинутых, пользовалось популярностью у молодёжи.

Голянкина побежала через проезжую часть. Увернулась от снопа брызг, выбитых из залитой водой колдобины тяжёлым колесом автобуса «Острог – Б. Всегодичи».

На обочине её окликнул деревенского вида рыжий паренёк в болоньевой куртке. Рядом с ним стояла красная чмошная «шестёрка».

– Девушка, а на Иваново как проехать?

Вероника замедлила шаг. Стала объяснять, пальцем указывая направление.

– Сейчас прямо через мост. В Прудках – правый поворот…

Бестолковый парень ничего не понял, принялся переспрашивать. Подавляя раздражение от ощущения пустой траты времени, журналистка остановилась, стала повторять. Парень подошёл к ней. С полуоткрытым ртом, типичный лох. Грязная машина с ржавыми порогами накатом катилась за ним, дорога здесь шла под уклон.

– Пост «ГАИ» мы проезжаем? Так, девушка?

– Та-ак…

Сердце у Голянкиной оборвалось в бездонную пустоту. Она поняла, что попала. Парень, мгновенно сменивший простофиль-ное выражение лица на свирепое, концентрированное, цепко схватил её за кисть. Вывернул руку высоко к затылку. Вероника вскрикнула и быстро присела от острой боли. Парень коленом пихнул её к раскрытой задней двери «Жигулей». Из салона женщину принимала вторая пара крепких рук с татуированными перстнями на пальцах.

– Живей, Горох!

Резкий рывок, боль в запястьях, и Голянкина оказалась внутри «шестёрки». В спину ей пихал, залезая следом, утрамбовывая, рыжий парень. Тот, кто был с перстнями на пальцах, закинул Веронике за шею тяжёлую, как бревно, руку. Дохнул в лицо ужасным смрадом перегара водочного, гниющих зубов, табака…

и ещё – лука…

– Сиди, коза, не рыпайся!

Краем глаза сбивающимся боковым зрением Вероника видела крепкую дублёную морду, приплюснутый, на сторону сбитый нос, серую колкую щетину на скулах.

– Начальник, трогай!

У Голянкиной в туманной пелене, клубившейся в голове, возникло второстепенное, не нужное сейчас: «Горох… Начальник…

не подходят к ним… эти клички…»

За рулем был третий, в чёрной джинсовке, в бейсболке. Он не оборачивался, молчал. Машина тронулась. Дорога через мост вела в большое село Прудки, в начале которого располагался стационарный пост ГАИ. Потом был поворот на Шую, и дальше автодорога шла в соседний областной центр.

Водитель придерживался установленного здесь ограничения, больше шестидесяти не давил. Пейзаж за окном оттого тянулся тягуче, невыносимо, как в масле подсолнечном. Слева, куда тяжеленной ручищей повёрнута была голова корреспондентки, тянулись коллективные сады, потом начался автодром…

Место, где тренируются в вождении курсанты автошколы…

– Щас пост будет, сиди смирно… Если менты тормознут, не вздумай орать! Улыбайся сиди! – внушал Голянкиной тот, который был с татуировками на руке. – Не то сверну шею, нах!

И он сжал захват, сделав очень больно, слёзы у корреспондентки в глазах закипели.

Гаишники, оба в бронежилетах, с короткими автоматами под мышками были заняты. Разбирались с водителем длинной «шалыги» с московскими номерами, груженой лесом.

Комодообразный прапорщик с усами подковою, на лицо знакомый Веронике, на секунду оторвался от изучения трепещущих на ветру мятых бумаг водителя лесовоза, равнодушным взглядом мазнул по проезжавшей мимо старенькой «шестёрке» и тут же опустил глаза в документы.

Сидевший справа рыжий парень в болоньевой куртке вздохнул с облегчением. Завозился, вытащил из кармана сигарету, закурил. К заполонившим салон тяжёлым запахам добавился ещё один. Голянкина курила давно и серьёзно, но сейчас у неё от дыма закружилась голова.

Страшный, с перебитым носом бандит надавил на затылок, нагибая вперёд, в поясе складывая. Заставляя лечь головой на свои колени.

– Смотри в пол, сука драная!

Вероника зажмурилась от отчаянья, всю её колотило, слёзы лились в два ручья неудержимых.

«За что?! Кто это такие? Да что им, козлам, надо от меня?»

Мелькнуло перед глазами личико Галинки, дочки. Глазищи её васильковые… папкой Юркой подаренные, умнющие…

– Ма-ам, не оставляй меня, пожалуйста, больше в садике на пятидневку…

– Галчонок, у мамы очень много работы. Ты большая уже девочка, должна понимать!

Обернулся водила. Под чёрной джинсовой курткой у него была пятнистая, типа армейской, майка. Короткую верхнюю губу поддёргивал вверх вертикальный белый шрамик. Тускло блеснули блатные «рандолевые» коронки.

– Боб, пока едем, ввали ей за щеку! Пусть разогревается!

С перебитым носом глумливо проржал в ответ, взъерошил Голянкиной волосы, на висок надавил, прижимая к тугому комку в своих джинсах.

– Вероничка, может и правда почмокаешь децл?

– Подудонишь бутявку? – добавил рыжий, тоже со смехом дебильным.

«Знают, как зовут меня… Специально выслеживали… Зачем?…»

Водитель врубил магнитофон, из колонок хлынул развесистый «блатняк»:

Уже на следующий день после задержания Рожнова дело экстренно затребовали в межрайонную прокуратуру.

Следователь отделения с чудовищной аббревиатурой УРОПД[97], специализировавшегося на делах по оргпреступности, Рафа Самандаров, ничего не понимал.

– Чего такое, блин?! Всё ж идёт как по маслу! Потерпевший показания дал? Дал! На очной ставке подтвердил. Документы его у Рога изъяли! Девять патронов к «ТТ» при обыске в гараже Рожнова нашли! Вот вам ещё «двести двадцать вторая» для поддержки штанов! Чего им ещё, овощам, надо, Денис Владимирович?!

Начальник РУБОПа Давыдов, отвернувшись, с показным интересом смотрел в экран видеодвойки. Где Брюс Уиллис полз по жестяному, просторному, словно специально для этой цели приспособленному коробу принудительной вентиляции. Под самым носом у захвативших небоскрёб террористов.

Давыдов, в отличие от следователя, знал причину наката.

О дружбе нового прокурора с гендиректором «Наяды» начальнику РУБОПа стало известно в июле. Утаить такое в небольшом городе невозможно.

«Весь Острог спит под одним одеялом».

Более того, с недавних пор Рог жил в одном подъезде с прокурором. В заселённой летом элитной девятиэтажке на Коммунистической. По нынешним временам название улицы выглядело издевательским. Особенно применительно к контингенту нового дома.

С утра пораньше Давыдов побывал на ковре у начальника УВД Сомова. Формально подразделение по борьбе с организованной преступностью числилось самостоятельным и подчинялось только вертикали – область, Москва. На деле обойти территориальное начальство было невозможно. Сказывались разные весовые категории, зависимость от уймы важных бытовых вопросов – кабинеты, мебель, оргтехника, бензин для служебной машины.

– Разрешите, товарищ полковник? – Давыдов входил в просторный кабинет начальника милиции.

– Здорово, Денис! – Сомов привстал, приязненно протянул через стол руку.

Грузный, с налитым складчатым загривком, привычно-улыбчивый, он смахивал на сытого мордастого кота.

Давыдов знал обманчивость этой маски. За плечами Сомова было почти два десятка лет оперативной работы. Багаж имелся – дай бог каждому! Последние три года сугубо административной деятельности проявили в нем новые качества, ранее невиданные. Дипломата, иезуита, придворного византийца. Всё в одном флаконе.

За приставным столом с кислым выражением лица сидел Птицын. Перед ним лежал раскрытый ежедневник, в сгибе которого – перьевая ручка со снятым колпачком.

Усаживаясь напротив и.о. начальника криминальной, Давыдов успел прочитать жирно обведенную надпись вверху листа:

«РОЖНОВ О.Г. СТ. 163 Ч.2 РОГ ВЫМОГАЛОВО».

Цель вызова стала понятна окончательно. Сомов сразу перешёл к сути.

– Что будем делать с Рожновым?

Давыдов пожал плечами, будто не понимая, что вопрос адресован ему. Птицын продолжал обводить буквы в ежедневнике.

– Что ты плечами жмёшь как девка? Тебя спрашиваю!

У начальника РУБОПа густо-малиновой краской налились уши.

– Завтра на арест поведём.

– Кого-о поведёшь?! Титова с Маштаковым?! И ещё их молодого мудозвона… как его фамилия?! – начальник милиции саданул волосатым кулаком по столу, в письменном приборе подпрыгнули остро заточенные карандаши.

– Оперуполномоченный Рязанцев, – морщась, подсказал исполняющий обязанности начальника КМ.

– Ах, Рязанцев… А я думал, Ван Дамм евонная фамилия! И нечего кривиться так, Вадим Львович! Ваши подчинённые человека в нейротравму отправили! Или это в порядке вещей теперь? Не разбираясь – в грызло?!

Давыдов с Птицыным переглянулись. Оба в своё время достаточно послужили под непосредственным начальством Сомова. Помнили, что жёстких мер по отношению к преступникам тот не чурался.

Молниеносный обмен взглядами не остался незамеченным.

– Не на-адо мне в гляделки играть! Знаю, о чём подумали!

Раньше времена были другие!

Тревожной трелью залился один из трёх телефонов на столике слева. Полковник, насупившись, сгрёб трубку, буркнул в неё:

– Слушаю, Сомов.

Пока начальник милиции говорил с безымянным собеседником по телефону, Давыдов внимательно изучал свои красные суставчатые пальцы, поросшие на фалангах чёрными волосками.

– Я вам сам перезвоню, – так и не назвав ни разу собеседника по имени-отчеству, Сомов положил трубку на рычаг.

Потом растопыренной пятерней сверху вниз провёл себе по лицу. Тяжко выдохнул.

– Львович, дай сигарету, – новым тоном, измочаленным, обратился к заместителю начальника КМ.

Птицын вытащил пачку, выбил в прореху сигарету, протянул Сомову.

– Вы же бросили, Евгений Николаевич!

В старых добрых фильмах про милицию в таких местах начальник, полковник с седыми висками, отвечал с усталой отеческой интонацией: «С вами разве бросишь».

Сомов закурил молча. Сделал несколько сильных затяжек и ввинтил сигарету в хрустальную пепельницу.

– Короче, мужики… Если хотите, чтобы Титов, Маштаков и этот, как его, чёрт… Рязанский, не пошли под суд, Рожнова надо выпускать. Причём сегодня! Будем расходиться бортами!

– С кем, товарищ полковник? – Давыдов включил кнопку «дурак».

– Вон он тебе скажет потом, с кем! – полковник пальцем ткнул в Птицына. – Если сам не догоняешь… Поверь, Денис, я не меньше тебя всю эту шоблу ненавижу! Рог нам сейчас не по зубам, это я тебе говорю!

Давыдов вспомнил, что Сомов в начале года улучшил свои жилищные условия. Удачно переехав из трёхкомнатной «брежневки» в четырёхкомнатную улучшенной планировки, общей площадью сто двадцать квадратов.

Вспомнил и тут же забыл. Связи здесь не высвечивалось никакой. По крайней мере, прямой. Только как повод к размышлению, фон.

Расклад получался проигрышный. На пару с Птицыным ещё можно было бы пободаться, область, скорее всего, поддержит.

Но область – далеко, её поддержка виртуальна. Однако Птицын не полезет сейчас в бутылку. Долгожданное (и однозначно заслуженное) назначение его начальником КМ могло состояться только при поддержке Сомова.

Слухи о том, что давно планирующийся уход на пенсию нынешнего руководителя криминальной, полковника Дмитриевского, произойдёт до Нового года, достигли своего апогея.

Ясно, что Вадим Львович предпочтёт принять предложенный Сомовым золотой мост, декорированный благими помыслами – вывести из-под уголовного преследования своих оперов.

– Прокуратура может сегодня же возбудить дело! За превышение должностных полномочий! По двести восемьдесят шестой![98] – начальник милиции говорил увесисто, будто гвозди-сотки по самые шляпки заколачивал.

Давыдов тоскливо глянул в окно. По стеклу барабанил косой дождь, ничего не видно на улице, муть водяная.

– Евгений Николаевич, может, разрулим с прокуратурой? – набрался дерзости «рубоповец».

Сомов не захотел его слушать:

– Не твоих пока усов дело, Денис, чтобы такие рамсы разводить!

Птицын так больше и не проронил ни единого слова, всё черкал в служебной книжке.

Когда выходили из кабинета, перед дверью Давыдов обернулся на стеклянное лёгкое блямканье. Сомов вытрясал из коричневого пузырька «корвалола» капли в стакан с водой.

Рафе Самандарову, – следаку, в производстве, которого находилось дело, – начальник РУБОПа ничего пока не стал говорить. Чтобы не обескураживать преждевременно. Самандаров, военный в своей прошлой жизни, пришедший в милицию в эпоху ельцинского разгрома армии, за четыре года работы на следствии среди криминалитета получил о многом говорящую кличку «Людоед». Его отличали потрясающая работоспособность и энергетика. Минусами были холерический темперамент и быстрая смена настроений. Несмотря на экзотическую фамилию, азиатской крови в Самандарове набиралось лишь на четверть. Был Рафаил коренной острожский, вырос в «Черёмушках», на рабочей окраине. В парнях серьёзно увлекался футболом, даже тренером работал. Пока следователь, негодуя на то, что ему не дают нормально трудиться, сшивал бумаги в рабочую, бывшую в употреблении корку, Давыдов следил за подвигами Брюса Уиллиса. «Хо-хо-хо! Теперь у меня есть автомат!» – такой плакатик прикрепил неистребимый лейтенант Маклайн к трупу одного из террористов, который он отправил в лифте небоскрёба на свидание со старшим братом. В кино все проблемы решаются просто, в обрамлении красиво отточенной фразы. В прокуратуру отправились вдвоём. Пешком, невзирая на нестихающий дождь. Косясь на возбуждённого, размахивающего пластмассовым «дипломатом-мыльницей», рассуждающего про то, когда лучше везти Рога на арест, следователя, Давыдов решил – надо всё же предупредить о сгустившихся над их головами тучах. На крыльце прокуратуры он остановился и потрогал кончик носа. – Рафаил, тут такая бодяга… Самандаров, моментально встревожившись, вытаращил глаза: – Чего такое случилось?! – Да ничего страшного, успокойся. Дело, похоже, продали. Заместитель прокурора Коваленко отворачивал глаза, даже не предложил присесть. Закрыв за собой дверь, указал кивком головы в сторону приёмной прокурора. – Пойдёмте сразу к начальнику, Денис Владимирович.

Под большим резным двуглавым орлом прокурор города Трель эффектно курил трубку. По своим внешним мужским данным прокурор мог в рекламе бритвы «Жилетт» сниматься или даже в сериале каком-нибудь мексиканском. Лощёный, густобровый, с роскошной шевелюрой цвета воронова крыла с сизым отливом. Плечистый, крепкая шея, чёткий подбородок.

Давыдов, увидев дымящуюся изящную трубку, сразу подумал, что у хозяина этой безделицы в избытке свободного времени. С трубкой ведь очень много хлопот, её надо без суеты и спешки набивать табаком, раскуривать, чистить регулярно.

Следом за этим начальник РУБОПа поймал себя на мысли, что не может совладать с нахлынувшим вдруг равнодушием.

«Сдаюсь до того, как бой начался!»

Шансов повоевать на этом поле ему, однако, не выпало.

– А вы зачем здесь? – безапелляционно, в лоб спросил прокурор. – Вы в коридоре подождите.

И Давыдов послушно остался в приёмной. Рассеянно пошутил с секретаршей Элей по поводу раскричавшихся в клетке волнистых попугайчиков, затем вышел в коридор.

Прокурор, оставив следователя стоять, листал дело. С первых же страниц его смоляная южнорусская бровь выразительно взлетела вверх.

Коваленко замысловатым пируэтом подошёл к окну. Пальцем отогнул вертикальную полоску жалюзи и с показным интересом выглянул с высоты второго этажа на улицу.

– М-да! – возмущённо изрек, наконец, прокурор и швырнул дело на стол. – Виктор Петрович, вы были в курсе этой авантюры?

– В каком смысле? – Коваленко по-птичьи наклонил рыжую голову с аккуратным пробором над ухом.

– В самом прямом! – прокурор пёр неудержимо, как многотонный бульдозер. – Полузаконное возбуждение уголовного дела, незаконное задержание!

– Почему незаконное? – быстро спросил Самандаров.

Трель удостоил его презрительным взглядом:

– У вас… э-э-э… какое образование?

– Высшее военное, среднее юридическое, – ответил следователь.

Вытянутые в трубочку мясистые губы его были напряжены и подрагивали.

– Среднее юридическое… о чём с вами разговаривать? Вы хоть представляете себе конструкцию состава «вымогательства»?

– Так точно, – Самандаров по-строевому подобрался.

За два года работы в УРОПД он закончил не меньше десятка дел по «сто шестьдесят третьей» статье[99]. Каждое было проблемным, но все до одного прошли через суд и закончились реальными сроками для жуликов.

– Представьте письменные объяснения по поводу нарушений закона. Задержанного выпустите немедленно!

– У него только послезавтра в двадцать часов «сотка» заканчивается, – упрямо сказал Самандаров. – С ним по камере работают.

Прокурор налёг широкой грудью атлета на край стола, цвет лица его сделался сочно вишнёвым. Заверещал телефон, Трель схватил трубку и швырнул её обратно на рычаг.

– Вы что-о?! По-русски плохо понима-аете?!

Следователь сверкнул раскосыми глазами.

– Если вы хотите, чтобы я Рожнова сейчас выпустил, дайте мне письменное указание, – отчеканил.

– Ну что ж, будет вам и указание! Свободны!

Самандаров не тронулся с места.

– Что ещё?!

– Дело.

– Получите обратно через канцелярию. Свободны!

Следователь, шелестя синтепоновой курткой, вышел. На паласе после него остались мокрые грязные следы.

Трель протянул уголовное дело в направлении Коваленко.

– Виктор Петрович, возьмите. Дайте этому чучмеку… э-э-э…

письменное указание об освобождении незаконно задержанного гражданина Рожнова. И рассмотрите вопрос о передаче дела другому следователю, более квалифицированному…

Коваленко замедленно, как бы в глубоком раздумье, приблизился к столу руководителя, принял тонкую папку.

Потом, пожевав тонкими губами, он тихо произнёс:

– Знаете, Олег Андреевич, я такого указания писать не буду.

– Поня-а-атно! – прокурор почему-то возликовал. – Поня-атненько!

Письменное указание, обязательное для исполнения, ушло в милицию через разносную книгу за подписью первого лица.

И уже через час вновь обретший веру в правосудие Рог в сопровождении своего адвоката Сизова Ростислава Андреевича покидал застенки ИВС. За воротами УВД авторитета ожидали на двух крутых иномарках – «бэхе» и «мерине» – верные соратники по легальному бизнесу. Счастливая Кристинка с букетом цветов на шею мужу кинулась.

Начальник РУБОПа, после того как его нагнали из прокурорского кабинета, заглянул к Саше Кораблёву. Тот работал с потерпевшей – матерью убитого мальчика Антона Синицына. Увидев в притвор женщину, Давыдов хотел потихоньку закрыть дверь, но Кораблёв замахал ему рукой.

– Мы уже закончили, Денис Владимирович!

Начальник РУБОПа осторожно уселся на шаткий стул в углу крохотного кабинета.

– Кофейку, Денис Владимирович? – в полуутвердительной форме поинтересовался Кораблёв и, прощаясь с женщиной, напомнил ей: – Нина Константиновна, не забудьте, пожалуйста, фотографию Антона занести на следующей неделе.

Женщина послушно кивнула. Вид у неё был отрешённый.

Старомодный плащ с широкими подкладными плечами, на кулиске, видывал лучшие времена.

Когда за потерпевшей затворилась дверь, Саша пояснил Давыдову:

– Хочу к делу фотку живого мальчика приобщить. Понимаешь? Пусть товарищи судьи посмотрят, проникнутся. Ты чего такой смурной, Владимирыч? Случилось чего?

– Прокурор соседа своего освобождает.

– Ро-ога?! Да ты чё?! Прикалываешься?!

– Если бы, – начальник РУБОПа бросил в кружку ложку растворимого «Нескафе», залил кипятком, помешал.

Несмотря на то, что Давыдов давно корешился с Сашей, он не рассказал ему и пятой части того, что знал. Обошёлся общими фразами. Пытался хохмить, но получалось у него против обыкновения неважно.

Кораблёв сосредоточенно курил. Оторвавшись со стула, дотянулся до форточки, отворил её рывком, впуская струю сырой свежести.

– То-то Ростик с утра тут крутился, лысиной отсвечивал! Интересно, кому заяву по телесным списали?

– Винниченке по ходу дела, Сань. Он уже мужиков выдернул на сегодня. Как бы, Сань, узнать, какая ему задача поставлена?

Просто власть показать или…?

– Да нет проблем. Сейчас разведаю.

Сдав без борьбы дело по Рогу, Птицын посвятил себя вопросам тактического противоборства за попавших под пресс подчинённых. Оборона возводилась эшелонированная. Следовало поломать прокуратуре планы, смешать выпавшие при раздаче карты.

Титов был сплавлен обратно в отпуск, догуливать.

– Тебя что, кто-нибудь официально отзывал?! – играл желваками и.о. начальника КМ. – Развели тут партизанщину, понима-а-аешь… И чтобы через час тебя в городе не было!

Рязанцева отправили в срочную командировку в Мордовию.

Проверить одного чёрта по старому разбойному нападению на «камазистов» на трассе.

До этого год не могли денег на эту командировку найти.

В прокуратуру отправился только Маштаков.

– Не думай, что я тебя отдаю, Николаич! Ты у нас как Штирлиц, из любой ситуации выкрутишься! – горячо говорил Птицын.

Миха крутнул взъерошенной головой:

– Да я всё понимаю, Вадим Львович. Чего меня за Советскую власть агитировать? Я эту кашу заварил, мне её и расхлёбывать…

С Маштаковым для представительности и оберега пошёл начальник розыска Борзов.

Ещё Львович направил на Либерецкую двух оперов с «Южной левой».

– Установите тётку, которая семечками торгует, и в ДНД[100] её с мешком. Заинструктируйте так, чтобы, блин, от зубов её железных отскакивало в любой прокуратуре! Иначе никакой торговли у неё в Остроге больше не будет! Объяснение отберите письменное!

Этим же оперативникам предстояло вычислить и опросить парней, которые пиво пили около «Украйны» во время задержания вымогателей.

Задача ставилась предельно конкретная – найти независимых свидетелей, которые под присягой подтвердят законность применения физической силы сотрудниками милиции.

У прокуратуры в таких гонках ни сил, ни времени тягаться с ментами не хватит.

Птицын вызвонил по сотовому Клыча, забил ему стрелку на нейтрале.

Под избушку на курьих ножках возводился ненужной тройной прочности фундамент. Птицын прекрасно понимал это. За придуманными хитрыми мероприятиями на людях ему хотелось скоротать пошедший вкривь день, а вечером на кухне одному напиться «до хорошего».

В прокуратуре Миха с Борзовым не меньше получаса проторчали под дверью с коричневой табличкой «Каб.6 Старший следователь Винниченко Борис Сергеевич». В середине дверного полотна красовался чёткий чёрный отпечаток каблука с рисунком в косую шашечку. Результат бурного товарищеского торжества.

Винниченко работал в прокуратуре давно. На год позже Михи пришёл он в систему, тоже по распределению. Приехал из Саратова с красным дипломом, женой, ребёнком, преждевременно полысевшей головой, видеомагнитофоном «Электроника» – в ту пору редкостью гораздо большей, чем сейчас крутой домашний кинотеатр – и нескрываемыми амбициями.

Первое время он набивался в друзья к Маштакову как к самому подходящему по возрасту и по сроку службы.

Сразу стал выдавать один за другим экстравагантные поступки.

Мог, к примеру, заявиться вечером в выходной день с разряженными женой и ребёнком без приглашения в гости. Или перед обедом сказать, как бы невзначай, что нынче хочет под-харчиться у Михи. А времена стояли голодные, горбачёвские, самое начало девяностых, всё строго по карточкам при зарплате в сто пятьдесят грязными.

Маштаков, по жизни особой скромностью не отличавшийся, перед таким напором терялся. Привёл, он помнится, Борю домой. Разделил по-братски суп-харчо из пакетов, второе, котлетку напополам распилил. Но за дружеской трапезой Винниченко, ложкой блямкая, начал бахвалиться, какой он практичный. Что он придумал приобретать большие вещи, дорогие, а на мелочевке экономить. Так он купил уже кухонный гарнитур, мягкую мебель «Сунгирь»…

Миха не выдержал. Быстро перекинул из гостевой тарелки в свою фрагмент котлеты, восстанавливая социальную справедливость.

– Ну ты, Борюсик, и хитрожопый! А ещё говоришь, это самое, что не хохол! Мебели накупил, а обедать по знакомым решил!

Но и эти зарисовки меркли перед другими чудачествами Винниченко. Так, ему ничего не стоило зайти домой к Михе в отсутствие хозяина, для того чтобы справить нужду. Причём большую, с чудовищными сопутствующими запахами.

Татьяна Маштакова после такого фортеля коллеги мужа несколько дней ходила ошеломлённая. В её педагогическом окружении подобных индивидов не водилось.

Кроме того, Винниченко был непонятно с чего амбициозен.

Любил говорить безапелляционно. Вещать с интонацией преподавателя в школе для умственно отсталых детей. «Ты понима-аешь, Мишк!»

При том, что с первых дней работы у него масть не пошла (хотя был он парень по своему неглупый, усидчивый и грамотный), он неоднократно заявлял, что намеревается сделать карьеру.

По этому поводу у него имелась даже специальная байка.

Летят в самолете двое военных одного возраста, только один – генерал, а второй – прапорщик. Оба с детишками. И пацанёнок, который прапорщиков, спрашивает у папки: «Пап, а почему ты тоже не генерал?» Прапору нечего ответить вразумительно смышленому крохе-сыну. Разводит он беспомощно руками.

Теперь, по прошествии времени, уже ясно, что никакой карьеры Боре не построить. В прокуратуре, по крайней мере. Старший следователь – его потолок. За девять лет своей работы он не раскрыл ни одного преступления, а погубил-запутал немало.

Людей более неприспособленных для следственной работы Маштаков не видывал. Неаккуратный, не умеющий располагать к себе, несобранный Боря мнил о себе лишку. Не замечая абсолютно, что в глазах окружающих он являет собой посмешище.

В среде метких на не в бровь, а в глаз бьющую кличку милиционеров у Бори были два погоняла. «Чокнутый профессор» и второе – неприличное.

Тем не менее не Миха сейчас вызвал Борюсика для дачи нелицеприятных объяснений, а совсем наоборот.

Наконец они дождались. Из кабинета вывалилась хабалистого вида плечистая тётка с хозяйственной сумкой из кожзаменителя.

На прощанье она гаркнула басисто:

– В Москву поеду! Здеся правды не добьёшься!

У подобных типажей, избравших кабинеты правоохранительных органов местами своего обитания, подобная фраза была сакраментальной. Заменяла собою: «До свидания! Спасибо за приём и консультацию!»

Винниченко сидел за заваленным ворохом бумаг столом.

Маленький, во взъерошенных усах. При отсутствии волос на лобной и височных частях головы, сальные кудри вились у него над плечами. Близко напоминая причёску артиста Катина-Ярцева, сыгравшего в телефильме «Буратино» «Сизого носа», приятеля Папы Карло.

Борзов по-хозяйски прошёл в эпицентр кабинета, уселся на стуле, ногу на ногу закинул. Покачал сорок пятого размера грязным башмаком с надтреснутым поперёк протектором.

– Борь, может, в другой день когда мы заглянем? Работы по горло!

– Или у себя напишем спокойно, да завтра и принесём? – подхватил Миха напористую тональность начальника.

Но Винниченко находился на своей территории, в родной захламленной берлоге, где ему помогали родные, сто лет немытые стены.

– Это самое, – сурово произнёс он.

Оперативники вежливо примолкли. Начальник розыска потянулся руками к развязавшемуся мокрому шнурку.

– Вас, Александр Александрович, я не вызывал, – сказал следователь Борзову.

Тот развёл руками непонимающе:

– А мне передали, чтобы, значит, бегом бежал в прокуратуру…

Побрыкавшись ещё минут несколько для вида, убедившись, что на доверительный, неофициальный настрой съехать не удастся, майор удалился восвояси.

Маштаков остался вдвоём с Винниченко. Тот, в глаза не глядя, протянул через стол стандартный листок, исписанный с обеих сторон.

Заява была исполнена рукой Рога. Миха, у которого была отличная память на голоса и почерки, помнил его каракули. Мало-разработанные, полудетские, тормознувшие на уровне пятого класса. От изобилия и ядрености орфографических и лексических ошибок рябило в глазах.

«Прашу превлеч к уголовной атветственасти опируполнамоченых Титова, Моштакова и Казанцива которые пользу-яс сваим служебным палажением беспричина подвергли избиению миня и маего падчинёнаго…»

При всём при этом безобразии Рожнов не преминул указать в конце заявления, что он предупрежден об уголовной ответственности по статье 306 УК РФ за заведомо ложный донос. – Прочитал? – скрипучим баском поинтересовался Винниченко. – Угу, – кивнул Миха. – И чего дальше? – Понимаешь, Ми-ишк! Ситуация очень непростая… – Не понимаю, Борис Сергеевич! Чего сложного в этой ситуации? По-моему, банальный случай. Не жалуются только на того, кто ничего не делает. – Да, ёлки-палки! Чего ты, в самом деле, дурака валяешь? – следователь выбежал из-за стола. Он был в обычной своей униформе – тёмно-синих шерстяных форменных брюках с зелёным прокурорским кантом и в вязаной кофте с воротником-шалькой. На лоснившемся от времени и внешних природных явлений галстуке-регате болталась хромированная заколка – меч с цепочками. – Тебя ж закрыть сегодня могут! – За что? – продолжал деланно недоумевать Маштаков.

Сердце у него ёкнуло, один удар пропустило, а следующий – сдвоило. В глазах поплыла картинка в унисон с тонким, словно вилкой камертона выбитым серебряным звоном.

Винниченко пошарил в горе хлама, которая воздвигнута была на его рабочем месте, выудил мятую пачку «Бонда», пальцами активно залез в неё. Конечно, пачка пустою оказалась.

– У тебя есть сигарета? – спросил он у Михи.

Тот хмыкнул, обретая покачнувшуюся уверенность.

«Этого клоуна я буду стрематься? И козлов, которые надрочили его?»

Маштаков вытряхнул навстречу Боре пару сигаретин. Будучи уверен, что тот завладеет обеими.

На память Михе пришла одна бородатая история.

Лет пять тому назад, на пике его карьеры, когда он замом в прокуратуре работал, пришёл он в ИВС по жалобе. Жаловался на уголовный розыск, что показания выбивали, какой-то ранее судимый, числившийся за прокурорским следствием. За Борей Винниченко конкретно.

Сейчас Миха не помнил, чего конкретно втюхивал ему этот подследственный. Запало в памяти, что был тот сплошь в напорюхах, а он, Маштаков, целеустремленно пытался свернуть заведомо пустой разговор.

Обязательная программа была отшлифована годами практики.

– Ну как такое могло случиться? – выразительно недоумевал он. – Не могло такого случиться! Дело ведь находится в производстве старшего следователя прокуратуры Винниченко.

Полным титулованием должности он всегда имидж коллег поднимал. Не в пример тому же Борюсику, который мог вползти в кабинет во время ареста и в присутствии милицейского следака, конвоя и обвиняемого, тяжело глядя в пол, обратиться к исполняющему обязанности прокурора:

– Ми-ишк…

Так вот, тот ранее неоднократно судимый на тираду Маштакова сквозь нижнюю губу с таким презрением, как только многажды сидевшие рецидивисты умеют, процедил:

– Ста-арший следователь… тьфу! У него даже курить нету.

Миха заинтересовался, угадывая занятную жизненную зарисовку.

Жулик рассказал:

– Приходит ко мне этот ваш… старший следователь… закрывать дело. Я ему говорю: «Угостите сигареткой». А он отвечает: «Нету у меня, хоть я сам и курящий». Ну я ему: «Гражданин следователь, пока не покурю, дело закрывать не буду». Ну он пошел к конвою, стрельнул папироску, да еще хотел скурить ее напополам со мною. Нам, говорит, денег третий месяц не платят.

В этой части Боря беспардонно проехал жулику по ушам. Задолженность по зарплате в ту пору имелась действительно. Но терпимая. А тогда еще, кроме всего прочего, и премию выплатили квартальную. Авторитета, в общем, Борькина обездоленность правоохранительным органам не добавила.

Как ни банально выглядит, но первейший способ установления контакта с подследственным – это курево. Старозаветный, не заменимый ничем. Большинство клиентов милиции да и прокуратуры – люди чёрного звания, зачерпнутые с самого дна. Заключённые под стражу, они по-настоящему маются без денег и передач. Поэтому хороший следователь, даже некурящий спортсмен, направляясь в ИВС или в СИЗО всегда при себе имеет пачку дешевых овальных сигарет. Или папирос, что выгоднее, потому что их в пачке на пять штук больше, и они крепче.

Старшему следователю Винниченко подобные доморощенные премудрости были по барабану. В институте он с отличием защитил диплом на тему: «Психологические ловушки при раскрытии умышленных убийств». Боря неоднократно рекомендовал Михе ознакомиться с его фундаментальным трудом, тот уклонялся.

За девять лет следственной работы Винниченко никто в расставляемые им хитроумные силки не угодил.

Сейчас он беззастенчиво тянул халявную «Балканку» и добросовестно пытался поймать Маштакова на противоречиях.

Перейдя на официальное общение.

– Вы только сейчас сказали мне, что в ваши обязанности входит раскрытие грабежей и разбоев. Почему тогда вы стали работать по заявлению другой категории? – многозначительно прищурил глаз Боря.

Миха отвечал с готовностью заскорузлого служаки:

– Я как действующий сотрудник милиции обязан реагировать на сигнал о любом правонарушении!

Пальцы следователя с нестриженными, чёрной каёмкой украшенными ногтями замерли над клавиатурой электрической пишущей машинки «Ятрань».

– Не приходится ли вам гражданин Силантьев Евгений Георгиевич родственником?

«А-ах, вот она долгожданная коронка! Волчья яма! На самое вкусное припасена!»

– Нет, – убедительно качнул головой Маштаков, – родственником он мне не является.

Винниченко изо всех сил попытался сохранить равнодушный тон. Поскрёб плохо пробритый подбородок. Со скрежетом провернул каретку, вытащил заправленный в машинку помятый листок протокола.

– Распишитесь, пожалуйста, за свой последний ответ.

«Боря, Боря! Сразу видно, что не читали тебе спецкурса по семейному праву. Юридически безграмотному Титу это простительно, но не тебе – юристу высшей квалификации!»

В близоруких глазах Винниченко горели торжествующие огоньки.

Маштакову стало противно, он разъяснил следователю разницу между родственником и свойственником.

– Это ничего не меняет! – Борюсик перегнулся через стол, короткой волосатой рукой шаря по краю, там, где оставалась пачка «Балканской звезды».

Сигарет на месте не оказалось, Миха их убрал в карман.

– Э-э-э… – Винниченко хотелось и поизгаляться над подследственным (а кто же Маштаков сейчас как не подследственный?), и по-хозяйски, не христарадничая угощаться его куревом.

«Как бы не так! Даже если по-хорошему попросит, не дам».

На втором часу опроса рывком открылась дверь в кабинет, упругой походкой вошёл межрайонный прокурор Трель.

Маштаков сразу дисциплинированно поднялся. Винниченко, равнодушно относившийся к общепринятым правилам субординации, остался сидеть.

– Ну как результаты, Борис Сергеевич? – энергично спросил прокурор, глядя сквозь переминающегося с ноги на ногу оперативника. – Правду говорит или врёт?

– Э-э-э, – Винниченко помял ладонью голый лоб, – противоречия, Олег Андреевич, возникают суще-е-ественные.

Трель смерил невысокую фигуру Маштакова ледяным, полным презренья взглядом.

– Если вы немедленно не расскажете следователю всей правды, домой к семье сегодня не вернётесь. Будете задержаны в порядке статьи сто двадцать второй УПК.

У Михи в ушах кровь запульсировала.

«Ах ты, морда кабинетная! Как ты с Клычом и с Катаевым братался, помнишь? А Рог вам шестерил? И теперь святого из себя корчишь? Юрия Гагарина?! Думаешь, управы не сыщется на тебя?!»

Продолжи прокурор свои изобличения, Маштаков бы, вероятно, не выдержал, резанул правду-матку. На языке уже вертелись хлёсткие слова.

«Ну и чего будет? Не убьют же?!»

По кажущейся простоте ситуации, по тому, как безоглядно орудует Трель, Миха понимал, что сил и возможностей у «Коза Ностры» местной немеряно. Он, капитанишка ментовский, на один зубок им.

На современном этапе от мафии можно лишь отбиваться. Чтобы остаться при своих. Даже знающим систему оперативникам, пересажавшим сотни жуликов, раскрывшим множество разнокалиберных преступлений.

Сверкнув напоследок очами, прокурор удалился. Величавый и на зависть статный, фактурный. Оставив после себя облако дорогого импортного парфюма.

– Не противно в лакеях при хлыще этом обретаться? – тихо спросил Маштаков у Винниченко.

Тот пропустил реплику мимо ушей и принялся сызнова мутузить оперативника. Закончили в седьмом часу, прокуратура практически опустела. Прислушиваясь к необычной тишине коридора, Миха подумал, что как в старые времена, в конторе остались единичные энтузиасты-трудоголики да ещё группка единомышленников во главе с секретаршей Элей, чей девиз был «Ни дня без рюмки!».

Заглядывал дважды Санька Кораблёв, раз за станком, которым дела сшивают, второй раз – за какой-то канцелярской ерундой, но Винниченко, набычившись, выдворял его. Потом вообще закрыл дверь изнутри.

Объяснение получилось на пяти листах убористого машинописного текста. Серые листки были издырявлены сильно бьющей электрической «Ятранью» почти насквозь. Экономный следователь печатал с обеих сторон. Поэтому Михе при чтении пришлось держать листки бережно, обеими руками, как ископаемый папирус.

Собственноручные уточнения заняли еще страницу.

– Ай-ай, Борис Сергеевич, разве я такое говорил? «Рязанцев нанёс удар подбежавшему Костину, и тот упал на асфальт».

Я ведь сказал вам совсем иначе: «Рязанцев, защищаясь, отбил удар подбежавшего Костина и приёмом самбо уронил его» дальше вот правильно записано: «Из руки Костина выпал свинцовый кастет, являющийся, согласно справке эксперта, холодным оружием».

Уходил Маштаков всё равно измочаленный, выжатый до цедры, как лимон.

Старший следователь Винниченко, у которого по двум делам горели сроки, куча заволокиченных материалов громоздилась на двухтумбовом столе и на подоконнике, оставшись один, взлохматил волосы и включил «Радио-стиль».

Прокурор, строго-настрого наказавший ему собрать за сегодня как можно больший объём материалов, сделать всё возможное, в том числе опросить избитого милиционерами Костина, не озаботился, как его подчинённый попадёт на другой конец города, в медсанчасть механического завода. Где на пятом этаже в нейротравматологическом отделении в настоящее время лежал этот самый гражданин Костин.

…Под дождём проливным через лужи пробираться к остановке, там дожидаться троллейбуса, тащиться сорок минут до больницы, где в это время полно посетителей, часа два угробить на беседу с Костиным… Без обеда, без курева даже… Домой вернёшься в лучшем случае в десять вечера…

«Дежурю ещё эту неделю, ночью поднимут как пить дать!»

И Боря решил ехать в больницу с утра. Так он и сделал, но было уже поздно. Конфигурация изменилась. Результаты проведённых Птицыным мероприятий дали результаты.

Вадим Львович на встрече в баре «Магнат», излюбленном месте для милицейских посиделок, сумел внушить Клычу, чтобы на его ребят не накатывали, что шарик земной – не квадратный.

Поэтому получивший конкретные инструкции боец Костин, кликуха которого – Скелет – объясняемо происходила от фамилии, вытаращил на прокурорского следака мутные гляделки:

– Да чё вы?! Не буду я никаких заявлений писать. Сроду в терпилах не ходил! Терпила – хуже мента! Никто меня не бил, чего вы… упа-ал… Какой кастет? Не знаю. Слушайте, гражданин следователь, мне на процедуру надо, укол колоть. Сестра! Ленок, забери градусник!

Проблемы у оперативников исчерпались. Уголовное дело по Рожнову у следователя Самандарова тоже не отняли. Восстановилось зыбкое равновесие. Каждый пока оставался при своих.

К ДК «Победа» Саша Кораблёв приехал за час до начала концерта. Транспорта на стоянке перед дворцом культуры экскаваторостроителей почти не было, припарковался он без проблем.

Погода сегодня, как и всю неделю, не радовала. Шелестел дождь, мокрый асфальт блестел чёрным отливом. Серость, уныние. Ветер резал насквозь. Сырой осязаемый воздух, казалось, имел вес.

«Прощайте, теплые денёчки, до весны!»

Саша щёлкнул зонтом, раскрыл над Олиной головой, себе лишь плечо прикрыв. Чтобы девчонка в целости причёску до цели донесла. Зря, что ли, два часа в очереди в парикмахерской отсидела.

Предложение сходить на концерт «Лесоповала» Оля встретила вопросом:

– А кто это такие?

Её орбита пролегала вдалеке от лагерной тематики знаменитой московской группы.

Названия хитов «Лесоповала» ей ничего не говорили.

– Ну «Птичий рынок»! «Белый лебедь»! По телевизору одно время их часто показывали. Михаила Танича группа!

Билеты Саше обошлись в пять сотен. Исполнительные практикантки Юля и Лариса, которых он заслал в кассу, взяли дорогие, на третий ряд.

Дворец культуры экскаваторного завода, построенный в пятидесятые годы, отличался фундаментальностью архитектурных излишеств, свойственных той эпохе. Мощно белел колоннами портал. Или портик?.. Саша точно уверен в названии не был.

Похожие здания нарисованы были в учебнике истории древнего мира для пятого класса. Рим, Греция, Афины…

В школьные годы Саша с друзьями были частыми гостями в этом ДК. Он жил тогда неподалеку, на Бутовой улице. В «Победе» преимущественно шли старые фильмы, билеты сюда были дешёвые. На вечерний сеанс можно было прийти за двадцать копеек. А потом сюда устроилась билетером их соседка тетя Маша Горшкова, она вообще пацанов со двора бесплатно пускала. Взамен просила, чтобы они во время сеанса не курили и не лузгали семечки.

В горбачёвскую «перестройку» кино сошло на «нет» под натиском видеосалонов.

В фойе с раскладного столика торговали настенными календарями, аудиокассетами и компакт-дисками «Лесоповала».

Около стола вертел в руках кассетку директор детского (раньше пионерского) лагеря «Рябинка» Карасёв. Цыганистый, похожий на знаменитого Николая Сличенко.

– Чего интересного, Евгений Иванович? – проходя мимо, Кораблёв тронул его за локоть.

Карасёва он знал года три. В девяносто шестом, что ли, Саша занимался материалом по его лагерю. Там в грозу молнией убило двух мальчишек на берегу Клязьмы. Трижды он отказывал в возбуждении уголовного дела за отсутствием в действиях директора состава преступления. Столько же раз его постановления отменяла областная прокуратура по жалобам матерей погибших. Их можно было понять, но за стихийное бедствие, за буйство природы человек ответственности не несёт. Директор пионерлагеря Карасёв как должностное лицо отвечал за безопасность детишек, но пацаны сами сбежали из-под надзора.

Разве уследят за каждым их шагом воспиталки?

Потом, вняв доводам заявительниц о заинтересованности межрайонной прокуратуры, очередную доппроверку поручили соседям-родниковцам. Итог оказался для людей понимающих закономерным – «пять-два», отсутствие состава преступления.

– Как поживаете, Александр Михалыч? – Карасёв крепко жал Саше руку, смотрел с приязнью.

– По-старому, Евгений Иванович. Работаем.

– Да бог с ней, с работой-то… Разве ее всю клятую переделаешь?! Вы приезжайте отдохнуть ко мне на выходные. Приму по высшему разряду! С супругой вместе приезжайте. И на погоду не кивайте! Я крытый теннисный корт открыл. Бильярд, сауна!

Русская баня! Как в лучших домах!

Масленым глазом Карасёв оценил красоту и стать Санькиной спутницы.

Оля зарделась. Понятная естественная реакция на «супругу». Хитрый жук Карасёв обдуманно этот шар прокатил.

– Спасибо за приглашение, Евгений Иванович, обязательно приедем. Я позвоню вам предварительно, – Кораблёв, поддерживая за талию, повёл девушку дальше, вглубь фойе.

«Может, и в самом деле жениться на Олечке? – размышлял. – Умница-красавица. Характер вроде ничего. Скромная. Из хорошей семьи. Чего ещё надо для счастья?»

У Оли имелось уже и высшее образование. В этом году она закончила крутую московскую Академию управления, куда простого смертного на километр не подпустят. И то, папа её был в городе не последний человек! Как говорит в таких случаях Миха Маштаков – представитель местной родоплеменной знати. Начальник управления коммунального хозяйства города. После столичного ВУЗа он пристроил любимую дочку на хорошее место. В администрацию, в отдел природопользования. Работа чистая, интеллигентная, с места на место бумажки перекладывать, о гибнущей экологии печалиться. И зарплата для начала – пять тысяч.

В ментуре старший опер с пятнадцатилетней выслугой, майор столько не получает!

Но сперва Саня хотел с Олечкой поближе познакомиться. После того дня, когда его сорвали на убийство мальчика, уединиться в нормальной обстановке с девушкой ему не удавалось.

Принципиальность её несколько обескураживала.

«Пять лет в Москве проучилась! Два курса в общаге на Крымском Валу жила! Крым и рым должна была пройти на валу этом, а по ней незаметно. Повадки, будто у нетронутой. Или играет?»

Кораблёв усмехнулся, отмечая про себя, как разборчив он в отношении Олечки даже в мыслях. Не подумал ведь в обычной своей тональности: «Или дуру гонит?» Озадачился культурно, необидно: «Или играет?»

– Ты чего? – отреагировала девушка на его ухмылку.

– Да ерунда, случай один вспомнил.

Гулкое фойе быстро заполнялось. Много было знакомых лиц. Под ручку с женой степенно прошествовал директор колхоза, депутат райсовета и большой друг прокуратуры Домкратов Николай Степанович. Раскланялись приветливо. У буфетной двери – в хромовом пиджаке, огромный, стриженый – озирался Паша Комендантов. Активный участник одной из территориальных ОПГ, недавно откинувшийся. Обменялись издалека дежурными кивками. Прошли судьи городского суда Молодцова и Базарова. Обеим лет по сорок пять, аппетитные ягодки опять.

Поздоровались с Сашей. Приблизились, чтобы разглядеть получше его спутницу.

– И вы творчеством «Лесоповала» интересуетесь? – полюбопытствовал Саша. – Не один только Паша Комендантов?

– Так мы же их на лесоповал и отправляем. Нам интересно, – не полезла за словом в карман Молодцова.

Тугим подбородком с бородавочкой колыхнула. Поверх лилового платья её на богатой груди лежали крупные красные бусы.

Евгения Марковна Молодцова, лев по гороскопу, слыла дамой характерной. В городском суде специализировалась на рассмотрении бандитских дел. На реальные сроки при этом не скупилась. Давно задружилась на этой почве и с РУБОПом, и с прокуратурой.

На одной из дружеских посиделок, выпив лишнюю рюмку, она захороводила Сашу. Всё происходило в маленьком кабинете уголовного розыска, ключи от которого Кораблёв занял у дежурившего в опергруппе Титова. Происшедшее он помнил смутно, сам в тот вечер не пропустил мимо ни одного тоста.

…Белеющие в полумраке – жидкий неоновый свет только от фонаря за окном – мягкие бедра Евгении Марковны, навалившейся грудью на шаткую столешницу… Её ищущая, требовательная рука…

– Да не сюда, дурачок! Во-о-от…

При следующей встрече она глянула на Кораблёва поверх очков в стальной оправе:

– Александр Михайлович! Второй серии не будет. Забудьте!

Как будто это так просто! Живой человек – не машина, на кнопку «выкл.» ему не нажмёшь.

Саша рассеянно смотрел на перекатывающиеся под шерстью выходного платья чресла судьи Молодцовой, дефилировавшей по фойе ДК.

За поломанные ножки стола он выставил Титу литр.

Столичная группа традиционно опаздывала.

В подобных случаях у господ артистов для провинциальной публики припасена шутка: «Дорогие друзья! Извините, что мы начинаем наш концерт позже запланированного. Уверяю вас, мы исправимся и закончим выступление на полчаса раньше!»

Наконец у дверей рядом с пожилыми билетёршами появились здоровые парни в чёрных одеждах. Бывалые организаторы концерта, зная нравы глубинки, где в зал без билетов могут легко запустить сколько угодно своих да наших, взяли вход под свой контроль.

Парни были подобраны качественно. Кинг-конгообразные, с решительными, не обременёнными интеллектом физиономиями. Немаленький Саша на полторы головы был ниже.

Усаживаясь на своих местах, в партере на третьем ряду, будто невзначай оглядываясь, Кораблёв зацепил ещё нескольких старых знакомцев.

В середине зала неподалеку друг от друга расположились авторитет Клыч с молодой женой Ленкой, хозяйкой косметического салона «Медея», и заместитель начальника КМ Птицын Вадим Львович с супругой.

На Клыче ловко сидел светлый, респектабельный, идущий ему костюм. На спинку стоявшего перед ним кресла авторитет выложил крепкую загорелую лапу с золотой гайкой напоказ. Непосвящённому трудно было представить, что в активе у этого презентабельного дядечки миллион разных, самых страшных подвигов. Включая умышленные убийства. Несколько мокрух он заделал самолично. За одну, доказанную, оттянул восемь «пасок»[101].

В зале медленно начал меркнуть свет. Свободных мест не оставалось, аншлаг был полный. Музыка пошла без объявления, с флангов на сцену ударили световые пушки, белая и красная.

Концерт открывала забойная, лихая песня. Визитная карточка группы.

Заместителя прокурора Коваленко подняли на происшествие субботним вечером. Он собирался лечь пораньше, смотрел в спальне телевизор. Новости давали тревожные. Тяжело переводивший дыханье спецкорреспондент «НТВ» Аркадий Мамонтов вёл репортаж из Ботлихского района Дагестана. Там больше недели шли бои с незаконными вооружёнными формированиями, вторгшимися из Чечни. На заднем плане за грузной фигурой корреспондента осадисто работала батарея самоходных орудий.

Коваленко собрался быстро – джинсы, свитер, спортивная куртка. Одеваясь, клял свою судьбу. С приходом нового прокурора он превратился в бессменного ответственного от руководства. На все выходные и проходные. Уже полгода как.

Поехали на самый край города, по «шестерке». На перекрестке Шмидта-Ленина их дожидался «УАЗик» ПМГ. Из него в машину дежурной части пересели Боря Винниченко с большим пластмассовым «дипломатом», – он дежурил эту неделю, и оперативник МРО Ковальчук. Несмотря на промозглую погоду, опер был в расстёгнутом бушлате. Он зашмыгивал носом, лицо имел глянцевитое, красное, от него наносило свежаком.

Ковальчук доверительно пожаловался заместителю прокурора как земляку (у обоих корни уходили на Украину):

– Все леченье насмарку, Виктор Петрович. Только выпил водки с перцем – и на тебе, ехать…

Коваленко уже был в курсе происшедшего от дежурного. В медсанчасти умерла пожилая женщина. Закрытая ЧМТ[102], перелом позвоночника. Почти сутки она прожила с несовместимыми для жизни повреждениями. Каким чудом?

Всё ясно, обычная бытовуха. Обоснованно подозревался сын погибшей. По пути заехали за ним в наркологический диспансер – «зеленый домик», куда он сегодня поразительно проворно и абсолютно добровольно залёг.

Прокурорские скучали в машине недолго. Минут через пять Ковальчук и старший опер с «Южной левой» Калёнов под руки привели мужика. Мужик кудрявый, лыбился вовсю, морда – отечная, мясистая. Слюни по губам развесил.

– Весёлый какой, – пальцем подвинул к переносице очки Коваленко.

Приехали в адрес. Рабочая окраина, стандартная панельная пятиэтажка, построенная во времена развитого социализма.

Весёлый мужик Тараканов Валера сообщил охотно:

– А в квартиру-то не войдешь. Ключ в скважину не влазит. Скважину кто-то забил. Спичками, что ли?

Открывали долго, с полчаса. Не из-за спичек, видавший виды замок заело. Наконец вошли в квартиру.

Ничего особенного. Две изолированные комнаты. В большой, где почище, жила покойница-мать. Здесь пахло лекарствами и старым человеком. Из-под дивана наполовину высунулась эмалированная «утка». Телевизор чудной, допотопного первого выпуска цветной «Рекорд», установленный на колонке к нему.

Коваленко никогда раньше такого не видел. Во второй комнате сам Валера Тараканов обитал. Налево от входа стояла кровать с проссанным матрацем. В углу – две огромные самодельные гантели по шестнадцать кэгэ каждая. В дверном проеме – турник.

«Спортивный парень…»

Боря Винниченко начал осмотр. Зампрокурора заметил, что ручка у следователя не пишет, а только карябает по серому листку бланка.

Боря искренне удивлялся:

– Сегодня только новую пасту купил.

Развинтил ручку и стал дуть в тонкую пластмассовую трубочку.

Тараканова оперативники свели вниз, посадили в машину. И сами с ним остались.

Коваленко медленно спустился вслед за ними. Больше всего ему сейчас требовалось занять пухнувшую от тревожных раздумий голову. Разразившийся на этой неделе конфликт с шефом не сулил Виктору Петровичу ничего хорошего. Меж тем, комитетчики, которым он передал копию видеокассеты с записью встречи прокурора с Катаевым и Клычом, отснятой Маштаковым, безмолвствовали.

«Кто ещё поможет, кроме ФСБ? Свободная пресса? Областное руководство?»

Зампрокурора вышел из подъезда, огибая лужи, достиг «УА-Зика», открыл дверь.

Ковальчук и Калёнов, усевшиеся по обе стороны от Тараканова, общались с ним на повышенных тонах. При виде заглянувшего в салон прокурора Калёнов опустил на свою голову занесенную над Валерой руку, пригладил модную причёску.

А Ковальчук, улыбнувшись нервно, попросил:

– Виктор Петрович, вы это, пока подождите, пожалуйста. Мы с ним поработаем.

Заместитель прокурора не стал протестовать намечавшемуся нарушению законодательства. Причин тому было несколько.

За пределами кабинета он не имел над милиционерами абсолютной власти. Здесь оперативники в родном ареале обитания находились. Но главное, задачи двух ведомств в данном случае полностью совпадали – раскрыть особо тяжкое преступление с наименьшими затратами сил и времени. Коваленко не понаслышке знал черновую работу, отработал в своё время почти пять лет следователем.

Да и глупо в такой ситуации закрывать грудью нагло ухмылявшегося алкаша Тараканова: «Не смейте кричать на человека!

У него есть права!»

Коваленко вернулся в квартиру. Там узрел, что старший следователь Винниченко так и продолжал писать протокол осмотра места происшествия симпатическими чернилами. Полстраницы уже исписал и останавливаться, судя по всему, не собирался.

– Борис Сергеевич, – заметил зампрокурора, – так не годится.

Он сам из дома поехал на происшествие, забыв авторучку.

Но надо было выручать незадачливого подчинённого. Коваленко в стенке, в баре среди документов и старых фотографий отыскал одноразовую ручку. Почеркал на полях газеты – пишет.

Вручил Боре со словами: – От благодарных хозяев. Прошел час. Виктор Петрович успел выкурить три сигареты, переговорить с соседями и подъехавшими родственниками Таракановых. Поставил конкретные задачи участковому. Дважды спускался вниз, к машине. Со стороны наблюдал за динамикой развития отношений оперов с Валерой Таракановым. Во время очередного посещения квартиры увидел, что Боря переместился на кухню. Расстелил на полу газету, высыпал на нее содержимое мусорного ведра, уставился задумчиво. Среди мусора – несколько использованных стеклянных ампул, тряпки окровавленные. «Ну-у-у, эта бодяга всерьёз и надолго затевается». В салоне «УАЗика» Ковальчук дописывал протокол допроса Тараканова. Первые показания, они всегда самые правдивые, защитная версия ещё не придумана. Тараканов признавал несколько ударов по голове и телу матери. Большего в этой ситуации и не требовалось. Таракановы жили замкнуто. Мать на улицу практически не выходила. Соседи рассказали, что Валера колотил её постоянно, требовал денег на вино. В прошлое воскресенье к ней вызывали «скорую». Медики, как положено по инструкции, сообщили о телесных повреждениях в милицию. Приходил участковый, брал объяснения. Мать не показала на Валеру. Она была психически больной, якобы инвалидом первой группы. Ещё промелькнула информашка, что Валера на протяжении многих лет жил с ней как с женой. Тараканов плохо соображал, его не отпускали галлюцинации. Почему-то он решил, что его увезли в лес. Он был близок к белой горячке. Но не был глуп, даже по-своему интересен. Как любой человек, впрочем. После того как Валера чудовищными каракулями (у него был тремор) подписал протокол: «С моих слов записано верно, мною прочитано лично», он торжествующе заржал: – А не примет у вас прокурор такие доказательства! Ковальчук обернулся: – Виктор Петрович, вы такие доказательства примете? – А чем они не годятся? – притворно удивился Коваленко. Тараканов живо отреагировал:

– А-а-а, так Виктор Петрович здесь… а я и не заметил… Тогда какие вопросы?

Коваленко дернул шеей: «Вот клоун, в первый раз ведь меня видит».

Судебно-медицинский эксперт вскроет труп только в понедельник. Поэтому задерживать Тараканова по «сотке» было рискованно. На ошибочных предварительных данных о причине смерти обжигались многажды. Иной раз человек измолочен а котлету, страшно взглянуть, а «судик»[103] потом говорит за «алкогольную кардиомиопатию». Остаются побои – статья 116 УК РФ, в санкции которой нет лишения свободы. Значит, человек сидел незаконно, а это вопиющее нарушение его конституционных прав и свобод со всеми вытекающими. С работы не снимут, конечно, и выговорешника не дадут, но квартальную премию подрежут или вовсе отберут. А за что, спрашивается?

Отпускать Тараканова нельзя. Потом набегаются за ним опера.

– Давайте по «мелкому», – принял зампрокурора волевое решение.

Участковый Павлов немедля приступил к оформлению материала. Без тени сомнения записал в протоколе об административном правонарушении, что Тараканов бесцельно шатался по улице Колхозной, ругался грубой нецензурной бранью и приставал к прохожим.

Валера возмутился творившейся несправедливостью:

– Чего-о?! И ничего я не шатался, вы меня из «зеленого домика» забрали… не буду такое подписывать!

Участковый Павлов, всегда казавшийся немного застенчивым, переменился в лице.

– Я «палку» делаю, понимаешь?! – зло сказал он Тараканову. – С меня начальство «палки» требует. Вот я на тебе и делаю.

Коваленко поморщился, но ничего говорить при подозреваемом не стал.

«Обязательно потом сделаю вливание. И ему, и начальнику службы. Чтобы больше при мне не позволяли таких деклараций!»

Принципиальный Валера наотрез отказался подписывать протокол. Павлов на голубом глазу записал в графе «объяснения правонарушителя»: «от подписи отказался».

Протокол был нужен только на воскресенье. В понедельник к обеду Боря Винниченко получит от судмедэксперта подтверждение о насильственном характере смерти бабушки и с чистой совестью закроет Валеру на трое суток, а потом и арестует.

– Ещё на час работы, – сказал, чтобы не молчать, Коваленко. – Борис Сергеевич там скрупулезно осмотр делает.

– Если бы, – отозвался участковый, – с ним часом не обойдешься.

Винниченко работал в прокуратуре давно. Его дотошность, зачастую чрезмерную, и черепашью скорость милиционеры знали. Ковальчук попросился домой, проживал он неподалёку, в семейной общаге механического завода. Было заметно, что и впрямь ему сильно нездоровится.

Зампрокурора отпустил его. Не преминув подколоть на прощание:

– Выхаживайтесь, расклеиваться вам нельзя. У вас Фадеев бегает. Должок за вами. Не забыли ещё?

Опер односложно угукнул в ответ.

Он за руки попрощался с Ковальчуком, Калёновым и с участковым. Тараканов привстал с лавочки и тоже протянул лапу. Ковальчук убрал свою руку за спину.

– Ты ж сопли всю дорогу ковырял, – сказал он Валере.

Тот демонстративно обиделся и гордо заявил:

– Не сопли, а козявки!

Калёнов, старший опер с «Южной левой», блондинистый, спортивного кроя парень курил доселе не виданные заместителем прокурора сигареты «Есаульские».

– Сомнительные какие-то сигареты, – заметил Виктор Петрович, опять чтобы молчанье тягостное не зависало.

– На другие денег не хватает, – сказал в ответ Калёнов.

Заместителю прокурора в смиренном по форме ответе оперативника послышался вызов. В начале года Калёнов тоже по дежурству натуфтил в протоколе осмотра в отказном материале по мелкой краже. Левого понятого вписал. А Коваленко, проверяя, обнаружил подлог. Отобрал у оперативника объяснение, включил этот фактик в представление по учёту и регистрации.

Калёнова наказали в дисциплинарном порядке.

Зампрокурора помнил, как, упрямо набычив голову, опер пытался оправдаться: «Где в лесу зимой найдешь понятых?»

«Туфтить, капитан, надо по-умному! Чтобы ни сучка, ни задоринки!»

Само собой, вслух такого тогда Коваленко не сказал.

Было уже за полночь. Бледный, неонового окраса ломтик луны висел, опасно накренившись. Курить не хотелось, хотелось есть и спать. Хорошо хоть с утра было не на работу.

Участковый Павлов тоже проголодался. Посетовал на начальника дежурной смены, который гонял его с заявки на заявку, и не дал возможности поужинать. Потом вспомнил, что рядом находится пекарня. Сходил туда за хлебом. Вернулся с батоном, захрустел поджаристой корочкой. Предложил Коваленко, тот отказался, подумав, что это чересчур неформально выйдет. Да и не хотелось всухомятку. Участковый угостил водителя и Калёнова.

Тараканов сказал с укоризной:

– Дай хлебца-то.

Павлов, русский человек, дал. Сидят такие усталые после страды мужики по лавкам, молча жуют хлеб.

Коваленко смежил набрякшие веки. На него обвально нахлынули тяжкие думы. Прокурор должен ответить на его демарш, на отказ дать письменное указание об изменении меры пресечения бандиту. Правда, после того как Трель лично отпустил Рога, отношение к нему и внутри прокуратуры, и в милиции изменилось. Все, с кем Виктор Петрович общался на эту тему, возмущались. Только самые осторожные осуждающе отмалчивались. А фээсбэшники бездействовали! Так, по крайней мере, Виктору Петровичу казалось.

«Отслеживают развитие ситуации! Но куда уж дальше?! Вот она – коррупция! Развесистая, махровейшая! Дождутся, когда я на улице окажусь! В очереди за бесплатным супом!»

Накануне в конце рабочего дня Коваленко решился адреснуться в местную газетку, кичившуюся своей независимостью.

Чтобы слить туда дозу информации. Хотя понимал прекрасно, что продадут его журналюги, с потрохами продадут, лишь только их за хобот ухватят.

Из редакции «Уездного обозрения» он знал Голянкину. В прежние времена, когда газета ещё не пошла в разнос и соблюдала приличия по отношению к правоохранительным органам, они периодически взаимовыгодно сотрудничали. Голянкина получала качественную информацию из первых рук, а Коваленко с минимальными затратами времени зарабатывал показатели по связям со СМИ.

Но по телефону аденоидный женский голос ответил, что Вероника Гернольдовна на больничном и выйдет не скоро.

«Что бог ни делает, всё к лучшему!»

Коваленко стал продумывать, как он поедет с челобитной в областную. К заму по следствию он на прием попадёт, не вопрос, и относится к нему Николай Николаевич лояльно, но сам он никаких решений принимать не будет. Потому что решает всё только Папа, у которого Трель в любимчиках. Не за красивые глаза, конечно, а благодаря мощному прихвату в Генеральной.

«Говорят, что он родственник управделами генпрокуратуры!

Самого Хапса! Всемогущего Хапсирокова…»

Виктор Петрович поймал себя на мысли, что он деморализован и не может найти мало-мальски перспективного решения.

И наглядное подтверждение его растерянности – это то, что он ночью, словно зачарованный, вхолостую сидит в прокуренном салоне милицейского «УАЗа», ждёт у моря погоды. Вместо того чтобы давным-давно дать команду отвезти себя домой.

Чтобы отвлечься и убить время, зампрокурора заговорил с Таракановым.

– Тараканов, – назидательно сказал он, – вот проведут тебе наркологическую экспертизу…

– Это зачем? – насторожился Валера.

– Положено, ты ж у нас алкоголик, на учете стоишь у нарколога…

– А вот и не стою.

– Как же ты в «зеленый домик» попал? Если на учете у нарколога не стоишь, то в «зеленый домик» не положат…

– Ещё как положат, – заверил Тараканов. – Приходите и вы, Виктор Петрович, и вас положат…

– Нет уж, как-нибудь без меня, – потёр ершистый подбородок Коваленко.

Подумал: «Дурак – дураком, а как будто в курсе моих былых проблем».

Тараканов ещё посидел, покачался и выдал мечтательно:

– Вот отсижу, выйду вором в законе…

Еще помолчал с полминуты и добавил:

– Только бы люди хорошие попались…

Боря Винниченко закончил осмотр часа в три ночи. Вышел из подъезда с тяжеленной сумкой в руках, в нее он гантели положил. Кровь ему на одной показалась.

Тараканов не на шутку встревожился:

– Это вы куда так, волки, мою новую сумку нагрузили? Порвется же!

С понедельника Миха скоропостижно отчалил в очередной отпуск. По инициативе дальновидного руководства. И сразу свалился с температурой, загрипповал по-взрослому, два дня в лёжку провалялся.

Через силу одолел один из последних романов знаменитой детективщицы Рябининой «Панихида». Буксовал не столько от своего болезненного состояния, сколько от раздражения пустотой сюжета, оторванностью его от реальной милицейской жизни. Зрительно представлял, как мучительно высасывала Рябинина сюжет из пальца. Как спотыкалась на каждом ходу – куда дальше повернуть? А сроки заключенного с издательством договора, наверное, поджимали неумолимо…

Среди всех персонажей какое-то сходство с живым ментом имел майор Золотков. Главная же героиня раздражала Миху ужасно, он даже чесаться начинал, пролистывая страницы, где она солировала. Женщина-опер это также противоестественно, как здоровый мосластый мужичина – воспитатель в детском саду, «усатый нянь».

Выстраиванием графиков и схем, виртуальной аналитикой преступления не раскрываются! Раскрываются они головой и ногами. Реже – руками, этот путь самый чреватый, заканчивается он, как правило, одинаково. Это спурт на улицу, в народное хозяйство. И хорошо ещё, если только на улицу, а не в камеру для «бээс».

Хотя из пишущих на современную криминальную тему Рябинина не из худших. Тем более что она – женщина, а у них мозги по-другому устроены.

Уронив трёпаную книжечку на палас, Маштаков в полузабытьи, в поту контрастном, представлял, как он сконцентрируется, возьмёт себя в отпуске в рукавицы ежовые и напишет про сыск и про следствие настоящую вещь, которой не придумать кабинетным рафинированным вундеркиндам.

«Это будет бестселлер!»

Загоревшись, Миха полез на антресоли, вытащил оттуда свой дембельский чемодан – огненно-рыжий, с наполовину облупившейся трафаретной надписью на боку: «Острог – Отар – Свердловск. 1983–1985». В чемодане этом хранились его старые невостребованные рукописи. С десяток повестей, почти завершенный авантюрный роман, не меньше полусотни рассказов.

Большинство из них написаны были в нежном отроческом возрасте, до армии ещё. События произведений происходили в гражданскую войну, в любимое им время.

Волнуясь и обмирая ностальгически, Маштаков перекладывал ученические тетрадки в зелёных обложках за две копейки, на обложках которых фломастером аккуратно выведены заглавия: «Агония», «Рожь осыпавшаяся», «Бешеный ураган»…

Теперь, в свои тридцать четыре он понимал, какое отчаянное компиляторство, какое подражательство безудержное намешано в этих тетрадочках с выцветшими обложками.

«Но ведь не графоманство же!»

В этот тезис он веровал до сих пор.

Не так давно Миха услышал, что человек, прочитавший сотню книжек, запросто сочинит одну, свою. А ведь он во времена своего активного творчества прочитал во много раз больше!

«Разумеется, что-нибудь мало-мальски стоящее и вразумительное пацан, ничего кроме школы, двора, секции спортивной, книг и киношки не видевший, написать не мог!»

Так думал Маштаков сейчас. Но тогда, в начале восьмидесятых он себя оценивал иначе. В ту пору ему писанина своя очень нравилась. Миха недоумевал, почему ею пренебрегают в журналах, в которые он адресовался. А обращался он не куда-нибудь, к Тютькину, а в чрезвычайно популярный тогда журнал «Юность», главным редактором которого был писатель Алексин!

На полном серьёзе Миха открывал очередной номер и с замиранием сердца листал, ожидая и одновременно боясь наткнуться на жирно набранные буквы: «Михаил Маштаков. “Огненная лавина”».

Отправив с главпочтамта ценной бандеролью очередную нетленку, он с трудом дожидался истечения определённого им разумного срока, достаточного на всё (месяца), и начинал торпедировать редакцию письменными напоминаниями, в которых просил, укорял, а потом и требовал ответить по существу. Разобрать поступившее литературное произведение, дать ему критическую оценку, указать на недостатки. При этом Миха тайно надеялся на то, что при правёже найдётся место и достоинствам начинающего автора.

Но ничего подобного не происходило. Письма с угловым редакционным штампом не отличались обоснованностью. Содержание их повторялось из раза в раз.

По действовавшим правилам (а следует признать, что правила соблюдались, на каждое обращение следовал письменный ответ) в полемику с ним никто вступать не собирался. Редакторы не указывали на наиболее удавшихся автору персонажей, не отмечали оригинальность сюжета, живой язык диалогов и уместную лаконичность пейзажей. Сотрудники редакции каждый раз отвечали, что тов. Маштакову М. Н. пока рано писать на исторические темы. Они давали корректные советы писать для стенгазеты, сотрудничать с заводскими многотиражками, готовиться к поступлению на журфак и так далее.

Но этот экстенсивный эволюционный путь Миха принять не мог. Он казался невыносимо долгим. Ему же требовалось совершенно другое – немедленное признание. Блицкриг! Миха страстно желал, чтобы все – родители, учителя, одноклассники – в один прекрасный момент поняли, что он не такой нелепый и посредственный, каким его воспринимают. А жутко талантливый!

Конечно, это был комплекс.

Встав после гриппа на ноги, Миха занялся пришедшим в упадок домашним хозяйством. Покрасил в комнате батарею. Поменял замок на входной двери и очень удачно. Целый день потом любовался на свою ювелирную работу. На два дня ездил в деревню, там с матушкой вдвоём выкопали картошку.

Смотрел по телевизору всё подряд, прыгал с программы на программу.

Понемногу привыкал к ощущению относительного спокойствия. Домашний телефон почти целыми днями был отключён.

Когда же по надобностям других членов семьи он подключался к сети, на все входящие звонки наученная жена отвечала, что Михаил в деревне, приедет недели через две, не раньше.

В субботу с дядей Вадей и Санькой Кораблёвым любезно посидели в «Магнате», курочки-гриль откушали. Выпили, разумеется.

За душевным дружеским ужином приняли решение назавтра слетать в Серебряковский район, на речку Колпь – раков половить.

Аркадьич много раз приглашал в свои угодья. Почти год он там прокурорил. Понятно, что раки были только поводом. Истинной причиной был отдых на среднерусской природе. Праздник золотой осени. Аркадьича с Кораблёвым на Колпь давно зазывали друзья. Потерпевшие по убийству. Оставшиеся в живых потерпевшие, имеется в виду.

Много раз поездку откладывали, но сейчас определились конкретно. Миха решил взять с собой старшую дочку, Дашу.

Пусть посмотрит как раков ловят и вообще побудет на природе, от учебников своих отдохнёт.

Татьяна воспротивилась категорически:

– Только через мой труп! Чего девчонке там делать? Смотреть на пьяных мужиков? Напьётесь ведь как обычно.

– Нет, – Маштаков ответил с небольшой, но заметной обидой, – в этот раз мы культурно себя вести будем. Не будем напиваться.

Этот программный тезис накануне выдвинул Кораблёв, потому как сам факт назначения даты поездки на воскресенье, в канун рабочей недели, выглядел рискованным.

Накануне они выпивали, но разгуляться дядя Вадя с Кораблёвым Михе не позволили. Наутро встал он аккуратно. Похмелье было терпимым. Ещё незначительные домашние дела поделал. Типа мусорное ведро вынес.

К десяти часам Вадик подрулил на своей синей «шестёрке», Миха увидел его с балкона. Машинёнка у Соколова была невидная, безо всяких наворотов, но рабочая. На ней он копейку зарабатывал, тяжело достающуюся представителям малого бизнеса.

Аркадьич с Кораблёвым должны были подъехать к одиннадцати к магазину «Украйна» на «Форде», с друзьями своими. Аркадьич, работавший в Серебряково, на каждые выходные приезжал домой. Квартиру в Серебряково ему пока только обещали, правда, скоро и трёхкомнатную.

Маштаков с дядей Вадей подъехали первыми. Встали так, чтобы наблюдать за всеми возможными путями подъезда. Через дорогу был мотодром, на котором шли приготовления к каким-то большим соревнованиям. Туда стягивались болельщики. Не как раньше, когда на мотобол полгорода съезжалось и сходилось, но все равно достаточно много. Милиция привычно готовилась к охране общественного порядка. Прошли двое участковых. Один вёл за руку ребенка. Поздоровались. Шёл жизнерадостный завгар УВД капитан Огурцов, пыхтящий и тучный. Когда он был дознавателем, он никак не мог усвоить правильное написание слова «коридор». Варианты его были: «колидор» и «каредор». «Вот ведь слово какое заковыристое, а на вид простое, – размышлял Миха. – Сейчас и прокурорские следователи некоторые, ребята молодые, с высшим образованием, упорно пишут “корридор”… Испанским звучаньем наполняя как бы. Коррида, матадор!» Маштаков вышел из машины, дружелюбно поздоровался с завгаром. Обменялись дежурными вопросами о здоровье и настроении. – Как отдыхается, Михал Николаич? – Отдыхать – не работать, Пал Петрович! Михе показалось, что Огурцов с интересом покосился на его недельную щетину. Хотя вряд ли. Мужик он простой, без второго дна. С деньгами была напряжёнка. Маштаков был пустой, как барабан, и уже должен триста рублей. Отпускные сулили в лучшем случае к концу сентября. А обычно состоятельный дядя Вадя поиздержался после оптовой закупки муки в Рязани, которой запасся на всю зиму. На последние подкожные рубли он купил две пачки «явского» «Беломора» и по Михиной просьбе бутылку пива. Хватило у него на самое дешевое «жигулевское». Сто лет Миха такого не пил. – А «Беломор» почему? – спросил он у другана. Обычно тот курил сигареты. «Золотую Яву» – в последнее время. – А папиросы дешевле и курятся медленнее. А то – одну за одной. Раз – и пачки нет, – логично объяснил Вадик. «Коммерческая жилка в нём всё-таки развивается!»

Ключом Маштаков открыл бутылку. Пробка улетела далеко в траву, под ракитовый куст. Зашипела, как перекись водорода, пена, но дальше горлышка не пошла. Миха сделал хороший, на треть бутылки глоток. В предчувствии скорого, пускай и небольшого похорошения. Пиво попалось как пиво, тёплое… Маштаков отхлебнул ещё раз, облив при этом подбородок.

Дядя Вадя вертел лохматой головой, выглядывая запаздывающий «Форд».

Утром по телефону Аркадьич долго объяснял Маштакову цвет иномарки.

«Розовый такой!» – определился он.

Миха подумал тогда, что в жизни не видал розовых авто. Да и наших машин тоже. В его понимании подобный колер прочно ассоциировался с нежным цветом детских фланелевых пеленок.

У Дашки были такие в своё время.

– Ну где они? Где? – настойчиво талдычил Вадик.

Имея в виду, конечно, запропастившихся комбатантов, а не пеленки.

Маштаков пожал плечами. Подбородок у него мокрый, но ему влом было утираться. Он умиротворенно откинулся на спинку сиденья.

Лет пять назад Миха прочитал в «Комсомолке», что пиво является лучшим транквилизатором.

Пустую бутылку он выставил через порожек на асфальт. Если бы не обтекавшие с обеих сторон автомобиля людские потоки, жаждавшие мотодейства, он бы забросил её в кусты. Летя по кривой недалекой параболе, она бы кувыркалась, бликуя на неярком солнце.

– Может, мы не туда приехали? – предположил Маштаков.

Перед ним в специальной подставке – ополовиненная пачка сигарет и одноразовая пластмассовая зажигалка. Он закурил, сильно затянулся, ускоряя и усиливая действие всасывавшегося в кровь некрепкого алкоголя.

Дядя Вадя вслух убеждал себя, что не туда встать они никак не могли.

– Вот – выезд из города. Вон – магазин «Украйна»!

Магазин принадлежал крутой коммерсантке Завгородней.

В девяносто пятом его спалили почти дотла. По факту поджога возбуждалось уголовное дело. По сто сорок девятой старого УК РСФСР[104]. Завгородняя, баллотировавшаяся тогда в депутаты горсовета, набрала на поджоге порядочно очков. Вопила о таинственных тёмных силах, сводящих с ней счеты. Маштаков так и не понял, кого она имела в виду – конкурентов, бандитов или инопланетян. Гуминоидов, как Миша Евдокимов не скажет…

Следствию купчиха только мешала. Не позволяла приблизиться к причинам происшедшего. Пряталась за отговорками: «Все равно правды не добьешься, все вы одной веревкой повязаны».

Сейчас она тщилась пролезть уже в Госдуму. В официальных данных о своих доходах за прошлый год без колебаний указала – 3506 рублей.

Меньше трех сотен в месяц! Меньше минимальной пенсии!

Когда Миха узрел это в газетке, то предложил Титу с Андрейкой Рязанцевым скинуться Ангелине Николаевне на гарнир.

На заседаниях горсовета Завгородняя появлялась в голубой норковой шубе за две тысячи «баксов». В золоте и брюликах, как цековская елка. Её коттедж, выложенный из великолепного красного кирпича, превосходил размерами здание городского суда.

В рекламных листках она стояла в обнимку с бывшим премьером Черномырдиным и с Никитой Михалковым. На каком-то съезде «Ихнего дома – России». Улыбка у Михалкова выглядела вымученной. Наверное, он устал от таких вот провинциальных толстых наглых теток, спонсирующих подобные мероприятия. Норовивших сфотографироваться с ним, как с ярмарочным медведем.

Свою личность в истории коммерсантка Завгородняя, ничтоже сумняшеся, сравнивала ни много ни мало с Маргарет Тэтчер.

«Не буду я за нее голосовать, короче. Не люблю англичанок.

Последствия десяти лет спецшколы».

С собой Маштаков прихватил три кассеты. Александр Новиков, Розенбаум, последний альбом Круга – «Роза».

Поддав, Миха мог слушать только свою музыку. Вкусы его не отличались разнообразием и многих, в первую очередь, супругу, раздражали.

Когда он, вдетый, слушал на кухне любимых исполнителей, реакция Татьяны была всегда одинаковой. Ураганом она врывалась и выдирала из магнитофона шнур, рискуя существенно повредить импортный аппарат. Потом прятала шнур в диван или за кресло.

Проработав почти десять лет в прокуратуре и в милиции, пересажав не одну сотню преступников, Миха искренне любил блатную песню. О тяготении сотрудников органов к этому жанру он знал достоверно. Непосредственно из самой жизни. Из книг – тоже.

Юлиан Семенов, к примеру, писал, что якобы царский министр внутренних дел Курлов любил воровские песни. Сам пел их под гитару.

Маштаков, честно говоря, с трудом представлял как министр, расстегнув золотом шитый мундир с эполетами, сидит во дворце и, закрыв глаза, прочувственно выводит «Чубчик» или «Мурку».

Что ещё было в ходу в то время? «Перебиты, поломаны крылья».

На инкрустированном столике перед министром – запотевший штоф со смирновской, закуска, разносолы.

В воспоминаниях Курлова «Гибель императорской России» – серьезном и взвешенном труде – таких признаний Миха, правда, не сыскал. Зато обнаружил, что Солженицын в первой книге своего «Красного колеса» передрал почти слово в слово целую главу из мемуаров министра.

И искренне уважаемый Маштаковым Л. Словин – вокзальный опер по дописательской своей жизни – в каждой книге не забывает отметить стойкую привязанность ментов к городскому романсу.

Наверное, оттого, что в чистом виде песен про милицию, не существует в природе.

Они родятся нежизнеспособными.

На что уж неплох сериал «Улицы разбитых фонарей», смотрит его Миха, если время находится, а песня в конце серий – сиропная, псевдомужественная, всё портит. Заслышав первые слова её, Маштаков спешит переключиться на другой канал.

«…ты жизнью рисковал не раз, шутя…», – под оркестр солирует поставленный баритон.

Только полный идиот рискует единственной жизнью шутя.

Даже у Высоцкого Владимира Семёновича из тысячи песен и стихов – про ментов всего одна короткая зарисовка с жиганским налётом. Правда, какая…

Утренняя планёрка выдалась тяжёлой. Сергей Альбертович пребывал не в духе. Досталось руководству всех подразделений. А когда босс переключился на Терентьевский леспромхоз, разразилась настоящая буря. Из-за ерунды, в принципе.

Директор леспромхоза Павлов доложил, что готова к отправке в Сочи крупная партия дверей (триста штук), но нет финансов на транспортировку. Восемь тысяч рублей на вывоз требовалось.

Катаев налился бурой кровью, как сеньор Помидор. Пластмассовой линейкой по столу врезал так хлёстко, что все вздрогнули. Даже сидевший за приставкой вторым Рог нервически сморгнул.

– Это как прикажешь понимать, Андрюша? На текущие расходы солидное предприятие восьми «штук» не имеет? Деревянными?! Раймонд Юрьевич, сколько мы в последнем квартале в леспромхоз вбухали?

Раймонд Рипке, любимец босса, головастик-вундеркинд, генератор большинства проектов корпорации, ответил влёт:

– Двести двадцать-двести тридцать тысяч, Сергей Альбертович. Если требуется точная сумма, прошу дать минуту для сверки с документами.

– А сальдо какое?

– На сегодняшний день вышли в ноль.

– В но-оль?! – угол рта у Катаева задрыгался вместе с тугой щекой. – У нас что, социализм развитой на дворе? На дотации, бездари, надеетесь?!

Павлов, потерявший респектабельность, облившийся горячим потом, судорожно ослаблял узел шёлкового галстука. Его сбивчивые объяснения босса не убедили.

– Достаточно! – заткнул он директора леспромхоза. – Раймонд Юрьевич, проведите полную ревизию деятельности Павлова! Сроку вам – неделя! В пару к вам отряжаю Рожнова.

Павлов растерянно покосился на ухмыльнувшегося Рога, полез в боковой карман за платком.

«Лох ты, Андрюшка, а ещё с образованием верхним, – с превосходством подумал Рожнов. – Вложил бы свои восемь «штук», не велики бабки. Шефа, что ли, плохо знаешь?».

Потом Сергей Альбертович принялся самого Рога выворачивать наизнанку. Ладно ещё в узком кругу. Но всё равно, в присутствии яйцеголового Рипке.

На первое шло решение вопроса по отведению земельного участка под автозаправку. За неделю тема не сдвинулась с мёртвой точки. Катаев пока не принял принципиального решения по аппетитам главного архитектора, который заломил за подпись пять тысяч зеленью.

Если бы этой суммой исчерпывались проблемы! Оставались – пожарные, СЭС, Энергонадзор… Проект не обещал быстрой экономической отдачи, а свободных денег в фирме не было.

– Там депутат ещё нарисовался, – Рог напрягся, вспоминая. – Кузнецов, что ли… или Кузмин? У него эт-та… наказ от избирателей: зелёную зону там сохранить, парк… Я встречался с ним… Тоже гниляк денежку хочет…

Катаев сильно потёр лоб, гофрируя загорелую кожу.

– Раймонд, – перешёл на «ты» с мозговиком, – Раймонд, может, свернуть к ядрёной матери нам тему эту?

Рипке из пластиковой папочки достал бумаги, стал обстоятельно объяснять по ним. Рог с трудом продирался сквозь мутилово терминов.

– Анализ стратегического сценария… Бизнес-миссия… Инновация… Матрица наиболее важных проблем…

В общем, Раймонд конкретно держал мазу за заправку на окружной.

«Какой у него тут шкурный интерес?»

– Шеф, может, я наеду слегонца на архитектора? – Рог решил о себе напомнить, не всё умнику Рипке гарцевать.

– Сиди ровно, – Катаев отмахнулся. – На одного ты наехал.

Или забыл, что под следствием находишься?

Рожнов промолчал, пытаясь остаться невозмутимым, хотя выпад босса задел за живое. К двум часам ему надо было на допрос к следователю Самандарову, чурке долбаной.

– Ты мне на свободе нужен, Олежек, – продолжал поучать Сергей Альбертович. – Много завязано на тебе, много вложено в тебя, дорогой ты мой «камээс». Так что затихарись покамест.

Улицу переходишь, и то направо-налево посмотри – в положенном ли месте…

– Да чё я, шеф, сделал? Я за свое разбирался. Мусора на меня по беспределу наехали, – Рог попытался оправдаться.

Катаев по столу пристукнул любимой линейкой, правда, в четверть силы, для порядка.

– Цыть! Думаешь, легко было тебя из ментовской выцарапать?

Приотворилась вежливо одна створка входной двери. С достоинством вошла Елена Станиславовна, секретарь-референт, со скручивающейся в свиток тонкой бумажкой в руке.

– Сергей Альбертович, срочный факс из Санкт-Петербурга.

– Давайте сюда! – Катаев знал, что опытнейшая секретарша ради пустяка в разгар совещания не побеспокоит.

Елена Станиславовна, воплощение деловой женщины, в строгом костюме (в образе присутствовал лишь минимум сексуальности – в подчёркнутом контрасте тонкой талии и крутого разбега бедёр) по диагонали пересекла кабинет туда и обратно.

Шаг её сопровождался едва слышимым посвистом колготок.

Рог, зная за собой тягу к сладкому, чтобы не выпялиться ненароком, счёл за лучшее глаза в столешницу уткнуть.

«Интересно, харит её босс?»

Катаев быстро пробежался по листку. Его питерские дела Рожнову были неведомы. По лицу шефа не сумел понять, хорошие или худые новости принесла референт.

– Постановим так… – Сергей Альбертович поднялся с кресла, повёл туловом в пояснице, морщась, у него было защемление дисков позвоночника, в полгода раз ездил он на профилактику к мануальному терапевту. – Веди с архитектором переговоры. Постарайся сбить сумму. Или хотя бы поделить на несколько траншей. И чтоб, Олежа, вежливо. Безо всяких там захеров и кроилова. И ещё, не торгуйся как на рынке. Мы солидная организация, заинтересованы в перспективном сотрудничестве с властью.

Рог с сомнением покосился на попусту не теряющего время Рипке. Тот щёлкал на калькуляторе, в блокнотик многозначные числа выписывал. Озвучил Рог всё же мысль свою при головастике, раз тот у босса в полном доверии.

– Это самое, Сергей Альбертович, а если я запишу архитектора. На диктофон? Как вы на это?

– Вот это дельно, – Катаев пальцем отмашку сделал. – Но без меня запись не использовать.

Полуобернувшись к устройству внутренней связи, он нажал на кнопку:

– Елена Станиславовна, будьте любезны один кофе.

Однозначно давая понять, что время, выделенное Рогу и Рипке, истекло.

Напоследок, правда, ещё дал «цэуху».

– Павлухину богадельню переверните как следует. Чую, насос приладил он к моим денежкам неслабый. Раймонд – на тебе бумаги. Олег, ты персонал потряси. Андрюшка не в одиночку там орудует. Всё, до вечера. Вперёд и с песней!

Ежевечерне, если форс-мажор какой не случался, босс собирал руководителей подразделений обсудить результаты прошедшего рабочего дня.

От шефа Рог к Рипке направился. После задержания Олег остерегался в своём кабинете по делу базарить, хотя с учётом мер безопасности, существовавших в «Наяде», проникнуть в офис менты для того, чтобы «закладку» впарить, вроде никак не могли.

«Бережёного – бог бережёт, не бережёного – конвой стережёт!»

Вырвавшись из ИВС, он на паспорт верного человека, добропорядочного в миру, приобрёл новый сотовый телефон. Важные переговоры вёл по нему, номер доверял только избранным. По домашнему телефону вообще только с Кристинкой мурлыкал да с матушкой.

На улицах мерещилась ему уцепившаяся за хвост «наружка» – рубоповская либо фээсбэшная. Садиться Рогу, после того как он к настоящей жизни причастился, не хотелось.

При малейшем воспоминании о Маштакове вспыхивал с треском, будто сушняк.

«Вот ведь гнида мусорская! На родном шурине “палку” захотел сделать! Чё, неужто если б подошёл по-человечески… “Олег, такие дела!” Неуж, не решили бы полюбовно?»

В узком, пеналообразном кабинете Рипке (Рог с удовлетворением отметил, что у него апартаменты круче, чем у этого мозгляка) Рожнов набуровил себе в хрустальный стакан минералки.

Выпил в два приёма, колючие пузырьки остро щипались.

– Ну чё, Раймонд, когда в Терентьево поедем, Андрюху трюмить?

Рипке смотрел настороженно. Один на один он не мог скрыть робости перед бандитского кроя вице-президентом по безопасности.

– Давай завтра с утра. За день я подберу двух толковых бухгалтеров…

– Значит, у тя и бестолковые есть? А, Раймонд? Тоже шефу фуфло гонишь?! – Рог довольный, что поймал вундеркинда на слове, заржал. – Раймонд, займи денег, за машину расплатиться нечем. Верну через неделю!

– Сколько тебе? Много не дам, – Рипке сунул руку во внутренний карман пиджака.

– А я у тебя, Скуперфильда[108], много и не попрошу! – Рожнов тянул через стол заграбастую орангутанговскую ручищу. – Штуку!

Из офиса Рожнов на такси покатил в автосервис на Еловой, где ремонтировали его битую «аудюху». Полтора часа там проторчал – то одно, то другое. Вроде и сделали парни по масти, а внутри всё равно сосет противно, на свежеполированной после локального ремонта бочине пятна и разводы мерещатся.

– Парни, вроде, краска отличается?

– Да что вы, Олег Геннадьевич, мы на компьютере цвет подбирали. Соответственно оригинальному заводскому «хамелеону», – один из «парней», пятидесятилетний, седоусый, в беретке с пипочкой, часто моргал воспалёнными веками.

«В долгий ящик не откладывая, надо покупателя искать. А самому новую брать. На битой рулить в падлу!»

Покинув ангар, Рожнов оглянулся на вывеску над входом.

Остановился, прочитал весь слоган.

«Мы – именно те люди, которые восстановят кузов Вашего автомобиля. Мы не сражаемся в остроумии с клиентом, никого не “разводим” – мы просто решаем Ваши проблемы, связанные с авто».

– Побачим!

Потом он наскоро перекусил в «Развороте» – затейливый салатик (грибы, орехи грецкие, ещё чёрт знает чего), горячее – свинина деликатесная со сложным гарниром, кофе.

Рога тут знали, обслужили как родного. Допив кофе, две сложенные сотенки под блюдце сунул, глазами показал официантке Мариночке, подмигнул.

– Бывайте!

Явке к следователю предшествовала консультация с личным адвокатом.

Сизов, жертвовавший ради благородного дела обедом, а значит здоровьем, извинился перед Рогом за йогурт и слоёную венгерскую ватрушку.

В полированной лысине адвоката отливали блики стоваттной лампочки. В рыжих казацких усах засело несколько хлебных крошек. Но всё равно он оставался респектабельным. Золотые часы на волосатом запястье, золотая печатка, круглый, тоже золотой значочек в остром лацкане модного пиджака.

Рог нагнулся, разглядывая значок.

«Знак зодиака, по ходу дела».

Адвокат заметил проявленный интерес, пояснил, дожёвывая слойку:

– Супруга на день рождения подарила. Я – скорпион. Такой же ядовитый.

Потом, закурив, приступили к делу. Сизов начал крутить ситуацию, как завзятый игрок – кубик Рубика. Выбирал вариант, препарировал его, искал плюсы и отрицательные моменты.

Морщась досадливо, отбрасывал.

Рог, полностью доверившийся профессионалу, поддакивал, часто невпопад.

Сизов, казалось, не обращал на клиента внимания. Курил сигарету за сигаретой, морщил лицо мелкими, как на печёном яблочке, ячейками.

Наконец оскалился новыми фарфоровыми зубами:

– Ну-с, Олег Геннадьевич, и всё же в нашей теперешней ситуации лучше родимой пятьдесят первой статьи[109] ничего не найдёшь!

Рог пожал необъятными плечищами:

– Как скажете, Ростислав Андреич.

– Арестовать нас они не решатся. Пока.

Рожнов поёжился, утлое пластмассовое креслице под ним запищало.

– То есть как это – «пока»?

– Пока что-то новое не нароют. Самандаров – экземпляр упёртый, с ним непросто. Ещё Давы-ыдов! У них самолюбие сейчас уязвлено… Патроны – ерунда, обыск проводили в ваше отсутствие, то есть не дали реальной возможности добровольно выдать предметы, изъятые из оборота. Что они ещё могут предъявить, а, Олег?

– Да хер их маму знает, – бандит в раздумьях потёр мощный, с глубокой ямкой подбородок.

Накалываясь на успевшую прорасти за полдня щетинку.

В кабинет заглянули клиенты, мужчина с женщиной. Солидно прикинутые, с тревожными серыми лицами. Адвокат плавно, как горнолыжник, выскользнул из-за стола, обогнул его, на пороге стал разводить рамсы.

– Перезвоните мне сегодня вечером. В девятнадцать. Нет, на завтра откладывать не будем, дело серьёзное, промедления не терпит.

Наблюдая со стороны неподдельную надежду на адвоката умных, наверняка с высшим образованием людей, Рог утверждался в правильности своего выбора.

«Ростик вырулит… не подведёт… Калган у него варит дай бог каждому!»

Перед уходом Рог прозвонился матушке, справился как здоровье. Оказалось, что давление у неё снова здорово скакнуло, всё бури магнитные. Пообещал вечером проведать.

Не сдержался, подумал: «Если снова не закроют».

О его последних проблемах мать не знала.

В ментуру поехали каждый на своей тачке. Манера адвоката не попасть в зависимость от клиента, не сделаться его принадлежностью была известна Рогу доподлинно. Это его раздражало – брезгует, вроде полированный.

Следователь проманежил их под дверью минут пятнадцать, тянувшихся туго, как эластичные бинты.

Видя в Самандарове расчётливого бездушного хищника, Рог верил, что никакое «ж-ж-ж» у узкоглазого спроста не бывает.

«Разогревает!»

За эти порожние четверть часа адвокат успел погребешить по другим делам. Обежал несколько кабинетов на этаже следственного управления. С порога здоровался, хохотал коротко, забивал встречи, перекидывал на другое время. В руке у него был ежедневник, в чёрную кожу переплетённый, с золотым тиснением по корешку.

Из кабинета Самандарова вывалились старые «друзья» Рога – начальник РУБОПа Давыдов и старший опер Комаров.

Громила Давыдов, в прошлой молодости перспективный борец-вольник, сейчас оплывший, потерявший былую форму, но из-за крупных габаритов смотревшийся внушительно, под стать Рожнову, паскудно заулыбался.

– Какие люди и без охраны!

«С понтом не знает, что я на два часа вызван».

Рог сцепил зубы, на провокацию не повёлся.

Похожий на индейца смуглый Комаров, в чёрных джинсах, в рубашке вельветовой, демонстративно брякнул наручниками.

Внутренности у Рога похолодели, мылкая тошнота под солнечным сплетеньем проскользнула. С похмела будто…

Оперативники пошли наверх, на третий этаж, в своё логово.

Рывком отворяя дверь, выглянул наружу моторный Саман-даров:

– А где адвокат?!

Протыкая Рожнова раскосым взглядом, как пустое место.

– Отошёл куда-то…

– Найдите его, у меня времени в обрез.

Сизов, любезничавший в одном из кабинетов с немолодой уже, коротко стриженой ментовкой, которая в девяносто седьмом Клыча за наркоту сажала, моментально свернул посиделку.

Счистил в урну с ладони семечную шелуху.

– Благодарю за угощенье, девочки!

В кабинет Самандарова адвокат входил первым. Он пребывал уже в соответствующем ситуации образе: сконцентрированном на единой цели – защите клиента.

Уверенным жестом Сизов указал вползавшему за ним в тесный кабинетик Рогу на стул в углу:

– Присаживайтесь, Олег Геннадьевич.

Самандаров без паузы, будто готов был к такому ходу, явно неслучайному, хоть и мелкому, энергично запротестовал:

– У себя в конторе будете распоряжаться, Ростислав Андреич! Подозреваемого место – вот!

Он ткнул коротким, в заусеницах пальцем в самый затрапезный, с полуоторванным клеёнчатым покрытием стул, впритык к углу стола.

– В чём разница принципиальная? – по тону адвоката ясно стало, что в штыковую атаку из-за того, где опустить задницу его клиенту, он не пойдёт.

Спросил для того, чтобы всё-таки зубы показать.

– Ему во многих местах расписываться придётся. Что мне, каждый раз бегать с протоколом прикажете? – напряжённый голос следователя подрагивал.

– Избави бог, – протестующе выставил ладони Сизов.

Рог, покряхтывая, пристроился на стуле – утлом, как и вся нищая обстановка в ментуре. Взгромоздил локоть на стол.

Самандаров кинул на локоть этот, на его территорию вторгшийся, быстрый взгляд, однако смолчал.

– Сейчас я вас ознакомлю с постановлениями о назначении экспертиз по делу.

Рог по инерции кивнул, адвокат придвинулся со своим табуретом к столу, принял серые невзрачные листочки типографских бланков, заполненных на пишущей машинке.

– Судебно-медицинская потерпевшего… криминалистическая экспертиза по боеприпасам…

– Мы хотели бы воспользоваться нашим правом присутствовать при проведении судебно-медицинской экспертизы, – деловито сказал адвокат.

– Она уже проведена, к сожалению, – Самандаров ответил с улавливаемой усмешкой.

– Как?! – адвокат встревожился так искренне, как будто получил внезапное известие о личной трагедии. – Это грубое нарушение наших процессуальных прав!

– Но я не мог ждать, когда у потерпевшего сойдут телесные.

Вчера я вам звонил, вы заняты были, на кассацию ездили, – следователь находился на оборудованной позиции, отбивался грамотно.

– Да если бы вы сказали о цели вызова, я бы всё бросил! – Сизов продолжал играть возмущение. – Позвольте взглянуть на заключение.

– Пожалуйста.

Адвокат почти схватил лист, густо испечатанный с обеих сторон на машинке. Читал внимательно, на лбу у него вертикально напряглась синяя жила.

– Ну конечно, конечно… Кровоподтёк на правом бедре, ссадина на локте, покраснение в области груди, жалобы при пальпации… И кто, значить, подписывает заключение? Судебно-медицинский эксперт Никульский, вторая категория, стаж работы по специальности шесть лет, – адвокат с всезнающим видом кивал головой.

Он вытряхнул из пачки сигарету, вложил в рот и стал охлопывать себя по карманам, в поисках зажигалки.

– Ростислав Андреич! – упрекнул его Самандаров. – Здесь вагон для некурящих.

И воздел палец над собой. На стене под резным, зоновской работы портретом Дзержинского с бородкой, похожей на лихую запятую, красовалась общепитовская бордовая табличка: «Не курить!». Вторая табличка того же происхождения стояла на тумбочке: «Стол заказан».

Сизов встрепенулся, затолкал пальцем сигарету в нагрудный карман твидового пиджака.

– Не понимаю ваших намёков, Ростислав Андреич. Ну и что с того, что судебно-медицинский эксперт Никульский?

– Да это я так, о своём, о женском… извините, – адвокат был профессионально мылок, от прямых ответов ускользал.

Сохраняя при этом вид многозначительный.

Рог, набычившись, переводил взгляд со следователя на своего защитника. Въезжая, что следак сделал им какую-то серьёзную подлянку. Истово надеясь на работающего на его стороне за хорошие башли юриста. Самого популярного в городе.

Стали заполнять бланки. Сизов накатал в постановлении об ознакомлении с судебно-медицинской экспертизой телегу о грубейшем нарушении прав его клиента. Писал он угловатым, ровным почерком, без задержек, места на бланке не хватило, адвокат продолжил на чистом листке. Потом Рог сопя, язык на бок высунув как второклассник, подписывался в нужных местах, отмеченных «галками».

– Заявляем ходатайство о проведении повторной экспертизы. Другим экспертом! – адвокат придвинул к себе ещё один чистый стандартный лист, занёс над ним ручку.

– Ваше право. Заявляйте, я рассмотрю.

Когда эта процедура закончилась, следователь быстро (он всё делал быстро) поинтересовался:

– Рожнов, вы на своей машине приехали?

– Ну, – Рог кивнул, не видя в этом вопросе опасности для себя.

Адвокат наоборот, напряжённо прищурился, разомкнул губы.

– Отлично, сейчас мы её осмотрим, в каком она состоянии, – Самандаров снял телефонную трубку, придерживая допотопный аппарат, стал накручивать диск.

Дождавшись, когда на другом конце провода ему ответили, следователь протараторил в трубку:

– Денис Владимирович! Спускайтесь с понятыми во двор!

И подскочил со стула, маленький, резкий, как пружина, в дешёвом сером свитере, на локтях – кожаные заплатки.

Рожнов, распрямляясь, глянул на следователя свысока, озирая намечающуюся плешинку у того на темени.

«Хули там смотреть? Раньше надо было смотреть. Чё я, на битой тачке как чмырь позорный ездить буду?»

Спускаясь по лестнице, адвокат крутил лысой головой, будто ворот сорочки стал ему тесен.

Мурлыкал в прокуренные обвислые усы:

– Ох, Лёха, Лёха, мне без тебя так плохо!

Во дворе УВД, ёжась на сыром неприятном ветру, он первым делом жадно закурил.

Вид отремонтированной, не имевшей ни малейшего намёка на недавнюю аварию «Ауди» подозреваемого не обескуражил следователя.

Он быстро заполнял бланк протокола осмотра на подложенной толстой картонке.

От окурка первой сигареты Сизов, матёрый курильщик, немедля прикурил вторую.

«Формальный осмотр? Проформы ради?»

– Откройте, пожалуйста, машину, я в салоне посмотрю!

Адвокат подошёл вплотную, настораживаясь.

«Неужели у этого отморозка ума хватило, чтобы приехать в милицию с какой-нибудь запрещенной дрянью? Или?! В автосервисе ему впарили, когда машину там делали… Прокла-адка!»

У Сизова участилось сердцебиение.

Гигант Давыдов стоял в вольной позе. Ногу далеко отставив, ручищи на груди заплетя. Старший опер Комаров курил. Третий «рубоповец», дебелый, заспанного вида, с роскошной фамилией Асмолов, присев, тщился заглянуть под низкое брюхо иномарки.

Следователь внутрь салона не полез, писал, придерживая приоткрытую дверку автомобиля просунутым внутрь коленом.

Прочитав скороговоркой – тыр-тыр-тыр – протокол, по содержанию – верх формализма, Самандаров предложил удостоверить правильность написанного участникам осмотра.

Понятые, молоденькие девчонки, учащиеся из колледжа, расписались с лёту.

Адвокат стал проверять содержание протокола. Не переставая ждать подвоха. На напряжённом лбу его сгофрировались морщины.

– Ну и почерк у вас, Рафаил Константинович!

Наконец процессуальные формальности были соблюдены в полном объёме.

– Мы свободны? – адвокат был готов раскланяться.

– Практически, – следователь выдернул из папки ещё один листочек, сразу затрепетавший на ветру. – Последняя формальность. Признаем машину вещдоком и алес!

«Вот оно что! – в последний момент адвокат понял каверзу, заготовленную милицией. – Платная стоянка!»

– Вещественное доказательство, автомобиль «Ауди 100» регистрационный знак АВ 333 В44 до суда будет храниться на стоянке ООО «Камион», – стремительно отбарабанил следователь.

Рог сжал кулаки, быстрый шаг вперёд делая.

– Чё за х*ня?

«Рубоповцы», воспрянув азартно, охотно подались ему навстречу.

В медвежьих, глубоко упрятанных глазках Давыдова мелькнуло торжество.

– Нецензурная брань в общественном месте! При свидетелях!

Девчонки-понятые не успели ещё убежать, всё слышали.

Адвокат, будто рефери на ринге, вклинился. Только бабочки-«кисы» на шее ему для полной идентичности не хватало.

– Господа! Господа!

– Мы таких господ скоро в Чёрном море топить будем![110] – рыкнул начальник РУБОПа.

– Какая надобность ставить автомобиль, который в настоящее время не является носителем доказательств, на платную стоянку? Это незаконно! – адвокат метался между клиентом, операми и следователем.

– Почитайте УПК, статью восемьдесят четвёртую! Абсолютно мои действия законны! – Самандаров за ответным словом в карман не лез.

Отдавать ключи от «Ауди» Рог отказался. Менты с ним не стали спорить.

– Изымем с вещей в спецприёмнике.

Вопрос о задержании Рожнова по «эмха» был решён в два касания. Опера отработанно накатали рапорта про то, что «гр-н Рожнов О. Г., находясь в общественном месте, во дворе УВД г.

Острога беспричинно ругался нецензурной бранью в присутствии сотрудников милиции и гражданских лиц, на замечания не реагировал». Участковый – выделенный дежурным Медведевым молодой лейтенант – составил протокол, коротенько опросил свидетелей.

Рог эти полчаса находился в «КАЗе», в комнате для административно задержанных, по простому – в «обезьяннике». Он матерился, скрежетал зубами и бил кулачищами по привинченной к полу мощной лавке.

Убедившись, что с упёршимися «рубоповцами» не договориться, адвокат Сизов, через ступеньку прыгая, побежал на второй этаж. Искать заступничества выше.

Начальник УВД оказался на месте и один.

– Людочка, я на минуточку к Евгению Николаевичу… он в курсе! – в приёмной Сизов сделал лисий финт. – Разрешите, Евгений Николаевич?

Начальник милиции – грузный и сивый, с налитым складчатым загривком, поднял глаза от бумаг.

– Чем обязан?

Сизов, понимая, что времени у него минимум, в нескольких фразах выложил происшедшее. Оживляя повествование красноречивыми жестами и мимикой.

– Это беспредел, Евгений Николаевич! Самый настоящий беспредел!

Полковник тряхнул вислыми щеками, кустистые брови его ершились.

– И что вы от меня хотите?

– Пресечь эту провокацию! Во избежание возможных недоразумений! Понимаете, Евгений Николаевич, жалобы там и всё прочее…

– Какую-такую провокацию?! Чего вы меня на пушку берёте?

Вы сами минуту назад признали, что ваш клиент матерился как сапожник при куче свидетелей?

– Но при этом он не имел мотива на нарушение общественного порядка!

– Э-э-э, куда вас понесло. Моти-ив! Не забывайте, что я милиционер всего лишь навсего. Тонкости такие юридические мне неподвластны! Про мотив этот самый судье расскажете! Ещё вопросы имеются?

Адвокат уходил с пылавшим лицом, кусая губу. Всегда демонстративно вежливый, не попрощался с секретаршей, оставил дверь приёмной открытой.

Начальник милиции сразу по внутреннему телефону связался с РУБОПом.

– Привет, Денис! Когда вы этого гуся собираетесь в суд везти? Нет, надо сейчас же, время упустим, они до завтра выходы найдут. Кто сегодня дежурит у них? Белецкая? М-да…

Судья Белецкая не то чтобы слыла коррумпированной, она была чересчур заносчивой, считала других, – в первую очередь ментов, – за людей низкого сорта. Два года назад она на почве мании собственного величия развалила крепкое дело по Клычу. За сбыт наркотиков авторитет, имевший непогашенную судимость, получил ниже низшего. Официальной причиной этого стали якобы грубые нарушения УПК, допущенные следователем.

На взгляд Сомова всё там было нормально. Червонец надо было нарезать Клычу, а не трёху! И ту он не досидел из-за очередной амнистии, дарованной Госдумой и Президентом!

Тяжело помолчав, начальник милиции дунул в трубку:

– Алё, Денис! Уснул, что ли? Сбирайтесь немедля в суд. Сейчас я прозвонюсь Белецкой, скажу ей волшебное слово!

Весь день понедельник Маштаков провалялся влёжку. Умирал после удавшейся гулянки на речке Тетрух.

Но чуть оклемавшись под вечер, попытался даже похохмить с Татьяной, напрягшейся в струну:

– Вот что значит, это самое, избыток кислорода! Полдня всего на свежем воздухе провёл и как башка раскалывается! Мама дорогая!

Жена ответом не удостоила. На шее её, открытой в глубоком вырезе байкового халата, пунцовели пятна.

Зато счастливая Маришка не могла наиграться с привезёнными папкой раками. Зверей поместили в привычную для них среду, в эмалированный таз с водой. Они боком перемещались по дну, были деловиты, кубанскую колбасу по пятьдесят пять рублей есть отказывались.

– Потому что свежая, – объяснял Миха дочке. – Раки, они тухлое предпочитают.

Он сидел перед тазом на корточках, обхватив худые волосатые коленки, в мятых семейных трусах, в футболке с «десятым» номером на спине.

Прошлёпавшая мимо, из кухни в маленькую комнату, Татьяна бросила ему на плечо тренировочные.

– Оденься!

Миха беспрекословно выполнил приказание.

– Пап, а на диван он залезет? – у Маринки глазки поблёскивали.

– Как нечего делать, – Маштаков за спинку взял большого рака. Тот, встревожившись, активизировался, автономные движения многих его ног и ножек сделались быстрее, выпуклые бусинки глаз в разные стороны вытаращились.

Так до половины десятого, пока Татьяна Маришку спать не прогнала, забавлялись они с ракообразными. Один раз девочку рак за шаловливый пальчик тяпнул. Она поверещала, но больше для порядку, чем от боли. Даша тоже подходила, пальцем хитиновый панцирь попробовала на крепость снисходительно. В игрушки играться ей солидный возраст не позволял, двенадцать через месяц стукнет.

Потом Миха похлебал горячих зелёных щец, чаю крепкого напился. Спал всё равно плохо, сны приходили краткие, искромсанные, в избыточно ярких красках, близкие к кошмарам. То и дело просыпался в контрастном липком поту.

Утром он отвёл Маришку в садик. Домой пешком возвращался, студёным воздухом прокуренные лёгкие вентилировал.

По дороге в киоске приобрёл газеты – «Комсомолку» и местный брехунок, «Уездное обозрение».

Когда поднимался по лестнице, с третьего этажа услышал, как за его дверью верещит тревожной трелью телефон. Миха поёжился в предчувствии неминуемых проблем.

«Неужели и в отпуске нельзя меня в покое оставить?» – с раздражением думал, проворачивая ключ в личинке замка.

Хороших новостей, типа, Михаил Николаевич, зайдите срочно в бухгалтерию за отпускными и премией за раскрытие убийства, он не ожидал. Один ботинок только успел снять, как телефон сызнова затрезвонил. С тяжёлым сердцем он взялся за трубку. – М-да! – Долго спишь, Мишенька! – на том конце провода Иркин энергичный голосок объявился. – Приве-ет, – у Маштакова отлегло от сердца, он ждал вызова в прокуратуру. – Чё-то и не сказал, что в отпуске. Чё-то и не позвонишь даже? – пока непонятно было, обижается подруга или так просто, вместо приветствия щебечет. – Да меня, Ир, неожиданно выпроводили. Проблема тут одна… – А-а-а! – вроде с пониманием отреагировала Ирка. – У меня тоже п’облема, Миш… по с’авнению с твоими госуда’ственными пустячок, конечно… п’облемка… Ко’оче, зале-тела я… – Не понял? – Миха и в самом деле не въехал сходу. – Чё тут непонятного? Залетела, шесть недель с’оку, – ручеёк Иркиной речи потерял упругость, сник, даже хлюпнул сыро. Маштаков, утягивая вниз витой телефонный шнур, опустился на детский стульчик под зеркалом. – Точно? – Ты ду’ак, Маштаков, или совсем мозги п’опил? – Ирка обозлилась. – Я не девятиклассница, чай, чтобы п’осто так кипеж подымать! Сначала думала – заде’жка обычная, а в четве’г в консультации была, у Фаины Васильевны. Она не ошибается. Чего делать будем? Миха затылком в стену упёрся, в висках у него звонкие молоточки застучали. – Чего де-елать? – эхом откликнулся он. – Ладно, не гоняй! – Ирка разговаривала уже жёстко, с нотками снисходительности. – Я всё г’ешила, сегодня чиститься иду после обеда. С тебя т’и с половиной сотни за на’коз. Как ты к этому? – Норма-ально, – глупее ответ придумать было трудно.

Ирка фыркнула как кошка.

– Тогда жду. До двенадцати жду, не поте’яйся.

– Угу… – Миха по инерции ещё секунд пятнадцать слушал надрыв коротких гудков в мембране.

Потом сообразил вернуть трубку на предназначенное конструкцией место. Долго и тупо глядел на валявшийся грязный ботинок с лопнувшей поперёк подошвой. Тоже, кстати, купленный за триста пятьдесят рублей на Фёдоровском рынке.

Проковылял на кухню, взял из раковины чашку, налил кипятку. Выхлебал жадно, невзирая на тёплое противное состояние жидкости и чаинки, лезущие в рот.

«Блин, где денег перехватить?»

Вяло, по инерции подумалось вдобавок: «Еще не факт, что от меня Ирка залетела».

«Шесть недель, говоришь? Это начало августа, да? А мы с ней с июня месяца не виделись! Или было? Да-а, было, блин, заезжал я ночью, на кривой кочерге…»

И Маштакову вспомнилось, как Ирка боролась с ним, не давая стащить с себя трико, злилась, по спине кулаками барабанила.

– Пья-аная скотина! Налил глаза! Чего я тебе, девочка по вызову? Когда хочешь, тогда и п’иехал? Отстань, гово’ю у меня п’идатки болят!

Он один хрен, – мужик же! – поборол её. И не только поборол, но и завёл. А вот сам ослаб, пока возился – не мог ввести. Кончить тяжело пьяному Михе не удавалось бесконечно долго. Ирка заколебалась ему потрафлять. Но она понимала, что единственный выход – мужика разрядить, тогда он немедленно угомонится, вырубится.

– Туда – не надо! – категорично наказала Маштакову, чувствуя, что возвратно-поступательные движения того становятся энергичнее, а дыханье прерывается.

– Ла-адно, – легко соглашался Миха, чувствуя, как обвально опустошается, взвиваясь вверх по стремительной, но очень короткой гиперболе наслаждения.

Зная, что контролировать себя не может и не будет.

Ирка застонала сдавленно и протяжно, подгадав под партнёра. Руководствуясь принципом: коли подвернулся мужик, что случается не так часто, как хочется – следует выпавший случай использовать по полной.

– Я ж гово’ила, что туда – не на-адо, – выдохнула она обессилено, теребя волосы на Михиной бурно вздымающейся груди. – Воло-осики! «То-то и дело, что ты не девятиклассница, а взрослая баба! Какого лешего не предохраняешься?!» – Миха обозлился, наддал пыром по валявшемуся ботинку, тот впечатался в обувницу. Понимая, впрочем, что не по делу быкует, что его предупреждали как человека. Знал ведь, что организм Иркин в последние годы упорно отвергает классическую внутриматочную спираль. Сильно выдохнув, – проблему, один чёрт, решать надо, – позвонил в бухгалтерию. Разведать насчёт законных своих отпускных. Маштаков, как и большинство милиционеров с земли, повязавших не один десяток матёрых бандюг, отморозков, перед бухгалтершами робел. Понимал, что это глупость абсолютная, что никакие там сидят не царицы Тамары, а тривиальные толстые тётки, считающие и выдающие не им принадлежащие и не ими заработанные деньги, но преодолеть этот комплекс был не в состоянии. Вот и сейчас с первых слов он начал сюсюкать. – Лариса Санна, это Маштаков с розыска, не забыли ещё такого? Как здоровье ваше драгоценное? Лариса Санна, эт самое, там с денежками моими ничего не слышно? Не-ет? А когда можно вам перезвонить? На следующей недельке? В конце недельки? А-а? – Вот коза! – сказал он в трубку, пустившую очередь басовитых отрывистых гудков. Потом безо всякой надежды позвонил своим. Потрепался минут пять с Титом. Тит рассказал что работы – вагон, вчера на Станко был вооружённый квартирный разбой. Всё по-взрослому: маски, скотч, обрез! Преступление, как Птицын выражается, резонансное. – Выходи, кусман тебе нарежу! – было слышно, как Лёха чиркнул кремешком зажигалки, прикурил, выпустил дым первой глубинной затяжки. Денег у Тита, только что вышедшего из отпуска, не было и в помине. И Андрейка Рязанцев был пуст.

– Двадцатник, Николаич, могу!

– Спасибо, Андрюш, двадцатник не спасёт.

Дядя Вадя тоже отпадал. Закупив оптом партию муки, он залез в долги. Санька Кораблёв? Друг его Диман? Неудобно как-то…

Все возможные места, где жена могла хранить семейный общак, Миха знал. Женщины всегда не оригинальны в таких случаях – сахарница гостевого столового сервиза в стенке, на полке под постельным бельём в шкафу, в толстой книжке «Семейный доктор».

Но Маштаков знал, что туда залезть он не сможет. Где у людей – совесть, причинный орган у него не вырос. Пока…

Отрывать от родных девчонок, которые и без того стольким обделены в детстве своём, на аборт любовнице подло.

Обувшись, в куртчонку тёртую облачившись, кепку на правый глаз привычно насунув, он покидал место своего жительства и регистрации.

Направился на улицу Урицкого, в бар «Магнат», все пути в который ведут.

У соседнего двенадцатого дома, девятиэтажки, столкнулся с местным дворником Николой. За выкаченным на стальные полозья баком мусоропровода тот сортировал утреннюю стекло-добычу, обдирал этикетки с пустых бутылок.

– Гражданин начальник Маштаков, отчего вы не на службе?

– Никола, ты же знаешь, если водка мешает работе, то ну её на фиг, эту работу! – Миха был с дворником по корешам.

Никола в одиночку, вооружённый лишь метлой и лопатой, боролся летом с грязью, зимой – со снегом, осенью – с листом палым на территории всего микрорайона. Не будь его, Эстакада утонула бы под покровом бытового мусора и продуктов распада человеческой жизнедеятельности. В пять утра он начинал мести и скрести, а к обеду оказывался неизменно пьян. Периодически, как истинно русский человек, уходил в запои. Своим существованием начисто опровергая правило, что незаменимых людей не бывает.

Пару раз Миха выручал его из спецприёмника, куда дворника милиционеры за буйство во хмелю определяли по «мелкому». Куда большее количество раз Никола бескорыстно сливал ему «цветную» информацию.

– Дай в зубы, Никола, чтоб дым пошёл!

– Кури, Михал Николаич, – дворник из бокового кармана грязного рабочего плащика вынул красную пачку «Примы».

Маштаков закурил, сигаретина была сухая, бумага сгорала с потрескиванием, крепкая затяжка по мозгам ударила.

– Значить, в отпуске, Михал Николаич? Значить, все злодеи могут жить спокойно? – остроносый, красноглазый Никола юморил.

Потом, посерьёзнев, он сделал конкретное деловое предложение:

– Насчёт захмелиться ты как?

– Не-е, Никола! – заторопился Маштаков. – У меня дел по горло. Потом как-нибудь…

Рабочий день в «Магнате» начинался в девять, а открывался бар в одиннадцать. До одиннадцати – влажная уборка, затаривание спиртным и провиантом и многие другие административные вопросы.

На парадной двери заведения висели полупудовые, на гири похожие, замки. Миха проник внутрь со служебного входа.

– Кто там?! – на его шаги немедленно отреагировала из зала Нина, барменша.

Правильно её должность называлась бармен-администратор.

– Нинон, не шугайся, уголовный розыск!

– А-а-а… привет, Миш. Чего в отпуске не спится?

Нина стояла в середине зальчика, широко расставив ноги, держась одной рукой за поясницу, на «лентяйку» опираясь. Перед ней – пластмассовое ведро с грязной водой.

Шерстяные рейтузы завлекательно облегали её аппетитные формы. Несмотря на свои тридцать семь, Нина ещё не потеряла товарного вида. А вот лицо имела усталое, утреннее, с минимумом косметики. Непроходящие тёмные круги под глазами, глубокие морщинки наискось у губ.

Миха подошёл к ней, поднял ведро.

– Поменяю?

Слив в туалете грязную воду в унитаз, стараясь при этом не набрызгать на кафельный пол, Маштаков через шланг нацедил из крана чистой. Отодрал с радиатора застывшую колом тряпку, мужскую клетчатую рубаху в прошлой своей жизни. Вернулся в зал.

– Я помогу. Ты не возражаешь?

Нина пожала плечами, сдула со лба прядь высветленных волос.

Маштаков погрузил тряпку в воду, отмачивая. В Советской армии он на всю жизнь освоил хитрую методику мытья полов.

Вдвоём, под душевный старый альбом Юрия Лозы они за полчаса управились. К уборке подсобных помещений Нина его категорически не допустила. Заслонила дверь с двумя нулями грудью третьего номера.

– Ещё чего?! Если уж так невтерпёж, иди перед входом подмети.

Миха веником с совком вооружился и пошёл. Удивляясь полному отсутствию чувства дискомфорта, типа, увидит кто-нибудь знакомый… Дел там оказалось на пять минут, собрать окурки да стекляшки от разбитой водочной бутылки.

А вот в голове у него от резких нагибаний-разгибаний закружило, пришлось дух перевести, к стенке прислониться.

– Нинон, займи четыре… не, лучше пять сотен до следующей недели. Край как надо, – сказал Маштаков, вернувшись в бар.

Теперь он посчитал, что имеет некоторое моральное право просить о вспоможении.

Вместо ответа Нина кивнула на сервированный крайний столик. Глазунья, сосиски, кофе, овсяное печенье, всё – на две персоны.

– Позавтракай со мной за компанию. Пива, извини, нет, – попозже привезут. Водки не предлагаю, раз сам не просишь.

Миха присел, взялся за вилку, подцепил яркий, густой консистенции желток, положил в рот.

– Никак, Нин, из чёрной полосы не выскочу.

– Бывает.

С барменшей у Маштакова сложились доверительные отношения. Получилось так, что несмотря на её внешность и отсутствие законного мужа, он к ней не подкатывал. Кроме одного-единственного раза, в самом начале знакомства… ну это не считается. О том случае Миха до сих пор вспоминал со стыдом.

Нина имела университетское образование, до тридцати лет в школе русский язык и литературу преподавала.

Миха шумно отхлёбывал полуостывший кофе, Нина расслабленно курила, пытаясь делать из дыма кольца, автор-исполнитель Лоза, бешено популярный во времена их студенческой молодости, медовым голосом выводил про свой маленький плот, свитый из песен и слов.

– Надоело всё, Нин… Смысл бытия потерян, идеи такой, ради которой жить бы хотелось, – не существовать просто, а жить! – не вижу… Раньше по-другому ведь всё было… и в армии, и в универе, и работать когда начинал в прокуратуре… То, что мы делаем, по большому счёту на хрен, извиняюсь, никому не нужно… Ну взяли мы Рога, весь город знает, что это бандюк несусветный, кровищи на нём… по локти и выше! И чего дальше? Через день – он на воле, а мы – под следствием… Не-е, раньше хоть какие-то приличия соблюдались… Нин, давно хотел спросить у тебя, не решался… Не спросить, попросить… Почитай, пожалуйста, мои опусы… Писалось давно… Всё давать не буду, отберу что покачественнее, на мой взгляд… Есть маза, что надо новую жизнь начинать… сейчас или никогда!

Нина аккуратно затаптывала окурок в фарфоровой пепельнице.

– Приноси, Миш, какой разговор.

Деньги Нина позаимствовала из кассы.

– Обязательно Жоре скажи, что мне заняла. Не, я лучше сам вечером заскочу, объясняюсь с твоим Магнатом. А то покатит на тебя бочку! Спасибо, Нинуль, ты завсегда меня выручаешь!

На пороге Миха крутнулся, указательным пальцем по щеке ковырнул.

– Чё ты там говорила, солнышко, насчёт водки?

Нина пожала плечами, достала из-под стойки бутылку «Шуйской», свинтила ей пробку и молча налила рюмку. Маштаков, отвернувшись, выпил залпом. Сморщившись, выдохнул в кулак.

– Бросать надо это стрёмное занятие!

К Ирке на Малеевку добирался на третьем троллейбусе. В салоне висели афишки, в город приезжал артист Винокур. Розовая довольная физиономия его была один в один как у поросёнка Наф-Нафа. Цена билетов варьировалась от двухсот пятидесяти до пятисот «рэ».

А ещё в троллейбусе Миха вычитал, что с 01.09.99 лишились прав на бесплатный проезд в общественном транспорте почетные доноры.

«Ну-у, теперь УТТ[111] быстро подымется на таких деньжищах!»

Ирка открыла дверь без звонка, полное впечатление, что находилась у глазка на стрёме.

– П’оходи! – голос у неё был обиженный-обиженный.

Миха попытался чмокнуть подругу в щёчку, та отпихнулась.

– Ну чё ты, Ир? Ты позвонила, я сразу прибежал. Вот тебе триста пятьдесят карбованцев, как велела. Тоже, между прочим, пришлось по городу побегать. Отпускные-то никак, козлы, не дадут…

Прагматичная Ирка приняла деньги, привычно пересчитала, в кошелёк спрятала. Настроение у неё приподнялось, она даже улыбнулась… правда кривовато, ёжащимися губами.

– Не об’ащай на меня внимания. Я психую п’осто… Не пе’вый г’аз, в’оде, а психую… Знаю ведь, что воп’ос пустячный, чик и всё… Зуб све’лить ст’ашней го’аздо… Чаю налить?

– Давай!

Никакого чаю Маштакову не хотелось, водки ему хотелось накатить полстакана, живительное воздействие от проглоченной в баре рюмахи иссякало, однако жажды своей он не выдал.

За чаем с бутербродами, пустым разговором и сигаретами скоротали следующие полтора часа. Разговор, как язык вокруг больного зуба, вертелся около актуальной темы. Ирка рассказывала, как, готовясь к аборту, сдавала анализы на сифилис, на ВИЧ, как у неё мазок брали, как УЗИ она проходила.

Настроение утвердилось тягостное.

– В консультации п’очитала в листовке! У нас в Г’оссии только два п’оцента баб до со’оковника не сделали ни одного або’та! Ты п’едставляешь? И всё потому, что мужики наши сволочи!

Решено было, что Миха поедет с Ирой в медсанчасть, подождёт её, потом проводит до дому.

– Возьмём «Кагора» бутылочку, – Маштаков гладил женщину по напрягшейся спине. – Красное винишко, оно для крови дюже пользительное!

Пару раз Ирку пробивало на слёзы.

В больницу поехали на такси. Водитель, угреватый, белёсый парень всю дорогу напряжённо косился в зеркальце на Маштакова, по всему судя, силился вспомнить.

Рассчитываясь с ним перед воротами КПП, Миха поделился ни с того ни с сего:

– Я в отпуске, брат.

Огромное фойе медсанчасти механического завода известно было в народе как «Курский вокзал». Такое же гулкое, чрезмерное в своих габаритах. В начале восьмидесятых медсанчасть в рекордные сроки отстроили по последнему слову медицины развитого социализма по личному указанию тогдашнего министра обороны СССР маршала Устинова, числившегося депутатом Острога в Верховном Совете. Троллейбусы, кстати, тоже Дмитрий Фёдорович в городе пустил, хотя и не полагались они райцентру по статусу.

В стационаре действовал пропускной режим, достаточно строгий для обычных законопослушных граждан. На входе Ирка предъявила направление в гинекологию. Миха привычно засветил «ксиву». В гардеробе оставили верхнюю одежду, облачились в белые накидки с завязками на груди.

Пока шли долгим переходом-галереей, Маштаков безуспешно пытался отвлечь подругу от тяжких дум замусоленным еврейским анекдотом. Лифт поднял их на четвёртый этаж. В противоположных друг другу крыльях тут располагались два отделения: «гинекологическое» и «детская хирургия».

За стеклянные двери гинекологии Миху не пустили. Он быстро сжал Иркино запястье.

– Я дождусь тебя!

Женщина кивнула, тряхнула пакетом с собранным в больницу барахлишком и, ссутулившись, прошла в отделение.

Маштаков, подпрыгнув, плюхнулся на высокий подоконник, болтанул в воздухе ногами. Когда нужно было, он умел ждать, умел сопротивляться прессу времени.

Больничный мир немедля увлёк его в череду воспоминаний, связанных с ним.

…Первый приезд его сюда по дежурству прокурорским стажёром. Всё в новинку, с выпученными глазами… Заява была об изнасиловании… Бухую девку в парке отмордовали и трахнули…

втроем, что ли. Миха приехал ночью опросить пострадавшую.

Она лежала на каталке в коридоре травмы, в палатах не хватало мест. Лицо её было как подушка. Раздутое, чёрно-красное… Из заштопанной рассечённой губы торчали кончики хирургических ниток… А из сгиба выпростанной из-под клеёнки руки змеилась пластмассовая цветная трубочка капельницы. Девка никак не могла уразуметь, чего хочет Миха. Толков он от неё так и не добился…

Ещё множество было ходок сюда. В большинстве по работе.

Татьяна с Маришкой в соматическом отделении пролежали больше месяца, сразу после того как Маришка родилась…

Ещё самопроизвольно всплыл в памяти проходной, вроде бы, визит… Уже когда милицейским следаком работал… Допросить мошенницу Петрову Александру Николаевну, обобравшую почти полторы сотни простофиль, размечтавшихся по дешёвой отдохнуть в солнечной Анталии. Аферистка лежала в травме после серьёзного ДТП. Кроме костей, она ещё, по ходу дела, и мозги крепко повредила. С первой минуты стала заигрывать со следователем. Сообщив про то, что в сломанной ноге у неё вставлен стальной штырь, поинтересовалась, не хочет ли мужчина взглянуть на хитрое устройство, и без малейшей паузы настежь отпахнула казённую простыню.

…Неестественно пухлая нога её была в нескольких местах будто ниточками перевязана, жёлтый, в целлюлите живот был дрябл. Но самой жуткой деталью оказался вислый лобок с очень короткой и редкой, едва успевшей отрасти после предоперационного бритья щетинкой.

«Бр-р, в кошмарном сне такое не привидится!»

А как самого в девяносто четвёртом привезли сюда на «скорой» с распаханной бочиной!

«Блин горелый, больше пяти лет прошло, а как вспомнишь, так сразу и заноет».

Миха не удержался и рефлекторно, очень бережно потёр через одежду левый бок, по которому наискось змеился рубец.

По всем канонам жанра Маштакова должны были проткнуть насквозь, как майского жука. По чистой случайности внутренние органы оказались не задетыми. Удар пришелся вскользь. Но крови, кровищи было… мама не горюй!

Чувствуя даже сквозь свитер и рубашку, и ещё через футболку трикотажную – через три слоя тряпок разной толщины – морщенную поверхность давно зажившего шрама, Миха вспомнил, как в самом начале гульбария, когда все были ещё белыми и пушистыми, он стругал копчёное сало австрийским тесаком. Оказавшимся у него в пользовании из неуничтоженных в нарушение инструкции вещдоков.

…Как, приблизив к глазам тридцатисантиметровую тесачину с кровостоком посередине, не сточившуюся за восемьдесят с лишком лет, он безуспешно пытался разобрать стёршееся клеймо, вытравленное над рукоятью…

Разволновавшись, Маштаков полез за сигаретами. Сунул одну, мятую, кривую, в рот. Проходившая мимо, из детского отделения с эмалированным ведром с надписью «пищеблок», пожилая санитарочка коротким пальцем ему погрозила.

– Молодой человек!

– Простите, – смутился Миха, смял в кулаке сигарету.

Сердце у него выпрыгивало через рёбра на волю.

«К гипнотизеру, что ли, какому на приём сходить? Чтобы вытравил напрочь из мозгов ошмётки этой мутной истории! Не случись её, не выперли бы из прокуратуры. По крайней мере, тогда…»

Мимо проходили люди, все в больничных накидках или халатах. Открывались и закрывались двери грузового лифта, медсестра закатила туда громыхающую каталку. Пробежали выскользнувшие из отделения два крохотных пацанчика. У одного, пшеничноволосенького, в брючках на помочах, пластырем был залеплен один глаз.

Миха опять стал чесаться.

Цокая шпильками как козочка, в накрахмаленном халатике, с журналом под мышкой небрежно зажатым, продефилировала красивая молодая врачиха.

Ей бы на подиум! Или на худой конец – в стрип-клуб, к хромированному шесту.

Маштаков успел рассмотреть красавицу с нескольких ракурсов. Все они оказались чрезвычайно для неё выгодными.

Профиль, – в котором умопомрачительно просматривался отставленный высокий задок. Вид сзади – гитарный разбег бедер от осиной талии. Михе даже шлейфа от её духов заморских досталось, сумасводительных.

«А ещё медицина у нас жалуется, что мало получает! Вся как ёлка – в червоном золоте!»

Через полчаса он не вытерпел, поднялся в травму, перекурил в мужском туалете.

Подслушал там содержательный разговор трёх больных на костылях, с загипсованными ногами. Мужики забивали на то, кто из них быстрее дошкандыбает до палаты. Спорили по-взрослому, на фанфурик спирта для ванн «Трояр», который в последнее время приобрёл в среде пьяниц огромную популярность.

Двухсотпятидесятиграммовый флакон девяностоградусного денатурата при самом щадящем разливе превосходил пузырь водки. А стоил суррогат пятнашку всего-то! Сопутствующие возможности ослепнуть или оказаться разбитым параличом алчущими в расчёт не принимались.

На обратном пути на лестнице Миха столкнулся с участковым Муравьевым, который, экономно расходуя силы, поднимался в гору, придерживаясь за поручень.

– Привет, Анатольич!

– Здравия желаю, – участковый остановился, протянул руку. – Ты в отпуске вроде, Миш?

– Да я по личным делам, – Маштаков отмахнулся, стремясь избежать развития темы; врать ему не хотелось, задора не было.

Ан не получилось, майор отличался основательностью.

– Из домашних, что ль, кто у тебя захворал? – спросил он участливо.

– Не, приятель один… старинный… школьный, – Миха разглядывал стенку, выложенную пористым туфом.

– А-а-а! – понимающе протянул участковый. – А я по сообщениям приехал. Дежурю сутки!

– Счастливо отдежурить, Юрий Анатольич…

– Бывай и ты здоров, Миша. За «раскрытие» спасибо, хоть начальство отстало от меня с «палками» этими грёбаными… Не знаю, надолго ли?

Маштаков не мог избавиться от липнущего ощущения, что майор смотрит и разговаривает не просто, а с прищуром, с подозрением.

Хотя знал ведь, что это ерунда полная!

Вернувшись на свой обжитой «энпэ», к подоконнику напротив дверей лифта, Миха стал примериваться, как с одного раза без осечки запрыгнуть на широкое удобное сиденье.

Внезапно резко распахнулась стеклянная рифлёная дверь гинекологии. Вывалившаяся вместе с отворившейся наружу створкой, на ручку ее опираясь, габаритистая медичка обратилась к нему толстым голосом:

– Мужчина, это вы с Кравцовой?

– Да-а, – Маштаков сделал вперёд крохотный шажок.

Понимая – что-то снова не в масть легло.

– Пройдите в отделение, – тётка в халате, под которым проступало несколько ярусов изобильного тела, отступила, пропуская внутрь.

– А что случилось?

– Забирайте свою Кравцову.

Ирка сидела в кресле из кожзама в первом налево кабине-тике, типа отстойника. Из мебели в котором – ещё одно кресло, кушетка, столик на жидких ножках и стул. На стене красовался плакат «Меры предосторожности после аборта».

Ирка была бледная, как побелка, страшно спавшая с лица. За какие-то два часа! Вся в слезах и в соплях истеричных самых настоящих. Она отрывисто хлюпала, перемежая утробные всхлипы с короткими басовитыми завываниями.

– У-у-у!

– Ир, чё с тобой, тебе плохо? – Миха наклонился над женщиной, попытался руку ей на плечо положить.

Ирка дёрнула плечом, сошвыривая его ладонь.

– Суки больничные! Твари!

– Да чего случилось-то? – Маштаков бегал глазами с икавшей Ирки на толстую медсестру.

Та стояла, похожая на монумент, с коричневой бархатной бородавочкой на налитом подбородке. Из бородавочки произрастал жёсткий витой волосок.

– Увозите её отсюда, мужчина, быстрее. Пока милицию не вызвали.

– Какую милицию? Зачем? Причём тут милиция?!

В таких случаях в кино находчивые действующие лица милицейской национальности говорят, одновременно демонстрируя красную книжку: «Мы уже здесь».

Миха накидывал сумбурные вопросы, ответов на которые не получал.

Немного прояснили и слова медсеструхи:

– Она доктора избила.

– Как избила?! За что?

– Давайте, давайте, мужчина, поживее уезжайте от греха, – похоже было, что толстуха строжничала для порядку, толстые редко бывают злобными.

Маштаков с усилием, под локти поставил всхлипывавшую Ирку на ноги. Придерживая её за руку (во вторую медсестра сунула пакет со скарбом), довёл подругу до лифта. В кабине лифта Ира снова разревелась безобразным басом.

– Тише вы! – пигалица-лифтёрша оторвалась от обложенного газеткой покет-бука.

– Извините, – Миха самой искренней интонацией попытался загладить причинённый лифтёрше моральный ущерб при исполнении служебных обязанностей.

Иркин вой перекрывал скрежет обоих двигателей лифта и металлическое чавканье разматывающихся стальных тросов.

Гардеробщица посоветовала:

– Валерьяночки ей дайте.

Пока до Иркиного дома добрались, Маштаков последние миллиграммы нервов истратил.

Дома Ирка в одежде, в сапогах повалилась на диван. Включённую в медсанчасти сирену не вырубила, наоборот, нарастила громкость.

«Ничё, дома пускай орёт, до одиннадцати часов вечера законом разрешается! Сейчас в лавку сбегаю, куплю успокоительного. Ей и себе… заместо валерьянки».

Он пересчитал остатки от занятых утром пяти сотен. Шестьдесят рублей с какими-то копейками.

«Водку ей нельзя, наверное, после такого дела? А краснухой меня не проймёт. Да и дорогое оно, чёрт, вино…»

Поглядывая на ничком уткнувшуюся в угол дивана женщину, спину которой продолжали сотрясать безутешные рыдания, Миха обследовал содержимое её бара. Оказалось, что ни в какую лавку бегать и не надо. Всё в наличии.

Миха вытащил бутылку красного креплёного вина, заценил нарядную, в тисненых медалях этикетку.

– Семнадцать оборотов, сахара одиннадцать процентов.

Производство Дагестан…

И название было символичное, под стать случаю – «Весёлый монах».

Штопор Миха не нашёл, а у Ирки выведывать было бесполезно. Пробку он своим ключом от реечного замка протолкал внутрь. Разлил вино в чашки, себе – полную, подруге – благоразумно на палец ниже краёв, чтобы не расплескала в сердцах.

После ряда попыток, неожиданных резких выкидываний рук назад, ругательств, по большому счёту несправедливых, хотя, конечно, отчасти виновником сегодняшней ситуации являлся и он сам, Ирка судорожными крупными глотками заглотила граммов сто лекарственного препарата.

Миха выпил только после этого. Не выпил – выхлебал истово, подобно исстрадавшемуся по воде в пустыне путнику. Доподлинно зная, что единственная чеплашка не способна принести ему облегчения. По этой причине сразу повторил. Вино Ирка держала неплохое, приятное на вкус. В башке зашумело, как на экране телевизора ночью, когда все передачи кончаются.

Маштаков набитым глазом профи оценил наполненность пузыря.

«Ещё на один разлив! И за водкой идти!»

Мелькнуло нахмуренное Татьянино лицо, нахохлившиеся девчонки. Отмахнулся торопливо: «Потом, не сейчас!»

По дороге в магазин покурил. На улице резал холодный сильный ветер, аж пригибаться приходилось.

К его возвращению Ира поуспокоилась. Ушла в ванную, махнула рукой на Маштакова:

– Не смот’и на меня!

Вернулась в длинном махровом халате, умытая, но по-прежнему с распухшими веками и носом, похожим на помидор. Миха за многие годы впервые увидел подругу совершенно без косметики.

«Чудно как. Сразу глазки стали маленькие, реснички – крохотные, губы – бесцветные… Вот бабы!»

– Погоди, я поесть собе’у, – глухо произнесла Ирка, глянув на уже наполненные две стопочки.

Бутылку «Шуйской столетней» Миха положил в морозилку, на пакет перемёрзших пельменей.

Споловинив с гримасой отвращения стопку, пожевав жареной картошки, Ирка стала рассказывать, что приключилось с ней в гинекологии.

Речь её состояла на девяносто процентов из ненорматива, то и дело её пробивало на слёзы, из которых кидало в дурную ржачку.

Воспроизвести дословно её рассказ трудно, почти невозможно.

Но у Маштакова в голове будто синхронный переводчик работал, переводил Иркины вопли и мат в более-менее внятный, причёсанный текст, одновременно адаптируя его.

Короче, вышло всё так.

Ира была уже в операционной, улеглась на стол. Тут же ещё две такие пассажирки, аборт – операция несложная, хотя и с плохо предсказуемыми последствиями, потому что всё вслепую делается, велик процент травмирования стенок матки.

Анестезиолог поочередно дал всем наркоз, Ирке – последней.

Как научили, она начала обратный отсчёт от десяти.

– Де-евять… во-о-осемь…

Сознание смеркалось, краски пожухли, выцвели. Глухими, убаюкивающими сделались звуки.

Вдруг врачиха открыла дверь и в операционную стали входить люди в белых халатах… Один, другой, следующий…

– …Во-осемь. Се-мь…

Люди возникали молодые, зелёные, больше девчонки, но были и пацаны. Появление их встревожило Ирку, внутри её резко струна напряглась, борясь с удушающим действием наркоза.

У пацанов – мордочки лисьи, острые, оживлённые. А один – длинный, кадыкастый… Сосед из тринадцатой квартиры, Костик, сынок Варвары Семёновны. Он в медучилище учится…

Ирка сделала попытку подняться, но уже не смогла, только замычала, головой по столу заворочала.

– Чего она никак не уймётся, Пётр Евгеньич? – в голосе врачихи поверх всех тонов плавало раздражение. – Доза недостаточна?

Анестезиолог, рыжий, пожилой дядька пожал утлыми плечиками.

– Не понимаю. Всё по обычной схеме.

Ирка теперь видела только вытянутое личико соседа Костика. Напряжённо подкусив нижнюю губу, он жадно разглядывал её выбритую операции ради промежность.

Ира умирала от стыдобы. Попыталась сомкнуть широко разведённые ноги. Но наркоз одолел, она ушла.

Всё достаточно недолгое время операции, пока доктор острой кюреткой – узким ножом с петлёй на конце – выскабливал плодное яйцо из полости матки, во взбудораженном мозгу Иркином бурлила сумятица. Женщина постанывала и часто вздрагивала.

Сознание вернулось к ней в палате, куда её на каталке отвезли из операционной. Немедля Ирка, опершись локтями, сначала села, сбросив с живота пузырь со льдом, а потом встала на ноги.

Натыкаясь на медсестёр и на кровати, одетая только в короткую, едва прикрывавшую стыд майку, она, ведомая верхним чутьём, шатаясь, добралась до кабинета врачихи.

Та, погружённая в заполнение истории болезни (возможно, больной Кравцовой И. В.), среагировала не сразу. А только когда над её причёской-каре взлетел сжатый Иркин кулачок с побелевшими от напряжения костяшками.

Ирка успела ударить несколько раз, в висок и ещё куда-то, в губы, наверное, потому что все бумаги на столе оказались в крови. Докторша, перепуганная, ни черта непонимающая – кто? зачем? – визжала, как резаная белуга. На вопли её сбежалось пол отделения. Ирку еле оттащили, она бесновалась… косматая.

Дальнейшие события Миха видел сам.

– Да-а… – чесал он репу, наполняя стопки.

– Какое она имела п’аво п’ивести этих сопляков?! Костик этот вечно озабоченный. На лестнице под юбку всё в’емя но’овит заглянуть. А тут…

Маштаков на все сто был с ней согласен. Человек пришёл по вопросу деликатному, деньги нормальные заплатил за наркоз, чтобы всё прошло как можно безболезненней. А на него, как в кунсткамере, привели глазеть студентов, причём противоположного пола… Больше того, по закону подлости среди них сосед оказался! С которым каждый день в подъезде Ирка встречается.

Теперь он всем приятелям своим растреплет, проходу не дадут…

С другой стороны, студентам тоже ведь практиковаться надо… Но раз так, сделайте, чтобы больных не травмировать и не унижать.

Согласие у них спрашивайте. Сто пудов найдутся такие. Кому всё по барабану. Ширмочки поставьте, чтобы лица не видно было, а только нижнюю часть… Через стекло демонстрируйте… В конце концов, завели бы студентов этих, когда наркоз бы уже подействовал… Какие гинекологи все циничные… Одна Кржеминская Вера Ипполитовна, приятеля Саши Веткина сожительница, чего стоит. Погубит хищница кровоядная честного парня!

– Убью её, гадину к’ашеную! – с каждым глотком водки Ирка становилась всё решительней.

Глаза у неё смотрели в одну точку, лицевые мышцы ослабли, она выглядела гораздо старше своих паспортных данных, одутловатая вся.

– Кого убьешь? Кржеминскую?! – осоловело переспросил Миха.

Тут дверной звонок залился трелью птичьей, заставил обоих разом вздрогнуть.

– Кого ещё несёт? – Ирка обозначила намерение приподняться.

Миха остановил её:

– Сиди, я сам открою.

Пока он возился с замками, спьяну запутавшись, – один открывал, а второй в тоже время закрывал, – человек в подъезде ещё раз нажал на кнопку. Разразилась новая механическая рулада.

– Да го-осподи! – донёсся с кухни протяжный Иркин вздох.

Наконец Маштаков смог открыть дверь. На пороге, напротив него, с папкой под мышкой стоял участковый Муравьёв.

– Здравия желаю, – сказал он, приложив ладонь к козырьку фуражки.

– Виделись, – отозвался Маштаков. – Чё те, Анатольич?

Майор заглянул в мятый листок, потом на номер двери, после снова сверился с листком.

– А гражданка Кравцова Ирина Всеволодовна тут проживает?

– Тут, тут, та-ащ майор. Заходи. Стоп, ноги вытри. Ты по врачихиной заяве? Быстро у нас, это самое, органы работают. Водки не предлагаю, ты на службе… Чайку?

Витёк Сидельников прочно засел на мели. Со всех сторон ему выходили вилы тройные.

С Валькой он, правда, как и предсказал оракул Маштаков, помирился. Вернулась она в лоно семьи. Поникшая, будто побитая собака, с семицветным бланшем на вывеске, в плащишке с чужого плеча. Свой румынский во время загула – тю-тю…

Хрен ли толку, что вернулась? Пенсию всю успела дунуть, а до следующей ещё – как до Пекина раком.

И Маштаков хоть и рассчитался чин-по-чину по «девяточке» за пять суток, отработанных по «камере», да разве ж это деньги?

Через три дня остались шиш да камыш.

А главное, на рынке у Витька проблемы вскочили. До последнего времени крутился он там в мясном ряду вроде неформального бригадира грузчиков. Держался на прошлых заслугах.

Раньше Зефир по всей Малеевке гремел, сейчас – больше за счёт языка. Лалы-лалы…

Рынок давал хоть и небольшой, но стабильный приработок.

Витёк сорганизовал ватажку из пьющих мужиков, полубомжей, ради копейки на любое дело согласных. Субботник ли воскресник сгоношить, притащить, утащить… Без трудовых книжек, без договоров, понятное дело, работали.

И вот попёр его с рынка новый смотрящий Борис Молотков.

Он только что откинулся, злой, голодный. До посадки Боб на Фёдоровском вещевом рулил, но оттуда его Клыч нагнал. Здесь на Малеевке масштабы скромнее гораздо и шмотками не торгуют, только жратвой.

С Бобом Витёк пересекался по тюрьме пару раз, на этапе да в «боксиках»[112] в СИЗО. Знал Витёк, что Боб – безбашенный, не только на законы, но и на понятия ему плевать.

Витёк тогда кентовался с Ермилой, царствие ему небесное, вместе жрали в зоне, на «шестёрке». А Боб с Ермилой вусмерть разосрался, весь срок между ними разборки шли.

Как только срисовал в августе месяце Витёк Борьку на рынке, (тот вылезал из убитой красной «шахи»), сразу понял – приплыл. Боб был с пристяжью – Горох-наркот, безбашенный психопат Начальник и ещё какие-то отморозки в бейсболках.

На следующий день Боб заявился к ним, в мясной ряд. Всё такой же – морда шершавая, жвачку чавкает, скульями перекатывает, глазки махонькие медвежьи злобно позыркивают.

– Когда, Зефир, максать[113] будешь за свою самодеятельность?

Даже «привет» не сказал, не то чтоб по-людски за руку поздоровкаться.

– Ты чего, Боб, я тут на общественных началах, – Витёк попробовал хохмить, рожу умильную скорчил, открыл беззубые фиолетовые дёсны.

– Короче, Зефир, платишь штуку в месяц и ты в кадрах. Нет – вали! – Молотков плюнул под ноги и вперевалку двинул дальше меж рядами.

Остановился полюбопытствовать как великан-мясник Серёжа в грязном белом фартуке, утробно хекая, огромным топором повдоль рубил свиную башку.

Сумма была названа заведомо нереальная. Штука в месяц! Торгаши и те только по пять сотен на общее отстёгивают.

Эх, был бы жив Ермила, он бы за кентуху вступился. Не к Маштакову же в мусарню за помощью бежать.

Прикрыл Витёк на рынке свою лавочку, ни ногой туда больше. Знает, Боб два раза не повторяет. Ладно он ещё не догадывается про дружбу, которую Витёк почти десять лет с ментами ведёт.

В «корки» закатал его Птицын Вадим Львович, тогда старший опер на Малеевском посёлке, по «Южной левой» зоне, – если по-ихнему, по-милицейски гутарить.

А кто нынче не стучит? Это только по воле все крутые, пальцы веером, сопли пузырем. А только закроют, за любое послабление, за передачку лишнюю, за свиданку готовы сливать ближнего за милую душу. Кто знает, может, не ссучься тогда Витёк, давно бы закопали на тюремном погосте.

А так оба последних раза откидывался по УДО, спасибо куму Ивану Ивановичу.

Ёшкин кот… можно, конечно, и работать идти. Но с биографией такой козырной да без трудовой книжки нормальной работы не получить. А подсобником на стройке долго не протянешь. Вон братан Валькин зазвал шабашить, погреба выкладывать. Пару дней повалтузил и всё, кранты, в спину вступило… Потом неделю пластом валялся, до сортира добраться не мог, в ведро дудонил.

Порастрачено здоровьишко. Шесть ходок за плечами – это вам не кот начихал.

А тут ещё Николаич в отпуск срулил нежданно-негаданно. Витёк знал, конечно, других оперов, и борзого Борзова и рыжего усача Титова, мог и с ними поработать, но предпочитал по рукам не ходить. Принцип у него такой в последнее время завёлся.

Покумекал Витёк, хрен к носу прикинул и решил прошвырнуться по садовым домикам. Риск небольшой, сезон огородный прошёл. Навара, правда, путного тоже не поимеешь.

Так, на гарнир да на разливное пиво!

Ещё из «горэлектросети» вчера заявились, стращать принялись, что отключат электричество за неуплату, провода отрежут к едрене фене.

А с каких шишей её погасишь, задолженность эту долбаную? Ведь тыща сто тридцать рублей! Дерёт с трудящего люда рыжий Чубайс семь шкур. Сколько, интересно, ныне за киловатту берут? При Лёне Брежневе было шесть копеек…

Под утро отправился Витёк Сидельников, помолясь, на воровской промысел. Неохота на старости лет снова садиться. Много не дадут, однако и условным не отделаешься, раз рецидивист.

А лёгкие и без того не в порядке, да и сердечко пошаливает.

С утра оно посветлее – хоть день и укоротился, не май месяц на дворе, но всё ж не темень кромешная. Да и у ментов в четыре ночная смена заканчивается, только патрули охраны вневедомственной остаются на маршрутах, но так то – в городе.

На воротах в саду коллективном, понятное дело, пост из садоводов-огородников имеется, рассчитанный на голимых дурней. Периметр никакой самый рьяный караульщик не возьмётся обходить. Урожай уже сняли, капуста разве какая поздняя дозревает. До первых заморозков кочаны стоят…

Забор Витёк преодолел тяжко, с кряхтеньем, еле уберёгся, чтобы за проволочину колючую последние шкары[114] не разодрать.

Обдирая руки о занозистые доски, сполз с другой стороны, в облетевшую полынь, в чапыжник пыльный.

Углубился в участки, на ходу прислушивался, ухо торчком поставив. Тишина! Только ветер листья на деревьях шурудит… Шелестят они, подсохшие, заскорузлые… летят. Палый лист под шкарами шелестит. Идёшь, как по дорожке ковровой во Дворце съездов за высокой правительственной наградой…

«С закруткой на спине!»

У первого облюбованного домика-«скворечника» огляделся. Через плечо плюнул, крестом лоб мазанул. Сплющенным концом «фомича» в щель дверного проёма проник поглубже. Сильнее рычаг чтобы вышел. Навалился… только хрустко крякнуло, как скорлупа. К-кряк!

«А ты боялась!»

Витёк захихикал: «С почином вас, гражданин Сидельников! Покушение на родимую сто сорок четвёртую, ныне сто пятьдесят восьмую[115] имеем! От двух до шести!»

По лбу из-под козырька кепаря – синего мохерового, когда-то супермодного – липкий пот протекал. В глаза попал зараза, глаза поедом ест… зенки то есть.

Что в садовом домике взять можно? Инвентарь, какой на зиму оставляют, самый малоценный. Посуду алюминиевую – на цветмет… кастрюли, ложки-вилки. Одёжка тут хранится самая бросовая, рванина… Моль и та её жрать только с великой голодухи будет – в ста потах промаринованная, ветрами с дождём выдубленная.

В мешок Витёк кидал всю металлическую приблуду. Впотьмах разве разберёшься, где цветмет, а где сталь.

Работал он в перчатках… чтобы не делать отпечатков. Не лох, чай! Пальчики его, многократно судимого, хранятся в картотеке, в системе этой, как её… «Папилон»[116]… Наследишь, враз вычислят.

Ещё старался он шибко не пакостить после себя. Не ломать без крайней нужды косяки и притолоки. Чтобы меньше у хозяев нервов поднимать. Придут (большинство по весне), обнаружат пропажу, поматерятся, повздыхают, а то и всплакнут и… врежут новые замочки, щепки с осколками на газетку заметут. А заявлять в ментуру не станут.

Но ежели и заявят – полбеды. В российской милиции народ тёртый работает, начнут ущерб считать, кубатурить, заставлять терпил реальные цены пропавшего называть.

– Когда-когда приобретали? В семьдесят седьмом? И сколько тогда секатор стоил?

Если меньше «минималки»[117] получится, откажут по малозначительности и материал – в архив.

Но даже если и возбудят дельце, впахивать по нему, как по другим преступлениям, по «квартирным» тем же обносам[118] не будут. Потому как ущерба с гулькин хрен, возни много, а перспектив – никаких.

Садовый инвентарь весь в пункты цветмета сдается, а их по городу – миллион. В пункте этом самом товар никогда не залежится, тут же жох-скупщик его по назначению отправит, на пункт следующего, кхм, уровня… А там вагонами – в Москву или за границу даже… в Прибалтику там… А чё? Были вилки-ложки, а из ихнего лома новых понаделают, ещё лучше…

Реальный риск один – хозяева в плен возьмут. Тогда отмудохать могут крепко. Очень в народе страсть к частной собственности развилась!

Три домушки подряд Витёк навестил, и мешок после этого еле пёр на горбу. Прикидывал, как через забор его перевалить будет. Совладает ли?

На ходу сдёрнул с ветки одинокое, непонятно для кого оставленное диковинно красивое яблоко. Насыщенно-жёлтое, в красных долевых полосках. Толкнул в боковой карман.

«Ещё в одной хибаре пошурудю и алесс. “Михаил Светлов” – ту-ту![119] Да ещё, гадство, ноги промочил…»

Светало, цвета перестали быть однотонными, серыми. Эвон крыша у домушки, которую в последние наметил – коричневая или красная?

Вывернув из трухлявого косяка скобу, на которой остался бесполезный навесной замчишко, Витёк подумал: «Баба делала, лишь бы висело. Ду-ура…»

Внутри обычная обстановка – стол, старый короткий диван с валиками. Штор на окошке не имелось в наличии, всё без подсветки видать. Витёк подцепил снизу ящик стола, в котором должны быть ложки-вилки…

Вдруг на диване кто-то крепко завозился, заныли старые пружины.

Вор обмер, ноги подкосились.

«Засада!»

Он вскинул «фомку». Зная, что ударит, ежели припрёт. В тюрьму ему дороги нету. Лишь бы не по голове… Мокруху заделаешь – искать будут серьёзно. За убийства с ментов начальство спрашивает…

– Лежи, нах! – выкрикнул Витёк хрипло, чтобы сразу жути нагнать.

Человек, принявший конкретные очертания – нестарый мужик, мордатый, растрёпанный, тупо соображал спросонья, а может и с похмела.

– Ты чё тут? Чего те?!

Он скинул ноги с диванчика, усаживаясь поудобней, пружины взвывали при каждом шевелении, аж лязгали. Правую руку мужик себе за спину завёл, нащупывая как бы там что-то.

Витёк затравленно прикидывал, что в тесноте ему не прошмыгнуть на выход. Хозяин по любому зацепит – молодой, здоровый, рукастый. Ещё выше занёс он ломик, за голову.

– Лежи, говорю!

– Тих-тихо, зёма! Охолони, – тот, на диване, руку вперёд выставил, успокаивая.

Но правую из-за спины так и не выпростал. А туловом вперёд посунулся. Почти готовый для рывка.

Морда его показалась Витьку знакомой. Отёчная, глаза заплывшие. Напряжённая ухмылка открывала несколько металлических зубов.

– Кентуха, я свалю по-хорошему? – угадывая в мужике родную кровь судимого, полуутвердительно спросил Витёк.

Хозяин почесался под мышкой. На тыльной стороне его кисти мелькнула синева наколки.

– Базара нет.

Бочком Витёк пролез по-над краем стола. Не выпуская мужика из поля зрения. Рука, занесенная с желёзкой, притомилась… дрожала. Тяга с каждой секундой казалась всё непомерней.

Едва достигнув порога, он рванул. Сигая через ступеньки, сотрясая сапожищами игрушечное крылечко.

Но заветный мешок с добычей, на тропке оставленный, не забыл, закинул на спину. Помчался по пересечённой местности рысистой иноходью. Угловатые железяки сквозь искусственную мешковину больно били по хребтине. Селезёнка ёкала, в зобу дыханье спёрло. Перед глазами иссиня-чёрные вперемежку с ярко-алыми круги лопались.

Забор Витёк преодолел на последнем издыхании. Урвался с верхотуры, почище мешка с цветметом. Как не разбился в лепешку – загадка.

Потом мешок волоком волочил. На плечо обратно закинуть сил не оставалось. Ноги дрожали, подкашивались.

Рассвело окончательно, на видневшемся сквозь редкий березняк шоссе, ведущем через «Рассвет» к кислородному заводу, наблюдалось движенье. «КАМАЗ» проревел, автобус рейсовый «ЛиАЗ» остановился, грибников на волю выпустил.

При виде втягивавшихся на опушку грибников Витёк напрочь отказался от прежнего замысла спрятать мешок с добычей в лесу. В ямине какой-нибудь, ветками замаскировав.

«Как Мамай весь лес перевернут, бутылки пустой не пропустят… Не говоря уж за мешок с добром… Такими трудами добытый…»

На полянке он завалился на бок, не выпуская из скрючившихся онемевших пальцев горловины мешка. Сердце колотилось везде – внутри обтянутого кожей скелета, в башке, в яйцах, в коленках. Из раззявленной глотки вырывался клокочущий хрип.

Словно за чудодейственной пилюлей, поспешая, полез за пазуху за сигаретой. Спички нещадно ломал, чиркал об мятый коробок с рваной чиркашкой. С трудом подпалил, затянулся, осторожничая, не на полную. Один пёс, зачах, закашлялся, слёзы из глаз брызнули.

«Гадом буду, в последний раз чужое беру! Так неквалифицированно».

Только через час он достиг финишной черты. В сарайке добычу схоронил, на два замка замкнул. Ясный перец, не в своей сарайке, в соседской. Соседки Филипповны, которой она была без надобностей. А у него ключи имелись.

«До завтра нехай полежит. Одним днём стрёмно!»

Перед тем как нести утварь в скупку, её предстояло превратить в лом, изуродовав молотком.

Из подвала отправился в семьдесят первую квартиру, к Булкиной Клавдии, взял в долг, на слово, маленькую самогонки.

Надо было срочно полечить нервы.

Только не дома, там Валюха пасть разинет, со стаканом потянется: «Налей!»

А станешь отказывать, опять скандал закатит. Не понимает, дура, что ей нельзя. Стаканину хватит – и считай, снова в недельный загул кувыркнётся. Аля-улю!

«Женский алкоголизм, профессора в журналах пишут, он не лечится».

У третьего подъезда на скамейке, из горла, изменяя своим принципам, Витёк конкретный заглотистый глоток сделал. В ноздри шибанул дурман сивухи, снова слёзы… В который раз за сегодня…

И запекло внутри, и помягчел комок нервов. Отпустило малёха…

Пошёл из-под окошек, с глаз бабьих досужих, за угол на детскую площадку. Там с утра уже скрипел ржавыми качелями, качался Демьян, дурачок из их дома, которому всю дорогу – пять годков. Сам уж бородатый, саженого роста, всегда восторженный. Жил он с бабулькой. Каждый раз, когда Витёк откидывался с зоны, Демьян первым встречал его на подходе к родному дому.

Он взлетал выше ели, не ведая преград, на качелине, расшатывая её металлические трубы-ноги, из земли их выворачивая…

Отморозки-пацаны приучили дурачка к пиву и к вину. Теперь ему только покажи. А Витёк принципиально никогда Демьяну не подносил, клоунов он в зоне навидался.

Грешно над человеком Божьим глумиться.

«Хлебца бы, хоть кусманчик… Ничё, рукавом занюхаю…»

И из горлышка, в несколько приёмов, чередуя с моршанской ядрёной сигареткой, Витёк одолел четвертинку. Мозги у него крепким градусом прочистило. Вдруг он враз, будто по щёлчку, вспомнил мордоворота, что до полусмерти напугал его в домике под красной крышей.

«Ничё, морда протокольная, ты у нас скоро спляшешь камаринского… В ментуре быстро разберутся, от кого ты хоронишься…»

Пошатываясь, он двинул к «стеклянному» магазину, к «аквариуму». К телефону-автомату, работавшему как при обещанном коммунизме – бесплатно.

Дождавшись, когда никого поблизости не останется, набрал нужный номер.

– Михал Николаича мне, будьте любезны.

—Нету его, – откликнулся недовольный грубый голос. – Акто его спрашивает? Пряник, ты, что ль?

Витёк тут же повесил трубку.

– Сам ты, рыжий, пряник… тульский…

Старшего опера Титова он недолюбливал за старое. Однажды в девяносто втором году тот его крепко попрессовал. Самое обидное, что на чужое колол.

«А на хрена мне, спрашивается, мопед? Чё я – пацан, на мопеде газовать?»

Не чета Николаичу. Тот мужик культурный, справедливый.

Университет закончил. Юрфак! Прокурором работал! По его мозгам и заслугам ему нынче надо на большой должности заседать, а не оперком бегать… Кабы не любовь к змию зелёному.

«У всех у нас у русских одна беда… Что у воров, что у ментов!»

И, уже не раздумывая, Витёк принялся накручивать чёрный эбонитовый диск, набирая номёр Птицына.

– Два двенадцать… пятьдесят один…

Заместитель начальника каэм снял трубку не сразу, а когда снял, продолжал говорить возбуждённо, – там, у себя в кабинете:

– …вам хоть кол на голове чеши!

И раздражённо всё ещё, но пытаясь утихомирить себя, отозвался в трубку:

– Слушаю, Птицын!

– Алё, Вадим Львович, – запел в тяжёлую металлическую трубку Витёк, – это знакомый ваш один… старый… Из отряда первых космонавтов… Узнали?

Витёк шифровался по многолетней привычке, въевшейся в мозги. Истово веря в реальную возможность того, что все служебные телефоны ментовского начальства прослушивает КГБ.

– Привет, – буркнул в ответ Птицын, – сколько лет сколько зим… Говори быстрей, у меня со временем сейчас напряг.

– А я секундочку только оторву, Вадим Львович, – Ви-тёк, с каждой тикающей минутой продолжавший хмелеть (алкоголь ещё не весь всосался в кровь), оттягивал заветный момент. – Вы, я в газетке читал, гуся одного ищёте… Плечевую он на трассе прикопал…

– Допустим, – в голосе подполковника обрёлся интерес.

– Пересечься бы с вами, потележить… По телефону не могу…

– Стоящая хоть тема?

– Вади-им Львович, вы меня знаете… Разве я буду такого большого начальника по пустякам отрывать? Себе дороже…

– Блин, да ты на кочерге вроде?

– Как алмаз тверёзый, Вадим Львович! Как алмаз…

– Ну так подруливай в отдел… Дорогу знаешь, – Птицын старался говорить без напора.

По вкрадчивой интонации было понятно, что он повёлся.

– Не с руки мне сёдни у вас светиться… Расскажу, поймёте почему… Пересечёмся в городе лучше…

– Годится. Говори, где и когда.

– По времени сами определитесь, вы на службе… А по месту… Давайте в парке Пушкина, за эстрадой… Со стороны профилактория недостроенного подъедете… Тама лишних глаз не бывает…

– Через час буду.

– Это самое, Вадим Львович, а щас-то сколько времени? Хронометр мой фамильный – в лабазе…

– Девять сорок пять. Утра.

– Юморите всё, – Витёк готов был болтать без конца, хмельной, он нуждался в собеседнике.

В трубке басисто зарезонировали короткие гудки. Витёк вернул её на стальную, тронутою ржой вилку. Похлопал себя по карманам. Наткнулся на что-то круглое, неожиданное. Запустил в карман руку, вытащил яблоко. Яркое, полосатое… Жёлтое с красным, на коричневой веточке – сморщенный листок.

– Чего я, дурень, без закуси пил-то?

Виктор Петрович Коваленко, как и неведомый ему тёзка «Космонавт», переживал тяжёлую пору. Зампрокурора физически ощущал густоту сгущавшихся над ним туч. Брюхатых, предгрозовых, беременных крупными неприятностями. На службу идти не хотелось. Всё валилось из рук. Когда такое было?

У жены на работе вдруг возникли проблемы, объявили о предстоящем сокращении. Разразилась семейная сцена… да что там сцена! Истерика самая натуральная. Наталья заявила, чтобы он решал её проблему. Чтобы немедленно выходил на генерального директора.

– В прокуратуре работаешь, а родной жене помочь не можешь! Крыша у тебя от работы твоей скоро съедет!

«Последнее вполне вероятно», – Виктор Петрович не спорил.

Прокурор теперь общался с ним лишь в исключительных случаях, когда без посредников невозможно было обойтись.

Разговаривал подчёркнуто официально.

Сперва Коваленко казалось, что Трель диким для государева ока поступком – освобождением лидера ОПГ Рожнова – вызвал в коллективе осуждение, понятное маленькому корпоративному сообществу, где ценности и приоритеты заданы системой. Но прошло короткое время, волна спала, шептаться по углам перестали, и вакуум начал образовываться вокруг самого Виктора Петровича.

Коллеги почуяли признаки надвигающейся на зама опалы.

К нему почти перестали заходить без дела. Просто чтобы поболтать как раньше, попить на халяву хорошего кофейку, до которого зампрокурора был большим любителем.

А в этот понедельник вышел приказ о перераспределении обязанностей. По нему у Коваленко отбирался надзор за прокурорским следствием. Теперь этот участок будет курировать лично первый руководитель.

Это был очередной и чрезвычайно болезненный наезд. Участок невелик по объёму, пятеро следаков по штату, живых – четыре (один – в длительной командировке в Генпрокуратуре), но чрезвычайно важный. Следствие прокуратуры вело самые серьёзные дела в городе, а должностные – поголовно.

Ознакомившись в канцелярии с приказом, Коваленко закрылся в кабинете и больше часа просидел в трансе. Не реагируя на верещанье телефона и на дёрганья в дверь.

В мозгу бушевало очнувшееся от почти трехлетней спячки желание накатить. С трудом взял себя в руки. Понимая отчётливо, что если поддастся, тогда – конец, позорное изгнание в народное хозяйство. Никто не простит временной слабости, не вспомнит о прошлых заслугах.

Жалобу на незаконный административный арест Рога прокурор списал молодой, недалёкой умом помощнице Дюжевой. Рьяно выполняя поставленную шефом задачу, Дюжева накатала протест на решение судьи, а на следующий день – представление о наказании сотрудников РУБОПа. Документ был адресован начальнику УВД области, генералу. А уж понаписали-то, клоуны: «…в результате незаконных, граничащих с уголовно-наказуемых действий сотрудников милиции Давыдова, Комарова и Асмолова были грубо нарушены конституционные права гражданина РФ Рожнова Олега Геннадьевича…» «Дожили, о конституционных правах бандитов пекутся! Куда дальше катиться?!» Рог в спецприёмнике отсидел всего сутки из нарезанных ему судьей Белецкой десяти. Его вытащили отработанным приёмом. Рожнов пожаловался на боли в области сердца, а приехавший по вызову заряженный фельдшер «скорой» после блиц-осмотра Рога накатал в журнале, что данный гражданин нуждается в срочной консультации кардиолога, и в условиях спецприёмника в настоящее время содержаться не может. В кардиологии за Рогом застолбили койку и сразу грамотно перевели его на дневной стационар. В отделении он только отмечался. Формально придраться было не к чему. Начальник РУ-БОПа сам ездил к главврачу медсанчасти. Вернулся со справкой по всей форме – печать круглая, подписи закорючистые, – заверяющей, что больному Рожнову О. Г. поставлен диагноз «ишемическая болезнь сердца». Ещё через день Трель отменил постановление об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении сотрудников уголовное розыска Титова, Маштакова и Рязанцева. То, которое Боря Винниченко вынес по результатам проверки по заявлению Рога о его задержании на Либерецкой улице. Отменили и причём не на доппроверку, чтобы поковыряться в плохо подживших ментовских ранах, кровицы с них поцедить, а сразу с возбуждением дела. Возбудились по двести восемьдесят шестой части третьей, по пункту «а» – превышение должностных полномочий с применением насилия. В санкции – лишение свободы от трёх до десяти! Расследование поручили Боре… кому же ещё?

А вот в консультанты к нему (прокуратура организация маленькая, секреты в ней не держатся) Олег Андреевич Трель снарядил Кораблёва.

Вообще, Сашу прокурор стал в последнее время приближать. В положительную сторону отмечал на оперативках, хвалил за расторопность и юридическую грамотность.

«Физика! Закон сообщающихся сосудов называется».

Следующим шагом был абсолютно вроде нелогичный на современном, после перераспределения обязанностей этапе, накат межрайпрокурора на Коваленко по делу Фадеева.

Разнос прилюдный, демонстративный, при всех оперативных сотрудниках организации.

– Виктор Петрович, я не первый раз убеждаюсь в том, что вы распустили милицию! Сколько у вас еще будет безнаказанно бегать убийца?! Кто понёс наказание за эту вопиющую халатность?

Трель метал громы молнии из своего руководящего кресла, из-под резного двуглавого орла на стене. Густобровый, лощёный, с роскошной шевелюрой, в безукоризненном сидевшем итальянском костюме он был чрезвычайно эффектен.

Виктор Петрович сцепил зубы, в спор не полез, сумел сдержаться. Вернувшись к себе в кабинет, начал названивать Птицыну. А кому ещё?

Сбежавший в самом начале сентября из коридора уголовного розыска убийца Фадеев в самом деле до сих пор не был задержан. Оперативной информации о возможном его местонахождении имелось ноль целых хрен десятых.

Ещё в середине месяца в местной газете «Рабочий Острог» под заголовком «Внимание, розыск!» напечатали фотографию в фас особо опасного преступника Фадеева и приметы его. За достоверные сведения о местонахождении убийцы гарантировалось вознаграждение в целую тысячу рублей. Конфиденциальность, как обычно, декларировалась.

Информированный человек шепнул тогда Виктору Петровичу, что это, дескать, земляк его, донбасский шахтёр Ковальчук свою кровную штуку намеревается выложить из скудного оперского жалованья.

«Абсолютно непонятно с какой радости – Ковальчук, если по официальной версии полностью и единолично виноватым выходил Петрушин?»

Коваленко, конечно, внимательно изучил рапорты оперативников, Петрушин всё брал на себя. Имелся один невнятный момент – опера зачем-то передвигали время происшедшего на два часа вперёд. Писали, что Фадеев сбежал якобы около шести вечера…

«Хотя уже в четыре они мне позвонили! Сообщили о побеге».

Зампрокурора вызвал к себе следователя Максимова с делом. Профессионально быстро пролистал документы, не вдаваясь во второстепенное.

Следствие шло вяло. Вику – основную свидетельницу – так и не нашли. Ответа на отдельное поручение следователя в Терентьевский ПОМ не было. Несмотря на то что все возможные сроки исполнения вышли. Даже формальной отписки не удосужились ему дать.

Пришлось Виктору Петровичу нажаловаться начальнику УВД Сомову. Тот пообещал разобраться по всей форме. Интонация матёрого полковника, много повидавшего на своём служивом веку, показалась Коваленко необычной. В ней промелькнули нотки панибратства.

«Знает волчара, куда барометр клонится!»

На следующий день под обед раздался звонок из ПОМа.

Старший участковый Коровин докладывал, что нашли они, наконец, гражданку Егорову.

– Она же Тупицына, она же Расстригина, она же Ёлкина, она же Виктория Добровольская, – бодрый участковый наигранной хрипотцой подражал Глебу Жеглову.

– Давайте без ёрничества, – сухо остановил капитана Виктор Петрович.

По материалам дела он помнил, что при осмотре в доме Фадеева были обнаружены документы второй плечевой на несколько разных фамилий.

Выцепили Вику в деревне Лесной Кордон, что на самом порубежье с соседним Песковским районом.

– Она из Чувашии прикатила, из командировки по обмену опытом, – жизнерадостный участковый опять не удержался, гоготнул. – По убийству полный расклад даёт!

– Везите её в город прямо сейчас. Отложим назавтра, она у вас снова куда-нибудь умотает, – Коваленко говорил язвительно, хотя и понимал несправедливость своего тона.

У помовцев трассовая проститутка Егорова никуда не уматывала.

«Ничего, это им профилактика. Пока через начальство не нажал, ничего не делали. Врали, что не представилось возможным…»

Обедать Коваленко направился в столовую районной администрации. Хотя обычно ходил всегда домой, две остановки всего на троллейбусе, а Данилов, старый прокурор, всегда на обед, отправляясь, подкидывал его на служебной «Волге». Но сейчас дома обстановка накалена. Из-за малейшего неудачного слова вспыхивают искры. А по времени обед совпадает с жёниным, у неё тоже – с часу.

На обратной дороге по многолетней привычке завернул в киоск «Роспечати», набрал газет.

После двух завертелась обычная свистопляска. Сроки-пересроки, вводные из области, приёмный день ещё, ко всему прочему… Бородатый ветеран, старший помощник прокурора Веткин Александр Николаевич, благоухавший ядрёным пивным выхлопом, начал загружать, что в суде по швам затрещало дело по квартирному разбою на улице Комсомольской.

– Жулики пошли в отказ, Виктор Петрович! А из похищенного так ничего не нашли! Все – на их показаниях!

Коваленко владел проблемой. За три месяца следствия не хватило у милиции толку и мастерства профессионального, чтобы установить автомобиль, на котором разбойники вывезли имущество. И машина-то была приметная, иномарка с правым рулём, три цифры из номера свидетель запомнил.

«Так и знал, что не надо было подписывать! Но принесли в последний день стражных сроков. В область продлеваться не пошлешь, самого нахлобучат. Спросят, где был прокурорский надзор?! Но не выпускать же бандюков прикажете? Оба рецидивисты, судимостей – у каждого по грозди, не помещаются на бланке «сто двенадцатой формы»[120].

– Надо вытаскивать дело, Александр Николаич, – заместитель прокурора говорил устало, чувствуя отток энергии. – Свидетелей доставим. Розыск притащит. Попросишь суд вынести частник в адрес следствия. Следователя накажем. Вся надежда на тебя…

Старпом согласно кивал, про себя прикидывая, как пограмотнее свалить со службы пораньше, поправиться.

Часов в пять, когда Виктор Петрович был выкручен наизнанку и отжат, а накат милицейских спал, отправился он размять затекшие ноги в коридор. Толкнулся по дороге в «два ноля» – занято.

Чтобы не торчать по-дурацки под дверью туалета, зашёл в кабинет следователя Максимова. Тот сосредоточенно читал газету «Совершенно секретно». Ещё неделю назад Коваленко наехал бы на него: «Вам делать, что ли, нечего, Василий Сергеевич?»

Сейчас заместитель прокурора сделал вид, что не заметил, чем занят следователь. Тот газету сложил и убрал в ящик стола.

Заговорили вновь о деле Фадеева, нового ничего не было, из пустого в порожнее переливали.

Тут в кабинет достаточно борзовато зашёл незнакомый Коваленко младший лейтенант в милицейском бушлате, немолоденький, за тридцать. За ним, покачиваясь, страшного вида баба. С набрякшими черными синяками под обоими глазами. И под заметной балдой.

Заместитель прокурора сразу всё понял.

– Долго мы вас искали, Егорова, – покачал он взъерошенной рыжей головой.

Младший лейтенант, не знавший Коваленко в лицо, принципиально поправил:

– Не вы, а мы искали.

Виктор Петрович посмотрел на него с усталым укором и продолжил, обращаясь к женщине:

– Ох, и долго же мы вас искали! Где скрывалась, Егорова?

Вика заявила, что и не скрывалась она нигде. Что об убийстве сразу сообщила песковскому гаишнику Воронову, а тот сказал, что территория – не их, и разбираться он не будет. А потом она уезжала в Чувашию по делам.

Проститутка чувствовала себя уверенно, ни капли не комплексовала в присутственном месте. Пьяная она была в лоскут.

Допрашивать её было невозможно, да и не положено по закону в таком непотребном виде.

Максимов открыл форточку. Слабая струя сырого уличного воздуха была не в состоянии побороть чудовищный кумар, распространявшийся по кабинетику от сто лет не мывшейся плечевой.

Коваленко, конечно, придумал, что надлежит делать с этой красавицей писаной.

Он набрал номер дежурной части и объяснил помдежу:

– Сейчас к вам доставят некую гражданку Егорову. Такую, с синяками… Она, фактически, лицо БОМЖ. Оформляйте протокол и помещайте в спецприемник. Завтра я подпишу.

Таким образом, следователь заполучал Вику в свое распоряжение на целых десять суток. Завтра её трезвую, точнее, похмельную Максимов допросит спокойно, без суеты. Проведет очную ставку с Вовкой Петровым, который, как по спецзаказу, сегодня прибыл из СИЗО этапом.

«И помозгуем, что с ней дальше делать».

Это было простое, но мудрое решение. А самое главное, практически законное. Под указ Президента 1815, если толковать его буквально, Егорова не подпадала, несмотря на то, что не имела ни постоянного места жительства, ни документов. Однако она не занималась бродяжничеством и попрошайничеством.

Зарабатывала на хлеб насущный иначе. Грязным раздолбанным влагалищем.

«Бр-р-р… подумать страшно!» – у Виктора Петровича зачесалось в горле, он заторопился к двери.

«Ладно, отнесем это к очередной недоработке законодателя. К некой правовой яме, которую можно без труда перешагнуть. К проблеме всегда надо подходить творчески… Слыхивал ли герр Трель в своём арбитражном суде про подобные тактические ходы?»

Вика дала нормальные показания, почти слово в слово подтвердив Вовкины. Признала, что на следующий день после убийства выстирала одежду Фадеева с Петровым, уничтожив следы преступления. То есть взяла на себя такую же, как у сожителя-Вовки, статью за заранее необещанное укрывательство.

Ей предъявили обвинение и сразу, пока она была под рукой, прекратили дело с признанием вины. С учетом того, что ранее она не судима, и что преступление совершила небольшой тяжести. Принимая во внимание деятельное раскаяние. В общем, сделали из неё хорошую свидетельницу. Не тащить же, в самом деле, бабу в суд? Что она могла сделать против двоих отмороженных дебилов? Только вякнула бы, закопали бы в шесть секунд по соседству с Олькой. Огород-то большой. Кстати, свои показания Егорова подтвердила на очной ставке с песковским гаишником. Про то, что говорила ему за убийство. Гаишник, понятное дело, остался при своих. Рассказал, что действительно встречался на трассе – в середине, что ли, августа – с Егоровой, которую знает как проститутку, но она была в дуплет пьяная и плела невнятные небылицы. Максимов докладывал зампрокурора, что выглядел гаишник на очной ставке довольно-таки неуверенно. Неуютно ему было. «Значит врёт, сволочь. По уму за такое надо гнать из милиции взашей. Под свист и улюлюканье. Без погон и пенсии. Но не докажешь ведь. Слово против слова. Причем с одной стороны – трассовая полубомжиха, с другой стороны – офицер милиции». Младший лейтенант, тот, что доставил Егорову, в пятницу снова возник. Его привёл в кабинет к Коваленко Максимов. У младшего лейтенанта было скорбное лицо несправедливо обиженного, в полусогнутой руке – половина стандартного листка с машинописным текстом. Виктор Петрович сразу понял, что это его письменное напоминание о невыполненном отдельном поручении следователя, а поперек – строчек на десять – размашистая резолюция начальника милиции. В письме зампрокурора ставил вопрос о дисциплинарной ответственности за проявленную неисполнительность. – Вот бумажка пришла в ПОМ, – уныло начал младший лейтенант. Коваленко ещё в прошлый раз понял, что участковый этот неумный. В прошлый раз отважился нахально его поправлять. А теперь официальное письмо, подписанное заместителем городского прокурора, младшим советником юстиции, именует бумажкой. Спасибо, еще на гвоздик бумажку эту в сортире не повесил. Виктор Петрович над собой усилие и промолчал. – Мы же нашли Егорову… Транспорта не дают… добираюсь везде своим ходом… Мы всегда следователям помогаем, – канючил младший лейтенант. Тут Коваленко не выдержал.

– Минуту внимания! – провозгласил он. – О какой это такой помощи идет речь? Запомните раз и навсегда: исполнение поручения следователя, а тем более прокурора – обязательно. Как присяга! Тем более направленное на раскрытие убийства!

Раскрытие преступлений – это ваша прямая обязанность. Главная обязанность! Соломино ведь ваша зона?

– Моя, – согласно кивнул милиционер.

– Так как же так: на вашей территории совершено убийство, вся деревня знала, а участковый не владеет ситуацией! Сорок дней (в воспитательных целях зампрокурора удвоил срок) убитая женщина лежала закопанной, вся деревня ходила ее могилку проведать. Сотрудники розыска в городе, в кабинете сидючи, вперед вас узнали про это убийство!

– Все в деревне боятся, что сожгут, не говорят ничего, – оправдывался участковый.

Было видно, что он уже не рад, что связался.

«Ничего, глупость и наглость надо учить конкретно!»

– Чего вы от меня сейчас хотите?! – Коваленко насупился.

Неуемный младший лейтенант снова подставился, заныв:

– Значит, надо было просто написать, что не нашли и все… А мы искали… Нашли вот…

– Не-ет, мне определенно нравится ваша постановка вопроса, – Виктор Петрович выговаривал слова уже с нескрываемой злостью. – Спасибо за одолжение! Учту всенепременно. Ещё вопросы есть?

Участковый, стоя навытяжку, тяжело молчал. Уши его приобрели густой малиновый окрас.

– Тогда свободны, – махнул рукой Коваленко.

Милиционер развернулся и ушел, не выходя из образа неправедно обиженного.

Но занятие живым делом, решение настоящих проблем хоть отвлекли Виктора Петровича от тягостных дум.

Оказалось, что ненадолго. В пятницу к одиннадцати часам как снег на голову свалилась проверка из областной прокуратуры. Проверяльщиков было двое, оба – старшие прокуроры отдела по надзору за следствием и дознанием: Хоробрых Андрей Леонидович и Чебакова Наина Иосифовна. Подбор проверяющих не оставлял сомнений в поставленной руководством цели накопать кучу всякой дряни.

За Хоробрых в отделе закрепилась репутация «киллера». Он не имел пристрастий, из всей палитры красок различал единственный цвет – густо-чёрный, black. Наина Иосифовна тоже была не подарок ко христовому дню. Высохшая желчная старая дева. Но в ней хоть иногда мелькали остатки человеческого.

Появление областных в такое непонятное время, почти в одиннадцать, объяснилось просто. Прямо с вокзала они проехали в бюро судебно-медицинской экспертизы, где выгребли все невостребованные акты.

Поэтому на тонких губах Хоробрых блуждала полуулыбка.

В папочке его из кожзама покоилась кипа актов и заключений, законное место которых было в уголовных делах и материалах проверок. Обрыбился!

Глядя, как Хоробрых поглаживает длинными суставчатыми пальцами распухшую папку, Виктор Петрович проклял свою привычку делать всё самому.

«Сколько раз собирался выгрести у судиков, руки не дошли…»

Хоробрых отказался от предложенного чая («утром позавтракал») и сообщил, что сходит в милицию, проверит ИВС.

Зампрокурора вызвался идти с ним, но Хоробрых, по привычке своей не глядя в глаза, сказал, что справится сам.

– Распорядитесь, чтобы Наине Иосифовне дали «отказные» материалы за последний квартал. Я, когда вернусь, тоже засяду.

Свободный кабинет найдётся? Здесь у вас? Да зачем вам мешать? Ну вот и хорошо…

Хоробрых, говорящая машина, удалился. Наина Иосифовна чаем не побрезговала, азартно грызла вставными зубами сушки, восхищалась оранжереей, выращенной на подоконнике у Коваленко.

– Смотри-ка, Виктор Петрович, какой молодец! Даже лимон у него растёт!

Но задачи и цели внезапной проверки она не выдала. От результатов выполнения поставленной задачи напрямую зависела длительность её дальнейшего пребывания в прокуратуре, полный пенсион давно был выработан, Наина Иосифовна работала по контракту.

Коваленко снял с переносицы очечки, протёр без надобности и без того чистые стёкла носовым платком.

«Трель проверку организовал. Опустить меня хочет руками областного аппарата. Гра-амотно!»

У каждого прокурорского зама, надзирающего за милицией, самым уязвимым местом были учёт и регистрация заявлений и сообщений о преступлениях.

Сколько ни заклинали в Москве очередные министры МВД о том, что вводятся новые критерии оценки деятельности органов внутренних дел, а о старых временах, когда впереди всего стоял процент раскрываемости преступлений, следует забыть – едва доходило до дела, всё оказывалось не так просто.

Низовых милицейских начальников продолжали драть за раскрываемость. Поэтому преступления всё равно укрывались от учёта. Не в таких вселенских масштабах, разумеется, как в старые времена, но укрывались.

У самого Коваленко соответствующие показатели надзора были на уровне прошлогодних, за почти девять прошедших месяцев на учёт поставлено сто семь преступлений, внесено больше десятка представлений по данной линии, двадцать пять милиционеров, в основном исполнителей, привлечено к дисциплинарной и материальной ответственности. Всё вроде благополучно у него на этом участке…

Чебакову он разместил во временно пустовавшем шестом кабинете, Винниченко уехал на «показ» в район. Извинился за беспорядок в кабинете следователя, которого только братская могила исправит.

Самолично принёс из канцелярии три тяжелых вязки с «отказными» материалами. Признался, что ещё не проверял их.

– Ну вот мы вам и поможем, – улыбка Наины Иосифовны, исказившая мелкие черты морщенного, похожего на печёное яблочко лица, показалась насквозь фальшивой.

Птицын решил брать Фадея, не замудряясь оперативными установками и наружным наблюдением. Памятуя о том, что самый короткий ход между двумя точками – прямой. Но простейшие разведмероприятия всё-таки организовал. Послал на своей «Волге» в коллективный сад расторопного Рязанцева. Тот с доски объявлений снял нарисованную тушью схему участков.

Птицын определился, что пятерых оперативников будет достаточно. Старшим группы нарядил Титова; с ним, само собой, Рязанцев. Прокуратура не собиралась отставать от них за задержание Рога. Срочно требовался подвиг, чтобы начальство (Сомов и областники) грудью встало за отделение по тяжким.

Ещё в группу задержания вошел оперативник из розыскного отделения Муратов. У него в производстве находилось дело по объявленному в розыск Фадееву, ему сам Создатель велел шустрить.

Из МРО замнач криминальной сперва никого не хотел брать.

«Сами обойдёмся. Утрём нос управлению!» Но поразмышляв, решил, что лишний человек не помешает. Тем более «мрошники» кафтан на побеге прожгли. И им следовало дать шанс искупить сукровицей.

Главная штука: информация была его. Любой мало-мальски просекающий в оперативных делах поймёт, что это – основа.

Остальное, как говорится, дело техники.

– Петрушин поедет! – Вадим Львович определил кандидатуру.

Старший опер межрегионального отделения по раскрытию умышленных убийств Петрушин, ражий вислоусый горбоносый детина, похожий на цыгана, сидел в углу и был по обыкновению сумрачен. Он был из пьющих, что в розыске, впрочем, смертным грехом не считалось. Петрушин показывал приличные результаты раскрытия. Уверенно чувствовал себя в среде маргиналов, основной клиентуры их подразделения. Невозможно было представить его в милицейской форме – в погонах, в брюках мышиного цвета с красным кантом.

Ещё для числа и для того, чтобы ума-разума набирался, Птицын отрядил в группу стажёра.

Сначала планировали найти председателя правления садоводческого товарищества и взять у него списки садоводов с домашними адресами. По одному только рассказу Витька, несмотря на то, что Птицын заставил его нарисовать схему, сложно было понять точное расположение домика, в котором он видел похожего на Фадеева человека.

По версии Сидельникова, он длительное время целенаправленно выслеживал сбежавшего убийцу. Птицын понимал, что агент набивает себе цену. Относился к его россказням легко.

Пусть трындит, был бы результат. А как отрапортовать потом в победной реляции, то бишь в дополнительной информации к сводке, каждому милицейскому руководителю средней руки известно. Тут большого ума не надо.

Выяснилось, что Муратов ориентируется в коллективном саду.

– У меня у матери там участок.

Розыскник быстро разобрался в каракулях Витька. Перевернув листок, наложил его на расстеленный на столе план товарищества, добытый Рязанцевым.

– Вторая линейка… Двести какой-нибудь участок. Красная крыша говорите, Вадим Львович?

Птицын понимал, что шансы их были немногим больше, чем при поиске швейной иглы в стогу сена. Проще всего было операм взять с собой в проводники «Космонавта», но это означало – засветить агента. Такие ходы противоречили постулатам сыска.

– Ничего, товарищ полковник, там всего пятьсот участков.

Найдём, – самоуверенно заявил Тит.

– Надеюсь, – замнач КМ оставался серьёзен.

В одну «Волгу» шарага утрамбовалась еле-еле. Титов на правах командира вольготно, как барин Обломов, развалился на переднем сиденье. Остальные опера, все дядьки немаленькие, назад с матерками втиснулись.

Ветеран милицейской баранки Палыч не на шутку обеспокоился за рессоры и подвеску.

– Да ладно тебе, Палыч, эту рухлядь иначе не спишут, – Титов пересаживался вполоборота, чтобы с коллегами в дороге пообщаться, сиденье под ним с жалостью стонало.

Разбились на две группы. В основную вошли Муратов, – как абориген садового товарищества, Титов и Рязанцев. Петрушин со стажёром Серёгой двинулись по параллельному порядку, на тот случай, если Фадей рванёт задами.

Через полчаса были на месте. Палыча с его тачанкой оставили у ворот, он задрал капот и полёз во внутренности движка.

День сегодня оказался ещё хуже вчерашнего. Промозгло, ветер ледяной бритвой до самой кости резал.

Рязанцев втягивал голову в плечи, старался спрятаться в поднятый воротник куртки. Был он дёрганый, раздражительный.

«Задёргаешься, ёхарный бабай, когда под следствием окажешься ни за грош», – Титов понимал состояние подчинённого.

Испещрённым веснушками кулачищем он толкнул Андрейку в плечо:

– Не кисни, брат! Отобьёмся!

Рязанцев в ответ вымученно улыбнулся. Губы у него ёжились, как у поролонового, и заметно вздрагивали.

Опер ОРО[121] Муратов и в самом деле отлично в коллективном саду ориентировался. Поджарый, вязкий, с развинченной обычно походкой, сейчас он преобразился. Выставив недюжинный нос, он уверенно взял след. Не сбавляя хода, расстегнул под курткой застёжку поясной кобуры.

– Следующий поворот и мы на месте!

В саду было пустынно. Только одна пожилая тётка-пенсионерка, перекапывавшая в зиму свои три сотки, разогнула натруженную спину, наступила ногой на штык лопаты. Внимательно проводила взглядом молодых мужиков, непонятно с какой целью сюда забредших.

– Вроде-ка трезвые…

В островерхую красную крышу впереди ткнул пальцем глазастый Рязанцев. Оперативники ещё прибавили шага, рассредоточиваясь. Муратов сквозь разросшиеся сохлые кусты малины свернул под окошко домика. Титов с Андрейкой взбежали на крыльцо.

Тит с азартом провёл пальцем по дверному косяку. Свежий загогулистый отщеп белел там.

Старший опер предположил, каким образом мог заполучить такую цветную информацию источник Вадима Львовича.

– По домушкам шурудил! Ворю-юга…

Рязанцев упёрся ногой в стенку, обеими руками ухватился за ручку, пробуя её на крепость, – вроде ничего; и, вытянув губы гузкой, дернул дверь на себя. Рывком распахнул её настежь. Титов, пригнувшись, вбежал внутрь.

– Лежать смирно! Милиция!

Андрейка залетал следом, носком ботинка зацепился за порог, едва не загремел, натолкнулся на своего старшего.

Тот засовывал ствол под мышку, в кобуру.

– Ноль по фазе!

В домушке никого не было. На всякий случай Рязанцев слазил на чердак, обнаружив там только инвентарь, удобрения суперфосфатные в пакетах и полиэтиленовую плёнку, которой парники покрывают.

– Может мы того… не по адресу? – Андрейка цеплялся за хвост ускользающего фарта.

– Да нет, всё так, – Муратов медленно проворачивался в крохотной комнате вокруг своей оси. – Жили здесь совсем недавно. Смотри сюда!

И правда, следы недавнего обитания здесь человека были повсюду. На коротком, с откинутыми валиками диванчике лежала мятая подушка, тут же – старое красное стёганое одеяло, откинутое резко вскочившим человеком. На электрической плитке стояла кастрюлька, в ней – тройка разбухших пельменей в жирной белой воде, не взявшейся ещё плесенью. Полулитровая стеклянная банка наполовину полна окурками. Одинаковыми, крохотными. Все от дешёвых овальных сигарет без фильтра. Рядом с лёжкой на полу раскиданы старые журналы. «Крестьянка», «Работница»…

Муратов нагнулся, поднял один, верхний, хмыкнул:

– Во, экспертизу можно провести!

Изображённой на цветной вкладке журнала отличившейся в соцсоревновании ткачихе, налитой русачке, синим карандашом поверх одежды были подрисованы мощные груди и чёрный дремучий треугольник. Под фоткой шла надпись прописными буквами. Неряшливый неразработанный почерк походил на детский, но был взрослым по содержанию. «ДАЮ ЗАБЕСПЛАТНО.

МИНЬЕТ И АНАЛ. ТАМАРА».

– Долго сидел, исстрадался! – Тит скрёб в затылке.

Рязанцева послали за Петрушиным со стажёром. Хорониться им теперь резона не было.

«Миха бы сейчас сказал: “Блицкрига не получилось!”» – подумал Титов, закуривая.

После общего перекура определились с планом дальнейших действий. На месте останутся Рязанцев и стажёр как самые перспективные и охочие до работы. На их могутные[122] плечи ложился осмотр места происшествия. Который необходим для того, чтобы собственные задницы прикрыть за несанкционированное проникновение в чужое жилье. Муратов поедет к председателю правления садоводов. Нужен адрес хозяина домика. Муратов записал в блокнот – обязательную составляющую любого опер-работника – номер домика – 272. Срочно надо устанавливать хозяина и работать его. Наверняка он окажется недалёкой связью Фадея или матери его. Титов с Петрушиным возвращаются на базу, докладывают о достигнутых результатах начальству и решают вопрос с засадой – надо или не надо? – Может, он просто прогуляться пошёл? И ещё вернётся? – А я знаю? – Титов выщелкнул окурок в дверной проём, тот полетел по крутой дуге, кувыркаясь. – Смотрите, аккуратней тут, не расслабляйтесь. Рязанцев – старший! – Значит, осмотр тебе писать, – сказал Андрейка стажёру. Розыскник Муратов перед уходом выдвинул ящик стола, пошишился с брезгливым выражением в нищенском столовом скарбе. Алюминиевые погнутые вилки с пластмассовыми ручками, обгрызенная деревянная ложка с облупившейся хохломой, сточенный ножишко… Хекнув, выудил из глубины ящика штопор, повертел, заценивая, и сунул в боковой карман. На внимательный взгляд стажёра пояснил назидательно: – Нехрен убийцам приют давать!

В пятницу вечером, в крайний день, начмил Сомов залучил прокурора в хитрую баню. Попариться, посидеть душевно ладком, поговорить без лишних ушей. Согласно официальному поводу, он как бы проставлялся авансом за свой предстоящий уход в отпуск. Действительная причина была куда глубинней. Ситуация последних дней нуждалась в прояснении. Всё это мутило-во вокруг задержаний и освобождений Рога. Вокруг уголовного дела, возбуждённого оком государевым против его сыщиков.

Сомов звал прокурора в баню с замом на пару, с Коваленко.

Трель отреагировал пренебрежительно:

– На кой он нам сдался, Евгений Николаевич? Подшитый-то?

Полковник со знанием дела поддакнул. Обратив, конечно, внимание на интонацию и на содержание фразы. Тема была щепетильной, вслух вопрос никогда не озвучивался. Хотя и дураку понятно, что просто так нормальные люди не завязывают.

Прокурор заявился со следователем Кораблёвым, своим фаворитом.

– А, Саша, заходи! – начальник милиции, битый волк в овечьей шкуре, удивленья не выказал, встречал гостей радушно.

Кораблёв скромничал, помалкивал, осматривался.

Баня принадлежала коммерсанту, давнему другу милиции, не последнему человеку в городе. Спонсору большинства ментовских торжеств и гулянок. Самого его сейчас бизнес не отпускал. Он обещал, правда, приехать попозже, как только с делами разрулит. Баней и всем остальным заправлял Пал Палыч, помощник начальника УВД по тылу.

Пройдошистого вида, лысый, знаток миллиона анекдотов и похабных частушек, с налитым тугим салом пузом, майор милиции раскраснелся от хлопот и жара. Успел махнуть сто пятьдесят при заготовке.

Происходил он из гаишников, потом трудился на блатном месте – начальником РЭО. Неоднократно попадал в истории, из которых неизменно выпутывался. Даже из самых, казалось бы, безнадёжных. Люто ненавидимый оперсоставом, он оберегался начальством за собачью преданность.

– Давайте курточку, Олег Андреевич! А вот вешалочка вам под костюмчик! – Пал Палыч ухаживал за дорогим гостем.

Трель принимал реверансы старого майора как должное.

Неторопливо разоблачаясь, оглядывался.

Место было без излишеств и наворотов, но приличное. В предбаннике – просторно, чисто, стены отделаны свежим деревом. Стол, застелённый льняной скатертью, сервирован с любовью. Балычок, розовая ветчина, скумбрия холодного копчения, порезанная жирными кусками, бутерброды с красной икоркой, сервелат, чёрные осклизлые груздочки. Непритязательная грамотная закуска под положенную к бане выпивке. К водочке и пиву. Которые не выставлялись допрежь срока, настужались в холодильнике.

По стенам – картины подходящего по стилю и духу содержания. Бакалейные изобильные натюрморты. На тумбочке в углу электрический самовар сверкает.

Прокурор разделся до трусов, прошелся наискось по предбаннику. Без одежд он оказался тоже видным. С хорошей фигурой, с мускулатурой рельефной, самую лишь малость подзаросшей жирком и с нездешним, курортным загаром. Широкую грудь его щедро покрывал волосяной покров, руки и ноги тоже изрядно волосаты. На шее полукружьем шла граненая золотая цепочка.

Оказавшись напротив зеркала, Трель поднял руки, напряг мышцы. Напружинился, выкатил грудь. Картина получилась впечатляющей. Не хуже, чем по телевизору показывают, на сходках культуристов…

– Вот это Олег Андреевич! Вот это Шварценигер! – искренне восхищался Пал Палыч. – Не то что некоторые.

И чтобы не подумали, не дай бог, чего лишнего, а подумали только как надо, по-чаплински засеменил. Гипертрофированно, на полную свободу отпуская своё яйцевидное брюшко, почёсывая жирный мешочек вислой, бабьей из-за безволосости груди.

– Ничё, посмотрим кто дольше в парилке сдюжит, – сидевший на лавке голый Сомов освободился от носок – последней детали своего убранства.

– Не собираюсь с вами соревноваться, Евгений Николаевич, – с еле уловимой усмешкой отозвался прокурор. – Не понимаю этого вида спорта.

– Зря, русскую баню надо уважать! Русская баня, она лучше всякого доктора от любой хвори излечит! – полковник обул резиновые сланцы.

Трель с полуулыбкой выслушал банальность. Не удержался, отреагировал на неё. Указал взглядом, шевелением смоляных бровей в сторону накрытого стола.

– Надо полагать, лечебный эффект усиливается в совокупности с этими яствами.

Сомов гоготнул:

– Уел, уел, Олег Андреевич!

И пошлепал к двери в парилку.

– Пойду, погрею старые кости. Чего время терять.

Пал Палыч заспешил за начальником. Даже успел дверку придержать, чтобы ненароком не наддала она полковнику по белой, дрябловатой уже заднице. Прокурор прошёл за ним, притолока заставила его пригнуться.

– О! О-о! – закудахтал тыловик, попав в волну крутого горячего воздуха. – Как натопил Пал Палыч!

– Молоде-ец! – протяжно отозвался полковник, забираясь на второй полок с блаженным покряхтываньем. – Хорош-шо!

Трель остался внизу. Уперев руки в боки, он вращал шеей, разогревая мышцы, раскрепощая их, готовя к предстоящей термической нагрузке. Сделал с десяток вращений поясом. По своему спортивному прошлому он был знаком с баней. Правда, больше с финской, с сауной.

Последним в парилку зашел Саша Кораблёв. Худой, голенастый, он казался среди остальных мальчишкой. Заметно было, что он комплексует.

Трель ободряюще похлопал его по плечу.

– Ты куда запропастился?

Через пару минут все заблестели от пота, особенно Сомов.

Он нежно покраснел, задышал шумно, раздувая крылья носа.

Расслаблено смежил набрякшие веки.

– Хорошо-о!

– Что значить русская баня! Моментом пробивает! – Пал Палыч промокнул лысину. – Это вам не сауна заморская. Тама сидишь, сидишь… дуреешь… Тены эти… Тьфу! Поддать, Евгений Николаевич?

– Поддай…

Тыловик слез с полка, зачерпнул ковшом из ведра, приотворил заслонку и отработанным резким взмахом выплеснул воду на раскалённые булыжники. Каменья яростно зашипели, яростная волна родившегося раскалённым пара пошла верхом по помещению. Пал Палыч присел, Сомов наклонил голову.

– Ка-айф!

После первого пара пошли передохнуть. Прохладительные напитки пили по интересам. Минералка, импортное пиво… Начальник милиции отдавал предпочтение брусничному морсу и остальным настойчиво рекомендовал. Обернувшийся в свежую, нулевую простыню как в тогу, почтенный, с короткими всклокочившимися косичками седых волос он напоминал римского патриция.

Римляне, они до бань тоже были большие любители.

Пал Палыч пустился травить анекдоты. Прокурор сначала посмеивался снисходительно, но потом и его проняло. Пал Палыч был непревзойденным мастером этого жанра. Он разговаривал на разные голоса, великолепно изображал кавказский говор, искусно имитировал еврейский акцент. Сопровождая всё это соответствующей мимикой.

– …не знаю, как у вас у гинекологов называется, а у нас у печников это называется тяга!

Обвал хохота покрыл последние слова Пал Палыча. Сомов держался за сотрясавшуюся грудь, промокал слезы. Тыловик скромно улыбался, потягивал нарзан.

Потом был второй заход в парную, более основательный.

Дошло дело до веников. Которых в ассортименте имелось три вида. Классические березовые, для любителей более крутого пара – дубовые, и можжевеловые – для профессионалов. Пал Палыч привычно экипировался в войлочную шапку и рукавицы.

– Давайте я вас пропарю по-нашенски, по-острожски… Олег Андреевич?!

Трель отказался:

– В следующий заход.

Начальник милиции, кряхтя, стал укладываться на широкой полке.

– Тогда меня, Пал Палыч, обиходь…

Тыловик запаренным в кипятке веничком начал с пяток. Он работал собственным способом. Сильно шлёпал и прижимал.

Шлёпал и прижимал. Резко разгонял на стороны волны калёного воздуха, перемешивая. Поднимался веником выше, к ягодицам, потом к пояснице. Полковник коротко постанывал.

Когда Пал Палыч шибанул на каменку сразу две порции кипятка, и хлопнул пар, Трелю показалось, что у него на голове затрещали волосы. Он опрометью выскочил из парной. Сердце колотилось неистово.

Жадно, в три богатырских глотка одолел полный бокал пива.

Впечатление оставалось при этом такое, что пиво в раскалившемся нутре шипит сварливо. Как на каменке в печи…

Кораблёв тоже потягивал «Балтику». Простыня была обмотана у него вокруг поясницы.

– Умеют, Саня, менты отдыхать, – усмехнулся прокурор, кривя красивые губы. – А всё плачут. Зарплата у них недостойная, концы с концами еле сводят.

И он выразительно, как штабс-капитан Овечкин в «Новых приключениях неуловимых», повёл подбородком в сторону стола. Наколол на вилку сочащийся янтарный ломтик сёмги, положил в рот.

– Пал Палыч этот… жучара ещё тот, – негромко сказал Кораблёв. – Я по нему дело вел в девяносто четвертом… Когда он начальником РЭО был… Там с растаможкой иномарок такие кружева плелись… Я молодой ещё был, многого не понимал. Инспектор тогда в суд пошел, а Пал Палыч высклизнул…

– Я вижу, – понимающе кивнул Трель.

Дверь парилки распахнулась, оттуда вывалился полковник Сомов. Малиновый, как сваренный вкрутую рак. Нет, раки такого цвета и размера не достигают… Как гигантский омар, лангуст.

Полковник прошлёпал к столу, налил себе кружку морса, выхлестал залпом. Обливая двойной подбородок и вислую, обстёганную седым волосом грудь.

Пал Палыч, тоже запарившийся, – не молоденький вьюноша всё ж таки, – хорохорился тем не менее, будто бойцовский петушишко. По-гусарски отставив локоть, плешивую голову запрокинув, пил своё пиво.

– Ох, уважил Палыч… – начальник милиции глядел осоловело.

Всё шло по плану. Умиротворённый Сомов отдыхал душою.

Пал Палыч, переведя дух, обиходил дорогого гостя, межрайонного прокурора. И в ремесле банщика тыловик оказался подлинным мастером. Трель, подвергнутый термической обработке двумя вениками, чувствовал себя обновлённым. Будто гора с плеч свалилась. Словно кожа потоньшела и помолодела. Такое впечатление создавали раскрывшиеся, вздохнувшие поры.

Кораблёв парился сам, хлестал себя веником по спине, по бокам, к груди прижимал раскалённые пахучие ветки. Пал Палыч позабыл предложить ему свежий веничек. Кораблёв, не стесняясь уже (тёмный портер был забористым), самостоятельно наведался в присмотренную кладовочку, отвязал там с верёвки пару засушенных берёзовых гербариев.

Потом настала законная пора выпить и закусить.

– Что аист в клюве принёс! – хихикал Пал Палыч, пожирая бутерброд с зернистой икрой.

Пили шведский «Абсолют». Судя по качеству – настоящий.

Не было и намека на сивушный запах. Ледяная водка лилась в тренированные глотки, как шёлковая. На закуску Пал Палыч рекомендовал солёные грузди.

– Первый посол… Мы с Евгеньем Николаичем насбирали… В Замостье ездили, их тама в этот год… у-у-у… хоть косой коси! Разговор вился бездельный, вокруг охоты да рыбалки. Прокурор вежливо поддакивал, он ни охотником, ни рыболовом не был. От него не укрылся момент, когда начальник милиции показал глазами своему помощнику по тылу на налегшего на красную рыбу Кораблёва. Реакция у придворного майора присутствовала. – Саня! Пойдём я те тренажёрный зал покажу! Ты молодой, здоровый, чё ты за столом-то киснешь… Тренажеры тама… у-у-у… сплошные «Кетлеры»… Захмелевший Кораблёв двинулся за Пал Палычем, кутаясь в спадавшую простыню. Майор по ходу из холодильника прихватил несколько бутылок пива. Начальник милиции налил в две рюмки «Абсолюта». Воздел свою, приглашая прокурора чокнуться. Глядел открыто, безграничной улыбкой напоминая Чеширского Кота. – Давай, Олег, выпьем за взаимопонимание! Нам с тобой до-олго вместе работать. А прокурор с начмилом должны быть… как иголка с ниткой! Во как! Трель протянул навстречу Сомову рюмку, легонько блямкнули стеклышки. Подумал попутно: «Весь вопрос, кто иголкой будет, а кто – ниткой. Кто кого тащить будет? И куда?» Оба споловинили, рассчитывая силы. Закусили с достоинством. Сомов звучно шлёпнул себя по волосатой груди. – Я, Олежа, по жизни мент. К подходцам разным там не приучен. К диплома-атиям… Отмолчаться я, один хрен, не смогу… Лучше уж сейчас скажу, пока мы оба трезвые и ушей лишних нету… Я про дело это… уголовное на моих мальчишек… Ты как? Профилактируешь или рубануть по серьёзному хочешь? Скажи прямо… Слово офицера, всё промеж нами останется… Прокурор потянулся за пачкой «Мальборо», в которую сегодня ещё никто не лазил. Вытряхнул сигарету, размял, понюхал, только потом закурил. Понятное дело, все эти секунды он обдумывал ответ, формулировал его. – Евгений Николаич, – воспитание и разница в возрасте не позволяли ему назвать Сомова ни «Николаичем», ни тем паче Женей. – Пока прокурор в этом городе я, беспредела тут не будет никакого. Ни бандитского, ни милицейского. Всё будет по закону.

Лицо Треля оставалось серьёзным, искренним и красивым.

«Далеко пойдёт парень. Лепит чернуху, и хоть бы один мускул дрыгнул», – полковник кивал тяжёлой головой, соглашаясь со словами прокурора.

– Да с этим кто спорит, Андрюша? Закон, он и в Африке закон.

Я за мальчишек своих интересуюсь. Неплохие мальчишки-то…

Прямо сказать, хорошие… Отличные сыщики. Ну посадим этих, дурное дело – не хитрое. А с кем останемся?

Треля на кривой козе объехать было невозможно. Никогда не работавший на земле, не раскрывший ни одного преступления, ни одного уголовного дела не расследовавший, он научился аппаратным играм на других орбитальных станциях.

– Следствие все расставит по своим местам. Как сейчас можно загадывать? Дай бог, чтобы все сомнения рассеялись.

Американская сигарета сиренево-слоисто дымилась в пальцах прокурора. В рот он вкладывал её эффектно, как герой вестерна.

Следующий тост был декларацией за порядочность. Оба на сей раз выпили до дна. Полковник переморщился весь, пока гонялся по тарелке за последним груздочком. Грибы сегодня шли только в путь. Прожевал, расправил лицо, к себе прислушался.

Его уже изрядно разобрало, но он чувствовал, что способен принять на грудь ещё граммов двести. Без наступления пагубных последствий завтра утром.

«Только с пивом мешать не стоит…»

Сомов за двадцать четыре года государевой службы одолел крестный путь от младшего инспектора уголовного розыска до начальника УВД третьего в области города. От сержанта милиции до полковника. Такое удается одному менту из тысячи.

Причем девятнадцать лет оттрубил конкретно на оперативной работе. Потом два года в кадрах областного управления (знающие его изумлялись: как он там выдерживает, прожженный оперюга-то?) Из области вернулся в родной Острог начмилом. В девяносто шестом.

Полковник рассчитывал проработать ещё полных три года.

Ежели здоровье позволит. Надо было дочь на ноги поставить.

Сейчас Ксюха на втором курсе. Вот институт закончит… На хорошую работу пристроить её надо, замуж выдать… с жильём помочь. Когда на пенсию уйдешь, пусть даже куда-нибудь начальником службы безопасности устроишься, и деньги хорошие получать будешь, реальных возможностей решения вопросов в совокупности поубавится.

Но эти намеченные годы, их еще выдюжить надо. Как жулики говорят, на одной ноге их не простоишь. А с каждым днем работать всё сложнее и сложнее становится.

«Вот этот вот сазан, к примеру! Зако-онник законный… Тридцать лет всего сопляку, в сыновья мне годится… почти… а спеси, как у генерала от инфантерии! Когда пришел только, мя-а-агко стелил… Некоторые дурни наши радовались… Окоротит, мол, Коваленку, который записал всех своих представлениями… А чего Коваленко? Коваленко понятный на все сто… Служака, червь бумажный… И не сказать ведь, что без понятия мужик… когда нужно… К РУБОПу так вообще он приветлив, все задумки их поддерживает… Даже авантюрные… А этот! В тридцать лет всё имеет, иномарка, навороченная за четырнадцать штук «бакинских»… Хата в элитном доме! В отпуск в Турцию летал! Что значит, лапа в Москве охрененная! Ничего не боится, с Катаевым корешится в открытую… Рога отмазывает в наглую…»

Жутковато сделалось Сомову. До рези в мочевом пузыре стало обидно. Без малого четверть века в ментуре отмантулить, и на старости лет лопнуть? На «нет» всё свести?! Шальная мысль о том, чтобы спалить нового прокурора на связи с криминалом у него, конечно, ворохнулась, но он, многажды прожигавший кафтан, отмахнулся от нее.

«Чур меня! Сейчас времена другие! Руководящей и направляющей нету. Сейчас даже не связи всё решают! Только “зелёные”!»

Евгений Николаевич откинулся, расслабленно подпёр спиною стену. Налил себе пива, а пить не торопился. Наблюдал, как в бокале с едва слышным пришепётыванием оседала, съёживалась белоснежная шапочка пены.

Трель курил, на часы несколько раз взглянул. Пауза резиново затягивалась.

Но тут весьма кстати в предбанник вернулись Кораблёв с Пал Палычем. Продувная физиономия тыловика сияла, лысина матово переливалась.

– Эт тебе, Александр Михалыч, не бумажки в кабинете перекладывать! Тута головой думать надо!

Оказалось, что они сгоняли три партии на бильярде, и во всех трех Пал Палыч одержал сокрушительные победы.

Опомнившись, вспомнили про первопричину празднества. Про то, что это как бы отвальная в отпуск у Сомова. За хорошее дело подняли рюмахи. Полную выпил только Кораблёв, досаду поражения прижигая. Остальные рассчитывали свои силы, выступали технично.

Тема про недалекий отдых Сомова, про предстоящую его поездку в ведомственный милицейский санаторий «Салют», что в Сочи, быстро исчерпалась.

Начальник милиции первым не выдержал благостной жвачки. Его мучило то, что на главную тему сколь либо обстоятельного разговора вообще не получилось, собеседник ударил скользким хвостом и ушёл на глубину.

– Олег Андреевич, а чего мне от областной проверки ждать? Много укрытых-то на учёт поставите?

– Не знаю пока, не доложили, – под усмешечку-язву Трель пожал плечами.

Он был космически далёк от этой проблемы. Ведал лишь, что учёт и регистрация у ментов больное место, их за это дело крепко на кукан насаживают. Ведомственные болячки милиции его не беспокоили. Стратегический замысел при инициировании проверки преследовался – поставить на место зарвавшегося зама. Рыжего дылду Коваленко, возомнившего о себе, что он – пуп Земли, центр Вселенной. Почти в открытую заявлявшего, что новый прокурор в следствии – профан, мол, все вопросы на этом участке решает он, Коваленко.

Как белый день стало ясно, что зама душит чёрная жаба за то, что его опрокинули с должностью. Примеривал, наверное, себя к прокурорскому креслу?

«Ничего, пусть охолодится. Пускай узнает, кто в доме хозяин», – прокурор сделал большой глоток пива.

В области ему был дан карт-бланш. Там тоже многие полагали, что Коваленко занесся не по чину. Постоянно пускается в споры, пишет рапорты, сутяжничает. В общем, создает проблемы на ровном месте. Лояльно к нему относился лишь начальник следственного управления. Но тот на современном этапе сам пребывает в немилости у Папы.

Пал Палыч врубил музыку. Как и следовало ожидать, ничего путного услышать в компании ментов невозможно. На березах яблоки не растут.

Из динамиков женский голос проговорил заученно:

– Граждане и товарищи! Дамы и господа! Для вас исполняет свои песни Александр Новиков…

И следом под примитивное ботанье клавишных дребезжащий выпендрёжный тенорок затянул:

Заканчивались две недели отпуска, дарованные Маштакову начальством. Оставшуюся часть неизвестно когда удастся отгулять. В декабре, как признанному передовику производства и активисту общественной жизни? С другой стороны, а чего, собственно, плохого – отдыхать в декабре? В преддверии Нового года, нового счастья. Когда белым снегом погребены все сады-огороды. Родители не в обиде, что опять он увиливает от сыновней помощи на фазенде с мотыгой и лопатой наперевес.

Жена с Михой четверо суток не разговаривала, и возмездие было справедливым. Само собой, Татьяна не знала действительных повода и причины очередного загула благоверного. Миха доложил, якобы они с Вадиком гужевались. Главное, не колоться.

«Сознаешься – мало дадут. Не сознаешься – ничего не дадут», – так учат клиентов успешно практикующие адвокаты.

Ничего принципиально нового в жизни не происходило. Весь четверг Миха провалялся на диване в виде полутрупа. Стонал, без конца ворочался, в жёваные потные тряпки превратил постель. Хлебал минералку (купив две полторашки «Суздальской», Татьяна исполнила свой последний долг подвижницы). Сны не получались. Временами Маштаков проваливался в короткие, порванные на клочья куски забытья. Чрезмерно насыщенного контрастными красками. Всегда страшного, приводящего, в конце концов, к тому, что сердце обрывалось с живой нитки и ухало в бездонную пустоту. Когда он ковылял в туалет, то больше всего боялся нечаянно наткнуться на своё отражение в зеркале.

Утешал себя единственной мыслью: «Я в отпуске… В законном отпуске… Не прогуливаю… Меня не накажут, не уволят…»

В пятницу встал на дрожащие ноги и стал совершать разрозненные осмысленные поступки. Вынес мусорное ведро. Читал четвёртую книгу «Тихого Дона». К вечеру того же дня поел горячего, организм поддержки затребовал. Наступившей ночью не было сна, давили тяжкие мысли… думы… Это подошла очередная положенная фаза… Посталкогольная бессонница… Отталкивал навязчивые мысли о самоубийстве…

В выходные, безнадежно замаливая прегрешения, ковырялся дома по хозяйству. Полдня потратил на кран в кухне, несколько раз хотел бросить все в разобранном виде к чертям собачьим.

Не бросил, потому что загадал: если сделает, то не все еще потеряно, выкрутится… завьёт горе веревочкой… В итоге кран Миха исправил. Однако, памятуя о технологии процесса, в долгосрочное функционирование восстановленного коммуникационного узла не верил.

В понедельник Маштаков вскочил чуть свет, долго мылся в ванной. С мстительным удовлетворением следил, как уходит в сток пегая мыльная вода, жидко разведенная серая грязь… Медленно закручиваясь в воронку против часовой стрелки…

«Семь грехов смыл!» – говорят в таких случаях.

Если бы всё обстояло так легко и просто.

Самое главное, даже зарекаться на современном этапе особого смысла не было. Дескать, до Нового года пить не буду или до дня милиции хотя бы. Какие зароки, когда на неделе – день уголовного розыска? Святой праздник для всякого уважающего себя опера.

Денег Маштаков не имел даже на сигареты. У Татьяны просить не стал. Подумал, может, сегодня наконец бухгалтерия расщедрится, отдаст отпускные.

На работу шел пешком. Октябрьский воздух стыл, звуки казались обостренными. А еще такая иллюзия оттого, что город только просыпался. Дворник Никола обихаживал площадку у мусорных баков, шуровал метлой. Чуть поодаль настороженно присела пегая дворняга, в комках вся, с драным боком… Опасалась вооруженного метёлкой Николу. Под аркой разгружался хлебный фургон. Водила, упирая в живот, подтаскивал к окошку – по два сразу – лотки с нарезными батонами. Успевал при этом хабалиться с молодой продавщицей, принимавшей товар.

Через каждое второе слово – перемат. Не художественного образа ради, автоматически. Продавщица реагировала на его «ёптвоимати» куражливым горловым гоготаньем.

«Как изменилось всё за десять лет торжества демократии…

Мало кто считает зазорным выругаться при бабе… хм, при женщине… Девки курят в открытую, пиво пьют… Летом в парке выпускной был у девятиклассников, по-старому, по нормальному – у восьмиклассников… Девчонки в белых фартучках, в одной руке – сигаретка дымится, в другой – бутылка пива…

Прихлёбывают из горла… Дикое сочетание – школьная форма и девятый номер “Балтики”, ёрш голимый!»

Две недели Маштаков в родном УВД не был, а кажется, вечность целую. Ничего вроде и не изменилось.

По-прежнему на воротах в бронежилете маялся автоматчик Слава. Конца операции «Вихрь-Антитеррор», значит, не видно.

Постовой радостно оскалился, чёрная плотная скоба усов разъехалась, открывая щель между верхними резцами.

– С выходом, товарищ капитан!

– Спасибо на добром слове, товарищ старшина!

Миха позволил милиционеру при пожатье захватить руку в мясную лапищу, заломать. Постовой показался ему одичавшим от долгого сиденья на цепи плохо прирученным зверем. Впервые Слава вызвал раздражение. Своим проявившимся тупым желанием умышленно причинить боль. Пригодностью только для того, чтобы изо дня в день торчать в каске с автоматом на воротах.

В дежурке измочаленная суточным дежурством старая смена готовилась к сдаче. Невыспавшийся, с кроличьими глазами, отёчный Андреич разносил под грецкий орех помдежа.

– Я тебе сколько, ослу, вдалбливал, что компьютер не в игрушки играть нам поставили!

На явление Маштакова подполковник отреагировал жалобой на проштрафившегося подчиненного:

– Прикинь, Миш, этот осел с яйцами, пока я отдыхал… отдыхал, значит… он пасьянсы раскладывал на компьютере и запорол технику к едреной фене!

– Не паникуй, Александр Андреич, может, просто заглючило? Давай перезагрузим? Да здорово, что ли!

Дежурный взглянул с недоверием:

– Здравствуй, коли не шутишь… А ты, с понтом, понимаешь?

Все время их разговора мигала лампочка на пульте и противно пищал зуммер. Андреич несколько раз поворачивался в сторону пульта. Суеверно опасаясь нежданных проблем под конец дежурства. И без того нынче замучаешься сдавать дела и материалы, сегодня сам начальник – ответственный от руководства… К обеду бы расплеваться!

Зуммер не унимался. Подполковник рявкнул на помощника:

– Какого хрена ты, балбес, сопли жуешь? Не видишь, вызов идёт?! Граждане не могут до родной милиции дозвониться!

Смурной сержант поднял тяжёлую эбонитовую трубку.

– Милиция. Помощник дежурного Лапин.

Несколько секунд он слушал тупо, потом в сонных глазах промелькнула мысль. Придвинув к себе рабочий журнал, помдеж пальцем выковырял закатившуюся в щель ручку и начал торопливо записывать. Привычно повторяя вслух получаемую информацию.

– Та-ак… понял-понял… Номер части какой? Девятнадцать шестьсот двенадцать? Сколько у них патронов с собой? По два рожка-а? Понял-понял… Принял помощник Лапин. Подождите секунду, с вами сейчас дежурный поговорит…

Андреич выдернул трубку у сержанта.

Тот, отвернувшись от пульта, возбужденно зашептал Маштакову:

– Два солдатика с поста сдернули! В военном городке пальбу учинили! Прорвались из части в город. Их блокировали, вроде, в каком-то ангаре. Стрекочет, половину не разобрал. Короче, перестрелка идёт…

Дежурный с минуту повыяснял детали, положил трубку и отрывисто выдохнул:

– Вот с-сука. И обязательно в мою смену такая подлянка!

Следующие несколько секунд он молчал, выстраивая в голове последовательность организационных ходов. Потом пере-щелкнул несколько тумблеров и объявил:

– Внимание, всем постам! Из дивизии совершили побег двое часовых, вооруженных автоматами АКМ. У обоих имеется по шестьдесят патронов. Введен план «Сирена»! Кто принял, немедленно сообщите «Клёновке»!

Гробовое молчание в эфире не обескуражило ветерана.

Откликнуться мог только экипаж группы немедленного реагирования, находившийся сейчас в медсанчасти с участковым, который обрабатывал сообщения по телесным. Все наружные службы – вневедомственная охрана, батальон, ГАИ, работавшие всю ночь, закончили смену в пять утра.

– Витя! – прикрикнул Андреич на своего продвинутого помощника. – Не спи, Витя, замерзнешь! Начинай поднимать всех по тревоге! Начальнику я сам доложу! Та-ак, надо на место срочно группу отправить…

Подполковник пальцем ткнул Маштакову на дверь в оружейку:

– Миша, ты чё застыл, как столб? Бегом вооружаться!

Маштаков из стеклянного закутка «дежурки» прошел по коридору в помещение, смежное с оружейной комнатой. В каморке стоял дощатый пулеулавливатель, по стенам – уставные плакаты про правильность обращения с оружием. За стенкой уже шевелились, открывая замки на окне.

Миха быстро принял у Андреича свой ПМ (номер ИА-3675), единственный в розыске с черной, а не с вишневого цвета рукояткой и две снаряженные обоймы. Расписался в журнале, отдал в окно карточку-заместитель.

– Александр Андреич, я за кобурой в кабинет сгоняю?

– Бронежилет, Миш, бронежилет одень!

– А-а-а! – Маштаков отмахнулся.

Против акаэмовских пуль с огромной начальной скоростью полета бронежилеты были не эффективней промокашки.

В салон «УАЗика-буханки», кроме случайно попавшегося под руку Маштакова, усаживались сотрудники отдежурившей сутки смены. Старший опер Калёнов. Молодой, впервые увиденный Михой летёха-участковый (этот почти восторженный, интересно сопляку!) и второй помдеж. Все трое – с автоматами, в неуклюжих брониках.

– С выходом, Николаич! – Калёнов пожал Михе руку. – Слыхал, ара, какой у нас дурдом?

– Не-а, – Маштаков мотнул головой.

С прошлого четверга по сегодняшнее утро он изолировал себя от внешнего мира. Отключил телефон, не высовывал носа дальше площадки с мусорными контейнерами.

– Да ты чё?! – изумился Калёнов. – На вас прокуратура дело возбудила! На тебя, на Тита и на Андрюху Рязанцева! За превышение! Во мудистика, да?

Миха ждал чего-то паскудного, но не такого. Одолевая последствия удара пыльным мешком по голове, медленно выдохнул носом.

Наскрёб в себе даже сил пошутить:

– Рома, тебе пора в штатные психологи переводиться.

– А чё такого? – не врубился опер.

– Да ничего. Просто подходящую новость сообщаешь человеку, пять минут назад получившему пистолетик и шестнадцать «маслят» к нему.

Ответной фразы не последовало, потому что запрыгнувший в кабину водитель воткнул заднюю и стремительным рывком сдал в середину двора. Оттуда, переключив скорость, рванул к воротам. Чудом не задел отпрянувшего черноусого автоматчика Славу. Врубил истошную сирену.

В миру у водителя было погоняло «Юра-бешеный».

Запрещающего сигнала светофора для него при исполнении не существовало. «УАЗик» пролетал над перекрестками, как над гнездом кукушки. На лобовом стекле прыгал-кривлялся пластмассовый чёртик с высунутым алым языком.

Всего через пять минут Юра истошно сигналил перед воротами КПП, около которого на постаменте, задрав длинный ствол с дульным тормозом, красовался средний танк Т-54.

– Где у вас тут война?! – высунувшись из окошка по пояс, крикнул Юра-бешеный выскочившему из будки пропускного пункта взъерошенному сержантику.

Служивый недоуменно развел руками. Воротина с красной звездой в эпицентре уползла в сторону, открывая проезд. Юра помчался к комендатуре. Оттуда милиционеров направили в направлении продовольственных складов. Никакой пальбы – ни очередями, ни одиночными – в округе слышно не было. В Остроге-8 шла обычная утренняя жизнь первого рабочего дня недели. Люди ходили разные: военные – преимущественно мужского пола, гражданские – напротив, женского.

У продсклада толпились люди в хаки… одни офицеры. И что удивительно, вооруженных среди них не было.

Юра-бешеный затормозил, как на ралли международного класса. Визг тормозов услышали, наверное, за мостом, в южной части города. Милиционеры повыпрыгивали из «УАЗика», подбежали к военным.

Маштаков в движении подумал: «Послать нас Андреич послал, а старшего назначить не додумался».

– Чего у вас тут? – спросил он у усатого молодого майора с артиллерийскими эмблемами в петлицах.

Майор кивнул в сторону ворот склада, вторых от угла:

– Боец в складе засел, постреливает…

– Зачем?

Придумать вопрос глупее было проблематично.

– А пес его знает! – зло ответил майор и сплюнул на асфальт.

Ситуация вполне прояснилась. Как обычно при пересказе, при сломанном телефоне любое событие обрастает новыми, устрашающими подробностями. Хвать – оказалось, что никто ни в какой город прорываться и не думает. И не два солдата стреляли, а один. Вернее, второй тоже фигурировал, но он убежал, оставив автомат на посту. А стрелок заблокирован в складе, откуда намерений выйти не проявляет.

Можно было спокойно дожидаться прибытия главных сил во главе с мудрыми начальниками, которым по их должностям положено принимать ответственные управленческие решения.

Миха стрельнул у другого офицера, худого, лопоухого и угрюмого подполковника, тоже артиллериста, сигарету, подкурил у него же. И порасспрашивал.

История получалась мутная. На посту в последней смене стоял боец. В положенное время пришли начальник продсклада и женщина-прапорщик выписывать продукты для столовой на завтрак. Когда стали снимать печати – ан печати-то поврежденные! Хвать – и замки расстёгнутые, просто для вида в проушинах висят. Что за бодяга? Начальник склада, почуяв недоброе, приотворил дверку, одним глазом заглянул в темное нутро хранилища. В ответ оттуда грохнули две очереди, которые пропороли доски. Пули, – к счастью, никого не задев, – ушли в небо. Только бабе-прапорщице щепками покарябало вывеску.

Случилось это в пять пятьдесят. С того времени вот уже полтора часа – тишина.

– И чего, совсем он не откликается? – Маштаков за последние четыре дня впервые закурил, с отвычки его повело.

Подполковник помотал ушами-локаторами.

– Не-а…

Миха с интересом оглядывался. Обстановка была специфически-армейская, давно им не виданная. Почти пятнадцать лет прошло с тех пор, как он сам с автоматом на плече заступал на такой же трёхсменный круглосуточный пост. У продскладов, правда, ему не приходилось стаивать. Склад ГСМ[123]. Пост у промтоварного магазина в офицерском городке. У водокачки, пост номер один у знамени полка… Это – в войсках, в Свердловске.

А до этого в учебке – в караульном взводе. Через день – на ремень!

На пару с Калёновым они стали высовываться из-за полутораметровой площадки перед складом. Рассчитанной, чтобы принимать грузы прямо из кузовов в упор подогнанных машин.

Следуя бессмертным армейским заветам: круглое – тащить, квадратное – катить!

Действительно, над дощатой, забранной в металлические угольники рамы калиткой, зияло не меньше трех свежих отщепов… Выходные отверстия от пуль. Калитка была приоткрыта на пару сантиметров, разглядеть что творится внутри – невозможно.

Вояки зашевелились. Оказалось, что прибыл сам комдив Мельниченко. Подполковник голенасто, как журавль, пошагал докладывать командиру дивизии. Тот выслушал сосредоточенно, кивнул.

На присутствие в расположении вверенной ему части вооруженных ментов он отреагировал настороженно:

– Только безо всяких штурмов тут! Мы у себя сами разберемся.

Похоже было на то, что конкретного плана действий у военных не имелось.

Маштаков слушал распоряжения полковника. Начальника над несколькими тысячами солдат и офицеров, над сотнями единиц боевой техники. Перво-наперво комдив велел установить окруженье бойца в подразделении, разузнать, чем тот дышал, чем может быть вызван его дикий поступок.

«Смысл есть», – мысленно одобрил Миха.

Потом комдив приказал связаться с матерью солдата. Уже было известно, что солдатик этот, Колесов, родом из Подмосковья. Решался вопрос с тем, чтобы срочно доставить матушку Колесова сюда. Для решения таких вопросов требовались мощные административные рычаги. Вопрос материальных затрат, по ходу дела, не стоял. Решили, что доставят её в часть на вертолете.

Миха, сощурив глаз, наблюдал за насупленным комдивом.

Отчего-то ему стало жалко этого седого полковника, вся вина которого заключалась в том, что он замыслил стать генералом, носить штаны с двойными красными лампасами, закончить службу в столице нашей Родины, обеспечить себе достойную старость, а детям и внукам своим – хорошее будущее.

Всё как в том замшелом анекдоте: «Папа, а я буду маршалом?» – «Нет, сынок, не будешь» – «Почему?» – «Потому, что у маршала свой сын есть!»

Случившееся ЧП, по всей видимости, сулило крупные проблемы всем отцам-командирам, которые прямо или косвенно ответственны за этого солдата. Или за солдат? Сколько их там, в складе?

Комдив, несмотря на отданные толковые приказания, выглядел растерянным. Михе до этого ни разу не приходилось общаться с настоящим командиром дивизии.

– Товарищ полковник, – обратился он, – а другого входа в склад нет? Запасного?

Полковник Мельниченко встрепенулся, взглянул на заговорившего с ним невзрачного мужичка средних лет неизвестного чина-звания. О принадлежности к силовым структурам того говорила лишь видневшаяся под мышкой в распахе куртки кобура.

– Запасной вход есть? – комдив обратился к своим офицерам.

Те запереглядывались, потом упитанный старший прапорщик, одетый в камуфлированную куртку такого же качества, как и у командира дивизии, ответил:

– Нет.

Судя по крою формы, прапор этот и был начальником данного продовольственного склада. И по гвардейским фатовским бачкам судя.

– А вон там с торца что за дверь? – Маштаков не унимался.

– Вход в овощехранилище, – неприветливо ответствовал начальник склада.

– Давайте откроем эту дверь и пройдем через нее. Из этого, как его… овощехранилища послушаем, чего в складе творится… – Миха зашмыгивал носом, подпрыгивал, ботинком о ботинок стукал, зазяб он на сквозном ветру в своей куртчонке.

Удивительно, как военным с большими звездами на погонах не пришла в голову такая простая мысль.

Старший прапорщик загремел ключами. В необъятном, словно самолетный ангар, овощехранилище стояли друг на друге гигантские ящики, доверху засыпанные корнеплодом «картофель». В хранилище было чисто подметено. Главное отличие русской военной жизни от жизни гражданской это избыток дармовой рабочей силы, пригодной для неквалифицированной работы.

Вошедшие в ангар Маштаков, Калёнов, комдив-полковник и старший прапорщик, который не мог оставить посторонних лиц наедине с вверенным ему имуществом, прошли до середины цокольного этажа. Остановились и, не сговариваясь, одновременно посмотрели наверх.

– Должно быть, здесь где-то…

И притихли, вслушиваясь. Маштаков ничего не разобрал. А комдив сказал:

– Вроде как стонет кто-то?

И с надеждой посмотрел на оперативников. Те помотали головами. Зато прапорщик поддакнул комдиву:

– И мне послышалось, товарищ полковник. И еще как будто поскребся кто-то…

– Это крыса, наверное, – сказал Рома Калёнов, позевывая.

– Сам ты… – Прапорщик, похоже, хотел сказать «сам ты крыса», но взглянув на сбитые костяшки пальцев Калёнова, не решился.

Когда они вышли на улицу, тут уже прибыло народу. Как говаривал покойник Нифонтов Станислав Ильич – «и усатых, и бородатых».

Начальник МОБ Коробов – саженного роста, плечистый, внешне похожий на михалковского дядю Степу-милиционера, распоряжался вовсю. Громыхал командным голосом, как оторвавшимся железным листом по крыше.

Следуя его премудрым указаниям, заняли исходные позиции снайпера. Автоматчики – переодетые участковые, в касках, в бронежилетах армейских – под парапетом притаились.

Коробов, увидев Маштакова с Калёновым, праздно выходивших из цокольного этажа склада, захотел и им нарезать делянку на плантации. Выручил Птицын, с лету просёкший замысел своих подчинённых.

– Что, нет там хода?

– Нету, Вадим Львович.

– Перекрытие бетонное?

– Ага.

Начальник милиции общественной безопасности, по всей видимости, назначенный руководителем операции по нейтрализации вооруженных преступников, все же наехал на Миху.

– Маштаков, где ваш бронежилет?

Коробов испытывал к Михе давние неприязненные отношения, помнил все замшелые обиды до единой. Веровал в то, что прокурорское прошлое опера не имеет сроков давности.

Оперативники кучковались вокруг Птицына. Леха Тит в бронированном жилете поверх куртки, с усищами своими и коротким спецавтоматом под мышкой выглядел профессиональным повстанцем.

– Чё мерзнуть? Давайте брать его! – начальник УР Борзов быстрыми затяжками добивал сигарету. – Работы полно!

Птицын подошел к комдиву, представился, заговорил. Маштаков услышал, что Львович спрашивает у полковника про план склада.

«Нужно знать, куда полезем!»

– Опа! – тут Маштаков узрел двух весьма интересных персонажей.

В определенном роде – коллег своих по прошлой жизни, сотрудников военной прокуратуры. Старшего следователя майора юстиции Мунзафарова и ещё более старшего помощника прокурора гарнизона майора той же юстиции Халявина Илью Филиппыча по прозвищу «Дай-дай».

Эта сладкая парочка бессменно пестовала правопорядок в дивизии лет десять. Территориалы к военной прокуратуре всегда относились с пренебрежением. Сколько вояки в угоду лампасному генералитету загубили уголовных дел, раскрытых и переданных им по подследственности – известно лишь самому господу богу.

В девяностом первом году Маштаков, уже аттестованным прокурорским следаком, выезжал на одно бытовое убийство.

Где-то в Северной части это случилось. В бараке на Набережной, что ли? Ночь, мороз за двадцать градусов, ветрище воет, бр-р-р… Прапорщик по пьяному делу зарезал свою жену. Или сожительницу? Не суть. Самый что ни на есть военный был прапорщик, в пэ-ша, в хромачах и с воинским билетом на кармане. Миха осмотрел место происшествия, изъял кухонный нож – орудие убийства, прапора закрыл по «сотке» как подозреваемого. Протрезвевший вояка ревмя ревел и давал по делу полный расклад.

С утра Маштаков настучал на машинке постановление о передаче дела по подследственности в военную прокуратуру, подшил документы в приличную корку, упаковал вещдоки и прозвонился Халявину.

– Илья Филиппыч! Здравия желаю! Имею непреодолимое желание передать вам дело и злодея в придачу. Стакана чачи за бессонную ночь будет вполне достаточно! – Миха привычно ерничал.

«Дай-дай» с ходу врубил кнопку «дурак».

– Какое дело? Какого-такого злодея?

В ту далекую пору он был лейтенантом юстиции. Готовящимся по сроку стать старшим лейтенантом.

Маштаков начал объяснять ему, в чем проблема.

– А-ах, вы про этого, с рембата, – лязгнул в сладостном зевке на другом конце провода Халявин. – Так он уволен позавчера. По собственному желанию.

– Как уволен? – Миха опешил. – Он мне сам сказал, что служит. Военный билет его у меня. Во-от, никаких отметок за увольнение нет.

– А он не представил командиру военник. Сказал, что потерял. А наговорить по пьяни всякого можно.

Маштаков утратил дар речи от такой бесстыдной наглости.

Стал нервно закуривать, ломая спички.

– У вас все, коллега? – поинтересовался «Дай-дай». – А то работы выше крыши.

– Постойте, – тут Миха вспомнил одну важную деталь. – Этот ваш прапорюга только вчера с караула сменился.

Он в караул ходил… Начкаром!

– Э-э-э, – заблеял старший лейтенант юстиции на сносях.

На выручку ему пришел находчивый Мунзафаров, который с самого начала слушал разговор по параллельному телефону.

– Чито здес такого? Захотел чилавэк паследни раз схадит в караул и пашел. Как откажишь?

Маштаков тогда обложил этих мудаков трёхэтажно. Предостерег их от посещений городских кабаков. В особенности, когда он там окажется.

– Как плохо скажишь да?! – искренне обиделся восточный человек Мунзафаров.

А Халявин прервал матерную Михину тираду ледяным тоном, пригрозив, что подаст начальству рапорт о его хамстве.

Маштаков бросил трубку и с делом под мышкой побежал к прокурору.

Через короткое время, не солоно хлебавши, он вернулся в свой захламленный кабинетик. К десяти делам, находившимся у него в производстве, добавилось одиннадцатое. По подозрению в убийстве бывшего прапорщика тогда еще Советской Армии. Командование дивизии успело подсуетиться… Решило кадрово-воспитательную проблему.

Потом еще много подобных конструктивных контактов у Михи случалось с доблестными служителями территориальной военной Фемиды. Вдобавок ко всему, с Илюхой «Дай-даем» у них почти полгода была общая любовница. Вернее, это Маштакову она доводилась любовницей, а у Халявина числилась в правильных невестах. И Миха об этом треугольнике знал наверняка, а Халявин лишь смутно догадывался.

«Хорошая была баба Ленка Болдина. Тело! Темперамент!

Дефицит любой могла достать опять же. Жалко, с круга сошла…

Последний раз видел ее года полтора назад… В бланшах разной давности… Морда отечная, выражение морды злобное, как у всех спившихся баб… Давно вышедший из моды плащишко, рваные спущенные чулки… или колготки?»

Миха вспомнил, что, жалея тогда Ленку на словах, он отмаксал ей несколько мятых десяток. Которые во благо Болдиной всяко не пошли, а только на опохмел души. На дальнейшее разрушение… Отложилось еще, что тогда он поймал себя на гаденькой торжествующей мысли: «А я держусь на плаву. Я до такого непотребства не скатился!»

Миха тряхнул головой сильно, отгоняя наваждение. Абсолютно ненужное сейчас.

…Старший помощник военного прокурора Халявин натолкнулся на Маштакова взглядом. Разумеется, вид сделал, что не узнал. Тупеем не кивнул[124]. Не ответил на Михино джентльменское приветствие с приподниманием кепочки за козырек…

«Ладно, козлина, не больно-то и хотелось!»

Комдив стоял в группе с Птицыным и с воинственно выглядевшим начальником МОБ Коробовым. Каждые пять минут полковник напоминал милицейским начальникам:

– Только без штурмов, мужики! К обеду его мать доставят, пускай она с ним разговаривает.

– Он мертвый, – утвердительно сказал Птицын.

Комдив замахал рукой:

– Нет, нет, он шевелился там. За стенкой… я слышал!

Замнач КМ сморщился. Опыт, в том числе и боевой чеченский, подсказывал ему противоположное.

Чудес не бывает в принципе! А по понедельникам – тем более!

Моложавый майор-артиллерист рассказывал, как нянчатся они с караульным взводом, с теми курсантами, которые берут в руки боевое оружие.

– Представляешь, они пять раз в сутки едят. Завтрак. Потом – второй завтрак, обед, полдник, ужин. И не только когда в караул ходят, а все дни! Нормальный боец, блин, несудимый, за плечами – десятилетка, сам – москвич. Мать два раза в месяц приезжала! Распределиться должен был в Кантемировскую дивизию!

– Может, неуставщина? – осторожно предположил Миха и, вытащив из протянутой майором пачки «ЛМ» сигарету, кивнул: – Благодарю.

– Какая к слонам неуставщина? Ордена Ленина Московский округ! В дивизионе днюем и ночуем. Сплошные комиссии.

Окружные, министерские! Комитет солдатских матерей, – офицер понизил голос, глазами показывая на комдива. – Батя всюду нос сует! Не дай бог бойца с синяком узрит… у-у-у! Сгноит!

События развивались вяло. По приказу Коробова доставили психолога из УВД, бывшего гэрэушника. С мегафоном он залез на парапет, подошел к воротам и, встав в мертвой зоне, начал агитировать бойца сдаваться и ни в коем разе не делать больше глупостей. Психолог вещал, как Птица-Гамаюн. Сорок пять минут без роздыха и при этом ни разу не повторился.

За это время обстоятельный начальник МОБ Коробов вытребовал у армейского руководства горячего чаю для милиционеров. Чтобы поднять у них, продрогших, боевой дух.

Чай принесли в зеленых армейских термосах. Зачерпывая из стального двенадцатилитрового стакана дымившуюся тёмно-коричневую жидкость, Маштаков припомнил, как он в Свердловске в восемьдесят пятом году стырил два таких термоса в столовой танкового полка. И принёс в батарею. Офицеры с прапором очень его тогда хвалили за проявленную смекалку. Воровство на благое дело в Советской Армии всемерно поощрялось.

«Интересно, изменилось, что-нибудь сейчас в этом направлении?»

Тит, осторожно прихлебывая из эмалированной кружки, сообщил Маштакову:

– Андрейку к девяти в прокуратуру вызвали. Как думаешь, не закроют?

Миха закашлялся. Замотал головой, показывая приготовившемуся Титову, что по хребту стучать ему не надо, так пройдет.

– Кхм… не должны! Смысла нет никакого. У этого дела никаких судебных перспектив нет. Или я, Леш, ваще уже ничего не понимаю в следствии!

Тит дул на дымящуюся поверхность чая.

– Я, мудила, всю эту кашу с Рогом заварил! По кой хер, спрашивается? Говорили же…

– Ла-адно, проехали! «Пленка назад» не сделаешь! – Маштаков пытался успокоить и напарника и себя заодно. – Надо думать, как выпутываться теперь!

Дипломированный психолог Кирилл Вениаминович ещё какое-то время провпаривал в мегафон за маму и за папу, за любимую девушку и за родимую Советскую власть. Слушая его рулады, памятуя о своих контактах с Вениаминычем (как сотрудник, входящий в группу риска, Миха неоднократно встречался с ним согласно плану, утвержденному заместителем начальника УВД по личному составу) Маштаков с каждой минутой убеждался, что психолог говорит в пустоту. В абсолютную, торичеллиеву… в вакуум!

Психолог задевал такие потайные струны, не отреагировать на которые живой человек не мог.

Милицейское начальство стало тяготиться затягивающейся неопределенностью. Понедельник, гора проблем, накопившихся за два выходных, в которые ритмичной работы не было, только дежурная часть дырки латала. А преступники – они, гады, выходных не признают. Им что будни, что праздники.

И отсюда, не решив проблемы, личный состав не снимешь, однако. А вдруг вояка вылезет и накрошит из своего «акаэма» людей!

Стали ломать головы: как узнать, что там внутри склада творится. Военные принесли наблюдательную трубу по типу перископа. Птицын вооружился оптикой и, неслышно ступая, прошел вдоль стены и ворот и засунул конец трубы в щель калитки. Ничего, понятное дело, он разглядеть в неосвещенном помещении не смог.

Потом кто-то мудрый предложил запустить в склад служебную собаку. Привезли кинолога Яну Темрюкову сразу с двумя овчарками. Но овчарки оказались умными и чёрт знает куда не пошли.

– Без меня не пойдут! – посмеивалась стриженая, в лихо заломленном берете прапорщица милиции Яна, покуривая дешёвую сигаретку.

К ней липли милиционеры, принялись подкалывать. Тит расправил на стороны лихие усы, разом отвлекся от муторных мыслей. Он давно уже к Янке, после того как она с мужем развелась, клинья подбивал. До сей поры безуспешно, но Лёха не отчаивался.

Миха подошел сзади к Птицыну. Кашлянул, чтобы тот обратил на него внимание.

– Вадим Львович, разрешите мне проверить? – спросил опер тихо.

Замнач криминальной глянул с недоверчивым прищуром.

– Хорошо подумал?

– Вы же сами сказали, что он мертвый, – Маштаков попытался улыбнуться и, почувствовав, что у него задрожали губы, напряг рот.

– Был бы живой, мы бы давно услышали, – твердо произнёс подполковник.

– А то.

– Бронежилет надень. И каску, – опережая Михин ответ, по рождающейся ухмылочке его угадывая, Птицын построжал голосом. – Иначе никуда не пущу!

– Как скажете! – Миха почувствовал вязкое равнодушие к происходящему.

Он понимал, что повернуть назад, в смысле передумать, не сможет. Взял за фигуру – ходи!

Потом он стоял, расставив в стороны руки как кукла, когда Титов с Борзовым завязывали по бокам тесемки бронежилета. В огромной каске набекрень Миха сделался похожим на гриб. Пистолет он сунул в карман брюк. Понимая, что стрелять все равно в солдатика не станет.

Вспомнил свое ощущение в ночь с пятницы на субботу, когда бессонница его донимала и разные дурацкие мысли. Тогда он практически всерьез прикидывал, выдержит ли ручка на двери ванной комнаты его семьдесят пять килограммов.

«Сейчас, ежели чего, позора хоть не будет», – подумал и с большим трудом удержал слезу.

Так немыслимо жаль себя стало!

Ноги неподъёмным свинцом налились. Мозг, управлявший его человеческим существом, противился задуманному нерациональному поступку, путал координацию действий. Носки ботинок за ровное место цеплялись.

Все вокруг затихли. Перед полуприкрытой дверкой склада Маштаков замешкался. Из помещения прохлада распространялась, будто из глубокого погреба. И ещё – сырой запах начавшей разложение органики.

У Михи по трезвому делу было отменное обоняние. На почве которого с годами развилась аллергия на флору и фауну.

Быстро шагнув в темноту, плохо соображая, вернее, не соображая вовсе, он инстинктивно сделал два максимально стремительных для нынешней его спортивной формы прыжка в сторону… За штабеля с ящиками. Ударился об угол одного коленной чашечкой. Из глаз искры брызнули снопами. Правда, освещения они не добавили.

Будь стрелок на стреме, решето десять раз бы сделал… сито!

Растирая коленку, острый укус боли умеривая, Маштаков привыкал к темноте. Через полминуты он сумел разглядеть стол, заставленный вскрытыми банками с тушенкой, со сгущенкой, с консервами рыбными. Тут же валялись поломанные булки хлеба, воткнут был штык-нож, ещё что-то… непонятной грудою. А за столом этим в углу, привалившись к стене, черный, плотный, криво полусидел куль. Миха, догадываясь, что это такое, сделал шажок вперед. У куля обозначились контуры. Воротник бушлата, смутно белеющий подворотничок… Шея вот… А головы нет… где голова? Лицо уткнулось в грудь бушлата. Вперёд выставлен затылок и теменная часть… Раздробленные изнутри, перемешанные острые кости, желе мозгов… Автомат Калашникова валялся у ножки стола. Миха заторопился на выход. Переступая через высокий прихлоп калитки, сощурился на свет. Глаза успели к темноте адаптироваться. Птицын – и за ним еще люди – сразу двинулись навстречу. Опер только рукой махнул: – Он застрелился… Д-давно уж… По всему, сразу после очереди, пущенной наискось по воротам. Разбираться в причинах самоубийства предстояло военной прокуратуре. Илья Филиппович Халявин со своим следаком Мунзафаровым взяли ситуацию под контроль. Выпроваживали посторонних из склада. – Выходите побыстрее! Не нарушайте обстановку. Сейчас здесь осмотр места происшествия будет проводиться! Исключение военные прокуроры сделали для комдива. Халявин принял под козырёк: – Осторожнее, товарищ полковник, порожек здесь… Во-он он там, в углу… в положении полусидя… Птицын дал всем своим отмашку: – Поехали в отдел! Дальше без нас справятся. Уже в салоне «УАЗика», когда через КПП в город выехали, Маштаков понял, что это такое он видел на столе. Кроме вспоротых жестяных банок, хлеба и поломанного печенья, в самом центре высилась конусом куча экскрементов… «Зачем он это сделал? Почему?!»

День уголовного розыска проходил по отработанной схеме. Опера пришли нарядные, многие при галстуках. В двенадцать часов в актовом зале началось «торжественное». В президиуме расселось начальство и немногочисленные гости. Концерта в программе не было, восемьдесят один – дата не круглая.

Свое законное поздравительное слово взял начальник милиции. Матерый розыскник, отдавший розыску без малого двадцать лет, имел на это полное право.

Сомов выступил традиционно, не слишком впадая в официоз. Вспомнил добрым словом ветеранов, отметил работающих опытных сотрудников, перечислял должности, звании, фамилии…

– …Начальник ОУР майор милиции Борзов, старший оперуполномоченный майор милиции Титов, старший оперуполномоченный капитан милиции Калёнов…

Логично упомянув принцип преемственности, перешёл к молодежи, «нашей смене, нашей надежде».

– Хороших результатов раскрываемости преступлений добились оперуполномоченные Малов, Савченко, Кобылянский…

Фамилию Рязанцева начмил вымарал из доклада утром. После того как ему стало известно, что прокурор, не дожидаясь истечения семидесяти двух часов, на которые был задержан в понедельник Рязанцев, санкционировал его арест. Как подозреваемого в порядке «девяностой»[125].

Таких подлянок история городского уголовного розыска не помнила. Чтобы прямо в профессиональный праздник закрыли оперативника?!

Случалось всякое раньше. Работа нервная, стрёмная, люди разные… не ангелы… Текучка кадров опять же в последнее время стала большая…

Пожалуй, не было года, чтобы кто-то из оперативников РОВД не шёл под суд. В основном за превышение, за банальный мордобой при исполнении, от которого никто не застрахован. Иногда – за взятки, за мошенничество. Но по «двести восемьдесят шестой» сроду никого не арестовывали. Несмотря на то, что санкция была до десяти лет лишака.

Вопросов нет, когда за дело сажают. Кто из мужиков давно работает, помнят, как в девяносто первом году взяли группу ментов из Терентьевского ПОМа, которой верховодил оперуполномоченный Большаков. В активе орггруппы было несколько десятков краж с ферм. Телят хитили, комбикорм, мотоциклы из сараев… Сами по ночам воровали, и сами потом выезжали по заявкам… Документировали, фуфло гнали… с понтом раскрывали… Сейчас таких по телевизору обзывают «оборотнями».

Тогдашнему начальнику розыска Гоге Родимову, размотавшему всю шарагу, впороли строгий выговорешник.

Или Ваню Пшеничного, старшего опера МРО, взять. Который наладил собирать материалы по экономическим преступлениям, а потом под них коммерсов разводил за бабки. Его за взятки арестовали. Хотя тоже были разговоры, что Ваню подставили блатные. Зря, что ли, его так быстро освободили потом с зоны, двух лет не просидел из пяти нарезанных. Президент, он просто так не помилует…

«Не, от тюрьмы зарекаться никому не след! Но чтобы прямо в день розыска сыщика хлопнули! Чего они там, в прокуратуре, овощи, ополоумели, что ли, от своих бумажек? За что?!»

Новость про арест Рязанцева распространилась мгновенно.

ИВС находился в цокольном этаже здания УВД. Андрейку даже не повезли на Советскую к прокурору. Винниченко притаранил уже подписанное и заштампованное постановление о заключении под стражу. Ознакомил с документом Рязанцева, копию ему вручил под роспись и, шаркая грязными башмаками, размером на лыжи похожими, убрался восвояси. Небритый-нечесаный, сутулясь больше обычного.

Коваленко позвонил Птицыну, с профессиональным праздником поздравил, единственный из всех прокурорских. Птицын сухо поблагодарил за поздравление. Умом он понимал, что Виктор Петрович как раз ни в чем не виноват, но не мог преодолеть неприязни ко всей организации, совершившей поступок несправедливый и подлый.

Личный состав розыска был взбудоражен. Когда вслед за Сомовым стали выступать начальники служб и подарки розыску задаривать, по залу гул пошел, как на пасеке… ж-ж-ж…

Вечный спонсор – частный предприниматель Савельев, загорелый русый великан в дорогом двубортном костюме – под восторженный рёв личного состава вручил начальнику ОУР видеокамеру.

– Савелий никогда не дешевит!

Сомову приходилось то и дело насупливаться и грозить пальцем. Эффект от этих профилактических мер не превышал нескольких секунд.

Атмосфера разрядилась, когда перешли к поощрениям, обязательной фазе на любом профессиональном празднестве. Заместитель начальника УВД по кадрам полковник Коростылёв стал зачитывать приказы.

Старшему оперу розыскного отделения Леве Муратову дали «майора». Под хлопки коллег и одобряющее гоготание долговязый Муратов пробирался между рядами к президиуму. Чересчур сосредоточенный и покрасневший от избытка внимания.

Вадима Львовича Птицына отметили ценным подарком – именными часами. В отличие от сконфузившегося Муратова, он после вручения копии приказа и коробочки с подарком повернулся в сторону зала и четко произнес: «Служу России!»

Потом пошли поощрения калибром помельче. Грамоты, благодарности, денежные премии в размере до пятисот рублей. С трёх оперативников в честь праздника сняли ранее наложенные дисциплинарные взыскания. В том числе и с Маштакова.

Миха в актовом зале отсутствовал. Накануне он напросился дежурить в опергруппу. Предложил махнуться Титову, тот, само собой, ни минуты не раздумывал. Маштаков боялся за себя. Знал, что если попадёт на гулянку, то половинить и тормозить не сможет. Особенно сейчас, на таком нерве из-за Андрейки. Уж лучше под благовидным поводом отдежурить. Тем более только из отпуска.

Неофициальная часть празднества, основная его составляющая, намечена была на четыре часа пополудни. Пить вино в этом году решили на природе, чтобы не нарушать ничей покой.

В детском лагере «Рябинка», пустовавшем после закрытия летнего сезона.

Директор «Рябинки» Карасев слыл лепшим другом милиции. Что не мешало ему хлебосольно принимать у себя и бандитов.

Начальник милиции сразу после торжественного собрания позвал к себе Птицына на тренировочный фуршет. Накрыто было в комнате отдыха. Две бутылки «Гжелки», порезанный лимончик, крошечные бутербродики-канапе, фрукты в вазочке. Еще были званы замы Коробов и Коростылёв, и начальник ГАИ, – старейший в области, пятнадцатый год работавший в этой должности, – Божков Василий Тимофеевич.

Не мудрствуя разлили по стопкам, подняли.

– Ну, за розыск!

После хита Александра Рогожкина «Особенности национальной охоты» в среде военного и милицейского начальства приобрели популярность демонстративно краткие тосты.

Все выпили. Приглашенные похвалили хорошую водку. Зам по кадрам с интересом взял в руки якобы впервые увиденную им бутылку, начал вертеть, разглядывая.

Его, как любого кадровика, недолюбливали и оперативники, и строевики.

– Вадим Львович, ты внуши своим орлам, что завтра рабочий день, – сказал Сомов. – Чтобы, значит, не забывались.

– Да-а уж, – сокрушенно вздохнул исполняющий обязанности начальника КМ, повторно наполняя хрустальные стопочки.

«Внушай не внушай, что толку! Плохо, что завтра только среда, до выходных далеко. Ну да как-нибудь продержимся, не впервой».

Реально Птицын рассчитывал, что на следующий день на службу выйдет не больше пятидесяти процентов сыщиков. Розыск, – милицейская гвардия, – в свой праздник всегда гулял круто, по-русски.

После второго дубля настроение у подполковника улучшилось, просветлело в душе. Проблемы подвинулись на задний план и казались вполне решаемыми.

Кадровик Коростылёв, на втором заходе только лизнувший водку, не забывал о своих обязанностях. И то – всю сознательную жизнь на работе с личным составом; только много лет назад – дознавателем.

Коростылёв приблизился вплотную к начальнику УВД, со смаком пожиравшему грушу. Сок брызгал на рубашку и на налитой подбородок полковника.

– Евгений Николаевич, как с Рязанцевым-то поступим? Может, я зашлю человека к нему в ИВС? Или сам схожу, а?! Пускай пишет по собственному. А то ведь спецдонесение надо в министерство отправлять…

Зам по кадрам хоть и умерил голос, всё равно оказался услышан всеми.

Птицын сморщился презрительно: «Вот крыса штабная, в такой день!»

Начальник милиции салфеткой промокнул запачканный подбородок.

Ответил без раздумий:

– Увольнять пацана погодим. Неправильно тут все.

– Как ска-ажете, – всем своим видом Коростылёв демонстрировал лояльность, дескать, он только предложил один из возможных вариантов.

Присутствующие знали, что сегодня же кадровик, страхуясь, доложит в областное управление.

В лагерь Сомов с Птицыным поехали вместе. Когда «Волга» начальника милиции вырвалась из перелеска на чистый участок, оба залюбовались открывшимся видом. Несмотря на то что тысячу раз его видели.

Клязьма здесь делала петлю, противоположный берег был высок, а откос – обрывист и ярко-желто песчан. Над ним бронзовели, отливая на солнце медью, могучие чешуйчатые стволы корабельных сосен.

– Не всю природу ещё загубили, – лирически произнес Сомов.

Водитель его Валера Хомутов мгновенно откликнулся:

– Евгений Николаевич, природа-то она щас улучшается… После того как заводы стали закрываться… Стерлядка у нас теперь ведь ловится… На прошлой неделе мы с мужиками в Глебово ездили… Пять стерлядок попалось…

На повороте разъехались с грузно переваливавшимся красным «Икарусом», который доставил в «Рябинку» большинство участников празднества.

В лагере руководства дожидались с нетерпением, чтобы сесть наконец за стол. Из выставленного на балконе динамика на всю округу Розенбаум гремел про глухарей на токовище. Ранний, душевный, не исписавшийся еще.

Директор лагеря Карасев, цыганистый, весь в тёртой джин-се, у распахнутых ворот радушно встречал милицейских начальников.

Дошло до объятий, до похлопываний по спине.

– Здравствуй, тезка! Здорово, дорогой! – начальник УВД, поднатужившись, оторвал Карасева от земли.

– Евгений Николаич, чего-то вас и не видать, и не слыхать?! – директор лагеря разводил руками, удивлялся. – Я крытый теннисный корт открыл! Два бильярдных стола новых у меня! Сауну обновил! Приезжайте на выходные отдохнуть! Всей семьей. Вадим Львович, и вы!

– Непременно, – охотно соглашался Птицын.

О крутом корте и немецком бильярде ему поведал один авторитет преступной среды, находившийся у него «на связи». Источник благополучия детского лагеря в условиях современного дикого капитализма был непонятен.

– А воздух какой! – с хрустом потянулся Сомов.

Столы были накрыты на втором этаже, в столовой. Кувертов на сорок. На праздник опера сбрасывались по три сотни, что по их доходам было существенно. Но без спонсоров у них все равно получился бы голый вассер. Помогли Савельев и ещё пара «красных» коммерсов. Карасев подтянул своих поваров.

Блюда не отличались изысканностью, но были исключительно натуральными. В изобилии было мясо в нескольких вариациях. Водки взяли три ящика. Вина не покупали принципиально, некому его было пить. Обычно на день розыска почетной гостьей приглашали начальницу следственного управления Лаврову Людмилу Гавриловну, но сейчас она была в отпуске, в санатории отдыхала.

В стаканы разливали по-крупному, по сто. Рюмки полагались только почетным гостям да руководителям.

Первый тост провозгласил как полагается начальник УВД. По сути, он продублировал сказанное на «торжественном» с трибуны. Добавив еще пожелание из области фантастики про то, чтобы государство наконец по достоинству начало оценивать тяжкий труд розыскников.

Выпили дружно. Коллектив подобрался для этого подходящий, исключительно мужской. Истово навалились на закуску.

Однако ненадолго. Сомов громогласно провозгласил, что между первой и второй шальная пуля не должна пролететь.

Со стаканом в руке поднялся Птицын. Встал он неожиданно для самого себя резко, не рассчитав. Отчего водка едва через край не выплеснулась.

«Товарищи, – хотел сказать он, – давайте выпьем за удачу.

Сыщику без удачи никак не обойтись. И ещё за справедливость!

И ещё чтобы нашего Андрюшку Рязанцева эти козлы скорее отпустили. Уже завтра!»

Всего этого подполковник не сказал, потому что был практически трезв. Он казённо пожелал присутствующим роста профессионального мастерства и призвал равняться на ветеранов.

Сидевшие кучно ветераны сыска, человек пять, – те самые, с которых начальством было велено брать пример, – потянулись со стаканами. Все пятеро не пропускали ни одного милицейского празднества. Бывший начальник УР Родимов, и раньше уважавший винцо, уже заметно поплыл.

«А многие после выхода на пенсию носа в отдел не кажут! С обидой шли на гражданку…»

Птицын выпил опять до дна. Тяжело перевел дух, зажевал солёным огурцом. Переложил из салатницы в тарелку грудку «оливье».

Хозяева и гости налегли на разносолы. Молодые здоровые мужики… Почти у всех с утра маковой росины во рту не было, без обеда… По залу шёл гул, то и дело перебиваемый бодрой ржачкой. Водка сделала свое дело, у всех без исключения подпруги поотпустило. Острота темы с арестованным Рязанцевым притупилась. Даже на поминках люди после второй-третьей рюмки начинают гомонить, оживляются. Поэтому поминки не делают долгими.

Со стен непривычным гостям удивлялись герои мультфильмов старых добрых советских времен. Крокодил Гена, похожий на Шерлока Холмса короткой трубкой и голосом Василия Ливанова, старуха Шапокляк под стильной вуалькой, увалень Винни Пух и кореш его – Пятачок…

Розенбаума по инициативе молодежи сменили на более современного Круга.

Громкая музыка мешала разговаривать. Сколько ни приструнивал Птицын стажёра, назначенного диск-жокеем, чтобы сделал тот потише, через минуту хриплый баритон шансонье и ботанье клавишных вновь всё перекрывали.

Проводив глазами плавно вписавшуюся в поворот черную «Волгу», старший пешего наряда Паршин отнял ладонь от козырька кепи.

– Смори, Вован, пан начальник проехал! А сказали, он на дне розыска гуляет, в «Рябинке».

Второй патрульный милиционер, Кирьянов, выплюнул изо рта семечную шелуху.

– Может, его самого в машине-то не было?

– Да не-ет, ты че? – махнул рукой Паршин. – Сиде-ел… На месте на своем… Морда красная, набычился на нас с тобой…

Милиционеры, не торопясь, двинулись дальше по привокзальной площади. Позывной у их пешего поста – «триста четырнадцатый». Заступили на дежурство они в шестнадцать часов, закончат смену, если все нормально ляжет, в четыре ночи.

Прапорщик Паршин мантулил в батальоне ППС пятнадцатый год, был из самых заклятых ветеранов. Ни от одной командировки на Кавказ не закосил – Карабах, Осетия, Чечня в прошлую войну… Раньше Паршин стоял на должности взводного командира, но прошлым летом после залёта опустили его в постовые милиционеры. И даже не в автопатруль перевели, а на пеший пост, как зелёного. Но Паршин виду не подает, продолжает службу тащить. И то, уходить из ментуры жалко, с армией и всеми командировками – восемнадцать с половиной лет выслуги! Всего ничего осталось! Да и куда идти? Охранником на платную стоянку? Успеем…

Кирьянов Вова – молодой милиционер, только год в органах работает. Но под чутким руководством старшего товарища он уже в премудрости патрульно-постовой службы въехал.

Главная из всех заповедей: «Не ищи на свою жопу приключений!»

Не те ставки на кону, чтобы приключения шукать! Паршин со всей своей выслугой аж три с половиной штуки на круг получает, а у Вовы и двух не выходит.

Милиционеры, замкнув круг на вверенной им территории, констатировав, что в Багдаде все спокойно, завернули в кафе «Арзу», пристанище привокзальной шпаны, проституток и лиц ранее судимых.

Сейчас в заведении тишь да гладь. Потехи час еще не подоспел. Из шести столиков занят только один, дальний. Две девахи за ним разминаются, пиво сусонят. Перед каждой – по бутылке самого дешевого… Девки Паршину знакомы, отсалютовали с чрезмерной приязнью. Ирка и Светка, местные шалавы. С ментами им учтивыми быть по роду службы своей полагается.

Барменша Люда без слов налила милиционерам по чашке кофе. Паршин с Кирьяновым, с удовольствием отхлебывая сильно горячий, как бы турецкий эликсир бодрости, повели с барменшей разговор за жизнь. Двое суток они сюда не заглядывали, пока отдыхали.

Люда, тётка конкретно за сороковник, ярко раскрашенная – чёрные брови дугой, сиреневые брыластые щеки, – закурила красный «ЛМ».

– Ой мальчишки, какая у нас тут вчера поганка приключилась! – интригующе округлив глаза, хрипатым голосом начала барменша.

Компания судимых, отмечавшая освобождение кореша, разодралась с пьяными контрактниками с рембата. Сломали стол и стульев несколько штук. Хорошо ещё, посуда в кафухе исключительно пластмассовая.

– Как окошко не высадили, непонятно! Ваши до-олго ехали, только двоих успели взять! Самых бухих!

Милиционеры кивали со знанием дела. О ночном происшествии им было известно из сводки, зачитанной дежурным на разводе.

Люда взяла с них честное пионерское проведывать ее регулярно, а потом в два часа помочь закрыться – выставить на улицу разгулявшихся клиентов, требующих продолжения банкета.

Паршин и Кирьянов легко согласились. Им нетрудно, кафе находится на их маршруте патрулирования, обеспечение в этом гадюшнике общественного порядка входит в их прямые служебные обязанности. Кроме халявного «Чибо» каждый из них получит за хлопоты от Люды по стольнику. Деньги небольшие, но бумажные, вполне осязаемые. И никто взяткой их не назовет… халтурка.

Хозяин «Арзу», нерусский Алик Сабиров – в курсах, он всячески приветствовал взаимодействие между родами войск. Место у него бойкое, автостанция, «жэдэ» вокзал – всё на одном пятачке, без милиции Алику никак, с милицией ему дружиться надо.

Через час-полтора жизнь в кафе забьет мутным ключом.

Милиционеры направились на угол площади, к магазину «Посылторг». Встречать командира роты Швеллера, который должен нагрянуть с плановой проверкой постов. Паршин на всякий пожарный беглым взглядом окинул площадь и… оп-па… наткнулся на плюхнувшегося на лавочку мужика в расстёгнутом длинном плаще. Пояс у мужика развевался на ветру, как флаг на первомайской демонстрации. Яркий галстук на бок сбит…

– За мной! – старший наряда целеустремлённо двинул через площадь.

Поворачивающая налево красная «восьмёрка» притормозила с визгом, пропуская представителя власти при исполнении.

Паршин, от природы немаленький, метр восемьдесят пять, весом за сотню кило. Ноги он переставлял, как слон в посудной лавке… Бум, бум! В парнях прапорщик вольной борьбой баловался. Вовка Кирьянов – помельче, сутулится, но цепкий, привыкший к силовым задержаниям. Нос у Вовы кривоватый, в армии на бок свернутый в махаловке с дагами.

Сейчас силовое задержание им не грозит. Мужик прилично одет – модный плащ с клапаном на спине, костюм, павлиньей расцветки галстук. Но пьяный в хлам. При виде надвигавшихся милиционеров начал бессмысленно улыбаться. На второй подбородок его тянулась нитка слюны.

Паршин четко приложил ладонь к козырьку, добросовестно отрабатывая номер для окружающих.

– Прапорщик милиции Паршин. Предъявите, пожалуйста, ваши документы!

Пьяный заулыбался еще шире, тряхнул головой, волосы у него – растрепанные… Выставил перед собой испачканную в грязи пухлую ладонь.

– В-вы чё, мужики… Все х-хорошо… все зашибись!

Паршин действовал строго в соответствии с Законом «О милиции» и уставом патрульно-постовой службы. «Убирайте пьяных с улиц!» – непрестанно внушали отцы-командиры. Чтобы сами они не совершали криминала и чтобы жертвами преступных посягательств не становились. Мужик в блестящем галстуке целых два косяка упорол. То есть два административных правонарушения совершил. Своим пьяным видом он позорил человеческое достоинство, мешал нормальному отдыху граждан – это статья 161 КоАП. А нецензурная брань подпадала под «сто пятьдесят восьмую» статью, мелкое хулиганство. Значит, два протокола у них в кармане.

Два протокола – это две «палки», в которых измеряется ментовская работа. Не нарубил за смену «палок», выходит, как бы и не работал.

Паршин и Кирьянов под мышки поставили мужика на ноги.

Он тяжёлый и мягкий, его вело то в одну, то в другую сторону, центр равновесия у него расположен очень высоко. Всю дорогу к автостанции пьяный сосредоточенно сопел и пытался освободиться от стражей порядка, ведших его за предплечья.

В автостанции располагалась комната милиции – прокуренный казенный куток с крашенными темно-зеленой масляной краской стенами, размерами два на три метра. Здесь стоял старый письменный стол, пара продранных до лохмотьев стульев и короткая кушетка по типу больничной.

Паршин расчётливо толкнул мужика в грудь, тот повалился полубоком на кушетку, только рукой взмахнул, как тонущий Чапаев. Теперь без посторонних глаз с ним можно было особо не церемониться, но и драконить его не следовало. Пьяного, когда он разбуянится, даже и вдвоем унять – целая проблема.

Пьяный, он под общим наркозом находится, на болевые приемы не реагирует.

Прапорщик присел рядом с доставленным на край кушетки, охлопал по карманам. По уставу это называется наружный досмотр на предмет обнаружения «колюще-режущих». Которых при мужике не оказалось. Зато обнаружились связка ключей, записная книжка, перьевая китайская ручка, одноразовая зажигалка и бумажник. Стандартный набор.

Прапорщик покосился на пьяного, тот успел отрубиться, тихонько похрапывал, на углах мокрых губ у него висела слюна.

Хм, еще перстень на пальце… золотой… Паршин осторожно потянул за него… Сидит плотно, так просто не помылишь…

Времени оставалось в обрез, вот-вот должен был подъехать автопатруль с ротным. Вова Кирьянов встал на стреме в двери, приоткрыв ее. С его позиции просматривалось метров пять, до входной двери в автостанцию.

Старший наряда раскрыл бумажник, усмехнулся при виде торчавшей из крайнего отделения упаковки презервативов «Де Люкс». В основном отделении лопатника засунута была пачка денег, правда, некрупными купюрами… Сотнями и полтинниками. Тысячи две, две с половиной. Паршин быстро разделил её на глаз, не считая, надвое. Половину вернул в бумажник, а вторую половину, свернув вдвое, сунул в потайной, для этих целей специально пришитый карман брюк.

Ни малейших угрызений совести прапорщик при этом не испытывал. Не позаботься они о мужике, он проснулся бы на лавке без всех денег, без ботинок модных и плаща своего «Made in Germany». Обобрали бы его, к гадалке не ходи. Если бы вообще проснулся, не май месяц на дворе, по ночам заморозки на почве. В прошлое дежурство под утро лед на лужах был. Так что часть денег, заимствованных милицией (отчего кабан этот не обеднеет всяко), вроде как оплата за сервис, за услуги по безопасности. И наука ему одновременно. Нехрен нажираться как свинья, до памороков. А ещё гаврилу нацепил!

От двери Вова голос подал:

– Шухер!

Паршин уже за столом сидел, заполнял зеленый бланк протокола. Графы с анкетными данными пропустил – из документов у мужика имелась только визитка, гарантий нет, что она его, надо будет по паспортному пробивать. Сколько случаев было, когда пьяные чужими данными обзывались, потом бумаги на штрафы приходили к ничего не подозревающим гражданам, которые принимались жаловаться. И начиналось тогда мурыжево… Командир второй роты старший лейтенант Швеллер развинченной походкой, длинными, ниже колен свисавшими руками похожий на обезьяну, цепким взглядом оглядел пьяного, храпевшего на кушетке. Сощурился на Паршина с Кирьяновым. – Вы чего, орлы, по рации не отзываетесь? Кирьянов, выражая самое искреннее изумление, вздернул светлые бровки, цапнул за тангенту переносной радиостанции, закрепленную на ремне поперек груди. – Всю дорогу на связи, таш сташнант! Без байды! – Ну ладно… – Похоже, Швеллер брал их на понт. – Трезвяк не вызывали? – кивнул он на пьяного. – Не успе-ели… только дотащили кабана, – Паршин оторвался от бланка протокола. – Тогда я его заберу. – У него бабки, Борисыч, – равнодушным тоном предупредил Паршин. – Сколько? – Не считал еще… Я же говорю, только доперли… – Пересчитай при понятых и укажи в протоколе обязательно все копюры, – твердо сказал Швеллер. – А то выпотрошат в трезвяке… Будете потом прокурору доказывать, что вы не верблюды. И гайку обязательно впиши! Кирьянов, поди из диспетчерской понятых приведи. Паршин в этот момент тихо порадовался, что он теперь рядовой милиционер. «Начальников дерут за всех и в дыхательные, и в пихательные. Не-е, лучше только за себя отвечать…» Минут через пятнадцать, когда все задокументировали как надо, «груз» увезли на ПМГ в вытрезвитель. Паршин подмигнул Вове, они вернулись обратно в свою биндейку и заперлись изнутри на задвижку. Прапорщик вытащил деньги, при напарнике пересчитал. Самое главное, чтобы между ними непоняток не возникло, все делить надо поровну, и тогда один другого не вломит и не подставит. Трудно поверить, но денего оказалось ровно штука.

– Как в аптеке, – восхитился Вова Кирьянов, принимая свои законные пять сотен.

Потом милиционеры купили в киоске горячих пирожков с капустой, перекусили на скорую руку. Ситуация на площади двух вокзалов полностью контролировалась. Последняя электричка с нижегородского направления привезла грибников, которые расположились на спуске к «жэдэ» вокзалу и принялись кучками раскладывать грибы… Разросшиеся до гигантских размеров, раскисшие после недельных дождей белые… Чистили от прилипшей травы и грязи черные грузди и волжанки… мочухи…

Грибники были как на подбор – опухшие, трепаные жизнью. Заработок носил сезонный характер, доход давал небольшой, но верный. И при этом не облагался налогообложением, даже бандитским. Наверное, потому что хлопотно и на виду всё… Шум да визг поросячий, ежели чего, подымут до неба.

Таксисты курили перед шлагбаумом платной стоянки. Вот мафия так мафия. Менты с таксистами мирно сосуществовали, притеснять не пытались. Потому что знали: таксисты ходят под Клычом, отстегивают людям авторитета регулярно. Существование в районе вокзала диких извозчиков было полностью исключено. Случалось, что таксисты разово помогали милиции по непринципиальным мелочам. А так, кроме извоза, они выполняли роль сводников, через них можно было организовать девочек.

Раньше торговали водкой, преимущественно паленой; но на современном этапе, с появлением сети круглосуточных магазинов, бутлегерский бизнес у них утух. Наиболее бурые перешли на торговлю героином.

На троллейбусной остановке скопилось изрядно желающих воспользоваться услугами общественного транспорта. Быстро темнело, робко загорались фонари. С переменой освещения интерьер неузнаваемо менялся, на улице делалось тревожно и неуютно для нормального домашнего человека.

Паршин закуривал, когда из дежурки им велели срочно проследовать в бар «Славянка», откуда обслуга прозвонилась, сообщила, что там посетителя избили.

Милиционеры споро тронулись в путь. «Славянка» была того же пошиба, что и «Арзу» – привокзальная забегаловка. Только повара там работали повыше квалификацией. Раньше трудились они в ресторане «Острог», который сгорел лет пятнадцать назад. Говорили, что директор кабака сам его и спалил, опасаясь сесть за растрату. До сих пор не нашлось у города денег восстановить ресторацию. Стены без крыши торчат, как в хронике про освобожденный от фашистов Сталинград.

Оказалось, что посетителя не просто избили, но и ограбили.

Он сидел в углу зала, широко расставив ноги, уронив голову на руки. Из расквашенного носа на линолеум капала кровь, разбивалась в темно-красные звездчатые кляксы. Услышав приближавшуюся тяжкую поступь, парень поднял голову, увидел милицейскую форму и развёл руками. Был он пьяненький, но соображал. Судя по распухшей переносице и гнусавому голосу, у него был сломан нос.

История его оказалась банальной и поучительной. Хотя жизнь ещё никого ничему не научила. Парень отдыхал в одиночку, искал на вечер подругу и нашёл ее вместе с приключениями.

Угостил девушку пивом, потом вышел с ней на свежий воздух, покурить на приступках. За углом его ждали двое и профессионально поставленный удар в переносицу. Когда он упал, его тут же обчистили.

– Часы «Ориент»… деньги… четыреста рублей… Вот сука! – парень снова опустил голову, сжал виски.

Из ноздрей его закапало чаще.

Паршин прошел к стойке, пальцем указал, чтобы барменша подала ему телефон… В «Славянке» городской телефон имелся.

Набирая «02», хмуро сказал барменше:

– Пока разговариваю, чтоб девку эту мне вспомнила!

Прапорщик в нескольких фразах выдал информацию на удивление быстро откликнувшемуся на звонок дежурному. Тот сказал, что сейчас подошлет опергруппу.

Паршин положил перемотанную изолентой трубку на рычаги аппарата и выжидающе поднял глаза на барменшу.

Та приложила пухлую руку к грудям:

– Серёж, ребенком клянусь, первый раз эту шалаву крашеную вижу.

Паршин прищурился:

– Знаешь, кума, такого писателя Станиславского?

– Ну-у… слы-ыхала… – барменша не догоняла, куда клонит патрульный.

– Так вот, Станиславский в таких случаях говорил – «Не верю!», – со смаком выдал старинную заготовку прапорщик и боднул воздух головой. – Думай реально!

Обернувшись на шорох, он прикрикнул на напарника:

– Вован, какого хера ты выпускаешь их на улицу?

Спохватившийся Кирьянов устремился к выходу, за локоть уцепил намылившуюся свинтить тетеньку.

– Же-енщина, подождите. Сейчас ваши данные перепишем, пару вопросов зададим и вы свободны!

– Да мы не знаем ничего! – забрыкалась модная тетя с коричневой бородавкой у носа.

У россиянина конца двадцатого века стойкий иммунитет против помощи органам. У каждого на щите девиз: «затаскают».

Всё же методом убеждения и обещаниями в противном случае доставить в милицию, где они проторчат до утра под дверью у следователя, Кирьянов вернул женщину и ее кавалера нерусского внутрь помещения и стал переписывать их данные в служебный блокнот.

Быстро, благо УВД в нескольких кварталах располагался, подъехала опергруппа. В бар вошел опер Маштаков, смурной, дёрганый, в насунутой на глаза кепочке, в короткой кожанке. За ним – на полную голову выше – молодой участковый, младший лейтенант в форменном бушлате с планшеткой на боку.

Паршин двинулся навстречу Маштакову, заулыбавшись, протянул ему руку.

– Привет, Николаич! А ты чё в праздник свой не гуляешь? Дежуришь, что ли?

– Ага, – односложно отозвался опер.

– А друган мой Лёха, как там? Гулеванит?

– Как полагается.

В середине восьмидесятых Титов начинал свою службу в ментуре с патрульно-постовой роты, в одно время с Паршиным.

Прапорщик ввел Маштакова и участкового в курс дела. Оперативник рассудил, что они с лейтенантом останутся в баре свидетелей опрашивать, а милиционеры пускай на дежурном «УАЗике» прокатятся с терпилой по округе. Чем черт не шутит – вдруг тот кого-нибудь узнает по горячим следам. По-другому такие грабежи не раскрываются.

Полчаса «пэпээсники» добросовестно колесили по темным улицам и дворам, проверили несколько попавшихся им компаний, но похожих на злодеев не было.

Потерпевший давал скудные приметы.

– Я помню… рыжая ку-уртка… Бляха, или сам рыжий?…

Опознать с гарантией он обещал только девку, сослужившую роль приманки.

– Как перед глазами стоит! Белая, волосы короткие, глаза светлые, зуб вот тут, – парень оттянув верхнюю губу, показал на верхней челюсти, – желтый… Нос – кверху… Еще это, шепелявит децл…

Кирьянов старательно записывал приметы в блокнот, который примостил на коленке.

Потом они вернулись к «Славянке». Опер с участковым покатили с потерпевшим в УВД, документировать. А Паршин с Кирьяновым остались на тёмной улице. Десять часов без малого, пора было задуматься и об обеде, в животах давно урчало. Обычно постовые ходили есть в деповскую столовую, там кормили дешево и порции были большие.

Чтобы отлучиться пообедать, надо было у дежурного разрешения спросить.

Но в дежурной части им приготовили новую вводную.

– Семейная! Абельмана четыре, тридцать семь! Муж жену гоняет! С ножом как бы. Давайте туда! Пообедаете потом.

Паршин выругался. Он прекрасно знал, что такое «потом».

До конца смены, может, не придется головы поднять.

Дом номер четыре по улице Абельмана в народе был известен как «семь-восемь». Почему – неизвестно, история умалчивает. Только никто из старых сотрудников никогда не скажет:

«Абельмана, четыре», а обязательно – «семь-восемь». Дом этот четырехэтажный построили в сталинские времена, для рабочих семей. После бараков он им тогда наверняка хоромами царскими казался. Пускай и коридорная система с общими кухнями и уборными, но все ж отдельные комнаты, да и дом кирпичный, с центральным отоплением. Раньше здесь проживали обычные рабочие люди, но со временем, когда жильем торговать стали, нормальных отсюда почти всех повымывало. Переехали они в другие районы, в дома со всеми удобствами. А сюда через обмены с доплатой чёрные риэлторы поселили пьянчуг. Среди них слишком много было ранее судимых.

Тридцать седьмая квартира располагалась в более-менее благополучном крыле. Правда, высоко, на четвертом этаже. На лестничных маршах и площадках царил полный мрак, хорошо хоть у Вовы в фонарике батарейка была новая, он светил под ноги. В нескольких местах на лестнице отсутствовали перила. Падай в пролет до самого первого этажа!

Направление, в котором надо двигаться, они определили по истошным визгам, доносившимся из глубины коридора.

– Ой, убил стервец! Ой, мамочка родная, да как же мне больно! – кричала женщина, захлебывалась.

Костлявая, в линялом халатике истасканная тетка сидела на пятой точке напротив распахнутой двери в комнату, свезённая коленка у неё кровоточила. Губы – как расквашенные пельмени. При виде милиционеров она заблажила ещё истовей.

Паршин заглянул в комнату. За полуоторванной, криво висевшей на алюминиевых кольцах занавеской виднелся старый диван, круглый стол, осколки посуды под ним. Еще Паршин разглядел вытянутую ногу в красном трико с белой лампасиной.

Прапорщик, отведя в сторону цветастый кусок тряпки, шагнул внутрь. Мужик в трениках с лампасами тотчас, будто ждал в схроне, поднялся во весь рост. Косматый как медведь и такой же дикий. Лохматой башкой задел пластмассовый абажур, тот скакнул, отчего свет единственной лампочки запрыгал по комнате.

В другом углу Паршин углядел пацаненка. Врезались вытаращенные глазенки, кулачок, в рот запихнутый.

– Ап! – мужик швырнул в Паршина табурет.

Прапорщик еле успел присесть. Табурет хрустко вломился в дверной косяк. Пролетев над самой головой. Паршин схватился с мужиком, прижал руки того к туловищу. Мужик норовил взять его на баш, щерился, из глотки его смердело бодяжной водярой.

Паршин топтался, кряхтел надсадно. По уму он мог швырнуть мужика через стол в угол, чтобы тот охолонул. Но в углу забился пацанчик.

Вова наконец пришел на помощь. Резиновой палкой обхватил бугая за шею, придавил. У того глаза на лоб полезли, он ослаб. Этих секунд хватило, чтобы Паршин с Кирьяновым завели ему руки за спину и замкнули браслеты на кистях. Потом прапорщик пару раз двинул ему в дых, пробил пресс. Мужик упал на колени. По методике милицейского рукопашного боя это именовалось «расслабляющим ударом».

– Вот гнида! – Паршин, переводя дыханье, пнул отломившуюся после удара об косяк ножку табурета.

Потом возникла типичная проблема. Женщина отказалась писать на сожителя заявление. А он был зарегистрирован в адресе. Посадить человека в камеру из собственной хаты можно только по заявлению лиц, проживающих с ним, безопасности которых он угрожает. Но женщина упрямо мотала путаными патлами, размазывала кровянку по подбородку, прятала глаза.

Паршин все понимал. Край, через пятнадцать суток этот перец выйдет из спецприемника. И то, на полную пятнашку товарищи судьи сейчас жалятся, как будто от собственной жизни сутки эти отстёгивают. Выйдет и разберётся с сожительницей по полной программе. Но и разворачиваться через левое плечо и уходить восвояси из адреса тоже нельзя. Эвон как он зубами скрежещет, норовит батарею, к которой вторыми наручниками пристёгнут, из стены вывернуть. Тут одним трупом не обойдётся.

– Пиши, Вова, рапорт! – велел Паршин напарнику.

Им, патрульным ментам, больше всех все время надо. Потому что при любой ситуации из них козлов отпущения норовят сделать. И начальство, и прокуратура…

С этим семейником по фамилии Федорчуков, ранее судимым по «сто восьмой первой»[128] за нож, проканителились до полуночи. Все машины были на происшествиях. В разгонах…

Обед и ужин в один прием пищи вышел. В пропахшем мазутом и сгоревшим жиром зале деповской столовки кроме них ели трое железнодорожников. Милиционеры взяли по две котлеты и по двойному гарниру. Молодой Кирьянов посмеялся над объявлением на стене: «НЕТ У НАС НИ ПАП, НИ МАМ, УБЕРИ ПОСУДУ САМ!».

– Сироты! – с ударением на первый слог сказал Паршин.

За стеной по громкой связи объявили о прибытии ко второму пути пассажирского поезда «Нижний Новгород – Санкт-Петербург».

Потом еще два часа на разыгравшемся ветру милиционеры несли службу. Ночь, что называется, задалась. На стоянке такси случилась буза, двое пьяных приблатненных парней требовали увезти их в посёлок Савино Ивановской области, денег при этом не показывали, не то чтобы вперёд давать. Заявляли, что расплатятся в Савино. Таксисты резонно отказывались ехать на таких условиях. Неизбежную драку предотвратили милиционеры. Они вынудили парней уйти с площади. Удалившись, из темноты те пообещали фраерам прийти с разборками, и тогда им мало не покажется. Старый таксист Копейкин, в затертой шоферской кожанке, сморщенный, тщедушный, но въедливый как репей, чесал в затылке. – Кто такие, командир? На кого жалиться?! Еще случилась заварушка в подвальчике «Лэнд». Две подружонки пытались свинтить, не расплатившись. Когда охранник их схватил, одна из девок порвала ему рукав зеленого пиджака. Милиционеры отобрали два объяснения, написали рапорт (снова Вова), сдали хмельных халявщиц автопатрулю. В «Лэнде» грохотала музыка, разговаривать можно только с помощью ора. По стенам прыгали лучи, отражения, блестки вращающегося под потолком стробоскопа. Честно выполняя взятые на себя обязательства, напарники в два часа подгребли в «Арзу». Барменша Люда выглядела измочаленной. – Всё, господа, закрываемся! – возвестила она хриплым голосом оставшейся публике, завидев долгожданных стражей порядка. В зальчике пошло хоть и вялое, но все-таки шевеление. Люда выключила музыку, Пугачева на полуслове про «мадам Брошки-ну» заткнулась. – Давайте, дамы и господа, освобождайте помещение! – Кирьянов, мобилизовавшись, форсировал голос. Пройдя к столику в углу, он потряс за плечо навалившегося грудью мужика в драной куртке, улегшегося на руки. – Просыпайся, земляк, на работу пора! Мужик встрепенулся. Не понимая, что происходит, очумелым взглядом обвел зал, стоявшего рядом мента, поигрывавшего резиновой дубинкой. Мужик был средних лет, грязный, бомжеватой наружности, заросший клочковатой бородой. От него плохо пахло. – Щас, щас! – он выставил перед собой руку. – Вова, иди кофейку хлебни! – от стойки позвал Паршин.

– Серёж, сегодня дурдом полный! – жаловалась Люда.

За смену она постарела лет на пять. Стояла с полуоткрытым ртом, с расслабленными лицевыми мускулами. Взгляд у неё косил.

– День такой, – понимающе кивнул прапорщик.

– Ты как насчет по пятьдесят капель?

– Не-е! – категорично замотал головой милиционер. – Нам дежурство ещё идти сдавать! Нынче у начальства нашего не забалуешь!

Спеша сменить тему, избежать искуса (выпить ему ужас как хотелось), он повернулся от стойки:

– Вовка! Иди скорей, а то кофе твоё остынет! Да брось ты его! Нафига это чучело тебе сдалось!

Но Кирьянов, подвинув стул, уселся рядом с мужиком, достал из кармана бушлата служебную книжку, из-за обложки вытащил фотокарточку с неровными краями. Переводил глаза с мутной фотки на лицо мужика, сравнивал.

– Как твоя фамилия?

Мужик тупо молчал. Потянулся за пластмассовым стаканом.

Закинув голову, допил остатки пива – беспонтового, выдохшегося, после чего рыгнул.

– Ну Фадеев Виталий Александрович.

В голосе звучал нескрываемый вызов.

– Серега! Подь-ка сюда! – Кирьянов с округлившимися глазами пальцем подманил напарника к себе.

– Чего ещё? – слонопотам Паршин с неудовольствием поставил на стойку чашку и тяжело протопал к сержанту.

Кирьянов за плечо выволакивал мужика в бушлате из-за стола, тот упирался вяло, приборматывал:

– Вы чё? Да вы чё, в натуре?! Я сам к вам в ментуру шёл!

Сдаваться…

В пятницу вечером из дома, отдыхая после суток, Маштаков вызвонил Кораблёва. Целый день следователя то не было на месте, то телефон его занятым оказывался.

Саша хотел свернуть разговор, показывая, что торопится. Но вязкий Миха настаивал на встрече сегодня же, невзирая на явное отчуждение в интонациях приятеля. И уговорил таки.

– Не-е, только не на работе, – запротестовал следователь. – И в «Магнат» не пойду. Да говорю тебе, дела у меня вечером!

В итоге сговорились пересечься на площади «Трехсотлетия» города. Маштакову по Мира до центра было рукой подать. Саша пообещал подкатить к шести или чуть попозже.

– Во как! – озадаченно сказал Миха, повесив трубку.

– Ты куда это собрался? – забеспокоилась Татьяна, слышавшая разговор.

– Да я быстро. Шмелём! Ж-ж-ж…

Миха поискал ложку для обуви. Не найдя, обулся так, стаптывая задники ботинок. Он ничего не рассказал жене про возбужденное прокуратурой против них дело, про то, что арестован Андрейка Рязанцев.

– Явишься после десяти, не пущу! Ночуй где хочешь! – поджав губы, предупредила жена.

Маштаков промолчал. Маришка подобралась к нему, обхватила за шею ручонками, зашептала в ухо щекотно.

– Куплю, куплю! – Миха потрепал её по мягким волосикам.

Накануне он получил наконец-то законные отпускные. Сразу вернул пять сотен Рите, себе в подкожные закурковал триста, оставшиеся три тысячи отдал жене. Знал, что у той долгов накопилась гора – за квартиру за сентябрь не заплачено было и за телефон. Семейных проблем его подачка не решала. Танюха, вынужденно считавшая каждую копейку, учинила разбирательство: почему так мало. Пришлось Маштакову врать, что дали без пайка. Таня выслушала его версию хмуро. По непрояснившемуся выражению лица ясно было, что не поверила. Она давно перестала верить Михе, в каждом без исключения его слове, в каждом поступке ожидала подвоха.

Правый ботинок был с лопнувшей поперёк подошвой, поэтому, как ни старался Миха избегать контакта с лужами, носок промок моментально.

«Скорей бы снег, что ли, лёг… в зимнюю обувку экипироваться, что ли», – рассуждал Маштаков по дороге, непрестанно шмыгая носом.

До площади «Трехсотлетия» города Острога он дошёл за девять минут, дворами. В киоске у «четвёртого» магазина купил пачку «Балканки», обещанный Маришке «киндер-сюрприз», а Танюхе с Дашкой – большую плитку пористого шоколада. Отошел от киоска на изрядное расстояние, потом решительно вернулся, отстоял возникшую очередь и купил бутылку «Ярославского» пива, самого дешёвого.

Пока ждал Кораблёва, половину бутылки употребил по назначению. Холодное пиво вкусно горчило, принесло привычную иллюзию облегчения. В ненадолго отмякшем сознании самопроизвольно всплыла избитая аксиома: «Пиво – лучший антидепрессант».

Воздел приветственно руку с бутылкой, завидев приближавшуюся красную «девятку» Кораблёва с запоминающимся, хотя и не блатным номером «858». Саша принял к тротуару, резко затормозил, из машины выходить не стал. Маштаков открыл дверь и плюхнулся на командирское сиденье.

– Привет!

Следователь ответил на рукопожатие, кивнул на бутылку, внутри которой выстроилась ажурная конструкция пены, похожая на соты из мыльных пузырей.

– После дня розыска отдыхаешь? Хорошо погуляли?

В голосе Кораблёва неприкрытая читалась насмешка. Миха сделал вид, что не понял подкола, пожал плечами.

– Да нет. Я дежурил прошлые сутки. Фадеева ночью взяли, слышал?

– Какого Фадеева?

– Как какого? Который плечевую в Соломино грохнул. Ещё из МРО он потом ноги нарезал! Ну?!

– А-а-а! Понял, понял. Неужели, снова ты отличился?

– Доблестные «пэпээсники» бдительность проявили. Он в «Арзу» пьяный валялся. Прикидываешь? Наши его на той неделе из схрона выдавили, он и закружился. Хм, потерял ориентацию…

– Дверь закрой как следует! – Саша тронулся с места.

Маштаков приоткрыл дверку и хлопнул ею посильнее. Кораблёв быстро набрал скорость, перестроился в левый ряд. В салоне приятно пахло. Под зеркальцем заднего вида покачивалась жёлтенькая, из пористой резины ёлочка-ароматизатор.

Оба молчали. Миха отхлебнул из бутылки, – как будто нарочно подгадал, чтобы на выбоине. «Девятку» тряхнуло, пиво плеснулось оперативнику на грудь.

– Во падла, когда они дороги нормальные сделают?! – больше для того, чтобы призвать Кораблёва к диалогу, чем по делу возмутился Маштаков.

Саша не отреагировал. Проехав по оживленной Комсомольской улице, он свернул направо, к бывшему магазину «Спорттовары», остановился перед фонтаном, сто лет не работавшим.

Знакомое обоим место с хорошим круговым обзором.

– Ну чего, какие проблемы? – спросил Кораблёв безразличным тоном.

Эта его вялая интонация переполнила Михину чашу. Опер подпрыгнул на сидении, как в темечко ужаленный.

– Какие проблемы?! А ты с понтом не знаешь? Не слыхал, что Рязанцева арестовали? Чего ты из себя дебила корчишь?

– Не ори на меня! – твердо, но снова без выражения сказал Кораблёв, продолжая, поджав губы, глядеть перед собой.

Саша пришёл на работу в прокуратуру шесть лет назад, в ноябре девяносто третьего, когда Маштаков был на подъеме своей служебной карьеры, в должности заместителя межрайпрокурора трудился.

– В полуномеклатурной должности! – любил многозначительно напомнить Миха.

Кораблёв стажировался у Маштакова. Разница в возрасте у них была пять лет. Саша практически тот же путь прошёл, что и наставник. Советская армия после средней школы, потом – Ивановский универ имени первого в России Совета рабочих депутатов. Только срочная служба ему гораздо легче досталась, служил он в Москве, в обслуге Генштаба, и не два года, а полтора, удачно угодив в период экспериментаторства.

Следственная работа у компанейского, настырного и аккуратного Кораблёва с первых дней заладилась. Он впахивал с желанием, ловя кураж от раскрываемых преступлений. Работал, как пишут в аттестациях на должность – «не считаясь с личным временем». Правда, и Миха ему помогал от души, неформально, даже следственные действия за него проводил, чего больше ни за кого не делал. При всех упомянутых положительных качествах Саша был «тормознутым», делал все скрупулезно, но изматывающе медленно. Как истая «дева» по знаку Зодиака.

Его многочасовые осмотры места происшествия выводили из себя милиционеров, которым через пять минут все становилось понятным. Правда, потом в суде тщательность эта неизменно шла в плюс следствию.

В настоящее время, на пороге двадцать первого столетия, с шестилетним опытом практической работы за плечами, Саша заслуженно числился одним из опытнейших следователей в прокуратуре области.

При этом он не чурался рюмки, никогда не отказывался от хорошей кампании. По пьяни случалось ему попадать в различные истории, но предпосылок к запойному пьянству, не в пример некоторым, у Кораблёва не имелось.

После того как Маштакова с позором, ладно хоть не под фанфары, выперли из прокуратуры, общение их с Сашей не сдулось, как с большинством бывших сослуживцев. Кораблёв частенько заглядывал к Михе в гости. Правда, гости эти самые в подавляющем большинстве сопровождались крепкой выпивкой. Несмотря на это, из всего сонма мужниных друзей Таня Маштакова к Саньке относилась благосклонно и почти никогда на него не рычала.

Наверное, Кораблёв нравился ей как мужик, – высокий, худощавый, с правильными чертами лица, кудрявый, быстроглазый. Всегда аккуратно и модно одетый. Рассудительный, нежадный, заходил всегда с презентами. Ей – «Рафаэлло» в красивой коробке, девчонкам – вкусные шоколадки «Альпенголд» с орешками…

Таких косяков как сейчас за ним отродясь не бывало! Впервые Маштаков по-другому взглянул на приятеля.

– У меня времени – только-только! – Кораблёв длинными пальцами барабанил по рулевой колонке.

Миха уселся вполоборота, развалился демонстративно.

– Мину-утное дело… тьфу! Говно-вопрос… Я, Сань, хотел про безделицу одну полюбопытствовать. Случайно не знаешь, когда меня закроют? Выходные хоть дадут отгулять?

– Тебе не надоело клоунничать? – переспросил Кораблёв.

Как божий день ясно было, что всё он прекрасно понимает, что неуютно ему и некомфортно, но от выбранной линии поведения отказываться не намерен.

Саша закурил, затянулся глубоко. До упора опустил стекло со своей стороны.

– Я не хочу за это тележить. У тебя на случившееся свой… один взгляд, у меня – другой.

Кораблёв не поворачивался в Михину сторону, отправлял сиреневые кольца дыма разбиваться об лобовое стекло.

Маштаков в ответ сказал тихо:

– А я, дурачина, думал, у нас с тобой взгляды на жизнь одинаковые. Разве Рог не бандит? Разве на пустом месте его задерживали? Почему отпустили? За какие-такие опасные для общества преступления Рязанцева закрыли? Я, брат, хренею в этом зоопарке! Растолкуй мне, идиоту, мож, я пойму… И всё на свои места встанет…

Кораблёв щелчком выбросил в окно окурок. Мимо машины в сторону центра, каблуками дробно цокая, дефилировали две броские девицы. Очевидно, начиная вечер пятницы. Синхронно замедлив шаг, они откровенно покосились на сидевших в красной «девятке» молодых мужиков. Но те на напрашивавшихся на живое общение девчонок не отреагировали, хотя это и было против жизненных принципов обоих.

– Открой УК, там в статье «двести восемьдесят шестой» всё написано… Ты ведь дипломированный юрист… Высшей квалификации! – хмыкнул Кораблёв.

– Да какой я теперь высшей квалификации, Саня? Я теперь – ментяра, место свое на цепи возле будки знаю. А ты, я слышал, это самое, на повышение идешь?

– А это причем здесь?! – было видно, что Кораблёв вопрос ожидал.

– При том, что херово всё это выглядит, брат. Думаешь, слепые все вокруг, не видят, как ты выслуживаешься перед Трелем своим, насквозь коррумпированным?

– Ты конкретное что про него знаешь? Скажи! А так нечего порожняк гонять!

Миха глотнул из заветной бутылки, словно сил набирался.

Посмотрел на свет сквозь тёмное стекло и снова присосался, истово выбулькал остатки. Его подмывало выложить Кораблёву известное ему «конкретное» про дружбу прокурора с Клычом, от которого, как говорится, трупами смердит, но опер удержался из последних сил. Информация принадлежала не ему, он был всего лишь нечаянный её носитель. Да и к тому же Маштаков был трезвый абсолютно. Бутылка пива не в счет; падая на кипевшее нутро, пиво даже в кровь не впитывалось, испарялось… пш… пш-ш…

– Ну давай спокойно поговорим, коли невтерпёж, – языком изнутри подперев щеку, кивнул Кораблёв.

Миха с трудом удержался от язвительного: «Благодарствую за одолжение, барин!»

Поставил аккуратно пустую бутылку между ног.

– Я хочу узнать твое настоящее отношение к происходящему.

Совет, может, дашь какой-нибудь… это самое… дельный?.. – И, наблюдая зарождавшуюся гримасу на лице Кораблёва, сорвался с размеренного тона: – Только за тайну следствия мне, ради бога, ничего не говори!

– Вот ты экземпляр! – Саша сунул в рот сигарету, до упора утопил в панели прикуриватель. – Только себя слушаешь.

– Неправильно. Я всех умею слушать, – боднул головой опер.

– А если я отважусь сказать всё-таки, что не хочу на эту тему говорить? Профессиональная этика и всё такое прочее… Что ты хочешь от меня услышать? Скажи?! Что в прокуратуре одни пидарасы работают, а в розыске – Д’Артаньяны?

– Это был бы бальзам лечебный на мою израненную душу! – Миха вкруговую погладил себя по груди.

Качественное состояние разговора, сделав полный и абсолютно пустой виток вокруг собственной оси, вернулось на нулевую отметку. Сказка про белого бычка. Опять за рыбу деньги…

Впрочем, отрицательный результат – тоже результат. Хотя бы настрой Кораблёва стал Маштакову до конца понятен. Разговаривать по душам тот не намерен. Отбиваться будет как бадминтонной ракеткой – общими фразами. Универсально-обтекаемыми.

Видя, что Кораблёв торопится, то и дело на чаcы поглядывает, Миха сознательно пошел на обострение ситуации.

– Про пидарасов, Саня, ты в цвет попал конкретно! Только всех к этой масти в вашей конторе… которая мне, кстати, тоже не чужая, если помнишь… я не причислял… Но то, что прокурор ваш – хмырь продажный, место которому в Тагиле или в Мордовии… там тоже, я слышал, для «бээсников» спецзону открыли… – это я тебе говорю!

– А ты кто? Нострадамус, говоришь, твоя фамилия?

– Не Нострадамус, но в жизни кое-что понимаю… И знаю достаточно. Сказать вот, сказать покамест не могу… Хотя язык чешется! Аж свербит!

– Значит, балда это всё, раз фактов никаких нет.

– А тачка за тридцать штук баксов – не факт?

– По нынешним временам не факт. И не тридцать она стоит, меньше…

– И где ж это, Сань, даже по нынешним, пускай и демократическим временам районный прокурор с зарплатой… ну пусть в десять штук рублей… не думаю, что больше… выслуга у него маленькая, в армии он не служил, – заработал такие бабки? Или он дочку Рокфеллера шпилит?

– Не знаю, свечку не держал.

– Поня-а-атно… – Миха сбил с коленки упавший с сигареты пепел.

– Мне кажется, дело несколько в другом, – голос следователя сделался отстраненным, как бы закадровым.

– В чем же дело, брат? Ну давай, говори! – подзадоривал

Миха.

– У тебя комплекс развился. Ты ненавидишь всех, у кого что-то получается в жизни.

Миха с готовностью засмеялся в ответ, словно загавкал, с присвистом в бронхах:

– Ках! Ках… с-с-с… Я Трелю, что ли, завидую? Борову этому раскормленному? Я вас умоляю!

– Понятно, что вслух ты никогда в этом не признаешься… – Кораблёв занял себя процессом прикуривания очередной сигареты.

– Не-а, Саня! Не разбираешься ты, это самое, в людях! По крайней мере, во мне за шесть лет знакомства нашего ни хрена не разобрался. Я много себя за чё не люблю. И комплексов у меня всяких немеряно… сексуальных в первую очередь, хм… Но завидовать таким как Трель никогда не буду! Мне есть за чё себя уважать, не сомневайся! Чегой-то я умею делать… Польза бывает от меня реальная… Кто убийство плечевой раскрутил? А?! Или по мальчику убитому я не сработал?

– Не про то речь совсем, Николаич. Никто твоих профессиональных качеств не умаляет…

– А Трель твой чё сделал? Чё он раскрыл?

– Не его работа – преступления раскрывать.

– Согласен, не так выразился… С другого боку, это самое, подойду. Какое дело он поднял, сорганизовал? Как у вас говорят: скоординировал. Какого мафиози или коррупционера посадил?

Чё, нету их в городе? Повывелись все? Чё, нечем заняться прокуратуре, кроме как Андрейкой Рязанцевым?

– Опять ты с Рязанцевым! – взвился следователь. – Договорились ведь!

– Я ни о чем с тобой не договаривался.

– Блин, как же с тобой говорить, если ты порожняк гонишь постоянно?

– Кто г-гонит?! – Маштаков тяжело крутнулся на сиденье, почувствовав, как в кармане его сломалась подарочная шоколадка. – Пацан!

Миха схватил Кораблёва за рукав. Тот резко выдернул руку, затрещала материя. Глаза у следователя остекленели. Он вообще умел смотреть, не мигая. Оба яростно сопели.

Маштаков сморгнул и отвёл взгляд. Всего ничтожное мгновение назад он был ослеплен затмением. Непонятно как и сдержался, чтобы не ударить. Не думая о последствиях, снизу в подбородок, ломая в двух местах челюсть. Тяжёлая волна опасности дошла до Саши с запозданием. Он вздернул плечо, закрываясь.

Миха с удовлетворением ощерил верхнюю губу, показывая неровно расставленные, тёмные зубы. Глаза его расплылись в щелочки.

– Не мохай, брат!

Опер долго дергал за дверные ручки. Наконец сообразил, какую именно ему следует произвести манипуляцию, распахнул дверь настежь. Так, что едва наружу не вывалился. Заплясал на сыром асфальте под моросящим дождём. Сжав в руке пустую бутылку как гранату, гримасничая. Потом со всей дури саданул дверью.

Кораблёв дотянулся с водительского места до правой передней двери, приоткрыл ее и крикнул зло:

– Дома на холодильнике своем тренируйся двери закрывать! Ур-род!

– Пошел на хер! – бросил в ответ через плечо Миха.

– Душевно пообщались! – Саша выбил из пачки сигарету, хотя курить вовсе не хотелось, никотин уже капал из одного места.

Усмехнулся, заметив в пальцах тремор…

По первому году работы Кораблёва следаком их с Маштаковым, хорошо поддатых в честь законного праздника всякого служивого человека – крайнего дня, пятницы, у магазина «Стометровка» повстречала компания ментов. В составе тогдашнего начальника уголовного розыска Родимова и двоих оперов отдела убийств – Сутулова и Пшеничного.

Сыщики возрадовались встрече как нежданному подарку.

Они были на машине, рулили вовсю, невзирая на принятое на грудь. Кого им в своем городе бояться? Заехали в «Стометровку», самый тогда популярный в северной части города магазин с той же понятной целью. Догнаться. Менты предложили Маштакову и молодому следователю составить им компанию, прокурорские охотно согласились. Вернее, Миха согласился, а Кораблёв, имени которого тогда еще никто не называл, следовал в фарватере. Поехали в пойму, на «бугорки». На реке, оказывается, сошёл лёд, весна здесь вовсю чувствовалась.

На капоте служебной «шестёрки» раздавили приземистый пузырь болгарской «Плиски», закусывали чем-то необременительным для кармана. Шоколадкой?

Саша вежливо помалкивал. Разговор Маштакова и хмельных оперативников вертелся вокруг многих преступлений, в основном убийств, по которым работали вместе, раскрывали… Сыщики были, что называется, бывалые, за плечами каждый имел больше десятка лет оперативной работы.

Рассолодевший Родимов назидательно дирижировал дымившейся сигаретой:

– Если ты, Саня, станешь таким же прокурором как Михал Николаич, от всего розыска тебе будет почет и уважение!

Вспомнив сейчас вдруг эти стародавние, мохом поросшие события, эту сусальную сценку трогательного единения милиции и прокуратуры, Кораблёв не удержался от саркастической усмешки.

В девяносто четвёртом году старший опер МРО Ваня Пшеничный загремел за мошенничество. Следственную группу возглавил зампрокурора Маштаков. Он, соответственно, был генератором этого дела. Достаточно громкого по местным масштабам. Саша помнит, как обыск в кабинете МРО проводился. Сам он тогда по молодости лет комплексовал, а Маштаков самолично перерыл все бумаги, все ящики перетряс. И нарыл Пшеничному эпизодик в довесок. Ваня, оказывается, сделал поддельную прописку одной подруге, гражданке Украины. По результатам обыска ещё одна статья оперу прибавилась – «сто девяносто шестая» старого УК[129]. Как говорится, мелочь, а приятно.

Начальник МРО Сутулов за то, что выпестовал у себя под носом махрового коррупционера, тогда в простые опера слетел, еле-еле в органах остался. С тех пор должности начальника в отделении нет, старший опер рулит. А должность была подполковничья! И теперь не судьба Сутулову получить «подполковника». Так, видно, и уйдёт на пенсион майором.

– Во, оказывается, какой хороший прокурор Михал Николаич! Равняйтесь на него, трудящиеся!

Начальник УР тогдашний Гога Родимов давно уж на пенсии. Часто встречается Саше на «Первомайском» рынке. И всегда поддатый, обрюзглый, в трёпаном тренировочном костюме.

А сам Маштаков, сделав сложные пируэты, оказался в розыске. Хм, как говорится в таких случаях: «Хорошо ещё – не в федеральном!» Вот действительно, пути Господни неисповедимы. По крайней мере по области карьера Михина аналогов не имела. Заместитель межрайонного прокурора, потом милицейский следак, теперь вот опер… старший.

М-да, теперь сто пудов Сутулов и другие «мрошники» поить Маштакова марочной «Плиской» не будут. Они и здороваются с ним, кроме флегматика Петрушина, через раз и то – сквозь зубы.

– Опаздывать изволите, ваше благородие! – медовый Олин голосок плавал в укоризне. – Дела, – буркнул Кораблёв себе под нос, тщательно вытирая ноги о коврик. Девушка, выказывая недовольство его опозданием, не позволила себя поцеловать, скользнула вглубь полутёмной прихожей. Саша, не пришедший в себя после тяжёлого разговора с Маштаковым, на упрёк не отреагировал. Он опоздал на целых семнадцать минут, Оле было на что обижаться. Сегодняшний вечер они договорились провести в «Вип-клубе». Кораблёв, правда, за суетой последнего на неделе рабочего дня не успел заказать столик, но он хорошо знал мэтра и надеялся прорваться.

«Если что, поедем где попроще. В “Ладу” или в “Петушок” тот же», – просчитывал он запасные варианты.

Несмотря на упрёк и надутые губки, сама хозяйка была ещё не одета для вечера, в халатике рассекала, весьма соблазнительном.

– Планы у вас не изменились? – поинтересовалась с лукавой интонацией. – В связи с важными государственными делами?

– Не-а, – Саша широко улыбнулся.

Он за руку поймал девушку на пороге комнаты, носом зарылся в распущенные волосы.

– Пусти! – Оля вывернулась не сразу, позволила себя подержать. – Подожди в моей комнате, я сейчас переоденусь.

– Яволь, – Кораблёв двинулся по коридору прямо и направо.

Квартира у Олиных родителей была по Острожским меркам крутая. К имевшейся в их активе «трёшке» улучшенной планировки предприимчивый Олин папа прикупил ещё соседскую двухкомнатную. Соединил их, перепланировал и порадовал евроремонтом. Теперь в лабиринтах жилища новому человеку вполне можно было заблудиться. При первом посещении Оля поведала Кораблёву, что девиз оформления их квартиры назывался «затерянный мир» и был он продиктован стремлением создать наиболее благоприятную среду для отдыха в тривиальной панельной пятиэтажке.

Олина комната раньше была залом площадью в двадцать квадратов. По замыслу продвинутого дизайнера сейчас она превращена в залитую солнцем поляну с островками зелени. Комната была отделана современными материалами, обставлена стильной мебелью, изготовленной на заказ из разных по цвету пород дерева, по увереньям Оли, абсолютно недорогой. Стилизованные шторы – в виде лиан, тропинка – на зелёном ковролине, лучи солнца – по стенам и на покрывале. В углу – небольшой телевизор с плоским экраном, музыкальный центр, стеллажи с книгами от пола до потолка.

По стенам развешаны репродукции моднейшего художника Никаса Сафронова. Голая женщина с головой серой кошечки, приподнявшаяся на локте с шёлковых простыней ложа.

Интересная картинка, Саша даже название её запомнил. «Милое обаяние буржуазии». С другой репродукции усатая и бородатая Джоконда из-за кованой решётки обречённо взирает. Ничего так себе, прикольные картинки. Голая женщина с кошачьей головой – та фигуркой на Олечку похожа, и такой же лёгкий пух у неё на лобке.

Папа Олин, Валентин Борисович, возглавляет в городской администрации управление коммунального хозяйства.

«Судя по хате, оснований жаловаться на жизнь у Валентина Борисыча не должно быть!» – хмыкнул Саша, усаживаясь в кресло.

С журнального столика он взял книгу в суперобложке, повертел. Какой-то Генри Миллер. «Нексус» какой-то. Про такого зверя чужеземного Саша слыхом не слыхивал. Пролистал книжицу от нечего делать.

«…да, я сиживал в тех же кабаках, что и Максуэлл Боденхейм, Садакичи Хартман, Гвидо Бруно, но никогда не встречал там фигур ранга Дос Пассоса, Шервуда Андерсона, Уолдо Фрэнка, Э. Э.

Камингса, Теодора Драйзера ил Бен Гехта… Когда говоришь о европейском искусстве, то первым делом, как нарыв, выскакивает имя художника…»

Бр-р-р, байда голимая, но наверняка супер-пупер модная.

Оленька у нас массовое искусство не уважает. Эвон, после концерта «Лесоповала» вся переморщилась, как от лимона.

Кораблёв сам к чтиву – не очень. Последней книжкой, которую он прочитал, был роман Корецкого «Антикиллер». Маштаков уж больно его рекламировал. Круто, конечно, Корецкий пишет, знает толк в их ремесле, сам – полковник милицейский.

Но другие книжки того же автора у Михи Саша брать отказался.

С этой чёртовой работой и на личную жизнь времени не оставалось, не то что на чтение.

«Вот бы Олю с Маштаковым при случае свести. Пусть посмотрит, что и среди моих знакомых имеются эти… как их… интеллектуалы, – подумал Саша и тут же отыграл назад. – Блин, ни к чему такие свиданки устраивать».

Он представил ухоженную Оленьку, модную, красивую, рафинированную, и рядом – язвительного, с неразглаживающимся от попоек лицом Миху, одетого кое-как, в «кофту» и в широкие, обхлюстанные брюки. В кармане у него в лучшем случае – «стоха», а в обычные дни только мелочь звенит на самые дешевые сигареты с фильтром.

«Алес! Миша своё в этой жизни выбрал. Весь свой ресурс.

Полностью остановился в развитии и деградирует вовсю. Помешался на псевдоидейности. А семью содержать не может. Та-нюху свою в конченную истеричку превратил. Хотя бабе всего тридцать с копейками!»

Кораблёв мысленно продолжал незавершённый спор с Маштаковым. Вот эти самые убойные доводы он не решился озвучить в машине. Тогда бы точняк без мордобоя не обошлось. А вывеску портить ни к чему. Миха хоть давно и не в форме из-за пьянства своего, но удар у него поставлен.

В глубине прихожей послышались звуки. Вроде замок щёлкнул. И почти сразу раздался голос Олиного папы.

– А-а-а, так у нас гости?! Александр Михалыч, выгляни в окошко, махнем по напёрстку коньячка армянского.

В ответ на приглушенные, а оттого неразборчивые Олины слова, Валентин Борисович форсировал голос на басы.

– Никуда от вас посиделки ваши не денутся. Вся ночь – впереди! Александр Михалыч, выходи на колидор!

Саша усмехнулся над последней фразой матерого муниципального чиновника. Валентин Борисович уже успел поведать ему про своё дворово-коммунальное детство.

– В «Кремле» вырос! – со значением вздымал он толстый указательный палец.

«Кремля» давным-давно не существует в его прежнем ископаемом виде. Представлял он из себя десяток двухэтажных бревенчатых бараков, огороженных по периметру высоким дощатым забором – отсюда и претенциозное название. Располагался в рабочем квартале, на Текстильщике. Осталось две-три ветхих строения, в которых прозябали одни старики. Прежняя лихая урла вся переехала… Преимущественно на тот свет.

Пару лет назад Саша выезжал туда на бытовое убийство. Впечатление осталось тяжкое. Короленковские «Дети подземелья» отдыхают.

Кораблёв шёл по коридору навстречу шумному Валентину Борисовичу.

Глава семейства Соболевых, рослый, импозантный мужчина, выглядел моложе своих пятидесяти трёх. Был сильно облысевшим со лба, и лысина эта в сочетании с очками в тонкой золотой оправе делали его похожим на «прораба перестройки» Горбачёва. Валентин Борисович был ощутимо выпивши. – Я ведь за рулём как бы, – попытался отговориться от рюмки Саша. Отбояривался он для блезиру, чтобы обидчивую Оленьку не дразнить. На самом деле ему хотелось выпить, унять взбаламученные нервы. – Сто граммов для тебя как дробина! Да и кто посмеет остановить старшего следователя прокуратуры! – громогласно провозглашал Валентин Борисович. – Только по чуть-чуть, – Кораблёв расставленными на сантиметр друг от друга большим и указательным пальцами показал размер той символической дозы, на которую он из уважения соглашается. – Неволить не буду! – удовлетворенно развел руками Соболев. – Оленька, дочка, сообрази нам на скорую руку немудрящей закуси. Александр Михайлович, проходи в столовую. Я через минуту пожалую. В квартире у Соболевых не кухня, а именно столовая. Стандартная для таких домов десятиметровая кухня приращена смежным помещением – бывшей спаленкой. Внутренняя гипсовая перегородка устранена. Всё в этой кухне-столовой по заграничному уму сделано. Вроде всё просто, чёткие формы, строгие линии, ничего лишнего, но так классно… «Focus-line», последнее слово в дизайне кухни. Комбинация стекла и алюминия, слегка выпуклые панели плиты и навесных шкафов, создающие вид оригинальный и изысканный. Плита «Siеmiens» похожа на продукт другой цивилизации, оснащена компьютером, понимающим русский язык. Оля говорила, что достаточно просто поставить курицу, например, в духовку, ввести нужную программу и всё… Можно курить бамбук, чудо плита сама жарит-парит, а потом на дисплее надпись выйдет: «готово». Саша присел спиной к окну и огляделся. У него родители тоже жили по существующим понятиям прилично, но до уровня Валентина Борисовича им было, как до вершины Джомолунгмы.

В кухонном гарнитуре, кроме привычных предметов, располагалась итальянская стиральная машина-автомат. Здесь, а не в ванной комнате, где привыкли русские люди. «Потому что в ванной надо мыться, а не сливать в неё концентрированную жидкую грязь!» …Микроволновка, кухонный комбайн, огромный двухкамерный холодильник, – второй по значимости объект на кухне после плиты… Из чрева холодильника Оля вынула колбаску и сыр. А из шкафа коробку конфет достала. – Папа, может, тогда по-настоящему поужинаешь? – Что ты, дочка! Чему я тебя учил все эти годы? У нас сейчас лёгкий фуршет затевается. Для вас разминочный, для меня завершающий… на сегодня. Ты вот что… ты на следующие выходные Сашу к нам отобедать пригласи. Вот тогда и будет по-настоящему… Хм, в первый раз Валентин Борисович назвал Кораблёва просто по имени. В прошлом году, когда Саша вёл дело по начальнику отдела учета и распределения жилья горадминистрации Кабаеву, он допрашивал в числе других чиновников и Соболева. Дело было, как это модно нынче говорить, «громкое»; разработка и сопровождение – «фээсбэшными». Кабаев, сидя на доходном месте, закономерно погорел на взятках и злоупотреблениях. Допрос Соболева носил чисто формальный характер. Кабаев одалживал Валентину Борисовичу денег… не то чтобы много. Но тот визит в прокуратуру, похоже, Валентину Борисовичу крепко запомнился. Кораблёв в ту пору с Олей и близко ещё не был знаком. Абсолютно в другом ареале обитания она сдавала летнюю сессию за четвёртый курс в своей столичной Академии управления. Для Саши упомянутое следственное действие было проходным. Однако вот отложилось, что Валентин Борисович в процессе допроса сильно вспотел. С другой стороны, ничего в этом такого сверхъестественного не имеется – лето, жарища, кондиционер даже в прокурорском кабинете отсутствует, чего уж про каморку следователя говорить. Соболев в столовой появился, бутылкой коньяку поигрывая. Удивленным домиком вздёрнул широкие брови: – А почему рюмки только две наблюдаю?

Оля ответила с поджатыми губками:

– Я не буду.

– Вот, Саша, какая золотая у меня дочура выросла. От армянского отборного отказывается. И не курит, в отличие от остальной эмансипированной молодежи женскаго пола… Оль, ты не куришь?

Девушка демонстративно отвернулась, смотрела в окно, за которым – тьма чернильная и злые порывы ветра.

Валентин Борисович разлил по рюмкам. Поднял свою, показал глазами Саше: «Давай».

– Быть добру!

И красиво, без хлюпаний, не поморщившись, выпил. Закусывать сразу не стал. Склонил голову, как бы прислушиваясь к себе, к происходившим внутри организма химическим процессам. Потом неторопливо, с нескрываемым удовольствием зажевал лепестком сервелата.

Саша тоже хлопнул. Намерение имел споловинить, но посчитал неудобным обижать хозяина. Коньяк действительно оказался отменным, ожидать иного в этом доме, впрочем, было бы странным. И забористым, сразу по голове ударило.

«Надо поесть, а то обедал на бегу…»

Соболев ещё по рюмке налил. Отпустил узел респектабельного бордового галстука.

– Прошу прощенья, молодёжь. Неделя трудная выдалась.

Дурдом! Отопительный сезон должны открыть в следующий четверг, а конца и края ещё не видать… На «Восточке» два котла сдохло. Ну ладно, как в ваших кругах говорят – «загружать» вас своими проблемами не буду. Собственных, небось, хватает. А, Сань?

Кораблёв неопределённо пожал плечами. Говорить о работе он не собирался.

– По половинке! – предупредил Валентин Борисович.

После очередных пятидесяти усвоенных граммчиков армянского коньяку Саше стало совсем душевно в уютной столовой Соболевых. Как дурной сон вспоминался ему отсюда недавний злой разговор с Маштаковым, а до этого – отнявшее половину рабочего дня и мешок нервов окончательное предъявление обвинение Проскурину, бывшему милицейскому следаку, с поличным попавшемуся на взятке. Адвокат Сизов, отрабатывая гонорар, цеплялся к каждой запятой. Под стать ему был и Проскурин, за месяц адаптировавшийся в тюрьме, напоминавший своими белесыми ресницами и так и не похудевшей свиной мордой фрица из карикатур Кукрыниксов в журнале «Крокодил». Дело по Проскурину Кораблёв получил от следователя Максимова. Трель счёл замысел своего опального зама, чтобы молодой сотрудник с первых месяцев работы набивал руку на должностных преступлениях, в корне неверным. Саша работал сегодня с жуликом в ИВС, миазмы консервированного пота, дешёвого курева и краски – в изоляторе никак не мог закончиться косметический ремонт – пропитали его насквозь, и одежду, и волосы. «Бр-р-р! – Саша аж поёжился. – Как вспомнишь, так вздрогнешь!» По столовой пошла ароматная волна кофе. Оля из турки разливала по чашечкам. – Пап, тебе со сливками? – спросила. – Саша, я тебе вопрос один задам. Только ты не обижайся. Ага? – Валентин Борисович отправил в рот крохотный бутерброд-канапе. Кораблёв вновь приподнял плечи. И тут же испытал досаду за свой дурацкий жест. – Смотря какой. – Ты чего свой квартирный вопрос запустил? Саша машинально потрогал кончик носа. Создавая паузу для того, чтобы ответить поуместнее, и ещё для того, чтобы себя унять. Тема была болезненной и слишком личной, чтобы в ней посторонний копался. – Так я ж не нуждающийся, Валентин Борисович, – ответил он простовато, с удивленьем даже небольшим. – Самому не смешно, что сказал? – подколол Соболев. Получилось у него грубо, но не очень обидно, вроде как на правах старшего по возрасту. – Это мне рядовому-необученному прикажешь тебя, юриста, учить как стать нуждающимся? Не знаешь, что ли? – Знаю. Только как-то это всё… – Ну ты даёшь! Тебе по закону положено вне очереди! Правильно я говорю?! – Правильно.

– Тогда в чём проблема? Выписывайся давай пошустрее от папы с мамой в общагу какую-нибудь. Механического завода хоть… Ты Кокурина Василь Фёдорыча знаешь? Ну зама генерального по быту? Не-ет? Давай я с ним сам поговорю. Да нет, меня это не затруднит! Вопрос-то с твоей анкетой – тьфу! Весной «Стройзаказчик» вторую «башню» на Коммунистической сдаёт.

Десять процентов, как полагается – городу…

– Я, собственно, не против. Только…

– Только времени на решение своих вопросов постоянно не хватает! – перебил Валентин Борисович. – Так нельзя, Саша!

Поверь мне, старому и лысому! Сам о себе не побеспокоишься, никто о тебе не подумает. Как в Писании? «Если не я за себя, то кто за меня?» Я тут с шефом твоим новым общался, с Олегом Андреевичем, он о тебе очень хорошо отзывается…

– М-м-м, – Кораблёв заёрзал от неловкости, взглянул на часы.

Оля, до этого не слушавшая разговор мужчин, вынула из уха наушник плейера и придвинулась вместе со стулом.

– Чего, Олечка, мне в их системе нравится, так это то, что перспективных мужиков у них до седых волос не морозят в исполнителях. На ролях «подай-принеси». Прикинь, дочур, Олег Андреевич в тридцать три года прокурор третьего в области города! А тебе сколько, Саша?

– В сентябре тридцать стукнуло… – Кораблёва разговор тяготил всё больше.

Чересчур много внимания уделялось его персоне, он к этому не привык. Но рассолодевший от выпитого, благостный Соболев настроился, судя по всему, на обстоятельный разговор. Саша почувствовал укол раздражения от бездействия подруги, которая и не пыталась прийти к нему на помощь.

Оля поставила на плиту чайник. Если бы не присутствие в столовой папы, «патер-фамилиаса», её бы в этот момент очень кстати можно было потрогать за тугую попку, идеально обтянутую джинсами.

«Половина девятого. В “Випе” сейчас по пятничным меркам самый сенокос, на свободный столик надеяться наивно».

– А вы, молодёжь, куда, кстати, собрались? В «Вип-клуб»? А у нас мамулька там сейчас с трудовым коллективом юбилей сотрудницы справляет!

Саша под влиянием времени и закуски почти полностью отрезвел. Только лёгкий кураж остался да приподнятый тонус.

С трудом он удерживался, чтобы не брякнуть: «Валентин Борисович, прошу руки вашей дочери!» Под хмельком, а понимал всё же, что это будет выглядеть неуместным ёрничеством. Тем более в отсутствии Ольгиной матери.

«Надо будет обставить всё по-людски. С цветами и с шампанским!»

А сперва ещё следовало у Оли принципиальное согласие получить.

В середине сентября девушка уступила Саше. Лёгкое разочарование навестило после этого события Кораблёва. Хоть слабенькая, но надежда у него всё-таки была, что она ни с кем не дружилась по-настоящему. Иначе какой смысл был целых четыре месяца его манежить?

«Ведь пять лет в столице очно проучилась! Из которых два курса – в общаге на Крымском Валу! Крым и рым, по идее, должна была пройти на валу этом самом!»

Впрочем, разочарованием назвать этот дискомфорт душевный было бы чересчур сильно. Та-ак, укольчик досады… двухсекундный. Саша мотивированно утешил себя тем, что природного темперамента у Оленьки хватало, а вот техники, а значит и искушённости – нет. Впрочем, ему приходилось встречать заслуженных артисток, претендовавших на звание народных, которые, имея в активе до полусотни партнёров, изображали из себя Дюймовочку.

Но Оля явно была не из таковских. Как говорится, присутствующие исключаются!

Отрадно, что после первой близости девушка не перестала его интересовать, как это случалось с ним часто, когда ловчий интерес оказывался удовлетворенным. Фантик яркий, блестящий – кажется, под ним должно скрываться что-нибудь необыкновенное, супер. А развернул, лизнул – такая же приторная развесная карамелька… «Клубника со сливками».

Душевно было Саше в оазисе «затерянного мира» Соболевых, под кремовым абажуром. Так бы и не уходил отсюда. На улице – ветер мокрой плёткой стегает. Собаку на улицу хороший хозяин в эту пору не выгонит.

Неожиданно обламываясь, он подумал: «Маштаков бы сейчас начал гундеть: “На какие, интересно, де-эньги все эти евроремонты, мебеля и бытовая техника?!”»

Весь последующий вечер, проведенный в ресторане, Саша демонстрировал хорошие манеры, за всё время не рассказал ни одного похабного анекдота, пил исключительно десертное вино и даже не смотрел в сторону других молодых красивых баб. В полночь, когда Олю утомила кабацкая атмосфера, Саша отвёз её домой. До чертиков нацеловавшись в машине, поняв, что на большее на нынешнем этапе Оленьку в подобных экстремальных условиях не сподвигнет, Саша проводил подругу до двери квартиры, в которой все давным-давно спали.

Потом он, как запрограммированный, вернулся в «Вип», выманил туда корешка своего лепшего Димана, с которым они с целеустремленным ожесточением и нарезались до поросячьего визга.

В понедельник в девять утра в кабинет группы по тяжким незван-неждан заявился старший следователь прокуратуры Боря Винниченко. При себе он имел бумагу, которая называлась «постановление о производстве обыска». В правом верхнем углу её красовалась мудрёная подпись межрайпрокурора, припечатанная гербовой печатью.

– Ну и чего дальше? – спросил Тит, отодвигая от себя синий листок, насквозь издырявленный пишущей машинкой.

Следователь поскрёб небритую щёку.

– М-м-м… обыск буду проводить.

– Не, – Лёха помотал тяжёлой головой, – так не получится.

– А как получится? – наткнувшись на нежданную препону, следователь мобилизовывался на глазах, мекающий голосок его отвердел.

– Со спецназом. С СОБРом! Привёл ты с собой СОБР?! – Майор выложил на стол перед собой пудовые кулачищи с ороговевшими бляхами на костяшках.

У Винниченко на тощей шее кадык как поршень торкнулся.

«Да он шуток не понимает!» – Миха счёл необходимым вмешаться.

– Борис Сергеевич, Алексей Иванович имел в виду, что необходимо соблюсти формальную сторону процессуального действия. Наш служебный кабинет, это самое, находится в режимном здании территориального органа внутренних дел.

Будь мы частной лавочкой, нет вопросов. А коли мы на государевой службе… – Маштаков перевёл дух после витиеватой тирады.

Винниченко терпеливо слушал. Из-под его расстёгнутой куртки виднелся синий мундир, в который он обрядился для придания мероприятию максимума официальности. Средняя пуговица кителя висела на нитке. Форменного галстука в Борином гардеробе не нашлось, посему нацепил он узкий синтетический короткий «регат», модный в шестидесятых годах, – наверное, батькин.

– Вам, Борис Сергеевич, надлежит пройти к начальнику УВД или к лицу, исполняющему его обязанности, и поставить его в известность о намерении провести обыск. Я полагаю, вам выделят ответственного от руководства.

– Да? – Боря глядел недоверчиво, щурил близорукие глаза.

Он был без своих знаменитых пиночетовских очков с тонированными стёклами.

Потоптавшись в раздумье, следователь отправился в подсказанном ему направлении.

Оперативники молча закурили. Они давно ожидали обыска, действа в подобных случаях обязательного. По логике вещей прокуратура должна была нагрянуть на следующее утро после возбуждения дела и Андрейкиного задержания.

Поэтому до четырёх утра Титов с Маштаковым разгребали «Авгиевы конюшни».

От неведомых предшественников отыскался кулацкий обрез трёхлинейки с приржавевшим затвором. Его искалечили молотком, приклад изрубили в лучины и бросили в мусоросборник.

Две пачки охотничьих патронов отправили туда же, хотя было и жаль добра. Но думать, куда его можно перепрятать побыстрее и понадёжнее, просто времени не было. Ещё две «газульки» левые нашлись, приблудившиеся. «Перфекта» и «бульдог».

Ещё – выкидуха и тесак в деревянных ножнах. Этот металлолом унесли с глаз долой, хоть теперь и не существует уголовной ответственности за хранение газового и холодного оружия.

Документы, чёрную бухгалтерию, самое наиважнейшее, за что при профессиональном наступательном подходе следствия им могли присовокупить пару должностных преступлений, выскребали по всем сусекам. На чём легче всего угореть сотруднику уголовного розыска? На укрытом от регистрации преступлении. Сейчас, конечно, времена новые, заявки о преступлениях в дежурной части не жмут. Дежурные буквально выхватывают заявки из рук едва успевших поставить одну ногу на порог милиции потерпевших. Дежурные водят их непослушными от потреблённого суррогатного алкоголя руками, помогая написать заявления о совершенных в отношении них уличных разбоях и грабежах. Дежурные вынуждены даже носить на груди бейджики со своими фотографиями и полными анкетными данными и вручать заявителям талоны-уведомления. «Люди даже вынуждены вставлять себе золотые зубы!»[130], как говаривал покойный Шукшин Василий Макарович.

Хотя сами оперативники группы по тяжким заявления от граждан не принимали, в процессе работы у них скапливалась информация о преступлениях латентных. О которых потерпевшие по различным причинам заявлять не желали. Первой причиной нежелания было – «затаскают»!

Рабочие записи данных потерпевших, времени и обстоятельств совершенных на них нападений, приметами преступников и описанием похищенного шли в ход, когда брали группу, и начинал разматываться клубок прежних подвигов. Это было куда эффективней обращений в средства массовой информации… «Помогите следствию!»

Вот и по последней группе малолеток из чёрной бухгалтерии оперативников, хранившейся в коробке за батареей центрального отопления, один эпизодик по сто шестьдесят первой[131] пристегнулся.

Аналогичная нереализованная информация имелась и по изнасилованиям. Конспекты бесед с потерпевшими женщинами. Время, место, способ, приметы. В большинстве самые скудные…

Отсутствие письменных заявлений по делам публичного обвинения не освобождало оперов от обязанности штамповать эту информацию.

– Нет заявки, пиши рапорт! Даже если человек ничего не хочет…

– Гадство, да его потом к нам на аркане не притащишь!

Дебилизм голимый. Ну давайте всё подряд регистрировать и всё документировать! Заводить ОПД, писать по каждому делу многостраничные планы ОРМ, на каждый чих составлять справки, агентурные сообщения, рапорта… Ещё надо успевать отписываться на отдельные поручения следователей, сочинять по собственным косякам заключения служебных проверок… А в месяц ещё как минимум четыре суточных дежурства каждому достается.

А работать когда, спрашивается, по своей линии?

В общем, при наличии фантазии и желания проблемы любому оперу можно при санкционированном обыске создать реальные.

В своей прошлой прокурорской жизни Маштаков такими шансами не разбрасывался. Несколько раз приходилось ему проводить обыски в милицейских кабинетах, и никогда он не приходил в одиночку.

Двое всегда лучше, чем один. И, вопреки правилам математики, «два» превышает «один» больше чем вдвое. Такое следственное действие как обыск есть особенное психологическое противостояние. Потому что проводится оно на чужой территории, где и численное, и энергетическое превосходство на противоположной стороне.

Свой кабинет напарники вычистили стерильно. Даже из глубины полатей встроенного шкафа вытащили все пустые бутылки, покрывшиеся, как в графских подвалах, слоем мягкой пыли.

– О-о-о, «Пшеничная»! «Из отборных сортов пшеницы».

Сколько уж лет такую не продают? – Тит вертел в руках бутылку с крестьянским пейзажиком на этикетке. – Миш, сколько такая стоила?

– Пять двадцать пять, – не задумываясь, сказал Маштаков и чихнул. – Правильно!

А если по-честному – конечно, настроение у них было отвратительное. Из рук всё вываливалось. С утра вот планировали вместе с «рубоповцами» навалиться на вооружённый разбой на Станко, там «шестой отдел» нарыл интересную информацию. И вот вам, здравствуйте! Вы не ждали нас, а мы припёрлися…

– Лёх, ты позвони Давыдову, скажи, что мы задержимся, – Маштаков положил голову на стол, отчего губы у него расквасились, как у клоуна.

Он представлял, как в это же время на параллельном курсе Боря Винниченко, заложник возложенной на него ответственной и неблагодарной задачи, пробивается в приёмной к начальнику управления, у которого как раз проводится утренняя оперативка руководителей служб и подразделений.

– …Да я в натуре говорю, Денис, никакого мне понта нет свистеть, обыск у нас! Ну не щас, через пять минут начнётся. Как закончится, мы сразу подскочим. Если, конечно, нас не закроют, – Титов хорохорился, но глаза при этом имел невесёлые.

После урока с Рязанцевым, преподанного им прокуратурой, было о чём задуматься. Кстати, сегодня на десять у Андрейки – обжалование ареста.

«С чем чёрт не шутит?!»

В прошлую пятницу, в обед, в кабинете у Птицына собрались «мозговики» – думу думать за адвоката для Андрейки.

Денег на адвоката набрали пока пять штук, три – родители Рязанцева, пятьсот принесла его зарёванная подруга, остальные, пустив по кругу шапку, собрали с личного состава розыска кто сколько сможет.

– Чего думать?! – горячился Борзов. – Нанимаем Рудика Щеглова! Он наших кровей, мент по жизни, не продаст. Смотрите, какой он стал популярный, нарасхват!

Замначальника КМ перевёл взгляд на Маштакова. Птицын понимал, что в этой материи из них всех лучше разбирается Миха как бывший следователь и прокурор, который в суде выступал. Сыщики, они такого зверя – адвоката – редко на своей тропе встречают.

А Маштаков категорично мотал головой:

– Щеглов не годится. У него фантазии не хватит. Он не вспашет глубоко. Ру-удик!..

– Меня-то он вытащил! – Борзов не соглашался, искренне голубые глазищи таращил.

Все присутствующие знали, о чём идёт речь. В прошлом году начальник УР сбил на служебной машине велосипедиста.

Причинил деду тяжкий вред здоровью. Прокуратура (Кораблёв, кстати, занимался) отказала материал по «пять-два», за отсутствием состава преступления.

– Ну ты, Сан Саныч, сравнил, – Миха поморщился от необходимости объяснять прописные истины. – Тогда прокуратура тебе не мешала вопросы решать. А Рудик был не больше чем парламентёр. Подполковник поддержал опера: – Михаил прав. Не пыли, Сан Саныч. Проблему с Борзовым, – надо признать, весьма серьёзную, – решали комплексным методом. Начальник розыска проплатил как следует потерпевшему за лекарства, за страх и за моральный ущерб. Велосипед ему новый купил. В больнице, когда у обоих участников ДТП брали кровь на алкоголь, знакомый травматолог подменил пробирку с кровью Борзова, результат получился – «трезв». Руководство УВД, понимавшее, что замены Сан Санычу, несмотря на все его минусы, нет и в обозримом будущем не предвидится, подтвердило, что в субботу в шесть утра тот действительно ехал по служебным делам. С прокуратурой тоже решали обстоятельно, заверив, что жалоб от потерпевшего и от его родственников не будет. Сейчас у Маштакова промелькнуло: «Эх, геноссе Трель не знает про этот “отказной”! Ну да мир не без добрых людей, подскажут. Тот же Саша, в борьбе за замовское кресло. Хотя ему резона нет, получится, что он преступление укрыл – отказывал-то материал он». Дальнейшему анализу ситуации помешал открывший дверь в кабинет Винниченко. Прижавшись спиной к косяку, он пропускал следовавшего за ним Птицына Вадима Львовича, который по неизвестному операм поводу был в форме. На груди, кроме институтского и милицейских знаков, он имел рубиновый крест за Чечню. Титов с Маштаковым при виде начальника разом поднялись. Лёха убрал дымившуюся сигарету за спину. – Сейчас у вас следователь прокуратуры проведёт обыск, – ледяным тоном произнёс подполковник. – Препятствий ему не чинить. Копию протокола принесёте мне. Птицын поднял глаза и сразу опустил. Миха успел уловить, что взгляд у него – стеклянный. «Не знал бы Львовича сто лет, подумал бы – обкуренный!» Напоследок замнач КМ бросил: – Я сюда начальника уголовного розыска пришлю.

Боря плюхнул на стол свой забрызганный грязью «дипломат», открыл его, крышка висела на одной петле. Следователь бережно поддерживал её, чтобы не упала.

Достав два бланка протокола обыска, Винниченко проложил их копировальной бумагой. Наблюдательный Маштаков заметил, что копирка легла отображающим слоем вверх, образуя так называемое «зеркало».

«Чмо», – подумал Миха и не смог удержаться от злорадной ухмылки.

Прокурорский среагировал на нее, зашуршал бумагами, выясняя причину. Обнаружив, перевернул хрусткий чёрный листок.

– Мужики, ёлки-палки, – пытаясь придать интонации непринуждённость, сказал он, – что бы с понятыми придумать?

Тит отработанным движением расправил на стороны усы, открыл зубастый рот.

Маштаков опередил его, не допуская ненормативной лексики:

– По-моему, это обязанность следователя, Борис Сергеевич.

А у самого в голове затрепыхалось: «Блин, знал, конечно, что он лох, но не до такой же степени! Надо было подогнать ему левых понятых, которые бы назвались несуществующими данными. Потом потихоньку дунуть на это в прокуратуру… в областную… Прокла-адка!»

Боря спорить с хозяевами кабинета не стал. Было видно, что вся эта ситуация ему не по кайфу, что он затурканный исполнитель чужой воли. Воли зажравшегося барина-временщика, возомнившего себя властителем судеб человеческих. Сложив бланки в «дипломат», с «дипломатом» этим под мышкой Винниченко отправился на поиски понятных. Недовольство своё он выразил, громко хлопнув дверью.

– Не надо, Лёш, – обернувшись к щерящемуся Титову, Маштаков выразительно приложил руку к груди. – Он ничего не решает. Он – пустое место! Ноль!

Миха понимал, что лукавит, что следак в данном конкретном случае значит многое, что бойцов у Треля в кадрах – раз, два и обчелся. Кораблёву, до какой бы степени он не скурвился, это дело не дадут, умный Кораблёв сумеет объяснить начальству двусмысленность ситуации. Остаются Максимов, и этот, как его… ещё один… обалдуистый такой… Каблуков! Эти молодые ещё, не потянут. Пятый следователь завис в бригаде. Так что Боря Винниченко – единственный и неповторимый. Незаменимых у нас – есть! Сам Трель белых рук марать не будет. Да и захоти он, что он может? Блатной, ни одного дела в своей жизни не расследовал. Виктор Петрович Коваленко – тот бы смог. Но он не станет принципиально.

«Виктор Петрович, чего ж так долго не видать из-за курганов Красной Армии?!»

…Адвоката Рязанцеву подбирали долго. Маштаков вёл сверху вниз пальцем по списку. Он начал с первой юрконсультации, самой многочисленной.

– …Боровая Ираида Ароновна…

– Во! – сразу встрял Борзов. – Ароновна у жуликов охрененным авторитетом пользуется. Всё время её просят!

Начальник РУБОПа Давыдов, тоже присутствовавший в кабинете, грузно завозился на стуле и поддакнул веско:

– Есть такое дело.

Маштаков весь переморщился, как печёное яблоко.

– Я вас умоляю! Там одни усы и голливудские улыбки остались. Это позавчерашний день. Она десять лет уже, кроме дамских романов, никакой литературы не читает. Китч!

– Чего? – с сомнением прижмурил глаз Титов.

– Бенгальский огонь!

– А-а-а…

– …Кратштейн Валера? Этот пропьёт всё на свете, несмотря на фамилию свою… Бочкарёва Татьяна Борисовна… Предлагаю оставить как возможный вариант. Конечно, она не та, что десять лет назад, возраст… Но баба она злая, зубастая и с клиентурой у неё сейчас напряг… Много не заломит! Инга Стрельникова?

Эта – из новых, три года работает, такая… толковая…

– Ну так и чего она? – Птицын махнул рукой вопросительно поднявшему вверх сигарету Титову. – Кури, чего с тобой сделаешь, только окошко открой.

– Есть одно «но», – Миха замялся.

– Не менжуйся! Говори!

– Это – связь Кораблёва. Я не уверен, что она, взяв защиту, не станет двурушничать.

Борзов радостно оскалился верхним рядом золотых коронок:

– Молодец, Санёк, полгорода перетрахал! А эта… как её… Стрельникова! – ничего, я её видел. Я бы тоже…

– Давай дальше, – перебил его Львович, – времени у нас мало.

В два часа, как обычно по пятницам, в актовом зале УВД начиналась учеба личного состава.

– …Панкратова Римма Устиновна… это уже спецконсультация пошла… Ну её, стерву! Она хоть и хваткая, но клиента не видит, только свои амбиции тешит, всегда в контрах со следствием…

Миха понимал, что сейчас в городе лучше Сизова не сыскать. Этот лис и стратег, и тактик. У него всегда собственные путные мысли возникают. Масло в голове шкворчит!

Но Сизов защищает Рога, он на другой стороне. И на нашу не перекинется, деньги не те. Да и рискованно жуликов такого ранга кидать.

В конце концов, остановились на адвокате Догадине. Борзов напором своим носорожьим задавил, его поддержал начальник РУБОПа.

– А чего? Опытный адвокат… С бандитами не завязан. Потянет!

Маштаков так не считал. Опыта Догадина он не отрицал, равно как и отсутствие у него родственных уз с криминалом. Просто Догадин казался ему инертным, излишне обстоятельным. Да и потом, он много болел в последнее время. Ну и вообще – специализировался на делах по ДТП.

Борзов на пару с Давыдовым дожали.

Птицын, поглядывая на часы, подвёл черту:

– Давай попробуем! С мужиком легче работать! Чуть чего, заменим.

Михе подумалось в тот момент: «Мне самому пора хорошего адвоката шукать. Не сегодня завтра – прокукарекают![132]»

…Старший следователь прокуратуры Винниченко наконец вернулся. За ним стояли мужчина и женщина приличного вида. По ходу дела, Боря ущучил их в коридоре следственного отдела. Скорее всего, потерпевшие по краже… по квартирной… Муж с женой. Хорошо хоть незнакомые попались, не так стыдно.

Как Миха ни хорохорился, ни внушал себе, что всё это пустое… «Как у царя на кольце было написано? И это пройдёт!»…

колбасило его благо. Внутри всё дрожало от обиды, от бессильной злости.

Маскируя своё состояние, он два раза перечитал постановление о производстве обыска. Основаниями шмона было то, что в кабинете могли находиться предметы, имеющие отношение к расследуемому преступлению… Черновые записи, аудио компакт-кассеты… предметы, изъятые из гражданского оборота…

Формальные основания, безусловно, имелись. Никакой вышестоящий самый объективный прокурор не признает этот обыск незаконным.

Маштаков, а за ним Титов расписались в постановлении и оба закурили. Боря огляделся. Понятые, стоявшие у встроенного шкафа, чувствуя необычность ситуации, были явно не в восторге от того, что их втягивают в чужие, ненужные им проблемы.

Винниченко начал с левого стола, который на пару делили Маштаков с Рязанцевым. Присев на корточки, отчего у него щёлкнуло в коленке, следователь проворно вытащил из тумбы стопу старых бумаг, пачку писчей бумаги и новый врезной замок в картонной коробке. Следователь старался демонстрировать, что у него непробиваемая, толщиною в три пальца шкура. Все делал специально неторопливо.

Миха, разгоняя рукой клубы повисшего дыма, привстал на носки, дотянулся и распахнул форточку. Холодный воздух вольготно хлынул в прокуренное помещеньице. Завыл-заныл проезжавший мимо троллейбус второго маршрута.

Винниченко обыскал столы, все вытащенное, кроме дверного замка, вернул на место. Коробку же с замком «миллион секретов» он аккуратно выставил на столешницу. Тит глазами указал на замок, Маштаков в ответ дёрнул ртом.

«Чего он, серьёзно, что ли, решил проверить: не ворованный ли?»

Затем Борис Сергеевич предложил открыть сейф, ответственным за который, согласно бумажной бирке в углу, значился «ст. о\у Титов». Лёха с лязгом провернул ключ на два оборота и настежь распахнул металлический ящик.

– Прошу вас!

И тотчас, как будто его осенило, закрыл снова. Едва не прищемив проворно устремившуюся в утробу сейфа Борину руку.

– Минуточку, гражданин следователь, а допуск у вас имеется? У нас все дела под грифом.

Маштаков налёг грудью на край стола, с интересом ожидая ответа Винниченко. Довод Титов задвинул серьёзный. Оперативно-поисковые дела, заведённые по нераскрытым грабежам, разбоям и изнасилованиям, которыми были забиты все три металлических ящика в кабинете (у каждого опера – свой), были секретными. Следователь формы допуска не имел, во всей прокуратуре допуск был только у прокурора и у заместителя, который осуществлял надзор за ОРД.

Собственно говоря, страшных секретов, которые следовало бы держать втайне от следователя прокуратуры, зачастую расследовавшего как раз те преступления, по которым и были заведены эти ОПД, в делах не было. Технические мероприятия проводились редко, половину бумаг составляли ксерокопированные протоколы допросов и других процессуальных документов из уголовных дел. Бумагами с грифом «секретно» были агентурные записки, большей частью высосанные из пальца. Иногда, правда, встречались и путные. Имелись ещё редкие оперустановки, выполненные сотрудниками ОПУ[133]. Гнать туфту, набивать «буханки» заставлял вал, ведь на каждое тяжкое преступление заводилось ОПД. Линейная группа Титова в сравнении с зональниками находилась в предпочтительном положении, имея в наличии компьютер с принтером. Ничего, что древние, зато пока рабочие.

Поразмышляв над очередной загадкой, Винниченко предложил оперативникам выложить из ящиков все дела. Глянув на обложку каждого, он убедится в их секретности (на обложку-то можно посмотреть?!), и более их касаться не будет. А уж остальные бумаги в сейфах просмотрит как полагается.

– Не обессудьте!

Опера согласились. Во время процедуры шмона, занявшей более часа, в кабинет, сильно стукнув дверью по спине привалившегося к ней понятого, ввалился начальник УР Борзов.

Он угрюмо понаблюдал за происходящим, катал каменными желваками. Стоял неузнаваемый, без обычной своей ржачки.

Потом, без нужды поправив ремни оперативной сбруи, изрёк:

– Давайте не затягивать это представленье. Работы – по горло.

Как будто от Титова с Маштакова что-то зависело.

Интеллигентного вида понятой в галстуке чувствовал себя явно неловко.

Старшего следователя, кроме упомянутого выше замка, заинтересовал ещё и компьютер. У самого Винниченко, насколько Миха помнил по последнему посещению его кабинета, из оргтехники имелась только раздолбанная электрическая «Ятрань», превращавшая лист бумаги в продырявленную мишень. Во включенном состоянии гудевшая, как трактор «Беларусь».

Боря целеустремлённо отыскивал на компьютере инвентаризационный номер. Разумеется, такового он не обнаружил. Какое отношение «комп» имел к обстоятельствам расследуемого им дела, было неясно.

– Э-э-э, а на балансе он состоит? – спросил Винниченко.

– На учёте похищенных вещей – сто пудов нет! – Тит держался из последних сил, выдержка его на липочке висела.

– Можно было, конечно, только жёсткий диск изъять. Но…

– Зачем? – Титов тяжело поднялся.

Он был выше следователя на полторы головы верных. В два раза превосходил в объёме.

– Посмотреть, какая у вас на винчестере информация имеется.

– Борис Сергеевич, – глядя за плечо следователя, в слоган на стене «Дай дураку стеклянный хрен, он и его разобьёт и руки порежет», медленно, раздельными фразами заговорил Маштаков. – Вы – следователь, уголовное дело в вашем производстве. Вы имеете много прав. Но мы обязательно обжалуем обоснованность ваших действий в Генеральную прокуратуру и в прокуратуру области. Компьютер никакого отношения… повторяю: никакого отношения к делу не имеет. Законность его нахождения в этом кабинете может подтвердить наше руководство. И прошу вас всё-таки не забывать, что мы – не шпана из подворотни, а старшие офицеры милиции.

Миха знал, естественно, что старшим офицером из них двоих был только майор Титов, но так фраза получилась гораздо увесистей и красивее. Эта гневная отповедь рассчитывалась, кроме того, и для зрителей – понятых.

В итоге Винниченко замок изъял, а компьютер, давя вздох сожаления, не тронул. Жалобы ему тоже были ни к чему. Отписываться на них замучаешься.

Боря заполнил косыми каракулями бланки. Добросовестно вслух зачитал протокол понятым. Те с облегчением расписались во всех отведенных для них, – гарантов законности действий следователя, – местах. Женщина-понятая, возвращая Винниченко ручку, покосилась на оперов с опаскою.

«Небось думает – оборотни в погонах!» – Миха ёрзал на стуле.

Когда граждане, честно выполнив свой гражданский долг, удалились, Боря почесал плешь, вытащил из внутреннего кармана очки, устроил их на место и пальцем до упора к переносице задвинул.

Потом сказал по-свойски, как ни в чём не бывало:

– Мужики, а вы когда мне обзорную справку по изнасилованию Кокуриной напишете?

Опера переглянулись. У обоих языки зудели. Следователь подставлялся конкретно.

– Рязанцев пусть пишет, – радостно сказал Титов, – ОПД у него в производстве. Времени у него щас свободного дохерища!

Винниченко тряхнул головой. Лохмы, обрамлявшие его лысину, мотнулись в такт резкому движению. Странно, если он ожидал ответа в иной тональности.

Тут его всё-таки прорвало:

– Мужики, ёлки-палки, я как будто сам всё придумываю! Арест этот чёртов, обыск… Мне же, ёлки-палки…

Теперь Маштаков жадно рассматривал дёргающееся худое лицо Винниченко, видел чёрные точки угрей у пористых крыльев носа, кариозные зубы… На коротком расстоянии чувствовал его тяжёлое дыхание…

Михе известны были личные проблемы следователя. Неработающая жена, приохотившаяся за последние годы к рюмке, трое детей, из которых старший – инвалид детства.

Но ни на какие программные заявления Боря не отважился.

Имён и фактов милиционеры не услышали.

– А ты откажись от дела! – Миха вытряхнул из пачки сигарету, прикурил, зажигалку вместе с пачкой подвинул навстречу следователю. – Возьми самоотвод. Скажи, что мы с тобой крепко кентовались раньше. Водку пили, ты в гостях у меня не раз бывал. Против истины ты этим не шибко погрешишь! Или ещё лучше – прекрати дело по «пять-два»[134]. Ты же старый волк, видишь прекрасно, что в суде оно не пройдёт. Мы ведь лапы в гору не подымем!

Винниченко не взял сигарету. Он держал паузу. Его лоб извилисто избороздили морщины.

– Чего те пообещали, Боря? – проникновенно, как своему, буравил Маштаков. – Должность? Но замовская должность всего одна, и её уже Кораблёв фалует. Ты умный парень, лучше меня всё видишь…

Винниченко в видимом раздумье зашуршал слюдой сигаретной пачки.

Федеральная судья Белецкая всегда себя помнила. Никогда не забывала высокого статуса, которым была отнесена к госслужащим категории «А». В уровень с Президентом и Председателем Государственной Думы.

За годы судейской работы Белецкая привыкла к собственной исключительности, дарованной ей теперь уже пожизненно.

«Какое слово непоколебимое, как монолитный фундамент!

Пожизненно!»

Решение судьи суть воплощение Закона. Неприкосновенность выделяет «вашу честь» из массы простых смертных. Никаких телодвижений нельзя делать в отношении судьи без разрешения собственных высочайших инстанций. Ни доследственную проверку проводить не смей, ни – оперативные мероприятия!

«То ли ещё будет, когда суду передадут основные полномочия по контролю за следствием, как в развитых странах? Санкционирование арестов! Обысков! Дверь в прокуратуру тогда крест-накрест заколачивать придётся!»

Среди городских судей Маргарита Борисовна слыла самой непредсказуемой. Никого не праздновала! В этом видела материализацию независимости.

То сроки братве нарезала почти что как в сталинские времена – по пятнашке на рыло! А с другой стороны, единственный в этом году оправдательный приговор в городе – её! Налоговая полиция до сих пор горючими слезами обливается, от выговорешников отряхивается.

«Работать надо, господа полицейские, как следует, а не пыль в глаза пускать! Три миллиона укрытых налогов! Всё как труха рассыпалось!»

В прошлый четверг председатель суда списал Белецкой жалобу на арест от адвоката Догадина. В интересах сотрудника милиции Рязанцева, обвинявшегося в превышении должностных полномочий. Получив жалобу, судья запросила в прокуратуре документы, подтверждающие законность и обоснованность ареста.

На следующий день через канцелярию пришёл материал – полтора десятка ксерокопированных листов, каждый из которых был заверен прокурорской печатью для пакетов и невнятной закорючкой, подписью следователя Винниченко. Известного путаника и демагога.

Белецкая профессионально быстро пролистала материал.

Усмехнулась, – на нескольких листах с обратной стороны текст ксерокопирован «вверх ногами». Но качество на сей раз оказалось сносным. А то бы деликатничать не стала, завернула как нечитаемое.

Сотрудник уголовного розыска Рязанцев обвинялся по пункту «а» части 3 статьи 286 УК РФ. Своей вины в предъявленном обвинении не признал. Согласно заключению судмедэксперта, здоровью потерпевшего был причинен лёгкий вред. На очной ставке стороны остались при своих показаниях.

…Копия протокола допроса свидетеля Рожнова О. Г. на двух листах…

Этот документ Белецкая прочла внимательно. На заре судейской карьеры она сажала Рожнова, знала, какого он замеса.

…Копия справки о судимостях на Рязанцева…

«Гм, естественно пустая, раз он – действующий милиционер!»

Маргарита Борисовна, до того как стать судьей, работала юристом в горсовете. Вопросов там не решала, была барышней на побегушках, чем тяготилась. После октябрьских событий девяносто третьего года все советы по стране чохом распустил президент Ельцин. Чтобы не мутили народ. В штате вновь сформированного органа представительной власти места ей не нашлось. Предложение попробовать себя на судейском поприще поступило как нельзя вовремя.

За шесть лет судейства она заматерела, но правоохранительной, в первую очередь милицейской, кухни не познала. Сама, разумеется, так не считала. Была умной, лицемерной и памятливой.

То, что у дела Рязанцева имеется вторая подкладка, Белецкая поняла сразу. Способности Джуны для этого иметь не обязательно.

«Не зря сначала прокуратура отказала в возбуждении уголовного дела. За отсутствием состава преступления!»

Нового прокурора она видела только два раза, он произвёл на неё хорошее впечатление. Энергичный, грамотный… обалденно красивый мужик.

Белецкая невольно улыбнулась, вспомнив осанистую фигуру Треля, его волевое лицо с прорезанной ямочкой на подбородке, прекрасно сидящий на нём дорогой костюм.

«На американского актёра Алека Болдуина похож!»

Санкция статьи, по которой обвинялся Рязанцев, предусматривала до десяти лет лишения свободы. Тяжкое преступление.

Формально арестован он был абсолютно законно. Но на практике ментов за такое не закрывали. Наказание всегда назначалось условное. Милицейское начальство практически никогда не отказывалось от прожегших кафтан подчиненных. Иногда подсудимые являлись в судебное заседание в форме, а один раз сержант вневедомственной охраны даже с оружием пришёл. Подсудимый!

И сейчас всё шло по стереотипу. С утра позвонил по телефону начальник УВД Сомов, отчего-то возомнивший, что может вести себя запанибрата. Заскорузлый милицейский служака не понимал, что нельзя до бесконечности злоупотреблять хорошим отношением судьи.

Месяца не прошло, как по протекции полковника она дала десять суток тому же Рожнову за мелкое хулиганство. Материал собрали, правда, довольно качественный. Имелись объяснения независимых – милиционеры говорят: гражданских – свидетелей.

Ну и что толку?! Всё она для них сделала, а удержать бандита в спецприёмнике на отмерянный ему срок у милиции толку не хватило. Суток не прошло, как из камеры тот оказался в больнице. С диагнозом «ишемическая болезнь сердца». Кстати, об этом Белецкая узнала не от милиции. Не удосужились! От адвоката Сизова узнала, поведавшего как бы между прочим, при согласовании даты назначения гражданского дела. В действительности – с прозрачным намёком о бесполезности борьбы с большими деньгами… с мафией… Она проходила это по делу Калачёва – местного уголовного авторитета, обвинявшегося в незаконном сбыте наркотиков. «Никакая милиция не в состоянии реально защитить тебя и твоих близких от бандитов!» Эти организации вращаются на принципиально разных орбитах. Что для милиции – работа, отбывание трудовой низкооплачиваемой повинности, для криминала – вопрос существования. После мягкого приговора (так казалось и милиции, и прокурорским) по делу Клыча, её, похоже, безоговорочно приписали в коррупционерки. «Плевать! Радуйтесь ещё, что хоть столько дала. Дело-то было шито белыми нитками, чистейшей воды провокация!» Рассмотрение жалобы на арест она назначила в нечаянно образовавшемся жёстком рабочем графике окошке – на одиннадцать часов. Во что бы то ни стало нужно было прогнать до обеда, потому как в четырнадцать тридцать пойдёт склочное гражданское дело по разделу родственниками земельного участка… Из числа отменённых в кассации, со скандалами и жалобами на необъективность, только в её производстве болтающееся полгода. Подтянулись участники процесса, стороны. Адвокат Дога-дин, похожий на чеховского интеллигента в традициях старого МХАТа – в бородке клинышком, говорящий на «о», вечно удручённый семейными проблемами. Помощник прокурора Дюжева – в отвратно сидящей на ней форме, на погонах – по одинокой маленькой звездочке. Коротконогая, бедрастая, сумасбродная. Устоявшийся объект для заглазных насмешек. Дюжева не продержалась бы в системе и нескольких месяцев, не имей в активе отца, заместителя председателя областного суда. Под мышкой она держала толстую кожаную папку.

– В каком зале будем рассматривать? – На низеньком лбу прокурорской помощницы рефлексировала трудная морщинка, внешнее проявление ни на минуту не стихавшей интеллектуальной деятельности.

– Спросите у Лены, – судья переадресовала к секретарю.

«Каждый обязан выполнять свои обязанности. Не судья же будет по этажам бегать залы занимать».

Лена в запредельно короткой юбке появилась и сообщила, что Рязанцева конвой доставил, она уже завела их в маленький зал на втором этаже. Чтобы никто другой не занял.

– Там Глазов «стражное» дело слушает, у него перерыв на полчаса.

– Пойдёмте, – Белецкая немедленно поднялась.

На десять составов судей имелось всего четыре зала, из-за чего ежедневно возникали проблемы. Раньше дела рассматривали и в кабинетах, но в последние годы конвой, следуя своим приказам, в судейские кабинеты арестованных отказывался заводить категорически. Потому что они не были оборудованы оконными решетками, и в них не было «клеток».

Заседание было закрытым, так установлено УПК. Когда все вошли в квадратное помещение, судья – последней, немногие присутствовавшие встали. Заместитель начальника ИВС Капустин, здоровый детина в сером камуфляже «ночь», запер дверь зала изнутри на щеколду. Майор лично участвовал в конвоировании не столько из-за нехватки конвоя, сколько из интереса к происходящему. В изоляторе он отвечал за обеспечение режима содержания и оперработу. До назначения на эту должность восемь лет оттрубил в розыске зональным опером.

Белецкая, усевшись на месте председательствующего, в кресле с высокой спинкой, которое вместе со столом находилось на подиуме, привычно взглянула направо. Там, на зарешеченной скамье подсудимых, в «клетке» находился доставленный в суд вооружённым конвоем следственно-арестованный Рязанцев.

Это был хмурый, настороженный, брюнетистый парень. Короткая куртка, свитер – под горло, затёртые джинсы. Руки он держал не за спиной, а по швам. Будто в строю находился.

– Слушается жалоба на арест в порядке статьи двести двадцатой «прим» УПК РСФСР… – Ход процесса у Белецкой был отшлифован.

Шпаргалкой при разъяснении процессуальных прав, как отдельные судьи, она демонстративно не пользовалась.

Рязанцев заметно волновался. Замешкался, забыв свою дату рождения.

Адвокат Догадин заявил ходатайство о приобщении справки о судимостях на потерпевшего Костина. Согласно справке, Костин был два раза судим – за хулиганство и за квалифицированную кражу. Правда, оба раза ему давали условно.

Судья спросила мнение прокурора относительно заявленного ходатайства. Дюжева, даже не глянув на документ, энергично мотнула стрижкой «каре»:

– На усмотрение суда.

Белецкая повертела в руках жёлтую четвертушку бумаги, ещё раз прочитала с обеих сторон.

Сведения о судимостях гражданина Костина, 1977 года рождения, запрашивались начальником ОУР майором милиции Борзовым А. А. Основанием для проверки служило «профилактическое дело», дата в соответствующей графе стояла – «январь 1999 года».

«Адвокату бумагу передали милиционеры! Думали, что поможет!»

– Суд отказывает в приобщении справки о судимостях потерпевшего Костина, – механическим голосом подвела черту Белецкая. – Процессуальное происхождение документа не отвечает требованиям закона.

Догадин шаркающе подошёл к столу, взял непригодившийся листочек. Смешно округлив в трубочку красные губы.

Выступая, он попытался чрезмерно многословно, по-волжски окая, объяснить «товарищу судье», что прокуратура необоснованно обвиняет сотрудника уголовного розыска в совершении преступления. На самом деле, всё обстояло иначе…

– Суд в данном заседании не входит в рассмотрение фактических обстоятельств дела! – в голосе Белецкой зазвенел металл.

«Если этого кинешемского соловья вовремя не остановить, он битый час рулады выдавать будет».

Рязанцев, когда Белецкая спросила у него, что он может пояснить суду, резко поднялся.

– Гражданин судья! – взявшись обеими руками за прутья решётки, хрипло сказал он. – Всё не так было, как они пишут…

Это подстава натуральная!

– Выбирайте выражения, обвиняемый! Вы в суде находитесь!

Рязанцев осёкся, зыркнул исподлобья, сразу сделавшись похожим на типичного уголовника.

Помощник прокурора Дюжева оттараторила по копии постановления о заключении под стражу:

– …Учитывая только тяжесть совершенного преступления!

Имеются достаточные основания полагать, что Рязанцев может скрыться от следствия и суда… Помешать установлению истины по делу…

Дочитала, довольная своей дикцией и бойкостью, которую считала первым признаком опытности, поблёскивая чёрными зверушечьими глазами-бусинками.

А от себя выдала умное:

– И ва-аще. Чтобы неповадно было милиционерам законы нарушать!

Глядя победоносно, опустилась на толстую задницу.

Адвокат демонстративно развёл руками, выказывая высшую степень недоумения по поводу подобной позиции прокуратуры.

Конвоиры переглянулись, майор Капустин насупил брови, взъерошил вислые запорожские усы.

Белецкая встала с прямой спиной.

– Суд удаляется для вынесения решения.

«Боже мой, какая же она конченая дура!» – пока поднималась по лестнице к себе на третий этаж, негодовала Белецкая, вспоминания круглую торжествующую физиономию Дюжевой.

В кабинете Маргарита Борисовна набрала свой домашний номер. Дочь взяла трубку лишь после четвёртого гудка.

– Уроки все выучила? Первое поела? Что значит: невкусно?

Первое, Маша, надо есть обязательно. Газ выключила? Проверь ещё раз!

Заинструктировав как следует дочь, Белецкая придвинула к себе чистый бланк постановления, сняла колпачок с ручки и быстро начала писать красивым разборчивым почерком.

Всё для неё было ясно до абсолюта.

Вооруженный разбой на квартиру главного инженера троллейбусного управления поставили профессиональные преступники. Сомнений на сей счёт ни у кого из занимавшихся его раскрытием не имелось. Равно как и в том, что рулил бандой человек прошареный.

Схему бандюки применили не новую, но для того чтобы она сработала, нужно было знать доподлинно, на какую болевую точку надавить.

Звонок в дверь потерпевшего Снегирева раздался в половине пятого утра, когда человеческие мозги, вырванные из сладкого утреннего сна, едва соображают. Звонок был самоуверенный и бесконечный. На кнопку давил палец человека, чувствовавшего своё право тревожить людей в такую рань.

За двойными дверями зашаркали шаги, поочередно лязгнули замки внутренней двери, она противно проныла, приотворившись.

Хриплый мужской голос спросил, давясь в затяжном зевке:

– Кто-о?

С площадки откликнулась бойкая девчонка:

– Снегирёвы, вам телеграмма. Срочная!

– Какая ещё… кхм… телеграмма? – хозяин не собирался открывать невесть кому. – Днём приходите.

– Из Харькова! Сро-очная! Я могу прочитать, – перед объёмным глазком почтальонка зашуршала бумагой.

– Из Ха-арькова?! – хозяин моментально забыл о всякой осторожности.

Из этого заграничного ныне города, со своей малой родины он ожидал дурных новостей. Там в областной клинической больнице в тяжелейшем состоянии находилась его матушка. Онкологическая больная.

Снегирёв распахнул дверь широко, почти настежь, протянул за листком длинную руку. А сбоку, слева, – невидимый даже для оптики немецкого панорамного глазка – высигнул чёрный, смазанный от стремительности рывка… Ниндзя! Рассмотреть его хозяину не отведено было даже доли секунды. Запомнилось лишь, что крепкий, плечистый и в вязаной маске… Бандит саданул Снегирёва чем-то твёрдым в челюсть. Срубил с ног, покалечил серьёзно и парализовал волю к сопротивлению.

Судя по последующим событиям, сокрушающий удар был нанесён прикладом обреза. Верзила-хозяин загремел в прихожей.

Прямо по нему в квартиру пробежали, ворвались трое в масках и в перчатках. С усилием затащили опрокинутый центнер внутрь, чтобы можно было как следует закрыть двери. Изолироваться от внешнего мира… Двое споро стали вязать хозяина по рукам и ногам веревками, в рот ему забили кляп. Поперёк лица, запечатывая рот, мараясь в крови, двумя ручьями хлеставшей из ноздрей, обмотали широким скотчем. Хрусткой липкой ленты при этом не жалели.

Тот, который был с обрезом – «рубоповцы» потом нарекут его Бугром – поспешил в спальню. Планировка была стандартной, трёхкомнатная квартира улучшенной планировки в блочной девятиэтажке. С хозяйкой бандюк столкнулся в дверях. Услышав шум и грохот в коридоре, она поднялась с постели – узнать что случилось. Обмирая от накатившего предчувствия ужасного.

Бугор тычком в лицо опрокинул женщину на широкую двуспальную кровать. В спаленке был включен ночник. Женщина завалилась на спину косо, мягко. Она была в пижаме с игривыми рюшечками. На мгновенье над кроватью взлетели её полные, обтянутые тонкой материей бедра. Ноги упали с глухим пристуком, раскинулись широко. Бугор повёл на эту аэробику подбородком. Когда он связывал женщину, несмотря на то что торопился, не смог совладать с искусом. Преодолевая слабое сопротивление резинки, сунул руку в пижамные штанишки. Тут же как ошпаренный выдернул кисть обратно. Связал женщину, затолкал в рот тряпку. Положил на живот и укрыл одеялом. Но с порога вернулся, перевернул на бок и проверил, свободно ли жертве дышится.

– На мокруху они не подписывались! – сделает потом из этой детали нехитрый логический вывод старший оперуполномоченный Титов на совещании у начальника милиции.

Девчонок-близняшек, третьеклассниц, невзирая на поднявшийся кавардак непроснувшихся (детский сон, он самый святой), бандиты сперва повязали в их комнате, на двухъярусной кровати. Однако Бугор, увидев, как они с заклеенными ртами заколотились в глухонемых истериках, а одна – на нижнем ярусе – обмочилась, распорядился перенести пацанок в комнату к матери. Чтобы снять психоз.

Даже приблизительные приметы налётчиков отсутствовали.

Единственное, что можно было утверждать точно – один из них был небольшой, вездесущий. Он легко двигался, его подсаживали пошарить на антресолях. Его выдержал детский стульчик, на который взрослому человеку даже со средним весом становиться рискованно.

Кроме упомянутого обреза, все имели ножи. Ими отхватывали нужной длины куски веревок, одним из них подрезали шкуру очухавшемуся после нокаута хозяину, выпытывая, где тот спрятал мошну с «бакинскими».

Разговаривал всю дорогу один, говор у него был местный.

Потерпевший, почти двадцать лет назад обосновавшийся в Остроге после распределения из ВУЗа, на этом настаивал.

Он говорил с милиционерами, щурясь от боли, мыча. Сломанные челюсти в медсанчасти ему стянули каркасом из стальных проволок.

– Шаргон? Да у него вешь рашговор был такой… вшя интоначшия… пшихованная… Да нет, я встречшался с шудимыми, у нас работают в управлении… Раньше не брали шудимых…

«Рубоповцы» и сыщики группы по «тяжким» пытались выжать из потерпевших максимум деталей. Одно и то же прокручивали по десять раз, уже отупевшие. В кабинете табачный дым спрессовался сиренево. Пепельницы не успевали опустошать.

Незаметно пришло утро очередного рабочего дня. На ногах все были ровно сутки.

Хозяин отдал деньги, все пять тысяч долларов США, скопленных на покупку «иномарки», как только бандиты сказали, что изнасилуют его девочек.

Довод был приведён убойный.

Вспоминая этот момент, Снегирев, грубый двухметровый мужик, заматерелый руководитель-производственник, заревел в голос.

Оперативники, тотчас почувствовавшие себя неловко, поотворачивались по углам. Каждый примерил ситуацию на себя.

Несентиментальный Паша Комаров нейтрализовал эмоции мыслью, что с него, к примеру, требовать нечего, – ни в долларах, ни в деревянных у него не накоплено за девять лет работы в ментуре. Кроме денег бандиты унесли импортный телевизор «LG», музыкальный центр, бэушный «видик», золотых изделий – сколько нашли, утюг и ещё какие-то машинки. Протекторы на троллейбусных колесах нарезать. Вот эти машинки, абсолютно неприменимые в быту, имевшие только одно, крайне узкое назначение, стоили обалденно дорого, целых три тысячи долларов. – Ну они такие… на пылешошы афтомопильные похоши! – горячась, объяснял Снегирёв. По подбородку его из раненного рта бежала розовая слюна. Поквартирный обход дал крохи. Бабушка с первого этажа, и без того в силу преклонного возраста и ветхого здоровья крепостью сна не отличавшаяся, потревожена была в то утро громким хлопаньем подъездной двери. Из-за шторы разглядела она стоявшую рядом с домом автомашину. В марках автомобилей старая женщина, понятное дело, не разбиралась, но с уверенностью заявляла, что машина была не новая. – Задрипанна така машинёнка, – поведала Титову. Ещё два следа обуви на газончике, справа от входа в подъезд, зафиксировал эксперт ЭКО. Следы были оставлены подошвой кроссовок с хитрым геометрическим рисунком. Не факт, впрочем, что они имели отношение к обуви бандитов. Любой житель подъезда мужского пола, решивший срезать угол, мог их оставить. Всю первую неделю оперслужбы шарили наощупь в потемках. Следователь УРОПД Самандаров, принявший дело к своему производству, заявил сначала запальчиво, что он в два счёта, из кабинета не выходя, вычислит наводчика. Слишком личной была наживка про Харьков, про больную мать, на которую купили Снегирёва. По логике вещей, знать об этом мог небольшой круг знакомых главного инженера УТТ. Самандаров стал вычерчивать схемы связей потерпевшего. Но чем больше времени он просиживал со Снегирёвым, тем больше оказывалось посвященных. …С одним дальнобойщиком, периодически мотавшимся на Украину, Снегирев посылал матери посылки… С менеджером управления ездил в командировку в Харьков за комплектующими, останавливались они, разумеется у родни… Ещё имелось трое земляков… Плюсом – семеро друзей-приятелей, вхожих в дом, не раз листавших за столом семейные альбомы…

В троллейбусном управлении у главного инженера было прозвище «Хохол», несмотря на то что по крови и по паспорту он был чистокровным русаком. Он даже мягкое фрикативное «хгэ» своё за долгие годы жизни в среднерусской полосе утратил.

Список тех, кто мог знать про больную мать, получился немаленький, из семнадцати фигурантов. Фактически те же самые люди знали или догадывались, – что в этой ситуации почти одно и тоже, – про намерение Снегирева в ближайшее время взять «иномарку». Коли он, завзятый автолюбитель, который даже в магазин за хлебом пешком сроду не ходил, и «Ниву» свою продал, и к нескольким «иномаркам» уже приценивался.

Намереваясь приобрести годом выпуска попозже, с пробегом покороче, а ценою подешевле…

– Одно слово – хохол! – выразительно разводил руками говорливый механик троллейбусного депо Перов Николай Иванович.

Один из семнадцати попавших в схему упёртого следователя Самандарова. А у каждого фигуранта, в свою очередь, имелись родственники, знакомые, соседи… снежный ком! Информашка о намерении Снегирева купить машину могла быть передана не со злым умыслом, а в виде трёпа или необязательной приятельской беседы. В равной степени и в виде завистливых пересудов…

В течение недели Самандаров качественно допросил тридцать пять человек. Отчаянный треск пишущей машинки из его кабинета смолкал не раньше десяти-одиннадцати вечера. Воспалившиеся глаза Самандарова слезились. От обилия информации, распухавшей, как каша в немецкой сказке про волшебный горшочек, чугунели извилины, чернело серое вещество.

Просыпаясь среди ночи, Рафа с ужасом вспоминал про сроки по другим заброшенным с этим разбоем делам, про Рога, которым тоже нужно было заниматься кровь из носу. Заснуть, как правило, после этого следователю больше не удавалось.

Работая по вооруженному разбою на Станко, «рубоповцы» раскрыли квартирную кражу, накрыли наркопритон на «Текстильщике». Бесспорно, это были реальные, осязаемые результаты борьбы с преступностью… но всё это было не то, что нужно.

Первую «цветную» информацию в РУБОП принёс замнач ИВС Капустин, буйной натуре которого тесно было в бетонном мешке изолятора. Через довольно короткую людскую цепочку – всего звена в три – нарисовался один хмырь, по дешевой предлагавший в автомастерской приспособления для прорезания узоров на покрышках. Инициативно установивший хмыря Капустин предлагал немедленно притащить его за хибок в отдел и за пять минут расколоть до задницы.

– Да он в натуре даун по жизни! Ва-аще не соображает! – громогласно уверял Капустин.

– У тебя, Капустин, все дауны, один ты только вундеркинд, – начальник РУБОПа мягко осадил рвавшегося в бой майора, своего давнишнего, со средней школы милиции приятеля.

В отношении Кирюшкина, – так была фамилия капустинского протеже, – провели установочку. Самую немудрящую, собственными силами, без привлечения разведчиков ОПУ.

И убедились, что парень в самом деле интересный. Двадцать лет в июне месяце стукнуло. Не учится, не работает, пьёт; не исключено, что и ширяется. Отчаявшиеся родители на него махнули рукой. По малолетке судим за хулиганство к условной мере наказания. От армии, после того как судимость погасилась, откосил по здоровью. Не сидел ни дня, а приблатнённого из себя строит. В основном с несовершеннолетними хороводится, но хлестался во дворе, что по корешам с самим Борисом Молотковым. С Бобом!

Так группа Молоткова попала в бумагу под грифом «секретно, экз. единственный». Лёд затрещал.

Само собой, когда только начали вваливать по этому разбою, прикидывали, кто из местных на него способен. Молоткова и его кентов называли как реальных кандидатов. Голодные, предельно дерзкие, торопящиеся урвать жирный кусок немедля. Отодвинутые за годы последней отсидки лидера от прежних кормушек.

В группе Молоткова, считая его самого, значилось пятеро активных членов. Горох, Начальник, Герберт, Морда. Все – ранее неоднократно судимые, все проходили по «Кругу-1»[135], там же имелась информация о наличии у них пистолета «ТТ» и гранаты. Упоминание про обрез в «Круге» отсутствовало, но оружие – дело наживное, только захоти. В постоянном пользовании у группы было одно автотранспортное средство, «Жигули» шестой модели, красного цвета, регистрационный знак «А 713 ОВ 33», выпуска перестроечного 1985 года. Владельцем «шахи» по учётам РЭО ГИБДД значился гражданин Ремизов Ю. С., 1947 г.р. Отец Начальника, отмотавшего «восьмерик» за убийство.

– Вот вам и задрипанная машинёнка нарисовалась! – Тит похоже изобразил шамкающий старушечий говор.

Опера дружно заржали. Почуяв след, у всех открылось второе дыхание.

Начали зондировать, чем дышит в данный момент молотковская братва. Известно было, что Боб, после того как откинулся, пробился на «Первомайский» рынок, потеснив тамошнюю приблуду. Рынок, расположенный на рабочей окраине – Малеевке, куском был постным, но торговлишка там какая никакая шла, а значит, и копейка живая шевелилась.

И тут, как яичко ко Христовому дню, подкатила конкретная информация. Источник Давыдова отсемафорил куратору, что разбой на Станко – дело рук Молоткова и его беспредельщиков. Источник обретался в группировке Клыча, неровно дышавшего в сторону Боба, ожидавшего от него в любой момент подлянки за старые обиды, которые не прощаются.

– Попёрло! Пруха! – Паша Комаров азартно потирал руки.

– Постучи по дереву, сглазишь! – осторожный опер Асмолов, тяжёлый на подъем, любящий комфорт и понты, дёрнул Комарова за рукав свитера.

Паша постучал костяшками пальцев по голове Асмолова. Получилось сухо и отчётливо.

– Мудила стоеросовая! Чингачгук – великий змей! – незло ругался Асмолов.

Всё это происходило накануне вечером, в воскресный день.

На понедельник запланировали сволакивать молотковскую шушеру в отдел. Уже знали доподлинно, что самого Боба в городе нет, он подорвал в Подмосковье, в Электросталь. У него были завязки в тамошней ОПГ. В городе оставались Горох и Герберт.

Два «ГЭ». Обоих видели в субботу на рынке, два «ГЭ» мотались по рядам, сбирали дань с торговцев. Горох был наркоманом со стажем, его надеялись расколоть измором, перекрыв героиновый крантик. Дело было только за временем. Но законных оснований для ареста Горошко не имелось. Надеялись договориться с судьей по «эм-ха»[136] суток хотя бы на пять. С каждым месяцем такие ходы давались всё труднее, товарищи судьи становились всё более несговорчивыми.

Оперативники не понимали их марсианской логики. «Как будто только нам всё надо! Это ж бандиты!»

Планам навалиться в понедельник по утру всей хеврой – РУБОП, группа по тяжким и зональники с «Южной правой» – не суждено было сбыться. Титова с Маштаковым почти до самого обеда промурыжил прокурорский следак, проводивший у них в кабинете обыск.

В итоге в отдел притащили одного Гороха, и то он заставил поплясать у себя под балконом. Не открывал сучий потрох, затаился, – с понтом под зонтом его дома нет.

«Зря, служивые, кулаки отбиваете!»

«Рубоповцы» применили испытанный полицейский приём.

Изобразили, что поверили в отсутствие хозяина в адресе и уехали с матом и демонстративным хлопаньем дверями. На самом деле, Комаров с Асмоловым десантировались из машины на углу, который не просматривался из окон гороховской хаты, и по стеночке под балконами прокрались обратно в подъезд. Через два часа муторного ожидания дверь в квартиру номер девять, наконец, приотворилась. Паша Комаров, затаив дыханье, наблюдал за ожившей картинкой с лестничного пролета этажом выше.

Тощий, пацанистый Горох бережно притворил за собой дверь. Мягко щёлкнул ригель замка. Пошелестели вниз шаги жулика. Комаров сорвался с места, длинными прыжками побежал следом.

По-разбойничьи резко свистнул, теперь можно было не тихариться:

– Эй, вора! Ты куда намылился?! Я – здесь!

Горох вздрогнул и сморгнул, точно хотел отогнать наваждение. Вжал рыжую голову в болоньевые плечики, получилось очень по-птичьи. Кубарем покатился вниз по ступенькам.

И врезался в выросшую на пути многопудовую мясную стену.

В тушистого Асмолова, который без замаха, коротко и точно ударил жулика в дых. Тот ахнул беззвучно, выпучил глаза.

Асмолов, завернув Гороху руку за спину, ощупывал его карманы. Победно ощерясь, вытащил из заднего брючного, грязную подкладку наизнанку выдернув, выкидуху зоновской работы. Подкинул на ладони, толкнул в карман своей видной светло-коричневой куртки.

– Ты чё, Горох… с ножиками ходишь? Ты чё, рыжий, хулиган… что ль?! – высокий, не соответствующий большой телесной массе, голос Асмолова прерывался от возбуждения.

Долгая неизвестность, разрешившаяся моментальным силовым задержанием, наличие у преступника при себе оружия – все это впрыснуло в кровь адреналина. Не с первого раза «рубоповец» попал браслетом наручника на кисть задержанного.

– Чё ты дергаешься, с-сука?! – возмутился Асмолов, хотя Горох и в уме такого не держал.

Дёрнулся жулик спустя секунду, от очередного больного тычка старлея под рёбра.

Паша Комаров по портативной рации вызывал начальника РУБОПа.

– Денис Владимирович! Подъезжайте в адрес. Взяли! Да нет, он один по ходу дела! А?! Чего? Плохо вас слышу!

В динамике рации скрежетало и завывало люто.

Асмолов пристегнул задержанного к себе наручными браслетами. После этого шансов подорвать у того осталось ноль целых хрен десятых.

За стальное колечко Асмолов вертел отобранными у Гороха ключами, они позвякивали.

– В гости приглашаешь, рыжий? Не понял, нах?! – опер уже шагал вверх по лестничному маршу, рывком увлекая за собой бандита.

За всё это время в подъезде не открылась ни одна дверь.

«Рубоповцев» это вполне устраивало, лишние глаза и уши им были ни к чему.

В «девятую» квартиру они вошли, не имея прокурорской санкции на обыск. Возможных жалоб Горошко не боялись. Он был один, ранее судим, подозревался в особо тяжком преступлении – вооруженном разбое, практически в бандитизме. А «рубоповцев» – двое, оба – офицеры с безупречной репутацией. Им будет вера в прокуратуре и в суде. Не говоря о прямом начальстве, которое только одобрит наступательность действий.

«Ежели на каждый чих бумажку прокурорскую пробивать, ни одного преступления не раскроешь! Мы с хозяйского разрешения зашли! Чего он на нас баллон катит?!»

Отдельная квартира Гороху досталась после матери, получившей жильё по очереди за пятнадцатилетний ударный труд на ткацкой фабрике. В прошлом году Сима Горошко отдала богу душу. Судебно-медицинский эксперт, производивший вскрытие её трупа, причиной смерти выставил «острую сердечно-сосудистую недостаточность».

В квартире царил срач, говном воняло в прямом смысле.

Разложенный диван-кровать, лишенный ножек, стоял на полу. На грязном полосатом матрасе – скрученное одеяло, засаленное, красное в прошлой своей жизни. Правда, подушка была с наволочкой.

Рядом с диваном чёрной ледериновой обложкой кверху, распластанная как подстреленная ворона, валялась книжка «Эммануэль».

– Культурой интересуешься, вора? – Комаров подобрал книгу, хрустко пролистнул пальцем несколько страничек. – Гляди-ка, интересно. А ещё чего у тебя тут интересного водится? Колись!

Асмолов тем временем пристегнул Гороха к стояку парового отопления, рационально освободив свою пару рук.

Опера осмотрели комнату. Много времени эта процедура не отняла. Из мебели, кроме дивана-кровати, в комнате находился старомодный жёлтый сервант с остатками посуды, сто лет назад праздничной, хлипкий журнальный столик и тумбочка, на которой стоял телевизор «Sony».

Комаров перевернул телевизор и переписал его номер. На Станко взяли «LG», но одним разбоем (при условии, что Горох был к нему причастен), его преступная деятельность не ограничивалась.

– Оба-на! – Асмолов, вышедший в кухню, сразу вернулся назад.

И не пустой, а с уловом. За самый краешек, чтобы не залапать, он держал стальную коробочку, в которой виднелся шприц с коричневой мазней по стенкам изнутри.

– Рыжий, твоё?! – Асмолов не скрывал радости. – На двести двадцать восьмую потянет? На трояк, а?! При добром прокуроре…

Горошко стиснул зубы, отвернулся в угол.

Комаров, снявший реакцию бандита, сказал напарнику:

– Андрей Сергеич, положи где лежало. Следователь изымет с понятыми.

Старший опер вышел в прихожую, притворил за собой дверь и по рации снова связался с Давыдовым. Лаконично объяснил ситуацию, сказал, что срочно нужно постановление на обыск, санкционированное прокурором.

Начальник РУБОПа, выехавший из двора милиции, ответил, что всё понял и возвращается в отдел решать вопросы.

Пристрастие Гороха к героину подкинуло «рубоповцам» козырька. Не туза бубнового, конечно, что-то уровня «девятки», но зайтись теперь им было с чего.

Обыск со всеми его формальными стадиями украл чистыми два часа времени. Которых для хорошего человека, впрочем, не жалко.

В час дня оперативники привезли задержанного в управление. Горох был как полагается в наручниках, застегнутых на руках, заведённых за спину. В кабинете его поставили носом в угол. «Раз уж нашкодил!» Асмолов, повозившись с наручными браслетами, затянул их туго, но с таким расчётом, чтобы сталью не разрезало кожу.

Ни в каком законе, ни в кодексе уголовно-процессуальном, ни даже в Конституции не прописано, что допрашиваемый человек должен сидеть на стуле. А закон «О милиции» прямо разрешал применять спецсредства в отношении лиц, подозреваемых в совершении преступлений. Для предотвращения возможности их побега.

Паша Комаров взял с подоконника помятую пластмассовую «полторашку» и отправился на второй этаж в ближайший мужской туалет за водой. Пообедать «рубоповцам» нынче было не суждено, надо хоть кофеем горячим взбодриться.

В кабинет ворвался моторный Самандаров, стукнул дверью.

Быстро, по диагонали просмотрел составленный Асмоловым протокол обыска, пальцем ткнул на отсутствие в соответствующей графе времени окончания следственного действия. Проверил, как упаковано изъятое. Печати для пакетов, подписи понятых – всё, вроде, было на месте.

– Денис Владимирович, надо в область кого-то засылать. На экспертизу шприц отвезти. В долгий ящик не откладывая, сегодня, – следователь знал, что времени ему отпущено на всё про всё семьдесят два часа, на которые Горошко можно тормознуть.

– Наша машина – только по городу! – развел руками Давыдов. – Радиатор течёт, не доедем!

– Тогда электричкой – на четырнадцать сорок! – Рафа не отступался.

Понимающий его правоту начальник РУБОПа перевёл вопросительный взгляд на Асмолова. Но тот, хитромудрый, просёкший, к чему клонится дело, углубился в написание рапорта.

Наморщенным лбом, сведёнными к переносице бровями показывал крайнюю занятость.

Давыдов недовольно покривил ртом, но предвидя вязкое сопротивление со стороны Асмолова, а значит неизбежную трату сил на то, чтобы его обламывать, выбрал другой путь.

– Пойду к Львовичу, пусть даст «младшего», что ли, – начальник РУБОПа поднялся, массируя левую сторону груди.

Проскрежетал по полу ножками отодвигаемый стул.

Давыдов не успел достичь двери, вошли Титов с Маштаковым, оба мрачные. Лёха с самого порога начал материться. Такое впечатление было, что пока он шёл по коридору, то удерживал в себе ненормативщину из последних сил.

– Чего?! Оставили Андрюшку под стражей? – догадался начальник РУБОПа.

– Скважины недотраханные! – ревел, как марал, Титов. – Ничё, гондоны, сквитаемся! Честного парня – в камеру, а урла разная – на свободе!

Лёха в два широких шага преодолел расстояние, разделявшее его от поставленного в угол бандита, и с двух рук врезал ему по почкам. Сражённый Горох рухнул на бок, довольно сильно стукнувшись при этом башкой об пол. Одновременно он утробно хрюкнул.

Маштаков, стоявший возле двери, быстро повернул вертушок на замке, закрывая доступ посторонних в кабинет.

– Лё-оха! – запоздало крикнул Давыдов. – Убьёшь!

Но Титов был трезвый, а потому – вменяемый, в разнос не пошёл. Носком своего грязного ботинка перекатил задержанного на бок, заглянул ему в лицо – Горох плямкал губами.

Маштаков невесело ухмыльнулся от сделанного вдруг открытия. Он обнаружил, что и Титов, и Горошко – оба рыжие-бесстыжие, только разных оттенков. Опер – гораздо более тёмного колера, с мужественным медным отливом, особенно пиратские усищи, а бандит – ближе к желтизне, к цвету детской неожиданности.

– Хоть знать буду, что сижу не зазря! – Лёха высоко, как футболист, выполняющий пенальти, занёс ногу.

Убедительно демонстрируя, что сейчас вдарит с ноги со страшной силой.

Горошко зажмурился, подтянул колени к подбородку, трансформируясь в позу «эмбриона».

Понятное дело, Титов не ударил лежачего. Переступив через бандита, ушёл через тамбур в смежный пустой кабинет.

Паша Комаров обогнул свой стол, наклонился к Гороху и за шкирку с усилием поставил его на ноги.

– Чё ты косишь? Чё разлёгся?! Вставай давай! Хочешь, ему тебя отдам? Поспаррингуете? Или с нами будешь общаться?!

Старший опер РУБОПа пытался выжать из случившейся импровизации максимум пользы для дела.

– На, зобни пару раз, отпустит! – Паша вложил задержанному в губы дымившуюся сигарету.

Горох послушно затянулся. Яркая голова его окуталась сизым облачком. И ещё несколько раз подряд засосал горький дым из мокрого фильтра. Моментально вырос и сломился серый столбик пепла, просыпался Гороху на грудь болоньевой китайской куртчонки.

Горох не повёлся на дешёвые, хорошо ему известные ментовские приёмчики. С понтом, один ментяра – злой, а второй – свой в доску.

«В другом месте фраеров ищите!»

Горошко судим был трижды, все три раза сидел. На круг отмотал восьмерик. Два раза откидывался по сроку. А в последний раз вышел досрочно по амнистии, что по понятиям не западло.

Амнистия, она и в Африке – амнистия. На зоне Горох примыкал к отрицаловке. Косяков за ним отродясь не водилось.

«Рубоповцы» и не надеялись на блицкриг, наивно было бы.

Рассчитывали на неизбежную ломку, которая придет к наркоману Горошко. Весь вопрос заключался в том, выдержит ли он трое суток без дозы. Перспективы ареста пока были нулевые.

Тем не менее, Комаров с Асмоловым всю вторую половину дня трепали Гороха, нагоняли на него жути. Каждые полчаса ослабляли затянутые на запястьях жулика наручники. Чтобы дать крови прилить к кистям, чтобы не омертвели. Два раза Горох падал – с понтом терял сознание. Тогда в лицо ему прыскали водой из пластиковой «полторашки».

– Косишь, падла? Чё ты, сутки, что ли, простоял без передыху?! Стоять!

Выяснили, что алиби у Гороха на момент разбоя не водилось и в помине. Горох божился, что не знает, где сейчас находятся Молотков и остальная братва. Причастность свою к этому преступлению он, разумеется, отрицал.

Титов с Маштаковым на машине «розыска» с Палычем покатили по известным адресам бандитских родственников и подруг. Теперь можно было действовать в открытую, не таясь. Эта акция, кроме надежды подцепить кого-нибудь на дурака, имела ещё одну цель – пустить круги, нехай от стенок отражаются. Информация, может, какая среди судимых пойдёт.

В областное управление Птицын отправил младшего опера на электричке. Чтобы отдал на химическую экспертизу изъятые у Горошко шприц с содержимым и пакет с сухой травой, предположительно, маковой соломой.

Сам Давыдов два часа просидел в аналитической группе, где аккумулировалась информация по похищенному имуществу.

Вместе с секретчицей Ларисой он несколько раз пролистал все журналы, не доверяя отрицательному ответу, выданному компьютером.

Телевизора «Сони» с нужным номером в милицейских учётах не сыскалось.

В восемнадцать пятнадцать следователь Самандаров задержал Горошко в порядке статьи 122 УПК РСФСР по подозрению в групповом вооруженном разбое. От защитника Горох отказался.

Чтобы путного кого нанять, бабла у него не было, а бесплатный адвокат работать не будет.

«И то хорошо, – отметил Самандаров, – Хоть адвокат па-скудить не будет эти трое суток».

После того как милиционеры ППС на привокзальной площади в баре «Арзу» задержали объявленного в федеральный розыск Фадеева, ситуация по уголовному делу запуталась ещё туже.

Вася Максимов, недавно аттестованный прокурорский следователь со стажем работы в один год, предъявив убийце дежурное обвинение, растерялся.

С трудом подведенные под общий (довольно правдоподобный знаменатель), обстоятельства происшедшего затрещали под напором новых противоречий.

Фадей, не журясь, организатором и наиболее активным участником убийства плечевой делал Вову Петрова, своего недавнего корешка. Дескать, тот по пьянке начал валтузить Вику, а потом, войдя в раж, и Ольку. Повалил бабу на пол, схватил ремень, накинул петлю вокруг шеи и ну душить. Потом один конец ремня протянул Фадею: «тяни». Ну Виталька и потянул с дури, не понимая с пьяных глаз что почём. Врубился да поздно было – Олька не дышала. Одежду, вещи и документы в печке жгла Вика. Это она, мурая[137], придумала следы преступления уничтожить. Труп на задах закапывали вместе с Петровым. «А вот одёжу никакую Вика не стирала. Чего не было, гражданин следователь, того не было! Хоть на куски режьте!»

Ладно хоть приобретение ружья Фадеев признавал.

В общем, он руководствовался благородным принципом: сам погибай, а товарища выручай. От большого ума в лёгкую брал на себя убийство группой лиц, но и Петрова при этом за собой под лёд тащил хватко.

Показания Фадеева перемешали пасьянс, разложенный следствием.

С одной стороны появилось недостающее звено, без которого знающие люди Максимову сулили большие проблемы.

Он уже смирился с мыслью, что Фадеева долго не поймают, и в суд дело придётся направлять в усечённом виде. На Петрова и на пристёгнутого к нему охотничьим ружьем Козлова по «триста шестнадцатой» и по «двести двадцать второй» статьям. То бишь за укрывательство и за незаконное хранение огнестрельного оружия.

Когда Максимов советовался со старшими товарищами, чем ему грозит отсутствие центрального фигуранта, те отвечали по-разному.

Склонный к менторству Борис Сергеевич Винниченко, польщенный редкому случаю, когда к нему обратились за советом, отвечал пространно:

– Понима-аешь, Ва-аськ, по-моему, пленум Верховного Суда был по такому вопросу. Что нельзя судить за укрывательство без основного преступления. Вроде как принадлежность без вещи получается, ёлки-палки…

Но Кораблёв Саша категорично перебил нытика Винниченко:

– Ну чего ты парню руки отбиваешь?! Пле-энум! Если ссылаешься, покажи конкретно, где написано! У него – два прямых очевидца убийства, косвенных – несколько, труп в наличии.

Чего еще надо?!

Энергичный и фартовый Кораблёв внушал Максимову больше доверия, чем Винниченко, которому постоянно доставалось от начальства. И это несмотря на то, что Борис Сергеевич имел куда больший стаж следственной работы, чем Кораблёв.

Теперь, когда Фадеев дал свои «чистосердечные» показания, выходило, что дело надо направлять в облсуд. За год работы у Максимова в производстве не было дел областной подсудности, но он видел со стороны, как маялись Кораблёв и Винниченко, сдавая дела подобной категории. Обвинительные заключения по ним утверждались заместителем прокурора области.

Запросы областного суда по качеству расследования разнились с требованиями обычного районного суда как небо и земля.

Да ещё потом, когда дела слушались по существу, на плечи следователя ложилась организационная работа по вызову свидетелей и доставке их в губернию, за семьдесят километров. Областная прокуратура и областной суд загружали следователя несвойственными функциями: «Вызови к завтрему того, обеспечь после обеда явку сего». Никто не задумывался, что следователь служебного транспорта не имеет, рассчитывать может только на общественный или на личный (как Кораблёв), и что в производстве у него другие дела (пять-семь-девять), в зависимости от ситуации и сезона охоты. Задачу усложняло то, что свидетели, как правило, были людьми безденежными, обитали на самом дне.

Судьи облсуда были въедливы и капризны, как принцесса на горошине. Придирались к каждой печатной буковке.

По весне Кораблёв получил из областного суда на допрасследование дело по обвинению женщины, совершившей в притоне на проспекте Ленина двойное убийство. Их чести, судье уголовной коллегии Горбушкину стало непонятно, каким это макаром по заключению трасологической экспертизы повреждения на одежде убитых образовались в результате вырезания ножницами. Судья так и не пожелал уразуметь предельно простой вещи. Хотя Кораблёв два раза, бросив всё, гонял к нему, и с пеной у рта доказывал, что просто-напросто в запарке ошибся с последовательностью назначения экспертиз.

Сперва он направил шмотки на биологию, где эксперты обстригли кровавые каёмки вокруг пробитых ножом дырок, а потом поврежденные уже вещи отдал на трасологию. По сути, бессмысленно отдал, получив потом пустое заключение, которое он даже не стал приводить в перечне доказательств в обвинительном заключении.

Правда, прокурор области принёс протест на определение суда о возвращении дела для дополнительного расследования, и Верховный суд перестраховочное решение отменил, но Максимов видел, сколько сил и нервов отняла борьба у Александра Михайловича.

Когда Василий представлял, что такие же злоключения придётся пережить и ему, у него холодели конечности. Собравшись с духом, он отважился посоветоваться с прокурором, которого из-за министерского вида побаивался.

Трель, как водится, торопился по государственным делам. Несколько раз, пока Максимов докладывал, морщась, поглядывал на швейцарский хронометр.

Проблемы подчинённого, судя по оставшимся тоскливыми глазам, его не проняли.

– Чего ты нюни распустил? Ты мне заканчивай давай поскорее дело! В суд направляй! И на продленье сроков следствия не надейся. Вся банда у тебя в сборе! Чего тебе ещё надо?

Оптимизм надзирающего прокурора не развеял сомнений следователя. Несмотря на молодость и микроскопический срок работы Максимов понимал, что начальник его в следствии не волокёт.

Мужики говорили, что сам он ни одного дела в жизни не расследовал. Был цивилистом.

Максимов толкнулся к Виктору Петровичу Коваленко, который с недавних пор прокурорским следствием не руководил.

Причины этого Василий не знал, но догадывался, что между прокурором и замом чёрная кошка пробежала.

У Коваленко в кабинете, несмотря на включенный электрообогреватель, было холодно. Максимов зябко передёрнул плечами.

– Как вы работаете в таком холодильнике, Виктор Петрович? – сказал он вместо «здрасьте».

Максимову показалось, что вместе со словами изо рта у него вырвался пар.

Заместитель прокурора, экипированный в толстый свитер с горлом, шмыгнул баклажанного цвета носом. Его знаменитая оранжерея стояла на подоконнике иззябшаяся. Кадка с экзотическим лимонным деревом ютилась в углу за креслом, составленная на пол.

Максимов с опаской опустился ягодицами на холодное пластмассовое сиденье стула.

– С чем… кхм… пожаловал, Василь Сергеич? – спросил Коваленко не очень дружелюбно, мокро подкашлянув при этом.

Василий, помогая себе жестикуляцией, в очередной раз пересказал сложившуюся ситуацию.

Коваленко, по природе азартный, быстро загорающийся, ярый адепт следствия, по ходу повествования оживился на глазах. Задал несколько коротких уточняющих вопросов.

Потом он взял у следователя дело и внимательно прочитал последние показания Фадеева. Допрос занимал три листа убористого рукописного текста. Рассказ был связным и подробным, без ненужных длиннот.

Откинувшись на спинку кресла, заместитель прокурора из-под узеньких «а-ля Лаврентий Берия» очков царапнул быстрым взглядом Максимова.

«Перспективный парень. Рассудительный. И весьма грамотный для его опыта. В свое время, год отработав, я, пожалуй, навряд ли его сегодняшнему уровню соответствовал», – честно признался себе Виктор Петрович.

Однако, будучи человеком самолюбивым, тотчас уточнил:

«Но чересчур уж мягкий. В положение ко всем входит…»

– Д-да! – Коваленко, дочитав, смачно шлёпнул папкой по столу. – Если вменить первую часть сто пятой, суд запросто может тебе кинуть дело на «доп»! А хуже «допа», Василий, знаешь, только чего бывает? Пра-а-ально, оправдательный приговор! Вернут дело, и вместо заслуженного поощрения придется тебе отписываться перед шефом и перед областью о причинах допущенного… кх… брака. Наказать по молодости, может, и не накажут, но отрицательная «палка» в отчете появится… Премию квартальную… ках-ках… резанут! И самое главное, Василий, безо всяких гарантий докопаться до пресловутой объективной истины. В существование которой лично я шибко сомневаюсь. Фадеев твой в любой момент изменит показания, и всё у тебя лопнет.

Как мыльный пузырь! А если и не изменит, так одних его слов мало. Какая ему, спрашивается, вера после побега и почти двух месяцев пряток? А Петров, дающий последовательные показания, явился в милицию… ках-кхм… добровольно… Извини…

Зампрокурора полез в карман за носовым платком, отвернулся и трубно, словно слон в вольере, высморкался.

Максимов растерянно чесал в затылке.

«Куда ни кинься, всюду – немецкие оккупанты!»

Виктор Петрович продолжил развивать свои мысли вслух:

– Понимаешь, Василий, петровская «явка с повинной» почти классическая. Как в учебнике по уголовному процессу!

Не в пример девяносто девяти процентам «явок», которые в «пресс-хатах» пишутся! И этой, как её, кх… красавицы… Егоровой… показания с петровскими совпадают один в один, хотя Егорову мы нашли гораздо позднее. Сговориться голубкам этим было некогда, да и негде. Значит, правду они говорят…

Врастяжку проскрипела дверь кабинета и в образовавшуюся узкую щель просунулась голова милицейской следачки в красном берете.

– Разрешите, Виктор Петрович? Я всё-всё переделала, как вы велели!

– Подождите, Полякова, в коридоре. Что за манера у вас такая? Не видите, что ли, я… кхм… занят! – раздражённо отреагировал Коваленко.

Красная шапочка нырнула обратно, будто кукушка в часах спряталась. Тяжёлая дверь, приводимая в действие тугой боевой пружиной, чуть не прихлопнула её.

– Вот что, Василь Сергеич, – вдруг заявил Коваленко, – я сам к Фадееву схожу в ИВС. Тряхну… ках… стариной. Если ты не возражаешь, конечно.

Максимов, разумеется, возражать не стал. Но и в аванс, выданный заместителем прокурора, особо не поверил. Подумал, что тот ради красного словца пообещал.

Но Коваленко в изолятор временного содержания к обвиняемому Фадееву выбрался. Причём настроенный крайне решительно и даже запасшийся чистыми бланками протоколов.

Правда, только на следующий день после обеда.

Виктору Петровичу позарез нужно было сменить обстановку, вырваться из промозглой конурки служебного кабинета. Настроения вваливать не было никакого после того, как неделю назад проверяющие из прокуратуры области из «отказных» материалов возбудили десять дел и в соответствующем ракурсе преподнесли руководству. Дескать, Коваленко в своём Остроге мышей не ловит, хороводится с ментами, закрывает глаза на творимые ими беззакония.

И не важно, что семь из десятка возбужденных дел – мелочёвка, о которую в цивилизованных странах полиция рук не марает, себе дороже выйдет, мелкие кражи цветного металла с больших предприятий. С ущербом не больше трёхсот рублей каждая. Для заводов это менее чувствительно чем дробина, подложенная под задницу слона! Малозначительность ущерба директора подтверждали документально.

Старший прокурор отдела по надзору за следствием Хоробрых, снискавший репутацию процессуального киллера, всегда с лихвою отрабатывающего заказ, ходил по областной гоголем:

– Десять укрытых преступлений за день проверки выявили! В «ивээсе» люди без законных оснований сидят! Чего же у них вылезет, если поглубже копнуть?!

Виктор Петрович от добрых людей знал, что готов проект приказа о его наказании. Вожди пока не определились с тем, как наказать. Достаточно ли будет простого выговорешника или по тяжести проступок заместителя межрайонного прокурора на строгач тянет?

Привычный к интригам аппаратчик Трель, интуитивно угадав опасность, исходившую от своего деятельного зама, первым нанёс упреждающий и весьма болезненный укол.

И теперь все ходы Коваленко будут только ответными. На них Трель может (и будет!) заявлять, что его заместитель, обидевшись на принципиального руководителя, предоставляет на него абсурдную информацию, чернуху.

Прокурор и заместитель – фигуры разновеликие. Если на шахматы мерять, то прокурор района, назначаемый на должность самим Генеральным прокурором – это король, а зам – фигура средняя, «слон» или «конь». Даже на «ладью» он не потянет.

В конфликтной ситуации между прокурором и замом руководство всегда поддержит первого, каким бы золотым ни был второй.

«Если, конечно, не будут предоставлены факты совершенно убойные!»

Коваленко шагал под зонтом, по куполу которого шелестел зарядивший с утра дождь. В сочетании с порывистым ледяным ветром он не добавлял оптимизма. Тротуар по улице Советской, местной «Унтер-Дер-Линден» был устлан палым листом, неэстетично расквашенным в грязи. Ногу следовало ставить на всю подошву, крайне осмотрительно и твёрдо. Такая подстилка склизкая – самая пакостная. Поскользнешься не дай бог, костей не соберёшь.

«Скорее бы снег, что ли, лёг!»

Когда Виктор Петрович проходил во двор УВД, из будки выскочил постовой автоматчик. Каска набекрень, лопоухий, кадык на шее торкается.

– Вы к кому? – выпалил.

Заместитель прокурора, будучи человеком воспитанным, с университетским образованием, ответил вопросом на вопрос:

– Вы меня… кхм… разве не знаете?

– Не-ет, – младший сержант помотал головой, отчего зелёная каска сползла ему на нос.

На это Коваленко заметил укоризненно:

– А надо знать.

И продолжил неспешное движение по двору, огибая лужу, рябую от секущего её дождя. Постовой молча смотрел вслед его грузной начальственной фигуре.

«Наверное, испытывает чувство глубокой вины оттого, что меня в лицо не знает», – усмехнулся мысленно Виктор Петрович.

И ещё он подумал в контексте, что все эти посты, дневальные в фойе и прочие загрядотряды – фигня на постном масле.

Добровольно тормозят на них только порядочные граждане.

Летом супругу Виктора Петровича к следователю вызывали.

У них на предприятии очередная кража цветмета случилась, и Наталья как обычно выступала по делу в роли представителя потерпевшего. Так ведь битых полчаса тётку на воротах промытарили. Чего, да как, да к кому идёте, гражданка? Да есть ли у вас документы, удостоверяющие личность? Со следователем по телефону связывались. Бдительность проявляли таким образом… достойную лучшего применения!

«И без того, блин, свидетеля в наше время в милицию на аркане не затащишь! Это вам не десять лет назад, когда повестку почтой направил, и все являлись как миленькие. А тут попрыгает свидетель на ветру перед КПП, да еще фамилию следака забыл, повестку потерял или следака в этот момент по закону подлости на месте нет. Плюнет гражданин, помянет добрым словом наши доблестные органы и отвалит восвояси. Ищи его потом, свищи его!» Убийцу Фадеева, когда тот линял из милиции, тоже ведь тормознули на воротах.

«Откуда идете, гражданин?» – «С допроса иду. Из сорок девятого кабинета». – «Вас отпустили?» – «Отпусти-или».

Прикурил Фадеев сигаретку, раскланялся с идущим в сторону УВД знакомым участковым и покатился колбасой. Только его и видели.

Хотя справедливости ради надо заметить, что какие-то попытки упорядочить броуновское движение по УВД милицейским руководством делаются. Пропуска ввели вот.

«Полчаса Наталья на воротах проплясала!» – в голове та же мысль повторно прокрутилась.

Она задела смежную приводную шестерёнку, следующее колёсико с места стронулось, звонок тревожный прозвенел.

Проблемы, возникшие у жены на работе, накалили домашнюю обстановку до беспредела. Наталья заводилась с полтычка по самому ничтожному поводу. Двухмесячный срок её сокращения с работы сжимался, как прожаренная зверушечья шкурка.

Разговор с директором завода ЖБИ, к которому Коваленко неделю готовился, и в содержание которого, десять раз пересказанное Виктором Петровичем дословно, Наталья не верила, дал нулевой результат. Что в принципе было закономерно. Выходов на гендиректора у Коваленко не было. Пару лет назад тот обратился к Петровичу с абсолютно немыслимой шкурной просьбой.

Хлопотал за шкодливого племянника, вляпавшегося в групповое изнасилование. Коваленко тогда вежливо, в крайне доходчивой форме объяснил уважаемому в городе человеку нереальность его просьбы. Судя по реакции тот подумал, что прокурорский глумится над его сединами. Директор ушёл, но правозащитной деятельности своей не оставил. В суде его племяш с подельниками – случай беспрецедентный! – получили по второй части сто тридцать первой статьи УК РФ[138] – условно.

И вот пришла пора подбирать камни.

Коваленко спустился в цокольный этаж, где располагался изолятор временного содержания. Дежурный прапорщик, поседевший за пятнадцать лет службы в подвале, гремя ключами, открыл металлическую решётчатую дверь.

Заместитель прокурора поздоровался с ним за руку.

– Есть где поработать?

– Для вас всегда найдётся, – интонация старослужащего дежурного была почтительной, но без тени подобострастия.

Виктор Петрович заполнил требование на вывод и прошел в следственный кабинет. Обстановка там была убогой. Два шатких стола, по паре стульев, привинченных к полу подле каждого, постоянно открывающаяся самопроизвольно дверь, закопченный потолок, жестяной короб неработающей принудительной вентиляции. Спёртый, будто прессованный воздух.

Коваленко снял мокрую куртку, аккуратно её свернул и повесил на спинку стула. Зонт и головной убор положил на стол, предварительно постелив два стандартных листка.

«На голову, все-таки, кепку надеваю».

Постовой завёл набушмаченного Фадеева. Бородатая челюсть вперёд выставлена, руки – за спиной. Виктор Петрович жестом гостеприимного хозяина предложил ему располагаться на стуле напротив.

– Вы меня, наверное, Фадеев не знаете? Я заместитель прокурора Коваленко Виктор Петрович.

– Слы-ышал про вас, – сдержанно ответил арестованный и, щурясь в сторону, поинтересовался как бы между прочим. – А вы курите?

Среди рецидивистов бытовало распространенное заблуждение, что следакам и прокурорам на курево для сидельцев специальные деньги выделяются.

– Курю, – кивнул зампрокурора. – Сейчас покурим.

Главной достопримечательностью внешнего облика Фадеева являлась борода. Окладистая, русая, густая… как у Высоцкого, когда актёр готовился к несостоявшейся роли Емельяна Пугачева.

«Надо же, за полтора месяца такая бородища умудрилась вырасти!»

Ещё по утратившей отечность физиономии Фадеева читалось, что он давно не пил. Виктор Петрович осязаемо чувствовал, что внутренне Фадеев напряжен до звона. Удивительно, как хорошо он при этом держался внешне.

Коваленко попросил милиционера принести пепельницу.

Правилами внутреннего распорядка в ИВС запрещено курить, но для надзирающего прокурора было сделано исключение. Фадеев взял протянутую сигарету, прикурил. Виктор Петрович тоже закурил за компанию, хотя и без этого дышать в трюме было нечем.

Под хорошую сигаретку Коваленко перешел с Фадеевым на «ты». В одностороннем, естественно, порядке.

– Где столько времени бегал, Виталий? – спросил, порывисто затягиваясь.

– В лесу жил, – смиренно ответил тот и, предугадывая следующий вопрос, вздохнул с демонстрируемой обидой. – Вот никто мне не верит, а я жил в лесу. В шалаше…

– Ла-адно, дело прошлое, – заместитель прокурора рукой махнул. – В коллективном саду дох? В Юдихе?! Номер участка сказать?

Фадеев замешкался, подкусил губу и увёл к потолку глаза.

Вошедший в забытый со времён следственной молодости образ рубахи-парня Виктор Петрович налёг мягкой грудью на край стола, поощряя к откровенности:

– Ну чего ты? Я не под протокол. Та-ак, спортивного интереса ради.

– Что это меняет? Хозяева не знали, а мать прав не имеете за сына мытарить!

Информация Птицына, выходит, была правильной. Только малость запоздавшей. Шкурой почуявший опасность зверь покинул лёжку.

– Читал в газете про себя? Как в фильме про ковбоев:

«Wanted». И вознаграждение за поимку…

– Ага, целую штуку деревянных посулили! – оживился Фадеев. – Чита-ал… Вы из меня вообще какого-то заклятого сутенера сделали…

Это «Уездное обозрение» с подачи следствия большой репортаж опубликовало. С сюжетными фотографиями – покосившийся родовой дом Фадеевых, разрытый могильник, в который житель Соломино, один из мужиков, вытаскивавших труп «плечевой», тыкал пальцем.

– Аккуратно в коллективном саду почта работает, – заметил Коваленко.

Фадеев пропустил шпильку мимо ушей. Вообще он оказался более развитым, чем можно было предположить по его анкетным данным.

Помолчав, он продолжил тему:

– Когда в прошлый раз сажали, то-оже в газете про меня статью тиснули… в областной… Как оружие с завода хитил, чтоб, значить, чуркам загнать… боевика-ам! А взял-то всего два ствола пулеметных… По дури…

– На охоту ходить, – подсказал заместитель прокурора, затушив окурок в пепельнице – креманке для мороженого, изготовленной из нержавейки.

И, выпрямившись, быстро взглянул на Фадеева. Успел ухватить бесконечную ненависть в суженных глазах. Моментом, впрочем, спрятанную. Было бы противоестественным ожидать от него иных чувств к прокуратуре.

Направляемый грамотными вопросами в нужное русло, Фадеев рассказал, что сбежал из ментовки, собственно, из-за вензаболевания. Опера из сорок девятого кабинета наобещали ему, что в СИЗО он живьём сгниет от триппера. А оказалось, лечится этот недуг не дольше насморка. Даже без всяких уколов, чисто одними таблетками. «Трихопол» или там «ампициллин», в каждой аптеке продаются. Была мыслишка одна – свалить на хрен на Урал к дядьке, но не имелось для путешествия ни документов, ни денег. Всем он вдруг оказался в тягость. Фадеев признался, что мать навещала его пару раз. Принесла демисезонное пальто и стёганые рыбацкие штаны, на дворе – не май месяц.

Ну и хавки, само собой… Коваленко спорить не стал – пусть будет только пару раз. Ещё Фадеев поведал, что по жизни он крестьянин, все поднимал своими руками – дом, сад-огород. Как тяжело ему всегда все доставалось. Как ломовому коню…

Виктор Петрович подыграл ему показным сочувствием:

– Неужто постояльцы твои совсем не помогали?

Фадеев удручённо ухмыльнулся. Видно было, как он жалеет себя любимого:

– Эти оглоеды помо-огут, жди-и…

– Еще такой вопрос… это самое, как его… праздный… Как тебе от наручников удалось освободиться? Чем открыл?

– Да ничем. Они, что ли, браслет слабо застегнули. Ну не защелкнулся он, зубцом кожу защемил. Я рукой, значить, шевельнул, он сам и открылся, – глядя кристально честными глазами, объяснял Фадеев.

От Птицына зампрокурора знал, что по камере жулик говорил совсем другое. Дескать, исхитрился отомкнуть замок наручных браслетов спичками. Обе версии могли быть лажей. Перед ментами Фадей не желал выглядеть изощренным побегушником. А перед сокамерниками, напротив, хотел набрать очков своей крутизной. Шутка ли, наручники – спичками! Из убойного отдела лыжи нарезал!

По СИЗО и по Острожскому ИВС по этому случаю упорные ходили слухи, что двоих оперов из сорок девятого кабинета уволили за фадеевский побег. За допущенную халатность, без погон и пенсии.

– Я вот что не могу понять… – Коваленко снял с рукава обрывок белой нитки. – Зачем они тебя из кабинета в коридор вывели?

Фадеев пожал плечами:

– Наверное, куревом я им своим надоел. Шмалял одну за одной.

– А кто выводил конкретно?

– Не помню… высокий… чёрный такой… В пинжаке…

«Значит, точно Петрушин. Почему тогда виноватым в побеге Ковальчук себя считает?»

В трогательную версию про заботу оперативников о своём драгоценном здоровье, про удаление по такому мотиву из кабинета дымокура Фадеева Коваленко не верил. Оба опера были курящие. После всех умозаключений Виктор Петрович остановился на том, что Петрушину с Ковальчуком не терпелось поддать на радостях. За успех русского оружия! Или просто по плану. Постеснялись выпивать в присутствии задержанных.

«Скромность, конечно, качество похвальное, но не во всех случаях!»

Коваленко двинул по искорябанной пластиковой поверхности стола навстречу Фадееву белую коробочку «Лаки Страйк».

Они закурили по второй и начали говорить по делу. В доходчивой и необидной форме заместитель межрайпрокурора объяснил Фадееву, почему следствие не устраивает выдвинутая им версия про то, что Ольку убивали двое.

– Мы-то ла-адно, наше дело служивое, переживем трудности и лишения. А вот тебе, Виталий, при таком раскладе получается полная… кхм… задница. Областная подсудность!

Вменим все квалифицирующие второй части – группа, особая жестокость, из корыстных… Двадцать лет верных. Первые пять – тюрьмы, крытой! – с напором говорил Виктор Петрович притихшему Фадееву. – А по первой части сто пятой – червонец. При добром судье и – восемь. Чувствуешь разницу? А?!

Но учти, я тебя на веревке не тяну. Мне нужна правда. Я нутром чую, а в последнее время я стал крайне редко ошибаться, что ты Петрова просто грузишь. Жаба тебя душит, что он соскакивает по лёгким статьям…

Фадеев пытался слабо, для блезира возражать на последние слова прокурорского, мотал кудлатой башкой. Своевременно не-сбитый с сигареты пепел сломился и обсыпался ему на коленки.

Но принципиально с постановкой вопроса он согласился, особо не мудрствуя.

– Давайте тот протокол… это самое… порвем, – предложил Фадеев.

Стратегический замысел удался.

– Ну?! – изумился Коваленко. – Я никакие протоколы не рву! Никогда! Допросимся по новой… Подробно. А причины данных ранее показаний, несоответствующих действительности, объясним в популярной форме.

Приступили непосредственно к допросу. Отвечая, Фадеев неотступно следил за рождавшимся текстом, пару раз даже попытался Виктора Петровича подправить.

Тот досадливо поморщился:

– Не меша-ай!

По ключевому моменту после небольших торгов сошлись на том, что душить Ольку Виталя не хотел, но руки у нее на шее сжал умышленно. Сдавил и, вот гадство, не соразмерил силы!

Разжал клешни уже после того, как сожительница концы отдала.

– А может, гражданин прокурор, на неосторожное…

как-нибудь? – с надеждой спросил Фадеев, когда прочитал протокол.

Руководствуясь принципом, что за спрос денег не берут.

– Ну ты на глазах… кхм… наглеешь! – восхитился Коваленко. – Полчаса назад под «сто пятой-второй» подписывался, а теперь «неосторожное» ему подавай! Нет, мон ами[139], так не получится!

Фадеев, впрочем, не настаивал.

В коридоре, не умолкая, на громком матерном языке разговаривали милиционеры изолятора. Преимущественно между собой, на служебные и бытовые темы.

Через каждое слово «бляха-бляха!».

Цензурные слова служили у них фоном, лексическими связками. Присутствие за тонкой фанерной дверью заместителя прокурора, непосредственно надзирающего за ИВС, милиционеров не смущало.

Виктор Петрович, будучи по корням своим, несмотря оканчивающуюся на «о» фамилию, человеком русским, и сам не чурался обсценной лексики. Но он был уверен, что знает время и место её употребления. Сейчас его буквально корежило от мата ивээсников. Из последних сил он удерживался, чтобы не выскочить в коридор и не застроить их.

Рядовой и сержантский состав изоляторов временного содержания, а также конвоя, по личным наблюдениям Коваленко, в большинстве своём был нагл, недалёк и развинчен. А ещё нередко – жаден и продажен задёшево.

«Всё от почти неограниченной власти над живыми людьми!»

По приезде в Острог зимой девяносто шестого Виктора Петровича обескуражило обращение дежурного по ИВС к арестованным:

– Строиться вдоль стены, пленные!

По образности определение было удачным, но новоиспеченному заместителю прокурора по нраву оно не пришлось. В его понимании жуликов брали в плен иногда действительно как на войне, с риском для жизни и здоровья, совсем другие милиционеры. Оперативники уголовного розыска, «пэпээсники», вневедомственная охрана. Но никак не ОКС[140].

При одном аресте, когда Коваленко, исполняя обязанности находившегося в отпуске прокурора, допрашивал обвиняемого, заскучавший сержант-конвоир встал в вольной живописной позе. Закинув руку за голову, локтем он уперся в стену. Далеко вперед выставил ногу в шнурованном высоком ботинке. Короткоствольный автомат небрежно висел у него под мышкой.

Виктор Петрович, внутренне кипя, отвлекся от допроса.

– То-ва-рищ сер-жант, – разделяя слоги, спросил он с показной вежливостью, – а что, в кабинете у начальника УВД вы так же стоите, как у прокурора?

Все присутствующие разом обернулись на конвоира. Морда у того мгновенно стала красная, как у Миши Евдокимова, когда он возвращался из бани. Сержант вытянулся, щёлкнув каблуками. Весь следующий месяц он стоял при арестах исключительно по стойке «смирно». Потом, забывая преподанный ему урок хорошего тона, перешел на положение «вольно».

В кабинет для следственных действий заглянул замнач ИВС по режимной и оперативной работе Капустин, двухметровый вислоусый детина в крутом серо-голубом камуфляже. В кабине-тике сразу не осталось ни одного кубического дециметра свободного места. – Разрешите, товарищ майор? – обратился он к заместителю прокурора по-уставному, перелицовывая классный чин на понятное офицерское звание. – Разрешаю, товарищ майор. Виктор Петрович ответил на рукопожатие. Рука Капустина была огромной и жесткой, как наждак. Когда он поддерживал спортивную форму, то брал на рывок сто десять кило. Коваленко относился к нему с симпатией, прощая природную наглость и периодически приключавшиеся залёты. Бесспорной заслугой Капустина в этом году было раскрытие негласными внутрикамерными методами двух глухих убийств – Рачилэ и Черепкова. Оба этих факта Виктор Петрович обобщил в представлении о поощрении на имя генерала, начальника областного УВД. Прокуратура крайне редко ставит вопрос о поощрении ментов, но всегда – о наказании. Капустину дали премию в размере месячного оклада. Благодарный майор до сих пор зазывал Коваленко обмыть знаменательное событие. Виктор Петрович неизменно отказывался. Он знал, что замнач ИВС корешится с Кораблёвым. Они ходили по четвергам в баню к батьке капустинскому, выпивали после парной. Приятельские отношения с прокуратурой майор использовал в допустимых пределах. Капустин присел на край соседнего стола, затрещавшего под центнером его веса, закурил «Балканку». Фадеев глянул на майора боязливо. – Сергей Евгеньевич, – строго сказал Коваленко Капустину, – чтобы это… кхм… никому из МРО Фадеева не выдавали. Тем более наверх. С ним работать будет только наш следователь. Капустин подыграл с ходу: – Как скажете, Виктор Петрович! И, проявляя заботу, почти отечески поинтересовался у Фадеева: – Не обижают в камере?

– Обижают, когда есть за что, – ответил философски тот и вернулся к изучению протокола.

– Товарищ майор, – заметил зампрокурора с укоризной, – вот два часа сижу здесь, и такое у меня впечатление сложилось, что официальным языком у сегодняшней смены изолятора является матерный.

Капустин ухмыльнулся под косматыми усами, полагая, что Коваленко прикалывается:

– С кем приходится работать, Виктор Петрович.

– Это не оправдание, товарищ майор, – заместитель прокурора, не мигая, смотрел на Капустина в упор, тональность он сменил на казённую. – Сквернословят, как в притоне. Если не хотите, чтобы я поднимал этот вопрос у руководства, проведите воспитательную работу.

Капустин, грохоча сапожищами, вылетел из кабинета. В коридоре и подсобных помещениях мгновенно все стихло. Слышен был только оглушительный мат майора.

Подписав протокол, Фадеев сообщил с заговорщическим видом:

– А я знаю, кто меня сдал.

Коваленко как сотруднику надзорного органа эти его знания были по барабану.

Но кляня свою природную любознательность, он спросил таки:

– Ну и кто же?

Рассказ Фадеева занял около десяти минут. Под него он мотивированно выцыганил у прокурорского ещё одну «добрую» сигаретку. Витале явно не хотелось возвращаться в душную камеру, где сидят пять рыл, где лимит кислорода и дефицит общения с умным человеком.

Рассеянно слушая, Виктор Петрович пытался всё же вникнуть в суть. Если Фадеев действительно понял, кто сдал его, значит, возникла реальная опасность для агента. Надо не забыть Птицына предупредить, пусть думает, как выкруживать.

Ещё ладно Фадеев – преступник-одиночка, сводить счеты за него никто не станет. А за десять лет, которые ему светят, много воды утечет.

Фадеева увели в камеру, Виктор Петрович собрал листы протокола, сложил их и постукал по столу, аккуратно выравнивая торцы.

Давно он никого не колол лично. Небольшая, но реальная победа, которую можно подержать в руках, впрыснула в кровь адреналин, развернула лёгкие.

При этом он понимал, что это не его хлеб, что это, по сути дела, блажь – заместителю прокурора самолично разводить жулика, добиваясь от него нужных показаний.

Достигнутый результат, впрочем, поднимал его авторитет в некоторых кругах. Среди следаков прокурорских, меж которых в момент разойдется, – Максимов не преминет поделиться. Среди оперсостава, не понаслышке знающего, как непросто получить признанку от подследственного в современных условиях, когда кулак начальством не поощряется, и адвокаты повсюду носы свои суют.

«С самим Фадеем совладал, молодца-а, Витюша! А на коррупционера Треля, от которого вреда в мильон раз больше, даже не замахнулся!»

Чёрная жаба – эмблема самоедства – ворохнулась в груди, квакнула утробно.

Отгоняя наваждение, Коваленко энергично поднялся, вышел в коридор. Дежурный прапорщик смотрел с напряжением.

Очевидно, ожидая разноса за матерщину в изоляторе, про которую заместитель прокурора успел позабыть.

– Как обстановка? Никто не голодает? Жалобы, может, у кого из следственно-арестованных на условия содержания имеются? – задал Коваленко свои обычные при посещениях «ивээса» вопросы.

– Никак нет. Всё спокойно, – лаконично ответствовал дежурный.

– В какой камере у вас бывшие сотрудники содержатся?

– Во второй.

– Откройте, я с ними побеседую.

Дежурный двинулся по коридору, свернул налево. Виктор Петрович следовал за ним. Прапорщик, гремя ключами, открыл замки и потянул на себя тяжёлую дверь. Штырь-ограничитель, вмурованный в пол, дал ей открыться лишь на расстояние, позволяющее человеку средней комплекции войти в камеру боком. Это было одно из средств, направленных против побега, дверь невозможно распахнуть настежь, из нее не вывалишься борзой кодлой на рывок, не сшибёшь с ног постового.

Милицейской легендой стал анекдот про то, как начальник областного УВД, генерал-майор, известный своим необъятным чревом и крутым норовом, вознамерившись провести покамерный обход, застрял в притворе.

Виктору Петровичу, которому до генерала было недосягаемо далеко, тем не менее тоже пришлось подтянуть живот.

В камере «бээс» содержалось двое, – меньше, чем в остальных «хатах». Бывший следователь Проскурин и бывший оперативник ОУРа Рязанцев.

Они, заслышав лязг замков, слезли с нар и стояли у их края, забранного металлическим уголком.

– Здравствуйте, – сказал заместитель прокурора, оглядывая помещение.

Лампочка в «хате» была достаточно яркой, ватт на семьдесят пять, можно было читать без риска посадить зрение через первые полчаса. Стены оштукатурены «под шубу», в частых извилистых наслоениях застывшего цементного раствора. Имея функциональное назначение обезопасить поверхности от памятных надписей, типа: «ХОБОТ СТ.146 Ч.2–9 СТРОГОГО… САМАНДАРОВ – СУКА!» Продукты питания были сконцентрированы в одном углу. На противоположной стороне настила стопкою лежали газеты, пара трепанных книжек малого формата, «покет-буков» из серии «Чёрная кошка». Криминальное чтиво… В унитазе справа от выхода без остановки журчал ручеёк. Унитаз по тюремным меркам в идеальном состоянии, белий-белий… Ментовская «хата» в Острожском ИВС практически никогда не пустовала, постоянно отыскивался хотя бы один сиделец из бывших. Мент, «вэвэшник», пожарник, вояка… Изолятор помнил даже адвокатов и прокурорских.

Арестанты поздоровались сдержанно. От визита полномочного представителя того самого органа, который их «посадил», позитива для себя не ждали.

Разбуженный приходом начальства Проскурин потирал щеку, разглаживая рубец от подушки, ёжился со сна, хотя в камере было душно.

– На какой стадии у вас ознакомление с делом? – спросил у него Коваленко.

– В прошлую пятницу «двести первую» подписа-али! – закрывая распахнувшийся в непроизвольной зевоте рот, ответил бывший старший следователь. – Завтра на тюрьму уеду… До суда уже…

– Так и не признаете ничего?

– Не-а, – Проскурин смотрел нагловато, маленькие его поросячьи глазки светились тускло. – Вы же знаете, что это подстава голимая…

Два месяца нахождения под стражей более чем достаточный срок, чтобы освоить жаргон.

«Эффект солёного огурца! Засунули в банку с рассолом, хочешь не хочешь – засолишься!»

Проскурин полностью акклиматизировался в местах лишения свободы, свыкся с необратимо потерянными должностью, без малого двадцатилетней выслугой и честным именем. «А кто сейчас не берёт?!» В областной суд идти следствие не отважилось, действия Проскурина переквалифицировали на простое получение взятки за законные действия, на первую часть двести девяностой статьи. Санкция которой была пустяшной по сравнению с четвертой частью, по которой возбуждали дело. Сейчас всего до трёх лет «лишака»! Больше двух лет колонии-поселения, как ранее не судимому, ему не дадут. А там – УДО по «половинке». На одной ноге простоять можно!

– Виктор Петрович… – Всё же Проскурин сменил выражение хохляцкой своей морды лица на более простое. – Кораблёв меня со свиданкой кинул. Обещал здесь, на «ивээсе» сделать с женой, чтобы ей на тюрьму не мотаться… И пропал с концами, как «двести первую» подписали… Я понимаю, что здесь не положено, но обещал же… Я бы тоже мог до Нового года дело читать!

– Я поговорю со следователем, – Коваленко с трудом разжал сведенные челюсти.

У Рязанцева жалоб и заявлений не оказалось. Он стоял набычившись, глядя исподлобья, как Маугли на совете волчьей стаи.

– Отказал вам суд в жалобе на арест? – заместитель прокурора изумился неожиданной мягкости своего тона.

Проскурин отреагировал мгновенно, уставился с любопытством, полуоткрыв рот-рыльце, обметанное белесой щетинкой.

Рязанцев молча кивнул в ответ, не сдержав горестного вздоха.

– Вы имеете право обжаловать это решение в кассационном порядке, в облсуд, – также же участливо разъяснил ему Коваленко. – Ничего ещё не потеряно. Следствие, я уверен, во всем разберётся…

Виктор Петрович понимал, что даже этих, достаточно невинных по своему содержанию фраз ему не стоило говорить в присутствии торчком поставившего уши Проскурина, который в борьбе за свой срок сольет это прокурору. Вызовет его для личной беседы и сольёт… Надеяться на то, что Проскурин ничего не понял, было бы наивно, времени у него тут – немеряно, каждое событие такого уровня разбирается по косточкам, с полслова поймут…

«Да и бес с ним! Служебные интересы я не предаю! А корпоративность такую, с продажными чиновниками, в гробу видал, в белых тапках!»

Следователя подразделения по борьбе с оргпреступностью Самандарова отличала природная упёртость, близко граничившая с фанатизмом. Танкист в предыдущей жизни, в своё время пришедший в Советскую армию по идейным соображениям, он искренне веровал в возможность изменить существующий мир. Добавляло ему упорства и полупрофессиональное футбольное прошлое. За последнюю неделю, лишённую выходных, только дважды наведывался он домой на ночлег. Остальные сутки не вылезал из кабинета, часа по три-четыре урывал для сна на продавленной раскладушке. «Рубоповцы», тоже не следившие с томлением, когда стрелки на часах покажут: маленькая «6», а длинная «12», чтобы, схватив шапку в охапку, стремглав бежать по домам, изумлялись остервенелости Рафы. Они хоть менялись. Сутки в отделе на ночь оставался Давыдов, следующие тянул Паша Комаров, на третьи, с руганью в адрес начальства, от которого рваного рубля не дождёшься за переработку, оставался конформист Асмолов. Всю неделю плотно работали с РУБОПом в ущерб своей линии и оперативники отделения по «тяжким» – Титов с Маштаковым. К пятнице Самандаров почернел с лица, осунулся и стал засыпать на ходу. Но результаты были, масть пошла козырная!

На третьи сутки в камере сломался и поплыл Горошко, не выдюжил без дозы. Не понадобился даже арест по «девяностой» на десять суток, до предъявления обвинения. Гороха сдаивали грамотно, на углу стола на виду лежал, стимулируя, шприц с пятью «кубиками» чёрного. Чай, кофе, сигареты с фильтром – без вопросов.

Картинка по вооруженному разбою на Станко вырисовалась любопытная.

Но Горох всё равно кружил, имени главаря, Боба Молоткова, не смел назвать вслух, скотский ужас ему скулы сводил. Зато всех остальных кентов ввалил по полной – Начальника, Морду, Герберта, «шестерку» Кирюшкина. Матерью-покойницей клялся, что наводчика на хату Снегирева не знает, не его это специализация. Чтобы убедить неотвязных ментов в своей искренности, Горохов рассказал, что телевизор «Sony», у него изъятый, родом с квартирной кражи в соседнем Савинском районе. «Рубоповцы» связались с тамошним розыском, и всё оказалось в цвет, пошла на раскрытие безнадёжно зависшая квартирная кража. Прикатили соседи на «Еразе» на следующий же день, со своей деловой следачкой и двумя пузырями «Шуйской» водки.

Информация Давыдова, меж тем, подтверждалась, в городе из всей банды оставался только Герберт, Горюнов Валерий Анатольевич, судимый ранее бессчётно, записи о судимостях его не помещались на обороте запроса формы 112, справка пришла из ИЦ с пристёгнутым степлером приложением.

Горюнова повязали у подруги. Прямо из тёплой койки выдернули бродягу поутру. В квартиру милиционеры вошли корректно, как говорится, «свободным доступом», замок открыли ключом, который им любезно предоставил Горох.

Герберт тупо мотал тяжёлой похмельной головой, растирал безволосую грудь, украшенную синим храмом со многими куполами, пока Паша Комаров с Маштаковым проверяли кровать на предмет оружия.

«Бережёного – бог бережёт!»

Потом оперативники перекатили свирепо матерящегося Валеру на пузо, загнули ему ласты и защелкнули на них браслеты.

Задница у голого Валеры Горюнова, в отличие от груди, была косматой, как у медведя.

– Надень на него! – Комаров взял со спинки стула джинсы и швырнул их полюбовнице горюновской, Юльке. Та, ойкнув, едва успела поймать, штанины хлестнули её по смачным ляжкам, выглядывавшим из-под халатика, который она успела накинуть. У Михи как будто фотография сюжетная отпечаталась в мозгу на контрастной бумаге «Унибром», пока он прыжками преодолевал расстояние от двери до кровати, на которой зашевелился под атласным одеялом почуявший неладное бандит. Девка с визгом выпрыгнула вбок из-под блестящего одеяла, голая, вся белая, только внизу живота припечатан острым углом вниз черный треугольник. «Красивая! Чего она в нем нашла, в уроде этом?!» Маштакова всю дорогу подобные мезальянсы поражали. Объяснить их он мог только вековой бабьей глупостью. Какое-такое золото могла разглядеть двадцатилетняя девчонка из нормальной семьи, – мама бухгалтер, отец старший мастер на заводе, – в мужике, почти половину из своего сороковника проведшем в местах лишения свободы? Имевшем открытую форму туберкулеза, кое-как залеченную на тубзоне за три года последней ходки. Чем он ее пленил? Метлой подвешенной? А умеет ли он разговаривать по-людски? Блатной романтикой очаровал? Так ведь время на дворе уже не то, блатняки не в почете… Деньгами купил? Да вряд ли часто у него шуршали в руках бабки, большую часть времени он – на подсосе… Сам при этом регулярно тянул с подруги деньги… А той где взять, – только у папы с мамой да у бабушки, которая любимой внучке разве откажет… Зато ни дня Герберт не проводил на сухую, каждый божий день закидывал в топку как минимум литр водки… Блин, может, в постели был он искусным любовником? «Казанова, Казанова, зови меня так!» Миха, конечно, в изголовье у брачного ложа Горюнова со свечой не стоял и за ноги никого не держал, но зная нравы судимых, в жизненности такого тезиса обоснованно сомневался. Наоборот, чего может быть у засиженного зечары на уме в плане секса? Паскудство одно! Присунуть по самые помидоры девчонке в нераздолбанную попку… Что навряд ли у нее бурный восторг вызовет, особенно когда заботливый партнер под шкуру своего органа во время сиденья долгого, изнывая от дури, «шар» загнал, а то и гроздь целую…

«Умом Россию не понять!»

Под ванной в Юлькиной квартире, засунутым в самый дальний паутинный угол, сыщики нашли обрез бескурковки шестнадцатого калибра, на стволе которого – о чудо в мире реального, некиношного следствия! – эксперт ЭКО обнаружил пальцевый отпечаток, пригодный для идентификации. Оставленный, как выяснилось, пальцем гр-на Горюнова В. А., 1959 гэ рэ.

Герберта арестовали на «ура».

Межрайпрокурор Трель, поставив в правом верхнем углу бланка под словом «САНКЦИОНИРУЮ» фасонистую устремлённую ввысь подпись, изрёк:

– Когда приходите по делу, коллеги, так ведь и разговоров никаких быть не может!

Следователь Самандаров промолчал в ответ, губы в трубочку вытянув.

Лицедей по должности Давыдов заулыбался чарующе:

– Мы исправимся, Олег Андреевич!

Герберт молчал как камень. При заезде в ИВС объявил и по-честному держал сухую голодовку. При очной ставке, на которой Горохов, стеклянно уставившись в угол, впрудил его за всю мазуту, Герберт харкнул ссучившемуся подельнику в морду.

Когда процессуальное действие, проводившееся в присутствии двух адвокатов, гарантов соблюдения процессуальных прав подозреваемых, было завершено, Маштаков с Титовым преподали борзому Горюнову урок хороших манер. Орудовали напарники в боксёрских перчатках, вполсилы, чтобы не изувечить и следов не оставить.

Гороха, отработавшего номер, перестали поощрять «первитином»[141]. В четверг спецэтапом его увезли на «больничку», медикаментозно снимать абстиненцию.

Будущее его обещало быть проблемным. В блатном мире такие косяки не рассасываются. До суда Гороха ещё можно было спрятать от разборок во второй тюрьме, где Острожские не содержатся. А вот после суда! Ему ведь всё равно придется сидеть за групповой разбой… Пасок шесть-семь ему корячатся, не ходи к гадалке! Это при условии, что товарищи судьи учтут обстоятельства, смягчающие наказание, которые следователь укажет в обвинительном заключении. «Активное способствование раскрытию преступления, изобличению других соучастников»!

Прокурор в суде запросит подсудимому Горохову на пару лет меньше, чем остальным, не расколовшимся. Но всё равно ему чалиться! Блатные объявят Гороха «гадом». Срока давности подобная предъява не имеет.

Всю дорогу на тюрьму – Паша Комаров рассказывал, он за бюллетенившего водителя ездил – Горохов выл белугой.

– Аж жалко его стало, – криво улыбаясь, сказал старший опер по возвращении.

Вот кого нисколько жаль не было Самандарову, так это рецидивиста Горохова. Никто его не заставлял воровать да разбойничать. Воздух отравлять хорошим людям! А что касаемо своих обязательств перед жуликом, так их милиционеры выполняли честно. На бензин вот, чтобы не общим этапом его в СИЗО везти, из своих денег скидывались.

Параллельным курсом всю неделю Самандаров с оперсоставом работали по Рогу.

Только активизацией по этому делу можно было выцарапать Рязанцева обратно на волю. Теперь и Птицын, и Сомов благословили «рубоповцев» на активные действия.

В городе работала бригада «наружки» из областного УВД.

Удалось красиво задокументировать наезд Рога на потерпевшего. Рожнов вызвонил его на стрелку к мотодрому. Памятуя о предыдущей встрече, бандит сразу обыскал Женьку, предохраняясь от скрытой аудиозаписи.

Олух царя небесного! Сейчас Евгения зарядили спецтехникой. Принимающий микрофон был такой микроскопический, что отыскать его можно только в условиях стационара, затратив массу времени.

– Слушай сюда, фраер красноперый! – без предисловий яростно заговорил Рог. – Завтра заберешь свою заяву, это раз…

Меняешь показания, два! Скажешь – менты заставили, родственничек твой выслужиться хотел… этот, как его, блин… Маштаков! Понял – нет?! Сам в ментовскую пойдёшь, безо всякой повестки! Им меня всё равно не схарчить! Денег, так и быть, за ДТП с тебя убогого брать не буду. Дядя – до-обрый! Не сделаешь как говорю, пожалеешь в натуре! Всё про тебя знаю – где живешь, на чем копейку делаешь! Где баба твоя работает, в какой садик пацан ходит…

Маштаков под тентом «Газели», стоявшей у магазина «Украйна», в сотне метрах от мотодрома, яростно взматерился, взгляд у него сделался безумным. Давыдов за рукав легко, пользуясь преимуществом в телесной массе, вернул опера на скамейку.

– Тс-с-с, Николаич! Пусть поёт!

Распечатку записанного разговора сделали немедленно. К десяти утра в пятницу, в крайний день, в который уж раз Рога вместе с адвокатом Сизовым вызвал к себе следователь.

Похудевший – одни миндалевидные черные глазищи во всё лицо – Рафаил сидел под зоновской работы портретом железного Феликса.

Начитанный Маштаков как-то прикололся по этому поводу:

– Раф, ты бы лучше Берии портрет повесил! Лаврентий Палыч, это самое, того же замесу, что и Дзержинский твой, но гораздо профессиональнее! И крови на нём, вопреки легендам, гораздо меньше.

В каретку портативной «Любавы» Самандарова был заправлен бланк допроса обвиняемого с заполненными анкетными данными Рожнова. Постановление о привлечении в качестве обвиняемого сразу по трем статьям Особенной части УК РФ: «сто шестьдесят третьей» (вымогательство), «двести двадцать второй» (незаконное хранение боеприпасов) и по «триста девятой» (принуждение потерпевшего к даче ложных показаний) лежало по правую руку, в целлулоидном уголке.

«Триста девятая» статья хотя и имела символическую санкцию до трех лет лишения свободы, давала основание ставить вопрос об аресте.

Слева от следователя на тумбочке красовалась бордовая общепитовская табличка с многозначительной надписью: «СТОЛ ЗАКАЗАН».

Адвокат Сизов, пробежав по диагонали текст постановления, сразу понял, куда дует ветер, прищурился. Попросил дать время обсудить возникшую проблему с клиентом наедине, взял тайм-аут.

Их отпустили в коридор под присмотр Комарова с Асмоловым, заблокировавших единственный путь к лестнице на второй этаж.

– Может, позвонить кому-нибудь желаете, Ростислав Андреевич? У вас еще есть одна подсказка – звонок другу! – не удержался от того, чтобы не съехидничать Самандаров.

Задумавшийся Сизов встрепенулся:

– Что вы сказали? А?! А-а-а!.. Звони-ить… Да нет, мы пока воздержимся от звонков…

В лысой умной башке адвоката щелкал компьютер «Пентиум», варианты просчитывал. Милицейская наглость, после того как им дважды было указано на их место, просто обязана была под собой иметь твёрдый фундамент… Анабазис!

Рожнов не признал себя виновным, от дачи показаний отказался. Статья «пятьдесят один» Конституции свято хранила его права не свидетельствовать против себя.

«Самое реальное достижение ельцинской Конституции! Так бы право на труд работало! На бесплатное медицинское обслуживание! – кипел мысленно правдоискатель Самандаров. – А скоро еще суд присяжных заработает! Вообще жизнь у бандюков пойдет – помирать не надо!»

В прокуратуру Рога привезли через полчаса на рубоповской «шестёрке», на заднем сиденье которой еле уместились Асмолов, Рог и Комаров. За рулем был Давыдов, командирское место занял напряжённый Самандаров с пластмассовым «дипломатом» на коленях.

– Владимирыч, ты, помнится, обещал Трелю исправиться? – интонация у следователя получилась нервической.

У заднего входа прокуратуры первым узорчатым ледком схватились лужицы. Комаров помог Рожнову, руки у которого были сцапаны в запястьях браслетами, выбраться из теснины задних сидений.

Вылезший следом, подталкивавший Рога вбок Асмолов глазами показал на припаркованную под окнами красную «Мазду» Сизова:

– Обогнал нас!

Самандаров взлетел по ступенькам. Его ожидал у себя зампрокурора Коваленко. План действий был проговорен с ним по телефону до мелочей. Виктор Петрович был сегодня в мундире, при погонах, с университетским значком, со знаком «275 лет органам прокуратуры».

– У нас все готово, – военная косточка Самандаров невольно тянулся при виде погон с двумя просветами.

– Я иду с вами! – Коваленко энергично поднялся, одернул полы кителя.

На второй этаж к прокурору поднимались гуськом. Встретившийся с папкой под мышкой, с незажженной сигаретой в зубах Кораблёв окинул процессию оценивающим взглядом. Поздоровался сдержанно, без обычной внешней приязни.

Адвокат нервно расхаживал перед приемной. При виде Рожнова он сверкнул очами и воскликнул возмущенно:

– Позвольте! На каком основании мой клиент в наручниках?

Он разве арестован?!

Давыдов распорядился походя:

– Снимите манжеты!

И ехидно поинтересовался:

– Успели уже занырнуть, герр правозащитник?

– О чем вы? – дурачком прикинулся Сизов.

К прокурору докладывать дело зашли втроем – Коваленко, Самандаров и Давыдов. Трель, судя по сосредоточенному виду, явно был в курсе надвигавшейся проблемы. Он сидел с прямой спиной, вертел в руках толстый перьевой «Паркер».

Выставить за дверь, как в прошлый раз, начальника РУБОПа прокурор не решился. Или не захотел. Самандаров счёл это добрым знаком. Численное преимущество часто даёт положительные результаты.

Следователь положил перед прокурором открытое в нужном месте – на распечатке последнего наезда Рога на потерпевшего – дело, начал докладывать. К материалам была приобщена справка на обвиняемого Рожнова, подписанная начальником областного РУБОПа, из которой следовало, что Рог являлся лидером одной из ОПГ, официально, с девяносто третьего года состоявшим на соответствующем учёте.

Прокурор внимательно прочитал расшифровку разговора, поднял глаза.

– Аудиозапись с собой?

Давыдов вынул из бокового кармана куртки перкодер, щёлкнул клавишей воспроизведения, протянул вперед руку с аппаратом.

Напористый хрипловатый легко узнаваемый голос Рожнова толчками пошёл из решёточки динамика на фоне уличных звуков. Троллейбус подвывал, пропел автомобильный сигнал иномарки.

– …Меняешь показания, два!.. Сам в ментовскую пойдёшь…

Не сделаешь как говорю, пожалеешь в натуре!

Самандаров жадно ловил реакцию прокурора. Тот держался невозмутимо, как сфинкс подле пирамиды Хеопса. Несуетливо пролистал дело дальше.

– Не развалится всё это в суде?

– Никак нет, Олег Андреевич! – ответ следователя был рефлекторным.

– Хорошо, – сказал Трель. – Подождите, коллеги, пять минут в коридоре, пока мы тут с Виктором Петровичем накоротке пошепчемся…

Последняя фраза сказана была тепло.

Но лишь только Самандаров с Давыдовым закрыли за собой обе двери в кабинет, с Треля сползла личина. Заходили каменные желваки, чёрные глаза полыхнули, только что клыки из-под верхней губы не вылезли. Виктор Петрович, отмечая малодушный холодок в паху, принудил себя не рыскать взглядом.

– Как вас понимать, Виктор Петрович?! – прокурор затрещал краями сшитых бумаг, словно карточной колодой. – Что это за показательные выступления? Вы где работаете?!

Сердце у Коваленко в ледяное ущелье ухнуло. Затормозить он был уже не способен.

– Я на память… кхм… не жалуюсь, Олег Андреевич… Прекрасно помню где работаю… Десять лет вот восемнадцатого числа будет, юбилей… ках-ках… Вы-то сами не забыли, как ваша должность называется?

Пути назад не было. Подобные обвинения в прокурорской стае не прощаются.

– Если вы отказываетесь дать санкцию на арест, дайте мотивированный отказ! Письменный! Как по приказу Генерального положено! – Виктор Петрович пытался и не мог убрать из голоса вибрацию.

– Подсиживаете начальника?! С первых дней моей работы вы начали интриговать! Как это непорядочно с вашей стороны! – баритон Треля загромыхал от праведного гнева.

«Уводит в сторону, увиливает от прямого разговора! Боится, что я его пишу его! Не знает, чего делать!» – зампрокурора кумекал лихорадочно.

– Нет, вы наложите резолюцию, Олег Андреевич, и вопрос решен. А следователь обжалует ваш отказ вышестоящему прокурору! Всё в рамках УПК, все процессуально! – Коваленко капал в одну точку.

Прокурор его не слышал, он скорбно массировал виски:

– С первого дня вы начали настраивать коллектив против меня… Да, я моложе вас, да, я имею меньший стаж работы в органах прокуратуры… Но вопрос о моем назначении на эту должность был решен руководством… Я не напрашивался на эту должность!

Зазвонил телефон спецсвязи, «тройка». Трель, концентрируясь лицом, снял тяжелую эбонитовую трубку.

– Слушаю вас. Добрый день, Владимир Иванович.

«Во-от, какой удобный момент выставить меня в коридор, взять техническую передышку. Сам прокурор области на помощь нежданно пришёл… Или жданно?»

Трель глазами показал заму на дверь, отвечая в трубку:

– Нет, в данный момент не один, Владимир Иванович. Сейчас уже выходят…

Прикрывая за собой дверь, чувствуя сосущую сердце досаду от сорвавшегося удачно начатого разговора, на который отважился, и повторить который осмелится едва ли, Виктор Петрович громко выругался.

Секретарша Эля, за четыре года работы Коваленко в Остроге не слышавшая от него матерного слова, захлопала накладными ресницами:

– Виктор Петрович, что с вами?!

В клетке на подоконнике затрещал крыльями голубой волнистый попугайчик.

– Чего решили? – понизив голос, спросил начальник РУ-БОПа.

– А хер его маму знает, – не обращая внимания на таращившуюся Элю, ответил Коваленко.

Попугайчик, изогнув шею, любовался на себе в крохотное зеркальце, прилаженное в клетке. Перья на головке его щеперились зубчатым веером. Молчанье воцарилось тягостное. Эля уткнулась в раскрытый канцелярский журнал, стала быстро писать красивым округлым почерком.

Порывисто распахнулась дверь прокурорского кабинета. Трель вышел в верхней одежде, с «дипломатом» в руке. С лицом, нацеленным на конкретное действие.

– Эльвира! – произнес он делово, игнорируя присутствие Коваленко. – Меня срочно вызывает прокурор области! В лучшем случае вернусь к концу рабочего дня!

Он энергично направился к выходу. Бегство Керенского в октябре семнадцатого из Зимнего дворца выглядело более мотивированным.

– Олег Андреевич! – Коваленко готов был ухватить прокурора за полу кожаного плаща. – А как же… кхм… вопрос с арестом!

– Ну кто в мое отсутствие исполняет обязанности? Решайте! – Трель сделал большие глаза.

В пятницу утром Маштаков заступил на суточное дежурство в опергруппе. К девяти вечера натруженные подошвы горели, в висках шумело, кончик языка свербел от переизбытка потреблённого никотина, а пустой желудок пел тоскливые песни.

Миха успел сгонять на квартирную кражу на «Текстильщик», на подломленный на комплексе гараж и ещё на фальшивку в магазин «Ассорти». Все заявки были глухие. Одни пустые хлопоты вышли… Трата нервов… Битьё ног… Документирование…

А вечер крайнего дня, пятницы, самого любимого в народе, только начинался. Градус жизни в злачных местах взмывал вверх по кривой изохоре… Или по изобаре? Маштакову в последних классах средней школы физика плохо давалась, физичка Прихожева, старая дева, напрочь отбила желание заниматься по ее предмету. А оно было! До сих пор вот мудреные термины в голове сидят. Лишённые какого-либо прикладного смысла в повседневной жизни.

– Слышь, Владимир Николаич, я слетаю в лавку? Голова с голодухи кружится, – Миха адреснулся к оперативному дежурному.

Майор милиции Медведев – спокойный как удав красивый русак в размышлении огладил пшеничные усы. Понимая, что живой человек нуждается временами в пище, он опасался даже ненадолго отпускать опера.

Пятница, она и в Африке – пятница. Мало сегодня дежурной смене не покажется. Сообщения о поступивших в медсанчасть с телесными Медведев по сложившейся практике отложил на утро. С утра пораньше поедет туда участковый, обработает.

Сколько там подоспело сообщений? Четыре? Пять!

Одно время практически каждую пятницу, когда милицейский народ предвкушал короткий отдых после тяжелой трудовой недели, случались убийства. И хорошо, если очевидные, с которыми к полуночи управлялись. «Глухари» понуждали к работе в выходные, в субботу, в воскресенье. Усталость и озлобление в людях накапливалась, добела накалялась обстановка в семьях, быт по всем швам трещал. К тому же за переработки не доплачивали!

В настоящее время СОГ работала по ДТП с трупом на улице Машиностроителей, на окраине города.

– С Машинки когда они еще вернутся! – вслух размышлял дежурный.

Водитель иномарки, сбившей девочку-подростка на пешеходном переходе, с места происшествия скрылся.

Маштаков был последним резервом оперативного дежурного по УВД.

Оголодавший Миха понимал, что если не сейчас, то никогда.

Знал, на какую басовую струну надавить.

– Владимир Николаич, ты сам-то похлебал горяченького? – спросил он с выразительной укоризной.

Майор, задрав голову, взглянул на висевшие под потолком круглые часы.

– Давай бегай, только поживее! – Медведев взял с пульта телефонную трубку. – Милиция. Слушаю вас внимательно.

Миха, не дожидаясь, когда дежурный получит новую вводную, которая может кардинально изменить его милостивое решение, на цыпочках широкими шагами, как герой диснеевского мультика, удалился. Подмигнул сидевшему за своим пультом в проходной комнатке перед стеклом в холл помдежу Грачёву.

Старший прапорщик Серёга Грачёв, здоровенный чертяга с нашлёпкой пластыря на мощном загривке, – последствие ножевого ранения, едва не стоившего ему жизни, – понимающе гоготнул в ответ.

В круглосуточном магазине «Луч», расположенном напротив непрезентабельного здания УВД, Маштаков купил упаковку быстрорастворимой вермишели «Доширак», сто пятьдесят граммов самой дешевой вареной колбасы, сочень и пачку «Балканской звезды». Ночь долгая!

Выходя из магазина, Миха посмотрел на окна милиции, все на этой стороне – аспидно-черные. Вспомнил как раньше, в бытность Птицына начальником РУБОПа, круглые сутки три окна «шестого» отдела полыхали, как прожекторы. Дабы бандиты думали, что «рубоповцы» никогда не спят, ночь-полночь поганку мутят против них.

«Одно из многих практических изобретений Львовича!»

В кабинете Миха вскипятил чайник, в эмалированной тарелке залил кипятком брикет спрессованных желтых вермишелин, выждал пару минут. Колбасу он порезал на чистом листе бумаги.

В кружку засыпал заварки, налил кипятку, накрыл старым комментированным уголовным кодексом, отжившим своё, «рэсэфэсэровским». Ел торопливо, когда чай отхлебывал, нёбо обжег.

Синтетическая, модная в отдельных кругах из-за дешевизны и кажущейся практичности вермишель «Доширак» в сочетании с вареной колбасой привнесли иллюзию сытости, заполнили желудок. С чаем Маштаков съел сочень, обнаружив в нем неожиданно большое количество творога.

Угадал как украл, секунда в секунду! Когда последний кусок кондитерского изделия запивал огненным чаем, по громкой связи пошла прямая трансляция:

– Оперуполномоченный Маштаков! Оперуполномоченный Маштаков! Срочно зайдите в дежурную часть! Оперуполномоченный…

Покурить на умиротворенный желудок не удалось. Облом-с…

Прихватив записную книжку, неотъемлемую принадлежность оперативного сотрудника милиции, проверив наличие ручки в кармане, Миха подошел к двери. Занеся руку над выключателем, обернулся, фиксируя внимание на выдернутой из розетки вилке электрочайника.

В глаза бросилась косо стоящая на подоконнике табличка из оргстекла на подставочке, по форме из тех, что в советские времена красовались на прилавках магазинов. Надпись на табличке носила информационный характер: «Уважаемый бандит! Вас сегодня разводит оперуполномоченный Рязанцев А. В.»

«Андрейка, бедолага, зараз в СИЗО парится!»

Не переставая морщиться, Маштаков запер дверь, подергал для верности за ручку и двинул вниз, в дежурку. Попутная мысль о том, что Рога тоже закрыли, испортившегося настроения не подняла.

В Маринино заявляли непонятный труп в бочке. Связь была отвратительной, звонила женщина, слезами и воем захлебывалась, путной информации получить у нее не удалось.

Маштаков прикинул: «Ни фига себе, Маринино! На самом практически краю района, в один конец – сорок километров…

Дождик моросит, темень, не меньше часа только туда протащимся…»

– Владимир Николаич, может прокуратуру стоит поднять, а?

Труп в бочке… Как князь Гвидон у Пушкина. Как он там оказался?

Съезжу, нет проблем, обнаружу криминал не ходи к гадалке…

Чего тогда? Хватит у тебя бензину, чтобы взад-вперёд в Маринино машину гонять?

Дежурный Медведев и сам всё понимал прекрасно, не первый год был замужем. Майор нашел график дежурства прокурорских. Выходило, что эту неделю дежурит Кораблёв, старший следователь. Миха не виделся с Сашей с той самой ругани на площади «Трехсотлетия», после дня розыска случившейся.

«Вот и пообщаемся заодно!»

Пообщаться не удалось, дома Кораблёва не было, мать не знала, где он, а рабочий телефон его откликнулся долгими гудками в никуда. Тогда дежурный позвонил заместителю прокурора Коваленко.

Тот сильно кашлял, голос был у него вялым, всегдашнего азарта и в помине не было.

– Ну раз так… ках-ках… съездите сами… Что я сделаю? Кх! А со следователем мы потом… кэх… ах… разберемся… Почему он в дежурство… к-кахм… пропадает!

Маштаков не удержался от злорадной мысли, за ускользавший хвостик ее поймал: «Пускай-пускай Саньку холку намылят хорошенько!»

– Там участкового местного подняли, вдвоем разрулите, – напутствовал дежурный.

Миха в компании с водителем Юрой «Бешеным» покатили на труп. Юре, вдавившему педаль газа в пол уже на Советской улице, опер сделал внушение, что особо торопиться не следует, товарищ покойник не оживет. Водила сверкнул шалым глазом, но скорость поубавил. Ещё Маштаков прикрутил громкость на магнитоле, из динамиков которой певица Натали ликующе блажила про смешную черепашку по имени Наташка.

По дороге Миха задремал, чего за ним в трезвом виде обычно не водилось. Встрепенулся на подъезде к деревне Маринино.

На околице милицейскую машину лаем встречала свора косматых здоровенных дворняг.

Происшествие выдалось бессмысленным по содержанию, невиданным Маштаковым ранее по форме и трагичным по сути.

В деревне жили-были мать-старуха с пьяницей сыном, не занимавшимся общественно-полезным трудом. Сынок вошел в штопор пятнадцатого августа и с того дня порол каждый день безбожно. Как только здоровья у него хватало? На дворе-то – конец ноября! Из дома он тащил все, что под руку попадалось, пропивал. С похмелья каялся, соглашался с мамкою, что надо завязывать срочно с пьянством, но чисто физически остановиться не мог. Не получалось никак. Чего только ни пробовали! По добровольному согласию он залезал в подпол, старуха из последних сил заставляла крышку лаза разными бытовыми тяжестями, чтобы не вылез оттуда непутевый. Но сынок, балбес тридцатипятилетний, Михин ровесник, одержимый желанием захмелиться, плеснуть на раскалившуюся каменку, расшатав, разобрал руками кирпичи, вылез помимо естественного лаза. И все сызнова закручивалось.

Наконец, сегодня в полдень он, в буквальном смысле слова подыхающий с угару, готовый за стакан черту душу продать, согласился на предложение старухи изолироваться от искуса в железной бочке на колесах, наподобие тех, в которых квасом раньше торговали. Бочка стояла на задах их усадьбы с незапамятных времен, наверняка краденая, в магазинах такие бочки сроду не продавались. Одевшись в телогрейку, запасшись куревом и водой в пластмассовой полторашке сынок залез в бочку как в батискаф, приготовившийся к погружению в Марианскую впадину.

Мать с соседом Тимофеичем закрутили крышку толстой проволокой. Было это в после обеда, в два часа что ли. Каждый час мать ходила проведывала сына, стучала по гулкому боку бочки, сынок откликался. – Выпустить просился, сердечный, – честно рассказывала милиционерам старуха. И в шесть часов при очередном обходе сынок не отозвался, сколько мать не барабанила палкой по железной бочке; из щели под крышкой тянуло почему-то гарью. А когда Тимофеич размотал проволоки и откинул крышку, оттуда чадный дым повалил. Тимофеич, заперхав, десантировался с бочки, приземлившись на хромую ногу. Добровольный узник железной бочки был мертв. Осмотр места происшествия Маштаков проводил впотьмах, в условиях «недостаточного искусственного освещения», как записал он в протоколе осмотра. Сельский участковый Акинфеев светил оперу фонариком. Порывшись в смрадном чреве бочки, Маштаков выудил оттуда дымившуюся телогрейку, в которой тлела вата. Опер бросил её на землю, участковый стал затаптывать телагу сапогами. – Все ясно, – сказал Миха. – Он замерзать начал и поджёг телогрейку, чтобы, значит, согреться. Башка у него ни хера не соображала после такого запоя… Мозгов в ней действующих не осталось! С августа месяца порол! Мама не горюй! Моросил противно микроскопическими капельками дождь. Мелкий, а ледяной, пакостный. Причем налетал он сбоку, резкими порывами. Под ногами хрустели сухие будылья, коротко хрупала помороженная трава. – Блин, вот погодка! – Маштаков укорачивал шею, в плечи втягивая, прятал уши в поднятом воротнике куртки. – Во угораздило. Закурив, он обрадовал участкового: – По ходу дела тебе, Олег, труп завтра по светлому вытаскивать придется… Не вытащим мы его в потемках… За чего тащить? Ни хрена не видать… Акинфеев, сам деревенский, неприхотливый и практичный, в этом году произведенный в офицеры, не спорил со старшим по званию. – Сделаем.

Участковый предложил Маштакову хлебнуть волшебной микстуры для профилактики ОРЗ и китайского гриппа, эпидемию которого по телику сулили в декабре месяце.

– А чего? Заедем ко мне! Жена не заругается!

Младший лейтенант жил с семьей на центральной усадьбе, в пяти километрах от Маринино.

Предложение было донельзя заманчивым, отказаться от него Маштаков смог, лишь мобилизовав всю свою волю.

– Времени, Олег, нет! В следующий раз – непременно!

Они зашли в дом. Мать, потерявшая сегодня сына, сидела на кухне, выложив морщинистые руки на коленки. Зеркало она успела завесить простыней. Глаза у неё были бесцветные и пустынные, губы – лиловые.

Обстановка в доме была нищенской, все, имевшее стоимость, по ходу дела было продано за самогон. На стене под стеклом висели старые фотографии, преимущественно армейские, на них солдаты в буденовках, с треугольниками в петлицах…

Маштаков в доходчивой форме разъяснил хозяйке как дальше будут разворачиваться события, а также причину, по которой сейчас они не могут извлечь тело из бочки. Женщина покладисто кивала.

Участковый, передавая оперу объяснения, которые отобрал, до приезда опергруппы, спросил:

– Чего теперь, Михаил Николаевич, тюрьма Матвевне светит? За алкаша этого?

В голосе Акинфеева неприкрытая озабоченность звучала.

– У тебя спички далеко? – Маштаков, сунувший в рот очередную сигаретку, хлопал себя по карманам.

Лейтенант в ковшиком сложенных ладонях поднес ему трепетный желтый огонек. Миха прикурил, затянулся на всю глубину, выпустил из ноздрей две струи белесого в темноте дыма.

– Тюрьма, говоришь? За чё тюрьма-то? В бочку он по своей воле залез, свидетель есть… Сосе-ед… Значитца, незаконного лишения свободы не будет. Если он угорел, то несчастный случай налицо… Вот если замерз, если от переохлаждения смерть наступила, тогда причинение смерти по неосторожности у бабки получается… До трёх лет… Неосторожное преступление… Кто за это старуху под семьдесят посадит?!

В управление Маштаков вернулся только к полуночи. Доложился дежурному, которого не вполне устроило то, что труп остался в бочке неосмотренным. А вдруг он изрезан вдоль и поперек?! При этом Медведев понимал, что опер всего лишь человек.

– Завтра… вернее, сегодня уже Акинфеев доработает материал. Дополнительный осмотр проведет, – получалось, вроде, Миха оправдывался. – Труп в морг отправит. Всё равно, это самое, раньше понедельника никто его не вскроет…

Судебно-медицинские эксперты выходили в свои законные выходные только по просьбам хороших знакомых. Или если их материально стимулировали.

Маштаков поднялся к себе в кабинет, врубил чайник. Отчаянно, как последнюю надежду на спасение. На выезде он продрог как цуцик. А самое главное – ноги… ноги промочил! Ботинки Миха так и не приобрел новые, денег в семейном бюджете не было, и перспектив на их чудесное появление не имелось.

Сызнова опер погряз в долгах… И у дяди Вади занял, и у Жоры Сметанюка… Даже у Тита – и у того стоху перехватил.

Миха потрогал рукой батарею, чуть теплее парного молока оказавшуюся.

«Если сейчас носки повесить, к утру, пожалуй, просохнут.

Только до утра этого еще набегаешься с вываленным на плечо языком!»

Чайник, в котором воды на треть всего было, зашумел быстро, крышка на нем брякнула. Маштаков залил единожды использованную заварку в кружке, накрыл комментированным уголовным кодексом с истрепанным переплетом. На обложке УК с неразличимым текстом коричневело множество окружностей одного диаметра.

В пятницу с утра Татьяна индифферентно объявила мужу, что поедет на выходные с девчонками к матери в Иваново. Сказала как о решённом, чтобы проинформировать, не более. Из числа доверенных лиц, с коими надлежит согласовывать семейные планы, Миха давно вышел.

– Когда вернетесь? – только и оставалось ему спросить.

– В воскресенье, на пол одиннадцатого, – сказала Татьяна. – Встретишь нас? Огурцов, наверное, привезем ведро, варенья дадут банки три…

– Без проблем, – легко пообещал Миха.

– Веди себя тут… н-нормально! – в голосе жены смешались язвительность с просительной интонацией.

Маштаков кивнул молча, взглянул на часы и заторопился.

Опаздывать на суточное дежурство при сегодняшнем ответственном от руководства ему было нельзя. Перед уходом из дома, одетый, только без обувки, осторожно прокрался в маленькую комнату к дочкам. Таня успела включить ночник на стене, чтобы просыпались потихоньку.

Маришка кулачком терла глаз. Просыпаться ей, когда за окном тьма кромешная, не хотелось. Она забавно надула губки.

Миха присел перед кроватью младшей дочки, потрепал ее по мягким волосикам.

– Значит, к бабушке поедешь, мышонок? – спросил он шепотом.

Дочь на секунду задумалась, соображая. Потом улыбнулась бесподобно.

– Да-а… А ты с нами поедешь? Снова не поедешь? Почему?!

– Я дежурю, мышонок… В следующий раз обязательно…

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Смотри, если чего пообещал, обманывать нельзя! – Маришка прижала к себе верного друга Микки-Мауса.

Маштаков прихлебывал из кружки горький горячий чай. Когда в рот попадали разбухшие чаинки (судимые говорят – нифеля), отплевывал их, с губ снимал. Прикидывал попутно, чем в субботу займется, свалив дежурство.

«Самое главное, в преддверии краткосрочной иллюзорной свободы не выпить с утра после суток!»

Миха знал доподлинно, что без стакана водки ему не уснуть, не успокоить возбужденные суточным стрессом мозги. Правда, у него имелся противовес бытовому пьянству. В четверг он купил последний, только что изданный в серии «Чёрная кошка» роман Данила Корецкого «Подставная фигура».

Из современных российских детективщиков Маштаков Корецкого в первую тройку ставил. В один уровень с мэтром Словиным, отдавшим розыску больше двух десятков лет, и с хватким петербуржцем Константиновым, которого, судя по приближенности к полицейской реальности, качественно консультировали практики. Всё это была первоклассная мужская проза. Крутая. У Корецкого, точнее – крутейшая!

Несмотря на крайне скептическое Михино отношение к суперменам различных мастей, в жизни ни разу живьём не встреченных, Корецкого он просто обожал. Все вещи его покупал, по несколько раз каждую перечитывал.

У Корецкого, милицейского полковника, доктора юридических наук, была стопудово верной главная идея, пронизывавшая все его романы.

«Победить преступность в России без государственной воли к тому невозможно!»

И ещё один тезис – «Преступник боится только силу!».

И-эх, пока свободная минутка выпала, надо было набить буханку, показать руководству результаты проведенных им оперативно-розыскных мероприятий по квартирной краже на улице Белинского, в микрорайоне «Красный Текстильщик». Воры, действовавшие наверняка по наводке, наказали хозяйку, лежавшую с ребёнком в стационаре, на пятьдесят тысяч. Используя имевшиеся в наличии каждого оперативника данные о проживающих на Белинского и на сопредельных с нею улицах лицах, ранее судимых, следовало написать несколько справок об их отработке на причастность к данному преступлению. Самое главное при этом было не угодить на недавно умершего или на сидящего в настоящее время.

Тогда – получишь от начальства пряников! Миха относился к милицейской туфте философски, как к осознанной необходимости.

Но для начала он решил составить четыре стула в рядок и полчасика полежать.

«Я вам, господа, не конь железный, чтобы без передыху пахать!»

Однако, обламывая радужные надежды опера, заверещал на подоконнике внутренний телефон. Чтобы до трубки дотянуться, Маштакову пришлось лечь животом на стол.

– Слушаю, – тон его был скорбным.

– Две минуты тебе на сборы даю! – голос дежурного клокотал в мембране. – В «Радуге» – грабеж, а может и разбой получится… С ножом! Девку пьяную обули! Куртку взяли, сумочку, цацки! Барменша на тревожную кнопку нажала, охрана – молодцы – рядом оказалась! Короче, злодея повязали! Шевелись, шевелись, Николаич! Шесть – ноль нынче проигрываем!

Дежурной части в положительное сальдо шли исключительно преступления, раскрытые по горячим следам. Каждое такое по области было на счет. За тяжкое преступление, поднятое по дежурству, отличившиеся поощрялись мелкими, но реальными суммами. По две, по три сотни рублей!

«На раскрытое сразу не придется гробить время потом!»

Во главе следственно-оперативной группы, учитывая важность текущего момента, выехал ответственный от руководства городского УВД – начальник милиции общественной безопасности Коробов. Самолично! Лейб-гвардейского роста, экстерьером один в один напоминавший михалковского дядю Степу-милиционера, Коробов грубо прикрикнул на заставившего себя ждать около «буханки» дежурной части эксперта ЭКО Николаева.

– Уснул, что ли, в своём кутке?!

Эксперт сверкнул жёлтым рысьим глазом, но огрызнуться не посмел. Хотя упрек однозначно несправедливым был. Для сна эксперт во время дежурства и десяти минут не смог бы урвать.

Работы у него – выше крыши, всё время у дежурной части очередь на эксперта.

Маштаков с начальником МОБ испытывали друг к другу одинаково «нежные» чувства. Коробов отчётливо помнил прокурорское прошлое опера. В девяносто третьем году их общение по одному скользкому материалу для Коробова, тогда замнача службы участковых, едва не закончилось плачевно. Отделался он тогда неслабой дисциплинаркой. Неполным служебным!

Хотя надо сказать, что напрасно затаил он злобу на Миху. Тот просто выполнял свою работу, хм… Маштаков, в свою очередь, держал Коробова за неисправимого рвача и жополиза.

«Нормальные люди в тридцать четыре года подполковниками не становятся!»

Сменился Маштаков с суток сравнительно вовремя. В десять уже дома был, щи поставил на плиту разогреваться. Зажёг колонку, в ванную пустил горячую воду. Вяло прикидывал, чему лучше отдать предпочтение. Поесть или вымыться сперва?

…Грабеж в «Радуге» они раскрыли. По дежурным суткам! Хотя грабежик был с сильным душком. Одну профуру обобрал недавний хахаль. Неоднократно ранее судимый. По пьянке вгорячах девка написала заявление в милицию, блажила, что сроду не простит такого паскудства и назад забирать заявление не будет ни за что.

– Пусть, козлина, снова сидит!

В прежние времена такой материал отдали бы зональному оперативнику для дополнительной проверки. Никогда бы по дежурству, впопыхах возбуждать не стали! За десять суток, отмеренных законом уголовно-процессуальным, разобрались бы.

В двенадцати аналогичных случаях из дюжины потерпевшие, проспавшись, уже на утро шли на понятную.

«Да вы чё меня путаете! Я ж бухая была… в лом! Претензий никаких к своему сожителю не имею, дело закрываю!»

Но сейчас, в конце девяностых такие стремные материалы возбуждались немедленно. Самое главное, что с лицом! В сводку можно смело забивать: «раскрыто… подозреваемый задержан в порядке ст.122 УПК РСФСР» Публичные заверения первых лиц МВД в том, что за раскрываемость на современном этапе развития демократического общества спросу не будет, были насквозь лживы. Других реальных критериев оценки работы правоохранительных органов в России не придумано.

Утверждения Министра о том, что теперь работа милиции будет оцениваться по степени доверия граждан к органам, ментами с земли, в том числе и руководством, серьезно не воспринимались.

В чём, извините, предлагается измерять это пресловутое доверие? В килограммах? В декалитрах?! По количеству благодарственных писем на душу одного участкового или опера?

Сам Министр, сыщик, отдавший двадцать лет жизни оперативной работе, долгое время возглавлявший легендарный шестой отдел МУРа по борьбе с бандитизмом и оргпреступностью, не мог не понимать эфемерности своих программных заявлений. Делать которые его вынуждали пристрастия правящей политической элиты.

«Ладно, возбудили и возбудили! Не моя забота! Следователь пусть теперь репу чешет за судебную перспективу!» – Миха определился, что сначала прогреет задубевшие кости в горячей ванной, а потом уже щец зеленых порубает. «И в койку с книжкой завалюсь!» Все встретившиеся на пути злачные места Маштаков миновал стоически. Даже пару бутылок светлого пива себе не позволил. Распаренный и сытый Миха и двадцати страниц не одолел. В тридцать четыре после бессонной ночи не очень погарцуешь! Хотя новый роман Корецкого с самого начала захватил. Классик современного отечественного детектива не подкачал и на этот раз. Мелкий рэкетир, шестерка, нашел на месте взрыва автомашины шпионское супер-оружие, «стрелку», изготовленную в виде дорогой ручки, стреляющей смертельными жалами, полностью потом самоуничтожающимися в теле жертвы… Смерть по всем признакам полностью обставлялась под ненасильственную, под внезапный сердечный приступ. Под инфаркт миокарда! Силу своей нечаянной находки шестерка познал случайно, убив собеседника-коммерсанта. Поняв в чем дело, ошалел от внезапно открывшихся перспектив козырного киллерства… Во сне Миха тыкал в кромешно-черно-чернильное разверстое нутро бочки черенком лопаты. Попадал в пугающе мягкое. Так и сяк кубатурил с дежурным, как же вытащить мертвяка из ёмкости наружу. Просунув длинный черенок вглубь емкости, Маштаков обнаружил еще один труп. «Страус Нанду!» В этот момент его разбудила бесконечная тревожная рулада телефонного звонка. Очнувшись в полных непонятках: «При чем здесь страус», Миха сразу почувствовал резь в мочевом пузыре, напрягшемся до предельного состояния, до звона практически. Босиком прошлепал он в коридор, схватил трубку. – Слушаю вас! Сам при этом приплясывал от нетерпимой рези. Клапан готов был отвориться самопроизвольно. – Михал Николаич, как поживаешь? – знакомый голос абонента на другом конце провода был благостен. Это могло означать только одно.

– Минуту подожди, Саш! – Маштаков уложил трубку на полочке под зеркалом, тесня массажную расческу и тюбики губной помады.

Вернувшись из туалета, взял трубку.

– У аппарата.

Участь его на ближайшее время, похоже, была предрешена. Кисмет![142]

Университетский друг Саша Веткин, с которым начинали в прокуратуре, в свой законный выходной день отдыхал культурно. И по всему, остро нуждался в квалифицированном партнере.

– Я это самое, Саш, не при деньгах сейчас, – Маштаков сделал символическую попытку отмазаться.

– Не проблема, дядь Миш!

Русский человек Веткин Александр Николаевич искренне был готов приобщать приятеля к культурному отдыху в качестве экскурсанта-нахлебника, сам же намеревался выступить дипломированным гидом.

«Чего дома делать? Одному. Посидим у Саши, поболтаем. Музыку хорошую послушаем. Напиваться не будем», – Маштаков делал вид, что верит в свои мысленные обязательства.

Мысленные и в тоже время немыслимые.

Саша Веткин в Острожской межрайпрокуратуре на данном этапе её развития был самым старослужащим ветераном. В этом году, с учётом трёх лет срочной службы в Военно-морском флоте и пяти – обучения в университете, выслужил право на минимальную прокурорскую пенсию. Двадцать годков у него на круг получилось.

В свое время в начале девяностых, сразу после развала СССР, прокуратура оказалась в глубоководной заднице. Даже из выпускников ВУЗов никто в прокуратуру не стремился, не говоря уже о юристах со стажем практической работы. Зарплата прокурорская была мизерной, выплачивали ее нерегулярно, льгот вообще никаких не имелось. Работали в прокуратуре, как и в народном хозяйстве, до шестидесяти лет. Однако вновь назначенный Генпрокурор Степанков Валентин Сергеевич, несмотря на свою небывалую для руководителя такого уровня молодость, немедленно после своего вступления в должность предпринял экстренные меры для исправления ситуации.

До сих пор вся прокуратура ему благодарна!

Среди многих в десятку попавших кадровых ходов Степанков придумал, что дневное обучение в ВУЗе, после которого молодой специалист сразу пришел на работу в органы прокуратуры, полностью шло в зачет при исчислении специальной выслуги. А это целых пять лет! Четверть от необходимых двадцати!

В считанные месяцы все вакантные должности в районных прокуратурах оказались укомплектованными. Причем молодежь пришла после дневных отделений, где образование дается на уровень качественней, чем заочникам.

Но такая лафа с зачетом пяти лет учебы распространялась только на тех, кто устроился в органы прокуратуры в самое тяжелое для системы время, до лета 1992 года.

Для пришедших позднее в выслугу засчитывалась только половина срока обучения.

Маштакову, останься он в прокуратуре, тоже пенсия не за горами маячила. Но жизнь, она сослагательного наклонения не признаёт. Обратная дорога в прокуратуру Михе закрыта наглухо.

Все знающие Маштакова единодушно сходились на том, что как работник он незаурядный, а временами даже талантливый, но ведь пьющий, стервец, а потому – абсолютно непредсказуемый.

Тогда как система правоохранительных органов нуждается в стабильности.

Саша Веткин, старший помощник Острожского прокурора, советник юстиции, в последние годы тоже заметно преуспел на алкогольном фронте.

Наконец понял он радость осознанного похмелья, очертя голову мог гулять по два-три дня кряду. Потом, правда, на разные сроки (до ста дней!) уходил в завязку. «В Тибет», как говорил один его жлоб-псевдодруг, зная любовь Веткина к восточной культуре.

Бывший прокурор города Данилов Сашу ценил за светлую голову и порядочность. Классный чин ему пробил, выше установленного потолка. Старпом-то – должность «майорская», а Веткину в порядке поощрения «подполковника» присвоили, по прокурорской «Табели о рангах» – советника юстиции. При этом Веткин в силу собственной инертности отказывался идти на повышение. По характеру он похож был на героя русской народной сказки Емелю, тоже не любил с печи слезать. С годами начальство махнуло на него рукой, он перестал глубоко пахать, искал лёгкие пути решения поставленных задач. Не надоело ему пока только гособвинение в суде поддерживать. Учитывая бесценный опыт, язык подвешенный и завидную логику, Веткина посылали в самые сложные дела, против самых зубастых адвокатов биться выставляли. То, что авторитету Клычу по «двести двадцать восьмой» за сбыт наркотиков судья Белецкая дала все-таки реально, пусть и ниже низшего, во многом таки Сашина заслуга. Процентов на тридцать верных! Ни одна собака в Остроге не тявкнет, что старший помощник прокурора Веткин может взять. Подкатывать к нему бесполезно. С женою Саша лет пять как развелся, алименты на дочь платит. Потом сожительницу подыскал, гинеколога Кржеминскую Веру Ипполитовну. Маштаков, подвыпив, не раз приятеля предупреждал, что этот его мезальянс со специалистом по нижним дыркам добром не кончится. – Брат, эта тигровая акула схавает тебя с верхней одеждой вместе! С капюшоном! Все полтора года, пока Веткин жил во грехе с гремучей сожительницей, Миха был объявлен в их квартире персоной нон грата. Наконец, Веткин прозрел. Вере Ипполитовне, всерьёз вознамерившейся заставить его ходить каждый день в костюме с галстуком, добиться улучшения жилищных условий и встать в резерв на должность заместителя прокурора, было указано на входную дверь. Причём склонный к рефлексии Саша долго потом переживал за свой демарш. Не везло ему на баб в этой грешной одноразовой жизни. Последние шесть месяцев Веткин обитал в однушке улучшенной планировки на Строителей. На холостяцком деле Саша возлюбил кулинарные телепередачи. В качестве прямого руководства для действия. Ни одного «Смака» с Макаревичем в главной роли не пропускал. Миха не поддерживал приятеля в поклонении перед кумиром семидесятых, давно сошедшим в тираж, променявшим творчество на кулинарные эксперименты.

Сегодня Веткин пребывал с заслуженного похмелья; утром он поправился, поэтому фундаментального блюда типа какого-нибудь гуся, в яблоках запеченного, не осилил. Но свинину в фольге в духовке запёк, ароматную, с хитрыми специями. И о гарнире позаботился, картошки кругляшами сварил.

Маштаков, когда ему Саша дверь настежь радушно распахнул, от одурманивающего запаха зажмурился и головой затряс.

А при виде холодных закусок – бочковой вилковой капусты, солёных огурцов пупыристых темно-зелёного окраса, тяжёлых с виду соленых же помидоров со съёжившейся кожицей, открывающей мясистые бока, Миха практически дара речи лишился.

В природе не существует доводов, чтобы не выпить русскому человеку под такую закусь.

Из холодильника, из морозилки по-антарктически промерзшей, хозяин извлек бутылку «Шуйской» водки. Внимательный Маштаков углядел в пустынной камере морозилки донышко ещё одной поллитровки.

«Грамотно! Одной банкой тут никак не обойдешься!»

Миха ёжился с холода, крепко потирал красные ладони.

Веткин разлил в соответствии со срезом рюмок. Чокнулись мужики бережно, чтобы много не расплескать.

– Со свиданьицем!

Выпили грамотно, с достоинством. Иного ожидать было бы противоестественным, оба давно за профессиональные клубы выступали. Водка, настывшая в морозилке, имела консистенцию желатина и напрочь лишена была сопутствующего сивушного духа.

Маштакова в пять секунд проняло, отдохнул он после суточного дежурства недостаточно, за четыре часа разве восстановишься!

Саша, крякнув азартно, огладил окладистую бородку, в которой он вкупе с усами ходил последнее время. Исконный богатырь Микула Селянинович – саженного роста, плечистый, голубоглазый, русобородый…

Через промежуток малый, символический, во время которого друзья и парой фраз смысловых переброситься не успели, повторили. У Веткина, поддающего на старые дрожжи, глаза стали косить, а лицевые мышцы заметно ослабли.

– Саш, ты, это самое, не гони гусей! Вырубишься, чего мне одному прикажешь делать? – предупредил Миха, умиротворенный проглоченный водкой, разогревшийся изнутри.

– Дядь Миш, ситуация контролируется! Я теперь буду – по половинке…

– В честь чего гуляешь? – Маштаков осторожно, чтобы не обкапаться, прокусил сочный бок соленому сеньору помидору.

– Энергии набираюсь! Поиздержался я, дядь Миш!

– Чё, прямо из водки черпаешь?

– А то! И нечего подкалывать, водка есть концентрат энергии! Выпил – и горы готов сравнять, сибирские реки вспять на Север завернуть. А трезвый сидишь как вареный… Одно и то же, тьфу!

– Ты вроде в завязке был? Пошто развязался?

Саша переморщился, это последнее выражение Михино его покоробило.

– Зачэм так скажэш, ара, да?! Развязался! Просто установленный мною временной период трезвости прошел…

– Интересно, это самое, велик ли был период сей? – Маштаков встал, отошел к подоконнику, поднявшись на носках, открыл форточку и закурил.

– Опять ты курить! – не переносивший табачного дыма Веткин заерзал на табуретке.

В качестве пепельницы, в его хозяйстве принципиально отсутствовавшей, он выставил на подоконник чайную чашку с отбитой ручкой.

– Знаешь, я на этой неделе прочитал в «Аргументах»… – Саша разлил по рюмкам (себе поменьше, но не половинку). – Американцы любят сравнивать алкоголизм с астмой!

Течение болезни можно при желании приглушить, но полностью вылечить нельзя… Рецидив неизбежен!

– Ты себя в алкоголики записал? – Благостный Миха поднял рюмку, глазами тарелки окинув, определился, что зажует вилковой капустой.

– А чего? Семь лет я употребляю активно… Когда повелось у нас в прокуратуре пьянство? С лета девяносто второго! Так?! Зарплату добавили нам тогда, демократия в стране началась, вино разное появилось кругом… Первые пять лет употребления позади, «медовый месяц» алкоголизма давно уже пройден… Тогда все просто казалось, сквозь призму граненого стакана…

– А посему выпьем! – Маштаков стукнул рюмкой в Сашину стеклянную посудинку.

Возражений со стороны Веткина не поступило. В третий раз синхронно вздрогнув, приятели налегли на горячее. Хозяин гостя разносолами потчевал, куски получше подсовывал. Миха, впрочем, и в мыслях не держал отказываться, рубал так, что за ушами у него пищало.

– Как тебе свининка? А?! Где тебя ещё такими разносолами накормят? – набивался на похвалы Саша.

– Как говаривал писатель Гауф – «Можно даже проглотить язык»[143]!

– То-то! Ну кушай! Кушай!

– По такой погоде надо есть мя-асо!

Стержень разговора под сороковым градусом «Шуйской столетней» на частные темы разбился. На повестку дня были вынесены только общие вопросы, обоих за нутро корябающие.

Про подоплеку ареста Андрейки Рязанцева Веткин, оказывается, и не знал, только слышал, что такое случилось. А что и почем – не ведал. Миха, снова задымив, принялся азартно, в лицах, не скупясь на ненормативную лексику рассказывать историю с выходом из-за печки.

«Дело было в степях Херсонщины! Наш отряд сражался с большевиками!»[144]

Веткин слушал для выпившего, а потому взведённого изнутри человека достаточно внимательно. Только Михины отвлечения в сторону, до которых тот был охоч, пресекал в корне.

– Дядь Миш, ты мне про это десять раз рассказывал!

Когда Маштаков закруглил сюжет хлесткой матерной фразой, Саша покачал головой:

– Да-а-а, сроду раньше по таким статьям милиционеров не сажали! Тем более опера, офицера! И за кого, спрашивается? За Рога?! Это ж профессиональный преступник! Гангстер!

– Мафия, ети ее в форсунку!

– Ну что-о могу сказать… У меня только одно объяснение случившемуся. Новый прокурор не разобрался в ситуации в городе. Пытается… э-э-э… поставить себя перед милицией. Показать кто в доме хозяин… Что перед законом все как бы равны, – загибая пальцы, Веткин пытался объяснить поступки своего руководителя.

Получалось, что он отмазывает Треля, причем достаточно неубедительно.

Маштаков осклабился злорадно:

– Саша, карась ты, идеалист! В этой самой, как его… в сметане зажаренный! Во всем он прекрасно разобрался! С первых дней! Это засланный казачок! Экземпляр нами с тобой доселе невиданный. «Прокурорус коррумпилиус»!

– Ну ты знаешь мои принципы, я о людях всегда хорошо думаю… – Веткин взял с плиты кастрюлю, наклонив ее, перекатил в блюдо на столе несколько рассыпчатых картофелин.

– А надо объективно думать! Те сколько годков, друг мой лепший? Семнадцать или сороковник скоро сравняется?! – Миха сузил глаза.

– Чего ты на меня-то наезжаешь? Я, что ли, Трель тебе? Как ты сказал? «Коррумпирус» я тебе, что ли?!

– Да ла-адно, Сань, не серчай на меня! – Маштаков обнял приятеля за литое плечо, припал к нему. – С кем мне поговорить по душам как не с тобой? С Кораблёвым пытался на эту тему потележить… Ты знаешь, не получилось, выскользнул он, как уж между вилами… Как он обернулся! Чё с ним такое?!

– Замом захотелось ему стать, вот чего такое! – Веткин взял в руки бутылку, в которой содержимого оставалось меньше трети, свернул пробку.

– Во как! Вот где, оказывается, собака порылась! А мне он, гад, не подтвердил на прямой вопрос за свое «замство»… во-о-о!

– Далеко пойдет Санёк, если не споткнется! – Веткин в обе рюмки налил по золотистый ободок. – Ну давай, прошла пора вступлений и прелюдий!

– Постой, Сань, постой! А Петровича тогда куда девают? Или второго «зама» вводят? – Миха будто забыл, что в кадровых пертурбациях прокуратуры он давно как бы посторонний.

– Петрович в область уходит… В УСО[145], старшим прокурором отдела… Не знаю уж как сие расценивать? Повышение? Понижение?! Ну давай, не морозь… Успеем еще побазарить…

Веткин проглотил злое содержимое стеклянной посудинки, помотал головой, глаза выпучив. В спутанной бороде его желтел застрявший кусочек капусты.

Маштаков последовал его примеру. После принятого оперу сделалось совсем жарко, даже испарина пробила. Через голову стащил он с себя кофту, остался в линялой десантной майке. С левого плеча его скалилась наколотая в армии синяя картинка.

Оборотень – полуволк, получеловек. Осью симметрии между двумя личинами служил обоюдоострый кинжал с четко прорисованным кровостоком.

«Человек человеку – волк!» – гласила стилизованная надпись под татуировкой.

Приятели закусывали какое-то время молча. Саша Веткин яростно дробил зубами пустотелую трубчатую кость, высасывал из нее мозг.

А Миха, распаленный сорокоградусной и уже воспринимающий происходящее неадекватно, заводил себя.

«Бежит Коваленко из Острога, как крыса! Корабль еще, это самое, не тонет, а он драпает уже, торопится! Втянул меня в блудную, провокатор рыжий, и бежит! А где видеозапись, Виктор Петрович, с тайной вечери Треля с Клычом? Да ты не слил ли меня, случаем, рыжая морда, Трелю? Че делать-то теперь?

Чего-то надо делать?! Смотреть, что ли, как они банкуют?! Нашему руководству они не по зубам! Не-е-е! Пальцем никто не шевельнет! А Птицын если? Не зна-аю… К «фээсбэшникам» разве бежать за защитой? Ха, кто я им такой есть?! Объект для вербовки, не больше!»

Маштаков балансировал на тончайшей грани того состояния опьянения, когда теряется контроль за языком. Когда он в поганую метлу превращается. В соответствии с тем, как утрачивается количественный контроль за вливаемым в организм алкоголем. Язык у Михи свербел нестерпимо. Опер физиологически чувствовал, как сейчас из него потоком хлынут наружу секреты секретные.

Но Саша нечаянно сбил его с замысла. Саша принес в кухню двухкассетный черный «Панасоник». В дверях он стукнул его пластмассовым корпусом об косяк, внимания, впрочем, такой невзрачной мелочи не придал. Одной рукой Веткин прижимал к животу груду компакт-кассет, – в коробочках и просто так.

Утвердив магнитофон на столе, он врубил старого доброго Розенбаума. Альбом восемьдесят первого года, «Памяти Аркадия Северного»…

Прокурору области

государственному советнику юстиции

3 класса

Еремееву В. И.

от заместителя Острожского

межрайонного прокурора

младшего советника юстиции

Коваленко В. П.

РАПОРТ

С предложением о переводе меня на должность старшего прокурора отдела по поддержанию государственного

обвинения прокуратуры области согласен.

17.12.99 г. Подпись

Председателю Острожского

городского суда

Холкину С. С.

Начальнику учреждения

ИК-1

полковнику вн. службы

Баландину С. А.

20.12.99 г. 2347–99

Направляется для рассмотрения уголовное дело №

2347 по обвинению РЯЗАНЦЕВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА в совершении преступления, предусмотренного п. «а» ч. 3

ст. 286 УК РФ.

Обвиняемый Рязанцев содержится под стражей и перечисляется за судом.

Уголовное дело прошу назначить с участием проку-

рора.

Приложение: УД № 2347 в 1 томе.

И.о. заместителя

Острожского межрайонного прокурора

юрист 1 класса А. М. Кораблёв

В Острожский городской суд

Истец: Маштакова Татьяна

Валерьевна, проживающая:

г. Острог, ул. Металлистов,

дом 19, кв. 11

Ответчик: Маштаков Михаил

Николаевич, проживающий:

г. Острог, ул. Металлистов,

дом 19, кв. 11

ИСКОВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ «О расторжении брака»

С ответчиком я состою в зарегистрированном браке с 15.02.1986 г. От брака мы имеем двоих несовершеннолетних детей – дочерей Маштакову Дарью Михайловну, 1987 г.р. и Маштакову Марину Михайловну, 1994 г.р.

Совместная жизнь у нас ответчиком не сложилась в связи с разными взглядами на жизнь, злоупотреблением со стороны мужа спиртными напитками и его неспособностью содержать семью материально.

Попытки сохранить семью, предпринимаемые с моей стороны в течение нескольких лет, никакого результата не имеют.

Считаю, что дальнейшая совместная жизнь и сохранение семьи невозможны. Спора о разделе имущества, являющегося нашей совместной собственностью, надеюсь, не будет.

В соответствии со ст. 33, 67 КоБС РФ:

П Р О Ш У:

Расторгнуть брак между мной и ответчиком Маштаковым М. Н., зарегистрированный 15.02.1986 г. в Загсе г. Иваново, актовая запись № 291, а также вынести решение о начислении с ответчика алиментов на содержание дочерей.

Приложение:

1. Свидетельство о заключении брака.

2. Свидетельство о рождении Маштаковой Д. М.

3. Свидетельство о рождении Маштаковой М. М.

4. Квитанция об уплате госпошлины.

5. Копия искового заявления.

27.10.99 г. Маштакова Т. В.