Helen Monks Takhar

Precious You

Поколение снежинок — неформальный, уничижительный термин для обозначения поколения, взросление которого пришлось на начало XXI века. Считается, что они менее стойки и более уязвимы, чем предыдущее поколение.

Collins English Dictionary.

Copyright © HarperCollins Publishers

Шестью неделями ранее

В тот вечер я зашла домой после спортзала и заново, твоими глазами, посмотрела на квартиру. Окинула свежим взглядом каждый уголок, каждую мелочь. Когда-то мы собирались ее выгодно продать, и я попросила старого приятеля из «Ивнинг стандарт» написать заметку. И вот в разделе «Интерьеры и недвижимость» появилась статья под названием «Стиль будущего». Подзаголовок уточнял: «Смело и современно: как начинающая писательница Кэтрин Росс преобразила обычную лондонскую квартиру». Дальше автор рассказывал о моих дизайнерских находках: в гостиной был встроен книжный стеллаж во всю стену, под потолком красовались декоративные полочки, вместо банальных обоев в спальне я использовала краску пастельных тонов и большие разноцветные круги в стиле Дэмьена Херста [3] в качестве яркого акцента над кроватью. После выхода статьи я почувствовала себя по-настоящему успешной. Словно я окончательно выросла и мамина ферма осталась в далеком прошлом. Я больше не была безвестной провинциалкой. Я превратилась в стильную и современную женщину. Многого добилась. Мне подражают, со мной хотят дружить. Сейчас и вспоминать странно: неужели я правда так думала?

Кстати, стильный ремонт мы смогли себе позволить лишь благодаря деньгам Иэна — он сдавал расчетливо купленную в девяностых квартиру в Холлоуэе. Приятель писал: «Романы Кэтрин скоро появятся на полках», и на тот момент это было почти правдой. Я отправила отрывок из последней рукописи трем издателям, отказал только один, а двое попросили прислать полный текст. Иэн тем временем тоже процветал, был ведущим автором в нескольких рекламных агентствах, попал в команду сценаристов нового телесериала. Казалось, Лондон почти у наших ног. Мы оба приехали из провинции и всего добились, даже не имея за плечами престижного образования. Друзья, тогда еще многочисленные, подогревали уверенность.

Мы строили планы: мою квартиру продадим за хорошую цену и переедем в Хайбери — там можно себе позволить целых четыре спальни, но без отделки. Ремонтировать будем постепенно, на деньги Иэна за аренду квартиры. Иэну тогда было около тридцати пяти, мне — всего двадцать шесть. Мы были очень счастливы, правда, счастья своего не понимали.

— Ну, как прошло? — прокричал из кухни Иэн. — Я думал, ты позвонишь — расскажешь.

Как тебе известно, мы жили вдвоем с Иэном. К моменту нашей с тобой встречи — уже двадцать лет. Мы с ним через многое прошли вместе: переживали трудности, делили счастливые моменты. Казалось, срослись, стали одним целым. По-моему, далеко не каждая женщина смогла бы принять Иэна и его образ жизни, равно как и не каждый мужчина смог бы терпеть меня. Взять даже отношение к детям: я сразу заявила, что рожать не буду никогда. И только Иэну смогла признаться — почему. Дело в том, что меня растили строго, если не сказать жестоко, и я не видела смысла заводить ребенка, чтобы потом его мучить. Я слишком боялась повторить историю матери. Иэн и сам не был в восторге от родительства — пришлось бы возвращаться домой в шесть и меньше пить. Мы и дети — странное сочетание. Это были бы уже не мы. Поэтому договорились с самого начала: жить и творить в свое удовольствие, а размножение оставить для обывателей.

— Привет, красотка!

— Привет-привет.

Иэн что-то жарил на сковороде, и я поцеловала его во влажную от пара щеку.

Мы оба мало изменились со времен фотографии в «Ивнинг стандарт». За собой я всегда следила. Совершала ежедневные пробежки. Ходила в спортзал. Да что там ходила, всю дорогу до него — бегом. В спортивных штанах появлялась исключительно на тренировке. Привыкла к вниманию мужчин и только совсем недавно стала ощущать себя невидимой. Незадолго до болезни. В один прекрасный день добежала до фитнес-клуба, не отшив по дороге ни одного водителя. Теперь можно беспрепятственно пробежать всю дорогу до Грин Лейнс. Никто больше не сигналит. Словно дожив до определенного возраста, я оказалась в шапке-невидимке. Сперва я вздохнула с облегчением — хоть побегаю спокойно. Ведь я не из тех женщин, которые боятся стареть! К тому же стареть мне пока рановато… Или нет?

За пару недель до нашей встречи я провела эксперимент: выудила из шкафа коротенькие шорты, которые носила, когда мне было чуть за тридцать. По пути в спортзал все ждала, что мужчины будут присвистывать вслед — но нет. Видимо, свистящие и сигналящие мужики умеют определять возраст женщины, лишь взглянув издалека на ее икры. По каким, интересно, признакам? Чем мои ноги им не понравились? Стыдно сказать, но меня это задело. Вот уж не думала, что опущусь до подобной банальности.

— Спрашиваешь, как прошло…

Я не знала, как преподнести Иэну сегодняшнюю историю, и потому тянула время. Хотелось, конечно, рассказать о тебе и поделиться опасениями. Вот только не сочтет ли он это манией преследования? В любом случае, я должна была с ним поговорить. Ведь он был моим лучшим другом. А с некоторых пор — и единственным.

Вскоре после выхода статьи в «Ивнинг стандарт» удача от нас с Иэном отвернулась. Почти завоеванный нами Лондон вдруг стал враждебным. Сериал заглох, так и не начавшись. Один-единственный пилотный выпуск вышел в полночь. Я отчаянно пыталась сказать свое слово в литературе и предлагала издателям второй роман. Его отвергли два агентства подряд, а идей для новой книги не было.

— Я жду-у, — протянул Иэн, а сам уже откручивал крышечку и с бульканьем разливал по бокалам красное вино из коробки.

После провала сериала Иэн оказался никому не нужен. Ему минуло сорок, и он стал персоной нон грата, причем совершенно незаслуженно. Пришлось перебиваться мелкими заказами. Уверенности у нас заметно поубавилось. Я уже десять лет была главным редактором «Руководителя» и получала неплохую зарплату, однако четырехкомнатные квартиры подорожали до четырехсот тысяч, а потом до четырехсот пятидесяти… После семисот мы перестали просматривать объявления. Повысили аренду на квартиру Иэна и остались жить в моей до лучших времен. Когда я встретилась с тобой, мы еще надеялись, что недвижимость резко подешевеет.

— Ну что тебе сказать? «Наступила новая глава в жизни журнала», — процитировала я Джемму (она так и написала в общей рассылке, причем заглавными буквами).

Я задержалась взглядом на старом постере, который вот уже пять лет зловеще темнел в коридоре. Из-за него-то мы и застряли в моей «студенческой» квартирке.

Постер фильма.

Неснятого фильма Иэна.

Неснятого фильма Иэна, который должен был ознаменовать начало новой главы в нашей жизни. Иэн, наверное, рассказывал тебе о нем. А я хочу поведать свою версию сей печальной истории. С самого начала.

Когда мне было девять лет, мой папа умер. Маму это возмутило до глубины души, и она с детства внушала мне, что на мужчин ни в чем нельзя положиться — надо рассчитывать только на собственные силы. «Нечего ждать принца на белом коне! Никто не поможет», — твердила она. Впрочем, о принцах я и не мечтала. А мечтала стать писательницей. Я всегда что-нибудь писала, наверное, в том и заключалось мое единственное спасение. И вот, когда мне перевалило за тридцать, — желание пропало. Я совсем не могла писать. Первый мой роман не напечатали, и я возлагала надежды на второй. Когда и его отвергли, я впала в отчаяние. О новой книге и думать не могла, слишком боялась разочарования.

К тому же я больше не знала, о чем писать. Начинала и всякий раз останавливалась. Не хватало веры в себя. В двадцать лет я не сомневалась: мои идеи прекрасны и обязательно найдут благодарного читателя. Совсем как ты сейчас… Ты ведь уверена, что все просто обязаны ловить каждое твое слово? То, что я перестала писать для себя, вероятно, стало первым признаком приближения серой мути. Моя творческая жизнь заглохла, а вот Иэн еще делал отчаянные попытки удержаться на плаву. Тут-то ему и подвернулся случай выступить в роли принца на белом коне и позаботиться о моем будущем.

Он решил снять фильм по собственному сценарию и предложил мне и всем друзьям, кто пожелает, вложить в него деньги. Мы с радостью согласились и стали исполнительными продюсерами. В возрасте под сорок человек хоронит юношеские мечты, и ему необходимо на что-то надеяться. Вот мы и доверились Иэну. Даже не потому, что считали его прекрасным сценаристом (надо признать, некоторые и вовсе не считали). Просто надеялись на чудо: вдруг мечты все-таки сбудутся и мы избежим унылой старости?

Сначала мы вложили в фильм все, что откладывалось на покупку четырехкомнатной квартиры, — оказалось недостаточно. Тогда я взяла кредит под залог Мэнор-Хаус и добавила Иэна в поручители, чтобы выжать побольше денег из банка. И все еще свято верила — это лишь мелкие неприятности на пути к блестящему будущему. Фильм получился плохой (что бы ты ни плела, дабы польстить Иэну). Ужасный. Он никого не спас. Провалился с треском, и более того, стоил нам многих друзей — тех, кто поверил в незаурядный талант Иэна и понадеялся на пожизненные дивиденды. Иэн извинялся, извинялся и извинялся, хотя, если разобраться, он ни в чем не виноват. В конце концов, Иэн ничего не обещал… Сделал все что мог. Мы оба сделали что могли. Твоему поколению повезло гораздо больше — тоннами снимаете всякую ерунду на айфоны, все мысли до единой постите в твитах и блогах, таким образом учитесь и обретаете популярность. Кто-то потому, что действительно стал хорош, кто-то просто поймал волну. У нас же был лишь один шанс на успех. И мы дорого заплатили за неудачу.

А я нарушила мамин наказ и понадеялась на принца. Большая ошибка.

Когда друзья совсем перестали звонить, я даже вздохнула с облегчением, ибо все разговоры с ними неизбежно сводились к фильму. Бесконечные «если бы да кабы» и нытье по потерянным деньгам… Мы скучали и пытались завести новых приятелей. Знакомились в баре, угощали кокаином, оплачивали последний стаканчик и зазывали в гости. Однако чаще всего возвращались в Мэнор-Хаус вдвоем. А последние пару лет вообще предпочитали проводить вечера дома. Вот так незаметно и подкралась к нам старость.

Я уверена: депрессия случается независимо от внешних обстоятельств. Сейчас принято искать «триггеры» [4]. Что ж, в моем случае триггеров имелось предостаточно. Во-первых, несмотря на мои старания, столичная жизнь не сложилась. Я-то рассчитывала разбогатеть и прославиться, чтобы навсегда забыть про нищее детство. Во-вторых, в журнале намечался кризис. В-третьих, надежды на переезд не оправдались. В-четвертых, тело начало стареть и выкидывать разные неприятные штуки. Например, кожа все время сохла так, что никакой увлажняющий крем не помогал; росли жесткие волоски на подбородке; один за другим седели волосы на лобке. Я злилась на собственное тело за предательство, но еще больше злилась на себя: почему я не могу достойно принять возраст?

Все эти крупные проблемы и мелкие неприятности давили-давили и в конце концов сломали меня совсем. Знаешь, Лили, правду говорят: друзья познаются в беде. Когда мне стало плохо, я попыталась обратиться за поддержкой к старым подругам. Оказалось, больная и плаксивая я никому не нужна. Чтобы унять обиду, я списывала все на провал фильма: получи мои подруги звездные гонорары, ни за что бы меня не бросили. А в глубине души знала: я неудачница и не заслуживаю любви. Чего ждать от других, если сама себе противна?

А Иэн не бросил. Терпеливо выкармливал, как больного ягненка. Я и правда походила на несчастных новорожденных овечек, которых мать заставляла кормить молоком из бутылочки. Без Иэна я бы не выжила. Он готовил для меня с улыбкой. Я ела, но не получала никакого удовольствия. Еда потеряла вкус. Иэн делал невообразимые по сложности и калорийности блюда, целыми днями варил кости в огромных кастрюлях — словно хотел извлечь из несчастных животных жизненную силу и влить ее в меня в виде супа. Признайся, Лили, ты думаешь, мы и вас, молодых, готовы сварить, чтоб подпитаться энергией?

Приступ депрессии миновал, а привычка кормить осталась. Вот и сейчас Иэн что-то размешивал — от энергичных движений трясся нависший над ремнем живот. В последнее время я заметила, что руки у него стали менее мускулистыми, а светло-русые волосы начали седеть. Однако он еще не утратил привлекательности — у него красивые серые глаза, широкая улыбка и милая привычка задерживать на собеседнике взгляд чуть дольше, чем нужно. Под его долгим взглядом я чувствовала себя значимой. Ты, наверное, тоже? Интересно, какое мы тогда произвели на тебя впечатление?

— Я знаю, как тебя утешить, — сказал Иэн.

— С чего ты взял, что я нуждаюсь в утешении?

— Хорошее кино венгерской «новой волны» [5]. Бела Тарр — лучшее лекарство. Давай посмотрим «Про-клятье»?

Он вытащил из картонной коробки серебристый пакет и выжал из него последние капли, как волынщик извлекает звуки из инструмента. Таких, как Иэн, сейчас называют алкоголиками. Ты и сама наверняка заметила и недоумевала — и как его только жена терпела? Вы, молодые, еще не понимаете, что нельзя на всех ставить ярлык: неудачник-алкоголик или ответственный гражданин, здоров или болен, хороший или плохой. Жизнь гораздо сложнее…

— Давай посмотрим, — согласилась я, задумчиво глядя в бокал.

— Кстати, как тебе Джемма?

Я отвернулась от Иэна и прислонилась к барной стойке, которая отделяла крошечную кухню от гостиной. Я размышляла. Интуиция подсказывала, что не надо произносить твое имя, впускать тебя в наш дом, однако очень уж хотелось рассказать…

— Ничего. Вполне сносная, особенно для начальницы. Только вот уже успела навязать мне выскочку-племянницу.

— Еще один стажер? Сколько их у тебя?

— Шесть или семь… Точно не помню. Представляешь, эта девица напросилась ко мне в машину сегодня утром. Сто сорок первый так и не пришел, я поймала такси. И тут ко мне запрыгивает юная нахалка, а по дороге сообщает, что приходится племянницей Джемме Лант. Потом вообще выяснилось, что это она посоветовала тете купить «Руководителя». А сама притворилась, будто меня не знает — сидела и слушала, как я расхваливала журнал. Та еще лиса, правда?

— Может, не узнала… — начал было Иэн, но осекся под моим сердитым взглядом и спросил: — Ну и как она? Облегчит тебе жизнь или наоборот? Еще непонятно?

— Одно можно сказать с уверенностью: девчонке крупно повезло, — вздохнула я. — И почему у меня в ее возрасте не было доброй тети? Купила бы мне журнал, я бы писала в свое удовольствие… Представляешь, эта богатенькая наследница, только вчера из универа, заявляется и имеет наглость переделывать обложку? И ей моментально поручают писать анонс к церемонии награждения. В первый же день!

— Неслыханно! Как же можно поручать писать? Тем более в журнале…

— Перестань, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, — улыбнулся он, — не очень.

— Раньше стажеры делали кофе и ксерокопии и ни о чем больше не помышляли. В лучшем случае были у главреда на побегушках. И даже после приема в штат ты еще недели две считался стажером. Только потом становился репортером и все равно делал ксерокопии и отсылал факсы. Черт, она тогда и не родилась… Она даже не родилась, а я уже была на пике карьеры!

— Эй! На пике ты сейчас и долго там останешься! — Иэн уже порядком захмелел, но я не сомневалась в его искренности.

Он верил в меня. Еще верил…

— В общем, в мое время практикантки знали свое место. — Я задумалась. — Иэн, мы очень старые?

— Ну, старые… Но ведь в каждом возрасте свои плюсы, разве нет? — Он глотнул вина, глядя, как я раскачиваюсь на табурете. — Слушай, что тебя так разозлило? Она симпатичная?

— Нет, — покачала я головой, — она не симпатичная. Она сногсшибательная.

— Значит, молодая, красивая, со связями и деньгами. Конечно, она переделывает обложку в первый день! — Я молчала. — И конечно, ты завидуешь.

— Я не завидую, — соврала я. — И вообще, хватит про нее говорить! Давай лучше смотреть фильм.

Я снова оглядела квартиру твоими глазами. Как ты и предположила, ее заполняли красивые вещицы: глиняные горшочки, африканские маски, балийская керамика — остатки былой роскоши, напоминание о полноценной жизни. Обведя взглядом безделушки, я подумала: их слишком много. Они грудились на декоративных полках и стеллаже, собирая пыль, так как помощницу давно пришлось уволить, а у меня не хватало сил на уборку. Над дверью теснилась коллекция потускневших серебряных подносов. На стенах практически не было пустого места. Шкафы не закрывались — из них лезли наружу вещи. Я часто стукалась об углы не до конца задвинутых ящиков и защищала рукой голову, открывая шкафчики на кухне — опасалась тарелки или кулинарного прибора Иэна. Как будто тут прошла не одна жизнь, а две или три. Выцветшие репродукции Херста. Пыльные индийские коврики. Старые фото Иэна. Все пространство забито. Нет места для новых вещей, новых мыслей, творчества. Одним словом, нет места будущему.

В доме скопились маски со всех концов света, хотя я не коллекционировала их специально. Невероятное количество. Мое собственное лицо превратилось в маску стареющей женщины. А под маской — я, отчаянно пытаюсь осознать, что молодость прошла.

Мне открылась страшная тайна: когда тебе двадцать, все кажется возможным, только это ощущение временно и обманчиво. Надо было раньше догадаться и предостеречь тебя. Рассказать, что с определенного момента годы играют против тебя и, пока не поздно, нужно учиться ценить себя за успехи, а не за красоту и молодость. Если бы я научилась этому, ты вряд ли смогла бы так поменять мою жизнь. К сожалению, возраст застал меня врасплох.

Получив твое резюме, я переслала его на личный эмейл и изучила в автобусе по дороге домой. Судя по нему, жизнь у тебя была благополучная и обеспеченная. Сменила несколько элитных школ, после выпуска взяла год перерыва (который, скорее всего, провела, путешествуя на деньги Джеммы), изучала английскую литературу в Лидском университете. К моменту нашего знакомства мне было сорок один, а тебе — двадцать четыре. Возмутительно… Выпускница, с талантом и связями — жизнь впереди, дороги открыты, препятствия один за другим рушатся перед твоей уверенностью и неземной красотой. Когда-то я была на твоем месте… А теперь мне на смену пришла ты.

— Как хоть ее зовут? Чтобы я знал, кого поминать недобрым словом.

Я подняла глаза к потолку — единственная незахламленная поверхность в нашей квартире.

— А зовут ее Лили.

— Лили… Почему у них всегда такие смешные имена? Дэйзи, Поппи, Лили [6]. Типичная снежинка. Берегись, дорогая. Кто знает, на что они способны.

При землетрясении дом обрушивается не сразу. Сперва слышишь тихое дребезжание посуды. Или в фильмах ужасов бывает такой момент, когда опасность очевидна, но главная героиня ее не замечает. Раньше я любила ужасы. Сейчас не выношу.

Во вторник утром я очень хотела тебя увидеть, несмотря на дурные предчувствия. Странное состояние, до сих пор не могу найти ему имя. Уязвимость, наверное… детская жажда тепла. Понимаешь, жизнь меня разочаровала, друзья бросили. Много лет я ни с кем, кроме Иэна, не говорила по душам. Я изголодалась по общению и захотела дружить с тобой. Так сильно, что готова была закрыть глаза на предчувствия — жалкая картина, правда, Лили? Вот до чего доходят люди, когда им звонят только гражданский муж, лечащий врач и мобильный оператор.

Я два часа выбирала наряд, чтобы выглядеть стильно и современно. Как говорится, «молодилась». Долго мучилась с макияжем, пытаясь придать лицу свежесть. Размышляла, не сменить ли цвет волос — черный неудачно оттеняет потускневшую кожу. Не такая уж и большая между нами разница, — думала я.

На остановке тебя не было, и я даже обрадовалась, поскольку никак не могла отойти от ночного кошмара. Однако грела мысль, что приеду в офис и увижу новенький блестящий выпуск на каждом столе. А в нем, равно как и на сайте, сплошь мои статьи. Пусть ты и поменяла обложку спецвыпуска для церемонии, зато сегодняшний — целиком мой.

Я прошла к своему месту. Тебя нигде было. Как и Азифа с моим утренним кофе. Потом я увидела вас вместе — вы дружно сидели на столе недавно уволенного редактора отдела, склонив головы над пробниками.

— Кэтрин, можно вас на пару слов? — позвала Джемма, появившись в дверях кабинета.

— Иду, — рассеянно откликнулась я, не в силах оторвать от вас взгляд: ты что-то произнесла и пытливо посмотрела на Азифа, он задумчиво поглаживал бороду.

Я не могла оторваться. Последнее, что я увидела, закрывая за собой дверь кабинета, — ты смеешься, запрокинув голову, а Азиф готов прямо тут наброситься и начать срывать с тебя одежды.

— Позвольте вас поздравить. — Джемма перекинула через стол свежую копию журнала. — Прекрасное начало. Спасибо, Кэтрин.

И это все? Двенадцать тысяч слов от главного редактора — за «спасибо, Кэтрин»? За кого она меня держит?

— А сегодня я хотела поговорить о дальнейшей работе.

— Слушаю.

— Очень надеюсь, что вы воспримете правильно… На мой взгляд, пришло время немного поменять концепцию журнала, и ваши статьи нуждаются в некоторых поправках. Поэтому я попросила Лили оценить сайт — свежим взглядом. Вам, вероятно, следует знать, что отклики на ее вчерашние заметки…

— Какие заметки? Мне на редактуру ничего не поступало.

— Их отредактировал Азиф — вчера вечером. Так вот, они за один вечер набрали больше просмотров, чем ваши — за последние четыре недели.

За стеклянной перегородкой ты провела ноготками по подбородку, закусила нижнюю губу и начала печатать. Интересно, не связано ли количество просмотров с фотографией под заметками?

— Несмотря на молодость, она быстро учится и знает вкусы современного читателя. В общем, я организовала встречу вне офиса — чтобы Лили помогла вам кое-что пересмотреть. Но детали потом. Главное, скажите — вы согласны учиться?

Унизительно! Словно пощечина. Ты будешь учить меня. И не только писать… Но тогда я еще не догадывалась, какой жизненный урок ты мне преподашь.

— Конечно, согласна.

Я редко приходила домой поздно, только после рабочего аврала. И никогда не старалась не шуметь, чтобы не разбудить Иэна — он, как правило, был в глубокой отключке уже с пол-одиннадцатого. В тот вечер, когда я вернулась из паба «У Джорджа», мне ужасно хотелось рассказать ему о тебе, поделиться опасениями — однако Иэн уже крепко спал на диване. Я, как обычно, попыталась его разбудить и не смогла.

Я прошла в ванную, засунула два пальца в рот, избавляясь от спиртного, которым ты меня опоила. Затем легла и мгновенно уснула.

Мне опять снилось, как я плетусь по выжженной земле к дальнему пастбищу. Матери не вижу, только чувствую взгляд. Хотелось очнуться, избавить себя от долгого пути, но я была слишком пьяна. И вновь мои детские ножки шли-шли и не достигли цели.

Проснулась я довольно рано — от жажды. Иэн, вероятно, по той же причине, встал еще раньше. Он уже хлопотал на кухне.

— С добрым утром, красавица! Прости, вчера не слышал, как ты вернулась.

— Считай, тебе повезло.

— С чего вдруг?

— Я была не в форме. Странно посидели… Да, и еще Джемма хочет, чтобы снежинка учила меня писать.

— Что?!

— Видишь ли, мне необходимо «подкорректировать манеру изложения», и Лили организует мастер-класс.

— Вот блин…

— Да уж… Ловко придумано. Они так от меня избавляются, правда? Хотят снести последний бастион. Потом скажут: она не справилась со своими обязанностями, хоть мы и пытались помочь — смотрите, даже мастер-классы ей давали!

— Не может быть…

— Я уже ничему не удивлюсь. Кстати, снежинка Лили живет совсем рядом — в Вудберри Даун. Я подумала, не пообедать ли нам вместе в воскресенье в «Браунсвуде»? Знать врага в лицо и все такое…

Иэну нравился «Браунсвуд», там собирались «нормальные ребята», как он говорил. Да и начать утро с «кровавой Мэри» он не откажется. В общем, я надеялась, что Иэн простит вторжение чужой практикантки в наши планы. Я утаила, насколько сильно мне на самом деле хотелось познакомить его с новой подругой. И постеснялась упомянуть о своих подозрениях.

— Прости, вчера наговорила ерунды насчет работы и Лили. Надо бы держать себя в руках…

Иэн обошел барную стойку и обнял меня — очень крепко, и я расслабилась.

— Не за что извиняться.

Поцеловал в макушку, потом в губы. В его объятиях я чувствовала себя как дома. Кончилось сексом на кухне. Такое до сих пор случалось. Не веришь? Наверняка ты думала, что мы уже не способны на подобные штуки. Ты ошибалась.

Как только Иэн отправился в душ, я загуглила твое имя. Нашлось порядочное количество Лили Лант, но тебя среди них не было. Как и твоего аккаунта на Фейсбуке. Не нашлось и учетной записи в Твиттере. Ни профиля в Линкедин, ни блога, про который ты рассказывала. Никакой информации. Словно тебя и вовсе нет.

Каждый год на фотосъемке к весеннему торжественному выпуску «Восходящие звезды» я беру интервью у блистательных бизнес-дарований. Первые годы я еще осваивалась в роли главного редактора и немного стеснялась, потом процесс даже стал меня вдохновлять. К тому же иногда случалось переспать с кем-нибудь интересным. Со временем герои интервью становились все моложе, их высокотехнологичные бизнес-проекты — все непонятней, и как женщина я никого уже не привлекала. В целом, фотосъемки стали похожи одна на другую, и все же ту, где мы познакомились с Азифом, я помню хорошо.

Он тогда заканчивал стажировку у одного из наших героев — некоего гуру так называемой «дополненной реальности». Мы с Азифом разговорились. Надо сказать, он единственный проявил ко мне интерес. Неглупый, энергичный молодой человек. Ценный сотрудник — поняла я и предложила встретиться вечером, чтобы обсудить возможные перспективы. Через неделю он уже был моим стажером. Счастливое время…

Случилось это четыре года назад. Сейчас, готовясь к очередному интервью, я думала: и как только некоторые люди умудряются радоваться жизни, когда лучшая ее часть позади? Особенно когда вокруг косяками бродят юные таланты и дышат тебе в затылок.

К пятнице — последнему дню фотосъемки — я даже перестала делать записи. Силы на нуле, а материал нужно сдать — поэтому я спрашивала по минимуму и записывала интервью на аудио с тем, чтобы опубликовать в формате вопрос-ответ, хотя обычно делала полноценные биографии. В былые времена я мастерски вела диалог, умела докопаться до сути, благодаря чему мои заметки получались яркими и интересными… Сейчас любопытства во мне не осталось. А какой же я репортер, если мне никто уже не интересен?

К вечеру я была измочалена.

Пришло сообщение от тебя: «Воскресенье в силе?»

Я ответила: «Конечно!»

В ответ получила три смайлика. Детский сад…

В воскресенье, вернувшись с пробежки, я опять подумала про старую кожаную мини-юбку — совсем как у тебя — и еле откопала ее в одном из многочисленных вакуумных пакетов на антресолях над сушильным шкафом. После душа приложила юбку перед зеркалом. Не слишком ли смело для моего возраста?

Мама убила бы, если б увидела. Во-первых, за вульгарность; во-вторых, за транжирство. Как можно столько тратить на одежду? Впрочем, когда я покупала в «Либерти» эту юбочку, мама уже три года как была мертва. Ее придавило квадроциклом почти сразу после моего восемнадцатилетия. Видишь, Лили, не только у тебя было трудное детство.

Когда мама погибла, я впервые увидела журналиста. Я всегда хотела писать, с самого детства вела дневник, потом использовала его для первого романа. В восемнадцать я еще не знала, кем стану, идея пришла сама — когда приехал репортер из «Матлок Меркюри», чтобы «осветить трагическую гибель». Я, воспитанная неадекватной матерью и оглушенная потерей, позавидовала способности журналиста опустить обычные для подобной ситуации проявления сочувствия, прорваться в дом к беззащитному подростку и выжимать из него слезы ради эффектной истории. Может, я тоже так смогу? — подумалось мне.

Репортер настоял, чтобы меня сфотографировали, и хотел разместить фото на первой странице. Хрупкая девушка, внезапно осиротевшая, осталась одна с долгами и фермой. После похорон я попросила его встретиться «не для записи» — так я сказала, с удовольствием употребив солидное словечко.

Ему было под тридцать, для меня — почти старик. Я спрашивала у него, как стать журналистом. Он хвастался, выпятив грудь: старался поразить рассказами о своих репортажах — где-то случился пожар, кто-то потерял работу. А мне стало его жаль. Мы оба застряли в болоте, только он еще и по собственному выбору. Он так и будет писать о скучных провинциальных людишках вроде меня. А я поеду в Лондон! И стану журналисткой. Уже тогда я поняла, что все преодолею и построю ту жизнь, которую заслуживаю, а не ту, что мне досталась.

Снова посмотрела на мини-юбку. В ней я буду напоминать училку на выходных (они всегда вне работы надевают смелые наряды десятилетней давности). С другой стороны — очень хотелось выглядеть покруче… Иэн, очевидно, тоже собирался предстать в лучшем виде. Надел старую изношенную футболку с логотипом «Sonic Youth» и теперь стоял перед зеркалом, собирая обеими руками складки на животе.

— Давно у меня такое пузо?

— А давно у меня морщины?

Я встала рядом и прищурилась, чтобы он разглядел сеточку вокруг глаз.

— Перестань! Ты прекрасно выглядишь!

— Да, ты прав. Не обращай внимания — кризис среднего возраста…

Я надела юбку.

— О, одна из мини-юбочек! Помнится, у тебя был целый арсенал! — Он рассмеялся, обнял меня и спросил:

— Ну, каков план действий? Что нужно разузнать? Есть ли запретные темы?

— Даже не знаю… Попробуй ее разговорить. Да! Она не любит, когда ругаются. И не пьет. И никаких скользких шуточек.

— Да, типичная снежинка… Похоже, будет весело. Я бы предложил тебе быстрый страстный секс, но, судя по всему, лучше пойти заранее и пропустить по пиву до ее появления.

Несколько сногсшибательных фотографий. Рекламные объявления. Куча постов из серии: «10 причин не оплачивать работу стажеров», «Почему люди за тридцать ненавидят тех, кто младше?», «Оплата натурой: как на самом деле снимают жилье миллениалы» и так далее. Это все я читать, разумеется, не стала, особенно когда увидела последний подзаголовок: «Прихоти фортуны: проколотая шина, опоздавший автобус и чем дело кончилось».

Сердце стучало. Я знала — текст про меня.

Я вдруг похолодела от ужаса. Как ты обо мне отзовешься? По-доброму или язвительно? Раскроешь ли истинную сущность или добавишь загадочности к (и без того таинственному) появлению в моей жизни? Я побежала на кухню за выпивкой, оставив открытый компьютер на диване. И пока торопливо наливала джин в пузатый стакан, не сводила с экрана глаз — словно оттуда могло выскочить что-то враждебное.

Последний пост на сайте www.llllll.wordpress.com назывался «Жизнь, карьера и любовь — лондонские приключения Лили». Я даже не сразу начала читать от волнения.

В понедельник я вышла в новый странный мир совершенно беззащитная. С жутким похмельем. Что ж, сегодня не до свершений, лишь бы дотянуть до вечера. Постараюсь держаться от тебя на расстоянии, пока не продумаю дальнейшую тактику. Ужасно хотелось расспросить Иэна — он-то многое вчера узнал, только не хотелось говорить о тебе. И незачем ему видеть, как меня передергивает, когда он говорит «Лили».

Я шла к остановке и думала: сколько раз ты за мной наблюдала и что обо мне знаешь? Например, ты могла заметить, как глубоко я дышу, пытаясь справиться с панической атакой и запрятать подальше тревогу. Ты следила из окна современной высотки, грозно нависающей над моим осевшим домиком викторианской эпохи. А виден ли оттуда нездоровый румянец от чрезмерной выпивки? Или нервная привычка несколько раз проверять на пороге, не забыла ли я телефон. И то, как я выдыхаю, выпрямляю спину и бубню себе под нос: «Все хорошо, все хорошо, все хорошо». В тот день по мне сразу было видно — защищаться я сегодня не смогу.

Захожу в офис, а ты уже там. Снова купила мне кофе.

— Доброе утро! Как настроение? — Тон виноватый и слегка заговорщицкий.

Ну да, мы виделись вне работы, я читала твой блог. Знаю, ты давно ко мне подбиралась — задолго до поездки в такси. Ждешь реакции? Я схитрила и приняла равнодушный вид. Небрежно отодвинула стакан со словами:

— Спасибо за кофе.

Еще чего! Второй раз на те же грабли я не наступлю…

— Как прошел остаток вечера, Кэтрин?

— Нормально.

— Огромное спасибо за приглашение! Вы такие замечательные! Я не думала задерживаться, надеюсь, вы не обиделись… Просто мы разболтались о литературе, в общем, больше ни о чем и не говорили…

Оправдывайся-оправдывайся! Мне приятно. Вот только почему ты так великолепно выглядишь после вчерашнего? Каштановые волосы блестят, глаза сияют — вновь в образе девочки-припевочки, на который я уже однажды повелась. Или опять лишь притворялась, что пьешь? Не удивлюсь, по-моему, ты способна на многое.

— Вам повезло друг с другом! Чудесная пара! — пела ты.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны, — проговорила я, сосредоточенно глядя в экран и пытаясь сохранить независимый вид.

Ничего не вышло — я видела боковым зрением, как ты смотришь на меня в упор и лучезарно улыбаешься. Я не выдержала и подняла голову. Накрашенные оранжевой помадой губки разошлись в широкой улыбке, ты с таким умилением говорила о наших с Иэном отношениях, так светилась. Невероятно, но холод и страх ослабли, уступая место нежности.

— Кстати, ваш блог… весьма интересен. Немного неожиданно… Лили, тогда в такси вы почему-то не упомянули, что видели меня раньше. Знали, кто я, были в курсе дел журнала, читали мои статьи. И ничего не сказали. Удивительно, если не сказать — шокирующе. Хорошо, что меня не так легко шокировать.

— Простите… Ваше лицо показалось мне знакомым, но я не была уверена. У вас так не бывает? Смотрите на человека — вроде бы знаете, только неизвестно откуда, или вообще — показалось… Я давно хотела признаться, просто не могла подобрать слов, боялась выглядеть странной. Дело в том, что у меня совсем нет друзей, и поэтому я увлекаюсь (вероятно, чересчур), наблюдениями за людьми и изучением малых бизнесов. Сердитесь? Думаете, я сумасшедшая?

Ты умоляюще смотрела черными как ночь глазами, протягивала руку через стол. Я сдалась. Почти против воли улыбнулась.

— Да ладно, все мы слегка с приветом.

Ты облегченно вздохнула, расслабила плечи — я тоже, вслед за тобой.

— Пора за работу, — сказала я.

Взглянула на кофе, с укором покачала головой, вспомнив вчерашнее помешательство, и отпила. Кофе горчил. Я даже сморщилась от отвращения. Как же мне развеять подозрения?

— Лили, а вы что пьете?

— Травяной чай с лимоном и диким медом. А что?

— Давайте поменяемся? Кофе последнее время не идет, а очень хочется выпить чего-нибудь теплого. Я только один раз глотнула. Можно?

И я протянула стакан.

— Я вообще-то кофе не пью…

— Ради меня. Пожалуйста!

Ты смотрела озадаченно.

— Да, конечно.

Мы поменялись. Я сделала глоток. Твое пойло оказалось еще более гадким, чем кофе. Который ты, кстати, отставила в сторону. Явно не собиралась пить — интересно, почему?

— Лили, привет! Поздравляю с прекрасными отзывами! Молодчина!

Азиф уже привычно возник за спинкой твоего кресла.

— Ой, спасибо… Неловко даже…

— Да ладно! Ты — талант. Не прибедняйся!

— Спасибо, Азиф. Вы очень добры.

Ты скромно улыбнулась и продолжила печатать. Азиф готов был вырвать сердце и подать его тебе на блюде вместе со всеми остальными органами. По уши влюбленный, он даже забыл спросить, как я провела выходные.

В следующую секунду я уже любовалась на отзывы: посты Лили Лант признаны лучшими за последнюю неделю сайтом Tradeweek.co.uk. Хвалили «живой слог» и «новый взгляд на старые проблемы». Потом я открыла десятку самых популярных статей на сайте журнала. Первые девять принадлежали тебе. Десятая — моя. В конце, но все же отмечена читателями. Я перечитала статью. Ни сюжет, ни стиль ничем не выделялись, однако она вызвала бурное обсуждение на сайте, чем и объяснялся высокий рейтинг.

В комментариях я прочитала следующее:

«Скукотища! Какой смысл суетиться и менять владельцев, если содержание старое?»

«Согласен! Надо что-то менять. Например, редактора. Кэтрин Росс — заезженная лошадка, в ее возрасте уже пора повесить сбрую на крючок».

«Точно! Вы рискуете потерять последних подписчиков ИМХО».

И так далее. Вот она — горькая правда: люди открывали статью не для того, чтобы узнать мое мнение, не из уважения к опыту, а чтобы поглазеть, как меня высмеивают те, кто раньше боялся.

Позднее пришел эмейл:

Вечером накануне мастер-класса я пила наравне с Иэном. Проснулась от жажды на рассвете, затем опять уснула, и мне приснился кошмар. Когда я окончательно пришла в себя, Иэна рядом уже не было, а сквозь занавески пробивался свет. Я проспала. Подобное часто случалось во время болезни. Нарушение цикла сна и бодрствования — так это называется. Когда нет сил встать с постели и уснуть не получается. Лежишь часами — тело словно свинцом налито, а ум в лихорадочном возбуждении. Я тогда молила лишь об одном — отключиться, хоть ненадолго впасть в забытье, на несколько часов сократить невыносимую жизнь. Напрасно — мозг работал еще активней. А когда сон наконец приходил, он наваливался и затягивал в темные глубины, откуда уже не слышно никакого будильника.

Я вышла с гостиную и застала Иэна с моим ноутбуком.

— Привет-привет.

— Доброе утро! — Он подпрыгнул от неожиданности и захлопнул крышку.

— Чем ты тут занят?

— Твой ноут издает странные звуки. Может, перегрелся?

Я подошла. Иэн дрожал. Его всегда немного потряхивало по утрам, однако сейчас — особенно.

— Да нет, все нормально. А ты как себя чувствуешь?

— Хорошо. Спасибо, любимая. — Он протянул свой чай. — Задерживаешься сегодня? Хочешь откосить от мастер-класса?

— Нет, никуда не денешься… Надо идти.

— И то правда. Яичницу будешь?

— Нет, спасибо — опаздываю.

Я было ушла, но развернулась на полдороге.

— Пожалуй, положу сразу в сумку, чтобы не забыть.

— Что?..

— Компьютер.

— Конечно! Держи! — Он вернул мой ноутбук, а я вернула его чай.

Странный разговор. Словно мы — чужие.

Я положила ноутбук в сумку. Потом ушла в спальню и стала проверять. Нет, в почту не залезал… История браузера не изменилась…

Есть еще секретный файл, который хранится в «моих документах», запрятанный в нескольких папках, как матрешка, — его никто никогда не читал. Надо бы припрятать получше…

Накраситься я не успевала, хоть и приняла душ с космической скоростью. Схватила кожанку и вышла в гостиную попрощаться с Иэном. Он хлопотал на кухне — что-то растапливал или вываривал — как обычно, совершал странные и трудоемкие кулинарные манипуляции, результат которых я смою в унитаз сразу, как только съем. А что делать? Смысл жизни у него свелся к готовке, не могу же я сказать — перестань. Иэн отложил поварешки, выключил газ, вытер руки и крепко меня обнял. Я вдохнула его запах. Мы поцеловались. Я снова почувствовала себя в безопасности.

А зря.

Угроза уже нависла над нами обоими.

Когда бутылка шампанского почти опустела, ты попросила:

— Расскажите про сон, Кэтрин. Он вас очень взволновал…

Разумеется, ты не заслуживала откровенности, я прекрасно понимала: если расскажу, снова подставлюсь. Однако соблазн был слишком велик, я страдала без общения, как потерпевший кораблекрушение страдает от жажды. Ты предлагала соленую воду, и в отчаянии я готова была пить и ее.

Какое-то время я держалась и молчала, уставившись на полупустой бокал.

— Ведь легче, когда поделишься? Давайте вы расскажете сон, а я тоже что-нибудь расскажу? Личное.

Я подняла глаза.

— А если я задам вопрос, ответите честно?

— Конечно. Почему нет? Что мне скрывать? — Ты лукаво поджала губки.

— Ну-ну. Если так, скажите… только не врите, раз обещали! Зачем вы пришли в мой журнал? Просто так? А на остановке встретились? Случайно, да?

— Думаете, я все подстроила? Извините, Кэтрин, но это клиника… — Ты покачала головой, сдерживая смех, словно я несу полнейший бред. Потом добавила: — Ой… Клиника — фигура речи. Не хотела напоминать вам про болезнь…

— Я и не вспомнила. Я задала вопрос.

— Я ответила.

— Правда?

— Допустим, мое появление — не судьба и не совпадение — но что тогда?

— Понятия не имею! Вам лучше знать, Лили!

Ты смотрела невинным взглядом, словно правда ничего не понимала. Прекрасная актриса, Лили. А уж во вранье тебе и вовсе равных нет. Я засомневалась — вдруг я действительно схожу с ума — и замямлила:

— Не знаю, что на меня нашло…

Как начинающий репортер, который запорол интервью на каверзном вопросе.

— Пожалуйста, расскажите сон! Мне правда интересно. И вам ведь хочется с кем-то поделиться…

Тут ты наклонилась и слегка пожала мне руку. Безупречно сработано — я разомлела от сочувствия и послушно принялась пить соленую воду.

— Это началось в прошлый понедельник, — заговорила я, прикрыв глаза. — Я вижу один и тот же кошмар. Про детство. Как будто, чтобы вырасти, мне нужно пройти через это жуткое поле. Папы уже нет, мать откуда-то смотрит, но не хочет помочь. Хочет, чтобы я помучилась. По идее, мама должна защищать, но моя — не будет. Наоборот, злорадствует. Я бреду одна, ноги в крови, чуть не падаю. Единственное спасение — продолжать идти наперекор матери и добраться до калитки, до выхода с фермы. Сегодня я в первый раз дошла, взялась за калитку и… разрезала руки.

Я замолчала, было слышно твое дыхание в тишине. Ты тихонько спросила:

— Может, еще бутылочку?

— Если хотите…

Неужели мое признание тебя тронуло? Вдруг ты расскажешь, зачем пытаешься проникнуть в мою жизнь?

Ты подозвала официанта, заказала еще шампанского, затем повернулась ко мне с предложением:

— Давайте кое-что напишем — в качестве упражнения. Вам точно понравится, и к тому же завтра не придется так бессовестно врать Джемме, будто мы работали.

— Серьезно?

— Да! Писать, когда выпьешь, очень терапевтично!

— Слушайте, Джемме можно что-нибудь наплести про наши занятия. Или хотите — проведите мастер-класс по современным тенденциям завтра? Я найду окошко, минут пять хватит?

— Смешно, — сказала ты без тени улыбки, — нет, я серьезно. Достаньте компьютер!

Я закатила глаза, однако послушалась. Что еще ты придумала? Ты выудила ноутбук из желтой сумочки, я открыла свой.

— Что теперь?

— Нужно описать самый ужасный день в жизни. За пять минут. Не разговариваем, не раздумываем, просто пишем. Я тоже напишу. Потом дадим друг другу почитать и обсудим. Ну же! Давайте, Кэтрин! Я хочу, чтобы вы написали искренне. Откровенность за откровенность!

Ты загорелась идеей. Заразила меня своим энтузиазмом.

— Хорошо, — согласилась я.

Воспоминание пришло мгновенно, словно только и ждало, чтобы выпрыгнуть из подсознания. Удивительно, с какой готовностью мой мозг восстановил подробности того дня. Я сомневалась. Стоит ли тебе знать? Ты пристально смотрела в экран. Казалось, действительно серьезно подошла к делу. Я тоже принялась печатать, сначала неуверенно, потом мне захотелось не отстать от тебя, и я втянулась, захваченная давно забытой радостью — писать.

«Свершилось. Событие, которого ждут всю жизнь. Которое должно было перенести меня в другой мир. Которое мать категорически запрещала. Я разработала четкий план. Мой партнер удивился, когда я начала командовать — он знал, что у меня это впервые. «Сядь около стены, я сама все сделаю. Только молчи», — сказала я ему. Раздеваться не стала. Направила его под нужным углом и прислушалась к себе: где же свобода и уверенность? Я думала, что ослушаюсь мать и волшебным образом изменюсь и повзрослею. Я смотрела на его склоненную голову, и мне вдруг захотелось изо всех сил стукнуть его затылком о стену. Чтобы череп треснул».

Я пулей слетела вниз, чудом не угодив под машину, перебежала на другую сторону Грин-лейнс. Теперь, когда нас разделял автомобильный поток, мне стало немного спокойнее. Я пошла домой, мысленно поздравив себя, что, несмотря на все твои чары, еще ни разу не пригласила тебя к нам.

С порога в нос ударил жирный мясной дух, и Иэн прокричал с кухни:

— Привет, любимая!

— Сейчас! — откликнулась я и проскользнула в ванную.

Там склонилась над унитазом и вызвала рвоту.

— А я тебя уже потерял. Все нормально? — спросил Иэн за дверью.

— Да, сейчас.

Я отвела волосы со лба тыльной стороной ладони. Посмотрела в зеркало. Жуткое зрелище — землистый цвет лица, мешки под глазами, на щеке рвота и… что-то еще.

В уголке губ виднелся след оранжевой помады. Что между нами произошло?

— Принести тебе чего-нибудь?

— Нет, приму душ и лягу. На меня не готовь, поешь сам.

— Ну ладно…

Пока снимала блузку, заметила, что пуговицы расстегнуты. Проверила — нет ли помады на шее и груди. Кажется, нет, но кто знает… Долго и старательно отмывалась в душе. Снова накатила тошнота. Я опять подставилась… Обнажилась перед тобой. Если бы можно было вернуться в сегодняшнее утро, я бы отказалась и от массажа, и от писательских практик, и от поездки к тебе. Следовало пойти в переговорную и смотреть, как ты строишь из себя журналистку, щеголяешь «непростыми задачами», «я вас услышала» и прочим вздором. Если даже имя ненастоящее, что еще ты скрываешь?

Иэн перекладывал темно-коричневую массу со сковороды в большую кастрюлю.

— Прости, что не стала есть. Выглядит аппетитно.

— Ничего. Завтра попробуешь. Эй, что случилось? Что она с тобой делала?!

О чем ему сказать? Непонятно, как он все воспринимает и видит ли хоть что-то подозрительное. Я не хотела давить на Иэна — вдруг он решит, что я опять стала неадекватной?

— Мы отменили деловую встречу — она сама предложила, пошли на массаж, потом напились вдрызг. Поехали к ней, и я там отрубилась. Проснулась совсем никакая.

— Бедняга…Ты какая-то обалдевшая.

— Ничего страшного. Подумаешь, перебрала немного. Кстати, мы все-таки писали. Может быть, потому и обалдевшая.

— О, здорово!

— Мы уже обе в хлам, и вдруг она предлагает описать худший день в жизни. Я описала историю, которую не вспоминала уже лет сто. Не знаю, как она умудряется вытаскивать из меня подобные вещи? Ведьма, не иначе…

Иэн заинтересованно покосился в мою сторону, очнувшись от вечернего полупьяного оцепенения.

— Знаешь, у меня было похожее чувство. В пабе. Она меня вывернула наизнанку. А я и не понял — хорошо это или плохо.

Он невесело усмехнулся и продолжил:

— Я до сих пор под впечатлением. Она разбередила какие-то чувства, давно забытые, подавленные.

Иэн уставился в пространство, видимо, представляя твое лицо, и даже удивился, когда увидел меня.

— Я понимаю, — искренне ответила я.

— Кстати, завтра писательский клуб… Я, вообще, собирался. Ничего?

Снова подкатила тошнота.

Ужасно хотелось рассказать ему, что Лант даже не твоя настоящая фамилия, вытащить его с твоей орбиты. Однако требовалось сперва подготовить аргументы. Если моя история не будет звучать правдоподобно, Иэн может подумать, что я опять съезжаю с катушек. Я хотела быть сильной. Как раньше.

— Конечно, Иэн. Почему нет?

Так я и коротала вечер пятницы — наедине с компьютером. Изучала сайты частных школ. На фото, как полагается, сияющие дети (сомневаюсь, что все они настолько счастливы). На главных страницах бесконечные «концепции» и «задачи обучения», «уникальные методики», «раскрытие потенциала», «воспитание независимых личностей, готовых к взрослой жизни» — и прочее очковтирательство. Лучше бы информацию о ценах указали…

Я постепенно допила вино из начатой иэновской коробки и, расхрабрившись, позвонила в одну из школ, где, по моим расчетам, ты училась лет в шестнадцать-семнадцать. Долго слушала автоответчик, дождалась добавочного номера женского общежития. Сначала никто не подходил, потом трубку взяла женщина, наверное, воспитательница.

— У телефона миссис Фарнаби. Чем могу помочь? — поприветствовала она хриплым голосом.

— Здравствуйте! Я разыскиваю одну знакомую… Видите ли, мне нужно кое-что ей передать. Это очень важно! Она училась у вас несколько лет назад — ей тогда было около шестнадцати-семнадцати. Зовут Лили.

— Лили?

— Да, к сожалению, фамилию не знаю.

— А кем вы ей приходитесь? Впрочем, секретаря уже все равно нет на месте. Вы не могли бы перезвонить в рабочие часы?

— Простите, это срочно…

Последовала долгая пауза.

— Вы врач?

— Ну, я бы не сказала…

— В любом случае, мы не имеем права разглашать личную информацию… даже медицинским работникам. Частная жизнь студентов неприкосновенна — какие бы они ни были и что бы ни натворили. Напишите официальный запрос, его рассмотрят; больше ничем помочь не могу. Да, и если чьей-то жизни или здоровью угрожает опасность — звоните в полицию. Спокойной ночи.

И бросила трубку.

Почему вдруг «медицинский работник»?..

Ты сменила много школ. Нигде не задерживалась больше года, максимум — двух. Где только не побывала с легкой руки твоих родительниц: и в Сассексе, и в Норфолке, и в Дорсете, и даже в моем родном Дербишире. Теперь понятно, почему ты со странностями — меня интересовало другое: за что тебя отовсюду выгоняли?

Я прислушивалась к шагам на лестнице и смотрела на время. Почти одиннадцать. Вот уже около четырех часов мой Иэн сидит с тобой и твоими юными дарованиями. Впрочем, сейчас они, наверное, разошлись, и вы остались вдвоем. Я уже готова была написать Иэну: мол хочу прогуляться до «Розы и короны» и тоже выпить стаканчик перед сном. И тут получила сообщение: «Впьем последнюю скоробуду дюблю»

В переводе — «пьяный в хлам, ползу домой». Типичный Иэн. Даже слегка отлегло от сердца. Я решила ждать. Иэн всегда высоко меня ценил. В частности, за умение безусловно принимать и давать полную свободу. Ревность для простушек: ограниченных провинциалок, моногамных по традиции, а не по убеждениям. Мы не опускались до ревности. Романы на стороне, наоборот, укрепляют наш союз. То есть раньше укрепляли. А теперь мы изменились. Я уже не та — совсем нет сил. Остается только завидовать твоей кипучей энергии — с лихвой хватит, чтобы разнести наш мирок в щепки.

Иэн не вернулся даже к двенадцати. Я попыталась вздремнуть на диване, не смогла и отправила сообщение Азифу: «Привет! Уже в постели?»

Так мы обычно начинали обмен эротическими эсэм-эсками; он написал только минут через двадцать: «Привет. Что-то я без сил. Кстати, у меня появилась девушка. Ты как?»

Я даже отвечать не стала.

Всегда обожала церемонию награждения. Можно красиво одеться, пофлиртовать от души, побыть в центре внимания, насладиться шикарной обстановкой и закрутить новый роман. Церемония этого года станет для меня двадцатой. Прошлогоднюю я пропустила, так что на нынешней должна быть во всеоружии. Я старалась сохранить боевой дух, несмотря на ужасное утро понедельника. Началось с того, что Джемма, призвав меня в кабинет, раскритиковала из последних сил составленную речь; я слушала, смотрела в окно и думала — лучше уж терпеть рассказы стажеров про выходные, чем замечания твоей тетушки.

Она разнесла мой текст в пух и прах, предварительно поинтересовавшись (причем по твоему примеру аж дважды), не против ли я. Документы государственной важности и то не подвергаются столь жесткой редактуре, как моя вступительная речь. Чтоб унылый стиль не портил людям праздник, Джемма повыкидывала целые абзацы. Тем более унизительно, что ты наверняка тоже приложила к этому руку. Я и сама понимала, что речь не особо выдающаяся, но насколько незабываемым должно быть приветственное слово? Я бы угробила церемонию с самого начала, но тут, точно рыцарь на белом коне, появилась ты и всех спасла, о чем Джемма с удовольствием и поведала:

— Кэтрин, Лили слегка предвосхитила события. Она тоже набросала несколько идей на случай, если у вас возникнут трудности. Говорить, разумеется, будете вы, но, по правде говоря, именно ее взгляд отражает состояние журнала на сегодняшний день и то, к чему мы должны стремиться в будущем.

— По-моему, я четко сказала, что не нуждаюсь в помощи и напишу речь сама. Я уважаю взгляды Лили, однако они не всегда совпадают с моими, — ответила я, закипая.

В последние годы я тысячу раз замечала за стажерами подобные выходки. Говоришь им — не делай, они все равно делают, а потом с гордостью приносят плоды трудов, как кошка приносит хозяину задушенную птичку. Раньше, когда я отвергала их писанину, они бежали жаловаться, но старое руководство им тоже отказывало. Надо полагать, новые директора склонны выслушивать капризы и жалобы. Теперь снежинки правят миром: им потакали дома, сейчас потакают и на работе — дунуть на них, видите ли, нельзя.

— Вы все-таки ознакомьтесь, пожалуйста. Просмотрите. Можете переделать под себя.

— Хорошо, я подумаю.

Я села за стол и постаралась сосредоточиться под галдеж стажеров. Им велели обзванивать приглашенных в последний момент гостей. «Сегодняшнее мероприятие — возможность поздравить наше руководство», — писала ты. Как бы не так! Я бы сказала: «возможность вытрясти побольше денег у подписчиков». Взять хотя бы списки финалистов — бессовестно составленные в этом году. В каждой номинации по двенадцать человек, которых набрали неизвестно откуда, лишь бы залатать финансовые дыры. Во что они превратили мой журнал, смотреть тошно…

Непонятно, зачем я вообще здесь торчу. Пойти бы домой, однако там я уже не чувствовала себя по-настоящему «дома». На первый взгляд мы с Иэном неплохо провели выходные, но я то и дело подмечала тревожные признаки. Например, по дороге в магазин он все время оборачивался, оглядывался через плечо. А когда смотрели фильм, отключился — думал о своем. Пил меньше обыкновенного (что, кстати, самое удивительное). Воздерживался от еды. Вроде бы ничего конкретного, и все же… Мне вдруг стало невыносимо одиноко. Ты должна была вот-вот вернуться с очередной встречи со спонсорами, и меньше всего хотелось показываться тебе в таком расклеенном состоянии. И я сбежала на кладбище, села спиной к офисному зданию и попыталась успокоиться. Перенастроила себя от «больше не могу», до «надо постараться», потом — «не все так плохо» и, наконец, пришла к своей обычной мантре — «все хорошо, Кэтрин, все хорошо».

Обратно в офис я шла в довольно ровном настроении, не подозревая, какой ты готовишь мне удар.

Я даже подумывала перейти от обороны к нападению. Решила дать тебе понять: мне ни жарко ни холодно от того, что я видела вас с Азифом в парке, и наплевать, что ты застукала сцену в офисе — ну и что, я просто разогревалась перед страстными выходными с любимым мужчиной. Любимый мужчина… Да, у него было много других женщин, однако я с гордостью считала его своим. Я умела отпускать. Мы оба умели. Значит, сумею и сейчас: не буду его держать. Тем более что он тебе не нужен, ты подбираешься ко мне — я это знаю (и всегда знала). И в следующую же секунду ты подтвердила мою правоту.

На сей раз ты превзошла саму себя. Началась игра без правил. Когда ты успела так досконально изучить мою внешность и манеру двигаться, подметить все до мелочей? Твое появление в то утро повергло меня в шок.

В двустворчатые стеклянные двери офиса вошла не ты, а я в молодости; ослепительно прекрасная копия меня в самом расцвете сил. Мое безвозвратно ушедшее прошлое, нагло присвоенное тобой.

Поначалу мозг отказывался воспринимать увиденное, я не хотела верить. Неужели кто-то способен так агрессивно на меня напасть, так бесцеремонно влезть в мою жизнь? Может, я знала тебя раньше, до встречи в такси, и поэтому ты кажешься настолько знакомой?

Нет, никакого совпадения, ты действуешь намеренно.

В офис зашел клон Кэтрин Росс, двойник, как в фильме «Назад в будущее». Ты поменяла прическу — гладкие черные волосы с ярко-красной прядью у левого виска подчеркнули высокие скулы и таинственность глаз. Ты даже двигалась по-другому. В типично моей манере уверенно толкнула сразу обе створки и прошагала через офис. Хотя обычно скромненько проскальзывала через левую дверь. Сменила обтягивающий кашемировый свитерок пастельного цвета на просторную хлопковую блузку — ярко-желтую, аккуратно заправленную в серую длинную юбку-карандаш с разрезом до бедра. Образ дополняла черная кожаная куртка — точь-в-точь как моя.

Я не могла опомниться, остальные тоже завороженно тебя разглядывали. Стажеры рты раскрыли от изумления, а ты села за стол и для полного воссоздания образа решительно мотнула головой, отбрасывая волосы с глаз, хотя раньше детским жестом заправляла пряди за уши.

Мой стиль одежды и движения приумножили твою красоту во сто крат. Создалось восхитительное сочетание мягкости и решительности, молодости и искушенности. Что ты хотела этим сказать, Лили? Что ты — улучшенная версия меня?

— Все в порядке? — спросила ты и улыбнулась, блеснув ослепительно-белыми зубками.

Оранжевая помада сменилась ярко-красной.

Я пыталась скрыть, насколько сбита с толку твоими играми. Поэтому даже обрадовалась, когда Джемма снова поманила меня рукой. Она изумленно посмотрела на тебя, потом шок на ее лице сменился каким-то непонятным мрачным выражением, и наконец она слегка покачала головой. Видимо, и она не знает, чего от тебя ждать. Наверное, никогда не знала.

— Простите, что опять отрываю от работы, Кэтрин, но мне нужно обсудить с вами один момент.

— Слушаю.

— Мне неприятно вам говорить, но Acceptable-inthanoughties снова проявился.

— Что пишет?

— Ну, прямых обвинений в письме нет.

— Могу я его прочесть?

— Нет необходимости.

Явно что-то скрывает!

— Мне бы очень хотелось увидеть письмо.

— Не хочу лишний раз вас волновать.

Врет и не краснеет!

— Я хотела поговорить о другом.

— О чем?

Что я натворила на этот раз?

— Кэтрин, издательство теперь живет по новым правилам. И если вы планируете здесь работать, вам тоже необходимо меняться.

— О чем вы говорите?

— Я готова закрыть глаза на дорогую поездку в такси за счет компании… — Не успела я и слова вставить в свое оправдание, как Джемма продолжила: — …однако случай в «Роузвуде»… Вы действительно считаете подобное нормальным и правда думали, что я ничего не узнаю? Я отправила вас с Лили в «Роузвуд» с определенной целью. Ладно Лили — она молода и легко поддается влиянию, но от вас я никак не ожидала! Сожалею, мне пришлось уведомить о происшествии корпоративный отдел. Случай с такси мы тоже не можем игнорировать, так как растрачивать деньги компании, кажется, вошло у вас в привычку. Так продолжаться не может.

— Джемма, разве Лили вам не рассказала?

— О чем? Как вы решили спустить на массаж выделенные для профессионального тренинга средства?

Я снова открыла рот, но осеклась. Все равно Джемма ни за что не поверит, что идея прогулять тренинг принадлежала ее драгоценной Лили. Возмутительно! Придется из-за тебя теперь во все глаза смотреть, чтобы армия сотрудников корпоративного отдела меня не растерзала за миллион мелких прегрешений.

— Да, конечно. Я понимаю.

Я все понимаю…

— Не уверена, Кэтрин. Знаете, сколько мужчин с безупречной репутацией претендовали на ваше место? И с каким трудом мы вас отстояли? Между прочим, Лили яро вас защищала. Говорила, что сейчас эпоха феминизма и нельзя нанять вместо вас мужчину, думая, что он решит проблемы журнала. Я тоже была на вашей стороне, и если вы не исправитесь и не начнете более ответственно относиться к работе, отвечать мне. — Джемма перевела дух и продолжила: — Ладно, считайте, я вас предупредила, и проявите себя в наилучшем свете на церемонии награждения. Съездите сегодня в Дорчестер вместе с Лили. Там идут финальные приготовления. Освойтесь на месте. Порепетируйте речь. Все говорят, церемония награждения всегда была вашим звездным часом. Так поборитесь за нее, Кэтрин. Надеюсь, в следующий раз мы с корпоративным отделом будем обсуждать не последнее предупреждение вам, а заметное изменение в вашем поведении.

Где Джемма набралась таких ужасающих клише? Не иначе как оплатила курс по корпоративной этике. И с какой стати она решила, что управляет компанией лучше предшественников? С чего взяла, что может притащить за собой племяшку и сделать из журнала семейный бизнес? Я глубоко вздохнула и спросила:

— Скажите честно, как женщина женщине, вы правда хотите, чтобы я осталась?

— Я не совсем понимаю, Кэтрин…

— Вы правда хотите, чтобы я…

Мне показалось, здесь вполне естественно и даже полезно прослезиться. И заплакала — благо было не сложно.

— Вы правда… хотите… чтобы я снова руководила процессом?

Джемма, будто фокусник, выудила откуда-то коробочку с бумажными салфетками. Такому тоже наверняка обу-чают на курсах по корпоративной этике. Потом сказала:

— Конечно! Вам может показаться, что я придираюсь. Но я вижу в вас большой потенциал и просто хочу помочь его раскрыть. Так давайте поможем друг другу. Я искренне желаю вам успеха. Так сказать, «ренессанса».

Слово «ренессанс» она произнесла со слащавым французским акцентом. Обошла стол, чтобы приобнять меня за плечи. Я взяла платочек из протянутой мне коробки, и это простое проявление доброты вызвало новый приступ слез.

— Ужас, опять я плачу на работе. Давно такого не было. Простите.

На самом деле я ни разу в жизни не плакала на работе, но иногда выгодно проявить слабость, так ведь, Лили?

— Не извиняйтесь. Просто пообещайте, что будете стараться. Вы можете! Я уверена — у вас впереди оглушительный успех. Очень надеюсь. Не зря же я с боем вас отстаивала на совете директоров?

Я слушала притворную псевдо вдохновляющую речь Джеммы, и с каждым словом становилось понятней: я хожу по тонкому льду. Интересно, с тобой она делала то же самое? Может, ты отчасти потому такая покореженная, что Джемма каждый день просила тебя «постараться», даже когда тебе хотелось умереть? В тот момент мне показалось, что я понимаю тебя как никогда. Я бы тоже свихнулась с такой тетей. «Медицинский работник» — сказала твоя бывшая воспитательница. Она имела в виду «психиатр».

Я снова взглянула на тебя, и у меня кровь застыла в жилах. Раньше на работе ты всегда носила невинную улыбочку, теперь — печатала, нахмурившись, как я. Мне стало страшно. Ты, вероятно, незаметно изучала меня и практиковалась дома перед зеркалом, добиваясь стопроцентного сходства.

Все очень серьезно, почему же я раньше этого не поняла?

Как коварно ты свалила на меня свои преступления, как безжалостно подрывала мой авторитет в издательстве, где я проработала двадцать лет, как бесстыдно отбивала моего мужчину…

Ты опасна.

Я вышла из офиса Джеммы, стараясь не смотреть на свою молодую копию. Ты, развернувшись на стуле, переглядывалась с Азифом, а я удалилась в туалетную комнату просушить глаза. Ты — не мое отражение, ты — треснувшее окно в безвозвратно ушедшее прошлое.

— Выходим через десять минут, Кэтрин! — крикнула ты мне вслед, когда я уже была у стеклянных дверей.

Я распахнула створки обеими руками и почувствовала, что готова убить тебя прямо здесь и сейчас.

В Дорчестере уже расставляли столы к торжественной церемонии. Там ничего не изменилось. Все было точно так же два года назад, и десять, и двадцать. Банкетная зала со старомодной сиреневатой подсветкой существовала вне времени. Звукооператоры подбирали музыкальные фрагменты для выхода ведущих и награждаемых, кто-то тестировал микрофон. Вот так, благодаря нехитрым техническим приспособлениям, можно помочь человеку искупаться в лучах славы.

Неважно, в какой области и за что вручается награда. Все приходят на церемонию за признанием. Мужчины берут напрокат смокинги, женщины надевают вечерние платья и делают прически; супругам часто говорят: «Оставайся дома, зачем тебе ездить в такую даль?», потому что хотят напиться вдрызг «по такому случаю» (ну и мало ли что еще).

Однако более бессмысленного мероприятия, чем награждение лучших представителей какой-либо профессии, трудно придумать. Даже наша — весьма унылое зрелище. Отзвенят фанфары для призеров по версии журнала «Руководитель», организаторы сменят скатерти, поставят другой стенд на входе и запустят новую группу наивных идиотов, которые любят свое дело и ждут чудесного вечера. Дантисты. Учителя. Бухгалтеры. Парикмахеры. Так индустрия убеждает людей, что их профессия нужна, и задабривает призрачным статусом «лучшего». Человеку во всеуслышание, на весь зал, говорят, что ценят его успехи и ремесло. Неудивительно, что толпы людей, особенно среднего возраста, готовы оплатить взнос за участие.

Ты порхала между столами, о чем-то шепталась со всеми подряд. Имен я обычно не запоминаю — вас там много носилось туда-сюда, и все на одно лицо. Непонятно чему радуетесь, глаза горят (хоть сейчас в Инстаграм выкладывай), трещите без умолку (нет чтобы сразу к делу) и моментально заводите дружбу с себе подобными.

Потом ты сверилась со списком и сказала:

— Микрофон свободен, Кэтрин. Хотите прогнать речь?

Передала список некому субъекту стажерской наружности и достала айпад.

— Я загрузила свой вариант, на случай если вы не смогли распечатать. Сегодня же среда — день экономии бумаги…

— Очень мило, Лили, но не надо. У меня все с собой.

— Просто Джемма сказала…

Я уже приготовилась оправдываться и объяснять, а потом вспомнила «Роузвуд» и ответила твоими же словами:

— Ой, с тетей Джеммой ты как-нибудь договоришься!

И пошла к микрофону, удивляясь собственной смелости. Как лихо я тебя отшила! И что собираюсь сказать снующим по залу мальчикам и девочкам… Когда я начну, они сначала застынут в удивлении. Потом, возможно, засмеются. Кто-нибудь запишет на телефон и выложит в соцсети с подписью: «Во накрыло тетку!» Видео обойдет весь интернет, и я не переживу позора.

Хоть я шла уверенно и неторопливо, от волнения кровь в ушах стучала. Я уж подумала: не перенести ли репетицию на другой день под каким-нибудь благовидным предлогом? Потом несмело поправила микрофон.

Чтобы еще немного потянуть время, произнесла:

— Раз-раз. Ребят, может быть, для начала проверим звук?

Никто не шевельнулся. Тут до меня дошло: они уже сейчас ни во что меня не ставят, давным-давно записали в неудачницы. Значит, нечего терять. Иэн бы сказал: «Давай, Кэти, покажи им, кто главный!»

И я произнесла комично-официальным тоном:

— Добрый вечер, уважаемые гости или, иными словами, респект вам, чуваки!

Смеются, идиоты. Хорошо, значит, удалось привлечь внимание. Что ж, была не была. Посмотрим, смогу ли я извлечь выгоду из личной катастрофы.

Еще пару секунд я собиралась с духом, вдыхая, выдыхая и нервно сглатывая. Потом начала читать:

— Меня зовут Кэтрин Росс. Я главный редактор журнала «Руководитель». А еще я жена. И дочь. А также неудавшийся писатель и пациент центра психического здоровья.

Все удивленно притихли.

Провалиться бы сквозь землю, исчезнуть навсегда с лица земли… Однако я уже начала. Произнесла вслух то, что все про меня думали и втихаря обсуждали. Назад пути не было, и я продолжила:

— А кто вы? Ведь каждому есть что рассказать… — Воцарилась мертвая тишина. Я отчетливо слышала свое дыхание. — Скажите, если вы сегодня получите титул «Восходящая звезда», не закрадется ли в голову мысль: надо работать лучше? А может, вы станете лучшим консультантом года, но сразу начнете беспокоиться — кто отнимет ваш титул в следующем году? Или окажетесь лучшим руководителем проекта, но внутренний голос скажет: ты не достоин такой чести? Принято считать, что у лидера не должно быть слабостей, только это не так. Лишь признав слабость, становишься по-настоящему сильным. Хороший руководитель честен сам с собой, дает себе право сомневаться, ищет пути для профессионального и личного роста.

Я оглядела зал — юные мордашки смотрели во все глаза и ловили каждое слово. Что в их взглядах — жалость или восхищение, я не поняла, однако равнодушными они точно не остались. Я продолжила уже более уверенно:

— И сегодня я предлагаю воздать должное страхам, сомнениям и недостаткам, своим и чужим. Давайте сделаем это вместе! Будем верны себе и друг другу независимо от обстоятельств и экономической ситуации. Пусть отныне отношения строятся на правде. На эмоциональной открытости. На стремлении быть вместе и оставаться собой. Мы станем счастливее. Но не только! Мы станем успешнее. Не отрицайте слабости. Изучите их. Найдите уязвимые места и подумайте, в чем они помогут вам вырасти. Именно такова стратегия управления Джеммы Лант и нового совета директоров, именно с этих позиций Джемма отнеслась ко мне.

Ну и на десерт — самое интересненькое, пища для новых сплетен. Я выдохнула и пошла ва-банк:

— Я пропустила церемонию в прошлом году, потому что болела — переживала изнурительный приступ депрессии. В прошлом году я была редактором, не способным написать ни строчки. Чувствовала себя полным ничтожеством, не могла встать с постели. А что же «Руководитель»? Теперь я могу заявить открыто — журнал был на грани разорения. Мы не знали, что сказать читателям. А я не знала, зачем мне жить. Но я встала на ноги, как и наш «Руководитель». Мы объединили усилия, признали слабости и обратили их в силу. И я призываю вас — не бегите от недостатков. Не отворачивайтесь друг от друга в беде. Потому что недостаток — всего лишь потенциал развития. А теперь давайте поднимем бокалы за сегодняшних победителей. И обязательно — за проигравших! Все мы выигрывали. И все проигрывали. Выпьем за тех, кто ругает себя в эту минуту, и за тех, кто наслаждается успехом! Я пью за вас и ваше самое обидное поражение. Оно обязательно укажет верный путь! — Я подняла невидимый бокал и закончила: — И пусть вас поддержат друзья, коллеги и свежий выпуск журнала «Руководитель»!

Повисла пауза. А потом грянули аплодисменты. Громкие, бурные, восторженные.

Сначала я испугалась, что вы просто решили поиздеваться. Сошла с трибуны и вернулась в зал, колени дрожали от пережитого волнения. Я собиралась взять сумочку и бежать со всех ног подальше — в фойе, на улицу. Однако аплодисменты никак не затихали. Интересно было бы посмотреть на твою реакцию, но ты уже ушла — видимо, овация в мою честь тебя не радовала. Подошел симпатичный паренек и со слезами на глазах признался:

— Знаете, у меня ужасная социофобия. Я подписываюсь под каждым словом и восхищаюсь вашей смелостью! Ничего подобного еще не слышал! Невероятная речь!

Получилось! Я взяла кое-что из глубины души, облекла в слова, и кому-то это оказалось нужно. Значит, я все-таки не самый плохой писатель. Может, зря считаю себя неудачницей? Может, хватит меня жалеть, избегать и попросту игнорировать? Я достойна признания, восхищения и всяческих наград!

— Спасибо, очень приятно слышать! А вы не могли бы перепечатать текст — для электронной подсказки? — попросила я милого социофоба и отдала ему свои записи.

— Не вопрос!

— Спасибо!

Тут я заметила, что вокруг собралась целая кучка стажеров (тебя среди них, разумеется, не было). Молоденькие, глупенькие — бесплатная рабочая сила. Я растрогалась и сказала, заглядывая в глаза всем по очереди:

— Мы нечасто отдаем вам должное, но организация таких мероприятий, как церемония награждения, целиком ваша заслуга! Вся надежда на вас!

— Сделаем, будет зашибись! — ответил кто-то.

Пока я шла к выходу, в ушах еще звенели аплодисменты. Ты стояла в фойе, потрясенная речью не меньше остальных, только не сутью, а самим фактом, что я могу написать что-то стоящее. Видишь, я все же на что-то способна, Лили! В чем-то я лучше тебя. Я шла и широко улыбалась своим мыслям. Мы еще посмотрим, кто-кого!

В пятницу после церемонии награждения я сказалась больной и не вышла на работу. Думаю, Джемма была только рада, ей гораздо удобнее извиняться за мой вчерашний демарш без меня. Ты же, наоборот, беспокоилась насчет вечеринки и забрасывала эсэмэсками. Например: «Очень надеюсь, что вы приедете!»

Или еще: «Пожалуйста, приезжайте! Без вас я умру со скуки».

Иэну, как я позже поняла, ты тоже писала. Он пару раз принимался ходить туда-сюда с мечтательным выражением лица.

В субботу утром мы начали собираться, оба погруженные в свои мысли. Оба чувствовали: с нашими отношениями что-то творится, и не могли обсудить. Вот с такого неловкого молчания и начинается отдаление, которое неминуемо приводит к разводу.

В машине по дороге в Хейвордс-Хит мы тоже ощущали себя странно. Добрались до гостиницы уже в сумерках — у нас был забронирован шикарный номер с завтраком в деревушке неподалеку. К вечеру я выпила полбутылки просекко и опробовала кокаин. Продумывала, какие вопросы лучше задать твоим друзьям. Предвкушала, как застану тебя врасплох, явившись во всеоружии, в образе проницательной журналистки (я все-таки Кэтрин Росс!). Сначала выведаю твои истинные мотивы с помощью свидетелей, потом вызову тебя на откровенный разговор, и ты уже не отвертишься — сама мне все расскажешь.

Мы с Иэном хоть и подшучивали друг над другом, однако оба несколько раз меняли наряды. Долго вертелись перед зеркалом, утягивали складки, разглаживали морщинки. Морщинки возвращались, жир снова обвисал. Покрасневшие от вина и кокаина щеки отнюдь меня не молодили. Перед выходом я нанесла еще один слой тонального крема — стало только хуже: густо замазано, значит, есть что скрывать. Я собиралась все смыть и накраситься заново. Не успела. Нас ждало такси.

Сперва ехали по живописным деревенским улочкам, потом начался скучный квартал тридцатых годов — длинные гармошки слепленных в одну линию домов.

Я еще раз сверилась с адресом:

— Все правильно — Гриннинс. Неужели здесь? Я ждала чего-то пошикарней!

— Подавайте нам «Возвращение в Брайдсхед» [10], или мы уезжаем! — рассеянно поддакнул Иэн.

Такси остановилось.

— Простите, пожалуйста, это верный адрес? — спросила я у водителя.

— Судя по навигатору, да.

Я взглянула на Иэна в поисках поддержки — мы такого совсем не ожидали. Однако он был уже не со мной, вылез и зашагал по дорожке к дому. Помочь мне и не подумал, совершенно забыл про мою больную ногу. Пришлось расплачиваться самой, вытаскивать из багажника выпивку и ковылять с тяжелыми пакетами, звеня бутылками и кряхтя от боли.

«Спасибо за помощь, Иэн!» — хотела съязвить я. Мы стояли на пороге самого захудалого дома на всей улице. Обшарпанный черно-белый указатель «Гриннинс» лепился прямо к стене.

Окно гостиной закрыто москитным экраном, стекло запотело. Свет приглушен, изнутри доносится негромкая музыка. Сигаретного дыма не видно. Весело, ничего не скажешь. Сквозь сетку я разглядела сидящих в гостиной людей. Все походили на моих стажеров, которые смотрят на меня как на динозавра, не хотят со мной ни спать, ни общаться и вспоминают исключительно по понедельникам, чтобы поведать про свои чудесные выходные. Я же совершенно из другого мира… Никто из них не будет со мной разговаривать.

Мне стало стыдно за увесистый пакет с джином, за вульгарный макияж, хромую ногу и преклонный возраст.

— Черт возьми, Иэн, я не могу! Давай уйдем! — прошептала я.

— Почему? — удивился он.

— Посмотри на них и на нас! Приперлись на вечеринку тинейджеров в какую-то берлогу. Мы давно выросли из таких развлечений. Зря согласились!

— Ладно тебе, Кэти! Зайдем, выпьем по стаканчику, нюхнем, разберемся, что к чему. Напрасно, что ли, в такую даль тащились!

— Слушай, мне вообще лучше не пить, если мы собираемся попробовать… ну ты понимаешь… — начала я.

Иэн перебил:

— Только не сейчас! Пожалуйста! Можем мы по-человечески сходить на вечеринку? Отвлечься от этой дерьмовой жизни хоть на пару часов! Расслабиться!

И он потянулся к дверному звонку, крест-накрест заклеенному пожелтевшим малярным скотчем.

Я пришла в ярость от «дерьмовой жизни» и много чего высказала бы в ответ, да только ты уже выглянула из-за занавески и побежала открывать дверь. Поздно, придется идти.

Я бросила уничтожающий взгляд на Иэна — он даже не заметил. Я пыталась собраться с духом. Прийти в боевую готовность, прежде чем зайти во вражеский стан.

Ты с таким рвением распахнула дверь, что едва не сорвала ее с петель. Хотела поскорей затащить нас внутрь, пока не сбежали. На тебе вновь была и ярко-желтая блузка и черная юбочка. Колготок не наблюдалось. Волосы лежали в твоей обычной манере. Губы опять накрашены оранжевой помадой. Глаза в тусклом свете уличных фонарей казались еще темнее. Сногсшибательно красива.

— Ура, вы приехали!

Ты обняла нас обоих, потянула внутрь, захлопнув дверь ногой — я вздрогнула от неожиданности.

— Как здорово! Проходите скорей, мы вас ждем! — пропела ты и повела нас знакомиться.

В доме оказались обшарпанные стены и старая мебель. Гости группками стояли и сидели где попало. Никто не курил. Некоторые пили воду. И все, независимо от пола и национальности, походили друг на друга как две капли воды. Мы обошли комнату, и ты быстро перечислила имена. Я попыталась запомнить хоть одно и не смогла. Меня до глубины души поразила царившая в доме атмосфера. Нет, на вечеринку в моем понимании это совсем не походило. Скорее — на деловую встречу. Договорились, собрались, веселимся (без ущерба для здоровья и имущества, разумеется). Особо добросовестные даже хотели остаться до утра. Однако что-то мне подсказывало: в районе двенадцати и они сядут на велосипеды и разъедутся по домам. Трезвые. Зато обогащенные новыми знаниями, связями и творческими замыслами. И, проходя мимо очередной компании с белозубыми улыбками, прекрасным цветом лица и блестящими волосами, я вдруг поняла, что мне больше не стыдно. Нет, мы гораздо лучше!

Я с облегчением подумала: «Идите вы куда подальше!» Вместе со здоровым образом жизни и обетом трезвости, вместе с социально важными проектами, дурацкими блогами и однотипными аккаунтами в Инстаграме, вместе с комнатными растениями, «контентом» и медиа стратегиями. Ну правда, идите лесом!

Иэн уже разговорился с какими-то юнцами и выудил из пакета бутылку и пластиковые стаканчики, которыми мы предусмотрительно закупились в супермаркете. Он зажал растопыренной пятерней сразу несколько стаканчиков и ловко разлил по ним джин. Я взяла один и осушила залпом. Двое пареньков захихикали, словно ничего более безрассудного в жизни не видели, нерешительно помотали головами — нет, что вы, мы не будем. Наконец один из них пожал плечами и все-таки выпил. Иэн последовал его примеру, а потом и двое оставшихся. Видите, старички тоже иногда могут на что-то сгодиться. Может, и поговорить получится. Я расхрабрилась и стала допрашивать ближайшего ко мне Барни (так я их всех мысленно называла, потому что все равно не помнила имен). Увы, как ни старалась, ничего не смогла из него выудить. Ты заметила, и конечно, решила помешать. Принесла мне полулитровый стакан красного вина.

— Кэтрин, держите! Выпейте, поможет расслабиться! У вас все хорошо? Ой, простите, нужно кое с кем поговорить, скоро вернусь! Чао!

Барни вяло помахал вслед.

Я спросила:

— Так откуда ты ее знаешь?

— Я ее не знаю…

Я пошла искать других Барни — что мне еще оставалось? Пыталась выяснить, где они с тобой познакомились.

— Вы хорошие ребята! Лили тоже замечательная, правда? — начинала я.

А они отвечали:

— Лили — это кто?

Или:

— О да, я с ней только что познакомился. Она супер!

Никто из опрошенных тебя не знал. Если тут и присутствовали твои настоящие друзья, они, должно быть, старательно прятались.

Я все поняла: вечеринка инсценирована, гости подставные. Лучше найти Иэна и держаться к нему поближе. И надо разыскать тебя и хоть что-нибудь прояснить.

Ты куда-то пропала. Иэна я тоже то и дело теряла из виду. Народу в замызганном домишке все прибывало, нас с ним разносило по углам, и приходилось общаться с разными — хотя и одинаково скучными — снежинками. Я стремилась быть поближе к Иэну. Когда мы держались с ним за руки в толпе незнакомых людей, которых ты выдавала за друзей, наша любовь представлялась мне священным таинством, понятным лишь нам одним. Все хорошо, пока мы вместе. Островок тепла в море снежинок.

Ты наконец вернулась в комнату, и я выпустила руку Иэна. Долго же ты пряталась, заставляла ждать. Я знала — ты специально меня мучаешь. Столько всего хотелось спросить, я старалась не выдать нетерпения.

— Лили! Как вечеринка?

— Отлично! А у вас как дела?

— Хорошо. У тебя милые приятели.

— Спасибо.

— Познакомишь с кем-то из близких друзей? Мне бы очень хотелось!

— Конечно! Только сейчас никого не видно, куда-то ушли, — заявила ты, а сама даже для виду не посмотрела вокруг.

— Скажи мне, таинственная Лили Лант, где твои друзья? С кем, например, ты училась в школе? Тебя вообще знает тут кто-нибудь? Покажи хоть одного! Да есть ли у тебя друзья?

— Конечно. Меня все любят. — Ты вздернула подбородок и уставилась прямо на меня. — Выбирайте любого. Кто, по-вашему, мне подходит?

Вот, уже ближе к делу — подумала я. Обычный игривый огонек погас, ты смотрела потемневшими глазами совершенно серьезно, мне снова стало страшно.

— Пора повеселиться по-настоящему! — громогласно объявил Иэн у меня за спиной.

Он с размаху опустился на ручку кресла, промазал и точно плюхнулся бы на пол, не окажись рядом я. Дернул за руку, потянув всем весом вниз и заставив заорать от боли:

— Иэн, блин! Осторожней!

— Прости, малыш, — пробормотал он.

Впрочем, мое здоровье мало его беспокоило, он больше заботился о пакетике кокаина, который чуть не рассыпал при падении. Когда успел так наклюкаться? Я вдруг посмотрела на Иэна глазами снежинок. Старомодная футболка, пивное пузико, потертые джинсы, дурацкая слащавая улыбка, пыльные кроссовки. Потрепанный тип…

— Дай сюда, — процедила я сквозь зубы, отбирая пакетик. — Нога в порядке, спасибо, что не доломал. А вот тебе на сегодня хватит!

Иэн не слушал. Он вещал на всю комнату:

— Это моя Кэти! Она, между прочим, журналистка! Сейчас сами увидите, как она делает дорожки! Обычно насыпают вертикально, вкривь и вкось. Но только не Кэти! У нее полосочки горизонтальные, ровненькие, одинаковой длины — как линейки в тетради. Загляденье!

Что правда, то правда. Я тем временем умело распределила кокаин на шесть идеальных полос одинаковой ширины и выровняла края так, как я одна умею. Мне, тебе, Иэну и трем парням, которые до сих пор на халяву распивали с Иэном джин.

Я вдохнула одну полоску, потом, все еще любуясь на свою работу, спросила:

— Кто следующий?

Подняла глаза и увидела потрясенные лица.

Оказывается, снежинки столпились вокруг и взирали с ужасом и отвращением. Все как один. И ты тоже. Можно подумать, я кого-то зарезала.

Ты сказала:

— Спасибо, Кэтрин, но мы прекрасно повеселимся и без этого.

Затем оглядела собратьев по разуму, и те, разумеется, забубнили в знак согласия.

— Не хотите как хотите.

Я протянула Иэну его банковскую карту и свернутую в трубочку десятифунтовую купюру.

— Ну и зря! — проговорил Иэн и быстро втянул три полоски одну за другой.

— Иэн, хватит! — попыталась вразумить его я.

— Простите, это дом моей бабушки, — промямлил нарисовавшийся тут же хозяин вечеринки (кажется, Дэн) и нерешительно закончил, как и ты, перейдя в конце на шепот:

— Давайте не будем употреблять тут наркотики…

Размазня.

Кто-то воскликнул:

— Они что, не знают, сколько народу перебито из-за наркоты?

Мне стало ужасно обидно от всеобщего осуждения, но больше оттого, что говорящий был прав. Сколько раз со мной такое случалось — я заранее считала, что ничего путного вы сказать не можете, а вы — раз и выдавали умную вещь. Я принялась неуклюже собирать остатки порошка в бумажный пакетик.

— Ладно, Кэтрин, считайте — все забыли, — произнесла ты.

Вроде бы утешала, однако при этом укоризненно качала головой. Как же меня бесит ваша правильность! Я хотела продолжить наш с тобой разговор, и тут налетела стайка девочек, которым срочно понадобилось сделать селфи. Хотя лишь недавно признавались, что первый раз в жизни тебя видят…

— Черт, эти мальцы вообще не умеют веселиться, — прогудел на ухо Иэн.

— Да уж, зря накупили наркоты на триста фунтов, — откликнулась я.

— Да, ладно, расслабься. Нам-то кто мешает? Давай еще по одной?

— Нет, не хочу.

Я не сводила с тебя глаз. После селфи ты отправилась танцевать с кем-то. А я убедилась, что совсем не понимаю современную музыку, даже названия групп странные — цифры вместо букв, гласные вместо согласных. Видно, ты вообще не собиралась разговаривать со мной, позвала, чтобы покичиться молодостью. Еще раз унизить.

— Иэн, пойдем отсюда. Я думаю, нам пора.

— Нет! — вскрикнул он.

Получилось слегка истерично, он сам смутился и добавил:

— В смысле, они нормальные ребята. Давай выпьем, побудем еще немного. Веселье только начинается.

— Ты уже и так вполне весел, — напомнила я.

— И что? Нельзя расслабиться на вечеринке?!

Стало понятно, что без боя он не уйдет. Только прилюдной разборки не хватало! Будто недостаточно унизительной сцены с кокаином. Иэн то и дело поглядывал поверх моего плеча. Словно искал более интересную собеседницу. Например, тебя.

Я решила отступить.

— Прости, ты прав. Давай выпьем?

Взяла его за руку и повела к нашим пакетам, которые так и стояли у стены.

— Ладно! — Он все время вертел головой, а мне хотелось безраздельного внимания.

— Иэн, ты заметил, что ее тут никто не знает?

— Кого?

Я не сдержалась и с раздраженным вздохом закатила глаза.

— Лили, конечно! Я кучу народа опросила, чего только не услышала — один рассказал во всех подробностях, как скушал утром авокадо! Спрашиваю про нее, и все твердят: «Ой, мы не знаем, думали, она с кем-то пришла». Никто не знает, откуда она взялась, представляешь? Если не веришь, возьми кого угодно и спроси!

— Слушай, ты романы писать не пробовала?

— Боже, какая остроумная реплика! Может, сценаристом пойдешь? — Иэн сжал челюсти так, что заиграли желваки. — Прости, пожалуйста! Я не хотела… Просто снова очень темная история. Она явно что-то скрывает. Кстати, я обнаружила, что «Лант» — не настоящая ее фамилия. И еще — я раньше тебе не говорила, кто-то посылает в журнал ужасные письма про меня. В них факты, которые никто, кроме нее, не знает. Что ты на это скажешь?

Я в панике выложила все козыри, потому что Иэн вел себя странно. Вроде бы слушал, а сам пытался не потерять тебя из виду среди толпы.

— Иэн, признайся честно, зачем ты приехал?

— А ты не знаешь? Мне осточертело сидеть дома из вечера в вечер и глушить вино в одиночестве. А ты зачем приехала?

— Я… я хотела побольше про нее узнать. Теперь выяснилось, что она наврала, и это даже не ее друзья. Зацепок больше нет…

— Тебе лишь бы зацепиться! Во всем ищешь скрытый смысл. Если честно, Кэтрин, я иногда думаю…

Начало предложения мне совсем не понравилось. Я совсем не желала услышать, что он иногда думает.

— Ладно, Иэн, давай забудем! Потом поговорим. Прости. Не знаю, что на меня нашло… Я не права. Не сердись! Пойдем пообщаемся со снежинками. Ну, пожалуйста! Пойдем!

Я нашла укромное местечко, мы вдохнули еще по паре полосок, и Иэн оттаял. Когда мы присоединились к так называемой вечеринке, нас объединял маленький секрет — мы единственные во всем доме были под кайфом. Потом мы отлично сыграли партию классных чуваков «постарше». Я предлагала стажировки и раздавала мудрые советы, Иэн приглашал «заезжать в Лондон» и ночевать у нас на диване. Иэн заметно пьянел, но я уже не скучала — некоторые юнцы начали оказывать мне знаки внимания. В какой-то момент я отошла за новой порцией вина. Когда вернулась, Иэн исчез. Неудивительно, учитывая количество выпитого. Скорей всего, пристроился где-нибудь в уголке «немного отдохнуть» в ожидании второго дыхания — раньше он частенько так делал на вечеринках. Иэн, Иэн…Тогда я решила: пора найти тебя и поговорить.

Я увидела тебя сквозь толпу на другом конце комнаты, ты стояла одна, прислонившись к стене. Голову не подняла, хотя мне почему-то показалось — ты чувствуешь мой взгляд. Ты что-то печатала в телефоне.

Завибрировал мобильный в кармане.

Ты пишешь мне? Сердце замерло, словно в ожидании первого свидания.

«Встретимся в саду через две минуты. Время пришло».

Не поднимая глаз, ты заправила волосы за уши, решительно выпрямилась и вышла. Я с трудом подождала пару минут и, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, отправилась навстречу судьбе.

От волнения комната плыла перед глазами. Скоро я узнаю правду. Прошла в кухню, оттуда — через открытую дверь — в сад. «Сад» представлял собой узкий клочок земли за домом. Я волновалась все больше и больше. «Время пришло» — звучала в голове строка из СМС.

На дальнем конце участка под старой яблоней примостилась скамеечка. Она была окружена романтично мерцающими свечками в стеклянных банках и смотрела на буйные заросли крапивы в человеческий рост высотой. Там-то ты и ждала, стояла напротив скамейки на фоне крапивы, подняв лицо к звездному небу. Лесная фея.

Я стала пробираться вперед, осторожно перешагивая через обломки кирпичей. Словно в сказке, приходилось подлезать под ветви сирени и царапать ноги о колючую поросль.

Ты заговорила. Оказывается, кто-то стоял перед тобой в тени яблони; я видела только локоть, который показался мне смутно знакомым. Наверное, один из твоих приятелей. Надо придумать предлог и отослать его в дом, чтобы не мешал. Нам давно пора поговорить!

Я дошла до засохшего дуба и на минутку остановилась. Отсюда я уже различала слова.

— Ты уверен? Ты точно этого хочешь?

Спросила и переспросила. Интересно, понимает ли тот бедняга, на что только что дважды согласился?

И тут незнакомец вышел из тени.

Иэн.

Он сел на скамеечку, ожидая, когда ты подойдешь.

Ты нарочно шла медленно, наслаждаясь вниманием. Он не вытерпел — схватил за руки и притянул.

Ты села верхом, и вы начали целоваться.

Потом ты прижала голову Иэна к груди. В свете луны блеснул твой маникюр — идиотского ярко-желтого цвета, как сумочка для ноутбука, с которой ты вторглась в мою жизнь в первое утро. Иэн с готовностью повиновался, расстегнул блузку и поспешно сдвинул наверх бюстгальтер.

Ошеломленный увиденным, отстранил тебя на миг и быстро спустил старые джинсы и новые, недавно купленные мной трусы. Он безумно тебя хотел — это было ясно как божий день. Внутри у меня все оборвалось. Мысленно я уже подбежала, оттащила тебя от Иэна, швырнула на землю и начала изо всех сил пинать.

В реальности же я буквально приросла к месту. Просто смотрела, как рушится мир. Иэн запустил обе руки под кожаную юбку, зарылся лицом в твою грудь, а ты запрокинула голову, закрыв глаза от наслаждения. Еще секунда, и меня стошнит. Хватит! Срочно уходить. Если вы меня заметите, будет еще унизительнее.

Вдруг выражение на твоем лице изменилось, стало холодным и безучастным. Ты открыла глаза, вглядываясь в темноту поверх головы поглощенного тобой Иэна.

Я спряталась за дуб, но чахлое дерево не могло скрыть меня полностью.

Наши глаза встретились, и теперь ты смотрела на меня не отрываясь.

Ясно, ты ждала меня.

Зритель на месте, представление можно начинать. Одной рукой ты оттянула простые хлопковые трусики и с притворным стоном опустилась на Иэна. Глядя мне прямо в глаза.

Ты опускалась снова и снова, он притягивал тебя и тоже стонал в такт движениям. Каждый звук — словно удар под дых.

Уходить я передумала. Иначе ты бы поняла, насколько сильно меня ранишь.

И я не отводила глаз.

Заставила себя стоять на месте и смотреть, как ты трахаешься с моим мужчиной. Наконец Иэн приглушенно выкрикнул твое имя и затих. Тогда я тихонько отступила и осталась один на один с собой.

Я протиснулась сквозь танцующих в розоватом свете гостиной миллениалов. Они слились для меня в сплошную массу гибких тел и чистых волос. Прорвалась к выходу, распахнула дверь и выскочила наружу.

Я согнулась вдвое, упершись ладонями в колени, как после воскресной пробежки. Мое дыхание гулко разносилось по пустынной улице. Прерывающимся голосом вызвала такси. Отъезжая, заметила, как приоткрылась занавеска в окне. Скорее уехать! Зачем я только согласилась?

На минутку забежала в гостиницу — собрать вещи и взять ключи от машины.

Пьяная, села за руль и помчалась по неосвещенным деревенским улочкам, не притормаживая на поворотах. Я задыхалась от ярости. Ненавидела тебя, Иэна, а больше всех — саму себя. Как я могла так сглупить? Так попасться?

Я ехала куда глаза глядят, пока не устала. Потом остановила машину, перелезла на заднее сиденье и немного поспала. Когда проснулась, уже брезжил рассвет. Меня вновь охватило нехорошее предчувствие.

25 марта

К вечеру воскресенья у меня было сорок три пропущенных вызова от Иэна. Ты не звонила и не писала напрямую, однако я ощущала твое присутствие в эсэмэсках. Мне представлялось, как вы вместе сочиняете текст в перерывах между сексом — с виноватыми лицами передаете друг другу телефон.

Не похоже это на Иэна: «Кэтрин, прости! Все вышло само собой, и мне жаль, что тебе пришлось это увидеть! Не буду тебя сегодня беспокоить. Пожалуйста, поговори со мной завтра!»

«Не буду беспокоить» или «не хочу отвлекаться от молодой любовницы»?

Я все время представляла вас Иэном. Ранним утром вы вместе возвращаетесь в Лондон на поезде. Ты дремлешь у него на груди, он рассеянно смотрит в окно. Изредка целует тебя в макушку и невольно сравнивает естественность и свежесть твоих волос с моей жесткой крашеной шевелюрой. От станции метро «Мэнор-Хаус» вы буквально бежите — боитесь случайно со мной встретиться. Дома вместе идете в душ, потом занимаетесь любовью и засыпаете в обнимку на твоей кровати. Когда просыпаетесь, снова любите друг друга. А может, он тихонько встает и отправляется готовить завтрак. Ты выходишь на кухню в желтой блузке на голое тело, и он, не в силах удержаться, овладевает тобой снова прямо там. Потом какое-то время предается самобичеванию, ты сочувственно слушаешь. Затем ты подводишь его к большому окну, чтобы он полюбовался на город в солнечном свете, представив заодно ваше с ним совместное безоблачное будущее. И опять он овладевает тобой — на сей раз со спины, с видом на пруды.

Тем утром я зашла домой, и мне показалось, я попала в музей. С порога ощущалась затхлость, которую я раньше не замечала, ведь мы с Иэном уже почти два года никуда не уезжали и всегда ночевали дома. Атмосфера словно в усыпальнице.

Вешая куртку, в тысячный раз посмотрела на постер. Прошла уставленную безделушками гостиную. Миллион красивых вещиц под толстым слоем пыли.

На одной из полочек покоились три деревянные маски народа ашанти, которые я купила практически за бесценок во время трехнедельного путешествия по Гане. Я залезла на стул и обеими руками сняла самую крупную. Погладила большими пальцами гладкую поверхность и вспомнила, как нагло я тогда торговалась. Как поехала путешествовать по Африке одна, без Иэна. Как носила обрезанные по колено камуфляжные штаны. Мне было двадцать семь. Жизнь бурлила. Яркая, полная событий. Почему тогда мне никто не сказал, что все скоро закончится? Что это и есть мой золотой век, и он стремительно пройдет. Почему только задним числом мы можем распознать лучшие годы жизни? Зато хорошо видим со стороны, как ими наслаждаются другие. И если при взгляде на них от зависти закипает кровь и холодеет сердце, значит пришла старость.

Я подняла маску над головой и с размаху бросила об пол. Она раскололась на множество треугольников — от центра к краям, подобно циферблату. Вслед за ней полетела вторая маска, потом третья.

Затем я грохнула балийскую керамику. Разбила французские часы в стиле модерн, которые Иэн купил на ярмарке под Авиньоном. Декоративный детский стульчик викторианской эпохи развалился на части от удара. Я хватала все, до чего могла дотянуться, и швыряла вниз.

Когда полочки опустели, я вернулась в коридор. Сняла с крючка постер. С рамы посыпалось столько пыли, что у меня запершило в горле и заслезились глаза. Он был тяжелый, я с трудом дотащила его до гостиной. Поставила одним краем на журнальный столик, посмотрела последний раз и толкнула на пол. От падения появилась лишь одна трещина. Если повесить на место, Иэн даже не заметит. Тогда я схватила толстый осколок самой большой маски и опустилась перед постером на колени. Подняла свое оружие высоко над головой и с хрустом вонзила его в стекло. Я била еще и еще, пока не потек ручьями пот и не полетела мелкая крошка. Иэн с тобой. Ты с Иэном. Не может быть! Для тебя он всего лишь отвлекающий маневр. Промежуточный ход.

Ты! Ей! Не нужен! — в такт ударам выкрикивала я.

То, что я вчера видела, лишний раз подтвердило мои подозрения: тебе нужна я. Ты искала слабые места. Следила исподтишка. Строила ловушки на каждом шагу.

Правда, были и другие моменты… Когда ты светилась. Улыбалась мне. Прикасалась. Когда мы танцевали. Когда ты делилась сокровенным — то есть я так думала. Рассказывала про детство, про боль и отверженность. И я, как никто другой, понимала тебя. Или все это тоже вранье?

«Кэти, пожалуйста, поговори со мной! Ты ведь не наделаешь глупостей? Напиши хоть слово. Я волнуюсь», — писал Иэн.

Видимо, совсем заела совесть, бедного. К тому же, если я покончу с собой, виноват будет он, что знатно испортит ваш медовый месяц.

«Кэти, я сделал тебе больно. Прости меня! Поговори со мной! Пожалуйста!»

Мне показалось, Иэном движет не только чувство вины — он соскучился. Возможно, подустал от твоей правильности, или тебе не понравились его фривольные шуточки, или до него дошло, насколько ты молода, насколько отличаешься от нас. И как только он слегка прозреет и отвлечется от твоей груди и белозубой улыбки, он, конечно, заметит, что у тебя напрочь отсутствует чувство юмора. Ему это вряд ли понравится. А вдруг он предложил распить еще бутылочку, а ты не пришла в восторг? В таком случае он точно по мне соскучился.

Иэн — тот еще подарочек… Но я к нему привыкла.

Я поднималась по лестнице с нездоровым нетерпением. Интересно, как он себя поведет — будет каяться или защищаться? Кто в его версии событий окажется злодеем, кто героем, а кто — невинной жертвой? В любом случае финал очевиден: Иэн на коленях просит прощения.

Я шла, как в кинотеатр — с большой пачкой попкорна и бутылкой вина. Просто после кокаина жутко хочется есть.

Иэн ждал в гостиной. Увидев меня, поднялся с дивана с мрачным лицом. Он напомнил мне полицейского из мыльной оперы. Сейчас скажет: «Боюсь, я принес плохие новости о вашей дочери, миссис Росс».

Я, не глядя на него, направилась в кухню за бокалом, потом прошествовала обратно в гостиную и уселась в кресло напротив. Налила вина, распечатала попкорн и принялась горстями запихивать в рот. Ждала, когда он заговорит.

— Ты что, пьяная?

— А тебе какое дело?

— Кэти, зачем ты так?..

— А ты мне не указывай.

— Что тут за фигня? — спросил он, оглядывая обломки и осколки на полу. — Как после погрома… Зачем ты расколотила постер?

— Знаешь, такое иногда случается, если на глазах у гражданской жены переспать с ее практиканткой.

Иэн поднял руки.

— Ладно-ладно, понял…

— Хотел поговорить? Ну, садись, выкладывай.

Он послушно сел, глубоко вздохнул и начал:

— То, что я сделал в субботу, и главное — как… непростительная ошибка. Это было неуважением к тебе. Да и к Лили тоже.

— «Неуважением к Лили»?! Иэн, меня сейчас стошнит от твоей сознательности! Еще и про «триггеры» начнешь рассказывать?

— Не перебивай, пожалуйста! Чем скорее скажу, тем лучше. Давай я закончу и больше не буду мозолить глаза.

— Как «не буду»? Ты что, уходишь? — воскликнула я со слезами в голосе и отложила попкорн.

— Кэти, пожалуйста, дослушай!

— Хорошо, — сглотнула я, — говори.

— Я осознал — так больше жить нельзя. Мне нужно бросить пить. Я хочу бросить пить!

— Вот тебе и на… Видела я твое осознание в субботу! Сейчас все свалишь на пьянство? Как удобно!

— Прошу тебя, послушай! Это очень важно! Я виноват, не отрицаю. Но позволь кое о чем напомнить… Хоть ты вряд ли захочешь вспоминать… Я же лечился. До нашей встречи… Братец меня кодировал, клиники искал. Земля ему пухом… Он тогда оплатил программу. Тут появляешься ты. И жизнь налаживается. Зачем кодироваться? Я в порядке! Зачем лечиться? Ты меня и так любишь! Я, дурак, обрадовался… Рай на земле настал. Жить стало легко и просто. Семейная идиллия, черт возьми! А ничего, что я работать толком не мог? Ничего, что брат перестал со мной разговаривать, когда я слился с программы? Ничего, что нормальной семьи у нас так и не было?

— Ты смеешь рассказывать про «нормальные семьи»?! Ты только что при мне трахал Лили на скамейке в саду — это, по-твоему, нормально?!

— Пожалуйста, не надо… Прости! Я прошу прощения, правда…

— Иэн, я не понимаю, к чему ты клонишь. Мы столько лет прожили счастливо!.. Нам хорошо вместе, и будет еще лучше, вот увидишь!

Он медленно покачал головой.

— Слишком много тайн, Кэтрин… У нас слишком много тайн. Мы многое скрываем…

Я тоже замотала головой — только отчаянно:

— Не понимаю! О чем ты?!

— Не надо, не настаивай…

— Иэн, нет у нас никаких тайн! Мы честны друг с другом. Поэтому и вместе.

— Даже у меня есть, а о твоих — страшно думать…

Он покусывал большой палец, нервно потирал руки — я не помнила за ним такой привычки.

— Не знаю, какие тайны ты раскопал…

— Не надо! Не сейчас… И вообще никогда…

Я вскочила со стула и заорала:

— Нет уж, говори, раз начал! Я хочу знать!

— Хорошо. Чем ты занимаешься в ванной после ужина? Думала, не замечаю? Замечаю! С самого начала понял. Я не идиот. Зачем ты…

— И это все? — перебила я. — И этим ты оправдываешь субботнюю сцену?

Иэн многозначительно молчал.

— Что еще? Выкладывай!

— Нет, не сегодня. — Он нетерпеливо вздохнул и продолжил: — Главное, что я пытаюсь до тебя донести — я решил бросить пить. Совсем.

— Я поняла. Поддерживаю твое решение. Но знай — я, в отличие от нее, приму тебя в любом случае.

— Лили тут совершенно ни при чем. Дело во мне. Я дозрел. Я больше не могу так жить. Я давно думал, только все не решался… — Куда он клонит? И ведь явно не обошлось без тебя. Во всей сцене ощущалось незримое присутствие режиссера. — Я хочу изменить свою жизнь. Изменить себя. И я не смогу, если мы будем жить по-прежнему. Если все будет как обычно.

— Хорошо. Я с тобой, Иэн, я поддержу. Давай изменим жизнь.

— Мне нужна твоя помощь…

— Все что угодно.

— Понимаешь, реабилитационные центры не для меня… Я хочу бросить сам. Дома.

— Хорошо, я посмотрю, что на эту тему пишут. Сделаем все что нужно!

— Кэти, я не смогу… пока ты здесь. Мне нужно побыть одному. Я хотел попросить тебя на время пере-ехать. Прошу тебя, умоляю — хотя бы ненадолго? На кону моя жизнь. Дай мне месяц. Пожалуйста!

Я не верила ушам — похоже на жестокий розыгрыш. Однако Иэн говорил искренне.

— Подожди минутку, — уточнила я. — Ты переспал с Лили у меня на глазах, а теперь просишь съехать?

— Пойми меня правильно…

— Я пытаюсь!

— У меня, кажется, появился шанс на спасение, и я прошу о помощи.

— Да, но спасаться ты хочешь без меня. Более того — с ней!

— Лили здесь ни при чем. Просто я осознал — так жить нельзя. То, что случилось в субботу, недопустимо…

— Однако ты это допустил! А теперь я должна собирать вещи? Нет уж, дудки!

— Умоляю тебя, Кэтрин! Пожалуйста! Я хочу измениться. Выздороветь.

— С каких пор ты болен?

— Ты знаешь, я нездоров. И наши отношения нездоровы. — Я отрицательно мотала головой. Он продолжал: — Ты тоже нездорова, Кэтрин. Думаю, в глубине души ты это понимаешь.

— Неправда! Я поправилась. И пока не появилась Лили, все шло нормально.

— Я сейчас не о депрессии. Я о другом — о тайне, которую ты хранишь все эти годы. Ты сама себе врешь, но я соотнес факты и… Дай мне время вылечиться, и, может быть, я помогу тебе взглянуть правде в глаза.

— Нет, Иэн! Мы не должны сейчас разлучаться!

Он помолчал, потом сказал:

— Иногда я смотрю на тебя, и мне страшно. Ты утратила связь с реальностью. Ты живешь в вымышленном мире, Кэтрин! Ты правда думаешь, что Лили пишет письма? Что она специально тебе вредит? Бред! И субботний вечер ничего не доказывает — там я виноват!

— Почему ты ее защищаешь? Никак не могу взять в толк, почему ты не хочешь поддержать меня? Почему веришь ей больше, чем мне?

— А ты меня поддерживала? Нет, просто смотрела, как я пропадаю!

— А что я должна была делать? Ты сам за себя в ответе! Я работала как вол, чтобы нас с тобой обеспечивать. Если шла на сделки с совестью, то ради нашего будущего. А ты теперь меня попрекаешь какими-то тайнами? Черт возьми, Иэн, хорошо устроился! Никуда я не поеду! И тебя не отпущу! Мы всегда были вместе и будем, и она нам не помешает!

Он странно смотрел — таким я его не видела. Глаза потемнели. Словно не Иэн передо мной, а чужой человек. Я испугалась, чего еще ни разу не случалось за время нашей совместной жизни. Меня охватил страх, животный и обжигающий. Точно в Иэна вселилась некая дьявольская сущность и возврата не будет. Я с ужасом ждала, что скажет новый Иэн.

Он сказал:

— Ты неисправима…

— Перестань! Ты странно смотришь! Я тебя не узнаю!

И упала на колени, обняв его за пояс. Почувствовала, как его передернуло от моего прикосновения, и сердце пропустило удар. Иэн отталкивал меня с отвращением, закрывался. Он уже был бесконечно далек, но я все еще пыталась его вернуть.

— Пожалуйста, послушай! Давай забудем про выходные. Хочешь бросить пожалуйста! Я помогу тебе пить меньше. Или завязать. Брошу пить с тобой за компанию. Я упорная… Если задумала — обязательно доведу до конца. Ты же знаешь…

— Мне ли не знать… — Он вдруг приподнял мое лицо за подбородок. — Послушай, выбор за тобой: или ты выметаешься отсюда и даешь мне шанс заняться собой, или давай поговорим о том, что на самом деле случилось с твоей матерью. Что скажешь, Кэтрин Росс?

Он смотрел на меня сверху вниз потемневшими глазами. На секунду я перестала дышать, потом дыхание вернулось — частое от потрясения. Момент истины. Я знала, что он хочет сказать и вот-вот скажет. Словно увидела под водой акулу, которая через миг разрежет гладь воды плавником.

— Иэн, я не знаю, о чем ты…

— Я предупредил.

Темные глаза, палец под подбородком — такого никогда не было. Я отпустила Иэна и села на пол.

Не глядя на него, проговорила:

— Ладно. Не знаю, что ты навыдумывал… Но раз тебе это так важно, я уеду. Завтра.

Боковым зрением я видела, что он кивает.

Когда осмелилась взглянуть ему в лицо, он уже был похож на себя прежнего.

— Да, спасибо… А где ты будешь жить?

— Не хочешь, чтобы я ночевала под окнами? — Я пыталась пошутить. Вернуться к нормальному тону — загладить жуткую сцену. — Не волнуйся. У меня куча знакомых, кто-нибудь да приютит. Воспользуюсь случаем, реанимирую свою социальную активность. — Иэн опять покивал. Потупился. Наверное, пожалел и устыдился. Как он мог так со мной поступать, да еще и запугивать… Может, где-то еще оставалась частичка моего Иэна? — Ты, наверное, прав. Нам сейчас полезно пожить отдельно. И тебе, и мне.

Он медленно пошел к двери, а я осталась на полу. Повернулась и провожала его глазами. Он задержался у прямоугольного следа на пустой стене в коридоре, однако ничего не сказал.

— Куда ты идешь? К ней? Вчера вы тоже ночевали вместе? — стала спрашивать я, с трудом поднимаясь на ноги.

— Нет… Я должен побыть один. Вчера она поехала в какой-то шикарный отель. Я вернулся в нашу гостиницу. Тебя не было. Я старался протрезветь… — Тут он посмотрел прямо на меня. — Начал думать, кое-что почитал… Сегодня переночую в «Розе и короне», вернусь завтра, если ты не против.

Я хотела обнять его, но передумала. Он бы сразу понял, что я была с другим.

— Кэти…

— Да?

— Мы не должны общаться, пока я лечусь. Совсем. Ни звонков, ни сообщений, ни писем. Ничего. Я должен побыть один.

— Один или с ней?

Иэн опустил глаза.

— Кэтрин, я должен завязать с выпивкой. Если мы будем на связи, я не удержусь и попрошу тебя вернуться. И все пойдет по-старому. Понимаешь? Дай мне месяц, ладно?

Он все еще меня любил. Знал, что ему придется тяжело, и не хотел, чтобы я его видела. Позвал бы обратно. Вот почему просил не звонить.

— Конечно, я понимаю. Хорошо. Месяц.

— Я пойду.

— Ладно. Если ты так решил…

— Собираешься допить? — Иэн указал на ополовиненную бутылку на журнальном столике. — Может, не стоит? Ты сегодня перевыполнила план. Кстати, с кем ты была?

— С Азифом.

— Понятно.

Он посмотрел в потолок.

— Знаешь, Иэн, я все видела — от начала до конца.

— Да, Лили показалось, она заметила тебя вдалеке.

— Показалось? Она смотрела мне прямо в глаза!

Он устало потер лоб.

— Я пойду…

Вышел за дверь и стал спускаться по лестнице, я смотрела ему в спину. Когда он почти уже свернул на следующий лестничный пролет, я не выдержала и окликнула:

— Иэн! То, что ты собирался сказать… — Он застыл, не оборачиваясь.

— …про мою мать. Это неправда — не думай про меня плохо. Я ничего такого не делала…

Он развернулся и посмотрел на меня.

— Хорошо.

И ушел. Я задвинула засов.

Прошло четыре дня. Иэн молчит. Если нагрянуть самой, ничего хорошего не выйдет. Буду выглядеть жалкой и зависимой. На меня это не похоже. Придется ждать. Хотел месяц — пожалуйста. От тебя вестей тоже не было (впрочем, и не ожидалось). Я очень часто порывалась тебе позвонить, особенно после бокала вина. Впрочем, ты наверняка только и ждешь моего звонка. А я не желаю сдаваться. Ты сильно недооценила противника, Лили. Не учла, что имеешь дело с Кэтрин Росс.

И с работы писем больше не приходило. Минус на карте приближался к критической отметке, из гостиницы пришлось съехать на пятый день. Пора было задуматься об экономии. Я позвонила в банк и договорилась об арендных каникулах. Детское словечко «каникулы» не вязалось с серьезностью ситуации. Ладно хоть коммунальные платежи всегда оплачивал Иэн со сдачи квартиры в Холлоуэе. Однако повседневные расходы тоже пора было урезать. Я свела траты до минимума. Душ принимала в фитнес-клубе (благо еще не истек срок абонемента). Ночевала в машине. Выпивала обычную дозу снотворного и пристраивалась на заднем сиденье. И терпеливо ждала, когда Иэну надоест борьба с пьянством, он соскучится и я смогу вернуться домой. Когда акула спрячет плавник, уйдет обратно в темные глубины.

Ты ведь не ожидала подобной стойкости, правда, Лили? Ты снежинка. Тебе и не снилось, что мне пришлось пережить. Мать, например, морила меня голодом в детстве. Сейчас это признали бы за «жестокое обращение», а тогда, в восьмидесятые, считалось строгостью. Мы выросли закаленными, готовыми к трудностям. Чего мы только не натерпелись от родителей — даже от самых мягких. А моя мама была вовсе не из мягких, благодаря ей я и научилась держать удар. Да, пусть последние пару лет я поддалась слабости. Однако в экстренных ситуациях я всегда умела собраться. Итак, я осталась почти без средств. На грани нищеты. Ничего, проживу сколько потребуется. Как ни странно, я даже успокоилась — выживать мне не в первой. Мало того, я решила начать новый роман. Иэн всегда ценил во мне стойкость. Я представляла, как он узнает о моих скитаниях, оценит и влюбится заново.

Конечно, было непросто.

Особенно в первый вечер, когда я два часа колесила по городу в поисках тихой улочки, где можно встать на ночь, а потом — любой парковки, чтобы хоть немного поспать. Наш район открылся для меня по-новому. Отыскала укромное место у служебного въезда магазина, за Черч-стрит. Как раз вовремя — снотворное начинало действовать.

На следующее утро я проснулась до рассвета, все тело ныло. Почему я отказалась родить Иэну ребенка? Вдруг он прав и, вопреки всему, я стала бы счастливой матерью? Нет, в глубине души я знала: ребенок сделает нас еще более несчастными. «Ничего, — думала я, — сойдемся, все обсудим, начнем заново. Перестанем пить. Поможем друг другу писать; разберемся с работой. Или вообще уедем из Лондона, устроим полную перезагрузку».

Пожалуй, дам ему почитать первую рукопись, хотя бы часть. Пусть поймет, как я жила в детстве и какие недетские решения мне пришлось принимать. Если ему рассказать, он все поймет!

Несмотря на постоянный недосып и мучительную неопределенность, я пыталась сохранять спокойствие. Даже выработала некий режим дня. Просыпалась около пяти, ехала к фитнес-клубу и ждала открытия. Крутила педали, плавала, отдыхала в сауне (иногда удавалось немного вздремнуть). Потом долго пила кофе в «Косте» на Хай-стрит в Сток-Ньюингтоне. Семейные ресторанчики на Черч-стрит обходила стороной — там не разрешают два часа сидеть с одной чашкой. Далее библиотека, если дождь, а в солнечную погоду — прогулка по парку Ватерлоо в Хайгейте (или где-нибудь еще, главное, не попасться на глаза тебе или Иэну). На обед — суши из супермаркета, съеденные в парке на траве. Часик поспать в машине. Снова кофе. Потом езда по городу. А там уже пора искать место для ночлега и ждать, пока все разъедутся, чтобы спокойно припарковаться. Немного джина. Затем ужин в пабе: бутылка вина и изредка — салат. Снотворное. Ночлег на заднем сиденье. Кошмар, ферма, мать, окровавленные руки. Наутро все повторялось снова. Так я смогла прожить три недели.

Интересно, что ты наплела Джемме? Как оправдала историю с Иэном? Джемма ведь знает, что ты с ним переспала. Вопросов по-прежнему много, но хоть одна версия не подтвердилась: происходящее — не дьявольский план Джеммы лишить меня должности. Не отправила бы она молоденькую племянницу в постель к сорокадевятилетнему безработному алкоголику. Нет, это твоя инициатива, отнюдь не одобренная тетушкой. Джемма хоть и пытается контролировать каждый твой шаг, понятия не имеет, зачем тебе на самом деле «Руководитель». Ее ты тоже используешь. В этом ты мастер.

Кажется, я изучила твои приемы. Узнать противника — единственный путь к победе. Чем ближе опасность, тем хладнокровнее я становлюсь. Так же спокойно я ощущала себя тогда, перед смертью матери.

8 апреля

Прошло три недели. Если поначалу подбадривал спортивный интерес — а смогу ли я прожить без работы и без денег? — то теперь и он испарился. Кредитные карты на нуле, обещанное «тщательное расследование» затянулось. Меня решили заморить голодом, а затем уволить с крошечной выплатой. Надеются, что, доведенная до полного отчаяния, я уйду без скандала.

Месяц почти на исходе — пора бы уже Иэну перестать дурить. Как он и просил, я к нему не приближалась. За исключением тех случаев, когда не действовали снотворные. Тогда я парковалась под нашим домом посреди ночи и смотрела на окна, пока не усну. На рассвете, когда лисицы начинали рыться в мусорных баках, просыпалась и уезжала.

По истечении трех недель я, в полной уверенности, что дала Иэну достаточно пространства, осмелилась переночевать в «Розе и короне». Пора возвращаться домой, налаживать отношения. Да и финансовая поддержка мне не помешает. В нашей паре решения всегда принимала я. Зачем менять традицию? Иэн будет только благодарен, если я сделаю первый шаг и предложу снова сойтись.

Вечером я пила кофе на террасе паба и любовалась шпилем собора Святой Марии. Мне вдруг показалось, что все будет хорошо, снизошли спокойствие и ясность. Лили, ты никогда меня не заменишь — наши с Иэном отношения уникальны. Ты не сможешь давать ему свободу, как я. Я подстроилась под Иэна, а ты — пытаешься его переделать. Я ломала голову — почему же ты напала на меня и попросту ограбила, отобрала мужчину, работу? И поняла — ты считаешь себя особенной. Конечно, эдакое сокровище заслуживает всего и сразу! Другие трудятся годами, а тебе можно просто прийти и взять. Иных объяснений твоему разбойному нападению я не придумала.

Утром, собираясь в Мэнор-Хаус, я была настроена великодушно. Я могла бы дать тебе дельный совет как старшая подруга. Поверь моему опыту, лет через десять соблазнительные формы и многообещающая улыбочка перестанут действовать, поэтому хорошо бы уже сейчас сделать ставку на что-то еще.

Не было и восьми, а я уже спешила домой.

Я не очень-то верила, что Иэн способен завязать. Наверняка вчера перебрал и сейчас как раз приходит в чувство. Я подождала открытия мясной лавки на Черч-стрит и купила его любимый бекон и кровяную колбасу. Затем зашла в пекарню за свежевыпеченным ароматным хлебом (четыре фунта восемьдесят центов!).

Не буду открывать своим ключом, лучше позвоню. Покажу ему дары, он обрадуется. Он будет готовить, а я просто посижу рядом. Ничего не стану требовать, просто расскажу про себя: как много думала, многое осознала, решила сменить работу, снова начала писать (на самом деле не начала, хотя времени было предостаточно). Мы будем смеяться, как раньше. Ближе к полудню он захочет выпить. Я составлю ему компанию. Вскоре мы окажемся в постели или займемся любовью прямо на диване, как в старые добрые времена. Иэн предложит мне вернуться. Правильно, он достаточно побыл в одиночестве, хватит.

Я шла по парку со своими дорогущими продуктами и думала, что мир справедлив и мои страдания окончены. Наслаждалась молодой зеленью и спокойствием парка. Так я подошла к выходу на Грин-лейнс. И тут…

Иэн.

Я даже не сразу его узнала. Странно, как можно за несколько недель забыть родное лицо? Помолодевший, постройневший Иэн бежал мне на встречу. Иэн. Бежал… Изначальный план сорвался, однако я решила не расстраиваться — если мы увиделись раньше, значит сама судьба сводит.

Тут он заметил меня. Переменился в лице. Попытался было продолжить бег, потом смутился и перешел на шаг. Иэн и не Иэн. Чужой человек.

— Приятная неожиданность, — сказала я и чмокнула его в щеку, как старого знакомого.

Он позволил себя поцеловать, и я с тревогой отметила, что даже запах у него стал другим. Исчез винный дух…

— Да…

— Шикарно выглядишь.

— Ты тоже, Кэтрин. Впрочем, как всегда.

Я улыбалась и щурилась — он стоял против света, и солнце слепило глаза.

Иэн не знал, что сказать, и растерянно озирался. Наконец придумал:

— А где ты живешь? С Доной? Или с этой… как ее там… Дебби?

— Нет…

— Понятно… Ты хорошо выглядишь. Куда путь держишь?

— К тебе.

— Да?..

— Пора поговорить, не находишь?

Иэн смотрел куда-то в пространство, я вдруг поняла, что он вот-вот расплачется.

— Иэн, можно я уже вернусь домой?

Он отрицательно покачал головой.

— Понимаешь, Кэтрин, все изменилось… Я изменился…

— Если дело в ней, то она все равно тебя скоро бросит! Или ты сам не выдержишь.

— В ней… но не только… — начал он.

— Черт возьми, Иэн, как ты мог?!

— Лили ни при чем. Просто я изменился. Представляешь — бросил пить, снова пишу. Будто начал с чистого листа…

— Замечательно. Не пьешь, пишешь. Поставил цель, добился. Теперь можно жить дальше. Только не с ней. Ты же сам понимаешь!

Иэн помолчал. Потом заговорил, старательно подбирая слова:

— Кэтрин, наша с тобой история… Здесь, конечно, не лучшее место для объяснения… Мне кажется, я не тот человек, который тебе нужен… И наверное, ты тоже — не совсем… Я безумно тебя люблю, но мы больше не можем быть вместе…

— Иэн, давай хотя бы поговорим нормально!

— Да, поговорить нужно. Уладить дела, всякие формальности.

— Я не разрешала с ней спать! Не давала согласия!

— Ты серьезно? Ты вспомнила о разрешениях?

— Да! У нас были правила. Ты их нарушил! Ты меня подвел!

— Хорошо, а как насчет Азифа? Я все знаю! Ты тоже нарушила правила!

— Неправда!

— Он все рассказал Лили — про секс в туалете. Он просто боялся проверки, хотел хороший отзыв. Боже, Кэтрин, до чего ты дошла?

— Чушь! Он был со мной не из-за отзыва! И хочу напомнить — я только что наблюдала вашу с Лили страстную сцену.

Иэн тер глаза и озирался, словно ждал откуда-то помощи. Я продолжила:

— Ладно, мы оба виноваты. Но еще не поздно все исправить. Бывало и хуже.

Он посмотрел на меня — ясными, как небо, глазами.

— Ты не понимаешь, Кэтрин. Мне сейчас не «хуже». Да, мне очень-очень жаль с тобой расставаться, мы долго были вместе, и я до сих пор тебя люблю. Но понимаешь, мне не плохо, а вовсе наоборот — хорошо. — Я мотала головой.

— Мне очень жаль, Кэтрин, — повторил он.

— И все? Это конец? Ты меня бросаешь?

— Нам больше нечего дать друг другу. Наши отношения нездоровы. Это созависимость.

— Созависимость?! Дай догадаюсь, кто тебя научил таким словам!

— Перестань! Тебе не идет сарказм. Послушай, встретимся в выходные, если ты свободна? Правда, нужно многое обсудить — квартиры, деньги.

— Ты в своем уме?! Что тут обсуждать? Квартира — моя. И деньги тоже. Ты уже сто лет не зарабатываешь, забыл?

— Квартира записана на нас обоих… И потом, обстоятельства изменились таким образом, что…

— А мне плевать на твои «обстоятельства»! Выметайся! Напомнить, как ты стал совладельцем? Ты снял дорогостоящую и бесталанную муть, которая стоила мне друзей и денег. — Тут до меня дошла истинная причина. — Она и сейчас там, да? Она живет в моей квартире?! — Иэн покаянно опустил голову. — Прекрасно, Иэн. Очень мило с твоей стороны. Знаешь, кто ты? Ничтожество! Поверить не могу, что я столько лет на тебя потратила! Опекала, содержала! Хватит! Забирай любовницу и уматывай! А не то я спущу с лестницы вас обоих!

— Полегче, Кэтрин! Мы еще посмотрим, кто кого спустит…

Любопытные прохожие замедляли шаг и прислушивались к перебранке.

— Давай не будем устраивать сцен на улице… Неприлично.

— А притащить домой молоденькую вертихвостку — прилично? А ты хоть знаешь, что она тебя использует, чтобы навредить мне? Повторяю — она смотрела мне прямо в глаза. Как ты это объяснишь?

— Что ты несешь?! Вечно твои мировые заговоры!

— Помяни мое слово: она притворяется! Ей нужна только я, и очень скоро ты в этом убедишься.

— Ты сама себя слышишь? Хватит, Кэтрин, иди отдохни. Я позвоню. И пожалуйста, не приходи и не трогай Лили. И выбрось из головы этот бред, а то опять себя доведешь. Я пошел.

Он снова побежал. Потом обернулся и крикнул:

— Только не заходи домой, умоляю! Я там вообще не живу — ненадолго уезжаю в Холлоуэй. Я сам позвоню.

Он опять развернулся и припустил через парк. Я смотрела, как удаляется его постройневшая фигура.

Ты украла мужчину, работу, а теперь еще и квартиру — причем умудрилась выселить нас обоих. Ты последовательно разрушала мою жизнь и, надо отдать должное, преуспела.

После встречи с Иэном меня охватила жгучая ярость. Больше всего на свете хотелось пойти и наброситься на тебя. Только я ничего не добилась бы. Я бы еще больше пострадала, а ты преспокойно продолжала бы сидеть в моем доме. Как же я ненавидела весь мир!

Мясо и хлеб я выбросила в ближайшую урну, вернулась в «Розу и корону» и начала пить. Пила до вечера, раздобыла ужасный дешевый кокаин. Я приставала ко всем подряд — мне хотелось пожаловаться. Люди шарахались. В результате я говорила сама с собой.

Когда стемнело, вышла на улицу. Ноги сами принесли меня к дому. В светящемся прямоугольнике окна танцевала стройная фигурка. Покачивались бедра, длинные руки то взвивались к потолку, то скользили по лицу и шее вниз. Ты танцевала в моей гостиной. Мало того, ты надела одну из моих старых блузок и кожаную юбку, которую я давно хранила в шкафу. Время от времени ты глотала воду из своей идиотской бутылочки. Затем ты утомилась, застыла, восстанавливая дыхание и положив руки на живот. Чертова снежинка! Неужели эта пигалица способна меня уничтожить? Забрать дом, работу — даже мужчину. Ну что, теперь довольна или тебе мало?

Я пошла дальше. Шагала долго, миновала Севен-систерс-роуд. Но и там не остановилась.

Ты позвонила в субботу утром. Интересно, чего тебе надо в такую рань? Хотя я уже не спала, разговор с тобой мне был все еще не по силам. Ты бы поняла по голосу, как мне плохо. Накануне я выпила три таблетки снотворного и сейчас чувствовала себя на редкость усталой и разбитой.

Ты позвонила второй раз. Потом третий. На экране словно в насмешку над моей глупостью и наивностью возникало селфи, где мы сидим рядышком и улыбаемся. Стараясь не смотреть на издевательское фото, я ерзала на сиденье и пропускала звонок за звонком. Мне нравилось заставлять ждать — хоть так я могла тебе досадить, и я растягивала удовольствие. Тогда, в пабе, ты уже начала реализовывать свой план и последовательно прибирать к рукам мою жизнь. Все, что я могу теперь, — не отвечать на твои звонки.

Ты оставила несколько голосовых сообщений:

«Кэтрин, вы не могли бы мне перезвонить?»

«Кэтрин, срочно перезвоните! Это важно. Пожалуйста!»

«Кэтрин, это опять я. Я понимаю, вы не хотите со мной разговаривать. Но мне нужно сообщить вам нечто очень важное. Перезвоните, пожалуйста!»

Я подумала: вдруг ты все-таки решила рассказать, за какие прегрешения меня уничтожаешь? Вдруг настанет благословенный момент — ты признаешь, что действовала преднамеренно, раскаешься и захочешь все исправить?

У меня дрожали руки. Только с третьего раза я смогла разблокировать экран и остановить навязчивые сигналы.

— Лили?

— Кэтрин, я никак не могла дозвониться…

— Не рановато для звонка?

— Кэтрин, вы сейчас сидите?

Я огляделась — мало ли, вдруг ты следишь, и ответила:

— Да, я в кафе. Что ты хотела сказать?

— Иэн мертв.

14 апреля

Ты сказала, что пробудешь в полиции какое-то время, и я решила вернуться домой. Я еще плохо соображала после снотворного и не сразу попала ключом в замочную скважину. Сколько раз мы проходили по этой лестнице с Иэном… Возвращались с вечеринок. Шли на прогулку или в паб. В первое совместное Рождество чуть не отморозили зады, пытаясь заняться любовью прямо в подъезде.

Ключ зашел, но не хотел поворачиваться, как я ни старалась.

Понятно, ты заставила Иэна поменять замок.

Иэна больше нет. Я снаружи, ты — внутри, тело Иэна — в морге. Невозможно, бессмыслица какая-то!

Я взревела от ярости и отчаяния и выбежала из подъезда, оставив погнутый ключ в двери.

Ты позвонила только через несколько часов — я ждала в машине и набирала желчные сообщения:

«Теперь довольна? Лживая, двуличная шлюха!»

«Поздравляю, ты все уничтожила!»

«На какую еще низость ты способна? Подлая дрянь!»

Правда, я не стала их отправлять. Не хотела признавать полное поражение.

Я была бесконечно одинока. Как же мне не хватало Иэна в тот момент! Его запаха, крепких объятий. Мне повсюду слышался его голос. Мерещился его силуэт в толпе. Отчаянно хотелось с ним поговорить. Я даже иногда машинально доставала телефон… В последующие дни я словно обезумела от горя. У меня вошло в привычку находить безлюдное место по вечерам и вызывать рвоту — в память о прошлом, о Иэне, о его заботе. Знакомые ощущения слегка успокаивали.

Когда ты наконец позвонила, ты рассказала о смерти Иэна в мельчайших подробностях. Мне было мало, я продолжала расспрашивать:

— Ты знала, что он собирается напиться?

(Нет.)

— Из-за чего вы поссорились?

(Ты не готова это обсуждать.)

— Хотел ли он покончить с собой?

(Ты не знаешь.)

— Почему ты так долго пробыла в полиции?

(Было много вопросов. Выясняли, не было ли чего подозрительного.)

— И как?

(На данный момент они исключили убийство. Будут выяснять причину смерти. Потом тело можно будет забрать, и ты организуешь похороны.)

— Ты?

— Да, Кэтрин, я. Его гражданская жена.

— Нет, Лили! Его гражданская жена — я. Двадцать лет совместной жизни что-нибудь да значат!

— В данном случае качество гораздо важнее количества, Кэтрин. Организацией похорон займусь я.

Всегда ненавидела похоронные дела и разговоры. После смерти матери было невыносимо. Пожилые соседки наперебой предлагали помощь с «организацией». Заставили меня выбирать обивку гроба — как будто от цвета ткани что-то поменяется! Мы с Иэном часто шутили на эту тему. Он говорил, что умрет первым. «Мужики всегда склеивают ласты раньше. Тем более я не самый здоровый экземпляр, как ты успела заметить. Извини уж, дорогая! Только не заморачивайся с цветами и прочей фигней. Выкини меня в мусорный бак (не забудь, их выносят по понедельникам!) и иди поешь-выпей за мое здоровье». Да, он умер бы первым, и я бы его проводила. Только не так, как сейчас… Иэн, как же ты допустил? Что она с нами сделала?

— Ладно, Лили. Организуй на здоровье. Да, чуть не забыла. Давно хотела сказать: выметайся из моей квартиры! Ты ведь в курсе, что нарушаешь закон?

— Ну так заявите в полицию.

Я замешкалась с ответом буквально на долю секунды, а ты уже повесила трубку.

В твоем возрасте я была красоткой, правда, не осознавала своей красоты, пока она не начала увядать. Я думала, расцвет продлится вечно. Не понимала, что мне повезло, не переживала за тех, кому повезло меньше. Красота давала власть, и я бездумно пользовалась этим коварным даром. Наивно полагала, что меня замечают не из-за внешности, а потому что я особенная и неповторимая. Сколько еще девушек заблуждаются так же — думают, причина успеха в них самих, а не в молодости и красоте. Интернет на девяносто пять процентов принадлежит двадцатилетним красоткам — девчонки им подражают, мужчины хотят обладать, работодатели используют в своих целях. Сила красоты могущественна, но недолговечна. Как было бы здорово, если бы женщины в расцвете лет не грызли соперницам глотки, сражаясь за мужское внимание, а защищали друг друга. А когда сияние молодости незаметно тускнеет и мужчины уходят, были бы друг другу поддержкой.

Мечты.

В реальности бензина осталось совсем чуть-чуть, и я решила ехать куда глаза глядят, пока не заглохну.

И тут я увидела тебя. На Грин-лейнс, около перекрестка. Ты остановилась у обочины глотнуть огуречной водички из своей выпендрежной бутылочки. Отталкиваешься ногой, трогаешься. Набирает ход велосипед, быстрей течет по жилам кровь.

Ты стремительно удаляешься. Скоро исчезнешь из вида. Всего добилась, да? Вот оно, мое лондонское счастье. Я смотрю на него со стороны. Вот она — молодая я, на велосипеде. Только лучше. Красивее. С пышной грудью и морем очарования. С деньгами и умением ориентироваться в современной реальности.

А у меня нет ничего…

По твоей милости.

Лили, я с первой секунды знакомства хотела тебя возненавидеть, но мешала твоя лучезарная улыбка, твой фальшивый интерес. Ты поняла, как сильно я нуждаюсь в дружбе, и притворилась моей подругой. Изучила меня, подметила слабости и недостатки, умело ими воспользовалась. Разрушила все, погубила моего Иэна.

Да, теперь я ненавижу тебя, Лили. И знаю, что нужно делать.

Я поеду следом. Мы проделаем тот же путь, что и такси в день нашей встречи почти два месяца назад. Только на этот раз я не дам тебе выиграть.

Ты должна умереть, Лили.

А что будет со мной, уже не важно.

Жаль, я так и не узнаю, какие прегрешения ты мне приписывала. Я могла бы тебя разубедить. Только слишком поздно. Мне нечего терять и нечего ждать, я просто хочу прервать твою чудесную жизнь.

Вспоминаю, как ты в первый раз назвала меня по имени, как в первый раз обманула, как заставила согласиться на невыгодный мне маршрут, как подкатывала к Иэну в «Браунсвуде», как оседлала его на вечеринке. Когда едем по Кингсенд-роуд к району Де Бовуар, думаю о Иэне — он ведь с самого начала встал на твою сторону. При мысли, что я никогда больше не почувствую прикосновения его рук, веса его тела, гнев сменяется острым, всепоглощающим горем.

Я не плачу. Я никогда не плачу. Я трансформирую боль в ярость. Мне кажется, ты поступаешь так же. Я крепче сжимаю руль. Лишь бы успеть, лишь бы бензин не кончился раньше времени!

Несмотря на мрак, царящий в моей жизни, утро сегодня на удивление ясное — солнечные лучи пляшут на зеркальных стенах высоток Лондонского Сити.

Подъезжаем к большому перекрестку — пересечение шести основных трасс города. Здесь уже погибло пять велосипедистов, оборвалось пять молодых жизней, совсем как твоя.

Заднее колесо велосипеда прямо передо мной. Ты совсем рядом. Струится по жилам горячая кровь. Скоро она хлынет наружу, остывая, потечет по асфальту, уйдет в канавку водоотвода и вольется в равнодушную Темзу.

И тогда я снова смогу нормально жить. Так уже было, с мамой…

Загорается зеленый. Я изо всех сил жму на газ.

Ты оборачиваешься. Видишь меня. Резко втягиваешь воздух.

— Кэтрин! — кричишь ты.

Раскрасневшееся от езды личико искажает ужас. Блестящие черные глаза округляются. Ты и правда веришь, что я могу убить. Я тоже не сомневалась в твоей способности мне навредить…

Сейчас моя власть над тобой безгранична. Ты испортила мне жизнь, а я могу забрать твою совсем. Выходит, я сильнее.

Сейчас твоя судьба зависит только от меня.

Могу казнить, могу помиловать.

Мы многое успели пережить вместе. В твоем взгляде я вижу родство душ. Мы понимаем друг друга, как никто на свете.

И я в последний момент решаю — помиловать. Дать тебе шанс. А заодно и себе. Мы с тобой повязаны, Лили… Это наше проклятие. И наше благословение.

Нет, победа не доставит мне радости. Я хочу подарить тебе жизнь. Ты останешься в этом мире, в моей судьбе. Считай, тебе повезло.

Я бью по тормозам, машина резко останавливается — меня бросает на руль и обратно. Еще тяжело дыша, открываю окно.

— Вы… — начинаешь ты со страхом в голосе.

Теперь ты чуть сбоку от моей машины.

— Не бойся, — говорю я, но продолжить не успеваю.

Я вижу самосвал. Он кажется огромным, заполняет все пространство за твоей спиной. Он стартовал с противоположной стороны на желтый, уже миновал перекресток и мчится прямо на тебя.

Дальнейшее происходит словно в замедленной съемке.

Он сметает тебя, как гигантский каток. Сначала цепляет за ноги, потом подминает под себя целиком.

Я не в силах смотреть. Не могу дышать. Не могу шевельнуться.

Водители возмущенно сигналят. Они торопятся по делам и сердятся на задержку, им невдомек, что прямо перед ними рухнул чей-то мир. Потом раздаются крики. У места, куда тебя унесло, собирается народ. Надо поскорей уехать — я не виновата, не хватало, чтоб меня заподозрили.

Возвращаюсь на стоянку на Черч-стрит. Меня трясет. Машина больше не заведется. Бензин кончился, деньги тоже. Я почему-то жду звонка с новостями о тебе. Только бы заряда хватило… Действительно, кто-то звонит. Оказывается, юрист по квартирным делам Иэна, а сейчас — твой верный слуга. Он явно ничего не знает о несчастном случае.

— Говорит мистер Око. Представитель мисс Фретвел.

— Кого, простите?

— Мисс Лили Фретвел. Я душеприказчик. Мисс Росс, вы являетесь совладелицей квартиры, расположенной по адресу…

— Я помню адрес, мы там двадцать лет прожили.

— Я бы хотел обсудить…

Бросаю трубку. Сейчас не до квартиры.

Теперь я знаю твое настоящее имя.

Этот ключик откроет множество дверей… Телефон почти разрядился, я захожу в интернет — пришла пора выяснить, как ты жила до нашей встречи.

— Меня зовут Кэтрин Фретвел, я тетя Лили. Мне сказали, она в интенсивной терапии.

Меня ведут в палату. Мой ход, Лили.

А вот и ты…

Совершенно одна и в ужасном состоянии: лицо опухло, шея в корсете, кислородные трубки, проводки, датчики. Кровоподтеки, заплывший глаз. Жуткое зрелище… Интересно, понравилась бы ты Иэну в таком виде? Кого бы он выбрал: тебя, в перемазанной йодом больничной робе, или меня — снова при параде? По-моему, ответ очевиден.

Я задергиваю шторку вокруг кровати, нам надо поговорить без свидетелей.

— Просыпайся, Лили.

Левый глаз с трудом разлепляется, правый совсем заплыл. Ты видишь меня, веко испуганно дергается, и ты стонешь. Пытаешься привстать, но только и можешь, что слегка сдвинуться на кровати.

— Что вы здесь делаете? — хрипишь ты.

— Жду объяснений. Ты должна мне рассказать.

— Судя по словам Джеммы, это вы нам должны… целое состояние. Пришли похвастаться?

Ты снова закрываешь глаза. Мол, разговор закончен, вы свободны. Какая наглость! После всего, что ты натворила. После того, как я подарила тебе жизнь.

— Ты сделала мне много гадостей. Я пришла узнать почему.

Ты смотришь на меня единственным глазом, и сквозь отек и синяки вдруг прорывается знакомый хитрый огонек.

— Некоторые гадости сделала не я…

— Может, хватит увиливать?

— Письма… — произносишь ты и внимательно на меня смотришь.

— Что «письма»? Это надо Азифа спросить…

— Я и спросила.

Смотришь не мигая.

— Он звонил после увольнения. Угрозы посылал не он.

— Естественно, он будет отрицать.

— Будет. Потому что это не он. Я знаю — кто. И вы знаете.

Я пугаюсь и перехожу в наступление:

— Да? А случайно не знаешь, кто взял мою корпоративную карту и закупился на десять тысяч?! Кто подставил меня перед сотнями зрителей на церемонии?

— Гибнут в потасовках…

— Что?!

— «Сколько молодежи перебито» — было написано в последнем письме. Парень на вечеринке сказал нечто подобное, когда вы вытащили кокаин. Только другими словами. А тут «молодежи». Явно писал кто-то старый, пытаясь сойти за молодого.

— Азиф… — начала я.

— Нет, не Азиф. Вы заходили в его почту и сами писали себе письма.

— Полный бред.

— Он хотел меня, а не вас. И вам это не нравилось. Зато нравилось иметь кое-что против Джеммы — доказательство, что она не справляется с обязанностями руководителя. А когда Джемма заподозрила меня, вы еще больше обрадовались.

Выследили. Поймали с поличным.

— Кэтрин, раз в жизни скажите правду! И тогда я тоже что-нибудь вам расскажу. Может быть.

Я отхожу подальше, в изножье кровати. Не могу смотреть на тебя. Какая страшная несправедливость… Почему даже на больничной койке, избитая и переломанная, ты заставляешь меня умирать от страха?

— Я была в полном отчаянии, Лили. Ты не представляешь…

— Думаете, мне легко живется? Думаете, я виновата в ваших неудачах? Вы считаете, что пострадали, и мстите всем подряд. Раните людей и даже не осознаете! — говоришь ты с неожиданной злобой, то и дело морщась от боли.

— Я? Это меня ранили! Я столько сделала для Азифа, а он пять минут с тобой поболтал и тут же сбежал. И до нашей встречи моя жизнь была сплошным разочарованием — работа, семья, даже собственное тело. Я всегда хотела большего, думала — чего-то добьюсь…

— Но ведь у вас было многое! Неужели вы и теперь этого не поняли?

— Значит, ты хотела научить меня благодарности? Давай, я внимательно слушаю. Ты разбила мне жизнь за неблагодарность?

Ты с трудом поворачиваешь голову к тумбочке, на которой стоит пластиковый стаканчик с трубочкой, и шумно пьешь. Тебе больно глотать, ты закрываешь глаза и морщишься. Я смотрю на тебя, не отрываясь, крепко вцепившись в спинку кровати, жду продолжения. Окидываешь меня с головы до ног единственным глазом и говоришь:

— Я устала, Кэтрин. И Джемма сейчас придет… Давайте отложим.

— Ну уж нет!

— Простите. Ужасная сонливость от лекарств. Мне надо отдохнуть. Приходите в другой раз.

— Я, по-твоему, полная идиотка? Если я уйду сейчас, меня больше не пустят — ты уж позаботишься. Ты ничего не собиралась мне рассказывать, да? — Ты опускаешь взгляд. — Ты же понимаешь, Лили, как мало на самом деле стоит твоя жизнь?

В тишине я слышу, как учащается твое хриплое дыхание. Тебе не нравится, что я беру верх. Терпеть не можешь, когда побеждает кто-то другой. — Ты дешевка, Лили. Даже если тебя вылечат, чудесная грудь обвиснет, зубы пожелтеют, а больше ничего и нет. На смену придут девочки помоложе и поумней, и тебя сдвинут. Иэну ты бы очень быстро наскучила, поверь.

— Ошибаетесь.

— К счастью для тебя, Иэна больше нет, и рассудить некому. Ты прибрала к рукам обе квартиры, и когда ты состаришься, он не выкинет тебя на улицу, как выкинул меня.

— Не сравнивайте меня с собой! И неужели вы думаете?.. Я понятия не имела, что он изменил завещание. Зато я знаю — почему он это сделал.

— Ой, да ладно! Ты была в курсе. Наверняка капала ему на мозги, нашептывала на ушко.

— Я беременна.

Я стояла, словно громом пораженная. Только крепче ухватилась за спинку кровати, чтобы не упасть.

— Срок маленький — всего шесть недель, но я ношу ребенка Иэна, — сообщаешь ты с притворно-сочувственной улыбочкой.

— Точно его?

— Да, и кстати, плод не пострадал. Видите, меня бы Иэн на улицу не выкинул.

Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание.

— Несправедливо, несправедливо… — твержу я себе под нос.

Моя слабость придает тебе сил. Я вся сжимаюсь и чувствую, что ты грозно нависаешь надо мной, хотя ты всего-то чуть-чуть приподнялась на локтях.

— Еще как справедливо! Вы остались одна, и никто вам не поможет. И будете одиноки до конца своих дней. А мне из-за вас придется растить ребенка без отца. Знаете почему?

Сейчас ты нанесешь решающий удар…

— Потому что вам не хватило терпения дождаться, когда он умрет от пьянства.

Последний раз настолько беспомощной я была в детстве, на ферме.

Тогда я нашла в себе силы.

Мать спросила, откуда берутся камни. Кто-то вытаскивает булыжники и бросает их на дорожку, по которой она ездит на квадроцикле к дальнему пастбищу. Нет ни ураганов, ни диких животных. Откуда тогда? Не знаю ли я, кто или что подвергает ее жизнь опасности? Я посмотрела ей прямо в лицо, пожала плечами и твердо ответила: не знаю.

Вот и теперь я спрашиваю тебя очень ровно:

— Что ты пытаешься сказать, Лили?

— Когда я нашла Иэна… я заметила на столе следы кокаина…

— Да, он употреблял наркотики, следствие подтвердило. Я знала его лучше, чем ты, Лили. После кокаина он всегда пил больше, чем обычно. На этот раз уже не смог проснуться.

— Дорожки были горизонтальными ровными… — говоришь ты, глядя на меня, — словно линейки в тетради, как сказал Иэн на вечеринке. Вы ведь были там, Кэтрин? Вы помогли ему умереть? А мне придется снова просить помощи у тети с мамой. Замкнутый круг… Вот что несправедливо! Вы причастны к его смерти… Кэтрин Росс всегда беспощадно мстила. Я читала «Кормушку для ягнят», Кэтрин, я все про вас знаю.

Я начинаю двигаться к изголовью.

— Да? И что же мы будем делать, Лили?

Делаю еще шаг.

— Уходите!

Страх. Я слышу его в голосе, вижу в расширенных зрачках.

Еще шаг.

— Джемма должна прийти с минуты на минуту. Кажется, я слышу ее шаги!

В дальнем конце коридора смеются у стойки медсестры. Если сейчас кто-то позовет, они не услышат.

Ты смотришь на больничную шторку, которой мы отгорожены от мира. Я чувствую, ты в моей власти. Наверное, то же самое ощущала ты, когда забрала дом и Иэна. Когда я пришла в качестве гостя на похороны собственного мужа без гроша в кармане, без крыши над головой. А сейчас ты совершенно беспомощна. Ты пытаешься сесть и только тихо постанываешь — слишком слаба.

— Кэтрин, пожалуйста, не подходите!

Ты боишься меня. Я не хотела, чтобы так было…

Еще шаг.

— Кэтрин, вы же знаете, кем я вам прихожусь? Вы же не тронете меня? Умоляю… Кэтрин, стойте! Вчера я написала пост, специально для вас.

Я наклоняюсь, чувствую на лице твое учащенное дыхание.

— Хотите знать, что я написала?

Ты совсем близко…

— Я его еще не вывесила… Я расскажу… В нем я предлагаю нам начать с чистого листа. Ведь мы похожи… Вы понимаете меня, а я — вас. Правда? Я всю жизнь искала понимания. Давайте будем друзьями! Что скажете, Кэтрин?

Ты изучаешь мое лицо, ждешь реакции, я смотрю на твой бледный лоб, искаженные кровоподтеками щеки, губы — о, эти губы…

— И ты не будешь покупать мою часть квартиры? — спрашиваю я.

— Конечно, нет!

— И я буду помогать тебе с ребенком?

— Да, давайте придумаем — как.

— Может быть, я просто перееду к тебе?

— Да… конечно, так и нужно сделать.

Я прижимаюсь лбом к твоему лбу, и наше дыхание синхронизируется.

— По-твоему, я полная дура, да?

Ты пытаешься отодвинуться, только некуда.

— Кэтрин, не надо!

Я хватаю тебя за плечи.

— По-твоему, я настолько жалкая?

Встряхиваю.

— Думаешь, я тебе поверю? После твоих обвинений? Сейчас?

— Перестаньте! — хрипишь ты и хочешь позвать на помощь.

Я толкаю тебя на подушку и зажимаю рот рукой. Я должна высказаться.

— Слушай, Лили! Я не причиню тебе вреда. Я никому не хотела зла, я просто хотела любви!

Ты хрипишь и дергаешься, левый глаз отчаянно вертится в орбите.

— Мама, Иэн, ты. Вы все меня ранили! Ты ворвалась в мою жизнь и разнесла ее до основания!

Твои руки слабо мечутся по постели, потом умоляюще вцепляются в мои предплечья.

— Ты права, Лили, мы похожи.

Ты стонешь и всхлипываешь под моей рукой. Датчики отчаянно пищат. Даже они стараются помешать мне высказаться.

— Я всегда хотела понять, что нас связывает. Только об этом и думала!

Ты вдруг закрыла глаза, перестала бороться, обмякла.

— Лили, послушай!

Ты не шевелишься.

— Лили! Теперь твоя очередь! Я жду объяснений!

До меня доходит причина твоей неподвижности. Как же я зла на тебя! Ты снова меня обхитрила.

В тот вечер, когда я увидела тебя танцующей в моей квартире и в моей одежде, я сразу отправилась к Иэну, чтобы объяснить ему всю абсурдность происходящего. Как ты могла нас обоих выселить?

Я знала, что Иэн отказался от всего — от выпивки, наркотиков, мяса, молочных продуктов, даже глютен он теперь, видите ли, не употребляет… Однако бывают моменты, когда нужно плюнуть на принципы — мы с Иэном это знаем. А вот ваше поколение категорически не умеет расслабляться. Вы не можете ни напиться, ни выговориться, ни выпустить пар. Вам слабо́ просто быть здесь и сейчас, не задумываться о последствиях. Вы сначала должны написать пост в Твиттере и почитать комментарии. Сперва осознать чувства, проанализировать и только потом корректно выразить. А ведь когда еще, как не в молодости, стоит говорить, что думаешь, и делать, что хочешь? В молодости можно творить черт знает что, и все сойдет с рук, спишется на «юношеский максимализм». А твое поколение упорно не пользуется своим священным правом на идиотские поступки, чем безмерно меня раздражает. Однако Иэн — другое дело, Иэн умеет расслабиться.

В искусстве посылания принципов Иэну нет равных, за это я его всегда любила. Правда, порой Иэн пил во вред здоровью, и я думала, что пора бы его унять, начать мягко ограничивать. Но никогда не пыталась его переделывать, потому что в отличие от тебя любила безусловно.

В тот вечер, когда я пришла к нему в квартиру в Холлоуэе, он не желал меня пускать. Сказал: «Мы с Лили взяли паузу». Сказал, ты попросила его ненадолго уехать, но со мной он видеться тоже не хочет. Выглядел жутко подавленным.

— Слушай, я поняла, у вас все серьезно, но объясни — тебя-то она почему выставила из собственной квартиры? — Он начал что-то бормотать в твою защиту, я перебила: — Ладно, неважно. Я принесла гостинцы… — Я подняла пакет с вином и мясом. — И хотела обсудить наше с тобой цивилизованное расставание.

Я улыбнулась. Иэн потупился, потом сказал:

— Нет, Кэтрин! Я не пью. Мне даже не хочется.

— Ну и замечательно. Давай просто поужинаем в последний раз. По старой памяти. Поесть-то ты можешь?

— Нет, прости.

— Ну пожалуйста! Не заставляй меня унижаться. Почему мы не можем поесть вместе в последний раз? Я хочу попрощаться. Хоть в этом не откажешь? Попросил съехать на несколько недель, а сам… Ну, да ладно… Приготовь мне ужин, а? Выпьем по бокалу. Я больше ничего не буду требовать, обещаю. — Он упорно изучал ботинки. — Хорошо, пусть не ради меня, а ради нее. Ты же не хочешь таскать ее по судам в разгар медового месяца? Помнишь, как у нас все начиналось? Сказочное время, незабываемое… Хочешь, чтобы ваше начало было омрачено судебными разбирательствами?

Я даже пустила слезу для большего эффекта.

— Кэти, не плачь, пожалуйста. На тебя это не похоже.

— Ты прав, конечно, — сглатываю я. — Ну что, можно все-таки зайти? Давай поужинаем и расстанемся по-хорошему — без ссор и без споров.

Он заглянул мне в лицо.

— Ты уверена, что готова? Сегодня в парке вышло не очень красиво, и к тому же ты, кажется, уже выпила.

— Да, я пила. И думала. Я пытаюсь переварить. Я правда хочу расстаться по-хорошему… Мы же не будем разводиться со скандалом, как все? Давай лучше раскурим трубку мира и выпьем, чисто символически. Мы ведь не враги, так?

Внутри все клокочет от гнева на него и на тебя, а внешне мне удается сохранять легкий тон, быть крутой Кэтрин. Я слегка протрезвела, пока шла, и осознала, что в образе злой фурии ничего не добьюсь, не смогу открыть ему глаза на твою истинную сущность. Сегодня надо быть легкой. Ты ведь тоже так делаешь, да? О, ценный навык. Менять личность, выбирать себе качества в зависимости от ситуации. Побольше того, поменьше этого. Можно прикинуться идеальной любовницей, лучшим другом. Найти к сердцу кратчайший путь. Срезать. Интересно, какая ты с ним, Лили?

— Нет, не враги, конечно. Заходи! Я приготовлю поесть, поговорим. Только пить не буду, ладно?

— Хорошо, Иэн, как скажешь.

Начальный этап пройден — я внутри.

От первого бокала он отказался. От второго тоже.

— Нет, я не буду. Спасибо, правда не хочется.

— Слушай, почему нельзя чуть-чуть? Не знаю, что у вас происходит, но вижу — ты страдаешь. Не будь к себе слишком строг. Завтра снова сядешь на безалкогольную диету. Давай я налью, а дальше сам решай.

Мы немного поговорили, потом он забрал у меня мясо и пошел на кухню мариновать. К вину он еще не притронулся, однако взял его с собой — добавить в соус для нежности.

Вернулся мрачный как туча и с пустым бокалом.

Не глядя на меня, снова наполнил его до краев. Жадно выпил, запрокинув голову и прикрыв веки. И все его тело на глазах стало расслабляться — погружаться в привычное тепло: вино и я — мы согревали его долгие годы.

Он постоял, зажмурившись, потом посмотрел прямо на меня — в серых глазах промелькнул знакомый хмельной огонек. Мой Иэн. Я еще могу его вернуть. Все шло по плану.

— Ну его к черту! Почему бы не поужинать по-человечески? Правда, Кэти?

— Конечно.

И я подлила ему еще.

Согласно официальному заключению твоя смерть тоже наступила в результате несчастного случая. Я оказалась всего лишь свидетелем. Нас многое связывало, однако на похороны меня не пригласили. Ничего, я даже рада — какая-то часть меня не желает прощаться. Без тебя мир поблек. Ты ушла, и больше не нужно бдеть и защищаться. Мне хочется думать, что ты еще здесь.

Хорошо, что сейчас много дел, а то я снова впала бы в депрессию. Во-первых, я занята созданием сайта. Он называется www.freshdirection [12].com и, возможно, даже послужит заработком. Нужно нанять людей для черновой работы. На следующей неделе попробую позвать своих бывших стажеров.

Во-вторых, оспариваю завещание, и тоже успешно. Алкоголизм Иэна, твое вранье и истории с манипуляциями сыграли в мою пользу. Постановили, что «составитель не находился в здравом уме, и на него было оказано давление». Обе квартиры будут полностью моими. И, убедившись, что ты похоронена, я смогла спокойно вернуться домой. Правда, не без помощи слесаря.

Ты заставила меня ломать дверь в собственный дом. Ловко проделано. Я снова чувствую невольное уважение к тебе. Ты испытывала нечто подобное в мой адрес, так ведь? И спасибо, что избавилась от хлама, который мы с Иэном накопили за долгие годы. Вымела осколки и обломки. Постер тоже исчез. Дом снова пуст. Готов к новой жизни.

Вот только в спальню мне входить страшно. Боюсь представить тебя с Иэном. Опять возникнет картинка — ты и он в том ужасном чужом саду. Я бы хотела навсегда изгнать этот образ, вижу его по сто раз на день.

К моему облегчению, комната пуста, лишь твой красный чемодан в углу, собранный, готовый к отъезду. Куда, интересно, ты собиралась?

Я воровато оглядываюсь, словно ты можешь за мной наблюдать. Потом провожу пальцами по потрепанным кожаным ремням, задерживаюсь на кармашке с инициалами. Расстегиваю и откидываю крышку. Вспоминаю, как украдкой заглянула в твой компьютер. Теперь все по-другому. Желтая сумочка с ноутбуком лежит на самом верху. Глядя на нее, я в тысячный раз мысленно возвращаюсь в то мартовское утро. Достаю, подношу к лицу, вдыхаю свежий аромат юности. Я наслаждаюсь своим триумфом. Кидаю сумку на пол.

Вдруг вижу в чемодане нечто, тебе не принадлежащее — мою рукопись.

Только протягиваю руку, в дверь стучат. Я поспешно перекладываю папку с рукописью на кровать. Меня охватывает суеверный ужас — так ли надежно тебя похоронили? С бьющимся сердцем иду к двери и готовлюсь увидеть призрак.

Вижу Джемму.

— Как вы зашли в подъезд?

Джемма пытается отодвинуть меня и зайти.

— Я пришла за вещами.

— Вы не имеете права…

— А вы не имеете права меня останавливать. Квартира принадлежала также и Лили, и здесь остались ее вещи. Куда вы их дели?

— Я понимаю, сегодня тяжелый для вас день, но…

— Ничего вы не понимаете! — отрезает Джемма и, обогнув меня, заходит внутрь.

Она мечется по кухне и гостиной, будто надеется найти тебя. А руки брезгливо прижимает к телу, словно боится испачкаться.

— Думаю, лучше назначить для встречи другое время. Я хочу, чтобы вы ушли.

Скорей бы Джемма исчезла и оставила меня наедине с чемоданом!

— А я хочу, чтобы моя племянница была жива. Где ее вещи? Что вы с ними сделали?

— Успокойтесь, Джемма. Все здесь.

Я указываю на спальню и иду вслед за ней. Успеваю незаметно засунуть рукопись под подушку.

Джемма видит чемодан, и слезы текут по испещренному крапинками лицу. Смотрит на меня, гневно раздувая ноздри. Потом садится на корточки, закрывает крышку. Затем, пятясь, выкатывает чемодан из спальни в коридор. Я слышу ее шаги у выхода. Иду за ней. Джемма уже на лестнице, я готовлюсь с силой захлопнуть дверь, однако она неожиданно разворачивается, оставив красный чемодан наполовину в квартире.

— Вокруг больничной койки Лили были задернуты занавески. Их задергивают только врачи. Ее смерть никто не видел… кроме вас, — проговорила Джемма.

— Лили хотела уединиться.

— Зачем ей уединяться с вами, Кэтрин?

— Джемма, она во всем призналась: как подрывала мой авторитет в офисе, как целенаправленно отбивала Иэна и врала вам. Вероятно, авария заставила ее многое переосмыслить. Осознать ошибки, раскаяться. Она извинилась за все зло, которое мне причинила, и с сожалением рассказала, что беременна от моего мужа. Конечно, она разволновалась, к чему, вероятно, не была готова. Организм оказался слишком слаб — так ведь объяснили врачи?

Джемма опирается на разделяющий нас чемодан и шипит:

— Вы! Вы виноваты в ее смерти. Она вас не звала! И не стала бы Лили извиняться после того, что вы устроили на похоронах отца ее ребенка. После того, как вы меня обокрали! Бедная девочка еще за вас заступалась… И чем вы отплатили? Почему я вас сразу не уволила? Вы уже давно обуза для журнала. А теперь Лили мертва, а вы восседаете в ее квартире с моими деньгами! Вы за все заплатите!

— Обратитесь в полицию, Джемма, и я всем расскажу, как активно вы помогали Лили при жизни. Убирайтесь! — От Джеммы исходит волна ненависти. — Убирайтесь сейчас же!

Ей остается только попятиться на лестничную площадку, когда я выталкиваю чемодан и пинком захлопываю дверь.

Потом слушаю, как он глухо стучит, пересчитывая ступени, — как мертвая туша.

Теперь от тебя ничего не осталось.

Возвращаюсь в спальню и достаю рукопись. Меня ждет сюрприз. Среди листов — желтая книжечка в твердом переплете с металлической ручкой на оранжевой ленточке. Дневник.

Оказывается, ты оставила мне подарок.

Что ж, почитаем.

Я жадно глотаю каждое слово, еще недавно написанное твоей рукой, и не замечаю, как заходит солнце, как свет за окном становится серым, затем переходит в чернильную темноту.

Кормушка для ягнят

Когда я собиралась на пробежку в двадцать лет, мне нужно было морально подготовиться. Настроиться, что водители будут сигналить и кричать из окон, проходящие мужчины — комментировать мою внешность и поведение. Хватит ли мне сегодня духу их послать или я просто буду делать вид, что не слышу? Иногда я представляла, как меня осматривают и оценивают с головы до ног, и предпочитала остаться дома. Мужское внимание сковывало, лишало свободы.

Ближе к сорока годам меня перестали замечать. Однажды я осознала, что окрики и гудки прекратились. И мне почему-то стало обидно, хотя в молодости они меня раздражали. Оказывается, моя самооценка прочно завязана на внешности. Я не хотела признавать, что завишу хоть сколько-то от мнения водителей, но удивительно, как много противоречивых эмоций я испытывала в связи с этой ситуацией. И я представила женщину средних лет, которая живет с нарастающим страхом потери, потому что становится менее востребована во всех сферах жизни. Как она будет относиться к девушке, которая находится на пике популярности и возможностей? Так и зародилась идея романа.

Конфликт поколений существовал всегда, однако ситуация в современном мире беспрецедентна. Между миллениалами и их разочарованными в жизни предшественниками пролегла пропасть. Мы, поколение Икс, чувствуем себя ущемленными и несправедливо высмеиваем молодежь. Хотя нам в отличие от них посчастливилось бесплатно получить высшее образование, дешево снимать жилье и вообще — пережить становление в период экономической стабильности. Многие из нас и сейчас наживаются за счет младшего поколения, заодно сводя на нет их попытки создать более справедливое, толерантное и трезвое (во всех смыслах этого слова) общество.

В условиях жилищного кризиса цены на недвижимость продолжают расти, молодые люди потеряли надежду купить жилье и превратились в вечных арендаторов; вдобавок они выплачивают кредиты за образование и помогают престарелым родственникам. В рабочей среде их часто используют в качестве неоплачиваемых стажеров или нанимают на крайне невыгодных условиях. При этом в государственных СМИ их называют «снежинками», ежедневно высмеивают, выставляют тонкокожими, избалованными и ранимыми. Вчерашние рокеры издеваются над молодежью за стремление к осознанности и трезвости, за то, что они ищут и создают себе «безопасную среду» и верят в «триггеры». Поколение Икс тоже ощущает себя ущемленным. Нам кажется, мы недостаточно богаты, успешны, привлекательны. Внутри мы чувствуем себя молодыми, однако мы уже не молоды. Неудивительно, что мы пьем больше, чем в молодости.

Женщины, привыкшие быть в центре внимания, после определенного возраста становятся незаметными. И на работе их начинают оттеснять на второй план, им платят значительно меньше, чем коллегам-мужчинам. Поэтому мы воспринимаем возраст как болезнь, стыдимся его. И как легко в такой ситуации решить, что другим живется проще — особенно молодым и привлекательным. Мужчины часто мешают женщинам продвигаться по карьерной лестнице и подрывают их веру в себя. Женщины тоже вредят друг другу. Мы стремимся заботиться о своих, часто же выходит совсем наоборот — стараемся не растить себе конкуренцию на работе, стыдим нерадивых мам в родительских чатах, перемываем друг другу кости в желтой прессе. Разрыв между ныне живущими поколениями огромен, и не надо списывать его на то, что женщины были злы во все времена.

В моем романе две женщины, принадлежащие к разным поколениям, вредят друг другу всеми возможными способами, и обе считают, что восстанавливают справедливость. Я бы хотела, чтобы эта история вдохновила нас находить общее и объединять усилия, а не становиться в два враждующих лагеря.

Спасибо Хелли Огден, представительнице агентства «Janklow & Nesbit» в Великобритании, которая прервала отпуск с семьей, чтобы приехать ко мне и сказать, что моя рукопись понравилась ей с первых страниц. Хелли, твой сумасшедший редакторский талант преобразил мой роман. Также огромное спасибо не менее талантливым редакторам Эмили Китчен из «HQ» (Великобритания) и Клио Серафим из «Penguin Random House» (США) за их совместный труд. Эмили, ты как никто умеешь вовремя поддержать и вовремя дать пинка. Клио, благодаря тебе я глубже поняла своих героинь. Мне невероятно повезло работать с вами обеими.

Спасибо Алисон Хантер из «Janklow & Nesbit Associates» в Нью-Йорке, которая познакомила меня с великолепной Клио. Спасибо командам «Janklow & Nesbit» в Америке и Великобритании, особенно Зои Нельсон и Эллис Хезелгроув. Я безмерно благодарна за то, что вы рекомендовали книгу для перевода своим чудесным коллегам во многих странах мира.

Благодарю своих первых читателей, особенно Рэйчел Стивенсон, Фрэнсис Корин, Элизабет Корин, Эмму Гайз, Викторию Лейн и мою сестру Бернадет Монкс Браун. Вы необыкновенные, спасибо, что нашли время прочесть и дать мне неоценимые советы: помогли выбрать имя «Иэн», указали на множество моментов, где нужно обострить сюжетную линию, ярче обрисовать персонаж или лучше закрутить интригу.

Особое спасибо Рэйчел, которая уверила меня, что роман опубликуют. Благодаря тебе я смогла его закончить. Огромное спасибо и моей замечательной подруге, редактору сайта www.northernsoul.me.uk Хелен Ньюджент. Хелен, ты всегда поддерживала мои писательские начинания — с первой минуты, когда мы встретились в Кенсал-Грин в 1997 году благодаря кастрированному коту, и по сей день. Спасибо!

Благодарю Рут Сорп, мою сестру-близняшку, которая принесла мне гору книг, когда узнала, что я собираюсь написать триллер, и удивила меня до глубины души, когда назвала мою книгу «великолепной». Я посвятила книгу мужу и детям, зато назвала в твою честь дочку главной героини. Ты ведь знаешь, что всегда была моим идеалом?

Спасибо всем моим братьям и сестрам: Джоане Джонсон, Майклу Гилфилану, Кристоферу Гилфилану, Кэролайн Митчел, а также Дет и Рут. Когда я думаю, как много вы для меня значите и какую огромную роль играете в моей жизни, то начинаю плакать, поэтому — лучше не начинать. Вы ведь и сами знаете. Майкл, нам тебя очень не хватает.

Спасибо родителям мужа — Гурпал и Гурмаилу Тахар. Вы всегда поддерживали нас и помогали во всем.

Благодарю свою маму, которая гордится мной. Мама, спасибо за все!

Папа, спасибо! Ты заставил меня поверить, что каждый может стать писателем. Мне жаль, что ты не увидишь мою книгу (а ведь она — полностью твоя заслуга).

Мохиндер и Зора, спасибо, что терпели сросшуюся с ноутбуком вашу мать и развлекали меня как могли (хотя я и не просила).

Тысячу раз спасибо моему мужу, Дэнни Тахару. Ты был моим домашним соредактором, вставал со мной в полпятого утра, подсказал, чтобы Кэтрин и Иэн не были женаты официально, когда однажды бессонной ночью я придумала Кэтрин Росс, ты первый сказал: вот о ней ты и напишешь книгу. Остальные 995 причин благодарить тебя я расскажу лично.

Антидепрессант.

Стивен Патрик Моррисси (р. 1959) — фронтмен британской инди-рок-группы «The Smiths» (1982–1987).

Дэмьен Херст (р. 1965) — наиболее известный британский художник-концептуалист, по некоторым оценкам — самый богатый художник мира.

То есть «спусковые механизмы», травматические причины расстройств психики.

Также известна как «венгерское киночудо»; имеется в виду авторское остросоциальное кино Венгрии 1960—1980-х гг.

«Ромашка», «мак», «лилия» соответственно (англ.).

Имя пользователя в этом адресе, «acceptable in the noughties», переводится с англ. как «в нулевых это было нормально». Имеется в виду следующее: то, что воспринималось как приемлемое в 2000-е, сегодня является вопиющим нарушением новых правил социальной корректности.

Тоже песни «The Smiths».

Британская академия кинематографического и телевизионного искусства.

Роман английского писателя Ивлина Во (1945), где молодой художник окунается в мир старинного аристократического семейства, владеющего родовым поместьем Брайдсхед.

В данном случае под протестантами имеются в виду представители конфессий, не признающих главенства англиканской церкви (которая сама в значительной степени выступает по отношению к римско-католической как протестантская).

«Новые ориентиры» (англ.).