Я просто обязан был что-то почувствовать. Что-то такое, о чем обычно пишут в книгах: мороз по коже, застывшее напряжение в воздухе, зловещие нотки в завывании ветра… Какой-нибудь тайный знак, понятный лишь мне и Элизабет. Есть несчастья, которых мы почти ожидаем (пример тому — случай с моими родителями); другие же сваливаются на нас внезапно, сокрушая все, что составляло смысл нашего существования. Вот моя жизнь до трагедии. Вот — после. Ничего общего.

В день годовщины Элизабет казалась понурой. Я не придал этому значения: моя жена с детства имела склонность к меланхолии и частенько погружалась в глубокую задумчивость. Однако в тот вечер мне впервые показалось, что между нами возникла некая отчужденность. А может быть, я все это выдумал позже? К тому моменту наши отношения выдержали многое, и я размышлял, выдержат ли они еще и эту правду. Или, в случае если я решу промолчать, эту ложь.

Кондиционер рычал, будучи включен на максимум, снаружи было жарко и влажно — типичный для этих мест август. По мосту Милфорд мы пересекли Делавэрское ущелье и, заплатив дружелюбному служащему, въехали в Пенсильванию. Еще через десять миль, увидев надпись на камне, гласившую: «Озеро Шармейн — частное владение», я свернул на проселочную дорогу.

Пыль захрустела под шинами, как под копытами арабского скакуна. Элизабет приглушила радио. Краешком глаза я заметил, что она изучает мой профиль, и у меня екнуло сердце. Справа промелькнули два оленя, щиплющих листья. Звери было встревожились, однако, осознав, что мы не представляем никакой опасности, вернулись к прерванной трапезе. И вот озеро. Солнце уже садилось. Его умирающий свет окрашивал небо в оранжевый и пурпурный; верхушки деревьев будто охвачены огнем.

— Не могу поверить, что мы снова здесь, — сказал я.

— Ты же сам все это придумал.

— Да, но тогда мне было двенадцать!

Элизабет сдержанно улыбнулась. Редкий подарок, каждая ее улыбка надолго оставалась в моей душе.

— Это романтично, — заявила она.

— Это ерунда.

— А я люблю романтику.

— Ты любишь ерунду.

— Ты ведь сам заводишься каждый раз, когда мы сюда приезжаем.

— Ну, тогда мое имя — мистер Романтик.

Жена засмеялась и взяла меня за руку.

— Пойдем, мистер Романтик, а то темнеет.

Озеро Шармейн. Это название придумал мой дед, и оно буквально выводило бабушку из себя. Бабушке, видите ли, хотелось, чтобы озеро назвали в ее честь — озеро Берты. А дед сделал вид, что не понял. Два очка в его пользу.

Пятьдесят с лишним лет назад здесь располагался летний лагерь для богатеньких детишек. Видно, дети порядком допекли владельца озера, потому что он буквально за гроши продал и его, и всю окружающую территорию моему деду. Дед снес бо́льшую часть строений, оставив и подремонтировав только директорский домик. Правда, в глубине леса, куда он не имел привычки заглядывать, сохранилось несколько полуразрушенных домушек. Я вместе с сестрой Линдой обожал играть там в прятки, разыскивать пыльные сокровища, выслеживать Лешего, в существовании которого мы были уверены, как в своем собственном. Элизабет редко присоединялась к нашим походам. Она любила обжитые места, а загадки ее пугали.

Как только мы вышли из машины, меня окружили духи прошлого. Полным-полно духов, кружащихся вокруг и настойчиво требующих внимания. Выиграл, как всегда, отец. Тишина на озере стояла оглушительная, и все-таки я бы мог поклясться, что слышу, как он с радостным воплем летит с мостков — колени прижаты к груди, на лице — сияющая улыбка, упоение от восторга, светящегося в глазах его единственного сына, — и с оглушительным плеском рушится в воду возле загорающей на плоту мамы. Она ругает отца и смеется.

Я моргнул, и видения отступили. Но смех мамы, крик отца, плеск воды все еще слышались в тишине озера, и я подумал, что, возможно, отзвуки тех дней не затихли навсегда, что где-то в верхушках деревьев до сих пор звучат голоса моих родителей. Мысль, согласен, не самая умная.

Воспоминания, знаете ли, ранят. А приятные — особенно.

— Все в порядке, Бек? — окликнула меня Элизабет.

Я повернулся к ней:

— Если не ошибаюсь, мне пора начинать заводиться?

— Извращенец.

Элизабет двинулась вперед по тропинке — подбородок поднят, спина прямая, — и я вспомнил, как впервые увидел эту походку. Я ехал по крутой и ветреной Гудхарт-роуд на велосипеде с бананово-желтым сиденьем и изображением Бэтмена на раме. Ехал без рук, как и подобает крутому семилетнему парню. Ветер откидывал назад волосы и выжимал слезы из глаз, я пропустил фургон, проезжавший мимо старого дома Раскинов, повернул за угол и — вот моя Элизабет! Она шла там с самодельным браслетом на руке, прямая, надменная и невероятно веснушчатая.

Две недели спустя мы встретились в школе, во втором классе, у мисс Собел и с тех пор — только не улыбайтесь, — с тех пор были неразлучны. Взрослые и посмеивались над нами, и недоумевали; детская дружба переросла сначала в первую любовь, потом в подростковую увлеченность, а вскоре и в юношескую страсть. Все ждали, когда же мы наконец перерастем наши отношения. Все, даже мы сами. Мы были неглупыми ребятками, особенно Элизабет, — первые ученики в классе и так далее, — поэтому прекрасно сознавали странность ситуации.

Только вот мы здесь, уже двадцатипятилетние, семь месяцев как женатые, на том самом месте, где впервые по-настоящему поцеловались.

Слащаво звучит, я знаю.

Ветви деревьев загораживали узкую сырую тропинку, приходилось все время отводить их в сторону. Воздух был напоен смолистым ароматом сосен, из густой травы позади нас с жужжанием поднимались тучи москитов и другой летучей мелочи. Тени деревьев сплетались в невероятные фигуры, которые можно было толковать так же свободно, как плывущие в небе облака или пятна в тесте Роршаха.

Мы свернули в гущу кустарника и начали продираться к заветной цели. Элизабет по-прежнему шла впереди, я в двух шагах за ней. Теперь это кажется почти символичным, а тогда я считал, будто ничто не может нас разлучить, и доказательство тому — долгая история нашей любви. И я виноват в том, что так беззаботно отпустил ее от себя.

Виноват.

Элизабет свернула вправо, к большому продолговатому камню, возле которого и росло ТО САМОЕ дерево. Наши инициалы были глубоко врезаны в кору.

Ну и конечно, сердечко вокруг. Под всем этим недоразумением было процарапано двенадцать линий, по числу лет, прошедших со дня нашего первого поцелуя. Я чуть было не ляпнул что-то о сентиментальных недоумках, однако, посмотрев на лицо Элизабет, потерявшее к тому времени значительную часть веснушек, на линию подбородка, на длинную, грациозную шею, спокойные зеленые глаза, темные, заплетенные в густую косу волосы, промолчал. В тот момент я чуть было не рассказал ей все, но что-то меня остановило.

— Я тебя люблю, — сказал я.

— Уже прослезился?

— А как же!

— Я тоже тебя люблю.

— Ага! — злорадно парировал я. — Сама не лучше!

Элизабет улыбнулась — как мне показалось, не очень уверенно. Я обнял ее. Когда, двенадцать лет назад, мы наконец-то набрались смелости поцеловаться по-настоящему, от нее пахло чисто вымытыми волосами и клубничными конфетами. Тогда я был ошеломлен новизной ощущений. Теперь от моей жены пахло сиренью и корицей, а я почувствовал, как поцелуй, подобно теплому светящемуся облачку, поднимается из самых глубин сердца. Я до сих пор испытывал шок, когда ее язык касался моего. Элизабет отстранилась и перевела дыхание.

— Уступаю тебе почетное право, — сказала она и отдала ножик, чтобы я вырезал на дереве тринадцатую линию. Тринадцать. Теперь это кажется предзнаменованием.

* * *

Когда мы вернулись к озеру, уже стемнело, луна плыла по небу одиноким маячком. Было очень тихо, даже сверчки почему-то молчали. Мы быстро разделись, я взглянул на Элизабет в лунном свете и почувствовал комок в горле. Она нырнула первой, почти беззвучно, я неуклюже прыгнул за ней. Вода оказалась неожиданно теплой. Элизабет плыла, делая четкие, уверенные гребки, волны будто расступались перед ней, я с плеском двигался следом. Звуки разлетались по поверхности озера, как брошенные ловкой рукой камешки. Элизабет повернулась ко мне, мы обнялись. Я всегда любил прикасаться к ее коже. Она прижалась всем телом, я слышал ее дыхание и чувствовал биение сердца. Такие живые звуки. Мы поцеловались. Мои руки скользнули по ее спине…

После — а прошло все просто замечательно — я подтянул к себе плот и рухнул на него, переводя дух. Ноги свободно болтались в воде. Элизабет нахмурилась:

— Ты что, собираешься отвернуться и уснуть?

— И даже захрапеть.

— Ох уж эти мужчины!

Я улегся на спину, закинув руки за голову. Тучи закрыли луну, ночь стала еще черней. Воздух был неподвижен, я отчетливо слышал, как Элизабет выходит из воды на мостки, и даже разглядел ее обнаженный силуэт. Стоит ли говорить, что она была сногсшибательна. Я наблюдал, как жена, наклонившись, выжимает волосы и, выпрямившись, откидывает их назад.

На меня опять нахлынули мысли о недавнем происшествии, я все еще не верил в него до конца. Плот сносило течением, он отплывал все дальше и дальше от пристани, я начал терять Элизабет из виду. В тот момент, когда ее силуэт окончательно пропал в темноте, я вдруг решился: расскажу ей все! На меня нахлынуло невероятное облегчение. Волны с тихим шорохом бились о плот.

И тут хлопнула дверца машины.

Я рывком сел.

— Элизабет?

Тишина, слышно лишь мое прерывистое дыхание.

Я попытался разглядеть, что происходит. Тьма стояла непроглядная, но на какое-то мгновение показалось, что я увидел жену. Она стояла, молча рассматривая меня. И вдруг исчезла.

Я поморгал и снова вгляделся в темноту. Тщетно.

Сердце ушло у меня в пятки.

— Элизабет!

Нет ответа.

Я запаниковал. Нырнул с плота и поплыл к берегу. Казалось, что я чересчур громко гребу руками. Так громко, что не слышу происходящего на берегу. Я остановился.

— Элизабет!

Ни звука. Тучи все еще закрывали луну. Может, Элизабет зашла в купальню? Или просто решила достать что-то из машины? Я открыл рот, чтобы позвать еще раз.

И тут услышал ее крик.

Я опустил голову и поплыл. Поплыл так быстро, как только мог, руки и ноги лихорадочно колотили воду. К несчастью, до мостков было слишком далеко. Я попытался хоть что-нибудь разглядеть, но луна все не показывалась.

Послышались звуки борьбы, вскрики, будто кого-то тащили силком.

Наконец я увидел причал. До него оставалось шагов двадцать, не больше. Я начал грести еще быстрее. Легкие горели, я наглотался воды, руки рывками двигали тело вперед. Вот она — лестница! Я вцепился в нее и с усилием выдернул себя из воды. После Элизабет мостки еще оставались влажными. Я вгляделся в сторону купальни и ничего не увидел.

— Элизабет!

Что-то вроде бейсбольной биты воткнулось мне в солнечное сплетение. Я разинул рот и согнулся пополам, пытаясь вздохнуть. И опять удар, теперь по затылку. В череп будто забили огромный гвоздь. Колени подломились, я упал и, ничего не соображая, схватился руками за голову, пытаясь унять боль. И тут меня ударили прямо в лицо.

Теряя сознание, я рухнул в озеро. Элизабет закричала снова — на этот раз мое имя, — но все звуки затихли, и я ушел под воду.

Очередная малолетка разрывает мне сердце.

Карие глаза, курчавые волосы, белозубая улыбка. Ей четырнадцать и…

— Ты беременна?

— Да, доктор Бек.

Я старался не зажмуриться. Это далеко не первая девочка, пришедшая на прием с подобной новостью. Не первая даже за сегодня. Я работаю педиатром в клинике Вашингтон-Хайтс с тех пор, как пять лет назад окончил ординатуру в находящемся поблизости Колумбийском пресвитерианском медицинском центре. Согласно программе «Медикэйд», мы помогаем нуждающемуся (читай: бедному) населению: терапия, гинекология и, конечно, педиатрия. Потому многие и считают меня добреньким благотворителем. Они ошибаются. Я люблю свою работу, и мне скучно быть педиатром в каком-нибудь богатом пригороде, общаться со спортивными мамочками и наманикюренными папочками, в общем, с людьми вроде меня.

— И что ты собираешься делать? — спросил я.

— Не я, а мы с Тереллом. Мы очень счастливы, доктор Бек.

— А сколько Тереллу лет?

— Шестнадцать.

Она взирала на меня, радостно улыбаясь. Мне опять захотелось зажмуриться.

Самое шокирующее, что бо́льшая часть подобных беременностей неслучайна. Дети хотят иметь детей, и никто не принимает это в расчет. Да, с ними говорят о контроле рождаемости, предохранении, воздержании и тому подобном. Однако у их крутых друзей уже есть дети, и к ним привлечено всеобщее внимание. «Эй, Терелл, а почему бы и нам не…»

— Он меня любит, — сообщила четырнадцатилетка.

— Ты говорила с мамой?

— Нет еще. — Она сконфузилась и сразу стала выглядеть на свои четырнадцать. — Я думала, вы поможете.

— Разумеется, — кивнул я.

Я уже давно не осуждал их. Я слушал. Впитывал. Несколько лет назад я бы прочел девочке лекцию. Тогда я свысока глядел на своих бестолковых пациентов и обрушивал на их головы горы сведений о саморазрушении и деградации. Но вот однажды, холодным манхэттенским утром, одна из них, изможденная семнадцатилетняя женщина, ожидавшая третьего ребенка от третьего отца, посмотрела мне прямо в глаза и сказала сущую правду: «Вы не знаете, как я живу».

Меня здорово встряхнула эта фраза. Я перестал разыгрывать белого миссионера и стал просто хорошим доктором. Я окружу девочку и ее ребенка всевозможной заботой и не стану объяснять маленькой дурочке, что Терелл скоро исчезнет из ее жизни, что она уже испортила себе будущее и, вероятно, родит еще парочку детей от других отцов до того, как ей исполнится двадцать.

Если думать об этом слишком много, начнешь сходить с ума.

Мы поговорили еще несколько минут. Вернее, говорила девочка, а я слушал. Моя смотровая, исполняющая также обязанности офиса, была размером с тюремную камеру (только не подумайте, что я знаю это по собственному опыту), со стенами, выкрашенными в веселенький зеленый цвет, каким красят душевые в школах. Таблица зрения (та, где вы должны называть буквы) висела напротив двери, выцветшие картинки из диснеевских мультиков — на левой стене, огромный плакат с пирамидой питания — на правой. Моя четырнадцатилетняя пациентка сидела на смотровом столе с рулоном специальной бумаги, который выдавался в ходе осмотра каждому посетителю. Непонятно почему, бумага напомнила мне обертку сэндвича из «Карнеги дели».

Радиатор жарил на полную мощность, потому что в месте, где постоянно раздеваются дети, это просто необходимо. Я был одет в рабочий «костюм»: джинсы, рубашка и яркий галстук с эмблемой благотворительного фонда «Спасение детей» и датой «1994». Я не ношу белый халат. Мне кажется, он пугает малышей.

Моя четырнадцатилетка — я никак не мог отвлечься от ее возраста — была неплохой девочкой. Смешно, но большинство из них именно такие. Я выписал направление к хорошему гинекологу, потом поговорил с ее матерью. Ничего нового или необычного. Как я уже сказал, приходится заниматься такими вещами почти что каждый день. Мы даже обнялись, перед тем как мать с дочкой вышли. За спиной девочки мы с матерью обменялись взглядами. Ко мне ежедневно приводят своих детей примерно двадцать пять женщин, — правда, к концу недели я могу на пальцах сосчитать тех, кто замужем.

Как я уже говорил, я никого не осуждаю. Я лишь наблюдатель.

Проводив посетителей, я взял медицинскую карту беременной и просмотрел несколько страниц. Я вел девочку с тех пор, как был еще ординатором, а ей исполнилось всего-навсего восемь. Она взрослела у меня на глазах. Я попытался вспомнить, как шесть лет назад выглядела моя пациентка, и понял, что девочка мало изменилась. Наконец-то можно зажмуриться и изо всех сил потереть глаза.

И тут истошно заорал Гомер Симпсон: «Почта! Почта пришла! О-о-о-о!»

Пришлось открыть глаза и повернуться к монитору. Гомера Симпсона — одного из героев мультика «Симпсоны» — кто-то встроил в систему оповещения компьютерной почты, а я и не возражал. Мне даже нравилось.

Только собрался проверить входящие, заквакал интерком, и Ванда, секретарь, неуверенно проговорила:

— Вас… кхм… вас… просит… Шона.

Я понял ее смятение, поблагодарил и нажал мигающую кнопку.

— Привет, солнышко.

— Не надо любезностей, — отозвались на том конце трубки. — Я уже иду.

Я поднялся и прошел по коридору к приемной, куда с улицы входила Шона. Она вошла в маленькое помещение так, будто делала нам одолжение. Шона — топ-модель, все знают ее по имени, так же как Шер или, скажем, Наоми. При росте шесть футов один дюйм она весит сто девяносто фунтов и выглядит, как вы и сами догадались, головокружительно. Все в приемной, повернув голову в ее сторону, невольно подтвердили этот эпитет.

Шона даже не подумала остановиться около секретаря, а секретарю и в голову не пришло ее окликнуть. Кивнув в сторону входной двери, она заявила:

— Ланч. Немедленно.

— Я же говорил, что буду занят.

— Надень пальто, там холодно.

— Слушай, у меня все нормально. В конце концов, годовщина только завтра.

— Столик заказан.

Я заколебался, и Шона это почувствовала.

— Пойдем, Бек! Будет весело. Совсем как в старые добрые времена в колледже. Помнишь, когда мы с тобой кадрили цыпочек?..

— Я никогда не кадрил цыпочек.

— Хорошо, я кадрила без тебя. Надевай пальто и идем.

Я сдался и пошел одеваться. Около моего кабинета одна из мамаш хитро улыбнулась мне и шепнула:

— В жизни она даже лучше, чем на экране.

— Точно, — согласился я.

— А вы с ней… — Мамашка сложила ладони вместе.

— Нет, у нее уже есть кое-кто.

— Правда? И кто же?

— Моя сестра.

Мы сидели в облезлом китайском ресторанчике. Официант-китаец, как оказалось, понимал только по-испански. Шона, одетая в безупречный синий костюм, нахмурилась:

— Это что, мясо Мушу[1] в черепашьем панцире?

— А ты попробуй, — посоветовал я.

Мы познакомились в первый день учебы в колледже. При составлении списков куда-то пропала буква «а», и вместо Шоны появился Шон. В итоге нас поселили в одну комнату в общежитии. Мы сначала хотели сообщить об ошибке в администрацию, но разговорились и неожиданно почувствовали растущую симпатию. Шона поставила мне пиво, и через час мы решили оставить все как есть. А то еще неизвестно, каких придурков могут к нам подселить.

Я поступил в Амхерст, знаменитый частный колледж в Западном Массачусетсе. И если есть на свете место, где собирается больше маменькиных сынков, чем там, то я его не знаю. Элизабет, наша школьная звезда, выбрала Йель. Конечно, мы могли поступить куда-то вместе, однако, обсудив все «за» и «против», решили, что надо вести себя по-взрослому и серьезно проверить наши отношения. Вы спрашиваете, что из этого вышло? Мы дико скучали друг без друга, разлука лишь укрепила чувства, придав им налет романтического страдания.

Слащаво, я знаю.

— Посидишь сегодня с Марком? — спросила Шона с набитым ртом.

Марк был моим пятилетним племянником. Незадолго до окончания института Шона начала встречаться с Линдой. Семь лет назад они поженились, продуктом этой так называемой любви и стал Марк. Ну конечно, не без помощи искусственного осеменения. Линда выносила ребенка, а Шона усыновила. Будучи несколько старомодными, они надеялись, что сын вырастет настоящим мужчиной, и я был призван олицетворять мужское влияние.

Короче, если вспомнить, что творится на работе, моя жизнь явно напоминает шоу «Семейка Осборн».

— Без проблем, — отозвался я. — Как раз хотел посмотреть новый диснеевский мультик.

— Ой, он замечательный! Не хуже «Покахонтас».

— Вот и отлично. А куда вы собрались, если не секрет?

— Очередное дурацкое мероприятие. Теперь лесбиянки в моде, и наша общественная жизнь стала чересчур бурной. Порой я даже жалею о временах, когда приходилось прятаться по туалетам.

Я заказал себе пиво. Не надо бы… а, ну ладно, одно — не страшно. Шона последовала моему примеру.

— Итак, ты расплевался с этой, как ее там…

— Бренди.

— Точно. Классное имечко! У нее, случайно, нет сестренки по имени Виски?

— Мы всего лишь пару раз встретились.

— Я рада, она мне совсем не нравилась — ни рожи ни кожи. У меня для тебя есть кое-кто получше.

— Нет, спасибо.

— У нее потрясная фигура!

— Перестань сватать мне своих подружек, Шона. Пожалуйста.

— Объясни — почему?

— Помнишь ту, последнюю?

— Кассандру?

— Ее.

— И что с ней не так?

— Все так, кроме одной маленькой проблемы, — она лесбиянка.

— О господи. Бек, ты просто шовинист какой-то!

Зазвонил мобильник Шоны. Она откинулась в кресле и, разговаривая, изучала мое лицо. Затем, рявкнув что-то резкое, отключилась.

— Мне пора бежать, — вздохнула она.

Я махнул официанту.

— Заходи завтра вечером, — предложила Шона.

— Что, у лесбиянок нет никаких планов? — притворно удивился я.

— У меня нет. Зато твоя сестра приглашена на официальный прием в доме Брэндона Скоупа.

— А ты почему не идешь?

— Мы не хотим бросать Марка две ночи подряд. Линда не может не пойти, она руководит фондом. А я взяла отгул. Приходи, ладно? Закажем чего-нибудь поесть, посмотрим с Марком видео.

Завтра — годовщина. Будь Элизабет жива, мы бы процарапали на нашем дереве двадцать первую линию. Возможно, это прозвучит странно, но «особые дни» — годовщины, праздники, дни рождения Элизабет — пролетали для меня незаметно. Я загружал себя на полную катушку и просто не успевал страдать. Будни — вот что было самым страшным. Когда я щелкал пультом телевизора и натыкался на «Шоу Мэри Тайлер Мур» или «Ваше здоровье!». Когда рылся на полках книжного магазина и замечал новый роман Элис Хоффман или Энн Тайлер. Когда слушал «Фор топс» или Нину Симон…

— Я обещал зайти к матери Элизабет, — сказал я.

— О, Бек… — Шона была готова возразить и все же сдержалась. — А послезавтра?

— Непременно.

Шона схватила мою руку:

— Ты не пропадешь опять?

Я не ответил.

— Я люблю тебя, сам знаешь! В смысле, если бы мне вообще нравились мужчины, ты был бы первый на очереди.

— Я тронут, — ответил я. — Честно.

— Не убегай, не замыкайся в своей скорлупе! Говори со мной хоть иногда. Будешь?

— Буду, — сказал я. И это была неправда.

Подумать только, я чуть не стер это сообщение!

Мне приходит столько всякого мусора, ну, вы знаете, того, что называют спамом, что рука почти машинально нажимает клавишу «Удалить». Обычно я читаю адрес, и если сообщение от кого-то из знакомых или из больницы — прекрасно. Нет — до свидания.

Я сел за стол и просмотрел расписание. Не продохнуть. Впрочем, как и всегда. Крутанулся на стуле и занес над клавиатурой «удаляющий» палец. Всего лишь одно сообщение, то самое, о котором оповещал Симпсон. Я кинул беглый взгляд на адрес и задержался на первых двух буквах темы.

Что за черт…

Экран был отформатирован таким образом, что я видел только эти две буквы и адрес отправителя. Совершенно незнакомый адрес: какие-то цифры и @comparama.com.

Я прищурился и нажал кнопку, сдвинув окно вправо. Каждое нажатие кнопки выводило на экран всего одну букву, в такт нажатиям бухал мой пульс, сбивалось дыхание. Я ждал, не отрывая пальца.

Когда все буквы появились на экране, я снова прочел тему, и в груди похолодело.

— Доктор Бек?

Я не мог разлепить губы.

— Доктор Бек?

— Минуточку.

Ванда заколебалась. Несколько секунд я еще слышал в интеркоме ее дыхание, потом она отключилась.

Я не мог оторвать глаз от экрана.

Двадцать одна линия. Я уже четыре раза сосчитал.

Чья-то дурная, жестокая шутка. Я почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки. Знать бы, что за сволочной сукин сын прислал это идиотское сообщение. В Интернете невероятно легко сохранить анонимность; для подлеца, которому посчастливилось жить в наш технический век, нет лучшего укрытия. Но вот какая штука: не так уж много народу знает о нашем дереве и о годовщине. Журналисты и то не докопались. Знают, конечно, Шона и Линда. Элизабет могла поделиться с родителями и дядей. А кроме них…

Что же все это значит?

Нужно было немедленно прочесть само сообщение, однако что-то меня удерживало. Дело в том, что я думаю о Элизабет гораздо больше, чем кажется со стороны. Я никогда не говорю о ней или о случившемся. Люди, наверное, считают меня очень сдержанным и суровым; они уверены, будто я не желаю принимать соболезнований, переживаю горе, как настоящий мужчина. Ерунда, дело совсем в другом. Разговоры о Элизабет ранят, и очень сильно. Я словно опять слышу ее последний крик, вновь передо мной встают вопросы, на которые никто не знает ответа, вновь одолевают мысли о том, что было бы, если бы не… Мало вещей на свете ранит так же больно, как это «если бы не…». Возвращается и чувство вины, и мысли о том, что кто-то другой — сильнее, смелее, — возможно, смог бы ее спасти.

Говорят, горе осознается не сразу. Первый шок мешает адекватно воспринимать реальность. И это тоже ерунда. По крайней мере, в моем случае. Я понимал все совершенно четко с того момента, как нашлось тело Элизабет. Я знал, что никогда не увижу ее снова, что никогда больше не обниму, что у нас не будет детей и счастливой старости. Знал, что это конец, что возврата к прошлому нет и ничего нельзя исправить или изменить.

Я тогда сразу начал плакать. Я плакал, не замечая этого, почти неделю без остановки. Я никому не давал до себя дотронуться, даже Линде или Шоне. Я спал на нашей с Элизабет кровати, зарывшись с головой в ее подушку, вдыхая ее запах. Я открывал платяной шкаф и прижимался лицом к ее одежде. Это не утешало, даже наоборот. Но запах Элизабет был частью ее самой, и я продолжал терзать себя.

Умудренные опытом друзья — самые противные из всех — произносили затасканные слова о том, что я еще молод, что время лечит. Мне хотелось крикнуть им: «Выразите свое глубокое соболезнование и заткнитесь! Не надо говорить, что она теперь в лучшем мире. Не надо говорить, что так решила судьба. Не надо объяснять мне, что я — счастливец, потому что узнал такую любовь». Все эти банальности только бесили. Я смотрел на произносивших подобные слова идиотов и думал — не очень-то гуманно — о том, почему они все еще ходят по земле, в то время как моя Элизабет гниет в могиле.

Тем не менее приходилось покорно выслушивать бредни про то, что «лучше узнать любовь и потерять ее, чем не любить вообще». Да нисколько не лучше. Мне показали рай, а потом отняли. И это еще не все. Хуже то, что Элизабет продолжала незримо присутствовать в моей обыденной жизни. Сколько раз я видел или делал нечто, что непременно бы ей понравилось, столько раз и возвращалась боль. Меня спрашивали: сожалею ли я о чем-нибудь? Если бы я удосужился им ответить, то сказал бы, что сожалею лишь об одном — что не потратил КАЖДЫЙ миг своей жизни на то, чтобы сделать Элизабет счастливее.

— Доктор Бек?

— Секундочку.

Я положил руку на мышку и кликнул по иконке «Читать». Письмо появилось целиком.

В груди у меня похолодело.

Час поцелуя?

Все-таки розыгрыш, не иначе. Я никогда не любил шарады и не умел долго ждать.

Я снова схватил мышку и подвел стрелку курсора к ссылке. Щелкнул по ней и услышал, как нехотя заверещал старенький модем. У клиники не было средств на современное оборудование, и, открывая новую страницу, приходилось подолгу ждать. «Час поцелуя»… Как они узнали про «час поцелуя»?

На экране появилась надпись: «Ошибка».

Я нахмурился. Что же это, черт возьми, такое? Я попробовал соединиться еще раз. Опять ошибка. Ссылка не работала.

Кто, дьявол его забери, мог знать о часе поцелуя?

Я никому не говорил. Мы даже с Элизабет это особо не обсуждали. Да и что тут обсуждать? Мы были сентиментальны, как Поллианна[2], и старались держать такие вещи в секрете. Вы спросите — какие? Дело в том, что, когда мы, двадцать один год назад, впервые поцеловались, я засек время. Просто так, для смеху. Глянул на часы и сказал: «Пятнадцать минут седьмого».

А Элизабет ответила: «Час поцелуя».

Я опять прочел сообщение. Это было совсем не весело, а пожалуй, даже страшновато. Одно дело сыграть жестокую шутку и совсем другое…

«Час поцелуя».

Он наступит завтра, в 18:15. Мне остается только ждать.

Больше ничего.

Я сохранил сообщение на дискету, просто на всякий случай. Потом полностью распечатал его на принтере. Я мало что понимаю в компьютерах, но говорят, будто по всей этой адресной абракадабре можно вычислить, откуда пришло письмо. Принтер заворчал. Я снова перечитал тему и пересчитал линии. Точно, двадцать одна.

Я вспомнил наше дерево, первый поцелуй, и в моем тесном, душном кабинете вдруг запахло клубничными леденцами.

Дома я обнаружил еще один привет из прошлого.

Я живу вместе с дедушкой на противоположной от Манхэттена стороне моста Джорджа Вашингтона, в типичном американском пригороде. Грин-Ривер, штат Нью-Джерси — райончик, где, несмотря на название, нет и не было никакой реки и почти не наблюдается зелени[3]. Я переехал к деду и его постоянно меняющемуся штату наемных сиделок три года назад, после смерти бабушки.

Дедушка страдает болезнью Альцгеймера. Его мозг напоминает старый черно-белый телевизор. (Помните, тот, с ушастой антенной?) Он работает то хуже, то лучше. Иногда вдруг так хорошо, что вы пытаетесь зафиксировать антенну в этом положении и больше ее не трогать. Правда, и в этом случае по экрану бегут вертикальные полосы. Во всяком случае, до сих пор было именно так. Но в последние дни — если уж придерживаться сравнений — телевизор сломался окончательно.

Я никогда по-настоящему не любил деда. Он был старомодным человеком, очень жестким и авторитарным, его отношение к вам оказывалось прямо пропорционально вашим успехам. Суровый и принципиальный, дед и любил так же требовательно, как жил. Эмоциональный, впечатлительный, да еще и физически хилый внук не заслуживал особых чувств с его стороны.

Только я все равно переехал к нему. Потому что, если бы этого не сделал я, это бы сделала Линда. Подобные решения в ее стиле. Когда в летнем лагере мы пели псалмы, сестра принимала их содержание чересчур близко к сердцу. Однако у Линды есть сын и «вторая половина», можно сказать, семья. А у меня — никого. Поэтому я взял ответственность на себя и не жалею об этом. Мне даже нравится здесь. По крайней мере, тихо.

Хлоя, моя собака, подскочила, радостно крутя хвостом. Я потрепал ее мягкие висячие уши, она недвусмысленно посмотрела на поводок.

— Подожди минутку, — попросил я.

Мой ответ Хлое явно не понравился. Она укоризненно поглядела на меня — что не так-то легко, когда твои глаза почти полностью закрыты шерстью. Хлоя — бородатый колли, порода, которая выглядит самой «пастушеской» среди всех разновидностей колли, которых я когда-либо видел. Мы с Элизабет купили ее сразу после свадьбы. В те годы Элизабет любила собак, я — нет. Теперь люблю.

Хлоя рухнула около входной двери, настойчиво поглядывая то на нее, то на меня.

Дед сидел перед телевизором. Когда я вошел, он не повернул головы, хотя за происходящим на экране тоже не следил. Лицо его напоминало гипсовую посмертную маску. Единственной процедурой, которая немного оживляла маску, была смена памперса. В эти моменты губы деда разжимались, лицо становилось мягче, даже глаза наполнялись слезами. Похоже, что в этот момент его сознание ненадолго прояснялось.

У Господа своеобразное чувство юмора.

Сиделка оставила на кухонном столе записку: «Позвоните шерифу Лоуэллу». И номер телефона.

Я почувствовал, как в грудной клетке заколотилось сердце. После избиения на озере у меня начались приступы мигрени, череп будто молнии пронзали. Пришлось даже лечь на обследование, и один специалист, мой студенческий приятель, сказал, что боли имеют скорее психологический, чем физиологический характер. Наверное, он прав. Вот и сейчас боль и чувство вины проснулись одновременно. Надо было увернуться от удара. Надо было отбиваться, а не терять сознание и не падать в озеро. И — самое главное — я ведь как-то собрал силы и спасся. Значит, надо было сделать то же самое и для Элизабет.

Глупо рассуждать об этом теперь, я знаю.

Я перечитал записку. Хлоя начала повизгивать. Я поднял палец — она умолкла и все же продолжала перебегать глазами с двери на меня и обратно.

Я не слышал о шерифе Лоуэлле восемь лет, но до сих пор помню его сидящим около моей больничной койки, с лицом, на котором отражаются недоверие и насмешка.

Что ему понадобилось?

Я набрал номер. Трубку сняли после первого же звонка.

— Спасибо, что перезвонили, доктор Бек.

Я не очень люблю беседовать с полицией — в таких разговорах, на мой вкус, слишком много официальщины. Однако пришлось откашляться и любезно произнести:

— Чем могу быть полезен, шериф?

— Я на дежурстве, — ответил тот, — и хотел бы, если нет возражений, заскочить к вам.

— Это какая-то формальность?

— Нет, не совсем.

Лоуэлл подождал ответной реакции. Не дождался.

— Может, прямо сейчас? — спросил он.

— А по какому поводу визит?

— Я бы хотел подождать с объяснениями до…

— А я бы лучше узнал обо всем немедленно.

Я почувствовал, как мои пальцы крепче стиснули телефонную трубку.

— Хорошо, доктор Бек. Понимаю вас.

Он прочистил горло, явно пытаясь выиграть время.

— Может быть, вы уже слышали в новостях, что возле озера Шармейн были обнаружены два тела?

Делать мне больше нечего, новости смотреть.

— И что из этого?

— Они найдены на территории, которая является вашей собственностью.

— Не моей, а моего деда.

— Но вы ведь его официальный наследник, разве нет?

— Ошибаетесь. Наследство получит моя сестра.

— В таком случае не могли бы вы ей позвонить? Я бы поговорил с вами обоими.

— Надеюсь, тела найдены не на самом берегу озера?

— Нет, западнее. Фактически это уже не ваша земля, а округа.

— Тогда чего же вы хотите от нас?

Пауза.

— Слушайте, я буду через час. Попробуйте вызвать Линду, идет?

Шериф повесил трубку.

Восемь лет не прошли даром для шерифа Лоуэлла, хотя, по чести говоря, он никогда не был похож на Мела Гибсона. Паршивый такой мужичонка, ему бы с президентом Никсоном в красоте состязаться. Шериф имел привычку доставать из кармана потрепанный носовой платок, медленно, с достоинством разворачивать его, вытирать нос, так же не спеша складывать и запихивать обратно в задний карман брюк.

Линда приехала сразу же после моего звонка. Она сидела, напряженно подавшись вперед, готовая защищать меня до конца. Сестра часто сидела в такой позе. Линда принадлежала к породе людей, которые полностью завладевают вашим вниманием. Она устремляла на вас взгляд больших, блестящих карих глаз так, что вы были просто не в состоянии смотреть куда-то еще. Я, конечно, необъективен, и тем не менее Линда — лучший человек из всех, кто встречался мне в жизни. Возможно, это прозвучит сентиментально, но тот факт, что она есть на земле, дает мне силы для существования, а ее любовь — практически единственное, что у меня осталось в этом мире.

Мы устроились в гостиной деда — в месте, которое я обычно обхожу стороной. Это мрачная, душная комната, где стоит неистребимый запах старой мебели. Мне всегда трудно там дышать. Шериф потратил несколько минут на подготовку к разговору: основательно высморкался, достал из кармана блокнот, натянул на лицо самую приветливую из своих улыбок и обратился к нам с вопросом:

— Не будете ли вы так добры сказать мне, когда в последний раз были на озере?

— В прошлом месяце, — ответила Линда.

Лоуэлл перевел взгляд на меня.

— Восемь лет назад.

Он кивнул, будто ожидал чего-то подобного.

— Как я сказал вам по телефону, мы обнаружили два тела неподалеку от озера Шармейн.

— Их уже опознали? — спросила Линда.

— Нет.

— Странно.

Лоуэлл опять потянулся за платком, давая себе время сформулировать очередную фразу.

— Мы выяснили, что оба покойных мужского пола, взрослые, белые. Сейчас проверяем базы данных по пропавшим. Тела достаточно давние.

— Насколько давние? — спросил я.

Шериф внимательно посмотрел мне в глаза:

— Трудно сказать. Данные экспертизы еще не готовы, но по приблизительным прикидкам им как минимум пять лет. Они были на редкость тщательно спрятаны. Если бы не недавний ливень, который размыл место захоронения, мы бы никогда их не нашли. Нам помог медведь.

Мы с сестрой озадаченно переглянулись.

— Извините, кто? — переспросила Линда.

— Охотник подстрелил медведя и обнаружил во рту у зверя человеческую кость. Руку, если быть точнее. Мы начали розыски, они, конечно, заняли некоторое время и, честно говоря, до сих пор не закончены.

— Думаете найти что-нибудь еще?

— Посмотрим.

Я откинулся назад, Линда сидела все так же напряженно.

— Значит, вы у нас, чтобы получить разрешение на раскопки возле озера?

— Отчасти.

Мы ждали продолжения. Лоуэлл прокашлялся и снова уставился на меня.

— Доктор Бек, у вас ведь третья группа крови, резус положительный?

Я уже открыл рот, но Линда предостерегающе положила руку мне на колено.

— А при чем тут это? — осведомилась она.

— Мы нашли еще кое-что. Рядом с телами.

— Что же?

— Извините, это конфиденциальная информация.

— Тогда уходите, — резюмировал я.

Шериф, казалось, не обиделся и не удивился.

— Я лишь пытаюсь выяснить…

— Я сказал — выметайтесь!

Он даже не двинулся.

— Я знаю, что убийца вашей жены сидит в тюрьме. И понимаю, что мои расспросы ужасно травмируют.

— Не надо меня утешать.

— Я и не собирался.

— Восемь лет назад вы считали, что это я ее убил.

— Не совсем так. Вы были ее мужем, и в таких случаях подозреваются все члены семьи.

— Если бы вы не тратили время на этот бред, то, возможно, нашли бы ее до того, как… — Я осекся, задохнувшись. Отвернулся. Черт! Черт побери все! Линда попыталась взять меня за руку, я отодвинулся.

— Это часть моей работы — принимать во внимание любую версию, — гнул свое шериф. — Начальство было в курсе. Даже ваш тесть и его брат были в курсе. Мы сделали все возможное.

Я больше не мог этого выносить.

— Что вы хотите от нас, Лоуэлл?

Шериф встал, подтянув брюки. Казалось, он старается выглядеть выше, внушительнее.

— Анализ крови, — ответил он. — Ваш.

— Зачем?

— Когда вашу жену похитили, вас избили.

— И что из этого?

— Вас ударили тупым предметом.

— Это всем известно.

— Да.

Лоуэлл опять вытер нос, аккуратно убрал платок и заходил туда-сюда по комнате.

— Непосредственно рядом с трупами мы обнаружили бейсбольную биту.

Я почувствовал, как в голове привычно запульсировало.

— Биту?

Лоуэлл кивнул:

— Захоронена вместе с телами. Деревянная.

— Не понимаю, какое отношение к этому имеет мой брат? — спросила Линда.

— Видите ли, на бите обнаружена засохшая кровь. Третьей группы. — Шериф повернулся ко мне. — Вашей группы.

Мы пережевали все сначала. Годовщину, дерево, вырезанную линию, купание в озере, хлопок дверцы, мой неистовый заплыв обратно к берегу.

— Вы помните, как упали в воду? — спросил шериф.

— Да.

— Вы слышали, как кричала ваша жена?

— Да.

— Затем вы потеряли сознание? В воде?

Я кивнул.

— Вы сказали, что у берега было глубоко? Насколько глубоко?

— А вы не измерили восемь лет назад? — поинтересовался я.

— Ответьте на вопрос, доктор Бек.

— Не знаю. Глубоко, и все.

— Выше головы?

— Да.

— Прекрасно. Что вы помните дальше?

— Больницу.

— И больше ничего? Между падением в воду и больницей?

— Ничего.

— Вы не помните, как вылезли из воды? Как добрались до купальни? Как вызвали «скорую»? Вы ведь проделали все это, знаете ли. Мы нашли вас на полу с телефонной трубкой в руке.

— Знаю, но не помню.

Тут в разговор вмешалась Линда:

— Вы думаете, что эти два человека тоже жертвы, — она поколебалась, — Киллроя?

Последнее слово сестра произнесла шепотом. Киллрой. Одно его имя леденило.

Лоуэлл кашлянул в кулак:

— Мы не уверены, мадам. Все известные нам жертвы Киллроя были женщинами. И он никогда не прятал тела. Во всяком случае, нам об этом ничего не известно. Кроме того, кожа на телах уже разложилась, и мы не можем сказать, было ли на ней клеймо.

Клеймо. У меня закружилась голова. Я закрыл глаза и перестал слушать.

На следующий день я ворвался в офис рано утром, часа за два до начала работы. Хлопнулся на стул у компьютера, вызвал загадочное сообщение и кликнул по ссылке. Опять ошибка. Впрочем, ничего удивительного. Я уставился на текст, пытаясь найти в нем какой-нибудь новый, более глубокий смысл. Не нашел.

Вчера вечером мне пришлось сдать кровь на ДНК. Полный тест займет несколько недель, но предварительные результаты будут гораздо раньше. Я пытался разговорить Лоуэлла и не смог, хотя он явно что-то скрывал. Что — не имею ни малейшего понятия.

Сидя в кабинете и дожидаясь первого пациента, я снова и снова прокручивал в голове подробности беседы с шерифом. Думал о найденных телах, об окровавленной бите. Позволил себе даже вспомнить о клейме.

Тело Элизабет нашли на Восьмидесятой автостраде через пять дней после похищения и через два дня после смерти. Во всяком случае, так решил коронер. Это означало, что она провела три дня своей жизни с Элроем Келлертоном, известным под кличкой Киллрой. Три дня. Наедине с монстром. Три рассвета и три заката, перепуганная, истерзанная. Я всегда запрещал себе думать об этом. О некоторых вещах размышлять просто невозможно, подсознание защищается.

Киллроя схватили через три недели. Он сознался в убийствах четырнадцати женщин (начиная с молоденькой студентки и заканчивая проституткой из Бронкса), совершенных им без всякой видимой причины, по чистой прихоти. Все жертвы были найдены брошенными у дороги, как отслужившие свой срок вещи. Все заклеймены буквой «К». Этот маньяк клеймил их, как скотину! Элизабет — тоже. Взял железку, сунул в огонь, предварительно надев на руку рукавицу-прихватку, подождал, когда клеймо раскалится докрасна, и с отвратительным шипением прижег нежную кожу моей жены.

Я позволил мыслям забрести в запретную зону, и фантазия услужливо нарисовала мне картины одну страшнее другой. Я крепко зажмурился, прогоняя их. Это не помогло. Кстати, он все еще жив, Киллрой. Наша судебная система дала этому монстру возможность дышать, читать, разговаривать, давать интервью, встречаться с благотворителями, улыбаться, в конце концов. А его жертвы гниют под землей. Как я уже говорил, у Господа оригинальное чувство юмора.

Я плеснул в лицо холодной водой, глянул на себя в зеркало. Видок тот еще. С девяти потянулись пациенты; признаюсь, я слушал их вполуха. Стенные часы как магнитом притягивали мой взгляд, стрелки, казалось, завязли в густом желе. Я ждал «часа поцелуя», четверти седьмого вечера.

В итоге мне удалось взять себя в руки и погрузиться в работу. Я это умею, еще в детстве мог часами просиживать над уроками. Когда погибла Элизабет, меня только работа и спасала. Кое-кто даже говорил, что за работой я прячусь от жизни. Я не задумываясь отвечал: «Не ваше дело».

В обед я проглотил сэндвич с ветчиной, запил все бутылкой диетической колы и продолжил принимать пациентов. Один из них, восьмилетний мальчик с жалобами на сколиоз, посетил мануального терапевта восемьдесят раз за прошедший год! Причем спина у него в полном порядке, просто местные эскулапы подобным образом подхалтуривают. Они предлагают родителям бесплатный телевизор или видеомагнитофон, если те будут водить к ним детей. Затем выставляют «Медикэйду» счета за визиты. Не поймите меня превратно, программа «Медикэйд» — отличная штука, но народ ею откровенно злоупотребляет. Однажды «скорая» привезла ко мне шестнадцатилетнего парня — с чем бы вы думали? С банальным солнечным ожогом. Когда я спросил мать, почему они не доехали городским транспортом, та объяснила, что за метро ей бы пришлось платить самой, а потом неизвестно сколько ждать возврата денег от государства. А «скорая» и так довезет.

В пять часов я распрощался с последним пациентом. Младший медперсонал потянулся к выходу около половины шестого. Когда офис окончательно опустел, я прочно устроился на стуле и начал пожирать глазами компьютер. В кабинете звонили телефоны. После окончания рабочего дня звонки принимал автоответчик, диктующий номера других клиник. Правда, по непонятной причине он включался только после десятого звонка, что доводило меня до белого каления.

Я вышел в Сеть, вызвал таинственное сообщение и попытался пойти по ссылке. Бесполезно. Итак, мое сообщение и шерифовы трупы. Между ними должна быть какая-то связь. Какая же?

Версия первая: два убитых человека — тоже жертвы Киллроя. Тот факт, что в остальных случаях он убивал лишь женщин и бросал тела на виду, не дает нам права полностью исключить такую возможность.

Версия вторая: Киллрой нанял этих людей, чтобы они помогли ему похитить Элизабет. Это объясняет многое. Например, удар по голове, если, конечно, кровь на бите действительно моя. Я всегда задавался вопросом: как Киллрой, будучи маньяком-одиночкой, ухитрился втолкнуть Элизабет в машину и одновременно подкараулить меня на берегу с битой в руке? До того как нашли тело, полиция выдвигала версию о нескольких похитителях, но, когда обнаружили заклейменный труп моей жены, от этой идеи отказались. Предположили, что Киллрой обездвижил Элизабет — оглушил или вроде того, — а потом вернулся к пристани, чтобы встретить меня. Да, притянуто за уши, и все же других объяснений не было.

Теперь есть. У него были сообщники. И он их убрал.

Версия третья, самая простая: кровь на бите не моя. Третья группа не самая распространенная, однако и не редкая. Тогда эти трупы не имеют ничего общего со мной и Элизабет.

Не знаю, как вы, а я не мог в это поверить.

В углу экрана всегда светится самое точное время, компьютер получает данные через спутник.

18:04:42.

Всего десять минут восемнадцать секунд до…

До чего?

Телефоны надрывались. Я приглушил звонки и побарабанил пальцами по столу. Меньше десяти минут. А вдруг ссылка заработала уже сейчас? Судорожно вздохнув, я положил ладонь на мышь.

И тут запищал пейджер.

Странно, сегодня я не дежурю. Это либо ошибка операторов — что случается не так уж редко, — либо личный звонок. Сигнал повторился — двойной, знак особой важности вызова. Я взглянул на дисплей.

Шериф Лоуэлл. Вызов с пометкой «Срочно».

Восемь минут.

Надо перезвонить. Любая новость будет лучше очередных догадок.

Шериф не сомневался, что это я.

— Извиняюсь за беспокойство, док.

С недавних пор он называл меня «док». Будто кто-то давал ему такое право!

— У меня к вам маленький вопрос.

Я снова взял мышь и щелкнул по ссылке.

— Слушаю.

В этот раз надпись об ошибке не появилась.

— Вам знакомо такое имя: Сара Гудхарт?

Я чуть не уронил телефон.

— Док?

Я отшатнулся от аппарата, уставившись на него в немом изумлении. Затем попытался взять себя в руки, снова прижал трубку к уху и, стараясь, чтобы голос не дрожал, спросил:

— А что, собственно, случилось?

Параллельно я косился на экран. На нем что-то засветилось. Судя по всему, одна из тех уличных камер, которые теперь повсюду. Они снимают определенный участок улицы и передают картинку в Интернет. Я сам иногда ими пользуюсь — перед выходом на работу просматриваю дорогу, чтобы объехать пробки.

— Долго объяснять, — ответил Лоуэлл.

— Тогда я перезвоню, — сказал я и повесил трубку.

Сара Гудхарт. Имя было мне знакомо. Даже слишком.

Что же, черт побери, происходит?

На экране окончательно загрузилось черно-белое изображение какой-то улицы. Верх страницы был пустым — ни названия, ни комментария. Я слышал, что можно настроить сайт таким образом. Теперь вот и увидел.

Взгляд на часы.

18:12:19.

Камера находилась на оживленном углу, в пятнадцати футах от земли. Я понятия не имел, что это за улица, но город, судя по всему, был большой. Толпы уставших после рабочего дня людей — поникшие головы, опущенные плечи, портфели в руках — тянулись слева направо, наверное, на трамвай или автобус. Пешеходы накатывали волнами, — видимо, неподалеку был светофор.

Я нахмурился. Кто и зачем решил мне это показать?

На часах было 18:14:21. Осталось меньше минуты.

Я прилип взглядом к экрану и начал отсчитывать секунды, как перед боем часов в новогоднюю ночь. Пульс участился. Десять, девять, восемь…

Накатила и отхлынула новая волна пешеходов. Я перестал смотреть на часы.

Четыре, три, два… Я затаил дыхание. Когда снова взглянул на время, было уже 18:15:02.

Ничего не произошло… Хотя, с другой стороны, чего я ожидал?

Еще одна толпа пронеслась мимо, на несколько секунд улица опустела. Я откинулся назад, тяжело дыша. Выходит, все-таки шутка. И довольно злая. В любом случае…

Какая-то фигура показалась прямо из-под камеры. Будто человек прятался там все время.

Я рывком нагнулся к экрану.

Что это женщина, я понял сразу: хоть она стояла ко мне спиной и стрижка была короткая, но силуэт не оставлял сомнений. Камера давала общий план, я почти не мог разглядеть лиц, в том числе и ее. Сначала.

Незнакомка остановилась. Я уставился на нее, гадая, повернет ли она голову. Женщина сделала еще шаг и находилась теперь прямо посередине экрана. Кто-то прошел мимо. Незнакомка стояла неподвижно. Затем, наконец-то обернувшись, медленно подняла лицо и взглянула прямо в камеру.

У меня оборвалось сердце.

Я зажал рот рукой, чтобы подавить крик. Я не мог дышать. Я ничего не соображал. Из глаз текли слезы — я не вытирал их.

Я смотрел на нее, а она на меня.

Очередной наплыв пешеходов. Некоторые врезались в неподвижно стоящую женщину, и все-таки ее взгляд не отрывался от камеры. Она протянула руку, будто желая коснуться меня. Я почувствовал, что почти теряю сознание, как если бы все, что связывало мою жизнь с реальностью, неожиданно испарилось.

Я не понимал, на каком свете нахожусь.

Женщина не опускала ладонь. Я поднял свою и потрогал пальцами теплую поверхность экрана, будто здороваясь. Слезы полились ручьем. Я ласково гладил знакомое лицо и чувствовал, как мое сердце поет и разрывается одновременно.

— Элизабет, — простонал я.

Она смотрела в камеру еще пару секунд, а потом что-то сказала. Я не мог ее слышать, но прочел слово по движению губ.

— Прости, — шепнула моя погибшая жена.

И ушла.

Вик Летти внимательно посмотрел по сторонам, прежде чем скользнуть внутрь помещения почты, к ящикам «до востребования». Войдя, он снова воровато огляделся. Его никто не заметил. Чудесно. Вик не смог сдержать улыбки: план превосходен, к нему никто никогда не подкопается, и сейчас он наконец-то получит хорошие денежки.

Вся соль в отличной подготовке, думал Вик. Вот что отличает хороший план от великолепного. Спрячь концы в воду и предусмотри любую неожиданность.

Первым делом Вик, с помощью своего бестолкового кузена Тони, выправил себе фальшивые документы. Затем, используя их, арендовал ячейку под псевдонимом «ЮИС энтерпрайзес». Улавливаете? И фальшивые документы, и псевдоним. Теперь, даже если какой-нибудь умник подкупит работника почты, чтобы выяснить, кто снял ячейку для фирмы «ЮИС энтерпрайзес», он услышит имя Роско Тейлор, значившееся на одном из фальшивых удостоверений Вика.

И никаких следов самого Вика Летти.

Через всю комнату Вик попытался разглядеть — белеет ли что-нибудь в крохотном окошке ячейки номер 417. Похоже, что-то есть. Прекрасно. Вик принимал только наличность, в крайнем случае — почтовые переводы. Никаких чеков, разумеется. Ничего такого, что могло бы послужить хоть тоненькой ниточкой к его персоне. А еще, приходя за деньгами, он маскировался. Вот сейчас, например, натянул бейсболку, приклеил фальшивые усы и хромал, так как прочел где-то, что хромоту люди замечают первым делом. Теперь, если свидетеля спросят, кто использовал четыреста семнадцатую ячейку, тот, недолго думая, опишет хромого усатого парня в бейсболке. И подкупленный клерк подтвердит, что некто Роско Тейлор носит усы и хромает.

А Вик Летти — нет!

И это еще не все предосторожности. Вик не открывал ячейку, если рядом были люди. Никогда. Пока кто-то доставал свою почту или просто находился поблизости, он копался возле первой попавшейся дверцы или делал вид, что заполняет какой-то документ. Когда же на горизонте становилось чисто — тогда (и только тогда!) он открывал заветную ячейку номер 417.

Вик знал, что осторожность никогда не бывает чрезмерной.

Даже путь сюда был продуман до мелочей. Вик оставлял свой грузовик — он развозил запчасти для компании «Кэбл ай», крупнейшего кабельного канала Восточного побережья, — в четырех кварталах от почты и добирался до места, петляя по тенистым аллеям. Чтобы скрыть рабочую форму с вышитым на правом кармане именем «Вик», накидывал сверху черную ветровку.

И вот он здесь, всего в десяти шагах от «упитанного тельца», возможно ожидающего в ячейке номер 417. Пальцы Вика нервно зашевелились, он опять оглядел помещение.

Неподалеку две женщины проверяли ячейки. Одна перехватила его взор и вежливо улыбнулась в ответ. Вик двинулся к своей цели по противоположной стороне комнаты, старательно отворачиваясь от женщин и делая вид, будто ищет нужный ключ в связке, свисающей с ремня на специальной цепочке.

Предосторожность.

Две минуты спустя посетительницы забрали почту и вышли. Путь был свободен. Вик торопливо пересек комнату и открыл ячейку.

Вот это да!

Пакет из оберточной бумаги, адресованный «ЮИС энтерпрайзес». Без обратного адреса. И, судя по толщине, внутри — нехилая пачка зелененьких.

Вик истерически ухмыльнулся. Неужели вот так и выглядят пятьдесят штук?

Дрожащими руками он вытащил пакет. Тот лег в ладонь приятной тяжестью. Сердце Вика заколотилось. Господи милосердный, прошло уже четыре месяца с тех пор, как план вступил в действие, с тех пор, как он раскинул сети и наловил немало рыбешки. Но теперь, Бог свидетель, теперь он поймал настоящего кита!

Снова осмотревшись, Вик спрятал пакет в карман ветровки и поспешил наружу. Кружным путем вернулся к грузовику и поехал в контору. Всю дорогу пальцы ласкали спрятанный конверт. Пятьдесят штук. Пятьдесят тысяч долларов. От этой цифры голова шла кругом.

Вернувшись к конторе «Кэбл ай», Вик припарковал грузовик на заднем дворе и пошел на стоянку к машине. Смеркалось. Увидев свою, девяносто первого года, «хонду-цивик», Вик скривился. Ну ничего. Недолго осталось.

Стоянка была пуста. Темнота настораживала: шаги казались слишком громкими, ботинки щелкали по бетонной дорожке, холод забирался под куртку. Пятьдесят штук. У него в кармане пятьдесят штук.

Вик передернул плечами и ускорил шаг.

Надо признаться, в этот раз он боялся. Пора завязывать. Да, план был хорош, без всяких сомнений. Просто великолепен. Только сейчас Вик замахнулся на слишком серьезных людей. Впрочем, взвесив «за» и «против», он решил, что истинно великие — те, кто круто меняет собственную судьбу, — всегда рискуют.

А Вик жаждал быть великим.

При всей своей экстраординарности план его был невероятно прост. Каждому, оплатившему кабельное телевидение, представитель компании подсоединял к телефонной линии маленькую коробочку с переключателем. Когда хозяева заказывали дополнительные программы, вежливый работник появлялся вновь и нажимал только ему известные кнопки. Вот эта-то коробочка и ведала тележизнью семьи. А телевизионная жизнь семьи хранит множество секретов.

Кабельные каналы и отели, в которых стоит внутреннее телевидение, всегда обещают, что не укажут в счете названия заказанных вами фильмов. Однако сие не значит, что работники канала этих названий не знают. Попробуйте-ка оспорить счет, и они швырнут их вам прямо в покрасневшее лицо.

Первым делом Вик выяснил — и это не составило особого труда, — что коды выбранных хозяевами программ передаются через пресловутый переключатель прямо в главный компьютер компании. Вик влезал на телефонный столб, открывал коробочку и списывал коды. Потом возвращался на работу, вводил украденные цифры в компьютер и узнавал остальное.

Например, в шесть часов пополудни, второго февраля, ваша семья заказывала «Короля Льва». Или, что было гораздо более ценной информацией, в половине одиннадцатого вечера, седьмого февраля, кто-то смотрел «Охоту на мисс октября» и «Золотую блондинку».

Улавливаете?

Сначала Вик бомбил отдельные дома. Он писал главе семьи короткое, но леденящее душу письмо. Перечислялись просмотренные порнофильмы с указанием даты и времени просмотра. Затем делалась приписка о том, что копии письма могут быть отправлены членам семьи, соседям и шефу адресата. За молчание Вик просил скромную сумму в пятьсот долларов. Немного, и все же Вику казалось, что это наиболее разумная цифра — достаточно высокая, чтобы приносить ему приличный доход, и достаточно низкая, чтобы адресат заплатил не кочевряжась.

Оказалось — и Вик был страшно удивлен, — что только десять процентов корреспондентов шли навстречу его требованиям. Он не понимал почему. Наверное, интерес к порнофильмам перестал быть такой уж зазорной привычкой. Возможно, жены знали об увлечениях мужей или даже смотрели «клубничку» вместе с ними. Но главным недостатком плана оказалась неопределенность цели.

Необходимо было тщательнее выбрать достойную мишень.

Тут-то Вик и решил сконцентрировать усилия на людях, которым было что терять, выплыви его информация наружу. И компьютеры компании опять любезно предоставили ему всю необходимую информацию. Он принялся шантажировать учителей. Нянь и гувернанток. Гинекологов. Представителей профессий, предполагающих высокий моральный облик работников. Больше всех паниковали учителя (жаль, денег у них было немного). Вик сделал письма более личными: называл по имени жену адресата, его работодателя. Учителям обещал предоставить «свидетельства извращений» (словосочетание, выдуманное им лично) в Министерство образования и родителям учеников. Докторам — в Министерство здравоохранения, а также пациентам, соседям и в местные газеты.

Денежки потекли рекой.

На данный момент план Вика принес ему уже около сорока тысяч долларов. И теперь он закинул сеть на самую крупную рыбу — такую крупную, что Вик подумывал было бросить все, даже не начав. Однако не смог удержаться от соблазна сорвать самый крупный куш в жизни.

Да, он был пойман с поличным — Рэнделл Скоуп: молодой, красивый, богатый, женатый на сексапильной красотке, имеющий двоих детей и политические амбиции, прямой наследник империи Скоупов. И при этом заказал он отнюдь не парочку фильмов.

Нет, в течение месяца наш наследничек просмотрел ровно двадцать три отборных порнографических шедевра.

Вот так.

Вик потратил две ночи, составляя письмо, но в результате остановился на своем старом добром, коротком и леденящем душу варианте. Он потребовал, чтобы Скоуп в назначенный день положил пятьдесят тысяч в определенную ячейку до востребования. И если Вик не ошибался, именно эти пятьдесят тысяч лежали теперь в кармане его ветровки.

Ах, как Вику хотелось это проверить! Ему не терпелось вскрыть пакет прямо сейчас. Только Вик не был бы Виком, если бы поддался слабости. Надо доехать до дома. Сесть на пол. Разорвать пакет и увидеть, как зелененькие дождем разлетаются по коридору.

Этот момент он запомнит на всю жизнь.

Вик припарковал машину у края дороги и пошел вверх по улице к своему жилищу — квартирке над обшарпанным гаражом, один вид которой приводил его в уныние. Ладно, уже совсем скоро. Возьмет он свои пятьдесят штук и те сорок, что хранит дома в потайном месте, да еще десять штук сбережений…

Вик даже споткнулся. Сто тысяч долларов. У него сто тысяч долларов наличными. Черт побери.

Он тут же уедет. Возьмет денежки и махнет в Аризону, к старому дружку Сэмми Виоле. Вместе они откроют собственное дельце — ресторан или ночной клуб. Вику порядком надоел Нью-Джерси.

Пришло время начать новую жизнь.

Вик поднимался вверх по лестнице к квартире. Кстати говоря, он никогда не выполнял свои обещания. Не рассылал никаких новых писем. Если корреспондент не платил, игра была окончена. Какой смысл вредить тому, кто все равно не боится? Вик был артистом шантажа, можно сказать, интеллектуалом; он использовал угрозы, но не приводил их в исполнение. Кроме того, разозли шантажист кого-нибудь из адресатов по-настоящему, тот, чего доброго, напал бы на его след.

Поэтому Вик с чистой совестью мог сказать, что никому не принес вреда. Да и зачем?

Он добрался до своего этажа и остановился перед дверью квартиры. Темно, хоть глаз выколи, проклятая лампочка опять не горит. Вик вздохнул и начал перебирать ключи на цепочке в поисках нужного. Нащупав, долго скреб им по замку, не попадая в отверстие. Наконец удалось отпереть дверь. Вик ступил внутрь и тут же почувствовал: что-то не так.

Под ногой хрустнуло.

Вик нахмурился. Пластик, подумал он. Он стоит на пластиковой пленке, будто подстеленной каким-то маляром, чтобы защитить полы от краски. Вик потянулся к выключателю и в тот же миг увидел человека с пистолетом.

— Привет, Вик.

Вик вскрикнул и попятился. Мужчина лет сорока, сидевший напротив, был высок и толст, рубашка так туго обтягивала живот, что пуговицы трещали, а одна и вовсе отвалилась. Галстук свободно болтался на жирной шее, на голове красовалась самая отвратительная прическа в мире — три волосины, зачесанные через всю макушку, от уха до уха. Черты лица мягкие, незапоминающиеся, если не считать огромного тройного подбородка. Незваный гость задрал ноги на чемодан, который Вик обычно использовал вместо кофейного столика, и, будь в его руке вместо пистолета пульт от телевизора, он бы запросто сошел за доброго дядюшку, только что пришедшего с работы.

Второй незнакомец оказался полной противоположностью первому — приземистый качок лет двадцати, с азиатскими чертами лица, выбеленными волосами, сережкой в носу и желтыми наушниками от плеера на голове.

Подобных типов можно встретить вместе только в метро: толстого — склонившимся над тщательно сложенной газетой, а качка — бездумно кивающим в такт слишком громкой музыке, доносящейся из наушников.

Мысли Вика запрыгали. Немедленно выяснить, что они хотят. Договориться с ними. Он — артист своего дела, у него получится. Он хитрый. Он найдет выход даже из такой пиковой ситуации. Вик выпрямился.

— Что вам угодно? — спросил он.

Плешивый толстяк нажал на спусковой крючок.

Сперва Вик услышал щелчок и лишь потом почувствовал, как правое колено буквально взорвалось. Глаза полезли на лоб от боли. Вик закричал и упал на пол, сжимая раненую ногу. Из-под пальцев заструилась кровь.

— Двадцать второй калибр, — сообщил толстяк, кивая на пистолет. — Милая штучка. Знаешь, чем она хороша? Я могу превратить тебя в решето, а ты все еще будешь жив.

Так же развалившись и не снимая ног с чемодана, незнакомец выстрелил вновь, на этот раз в плечо. Вик даже услышал, как треснула кость. Рука отлетела в сторону, будто дверь на сорванных петлях. Вик упал на спину, часто дыша. Невероятный коктейль из боли и страха наполнил его тело, глаза расширились и перестали видеть. И тут он понял.

Пленка на полу.

Вик лежал на ней. Более того, именно на нее стекала кровь. Так вот кому она понадобилась! Незнакомцы застелили пол, чтобы избавить себя от лишних хлопот с уборкой.

— Хочешь рассказать мне что-нибудь интересненькое, — спросил толстяк, — или я пальну еще разочек?

Вик заговорил. Он рассказал, где остальные деньги, где собранные им сведения, абсолютно всё. Толстяк спросил, были ли у него сообщники, Вик ответил, что не было. Тогда толстяк прострелил ему второе колено и повторил вопрос. Вик поклялся, что сообщников не было, и получил пулю в правую лодыжку.

Через час Вик умолял толстяка пристрелить его.

Через два толстяк выполнил просьбу.

Я не мигая смотрел на экран компьютера.

Я был оглушен, не мог двигаться, тело казалось чужим.

Этого не может быть. Никогда. Элизабет не упала с борта яхты и не считалась пропавшей без вести. Она не обгорела до неузнаваемости. Ее тело было найдено в канаве у Восьмидесятой автострады. Возможно, обезображенное и тем не менее вполне узнаваемое и опознанное безо всяких проблем.

Правда, не мной…

Не мной, но двумя близкими: отцом и дядей. Хойт Паркер, мой свекор, был первым, кто сообщил мне о смерти Элизабет. Он и его брат Кен навестили меня в больнице, едва я пришел в сознание. Оба огромные, неуклюжие, каменнолицые; оба — старые служаки, один — нью-йоркский полисмен, другой — федеральный агент. Сняв шляпы, они попытались сообщить о случившемся с профессиональным состраданием служителей закона. Только я на это не купился, да и они, честно говоря, не больно старались продать.

Тогда кого же, позвольте спросить, я сейчас видел?

Толпы пешеходов по-прежнему мельтешили на экране. Я всматривался в них, надеясь еще раз увидеть знакомое лицо. Тщетно. И все-таки где находится камера? Судя по количеству людей, город большой. Может быть, это даже Нью-Йорк.

Надо искать подсказки, идиот!

Постараемся сосредоточиться. Одежда. Давайте присмотримся к ней. Большинство людей одеты в куртки и пальто. Вывод: мы где-то на севере или, по крайней мере, в городе, где сегодня не очень тепло. Например, не в Майами.

Что еще? Я уставился на людей. Прически? Не поможет. Я внимательно рассмотрел угол кирпичного здания: нет ли там вывесок или чего-то, отличающего этот дом от всех остальных на свете? Ничего. Я скрупулезно исследовал экран в поисках хоть какого-нибудь ключа к загадке.

Пакеты.

Несколько пешеходов несли одинаковые пакеты. Я попытался прочесть надпись, но люди шли слишком быстро. Как жаль, что нельзя попросить их остановиться. Я чуть не сломал глаза, приблизившись к экрану так, что почувствовал исходящее от него тепло. К несчастью, камера висела слишком высоко, а пакеты болтались у самых колен пешеходов.

Заглавная «Р».

Первая буква на одном из пакетов. Разобрать остальные не удалось, они были напечатаны каким-то чересчур уж оригинальным шрифтом. Так, что еще?

Экран побелел.

Черт. Я попытался перезагрузить картинку. Появилась знакомая надпись: «Ошибка». Вернувшись к первоначальному сообщению, я кликнул по ссылке. Опять ошибка.

Вот и все.

Я тупо смотрел на белый экран, в голове билась одна-единственная мысль: я только что видел Элизабет.

Я пытался отогнать эту мысль и не мог. Увиденное не казалось сном. Мне снились сны, в которых Элизабет возвращалась. Мне снилось их слишком много. В большинстве из них я просто с благодарностью принимал ее явление с того света, не задавая лишних вопросов. Помню один, особенно жестокий, — мы были вместе, не важно, где и когда, — и я вдруг осознал, что сплю. Что еще несколько секунд, и я снова потеряю Элизабет. Я обнял ее так крепко, как только мог, пытаясь удержать возле себя, вернуть обратно.

Поэтому знаю я такие сны. И сцена перед камерой не походила ни на один из них. И на явление призрака тоже. Не то чтобы я верил в потустороннее, хотя в таких ситуациях начинаешь задумываться и о подобных вещах. Но духи и призраки с годами не меняются, а «компьютерная» Элизабет была старше той, что я помнил, примерно на восемь лет. Привидения не стригутся. Я вспомнил длинную косу, струившуюся по спине Элизабет в лунном свете, и мысленно сравнил ее со стильной прической, увиденной только что. И глаза. Те самые глаза, в которые я смотрел не отрываясь, с тех пор как мне исполнилось семь.

Элизабет жива.

Глотком загнав назад подступившие слезы, я подумал, что в юности был очень чувствителен и даже слезлив, а вот после кончины Элизабет будто окаменел. Не то чтобы я выплакал все глаза или очерствел от горя, как обычно говорят люди. Нет, просто смерть жены сорвала психологические барьеры, боль была невероятно жестокой, и я прочувствовал ее до конца. После этого кошмара ничто уже не могло расстроить меня слишком сильно.

Я не знаю, как долго просидел перед компьютером, пытаясь успокоиться и мыслить рационально. Полчаса, может, чуть больше. Дыхание медленно приходило в норму. Я попытался представить, как встречусь сейчас с родителями Элизабет (я уже должен был быть у них дома!), и не смог.

И тут мне вспомнилось еще одно потрясение.

Сара Гудхарт.

Шериф Лоуэлл спрашивал, знакомо ли мне имя Сары Гудхарт. Да уж, знакомо.

В детстве мы увлекались несложной словесной игрой: берешь свое второе имя и делаешь его первым, а фамилию производишь от названия улицы, на которой живешь. Например, мое полное имя — Дэвид Крэйг Бек, а жил я на Дерби-роуд. Значит, согласно правилам игры, меня будут звать Крэйг Дерби. А Элизабет станет…

Сарой Гудхарт.

Что же, черт возьми, происходит?

Я схватил телефонную трубку. Сперва позвонил родителям Элизабет, на Гудхарт-роуд. Трубку взяла теща, я предупредил, что буду поздно. Одна из выгод профессии врача — люди легко прощают нам подобные вещи.

Затем перезвонил Лоуэллу и нарвался на автоответчик. Пришлось попросить шерифа отправить сообщение мне на пейджер при первой же возможности. У меня нет мобильника, что порой неудобно, но в большинстве случаев позволяет выбирать: с кем я хочу поговорить, а с кем — нет.

Я снова задумался, пока из размышлений меня не вырвал бодрый голос Гомера Симпсона: «Почта пришла!» Я рванулся вперед и схватил мышь. Обратный адрес казался незнакомым, зато тема гласила: «Уличная камера». Сердце опять упало.

Я щелкнул по письму, и оно появилось целиком:

А под этим, в самом низу экрана, еще пять слов:

Ларри Гэндл, человек с зачесанными на лысину волосами, смотрел, как Эрик Ву занимается уборкой.

Ву, двадцатишестилетний кореец, весь испещренный странной смесью татуировок и пирсинга, был самым страшным человеком из тех, кого Ларри встречал в своей жизни. Эрик был сложен как маленький танк, но дело было далеко не в этом. Ларри встречал массу людей, гордящихся своими мускулами, и в большинстве случаев их мускулы оказывались абсолютно бесполезными.

Только не у Эрика Ву.

Гора мышц производила, конечно, впечатление, однако главным оружием Ву были руки — две цементные глыбы ладоней со стальными отвертками пальцев. Он тренировал их часами, приучая к жаре и холоду, давая немыслимые нагрузки, разрабатывая каждый палец в отдельности. Когда Ву начинал «работать», он мог разобрать человека по косточкам.

О таких людях, как Ву, всегда распространяют мрачные слухи, большинство из которых остаются лишь слухами. Тем не менее Ларри своими глазами видел, как Ву убил человека, нажав определенные точки на его лице и животе. А другого схватил за уши и с тихим треском оторвал их одним движением пальцев. Еще Гэндлу «посчастливилось» стать свидетелем того, как Эрик убил четырех людей четырьмя разными способами, ни разу не использовав оружия.

Ни одна из смертей не была быстрой.

Никто не знал точно, откуда Ву появился. Поговаривали что-то о трудном детстве в Северной Корее… Гэндл не пытался выяснять. Он инстинктивно чувствовал: в некоторые дальние углы не стоит заглядывать. Одним из таких углов была темная сторона натуры Эрика Ву. Хотя смешно предполагать, что у него могла быть и светлая сторона.

Ву закончил заворачивать то, что осталось от Вика Летти, в виниловую пленку и поднял глаза. «Мертвые глаза, — подумал Гэндл, — глаза ребенка из военной кинохроники. Этот монстр даже не потрудился снять наушники». Плеер Ву никогда не играл хип-хоп, рэп или рок-н-ролл. Нет, Эрик слушал записи успокаивающей музыки и звуков природы, носящие названия типа «Океанский бриз» или «Журчащий ручей».

— Отвезти его к Бенни? — осведомился Ву. Его голос обладал смешной хрипотцой, напоминая говорок какого-то мультипликационного персонажа.

Гэндл кивнул. Бенни был владельцем крематория.

— А заодно избавься вот от этого. — Ларри протянул Эрику пистолет. В гигантской ручище Ву тот выглядел смешной и бесполезной игрушкой. Силач нахмурился, недовольный тем, что Гэндл предпочел такую безделицу его уникальным пальцам, но молча сунул оружие в карман. Двадцать второй калибр оставлял микроскопические раны, которые почти не кровоточили. Та кровь, которая все же вытекла, осталась на заблаговременно подстеленной виниловой пленке. Вот так, без шума и пыли.

— Потом, — сказал Ву. Он поднял тело одной рукой, словно легонький кейс, и вышел.

Гэндл кивнул в знак прощания. Надо сказать, что от предсмертных мучений Вика Летти он не испытал ни удовольствия, ни дискомфорта. Это просто работа. Ларри должен был удостовериться, что у этого недомерка не осталось ни сообщников, ни припрятанных доказательств, которые мог бы найти кто-то из посторонних. Сделать это можно лишь одним путем — доведя «клиента» до необходимой кондиции.

В конце концов, выбор был очень прост — семья Скоуп или Вик Летти. Скоупы — хорошие люди, они никогда не трогали Вика. Тот, со своей стороны, попытался задеть их фамильную честь. Так кто больше виноват — честные, добропорядочные граждане или присосавшийся к ним паразит, пытающийся делать денежки на чужих ошибках? Выбор очевиден.

Мобильный телефон Гэндла завибрировал. Он вытащил трубку.

— Да?

— Тела, найденные на озере, опознаны.

— И что?

— Это они. Боже мой, это Боб и Мел.

Гэндл прикрыл глаза.

— Что же это, Ларри? — волновался голос в трубке.

— Не знаю.

— А что нам делать?

Ларри Гэндл понимал, что здесь у него нет выбора. Придется все рассказать Гриффину Скоупу. Неприятный выйдет разговор. Восемь лет. Целых восемь лет прошло. Гэндл потряс головой. Старикан будет страшно расстроен.

— Я возьму это на себя.

Ким Паркер, моя теща, — настоящая красавица. Они с Элизабет были так похожи, что ее лицо для меня — живое воплощение того, что было бы, если бы не… Но смерть Элизабет здорово подкосила Ким. Сейчас она выглядит изможденной, глаза потухли, будто что-то подтачивает ее изнутри.

Дом Паркеров претерпел мало изменений с начала семидесятых — полированная мебель, синий в белую крапинку ковер от стены до стены, камин из фальшивого камня, как в фильмах про семейку Брэди. В одном из углов сложены столики на колесиках с пластиковым верхом и металлическими ножками. Кругом развешаны картинки с клоунами и роквелловские[4] настенные тарелки. Единственная современная вещь в доме — телевизор. За прошедшие годы маленький черно-белый ящик сменил его цветной потомок с пятидесятидюймовым экраном, гордо занимающий парадный угол гостиной.

Ким сидела на той самой кушетке, где так часто валялись мы с Элизабет. При мысли о том, сколько могла бы порассказать эта вещь, умей она разговаривать, я невольно улыбнулся. Впрочем, потертая лежанка, расписанная слишком яркими, на мой взгляд, цветами, хранила не только эротические воспоминания. Именно сидя здесь, мы вскрыли конверты с сообщениями о том, что приняты в колледж. Смотрели в обнимку «Пролетая над гнездом кукушки» и старые фильмы Хичкока. Зубрили уроки, я — сидя, а Элизабет — положив голову мне на колени. Здесь я объявил Элизабет, что решил стать врачом — знаменитым хирургом, как думал тогда. А она в ответ сообщила, что выучится на юриста и будет работать с детьми. Элизабет всегда переживала за обездоленных ребятишек.

Во время первых институтских каникул она устроилась на лето в организацию, занимавшуюся спасением бездомных или сбежавших детей в самых злачных кварталах Нью-Йорка. В одну из вылазок на Сорок вторую улицу я поехал с ней. Машина курсировала туда-обратно по грязной дороге в поисках детей, которым нужна помощь. Элизабет подобрала четырнадцатилетнюю наркоманку, такую грязную, что моя подруга вся испачкалась сама. Я сморщился от отвращения. Поймите правильно, я вовсе не горжусь этим. Разумеется, бродяги тоже люди и все такое прочее, да только — буду с вами честен — грязь мне противна. Правда, жене я тогда помог. Скривившись.

А Элизабет никогда не морщилась. Это был какой-то особый дар. Она брала бездомных детей за руки. И даже носила их на руках! Ту девочку она отмыла и разговаривала с ней всю ночь. Элизабет смотрела детишкам прямо в глаза и верила, что все люди рождены хорошими и заслуживающими человеческого обращения. Желал бы я обладать той же наивностью.

До сих пор гадаю, сохранила ли она этот дар, умирая. Верила ли по-прежнему в гуманность и другую наивную чепуху? Надеюсь, что да. Хотя, боюсь, Киллрой мог выбить из нее остатки веры.

Ким Паркер сидела очень прямо, аккуратно положив руки на колени. Она всегда хорошо ко мне относилась, хотя во времена моей с Элизабет юности обе пары родителей были обеспокоены нашей, на их взгляд, чересчур тесной близостью. Им хотелось, чтобы мы общались с другими сверстниками, заводили больше друзей. По-моему, это нормально.

Хойт Паркер, отец Элизабет, еще не пришел с работы, поэтому мы с Ким болтали ни о чем или, другими словами, обо всем, кроме Элизабет. Я старался не сводить глаз с лица Ким, потому что знал: каминная полка уставлена фотографиями ее улыбающейся дочери. Мне трудно было смотреть на них.

Она жива…

Я никак не мог в это поверить. Человеческий мозг, как я знал со времен учебы в медицинском институте (не говоря уже о нашей семейной истории), может причудливо искажать действительность. Не хотелось думать, будто я тронулся настолько, что сам создал повзрослевший образ Элизабет. Но, с другой стороны, ни один псих не считает себя сумасшедшим. Взять хотя бы мою маму — интересно, понимала ли она, что больна? Ведь мать пыталась даже заниматься самоанализом.

Скорее всего, не понимала.

Мы поговорили о погоде. О моих пациентах. О работе Ким. А потом теща поразила меня до глубины души.

— Ты с кем-нибудь встречаешься? — спросила она.

Это был первый личный вопрос, который Ким задала мне за все время нашего знакомства. Он меня просто ошарашил. Я попытался угадать, что именно она хочет услышать в ответ.

— Нет, — сказал я.

Ким кивнула и, казалось, хотела спросить что-то еще. Однако вместо этого поднесла дрожащую руку к губам.

— Ну, иногда, — поправился я.

— Это хорошо, — кивнула она. — Так и надо.

Я опустил взгляд и неожиданно для себя произнес:

— Я все еще безумно скучаю по ней.

Надо же, и не думал этого говорить. Напротив, собирался быть привычно-вежливым и обсуждать нейтральные темы. Подняв глаза, я встретил измученный и благодарный взгляд.

— Я знаю, Бек, — сказала Ким. — Только ты не должен винить себя, если захочешь встречаться с кем-то еще.

— Я не виню. Тут другое.

Она наклонилась ко мне:

— Что же?

Я хотел ответить, ради нее, и не мог. Ким смотрела на меня с ожиданием, ей так хотелось поговорить о дочери, пусть даже разговор не принесет ничего, кроме боли. Но я не имел права и лишь покачал головой.

В двери повернулся ключ. Мы с тещей вздрогнули, как застигнутые врасплох любовники. Дверь отлетела, открытая мощным плечом Хойта Паркера. Следом ввалился и он сам, звучно выкликая имя жены, — галстук висит кое-как, рубашка помята, рукава закатаны по локоть. Войдя в прихожую, Хойт со вздохом облегчения уронил на пол тяжеленную спортивную сумку. Его мускулам мог позавидовать сам моряк Попай[5]. Когда Паркер увидел нас, сидящих на кушетке, он снова вздохнул, на этот раз более чем недовольно.

— Как дела, Дэвид? — осведомился он.

Мы обменялись рукопожатием. Его ручища, как всегда, была грубовато-мозолистой, а хватка чересчур мощной. Ким с извинениями покинула комнату. Мы с Хойтом с трудом выдавили из себя пару вежливых реплик, и в комнате воцарилась гнетущая тишина. Хойт Паркер никогда не любил меня. Возможно, здесь было что-то от комплекса Электры, только я всегда чувствовал, будто он относится ко мне как к божьему наказанию. Я не обижался. Его любимая девочка проводила со мной все свое свободное время. Долгие годы мы пытались преодолеть взаимную неприязнь и выработать что-то вроде дружбы. Пока Элизабет не погибла.

Тесть винил меня в том, что случилось.

Конечно, он не говорил ничего подобного вслух, но я видел это в его глазах. Хойт Паркер был немногословным, сильным человеком. Просто оживший стереотип американца — суровый и честный. Рядом с ним Элизабет было спокойно, он прямо излучал уверенность. Ничего не может случиться с его девочкой до тех пор, пока Папаша Хойт рядом.

Боюсь, что со мной Элизабет не чувствовала себя в такой же безопасности.

— Как работа? — вновь попытался завязать разговор Хойт.

— Нормально. А ваша?

— Через год на пенсию.

Я кивнул, и мы опять замолчали. По дороге сюда я решил не говорить о сообщениях и обо всем, что с ними связано. Дело даже не в том, что меня могли бы счесть шизофреником. И не в том, что это разбередило бы старые раны. Я просто сам не понимал, что творится. И чем больше времени проходило, тем более нереальным казалось случившееся. Кроме того, я ни на секунду не забывал о странном предупреждении. Не говори никому… Да, я не соображал, что происходит. И мои предположения выглядели одно страшнее другого.

Поэтому, только удостоверившись, что Ким далеко, я подвинулся поближе к Хойту и негромко сказал:

— Могу задать вам один вопрос?

Он не ответил, подарив взамен один из самых своих скептических взглядов.

— Хотелось бы знать… — Я осекся. — Хотелось бы знать, какой вы увидели ее.

— Увидел ее?

— Я имею в виду, когда вошли в морг.

Что-то случилось с его лицом. Как будто по монолитной стене вдруг побежали трещинки.

— Ради всего святого, зачем тебе знать?

— Просто я часто думаю об этом, — промямлил я. — Особенно сейчас, в годовщину…

Хойт вскочил и вытер ладони о штаны.

— Хочешь выпить?

— Не откажусь.

— Бурбон годится?

— Вполне.

Он прошел к старенькому бару, стоявшему у камина и, таким образом, около фотографий. Я отвел взгляд.

— Хойт, — окликнул я.

— Ты врач, — отозвался он, открывая бутылку. — Ты видел кучу покойников.

— Да.

— Значит, сам знаешь.

Я не знал.

Он принес мне выпить. Я схватил стакан, пожалуй чересчур быстро, и сделал жадный глоток. Хойт внимательно проследил за моими действиями и поднес свой стакан к губам.

— Я никогда не спрашивал о деталях, — попытался объяснить я.

(Более того, я их избегал. Другие «родственники жертв», как называли их журналисты, выплескивали свое горе наружу. Они каждый день приходили на суд, слушали показания Киллроя и рыдали. Я — нет. Возможно, это помогало им пережить боль. Я предпочитал справляться со своей в одиночку.)

— Не нужны тебе эти детали, Бек.

— Келлертон сильно ее избил?

Хойт внимательно изучал напиток.

— Для чего ты спрашиваешь?

— Я должен знать.

Тесть поглядел на меня поверх стакана. Его глаза неторопливо рассматривали мое лицо, словно стремясь пробуравить кожу. Я стойко выдержал этот взгляд.

— Ну, были у нее синяки.

— Где?

— Дэвид!

— На лице?

Хойт сузил глаза, будто пытался рассмотреть что-то вдали.

— Да.

— И на теле?

— Я не разглядывал тело, — раздраженно ответил тесть. — Скорее всего, да.

— Почему вы не разглядывали тело?

— Я был там как отец, а не как полицейский. Просто опознал ее — и все.

— Это было нетрудно? — не унимался я.

— Что — нетрудно?

— Опознать ее. Вы сами сказали, она была в синяках.

Его лицо окаменело. Он поставил стакан, и я с ужасом понял, что зашел слишком далеко. Надо было придерживаться первоначального плана и держать язык за зубами.

— Ты действительно хочешь это услышать?

«Нет», — подумал я. Но кивнул.

Хойт Паркер скрестил руки на груди, закачался с пятки на носок и завел монотонным голосом:

— Левый глаз Элизабет распух и не открывался. Нос был сломан и расплылся как шлепок цемента. Через весь лоб тянулся порез, сделанный, предположительно, открывалкой. Челюсть вывихнута и болталась на связках. На правой щеке — выжженная буква «К». Запах горелой кожи тогда еще не выветрился…

Мой желудок сжался.

Хойт жестко поглядел мне в глаза:

— Хочешь знать, что было хуже всего, Бек?

Я молча ждал.

— Несмотря на увечья, — сказал он, — я понял, что это Элизабет, в тот же миг, когда ее увидел.

Пузырьки в шампанском лопались в такт сонате Моцарта. Звуки арфы переплетались с приглушенными голосами гостей. Гриффин Скоуп шел по залу, лавируя между черными смокингами и сверкающими вечерними платьями. Предложи людям описать Гриффина одним словом, и большинство скажет: миллиардер. Остальные, возможно, вспомнят, что он влиятельный бизнесмен, статен и высок, муж и дедушка. И еще ему исполнилось семьдесят лет. Конечно, может быть, кто-то расскажет о его привычках, генеалогическом древе и организационных способностях. Однако первым словом — в газетах, на телевидении, в разнообразных опросах — всегда будет «миллиардер».

Миллиардер Гриффин Скоуп.

Он родился уже богатым. Его дед в свое время стал одним из первых в Америке фабрикантов, отец приумножил капитал, сам Гриффин увеличил его многократно. Многие богатые семьи разорились в третьем поколении, но не Скоупы. Одной из причин столь невероятного благополучия были принципы воспитания наследников. К примеру, Гриффин не посещал престижной школы вроде Эксетера или Лоренсвилла, куда посылала своих отпрысков бо́льшая часть богатых семей. Его отец настоял на том, чтобы сын не только пошел в обычную, государственную школу, а еще и сделал это не в родном городе, а в лежащем неподалеку Ньюмарке. Фирма Скоупов имела там филиалы, и для Гриффина был выделен один из домов, который одноклассники наследника миллиардов считали его родным.

В те времена восточная часть Ньюмарка не была злачным местом, в которое сейчас вряд ли сунется нормальный человек. Это был рабочий район, жили там так называемые синие воротнички — возможно, грубоватые, но отнюдь не опасные.

Гриффин любил свой класс.

Его школьные друзья оставались его друзьями и сейчас, пятьдесят лет спустя. Истинная преданность — редкая вещь, и Гриффин ценил ее высоко. Многие из сегодняшних гостей были его старыми товарищами из Ньюмарка. Кое-кто даже работал на Скоупов, хоть и не под непосредственным началом Гриффина — не стоило портить хорошие отношения.

Сегодняшний праздник был посвящен одному из самых дорогих сердцу Гриффина событий: годовщине основания благотворительного фонда имени Брэндона Скоупа, его погибшего сына. Гриффин первым внес туда миллион долларов, друзья добавили остальное. Миллиардер не обольщался и понимал, что добрая половина жертвователей надеялась этим поступком завоевать его доброе расположение. Однако было и кое-что еще. За свою недолгую жизнь Брэндон сумел внушить симпатию огромному количеству людей. У сына было столько обаяния и таланта, он обладал невероятной харизмой. К нему тянулись буквально все.

Второй сын, Рэнделл, — тоже неплохой мальчик, ставший, пожалуй, неплохим мужчиной. Но до Брэндона ему далеко… Брэндон незаменим.

И снова пришла боль. На самом деле она и не уходила. Во время дружеских приветствий и рукопожатий горе стояло рядом, похлопывало Гриффина по плечу, нашептывало в ухо, что теперь они всегда вместе.

— Прекрасная вечеринка.

Гриффин поблагодарил и двинулся дальше. Женщины, все как одна, были в великолепных платьях, обнажавших точеные плечи; они напоминали ледяные скульптуры, которые столь любила жена Гриффина, Эллисон. Статуи изо льда медленно таяли здесь же, на покрытых импортными льняными скатертями столах. Моцарт сменился Шопеном. Официанты в белых перчатках курсировали по залу с серебряными подносами, полными малазийских креветок, нежного, особым образом приготовленного мяса и других, не менее изысканных закусок.

Гриффин поравнялся с Линдой Бек, молодой руководительницей фонда Брэндона. Отец Линды тоже был одним из его школьных товарищей, и девочка попала в число служащих гигантской империи Скоупа автоматически. Уже в старших классах школы Линда начала принимать участие в различных мероприятиях компании. И она, и ее брат получили от фирмы деньги на обучение в университете.

— Выглядишь потрясающе, — сказал Гриффин, хотя на самом деле Линда казалась усталой и вымотанной.

Молодая женщина улыбнулась в ответ:

— Спасибо, мистер Скоуп.

— Сколько раз я просил называть меня просто Грифф?

— Тысячи, — засмеялась Линда.

— Как поживает Шона?

— Боюсь, немного приболела.

— Передавай ей привет.

— Спасибо, непременно.

— На той неделе надо бы встретиться, обсудить кое-что.

— Я позвоню вашему секретарю.

— Отлично.

Гриффин чмокнул ее в щеку, собираясь идти дальше, когда внезапно его взгляд выхватил из толпы Ларри Гэндла. Тот выглядел небритым и взъерошенным, впрочем, как и всегда. Надень на этого парня костюм от знаменитого кутюрье, и через час он будет выглядеть как после уличной драки.

Хотя обычно Ларри Гэндл на балы не ходил.

Их глаза встретились, Ларри коротко кивнул и отвернулся. Гриффин переждал минутку и двинулся за своим помощником по коридору.

Отец Ларри, как можно было догадаться, также был одним из школьных друзей Скоупа. Эдуард Гэндл умер от внезапного сердечного приступа двенадцать лет назад. Не повезло человеку. С тех пор его сын стал одним из ближайших «адъютантов» Скоупа.

Они вошли в библиотеку. Долгие годы библиотека была великолепным помещением, отделанным дубом и красным деревом, с книжными полками от пола до потолка и старинными глобусами. Однако два года назад Эллисон решила, что комната безнадежно устарела и требует срочной переделки.

Старое дерево немилосердно содрали, и ныне комната казалась белой, холодной и чересчур функциональной, потеряв былую теплоту и привлекательность. Эллисон так гордилась отремонтированной библиотекой, что Гриффин изо всех сил скрывал свою неприязнь.

— Ты насчет сегодняшнего дела? — спросил он.

— Нет, — ответил Гэндл.

Скоуп предложил ему сесть, но подчиненный жестом отказался.

— Как все прошло?

— Пришлось удостовериться, что парень ничего не скрывает.

— А как же иначе.

Кто-то задел сына Гриффина, Рэнделла, и миллиардеру пришлось нанести ответный удар. Это было одним из его неписаных правил. Нельзя сидеть и ждать неизвестно чего, когда твои близкие в опасности. И никаких там юридических заморочек вроде «пределов необходимой самообороны»! Когда тебя атакуют, не до жалости и тому подобных штучек. Раздавить паразита. Втоптать его в землю. Тот, кто осуждает подобную философию, кто считает ее излишне маккиавелиевской, на самом деле творит гораздо больше зла своими «гуманными методами».

Чем быстрее решаешь проблему, тем меньше льется крови.

— Так что случилось? — спросил Гриффин.

Ларри неуверенно почесывал лысину. Нельзя сказать, будто эта картина доставляла Гриффину удовольствие. При блестящих деловых качествах Гэндл являл собой далеко не аппетитное зрелище.

— Я никогда не врал вам, Грифф, — начал Ларри.

— Знаю.

— Хотя и во все подробности тоже не посвящал…

— Какие подробности?

— Ну, например, кого я нанимаю для работы. Никогда не называл конкретных имен. Им, кстати, тоже.

— Это всего лишь детали.

— Да.

— Тогда в чем дело?

Гэндл наконец решился:

— Восемь лет назад вы распорядились нанять двух человек для выполнения… одного задания.

Скоуп побелел. Сглотнул.

— Насколько я помню, они сработали превосходно.

— Да. То есть, наверное.

— Не понимаю.

— Само задание они выполнили. По крайней мере, бо́льшую часть. Устранили главную виновницу.

Несмотря на то что раз в неделю дом тщательно проверялся на наличие подслушивающих устройств, ни глава, ни подчиненный никогда не называли имен. Очередное правило Скоупов. Гэндл часто гадал, в чем его истинный смысл: Скоупы хотели обеспечить себе еще большую безопасность или просто старались обезличить те дела, которыми время от времени вынуждены были заниматься? Он подозревал последнее.

Гриффин упал в кресло, так резко, будто его толкнули, и тихо спросил:

— Почему ты говоришь об этом именно сегодня?

— Я знаю, как вам тяжело вспоминать ту историю… Только выяснилось кое-что новенькое.

Гриффин молча ждал.

— Я хорошо заплатил нанятым людям.

— Не сомневаюсь.

— После работы, — Ларри откашлялся, — они должны были на время исчезнуть. Отсидеться где-то ради предосторожности.

— Ну и?..

— Больше мы никогда о них не слышали.

— А они забрали свои деньги?

— Да.

— И что же тут странного? Свалили куда-нибудь с кругленькой суммой в карманах — уехали подальше, сменили документы…

— Так мы и считали тогда.

— А теперь?

— Полиция нашла их тела на прошлой неделе. Они погибли.

— Все равно не вижу проблемы. У таких бандитов и смерть бандитская.

— Трупы старые.

— Старые?

— Как минимум пять лет. И еще: их нашли возле озера, где… где произошел инцидент.

Гриффин открыл рот, закрыл, открыл еще раз:

— Ничего не понимаю!

— Если честно, я тоже.

Это было уже слишком. Прямо-таки чересчур. Весь вечер Гриффин старался сдержать слезы, развлекая гостей на балу в честь Брэндона. А теперь история смерти сына, похороненная, казалось, навсегда, снова явилась на свет. Как тут не сломаться…

Гриффин взглянул на «адъютанта» снизу вверх:

— Ничто не должно всплыть на поверхность.

— Я знаю, Грифф.

— Надо срочно выяснить, что случилось. Досконально.

— Все эти годы я присматривал за ее родными. Особенно за мужем. Просто на всякий случай. Теперь мы бросим на него все наши силы.

— Прекрасно. Эту историю необходимо окончательно похоронить. И меня не интересует, кого мы похороним вместе с ней.

— Понимаю.

— И, Ларри…

Гэндл ждал.

— Я знаю одного из ребят, которых ты нанимаешь.

Он имел в виду Эрика Ву.

Гриффин Скоуп вытер глаза и встал, чтобы вернуться к гостям.

— Используй его.

Шона и Линда снимали трехкомнатную квартиру на углу Риверсайд-драйв и Сто шестнадцатой улицы, недалеко от Колумбийского университета. Я удачно нашел место для парковки — редкое везение.

Мне открыла Шона. Линда все еще не вернулась со своего мероприятия, Марк спал. Я на цыпочках пробрался в детскую и поцеловал племянника в лоб. Похоже, мальчишка еще не переболел покемономанией. Спит на постельном белье с изображением Пикачу и с мягким Сквиртлом в руках. Вопреки традиции осуждать слишком тесную привязанность ребенка к мультипликационным героям, я с удовольствием вспоминал, как сам был в восторге от Бэтмена и Капитана Америки. Я постоял около кроватки еще несколько секунд. Затасканное сравнение, но во сне Марк действительно напоминает маленького ангела.

Шона ждала меня в дверях. Когда мы вернулись в гостиную, я сказал:

— Не возражаешь, если я выпью?

Она пожала плечами:

— Наливай что хочешь.

Я нацедил себе на два пальца бурбона.

— Выпьешь со мной?

Шона покачала головой.

Мы уселись на диван.

— Когда Линда вернется?

— Если б я знала, — сказала Шона, и мне не понравилось, как она это произнесла.

— Черт, — пробормотал я.

— Это всего лишь временная размолвка, Бек. Ты же знаешь, я люблю Линду.

— Черт, — повторил я.

В прошлом году Линда и Шона расстались на два месяца. Плохо было всем. Особенно Марку.

— Я не собираюсь уходить или разводиться.

— А что тогда?

— Да все то же самое. У меня слишком светская работа. Я постоянно окружена очаровательными, интересными людьми. Ничего нового, верно? Я давно работаю моделью. Линда же вбила себе в голову, будто я верчу хвостом.

— А ты и вертишь, — подтвердил я.

— Пусть так. Но ведь в этом тоже нет ничего нового?

Я не ответил.

— После работы я всегда возвращаюсь к Линде.

— И никогда не задерживаешься с кем-нибудь по пути?

— Если и да, то это лишь эпизод, ты же знаешь. Я как птица — «не могу петь в клетке, только на воле, на ветке».

— Сплошные метафоры, — заметил я.

— Зато в рифму.

Мы помолчали. Я попивал бурбон.

— Бек?

— Что?

— Что-то случилось?

— Почему ты так решила?

Шона молча смотрела мне в глаза и ждала ответа.

Я подумал о приписке «Не говори никому» в конце сообщения. Если его действительно прислала Элизабет, во что я еще не верил, она должна была предположить — я могу все рассказать Шоне. Линде, возможно, нет. А Шоне? Я говорил ей все. Элизабет бы наверняка разрешила.

— У меня есть подозрение, — с трудом выговорил я, — что Элизабет жива.

Шона не отвела взгляда.

— И сбежала с Элвисом Пресли, да? — хмыкнула она, однако, увидев мое лицо, потребовала: — Объясни.

Я объяснил. Рассказал все: о сообщении, об Интернете и уличной камере, о появлении Элизабет на экране моего монитора. Шона не сводила с меня глаз и ни разу не перебила мой монолог. Даже головой не кивала. Когда я закончил, она аккуратно достала из пачки сигарету и сунула в рот. Шона бросила курить много лет назад, но до сих пор держала сигареты под рукой. Покрутила «канцерогенную палочку» в руке, глядя на нее так, будто никогда не видела ничего подобного прежде. Я прямо почувствовал, как бешено крутятся ее мозги. Наконец Шона произнесла:

— Итак, завтра в половине девятого вечера ты должен получить следующее сообщение.

Я кивнул.

— Значит, будем ждать.

— Ты даже не скажешь, что я свихнулся?

Шона пожала плечами:

— Пока нет.

— Почему?

— Можно найти несколько объяснений твоей истории.

— Одним из которых будет шизофрения.

— Не спорю, оснований для такого предположения достаточно. Только зачем же первым делом подозревать худшее? Предположим, что все случившееся — правда. Предположим, что ты действительно видел то, что видел, и Элизабет на самом деле жива. Если мы не правы, то это скоро выяснится. Если же правы… — Она нахмурилась и потрясла головой. — Господи, хоть бы мы были правы.

Я улыбнулся.

— Ты знаешь, как я тебя люблю?

— Знаю, — сказала Шона. — Меня все любят.

Вернувшись домой, я налил себе последний на сегодня стаканчик. Сделал большой глоток и с наслаждением почувствовал, как согревающая жидкость потекла к месту своего назначения. Да, я пью. Только я не пьяница. Это не одно и то же. Как врач, я понимаю, что игры с алкоголем так же небезопасны, как флирт с дочкой гангстера-мордоворота. Но флирт не всегда приводит к свадьбе, это знают все.

Хлоя подскочила ко мне с обычным своим выражением на морде, которое можно было перевести как «поесть-погулять, поесть-погулять!». Собаки удивительно постоянны в своих требованиях. Я покормил ее и вывел на улицу. Свежий воздух приятно холодил, хотя голова по-прежнему оставалась затуманенной. Честно говоря, не люблю гулять, это, по-моему, на редкость скучное занятие. Однако мне нравилось наблюдать за Хлоей. Смешно — сколько собаки получают удовольствия от такой простой процедуры. Приятно было доставить ей радость.

Дома я тихонько прошел в свою спальню. Хлоя следовала за мной. Дед спал, дрыхла и его новая сиделка. Она храпела с присвистом, как мультяшные герои. Я включил компьютер и задумался: почему шериф Лоуэлл не перезвонил? Позвонить ему, что ли? Вообще-то, время близится к двенадцати… Ничего, не помрет.

Я поднял трубку и набрал номер. У Лоуэлла сотовый телефон — если он хочет спать по ночам, то может просто отключить сигнал, не так ли?

Шериф снял трубку после третьего звонка:

— Доктор Бек?

Голос напряженный. Кроме того, я уже больше не «док».

— Почему вы не перезвонили?

— Уже поздно, — ответил он. — Я собирался перехватить вас утром.

— В чем там дело, с Сарой Гудхарт?

— Завтра.

— Что, простите?

— Уже поздно, доктор Бек. Мой рабочий день окончен. И я не хочу говорить об этом по телефону.

— А вы можете хотя бы объяснить…

— Вы будете в клинике утром?

— Да.

— Я позвоню.

Лоуэлл вежливо, но сухо пожелал мне спокойной ночи и отключился. Я уставился на телефонную трубку, гадая: что бы это могло значить?

Заснуть, разумеется, не удалось. Я провел бо́льшую часть ночи в Сети, просматривая уличные камеры и надеясь наткнуться на нужную. Искал, так сказать, виртуальную иголку в стоге высокотехнологичного сена.

Бросил наконец это бесполезное занятие и нырнул под одеяло. Профессия врача приучила меня быть терпеливым. Иногда я назначаю своим маленьким пациентам исследования, которые длятся почти всю жизнь, если не дольше, и прошу родителей подождать результатов. И ведь ждут, выбора у них нет. Теперь я сам попал в подобную ситуацию. В данный момент у меня слишком много догадок. Завтра я подключусь к сайту Bigfoot под именем Бэт Стрит и с паролем «Тинейджер» и, возможно, узнаю что-то новое.

Какое-то время я лежал, уставившись в потолок. Потом глянул вправо, туда, где раньше спала Элизабет. Я всегда засыпал первым и перед сном любил смотреть, как она читает. Ее лицо в профиль, полностью сосредоточенное на книге, было последним, что я видел перед тем, как провалиться в сон.

Я перевернулся на другой бок.

В четыре часа утра Ларри Гэндл взглянул на экран поверх головы Эрика Ву. Эрик, будучи на редкость дисциплинированным служащим, сидел перед компьютером, хотя его лицо от усталости уже сравнялось цветом с выбеленными волосами.

— Итак? — вопросительно произнес Гэндл.

Ву стянул с головы неизменные наушники и сложил похожие на глыбы мрамора руки на груди.

— Странная штука.

— Объясни.

— Доктор Бек почти никогда не сохранял сообщений. Разве только что-то, касавшееся пациентов. И ничего личного. А за последние два дня он получил и запомнил два загадочных послания.

Не оборачиваясь, Эрик протянул через громадное плечо пару распечаток. Ларри проглядел их и нахмурился:

— Что это значит?

— Понятия не имею.

Гэндл прочел сообщение, гласившее, что надо кликнуть по какой-то ссылке в «час поцелуя». В компьютерах он ничего не понимал и, честно говоря, не собирался понимать и дальше. Глаза Гэндла переметнулись на верх страницы, где была напечатана тема.

«Э. П. + Д. Б.» и куча каких-то линий.

Так, Д. Б. — это, наверное, Дэвид Бек. А Э. П…

Ларри как пыльным мешком стукнуло. Он медленно протянул листок Ву.

— Кто это прислал?

— Не знаю.

— Выясни.

— Нереально.

— Почему?

— Отправитель использовал анонимный почтовый ящик.

Ву говорил размеренным, безжизненным тоном. Тем же тоном он обсуждал и прогноз погоды, и способы пыток очередной жертвы.

— Не стану вдаваться в компьютерный жаргон, просто поверьте — отследить адрес невозможно.

Гэндл перевел взгляд на вторую распечатку. «Бэт Стрит» и «Тинейджер». Бред какой-то.

— А вот это? Это можно отследить?

— Тоже нет.

— Послал-то их один и тот же человек?

— Нам остается только гадать.

— А содержание? Ты понял хоть что-нибудь из их содержания?

Ву нажал несколько клавиш и вызвал на экран первое сообщение.

— Видите голубые символы? Так называемая ссылка. Все, что должен был сделать наш доктор, — это щелкнуть по ней мышкой и посмотреть, что появится на экране. Видимо, какой-то сайт.

— Какой именно?

— Ссылка не работает. Я не смог ее открыть.

— Бек должен был проделать это в «час поцелуя»?

— По крайней мере, так здесь говорится.

— А что такое «час поцелуя»? Какой-то компьютерный термин?

— Нет, — ухмыльнулся Ву.

— Значит, мы не знаем точное время, о котором говорится в сообщении?

— Совершенно верно.

— И даже не можем вычислить, прошло оно или нет?

— Прошло.

— Почему ты так уверен?

— Браузер Бека настроен таким образом, что мы можем видеть последние двадцать сайтов, которые он посещал. Бек щелкал по ссылке. Даже несколько раз.

— А нельзя как-то… хм… проследить за ним?

— Нет. Ссылка-то не работает.

— А другое сообщение?

Ву опять пробежался пальцами по клавишам. Первое сообщение на экране сменилось вторым.

— Это полегче. Основное понятно.

— Что же?

— Анонимный отправитель создал почтовый ящик для доктора Бека, сообщил ему необходимые имя, пароль и снова упомянул о «часе поцелуя».

— Давай проверим, правильно ли я понял, — сказал Гэндл. — Бек откроет какой-то сайт, набьет переданные ему имя пользователя с паролем и увидит новое сообщение?

— Теоретически да.

— А мы можем сделать то же самое?

— Войти туда, используя те же координаты?

— Да. И прочесть сообщение.

— Я попробовал. Ящик пока не открывается.

— Почему?

Эрик пожал плечами:

— Аноним может создать его позже. Непосредственно перед назначенным временем.

— Тогда что же мы в результате имеем?

Отсвет монитора плясал в пустых глазах Эрика Ву.

— Пока только то, что кто-то изо всех сил старается сохранить анонимность.

— И никак нельзя выяснить, кто именно?

Ву показал Гэндлу какой-то приборчик, который человеку непосвященному напомнил бы часть транзисторного приемника.

— Мы поставили такие штучки на домашний и рабочий компьютеры Бека.

— И что это?

— Специальное устройство, которое посылает сигналы с его компьютера на мой. Если доктор Бек получит какое-то сообщение, навестит какой-либо сайт или даже просто напечатает письмо, мы тут же это увидим.

— Значит, сидим и ждем.

— Да.

Гэндл вспомнил предположение Ву, что кто-то изо всех сил пытается сохранить анонимность, и страшное подозрение закралось в его душу.

Я припарковался аж в двух кварталах от клиники. Раньше я никогда не делал ничего подобного.

Шериф Лоуэлл уже материализовался здесь вместе с двумя короткострижеными мужчинами в серых костюмах, которые лениво прислонились к большому коричневому «бьюику». Смешная парочка. Один — длинный, тощий и белый, другой — толстый, короткий и абсолютно черный. Они напоминали кеглю и шар. Оба ласково улыбнулись мне. Шериф сохранил угрюмость.

— Доктор Бек? — уточнил белый. Он выглядел до отвращения аккуратно — напомаженные волосы, уголок тщательно сложенного платка выглядывает из нагрудного кармана, галстук заколот стильной булавкой, очки в черепаховой оправе, какие любят надевать актеры, когда желают выглядеть модно.

Я посмотрел на Лоуэлла. Тот молчал.

— Да, — ответил я.

— Специальный агент Ник Карлсон из Федерального бюро расследований, — представился аккуратист. — А это специальный агент Том Стоун.

Оба сверкнули значками. Коротышка Стоун поддернул брюки и кивнул на «бьюик»:

— Не сможете ли вы проехать с нами?

— У меня пациенты через пятнадцать минут!

— Об этом мы уже позаботились. — Карлсон выбросил длинную руку в сторону открытой двери машины, как ведущий телешоу, предлагающий приз. — Прошу.

Пришлось сесть назад. Карлсон устроился за рулем, Стоун — рядом. Лоуэлл в машину садиться не стал. Мы останавливались на Манхэттене, и все же дорога заняла не больше сорока пяти минут. Карлсон припарковался в центре, на Бродвее, недалеко от Дуан-стрит, напротив административного здания номер 26 на Федерал-плаза.

Внутри здание выглядело как обычный офис. По коридорам с чашками кофе в руках передвигались мужчины в деловых, на удивление неплохого качества костюмах. Попадались и женщины, но в явном меньшинстве. Мы зашли в конференц-зал, мне предложили сесть, что я и сделал. Хотел еще положить ногу на ногу, да постеснялся.

— Кто-нибудь объяснит наконец, что тут происходит? — спросил я.

— Чем вас угостить? — вместо ответа поинтересовался Карлсон Белая Кегля. — У нас тут худший кофе в мире.

Карлсон нежно улыбнулся. Я улыбнулся в ответ:

— Нет, спасибо, хотя предложение заманчивое.

— А может, что-нибудь прохладительное? Том, у нас есть прохладительные напитки?

— Конечно, Ник. Кока-кола, диетическая кола, спрайт. Все, что угодно, для нашего доктора.

Мы опять поулыбались.

— Спасибо, ничего не нужно.

— А лимонаду? — попробовал еще раз соблазнить меня Стоун, снова подтянув штаны. Его живот походил на надутый мяч, намек на талию отсутствовал, и брюкам приходилось нелегко. — У нас здесь всего полно.

Я чуть не согласился, чтобы они отстали, но покачал головой. На столе между нами сиротливо лежал одинокий конверт. Я не знал, куда деть руки, и положил их перед собой. Карлсон сел на угол стола, Стоун остался на ногах.

— Что вы можете сообщить нам по поводу Сары Гудхарт? — спросил Карлсон.

Я заколебался, стоит ли отвечать правду.

— Док?

— А что вы хотите услышать?

Карлсон и Стоун переглянулись.

— Имя Сары Гудхарт интересует нас в связи с текущим расследованием.

— Каким расследованием?

— Нам бы не хотелось этого разглашать.

— Не понимаю, при чем тут я.

Карлсон тяжело вздохнул, как бы обдумывая мое заявление. Затем повернулся к коротышке-напарнику и уже безо всякой улыбки спросил:

— Я задаю непонятные вопросы, Том?

— Нет, Ник. Мне кажется, все ясно.

— Мне тоже так кажется.

Карлсон снова повернулся ко мне:

— Может быть, вы протестуете против формы вопроса, док?

— Так всегда говорят на практических занятиях, — встрял Стоун. — «Протестую против формы вопроса!»

— Говорят-говорят. А потом добавляют: «Переформулируйте». Что-то вроде этого, да, Том?

— Да, типа того.

Карлсон пригвоздил меня взглядом к креслу.

— Прекрасно, сформулируем иначе. Имя Сара Гудхарт что-нибудь значит для вас?

Ох, не нравилось мне все это. Не нравилось их внимание к моей персоне, и то, что вместо шерифа Лоуэлла допрос ведут федералы, и то, что они вроде бы планируют сделать из меня отбивную. Им хотелось понять, что это за Сара такая. А чего тут трудного: взгляни на полное имя Элизабет да на адрес. Я решил сказать полуправду.

— Второе имя моей жены — Сара, — осторожно начал я.

— А второе имя моей жены — Гертруда, — мгновенно отозвался Карлсон.

— Господи, Ник, это ужасно.

— А у твоей жены есть второе имя, Том?

— Мак-Дауд. Фамильное имя.

— Мне нравится, когда у семьи есть фамильное имя. Заставляет помнить о своих корнях.

— Мне тоже нравится.

Оба агента опять посмотрели на меня.

— Как ваше второе имя, док?

— Крэйг, — ответил я.

— Крэйг, — повторил Карлсон. — Значит, если я спрошу вас, знакомо ли вам имя, — он помахал рукой, — скажем, Крэйг Дипвуд, вы воскликнете: «Да, потому что мое второе имя — Крэйг»?

Карлсон сурово уставился мне в глаза.

— Думаю, нет, — промямлил я.

— «Думаю, нет». Что ж, начнем сначала: вы слышали такое имя: Сара Гудхарт? Да или нет?

— Вы имеете в виду — когда-нибудь?

— Господи! — с чувством сказал Стоун.

Карлсон побагровел:

— Мы с вами в слова играем, док?

Он угадал. Я не знал, что делать. Я почти ослеп, и перед моим мысленным взором горела неоновым светом последняя строчка письма: «Не говори никому». Я почти ничего не соображал. Они хотели знать про Сару Гудхарт. Возможно, это только проверка, призванная показать, буду ли я с ними сотрудничать. А в чем?

— Моя жена выросла на Гудхарт-роуд, — объяснил я. Сыщики подались назад, скрестив руки на груди. Они пытались завести меня в ловушку, и я покорно шел за ними. — Потому я и сказал, что Сара — ее второе имя. Название улицы натолкнуло меня на эту мысль, понимаете?

— Она выросла на Гудхарт-роуд? — переспросил Карлсон.

— Да.

— И название улицы стало для вас чем-то вроде катализатора?

— Да.

— Начинаю улавливать смысл. — Карлсон посмотрел на партнера. — Ты улавливаешь смысл, Том?

— Конечно, — сказал Том, поглаживая себя по животу. — Он вовсе не хотел заморочить нам голову. Слово «Гудхарт» послужило катализатором.

— Да. Именно потому он подумал о своей жене.

Оба уставились на меня. В этот раз я сумел сохранить молчание.

— Ваша жена когда-нибудь называлась Сарой Гудхарт? — спросил Карлсон.

— Как это — называлась?

— Ну, она когда-нибудь говорила: «Привет! Я — Сара Гудхарт!»? Или, может, имела документы на это имя. Или регистрировалась в Сети под таким ником.

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы говорите правду?

— Да.

— Не нужен никакой катализатор?

Я выпрямился в кресле, решив продемонстрировать характер.

— Мне не нравится, как вы разговариваете со мной, агент Карлсон.

Его рекламная белозубая улыбка тут же вернулась, но теперь показалась жестокой пародией на ту, предыдущую. Агент поднял руку и примирительно бросил:

— Ладно, простите, это действительно было грубо.

Он оглянулся кругом, как бы выискивая следующий вопрос.

— Вы били свою жену, доктор Бек?

Меня как хлыстом стегнули.

— Что?!

— Это вас возбуждало? Отлупить женщину?

— Что… Вы что, свихнулись?

— Сколько вы получили по страховке после смерти жены?

Не в силах поверить своим ушам, я растерянно переводил взгляд с Карлсона на Стоуна, однако их лица были бесстрастны.

— Да что вы такое говорите?

— Пожалуйста, ответьте на вопрос, доктор Бек. Если, конечно, вам нечего скрывать.

— Да нет, это не секрет, — сказал я. — Полис был на двести тысяч долларов.

— Двести кусков за погибшую жену, — присвистнул Стоун. — Эй, Ник, я встаю в очередь!

— Не великовата ли сумма для двадцатипятилетней девушки?

— В то время ее двоюродный брат устроился на работу в страховую фирму, — стал коряво оправдываться я. Странная вещь: хоть я и не сделал ничего дурного — во всяком случае, того, что имели в виду они, — все равно почувствовал себя виноватым. Неприятное ощущение. Из-под мышек заструился пот. — Элизабет хотела помочь ему и застраховалась на большую сумму.

— Мило с ее стороны, — сказал Карлсон.

— Очень мило, — подхватил Стоун. — Семья превыше всего, вы согласны?

Я молчал. Улыбки вновь исчезли.

— Посмотрите на меня, док, — приказал Карлсон.

Я повиновался. Его глаза буравили мои. Я выдержал поединок, хотя это оказалось нелегко.

— На этот раз ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, — медленно произнес агент. — И не злите меня больше. Вы когда-нибудь били свою жену?

— Никогда, — ответил я.

— Ни разу?

— Ни разу.

— И не толкали?

— И не толкал.

— А со злости ни разу не треснули? Слушайте, док, мы все люди — пощечина, то да се. Не преступление, нет, просто время от времени у каждого могут сдать нервы.

— Я никогда не бил свою жену, — повторил я. — Не толкал, не трескал со злости, не отвешивал пощечин. Никогда.

Карлсон поглядел на Стоуна:

— Тебе все ясно, Том?

— Конечно, Ник. Он сказал, что никогда не бил жену, чего тут непонятного.

Карлсон поскреб подбородок:

— Если только…

— Если только что, Ник?

— Если только ему снова не нужен катализатор.

Глаза сыщиков опять сфокусировались на мне. Собственное дыхание засвистело у меня в ушах, голова стала пустой и звенящей. Карлсон подождал еще несколько секунд, прежде чем завозиться с большим коричневым конвертом. Он тянул время, аккуратно развязывая и расклеивая его. Потом поднял высоко в воздух, и содержимое высыпалось на стол.

— Годится катализатор, док?

Это оказались фотографии. Карлсон подвинул их ко мне. Я взглянул на снимки и похолодел.

— Доктор Бек?

Я не отозвался. Мои пальцы тихонько коснулись фотографий.

Элизабет.

Это, несомненно, она. На первом фото жена была снята крупным планом — только голова, в профиль. Рукой Элизабет придерживала волосы, открывая ухо. Ухо было красным и распухшим, шея под ним — в синяках и царапинах.

Похоже, перед съемкой она плакала.

Следующее фото запечатлело Элизабет раздетой до пояса и демонстрировавшей огромный синяк на боку. И вновь глаза у нее заплаканы. Снимок был очень контрастным, кровоподтек казался огромным и черным.

И еще три фотографии — Элизабет в разных позах, предъявляющая различные части тела, покрытые ушибами и царапинами.

— Доктор Бек?

Голос вернул меня к действительности. Я почти забыл о наблюдающих за мной агентах. Встрепенувшись, я переводил глаза с Карлсона на Стоуна и обратно.

— Вы что, думаете, это сделал я?

Карлсон пожал плечами:

— Мы ждем, что вы нам скажете.

— Конечно же нет!

— Вы в курсе, где ваша жена получила травмы?

— В автомобильной катастрофе.

Они переглянулись с таким видом, будто я сообщил, что мою домашнюю работу съела собака.

— Элизабет попала в небольшую аварию, — объяснил я.

— Когда?

— Точно не помню. За три-четыре месяца до… — я сглотнул, — до смерти.

— Она обращалась к врачу?

— Нет. Не думаю.

— Нет или не думаете?

— Дело в том, что меня в тот момент не было дома.

— И где же вы находились?

— Делал доклад на симпозиуме педиатров в Чикаго. Жена рассказала о случившемся, лишь когда я вернулся домой.

— Сколько же дней прошло к тому времени?

— С момента аварии?

— Да.

— Не знаю. Два или три.

— Вы уже были женаты?

— Да, несколько месяцев.

— А почему она не рассказала вам о происшествии сразу? Как вы думаете?

— Она рассказала, как только я вернулся. А раньше, наверное, не хотела меня волновать.

— Понятно, — протянул Карлсон и посмотрел на Стоуна. Оба даже не пытались скрыть скептицизм. — Значит, это не вы сделали фотографии, док?

— Нет, — сказал я, радуясь, что говорю правду, так как взгляды фэбээровцев не предвещали ничего хорошего.

Наклонившись ко мне, Карлсон спросил:

— А раньше вы их видели?

Я не ответил. Они ждали. Я не спешил, размышляя над вопросом. Ответом было «нет», но… откуда взялись снимки? Почему я не знал об их существовании? Кто сфотографировал Элизабет? Я пытался понять хоть что-нибудь по лицам агентов, однако те оставались непроницаемы.

Смешно, тем не менее бо́льшую часть наших знаний об окружающем мире мы черпаем с телевизионных экранов. Сведения о расследованиях, правах подозреваемого, допросах и перекрестных допросах, протоколах и юридической системе в целом льются на нас из сериалов типа «Закон и порядок». Дайте кому-нибудь в руки пистолет, попросите выстрелить, и он повторит то, что неоднократно видел по телевизору. Скажите человеку, что за ним хвост, и он поймет вас, потому что так выражаются герои его любимых фильмов.

Я поднял глаза и задал классический вопрос:

— Вы меня подозреваете?

— В чем?

— В чем-то. Вы подозреваете, что я совершил какое-то преступление?

— Туманный вопрос, док.

Да и твой ответ не точнее. Мне он, во всяком случае, не понравился. Пришлось вспомнить еще кое-что из кино.

— Я хочу позвонить моему адвокату.

Естественно, знакомого адвоката, специализирующегося на уголовном праве, у меня не было. Да и у кого он есть? Поэтому я позвонил Шоне из автомата в коридоре и объяснил ситуацию. Шона зря времени не тратила.

— У меня есть то, что нужно, — сказала она. — Сиди и жди.

Я вернулся в конференц-зал. Карлсон и Стоун были так любезны, что остались ждать со мной. Они коротали время, перешептываясь друг с другом. Прошло около получаса. Тишина нервировала, и я знал, что сыщики на это и рассчитывают, но не мог с собой справиться. В конце концов, я невиновен! Чем может навредить пара-другая слов?

— Мою жену нашли заклейменной, с буквой «К» на щеке.

— Простите? — вскинулся Карлсон и вытянул ко мне длинную шею. — Вы к нам обращаетесь?

— Мою жену заклеймили буквой «К», — повторил я. — После нападения на нас я попал в больницу с сотрясением мозга. Вы не можете думать… — Я замолчал.

— Думать что?

Слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Что я имею какое-либо отношение к смерти жены.

И в этот момент распахнулась дверь. В зал ворвалась женщина, которую я прекрасно знал по многочисленным телевизионным шоу. При виде ее Карлсон подпрыгнул, а Стоун прошипел: «Черт побери!»

— Мой клиент потребовал консультации? — без всякого вступления начала Эстер Кримштейн.

Положись на Шону — и все будет в порядке. Я никогда не встречал своего нового адвоката, зато частенько видел ее в роли «независимого эксперта» на всевозможных ток-шоу, а также ведущей собственную программу «Кримштейн против криминала». На экране Эстер Кримштейн выглядела стремительной и зубастой, как акула, и частенько разносила своих гостей в пух и прах. В жизни она оказалась еще более эксцентричной и напоминала тигрицу, которая в каждом собеседнике видит трепетную лань.

— Совершенно верно, — отозвался Карлсон.

— И что я вижу? Вы как ни в чем не бывало продолжаете его допрашивать!

— Он сам заговорил.

— Ну да, ну да.

Кримштейн рывком открыла кейс, выхватила блокнот и ручку, а затем швырнула их на стол:

— Напишите ваши имена.

— Что, простите?

— Ваши имена, красавчики. Забыли, как они пишутся?

Вопрос был вроде бы риторический, но Эстер явно ждала ответа.

— Нет, — пробормотал Карлсон.

— Помним, — добавил Стоун.

— Прекрасно. Напишите их вот здесь. Печатными буквами, пожалуйста. Когда в своем шоу я буду рассказывать, как вы попирали гражданские права моего клиента, то не хочу ошибиться.

Она наконец посмотрела на меня:

— Идемте.

— Подождите-подождите, — заторопился Карлсон. — Мы бы хотели задать вашему клиенту несколько вопросов.

— Нет.

— Нет? Прямо вот так?

— Прямо вот так. Вы не говорите с ним. Он не говорит с вами. Никогда. Все понятно?

— Все, — проворчал Карлсон.

Эстер повернулась к Стоуну.

— Да, — подтвердил тот.

— Умные мальчики. Вы не арестовали доктора Бека?

— Нет.

Она повернулась ко мне:

— Тогда чего мы ждем? Пойдем отсюда.

Эстер Кримштейн не произнесла ни слова, пока мы не уселись в ее лимузин.

— Куда вас подкинуть? — спросила она.

Я продиктовал шоферу адрес клиники.

— Расскажите мне о допросе, — сказала Кримштейн. — Подробно.

Я постарался как можно более четко передать ей содержание беседы с Карлсоном и Стоуном. Эстер слушала, не глядя в мою сторону. Она вытащила ежедневник толщиной с руку и сделала какие-то пометки.

— А что с этими фотографиями? — спросила она. — Вы действительно их не снимали?

— Нет.

— И сказали об этом нашим Тру-ля-ля и Тра-ля-ля?

Я молча кивнул.

Эстер потрясла головой.

— Нет клиентов хуже, чем врачи, — скорбно произнесла она и поправила волосы. — Ладно, это было глупо, но не смертельно. Говорите, раньше не видели снимков?

— Никогда.

— А когда они спросили вас об этом, вы наконец-то решили замолчать.

— Да.

— Уже лучше. История с автомобильной аварией — правда?

— Простите?

Кримштейн закрыла ежедневник.

— Послушайте… Бек, да? Шона сказала, что все зовут вас Беком. Вы не будете возражать, если я сделаю то же самое?

— Нет.

— Замечательно. Так вот, Бек, вы — доктор, верно?

— Верно.

— Умеете вежливо общаться со своими клиентами?

— Стараюсь.

— А я нет. И не собираюсь. Если вам нужны сюси-пуси — нанимайте добренького адвоката, и дело с концом. Поэтому давайте-ка отбросим все эти «простите-извините» и перейдем к делу. История с аварией — правда?

— Разумеется.

— Сыщики ведь проверят все ваши слова…

— Знаю.

— Рада, что здесь все чисто. Возможно, фотографии были сделаны кем-то из друзей вашей жены. Например, в качестве доказательства. На случай, если бы она захотела получить страховку или подать в суд на виновника происшествия.

Я в это не верил и все же промолчал.

— Далее, uno[6]: где были эти снимки раньше, Бек?

— Не знаю.

— Dos и tres[7]. Как они попали к фэбээровцам? Почему всплыли только сейчас?

Я помотал головой.

— И самое важное: что они пытаются на вас повесить? Ваша жена погибла восемь лет назад, странновато заводить дело об избиении в браке.

Эстер откинулась на спинку сиденья и минуту или две молчала. Потом подняла глаза к потолку и пожала плечами.

— Бессмыслица. В любом случае я позвоню куда надо и узнаю, в чем дело. Вы же пока сидите тихо и не валяйте дурака — никому ничего не рассказывайте. Все ясно?

— Да.

Кримштейн вновь откинулась назад и размышляла еще несколько минут.

— Мне это не нравится, — произнесла она в результате. — Совсем не нравится.

12 мая 1970 года Джереми Ренуэй и три его товарища-радикала организовали взрыв в химлаборатории своего университета. Среди учащихся пошли слухи, что военные пытаются произвести в лаборатории новый, особенно смертоносный вид напалма. Четверо студентов, в припадке гениальности обозвавших собственную группу «Плачем свободы», решили привлечь к этому факту всеобщее внимание.

Ни тогда, ни сейчас Джереми не знал, насколько правдивы слухи об исследованиях. Да это, собственно, и не было важно: все равно взрыв не повредил лаборатории. На входе странный пакет заметили два охранника, один начал разворачивать его, и начинка взорвалась, убив обоих.

У охранников остались дети.

Одного из «плакальщиков свободы» схватили через два дня. Он до сих пор в тюрьме. Второй умер от рака в 1989-м. Третью, Эвелин Косми, арестовали в 1996 году и дали семь лет.

Джереми же испарился в окрестных лесах сразу после взрыва и не выходил из них по сей день. Он редко видел людей, почти не слушал радио и не смотрел телевизор. Правда, один раз поговорил по телефону — слишком уж дело было срочное. Новости он узнавал в основном из газет, которые, кстати, безбожно переврали все, что случилось здесь восемь лет назад.

Рожденный и выросший на холмах Северной Джорджии, отец Джереми научил сына способам выживания, главнейшим из которых был следующий: «природе верь, людям — никогда». В свое время Джереми забыл о нем. Теперь пришлось вспомнить.

Опасаясь, что в родных лесах его могут схватить, Джереми двинулся в сторону Пенсильвании. Он брел все дальше и дальше, ночуя в пустующих детских лагерях, пока не наткнулся на отдаленное и безопасное озеро Шармейн. Заброшенные домики дали путнику надежный приют, кругом водились олени, а люди почти не появлялись — разве что летом, в выходные. В такие дни Джереми просто уходил поглубже в лес.

Или оставался и подглядывал.

Дети, игравшие в полуразрушенном лагере, звали его Лешим.

Сейчас Джереми наблюдал за наводнившими окрестности офицерами в серой форме ФБР. Три буквы на больших желтых эмблемах по-прежнему внушали ледяной ужас.

Район поисков оцеплять не стали. Может быть, потому, что сюда и так почти никто никогда не ходил. Когда тела нашли, Ренуэй нисколько не удивился. Да, они были похоронены глубоко и тщательно. Однако Джереми знал, что тайное рано или поздно становится явным. Эвелин Косми, подруга-террористка, могла бы это подтвердить: она превратилась в образцовую мамашу-наседку, но ее все равно взяли. Смешно.

Джереми не опасался, что его обнаружат; он умел оставаться незаметным в лесу. Ренуэй тихо стоял в кустах и вспоминал, как восемь лет назад, ночью, услышал выстрелы, а потом шорох лопат, взрывающих землю, и тяжелое дыхание копавших. Джереми даже подумывал о том, чтобы сообщить полиции — анонимно, разумеется, — все обстоятельства дела.

Правда, в конце концов решил не рисковать. Никто не создан для того, чтобы жить в клетке, хотя некоторые стойко переносят это испытание. Джереми бы не выдержал. Его двоюродный брат Перри получил восемь лет заключения в федеральной тюрьме. Он сидел взаперти в крошечной клетушке двадцать три часа в день. Однажды утром Перри попытался убить себя, с размаху ударившись головой о цементный пол.

То же самое сделал бы и Джереми.

Поэтому он закрыл рот на замок и не вмешивался. Целых восемь лет.

Только не думать о той ночи Джереми не мог. Он вспоминал обнаженную женщину и притаившихся мужчин, драку возле машины и противный чавкающий звук, с которым дерево крушило живую плоть. Вспоминал молодого мужа женщины, брошенного тут умирать.

И ужасную ложь, с которой он так и не смог сми-риться.

Когда я вернулся в клинику, приемная до отказа была набита негодующими пациентами. По телевизору крутили диснеевскую «Русалочку». Когда мультик заканчивался, кассета автоматически перематывалась назад и начиналась сначала. Копия был старая, заезженная, краски выцвели, звук хрипел. Моя голова после разговора с фэбээровцами вела себя примерно так же. Слова Карлсона прокручивались в ней снова и снова. Заморочил он меня, надо сказать, профессионально. Я все пытался понять, что агент хотел узнать, и каждое предположение оказывалось мрачнее предыдущего, не вызывая ничего, кроме головной боли.

— Салют, док!

Ко мне подскочил Тайриз Бартон, одетый в мешковатые штаны и невероятных размеров спортивную куртку, ужасающее творение какого-то новомодного дизайнера.

— Привет, Тайриз.

Мы обменялись рукопожатием, похожим на танцевальное па, в котором он вел, а я подчинялся. Ти Джей, шестилетний сын Тайриза и его подружки Латиши, страдал гемофилией. Кроме того, мальчик был слеп. Впервые мы встретились, когда ребенка доставили сюда на «скорой», а отца чуть не арестовали, Тайриз до сих пор уверен, что в тот день я спас жизнь его сыну. Некоторое преувеличение, на мой взгляд.

Хотя кто знает…

С тех пор парню казалось, будто это сделало нас друзьями, как льва и мышь из притчи. Причем Тайриз был львом, а я — мышью, вытащившей занозу из его лапы. Заблуждение с его стороны.

Парочка никогда не была жената, тем не менее Тайриз был одним из немногих иногда появлявшихся здесь отцов. Бросив наконец мою руку, он сунул мне две стодолларовые купюры с изображением Бена Франклина.

— Хорошо следите за моим сыночком, а? — подмигнул он.

— Конечно.

— Вы — самый лучший доктор!

Любящий папаша протянул визитку, на которой не было ни имени, ни адреса, ни места работы. Только номер сотового телефона.

— Если что-то понадобится, звоните.

— Обязательно.

— Что угодно, док, — снова подмигнул Тайриз.

— Спасибо.

Я спрятал деньги. Этому ритуалу было уже шесть лет. За это время я видел здесь немало наркоторговцев, но ни один не прожил так долго, как Тайриз.

Конечно, я не оставляю себе деньги, а отдаю их Линде для ее фонда. Согласен, подарок сомнительный. Только пусть уж лучше деньги уйдут на благотворительность, чем на наркотики. Понятия не имею, насколько богат Тайриз. Однако видел, что он постоянно меняет машины, предпочитая покупать «БМВ» с тонированными стеклами, а гардероб его сына составляют вещи, каждая из которых стоит больше, чем все содержимое моего шкафа. Увы, мать мальчика попадает под программу «Медикэйд», и он наблюдается у нас бесплатно.

Идиотство, согласен.

Мобильник Тайриза заиграл бодрый хип-хоп.

— Простите, док. Дела-делишки.

— Понимаю, — вновь согласился я.

Иногда все это страшно бесит, да только вот дети… Они болеют. Не стану восклицать, что любой малыш чудесен. Порой приходится лечить ребятишек, при одном взгляде на которых делается понятно: ничего хорошего из них не выйдет. И все-таки даже они слабы и беззащитны…

Поверьте, я видел такое, что перевернуло бы ваше представление о человеческом роде. И поэтому стараюсь сосредоточиться на детях.

Вообще-то, я должен был работать до двух, но из-за проклятого допроса пришлось задержаться. Фотографии не давали покоя, избитое лицо Элизабет маячило перед внутренним взором.

Кто же ее сфотографировал?

Ответ пришел сам собой, как только я немного успокоился; он был настолько очевиден, что я удивился, как же не сообразил раньше. Сняв трубку, я позвонил по номеру, который не набирал долгие годы, хотя еще помнил наизусть.

— «Шейес фото», — отозвался в трубке женский голос.

— Привет, Ребекка.

— Бек, сукин ты сын! Откуда ты? Как дела?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже неплохо. Работы невпроворот.

— Нельзя так, себя надо жалеть.

— А я жалею. В прошлом году, например, вышла замуж.

— Слышал. Не поздравил, извини.

— Поросенок.

— Не спорю. Ну хоть сейчас прими мои поздравления.

— Говори честно, что стряслось?

— Хочу задать тебе один вопрос.

— Какой?

— По поводу автокатастрофы.

Молчание.

— Ты помнишь ту аварию? Незадолго до смерти Элизабет?

Ребекка Шейес, лучшая подруга моей жены, не отвечала. Я кашлянул:

— Кто был за рулем?

— Что? — сказала она кому-то рядом с собой. — Погоди минутку. — Потом снова мне: — Слушай, Бек, я сейчас занята, давай созвонимся попозже?

— Ребекка…

Она бросила трубку.

Горе и впрямь облагораживает человека.

Серьезно, сейчас я гораздо лучше, чем был когда-то. Не зря говорят — нет худа без добра, и в моем случае добро очевидно. Не то чтобы оно стоило того, чем пришлось за него заплатить, но я, несомненно, стал гораздо терпимее к пациентам, к их жалобам и проблемам. А кроме того, научился отличать второстепенные в этой жизни вещи от действительно важных.

Забавно вспоминать, как здорово меня волновало, какой марки машину я вожу, в каком состою клубе, диплом какого университета будет висеть на стене моего офиса и тому подобная чепуха. Я и хирургом-то решил стать, потому что считал эту профессию престижной и хотел поразить так называемых друзей. Показать, что выбился в люди.

Правда, забавно.

Кое-кто мог бы возразить, что я просто-напросто повзрослел, достиг определенной зрелости. Что ж, в чем-то они правы. Однако главным рычагом изменений стало осознание того, что я теперь одинок и сам за себя отвечаю. Понимаете, мы с Элизабет были не просто парой, а каким-то единым существом. И та часть этого существа, которая звалась Элизабет, была такой хорошей, что я мог позволить себе немножечко побыть плохим. Как будто ее правильности с лихвой хватало на нас обоих.

Смерть близких — лучший наставник, что ни говори.

Не стану врать, будто горе научило меня таким вещам, которыми стоило бы поделиться со всеми. Это не так. Я могу до посинения повторять, что главная ценность в нашем мире — люди, что жизнь сама по себе богатство, что нужно научиться дорожить каждой мелочью и тому подобные избитые фразы — они не вызовут у вас ничего, кроме скуки и раздражения. Вы поймете, но не прочувствуете. Трагедия же вбивает эти понятия прямо в сердце. Горе не делает вас счастливее, горе делает вас лучше.

Мне до смешного часто хочется, чтобы Элизабет увидела меня такого, каким я стал. К сожалению, я не верю, что умершие действительно смотрят на нас с небес. Это лишь сказка, которой мы успокаиваем друг друга. Мертвые уходят навсегда. И все-таки меня преследует одна мысль — теперь я был бы достоин своей жены.

Более религиозный человек решил бы, что поэтому она и вернулась.

Ребекка Шейес была одним из лучших независимых фотографов Америки и печаталась в самых модных журналах. Особенно ей удавались фотографии мужчин. Ее часто нанимали профессиональные атлеты, желавшие, чтобы их мускулистые тела появились на обложках еженедельников в лучшем виде. Ребекка шутила, что добилась таких успехов путем «непрерывного и тщательного изучения предмета».

Фотостудию я нашел на Западной Тридцать второй улице, недалеко от вокзала Пенн-стейшн. Размещалась студия на втором этаже огромного, отвратительного вида склада. Внизу здание смердело лошадьми из Центрального парка, которые вместе с прогулочными колясками оккупировали весь первый этаж. Я вышел из грузового лифта, двинулся вдоль по коридору и почти сразу же увидел Ребекку.

Она торопливо шла мне навстречу; тощий, одетый в черное ассистент тащил за ней в ручках-палочках два алюминиевых чемодана. На голове у моей старой знакомой развевались буйные локоны; ее огненная шевелюра никогда не поддавалась ни стрижкам, ни укладкам. Огромные зеленые глаза горели, и вообще: если Ребекка и изменилась за прошедшие восемь лет, то я этого не заметил.

Увидев меня, она почти не замедлила шага.

— Не сейчас, Бек.

— Сейчас.

— У меня съемка. Давай попозже?

— Не давай.

Ребекка затормозила, шепнула что-то своему похоронного вида помощнику и повернулась ко мне:

— Хорошо, пойдем.

Мы прошли в студию с высокими потолками и белыми цементными стенами, битком набитую светлыми зонтиками и черными ширмами. По полу, куда ни глянь, змеились провода. Ребекка тут же завертела в руках коробку с пленками, притворяясь занятой.

— Расскажи мне об автокатастрофе.

— В честь чего, Бек? — Она открыла коробку, поставила ее на стол, закрыла, открыла опять. — Мы почти не общались… сколько, восемь лет? И вдруг ты являешься и говоришь: вынь да положь то, что уже давно быльем поросло!

Я скрестил руки на груди и ждал.

— В чем дело? Столько времени прошло — и вдруг?..

— Расскажи.

Ребекка старательно отводила глаза. Волосы ее совсем растрепались, закрыв пол-лица.

— Мне не хватает Элизабет, — неожиданно грустно сказала она. — И тебя тоже.

Я не ответил.

— Я звонила.

— Знаю.

— Хотела утешить тебя. Чем-то помочь.

— Прости.

Мне в самом деле стало стыдно. Ребекка так дружила с Элизабет! Пока мы не поженились, они вместе снимали квартиру. Я мог бы перезвонить ей тогда, поговорить или даже пригласить в гости, но…

Горе эгоистично.

— Элизабет говорила, что вы угодили в небольшую аварию, — начал я. — Она сидела за рулем и нечаянно отвлеклась. Это правда?

— Какая теперь разница?

— Есть разница.

— Какая?

— Чего ты боишься, Ребекка?

Теперь молчала она.

— Так была авария или нет?

Ее плечи внезапно ослабли, с них будто сняли какой-то невидимый и все же очень тяжелый груз. Глубоко вздохнув, Ребекка опустила голову:

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Тебя что, там не было?

— Вот именно. Ты тогда уехал, Бек, а она пришла ко мне однажды вечером, вся в синяках. Я спросила, что случилось, Элизабет рассказала про аварию и умоляла соврать, будто мы были вместе, если кто начнет интересоваться.

— А кто-нибудь интересовался?

Ребекка наконец-то подняла глаза:

— Я думаю, она имела в виду тебя.

Я попытался переварить услышанное.

— Так что же случилось на самом деле?

— Я не спрашивала. Да она бы и не рассказала.

— Вы не пошли к врачу?

— Элизабет не захотела. — Ребекка испытующе посмотрела на меня. — И все-таки я не понимаю. Почему ты заинтересовался этим именно сейчас?

«Не говори никому».

— Просто пытаюсь разобраться.

Она кивнула, хотя видно было, что не поверила. Да уж, лжецы из нас никудышные…

— Ты ее фотографировала?

— Фотографировала?

— Ее увечья. После аварии.

— О господи, нет. Зачем?

Хороший вопрос. Я сидел и обдумывал его. Не торопясь.

— Бек?

— Да?

— Ты выглядишь ужасно.

— А ты нет.

— Я влюблена.

— Тебе идет.

— Спасибо.

— Он хороший человек?

— Самый лучший.

— Тогда он тебя заслужил.

— А как же!

Ребекка наклонилась и ласково поцеловала меня в щеку. На душе сразу потеплело.

— Все-таки что-то случилось, правда?

Наконец-то я мог ответить честно.

— Не знаю.

Шона сидела в шикарном офисе Эстер Кримштейн. Закончив говорить по телефону, Эстер положила трубку и сказала:

— Немногое удалось узнать.

— Его не арестовали? — спросила Шона.

— Нет. Пока нет.

— Чего они хотят?

— Насколько я могу предположить, Бека подозревают в убийстве жены.

— Бред какой-то! Он попал тогда в больницу и рыдал там не переставая. Элизабет убил этот придурок Киллрой!

— Не доказано, — ответила Эстер.

— Что не доказано?

— Келлертон подозревался как минимум в восемнадцати убийствах. Сознался он в четырнадцати, доказать удалось двенадцать. Вполне достаточно. Я имею в виду, для пожизненного срока.

— Все уверены, что именно он убил Элизабет!

— Поправка: все были уверены.

— Все равно не понимаю. Как им только могло прийти в голову, что Бек…

— Не знаю. — Эстер закинула ноги на стол и потянулась. — Пока не знаю. Придется держать руку на пульсе.

— Это как?

— Во-первых, предположить, что твой друг под колпаком у ФБР. Они записывают его телефонные разговоры и так далее.

— Ну и что?

— Ничего себе «ну и что»!

— Он невиновен, Эстер. Пусть следят.

Эстер возвела глаза к потолку и покачала головой:

— Святая наивность!

— Почему, черт возьми?

— Да потому что они, если захотят, способны состряпать обвинение даже на основании того, что он ест яйца на завтрак! Передай ему, чтоб был осторожней. И это не все. Фэбээровцы готовы землю рыть, чтобы посадить твоего Бека.

— Зачем?

— Не знаю, но у них явно зуб на него. И зубу этому восемь лет. Поэтому, выходит, они уперлись, а упертые ищейки — это самые мерзкие, беспринципные и попирающие все законы ищейки.

Шона выпрямилась в кресле, вспомнив о странных сообщениях от «Элизабет».

— Что? — спросила Эстер.

— Ничего.

— Не морочь мне голову, Шона.

— Я не твой клиент.

— Ты имеешь в виду, Бек что-то недоговаривает?

Шона застыла, пораженная новой идеей. Она покрутила ее в голове и так и эдак, пытаясь сообразить, есть ли в ней смысл.

Смысл вроде бы был, хотя Шоне страшно хотелось, чтобы она оказалась не права.

— Мне надо идти, — вскочив, пробормотала она.

— Что за пожар?

— Бегу к твоему клиенту.

Специальные агенты Ник Карлсон и Том Стоун устроились на той самой кушетке, которая так много значила для Дэвида Бека. Ким Паркер, мать Элизабет, сидела напротив, неестественно выпрямившись и сложив руки на коленях. Лицо — застывшая восковая маска. Хойт Паркер расхаживал по комнате.

— Что случилось и почему нельзя было просто позвонить? — спросил он.

— Нам необходимо задать вам несколько вопросов, — ответил Карлсон.

— О чем?

— О вашей дочери.

Родители Элизабет заледенели.

— Если точнее, о ее отношениях с мужем, доктором Дэвидом Беком.

Супруги обменялись взглядами.

— А в чем дело? — снова спросил Хойт.

— Это касается текущего расследования.

— Какого еще расследования? Нашей дочери нет в живых уже восемь лет. Ее убийца давно сидит в тюрьме.

— Пожалуйста, детектив Паркер, давайте сотрудничать. Мы ведь все в одной лодке.

В комнате наступила мертвая тишина. Тонкие губы Ким задрожали. Хойт посмотрел на жену и кивнул.

Карлсон сфокусировал взгляд на Ким:

— Миссис Паркер, как бы вы описали отношения между вашей дочерью и ее мужем?

— Дети были очень близки, очень любили друг друга.

— И никаких проблем?

— Никаких.

— Вы можете назвать вашего зятя агрессивным человеком?

Ким пораженно взглянула на Карлсона:

— Нет.

Сыщики посмотрели на Хойта. Тот кивком выразил согласие со словами жены.

— Не было случая, чтобы он ударил вашу дочь?

— Что?!

Карлсон попробовал мило улыбнуться.

— Вы не могли бы просто отвечать на вопросы?

— Никто, — сказал Хойт, — никогда не бил мою дочь.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Карлсон снова поглядел на Ким:

— Миссис Паркер?

— Они обожали друг друга.

— Я понимаю, мадам, да только многие любители помахать кулаками клянутся, что обожают своих жен.

— Дэвид никогда не трогал Элизабет.

Хойт перестал расхаживать по комнате, остановился перед детективами и спросил:

— Чего вы, собственно, добиваетесь?

Карлсон взглянул на Стоуна:

— С вашего позволения, я продемонстрирую вам несколько снимков. Они не слишком новые, но крайне важные.

Стоун передал Карлсону конверт. Карлсон открыл его и одну за другой разложил на кофейном столике фотографии избитой Элизабет, внимательно наблюдая за реакцией. Ким, как и следовало ожидать, залилась слезами, Хойт побледнел.

— Что это за снимки? — вполголоса поинтересовался он.

— Вы видели их ранее?

— Нет.

Хойт посмотрел на жену. Та неожиданно кивнула:

— Я видела синяки.

— Когда?

— Точно не помню, незадолго до смерти Элизабет. Впрочем, тогда они уже были менее, — она замялась, подбирая слово, — менее выражены.

— Ваша дочь рассказала, где поранилась?

— Да, сказала, что попала в автомобильную аварию.

— Миссис Паркер, мы связались со страховой компанией. Элизабет никогда не обращалась туда по поводу дорожной аварии. Мы также проверили полицейские архивы. Никто в тот день не заявлял о происшествии, наши люди не нашли никаких протоколов.

— К чему вы ведете? — осведомился Хойт.

— Да к тому, что ваша дочь не попадала в автокатастрофу. От кого она, спрашивается, заработала синяки?

— Вы считаете, от своего мужа?

— Мы работаем над этой версией.

— У вас есть для нее основания?

Сыщики заколебались. Хойт догадался, что они не ответят в присутствии Ким по двум причинам: она — лицо гражданское и вдобавок женщина.

— Дорогая, ты не возражаешь, если я поговорю с агентами сам?

— Нисколько. Я буду в спальне.

На дрожащих ногах Ким двинулась к лестнице. Когда она исчезла из виду, Хойт сказал:

— Итак, я вас слушаю.

— Мы считаем, что доктор Бек не просто избивал вашу дочь, — сказал Карлсон, — мы считаем, что он ее убил.

Хойт переводил взгляд с Карлсона на Стоуна и обратно, словно пытаясь понять, не шутят ли они. Потом уселся в кресло и попросил:

— С этого места поподробнее.

Что же скрыла от меня Элизабет?

Шагая вниз по Десятой авеню по направлению к парковке, я пробовал заставить себя думать об этих фотографиях как о свидетельствах автомобильной аварии. Не вышло. Вспомнилось, насколько беззаботно жена отзывалась о том происшествии. Ну стукнулись, ну разъехались. С кем не бывает? Когда я пытался вытянуть из нее хоть какие-нибудь подробности, Элизабет просто переводила разговор на другое.

А теперь все оказалось выдумкой.

Я мог бы заявить, что Элизабет никогда меня не обманывала, но в свете последних открытий это прозвучало бы глупо. Скажем так: это была первая ложь, о которой я узнал. Видимо, мы оба имели свои секреты.

Недалеко от парковки мне встретилось нечто странное. Или, вернее сказать, некто странный. Там на углу переминался с ноги на ногу человек в дубленке.

Он смотрел прямо на меня.

Человек казался ужасно знакомым. Нет, не моим личным знакомым, а кем-то, кто уже попадался на глаза, причем не далее как сегодня утром. Где я мог его видеть? Дежавю?

Перебрав в памяти утренние события, вспомнил, что тип в дубленке встретился мне часов около восьми на заправке, куда я заскочил выпить чашечку кофе.

Или это был не он?

Нет, конечно не он! Я отвел глаза и поспешил на стоянку. Служитель по имени Карло — во всяком случае, так гласил его значок — смотрел телевизор, поглощая сэндвич, и прошло не менее полуминуты, прежде чем он соизволил обратить на меня внимание. Нехотя отряхнув крошки с рукава, Карло пробил парковочный талон, взял деньги и выдал мне ключ от машины.

Когда я вышел из будки служителя, незнакомец все еще торчал на своем месте.

Идя к машине, я изо всех сил старался не коситься на него, но, выехав на Десятую авеню, подозрительно уставился в зеркало заднего вида.

Тип в дубленке даже не глядел в мою сторону. Я следил за ним, пока не свернул за угол. Он ни разу не обернулся. Паранойя. Я становлюсь параноиком.

Почему же Элизабет лгала мне?

Ничего не идет на ум.

До прихода нового сообщения оставалось еще три часа. Целых три часа. Нужно было как-то отвлечься. Мысль о том, что сейчас происходит на другом конце Всемирной паутины, там, где сидит мой анонимный отправитель, сводила с ума.

Вообще-то, я знал, что следует делать. Просто оттягивал неизбежное.

Вернувшись домой, я обнаружил деда в инвалидном кресле совершенно одного. Телевизор был выключен, сиделка о чем-то по-русски трещала по телефону. Она явно не собиралась перерабатывать. Придется позвонить в агентство и попросить о замене.

Рот деда был в яичных крошках, я достал платок и аккуратно вытер ему губы. Наши глаза встретились, но его взгляд блуждал где-то очень далеко, за моей спиной. И вновь мне вспомнилось лето на озере. Дедушка часто развлекал нас, изображая похудевшего человека, номер назывался «До и после». Он вставал в профиль, надувал живот до невероятных размеров и выкрикивал: «До!» Потом втягивал живот, так что тот прилипал к ребрам и вопил: «После!» Это было очень смешно, отец хохотал до слез. У него был самый заразительный смех из всех когда-либо слышанных мною, как будто смеялось все тело. Раньше я тоже так хохотал. А после папиной смерти разучился. Мой смех умер вместе с ним, словно неприлично было смеяться отцовским смехом, когда его самого уже нет в живых.

Видимо услышав мои шаги, сиделка бросила телефонную трубку и влетела в гостиную с угодливой улыбкой, которую я, однако, предпочел не заметить.

Дверь в подвал. Я все еще оттягивал неизбежное.

Пора.

— Останьтесь с ним, — приказал я сиделке.

Она кивнула и уселась рядом с дедом.

Во времена, когда возводился дом, никому и в голову не приходило обустраивать подвалы, и он являл собой жалкое зрелище. Ковер, некогда коричневый, отсырел и полинял. Фальшивые белые кирпичи, сделанные из какого-то синтетического сплава, были грубо прилеплены к битумным стенам. Некоторые отвалились совсем, другие свисали тут и там, напоминая полуразрушенные колонны Акрополя.

Посреди помещения возвышались останки стола для пинг-понга: зеленое сукно выцвело до салатового цвета, порванная сетка напоминала обломки баррикад после штурма, струйки воды стекали по разломанным ножкам.

На столе высилась груда покрытых плесенью картонных коробок, другие громоздились в углу. Там же, в ящиках от гардероба, хранилась старая одежда всех членов семьи. Всех, кроме Элизабет. Шона и Линда освободили меня от этой проблемы, за что я был им очень благодарен. Но в коробках остались принадлежащие жене мелочи. Я не смог ни выбросить их, ни раздать другим людям. Почему? Некоторые вещи — как мечты, мы прячем их подальше и все-таки никогда не расстаемся с ними до конца.

Я не знал точно, где хранится то, что ищу. Роясь в фотографиях, я снова отводил взгляд. С годами это вошло в привычку, хотя чем больше проходило лет, тем меньше ранили старые снимки. Глядя на позеленевшие кусочки бумаги, где мы с Элизабет стояли вдвоем, я не мог отделаться от мысли, будто вижу каких-то незнакомцев.

На редкость неприятное чувство.

Пальцы наткнулись на что-то мягкое, фланелевое и выдернули из коробки номер университетской теннисной команды. Когда-то он красовался на форме Элизабет. С грустной улыбкой я припомнил загорелые ноги и длинную косу, скакавшую на спине в такт прыжкам ее обладательницы. На корте Элизабет была сама сосредоточенность. Именно так она добивалась успеха. У нее был хороший удар и неплохие подачи, но побеждала она благодаря своей невероятной концентрации.

Я вернул номер на место и продолжил поиски. То, что я искал, оказалось на самом дне коробки.

Ежедневник.

Полицейские забирали его после похищения. Во всяком случае, так мне сказала Ребекка, которая помогала им в осмотре дома. Сыщики пытались найти хоть какую-то подсказку — собственно, как и я сейчас, — но, обнаружив тело, заклейменное буквой «К», успокоились и вернули ежедневник на место.

Я подумал, как все же четко указывают на Киллроя улики, и внезапно в мозгу сверкнула новая идея. Я взлетел наверх, в свою комнату, бросился к компьютеру и вышел в Сеть. Нашел сайт Нью-Йоркского департамента исправительных учреждений. Тонны информации, и среди них необходимые мне адрес и телефон.

Телефон тюрьмы Бриггс, где сидит Киллрой.

Дозвонившись, я отстучал добавочный номер, переждал еще три гудка и услышал наконец голос:

— Комендант Браун слушает.

Я сказал, что хочу получить свидание с Киллроем.

— А кто вы? — спросил комендант.

— Доктор Дэвид Бек. Моя жена, Элизабет Бек, была одной из жертв вашего заключенного.

— Понятно. — Браун заколебался. — Могу узнать цель визита?

— Нет.

Тишина на линии.

— Я имею право на свидание при условии, что Келлертон согласен.

— Разумеется. Только, видите ли, ваша просьба очень необычна.

— И тем не менее.

— Обычно это делают адвокаты…

— Мне не нужен адвокат, — прервал я коменданта. На сайте по правам жертв я вычитал, что могу сделать запрос лично. Если преступник согласен на встречу, мне не имеют права отказать. — Я желаю поговорить с Келлертоном. У вас ведь разрешены посещения?

— Да.

— Тогда, если Киллрой не откажет, я приеду завтра. Не возражаете?

— Нет, сэр. Если он согласится, с нашей стороны препятствий не будет.

Я поблагодарил собеседника и повесил трубку. Черт возьми, я действовал! Это оказалось ужасно приятно.

Ежедневник ожидал на столе. И снова я оттягивал неизбежный момент. Как ни больно было просматривать фотографии или видеозаписи, летящий почерк Элизабет был гораздо хуже. Он казался чем-то еще более личным. Знакомо перечеркнутое «т», лишние петельки между буквами, слишком сильный наклон вправо…

Я разбирал записи около часа. Элизабет вела их скрупулезно, почти без сокращений. Меня поразило, как хорошо я знал свою жену. Никаких секретов, никаких неожиданностей. Единственная непонятная мне запись — за три недели до смерти. Заглавные буквы «ПФ».

И телефонный номер без кода.

По сравнению с остальными, четкими и подробными записями эта казалась какой-то шифровкой. Я не имел ни малейшего понятия, каким должен быть код, ведь номер записали восемь лет назад. С тех пор телефонные коды менялись не единожды.

Набрал 201. Ничего не вышло. А если 973? Ответила пожилая леди. Я наврал, что она выиграла подписку на «Нью-Йорк пост» и попросил назвать имя. Инициалы не совпадали. Что еще? 212 — код центра города. И вот тут мне повезло.

— Юридическая контора Питера Флэннери.

— Могу я поговорить с мистером Флэннери?

— Сожалею, он сейчас в суде, — привычной скороговоркой отбарабанила секретарша. На заднем плане слышались голоса.

— В таком случае запишите меня на консультацию.

— Вы по объявлению?

— Какому объявлению?

— У вас претензия к медицинскому учреждению?

— Да, — начал выкручиваться я. — Правда, я не видел объявления, обратиться к мистеру Флэннери мне посоветовал знакомый. Хочу подать в суд на больницу. Я поступил к ним всего-навсего со сломанной рукой. После лечения рука не двигается, меня мучают непрекращающиеся боли. В результате я потерял работу.

Девушка записала меня на завтра.

Я положил трубку и нахмурился. Что общего могла иметь Элизабет с юристом, специализирующимся по медицинским случаям?

Телефонный звонок заставил меня подпрыгнуть. Я тут же схватил трубку.

— Алло?

— Где ты? — спросила Шона.

— Дома.

— Немедленно приезжай.

Агент Карлсон посмотрел Хойту Паркеру прямо в глаза:

— Вы в курсе, что недавно на озере Шармейн обнаружили два трупа?

Хойт кивнул.

Заверещал мобильный. Стоун извинился и вышел из комнаты.

— Официальная версия гибели вашей дочери, — продолжал Карлсон, — такова: со своим мужем Дэвидом Беком она посетила упомянутое озеро для совершения ежегодного ритуала. Супруги пошли купаться. Киллрой спрятался на берегу. Он оглушил доктора Бека, сбросил его в воду и похитил вашу дочь. Конец.

— И вы в нее не верите?

— Нет, Хойт. Могу я называть вас просто Хойт?

— Да.

— Нет, Хойт, мы в нее не верим.

— У вас есть другая версия?

— Да. Я считаю, что Дэвид Бек убил вашу дочь и свалил убийство на серийного маньяка.

Хойт, двадцать восемь лет отслуживший в нью-йоркской полиции, сумел «удержать лицо», но дальнейшие слова произнес сквозь зубы.

— Почему вы так думаете?

— Давайте с самого начала. Бек повез вашу дочь на упомянутое озеро, так?

— Так.

— Вы когда-нибудь там бывали?

— Неоднократно.

— Неужели?

— Да. Дело в том, что мы с Ким и родители Дэвида дружили семьями, и они частенько приглашали нас на озеро.

— Тогда вы знаете, какое это уединенное место.

— Припоминаю.

— Заброшенное шоссе, дорожный знак, который можно разглядеть, только если искать его специально. Вряд ли кто-то чужой забредет туда по ошибке.

— К чему вы клоните?

— Не странно ли, что Киллрой свернул к озеру?

Хойт воздел руки к потолку:

— А вам не кажется, что серийные убийцы вообще ведут себя несколько необычно?

— Совершенно верно. Однако вы не сможете отрицать, что до этого случая в поступках Киллроя прослеживалась определенная логика. Он похищал людей с оживленной улицы. Из машины. Один раз даже вломился в дом. А теперь подумайте сами: вот Келлертон увидел заброшенную дорогу. Откуда ему было знать, что за поворотом его поджидает готовая жертва? Я не говорю, будто это невозможно; я говорю — это странно.

— Продолжайте.

— Так вы не отрицаете, что в официальной версии полным-полно нестыковок?

— Нестыковки встречаются в любом расследовании.

— Разумеется. И все же давайте рассмотрим альтернативный вариант. Просто предположим, что доктор Бек хотел убить свою жену.

— Зачем?

— Причина проста: страховой полис на двести тысяч долларов.

— Дэвид не нуждался в деньгах.

— В деньгах нуждаются все, Хойт, и вы это знаете.

— Не нравится мне ваша теория.

— Помилуйте, мы пока ни на чем не настаиваем. Просто пытаемся разобраться. Дослушайте до конца, идет?

Хойт пожал плечами.

— Имеются доказательства, что доктор Бек бил свою жену.

— Какие доказательства? Несколько фотографий? Ким уже говорила вам, это была дорожная авария.

— Бросьте, Хойт. Посмотрите на выражение лица дочери. После автомобильной аварии выглядят не так.

«Не так», — мысленно согласился Хойт. Вслух он произнес:

— Откуда у вас эти снимки?

— Закончим с моей версией, и я отвечу, ладно? Итак, предположим, что ваш зять избивал свою жену и что ему необходимы были деньги.

— Только предположим.

— Следите за моей мыслью. Помните об официальной версии и всех перечисленных нестыковках? Сравните ее с таким сценарием: Бек привозит вашу дочь на уединенное озеро. Перед этим он нанимает двух головорезов, которые должны будут ее похитить. Доктор знает о Киллрое, информация есть в газетах, кроме того, по данному делу работает ваш брат. Кстати, Кен рассказывал об этом Беку?

— Продолжайте, — ушел от ответа Хойт.

— Головорезы увозят Элизабет и убивают ее. Конечно, первое подозрение, как всегда в таких случаях, падает на мужа. Но убийцы метят щеку своей жертвы буквой «К», указывая тем самым на Киллроя.

— Хочу напомнить, что Бека жестоко избили. И раны, поверьте, были настоящими.

— Конечно, а то как бы он вышел сухим из воды? «Всем привет, кто-то украл мою жену, а я жив и здоров»? Ему бы никто не поверил. А вот удар по голове — то, что нужно в таком случае.

— Дэвиду здорово досталось.

— Не забывайте, ваш зять имел дело с настоящими бандитами, они могли просто-напросто не рассчитать силу удара. Кстати, о его увечьях. Он утверждает, что чудесным образом выбрался из воды и набрал девять-один-один. Я дал нескольким врачам просмотреть медицинскую карту Бека, и все в один голос заявили: в его состоянии это было невозможно. Случай выходит за пределы медицинской логики.

Паркер не мог не согласиться. Он сам всегда удивлялся, как Дэвид смог выползти из озера и даже вызвать помощь.

— Что дальше? — спросил он.

— Имеются серьезные доказательства, что вашу дочь убил не Киллрой, а два преступника, найденных на озере.

— Какие именно?

— Рядом с телами обнаружена бейсбольная бита со следами крови. Полный анализ ДНК займет некоторое время, но предварительный результат позволяет говорить о том, что это кровь доктора Бека.

Агент Стоун вернулся в комнату и плюхнулся на стул. Хойт в очередной раз проворчал:

— Продолжайте.

— Остальное очевидно. Бандиты выполнили свою работу: убили вашу дочь и свалили убийство на Киллроя. Потом захотели получить остаток обещанной платы, а может быть, решили слупить с Бека побольше. В любом случае ваш зять решил избавиться от своих «друзей» и назначил им встречу в глухом лесу неподалеку от озера. Убийцы, видимо, считали, что имеют дело с хлипким интеллигентом, а, возможно, доктор застал их врасплох. Как бы то ни было, он застрелил сообщников и закопал тела вместе с бейсбольной битой и другими указывающими на него уликами. Идеальное убийство! Ничто не связывает доктора Бека с преступлением. Взгляните правде в глаза: мы бы никогда не обнаружили трупы, если бы не редкостное везение.

Хойт помотал головой:

— Всего лишь теория.

— Больше чем теория.

— Почему?

Карлсон посмотрел на Стоуна. Тот кивнул на свой мобильник:

— Только что я получил странное сообщение из тюрьмы Бриггс. Ваш зять звонил туда сегодня и требовал свидания с Киллроем.

Хойт не смог скрыть изумления.

— Черт побери, зачем?

— Догадайтесь сами, — ответил Стоун. — Картина такова: Бек узнает, что мы висим у него на хвосте, и тут же чувствует неодолимое желание увидеться с человеком, который якобы убил его жену.

— Странное совпадение, не так ли? — добавил Карлсон.

— Думаете, он хочет замести следы?

— Вы можете объяснить это по-другому?

Хойт откинулся назад и попытался привести мысли в порядок.

— Вы кое-что недоговариваете.

— Что же?

Отец Элизабет кивнул в сторону разложенных на столе фотографий:

— Откуда они у вас?

— Можно сказать, от самой Элизабет.

Лицо Хойта посерело.

— Точнее, от ее псевдонима, некой Сары Гудхарт. Второе имя вашей дочери плюс название улицы.

— Ничего не понимаю!

— На месте преступления, — объяснил Карлсон, — мы обнаружили небольшой ключ. Он лежал в ботинке одного из найденных преступников, Мелвина Бартолы.

Карлсон передал Паркеру ключ. Тот уставился на него так, будто микроскопическая вещица хранила страшную тайну.

— Видите буквы ОЦБ?

Хойт кивнул.

— Объединенный Центральный банк. Нам удалось вычислить, что этот ключик подходит к сто семьдесят четвертой ячейке отделения номер тысяча семьсот семьдесят два на Бродвее, зарегистрированной на имя Сары Гудхарт. Мы получили ордер на обыск и…

— Фотографии были там?

Карлсон и Стоун переглянулись. Они не собирались говорить Паркеру правду. Во всяком случае, до того, как будут сделаны тесты, и все же сейчас дружно кивнули.

— Подумайте об этом, Хойт. Наверное, не зря ваша дочь держала фотографии в банковской ячейке. Более того, мы допросили доктора Бека, и он подтвердил, что никогда не видел снимков. Почему Элизабет скрывала их от своего собственного мужа? По-моему, причина очевидна.

— Вы говорили с Беком?

— Да.

— И что он сказал?

— Немного. Почти сразу же потребовал адвоката.

Карлсон подождал, а потом наклонился к Хойту:

— И не просто адвоката. Саму Эстер Кримштейн! Как вам кажется, сделает невиновный человек что-то подобное?

Хойт вцепился в стул, чтобы не сорваться.

— Вы не сможете ничего доказать!

— Пока нет. Только мы уверены в своей версии, а значит, половина битвы уже выиграна.

— Что вы собираетесь делать?

— Лишь одно, — улыбнулся Карлсон. — Давить на него, пока он не сломается.

Ларри Гэндл перебрал в уме события дня. «Невесело», — пробормотал он себе под нос.

Во-первых, Бека допросило ФБР.

Во-вторых, доктор звонил фотографу по имени Ребекка Шейес и расспрашивал ее о давней автомобильной катастрофе. А потом даже навестил в студии.

В-третьих, связался с тюрьмой и потребовал свидания с Элроем Келлертоном.

В-четвертых, записался на консультацию к адвокату Питеру Флэннери.

Все это было совершенно непонятно и не сулило ничего хорошего.

Сидевший рядом Эрик Ву повесил трубку и сказал:

— Вам это не понравится.

— Что именно?

— Наш источник в ФБР сообщил, что Бек подозревается в убийстве жены.

Гэндл чуть не упал.

— Объясни толком.

— Пока это все, что знает наш источник. Ищейки каким-то образом связали находку на озере с Беком.

Полная несуразица.

— Дай-ка мне те сообщения, — сказал Гэндл.

Ву протянул ему листки. Когда Ларри размышлял над тем, кто послал эти шифровки, холодок в душе разрастался и креп. Факты складывались вместе, словно кусочки мозаики. Гэндл всегда удивлялся, как Бек смог выжить в ту ночь. Теперь у него зародилось новое подозрение.

Не выжил ли там и кое-кто еще?

— Сколько времени? — спросил Гэндл.

— Половина седьмого.

— Бек еще не подключался к этому… как его там… адресу?

— Бэт Стрит. Нет, не подключался.

— А о Ребекке Шейес есть что-нибудь новенькое?

— Ничего. Близкая подруга Элизабет Паркер, снимали вместе квартиру, пока Паркер не вышла замуж за Бека. Я проверил старые телефонные счета. Бек не звонил ей много лет.

— Тогда почему позвонил сейчас?

Эрик пожал плечами:

— Может быть, мисс Шейес что-то знает?

Гриффин Скоуп был предельно категоричен: узнай все, что возможно, и похорони то, что узнаешь. А также используй Ву.

— Давай-ка поболтаем с ней, — сказал Гэндл.

Шона встретила меня на первом этаже небоскреба под номером 462 по Парк-авеню на Манхэттене и потащила за собой, даже не поздоровавшись.

— Пойдем скорей, я тебе кое-что покажу.

Два часа до сообщения. Шона буквально втолкнула меня в лифт и нажала кнопку двадцать третьего этажа. Замигали лампочки, пискнул сигнал отправления.

— Эстер навела меня на мысль, — сообщила Шона.

— На какую мысль?

— Она сказала, что сыщики уперлись и сделают все возможное, чтобы прижать тебя.

— И что из этого?

Лифт остановился.

— Сейчас увидишь.

Дверь скользнула в сторону, открыв выход в разделенный бесчисленными перегородками зал. Сейчас в таких помещениях располагается большинство офисов. Сними крышу, посмотри сверху — и ты не найдешь никакого отличия между этажом высотного здания и крысиной норой с ее многочисленными лабиринтами. Да и изнутри то же впечатление.

Шона уверенно лавировала между перегородками, я болтался у нее в кильватере. Мы повернули налево, затем направо и опять налево.

— Может, пора бросать хлебные крошки? — поинтересовался я.

— Неплохо бы, — серьезно ответила Шона.

— Тогда я к твоим услугам.

Она даже не улыбнулась.

— Ты хоть скажешь, где мы?

— Фирма называется «Диджиком». Наше модельное агентство сотрудничает с ними время от времени.

— И чем они занимаются?

— Сейчас увидишь, — повторила Шона.

Мы свернули в последний раз и очутились в захламленном помещении, где хозяйничал молодой человек с длинными волосами и гибкими пальцами пианиста.

— Это Фаррелл Линч. Фаррелл, это Дэвид Бек.

Я пожал гибкую кисть «пианиста». Фаррелл промямлил:

— Привет.

— Ну-ка, — сказала Шона, — покажи ему.

Линч крутнулся на стуле и застучал по клавиатуре компьютера. Мы с Шоной встали у него за плечом.

— Готово.

— Включай.

Линч нажал какую-то кнопку. Экран почернел, затем на нем появился Хамфри Богарт, в плаще и шляпе. Я сразу узнал сцену из фильма «Касабланка». Туман, самолет на заднем плане. Финал.

Я вопросительно поглядел на Шону.

— Погоди, — сказала она.

Камера сфокусировалась на Богарте; он как раз говорил Ингрид Бергман, что она летит на этом самолете с Ласло и что проблемы трех маленьких людей не имеют никакой ценности в нашем мире. Затем камера переехала на Ингрид Бергман и…

…Ингрид Бергман там не было.

Я моргнул. На экране, в шляпе с вуалью, глядя на Богарта сквозь туман, стояла Шона.

— Я не могу поехать с тобой, Рик, — драматически произнесла она. — Потому что я безумно люблю Аву Гарднер.

Я повернулся к настоящей Шоне. Видимо, вопрос был написан у меня на лице, потому что она молча кивнула. Но все же я решился произнести его вслух.

— Ты думаешь… — Я замялся. — Думаешь, меня пытаются одурачить с помощью фальшивой фотографии? Подделки?

— Цифровой фотографии, — поправил Фаррелл. — Это гораздо легче. Компьютерные снимки — это не пленки. Это просто файлы, которые работают почти как обычный текстовый документ. Вы же знаете, насколько легко заменить в документе какое-нибудь слово.

Я кивнул.

— А для того, кто хоть чуть-чуть умеет работать с цифровыми фото, так же легко изменить внешность. Строго говоря, видеопоток — это даже и не фото. Это определенное количество пикселей, с которыми можно манипулировать как твоей душе угодно. Вырезал, прилепил, отретушировал — готово.

— Однако Элизабет стала выглядеть гораздо старше, — упорствовал я. — Не так, как раньше.

— Фаррелл! — сказала Шона.

Линч нажал какую-то кнопку. Богарт вернулся. Когда он снова обратился к Шоне — Ингрид Бергман, та выглядела лет на семьдесят.

— Программа постепенного взросления, — объяснил Фаррелл. — Обычно используется при розыске пропавших детей, продается в любом магазине. И точно так же можно изменить любую часть облика Шоны — прическу, цвет глаз, форму носа. Сделать губы тоньше или пухлее, нанести куда угодно татуировку.

— Спасибо, Фаррелл, — произнесла Шона, поглядев на него так выразительно, что понял бы даже слепой.

Линч слепым не был. Поэтому, извинившись, он встал и отошел на достаточное расстояние.

— Я вспомнила свою недавнюю фотосессию, — объяснила Шона. — Один из снимков вышел прекрасно, заказчику страшно понравилось, да вот беда — я потеряла сережку. Мы принесли отснятые материалы сюда, Фаррелл нажал пару кнопок, и — вуаля! — сережка на месте!

Я потряс головой.

— Понимаешь, Бек, ФБР считает, что ты убил Элизабет, хотя и не может этого доказать. Эстер говорит, что они пойдут на все, лишь бы упечь тебя за решетку. Вот я и подумала: а что, если это они посылают сообщения, чтобы вывести тебя из равновесия?

— А «час поцелуя»…

— Ну и что?

— Как они могли о нем узнать?

— Я знаю о нем. Линда знает о нем. Держу пари, знает Ребекка и, вероятно, родители Элизабет. Кто угодно мог проболтаться.

У меня в глазах закипели слезы. Стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал, я спросил:

— Итак, ты считаешь, что все это — розыгрыш?

— Не знаю, Бек. Правда не знаю. Давай рассуждать здраво. Если Элизабет жива, то где она пропадала все эти восемь лет? Почему восстала из могилы именно сейчас, когда ФБР обвиняет тебя в ее гибели? И в конце концов, неужели ты и вправду веришь в возвращение с того света? Да, ты хотел бы, чтобы она ожила. Черт, я сама бы этого хотела! Но если мыслить объективно: чья версия более правдоподобна — твоя или моя?

Я шагнул назад и упал в кресло. Сердце колотилось, надежда таяла так же стремительно, как и появилась.

Розыгрыш. Неужели все случившееся лишь злой розыгрыш?

Обосновавшись в студии Ребекки Шейес, Ларри Гэндл достал мобильный телефон и позвонил жене.

— Буду поздно.

— Не забудь принять лекарство, — напомнила Пэтти.

Гэндл страдал легкой формой диабета, заставлявшей его соблюдать диету и пить таблетки. Разумеется, никакого инсулина.

— Приму.

Эрик Ву, нацепив свои неизменные наушники, аккуратно расстилал около двери виниловую пленку.

Гэндл попрощался с женой и натянул пару латексных перчаток. Обыск обещал быть долгим и тщательным. Как и большинство фотографов, Шейес хранила тонны негативов. Четыре металлических шкафа, полные пленок. Успев изучить расписание Ребекки, взломщики знали, что она заканчивает съемку в другом месте и вернется в студию примерно через час. Времени в обрез.

— Знаете, чего нам не хватает? — хмыкнул Ву.

— Чего?

— Хотя бы намека на то, что мы ищем.

— Бек получает зашифрованное сообщение. Его реакция? Впервые за восемь лет он мчится навестить подружку жены. Мы просто обязаны выяснить, в чем тут дело.

Ву посмотрел сквозь Гэндла и спросил:

— А почему бы просто не дождаться ее и не спросить?

— Мы и это успеем, Эрик.

Ву кивнул и отвернулся.

Гэндл заметил в фотолаборатории длинный металлический стол. Подошел, пощупал. Крепкий, и размер подходящий, как раз чтобы положить кого-нибудь в полный рост и привязать к ножкам руки и ноги.

— Много у нас скотча?

— Хватает, — ответил Ву.

— Сделай мне одолжение, перестели пленку вот сюда, под стол.

Полтора часа до сообщения.

Возможности компьютера, продемонстрированные Линчем, буквально оглушили меня. Словно я рухнул в нокауте и не встал даже при счете «десять». Но, странное дело, прошло не так уж много времени, как я оторвал задницу от пола и снова запрыгал по рингу.

Мы ехали ко мне в моей машине. На этом настояла Шона, лимузин должен был забрать ее через несколько часов. Похоже, она не столько переживала за меня, сколько не хотела возвращаться домой.

— Что-то не стыкуется, — сказал я.

Шона повернулась в мою сторону.

— ФБР считает, что я убил Элизабет, так?

— Так.

— Тогда зачем они шлют сообщения якобы от ее имени?

Шона медлила с ответом.

— Подумай сама, допустим, перед нами хитрый трюк, чтобы заставить меня признаться. Ведь если бы я убил Элизабет, то тут же сообразил бы — это липа!

— Психологическая атака, — предположила Шона.

— Бессмысленно. Если хочешь потрепать мне нервы, лучше пришли письмо от имени… я не знаю… скажем, свидетеля моего преступления.

Шона задумалась.

— Я полагаю, они просто пытаются сбить тебя с толку, Бек.

— И все-таки это нелогично.

— Возможно. Сколько осталось до следующего сообщения?

Я взглянул на часы:

— Двадцать минут.

Шона откинулась на спинку сиденья:

— Поглядим, что там.

Эрик Ву подключил ноутбук в углу фотостудии.

Сперва он проверил рабочий компьютер Бека. Выключен. И неудивительно: на часах начало девятого, клиника давно закрыта. Ву подсоединился к домашнему компьютеру. Несколько секунд все было спокойно. Затем…

— Бек только что подключился к Сети.

Гэндл подскочил к Эрику:

— А мы не сможем увидеть сообщение раньше его?

— Было бы неплохо, но…

— Что?

— Если мы войдем по его паролю, а он потом попытается сделать то же самое, его предупредят, что кто-то с этим именем уже находится на сайте.

— И доктор поймет, что за ним слежка?

— Да. С другой стороны, зачем торопиться? Мы и так увидим то же, что и Бек.

— Прекрасно, позови меня, когда будет что-нибудь.

Ву кивнул на экран:

— Он на сайте «Бигфут». Сообщение может появиться в любую секунду.

Я ввел в компьютер адрес сайта Bigfoot.com и почувствовал, как затряслась правая нога. Всегда так происходит, когда я нервничаю. На колено мне тут же легла ладонь Шоны. Дрожь прекратилась. Ладонь соскользнула. Колено замерло на несколько секунд и задрожало опять. Ладонь вернулась. Это повторилось еще несколько раз.

Шона делала вид, будто все в порядке, хотя изредка я ловил ее настороженные взгляды. Моя лучшая подруга. Она будет за меня до конца, каким бы он ни был. Правда, в таких обстоятельствах только идиот не заподозрил бы, что моя крыша медленно сползает вниз. Еще в клинике, увидев на экране Элизабет, я вспомнил, что безумие, как уровень интеллекта или склонность к сердечным болезням, переходит из поколения в поколение. Воспоминание не сказать чтобы приятное.

Мой отец погиб в автокатастрофе, когда мне исполнилось двадцать. Перевернулся в машине на насыпи. Согласно показаниям очевидца — водителя грузовика из Вайоминга, — отцовский «бьюик» просто-напросто сполз с шоссе. В ту ночь подморозило, и очищенная от снега дорога была скользкой.

Кое-кто подозревал — неофициально, разумеется, — что отец совершил самоубийство. Я в это не верил. Да, в последние месяцы жизни он был задумчив и чем-то озабочен. Возможно, подобная рассеянность даже сыграла свою роль в аварии. Но самоубийство? Ни за что не поверю.

Мама, и ранее склонная к неврозам, после катастрофы окончательно сошла с ума. Она в буквальном смысле погрузилась в себя. Линда ухаживала за ней в течение трех лет, пока в конце концов не сдалась и не признала, что матери необходима профессиональная помощь. Сестра часто навещала ее в больнице. Я — нет.

Наконец на экране появилась главная страница сайта. Я нашел нужное поле и напечатал: «Бэт Стрит». Передвинул курсор и набил в другом окошке пароль: «Тинейджер».

Ничего не изменилось.

— Ты забыл нажать клавишу «Вход», — подсказала Шона.

Хорошо, нажму.

Экран побелел, затем на нем появилась реклама компакт-дисков. Внизу медленно поползла, увеличиваясь, полоска загрузки. Когда загрузилось около восьмидесяти процентов, реклама исчезла, сменившись надписью: «Ошибка. Использованные вами имя пользователя и пароль не значатся в нашей базе данных».

— Попробуй еще, — посоветовала Шона.

Я послушался. Ответом мне была все та же надпись.

Что же это такое?

Я проверил время: 20:13:34.

«Час поцелуя».

А вдруг это и есть ответ? Вдруг ящик еще не существует, как не существовала до поры до времени вчерашняя ссылка? Нет, что-то не верится.

— Может быть, стоит подождать до пятнадцати минут девятого? — будто читая мои мысли, спросила Шона.

Что ж, я подождал и повторил попытку в восемь пятнадцать. И в восемь семнадцать. И в восемь двадцать.

Ошибка.

— А если фэбээровцы выдернули вилку из розетки? — сказала Шона.

Я мотнул головой, не желая сдаваться.

Нога опять затряслась. Одной рукой Шона прижала мое колено, а другой схватила запищавший вдруг мобильный и зарычала на собеседника. Я проверил время. Попробовал войти еще раз. Не вышло. И еще. Снова не вышло.

Уже половина девятого.

— Она могла опоздать, — неуверенно предположила Шона.

Я нахмурился.

— Ты же вчера не понял, где находится Элизабет, так?

— Так.

— А вдруг она в другом часовом поясе и перепутала время?

— В другом часовом поясе?

Я еще сильнее нахмурился, Шона пожала плечами.

Мы просидели у компьютера больше часа, и, к чести Шоны, она ни разу не произнесла ничего вроде: «Я же говорила!» Даже наоборот — неожиданно хлопнув меня по спине, воскликнула:

— Идея!

Я повернулся.

— Подожду-ка я в другой комнате, вдруг поможет?

— В смысле?

— Знаешь, как в кино: только я окончательно уверюсь в твоей ненормальности и вылечу на улицу — бац! — приходит сообщение, ты читаешь его в одиночестве, и никто тебе не верит. Есть такой мультфильм про Скуби-Ду — там только он и Шэгги видят привидение, а остальные считают их чокнутыми.

Я взвесил ее слова и согласился попробовать.

— Чудесно. Я пошла на кухню. Как только выскочит сообщение, кричи.

Она поднялась.

— Ты просто пытаешься меня развеселить, — мрачно сказал я.

— Наверное, — подумав, согласилась Шона и вышла.

Я повернулся и вновь уставился на экран.

— Пока ничего, — сообщил Эрик Ву. — Бек пытается войти и получает предупреждение об ошибке.

Гэндл открыл было рот, но, услышав шум подъезжающего лифта, захлопнул его и взглянул на часы.

Ребекка Шейес вернулась точно по расписанию.

Ву отвернулся от компьютера и посмотрел на Гэндла своими змеиными глазами. Гэндл достал пистолет, на этот раз девятимиллиметрового калибра. Ву метнулся к двери и выключил свет.

Оба замерли в темноте.

Секунд через двадцать лифт остановился.

Ребекка почти не вспоминала Элизабет и Дэвида, как-никак восемь лет прошло. И все же утренний разговор всколыхнул забытые подозрения. Неприятные, надо сказать, подозрения.

Бек наконец-то спросил про «автокатастрофу».

Восемь лет назад она не смогла рассказать ему правду, ведь он не отвечал на звонки. А потом арестовали Киллроя, и ее рассказ уже не казался столь необходимым — зачем ворошить прошлое и лишний раз травмировать Бека? Ведь преступник уже в тюрьме.

Однако неприятное чувство — чувство, что синяки Элизабет каким-то образом стали прелюдией к ее гибели, — крепло, несмотря на отсутствие доказательств. Более того, Ребекке начало казаться, что, если бы она тогда настояла на выяснении истинных обстоятельств «автомобильной аварии», ей бы удалось спасти подругу.

Впрочем, годы шли, прошлое отступало, душевные раны затягивались. Да, Элизабет была ее лучшим другом, но даже смерть друга можно пережить. А три года назад в жизнь Ребекки ворвался Гэри Лэмонт и изменил абсолютно все. Да-да, Ребекка Шейес, богемный фотограф из Гринвич-Виллидж влюбилась в биржевую акулу с Уолл-стрит, они поженились и переехали в фешенебельную квартиру в Вест-Сайде.

Странные шутки играет жизнь.

Ребекка вошла в грузовой лифт и закрыла дверь. Лампочка не горела, что, впрочем, случалось довольно часто. Лифт тяжело, с рычанием, поехал наверх. Пахло сеном и лошадьми. Иногда, в ночи, до Ребекки доносилось ржание, однако сегодня было тихо.

Ей нравилось бывать здесь вечерами, смесь одиночества и ночных звуков большого города приносила Ребекке вдохновение.

Мысли скользнули в сторону, вспомнился вчерашний разговор с Гэри. Он хотел оставить Нью-Йорк и перебраться в просторный особняк на Лонг-Айленде, где родился и вырос. Сама идея переезда в пригород пугала Ребекку: ей не хотелось окончательно терять богемную свободу и превращаться в копию своей мамы и бабушки.

Лифт остановился, Ребекка открыла дверь и вышла. И здесь темно. Она откинула волосы, собрала их в хвост на затылке и взглянула на часы. Почти девять. В это время здание окончательно пустеет, остаются лишь она и лошади.

Каблуки процокали по цементному полу. На самом деле — Ребекка боялась признаться в этом даже себе самой: она ведь богемная дама и всякое такое — чем больше она думала о переезде, тем яснее понимала, что хочет детей, а растить их в городе нехорошо. Детям нужен двор, чтобы играть, и качели, и свежий воздух, и…

К тому моменту, как Ребекка вставила ключ в замочную скважину, она приняла решение, которое, несомненно, заставит содрогнуться ее делового мужа Гэри. Войдя, она включила свет…

…и увидела неизвестно откуда взявшегося человека с восточной внешностью и странной, квадратной фигурой.

Ребекка застыла под леденящим взглядом азиата. А он подошел поближе и врезал кулаком ей по спине.

Будто кувалдой по почкам.

Ребекка упала на колени, человек взял ее шею двумя пальцами и сжал, казалось, совсем чуть-чуть. Перед глазами вспыхнули яркие искры. Пальцы второй руки азиат запустил глубоко под ребра. Какая боль! Глаза полезли на лоб, Ребекка попыталась закричать, да только с губ слетел лишь придушенный стон.

— Где Элизабет? — донесся голос с другого конца комнаты.

В первый раз.

Но далеко не в последний.

Я жадно отхлебнул из стакана и со злостью уставился на экран. В течение последнего часа я пытался войти на сайт десятком различных способов. Перезагружал страницы, чистил память, даже менял провайдера.

Ответом мне была все та же надпись об ошибке.

В десять часов в комнату вернулась Шона. Она явно не теряла времени даром: щеки раскраснелись от выпитого, впрочем, как и мои.

— Ну что?

— Поезжай-ка домой.

— Поеду, пожалуй, — кивнула Шона.

Лимузин прибыл через пять минут. Мы вышли из дома и побрели по тротуару, спотыкаясь и пошатываясь.

Открыв дверцу машины, Шона вдруг повернулась ко мне и спросила:

— Ты когда-нибудь гулял налево? Я имею в виду, уже после свадьбы?

— Нет, — ответил я.

Шона укоризненно покачала головой:

— Ничего ты не понимаешь в семейной жизни.

Я чмокнул ее на прощание и вернулся домой: пялиться в экран, где не появлялось ничего нового.

Подошла Хлоя, ткнулась мне в руку прохладным носом. Сквозь спутанную шерсть собака понимающе смотрела на меня. Я далек от того, чтобы приписывать животным человеческие чувства (тем более что такое очеловечивание — награда сомнительная), и все же уверен: домашние питомцы очень точно угадывают настроение «братьев своих больших». Говорят, собаки чуют страх. Почему бы им в таком случае не чуять радость, злобу или горе?

Я улыбнулся Хлое и потрепал ее мохнатые уши. Она тут же положила лапу мне на колено.

— Гулять хочешь?

Хлоя лохматым ураганом заметалась по комнате. Славные создания эти собаки.

Ночной воздух обжег легкие. Я пытался думать только о Хлое — как она бежит впереди, помахивая хвостом, — и не мог. Меня словно растерзали, распяли. Я не часто употребляю высокие слова, но на этот раз другие просто не шли в голову.

Я не то чтобы не поверил в версию Шоны с цифровыми фокусами. Наверное, это действительно возможно: изменить фотографии, состряпать из них нечто вроде коротенького видеофильма. И даже заставить губы двигаться. Про «час поцелуя» тоже могли узнать посторонние. А тоска по Элизабет помогла мне поверить в реальность записи.

А главное, в этой версии гораздо больше здравого смысла, чем в явлении с того света.

И все же что-то мешало уверовать в нее до конца. Во-первых, меня не так-то просто надуть, я не мечтатель и не романтик, я на редкость скучный и приземленный доктор. А во-вторых, тоска, конечно, могла сыграть свою роль, да и компьютерная фотография творит чудеса, но глаза…

Ее глаза. Глаза Элизабет. Не может быть, чтобы их просто перенесли на компьютер со старых фотографий. Это глаза моей жены. Конечно, я не был уверен на все сто, я не дурак, однако идея Шоны тоже объясняла далеко не все. Видимо, сообщения были все-таки от Элизабет. Правда, теперь я все равно не знаю, что делать… Может, еще выпить?

Хлоя усердно что-то вынюхивала. Я терпеливо ждал, стоя под фонарем и глядя на cвою удлинившуюся тень.

Час поцелуя.

Невдалеке кто-то зашуршал. Хлоя залаяла, из кустов выскочила и помчалась через дорогу белка, собака рванулась за ней. Внезапно зверек развернулся и бросился нам навстречу. Хлоя тут же сделала вид, что, если б не короткий поводок, она бы белке показала! На самом деле не стала бы, конечно. Она добропорядочная леди, наша Хлоя.

Час поцелуя.

Я наклонил голову прямо как Хлоя, когда она чего-нибудь не понимает. Кто-то приложил немало усилий, чтобы присланные мне сообщения остались тайной для других. В первом упоминался «час поцелуя», во втором — имя и пароль.

Они следят.

Кто-то явно опасался чужих глаз.

Час поцелуя.

Если кто-то… Хорошо, если Элизабет хотела дать о себе знать, почему не прислала обычное сообщение? Зачем заставлять меня распутывать головоломки? Я казался себе цирковой собачкой, которая никак не может проскочить через обруч.

Ответ очевиден: секретность. Кто-то — не могу я говорить «Элизабет» — хочет сохранить все в строжайшей тайне.

Теперь: если мой «кто-то» что-то прячет, значит есть от кого прятать. От кого-то, кто пытается все разузнать, разнюхать, разведать. Или же мой отправитель просто параноик…

Они следят…

Кто следит? За кем следит? ФБР? Тогда они никак не могут быть авторами этих писем. Зачем им предупреждать меня о своей собственной слежке?

Час поцелуя…

Я похолодел. Хлоя насторожилась.

Господи, как же я мог быть таким тупым?

Скотч не понадобился.

Ребекка Шейес лежала на столе и вздрагивала, будто издыхающая собака на обочине дороги. Время от времени с ее губ слетали бессвязные слова. Она уже не плакала и не молила о пощаде. Рассудок помутился, зрачки расширились и ничего больше не видели.

Удивительно, как это Ву не оставил на теле женщины ни одного следа. Ни единого. Только выглядела она теперь лет на двадцать старше.

Ребекка ничего не знала. Бек спрашивал ее о давней аварии, которая вовсе не была аварией. Еще говорил о каких-то фотографиях, которые она якобы сделала. А она и не делала.

Холодок, возникший в душе Ларри Гэндла после находки на озере, продолжал расти. Что-то они прохлопали в ту ночь. Гэндл с ужасом спрашивал себя, что именно.

Да, надо выяснить как можно скорее.

Он связался со своими людьми и узнал, что Бек вывел собаку на прогулку. Один. Прекрасно. Если верить последней информации Эрика, ФБР ухватится за отсутствие алиби и Бек ничего не сможет доказать.

Ларри подошел к столу. Ребекка взглянула на него и издала нечто среднее между поскуливанием и истерическим смехом, звук абсолютно нечеловеческий.

Гэндл прижал пистолет к ее лбу, звук повторился. Он выстрелил дважды, и мир погрузился в тишину.

Я бросился к дому и остановился, вспомнив предупреждение.

Они следят.

Почему бы не пойти в «Кинко»?[8] Эта контора открыта двадцать четыре часа в сутки, и, добравшись туда, я понял почему. Полночь, а народу битком. В основном усталые бизнесмены с бумагами и пленками.

Я встал в причудливо изогнутую очередь, похожую на те, что собирались в банках до появления банкоматов. Передо мной стояла женщина в деловом костюме — это в полночь-то! — и с такими усталыми глазами, будто она не спала по крайней мере неделю. За мной — кудрявый мужчина в спортивной куртке. Не теряя времени даром, он терзал сотовый телефон.

— Сэр?

Рядом вырос работник «Кинко».

— Мы не можем пустить вас с собакой.

Я чуть не ответил, что они нас уже пустили, но сдержался. Дама в костюме даже не обернулась. Кудрявый сочувственно пожал плечами. Я выскочил наружу, привязал Хлою к одному из парковочных столбиков и вернулся. Кудрявый безропотно пустил меня на прежнее место. Вежливый.

Через десять минут подошла моя очередь. Молодой и чересчур восторженный менеджер проводил меня к терминалу и долго объяснял все тонкости поминутного тарифа.

Я кивал, делая вид, что слушаю, и не мог дождаться, когда же он отойдет.

Час поцелуя.

Вот где ключ к загадке. В первом сообщении говорилось о «часе поцелуя», не о шести пятнадцати вечера. Почему? А потому, что это был шифр на тот случай, если неведомые мне соглядатаи перехватят письмо. Кто бы ни послал его, он знал, что такая угроза существует. Кто бы это ни был, он знал, что о «часе поцелуя» известно только мне.

И здесь то же самое.

Во-первых, имя пользователя: Бэт Стрит. В детстве по дороге на бейсбольное поле мы часто проносились на велосипедах по Мовуд-стрит. Там, в облезлом желтом доме, жила одна вредная старуха. Она любила тишину и одиночество, а потому страшно ругалась, когда мы со звоном летели мимо. Наверное, в каждом городе есть такие мымры, и везде дети придумывают им клички. Нашу, к примеру, мы прозвали Бэтледи.

Я снова зашел на Bigfoot.com и набил в окошке: «Мовуд».

Справа молодой восторженный менеджер повторял привычную скороговорку моему кудрявому соседу. Я переместил курсор в окошко пароля.

С этим было легче. Как-то, в старших классах школы, Джордан Голдман шепнул нам по секрету, что нашел отцовские кассеты с порнушкой. Мы всей гурьбой завалились к Джордану в пятницу вечером. Никто из нас не видел ничего подобного раньше. Неловко хихикая, мы комментировали происходящее и казались себе жутко крутыми. Позже, когда нам надо было придумать имя нашей футбольной команде, Джордан предложил взять название одного из дурацких фильмов.

«Тинейджеры-секспудели».

Я напечатал пароль: «Секспудели».

Нажал на клавишу «Вход» и опасливо оглянулся на соседа, но тот, казалось, целиком погрузился в работу с поисковиком «Yahoo!». Напротив меня дама в костюме нетерпеливо слушала слишком бодрого для глубокой ночи работника «Кинко».

Я ждал предупреждения об ошибке. Вместо этого экран поприветствовал меня надписью:

А пониже:

Сердце забилось, как пойманная птица.

Я нажал клавишу «Показать сообщение» и почувствовал, как нога опять заплясала. И нет Шоны, чтоб ее остановить. За окном тосковала Хлоя; поймав мой взгляд, она залаяла. Я прижал палец к губам, приказывая псине замолчать.

Наконец-то сообщение!

А внизу:

Надежда, которая, как известно, умирает последней, яростно вырвалась на свободу. Я откинулся на спинку стула. Глаза наполнились слезами, но я улыбался, впервые за много дней.

Моя Элизабет! Она по-прежнему умнее всех.

В два часа ночи я упал наконец в постель и растянулся на спине. Потолок надо мной заходил ходуном, намекая на излишек выпитого. Пришлось схватиться руками за края кровати, чтобы справиться с качкой.

Шона спросила, не погуливал ли я. И добавила: «После свадьбы», потому что мою «досвадебную» жизнь знала назубок. Включая тот случай.

Тот самый, когда я однажды изменил Элизабет, хотя не уверен, подходит ли сюда это слово. Такое понятие, как измена, предполагает, что твоя половина обижена, а в моем случае, я уверен, Элизабет не пострадала. Вышло так, что в первые дни учебы в колледже я принял участие в своего рода посвящении в студенты, известном как «оргия первокурсников». Из чистого любопытства, разумеется, — просто захотелось попробовать. Не понравилось. Обойдусь без банальностей типа «секс без любви неприятен». Приятен. Но чем легче переспать с тем, кого ты по-настоящему не любишь, тем тяжелее остаться с ним потом. Страсть неразборчива, а вот когда… как бы сказать… когда разрядка позади, очень хочется сбежать куда подальше. Секс может быть с любой, наслаждение — только с любимой.

Неплохо завернул, правда?

Кстати, Элизабет тоже могла выкинуть что-нибудь в этом роде. Отправляясь в колледж, мы договорились, что имеем право встречаться с другими, не уточнив, что именно значит глагол «встречаться», и оставив себе таким образом лазейку для маленьких экспериментов. Позже, в разговорах, она клялась, что ничего подобного не было. Так ведь и я утверждал то же самое…

Кровать все штормило, а я лежал и размышлял, что делать дальше.

С одной стороны, можно просто дождаться пяти часов завтрашнего дня. Хотя снова сидеть и ждать… Я был сыт по горло ничегонеделанием. На самом деле, пусть мне трудно было признаться в этом даже себе самому, там, на озере, я растерялся. Струсил. Вылез из воды и встал как столб, позволив похитителям оглушить себя. И даже после первого удара можно было ответить; на худой конец, уклониться от второго. Броситься на обидчика или просто замахать кулаками. А я упал. Сдался и не сумел отбить у захватчика свою женщину.

Больше это не повторится.

Что, если снова поговорить с Хойтом? Боюсь, он был не слишком откровенен во время нашей последней беседы. С другой стороны, что это даст? Хойт или врет, или… или не знаю что. Однако в сообщении было четко сказано: «Не говори никому». Единственный шанс вызвать тестя на откровенность — рассказать, кого я увидел на экране. А к этому я еще не готов.

Я встал с кровати, снова включил компьютер и бродил в Сети до самого утра. К рассвету у меня созрело что-то вроде плана.

Гэри Лэмонт, муж Ребекки, заволновался не сразу. Жена часто работала допоздна и иногда проводила остаток ночи на кушетке в углу студии. Поэтому в четыре часа утра он был озабочен, но не напуган.

Или пытался себя в этом убедить.

Гэри позвонил в студию и нарвался на автоответчик. И такое случалось. Ребекка ненавидела, когда ей мешали работать. В фотолаборатории даже не было телефона. Гэри оставил сообщение и вернулся в постель.

Он то задремывал, то просыпался. Пытался отвлечься, хотя все мысли были только о Ребекке. Жена была вольной птицей, и если что и омрачало их нежные отношения, так это его склонность к «мещанскому образу жизни, подрезающему ей крылья». Ее слова.

Гэри сдался и дал Ребекке свободу. Не трогал крылья, или что там у нее.

К семи часам озабоченность сменилась паникой. Гэри поднял с постели Артуро Рамиреса, тощего черноволосого ассистента Ребекки.

— Я только лег, — заныл Артуро, но Гэри объяснил ситуацию, и ассистент, который спал не раздеваясь, вскочил и ринулся к двери. Они договорились встретиться в студии.

Артуро добрался туда первым и нашел студию незапертой.

— Ребекка?

Никто не ответил. Артуро позвал еще раз. Безрезультатно. Он вошел и принялся осматривать помещение. Никого. Он отворил дверь в лабораторию. Привычный острый запах проявителя мешался с чем-то новым, незнакомым и почему-то пугающим. Чем-то очень человеческим. Артуро почувствовал, как волосы поднимаются дыбом.

Выходящий из лифта Гэри услышал его дикий крик.

Утром я наскоро сжевал бейгл и выехал в западном направлении по Восьмидесятой автостраде. Путь занял три четверти часа. Восьмидесятая автострада в Нью-Джерси ничем особым не радует. Стоит миновать Сэддл-Брук, и дома как будто испаряются. Ты едешь между двумя рядами деревьев, пейзаж оживляют лишь дорожные знаки.

Повернув в сторону городка под названием Гарденсвилл, я сбросил скорость и с замиранием сердца вгляделся в высокую траву на обочинах. Я никогда здесь не был — последние восемь лет избегал даже упоминания об этом пятачке земли, — но знал: именно тут, недалеко от шоссе, нашли когда-то тело Элизабет.

Проехав по маршруту, намеченному ночью, я отыскал офис коронера округа Сассекс. Здание оказалось мрачным кирпичным кубом без какой-либо вывески (хотя, с другой стороны, чего еще можно ожидать от морга?). Было около половины девятого, рабочий день пока не начался. Прекрасно.

Ярко-желтый «кадиллак-севилья» припарковался у надписи «Тимоти Харпер, медэксперт округа». Сперва из машины вылетел окурок — удивительно, сколько медэкспертов курит, — а потом вылез сам Тимоти Харпер, примерно моего роста (чуть ниже ста восьмидесяти), с оливковой кожей и курчавой седой шевелюрой. Увидев меня у дверей, он тут же принял скорбный вид. И верно, не за хорошими вестями приходят люди к моргу ранним утром.

— Чем могу быть полезен? — спросил, подходя, Харпер.

— Доктор Харпер?

— Совершенно верно.

— Я доктор Дэвид Бек. — Намек на то, что мы коллеги. — Разрешите отвлечь вас ненадолго?

Намек не сработал. Харпер молча вытащил ключ и отпер дверь.

— Пройдемте в кабинет.

Мы двинулись по коридору. Харпер нажал на выключатель, и флуоресцентные лампы осветили стены и потертый линолеум на полу до самого конца коридора. Как в обычном медицинском учреждении, а отнюдь не в доме скорби. Может, это и к лучшему. Шаги щелкали по коридору в такт жужжанию лампочек. Харпер перебирал на ходу пачку писем.

В кабинете тоже не оказалось ничего страшного. Обычный письменный стол, как у преподавателя начальной школы, два старых полированных стула. На одной из стен висело несколько дипломов. Смотрите-ка, Харпер, как и я, окончил Колумбийский университет, только двадцатью годами раньше. Никаких семейных фотографий, спортивных наград, ничего личного. Здешним посетителям не до приятных бесед и портретов смеющихся внучат.

Харпер сел и положил руки перед собой на стол.

— Слушаю вас, доктор Бек.

— Восемь лет назад, — начал я, — к вам привезли тело моей жены. Она оказалась очередной жертвой серийного маньяка по кличке Киллрой.

Я плохо читаю по лицам. Глаза для меня отнюдь не зеркало души, а жесты не выдают собеседника. Да только реакция Харпера насторожила бы любого: что могло заставить медицинского эксперта, патологоанатома с огромным стажем, так побледнеть?

— Я помню, — тихо ответил он.

— Вскрытие проводили вы?

— Да. Во всяком случае, частично.

— Как это понять — частично?

— ФБР подключило своих людей. Мы работали в связке, хотя у них не было медэкспертов, и руководил все-таки я.

— А при первом осмотре тела ничего не бросилось вам в глаза?

Харпер заерзал на стуле.

— Могу я спросить, для чего вам эти сведения?

— Я — безутешный супруг.

— Восемь лет прошло!

— Каждый страдает по-своему, доктор.

— Возможно, вы правы, но…

— Что «но»?

— Хотелось бы знать, что именно вас интересует.

Я решил сыграть в открытую.

— Вы фотографируете все попавшие к вам тела?

Харпер не смог скрыть замешательства и понял, что я это заметил.

— Да. Сейчас мы используем цифровые фотоаппараты. Удобно хранить данные в компьютере — и для диагностики, и для поиска.

Я равнодушно кивнул. Харпер явно пытался увести разговор в сторону. Видя, что он не собирается продолжать, я задал следующий вопрос:

— Вы сфотографировали и мою жену?

— Да, конечно. Сколько лет назад, вы говорите, это было?

— Восемь.

— Тогда у нас был «поляроид».

— И где теперь эти снимки, доктор?

— В архиве.

Я взглянул на высокий шкаф, стоящий у стенки, как часовой на посту.

— Не здесь, — быстро сказал Харпер. — Дело вашей жены закрыто, убийца пойман и осужден. Кроме того, это случилось более пяти лет назад.

— Тогда где они?

— В архиве, в Лейтоне.

— Можно мне их увидеть?

Что-то упало со стола, Харпер проводил листок бумаги задумчивым взглядом.

— Я узнаю, что можно сделать.

— Доктор, — позвал я.

Он поднял глаза.

— Вы помните мою жену?

— Более или менее. В наших краях не так уж много случается убийств. А уж такого уровня…

— В каком состоянии было тело, сказать можете?

— Боюсь, что нет. Детали быстро забываются.

— А кто ее опознал?

— Разве не вы?

— Нет.

Харпер поскреб макушку:

— Тогда, по-моему, отец убитой.

— Не припомните, ему это быстро удалось?

— В смысле?

— Он сразу ее опознал или сомневался? И сколько сомневался? Пять минут? Десять?

— Не могу сказать. Честно.

— То есть забыли.

— Да, прошу прощения.

— А ведь вы сказали, что это было громкое дело…

— Да.

— Может быть, самое громкое в вашей практике?

— Несколько лет назад еще убили разносчика пиццы, — сказал, подумав, Харпер. — Хотя с убийством вашей жены его, конечно, не сравнить.

— И вы даже не помните, как прошло опознание?

— Доктор Бек, при всем моем уважении, я не могу понять, куда вы клоните, — ощетинился Харпер.

— Что ж, повторю: я — безутешный супруг. И задаю очень простые вопросы.

— Очень неприятным тоном.

— Имею право.

— Да чего вы от меня хотите?

— Почему вы решили, что Элизабет — жертва Киллроя?

— Это не я решил.

— Хорошо, почему так решили фэбээровцы?

— Из-за клейма.

— Буква «К»?

— Она самая.

Я почувствовал себя на верном пути.

— Итак, полицейские доставили тело сюда. Вы начали его осматривать. Увидели клеймо «К» и…

— Нет, они осмотрели ее первыми. ФБР, я имею в виду.

— Они появились до того, как привезли тело?

Харпер уставился в потолок, то ли вспоминая, то ли придумывая ответ.

— Да. Или сразу после этого, я точно не помню.

— Как же они узнали о находке так быстро?

— Понятия не имею.

— Не имеете?

Харпер сложил руки на груди:

— Могу предположить, что полицейские, вызванные на место происшествия, заметили клеймо и вызвали ФБР. Повторяю: это всего лишь моя догадка.

В боковом кармане завибрировал пейджер. Я достал его: срочный вызов из клиники.

— Сочувствую вашей потере, — деловым тоном заявил Харпер, — и разделяю вашу боль, но сегодня у меня на редкость плотное расписание. Возможно, через несколько дней…

— Когда вы сможете достать из архива дело моей жены? — прервал его я.

— Я не уверен, что вообще смогу это сделать. Я собираюсь только узнать…

— Закон о свободе информации.

— Простите?

— Я просмотрел его сегодня утром. Дело Элизабет закрыто, и я имею право его увидеть.

Харпер наверняка знал об этом — скорее всего, не я первый запрашивал дело из архива — и поэтому закивал с энтузиазмом:

— Конечно, конечно. Вы должны будете собрать необходимые документы, заполнить некоторые бумаги.

— Вы издеваетесь? — спросил я.

— Извините?

— Моя жена стала жертвой ужасного преступления.

— Знаю.

— И у меня есть право увидеть все документы. Если начнете тянуть резину, я сочту это подозрительным. Я никогда не говорил с журналистами о Элизабет и ее убийце. Может быть, мне начать? Я попрошу их объяснить, почему окружной медэксперт отказывает в элементарной просьбе.

— Звучит как угроза.

Я поднялся на ноги:

— Буду здесь завтра утром. Приготовьте, пожалуйста, документы по делу моей жены.

Наконец-то я действовал. Да, это оказалось чертовски приятно.

Детективы Роланд Димонте и Кевин Крински из отдела по расследованию убийств Управления полиции Нью-Йорка прибыли на место преступления даже раньше рядовых копов. Лидировал в этой паре Димонте — человек с давно не мытыми волосами, в ботинках из змеиной кожи и вечно недожеванной зубочисткой во рту. Он рявкнул несколько слов, и студию немедленно оцепили. Через пару минут за оцепление нырнул эксперт.

— Где свидетели? — спросил Димонте.

Свидетелей было всего двое: муж убитой и доходяга в черном. Детектив отметил, что муж с ума сходит от горя (хотя, может, и комедию ломает…). Ну, с этим потом разберемся.

Пожевывая зубочистку, Димонте отвел доходягу — его звали Артуро — в сторону. Парень был невероятно бледен. Возможно, наркотики. Правда, именно он и обнаружил труп, там же его и вывернуло…

— Вы можете отвечать? — спросил Димонте, демонстрируя притворную заботу.

Артуро кивнул.

Димонте осведомился, не заметил ли он в последнее время чего-либо необычного в поведении жертвы. Артуро ответил, что да, было. «Что было?» Странный телефонный звонок, который явно смутил Ребекку. «А кто звонил?» Артуро не знает, но где-то через час к Ребекке приехал мужик. Когда он ушел, Ребекка была вся на взводе. «А как звали мужика?»

— Бек, — ответил Артуро. — Она называла его Бек.

Шона засунула в сушку простыни Марка. Линда подошла и встала рядом.

— Марк опять намочил постель, — констатировала она.

— Ах, как ты наблюдательна!

— Перестань.

Линда отвернулась. Шона хотела извиниться, но передумала и промолчала. Когда они с Линдой расстались в первый и пока единственный раз, Марк начал писаться в постель. Позже семья воссоединилась, и мальчик, казалось, выздоровел. А теперь вот снова.

— Он чувствует, что происходит, — сказала Линда. — Напряжение висит в воздухе.

— И что ты хочешь от меня, Линда?

— Все, что ты можешь.

— Я больше не уйду, я обещала.

— Как видишь, этого недостаточно.

Шона скривила лицо и молча швырнула простыни в сушку. На что ей сдалась такая жизнь? Она преуспевающая топ-модель и просто не имеет права демонстрировать на людях мешки под глазами и потускневшие волосы. Надоело все. Надоел семейный быт, к которому она оказалась совершенно не готова, надоели дурацкие советы доброжелателей. Мало того что они с Линдой не совсем обычная пара. Так их угораздило еще и завести ребенка. Все это, вместе взятое, вызывало повышенный интерес и совершенно ненужную, навязчивую поддержку, которая лишь запутывала ситуацию. Раскол их семьи станет ударом по лесбийскому движению. Как будто разнополые пары никогда не разводятся! Шона не считала себя подвижницей и не собиралась жертвовать собственным счастьем ради достижения каких-то «высших целей». И пусть ее считают эгоисткой!

Интересно, а что думает по этому поводу Линда?

— Я люблю тебя, — сказала Линда.

— И я.

Они посмотрели друг на друга. Марк опять намочил постель. Шона не пожертвовала бы счастьем ради «высших целей». А вот ради Марка…

— И что мы будем делать? — спросила Линда.

— Что-нибудь придумаем.

— Думаешь, получится?

— Ты меня еще любишь?

— Знаешь ведь, что да.

— И веришь, что я самое яркое и восхитительное существо на этой Земле?

— Конечно, — сказала Линда.

— Я тоже верю, — улыбнулась Шона. — А еще я — шило в заднице.

— Не спорю.

— Но я — твое шило.

— Верно подмечено.

Шона шагнула к подруге:

— Я не создана для спокойной жизни, вокруг меня все бурлит.

— Ты на редкость сексуальна, когда бурлишь.

— И когда не бурлю — тоже.

— Заткнись и поцелуй меня.

И тут зазвонил домофон. Линда и Шона переглянулись. Шона пожала плечами, Линда надавила кнопку ответа:

— Да?

— Это Линда Бек?

— А вы кто?

— Специальные агенты Кимберли Грин и Рик Пек из Федерального бюро расследований. Разрешите войти и задать вам несколько вопросов?

Шона перегнулась через плечо Линды, прежде чем та успела ответить, и прокричала:

— Нашего адвоката зовут Эстер Кримштейн! Вы можете задать ей любые вопросы.

— Вы ни в чем не подозреваетесь. Просто…

— Эстер Кримштейн, — повторила Шона. — У вас наверняка есть ее телефон. Приятного вечера.

Шона выключила домофон. Линда с удивлением смотрела на нее.

— Что, черт подери, происходит?

— У твоего брата неприятности.

— Какие?!

— Сядь, я сейчас все объясню.

Раиса Маркова, сиделка деда доктора Бека, открыла на стук. Специальные агенты Карлсон и Стоун, теперь работавшие вместе с сотрудниками убойного отдела Димонте и Крински, предъявили документы.

— Ордер на обыск, — пояснил Карлсон.

Сиделка безропотно пропустила агентов в квартиру. Она выросла в Советском Союзе, и появление в доме людей в штатском не возмутило ее.

Восемь человек рассыпались по помещениям и прилегающей территории.

— Фиксируем обыск на видео, — приказал Карлсон. — Я хочу, чтобы все было законно.

Они действовали в спешке, пытаясь хоть на полшага опередить Эстер Кримштейн. Карлсон знал, что Кримштейн, как и большинство искусных адвокатов, вдохновленных делом О. Дж. Симпсона[9], цепляется к любому недочету полиции, как назойливый поклонник к поп-звезде. Карлсон, будучи не менее искусным сыщиком, пытался лишить ее этой возможности, документируя каждый шаг, каждое движение, чуть ли не каждый вздох.

Когда Карлсон и Стоун появились в студии Ребекки Шейес, Димонте им совершенно не обрадовался. Играло свою роль привычное противостояние между нью-йоркской полицией и ФБР, и мало что могло его прекратить.

Разве что наступающая на пятки Эстер Кримштейн.

И те и другие прекрасно знали: Эстер — не только ловкий адвокат, но и въедливый журналист, обожающий выносить сомнительные дела на суд публики. И те и другие не желали там оказаться. Это подгоняло их и заставило заключить своего рода альянс, отличающийся той же теплотой и дружественностью, что и арабо-израильские перемирия. Кримштейн дышала в спину, и старые счеты пришлось на время отложить.

ФБР получило ордер на обыск — им это было удобнее: всего лишь пересечь Федерал-плаза и войти в здание федерального окружного суда. Если бы то же самое захотели сделать полицейские, пришлось бы направлять запрос в суд округа[10], в Нью-Джерси, и Кримштейн точно бы их обскакала.

— Агент Карлсон! — крикнул кто-то с улицы.

Карлсон вылетел наружу, Стоун за ним. К ним присоединились Димонте и Крински. На углу возле урны стоял юный фэбээровец.

— Что там у вас? — спросил Карлсон.

— Может, и ничего, сэр, но…

Юнец указал на пару перчаток из тонкого латекса.

— Упакуйте их, — приказал Карлсон, — и направьте в лабораторию, пусть проверят, не ими ли сжимали пистолет.

Карлсон смерил взглядом Димонте. Перемирие перемирием, но надо периодически указывать копам их место.

— Сколько займет такое исследование в вашей лаборатории?

— День. — Димонте как раз сунул в рот новую зубочистку и яростно зажевал ее. — Может, два.

— Долго. Придется сделать это у нас.

— Придется, а то как же, — проворчал Димонте.

— Мы ведь договорились действовать так, как будет быстрее.

— То-то мы здесь и стоим уже полчаса.

Карлсон кивнул. Он-то хорошо знал: если хочешь, чтобы нью-йоркский полицейский всерьез занялся каким-то делом, пригрози это дело у него отобрать. Хорошая штука соревнование.

Следующий крик раздался из гаража. Все рванулись туда.

Стоун присвистнул, Димонте вытаращил глаза, Карлсон нагнулся, чтобы рассмотреть находку.

В корзине для бумаг, под обрывками старых газет, лежал пистолет. Калибра девять миллиметров. Судя по запаху, из пистолета недавно стреляли.

Стоун повернулся так, чтобы его улыбка не попала в объектив камеры, и сказал:

— Берем его.

Карлсон не ответил. Хмуро оглядев пистолет, он о чем-то надолго задумался.

Срочный вызов касался Ти Джея, мальчик поцарапался о дверную ручку. Для большинства детей это означает всего-навсего полосу зеленки на руке, для Ти Джея — ночь на больничной койке. Когда я приехал, его уже положили под капельницу. Гемофилия лечится вливанием консервантов крови, таких как криопреципитат или замороженная плазма.

Я уже упоминал, что впервые увидел Тайриза шесть лет назад закованным в наручники и изрыгающим проклятья. За час до этого он ворвался в приемную со своим девятимесячным сыном на руках. Принял их дежурный терапевт.

Ти Джей не плакал, не реагировал на раздражители, дышал неглубоко и часто. Тайриз, который, согласно полицейскому протоколу, вел себя «неадекватно» (посмотреть бы на молодого отца, который в такой ситуации поведет себя по-другому!), рассказал терапевту, что ребенок почувствовал себя плохо с самого утра. Врач многозначительно взглянул на медсестру. Та незаметно кивнула и пошла звонить в полицию. Самое время, конечно.

Офтальмоскопия выявила у ребенка многочисленные кровоизлияния на сетчатке — то есть у малыша лопнули в глазах сосуды. Сопоставив это с вялостью и — как бы получше сказать — внешним видом отца, терапевт поставил диагноз: синдром сотрясения[11].

Тут же как из-под земли выросли вооруженные охранники и нацепили на Тайриза «браслеты». Вот тогда-то на сцене появился я. Просто услышал крики и вышел из кабинета посмотреть, что происходит. Приехали двое полицейских и усталая женщина из Комитета по делам детства. Тайриз пытался что-то объяснить, но его никто не слушал. Все качали головой и роняли восклицания вроде: «Куда катится наш мир!»

Подобные сцены здесь не редкость. Честно говоря, бывает и хуже. Как-то я обследовал четырехлетнего мальчика с внутренним кровотечением после изнасилования. Не говорю уже о трехлетних девочках с венерическими заболеваниями. В этих случаях, как и во множестве им подобных, совратителем был либо член семьи, либо бойфренд матери.

Плохой дядька не кружит возле детской площадки, малыш. Он живет у тебя дома.

Кроме того, любой врач в курсе — и эта статистика ошеломляет, — что девяносто пять процентов серьезных травм — результат именно жестокого обращения. Потому-то терапевт, недолго думая, вызвал охранников.

В таком месте, как наше, поневоле очерствеешь. Станешь не лучше уличного копа. Каких только отговорок мы здесь не наслушались! Сын вывалился из кроватки. Дочку стукнуло по голове дверцей духовки. Старший брат швырнул в младшего игрушкой. На самом деле для здоровых детей это не так уж страшно, падение с кровати не доведет их до больницы. Поэтому я в таких случаях никогда не испытывал трудностей с диагнозом.

А вот поведение Тайриза мне показалось необычным. Не то чтобы я сразу решил, будто он невиновен. Я, так же как и вы, часто сужу о людях по внешности или, говоря более официально, «склонен к расовой дискриминации». Мы все этим страдаем. Если вы, завидев шайку чернокожих подростков, переходите на другую сторону улицы, это расовая дискриминация. Если не переходите, опасаясь, как бы вас не сочли расистом, это тоже она. Если при виде шайки у вас не рождается никаких опасений, вы, наверное, прибыли с другой планеты.

Меня заставило затормозить простое совпадение. Несколько дней назад я наблюдал точно такой же случай в богатом пригороде Шорт-Хиллз в Нью-Джерси. Родители, хорошо одетые белые, приехали на навороченном «рейнджровере» и вбежали в приемную с шестимесячной дочерью на руках. Девочка выглядела так же, как и Ти Джей.

И никто не заподозрил отца.

Поэтому я и подошел к Тайризу. Он взглянул на меня так, что, случись это на улице, я бы перепугался. Здесь же Тайриз напоминал волка из «Трех поросят», когда тот пытался сдуть кирпичный домик.

— Ваш сын родился здесь? — спросил я.

Тайриз не ответил.

— Ваш сын родился в нашей клинике? Да или нет?

— Да, — смог выдавить он.

— Ему делали обрезание?

Тайриз сверкнул глазами:

— Ты что, типа гомик?

— Вы имеете в виду, что гомики бывают разных типов? — осведомился я. — Делали ему обрезание? Да или нет?

— Да, — проворчал Тайриз.

Я выяснил номер полиса Ти Джея и ввел цифры в компьютер. Прочел запись об обрезании: все нормально. Вот черт. И вдруг заметил еще одну: оказывается, сегодняшний визит Ти Джея в больницу не первый. В возрасте двух недель отец уже приносил его сюда с жалобой на кровотечение — у мальчика никак не заживал пупок.

То, что нужно.

Мы взяли кое-какие анализы, хотя полиция настаивала на немедленном аресте Тайриза, а тот даже и не возражал. Только просил, чтобы ему разрешили подождать результатов. Я попытался уговорить лаборанта сделать их побыстрее, но потерпел фиаско: как и большинство нормальных людей, я не умею разговаривать с бюрократами. В конце концов мне принесли анализ крови.

Диагноз, спасительный для Тайриза и убийственный для его сына, подтвердился. Бандитского вида отец действительно не трогал мальчика. У Ти Джея была гемофилия, которая и вызвала кровоизлияния. И теперь ребенок ослеп.

Охранники вздохнули, покорно сняли с Тайриза наручники и ушли. Тайриз остался стоять, потирая запястья. Никто и не подумал извиниться, не сказал ни единого теплого слова человеку, которого несправедливо обвинили в избиении своего, оказывается, ослепшего сына.

А теперь представьте: возможно ли что-нибудь этакое в престижном районе?

С тех пор Ти Джей — мой пациент.

Я вошел в палату, погладил мальчика по голове и посмотрел в его незрячие глаза. Другие дети отвечают мне взглядом, полным ужаса и обожания. Некоторые мои коллеги говорят, что малыши понимают происходящее гораздо лучше, чем думают взрослые. У меня другое объяснение: родители кажутся детям бесстрашными и всемогущими. И вдруг эти небожители попадают сюда и смотрят на меня, доктора, со смесью надежды и страха.

Представляете, какое потрясение для маленького ребенка?

Через несколько минут глаза Ти Джея закрылись, он погрузился в сон.

— Ударился о дверь, — объяснил Тайриз. — Вот и все. Слепой ведь, чего ж еще ожидать.

— Придется оставить его на ночь, — сказал я. — Все будет нормально.

— Как? — Тайриз смотрел на меня. — Как оно когда-нибудь будет нормально, если у него кровь не останавливается?

Я не ответил.

— Заберу я его отсюда.

Он явно не имел в виду больницу.

Тайриз полез в карман и вытащил пачку банкнот, однако я угрюмо выставил вперед ладонь и сказал:

— Зайду еще раз, попозже.

— Спасибо, что приехали, док. Я ценю.

Я чуть не напомнил ему, что приехал ради ребенка, а вовсе не ради него, но, как всегда, промолчал.

«Аккуратнее, — думал Карлсон, чувствуя, как учащается пульс, — только аккуратнее».

Они — Карлсон, Стоун, Крински и Димонте — сидели за столом в кабинете помощника окружного прокурора Лэнса Фейна. Фейн, амбициозный, юркий, похожий на ласку человечек, с изогнутыми бровями и таким желтым, восковым лицом, что оно, казалось, могло потечь при малейшей жаре, начал совещание.

— Пора сцапать этого придурка, — сразу же сказал Димонте.

— Минуточку, — остановил его Фейн. — Доложите мне все так, чтобы сам Алан Дершовиц[12] захотел бы упрятать его за решетку.

Димонте кивнул напарнику:

— Давай, Крински. Заведи меня.

Крински открыл блокнот и начал читать:

— «Ребекка Шейес была убита двумя выстрелами в голову, произведенными с близкого расстояния, из автоматического оружия калибра девять миллиметров. Оружие было найдено в ходе обыска в гараже доктора Дэвида Бека».

— Отпечатки пальцев? — осведомился Фейн.

— Нет. Зато баллистическая экспертиза подтвердила, что это тот самый пистолет, из которого была застрелена жертва.

Димонте ухмыльнулся и спросил:

— У кого-то, кроме меня, напряглись соски?

Брови Фейна дрогнули.

— Продолжайте, — кивнул он Крински.

— «В ходе того же обыска недалеко от дома доктора Бека в урне была найдена пара перчаток из латекса. На правой перчатке обнаружены следы пороха, а доктор Бек — правша».

Димонте задрал на стол ноги в ботинках из змеиной кожи и начал водить зубочисткой по губам.

— Да, милый, еще, еще! Мне так приятно!

Фейн нахмурился. Крински, не поднимая глаз от блокнота, облизнул палец и перевернул страницу.

— «На этой же перчатке найден волос, совпадающий по цвету с волосами Ребекки Шейес».

— О господи! Господи! — застонал Димонте в притворном оргазме. А возможно, и в настоящем.

— «Тест волоса на ДНК займет некоторое время, — продолжал Крински. — На месте преступления обнаружены отпечатки пальцев доктора Бека, хотя и не в лаборатории, где было найдено тело».

Крински закрыл блокнот. Все перевели взгляд на Фейна.

Фейн встал и потер подбородок. Даже без клоунады Димонте в комнате царили азарт и оживление. Казалось, само слово «арест» висит в воздухе, наполняя все кругом вспышками тщеславия. Ведь такое громкое дело — это обязательные пресс-конференции, звонки политиков, фотографии в газетах.

И только у Ника Карлсона осталось пусть крошечное, но сомнение. Он беспокойно скручивал и раскручивал листок бумаги и никак не мог остановиться. Что-то маячило на периферии сознания, еще невидимое, хотя уже не дающее покоя, мелкое и назойливое, как муха. В доме доктора Бека нашли массу жучков, телефонные аппараты тоже прослушивались. Кто-то за ним следил. И почему-то только Карлсона заинтересовал вопрос — кто именно?

— Лэнс? — поторопил Димонте.

Помощник прокурора откашлялся:

— Вы знаете, где именно находится сейчас доктор Бек?

— На работе, — ответил Димонте. — Я отправил двух ребят за ним присматривать.

Фейн кивнул.

— Давай, Лэнс, — уговаривал Димонте, — сделай это для меня, дружок.

— Для начала позвоним мисс Кримштейн, — отозвался Фейн. — Из чистой вежливости.

Шона рассказала Линде почти все, умолчав лишь о появлении призрака на экране. И не потому, что поверила в эту историю, сама она была почти что убеждена в компьютерном происхождении «Элизабет», а потому что так хотел Бек. «Не говори никому». Шоне не нравилось скрывать что-либо от Линды, но она не могла подвести Дэвида.

Линда молча слушала, глядя подруге в глаза. Она не перебивала, не шевелилась, даже ни разу не кивнула. Когда Шона закончила, Линда спросила:

— Ты видела эти фотографии?

— Нет.

— Где они их взяли?

— Не знаю.

Линда встала с побелевшим лицом:

— Дэвид никогда бы не ударил Элизабет.

Она обхватила себя руками и всхлипнула.

— В чем дело? — встревожилась Шона.

— Что ты мне недоговариваешь?

— Почему ты решила, будто я что-то недоговариваю?

Линда молча ждала.

— Спроси у своего брата, — сдалась Шона.

— Почему?

— Потому что это не мой секрет.

Опять зазвонил домофон. На этот раз ответила Шона:

— Да?

— Это Эстер Кримштейн, — донеслось из динамика.

Шона нажала на кнопку, впуская гостью в дом. Две минуты спустя Эстер ворвалась в комнату.

— Вы знаете фотографа по имени Ребекка Шейес?

— Конечно, — ответила Шона, — хотя мы давно не виделись. А ты, Линда?

— Сто лет ее не встречала. Когда-то они с Элизабет вместе снимали квартиру. А что?

— Ее убили вчера ночью, — сказала Кримштейн. — Подозрение пало на Бека.

Обе женщины застыли. Первой опомнилась Шона.

— Так ведь я была вчера у Бека! — воскликнула она.

— До которого часа?

— А до которого нужно?

Эстер нахмурилась:

— Мне-то не морочь голову, Шона. Когда ты от него ушла?

— В десять, может, в пол-одиннадцатого. Во сколько ее убили?

— Пока не знаю. Только мой источник в полиции сказал, что против Бека собраны серьезные доказательства.

— Ерунда какая-то.

Зазвонил мобильник. Эстер поднесла трубку к уху:

— Да?

Невидимый собеседник говорил очень долго, Кримштейн молча слушала. Лицо ее потеряло свою жесткость, расплылось, как от разочарования. Минуты через две, даже не попрощавшись, она отключила телефон и сердито защелкнула трубку.

— Жест вежливости, — съязвила она.

— Что случилось? — спросила Линда.

— Они подписали ордер на арест. У нас есть час, чтобы сдать вашего брата властям.

Я мог думать только о Вашингтон-сквер-парке и о том, как убить оставшиеся четыре часа. Будто назло, сегодня у меня выходной и, за исключением срочного вызова к Ти Джею, другой работы нет. «Свободен, словно птица» — как поется в одной из композиций рок-группы «Линирд Скинирд», — и этой «птице» хотелось упорхнуть в парк.

Уже выходя из клиники, я снова услышал сигнал пейджера. Вздохнул и посмотрел на номер. Эстер Кримштейн, вызов с пометкой «срочно».

Боюсь, что новости невеселые.

На мгновение я задумался: а стоит ли перезванивать? Может, просто лететь куда летится? Нет, рано. Я хотел вернуться в смотровую, однако дверь была закрыта изнутри. Значит, помещение уже занято другим врачом.

Я прошел вперед по коридору, повернул налево, нашел свободный кабинет в гинекологическом отделении и почувствовал себя разведчиком во вражеском стане. Вокруг поблескивали десятки металлических инструментов, что придавало помещению какой-то средневековый вид. Я набрал номер.

Эстер Кримштейн не стала терять времени на приветствия.

— Бек, у нас серьезные неприятности. Где вы?

— На работе. Что стряслось?

— Нет, это вы мне объясните, что стряслось. Когда вы в последний раз встречались с Ребеккой Шейес?

У меня сдавило сердце.

— Вчера. А что?

— А до этого?

— Восемь лет назад.

Кримштейн замысловато выругалась.

— Да что стряслось? — повторил я.

— Ребекка Шейес убита прошлой ночью в своей собственной студии. Двумя выстрелами в голову.

На меня накатила слабость, какая бывает перед погружением в сон. Колени подогнулись, я рухнул на стул.

— О господи…

— Бек, слушайте меня. Слушайте внимательно.

Передо мной встала Ребекка, какой я увидел ее вчера.

— Где вы были ночью?

Я бросил трубку на стол, мне не хватало воздуха. Ребекка. Ребекка погибла. Я вспомнил, какой счастливой она выглядела, говоря о своем муже. Я подумал о нем, о том, что бессонными ночами он будет вспоминать, как рассыпались рядом с ним по подушке ее роскошные волосы.

— Бек?

— Дома, — ответил я. — Я был дома с Шоной.

— А потом?

— Вышел погулять.

— Где вы гуляли?

— Просто прошелся.

— Где именно?

Я не ответил.

— Бек, слушайте меня, ладно? Орудие убийства найдено у вас дома.

Я внимательно слушал, хотя слова с трудом достигали сознания. Комната внезапно сузилась, я заметил, что в ней нет ни одного окна, стало трудно дышать.

— Вы меня слышите?

— Да, — ответил я. Затем, сообразив, что именно мне сказали, добавил: — Быть не может.

— Послушайте, у нас совсем нет времени. Я говорила с окружным прокурором, с минуты на минуту вас арестуют. Он, конечно, порядочная свинья, но согласился на явку с повинной.

— Арестуют?

— Сосредоточьтесь, Бек.

— Я ее не убивал.

— Сейчас это не важно. Они хотят вас арестовать. Они жаждут привлечь вас к суду. А мы собираемся вызволить вас под залог. Я уже на пути в клинику. Сидите тихо. Не отвечайте ни на какие вопросы. Ни полиции, ни фэбээровцам, ни новым товарищам по камере. Уяснили?

Мой взгляд метнулся к часам, висевшим над смотровым столом. Начало третьего. Площадь Вашингтон-сквер. Сегодня я должен быть на Вашингтон-сквер.

— Я не могу сегодня, Эстер.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке.

— Сколько это продлится?

— Что?

— Арест. Когда меня выпустят под залог?

— Точно не скажу, но думаю, с этим проблем не будет. Вы всегда были добропорядочным членом общества, к суду не привлекались, криминальных связей не имели. Возможно, придется оставить в залог паспорт…

— Сколько времени пройдет?

— Пройдет до чего, Бек? Я не могу вас понять.

— До того, как я выйду оттуда?

— Я насяду на них, конечно. Однако, даже если они поторопятся — а я не обещаю, что они это сделают, — им все рано придется послать ваши отпечатки в Олбани, так положено. Если нам повезет — я имею в виду, сильно повезет, — мы освободим вас еще до полуночи.

— До полуночи?!

Страх сдавил грудь стальным панцирем. Арест не позволит мне прийти в Вашингтон-сквер-парк. Моя связь с Элизабет хрупка, как нитка бус венецианского стекла. Если я не попаду в парк к пяти часам…

— Не пойдет, — отрезал я.

— Что?

— Задержите их, Эстер. Пусть арестуют меня завтра.

— Вы шутите? Слушайте, они, должно быть, уже там, ищут вас.

Я осторожно высунул голову из кабинета. Отсюда я мог видеть лишь часть стола в регистратуре, его правый угол, но и этого оказалось достаточно.

Именно там стояли двое полицейских.

— О боже, — простонал я, вваливаясь обратно в кабинет.

— Бек?

— Не могу я сесть в тюрьму. Только не сегодня.

— Не злите меня, Бек, хорошо? Просто оставайтесь на месте. Не двигайтесь, не разговаривайте, вообще ничего не делайте. Сидите в своем кабинете и ждите. Я еду.

Она отсоединилась.

Ребекка мертва. Все думают, что я ее убил. Смешно, но тут действительно должна быть какая-то связь. Я навестил ее впервые за восемь лет, и в ту же ночь Ребекку находят убитой.

Что же, черт побери, вокруг меня творится?

Я снова открыл дверь и выглянул. Копы не смотрели в мою сторону. Я выскользнул наружу и припустил по коридору к запасному выходу. Я смогу выйти незамеченным и вовремя добраться до Вашингтон-сквер.

Неужели это правда происходит со мной? Я на самом деле спасаюсь от ареста?

Я не мог ответить на этот вопрос. Добежав до двери, я рискнул обернуться и увидел, что один из полицейских засек меня. Он махнул другому и ринулся за мной вдогонку.

Я толкнул дверь и вылетел на улицу.

Не могу поверить. Я удираю от полиции.

Задняя дверь вывела на незнакомую темную улочку за клиникой. Наверное, это покажется странным, но я совсем не знаю окрестностей. Приезжал, работал, уезжал. Сидел в своем кабинете без окон, как сова в дупле. Десять шагов от больницы — и я в незнакомом мире.

Я понесся вперед, сам не зная куда. Сзади хлопнула дверь.

— Стоять! Полиция!

Они и вправду так кричат. Я не остановился. Интересно, станут копы стрелять? Не уверен, конечно, но вряд ли. Общественность вечно поднимает шумиху из-за стрельбы по безоружным.

Народу было немного, встречные провожали меня равнодушным взглядом. Я бежал. Окружающее слилось в неясную массу, в которой я иногда различал отдельные кадры. Я пронесся мимо кошмарного типа с кошмарным же ротвейлером. Мимо старика, сидящего на углу и поносящего весь мир вокруг и этот день в частности. Мимо женщины с огромными сумками и детей, которые должны были быть в школе, а на самом деле торчали на улице, привалившись, кто к чему нашел, и стараясь выглядеть один круче другого.

А я убегал от полиции.

Мое сознание никак не могло переварить этот факт. Ноги уже отказывали, однако образ глядящей с экрана Элизабет гнал меня вперед, придавал сил.

Я задыхался.

Все слышали об адреналине, о том, как он иногда захлестывает вас и дает нечеловеческую энергию. Но у медали есть и обратная сторона: чувства выходят из-под контроля, обостряются до невыносимого состояния. Если не снизить истерическое возбуждение, оно вас просто придушит.

Я нырнул в боковую улочку — так всегда делают в кино — и увидел, что она кончается тупиком, где стоят омерзительно грязные мусорные контейнеры. От запаха я взвился на дыбы, как скаковая лошадь. Когда-то, в незапамятные времена, ящики, видимо, были зелеными, теперь от всей этой красоты осталась одна ржавчина. Кое-где контейнеры проржавели до дыр и через них туда-сюда шныряли крысы.

Я попытался высмотреть хоть какой-нибудь проход — заднюю дверь, окно, которое можно разбить, — и ничего не нашел.

Единственный выход наружу — та улочка, через которую я вбежал и куда вслед за мной с минуты на минуту нырнут полицейские.

Ловушка.

Я затравленно глянул вправо, влево, а потом, уже от отчаяния, вверх.

Пожарные лестницы.

Их было несколько, и все очень высоко. С удесятеренной адреналином силой я прыгнул вверх, вытянув руки к одной из них, и свалился обратно, прямо на задницу. Вскочил и попытался еще раз. То же самое. Слишком высоко.

И что теперь?

Может, подтащить к стене контейнер, встать на него и дотянуться до нижней ступеньки? Нет, крышки контейнеров полностью изъедены ржавчиной, а если я влезу просто на кучу мусора, то до лестницы все равно не достану.

Я глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться. В нос хлынула струя вони и поселилась там, казалось, навсегда. Пришлось отодвинуться подальше.

Поблизости раздался треск. Радиопомехи. Похоже на полицейскую рацию.

Я прижался спиной к стене и слушал.

Спрятаться. Немедленно спрятаться.

Треск усилился, стал громче. Послышались голоса — копы приближались. Я распластался по стене, будто это могло спасти. Будто они, вынырнув из-за угла, решат, что я — настенная роспись.

Тишину взорвали сирены.

Машины с сиренами — за мной!

Шаги. Совсем близко. И единственная возможность спрятаться.

Я выбрал контейнер почище и с закрытыми глазами нырнул туда.

Запах прокисшего молока — очень прокисшего молока — был первым, который я ощутил. Но далеко не последним. Сидел я на чем-то тошнотворном, к рукаву прилипло нечто гнилое и склизкое. Горло сжалось, желудок бурно запротестовал.

Я услышал, как кто-то топает по улочке, и затаился.

По ноге пробежала крыса.

Я едва сдержал крик. Господи, неужели это все — на самом деле? Надо задержать дыхание. Нет, так долго не просидишь. Тогда — дышать через рот. Опять затошнило. Я прижал край рубашки к лицу. Стало немного легче.

Радиопомехи отдалились, шаги пропали. Неужто мне удалось их одурачить? Если и так, то ненадолго. Сирен стало больше, их звуки слились с предыдущими — настоящая блюзовая рапсодия. Рано или поздно копы вернутся. Что же делать?

Я схватился за ржавый край контейнера, чтобы выскочить, и тут же порезал ладонь. Прижал ее к губам. Кровь. Во мне мигом проснулся врач и напомнил об угрозе столбняка. Оставшаяся часть сознания объяснила врачу, что столбняк, пожалуй, наименьшая из грозящих сейчас опасностей.

Я прислушался.

Шагов не слышно, раций — тоже. Сирены продолжали выть. А чего, интересно, я еще ожидал? Сбежавший убийца бродит по нашему славному городу, и бравые парни перевернут все кругом, чтобы жители могли спать спокойно.

Куда же деваться?

Понятия не имею. Зато точно знаю, что оставаться на месте нельзя, нужно удирать отсюда как можно скорее.

Я снова прокрался к выходу. Шагов и раций по-прежнему не слыхать. Замечательно. Я задумался. Удрать — дело хорошее, только куда? Надо двигаться к востоку, хоть места там и незнакомые. Правда, я видел неподалеку рельсы…

Метро!

Все, что от меня потребуется, — это сесть в поезд и сделать несколько пересадок. Только вот где ближайшая станция?

Я попытался восстановить в памяти схему метро, и тут откуда ни возьмись на улочке появился полицейский.

Он был юн, свежевыбрит и розовощек. Голубые рукава форменной рубашки аккуратно завернуты — два одинаковых валика, натянутых на крепкие бицепсы. При виде меня полицейский застыл от удивления.

Мы оба замерли. Я очнулся на долю секунды раньше.

Если б я попытался ударить его, как какой-нибудь боксер или каратист, мне, скорее всего, пришлось бы выковыривать из черепа собственные зубы. Но от ужаса я бросился на него как ракета: всем телом, прижав к груди подбородок. Элизабет хорошо играла в теннис. Как-то она сказала, что, когда противник у сетки, лучше всего послать мячик прямо ему в живот — чтобы он не знал, куда кидаться.

Нечто подобное я и сделал сейчас.

Я ударил парня всей своей тяжестью, уцепился за его плечи, как обезьяна за ветку, и опрокинул. Согнутыми коленями воткнулся ему прямо в грудь, головой с прижатым подбородком — в челюсть.

С оглушительным грохотом мы рухнули наземь.

Раздался хруст, в голове, там, где она врезалась в челюсть противника, взорвалась боль. Юный полисмен захрипел, ему не хватало воздуха. Судя по всему, я сломал парню челюсть. Меня охватила паника, я откатился от полицейского, будто он был бомбой, которая вот-вот взорвется.

Я напал на представителя власти.

Некогда размышлять об этом. Надо убраться отсюда как можно скорее и дальше. С трудом поднялся на ноги, хотел шагнуть и почувствовал на своей лодыжке пальцы полицейского. Повернувшись, я увидел его глаза.

В них плескалась боль. Боль, которую причинил я.

Я поднял ногу и пнул противника по ребрам. Он снова захрипел, изо рта хлынула кровь. Неужели я это делаю? Еще пинок. Достаточно сильный, чтобы заставить лежащего разжать ладонь.

Я повернулся и побежал.

Эстер и Шона рванули в клинику на такси. Линда села на трамвай и поехала к своему консультанту в Международный финансовый центр, чтобы снять все деньги со счетов для уплаты залога.

Десяток полицейских машин окружил клинику Бека, они расположились врассыпную, как стрелы для дартса, брошенные неверной рукой пьяного. Мигалки сверкали красно-синим, сирены выли. Отовсюду стягивались дополнительные автомобили.

— Что, черт возьми, происходит?

Эстер заметила помощника окружного прокурора Лэнса Фейна. К сожалению, он их тоже заметил и с багровым, негодующим лицом подскочил к такси.

— Этот ублюдок сбежал, — выпалил Фейн вместо приветствия.

Эстер с честью выдержала удар.

— Наверное, ваши люди его перепугали.

Подъехали еще две полицейские машины и микроавтобус Седьмого канала телевидения. Фейн выругался.

— Только прессы мне здесь не хватало. Ты знаешь, кем я теперь выгляжу, Эстер?

— Послушай, Лэнс…

— Подхалимом, который выгораживает богатеньких, вот кем! Как ты могла, Эстер? Знаешь, что мэр со мной сделает? А Такер…

Такер был прокурором округа Манхэттен.

— Господи боже ты мой! Что со мной сделает Такер!

— Мистер Фейн! — позвал один из полицейских.

Лэнс с ненавистью взглянул на Эстер и Шону, фыркнул и отошел.

Кримштейн тут же набросилась на подругу:

— Твой Бек совсем свихнулся?

— Он напуган, — ответила Шона.

— Он сбежал от полиции, понимаешь? — бушевала Эстер. — Ты хоть знаешь, чем это грозит? — Она кивнула на автобус телевизионщиков. — Они сделают из Бека сбежавшего убийцу, убедят всех, что он опасен. В том числе и присяжных.

— Успокойся.

— Успокоиться? Ты соображаешь, что он натворил?

— Сбежал, вот и все. Как О. Джей, помнишь? Ему же это не повредило?

— Речь идет не о Симпсоне. Речь идет о богатеньком белом докторе.

— Бек не богат.

— Да не в этом же дело, черт побери! Теперь любой потребует, чтобы Бека пригвоздили к позорному столбу. Забудь об освобождении под залог! Забудь о беспристрастных судьях!

Эстер перевела дыхание, скрестила руки на груди:

— И кстати, это подпортит репутацию не только Фейну.

— А кому еще?

— Мне! — взвизгнула Кримштейн. — Одним махом Бек скомпрометировал меня перед прокурором округа. Если я обещала доставить человека, то должна была его доставить.

— Эстер, — спокойно произнесла Шона.

— Что?!

— За твою репутацию я и сейчас ломаного гроша не дала бы.

Около машин с мигалками раздались какие-то крики. Оттуда тронулась и помчалась вниз по улице машина «скорой помощи». Полицейские заметались в разные стороны, будто бильярдные шары.

«Скорая» завизжала тормозами, два медика, мужчина и женщина, выпрыгнули из машины и стали торопливо доставать носилки. Слишком торопливо.

— Сюда! — закричал кто-то. — Он здесь!

У Шоны екнуло сердце. Она шагнула к Фейну, Эстер за ней.

— Что случилось? — спросила Эстер.

Фейн не ответил.

— Лэнс!

Тот наконец повернул к ней искаженное гневом лицо:

— Твой клиент.

— Что с ним? Он ранен?

— Он только что напал на полицейского.

Вот и все.

Я перешел границы допустимого, еще когда сбежал из клиники, а нападением на полицейского окончательно сжег за собой мосты. Возврата нет. Остается только бежать. Бежать изо всех сил.

— Здесь избитый полицейский! — закричал кто-то.

Крики усилились, к ним присоединились сирены. И все это за моей спиной. Сердце стучало где-то в горле. Ноги стучали по асфальту как заведенные. Я чувствовал, что они тяжелеют, мускулы и суставы словно превращаются в камень. Я ведь не спортсмен. Из носа потекло, жидкость смешалась с грязью на верхней губе, которую я умудрился измазать, сидя в контейнере, и потекла прямо в рот.

Я пытался бежать зигзагами, от дома к дому, словно это могло сбить полицию с толку. Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, далеко ли мои преследователи. Сирены и рации безошибочно выдавали их местонахождение.

У меня нет шансов.

Я несся сквозь квартал, через который раньше не осмелился бы даже проехать. Перепрыгнул через живую изгородь и побежал по высокой траве заброшенной спортплощадки. Люди часто толкуют о росте цен на земельные участки в Манхэттене, а тут, недалеко от Харлем-ривер-драйв, было в достатке ничейной земли, усыпанной битым стеклом и занятой лишь руинами качелей, спортивных снарядов и брошенных машин.

Напротив ряда дешевых многоэтажек мной заинтересовалась группа чернокожих подростков бандитского вида, да и одетых соответственно. Они уже рассчитывали на редкостный «десерт», которым вот-вот займутся, когда до них дошло, что за мной гонится полиция.

Ребята радостно заулюлюкали:

— Давай, белый!

Я попытался кивнуть, пробегая мимо: усталый марафонец, приветствующий толпу зрителей. Один из мальчишек выкрикнул: «Диалло!» Я не остановился, хотя слышал об Амадо Диалло. Любой в Нью-Йорке слышал о нем. Полицейские стреляли в него сорок один раз, и каждый раз он был безоружен. На какое-то мгновение я решил, будто клич предупреждает меня о том, что полиция готова стрелять.

Но дело оказалось в другом.

На суде защитник Диалло рассказал, что, когда его клиент запускал руку в карман, чтобы вытащить кошелек, полицейские думали, будто он лезет за оружием. С тех пор люди протестуют против полицейского произвола, выдергивая из кармана кошельки и выкрикивая: «Диалло!» Уличные копы признаются, что каждый раз вздрагивают от этого крика.

Вот и теперь мои новые союзники, несомненно считавшие меня убийцей, выхватили из карманов кошельки. Два копа, наступавших мне на пятки, притормозили. Расстояние между нами увеличилось.

Надолго ли?

Горло горело, на бегу я глотал слишком много воздуха. Ноги налились свинцом. Я устал. Внезапно зацепившись за что-то носком ботинка, я потерял равновесие и растянулся на тротуаре, ободрав лицо, колени, руки.

Сумел встать. Ноги дрожали.

Вот и конец.

Промокшая рубашка прилипла к спине, в ушах ритмично шумело. Я никогда не любил бегать. Фанатики бега трусцой с пеной у рта доказывают, что они жить не могут без любимого спорта и получают огромное удовольствие от самого процесса. Не сомневаюсь. Удовольствие объясняется нехваткой кислорода в головном мозге, а не пресловутыми эндорфинами.

Польза, поверьте мне, сомнительная.

Устал. Как страшно я устал. Нельзя бежать бесконечно. Я оглянулся. Полицейских не видно. Улица пуста. Дернул ближайшую дверь. Заперто. Другую. Невдалеке опять захрипела рация. Я побежал. В дальнем конце дома была чуть приоткрыта дверца подвала. Ржавая. Здесь все ржавое.

Я нагнулся и потянул металлическую ручку. Дверца со скрипом отошла. Я заглянул в темноту.

— Отрежьте ему путь! — крикнули неподалеку.

Я даже не осмотрелся. Спустил вниз одну ногу и нащупал первую ступеньку. Болтается. Спустил вторую ногу. Попытался нащупать следующую перекладину, нога повисла в пустоте.

Секунду я колебался, как Хитрый койот — знаменитый мультяшный персонаж — перед тем, как ринуться с горы, а потом решительно ухнул в темноту.

Глубина подвала оказалась небольшой, не более десяти футов, но прошла как будто вечность, прежде чем я коснулся пола. Падая, я выставил вперед руки. К сожалению, это мало чем помогло — повалился всем телом на цемент, аж зубы щелкнули.

Я лег на спину и посмотрел вверх. Дверца за мной захлопнулась. Лучшего и пожелать нельзя, только вот тьма стала непроглядной. Я мысленно обследовал сам себя, врач во мне немедленно поставил диагноз: все болит.

С улицы доносились звуки погони. Сирены не унимались, а может быть, это звенело у меня в ушах. Голоса. Хрип раций.

Они приближаются.

Я перекатился на бок, уперся в пол правой рукой, задев свежий порез, и попытался встать. Тело двигалось с трудом, голова вообще замоталась сама по себе, и я чуть снова не упал.

Что дальше?

Просто притаиться здесь? Не пойдет: они наверняка начнут прочесывать дом за домом и рано или поздно наткнутся на меня. А если и нет, то я сбежал не для того, чтобы сидеть в сыром подвале. Я сбежал, чтобы встретиться с Элизабет.

Надо идти дальше.

Куда?

Глаза потихоньку привыкали к темноте, — во всяком случае, я разглядел вокруг себя силуэты предметов. Кучи коробок, груды тряпья, несколько барных стульев, разбитое зеркало. При виде своего отражения я вздрогнул: на лбу — рана, брюки порваны на коленях, от рубашки вообще остались одни клочья. А измазался так, что запросто смогу служить щеткой для трубочиста.

И куда мне деваться в таком виде?

Лестница. Где-то здесь должна быть лестница. Я медленно двигался вперед в каком-то подобии ритмического танца, ощупывая путь впереди себя левой ногой, словно слепец палочкой. Вот захрустело битое стекло. Я продолжал двигаться.

Впереди раздалось невнятное бормотание, и огромная куча тряпья выросла у меня на дороге. Из нее показалось и вытянулось в мою сторону что-то вроде руки. Я чуть не заорал от страха.

— Гиммлер любит стейки из тунца! — закричала куча.

Человек — пожилой мужчина — начал подниматься. Незнакомец оказался высоким, чернокожим, с такой курчавой белой бородой, что казалось, будто он жует овцу.

— Вы меня слышите? — повторял он. — Вы поняли, что я сказал?

Старик шагнул ко мне, я отпрянул.

— Гиммлер! Он любит стейки из тунца!

Бородача явно тревожил этот факт. Он взмахнул кулаком, я отпрыгнул в сторону. Кулак прошел мимо. Силы замаха — а может, и выпитого — оказалось достаточно, чтобы вновь швырнуть моего собеседника на пол. Он упал плашмя, и я не стал дожидаться, когда бородач встанет. Лестница действительно оказалась неподалеку, я кинулся по ней наверх.

И уперся в запертую дверь.

— Гиммлер!

Пьяный кричал громко, очень громко. Я навалился на дверь. Бесполезно.

— Вы меня слышите? Вы поняли, что я сказал?

Дверь начала потрескивать. Я оглянулся и похолодел от ужаса.

Солнечный свет.

Кто-то приоткрыл дверцу, через которую я проник в подвал.

— Кто здесь?

Голос человека при исполнении. По полу заплясал луч фонарика. Он выхватил из темноты бородатого.

— Гиммлер любит стейки из тунца!

— Что ты орешь, старикан?

— Вы меня слышите?

Я изо всех сил уперся в дверь плечом. Что-то затрещало. Перед глазами вновь всплыл образ Элизабет — как она машет рукой с экрана, смотрит грустными глазами. Я поднажал.

Дверь распахнулась.

Я упал на пол первого этажа, недалеко от входной двери.

Что дальше?

Полицейские неподалеку — слышно, как потрескивают рации, — а один из них все еще допрашивает биографа Гиммлера. Времени нет, мне срочно нужна чья-то помощь.

Только вот чья?

Шоне звонить нельзя, за ней наверняка следят. То же самое с Линдой. Эстер будет настаивать, чтобы я сдался.

Парадная дверь открылась.

Я рванул по коридору. Пол был покрыт грязным линолеумом, стены выкрашены дешевой краской. По обеим сторонам шли железные, плотно запертые двери. Я добежал до запасного выхода и взлетел на третий этаж. Там снова вывалился в коридор.

В коридоре стояла пожилая женщина.

К моему удивлению, она оказалась белой. Скорее всего, услышала шум и вышла посмотреть, что происходит. Я затормозил. Женщина стояла довольно далеко от открытой двери в свою квартиру, я бы мог пролететь мимо и вскочить в эту самую дверь…

И что мне это даст?

Мы молча смотрели друг на друга. Потом женщина подняла пистолет.

Господи Исусе…

— Что вам нужно? — спросила она.

И тут я с удивлением услышал свои собственные слова:

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Двадцать баксов, — без колебаний ответила женщина.

Я полез в кошелек и достал купюру. Женщина кивнула и пропустила меня в квартиру. Жилище оказалось маленьким и очень аккуратным. Все поверхности, включая темные деревянные столы, покрывали кружевные салфетки.

— Туда.

Телефонный аппарат был старомодный, с диском. Я просунул палец в дырочку. Смешно: никогда не набирал этот номер, даже не собирался, а помнил его наизусть. Когда-нибудь я озадачу этим моего психолога. А сейчас остается только ждать соединения.

Два гудка, а потом голос:

— Да.

— Тайриз? Это доктор Бек. Мне нужна твоя помощь.

Шона потрясла головой:

— Бек покалечил человека? Невозможно.

Вены на лбу помощника прокурора снова угрожающе вздулись. Он надвинулся на Шону так, что его физиономия оказалась прямо напротив ее лица.

— Ваш дружок напал на полицейского вон на той улице. Сломал ему челюсть и пару ребер.

Фейн придвинулся еще ближе, теперь капельки его слюны летели на щеку Шоны.

— Слышите, что я вам говорю?

— Я все прекрасно слышу, — ответила Шона. — Отойди подальше, мистер Вонючка, не то я тебе яйца на шею намотаю.

Фейн застыл на несколько секунд, а потом зло отвернулся. То же самое сделала Кримштейн. Она двинулась по направлению к Бродвею. Шона побежала следом.

— Куда ты?

— Я отказываюсь от этого дела.

— Что?!

— Ищи ему другого адвоката, Шона.

— Ты шутишь!

— И не думаю.

— Ты не можешь просто так взять и уйти.

— Как раз сейчас я это делаю.

— Это нечестно.

— Я дала слово, что он явится с повинной.

— Хрен с ним, со словом. Сейчас надо думать о Беке, а не о твоей репутации.

— Тебе — возможно.

— Ты бросаешь клиента в беде?

— Я не стану работать с человеком, который выкидывает такие штучки.

— Брось, Эстер. Ты защищала даже серийных маньяков.

Кримштейн махнула рукой:

— Разговор окончен.

— Ты просто лицемерка! Работаешь только на публику!

— Остынь, Шона.

— Тогда я пойду к твоим друзьям.

— К каким?

— К журналистам.

Эстер встала как вкопанная.

— И что ты скажешь? Что я не стала работать с изворотливым убийцей? Прекрасно, шагай. Я вылью на твоего Бека столько дерьма, что маньяк-людоед Джеффри Дамер рядом с ним будет выглядеть невинным ягненком.

— Тебе нечего выливать, — заметила Шона.

Эстер пренебрежительно пожала плечами:

— Меня это никогда не останавливало.

Две женщины мерились злобными взглядами. Ни одна не отвела глаз.

— Ты заявляешь, что моя репутация ничего не стоит, — неожиданно мягко сказала наконец Эстер, — но уверяю тебя, это не так. Если окружная прокуратура не будет доверять моему слову, от меня не будет толку для других клиентов. Больше того, от меня не будет толку даже для Бека. Это ведь так просто. Я не могу пустить под откос всю мою практику только потому, что твой знакомый действовал в состоянии аффекта.

Шона помотала головой:

— Убирайся с глаз моих.

— Еще два слова.

— Слушаю.

— Невиновные не ведут себя так, как твой Бек, Шона. Ставлю тысячу против одного, что именно он убил Ребекку Шейес.

— Ясно, — сказала Шона. — А вот что скажу тебе я, Эстер. Одно слово против Бека — и тебя будут ложкой соскребать с асфальта. Понятно объясняю?

Эстер молча повернулась и шагнула прочь. И тут раздался пистолетный выстрел.

Я медленно сползал по ржавой пожарной лестнице и, услышав выстрелы, чуть не свалился вниз. Пришлось распластаться по стене, ожидая, что же будет дальше.

Еще несколько выстрелов, потом крики. Я ожидал чего-нибудь в этом роде, Тайриз сказал, что подхватит меня у дома, но я никак не мог понять, как это ему удастся. Теперь кое-что начало проясняться.

Отвлекающий маневр.

— Тут белый с пистолетом! — закричал кто-то вдалеке.

Ему вторили другие голоса:

— Белый стреляет! Белый с пистолетом!

Снова выстрелы. И — я специально навострил уши — никаких раций. Я висел и старался ни о чем не думать. Мозг отказывался переваривать случившееся. Три дня назад я был дипломированным врачом, уныло ведущим привычный образ жизни. С тех пор я успел увидеть привидение, получить несколько сообщений с того света, стать подозреваемым даже не в одном, а в двух убийствах, сбежать от полицейских, избить одного из них и обратиться за помощью к процветающему наркодилеру.

Неплохо для семидесяти двух часов.

Я чуть не засмеялся.

— Салют, док.

Я посмотрел вниз: Тайриз и еще один чернокожий парень — молодой, лет двадцати, ростом чуть ли не с это здание. Здоровяк глядел на меня сквозь темные очки, которые как нельзя лучше подходили к его бандитскому лицу.

— Давайте, док, слезайте.

Я двинулся вниз. Тайриз глянул вправо, влево, гигант стоял неподвижно, руки сложены на груди. На последней ступеньке я замялся, не зная, как быть дальше.

— Гляньте слева, док, там ручка.

Я потянул за рычаг, лестница скользнула вниз. Когда я ступил на землю, Тайриз поморщился:

— Ну вы и воняете, док.

— Извиняюсь, душ принять не успел.

— Туда.

Тайриз быстро пересек задний двор, мне пришлось бежать, чтобы не отстать от него. Громила бесшумно скользил позади, по-прежнему не поворачивая головы, хотя я мог бы поклясться: он не упустил ничего из происходящего.

Подъехал черный «БМВ» с тонированными стеклами, выдвижной антенной и окантованным номерным знаком. Двери были закрыты, изнутри доносился рэп. Басовый ритм отдавался в груди как камертон.

Я нахмурился:

— Машина не слишком заметная?

— Будь вы фараоном, преследующим лилейно-белого доктора, куда бы вы заглянули в последнюю очередь? — спросил Тайриз.

Наверное, он был прав.

Громила открыл заднюю дверь. Музыка вырвалась наружу с силой, достойной концерта группы «Блэк саббат». Тайриз жестом швейцара пригласил меня внутрь. Я сел, он скользнул следом. Громила устроился за рулем.

Я не понимал, что именно бормочет с диска рэпер, хотя какие-то слова все время повторялись.

— Это Брутус.

Тайриз, несомненно, имел в виду гиганта-водителя. Я попытался поймать взгляд Брутуса в зеркале, но громила по-прежнему оставался в темных очках.

— Очень приятно, — промямлил я.

Брутус и не подумал ответить.

Я вновь переключился на Тайриза:

— Как ты это устроил?

— Парочка моих парней учинила пальбу в районе Сто сорок седьмой улицы.

— А полицейские их не схватят?

Тайриз хрюкнул:

— Не схватят.

— Точно?

— На той улице — точно. У нас там дом один есть, номер пять, так я жильцам даю по десять баксов в месяц, чтобы они весь свой хлам сваливали прямо перед дверью. Ребята знают, как войти-выйти, а копы нет, сечете? Хороший дом, прямо для такого дельца. Парни пальнули пару раз, а пока копы там сквозь мусор продирались, они — фьють! — и уже далеко.

— А кто кричал про белого с пистолетом?

— Другие ребята. Просто носились по улице и орали, что кругом бегает белый псих.

— Теоретически я.

— Вот-вот, теоретически, — ухмыльнулся Тайриз. — Хорошее, длинное слово.

Я откинул голову на спинку сиденья и почувствовал, как тело придавила невыразимая тяжесть. Брутус ехал в восточную часть города. Возле стадиона «Янки» он пересек голубой мост — никогда не мог запомнить его названия — и въехал в Бронкс. Сначала я сидел скорчившись, чтобы меня не заметили снаружи, потом вспомнил, что стекла тонированные, и посмотрел в окно.

Натуральный ад, как в кино показывают. Знаете эти апокалиптические фильмы о ядерной войне и о том, что после нее останется? Кругом высились руины зданий, одно страшней другого. Остовы без каких-либо внутренностей.

Мы ехали молча. Я пытался обмозговать случившееся, но голова отказывалась работать. Какая-то ее часть осознавала, что я нахожусь в состоянии, близком к шоку, остальные части отказывались даже думать об этом. Мы проехали еще немного, впечатление разрухи усилилось, казалось, здесь вообще никто никогда не жил. До клиники было всего-навсего мили две, а я в принципе не понимал, где мы находимся. Наверное, все еще в Бронксе, где-нибудь в южной части.

Порванные шины и рваные матрасы валялись прямо на середине дороги. Огромные кучи цемента возвышались в зеленой траве. По обочинам стояли полностью «раздетые» автомобили.

— Небось и не бывали здесь, док? — прищелкнул языком Тайриз.

Я не ответил.

Брутус затормозил возле одного из полуразрушенных зданий. Я заметил даже какое-то подобие ограды в виде провисшей цепочки. Окна были забиты фанерой, на фанерной же двери болтался листок бумаги — видимо, постановление о сносе. Дверь отворилась, показался человек. Он поднял обе руки, загораживаясь от солнца, как граф Дракула, и заковылял к нам.

Мой мир разваливался на куски.

— Выходим, — объявил Тайриз.

Брутус вылез первым и открыл мне дверь. Я поблагодарил его, он стоически молчал. Лицо Брутуса напоминало лица деревянных индейцев из табачных лавок, я не мог, да и не хотел представить его улыбающимся.

Справа цепь была порвана, мы прошли туда. К нам подковылял человек из дома, Брутус напрягся, но Тайриз жестом успокоил его. Он тепло поздоровался с обитателем дома, они обменялись рукопожатием и разошлись.

— Заходите, — сказал мне Тайриз.

Я нырнул в дом, по-прежнему ничего не соображая. Сначала я почувствовал вонь: кислую — мочи и ни с чем не сравнимую — человеческих фекалий. Что-то горело — знакомое, но точно вспомнить я не сумел. А запах пота, казалось, сочился из самих стен. Было и еще что-то, аромат не смерти, но предсмертной агонии. Какой-то гангрены, словно здесь некто, уже разлагаясь, все еще продолжал жить.

В жаркой духоте — как в печи — валялось прямо на полу, может, полсотни, а может, и сотня человек, будто бревна. Было очень темно, казалось, в доме нет ни электричества, ни водопровода, ни хоть какой-нибудь мебели. Окна заколочены, только кое-где прорывались сквозь щели похожие на лезвия лучи солнца. В их свете можно было разглядеть лишь неясные силуэты и тени.

Я вдруг понял, что никогда не задумывался о том, как принимают наркотики. В клинике я получал уже готовый результат и ни разу не заинтересовался процессом. Сам-то я больше напирал на алкоголь. Правда, сейчас даже я, при всей своей наивности, догадался, что нахожусь в наркопритоне.

— Туда, — махнул мне Тайриз.

Брутус прокладывал нам дорогу между лежащими, а они расступались под его ногами, как море перед Моисеем. Я шел за Тайризом. Кругом вспыхивали огоньки трубок. Картина напомнила мне давнишний поход в цирк Барнума и Бейли, где точно так же мерцали во тьме крохотные лампочки. Очень похоже. Темень. Тени. Вспышки. Никакой музыки. Никаких особых разговоров. Лишь неясное бормотание, хлюпающее посасывание трубок да изредка пронзительные, словно бы нечеловеческие вскрики.

И стоны. Люди занимались любовью здесь же, на полу, прямо у всех на глазах, безо всякого стыда.

Одна сцена — не буду вдаваться в детали — заставила меня подпрыгнуть от ужаса. Тайриз удивленно обернулся.

— У них же денег нет, — объяснил он. — Вот они собой и торгуют. За дозу.

К горлу подкатил комок, я молча глядел на Тайриза. Тот пожал плечами:

— Чего вы хотите, док? Миром правят деньги.

Тайриз с Брутусом двинулись дальше, я поплелся следом. Стенные перегородки вокруг были разрушены до основания. Люди — старые, молодые; черные, белые; мужчины, женщины — лежали повсюду: обессиленные, разметавшиеся по полу, бесформенные, как знаменитые «расплавившиеся» часы Сальвадора Дали.

— Ты сам-то балуешься, Тайриз? — спросил я.

— Случалось. Подсел, когда мне было шестнадцать.

— И как же ты бросил?

Тайриз ухмыльнулся:

— Видали моего кореша, Брутуса?

— Такого трудно не заметить.

— Я пообещал ему по штуке баксов в неделю, чтобы он меня удерживал от всего этого. Вот он и ходил за мной повсюду.

Я кивнул. Ничего не скажешь, способ эффективный, полезней, чем неделя, проведенная с Бетти Форд[13].

Брутус открыл какую-то дверь. В не слишком богато обставленной комнате все же имелись стол со стульями, освещение и холодильник. В углу я заметил портативный электрогенератор.

— Добро пожаловать в мой офис, — объявил Тайриз.

— Брутус и сейчас тебе помогает?

Тайриз мотнул головой:

— Не-а, теперь это делает Ти Джей. Понимаете, о чем я?

Я понял.

— И у тебя нет проблем с твоим бизнесом?

— Проблем куча, док.

Тайриз сел и пригласил меня сделать то же самое. Его глаза недобро сверкнули.

— Я — один из плохих парней, док.

Я не знал, что ответить, и решил сменить тему:

— В пять часов мне надо быть на Вашингтон-сквер.

Тайриз раскинулся на стуле.

— Объясняйте-ка толком.

— Долгая история.

Тайриз вытащил пилочку и принялся полировать ногти.

— К примеру, мой мальчишка болеет. Я иду к специалисту, так?

Я кивнул.

— У вас проблемы с фараонами, тут я — специалист.

— Сомнительная аналогия.

— С вами что-то хреновое стряслось, док. — Он широко раскинул руки. — Перед вами — лучший гид по здешнему миру.

Пришлось рассказать Тайризу все. Или почти все. Он слушал, кивал и, казалось, не верил, что я не убийца. Хотя ему, пожалуй, было все равно.

— Ладно, — сказал Тайриз, когда я закончил. — Сейчас мы приведем вас в порядок, а потом потолкуем еще кой о чем.

— О чем?

Тайриз молча подошел к какому-то подобию металлического сейфа, вмонтированному в стену, и отпер его ключом. Вытащил пистолет.

— «Глок», беби, «глок», — сказал он, протягивая мне оружие.

Я окаменел. Перед глазами мелькнуло и тут же растаяло воспоминание о черном и кроваво-красном. Как давно это было. Я взял пистолет двумя пальцами, будто страшился обжечься.

— Оружие чемпионов, — добавил Тайриз.

Я хотел было отказаться, но подумал, что это глупо. Меня уже обвиняют в двух убийствах, нападении на представителя закона, сопротивлении при аресте и бегстве от полиции. Что в сравнении с этим банальное ношение оружия?

— Заряжен, — сказал Тайриз.

— А у него есть предохранитель или что-то в этом роде?

— Уже нет.

— А! — только и сказал я.

Я медленно ощупывал пистолет, вспоминая, когда в последний раз держал в руках оружие. Приятно было вновь ощутить его тяжесть, стальной холодок ствола. Рукоятка удобно легла в ладонь. Меня даже насторожило собственное воодушевление.

— И вот еще. — Тайриз сунул мне что-то вроде сотового телефона.

— Что это?

Тайриз нахмурился:

— А что, по-вашему? Мобильник, конечно. Только номер у него ворованный, вас по нему никто не отследит.

Я кивнул, чувствуя себя совершенно выбитым из колеи.

Тайриз махнул вправо:

— Там, за дверью, можно помыться. Душа, правда, нет, только ванна. Счищайте вашу помойку, а я пока найду что-нибудь из одежды. Потом мы с Брутусом доставим вас на Вашингтон-сквер.

— А о чем ты хотел со мной поговорить?

— Как переоденетесь, так и скажу.

Лицо Эрика Ву было спокойно, подбородок чуть задран вверх. Он пристально уставился на раскидистое дерево.

— Эрик? — окликнул Гэндл.

Ву не обернулся.

— Знаете, как называются такие деревья? — спросил кореец.

— Нет.

— Висельные вязы.

— Приятно слышать.

Ву улыбнулся:

— Некоторые историки утверждают, что в восемнадцатом веке в этом парке устраивались публичные казни.

— Это невероятно интересно, Эрик.

— Ага.

Мимо проехали двое раздетых по пояс мужчин на роликах. Уличный оркестр наяривал что-то знакомое. Вашингтон-сквер-парк, названный, как нетрудно догадаться, в честь Джорджа Вашингтона, был одним из тех мест, где еще пытались сохранить дух шестидесятых, хотя попытки становились все слабее и слабее. Попадались даже разношерстные митингующие, походившие, правда, скорее на актеров, чем на революционеров. Уличные артисты упорно пытались перещеголять друг друга. Пестрая толпа бездомных казалась театральной декорацией.

— Ты уверен, что мы все оцепили? — спросил Гэндл.

Ву кивнул, не отводя глаз от дерева:

— Шесть человек в парке и двое в фургоне.

Гэндл обернулся. Неподалеку стоял белый фургон с надписью «Краски B&T», телефонным номером и симпатичным логотипом в виде человечка, похожего на символ игры «Монополия», с кистью и лестницей в руках. Если кого-нибудь попросят описать фургон, свидетель, скорее всего, вспомнит лишь название да, может быть, телефон.

Ни того ни другого в реальности не существует.

Фургон припарковали на проезжей части. В Манхэттене правильно припаркованная машина вызовет гораздо больше подозрений, чем нарушитель. Тем не менее надо держать ухо востро. Если приблизится полицейский, придется отогнать фургон на Лафайет-стрит, поменять номера, надписи и вернуться.

— Идите-ка вы в машину, — сказал Ву.

— Думаешь, Бек сможет сюда добраться?

— Сомневаюсь.

— Я решил, что его арест заставит ее занервничать и выдать себя. Кто же знал, что она и так назначит ему встречу.

Один из людей, приставленных следить за Беком, кудрявый мужчина в спортивной куртке, умудрился сесть в «Кинко» рядом с доктором и подсмотреть адресованное тому сообщение. Однако к этому времени Эрик Ву уже рассовывал по дому Бека «улики».

Не страшно. Им все равно не уйти.

— Первым делом хватаем ее, а если выйдет, то и его, — приказал Гэндл. — В крайнем случае будем стрелять. Но лучше брать живыми. Нам есть о чем потолковать.

Ву не ответил. Он все так же разглядывал дерево.

— Эрик?

— Мою мать на таком же дереве повесили, — отозвался Ву.

Гэндл замялся, не зная, что ответить, потом выдавил:

— Сочувствую.

— Ее сочли шпионкой. Шестеро мужчин раздели одну женщину догола и начали хлестать кнутами. Избивали несколько часов. Везде. Даже кожу на лице содрали, как шкурку с апельсина. И все это время она была в сознании. Кричала. Никак не могла умереть.

— Господи Исусе, — тихо проговорил Гэндл.

— Когда все было кончено, ее повесили на большом дереве. — Эрик показал на «висельный вяз». — Вроде этого. Другим в назидание, чтоб никто больше не вздумал шпионить. Птицам и зверям было чем поживиться. Через два дня только кости болтались.

Эрик нахлобучил на голову наушники и повернулся.

— Вам не стоит быть на виду, — повторил он Гэндлу.

Ларри с трудом отвел глаза от огромного вяза, кивнул и пошел к фургону.

Я натянул черные джинсы. Объем их талии по ширине не уступал колесу самосвала. Я обмотал все лишнее вокруг себя и как смог затянул ремнем. Черная футболка с эмблемой бейсбольной команды «Уайт сокс» болталась на мне, словно платьице. У черной же бейсболки с непонятным логотипом кто-то уже согнул козырек так, чтобы он закрывал лицо. Еще Тайриз выдал мне пару темных очков, как у Брутуса.

Когда я вышел из ванной, он чуть не расхохотался.

— Неплохо выглядите, док.

— Я бы даже сказал, щегольски.

Тайриз цокнул языком и покачал головой:

— Ох уж эти белые.

Внезапно лицо его стало серьезным, он протянул мне несколько листков бумаги. Взгляд выхватил заголовки «Последняя воля» и «Завещание». Я вопросительно поднял глаза.

— Это то, о чем я собирался с вами потолковать.

— О завещании?

— У меня есть план.

— Какой?

— Я занимаюсь своим бизнесом еще два года и получаю достаточно денег, чтобы увезти Ти Джея из этой дыры. Шестьдесят к сорока, что все получится.

— Что ты имеешь в виду под словом «получится»?

Тайриз посмотрел мне в глаза:

— Вы знаете.

Я действительно знал. Он имел в виду, что останется в живых.

— И куда ты собрался?

Тайриз протянул открытку. Солнце, море, пальмы. Открытка была изрядно потрепана, — видно, ее часто рассматривали.

— Во Флориду, — задумчиво сказал Тайриз. — Я знаю это место. Там тихо. У Ти Джея будет бассейн, школа хорошая. И никого, кто стал бы интересоваться, откуда у меня деньги. Понимаете, о чем я?

Я вернул ему открытку.

— Все понятно, кроме одного: я тут при чем?

— Это, — он поднял открытку, — план на тот случай, если выгорят мои шестьдесят процентов. Это, — Тайриз помахал завещанием, — если перевесят сорок.

Я все еще не понимал.

— Полгода назад я заскочил в центр. Повидал крутого юриста, два куска за два часа берет, понимаете, о чем я? Зовут Джоэл Маркус. Если я умру, вам надо пойти к нему, вы — мой душеприказчик, или как там это называется. Я все бумаги заполнил, вам скажут, где деньги лежат.

— Почему я?

— Вы не бросите моего парнишку, док.

— А Латиша?

Он сморщился:

— Она баба, док. Как только я в ящик сыграю, она тут же другого перца найдет, понимаете, о чем я? Родит от него, а Ти Джея забросит. Еще и подсядет снова. — Тайриз выпрямился и скрестил руки на груди. — Бабам нельзя верить, док, пора бы уж знать.

— Она же мать Ти Джея.

— Кто ж спорит.

— Любит его.

— Да знаю я. Только, док, она всего лишь телка, понимаете? Да оставь ей деньги, она их за день на ветер пустит. Поэтому я открыл несколько счетов. И вы — главный распорядитель. Если она захочет взять деньги для Ти Джея, вы будете решать. Вы и этот Джоэл Маркус.

В голове завертелись слова о сексуальной дискриминации, о неандертальском взгляде на женщину и неправильности такого подхода. Правда, я почувствовал, что они прозвучат не к месту. Я крутнулся на стуле и внимательно посмотрел на Тайриза. Ему сейчас двадцать пять. Я видел стольких похожих на него. Тайриз прав: для меня они всегда были одной общей массой «плохих парней».

— Тайриз.

Он посмотрел в мою сторону.

— Бросай ты все свои дела прямо сейчас.

Тайриз нахмурился.

— Возьми те деньги, что уже накопил. Найди нормальную работу во Флориде. Я ссужу тебе, сколько не хватит. Бери семью и уезжай отсюда.

Он отрицательно покачал головой.

— Тайриз?

Он встал:

— Идемте, док. Время.

— Мы ищем его изо всех сил.

Лэнс Фейн кипел от злости, его желто-восковое лицо, казалось, сейчас растает. Димонте жевал зубочистку. Крински что-то писал. Стоун подтягивал брюки.

Карлсон нетерпеливо глядел на только что заработавший факс.

— А что там со стрельбой? — недовольно осведомился Фейн.

Полицейский в штатском — агент Карлсон не удосужился запомнить его имя — пожал плечами:

— Никто ничего не знает. Я думаю, случайное совпадение.

— Случайное? — взвизгнул Фейн. — Вы просто некомпетентный тупица, Бенни! Они бегали по улицам и вопили о белом с пистолетом!

— Я уже сказал: никто ничего не знает.

— Надавите на них, — приказал Фейн. — Надавите как можно сильнее. Не может быть, чтобы они просто так кричали.

— Не волнуйтесь, рано или поздно мы его возьмем.

Стоун похлопал Карлсона по плечу:

— Что там у тебя, Ник?

Тот не ответил. Нахмурившись, он проглядывал пришедший факс. Агент Карлсон был аккуратен до педантизма, он слишком часто мыл руки, а уходя на работу, раз десять возвращался, чтобы ничего не забыть. Теперь агент явно ощущал: в деле что-то не стыкуется.

— Ник!

Карлсон наконец повернулся:

— Помнишь тот ствол тридцать третьего калибра, который лежал в ячейке на имя Сары Гудхарт?

— В той, ключ от которой нашли на покойнике?

— Да.

— И что с ним не так?

Карлсон нахмурился еще больше:

— В нашей версии сплошные дыры.

— Какие еще дыры?

— Во-первых, мы решили, что ячейка на имя Сары Гудхарт была в свое время зарезервирована Элизабет Бек, верно?

— Верно.

— Кто же тогда платил за нее последние восемь лет? Вряд ли сама покойница.

— Может, ее отец? Он явно знает больше, чем говорит.

Карлсон даже не воспринял слова напарника всерьез.

— А подслушивающие устройства в доме Бека? Кто наставил ему жучки?

— Не знаю, — пожал плечами Стоун. — Может быть, наши, из других отделов, его тоже в чем-то подозревают?

— Тогда бы они уже проявились. А вот тебе рапорт по тому стволу. — Он взмахнул факсом. — Знаешь, что накопали по нашему запросу? В Бюро по контролю над алкоголем, табаком, огнестрельным оружием и взрывчатыми веществами никаких зацепок не обнаружили — слишком много времени прошло. — Бюро использовало новейшие компьютерные программы, позволяющие установить, не засветилось ли орудие преступления в других, ранее совершенных убийствах. — Зато они установили, кто был последним владельцем нашего пистолета. Угадай, кто?

Он передал факс Стоуну. Тот поискал глазами имя.

— Стивен Бек?

— Отец Дэвида Бека.

— Он ведь, по-моему, погиб?

— Да.

Стоун вернул факс Карлсону.

— Выходит, пистолет унаследовал сын. Это оружие Бека.

— Тогда почему его жена держала пистолет запертым в ячейке вместе с теми фотографиями?

Стоун колебался недолго.

— Может, боялась, что муж ее пристрелит?

Карлсон снова нахмурился:

— Мы что-то упускаем.

— Слушай, Ник, не усложняй. У нас достаточно улик, чтобы привлечь Бека за убийство Шейес. Нам и этого вполне хватит. Забудь про Элизабет Бек.

Карлсон удивленно поглядел на Стоуна:

— Как это «забудь»?

Стоун откашлялся и развел руками:

— Подумай сам. Посадить Бека за убийство Шейес — раз плюнуть. А тому случаю уже восемь лет. У нас, конечно, есть пара зацепок, но его будут судить не по этому делу. Слишком много времени прошло. Возможно, — Стоун театрально вздохнул, — лучше не бередить прошлое.

— О чем ты говоришь?

Стоун подвинулся к Карлсону и заставил его нагнуться.

— Кое-кто в нашей конторе не хочет, чтобы мы копали слишком глубоко.

— Кто же?

— Не важно, Ник. Мы ведь все делаем общее дело, правда? Если мы сейчас выясним, что Киллрой не убивал Элизабет Бек, то просто зря разворошим муравейник, вот и все. Его адвокат, не дай бог, потребует пересмотра дела…

— Киллроя так и не обвинили в убийстве Элизабет Бек.

— Списали-то ее на него. Оставь все как есть, Ник. Так будет спокойней.

— Мне не нужно спокойствие. Мне нужна правда.

— Нам всем нужна правда, Ник. Однако еще больше нам нужна справедливость. Бек получит пожизненное за Ребекку Шейес, Киллрой останется в тюрьме. Все будет так, как должно быть.

— Том, у нас везде сплошные дыры.

— Ты толкуешь об этих дырах, а я не вижу ни одной. Ты же сам выдвинул версию о том, что Бек убил свою жену.

— Точно. Жену. А не Ребекку Шейес.

— Не понимаю, о чем ты.

— Между двумя убийствами — сплошные нестыковки.

— Шутишь? Одно к другому подходит лучше некуда. Шейес что-то знала. Мы начали копать. Беку пришлось заставить ее заткнуться.

Карлсон продолжал хмуриться.

— Что тебе не нравится? — продолжал Стоун. — Думаешь, то, что Бек вчера заглянул к ней в студию сразу после нашего с ним разговора, — чистое совпадение?

— Нет, — ответил Карлсон.

— Тогда что, Ник? Разве ты не видишь: убийство Шейес совершенно логично.

— Слишком логично, — упрямо сказал Карлсон.

— Опять ты за свое!

— Ответь мне на один вопрос, Том. Насколько тщательно Бек организовал и подготовил убийство своей жены?

— Невероятно тщательно.

— Совершенно верно. Он убрал всех свидетелей, он избавился от тел. Если бы не дожди и не тот медведь, мы бы никогда ничего не узнали. Да и сейчас мы мало что можем доказать, больше догадываемся.

— Согласен, и что?

— То, что теперь Бек, согласно нашей версии, ведет себя по-идиотски. Он знает, что мы висим у него на хвосте. Он знает, что ассистент Ребекки Шейес подтвердит, что видел его в студии незадолго до убийства. Так зачем же ему прятать оружие у себя в гараже? Зачем выбрасывать перчатки в ближайшую к дому урну? Он что, свихнулся? Как ты это объяснишь?

— Легко, — сказал Стоун. — В тот раз у него было полно времени, чтобы разработать план. А сейчас он спешил.

— А это ты видел?

Карлсон протянул Стоуну рапорт сотрудника, до недавнего времени следившего за Беком, и пояснил:

— Бек утром ездил к медэксперту. Спрашивается зачем?

— Не знаю. Может, хотел удостовериться, что в результатах вскрытия нет против него никаких улик.

Карлсон оставался хмурым. Ему снова захотелось вымыть руки.

— Мы что-то упускаем, Том.

— Я этого не замечаю. Ладно, в любом случае мы должны поймать его, а там и разберемся.

Стоун направился к Фейну. Карлсон остался лелеять свои сомнения. Он пытался понять, зачем Бек ездил к медэксперту. Потом достал телефон, тщательно вытер его носовым платком и нажал несколько кнопок. Когда ему ответили, попросил:

— Соедините меня, пожалуйста, с медицинским экспертом округа Сассекс.

Давным-давно, десять лет назад, одна из ее подруг жила в отеле «Челси» на Сорок второй улице. Там обитали и приезжие, и ньюйоркцы — каждый со своими закидонами. Художники, писатели, студенты всех мастей и расцветок, отвязные любители метадона[14]. Лица белили, а ногти красили в черный, расчесывали прямые, как палки, волосы, щедро мазали губы кроваво-красной помадой — тогда это считалось круто.

За прошедшие годы мало что изменилось. Хорошее место для того, кто хочет остаться незамеченным.

Наскоро перехватив кусок пиццы прямо на улице, напротив отеля, она засела у себя в номере и уже не высовывала оттуда носа. Нью-Йорк. Когда-то этот город был ее домом. За последние восемь лет она приехала сюда всего второй раз.

И ужасно по нему скучала.

Она умело заправила волосы под парик, выбрав на сегодня белый с темными корнями. Очки в проволочной оправе и специальные вставки за щеки до неузнаваемости изменили лицо.

Руки дрожали.

Два билета на самолет лежали на кухонном столе. Сегодня рейсом сто сорок семь компании «Бритиш эйрвейз» они вылетят из аэропорта Кеннеди и приземлятся в лондонском аэропорту Хитроу, где ее человек встретит их с новыми паспортами. Затем — поездом до Гэтвика, а оттуда снова самолетом — в Кению, в Найроби. Там прилетевших будет ждать джип, который доставит их к подножию горы Меру в Танзании, откуда придется идти пешком целых три дня.

И только там, в одном из немногих мест на этой земле, где нет ни радио, ни телевидения, ни даже электричества, они станут наконец свободными.

Билеты были на имя Лизы Шерман и Дэвида Бека.

Она посмотрела на себя в зеркало и придирчиво поправила парик. Отражение расплылось, на какой-то момент она вновь ощутила себя на озере. В сердце затеплилась надежда, и впервые она не сделала ничего, чтобы притушить этот слабый огонек. Улыбнулась и отошла от зеркала.

Спустилась в вестибюль и, выйдя из отеля, повернула направо, на Двадцать третью улицу.

Вашингтон-сквер-парк был довольно далеко отсюда.

Тайриз и Брутус высадили меня на углу Лафайет и Западной Четвертой, в четырех кварталах от парка. Я хорошо знал эти места. Когда-то Элизабет и Ребекка снимали квартиру недалеко отсюда, в районе Вест-Виллидж. Девочки чувствовали себя невероятно продвинутыми и богемными: светский фотограф и начинающий юрист в окружении таких же детишек из богатых пригородов, воображающих себя революционерами. Я, честно говоря, не воспринимал их всерьез, но игру охотно поддерживал.

Сам я в то время учился в Колумбийской медицинской школе и, хотя формально проживал на Хэйвен-авеню, недалеко от больницы, которая сейчас носит название Нью-Йоркской пресвитерианской, на деле большую часть суток проводил здесь.

Хорошее было времечко.

До встречи осталось полтора часа.

Я двинулся вниз по Западной Четвертой улице в сторону Нью-Йоркского университета. Университет занимает изрядный кусок здешних мест и старается, чтобы все об этом знали. Он «украсил» чуть ли не каждый угол ярко-фиолетовыми флажками со своей эмблемой. Страшные как смерть, эти флажки болтаются на кирпичных зданиях Гринвич-Виллидж. Слишком уж самонадеянно и настырно, на мой взгляд, для столь светского заведения. Но что есть, то есть.

Сердце вновь заколотилось будто птица в клетке.

Неужели она и впрямь придет?

Я старался не торопиться и абстрагироваться от того, что может случиться или не случиться в ближайший час. Свежие царапины чесались и горели. Случайно поймав в витрине свое отражение, я отметил, что в новом одеянии выгляжу по-идиотски. Нечто вроде гангстера-первоклашки.

Штаны сползали. Я старался незаметно подтягивать их одной рукой, не сбавляя шага.

Может быть, Элизабет уже там?

Вот и парк. Юго-восточная его часть примерно в квартале отсюда. В воздухе слышалось какое-то шуршание, — возможно, поднимался ветер, а скорее всего, просто играло мое воображение да взвинченные нервы. Я шел, опустив голову. Интересно, мою фотографию уже показали по телевизору? Может, даже прервали передачи срочным сообщением? Скорее всего, нет. Однако глаза на всякий случай лучше не поднимать.

Я ускорил шаг. Летом Вашингтон-сквер-парк всегда казался мне слишком шумным. Чрезмерная активность и выглядевшая какой-то натужной веселость даже вызывали раздражение. Мое любимое место — цементные игровые столы, около которых всегда толпился народ. Иногда я играл тут в шахматы. Играю я, не побоюсь сказать, неплохо, и все же в парке этого явно недостаточно. Богатые и бедные, белые и чернокожие, бездомные и жители престижных районов — все равны перед древними черными и белыми фигурами. Лучший игрок, какого я когда-либо здесь видел, проводил большую часть дня, бегая по проезжей части со щеткой для мытья машин в руках и пытаясь вытрясти из автомобилистов немного мелочи.

Элизабет еще не пришла.

Я занял место на скамейке.

Осталось пятнадцать минут.

Напряжение в груди возрастало. В жизни мне не было так страшно. Я вспомнил Шону с ее цифровой фотографией. А если и впрямь мистификация? Если Элизабет все-таки мертва? Как же я буду жить?

«Глупости», — одернул я себя. Пустая трата сил.

Она жива, и точка. Без вариантов.

Я уселся поудобнее и начал ждать.

— Он здесь, — сообщил по телефону Эрик Ву.

Ларри Гэндл выглянул из тонированного окна фургона. Дэвид Бек сидел на том самом месте, где они и ожидали, одетый как уличный панк. На лице его алели царапины и цвели синяки.

Гэндл покачал головой:

— Понять не могу, как ему удалось сюда прорваться.

— Мы легко можем спросить у него самого, — сказал Ву своим необычным голосом.

— Надо быть, как никогда, осторожным, Эрик.

— Разумеется.

— Все на местах?

— Конечно.

Гэндл взглянул на часы:

— Она появится с минуты на минуту.

Самой внушительной постройкой между улицами Салливан и Томпсон была башня из бурого кирпича, возвышавшаяся в южной части Вашингтон-сквер-парка. Большинство людей считают, что эта башня — часть Мемориальной церкви Джадсона. На самом деле все не так. Уже около двух десятилетий в башне расположены общежитие для студентов и некоторые административные отделы Нью-Йоркского университета. Каждый, кто притворится, будто идет по делу, может с легкостью попасть наверх.

Отсюда прекрасно виден весь парк. Она посмотрела вниз и заплакала.

Бек пришел. Он был одет в самый идиотский наряд, какой только можно вообразить. С другой стороны, она ведь сама предупреждала, что за ним могут следить. Вот он сидит на скамейке — одинокий, напряженный, правая нога нервно подрагивает. С Дэвидом всегда так, когда он волнуется.

— Ах, Бек…

Боль и отчаяние в ее голосе.

Что же она наделала?

Как все глупо…

Ей пришлось заставить себя отвернуться. Ноги задрожали, она сползла на пол, прижавшись спиной к кирпичной стене башни. Бек пришел на ее зов.

И они пришли тоже.

Нет сомнений. Она заметила как минимум троих. На самом деле их, конечно, больше. И фургон. Она позвонила по номеру, указанному на боку машины. Никто не ответил. Проверила название фирмы «Краски B&T». Такой фирмы не существовало.

Ее план раскрыт. Несмотря на предосторожности, они все поняли и пришли.

Она закрыла глаза. Глупо. Как глупо было думать, будто у нее что-то выйдет. Как она осмелилась даже надеяться? Тоска победила здравый смысл. Она наивно убедила себя, что найденные на озере трупы — некий знак судьбы, призыв к действию, тогда как на самом деле это лишь очередной виток той страшной истории.

Глупо.

Она выпрямилась и разрешила себе еще раз взглянуть на Бека. Сердце стукнуло тяжело, как камень о стену. Отсюда он казался таким маленьким, несчастным и одиноким. Привык ли Бек к тому, что ее нет в живых? Скорее всего. Наладил ли какую-то свою, отдельную от нее жизнь? Вероятно. И наладил, выходит, только для того, чтобы теперь она по глупости перевернула все вверх тормашками?

Получается, да.

Из глаз снова полились слезы.

Она вытащила из кармана билеты на самолет. Готовность. Ее козырем всегда была готовность к любым неожиданностям, иначе она бы не выжила. Поэтому она и запланировала их встречу здесь, в полном народу парке, где знала каждый уголок и таким образом получала преимущество над теми, кто попытался бы ей помешать.

Даже самой себе она не признавалась, что возможность… нет, слабая надежда встретиться все же существовала.

Теперь и ее нет.

Захлопнулась, если вообще была, узкая лазейка к счастью.

Пора идти. Одной. И на этот раз — навсегда.

Интересно, как отреагирует Бек, когда поймет, что она уже не появится? Будет ли терзать компьютер в тщетной надежде получить еще одно сообщение? Всматриваться в лица прохожих, надеясь увидеть ее лицо? Или просто забудет обо всем и станет жить дальше? И чего ей больше хочется — чтобы он забыл или чтобы помнил?

Не важно. Сейчас главное — спасение. В первую очередь его спасение. Выбора нет. Пора идти.

С трудом отвела она взгляд от фигуры на скамейке и поспешила вниз по лестнице. Она выйдет через запасной выход прямо на Западную Третью улицу так, что ей не придется даже показываться в парке. Толкнув тяжелую металлическую дверь, она вышла на улицу Салливан и поймала такси.

Села на заднее сиденье и закрыла глаза.

— Куда? — спросил водитель.

— Аэропорт Кеннеди.

Прошло уже слишком много времени.

Я терпеливо сидел на скамейке и ждал. От скуки глядел на знаменитую мраморную арку, спроектированную якобы Стэнфордом Уайтом, известным архитектором начала ХХ века, который в свое время влюбился в пятнадцатилетнюю девочку и убил из ревности соперника. Я в его авторство не верил. Как можно спроектировать что-то, уже сделанное другими? Ведь не секрет, что эта арка — почти точный слепок с Триумфальной арки в Париже. Ньюйоркцы восхищаются сооружением, которое, по сути дела, является не более чем копией. Никогда не понимал почему.

Теперь нельзя даже дотронуться до арки. Для защиты от «мастеров граффити» ее огородили цепью, очень похожей на ту, что я недавно видел в Южном Бронксе. В парке вообще полно оград, почти все газоны окружены заборчиками, иногда даже двойными.

Где же Элизабет?

Кругом разгуливали голуби, полные чувства собственного достоинства и поэтому напоминавшие политических деятелей. Некоторые подходили, поклевывали мои кеды и разочарованно поднимали глаза, будто удивляясь, что они несъедобны.

— Здесь Тай обычно сидит.

Голос принадлежал одетому в отрепья бездомному, сидевшему напротив меня.

— А, — сказал я.

— Он их кормит. Они его любят.

— А, — повторил я.

— Из-за этого они и собрались. Не то чтобы вы им нравитесь, они просто думают, вдруг вы — Тай. Или его знакомый.

— Угу.

Я посмотрел на часы. Прошло уже почти два часа. Она не появилась. Что-то не так. Я опять засомневался — не разыграл ли кто меня, но отогнал такие мысли прочь. Лучше продолжать верить, что сообщения пришли от Элизабет. Если же все-таки розыгрыш, это рано или поздно выяснится.

Что бы ни случилось, я люблю тебя.

Вот что говорилось в сообщении. Что бы ни случилось. Выходит, что-то могло случиться. Что-то могло пойти не так. То есть теперь я должен отбросить надежду и жить дальше.

Черта с два.

Странное чувство. Да, меня загнали в угол. За мной охотится полиция. Я на грани помешательства, измучен, избит и при этом чувствую себя гораздо сильнее, чем все предыдущие годы. Не знаю почему. Знаю только, что теперь я не позволю этому чувству уйти. Только Элизабет знала о «часе поцелуя», Бэтледи, «Тинейджерах-секспуделях». Следовательно, писала мне именно она. Или тот, кто заставил ее все рассказать. В любом случае она жива. Я принял это как данность. У меня просто не было другого выхода.

Итак, что дальше?

Я вытащил свой новый мобильник. Поскреб в задумчивости подбородок, и вдруг меня осенило. Я нажал несколько кнопок. Сосед напротив, все это время читавший газету, бросил в мою сторону чересчур острый, как показалось, взгляд. Не нравится мне это. Осторожность никогда не помешает. Я поднялся со скамейки и отошел туда, где он уже не мог меня слышать.

— Алло, — услышал я голос Шоны.

— Телефон старого Тедди, — сказал я.

— Бек? Какого черта…

— Три минуты.

Я отключился. Скорее всего, телефон Линды и Шоны прослушивается и полиция будет ловить каждое наше слово. Но этажом ниже живет пожилой вдовец по имени Теодор Малоне. Шона и Линда приглядывают за ним, у них есть ключи от его квартиры. Я позвоню туда. Ни фэбээровцы, ни полицейские не успеют поставить жучки на его телефон. Во всяком случае, за три минуты.

Я набрал номер.

Шона, прерывисто дыша, схватила трубку.

— Да!

— Поможешь мне?

— Ты хоть представляешь, что здесь творится?

— Думаю, на меня открыта большая охота.

Я все еще чувствовал странное спокойствие, видимо от собственной наглости.

— Бек, ты должен объявиться.

— Я никого не убивал.

— Я-то знаю. И все же пока ты скрываешься…

— Ты поможешь или нет? — перебил я.

— Говори, что делать.

— Время смерти уже установлено?

— Около полуночи. С натяжкой, однако рассчитали, что ты мог уйти из дому, как только я уехала.

— Прекрасно. Тогда сделай кое-что.

— Что именно?

— Во-первых, выведи Хлою на прогулку.

— Собаку?

— Да.

— Зачем?

— Просто потому, — объяснил я, — что ей надо погулять.

— Он звонит по телефону, мой человек не смог его подслушать, — объявил Эрик Ву в телефонную трубку.

— Бек что, срисовал твоего парня?

— Возможно.

— А вдруг он прямо сейчас отменяет встречу?

Эрик не ответил. Он внимательно наблюдал, как доктор Бек спрятал сотовый в карман и двинулся через парк.

— У нас проблема, — сказал Ву.

— Какая?

— Похоже, он вообще уходит.

На другом конце линии воцарилось молчание. Ву спокойно ждал.

— Мы уже его теряли, — рассуждал Гэндл.

Ву молча ждал.

— Мы не можем рисковать, Эрик, — решительно сказал Гэндл. — Хватай его. Хватай, выясняй все, что он знает, и кончай с этим.

Эрик кивнул, глядя в сторону фургона, и двинулся за Беком.

— Будет сделано.

Я миновал статую Гарибальди, обнажающего меч. Странно, у меня уже сложился план действий. Оставим Киллроя на потом, сейчас это не важно. А вот ПФ из ежедневника Элизабет — загадочный ПФ, оказавшийся Питером Флэннери, юристом, специализирующимся на случаях некачественной медицинской помощи, — дело другое. Пора навестить его контору и немножко с ним поболтать. Я не имел ни малейшего понятия, что именно собираюсь выяснить. Да и не важно: главное — делать хоть что-нибудь, а там посмотрим.

Справа показалась детская площадка, детей на ней было совсем немного. Зато слева, на площадке для собак, наоборот, резвилось множество одетых в разноцветные одежки псов. На открытой сцене два человека показывали фокусы. Я миновал группу одетых в пончо студентов, полукругом рассевшихся на газоне. Справа меня обогнал молодой человек с азиатским типом лица и добела выкрашенными волосами. Он был сложен, как Терминатор из одноименного фильма. Я оглянулся. Тип, читавший газету на скамейке, исчез.

Очень странно.

Он пробыл там почти столько же, сколько я. А теперь, просидев несколько часов, решил уйти одновременно со мной. Совпадение? Может быть…

Остерегайся слежки…

Так говорилось в сообщении. Даже не добавлено «возможной» или «вероятной» слежки. Похоже, отправитель был точно уверен, что слежка неизбежна. Я обдумывал это на ходу. Невозможно. Любой хвост потерял бы меня после того, что случилось сегодня.

Тип с газетой не мог проследить за мной. Во всяком случае, не представляю себе, как бы он это сделал.

А не могли они перехватить сообщение?

Каким образом? Я стер его. Я даже не пользовался своим компьютером.

Я перешел улицу Вашингтон-сквер-вест и вдруг, уже шагнув на тротуар, ощутил на плече чью-то ладонь. Сначала прикосновение было мягким, будто ко мне, шутя, подкрался старый друг. Я обернулся и успел с удивлением осознать, что меня остановил азиат с выбеленными волосами.

Потом он стиснул мое плечо.

Его пальцы впились в плечевой сустав, как копья.

Боль — безумная боль — охватила левую сторону тела. Ноги подогнулись. Я попытался закричать или вырваться, но не смог даже шевельнуться. К нам, маневрируя, подъехал белый фургон. Скользнув, открылась боковая дверь. Азиат передвинул пальцы с плеча на шею и сжал ее с двух сторон. У меня глаза на лоб полезли. Другой рукой похититель что-то такое сотворил с моей спиной, отчего я сложился пополам, а затем почувствовал, как меня запихивают в машину.

Из фургона показались чьи-то руки, втянувшие меня внутрь. Я рухнул на металлический пол. Никаких сидений. Дверь закрылась. Фургон снова влился в поток машин.

Все похищение — с мгновения, когда я ощутил руку на плече, до момента, когда тронулся фургон, — заняло секунд пять.

Пистолет!

Я попытался залезть в карман, когда кто-то наступил мне на спину. Руки тоже прижали, а секунду спустя левую пристегнули наручниками к выступу на полу и рывком перевернули меня на спину, чуть не выдернув плечо из сустава. Я увидел, что похитителей двое: белые, лет тридцати. Я хорошо разглядел обоих. Слишком хорошо: при случае я мог бы их легко опознать, и они не могли не понимать этого.

Плохой знак.

Вторую руку тоже приковали, и я оказался растянут на полу как цыпленок. Похитители сели мне на ноги. Теперь я потерял всякую возможность сопротивляться.

— Чего вы хотите? — спросил я.

Никто не ответил. Фургон притормозил на углу, качок-азиат скользнул внутрь, и мы снова тронулись. Он наклонился, рассматривая меня с легким любопытством.

— Что вы делали в парке? — осведомился азиат.

Странно, я ожидал какого-нибудь рычания, угроз, а этот тип говорил мягким и высоким, похожим на детский, голоском.

— Кто вы? — спросил я.

Он двинул меня кулаком в живот. Да так здорово, что я готов был поклясться: костяшки его пальцев пробили меня насквозь и коснулись пола. Я хотел откатиться или хотя бы свернуться в клубок, но с прикованными руками и двумя головорезами на ногах об этом не могло быть и речи. Воздуха. Хоть немного воздуха. Меня сейчас стошнит.

Остерегайся слежки…

Все предосторожности — сообщения без подписи, предостережения, слова, известные только нам, — вдруг обрели смысл. Элизабет боялась. У меня не было ответов на все вопросы, да, честно говоря, ни на один не было. Я понял только, что за ее шифровками стоял страх. Страх быть пойманной.

Пойманной вот этими самыми людьми.

Я задыхался, каждая клеточка моего тела вопила: «Воздуха!» Наконец азиат кивнул остальным, и они освободили мне ноги. Я тут же подтянул колени к груди и попытался хоть немного вздохнуть, извиваясь, будто эпилептик. Постепенно это удалось. Азиат опустился на колени. Я не мигая смотрел ему в глаза. Во всяком случае, старался. Впечатление было, словно в ответ на меня глядит не человек и даже не животное, а нечто неодушевленное. Если бы у офисной мебели были глаза, она бы смотрела именно так.

И все-таки я не моргнул.

Мой мучитель тоже был молод, лет двадцати, максимум — двадцати пяти. Приложив два пальца к внутренней стороне моей руки, прямо над локтем, он вновь спросил своим мелодичным голоском:

— Что вы делали в парке?

— Мне нравится там гулять, — ответил я.

Его пальцы прошили мою плоть и впились прямо в нервный узел. Я взвыл, глаза снова выкатились. Я и не знал, что бывает такая боль. Она пронзала все тело. Задергавшись, как рыба на крючке, я попытался лягнуть азиата ногой. Не вышло: ноги валялись на полу как две резиновые ленты. Опять перехватило дыхание.

Он не отстанет.

Я ожидал, когда похититель уберет руку или хотя бы ослабит хватку. Он и не собирался. Изо рта вырвалось короткое, тихое повизгивание. Азиат скучающе смотрел на мои мучения.

Фургон ехал. Я пытался ослабить боль, разбить ее на интервалы. Не получалось. Нужна передышка, хотя бы на секунду. Освободит же он меня когда-нибудь! Но азиат сидел как каменный и смотрел в никуда своими пустыми глазами. В голове застучал пульс, горло сжалось. Я не смог бы ответить на его вопрос, даже если бы захотел. И он это знал.

Прекратить боль. Единственное, о чем я мог думать. Любой ценой прекратить боль. Все мое существо, казалось, сфокусировалось на нервном узле чуть повыше локтя. Тело горело огнем, пульс в голове стучал все громче.

За секунду до того, как мой мозг, казалось, взорвется, он ослабил хватку. Я снова застонал, на этот раз облегченно. Увы, передышка оказалась короткой. Рука похитителя поползла к низу живота и там остановилась.

— Что вы делали в парке?

Я лихорадочно попытался изобрести какое-нибудь более или менее правдоподобное вранье и не успел. Глубоко запуская руку, азиат нажал мне на живот, и боль вернулась, став еще сильнее. Его пальцы вонзились в печень как штыки, я безвольно извивался на полу. Рот распахнулся в беззвучном крике, голова моталась взад-вперед. Во время одного из этих вынужденных кивков я увидел затылок водителя. Фургон как раз остановился, видимо на светофоре, шофер глядел на дорогу прямо перед собой. А потом все случилось очень быстро.

Я увидел, как водитель повернул голову, словно услышал шум. Только поздно: что-то стукнуло его слева, и он рухнул как подкошенный. Передняя дверь открылась.

— Руки вверх, быстро!

Я увидел пистолеты. Два. Нацеленные внутрь фургона. Азиат убрал пальцы. Я остался лежать без движения.

За дулами пистолетов я смог рассмотреть знакомые лица и чуть не заорал от радости.

Тайриз и Брутус.

Один из белых шевельнулся. Тайриз не раздумывая выстрелил. Грудная клетка его жертвы будто взорвалась. Человек упал на спину с открытыми глазами. Мертв. Никаких сомнений. Впереди, приходя в себя, застонал водитель. Брутус, не оборачиваясь, двинул его локтем в лицо. Водитель тут же затих снова.

Оставшийся белый поднял руки вверх. Мой восточный палач даже не изменил выражения лица и глядел на все происходящее как бы издалека, не поднимая и не опуская рук. Брутус сел на место водителя и включил зажигание. Тайриз направил пистолет прямо на азиата.

— Снимите с него наручники, — приказал он.

Белый посмотрел на азиата. Тот кивнул. Белый освободил меня. Я попытался сесть. Ощущение было такое, словно внутри у меня что-то разбилось и острые осколки вонзились во внутренности.

— Все нормально? — спросил Тайриз.

Я ухитрился кивнуть.

— Укокошить их?

Я повернулся к белому:

— Кто вас нанял?

Белый опять взглянул на азиата. Я сделал то же самое.

— Кто вас нанял? — повторил я ему свой вопрос.

Азиат наконец улыбнулся, что, впрочем, не изменило выражения его глаз. И снова все случилось очень быстро.

Я не успел заметить, когда «желтый Терминатор» поднял руки. Лишь ощутил, как он схватил меня за шкирку и кинул прямо на Тайриза. Я взвился в воздух, отчаянно лягаясь ногами, будто это могло остановить мое тело. Тайриз осознал, что происходит, но отодвинуться уже не смог. Я приземлился прямо на него и попытался как можно скорей откатиться в сторону. Но к тому времени, как мы распутались, азиат уже испарился, скрывшись через боковую дверь.

— Чертов Брюс Ли, весь на стероидах, — сказал Тайриз.

Я снова кивнул.

Водитель опять завозился. Брутус занес кулак, однако Тайриз остановил его.

— Эти двое не знают ни хрена, — сказал он мне.

— Я понял.

— Пришить их или пусть гуляют?

Как будто это было одно и то же, вроде как монетку кинуть.

— Пусть гуляют, — решил я.

Брутус доехал до безлюдного квартала, видимо, где-то в Бронксе, я точно не знаю. Оставшийся в живых белый выскочил сам, второго, вместе с водителем, выволок Брутус и бросил у обочины, как старый хлам. Мы двинулись дальше. Несколько минут все молчали.

Тайриз закинул руки за голову и развалился на сиденье.

— Здорово, что мы поблизости ошивались, а, док?

В ответ на это «заявление тысячелетия» я смог только кивнуть.

Результаты экспертиз хранились в архиве в Лейтоне, Нью-Джерси, недалеко от границы с Пенсильванией. Специальный агент Ник Карлсон прибыл туда в нерабочее время. Он жутко, до зубовного скрежета, ненавидел склады. Открыты круглые сутки, никакой охраны, только маленькая камера на входе… Одному Господу известно, что могут скрывать эти бетонные стены. Карлсон знал о наркотиках, деньгах и контрабанде всех сортов и, честно говоря, мало переживал по этому поводу. А вот один случай врезался ему в память: несколько лет назад в таком вот здании заперли похищенного нефтяного магната. Человек задохнулся. Карлсон присутствовал при обнаружении тела. С тех пор, оказываясь на складе, он опасался, что где-то здесь, всего в нескольких ярдах от него, томятся несчастные пленники, потерянные, прикованные наручниками, тщетно взывающие о помощи.

Люди часто говорят о жестокости этого мира. Они даже не подозревают, насколько он жесток на самом деле.

Тимоти Харпер, окружной медэксперт, вышел из похожего на гараж помещения, держа в руках коричневый, перетянутый резинкой конверт. На конверте стояло имя Элизабет Бек.

— Нужно расписаться, — сказал он Карлсону.

Карлсон послушно подписал разрешение.

— Бек не сказал вам, зачем ему эти документы?

— Он назвался безутешным супругом, говорил что-то о фотографиях, больше ничего… — Харпер пожал плечами.

— А о вскрытии он вас расспрашивал?

— Так, задавал какие-то общие вопросы.

— Какие именно?

Харпер поразмыслил немного.

— Спрашивал, помню ли я, кто именно опознал тело.

— А вы вспомнили?

— Сначала — нет, потом — да.

— И кто же?

— Отец убитой. Потом Бек спросил, много ли ему понадобилось времени.

— Кому? На что?

— Отцу, на опознание.

— Странный вопрос. Зачем Беку эта информация?

— Честно говоря, я сам не понял. Он хотел выяснить, как скоро его тесть идентифицировал тело: сразу или через некоторое время.

— Для чего он хотел это выяснить?

— Вот уж не знаю.

Карлсон попытался хоть как-то объяснить услышанное. Не получилось.

— И что вы ему ответили?

— Правду. Что я не помню. Что, вероятно, все было как обычно, а то бы я насторожился.

— Что-то еще?

— Нет, вроде нет. Послушайте, если мы закончили, мне надо идти — у нас тут двое мальчишек вмазались на «цивике» в телефонную кабину.

Карлсон сжал документы в руке.

— Да, — сказал он. — Закончили. Если вы мне еще понадобитесь, где вас найти?

— Я буду у себя в офисе.

«Питер Флэннери, адвокат» было набрано выцветшими золотыми буквами на поцарапанной стеклянной двери. В стекле зияла дыра размером с кулак, которую кто-то заклеил скотчем. Судя по виду скотча, лет ему было немало.

Я по-прежнему прятался за козырьком кепки. После «беседы» с азиатом нещадно болели внутренности. Мое имя звучало на всех радиостанциях вкупе с обещаниями каких угодно снисхождений в обмен на явку с повинной. Я официально числился в розыске.

К такому быстро не привыкнешь. И все-таки, несмотря на беды, я чувствовал невероятный подъем, будто все плохое происходило не со мной, а с кем-то, лишь смутно мне знакомым. Я, сидящий тут, не переживал. У меня была одна цель — найти Элизабет, остальное казалось нереальным, как в театре.

Тайриз вошел со мной. В приемной ожидало около полудюжины людей. У двоих на шеях гипсовые воротники. Еще у одного в руках птичья клетка. Для чего — понятия не имею. Никто не потрудился взглянуть на нас, очередь будто прикинула, стоим ли мы того, чтобы поднять глаза, и решила, что нет, не стоим.

Секретарша посмотрела на нас брезгливо, как на собачье дерьмо в траве. На голове у нее красовался на редкость отвратительный парик.

Я спросил, можно ли видеть Питера Флэннери.

— У него клиент.

Казалось, секретарша вот-вот надует пузырь из жвачки.

Тайриз выступил вперед и жестом фокусника достал из кармана скрученную трубочкой пачку денег толщиной с мое запястье.

— Передайте вашему начальнику, что за нами не задержится, — ухмыльнулся он. — А если он примет нас прямо сейчас, так и вам перепадет.

Через две минуты мы входили в святая святых юридической конторы мистера Флэннери. В кабинете пахло сигарами и лимонным освежителем. Стояла мебель типа той, что вы можете найти в крупных универмагах, — дешевая поделка под дуб и красное дерево, залапанная до черноты. На стенах не было дипломов, лишь сомнительные сертификаты, призванные, видимо, впечатлить легковерных посетителей. Один из них, в частности, сообщал, что хозяин кабинета состоит в Международной ассоциации дегустаторов вин. Другой доводил до вашего сведения, что Флэннери присутствовал на Лонг-Айлендской официальной конференции в 1996 году. Большое дело. Висели тут и выцветшие фото молодого Флэннери с какими-то, надо полагать, то ли звездами, то ли политиками. Я не узнал ни одного. Венчали экспозицию фотографии улыбающегося Флэннери с клюшкой для гольфа в руках.

— Прошу вас, джентльмены, — повел рукой адвокат. — Садитесь.

Я принял предложение. Тайриз привалился к стене, скрестив руки на груди.

— Итак, — начал Флэннери, выплюнув слово, как комок жвачки, — чем я могу вам помочь?

Питер Флэннери напоминал усохшего атлета. Его некогда золотые локоны выцвели и поредели, черты лица расплылись. Он был одет в вискозный костюм-тройку — я таких сто лет уже не видел, — из кармана пиджака свисала золоченая цепочка от часов.

— У меня к вам несколько вопросов по давнему случаю, — сказал я.

Глаза Флэннери, еще не до конца потерявшие юношескую голубизну, уставились на меня. На столе я заметил фотографию самого Питера с толстой женщиной и неуклюжей девочкой-подростком лет четырнадцати. Все трое напряженно улыбались, я бы даже сказал — морщились, будто собирались чихнуть.

— Давнему случаю? — переспросил мой собеседник.

— Моя жена посетила вас восемь лет назад. Мне нужно знать зачем.

Адвокат бросил быстрый взгляд на Тайриза. Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди и спрятав глаза за темными стеклами.

— Я не понял. Вы что, разводились?

— Нет.

— Тогда… — Флэннери шутливо поднял руки вверх и пожал плечами. — Принцип конфиденциальности. Неразглашение информации клиента. Боюсь, я не смогу вам помочь.

— Думаю, моя жена не была вашей клиенткой.

— Вы совсем запутали меня, мистер… — Он выжидательно замолчал.

— Бек, — закончил я. — Не мистер. Доктор.

Когда я назвал имя, подбородок Флэннери дрогнул. Я забеспокоился, не в курсе ли он последних новостей. Нет, тут что-то другое.

— Мою жену звали Элизабет.

Флэннери молчал.

— Вы ведь помните ее?

Он опять задумчиво поглядел на Тайриза.

— Она была вашей клиенткой, мистер Флэннери?

Юрист откашлялся:

— Нет.

— Но все-таки приходила сюда?

Флэннери завозился в кресле.

— Да.

— О чем вы говорили?

— Это было так давно, доктор Бек.

— Не может быть, чтобы вы вообще ничего не помнили.

Флэннери не ответил напрямую.

— Вашу жену ведь убили, верно? — начал он издалека. — Я помню что-то такое было в газетах…

Я попытался вернуться к своему вопросу.

— Зачем она к вам приходила?

— Я — адвокат, — напыщенно произнес Флэннери.

— Только не ее.

— И все же, — с намеком в голосе продолжил Флэннери, — мое время не бесплатно. — Он кашлянул в кулак. — Если не ошибаюсь, речь шла о кое-какой компенсации.

Я оглянулся через плечо. Тайриз уже подходил к столу, доставая деньги и отсчитывая купюры. Он положил перед Флэннери трех «Бенджаминов Франклинов», многозначительно блеснул темными очками и отступил на свое место.

Флэнери, не притрагиваясь, оглядел деньги. Затем сложил вместе сначала кончики пальцев, а потом ладони целиком и сказал:

— Допустим, я откажусь вам отвечать?

— Не понимаю почему, — возразил я. — Разве вы давали подписку о неразглашении?

— Я не об этом, — ответил Флэннери. Его глаза впились в мои. — Вы любили свою жену, доктор Бек?

— Очень.

— И не женились повторно?

— Нет. При чем тут это?

Он откинулся на спинку кресла:

— Уходите. Забирайте свои деньги и уходите.

— Нет. Этот вопрос очень важен для меня, мистер Флэннери.

— А вот этого я не понимаю. Ее нет в живых уже восемь лет. Убийца давно сидит в тюрьме.

— Что ж такое вы боитесь мне сообщить?

Флэннери ответил не сразу. Тайриз вновь отлепился от стены и шагнул к столу. Флэннери смерил его взглядом и неожиданно для меня устало вздохнул.

— Сделайте любезность, — попросил он, — не давите на психику, хорошо? Здесь бывали головорезы, рядом с которыми вы просто Мэри Поппинс.

Тайриз угрожающе наклонился. Это не возымело действия. Я окликнул его по имени и, когда он обернулся, помотал головой. Тайриз разочарованно вернулся обратно. Флэннери просто тянет время. Пусть. Я могу позволить себе подождать.

— Вам и самому не захочется этого знать, — после долгой паузы заявил адвокат.

— Захочется.

— Мой рассказ не вернет вам жену.

— Может, и вернет.

Последние слова привлекли внимание Флэннери. Сперва он нахмурился, а потом лицо его смягчилось.

Адвокат отъехал в кресле чуть-чуть назад и в сторону и уставился на занавески, столь мятые и пожелтевшие, словно их не меняли со времен слушаний по «Уотергейту»[15]. Потом сложил руки на объемистом брюшке, которое приподнималось и опадало в такт его дыханию.

— В то время я был государственным защитником, — начал он. — Знаете, что это такое?

— Вы защищали неимущих, — сказал я.

— Примерно так. Согласно правилу Миранды[16], если обвиняемый не может позволить себе нанять адвоката, его назначат. Вот меня и назначали.

Я кивнул. Флэннери не заметил этого, он все еще разглядывал занавески.

— Однажды я должен был защищать подозреваемого в одном из самых громких убийств на территории штата.

В животе у меня похолодело.

— Кого убили? — спросил я.

— Брэндона Скоупа. Сына миллиардера. Помните тот случай?

Я застыл от ужаса. Дыхание перехватило. Неудивительно, что фамилия Флэннери показалась мне знакомой. Брэндон Скоуп. Я чуть не замотал головой. Не потому, что не помнил то громкое дело, а потому, что не хотел, чтобы Флэннери повторял имя убитого.

Это случилось восемь лет назад. Да, именно восемь лет. Месяца за два до смерти Элизабет. Для ясности дела позвольте вкратце пересказать то, что писали тогда газеты: Брэндон Скоуп, тридцати трех лет, был ограблен и убит. Его убили двумя выстрелами, а потом выбросили у недостроенного здания в Гарлеме. Деньги, которые он имел при себе, исчезли. Газетчики залились слезами и запели покойному дифирамбы. Писали о благотворительной деятельности Брэндона, о том, как он помогал нищим, бездомным и уличным детям, а ведь мог бы спокойно работать в папочкиной корпорации и горя не знать. Что-то вроде этого. Это было одно из тех убийств, что «всколыхнули нацию» и привели к многочисленным обвинениям и выяснениям отношений. Скоуп-старший основал благотворительный фонд имени сына, который возглавила моя сестра Линда. Трудно переоценить то добро, которое она сделала на этом посту.

— Помню, — мягко сказал я.

— А в курсе вы, кого арестовали?

— Уличного паренька, — припомнил я. — Одного из тех, кому он помогал, так?

— Точно. Арестовали Хелио Гонсалеса. На тот момент ему было двадцать два года, обитал он в Баркер-Хаусе, в Гарлеме, и имел нехилый послужной список: грабеж, поджог, вооруженное нападение и так далее. Просто луч света во мраке наш мистер Гонсалес.

У меня пересохло во рту.

— Обвинение в конце концов провалилось? — спросил я.

— Да. На него много не накопали. Отпечатки пальцев — так там и других было полно. Правда, в доме Гонсалеса обнаружили несколько волосков Скоупа и даже пятнышко крови, подходящее по группе. Но поскольку Брэндон бывал в этом доме раньше, защита могла напирать на то, что это не улики. Правда, для ареста и этого было достаточно, а потом могло всплыть и что-то еще.

— Так почему его отпустили?

Флэннери не отводил взгляда от занавесок. Мне это не понравилось. Такие типы обычно живут в мире начищенных туфель и фальшивых улыбок. Я знал людей подобного сорта. Никогда не имел с ними ничего общего, но знать — знал.

— Полиция максимально точно установила время смерти. По температуре тела эксперт вычислил, что Скоупа убили в районе одиннадцати. Плюс-минус полчаса.

— И при чем тут моя жена?

Флэннери опять сплел кончики пальцев:

— Ваша жена тоже работала с бедными. В одной организации с убитым.

Я не знал, к чему он клонит, однако чувствовал: мне это и в самом деле не понравится. На какое-то мгновение я заколебался: уж не послушаться ли Флэннери. Просто встать сейчас со стула, уйти и забыть все как страшный сон.

— И что из этого? — спросил я.

— Это благородно, — кивая, объяснил Флэннери. — Спасать обездоленных.

— Рад слышать.

— Именно поэтому я пошел в свое время в юристы. Хотел помогать нуждающимся.

Я сглотнул и выпрямился.

— Вы расскажете наконец при чем тут моя жена?

— Она его освободила.

— Кого?

— Моего клиента. Хелио Гонсалеса. Ваша жена его освободила.

Я нахмурился:

— Каким образом?

— Обеспечила ему алиби.

Я застыл. Перестало биться сердце, остановилось дыхание. Я чуть не стукнул себя в грудь, чтобы заставить легкие заработать.

— Как? — спросил я.

— Как она обеспечила ему алиби? — уточнил адво-кат.

Я медленно кивнул, хотя он по-прежнему не смотрел на меня. Пришлось выдавить слабое:

— Да.

— Просто, — ответил Флэннери. — В ночь убийства ваша жена и Хелио были вместе.

Все поплыло перед глазами, меня будто качнула волна, в голове застучало.

— А как же газеты? Об этом ничего не писали.

— Да, мы сумели сохранить все в секрете.

— Зачем?

— По просьбе вашей жены. Да и полиция не хотела шумихи из-за ареста невиновного. Поэтому историю постарались замять. Плюс ко всему показания вашей жены потребовали… мм… уточнений.

— Каких еще уточнений?

— Сперва она кое-что присочинила.

В голове грохот. Все плывет, я качаюсь и тону. Выныриваю. Грохот.

— Что именно?

— Ваша жена утверждала, что в момент убийства они с Гонсалесом находились в офисе благотворительной организации. Якобы она консультировала парня по поводу поисков работы. Никто, естественно, на это не купился.

— Почему?

Флэннери скептически вздернул бровь:

— Консультации в одиннадцать часов ночи?

Я обалдело кивнул.

— Поэтому, как адвокат мистера Гонсалеса, — рассказывал Флэннери, — я напомнил вашей жене, что полиция обязательно проверит алиби. Что в помещении благотворительной организации, где она работает, стоит камера слежения, которая фиксирует приходы-уходы сотрудников и посетителей. Тут ей и пришлось признаться.

Он замолк.

— Продолжайте, — сказал я.

— По-моему, все и так ясно.

— И тем не менее?..

Флэннери пожал плечами:

— Она хотела избежать огласки, спасти от позора себя и, видимо, вас. Именно поэтому она настояла на полной секретности. Ваша жена, доктор Бек, была у Гонсалеса дома. К тому времени она спала с ним уже два месяца.

Я остался сидеть как сидел. Все молчали. Невдалеке попискивала какая-то птица. Наверное, та, в клетке, в приемной. Я поднялся на ноги, Тайриз отступил на шаг.

— Спасибо за помощь, — сказал я самым вежливым голосом.

Флэннери учтиво кивнул занавескам.

— Это неправда, — сообщил я ему.

Он не ответил. Да я и не ждал ответа.

Детектив Карлсон сел в машину. И хотя его галстук по-прежнему был тщательно заколот, он позволил себе снять пиджак и повесить его на деревянные плечики, а те, в свою очередь, на крючок над задним сиденьем. Кондиционер гудел громко и старательно. Карлсон прочитал надпись на конверте: «Элизабет Бек, дело номер 94-87002». Пальцы аккуратно стянули резинку. Сыщик открыл конверт и разложил содержимое по пассажирскому сиденью.

Что же пытался обнаружить доктор Бек?

Предположение Стоуна, что Бек хотел изъять возможные улики, вполне логично. Оно идеально подходит к теории, которую сам же Карлсон и выдвинул. Он первым заметил, что в убийстве Элизабет Бек все не так просто, как кажется. Что истинным автором «похищения» молодой женщины мог быть ее собственный муж.

Что же его смущает?

Многочисленные дыры, которые, как видел теперь Карлсон, зияют в его теории. Правда, Стоун совершенно верно возразил, что идеальных расследований просто не бывает. Везде случаются нестыковки. Если все слишком хорошо совпадает, значит вы что-то упускаете.

Почему же Карлсон сомневается в виновности Бека?

Наверное, как раз потому, что версия выглядит слишком уж аккуратной, доказательства и улики так и выстраиваются ровными рядами, полностью ее подтверждая. А может быть, сработала пресловутая интуиция, хотя Карлсон и не верил в подобные методы. Интуиция нужна ленивым, тем, кто вместо сбора доказательств и выкапывания фактов рассчитывает на столь эфемерные вещи. Самые бездарные сыщики, каких только знал в своей жизни Карлсон, полагались на так называемую интуицию.

Он прочел первый лист. Общие сведения. Элизабет Паркер-Бек. Адрес, дата рождения (так, погибла в возрасте двадцати пяти лет), женского пола, европейского типа, рост пять футов семь дюймов, вес девяносто восемь фунтов. Худощавого телосложения. Поверхностный осмотр показал, что трупное окоченение уже прошло. Характерные признаки позволили установить, что смерть произошла около трех суток назад. Причиной смерти стало ножевое ранение в грудь. Смерть наступила в результате кровопотери из-за повреждения правой аорты. Кроме того, на руках и ногах убитой были найдены ножевые раны; жертва, предположительно, защищалась от нападавшего.

Карлсон вытащил блокнот и ручку фирмы «Монблан». Написал: «Защищалась от нападавшего???» — и несколько раз подчеркнул. Ножевые ранения. Не похоже на почерк Киллроя. Тот издевался над своими жертвами — связывал веревкой, вытворял что хотел, а когда они вконец ослабевали, убивал.

Почему же у Элизабет Бек хватило сил защищаться?

Теперь второй лист. Карлсон прочел про цвет волос и глаз и, дойдя до середины страницы, застыл, удивленный.

Преступник заклеймил свою жертву посмертно.

Карлсон перечитал заинтересовавшую его строчку. Занес в блокнот и подчеркнул слово «посмертно». Нелогично. Киллрой всегда клеймил женщин еще живыми. На суде немало говорилось о том, как ему нравился запах горящей плоти, как наслаждался он криками жертвы.

Сперва ножевые ранения, теперь — вот это. Что-то явно не сходится.

Карлсон стянул очки и устало протер глаза. Он ненавидел неразбериху. Да, кое-какие нестыковки бывают всегда, но в этом деле они превратились в зияющие дыры. С одной стороны, результаты вскрытия подтверждали, что убийство Элизабет Бек было лишь замаскировано под работу Киллроя. С другой — те же результаты порождали новые загадки.

Агент попытался продумать все заново, шаг за шагом. Во-первых, почему Бек так рвался увидеть эти записи? Очевидного ответа не было. Любой, прочитавший результаты вскрытия, понял бы, что Элизабет, скорее всего, убил вовсе не Киллрой. Но ведь этого не докажешь. Серийные убийцы, несмотря на то что пишут в газетах, тоже меняют привычки. Киллрой просто мог захотеть чего-нибудь новенького. И все-таки прочитанное наводит на размышления.

И самый важный вопрос: почему никто не заметил этих нестыковок раньше?

Карлсон перебрал возможные ответы. Киллроя никогда не привлекали за убийство Элизабет Бек. Теперь ясно почему. Те, кто расследовал дело, видимо, почувствовали его несоответствие почерку Киллроя. А скрыли этот факт потому, что он сыграл бы на руку адвокатам преступника. Главная трудность в суде над серийным убийцей в том, что сеть, раскинутая обвинением, слишком широка, хоть что-то да выскользнет. Все, что нужно защите, — это вцепиться в один спорный случай, камня на камне от него не оставить, а там и другим уже никто не поверит. Поэтому, не располагая добровольным признанием, вы не предъявляете обвинения сразу, а действуете шаг за шагом. Поэтому те, кто занимался этим делом, решили замолчать обстоятельства убийства Элизабет Бек.

Однако тут возникает следующий вопрос.

Отец и дядя убитой, оба полицейские, опознали тело. И тот и другой, скорее всего, читали результаты вскрытия. Неужели они не поразились такому количеству несоответствий? Неужели позволили убийце остаться безнаказанным лишь для того, чтобы не разрушать обвинение Киллроя? Сомнительно.

И что из этого следует?

Карлсон перебрал оставшиеся бумажки и наткнулся на очередную загадку. Струя воздуха из кондиционера показалась вдруг слишком холодной, Карлсон приоткрыл окно и вытащил ключи из замка зажигания. Один из документов сообщал, что, согласно результатам экспертизы, в крови Элизабет Бек были обнаружены наркотики: кокаин и героин. Более того: следы тех же веществ были найдены в волосах и мягких тканях, что указывало на более чем постоянное употребление.

Скажете, это на нее похоже?

Размышления Карлсона прервал звонок мобильника.

— Слушаю.

— У нас есть кое-что новенькое, — радостно заявил Стоун.

Карлсон отложил документы.

— Что?

— Бек зарезервировал место на рейс в Лондон из аэропорта Кеннеди. Вылет через два часа.

— Еду.

Мы вышли из кабинета, и Тайриз положил мне руку на плечо.

— Суки они все, — сочувственно подытожил он. — Я ж говорю: нельзя им верить.

Я предпочел не отвечать.

Меня удивило, как быстро Тайриз сумел отыскать Хелио Гонсалеса. С другой стороны, почему уличная сеть связи должна быть развита хуже, чем все остальные? Попросите торговца из крупной фирмы связаться с представителем фирмы-партнера, и ему потребуется всего несколько минут. Попросите меня организовать консультацию любого другого врача в пределах штата — мне понадобится лишь один телефонный звонок. Думаю, у гангстеров то же самое.

Хелио только что вышел на свободу после очередной четырехлетней отсидки за вооруженный грабеж. Выглядел он соответственно. Неизменные темные очки, на голове непонятно что, белая футболка и фланелевая рубашка, застегнутая только на одну верхнюю пуговицу. Казалось, у Хелио за спиной развеваются крылья, словно у летучей мыши. Рукава рубашки были закатаны так, что открывали тюремные наколки и вздувающиеся под ними гранитные глыбы мускулов. В мускулах, заработанных в тюрьме, есть нечто, что коренным образом отличает их от избалованных и надутых собратьев, накачанных в спортклубах.

Мы сидели на открытой веранде, где-то в Квинсе, где точно — сказать не могу. Рядом гремела музыка — в груди отдавался ритм латиноамериканской мелодии. Мимо прошествовала темноволосая девица в слишком обтягивающем топике-«лапше». Тайриз кивнул мне. Я посмотрел на Хелио. Тот противно ухмыльнулся. Я подумал, что этого типа можно охарактеризовать одним словом: подонок. Законченный, циничный подонок. Глядя на такого, вы понимаете: он так и будет катиться от преступления к преступлению, вопрос лишь в том, когда это кончится. Мысль, с моей стороны, не слишком-то гуманная. Я вдруг сообразил, что с первого взгляда то же самое можно сказать и про Тайриза. Не важно. Элизабет могла верить в то, что даже подобные типы могут исправиться. И я старался так думать.

— Несколько лет назад вас арестовали за убийство Брэндона Скоупа, — начал я. — Затем отпустили. Я не причиню вам никаких неприятностей, хочу задать лишь один вопрос.

Хелио снял очки и послал Тайризу тяжелый взгляд.

— Ты что, копа ко мне приволок?

— Полиция тут ни при чем. Я муж Элизабет Бек.

Я подождал его реакции. Не дождался. Пришлось пояснить.

— Это женщина, которая обеспечила вам алиби.

— Знаю я, кто она.

— Тогда скажите: вы правда были вместе во время убийства?

Хелио долго молчал.

— Ага, — протянул он наконец, скаля на меня пожелтевшие зубы. — Всю ночь.

— Ерунда, — заявил я.

Хелио снова перевел взгляд на Тайриза:

— Чего этот чувак ко мне прискребывается?

— Мне нужно знать правду, — упрямо повторил я.

— По-вашему выходит, я, что ли, кокнул этого Скоупа?

— Нет. Я знаю, что не вы.

Это собеседника удивило.

— Тогда чего вам надо?

— Чтобы вы кое-что подтвердили.

Хелио молча ждал.

— Моя жена была у вас в ту ночь? Да или нет?

— А что вы хотите услышать?

— Правду.

— А если она и в самом деле была?

— Сомневаюсь.

— С чего это вы так уверены?

— Скажи ему то, что он хочет знать, — вмешался Тайриз.

Хелио опять помолчал. Потом произнес:

— Все было, как в ее показаниях, ясно? Мы с ней всю ночь кувыркались, нравится вам это или нет.

Я посмотрел на Тайриза:

— Оставь нас одних на секунду. Пожалуйста.

Тайриз кивнул, встал и пошел к машине. Привалился к задней двери, скрестив руки на груди, Брутус рядом. Я снова заговорил с Хелио:

— Где вы познакомились с моей женой?

— В центре, где она работала.

— Элизабет пыталась вам помочь?

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Вы знали Брэндона Скоупа?

В глазах Хелио промелькнуло что-то, похожее на страх.

— Пойду я отсюда…

— Здесь только вы и я. Диктофона у меня нет, можете обыскать.

— Вы хотите, чтобы я сам отказался от собственного алиби?

— Да.

— И зачем мне это нужно?

— Потому что кто-то убивает всех причастных к тому делу. Прошлой ночью в собственной студии погибла подруга моей жены. Сегодня меня чуть не похитили, хорошо, Тайриз помешал бандитам. Элизабет тоже хотят убить.

— Я думал, ее давно убили.

— Это долгая история, Хелио. Если я не выясню, кто за этим стоит, нам всем крышка.

Не знаю, преувеличил я или нет. В тот момент меня это не волновало.

— Где вы были в ту ночь?

— С ней.

— Могу доказать, что вы врете.

— Как?

— В тот день Элизабет была в Атлантик-Сити. В качестве доказательства у меня есть ее старый ежедневник. Ваше алиби растворится как сон, Хелио. И я это сделаю. Я точно знаю, что убийство Брэндона Скоупа не ваших рук дело. Но если вы мне не поможете, я сделаю все, чтобы вас за него посадили. Говорите правду и останетесь на свободе.

Блеф. Откровенный, наглый блеф. Однако он возымел действие.

— Не убивал я этого придурка, честно.

— Знаю, — повторил я.

Хелио напряженно раздумывал.

— Понятия не имею, зачем она это сделала, ясно?

Я кивнул, подбадривая его.

— В ту ночь я обчистил дом на Форт-Ли. Конечно, это не алиби. Вот я и решил, что сидеть мне за убийство. А она меня вытащила.

— А вы не спросили почему?

Он потряс головой:

— Я просто пустился наутек. Мне адвокат передал, что она наговорила. Я, конечно, подтвердил. Меня тут же выпустили.

— С тех пор вы не встречались с Элизабет?

— Нет. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — С чего вы так уверены, что она со мной не спала?

— Я знаю свою жену.

Хелио усмехнулся:

— Думаете, она вас никогда не дурачила?

Я не ответил.

Он поднялся со стула:

— Передайте Тайризу, что с него причитается.

Хелио прищелкнул языком, повернулся и ушел.

Багажа у нее никакого, билет заказан через Интернет. Это хорошо — его проверит машина, а не служащий аэропорта. Она сидела на блестящем пластиковом стуле в зале ожидания, не сводя глаз с электронного табло, на котором вот-вот должен был высветиться номер ее рейса.

За окном стелилась взлетная полоса. По телевизору показывали новости Си-эн-эн. «Последние события в мире спорта», — бодро возвестил диктор. Она мысленно перенеслась на пять лет назад, в Индию, в небольшую деревушку неподалеку от Гоа. В остальном настоящая дыра, деревушка была знаменита тем, что в ней жил столетний йог. Когда-то он пытался научить ее технике медитации, правильному дыханию, умению расслабляться. У нее выходило не очень хорошо. Правда, временами она ныряла в какую-то черноту, но в большинстве случаев в этой черноте рядом с ней оказывался Бек.

Куда теперь податься? Выбора нет, она вынуждена бежать. В этом — спасение. Здесь поднялся ненужный шум и необходимо скрыться, чтобы другие смогли его унять. Больше ничего не остается, за ней погоня. Она была чертовски осторожна, однако оказалось, они все еще следят. Даже спустя восемь лет.

Какой-то малыш подбежал к окну и звонко шлепнул по стеклу ладонями. Запыхавшийся отец догнал шалуна и со смехом подхватил его на руки. Она вздохнула, подумав о том, что у них тоже могли бы быть… Справа сидела пожилая пара, муж и жена о чем-то болтали в ожидании рейса. Подростками они с Беком часто встречали мистера и миссис Штейнберг, которые, рука об руку, каждый вечер прогуливались по Даунинг-плейс. Их дети давно вылетели из гнезда, и старики жили только друг другом. Бек всегда говорил про них: «Посмотри! Вот шагает наше будущее». Миссис Штейнберг умерла, когда ей было восемьдесят два. Мистер Штейнберг, всегда отличавшийся отменным здоровьем, пережил ее на месяц. Говорят, такое случается, когда два сердца бьются в унисон. Уходит один — и другой следует за ним. Интересно, они с Беком подходят под это определение? Они не прожили вместе шестьдесят два года, как Штейнберги, но, если осознать, что свою жизнь помнишь отчетливо лет этак с пяти, а уже с семи они с Беком были неразлучны, если вспомнить, что у каждого из них вряд ли наберется много воспоминаний, не связанных с другим, если подсчитать не просто годы, проведенные вместе, а то, какую часть жизни они практически не расставались, станет ясно — они срослись между собой теснее, чем та пожилая пара.

Она повернулась и посмотрела на экран. Возле надписи «Рейс 174» замигала лампочка.

Объявили посадку.

Карлсон и Стоун в сопровождении Димонте и Крински навестили менеджера «Бритиш эйрвейз» — женщину в сине-белой форме с галстучком. На бейдже значилось имя Эмили.

— Такой не регистрировался, — с забавным акцентом сообщила она.

Димонте выругался. Крински пожал плечами. Неудивительно: Бек виртуозно уходил от погони весь день. Трудно было ожидать, будто он окажется настолько глуп, что полетит под своим именем.

— Все без толку, — подытожил Димонте.

Карлсон, по-прежнему сжимавший в руке документы из архива, спросил Эмили:

— Кто у вас лучший специалист по компьютерам?

— Надеюсь, что я, — с горделивой улыбкой ответила та.

— Вы можете открыть на экране заказ Бека?

Эмили легко выполнила просьбу.

— Когда он сделан?

— Три дня назад.

— Вон еще когда собрался бежать. Сукин сын, — прокомментировал Димонте.

Карлсон покачал головой:

— Не думаю.

— Почему?

— По нашей версии он убил Ребекку Шейес, чтобы замести следы. Зачем, если он все равно собирался улетать? Для чего оставлять за собой лишнее убийство? И чего он ждал целых три дня?

Стоун помотал головой:

— Ник, ты перемудрил.

— Мы что-то упускаем, — в который раз повторил Карлсон. — Во-первых, почему он вообще собрался бежать?

— Потому что мы его прижали.

— Три дня назад он даже не знал о нашем существовании.

— Может, Бек чувствовал, что мы вот-вот появимся.

Карлсон нахмурился.

Димонте повернулся к Крински:

— Пустая трата времени. Пошли-ка отсюда. — Он взглянул на Карлсона. — Мы оставим парочку наших людей на всякий случай.

Карлсон рассеянно кивнул. Когда полицейские удалились, он спросил Эмили:

— Наш клиент должен был лететь один или с попутчиками?

Эмили нажала несколько клавиш.

— Заказ на одного.

— Где он заказал билет? В кассе? По телефону? В турагентстве?

— Не в турагентстве, это точно, а то была бы пометка, что мы должны заплатить им комиссионные. Заказ сделан напрямую.

«И тут глухо», — подумал Карлсон.

— А как оплачен заказ? — задал он очередной вопрос.

— Кредитной картой.

— Могу я записать ее номер?

Эмили продиктовала цифры. Карлсон передал записку Стоуну. Тот отрицательно покачал головой:

— Кредитка не его. Во всяком случае, не из тех, которые мы знаем.

— Проверь, что за номер.

Стоун уже доставал мобильный.

Карлсон потер подбородок:

— Вы сказали, он заказал билет три дня назад.

— Совершенно верно.

— А время заказа уточнить можете?

— Да, конечно. Компьютер всегда отмечает время. Вот, пожалуйста, восемнадцать часов четырнадцать минут.

Карлсон кивнул:

— Прекрасно. А теперь посмотрите, пожалуйста, кто еще заказывал билеты примерно в это же время.

Эмили задумалась.

— Я никогда такого не делала, — сказала она. — Подождите, сейчас попробуем.

Она застучала по клавишам. Подождала. Стукнула еще несколько раз.

— К сожалению, компьютер выдает информацию только по имени заказчика, а не по дате и времени.

— Но в принципе такие данные существуют?

— Да. Сейчас, еще минутку.

Клавиши опять защелкали.

— Мы можем просмотреть все заказы на этот день. Я выведу их на экран по пятьдесят штук сразу. Так будет быстрее.

Первые пятьдесят записей дали им супружескую пару, которая сделала заказ в тот же день, только часом позже. Не то. Вторые пятьдесят оказались пустышкой. В третий раз они сорвали банк.

— Лиза Шерман, — объявила Эмили. — Заказала билет в тот же день, на восемь минут позже вашего клиента.

Сама по себе информация еще ни о чем не говорила, однако Карлсон почувствовал, как волоски на коже стали дыбом.

— О, вот это интересно, — добавила Эмили.

— Что?

— Ее место.

— И что с ним?

— Мисс Шерман должна сидеть рядом с Дэвидом Беком. Семнадцатый ряд, места «Е» и «F».

Вот это в точку.

— Она уже зарегистрировалась?

Щелканье клавиш. Экран поменял надписи.

— Да. Судя по времени, она как раз садится в самолет.

Она приготовила кошелек и встала. Походка была твердой, голова высоко поднята. Парик, очки, вставки за щеки создавали облик Лизы Шерман, который совпадал с фотографией в паспорте.

Она прошла уже четыре турникета, когда услышала позывные срочного сообщения Си-эн-эн, машинально взглянула на экран и застыла, пораженная. В нее тут же врезался человек, кативший сумку-тележку. Он раздраженно взмахнул рукой, она не заметила, уставившись в телевизор.

Ведущая начала читать сообщение, в правом верхнем углу экрана появились две фотографии: ее старой подруги, фотографа Ребекки Шейес, и… Бека!

Она рванулась поближе к телевизору. Под фотографиями красными буквами загорелась надпись: «Смерть в студии».

«…в убийстве подозревается доктор Бек. Впервые ли он совершил преступление? Предоставим слово Джеку Тернеру».

Ведущая исчезла. Вместо нее появились два человека с полицейскими эмблемами на куртках. Они выкатывали носилки, на которых лежал черный пластиковый мешок с телом убитой. Увидев на экране здание, она едва подавила стон. Восемь лет. Восемь лет прошло, а Ребекка снимала все ту же студию.

Репортаж продолжил мужской голос, принадлежавший, по-видимому, Джеку Тернеру:

«Смерть известного нью-йоркского фотографа таит в себе немало загадок. Ребекку Шейес нашли в фотолаборатории ее собственной студии, убитой двумя выстрелами в голову с близкого расстояния».

На экране возникла фотография смеющейся Ребекки.

«В убийстве подозревается старый друг Ребекки доктор Дэвид Бек, педиатр».

Фотография Бека, хмурого, с поджатыми губами. При взгляде на него у нее закружилась голова.

«Сегодня утром Бек сбежал из-под ареста, а позже напал на полицейского. Он объявлен в розыск, вооружен и очень опасен. Если вы можете сообщить какие-либо данные о его местонахождении, звоните…»

Засветились желтые цифры телефонных номеров. Джек Тернер продиктовал цифры вслух и продолжил:

«Особенно загадочной эту историю делает информация, просочившаяся к нам из Федерального бюро расследований. Дело в том, что имя доктора Бека связано со смертью двух человек, чьи тела недавно были найдены в Пенсильвании, в летней резиденции семьи Бека. А самое удивительное, что, помимо всего прочего, он подозревается в случившемся восемь лет назад похищении собственной жены Элизабет!»

На экране появилась фотография девушки, которая показалась ей лишь смутно знакомой. Ее старая фотография. Внезапно она почувствовала себя голой и беззащитной. К счастью, фото быстро исчезло с экрана, а вернувшаяся ведущая спросила:

«Скажите, Джек, правда ли, что Элизабет Бек считалась убитой серийным маньяком Элроем Келлертоном, больше известным под кличкой Киллрой?»

«Да, Тереза. Власти пока молчат на эту тему, официальных заявлений еще не было; как я уже говорил, информация поступила к нам из наших собственных источников».

«А каким мог быть мотив убийства Ребекки, Джек?»

«Еще не знаем. Говорят, что между ними мог существовать любовный треугольник. Мисс Шейес недавно вышла замуж за Гэри Лэмонта, который пока отказывается давать нам интервью. Повторяю, это всего лишь догадка».

Слезы потекли по ее лицу.

«А доктор Бек все еще в розыске?»

«Да, Тереза. Полиция просит каждого, кто что-нибудь знает о нем, оказать содействие в розысках, но советует отказаться от мысли действовать самостоятельно. Повторяю, преступник опасен».

Дальше пошли другие новости. Болтовня. Пустая болтовня.

Она опустила глаза. Ребекка. Господи, почему Ребекка? И ведь только что вышла замуж! Наверное, покупала платья и чайные сервизы, все, над чем они, бывало, хохотали, считая мещанством. Как? Как Ребекка оказалась связана со всей этой историей? Она же ничего не знала!

Почему они ее убили?

«Что же я наделала?» — вспыхнуло в голове.

Вернулась, вот что. Они узнали. Как? Проще некуда. Следили за близкими ей людьми. Дура. Подставила под удар всех, кого любила. Разворошила осиное гнездо. Доигралась: лучшая подруга убита.

«Заканчивается посадка на рейс сто семьдесят четыре „Бритиш эйрвейз“ до Лондона».

Некогда лить слезы и бить себя в грудь. Надо что-то делать. Все, кого она любит, в опасности. Бек — и этим объяснялось его нелепое одеяние — в розыске. Против него поднялись слишком могущественные силы. Если они решили обвинить его в убийстве, ему не выкрутиться.

Она не может просто взять и скрыться. Только не сейчас. Нельзя бросать Бека в беде.

Она повернулась и бросилась к выходу.

Когда Питер Флэннери увидел наконец выпуск новостей, он снял телефонную трубку и позвонил своему приятелю, полицейскому.

— Кто ведет расследование по делу Бека?

— Фейн.

«Еще тот козел», — подумал Флэннери, а вслух произнес:

— Видел я сегодня вашего беглеца.

— Дэвида Бека?

— Да. Приходил ко мне в контору.

— Зачем?

Флэннери отъехал назад на своем кресле:

— Соедини-ка меня лучше с Фейном.

С наступлением ночи Тайриз нашел мне пристанище в доме родственников Латиши. Мы надеялись, что полиция не докопается до нашего с ним знакомства, однако зачем рисковать?

Тайриз подключил свой ноутбук, и я проверил почту, надеясь найти очередное анонимное сообщение. Ничего. На всякий случай зашел на Bigfoot.com. Тоже пусто.

С тех самых пор, как мы покинули офис Флэннери, Тайриз с интересом поглядывал на меня и вот решился:

— Можно спросить вас кой о чем, док?

— Валяй.

— Когда этот тип, адвокат, вспомнил про убийство того парня, как его…

— Брэндона Скоупа, — напомнил я.

— Точно. Вы выглядели так, будто вас по башке чем-то тяжелым треснули.

— И ты хочешь знать почему?

Тайриз кивнул.

— Я знал Брэндона Скоупа. Они с Элизабет вместе работали в благотворительном обществе. Мой отец рос, а потом работал вместе с его отцом. В свое время он даже обучал Брэндона.

— Ага, — произнес Тайриз. — И все?

— А что, этого недостаточно?

Тайриз молчал. Я повернулся и встретил его пристальный взгляд. Мне показалось, он проник в самые темные закоулки моей души. К счастью, это впечатление быстро рассеялось.

— Какие планы? — спросил Тайриз.

— Позвоню кое-куда. Ты уверен, что звонки не отследят?

— Не могу представить как. Знаете что, давайте свяжемся еще через один номер. Это будет надежней.

Я кивнул. Набрал цифры, названные Тайризом, и продиктовал какому-то незнакомцу нужный мне номер. Тайриз двинулся к двери.

— Пойду гляну, как там Ти Джей. Через час вернусь.

— Тайриз!

Он обернулся. Мне хотелось поблагодарить его, но, как это сделать, я не знал. Тайриз понял.

— Не стоит, док. Вы мне нужны. Для моего мальчишки, ясно?

Я снова кивнул. Он вышел. Я взглянул на часы, прежде чем перезвонить Шоне на сотовый. Она схватила трубку:

— Алло?

— Как Хлоя? — спросил я.

— Замечательно.

— Далеко вы гуляли?

— Не близко. Мили три-четыре отшагали, если не все пять.

Какое же облегчение я почувствовал!

— И что теперь…

Я хмыкнул и разъединился. Перезвонил своему невидимому помощнику, надиктовав очередные цифры. Он пробурчал, что не нанимался работать оператором, и все-таки соединил.

— Что? — рявкнула Эстер Кримштейн, так что трубка едва не разлетелась.

— Это Бек, — быстро заговорил я. — Ваш телефон защищен или нас могут подслушать?

Эстер заколебалась.

— Можете говорить, это безопасно, — пробормотала она.

— У меня была причина для побега.

— Убийство?

— Что?

Опять молчание. Потом голос:

— Простите, Бек. Я ужасно вымотана. Я просто взбесилась, когда вы сбежали, наговорила Шоне кучу гадостей и отказалась вас защищать.

— И слушать не хочу, — заявил я. — Вы нужны мне, Эстер.

— Я не буду помогать вам прятаться.

— А я и не прошу. Правда, я собираюсь защищаться только на моих условиях.

— Вы не в том положении, чтобы диктовать условия, Бек. Вам светит тюрьма. Теперь никто не согласится отпустить вас под залог.

— Предположим, у меня есть доказательство, что я не убивал Ребекку Шейес.

Удивленная тишина.

— А оно у вас есть?

— Да.

— Какое же?

— Железное алиби.

— Подтвержденное кем?..

— А вот с этого места, — сказал я, — наш разговор становится на редкость интересным.

Специальный агент Ник Карлсон поднес к уху мобильный телефон.

— Да?

— Готов переварить новости?

— Что случилось?

— Несколько часов назад Бек, под ручку с молодым чернокожим бандитом, посетил дешевого адвокатишку Питера Флэннери.

Карлсон нахмурился:

— Я думал, его защищает Эстер Кримштейн.

— Бек не собирался нанимать Флэннери. Он хотел узнать подробности давнего случая.

— Какого именно?

— Восемь лет назад некий отпетый рецидивист по фамилии Гонсалес был арестован за убийство Брэндона Скоупа. Алиби парню обеспечила Элизабет Бек. Вот об этом-то наш доктор и расспрашивал.

У Карлсона голова пошла кругом. Какого черта…

— Что-то еще?

— Пока все, — сказал Стоун. — Ты сейчас где?

— Я тебе перезвоню, — уклонился от ответа Карлсон и, разъединившись, набрал какой-то номер.

— Национальный центр баллистического анализа, — отозвался женский голос.

— Работаешь сверхурочно, Донна?

— Не знаю, как сбежать поскорей, Ник. Что хочешь?

— Сделай одолжение…

— Нет! — отрезала Донна. Потом вздохнула. — Какое?

— У тебя тот пистолет из ячейки на имя Сары Гудхарт?

— Да, и что?

Карлсон объяснил, чего он хочет.

— Шутишь? — спросила Донна.

— Ты же знаешь меня. Никакого чувства юмора.

— И правда.

Донна помолчала.

— Хорошо, сделаю. Только уже не сегодня.

— Спасибо, Донна, ты прелесть.

Когда Шона вошла в подъезд, ее кто-то окликнул:

— Извините, вы — мисс Шона?

Обернувшись, она увидела мужчину в дорогом костюме и с набриолиненными волосами.

— А вы?..

— Специальный агент Карлсон.

— Вечер добрый, мистер агент.

— Мы в курсе, что Бек вам звонил.

Шона подавила притворный зевок:

— Молодцы.

— Вы знаете, что полагается за пособничество беглому преступнику?

— Ты сильно не пугай, — по-прежнему равнодушно заявила Шона. — А то я прямо тут описаюсь.

— Думаете, я шучу?

Шона вытянула руки перед собой:

— Арестуй меня, красавчик. — Она глянула Карлсону за спину. — Я думала, вы всегда парами ходите.

— Нет, я один.

— Сама догадалась. Можно уже пройти?

Карлсон не спеша поправил очки.

— Я считаю, что доктор Бек никого не убивал.

Шона застыла как вкопанная.

— Поймите меня правильно. Все против него. Мои коллеги уверены, что Бек — убийца. За ним по-прежнему идет охота.

— И что, — не скрывая подозрения, спросила Шона, — вы с ними не согласны?

— Мне кажется, происходит что-то странное.

— Что же?

— Я думал, вы меня просветите.

— А как вы докажете, что не врете?

Карлсон пожал плечами:

— Боюсь, что никак.

Шона задумалась.

— Не важно, — заметила она наконец. — Все равно я ничего не знаю.

— Даже то, где он прячется?

— Понятия не имею.

— А если бы знали?

— Не сказала бы. Сами ведь понимаете.

— Понимаю, — согласился Карлсон. — Стало быть, отказываетесь сообщить, что значат все эти разговоры насчет прогулок с собакой?

Шона мотнула головой:

— Скоро Бек сам все расскажет.

— А если его раньше подстрелят? Ваш друг напал на одного из полицейских, это развязало руки остальным.

Шона постаралась сохранить спокойствие:

— Ничем не могу помочь.

— Очень жаль.

— Можно вопрос?

— Валяйте.

— Почему вы считаете Бека невиновным?

— Точно сказать не могу. Какие-то мелочи не сходятся. — Карлсон наклонил голову. — Вы знали, что Бек заказал билеты на самолет до Лондона?

Шона внимательно разглядывала вестибюль, пытаясь выиграть пару секунд, прежде чем ответить. Какой-то мужчина перехватил ее взгляд и призывно улыбнулся. Шона даже не заметила.

— Дьявольщина, — сказала она.

— Я только что из аэропорта, — продолжил Карлсон. — Билеты заказаны три дня назад. Бек, естественно, не явился. Но самое странное то, что заказ оплачен кредитной картой на имя Лоры Миллз. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

— А должно?

— Может, и нет. Мы пытаемся найти ее, хотя, скорее всего, это псевдоним.

— Чей?

Карлсон снова пожал плечами.

— А Лизу Шерман вы тоже не знаете?

— Нет. Кто она?

— Женщина, которая заказала билеты на тот же рейс, что и наш малыш. На соседнее кресло.

— И тоже не явилась?

— Не совсем. Зарегистрировалась, а вот на самолет не села. Весело, да?

— Не очень, — задумчиво сказала Шона.

— К сожалению, никто в аэропорту не видел Лизы Шерман. Она не сдавала багаж, билет зарегистрировал компьютер. Мы проверили ее по своим каналам, и как вы думаете, что нашли?

Шона молча покачала головой.

— Правильно, ничего. Видимо, очередной псевдоним. А имя Брэндон Скоуп вы когда-нибудь слышали?

Лицо Шоны затвердело.

— А он-то тут при чем?

— Доктор Бек в сопровождении чернокожего молодого человека навестил сегодня адвоката Питера Флэннери. Тот когда-то защищал подозреваемого по делу об убийстве этого самого Скоупа. Бек расспрашивал его о роли Элизабет в освобождении арестованного. Есть идеи почему?

Шона порылась в косметичке.

— Что-то ищете? — поинтересовался Карлсон.

— Сигареты. У вас не будет?

— Извините, не курю.

— Черт.

Шона посмотрела детективу прямо в глаза:

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— У меня уже четыре трупа. Интересно знать, что происходит.

— Четыре?!

— Ребекка Шейес, Мелвин Бартола, Роберт Вулф — это те два друга с озера — и Элизабет Бек.

— Элизабет убил Киллрой.

Карлсон отрицательно покачал головой.

— Почему вы так решили? — удивилась Шона.

Детектив показал ей большой коричневый конверт:

— Вот поэтому.

— Что это?

— Результаты вскрытия тела.

Шона сглотнула. Ее охватил страх. Возможно, именно содержимое конверта прольет свет на полученные Беком сообщения.

— Можно посмотреть? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Зачем?

Шона не ответила.

— И почему Бек так хотел взглянуть на эти документы? — допытывался Карлсон.

— Не понимаю, о чем вы, — сказала Шона. Слова зазвенели в ее ушах и, как ей показалось, в ушах собеседника.

— Элизабет Бек принимала наркотики? — спросил агент.

Вопрос ошеломил Шону.

— Элизабет? Никогда!

— Уверены?

— Конечно. Наоборот, она пыталась спасать наркоманов, это было частью ее практики.

— Знаю я сотрудников полиции нравов, которые после работы не прочь расслабиться с проститутками.

— Элизабет была совсем не такой. Не ангел с крыльями, конечно. И все же наркотики?.. Невозможно.

Карлсон снова помахал конвертом:

— Анализ показал содержание в крови кокаина и героина.

— Значит, ее Келлертон заставил.

— Нет.

— Почему вы так уверены?

— Результаты другой экспертизы. В ногтях и волосах обнаружены наркотики, принятые убитой как минимум за несколько месяцев до смерти.

У Шоны подогнулись колени. Она привалилась к стене.

— Слушайте, Карлсон, не играйте вы со мной в кошки-мышки. Дайте посмотреть, что у вас там, а?

Сыщик притворно задумался.

— Как вам такой вариант, — предложил он. — Я даю посмотреть один лист из этого конверта. Любой.

— Что за бред, Карлсон?

— Спокойной ночи, Шона.

— Эй, эй, погодите минутку! — Шона нервно облизнула губы, думая о странных сообщениях, побеге Дэвида, смерти Ребекки и невероятных результатах вскрытия трупа Элизабет. В одно мгновение ее убедительная версия о фотомонтаже перестала быть такой уж убедительной.

— Фотографию, — сказала она. — Я хочу посмотреть фотографию жертвы.

— Очень интересно, — улыбнулся Карлсон.

— Почему?

— А ее нет.

— Мне казалось…

— Я тоже не понимаю, — перебил ее детектив. — Я позвонил доктору Харперу, медэксперту округа, и попросил проверить, кто еще подавал заявку на эти документы. Он скоро перезвонит.

— Вы имеете в виду, что кто-то украл из дела фотографии?

Карлсон пожал плечами:

— Ну же, Шона. Расскажите мне все.

Она чуть не сдалась. Чуть не рассказала ему о сообщениях и уличной видеокамере. А как же Бек? Этот сыщик при всей его привлекательности мог оставаться врагом.

— Можно посмотреть остальные документы?

Карлсон медленно протянул ей конверт. «Ну хватит», — подумала Шона. Она шагнула вперед, вырвала документы из руки детектива и выхватила из конверта первый лист. Скользнула глазами вниз по странице и, увидев записи о росте и весе убитой, едва подавила крик. В груди похолодело.

— Что? — спросил Карлсон.

Шона не ответила.

Зазвонил сотовый. Сыщик достал его из кармана брюк.

— Карлсон.

— Это Тим Харпер.

— Нашли старые записи?

— Да.

— Кто-то получал на руки результаты вскрытия Элизабет Бек?

— Всего один человек, — ответил Харпер. — Три года назад, как только их переместили в архив.

— Кто?

— Отец убитой. Кстати, полицейский. Его зовут Хойт Паркер.

Ларри и Гриффин сидели на открытой террасе, опоясывающей заднюю часть дома Скоупа. Над раскинувшимся по всей усадьбе тщательно ухоженным садом царствовала ночь. Мелодично трещали сверчки. Казалось, даже они для богачей поют с особым усердием. Из-за стеклянных дверей доносились тренькающие звуки пианино, ярко освещенные окна бросали на траву красные и золотые блики, будто дом украшен иллюминацией.

И Гэндл, и Скоуп были одеты в темные брюки. Кроме того, на Ларри красовалась голубая рубашка поло, а Гриффин облачился в шелковую сорочку от своего личного портного из Гонконга. Потягивая прохладное пиво, Ларри молча разглядывал четко очерченный силуэт патрона. Чуть задрав голову и скрестив ноги, Скоуп сидел и рассматривал свои обширные владения. Его правая рука лежала на ручке кресла, янтарный ликер плескался в бокале.

— И вы не знаете, где Бек? — спросил Гриффин.

— Нет.

— А что это за двое чернокожих, которые его отбили?

— Понятия не имею. Ву уже разыскивает их.

Гриффин сделал большой глоток из бокала. Секунды ползли медленно, как во сне.

— Ты считаешь, он жив?

Ларри хотел пуститься в объяснения, приводя доводы за и против, рассматривая различные варианты. Но, уже открыв рот, передумал и лишь сухо сказал:

— Да.

Гриффин прикрыл глаза:

— Ты помнишь, как родился твой первый ребенок?

— Конечно.

— Присутствовал при родах?

— Да.

— А вот в наше время такой моды не было. Мы, отцы, коротали время в холле, в компании старых журналов. Я помню, как появилась медсестра и повела меня к жене. Я завернул за угол и увидел Эллисон с Брэндоном на руках. Меня охватило странное чувство, Ларри. Что-то поднималось изнутри, распирая так, что я боялся лопнуть. Чувство невыразимое, ошеломляющее, ни с чем не сравнимое. Думаю, все молодые отцы ощущают нечто подобное.

Скоуп замолчал. Ларри повнимательнее посмотрел на шефа. По лицу старика, поблескивая в неярком свете, текли слезы.

— Наверное, все в такой день испытывают одно и то же: радость и боязнь — боязнь ответственности за нового маленького человечка. Однако было и кое-что еще, то, что я не мог выразить словами. Не мог до тех пор, пока Брэндон не пошел в школу.

У старика, по-видимому, перехватило горло. Он закашлялся, слезы потекли сильнее. Звуки пианино стали громче, даже сверчки примолкли, будто прислушиваясь.

— Мы стояли и ждали школьного автобуса, я держал сына за руку. Брэндону недавно исполнилось пять, он поднял голову и взглянул на меня, как это делают все дети в его возрасте. Он был в коричневых брюках и уже успел посадить пятно на коленку. Я отчетливо помню, как зашипела, открываясь, дверь желтого автобуса. Брэндон отпустил мою руку и вскарабкался по ступенькам. Мне хотелось дотянуться до него, снять с подножки и унести домой. Вместо этого я застыл как вкопанный. Он нырнул в автобус, и дверь опять зашипела, теперь уже закрываясь. Брэндон сел у окна, и я увидел его лицо. Он помахал мне, я помахал в ответ, а когда автобус тронулся, сказал себе: «Меня покидает целый мир». Этот желтый автобус с какими-то ненадежными металлическими боками и незнакомым мне водителем увозил всю мою жизнь. И вот тогда я понял, что же именно почувствовал в день рождения сына. Страх. Не просто ответственность, нет. Ледяной, пронизывающий страх. Можно бояться болезни, старости, смерти. Но ничто не сравнится с тем страхом, который камнем лег на мое сердце, когда я смотрел вслед школьному автобусу. Понимаешь?

— Кажется, да, — кивнул Ларри.

— В тот момент я осознал: как бы я ни старался, с мальчиком все-таки может что-нибудь случиться. Я не смогу быть все время рядом, дабы в случае чего отвести беду. С тех пор я думал об этом постоянно. Наверное, так думают все родители. И когда несчастье случилось…

Гриффин замолчал и пристально посмотрел на Гэндла.

— Я все еще пытаюсь вернуть его обратно, — сказал он. — Я торгуюсь с Богом, предлагая ему что угодно, если Брэндон снова окажется в живых. Конечно, это лишь мечты. И вдруг появляешься ты и говоришь, что в то время, как мой сын — моя боль, моя жизнь — гниет в земле, она все еще жива. — Он затряс головой. — Я не могу осознать этого, Ларри, понимаешь?

— Понимаю.

— Я не смог защитить его тогда. Я не хочу промахнуться теперь.

Гриффин Скоуп повернулся и окинул взглядом свой сад. Отхлебнул из бокала. Гэндл понял, что разговору конец. Он поднялся и канул в темноту.

В десять вечера Карлсон подошел к двери дома номер двадцать восемь по Гудхарт-роуд. Поздновато для неожиданного визита, хотя свет в доме еще горел, а в одном из окон Карлсон увидел отсвет телевизора. Да и в любом случае у него есть заботы поважнее, чем чей-то спокойный сон.

Детектив уже поднес палец к звонку, когда дверь отворилась. На пороге стоял Хойт Паркер. Несколько секунд они мерились взглядами, как два боксера посреди ринга, пока рефери произносит ничего не значащие слова о недопустимости ударов ниже пояса и тому подобное.

Карлсон не стал дожидаться гонга.

— Ваша дочь принимала наркотики?

Паркер чуть вздрогнул, но выдержал удар.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Можно войти?

— Моя жена только что уснула, — сказал Хойт, впуская Карлсона и закрывая за ним дверь. — Вы не против, если мы поговорим прямо здесь?

— Как скажете.

Хойт скрестил руки на груди и закачался с носка на пятку. Его крупное тело было обтянуто синими джинсами и футболкой, которая, наверное, сидела гораздо свободнее фунтов этак пятнадцать назад. Карлсон знал, что Хойт — опытный полицейский, ни хитростью, ни искусными ловушками его не возьмешь.

— Вы ответите на мой вопрос? — осведомился он.

— А вы объясните, для чего это нужно? — парировал Хойт.

Карлсон решил поменять тактику.

— Зачем вы украли фотографии из документов о вскрытии?

— А почему вы решили, что я их украл?

Никакого возмущения, никакого волнения — чистое любопытство.

— Потому что сегодня я смотрел документы.

— В честь чего такая бурная деятельность?

— Простите?

— Мою дочь убили восемь лет назад. Ее убийца давно в тюрьме. А сегодня вы решили посмотреть документы по вскрытию. Я хочу знать зачем.

Разговор явно заходил в тупик, причем заходил очень быстро. Карлсон решил ненадолго сдать позиции, усыпив тем самым бдительность Паркера, и посмотреть, что из этого выйдет.

— Вчера ваш зять посетил медэксперта. Он требовал показать ему результаты вскрытия тела жены. Я надеюсь выяснить для чего.

— Ему удалось увидеть бумаги?

— Нет. Вы не знаете, почему он так настойчиво их требовал?

— Даже не догадываюсь.

— Однако вы насторожились.

— Как и вы. Поведение Дэвида кажется мне подозрительным.

— А почему, — продолжал Карлсон, — вы спросили, удалось ли Беку увидеть документы?

Паркер молча пожал плечами.

— Вы расскажете мне, что сделали с фотографиями?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — бесцветным голосом произнес Хойт.

— Вы единственный, кто получал на руки этот конверт.

— И что это доказывает?

— Когда вы просматривали документы, там были фотографии?

Глаза Паркера вспыхнули и тут же погасли.

— Да, — ответил он. — Да, были.

Карлсон не смог сдержать улыбки.

— Хороший ответ.

Он расставил Хойту ловушку, и тот виртуозно ее обошел.

— Потому что, ответь вы, что их там не было, я бы спросил, почему вы тотчас же не поставили в известность медэксперта и так далее. Правильно?

— Вы подозрительны, агент Карлсон.

— Да уж. Есть какие-то идеи по поводу того, куда могли подеваться снимки?

— Возможно, их засунули по ошибке в другой конверт.

— Возможно. Только непохоже, что вы расстроены этим обстоятельством.

— Моя дочь погибла. Расследование по ее делу закрыто. Было бы из-за чего расстраиваться.

Не разговор, а пустая трата времени. А может быть, и нет. Точной информации Карлсон не получил, но поведение Паркера говорило само за себя.

— Вы до сих пор считаете, что вашу дочь убил Киллрой?

— Несомненно.

Карлсон повертел конвертом:

— Даже после того, как прочитали это?

— Да.

— Тот факт, что большинство увечий нанесено после смерти жертвы, вас не смущает?

— Успокаивает, — ответил Паркер. — Значит, моя дочь меньше мучилась.

— Я не об этом. Я об уликах против Келлертона.

— В описании вскрытия я не вижу ничего противоречащего обвинению.

— Случай не похож на остальные.

— Различия объясняются физической силой моей дочери.

— Не понял.

— Я знаю, что Келлертон наслаждался муками своих жертв, — начал объяснять Хойт. — И клеймил их, когда они все еще были живы. Мы предположили, что Элизабет пыталась вырваться или хотя бы защититься. Нам кажется, она отбивалась от него. И, пытаясь совладать с девушкой, он не рассчитал силы и убил ее. Это объясняет ножевые раны на ее руках. И то, почему клеймо было посмертным.

— Ясно.

Неожиданный хук слева. Карлсон едва устоял на ногах. Хорошее, да что там хорошее — прекрасное объяснение. Полное здравого смысла. Даже слабая жертва может доставить преступнику массу неприятностей. Объяснение Паркера сводило концы с концами. Хотя не совсем.

— И как же тогда вы объясните результаты анализа на наркотики?

— Никак, — ответил Хойт. — Вы же не просите жертву изнасилования рассказать, как складывались ее отношения с мужчинами до того, как она стала жертвой. Была моя дочь наркоманкой или нет — это к делу не относится.

— Так все-таки была?

— Не важно.

— В расследовании убийства не бывает ничего не важного, и вы это знаете.

Паркер сделал шаг вперед.

— Поосторожнее, — предупредил он.

— Вы мне угрожаете?

— И не думал. Просто предупреждаю, чтобы вы не торопились снова вытаскивать на свет дело об убийстве Элизабет.

Прозвучал финальный гонг. Противники стояли друг напротив друга, ожидая результатов матча, которые в любом случае никого не устроят, как бы ни старались судьи.

— Если это все… — сказал Паркер.

Карлсон кивнул и сделал шаг назад. Хозяин дома взялся за дверную ручку.

— Хойт!

Тот обернулся.

— Я не поверил ни единому вашему слову. Это так, для общего сведения, — объяснил Карлсон. — Ясно?

— Как божий день, — ответил Паркер.

Шона вошла в квартиру и повалилась на свой любимый диван. Линда присела рядом и похлопала себя по коленке. Шона склонила к ней голову и закрыла глаза, а Линда начала тихонько перебирать ее волосы.

— Как Марк? — спросила Шона.

— Нормально. Расскажешь, где была?

— Долгая история.

— Я здесь весь день сидела и ждала новостей о брате.

— Бек мне звонил.

— Что?!

— Он в безопасности.

— Слава богу!

— И не убивал Ребекку.

— Я знаю.

Шона повернула голову и подняла на подругу глаза. Та подозрительно моргала.

— Все будет хорошо, — сказала Шона.

Линда кивнула, отвернувшись.

— Что случилось?

— Те фотографии сделала я, — прошептала Линда.

Шона резко села.

— Элизабет пришла ко мне на работу, вся в синяках. Я хотела отвести ее к врачу. Она отказалась. Попросила только ее сфотографировать.

— Так это что, не была автомобильная авария?

Линда отрицательно покачала головой.

— Кто же ее избил?

— Элизабет заставила меня пообещать, что я никому не скажу.

— Ага. Восемь лет назад, — хмыкнула Шона. — Давай рассказывай.

— Все не так просто.

— Догадываюсь. Кстати, почему она пришла именно к тебе? И почему вы решили, что эти снимки могут защитить…

Голос Шоны увял, она смерила Линду жестким взглядом. Та и глазом не моргнула, но Шона вспомнила, что сообщил ей в подъезде Карлсон.

— Брэндон Скоуп, — тихо сказала Шона.

Линда молчала.

— Это он избил Элизабет. О господи, неудивительно, что она прибежала к тебе. Она хотела сохранить все в секрете. Я или Ребекка, мы бы заставили ее пойти в полицию. Но не ты.

— Она заставила меня пообещать, — упрямо повторила Линда.

— И ты так просто согласилась?

— А что оставалось делать?

— Погнать ее в участок, хоть бы и пинками.

— Не все такие смелые и независимые, как ты, Шона.

— Ой, только не морочь мне голову.

— Элизабет не хотела идти в полицию, — настаивала Линда. — Сказала, что ей необходимо время. Что нужно собрать побольше доказательств.

— Каких еще доказательств?

— Что он набросился на нее, наверное. Я не знаю. Она бы не стала меня слушать. Не могла же я тащить ее насильно.

— Конечно. Тем более что и не хотела.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— То, что ты работала в благотворительном фонде Скоупов! Веселенькая бы вышла история, если бы все узнали, что главный благотворитель в свободное время избивает женщин!

— Я молчала, потому что меня заставила Элизабет.

— А ты и обрадовалась, да? Закрыла рот на замок, чтобы защитить свою любимую благотворительность.

— Это нечестно…

— Тебе она была важней, чем Элизабет.

— Ты не знаешь, сколько хорошего мы делаем! — закричала Линда. — Ты не знаешь, сколько людей мы спасли…

— Заплатив кровью Элизабет Бек, — закончила Шона.

Линда звонко треснула ее по щеке. Женщины уставились друг на друга, тяжело дыша.

— Я правда хотела рассказать, — сказала Линда. — Это она мне не позволила. Может быть, я и слабая, но ты не имеешь права говорить такие вещи.

— А когда Элизабет похитили? О чем ты думала, рыдая вместе с нами?

— Думала, что это, наверное, связано. Поэтому пошла к отцу Элизабет и во всем призналась.

— И что он?

— Поблагодарил меня и сказал, что в курсе. Попросил особо не распространяться, так как ситуация довольно деликатная. А потом, когда стало известно, что убийца — Киллрой…

— Ты решила сохранить все в тайне.

— Брэндон Скоуп погиб. К чему валять его имя в грязи?

Зазвонил телефон. Линда дотянулась до аппарата. Поздоровалась, помолчала и передала трубку Шоне.

— Тебя.

Не глядя на подругу, Шона взяла трубку.

— Алло?

— Приезжай ко мне в офис, — приказала Эстер Кримштейн.

— С какой стати?

— Я не люблю извиняться, Шона, поэтому просто считай, что я старая толстая дура. Хватит тебе этого? Лови такси и дуй ко мне. Пора нам спасать невиновного.

Заместитель прокурора округа Лэнс Фейн ворвался в офис Эстер Кримштейн как только что разбуженная, взъерошенная ласка. Два детектива, Димонте и Крински, болтались у него в кильватере. Все трое были напряжены как натянутая струна.

Эстер и Шона стояли у стола.

— Джентльмены, — объявила Эстер, сделав пригласительный жест рукой, — прошу садиться.

Фейн злобно поглядел на нее, потом, с отвращением, на Шону:

— Я пришел не для того, чтобы вы тут со мной в игрушки играли.

— Конечно нет. Игрушкой своей ты сам, дома, с удовольствием займешься, — ответила Эстер. — Садись.

— Если вы знаете, где Бек…

— Садись, Лэнс, пока у меня от тебя голова не разболелась.

Все уселись. Димонте водрузил на стол ноги в ботинках из змеиной кожи. Кримштейн, улыбаясь все так же ослепительно, взяла их обеими руками и сбросила на пол.

— Мы собрались здесь, джентльмены, с одной целью: спасти вашу карьеру. Давайте же этим и займемся, согласны?

— Я требую объяснить…

— Ш-ш-ш, Лэнс. Говорю сейчас я. Твое дело слушать и иногда повторять: «Да, мэм» или «Спасибо, мэм». В противном случае вы — конченые люди.

Лэнс метнул на нее злобный взгляд:

— Ты помогаешь виновному избежать правосудия, Эстер.

— Если бы я тебя не знала, Лэнс, то сказала бы, что ты выглядишь на редкость сексапильно, когда злишься. Итак, слушайте, дважды повторять не буду. Я делаю тебе одолжение, Фейн. Не хочу, чтобы ты выглядел полным идиотом. Нет, ты, конечно, идиот, это понятно, и тут уж ничего не поделаешь. Но если ты меня внимательно выслушаешь, то в разряд полных идиотов пока не перейдешь. Уловил? Прекрасно. Во-первых, я правильно поняла, что точное время смерти Ребекки уже установлено? Полночь, плюс-минус полчаса? Я не ошибаюсь?

— И что из этого?

Эстер поглядела на Шону:

— Хочешь сказать сама?

— Нет, давай ты.

— Ведь это ты проделала львиную долю работы…

— Не тяни волынку, Кримштейн, — возмутился Фейн.

Дверь позади него отворилась, и секретарша Эстер внесла несколько листков бумаги и небольшую аудиокассету.

— Спасибо, Шерил.

— Не за что.

— Можешь идти домой. И завтра приходи попозже.

— Спасибо.

Шерил вышла. Кримштейн надела полукруглые очки и начала читать принесенные ей документы.

— Мне все это начинает надоедать, Эстер.

— Ты любишь собак, Лэнс?

— Кого?!

— Собак. Я сама не очень ими увлекаюсь, но эта… Шона, где у тебя фотография?

— Вот она.

Шона продемонстрировала всем присутствующим большую фотографию Хлои.

— Бородатый колли.

— Не правда ли, очень милая, Лэнс?

— С меня хватит.

Лэнс Фейн поднялся. Крински тоже. Димонте не тронулся с места.

— Вот сейчас ты уйдешь, — пообещала Кримштейн, — а собачка утопит всю твою карьеру в огромной луже.

— О чем ты, черт побери?

Эстер протянула Фейну два листка:

— Эта псина — доказательство того, что Бек никого не убивал. Прошлой ночью он был в «Кинко». Вошел туда с собакой. Вызвал небольшой переполох, как я понимаю. Вот тут показания четырех свидетелей, независимо друг от друга опознавших Бека. Он воспользовался одним из компьютеров и занимал его, согласно счету, с четырех минут первого до двадцати трех минут первого.

— И ты хочешь, чтобы я принял это как алиби?

— Пока нет. Просто почитай. — Эстер ухмыльнулась. — Вот, ребята, копии для вас.

Кримштейн протянула копии Крински и Димонте. Крински скользнул глазами по строчкам и попросил разрешения воспользоваться телефоном.

— Конечно, — сказала Эстер. — Только, если собираетесь говорить по межгороду, запишите на счет вашего ведомства. — Она сладенько улыбнулась. — Спасибо.

Фейн прочел документ, и лицо его посерело как пепел.

— Думаешь о том, как бы передвинуть время смерти, да? — спросила Эстер. — Можешь попробовать. Только знаешь что? В ту ночь на мосту велись ремонтные работы. Бек бы просто не проехал.

Фейн, в прямом смысле этого слова, крякнул, а потом пробормотал что-то, рифмующееся со словом «щука».

Кримштейн ответила ему тихим «тсс».

— Будет, будет, Лэнс. Тебе впору меня благодарить.

— Да за что же?

— Только представь, каким дураком я бы могла тебя выставить! Вообрази себя перед камерами: ты появляешься на сотнях экранов, готовый объявить об аресте опаснейшего преступника. На тебе твой лучший галстук, ты вещаешь, как нелегко хранить покой жителей большого города и скольких совместных усилий потребовала поимка ужасного убийцы. Хотя нет, ты, разумеется, присвоил бы всю славу себе. Щелкают вспышки. Ты улыбаешься и зовешь репортеров по именам, а в мыслях уже усаживаешься за большой дубовый стол в красивом кабинете. И тут — бах! — откуда ни возьмись выскакиваю я с этим неожиданным алиби. Лэнс, о Лэнс, неужели ты не чувствуешь, что должен мне по гроб жизни?

Глаза Фейна метали молнии.

— На нем еще покушение на полицейского.

— Нет, Лэнс, нет. Подумай сам: ты, заместитель генерального прокурора округа, принял ошибочное решение. Спустил всех собак на невинного человека. И не просто на человека, а на детского врача, который работает с беднейшими слоями населения за невысокую зарплату, вместо того чтобы обслуживать зажиточных больных в богатых кварталах города. — Она откинулась назад, улыбаясь. — Вот как было дело. В то время, пока десятки полицейских с оружием в руках почесывали весь город, тратя, кстати, бог знает сколько денег налогоплательщиков, один из них, молодой, мускулистый и рьяный, накрыл жертву в пустынном переулке. И представь себе, начал избивать. Вокруг, повторяю, никого, поэтому юнец не щадил перепуганного беглеца. Что еще оставалось делать несчастному, затравленному доктору Дэвиду Беку, кроме как защитить себя?

— Никто на это не купится.

— Купится, Лэнс. Не хочу показаться нескромной, но кто умеет выкручиваться лучше, чем присутствующая здесь Э. Кримштейн? Кроме того, ты еще не слышал моих рассуждений о сходстве этого случая с историей Ричарда Джуэлла[17], или о чрезмерном рвении окружной прокуратуры, или о том, как ты со своими помощниками так хотел засадить несчастного Дэвида Бека, спасителя бедных детей, что приказал подкинуть улики в его жилище.

— Подкинуть?

Казалось, Фейна с минуты на минуту хватит удар.

— Ты в своем уме, Эстер?

— Подумай, Лэнс: мы знаем, что доктор Бек не мог убить Ребекку Шейес. У нас полностью доказанное алиби, показания четырех — и мы накопаем больше — независимых, неподкупленных свидетелей. Тогда как улики попали в дом? Ваша работа, мистер Фейн. И ваших головорезов. Если я возьмусь за дело всерьез, Марк Фурман[18] будет выглядеть Махатмой Ганди по сравнению с тобой.

Руки Фейна сжались в кулаки. Он сделал несколько глубоких вздохов, стараясь успокоиться.

— Хорошо, — медленно начал он. — Допустим, его алиби сработает…

— Сработает, не сомневайся.

— Допустим, сработает. И что дальше?

— Ну вот, наконец-то разумный вопрос! Ты ведь попал, Лэнс. Арестуешь его — окажешься в дураках. Не арестуешь — окажешься там же. Не уверена, что смогу помочь тебе выпутаться.

Эстер встала и заходила туда-сюда по кабинету, как бы размышляя:

— Однако я подумала об этом и, кажется, знаю, как тебе вылезти из этой ситуации с наименьшими потерями.

— Слушаю, — пробурчал Фейн.

— За последнее время ты сделал только одну умную вещь, Лэнс. Всего одну, за нее-то мы и зацепимся. Ты держался подальше от газетчиков. Поэтому тебе не придется слишком краснеть, объясняя, как доктор Бек ушел из раскинутой для его поимки сети. Ты соберешь пресс-конференцию и объявишь, что вся информация, просочившаяся в новости, получена журналистами из их собственных, неофициальных источников. Но газетчики неправильно истолковали происходящее. На самом деле доктор Бек разыскивался как свидетель, а не как преступник. Его ни в чем не подозревали, ты все это время был уверен, что Бек никакого убийства не совершал, ты просто знал, что он одним из последних разговаривал с Ребеккой, и хотел поговорить с ним по этому поводу.

— Не пройдет.

— Еще как пройдет! Может быть, не гладко, может быть, со скрипом, и все же проскочит. Я помогу. Я должна тебе, потому что мой клиент пустился в бега. Поэтому я, известный противник окружной прокуратуры, поддержу твое заявление. Наплету журналистам, как мы с тобой сотрудничаем, как ты делал все возможное, чтобы права моего клиента были соблюдены, как искренне мы с доктором Беком помогаем и будем помогать тебе в расследовании.

Фейн молчал.

— Как я уже сказала, Лэнс, я могу либо вытащить тебя, либо утопить.

— А что взамен?

— Ты снимаешь обвинение в нападении на полицейского и сопротивлении при аресте.

— Невозможно.

Эстер широким жестом указала на дверь:

— Тогда — пока. С удовольствием увижу тебя на страницах скандальной хроники.

Плечи Фейна едва заметно дрогнули.

— Если я соглашусь, твой Бек будет с нами сотрудничать? Согласится ответить на все вопросы?

— Ради бога, Лэнс, не торгуйся. Не в том ты положении. Я предлагаю сделку — ты либо принимаешь мои условия, либо имеешь дело с прессой. Выбор за тобой. Время пошло. Тик-так! — Эстер покачала туда-сюда указательным пальцем.

Фейн посмотрел на Димонте. Тот яростно жевал зубочистку. Крински положил телефонную трубку и кивнул Фейну. Фейн, в свою очередь, кивнул Кримштейн:

— Давай обговорим детали.

Я проснулся, поднял голову и едва не закричал.

Казалось, все мышцы сорваны напрочь, тело болело в таких местах, о существовании которых я и не подозревал. Я хотел соскочить с кровати. Мысль оказалась дурацкой. Невероятно дурацкой. «Не торопись» — вот девиз сегодняшнего утра.

Больше всего досталось ногам. Неудивительно: несмотря на мое вчерашнее бегство, я отнюдь не спортсмен. Попытаемся перекатиться на бок… Точки, на которые давил вчера таинственный азиат, заныли так, будто там содрали свежие швы. Сейчас бы проглотить пару таблеток обезболивающего, да нельзя — мне нужна свежая голова.

Я посмотрел на часы. Шесть утра. Пора звонить Кримштейн. Она ответила сразу же:

— Все в порядке. Вы свободны.

Я почувствовал лишь слабое облегчение.

— Что собираетесь делать? — спросила Эстер.

Интересный вопрос.

— Пока не знаю.

— Подождите секундочку.

Я услышал в отдалении еще один голос.

— Вас просит Шона.

В трубке зашуршало, потом послышался голос Шоны:

— Нам надо встретиться.

Хотя Шона никогда не страдала излишней сентиментальностью и было бы глупо дожидаться от нее любезностей или поздравлений, я удивился тому, как напряженно, а может, даже испуганно она говорила.

— Что случилось?

— Не по телефону.

— Я буду у тебя через час.

— Я не рассказывала Линде об… этом. Ну, ты понял.

— Возможно, сейчас пора, — ответил я.

— Угу, — пробормотала она. Затем, с непривычной ласковостью, добавила: — Бек, я тебя люблю.

— И я тебя тоже.

Хватаясь за мебель и передвигаясь от предмета к предмету, я наполовину дополз, наполовину доковылял до душа и стоял под упругими струями, пока не кончилась горячая вода. Помогло не очень.

Тайриз раздобыл для меня сиреневый спортивный костюм. Я с трудом удержался, чтобы не попросить у него большую золотую медаль.

— И куда вы двинете? — спросил он.

— Пока что к сестре.

— А потом?

— На работу, наверное.

Тайриз покачал головой.

— Что такое? — спросил я.

— Вы наступили на хвост каким-то плохим парням, док.

— Ага. Я и сам догадался.

— Тот качок, Брюс Ли, вас в покое не оставит.

Я обдумал его слова. Судя по всему, он прав. Я не могу просто пойти домой и сидеть там, пока Элизабет снова меня не найдет. Во-первых, я сам хочу действовать, долгое ожидание теперь не входит в распорядок дня доктора Бека. Во-вторых, типы из фургона вряд ли обо мне забыли и едва ли позволят весело шагать своей дорогой.

— Я вас прикрою, док. С Брутусом. Пока все не кончится.

Я чуть не произнес что-то бодрое типа: «Я не могу позволить тебе рисковать» или «У тебя собственные дела», но, подумав, решил, что если ребята не пойдут защищать меня, то просто вернутся к торговле наркотиками. Тайриз хотел помочь, потому что нуждался во мне, а я, скажем честно, нуждался в его помощи. Бессмысленно предупреждать его об опасности — в таких вещах он разбирался получше. Поэтому я ограничился кивком.

Карлсон дождался звонка из Национального центра баллистического анализа даже раньше, чем предполагал.

— Я сделала, что ты просил, — сказал Донна.

— И как результат?

— Слышал когда-нибудь про ИБИС?

— Да, немного.

Он знал, что ИБИС расшифровывается как «интеграционная баллистическая идентификационная система», новая компьютерная программа, которую центр использовал, чтобы исследовать идентичность пули и гильзы.

— Теперь даже не нужна сама пуля, — рассказывала Донна. — Достаточно прислать нам фотографии. Мы оцифруем их и проверим все, что нужно, прямо на экране.

— И?..

— Ты был прав, Ник. Подошло.

Карлсон разъединился и набрал другой номер. Когда кто-то взял трубку, Карлсон спросил:

— Где доктор Бек?

Брутус ждал около машины.

— Доброе утро, — сказал я.

Брутус не сказал ничего. Интересно, он вообще разговаривает? Я скользнул на заднее сиденье, рядом, ухмыляясь, уселся Тайриз. Вчера вечером мой добровольный «адъютант» убил человека. Конечно, парень сделал это, спасая мне жизнь, но, судя по его поведению, он даже не помнит, что нажал на спусковой крючок. Я, как никто, должен был понимать, как Тайриз дошел до жизни такой. Я не понимал. Я вообще слабоват по части моральных принципов и, когда что-то случается, просто стараюсь осознать ситуацию и сделать свой собственный выбор. Элизабет была более принципиальна в таких вопросах, она обладала своеобразным моральным компасом и, несомненно, ужаснулась бы гибели человека. И не важно, что этот человек пытался похитить, изувечить и даже убить меня. А может быть, важно. Я уже ни в чем не уверен. Горькая правда в том, что я далеко не все знал о своей жене. А она, в свою очередь, обо мне.

В университете меня учили, что делать подобный выбор неэтично. Правила просты: первым получает помощь наиболее тяжелый больной. Независимо от того, кто он и что натворил. Ему хуже всех — ты лечишь его первым. Прекрасная теория, я понимаю ее необходимость. Только вот если в больницу доставят, с одной стороны, моего племянника Марка с резаной раной, а с другой — напавшего на него серийного педофила с пулей в голове? Я сделаю выбор и думаю, никто не сомневается, каким он будет.

Можно спорить, что тут я ступаю на скользкую почву. Согласен, хотя в жизни подобные ситуации случаются чаще, чем кажется. Проблема в том, что, когда вы делаете выбор, его эхо влияет на всю дальнейшую жизнь, и не только теоретически: непредсказуемые последствия любого поступка не только уродуют вашу душу, они могут сокрушить всю вашу жизнь.

— Вроде все тихо, док.

— Похоже на то, — отозвался я.

Брутус высадил меня возле дома Шоны и Линды на Риверсайд-драйв.

— Мы будем за углом, — сказал Тайриз. — Если что — звоните.

— Хорошо.

— Пистолет при вас?

— Да.

Тайриз положил руку мне на плечо.

— Тут либо вы, либо они, док, — сказал он. — Держите палец не спусковом крючке.

Какой уж тут выбор…

Я вылез из машины. Вокруг гуляли мамаши и няньки, толкая перед собой суперсовременные детские коляски, которые складывались и раскладывались, поднимались и опускались, наклонялись под нужным углом вперед и назад, играли музыку и, кроме ребенка, а то и двух, вмещали еще памперсы, салфетки, печенье фирмы «Гербер», коробочки с соком (для детей постарше), запасную одежду, бутылочки и даже аптечки. Все это я знал не понаслышке (работая с неимущими, вовсе не обязательно отказываться от вызовов в богатые районы), и после испытаний, выпавших на мою долю за последние дни, меня странно успокаивала столь идиллическая картина. А также тот факт, что она может спокойно сосуществовать рядом с тем ужасом, через который мне пришлось пройти.

Я подошел к дому, Линда и Шона уже спешили навстречу. Первой успела Линда — подбежала и обвила меня руками. Я обнял ее в ответ. Удивительно приятное ощущение.

— Как ты? — спросила сестра.

— Прекрасно, — ответил я.

Все мои заверения не помешали ей снова и снова, в различных вариациях, повторять этот вопрос. Шона остановилась в нескольких шагах от нас, вытирая слезы. Я поймал ее взгляд через плечо Линды и улыбнулся.

Объятия и поцелуи продолжились в лифте. Шона вела себя сдержаннее, чем обычно. Сторонний наблюдатель приписал бы это тактичности, желанию дать брату и сестре без помех проявить свои чувства. Сторонний наблюдатель не знал Шону. Та всегда оставалась собой, в любых обстоятельствах. Она бывала резкой, требовательной, забавной, сердечной, искренней, верной и преданной. Она никогда не притворялась и не носила масок. Если бы вы искали полную противоположность понятию «нежная фиалка», вам не пришлось бы долго выбирать. Шона была такой, какая она есть. Даже прямой удар в лицо не заставил бы ее отступить.

Я внутренне напрягся.

Когда мы вошли в квартиру, Линда и Шона обменялись многозначительными взглядами. Рука Линды соскользнула с моего плеча.

— Шона хочет сначала поговорить с тобой наедине, — сказала сестра. — Я буду на кухне. Сделать тебе сэндвич?

— Да, спасибо, — сказал я.

Линда поцеловала и обняла меня еще раз, как будто хотела увериться, что вот он — я, живой, из плоти и крови, а потом вышла из комнаты. Я взглянул на Шону. Она по-прежнему держала дистанцию. Я развел руками, будто спрашивая: «Ну?»

— Почему ты сбежал? — спросила Шона.

— Получил еще одно сообщение.

— По тому адресу, на «Бигфуте»?

— Да.

— Почему оно пришло так поздно?

— Потому что было зашифровано. Я не сразу сообразил.

— Как зашифровано?

Я рассказал про Бэтледи и «Тинейджеров-секспуделей».

— Так вот зачем ты использовал компьютер «Кинко»? Ты разгадал шифр, гуляя с Хлоей?

— Точно.

— И что было в том сообщении?

Я не мог понять, почему Шона расспрашивает меня так подробно. Человек она, как я уже говорил, открытый; детали обычно лишь путают ее, отвлекают от главного.

— Элизабет хотела, чтобы мы встретились в парке на Вашингтон-сквер вчера, в пять часов вечера. Предупредила, что за мной могут следить. И приписала, что, несмотря ни на что, любит меня.

— И поэтому ты бежал? Чтобы не пропустить встречу?

Я кивнул:

— Эстер сказала, что под залог меня освободят не раньше полуночи.

— Ты попал в парк в назначенное время?

— Да.

Шона качнулась ко мне:

— И что?

— Она не появилась.

— И, несмотря на это, ты убежден, что сообщения были именно от Элизабет?

— У меня нет других объяснений.

В ответ на мои слова Шона улыбнулась.

— Что? — спросил я.

— Ты помнишь мою подругу Венди Петино?

— Модель, — сказал я. — Глупая как пробка.

Шону явно насмешило мое определение.

— Как-то, — продолжила она, — Венди взяла меня с собой на обед к ее знакомому, «гуру-экстрасенсу». Клялась, будто он умеет читать мысли, предсказывать будущее и тому подобное. В тот момент гуру помогал ей общаться с погибшей матерью — та покончила с собой, когда Венди было всего-навсего шесть.

Я слушал Шону молча, не задавая лишних вопросов, так как знал: она никогда не говорит зря и рано или поздно все объяснится.

— И вот мы пообедали и перешли к кофе. Гуру — по-моему, его звали Омей — поглядел на меня блестящими пронзительными глазами, знаешь, как они обычно смотрят, и сказал, что чувствует — он так и сказал: «Чувствую» — мой скептицизм и предлагает высказать все, что у меня на уме. Ну, ты меня знаешь, я сказала ему, что он мешок с дерьмом и выкачивает из бедной Венди последние деньги. Омей не рассердился, что разозлило меня еще больше, и протянул маленький кусочек картона, размером с визитную карточку, попросив написать что-нибудь, что знаю только я: какую-то дату, чьи-то инициалы, все, что угодно. Я проверила карточку, она была пуста, но я все-таки решила использовать свою собственную. Ясновидец не возражал. Я достала визитку, Омей предложил ручку, однако я опять отказалась и взяла свою — боялась, что у него она с каким-нибудь секретом. Он снова согласился. Я написала твое имя. Просто: «Бек». Гуру взял картонку. Я следила во все глаза, не сделает ли он пальцами какой-нибудь фокус, но он просто передал ее Венди, а потом взял за руку меня. Закрыл глаза, затрясся, как в припадке, и, клянусь тебе, я почувствовала, как что-то прошило меня, какое-то непонятное ощущение. Омей открыл глаза и спросил: «Кто такой Бек?»

Шона присела на диван. Я устроился рядом.

— Я, конечно, знала, что некоторые люди обладают невероятной ловкостью рук и способны одурачить вас своими фокусами. Только я-то сидела совсем близко и пристально наблюдала за ним. И почти купилась. Представляешь, чуть не поверила, что этот Омей обладает невероятными способностями. Как ты сказал, у меня не было других объяснений. Венди с торжествующей улыбкой сидела рядом. Тогда я так и не поняла, в чем дело.

— Он разузнал о тебе, — предположил я. — О том, что мы с тобой дружим.

— Не обижайся, но как он мог догадаться, что я напишу не «Марк», не «Линда», а именно «Бек»?

Она была права.

— Так что, теперь ты веришь в такие вещи?

— Говорю же тебе — я чуть не купилась. Почти. Однако Омей оказался прав: я скептик. Все доказывало, что он действительно был провидцем, кроме одного: я ему не верила. Потому что провидцев не бывает. Как и привидений.

Она замолчала. Дипломатия — не твоя игра, моя дорогая Шона.

— Поэтому я провела небольшое расследование, — продолжила она. — Профессия модели хороша тем, что ты можешь позвонить кому угодно и тебе не откажут. Вот я и позвонила иллюзионисту, выступление которого пару лет назад видела на Бродвее. Он выслушал мою историю и захохотал. Когда я спросила, что же тут смешного, фокусник поинтересовался, не за обедом ли все происходило. Я удивилась, при чем тут это? Но ответила, что да, за обедом, и спросила, как он догадался. Вместо ответа иллюзионист спросил, а не кофе ли мы пили. Я опять подтвердила, что да, кофе. Гуру пил черный? И снова в точку. — Шона улыбнулась. — Не догадался?

Я помотал головой.

— Ни малейшей идеи.

— Когда Омей передавал визитку Венди, он пронес картонку над своей чашкой. Черный кофе, Бек. Отражает не хуже зеркала. Вот как он узнал, что я написала. Это был старый, бородатый трюк. Просто, правда? Проводишь карточкой над своей чашкой и видишь все, словно в зеркале. А я ему почти что поверила! Чувствуешь, к чему я клоню?

— Конечно, — сказал я. — Ты имеешь в виду, что я такой же болван, как и Венди Пробка.

— И да и нет. Понимаешь, Бек, секрет популярности Омея в том, что люди жаждут чуда. Венди попалась на его удочку, потому что захотела, чтобы все это мумбо-юмбо существовало на самом деле.

— А я хочу верить в то, что Элизабет жива?

— Больше, чем человек, умирающий в пустыне, хочет найти оазис, — подтвердила Шона. — Хоть я и не совсем это имела в виду.

— Что же?

— Встреча с гуру научила меня тому, что, если не видишь других объяснений случившемуся, это не значит, будто их нет. Это значит только, что ты их не видишь.

Я откинулся на спинку дивана, скрестил ноги и молча смотрел на Шону, которая избегала моего взгляда. Не похоже на нее.

— Так что произошло, Шона?

Она старательно отводила глаза.

— Я ничего не понял, — сказал я.

— Мне казалось, я объяснила достаточно ясно…

— Нет, недостаточно. По телефону ты сказала, что нам надо встретиться. Наедине. Зачем? Чтобы ты сообщила мне, что моя погибшая жена по-прежнему считается погибшей? — Я потряс головой. — Я в это не верю.

Шона молчала.

— Объясни, — попросил я.

Она отвернулась и тоном, от которого у меня мурашки пошли по коже, сказала:

— Я боюсь.

— Чего?

Я слышал, как Линда звенит на кухне тарелками и стаканами и как чмокает, открываясь, холодильник.

— Все это длинное вступление, — сказала Шона, — требовалось не столько тебе, сколько мне.

— Все равно не понимаю.

— Я видела кое-что… — Голос Шоны сорвался. Она сделала глубокий вдох и попыталась снова: — Я видела кое-что, что мой рациональный мозг принять не в состоянии. Прямо как с Омеем. Я понимаю, какое-то объяснение должно существовать, но найти его не могу.

Шона нервно перебирала пуговки блузки, отряхивала несуществующие соринки. И неожиданно сказала:

— Я начинаю верить тебе, Бек. Теперь я тоже думаю, что Элизабет жива.

У меня комок подкатил к горлу.

Шона резко встала.

— Смешаю коктейль. Будешь?

— Нет.

Шона удивленно взглянула на меня:

— Уверен, что не хочешь…

— Объясни, что ты такое видела?

— Результаты вскрытия.

Я чуть не свалился с дивана. Потом с трудом выговорил:

— Как?

— Ты встречался с Ником Карлсоном из ФБР?

— Этот тип меня допрашивал.

— Он считает, что ты невиновен.

— Мне так не показалось.

— Однако сейчас он думает именно так. Когда улики указали на тебя, Карлсон решил, что слишком уж гладко все сходится.

— Это он тебе сказал?

— Да.

— И ты ему поверила?

— Я понимаю, это наивно, но, знаешь, поверила.

Я в свою очередь верил чутью Шоны. Если она говорит, что Карлсон — нормальный парень, то это значит, что он либо великолепный актер, либо великолепный сыщик.

— И все-таки, — сказал я, — при чем тут результаты вскрытия?

— Карлсон нашел меня. Спрашивал, почему ты сбежал. Я не сказала. Они отслеживали твои перемещения и знали, что ты хотел увидеть записи о вскрытии тела Элизабет. Карлсону стало интересно зачем. Он позвонил коронеру и получил все документы. И показал их мне, дабы я помогла ему понять, что в них такого необычного.

— Показал их тебе?!

Шона кивнула.

У меня пересохло в горле.

— Ты видела фотографии тела?

— Их там нет, Бек.

— Что?!

— Карлсон думает, что их кто-то стащил.

— Кто?

Шона пожала плечами:

— Единственным человеком, когда-либо получавшим бумаги на руки, был отец Элизабет.

Хойт. Опять все вернулось к нему. Я посмотрел на Шону:

— Но хоть что-то ты видела?

Ее кивок показался мне томительно-медленным.

— Что?

— Результаты экспертизы. Они показали, что Элизабет принимала наркотики. Не просто раз или два, а длительное время.

— Невероятно, — сказал я.

— Может быть, а может быть, и нет. Одного анализа было бы недостаточно, чтобы заставить меня сомневаться. Люди обычно скрывают свою склонность к наркотикам. Трудно поверить в это, когда дело касается Элизабет, но в то, что она жива, поверить еще труднее. Возможно, в анализы вкралась ошибка или результат спорный. Так ведь бывает, верно? Можно как-то объяснить.

Я облизнул пересохшие губы.

— А что нельзя объяснить?

— Рост и вес, — ответила Шона. — Там написано, что Элизабет весила около ста фунтов, а ростом была пять футов семь дюймов.

Очередной удар под дых. Рост жены равнялся пяти футам четырем дюймам, а вес был примерно сто пятнадцать фунтов.

— Ничего общего, — прошептал я.

— Абсолютно.

— Она жива.

— Возможно, — подтвердила Шона и метнула взгляд в сторону кухни. — У нас тут выяснилось кое-что еще.

Она громко позвала Линду. Та появилась в дверном проеме и застыла. Сестра суетливо вытирала руки о фартук и казалась неожиданно маленькой и жалкой. Я удивленно смотрел на нее.

— Что еще? — спросил я.

Линда заговорила. Она рассказала о таинственных снимках, о том, как Элизабет пришла к ней ночью и попросила сфотографировать ее, как Линда была только рада сохранить в секрете нападение Брэндона Скоупа на мою жену… Сестра не оправдывалась и ничего не приукрашивала. Хотя, с другой стороны, что тут приукрашивать? Линда просто огорошила меня своей историей, все так же стоя в дверях и ожидая неминуемой расплаты. Я слушал, опустив голову и не глядя ей в лицо. На самом деле я тут же простил ее. У всех есть свои слабые места. У всех.

Мне захотелось обнять Линду и сказать, что все понимаю, Но я не смог, мне нужно было время. Когда она замолчала, я просто кивнул:

— Спасибо, что рассказала.

Линда поняла намек и снова ушла на кухню. Почти минуту мы с Шоной сидели молча.

— Бек?

— Отец Элизабет обманывал меня, — сказал я.

Она кивнула.

— Мне надо с ним поговорить.

— Он ничего не сказал тебе раньше. Где гарантия, что скажет сейчас?

Шона была права. Я рассеянно пощупал в кармане пистолет.

— Посмотрим.

Карлсон перехватил меня на лестничной площадке.

— Доктор Бек?

В это же самое время на другом конце города в офисе окружного прокурора проходила пресс-конференция. Репортеры скептически выслушали путаные объяснения Фейна, без конца придираясь к неточностям и накладкам в его рассказе. Это, собственно, и было целью Фейна: заморочить журналистам голову, внести как можно больше путаницы в их репортажи. В таких случаях путаница полезна. Она приводит к пространным разъяснениям, толкованиям, описаниям и другим «-ниям», а публика этого не любит, публике подавай что покороче да поинтереснее.

Карлсон шагнул ко мне:

— Можно задать вам несколько вопросов?

— Не сейчас, — отрезал я.

— У вашего отца имелся пистолет, — сказал сыщик.

Его слова пригвоздили меня к полу.

— Что?

— Стивен Бек, ваш отец, купил «смит-вессон» тридцать восьмого калибра за несколько месяцев до своей смерти.

— И как это связано с обвинениями в мой адрес?

— Уверен, что оружие унаследовали вы. Я прав?

— Я не обязан с вами говорить.

Я нажал кнопку вызова лифта.

— Пистолет у нас, — сказал Карлсон.

Я, похолодев, повернулся.

— Он был в ячейке на имя Сары Гудхарт, вместе с фотографиями.

Я не верил своим ушам.

— Почему вы не сказали мне этого раньше?

Карлсон криво улыбнулся.

— Ах да, я же был плохим парнем, — вспомнил я. Затем, снова повернувшись к лифту, добавил: — Не вижу связи.

— А мне кажется, видите.

Я снова надавил кнопку.

— Вы ходили к Питеру Флэннери, — продолжал Карлсон. — Спрашивали его об убийстве Брэндона Скоупа. Я хочу знать почему?

Я нажал кнопку изо всех сил и не отпускал ее несколько секунд.

— Вы что, заблокировали лифт? — наконец догадался я.

— Да. Так почему вы навестили адвоката Флэннери?

Мой мозг заработал с неистовой скоростью. В голове промелькнула идея — довольно опасная для сложившихся обстоятельств. Шона поверила этому типу. Может, и мне сделать то же самое? Довериться ему хотя бы чуть-чуть?

— Потому что подозреваю то же, что и вы, — ответил я.

— Что именно?

— Что Киллрой не убивал мою жену.

Карлсон сложил руки на груди:

— А при чем тут Питер Флэннери?

— Вчера вы отслеживали все мои передвижения, верно?

— Верно.

— Я решил сделать то же самое. Проследить за действиями, которые Элизабет совершила восемь лет назад. Инициалы и телефон Флэннери были в ее ежедневнике.

— Понятно, — сказал Карлсон. — И что вы узнали от мистера Флэннери?

— Ничего, — соврал я. — Этот ход оказался тупиковым.

— А я, представьте, так не думаю, — не согласился Карлсон.

— Почему?

— Вы знаете, что такое баллистическая экспертиза?

— Видел что-то по телевизору.

— Попросту говоря, каждый пистолет оставляет уникальные, только ему присущие следы на вылетающей из его ствола пуле. Как отпечатки пальцев у людей.

— Это я знаю.

— После вашего визита к Флэннери я попросил своего человека провести баллистическую экспертизу ствола, лежавшего в ячейке на имя Сары Гудхарт. И знаете, что мы обнаружили?

Я покачал головой, хотя на самом деле знал.

Карлсон помолчал немного, чтобы придать своим словам больший вес, а потом сказал:

— Из пистолета, который вы унаследовали от вашего отца, когда-то убили Брэндона Скоупа.

Открылась дверь одной из квартир, оттуда вышла женщина с сыном-подростком. Мальчишка хныкал, опустив плечи, вся его фигура выражала упрямство и стремление добиться своего. Его мать поджала губы и высоко подняла голову, будто не желая ничего слушать. Карлсон пробормотал что-то в рацию. Пропуская семейство к лифту, мы сделали шаг назад, наши глаза встретились, и между нами проскочила искра молчаливого взаимопонимания.

— Агент Карлсон, вы верите в то, что я убийца?

— Честно? — спросил Карлсон. — Сильно сомневаюсь.

Любопытный ответ.

— Вы, конечно, знаете, что я не обязан отвечать на ваши вопросы. Я даже имею право позвонить Эстер Кримштейн и похоронить все, что вы пытаетесь сейчас сделать.

Он нахмурился, но спорить со мной не стал.

— И что дальше?

— Дайте мне два часа.

— На что?

— Два часа, — повторил я.

Карлсон задумался.

— При одном условии, — через пару секунд ответил он.

— Каком?

— Вы скажете мне, кто такая Лиза Шерман.

Вопрос меня озадачил.

— Никогда не слышал этого имени.

— Вчера вечером вы вместе с ней должны были лететь в Лондон.

Элизабет.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — отрезал я.

Звякнул сигнал прибытия лифта, двери разъехались. Мамаша с поджатыми губами и ее надутый упрямец-сын вошли в кабину и оглянулись на нас. Я махнул, чтобы они придержали дверь.

— Два часа, — снова сказал я.

Карлсон нехотя кивнул. Я прыгнул в лифт.

— Вы опоздали! — с деланым французским акцентом закричал на Шону щуплый человечек-фотограф. — И выглядите как — comment dit-on?[19] — как из помойки!

— Умолкни, Фредерик, — бросила в ответ Шона, не заботясь о том, как на самом деле зовут фотографа. — Откуда ты, кстати, из Бруклина?

Тот воздел руки к потолку:

— Я не могу работать в таких условиях!

К ним уже спешила Арета Фельдман, агент Шоны.

— Не волнуйтесь так, Франк, наш гример быстренько приведет ее в порядок. Шона всегда выглядит будто чучело, когда приходит на съемку. Сейчас все будет нормально. — Понизив голос, она прошипела Шоне в ухо: — Что с тобой стряслось?

— Пусть он заткнется.

— Со мной-то не изображай примадонну.

— У меня была тяжелая ночь, ясно?

— Нет, не ясно. Иди гримируйся.

Увидев, в каком состоянии лицо Шоны, гример застонал от ужаса.

— Что за мешки у тебя под глазами? — воскликнул он. — У нас съемка или что?

— Съемка, — мрачно отозвалась Шона.

— Да, кстати, — вспомнила Арета, — это тебе.

Она протянула Шоне письмо.

Шона покосилась на конверт.

— Что это?

— Понятия не имею. Курьер принес десять минут назад. Сказал — срочно.

Шона взяла письмо и перевернула конверт. На обратной стороне знакомым почерком было написано всего одно слово — «Шоне». В животе заныло.

Уставившись на надпись, Шона попросила:

— Подождите секунду.

— Уже и так время поджимает…

— Одну секунду.

Гример и агент отступили на шаг. Шона вскрыла конверт. Оттуда выпал листок бумаги, на котором тем же почерком было написано: «Зайди в женский туалет».

Шона встала со стула, стараясь дышать как можно ровнее.

— Что случилось? — спросила Арета.

— Мне надо отлить, — ответила Шона, сама удивившись тому, как спокойно звучит ее голос. — Где здесь туалет?

— Вниз по коридору налево.

— Скоро вернусь.

Спустя две минуты Шона толкнула дверь душевой. Она была заперта. Шона постучала, прошептав:

— Это я.

И подождала.

Через несколько секунд она услышала скрежет отпираемой задвижки. Затем — тишина. Шона глубоко вздохнула и вновь надавила на дверь, та подалась. Она вошла и застыла. Перед ней, у ближайшей душевой кабинки, стояло привидение.

Шона с трудом подавила крик.

Ее не обманули ни темноволосый парик, ни очки в проволочной оправе, ни постройневшая фигура.

— Элизабет…

— Запри дверь, Шона.

Без единой мысли в голове Шона повиновалась. Повернувшись, она сделала шаг к старой подруге.

Элизабет отпрянула:

— У нас нет времени.

Наверное, первый раз в жизни Шона потеряла дар речи.

— Ты должна убедить Бека, что я погибла, — сказала Элизабет.

— Поздновато.

Взгляд Элизабет обежал помещение, будто отыскивая пути к отступлению.

— Я зря вернулась. Глупая, дурацкая ошибка. Я не могу остаться. Ты должна сказать ему…

— Мы видели результаты вскрытия, Элизабет, — перебила Шона. — И уже не загоним джинна обратно в бутылку.

Элизабет закрыла глаза.

— Что, черт возьми, случилось? — спросила Шона.

— Нельзя мне было приезжать.

— Это я уже слышала.

Элизабет закусила нижнюю губу:

— Мне необходимо снова уехать.

— Ты не имеешь права.

— Что?!

— Ты не имеешь права исчезнуть еще раз.

— Если я останусь, Бек погибнет.

— Он уже погиб, — сказала Шона.

— Ты ничего не знаешь.

— И знать не хочу. Если ты снова бросишь Бека, он не выживет. Я восемь лет ждала, что он примирится наконец с твоей смертью. Обычно так случается, ты знаешь. Раны заживают, жизнь продолжается. Только не для Бека. — Шона снова сделала шаг к Элизабет. — Я не дам тебе еще раз сбежать.

Две пары глаз наполнились слезами.

— Не важно, почему ты пропала тогда, — сказала Шона, подвигаясь еще ближе. — Важно, что сейчас ты вернулась.

— Я не могу остаться, — слабым голосом повторила Элизабет.

— Ты должна.

— Даже если это убьет Бека?

— Да, — твердо, не колеблясь, ответила Шона. — Даже если так. И ты знаешь, что я права. Поэтому ты здесь. Знаешь, что не можешь бросить его снова. И знаешь, что я тебе этого не позволю.

Шона сделал еще шаг.

— Я так устала скрываться, — тихо проговорила Элизабет.

— Вижу.

— Я не представляю, что теперь делать.

— И я тоже. Но новый побег не выход. Расскажи Беку все, Элизабет. Он поймет.

Элизабет подняла голову:

— Знаешь, как я его люблю?

— Да, — отозвалась Шона. — Знаю.

— Я не могу позволить, чтобы он пострадал.

— Слишком поздно, — сказала Шона.

Теперь между ними оставался лишь шаг. Шоне хотелось сделать его и обнять подругу, однако она осталась на месте.

— Ты можешь связаться с Беком? — спросила Элизабет.

— Да, он дал мне номер сотового…

— Позвони ему и скажи: «Дельфин». Я встречу его там сегодня вечером.

— Я не знаю, что значит этот чертов дельфин.

Элизабет скользнула ей за спину, открыла дверь душевой и шепнула:

— Бек знает.

С этими словами она испарилась.

Мы с Тайризом сели, как обычно, сзади. Утреннее небо было угольно-черным, цвета надгробного камня. Когда машина пересекла мост Джорджа Вашингтона, я сказал Брутусу, куда поворачивать дальше. Сквозь неизменные черные очки Тайриз внимательно изучал мое лицо.

— Куда едем? — спросил он наконец.

— К моему тестю.

Тайриз явно ждал пояснений.

— Он полицейский, — добавил я.

— Как зовут?

— Хойт Паркер.

Брутус улыбнулся. Тайриз тоже.

— Вы его знаете?

— Самому с ним работать не приходилось, а имя слышал.

— Как это «работать»?

Тайриз только отмахнулся. Мы въехали в пригород. За последние три дня я пережил немало нового и мысленно добавил к списку своих приключений поездку по местам моего детства в машине с затененными стеклами и в компании двух торговцев наркотиками. Я давал Брутусу указания до тех пор, пока мы не подрулили к знакомому дому на Гудхарт-роуд.

Я вышел, добрался до двери и позвонил. За спиной взревела, газуя, машина. Над городом сгустились тучи, внезапно небо расколола молния. Я снова нажал кнопку звонка, руку пронзила боль. Тело по-прежнему ныло после вчерашней пробежки и пыток таинственного азиата. На секунду я задумался, что бы случилось, не подоспей ко мне очень, надо сказать, вовремя Тайриз и Брутус. И лишь огромным усилием воли отогнал эту мысль.

Наконец я услышал голос Хойта:

— Кто там?

— Бек.

— Открыто.

Я потянулся к дверной ручке. Пальцы остановились на полпути. Черт. За свою жизнь я приходил сюда бесчисленное множество раз, и никогда Хойт не спрашивал: «Кто там?» Он был из людей, предпочитающих словам действия. Прятаться в кустах не в его стиле, Хойт в жизни ничего не боялся. Вы звоните в дверь — он открывает, встречаясь с вами лицом к лицу.

Я глянул назад: Тайриз с Брутусом уже умчались, с их внешностью негоже болтаться возле дома белого копа в белом квартале.

— Бек?

Деваться некуда. Я вспомнил про пистолет. Взявшись левой рукой за дверную ручку, правую я опустил в карман. На всякий случай. Приоткрыл дверь и просунул голову в щель.

— Иди в кухню! — послышался голос Хойта.

Я вошел. В доме пахло лимоном — похоже на один из тех дезинфицирующих аппаратов, что вставляются в розетку. Запах показался мне отвратительным.

— Есть будешь? — спросил Хойт.

Я все еще не видел его.

— Нет, спасибо.

Я двинулся в кухню. Прошел мимо старых фотографий на каминной полке и на этот раз не зажмурился. Когда мои ноги зашуршали по линолеуму, я огляделся. Пусто. Я уж собрался выйти, когда почувствовал прикосновение холодного металла к затылку.

— Ты вооружен, Бек?

Я молча замер.

Не убирая пистолета, Хойт ощупал меня свободной рукой. Нашел «глок», вытащил и швырнул через всю кухню.

— Кто привез тебя?

— Двое друзей, — с трудом проговорил я.

— Что за друзья?

— Какая вам разница, черт побери?

Он отпустил меня. Я повернулся. Дуло смотрело прямо в грудь, оно казалось огромным — гигантский рот, готовый проглотить меня целиком, со всеми потрохами. Трудно было отвести взгляд от этого темного, ледяного туннеля.

— Ты пришел убить меня? — осведомился Хойт.

— Что?! Нет.

Я заставил себя посмотреть на тестя. Он был небрит, глаза покраснели, все тело тряслось. Пил. И пил много.

— Где миссис Паркер? — спросил я.

— В надежном месте.

Странный ответ.

— Я отослал ее.

— Зачем?

— Я думал, ты знаешь.

Может быть, и знал. Или начинал догадываться.

— Зачем мне убивать вас, Хойт?

Паркер все еще держал пистолет на уровне моей груди.

— А ты всегда носишь с собой оружие, Бек? За это я бы мог бросить тебя в кутузку.

— Вы поступили со мной гораздо хуже, — отрезал я.

Его лицо осунулось. С губ сорвался стон.

— Чье тело мы кремировали тогда, Хойт?

— Так ты ни черта не знаешь!

— Я знаю, что Элизабет жива.

Его плечи дрогнули, однако оружие осталось на том же уровне. Я увидел, как напряглась рука, держащая пистолет, и на какое-то мгновение поверил, что Хойт нажмет сейчас на спусковой крючок. Отскочить? Бесполезно, он пристрелит меня секундой позже, вот и все.

— Сядь, — мягко сказал тесть.

— Шона видела описание вскрытия. Мы догадались, что в морге была не Элизабет.

— Сядь, — повторил Хойт, поднимая пистолет, и мне показалось, что, если я не послушаюсь, он выстрелит.

Паркер провел меня обратно в гостиную. Я сел на пресловутую кушетку, хранительницу дорогих моему сердцу секретов, подозревая, что все они покажутся детскими сказками по сравнению со взрывом, который вот-вот раздастся в этой комнате.

Хойт уселся напротив. Его рука будто совсем не уставала, пистолет по-прежнему смотрел прямо на меня. Тренировка, наверное. Видно было, как измучен этот человек, истощение струилось из него, как газ из плохо завязанного воздушного шарика. Он сдувался прямо на глазах.

— Что происходит? — спросил я.

— Почему ты считаешь, что Элизабет все еще жива? — осведомился Паркер вместо ответа.

Я промолчал. Может, это ошибка и он вовсе ничего не знает? Нет, немедленно понял я. Он видел тело в морге, опознавал его. И тут я вспомнил сообщение.

Не говори никому…

Неужели я зря пришел сюда?

И опять нет. Сообщение было отослано три дня назад — практически в иную эру. Теперь я просто обязан был принимать какие-то решения, должен был действовать, идти напролом.

— Ты видел ее? — спросил тесть.

— Нет.

— Где она?

— Не знаю.

Внезапно Хойт поднял голову и приложил палец к губам, показывая, чтобы я молчал. Он встал и прокрался к окну. Занавески были задернуты. Хойт осторожно отодвинул одну из них и выглянул сбоку.

Я поднялся.

— Сядь.

— А вы стреляйте, Хойт.

Он посмотрел на меня.

— Элизабет в беде, — сказал я.

— И ты думаешь, что можешь помочь ей? — Он презрительно фыркнул. — В ту ночь я спас жизнь вам обоим. А что сделал ты?

Я почувствовал, как что-то дрогнуло в груди.

— Потерял сознание, — ответил я.

— Верно.

— Вы… — Слова выговаривались с трудом. — Вы спасли нас?

— Сядь.

— Если вы знаете, где она…

— Если бы я знал, где она, я бы тут с тобой не беседовал.

Я сделал шаг к нему. И еще один. Он угрожающе вздернул пистолет. Я не остановился, пока дуло не уперлось мне в живот.

— Либо говорите все, либо стреляйте.

— Ты готов к такому выбору?

Я посмотрел Хойту прямо в глаза и, наверное впервые в жизни, выдержал его взгляд. Между нами что-то проскочило, хотя я не мог сказать точно, что именно. С его стороны, возможно, отвращение. Только плевал я на это.

— Вы знаете, как мне не хватает вашей дочери?

— Сядь, Дэвид.

— Нет, пока…

— Я расскажу тебе все, — мягко сказал тесть. — Только садись.

Пятясь к кушетке, я не спускал с него глаз. Затем опустился на подушки. Хойт отложил пистолет на журнальный столик.

— Хочешь выпить?

— Нет.

— Тебе бы не повредило.

— Не сейчас.

Он пожал плечами и подошел к бару, старому и потертому. Тренькнули стаканы; беспорядок, в котором они стояли, наводил на мысль, что этот поход — далеко не первый за сегодняшний день. Хойт не спеша нацедил себе выпивку. Я хотел поторопить его, однако решил чересчур не напирать — ему необходимо собраться с мыслями, подыскать нужные слова. Во всяком случае, мне хотелось думать именно так.

Наконец тесть рухнул в кресло, держа стакан обеими руками.

— Я всегда тебя недолюбливал, — начал он. — Тут не было ничего личного, пойми. Ты из порядочной семьи, твой отец был хорошим человеком, и мать… она ведь тоже по-своему ничего, так?

Одной рукой Хойт зажал стакан, а другой взъерошил шевелюру.

— Мне просто казалось, что твоя… — Паркер поднял глаза к потолку, подыскивая подходящее слово, — излишняя привязанность мешает моей дочери взрослеть. Теперь-то… теперь-то я понял, как вам обоим повезло.

В комнате будто похолодало. Я старался не дышать, не двигаться, чтобы не спугнуть его.

— Я начну с той ночи на озере, — сказал Хойт. — Когда они схватили Элизабет.

— Кто «они»?

Хойт уставился в стакан.

— Не перебивай, — нахмурился он. — Сиди и слушай.

Я кивнул, хотя тесть этого не увидел. Он все смотрел в стакан, словно истина и в самом деле плавала в вине.

— Ты знаешь кто, — в итоге ответил он. — Или сейчас узнаешь. Те два типа, трупы которых нашли на озере.

Внезапно Хойт обежал взглядом комнату, схватил пистолет, поднялся и вновь подошел к окну. Мне хотелось спросить, чего он так боится, но я боялся сбить его с мысли.

— Мы с братом приехали на озеро поздно. Может быть, слишком поздно. Успели перехватить их уже на дороге. Помнишь, там, где два здоровых валуна?

Хойт кинул быстрый взгляд в окно, затем перевел глаза на меня. Я помнил эти большие камни. Они стояли по обе стороны грязной проселочной дороги, в полумиле от озера Шармейн. Огромные, округлые, примерно одной величины, окруженные массой легенд и догадок о том, как они здесь появились.

— Мы спрятались за валунами, я и Кен. Когда похитители подъехали поближе, я прострелил им колесо. Машина остановилась. Когда они вылезли, я застрелил обоих. В голову.

Еще раз поглядев в окно, Хойт вернулся к креслу, отложил пистолет и сел, уставившись в стакан. Я ждал, затаив дыхание.

— Тех двоих нанял Гриффин Скоуп, — продолжил тесть. — Они должны были допросить, а затем убить Элизабет. Мы с Кеном просекли его план и кинулись на озеро, чтобы помешать им.

Он поднял руку, как бы приказывая мне молчать, хотя я и так даже рта раскрыть не пытался.

— Здесь не важно, что, как и почему. Просто прими как данное — Гриффин Скоуп желал смерти Элизабет. Остальное тебе знать не стоит. И он бы не остановился только потому, что мы шлепнули двух его людишек. Там, где он нанял этих бандитов, оставалось полным-полно таких же. Скоуп — как те мифические чудища, у которых отрубаешь одну голову, а вместо нее вырастают две. — Хойт посмотрел на меня. — С такой силой не справишься, Бек.

Он сделал большой глоток. Я молчал.

— Я бы хотел, чтобы ты мысленно вернулся в ту ночь и представил себя на нашем месте. — Хойт придвинулся ближе, словно это могло помочь убедить меня. — Два убитых тобой человека лежат на проселочной дороге. Один из самых влиятельных людей в мире послал их похитить твою дочь. У него нет ни сожаления, ни совести, он готов убивать невинных людей, только бы достичь своих целей. Что бы сделал ты? Предположим, мы решили бы обратиться в полицию. И что бы мы там сказали? Скоуп не из тех, кто оставит против себя улики, — а даже если бы и оставил, у него больше купленных полицейских и судей, чем волос на моей голове. Нам пришел бы конец. Вот и представь, Бек: ты там. Перед тобой на земле два трупа. Что бы ты сделал?

Я счел вопрос риторическим.

— Я объяснил все Элизабет точно так же, как сейчас объясняю тебе. Я сказал, что Скоуп сотрет нас в порошок, чтобы добраться до нее. Если она просто сбежит — например, где-нибудь спрячется, — он будет пытать нас с Кеном. Или мою жену. Или твою сестру. Пытать, пока мы не выдадим Элизабет. Он сделал бы все, что угодно, лишь бы найти и уничтожить мою дочь. — Хойт наклонился еще ближе. — Теперь понимаешь? Видишь, что у нас был один-единственный выход?

Я кивнул, потому что действительно видел.

— Вы должны были убедить всех, что Элизабет действительно погибла.

Он улыбнулся, и по моему телу опять пробежали мурашки.

— У меня были скоплены кое-какие денежки. У Кена тоже. И связи имелись. Элизабет как сквозь землю провалилась. Мы вывезли ее из страны. Она постриглась, научилась менять внешность, что оказалось даже излишней предосторожностью. Никто не искал ее. Восемь лет Элизабет колесила по странам третьего мира, работая на Красный Крест, ЮНИСЕФ или другие организации, в которые имела возможность устроиться.

Я чувствовал, что тесть многого недоговаривает, но продолжения не требовал. Просто сидел и переваривал услышанное. Рассказ Хойта потряс меня до глубины души. Элизабет. Она жива. Она был жива все эти восемь лет — дышала, жила, даже работала… Это было очень трудно принять вот так, сразу. Я зависал, как перегруженный компьютер.

— Ты, наверное, хочешь знать, что за тело было в морге.

Я с трудом кивнул.

— Это как раз оказалось провернуть легче всего. Неопознанные тела хранятся в патологии, пока их не скапливается слишком много. Тогда их собирают и увозят на специальное кладбище на острове Рузвельт. Я просто дождался очередного трупа белой женщины, хотя бы чуть-чуть совпадающей по параметрам с Элизабет. Правда, это заняло больше времени, чем я думал. Девушка, наверное, сбежала из дома, и ее прирезал дружок. Или сутенер, теперь мы уже не узнаем точно. И конечно, мы не могли оставить убийство Элизабет нераскрытым, нужен был подставной преступник, для достоверности. Мы выбрали Киллроя. Все знали, что он клеймит лица убитых буквой «К». Мы сделали то же самое с нашим трупом. Оставалась лишь проблема идентификации. Сначала мы думали сжечь тело, так чтобы оно обгорело до неузнаваемости. Однако тогда эксперты начали бы исследовать зубы, кости и тому подобное. Поэтому мы поступили по-другому. Цвет волос совпадал. Тон кожи и возраст были почти такими же, как у Элизабет. Мы выбросили тело в маленьком городке, где был только один коронер. Сделали анонимный звонок в полицию. Постарались приехать в офис медэксперта одновременно с машиной, которая доставила труп. И все, что мне оставалось сделать, — это залиться слезами и опознать его. Большинство убитых идентифицируется именно родственниками. Так я и сделал, а Кен подтвердил мои слова. Кто бы стал нас проверять? Кому могло бы прийти в голову, что безутешные отец и дядя врут?

— Вы страшно рисковали, — сказал я.

— А у нас был другой выход?

— Должен был быть.

Хойт придвинулся совсем близко, так, что я почувствовал его дыхание. Мешки под его глазами обвисли.

— И снова, Бек, я прошу тебя представить, что ты на проселочной дороге с двумя трупами — сидишь там, опережая противника всего на один шаг. Скажи мне, что бы ты сделал?

У меня не было ответа.

— Оставались и другие проблемы, — сказал Хойт, снова отодвинувшись. — Мы боялись, что наша любительская постановка не обманет людей Скоупа. К моему большому счастью, сразу после похищения и убийства Элизабет те два головореза с озера должны были покинуть страну. Мы нашли у них билеты на самолет до Буэнос-Айреса. Кроме того, оба были бродягами, ненадежными типами. Люди Скоупа поверили в устроенное нами представление, но продолжали следить — не потому, что считали Элизабет живой, а потому, что боялись: как бы она не оставила кому-нибудь из нас компрометирующих материалов.

— Каких еще материалов?

Хойт проигнорировал вопрос.

— Последние восемь лет твой дом, твой телефон, может быть, твой кабинет на работе были начинены жучками. Мои тоже.

Так вот чем объяснялись зашифрованные сообщения! Мои глаза обежали комнату.

— Я все проверил вчера, — сказал Хойт. — Здесь чисто.

Он замолчал. Когда прошло уже несколько минут, я рискнул задать вопрос:

— Почему Элизабет решила вернуться именно сейчас?

— Потому что дуреха, — ответил тесть, и впервые я уловил в его голосе раздражение. Хойту потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться. Когда красные пятна исчезли с его лица, он объяснил: — Из-за тех похитителей, которых мы закопали.

— При чем тут они?

— Элизабет следила за новостями по Интернету. Она прочла про обнаруженные на озере трупы и решила, так же как и я, что Скоуп может догадаться, как в действительности было дело.

— И понять, что она жива?

— Да.

— Но если Элизабет находилась за океаном, ему было бы невероятно трудно ее найти.

— Я ей так и сказал. Она ответила, что это их не остановит. Они схватят меня. Или ее мать. Или тебя. Хотя… — Хойт уронил голову. — Тут дело даже не в трупах.

— А в чем?

— Иногда мне казалось, что она даже ждала чего-нибудь этакого.

Паркер покрутил стакан, звякнули льдинки.

— Элизабет хотела вернуться к тебе, Дэвид. Вот и использовала эту новость как предлог.

Я снова ждал продолжения. Хойт выпил еще глоток и опять посмотрел в сторону окна.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

— В смысле?

— Я тоже хочу кое-что понять. Например, как она связалась с тобой. Как ты сумел уйти от полиции. Где ты думаешь ее искать.

Я колебался недолго. У меня просто не было выбора.

— Элизабет прислала мне анонимные сообщения по электронной почте. Зашифровала их так, чтобы понял только я.

— Что за шифр?

— Наши детские воспоминания.

Хойт кивнул:

— Она знала, что за тобой следят.

— Судя по всему, да.

Я поерзал на кушетке и спросил:

— Что вы знаете о людях Гриффина Скоупа?

Хойт удивился:

— Людях Скоупа?

— Не работает ли на него парень восточного типа?

Краска бросилась Хойту в лицо, оно покраснело, будто открытая рана. Тесть глядел на меня с благоговейным ужасом, только что не перекрестился.

— Эрик Ву, — полузадушенным голосом сказал он наконец.

— Вчера я встретил мистера Ву собственной персоной.

— Невозможно, — прошептал Хойт.

— Почему?

— Ты не остался бы в живых.

— Мне повезло.

Я поведал Паркеру мою историю. Он, казалось, сейчас расплачется.

— Если Ву нашел Элизабет, если он схватил ее в парке раньше, чем тебя… — Хойт зажмурился, отгоняя ужасную картину.

— Не схватил.

— Почему ты так уверен?

— Потому что он допытывался, что я делал в парке. Если бы он уже поймал Элизабет, то не стал бы об этом спрашивать.

Паркер медленно кивнул. Допил свой стакан и нацедил следующий.

— Но теперь они знают, что Элизабет жива, — сказал он. — Значит, скоро придут и за нами.

— Что ж, будем защищаться, — с фальшивой бодростью сказал я.

— Ты меня будто не и слушал. У чудища вырастают новые головы.

— А в конце герой все равно побеждает.

Хойт лишь фыркнул в ответ. И был, надо сказать, прав. Я не спускал с него глаз. Прозвонили старые часы.

— Вы должны рассказать мне остальное, — сказал я.

— Остальное уже не важно.

— Вся эта история связана со смертью Брэндона Скоупа, верно?

Он помотал головой. Правда, без особой уверенности.

— Я знаю, что Элизабет обеспечила алиби Хелио Гонсалесу, — продолжал я.

— Это не важно, Бек, поверь мне.

— Сказала, что приходила к нему и он ее поимел.

Хойт молча сделал очередной глоток.

— Элизабет зарезервировала ячейку на имя Сары Гудхарт, — продолжал я. — Именно там и нашлись ее фотографии.

— Знаю. В ту ночь мы спешили. Я не знал, что бандиты уже забрали у нее ключ. Мы обшарили их карманы, но не догадались заглянуть в ботинки. Да в тот момент это казалось и неважным, я считал, что их никогда не найдут.

— В ячейке, кроме фотографий, было и кое-что еще.

Хойт аккуратно отставил стакан.

— Старый пистолет моего отца. Тридцать восьмой калибр. Помните его?

Тесть поглядел в сторону и сказал неожиданно мягким голосом:

— «Смит-вессон». Я помогал Стивену его выбирать.

Я почувствовал, как меня снова затрясло.

— Вы знали, что Брэндон Скоуп был убит именно из этого оружия?

Хойт крепко зажмурился, как ребенок, отгоняющий дурное видение.

— Расскажите мне, что случилось.

— Ты знаешь.

Я не мог справиться с дрожью.

— Все равно расскажите.

— Элизабет убила Брэндона Скоупа.

Каждое слово звучало как взрыв.

Я замотал головой. Я знал, что это неправда.

— Она работала с ним бок о бок в этой их благотворительной организации и узнала бы правду рано или поздно. Брэндон играл и в доброго дядюшку, и в уличного гангстера одновременно. Наркотики, оружие и многое другое.

— Элизабет мне не рассказывала.

— Она никому не рассказывала, Бек. Но Брэндон понял, что она знает. Он избил Элизабет, чтобы запугать. Я не узнал тогда об этом, она запудрила мне голову этой историей о дорожной аварии, так же как и всем остальным.

— Элизабет никого не убивала, — настаивал я.

— Это была самооборона. Когда Брэндон понял, что Элизабет продолжает следить за ним, он вломился в ваш дом с ножом в руках. Бросился на нее… и она выстрелила. Необходимая самооборона.

Я не останавливаясь мотал головой.

— Элизабет позвонила мне, рыдая. Я кинулся к вам. Когда доехал, — он осекся, переводя дыхание, — Брэндон уже умер. Элизабет держала в руке пистолет. Она хотела, чтобы я позвонил в полицию. Я ее отговорил. Гриффину Скоупу не было бы дела до того, что моя дочь просто защищалась. Он бы убил ее или придумал что-нибудь похуже. Я попросил ее дать мне несколько часов. Элизабет колебалась, но в конце концов согласилась.

— Вы перетащили тело, — сказал я.

Он кивнул.

— Я знал о Гонсалесе. Парень быстро скатывался по наклонной плоскости. Я таких отпетых много видел, его бы все равно скоро посадили. Лучшее прикрытие надо было поискать.

Что-то начинало проясняться.

— Только вот Элизабет не согласилась, — догадался я.

— Я не думал, что так выйдет, — кивнул Хойт. — Она услышала в новостях об аресте Гонсалеса и решила устроить ему алиби. Чтобы спасти его, — тесть саркастически усмехнулся, — от пожизненного заключения. — Он покачал головой. — Глупо. Если бы только Элизабет позволила повесить убийство на этого придурка, все бы кончилось еще тогда.

— Люди Скоупа прознали, что она организовала ему алиби? — спросил я.

— Да, из каких-то своих источников. Они провели собственное расследование и узнали, что моя дочь следила за Брэндоном Скоупом. Догадаться об остальном не составило труда.

— Значит, той ночью на озере, — сказал я, — это было что-то вроде мести?

— Отчасти, — согласился, подумав, Хойт. — А кроме того, Скоуп хотел, чтобы правда о Брэндоне никогда не вылезла наружу. Для всех он был погибшим героем. Его отец не желал, чтобы кто-то разрушил эту легенду.

«И моя сестра тоже», — подумал я.

— Я так и не понял, зачем Элизабет спрятала вещи в банковской ячейке.

— Доказательства, — коротко объяснил Хойт.

— Чего?

— Что она убила Брэндона Скоупа. И что сделала это в пределах необходимой самообороны. Элизабет не хотела, чтобы за ее выстрел осудили кого-нибудь другого. Наивно, да?

Нет, не наивно. Я сидел и пытался осмыслить открывшуюся мне правду. Не получалось. Потому что это была не вся правда. Я знал это лучше, чем кто-либо еще. Я смотрел на своего тестя — на посеревшую кожу, редеющую шевелюру, обвисший живот, на сохранившее выправку полицейского, но уже стареющее тело. Хойт думал, будто знает, что случилось с его дочерью. Он и не догадывался, как сильно ошибается.

Я услышал раскат грома. Дождь забарабанил в стекло тысячей маленьких кулачков.

— Вы могли бы, по крайней мере, рассказать мне.

Он со значением покачал головой:

— И что бы ты сделал, Бек? Бросился бы за ней? Чтобы убежать вдвоем? За вами бы проследили. И нас бы просто прикончили всех вместе. Они и сейчас за тобой следят. Мы никому не говорили. Даже матери Элизабет. И если ты хочешь доказательств того, что мы поступили правильно, просто оглянись вокруг. Восемь лет прошло. Все, что сделала Элизабет, — послала тебе пару зашифрованных сообщений. И посмотри, что поднялось.

Хлопнула дверца автомобиля. Хойт по-кошачьи прыгнул к окну и выглянул из-за занавески.

— Та машина, в которой ты приехал. Внутри — двое чернокожих.

— Это за мной.

— Ты уверен, что они не работают на Скоупа?

— Уверен.

Тут же зазвонил мой новый мобильник.

— Все в порядке? — спросил Тайриз.

— Да.

— Выходите.

— Зачем?

— Вы доверяете вашему копу?

— Не совсем.

— Тогда выходите.

Я сказал Хойту, что должен выйти. Он казался слишком пьяным, чтобы среагировать. Я подобрал свой пистолет и двинулся к двери. Тайриз и Брутус уже ждали снаружи. Накрапывал дождь, но никому из нас не было до этого дела.

— У меня для вас звонок. Отойдите.

— Куда?

— Личный, — объяснил Тайриз. — Не хочу ничего слышать.

— Я тебе доверяю.

— Делайте, что я вам говорю, док.

Я отошел так, чтобы меня было не слышно. В окне шевельнулась занавеска — Хойт был начеку. Я поглядел на Тайриза: тот знаками приказал мне поднести трубку к уху. Я повиновался. Тишина, а потом голос Тайриза:

— Линия свободна, давайте.

А за ним — голос Шоны:

— Я ее видела. Она просила тебе передать, что вечером будет ждать у «Дельфина».

Я понял. Шона отключилась. Я вернулся к Тайризу и Брутусу.

— Мне надо ехать. Одному.

Тайриз глянул на Брутуса.

— В машину, — приказал он.

Брутус гнал как бешеный. Он летел по улицам с односторонним движением, наплевав на все знаки. Делал неожиданные развороты, проскакивал на красный свет. По-моему, мы поставили рекорд нарушения правил дорожного движения.

От Метропарка в Айселине можно было за двадцать минут доехать до Порт-Джервиса, а там арендовать автомобиль. Когда мы приехали, Брутус остался в машине, а Тайриз проводил меня до кассы.

— Вы тут советовали мне уехать и больше не возвращаться, — сказал он.

— Советовал.

— Вам, похоже, надо сделать то же самое.

Я протянул руку на прощание. Даже не взглянув на нее, Тайриз порывисто обнял меня.

— Спасибо тебе за все, — тихо сказал я.

Он разжал объятия, поправил сползшую с плеч куртку и покосившиеся очки, пробормотал:

— Не за что.

И, не дожидаясь ответных слов, нырнул в машину.

Поезд пришел и отправился по расписанию. Я рухнул на сиденье, пытаясь ни о чем не думать. Не получилось. Оглянулся вокруг. Вагон был почти пуст. Неподалеку сидели две девушки. Судя по набитым рюкзакам, студентки. Девицы сплетничали, до меня доносились бесчисленные «ничего себе!» и «представляешь?». Я отвел глаза и заметил на одном из сидений забытую кем-то газету.

Я пересел и перелистнул страницы. На первой красовался портрет попавшейся на магазинной краже старлетки. Я листал дальше, надеясь найти комиксы или спортивные новости, что-нибудь бестолковое, чтобы забить голову. И внезапно наткнулся на фотографию, кого бы вы думали? Меня, собственной персоной! Разыскиваемый преступник. Смешно, как угрожающе я выглядел на темной газетной фотографии. Исламский террорист, да и только.

А потом я увидел это. И мой мир, уже изрядно пошатнувшийся, снова перевернулся с ног на голову.

Я даже не стал читать статью, просто пробежал глазами по странице и наткнулся на имена. Впервые. Имена людей, тела которых были найдены на озере. Одно оказалось знакомым.

Мелвин Бартола.

Не может быть.

Я кинул газету и бросился по вагонам, открывая скользящие двери одну за другой, пока не нашел наконец кондуктора.

— Где будет следующая остановка? — выдохнул я.

— Риджмонт, Нью-Джерси.

— Там есть библиотека?

— Понятия не имею.

Я все равно сошел.

Эрик Ву привычно размял пальцы и мягко толкнул дверь.

Ему не составило особого труда вычислить двух чернокожих, которые спасли Бека. У Ларри Гэндла были друзья в полиции, Ву описал им защитников доктора и получил фотографии подходящих под это описание парней. Оставалось только перебрать снимки. Через пару часов он наткнулся на фото одного из вчерашних типов. Судя по подписи, типа звали Брутус Корнуэлл. Ву сделал несколько телефонных звонков и выяснил, что работает Брутус на наркодилера Тайриза Бартона.

Легко.

Щелкнул замок, дверь отворилась, ручка стукнула о стену. Удивленная Латиша подняла глаза. Закричать она не успела — Ву оказался быстрее. Он прыгнул к девушке, зажал ей рот и что-то сказал на ухо. Второй человек, видимо нанятый Гэндлом, вошел следом.

— Ш-ш-ш, — нежно прошептал Эрик.

На полу играл Ти Джей. Он поднял голову на шум и сказал:

— Мама?

Эрик Ву поглядел на ребенка и улыбнулся. Освободив Латишу, он опустился на пол. Латиша рванулась было к нему, но второй мужчина удержал ее. Ву опустил свою невероятную руку на голову Ти Джея и погладил мальчика по волосам. Потом повернулся к Латише:

— Как я могу найти Тайриза?

Выскочив из поезда, я взял такси и доехал до гаража, где арендовал машину. Там же служащий в зеленой форме рассказал мне, как добраться до библиотеки. Я попал туда через три минуты. Риджмонтская библиотека оказалась внушительным кирпичным зданием: окна с цветными стеклами, балконы, башенки. Внутри буковые полки и даже бар. За стойкой на втором этаже я нашел библиотекаря и спросил, можно ли воспользоваться Интернетом.

— У вас есть какие-нибудь документы? — спросила она.

Я протянул ей паспорт.

— Мы обслуживаем только местных жителей.

— Пожалуйста, — попросил я. — Это очень важно.

Я ожидал сурового отказа, однако библиотекарь неожиданно смягчилась.

— Сколько времени вам понадобится?

— Буквально несколько минут.

— Садитесь вон к тому компьютеру. — Она показала на машину за моей спиной. — Это экспресс-терминал. Им может воспользоваться каждый, но только на десять минут.

Я поблагодарил ее и сел. Поисковик «Yahoo!» выдал мне сайт «Нью-Джерси джорнал», самой известной газеты округов Берген и Пассеик. Необходимая дата — 12 января, двенадцать лет назад. Я нашел графу «Поиск» и набил данные.

Оказалось, что на сайте хранится информация только за последние шесть лет.

Черт.

Я снова кинулся к библиотекарю.

— Мне нужно найти статью из «Нью-Джерси джорнал», напечатанную двенадцать лет назад.

— Через Интернет не получилось?

Я замотал головой.

— Тогда микрофиши, — сказала она, вставая. — Какой месяц?

— Январь.

Библиотекарь — крупная женщина с тяжелой походкой — нашла рулон в нужном шкафу и помогла заправить пленку в машину.

— Удачи, — пожелала она.

Я сел и крутанул ручку аккуратно, как на новом мотоцикле. Микрофиша затрещала, продергиваясь через механизм. Каждые несколько секунд я останавливал аппарат, чтобы внимательно поглядеть на текст. Не прошло и двух минут, как появилась нужная мне дата. Статья оказалась на третьей странице.

При виде заголовка я чуть не задохнулся.

Иногда мне кажется, что тогда я явственно слышал скрежет шин по асфальту, хотя на самом деле мирно спал в своей постели за много миль от места происшествия. Рана ныла до сих пор, правда не так, как та, которую нанесла потеря Элизабет. Это была моя первая встреча со смертью, первая большая потеря, такое не забывается. Даже сейчас, двенадцать лет спустя, я досконально помнил ту ночь, хотя события обрушились на нас, будто ураган: предрассветный звонок в дверь; полицейские с бесстрастными лицами, и Хойт среди них; слова сочувствия; сначала шок, потом постепенное осознание случившейся беды; побелевшее лицо Линды; мои внезапные слезы; непонимание мамы; она уговаривает меня перестать плакать; ее до той поры не заметная болезнь берет верх, она говорит, чтобы я перестал вести себя как младенец, утверждает, что все в порядке, потом неожиданно наклоняется ко мне и удивляется, какие большие у меня слезы, слишком большие для такого маленького ребенка; мать трогает одну слезинку, растирает ее между большим и указательным пальцем; «Прекрати рыдать, Дэвид!» — требует она сердито, а так как я не могу остановиться, она начинает кричать и все кричит на меня, чтобы я перестал плакать, пока Линда и Хойт не дают ей успокоительное — далеко не в первый и, увы, не в последний раз в ее жизни. Воспоминания просто взорвались во мне. Прочитав же статью, я испытал очередное потрясение.

Я не стал читать дальше. Авария или самоубийство. Таковы были две версии случившегося. Теперь я знал, что и то и другое — неправда.

— Ты чего? — спросил Брутус.

— Не знаю, — ответил Тайриз. И, подумав, добавил: — Возвращаться не хочется.

Брутус промолчал. Тайриз искоса взглянул на старого друга. Тусоваться вместе они начали с третьего класса. Брутус и тогда не отличался разговорчивостью. Возможно, потому, что здорово получал на орехи — по два раза на дню, и в школе, и дома, — пока не сообразил, что единственный путь сохранить свою шкуру — стать самым крутым парнем в округе. Он начал таскать в школу пистолет, когда ему было одиннадцать, а в четырнадцать первый раз убил человека.

— Тебе такая жизнь не надоела?

Брутус пожал плечами и резонно ответил:

— Это все, что мы умеем.

Зазвонил мобильный Тайриза. Он нажал кнопку:

— Да.

— Привет, Тайриз.

Странный незнакомый голос.

— Кто это?

— Мы познакомились вчера. В белом фургоне.

Тайриз похолодел. «Брюс Ли. О черт…»

— Что тебе нужно?

— Тут кое-кто хочет с тобой поздороваться.

Мгновенная тишина, а потом голос Ти Джея:

— Папа!

Тайриз сорвал темные очки. Все тело свело судорогой.

— Ти Джей! Что с тобой?

Ему снова ответил Эрик Ву:

— Я ищу доктора Бека, Тайриз. Мы с Ти Джем надеемся, что ты мне поможешь.

— Я не знаю, где он сейчас!

— Какая досада.

— Бог свидетель, не знаю!

— Понятно, — сказал Ву. — Не вешай трубку, Тайриз, хорошо? Я хочу, чтобы ты кое-что послушал.

Дул ветер, и качались деревья, и пурпур заката сменился оловянным блеском ночного неба. Я поежился, вспомнив, как восемь лет назад точно такой же ночью последний раз приехал в это памятное место.

Интересно, не приглядывают ли ребята Скоупа и за озером? В любом случае это не важно. Элизабет опять перехитрила всех. Я уже говорил, что на озере когда-то находился детский лагерь. Так вот, «Дельфином» назывался один из домиков, в котором жили самые старшие ребята. Он стоял в отдалении, глубоко в лесу, и в детстве мы даже побаивались туда заходить.

Арендованная мной машина взобралась на холм, где раньше располагался служебный вход в лагерь. Теперь он был почти не виден, высокая трава скрывала въезд, будто отверстие пещеры, однако и цепочка, и знак, гласивший «Посторонним вход воспрещен», по-прежнему были на месте. Я вылез из машины, отпер заржавевший замок и обмотал цепочку вокруг дерева.

Снова сел на водительское место и поехал по направлению к лагерной кухне. Вернее, к ее останкам. И хотя торчали еще в траве разрушенные, перевернутые печи и плиты, валялись там и сям горшки и кастрюли, большая часть оборудования и посуды ушла в землю. Я снова вышел и вдохнул сладковатый аромат молодой листвы. Я старался не думать об отце, но, дойдя до прогалины между деревьями, туда, где виднелся кусочек озера и светилась на воде лунная дорожка, опять услышал голоса духов. Теперь казалось, что они взывают к отмщению.

Я начал взбираться вверх по тропе, тоже почти незаметной. Странно, что Элизабет выбрала именно это место. Я уже говорил, что она никогда не любила играть в развалинах лагеря. Нас с Линдой, напротив, манили брошенные спальные мешки или свежевыпотрошенные консервные банки; мы гадали, что за бродяга оставил их здесь и не прячется ли он где-нибудь поблизости. Элизабет была умной девочкой, ей не нравились наши игры. Странность и неизведанность лишь отпугивали ее.

До «Дельфина» я добрался минут за десять. Домик на удивление хорошо сохранился: стены и потолок стояли нетронутыми, рассыпались только деревянные ступени крыльца. Уцелела даже вывеска с надписью «Дельфин». Правда, висела она вертикально, на одном гвозде. Все поросло мхом, диким виноградом и другими, неизвестными мне растениями; они окружили домик снаружи, заползли внутрь, проросли и в окна, и в двери, так что он стал выглядеть частью пейзажа.

— Вот ты и вернулся, — раздался голос за моей спиной.

Я подскочил от неожиданности.

Мужской голос.

Среагировал я мгновенно. Метнулся в сторону, упал на землю, перекатился, выхватил пистолет и прицелился. Незнакомец молча поднял руки вверх. Я не спускал с него глаз, держа палец на спусковом крючке. Он оказался совсем не похож на тех, кого я боялся увидеть. Длинная, спутанная шевелюра, густая борода, напоминающая разоренное вороньей стаей гнездо малиновки, истрепанный камуфляжный костюм. На миг мне показалось, что я вернулся в город и столкнулся с одним из уличных бродяг. Но я тут же понял, что ошибаюсь. Человек стоял прямо и спокойно глядел мне в глаза.

— Кто вы, черт побери? — прорычал я.

— Давненько ты не появлялся здесь, Дэвид.

— Я вас не знаю!

— Ты — нет. А вот я тебя знаю. — Он мотнул головой в сторону домика. — Тебя и твою сестру. Я следил, как вы здесь играли.

— Ничего не понимаю!

Незнакомец улыбнулся. В густой бороде ослепительно блеснули белоснежные зубы.

— Я тот, кого вы прозвали Лешим.

Вдалеке загоготала стая гусей, собираясь спланировать на поверхность озера.

— Что вам нужно? — продолжал допрашивать я.

— Да, собственно, ничего, — все так же улыбаясь, ответил Леший. — Можно руки опустить?

Я кивнул. Он уронил руки, я отвел пистолет, но не расслабился. До меня наконец дошли его последние слова, и я спросил:

— И давно вы здесь прячетесь?

— Уже около, — человек пошевелил пальцами, пытаясь сосчитать, — около тридцати лет.

Он улыбнулся еще шире, увидев мое оторопевшее лицо.

— Я следил за тобой с тех пор, как ты был во-о-от такого роста.

Леший пошевелил пальцами где-то на уровне колена.

— Видел, как ты рос и… — Он осекся. — Прошло много лет с тех пор, как ты приехал сюда последний раз, Дэвид.

— Кто вы?

— Меня зовут Джереми Ренуэй.

Имя незнакомое.

— Я прячусь от закона.

— А почему тогда вышли сейчас?

Джереми пожал плечами:

— Например, потому, что хотел с тобой поздороваться.

— А откуда вы знаете, что я на вас не донесу?

— Видишь ли, ты — мой должник.

— Почему это?

— Я спас тебе жизнь.

Земля поплыла под ногами.

— Что?!

— Кто, по-твоему, вытянул тебя из воды?

Меня будто пыльным мешком огрели.

— А кто, по-твоему, втащил тебя в домик и даже вызвал «скорую»? — продолжал Леший.

У меня отвисла челюсть.

— И кто, — его улыбка стала еще шире, — ты думаешь, выкопал трупы тех бандитов, чтобы их все же нашли?

— Зачем? — с трудом выговорил я.

— Сам толком не знаю, — задумчиво сказал Джереми. — Понимаешь, много лет назад я сам совершил преступление. И теперь мне показалось, что я могу его искупить, или что-то в этом роде.

— Вы имеете в виду, что видели тогда…

— Все, — закончил за меня Ренуэй. — Я видел, как два типа сграбастали твою жену и стукнули тебя бейсбольной битой. Слышал, как они обещали ей вытащить тебя, если она скажет, где находится что-то важное. Видел, как твоя жена дала им ключ, они захохотали и запихнули ее в машину, а ты так и остался в воде.

Я сглотнул:

— А вы видели, как их застрелили?

Ренуэй продолжал улыбаться.

— Мы уже достаточно поговорили, сынок. Она ждет тебя.

— Не понял.

— Она ждет тебя, — повторил он, отворачиваясь. — У дерева.

Без всякого предупреждения Леший по-оленьи прянул в кусты и исчез в чаще. Я проследил за ним глазами.

У дерева.

Я рванулся туда. Ветки стегали меня по лицу, я не замечал. Ноги просили больше не мучить их, я не обращал внимания. Легкие протестовали, я велел им заткнуться. Повернув направо у продолговатого камня и миновав поворот, я увидел наше дерево. Подошел поближе и почувствовал, как глаза наполняются слезами.

Вырезанные на коре инициалы — «Э. П. + Д. Б.» — и тринадцать линий под ними почернели от времени. Я застыл на мгновение, а потом недоверчиво потрогал следы ножа. Не инициалы. И не тринадцать черточек. Мои пальцы коснулись восьми свежих линий, еще светлых и липких от древесного сока.

— Сама знаю, что это ерунда.

Сердце готово было взорваться. Я обернулся и увидел Элизабет.

Я не мог двинуться. Не мог сказать ни слова. Я просто смотрел на свою жену. На ее прекрасное лицо. И глаза. И чувствовал, будто лечу все вниз, вниз, в темный, бездонный колодец. Элизабет похудела, заметней выступили скулы, а мне казалось, что я в жизни не видел ничего прекраснее.

В мучительных снах — в тщетных попытках сбежать от реальности — я часто сжимал Элизабет в объятиях, гладил ее лицо, не в силах побороть ощущение, что меня будто оттаскивают от нее. Испытывая невероятное счастье, я тем не менее понимал, что это всего лишь сон и вскоре я буду выброшен обратно, в жестокую реальность. Страх, что происходящее может оказаться очередным сном, охватил меня, лишив дыхания.

Элизабет, казалось, поняла, что я чувствую. Она едва заметно кивнула, будто говоря: «Это и в самом деле я», — и неуверенно шагнула вперед. Тяжело дыша, я собрал все силы, покачал головой и, дотронувшись до вырезанных на дереве линий, сказал:

— А я думаю, это романтично.

Элизабет зажала рот рукой, подавив рыдание, и бросилась ко мне. Я раскинул руки навстречу. Она влетела в мои объятия, и я сжал ее так крепко, как только мог. Зажмурив глаза, я вдыхал запах сирени и корицы, запах ее волос. Элизабет, всхлипывая, спрятала голову на моей груди. Мы обнимались все крепче и крепче. Она все так же… подходила мне. Все контуры, изгибы, выпуклости и впадины наших тел идеально совпадали. Я погладил ее затылок. Волосы стали короче, но на ощупь не изменились. Я чувствовал ее дрожь как свою и знал, что с Элизабет творится то же самое.

В первом поцелуе сплелись новизна и воспоминание, отчаяние и надежда, словно два человека, вырвавшись из глубин озера, наконец-то глотнули воздуха. Прошедшие годы, казалось, исчезли, зима уступила дорогу весне. Меня переполняли чувства, в которых я даже не старался разобраться — пусть кипят.

Элизабет подняла голову и заглянула мне в глаза. Я замер.

— Прости меня, — сказал она, и мое сердце взорвалось неровными толчками.

Я держал ее в объятиях. Держал и не знал, рискну ли когда-нибудь выпустить.

— Только не бросай меня больше, — попросил я.

— Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы никак не могли отпустить друг друга. Я прижимался к ее чудесной коже, гладил стройную спину, целовал лебединую шею. Просто обнимал ее, глядя в небеса. «Неужто? — думал я. — Неужто это не очередная жестокая шутка и моя жена на самом деле здесь, со мной, живая и невредимая?»

Я так хотел, чтобы это было правдой. И чтобы это никогда не кончилось.

И тут, разрывая наши объятия, прямо как в моих тоскливых снах, требовательно зазвонил телефон. Я заколебался, не оставить ли звонок без ответа, но, вспомнив все, что случилось, понял: не смогу. Нельзя отмахнуться от тех, кто любил нас и помогал нам в эти страшные дни. Мы оба это знали. Обняв Элизабет одной рукой — черта с два я теперь ее отпущу! — второй поднес к уху трубку.

Звонил Тайриз. После первых же его слов земля поплыла у меня под ногами.

Мы припарковались на заброшенной стоянке возле здания школы «Рикер Хилл» и, держась за руки, прошли через школьный двор. Даже в темноте я заметил, как мало он изменился с тех пор, как мы с Элизабет играли тут детьми. Педиатр во мне немедленно поднял голову и отметил новые меры безопасности: цепи у качелей стали толще, а на сиденьях появились перильца, под спортивным комплексом для лазанья лежали мягкие маты, на случай если какой-нибудь ребенок сорвется. Но поле для кикбола, футбольное поле и площадки с нарисованными классиками остались теми же, что и во времена нашего детства.

Мы миновали окошко класса мисс Собил, где учились когда-то, и не почувствовали ничего, кроме легкого укола ностальгии, — так это было давно. Так же держась за руки, нырнули под сень школьного сада. Двадцать лет не ступали мы на эту дорожку и все же без колебаний нашли ее среди деревьев. Через десять минут мы оказались на заднем дворе дома Паркеров на Гудхарт-роуд. Я повернулся к Элизабет. Мокрыми глазами она смотрела на дом своего детства.

— Твоя мама ничего не знает? — спросил я.

Элизабет молча покачала головой. Потом повернулась ко мне. Я кивнул и отпустил ее руку.

— Думаешь, надо? — спросила она.

— Уверен.

Не дав ей времени на споры, я быстро пошел к дому. Дойдя до стеклянной двери, приложил ладонь козырьком к глазам и вгляделся внутрь. Хойта не видать. Я подергал заднюю дверь. Открыто. Повернул ручку и вошел. Никого. Я уже решил обыскать дом, когда заметил слабый свет. Прошел через кухню с прачечной и тихонько отворил дверь гаража.

Хойт Паркер сидел за рулем своего «бьюика» со стаканом в руке. Двигатель не работал. Когда дверь открылась, он наставил на меня пистолет, но, узнав, отложил оружие в сторону. Я спустился на две ступеньки вниз и по цементному полу прошел к машине. Дернул незапертую дверцу и скользнул на пассажирское сиденье рядом с Хойтом.

— Что тебе еще нужно, Бек? — спросил Паркер заплетающимся языком.

Я попытался поудобнее устроиться на сиденье.

— Заставьте Гриффина Скоупа освободить ребенка.

— Не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, — не слишком уверенно отозвался Паркер.

— Он платит вам. Называйте как хотите — подкуп, взятка, зарплата, в конце концов. Выберите любое слово, Хойт. Теперь я знаю все.

— Ни хрена ты не знаешь.

— Той ночью на озере, когда вы убедили Элизабет не обращаться в полицию…

— Мы это уже обсудили.

— Оказывается, не до конца. Чего вы на самом деле боялись, Хойт, — что злоумышленники убьют вашу дочь или что вас арестуют вместе с ними?

Паркер лениво скользнул по моему лицу глазами:

— Если бы я не уговорил Элизабет бежать, она бы погибла.

— Не сомневаюсь, — согласился я. — Однако у вас были и свои резоны молчать, Хойт. Вы хотели убить сразу двух зайцев: и дочь спасти, и самому за решетку не попасть.

— А из-за чего я мог оказаться за решеткой?

— Вы ведь не будете отрицать, что в платежной ведомости Скоупа красовалось и ваше имя?

Тесть пожал плечами:

— Думаешь, я один брал у него деньги?

— Нет.

— Тогда чего мне было бояться?

— Того, что вы сделали раньше.

Хойт допил все, что оставалось в стакане, посмотрел на бутылку и налил себе еще.

— А что я такого сделал, черт побери?

— Вы догадывались, что именно разузнала Элизабет?

— Правду о темных делишках Брэндона Скоупа. Проституция. В том числе подростковая. Наркотики. Мальчик играл в плохого парня.

— А еще? — продолжал давить я.

— Ты о чем?

— Если бы она копнула поглубже, то наткнулась бы на худшее преступление. — Я передохнул. — Не так ли?

Лицо Паркера перекосило от моих слов. Он отвернулся и уставился в ветровое стекло.

— Убийство, — закончил я.

Я попытался поймать взгляд Хойта, но все, что смог разглядеть, — это ряд инструментов, аккуратно развешанных на крючках по стене гаража. Отвертки с черно-желтыми ручками висели четко, как по линейке: плоские — слева, крестовые — справа. Между ними три гаечных ключа и молоток.

— Элизабет была не первой, кто решил рассекретить потайную сторону жизни младшего Скоупа.

Я остановился и подождал, когда Паркер посмотрит на меня. Дождался, хотя и не сразу. И по его глазам понял: моя догадка верна. Он не пытался моргнуть или снова отвести взгляд. Я увидел, что прав. И он понял, что я это увидел.

— Это вы убили моего отца, Хойт?

Он отхлебнул из стакана и, прежде чем проглотить, посмаковал напиток во рту. Несколько капель виски вытекли ему на подбородок. Он их даже не вытер.

— Хуже, — закрыв глаза, ответил тесть. — Я предал его.

Неожиданно спокойным голосом — хотя в груди душной волной поднялся гнев — я спросил:

— Каким образом?

— Брось, Дэвид. Ты ведь уже и это вычислил, разве нет?

Меня передернуло от новой вспышки ярости.

— Отец тоже работал на Скоупов… — начал я.

— Более того, — перебил Хойт, — Гриффин нанял твоего отца, чтобы тот обучал Брэндона. Стивен постоянно находился рядом с парнем.

— Как и Элизабет.

— Как и она.

— И, работая с Брэндоном, отец обнаружил, каким чудовищем на самом деле является младший Скоуп. Правильно?

Хойт молча посасывал из стакана.

— Он не знал, что делать, — продолжил я. — И рассказать боялся, и молчать не мог. Эта тайна измучила его. Вот почему он был так молчалив те несколько месяцев до смерти.

Я замолчал и подумал об отце — перепуганном, одиноком, не знающем, что предпринять. Почему я тогда ничего не сообразил? Почему не выглянул за пределы собственного мирка и не заметил его страданий? Почему не поговорил с ним, не предложил помочь?

Я снова посмотрел на Паркера. У меня в кармане лежал пистолет. Как легко. Просто достать его и нажать на спуск. Бац! И нет Хойта. Вот только по опыту последних дней я знал, что это не решит проблемы. Наоборот, создаст новые.

— Что дальше? — спросил тесть.

— Отцу в голову пришла светлая мысль: он должен посоветоваться с другом. Нет, не просто с другом, а с полицейским, с человеком, который знает все о том, как раскрывать преступления.

Казалось, кровь у меня закипает в жилах.

— С вами.

Лицо Хойта дрогнуло.

— Так все было?

— Почти, — ответил он.

— Вы донесли о разговоре Скоупу?

Паркер кивнул:

— Я думал, Гриффин лишь переведет его на другое место или что-то в этом роде. Подальше от Брэндона. Я и не предполагал… — Он сморщился, видимо почувствовав, как нелепо звучат его оправдания. — Как ты догадался?

— Увидел имя. Мелвин Бартола. Он выступал свидетелем по делу о так называемой аварии, в которой погиб отец, хотя, конечно, на самом деле работал на Скоупа.

Перед моими глазами мелькнуло улыбающееся лицо отца. Я сжал кулаки.

— А еще вы соврали, что спасли мне жизнь, — продолжал я. — Вы действительно вернулись на озеро после того, как застрелили Бартолу и Вулфа. Только не спасти меня, а удостовериться, что я утонул.

— Я удостоверился, — подтвердил тесть, — но не обрадовался.

— Игра слов, — возразил я.

— Я не желал твоей гибели.

— Ну и не очень-то расстроились, с другой стороны, — упорствовал я. — Вернулись к машине и сказали Элизабет, что я утонул.

— Я хотел уговорить ее скрыться, — объяснил Хойт. — Известие о твоей смерти очень помогло.

— Вы, наверное, страшно удивились, узнав, что я все-таки выжил.

— Если честно, испытал шок. Как тебе удалось вылезти?

— Не важно.

Хойт откинулся назад; похоже, он был в полном изнеможении.

— Наверное, — согласился он. Выражение его лица вновь изменилось, и я удивился, когда тесть спросил: — Что еще ты хочешь выяснить?

— Вы не отрицаете того, что я сказал?

— Нет.

— И вы знали Мелвина Бартолу?

— Знал.

— Бартола проговорился вам о готовящемся похищении. Не понимаю только почему. Возможно, у него сохранились остатки совести и он не хотел, чтобы Элизабет погибла.

— У Бартолы — совесть?! — Хойт фыркнул. — Помилуй, Дэвид! Бартола был подонком, наемным убийцей. Он пришел ко мне, потому что хотел сыграть в двойную игру. Стряхнуть денежки и с меня, и со Скоупа. Я пообещал ему двойную плату и содействие в побеге за границу, если он поможет мне сфальсифицировать смерть дочери.

Я кивнул и продолжил:

— Итак, Бартола и Вулф сообщили людям Скоупа, что после операции собираются залечь на дно. Я-то все недоумевал, почему их исчезновение не вызвало никакой суматохи. Теперь ясно. Все думали, что они куда-то смылись.

— Точно.

— Так что же случилось на самом деле? Вы их перехитрили?

— А ты думаешь, я поверю на слово типам вроде Бартолы и Вулфа? Они непременно нарисовались бы снова — независимо от того, сколько б я им заплатил, — чтобы потребовать еще. Потом им надоело бы жить за границей, они бы вернулись сюда и трепались о похищении в каждом баре. Я эту породу знаю — не один год с такими возился. Нет, рисковать было нельзя.

— И вы их убили.

— Ага, — без тени сожаления подтвердил Хойт.

Теперь я знал все. Кроме того, как нам выкрутиться сейчас.

— Люди Скоупа схватили маленького мальчика. И обещают освободить его, если сумеют заполучить меня. Позвоните им и скажите, что организуете сделку.

— Мне не поверят.

— Вы долгое время работали с ними, — возразил я. — Придумайте что-нибудь.

Хойт задумался, молча уставившись на развешанные по стене инструменты. Я мог только гадать, что он там видит. И тут он медленно поднял пистолет, навел мне в лицо и не спеша произнес:

— Придумал.

Я даже не моргнул.

— Откройте дверь гаража, Хойт.

Тесть не двигался.

Я дотянулся до пульта и нажал на кнопку. Дверь заверещала, поднимаясь. Хойт не мигая смотрел в проем. Там стояла Элизабет, молча глядя в глаза отцу.

Тот вздрогнул.

— Хойт? — окликнул я.

Он дернулся ко мне. Свободной рукой сгреб за волосы и ткнул пистолетом в глаз.

— Прикажи ей отойти!

Я молчал и не двигался.

— Быстро, или я стреляю!

— На глазах у дочери?

Он наклонился совсем близко:

— Делай, сволочь, что я говорю!

Я удивленно взглянул на тестя. Странно, последняя фраза походила скорее на мольбу, чем на приказ. Хойт включил зажигание. Я махнул жене, чтобы она освободила выезд. Элизабет поколебалась, но в конце концов шагнула в сторону. Хойт надавил на газ, и мы со свистом проскочили мимо нее. Я обернулся и успел увидеть в заднее стекло, как исчезает тонкая фигурка. Скоро она совсем пропала из виду.

Опять.

Я уселся поудобнее, гадая, увижу ли еще когда-нибудь свою чудесным образом воскресшую жену. Конечно, перед ней я изображал уверенность, хотя и понимал, что шансы мои невелики. Впрочем, именно пример Элизабет научил меня бороться. Я объяснил ей, что теперь моя очередь защитить тех, кто в этом нуждается. Она не обрадовалась, но поняла.

Уже несколько дней я знал, что Элизабет жива. Мог ли я отдать за это жизнь? С радостью. Наконец-то я четко понимал, что происходит, и удивительно — именно сейчас, когда человек, предавший моего отца, вез меня навстречу смерти, я ощутил странное умиротворение. Исчезло чувство вины, угнетавшее меня долгие годы. Теперь я был уверен, что поведу себя достойно, даже если придется пожертвовать собой, и гадал, мог бы я избрать иной выход или всей этой истории было предназначено кончиться именно так.

Я повернулся к Паркеру и сказал:

— Элизабет не убивала Брэндона Скоупа…

— Знаю, — перебил он и добавил нечто, потрясшее меня до глубины души: — Его убил я.

Я похолодел.

— Брэндон избил Элизабет, — быстро заговорил Хойт, — и хотел уничтожить ее. Я выстрелил в него, когда он ворвался к вам в дом. Потом, как уже говорил, повесил все на Гонсалеса. Элизабет знала, как было дело, и не смогла упечь за решетку невиновного. Вот она и придумала парню алиби. Об этом проведали люди Скоупа и что-то заподозрили. Предположили, что убийца именно Элизабет. — Он осекся, вглядываясь в дорогу, а потом с трудом договорил: — А я позволил им так думать.

Я протянул ему телефон:

— Звоните.

Он набрал номер и заговорил с человеком по имени Ларри Гэндл. Я встречал этого Гэндла несколько раз. Наши отцы учились вместе в школе.

— Бек у меня, — доложил Хойт. — Я отдам его вам у конюшен при условии, что вы освободите ребенка.

Трубка затарахтела голосом Гэндла, что именно — я не смог разобрать.

— Я подъеду туда, как только узнаю, что мальчик на свободе, — ответил Хойт. — И передай Гриффину — у меня есть то, что ему нужно. Мы можем решить давнюю проблему, не задевая ни меня, ни моей семьи.

Гэндл сказал еще что-то и отсоединился. Паркер вернул телефон.

— А я — часть вашей семьи, Хойт?

Он снова наставил на меня пистолет:

— Медленно вытащи свой «глок», Дэвид. На два пальца.

Пришлось послушаться. Он приоткрыл окно.

— Выброси.

Я заколебался. Хойт ткнул стволом мне в глаз. Я кинул оружие в щель и даже не услышал, как оно упало.

Дальше мы ехали молча, ожидая очередного звонка. Наконец запищал телефон. Я нажал кнопку и услышал голос Тайриза:

— С ним все в порядке.

Я с облегчением отключился.

— Куда вы меня везете?

— Сам знаешь.

— Гриффин Скоуп прикончит нас обоих.

— Нет, — ответил тесть, не отводя от меня пистолета. — Не обоих.

Мы свернули с шоссе на проселок. Фонари остались позади, и скоро дорогу освещали лишь фары нашей машины. Хойт потянулся к заднему сиденью и взял какой-то коричневый конверт.

— Здесь все, Бек. Абсолютно все.

— Что — все?

— То, что твой отец накопал против Брэндона Скоупа. И Элизабет тоже.

На секунду я просто обалдел. Все это время он хранил у себя такую бомбу? А машина? Почему, когда я пришел, он сидел в машине?

— Где копии? — спросил я.

Хойт ухмыльнулся на удивление весело:

— Нету никаких копий. Все здесь.

— Ничего не понимаю.

— Поймешь, Дэвид. Прости, но на сегодня ты козел отпущения. Это единственный выход.

— Скоуп это не проглотит, — сказал я.

— Еще как проглотит. Как ты сам говорил, я работал на него много лет и точно знаю, что он хочет услышать. Сегодня всему конец.

— И мне тоже?

Он промолчал.

— И как же вы объясните мою смерть Элизабет?

— Наверное, она возненавидит меня, — ответил тесть. — Зато останется жива.

Впереди показались задние ворота усадьбы Скоупов. «Конец игры», — подумал я. Охранник в форме махнул, показывая, чтобы мы проезжали. Машина проползла в ворота, и вдруг Хойт безо всякого предупреждения ударил по тормозам и повернулся ко мне.

— А нет ли на тебе жучков, Бек?

— Что? Нет…

— Дай-ка посмотреть.

Хойт хлопнул ладонью по моей груди, я отшатнулся. Он угрожающе взмахнул пистолетом, потом ощупал меня с головы до ног и удовлетворенно сказал:

— Повезло тебе.

Машина снова тронулась. Даже в темноте я заметил, какая пышная растительность окружает конюшни Скоупов. В лунном свете чернели силуэты деревьев, они, казалось, машут ветвями, хотя ветра не было. Вдалеке засияли огни, Хойт направил машину в ту сторону. Выцветший знак поведал нам, что мы въехали на территорию конюшен «Вольный скакун». Хойт припарковался на первом же подходящем пятачке слева от дороги. Я выглянул из окна. Не очень-то разбираюсь во всем, что касается лошадей, но здешние сооружения меня просто ошеломили. Неподалеку возвышалось что-то вроде ангара, такого огромного, что он вполне мог накрыть собой дюжину теннисных кортов. Сами же конюшни были построены в форме буквы V, и конца-краю им не было видно. Посреди двора бил фонтан. Вокруг находились площадки для тренировок и скачек с препятствиями.

И несомненно, люди, ожидающие нас.

Не отводя нацеленного на меня пистолета, Хойт приказал:

— Выходи.

Я повиновался. Дверца машины хлопнула, взорвав тишину, эхо разнесло звук по окрестностям. Хойт тоже вышел и, приблизившись сзади, ткнул пистолетом в поясницу. Свежий воздух и сельские запахи на мгновение притупили чувство опасности. Но когда я рассмотрел четверых встречающих, двух из которых узнал без всякого удовольствия, ощущение настороженности вернулось.

Еще двое — никогда их раньше не видел — были вооружены полуавтоматическими винтовками. Они тут же взяли нас на мушку. Я почти не вздрогнул. Думаю, привык за последние дни, что в меня все время кто-то целится. Один из незнакомцев торчал справа, возле входа в конюшни, другой — слева, привалившись к машине.

Те двое, которых я узнал, стояли плечом к плечу в круге света. Ларри Гэндл и Гриффин Скоуп. Хойт подтолкнул меня пистолетом. Мы двинулись к ним, и я заметил, что дверь большого здания открыта.

Оттуда вышел Эрик Ву.

Я почувствовал, как сердце забилось о ребра, пульс застучал в ушах, ноги стали ватными. Несмотря на появившийся иммунитет к выстрелам, тело мое хорошо запомнило пальцы азиата. Я неосознанно замедлил шаг. Даже не взглянув в мою сторону, Ву подошел к Скоупу и что-то ему протянул.

Хойт остановил меня за добрую дюжину ярдов.

— Хорошие новости! — крикнул он.

Все немедленно посмотрели на Скоупа. В том числе и я. Я неплохо знал этого человека, — в конце концов, я был сыном его старого друга и братом его же преданной служащей. Как и многие другие, я благоговел перед крупным, добродушным человеком с дружелюбными искорками в глазах. Каждому хотелось, чтобы Гриффин его заметил — похлопал по спине, угостил за свой счет, — в общем, повел себя как старый знакомый, удачно балансирующий на шаткой грани, что разделяет работу и дружбу. Это редко кому удается. Боссы часто теряют авторитет, заигрывая с подчиненными, а рядовые работники забывают друзей, выбиваясь в начальство. Только не Гриффин. Он был похож на динамо-машину, приводившую в движение все вокруг себя.

Правда, сейчас Скоуп выглядел озадаченным.

— Хорошие новости? — переспросил он.

Хойт криво улыбнулся:

— Очень хорошие, я бы сказал.

— Прекрасно, — отозвался Скоуп и посмотрел на Ву. Тот кивнул, не двигаясь с места. — Тогда расскажи мне эти новости, Хойт. Я весь внимание.

Хойт откашлялся.

— Во-первых, вы должны поверить, что я никогда не пытался причинить вам вред. Более того, я принял меры, чтобы сведения, порочащие вашего сына, никогда не выплыли наружу. С другой стороны, я хотел защитить свою дочь. Вы можете это понять?

Тень пробежала по лицу Гриффина.

— Могу ли я понять желание защитить своего ребенка? — спросил он с ноткой угрозы в голосе. — Да, мне кажется, я могу это понять.

Откуда-то послышалось лошадиное ржание. Больше ничего не нарушало тишины. Хойт нервно облизнул пересохшие губы и поднял вверх коричневый конверт.

— Что это?

— Все, — ответил Хойт. — Все, что моя дочь и Стивен Бек разузнали про вашего сына.

— А копии?

— Только одна.

— Где?

— В надежном месте. У адвоката. Если я не позвоню ему в течение часа и не назову условленный пароль, он даст информации ход. Это не угроза, мистер Скоуп. Я бы никогда не стал разглашать то, что знаю. Мне есть что терять.

— Да, — согласился Скоуп. — Как и всем нам.

— Теперь вы можете быть спокойны. Сейчас я передам вам все, что имею, а позже вышлю копию. Вам не придется преследовать меня и мою семью.

Гриффин Скоуп посмотрел на Ларри Гэндла и Эрика Ву. Типы, прикрывающие их по бокам, казалось, напряглись.

— А как же мой сын, Хойт? Кто-то пристрелил его как собаку. Ты хочешь, чтобы я оставил этого человека в покое?

— Дело в том, — сказал Хойт, — что Элизабет его не убивала.

Гриффин прищурился, изображая живой интерес, хотя по его глазам я заметил, что он ошеломлен.

— Предположим, — проговорил он. — Тогда кто же это сделал?

Хойт шумно сглотнул, повернулся и посмотрел на меня.

— Дэвид Бек.

Я не удивился. И не рассердился.

— Он убил вашего сына, — торопливо продолжил Паркер. — Узнал, что случилось с женой, и решил отомстить.

Скоуп сдавленно застонал и прижал руку к груди. Потом наконец-то посмотрел на меня. Гэндл и Ву последовали его примеру. Глядя мне в глаза, Скоуп спросил:

— Что вы можете сказать в свое оправдание, доктор Бек?

— А вы поверите, если я скажу, что он врет? — подумав, ответил я.

Скоуп, казалось, даже не слушал меня. Он повернулся к Ву и сказал:

— Принеси конверт, пожалуйста.

Ву двинулся к нам походкой пантеры. Он улыбнулся, и я почувствовал, как инстинктивно сжалось мое тело. Эрик остановился перед Хойтом и протянул руку. Хойт отдал ему документы. Одной рукой Ву взял конверт, а второй — я никогда не видел более стремительного движения — легко, будто отнимая игрушку у ребенка, выдернул у Хойта пистолет и отшвырнул его в сторону.

— Что за… — начал Паркер и упал на колени от жестокого удара в солнечное сплетение. Его вырвало.

Ву спокойно стоял рядом, наблюдая, как Хойт корчится на четвереньках. Подождав немного, он двинул его кулаком под ребра, я даже услышал хруст. Хойт перекатился на спину и остался лежать, раскинув руки и ноги и беспомощно моргая.

Гриффин Скоуп, улыбаясь, приблизился к моему тестю и поднял вверх что-то маленькое и черненькое. Я скосил глаза, пытаясь что-нибудь разглядеть.

Хойт смотрел на него снизу вверх, сплевывая кровь.

— Я не понимаю… — прохрипел он.

Я наконец рассмотрел, что было в руке у Гриффина. Диктофон. Скоуп нажал кнопку. Раздались голоса — мой и Хойта:

«Элизабет не убивала Брэндона Скоупа…»

«Знаю. Его убил я».

Гриффин выключил диктофон. Воцарилась тишина. Скоуп молча смотрел на Паркера. И в это мгновение я многое понял. Я догадался, что Хойт Паркер, зная, что его дом напичкан жучками, сообразил, что люди Скоупа не обошли своим вниманием и машину. Вот почему он вышел из дому, когда заметил нас с Элизабет на заднем дворе. Вот почему дожидался меня в гараже. Вот почему оборвал меня, когда я попытался объяснить, что Элизабет не убивала Брэндона. И вот почему признался в убийстве именно там, где наш разговор несомненно прослушивался. Я осознал, что, обыскав меня, он, конечно же, нащупал проводок, который Карлсон спрятал мне на грудь, под одежду. Хойт сделал ставку на то, что после этого ищейки Скоупа не станут ощупывать меня второй раз, а кроме того, хотел удостовериться, что фэбээровцы тоже слышат наш разговор. Паркер, совершивший множество отвратительных поступков, в том числе и предательство моего отца, использовал последний шанс искупить вину и, ловко обведя Скоупа вокруг пальца, спас меня и Элизабет, пожертвовав собственной жизнью. Я сообразил, что для успешного завершения плана Хойт должен сделать еще одну вещь, и поспешно отступил. И когда над нами уже застрекотали, снижаясь, вертолеты ФБР, а голос Карлсона, усиленный мегафоном, приказывал всем оставаться на месте, я увидел, как Хойт Паркер тянется к кобуре на лодыжке, достает оттуда пистолет и три раза стреляет в Гриффина Скоупа. А потом поворачивает пистолет к себе…

— Нет!!! — завопил я, но последний выстрел заглушил мой крик.

Мы хоронили Хойта через четыре дня. Тысячи полицейских в форме пришли на кладбище, чтобы почтить память сослуживца. Подробности событий в поместье Скоупа так и не стали широко известны, и я сомневаюсь, что когда-нибудь станут. Даже мать Элизабет не пыталась добиться правды, хотя в ее случае все объяснялось безумной радостью, с какой она встретила возвращение дочери с того света. Ей просто было не до расспросов и выяснений. Да и мне тоже.

Итак, Паркер считался погибшим героем. И может, так оно и было. Не мне судить.

Хойт оставил подробное признание, примерно повторяющее то, что он рассказал в машине. Карлсон мне его показал.

— Этого достаточно, чтобы покончить со всей историей? — спросил я.

— Нужно еще собрать данные против Ву и Гэндла, — ответил Карлсон. — Правда, теперь, со смертью Гриффина Скоупа, это нетрудно — все его подчиненные сдают друг друга наперебой.

«Мистическое чудище, — вспомнил я. — Мы не стали отрубать твои головы. Мы поразили тебя в самое сердце».

— Вы правильно сделали, что, узнав о похищении мальчика, пришли ко мне, — похвалил Карлсон.

— А что еще оставалось?

— И то верно.

Карлсон пожал мне руку:

— Всего хорошего, доктор Бек.

— И вам того же.

Вам, наверное, хочется знать, уехал ли Тайриз во Флориду и что случилось с Ти Джеем и Латишей. Возможно, вас интересует, помирились ли Шона и Линда и что стало с маленьким Марком. К сожалению, я вам не отвечу. Просто потому, что сам не знаю.

Моя история заканчивается здесь и сейчас, через четыре дня после смерти Хойта Паркера и Гриффина Скоупа. Уже поздно. Очень поздно. Я лежу в постели, держа в объятиях Элизабет, и наблюдаю, как поднимается и опускается в такт дыханию ее грудь. Она дремлет. Я не спускаю с нее глаз. И почти не сплю. Сон и явь поменялись местами: теперь я теряю ее каждую ночь, во сне она снова мертва, а я одинок. Поэтому я почти не отпускаю Элизабет. Вцепился в нее, и все тут. А она в меня. Ничего, и это как-нибудь переживем.

Как будто почувствовав мой взгляд, Элизабет повернулась и открыла глаза. Я улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, и у меня екнуло сердце. Я вспомнил вечер на озере. Как я дрейфовал на плоту. И как решил открыть ей правду.

— Мне надо кое-что тебе сказать, — шепнул я.

— По-моему, не надо.

— Мы так и не научились ничего скрывать друг от друга, Элизабет. Если бы мы сразу признались… — Я не закончил.

Она кивнула. И я вдруг понял, что Элизабет знает. Всегда знала.

— Твой отец, — сказал я. — Он все время думал, что это ты убила Брэндона Скоупа.

— Я ему так сказала.

— Но в конце концов… — Я осекся и начал сначала. — Когда там, в машине, я признался, что ты никого не убивала, думаешь, Хойт догадался, как было дело?

— Не знаю, — ответила Элизабет. — Хочется думать, что да.

— И пожертвовал собой ради нас.

— Или пытался помешать тебе сделать то же самое. Или все еще считал, что Брэндона убила я. Теперь мы никогда не узнаем точно. Да это уже и не важно.

Мы смотрели друг на друга.

— Ты знала, — с трудом выговорил я. — С самого начала ты…

Элизабет приложила палец к моим губам:

— Все хорошо.

— Ты спрятала улики в ячейку, — продолжал я. — Для меня.

— Я хотела спасти тебя, — призналась она.

— Это была самооборона, — объяснял я, снова чувствуя в руке пистолет и стараясь отогнать воспоминания о том, как противно дернулась рукоятка, когда я спустил курок.

— Я знаю, — сказала Элизабет, обвивая руками мою шею и притягивая меня к себе. — Знаю.

Видите ли, это ведь я был дома, когда восемь лет назад к нам вломился Брэндон Скоуп. Я уже лежал в постели, и тут появился он, с ножом в руке. Мы сцепились. Я дотянулся до отцовского пистолета. Брэндон прыгнул на меня. Я выстрелил и убил его. А потом, в панике, бежал. Бродил по улицам, пытался привести в порядок мысли, найти какой-нибудь выход. Когда немного пришел в себя и вернулся домой, тела уже не было. И пистолета тоже. Я на самом деле хотел рассказать все жене. Собирался сделать это там, на озере. А вышло, что рассказал только сейчас.

Как я уже говорил, если бы я признался с самого начала…

Элизабет прижала меня к себе.

— Я здесь, — шепнула она.

Здесь. Со мной. Нужно время, чтобы к этому привыкнуть. Но я привыкну. Мы обняли друг друга и начали медленно погружаться в сон. Завтра мы проснемся вместе. И послезавтра тоже. Каждое утро, просыпаясь, я буду видеть ее лицо. Слышать ее голос. И больше мне, наверное, ничего не нужно.

За три дня до смерти мать сказала мне, что мой брат жив. Это были едва ли не последние ее слова. На подробности сил уже не хватило: конец приближался, и морфий, зажавший сердце в тиски, не давал ей вздохнуть. Прошлогодний загар сменился болезненной желтизной, глаза глубоко запали. Мама почти не просыпалась. Фактически после того разговора у нее был только один светлый момент — если это на самом деле было просветление, в чем я сильно сомневаюсь. И я успел лишь сказать, какая она замечательная мать, как я люблю ее, и попрощаться. Мы ни разу больше не говорили о брате. Хотя, конечно же, думали о нем — так, будто он тоже сидит у ее постели.

«Он жив» — только это она и успела сказать. И я не знал, стоит ли этому радоваться.

Мы похоронили ее четыре дня спустя.

Потом все вернулись домой, чтобы сидеть шиву. Отец, мрачный как туча, находился в гостиной, лицо его побагровело от бешенства. Я был, конечно, рядом с ним. Моя подружка Шейла держала меня за руку. Здесь же сидела моя сестра Мелисса, прилетевшая из Сиэтла вместе со своим мужем Ральфом. Тетя Сельма с дядей Мюрреем нервно прохаживались взад и вперед.

Больше не пришел никто.

Даже венок прислали только один. Правда, гигантских размеров и очень красивый. Шейла улыбнулась и сжала мою руку, увидев визитную карточку. Там не было ни слова, лишь картинка: крест в квадрате.

Отец то и дело поглядывал в окно — то самое, что за последние одиннадцать лет дважды разбивали из духового ружья.

— Сукины дети! — бормотал он сквозь зубы и начинал вновь перебирать имена тех, кто мог прийти и не пришел. — Боже мой! Уж Бергманам-то следовало бы явиться, черт их побери!

Затем он закрывал глаза и отворачивался от окна; гнев с новой силой начинал пожирать его изнутри, смешиваясь с горем. Я уже не мог это видеть.

Еще одно предательство… Как много их было за последние десять лет!

Мне не хватало воздуха. Я встал, и Шейла озабоченно подняла глаза.

— Пойду пройдусь, — тихо сказал я.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Не стоит.

Шейла кивнула. Мы были вместе почти год, и я еще не встречал никого, кто был бы так точно настроен на мою довольно нетривиальную волну. Я снова ощутил теплое пожатие ее руки.

Перешагнув через дверной коврик с жесткой искусственной травой и пластиковой ромашкой, я пошел не торопясь вверх по Даунинг-плейс, застроенной отупляюще однообразными домами с алюминиевой отделкой в стиле начала шестидесятых. Я по-прежнему был одет в темный костюм, от которого, казалось, чесалось все тело. Озверевшее солнце палило, как печка, и у меня промелькнула сумасшедшая мысль — такой день как нельзя лучше подходит для того, чтобы умереть и разложиться. Перед глазами вдруг возникло лицо матери, ее улыбка, освещавшая все вокруг. Так она улыбалась когда-то. До того, как все случилось.

Нет, об этом лучше не думать…

Я знал, куда иду, хотя не признался бы в этом даже самому себе. Меня что-то тянуло туда — некая непонятная сила. Кто-нибудь счел бы подобное желание мазохизмом. Не думаю — просто мне захотелось посмотреть на место, где все кончилось.

Шум и краски летнего пригорода наваливались на меня со всех сторон. Дети проносились мимо на велосипедах. Мистер Чирино, владелец автосалона «Форд» на шоссе номер 10, подстригал свою лужайку. Супруги Стайн прогуливались под руку; когда-то они основали сеть хозяйственных магазинов, но теперь она стала частью более крупной сети. Возле дома Левайнов играли в мини-футбол; ни с кем из игравших я знаком не был. С заднего двора Кауфманов ветер доносил запах мяса, жарившегося на вертеле.

Старый дом Глассманов. В шестилетнем возрасте Марк Глассман, по прозвищу Лопух, пробил в прыжке стеклянную дверь: он играл в Супермена. Крови и крику было много. Врач наложил больше сорока швов. Потом Лопух стал крупным финансовым воротилой, так что вряд ли его теперь называют старым прозвищем. Хотя бывает всякое.

Дом Мариано на углу, все того же жуткого желтого цвета и с тем же пластиковым оленем на лужайке. Анджела Мариано была на два класса старше и казалась нам высшим существом. Увидев, как она загорает на заднем дворе в открытом купальнике, я ощутил первый болезненный позыв мужского естества. Анджела постоянно воевала с родителями и тайком курила в сарае позади дома. Ее парень приезжал за ней на мотоцикле. В прошлом году я случайно увидел ее на Мэдисон-авеню и ожидал, что буду разочарован, как это обычно случается, когда спустя много лет встречаешь предмет своей детской влюбленности. Но Анджела выглядела превосходно и казалась вполне счастливой.

На лужайке перед домом номер 23 по Даунинг-плейс, где жил Эрик Франкель, работала поливальная установка, разбрызгивая воду медленными волнами. Когда мы учились в седьмом классе, Эрику устроили бар-мицву в космическом стиле. Потолок в ресторане был выкрашен черным и усыпан яркими созвездиями, как в планетарии, в центре зала красовался макет ракеты на стартовой площадке, а официанты носили скафандры — в точности такие, как у астронавтов с «Меркурия-7». Наш столик, на котором стояла табличка «Аполлон-14», обслуживал «Джон Гленн». Посреди праздника я и Синди Шапиро сбежали из-за стола и больше часа миловались в боковой комнатке. Тогда я в первый раз был с девушкой и толком не знал, что делать. По счастью, Синди знала. И это было восхитительно. Особенно когда она пустила в ход язык.

Однако, несмотря на ее изобретательность, уже через двадцать минут первые восторги уступили место скуке, а наивное «Что же дальше?» сменилось удивленным «Как, и это все?». Когда мы с Синди тайком вернулись в зал к «Аполлону-14» и «мысу Кеннеди», наш внешний вид был весьма красноречив. Оркестр Херби Зейна наигрывал «Полетим на Луну». Мой старший брат Кен отозвал меня тогда в сторону и потребовал подробностей. Я, разумеется, рад был похвастаться своими подвигами. Он одобрительно улыбнулся и хлопнул меня по плечу. Той же ночью, когда мы лежали на нашей двухэтажной кровати — Кен наверху, а я внизу — и слушали его любимую «Не пугайся смерти» группы «Блю ойстер культ», брат поделился со мной своим опытом девятиклассника. Позже я понял, что он и сам тогда мало что знал. Но я до сих пор улыбаюсь, вспоминая этот разговор.

«Он жив…»

Я встряхнулся, отгоняя воспоминания.

Дойдя до бывшего дома Холдеров, я свернул направо, на Коддингтон-Террас. Этим путем мы с Кеном ходили в начальную школу. Здесь, между домами, была проложена асфальтовая дорожка, позволявшая сократить путь. Обычно мама, которую все, даже дети, привыкли называть Солнышком, незаметно провожала нас. Мы с Кеном демонстративно закатывали глаза, увидев ее силуэт за деревьями. Меня такая опека страшно смущала, а Кен лишь пожимал плечами. Он вообще относился ко всему куда проще.

Мой брат…

У меня защемило сердце.

Здесь уже трудно было остаться незамеченным. Звонки велосипедов, крики футболистов, даже поливальные установки и газонокосилки — все, казалось, затихало, когда я проходил мимо. Некоторые таращились просто из любопытства: жарким летним вечером человек в темном костюме сам по себе выглядит достаточно странно. Но большинство — если только мне это не мерещилось — смотрели с ужасом, не в силах поверить, что я осмелился появиться в этих местах.

Вот и дом номер 147 по Коддингтон-Террас. Я остановился, засунув руки в карманы. Ну и что дальше, зачем я здесь? В окне гостиной отодвинулась занавеска и показалось изможденное вытянутое лицо миссис Миллер. Она взглянула на меня широко раскрытыми глазами. Я не отвернулся и продолжал стоять. Миссис Миллер смотрела еще некоторое время, а затем, к моему удивлению, лицо ее смягчилось. Казалось, общая боль каким-то образом сблизила нас. Миссис Миллер кивнула. Я кивнул в ответ, с трудом подавляя подступившие слезы.

Вы, скорее всего, знаете эту историю — ее не обошла вниманием ни одна бульварная газетенка. Для тех, кто не в курсе, вот официальная информация: одиннадцать лет назад, 17 октября, в поселке Ливингстон, штат Нью-Джерси, мой брат Кен Клайн, которому тогда было двадцать четыре года, жестоко изнасиловал и задушил нашу соседку Джули Миллер.

В подвале ее собственного дома. Дома номер 147 по Коддингтон-Террас.

Точнее, там нашли тело. Следствие так и не установило — убили ее прямо там, в подземном бункере с голыми стенами, или труп принесли потом, спрятав за старой кушеткой, покрытой грязным полосатым матрасом. Первый вариант все же вероятнее. А мой брат избежал ареста и пустился в бега — опять же как гласит официальный отчет.

Объявленный в международный розыск, Кен скрывался в течение последних одиннадцати лет. Однако сведения о нем все же появлялись. Время от времени.

Первое сообщение пришло примерно через год после убийства. Из маленькой рыбацкой деревушки на севере Швеции. Интерпол послал туда агентов, но брату удалось ускользнуть. Возможно, его предупредили. Не знаю, правда, кто и каким образом.

Во второй раз его видели уже через четыре года, в Барселоне. По утверждению газетчиков, Кен снимал «особняк с видом на океан» (хотя всем известно, что Барселона стоит не на океанском побережье), где жил со «стройной темноволосой женщиной, предположительно танцовщицей из школы фламенко». Один из жителей Ливингстона, приехавший в Барселону отдохнуть, якобы видел, как Кен обедал со своей испанской любовницей. В кафе на пляже. Выглядел мой брат неплохо, сильно загорел и носил белую рубашку с открытым воротом и мокасины на босу ногу. Его видел Рик Горовиц. Он учился вместе со мной в четвертом классе. Помню, на протяжении трех месяцев Рик развлекал нас тем, что поедал на переменах гусениц.

В Барселоне Кену также удалось ускользнуть от цепких когтей закона.

В последний раз его заметили на горнолыжной базе во Французских Альпах. Кстати, до убийства мой брат ни разу не вставал на лыжи. Этот слух принес не больше пользы, чем предыдущие. Разве что позволил снять очередной телевизионный сюжет. С годами все это стало напоминать телеигру, возобновлявшуюся при появлении каждого нового сообщения о Кене и прерывавшуюся, как только у информационных агентств кончался материал.

В дурацких «специальных репортажах» (как будто у журналистов бывают какие-нибудь другие!) всегда использовали одну и ту же фотографию Кена, в белом теннисном костюме — какое-то время мой брат был игроком национального уровня, — на которой, надо признать, он смотрелся весьма эффектно. (Интересно, где репортеры достали этот снимок?) Высокомерная белозубая улыбка, прическа а-ля Кеннеди, темный загар, контрастирующий с безупречно белой одеждой, — такие типы с первого взгляда вызывают всеобщую ненависть. Кен выглядел сынком богатых родителей, скользящим по жизни благодаря своему обаянию (на самом деле весьма сомнительному) и счету в банке (которого у него никогда не было).

Один раз и я участвовал в подобном телешоу. Мне позвонил продюсер (почти сразу после убийства) и заявил, что хочет объективно представить позиции «обеих сторон». Мол, людей, готовых линчевать моего брата, хоть пруд пруди, и «для равновесия» неплохо было бы, чтобы кто-нибудь рассказал людям о «настоящем» Кене. Я на это купился и позволил, чтобы крашеная ведущая больше часа в сочувственной манере задавала мне вопросы. Это было приятно и успокаивало, давая возможность выговориться. Потом мне сказали спасибо и выпроводили. А когда передача вышла в эфир, от всей беседы остался кусок одной фразы, сказанной мной в ответ на вопрос, который они тоже, разумеется, вырезали: «Вы ведь не станете утверждать, что ваш брат — само совершенство? Он же не был святым, правда?» Мое лицо было показано самым крупным планом, и я произносил под траурную музыку: «Кен не был святым, Диана».

Но все это касается официальной версии событий. Я никогда в нее не верил.

Не то чтобы она совсем не имела права на существование. Однако мне представлялось куда более вероятным, что Кен мертв. Мертв уже одиннадцать лет.

Более того, в это же верила и мать. Верила твердо, без оговорок.

Ее сын не мог стать убийцей. Он мог быть только жертвой. И вдруг…

«Он жив…»

Дверь дома распахнулась, на пороге стоял мистер Миллер. Он поправил очки на носу и подбоченился — жалкое подобие Супермена.

— Убирайся отсюда, Уилл!

И я ушел.

Следующий сюрприз поджидал меня в тот же день.

Мы с Шейлой находились в спальне родителей. Здесь нас окружала старая добротная мебель с выгоревшей обивкой, серой с голубыми узорами — такой она выглядела с тех пор, как я себя помню. Мы сидели на широкой двуспальной кровати и раскладывали на пуховом одеяле содержимое туго набитых ящиков комода. Отец остался в гостиной, продолжая с вызывающим видом смотреть в окно.

Не знаю, зачем мне понадобилось рыться в вещах, которые мама так ценила, что до самой смерти хранила при себе. Я знал, что это будет тяжело, но… Иногда возникает странное желание испытать душевную боль. Зачем-то это нужно. Своего рода игра с огнем.

Я посмотрел на лицо Шейлы — она слегка наклонила голову и прищурилась, рассматривая что-то, — и мое сердце забилось от счастья. Это может показаться немного странным, но я мог любоваться ею часами. И дело не только в красоте. Черты Шейлы трудно назвать классическими, в них ощущалась какая-то неправильность — то ли врожденная, то ли следствие тяжелого прошлого. Однако в лице светилась такая одухотворенность, такая пытливость… И одновременно хрупкость — как будто еще один удар уничтожил бы ее безвозвратно. Когда я смотрел на Шейлу, мне хотелось совершить ради нее подвиг. Я не преувеличиваю.

Не отвлекаясь, она скупо улыбнулась:

— Перестань.

— А я ничего не делаю.

Она взглянула на меня:

— Что ты так смотришь?

— Ты моя жизнь.

— Ты и сам ничего.

— Это точно, — улыбнулся я. — Проверим?

Она в шутку замахнулась на меня.

— Я тебя люблю, ты же знаешь.

— А я еще больше.

Шейла безнадежно закатила глаза. Затем снова посмотрела на разложенные вещи. Взгляд ее стал теплым и грустным.

— О чем ты думаешь? — спросил я.

— О твоей матери. Мне она очень нравилась.

— Жаль, что ты не познакомилась с ней раньше.

— Жаль, — вздохнула Шейла.

Мы принялись разбирать старые пожелтевшие вырезки из газет. Извещения о рождении детей: Мелисса, Кен, я. Статьи о теннисных достижениях Кена. Спортивные трофеи, все эти бронзовые статуэтки теннисистов, подающих мяч, до сих пор заполняли его бывшую спальню. Фотографии — в основном старые, до убийства. Солнышко… Так маму прозвали еще в детстве, и это прозвище очень ей шло. Фото с заседания школьного родительского комитета, где она восседает за столом в какой-то нелепой шляпке. Не знаю, что мама там говорила, но видно, что аудитория умирает со смеху. Еще на одном снимке она распоряжалась на школьной ярмарке, одетая в клоунский костюм. Наши школьные друзья любили мою мать больше, чем других взрослых, и с нетерпением ожидали, когда настанет ее очередь везти всех в школу. И вечно просили устроить очередной общий пикник у нас дома. Мама хорошо ладила с детьми: никогда не поучала нас, любила почудить и постоянно имела в запасе что-нибудь неожиданное. Ее сопровождали радость и смех…

Мы сидели так уже часа два. Шейла не спешила, внимательно рассматривая каждую фотографию. Внезапно она надолго задержалась на одной из них, вглядываясь в лица.

— Кто это? — Шейла протянула снимок мне.

Слева стояла моя мать в неприлично открытом желтом бикини, по моде начала семидесятых. Выглядела она очень легкомысленно и одной рукой обнимала счастливо улыбающегося низкорослого мужчину с черными усами.

— Это король Хусейн, — объяснил я.

— Тот, что в Иордании?

Я кивнул:

— Ага. Отец с матерью встретили его в Майами.

— И что?

— Мама попросила его сфотографироваться с ней вместе.

— Врешь.

— Вот доказательство.

— У него же телохранители и все такое…

— Наверное, она не выглядела слишком опасной.

Шейла рассмеялась. Я вспомнил, как мама рассказывала мне об этом случае. Они стояли с королем Хусейном и ждали, но фотоаппарат отца не желал работать. Он ругался вполголоса, пытаясь разобраться, в чем дело, а она делала ему страшные глаза, подгоняя. Король терпеливо ждал. Наконец его телохранитель взял фотоаппарат, мигом нашел неисправность, все починил и отдал отцу.

Моя мама… Солнышко.

— Она была такой милой, — вздохнула Шейла.

Говоря о том, как подействовало на мать убийство Джули Миллер, я не хочу пользоваться избитыми фразами типа «в душе ее что-то надорвалось» или «часть ее души умерла». Однако такие клише часто оказываются очень меткими. Даже ее знаменитая улыбка съежилась и потухла. Она не закатывала истерик, не падала в обморок, хотя, пожалуй, это было бы лучше. Просто моя взбалмошная мать вдруг стала удивительно, пугающе спокойной. Бесстрастной — вот подходящее слово. И это было страшнее, чем самые бурные сцены.

У входной двери зазвонил колокольчик, и я выглянул в окно спальни. Прибыл фургон, доставивший закуски для гостей. Отец явно переусердствовал, когда заказывал их, цепляясь до последнего за свои иллюзии. Теперь он стоял у окна гостиной, словно на мостике «Титаника». Я вспомнил, как после убийства нам разбили окно выстрелом из духового ружья и как отец тряс кулаками, угрожая обидчикам. Мама, как мне кажется, предпочла бы переехать, но он ни за что не соглашался. Для него это означало бы капитулировать, признать, что его сын — убийца. В конечном счете — предать.

Глупо.

Шейла смотрела на меня. От ее взгляда исходило почти ощутимое тепло, как от солнечного луча, и на какое-то мгновение я просто растворился в этом тепле. Мы с ней впервые встретились у меня на работе примерно год назад. Я занимаю должность директора в отделении «Дома Завета» на Сорок первой улице в Нью-Йорке. Это благотворительный фонд, помогающий выжить бездомным детям. Шейла пришла к нам добровольцем. И хоть она и выросла в маленьком городке в штате Айдахо, мало напоминала провинциалку. По ее словам, много лет назад она тоже убежала из дому. Больше о своем прошлом Шейла не рассказывала ничего и никому. Даже мне.

Я улыбнулся:

— Люблю тебя.

— А я люблю еще больше, — ответила она.

Я не стал закатывать глаза. Шейла проявляла участие к моей матери до самого конца. Постоянно ездила к ней в больницу, хотя добираться было далеко сначала на автобусе, а потом пешком. В прошлый раз мама лежала в этой больнице, когда рожала меня. Жизненный цикл — жизнь и смерть ходят по кругу.

Моя мать и Шейла. Вместе… Я решил воспользоваться случаем.

— Ты бы как-нибудь позвонила родителям.

Шейла посмотрела на меня так, будто я ударил ее по лицу, и поднялась с кровати.

— Шейла!

— Не сейчас, Уилл.

Я взял в руки фотографию в рамке — отец с матерью, оба загорелые, во время круиза.

— Какая разница… Почему не сейчас?

— Ты ничего не знаешь о моих родителях.

— Но хотел бы что-нибудь узнать…

Она отвернулась.

— Тебе ведь приходилось работать с беспризорными…

— Ну и что?

— Ты знаешь, что это такое.

Да уж… Я снова подумал о ее неправильных чертах, о красноречивой горбинке на носу.

— Знаю. Но я также знаю, что молчать еще хуже.

— Я говорила об этом.

— Не со мной.

— А ты не мой психотерапевт.

— Я человек, которого ты любишь.

— Да. — Шейла обернулась. — Не сейчас, ладно? Пожалуйста…

Я не ответил, подумав, что она, пожалуй, права. Сидел и задумчиво вертел в руках рамку. Тут-то все и произошло.

Фотография в рамке слегка сдвинулась.

Снизу виднелся край еще одного фотоснимка. Я сдвинул верхний дальше и увидел чью-то руку. Верхний снимок больше не поддавался, поэтому я нащупал на обороте защелку, открыл ее и вытряхнул заднюю крышку рамки на кровать. Вслед за ней на одеяло плавно опустились две фотографии.

На первой из них мои родители стояли на палубе корабля, здоровые и счастливые; такими я их почти и не помнил. Но мой взгляд был прикован ко второй фотографии. Той, что была спрятана. На обороте была напечатана дата — чуть меньше двух лет назад.

На снимке виднелся холм, поросший травой. Никаких домов вокруг, только горы с заснеженными вершинами на заднем плане, как в начальных сценах «Звуков музыки». На вершине холма стоял мужчина в шортах и потертых туристских ботинках. За спиной у него висел рюкзак, глаза скрывались под темными очками. Но улыбку можно было узнать, так же как и черты лица.

Хотя морщин у него прибавилось, волосы стали длиннее, а в бороде поблескивала седина. И все же ошибиться я не мог: на фотографии был мой брат Кен.

Отца я нашел на заднем дворе. Было уже совсем поздно. Он сидел абсолютно неподвижно и смотрел прямо перед собой, в темноту. У меня в душе шевельнулось одно неприятное воспоминание.

Примерно через четыре месяца после убийства Джули я обнаружил отца сидящим в подвале, спиной ко мне, в точно такой же позе. В руке он держал пистолет, ласково его поглаживая. Так, будто это не оружие, а маленький зверек. Меня отец не заметил: он не сводил глаз с оружия. Я в жизни не был так напуган. Несколько минут я стоял в оцепенении, затем поднялся на цыпочках вверх по лестнице и сделал вид, что только что вошел. Когда я не торопясь начал спускаться по ступенькам, пистолет уже исчез. После этого я целую неделю не оставлял отца одного.

Я вышел через застекленную дверь.

— Привет!

Отец обернулся, лицо его просияло в улыбке. На эту улыбку я всегда мог рассчитывать.

— Привет, Уилл!

В хриплом голосе прозвучала нежность. До того как все случилось, у отца было много друзей: люди любили его. Он был неизменно дружелюбен и надежен, хотя и немного резковат, что, впрочем, лишь усиливало впечатление надежности. И все же центром мира для него была семья, ничто иное значения не имело. Никакие проблемы чужих людей и даже друзей не трогали его по-настоящему.

Я подошел и сел в кресло, не зная, как начать разговор. Глубоко вздохнув, я услышал, что он делает то же самое. С отцом я всегда чувствовал себя в полной безопасности. Пусть он был намного старше, ниже ростом и уже не так силен, как я, у меня не было никаких сомнений — случись что, и он не колеблясь примет на себя любой удар, адресованный мне. А я спрячусь за его спиной…

— Надо бы отпилить эту ветку, — сказал он, вглядываясь в темноту.

— Да, — кивнул я, хотя ничего не видел.

Свет из стеклянной двери освещал отца в профиль. Его гнев уже рассеялся, и на лице было написано лишь бесконечное горе. Я подозреваю, что и после убийства он пытался принять удар на себя, но безуспешно. В его глазах до сих пор стояло странное напряженное выражение — как будто отец неожиданно получил удар в живот и не знает за что.

— Ты как, в порядке? — Этой фразой он обычно начинал разговор.

— Нормально. То есть не то чтобы, но…

Отец махнул рукой:

— Ну да, конечно, глупый вопрос.

Последовало молчание. Он закурил. Отец никогда не курил дома: здоровье детей и все такое прочее. И теперь, разок затянувшись, посмотрел на меня, как будто что-то вспомнил, и смял сигарету в пепельнице.

— Ничего, не беспокойся, — сказал я.

— Я обещал твоей матери, что никогда не буду курить дома.

Я не стал спорить и, помолчав еще немного, наконец решился:

— Мама сказала мне кое-что перед смертью.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Она сказала, — продолжал я, — что Кен жив.

Отец замер от неожиданности, но только на секунду. Потом расслабился, по его лицу скользнула грустная улыбка.

— Это все от лекарств, Уилл.

— Я так и подумал, — кивнул я. — Сначала.

— А теперь?

Я недоверчиво посмотрел ему в глаза. Конечно же, ходили слухи. Кен не был богат, и очень многие недоумевали: как это он может столько времени скрываться, не имея ни цента? Лично мне было все ясно: мой брат не скрывается — он был убит в ту же ночь. Но большинство были уверены, что родители тайком подкидывают ему денег.

— Не понимаю, — пожал я плечами, — зачем ей было это говорить? После стольких лет…

— Лекарства, — повторил отец. — Она умирала, Уилл…

Неоконченной фразой он намекал на многое. Я немного подождал и спросил:

— А как ты сам думаешь — он жив?

— Нет, — ответил отец и отвернулся.

— Мама тебе что-нибудь говорила?

— О твоем брате?

— Да.

— Примерно то же, что и тебе.

— Что Кен жив?

— Да.

— И больше ничего?

Отец пожал плечами:

— Сказала, что Кен не убивал Джули. И вернется, как только закончит кое-какие дела.

— Какие?

— Она была не в себе, Уилл…

— Но ты спрашивал ее?

— Конечно. Она бредила и не слышала, что я говорю. И я постарался успокоить ее, сказав, что все будет хорошо.

Он снова отвернулся. Я хотел показать ему фотографию Кена, но в последний момент передумал. Надо было хорошенько подготовиться, прежде чем вступать на этот путь.

— Я сказал ей, что все будет хорошо, — повторил он.

Сквозь стеклянную дверь виднелись выцветшие фотографии на стенах. Там не было ни одного нового снимка: дом как будто попал в петлю времени, остался замороженным в том виде, в каком был одиннадцать лет назад. Как в песне про дедушкины часы, которые остановились со смертью старика.

— Я сейчас, — сказал отец.

Я смотрел, как он встал и ушел в темноту. Но недостаточно далеко — я заметил, что отец опустил голову и плечи его затряслись. Мне еще не приходилось видеть его плачущим. И не хотелось теперь.

Я отвернулся и подумал о второй фотографии — той, что осталась наверху, — на которой они с матерью такие счастливые. Может быть, он вспомнил как раз о ней?

Среди ночи я проснулся и обнаружил, что Шейлы рядом нет.

Я сел в постели и прислушался. Тишина. По крайней мере, в квартире — с улицы доносился обычный шум ночного города. Я посмотрел в сторону ванной: там было темно. Свет нигде не горел.

Мне захотелось позвать Шейлу, однако тишина вокруг была какая-то странная — хрупкая, как мыльный пузырь. Я выскользнул из кровати и пошел по ковру, который тянулся от стены до стены, — необходимая деталь интерьера в домах с тонкими перекрытиями. Наша квартира была небольшой, всего с одной спальней. Я выглянул в гостиную.

Шейла находилась там. Она сидела на подоконнике и смотрела вниз, на улицу. Я залюбовался ее лебединой шеей и чудесными волосами, рассыпавшимися по белоснежной коже, и вновь ощутил прилив желания. Наши отношения еще находились на той ранней стадии, когда любовь и радость жизни неразделимы, когда любишь трепетно, дрожа и умиляясь, и не можешь насытиться любовью — и в то же время знаешь, знаешь наверняка, что скоро твое чувство перерастет во что-то более зрелое и глубокое.

До этого я был влюблен лишь один раз, много лет назад.

— Эй! — позвал я.

Шейла слегка повернула голову, но этого мне хватило: в лунном свете блеснули слезы на ее щеках. Она плакала бесшумно, не всхлипывая и не вздыхая, — только слезы лились из глаз. Я остановился в дверях, не зная, что сказать.

— Шейла…

На нашем втором свидании Шейла показала мне карточный фокус. Она отвернулась, держа в руке колоду, а я должен был запомнить две карты и вложить их обратно. После этого все карты были торжественно брошены на пол, за исключением тех, что загадал я. Шейла держала их в руке и радовалась как ребенок, проделав этот нехитрый трюк. Я улыбался в ответ, хоть и чувствовал себя довольно глупо.

Шейла в самом деле была довольно чудной. Да, она любила карточные фокусы. А еще — вишневую колу. Пыталась петь оперные арии и читала запоем. Запросто могла заплакать над телесериалом. Довольно похоже изображала Гомера Симпсона и мистера Бернса (Смитерс и Апу получались у нее хуже).

Но больше всего на свете Шейла любила танцевать. Она закрывала глаза, клала голову мне на плечо и забывала обо всем на свете.

— Прости меня, Уилл, — сказала она, отвернувшись.

— За что?

Она продолжала смотреть вниз, на улицу.

— Иди спать. Я посижу пару минут и приду.

Мне хотелось остаться и сказать что-нибудь утешительное, однако я не знал, что именно. Нечто неуловимое возникло между нами, и теперь любые слова могли только навредить. По крайней мере, так мне казалось. Поэтому я совершил страшную ошибку — вернулся в постель и стал ждать.

Но Шейла так и не пришла.

Морти Мейер спал мертвецким сном, лежа на спине в своей постели, когда кто-то приставил дуло пистолета к его лбу.

— Просыпайся!

Морти широко раскрыл глаза. В спальне было темно. Он попытался приподнять голову, но пистолет не пускал. Взгляд Морти метнулся к ночному столику… часов там не было. Только тут он вспомнил, что будильника давно нет — с тех самых пор, как умерла Лия и он продал их старый дом с четырьмя спальнями.

— Слушайте, парни, — начал он, — я отдам, вы же знаете…

— Вставай! — скомандовал голос.

Пистолет отодвинулся в сторону. Морти поднял голову и, вглядевшись, различил лицо мужчины, обмотанное шарфом. Ему невольно вспомнилась радиопьеса «Тень» времен детства.

— Чего вы хотите?

— Ты должен мне помочь.

— Я вас знаю?

— Вставай!

Морти покорно свесил ноги с кровати и с трудом поднялся. Голова протестующе гудела: сон прервали в тот момент, когда возбуждение от выпитого уже проходит, а похмелье начинает набирать силу, подобно надвигающемуся шторму.

— Где твой саквояж?

Морти немного успокоился. Вот, оказывается, в чем дело! Он присмотрелся, надеясь заметить следы ранений на теле незнакомца, но было слишком темно.

— Вы? — спросил Морти.

— Нет. Она внизу.

Она?

Морти нагнулся и вытащил из-под кровати кожаный докторский саквояж, потертый и рваный, с испорченной молнией. Позолоченные инициалы Мейера, когда-то так ярко блестевшие, давно исчезли. Лия подарила ему этот саквояж в день окончания медицинского колледжа Колумбийского университета, больше сорока лет назад. После этого Морти тридцать лет проработал терапевтом и вырастил вместе с Лией троих детей. И вот теперь ему почти семьдесят, он живет один в грязной комнатенке и должен всем на свете.

Игра… Для Морти она была смыслом жизни. В течение многих лет он еще как-то держался, продолжая тянуть лямку, и не давал игре захватить его полностью. Однако в конце концов демоны в его душе взяли свое, как это всегда и бывает.

Кто-то считал, что до поры до времени его сдерживала Лия. Может быть, и так… В любом случае, с тех пор как она умерла, бороться стало незачем. И для демонов наступил звездный час. Морти потерял все, включая врачебную лицензию, подался на Запад и в итоге угодил в эту вонючую дыру. Он ходил играть почти каждый вечер. Его сыновья, уже взрослые и семейные, больше с Морти не общались, обвинив его в смерти Лии. Они посчитали, что он свел их мать в могилу. И может быть, были правы.

— Быстрее, — сказал незнакомец.

— Да-да, сейчас.

Они спустились по лестнице в подвал, где горел свет. В этом здании когда-то помещалось похоронное бюро. Морти снимал квартирку на первом этаже и пользовался подвалом, где раньше хранили и бальзамировали тела умерших.

В дальнем углу подвала был устроен покатый спуск с автостоянки наверху, напоминавший детскую горку. Прежде по нему сгружали трупы. Плитка, покрывавшая стены подвала, начала осыпаться, вода включалась лишь с помощью гаечного ключа, а у стенных шкафов отсутствовали двери. Но воздух до сих пор хранил запах тлена — призраки прошлого не желали уходить.

Раненая женщина лежала на железном столе. Морти сразу увидел, что дела обстоят неважно. Он молча посмотрел на своего спутника.

— Помоги ей!

Морти не понравился его тон. В нем, безусловно, слышался гнев, но главным образом — отчаяние, почти безнадежность. Это была скорее мольба, чем приказ.

— С виду она совсем плоха, — заметил Морти.

Таинственный гость приставил пистолет ему к груди:

— Если умрет, то и ты вместе с ней.

Коротко и ясно. Морти судорожно сглотнул слюну и подошел к женщине. За последние годы на этом столе перебывало множество мужчин, однако женщина попала сюда впервые.

Здесь Морти и зарабатывал себе на пропитание — зашивал на скорую руку. С огнестрельной или ножевой раной не пойдешь в больницу: врач обязан сообщить куда следует. И таким образом, импровизированный госпиталь Мейера не имел недостатка в клиентах.

Он постарался вспомнить, что учили делать в подобных случаях в медицинском колледже. Так, прежде всего дыхание и кровообращение… Женщина едва хрипела, легкие были забиты слизью.

— Это вы ее так?

Мужчина молчал.

Морти постарался на совесть, сделал все, что мог. Хотя разобраться в этой кровавой мешанине было трудно. Главное — стабилизировать состояние, думал он. Стабилизировать, а дальнейшее его не касается.

Едва Мейер закончил, незнакомец поднял женщину на руки и заторопился к выходу.

— Если проговоришься кому-нибудь…

— Не в первый раз.

Морти остался один. Нервы гудели — внезапное пробуждение до сих пор давало о себе знать. Он вздохнул и решил снова отправиться в постель. Однако, перед тем как подняться по лестнице, Морти Мейер совершил роковую ошибку.

Он выглянул в окно.

Его гость подошел к машине и осторожно, почти с нежностью, уложил свою ношу на заднее сиденье. И тут Морти заметил какое-то движение. Он прищурился, вглядываясь. И вздрогнул, не поверив своим глазам.

На заднем сиденье находился еще один пассажир. Которому там было совсем не место. Морти машинально потянулся к телефону, но трубку так и не взял.

Кому звонить? И что он скажет?

Он зажмурился, отгоняя наваждение, потом поднялся по лестнице, залез в постель и натянул на себя одеяло. Лежал, глядя в потолок, и старался обо всем забыть.

Записка, оставленная Шейлой, была краткой и нежной:

Она не вернулась. Скорее всего, так и провела всю ночь, глядя в окно. Лишь около пяти утра я услышал, как она выскользнула из квартиры. Это не показалось мне странным — Шейла была «жаворонком», причем до такой степени, что я часто вспоминал старый армейский рекламный ролик: «Успеешь больше до девяти утра, чем большинство людей — за весь день». С такой женщиной чувствуешь себя бездельником и за это любишь ее еще больше.

Шейла только один раз как-то упомянула в разговоре, что привыкла рано вставать, работая на ферме. Но от подробностей уклонилась, сразу замкнувшись в себе. Воспоминания о прошлом всегда были табу — существовала черта, переступать которую запрещалось. Впрочем, у меня это скорее вызывало недоумение, чем беспокойство.

Я принял душ и оделся. Потом вынул фотографию брата из ящика стола и долго ее изучал. В груди сидело странное ощущение пустоты, мысли путались и мчались по кругу как бешеные, но основной вывод был ясен: Кену удалось выкрутиться.

Со стороны может показаться непонятным, почему я считал, что его нет в живых. Частично мной руководила старая добрая интуиция, смешанная со слепой надеждой. Я любил своего брата и хорошо знал его. Кен и в самом деле не был совершенством, он быстро вскипал и всегда лез на рожон. И он, несомненно, влип в какую-то скверную историю. Однако Кен не был убийцей, это я знал точно.

К тому же версия о смерти Кена, разделявшаяся всей семьей Клайнов, имела под собой более серьезные основания, чем просто слепая вера. Прежде всего: как мог Кен выжить, так долго находясь в бегах? Как он сумел ускользнуть от международного розыска, имея в банке всего восемьсот долларов? Зачем ему было убивать Джули? Как получилось, что он ни разу не связался с нами за все одиннадцать лет? Почему он был так взвинчен, когда в последний раз явился домой? И почему Кен сказал мне, что находится в опасности? Как жаль, что я тогда не вытянул из него подробностей!

Но самым трагическим доводом — или утешительным, как посмотреть — была кровь, найденная на месте преступления. Часть ее принадлежала Кену. Самое большое пятно его крови было в подвале, множество маленьких капель обнаружили на лестнице и у входной двери, а также на кустах во дворе дома Миллеров. Версия Клайнов сводилась к тому, что настоящий убийца Джули сначала тяжело ранил, а затем убил моего брата. Версия полиции была куда проще — Джули сопротивлялась.

Наш сценарий событий подтверждало еще одно обстоятельство, непосредственно связанное со мной, что, по-видимому, и помешало следствию принять его во внимание. Дело в том, что в тот вечер я видел, как возле дома Миллеров прятался какой-то человек.

Разумеется, и власти, и пресса отнеслись к моему рассказу с недоверием — посчитали, что я просто выгораживаю брата, — но это помогает понять, почему мы верили в свою версию. По сути дела, наша семья стояла перед выбором. Мы могли признать, что Кен без всякой видимой причины убил красивую молодую женщину, а потом в течение одиннадцати лет скрывался, не имея никаких источников дохода. (И это несмотря на широкомасштабную полицейскую охоту и пристальное внимание прессы.) Или же мы могли считать, что он просто был в интимных отношениях с Джули Миллер, а тот, кто его так напугал и кого я видел в тот вечер возле дома, элементарно подставил Кена и устроил так, чтобы тело моего брата никогда не нашли.

Не буду утверждать, что последняя версия совершенна. Но мы же знали Кена. Он не мог сделать того, в чем его обвиняли!

Кое-кто думал так же, как и мы. В основном любители экзотических теорий — из тех, кто верит, что Элвис и Джими Хендрикс до сих пор живы и оттягиваются на каком-нибудь острове в районе Фиджи. В репортажах о нашей точке зрения упоминали в таком тоне, что казалось, иронически ухмыляется даже телевизор. Шли годы, и я сам все меньше защищал брата. Можете упрекнуть меня в эгоизме. Но ведь все же я хотел строить свою собственную жизнь, мечтал сделать карьеру, а не остаться навсегда братом знаменитого преступника, за которым гоняется полиция.

Наверняка в «Доме Завета» долго думали, прежде чем принять меня на работу, и их нельзя осуждать. Даже сейчас, несмотря на то что я директор отделения, мое имя стараются не упоминать в официальных документах, и я никогда не участвую в акциях по сбору средств. Вся моя деятельность происходит за кулисами. Что, впрочем, обычно меня устраивает.

Я снова посмотрел на фотографию: такое знакомое лицо — и совсем неизвестный мне человек.

Неужели мама лгала нам с самого начала? Неужели она тайно помогала Кену, в то же время уверяя нас, что его нет в живых? Если вспомнить, то она была самой горячей сторонницей версии о его смерти. И при этом не переставала снабжать брата деньгами? Значит, она всегда знала, где он прячется?

Вопросы, вопросы…

С трудом оторвавшись от фотографии, я открыл кухонный шкафчик. Я уже решил не ходить сегодня утром в Ливингстон. Одна мысль о том, чтобы сидеть еще один день в этом доме, похожем на гроб, заставляла меня стонать. Меня тянуло на работу — думаю, мама поняла бы это чувство. И не только поняла, но и поддержала бы такое решение. Поэтому я насыпал себе чашку кукурузных хлопьев и, набрав рабочий номер Шейлы, наговорил на автоответчик, что люблю ее и прошу перезвонить.

Моя квартира — точнее, наша квартира — находится на углу Двадцать четвертой улицы и Девятой авеню, недалеко от отеля «Челси». На работу я обычно иду пешком — семнадцать кварталов до Сорок первой улицы, где и расположен «Дом Завета». Это недалеко от Вестсайдского шоссе. До того как очистили Сорок вторую, лучшее место для работы с бездомными найти было трудно: эти края были настоящим гнездом порока, вратами ада, где в причудливых сочетаниях смешивались всевозможные виды разврата. Все эти толпы проституток обоего пола и толкачей наркотиков, скопище наркопритонов, порнографических лавочек и низкопробных кинотеатров вызывали у туристов и просто прохожих либо приятное возбуждение, либо острое желание принять душ и сделать укол пенициллина. Лично меня подобные зрелища просто убивают. Разумеется, я, как и всякий мужчина, испытываю определенные желания и потребности, но как можно называть эротикой услуги этих грязных беззубых созданий?!

Очистка города в некотором смысле осложнила работу «Дома Завета». Прежде наши спасательные фургоны курсировали по вполне определенным маршрутам. Бездомных было гораздо легче найти. Теперь все стало не так очевидно. Хуже того: на самом деле город только выглядел чище. Конечно, так называемым добропорядочным гражданам, туристам и прохожим, больше не приходится лицезреть затемненные окна с надписями «Только для взрослых» и выцветшие вывески-каламбуры вроде «Соблазнения рядового Райана», но грязь такого рода никогда не исчезает совсем. Она выживает. Как тараканы. Прячется в щели, уходит в норы. От нее невозможно избавиться.

Да и стоит ли ее прятать? Когда грязь выставляет себя напоказ, вы можете презрительно фыркнуть и почувствовать, что выше ее. Люди в этом нуждаются. Кроме того, что вы предпочтете — открытого врага или неведомую опасность, затаившуюся, как змея, среди высокой травы? В конце концов, чистоты не бывает без грязи — так же как верха без низа, света без тьмы и добра без зла.

На автомобильный гудок я сначала не обратил внимания: живем-то в Нью-Йорке. Не слышать их здесь, когда идешь по улице, все равно что плавать и не намокнуть. Я обернулся, лишь услышав знакомый голос:

— Эй, проснись!

Рядом, взвизгнув тормозами, остановился фургон «Дома Завета». Его водителем и единственным пассажиром был Крест. Опустив стекло, он выглянул, снимая темные очки:

— Залезай.

Я открыл дверцу и запрыгнул в машину. Внутри стоял запах сигарет, пота и бутербродов с колбасой, которые мы обычно раздавали по ночам. Обивка продавленных сидений пестрела пятнами всевозможных форм и расцветок, в бардачке зияла пустота.

Крест не отрывал глаз от дороги.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Иду на работу.

— Зачем?

— Психотерапия…

Он понимающе кивнул. Похоже, у него была бессонная ночь — мотался на фургоне по городу, как ангел-хранитель, выискивая своих подопечных. На Кресте это мало отразилось, хотя, впрочем, он никогда не мог похвастаться особо цветущим видом. Давно не мытые лохмы в стиле группы «Аэросмит» и неизменная щетина, даже отдаленно не похожая на модную ухоженную поросль. Он никогда не бывал чисто выбрит — по крайней мере, я его таким не видел, — но и настоящей бороды не отращивал. Щеки и лоб покрывали оспины. Рабочие ботинки истерлись до белизны, а джинсы, слишком широкие в поясе, выглядели так, будто по ним прошло стадо бизонов. Из закатанного рукава торчала пачка «Кэмел» — желтая, как зубы самого Креста.

— Хреново выглядишь, — заметил он.

— Пожалуй, раз ты это говоришь.

Крест ухмыльнулся в ответ. Его так прозвали из-за татуировки на лбу. Четыре квадратика — крест, заключенный в рамку. Теперь, когда Крест стал большой шишкой в области йоги, с выпуском собственных видеокассет и сетью школ, публика полагала, что он носит на лбу какой-то духовный символ. Ничего подобного — раньше это была просто свастика. Он только добавил четыре линии, чтобы получился полный квадрат. С крестом в середине.

У меня подобное не укладывалось в голове: Крест меньше, чем кто бы то ни было, похож на фанатика. К тому же он мой самый близкий друг. Когда я впервые узнал о происхождении татуировки, то был в полном шоке. Крест не стал ничего объяснять или извиняться: как и Шейла, он избегал разговоров о своем прошлом. Я узнал кое-что лишь потом, через общих знакомых.

— Спасибо за цветы.

Он не ответил.

— И за то, что пришел, — добавил я.

Крест заехал к нам в фургоне, взяв с собой нескольких друзей из «Дома Завета». Больше у нас посетителей и не было.

— Солнышко была что надо, — вздохнул он.

— Да.

Повисла пауза. Потом Крест возмущенно тряхнул головой:

— И хоть бы кто пришел!

— Спасибо за информацию…

— Я в смысле… Черт побери, сколько всего было народу?

— Ты меня очень утешил. Спасибо, брат…

— Ты хочешь утешения? Так слушай: все люди — сволочи!

— Дай мне ручку, я запишу.

Молчание. Крест остановился у светофора и искоса взглянул на меня. Глаза у него были красные, воспаленные. Он вытащил из рукава сигареты.

— Может, расскажешь, что с тобой?

— Мм… Давай как-нибудь потом. Все-таки у меня мать умерла…

— Ладно. Можешь не спешить.

Загорелся зеленый свет, фургон двинулся с места. Фотография брата продолжала стоять у меня перед глазами.

— Крест…

— Я слушаю.

— Похоже, — начал я, — что мой брат жив.

Крест задумчиво достал сигарету из пачки и сунул в рот.

— Явление Христа народу…

— Именно.

— Хожу в воскресную школу, — объяснил он. — Почему ты вдруг решил?

Он загнал фургон на крошечную стоянку возле «Дома Завета». Было время, когда мы парковались прямо на улице, однако бродяги завели привычку взламывать машину и спать в ней. В полицию мы, само собой, не обращались, но платить за выбитые стекла и сломанные замки в конце концов надоело. Сначала мы просто перестали запирать фургон. Тот, кто первый утром приходил на работу, громко стучал по крыше, чтобы ночные гости просыпались и шли по своим делам. Потом и от этого пришлось отказаться: фургон стал, как бы это помягче выразиться, не очень приятным для использования. Бездомные вообще не очень приятная публика: блюют, ходят под себя и так далее. Короче, все ясно.

Мы сидели в машине. Я думал, как начать.

— Хочу тебя спросить…

Он молча ждал.

— Ты ни разу не говорил, что думаешь о моем брате.

— Это вопрос?

— Скорее наблюдение. Вопрос другой: почему?

— Почему я не высказывался?

— Да.

Крест пожал плечами:

— Ты не спрашивал.

— Но мы это много раз обсуждали.

Он снова пожал плечами.

— Ну ладно, — продолжал я, — теперь я тебя спрашиваю: ты считал, что он жив?

— Разумеется, — кивнул Крест.

Вот оно как.

— Считал так, несмотря на все наши разговоры, на все мои аргументы…

— Я никак не мог понять, кого ты пытался убедить — меня или себя.

— А тебя я так и не убедил?

— Ни в малейшей степени.

— Ты ведь никогда и не спорил со мной…

Крест сделал глубокую затяжку.

— Твои иллюзии никому не мешали.

— В неведении благо — так, что ли?

— Чаще всего так.

— Но в моих доводах все же был смысл.

— Это ты так считаешь.

— А ты нет?

— Нет, — покачал головой Крест. — Ты полагал, что твой братец не смог бы спрятаться без денег. А ведь для этого ничего не нужно. Взять хотя бы бездомных, которых мы встречаем каждый день. Если кому-нибудь из них захочется исчезнуть, то какие проблемы? Раз, два — и нет его.

— На них не охотится полиция всего мира.

— Охотится… — презрительно повторил Крест. — По-твоему, каждый коп в мире просыпается по утрам, думая о твоем брате?

В этом был резон — особенно теперь, когда я знал, что мать, наверное, помогала Кену.

— Но он не мог никого убить.

— Чушь! — скривился Крест.

— Ты не знал его.

— Мы с тобой друзья, правда?

— Ну да.

— А ты можешь себе представить, что я когда-то жег кресты и орал «хайль Гитлер»?

— Это совсем другое дело.

— Ничего подобного. — Мы вышли из машины. — Помнишь, ты как-то спрашивал, почему я не свел эту татуировку совсем?

Я кивнул:

— И ты послал меня ко всем чертям.

— Так вот. Я, конечно, мог свести ее лазером или как-нибудь еще. Но мне не хотелось забывать.

— О чем? О том, что было?

Крест сверкнул желтыми зубами.

— О том, что может быть.

— Не понимаю.

— Потому что ты тупица.

— Мой брат был не способен изнасиловать и задушить женщину.

— В некоторых школах йоги учат повторять мантры, — сказал Крест. — Но сколько ни тверди одно и то же, истиной оно от этого не станет.

— Ты что-то сегодня ударился в философию.

— А ты ведешь себя как придурок. — Он погасил сигарету. — И все-таки почему ты изменил свое мнение?

Мы остановились у входа.

— Пойдем в мой кабинет, — сказал я.

Войдя в здание приюта, мы прервали разговор. Люди обычно ожидают увидеть внутри что-то вроде помойки. Нет ничего более далекого от истины. Ведь здесь могут оказаться и наши собственные дети, если попадут в беду. Это главный принцип «Дома Завета». Правда, подобный подход несколько увеличивает финансовые обязательства наших спонсоров и нравится не всем.

Мы с Крестом замолчали, потому что в «Доме» все внимание должно быть обращено на детей. Они того заслуживают — хотя бы раз в своей нелегкой жизни стать центром внимания. Стараемся относиться к каждому из них — не побоюсь этого слова — как к потерянному и вновь обретенному брату. Мы их всегда выслушиваем, никогда не торопимся. Пожимаем руку, обнимаем, похлопывая по плечу. Смотрим в глаза, когда разговариваем. Такое нельзя подделать — дети сразу поймут, они чувствуют фальшь за милю. Мы их любим, любим по-настоящему, безраздельно и без каких-либо условий. И если не получается, просто идем домой.

Я не хочу сказать, что у нас всегда все получается. Напротив, гораздо чаще не получается. Мы теряем больше, чем спасаем, а тех, кого теряем, снова засасывает улица. Но пока дети здесь, им хорошо. Пока они здесь, их любят.

В кабинете нас уже ждали. Двое. Мужчина и женщина. Увидев их, Крест остановился как вкопанный. Он принюхался, по-собачьи раздувая ноздри, и прошептал:

— Копы.

Женщина с улыбкой шагнула вперед. Мужчина стоял сзади, небрежно подпирая стену.

— Уилл Клайн?

— Да, — ответил я.

Она театральным жестом раскрыла передо мной удостоверение. Мужчина сделал то же самое.

— Мое имя Клаудиа Фишер. А это Дэррил Уилкокс. Мы специальные агенты Федерального бюро расследований.

— Федералы! — с восхищением шепнул Крест, поднимая большие пальцы обеих рук. Он посмотрел на меня с уважением — неужели я удостоился такого внимания? Вгляделся в удостоверение, затем в лицо Клаудиа Фишер. — Вы зря обрезали волосы, — покачал он головой.

Женщина захлопнула корочки удостоверения и высокомерно подняла брови, посмотрев на Креста:

— А вы…

— Легко влюбляюсь, — подсказал он.

Она нахмурилась и перевела взгляд на меня:

— Мы бы хотели переговорить с вами… Наедине.

Клаудиа Фишер была невысокого роста, довольно подтянутая — тип отличницы-спортсменки из старших классов школы. Такие иногда позволяют себе расслабиться, но в строгом соответствии с планом. Ее волосы и в самом деле были коротко подстрижены и зачесаны назад, по моде конца семидесятых. Но ей это шло. Крупный нос, похожий на птичий клюв, в ушах — небольшие серьги в форме колец.

Мы, естественно, не особенно приветствуем подобные визиты. Я не склонен покрывать правонарушителей, но быть орудием полиции хочу еще меньше. Наш «Дом» задуман как тихая гавань, и сотрудничество с силовыми структурами подорвало бы нашу репутацию в уличной среде. А эта репутация значит для нас все. Мы должны сохранять нейтралитет. Быть своего рода «Швейцарией для бездомных». И, кроме того, мой личный опыт общения с федералами — в связи с делом Кена — едва ли мог заставить меня испытывать к ним нежные чувства.

— Я бы предпочел, чтобы мой коллега остался, — заявил я.

— Это не имеет к нему никакого отношения.

— Считайте его моим адвокатом.

Клаудиа Фишер окинула Креста долгим взглядом — джинсы, волосы, татуировку. Он поправил воображаемый галстук и сурово нахмурил брови.

Я прошел к своему рабочему месту. Крест плюхнулся в кресло по соседству и забросил на стол ноги в рабочих ботинках, подняв облако пыли. Фишер и Уилкокс остались стоять.

— Итак, — я положил ладони на стол, — чем могу быть вам полезен, агент Фишер?

— Мы ищем некую Шейлу Роджерс.

Этого я совсем не ожидал.

— Вы не подскажете, где ее можно найти?

— А зачем она вам?

Клаудиа Фишер снисходительно улыбнулась:

— Не могли бы вы просто сказать нам, где она?

— У нее неприятности?

— Пока, — она сделала паузу и нахмурилась, — мы просто хотим задать ей несколько вопросов.

— О чем?

— Вы отказываетесь помочь?

— Я ни от чего не отказываюсь.

— В таком случае, пожалуйста, скажите нам — где мы можем найти Шейлу Роджерс?

— Я бы хотел знать зачем.

Клаудиа Фишер посмотрела на Уилкокса. Тот еле заметно кивнул. Она снова повернулась ко мне:

— Сегодня утром мы со специальным агентом Уилкоксом побывали на работе Шейлы Роджерс. На Восемнадцатой улице. Там ее не было. Тогда мы поинтересовались, где ее можно найти. Администратор сказал, что она взяла больничный. Обратившись по ее последнему адресу, мы узнали, что Шейла Роджерс выехала оттуда несколько месяцев назад. Указав при этом ваш адрес, мистер Клайн. Двадцать четвертая улица, дом триста семьдесят восемь. Мы отправились по этому адресу, но также ее не нашли.

— Классно излагаете, — вставил Крест.

Проигнорировав его, она продолжала:

— Мы не хотим неприятностей, мистер Клайн…

— Неприятностей? — Я поднял брови.

— Нам необходимо допросить Шейлу Роджерс. И немедленно. Это можно сделать без лишних сложностей. Но если вы не захотите сотрудничать, нам придется пойти другим, менее приятным путем.

Крест радостно потер руки:

— Ага, угроза!

— Так что вы выберете, мистер Клайн?

— Я бы предпочел, чтобы вы ушли отсюда.

— Как много вы знаете о Шейле Роджерс?

Все это было крайне непонятно. И к тому же у меня разболелась голова. Тем временем Уилкокс достал из кармана листок бумаги и передал его Клаудиа Фишер.

— Вам известно о криминальном прошлом мисс Роджерс?

Я постарался не показать изумления, но эти слова потрясли даже Креста.

Фишер начала читать:

— Кражи из магазинов, проституция, хранение наркотиков с целью продажи…

— Детские шалости, — презрительно фыркнул Крест.

— …вооруженное ограбление.

— Это уже лучше, — кивнул он. — По последнему обвинению не осуждена, верно?

— Верно.

— Так что, может быть, и не виновна…

Фишер снова нахмурилась. Я задумчиво пощипывал нижнюю губу.

— Итак, мистер Клайн?

— Ничем не могу помочь.

— Не можете или не хотите?

Я продолжал свое занятие.

— Как вам будет угодно.

— Не в первый раз, мистер Клайн?

— О чем это вы, черт побери?

— Покрываете… Раньше вашего брата, теперь — любовницу.

— Идите к черту!

Крест состроил кислую мину, явно разочарованный моей воспитанностью.

Фишер не сдавалась.

— Вы поступаете необдуманно.

— В каком смысле?

— Не представляете себе последствий. Например, что скажут спонсоры «Дома Завета», если вас арестуют за пособничество и подстрекательство?

— Об этом знаете, кого надо спросить? — вмешался Крест.

Клаудиа Фишер сморщила нос так, будто обнаружила грязь на своих туфлях.

— Джози Пистилло, — продолжал он. — Держу пари, Джози должен знать.

Теперь настала очередь Фишер и Уилкокса застыть от изумления.

— У вас есть мобильник? — продолжал Крест. — Можно спросить его прямо сейчас.

Фишер посмотрела на Уилкокса, потом на Креста.

— Вы хотите сказать, что знакомы с Джозефом Пистилло, заместителем директора?

— Позвоните ему, — сказал Крест. — Хотя вы, наверное, не знаете его личный номер? — Он протянул руку в требовательном жесте. — Можно мне?

Фишер дала ему телефон. Крест нажал несколько кнопок и поднес его к уху. А затем откинулся в кресле, не снимая ног со стола. Не хватало лишь ковбойской шляпы, чтобы надвинуть ее на глаза.

— Джози? Привет, малыш, как дела? — С минуту он слушал, потом разразился хохотом. Так продолжалось еще некоторое время. Я взглянул на Фишер и Уилкокса — их лица побелели. В другое время я получил бы массу удовольствия от этой демонстрации власти — благодаря своему пестрому прошлому и нынешнему положению знаменитости Крест был на равной ноге буквально со всеми, — но только не сейчас. Слишком много всего на меня свалилось.

Наконец Крест передал телефон агенту Фишер:

— Джози хочет с вами поговорить.

Оба агента вышли в коридор и закрыли за собой дверь.

— Ну ты даешь, чувак! Надо же — федералы… — Крест снова в восхищении поднял большие пальцы.

— Да уж, я просто тащусь… — скривился я.

— Не слабо, да? Я насчет Шейлы — что у нее судимости. Кто бы мог подумать, а?

Во всяком случае, не я.

Вскоре агенты вернулись в комнату. Их лица снова приобрели нормальный цвет. Фишер с преувеличенно любезной улыбкой передала телефон Кресту.

— Что такое, Джози? — Некоторое время он слушал. — Хорошо.

И отдал телефон.

— Ну как? — спросил я.

— Это был Джозеф Пистилло. Главная шишка в ФБР на Восточном побережье.

— И что?

— Он хочет лично поговорить с тобой, — сказал Крест, глядя в сторону.

— Зачем?

— Не знаю. Но думаю, нам не понравится то, что он скажет.

Заместитель директора ФБР Джозеф Пистилло захотел переговорить со мной не только лично, но и наедине.

— Насколько я знаю, ваша мать скончалась?

— Откуда вы знаете?

— Прошу прощения?

— Вы читали некролог в газете? Вам сказал друг? Откуда?

Мы смотрели друг на друга. Пистилло сложил узловатые руки на столе. Это был крупный мужчина, плечи его напоминали шары для боулинга. Большую лысину обрамляли седые волосы, стриженные ежиком.

— Может быть, — продолжал я, чувствуя, как во мне просыпаются старые обиды, — вы прислали агента следить за нами? За ней? В больнице, на смертном одре, на похоронах… Тот новый санитар, о котором шептались сестры, — он что, ваш человек? Или это был водитель катафалка, который забыл, как зовут директора похоронного бюро?

Мы смотрели друг другу прямо в глаза.

— Приношу вам свои соболезнования, — сказал он.

— Спасибо.

Он откинулся на спинку кресла.

— Почему вы не хотите сказать, где находится Шейла Роджерс?

— А почему вы не хотите сказать, зачем она вам?

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Вы женаты, мистер Пистилло?

— Уже двадцать шесть лет, трое детей, — невозмутимо ответил он.

— Вы любите свою жену?

— Да.

— А если бы я пришел к вам и стал спрашивать о ней, да еще и угрожать при этом… Что бы вы сделали?

Пистилло кивнул:

— Если бы вы работали на Федеральное бюро расследований, то я посоветовал бы ей ответить на ваши вопросы.

— Неужели?

— Ну, пожалуй, — он поднял указательный палец, — при одном условии.

— Каком же?

— Что она невиновна. Если она невиновна, то чего мне бояться?

— И вы не поинтересовались бы, в чем дело?

— Поинтересовался? Конечно! Потребовал бы… — Он пожал плечами. — Позвольте теперь мне задать вопрос.

Пауза. Я ждал.

— Вот вы считаете, что вашего брата нет в живых…

Я продолжал молчать.

— Но допустим, вы узнали, что он жив и скрывается и, более того, именно он убил Джули Миллер. — Он выпрямился. — Гипотетически, разумеется… все это лишь гипотеза…

— Продолжайте.

— Что бы вы сделали? Выдали его? Предоставили ему выкручиваться самому? Или помогли?

Молчание.

— Полагаю, вы пригласили меня сюда не для того, чтобы обсуждать гипотезы?

— Нет. Не для этого.

Справа от Пистилло на столе стоял компьютер. Он развернул его так, чтобы мне было видно, и нажал несколько клавиш. На экране появилась цветная картинка. И при взгляде на нее у меня внутри все сжалось.

Обычная комната. Перевернутый торшер в углу. Бежевый ковер. Журнальный столик, лежащий на боку. Полный разгром — впечатление, что по комнате прошел смерч. В центре — мужчина, лежащий в какой-то луже, похожей на кровь. Кровь темная — даже не багровая, а почти черная. Лицо смотрит вверх, руки и ноги повернуты так, словно он упал с большой высоты.

Глядя на экран, я чувствовал, что Пистилло изучает мою реакцию. Я посмотрел на него и опять стал рассматривать картинку.

Он нажал клавишу. Другой снимок. Та же самая комната, но лампы не видно. Опять кровь на ковре, но тело другое, скорчилось в позе младенца. На первом были черная футболка и брюки, на этом — рубашка и синие джинсы.

Еще одна фотография. Здесь видны оба тела: первое в центре комнаты, второе — ближе к двери. Отсюда можно рассмотреть только одно лицо, кажется незнакомое, а второе…

Меня охватила паника. Кен…

Неужели…

Но тут я вспомнил вопросы агентов. Их интересовал не Кен.

— Эти снимки сделаны в Альбукерке, штат Нью-Мексико, на прошлой неделе, — сказал Пистилло.

Я нахмурился:

— Не понимаю.

— На месте преступления был полный хаос, но нам удалось найти волосы и волокна. — Он улыбнулся. — Я сам не очень разбираюсь в технических аспектах дела. В наше время существуют методы, которые дают просто невероятные результаты. Но иногда оказывается достаточно самых простых вещей.

— Какое же я имею ко всему этому отношение?

— Кто-то очень старался замести следы, но наши эксперты нашли несколько отпечатков пальцев, не принадлежащих ни одной из жертв. Мы пропустили эти отпечатки через компьютер и сегодня утром получили ответ. — Пистилло подался вперед, улыбка исчезла с его лица. — Как вы думаете, чьи они?

Перед глазами возникла Шейла, моя прекрасная Шейла у окна.

«Прости меня, Уилл».

— Они принадлежат вашей любовнице, мистер Клайн. Той самой, с криминальным прошлым. Той, которую мы почему-то никак не можем найти.

Кладбище было уже недалеко.

Филип Макгуэйн сидел на заднем сиденье своего лимузина. Эта экспериментальная модель «мерседеса» ручной сборки с бронированным покрытием, пуленепробиваемыми стеклами и встроенным баром обошлась ему в четыреста тысяч. За окном, сливаясь в сплошную полосу, проносились витрины дешевых закусочных и обшарпанных торговых центров. Он взглянул на янтарную жидкость на дне бокала, который сжимал в правой руке. Рука не дрожала. Странно…

— Вы в порядке, мистер Макгуэйн?

— Да, — солгал он, бросив взгляд на своего спутника.

Размерами и комплекцией Фред Таннер напоминал старинный нью-йоркский особняк. Лопатообразные ладони заканчивались толстыми, как сардельки, пальцами. Взгляд излучал непоколебимую уверенность. Солидный костюм из дорогой блестящей ткани и золотой перстень с рубином дополняли картину. Старая школа… Перстень был невероятных размеров и бросался в глаза. Таннер не расставался с ним и привык машинально поворачивать вокруг пальца во время разговора.

Лимузин свернул с шоссе номер 22 на Паркер-авеню. Фред Таннер не переставая теребил свой перстень. Ему было уже пятьдесят — на пятнадцать лет больше, чем хозяину. Жесткое массивное лицо состояло, казалось, из одних прямых углов, волосы тщательно подстрижены. Макгуэйн не сомневался: на Таннера можно положиться. Это был хладнокровный, вышколенный убийца, которому милосердие так же чуждо, как вышивание крестиком. Его огромные руки превосходно обращались со всеми возможными видами оружия — Таннер выходил один на один с самыми жестокими бойцами и неизменно брал верх.

Но на этот раз, подумал Макгуэйн, уровень совершенно другой.

— Да кто он такой, этот тип? — спросил Таннер.

Макгуэйн нахмурился. Его собственный костюм был сшит на заказ у Жозефа Аббуда, он снимал три этажа в самой престижной части Манхэттена. В прежние времена его называли бы консильоре, или капо, или еще каким-нибудь другим дурацким словечком. Но это было тогда — теперь все иначе. Подпольные притоны и гангстеры в кожаных куртках канули в небытие, как бы ни старался Голливуд доказать обратное. В наше время нужно иметь офис с секретаршей и составлять налоговые ведомости на компьютере. Заниматься легальным бизнесом.

Хотя что это, по существу, меняет?

— С какой стати мы туда едем? — продолжал Таннер. — Это он должен прийти к вам, разве не так?

Макгуэйн не ответил: все равно не поймет.

Если Призрак хочет встретиться, надо идти. Кто бы ты ни был. Если откажешься, он сам придет к тебе. Даже если у тебя самая лучшая охрана. Призрак умеет выжидать. Он будет наблюдать за тобой, ждать, пока ты зазеваешься. И вот тогда встретит тебя.

Наедине. Обязательно.

Нет, лучше сразу покончить с этим. Надо идти самому.

Лимузин остановился за квартал от кладбища.

— Ты знаешь, что надо делать, — сказал Макгуэйн.

— Мой человек уже там. Все как надо.

— Не трогай его без моего сигнала.

— Да, понятно. Мы ведь все обговорили.

— Не расслабляйся.

Таннер приоткрыл дверцу.

— Извините, мистер Макгуэйн, но он такой же человек, как и мы, верно? И кровь у него такого же цвета.

Макгуэйн не был в этом уверен.

Таннер вышел из машины и скользнул в переулок, двигаясь удивительно проворно для человека своих габаритов. Макгуэйн откинулся на сиденье и глотнул из бокала. Он принадлежал к числу самых могущественных людей в Нью-Йорке. Этого можно достичь, лишь будучи по-настоящему хитрым и безжалостным. Любое проявление слабости означает смерть. Споткнешься один раз — и конец. Это закон.

И самое главное — никогда не отступать.

Макгуэйн знал это не хуже других. Но сейчас ему больше всего хотелось сбежать. Забрать с собой то, что удастся, и просто-напросто исчезнуть.

Как это сделал его старый дружок Кен.

Макгуэйн сделал глубокий вдох. Встретив взгляд шофера в зеркале, он слегка кивнул. Лимузин тронулся с места. Машина повернула налево и въехала в ворота Веллингтоновского кладбища. Под колесами зашуршал гравий. Макгуэйн подал знак остановиться и вышел из автомобиля.

— Когда ты понадобишься, я позову.

Водитель кивнул и задом выехал из ворот. Макгуэйн остался один.

Он поднял воротник и огляделся — никого. Интересно, где спрятались Таннер и его человек? Скорее всего, ближе к месту встречи. На дереве или в кустах. Если все сделано профессионально, он их и не заметит.

Макгуэйн поежился. Погода стояла ясная, но резкие порывы ветра почти сбивали с ног. Рев машин, проносившихся по соседнему шоссе, напоминал зловещую траурную мелодию. На мгновение он ощутил запах чего-то паленого. Кремация?

Пустота кругом…

Макгуэйн нашел дорожку, ведущую в восточном направлении, и пошел по ней. Проходя мимо памятников и табличек, он невольно обращал внимание на даты и высчитывал возраст умерших. Многие умерли еще молодыми. Интересно — от чего?

Он приостановился, увидев знакомое имя. Дэниел Скиннер, тринадцать лет. На могиле стояла статуя улыбающегося ангела. Макгуэйн усмехнулся. Скиннер, отпетый хулиган, злобно издевался над одним учеником четвертого класса. Просто прохода ему не давал. Но однажды — 11 мая, согласно табличке, — этот не совсем обычный четвероклассник принес в школу кухонный нож. Единственный выпад пришелся Скиннеру прямо в сердце.

Прощай, ангелочек!

Не тогда ли все началось? Макгуэйн передернул плечами, отгоняя неприятное воспоминание.

Пройдя чуть-чуть вперед, он свернул налево и замедлил шаг. Осталось совсем немного. Вокруг по-прежнему никого. Здесь было потише — кругом покой и зелень. Впрочем, обитателям могил, наверное, все равно. Он немного поколебался, снова повернул налево и пошел вдоль ряда памятников, вскоре оказавшись у нужной могилы.

Имя и дата… Макгуэйн перенесся мыслями в прошлое. Но особых чувств в душе не возникло. И он больше не озирался: Призрак был где-то рядом.

— Что же ты без цветов, Филип?

От этого голоса, тихого, вкрадчивого и как будто пришептывающего, стыла кровь. Макгуэйн медленно обернулся: Джон Асселта приближался к могиле с цветами в руках. Филип сделал шаг в сторону. А встретившись взглядом с Асселтой, он почувствовал, как стальные клещи сдавили его сердце.

— Много воды утекло, — произнес Призрак.

Джон Асселта, прозванный Призраком, подошел к могиле. Макгуэйн стоял не шевелясь, затаив дыхание. Когда Призрак скользнул мимо него, температура, казалось, упала сразу на десяток градусов.

Асселта опустился на колени и бережно положил цветы на землю. Он оставался в таком положении некоторое время, закрыв глаза. Затем встал, протянул руку с тонкими длинными пальцами, как у пианиста, и ласково погладил могильный камень. В жесте сквозила какая-то интимность.

Макгуэйн старался не смотреть.

Кожа у Призрака была серовато-молочная, белесая. Голубоватые вены просвечивали сквозь нее, словно подкрашенные следы слез. Глаза тоже светло-серые, почти бесцветные. Огромная голова, неуклюже сидевшая на узких плечах, по форме напоминала электрическую лампочку. Волосы цвета глины торчали на макушке, но свисали длинными прядями вдоль выбритых висков, подобно водяным струям. Черты лица тонкие, почти женские — бледная фарфоровая кукла, привидевшаяся в ночном кошмаре.

Макгуэйн отступил еще на шаг.

Бывают люди, от которых, подобно ослепительному свету, исходит внутренняя доброта. Но встречается и их прямая противоположность — те, чье присутствие словно окутывает вас тяжелым темным покровом разложения и смерти.

— Что тебе нужно? — спросил Макгуэйн.

Призрак задумчиво опустил голову:

— Ты слышал такую поговорку: в окопах атеистов не бывает?

— Да.

— Это неправда. Наоборот — когда ты встречаешь смерть лицом к лицу, то убеждаешься, что Бога не существует. Вот почему ты дерешься, чтобы выжить, чтобы сделать хотя бы один лишний вдох. Хватаешься за любую соломинку, лишь бы не умирать. Потому что в глубине души ты уверен: смерть — это конец всему. Никакого «потом». Никакого рая. Никакого Бога. Только ничто.

Призрак поднял глаза. Макгуэйн молча смотрел на него.

— Я скучал по тебе, Филип.

— Чего ты хочешь, Джон?

— Думаю, ты знаешь…

Макгуэйн знал, но ничего не ответил.

— Мне кажется, — продолжал Призрак, — что у тебя неприятности.

— Что тебе известно?

— Так, кое-какие слухи… — улыбнулся Призрак. Его рот, тонкий, как лезвие бритвы, наводил ужас. — Вот я и вернулся.

— Это мои проблемы.

— Ах, если бы это было правдой…

— Чего ты хочешь, Джон?

— Эти двое… Те, которых ты послал в Нью-Мексико… Они провалились, не так ли?

— Да.

— Я смогу, — прошептал Призрак.

— Я не понимаю, чего ты хочешь.

— Меня это тоже касается, ты ведь не станешь этого отрицать?

Пауза. Призрак ждал ответа.

Наконец Макгуэйн кивнул:

— Пожалуй.

— У тебя есть источники информации, Филип. В отличие от меня. — Призрак бросил взгляд на могилу — в его лице как будто промелькнуло что-то человеческое. — Ты уверен, что он вернулся?

— В общем, да.

— Откуда ты знаешь?

— От людей из ФБР. Те, кого мы послали в Альбукерке, должны были это подтвердить.

— Они недооценили противника.

— Очевидно.

— Ты знаешь, куда он потом подался?

— Мы работаем над этим.

— Не слишком усердно…

Макгуэйн промолчал.

— Ты бы предпочел, чтобы он снова исчез, не так ли?

— Это облегчило бы нам жизнь.

Призрак покачал головой:

— Теперь едва ли.

Они снова замолчали.

— Кто может знать, где он? — спросил Призрак.

— Возможно, его брат Уилл. Час назад его вызвали в ФБР для допроса.

— Допроса? — Призрак вскинул голову. — По какому поводу?

— Мы пока не знаем.

— Тогда мне есть за что зацепиться.

Филип Макгуэйн испуганно кивнул. Внезапно Призрак шагнул к нему, протягивая руку. Макгуэйн вздрогнул, не в силах пошевелиться.

— В чем дело, Филип? Боишься пожать руку старому приятелю?

Он боялся. Призрак сделал еще шаг. У Макгуэйна перехватило дыхание. Он уже был готов подать знак Таннеру.

Одна пуля. Одна-единственная — и все это закончится.

— Пожми мне руку, Филип.

Это был приказ, и Макгуэйн подчинился. Рука медленно поднялась — как будто сама, против его воли. Он знал, что Призрак убивал людей. Убивал много. И с легкостью. Он был не просто убийцей — самой Смертью. Казалось, одно его прикосновение могло впрыснуть под кожу смертельный яд. Яд, который проникнет в сердце так же легко, как кухонный нож, который он взял в руки много лет назад.

Макгуэйн в страхе опустил глаза. Призрак в одно мгновение оказался совсем рядом и сжал его руку. Макгуэйн едва сдержался, чтобы не завопить от ужаса. Он дернулся, пытаясь высвободиться из холодных и влажных тисков, но это было невозможно.

И в этот миг он почувствовал, как что-то холодное и острое впилось ему в ладонь.

Призрак давил все сильнее. Макгуэйн охнул от чудовищной боли. Таинственное жало входило в руку все глубже, прямо в нервный узел. Призрак нажал еще — Макгуэйн упал на одно колено. Казалось, его дыхание сейчас остановится и все органы просто выключатся — один за другим. Он поднял взгляд на своего мучителя. Их глаза встретились. Призрак ослабил хватку. Он сжал пальцы Макгуэйна в кулак, оставив непонятный острый предмет в его руке. Потом сделал шаг назад.

— Тебе будет одиноко на обратном пути, Филип.

— Что… что, черт побери, ты имеешь в виду? — задыхаясь, выдавил Макгуэйн. Но Призрак уже развернулся и пошел прочь.

Макгуэйн разжал кулак. На его ладони, сверкая на солнце, лежал рубиновый перстень Таннера.

После встречи с Пистилло я опять сел в фургон к Кресту.

— К тебе домой? — спросил он.

Я кивнул.

— Слушаю тебя, — сказал Крест.

Я рассказал ему о беседе с заместителем директора ФБР.

Он покачал головой:

— Альбукерке… Терпеть не могу это место. Ты бывал там?

— Никогда.

— Вся местная экзотика кажется какой-то фальшивой, как диснеевские декорации.

— Спасибо, Крест, я буду иметь это в виду.

— Когда же Шейла успела там побывать?

— Я не знаю.

— А ты подумай. Где ты был в прошлые выходные?

— У своих.

— А Шейла?

— Должна была быть в городе.

— Ты звонил ей?

Я попытался вспомнить.

— Нет, она звонила мне.

— А с какого номера?

— Не знаю.

— Кто-нибудь может подтвердить, что она была в Нью-Йорке?

— Не думаю.

— Значит, она могла быть и в Альбукерке, — заключил Крест.

Я задумался.

— Могут быть и другие объяснения.

— Типа?

— Отпечатки могли быть старыми.

Крест нахмурился, глядя на дорогу.

— Может быть, — продолжал я, — она ездила в Альбукерке в прошлом месяце или вообще год назад. Сколько могут сохраняться отпечатки?

— Думаю, довольно долго.

— Наверное, так оно и было. Или же ее отпечатки были на каком-нибудь предмете мебели, скажем на стуле, который потом перевезли в Нью-Мексико.

Крест поправил темные очки.

— Маловероятно.

— Но возможно.

— Да, конечно. Кроме того, кто-нибудь мог взять взаймы ее пальцы. Прихватить их с собой в Альбукерке на выходные.

Нас подрезало такси, круто свернув из левого ряда, и мы чуть не врезались в группу пешеходов, стоящих в трех футах от проезжей части. В Манхэттене это обычное дело: люди никогда не ждут сигнала светофора и лезут вперед, рискуя жизнью. Лишь бы получить еще одно воображаемое преимущество над другими.

— Ты хорошо знаешь Шейлу, — проговорил я.

— Ну да.

Следующая фраза далась мне с большим трудом.

— Ты в самом деле думаешь, что она может быть убийцей?

Некоторое время Крест молчал. Когда впереди зажегся красный свет, он остановил фургон и взглянул на меня:

— Это начинает напоминать разговор о твоем брате.

— Я хочу только сказать, Крест, что могут быть другие объяснения.

— А я хочу сказать, Уилл, что мозги у тебя в заднице.

— В смысле?

— Ну ты сам подумай! Стул?! Ты что это, серьезно? Вчера вечером она плакала и просила прощения, а утром — вжик — и исчезла. А сегодня федералы говорят, что ее отпечатки найдены на месте преступления. А ты несешь какую-то чушь про путешествующие стулья и прошлогодние поездки!

— Это еще не значит, что она кого-то убила.

— Это значит, — сказал Крест, — что она в этом замешана.

Я сидел и молча смотрел в окно.

— Как это понимать, Крест?

— Без понятия.

Несколько минут мы ехали молча.

— Я люблю ее, ты знаешь.

— Я знаю.

— В лучшем случае она лгала мне.

Он пожал плечами:

— Бывает и хуже.

Как сказать. Я вспомнил нашу первую ночь вместе. Шейла положила голову мне на грудь, обняла меня. Кругом был мир и покой. Спокойствие и порядок. Мы вдвоем. И казалось — уже целую вечность. «Прошлого больше нет», — сказала она чуть слышно, как будто про себя. Я спросил, что она имеет в виду, но Шейла не ответила — так и продолжала лежать у меня на груди, глядя в сторону.

— Я должен найти ее, — сказал я.

— Понимаю.

— Ты поможешь?

Крест пожал плечами:

— Без меня ты не справишься.

— Значит, решено. С чего начнем?

— Как гласит старая поговорка, — заметил Крест, — хочешь двигаться вперед, оглянись назад.

— Ты ее только что придумал?

— Ага.

— Звучит неплохо.

— Знаешь, Уилл…

— Что?

— Я ничего такого не имею в виду, но, если мы оглянемся назад, нам может не понравиться то, что мы увидим.

— Скорее всего, — вздохнул я.

Крест высадил меня у подъезда и вернулся назад в «Дом Завета». Войдя в квартиру, я бросил ключи на стол и хотел было окликнуть Шейлу, но тут же передумал, ощутив пустоту и заброшенность, царящую вокруг. Место, которое я последние четыре года считал домом, казалось теперь совсем чужим. Даже воздух был каким-то спертым, словно квартира долгое время стояла запертой.

С чего же начать?

Пожалуй, стоит обыскать все: может быть, найдется какая-нибудь зацепка. Но, принявшись за работу, я в очередной раз поразился спартанским привычкам Шейлы. Она находила удовольствие в том, чтобы пользоваться самыми простыми, обычными вещами, и заразила этим меня. Да и вещей у нее почти не было: когда она ко мне переехала, то все они уместились в одном чемоданчике. Шейла вовсе не бедствовала — я видел выписки из ее банковского счета — и часто отдавала за квартиру больше своей доли. Просто она строила жизнь согласно известному принципу: «Человек должен владеть вещами, а не наоборот». Сейчас я снова задумался над этим афоризмом. Пожалуй, вещи не столько владеют тобой, сколько привязывают к земле, заставляют пускать корни.

На стуле в спальне висел мой свитер с эмблемой Амхерстского колледжа. У меня защемило сердце. Прошлой осенью мы с Шейлой провели выходные на ежегодной встрече в моей альма-матер. На территории колледжа есть высокий холм с видом на университетский стадион. Большинство студентов, видимо желая блеснуть оригинальностью, называют его просто Холм. Мы гуляли там поздно вечером, взявшись за руки, лежали в густой траве, глядя в высокое осеннее небо, и беседовали целыми часами. Помню, я подумал, что впервые в жизни ощущаю такой покой, душевный уют и радость. Шейла положила руку мне на живот и, продолжая глядеть на звезды, опускала ее все ниже. Я слегка повернул голову и наблюдал за ее лицом. Когда пальцы наткнулись на… скажем так, золотую жилу, глаза Шейлы задорно блеснули: «А такой экзамен ты сдавал?» Возможно, главную роль тогда сыграло мое возбужденное состояние, но именно в тот момент, на Холме, я в первый раз по-настоящему осознал, что наконец-то встретил Ее, что мы всегда будем вместе. А призрак моей первой любви, той, что была у меня до Шейлы, призрак, который преследовал меня и не давал никого полюбить, изгнан и никогда больше не вернется.

Я посмотрел на свитер, вновь ощутив ароматы трав и осенней листвы, и, прижав его к себе, опять задал себе вопрос, пришедший мне в голову после встречи с Пистилло: неужели это все была ложь?

Нет.

Такое нельзя подделать. Может быть, Крест и прав насчет способности людей к насилию. Но то, что было между нами, не могло оказаться ложью.

Записка так и лежала на кухонном столе.

Я должен был в это верить. Хотя бы из благодарности к Шейле. В конце концов, ее прошлое — это ее прошлое, и я не вправе в нем копаться. Что бы ни произошло, на то были свои причины. Она любила меня, я это знал. И сейчас моей задачей было найти ее, помочь ей и попытаться вернуть. Так что прочь все сомнения!

Я стал просматривать ящики стола. У Шейлы, насколько мне было известно, имелись банковский счет и кредитная карточка. Но никаких документов я не нашел — ни старых выписок, ни чековых книжек, ничего. Скорее всего, она их просто выбрасывала.

Вереница плывущих рыб на экране компьютера исчезла, как только я коснулся мыши. Я вошел в систему под именем Шейлы и проверил почту. Ничего. Ни одного письма. Странно… Шейла не часто бывала в Сети — фактически очень редко, — но чтобы совсем не иметь старых писем… Я проверил файлы — пусто. Не было и сайтов, отмеченных закладками. В журнале посещений — тоже пусто.

Ноль.

Я сидел и смотрел на пустой экран. Наконец одна идея все-таки появилась. Но не будет ли это предательством? Ладно. В конце концов, Крест правильно сказал, что сначала надо оглянуться назад. И мне вряд ли понравится то, что я там найду…

Я зашел на сайт switchboard.com, универсальный телефонный справочник. В графе «Фамилия» набрал «Роджерс». Штат Айдахо, город Мейсон. Она указала эти данные в анкете, когда записывалась на работу в «Дом Завета».

Телефонный номер с такими данными был только один. Я записал его на клочке бумаги. Да-да, я собирался позвонить родителям Шейлы. Если уж возвращаться в прошлое, то почему бы не вернуться к самому началу?

Но не успел я протянуть руку к трубке, как телефон зазвонил. Это была моя сестра Мелисса.

— Что ты делаешь?

— У меня возникли некоторые сложности… — начал я туманно, не найдя сразу подходящего ответа.

— Уилл, — произнесла она тоном старшей сестры, — мы тут все сидим и вспоминаем нашу маму…

Я закрыл глаза.

— Отец спрашивал про тебя, — продолжала Мелисса. — Ты должен быть с нами.

Я огляделся. Чужая квартира с затхлым воздухом. Какой смысл оставаться здесь? И еще я подумал о фотографии, которая лежала у меня в кармане, — мой брат на фоне горного пейзажа.

— Уже еду, — сказал я в трубку.

— А где Шейла? — поинтересовалась Мелисса, встретив меня в дверях.

Пробормотав что-то о срочных делах, я проскользнул в гостиную.

В этот день нас наконец навестил еще хоть кто-то не из нашей семьи — Лу Фарли, старый друг отца, с которым они не виделись лет десять. Старики сидели и преувеличенно бодро делились воспоминаниями о давних временах. Что-то о бейсбольной команде. Я до сих пор иногда смутно припоминаю отца в темно-красном спортивном костюме с гербом на груди, слышу скрип его подкованных ботинок по гравию и чувствую тяжелую руку на своем плече. Это было так давно… Они хохотали над чем-то — я уже много лет не видел, чтобы отец так веселился. Глаза его увлажнились, и он будто бы смотрел вдаль. Когда-то мама тоже ходила смотреть на игру. Помню, как она сидела на открытой трибуне, вижу ее загорелые руки.

Я выглянул в окно, надеясь, что Шейла вот-вот появится, что все окажется лишь одним большим недоразумением. Я никак не мог, просто отказывался смириться с происходящим. Смерть матери не была неожиданностью: ее болезнь развивалась постепенно, и лишь в самом конце произошел резкий обвал. А то, что случилось сегодня… Этого я еще не был готов принять.

Шейла…

Я уже любил один раз. Любил — и потерял. Вообще должен признаться, что старомодно отношусь к любви: верю в родство душ. Первая любовь бывает у всех. Когда она предала меня, я почувствовал, что в моем сердце появилась дыра. И что я никогда не приду в себя. Так продолжалось довольно долгое время. Разрыв наш не казался окончательным, но это было уже не важно. Когда она меня бросила — после всего, что между нами произошло, — я был уверен, что навсегда останусь один. Разве что соглашусь удовлетвориться чем-то… меньшим.

А потом появилась Шейла. Ее зеленые глаза и шелк рыжих волос не выходили у меня из головы. Постепенно чисто физическое влечение — а оно было совершенно непреодолимым — сменилось более серьезным чувством, которое разрасталось, заполняя все уголки моего существа. Я думал о ней непрерывно, до нервной дрожи в животе. Сердце давало перебои каждый раз, когда мы встречались и я видел ее лицо. Когда мы с Крестом дежурили в фургоне, ему частенько приходилось тыкать меня в бок кулаком, чтобы вернуть к действительности, ибо я то и дело застывал с идиотской улыбкой, уносясь мыслями в страну грез, которую он в шутку называл «Шейлаленд». Я сходил с ума. Мы часто сидели с Шейлой в обнимку и смотрели старые фильмы по видео, лаская и дразня друг друга. Нам было интересно, как долго мы сможем выдержать, пока горячка возбуждения не пересилит уютное тепло кресла и… В общем, для этого у видеоплеера и существует кнопка «Пауза».

Мы подолгу гуляли, взявшись за руки. Сидели в парке, шепотом отпуская шуточки по поводу прохожих. На вечеринках я любил стоять у стены и наблюдать издалека, как Шейла ходит и беседует с другими гостями, и иногда ощущать приятный толчок изнутри, обменявшись с ней нежным взглядом или многозначительной улыбкой.

Однажды она попросила меня заполнить какую-то глупую анкету, которую взяла в магазине. В одном из пунктов требовалось назвать главную слабость своей девушки. Я подумал и написал: «Часто забывает зонтик в ресторане». Шейла улыбнулась, но сказала, что этого мало. Я добавил, что она слушает старые записи «АББА». Шейла кивнула и торжественно поклялась исправиться.

Мы разговаривали обо всем, кроме прошлого. По роду своей деятельности я к такому привык и особо не переживал. Вопросы возникли сейчас, а тогда это только добавляло остроты, создавая атмосферу тайны. А самое главное — получалось, будто прежде никакой жизни не было: ни любви, ни партнеров, ни прошлого. Мы начали жить лишь с момента встречи.

Так было…

Мелисса сидела рядом с отцом, я видел обоих в профиль. Сходство было очень сильным. (Я-то больше похож на мать.) Муж Мелиссы Ральф ходил вокруг стола с закусками. Он типичный менеджер среднего звена, опора Америки. Начищенные ботинки, аккуратная стрижка, твердое рукопожатие и ограниченный интеллект. Всегда энергичен и собран, и хотя не совсем зануда, но чувствует себя хорошо лишь тогда, когда все вещи занимают положенное им место. Кажется, что у меня нет ничего общего с Ральфом, хотя, честно говоря, я не так уж хорошо его знаю. Они с Мелиссой живут в Сиэтле и у нас почти не бывают. И все-таки я никогда не забуду, какой была Мелисса раньше, пока еще не перебесилась. Она тогда всюду бегала с местным хулиганом Джимми Маккарти. Как блестели ее глаза! Как непосредственна она была, как полна юмора — неожиданного, даже парадоксального! Не знаю, что случилось потом, что изменило ее, напугало до такой степени. Говорят, это просто зрелость. Но я не думаю, что возраст может все объяснить. Было что-то еще…

Мелисса (мы всегда звали ее Мел) подала мне знак глазами. Мы отошли и сели в углу. Я сунул руку в карман и дотронулся до фотографии Кена.

— Мы с Ральфом утром уезжаем, — сообщила она.

— Что-то вы быстро.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я молча пожал плечами.

— У нас дети, у Ральфа работа…

— Понятно. Спасибо, что приехали.

Она возмущенно закатила глаза:

— Ну как ты можешь!

Могу. Оглянувшись, я посмотрел на Ральфа. Он сидел с отцом и Лу Фарли, поглощая какой-то особенно пышный гамбургер. Из уголка рта у него свисала капуста. Наверное, мне следовало бы извиниться, но я не сумел.

Мел была старше всех нас, на три года старше Кена и на пять старше меня. Когда Джули нашли убитой, она просто сбежала. Именно так. Взяла мужа с ребенком и рванула через всю страну. Ее, в общем, можно было понять. Но я до сих пор кипел от гнева, не в силах смириться с тем, что воспринимал как предательство.

Я вспомнил о фотографии в кармане и внезапно принял решение.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Мелисса, как будто вздрогнула, ожидая удара, но это могло быть лишь отражением моих собственных чувств. Я пристально посмотрел на сестру. Эти обесцвеченные локоны до плеч, по-видимому, нравились Ральфу, но ей совершенно не шли.

Мы подошли к двери, ведущей в гараж. Я снова оглянулся: мой отец, Ральф и Лу Фарли по-прежнему сидели вместе. Мел посмотрела на меня с любопытством. В гараже стоял ледяной холод. Бетонный пол был завален ржавыми банками от краски, заплесневелыми картонными коробками, бейсбольными битами, старыми покрышками и прочим барахлом. Словно здесь произошел взрыв. Мусор покрывал толстый слой пыли. С потолка, к моему крайнему удивлению, еще свисала веревка. Когда-то отец подвесил на ней теннисный мяч, чтобы я мог тренировать удар.

Мелисса не сводила с меня глаз. Как ей об этом сказать?

— Мы с Шейлой вчера разбирали мамины вещи… — начал я.

Ее глаза сузились. Я собирался расписать в красках, как мы сортировали содержимое ящиков, рассматривая газетные вырезки и программы любительских спектаклей, где играла мама, и наслаждаясь старыми фотографиями — «Помнишь короля Хусейна, Мел?» — но не сказал ничего. Вместо этого я полез в карман, выдернул оттуда фотоснимок и сунул ей в лицо.

Много времени не потребовалось. Мелисса резко отвернулась, как будто фотография могла ее обжечь. Она судорожно втянула воздух и сделала шаг назад. Я двинулся к ней, но сестра подняла руку, останавливая меня. Когда она снова подняла взгляд, ее лицо было совершенно непроницаемым: ни удивления, ни боли, ни радости — ничего.

Я снова показал снимок. На этот раз она даже не моргнула.

— Это Кен, — тупо проговорил я.

— Я вижу, Уилл.

— И это все, что ты можешь сказать?

— А что ты ожидал услышать?

— Он жив. И мама знала это. Фотография была у нее.

Молчание.

— Мел…

— Я поняла. Он жив.

Ее реакция — вернее, отсутствие таковой — поразила меня до глубины души.

— Что еще? — спросила Мелисса.

— Что… Ты в самом деле ничего не хочешь больше сказать?

— А о чем тут говорить, Уилл?

— Ах да, я забыл — тебе надо возвращаться в Сиэтл.

— Да. — Она сделала шаг к двери.

Гнев снова овладел мной.

— Скажи мне кое-что, Мел. Тебе помогло бегство?

— Я не убежала.

— Врешь.

— Ральф получил там работу.

— Ну да, конечно…

— Ты не имеешь права меня судить.

Было время, когда наша компания часами играла в бильярд в мотеле возле мыса Код. Один раз Тони Боноза начал грязно проезжаться насчет Мел. Я вспомнил, как покраснело тогда лицо Кена и как он налетел на Бонозу, хотя был на два года младше и на двадцать фунтов легче.

— Кен жив, — повторил я.

— И что ты от меня хочешь? — В ее голосе прозвучала мольба.

— Ты говоришь так, будто это не имеет значения.

— Я не уверена, что имеет.

— Что, черт побери, ты хочешь этим сказать?!

— Кен больше не имеет отношения к нашей жизни.

— Ты не можешь говорить за всех нас!

— Хорошо, Уилл. Он не имеет отношения к моей жизни.

— Он твой брат.

— Кен сделал свой выбор.

— И что, теперь… для тебя он умер?

— А разве это было бы не лучше? — Она закрыла глаза и покачала головой.

Я молчал.

— Может быть, я и сбежала, Уилл. Но ведь и ты тоже. Какой у нас был выбор? Или нашего брата нет в живых, или он жестокий убийца. В любом случае для меня он умер.

Я снова посмотрел на фотографию.

— Он не обязательно виновен, ты же знаешь.

Мелисса подняла глаза — передо мной снова была старшая сестра.

— Перестань, Уилл. Не обманывай себя.

— Он защищал нас, когда мы были маленькими. Переживал за нас. Любил нас.

— Я тоже любила его. Но и не питала иллюзий насчет него. Он был склонен к насилию, Уилл, и ты это знаешь. Да, Кен дрался за нас. Но не потому ли, что ему это нравилось? Тебе ведь известно, что он был в чем-то замешан.

— Это еще не значит, что он убийца.

Мелисса снова закрыла глаза, как будто искала в себе внутренние силы.

— Ради бога, Уилл, скажи, что он делал там ночью?

Наши глаза встретились. Я молчал. Мое сердце внезапно пронизал холод.

— Забудь об убийстве. Зачем ему понадобилось спать с Джули Миллер?

Ее слова наполнили мою грудь ледяным холодом. Я едва мог дышать. Наконец каким-то чужим металлическим голосом я выдавил:

— Мы с ней уже год как расстались.

— Ты хочешь сказать, что забыл ее?

— Я… Она была свободна. И он тоже. У меня не было причин…

— Он предал тебя, Уилл. Посмотри наконец правде в глаза. Как минимум он спал с женщиной, которую ты любил. Разве брат может так поступить?

— Мы расстались, — повторил я, пытаясь вновь обрести почву под ногами. — У меня больше не было прав на нее.

— Ты любил ее.

— Это тут ни при чем.

Мелисса смотрела мне прямо в глаза.

— Ну и кто теперь бежит?

Я сделал шаг назад и неловко сел — почти упал — на бетонные ступеньки, пряча лицо в ладонях. Некоторое время я сидел, буквально собирая себя по кускам.

— Все-таки он наш брат, — сказал я наконец.

— И что ты хочешь? Найти его? Отдать в руки полиции? Помочь ему скрываться? Что, скажи!

Я молчал.

Мелисса перешагнула через меня и открыла дверь.

— Уилл!

Я поднял глаза.

— Меня это больше не касается, извини!

Я вспомнил, как она, еще подростком, лежала на кровати в своей комнате, распространяя запах жевательной резинки, и фантазировала, размахивая руками, а мы с Кеном сидели на полу и слушали раскрыв рты. Если Мел лежала на животе и болтала ногами в воздухе, то обычно говорила о мальчиках, вечеринках и прочей ерунде, но если ложилась на спину и смотрела в потолок — ну, тогда начинались мечты! Эти мечты… я долго потом думал о них. И ни одна не сбылась.

— Я люблю тебя, — сказал я.

И, как будто прочитав мои мысли, Мелисса заплакала.

Первая любовь никогда не забывается. Мою первую любовь убили.

Мы с Джули Миллер познакомились, когда их семья переехала на Коддингтон-Террас. В это время я учился в девятом классе. Встречаться мы начали через два года и стали совершенно неразлучны. Наш разрыв был удивителен лишь своей абсолютной предсказуемостью. Мы поступили в разные колледжи. Конечно, любовные клятвы вполне могли бы устоять и перед временем, и перед расстоянием. Однако не устояли. Хотя и выдержали дольше, чем это обычно бывает. Проучившись первый год, Джули позвонила мне по телефону и сказала, что хочет сменить компанию и уже начала встречаться со старшекурсником по имени Бак.

По идее, я должен был попереживать и успокоиться. Я был еще совсем молод, да и ситуацию едва ли можно считать уникальной. Так бы оно в конце концов и получилось. Время и расстояние помогали, и я уже начинал более трезво относиться к случившемуся. Но затем Джули умерла, и это все изменило. Казалось, ее тень никогда больше не отпустит моего сердца.

Пока не появилась Шейла.

Отцу я фотографию решил не показывать.

Я вернулся в свою квартиру в десять часов вечера. Все так же пусто, затхло, непривычно. Никаких записок. Если жизнь без Шейлы будет такой, то мне и жить не хочется.

Клочок бумаги с телефоном ее родителей лежал на столе. Какая у нас с Айдахо разница во времени? Час, два? Я не помнил точно. Так или иначе, там должно быть восемь или девять часов вечера. Еще не слишком поздно для звонка.

Я упал в кресло и стал смотреть на телефонный аппарат. Как будто он мог подсказать мне, что делать. Телефон молчал. Я взял в руки клочок бумаги с номером. Когда я посоветовал Шейле позвонить родителям, она так страшно побледнела… Это было вчера. Еще вчера. Как же быть? Тут же мелькнула мысль: посоветоваться с матерью — она наверняка знает правильный ответ. И новая волна горя накрыла меня с головой…

В конце концов я решил, что должен действовать. Сделать хоть что-нибудь. Если больше ничего не приходит в голову, то надо звонить родителям Шейлы.

После третьего гудка трубку взяла женщина:

— Алло?

Я откашлялся.

— Э-э… миссис Роджерс?

Пауза.

— Да?

— Меня зовут Уилл Клайн.

Я немного подождал, чтобы проверить, значит ли мое имя что-нибудь для нее. Но если и значило, она этого никак не показала.

— Я друг вашей дочери.

— Какой дочери?

— Шейлы.

— Ясно, — сказала женщина. — Насколько я знаю, она в Нью-Йорке.

— Да.

— Вы оттуда звоните?

— Да.

— Что вам угодно, мистер Клайн?

Хороший вопрос. Только я и сам не знал, что на него ответить. Поэтому начал с самого очевидного:

— Вы не знаете, где она?

— Нет.

— Вы видели ее, разговаривали с ней?

— Я не видела Шейлу и не разговаривала с ней уже много лет, — устало сказала женщина.

Я открыл рот, потом закрыл его, не зная, как продолжить разговор.

— Вы знаете, что ее разыскивают?

— Да, нам звонили из полиции.

Я переложил трубку в другую руку.

— Вы сказали им что-нибудь полезное?

— Полезное?

— Вы знаете, куда она могла уехать? Может, кто-то из друзей или родственников смог бы помочь?

— Мистер Клайн…

— Да?

— Шейла давно не имеет к нам никакого отношения.

— Почему?

Я выпалил это не думая и был готов к тому, что меня пошлют по вполне определенному адресу. Но мать Шейлы молчала. Я попытался дождаться ответа, однако долго выдержать не смог.

— Просто она… — от волнения я начал заикаться, — она такая замечательная…

— Вы ведь не просто ее друг, мистер Клайн?

— Да.

— Полиция упоминала, что Шейла жила с мужчиной. Я полагаю, они имели в виду вас?

— Мы вместе уже больше года.

— Похоже, вы беспокоитесь о ней?

— Да.

— Значит, вы любите ее?

— Очень.

— И она никогда не рассказывала о своем прошлом?

Я не знал, что на это ответить, хотя ответ был очевиден.

— Я пытаюсь понять, почему…

— Я сама не понимаю.

Как назло, в этот момент мой сосед врубил свою новую стереосистему. С четырьмя колонками. Стены начали сотрясаться от мощных басов. Я взял трубку и пошел в спальню.

— Я хочу помочь ей.

— Разрешите вам задать один вопрос, мистер Клайн…

Ее тон заставил меня крепче сжать трубку.

— Федеральный агент, который приходил к нам, — продолжала миссис Роджерс, — сказал, что им ничего не удалось узнать.

— О чем?

— О Карли… О том, где она.

Я ничего не понимал.

— А кто такая Карли?

Последовала еще одна долгая пауза.

— Могу я вам дать один совет, мистер Клайн?

— Кто такая Карли? — снова спросил я.

— Живите своей жизнью, забудьте о том, что знали мою дочь.

И она повесила трубку.

Я открыл стеклянную дверь и вышел с бутылкой пива на крошечный балкончик, который агент бюро по найму оптимистически называл лоджией. Размером он был не больше детской кроватки и мог вместить максимум двух человек, стоящих неподвижно. Разумеется, ни о каких стульях не могло быть и речи, да и чудесных видов с третьего этажа не открывалось. Но там был свежий воздух и темнота, и мне этого хватало.

Голубоватое сияние и черные тени придавали городу нереальный, призрачный вид. Говорят, что Нью-Йорк никогда не спит, но, если судить по моей улице, он позволял себе иногда вздремнуть. Машины, тесно сгрудившиеся вдоль обочины, бампер к бамперу, казалось, все еще расталкивали друг друга, хотя владельцы давно их покинули. В ночи раздавались многочисленные звуки. До меня долетали обрывки музыки, стук тарелок из пиццерии напротив. Никогда не смолкающий шум движения на Вестсайдском шоссе в это время чуть стихал. Нежная манхэттенская колыбельная…

Мой мозг пребывал в полном оцепенении. Я не понимал, что происходит, что делать дальше… После разговора с матерью Шейлы вопросов стало еще больше. От слов Мелиссы саднило в груди, но она затронула интересную проблему: что мне делать теперь, когда я знаю, что Кен жив?

Конечно же, надо найти его. Во что бы то ни стало! А какой смысл? Даже если оставить в стороне тот факт, что я не сыщик и не знаю, как взяться за дело. Если бы Кен хотел, чтобы я его нашел, он бы пришел ко мне. Вполне возможно, что поиски лишь приведут к несчастью. А кроме того, появилась еще одна неотложная проблема. Сначала исчез брат, теперь испарилась возлюбленная. Слава богу, у меня нет собаки…

Я поднял бутылку к губам и тут заметил его.

Мужчина стоял на углу, ярдах в сорока от моего дома. Одетый в широкое длинное пальто и шляпу, спрятав руки в карманы. Издалека его лицо казалось лишенным черт и каким-то слишком круглым, словно белый светящийся шар на фоне ночной черноты. Я не различал глаз, но знал, что он смотрит на меня. Взгляд был пристальным, тяжелым, как будто осязаемым.

Человек стоял неподвижно.

Прохожих на улице было немного, но те, что были… они все же двигались. Ньюйоркцы никогда не стоят на месте, всегда идут куда-то. Даже если они останавливаются — перед светофором или пропуская машину, — то все равно продолжают топтаться на месте, чтобы быть наготове. Жители Нью-Йорка постоянно двигаются, покой им чужд.

Но этот стоял как вкопанный. И смотрел прямо на меня. Я моргнул несколько раз — человек не исчез. Я отвернулся и снова посмотрел — он стоял все так же. Неподвижно.

И еще одно.

В нем было что-то знакомое.

Я сначала не придал этому значения: мужчина находился довольно далеко, да и зрение у меня не такое уж острое, особенно при ночном освещении. Тем не менее волосы на затылке неожиданно зашевелились, как у зверя, почуявшего смертельную опасность. Я попробовал тоже смотреть на мужчину, чтобы проверить, как он отреагирует. Он не пошевелился. Не знаю, как долго мы так стояли. Мои руки похолодели, я не отводил глаз и весь подобрался, словно накапливая силу. Белое лицо без черт продолжало таращиться на меня.

Телефонный звонок. Я с трудом оторвал взгляд от своего противника и посмотрел на часы. Почти одиннадцать — поздновато для звонка. Не оглядываясь, я шагнул назад в комнату и взял трубку.

Это был Крест.

— Спишь?

— Нет.

— Покатаемся? — Этой ночью он дежурил в фургоне.

— Тебе удалось узнать что-нибудь?

— Зайди за мной в студию. Через полчаса.

Он повесил трубку.

Я снова вышел на балкон и посмотрел вниз. Странный человек исчез.

На вывеске школы йоги было написано просто «Крест». В свое время я немало шутил по этому поводу. Однако теперь имя моего друга стало коммерческим ярлыком — как «Шер» или «Фабио». Школа, или студия — называйте как хотите, — помещалась в шестиэтажном здании на Университетской площади. Начиналось все скромно, в счастливой безвестности. Потом одна знаменитость — поп-звезда мирового масштаба — случайно «открыла» Креста и рассказала друзьям. Через несколько месяцев о нем написал «Космополитен», затем «Элль». Наконец одно крупное информационное агентство попросило Креста записать видеоролик, и он, твердо веря в успех, старательно выполнил заказ. Не поверите — Крест даже побрился ради съемки. И пошло-поехало…

Теперь каждое сборище нью-йоркской элиты стремилось заполучить в гости любимого гуру. Крест отклонял значительную часть приглашений, но быстро научился делать себе рекламу. У него больше не было времени лично давать уроки. Чтобы заниматься у Креста, даже если занятия вели его самые младшие ученики, приходилось ждать в очереди как минимум два месяца. Один урок стоил двадцать пять долларов. Школ было уже четыре, в самой маленькой училось пятьдесят человек, а в самой большой — почти двести. Одновременно преподавали двадцать четыре инструктора, которые периодически менялись. Когда я подъехал к студии, на часах уже было одиннадцать тридцать вечера, а три класса еще занимались. Считайте сами…

Еще поднимаясь в лифте, я услышал заунывные звуки ситара, заглушаемые плеском воды из декоративных водопадов. С моей точки зрения, подобный набор звуков способен успокоить примерно так же, как успокаивает кота выстрел из духового ружья. Первой меня встретила на входе лавка сувениров, наполненная курительными палочками, книгами, бальзамами, кассетами, видеодисками, бусами, магическими кристаллами и пестрой экзотической одеждой. За прилавком — двое молодых людей двадцати с чем-то лет, истощенного вида и одетые во все черное. По-видимому, разного пола, хотя определить наверняка было трудно. Говорили они ровным любезным тоном и чуть снисходительно — как метрдотель в модном ресторане. И явный перебор с пирсингом — сплошь серебро и бирюза.

— Привет, — обратился я к ним.

— Разуйтесь, пожалуйста, — сказал тот, кто больше напоминал парня.

— Ладно. — Я скинул туфли.

— Ваше имя… — подняла брови вроде бы «она».

— Я к Кресту. Меня зовут Уилл Клайн.

Мое имя не произвело на них никакого впечатления. Наверное, новенькие.

— Гуру Крест назначил вам встречу?

— Гуру Крест?

Они молча смотрели на меня.

— Скажите, — продолжал я, — а гуру Крест — это лучше, чем просто Крест?

Ни один из юнцов даже не улыбнулся — на их лицах отобразилось крайнее удивление. «Она» ввела что-то в компьютер, оба, нахмурившись, уставились на монитор. «Он» поднял телефонную трубку и набрал номер. Ситар дребезжал все громче. У меня уже раскалывалась голова.

— Уилл…

В комнату плавной походкой вошла Ванда — стройная, в облегающем трико, с высоко поднятой головой. Главный ассистент и постоянная любовница Креста. Она была с ним уже три года. Ее трико было лавандового цвета и смотрелось просто чудесно. Ванда производила сильное впечатление: высокая, длинноногая, гибкая, красивая до умопомрачения — и черная. Да-да, чернокожая. Те, кто знал темное — в другом смысле — прошлое Креста, мог оценить этот факт.

Ванда заключила меня в объятия. И мне захотелось, чтобы это продолжалось вечно.

— Ну как ты, Уилл? — мягко спросила она.

— Получше.

Она немного отстранилась и внимательно посмотрела мне в глаза, проверяя, правду ли я говорю. Ванда была с нами на похоронах матери. У них с Крестом не было секретов друг от друга. Впрочем, у нас с Крестом — тоже. Стало быть, согласно законам математической логики, и у нас с ней.

— Он заканчивает занятие, — сказала Ванда. — Пранаяма. Дыхательные упражнения.

Я кивнул.

Она вздрогнула, как будто вспомнив о чем-то.

— У тебя есть свободная минутка?

— Конечно.

Ванда кивнула и поплыла по коридору — она была столь грациозна, что не могла просто идти. Я шел следом, любуясь ее длинной изящной шеей, оказавшейся как раз на уровне моих глаз. Мы обошли фонтан — такой огромный и разукрашенный, что мне захотелось бросить в него монетку. По пути я заглянул в один из классов. Уж не знаю, где Крест находит таких красивых людей. Они стояли в ряд в воинственной позе: лица непроницаемо-спокойны, руки вытянуты, колени согнуты под строго прямым углом.

Направо был офис, который Ванда делила с Крестом. Она опустилась в кресло — так плавно, как будто то было сделано из пористой резины, — и скрестила ноги в позе лотоса. Я сел напротив, более привычным способом. Некоторое время Ванда молчала, прикрыв глаза, видимо расслабляясь и собираясь с мыслями. Я покорно ждал.

— Я тебе об этом еще не говорила…

— Да?

— Я беременна.

— Слушай, это же здорово! — Я поднялся, готовый радостно обнять ее.

— Крест меня не понимает.

Я остановился в замешательстве.

— Что ты имеешь в виду?

— Он боится.

— Почему ты думаешь?

— Ты ведь не знал?

— Нет.

— Он рассказывает тебе все, Уилл. А об этом знает уже неделю.

Я понял, что она хотела сказать.

— Может быть, он не хотел говорить из-за моей матери и все такое…

Она нахмурилась:

— Не надо, Уилл.

— Извини.

Ванда отвела взгляд. Ее непроницаемое хладнокровие рассыпалось на глазах.

— Я думала, он будет счастлив.

— А он?

— Полагаю, он хочет, чтобы я… — Она не могла найти нужных слов. — Чтобы я прекратила это.

Я отступил на шаг.

— Он так и сказал?

— Он ничего не сказал. Только пропадает каждую ночь со своим фургоном. И взял дополнительные классы.

— Избегает тебя…

— Да.

Дверь офиса открылась без стука, явив небритую физиономию Креста. Он слегка улыбнулся Ванде — та отвернулась. Крест махнул мне рукой:

— Вперед и с песней!

Мы нарушили молчание, только когда уселись в фургон.

— Она сказала тебе, — проронил Крест.

Это было утверждение, а не вопрос. Поэтому я не стал ни соглашаться, ни опровергать его.

Он включил зажигание.

— Не будем это обсуждать.

Еще одно утверждение, не требующее ответа.

Фургоны «Дома Завета» отправляются в самые недра города. Далеко не все из наших подопечных приходят сами. При работе на выезде главная задача — установить контакт с изнанкой общества, с беспризорными, уличными детьми, с теми, кого слишком часто называют отбросами. Ребенок, живущий на улице, чем-то похож, простите за сравнение, на сорняк. Чем дольше он там находится, тем глубже пускает корни. И тем труднее его вытащить. Мы теряем детей больше, чем спасаем. И может быть, аналогия с сорняками неправильна: получается, что мы избавляемся от чего-то плохого и сохраняем хорошее. Зачастую все наоборот. Вернее будет сравнить улицу со злокачественной опухолью — раннее выявление и профилактика дают гарантию последующего выживания. Это сравнение не самое удачное, но вы поняли, что я хочу сказать.

— Федералы все преувеличили, — сказал Крест.

— Что именно?

— Прошлое Шейлы.

— Продолжай.

— Аресты. Все они были очень давно. Ты хочешь это слушать?

— Да.

Мы продолжали свой путь, все глубже погружаясь во мрак. Места скопления уличных обитателей постоянно меняются. Проститутки часто собираются вблизи туннеля Линкольна, но недавно там была облава. Еще одна плановая чистка. Поэтому они переместились на юг, в район мясоперерабатывающих заводов на Восемнадцатой улице и дальше к западу. Сегодня девочек было хоть отбавляй.

Крест кивнул в их сторону:

— Шейла могла бы быть одной из них.

— Она работала на улице?

— Сбежала со Среднего Запада. Прямо с автобуса — и сюда.

Я слишком много раз видел это, чтобы испытать потрясение. Но с другой-то стороны, это была не просто очередная уличная девчонка, а самая прекрасная женщина, какую я когда-либо знал.

— Но это произошло довольно давно. — Крест как будто читал мои мысли. — Первый раз ее арестовали в шестнадцать лет.

— Проституция?

Он кивнул.

— И еще три раза в следующие полтора года. В деле записано, что она работала на сутенера по имени Луис Кастман. В последний раз при ней нашли две унции героина и нож. Попытались привлечь за торговлю наркотиками и вооруженное ограбление, но она выкрутилась.

Я взглянул в окно. Ночь казалась серой, какой-то размытой. На этих улицах так много зла… Мы изо всех сил стараемся остановить его. Я знаю, что иногда это удается — мы поворачиваем человеческие жизни. Но знаю и другое: то, что происходит здесь, в этой ночной клоаке, никогда не уходит совсем. Можно обойти это и жить дальше, но вред уже нанесен, и он непоправим.

— Чего ты боишься? — спросил я.

— Повторяю — не будем это обсуждать.

— Ты любишь ее, а она — тебя.

— И она черная.

Я молча повернулся к нему. Я знал, что Крест не расист и не мог сказать это в примитивном смысле. И все же нанесенный когда-то вред неисправим. Между ними и раньше, бывало, возникало напряжение. Не настолько сильное, чтобы поколебать любовь, но оно было.

— Ты любишь ее, — повторил я.

Крест молча вел машину.

— Может быть, вначале это и сыграло роль, — продолжал я, — но теперь она перестала быть способом искупления грехов. Ты полюбил ее.

— Уилл…

— Да?

— Хватит.

Крест внезапно повернул направо. Фары выхватили из темноты кучку малолетних обитателей улицы. Против ожидания они не разбежались, как крысы, а молча, почти не мигая, рассматривали нас. Крест прищурился, разглядывая «добычу», и остановил машину. Мы молча вылезли наружу. Детишки взирали на нас потухшими глазами. И мне вспомнилась реплика Фантины из «Отверженных», из мюзикла — не знаю, как там в книге: «Неужели они не понимают, что покупают любовь тех, кто уже умер?»

Там были девочки и мальчики, трансвеститы и транссексуалы. Здесь процветали любые известные виды извращений, хотя — и пусть сторонники равенства полов говорят что угодно — мне никогда не приходилось видеть клиентов-женщин. Не буду утверждать, что женщины не пользуются платными сексуальными услугами — это встречается сплошь и рядом, — но они никогда не ищут их на улице. Уличные клиенты всегда мужского пола. Они могут искать женщин толстых или худых, молодых или старых, нормальных или извращенных до немыслимых пределов, мужчин или маленьких мальчиков, животных — все, что угодно. Некоторые даже приезжают в сопровождении женщины, желая приобщить к своим развлечениям подружку или жену. Да, те, кто прочесывает эти переулки в поисках добычи, всегда мужчины. И сколько бы ни говорилось о всяческих извращениях, большинство этих мужчин приезжают сюда ради вполне определенного… акта. Того, который легко совершить в машине. Самый удобный вид секса. Комнату снимать не надо, риск подхватить какую-нибудь инфекцию хотя и присутствует, но в гораздо меньшей степени. Беременность исключена совершенно, не нужно полностью раздеваться… Дальнейшие детали можно опустить.

Ветераны улицы — ветераном можно считать любого, кому больше восемнадцати, — тепло приветствовали Креста. Здесь его хорошо знали и любили. Ко мне они относились несколько настороженно: я давно не появлялся на «передовой». Тем не менее некоторые «старички» меня признали, да и я, как ни странно, был рад их снова увидеть.

Крест подошел к знакомой проститутке по имени Кэнди. (Это, конечно, было не настоящее ее имя.) Она показала глазами на двух девчонок, дрожащих в подъезде. У меня защемило сердце. Лет по шестнадцать, не больше, личики размалеваны, как у школьниц, добравшихся до маминой помады, коротенькие шорты, высокие сапоги на острых шпильках, искусственный мех. Я часто гадал — откуда они берут все эти шмотки? Или у сутенеров есть специальные запасы?

— Свежее мясо, — бросила Кэнди.

Крест нахмурился и кивнул. Ветераны часто дают нам полезную информацию. Для этого есть две причины. Во-первых, выводя новичков из обращения, они уменьшают конкуренцию. Улица быстро учит работать локтями. Сама Кэнди выглядела отвратительно: такая жизнь старит быстрее, чем любая черная дыра. А свеженьких девочек, хоть им и приходится до поры до времени жаться под дверью, замечают быстро. Но это чисто шкурный интерес.

Причина номер два, более важная, состоит в том — не считайте меня наивным, — что они и в самом деле хотят помочь. Они видят, во что сами превратились, видят развилку на дороге и, хотя вряд ли признают, что пошли не по тому пути, знают, что им самим что-то менять уже поздно. Назад дороги нет. Мне не раз приходилось спорить с такими вот Кэнди. Обычно я доказывал, что время всегда есть и свернуть никогда не поздно. Увы, это не так. Вот почему мы стараемся перехватить их вовремя, пока они не перешли невидимую черту. После этого разрушение уже необратимо — улица поглощает их, они тают, становятся частью ночи, частью единой темной массы. Они умирают на улице, попадают за решетку, сходят с ума…

— Где Ракель? — спросил Крест.

— Работает по машинам, — ответила Кэнди.

— Она сюда вернется?

— Да.

Крест кивнул и направился к двум новеньким. Одна из них уже склонилась к окну «бьюика» последней модели. Вы не можете себе представить, какие чувства мы при этом испытываем! Хочется подойти, оттащить девчонку, а потом сунуть руку в глотку этому типу и вывернуть его наизнанку. Или хотя бы прогнать его, или сфотографировать, или… да хоть что-нибудь сделать! Но ничего делать нельзя — иначе тебе перестанут доверять и ты уже никогда не сможешь никому помочь.

Очень трудно вот так стоять и не вмешиваться. К счастью, я не отличаюсь особой храбростью и задиристостью. И поэтому мне легче.

Дверца приоткрылась, и «бьюик» проглотил ребенка. Она исчезала медленно, погружаясь в его черную утробу. Я никогда не ощущал такого бессилия. Крест проводил глазами отъехавшую машину. Казалось, девочки никогда и не существовало. Кто знает, вернется ли она? Всякое бывает…

Крест подошел к той, что осталась. Я держался позади, в нескольких шагах. Ее нижняя губа дрожала, как будто девочка сдерживала слезы, но в глазах сверкал вызов. Меня подмывало затащить ее в фургон — даже силой, если понадобится. Но главное в нашем деле — это умение владеть собой. Вот почему Крест был лучшим.

Он остановился в ярде от нее, стараясь не напугать.

— Привет!

Она окинула его взглядом и что-то буркнула в ответ.

— Слушай, ты мне не поможешь? — Он сделал шаг вперед и достал из кармана фотографию. — Ты ее, случайно, не видела?

Девочка даже не взглянула на снимок.

— Я никого не видела.

— Пожалуйста… — протянул Крест с почти ангельской улыбкой. — Я не коп.

— Само собой, — усмехнулась она. — Я видела тебя с Кэнди.

Крест шагнул еще ближе.

— Мы… то есть мой друг и я… — я улыбнулся и кивнул, подыгрывая, — мы хотим спасти эту девочку.

Она удивленно прищурилась:

— Спасти от чего?

— За ней охотятся плохие парни.

— Кто?

— Ее дружок-сутенер. Понимаешь, мы работаем на «Дом Завета». Слышала о таком?

Она пожала плечами.

— Это место, где можно пересидеть, если что, — небрежно махнул рукой Крест, стараясь не переборщить. — Ничего особенного, просто можно зайти и получить горячий обед, постель, одежду, позвонить, если надо, и все такое прочее. В общем, эта девчонка… — он опять показал снимок, — ее зовут Энджи.

Надо всегда называть имя — это делает беседу более личной.

— Она жила у нас, занималась на курсах. Заводная такая… И работу тоже получила. В общем, начала новую жизнь, понимаешь?

Девочка молча слушала.

— Меня все зовут Крестом. — Он протянул ей руку.

Она пожала ее и вздохнула:

— А я Джери.

— Приятно познакомиться.

— Ага. Но я не видела этой Энджи. И вообще у меня тут как бы дела…

Вот и все. Если в этот момент пережать, то можно потерять ее навсегда. Она забьется в свою нору и больше не выйдет на поверхность. Все, что мы можем сделать, — это заронить семя. Теперь ей известно, что существует убежище, где она может поесть и переночевать. Она знает, как уйти с улицы. Хотя бы на одну ночь. А когда придет к нам, то поймет, что ее любят, просто любят — без всяких условий и оговорок. Но это потом. Сейчас главное — не отпугнуть. И как бы ни разрывалось сердце, теперь пора уходить.

Мало кто мог работать так, как Крест, столько времени. Оставались и хорошо справлялись с делом у нас обычно те, кого считали немножко «тронутыми». Без этого в нашем деле никак…

Крест помедлил. Он всегда использовал этот трюк с «пропавшей девочкой». Отличный способ завязать разговор. На самом деле Энджи умерла на улице пятнадцать лет назад. Замерзла. Крест нашел ее за мусорным баком. На похоронах мать Энджи подарила ему эту фотографию, и с тех пор он с ней не расставался.

— Хорошо, спасибо. — Крест протянул девочке визитку. — Если вдруг ее увидишь, позвони мне, ладно? В любое время. И вообще звони, если что…

Она взяла визитку, повертела в руке.

— Ладно, позвоню.

Крест опять помялся.

— Ну, пока.

— Пока.

А после мы совершили самый чудовищный поступок на свете — мы ушли.

Ракель раньше звали Роско. По «ее» словам. Или — по «его». Я до сих пор не знаю, как правильно обращаться к Ракель — в мужском или женском роде. Надо будет как-нибудь спросить.

Нужная нам машина стояла у задней двери какого-то здания. Стандартное место для уличной работы. Окна у машины были затемненными, но мы все равно старались держаться в стороне. Что бы там внутри ни происходило — а мы, в общем, знали, что именно, — наблюдать это не хотелось.

Минуту спустя дверца открылась, и Ракель-Роско вышел. Как вы уже, наверное, догадались, он был трансвеститом. Отсюда и путаница в определении пола. С транссексуалами все понятно — обычно про них говорят «она». Что же касается трансвеститов, то тут легко ошибиться: иногда годится «она», а бывает, что это звучит слишком «политкорректно». Как и в случае с Ракель.

Выскочив из машины, он полез в сумочку, достал освежитель дыхания и трижды пшикнул себе в рот. Потом, подумав, — еще три раза. Машина отъехала, и Ракель повернулся в нашу сторону.

Есть трансвеститы, которые выглядят просто обворожительно. Но только не Ракель. Черный, рост явно больше шести футов и вес никак не менее двухсот шестидесяти фунтов. Руки как гигантские сардельки — и тоненький голосок. По сравнению с ним Майкл Джексон ревет басом бригадира дальнобойщиков. Ракель утверждает, что ему двадцать девять, но я слышу это уже шесть лет. Он работает по пять ночей в неделю, в любую погоду, в дождь или снег, и имеет постоянную и весьма преданную клиентуру. Если бы он хотел, то давно мог бы уйти с улицы — снять квартиру, назначать встречи и так далее. Однако Ракель больше нравится работать здесь. Многие этого не понимают. Улица темна и опасна, но она опьяняет. В ней есть какая-то энергия, своего рода электрический заряд. Ты чувствуешь, как она тебя подпитывает. В то же время для многих из наших детишек единственная альтернатива улице — грязная поденная работа. Работа, на которой они все равно не имеют будущего. Так что выбора фактически нет…

Ракель заковылял к нам, покачиваясь на острых шпильках. Когда у тебя ноги сорок шестого размера, это нелегкая задача, уверяю вас. Не дойдя совсем чуть-чуть, он остановился под фонарем. Лицо его напоминало скалу, изрезанную штормами. Я не знаю, чем Ракель занимался раньше, а поверить в его рассказы трудно. То он якобы был игроком Национальной футбольной лиги и повредил колено, то учился в колледже, выиграв стипендию по результатам школьных экзаменов, то воевал в Персидском заливе… Выбирайте, что больше нравится, или придумывайте сами.

Он обнял Креста и поцеловал в щеку. Потом повернулся ко мне:

— Эй, Уилл-красавчик, да ты классно выглядишь!

— Спасибо, Ракель.

— Так бы прямо и съел тебя.

— Работаю всю ночь — стал еще вкуснее…

Он обнял меня за плечо.

— Я мог бы влюбиться в такого, как ты.

— Ты мне льстишь, Ракель.

— Только такой, как ты, мог бы спасти меня от всего этого.

— Но сколько разбитых сердец ты оставишь здесь, в этой клоаке!

— Это точно, — хихикнул он.

Я показал ему фотографию Шейлы. Единственную, что у меня была. Странно, если вдуматься. Конечно, ни я, ни она не увлекались фотографией, но иметь только один снимок…

— Ты ее знаешь?

Ракель вгляделся в лицо на фото.

— Это твоя женщина, я видел ее раз в приюте.

— Точно. А ты видел ее где-нибудь еще?

— Нет, а что?

Врать было незачем.

— Она сбежала. Я ищу ее.

Он посмотрел на снимок повнимательнее.

— Я могу это взять?

Я протянул ему фотографию: в офисе еще оставались цветные копии.

— Попробую поспрашивать, — обещал он.

— Спасибо.

Он кивнул.

— Ракель… — обратился к нему Крест. — Ты помнишь Луиса Кастмана, сутенера?

Лицо трансвестита застыло, он начал озираться по сторонам.

— Так как?

— Мне надо работать, Крест. Бизнес есть бизнес.

Я загородил ему путь. Ракель посмотрел на меня сверху вниз, прищурившись, словно на чешуйку перхоти у себя на плече.

— Она работала на улице, — сказал я.

— Твоя девчонка?

— Да.

— На Кастмана?

— Да.

Он перекрестился:

— Это нехороший тип, Уилл-красавчик. Кастман был хуже других.

— Почему?

Ракель нервно облизнул губы:

— Здешние девчонки… они как товар — ты меня понимаешь. Купля-продажа, бизнес… Если они приносят доход, то остаются. Если нет — сам знаешь…

Я знал.

— Но этот Кастман… — Ракель прошептал это имя, как некоторые произносят слово «рак». — Он был другой.

— Почему?

— Он портил собственный товар. Иногда просто для смеху.

— Ты говоришь о нем в прошедшем времени, — заметил Крест.

— Потому что он не появляется вот уже… мм… года три.

— Он жив?

Ракель замолчал, глядя в сторону. Мы с Крестом обменялись взглядом.

— Еще жив, — наконец сказал трансвестит. — Я так думаю.

— Что ты имеешь в виду?

Он лишь молча покачал головой.

— Нам надо с ним поговорить, — сказал я. — Знаешь, где его найти?

— Говорят…

— Что?

Ракель снова покачал головой:

— Попробуйте поискать на углу Райт-стрит и авеню Ди в Южном Бронксе. Я слышал, он там.

И трансвестит пошел прочь, уже более уверенно ступая на своих шпильках. Рядом проехала машина, остановилась возле него, и я снова увидел, как человеческое существо тонет во мраке.

В большинстве кварталов города вы бы побоялись кого-нибудь разбудить в час ночи. Но только не здесь. Все окна забиты досками. Вместо двери — кусок фанеры. Сказать, что краска облезала, было бы не совсем верно — она осыпалась кусками.

Крест постучал в фанерную дверь. Откликнулся женский голос:

— Что надо?

— Мы ищем Луиса Кастмана.

— Убирайтесь.

— Нам необходимо с ним поговорить.

— Ордер есть?

— Мы не из полиции.

— А кто вы?

— Мы сотрудники «Дома Завета».

— Здесь нет беспризорников! — закричала она почти в истерике. — Убирайтесь!

— Выбирайте, — сказал Крест. — Или мы разговариваем с Кастманом прямо сейчас, или возвращаемся с кучей копов.

— Я ничего не сделала.

— Зато я могу что-нибудь придумать. Открывайте!

Женщина сделала выбор быстро. Мы услышали стук одного открываемого засова, затем другого. Наконец упала цепочка, и дверь приоткрылась. Я шагнул вперед, но Крест загородил мне дорогу рукой. Надо было подождать, пока дверь не откроется полностью.

— Быстрее, — сказала женщина, ядовито усмехнувшись. — Заходите, я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел.

Крест толкнул дверь, и она распахнулась. Мы прошли внутрь. Женщина тут же задвинула засовы. Меня одновременно поразили две вещи. Первая — темнота. Единственным источником света была слабенькая лампочка в дальнем углу, едва освещавшая ободранное кресло да журнальный столик, составлявшие всю меблировку. Вторая — страшная духота и вонь. Густая смесь больничного запаха с чем-то трудноопределимым. Я с трудом заставил себя сделать вдох. Интересно, когда здесь в последний раз открывали окно? Комната, казалось, шептала: «Никогда».

Крест повернулся к женщине, стоявшей в углу. В темноте мы различали только ее силуэт.

— Меня зовут Крест.

— Я знаю, кто вы.

— Мы встречались?

— Это не важно.

— Где Кастман?

— Здесь еще только одна комната, — ответила она, вяло поднимая руку и указывая в темноту. — Он, наверное, спит.

Глаза начали привыкать к темноте. Я шагнул к женщине. Она стояла неподвижно, но, когда я подошел поближе, подняла голову. Я с трудом сдержал изумленный возглас и попятился, бормоча извинения.

— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы видели.

Она пересекла комнату, встала рядом с лампой и посмотрела на нас. Мы с Крестом не изменились в лице, хоть это было и нелегко. Тот, кто изуродовал эту женщину, постарался на совесть. Когда-то она, пожалуй, была очень хороша собой, но затем будто перенесла пластическую операцию наоборот. Нос, который раньше, видимо, имел правильную форму, теперь был раздавлен, напоминая жука, на которого наступили тяжелым сапогом. Когда-то гладкая кожа рассечена и порвана во многих местах. Углы рта надрезаны так, что невозможно было понять, где они заканчиваются. Щеки и лоб во всех направлениях пересекали уродливые фиолетовые шрамы — так рисует трехлетний ребенок, заполучивший цветные мелки. Мертвый левый глаз смотрел в сторону, другой не мигая уставился на нас.

— Вы работали на улице, — сказал Крест.

Женщина кивнула.

— Как вас зовут? — продолжал он.

— Таня. — Рот она открывала с большим трудом.

— Кто вас так?

— А вы как думаете?

Мы не ответили — все было ясно.

— Он за этой дверью, — показала она. — Я ухаживаю за ним. Никогда не делаю ему больно. Вы понимаете? Я никогда не поднимаю на него руку.

Мы оба кивнули, хотя я ничего не понял, и Крест, думаю, тоже. Из-за двери не было слышно ни звука. Кастман спал. Какая разница? Разбудим… Крест взялся за дверную ручку и оглянулся на меня. Я деловито кивнул. Он открыл дверь.

Эта комната была освещена, и очень ярко. Я невольно прикрыл глаза рукой. Какой-то медицинский прибор, стоявший возле кровати, издавал прерывистый писк. Но в первую очередь бросались в глаза стены. Они были обиты пробкой — кое-где проглядывал коричневый цвет — и густо увешаны фотографиями. Сотнями фотографий, приколотых кнопками, — от стандартных, девять на двенадцать, до больших, размером с плакат. И со всех на нас смотрела Таня.

Во всяком случае, я так предположил. На этих снимках она была еще не изуродована. Я угадал: она оказалась удивительно хороша и, судя по всему, готовилась к карьере фотомодели. Я посмотрел вверх. Опять фотографии — как зловещая роспись на потолке. От них трудно было оторвать взгляд.

— Помогите! Пожалуйста! — донесся с кровати тихий голос.

Мы с Крестом подошли поближе. Таня, стоявшая позади нас, кашлянула. Мы обернулись. При ярком свете ее шрамы казались живыми, извиваясь на лице, как клубок червей. Нос был не просто расплющен, но полностью исковеркан, напоминая ком глины. А старые снимки словно излучали сияние, создавая вокруг нее какую-то болезненную ауру.

До и после…

Человек на кровати застонал.

Мы молча ждали. Таня посмотрела здоровым глазом сначала на меня, потом повернулась к Кресту. Казалось, она хотела заставить нас навсегда запомнить — какой она была прежде и что с ней сделал этот человек.

— Бритва, — сказала Таня. — Ржавая. У него это заняло часа два. И он изрезал не только лицо.

Не сказав больше ни слова, она вышла из комнаты и закрыла дверь.

Несколько секунд мы молчали. Затем Крест спросил:

— Ваше имя Луис Кастман?

— Вы из полиции?

— Вы Кастман?

— Да. И я сделал это. Господи, да я признаюсь, в чем хотите, — только вытащите меня отсюда! Ради бога!

— Мы не из полиции, — сказал Крест.

Кастман лежал лицом вверх, от его груди тянулась трубка. В такт писку машины там что-то периодически вздымалось и опадало. Это был белый мужчина, свежевыбритый, с чисто вымытыми волосами. Он лежал на специальной больничной кровати с перилами и рычагами управления. В углу я заметил судно и раковину. Больше в комнате не было ничего: ни мебели, ни телевизора, ни книг, ни журналов. Шторы на окнах задернуты. Мне стало не по себе.

— Что с вами? — спросил я.

Кастман повернул ко мне глаза. Только глаза.

— Я парализован. Полностью… — Он на мгновение остановился, опустив веки. — Ниже шеи — ничего.

Я не знал, как начать. Крест, по-видимому, тоже.

— Пожалуйста… — снова заговорил Кастман. — Вы должны забрать меня отсюда. Прежде чем…

— Прежде чем что?

Он открыл глаза, закрыл, затем снова раскрыл.

— Я получил пулю… когда? Года три или, может, четыре назад. Я ничего не знаю — какое сейчас число, месяц и даже год. Свет всегда горит… непонятно, день или ночь. Я не знаю, кто у нас президент. — Он с усилием сглотнул слюну. — Она сумасшедшая, честное слово. Звал на помощь — все без толку: она обила стены пробкой. Лежу вот так день за днем и смотрю на стены…

Я молчал, и поэтому заговорил Крест:

— Мы здесь не для того, чтобы слушать историю вашей жизни. Нам надо узнать об одной из девочек.

— Вы пришли не по адресу, — ответил Кастман. — Я уже давно этим не занимаюсь.

— Ничего. Она тоже давно не работает.

— Как ее зовут?

— Шейла Роджерс.

— О! — Кастман улыбнулся. — Что вы хотите узнать?

— Все.

— А если я не скажу?

Крест тронул меня за плечо:

— Пойдем.

— Что? — В голосе Кастмана зазвучала паника.

Крест перевел взгляд на него:

— Вы не хотите нам помочь, мистер Кастман. Хорошо, мы не будем больше вас беспокоить.

— Погодите! — крикнул он. — Ладно! Знаете, сколько раз меня навещали с тех пор, как я здесь?

— Нам все равно, — бросил Крест.

— Шесть! Ровно шесть раз. И ни разу за последний год. Все шесть — мои бывшие девчонки… Приходили посмеяться, посмотреть, как я хожу под себя. И если хотите знать, я был даже рад — что угодно, лишь бы разогнать скуку… Понимаете?

— Шейла Роджерс, — напомнил Крест.

Трубка издала мокрый чавкающий звук. В открытом рту Кастмана вздулся и лопнул пузырь. Он вздохнул и начал говорить:

— Я встретил ее — дайте подумать — то ли десять, то ли пятнадцать лет назад. Тогда я работал на автовокзале. Она приехала на автобусе из Айовы или Айдахо — в общем, из какой-то дыры…

Автовокзал… Я хорошо знал, как это делается. Сутенеры стоят на вокзале и ждут свеженьких девчонок — тех, что удрали в Нью-Йорк, чтобы стать актрисами, а то и просто избавиться от скуки или строгих родителей. Расхватывают их прямо на месте и начинают обрабатывать так, что в конце концов остаются только косточки.

— У меня все шло отлично, — продолжал Кастман. — Главное, я белый. Девчонки со Среднего Запада обычно побаиваются черных братков. А я — другое дело. В деловом костюмчике, с портфелем. И действую тонко, не тороплюсь. Короче, стоял я у ворот номер сто двадцать семь, как всегда. Там проходит народ, приезжающий с шести разных направлений. Гляжу — она идет. Товар — высший класс! Лет шестнадцать, не больше, в самом соку. Да вдобавок еще и целочка. Правда, тогда я этого еще не знал, потом выяснил.

Я сжал кулаки. Крест незаметно встал между мной и кроватью.

— Ну я и начал ей пудрить мозги. По полной программе, вы знаете…

Мы знали.

— Обещал, что сделаю ее супермоделью. Конечно, тонко так, не в лоб — не то что эти кретины. Но Шейла — она была поумнее других. Осторожная. Я видел, что она не все принимает за чистую монету. Это ничего, это нормально. Я ведь никогда не давлю, я говорю как порядочный. В конце концов, им самим хочется верить, разве не так? Слушают байки о том, как новых суперзвезд находят в закусочных, и прочую чушь. Потому они сюда и летят как мухи на мед…

Машина перестала пищать и издала булькающий звук. Затем сигналы возобновились.

— В общем, Шейла сразу зажалась, ясное дело. Сказала, что никогда не ходит на вечеринки и все такое прочее. Я говорю — ладно, нет проблем, я тоже не такой, я деловой человек. Профессиональный фотохудожник и охотник за талантами. Мы просто сделаем несколько снимков. Надо же как-то начинать карьеру. Никаких вечеринок, никаких наркотиков, сниматься только в одежде — все, как она сама захочет. А я и в самом деле неплохой фотограф, у меня получается. Гляньте-ка на стены — это все Таня, я снимал.

Я взглянул на фотографии бывшей красавицы Тани, и мое сердце сковал холод. Кастман пристально посмотрел на меня.

— Ты, — проговорил он.

— Что — я?

— Шейла… — Он ухмыльнулся. — Она тебе небезразлична, так?

Я не ответил.

— Ты любишь ее.

Слово «любишь» он издевательски растянул. Я продолжал молчать.

— Понимаю тебя, хорошо понимаю. Товарец был высший класс. А как она умела…

Я двинулся на него. Кастман захихикал. Крест загородил мне дорогу и отрицательно покачал головой, глядя в глаза. Я отступил — он был прав.

Кастман перестал смеяться, но продолжал наблюдать за мной.

— Хочешь знать, как я раскрутил твою девчонку, сосунок?

Я молчал.

— Так же, как и Таню. Я ведь забирал самые лучшие кусочки — те, что браткам были не по зубам. Ювелирная работа. Короче, я скормил Шейле свою легенду и в конце концов привел к себе, чтобы сделать фотографии. Вот и все. Больше мне ничего и не надо было. Дальше дело техники.

— Как? — спросил я.

— Ты в самом деле хочешь это знать?

— Как?

Кастман закрыл глаза. Он улыбался, наслаждаясь воспоминаниями.

— Я сделал несколько фотографий — все очень мило и цивильно. А когда закончил, приставил ей нож к горлу. Потом привязал к кровати в комнате со стенами… — он открыл глаза и обвел ими комнату, — обитыми пробкой. И вкатил ей дозу. Заснял все на камеру… Тогда Шейла и потеряла девственность — перед камерой и с вашим покорным слугой. Прелестно, не правда ли?

Меня переполняло бешенство, кровавая пелена застилала глаза. Я с трудом удерживался, чтобы не свернуть подонку шею. Но именно этого он и хотел, и я это понимал.

— Та-ак… на чем я остановился? Ах да! Ну, значит, привязал я ее и колол примерно с неделю. Причем самым первым сортом. Потратился, конечно, но любой бизнес требует вложений, правильно? Короче, она привыкла, и можете мне поверить, этого джинна обратно в бутылку не загонишь. К тому времени как я ее отвязал, девчонка готова была вылизывать грязь у меня на ногах, лишь бы получить очередную дозу. Вы меня понимаете…

Он сделал паузу, словно ожидая аплодисментов. А мне словно кто-то рвал на части внутренности.

Крест оставался невозмутимым.

— И вы послали ее на улицу?

— Ага. Опять же научил кое-чему. Как заставить мужика побыстрее кончить. Как обслуживать двоих сразу. В общем, проинструктировал.

Я почувствовал, что меня сейчас вырвет.

— Продолжайте, — сказал Крест.

— Нет. Сначала…

— Тогда до свидания.

— Таня… — начал он.

— Что?

Кастман нервно облизнул губы.

— Вы можете дать мне воды?

— Нет. Так что Таня?

— Эта сука заперла меня здесь. Так нельзя. Я порезал ее, верно, но у меня были свои причины. Она хотела свалить, выйти замуж за типа из Гарден-Сити. Решила, что у них любовь. Это что, по-вашему, правильно? Да еще подговаривала нескольких моих лучших девчонок уехать с ней — жить в Гарден-Сити с ее дружком, начать новую жизнь и все такое. Разве я мог это стерпеть?

— И вы преподали ей урок?

— Вот-вот, точно.

— Порезали ей лицо бритвой?

— Не только лицо — а то ведь лицо можно и платочком прикрыть, так ведь? Ну, вы меня понимаете. И другим девкам урок… Слушайте дальше — сейчас будет весело. Ее дружок не знал, что я сделал. И вот он приезжает из своего поместья в Гарден-Сити, чтобы, значит, спасти Таню. А в кармане у него пушка… Слово за слово — и он всаживает мне пулю в бок. Какой-то паршивый банкиришка из Гарден-Сити… Пуля попадает в позвоночник — и я имею то, что имею. Как вам это нравится? А вот самое интересное: когда господин из Гарден-Сити увидел Таню, то знаете, что он сделал, наш нежный возлюбленный?

Он сделал паузу. Мы поняли, что вопрос был чисто риторическим, и ждали продолжения.

— Струхнул и кинул ее! Понятно? Увидел мою работу и свалил. Знать ее больше не захотел. И после они не встречались…

Кастман снова начал смеяться. Я глубоко дышал, пытаясь успокоиться.

— Ну вот, лежу я в больнице, — продолжал он, — не могу и пальцем пошевелить. Таня, само собой, осталась ни с чем. И вдруг она приезжает и забирает меня. Привозит сюда и начинает за мной ухаживать. Понимаете? Продлевает мою жизнь… Если отказываюсь есть, засовывает трубку в горло. Вот что — я вам расскажу то, что хотите. Но и вы должны кое-что для меня сделать!

— Что? — спросил Крест.

— Убейте меня!

— Нет.

— Тогда позовите полицию. Пусть меня арестуют. Я во всем признаюсь!

— Что случилось с Шейлой Роджерс? — спросил Крест.

— Обещайте мне…

Крест повернулся ко мне:

— Все, хватит, пойдем отсюда.

— Ладно, ладно, я расскажу! Только… хотя бы подумайте о том, что я сказал, ладно?

Он по очереди переводил глаза то на Креста, то на меня. Крест выглядел совершенно бесстрастно. Что отражалось на моем лице, не имею понятия.

— Я не знаю, где сейчас Шейла. Черт, я даже толком не понимаю, что случилось!

— Сколько времени она на вас работала?

— Два года. Может быть, три.

— И как она вырвалась?

— Что?

— Вы не производите впечатления человека, который отпускает своих людей на вольные хлеба, — объяснил Крест. — Потому я и спрашиваю: что случилось?

— Ну… она работала на улице. Появились постоянные клиенты — Шейла была хороша в своем деле. Ну и вышло, что она закорешилась с серьезными игроками. Такое бывает. Редко, но бывает.

— С какими игроками?

— С поставщиками. И похоже, крупными. Начала сама торговать. Хуже того, стала слезать с иглы. Я попытался было надавить, но у нее оказались крутые дружки…

— Кто?

— Знаете Ленни Мизлера?

Крест выпрямился:

— Юриста?

— Адвоката мафии, — уточнил Кастман. — Шейлу замели с товаром, а он вытянул ее.

Крест нахмурился:

— Ленни Мизлер занялся делом проститутки, которую взяли с наркотиками?

— А, теперь наконец понимаете? Я тоже удивился. Когда ее выпустили, начал вынюхивать, что к чему. И тогда ко мне пришли двое крутых и все популярно разъяснили. Я не дурак — свое место знаю.

— И что было дальше?

— Больше я ее не видел. В последний раз слышал, что учится в колледже. Вы можете в это поверить?

— В каком колледже?

— Без понятия. Не уверен, что это правда. Может, только треп.

— Что еще?

— Ничего.

— Никаких больше слухов?

Глаза Кастмана забегали, в них сквозило отчаяние. Он искал способ нас удержать. Но рассказывать было больше нечего. Я повернулся к Кресту. Он кивнул и пошел к двери. Я за ним.

— Погодите!

Мы не отреагировали.

— Пожалуйста, прошу вас, я же все рассказал! Я помог вам! Вы не можете меня просто так бросить!

Я представил себе бесконечные дни и ночи, которые Кастман проведет в этой комнате. Жалости в душе не было.

— Ах вы, козлы поганые! — взвыл он в бешенстве. — Эй ты, сопляк-любовничек! Ты подбираешь мои объедки, понял? Не забывай: всему, что она умеет, я ее научил! Каждый раз, когда кончаешь, вспоминай об этом, придурок! Слышишь, что я говорю? Слышишь?

Кровь бросилась мне в лицо, но я не обернулся. Крест открыл дверь.

— И имей в виду, черт побери, это навсегда!

Я замедлил шаг.

— Она может выглядеть как угодно чистенько и прилично, — продолжал он уже тише. — Но оттуда, где она побывала, не возвращаются. Понял?

Я попытался не слушать, однако слова силой пробивали себе дорогу и гулко резонировали в мозгу, повторяясь снова и снова.

Мы опять вышли во мрак. Таня встретила нас у двери.

— Вы донесете? — Она говорила очень тихо.

«Я не делаю ему больно» — так она сказала. Ни разу не подняла на него руку. Именно так.

Не ответив, мы поспешили прочь, жадно вдыхая ночной воздух, словно ныряльщики, вырвавшиеся на поверхность из глубины. Сели в фургон и уехали.

Шейла хотела умереть в одиночестве.

Боль стала ослабевать. Странно, ведь никакого просветления, никакого ощущения ясности так и не наступило. Смерть не несла утешения. Ангелы не окружали ее. Давно умершие родственники — Шейле вспомнилась бабушка, которая называла ее «сокровищем», — не сидели рядом с ней, держа за руку.

Совсем одна. В темноте.

Она открыла глаза. Что это было — сон? Трудно сказать. Шейла знала, что такое галлюцинации. Сознание то уходило, то возвращалось. Она помнила, что видела Карли и умоляла ее уйти. Было ли это на самом деле? Кто знает… Может быть, и нет.

Когда болело сильно, очень сильно, граница между сном и явью размывалась, почти исчезала. Шейла прекратила бороться: это был единственный способ переносить боль. Отгородиться от нее было невозможно, так же как разбить на части и справляться с каждой по отдельности. Оставалось лишь отдать последнее — здравый рассудок. Пожертвовать разумом. Но если ты все еще понимаешь, что происходит? Философия… Вопросы для живых. Так или иначе, она, Шейла Роджерс, со всеми ее надеждами и мечтами, умрет молодой, в мучениях, от рук другого человека. Высшая справедливость… И теперь, когда внутри что-то разорвалось и жизнь стала уходить, ясность наконец наступила. Ужасная и неотвратимая. Черная пелена спала, обнажив истину.

Шейла Роджерс хотела умереть одна.

Но он был рядом, в этой комнате. Она чувствовала на лбу руку, от которой исходил холод. И когда жизни уже почти не осталось, Шейла с трудом выдохнула последнюю просьбу:

— Пожалуйста… уйди.

Мы не обсуждали то, что видели, и в полицию сообщать не стали. Но я содрогался, представляя парализованного человека, заключенного пожизненно в пустой комнате, без книг, телевидения или радио, и вынужденного непрерывно смотреть на одни и те же старые фотографии. Если бы это был не Луис Кастман, то его стоило бы пожалеть. И еще я думал о том человеке из Гарден-Сити, который выстрелил в Кастмана, а потом сбежал. Это предательство, наверное, оставило худшие шрамы в душе Тани, чем те, что были на лице. Интересно, думает он о ней до сих пор или просто взял и вычеркнул из памяти — так, будто она никогда не существовала? Или, может быть, Таня является ему во сне? Вряд ли…

Я гадал об этом не только потому, что меня потрясла Танина трагедия, и не из простого любопытства. Это помогало мне не думать о Шейле, о том, через что она прошла. О том, что с ней сделал Кастман. Я напоминал себе, что Шейла была не более чем жертвой: ее похитили и изнасиловали. Даже хуже чем изнасиловали. Она ни в чем не виновата, и никак иначе оценивать ее прошлое нельзя. Но эти очевидные истины казались мне какими-то неубедительными. И я ненавидел себя за это.

Когда Крест остановил фургон возле моего дома, было уже четыре утра.

— Ну, что ты думаешь? — спросил я.

Крест задумчиво почесал щетину на подбородке:

— Как там Кастман сказал в конце? Типа «это навсегда». А знаешь, ведь он прав.

— Ты из опыта знаешь?

— В общем, да.

— Ну и?..

— Похоже, Шейлу настигло ее прошлое.

— Значит, мы на верном пути?

— Возможно.

Открыв дверцу кабины, я обернулся:

— Что бы она ни сделала — она или кто-нибудь другой, — остается навсегда. Но это еще не значит, что Шейла виновата.

Крест молча смотрел в окно. Не дождавшись ответа, я вышел, и он уехал.

На автоответчике меня ждало сообщение. Удивившись, я посмотрел на индикатор времени: звонили в 23:47. Поздновато. Может, кто-то из родственников?

Нажав кнопку, я услышал молодой женский голос:

— Привет, Уилл!

Голос был незнакомый.

— Это Кэти. Кэти Миллер.

Я застыл от неожиданности.

— Много воды утекло, да? Слушай, я… извини за поздний звонок… ты, наверное, уже спишь. Короче, ты не мог бы перезвонить мне сразу, как только получишь сообщение? В любое время, мне все равно. Я… ну, в общем, мне очень нужно поговорить с тобой кое о чем.

Она оставила свой номер.

Я не мог прийти в себя от изумления. Кэти Миллер, маленькая сестренка Джули. В последний раз, когда я ее видел, ей было лет шесть или около того. Я невольно улыбнулся, вспомнив, как однажды четырехлетняя Кэти спряталась за отцовским чемоданом и выскочила оттуда в самый пикантный момент: мы с Джули едва успели прикрыться одеялом. Мы тогда хохотали как ненормальные.

Малышка Кэти Миллер…

Ей сейчас семнадцать или восемнадцать. Даже не верится. Я знал, как смерть Джули подействовала на нашу семью, и мог понять, что чувствовали мистер и миссис Миллер. Но о том, что это значило для маленькой Кэти, я никогда всерьез не задумывался. Неожиданно мне пришло в голову, что та сцена, после которой мы с Джули хохотали, натягивая на себя одеяло, произошла в подвале. Мы резвились на той кушетке, где Джули нашли убитой.

Зачем, после стольких лет, я понадобился Кэти?

Может, она просто хотела принести соболезнования, хотя это было бы странно. По многим причинам, не последняя из которых — время звонка. Я снова прослушал сообщение, ища какой-нибудь подтекст. Вроде бы ничего нет. Она просила звонить в любое время. Но на часах было четыре утра, и я падал от усталости. Что бы там ни было, это пока подождет.

Я забрался в постель, вспоминая последнюю встречу с Кэти Миллер. Нашу семью попросили не показываться на похоронах Джули. Мы подчинились. Однако два дня спустя я сам пошел на кладбище и сел возле свежей могилы. Я ничего не говорил и не плакал, не испытывал и никакого чувства утешения. Просто сидел. Вдруг подъехал белый «олдсмобиль» Миллеров, и я поспешил спрятаться. Однако, оглянувшись в последний момент, успел встретиться взглядом с маленькой Кэти. В ее лице была странная отрешенность, какое-то глубокое, не по годам, понимание происходящего. На нем отразились одновременно печаль, ужас и, пожалуй, жалость. Я ушел с кладбища и с тех пор ни разу не видел Кэти. И не разговаривал с ней.

Шериф Берта Фарроу повидала в своей жизни всякое. Любая сцена убийства достаточно неприятна. Но по общему количеству тошнотворных деталей вроде разбитых черепов, сломанных костей и разлитой крови трудно найти что-нибудь более впечатляющее, чем старая добрая автокатастрофа. Например, лобовое столкновение с грузовиком, выехавшим на встречную полосу. Или когда машина разламывается пополам, от бампера до заднего сиденья, врезавшись в дерево. Или кувыркается с бешеной скоростью, наехав на боковое ограждение. Страшно и трагично.

Однако это мертвое тело представляло собой гораздо более жуткое зрелище, хотя крови почти не было. Судя по лицу женщины, искаженному ужасом и отчаянием, она умерла в страшных мучениях. Берта Фарроу смотрела на переломанные пальцы, искалеченную грудную клетку и многочисленные кровоподтеки и понимала, что к этому привело не обледенение дорожного покрытия, безалаберность водителя, переключавшего радиоканалы на восьмидесяти милях в час, или пьянство за рулем. Это совершил человек — своими руками и намеренно.

— Кто ее нашел? — спросила Берта своего помощника Джорджа Фолкера.

— Сыновья Рандольфа.

— Которые?

— Джерри и Рон.

Берта прикинула в уме: Джерри должно быть лет шестнадцать, Рону — четырнадцать.

— Они гуляли с Джипси, — добавил помощник. Джипси звали немецкую овчарку Рандольфа. — Он унюхал.

— Где сейчас мальчики?

— Дейв отвез их домой. У них вроде бы шок. Я снял показания — оба ничего не знают.

Берта кивнула. Рядом с визгом затормозил фургон, и из него выскочил Клайд Смарт, медэксперт округа.

Берта успокаивающе махнула рукой:

— Не гони, Клайд. Она никуда не спешит.

Джордж усмехнулся.

Смарту было уже под пятьдесят. Он почти двадцать лет проработал бок о бок с Бертой и давно привык к ее шуточкам. Подбежав, эксперт взглянул на тело, и лицо его побелело.

— Святые угодники…

Клайд опустился на корточки и осторожно отвел волосы от лица убитой.

— О боже… это… — Он потряс головой, не веря своим глазам.

Берта тоже привыкла к Клайду, и реакция ее не удивила. Большинство экспертов-медиков вели себя в таких ситуациях деловито и отстраненно. Но только не Клайд. Для него человек был не просто суммой химических соединений. Берта не раз видела, как Смарт плакал над мертвым телом. Он относился к каждому из них с невероятным, доходящим до смешного пиететом и производил вскрытие так, будто надеялся оживить жертву. Обычно Клайд сообщал о происшествии семье погибшего и всегда искренне разделял их горе.

— Ты можешь установить, когда она умерла? — спросила Берта.

— Не очень давно, — тихо ответил Клайд. — Окоченение в ранней стадии. Я бы сказал — не более шести часов. Надо измерить температуру печени и… — Он посмотрел на кисть руки с пальцами, торчащими под неестественными углами. — Господи…

Берта повернулась к своему помощнику:

— Какие-нибудь данные о личности?

— Никаких.

— Ограбление?

— Слишком жестоко, — вставил Клайд, подняв голову. — Кто-то хотел, чтобы она страдала.

Последовало молчание. На глазах Смарта показались слезы.

— Что еще? — спросила Берта.

Медэксперт поспешно опустил взгляд.

— На бродяжку не похожа: хорошо одета и не истощена. — Он осмотрел рот жертвы. — Зубы в хорошем состоянии, работал приличный дантист.

— Следы изнасилования?

— Она одета, — ответил Клайд. — Но, боже мой, чего только с ней не делали! Здесь очень мало крови, так что ее наверняка убили не здесь. Скорее всего, привезли и бросили. Я смогу сказать больше, когда она будет у меня на столе.

— Ладно, — подытожила Берта. — Снимем отпечатки пальцев и проверим всех, кто в розыске.

Клайд кивнул. Берта Фарроу повернулась и пошла к своей машине.

Мне не пришлось перезванивать Кэти. Телефонный звонок словно ошпарил меня кипятком: я спал настолько глубоко, что и речи не было о том, чтобы постепенно всплыть на поверхность. Мгновение назад я тихо покачивался в темных глубинах сна, в следующее — уже сидел в постели с бешено бьющимся сердцем. На часах было 6:58.

Я застонал и наклонился к телефону. Номер звонившего указан не был. Бесполезное приспособление этот определитель: любой, от кого вы хотели спрятаться, мог скрыть свой номер, заплатив за блокировку.

— Алло? — жизнерадостно чирикнул я в трубку, подивившись бодрости своего голоса.

— Э-э… Уилл Клайн?

— Да.

— Это Кэти Миллер. — Помолчав, она добавила, словно спохватившись: — Сестра Джули.

— Привет, Кэти.

— Прошлой ночью я оставляла сообщение.

— Я получил его только в четыре утра.

— О! Наверное, я тебя разбудила…

— Ничего страшного.

Голос у нее был совсем детский. В нем звучали печаль и какое-то напряжение. Я припомнил возраст Кэти и произвел кое-какие подсчеты.

— Ты уже, наверное, заканчиваешь школу?

— Осенью пойду в колледж.

— В какой?

— В Боудин. Он очень маленький.

— Я знаю, это в Мэне. Отличное место, поздравляю.

— Спасибо…

Я посмотрел в потолок, пытаясь сообразить, как поддерживать разговор. В конце концов решил остановиться на стандартном «много воды утекло».

— Уилл…

— Да?

— Мне надо тебя увидеть.

— Да, конечно, это было бы замечательно.

— Как насчет сегодня?

— А ты где сейчас?

— В Ливингстоне. Я видела тебя возле нашего дома, — добавила она.

— Извини.

— Если хочешь, я могу приехать в город.

— Не обязательно. Я все равно собирался навестить отца. Могу перед этим встретиться с тобой.

— Ладно. Но не здесь. Помнишь баскетбольное поле возле нашей школы?

— Да, конечно. Буду там в десять.

— Хорошо.

— Кэти, — сказал я, помолчав, — ты ведь понимаешь, что твой звонок выглядит немного странно…

— Да, понимаю.

— О чем ты хочешь со мной поговорить?

— А ты как думаешь?

Я задумался, чтобы ответить, но оказалось уже поздно — она повесила трубку.

Уилл вышел из дома. Призрак знал, куда он идет, и не пошел следом. Лишь проводил взглядом. И все это время его пальцы то и дело сжимались в напряжении, а по телу пробегала дрожь.

Он вспоминал Джули Миллер. Ее обнаженное тело в подвале. Бархатную кожу — сначала теплую, потом медленно застывавшую, становясь похожей на влажный мрамор. Пурпурно-желтый цвет ее лица, на котором застыли ужас и удивление, красные точки лопнувших сосудов в выкатившихся глазах, струйку слюны на щеке… Неестественно выгнутую шею: проволока глубоко впилась в кожу, перерезав пищевод и почти отделив голову от тела.

И кровь, кровь повсюду…

Удушение было его любимым способом казни. Он специально ездил в Индию, чтобы изучить методы секты бесшумных убийц-душителей. За многие годы Призрак в совершенстве овладел огнестрельным оружием, ножом и прочими средствами. Но до сих пор он предпочитал всему удушение — с его холодной эффективностью, тишиной и ощущением власти над жертвой, которая трепещет в руках.

Призрак осторожно перевел дыхание. Уилл скрылся из виду. Брат…

Ему вдруг пришли на ум все эти фильмы про кунг-фу. Те, где брат мстит за смерть брата. А что, если он прикончит Уилла Клайна?

Нет, не то. Тут речь идет не просто о мести.

И все-таки… В конце концов, Уилл — ключевая фигура. Изменили ли его годы? Будем надеяться. Скоро все станет ясно…

Да, пришло время встретиться с Уиллом и вспомнить былое.

Призрак перешел улицу и направился к дому. Через пять минут он уже входил в квартиру.

Я сел на автобус и доехал до пересечения Ливингстон-авеню с Нортфилдом. Сердце старого доброго Ливингстона… Бывшую начальную школу превратили в торговый центр, где торгуют по сниженным ценам, и центр этот влачил, похоже, весьма жалкое существование. Я вышел из автобуса вместе с несколькими женщинами — домашней прислугой, приехавшей из города. Интересная симметрия: жители пригородов, таких как Ливингстон, по утрам отправляются в Нью-Йорк. А те, кто прибирается у них в домах и нянчит детей, в то же время едут в обратном направлении. Своего рода равновесие.

Я пошел по Ливингстон-авеню, двигаясь по направлению к средней школе, соседствовавшей с публичной библиотекой, окружным судом и полицейским участком. Чувствуете систему? Все четыре здания были построены из одного и того же кирпича, в одно и то же время и, по-видимому, одним и тем же архитектором. Они казались ближайшими родственниками. Я вырос в этих краях: в детстве брал в библиотеке книжки Клайва Льюиса и Мадлен Л’Энгл, в восемнадцать лет пытался опротестовать в окружном суде штраф за превышение скорости, а в самом большом из заведений провел школьные годы вместе с шестью сотнями таких же подростков.

Я обогнул здания, описав полукруг, а затем свернул направо. Вот и баскетбольное поле с ржавыми кольцами на щитах. Слева были теннисные корты. В школе я играл в теннис, и неплохо, но мне не хватало спортивного духа. Проигрывать я, конечно, не любил, но и выиграть не слишком старался.

— Уилл!

Я повернулся и похолодел. Одежда была не та — джинсы в обтяжку, туфли на платформе в стиле семидесятых и короткая тесная блузка, открывавшая плоский живот с проколотым пупком. Но лицо и волосы… На мгновение я отвел глаза. Джули Миллер…

— Я знаю, — кивнула Кэти. — Как будто встретил привидение, да?

Я посмотрел на нее.

— Ты прямо как мой отец, — сказала она, засунув миниатюрные ручки в карманы тесных джинсов. — Он до сих пор не может смотреть на меня без слез.

Я не знал, что ответить. Кэти подошла ближе. Перед нами было здание школы.

— Ты тоже училась здесь?

— Окончила месяц назад.

— Ну и как?

Она пожала плечами:

— Рада, что все это позади.

В солнечном свете здание школы казалось каким-то холодным и напоминало тюрьму. Школа есть школа… Меня там любили. Я был вице-президентом совета учеников и капитаном теннисной команды. Со мной учились мои друзья. Но как я ни старался вспомнить что-нибудь приятное, ничего не получалось. Все портило постоянное ощущение какой-то незащищенности. Школьные годы — это непрерывная борьба. Постоянно нужно выживать, самоутверждаться, что-то преодолевать. В школе я не был счастлив. Думаю, так оно и должно быть.

— Прими мои соболезнования, — сказала Кэти.

— Спасибо.

Она достала из заднего кармана пачку сигарет и предложила мне. Я отрицательно покачал головой и, наблюдая, как она закуривает, с трудом подавил желание прочитать воспитательную лекцию. Кэти смотрела по сторонам, избегая встречаться со мной взглядом.

— Ты знаешь, я ведь родилась случайно. Поздний ребенок… Джули была уже в старших классах. Родителям сказали, что они больше не смогут иметь детей. А потом… — Она пожала плечами. — Меня никто не ждал.

— Непохоже, чтобы кто-нибудь из нас был так уж тщательно спланирован, — улыбнулся я.

Она засмеялась, и я невольно сжался. Это был смех Джули — точно такой же, постепенно затихающий.

— Извини моего отца, — сказала Кэти. — Он просто испугался, когда увидел тебя.

— Мне не стоило туда идти.

Она глубоко затянулась — слишком глубоко — и искоса посмотрела на меня.

— А почему ты приходил?

— Не знаю, — подумав, ответил я.

— Я тебя видела. Увидела, как только ты свернул за угол. Так странно. Я еще маленькой часто смотрела, как ты идешь к нам. Из своей спальни. Я ведь сплю там же; получается, будто вернулось прошлое. Странно…

Я посмотрел направо. Сейчас улица была пуста. Но в прежние годы там обычно стояли машины и родители ждали детей, чтобы забрать их из школы. И я хорошо помню, как мама приезжала за мной в своем старом красном «фольксвагене». Она ждала, читая журнал, потом звенел звонок, и я бежал к ней. Когда она поднимала голову, почувствовав, что я близко, на ее губах расцветала улыбка. Та самая ослепительная улыбка Солнышка, идущая из глубины сердца… Я вздрогнул, внезапно осознав, как будто упершись в стену, что теперь никто и никогда мне так не улыбнется.

Хватит, подумал я: это место, ожившая Джули в виде Кэти, воспоминания… Достаточно.

— Ты хочешь есть? — спросил я.

— Да, пожалуй.

Ее старенькая «хонда» стояла неподалеку. Заднее стекло было увешано безделушками, в салоне стоял густой запах жевательной резинки и фруктового шампуня. Я не узнал музыку, гремевшую из колонок, но она меня вполне устроила.

Мы заехали в традиционную нью-джерсийскую забегаловку на шоссе номер 10. Над стойкой висели портреты местных знаменитостей, в каждой кабинке стоял свой музыкальный автомат, а меню по длине превышало роман Тома Клэнси. Человек с густой бородой, источавший не менее густой запах дезодоранта, осведомился, сколько нас. Мы ответили, что двое. Кэти потребовала столик для курящих. Я не думал, что такие еще существуют. Но очевидно, крупные заведения несколько отставали от современных веяний.

— После того как ты прошел мимо нашего дома, — сказала Кэти, — я поехала на кладбище.

Официант наполнил наши бокалы минеральной водой. Кэти глубоко затянулась и, откинувшись на спинку стула, выпустила вверх струю дыма.

— Я не ходила туда много лет. А увидев тебя, почему-то почувствовала, что должна там побывать.

Она по-прежнему не смотрела на меня. Это часто бывает с детьми у нас в приюте. Они избегают встречаться с вами взглядом. Я не настаиваю: это не так уж важно. Конечно, я стараюсь смотреть им в глаза, хотя знаю по опыту, что значение такого контакта часто переоценивают.

— Я уже почти забыла Джули: смотрю на фотографии и не пойму — помню я что-то или мне это кажется. Думаю, к примеру, что помню, как мы катались на аттракционах в парке, а потом вижу снимок и уже сомневаюсь — вспомнила я что-то на самом деле или только фотографию. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Думаю, что да.

— После того как ты ушел, я просто не могла сидеть дома. Отец бесился, мама плакала. Мне надо было уйти.

— Я не хотел никого расстроить.

Кэти махнула рукой:

— Все нормально. Это, пожалуй, даже к лучшему — им полезно. А то мы вечно ходим вокруг этого на цыпочках. Просто бред какой-то… Иногда мне хочется… хочется просто заорать: «Она умерла!» — Она подалась вперед. — Знаешь, что самое смешное?

Я покачал головой.

— Они ничего не поменяли в подвале. Те же кушетка и телевизор. Драный ковер. Тот старый чемодан, за которым я всегда пряталась… Все осталось так, как было. Никто ими не пользуется, но все так и стоит. И комната для стирки там же — постоянно приходится ходить мимо. Понимаешь? Вот как мы живем. Мы ходим на цыпочках, будто ждем, что пол вот-вот провалится и мы окажемся в этом подвале.

Кэти с шумом затянулась. Я молча смотрел на нее. Я уже упоминал, что никогда раньше не задумывался, как отразилась на Кэти Миллер смерть ее сестры. Думал о ее родителях, о том, почему они не переехали… С другой стороны, я так и не смог понять, почему не уехала и наша семья. Видимо, это то, о чем я уже говорил: они обретали утешение, растравляя свои раны. Страдали, чтобы не дать себе забыть. Родители Кэти — еще более яркий пример. Но я ни разу не попытался представить себе, каково было самой Кэти расти среди этих руин, все время ощущая рядом, в самой себе, призрак сестры, так похожей на нее. Я взглянул на Кэти, как будто впервые ее увидел. Ее глаза, полные слез, продолжали метаться по сторонам, как испуганные птицы. Я взял Кэти за руку, так похожую на руку сестры. И прошлое снова навалилось на меня, не давая вздохнуть.

— Странно… — повторила она.

Именно так, подумал я.

— Мне тоже.

— С этим пора покончить, Уилл. Вся моя жизнь… Что бы ни случилось в ту ночь, это должно закончиться. Иногда по телевизору, когда они ловят преступника, кто-нибудь говорит: «Это ее не вернет», и я соглашаюсь. Но ведь не в этом дело. Просто нужен конец: убийцу хватают, и это как бы завершение всего. Люди без этого не могут.

Я понятия не имел, к чему она ведет, и поэтому представлял, что она просто одна из наших беспризорных детишек. Пришла сюда, нуждаясь в моей помощи и любви. Я смотрел на Кэти и внушал себе, что моя главная задача — выслушать ее.

— Ты не можешь себе представить, как я ненавидела твоего брата. Не только за то, что он сотворил с Джули. Но и за то, что он сделал всем нам, когда сбежал. Как я молилась, чтобы его нашли! Я представляла себе, как его окружают, он отстреливается, а полицейские выкуривают его из логова. Тебе неприятно это слышать, я понимаю… Но я хочу, чтобы ты понял.

— Ты хотела завершения, — кивнул я.

— Да, но только…

— Что?

Она подняла голову, и наши глаза впервые встретились. Я снова ощутил холод. Хотел отнять руку, но был не в силах пошевелиться.

— Я видела его, — сказала Кэти.

Мне показалось, что я ослышался.

— Твоего брата — я видела его. Во всяком случае, думаю, что это был он.

— Когда? — с трудом выговорил я.

— Вчера. На кладбище.

К нам подошла официантка и, вынув карандаш из-за уха, спросила, что мы будем заказывать. Некоторое время мы оба молчали. Официантка многозначительно кашлянула. Кэти попросила какой-то салат, я — омлет с сыром. Какой сыр — американский, швейцарский, чеддер? Пускай будет чеддер. Хочу ли я жареной картошки? Какой? По-деревенски. Тосты? Белые? Ржаные? Пшеничные? Ржаные. Напитков никаких не надо, спасибо.

Наконец официантка удалилась.

— Рассказывай, — нетерпеливо потребовал я.

Кэти раздавила окурок в пепельнице.

— Я уже сказала, что поехала на кладбище. Просто чтобы уйти из дому. Ты ведь знаешь, где похоронена Джули?

Я кивнул.

— Ну да, я же видела тебя там — через пару дней после похорон.

— Верно.

Она наклонилась ко мне:

— Ты любил ее?

— Я не знаю.

— Но она разбила тебе сердце.

— Может быть… Очень давно.

Кэти смотрела на свои руки.

— Расскажи мне, что случилось, — попросил я.

— Он выглядел по-другому. В смысле, твой брат. Я ведь не очень хорошо его помню. Но я видела снимки… — Она запнулась.

— Ты хочешь сказать, он стоял у могилы Джули?

— Возле ивы.

— Что?

— Там есть дерево — в сотне футов от этого места. Я шла не через ворота, а сзади — перепрыгнула ограду, — так что он не ожидал меня увидеть. Понимаешь, я иду и вдруг вижу мужчину, который стоит под ивой и смотрит в сторону могилы Джули. Он меня даже не слышал — смотрел как зачарованный. Я тронула его за плечо — он так и подпрыгнул от неожиданности, а потом повернулся и увидел меня. Ты знаешь, как я похожа… Он едва не закричал — подумал, что я что-то вроде привидения.

— И ты была уверена, что это Кен?

— Да нет, не уверена. Как я могу быть уверена? — Кэти достала из пачки сигарету. — Но это точно был он!

— Откуда ты знаешь?

— Он сказал, что не делал этого.

У меня все завертелось перед глазами, и я ухватился обеими руками за стул. Потом с трудом выговорил:

— Что он сказал, дословно?

— Сначала только это: «Я не убивал твою сестру».

— А ты что?

— Я ответила, что он лжет. И сказала, что позову на помощь.

— И позвала?

— Нет.

— Почему?

Кэти не торопилась зажигать сигарету. Она вынула ее изо рта и положила на стол.

— Потому что я поверила ему. Не знаю… Наверное, что-то было в его голосе. Я так долго ненавидела его — ты не представляешь как. Но теперь…

— Что же ты сделала?

— Я отскочила назад и хотела закричать. А он подошел, взял мое лицо в руки и сказал, глядя мне в глаза: «Я найду убийцу, обещаю». Вот и все. Потом посмотрел на меня еще немного, отпустил и ушел.

— Ты рассказала…

Она затрясла головой:

— Никому! Я временами даже не верю, что это действительно было. Вроде как я все это себе вообразила. Или придумала… Так же как с воспоминаниями о Джули. — Она подняла глаза на меня. — Ты думаешь, это он убил ее?

— Нет.

— Я видела тебя в новостях — ты всегда думал, что он умер. Потому что там нашли его кровь.

Я кивнул.

— Ты по-прежнему в это веришь?

— Нет, больше не верю.

— Почему?

Я не знал, что ответить.

— Мне так кажется. Я сам его ищу.

— Я хочу тебе помочь.

Она сказала «хочу». Но я понял, что имелось в виду «должна».

— Пожалуйста, Уилл, разреши мне!

И я согласился.

Шериф Берта Фарроу поморщилась, глядя через плечо Джорджа Фолкера, своего помощника.

— Терпеть не могу эти штуковины.

— И зря, — ответил Фолкер, барабаня пальцами по клавиатуре. — Компьютер — друг человека.

Она помрачнела еще больше.

— И чем этот наш друг занят сейчас?

— Сканирует пальчики нашей неизвестной.

— Сканирует?

— Как же объяснить это закоренелому технофобу? — Фолкер задумчиво потер подбородок, глядя в потолок. — Представь себе ксерокс и факс одновременно: он снимает копию отпечатков и затем посылает по электронной почте в Западную Виргинию, в информационный центр.

— Я думала, центр в Вашингтоне, — удивилась Берта.

— Был. Сенатор Берд потребовал его перенести.

— Правильный сенатор.

— Ага.

Берта поправила кобуру и вышла в коридор. Полицейский участок находился в одном здании с моргом, что было удобно, хотя и не всегда приятно для обоняния. Вентиляция в морге работала скверно, и в коридоре частенько повисала удушливая смесь запаха разложения и формальдегида.

Секунду поколебавшись, Берта толкнула дверь. В помещении не было ни ряда сверкающих стеклянных шкафов, ни выставки блестящих инструментов — ничего из того, что обычно показывают по телевизору. Морг Клайда Смарта выглядел как что-то временное, приспособленное к походным условиям. Да и работы, сказать по правде, в их глубинке было не много. В основном жертвы автокатастроф. Разве что еще Дон Тейлор в прошлом году — напился и случайно выстрелил себе в голову. Его безутешная вдова любила объяснять, что Дон глянул в зеркало и принял себя за лося. Семейная идиллия… Вот, пожалуй, и все. В морге — слишком громкое название для бывшей комнатки уборщицы — могло поместиться всего два тела. Если Клайду не хватало места, он пользовался услугами похоронного бюро Уолли.

Тело неизвестной лежало на столе. Клайд стоял над ним в голубом комбинезоне и хирургических перчатках. Он плакал. В комнате гремела музыка — реквием или что-то столь же трагическое, подходящее к случаю.

— Ну как, уже вскрыл? — спросила Берта, хотя ответ был очевидным.

Клайд смахнул слезы с глаз:

— Нет.

— Ждешь, пока она разрешит?

Он поднял на Берту покрасневшие глаза:

— Я еще не закончил внешний осмотр.

— А как насчет причины смерти?

— Не смогу сказать ничего определенного, пока не закончу вскрытие.

Берта подошла поближе и положила руку ему на плечо:

— А предварительные выводы, Клайд?

— Ее сильно избили. Видишь?

Он показал туда, где должна была быть грудная клетка. Не очень-то похоже… Кости вдавлены внутрь — словно сапогом надавили на мягкую резину.

— Сплошные синяки, — заметила Берта.

— Совершенно верно, множественные кровоподтеки. Но посмотри-ка сюда. — Клайд пощупал пальцем что-то острое, выпирающее из-под кожи.

— Сломанные ребра?

— Раздробленные, — поправил Клайд.

— Каким образом?

Смарт пожал плечами:

— Тяжелый молоток или что-то в этом роде. Я предполагаю, что осколок ребра повредил какой-то важный орган. Легкое или желудок. А может быть, ей повезло и он попал прямо в сердце.

Берта покачала головой:

— Она не очень-то похожа на тех, кому везет.

Клайд отвернулся. Его плечи вздрагивали, он сдавленно всхлипывал.

— Эти следы у нее на груди… — начала Берта.

— Ожоги от сигарет, — не глядя, объяснил медэксперт.

Этого следовало ожидать. Изломанные пальцы, ожоги. Не надо быть великим сыщиком, чтобы понять: ее пытали.

— Сделай все по полной программе, Клайд. Включая анализ крови и все прочее.

Он всхлипнул и обернулся:

— Хорошо, Берта, обязательно.

Дверь позади них открылась. Это был Фолкер.

— Нашел, — объявил он.

— Так быстро?

Джордж кивнул:

— Первое место в списке разыскиваемых.

— Что ты имеешь в виду?

Он показал на тело, лежащее на столе:

— Наша неизвестная. Ее ищет не кто-нибудь, а само ФБР.

Кэти высадила меня в трех кварталах от родительского дома: мы не хотели, чтобы нас видели вместе, хотя, может быть, это и смахивало на манию преследования.

— И что теперь? — спросила Кэти.

Я задавал себе тот же вопрос.

— Не знаю. Но если Кен не убивал Джули…

— Значит, это сделал кто-то другой, — закончила она.

— Слушай, а мы с тобой, кажется, кое-что соображаем!

Она улыбнулась:

— Значит, начинаем поиск подозреваемых?

Это звучало смешно — кто мы с ней такие, в конце концов? — но я кивнул.

— Тогда я принимаюсь копать, — сказала Кэти.

— Что копать?

Она пожала плечами — по-детски, всем телом:

— Не знаю. Прошлое Джули, наверное. Надо понять, кто мог захотеть ее убить.

— Полиция уже этим занималась.

— Они интересовались только твоим братом.

Кэти была права.

— Хорошо, — сказал я, снова ощутив нелепость ситуации.

— Тогда созвонимся сегодня вечером.

«Мисс Холмс» укатила, даже не попрощавшись. Я стоял, погруженный в свое одиночество. Идти никуда не хотелось. Улицы пригорода были пусты, стоянки, наоборот, переполнены. По большей части там располагались различные квазивнедорожники, сменившие стандартные семейные фургончики времен моего детства. Большая часть домов относилась к периоду строительного бума — года этак шестьдесят второго или около того. Многие были облеплены пристройками или переделаны в семидесятых, когда стало модно облицовывать фасады белым гладким камнем. Слишком белым и слишком гладким — сейчас это смотрелось не более модно, чем мой школьный серо-голубой костюмчик.

Перед нашим домом машин не было. Соболезнующих гостей внутри — тоже. Ничего удивительного… Я окликнул отца, но ответа не услышал. Он находился в подвале — стоял с бритвой в руке среди картонных коробок со старой одеждой. Липкая лента на коробках была разрезана. Услышав мои шаги, отец не обернулся.

— Так много уже упаковано, — тихо сказал он.

В коробках были мамины вещи. Отец нагнулся и достал тонкую серебряную ленту для волос.

— Помнишь это?

Мы обменялись улыбками. Каждый, наверное, рано или поздно проходит через увлечение модой, но у моей матери это было нечто особенное. Она сама устанавливала стили, вернее, сама становилась стилем. Период Лент длился дольше других — месяцев шесть. Она отрастила волосы и носила на голове целую радугу — как туземная принцесса. Без лент ее никто никогда не видел. Когда ленты надоели, настала очередь других увлечений, которым она предавалась с неменьшим пылом. Эпоха Замшевой Бахромы. Фиолетовый Ренессанс. Последний меня мало вдохновлял — впечатление было, что живешь рядом с гигантским баклажаном или фанаткой Джими Хендрикса. Была еще Эра Наездницы с хлыстиками и галифе, хотя знакомство матери с этой сферой деятельности едва ли шло дальше фильма с участием Элизабет Тейлор. Все это, как и многое другое, закончилось с убийством Джули. Солнышко запечатала свои вещи в коробки и задвинула их в самый темный угол подвала.

Отец кинул ленту обратно в ящик.

— Ты ведь знаешь, мы собирались переезжать.

Я не знал.

— Три года назад, — пояснил он. — На Запад, в Скоттсдейл. Поближе к кузине Эстер и Гарольду. Но когда выяснилось, что твоя мать больна, мы это отложили. — Он посмотрел на меня. — Пить хочешь?

— Не очень.

— Как насчет кока-колы? Я бы не отказался.

Отец прошел мимо меня и стал подниматься по ступенькам. Я еще раз посмотрел на ящики с пометками, сделанными маминым почерком. Сверху на полке лежали две теннисные ракетки Кена — одна из них самая первая, которой он играл в три года. Мама сохранила ее на память. Я отвернулся и тоже последовал наверх. Мы прошли на кухню, отец открыл холодильник.

— Ты мне расскажешь, что произошло вчера?

— О чем это ты?

— У вас с сестрой. — Он достал из холодильника двухлитровую бутыль диетической колы. — Что случилось?

— Ничего.

Отец кивнул и открыл шкаф. Достал два бокала и наполнил их льдом из морозильника.

— Твоя мать часто подслушивала твои разговоры с Мелиссой.

— Я знаю.

Он улыбнулся:

— Она не отличалась скромностью. Когда я делал ей замечания, она говорила: «Молчи, это обязанность матери».

— Ты сказал — мои разговоры с Мелиссой…

— Ну да.

— А как же Кен?

— Наверное, она не хотела знать. — Он налил колу в бокалы. — В последнее время ты что-то много о нем спрашиваешь.

— Это был вполне естественный вопрос.

— Конечно. А после похорон ты спрашивал, считаю ли я, что он жив. А на следующий день вы с Мелиссой спорили о нем. Поэтому я спрашиваю тебя еще раз: что происходит?

Фотография по-прежнему лежала у меня в кармане. Не спрашивайте почему. Этим утром я отсканировал ее и сделал цветные копии, но расстаться с оригиналом так и не смог.

Услышав звонок в дверь, мы оба испуганно вздрогнули и посмотрели друг на друга. Отец пожал плечами. Я сказал, что пойду посмотрю. Сделал глоток из своего стакана, поставил его на стол и побежал открывать. Увидев, кто стоит на пороге, я не поверил своим глазам.

Миссис Миллер, мать Джули.

Она держала перед собой тарелку, завернутую в фольгу. Опустив глаза, как будто приносила жертву на алтарь. На мгновение я растерялся, не зная, что сказать. Миссис Миллер подняла голову, и мы встретились взглядом. Совсем как два дня назад, когда я стоял перед их домом. Боль в ее глазах казалась живой, какой-то наэлектризованной. Наверное, то же самое она чувствовала и во мне.

— Я подумала… — начала она, — то есть я просто…

— Заходите, пожалуйста.

Она попыталась улыбнуться:

— Спасибо.

— Кто там? — На пороге кухни стоял мой отец.

Я попятился, и миссис Миллер показалась в дверях, все еще держа тарелку перед собой, как будто защищаясь. Глаза отца резко расширились, как будто в них что-то взорвалось.

— Какого дьявола вы тут делаете?! — Это был не голос, а свистящий шепот, полный бешенства.

Миссис Миллер опустила голову.

— Папа… — попытался вмешаться я.

Он не обратил на меня внимания.

— Я задал вопрос, Люсиль. Какого черта вам тут понадобилось?

— Папа!

Все было бесполезно. Его глаза превратились в черные блестящие точки.

— Вам нечего тут делать!

— Папа, она пришла предложить…

— Убирайтесь!

— Папа!!!

Миссис Миллер вся съежилась и отпрянула. Она сунула тарелку мне в руки.

— Я лучше пойду, Уилл.

— Нет, — сказал я. — Останьтесь.

— Мне не стоило приходить.

— Разумеется, не стоило, черт побери! — взорвался отец.

Я бросил на него уничтожающий взгляд, но он смотрел только на миссис Миллер.

— Я приношу вам свои соболезнования, — не поднимая глаз, проговорила она.

Но отец не хотел смягчаться.

— Она умерла, Люсиль. Теперь уже поздно.

Миссис Миллер кинулась прочь. Я держал в руках тарелку, изумленно глядя на отца.

— Выброси эту дрянь, — сказал он.

Я не знал, что делать. Догнать ее, извиниться? Но она уже пробежала полквартала… Отец вернулся на кухню. Я пошел за ним, швырнув тарелку на стол.

— Что все это значит?! — воскликнул я.

Он взял свой стакан:

— Я не хочу ее здесь видеть.

— Она пришла высказать соболезнования…

— Она пришла облегчить свою вину!

— Что ты имеешь в виду?

— Твоя мать умерла. Она ничего больше не может для нее сделать.

— Я не понимаю.

— Твоя мать звонила ей. Ты знаешь об этом? Вскоре после убийства. Она хотела принести соболезнования, а Люсиль послала ее к черту! И сказала, что мы вырастили убийцу — вот что она сказала! Что это наша вина…

— Папа! Это было одиннадцать лет назад.

— А ты представляешь себе, каково это было слышать твоей матери?

— Ее дочь только что убили. Она была в шоке.

— И ждала до сих пор, чтобы помириться? Что пользы теперь от этого? — Он сурово покачал головой. — Я не хочу этого слышать! А твоя мать — она уже не может…

Дверь снова открылась. Пришли тетя Сельма и дядя Мюррей — как всегда, с соболезнующими улыбками. Тетя Сельма сразу отправилась на кухню, а дядя Мюррей занялся отвалившейся стенной плиткой, которую заметил вчера. Мы прекратили разговор.

Специальный агент Клаудиа Фишер приняла официальный вид и решительно постучала в дверь.

— Войдите.

Она повернула дверную ручку и вошла в офис заместителя директора ФБР Джозефа Пистилло. Он руководил нью-йоркским офисом и был самым высокопоставленным сотрудником Бюро после директора в Вашингтоне.

Пистилло поднял глаза. Ему не понравилось то, что он увидел.

— Что случилось?

— Шейлу Роджерс нашли убитой, — доложила агент Фишер.

Пистилло выругался.

— Где?

— На обочине шоссе в Небраске. Без документов. Они послали ее отпечатки пальцев в информационный центр и получили ответ.

— Черт побери!

Пистилло начал грызть ногти. Клаудиа Фишер ждала.

— Мне нужно визуальное подтверждение, — наконец сказал он.

— Уже сделали.

— Что?

— Я взяла на себя смелость послать шерифу Фарроу по электронной почте фотографии Шейлы Роджерс. И она, и медэксперт подтвердили, что это та самая женщина. Рост и вес также соответствуют.

Пистилло откинулся в кресле. Он взял карандаш, поднес к глазам и принялся разглядывать. Агент Фишер стояла навытяжку. Пистилло жестом велел ей сесть.

— Родители Шейлы Роджерс проживают в Юте?

— В Айдахо.

— Не важно. Надо с ними связаться.

— Местная полиция ждет сигнала. Их начальник знает семью лично.

Пистилло кивнул:

— Отлично. — Он вынул карандаш изо рта. — Причина смерти?

— По-видимому, внутреннее кровотечение в результате побоев. Вскрытие еще не закончено.

— Боже мой…

— Ее пытали. Пальцы рук сломаны и вывернуты — возможно, плоскогубцами. На теле следы ожогов от сигарет.

— Как давно она умерла?

— Скорее всего, прошлой ночью или рано утром.

Пистилло посмотрел на Фишер. Он вспомнил, как еще вчера Уилл Клайн, любовник Шейлы Роджерс, сидел на этом самом стуле.

— Быстро, — протянул он.

— Простите?

— Если она действительно сбежала, то нашли ее быстро.

— Если только она не убежала к ним.

Пистилло выпрямился.

— Или вообще не убегала.

— Не понимаю.

Он снова принялся разглядывать карандаш.

— Мы все время предполагали, что Шейла Роджерс скрылась, потому что была связана с убийствами в Альбукерке, так?

Фишер задумчиво покачала головой:

— И да и нет. Зачем возвращаться в Нью-Йорк, чтобы потом снова убегать?

— Может, она хотела присутствовать на похоронах?.. Кроме того, все могло быть и не так. Она могла и не знать, что мы ее ищем. Слушайте, Клаудиа, а может, ее похитили?

— Каким образом?

Пистилло положил карандаш.

— По словам Уилла Клайна, она покинула квартиру… Когда? В шесть утра?

— В пять.

— Хорошо, в пять. Попробуем согласовать это с тем, что нам уже известно. Шейла Роджерс уходит из дома в пять и ложится на дно. Кто-то находит ее, пытает и выбрасывает где-то в глуши, в Небраске. Нормально?

Агент Фишер задумчиво кивнула:

— Быстро… это вы верно заметили.

— Слишком быстро?

— Пожалуй.

— С точки зрения времени, — продолжал Пистилло, — гораздо более вероятно, что кто-то сцапал ее сразу — как только она вышла из квартиры.

— И отправил в Небраску самолетом?

— Или гнал на машине как сумасшедший.

— Или… — начала Фишер.

— Или?

Она посмотрела на шефа:

— Я думаю, что мы с вами пришли к одному и тому же выводу. Временные рамки слишком жесткие. Скорее всего, она исчезла накануне вечером.

— Значит…

— Значит, Уилл Клайн солгал нам.

Пистилло ухмыльнулся:

— Точно.

Фишер заговорила быстрее:

— Итак, существует более вероятный сценарий: Уилл Клайн и Шейла Роджерс вместе присутствуют на похоронах матери Клайна и потом возвращаются в дом родителей. По словам Клайна, в тот же вечер они приезжают к себе в квартиру. Но независимого подтверждения последнего факта мы не имеем. Так что, возможно, домой они и не поехали. Возможно, он передает Шейлу сообщнику, который ее пытает, убивает и избавляется от тела. Тем временем Уилл возвращается к себе в квартиру, а утром идет на работу. А когда мы с Уилкоксом встречаем его в офисе, говорит нам, что Шейла ушла утром.

— Интересная теория, — кивнул Пистилло.

Клаудиа Фишер встала, ожидая приказаний.

— Мотив? — спросил он.

— Ему надо было заставить ее молчать.

— О чем?

— О том, что случилось в Альбукерке.

Некоторое время оба молча размышляли.

— Сомневаюсь, — сказал наконец Пистилло.

— Я тоже, — кивнула Фишер.

— Но мы оба согласны, что Уилл Клайн знает больше, чем говорит.

— Наверняка.

Пистилло глубоко вздохнул:

— Так или иначе, нам придется сообщить ему печальную новость о кончине мисс Роджерс.

— Да.

— Свяжитесь с начальником местной полиции в Юте.

— В Айдахо.

— Не важно. Пусть сообщит семье, а затем отправит их самолетом для официального опознания.

— А что делать с Уиллом Клайном?

Пистилло задумался.

— Свяжусь-ка я с Крестом. Может быть, он поможет нам смягчить удар.

Дверь в мою квартиру была приоткрыта.

После прихода родственников мы с отцом старательно избегали друг друга. Я люблю своего отца и думаю, что достаточно ясно дал это понять. Но какая-то часть моего подсознания винила его в смерти матери. Без всякой рациональной причины. Я не знаю, откуда взялось это чувство, и с трудом признаюсь в нем даже самому себе. Однако с того самого момента, как она заболела, я стал смотреть на отца немного по-другому. Как будто он недостаточно сделал для нее. Или, может быть, не помог ей оправиться после убийства Джули Миллер. Он оказался недостаточно сильным? Показал себя недостаточно хорошим мужем? Может быть, истинная, преданная любовь помогла бы ей, излечила бы ее душу? Не знаю… Как я уже сказал, это чисто иррациональное чувство.

Дверь была почти прикрыта, оставалась лишь маленькая щелочка, но и это меня насторожило и заставило остановиться. Я всегда запираю дверь — живу-то я в Манхэттене, да еще в доме без охраны! Правда, в последнее время я, по понятным причинам, был немного не в себе и мог об этом забыть, торопясь на встречу с Кэти Миллер. Это было бы вполне объяснимо. Кроме того, мог и замок подвести…

Я нахмурился. Вряд ли.

Положив руку на дверь, я чуть-чуть нажал, ожидая, что петли скрипнут. Но вместо этого услышал совсем другой звук, поначалу очень слабый. Я просунул голову в щель и буквально окаменел.

Ничего необычного в комнате не было. Свет не горел, шторы были задернуты. Нет, ничего странного я не увидел. Но услышал! Услышал музыку.

Вообще-то, само по себе это тоже не должно было вызвать особой тревоги. Я не имею обыкновения, как все ньюйоркцы, помешанные на безопасности, оставлять музыку включенной, когда ухожу. Зато отличаюсь некоторой рассеянностью, так что вполне мог оставить включенным плеер. Что же меня так испугало?

Выбор музыки — вот что. «Не бойся смерти». Меня затрясло. Это же любимая песня Кена! Тяжелый металл, группа «Блю ойстер культ», но вещь лиричная, почти воздушная. Слушая ее, Кен частенько брал в руки теннисную ракетку и воображал, что выдает гитарные соло. И главное, я точно знал, что этой песни у меня нет. Ни на одном из дисков. Я об этом позаботился — к чему копить ненужные воспоминания?

Что же здесь происходит, черт побери?

Я вошел в квартиру. Как я уже сказал, свет был погашен — кругом царил мрак. Я остановился, чувствуя себя крайне глупо. Мм… Почему бы просто не включить свет и не валять дурака?

Внутренний голос советовал мне бежать немедленно. Разве не это мы повторяем каждый раз, сидя перед телеэкраном? Киллер прячется где-то в доме, а глупая девчонка, наткнувшись на обезглавленный труп своего дружка, решает, что это прекрасный случай прогуляться по темным комнатам, вместо того чтобы тут же делать ноги, визжа во весь голос.

Тем не менее я почему-то решил сыграть именно эту роль. Для полного сходства не хватало лишь бюстгальтера.

Песня завершилась угасающим гитарным соло. Я дождался тишины, но она оказалась краткой: музыка началась снова. Та же самая вещь.

Что за черт?!

Бежать, немедленно бежать! И вопить погромче. Вот правильное решение! Я бы, конечно, так и сделал, если бы не одно обстоятельство: обезглавленного трупа пока что-то не видно. Так что сценарий не совсем тот. Что делать? Звать полицию? Не сложно себе представить, что будет. Какие проблемы, сэр? Понимаете, мой плеер играет любимую песню брата, и поэтому я бросился бежать по коридору, крича во всю глотку. Не могли бы вы послать взвод солдат прочесать мою квартиру? Есть, сэр, уже бежим! Чушь какая-то.

И даже если предположить, что кто-то в самом деле ко мне вломился и засел там, да еще и прихватил с собой диск с любимой песней…

…то кто бы это мог быть?

Сердце учащенно билось, глаза начали привыкать к темноте. Свет я решил не включать. Если там кто-то есть, то зачем оповещать его, что я стою здесь, как легкая мишень? Или наоборот — свет испугает его и вынудит показаться? Господи, я же ничего в этом не понимаю…

Ладно, не будем зажигать свет. Отлично. Что дальше?

Музыка… Надо найти ее источник. Похоже, он в спальне. Посмотрим. Так. Дверь закрыта.

Я осторожно пошел в сторону спальни, предусмотрительно оставив дверь на лестницу распахнутой. На случай если все-таки придется бежать. Я же не полный идиот! Ступал я левой ногой, делая мелкие скользящие шажки. Правая нога была все время повернута к выходу. Это напомнило мне одно из йогических упражнений Креста. Расставляешь ноги и наклоняешься в одну сторону, а центр тяжести и одновременно сознание сдвигаешь в противоположную. Тело идет налево, разум — направо. Это то, что некоторые йоги — слава богу, что не Крест — называют распределением сознания.

Я продвинулся на ярд, потом на другой. Бак Дхарма из «Блю ойстер культ» — я знал, что по-настоящему его звали Дональд Резер, и это немало говорит о пристрастиях моего детства — пел о том, как мы можем стать такими же, как они — Ромео и Джульетта. То есть мертвыми?

Вот и дверь спальни. Я сглотнул слюну и нажал на дверь. Она не поддалась. Придется повернуть ручку. Рука ощутила холодный металл, я оглянулся через плечо: входная дверь была все так же открыта. Правая нога смотрела в ее сторону, хотя в «сознании» я уже не был столь уверен. Я повернул ручку, стараясь не шуметь, но звук все равно отдался в мозгу, подобно ружейному выстрелу.

Я опять нажал на дверь. Чуть-чуть, только чтобы ее приоткрыть. Ручку я отпустил. Здесь музыка была слышнее. Хорошо звучит. Должно быть, он включил тот плеер, что Крест подарил мне на день рождения два года назад.

Я просунул голову в щель — лишь на мгновение, чтобы бросить взгляд по сторонам. И тут кто-то схватил меня за волосы!

Я не успел даже набрать воздуха, чтобы закричать. Голову дернуло вперед так сильно, что ноги оторвались от пола. Я пролетел через всю комнату, раскинув руки, как Супермен, и с размаху шлепнулся на живот.

От удара перехватило дух. Я попытался перекатиться на спину, но он — я справедливо полагал, что это был «он», — уже успел оседлать меня. Его рука по-змеиному сжала мою шею. Вырываться было бессмысленно — хватка оказалась чудовищно сильной. Он потянул мою голову вверх, и я задохнулся от боли.

Теперь я был полностью в его власти. Он наклонился ко мне — я слышал его дыхание — и сделал что-то другой рукой. Кажется, перенес на нее вес. Потом начал сдавливать горло. Все сильнее… Мои глаза выкатились, я судорожно замахал руками. Все было бесполезно. Я вцепился ногтями в его руки, но они были тверды, как красное дерево. Боль в голове становилась невыносимой, — казалось, мой череп вот-вот взорвется. И тогда я услышал голос:

— Малыш Уилли…

Тот самый голос.

Боже мой, сколько же лет я его не слышал… Десять, пятнадцать? По крайней мере с тех пор, как умерла Джули. Есть звуки, которые откладываются в специальном отделе мозга — в том, что связан с выживанием, — и стоит их услышать, как каждый нерв напрягается, ощущая опасность.

Он отпустил мою шею — внезапно и полностью. Я свалился на пол, задыхаясь, дергаясь и судорожно хватаясь за горло. Встав на ноги, он засмеялся:

— Ты что-то жидковат, малыш Уилли.

Я перевернулся и отполз в сторону, не веря своим глазам, хотя они лишь подтверждали то, что я слышал. Он изменился, но ошибиться было невозможно.

— Джон? Джон Асселта?

Он улыбнулся — улыбкой, не открывавшей никаких чувств. Я как будто вернулся в прошлое, ощутив страх, который помню с детства. Вид Призрака — так все его звали, хотя никто не осмеливался сказать в лицо, — всегда действовал на меня так. Думаю, не только на меня. Он умел наводить ужас на окружающих. Впрочем, я-то всегда находился под его защитой. Младший брат Кена Клайна — для Призрака этого было достаточно.

В школе я был слабаком и после тоже уклонялся от силовых конфликтов. Такое поведение часто считается проявлением мудрости и зрелости, но в моем случае все иначе. На самом деле я просто трус. Я до смерти боюсь любого насилия. Может быть, это и нормально — инстинкт выживания и все такое, — тем не менее я испытываю стыд. Мой брат, который, как ни странно, был ближайшим другом Призрака, обладал завидной агрессивностью. Той, что отличает великих от тех, кто лишь мечтает ими стать. В теннис он играл в манере молодого Джона Макинроя, отличаясь какой-то звериной, почти хулиганской азартностью, стремясь победить любой ценой. Даже ребенком он дрался до последнего и был способен избить противника до полусмерти — и потом еще поплясать на останках. Полная противоположность мне.

Я с трудом поднялся на ноги. Асселта стоял передо мной, как дух, поднявшийся из могилы. Он развел руки в стороны:

— Разве ты не обнимешь старого друга, малыш Уилли?

Прежде чем я успел отреагировать, он шагнул вперед и обнял меня, прижавшись щекой к груди. Сложения Призрак был странного: невысокий, с длинным торсом и короткими конечностями.

— Сколько лет, сколько зим…

Я не знал, что ответить, с чего начать.

— Как ты вошел?

— Что? — Асселта отпустил меня. — Ну… дверь была открыта… Извини, что я так к тебе вломился, но… — Он улыбнулся и пожал плечами. — Ты совсем не изменился, малыш Уилли, отлично выглядишь.

— С какой стати ты…

Он слегка наклонил голову, глядя исподлобья, и я весь напрягся, ожидая удара. Для него это было обычным делом. Джон Асселта учился вместе с Кеном, на два класса меня старше. Он был капитаном команды по борьбе и два года подряд — чемпионом Эссекского округа в легком весе. Мог бы стать и чемпионом штата, но был дисквалифицирован за то, что намеренно вывихнул противнику плечо. Это было третьим нарушением. Я до сих пор помню, как тот несчастный вопил от боли, а зрители падали в обморок при виде его безжизненно обвисшей руки. Асселта лишь слегка улыбнулся, наблюдая, как пострадавшего увозят.

Мой отец говорил, что у Призрака наполеоновский комплекс. Мне это объяснение кажется слишком упрощенным. Не знаю. Может быть, ему и надо было самоутверждаться. Или все дело в лишней игрек-хромосоме. А может, он был просто самым гнусным сукиным сыном из всех, что ходят по земле.

Но, как бы то ни было, никто не сомневался, что Асселта ненормальный. Без всяких оговорок. Ему нравилось причинять боль, его всегда сопровождала аура разрушения. Даже здоровенные качки старались держаться от Призрака подальше. Ему опасно было смотреть в глаза, вообще — попадаться на пути. Асселте могло что угодно прийти в голову. Он бил не колеблясь, без предупреждения: кулаком в нос, коленом между ног, растопыренными пальцами в глаза. Мог подкрасться и ударить сзади. Когда я был в десятом классе, Милт Саперстайн из девятого совершил ошибку, случайно облокотившись на его шкафчик для одежды. Призрак лишь снисходительно улыбнулся и похлопал его по спине. Но позже в тот же день, на перемене, он зашел со спины и с размаху въехал локтем Милту в голову. Тот упал ничком, потеряв сознание, а Призрак торжествующе пнул его ногой. Беднягу увезли в реанимацию с тяжелым сотрясением мозга.

Естественно, никто ничего не видел…

В четырнадцать лет, если легенда не врет, Асселта взорвал соседскую собаку, засунув ей в задний проход пиротехническую ракету. Но это еще не самое страшное. Поговаривали, что еще в десять лет он убил парня по имени Дэниел Скиннер. Кухонным ножом. Кажется, Скиннер, который был на пару лет старше, начал приставать к Асселте, и тот воткнул ему нож прямо в сердце. Говорят, что после этого он побывал как в исправительном доме для малолетних, так и в психиатрической клинике, но без особых результатов. Кен заявлял, что ему об этом ничего не известно. Я спрашивал отца, но тот не сказал ни да ни нет.

Я постарался выкинуть прошлое из головы.

— Чего ты хочешь, Джон?

Дружба моего брата с Призраком всегда оставалась для меня загадкой. Родителям это тоже доставляло мало радости, хотя со взрослыми Асселта умел быть весьма обаятельным. Почти хорошенький, с длинными ресницами и ямочкой на подбородке, он выглядел альбиносом — отсюда и прозвище. Все это создавало впечатление мягкости и деликатности. Я слышал, что после школы Асселта пошел в армию и попал в какие-то секретные войска типа «зеленых беретов». Однако никто из знакомых этого точно не знал.

Призрак снова наклонил голову.

— Где Кен? — спросил он с угрозой своим вкрадчивым тоном.

Я не ответил.

— Я долго путешествовал, малыш Уилли. Далеко, за океаном…

— И чем занимался?

Он весело оскалился:

— А теперь вернулся и решил найти своего старого дружка.

Я не знал, что сказать. Но вдруг вспомнил, как стоял прошлым вечером на балконе и заметил человека, наблюдающего за мной. Несомненно — это был Призрак.

— Так как, малыш Уилли, где мне его искать?

— Я не знаю.

Он приложил руку к уху:

— Как-как?

— Я не знаю, где он.

— Не может быть, ты же его брат! Он так любил тебя.

— Зачем ты пришел, Джон?

— Послушай, — сказал он, снова показывая зубы, — что случилось с твоей школьной пассией Джули Миллер? У вас все сладилось?

Я молча вытаращился на него. Призрак продолжал улыбаться. Он издевался, это было очевидно. Они с Джули, как ни странно, были довольно близки. Я никогда этого не понимал. Она видела что-то особенное, скрытое в душе этого буйного психа. Однажды я в шутку сказал, что Джули, наверное, вытащила занозу у него из лапы. Что же делать? Лучше всего сбежать, но я знал, что не смогу — он догонит. Этот противник мне не по зубам.

Да, похоже, я влип серьезно.

— Ты долго был в отъезде? — спросил я наконец.

— Многие годы, малыш Уилли.

— Когда ты в последний раз видел Кена?

Он изобразил мучительные размышления.

— Ну-у… наверное… лет двенадцать назад. Потом уехал за океан. С тех пор ничего не знаю о нем.

— Понятно.

Призрак прищурился:

— Ты, кажется, сомневаешься во мне, малыш Уилли? — Он сделал шаг вперед. Я внутренне сжался. — Ты боишься меня?

— Нет.

— Старшего братца здесь больше нет — он не защитит тебя, малыш Уилли.

— Мы уже не в школе, Джон.

Призрак посмотрел мне в глаза:

— А ты думаешь, все так сильно изменилось?

Я изо всех сил старался сохранить самообладание.

— Ты выглядишь испуганным, малыш Уилли.

— Уходи, — сказал я.

Его реакция была мгновенной. Он резко присел и дернул меня за ноги. Я упал, больно ударившись спиной. Прежде чем мне удалось сдвинуться с места, Асселта провел локтевой захват. Давление на сустав нарастало, острая боль пронзала руку, локоть начал сгибаться под неестественным углом. Я отчаянно задергался, пытаясь если не высвободиться, то хотя бы ослабить напряжение.

Призрак заговорил — сверхъестественно тихо и ровно:

— Скажи ему, чтобы больше не прятался, малыш Уилли. Скажи, что из-за него могут пострадать другие люди. Например, ты. Или твой отец. Или сестра. А может быть, даже эта сопливка Миллер, с которой ты сегодня встречался. Скажи ему это.

Скорость движений у него была невероятная. В одно мгновение он выпустил мою руку и ткнул кулаком прямо в лицо. Мой нос словно взорвался. Я откинулся на пол, все вокруг поплыло. Может быть, я даже потерял сознание, не знаю.

Когда я снова поднял голову, Призрака уже не было.

Крест протянул мне мешочек со льдом из морозильника.

— Я надеюсь, твой противник выглядит еще хуже?

— Попал прямо в точку. — Я приложил лед к своему довольно чувствительному носу. — Он просто герой-любовник.

Крест сел на кушетку и закинул ноги в ботинках на журнальный столик.

— Объясни.

Я объяснил.

— Сказочный принц, да и только, — кивнул он.

— Я не забыл сказать, что он мучил животных?

— Не забыл.

— А что, у него была коллекция черепов в спальне?

— Наверное, она производила сильное впечатление на дам.

— Не понимаю… — Я убрал лед. Нос как будто выкручивали клещами. — Зачем Призраку понадобился мой брат?

— Вопрос на засыпку.

— Как ты думаешь, мне стоит сообщить в полицию?

Крест пожал плечами:

— Скажи еще раз, как его зовут.

— Джон Асселта.

— Где он живет, ты, конечно, не знаешь?

— Нет.

— Но вырос он в Ливингстоне?

— Да. На Вудланд-Террас. Дом пятьдесят семь.

— Ты до сих пор помнишь адрес?

Теперь настала моя очередь пожимать плечами. У нас в Ливингстоне все помнили всех.

— Про его мать я почти ничего не знаю: она сбежала или что-то в этом роде, когда он был совсем маленьким. Отец его никогда не просыхал. Еще были два брата, оба старше его. Один — кажется, его звали Шон — был ветераном Вьетнама, с длинными волосами и спутанной бородой. Он только и делал, что бродил по городу и разговаривал сам с собой. Все считали его сумасшедшим. Двор у них походил на свалку — полиция то и дело их штрафовала. В Ливингстоне такого не любят.

Крест делал пометки.

— Попробуем разобраться.

Голова раскалывалась, но я попытался сосредоточиться.

— У вас в школе был кто-нибудь вроде него? Псих, который делал людям больно просто для смеху?

— Был, — ответил Крест. — Я.

Невероятно. В принципе, я знал, что Крест когда-то был совершенно отпетым панком. Но представить, что он был кем-то вроде Призрака, что люди содрогались, когда он проходил мимо, что он мог расколоть человеку череп ради удовольствия… Это просто не укладывалось в голове.

Я снова приложил к носу лед, скривившись от боли.

Крест покачал головой:

— Деточка.

— Тебе надо было идти в медицину.

— Твой нос, похоже, сломан, — заметил он.

— Я догадался.

— Пойдешь к врачу?

— Да ну, я парень крепкий.

Это его рассмешило.

— Все равно они мало чем могут помочь…

Крест секунду молчал, задумчиво втянув щеки.

— Что-то случилось.

Мне не понравился его тон.

— Мне позвонил наш любимый федерал Джо Пистилло, — продолжал он.

Я в очередной раз снял лед с носа.

— Они нашли Шейлу?

— Не знаю.

— Что ему нужно?

— Он не сказал. Просто попросил привезти тебя.

— Когда?

— Прямо сейчас. Он сказал, что я тоже понадоблюсь.

— Зачем?

— Будь я проклят, если знаю.

— Меня зовут Клайд Смарт. — Такого мягкого и ласкового голоса Эдне Роджерс слышать еще не приходилось. — Я медицинский эксперт округа.

Эдна Роджерс смотрела, как ее муж Нил пожимает эксперту руку. Сама она ограничилась легким кивком. Женщина-шериф тоже была здесь с одним из своих помощников. У всех были приличествующие случаю мрачные лица. Тот, кто назвался Клайдом, пытался сказать что-то утешительное, но Эдна не слушала.

Наконец Клайд двинулся к столу. Нил и Эдна, женатые сорок два года, стояли рядом и ждали. Они не касались друг друга, не черпали друг в друге силу. Слишком много лет прошло с тех пор, как они делали что-то подобное в последний раз.

Медэксперт закончил объяснения и снял простыню.

Увидев лицо Шейлы, Нил Роджерс отшатнулся, как будто получил удар. Его глаза закатились, и он закричал. Эдне вспомнился крик койота, который чувствует надвигающийся шторм. И она поняла, что чуда в последнюю минуту не случится… Собравшись с силами, Эдна взглянула на дочь. Невольно протянула руку, повинуясь неистребимой материнской потребности утешить, но тут же, опомнившись, отдернула. Она продолжала смотреть, пока взгляд ее не затуманился и лицо Шейлы не начало меняться, становясь все моложе и моложе. Перед ней снова лежал младенец, ее девочка, у которой все впереди и которой еще можно помочь прожить жизнь по-другому… И тогда Эдна Роджерс заплакала.

— Что у вас с носом? — спросил Пистилло.

Мы снова разговаривали в его офисе. Крест остался в приемной. Только сейчас, во время второго визита, я заметил, что кресло за письменным столом, в котором сидел Пистилло, несколько выше моего. Очевидно, в целях устрашения. Клаудиа Фишер, тогда приезжавшая в «Дом Завета», стояла позади меня, скрестив руки на груди.

— Посмотрели бы вы на моего противника, — улыбнулся я.

— Вы подрались?

— Нет, упал.

Пистилло был озадачен, но развивать тему дальше не стал.

— Мы бы хотели, чтобы вы изложили нам все еще раз, — сказал он, положив ладони на стол.

— Что именно?

— Как исчезла Шейла Роджерс.

— Вы нашли ее?

— Давайте по порядку. — Он кашлянул в кулак. — В котором часу Шейла Роджерс покинула вашу квартиру?

— А что?

— Мистер Клайн, пожалуйста, помогите нам.

— Я полагаю, она ушла около пяти утра.

— Вы в этом уверены?

— Я сказал «полагаю».

— А почему вы не уверены?

— Я спал. Мне показалось, что я слышал, как она ушла.

— В пять?

— Да.

— Вы посмотрели на часы?

— Вы что, серьезно? Я не знаю.

— А как еще вы могли узнать, что это было в пять часов?

— У меня потрясающее чувство времени. Давайте дальше.

Он кивнул и поерзал в кресле.

— Мисс Роджерс оставила вам записку, верно?

— Да.

— Где была записка?

— В смысле — где в квартире?

— Да.

— А какая разница?

Он выдал самую снисходительную из своих улыбок.

— Пожалуйста…

— На кухонном столе. Стол из термостойкого пластика, если это вам поможет.

— Что было в записке, дословно?

— Это личное.

— Мистер Клайн…

Я вздохнул. Какой смысл собачиться?

— Она написала, что будет всегда меня любить.

— И больше ничего?

— Все.

— Только то, что она будет вас любить?

— Точно.

— Вы сохранили записку?

— Да.

— Я могу посмотреть?

— А я могу узнать, зачем вы меня позвали?

Пистилло выпрямился:

— После того как вы с мисс Роджерс покинули дом вашего отца, вы поехали прямо к вам на квартиру?

Перемена темы сбила меня с толку.

— О чем это вы?

— Вы ведь были вместе на похоронах матери, так?

— Да.

— А потом вы с Шейлой Роджерс вернулись в вашу квартиру. Вы нам так сказали, верно?

— Да, я так и сказал.

— И это правда?

— Да.

— По пути вы где-нибудь останавливались?

— Нет.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Подтвердить, что мы не останавливались?

— Что вы вернулись в квартиру и провели там остаток вечера.

— Зачем кому-то это подтверждать?

— Пожалуйста, мистер Клайн…

— Я не знаю, может кто-нибудь это подтвердить или нет.

— Вы разговаривали с кем-нибудь?

— Нет.

— Может быть, вас видели соседи?

— Не знаю. — Я оглянулся на Клаудиа Фишер. — А почему бы вам не прочесать округу? Вы ведь замечательно умеете это делать.

— Что Шейла Роджерс делала в Нью-Мексико?

Я снова повернулся к нему:

— Я не слышал, чтобы она там была.

— Разве она вам не говорила?

— Мне ничего об этом не известно.

— А вы, мистер Клайн?

— Я — что?

— У вас есть знакомые в Нью-Мексико?

— Я даже не знаю, как доехать до Санта-Фе.

— У нас есть список ваших телефонных разговоров за последнее время.

— Рад за вас.

Пистилло слегка пожал плечами:

— Современные технологии.

— А это законно?

— У нас есть ордер.

— Не сомневаюсь. Итак, что вы хотите знать?

Клаудиа Фишер впервые подала признаки жизни. Она передала мне лист бумаги. Я посмотрел: это было похоже на фотокопию телефонного счета. Один из номеров — незнакомый — был обведен желтым.

— В вашу квартиру звонили из телефона-автомата в Парадайз-Хиллз, штат Нью-Мексико. В ночь накануне похорон вашей матери. — Пистилло наклонился ко мне. — Кто вам звонил?

Я в недоумении посмотрел на номер. Звонили вечером, в четверть седьмого, разговор продолжался восемь минут. Объяснить это я не мог, но общий тон беседы мне не нравился. Я поднял глаза:

— Могу я вызвать адвоката?

Пистилло несколько опешил. Он обменялся взглядом с Клаудиа Фишер.

— Вы в любой момент можете воспользоваться услугами адвоката, — очень вежливо сказал он. Даже слишком вежливо.

— Я бы хотел посоветоваться с Крестом.

— Он не адвокат.

— Тем не менее. Я не знаю, какая чертовщина тут происходит, но мне не нравятся ваши вопросы. Я пришел, потому что думал, что у вас есть для меня информация. Вместо этого меня допрашивают.

— Допрашивают? — Пистилло поднял брови. — Да мы просто болтаем…

Позади меня раздался звонок. Клаудиа Фишер ловко выхватила сотовый телефон и прижала к уху:

— Фишер.

Послушав с минуту, она отключилась, даже не попрощавшись. Потом многозначительно кивнула Пистилло.

— С меня достаточно, — заявил я, поднимаясь на ноги.

— Садитесь, мистер Клайн.

— Я устал от всей этой ерунды, Пистилло! Мне надоело…

— Этот звонок… — перебил он.

— Что звонок?

— Уилл…

Он назвал меня по имени. Это было уже совсем скверно. Я стоял на месте и ждал.

— Мы ждали результатов опознания, — объяснил он.

— Какого опознания?

Он не ответил на мой вопрос.

— Мы доставили из Айдахо родителей Шейлы Роджерс. Теперь все оформлено официально. Хотя мы уже знали то, что нам нужно. По отпечаткам пальцев.

На его лице было написано сочувствие. Мои колени ослабели, но я старался держаться прямо. Пистилло смотрел на меня тяжелым взглядом. Я затряс головой, уже понимая, что избежать удара не удастся.

— Мне очень жаль, Уилл, — сказал Пистилло. — Шейла Роджерс умерла.

Удивительная вещь — человеческое сознание. Все внутри меня сжалось, слезы подступали к глазам, холод пронизывал каждую клеточку тела. Но мне еще удавалось смотреть на происходящее как бы со стороны. Я кивал, стараясь сосредоточиться на тех немногих подробностях, которые Пистилло соглашался сообщить. Ее нашли на обочине дороги в Небраске, сказал он. Я кивнул. Она была убита, как он выразился, «довольно жестоким способом». Я кивнул снова. Документов при ней не нашли, но удалось идентифицировать отпечатки пальцев. Потом прибыли родители Шейлы и официально опознали тело. Еще кивок.

Я не упал на стул, не заплакал. Стоял как вкопанный. Что-то во мне постепенно тяжелело и росло, распирая грудную клетку и не давая дышать. Я слышал чужие слова будто бы издалека или из-под толщи воды. Перед глазами возник образ: Шейла лежит на диване с книгой, подобрав под себя ноги и закатав рукава длинного свитера. Я всматривался в ее лицо, запоминая, как она прищуривает глаза, держит наготове палец, чтобы перевернуть страницу, улыбается мне, подняв голову…

Шейлы больше нет.

Я все еще был там, с ней, в нашей квартире, пытаясь удержать в воображении этот ускользающий образ, вернуть то, что уже ушло, когда последние слова Пистилло прорезали туман, окутывавший мое сознание:

— Вам следовало бы сотрудничать с нами, Уилл.

Я словно очнулся от глубокого сна.

— Что?

— Если бы вы сказали нам правду, мы, возможно, успели бы спасти ее.

Мы ехали в фургоне — это следующее, что я запомнил. Яростно сжимая руль, Крест сыпал проклятиями и клялся отомстить. Я никогда раньше не видел его в таком состоянии. Моя реакция была прямо противоположной — словно из надувной игрушки выпустили воздух. Стена, которой я отгородился от ужасной реальности, была пока на месте, но по ту сторону уже слышались глухие удары. Как долго она выдержит?

— Он от нас не уйдет, — снова повторил Крест.

Мне было все равно.

Крест остановил машину возле моего дома и выпрыгнул наружу.

— Не беспокойся.

— Я все равно хотел зайти, — сказал он. — Мне надо кое-что тебе показать.

Я тупо кивнул.

Войдя в квартиру, Крест вытащил из кармана пистолет и осмотрел каждый уголок. Никого не обнаружив, он протянул оружие мне.

— Запри дверь. Если этот чертов придурок вернется, пристрели его.

— Не нужно.

— Пристрели его, — повторил он.

Я не сводил глаз с пистолета.

— Хочешь, я с тобой останусь? — предложил Крест.

— Думаю, мне лучше побыть одному.

— Ладно, но если понадоблюсь, звони на мобильник. Вот номер…

— Хорошо, спасибо.

Он вышел, не сказав больше ни слова. Я положил пистолет на стол, затем обвел взглядом квартиру. Воздух казался каким-то разреженным, стерильным. Здесь больше ничего не осталось от Шейлы, даже запаха. Мне захотелось запечатать окна и двери, забить наглухо, чтобы сохранить хотя бы малую ее частичку.

Женщину, которую я любил, убили.

Во второй раз?

Нет. С Джули было совсем по-другому. Ничего общего.

Стена еще стояла, но сквозь трещины слышались голоса, шепот: «Все кончено». Я знал это. И понимал, что на этот раз уже не смогу оправиться. Бывают удары, которые можно перенести и прийти в себя. Так было тогда, в истории с Кеном и Джули. Теперь все по-другому. В моей душе бурлили разные чувства, но главным было отчаяние.

Мы с Шейлой больше никогда не будем вместе. Мою любимую убили.

Убили… Я подумал о прошлом Шейлы, о том ужасе, через который она прошла. Как отважно она боролась, чтобы покончить с ним! И вот кто-то — наверное, из того самого прошлого — все-таки добрался до нее.

Отчаяние начал сменять гнев. Я выдвинул нижний ящик стола и достал из его глубины бархатную коробочку. Глубоко вздохнул и открыл. Там лежало платиновое кольцо с бриллиантом в 1,3 карата в центре и двумя камнями поменьше. Прямоугольной формы. Я купил его две недели назад в ювелирном квартале на Сорок седьмой улице и успел показать только своей матери. Она знала, что я собираюсь сделать предложение, и более чем одобряла мой выбор. Мне было приятно, что я успел рассказать об этом маме. Я ждал лишь подходящей минуты, чтобы поговорить с Шейлой, но из-за смерти матери пришлось все отложить.

Мы с Шейлой любили друг друга. И я рано или поздно сделал бы предложение — как-нибудь банально, неуклюже или же натужно-оригинально. Ее глаза наполнились бы слезами, и она сказала бы «да», бросившись мне на шею. Мы бы поженились и остались вместе на всю жизнь. Как это было бы здорово!

И вот кто-то взял и уничтожил все.

Стена начала поддаваться и крошиться. Страшное горе наваливалось на меня, не давая дышать и разрывая сердце в клочья. Я упал в кресло, сжался в комок, прижал колени к груди и, раскачиваясь вперед и назад, зарыдал во весь голос. Судорожно, болезненно, надрывно…

Не знаю, сколько это продолжалось, но в конце концов я заставил себя замолчать. С горем надо бороться, потому что оно парализует. В отличие от гнева. Гнев был здесь же, наготове, ожидая лишь возможности прорваться.

И я впустил его.

Услышав возбужденный голос отца, Кэти остановилась в дверях.

— Зачем ты туда ходила?! — в бешенстве кричал он.

Отец с матерью стояли в кабинете. Комната, как, впрочем, и все остальные в доме, чем-то напоминала гостиничный номер. Чисто функциональная мебель: добротная, блестящая, но какая-то неуютная, лишенная всякого тепла. Морские виды и натюрморты, висевшие на стенах, казались не на своем месте. Не было ни безделушек, ни сувениров, привезенных из отпуска, ни семейных портретов.

— Я ходила принести соболезнования, — оправдывалась мать.

— За каким чертом тебе это понадобилось?

— Я посчитала, что это правильно.

— Правильно? Ее сын убил нашу дочь!

— Ее сын, — повторила Люсиль Миллер. — Не она.

— Брось молоть ерунду! Она воспитала его.

— Это не значит, что она должна за него отвечать.

— Раньше ты так не думала.

— Я уже давно так думала, просто молчала, — не сдавалась мать.

Уоррен Миллер отвернулся и начал мерить шагами комнату.

— И этот кретин выгнал тебя за дверь?

— Он был в шоке. Это просто болезненная реакция…

— Не ходи туда больше, — сказал Миллер, бессильно грозя пальцем. — Ты слышишь? Она наверняка помогала этому мерзавцу прятаться!

— Ну и что?

Кэти затаила дыхание. Отец удивленно обернулся:

— Что?!

— Она его мать. Разве мы с тобой поступили бы иначе?

— О чем ты?

— Если бы все было наоборот… Если бы Джули убила Кена и ей надо было прятаться — что бы ты сделал?

— Ты несешь ерунду.

— Нет, Уоррен, это не ерунда. Я хочу, чтобы ты ответил. Если бы роли поменялись, то как бы мы с тобой поступили? Неужели сдали бы Джули в полицию? Или все-таки попытались бы спасти ее?

Отвернувшись, отец заметил в дверях Кэти. И уже в который раз не смог выдержать взгляда своей младшей дочери. Не сказав ни слова, Уоррен Миллер бросился вверх по лестнице и закрылся в компьютерной комнате — бывшей спальне Джули. Девять лет эта комната сохраняла тот же вид, что в день ее смерти. Затем однажды отец вошел туда, запаковал все вещи и убрал их подальше. Выкрасил стены в белый цвет и заказал в «ИКЕА» новый компьютерный стол. Кто-то воспринял это как примирение с прошлым, как знак того, что жизнь продолжается. На самом деле все было наоборот — будто умирающий, собрав последние силы, встал с постели, чтобы доказать, что еще жив. Кэти никогда не входила туда. Теперь, когда в комнате не было видимых следов Джули, дух ее незримого присутствия стал вроде бы еще сильнее: вместо глаз начинало работать сознание.

Люсиль Миллер направилась в кухню, и Кэти молча пошла за ней. Мать принялась мыть посуду. Кэти надеялась, что хотя бы на этот раз ей удастся сказать что-то, что не ранило бы мать еще глубже. Родители никогда не говорили с ней о Джули. Никогда. За прошедшие годы ей лишь несколько раз удалось застать их за подобными разговорами. И всегда это кончалось одинаково — молчанием и слезами.

— Мама?

— Все в порядке, золотко.

Кэти шагнула ближе. Мать еще старательнее заработала щеткой. В волосах ее в последнее время прибавилось седины, плечи согнулись, кожа лица посерела.

— А как бы ты поступила? — спросила Кэти.

Мать промолчала.

— Ты бы помогла Джули бежать?

Люсиль Миллер продолжала выскребать тарелки. Затем она загрузила их в посудомоечную машину, налила туда мыльный раствор и включила. Кэти подождала еще немного, но мать так и не ответила.

Кэти на цыпочках поднялась наверх. Из компьютерной комнаты доносились приглушенные рыдания. Она остановилась и приложила руку к двери, — казалось, дверь вибрирует. «Пожалуйста, пожалуйста», — повторял, всхлипывая, отец. Словно он умолял невидимого мучителя пустить ему пулю в лоб. Кэти стояла и ждала, но рыдания не прекращались. В конце концов ей пришлось уйти. Она прошла дальше, в собственную спальню. Собрала одежду, засунула в рюкзак и приготовилась покончить со всем этим раз и навсегда.

Я сидел в темноте, поджав ноги. Приближалась полночь. Телефон был поставлен на автоответчик. Я бы выключил его совсем, если бы не сумасшедшая надежда, что мне позвонит Пистилло и все окажется просто большим недоразумением. Мой разум так и не принял реальность до конца. Бывает. Человеческое сознание до последнего ищет выход: дает обеты, предлагает Богу сделки, убеждает себя, что все обойдется, что это лишь сон, ужасный ночной кошмар и надо только проснуться…

Я взял трубку лишь один раз — когда позвонил Крест. Он сказал, что дети из «Дома Завета» хотят устроить завтра вечер памяти Шейлы. Согласен ли я? Я ответил, что ей бы это понравилось.

Я выглянул в окно: фургон снова объезжал наш квартал. Крест… Охраняет меня. Он так ездил весь вечер, видимо втайне надеясь, что возникнут проблемы и он сможет на ком-нибудь отыграться. Я вспомнил, как Крест сказал, что прежде мало чем отличался от Призрака. Власть прошлого велика: и Кресту, и Шейле пришлось через многое пройти. Какие силы нужны, чтобы плыть против такого бурного течения!

Телефон снова зазвонил.

Я посмотрел в свой стакан. Вообще-то, я не из тех, кто привык топить свои проблемы в алкоголе. Но в тот момент я пожалел, что не имею такого опыта. Вместо того чтобы притупиться, мои чувства обрели такую остроту, как будто с меня сдирали кожу. Руки и ноги сделались неподъемно тяжелыми. Я будто погружался под воду, затягиваемый неведомой силой.

После третьего звонка включился автоответчик. Я услышал щелчок, затем свой голос, предлагающий оставить сообщение после сигнала. Затем раздался женский голос, смутно знакомый:

— Мистер Клайн?

Я выпрямился в кресле. Женщина в автоответчике всхлипнула.

— Это Эдна Роджерс, мать Шейлы.

Моя рука схватила трубку.

— Это я…

В ответ она только заплакала. Я тоже.

— Я не думала, что это будет так больно, — проговорила она через некоторое время.

Сидя один в своей квартире, бывшей совсем недавно нашей, я раскачивался взад и вперед.

— Я так давно вычеркнула ее из своей жизни, — продолжала миссис Роджерс. — Она уже не была моей дочерью. У меня есть другие дети. Она ушла, ушла навсегда. Я этого не хотела, просто так случилось. Когда полицейский пришел ко мне домой и сказал, что она умерла, я даже не отреагировала. Только кивнула, и все, вы понимаете?

Я не понимал, лишь молча слушал.

— А потом они вызвали меня сюда, в Небраску. Сказали, что у них есть отпечатки пальцев, но кто-то из семьи все равно должен ее опознать. Мы с Нилом сразу помчались в Бойсе, в аэропорт. Нас привезли в этот маленький полицейский участок… По телевизору это всегда делают за стеклом. Вы понимаете, что я имею в виду? Все стоят снаружи, а они привозят тело на каталке, и все это — за стеклом. А здесь… Этот ужасный ком, накрытый простыней. Она была даже не на носилках — просто на столе! И потом этот человек снял простыню, и я увидела ее лицо. Впервые за четырнадцать лет я увидела лицо Шейлы…

Она снова зарыдала. Я терпеливо ждал, держа трубку возле уха.

— Мистер Клайн… — начала она.

— Зовите меня Уилл.

— Уилл, вы любили ее, правда?

— Очень.

— Она была с вами счастлива?

Я подумал о кольце.

— Надеюсь, что да.

— Я собираюсь переночевать в Линкольне, а завтра утром вылетаю в Нью-Йорк.

— Это очень кстати. — Я рассказал о завтрашнем вечере.

— У нас будет потом время поговорить?

— Конечно.

— Я хотела бы кое-что узнать. И сообщить вам некоторые вещи — не очень приятные.

— Я не совсем понимаю…

— Увидимся завтра, Уилл. Тогда и поговорим.

В эту ночь ко мне пришли.

Во втором часу раздался звонок в дверь. Подумав, что это Крест, я с трудом встал на ноги и побрел открывать. Потом вдруг вспомнил о Призраке и оглянулся. Пистолет лежал на столе. Я в нерешительности остановился.

Еще звонок.

Я решительно потряс головой. Нет! Дело еще не так далеко зашло. Я к этому пока не готов. Подойдя к двери, я заглянул в глазок. Это был не Крест. И не Призрак.

За дверью стоял мой отец.

Я отпер дверь. Мы вглядывались друг в друга, как будто смотрели издалека. Отец запыхался, глаза у него были красные и припухшие. Я стоял неподвижно, внутри меня все сжималось. Он кивнул и протянул руки. Я шагнул к нему в объятия и прижался щекой к грубому старому свитеру, от которого пахло сыростью. Меня снова затрясло от рыданий. Отец стал гладить меня по голове, успокаивая. Ноги мои подкосились, но я не упал: отец держал меня. Держать ему пришлось долго.

Морти Мейер разделил десятки и подал знак сдающему. Сначала выпала девятка, потом туз. Девятнадцать и двадцать одно, отлично!

Морти везло — он выиграл восемь раз подряд, двенадцать из последних тринадцати. Выигрыш уже зашкаливал за одиннадцать тысяч. Сегодня был явно его день. Тело наполнилось звенящим ощущением азарта, в кончиках пальцев покалывало от возбуждения. Чудо как хорошо! Нет ничего лучше игры! Игра соблазнительнее любой женщины: она презирает, отвергает тебя, делает несчастным, а потом, когда ты уже готов отступиться, милостиво улыбается и гладит теплой рукой по лицу. И от этого так хорошо, так чертовски хорошо…

У сдающего перебор. Отлично, еще один выигрыш! Женщина с пересушенными волосами, похожими на клок сена, собрала карты и выдала Морти его фишки. Ему продолжало везти. Вот так вот! И что бы ни говорили эти придурки из Общества анонимных игроков, выиграть в казино все-таки можно! Ведь кто-то же должен выигрывать, правда? Даже просто по теории вероятности… Не могут же все проиграть! Значит, кое-кто обязательно возвращается домой с денежками, и никак иначе. А то, что никто не выигрывает, — это идиотское преувеличение. Именно из-за таких россказней у членов Общества анонимных игроков и нет никакого авторитета. Кто станет обращаться к ним за помощью, если они с самого начала врут?

Морти играл в Лас-Вегасе. В настоящем Лас-Вегасе, в самом городе, вдали от туристского рая с его шумом и музыкой, фальшивыми статуей Свободы и Эйфелевой башней, каруселями, кинотеатрами и фонтанами. Это было сердце Лас-Вегаса — здесь усталые, покрытые пылью мужчины, которые только что вылезли из грузовиков и едва ли могли похвастаться одним полным комплектом зубов на троих, проигрывали свои скудные заработки. У них были слезящиеся глаза и истощенные морщинистые лица, на которых солнце навечно выжгло печать тяжелой судьбы. Отпахав смену за рулем, такой человек приходил сюда, потому что не хотел возвращаться домой, в жалкую квартирку или трейлер со сломанным телевизором, орущими детьми и безобразно расплывшейся женой. С той, что когда-то целовала его в этом самом грузовике, а теперь смотрела с неприкрытым отвращением. Он приходил в призрачной надежде, что случится чудо и он сможет изменить свою жизнь. Но надежда никогда не длилась достаточно долго. Сейчас Морти не чувствовал, что она была даже с самого начала. В глубине души игроки знали, что им ничто не светит, что каждому свое. И они обречены на жизнь, полную разочарований, на то, чтобы вечно наблюдать за чужой удачей, прижавшись лицом к стеклу.

Сдающий сменился. Откинувшись на спинку стула, Морти созерцал свой выигрыш. По лицу его пробежала тень: как всегда, ему не хватало Лии. Он до сих пор, просыпаясь по утрам, поворачивался, ища ее рядом с собой, а когда вспоминал, то ощущал такую тоску, что не мог выползти из постели. Морти посмотрел на игроков, на их покрытые грязью лица. В прежние времена он назвал бы их неудачниками. Но у этих было оправдание, они могли находиться здесь — клеймо неудачника просто выжжено у таких на лбу. Сам Морти — дело другое. Его родители, приехавшие в Америку из какого-то польского местечка, принесли себя в жертву ради сына. Они чудом проскользнули в эту страну, пережили чудовищную нищету, находясь за целый океан от всего привычного и родного, дрались зубами и когтями за каждый доллар — и все ради того, чтобы Морти получил право на лучшую жизнь. Родители свели себя в могилу тяжелым трудом, едва дожив до того дня, когда их сын закончил медицинский факультет. Но они убедились, что их усилия кое-что значили и генеалогическая траектория семьи наконец-то изменилась к лучшему. Отец и мать Морти умерли счастливыми.

Шестерка и семерка. Морти взял еще. Десятка… Перебор. Следующую раздачу он тоже проиграл. Проклятье! Эти деньги ему пригодились бы. Он должен деньги Локани, и тот уже был готов принять крутые меры. Морти заслужил отсрочку лишь благодаря тому, что предоставил интересную информацию. Он рассказал Локани о человеке в маске и раненой женщине. Сначала бандит-букмекер интереса не проявил, но потом, когда пошли слухи, кто-то внезапно потребовал подробностей. Морти рассказал им все. Почти все. Он не стал рассказывать о пассажире на заднем сиденье. В чем тут дело, он, конечно, не знал, но просто есть вещи, которые делать нельзя. Как бы низко Морти ни пал, об этом он рассказать не мог.

Два туза. Разделить… К нему подсел человек — Морти скорее почувствовал, чем увидел. Ощутил своими старыми костями. Как будто это был не человек, а приближающийся дождевой фронт. Охваченный необъяснимым страхом, он даже не повернул головы.

Король и валет. Два блек-джека! Вот это везет!

Человек, севший рядом, наклонился и прошептал:

— Уходи, пока ты в выигрыше, Морти.

Морти медленно повернулся. У человека были глаза светло-серого, словно промытого, цвета, а кожа такая прозрачная, что казалось, сквозь нее просвечивают вены. Человек улыбался.

— Пожалуй, тебе пора обменять свои фишки, — вкрадчиво проговорил он.

Морти внутренне содрогнулся, но постарался не подать виду.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Нам надо поговорить.

— О чем?

— Об одном из твоих пациентов. О том, кто недавно воспользовался твоими неоценимыми услугами.

Морти судорожно сглотнул. Черт его дернул рассказать о случившемся Локани! Можно было придумать что угодно другое.

— Я уже рассказал все, что знаю.

Бледный незнакомец наклонил голову:

— Неужели все, Морти?

— Да.

Светлые глаза пронизывали игрока насквозь. Оба молчали. Морти почувствовал, что краснеет. Он попытался сохранить хладнокровие, но выдержать этот взгляд было невозможно.

— Я не думаю, Морти. Я уверен, ты что-то скрываешь.

Морти молчал.

— Кто еще был в машине в ту ночь?

Морти смотрел на свои фишки и старался сдержать дрожь.

— О чем вы?

— Там ведь был кто-то еще? Правда, Морти?

— Послушайте, оставьте меня в покое! Мне сегодня везет…

Поднимаясь со стула, Призрак покачал головой.

— Нет, Морти, — проговорил он, ласково касаясь его руки. — Мне кажется, что твое везение скоро пойдет на убыль.

Вечер памяти проходил в актовом зале «Дома Завета».

Крест и Ванда сидели по правую руку от меня, отец — по левую. Он обнимал меня за плечи, иногда поглаживая. Это было приятно. Народу в зале было полным-полно. В основном дети. Они подходили ко мне, плакали и рассказывали, как любили Шейлу. Собрание длилось почти два часа. Четырнадцатилетний Террел, когда-то продававший себя за десять долларов, сыграл на трубе мелодию, которую он сам сочинил в память о Шейле. Мне вряд ли приходилось раньше слышать столь грустную и приятную музыку. Лайза, семнадцатилетняя клиническая бисексуалка, рассказала, что Шейла была единственной, с кем она могла поговорить, узнав, что беременна. Сэмми насмешил всех историей о том, как Шейла учила его танцевать под эту «дурацкую музыку для белых». Шестнадцатилетний Джим признался, что готов был наложить на себя руки, но, когда Шейла улыбнулась ему, вдруг понял, что в мире не все так плохо. Шейла убедила его остаться еще на один день. А потом еще на один…

Я постарался отвлечься от собственной боли и слушал. Слушал, потому что наши дети заслуживали внимания. Это место так много значило для меня, для всех нас. И когда мы начинали сомневаться, имеет ли смысл наша работа, то всегда вспоминали, что тут все делается ради детей. Наши дети вовсе не были милыми, совсем наоборот. Они были непривлекательными, их трудно было любить. Они жили ужасной уличной жизнью, часто заканчивавшейся в тюрьме. Но тем больше любви мы должны были им уделять. Любить без всяких оговорок, несмотря ни на что. Просто любить, не сомневаясь ни на секунду. Шейла это знала. И это было для нее важно.

Мать Шейлы — я решил, что это она, — опоздала к началу минут на двадцать. Это оказалась высокая женщина с каким-то сухим хрупким лицом, как будто его слишком надолго оставили на солнце. Наши глаза встретились, и я кивнул в ответ на ее немой вопрос. По мере того как собрание продолжалось, я время от времени поглядывал на нее. Она сидела совершенно неподвижно, слушая то, что говорилось о ее дочери, с почти благоговейным видом.

В один из моментов, когда весь зал встал, я пробежал взглядом по множеству знакомых лиц и вдруг, к своему удивлению, обнаружил среди них одно, полностью закутанное в шарф. Таня… Женщина со шрамами, «ухаживавшая» за этим подонком Луисом Кастманом. Да, это была она. Те же волосы, тот же рост и фигура и даже что-то знакомое в глазах, смутно видных из-под шарфа. Я как-то не подумал об этом раньше, но ведь вполне могло быть, что они с Шейлой знали друг друга. Еще когда обе работали на улице.

Аудитория снова заняла свои места. Последним выступал Крест. Его речь была яркой и полной юмора. Он нарисовал образ Шейлы так, как я бы никогда не смог. Крест представил Шейлу детям как одну из них — беспризорную девчонку с такими же проблемами. Вспомнил о ее первом дне в приюте, о том, как она постепенно расцветала. И наконец, о том, как Шейла полюбила меня.

Я чувствовал внутри такую пустоту, как будто меня выпотрошили, и понимал, что это навсегда. Как бы я ни обманывал себя, как бы ни бегал в поисках какой-то внутренней правды, в конечном счете это не изменит ничего. Мое горе останется со мной — как вечный компаньон. Вместо Шейлы.

Когда собрание закончилось, никто не знал, что дальше делать. Мы продолжали сидеть, испытывая неловкость, пока Террел снова не взял трубу и не заиграл. Люди стали вставать, они плакали и обнимали меня. Не знаю, сколько это продолжалось. Я был благодарен им за сочувствие, но все это лишь усиливало мое горе. Боль от потери была слишком свежа в моей душе.

Я поискал взглядом Таню, но она уже ушла.

Кто-то объявил, что в кафетерии накрыты столы. Публика медленно потянулась в ту сторону. Я заметил мать Шейлы — она стояла в углу, сжимая обеими руками сумочку. У нее был совершенно изможденный вид. Как будто ее жизненная сила вытекала наружу через открытую и незаживающую рану. Я двинулся к ней.

— Вы Уилл?

— Да.

— Я Эдна Роджерс.

Мы не обнялись и не поцеловались. Даже не обменялись рукопожатием.

— Где мы можем поговорить? — спросила она.

Я повел ее по коридору в сторону лестницы. Крест понял, что мы бы хотели остаться одни, и направил поток публики в обход. Мы прошли мимо нового медицинского комплекса с кабинетами психиатра и нарколога. Многие из наших подопечных только что родили или ждали ребенка, у других — серьезные психические проблемы. И конечно же, большинство из них хорошо знакомы с наркотиками. «Дом Завета» старается помочь всем.

Мы вошли в одну из пустых спален. Я закрыл дверь. Миссис Роджерс отвернулась.

— Замечательный был вечер, — сказала она.

Я кивнул.

— Какой Шейла стала… — Она задумчиво покачала головой. — Я и понятия не имела. Как жаль, что сама не успела увидеть. Но почему она не позвонила мне?

Я молчал, не зная, что ответить.

— Шейла ни разу не дала мне повода для гордости, пока была жива. — Эдна Роджерс с трудом вытянула из сумочки носовой платок. Казалось, кто-то силой удерживал его внутри. Она резким движением вытерла нос и засунула платок обратно. — Я знаю, что это звучит нехорошо. Она была прелестным ребенком и хорошо училась в начальной школе. Но в какой-то момент… — миссис Роджерс отвела взгляд и пожала плечами, — она вдруг изменилась. Стала угрюмой, вечно недовольной, постоянно жаловалась. Начала красть деньги из моего кошелька. То и дело убегала из дому. У нее совсем не было друзей, с парнями ей было скучно. Она ненавидела школу и вообще жизнь в Мейсоне и вот однажды после школы сбежала и не вернулась…

Она смотрела на меня, словно ожидала ответа.

— И вы больше ее не видели?

— Никогда.

— Не понимаю, — сказал я. — Что же все-таки случилось?

— Вы имеете в виду — что заставило ее убежать?

— Да.

— Вы полагаете, произошло нечто серьезное, так? — Ее голос зазвучал громче. — Например, к ней приставал отец или я ее избила… В общем, случилось что-то, объясняющее все. Четко и ясно — причина и следствие. Но дело как раз в том, что ничего подобного не было. Разумеется, мы с отцом не ангелы, я этого и не утверждаю. Но и вины на нас никакой нет!

— Я не имел в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду.

Ее глаза метали молнии. Она сжала губы и вызывающе посмотрела на меня. Я решил сменить тему.

— Шейла звонила вам?

— Да.

— Как часто?

— Последний раз — три года назад…

Она сделала паузу, ожидая дальнейших вопросов.

— Откуда она звонила?

— Она не сказала.

— И о чем вы разговаривали?

На этот раз Эдна Роджерс долго думала, прежде чем ответить. Она принялась ходить по комнате и разглядывать кровати и тумбочки. Взбила подушку и поправила угол покрывала…

— Шейла звонила домой каждые полгода или около того. Обычно она была или пьяная, или обколовшаяся. Сильно возбуждалась, плакала, и я с ней тоже… Говорила мне ужасные вещи…

— Что именно?

Она покачала головой:

— Там, внизу… мужчина с татуировкой на лбу рассказывал, как вы встретились и полюбили друг друга. Это правда?

— Да.

Эдна Роджерс выпрямилась и посмотрела на меня. Ее губы скривились во что-то напоминавшее улыбку.

— Так что, — сказала она, и я уловил нечто странное в ее голосе, — Шейла спала со своим боссом?

Улыбка еще сильнее исказила ее лицо. Казалось, это был уже другой человек.

— Она работала у нас добровольно, — возразил я.

— Ага. И что именно она добровольно делала для вас, Уилл?

У меня по спине побежали мурашки.

— Все еще хотите судить меня? — продолжала она.

— Я думаю, вам лучше уйти.

— Не нравится правда? Вы думаете, я какой-то монстр и без всякой причины отказалась от ребенка…

— Не мне об этом судить.

— Шейла была отвратительной дочерью! Она лгала, воровала…

— Похоже, я начинаю понимать, — перебил я.

— Понимать что?

— Почему она убежала.

Эдна Роджерс растерянно моргнула и тут же гневно воскликнула:

— Вы не знали ее! И до сих пор не знаете…

— Разве вы ничего не слышали там, в зале?

— Я слышала. — Она немного смягчилась. — Но я никогда не знала этой Шейлы. Она не дала мне возможности. А Шейла, которую я знала…

— При всем уважении у меня больше нет желания выслушивать ваши оскорбления в ее адрес.

Эдна Роджерс замолчала. Она села на краешек кровати и закрыла глаза. В комнате стало совсем тихо.

— Я не для этого приехала сюда.

— А зачем вы приехали?

— Во-первых, я хотела услышать что-то хорошее…

— Вы услышали.

Она кивнула:

— Верно.

— Что же еще?

Эдна Роджерс встала и шагнула ко мне. Я с трудом подавил желание отступить назад. Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Я здесь из-за Карли.

Я молча ждал. Продолжения не было.

— Вы упоминали это имя по телефону…

— Да.

— Я не знал никакой Карли тогда и не знаю сейчас.

Она улыбнулась все той же кривой, жестокой улыбкой:

— Вы ведь не стали бы мне лгать, правда, Уилл?

Я вздрогнул.

— Нет.

— Шейла ни разу не упоминала имени Карли?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Кто это?

— Карли — дочь Шейлы.

Я остолбенел. Эдна Роджерс заметила это и явно получила удовольствие.

— Значит, ваша милая добровольная помощница ни разу не сказала, что имеет дочь?

Я молчал.

— Карли уже двенадцать лет. И я не знаю, кто ее отец. Думаю, об этом не знала и сама Шейла.

— Не понимаю.

Она полезла в сумочку и достала оттуда фотографию. Такие снимки новорожденных делают обычно в родильных домах. Младенец с вытаращенными глазенками, закутанный в одеяло. На обороте от руки написано «Карли». Внизу — дата.

У меня голова пошла кругом.

— В последний раз Шейла звонила в день рождения Карли. И я сама говорила с ней. С Карли.

— Где же она сейчас?

— Понятия не имею, — сказала Эдна Роджерс. — Именно поэтому я здесь, Уилл. Я хочу найти свою внучку.

Когда я добрел до дому, то обнаружил на пороге квартиры Кэти Миллер. Она сидела под дверью, скрестив ноги. Рядом стоял рюкзак.

Увидев меня, она вскочила.

— Я звонила, но…

Я кивнул.

— Это все родители… — опустила глаза Кэти. — Я просто не в состоянии больше оставаться в этом доме. Может, у тебя найдется где переночевать?

— Сейчас не совсем подходящий момент…

— Да?

Я вставил ключ в дверь.

— Знаешь, я тут пыталась разобраться во всем этом… Помнишь, мы говорили? Кто мог убить Джули… И подумала: а что ты вообще знаешь о ее жизни после вашего разрыва?

Мы вошли в квартиру.

— Давай не будем сейчас об этом, — повторил я. — Мне не до того.

Она наконец увидела мое лицо.

— Почему? Что случилось?

— Я потерял близкого человека.

— Ты имеешь в виду свою мать?

Я покачал головой:

— Нет, это другой человек. Его убили.

Кэти ахнула и уронила рюкзак.

— Вы были очень близки?

— Да.

— Твоя девушка?

— Да.

— Ты любил ее?

— Очень сильно.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Что такое? — спросил я.

— Не знаю… Будто кто-то нарочно убивает женщин, которых ты любишь.

Подобная дикая мысль приходила в голову и мне. Но из уст Кэти она прозвучала еще более невероятно.

— Мы с Джули расстались больше чем за год до ее убийства.

— И ты успел ее разлюбить?

Мне не хотелось возвращаться к этой теме.

— Так что насчет жизни Джули после нашего разрыва?

Кэти с размаху, по-детски, бросилась на кушетку, подобрала под себя ноги и задрала подбородок кверху, глядя в потолок. На ней, как и в прошлый раз, были джинсы в обтяжку и такой тесный топик, что бюстгальтер казался надетым поверх него. Волосы были собраны в конский хвост, несколько прядей выбились и лежали на щеках.

— Ты помнишь, с чего я начала: если Кен не убивал ее, то это сделал кто-то другой, верно?

— Да.

— Поэтому я начала изучать ее жизнь в последние месяцы: звонить старым друзьям, вспоминать, как все было, и так далее.

— И что ты выяснила?

— У нее были какие-то неприятности.

Я постарался вникнуть в ее слова.

— Какие именно?

Кэти опустила ноги на пол и выпрямилась.

— А что помнишь ты?

— Ну… Она была на последнем курсе в Хавертоне.

— Нет, не была.

— Как это?

— Ее отчислили.

— Ты уверена? — удивился я.

— С последнего курса, — кивнула Кэти. — Слушай, Уилл, а когда ты видел ее в последний раз?

Я задумался. Теперь уже трудновато вспомнить, столько времени прошло…

— Вы же виделись, когда расставались?

Я покачал головой:

— Она дала мне отставку по телефону.

— Что, правда?

— Да.

— Блеск. И ты это так и оставил?

— Я попытался увидеться, но она не хотела.

Кэти посмотрела на меня так, как будто я сморозил величайшую глупость в истории человечества. Пожалуй, она была права. Почему я не поехал в Хавертон, почему не настоял на свидании?

— Я думаю, — сказала Кэти, — что Джули была замешана в чем-то скверном.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю; может, я и преувеличиваю. Вообще, хоть я и мало что помню, мне кажется, что перед смертью она была счастлива. Я долго не видела ее такой. Может быть, у нее все наладилось? Не знаю…

В дверь позвонили. Я понурился: не хватало мне еще гостей сейчас. Поняв мое настроение, Кэти вскочила с места:

— Я открою.

Это был рассыльный с корзиной фруктов. Кэти взяла корзину и поставила на стол.

— Здесь конверт, — сказала она.

— Открой.

Кэти достала карточку и стала читать:

— «От детей „Дома Завета“, в знак соболезнования…» — Она вдруг умолкла, не отрывая взгляда от карточки.

— Что там еще?

Она молчала. Наконец подняла на меня глаза:

— Шейла Роджерс?

— Да.

— Твою девушку звали Шейлой Роджерс?

— Да, а что?

Кэти покачала головой и молча положила карточку.

— Что случилось, Кэти?

— Ничего.

— Не надо притворяться. Ты ее знала?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем, — сказала она сухо. — И хватит об этом.

Зазвонил телефон. Дождавшись, когда заработает автоответчик, я услышал голос Креста:

— Возьми трубку!

Я взял.

Крест начал с главного:

— Ты веришь матери Шейлы? Насчет того, что у нее был ребенок?

— Да.

— И что нам теперь делать?

Я ломал над этим голову с той самой минуты, как узнал о Карли.

— У меня есть одна теория.

— Слушаю тебя.

— Может быть, бегство Шейлы связано с ее дочерью?

— Как, например?

— Она могла пытаться отыскать Карли или вернуть ее. Узнала, допустим, что девочка в беде. Или еще что-нибудь в этом роде.

— Какая-то логика в этом есть, — заметил Крест.

— И если мы пойдем по следам Шейлы, — продолжал я, — то, возможно, найдем Карли.

— И можем кончить так же, как Шейла…

— Риск есть, — согласился я.

Наступила пауза. Я бросил взгляд на Кэти. Она смотрела прямо перед собой, закусив нижнюю губу.

— Итак, ты хочешь продолжать, — сказал Крест.

— Да, но не хочу подвергать тебя опасности.

— Ага, значит, это тот самый момент, когда ты говоришь, что мне еще не поздно отказаться…

— Точно, а ты должен ответить, что останешься со мной до конца.

— И звучит торжественная музыка… Ладно, с этим мы разобрались. Теперь вот что: мне звонил Роско. Тот, который Ракель. Он напал на серьезный след — выяснил, каким образом Шейле удалось скрыться. Ты как насчет ночной прогулки?

— Заезжай за мной.

Филип Макгуэйн взглянул на монитор и узнал своего вечного преследователя. Тут же раздался звонок дежурного.

— Мистер Макгуэйн?

— Проводите его ко мне.

— Хорошо, мистер Макгуэйн. Тут с ним…

— Ее тоже.

Макгуэйн встал. Он занимал угловой офис с видом на Гудзон — в том месте, где река огибает юго-западную оконечность Манхэттена. Когда в летние месяцы мимо проплывали гигантские круизные лайнеры, неоновые огни верхних палуб оказывались на уровне окон. Сегодня на реке было пусто. Держа в руке пульт управления, Макгуэйн по очереди включал камеры, отслеживая передвижение Джо Пистилло и его подчиненной.

Макгуэйн не жалел денег на охрану: безопасность никогда не бывает лишней. Каждый, кто входил в его частный лифт, фиксировался сразу несколькими цифровыми камерами — всего их в системе слежения было восемьдесят три. Съемка производилась таким хитрым образом, что любой человек, входящий к Макгуэйну, мог быть представлен в записи как выходящий. И лифт, и коридор были выкрашены в жизнерадостный зеленый цвет. Ничего особенного, даже, пожалуй, уродливо. Но тем, кто что-то понимал в видеомонтаже, это говорило многое: от зеленого фона изображение легче отделить и перенести на другой. Враги Макгуэйна чувствовали себя здесь спокойно — у кого хватит наглости, чтобы совершить убийство у себя в офисе! И поэтому они ошибались. Власти рассуждали точно так же, а наглости Макгуэйну было не занимать. И самое главное, он всегда мог представить доказательства, что жертва покинула его территорию в целости и сохранности. Это делало офис идеальным местом для нанесения решающего удара.

Он достал из ящика стола старую фотографию. Макгуэйн хорошо знал, как опасно недооценивать человека или ситуацию и как, наоборот, бывает полезно заставить врагов недооценить тебя самого. С фотографии смотрели лица трех семнадцатилетних пареньков: Кена Клайна, Джона Асселты по прозвищу Призрак и Филипа Макгуэйна. Все они выросли в Ливингстоне, штат Нью-Джерси, хотя дом Филипа был на другом конце города. Они встретились в старших классах и сразу подружились. Что их привлекало друг в друге, трудно понять — может быть, что-то общее во взгляде?

Рьяный теннисист Кен Клайн, борец-психопат Джон Асселта и он сам, всеобщий любимец и председатель совета школы. Макгуэйн вгляделся в лица на снимке — разве по ним можно что-нибудь определить? Три мальчика из респектабельной средней школы, не более того. А что кроется за этим фасадом? Какая несколько лет назад поднялась шумиха в прессе из-за той истории со стрельбой! Искали оправданий: мальчики чувствовали себя чужими, они подвергались побоям и издевательствам, жили в неполных семьях, играли в видеоигры… Но Макгуэйн был уверен, что все это ерунда. Время, конечно, сейчас другое, но на месте тех мальчишек вполне могли быть и они — Кен, Джон и Филип. Потому что на самом деле не важно, имеешь ли ты деньги и любят ли тебя родители. Просто в некоторых людях есть нечто…

Дверь кабинета распахнулась. Вошли Пистилло и его спутница. Макгуэйн улыбнулся и убрал фотографию.

— А, Ксавье! — обратился он к Пистилло. — Все гоняешься за мной. А я ведь только стянул кусок хлеба…

— Ага. Ты все тот же невинно преследуемый.

Макгуэйн повернулся к женщине-агенту.

— Слушай, Джо, почему ты всегда приводишь с собой таких красоток?

— Это специальный агент Клаудиа Фишер.

— Я очарован, — поклонился Макгуэйн. — Присаживайтесь.

— Мы лучше постоим.

Макгуэйн слегка пожал плечами и опустился в кресло.

— Итак, чем могу быть вам полезен сегодня?

— У тебя неприятности, Макгуэйн.

— Неужели?

— Именно так.

— И вы пришли помочь? Как мило.

Пистилло фыркнул:

— Я давно ищу к тебе подход.

— Знаю, но я капризный. В следующий раз попробуй послать букет роз. Открывай передо мной дверь, зажигай свечи. Мужчины любят романтику…

Пистилло положил кулаки на стол.

— Меня так и подмывает отойти в сторону и посмотреть, как тебя сожрут заживо. — Он судорожно сглотнул, как будто старался удержать что-то внутри. — Но еще больше мне хочется, чтобы ты сгнил в тюрьме за свои делишки.

Макгуэйн повернулся к Клаудиа Фишер:

— Как он сексуален, когда начинает злиться, правда?

— Догадайся, кого мы только что нашли, Макгуэйн!

— Снежного человека? Пожалуй, уже пора.

— Фреда Таннера.

— Кого?

Пистилло ухмыльнулся:

— Не прикидывайся, что не знаешь. Такой здоровенный громила, работает на тебя.

— Наверное, в службе безопасности.

— Мы нашли его.

— Я не знал, что он пропал.

— Смешно…

— Я думал, что он в отпуске, мистер Пистилло.

— Ага, в бессрочном. Мы нашли его в реке.

— Как негигиенично, — поморщился Макгуэйн.

— Особенно с двумя дырками от пуль в голове. Еще мы нашли парня по имени Питер Аппель. Задушен. Бывший армейский снайпер.

— Каждому свое.

Только один задушенный, подумал Макгуэйн. Призраку пришлось стрелять. Как он, наверное, был разочарован…

— Итак, что мы имеем, — продолжал Пистилло. — Двое убитых здесь. Еще двое — в Нью-Мексико. Это уже четверо.

— Отлично! Даже без калькулятора… Вам мало платят, мистер Пистилло.

— Ты не хочешь мне о них рассказать?

— Очень хочу. Признаюсь: я убил их всех. Ты доволен?

Пистилло облокотился на стол и наклонился прямо к лицу собеседника:

— Ты доигрался, Макгуэйн!

— А ты ел на обед луковый суп.

— А ты знаешь, — продолжал Пистилло, не отстраняясь, — что Шейла Роджерс тоже убита?

— Кто?

Пистилло выпрямился.

— Ну да, конечно. Ты ведь ее не знаешь: она у тебя не работает.

— У меня работает много людей: я бизнесмен.

Пистилло повернулся к Клаудиа Фишер:

— Пошли.

— Уже уходите? Так скоро?

— Я долго ждал этого дня, — потер руки Пистилло. — Как там говорится? Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.

— Как желе из цыпленка.

Пистилло снова ухмыльнулся:

— Будь здоров, Макгуэйн.

Они вышли. Макгуэйн сидел минут десять не шевелясь. Зачем они приходили? Очень просто: чтобы вывести его из равновесия, заставить суетиться. Не на того напали. Он переключил телефон на третью линию. Безопасную, которую ежедневно проверяли на предмет прослушивания. Набирая номер, он заколебался. Может, подождать? Ладно, пускай.

Призрак ответил после первого же гудка.

— Алло? — лениво протянул он.

— Ты где?

— Только что из Лас-Вегаса, сошел с самолета.

— Что-нибудь узнал?

— А как же!

— Я слушаю.

— В машине было трое.

Макгуэйн нервно заерзал в кресле.

— Кто еще?

— Маленькая девочка. Лет двенадцати, не больше.

Когда Крест подъехал, мы с Кэти были уже на улице. Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Крест взглянул на меня, вопросительно подняв бровь. Я нахмурился:

— Ты же собиралась ночевать у меня на кушетке…

— Я вернусь завтра. — С тех пор как прибыла корзина с фруктами, Кэти была сама не своя.

— Может, ты все-таки объяснишь, что произошло?

Она засунула руки поглубже в карманы и пожала плечами:

— Мне просто надо кое-что выяснить.

— Что?

Кэти отрицательно покачала головой. Я не стал давить. Она улыбнулась мне на прощание, и я запрыгнул в фургон.

— Кто она? — спросил Крест.

Я объяснил. Мы ехали по вечернему городу. За сиденьем лежали одеяла и пакеты с бутербродами для детей. Как и рассказы о пропавшей Энджи, они отлично помогали завязать разговор, и в любом случае у детей было что поесть и чем согреться. Я не раз наблюдал, как Крест творил настоящие чудеса, пользуясь этими нехитрыми средствами. В первый раз ребенок, как правило, отказывался от всякой помощи. Иногда даже ругался и вел себя враждебно. Но Крест не обижался — просто продолжал приезжать. Как он говорил, постоянство — ключ ко всему. Надо показать ребенку, что ты всегда на месте и готов помочь. И помогаешь независимо ни от чего, без всяких условий. Через несколько ночей он обязательно возьмет бутерброд, а потом и одеяло. И вскоре уже будет ждать, когда ты приедешь на своем фургоне.

Я протянул руку и достал бутерброд.

— Опять сегодня работаешь?

Крест наклонил голову и посмотрел на меня поверх темных очков.

— Нет, — буркнул он. — Просто сильно проголодался.

Некоторое время мы ехали молча.

— Слушай, Крест, до каких пор ты будешь ее избегать?

Он ткнул в кнопку радио и начал подпевать зазвучавшей песне. Потом неожиданно спросил:

— Ты сильно удивился, когда узнал, что у Шейлы был ребенок?

— Да.

— А ты бы удивился, если бы узнал такое про меня?

Я повернулся к нему.

— Ты не понимаешь ситуации, Уилл.

— Но я хочу понять.

— Давай-ка сосредоточимся на чем-нибудь одном.

На улицах в этот вечер было удивительно мало машин. Мы проехали почти через весь город и свернули на север по Гарлемской набережной. Заметив кучку детей под путепроводом, Крест остановился и заглушил мотор.

— Заодно и поработаем.

— Тебе помочь?

Он покачал головой:

— Я быстро.

— Бутерброды нужны?

Крест задумчиво оглядел свои запасы.

— Нет, у меня есть кое-что получше.

— Что это?

— Телефонные карточки. — Он протянул мне одну. — Я уговорил компанию «Телерич» пожертвовать нам больше тысячи таких. Детишки от них с ума сходят.

В самом деле: едва завидев Креста, дети так и кинулись к нему. Он знал свое дело. Я всматривался в их лица, пытаясь разделить общую грязную массу на отдельных индивидуумов с собственными желаниями, мечтами и надеждами. Выжить здесь непросто. И дело не столько в невероятной чисто физической опасности — с этим многие справляются. Главное, что разлагается и гибнет, — это душа, личность. Стоит разложению достигнуть определенного уровня — и все, конец.

Шейла выкарабкалась вовремя. А потом ее убили…

Я заставил себя встряхнуться. Сейчас не до того: надо сосредоточиться на работе. Работа поможет справиться с горем — пусть оно подстегивает, а не расслабляет. Надо делать свое дело. Ради Шейлы, как бы сентиментально это ни звучало.

Крест вернулся через несколько минут.

— Вперед и с песней!

— Ты не сказал, куда мы едем.

— Угол Сто двадцать восьмой улицы и Второй авеню. Ракель будет ждать там.

— А что там такое?

— Похоже на след, — улыбнулся он.

Мы свернули с шоссе и поехали через район новостроек. Я заметил Ракель за два квартала. Это было не трудно. Размером с небольшое государство, он напоминал экспонат в музее современного искусства. Крест замедлил ход рядом с ним и нахмурился.

— В чем дело? — спросил Ракель.

— Розовые туфли с зеленым платьем?

— Это же коралл с бирюзой! — возмутился Ракель. — А красный цвет сумочки их объединяет.

Крест пожал плечами и остановил фургон перед домом с потускневшей вывеской «Аптека Гольдберга». Только я вышел, как Ракель немедленно заключил меня в объятия, похожие на мокрые резиновые тиски. От него густо несло одеколоном.

— Я так тебе сочувствую, — прошептал он.

— Спасибо.

Он отпустил меня, и я снова смог дышать. Ракель плакал. Слезы, смешанные с тушью для ресниц, оставляли черные полосы на щеках и скапливались в щетине на подбородке. Они отражали разноцветные уличные огни и делали его лицо похожим на рождественскую открытку.

— Эйб и Сэди ждут внутри, — сказал трансвестит Кресту.

Тот кивнул и вошел в аптеку. Я последовал за ним. Над дверью звякнул колокольчик. В помещении пахло вишневым освежителем воздуха. Вдоль стен тянулись полки, беспорядочно заваленные бинтами, дезодорантами, шампунями, леденцами от кашля и прочим аптечным товаром. К нам вышел старик в белой рубашке, вязаном жилете и очках для чтения со стеклами в виде полумесяца. Густая копна совершенно белых волос напоминала напудренный парик. Пышные кустистые брови придавали старику сходство с филином.

— Поглядите-ка! Это же мистер Крест! — Он обнял моего друга, похлопывая по спине. — Хорошо выглядишь.

— Ты тоже, Эйб.

— Сэди! — закричал старик. — Сэди! Это мистер Крест!

— Кто?

— Йог! Тот, что с татуировкой!

— На лбу?

— Он самый.

Я удивленно покачал головой, глядя на Креста:

— Ты, наверное, знаешь всех на свете.

— Такая жизнь, — пожал он плечами.

Из задней комнаты появилась старушка совсем маленького роста — она недотянула бы до пяти футов, даже если бы одолжила у Ракель туфли на платформе. Взглянув на Креста, она нахмурилась:

— Ты что-то похудел.

— Оставь его в покое, — сказал Эйб.

— А ты замолчи. Ты хорошо ешь? — снова обратилась она к Кресту.

— А как же, — улыбнулся тот.

— Совсем исхудал. Кожа да кости!

— Сэди, ты можешь оставить человека в покое?

— Молчи, говорю! — Она заговорщически улыбнулась. — Я приготовила штрудель. Хочешь?

— Спасибо, потом.

— Я положу тебе с собой.

— Отлично, спасибо. — Крест повернулся ко мне. — Это мой друг Уилл Клайн.

Старики посмотрели на меня печальными глазами.

— Ее жених?

— Да.

Некоторое время они рассматривали меня. Потом обменялись взглядом.

— Не знаю, — проговорил наконец Эйб.

— Вы можете ему доверять, — сказал Крест.

— Можем не можем — не важно. Мы здесь как священники, мы не болтаем. Ты же знаешь. А она насчет этого особо предупредила — никому ничего.

— Я знаю.

— Если мы начнем болтать, то какой от нас толк?

— Понятно.

— Ведь нас могут убить, если что.

— Никто не узнает, даю вам слово.

Старики опять посмотрели друг на друга.

— Ракель хороший парень, — задумчиво сказал Эйб. — Или девчонка — я не знаю, все время путаю.

Крест шагнул к ним:

— Нам очень нужна ваша помощь.

Сэди взяла мужа за руку. В этом жесте сквозила такая интимность, что мне захотелось отвернуться.

— Она была такая красавица, Эйб…

— И такая милая, — подхватил тот и вздохнул, глядя на меня.

Вдруг дверь открылась, колокольчик снова звякнул. В аптеку ввалился молодой оборванный негр:

— Я от Тайрона.

Сэди сразу двинулась к нему.

— Сейчас я все сделаю.

Эйб продолжал молча смотреть на меня. Я оглянулся на Креста. Все происходящее оставалось для меня загадкой.

Крест снял темные очки.

— Эйб, пожалуйста, это очень важно.

Старик поднял руку:

— Ладно, ладно, только не здесь. — Он поманил нас жестом. — Идите за мной.

Он поднял откидную часть прилавка, и мы прошли внутрь мимо всевозможных бутылочек, таблеток, порошков, ступок и пестиков. Спустившись по лестнице, мы оказались в подвале. Эйб зажег свет.

— Вот здесь все и происходит, — объявил он.

Ничего особенного я не увидел. Компьютер, принтер и цифровая камера — вот, пожалуй, и все. Я посмотрел на Эйба, потом перевел взгляд на Креста.

— Может, кто-нибудь объяснит?

— Бизнес у нас очень простой, — начал Эйб. — Никаких записей мы не ведем. Если полиция захочет покопаться в компьютере — пожалуйста, сколько угодно. Они ничего не найдут. Вся информация здесь. — Он постучал пальцем себе по лбу. — А кроме того, часть ее каждый день теряется, правда, Крест?

Мой друг улыбнулся.

Эйб обратил внимание на мое замешательство.

— Вы еще не поняли?

— Я ничего не понял.

— Фальшивые документы, — объяснил он.

— О!

Он понизил голос:

— Вы что-нибудь об этом знаете?

— Почти ничего.

— Я говорю о тех документах, которые нужны людям, чтобы исчезнуть. Скрыться. Начать жизнь заново. У вас неприятности? Нет проблем! Я сделаю так, что вы исчезнете! Раз-два, и готово. Как фокусник. Если вы хотите улизнуть, скрыться по-настоящему, вам не нужно идти в бюро путешествий. Вам нужно идти ко мне.

— Понятно, — кивнул я. — И что, ваши… э-э… услуги пользуются популярностью?

— Еще какой! Вы не поверите! Правда, чаще всего ничего серьезного. Обычно к нам обращаются вышедшие под залог или освобожденные условно. Или те, кто в розыске. Частенько помогаем нелегальным иммигрантам — они хотят остаться в стране, и мы делаем их гражданами. — Он улыбнулся. — Но время от времени попадаются случаи поинтереснее.

— Вроде Шейлы…

— Вот именно. Хотите знать, как это делается?

Я не успел ответить. Эйб продолжал:

— В фильмах показывают совсем не то. Там все слишком сложно: они ищут кого-нибудь, кто умер еще в младенчестве, достают его свидетельство о рождении или что-то подобное, а потом подделывают кучу документов.

— А вы разве не так делаете?

— Нет, мы не так делаем. — Он сел за компьютер и принялся нажимать на клавиши. — Прежде всего это заняло бы слишком много времени. А кроме того, со всем этим Интернетом и прочими глупостями мертвые умирают очень быстро. Они не могут долго оставаться живыми. Вы умираете — и ваш номер социального страхования умирает с вами вместе. Иначе я мог бы просто использовать номера умерших — стариков или пожилых людей, правильно? Ясно?

— Кажется, да. Как же тогда вы создаете новую личность?

— А я ее не создаю. — Эйб расплылся в улыбке. — Я использую те, что уже существуют.

— Не понимаю.

Эйб поморщился, оглянувшись на Креста.

— Ты, кажется, говорил, что он работал на улице.

— Очень давно, — сказал Крест.

— Ну ладно, давайте разберемся. — Эйб Гольдберг снова повернулся ко мне. — Вы видели того человека наверху? Того, что пришел вслед за вами?

— Да.

— Скорее всего, он безработный, так? А может быть, и бездомный.

— Откуда мне знать?

— Только не надо играть в политкорректность. Он похож на бродягу, правильно?

— Пожалуй.

— Тем не менее он личность. У него есть имя. У него есть мать. Он родился в этой стране. И самое главное, — Эйб улыбнулся, воздев руки в театральном жесте, — у него есть номер социального страхования. А может быть, даже и водительское удостоверение. Хотя бы просроченное — не важно. Поскольку у него есть номер, он существует. Он личность. Понимаете?

— Понимаю.

— Теперь допустим, что ему нужно немного денег. Я не хочу знать для чего. Но деньги ему нужны. В отличие от личности. Зачем она ему на улице? Вряд ли у него есть кредитка или недвижимость. Поэтому мы берем и прогоняем его имя через этот маленький компьютер. — Эйб похлопал по монитору. — Мы смотрим, не находится ли он в розыске. Если все в порядке — а в большинстве случаев это так, — мы покупаем его личность. Допустим, его имя Джон Смит. И допустим, что вы, Уилл, желаете регистрироваться в отелях или в прочих местах не под своим именем, а под чужим.

Я понял, что он хотел сказать.

— Значит, вы продаете мне его номер социального страхования, и я становлюсь Джоном Смитом?

— Точно! — Эйб щелкнул пальцами.

— А если мы не похожи?

— Ваш номер не связан ни с какой определенной внешностью. С ним вы можете обратиться в любую государственную контору и получить все необходимые бумаги. Конечно, если вы торопитесь, я прямо здесь, на своем оборудовании, состряпаю вам водительское удостоверение штата Огайо, но оно вряд ли выдержит серьезную проверку. А ваша новая личность выдержит — вот в чем штука.

— А если настоящий Джон Смит во что-нибудь влипнет и ему понадобится собственное имя?

— Он тоже может его использовать. Черт побери, да его могут использовать одновременно хоть пять человек! И никто не узнает. Просто, не правда ли?

— Просто, — согласился я. — Значит, Шейла приходила к вам?

— Да.

— Когда?

— Дня два, может, три назад. Такая милая девушка, — вздохнул он. — Совсем не похожа на наших обычных клиентов. И такая красивая!

— Она не сказала вам, куда направляется?

Эйб улыбнулся и тронул меня за руку:

— Разве в нашем бизнесе задают вопросы? Они не хотят говорить, а я не хочу спрашивать. Мы не болтаем. Никогда. Мы с Сэди дорожим своей репутацией, и, как я уже вам сказал, одно лишнее слово может стоить нам жизни. Вы понимаете?

— Да.

— Вообще-то, когда Ракель первый раз забросил удочку, мы не клюнули. Благоразумие прежде всего. Это главное в нашем бизнесе. Мы любим Ракель, но все-таки промолчали. Ни слова не сказали.

— Почему же вы потом передумали?

На лице Эйба появилось оскорбленное выражение. Он повернулся к Кресту, потом опять ко мне:

— Вы что же, считаете, мы звери? Думаете, мы ничего не чувствуем?

— Я имел в виду…

— Убийство! — перебил он. — Мы слышали, что случилось с этой бедной милой девочкой. Это неправильно. — Эйб горестно воздел руки. — Но что я могу поделать? Я не могу пойти в полицию, верно? А главное, я доверяю Ракель и мистеру Кресту. Они хорошие люди. Они ходят среди тьмы и освещают ее. Как и мы с Сэди.

Дверь отворилась, и на лестнице возникла Сэди.

— Я закрыла аптеку, — сообщила она.

— Хорошо.

— Ну, что тут у вас?

— Я объяснял, почему мы согласились рассказать.

— Ясно.

Сэди Гольдберг стала медленно, на ощупь, спускаться по ступенькам. Эйб снова перевел на меня свои совиные глаза:

— Мистер Крест сказал нам, что в этой истории замешана маленькая девочка…

— Ее дочь. Ей должно быть сейчас лет двенадцать.

Сэди зацокала языком:

— И вы не знаете, где она.

— Не знаю.

Эйб горестно покачал головой. Сэди стояла рядом с ним, их тела соприкасались, будто сливаясь. Интересно, как давно они вместе, есть ли у них дети? Откуда они приехали, как попали в эти края, что заставило их заняться этим ремеслом?

— Хотите, я вам кое-что скажу? — спросила Сэди.

Я кивнул.

— Ваша Шейла… В ней было… — Она сжала кулаки. — Что-то особенное. Какой-то особый дух. Она была не просто красива, в ней было что-то еще. Теперь, когда ее больше нет, мы… Мы как будто что-то потеряли. Она была так напугана, когда пришла к нам. Может быть, то имя, что мы ей дали, оказалось ненадежным. Может быть, из-за этого она и погибла…

— И поэтому, — добавил Эйб, — мы хотим помочь.

Он написал что-то на листке бумаги и дал мне.

— Мы дали ей имя Донны Уайт. Вот номер социального страхования. Не знаю, поможет ли это вам.

— А настоящая Донна Уайт?

— Это бездомная наркоманка.

Я молча смотрел на листок бумаги.

Сэди подошла и дотронулась до моей щеки.

— Мне кажется, вы хороший человек.

Я поднял глаза.

— Найдите эту девочку, — сказала она.

Я кивнул. Потом еще раз. И пообещал, что найду.

Когда Кэти Миллер пришла домой, ее все еще трясло. «Этого не может быть, — думала она. — Это ошибка. Я просто перепутала имя».

— Кэти? — окликнула ее мать.

— Что?

— Я на кухне.

— Сейчас приду.

Кэти направилась к лестнице, ведущей в подвал, но, взявшись за дверную ручку, остановилась. Подвал… Как она ненавидела это место! Казалось бы, за столько лет можно привыкнуть к виду ободранной кушетки, застиранного ковра и допотопного телевизора. Но она так и не смогла. Казалось, тело сестры все еще там. Раздутое и испускающее тошнотворный запах разложения.

Родители все понимали. Кэти никогда не заставляли заниматься стиркой. Отец ни разу не попросил ее принести оттуда его ящик с инструментами или запасную лампочку. Если требовалось идти за чем-нибудь в подвал, они брали это на себя.

Но не сейчас. То, что она хотела, нужно было делать самой.

Стоя на верхней ступеньке, Кэти повернула выключатель. Под потолком сиротливо загорелась лампочка — стеклянный плафон разбился еще во время убийства. Кэти на цыпочках спустилась вниз, стараясь не смотреть на кушетку, ковер и телевизор.

И зачем только они остались? В этом же нет никакого смысла! Семья Рэмзи, потеряв дочь, переехала на другой конец страны. Правда, тогда все вокруг думали, что они сами убили ее. Поэтому Рэмзи бежали скорее от взглядов соседей, чем от горьких воспоминаний. В случае с Джули все иначе. И все-таки в этом городе есть что-то такое… Ее родители остались, как и Клайны. Никто не хотел сдаваться… Кому это нужно?

Она нашла чемодан с вещами Джули в углу. Отец поставил его на какой-то деревянный ящик — на случай, если подвал затопит. Кэти вспомнила, как сестра упаковывала вещи, собираясь в колледж, и она, тогда еще совсем ребенок, забралась в чемодан, воображая, что это крепость, а потом так там и осталась. Младшая сестренка надеялась, что Джули не заметит и возьмет ее с собой.

Сверху стояло несколько коробок. Кэти сняла их и отнесла в угол. Потом осмотрела замок. Ключа не было, но он и не требовался. Она нашла среди старой посуды нож для масла, сунула его в щель и повернула. Замок послушно щелкнул. Кэти откинула две металлические скобы и медленно, с опаской, подняла крышку. Так, наверное, Ван Хельсинг открывал гроб Дракулы.

— Что ты делаешь?

Услышав голос матери, Кэти в испуге отскочила.

Люсиль Миллер подошла ближе.

— Это что, чемодан Джули?

— О боже, мама, ты меня до смерти напугала!

— Что тебе понадобилось в ее чемодане?

— Я… я просто хочу посмотреть.

— На что?

Кэти обиженно выпрямилась:

— Она моя сестра!

— Я это знаю, золотко.

— Разве у меня нет права тоже вспоминать ее?

Мать пристально посмотрела на нее:

— Ты за этим пришла сюда?

Кэти кивнула.

— У тебя все в порядке? — спросила мать.

— Да.

— Не помню, чтобы ты когда-нибудь предавалась воспоминаниям.

— Вы мне не позволяли.

Миссис Миллер задумалась.

— Пожалуй, это верно.

— Мама…

— Да?

— Почему вы не переехали?

Она ждала, что мать, как обычно, скажет, что не хочет это обсуждать. Но, вспомнив, очевидно, о странном визите Уилла и своем неожиданном решении выразить соболезнования семье Клайн, она промолчала и села на одну из коробок.

— Когда случается трагедия, — начала миссис Миллер, оправляя юбку на коленях, — то в первый момент кажется, что наступил конец света. Будто ты в океане во время шторма. Волны кидают тебя как игрушку, и все, что ты можешь, — это постараться удержаться на плаву. И ты уже почти отчаялась, готова сдаться и утонуть. Но все-таки не можешь: тебя удерживает инстинкт самосохранения или, может быть, как в моем случае, долг перед оставшимся ребенком. Не знаю… Так или иначе, нравится тебе это или нет, ты держишься на воде. — Она смахнула пальцем слезу, выпрямилась и через силу улыбнулась. — Не очень удачное сравнение.

Кэти взяла мать за руку:

— А по-моему, вполне.

— Может быть, — согласилась миссис Миллер. — Но, видишь ли, рано или поздно шторм утихает. И тогда все становится гораздо хуже. Тебя будто выбросило наконец на берег, но все эти метания среди волн уже успели нанести непоправимый вред. Осталась жуткая боль, но этого мало. Потому что теперь перед тобой страшный выбор.

Кэти молчала, держа ее за руку.

— Можно превозмочь эту боль, забыть и жить дальше. Но для твоего отца и меня, — Люсиль Миллер закрыла глаза и решительно тряхнула головой, — забыть было бы просто преступлением. Мы не могли вот так взять и предать твою сестру. Как бы ни была сильна боль, забыть Джули и жить дальше оказалось для нас невозможным. Джули существовала, она была живая. Я понимаю, это звучит глупо…

Может быть, и нет, подумала Кэти.

Они молчали. Наконец Люсиль Миллер отняла руку, решительно хлопнула себя по коленям и встала:

— Теперь я пойду, а ты оставайся.

Кэти прислушалась к удаляющимся шагам матери. Затем снова открыла чемодан и стала перебирать содержимое. Она искала почти полчаса, но в итоге нашла.

И это все изменило.

В фургоне я спросил Креста, что делать дальше.

— У меня есть один знакомый. — Он не стал уточнять кто. — Попробуем пропустить имя Донны Уайт через компьютеры авиакомпаний. Может, удастся что-нибудь узнать. Например, когда она вылетела и куда.

Мы помолчали.

— Мне все-таки придется тебя спросить… — начал он.

Я опустил глаза:

— Спрашивай.

— Чего ты хочешь, Уилл?

— Найти Карли, — ответил я не раздумывая.

— И что потом? Удочерить ее?

— Не знаю.

— Ты ведь понимаешь — для тебя это способ отвлечься.

— Для тебя тоже.

Я посмотрел в окно. Вдоль шоссе тянулись трущобы. Здесь ничто не радовало глаз: это было царство нищеты.

— Я собирался сделать предложение…

Крест продолжал молча вести машину, но в лице его что-то дрогнуло.

— Даже купил кольцо и показал матери. Но тут ее смерть, похороны и все такое — пришлось ждать.

Мы остановились у светофора. Крест упорно глядел в сторону.

— Все равно я буду искать, потому что не знаю, чем еще заняться, — продолжал я. — У меня нет склонности к самоубийству, но если ничего не делать… — Я помолчал, не зная, как лучше сказать. — В общем, мне с этим не справиться.

— Рано или поздно справляться придется, — проговорил Крест.

— Я знаю, но к тому времени мне, может быть, удастся сделать что-то полезное — спасти ее дочь, например. Как-то помочь Шейле, хоть ее и нет больше.

— Или узнать, что она была совсем не такой, как ты думал, — парировал Крест. — Что она обманывала нас всех. Или еще того хуже.

— Ну и пусть. Ты по-прежнему со мной?

— До самой смерти, сахиб.

— Ну и замечательно, тем более что у меня есть идея.

Жесткое лицо Креста расцвело в улыбке.

— Отлично, приятель, выкладывай!

— Мы с тобой кое о чем забыли.

— Да?

— Нью-Мексико. Отпечатки пальцев Шейлы на месте убийства.

Он кивнул:

— Думаешь, это убийство имеет отношение к Карли?

— Может быть.

Крест снова кивнул:

— Но мы даже не знаем, кого там убили. Черт, хоть бы знать, где это произошло!

— Вот тут-то и пригодится мой план. Забрось-ка меня домой — попробую побродить по Интернету.

План у меня и в самом деле был. Он строился на том, что вряд ли об убийстве знало только ФБР. Возможно, трупы обнаружил местный полицейский. Или, допустим, сосед. Или родственник. А поскольку это случилось в провинции, еще не привыкшей к ежедневным кровавым сценам, то репортаж о происшествии вполне мог появиться в местной прессе.

Я вошел на сайт refdesk.com, в газетный раздел. В Нью-Мексико выходило всего тридцать три издания. Теперь выберем район Альбукерке. Так, хорошо. Подождав, пока страничка загрузится, я начал поиск по архивам. Попробуем слово «убийство»… Слишком много ссылок. Тогда «двойное убийство». Нет, не так. Потратив почти час и перебрав несколько газет, я наконец нашел то, что искал:

Больше в заметке ничего не было. Я посмотрел следующий выпуск газеты. Ничего. Еще один — опять ничего. Посмотрим все статьи, написанные Ивонн Стерно… Так… Сообщения о свадьбах, благотворительных мероприятиях… Ничего! Ни слова об убийствах.

Я почесал в затылке: в чем дело? Почему нет продолжения?

Есть только один способ это выяснить. Я снял телефонную трубку и набрал номер «Нью-Мексико стар». Может быть, повезет и я смогу поговорить с самой Ивонн Стерно?

Коммутатор потребовал, чтобы я набрал по буквам фамилию того, с кем хочу говорить. Я успел набрать лишь С-Т-Е-Р-, и меня соединили. После двух гудков включился автоответчик: «Это Ивонн Стерно из „Нью-Мексико стар“. К сожалению, в настоящий момент…»

Я повесил трубку и повернулся к компьютеру. Зайдя на сайт switchboard.com, выбрал район Альбукерке и набрал имя Ивонн Стерно. Есть! И. и М. Стерно — Альбукерке, Кентербери-драйв, дом 25.

Я набрал номер. Ответил женский голос:

— Алло? — Где-то рядом раздавались детские вопли. — А ну, тихо все! Мамочка говорит по телефону.

— Ивонн Стерно?

— Вы что-то продаете?

— Нет.

— Тогда говорите.

— Меня зовут Уилл Клайн…

— Похоже, вы все-таки что-то хотите продать.

— Нет-нет, — поспешил я ее успокоить. — Вы та самая Ивонн Стерно, которая пишет для «Стар»?

— Как, вы сказали, ваше имя?

Прежде чем я успел ответить, она снова заорала:

— Эй, прекратите сейчас же, кому я сказала! Томми, отдай ему солдатика! Нет, сейчас!.. Алло?

— Меня зовут Уилл Клайн. Я хотел поговорить о двойном убийстве, про которое вы недавно делали репортаж.

— Вот как? А почему это вас интересует?

— У меня всего лишь несколько вопросов.

— Я не справочное бюро, мистер Клайн.

— Вы можете звать меня Уилл. И пожалуйста, уделите мне хоть несколько минут. Как часто случаются убийства в таких местах, как Стоунпойнт?

— Очень редко.

— А двойные убийства с таким количеством крови?

— Это первый случай, который мне известен.

— В таком случае почему вы не продолжили свои репортажи?

Дети опять начали орать, а с ними и Ивонн Стерно.

— Все, мне это надоело! Томми, сейчас же отправляйся к себе в комнату! Давай-давай, дружок, пошевеливайся! А ты давай сюда солдатика. Быстро, не то я его выкину на помойку! — Она снова взяла трубку. — Я спрашиваю еще раз: почему это вас интересует?

Я успел хорошо изучить репортеров и знал, как завоевать их сердца.

— Я мог бы предоставить вам ценную информацию по этому делу.

— Ценную, — повторила она. — Хорошее слово, Уилл.

— Думаю, вам будет интересно об этом узнать.

— Вот как? А откуда вы звоните?

— Из Нью-Йорка.

Последовала пауза.

— Далековато от места преступления.

— Да.

— Итак, я слушаю. Что там у вас такого ценного и интересного?

— Сначала я хотел бы кое-что выяснить.

— Это не мой стиль работы, Уилл.

— Я читал и другие ваши репортажи, миссис Стерно.

— Надо же! Кстати, раз уж мы с вами так откровенны, зовите меня просто Ивонн.

— Отлично. Так вот, вы главным образом занимаетесь светской хроникой: делаете репортажи о свадьбах, благотворительных обедах и так далее.

— Там шикарно кормят, Уилл, и мне страшно идет вечернее платье. А в чем дело?

— Сюжеты с убийствами попадаются вам не каждый день.

— Да что вы говорите! Я вся трепещу от волнения. И все-таки — что вы хотите сказать?

— Я предлагаю вам рискнуть. Ответьте на несколько вопросов. Вреда от этого никому не будет. Как знать, может, я и в самом деле окажусь полезен.

Она не ответила, и я поспешил продолжить:

— Такая громкая история, кровавое убийство, а в вашем репортаже почти нет подробностей. Нет даже имен жертв или подозреваемых.

— Я ничего больше не знала. Информация пришла поздно вечером — мы едва успели подготовить материал к утреннему номеру.

— Тогда почему не было продолжения? Ведь сюжет — просто подарок. Почему только одна статья?

Молчание.

— Алло?

— Секундочку. Дети опять безобразничают.

Странно: на этот раз никакого шума я не слышал.

— На меня надавили, — тихо сказала она.

— В смысле?

— Нам повезло, что мы смогли напечатать хотя бы это. На следующее утро съехалась толпа федералов, и местный начальник ФБР заставил моего босса прикрыть тему. Я попробовала разузнать что-нибудь сама, однако наткнулась на настоящую стену молчания.

— Это выглядело странно?

— Не знаю, Уилл. Я никогда раньше не писала про убийства. Но мне это и в самом деле показалось странным.

— И что, по вашему мнению, это может значить?

Ивонн глубоко вздохнула:

— Судя по поведению моего босса, там что-то серьезное. Серьезней, чем просто двойное убийство. Теперь ваша очередь, Уилл.

Я решил, что буду открывать карты по одной.

— Вы знаете что-нибудь об отпечатках пальцев, найденных в доме?

— Нет.

— Часть из них принадлежала женщине…

— Продолжайте.

— Эту женщину вчера нашли мертвой.

— Ого! Убита?

— Да.

— Где?

— В маленьком городке в Небраске.

— Как ее имя?

Я вздохнул:

— Расскажите мне об Оуэне Энфилде, владельце дома.

— А, понятно! У нас взаимовыгодный обмен: вы — мне, я — вам.

— Вроде того. Энфилд был одним из убитых?

— Я не знаю.

— Что о нем известно?

— Он жил там три месяца.

— Один?

— По словам соседей, приехал один, но в последние недели там часто видели женщину с ребенком.

Ребенок! У меня заколотилось сердце.

— Сколько лет ребенку?

— Не знаю. Школьного возраста.

— Около двенадцати?

— Может быть.

— Девочка или мальчик?

— Девочка.

Я вздрогнул. Неужели…

— Эй, Уилл, вы меня слышите?

— Вы знаете, как ее звали?

— Нет. О них никто ничего не знал.

— А где они теперь?

— Я не знаю.

— Как это?

— Одна из великих тайн жизни, — усмехнулась она. — Мне не удалось напасть на их след. Хотя, как я уже сказала, мне не долго пришлось заниматься этим делом. Поэтому я не особенно и старалась.

— Вы смогли бы их найти?

— Могу попытаться.

— Вы знаете что-нибудь еще? Может быть, слышали имена подозреваемых или жертв?

— Я же сказала — все молчали как рыбы. Кроме того, вы ведь уже поняли: в газете я только подрабатываю, а как мать — на полной ставке. Эта история попала ко мне только потому, что я одна была на месте, когда пришла информация. Но у меня есть хорошие источники.

— Обязательно нужно найти Энфилда или хотя бы женщину с девочкой.

— Для начала неплохо, — согласилась Ивонн. — Но может быть, вы все-таки скажете, почему вас интересует это дело?

Я задумался.

— Вы любите загадки, Ивонн?

— Да, Уилл, люблю.

— И хорошо их разгадываете?

— Хотите, продемонстрирую?

— Давайте.

— Может, вы и звоните из Нью-Йорка, но на самом деле вы из Нью-Джерси. Там наверняка много Уиллов Клайнов, однако я готова поспорить, что вы брат того самого знаменитого убийцы.

— Предполагаемого убийцы, — поправил я. — Как вы узнали?

— По поиску в Интернете. Ввела ваше имя и получила ответ. В одной из статей упоминается, что вы сейчас живете на Манхэттене.

— Мой брат не имеет ко всему этому никакого отношения.

— Разумеется. Он невиновен в убийстве вашей соседки, верно?

— Я не это имею в виду. Он не имеет отношения к вашему двойному убийству.

— Тогда кто имеет?

Я вздохнул:

— Один очень близкий мне человек.

— Кто он?

— Моя девушка. Это ее отпечатки нашли на месте убийства.

Я снова услышал шум в трубке. Похоже, детишки бегали по комнате, издавая звук сирены. На этот раз Ивонн Стерно не стала кричать на них.

— Так, значит, это вашу девушку нашли убитой в Небраске?

— Да.

— И поэтому вас интересует это дело?

— Не только.

— А почему еще?

Я не готов был рассказывать ей о Карли.

— Найдите Энфилда.

— Как ее звали, Уилл? Вашу девушку.

— Сначала найдите его.

— Послушайте, вы хотите, чтобы мы работали вместе? Тогда не надо ничего скрывать. Так или иначе, я могу найти это по поиску за пять секунд. Скажите, не бойтесь.

— Роджерс, — произнес я. — Ее имя Шейла Роджерс.

В трубке было слышно, как она нажимает клавиши.

— Сделаю что смогу, Уилл. Держитесь, я скоро позвоню.

Я лежал в темноте, закрыв глаза и заложив руки за голову. Это был какой-то странный полусон — то промежуточное состояние между сном и явью, когда, бывает, вдруг чувствуешь, что проваливаешься куда-то, и, резко дернувшись, приходишь в себя, в ужасе ухватившись за край кровати.

Я уже рассказывал, как Шейла любила танцевать. Она даже уломала меня вступить в танцевальный клуб при Еврейском культурном центре. Он был недалеко и от больницы, где лежала мать, и от родительского дома в Ливингстоне. Мы навещали мать каждую среду, а потом, в шесть тридцать, встречались с друзьями в клубе. Мы с Шейлой были там самой юной парой — моложе лет на семьдесят пять, если считать суммарный возраст, — но, боже мой, как же они умели двигаться, эти старики! Я старался изо всех сил, чтобы не отстать, но это было просто немыслимо. Шейла, в отличие от меня, совершенно не смущалась в их компании. Иногда посреди танца она отпускала мои руки и начинала двигаться одна, с закрытыми глазами. В такие минуты ее лицо излучало блаженное сияние, — казалось, Шейла полностью растворялась в танце.

Одна пожилая пара, муж и жена Сегал, занималась танцами дольше всех — с сороковых годов. Они прекрасно смотрелись вместе. Мистер Сегал всегда носил белый шейный платок, а его супруга — что-нибудь голубое и жемчужное колье. На паркете они выделывали просто чудеса: двигались как любовники, как единое целое. Сегалы были чрезвычайно дружелюбны и открыты и во время перерывов с удовольствием общались с друзьями по клубу. Но когда начиналась музыка, они видели только друг друга.

В феврале прошлого года — в тот день грянул сильный мороз, и мы сначала думали, что танцы отменят, — мистер Сегал появился в клубе один. Его костюм был, как всегда, безупречен, а шейный платок аккуратно повязан, но, взглянув на его окаменевшее лицо, мы поняли все. Шейла сжала мою руку, на глазах у нее выступили слезы. Когда заиграла музыка, мистер Сегал решительно встал, занял свое обычное место и стал танцевать один. Он держал руки и двигался так, будто жена была по-прежнему с ним. Мистер Сегал вел ее в танце столь нежно и бережно, и это выглядело до того трогательно, что никто так и не решился заговорить с ним. На следующей неделе он не пришел. Мы узнали от других членов клуба, что миссис Сегал долгие годы вела битву с раком и все же проиграла ее. Танцевать она продолжала до самого конца. В тот вечер, когда началась музыка и все вошли в зал, я прижал Шейлу к себе и подумал, что Сегалам, как бы грустно ни окончилась их история, можно только позавидовать.

Так вот: в своем странном полусне я очутился в том самом танцевальном клубе. Мистер Сегал тоже был там, и, кроме него, много других, незнакомых мне людей. Все они были без партнерш и танцевали в одиночестве. Я огляделся и увидел отца, который также пытался изобразить некий неуклюжий фокстрот. Он заметил меня и кивнул. Приглядевшись к танцорам, я понял, что каждый из них ощущал незримое присутствие ушедшей возлюбленной — обнимал ее и смотрел в призрачные глаза. Я попытался последовать их примеру, но, видно, что-то было не так. Шейла все не приходила…

Где-то вдалеке зазвонил телефон, и мощный бас из автоответчика ворвался в мой сон:

— Говорит лейтенант Дэниелс из управления полиции Ливингстона. Мне нужен Уилл Клайн.

Одновременно с голосом послышался приглушенный женский смех. Я дернулся и раскрыл глаза — танцевальный клуб исчез. Потянувшись за трубкой, я услышал еще один взрыв смеха. Голос напоминал Кэти Миллер.

— Я должен сообщить твоим родителям, — говорил лейтенант Дэниелс своей смешливой собеседнице.

— Нет! — Это точно была Кэти. — Мне уже восемнадцать! Ты не можешь…

Я схватил трубку.

— Уилл Клайн у телефона.