Париж облекался в тот прозрачный туман, который приносит с собою осень. День уже прошел, ночь еще не наступила, и фонари зажигались, будто звезды в небе, затянутом облаками.

Толпа заполняла улицы. Толпа пестрая, странная, занятая, веселая и шумная, толпа, отправлявшаяся на танцы. Тогда танцевали повсюду, танцевали для удовольствия, из необходимости или из чувства долга.

Довольно давно уже Франция стояла по колено в крови, с головой, забитой политическими заботами, с желудком, раздираемым голодом. Франция не хотела более ни трибунов, ни палачей, ни гильотины, ни убийств, а только балов и спектаклей. Настал час реакции, реакции удовольствия! Франция разорилась, но будет танцевать. Отели разрушили, разграбили, сожгли, но Руджиери, великий человек, раскрыл сад Тиволи.

Посмотрите, как бежит эта толпа, еще в трауре, на насмешливых губах которой опять появилась улыбка! Как поспешно бежит она смотреть новую пьесу, которую гражданин Сажрэ поставил в Фейдо!

Здесь щеголь в кафтане голубиного цвета с пуговицами большими, как тарелки, в пестром жилете, в галстуке, доходящем до верхней губы, с кривой тростью, в серьгах, с двумя цепочками у часов, висящими на двух широких, голубой и розовой лентах.

Там с голыми плечами, с газовыми волнами на голове вместо накидки гражданка, никогда не бывшая знатной дамой, но мода и красота провозгласили ее королевой. Посторонитесь! Вот Марион!

Кто такая Марион — вы сейчас узнаете это. Ей восемнадцать лет; губы у нее алые, глаза темные, белые плечи исчезают под густыми локонами роскошных волос, развевающихся на вечернем ветре, у нее гибкий и смелый стан, стройные ножки, изящные руки, задорный смех. Жизнь ее — песня, сердце — ее тайна. Знатные вельможи, еще оставшиеся в Париже, обещают ей разные чудеса; щеголи оспаривают ее друг у друга, но Марион не любит никого… или никто не знает, кого она любит.

Каждый вечер ее видят у дверей театра. Лоток ее висит на шее на ленте, руки обнажены, ноги в белых атласных башмачках. Ее цветы самые лучшие; и зимою и летом у нее есть пармские фиалки. Она продает всем свои цветы. Бывший аристократ, заделавшийся щеголем, заплатит за этот букет двадцать ливров, но бедный приказчик, который хочет угодить гризетке, предложит тридцать су, и Марион удовольствуется этим; она даже улыбнется ему и пожелает успеха, успеха влюбленных, то есть поцелуя, орошенного слезами счастья, смешанного с горестью.

Марион поместилась у ворот Тиволи. Ее красная юбка, вышитая черным, выказывала ее прелестную ногу. На плечи она набросила клетчатый шарф, черный с красным, как ее юбка. Ее прекрасные волосы не имели другого украшения, кроме красной гвоздики, пришпиленной на одной стороне головы. Впрочем, во всякое время года в ее волосах виднеется алый цветок. Простое ли это кокетство или обет — неизвестно, но между многочисленными и несчастными обожателями Марион уже несколько месяцев ходит странная история. Рассказывают, что в один зимний вечер у дверей вокзала к ней подошел молодой человек. Увидев его, Марион вскрикнула, побледнела и отвела его в сторону, но нескромные глаза последовали за ними, видели, как молодой человек распахнул свой сюртук и вынул красную гвоздику, такую же, как та, которую Марион носила в волосах, только она была увядшая. Марион схватила цветок, а ему отдала гвоздику с головы своей, и молодой человек затерялся в толпе.

С тех пор делали тысячу предположений о Марион, но самые страстные поклонники, те, которые больше всех старались ей понравиться, напрасно отыскивали след таинственного молодого человека — его более не видели.

В этот вечер 11 вандемьера толпа теснилась у Тиволи и щеголи, проходя мимо Марион, опустошали ее лоток. Никогда, быть может, смех молодой девушки не был так весел, а обращение так развязно. Подбоченившись, отвечала она на озорство то одного, то другого своими полупрезрительными, но не оскорбительными словами.

Некий щеголь, небрежно опираясь на свою «исполнительную власть» (так назывались тогда модные трости), купил у Марион за шесть ливров букет фиалок в один су и сказал ей:

— Знаешь ли, что ты напрасно пришла сюда сегодня?

— Почему же, гражданин? — спросила Марион, улыбаясь.

— Тебе было бы лучше в Гробуа, где гражданин Баррас дает великолепный праздник.

— Разве я продам там букеты дороже, чем здесь?

— Нет, но там увидели бы твои прекрасные глаза, твои очаровательные губки, твои волосы…

— Я знаю остальное, — сказала Марион.

Оставив щеголя немного сконфуженным, она подошла к супружеской чете, которая вошла в ворота очарованного сада.

— Мой последний букет, гражданин, мои последние цветы, сударыня… самые красивые! Посмотрите…

Супруги хотели остановиться, но вдруг Марион вскрикнула, отступила на несколько шагов и, взволнованная, бледная, не думала уже продавать свой последний букет.

Среди толпы молодых людей и молодых женщин, толпившихся у входа и спешивших брать билет, Марион увидела блеск черных и глубоких глаз, черных, как летняя ночь, блестящих, как звезды на восточном небе. Этот взгляд устремился на Марион, и она, вся дрожа, осталась неподвижна.

К ней подошел человек, одетый, не как модные щеголи того времени; на нем не было ни серег, ни чудовищного галстука, ни жилета с блестками. Обутый в сапоги с отворотами, закутанный в серый плащ, в шляпе с широкими полями, он походил скорее на иностранца, на англичанина или на немца, чем на парижанина.

— Вы!.. — сказала Марион с изумлением.

— Ты знаешь, — отвечал иностранец шепотом, — что я являюсь тебе только в те дни, когда ты мне нужна.

— Это правда… монсеньер…

— Ш-ш! Выслушай меня.

— Говорите!

— Ты должна быть сегодня в Гробуа.

— В Гробуа? — повторила Марион. — Но это за четыре лье от Парижа, а скоро семь часов, как же туда поспеть?

— У тебя остался только этот букет?

— Последний.

— Оставь его. Какую цену ни давали бы тебе, отвечай, что он продан.

— Что же мне с ним делать?

— Предложи его женщине, которая проедет здесь через несколько минут в карете-четверке с кучером в желтом казакине. Карета остановится на минуту; ты подойди и предложи свой букет.

— А потом?

— Дама в карете знает. Прощай… или, лучше сказать, до свидания.

Человек в плаще затерялся в толпе вдали. Марион уже не смеялась, а грустно смотрела на свой букет.

— О, эти мужчины! — прошептала она. — Неужели я вечно буду их невольницей?

Пожилой мужчина, сверкая бриллиантами, перстнями и золотыми цепочками, один из тех поставщиков, которых обогатила оборванная армия республики, пришел торговать последний букет, чтобы предложить его балетной танцовщице, которую он сопровождал.

— Он продан, — отвечала Марион.

— Я заплачу за него вдвое.

— Нет.

— Хочешь десять луидоров?

— Ни десять, ни сто. Что обещано, того назад взять нельзя.

— Если бы я рассуждал, как ты, — сказал поставщик с грубым смехом, — у меня не было бы трех миллионов.

Слеза сверкнула на ресницах Марион, и поставщик отошел без букета. На улице поднялся какой-то шум, послышались удары бичом, крики кучера и лакеев, кричавших, чтоб посторонились, и топот лошадей. В толпе раздался восторженный ропот.

— Вот она! Вот она! — закричали сотни голосов.

Народ столпился около кареты, и лошади были принуждены остановиться. Толпа продолжала кричать:

— Это она! Это она!

— Кто? — спросил один простодушный провинциал.

— Гражданка Тальен, королева красавиц! — отвечал с восторгом один щеголь.

— И прелестнейшая из женщин, — прибавил один юноша, бросившийся к самым колесам кареты, крича «браво!».

Марион растолкала толпу и подошла к дверце.

— Да здравствует гражданка Тальен! — повторяли сотни голосов.

Но, привыкнув, без сомнения, к подобным приветствиям, красавица обвела толпу презрительным взглядом и только слегка кивнула головой. В эту минуту Марион подошла к ней.

— Пожалуйста, купите мой последний букет, — сказала она.

Лишь только цветочница произнесла эти слова, как один из лакеев схватил ее под руки и посадил в карету возле госпожи Тальен. В эту минуту кучер и форейтор ударили бичами, лошади рванулись, толпа расступилась, и карета исчезла, как дым. Оторопевшая Марион смотрела на госпожу Тальен; та улыбалась.

— Итак, это вы Марион? — сказала она.

— Я.

— Вы знаете, куда мы едем?

— Нет. Мне приказали… Я повиновалась, — грустно прибавила Марион. — Но я не знаю, куда вы меня везете и чего вы ждете от меня.

— Дитя мое, — отвечала любимая султанша гражданина Барраса, — мы едем в Гробуа.

— А! Мне сейчас сказали, что я там смогу дорого продать мои букеты, но у меня букетов больше нет…

— Тем не менее, — заметила госпожа Тальен, нюхая последний букет Марион, — этот вы продадите дороже всех других.

— В самом деле? — равнодушно спросила цветочница.

— Да, дитя мое. Но скажите мне: вы знаете гражданина Каднэ?

Это имя заставило Марион вздрогнуть и побледнеть.

— Знаю ли я его! — отвечала она. — О, конечно!

— Вы его видели сегодня?

— Только что.

— Это он предупредил, что я возьму вас с собою?

— Он.

Пока Марион и госпожа Тальен разговаривали таким образом, карета выехала из Парижа в Шарантонские ворота. Там стоял караул. Карета остановилась, и офицер, начальствовавший над этим постом, сделал обычный вопрос:

— Куда вы едете, гражданки?

— В Гробуа, — отвечала госпожа Тальен, обменявшись с офицером быстрыми взглядами.

— Извините, гражданка Тальен, — продолжал начальник поста, — вы так добры, что не откажете помочь одному бедному человеку.

— Кто он такой и что я могу сделать?

Пока офицер говорил, из караулки вышел человек и подошел к карете. Госпожа Тальен, взглянув на него, подавила крик и закусила губу, чтобы не произнести имени Офицер прибавил:

— Это повар, служащий у господина Барраса; он запоздал в Париж и не знает, как воротиться в Гробуа; он боится потерять место, и если бы вы были так добры, гражданка…

— Я должна взять его под свое покровительство? — спросила с улыбкой госпожа Тальен, опять сделавшись спокойной.

— И позволить ему сесть на козлы, — прибавил офицер.

Госпожа Тальен сделала знак, повар сел возле кучера, офицер поклонился, и карета продолжала свой путь.

Марион и Аделаида Тальен — обе погрузились в различные мысли и не думали продолжать разговор, прерванный начальником поста. Настала ночь. Это была ночь темная, хотя небо было звездное и красноватый блеск каретных фонарей скоро высветил густую занавесь деревьев по обеим сторонам дороги.

— Мы подъезжаем, — сказала Аделаида Тальен.

— А! — произнесла Марион, вспомнив о человеке, который растолкал толпу у Тиволи, чтобы дать ей приказание следовать за госпожой Тальен. Но вдруг мнимый повар, спешивший возвратиться в Гробуа и боявшийся, что его могут уволить, закричал повелительным голосом:

— Стой!

Кучер остановил лошадей. В то же время госпожа Тальен и Марион увидели двух верховых, выехавших из леса и ставших поперек дороги.

Марион испугалась, но госпожа Тальен, без сомнения, ожидала этого, потому что осталась спокойна и улыбалась по-прежнему.

— Ах, боже мой! — сказала Марион. — Зачем мы остановились и зачем эти верховые стали поперек дороги?

— Это ничего, — сказала госпожа Тальен, — вы увидите, что это друзья.

Мнимый повар сошел с козел и приблизился к дверце кареты. Почтительно сняв свою синюю шапку, он сказал:

— Извините, что я должен представиться вам в таком виде.

— В самом деле, любезный барон, — отвечала госпожа Тальен, улыбаясь, — надо было очень коротко знать вас прежде, чтобы узнать сегодня.

— Времена такие тяжелые! — прошептал мнимый повар.

— Объясните ли вы мне теперь все эти таинственности?

— И да, и нет.

— Как это, барон?

— Вы получили сегодня утром записку?

— Да; эта записка была подписана вами или, лучше сказать, именем, которое приняли вы.

— Это одно и то же. В этой записке я умолял вас взять в вашу карету Марион.

— Вы видите, что я повиновалась.

— Кроме того, я писал вам, что переодетый друг сядет к вам на козлы у заставы, а другие друзья позволят себе нанести вам визит при въезде в лес.

— Очень хорошо. Значит, другом у заставы были вы.

— А эти всадники — те друзья, о которых я вам говорил.

Марион никогда не видала — по крайней мере ей так казалось — человека, который говорил с госпожой Тальен. Лицо его было совершенно не знакомо цветочнице, но голос, молодой и симпатичный, уже как будто раздавался прежде в ее ушах.

«Где я его слышала?» — спрашивала Марион сама себя.

Мнимый повар, которого Аделаида Тальен вполголоса назвала бароном, приложил указательный и средний пальцы левой руки к губам, слегка раздвинул их и свистнул: верховые тотчас подъехали. Один из незнакомцев стал в кругу света, который очерчивали каретные фонари, и Марион побледнела, узнав его. Это был тот самый человек, который два часа тому назад подходил к ней у ворот Тиволи.

— Каднэ! — прошептала Аделаида Тальен.

Тот, который назывался этим именем и вид которого так сильно волновал Марион, приложил палец к губам и пристально на нее посмотрел. В это время повар-барон говорил госпоже Тальен:

— Опасно видеться с вами в Париже: нас подстерегает — моих друзей и меня — полиция Директории, так что было бы безумством обращаться к вам открыто.

— Объяснитесь, барон.

— Помните то время, когда вас звали мадам де Фонтенэ?

— Я этого не забыла, любезный барон.

— В то время вы дали мне обещание.

— Это правда. Я обещала оказать вам такую услугу, какая только будет зависеть от меня.

— Я рассчитывал на вас, и час оказать мне такую услугу настал…

— Что же должна я сделать? — спросила госпожа Тальен.

— Во-первых, позволить мне взять из вашей кареты сундук, который принадлежит мне.

— Как! — вскричала госпожа Тальен вне себя от удивления. — У меня в карете есть сундук, принадлежащий вам?

— Да.

— Как это странно!

— Нет, я послал его вчера вечером в ваш отель, и ваш слуга взялся положить его в вашу карету.

— Но что такое в этом сундуке?

— Одежда, которая нам понадобится в нынешнюю ночь.

— Эту-то услугу вы требовали от меня, любезный барон?

— Подождите… Вы привезли Марион, хорошенькую цветочницу?

— Вот она, как вы видите.

— Это вторая часть услуги, о которой мы говорили. Вы представите Марион, которую знают все, в великолепные залы Гробуа, где наш роскошный гражданин Баррас воображает себя французским королем.

Аделаида Тальен улыбнулась и сказала:

— Что дальше?

— В былые времена в той зале не посмели бы представить Марион-цветочницу, но теперь… среди этого странного и пестрого общества, которое называется двором Директории, среди этого странного света, который есть странное соединение общества старого и общества нового, найдут очаровательным появление этой восхитительной девушки в красной юбке, которая отказывается от бриллиантов, которые ей предлагают, и хочет остаться цветочницей.

— В самом деле, я могу вас уверить, что она будет хорошо принята. Меня найдут даже восхитительной за то, что я подумала об этой эксцентричности. Но услуга, о которой вы меня просите, не заключается ли в трех частях?

— Да.

— Посмотрим же третью часть.

— Двое моих друзей и я, — продолжал мнимый повар ироническим тоном, — слышали о чудесных балах гражданина Барраса.

— Они в самом деле очень хороши… Когда я бываю на них, — отвечала госпожа Тальен с кокетливой улыбкой.

— Может быть, на них бывает общество чересчур смешанное, — с насмешкой сказал лжеповар, — но не надо быть слишком строгим относительно этикета. В новом правлении новые и нравы.

— Далее, барон, далее.

— Мои друзья и я очень желаем видеть нынешний праздник.

При этой просьбе, как будто очень простой, Аделаида Тальен смутилась и чуть не вскрикнула.

— Вы с ума сошли, барон! — сказала она.

— Почему это?

— Потому что вы забываете, что вы еще изгнанник.

— Что это за беда?

— Осуждены на смерть…

— А все-таки я жив.

— Если вы будете в Гробуа сегодня, вы найдете там большое общество.

— Надеюсь.

— Вас узнают.

— Клянусь вам, нет! Мои друзья и я во время нашего пребывания в Англии брали уроки у одного английского актера, который великолепно переодевается, и нас сегодня нельзя будет узнать.

— По крайней мере не в этом костюме.

— Конечно. У нас в сундуке, который вы привезли из Парижа, есть платья, которые произведут особый эффект на бале гражданина Барраса, и парики, и бороды, которые переменят нашу наружность.

— Вы хотите, чтобы я ввела вас в Гробуа?

— Нет, не то. Я желал бы просто, чтобы вы приказали принять гостей, которые явятся от вашего имени.

— Любезный барон, — сказала госпожа Тальен задумчиво и с некоторым беспокойством в голосе, — берегитесь!

— Чего?

— Если вас узнают, вас арестуют.

— Хорошо.

— Я буду не в состоянии вас спасти.

— Мы не будем иметь надобности в вас, и вы не скомпрометируете ваше влияние, как оно ни было велико…

— Хорошо, я велю вас принять. Но вы сказали, что вы переоденетесь.

— А то как же?

— На дороге?

— О нет!.. У Каднэ и у меня есть в ста шагах отсюда, в чаще леса, очень хорошенькая уборная.

— Какая шутка, барон!

— Я не шучу. Мы наняли домик у дровосека и преобразовали его. Этот черт Каднэ, — продолжал барон, смеясь, — перевез туда духи, мыло и туалетный уксус. Скоро вы сами прочувствуете — мы будем надушены, как завзятые щеголихи.

Пока барон разговаривал с госпожой Тальен, Марион не спускала глаз с человека, называвшегося Каднэ. Он сделал таинственный знак, выражавший: «Что бы ни случилось — не удивляйтесь. Все, что случится, будет происходить по нашей воле и для общего дела, известного вам».

По знаку барона один из лакеев госпожи Тальен открыл ящик кареты и вынул оттуда сундук размером с дорожный чемодан. Барон взял этот сундук и подал Каднэ, который положил его поперек седла, потом барон вскочил на лошадь другого всадника, стоявшего несколько поодаль, и закричал: «До скорого свидания!»

Всадники съехали с дороги в чащу леса, а карета направилась рысью к Гробуа.

У гражданина Барраса, одного из трех директоров нынешнего правительства, танцевали. Гробуа в этот вечер походил на дворец из «Тысячи и одной ночи». Парк был иллюминирован. Нарядная толпа, жадная до удовольствий, разодетая в газ и шелк, наполняла залы с восьми часов вечера; к парадному подъезду то и дело подъезжали кареты, коляски и даже скромные фиакры. Из всех этих экипажей выходили приглашенные гости в самых разнообразных костюмах, но на всех лицах было как будто облако; говорили шепотом, спрашивали друг друга глазами.

Баррас в блестящем вышитом кафтане, в шляпе с красными и белыми перьями прохаживался по залам с озабоченным видом, потом выходил на террасу прислушиваться к отдаленному шуму. Это потому, что царица праздника еще не приехала. Вдруг послышался стук подъезжавшего экипажа, все сердца забились, все губы прошептали:

— Вот она!

Из комнат выбежали на двор, а когда карета восхитительной Аделаиды Тальен въехала в большую аллею парка, толпа ринулась со двора на встречу своего кумира, и человек двадцать щеголей принудили кучеров распрячь лошадей. Аделаида Тальен въехала на двор Гробуа, влекомая восторженной молодежью. Она с триумфом входила в залы. Это была не радость, а сумасбродный восторг, и, как будто в театре, ей начали аплодировать, и аплодисменты продолжались несколько минут. Только когда этот энтузиазм стих, приметили, что госпожа Тальен приехала не одна, но она до такой степени привлекла всеобщее внимание, что никто не приметил Марион — даже Баррас, который, однако, сам отворил дверцу кареты. Госпожа Тальен сделала знак, что хочет говорить, и неистовые восклицания, восторженный говор сменились почтительным молчанием. Госпожа Тальен хотела говорить, и все должны были ее слушать. Она обернулась и взяла за руку Марион, которая шла за нею и которой еще никто не видел, и представила ее Баррасу, говоря:

— У вас, наверное, здесь есть много хорошеньких женщин, но нет ни одной прекрасней этой.

— Марион! Марион!

— Это цветочница из Тиволи.

— Это прелестная, несравненная Марион! — кричали сто голосов.

И вся молодежь захлопала в ладоши и окружила Марион, взволнованную и краснеющую, крича ей «браво!».

— Гражданин директор, — продолжала госпожа Тальен, — вот последний букет Марион; он для вас.

Баррас взял букет из рук Марион и подал госпоже Тальен, которая заткнула его за пояс. Странное дело — если подумать о популярности, которой пользовалась Марион, и что Баррас никогда ее не видел; еще страннее то, что директор невольно вздрогнул, увидев Марион, точно эта женщина, еще пока не известная, должна была иметь влияние на его судьбу.

— О, какое прелестное создание! — прошептал он на ухо Аделаиде Тальен.

Аделаида, все держа Марион за руку, взяла под руку Барраса и увлекла его в маленькую гостиную, откуда толпа поспешила выйти. Обожатели госпожи Тальен были столько же скромны, сколько пламенны, и умели удаляться от своего кумира, желавшего говорить наедине с Баррасом. Оркестр, на время умолкнувший, опять принялся за свое дело, и танцы продолжались. В это время Аделаида Тальен говорила директору:

— Как принимают ваших гостей у ворот замка?

— Я… не знаю, — отвечал Баррас, не поняв вопроса.

— Вероятно, не впускают никого без билетов?

— Да, я разослал приглашения всем. Но зачем вы спрашиваете меня об этом?

— Трое моих друзей желают видеть ваш праздник, а вы их не пригласили.

Баррас поднес руку госпожи Тальен к своим губам.

— Разве ваше имя не отворяет все двери? — сказал он.

— Без сомнения, но все-таки надо дать приказания, любезный директор.

Она улыбнулась ему, как женщина, знающая власть своей красоты, но озабоченный Баррас все смотрел на Марион. Она произвела на него странное впечатление, хозяина праздника вдруг охватило какое-то совершенно необъяснимое оцепенение. Однако он сказал:

— Скажите мне имена ваших друзей, и я прикажу.

— Их имена? — повторила Аделаида Тальен, вздрогнув.

— Конечно.

Марион побледнела и сделала судорожное движение, но Аделаида Тальен продолжала улыбаться и отвечала:

— Нет, любезный директор, это невозможно — мои друзья хотят сохранить инкогнито.

Баррас нахмурил брови.

— Это, точно, ваши друзья? — спросил он.

— Конечно.

— Вы мне ручаетесь за них?

Этот вопрос заставил Аделаиду Тальен задрожать в свою очередь.

— Как вы это говорите мне? — прошептала она.

— Я сегодня утром получил безымянную записку, — отвечал Баррас, — в которой меня предупреждали, что меня хотят убить.

— О! — вскричала Аделаида Тальен, и сердце ее сильно забилось.

Но она не имела времени протестовать против этих слов Барраса, потому что в соседней зале раздался большой шум и опять начали аплодировать, точно приехала вторая Аделаида Тальен. Человек, не известный никому, вошел и вызвал всеобщее веселье оригинальностью своего костюма.

Новоприбывший был облачен в трико телесного цвета, разрисованное всевозможными аллегорическими фигурами и рисунками. Вместо того, чтобы явиться, как обыкновенное существо, на двух ногах он вошел на четвереньках. Дойдя до середины большой залы, он встал на голову и замер в совершенной неподвижности, продолжавшейся несколько минут. Это-то и возбудило всеобщую веселость.

Это противоестественное положение не позволяло никому узнать его, если бы даже его кто-нибудь и знал, поскольку лицо этого чудака было закрыто рыжими волосами, позволявшими видеть только кончик носа.

Когда он доказал свой талант клоуна, он опять пошел на четвереньках, быстро обошел две-три залы и наконец вошел в маленькую гостиную, где директор Баррас разговаривал с госпожою Тальен и смотрел на Марион; там он встал на ноги прямо перед директором. Баррас смотрел на него с удивлением, смешанным с веселостью, потому что он обратил внимание только на рыжий парик и на физиономию странного гостя, выпачканную желтой, черной и синей красками. Дикарь наклонился и сказал директору.

— Я назвал госпожу Тальен вашим людям, и они впустили меня.

Звук этого голоса не оставил никакого сомнения в госпоже Тальен.

— Это один из трех друзей, о которых я вам говорила, — сказала она Баррасу.

Директор, искренне смеявшийся при виде дикаря, совершенно успокоился. «Я имею дело с комиком, — подумал он. — И, кажется, он вовсе не похож на убийцу».

Марион сделалась еще бледнее, потому что в этом переодетом незнакомце она узнала Каднэ, то есть человека, шепнувшего ей несколько слов у ворот Тиволи. Каднэ поклонился Баррасу и сказал:

— Гражданин директор, я убежден, что вы испытаете чрезвычайное удовольствие, рассматривая мою татуировку.

И он самодовольно провел пальцами по рисункам, украшавшим его трико.

— Охотно, — отвечал Баррас, сначала приметивший только кучу голов и карикатур.

Блуждающий взгляд Барраса неожиданно остановился в области груди этого чудака, и директор не смог сдержаться от невольного крика удивления и гнева: на груди Каднэ была изображена гильотина, исполнявшая свою обычную работу. Тут были все: палач со своими помощниками, народ, толпившийся у подножия эшафота, и осужденный, с отуплением смотревший на палача. Под этим восхитительным рисунком было подписано крупными буквами:

Баррас прочел эти слова и нахмурил брови, но он не успел иначе выразить свое мнение, потому что человек, называвшийся Каднэ, обернулся и показал свою спину, как показывал грудь.

— Вторая картина! — сказал он.

Эта вторая картина представляла революционный трибунал со скамьей подсудимых, адвокатом, исполненным безразличия, и со страшным публичным обвинителем. У подножия трибунала молодая женщина опиралась на плечо старика. Под этим вторым рисунком также были подписаны слова:

— Милостивый государь, — с гневом сказал Баррас, — мы уже живем не во времена террора, и я нахожу, что ваш костюм очень в дурном вкусе.

— Гражданин директор, — отвечал Каднэ, — я очень желал бы, чтобы, прежде чем вы будете отвечать, вы потрудились все рассмотреть в подробности.

Он показал ему свои руки, ноги и плечи, все это было татуировано. Там виднелись попеременно голова Робеспьера и бюст Маро, фригийский колпак и слова карманьолы. Название каждой фигуры, каждого предмета были написаны внизу.

— Теперь, гражданин директор, — сказал Каднэ, — я отвечу на ваш упрек.

Аделаида Тальен была несколько взволнована, Марион бледна. Баррас засунул руку за жилет и принял позу почти угрожающую.

— Любезный директор, — продолжал Каднэ, — я знаю, почему вы нахмурили брови; признайтесь, что вы меня принимаете за убийцу.

— Милостивый государь!..

— Однако вы видите, что в этом костюме невозможно спрятать ни малейший кинжал, а в руках у меня нет пистолетов. Итак, успокойтесь. Единственное оружие, которым я вооружен против вас, это богиня, такая же открытая, как и я, и зовется она истиной.

— А! Вы хотите поведать мне истину? — с иронией спросил Баррас.

— Подождите, гражданин директор, вы увидите, что я переверну пословицу.

— Как это? — спросил Баррас.

— Мертвец будет говорить истину живому.

— Мертвец?

— Да, я.

Аделаида Тальен и Марион с беспокойством переглянулись, Баррас невольно сделал шаг назад, но Каднэ продолжал:

— Да, любезный гражданин директор, я умер вот уже четыре года, я был гильотинирован в октябре тысяча семьсот девяноста третьего.

Баррас не отвечал прямо Каднэ, а посмотрел на госпожу Тальен и сказал:

— Я не знал, что у вас есть сумасшедшие друзья.

Аделаида Тальен, волнение которой возрастало, не отвечала. Каднэ продолжал:

— Когда я был жив, меня звали маркиз де Каднэ. Я был владельцем небольшого поместья в Провансе, что за милю от Дюранса и в пяти милях от Экса. Революция застала меня в звании кавалерийского корнета. Я сначала эмигрировал, потом тоска по родине в соединении с тоскою любовной овладела мною, и я вернулся во Францию. Я въехал в Париж ночью, поместился у моего бывшего камердинера, к которому имел полное доверие и который на другой же день донес на меня. Я был арестован, судим, осужден и казнен в один день.

— Да это сумасшедший! — вскричал Баррас.

— Нет, гражданин директор, — продолжал Каднэ, — и я докажу вам, что я в полном рассудке и что я говорю правду.

Баррас пожал плечами. Нисколько не смущаясь, Каднэ продолжал:

— Я видел сейчас, входя сюда, человека, который хорошо знал меня живого.

— А! Неужели? — сказал Баррас насмешливым тоном.

— Это Дюфур, бывший поставщик, толстяк, заседавший в революционном трибунале. Он меня узнает, потому что он находился в числе тех, которые осудили меня.

— Милостивый государь, — сказал Баррас, слегка топнув ногою, — вы пришли ко мне забавляться — это очень хорошо, но я был бы крайне признателен, если бы вы сократили эту мистификацию.

— Вы увидите, что я совсем вас не мистифицирую! — вскричал Каднэ. — Мой добрый друг Дюфур, подите сюда на минутку!

Каднэ обращался к человеку, который переходил в эту минуту в соседнюю залу и остановился на пороге той комнаты, где находились Баррас и госпожа Тальен.

Это был толстяк с красной физиономией, подбородком в три этажа, с улыбающимися глазами, с перстнями на всех пальцах, с бриллиантами во всех перстнях, с бриллиантами на рубашке и на сюртуке.

— Черт побери! — закричал ему Каднэ. — Вы выглядите, как голкондский рудник, любезный Дюфур!

Гражданину Дюфуру, бывшему поставщику армий и судье революционного трибунала, было так лестно быть допущенным в группу, центр которой составляла госпожа Тальен, что он поспешил подойти. Он посмотрел на Каднэ, лицо которого было также татуировано, как и тело, и не мог удержаться от смеха.

— У вас хорошая память, гражданин Дюфур? — спросил Каднэ.

— Превосходная, — отвечал бывший судья.

— Помните ли вы людей, которых судили при вашем участии?

Дюфур сделал гримасу. Он подумал, что дикарь хочет его мистифицировать, но тот, положив руку на его плечо, спросил:

— Вы помните маркиза Каднэ?

— Ах! Да… Он был осужден.

— Вы это знаете наверное?

— Еще бы! Осужден и казнен; я видел, как он шел на эшафот.

Каднэ обернулся к Баррасу с торжествующим видом.

— Вы видите? — сказал он.

— Вижу, — отвечал Баррас, — что маркиз Каднэ был казнен и что, следовательно, это не вы.

— Я.

— Я очень хорошо помню этого молодого человека, — наивно сказал Дюфур.

— Вы узнали бы его, если бы он вышел из могилы?

— К несчастью, так не бывает, — сказал бывший поставщик.

— Все равно, я настаиваю на этом и спрашиваю вас: узнали бы вы его?

— У меня черты его в памяти, как будто я вижу его перед собой.

Каднэ обернулся к Баррасу.

— Гражданин директор, — сказал татуированный, — терпение есть добродетель людей, управляющих народами… Будьте терпеливы до конца.

Эта лесть разгладила лоб Барраса.

— Чего хотите вы от меня, господин выходец с того света? — спросил он.

— Губку и воды, — отвечал Каднэ.

— Для чего?

— Вымыться для того, чтобы гражданин Дюфур меня узнал.

В то же время он положил руку на плечо Марион.

— А вот эта хорошенькая девушка мне поможет, — сказал он.

Баррас слушал с изумлением. Самоуверенность этого человека, который выдавал себя за мертвеца и требовал губку и воды, как живой, сбивала с толку директора, однако он сказал ему, указывая на дверь:

— Войдите в мою уборную, вы найдете там то, что спрашиваете.

Каднэ взял за руку Марион и увел ее, прежде чем госпожа Тальен, Баррас и Дюфур успели ему воспротивиться.

— Странного человека представили вы мне! — сказал Баррас госпоже Тальен.

Молодая женщина еще не опомнилась от впечатленя, которое произвело на нее представление Каднэ.

— Любезный директор, — сказала она Баррасу, — уверяю вас, мой друг — очень любезный молодой человек, несмотря на свою татуировку.

— Скажите же мне его имя.

— Маркиз де Каднэ.

— Как! И вы о том же?

— Я всегда его знала под этим именем.

— Но маркиз де Каднэ умер! — вскричал Дюфур. — Я сам его осудил…

— Стало быть, он спасся…

— Нет, я знаю наверняка, что его гильотинировали.

— Стало быть, это другой Каднэ! — сказала госпожа Тальен.

— С каких пор вы знаете его?

— С 1792-го.

— Все это довольно странно! — прошептал Баррас. — И мне любопытно знать…

— Вот он возвращается, — сказала, улыбаясь, госпожа Тальен.

Пот выступил на лбу Барраса. Бывший граф де Баррас, отставной кавалерийский капитан во французской индийской армии, дворянин из старинной фамилии, бывший депутат в Национальной конвенции, а теперь первый директор, то есть почти король, был очень красивым высокий мужчиной.

У него были черные умные и несколько меланхолические глаза, открытый лоб, толстые, чувственные губы и прекрасные белые зубы. Ему было сорок шесть лет, но, несмотря на бурную политическую и частную жизнь, исполненную удовольствий, Баррас не выглядел на свои годы. Впрочем, он теперь пренебрегал любовными интригами для интриг политических, и шепотом поговаривали, что свирепый республиканец, возвращаясь к идеям детства, к кумирам своей молодости, мечтал о роли генерала Монка, восстановившего престол Карла II Английского. По крайней мере гражданин Баррас восстановил удовольствия, и весь Париж этому был свидетелем. У него неистово танцевали, ему кланялись на улице с энтузиазмом. Он был кумиром светской молодежи, по этому самому он не был расположен к упрекам за прошлое и с тех пор, как находился во главе Директории, старался всеми возможными способами изгладить воспоминание о кровавой эпохе, которую называли эпохой террора. Когда Каднэ сказал, что хочет поведать ему истину, Баррас рассердился. Гражданин директор хотя и был южанином, но не был суеверен. Услышав, как Дюфур закричал, что Каднэ — тот самый человек, который был казнен, он тотчас сказал себе, что поставщика обманывает какое-нибудь странное сходство. Однако, как мы сказали, пот выступил на лбу Барраса, и сердце у него забилось, когда он очутился лицом к лицу с человеком, который хотел открыть ему истину. Но Каднэ, без сомнения, передумал, потому что сказал:

— Я желаю иметь с вами небольшой разговор, гражданин директор, но несколько позже…

— Когда же?

— Этой ночью… Теперь ваш праздник только что начался… Вас призывает обязанность хозяина… А я буду ухаживать за дамами.

— Это он! Это он! — повторил Дюфур с испугом.

Баррас опять пожал плечами, а Каднэ поцеловал руку госпожи Тальен, обменялся быстрым взглядом с Марион, потом исчез в толпе, опять принявшись за свои штуки и вызывая повсюду хохот.

Баррас задумался, но, когда Каднэ исчез, он вздохнул свободнее и посмотрел на Марион. Красота цветочницы имела что-то резкое, поражавшее сердце. Взгляд ее проникал в глубину души, и Баррас тотчас поддался очарованию.

— Кажется, сердце любезного директора воспламеняется от прекрасных глаз Марион?

Дюфур хотел протестовать против мнения госпожи Тальен, но та остановила его, взяв за руку и говоря:

— Обойдемте залы.

Госпожа Тальен хотела избегнуть, по крайней мере, на это время, всякое объяснение с Баррасом о Каднэ. Баррас не удерживал ее; он был занят Марион, принудил ее взять его под руку и с торжеством прохаживался с нею между своих двух тысяч гостей.

— Эге! — говорил один щеголь, увидев их. — Эта Марион — хитрая штучка! И, отказываясь от наших предложений, она знала, что делала.

— Вот еще! — сказал другой.

— Конечно. Разве ты не видишь, друг мой, что директор Баррас уже без ума от нее?

— Это очень жаль! — говорили в другой группе. — Марион продавала такие славные букеты!

Баррас видел, что толпа с улыбкой расступалась перед ними.

— Счастливый директор! — вздыхали все те, которых отвергла цветочница Марион.

Баррас вышел из комнаты на террасу, потом спустился со ступеней крыльца в парк.

— Директор делает в любви быстрые успехи, — перешептывались несколько голосов.

В глазах всех гражданин Баррас уже одержал победу над Марион. Она, вся бледная и взволнованная, позволяла ему увлекать себя.

— Итак, моя красавица, — говорил любезный директор, который отвел Марион в темную и почти пустую аллею, — вы цветочница?

— Да… гражданин.

— Ремесло бедной девушки, мой ангел!

— Бедной девушки, которая живет только трудом, гражданин.

— Отель, экипаж, бриллианты и кружева лучше пошли бы к вам, чем лоток, моя красавица.

Марион вздохнула. Баррас иначе понял этот вздох и продолжал более настойчивым тоном:

— Если бы вам предложили все это?..

Но Марион вдруг выдернула свою руку, которую нежный директор тихо пожимал, и отвечала:

— Я не продаю себя, гражданин!

— Фи, какое гадкое слово!

— И вам пришлось бы заключить со мной плохую сделку, гражданин: мое сердце так было истерзано когда-то, что оно уже не имеет сил любить.

— Полноте, дитя мое! Любовь, как феникс, возрождается из пепла.

— Когда пепел не был развеян по ветру. Не говорите мне о любви, гражданин, я слепа и глуха.

— Я постараюсь возвратить два чувства, недостающие у вас: зрение и слух.

Он снял с пальца великолепную бирюзу, осыпанную рубинами, и надел ее на палец Марион. Цветочница испугалась и хотела бежать, но вспомнила приказания Каднэ. А так как она повиновалась этому человеку, никогда не оспаривая его воли, она позволила Баррасу отвести себя к скамейке в саду, на которую он усадил прекрасную цветочницу, а сам галантно стал на колено перед нею. Но директор не успел ни поцеловать руки Марион, ни возобновить своих искусительных предложений, как два человека, прятавшиеся за деревом, бросились на старого повесу и схватили его. Баррас закричал, но за этим криком не последовал другой, потому что ему завязали рот, в то же время один из этих двух неизвестных свистнул, и третий явился к ним на подмогу. Марион вскочила с испугом, но не закричала. Нападение, жертвою которого сделался директор, было так неожиданно, что он не мог употребить свою геркулесовскую силу. Баррас был связан в одно мгновение, потом один из троих похитителей взвалил главу Директории на плечи, как ребенка, и напрасно вырывавшийся Баррас был вынужден «исчезнуть» в самой густой части парка Гробуа. Марион последовала за похитителями. В это время в замке и на лужайках все танцевали. Праздник продолжался во всем своем великолепии.

В считаные минуты похитители достигли границы парка. Тогда парк Гробуа был окружен только живым забором со рвом; на противоположной стороне рва шла проселочная дорога, соединявшаяся с большой. В живом заборе был пролом, похитители прошли в него. Ров был широк, но таинственные визитеры сильно спешили и преодолели преграду буквально одним скачком. На дороге стояла карета, запряженная двумя почтовыми лошадьми; один из похитителей отворил дверцу, и Баррас, задыхаясь, с завязанным ртом, был брошен в карету. Один из троих водрузился на козлы, другой сел по правую руку Барраса, третий — по левую, а Марион села напротив. При свете фонарей директор приметил, что эти трое были в масках и в широких плащах. Директор вспомнил безымянное письмо, которое он получил утром и в котором его предупреждали, что его хотят убить.

«Я погиб!» — подумал Баррас. Но он был храбр, и ему хотелось умереть достойно.

Все это совершилось без шума, и никто из троих похитителей не проронил ни слова. Как только дверца затворилась, возница стегнул лошадей, и карета понеслась. Один из похитителей выхватил из-за пояса кинжал. Луч от фонаря, упавший на лезвие, заставил сталь бросить искру. Баррас вздрогнул.

— Милостивый государь, — нарушил молчание похититель, — теперь вы можете кричать, вас не услышат. А так как мне нужно поговорить с вами, вам развяжут рот.

Директор узнал голос Каднэ. Сообщник этого последнего тотчас развязал платок.

— Ах ты негодяй!.. — вскричал Баррас.

— Ш-ш! — остановил его Каднэ. — Не бранитесь, или, клянусь честью дворянина, я воткну вам в грудь эту вещицу.

— Меня предупреждали… — прошептал Баррас. — Я должен был остерегаться… Вы хотите меня убить?

— И да, и нет. Да, если вы будете сопротивляться… Нет, если вы покоритесь обстоятельствам.

— Какие же это обстоятельства? — с насмешкой спросил Баррас.

— Любезный гражданин директор, — возразил Каднэ, — до Парижа нам предстоит довольно большая дорога, и я подумал, что вежливость требует освободить вас от этих веревок. Но вынужден заметить, что, если вы попытаетесь бежать, мы должны будем прибегнуть к крайним средствам.

Когда с Барраса сняли веревки, Каднэ продолжил:

— Ну а теперь побеседуем.

— Охотно, — презрительно сказал Баррас.

Директор был человек хладнокровный и понял, что всякое сопротивление будет бесполезно.

— Я вам говорил, что мы едем в Париж, — продолжал Каднэ.

— Неудачное вы выбрали время, — с насмешкой заметил Баррас.

— С первого взгляда — да, потому что мы увезли вас с праздника, который вы даете…

— И, конечно, мое отсутствие будет скоро замечено.

— Вы думаете? — с иронией спросил Каднэ.

— И полиция догонит нас и освободит меня.

Из-под маски Каднэ послышался смех.

— Послушайте, господа, — сказал Баррас, — в эту самую минуту вы сильно рискуете своими головами.

— О! Мы это знаем.

— Вы хорошо сделаете, если убьете меня сейчас.

— Нет, — сказал Каднэ.

— Раз так, то я буду освобожден…

— Кем?

— Полицией.

— Полиция, любезный директор, занимается политическими делами, а не вашими любовными интригами.

— Моими любовными интригами?

— А то как же?

— Ах вот вы как считаете?! — задыхаясь от бешенства, прошептал Баррас.

— Ведь вы ушли с бала под руку с Марион.

— Это правда.

— Что же в этом удивительного в самом деле, что гражданин директор увлекся на несколько часов прелестной цветочницей? И увел он ее в таинственное убежище. Думаю, вы понимаете, что полиция не станет беспокоиться из-за такой безделицы.

— О! Ну а в конце-то концов…

— Когда же полиция займется вами и нами, мы, возможно, уже поймем друг друга.

— Но кто же вы?

— Вы это узнаете после.

— И вы меня везете в Париж?

— Да.

— Для чего?

— Мы везем вас на бал, потому что мои друзья и я рассудили, — сказал с насмешкой Каднэ, — что нам следует вознаградить вас за лишение.

— Милостивый, государь, — надменно сказал Баррас, — вы уже сегодня наговорили мне довольно много пошлых шуток.

— Я никогда не шучу. Мы везем вас на бал — это чистая правда.

Баррас погрузился в свирепое молчание, и люди в масках больше не старались его разговорить.

Лошади скакали во весь опор. За полтора часа они проехали расстояние, отделяющее Гробуа от Парижа. Карета остановилась у Шарантонской заставы.

— Гражданин директор, — сказал Каднэ, — будьте так любезны, назовите себя с улыбкой начальнику поста и не будьте так безрассудны, чтобы звать его на помощь, потому что вы умрете прежде, чем он отворит дверцу.

Баррас был храбр, но он рассудил, что подвергаться верной смерти совершенно бесполезно, и назвал себя офицерам поста, которые, приметив женщину в карете, переглянулись, улыбаясь, и подумали, что директор едет на любовное свидание.

Карета поехала дальше и остановилась на том месте, где раньше была Бастилия.

— Приехали? — спросил Баррас.

— Нет еще.

— Зачем же мы остановились здесь?

— Чтобы исполнить небольшую формальность.

Каднэ вынул из кармана носовой платок.

— Вам надо завязать глаза.

— Но…

— Если только, — холодно прибавил Каднэ, — вы не предпочитаете ночевать в Сене, куда мы отнесем тело, если будем вынуждены превратить вас в труп.

Баррас дал завязать себе глаза, и карета продолжала путь; она ехала еще с час по неровной мостовой тогдашнего Парижа, потом Баррас услыхал звук, позволивший понять, что карета въехала под свод; через минуту экипаж остановился, тогда Каднэ взял Барраса за руку и заставил его выйти.

— Мы приехали, — сказал он.

Директор почувствовал вокруг себя теплую атмосферу и услыхал смутный шум, между тем как свет чуть проникал сквозь его повязку. Каднэ снял с него повязку, и Баррас был буквально ослеплен потоками света, принудившими его на минуту закрыть глаза.

Когда Баррас открыл глаза, он бросил вокруг удивленный взгляд.

Директор находился в обширной зале кругообразной формы, освещенной люстрами и канделябрами. Стены были выкрашены красной краской и обставлены скамейками того же цвета. На этих скамейках сидели женщины всех возрастов, но по большей части молодые и прекрасные, в безукоризненных бальных нарядах. Только Баррас был поражен, что у каждой на шее был красный шнурок, обрисовывавший черту, подобную той, которую произвела бы гильотина, если бы отрубленная голова могла опять занять свое обычное место на плечах.

Перед этими женщинами почтительно стояли кавалеры, одетые по последней моде, но без огромного галстука, только что вошедшего в употребление, а, напротив, с открытой шеей. Так же, как и у женщин, у них на шее виднелся красный шнурок — кровавый знак гильотины; кроме того, на лицах у них были маски.

В глубине залы безмолвный оркестр ждал сигнала. Каднэ наклонился к уху Барраса и сказал:

— Только вас ждали, чтобы начать.

— Но где же я? — спросил директор.

— На бале, как вы видите.

— Но… эти замаскированные мужчины… и эти женщины?

— Это обыкновенное общество.

— Кто они?

— Вы видите эту красную метку на шее у мужчин и у женщин?

— Да.

— Это условный знак, необходимый для того, чтоб быть допущенным.

— Что это значит?

— Что гильотина сделала свое дело. Этот бал называется Балом жертв.

Баррас вздрогнул.

— Полиция говорила мне об этом бале, — сказал он.

— Она пыталась обнаружить место его проведения?

— До сих пор без особого успеха.

— В самом деле, хотя он проводится каждую неделю. А поскольку бал этот каждый раз дается в другом месте, ваша полиция, любезный директор, так не и смогла никого заставить его отменить.

— Ах вот как! — прошептал Баррас, несколько растерявшись. — Значит, это и есть Бал жертв?

— Да. И чтоб быть допущенным на него, надо лишиться родственника на эшафоте: отца, жены, брата или сестры…

Баррас наклонил голову и не сказал ни слова. Может быть, в эту минуту глава Директории, срубавший топором это дерево с многочисленными ветвями, которое называлось французским дворянством, вспомнил о своем происхождении и говорил себе, что все эти люди, находившиеся перед его глазами, прежде были для него свои, он был одного звания с ними, и он почувствовал необъяснимое и горькое чувство стыда. Каднэ, по-видимому, не приметил этого и, взяв Барраса за руку, сказал:

— Пойдемте, любезный директор, я представлю вас дамам.

— Нет! Нет! — сказал Баррас с ужасом. — Я не хочу!..

— Хорошая шутка! — с насмешкой сказал Каднэ.

— Зачем я здесь?

— Вы приехали на бал.

— Но… я не имею… никакого права.

— Вы ошибаетесь.

Сквозь прорези в маске Каднэ бросил на него холодный взгляд.

— Вы так же, как и все мы, лишились кого-то во время террора.

— Я?

— Вы забыли вашего дядю, кавалера де Барраса, убитого в армии Конде… в то время как его племянник обрекал на смерть короля.

— Он не был гильотинирован по крайней мере.

— Но ваша тетка была в Оранже.

Баррас вздрогнул и потупил глаза.

— А д'Ориоль — ваш кузен и мой… ведь мы с вами несколько сродни, любезный директор…

— А! Это правда, я помню ваше имя.

— Каднэ к вашим услугам.

— Вы все уверяете, что были гильотинированы?..

— Я — нет, но вот мой старший брат, на которого я так похож, что этот добряк Дюфур ошибся.

— Скажете ли вы мне, кузен, — продолжал Баррас, мало-помалу обретавший хладнокровие, — зачем вы привезли меня сюда?

— Скоро скажу. Но пойдемте же, я представлю вас дамам.

Баррас позволил себя вести, и Каднэ подвел его к женщине, еще довольно молодой, чудной красоты, которая вместо одного красного шнурка на шее имела три.

— Граф де Баррас, — сказал Каднэ, представляя директора тоном, который был бы уместен в Версале еще каких-то лет десять назад.

Как только Баррас взглянул на эту женщину, он побледнел и отступил назад.

— Лора! — сказал он.

Красавица грустно улыбнулась.

— Давно мы не виделись, Поль, — сказала она.

Тон ее был печален и кроток, и у Барраса подогнулись ноги.

— Я имела много несчастий, любезный Поль, — продолжала она, — в те двадцать лет, которые прошли после нашей разлуки. Вы, наверное, не забыли времени нашей молодости: мне было шестнадцать, а вам двадцать шесть; вы вступили в гвардейский полк, а я вышла из Сен-Сирского монастыря; тогда вы меня любили и мы должны были обвенчаться.

Баррас судорожно провел рукой по лбу.

— Ради Бога, Лора, — сказал он, — не навевайте мне воспоминаний — увы! — слишком жестоких.

— Напротив, любезный Поль, — сказала та, которую он называл Лорой, — позвольте мне рассказать вам мою печальную историю. Когда наш брак был разорван неумолимой волей вашего дяди, я вышла за маркиза де Валансолля. Это был человек благородный, он старался сделать меня счастливою. Время смягчает душевные горести, любезный Поль. Я все еще вас любила, но наконец почувствовала к маркизу нежную привязанность. У меня были два сына от моего брака, два сына-близнеца…

Тут голос маркизы де Валансолль изменился; она прибавила:

— Может быть, вы знаете, что сделалось с моим мужем?

— Маркиза… Маркиза… — пролепетал Баррас, лоб которого был покрыт потом.

— Муж мой был поручиком в полку французских гвардейцев; сыновьям моим было шестнадцать лет в 1793-м. Все трое скрывались на улице Пти-Карро и ждали там паспортов, которые были им обещаны. Они были арестованы… Вы угадываете остальное, любезный Поль: я жена без мужа, мать без детей.

Баррас не слышал более, Каднэ увел его, говоря:

— Пойдемте! Пойдемте! Вы встретите много других знакомых.

Баррас был вне себя; он чувствовал, что глаза всех были устремлены на него с каким-то презрительным любопытством. По мере того как он шел по зале под руку с Каднэ, мужчины замаскированные сторонились и как будто боялись его прикосновения, словно ядовитой гадины. Но вдруг один из них встал прямо перед ним и сказал добродушным тоном:

— Здравствуйте, граф.

Баррас вздрогнул при звуке этого голоса. Говоривший был замаскирован, но сквозь его маску директор уловил взгляд, свркнувший ненавистью и злостью.

— Ты меня не узнаешь?

— Я, вероятно, никогда вас не видел.

— Ты ошибаешься.

— Во всяком случае, мне трудно вас узнать сквозь маску.

— Я покажу тебе мое лицо.

Незнакомец снял маску. Глава Директории устремил пылкий взгляд на человека, который говорил ему «ты» и называл графом.

— Машфер?! — удивился Баррас.

— Он самый, любезный мой гражданин директор!.. Ах, нет, ошибаюсь, мне следовало бы сказать — мой дорогой крестный, не правда ли? Ты крестил меня тридцать два года назад, тебе было тогда четырнадцать лет, в церкви прихода нашей родины. Наши отцы были друзьями, но ты позволил гильотинировать моего, любезный граф. Я даже не стану уверять, что ты сам написал его имя в списках осужденных.

— Это неправда! — вскричал Баррас.

— Ты помнишь мою сестру, граф?

— Вашу сестру?

— Да, мою сестру Элен. Ты видел ее ребенком, ей теперь двадцать пять лет. Пойдем, я представлю тебя ей.

Тот, кого звали Машфер, взял под руку Барраса и повел его к другой скамейке, на которой сидела молодая девушка, чудная красота которой была омрачена мутным взглядом. Она смеялась судорожным смехом и, вполголоса напевая припев из Марсельезы, вертела головой направо и налево.

— Она сумасшедшая, — сказал Машфер.

— Сумасшедшая, — прошептал Баррас, который в эту минуту забыл и Марион, и свой праздник в Гробуа, и свое высокое звание директора.

— Ах! — сказал Каднэ, последовавший за ним. — Мадемуазель де Машфер имела большие испытания. Ее отвезли к эшафоту в одно время с ее отцом и женихом, но она была спасена… О! Спасена ужасным образом… И вот почему она сошла с ума!

— Конечно, — прошептал Машфер, — смерть ничего не значит в сравнении с тем, что случилось с нею. Представь себе, граф, в тюрьме один из тюремщиков влюбился в нее, несколько раз предлагал он ей спасти ее, но она с негодованием отказывалась. Поверишь ли? Этот негодяй осмелился у эшафота объявить, что сестра моя готовится быть матерью! Лучше бы она умерла.

Баррас дрожал и время от времени отворачивался. Человек двадцать подходили к нему кланяться, одни в масках, другие с открытыми лицами: один служил в его полку, другой был его прежний приятель; третий, богач до революции, ссужал деньгами его, как младшего сына, всегда бывшего кругом в долгах. Среди женщин, которые оплакивали своих близких, Баррас узнал многих. Одних он встречал еще совсем юными, с чистым челом, со звонким смехом на лужайках Трианона, а других знал в городском свете. Одна принадлежала к знатной провансальской фамилии, находившейся в родстве с фамилией Барраса. И все эти люди, мужчины и женщины, как будто забывали, что Баррас был ренегат, директор Республики. Ему тихо кланялись, с ним заговаривали без горечи, ему не делали упреков, его не оскорбляли.

Машфер ходил рядом с ним, как Каднэ. Оркестр все молчал, танцы еще не начинались.

— Когда ты поздороваешься со всеми, — сказал Машфер, — мы начнем бал. Он, может быть, будет не так весел, как тот, который ты давал в Гробуа, но не сердись, любезный граф, он, конечно, будет лучше составлен.

Баррас ходил в толпе этих людей в трауре, которые хотели танцевать, как человек, потопивший свой рассудок в многочисленных возлияниях. Он шел, шатаясь, и позволял Каднэ вести себя. Он не смог удержаться от восклицания удивления, почти радости. Мужчина невысокого роста, весь в черном, за исключением желтого жилета, который закрывал ему не только грудь, но и часть живота, мужчина худой, седой, сгорбленный, но глаза которого показывали остаток молодости, подошел к директору и поклонился ему, говоря:

— Здравствуйте, граф. Эти господа и эти дамы удостоили принять меня, бедного простого слугу, в свое общество.

— Суше! — воскликнул Баррас.

— Да, граф, это я…

Когда Баррас был капитаном, у него был друг, товарищ по оружию, кавалер д’Эглемон, с которым он участвовал в индийской кампании. Они жили десять лет одной жизнью и любили друг друга, как братья. Революция разлучила их. С тех пор Баррас напрасно спрашивал о своем друге повсюду. Он несколько раз осматривал тюрьмы, с беспокойством перелистывал книги Консьержери, искал имя кавалера во всех списках осужденных. По окончании террора Баррас решил, что кавалер спасся.

Седовласый мужчина в черном платье и желтом жилете, тот, кого Баррас назвал Суше и который назвал себя простым слугою, был не кто иной, как камердинер кавалера д’Эглемона.

Баррас с живостью схватил его за руку.

— О, наконец-то! Ты мне скажешь, где кавалер?! — вскричал он.

— Умер.

— Умер?.. О! Не в Париже по крайней мере?.. Убит в бою? В армии Конде?

— Вы ошибаетесь, ваше сиятельство, он умер в Париже.

— В Париже!

— Да.

— Но какой смертью?

— Смертью общей, самой обыкновенной — он был гильотинирован.

— Это невозможно!

— Это так; и один из членов Коммуны велел снять с него кожу.

— Какой ужас!

— Чтобы сшить себе бальный жилет. Я выкупил этот жилет, когда монтаньяр, в свою очередь, попал на гильотину… Вот, полюбуйтесь!

Суше указал на свой желтый жилет, и Баррас с ужасом отступил. Этот жилет был куском кожи кавалера д’Эглемона, его несчастного друга.

Машфер и Каднэ, уже четверть часа не отходившие от главы Директории, неумолимо смотрели на него. Несколько капель пота выступило на лбу Барраса, у висков подрагивали жилы. Но он не успел ответить Суше, произнести слов гнева, сострадания, горести при виде кожи своего несчастного друга, потому что сигнал был подан и оркестр заиграл — оркестр волшебный, шумный, лихорадочный и безумно веселый, несмотря на то что под его звуки должны были танцевать люди, носившие в своем сердце смерть. Одна женщина встала и подошла прямо к Баррасу.

— Любезный Поль, не будете ли вы танцевать со мной сегодня? — сказала она.

Баррас побледнел, узнав прекрасную и несчастную маркизу де Валансолль, у которой больше не было ни мужа, ни детей. Несмотря на тайный ужас, овладевший им, несмотря на страшное волнение, сжимавшее его душу, директор взял маркизу за руку и, скорее позволив ей вести себя, оказался в центре залы.

— Граф, — сказал Машфер, — я буду с тобою визави. Ты ведь не против, не правда ли?

Машфер пошел пригласить на контрданс свою сестру, то есть прекрасную и грустную девушку, с уст которой не сходила безумная улыбка. Оркестр играл. Баррас потерял голову. С четверть часа он думал, что попал в другую эпоху: он помолодел на добрый десяток лет, вообразив, что революция, террор и Директория были сном. Танцуя с маркизой де Валансолль, визави с бароном Машфером, между оставшимися представителями старинного французского дворянства, Баррас вообразил себя в Версале или в Трианоне во время какого-нибудь праздника, даваемого Марией-Антуанеттой, самой прекрасной из королев и королевой среди прекрасных. Во время этого контрданса он слышал очаровательные слова, легкий смех раздавался в ушах, в воздухе витали дивные ароматы, и он, этот чувственный и утонченный аристократ, напрасно старался забыть свое знатное происхождение. После контрданса начался менуэт — торжество версальской молодежи; потом вальс, вальс немецкий, головокружительный, напомнивший директору его беззаботную молодость.

Баррас каждый раз переменял даму. С час он жил в мире полуфантастическом. Он потерял память, он не знал, где он, и, упоенный, очарованный, предавался лихорадочному удовольствию, танцуя с самыми красивыми женщинами, получая комплименты своему изяществу, упиваясь гармонией и благоуханием… Баррас не был уже человеком политическим, он не был уже директором, он забыл, что он держит в руках судьбу Франции. Баррас сделался гвардейцем и дворянином; он помолодел двадцатью годами; ему было привольно в этом аристократическом собрании, среди аромата духов, белых плеч, развевающихся волос… Но всякий сон кончается… Оркестр умолк, бал закончился, и — странное дело! — люстры погасли как бы от могущественного и таинственного дуновения. Баррас вдруг очутился впотьмах. Вокруг него стали слышаться страшный шум, шепот, шелест платьев, шарканье атласных башмаков, скользивших по паркету. Затем все стихло… Чья-то рука схватила его за запястье; рука мужская, хотя и гибкая, крепко сжала его руку. И в то же время чей-то голос шепнул ему на ухо:

— Пойдем, граф, пойдем!

Барраса увлекли в темноту, и он почувствовал, что рядом с ним идут двое. В одном он узнал, того, кто взял его за руку, это был барон де Машфер, его крестник, другим был Каднэ. Они провели Барраса через бальную залу в противоположный конец и остановились перед запертой дверью. Каднэ постучался три раза. Дверь отворилась, и в лицо Баррасу хлынули потоки света.

Он стоял на пороге второй залы, тоже кругообразной формы, но гораздо меньше той, в которой танцевали. Стены этой залы были также выкрашены красной краской. В глубине комнаты огромный занавес, падавший со свода, спускался до самого пола и, по-видимому, что-то скрывал. Баррас посмотрел на этот занавес и почувствовал легкий трепет — трепет неизвестности. Что там, за полотном?

Двенадцать человек сидели на железных скамьях, стоявших вдоль стен; эти двенадцать человек были замаскированы и одеты в красные мантии, напоминавшие мантии древних советников в парламенте. Эти двенадцать человек — Баррас их сосчитал — были безмолвны и неподвижны.

Каднэ и Машфер толкнули директора на середину залы, потом первый подвел его к стулу, специально приготовленному для него. Машфер тем временем затворил дверь. Баррас, человек сильный по натуре, не привык подчиняться воле обстоятельств. Утонченный дворянин опять сделался директором, то есть первым лицом Французской республики, и, вместо того чтобы сесть, стоял и спокойно смотрел на это таинственное собрание.

— Не угодно ли вам прекратить эту шутку, господа? — сказал он.

Замаскированные остались бесстрастны. Каднэ отвечал за них:

— Любезный директор, мы нисколько не думаем шутить. Эти люди составляют трибунал.

— Выше законов, конечно?

— Выше законов республики, но равный правосудию, — сказал Машфер.

— И этот трибунал будет меня судить?

— Да.

— И осудит?

— Или оправдает, смотря по обстоятельствам.

— Любезный барон, — сказал Баррас развязным тоном, — я очень был бы тебе признателен, если бы ты сократил все эти напыщенные формулы.

Машфер пожал плечами и не ответил. Баррас продолжал:

— Я попал в засаду — я в вашей власти… Если вы хотите меня убить, имейте по крайней мере вежливость, не надоедать мне своими приготовлениями.

Каднэ отвечал:

— Мы не убиваем, мы судим.

— И осуждаете?

— Иногда.

Баррас топнул ногой.

— Ну, любезные друзья, поторопитесь, — сказал он, — я не очень-то терпелив.

— Садись и слушай, — сказал Машфер.

Положив обе руки на плечи Барраса, он принудил его сесть. Тогда один из замаскированных встал и сказал:

— Гражданин Баррас, вы служили в гвардейцах?

— Да.

— Потом капитаном в индийской армии?

— Да.

— Потом депутатом в Национальном собрании?

— Вы это знаете так же хорошо, как и я.

— Вы осудили на смерть короля?

— Я действовал по совести, — спокойно отвечал Баррас.

— Наконец теперь вы во главе Директории и несколько часов назад были первой особою во Франции?

Баррас молчал.

— Гражданин Баррас, — продолжал замаскированный, — как отрекшийся дворянин, как враг короля, вы заслужили смерть.

— Господа! — презрительно сказал Баррас. — Имею честь повторить вам, что мне приятнее было бы сейчас познакомиться с вашими кинжалами. Эти громкие фразы, как и ваше напыщенное и ложное правосудие, утомляют меня в высшей степени.

Замаскированный продолжал:

— Однако для вас есть способ искупить вину.

— Неужели? — с насмешкой спросил директор.

— Хотите возвратить Францию королю?

— Господа! — холодно сказал Баррас. — Я думаю, что вы мне предлагаете условие…

— Может быть.

— Посмотрим! — иронически сказал директор.

— Король Людовик XVIII сделает графа де Барраса мэром Франции и генерал-лейтенантом королевства.

— Еще что?

— Он назначит ему из своей казны пенсию в триста тысяч ливров.

— Сумма недурная! — с насмешкой сказал Баррас.

— И сделает его герцогом.

— Очень хорошо. Но, чтобы заслужить все эти милости, что должен сделать я?

— Возвратить Францию королю.

Баррас молчал с минуту, и это молчание заставило забиться надеждой все сердца. Но надежда эта была недолгой, потому что директор сказал:

— Господа! Я очень признателен моим старым друзьям, что они вспомнили обо мне, но я еще более признателен моей совести, что она не оставляет меня в подобную минуту.

Эти слова возбудили ропот, и директор прибавил:

— Вы хорошо сделали, господа, напомнив мне, что я был дворянином, потому что дворянин не изменяет своим клятвам. Я поклялся в верности Республике. Франция вручала мне власть, отняв ее у людей, обрызганных кровью. Я не изменю Франции!

Эти слова произвели сильное впечатление на замаскированных. Но Баррас, возвысив голос, продолжал:

— Не я, Франция должна решить, следует ли переменить порядок дела. Вы вероломно похитили меня, вы привезли меня сюда, вы употребили всевозможные способы обольщения, прежде чем перешли к угрозам; я неподкупен для одних, я презираю другие. Говорю еще раз: обнажите свои кинжалы!

— Итак, ты отказываешься? — сказал Каднэ.

— Отказываюсь!

— Берегись! — заметил Машфер.

— Скорее берегись ты, несчастный заговорщик! — возразил Баррас.

Человек в маске опять заговорил:

— Гражданин директор, подумайте, что таким образом вы произносите свой смертный приговор.

— Господа! — хладнокровно сказал Баррас. — Я так же как и вы, служил королю, но я ему служил, когда этого требовал мой долг. При осаде Мадраса я умел показать моим товарищам, что я не отступаю перед смертью. Прекратите же ваши угрозы, они для меня оскорбительны.

Машфер и Каднэ потупили головы.

— Мы служим под разными знаменами, — продолжал Баррас, — ваше в настоящую минуту, по крайней мере у меня, вызывает одно лишь возмущение.

— Негодяй! — прошептали несколько голосов.

— А мое, — холодно закончил Баррас, — то, которое выбрала сама Франция.

Скрестив руки на груди, он, по-видимому, ждал смерти. Тогда президент таинственного трибунала встал и сказал:

— Господа! Какое наказание, по вашему мнению, заслужил гражданин Баррас?

— Смерть! — отвечали один за другим одиннадцать голосов.

Только Каднэ и Машфер промолчали. Баррас пожал плечами, презрительная улыбка скользнула по его губам. Президент сделал знак, занавес в глубине залы приподнялся, как в театре, и Баррас, как ни был храбр, а отступил.

Он отступил, бледный, с окаменевшим лицом, лишь капли пота на лбу выдали его волнение.

В глубине залы на подмостках футов в шесть вышины стояла гильотина, а на платформе — человек, замаскированный, как и судьи, но в рубашке и с голыми руками.

Это был палач.

— Гражданин Баррас, — сказал тогда президент, от которого не укрылось волнение директора, — в последний раз подумайте!

Но Баррас выпрямился, гордая улыбка появилась на его губах, и он благородно откинул голову назад.

— Имею честь повторить вам, господа, — сказал он, — что вы хорошо сделали, напомнив мне, что я дворянин…

Каднэ и Машфер, не предвидевшие этой развязки, переглянулись с изумлением. Президент прибавил:

— Когда так, граф, если вы хотите умереть как христианин, то пора… между нами есть священник, и он отпустит ваши грехи…

Один из замаскированных встал и спокойно сделал к Баррасу шаг, но в ту же минуту дверь залы отворилась и вошла женщина.

При виде этой женщины Баррас почувствовал, что душевные силы оставляют его, и провел рукой по мокрому лбу.

Вошедшая женщина была та несчастная и прекрасная маркиза де Валансолль, жена без мужа, мать без детей, которую Баррас любил в молодости и на которой должен был жениться.

Она была бледна и печальна, но ее глаза сверкали необыкновенной решимостью.

— Остановитесь! — сказала она.

Повелительным взглядом обвела она всех этих людей.

— Не нам, — прибавила маркиза, — не нам, жертвам, не нам, гонимым, выказывать себя неумолимее наших палачей.

Она стала перед Баррасом как бы для того, чтобы защитить его своим телом.

— Пока я жива, — сказала она, — вы не отнимете жизнь у этого человека!

— Маркиза, — сказал президент трибунала, осудившего Барраса, — если мы помилуем этого человека, он всех нас отправит на эшафот.

— Голова уже не держится на плечах, — прибавил Машфер.

— И моя качается, — заключил Каднэ.

За маркизой вошел мужчина, тот старичок, на котором был жилет из человеческой кожи.

— Граф, — сказал он, — кавалер д’Эглемон, ваш друг, дал мне одно поручение, прежде чем взошел на эшафот.

Баррас замер.

— Он хотел, — продолжал Суше, — чтобы я когда-нибудь добрался до вас и уговорил сделаться опять верноподданным короля.

Директор пожал плечами. Президент продолжал, обращаясь к маркизе де Валансолль:

— Гражданин Баррас осужден.

— Но он не умрет, — возразила маркиза.

— Он отказался от наших предложений… — сказал Каднэ.

— Если мы оставим его в живых, мы сами умрем, — прибавил Машфер.

— Господа, — сказал, в свою очередь, Баррас, целуя руку маркизы, — вы меня осудили и хорошо сделали.

— А! Ты сознаешься! — вскричал Машфер.

— Потому как если вы выпустите меня отсюда… — продолжал Баррас.

— Тогда что? — спросил Машфер.

— За дверьми Бала жертв Баррас сделается опять первым директором Французской республики.

— И велите нас арестовать, не так ли?

— Арестовать и судить.

Баррас обернулся к маркизе де Валансолль и сказал:

— Вы видите, маркиза, что эти люди хорошо сделали, осудив меня.

Маркиза упала на колени, сложив руки. Через некоторое время, осознав, что все вокруг нее хранят мрачное молчание, она встала и, не позволяя губам дрожать, прошептала:

— Нет, вы не убьете этого человека! Нет, вы не обагрите кровью эти пределы! Нет, вы не откажете мне в помиловании его!

— А он не откажет вам в нашем?

— Исключено, — твердо сказал Баррас.

— Пусть же он умрет! — вскричал Каднэ.

Но маркиза обвила руками шею Барраса и сказала:

— Ну я, слабая женщина, которую террор сделал вдовою, я мать, потерявшая своих детей, заклинаю вас именем короля-мученика не покушаться на жизнь этого человека, которого я беру под свое покровительство!

Голос маркизы звенел, как раскатистое эхо, она вызвала воспоминание о короле-мученике и говорила о прощении от его имени — страшный трибунал начал смягчаться.

— Маркиза, — сказал Машфер, — берегитесь! Вы просите сейчас наши головы!

— Этот человек — хищный зверь, — прошептал президент, — он велит отыскать нас в Париже.

— Вы ускользнете, — сказала маркиза.

— Он будет неумолим, — сказал, в свою очередь, Каднэ.

— Боже мой! Боже мой! — прошептала маркиза вне себя. — Я не хочу, однако, чтоб он умер!

Она взглянула на полуоткрытую дверь, как будто в эту дверь должна была явиться помощь.

И помощь явилась. Вошла женщина. Этой женщиной была Марион. При виде ее облако пробежало по лицу Каднэ. Прямо к нему подошла Марион; она положила руку на плечо его и сказала:

— До сих пор я служила вам верно и слепо в память о нем, но теперь я отказываюсь быть вашей невольницей, если вы не отдадите мне жизнь этого человека… — Она указала на Барраса. — Этого человека, — прибавила она, — которого, повинуясь вам, я завлекла в подлую западню!

Несколько членов трибунала стали громко роптать. Но Каднэ, взволнованный внезапным появлением Марион, велел им замолчать. Его повелительное движение рукой красноречиво показало, что он полностью распоряжается этими людьми.

— Гражданин Баррас, — сказал он, — мы рискуем головой, я и те мои друзья, которые осмелились открыть тебе свои лица, но мы не станем сопротивляться просьбе этих двух женщин. Ты не умрешь…

Баррас остался спокоен.

— Ты свободен, — продолжал Каднэ, — и можешь уйти отсюда, а мы сами о себе позаботимся.

Он посмотрел на своих товарищей, но Баррас сделал шаг назад и пристально посмотрел на Каднэ.

— Господа, — сказал он, — гражданин Баррас, осужденный вами и готовый умереть, не мог соглашаться ни на какие сделки. Он не мог, не нарушив чести, обещать вам молчание и безнаказанность в обмен на свою жизнь.

Каднэ, Машфер и замаскированные переглянулись. Баррас продолжал:

— Вы возвращаете мне жизнь и свободу без условий, выслушайте же теперь меня.

— Говори, — кивнул Машфер.

— В ваших глазах, — продолжал Баррас, — вы люди честные, преданные и верные слуги короля, но для меня вы заговорщики, мечтающие о низвержении Французской республики.

— И мы это сделаем, — сказал Машфер.

— Молчи и выслушай меня до конца! — продолжал Баррас.

— Мы слушаем.

— Завтра, если вы сохраните мне жизнь, если вы возвратите мне свободу, я сделаюсь первым лицом в Республике, и моей обязанностью будет позаботиться о ее безопасности и отыскать заговорщиков…

— Делай то, что ты называешь своей обязанностью, — сказал Машфер.

— Но, — докончил Баррас, — я дворянин, как вы мне это напомнили, и не употреблю во зло ваше великодушие. Никто не будет знать, что я был здесь, никто не узнает, что я чуть не лишился жизни, и я забуду ваши лица и ваши имена.

Судьи с сомнением переглянулись, но Машфер вскричал:

— Вы можете ему верить!

— Я прошу вас завязать мне глаза, — продолжал Баррас, — и посадить в карету, которая отвезет меня на дорогу в Гробуа.

— Этого не нужно, — сказал Каднэ, — тебе не станут завязывать глаза, гражданин директор. Мы верим твоему слову.

Баррас поклонился. Потом, обратившись к маркизе де Валансолль и Марион, сказал:

— Я должен каждой из вас жизнь человека. Рано или поздно, может быть, вы напомните это обещание.

Маркиза и Марион остались безмолвны. В последний раз обратившись ко всем этим людям, которые прежде осудили его, а потом простили, Баррас сказал:

— Господа, я знаю, что между вами есть люди, которые были осуждены заочно и которые, если попадутся в руки полиции, будут отправлены на эшафот. Но если Французская республика не может всегда прощать, то по крайней мере она может закрывать глаза. У меня будут готовы паспорта для тех, которые захотят оставить Францию.

Ответом ему была тишина.

Через несколько минут гражданин Баррас выходил с завязанными глазами из залы Бала жертв и снял свою повязку только у Шарантонской заставы. Через час он приехал в Гробуа.

Уже рассветало, но праздник директора продолжался. Исчезновение хозяина дома приметили, но имя Марион переходило из уст в уста, и женщины завидовали Марион, а мужчины — гражданину Баррасу.

Только одна особа оставалась озабочена и растревожена, но она молчала и никому не поверяла своей озабоченности и своего беспокойства. Эту особу Баррас встретил первой, возвращаясь через сад, в крытой и темной аллее.

— Поль! — сказала она, подбегая к нему.

Баррас вздрогнул и удвоил шаги.

— А! Это вы, Ланж? — сказал он.

— Это я, — отвечала молодая женщина (а женщина эта была молодая да еще и хорошенькая), — я ищу вас везде со вчерашнего вечера.

Она схватила его за руку и увлекла в луч света, отбрасываемый венецианским фонарем, висевшим на дереве. Баррас засунул большой палец правой руки за жилет и принял победоносный вид.

— Вы ведь знаете, красавица моя, — сказал он, — что мы теперь не более чем просто добрые друзья?

— Ну и что же?

— Что мы взаимно возвратили друг другу полную свободу… с известного дня.

— Так, и что же дальше? — спросила мадемуазель Ланж.

Это была прелестная, грациозная актриса из театра Республики, мадемуазель Ланж, любимая воспитанница мольеровского дома.

— Я вздумал воспользоваться моей свободой, моя обожаемая, — сказал Баррас, приняв развязный вид.

— А!

— Пока вы здесь танцевали…

— Вы отправились забавляться в другое место?

— Именно.

— Вы увезли с собой цветочницу Марион?

— Может быть… Признайтесь, она ведь очаровательна? Почти так же, как и вы…

Директор-волокита обнял мадемуазель Ланж и поцеловал ее, но молодая женщина вырвалась и осталась печальна и серьезна.

— Мой бедный Поль, — сказала она, — ваша одежда в беспорядке, ваши волосы растрепаны, и вы бледны, как привидение.

— В самом деле? — спросил Баррас, вздрогнув.

— Я не спорю, что вы уехали из Гробуа с Марион, но…

Ланж взглянула на Барраса — тот потупил взгляд. Она переспросила:

— Разве не вы увезли Марион?..

— Вот еще!

— А, так это она вас увезла?

— А! Вот это уже смешно!

Баррас попытался рассмеяться. Ланж положила свою маленькую белую ручку на руку смущенного директора.

— Я знаю многое, — сказала она.

— Что же вы знаете?

— Вы получили вчера утром письмо.

— Да.

— В этом письме вас предупреждали, что вас хотят убить.

— Да.

— Это письмо написала я.

— Вы?!

— Да, я. Вы, наверное, подвергались опасности в эту ночь.

Баррас промолчал.

— Я не спрашиваю вас, — продолжала Ланж, — как вы спаслись… Для меня это все равно, если вы здесь… Только послушайтесь меня и будьте осторожны… Прощайте!

— Как! — сказал Баррас. — Вы меня покидаете?

— Я уезжаю.

— Вы уезжаете из Гробуа?

— Да, друг мой. Сейчас пять часов утра. У меня репетиция в двенадцать, а вечером — спектакль. Прощайте… или, лучше, дайте мне руку, мы пойдем по этой аллее, которая ведет к калитке, и вы проводите меня до кареты.

Баррас повиновался. Через несколько минут он сам отворил дверцу и посадил в карету Ланж. В карете сидела толстая женщина лет сорока, которая заворчала от удовольствия, увидев свою госпожу.

— А! Так с вами была Жаннетта, это милое создание? — воскликнул Баррас, затворив дверцу и просовывая голову в окно.

— Я не оставляю свою госпожу, — сказала Жаннетта.

— Никогда? — улыбнулся Баррас.

— О, чрезвычайно редко!

— Она отлично охраняет меня, — сказала Ланж, смеясь.

— В самом деле?

— Все обожатели приближаются ко мне с почтением.

— Любовь — глупость, — возразила Жаннетта, — на нее не купишь серебра, замка и годовых доходов.

— Добрая Жаннета! — сказал Баррас, смеясь. — Ее никогда не обвинишь в ненаходчивости. До свидания, моя красавица!

Баррас наклонился и сделал знак кучеру, тот хлопнул бичом, карета тронулась.

— Сударыня… Сударыня… — с живостью сказала Жаннетта. — Ах, если бы вы знали!

— Что такое? — спросила Ланж.

— Он был здесь.

— Кто?

— Машфер.

— Знаю, — холодно сказала Ланж.

— А вы видели его?

— Да.

— Он с вами говорил?

— Нет.

Жаннетта перевела дух.

— Слава богу! — сказала она.

— Что ж, если бы он и говорил со мной? — сказала Ланж. — Если бы он приехал в Гробуа нарочно для меня…

— Ах, сударыня!..

— Разве это не друг мой?

— Друг… Без гроша за душой… Изгнанник, которого разыскивает полиция…

Ланж пожала плечами.

— Вот увидите, в одно прекрасное утро, — продолжала Жаннетта, воодушевляясь, — полиция явится к вам.

— Плевать мне на полицию!

— Ваши бумаги захватят.

— Я прежде их сожгу.

— Вы будете арестованы… посажены в тюрьму, конфискуют ваш отель, ваше белье, ваши процентные бумаги, и все это из-за аристократишки… из-за этого бродяги.

Ланж перебила Жаннетту:

— Я тебе запрещаю говорить мне о Машфере.

— По крайней мере, вы не будете его принимать?

— Приму, если он придет.

Жаннетта вздохнула и замолчала. Карета, запряженная почтовыми лошадьми, приближалась к Парижу. Проехав Шарантонскую заставу, она направилась к Сен-Жерменскому предместью, где прелестная и несравненная актриса Ланж выстроила себе отель между двором и садом, отель, достойный ее богатства, таланта и красоты. Двор был заставлен статуями и мраморными колоннами, в ветвях больших деревьев пели тысячи птиц.

Банкир Гопп, поставщик Летран и Симон, богатый каретник, попеременно тратили сумасшедшие суммы, чтобы украсить и меблировать это жилище. Чеканное серебро, золотая посуда, восточные ковры, картины великих живописцев, мрамор белее снега — все это находилось в отеле актрисы Ланж.

Она воротилась домой с задумчивым лицом, едва удостаивая презрительным взглядом все эти богатства, и прямо прошла в небольшой будуар, обитый материей серо-жемчужного цвета с золотыми полосами. Этот будуар был ее любимым убежищем и сообщался с садом несколькими ступенями, которые вели в уединенную аллею. В конце этой аллеи была калитка в соседний переулок, за калиткой дерновая скамья.

Ланж разделась; потом, вместо того чтобы лечь в постель, закуталась в широкий пеньюар и отослала Жаннетту. Когда Жаннетта ушла, Ланж взяла с камина роль, которую она должна была играть в тот вечер. С ролью в руке вышла она в сад и по уединенной аллее дошла до дерновой скамьи, находившейся у калитки, и села на эту скамью. Не просидела она и двух минут, как два тихих удара послышалось снаружи. Ланж поспешно встала, сердце ее сильно забилось, а щеки вспыхнули.

Ланж отперла калитку, и какой-то мужчина влетел как ураган.

— Скорее! — сказал он. — За мною следят!

Этот человек был закутан в плащ, закрывавший ему часть лица. Ланж поспешно заперла калитку. Тогда вошедший мужчина скинул плащ, и молодая женщина бросилась ему на шею, говоря:

— Ты, верно, хочешь лишить меня жизни?

Он с восхищением поцеловал ее в лоб.

— Как ты добра и преданна! — сказал он. — Я тебя люблю!

— Ах! Если бы ты истинно меня любил, — сказала она, — ты не подвергал бы свою жизнь опасности каждую минуту, мой обожаемый Арман! Видишь ли, — продолжала она с воодушевлением, — я знаю все!..

— Ты знаешь… все?

— Да, все.

На губах его появилась гордая улыбка. Он сел возле Ланж и окинул ее белоснежное чело с чуть заметными голубыми жилками взглядом, смешанным с нежностью и с самонадеянностью мужчины, который чувствует себя любимым.

— И что же вы знаете, мой прелесный ангел? — спросил он.

— Я знаю, что ты был в Гробуа.

— Да… Я видел тебя там…

— О! И я видела тебя… И испугалась.

— Дурочка!

— Испугалась твоей смерти, мой Арман… Ноги у меня подогнулись… Пелена пала на глаза…

— Чего же ты боялась, моя обожаемая?

— Но ты, верно, лишился рассудка, что спрашиваешь меня об этом…

— Напротив…

— Ведь ты изгнан?

— Ну так что ж?

— Осужден на смерть?

— Однако ты видишь, что я жив и здоров.

— А если бы ты был арестован в Гробуа?

— Полно! Ведь я был не один.

— Знаю.

Он взял ее голову обеими руками и опять поцеловал.

— Как же много вы знаете, — сказал он.

— Я знаю все.

— Это много, мой милый ангел. Ну, скажи же мне, что ты знаешь?

— Ты хочешь?

— Еще бы! Давай, рассказывай!

— Ты был в Гробуа с Каднэ и Суше, человеком в жилете из человеческой кожи…

— Это правда.

— Ты увез Барраса… Вы его связали, заткнули ему рот… Бросили в карету…

— Это правда, — отвечал Машфер, — это был он.

— Что вы с ним сделали? Сам он не хотел мне этого сказать.

— А! Ты его видела?

— Да, он возвращался в Гробуа в ту минуту, как я уезжала оттуда.

Машфер сделался серьезен. Он взял в свои руки беленькие ручки Ланж и сказал:

— Выслушай меня хорошенько. Нынешней ночью для меня исчезла великая надежда.

— О! Я догадываюсь.

— Может быть, — задумчиво сказал Машфер.

— Да, я догадываюсь, — отвечала Ланж, — твои друзья и ты думали, что Баррас, этот любящий удовольствия человек, этот якобинец, оставшийся дворянином, этот знатный вельможа, из-под красной шапки которого еще виднеется графская корона, растрогается несчастьями своей касты, подчинится воспоминаниям о прошлом, поддастся обещаниям великолепной будущности.

— Увы! — сказал со вздохом Машфер.

— Вы все думали, не правда ли, — продолжала Ланж, — что, прельщенный примером Монка, он захочет возвратить Францию ее государям.

— Да, мы были твердо в этом уверены, — сказал Машфер.

— Вы ошиблись.

— Я это понял сегодня. Но это ничего. Мы восторжествуем без него.

— Что ты хочешь сказать, Машфер? — с беспокойством спросила Ланж.

— Я хочу сказать, — продолжал молодой человек с воодушевлением, — что отказ Барраса — искра, которая подожжет порох заговора, обнимающего всю Францию, которая ищет и ждет господина и которая уже три года управляется лакеями!

— Мой бедный Арман, — печально сказала Ланж, — я согласна с тобою: Франция ждет господина, но…

— Этот господин — король Людовик XVIII.

— Ты ошибаешься.

Машфер иронически засмеялся.

— Неужели ты думаешь, что это гражданин Баррас? — спросил он.

Актриса покачала головой.

— Нет, — сказала она.

— Кто же осмелится?

Ланж взяла за руки Машфера и сказала:

— Ты мне говорил о заговоре?

— Да.

— Где он начинается?

— С востока, с Франш-Конте, будет простираться до Бургундии, Лотарингии и до берегов Луары…

— А оттуда, — перебила Ланж, — соединится с возмущением запада, с Пуату, Вандеей и Бретанью?

— Да.

— Эти три провинции борются энергично. Но как возмутите вы другие?

Машфер отвечал с серьезным видом:

— Это тайна, не принадлежащая мне.

— Раз так, сохрани ее, — сказала печально молодая женщина. — Но ради Бога, ради нашей любви… Арман, выслушай меня…

— Говори, — с нежностью сказал Машфер.

— Видишь ли, мой обожаемый Арман, женщины умеют предугадать будущее, что всегда будет ускользать от мужчин. Мы любим и чувствуем больше вас, мы видим там, где для вас потемки.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не знаю, удастся ли вам возмутить часть Франции, это для меня все равно, но час ниспровергнуть Республику еще не настал.

— Она не продержится и полгода, — с убеждением сказал Машфер.

— Ты ошибаешься, Арман.

— Когда ствол сгнил, дерево падает.

— Если только его не подопрут.

— Кто осмелится и сумеет подпереть его? — спросил Машфер презрительно.

— Кто? — повторила молодая женщина, прекрасное и бледное лицо которой приняло пророческое выражение.

— Да, кто?

— Послушай! Не видел ли ты вечером тринадцатого вандемьера[1] двадцатипятилетнего генерала, молодого человека, бледного, с длинными волосами, с глазами, сверкающими мрачным огнем, который объезжал улицы завоеванного Парижа, как триумфатор? Разве ты не видел, как он направил свою лошадь на массы народа, собравшегося около церкви Сен-Рош, и не видел ли ты, как эти массы отхлынули, трепеща, словно толпа невольников при приближении господина?

— О! Молчи… Молчи! — сказал взволнованный Машфер.

— Составляйте заговоры, — докончила Ланж, — возмущайте провинции, сжигайте здания, делайте все, что хотите, — этот человек поднимется, и вы все низвергнетесь в прах.

Машфер чуть заметно вздрогнул и нахмурился. В эту минуту в дверь со стороны переулка тихонько постучали. На этот раз пошел открывать Машфер. Увидев входящего, Ланж вскрикнула.

— Опять вы! — прошептала она. — Вы непременно хотите отнять его у меня! Вы его злой гений!

— Я лишь только исполняю свой долг, — отвечал новоприбывший. — Ну же, Машфер, поскорее прощайся, все готово, час отъезда пробил.

Ланж без чувств упала на руки Машфера.

Человек, явившийся в дом актрисы, этот злой гений ее возлюбленного Армана, был Суше, старичок в жилете из человеческой кожи.

Край, в который мы перенесем теперь наших читателей, живописен и горист, он покрыт лесами и виноградниками и несет на себе суровый отпечаток той красоты, что навевает меланхолию.

Это страна браконьеров и охотников, страна, которя даже в самые тяжелые дни революции направляла свою неукротимую энергию как в сторону добра, так и в сторону зла. Там-то найдем мы через три месяца, в один зимний вечер 1796 года некоторых лиц, появившихся в прологе этой истории.

В тот декабрьский вечер, печальный и холодный, когда день слишком быстро сменяется сумерками, некий молодой человек в охотничьем камзоле и с ружьем на плече вышел из Фуроннского леса и направился к хижине дровосека, расположенной неподалеку на опушке.

Две большие собаки с черными, белыми и рыжими подпалинами бежали следом за ним. Снег покрывал тропинки, холодный ветер резал лицо.

Хижина была обитаема — струйка синеватого дыма из трубы поднималась к серому небу. Прежде чем постучаться в дверь, охотник обернулся и осмотрелся вокруг, как человек, отыскивающий заблудившегося спутника. Но рубеж леса был пуст, и охотник решился взяться за деревянную щеколду, служившую запором хижины. Отворив дверь, он остановился на минуту на пороге и поклонился с любезным видом.

— Здравствуй, Жакомэ, — сказал он, — здравствуй, малютка.

Первое из этих приветствий обращалось к человеку лет сорока, бородатому, как козел, с почерневшим лицом, низенькому и плотному, широкая шея которого обнаруживала геркулесовскую силу. Всю жизнь он занимался тем, что валил деревья или собирал уголь.

Другое приветствие, сопровождаемое улыбкой, обращалось к девушке лет четырнадцати или пятнадцати, которая, сидя возле черного и свирепого угольщика, походила на ангела рядом с демоном. Высокая, стройная, гибкая, с волосами золотистыми, с глазами голубыми, с губами розовыми, а руками белыми, несмотря на черную работу, это создание даже в своей полосатой юбке и грубой холстяной рубашке имело спокойную и гордую красоту дочери короля. Трудно было верить, что это отец и дочь.

Жакомэ поспешно встал, говоря:

— Честь имеем кланяться, месье Анри.

— Здравствуйте, крестный, — просто сказала хорошенькая девушка, поклонившись вошедшему и целомудренно подставляя ему свой лоб.

— Здравствуй, Мьетта, здравствуй, дитя мое, — повторил молодой человек, целуя ее.

Он сел у очага. Огонь, плясавший на охапке хвороста и узловатых корнях старого пня, освещал бревенчатые стены хижины.

— Не находишь ли ты, что сегодня очень холодно, Жакомэ? — заметил охотник. — Я озяб.

— Кому вы это говорите, ваше сиятельство? — отвечал дровосек. — У меня кожа погрубее вашей, и то я был вынужден перестать работать… Деревья замерзли, словно камни. А вы, верно, не очень хорошо поохотились сегодня…

— Я гнался за волком и не убил его, — отвечал молодой человек.

— Это меня удивляет, месье Анри… Извините, граф.

— Жакомэ, — сказал охотник, — я избавляю тебя от необходимости называть меня графом.

— Как вам угодно, — отвечал дровосек с бесцеремонностью, отличавшей бургундского крестьянина. — Я вам говорю, что это меня удивляет.

— Почему?

— Потому что вы стреляете так, как никто на десять миль вокруг.

Охотник начал играть белокурыми косами Мьетты, которая приютилась около него, и сказал улыбаясь:

— Признаюсь, меня самого это удивляет: я выстрелил в него в двадцати шагах в прогалине, а он все продолжал бежать. Жаль, что я не верю в колдунов. Ты не видал моего товарища?

— Разве вы были с кем-нибудь?

— Да, с одним из моих парижских друзей, с офицером, который приехал ко мне неделю тому назад.

— Это правда, — заметила молодая девушка, — мне говорили.

— Стало быть, тебе известны все новости?

— Я ходила к крестной матушке вчера, когда вы были на охоте, и видела, что слуга чистил красный мундир. Я спросила, мне сказали, что это мундир друга месье Анри.

— Вы сегодня охотились вместе с ним? — спросил дровосек.

— Мы разошлись в лесу час тому назад, но сойтись назначено было здесь. Он видел твою хижину утром, проходя мимо, и сумеет найти дорогу.

— Вы не встречали утром жандармов, месье Анри?

— Нет. Разве бригада из Куланжа здесь?

— Вот уже три дня, как они ищут поджигателей, но и до сих пор не нашли никого.

— Ты веришь, что есть поджигатели, Жакомэ?

— Как же! Когда видишь пламя и дым, надо же верить пожару. Френгальская ферма сгорела на той неделе.

— Верно, по неосторожности.

— А скирды папаши Жакье разве не сгорели вчера?

— Какой-нибудь пастух нечаянно обронил огонек, греясь…

Угольщик покачал головой.

— Вот уже три месяца беспрестанно пожары, — сказал он, — скирды, фермы, леса — все горит. Их целая шайка!

— Ты думаешь?

— Послушайте, месье Анри, я похож на разбойника, потому что, как дровосек и угольщик, я беден, живу в лесу, и кроме вас — так как вы меня знаете, — никому я большого доверия не внушаю. А если бы захотели довериться мне… Впрочем, довольно.

Угольщик замолчал, как человек, который боится, что сказал слишком много.

В эту минуту постучались в дверь. Мьетта пошла отворить. Вошел другой охотник, тот самый, с которым граф Анри разошелся в лесу.

Ему могло быть лет тридцать. Он был высок, смугл, с черными глазами, с густыми усами. Его мужественная и несколько дикая красота составляла контраст с голубыми глазами и с белокурыми волосами его товарища.

Граф Анри был среднего роста и скрывал под деликатной наружностью неутомимую энергию, силу, развитую телесными упражнениями, и львиное мужество, не мешавшее ему улыбаться, как молодой девушке.

— Я имею известие о твоем волке, Анри, — сказал вошедший, садясь у огня.

— Ты его застрелил?

— Нет, но он мертв, соседний фермер унес его.

Граф Анри нахмурил брови.

— Ты знаешь, кто этот фермер?

— Женщина, подбиравшая сухие ветви, видела, как он взвалил волка на свою телегу; она сказала мне, что его зовут Брюле.

При этом имени дровосек Жакомэ сделал движение.

— Это фермер гражданина Солероля, — сказал граф, — я знаю Брюле, это хороший человек, он без труда отдаст моего волка.

— Ваше сиятельство, кажется, очень доверяет Брюле? — спросил Жакомэ.

— Он хороший человек, это говорят все.

— Это-то правда…

Жакомэ засмеялся тихим и нервным смехом.

— Я знаю кое-что… — сказал он. — Впрочем, довольно!

Пока дровосек говорил, офицер внимательно на него смотрел.

— Знаешь ли, мой бедный Жакомэ, — сказал граф, — что ты чрезвычайно таинственен сегодня?

— Но, граф…

— Ты говоришь о поджигателях, ты уверяешь, что Брюле — нечестный человек…

— Я никогда этого не говорил.

— Но ты веришь, что поджигатели существуют?

— Верю.

Граф Анри пожал плечами.

— Ты находишься в странном краю, любезный Виктор, — обратился он к офицеру. — Здесь все чего-то боятся. Лишь только пожар случается на ферме, по неосторожности сожгут две-три скирды хлеба и тотчас же воображают, что это дело рук каких-то поджигателей.

Офицер промолчал.

— Что ты об этом думаешь? — настаивал граф.

— Я думаю, — отвечал офицер, — что ты отличаешься редким оптимизмом или глубоким неведением.

— Что такое?

— Неужели ты не знаешь, мой милый, что весь департамент в огне?

— Право, не знаю. Я не читаю газет и провожу все время на охоте.

Офицер опять замолчал. Жакомэ гладил свою бороду с видом человека, который с нетерпением желает, чтобы его расспросили. Хорошенькая Мьетта сделалась печальна и задумчива. Граф продолжал:

— Положим, что есть поджигатели, но до сих пор они, верно, хорошо расположены ко мне, потому что ничего не сожгли у меня.

— Ни за что нельзя ручаться, месье Анри, может, и случится…

— Ба! Революция сделала меня таким бедняком, что теперь почти нечего у меня сжечь. Если поджигатели и существуют, то ведь они жгут не для одного же удовольствия…

— Уж конечно, — сказал Жакомэ.

— Они жгут, чтобы грабить, а если и отнимут у моей сестры и у меня несколько серебряных приборов и луидоров…

— Френгальский фермер был небогат, и все-таки его ферму сожгли, — заметил Жакомэ.

— Ты знаешь кратчайшую дорогу на ферму Брюле? — спросил граф Анри.

— Знаю.

— Проводи нас туда, я хочу взять моего волка.

— Да ведь туда целое лье по лесу, а теперь холодно.

— Мы будем дуть в пальцы.

— Притом это отдалит вас от дома на два лье по крайней мере.

— Брюле даст нам лошадей.

— Как это странно! — пробормотал Жакомэ. — Вы очень любите Брюле, месье Анри. Впрочем, это не мое дело.

Офицер во второй раз взглянул на дровосека.

— Надень же твой теплый камзол, Жакомэ, — сказал граф Анри, — и показывай нам дорогу. Прощай, малютка.

Молодой человек охватил обеими руками хорошенькую головку Мьетты и поцеловал ее. Жакомэ накинул на плечи камзол из козьей кожи, снял со стены ружье, отворил дверь хижины и вышел первый, офицер за ним.

— Прощайте, крестный, — сказала девочка, обвив руками шею молодого человека, и вдруг шепнула: — Останьтесь на минуту, я хочу говорить с вами.

— Что ты можешь мне сказать? — спросил граф Анри с удивлением.

Мьетта подождала, пока Жакомэ и офицер отошли шагов на двадцать.

— Месье Анри, — сказала она, — я вас люблю, как отца, и не хотела бы, чтобы с вами случилось несчастье.

— Что же может случиться со мною?

— Батюшка говорит, что вы напрасно ходите в Солэй.

Анри вздрогнул.

— Начальник бригады вас подстерегает. С вами, наверно, случится несчастье, месье Анри.

— Молчи! — сказал молодой человек.

Он в последний раз поцеловал Мьетту и догнал своих спутников, но офицер успел обменяться несколькими словами с Жакомэ. Когда граф Анри подошел к ним, Жакомэ опять сделался нем. Собаки шли, опустив головы. Настала ночь, и граф Анри связал их вместе из опасения, чтобы им не взбрела фантазия убежать в лес. Жакомэ шел впереди и свистел охотничью арию. Самая прямая дорога на ферму Брюле, находившуюся по другую сторону леса, по направлению к Фонтенэ, была большой извилистой линей, называвшаяся Лисьей аллеей. Снег выпал так сильно, что проложенная тропинка исчезла, а так как Лисья аллея проходила через несколько перекрестков без всяких надписей и указателей, то проводы Жакомэ вовсе не были бесполезны: только один дровосек мог найти дорогу ночью в этом густом лесу.

Граф Анри взял под руку своего друга-офицера и, отстав несколько от Жакомэ, сказал:

— Знаешь ли, почему я так мало занимаюсь поджигателями?

— Нет, — с любопытством отвечал офицер.

— Потому что я влюблен.

— Я это подозревал.

— В самом деле?

— Во-первых, у тебя наружность влюбленного, глаза впалые, лицо вытянуто, ты рассеян, потом, ты выходишь по ночам…

Граф Анри вздрогнул.

— Ты это знаешь?

— Вот три ночи сряду я вижу, как ты уходишь из дома с ружьем на плече, когда все лягут спать. Куда ты уходишь — я не знаю, но ты возвращаешься поздно, на рассвете.

— Милый мой, — сказал граф Анри беззаботно, — ты знаешь, какова деревенская жизнь? Прелестных дам мало, а если и встречаются, то у них есть мужья, стало быть, не с этой стороны надо искать…

— Хорошо! Понимаю. Э-э! Знаешь ли, что эта маленькая угольщица очень мила?

— О! — возразил граф. — Перестань шутить, любезный Виктор. Мьетта — моя крестница, это олицетворенная добродетель и невинность.

— Извини, если я ошибся… Но когда так…

— Хорошенькая фермерша, — шепнул граф Анри и снова замолчал.

Они шли молча несколько времени, потом офицер продолжал:

— Доверенность за доверенность, и я скажу тебе мою тайну.

— Ты влюблен?

— Увы! Нет. Но слушай… Ты думал до сих пор, что поместил у себя старого друга, офицера в отпуске, который хотел отдохнуть от своего тяжкого ремесла, сделавшись твоим товарищем по охоте?

— Ты мне это писал в письме, в котором уведомлял о своем прибытии.

— Да, но я имел другую цель.

— Какую?

— Я тебе скажу. Две недели назад гражданин Баррас призвал меня и сказал: «Бернье, я знаю, что вы деятельны, смелы, осторожны и необыкновенно проницательны. Я доставлю вам случай сменить эполеты. Я даю вам тайное поручение. Вот уже три месяца Францию опустошает страшный бич — пожары, повсюду организовались шайки поджигателей, которые жгут хлеб, фермы, дома. Жандармы рыщут, да все понапрасну. Я хочу, чтобы это прекратилось как можно скорее. Я выбрал сотню офицеров, молодых, умных, не отступающих ни перед чем, и сделал их комиссарами в департаментах. Вас я посылаю в Ионну. Поезжайте, наблюдайте, изучайте, собирайте сведения, не торопитесь, но уничтожайте поджигателей». Баррас в тот же вечер велел мне передать секретные и подробные инструкции и уполномочие, по которому при первом моем требовании все военные и гражданские власти департамента будут в моем распоряжении. Теперь, мой милый, ты знаешь все, будь же нем. До сих пор я наблюдаю и собираю сведения. Час действовать еще не настал.

Граф Анри серьезно выслушал своего друга.

— Что же, — сказал он, — если бы меня приняли за сумасшедшего, я все-таки буду иметь мужество выказать свое мнение. Я не верю в организованные поджоги. Я допускаю отдельные случаи, частное мщение. У крестьян первая месть — поджечь дом своего врага. Но я не верю, чтобы были шайки поджигателей, организованные, с хитрыми главарями. Притом какая была бы у них цель?.. Конечно, грабеж, но что еще…

Виктор Бернье сказал, колеблясь:

— Я не знаю, должен ли я говорить тебе все это. Ты пламенный роялист, ты не любишь нынешнее правительство, и я это понимаю очень хорошо. Отец твой умер на эшафоте, и падение прежнего режима разорило его…

— Оставим это, — резко сказал граф Анри.

— Политика не чужда пожарам, — продолжал капитан Виктор Бернье. — Кто-то хочет, чтоб Франции надоело нынешнее правление. Поджигатели на жалованье… У кого? До сих пор это тайна.

Граф Анри сделал жест негодования.

— Успокойся, — сказал капитан, смеясь, — я подозреваю не тебя.

Пока они говорили таким образом, свет мелькнул из-за деревьев.

— Это уже ферма, на которую мы идем? — спросил капитан.

— Нет, — отвечал Жакомэ, обернувшись, — это замок бригадного начальника Солероля.

Граф Анри вздрогнул, но не сказал ни слова.

— Как, — сказал капитан, — бригадный начальник живет здесь?

— Вот замок Солэй, который он купил в прошлом году.

— Он, кажется, здешний?

— Да, — презрительно сказал граф Анри, — это сын куланжского нотариуса.

— Он, кажется, женат?

Граф Анри не мог скрыть свое волнение.

— Да, он женат, — отвечал он.

— На ком?

— На мадемуазель де Берто де Солэй. Это революция устроила этот брак, но не без труда, — отвечал Жакомэ.

— Каким же это образом?

— Бригадный начальник немолод, некрасив и, говорят, ужасно груб…

— Я это знаю, — сказал капитан Виктор Бернье, — я служил под его начальством.

— Надо думать, — продолжал Жакомэ, — что он был не по вкусу мадемуазель Жанне, потому что она долго не соглашалась…

— Но наконец согласилась?

Пока Жакомэ говорил, граф Анри хранил угрюмое молчание, прерываемое иногда нетерпеливым движением, на которое капитан не обращал внимания. Но Жакомэ, сделавшись болтливым, продолжал:

— Говорят — по крайней мере так толкует прислуга в замке, — что генеральша несчастлива. Генерал ужасно ревнив. Ни один молодой человек не решится показаться в парке ночью — генерал убьет его…

— Это именно тот полковник, которого я знал, — прошептал капитан Бернье.

— А потом убьет свою жену, — прибавил Жакомэ.

Капитан обернулся к своему другу.

— Хороша собой жена бригадного начальника? — спросил он.

— Не знаю, — резко отвечал граф Анри.

— Как! Ты не знаешь? Разве ты никогда ее не видел?

— Я знал ее ребенком. Но отец ее, умерший два года назад, всегда глубоко ненавидел моего отца, а так как эта ненависть распространилась и на меня, мы никогда не бывали друг у друга.

Жакомэ принялся свистеть охотничью арию, и опять молчание водворилось между графом и его другом. Сметая снег, поднялся северный ветер.

— Какая у вас смешная мысль, месье Анри, — продолжал Жакомэ, — идти сегодня к Брюле!

— Я хочу взять моего волка.

— Послали бы за ним завтра вашего фермера.

Молодой человек пожал плечами и не отвечал. Свет, мелькавший сквозь деревья, исчез, и три спутника оставили позади себя замок Солэй.

— Теперь я, кажется, уже вам не нужен, месье Анри, — сказал Жакомэ, — во-первых, дорога теперь прямая, а во-вторых, случай послал вам проводника.

Жакомэ протянул руку и указал на темный силуэт, двигавшийся по снегу.

Зоркий взгляд графа Анри скоро узнал мальчика, который нес вязанку хвороста на плечах.

— Эй! Заяц! — закричал Жакомэ.

Мальчик остановился и отвечал с дерзким видом:

— Что тебе нужно?

— Подожди. Вот месье Анри де Верньер и его друг имеют надобность до тебя.

— А на стаканчик дадут? — спросил мальчик с бесстыдством.

— Я дам тебе тридцать су, — сказал граф Анри.

Мальчик остановился и бросил свою вязанку на землю, но вместо того, чтобы подойти к Жакомэ и к молодым людям, он остался на одном месте, не снимая своей шапки из лисьей шкуры.

— Это Заяц, сын Брюле, — с презрением сказал Жакомэ. — Ему не будет труда проводить вас, это ему по дороге.

Заяц услыхал и отвечал насмешливым тоном:

— Почем вы знаете, к себе ли я иду?.. Я должен расставить капканы…

— Ах, негодяй! — сказал граф Анри. — Ты осмеливаешься признаваться, что ты расставляешь капканы?

— А что ж такое? Разве дичь не всем принадлежит?

— Нет, а только тем, кто ее кормит.

— Отец мой — фермер.

— Но право охоты принадлежит владельцу, — заметил капитан.

Мальчик искоса на него посмотрел.

— А вам какое дело? — сказал он. — Да это офицер… должно быть, жандарм…

И мальчик расхохотался самым неприличным образом, между тем как капитан остолбенел от подобной дерзости.

— Ах, сударь, вы еще ничего не видели, — сказал Жакомэ, — этого мальчугана от земли не видно, а он зол, как три якобинца вместе. Ему нет еще и пятнадцати, а он не испугается целого полка.

— Эй, старик, — перебил Заяц, — скажи мне, когда ты кончишь хвалить меня…

— Он вор, лгун, браконьер и вообще дурной сын… Он бьет свою мать.

— Старуха мне надоедает, — сказал мальчик, — она не дает мне денег. К счастью, старик помягче.

Изумленный капитан шепнул на ухо своему другу:

— Откуда взялся этот пострел?

— Это сын Брюле, — отвечал Жакомэ, — добрейшего человека в здешнем краю, как говорит месье Анри, — прибавил дровосек с усмешкой.

Мальчик украдкой бросил свирепый взгляд на Жакомэ.

— Ну, решайся: хочешь проводить этих господ?

— Если месье Анри обещает мне тридцать су.

— Получишь, мы идем к тебе. Прощай, Жакомэ, до свидания.

Дровосек подошел к молодому человеку и шепнул:

— Месье Анри, ей-богу, вы напрасно пойдете в Солэй нынешней ночью…

— Молчи.

— Начальник бригады воротился, — шептал Жакомэ, — долго ли случиться несчастью…

— Господь хранит любящих, — тихо отвечал граф Анри.

Он догнал капитана, который сделал несколько шагов вперед, между тем как Жакомэ задумчиво возвращался назад.

Несколько слов, вырвавшихся у сына Брюле, обрисовывают его нравственно. Этот мальчик не верил ничему и отличался непомерной дерзостью; это был пятнадцатилетний злодей. Физически он был мал, дурно сложен, хром, горбат, с лицом, испорченным оспою, с маленькими глазками, из которых один был желтый, другой черный. Его прозвали Заяц по причине чрезвычайной худобы его. А известно, что в некоторые времена года заяц бывает очень худ. Желтые волосы, щетинистые, как у негра, покрывали низкий лоб и скрывали его хитрый взгляд. В школе, куда его посылали года два назад, Заяц выколол глаз одному из своих товарищей, воткнул перочинный нож в ногу учителя и поджег дом в один вечер. Брюле, пользовавшийся превосходной репутацией, замял это неприятное дело деньгами, то есть мешком пшеницы и двумя мешками картофеля. Воротившись на ферму, Заяц, получивший нагоняй от отца, все-таки опять принялся за свои милые шалости. Однажды, когда бросали на пшеницу купорос для предохранения от мышей, Заяц сказал молодой и хорошенькой служанке на ферме:

— Отчего у тебя кожа тонкая, как масло, ведь ты служанка, а я рябой, хотя твой господин, — и бросил ей в лицо купорос.

Бедная девушка, страшно обезображенная, пошла жаловаться своему отцу, который был бедным поденщиком. По милости трех мешков картофеля Брюле уладил и это дело. Однажды жандармский бригадир отвел фермера в сторону и сказал:

— Вы должны обратить внимание на вашего сына, иначе он дурно кончит.

— Остепенится когда-нибудь, — отвечал Брюле.

При других фермерах был строг к сыну, но с глазу на глаз обращался с ним, как с избалованным ребенком.

У Брюле были трое детей: два сына и дочь. Старший сын, сильный крестьянин, управлял плугом, водил скот на рынок, распоряжался работниками на ферме. Его звали Сюльпис. Это был хороший парень, не ходивший в кабак, честный в делах и работящий. Второй — Заяц, которого мы знаем. Сюльпис был любимым сыном матери, доброй женщины, которая претерпела много тайных огорчений и пролила много слез. Между рождением Сюльписа и Зайца родилась дочь Лукреция. Пятнадцати лет она была самая хорошенькая девушка в окрестностях; в шестнадцать лет за нее сватался богатый фермер, которому она отказала; семнадцати лет она исчезла. Что с нею сделалось, это была тайна. Сначала думали, что она утонула; потом стали уверять, что она уехала с прекрасным незнакомцем, который провел один вечер на ферме, получив там ночлег. Говорили даже, но шепотом, что Лукреция влюбилась в соседнего владельца и, отчаявшись внушить ему любовь, оставила эти места.

Прошло уже три года с тех пор, как Лукреция исчезла… И никогда ни на ферме, ни в деревне не имели о ней известий. Отец становился свиреп, когда при нем произносили ее имя. Иногда он говорил резко:

— Надеюсь, что она умерла.

Мать молча плакала, а иногда шептала:

— Ах, если бы она воротилась! Я простила бы ей… Я приняла бы ее в свои объятия!

Добрый Сюльпис также говорил:

— Милая сестра провинилась, но разве это причина, чтоб не возвращаться? Разве она не имеет здесь своей доли? Пусть она воротится, я найду ей доброго парня, который и теперь захочет на ней жениться…

Когда Заяц слышал такие речи от своей матери и своего брата, он пожимал плечами и кричал:

— Хотел бы я посмотреть, как эта мерзавка посмеет воротиться!

Когда дровосек Жакомэ ушел, Заяц сказал графу де Верньеру:

— У вас есть дело до моего отца, что ли?

— Я хочу спросить у него о моем волке.

— Каком волке? Разве у вас есть волки? И вы отдаете их на время? Как это смешно!

— Милый мой, — холодно сказал капитан Бернье, — твое простодушное удивление доказывает мне, что тебе все известно очень хорошо. Граф де Верньер убил волка два часа назад.

— Очень может быть, — флегматично сказал мальчик.

— Волк ушел в чащу.

— И это возможно.

— Мимо проходил фермер с собакой, коровой и мулом; он поднял убитого волка, положил его на мула и увез.

— Как же! За волка в Оксерре платят пятнадцать франков.

— Этот фермер был твой отец.

— Разве вы колдун? — спросил мальчик, недоверчиво глядя на капитана.

— Очень может быть, — отвечал капитан, употребляя выражение Зайца.

— И вы думаете, что мой отец возвратит вам волка? Разве он ваш? Волк принадлежит тому, кто его нашел… Он стоит пятнадцать франков, не считая шкуры. Со шкурой пойдешь по фермам, и вам дадут сала, яиц, картофеля… Я не отдал бы волка.

— Я его убил, — сказал граф Анри.

— А может, вы не попали…

— Но ведь он был мертв.

— Это ничего не доказывает, теперь холодно… Притом теперь, говорят, болезнь на волках…

— Полно, негодяй! — перебил капитан, выведенный из терпения. — Ступай вперед и молчи, или я выдеру тебя за уши. Не у тебя, а у твоего отца будем мы требовать волка.

Угроза капитана не очень подействовала на скептический и насмешливый вид Зайца, однако он взял свою ношу и пошел вперед, напевая пронзительным голосом:

— Этот мальчишка, — шепнул капитан на ухо графу де Верньеру, — думает, что идет на свою ферму, а он между тем тихонько бредет на каторгу, если не к эшафоту.

У Зайца слух был чуткий, как у зверька, имя которого он носил; он обернулся и сказал:

— Может быть, я и бреду на каторгу, но это мне нравится… Пошлют в Тулон, край теплый… Я люблю теплоту… А эшафот я видел в Оксерре три года назад, на нем умирали дворяне. Делов-то: минута — и все кончено. А народу-то сколько смотрит, народу! Если это со мной случится, я скажу целую речь, вот увидите!

Капитан и граф не смогли скрыть свое отвращение. В эту минуту они дошли до рубежа леса. Полная луна освещала побелевшую землю; при свете ее виднелась долина, покрытая снегом и окаймленная лесистыми и скалистыми пригорками. Над долиной возвышались серые стены фермы, разделявшейся на три корпуса зданий: в одном жил фермер, в другом хранилась жатва, в третьем находились конюшни и хлева. Ферма Брюле принадлежала бригадному начальнику Солеролю после его брака с мадемуазель Берто де Солэй. До революции эта ферма составляла часть обширных владений фамилии Берто, одной из богатейших в Нижней Бургундии.

Семейство Брюле содержало эту ферму по контракту уже лет сто. Нынешний папаша Брюле, очень добрый человек, купил ее в 1793 году за тридцать тысяч франков ассигнациями. При учреждении Директории он возвратил ее мадемуазель де Верньер, вышедшей замуж за бригадного начальника.

Эта ферма, одна из обширнейших в департаменте, имела не менее восьмисот десятин земли, лугов и леса, она называлась Раводьер.

Заяц указал на нее пальцем и сказал:

— Вон дымок отца. Он греется. Ступайте по этой тропинке, она заметна — быки проходили по ней утром. Я вам больше не нужен. Гоните мне мои тридцать су, месье Анри.

— Как! Ты нас оставляешь?

— Я пойду ставить капканы.

— Этот негодяй чересчур дерзок! — вскричал капитан Бернье.

— Отчего же? — смело спросил мальчик. — Какое вам дело до моих капканов? Ваш лес или генерала?.. Или вы лесничий… Или жандармский бригадир?

Заяц, не дожидаясь ответа капитана, вошел в лес, подбрасывая монетки и весело напевая:

— Мой милый, — сказал граф Анри, — таковы здешние нравы, здесь все браконьеры.

— Я не браконьеров приехал преследовать, — возразил капитан довольно громко, не думая о тонкости слуха Зайца, который, только что исчез в чаще, — а поджигателей!..

Граф Анри перепрыгнул с края оврага, окаймлявшего лес, на тропинку, и его друг последовал за ним. Оба быстро направились к ферме.

Заяц бросился в кусты и сначала удалялся, но вдруг он вернулся и ползком добрался до чащи леса, оказавшись в трех шагах от друзей. Повиновался ли он предчувствию или привычке к шпионству, существующей у крестьян, это трудно определить, но он сильно вздрогнул, и нервный трепет пробежал по всему телу, когда он услыхал гневный возглас капитана о поджигателях.

— О-о! — прошептал Заяц. — Это что еще за птица и зачем он идет на ферму?..

Заяц следовал глазами за молодыми людьми до тех пор, пока они дошли до стены фермы, потом вскочил на ноги с проворством козленка и побежал по лесу не по тропинке, а по чаще, опустив голову, чтоб избегнуть терновника.

За пол-лье от фермы, на западе, в самой густой части леса, находятся целые обломки скал, оторванных, вероятно, каким-нибудь вулканическим сотрясением. Густые заросли покрывают эти скалы, из которых некоторые пусты и служат убежищем лисицам. Это место называется Лисьей норой. Кустарник, покрывающий эти скалы, колюч, и собаки боятся приблизиться к нему; редко охотник или браконьер отваживаются подходить к этому месту. Мертвая тишина царствует тут во всякое время, и даже лесные птицы, вероятно, находя деревья слишком густыми, оставили это место. К нему, однако, направлялся Заяц.

— Головня не хочет, чтоб я участвовал в совете, — сказал он, — но сегодня он не рассердится, когда узнает, зачем я пришел.

Он пробрался сквозь терновник до отверстия в скале, настоящей лисьей норы. В этой норе Заяц лег ничком и приложил к губам два пальца, потом закричал, как сова, и подождал.

Через несколько секунд подобный же крик раздался из глубины скал.

— Они там, — усмехнулся Заяц и, как был, лежа на животе и помогая себе рукам, пополз внутрь.

Пока Заяц шел к Лисьей норе, а граф Анри де Верньер с другом своим, капитаном Виктором Бернье направлялись к ферме Раводьер, фермерша Брюле и сын ее Сюльпис одни находились в кухне. Сюльпис сидел перед весело пылавшим огнем и молча курил трубку. Мамаша Брюле ставила на длинный дубовый стол глиняные тарелки и раскладывала оловянные ложки для ужина работников, которые скоро должны были прийти. К ужину ждали Брюле, который пошел на рынок в Мальи-ле-Шато, и Зайца, который шатался неизвестно где.

Фермерша Брюле, вздыхая, исполняла свое обычное дело. Ей было не более сорока двух лет; она была когда-то хороша собой и сохранила некоторые следы красоты, но ее исхудавшие щеки и глаза, покрасневшие от слез, красноречиво говорили о продолжительных и жестоких горестях, подавляемых без ропота.

Она ходила взад и вперед по кухне и время от времени подходила к порогу и выглядывала за дверь. Дорога была пуста. Потом мамаша Брюле возвращалась к очагу и приподнимала крышку огромного горшка, в котором кипел суп, и мешала его большой деревянной ложкой, висевшей над очагом.

Сюльпис сидел напротив горшка, так что для совершения этого простого дела фермерша Брюле должна была опираться на плечо своего сына. Сюльпис положил левую руку на колени. Что-то горячее упало на его руку. Молодой человек вздрогнул, — это была слеза, слеза, выкатившаяся из глаз его матери. Без сомнения, эта слеза не удивила крестьянина, потому что он не вскрикнул и не сделал никакого движения; он только обнял мать, поцеловал ее с уважением и сказал:

— Бедная матушка! Вы все думаете?

— Все думаю, — ответила фермерша Брюле, залившись слезами, — разве можно забыть свою дочь?.. Разве здесь все не говорит мне о ней? Вот ее стульчик, она сидела на нем, когда еще была ребенком… Ее стаканчик на этажерке… Моя бедная Лукреция!.. Ах, Боже мой! — продолжала мамаша Брюле голосом, прерываемым рыданиями. — Когда я приготовляю ужин, у меня сердце разрывается, и я спрашиваю себя: есть ли у бедняжки кусок хлеба насущного?.. Где она, Боже мой!.. Где она?.. Иногда я говорю себе, что в Париже, должно быть, очень холодно, так как это на севере от нас, и есть ли у нее вязанка дров, чтобы согреться?..

Сюльпис обнял мать, потом встал со своей скамьи.

— Послушайте, матушка, — сказал он, — мне давно уже приходит в голову мысль: я хочу отправиться в Париж… Я найду все же нашу Лукрецию, даже если бы Париж был так велик, как весь наш департамент.

Фермерша вздрогнула.

— Ах, несчастный! — сказала она. — Ты, верно, хочешь, чтобы отец убил тебя! Ты, однако, знаешь, что стоит только заговорить о ней, чтобы он пришел в бешенство.

— Я это знаю, — отвечал Сюльпис, — но я боюсь не за себя, а за вас, матушка: когда он с вами вдвоем, он вас бьет.

— Ах, господи боже мой! — прошептала бедная женщина. — Пусть его гнев падает на меня, но пусть он пощадит тебя, дитя мое.

— Надо вам сказать, — продолжал Сюльпис, — что у меня есть мысль… О! Какая отличная мысль! Я поеду в Париж, а отец мой не будет знать ничего. Вы знаете, дядя Жан, ваш родной брат, сплавщик в Кламси…

При имени брата слезы мамаши Брюле удвоились.

— Бедный Жан! — сказала она тихо и как бы говоря сама с собой. — Это он допустил мое несчастье.

— Он это знает, — отвечал Сюльпис, — доказательством служит то, что он сказал мне однажды: «Если бы я знал, что твой отец груб и жесток, он никогда не женился бы на моей сестре». Но позвольте мне рассказать вам, матушка. На будущей неделе я поеду в Кламси продавать двух телят, увижусь с дядей Жаном и сообщу ему мою мысль. Вы увидите, что мы условимся во всем. Когда он повезет лес в Париж, он остановится в Мальи и вывихнет ногу, нарочно, разумеется, потом прикажет принести себя сюда на носилках и скажет мне: «Мой милый, тебе надо в Париж везти мой лес, а то я потеряю сотни и тысячи. Если ты поедешь, я заплачу тебе». Вы понимаете, матушка, что батюшка ни о чем не догадается, притом вы знаете, что он угождает дяде Жану ради наследства, стало быть, он сопротивляться не станет и отпустит меня… А так как в мое отсутствие дядюшка Жан останется здесь, то вы будете спокойны. Полноте, матушка, плакать! Хоть бы мне пришлось всю жизнь ходить босиком, я отыщу нашу милую Лукрецию.

— Если только она жива… — прошептала бедная мать.

Сюльпис содрогнулся.

— Уж, разумеется, жива, — сказал он, — разве люди умирают ни с того ни с сего…

— Она, бедная, так страдала!

Фермерша Брюле продолжала плакать. Сюльпис взял ее за руку.

— Вы, однако, должны сказать мне правду, матушка, — продолжал он, — я ведь не знал, зачем она убежала…

Фермерша опять испугалась. Сюльпис подошел к двери и посмотрел на двор — он был пуст. Сюльпис воротился к матери.

— Нас никто не слушает, — сказал он, — и если только вы не имеете ко мне недоверия…

— Недоверия! — вскричала фермерша Брюле. — Недоверия к тебе, мое бедное дитя! Ах, боже мой!..

— Ну, когда так, матушка, — сказал Сюльпис, усадив мать у огня и сам сев возле нее, — тогда скажите мне, как это случилось.

Мамаша Брюле испуганно осмотрелась, потом сделала усилие и решилась излить сыну тайну своего сердца, сжигавшую и мучившую ее так давно.

— Помнишь ли ты то время, — начала она, — когда мадемуазель Берто де Верньер в замке Рош учила девушек петь для праздника Тела Господня?

— Помню ли! Сестра каждое утро ходила в Рош, а мамзель де Верньер полюбила ее.

— С этого-то времени началось несчастье твоей сестры.

— Как это, матушка?

— Она влюбилась в графа Анри.

— Ах, боже мой!

— Разумеется, граф Анри и его сестра никогда этого не знали. Но дочь моя плакала день и ночь и сказала мне в один вечер: «Ах, матушка, я знаю, что я от этого умру!» Я осмелилась сказать об этом отцу. Сначала он рассердился, потом посадил Лукрецию к себе на колени и сказал: «Ты слишком глупа, что плачешь таким образом, малютка!» Она расплакалась еще пуще, а он прибавил: «Вместо того чтобы портить себе глаза, знаешь, что я сделал бы? Вырядился бы по последней моде, так, что глаз не отвести, смеялся бы, чтоб показать мои белые зубки, и так смотрел бы на этого дурака, графа Анри, что он потерял бы голову. Ему только двадцать лет — это прекрасный возраст… Видишь ли, — прибавил твой отец, — если бы я был такой хорошенький, как ты, то захотел бы, чтобы граф Анри был без ума от меня через неделю». «Но, — сказала Лукреция, которая все плакала, — к чему это приведет? Граф Анри знатен и очень богат в сравнении с нами, захочет ли он на мне жениться?» «У меня есть двуствольное ружье, — отвечал ей отец, — когда он тебя скомпрометирует, он должен будет жениться на тебе!..» Лукреция воскликнула с негодованием: «О! Это было бы гнусно! Никогда! Никогда!» С этой минуты она перестала ходить в замок Рош, но заметно изменилась: ее глаза были красны, лицо бледнело, она чахла… Иногда она убегала из фермы до рассвета и пряталась в густых зарослях у входа в лес в надежде видеть, как граф Анри пойдет на охоту, потом она возвращалась домой и, заливаясь слезами, говорила мне: «Я видела его». Отец твой пожимал плечами, говорил, что Лукреция глупа, что, если бы она захотела, она была бы владетельницей замка Рош. Вдруг пошли слухи о женитьбе графа Анри на мадемуазель де Солэй. Я думала, что моя бедная дочь умрет. Она три дня и три ночи была между жизнью и смертью, потом Господь и молодость помогли ей. Она встала с постели и уж не плакала, но глаза ее меня пугали: в них точно горел огонь. Она не говорила, не целовала меня… О женитьбе графа Анри на мадемуазель де Солэй все толковали…

Мамаша Брюле дошла до этого места в своем рассказе, когда на дворе вдруг послышались шаги. Сюльпис побежал к порогу и приметил молодых людей, то есть графа Анри и капитана Бернье. Фермерша Брюле подавила крик отчаяния. Человек, шедший к ней, был невинной причиной горя ее дочери. Граф Анри, не подозревавший, что три года назад он внес несчастье в этот дом, вошел, улыбаясь.

— Здравствуйте, мадам Брюле, — сказал он. — Как мы давно не виделись! Как вы поживаете?

— Благодарю за честь, ваше сиятельство… А как здоровье вашей сестрицы? — спросила фермерша, отирая глаза передником.

— Господи боже мой! Вы точно будто плакали, мадам Брюле…

— Не от горя, — отвечала она, — ваше сиятельство, поверьте, я резала лук.

Анри без церемоний сел у огня и движением руки пригласил своего друга капитана сделать то же.

— Знаете, зачем мы пришли, мадам Брюле? — сказал Анри.

— Может быть, вы пришли от дурной погоды? Ветер так и режет лицо…

— Нет. Мы пришли за нашей собственностью. Где ваш муж?

— С утра уехал на рынок в Мальи, ваше сиятельство?

— Вы это знаете наверняка?

— Как же! Он поехал продавать пшеницу…

— И взял с собою мула, — сказал Сюльпис.

— И вы говорите, что он еще не вернулся?

— Нет еще, ваше сиятельство.

— Как это странно! — сказал Анри, посмотрев на капитана.

Честные лица матери и сына не допускали мысли об обмане.

— Однако прошло уже два часа с тех пор, как он проходил через Фуроннский лес, — заметил граф.

— Это очень меня удивляет, — отвечала мадам Брюле, — возможно, он зашел к соседу на ферму Монетье. У вас разве есть к нему дело, ваше сиятельство?

— Да. Я стрелял волка и думал, что не попал, но волк пал мертвый в ста шагах в чаще. Ваш муж проходил мимо и погрузил волка на своего мула.

— Он вам пришлет, если так, завтра утром в дом… Согрейтесь и отдохните… Идти, должно быть, неприятно в такую погоду…

Сюльпис подошел к порогу и смотрел на серое небо.

— Через полчаса, — сказал он, — пойдет сильный снег…

— Ты думаешь?

— Ну, если пойдет снег, — продолжала мамаша Брюле, — ночуйте здесь… Мы сделали две прекрасные комнаты в том строении, где хранится пшеница… Там генерал ночевал несколько раз, там опрятно и постели хорошие. Ого, как уже поздно, — всплеснула руками фермерша, — почти что семь часов… Вы, должно быть, голодны, ваше сиятельство.

— Сказать по правде, мне очень хотелось бы поужинать с вами, — отвечал граф.

Он переглянулся с капитаном, который знаком головы изъявил согласие. По странности человеческого сердца, часто встречающейся, матушка Брюле, которая должна была ненавидеть этого человека за невольную причину несчастья ее дочери, напротив, чувствовала к нему влечение. Она его любила, потому что его любила ее дочь.

— Ах, ваше сиятельство! — сказала она радостно. — Вы нам делаете большую честь. Я сейчас ощиплю для вас утку, мы насадим ее на вертел, и она мигом изжарится!

— Эй! Сюльпис! Лентяй! — закричал повелительный голос, и в то же время послышался топот копыт на мощеном дворе.

— Я здесь, батюшка, — отвечал Сюльпис и бросился из кухни.

Через пять минут вошел Брюле. Это был человек лет сорока восьми или пятидесяти, не более, хотя волосы его и борода были уже совершенно седыми. У него было простое, открытое лицо, на толстых губах играла улыбка. Среднего роста, скорее худощавый, чем полный, он имел гибкую шею, широкие плечи и казался силен. Этот человек, если верить страху его жены и старшего сына, был домашним тираном и самовластно распоряжался всеми, однако имел как бы в оправдание мнения графа Анри добрейшую наружность.

— Ах, ваше сиятельство! — сказал он, прямо подходя к графу Анри. — Вы не обидели меня, я надеюсь, предположением, что я хотел украсть вашего волка? Женщина, подбиравшая сухие ветки, сказала мне, что вы убили этого волка. Я взвалил его на моего мула и, если бы не стемнело, прислал бы его вам сегодня же, но мне надо было расплатиться с фермером Монетье, и вот почему я запоздал. Завтра на рассвете волк был бы у вас… Славный зверь! Отличный выйдет у вас ковер, только посмотрите!

Сюльпис вошел в эту минуту, неся тушу хищника на плечах. Это был очень большой волк, с черной и рыжей шерстью, с серыми ушами и хвостом.

— Какой славный зверь! — сказал граф, когда Сюльпис положил волка на пол.

— И не испорчен, — сказал фермер, — ваша пуля вошла в плечо, шкура цела. Теперь зима — время, когда шкуры особо хороши…

Пока Брюле говорил, капитан внимательно его рассматривал. «Странно, — думал он, — у этого человека совсем не злодейская физиономия».

Граф Анри улыбнулся.

— Знаете ли, Брюле, — сказал он, — что ваш сын не одних мыслей с вами насчет чужой собственности. Он уверял сейчас, что на вашем месте он не отдал бы волка.

Брюле пожал плечами.

— Так вы встретили этого разбойника? — спросил он печально.

— Полчаса назад; он указал нам дорогу на ферму, а на рубеже леса он вдруг оставил нас и имел бесстыдство сказать, что идет ставить капканы.

— Негодяй! Ах, ваше сиятельство, — со вздохом прибавил Брюле, — этот ребенок приводит в отчаяние мать и отца.

— Отчего же? — спросил насмешливый голос с порога кухни.

Все обернулись и увидели Зайца, который вошел с палкой на плече. На конце этой палки висели кролики.

— А! Негодяй! — закричал Брюле. — Ты опять скажешь, что ты не браконьерствуешь?

Он вырвал у него палку, бросил кроликов на землю и раза два ударил его палкой по плечу.

— Вот тебе, злое отродье! — сказал он. — Вот тебе, негодяй!

Мальчишка застонал от боли, однако дерзости у него не поубавилось.

— Какое несчастье, — процедил он сквозь зубы, — иметь таких глупых родителей!

Он выбежал из комнаты, опять напевая свою песенку: «Жандармский капитан…»

— Мои добрые господа, — прошептал Брюле взволнованным голосом, — давно уже я спрашивал себя: нет ли какого средства исправить этого ребенка, который в конце концов плохо кончит. Я и бил его, и уговаривал — ничто не помогает. Он слишком испорчен.

— Отдайте его в исправительный дом, может быть, он там изменится.

Фермерша разостлала белую скатерть на конце стола, поставила фаянсовые тарелки и положила серебряные ложки, которые вынула из шкафа, потом она пошла за уткой в ту самую минуту, как воротились домой работники, пастухи и Заяц. Птичий двор находился на конце огорода, окруженного живою изгородью, имевшей в нескольких местах проломы. Работники фермы, не стесняясь, проходили сквозь изгородь для кратчайшего обхода, и мало-помалу образовались такие проломы, в которые человек мог свободно пройти. Мадам Брюле, взявшая фонарь, прошла через огород в курятник, выбрала самую жирную утку и унесла ее, несмотря на возмущенные вопли птицы.

Вдруг фермерша остановилась с беспокойством — ей послышалось, что кто-то идет позади. Она обернулась, и вдруг фонарь выпал у нее из рук, но она не вскрикнула, не сделала ни малейшего движения. Мадам Брюле стояла, точно окаменевшая, с пересохшим горлом, с неподвижными глазами, как будто какое-нибудь странное видение явилось перед нею.

Фермерша стояла лицом к лицу с нищей. Бедная девушка, худая и бледная, шла босиком и в лохмотьях… Она сделала еще два шага, шатаясь, и, как бы разбитая непреодолимым волнением, потом стала на колени и прошептала одно только слово:

— Матушка!..

Мадам Брюле вскрикнула от радости, испуга и ужаса и, схватив дочь обеими руками, стала обнимать ее так, как будто боялась, чтоб Лукрецию опять не отняли у нее.

— Теперь ты не уйдешь, — сказала она глухим голосом.

Она забыла от радости всех на свете, забыла даже того страшного человека, который обещал убить ее дочь, если она воротится. Она обняла девушку, поцеловала в лоб и глаза и залилась слезами.

— Ах, матушка, — шептала Лукреция, рыдая, — простите ли вы меня? Знаете ли вы, что я пришла из Парижа пешком и просила милостыню… Когда я почувствовала, что скоро умру, я захотела увидеть вас…

— Умрешь? Умрешь?! — вскричала бедная мать. — Господь этого не допустит… Умрешь! Умрешь! — повторяла она как бы в бреду. Она обняла дочь и повела ее на ферму, но на дворе она остановилась с испугом. Конечно, в эту минуту она не боялась гнева своего мужа, она защитила бы свою дочь и прикрыла бы ее своим телом, — нет, она думала о другом: граф Анри был тут! Граф Анри был причиною несчастья ее дочери, вид его, может быть, убьет ее…

Господь дает мужество и героическое вдохновение матерям. Фермерша увела дочь к тому строению, где Брюле сделал две новые комнаты. Возле этих комнат была другая, где спал Заяц, в эту-то комнату мать отвела свою дочь и положила ее на кровать, говоря:

— Я должна приготовить отца к твоему возвращению… Это может его убить.

Лукреция Брюле, бедная нищая, была послушна, как ребенок. Она проливала безмолвные слезы, смотря на мать и покрывая ее поцелуями. Мать поцеловала ее в последний раз, а потом убежала, крикнув на ходу:

— Я пришлю к тебе Сюльписа.

Она сошла на двор, едва дыша, ее бедное сердце сильно билось в груди; она дошла до двери кухни, крича:

— Сюльпис! Сюльпис! Я погасила фонарь, поди ко мне!

Когда Сюльпис вышел, мать бросилась к нему на шею и сказала замирающим голосом:

— Поддержи меня, у меня нет больше сил. Она здесь… Моя дочь… Наша Лукреция, она воротилась… Не кричи! Отец услышит…

Добрый Сюльпис чуть не грохнулся наземь, но мать возвратила ему силы и присутствие духа, сказав:

— Я ее спрятала в комнате Зайца, беги туда, разведи огонь: она озябла… Бедная малютка! Она бледна, как смерть… Не вздумай говорить ей о графе Анри — это убьет ее!

Сюльпис убежал. Фермерша, которой опасность, угрожавшая дочери, возвратила беспримерную энергию, имела мужество воротиться в огород, поднять фонарь и взять из курятника другую утку, потому что первая убежала.

Она имела столько самообладания, что воротилась в кухню спокойной и с сухими глазами. Во время ее отсутствия сели за стол. Служанка разливала суп. Фермерша налила бульон в деревянную чашку и унесла ее.

— Куда ты идешь, жена? — спросил Брюле.

— Я несу это бедной женщине, которая сейчас прошла мимо; она очень озябла, проголодалась и попросила позволения согреться в хлеву.

Брюле хотелось оправдать свою репутацию добрейшего человека на свете.

— Ты права, жена, — сказал он добродушно, — надо всегда делать добро, когда можешь. Приведи сюда эту бедную женщину, пусть греется у огня.

— Она не хочет, — отвечала фермерша, — она стыдится.

Когда она ушла, Брюле взглянул на своих гостей.

— Однако в теперешнее время, когда столько поджогов, опасно пускать к себе бродяг. На прошлой неделе за два лье отсюда сгорела ферма, а накануне там ночевала нищая.

— Неужели справедливы все эти истории о пожарах? — спросил капитан.

— Увы! Да.

— И это точно, что поджигают с умыслом?

— Всегда… Мы все боимся, потому что если сегодня очередь одних, то завтра придет очередь других.

— Кого же подозревают? — спросил капитан.

— Неизвестно… У каждого свое. Одни уверяют, что тут замешана политика; другие говорят, что поджигают разбойники. Кто может это знать? Ах! Я, к несчастью, человек ничтожный, но на месте правительственных людей я захотел бы все разузнать.

— Говорят, — сказал один работник, — что есть такие люди, которым ежегодно платят.

— Ах, да! Страховые общества — это известно, но меня на это не заманишь.

— Как! — сказал капитан, продолжавший смотреть на Брюле. — Ваша ферма не застрахована?

— Нет.

— Ни ваш скот, ни ваш хлеб?

— Ничего.

— Напрасно! Вам надо застраховать. Если у вас случится пожар, вам заплатят.

— А как хорошо смотреть на пожар! — сказал вдруг Заяц. — Я видел, как горела Френгальская ферма, точно будто канун Иванова дня.

Глаза Зайца сверкнули. Капитан внимательно на него посмотрел.

Воротимся на час назад и последуем за Зайцем, который проскользнул в Лисью нору. Он прополз шагов двадцать, когда красный свет бросился ему в лицо. Нора расширилась, увеличилась, и Заяц очутился у грота футов в восемь величины и в три вышины. Посередине стоял фонарь, около которого сидели три человека с лицами, вымазанными сажей, так что их нельзя было узнать. Они были одеты, как крестьяне: в синих камзолах, в шапках из лисьей или козьей шкуры и в саржевых панталонах. Возле каждого на земле лежало ружье. Незадолго до неожиданного прибытия Зайца тот, кто казался начальником, говорил:

— Не надо ничего делать некоторое времени. Нас ищут.

— Разве вы боитесь, Головня? — спросил второй.

— Боюсь? О, нет! Нам платят так хорошо, не считая барышей от поджогов, что нам не следует пренебрегать этим делом, но надо быть осторожными — это главное… Я знаю, что я пользуюсь хорошей репутацией и что меня подозревать не станут, но все-таки довольно одной минуты — и нас гильотинируют.

— Слава богу, еще до этого не дошло!

— Я имею новые инструкции: мне приказано щадить старых дворян.

— О! — сказал третий, молчавший до сих пор. — Мы исполняли дело добросовестно: до сих пор жгли только мещан да выскочек.

— Вот они-то приметили, — сказал Головня, — и воображают, что поджигают роялисты, чтоб Франция возненавидела республиканское правление.

— А! Это говорят? — сказал второй.

— Да, Охапка, — отвечал Головня.

— Стало быть, теперь надо поджигать дворян, — сказал третий, которого звали Ветер.

— Не всех, а некоторых.

— Кого же здесь поджигать?

— Я выбрал.

— А!

— Мы сожжем замок Рош.

— Замок графа Анри?

— Почему бы и нет? Во-первых, я на него сердит, — сказал Головня тоном, не допускавшим возражения.

— А потом?

— Потом, — холодно сказал начальник, — мы подожжем Солэй, это замок хороший… Он вспыхнет, как хворост…

В эту минуту послышался крик Зайца. Головня вскочил и схватил ружье. Товарищи последовали его примеру.

— Это Заяц, — сказал Головня, — зачем он пришел? Верно, случилось что-нибудь новое.

Головня ответил на крик Зайца. Через пять минут мальчишка уже был среди поджигателей. У Зайца была расстроенная физиономия, а руки и ноги в крови.

— Кажется, нас хотят подловить, — сказал он.

— Ты откуда? — спросил Головня.

— О! Это целая история.

— Говори скорее!

— Вот в чем дело: я шел по лесу и встретился с Жакомэ.

— О, разбойник! — прошептал Головня. — Я ему не доверяю после френгальского дела… Я побожусь, что он меня узнал… Встреться он мне в лесу в тридцати шагах, я с ним вмиг расправлюсь. Продолжай!

— Жакомэ шел с графом Анри и с офицером… — рассказывал мальчуган.

— Куда они шли?

— В Раводьер. Граф Анри хочет волка…

— Ну, отдадут, велика важность?

— В Оксерре дают пятнадцать франков…

Головня пожал плечами.

— Далее? Далее? — сказал он с нетерпением.

— Жакомэ предложил мне проводить этих господ в Раводьер. Мне обещали тридцать су, я согласился. Жакомэ ушел… Но офицер — он, кажется, капитан — мне не понравился. Я заставил его разговориться. На краю леса я сказал: «Дорога прямая, вот ферма». Я вошел в чашу, лег наземь и слышал их разговор…

— О чем же они говорили?..

— Капитан сказал: «Я преследую не браконьеров, а поджигателей…»

Головня вскрикнул:

— Ах, каналья! Я знаю, кто это…

— Вы его знаете?

— Нет, но меня предупредили.

Оба товарища и Заяц с любопытством посмотрели на начальника.

— Теперь уж не надо делать глупостей, надо действовать осторожно, — сказал Головня. — Меня не обманули, сказав, что сюда прислан офицер, который уполномочен на все, даже сменить префекта. И ты говоришь, что он шел с графом Анри?

— Да.

— Теперь я понимаю, — сказал Головня с ироническим видом, — почему замышляют сжечь замок Рош.

— Почему? — наивно спросил Заяц.

— Потому, дурак, что у графа Анри живет офицер… — ответил Головня.

— Позвольте, — сказал Охапка, — меня одно подмывает…

— Что такое?

— Для кого мы трудимся?

— Для нас самих.

— То есть мы пользуемся пожаром для грабежа.

— Стало быть, ты видишь, — заметил Головня, приняв наивный вид, — что мы трудимся для себя.

— Да, но нам платят…

— Стало быть, это не для одних нас, — заметил Ветер, в свою очередь.

— Ну, мы трудимся для тех, кто нам платит.

— Вот именно это-то я и хочу знать.

— Ты хочешь знать, кто нам платит?

— Да.

— Я начну тем, что замечу тебе, мой милый, — сказал Головня, — что, когда я завербовал тебя, ни ты, ни твой товарищ не расспрашивали ни о чем.

— Да, но теперь я хочу знать.

— Для чего?

— Потому что мне невесело рисковать головой каждый день.

— А когда ты узнаешь, для кого ты рискуешь, разве опасность сделается меньше?

— Нет, но…

Головня бросил на него злой взгляд.

— Если ты не хочешь работать с нами, ты можешь отступиться.

— Я этого не говорил.

— Только ты должен помнить о Бертране, нашем товарище, который ушел в одно утро по лесу продать нас в Оксерре…

— Ну?

— Он не дошел до Оксерра, он был остановлен… пулей..

— О! — сказал Охапка, вдруг смягчившись. — У вас дурной характер, Головня. Я не хочу бросать товарищей, я только хочу знать, кто нам платит.

— Люди, живущие в Париже.

— Кто такие?

— Сказать по правде, я сам их не знаю.

Эти слова вызвали удивленное восклицание у товарищей Головни.

— Право, я их не знаю… Вот уже целый год я тружусь для них, а видел только одного…

— Однако вы видели его?

— И да, и нет.

— Это странно! — сказал Заяц.

— У него на лице был красный капюшон, и я видел только его глаза, сверкавшие, как уголья.

— Это он дает вам приказания?

— Да.

— Каждую неделю?

— Почти.

— И у него всегда голова покрыта капюшоном?

— В те дни, когда я его вижу, потому что я не всегда вижу его.

— Как это?

— Бывают недели, когда я получаю от него инструкции письменно.

— Кто вам их приносит?

— О, будьте спокойны, — сказал Головня, смеясь, — не почтальон.

— А кто же?

— У начальника и у меня есть ящик, и каждый из нас ходит туда, в свою очередь.

— Какой же это ящик?

— Это дупло в дубе в лесу. Я пишу донесения и кладу их в дупло. На другой день прихожу — моего донесения уже там нет, а лежат новые инструкции. Вчера я нашел приказание сжечь замок Рош.

— Когда?

— Вот этого я пока не знаю, но скоро узнаю. Я собрал вас сегодня для того, чтоб предупредить, чтоб вы были готовы.

— Хорошо, — сказал Ветер, — тем охотнее будем мы готовы, что в замке Рош должна быть добыча.

— Ты думаешь? — спросил Головня.

— Серебряная посуда, белье, деньги…

— Однако граф Анри небогат.

— О! — отвечал Охапка. — Это для того, чтоб спасти свою голову, он распустил слухи три года назад, что он разорен.

— Увидим!

Когда Головня произнес это последнее слово, поджигатели и он сам поспешно вскочили и схватили свои ружья. Послышался крик совы.

— Мы, однако, не ждем никого! — вскричал Ветер.

— Нас отыскали жандармы! — воскликнул Охапка.

Но крик совы продолжался и изменялся каким-то особенным образом.

— Это начальник! — сказал Головня, лицо которого, на минуту нахмурившееся, прояснилось.

— Начальник?

— Да, тот, кто отдает мне приказания. Оставайтесь здесь, никто не должен трогаться с места до моего возвращения… Оставайся здесь, Заяц.

Взяв свое ружье, Головня бросился из Норы. В трех шагах от отверстия неподвижно стоял человек.

— Это вы, начальник? — спросил Головня.

Человек сделал утвердительный знак. Головня приблизился. Человек был закутан в большой плащ и имел на голове шляпу с широкими полями, а под шляпой красный капюшон, о котором говорил Головня. Он взял Головню за руку и увел его в чащу леса.

— Твои люди здесь? — спросил он.

— Здесь. Вы пришли назначить мне время?

— Да.

— Когда же?

— Нынешней ночью.

— Отсюда далеко до замка Рош?

— Ты не Рош будешь жечь.

— Какую же ферму, какой замок, какой дом осудили вы?

— Ты это узнаешь ночью…

— Но где?

— Назначь твоим людям сойтись в лесу около твоей фермы.

— В котором часу?

— В десять вечера.

— А потом?

— Жди меня…

— Как… Вы придете сами?

— Сам, и это никому не покажется странным, даже тебе.

— О! Это странно! — прошептал Головня. — Мне кажется, что я вас знаю…

Незнакомец засмеялся под своим капюшоном.

— Я слышал этот голос… где-то. Только, проходя сквозь маску, которая у вас на лице, он, вероятно, теряет свой обыкновенный звук.

— Может быть.

— Я теперь, как мои товарищи, очень желал бы знать, кто мне платит.

— Остерегайся!

— Правда ли, что, поджигая, ты рискуешь своей головой, но только головой…

— Чем же более могу я рисковать?

— Жизнью всех близких людей.

Головня задрожал.

— Потому что, если ты мне изменишь…

— О, этого опасаться нечего!

— Так ты хочешь знать, кто я?

— Мне кажется, что, когда я узнаю, кто вы, я буду лучше вам служить.

— Ну, пусть твое пожелание исполнится, — сказал незнакомец.

Он поднял свой капюшон. Луна сияла сквозь деревья, один из ее лучей освещал лицо, открытое незнакомцем. Головня отступил с изумлением, дико вытаращив глаза.

— Вы! Вы!.. — сказал он задыхающимся голосом.

— Я! — холодно отвечал незнакомец.

Он опустил свой капюшон и прибавил:

— Ну вот, а теперь слушай внимательно, что нужно делать.

Воротимся на ферму, где Брюле разговаривал очень спокойно с графом де Верньером и с капитаном Бернье. Мамаша Брюле вернулась и села у огня. Сюльпис вышел.

— Куда ты идешь? — спросил его удивленный отец.

Сюльпис не растерялся.

— Прошлой ночью, — отвечал он, — корова ушла из хлева, я пойду посмотреть, спокойно ли она стоит сегодня.

Работники, пастухи, пахари вошли один за другим и сели за стол. Анри, капитан и Брюле расположились на верхнем ярусе. Служанка, которая обыкновенно пекла хлеб и стирала белье, сейчас поворачивала вертел. Брюле пил небольшими глотками, ел медленно и разговаривал, как человек здравомыслящий.

— Видите ли, мои добрые господа, — сказал он, — напрасно говорят, что политический переворот во Франции сделал людей завистливыми, это пустяки. Люди должны быть и богатые, и бедные, дворяне и крестьяне.

Анри улыбнулся и не отвечал. Брюле продолжал:

— Что сказали бы вы, месье Анри, если бы вам пришлось идти за плугом или косить на лугу?

— Очень может быть, что ты говоришь правду.

— Итак, — продолжал фермер со строгой логикой, — поскольку мы люди здравомыслящие по большей части, то мы не приняли этого политического переворота.

— В самом деле? — иронически спросил капитан Виктор Бернье.

— Да, — сказал Брюле.

— Однако…

— О! Я знаю, вы хотите сказать, что в Оксерре гильотинировали.

— Как и везде.

— Но мы далеко от Оксерра, хотя если через лес, то всего шесть лье.

— Неужели?

— Видите ли, господин офицер, — продолжал Брюле, — в нашем краю все честные люди, у нас только один недостаток — мы браконьеры.

— Вы сознаетесь?

— Ба! — наивно сказал Брюле. — При короле нам не нравилось только то, что мы не могли убить зайца, козленка или кабана, не подвергаясь опасности попасть в тюрьму. Когда дворяне-то бежали, крестьяне, не стесняясь, начали истреблять дичь. Дворяне уехали сами, им не делали вреда.

— Кто знает? — сказал капитан.

— Посмотрите-ка на месье Анри: он оставался здесь все время и никто не думал на него доносить.

— Это правда, — сказал Анри, — я должен признаться, что здешние жители не высказали большого энтузиазма к революции.

— Знаете, — продолжал Брюле, — мы сожалеем только об одном.

— О чем? — спросил капитан.

— О том, что месье Анри не женился на своей кузине, мадемуазель Элен.

— Молчи! — резко сказал Анри.

Он провел рукою по лбу как бы затем, чтобы прогнать мучительное состояние.

Сюльпис воротился, пока разговаривали. Работники, отужинав, вставали один за другим, прощались со своим хозяином и шли спать.

— Ступайте, дети, — сказал им Брюле родительским тоном, — ступайте отдыхать, а завтра рано принимайтесь за работу: мы положим пшеницу в риге, снег мешает идти в поле. Как там корова? — спросил он Сюльписа, видя, что тот воротился и сел за стол.

— Не трогалась с места, — отвечал Сюльпис, несколько взволнованный.

Мамаше Брюле не сиделось на месте. Ела она мало. А так как фермер все еще оставался за столом, она сказала ему:

— Хозяин, я пойду приготовлю комнаты этим господам.

— А! Так мы решительно ночуем здесь? — спросил капитан.

Анри открыл дверь и выглянул за порог.

— Придется, — отвечал он, — вот и опять пошел снег. Мы уйдем завтра.

— Твоя сестра тревожиться не станет?

— Нисколько. Она привыкла к подобным отсутствиям.

В том здании, куда фермерша пошла приготовлять постели, было две комнаты. Они всегда отводились новому владельцу, когда он приезжал осматривать свою ферму, как раньше их отдавали прежнему, то есть маркизу де Верньеру, дяде графа Анри, который был убит в армии Конде.

Мамаша Брюле вышла, взяв простыни из комода и попросив Сюльписа взять фонарь и посветить ей. Проходя через двор, фермерша наклонилась к уху своего сына и сказала:

— Я чуть жива, когда подумаю, что граф Анри будет здесь ночевать.

— Почему же, матушка? — наивно спросил Сюльпис.

— Потому что Лукреция его увидит или услышит.

Добрый Сюльпис покачал головой.

— Мне сдается, что бедная сестра уже не думает о графе Анри.

— Ты полагаешь?

— Я полагаю, что у нее много других несчастий после этого…

— Мы утешим ее, как умеем… Все проходит наконец.

Когда они дошли до маленькой лестницы, которая вела в три отдельные комнаты, фермерша прибавила:

— Только бы отец твой не вздумал проводить этих господ…

— Что же за беда?

— И войти в комнату, где Лукреция.

Сюльпис замер.

— Боюсь, как бы он ее не убил! — прошептал юноша.

— Нет, нет! — с твердостью возразила мадам Брюле. — Он прежде должен убить меня, не бойся…

Они тихо вошли в комнату, где оставили Лукрецию. Бедная нищая, закутавшись в одеяло, начала согреваться. Она взглянула на мать и брата с кроткой и печальной улыбкой.

— Ах, — сказала она, — как здесь хорошо!

Мать взяла ее голову обеими руками и покрыла поцелуями.

— Мое бедное дитя! — сказала она. — Ты должна остерегаться гнева твоего отца.

— О, да! — вздрогнув, отвечала Лукреция.

— Я его подготовлю. Но сегодня он несколько разгорячен, — сказал Сюльпис.

Девушка опять вздрогнула.

— Да, — поспешно сказала матушка Брюле, — он ужинал с гостями.

— На ферме гости?

— Офицеры, охотники.

— А граф Анри с ними?

При этом вопросе фермерша побледнела, как мертвец, но Лукреция начала улыбаться.

— Не бойтесь, — сказала она, — я воротилась не для него. Слава Богу, я страдаю не от этого.

Мадам Брюле вскрикнула от радости.

— Тем лучше, — сказала она, — если ты страдаешь от чего-нибудь другого; мы так усердно будем молиться Богу, что Он вылечит тебя.

— Бедная матушка! — отвечала Лукреция.

— Согрелась ли ты, дитя мое? — спросила фермерша.

— Согрелась, матушка.

— Ты поела?

— Да, я уже не голодна, но сейчас мне хочется заснуть, я так устала!

— Поспи, дорогое дитя, и какой шум ни услышишь, не выходи; я так боюсь гнева твоего отца!

Сюльпис и фермерша плотнее закутали Лукрецию одеялом, нежно поцеловали и вышли.

— Что скажет Заяц, когда придет спать, — заметила фермерша, — ведь мы в его комнату положили Лукрецию?

— Не бойтесь, матушка, — отвечал Сюльпис, — Заяц никогда не ночует на ферме, он до утра расставляет капканы. Когда он воротится, я уже встану и не пущу его сюда.

— Он сразу выдаст сестру. Этот ребенок такой злой!

— Да, но у меня кулаки крепки — не бойтесь!

Фермерша и Сюльпис наскоро приготовили две комнаты. В первой развели огонь и приготовили постель для капитана; вторая, где не было камина, была приготовлена для графа. Мамаша Брюле объяснила этот выбор Сюльпису.

— Этот господин, приехавший из Парижа, верно, зябок, — сказала она, — а граф Анри здешний, он не боится ни жары, ни холода, ни дождя, ни снега и не рассердится на нас за то, что мы оказали почет его другу.

Тот корпус здания, где находилась кухня и где граф Анри и Виктор Бернье заканчивали ужин со своим хозяином, служил жилищем фермеру, его жене и их старшему сыну. Заяц с независимой и дикой натурой сам выбрал себе комнату в другом здании, чтоб иметь возможность выходить по ночам, когда ему вздумается. Работники и пастухи спали в третьем здании.

По размеренному обычаю деревенских жителей все уже легли на ферме, но еще не спали Брюле, его гости, его жена и его сын. Заяц ушел. Куда? Хитер был бы тот, кто мог это сказать. Снег, падавший хлопьями, не останавливал браконьера.

Брюле все разговаривал. Он сходил в погреб и принес бутылку старого вина. Анри и офицер пили. Вино развязывало язык Брюле.

— Пусть поджигатели приходят, — говорил он, — не достанется им эта бутылка!

— Оставь в покое поджигателей! — сказал граф Анри.

— А вы разве их боитесь? — сказал капитан, все наблюдая за Брюле.

— Знаете ли, что у меня в риге вся моя жатва, — погрозил пальцем фермер.

— Успокойся, — сказал Анри, — ты такой славный человек, что тебе и не подумают сделать вред.

— Френгальский фермер был также славный человек, — со вздохом возразил Брюле, — а все же это не помешало его ферме сгореть.

— Ладно, пойдемте спать и отдохнем как следует, — сказал Анри, поднимаясь из-за стола, когда пришла фермерша с сыном.

— Ваши комнаты готовы, господа, — сказала она.

— Я вас провожу, — прибавил Брюле.

— О, не стоит труда, — возразил Анри, — я несколько уже раз ночевал у тебя и знаю дорогу.

Но Брюле непременно хотел проводить своих гостей. Он взял фонарь, который Сюльпис еще держал в руке, и пошел первый. Анри и его товарищ взяли свои ружья, которые они ставили возле камина, чтоб предохранить от сырости. Двор прошли быстро, потому что снег все еще падал, но капитан успел бросить пытливый взгляд вокруг, чтобы составить для себя верный отчет о положении трех корпусов здания, образующих ферму. Мадам Брюле сильно переживала за дочь, поэтому последовала за мужем. Он прошел, не останавливаясь, мимо комнаты Зайца в ту, которая была отведена для капитана. В камине горел яркий огонь.

— Господа, — сказал Брюле, зажигая свечку на столе, — спокойной ночи, приятного сна.

— Благодарю, Брюле.

— В котором часу вас надо разбудить?

— О! Будь спокоен, я буду на ногах на рассвете… Мы пойдем на охоту и вернемся к завтраку.

— Прощайте, господа!

— Прощай, друг.

Брюле сделал вид, будто уходит, но воротился и вошел во вторую комнату, отведенную Анри.

— Извините, — сказал он, — но ставень этого окна трудно закрывается… Извините!

Он отворил окно и хотел затворить ставень, Анри положил ему руку на плечо.

— Не запирай! — сказал он тихо.

Брюле посмотрел на молодого человека и подмигнул.

— Ух! Не хочется ли вам выпрыгнуть из окна? — сказал он.

— Ш-ш!

Брюле покачал головой.

— С вами случится несчастье когда-нибудь.

Анри пожал плечами, приложил палец к губам и отпустил Брюле. Тот ушел, не заперев ставня. Анри воротился в комнату капитана.

Виктор Бернье снимал перед огнем свои охотничьи гетры.

— Как ты себя чувствуешь после сегодняшнего дня, друг мой? Ты, верно, устал? — спросил Анри.

— И да, и нет, — отвечал капитан, — но не это меня занимает. Ты давно знаешь этого фермера?

— Он родился на этой ферме, а она более ста лет принадлежала моей фамилии; это хороший человек.

— Ты думаешь?

— О, конечно!

— Это странно! Он мне не нравится.

— Какой вздор!

— А его сын…

— Этого я тебе отдаю, — сказал Анри, смеясь, — это мошенник!

— Он может быть поджигателем…

— Ты заходишь слишком далеко, — перебил Анри, — Брюле — честные люди, я ручаюсь за них.

— А! Это другое дело.

Капитан продолжал стягивать свои гетры, потом после некоторого молчания продолжал:

— Да ведь ты мне сказал, что ты не веришь в поджигателей.

— Я знаю, что с некоторого времени много случается пожаров, но…

— Но? — повторил Виктор Вернье.

— Но я не верю в организованные шайки. А так как я не люблю видеть дурные сны, то, чтобы не расположить себя к ним зловещими разговорами, я тотчас иду спать. Прощай, Виктор.

— Прощай, Анри.

Граф Анри запер свою дверь, сел на постель, не раздеваясь, затушил свечу и ждал: он ждал, чтоб капитан также лег и загасил свечу.

Через несколько минут громкий храп поведал графу Анри, что офицер спит. Тогда молодой человек отворил окно, высунулся и прислушался. Снег перестал. Абсолютная тишина царила на ферме, где были погашены все огни. Окно было только в шести футах от земли. Граф Анри взял ружье, поднялся на подоконник и легко спрыгнул на землю, потом прошел двор и добрался до пролома в живой изгороди.

— Я ворочусь завтра до рассвета, — сказал он сам себе, удаляясь от фермы.

Несмотря на холод, граф Анри отправился по той самой дороге, по которой он шел несколько часов назад, то есть по большой лесной аллее, которая вела к хижине дровосека Жакомэ.

Он шел около часа быстрыми шагами, и хотя снег выпал в изобилии, он остановился только на углу другой аллеи, перпендикулярно пересекавшей ту, по которой он прошел. На северном конце этой последней дороги капитан Виктор Бернье приметил, проходя, небольшой замок.

Без сомнения, этот замок был целью ночной прогулки графа Анри, потому что он ускорил шаги и сердце его сильно забилось, когда он увидел, несмотря на поздний час, свет во втором этаже за шторой, осторожно спущенной.

— Она меня ждет, — сказал он.

В нескольких сотнях шагов от замка молодой человек сошел с лесной аллеи, которая вела прямо к воротам парка, в чащу леса, для того, вероятно, чтобы не оставить на снегу свои следы. Он подошел к забору парка по тропинке, знакомой ему, сделав полукруг.

Но в ту минуту, как он собирался пройти через пролом в изгороди, перед ним вдруг явился человек. Анри схватился за ружье, висевшее у него на перевязи.

Человек, внезапно появившийся перед графом, сказал, положив руку тому на плечо:

— Не бойтесь, месье Анри.

— Жакомэ!

— Он самый.

— Мой бедный друг, — сказал граф, стараясь весело примириться с этой встречей, которую он считал случайной, — зачем ты здесь? Разве и ты также браконьерствуешь и расставляешь капканы кроликам?

— Я мог бы задать вам тот же вопрос.

— О! Я — это другое дело.

— То есть, — печально сказал Жакомэ, — вы браконьерствуете на земле начальника бригады… Только ваша дичь…

— Ш-ш! — сказал Анри.

— А я пришел единственно для вас.

— Для меня?

— Да, месье Анри.

Молодой человек насторожился.

— Я подозревал, — продолжал Жакомэ, — что вы пойдете в Солэй нынешней ночью.

— Ты не ошибся.

— Я пришел сказать вам, что вы делаете это напрасно.

— Ты мне уже говорил это несколько часов тому назад.

— Да, но тогда это был только совет.

— А теперь что же, разве приказание? — спросил граф, улыбаясь.

— Разве я смею давать вам приказания?

— Когда так, объяснись.

— Когда вы пришли ко мне и я пошел вас провожать, я только посоветовал вам прекратить ваши ночные посещения замка Солэй.

— Хорошо. Что дальше?

— Теперь я имею такие верные сведения насчет того, что происходит в замке, что смело говорю вам, месье Анри, не ходите туда.

— Что же происходит в замке? Там бригадный начальник?

— Вы ошибаетесь, его там нет.

— Тем больше для меня причин идти туда.

— Напротив, не ходите.

— Почему?

— Потому что генерал вернется ночью.

— Что мне до этого за дело? Мадам Солероль живет в одном флигеле, а он в другом.

— Он может войти к своей жене.

— О, нет! — сказал Анри с презрительной надменностью. — Он получил замок, то есть приданое; моя кузина носит его имя, но на этом и кончаются их взаимоотношения.

— Я это знаю, но таких хитрецов надо остерегаться.

— Я его не боюсь, будь спокоен… Так его нет в замке? Где же он?

— Я знаю, но…

— Не хочешь мне сказать?

— Нет, потому что эта тайна не мне принадлежит.

— А! Тогда другое дело… Ну, до свидания.

— Как! Вы не последуете моему совету?

— Нет.

— Вы идете в Солэй?

— Ты видишь, что она меня ждет.

Он показал на огонь, светившийся за шторой.

— Месье Анри, ради бога… Вы увидите, что с вами случится несчастье.

— А это разве не защитит меня? — сказал Анри, ударив по своему ружью.

Пока Жакомэ вздыхал, граф проник через пролом в парке.

— Есть, однако, вещи, которые я не могу ему сказать, — печально прошептал Жакомэ, уходя.

Войдем теперь в замок Солэй.

То было здание XVI столетия, еще хранившее феодальный вид, хотя башни сломаны, рвы засыпаны и уничтожен подъемный мост.

Во время самых бурных дней революции оксеррская шайка явилась однажды срыть замок и сжечь его, но Солэй защитила молодая девушка, девятнадцатилетняя сирота Элен де Верньер, остававшаяся в тут со старой гувернанткой.

Красные шапки отступили перед спокойным и чистым взором молодой девушки; они ушли, не нанеся никакого ущерба замку.

А теперь покровительница Солэя Элен де Верньер сменила имя и называлась мадам Солероль. Она сделалась женою бригадного начальника.

Этот брак, совершившийся три года назад, привел в изумление всю страну.

Анри де Верньер и Элен были двоюродными родственниками и любили друг друга. Об этом было известно всему краю. Возможно, именно эта любовь молодой девушки, которая была всеми обожаема, хранила графа Анри от революционных бурь. Его и сестру не тронули в их маленьком замке Рош. Поэтому, когда узнали, что Элен де Верньер не захотела выйти за своего кузена, а отдает свою руку и свое состояние, довольно значительное, бригадному начальнику Солеролю, который был обязан своим возвышением каким-то таинственным обстоятельствам, все, знавшие их в этом крае, были удивлены и опечалены.

Брак совершился 1 термидора, то есть за девять дней до падения Робеспьера.

Анри де Верньер выказал мрачную и безропотную покорность. Для чего был совершен этот брак, этого никто не знал. Узнали только, что в один вечер, проведя день у своих кузенов в замке Рош и назначив свой брак с Анри в первых числах сентября, Элен де Верньер воротилась в Солэй и нашла там незнакомца, который приехал из Парижа и привез ей письмо. Элен де Верньер тотчас уехала, и целый месяц не знали, где она пребывала.

В конце этого времени она воротилась в Солэй, уже называясь мадам Солероль и в сопровождении своего мужа.

Говорили, что бригадный начальник Солероль обязан был своим повышением Робеспьеру. Он служил в армиях Рейнской, Вандейской и Бретонской; в то время, как он женился, он командовал бригадой Парижской армии. Это был человек лет сорока пяти с лицом мрачным, глазами, исполненными злости. Он был сыном нотариуса из Куланжа и во время революции служил клерком у парижского прокурора. Во время падения Робеспьера он был генералом. Ему достаточно было трех лет, чтобы сделать себе карьеру. Но термидорская партия отстранила его от дел. Его причислили к резервной армии и попросили оставить Париж на несколько дней.

Бригадный начальник сначала повиновался. Он провел десять месяцев в Солэе, потом уехал в Париж, оставив свою молодую жену в замке.

Более года прошло после отъезда Солероля. Даже разнеслись слухи о его смерти, и они были приняты с радостью, но в одно утро генерал воротился в Солэй, и с этого дня Анри де Верньер перестал, по крайней мере явно, бывать у своей кузины.

Тем не менее несколько человек, дровосеки, как Жакомэ, и фермеры, как Брюле, знали, что Анри часто ходил по ночам через лес из Роша в Солэй. В самом деле молодой человек почти каждую ночь совершал это путешествие. Однако генерал был в замке. Уверяли даже, что в один вечер он встретился с Анри в парке, однако не произошло никакой огласки, и оба поклонились друг другу, не подходя один к другому.

Чтоб иметь ключ ко всем этим тайнам, необходимо последовать за Анри в замок Солэй.

Генерал, или бригадный начальник — как тогда его называли, — жил в правом флигеле, а жена его в левом. Эта последняя часть замка имела особенную лестницу, которая вела в парк и закрывалась небольшой дверью.

К этой-то двери направился Анри. Он вынул из кармана ключ, вставил его в замок и поднял глаза к освещенному окну во втором этаже. На окне стояла лампа, и штора слегка колыхнулась. Тогда Анри повернул ключ, отворил дверь и вошел. На лестнице было темно, но молодой человек, без сомнения, был знаком с расположением дома. Он проворно поднялся по лестнице, ковер заглушил шум шагов, и остановился у двери комнаты, где его ждала мадам Солероль.

Это был небольшой будуар, стены которого были покрыты фамильными портретами, которые сняли из большой залы. Сюда никогда не входил бригадный начальник.

Когда пришел Анри, мадам Солероль в большом белом пеньюаре сидела в кресле, ее прекрасные черные волосы развевались по плечам.

— Ах! — сказала она, бросаясь навстречу молодому человеку. — Я боялась, что вы не придете сегодня, Анри.

— Почему?

— Погода такая дурная!

— Вы знаете, что это никогда меня не останавливает, милая Элен, — отвечал Анри, поставив свое ружье в угол и опускаясь на кресло, которое молодая женщина придвинула для него к камину.

— А мне нужно сказать вам так много! Есть хорошие известия из Парижа.

— Неужели?

— Да, друг мой, наши друзья действуют. Директория уничтожила эшафоты, но она должна уступить место восстановленной монархии.

— Элен, Элен!.. — прошептал Анри, качая головой. — Не обманываете ли вы себя мечтой?

— О, нет, — сказала молодая женщина с лихорадочным энтузиазмом, — час французской монархии не далек… А также и час моего освобождения…

Анри вздохнул.

— Не обманываете ли вы себя, Элен? — повторил он.

— Нет, друг мой, — отвечала она, — брак мой будет уничтожен.

— Да, если вернется король, но вернется ли он?

— У вас недостает веры, Анри, — печально сказала молодая женщина.

— Почему?

— Потому что вы верите продолжительности Республики.

— Я ничему не верю, кроме рока, преследующего нас.

— Мы его преодолеем, Анри, — с гордостью сказала молодая женщина.

После некоторого молчания она прибавила:

— Каднэ здесь.

Анри вздрогнул.

— Каднэ здесь? — повторил он. — Но где и с каких пор?

— С нынешнего вечера.

— В замке?

— Нет, на ферме Старая мельница, за четверть лье отсюда.

— Откуда вы это знаете?

— Он мне написал. Вот прочтите.

Молодая женщина подала кузену распечатанное письмо. Но, когда он подошел к камину и облокотился около подсвечника, чтобы лучше рассмотреть, Элен остановила его.

— Ш-ш! — сказала она. — Послушайте!

— Что это?.. — спросил Анри, прислушиваясь.

— Это возвращается генерал. Я слышу, как хрустит снег под его сапогами.

Элен подошла к окну, приподняла занавес и украдкой посмотрела в парк.

— Откуда он так поздно? — спросил Анри.

— Я не знаю, — отвечала Элен. — Уже дней пять он часто отлучается. Мне кажется, что и он также составляет заговор…

— За короля?

— О, нет! — презрительно отвечала Элен. — За гильотину!

В ее движении и в ее тоне была целая поэма презрения и ненависти к человеку, чье имя она носила.

— А! Он не один, — сказала она опять.

— Кто с ним?

— Два человека, которых я не знаю… Хотя луна светит ярко. А!..

Это последнее восклицание вдруг вырвалось у молодой женщины не при виде начальника бригады, украдкой возвращавшегося в замок в обществе двух незнакомцев, но при виде яркого света на горизонте.

— Что это такое? Что с вами? — спросил Анри.

Он положил письмо Каднэ и подошел к окну. Над лесом виднелся красный и зловещий свет пожара. Что это горело: лес, ферма или дом?

Элен де Верньер с живостью схватила за руку кузена и сказала задыхающимся голосом:

— Это странно, но я приметила, что бригадный начальник выходит из замка вечером каждый раз, как пожар наведет ужас на окрестности.

Анри вскрикнул, в свою очередь:

— О! Я не ошибаюсь, это горит ферма Брюле.

Воротимся теперь на ферму Брюле.

Фермер и жена его, проводив гостей, воротились в кухню. Мадам Брюле никак не могла унять дрожь, потому что любезная физиономия фермера сменилась тем жестоким и грубым видом, который он имел обыкновенно, когда оставался один или со своими, то есть с женой или сыном. Бедная женщина дрожала, потому что не смела сказать мужу о возвращении Лукреции, однако сказать было необходимо. Мать и сын украдкой переглядывались с нерешительностью.

— Что это такое с вами обоими? — спросил Брюле, опять садясь за стол и наливая себе большой стакан вида.

— Ничего, батюшка, — отвечал Сюльпис, — я гашу огонь на случай несчастья.

— Почему же ты так смотришь на мать, словно собака на зайца?

Фермерша убирала тарелки и не говорила ни слова. Сюльпис подошел к отцу и шепнул:

— Матушка боязлива, вы это знаете, и когда она видит, что вы разгорячились…

— Пусть она идет спать, — перебил Брюле, — да и ты также ступай, лентяй… А я выкурю трубку.

Он стал набивать и раскуривать трубку, это дало Сюльпису время подойти к матери и шепнуть ей на ухо:

— Не надо ничего говорить сегодня — он не в духе… Он способен убить ее.

Фермерша сняла с себя кухонный передник и сказала мужу:

— Вам больше ничего не нужно, хозяин?

— Нет, ступай спать.

— Прощайте, хозяин.

— Прощай, — сердито сказал Брюле.

В глубине кухни деревянная лестница вела в единственный этаж фермы. Мадам Брюле поднялась на лестницу и исчезла, оставив Сюльписа с фермером. Сюльпис хотел также уйти.

— Подожди немного, — сказал Брюле, — мне нужно сказать тебе пару слов.

Сюльпис вздрогнул. Он подумал, что отец его догадался о возвращении Лукреции. Но Брюле продолжал уже смягченным тоном:

— Ты мне нужен. Тебе надо идти в Мальи-ле-Шато.

— Теперь? — сказал Сюльпис. — Уже скоро полночь.

— И холодно… Идет снег… И тебе было бы лучше лежать в постели, лентяй ты этакий, — сказал Брюле усмехаясь.

— Если нужно, я пойду, — покорно отвечал Сюльпис.

— Конечно, нужно, — продолжал Брюле. Я завтра должен заплатить арендную плату, а мне недостает 60 экю, иначе сказать, 180 ливров. Ступай к школьному учителю Николаю Бертену, он даст тебе эти деньги, а ты оставь ему расписку.

— Но он будет спать.

— Что ж такое? Встанет… Еще бы ему не побеспокоиться для меня! Когда я был членом совета общины, я выхлопотал ему лишних 30 экю в год.

— Но разве у него найдется дома 60 экю? — сказал опять Сюльпис, который дрожал при мысли оставить мать и сестру на произвол жестокости фермера.

— Если у него не найдется, он займет, — сказал Брюле голосом, не допускавшим возражения.

Сюльпис направился к двери.

— Возьми Серого, — сказал фермер, — он прытко бежит, и постарайся быть здесь до рассвета.

Когда Сюльпис вышел, Брюле подошел к окну и посмотрел на двор. В окне той комнаты, где ночевал капитан Бернье, не виднелось более огня, зато окно месье Анри было полуоткрыто. Сюльпис скоро оседлал лошадь, и Брюле видел, как он выехал со двора.

«Я отвязался от него», — подумал он со вздохом облегчения. Фермер погасил свечу, горевшую на столе, и, оставшись у окна, продолжал курить, хотя уверяют, будто нет никакого удовольствия курить впотьмах. Но если в кухне было темно, то на дворе светила луна, и Брюле все смотрел на окно графа Анри. Он видел, как граф вылез из окна на двор.

— Знаю, куда ты идешь, — сказал фермер, — на том конце огорода есть тропинка, которая ведет в Солэй… А может быть, и дальше, — прибавил он со зловещей улыбкой, — может быть, до площади оксеррской, где возвышается гильотина для поджигателей!

Произнеся это мрачное предсказание зловещим голосом, Брюле встал и, приподняв дверцу погреба, спустился в подпол без огня. Шагов через тридцать он дошел до двери, за которой увидел (ничуть не удивившись) тонкую струю света, и отпер эту дверь. Он очутился на пороге подвала, довольно большого, уставленного бочками справа и слева. На одной бочке стоял фонарь, бросавший слабый свет на трех человек, спокойно игравших в карты на опрокинутом бочонке. У этих трех человек лица были вымазаны сажею, и их невозможно было узнать. Возле каждого лежало ружье.

— Ну, дети, вы готовы? — спросил фермер.

— Мы ждем уже часа два.

— Где Заяц?

— Ушел… Сказал, что скоро воротится.

В эту минуту раздался крик совы. Этот крик как будто выходил из глубины стены.

Брюле переставил одну бочку на другое место. Эта бочка, которая была пуста, закрывала лаз. Лаз вел в подземный ход, проходивший под двором фермы и кончавшийся давно брошенной и заросшей кустарником мергельной ямой. По этой-то довольно странной дороге три человека с запачканными лицами пришли в погреб Брюле, и по ней же возвращался Заяц. Это он закричал, как сова, и скоро явился в погреб.

— Откуда ты? — спросил Брюле, с нежностью смотря на своего младшего сына.

— Я ходил караулить.

— Куда?

— Около фермы.

— Что же ты видел?

— Граф Анри прошел через пролом в огород по лесной аллее.

— Так и должно быть.

— Скажите, пожалуйста! — наивно произнес Заяц. — Это вас не удивляет?

— Нет.

— И это не расстраивает ваших планов?

— Напротив.

Говоря таким образом, Брюле снял блузу и сабо.

— Славный вы человек, Головня! — прошептал Заяц.

— Замолчишь ли ты, ехидна? — сказал фермер. — Если ты произнесешь это имя, я тебя задушу!

— Простите, извините! — сказал мальчишка. — Я подожду, когда вы сделаетесь так черны, как наши друзья.

— Ты будешь ждать долго.

— Неужели вы будете работать с открытым лицом, папаша? Ведь нынешнюю ночь будут работать?

— Да.

— Так как же?

— Увидишь. Пойдемте, дети.

Он взял фонарь и первым вышел из погреба.

— Старайтесь не делать шума, — сказал он, — вы знаете дорогу.

Когда он дошел до конца лестницы, которая вела в кухню, он погасил фонарь.

— Если я знаю, куда мы идем, — пробормотал Заяц, — я готов быть повешенным!..

— Сними башмаки, — шепнул ему фермер.

— Снял.

— Сходи тихонько наверх и посмотри, спит ли твоя мать.

Брюле и три выпачканные сажей человека ждали неподвижно и безмолвно, пока Заяц не воротился.

— Я не слыхал шума, — сказал мальчишка, — должно быть, она спит.

— Хорошо, пойдемте.

— Куда? — спросил Заяц.

— Ты хочешь знать?

— Еще бы!

— Мы подожжем вон то отдельное строение.

— Это наше-то?

— Да.

— Да ведь там вся жатва?

— Почему ты знаешь? Может, за нее заплачено.

— Папаша Брюле, сын такого славного человека, как вы, не может быть простачком. Я это отгадал, и я вижу, что вы хотите сжечь капитана впридачу.

— Увы! — сказал Брюле со вздохом. — Это большое несчастье для него. Но зачем же он позволяет себе отыскивать поджигателей и подозревать Брюле?

— Такой отличный человек! — с насмешкой проговорил Заяц.

— Молчи, негодяй! — остановил его Брюле, отворяя дверь кухни.

— Жаль, что месье Анри ушел, — прибавил Заяц.

— Напротив, ведь везде говорят, что дворяне поджигают.

— О! Это отлично! — сказал Заяц насмешливым тоном. — Это его научит, как требовать своего волка.

То строение, где фермерша уложила свою дочь, где спал капитан Виктор Бернье, где хранилась собранная жатва, словом, то, которое хотели сжечь, имело две лестницы: одна, внутри, вела в три комнаты и кончалась коридором, а в конце этого коридора находился чердак, где были навалены виноградные прутья, которыми топилась хлебная печь.

Другая лестница, снаружи, вела на чердак, где были сложены сено и солома и который отделялся от комнат только очень тонкой перегородкой. К этой-то лестнице Брюле повел трех человек с перепачканными лицами.

— С вами кремень и огниво? — спросил он.

— С нами.

— Здесь вы знаете, дети, — продолжал фермер, смеясь, — жгут, но не грабят. Когда вы подожжете сено и солому в шести разных местах, бегите. Мы увидимся завтра… Эй, Заяц, проводи же товарищей…

— А вы с нами не идете, папаша?

— Нет, я пойду с другой стороны и подогрею капитана.

Брюле направился к другой лестнице.

Лукреция не спала. Бедная девушка, возвратившаяся наконец, словно блудный сын, просившая милостыню по дороге с окровавленными ногами, сначала уступила усталости, и глаза ее закрылись. Она даже на несколько минут заснула лихорадочным сном, но скоро проснулась, услышав шаги и голоса. Один голос заставил ее вздрогнуть, это был голос графа Анри. Хотя она похвасталась матери, что уже не любит его, но почувствовала сильное волнение, виски ее и сердце забились. Она спустилась с кровати, дотащилась до двери, потому что не имела сил идти, и приложилась глазом к щели двери. Сначала она увидела Сюльписа, потом мать, графа Анри, отца и за ними капитана.

Если бы Брюле и его гости говорили не так громко, то могли бы услышать глухое падение тела и заглушенный стон. Лукреция увидела и узнала этого человека, она прошептала только одно слово:

— Ох!

Потом тяжело упала на пол, загородив дверь своим бесчувственным телом.

Сколько времени продолжался ее обморок, Лукреция этого не знала, когда опомнилась, но, приподнимаясь с пола, лихорадочно проводя рукою по лбу и стараясь припомнить, она услыхала новый шум. На этот раз шаги были тихие, как у вора или влюбленного… Лукреция снова посмотрела в щель двери и увидела своего отца, босиком, полуодетого, с охапкой соломы под мышкой. Повинуясь чувству жгучего любопытства, а может быть, и предчувствию, Лукреция тихо отворила дверь и вышла из своей комнаты босиком. В конце коридора блистал свет из-за полуотворенной двери. Лукреция догадалась, что отец пошел на чердак. Направляемая инстинктом любопытства, она дошла до порога двери, и там волосы ее стали дыбом: она увидела, как Брюле подкладывает солому под виноградные прутья и поджигает ее. Лукреция вскрикнула. Брюле обернулся с угрожающим видом, увидел дочь, узнал ее и бросился к ней.

— Пожар! Помогите! — закричала Лукреция.

Но отец схватил ее за горло и прохрипел, задыхаясь от ярости:

— Молчи! Или я задушу тебя!

Лукреция старалась вырваться, но фермер закрыл ей рот одной рукой, а другой сжал ей шею и унес, между тем как огонь начинал свое дело разрушения….

В то время как граф Анри находился в замке Солэй и на ферме Раводьер начался пожар, а добрый Сюльпис уехал занимать 60 экю у школьного учителя, Жакомэ, напрасно предупреждавший графа Анри, что он подвергается опасности, пробираясь ночью в замок, отправился по лесу обратно в свою хижину. Он тяжело вздыхал и бормотал:

— Графа Анри убьют когда-нибудь, если он не остережется… Но что же делать? Я должен исполнять мой долг… Я не могу провести ночь под стенами замка, чтоб помочь. Другие меня ждут.

Дровосек ускорил шаги и менее чем через час дошел до прогалины, среди которой возвышалась его хижина. Струя дыма вилась над крышей.

— Они здесь! — сказал Жакомэ. — А девочка, наверное, теперь уже спит.

Приметив несколько темных пятен на снежной скатерти, покрывавшей прогалину, Жакомэ подошел и узнал эти следы. Следы вели из леса к хижине.

— Да-да, — сказал опять Жакомэ, — по крайней мере хоть один пришел на свидание.

Он ускорил шаги и скоро дошел до двери хижины. Внутри слышались голоса. Жакомэ отворил дверь и увидел двух человек, сидящих у огня и разговаривающих. Хижина дровосека разделялась на два отделения: в одном спала дочь Жакомэ, та хорошенькая Мьетта, которую мы уже видели; в другом была устроена кухня, где отец и дочь проводили вместе дни и длинные зимние вечера.

Как и предполагал Жакомэ, Мьетта уже легла спать. Два человека сидели у огня — длинноволосые, с нечесаными бородами, в синих блузах и в сабо; с первого взгляда они казались крестьянами, однако тот, кто рассмотрел бы их поближе, приметил бы белизну и тонкость их рук и даже удивительную чистоту белья, которое было на них под блузами. Оба эти человека разговаривали вполголоса.

— Итак, ты приехал в Оксерр прошлой ночью? — говорил один.

— Да, любезный кавалер, я проделал 43 лье верхом, переодевшись продавцом лошадей, и сегодня вот явился сюда, где ты назначил мне свидание.

— Сюда ты добрался пешком?

— С ружьем на плече и с палкой в руке.

— К счастью, известия, доставленные тобою, так хороши, что могли бы заставить тебя забыть об усталости.

— Так и есть! — сказал, смеясь, путешественник. — Если мы будем действовать слаженно, то через два месяца Франция будет управляться королем Людовиком XVIII.

— Да услышит тебя Бог, Каднэ!

Каднэ (а это был тот самый человек, которого мы видели в прологе этой истории) встал и отворил дверь.

— Как Жакомэ долго не возвращается! — сказал он.

— Я его послал в Солэй.

— Отнести мою записку?

— Да. Как только я получил ее, то пришел сюда и отдал ее Жакомэ.

Каднэ как будто размышлял.

— Отсюда далеко до Солэя, — сказал он. — Когда он ушел?

— Около часа.

— Ну, пока поговорим. Что здесь происходит, Машфер?

— Почти что ничего. Тем немногим роялистам, что окружают нас, не хватает энергии. Мы пытались организовать очередной отряд Соратников Иегу[2].

— И вам не удалось?

— Нас разгромили.

— Кто?

— Сперва жандармы.

— А потом?

— Этот негодяй Солероль.

— Начальник бригады?

— Да.

— Он еще попадется мне в руки, обещаю тебе! А Анри?

— Анри влюблен.

— Он каждый вечер ходит в Солэй?

— Каждый вечер. Меня удивляет одно: как начальник бригады до сих пор не велел его убить?

— Этот добрый генерал не ревнив. Он имеет замок, землю, деньги, а женою не дорожит.

— Однако он несчастлив, — заметил Машфер с иронией в голосе.

— Ты думаешь?

— Конечно, потому что Директория не принимает его услуг.

— Как ни развращены наши разлюбезные директора, — сказал Каднэ с отвращением, — а они умеют отличать солдата от палача.

— Однако, Каднэ, я должен знать все.

— Что ты хочешь сказать?

— Я предполагаю, но не знаю наверняка. Поэтому хочу знать…

— Что именно?

— Историю этого человека и его брака с мадемуазель де Верньер, нашей доброй, верной и бесстрашной союзницей, «единственным настоящим мужчиной» в этом краю.

— Любезный барон, — печально сказал Каднэ, — когда мадемуазель де Верньер воротилась из Парижа, будучи уже женою этого человека, повсюду раздавались возгласы удивления и негодования, но она молчала, и никто не осмелился ее подозревать…

— О! Я знаю, что она выше всяких подозрений, но все-таки зачем и каким образом сделалась она женою Солероля?

— Это ужасная тайна. Ее знали четверо, двое умерли. Робеспьер был одним из этих двух.

— Кто же другие?

— Анри и я.

— Догадываюсь, как было дело: мадемуазель де Верньер согласилась выйти за начальника бригады для того, чтобы спасти кого-нибудь от эшафота, родственника, друга, я не скажу — отца, потому что он умер.

Каднэ покачал головой.

— Нет, друг мой, не то. Она спасла не жизнь человека.

— А что же?

— Честь имени Верньер, которое должно было перейти потомству, покрытое стыдом и позором.

— Что ты хочешь сказать?

— Выслушай меня. Приходила ли тебе мысль, что для фамилии старых и добрых дворян мог пробить ужасный, роковой час, когда для спасения своей чести она пожелает смерти одного из своих близких?

— Нет, — наивно отвечал Машфер.

— Тем не менее такой час пробил для фамилии Верньер, — продолжал Каднэ, — три года тому назад.

— Но что же случилось?

— Ты узнаешь, но прежде дай клятву не рассказывать ничего из того, что я тебе скажу.

— Слушаю тебя и даю слово, — сказал Машфер.

— Дом Верньер называется также Жюто.

— Это всем известно, Жюто де Верньер и Жюто де Фуронн были кузенами. Только Фуронны были старшей ветвью.

— Именно.

— Я провансалец по отцу, но бургундец по матери, знаю гербовник провинции довольно хорошо и могу поведать тебе их генеалогию. Жюто ходили во второй Крестовый поход с первым бароном де Шастеллю.

— Это правда.

— Они служили капитанами у герцогов бургундских. Один был гвардейским капитаном при Генрихе II, другой — полковником, еще один — вице-адмиралом в предпоследнем царствовании, и, наконец, отец мадам Солероль был полковником в армии Конде, где и был убит.

— Все это так.

— Теперь род Жюто де Фуронн, их старшая ветвь, угас на эшафоте в лице Шарля-Гонтрана-Робера, маркиза де Жюто, телохранителя короля.

— Думаю, ты легко поймешь, — прошептал Каднэ со вздохом, — почему мадемуазель де Верньер, его кузина, вышла за генерала Солероля, друга Робеспьера и одного из самых страшных его наместников в Вандее и в Бретани.

— До сих пор, — отвечал Машфер, — я совсем не понимаю, что может быть общего между смертью кузена и замужеством кузины.

— Элен Жюто де Верньер вышла за генерала Солероля, — холодно продолжал Каднэ, — только для того, чтобы отправить на эшафот своего кузена маркиза Жюто, который мог обесславить навсегда старое имя ее рода.

Машфер не мог сдержать возгласа удивления. В эту минуту дверь отворилась и вошел Жакомэ.

Каднэ приложил палец к губам при виде Жакомэ и сказал Машферу:

— Я после доскажу тебе эту историю.

— Здравствуйте, господа, — сказал Жакомэ, ставя свое ружье в угол.

— Ну что? — спросил Машфер.

— Исполнено. Я отдал записку мадемуазель Элен…

— Ты хочешь сказать — мадам Солероль?

— Ну да. Это ведь то же самое. Хотя здесь нам как-то не верится, что она замужем, и мы все называем ее просто мадемуазель Элен.

— Увы! Мой бедный друг, она замужем, — сказал Каднэ.

— Это так, но я думаю, что, может быть…

Жакомэ остановился.

— Что, может быть? — переспросил Машфер.

— Что можно расторгнуть брак, — докончил дровосек.

— Да, если бы мы жили не в Республике.

— Но говорят, что Республика дозволяет развод, а вот во времена короля, напротив…

— Развод не существовал, хочешь ты сказать?

— Именно.

— Я объясню тебе это в двух словах, Жакомэ.

— Я слушаю.

— Мадемуазель де Верньер, — продолжал Каднэ, — сочеталась только гражданским браком, никакой священник не благословлял этого союза, и для нас, роялистов, она не замужем… Если король вернется, ее брак будет уничтожен.

— Тогда почему она не разведется, если уж так ненавидит начальника бригады?

— Потому, что даже сейчас этот человек еще слишком могущественен.

— Однако он в дурных отношениях с Директорией.

— Ты думаешь?

— Доказательством служит то, что он здесь, его не призывают в армию. С тех пор как умер Робеспьер, его не хотят видеть.

— Однако, — сказал Машфер насмешливым тоном, — я думал, что он приносит пользу Директории.

— Да он сущий разбойник! — сказал Жакомэ. — Он прикарманил деньги курьера, ехавшего из Кламси в Оксерр. Тот вез мешок с луидорами, которые очень пригодились бы для наших братьев в Вандее.

— Видишь, — сказал Машфер, обернувшись к Каднэ.

— Расскажи-ка мне поподробней, что здесь творится, — настаивал тот.

— Я тебе говорил, — продолжал Машфер, — что мы пытались организовать общество Соратников Иегу, как во Франш-Конте и в Верхней Бургундии. Центром сборов был замок Рош.

— У Анри?

— Да. Нас было десять человек, мы хотели похитить директора Гогье, осматривавшего провинции, месяц назад. Ложное известие было причиной нашей неудачи. Однажды ночью мы напали на курьера, ехавшего из Кламси среди Фреттойского леса, но нас атаковала жандармская бригада под предводительством генерала.

— У вас убили кого-нибудь?

— К счастью, нет. Если бы это случилось, нас могли разоблачить, поскольку мы не смогли бы унести трупы. Только одному Пьеррфе раздробили плечо пулей из карабина, но он смог убежать.

— И у вас не захватили никого?

— Нет.

— Никто не был узнан?

— Никто.

— И вы ограничились этим? — с презрением спросил Каднэ.

— О! Будь спокоен, — отвечал Машфер. — Если мы ничего еще не сделали, мы делаем. Мадам Солероль завербовала нас… И в тот день, когда мы получим сигнал из Парижа…

— Не исключено, что этот сигнал скоро будет дан…

— Когда же?

— Возможно, дня через три…

— И кто его даст?

— Я.

— Когда мадам Солероль прочла вашу записку, — сказал Жакомэ, — она написала вам ответ. Письмо у меня.

— Так давай же его поскорее! — вскричал Машфер.

Он взял из рук Жакомэ измятую бумажку, очень мало походившую на письмо и покрытую вместо букв иероглифическими знаками, но эти знаки не были таинственны ни для Каднэ, ни для Машфера, потому что они передали друг другу это письмо. Вот что они прочли:

— Она права, — сказал Машфер.

— Да, конечно, — отвечал Каднэ, — но сигнал подан из Парижа, надо повиноваться, притом меры приняты хорошие… И я уверен в успехе.

— Если бы мне помогли, — сказал Жакомэ, — я захватил бы поджигателей.

— Ты их знаешь?

— Может быть… По крайней мере одного. Я видел мельком его лицо во время френгальского пожара. Полагаю, это был один из предводителей их отрядов.

— Ты разве думаешь, что их много?

— Жаль, что Директория скоро должна быть уничтожена! — холодно сказал Жакомэ.

— Почему?

— Потому что я мог бы через неделю выдать всю шайку.

— В самом деле?

— Как и ее главаря.

— Ты знаешь главаря? Кто же он?!

— Я дал клятву и не могу говорить, пока не пройдет пять дней.

— А через пять дней?

— Негодяй выдаст себя, попытаясь исполнить то, что замышляет, и тогда я отправлю его на эшафот.

— Знаешь ли, Жакомэ — сказал Машфер, смеясь, — что ты становишься все таинственнее?

— Я вам предан, месье де Каднэ, — отвечал дровосек.

— О! Я это знаю.

— Но и у меня также есть свои тайны, или, лучше сказать, я храню тайны, не принадлежащие мне.

— Они очень страшные? Не так ли?

— Жизнь мужчины и женщины зависит от моего благоразумия и сдержанности.

— Можно ли узнать, кто этот мужчина и кто эта женщина?

— Месье Анри…

— Анри!

— И его сестра.

— Честное слово! — прошептал Каднэ. — Если я понимаю хоть что-нибудь во всем этом, я хочу лишиться моего имени и называться Солеролем.

— Мне кажется, нам больше не о чем говорить сегодня… — сказал Машфер.

— Да, — отвечал Каднэ, — собери всех наших на будущую ночь.

— В Роше?

— Конечно, потому что это центр наших операций.

Машфер встал, взял свое ружье и сказал Каднэ:

— Ты решительно ночуешь здесь?

— Да, я слишком устал и не могу идти с тобой.

— Месье Каднэ такой же суровый, как и месье Анри, — прибавил Жакомэ, — постель бедных людей не пугает его.

Дровосек отворил дверь своей хижины и вышел на улицу.

И тотчас же раздался крик:

— Пожар! Пожар!

Каднэ и Машфер выбежали следом и увидели то самое красное зарево над лесом, которое и Анри де Верньер также заприметил из окна своей кузины.

— Что это горит?! — воскликнул Машфер.

— Ферма Раводьер, — отвечал Жакомэ.

— Ферма Брюле?

— Да.

— Бедняга Брюле! — простонал Каднэ.

— Как, и вы так же легковерны, как и месье Анри?! — вскричал Жакомэ.

— Что ты хочешь сказать?

— Вы жалеете о Брюле?

— Это очень честный человек.

— А! Они все это говорят, — с бешенством сказал Жакомэ.

— Как же о нем говорить?

— О! Никак… После вы увидите… Я расскажу.

Жакомэ вбежал в хижину, схватил свое ружье и выбежал опять.

— Куда ты? — спросил Машфер.

— В Раводьер, — иронически отвечал Жакомэ. — Разве можно не помочь ближнему, особенно когда это такой честный человек?

Жакомэ побежал со всех ног по направлению к пожару.

— Все будут на ногах нынешнюю ночь, — сказал Каднэ Машферу, — ты напрасно возвращаешься в Рош: тебя могут встретить, узнать… Проведи ночь здесь… Мы поговорим.

— Хорошо.

Они воротились в хижину.

— Расскажи мне теперь эту мрачную историю, — сказал Машфер, подкидывая дрова в огонь.

— Какую?

— Историю замужества Элен де Верньер.

— Хорошо. Помнишь заговор рыцарей кинжала?

— Как же! Но я никогда не знал подробностей этой истории.

— Рыцари кинжала, по большей части бывшие телохранители, задумали освободить королеву из Тампля.

— Я это знаю.

— Заговор был хорошо составлен, меры, благоразумно принятые, должны были обеспечить успех. Четверо рыцарей успели попасть в муниципалитет и должны были находиться дежурными в Тампле в ночь похищения. Все было предвидено, рассчитано; одна измена могла уничтожить успех предприятия.

— И эта измена случилась?

— Конечно, потому что двадцать четыре рыцаря кинжала вошли на эшафот за неделю до королевы.

— Но их было больше двадцати четырех?

— Нет.

— И все погибли?

— Да.

— Стало быть, между ними не было изменника?

— Напротив.

— Я не понимаю.

— Был изменник, и он назывался маркиз Шарль-Гонтран-Робер де Жюто.

— Кузен Элен?

— Да.

— Он написал накануне того дня, когда хотели похитить королеву, в муниципалитет, и ночью двадцать четыре рыцаря кинжала были арестованы.

— Стало быть, также и он?

— И он… Но его должны были спасти.

— Я это могу объяснить только каким-нибудь заблуждением ума, — сказал Машфер.

Каднэ покачал головой.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Маркиз де Жюто был в полном рассудке.

— Но, стало быть, этот человек был чудовище?

— Непременно.

— Какая же причина побуждала его… его, дворянина и телохранителя?

— Ты помнишь Марион?

— Цветочницу из сада Тиволи? Еще бы!

— Если ты ее увидишь, спроси об одной бедной девушке, которая жила с нею, которую она любила, как сестру, и которая называлась Лукрецией.

— Ну?

— Отыщи эту Лукрецию и попроси ее рассказать тебе историю капитана Солероля — он был тогда только капитаном — и сержанта Бернье.

— Бернье! — вскричал Машфер. — Виктора Бернье?

— Да.

— Теперь капитана?

— Может быть… он, наверно, сделал карьеру.

— Он здесь.

— Здесь, говоришь ты?

— Да, в Роше… Это друг Анри, он живет у него уже неделю.

Каднэ побледнел.

— Это невозможно! — сказал он наконец. — Ты ошибаешься.

— Клянусь тебе, он в Роше.

— Он тебя видел?

— Нет, я видел его.

— И он друг Анри?

— Да.

— О! Если этот человек здесь, мы погибли! — с бешенством сказал Каднэ.

— Почему? — с волнением спросил Машфер.

— Потому что это человек, преданный Баррасу, и приехал сюда не без причины.

— Анри ручается за него… И притом он не знает ничего… Решительно ничего о наших собраниях…

Каднэ схватился за голову обеими руками.

— Зачем он приехал сюда? — прошептал он. — О! Я знаю… — прибавил он как бы по внезапному вдохновению.

— Ну?

— После… После… Дай мне прежде кончить историю маркиза де Жюто. Я сказал тебе, что, если ты хочешь узнать историю измены маркиза, тебе расскажет ее Лукреция. Она будет говорить тебе о капитане Солероле, о сержанте Бернье и о ней самой, потому что она играла ужасную роль в этом деле.

— И она также?

— Да. Но так как сам Бернье в Роше, то он, может быть, расскажет тебе… Теперь я расскажу, что случилось, когда рыцари кинжала были арестованы.

Но Каднэ прервал легкий шум, дверь комнаты, занимаемой Мьеттой, отворилась, и молодая девушка показала друзьям свою еще сонную белокурую головку.

Воротимся на ферму Раводьер и перенесемся к той минуте, когда изумленный Брюле увидев дочь, схватил ее за горло, угрожая задавить, и унес ее, полубесчувственную.

Заяц и поджигатели исполнили без шума свое страшное дело. Заяц отправился в лес вместе с остальными бандитами. Известно, что Сюльписа не было на ферме и только одна фермерша слышала шум. Растревожившись, она встала и подошла к окну, но тут ноги ее подкосились, на лбу выступил пот. При свете луны она увидела своего мужа, бежавшего по двору с Лукрецией на руках.

— Дочь моя! — ахнула мадам Брюле. — Он же ее убьет!

Фермерша выбежала из комнаты и прибежала на кухню в одно время с Брюле. Фермер зажимал рукою рот Лукреции, чтобы та не позвала на помошь.

— Дочь моя! — крикнула фермерша.

Бросившись к Лукреции, она, как тигрица, защищающая своих детенышей, вырвала дочь у мужа.

— Пожар! Помогите! — закричала Лукреция.

Но голос ее был так слаб, что его услышала только мать. Брюле схватил нож, лежавший на столе.

— Молчать! — сказал он. — Или я убью вас обеих.

Фермерша бросилась перед дочерью и закрыла ее своим телом.

— Молчать! — повторил фермер.

Эта сцена происходила в полутьме; лишь бледный луч луны проникал в кухню через окно.

— О, ты не убьешь ее! — закричала фермерша с мольбой и угрозой в голосе. — Ты не убьешь ее! Она вернулась пешком, она была очень голодна и очень устала. Бедняжка, столько страдала!

Она сжимала дочь в объятиях, покрывала поцелуями и слезами, пытаясь загородить ее от мужа.

— Пожар! Пожар! — повторила Лукреция слабым голосом.

Брюле подошел к ней с поднятой рукой.

— Замолчишь ли ты? — закричал он.

— Пощади! — сказала фермерша, бросившись на колени перед мужем.

— Пусть она замолчит!

— Я не хочу, чтоб он сгорел, не хочу! — стонала молодая женщина.

— Кто горит и зачем ты кричишь «пожар»? — спросила мадам Брюле.

— Если вы обе не замолчите, я вас убью! — зарычал фермер.

Он опять схватил дочь за горло, угрожая ей ножом.

Испуг бедной матери был так велик, что она уже не имела сил кричать и упала на колени, сложив руки.

— Ведь это твоя дочь! — прошептала она прерывающимся голосом.

— Жена, — сказал Брюле, — я всегда держу слово. Если ты уйдешь в свою комнату, клянусь тебе, я не сделаю ей зла. Если ты останешься, я ее убью.

В третий раз он занес нож над грудью дочери. Испуг придал силы фермерше. Она убежала в свою комнату, чтоб ее дочь не была убита. Продолжая держать Лукрецию за горло, Брюле сказал:

— Я знаю, чего ты боишься: ты боишься, чтоб граф Анри не сгорел. Успокойся… Его здесь нет… Он в замке.

Лукреция попыталась вырываться из железных рук отца и снова позвала на помощь.

— Да замолчишь ли ты! — встряхнул ее фермер. — Его здесь нет!

Она сделала знак, что не станет кричать, если он даст ей заговорить. Брюле опустил руки, и Лукреция сказала:

— Я боюсь не за графа Анри, а за другого… Я не хочу, чтоб он сгорел.

— За кого другого?

— За капитана.

— Но разве ты не знаешь, что он подозревает меня?.. Ты разве хочешь отправить меня на эшафот?

— Если вы его спасете, я буду молчать.

— Разве ты его знаешь?

— Да.

— Ты любишь его?

— Да.

— А! — закричал Брюле, забыв клятву, которую он дал жене, и опять схватил дочь.

Началась страшная борьба. Брюле выронил нож, и его схватила Лукреция.

Столб черного дыма взвился над фермой.

— Я его спасу! Я его спасу! — повторяла Лукреция с дикой энергией.

— Ты замолчишь и умрешь, — отвечал фермер.

Борьба была страшная и ожесточенная между этим сильным мужчиной и этой женщиной, изнуренной усталостью, и фермерша, пугаясь шума и криков, доносившихся до нее, сбежала сверху и подоспела на помощь к дочери в ту минуту, когда Лукреция почти ослабла…

Между тем капитан Виктор Бернье спал; он спал, несмотря на данную себе клятву все видеть и все примечать. Усталость взяла верх, но сон капитан был лихорадочен и тревожен.

Его разбудил непонятный шум. Перегородка, отделявшая комнату, занимаемую им, была тонка. Капитану показалось, что он услыхал на чердаке шаги. Он подумал, что это какой-нибудь работник пришел за сеном для коров, и не встал с постели, однако через четверть часа ему опять послышались шаги.

— Эй! Кто там? — крикнул капитан.

Никто не отвечал.

— Показалось, — пожал плечами Бернье.

Он опять заснул. Новый шум разбудил его. Ему слышались заглушаемые голоса, невнятные крики, поспешные шаги по деревянной лестнице; на этот раз капитан соскочил с постели и подбежал к окну, но, несмотря на все усилия, не смог его открыть. Тогда он решился постучать в дверь графа Анри. Тот не отвечал.

— Анри! — позвал капитан громко.

То же молчание. Капитан решился отворить дверь и вошел в комнату графа. Комната была пуста, и постель не смята.

«Вероятно, — подумал капитан, — здесь где-нибудь на ферме есть хорошенькая девушка, с которой Анри беседует при лунном свете».

Найдя объяснение, он спокойно лег, но вместо того, чтоб спать, капитан принялся думать. Его крайне удивляло равнодушие его друга, графа Анри, к поджигателям. Какая была на то причина? Анри был пламенным роялистом, а полиция Директории уверяла, что поджигатели — тоже роялисты. Потом капитан вспомнил, что Анри каждую ночь уходил из Роша. Интересно, куда?

Страшная мысль мелькнула в голове капитана: «А если Анри во главе поджигателей?»

Эта мысль, которую сначала он отбросил с негодованием, мало-помалу укоренилась в его сознании.

«Он может поджечь ферму, — предположил Бернье. — А что, если он покинул свою постель именно для этого?»

Это последнее размышление мучило капитана несколько минут, но здравый смысл и рассудок восторжествовали. Капитан отверг все оскорбительные подозрения, вспомнил открытую и благородную наружность своего друга и его приятный голос.

Бернье опять заснул, но этот новый сон продолжался недолго — его прервал не шум, а едкий запах. Густой дым заполнял комнату. Капитан вскочил с постели и бросился в пустую комнату графа Анри, но — странное дело! — окно, бывшее открытым час назад, оказалось заперто, и капитан напрасно старался отворить ставни. Тогда он вернулся к двери, ведущей в коридор. Она была заперта изнутри. Преступная рука задвинула засов, и капитан напрасно стучал в дверь…

Вне себя метался он минут десять с дикими криками от двери к окну и не мог ничего сделать. Задыхаясь от дыма, капитан рухнул на пол. Доски под ногами уже начали трещать, показались языки пламени..

К счастью, когда Бернье уже считал себя погибшим, на лестнице раздались шаги и дверь в комнату с грохотом распахнулась. Словно ангел спасения, явилась женщина.

— Виктор, я прощаю тебя! — сказала она. — Идем!

— Ты?! Ты! Лукреция! — прошептал капитан.

— Надо спешить, огонь быстро распространяется…

Капитан схватил Лукрецию на руки и понес ее сквозь пламя.

А где же в это время находился Заяц?

Он поспешно спустился по лестнице, которая вела в ригу, три поджигателя шли следом. Заяц взял одного из них за руку и подвел к окну, через которое граф Анри покинул ферму.

— Я на тебя влезу, — сказал мальчишка.

— Зачем? — спросил поджигатель.

— Чтобы закрыть окно. Если хочешь, чтобы хлеб испекся, закрывай печку.

Поджигатель прислонился к стене и сгорбился. Заяц проворно влез ему на плечи и бесшумно закрыл ставни, потом соскочил на землю. Поджигатели подхватили толстое бревно и приложили его к запертым ставням.

Потом Брюле задвинул засов на двери капитана.

— Он испечется, как яблоко, — усмехнулся Заяц. — Ну, товарищи, поспешим!

— Куда мы идем? — спросил один из трех поджигателей.

— Ступайте куда хотите, здесь нечего грабить. Зачем же вам ждать пожар?

— Это правда. А ты?

— У меня есть свой план.

— Ты пойдешь осматривать капканы?

— Нет, я сделаю новый.

— Еще?

— Да, для косуль. Кто пойдет со мною?

— Я, — сказали все поджигатели.

— Ах, нет, один — пусть так, а куда же троим? Пусть каждый идет в свою сторону, это будет лучше.

— Чего ты боишься?

— Встретить какого-нибудь дровосека, который удивится, сколько нас собралось.

— Теперь дровосеки в своих хижинах и спят.

— Кто знает…

— Если только между ними нет таких браконьеров, как ты…

— Откровенно говоря, я боюсь только одного.

— Кого.

— Жакомэ.

— Неужели ты его боишься?

— Как огня.

— Глуп же ты! Когда занимаешься нашим ремеслом, огня нечего бояться.

— Так, но я боюсь Жакомэ.

— Почему?

— Потому что он сердится на моего отца.

— Я не знал…

— Я сам не знаю, за что, но знаю, что он и отец сердятся друг на друга.

— Если ты его встретишь…

— Ш-ш… Я вам расскажу…

Мальчишка и три поджигателя разговаривали таким образом, удаляясь от фермы в лес через поле. Когда они дошли до опушки леса, Заяц остановился.

— Помните френгальский пожар?

— Что за вопрос? — сказал один поджигатель. — Я сам поджигал конюшню.

— Да, но вы убежали.

— А то как же…

— Отец мой был последний и, убегая, встретил спешившего на помощь Жакомэ.

— Он опоздал, — смеясь, сказал поджигатель.

— Но он узнал моего отца, несмотря на капюшон.

— Ты это знаешь наверняка?

— Да, и отец знает.

— Будь спокоен, Жакомэ не сможет ничего сделать, он слишком боится ружейных выстрелов.

— Ты ошибаешься, он боится не этого.

— Чего же?

— Точно не знаю… Но если он ничего не сказал до сих пор, стало быть, он имеет на то причины… Прощайте, товарищи.

— Как! Ты идешь в лес?

— Да.

— Зачем?

— Я уже вам говорил, — отвечал Заяц, перепрыгнув через ров, — я расставлю капканы косулям, если меня станут подозревать, я докажу, что был в лесу, когда ферма горела.

Каждый поджигатель пошел по другой дороге в лесу, а Заяц повернул в ту сторону, где лес был густой и частый. У него на плече было ружье. Заяц никогда не ходил без ружья.

— Я знаю, — сказал он сам себе, оставшись один, — почему Жакомэ и отец не в ладах, но им не нужно это знать… Это на счет рошской мамзели. Ах! Если бы не она и если бы Жакомэ не боялся, что отец мой расскажет все, то давно продал бы нас, негодяй!

Рассуждая таким образом сам с собою, Заяц дошел до тропинки, которая слыла местом убежища косуль, там он установил капкан, то есть согнул ветвь дерева и прикрепил ее к земле.

— А! — сказал он, закончив это занятие с неимоверной ловкостью. — Если бы я мог выбирать, то мне хотелось бы захватить не косулю. Пойду посмотреть, как ферма горит. Я люблю пожар.

Говоря таким образом, мальчик забрался на скалу, возвышавшуюся среди леса, за четверть мили от фермы. Пламя горевшей фермы освещало издали лес и равнину, а Заяц с того места, на которое он забрался, мог видеть в малейших подробностях страшное и величественное зрелище пожара. Работники и работницы бегали по полям, стараясь спасти кто мебель, кто мешки с пшеницей. Лошади, коровы, бараны метались между пылающих бревен обрушивающихся стен. Крики отчаяния доносились до Зайца по ветру. Между этими криками он узнал голос отца, который сетовал и старался спасти свои вещи.

— Шутник!.. — пробормотал Заяц. — Ах! Как это красиво! — повторил он опять.

Его ударили по плечу, и, обернувшись, он чуть не упал навзничь.

— Жакомэ! — сказал он.

— Да, это я, — отвечал дровосек, — и теперь я знаю, что хотел знать.

— Что такое?

Дровосек, оставивший Машфера и Каднэ и бросившийся через лес спасать ферму, схватил Зайца за руки и сказал:

— Ты изменил себе! Это ты и твой отец подожгли ферму.

— А тебе какое дело, старый хитрец?

— А то, что ты напрасно положил далеко свое ружье, ты в моей власти.

— А-а! Что же ты хочешь сделать со мною?

— Я хочу отвезти тебя в Курсон и отдать жандармам. Ну! Ступай!

Жакомэ толкнул Зайца перед собой. Тот, будучи безоружен, вздумал было бежать.

— Иди, — повторил Жакомэ громовым голосом, — иди, или я пошлю тебе пулю в спину.

Заяц понял, что надо повиноваться, и Жакомэ, взяв его за ворот, толкал вперед, держа в руке ружье Зайца, а его собственное ружье висело через плечо. Заяц начал плакать.

— Какое тебе дело, что я поджег?.. Разве это касается тебя?

— Увидишь!.. Иди!

Дровосек повел Зайца по тропинке через лес.

— Куда мы идем? — спросил мальчишка, а сам подумал: «Хорошо же, подожди… Может быть найдется, чем позабавиться в дороге».

Когда они дошли до того места, где лес был густ, Заяц вдруг толкнул Жакомэ. Дровосек успел только вскрикнуть — его поднял над землей капкан, расставленный Зайцем, капкан страшный, от которого не может освободиться даже кабан. Только Жакомэ был схвачен не за шею, а поперек туловища. Ружье, которое он держал в руке, выпало.

— Дичь сделалась охотником, — сказал Заяц.

Он поднял ружье, прицелился в несчастного Жакомэ и выстрелил!..

Пожар на ферме приметили из разных мест, сначала из хижины Жакомэ, а потом из замка Солэй.

Слова госпожи Солероль, что бригадный начальник отлучался каждый раз, как случался где-нибудь пожар, заставили Анри вздрогнуть.

— О! — сказал он. — Неужели этот человек стоит во главе поджигателей?

— Не знаю, но он способен на это, — сказала молодая женщина.

— Откуда он пришел?

— Не знаю. Он вышел незадолго до наступления ночи под предлогом пострелять кроликов в парке.

— Что за люди с ним?

— Я никогда их не видела.

Госпожа Солероль взяла за руку кузена и прибавила:

— Молчите!

В самом деле в верхнем этаже слышались шаги генерала, возвращавшегося в свою комнату.

— О! Чего я не дала бы, чтоб узнать, кто эти люди, — продолжала она. — Послушайте, Анри, я сделаю то, что заставит меня краснеть.

— Что такое?

— Я стану шпионить.

— Что вы хотите сказать, Элен?

— Я хочу сказать, что я непременно должна знать, откуда он пришел и кто эти люди.

— Как вы это узнаете?

— Хоть он здесь хозяин, он не знает замка так, как знаю его я, родившаяся в нем. Вы помните красную гостиную?

— Помню.

— И шкаф, служивший капеллой в 1793 году?

— Два человека легко могут поместиться в нем.

— Начальник бригады не знает о существовании этого шкафа, дверцы которого скрываются в стене красной гостиной.

— Неужели?

— Право… Вы увидите.

— Но…

— Пойдемте! Пойдемте! — повторила госпожа Солероль.

Она погасила лампу, горевшую на камине, и прибавила:

— Идите на цыпочках — малейшим шум может нас выдать.

Она взяла Анри за руку и увлекла его из комнаты. Сначала они прошли переднюю, потом поднялись на лестницу в верхний этаж, прошли несколько комнат и очутились в красной гостиной. Эту комнату называли так по ее обоям, которые недаром были красные: один предок госпожи Солероль имел честь принимать в Солэе кардинала Мазарини, ночевавшего в этой комнате. Госпожа Солероль наклонилась к уху своего кузена и сказала ему:

— Комната генерала с другой стороны капеллы.

Она отворила шкаф и вошла в него вместе с Анри. Все это делалось без огня, но пол не трещал под их ногами, на мебель они не натыкались, и госпожа Солероль отворила и затворила дверь глубокого шкафа, который в самые страшные дни террора превратили в капеллу и который занимал всю толщину одной из трех феодальных стен, какие еще находятся в замках Центральной Франции.

Войдя в шкаф, Анри услыхал смутный шум голосов.

— Подождите, — сказала опять Элен.

Она сняла картину, висевшую над алтарем. Вдруг Анри де Верньеру ударил в лицо яркий свет, и капелла явилась ему со всеми своими подробностями, с деревянными скамейками, маленьким алтарем, распятием из слоновой кости.

Картина, которую сняла госпожа Солероль, прикрывала отверстие, сделанное в очень тонкой перегородке, отделявшей капеллу от комнаты генерала.

— Смотрите, — сказала Элен.

Она подтолкнула Анри к этому отверстию, которое было в диаметре величиною с шестиливровое экю. Анри приложился к нему глазом и увидел генерала.

Бригадный начальник Солероль был человеком высокого роста, уже пожилым, почти плешивым. Его низкий лоб, толстые губы, брови, сходившиеся над носом, маленькие серые глазки придавали его физиономии отпечаток свирепости. Увидев его, можно было почувствовать, что этот человек любил убийство, что его ноздри должны были расширяться при запахе крови, дымившейся около гильотины.

Он сидел, скрестив ноги, и курил. Два человека, следовавшие за ним в парке, были рядом. Анри взглянул на них, эти люди были ему незнакомы. Один был стар, другой молод; порок поставил свою печать на физиономиях этих людей. Бригадный начальник говорил:

— Если бы я не имел надежды начальствовать над департаментом и видеть наших друзей возвращенными к власти, знаете ли, граждане, я сделал бы сегодня вечером что-нибудь дурное. Что ты скажешь, Сцевола?

Тот, кто носил это римское имя, отвечал:

— К счастью, Директория остерегается.

— А роялисты трудятся… — сказал генерал насмешливым тоном.

— Но жатва будет не для них, — продолжал Сцевола.

Он был самым молодым из гостей начальника бригады.

— Я надеюсь, — продолжал тот, — и даже намерен гильотинировать некоторых.

— А-а!

— Сначала моего прекрасного кузена.

— Анри де Верньера?

— Его.

Граф Анри не мог удержаться от легкой дрожи, но продолжал смотреть и слушать.

— О! — продолжал начальник бригады. — Я могу вас уверить, что он будет первый в списке и даже…

Он остановился и злобно выругался.

— И даже? — повторил Сцевола.

— Я могу отправить его прежде.

— Куда?

— На эшафот.

— Как? — спросили оба гостя генерала.

— Очень просто. Послушайте… Разве это не решено, что роялисты поджигают?

— Именно.

— Ну а если неожиданно окажется, что Анри — один из начальников поджигателей, то будет еще проще… — Генерал расхохотался.

— Что стоит твоя ферма? — спросил старший из гостей.

— Тысяч тридцать или сорок, если считать основное строение и хозяйственные постройки.

— Ах! Теперь все ясно, — шепнула госпожа Солероль на ухо Анри, — это он поджег ферму!

Вдруг Анри вспомнил — он вспомнил, что друг его капитан Бернье находился там, что оба легли спать, запертые одним ключом, и из двух одно: или несчастный капитан погиб в огне, или спасся, и тогда он непременно приметит, что Анри не было на ферме, когда начался пожар. Нечего было сомневаться: ферма Брюле была подожжена по приказанию начальника бригады, и он надеялся обвинить Анри в этом преступном поджоге. Тогда Анри вне себя оставил свой обсервационный пост и выбежал из капеллы, говоря Элен:

— Пойдемте… Пойдемте! Я должен бежать на ферму, я должен спасти моего друга…

— А я останусь, — сказала Элен, — я хочу узнать все!

Через несколько минут Анри вышел из замка и, руководимый светом пожара, побежал со всех ног к ферме Раводьер.

Возвратимся теперь к Каднэ и его другу Машферу, которых мы оставили в хижине Жакомэ, в то время как дровосек поспешил на помощь к горевшей ферме.

Каднэ рассказывал Машферу историю Лукреции, капитана Солероля, сделавшегося генералом, и сержанта Виктора Бернье, теперь капитана. Удивившись, что Бернье в замке Рош, Каднэ вскричал:

— А! Я угадываю, зачем.

В эту минуту дверь отворилась и Мьетта высунула свою хорошенькую, еще сонную головку; она не могла удержаться от жеста удивления при виде Каднэ.

— А! Это вы, месье Каднэ, — сказала она.

— Да, дитя мое, здравствуй, как твое здоровье?

Девочка подставила свой лоб, и Каднэ поцеловал ее.

— Как давно вас не видать? — сказала она.

— Неужели?

— О! По крайней мере месяцев шесть.

— Ну вот я здесь: довольна ли ты?

— Вы больше не уйдете?

— По крайней мере, я останусь здесь несколько дней.

Мьетта посмотрела на Машфера с удивлением, исполненным недоверия.

— Не бойся этого господина, — сказал Каднэ.

— Это ваш друг?

— Надежный, как я сам.

Слова эти так успокоили хорошенькую Мьетту, что она села между молодыми людьми.

— Где мой отец?

— Ушел.

— Надолго?

Каднэ, рассказ которого прервало несвоевременное пробуждение молодой девушки, не колеблясь, солгал.

— Твой отец пошел в Рош, — сказал он, — и воротится только на рассвете.

— А теперь который час?

— Полночь.

— Ах! Как я хорошо спала, — прошептала Мьетта.

— Ступай же ляг опять, дитя, и спокойной ночи.

Мьетта встала и сделала шаг к двери комнаты.

— Вам не нужно ничего, ни вам, ни вашему другу, месье Каднэ? — спросила она. — Если вам хочется пить, я нацежу вам вина из бочонка; если вы голодны — есть кусок солонины и сыр.

— Нам не хочется ни есть, ни пить. Прощай, дитя.

Мьетта сделала еще шаг, потом глубоко вздохнула и посмотрела на Каднэ.

— Ты хочешь мне сказать что-нибудь? — спросил он с удивлением.

— Может быть… — отвечала она робко.

— Говори, я слушаю.

— Вы сказали, что можно говорить при вашем друге?

Она указала на Машфера.

— Говори, не бойся, дитя мое.

— Это о месье Анри…

— А! — сказал Каднэ, улыбаясь.

— Я знаю, что вы его друг, — продолжала Мьетта, — и, может быть, если вы подадите ему совет, он вас послушает.

— Вероятно.

— Я пробовала, он меня не слушает.

— Что же ты ему советовала?

— Не ходить в Солэй.

Оба вздрогнули.

— Почему же? — спросил Каднэ.

— Потому что бригадный начальник — очень злой человек и хочет сделать вред месье Анри.

— Ты откуда это знаешь?

— Я давно это подозревала, а вчера вечером…

— Ну что же вчера вечером?

— Если я вам скажу, вы не скажете моему отцу?

— Обещаю тебе.

— Он это знает, но сказал мне вчера сухо: «Это тебя не касается!..» Но, видите ли, я люблю месье Анри, он мой крестный…

— Только за это? — улыбаясь, спросил Каднэ.

Мьетта покраснела до ушей и потупила голову.

— Продолжай, — сказал Каднэ, — что случилось с тобою вчера?

— Надо вам сказать, что снег выпал только в следующую ночь, — продолжала Мьетта, — я и пошла в лес подбирать сухие ветви. Ночь приближалась, вязанка моя была готова, я знала, что батюшка пошел на гипсовую фабрику, и села под дерево подождать, когда он пойдет, чтоб вместе воротиться домой. Вдруг я слышу шаги, потом голоса двух человек, тихо разговаривавших. Я узнала, что это генерал, и не пошевелилась… Мне было очень страшно.

— Но ты слушала?

— Да, и слышала, что они говорили; они прошли мимо меня, они возвращались с охоты.

— О чем же они говорили?

— Один говорил: «Зачем ты позволяешь этому аристократу, графу Анри, шататься каждый вечер окола замка? Разве ты законов не знаешь и разве ты не муж своей жены? Ты можешь его убить, когда захочешь».

«Я уж думал об этом, — отвечал генерал, — и если штука, которую я намерен с ним сыграть, не удастся, я всажу ему пулю между плеч».

— А! Он так сказал? — сказал Каднэ.

— Да.

— Ты знаешь человека, с которым он разговаривал?

— Я не могла рассмотреть его лицо, была уже полночь, но генерал назвал его…

— Как?

— Сцевола. Какое смешное имя!

— Сцевола! — вскричал Каднэ с волнением.

— Да.

Каднэ взял Мьетту за руку.

— Ступай спать, дитя, — сказал он, — и будь спокойна… Этот господин и я будем беречь графа Анри.

— Вы мне это обещаете?

— Обещаю.

Мьетта воротилась в свою комнату и затворила дверь. Тогда Каднэ сказал Машферу:

— Теперь ты должен узнать все. Мне известно, что вся шайка генерала здесь и эти люди, если мы не уничтожим их сейчас, расстроят все наши планы.

— Что же ты мне расскажешь? — спросил Машфер.

— Историю Элен де Верньер, Лукреции и бригадного начальника.

— Я слушаю.

Каднэ продолжал:

— Сержант Бернье был, по словам его соратников из 23-го полка, отличным солдатом, добрым товарищем, любимцем женщин, да и выпить не дурак. Он хорошо дрался под начальством генерала Дюмурье, а когда был отозван в Парижскую армию, то есть в один из пяти регулярных полков, которые едва терпел клуб якобинцев, то вовсеуслышание заявил, что если бы ему пришлось начальствовать над отрядом, окружающим гильотину, то он зарядил бы пулей свое ружье и убил палача. С такими мнениями сержант Бернье не мог нравиться тем из своих начальников, которые выказывали преувеличенный патриотизм, но так как он был отличным сержантом, на него не донесли, и он продолжал свою службу.

В один вечер, зимою 1794, почти через год после смерти короля, сержант Бернье засиделся в кабаке на улице Андрэ-дез-Ар. Посетителей было мало. Бернье сидел за полуопорожненной бутылкой. С тех пор как отменили колокольный звон при тушении пожара, никогда парижские улицы не бывали спокойнее. Париж просыпался утром и, как гигант с тысячью голов и двумя тысячами ушей, слушал, как падает нож гильотины. Ночью зловещий шум прекращался, и палачи шли спать. Тогда Париж гасил фонари, запирал двери и окна и засыпал лихорадочным сном, наполненным мрачным кошмаром. Пока Бернье пил, президент одного соседнего клуба храпел под столом, а человек восемь санкюлотов лениво распевали пьяными голосами; на улице было так тихо, что можно было слышать, как муха пролетит или крыса пробежит. Вдруг поблизости от кабака, дверь которого осталась полуоткрытою, послышались шаги, неровные, поспешные, неожиданно заглушенные тревожным криком. Сержант Бернье прислушался, и в ту минуту, как он подносил руку к эфесу своей шпаги, в кабак вбежала женщина, пролепетав замирающим голосом:

— Спасите меня!

— Эта женщина была молода, прекрасна, несмотря на то что ее лицо было тронуто страхом, а изорванная одежда показывала, что она выдержала борьбу и вырвалась из лап какого-нибудь негодяя. Она остановилась на пороге, обвела взором гнусные лица санкюлотов и воинственную физиономию сержанта Бернье… Она побежала к нему, повторяя:

— Спасите меня! Спасите меня!

Бернье обнажил саблю и обнял эту женщину рукою. Другие шаги раздались на улице и остановились у дверей кабака. Сержант увидел человека с красным лицом, с окровавленными глазами, с пеной у рта; этот человек был в мундире и в эполетах.

— Капитан! — с изумлением прошептал Бернье.

Тот, кого он назвал таким образом, подбежал к женщине, прижимавшейся к сержанту и закричавшей в третий раз:

— Ради бога, спасите меня!..

Бернье выставил саблю, загородив женщину.

— Не подходите! — сказал он.

Преследователь замер на месте, а потом громко расхохотался.

— А, сержант, — сказал он, — не захотите ли вы теперь стать между мною и моей возлюбленной?

— Я не знаю, возлюбленная ли это ваша, капитан Солероль, — отвечал Бернье, — я вижу женщину, умоляющую меня о покровительстве, и даю его ей… Не подходите, капитан, или я проткну вас саблей.

— Черт побери! — сказал капитан, продолжая смеяться. — Разве вы не знаете, сержант, что если бы я захотел, то за слова, произнесенные вами, я мог бы отдать вас под военный трибунал?

— Ну, что ж? Меня расстреляют, и я по крайней мере спасусь от гильотины.

Женщина продолжала прижиматься к Бернье, говоря ему:

— Этот человек лжет, не слушайте его… Я совсем не то, что он говорит… Он мне противен.

— Чего же он хочет от вас? — спросил Бернье.

— Он хочет меня убить! — отвечала она, и зубы ее стучали от страха:

— Сначала ему придется убить меня! — сказал Бернье.

Сержант с такой уверенностью держал саблю, защищавшую эту женщину, что капитан не смел сделать и шаг вперед.

— Сержант Бернье, — сказал он, — вы проявляете неуважение к вашему начальнику.

Бернье пожал плечами, потом подал руку женщине и сказал:

— Пойдемте со мною, я отведу вас, куда вы хотите… Посторонитесь! Посторонитесь! — прибавил он, вертя клинком над головой.

Женщина цеплялась за него, а капитан Солероль был вынужден посторониться и пропустить. Бернье и таинственная незнакомка вышли из кабака.

— Куда вы хотите идти? — спросил сержант.

— Я не знаю, — отвечала она дрогнувшим голосом.

— У вас ведь есть квартира?

— Да, комната, здесь недалеко, в перекрестке Бюси.

— Пойдемте туда.

— О нет! Я боюсь.

— Кого?

— Его… Он придет туда! — прошептала она с ужасом.

Бернье гордо улыбнулся.

— Я отпущен на целую ночь, — сказал он, — и могу не возвращаться в казармы. Если вы хотите, я лягу на площадке лестницы, возле ваших дверей.

— Пойдемте! — сказала она и еще крепче прижалась к нему.

— Как вас зовут? — спросил сержант.

— Лукреция.

— Чем вы занимаетесь?

Она вздохнула и промолчала. Бернье понял. Лукреция была авантюристка.

— Что нужно от вас этому человеку?

— Капитану?

— Да. Этому негодяю Солеролю, который снабжает мясом гильотину и доносит на своих начальников…

— Этот человек, — отвечала Лукреция дрожа, — хочет заставить меня совершить преступление.

— Преступление?!

— Да, но я не могу сказать, чего хочет этот человек.

Сержант Бернье не настаивал.

— Я вижу, — сказал он, — что вы находитесь в зависимости от этого негодяя. Я буду вас защищать.

Они ускорили шаги, дошли до перекрестка Бюси, и Лукреция остановилась у дверей одного дома, где, вероятно, не было привратника, потому что Лукреция приподняла защелку и дверь отворилась.

— Дайте мне руку, — сказала она сержанту, вводя его в темный коридор, в конце которого они нашли круглую лестницу с ветхими ступеньками, у которой вместо перил была веревка, прикрепленная к стене кольцами, вбитыми на некотором расстоянии. Они поднялись на темный этаж в полном молчании. Лукреция вынула ключ из кармана, отперла дверь и пропустила сержанта вперед. Он увидел что-то красное под ногами. Он находился возле камина, и этот красноватый блеск бросала головня. Лукреция наклонилась, взяла головню одной рукой, а свечу, стоявшую на камине, другой, потом раздула головню, от которой посыпались тысячи искр, и зажгла свечу.

— Вот моя комната, — сказала она, поставив на стол это скромное освещение.

Сержант увидел крошечную комнату, бедно меблированную, с единственным окном. На столе из белого дерева лежали принадлежности цветочницы.

— Стало быть, вы работаете? — сказал сержант.

— Работаю, но теперь давно у меня нет работы.

Она упала на стул, не в силах больше бороться с волнением. Сержант смотрел на нее и находил, что она чудо как хороша, несмотря на свою почти болезненную бледность и взгляд, сверкавший лихорадкой. Раза три она вставала и подбегала к окну.

— Вы боитесь, чтоб он не воротился? — усмехнулся Бернье.

— О, да!

— Но ведь я здесь.

Она посмотрела на кровать и на два стула, составлявшие всю мебель. Бернье понял ее замешательство.

— Я честный человек, — сказал он, — и не способен употребить во зло ваше положение. Ложитесь в постель, я проведу ночь на этом стуле, и вы можете спокойно спать, как будто брат охраняет вас.

Она все еще колебалась.

— Вы, верно, очень боитесь? — спросил сержант с улыбкой.

— Он угрожал отправить меня на гильотину, — сказала она.

— Ба!

— Если я… Вы понимаете?..

— Я понимаю, что завтра воткну ему в живот мою саблю!

Лукреция схватила Бернье за руки.

— Вы добры, — сказала она, — но я не хочу, чтобы из-за меня вы подвергали опасности свою жизнь… в то время как я могу любить вас, только как брата…

— Понимаю! — сказал печально Бернье.

Он смотрел на Лукрецию и находил ее прекрасной.

— У вас в сердце большая любовь? — спросил сержант после минутного молчания.

— Любовь безнадежная.

Голос ее изменился, когда она произнесла эти слова.

— Но какой же безумный имеет счастье быть любимым вами и так слеп, что не видит этого?

Она покачала головой.

— Это моя тайна… Не спрашивайте, — отвечала она.

Бернье увидел слезы, заблиставшие на ее ресницах.

— Простите меня, — сказал он, — я вас огорчил.

Он поцеловал ей руку. Вдруг она вскочила и подбежала к окну.

— Что с вами? — спросил с удивлением сержант.

Она обернулась и приложила палец к губам.

— Ш-ш! — сказала она. — Послушайте!

Сержант услышал вдали свист, очевидно, это был сигнал. Лукреция побледнела.

— Чего вы боитесь? Ведь я здесь, — сказал Бернье.

Она тихо пожала ему руку.

— Это он… — сказала Лукреция. — Он придет.

— Кто? Капитан? — спросил сержант.

— Нет. Он.

Лукреция произнесла эти слова странным образом, то есть больше с ужасом, чем с нежностью.

— Он придет к вам?

— Да, я слышу его шаги на улице.

— И вы боитесь?

Женщина покачала головой.

— Я за себя не боюсь, когда вы здесь.

— Так за него?

— Да.

— Я его стану защищать.

Она поблагодарила его взглядом, но продолжала качать головой.

— Вы не друг его, — сказала она, — по крайней мере вы не можете быть ему другом.

— Почему же?

— Вы служите Республике.

— Но не гильотине, и не мое ремесло арестовывать аристократов.

Лукреция вздрогнула.

— Откуда, вы знаете? — спросила она.

— Я ничего не знаю… Но полагаю, что человек, которого вы ждете, аристократ.

— Да.

— И что вы любите его…

— Нет.

Бернье встал и сделал шаг к двери.

— Останьтесь, — сказала она.

— Я вам еще нужен?

В его голосе был оттенок иронии. Но Лукреция взяла его за обе руки и нежно их пожала.

— Вы человек с благородным сердцем, — сказала она, — и я все вам расскажу.

— Говорите.

— Ко мне почти каждую ночь приходит человек… Он ничего для меня не значит — клянусь вам… Это он свистел на улице… Теперь он поднимается на лестницу… Он придет сюда, а я не хочу, чтоб вы его видели…

— Мне надо уйти?

— Нет.

— Когда так, говорите же, я буду повиноваться.

Лукреция поняла с одного взгляда, что сержанту Бернье можно всецело доверять.

— Вы дадите завязать себе глаза? — спросила она.

— Гм! Это странно!

Он снова посмотрел на нее и увидел на ее лице такое беспокойство, что тотчас прибавил:

— Ну да!

— А когда я вам завяжу глаза, согласитесь ли вы стать за эту занавеску?

Она указала на полог кровати.

— Да.

— Но не видеть, не мешать, а только слушать… — продолжала она.

— Хорошо.

— Дадите ли вы мне слово солдата, что вы никогда не откроете того, что вы услышите?

— Клянусь честью!

Он вынул из кармана носовой платок и сказал:

— Завяжите мне глаза.

Каднэ продолжал:

— Лукреция взяла платок и завязала глаза сержанту, потом, отодвинув свою кровать, чтоб оставить пустое пространство между стеною и пологом кровати, она толкнула Бернье в это импровизированное убежище. Сержант услыхал шаги, проворно поднимавшиеся по лестнице и остановившиеся у порога комнаты. В это же время три раза постучали.

— Войдите! — сказала Лукреция взволнованным голосом.

Хлопнула дверь. Бернье услыхал резкий, повелительный, даже грубый голос, хотя его чистый и звучный тембр обнаруживал молодость.

— Лукреция, — сказал этот голос, — ты должна решиться.

— На что? — спросила она, дрожа.

— Ты знаешь… Следовать за мной.

— Когда?

— Сейчас.

— Но вы знаете, что он всюду преследует меня.

— Капитан?

— Да, он опять приходил сегодня.

— Сюда?

— О, нет!.. Туда.

— У меня в кармане пистолеты, тебе нечего бояться рядом со мной.

Бернье, стоя неподвижно за занавеской, услыхал, что Лукреция вздохнула.

— Моя милая Лукреция, — продолжал голос, пытавшийся казаться ласковым, — неужели ты наконец не полюбишь меня?

— Ах, маркиз, вы знаете, что это невозможно, — отвечала молодая девушка.

— Почему?

— Потому что сердце мое умерло.

— Сердце двадцатилетней женщины не умирает.

Бернье услыхал новый вздох, потом Лукреция продолжала:

— Маркиз, вы знаете наши условия?

— Знаю.

— Вы сделали из меня вашу невольницу, потому что вы носите имя, священное для меня. Я слыву вашей любовницей, потому что это предположение полезно нашим планам. Что за нужда! Честь Лукреции-куртизанки не дорога ни для кого…

— Лукреция!..

— Но я не смогу и не хочу вас любить. Итак, я должна идти с вами туда сегодня?

— Да.

— Хорошо, пойдемте.

— Все идет прекрасно. Наши меры приняты, мы успеем.

Лукреция опять вздохнула.

— Да поможет вам Господь! — сказала она. — Но мне с трудом верится, что муниципалитет и общины не узнали об этом.

«Ого! — подумал сержант Бернье. — Я, кажется, в центре заговора роялистов… Послушаем».

Но Лукреция, без сомнения, не хотевшая предупредить своего гостя о присутствии сержанта и, с другой стороны, может быть, боявшаяся, чтобы гость не вошел в подробности дела, вероятно, таинственного, с живостью прибавила:

— Уведите меня сейчас, я боюсь этого человека.

— Капитана?

— Да.

— Он любит тебя, как безумный, и очень жаль, что его надо щадить. Но нам невозможно поступить иначе. Пойдем!

Бернье, неподвижный и безмолвный в своем убежище, услыхал, как Лукреция отворила дверь, потом как гость переступил за порог. Тогда молодая девушка подошла к кровати и, приподняв занавесь, шепнула:

— Благодарю!

Бернье слышал, как она ушла и заперла дверь. Только при звуке ключа в замке сержант понял, что она сделала вид, будто два раза повернула ключ, когда, напротив, оставила дверь отпертой. Сержант подождал несколько минут, потом решился выйти из своего убежища и снять повязку. В комнате было темно, потому что Лукреция погасила свечу. Сержант счел бесполезным зажигать ее, он ощупью добрался до двери и вышел. Он спустился по лестнице, держась за веревку, и дошел до аллеи, не услышав ни малейшего шума, точно этот дом был необитаем. Дверь на улицу тоже была отворена. Сержант осмотрелся направо и налево, не увидел на улице никого, не услыхал голосов и решился отправиться в свои казармы. Дорогою он предался размышлениям, которые завершились вздохом философского сожаления:

— Эта хорошенькая девушка ушла под руку с другим, оставив меня, своего защитника, один на один с ненавистью этого негодяя Солероля, который способен отдать меня под военный трибунал.

Но в то время головы у всех так плохо держались на плечах, что перспектива умереть не сегодня-завтра не мешала никому ни пить, ни есть, ни спать. Бернье не хотелось ни есть, ни пить, поэтому он лег и проспал до утра. Его разбудил барабанный бой. Он сошел на двор казарм и нашел там капитана Солероля. Капитан был в прекрасном расположении духа, лицо его не было расстроено, губы не покрыты пеной гнева, глаза не налиты кровью, как накануне в кабаке.

Капитан поклонился сержанту и сказал:

— Воротившись с учения, мы поговорим.

— Хорошо, — сказал Бернье.

В самом деле, через час, когда полк возвратился с маневров, капитан фамильярно взял под руку сержанта и сказал:

— Я был немножко пьян вчера вечером.

— А! — сказал Бернье.

— Я встретил хорошенькую девушку, которая шла по улице, и хотел к ней подойти… Она испугалась… Вы знаете остальное…

— Как? — спросил Бернье. — Вы ее не знали?

— Нет!

«Я знаю другое, но противоречить тебе не стану», — подумал Бернье.

— Вы на меня не сердитесь за то, что я защитил ее? — спросил сержант, усмехнувшись.

— Напротив, — отвечал капитан Солероль, — вы меня отрезвили и этим оказали услугу мне.

Так, за разговором, вернулись в казармы. Капитан оставил Бернье и пошел завтракать. Вскоре после его ухода комиссионер принес письмо сержанту Бернье. У сержанта забилось сердце. Он распечатал письмо и прочел:

Внизу вместо подписи стояла буква Л.

Сержант сказал комиссионеру:

— Я готов следовать за вами, ведите меня.

Тот пошел, не говоря ни слова. Он направился к Сене, прошел Новый мост и остановился на улице Закона. Указав на дом с левой стороны, он сказал Бернье, следовавшему за ним:

— Здесь!

Дом был довольно красив с виду.

— Кого мне спросить? — уточнил Бернье.

— Гражданку Лукрецию, — отвечал комиссионер.

Он ушел, но Бернье одолевали размышления:

«Вот простолюдин, у которого руки очень белы и столько изящества в манерах».

Когда этот человек исчез на углу улицы, Бернье вошел в дом.

Он нашел сначала очень большую переднюю, потом широкую лестницу с железными перилами, а внизу лестницы слугу, который вежливо спросил его, что он желает.

— Мне нужно видеть гражданку Лукрецию, — отвечал Бернье.

— Пойдемте со мной, — сказал лакей.

Он повел сержанта в первый этаж, отворил дверь и пропустил вперед. Бернье, помнивший вчерашнюю мансарду, вошел с изумлением в переднюю, богато убранную, потом прошел залу, роскошная меблировка которой дышала аристократизмом, потом щегольскую спальню и остановился на пороге будуара, в котором сидела хозяйка. Бернье стоял безмолвно и неподвижно на пороге будуара — до того удивление его было велико. Он действительно видел перед глазами Лукрецию, но уже не гризетку в дешевом платье, работницу, живущую в мансарде, бедную девушку, из-за которой целый час трепетало сердце чувствительного сержанта. Это была женщина щеголеватая, одетая в атлас, белые руки которой были покрыты волнами кружев и дорогими перстнями.

— Здравствуйте, друг мой, — сказала она Бернье, не вставая и не оставляя сладострастной позы, которую она занимала на оттоманке.

— Милостивая государыня… — пролепетал сержант.

— Вы удивляетесь, не правда ли? — спросила она, улыбаясь.

— Как же не удивляться? — наивно прошептал сержант.

— Сядьте подле меня, и я объясню вам многое, — отвечала она.

Машфер перебил Каднэ в этом месте:

— Ты мне рассказываешь сказку из «Тысячи и одной ночи».

— Сказку реалистическую, — возразил Каднэ.

Потом он встал и отворил дверь комнаты.

— Посмотрим, горит ли еще ферма…

Отблеск пожара усилился. Его можно было принять за северное сияние. Каднэ запер дверь и сел у огня.

— Этот Жакомэ — претаинственный, — сказал он. — Уверял, что фермер Брюле — негодяй, а сам пошел помогать ему.

— Разве Брюле — владелец фермы?

— Нет, она принадлежит генералу.

— То есть кузине Анри?

— Именно.

— Впрочем, для меня это все равно. Давай дальше твою историю.

Но когда Каднэ хотел продолжать, случилось странное происшествие. Вдали раздался выстрел, и в то же время послышался душераздирающий крик из комнаты, где спала Мьетта. Испуганные Каднэ и Машфер увидели молодую девушку, бледную, взволнованную, с растрепанными волосами.

— Ах, боже мой! Боже мой! — кричала она. — Он убил его!

— Что ты хочешь сказать, малютка? — спросил Каднэ. — Ты с ума сошла?

— Нет… Он его убил, говорю я вам, убил! — продолжала девушка.

— Тебе приснился дурной сон.

— Но разве вы не слыхали этого выстрела?

— Это браконьер убил зайца.

— Это человек убил человека! — вскричала Мьетта.

— Тебе пригрезилось… У тебя кошмар.

— Нет, нет! Я его видела… Мой сон меня не обманывает…

Мьетта с отчаянием ломала руки.

— Кого ты видела во сне?

— Моего отца.

— Твоего отца? Он убивал кого-нибудь?

— Нет, его убили…

Говоря таким образом, Мьетта отворила дверь хижины и, полуодетая, бросилась в лес.

— Пойдемте, пойдемте со мною! — повторяла она вне себя. — О! Я видела это место во сне… Я вас приведу… Пойдемте…

Каднэ и Машфер не рассуждали более. Пораженные этим отчаянным криком, повинуясь таинственному предчувствию, они схватили свои ружья и бросились из хижины вслед за Мьеттой. Она бежала босыми ногами по снегу так скоро, что друзья с трудом следовали за ней по тропинке, извивавшейся тысячью поворотов, сквозь тростник.

— Какое странное событие! — прошептал Каднэ.

Машфер, более холодный скептик, быстрее пришел в себя после этого необдуманного испуга, который заставил обоих молодых людей следовать за Мьеттой.

— Право, — сказал он Каднэ, — мы — как дети… Уж не верить ли нам теперь в ясновидение?

— Я верю, — отвечал Каднэ.

— Какая глупость!

Разговаривая таким образом, они все бежали, потому что Мьетта не замедляла своего бега.

— Я верю, — продолжал Каднэ, — потому что это случилось и со мною.

— С тобою?

— Со мною. Однажды ночью, пятнадцать лет назад, я крепко спал, и мне во сне явился человек в белой одежде военного покроя. Я узнал моего двоюродного брата Франсуа Каднэ, служившего королевским телохранителем. Он сделал мне знак следовать за ним; я оделся и сошел в оранжерею. В моем сне это происходило в Версале. В оранжерее находились пять человек, один держал в руке шпагу, он пошел навстречу Франсуа и поклонился ему. Они обнажили шпаги. Четверо человек, находившихся тут, были свидетелями. Я присутствовал при дуэли, я видел, как упал Франсуа: он получил удар шпагой в сердце. В это время я вскрикнул и проснулся. Напрасно я уверял себя, что это сон; волнуемый пагубным предчувствием, я соскочил с постели, побежал в замок, где мой кузен был в карауле накануне. Я расспросил о нем и узнал, что, по выражению Мьетты, сон мой был справедлив.

— Твой брат был убит?

— Час тому назад в оранжерее.

— В самом деле как это странно! — прошептал Машфер.

Между тем Мьетта все бежала, и оба друга продолжали следовать за ней.

— Куда ты идешь? — спросил ее Каднэ.

— К Перекрестку косуль, — отвечала она голосом, прерывавшимся от беспокойства.

По мере приближения к этому месту Мьетта ускоряла бег. Каднэ и Машфер старались не отставать; неожиданно девушка остановилась и вскрикнула:

— Батюшка!

Молодые люди перевели дух, осмотрелись кругом и сначала не увидели ничего, но вдруг Каднэ поднял голову и приметил тело человека, качавшегося на ветви. Это был Жакомэ, попавший в капкан. Петля обхватила его поперек тела. Каднэ приподнялся на цыпочки, достал до ног дровосека и сильно потянул его к себе, ветвь сломалась, тело Жакомэ упало на землю.

— Умер, умер! — повторяла Мьетта, бросаясь к отцу и с отчаянием ломая руки.

Жакомэ действительно был без чувств, кровь залила его лицо и одежду. Заряд, направленный в него Зайцем, попал частично в голову, частично в бок. Горестное и страшное зрелище представляли эти двое мужчин и эта молодая девушка, с отчаянием наклонившиеся над телом, которое, может быть, было уже трупом. Однако Каднэ, положив руку на сердце, почувствовал слабое биение и сказал Мьетте:

— Успокойся, он не умер.

Мьетта не плакала, у нее, напротив, глаза были сухи, а взгляд дик, как у сумасшедшей. Машфер взял ее на руки и сказал Каднэ:

— Имеешь ли ты силы отнести этого несчастного на своих плечах?

— Да, — отвечал Каднэ.

Они пошли по дороге к хижине, которая была почти в миле от них. Мьетта в нервном припадке билась на руках Машфера, то плакала, то хохотала, совершенно обезумев. Несмотря на двойную тяжесть, молодые люди шли скоро. Если Жакомэ был жив, может быть, еще была возможность спасти его, но его нельзя было оставлять на холодном ночном воздухе. Нервный припадок молодой девушки сменился через несколько минут оцепенением, и ее хорошенькая бледная головка лежала, запрокинувшись на плечо Машфера. Наконец через три четверти часа Каднэ и его друг дошли до хижины. Там только опомнилась Мьетта, вспомнила все и, найдя новую энергию в своей горести, помогла Каднэ отнести отца в постель. Каднэ и Машфер раздели дровосека, сердце которого продолжало биться, хотя он был без чувств; потом Каднэ, имевший некоторые познания в хирургии, осмотрел раны и понял, что ни одна из них не смертельна.

— Твой отец останется жив, — сказал он Мьетте.

Она упала на колени и сложила руки.

— Он получил охотничий заряд дроби, предназначенный для кролика, — пояснил Каднэ.

Мьетта рвала белье, какое нашлось в хижине, и делала корпию. Молодые люди перевязали Жакомэ, все еще бесчувственного, потом прикрыли его своими плащами, чтобы отогреть, и тогда Каднэ вынул из охотничьей сумки флакон с ароматическим уксусом и, налив несколько капель на ладонь, натер ноздри и виски раненого. Жакомэ раскрыл глаза. Сначала бессмысленная улыбка скользнула по его губам, потом эта улыбка сменилась более разумным взглядом. Он осмотрелся вокруг, узнал свою хижину, потом свою дочь, Каднэ и Машфера. Мьетта бросилась к нему, покрывая его поцелуями. Сначала несколько невнятных звуков вырвалось у Жакомэ, потом он произнес одно слово:

— Разбойник!

— Кто хотел убить тебя? — спросил Каднэ, наклонившись к нему.

— Заяц, — отвечал дровосек.

— Кто это!

— Сын Брюле.

— Ш-ш! — сказал Машфер. — Я слышу шум.

В самом деле послышались поспешные шаги, внезапно отворилась дверь, и вошел человек, неся на плечах женщину. Эта женщина была без чувств. У вошедшего мужчины волосы и борода были обожжены, одежда изорвана, взгляд дикий. Женщина была Лукрецией, мужчина — капитанном Виктором Бернье. Увидев его, Машфер и Каднэ чуть не вскрикнули от неожиданности.

Капитан был так измучен, что, хотя он встречался прежде с Каднэ, он его не узнал и принял за крестьянина (Каднэ был в блузе и в шапке). А вот Машфера Виктор Бернье никогда не видел. Капитан сначала не приметил Жакомэ, лежавшего на постели, он положил Лукрецию на стул, говоря:

— Мои добрые друзья, простите, что я вхожу к вам таким образом… Но мы чудом избавились от смерти… И эта женщина лишилась чувств.

Говоря таким образом, он стал на колени перед бесчувственной женщиной и тер ей руки, чтобы заставить прийти в себя. Появление капитана случилось так внезапно, что ни Каднэ, ни Машфер, ни Мьетта не успели еще выговорить ни слова. Наконец Мьетта заговорила первая:

— Вы пришли в дурное время: у нас только одна кровать, и на ней лежит мой отец.

Тогда только капитан увидел раненого; окровавленный полог кровати подтверждал слова Мьетты.

— Извините меня, — сказал капитан, — ваш дом был первый, попавшийся мне на дороге, когда я бежал по лесу от пожара, и притом Лукреция, сначала показывавшая мне дорогу, лишилась чувств от слабости.

— Лукреция! — прошептал Каднэ, наклонившись рассмотреть лицо бесчувственной женщины.

— Лукреция! — повторила Мьетта, которая посмотрела на нее и тоже ее узнала.

— Вы ее знаете? — спросил с удивлением капитан.

— Это дочь Брюле!

Это открытие вырвало крик у капитана, потому что — странное дело! — он еще не спрашивал себя, каким образом Лукреция очутилась на ферме, а Лукреция не подумала сказать ему об этом. Лукреция, растерянная, испуганная, увлекла его из горевшей фермы, а в лесу ей изменили силы, она упала без чувств на руки капитана, тот понес ее на руках.

Жакомэ пришел в себя, но говорил с трудом. Он также узнал Лукрецию и пролепетал:

— Ее считали умершей!

Каднэ обменялся с Машфером взглядом. Этот взгляд говорил: уйдем.

Молодой роялист пробрался к двери, стараясь не привлекать внимание капитана. Впрочем, тот был занят Лукрецией и еще глядел только на раненого, у которого даже и не подумал спросить, каким образом он находится в подобном положении. Машфер, так же как и Каднэ, проскользнул к двери. Капитан их не приметил. Каднэ приложил палец к губам и внушительно посмотрел на Жакомэ. Дровосек отвечал, мигнув глазами.

Взгляд Каднэ говорил: «Не вздумай называть наши имена!» Глаза Жакомэ отвечали: «Будьте спокойны, хотя я и ранен, я в полном рассудке».

Когда Каднэ вышел из хижины, он сказал Машферу:

— Согласись, что пословица «легок на помине» совершенно справедлива.

— Это правда.

— Мы говорили о капитане Бернье — он тут как тут; и Лукреция, которая, как я считал, в Париже…

— Как, это она?

— Да.

— И она дочь фермера Брюле?

— Именно.

— Знаешь ли, друг мой, что все эти правдивые истории страшно неправдивы?

— Согласен.

— Расскажите-ка, что в одну ночь дровосек был повешен на дереве, ферма сгорела, капитан спасался с женщиной на руках в лесу, два человека в это время спокойно составляли заговор против Республики с целью восстановления французской монархии и все эти люди сошлись в хижине дровосека величиною в шесть квадратных футов, никто в Париже этому не поверит.

— О, да!

— Зачем ты сделал мне знак уйти?

— Я не хочу, чтобы Бернье меня узнал.

— Это правильно. Но куда мы пойдем?

— В Рош, конечно. До рассвета еще далеко.

— Но капитан заприметил, что мы ушли.

— Жакомэ скажет, что мы его соседи.

— Но разве мы бросим бедного Жакомэ?

— Он вне опасности. С ним дочь — этого достаточно. Однако подожди…

Каднэ отворил дверь хижины и позвал Мьетту. Она вышла.

— Успокойся, твой отец не умрет, — сказал Каднэ, — он даже не подвергается никакой опасности. Месье Анри пришлет за ним завтра носилки, и вы оба переселитесь в Рош, где за ним будут ухаживать.

— А вы разве уходите, месье Каднэ? — спросила молодая девушка.

— Да.

— Вы оставляете моего отца?

— Я тебе говорю, что он не подвергается никакой опасности.

— Но зачем вы уходите?

— Чтоб меня не узнал пришедший господин.

— А я его узнала! — сказала Мьетта. — Это друг месье Анри, капитан Бернье.

— Выслушай же меня!

— Слушаю, месье Каднэ.

— Если он спросит, кто мы, скажи, что мы соседние дровосеки.

— О, будьте спокойны, месье Каднэ! — сказала девочка. — Я умею молчать… Но вы меня уверяете, что мой отец…

— Я уверяю тебя, что твой отец ранен легко. Через неделю он будет совсем здоров. Прощай, малютка.

— Прощайте, месье Каднэ.

Мьетта воротилась в хижину, где, отогреваясь мало-помалу, Лукреция начала приходить в себя. А два друга ушли с ружьями на плечах. Напротив хижины Жакомэ тропинка вела прямо в Рош. Мы уже говорили, что замок Рош находился на берегу Ионны. Пожар фермы Раводьер не уменьшался и отбрасывал такой свет, что оба друга шли, как днем.

— Ферма все горит, — сказал Машфер. — И кто же ее поджег?

— Республиканцы, отвергнутые Директорией.

— Ты думаешь?

— Я в этом уверен, друг мой, и Жакомэ тоже.

— То есть такие люди, как бригадный начальник Солероль?

— Непременно, он глава поджигателей в этой стране.

— Но ты забываешь одно…

— Что такое?

— Эта ферма принадлежит ему.

— Как ты простодушен, мой бедный Машфер! Бригадный начальник знает, что состояние его жены может ускользнуть от него не сегодня-завтра, и в таком случае почему же не сжечь ферму, только бы достигнуть цели.

— Это справедливо.

Пока они разговаривали таким образом, идя быстрыми шагами, потому что ночь была очень холодна, они услыхали топот лошади в лесу, эта лошадь появилась на дороге, которая вела из Фуронна в Мальи. Всадник усиленно погонял свою лошадь (большую рабочую лошадь), но, приметив двух путников, тотчас остановился и закричал:

— Эй, друзья!

— Что тебе нужно, гражданин? — ответил Машфер.

— Вы знаете, что это горит по ту сторону леса?

— Ферма.

— Ферма! Господи боже мой!

— Да, Раводьер.

— Это ферма моего отца! Ах, разбойники!

Он погнал лошадь скорее.

— Еще одна романтическая встреча! — сказал Машфер.

— Кто знает, может быть, еще не все кончилось, — заметил Каднэ.

— Но прежде я хочу знать конец истории сержанта Бернье и Лукреции.

— Я тебе доскажу.

Каднэ продолжал рассказ:

— Сержант Бернье переходил от удивления к удивлению; накануне он видел Лукрецию в скромном платье из холста; она привела его в шестой этаж, в мансарду, говоря, что это ее квартира, и вот он находит ее в великолепных комнатах, в бархатном пунцовом пеньюаре, который оттенял ее матовую белизну, оставляя полуобнаженными роскошные плечи, по которым в беспорядке рассыпались черные, как эбен, волосы.

— Вы не верите вашим глазам? — сказала Лукреция, протягивая сержанту руку с печальной улыбкой.

— В самом деле… — пролепетал Бернье.

— Несколько слов объяснят вам эту странную тайну.

— Я вас слушаю, — отвечал сержант, продолжая стоять перед нею.

— Поверите ли вы, — начала опять Лукреция, — что я бедная девушка, почти без всяких средств, оставившая родительский дом и не имеющая другого убежища, кроме той жалкой комнаты, в которую я вас водила вчера?

— А вся эта роскошь?

— Не моя. Даже платье, которое на мне, не мое.

— Извините меня, я бедный солдат и не умею отгадывать загадки.

— Вы слышали этого человека, который приходил ко мне прошлой ночью и с которым я ушла?

— Да, и если я не видел его лица, то по крайней мере узнал его голос.

— Я слыву протеже этого человека.

— А это правда?

— Да.

— И вся эта роскошь от него?

— Конечно. Говорю вам, в глазах всех я принадлежу ему.

— Но… для чего?

— Это тайна и для вас и для меня…

— Вы справедливо употребляете это слово, потому что да покарает меня Господь, если я понимаю тут хоть что-нибудь!

Лукреция пристально посмотрела на него.

— Послушайте, — сказала она, — вы защитили меня вчера… У вас откровенные и честные глаза… Я считаю вас благородным человеком.

— Вы правы, — холодно сказал Бернье.

— Я окружена людьми, которых не знаю; какая у них цель — это мне неизвестно, и я, боюсь… Вчера, когда я увидела вас, мне показалось, что я нашла друга, покровителя… Человека, который осветит хаос мрака, в котором проходит моя жизнь.

Бернье смотрел на нее с горестным удивлением, потому что молодая женщина была бледна и печальна и грудь ее поднималась с трудом. Она продолжала:

— Я бедная деревенская девушка. Безнадежная любовь привела меня в Париж.

— Вы, однако, так прекрасны, что любовь, о которой вы говорите, не может быть лишена надежды, — возразил Бернье.

— Однако она безнадежна, — прошептала Лукреция, и слеза заблистала на ее черных ресницах. — Я любила и теперь еще горячо люблю человека, который никогда не думал обо мне, графа Анри Жюто де Верньера…

Машфер перебил Каднэ восклицанием удивления.

— Подожди, — возразил Каднэ.

— Я узнала однажды, — продолжала Лукреция, — что граф де Верньер женится на своей кузине, тогда отчаяние овладело мною… Я оставила тот край… Куда я шла, я сама не знала… Я бродила по дорогам, прося милостыню, и через десять дней дотащилась до ворот большого города, это был Париж. Какой-то человек поднял меня, умирающую, у тумбы, к которой я прислонилась. Этого человека звали маркиз де Верньер, и он был кузен человека, любимого мною. Я его часто видела в нашем краю, и он узнал меня. Он отвел меня сначала к себе, потом на другой день поместил в той комнате, куда я вас водила прошлой ночью. Он находил меня красивой, старался внушить мне любовь, но я любила другого и была глуха к его любви. С тех пор его любовь ко мне все увеличивалась, а я все ему сопротивлялась.

— Но почему все считают вас его любовницей? — спросил Бернье.

— Однажды он пришел в мою мансарду. Я зарабатывала хлеб иголкой и не хотела ничего принять от него.

— Лукреция, — сказал он мне, — вы все еще любите Анри?

— Более прежнего, — отвечала я.

— Анри подвергается большой опасности, — продолжал он, — и вы одна можете спасти его.

— Ах, говорите, — закричала я, — говорите! И если нужна моя жизнь, я готова умереть.

— Нет, — сказал он мне, — не то. В глазах всех вы должны слыть моей любовницей…

Это предложение было так странно, что я посмотрела на него в остолбенении. Тогда он вынул из кармана бумагу и показал ее мне. Я вскрикнула. Это был приказ арестовать Анри, приказ, подписанный страшным Фукье-Тенвилем. С этой минуты я обезумела и исполняла все, что он хотел. Он поместил меня здесь, велел надевать шелковые и бархатные платья, дал мне слуг. Днем он выходил со мною под руку. Вечером уходил, настойчиво уверяя в своей любви ко мне. В один вечер он мне объявил, что у нас будут гости, то есть несколько друзей, которых он пригласил к чаю. Друзья эти приехали. Я очень удивилась, найдя между ними дворян и аристократов. Моя красота произвела на них большое впечатление, но все говорили со мною с уважением… Один, капитан Солероль…

— Как! — вскричал Бернье. — И он также был?..

— Был, — отвечала Лукреция, — и так пошло любезничал, так грубо ухаживал, что это меня возмутило. Все эти люди разговаривали о каких-то планах, в которых я ничего не понимала, кроме того, что предполагалось другое, а не республиканское правление и что в этом правлении маркиз Жюто будет генералом и опять сделается маркизом. С тех пор я поняла, что мой дом сделался местом сборища заговорщиков-роялистов. Но что мне было за дело до этого? Только бы моего Анри не потребовали к революционному трибуналу. На другой день и на следующие все эти люди приходили, и с ними капитан Солероль. Он становился все более дерзким и нахальным со мною. Я это заметила маркизу де Жюто. «Я это знаю, — сказал он, — я ненавижу этого человека. Но ради любви ко мне, ради любви к Анри терпите эти дерзости — он нам нужен».

Вот уже два месяца, как это продолжается, — докончила Лукреция. — Этот человек в меня влюблен так же, как и маркиз де Жюто, он преследует меня. Если я выхожу, он стоит на углу улицы и следует за мною. Прошлую ночь он хотел меня убить, потому что я с негодованием оттолкнула его.

— Но разве этот маркиз, — спросил Бернье, — не может избавить вас от докучливого капитана?

— Он мне отвечает, что капитан нужен ему.

— Я думаю, что вы жертва какой-нибудь гнусной интриги.

Лукреция вздрогнула.

— И что маркиз и капитан Солероль действуют заодно, чтоб…

Он остановился, не смея закончить фразу.

— О! Говорите, говорите! — вскричала Лукреция.

Но Бернье не успел, потому что в передней раздался сильный звонок. Лукреция побледнела.

— Ах, боже мой! — сказала она. — Это опять он!

— Капитан?

— Да, потому что маркиз уехал из Парижа утром и воротится только вечером.

Раздался другой звонок, еще сильнее первого.

— Я не отворю, — сказала Лукреция.

— Напротив, отворите, — сказал Бернье. — Я спрячусь за ширмой… Я хочу знать все, потому что эта история очень запутанна.

Бернье встал за ширмой. В то же время служанка, молодая, семнадцатилетняя девушка, отворила дверь и спросила:

— Прикажете отворить?

— Да, отвори, Марион, — отвечала Лукреция.

— Боже мой! — с ужасом сказала служанка. — Это капитан… Я стояла у окна, я видела, как он переходил через улицу.

— Отвори!

— Кажется, он пьян.

— Отвори, говорю тебе, и не бойся ничего!

Марион вышла и минуты через две ввела капитана Солероля. Камеристка Лукреции не ошиблась: капитан шел зигзагами и его гнусное красное лицо выдавало сильное опьянение. Он поклонился Лукреции с дружеским видом и сказал:

— Так-так, я знаю, что здесь маркиза нет, я пришел поговорить с вами. Я немножко пьян, — продолжал капитан, садясь верхом на стул, — но в вине заключается истина, я решился рассказать тебе все наши дела, маркизовы и мои.

Бернье, стоявший за ширмой, сделался внимателен. Солероль продолжал:

— Маркиз — каналья, и я тоже. Он хочет спасти королеву… И подкупил меня для этого…

— А! — презрительно сказала Лукреция. — Он вас подкупил?

— Да.

— За большую сумму?

— Нет, он мне позволил ухаживать за тобою, понимаешь?

— Вы мне противны!

— Это может быть, но вот в чем дело: маркиз искал человека для своего заговора, человека, который в известную минуту изменил бы Республике. Я гнался за тобою по улице, я был от тебя без ума. Маркиз сказал мне: «Я дорожу ею… Но так как ты мне нужен, я ничего не скажу… Если она тебя полюбит — я сопротивляться не стану».

— Повторяю вам — вы мне противны.

— Пусть так, но выслушай меня. Я знаю, что ты и маркиза не любишь.

— Его я по крайней мере уважаю.

— Напрасно. Это каналья так же, как и я. Он роялист, потому что этого требуют его выгоды, но если его сделают военным министром, он превратится в республиканца.

— Вы лжете.

— Пожалуй, не верь, но слушай… Я пришел сделать тебе предложение и советую не отказываться. Полюби меня!

— Это невозможно! Вы мне противны.

— Когда так, я изменю маркизу.

— Ты подлец!

— И пошлю его на эшафот.

— А! — сказала Лукреция, побледнев.

Но в эту минуту Бернье вдруг отодвинул ширму и показался.

— Сержант! — воскликнул с изумлением Солероль.

— Да, — отвечал молодой человек, — сержант Бернье, который говорит тебе, негодяй, что ты не выйдешь отсюда живым и не изменишь никому!

Несмотря на крики Лукреции и Марион, которая прибежала на шум, эти оба человека обнажили шпаги и с бешенством бросились друг на друга. Капитан был уже стар, не очень храбр и ловок, сверх того, он был пьян. Бернье, напротив, был молод, строен и весьма силен, но бывают странные случайности — победителем остался капитан. Сержант скоро громко вскрикнул и упал, пронзенный шпагой капитана.

— Теперь, друг мой, я тебе вкратце доскажу эту таинственную историю, — прибавил Каднэ. — Вид крови протрезвил капитана; он ушел, не воспользовавшись победой. Маркиз де Жюто воротился через неделю; он ездил в Бургундию собирать деньги для заговора, который он замышлял. В эту неделю Марион и Лукреция ухаживали за раненым. Сержант должен был умереть, а остался жив; то что страсть маркиза и Солероля сделать не могла, то сделал случай. Из любви к Анри молодая девушка сделалась невольницей этих двух людей, она вздумала возмутиться, потому что в сердце ее произошел сильный переворот и любовь подверглась странному превращению: Лукреция забыла Анри и полюбила сержанта.

— Так и следовало ожидать, — заметил Машфер.

Но любовь Лукреции к Бернье осталась тайною. Долго сержант скрывался в комнате молодой девушки, и маркиз де Жюто, приходивший, однако, каждый день, не догадывался о его присутствии. Но в один вечер Лукреция исчезла: она вышла на один час и не возвращалась. Марион и Бернье ждали ее целую ночь; на другой день маркиз узнал об исчезновении Лукреции. Он подумал, что она его бросила. Посещение капитана Солероля вывело его из заблуждения. Лукреция, обвиненная в отсутствии патриотизма, была арестована и отведена в Консьержери. Маркиз де Жюто и Солероль разговаривали в комнате, смежной с той, в которой находился Бернье. Полуоткрытая дверь позволяла ему слышать все.

— Маркиз, Лукреция будет осуждена сегодня и гильотинирована вечером. Хочешь ее спасти?

— Хочу ли?! — вскричал маркиз.

— Хочешь, кроме того, сделаться генералом?

Маркиз с изумлением посмотрел на Солероля.

— Слушай, — продолжал капитан, — я служу тем, кто мне платит… Я чуть было не отдался тебе… Но теперь я увиделся с Робеспьером и все рассказал ему.

— Негодяй! — вскричал маркиз.

— И ты сделал бы то же самое на моем месте… По милости моих открытий я произведен в полковники. Хочешь быть нашим или хочешь отправиться на эшафот с твоей Лукрецией?..

— Как подл этот человек! — перебил Машфер.

— Подожди еще, — сказал Каднэ. — Тогда между этими людьми было заключено гнусное условие. Маркиз написал Робеспьеру письмо, в котором открыл заговор рыцарей кинжала и назвал своих сообщников. Взамен этого Солероль дал ему бланковый патент на чин генерала. На другой день Лукреция вышла из тюрьмы. Через три дня рыцари кинжала были арестованы, и в числе их маркиз и один человек, имя которого заставит тебя вздрогнуть… Мой брат!

— Ах! Я знаю эту печальную историю, — сказал Машфер.

— Ты знаешь, Марион любила его… и все еще носит по нему траур.

Каднэ провел рукою по лбу и вздохнул.

— Но я не понимаю одного.

— Чего?

— Маркиз выдал своих сообщников, зачем же его гильотинировали?

— Это было дело адского Солероля. Слушай и ты поймешь. Этот негодяй — сын кулонжского нотариуса; он знал, что у маркиза есть в Бургундии кузина, богатая наследница, Элен де Верньер. Знаешь ли, что он сделал? Он вздумал продать честь фамилии Жюто за руку Элен де Верньер.

— Я начинаю понимать.

— В одно утро — ты это знаешь — Элен де Верньер поспешно уехала в Париж. Ее отвезли к Робеспьеру, который показал ей письмо маркиза де Жюто и сказал:

— Если это письмо будет опубликовано, имя Жюто будет обесславлено навсегда. Ваш кузен сделается генералом, и Конвент будет благодарить его за патриотизм. Хотите вы спасти имя этого человека? В первом случае выходите за полковника Солероля, который мне друг и скоро будет бригадным начальником, а ваш кузен будет гильотинирован за то, что хотел спасти королеву. Он умрет незапятнанным. Во втором случае вы будете кузиной гражданина Жюто, бывшего маркиза, превосходного патриота, произведенного в генералы в награду за услуги Республике.

— Гражданин, — отвечала Элен де Верньер со спокойствием римлянки, — я выйду за гражданина Солероля; пусть падет голова, но спасется имя.

— Понимаешь ли ты теперь?

— Увы!.. — сказал Машфер.

— Маркиз, — продолжал Каднэ, — убежденный, что его арест был чисто и просто сделан для формы, ждал терпеливо суда. Он предстал перед революционным трибуналом с убеждением, что его похвалят за патриотизм, и вскрикнул от изумления, когда его приговорили к смерти. Он хотел говорить — его не послушали, и в пять часов вечера в тот же день голова пала и честь фамилии Жюто была спасена. Каким образом находим мы Лукрецию бесчувственную на руках Бернье, этого я не знаю, но скоро узнаю.

Когда Каднэ кончил свой рассказ, башни замка Рош показались в конце лесной аллеи и первые лучи солнца появились на горизонте.

Пора познакомиться с замком Рош, о котором говорилось несколько раз в этом рассказе.

Замок Рош был древней постройки времен Возрождения; он стоял на берегу Ионны, на скале, нависшей остроконечно, от которой, вероятно, заимствовал свое имя[3]. Лес простирался до самых ворот замка. Ионна текла у его подножия направо и налево; пригорок, которого он был как бы передовым часовым, был покрыт виноградниками, и, несмотря на все правила искусства, у замка не было парка. Парк его составлял огромный лес, покрывавший весь пригорок.

История замка Рош была довольно блистательна с военной точки зрения, он выдержал осаду религиозных войн и Людовик XIV, проезжая в Бургундию, останавливался в замке Рош так же, как и в замке Солэй. Колыбель фамилии Жюто, он долго был главною квартирою этого рода, одного из древнейших в Нижней Бургундии, и прапрадед Анри де Жюто де Верньера был героем трагической сцены: он дрался на дуэли с бывшим товарищем по оружию, который старался запятнать его честь, ухаживая за маркизой Жюто; дуэль происходила ночью, на большой южной террасе, возвышавшейся над Ионной, в присутствии четырех соседних дворян, приглашенных в секунданты. Сначала дрались на шпагах, потом на кинжалах, так как одна шпага сломалась. Обольститель мало-помалу отодвигался до конца террасы и прислонился к парапету, тогда маркиз Жюто, отбросив свой кинжал, схватил врага поперек тела и швырнул его в Ионну. С тех пор террасу прозвали Балконом убийства.

В прошлом столетии, то есть лет за тридцать до революционной драмы 1793 года, Рош сделался единственным наследством графов де Верньеров, младшей ветви дома Жюто, и отец Анри, нашего героя, поселился в этом замке со своим семейством. Анри и его сестра продолжали жить тут после смерти отца.

Уже несколько месяцев замок Рош был таинственным центром обширного заговора, душою которого была Диана де Верньер, кузина Элен и сестра Анри. Часто ночью, когда в лесу было безмолвно и ни малейшее дуновение ветра не волновало гладкой поверхности реки, таинственный посетитель стучался в дверь замка: то это был верховой, приехавший из Нивернэ, то это был охотник, вышедший из леса с ружьем на плече. Иногда лодочники или сплавщики леса, проезжавшие из Кламси в Оксерр мимо окон замка Рош, примечали поздно ночью огонь, мелькавший то в одной башне, то в другой. Это был, без сомнения, сигнал, давно установленный и понимаемый издали, но ни мирные жители, ни лодочники, ни сплавщики никогда не предавались никаким толкам. Революционная буря пронеслась над замком Рош, не коснувшись его кровли. Анри был любим. Он не был горд, хотя хорошо стрелял. В Бургундии и в Морване, классической земле браконьеров, человек, стреляющий хорошо, священен. В 1793 году никто не вспомнил, что Анри был аристократ; он был добрый малый и никогда не делал промаха в кролика. Как же можно было предполагать, чтобы граф Анри составлял заговор? И действительно, Анри не составлял заговора. Охваченный после замужества кузины сильной печалью, он не вмешивался в политические интриги и проводил жизнь на охоте.

Но зато Диана составляла заговор против Республики, управляемой сначала Робеспьером, потом Баррасом.

Диане де Верньер было лет тридцать. При виде ее надо было сознаться, что никому так не шло имя воинственной богини. Высокая, стройная, еще очень красивая. У нее были большие черные глаза, красные губы, густые черные волосы. Она ездила верхом, как мужчина, убивала из пистолета ласточку на лету, и в окрестностях помнили, что однажды, когда она встретила грубияна в красной шапке, который позволил себе оскорбить ее, она прибила его хлыстом.

Между тем как Анри рыскал по лесу и ворковал под окнами кузины, Диана де Верньер замышляла низвергнуть Республику и восстановить Людовика XVIII на престол его брата. При начале революции Диане было уже около 25 лет, и уже лет восемь за нее сватались все окрестные дворяне, несмотря на ее бедность. Она всем давала один ответ:

— Я не хочу выходить замуж!

Однако в 15 лет Диана была прелестным и веселым ребенком. Надо было видеть, как на балах нивернэзского губернатора она была весела и очаровательна; надо было слышать ее насмешливый голос, когда какой-нибудь красивый дворянин сентиментально целовал кончики ее розовых пальчиков. Старик граф де Верньер, ее отец, бывший товарищ сумасбродств маршала Ришелье, часто говорил:

— Тот, кто женится на моей прелестной Диане, будет счастливым плутом.

Но в один день, а может быть, и в один вечер заразительная веселость молодой девушки исчезла; ее насмешливые глаза заблистали мрачным огнем; она уже не показывалась на балах, на празднествах; несколько лет о ней ничего не было слышно. Только катастрофа 1793 года[4] вывела ее из странного оцепенения, которое уже десять лет овладело ею.

Какое таинственное происшествие произвело это превращение, какая горесть разбила это юное сердце, какой вестник смерти мимоходом пригнул эту молодую головку к земле, когда она любовалась небом, это была тайна и это случилось до первого раската грозы, когда Бургундия была спокойна и многие счастливые дни были обещаны фамилии Жюто де Верньер. Уже пятнадцать лет Диана не снимала черного платья. По ком же она носила траур, когда был жив еще ее отец? Еще одна тайна. Она вдруг предалась строгой набожности, в которую погрузилась всецело. Она рассыпала милостыни вокруг себя и, как женщина энергичная, вздумала уничтожить Директорию.

Ее любили и уважали, как праведницу, но никто не мог сказать, ни соседний крестьянин, ни служитель замка, что часто ее видел.

А между тем на свете было существо, вид которого производил в ней перемену, в присутствии которого лоб ее разглаживался, которое она обнимала и прижимала к сердцу с трепетом. Это существо была девочка, белокурая и миленькая, как пастушка Ватто, это была дочь Жакомэ и крестница Дианы.

Когда Мьетта приходила в Рош, мрачный лоб хозяйки прояснялся и на губах ее появлялась улыбка. Когда девочка уходила, Диана становилась у окна и долго, очень долго следила за ней глазами, до тех пор, пока она не исчезала на углу зеленой аллеи, которая вела к Жакомэ, потом она запирала окно, и часто слеза скатывалась по ее бледным щекам.

Откуда происходила такая привязанность к ребенку? Один человек мог это сказать — Жакомэ, он знал еще многое другое. Он мог бы рассказать следующую историю.

Лет пятнадцать назад Жакомэ занимался не ремеслом дровосека, а промышлял браконьерством. Его часто видели в замке Рош, где он оказывал свои услуги: это он снабжал кухню дичью, он водил Анри с десятилетнего возраста на охоту, на кабана и на волка. Жакомэ был сын барышника в Мальилавилле; он с детства возился с лошадьми, и Диана тогда — еще этот веселый и очаровательный ребенок, о котором мы говорили, — поручила ему дрессировать красивую черную лошадь, принадлежавшую к той ретивой беришонской породе, которую называли породой угольной.

Жакомэ часто провожал Диану в прогулках верхом. В один вечер летом оба ехали по берегу Ионны. Погода была бурная, и несколько крупных капель дождя начинали отделяться от неба, покрытого большими черными тучами.

— Жакомэ, — сказала молодая девушка, — поезжай в галоп в Рош и скажи папе, что я буду обедать у моей тетки канонессы. До замка Шастель-Сансуар остается одно лье, и я успею доехать до грозы, а если меня застанет дождь, я укроюсь под Соссэйскими скалами.

— Приезжать за вами вечером? — спросил Жакомэ.

— Да, в десять часов… Гроза тогда пройдет. Июньский дождь не продолжителен.

— Дорога очень пуста отсюда до Шастель-Сансуара.

— Что ж из того?

— Там часто попадаются нищие, бродяги… Эти люди грабят и убивают.

Диана, улыбаясь, указала на чушки в своем седле и на два крошечных пистолета. Жакомэ уехал, и бесстрашная молодая девушка продолжала свой путь.

Но Жакомэ был прав. Гроза скоро разразилась. Диана пустила лошадь в галоп и доехала до Соссэйских скал. Это были огромные скалы, которые могли служить убежищем. Диана укрылась там в ту минуту, когда первый удар грома заставил задрожать лес и холмы. Там в одно время с нею искал убежище один человек; это был крестьянин, не то браконьер, не то нищий, ужас окрестных мест, человек со свирепыми инстинктами, которого обвиняли во многих злодеяниях. У одного фермера он украл барана, у другого — корову; по словам одних, он поджег скирд хлеба, по словам других, оскорбил молодую девушку. Но ничего не было доказано, и этот человек, которого называли Рябой — потому что у него лицо было испорчено оспой, — никогда не был в тюрьме. Он попросил милостыню у Дианы, и она дала ему экю. Потом, вероятно, из благодарности он подобрал под скалою пригоршню сухих листьев и отер лошадь, которая побелела от пены. Диана начала с ним разговаривать в ожидании, когда пройдет гроза, но гроза продолжалась, настала ночь… С этой минуты что случилось?

Жакомэ, без сомнения, это угадал. Молодой человек доехал до замка Рош галопом и исполнил свое поручение, потом, не обращая внимания на грозу, он воротился к своей молодой госпоже. Когда он подъехал к Соссэйским скалам, страшный шум смешался с шумом грозы. Блеснул свет, смешавшийся с молнией: это был выстрел из пистолета. Жакомэ вошел под скалу и нашел Диану вне себя, бледнее савана; она стояла возле трупа… Трупа Рябого, пораженного пулей. Жакомэ угадал все; он взял труп на руки, отнес его к реке и бросил в воду. Ионна унесла труп несчастного, и никто не узнал, что сделалось с нищим.

С этого дня Диана не показывалась нигде, она оставалась мрачною и одинокою в замке. Вечером через два месяца умер де Верньер. Через несколько месяцев Жакомэ уехал и вернулся через два года. Он говорил, что ездил в Шампань работать на виноградниках, он там женился и имел несчастье лишиться жены при первых родах. Но ребенок остался жив, и таким образом Жакомэ поселился в своей хижине в Фуроннском лесу с девочкой, которую он воспитал и которую крестили Диана и Анри.

Теперь войдем в замок Рош за Каднэ и Машфером.

Уже тридцать лет замок Рош не имел ни подъемных мостов, ни рвов; в него входили со стороны леса в дверь, отворявшуюся в большую переднюю.

Диана и отец в 1791 году благоразумно уничтожили герб Жюто над дверью и над камином. Внутренний вид замка, по крайней мере для тех, кто входил только в нижнее отделение, был похож на жилище простого буржуа.

Каднэ приподнял молоток у двери и постучал два раза, тотчас наверху открылось окно и показалась женская голова, тревожный голос спросил:

— Это вы, Анри?

— Нет, — отвечал Машфер.

Диана — это была она — поспешно отошла от окна. Дверь отворилась, и Каднэ очутился в присутствии мадемуазель де Верньер. Диана взяла его за руку.

— Ах, любезный Каднэ! — сказала она. — Анри и я ждали вас с нетерпением.

— Мадам Солероль уже получила от меня известие, — сказал Каднэ, почтительно целуя руку Дианы.

— Вы были в Солэе?

— Нет, я посылал Жакомэ.

— А Анри вы видели? Где он?

— Мы его не видели, ни Машфер, ни я, но мы знаем, где он…

— Верно, в Солэе, — печально сказала Диана.

— Именно.

Диана отворила дверь в небольшую гостиную, из которой она сделала свой будуар, и ввела туда Каднэ и Машфера.

— Представьте себе, — сказала она, — какую беспокойную ночь я провела!

— Почему?

— По милости Анри.

— Но ведь вы знаете, что он каждый вечер ходит в Солэй, — сказал Каднэ, улыбаясь.

— Но он возвращается задолго до рассвета.

— Влюбленные забывают о времени, — сказал Машфер, в свою очередь.

— О! У меня мрачные предчувствия.

— Странно, от чего же?

— Притом с ним капитан.

— Тем больше причин, чтобы вы были спокойны, — сказал Каднэ. — Но должен вам сказать, что капитана нет с Анри.

— Они ушли утром после завтрака, и капитан не возвращался.

— Капитан у Жакомэ.

Это имя заставило Диану вздрогнуть.

— С Лукрецией, дочерью фермера Брюле.

— С ней! — вскричала Диана. — Разве она воротилась?

— Да, мадемуазель..

— Когда? Как? — с волнением спросила Диана.

— Кажется, когда загорелась ферма.

— Какая ферма?

— Раводьер.

— Ах, боже мой! Но Анри был с капитаном, а если он с Лукрецией…

— Сегодня случились очень странные вещи, я вкратце расскажу их вам.

Каднэ рассказал про пожар фермы, намеки Жакомэ, странный сон Мьетты, их бег по лесу, как они наконец нашли дровосека раненым и умирающим; наконец, про приход Бернье в хижину в разорванной одежде, с обожженными волосами и бородой и с бесчувственной Лукрецией на руках. Диана слушала, бледная и дрожащая.

— Каднэ, — сказала она вдруг, — вы меня знаете хорошо?

— О!

— Вы знаете, как редко я дрожу и не теряю самообладания в момент опасности?

— Вы храбры, как ваши предки.

— А сейчас я боюсь…

— Чего? Почему?

— Я боюсь за Анри. Вы знаете, что начальник бригады — негодяй и подлец.

— Он не осмелится напасть на Анри.

— Я боюсь, — с тоской повторила Диана, — меня тревожат странные предчувствия.

— Успокойтесь, — сказал Каднэ, — Анри в Солэе… Он не подвергается никакой опасности.

Диана покачала головою и повторила в третий раз:

— Я боюсь…

— Хотите, я съезжу верхом в Солэй?

— Я хотела просить вас об этом.

Диана открыла окно. Первый луч рассвета белел на Ионне, и небо на востоке окаймлялось чудными пурпуровыми и золотыми полосами.

Мальчишка чистил лошадь на дворе, под окном, из которого смотрела Диана.

— Лазарь, — сказала она, — оседлай Фатьму.

— Куда надо ехать? — спросил мальчик.

— В Раводьер. Еще оседлай серую лошадь.

— Я не могу ехать на двух лошадях, — сказал Лазарь.

Это наивное замечание заставило Диану улыбнуться, несмотря на ее озабоченность.

— Поезжай на серой лошади, — сказала она. — Фатьма не для тебя.

Мальчишка повиновался и, привязав Фатьму, красивую быстроногую першеронскую лошадь, пошел в конюшню за серой лошадью. Но Каднэ, стоявший у окна, выходившего в лес, обернулся и сказал:

— Это он!.. Успокойтесь, это Анри!

Диана подбежала к Каднэ и в самом деле увидела человека, бежавшего по лесной аллее к замку. Диана его узнала.

— Это Анри, — сказала она.

— Он бежит, как человек не раненный и не хромой…

— И как человек, за которым гонятся! — вскричала Диана.

Она выбежала из комнаты навстречу брату, но Анри уже входил в переднюю, бледный, расстроенный. Ружье его висело через плечо, но почерневшее, дуло показывало, что он сделал два выстрела.

— Они идут… идут! — сказал он. — Заприте двери.

— Кто? — спросил изумленный Каднэ.

— Кто? — повторила испуганная Диана.

— Жандармы.

— Им, сколько мне известно, не поручено меня арестовать.

— Вас — нет, а меня.

— Тебя?

— Да.

Анри, истощенный усталостью, упал на стул.

— О подлецы! Подлецы! — сказал он.

— Что с тобой случилось?.. Говори! — сказала Диана.

— Заприте двери, — повторил Анри, — я убил двоих, но остальные следуют за мною… Они хотят увести меня.

— Куда?

— В Оксерр… О гнусный злодей!..

Волнение Анри было так велико, что Диана, Каднэ и Машфер переглядывались и как будто спрашивали себя: не с ума ли он сошел? Это действительно можно было предположить, потому что Анри был обыкновенно спокоен, хладнокровен, очень храбр и довольно беззаботно относился к жизни, а между тем он пребывал в сильном волнении. Зубы его стучали, обильный пот выступил на лбу, и он повторял:

— О, негодяи!

— Кто? Жандармы? — спросил Каднэ.

— Да.

— Что они тебе сделали?

— Они говорят, что это я… О гнусность! Я согласен взойти на эшафот — дворяне не боятся смерти… Я согласен, чтобы меня гильотинировали… Но не за это! Заприте же двери, — повторил он, — они не возьмут меня живого!.. Диана, я потерял мою пороховницу, дайте мне пороху… Я хочу защищаться!..

Каднэ подошел к порогу двери и в самом деле увидел пятерых жандармов верхом.

— Я их опередил, — сказал Анри, схватив пороховницу и заряжая ружье, — я пробежал лесом… Но вот они!.. Заприте!.. Заприте!..

Диана, испугавшись волнения, в котором находился брат, взяла его за руку и прошептала:

— Говори же… Друг мой, что случилось с тобою?.. Говори…

Анри совсем растерялся, его занимало только одно: не пускать жандармов, которые остановились в двадцати шагах от двери и как будто совещались.

— Что вам нужно? — спросил Каднэ.

Бригадир отвечал:

— Это дом гражданина Анри Жюто Верньера?

— Да.

— У нас к нему дело.

— Что за дело?

— Мы приехали его арестовать.

Каднэ при этих словах запер дверь на запор и посмотрел на Анри. Граф уже преобразился. К нему возвратилось спокойствие, которое служит принадлежностью людей с твердым характером, доведенных до отчаяния.

— Друг мой, — сказал Каднэ, — мы будем вести переговоры с жандармами.

Громкие восклицания Анри подняли на ноги весь дом. Слуги замка Рош, человек семь или восемь, по большей части старики, обступили графа.

— Берите ружья! — говорил Анри. — Дурные времена опять настали.

— Но что ты хочешь сказать, — переспросил Машфер, между тем как Каднэ бросился на лестницу, вбежал в первый этаж, отворил окно и просил объяснения у жандармского бригадира.

— Я хочу сказать, — отвечал Анри, — что в департаменте новый начальник. Солероль опять вошел в милость к Баррасу. Начальник он.

— Ну и что в этом такого? — спросил Машфер.

— Раводьер горит.

— Знаю.

— Я был в Раводьере с капитаном.

— Я и это знаю.

— Потом я оставил капитана, выпрыгнул в окно и пошел в Солэй. Когда я вернулся, я нашел, что ферма горит, а жандармы напрасно старались потушить пожар. Вдруг один человек закричал, указывая на меня: «Вот поджигатель!» Понимаешь ли, я поджигатель!

Машфер пожал плечами.

— Кто это сказал?

— Фермер.

— Брюле!.. Он осмелился обвинить тебя?

— Его можно понять, — пожал плечами Анри, — ведь я тайно покинул ферму, до того как начался пожар… Доказательства против меня.

— Ты с ума сошел! — сказал Машфер.

Диана смотрела на брата, храня угрюмое молчание. В это время Каднэ вел переговоры с жандармами.

— Что вам нужно? — спрашивал он.

— Арестовать гражданина Анри Жюто.

— В силу какого приказа?

— Оксеррского жандармского капитана.

— За что вы хотите его арестовать?

— За то, что он поджигатель и убийца. Он поджег ферму Раводьер.

— Вы ошибаетесь, друзья мои.

— Он убил двоих наших.

— О! Извините, — надменно сказал Каднэ, — вот тут вы совсем грубо ошибаетесь. Если вы его преследовали, он защищался и, защищаясь, убил двух человек — это не называется убийством.

— Отворите! Отворите! — повторил бригадир. — Именем закона.

— Подождите.

Каднэ сошел к Анри. В ту эпоху, еще столь близкую к эпохе террора, стоило только быть дворянином, чтоб не нужно было доказательств, если вас обвиняли в каком-нибудь преступлении. Это обвинение в пожаре, упавшее, как громовой удар, на голову Анри, не подлежало даже спору. Во всякое другое время Каднэ отпер бы двери, впустил жандармов и выдал бы им Анри в уверенности, что он оправдался бы одним словом. Но Каднэ тотчас рассудил, что если жандармы уведут Анри, то он погибнет.

— Ты прав, друг мой, — сказал он, — мы должны сначала защищаться, а там поглядим.

— Замок выдержал осаду, — заметила Диана, — он выдержит и другую.

Каднэ выказал способности осажденного коменданта. Он раздал слугам оружие и поместил их в верхних залах, под защитою ставень; потом, отворив окно, в последний раз закричал:

— Бригадир, еще один вопрос: с вами четверо?

— Этого довольно, чтобы арестовать преступника, — гордо отвечал жандармский бригадир.

— Да, но этого недостаточно для осады, а замок имеет толстые стены.

— Мы его сожжем.

— Вы ничего не сожжете, потому что я размозжу вам голову, если вы не уйдете сейчас.

Каднэ прицелился в бригадира. Тот закричал:

— В последний раз спрашиваю, хотите отворить?

— Нет, — отвечал Каднэ.

Бригадир сделал знак, один из его людей прицелился и выстрелил — в карниз потолка вонзилась пуля. Каднэ выстрелил в ответ — бригадир упал мертвый, но в то же время на рубеже леса явилась рота пехоты. Каднэ закричал Анри:

— Это адская проделка Солероля… Он все предвидел и все рассчитал. Мы должны защищаться.

— До смерти! — отвечал Анри.

Каднэ обернулся к Диане и сказал:

— Война должна была начаться открыто через неделю… Но нас опередили… Да здравствует король!

— Да здравствует король! — повторил Анри.

— Да здравствует король! — закричали хором служители замка.

Перед дверьми сделали баррикады, каждое окно превратили в бойницу, каждого слугу в солдата.

Каким же образом жандармы тотчас оказались на месте пожара, когда ферма Раводьер находилась на расстоянии в полмили от Курсона? Каким образом рота пехоты нарочно явилась из Оксерра помогать курсонским жандармам?

Для объяснения всего этого мы должны воротиться в замок Солэй к той минуте, когда Анри ушел, а мадам Солероль продолжала смотреть через потайное отверстие, что происходит в комнате мужа, сказав:

— Я хочу знать все.

Вот что увидела и услышала мадам Солероль, то есть Элен де Верньер.

Начальник бригады встал с кресла и заходил взад и вперед по комнате, между тем как два его собеседника сидели.

— Наконец-то он мне попался! — сказал Солероль.

— Ты думаешь?

— Он пошел на ферму сегодня.

— Мы это знаем.

— Но когда все легли спать, он пришел сюда. Все как я предполагал.

— Ты думаешь, что он в замке?

— Я в этом уверен. Он у ног мадам Солероль, — с насмешкой сказал бригадный начальник, — но это в последний раз.

Он жестоко и грубо засмеялся, так что сердце молодой женщины, все еще неподвижно и безмолвно стоявшей в маленькой капелле, сделанной в стене, сильно забилось.

— А как ты организовал свой план? — спросил один из гостей.

— Очень просто.

— Но все-таки?

— Анри был на ферме, ему отвели комнату…

— Хорошо!

— Он лег спать, капитан Бернье видел, как он лег…

— Ну?

— Через час он выпрыгнул из окна и, покинув ферму, направился сюда.

— Ты мне уже это говорил. Что дальше?

— Через час начался пожар… Вы оба видели, что ферма пылала.

— Вот тут-то мы и не понимаем, что за ловушку ты расставил ему?

— Выслушайте меня внимательно и поймете. Жандармское ведомство было предупреждено, что я напал на след поджигателей; курсонская бригада спрятана в лесу за четверть лье от фермы Раводьер. Кроме того, я написал начальнику оксеррских войск и просил у него роту пехоты.

— Стало быть, ты дал им знать, что ферма будет гореть?

— Нет, я только упомянул, что ходят неопределенные слухи, что скоро где-нибудь начнется пожар.

— Жандармы пришли на место пожара при первой тревоге?

— Именно! Ферма горела не десять минут. Успели удостовериться, что Анри в отсутствии…

— Да! Это уж точно!

— А фермер как закричит: «Я долго сомневался в этом, но теперь я не сомневаюсь более: начальник поджигателей — граф Анри де Верньер». Скоро его арестуют и отвезут в Оксерр… А там уж я все беру на себя!

— Но капитан?

— О! Что касается его, — сказал начальник бригады со зловещей улыбкой, — я думаю, что его тайное поручение окончено.

— Почему?

— По двум причинам. Первая состоит в том, что, пока он ехал сюда с инструкциями Барраса насчет поджигателей, я по вашей милости, друзья мои, вошел опять в милость к Директории и вы привезли мне назначение главнокомандующего над силами департамента. Мое назначение подписано пятью директорами, и если капитану придется увидеть его, он преклонится перед ним. Но он его не увидит…

— Почему же? — спросил один из гостей.

— Потому что фермер Брюле успел принять предосторожности.

— Это как?

— Капитан заперт в комнате, которую ему отвели на ферме.

— А!

— И он там сгорит.

— Браво!

— Ш-ш! Я слышу в парке шум.

Элен, не пропускавшая ни слова, ни движения этих трех человек, увидела, что ее муж подошел к окну и отворил его, потом посмотрел в парк и сказал вполголоса:

— Это он!

— Кто? Анри?

— Да… Он бежит из замка.

— Куда?

— Возвращается на ферму! Хорошо будет он принят там.

— А бригадир жандармов уже получил точные приказания?

— Да. Это человек — мне преданный.

— Он служил под твоим начальством?

— В Рейнской армии.

— Но когда Анри арестуют и отведут в Оксерр, что с ним сделают?

— Я отдам его под военный трибунал и заставлю расстрелять.

— Но если он объяснит, почему не был на ферме?

— Он не посмеет! Он должен будет признаться, что моя жена — его сообщница, а эти люди, — прибавил Солероль с насмешкой, — дорожат честью своего имени.

— Это уж точно! Без этого ты не женился бы на мадемуазель де Верньер…

— Мои добрые друзья, — сказал генерал, — уже пора ложиться спать. Желаю вам спокойной ночи…

— Прощай, Солероль, — сказали оба, вставая.

— Кстати, — сказал один, — как ты найдешь Каднэ и других?

— Их погубит Анри.

— Ты думаешь, что его арест…

— Будет причиною их ареста. А когда я захвачу их в свои руки… А! Если Баррас и после этого не будет доволен мною и если он не назначит меня военным министром…

— Он не сможет быть столь неблагодарен, не правда ли?

— Ну да! Прощайте, до завтра.

Госпожа Солероль, неподвижная и безмолвная, видела, как один из этих людей взял с камина подсвечник. Оба вышли, а начальник бригады остался один.

— О, как я ненавижу всех этих аристократов! — прошептал Солероль, снимая сюртук. — Каднэ, Машфер, Анри, Диана — все погибнут. Я пощажу только одну женщину, и на то есть причина…

Когда он произносил вполголоса эти гнусные слова, сопровождая их смехом, он вдруг вскрикнул, увидев, что раскрылась стена и в образовавшемся отверстии испуганный начальник увидел свою жену. Элен придавила пружину в капелле, и перегородка, отделявшая капеллу от комнаты начальника бригады, отворилась.

— Как, это вы?! — вскричал испуганно Солероль.

Элен прямо подошла к нему. Она была бледна, но глаза ее горели огнем ярости и презрения.

— Месье Солероль, — сказала она, — вы убийца и подлец!

Солероль отступил назад.

— Вы подлец, — продолжала Элен, — не только украли мою руку и мое состояние, вы еще хотите отрубить на эшафоте голову невинного.

— Сударыня…

— Я все слышала.

Пылкий взгляд Элен казался Солеролю так ужасен, что генерал попятился. Отступая таким образом он дошел до алькова кровати, забыв взять пистолеты, которые при входе положил на комод. Элен стояла рядом.

— Милостивый государь, — сказала она холодно, — есть еще для вас возможность загладить сделанное вами зло.

— Я не знаю, что вы хотите сказать, — дерзко возразил начальник бригады, наконец несколько успокоившись.

— Что я хочу сказать? — продолжала Элен. — Я не хочу, чтобы мой кузен был обезглавлен вашей клеветой.

— Я это знаю, — с насмешкой сказал начальник бригады.

— Я не хочу, чтобы наши друзья были арестованы.

Генерал расхохотался и пожал плечами. Он оперся о кровать, посколку не мог более пятиться назад.

— Наконец, я не хочу, — докончила Элен де Верньер, — чтобы такой человек, как вы, бывший поставщик эшафота…

— Сударыня!

— Негодяй, эполеты которого почти не потемнели от дыма на полях сражений…

— Берегитесь! — вскричал Солероль, которого ослеплял гнев и который хотел броситься на Элен.

Но она быстрее молнии обернулась к комоду, и изумленный начальник бригады увидел два пистолета в ее руках.

— Если вы сделаете шаг, я размозжу вам голову, — сказала она.

Решимость, блиставшая в глазах госпожи Солероль, не оставила никакого сомнения начальнику бригады.

Сделать шаг значило умереть.

— Милостивый государь, — продолжала Элен, — случай отдал вас в мои руки, я воспользуюсь им. Один шаг, один крик, и я убью вас, как собаку.

Солероль побледнел и с испугом смотрел на жену.

— Чего вы хотите от меня? — пролепетал он.

— Я хочу жизнь моего кузена, — отвечала Элен.

— Она у вас будет.

— Я хочу также, чтобы его честь была спасена.

— Будет.

— Я хочу, чтобы ни месье Каднэ, ни месье де Машфер не были потревожены.

— Клянусь вам в этом.

Элен надменно улыбнулась.

— Прости меня, Господи, — сказала она, — но мне кажется, что вы дали клятву.

— Да.

— И вы надеялись, что я удовольствуюсь ею?

— Но… Мне кажется… — прошептал Солероль, подавленный взглядом жены.

— Нет, — сказала Элен, — я не так понимаю эти вещи…

Она направила пистолеты в лоб генералу, тот поспешно отступил.

— Меня удерживает одно соображение, — продолжала Элен, — и, может быть, оно мешает мне убить вас сейчас.

— Пощадите! — прошептал Солероль.

— Пощадить? Пощадить вас? А вы сами щадили когда-нибудь?

Левою рукою она сделала повелительное движение и опять сказала:

— Стойте поодаль и слушайте меня…

Генерал снова прислонился к кровати.

— Бог мне свидетель, — продолжала Элен, — что, если я вас убью, я буду думать, что я исполняю дело правосудия и возмездия, потому что вы раз сто заслужили смерть…

— Ну, так убейте же меня! — вскричал начальник бригады, пытаясь принять дерзкий вид.

— Нет, не теперь… Разве только вы меня принудите… Месье Солероль, — сказала она, — вы не думаете, однако, что я поверю вашим обещаниям. Я хочу спасти Анри, и для этого надо его предупредить… Я хочу избавить страну от такого злого поджигателя, как вы.

— Ах, сударыня… Берегитесь!

— Не трогайтесь с места, если хотите остаться в живых! Месье Солероль, вы не знаете так, как я, замка Солэй, владельцем которого вы сделались теперь, а я в нем родилась.

Солероль дико на нее посмотрел.

— Этот замок феодальной постройки, — продолжала Элен, — здесь есть подземные темницы…

Начальник бригады задрожал.

— Я знаю, что могила — самая надежная тюрьма, — продолжала Элен, — и, может быть, я лучше сделала бы, если бы убила вас сейчас… Однако я предоставляю выбор вам… Под замком есть подземелье со стенами толщиной в шесть футов. Я выбрала это подземелье жилищем вам, хотите поселиться в нем?

Начальник бригады старался принять дерзкий вид.

— Прекратите, пожалуйста, эти шутки, — сказал он, — я начинаю находить их слишком продолжительными и плоскими.

— Клянусь вам головою моего покойного отца, — возразила Элен, — что, если вы не будете повиноваться, я размозжу вам череп.

Начальник бригады покорился и сделал головою знак, говоривший «я буду повиноваться», и Элен продолжала:

— Ступайте из этой комнаты и идите впереди меня.

Она указала ему на дверь. Генерал направился к этой двери, Элен шла за ним. Когда он хотел отворить дверь, она сделала ему знак взять свечку; он повиновался опять. Она все держала в руках оба пистолета, и, когда он хотел отворить дверь, она сказала ему:

— Теперь ступайте впереди меня и не пытайтесь ни бежать, ни звать… И молитесь Богу, чтобы запоздалый служитель не встретился с вами или чтобы один из этих негодяев, которых вы привели сюда, не попался нам на дороге, потому что я выстрелю…

Начальник бригады покорился и пошел по коридору до лестницы, освещая таким образом путь Элен, которая все шла за ним и исполнила бы свою угрозу, если бы встретила гостей генерала. Но все спали в замке, и они дошли до нижнего жилья, не возбудив никакого шума.

Элен сказала правду: в замке были обширные подземелья, в них спускались по лестнице, которая вела из погреба. Находясь все еще под угрозой смерти, генерал принужден был отворить другую дверь, которая также вела на лестницу. Элен продолжала следовать за ним. Они миновали тридцать ступеней и очутились в узком проходе со сводами.

— Ступайте, — приказала Элен де Верньер.

Генерал впервые спускался в эту часть погребов. Неожиданно он остановился. Проход оканчивался стеною. Обернувшись к жене, он сказал:

— Я не могу идти далее.

— Вы ошибаетесь… Есть стены, которые отворяются. Поднесите сюда вашу свечку.

Генерал опять повиновался.

— Толкните камень, на котором нарисован красный крест, и стена откроется.

Генерал повиновался. Камень повернулся и открыл узкий проход, в котором, однако, мог пройти один человек.

— Ступайте! — сказала Элен.

— Вы мне клянетесь, что не уморите меня голодом?

— Клянусь!

Генерал сделал еще шаг к таинственному отверстию, но вдруг он обернулся и сказал:

— Я не хочу!

Он уронил подсвечник, свеча погасла, и подземелье погрузилось во мрак.

— Убейте меня теперь, если сможете. В темноте плохо стреляют.

— Кто знает, — отвечала Элен и спустила курок.

Прогремел выстрел. В отблеске света Элен увидела своего мужа присевшим на корточках.

— Ваша пуля расплющилась об стену, — сказал начальник бригады и расхохотался. — У вас осталась еще одна пуля, поберегите ее, потому что, возможно, вам самой придется ночевать в этом подземелье.

— Господь не станет защищать этого злодея, — прошептала Элен.

Она теперь знала, где он мог быть, и выстрелила из другого пистолета. На этот раз за выстрелом не последовал хохот. Элен услыхала болезненный крик и проклятие. Пуля попала в Солероля.

У начальника бригады был слуга, которого он назвал Публикола. Это был человек низкого роста, дурно сложенный, с физиономией куницы, с угловатым профилем, бывший достойным служителем своего господина. Смотря на его неблагородное лицо, надо было задать себе вопрос: какая неслыханная смелость, какое сумасбродство заставили этого гнусного лакея принять имя одного из добродетельных граждан Древнего Рима?

Солероль и Публикола познакомились у эшафота Марии-Антуанетты, королевы-мученицы. Солероль командовал солдатами, окружавшими гильотину. Публикола растолкал толпу солдат, добрался до эшафота и плюнул в благородную кровь, которая текла на землю. Солероль пришел в восторг, и так как лакей, бывший без должности, искал себе место, полковник Солероль взял его к себе на службу. Публикола сделался наперсником начальника бригады. С тех пор как Солероль после термидорских событий искал убежища в поместье жены, то есть в замке Солэй, Публикола присоединил к должности лакея еще и должность шпиона. Каждый вечер Публикола отдавал отчет начальнику бригады, что госпожа Солероль делала днем. Раз двадцать Публикола предлагал Солеролю освободить его от графа Анри де Верньера, отослав аристократа на тот свет ружейным выстрелом, но Солероль, имевший свои, особые планы, постоянно отказывался.

Два человека, вошедшие в эту ночь в замок Солэй вместе с начальником бригады, которых госпожа Солероль видела в первый раз, носили, как и Публикола, римские имена. Младшего звали Сцевола, старшего — Курций. Мы обрисовали Сцеволу, но ничего не сказали о Курции.

Курций вовсе не походил на римлянина, бросившегося в бездну, чтобы спасти Рим. Это был толстый старик с седыми волосами, без благородства, с лицом низким и жадным, с тонкими и жесткими губами. Курций был бывший парижский мясник, уроженец Куланжа, земляк Солероля. Отец Курция был лесничим в Солэе назад тому лет сорок. Сцевола родился в Фуронне и был осужден в шестнадцать лет на галеры на десять лет. Он вышел на свободу, когда началась революция. В Париж стекаются все освобожденные каторжники. Сцевола, которому в 1793-м исполнилось двадцать восемь, сделался оратором и держал речь в клубах. Курций и Сцевола подружились, когда узнали, что были почти земляки; они познакомились с капитаном Солеролем на площади, куда тот аккуратно приходил каждый день смотреть, как падают головы аристократов. Когда капитан Солероль, сделавшийся полковником, женился на Элен де Верньер, он перестал видеться, по крайней мере открыто, с обоими друзьями, которым, впрочем, благодаря связи с Робеспьером он раздобыл отличные места: Курций стал столоначальником в военном министерстве, Сцевола — чиновником на почте.

Термидорская реакция пощадила Курция и Сцеволу. Когда их покровитель был удален, оба приятеля сохранили свои места. Сцевола продолжал исполнять свою должность: крал письма, которые могли вредить начальнику бригады, и вступил в полицию. Так как он был умен и уже три года не переставал выказывать себя неумолимым врагом «Робеспьерова хвоста» (как называли тогда приближенных Неподкупного, оставшихся в живых после девятого термидора), Баррас отправил Сцеволу в Бургундию с тайным поручением.

Курций, оставшийся в Военном министерстве, не прекращал сношений с Солеролем и письменно сообщал ему, как он должен поступать, чтобы опять войти в милость.

Вот что случилось в Париже неделю тому назад. Баррас призвал Сцеволу и сказал ему:

— В Бургундии участились пожары. Поезжайте туда и постарайтесь навести там порядок вместе с капитаном Виктором Бернье, который имеет от меня полномочие.

В Оксерре Сцевола нашел начальника бригады Солероля и вместо того, чтобы присоединиться к капитану Бернье, который уже наладил контакты с комендантом, жандармским капитаном и начальником оксеррского гарнизона, послал следующее уведомление Директории:

Это донесение, полученное Баррасом, имело немедленный результат — включение генерала Солероля в список генералов, состоящих на службе, назначение его начальником департамента Ионны и отправление в Бургундию столоначальника Курция, которому было поручено отвезти к Солеролю распоряжения Директории. Курций приехал вечером, и Солероль по совету Сцеволы не потребовал к себе капитана Виктора Бернье, который жил в замке Рош, для того чтобы уведомить его, что теперь он должен ему повиноваться. Притом Солероль помнил свои прошлые отношения с Бернье и чувствовал некоторые опасения встретиться с ним.

Теперь, когда мы знаем причины пребывания Сцеволы и Курция в замке Солэй, последуем за ними в их комнату.

Эти оба гражданина, выходя от генерала, который собирался лечь спать, нашли в коридоре Публиколу, препроводившего их в отведенные апартаменты.

— Так как гражданка Солероль не знает, что вы здесь, а ее надо остерегаться, — сказал Публикола, — идите тихо.

— Не знает сегодня, узнает завтра, — отвечал Сцевола.

— Но завтра случится кое-что еще, — сказал Публикола, подмигнув.

— Ты почему знаешь? — удивился Курций.

— Я слышал, как вы разговаривали.

— Когда?

— Сейчас.

— Стало быть, ты подслушивал у дверей?

— Это старая привычка, — простодушно отвечал Публикола.

Он отворил внизу лестницы дверь, которая вела в обширную залу, превращенную в спальню, в которой поставили две кровати.

— Разве мы сейчас ляжем спать? — спросил Сцевола, бросая на кровать свой плащ.

— Я хочу пить, — пробормотал Курций, — Солероль насмехается над нами, забыв приказать подать нам ужин.

Публикола подмигнул.

— К счастью, я здесь, — сказал он.

— Ты подашь нам ужин?

— Еще бы!

— И хорошего вина?

— Вина аристократического!

— Браво!

— Вино покойного графа… Вино, которому по крайней мере тридцать лет.

— А что мы будем есть?

— Пирог, сосиски и холодную ветчину.

Говоря таким образом, Публикола толкнул последнюю дверь и показал на маленькую комнатку возле спальной. В камине пылал огонь, а перед камином стоял накрытый стол, на котором находилось три прибора.

— Кто же будет ужинать с нами? — спросил Курций.

— Я.

— Ты, Публикола?

— Конечно.

Хотя Курций был республиканец, однако ему не хотелось сесть за стол рядом со слугой. Но Сцевола сказал ему:

— Если Публикола подаст нам хорошего вина, то справедливость требует, чтобы мы его посадили.

— Но где же вино? — спросил Курций.

— Я схожу за ним… А вы начинайте пирог.

Сцевола и Курций сели за стол, а Публикола вышел со свечой и со связкой ключей в руках.

Погреба в замке имели два выхода, оба в переднюю. Один, который выбрала госпожа Солероль, принудив начальника бригады идти перед ней, вел в подземелье феодальной постройки; другой, более современный и более скромный, вел просто в погреб, а так как Публикола был доверенный человек генерала, то он имел ключи от этого выхода. Но, чтобы дойти до этой второй двери, он должен был пройти мимо первой, и Публиколе послышался отдаленный шум. Ему показалось, что этот шум выходит из глубины подземелья. Он остановился, внимательно прислушался, но не услыхал ничего. Публиколе хотелось пить, притом он не отличался особенной храбростью. Не пойти в погреб, где находилось превосходное вино и где все углы и закоулки были ему известны, а отправиться в подземелье замка и найти там, может быть, роялиста, составляющего заговор, показалось Публиколе не только опасно, но и безумно. Он вложил ключ в замок двери погреба и открыл ее. Но, когда хитрый слуга ставил ногу на первую ступень лестницы, он услыхал выстрел. Это был первый выстрел, сделанный Элен наудачу впотьмах в начальника бригады. Испуганный Публикола побежал в комнату, где Сцевола и Курций начали ужинать.

— Ко мне!.. Помогите!.. — кричал он, вбегая, бледный от страха.

Оба гражданина встали. Они не слыхали ничего, однако пошли за Публиколой. Тот остановился при входе в подземелье.

— Тут! Тут! — говорил он.

Раздался еще один выстрел. Это был второй выстрел Элен, имевший на этот раз трагическое последствие. Сцевола был храбр и бросился в подземелье. Курций последовал за ним, и Публикола рискнул также.

После второго выстрела госпожа Солероль услышала болезненный крик и проклятие. На этот раз выстрел попал в генерала.

— А! — взревел он. — Я умираю, но я буду отомщен.

Испугавшись своего поступка, Элен хотела броситься назад, но темнота была так густа, что она не знала, куда направиться, и наткнулась на Солероля, корчившегося на земле. У начальника бригады были сломана лодыжка и поранена брюшная полость. Кровь текла ручьями, но Солероль имел на столько сил, чтобы приподняться на одно колено, и, когда молодая женщина наткнулась на него, он протянул руки и схватил ее… Элен вскрикнула.

— А, злодейка! — заревел Солероль, схватив ее за обе ноги. — Я умру, но ты умрешь вместе со мной, я тебя задушу!..

Элен старалась вырваться, но у Солероля была железная хватка, и бедная женщина, у которой физические силы были гораздо ниже нравственных, была грубо брошена на землю.

Тогда началось нечто ужасное: борьба ожесточенная, страшная, ужасная. Борьба в темноте… Борьба в которой руки начальника бригады сжали шею жены. Элен вскрикнула в последний раз и прошептала одно имя:

— Анри!

— Ты не увидишь его больше! — ревел генерал, терявший кровь. — Он умрет на эшафоте!

Он стал жать еще сильнее. Элен задыхалась. К счастью, у входа в подземелье блеснул свет. Элен подумала, что пришли к ней на помощь, и последним усилием вырвалась из слабеющих рук начальника бригады.

— Ко мне! — сказала она умирающим голосом.

За светом, блеснувшим вдали, послышался шум голосов и шагов. Элен бросилась к этому свету, как к звезде спасения, но начальник бригады, продолжавший извиваться от боли, произнес одно только слово:

— Сцевола!

Солероль узнал в конце подземелья трех человек. Это были его друзья. Элен бежала к этим людям, которых она видела смутно и которых принимала за слуг замка. Ее остановила чья-то рука, это был Сцевола. Курций и Публикола подошли к начальнику бригады, истощенному борьбой в луже крови.

— Остановите ее! — ревел он. — Остановите ее!.. Она меня убила!

Приказание было бесполезно. Сцевола схватил Элен и сказал ей с диким злорадством:

— А, подлая аристократка! Ты убила генерала!

Тот продолжал кричать:

— Сцевола, она в меня стреляла… Это сообщница Анри, ее кузена… Этого поджигателя… Не убивай ее, я отправлю ее на эшафот.

Элен и не думала вырываться, она без сопротивления позволила связать себе руки, и Публикола оскорблял ее, говоря:

— Надеюсь, что я не буду больше принужден служить тебе, гражданка… Теперь твоей прислугой будет палач…

Курций взял генерала на руки и взвалил на плечо. Тот продолжал реветь:

— Не причиняй ей вреда, Сцевола… Она должна сама взойти на эшафот.

Мрачная и безмолвная, Элен думала об Анри… Об Анри, которого она не могла спасти. Сцевола грубо толкал ее к выходу из подземелья. Вдруг перед ним явился человек, заставивший всех отступить. У этого человека было в руках охотничье ружье. Элен почувствовала трепет надежды.

— Ах, — закричала она, — спасите меня!.. Спасите меня от этих злодеев!

Человек, вошедший в подземелье, прямо шел к Сцеволе, и тот, без сомнения узнавший его, до того был поражен этой встречей, что выпустил руку Элен.

— Я, кажется, поспел вовремя! — прошептал незнакомец.

Кого это Провидение послало на помощь к госпоже Солероль? Это мы узнаем, воротившись в хижину дровосека Жакомэ.

После ухода Машфера и Каднэ Жакомэ глядел попеременно то на капитана Бернье, то на Лукрецию. Он узнал в последней дочь Брюле, а в первом — товарища Анри, офицера, которого вечером провожал на ферму Раводьер. Жакомэ потерял много крови, но, как уверял Каднэ, имевший некоторые познания в хирургии, ни одна из ран дровосека не была опасна, потому что его ружье было заряжено только дробью. Натура энергичная, полудикая, Жакомэ умел бороться против зла и находить физическую и нравственную силу в опасности; он приподнялся на кровати, между тем как Лукреция с удивлением осматривалась вокруг.

— Милостивый государь, — сказал дровосек Виктору, — в нынешнюю ночь случилось много несчастий.

Бернье положил Лукрецию в задней комнате на кровать Мьетты. Жакомэ сделал знак дочери оставаться с Лукрецией, и взгляд, брошенный им на Бернье, был так убедителен, что капитан понял, что Жакомэ хочет сообщить ему нечто весьма важное. Он запер дверь второй комнаты, оставив Мьетту и Лукрецию вдвоем, потом сел возле дровосека.

— Вы ранены? — спросил он.

— Час тому назад выстрелом из ружья, — отвечал Жакомэ.

— Кто в вас стреля?

— Маленький браконьер, которого мы встретили вчера вечером.

— Заяц?

— Именно.

— А! Негодяй! Но как же это случилось?

Жакомэ рассказал, как он застал Зайца, смотрящего на пожар, и как мальчишка завел его в капкан.

— А теперь вы расскажите мне о пожаре, — попросил Жакомэ.

— Я чуть заживо не сгорел.

— Кто вас спас?

— Эта женщина.

Бернье указал на дверь комнаты, в которой находилась Лукреция.

— Вы знаете, что это дочь Брюле?

— Я это узнал только сейчас.

— А знаете вы, кто поджег ферму?

— Нет, но начинаю подозревать, — прибавил Бернье, нахмурив брови.

— Вы можете ошибаться.

— Не думаю.

— А я в этом уверен!

— Вы, кажется, очень любите месье Анри.

— Я готов умереть за него!

— Я понимаю ваши слова, но знаю, в чем дело.

— Господин офицер, — простодушно сказал Жакомэ, — мне хотелось бы знать подробности того, что с вами случилось на ферме.

— Когда начался пожар, я был заперт в комнате. Я кричал, звал, хотел отворить окно…

— Окно было заперто снаружи, не правда ли?

— Именно.

— А где был месье Анри?

— Его не было в его комнате.

— А!

— Он исчез задолго до пожара.

— Вы знаете, куда он ушел?

— Не знаю.

— Но что вы думаете о его исчезновении?

— Я думаю, — вспыльчиво сказал Бернье, — что это он поджег ферму.

Говоря таким образом, Бернье ожидал энергичного возражения от Жакомэ. Ничуть не бывало. Жакомэ печально улыбнулся и отвечал спокойно:

— Правда, это довольно странно, что месье Анри исчез именно в ту минуту, когда начался пожар на ферме.

— Это действительно странно.

— Тем более, — продолжал Жакомэ, — что месье Анри — дворянин, аристократ, следовательно, роялист, а везде говорят, что роялисты поджигают только для того, чтобы Франции опротивело республиканское правление.

— Это справедливо.

— Кроме того, ферма Раводьер, сгоревшая в эту ночь, принадлежит начальнику бригады Солеролю, который женился на кузине Анри, к его великому отчаянию.

— Я это знаю.

— Следовательно, месье Анри — враг начальнику бригады.

— Весьма естественно.

— С первого взгляда кажется естественным, что месье Анри старался причинить ему вред.

— Я вижу, что ты разделяешь мои подозрения, — печально сказал Бернье.

— Я их разделял бы, если бы не знал то, что не известно вам.

— Что ты хочешь сказать?

— Вы говорите, что месье Анри оставил ферму до пожара?

— Да.

— И вы не знаете, куда он девался.

— Нет.

— А я знаю.

Бернье с интересом посмотрел на Жакомэ. Тот продолжал:

— Сколько времени находитесь вы в замке Рош?

— С неделю.

— Вы заметили, что месье Анри отлучается каждую ночь?

— Да.

— Знаете ли вы, куда он уходит?

— Нет.

— В замок Солэй, видеться со своей кузиной.

— С мадам Солероль?

— Да.

— Ты знаешь это наверно, Жакомэ?

— Я поклянусь в этом у подножия эшафота.

— И ты думаешь, что нынешнюю ночь…

— Я не думаю, я знаю.

Тон Жакомэ был тверд и исполнен убеждения.

— Когда так, по твоему мнению, кто мог поджечь ферму?

— Я готов вам сказать.

— Ты это знаешь?

— Да, но мне нужна клятва.

— Какая?

— Поклянитесь, что если я вам дам доказательства своих слов, вы сделаете все возможное, чтобы наказать виновных.

— Клянусь!

Жакомэ понизил голос и, приложившись губами к уху Бернье, сказал:

— В этом деле есть два поджигателя: один приказывал, другой поджигал.

— Кто же второй?

— Брюле.

— Фермер?

— Да.

— Но это невозможно! Жатва, скот — все сгорело.

— Он вознагражден вдвое за свои потери.

— А кто приказал?

— Начальник бригады.

На этот раз Бернье не мог не вскрикнуть от удивления и сомнения:

— Но с какою же целью?

— Чтобы обвинить графа Анри в том, что он поджег ферму Раводьер, — сказал Жакомэ глядя прямо в глаза капитану. — Вы меня понимаете?

Бернье вскрикнул, потом бросился к ружью, стоявшему в углу.

— О злодей! — сказал он. — Они этого не сделают… Ведь я здесь!..

Забыв все, даже Лукрецию, он бросился к выходу. Дверь комнаты Мьетты отворилась, на пороге стояла Лукреция. Она слышала все. Она была бледна, как призрак, и едва держалась на ногах.

— Виктор, ради бога, спасите месье Анри, но не губите моего отца! — прошептала Лукреция.

Ночь была холодна, и снег отвердел. Госпожа Солероль, которая, выходя из своей комнаты, вовсе не подозревала, что она не воротится туда, была обута в очень тонкие башмаки и домашнее платье. Капитан набросил на плечи женщины свой плащ и сказал:

— Если вы устанете, я вас понесу.

— Куда идем мы? — с тревогой спросила она.

— Искать Анри.

— Его нет в Роше, он не может быть там.

— Почему же?

— Потому что с тех пор, как он оставил меня, не прошло еще и часа, он сказал, что воротится в Раводьер, где вас оставил.

— Но ведь Анри не знал о пожаре…

— Он был в моем будуаре, когда, подойдя к окну, увидел огромное пламя, поднимавшееся из-за деревьев парка. Это сказал он мне… и побежал в Раводьер.

— А потом он вернется в Рош?

— Да… Если…

Она остановилась, колеблясь и задыхаясь от тоски, с крупным потом на лбу.

— Если? — настойчиво переспросил капитан.

— Его не арестуют.

— Кто?

— Жандармы! Ах! Я вижу по изумленному вашему лицу, что вы ничего не знаете…

— Что могу я знать?

— Что мой муж — негодяй.

— Это я знаю.

— И что он расставил гнусную западню для Анри…

Слова госпожи Солероль так согласовались с признаниями Жакомэ, что если бы капитан еще сомневался, то был бы теперь убежден.

— Ну, пойдемте в Раводьер, — сказал он.

Раводьер находилась к северо-западу от Роша, по другую сторону лесного холма, спускавшегося покатисто до скалы, на которой был выстроен замок на берегу Ионны. Капитан и госпожа Солероль, которые пошли было по тропинке, направлявшейся к югу, в Рош, сквозь кустарники, хотели воротиться и выбрать в качестве ориентира красноватый отблеск над лесом, когда оба вдруг остановились. К югу со стороны Роша послышался ружейный выстрел, следом второй. Путешественники прислушались с беспокойством. Раздались новые выстрелы.

— Это в Роше! — сказала Элен. — Там сражаются! Ах! Пойдемте, пойдемте.

Чтобы двигаться быстрее, капитан подхватил молодую женщину на руки и побежал. Выстрелы не прекращались. Капитан достиг опушки леса и остановился.

Замок Рош был окружен облаком дыма, похожим на густой туман, поднимающийся из реки по утрам и покрывающий оба берега непроницаемым покровом. Время от времени красноватые молнии рассекали пелену тумана.

— Видите, там дерутся! — вскричала госпожа Солероль. — Вы это видите?

И, выскользнув из рук капитана, она бросилась вперед, Бернье за ней.

В ста шагах от стен замка первые лучи солнца вдруг осветили ружья линейных солдат, которые начали по всем правилам искусства осаду замка.

— Я догадываюсь, что случилось, — сказала Элен переводя дыхание, — Анри преследовали, он укрылся в Роше.

— Возможно, — отвечал капитан.

— Им велено взять его живым или мертвым.

— К счастью, — сказал капитан, — по одному моему слову стрельба прекратится. Дайте мне ваш носовой платок!

Бернье привязал платок к концу ружья и замахал им над головой. Офицер, командовавший отрядом, приметил этот сигнал и приказал прекратить стрельбу. В то же время из окна замка перестали лететь пули и туман рассеялся. Тогда Виктор прямо подошел к солдатам и закричал им:

— Опустите ружья!

Но офицер с удивлением посмотрел на капитана.

— По какому праву отдаете вы здесь приказания?

— Я капитан Бернье.

Офицер, бывший только поручиком, отдал честь.

— Попрошу вас дать мне некоторые объяснения, — продолжал Бернье, — но прежде всего прикажите вашим солдатам удалиться.

— У меня приказ, — отвечал поручик.

— От кого?

— От полковника, командующего в Оксерре.

— Что за приказ?

— Нам было велено встать в эту ночь в нескольких сотнях шагов от фермы, которую хотели поджечь.

— Раводьер?

— Именно.

— Начальство было предупреждено. Далее.

— Когда начался пожар, мы были рядом.

— Но мне кажется, что ферма, о которой вы говорите, довольно далеко отсюда.

— В одном лье по крайней мере.

— Что же вы делаете под стенами этого замка?

— Хотим взять начальника поджигателей, который укрылся там.

— Вы в этом уверены?

Офицер протянул руку к полудюжине трупов, уже усыпавших поле битвы.

— Вот этому доказательство, — сказал он.

— А как называете вы этого начальника? — опять спросил Бернье.

— Это хозяин замка.

— Милостивый государь, — строго сказал капитан, — вы находились в глубоком заблуждении.

— О!

— И я приказываю вам удалиться.

Госпожа Солероль стояла возле капитана и своим носовым платком делала знаки Анри, который показался в окне замка Рош.

— Удалитесь! — повторил капитан.

— Милостивый государь, — с твердостью возразил офицер, — вы мне сказали, что вы капитан Бернье.

— Да.

— Я ниже вас чином и должен был бы вам повиноваться, но я не могу.

— Почему?

— Потому что я имею формальные инструкции.

— От кого?

— От полковника, командующего в Оксерре.

Бернье был солдатом и понимал все благоразумие слов офицера.

— Милостивый государь, — отвечал он, — со мною есть приказ, подписанный Баррасом, первым директором, как вам известно…

Поручик поклонился.

— Если бы этот приказ можно было показать полковнику, он поступил бы в мое распоряжение.

— Возможно, — сказал офицер, — но полковника здесь нет.

— Но у вас есть верховые жандармы?

— Есть.

— Пошлите одного в Оксерр.

— Это ни к чему не поведет, полковник должен был отправиться с батальоном в Курсон. Он в часе езды отсюда.

— Стало быть, через два часа мы получим ответ полковника.

— Но я не могу покидать свой пост!

— Прикажите окружить замок, и будем ждать…

— Хорошо, — сказал офицер, подчиняясь повелительному тону и спокойствию Бернье.

Тогда Бернье расстегнул свой мундир и вынул из кармана портфель с письмом в конверте. Это письмо, подписанное Баррасом, заключало в себе следующее:

Капитан показал это письмо поручику и сказал:

— Вы видите, что я вас не обманываю.

Потом, взяв карандаш, он написал:

Письмо Барраса и записка Бернье были отданы одному из жандармов, который тотчас вскочил в седло и пустил лошадь в галоп. Солдаты, числом около пятидесяти, окружили замок и наблюдали за той стороной, что выходила на реку.

Бернье же постучался в дверь, и ее отворили для него и для госпожи Солероль. Элен бросилась на шею к Анри. Капитан сказал Диане, у которой было в руках ружье и которая храбро стреляла:

— Успокойтесь, я все знаю, все объяснится.

Анри запер дверь. Битва продолжалась около часа. Осажденные потеряли двух человек, старого садовника и конюха, того самого, который перевязывал час тому назад лошадь Дианы. Зато осажденные убили жандармского бригадира, двух жандармов и с полдюжины пехотных солдат. Каднэ подошел к Бернье и сказал ему:

— Это опять штука негодяя Солероля, не правда ли?

Капитан внимательно посмотрел на Каднэ и вздрогнул.

— Мне кажется, я вас уже где-то видел, — сказал он.

— Очень может быть, — отвечал Каднэ насмешливым тоном.

Но Бернье ударил себя по лбу.

— У Лукреции? — уточнил капитан.

— Вы ошибаетесь, — возразил Каднэ, — это не меня, а моего несчастного брата, которого вы дали гильотинировать.

— Каднэ! — воскликнул Бернье, проведя по лбу. — И вы здесь?

— Я уйду отсюда только мертвый, — отвечал Каднэ.

— Уйдете живой и свободный, — отвечал Бернье, — или я умру вместе с вами.

Перемирие, которое должно было продолжиться до возвращения жандарма, следовательно, около двух часов, позволило Анри и его сестре спросить у госпожи Солероль и у Бернье объяснений и также сообщить им события прошлой ночи. Анри узнал всю гнусность начальника бригады, а Бернье — все, что случилось на ферме, пока она горела.

— Теперь вы знаете начальника поджигателей? — спросил Бернье у Элен.

— Это мой муж, — отвечала Элен.

— Что должен я делать?

— Если власть, данная вам, безгранична, действуйте по совести.

Ждали два часа. Бернье с подзорной трубой в руках вошел на крышу башни и смотрел оттуда на дорогу, которая шла к Курсону.

Наконец показался жандарм, но он был не один, за ним ехали двое верховых. Бернье нахмурил брови. Полковник ли являлся по его приказанию? Вдруг Бернье вздрогнул. Человек, ехавший по левую руку жандарма, был опоясан шарфом; на другом было темное платье, нисколько не походившее на мундир. Эти люди продолжали приближаться, вскоре Бернье узнал Сцеволу и Курция.

— Измена! — пробормотал капитан, поспешно покидая наблюдательный пункт.

Жандарм подал офицеру, командовавшему небольшой армией осаждавших, ответ на записку капитана. Офицер прочитал, потом подошел к двери замка Рош, на пороге его ждал Бернье.

— Капитан, — сказал офицер, — у вас есть приказ, подписанный директором Баррасом?

— Да, — ответил Бернье.

— Но директор Баррас отменил этот приказ.

— Что вы хотите сказать? — с удивлением спросил Бернье.

Сцевола подошел и встал позади офицера.

— Это значит, — сказал он, — что генералу Солеролю отдано начальство над департаментом…

Бернье вскрикнул от гнева.

— Приказываю тебе от его имени, гражданин капитан, — прибавил Сцевола, — выйти из этого гнезда мятежников, заговорщиков и поджигателей.

— Негодяй! — воскликнул Бернье.

Сцевола расхохотался.

— Можно выбрать, — сказал он, — или остаться с ними, или отправиться с нами.

— Вот как? — презрительно сказал Бернье.

— Во втором случае, то есть, если ты отправишься с нами, наш друг, гражданин Курций, напишет о тебе хороший рапорт и ты будешь произведен в полковники.

— А в первом случае? — спросил Бернье. — Если я не захочу выйти отсюда?

— Тогда этот замок возьмут приступом и расстреляют всех, находящихся там.

— Я узнаю тебя, поставщик эшафота. Вот мой ответ!

Отступив назад, Бернье захлопнул дверь и запер ее на засов.

— Друзья мои! — сказал он, обернувшись к Анри, Каднэ и Машферу. — Я сумею умереть с вами, потому что не могу вас спасти.

Сцевола и офицер отошли к солдатам.

— Поведем атаку и не будем щадить этих людей, — сказал Сцевола.

— Стены слишком толсты, — заметил офицер.

— Мы пошлем за пушкой в Оксерр, если будет нужно…

Офицер опять подошел, подняв шпагу, к окнам замка и сделал три обычных вызова. Ему отвечали отказом отворить дверь и выдать Анри.

— Стреляй! — скомандовал офицер, возвращаясь к своим солдатам.

— Гражданин, — сказал ему Сцевола, — когда двери будут выбиты, можно убить всех, всех… за исключением госпожи Солероль и ее прекрасного кузена…

— Как? Его надо пощадить?

— Да. Его надо взять живого во что бы то ни стало.

— Но зачем?

— Затем, что начальник бригады хочет отправить его на гильотину…

По знаку офицера началась стрельба, и замок Рош снова окутало облаком дыма.

Началось героическое сражение. Курций и Сцевола отдали офицеру следующее распоряжение:

— Пошлите за подкреплением и за пушками в Курсон. Когда замок будет взят, прикажите вашим солдатам пощадить графа Анри, мадам Солероль и убить, если возможно, капитана Бернье, это изменник!

Отдав эти приказания, Курций и Сцевола, сожалевшие о слабости директоров Французской республики, но считавшие бесполезным подвергать опасности свои драгоценные жизни, удалились на почтительное расстояние и подальше от пуль. Солдаты бросились к замку и старались влезть на стену и достать до окон. Стрельба осажденных не прерывалась. Солдаты падали, и офицер, командовавший ими, получил уже две раны, одну в плечо, другую в бедро, однако продолжал управлять атакой. Защищаемые ставнями, осажденные стреляли наверняка. От каждой выпущенной пули падал человек. Жандарм уехал в Курсон просить подкрепления и пушек.

Битва продолжалась час. В конце этого дубовая дверь, ставни — все было пробито пулями, но ничто не поддалось и осажденные не были побеждены. Зато солдат осталась только половина, и около замка лежало множество трупов. Поручик отступил к возвышению, куда укрылись Курций и Сцевола, как настоящие полководцы.

— Граждане, — сказал он им, — я лишусь последнего солдата, и меня самого убьют совершенно понапрасну. Что вы прикажете?

— Надо ждать, — отвечал Сцевола, — отступите поодаль и велите караулить реку… Когда привезут пушки, мы овладеем замком в десять минут.

Поручик повиновался. Он отступил и укрыл своих солдат за стеною и деревьями. Осаждающие, в свою очередь, были прикрыты. Солдаты перестали стрелять, и осажденный замок замолчал.

Осажденные держали совет. Во время битвы командовала женщина, Диана де Верньер, отдавала приказания, и все ей повиновались. У этой женщины воля была мужская, она родилась для борьбы.

— Господа, — сказала она, когда стрельба прекратилась, — цель и план наших неприятелей понять легко. Они отошли, но не удалились.

— Они там, наверху, за деревьями, — сказал Каднэ.

— Чего они ждут?

— Подкрепления, — сказал Бернье.

— Это составляет целый час отсрочки, — заметил Анри.

— Будем держать совет, — продолжил Каднэ.

— Рано или поздно надо будет уступить, — заговорила Диана.

— Это вероятно, — сказал Каднэ.

— По крайней мере они не возьмут нас живыми, — прошептал Машфер.

— Имеем ли мы право умереть? — продолжала Диана де Верньер. — Не принадлежит ли наша жизнь королю?

— Да, мы сражаемся для него, — сказал Каднэ.

— Вы ошибаетесь, — возразила госпожа Солероль, — вы защищаетесь против начальника бригады, этого гнусного человека, который организовал эту осаду.

— Если нас возьмут, а это случится наконец, — продолжала Диана, — только по одному нашему сопротивлению нас сочтут сообщниками поджигателей.

— Это правда, — сказал Анри, — мне следовало выдать себя.

— Нет, друг мой! — возразила Диана. — Но выслушайте меня все.

Повелительный тон молодой женщины заставлял повиноваться всех этих мужчин, даже самого Каднэ.

— Выслушайте меня, — продолжала Диана, — не должны ли были мы через несколько дней поднять белое[5] знамя?

— Да, — отвечал Каднэ, — но мы еще не готовы.

— Готовы!

— Наши братья не готовы.

— Они будут готовы через сорок восемь часов.

— Через сорок восемь часов мы все будем мертвы.

— Вы ошибаетесь.

— У них будут пушки, и стены падут… Тогда надо будет вступить врукопашную.

— Господа, — возразила Диана, — позвольте мне говорить и не прерывайте меня! А вы, месье Каднэ, отвечайте на мои вопросы. Вы приехали из Парижа, вы знаете, в какой день будет подан сигнал для всей Франции?

— В день Святого Губерта.

— Через неделю. Ну, и мы будем ждать неделю, до тех пор мы не имеем права умирать. Наша жизнь принадлежит королю.

Каднэ, Анри, Машфер и даже госпожа Элен с удивлением посмотрели на Диану.

— Но замок будет взят сегодня, — сказал Каднэ.

— Нас уже здесь не будет.

— Вы забываете, что мы окружены и что нам невозможно выйти.

— Господа, — отвечала Диана, улыбаясь, — видите ли вы там, по другую сторону Ионны, эту черную полосу, которая замыкает горизонт?

— Это лес Кламси, — отвечал Анри.

— Мы укроемся в его чаще, — продолжала Диана.

Все смотрели на нее с удивлением. Она обратилась к брату:

— Анри, ты не знаешь Выдровый проход?

— Нет, — отвечал Анри.

— Это что такое? — спросил Каднэ.

— Выдровый проход — это природное подземелье, проходящее под ложем реки и кончающееся у скал, которые вы видите на другом берегу и которые покрыты тростником и можжевельником.

Анри посмотрел на сестру.

— Однако я родился здесь так же, как и ты, и никогда не слыхал об этом, — сказал он.

— Это фамильная тайна. Отец передал ее мне перед смертью. Ты был слишком молод. В самые злополучные дни 1793-го я думала воспользоваться этим проходом в последней крайности. Но на замок Рош никогда не нападали, и я сочла бесполезным сообщать тебе о существовании Выдрового прохода.

— Какое странное название! — сказал Машфер.

— Послушайте, — продолжала Диана, — мой прапрадед, маркиз Жюто имел довольно обширные феодальные права. Он охотно колотил палками браконьеров и строго пользовался своим правом правосудия. Однажды один крестьянин был застигнут в его лесу — это происходило в царствование короля Генриха IV, который был неумолим для браконьеров, — застигнутого крестьянина привели к моему прадеду, который присудил его быть повешенным на другой день, на рассвете; его заперли в ожидании часа казни в единственной тюрьме Рош, в подземелье в шесть квадратных футов, находящемся под башенкой у реки. На другой день, когда пришли за осужденным, нашли тюрьму пустой. Дверь была цела, стены также, побег можно было считать чудом. Мой прадед сам спустился в подземелье и удостоверился, что дверь и стены были целы. Тогда, почувствовав горячее любопытство, маркиз Жюто объявил при звуках труб по всем окрестностям, что он дает слово помиловать браконьера и, кроме того, подарить ему сто золотых экю, если он захочет явиться. к нему. Знали, что слово маркиза священно. Через двадцать четыре часа браконьер смело постучался в ворота Рош. Маркиз принял его и сказал ему:

— Я тебя прощаю и дам тебе сто обещанных экю, но с условием, если ты мне скажешь, как ты вышел из тюрьмы.

Браконьер повел маркиза в камеру, из которой бежал. Маркиз был один, с факелом в руке. Тогда браконьер сказал ему:

— Не примечаете ли вы щель в этом углу стены?

— Я вижу два камня, неплотно лежащие.

— Когда я стал на колени и молился Богу, чтобы приготовиться к смерти, прислонившись лбом к стене, я вдруг почувствовал что-то теплое на лице моем, точно дыхание человека или зверя. Я отступил с испугом, и между камнями, мне показалось, точно блестит горящий уголь — это был желтый и блестящий глаз выдры. Я взял нож и вложил его между камней, они подались… Вот как теперь.

Браконьер выдвинул камень, и маркиз с удивлением увидел отверстие, похожее на лисью нору. Браконьер продолжал:

— Выдра убежала и углубилась в нору. Тогда я рассудил, что выдра должна была пройти под рекой для того, чтобы добраться сюда. Я проскользнул в отверстие, положил камень на место, и вот каким образом я вышел.

У маркиза был в руке факел; он прошел в проход и шел четверть часа под сводом сырых скал, слыша глухой шум над собою — это была Ионна.

— Я обещал тебе сто экю, — сказал маркиз, дойдя до конца прохода и увидав голубое небо над своей головой, — я удвою сумму, если ты сохранишь тайну.

Браконьер сдержал слово, и вот таким образом тайна этого подземного прохода, которому мы все будем обязаны жизнью, передавалась из поколения в поколение в нашей фамилии.

Каднэ, Анри, Машфер, госпожа Солероль и прислуга замка слушали Диану с удивлением. Только капитан Виктор Бернье оставался мрачен и угрюм.

— Друзья мои, — продолжала Диана, — нам нельзя терять ни минуты, надо отправляться. С другой стороны Ионны мы будем спасены — лес защитит нас.

— Пойдемте! — сказал Каднэ. — Но где Выдровый проход?

— Я вам сказала, под башенкой на берегу.

— Можем ли мы пройти с нашими ружьями?

— Да, ползком.

Приготовления к отъезду были скоро окончены. Диана и брат ее взяли деньги и драгоценные вещи, слуги — пожитки и необходимую провизию.

— Пойдемте! — повторила Диана, поставив ногу на первую ступень лестницы, спускавшейся в подземелье.

Но тогда к ней подошел Бернье.

— Извините, — сказал он, — но я не могу идти с вами.

— Как! — воскликнул Анри. — Ты хочешь остаться?

— Да.

— Но… Ты сошел с ума!.. Они тебя убьют.

— Знаю.

— Пойдем же, когда так.

— Нет, — холодно отвечал капитан, — я не пойду.

— По какой же причине?

— Потому что час тому назад вы были жертвами гнусного клеветника и долг повелевал мне защитить вас и умереть с вами.

— А теперь?

— Теперь вы становитесь роялистами, заговорщиками, а я республиканский солдат.

Каднэ пожал плечами, Анри и Диана просили, умоляли — Бернье остался непреклонен. Он проводил беглецов до входа в подземелье, положил камень на прежнее место, когда они прошли, и скрыл все следы их побега; потом, оставшись один в замке, он воротился в большую залу нижнего жилья и ждал.

Целый батальон прискакал и окружил замок с двумя пушками, которые были направлены на двери. При первом выстреле дверь поколебалась, при втором — упала. Тогда солдаты бросились в замок в уверенности, что их застрелят в упор и что каждая комната будет загромождена баррикадами. Ничуть не бывало — все двери были открыты, в замке не было защитников, за исключением капитана, который не оказал никакого сопротивления. Обошли весь замок — он был пуст. Стали расспрашивать Бернье, он отказался отвечать. Тогда Сцевола, опьянев от бешенства, закричал:

— Если этот человек не будет говорить, убейте его.

— Подлец! — сказал Бернье, скрестив руки на груди.

Сцевола сделал знак, солдаты бросились на капитана — и капитан упал, пораженный десятью ударами штыков.

В одно декабрьское утро Баррас сидел в своем кабинете в Париже, в Люксембургском дворце, где разместились правительственные директора.

Бывший граф Баррас, дворянин, сделавшийся республиканцем, прохаживался по кабинету большими шагами, обнаруживая против воли сильное волнение. Он был в длинном шлафроке, в туфлях и с непокрытой головой, его завитые волосы были сильно напомажены. Тонкая батистовая рубашка с кружевным жабо, белая рука с пальцами, украшенными двумя великолепными перстнями, сапфиром и бриллиантом, тонкое благоухание, исходившее от него, как будто говорили, что он ждет не министров и не политиков. Баррас все еще был человек счастливый в любовных связях, старый красавец, который не хочет отречься от побед.

Однако только было десять часов утра, а в те времена необузданных удовольствий для тогдашних красавиц в этот час еще не наставал день.

Кого же ждал Баррас? Его камердинер принес ему утренние письма. Он прочел и бросил в корзинку. Одно письмо заставило его вздрогнуть и нахмурить брови, потом он бросил это письмо на позолоченное блюдо, не распечатывая его.

— Право, и я, как Цезарь… До завтра серьезные дела.

На этом письме был довольно странный адрес: «Гражданин бригадный генерал Солероль, главнокомандующий военными силами Ионнского департамента, гражданину первому директору Баррасу».

Бросив это письмо, Баррас прибавил эти полутаинственные слова:

— Я ждал этого письма с нетерпением целую неделю, но теперь оно пришло совсем некстати… Я занят не политикой. — Став перед зеркалом и любуясь своей красивой наружностью, он прибавил: — Директор — все-таки человек.

Когда он сделал это трогательное признание, в кабинет вдруг отворилась маленькая дверь и пропустила целые волны кружева и атласа. Вошла женщина.

— А, наконец! — сказал Баррас, подбежав к ней и взяв ее за обе руки. — Вы одна?

— Увы! Да, — отвечала вошедшая женщина.

Она была молода и хороша, мы ее уже видели, это была Ланж, близкая подруга Машфера, бывшая богиня, которой когда-то поклонялся Баррас.

— Одна? — ответил директор с унынием. — Одна?

— Она не хочет, — сказала актриса.

Баррас вздохнул, но, так как он был всегда любезен с дамами, он взял Ланж за руку и подвел к дивану, на котором сел возле нее.

— Боже! — сказала она, смеясь. — Как вы бледны!

— Вы находите? — с волнением спросил Баррас.

— Бледны и расстроены, мой милый…

— Но…

— Ах, мой бедный друг, — продолжала Ланж развязным тоном, — я никогда не видела вас в таком виде… в мое время…

— Анжель…

— Нет, честное слово! Ваше сердце билось не так скоро…

— Однако я очень любил вас, милый друг!

— О! Это было так давно…

— Полгода назад, не больше…

— Вы прибавляете, граф.

Баррас нахмурил брови при упоминании этого аристократического титула.

— Молчите! — сказал он.

— Вот еще, — возразила она, — Республика не может уничтожить то, что сделали Бог и время, то есть дворянина…

— Анжель…

— Король, несмотря на свою власть, не мог спасти дворянство, — продолжала Ланж, улыбаясь, — а Республика не может уничтожить его. Вы — граф, знатный вельможа… а нисколько не пуританин…

— Но я директор!

— Ваша Республика больна!

— Кто знает?

— И если бы зависело от меня…

— Тогда что?

— Я сделала бы вас королем.

— Спасибо! Но, милый друг… Мне кажется… Что вы пожаловали сюда не за тем, чтобы говорить о политике…

— Когда я пришла одна.

— Но почему же?

— Потому что Марион не хотела, любезный граф…

— Ах! Знаете ли вы, моя милая, — сказал Баррас со вздохом, — что после моего праздника в Гробуа… Вы знаете?

— Я знаю, что в эту ночь вы едва спаслись от смерти.

— Пусть так!

— Ну, что же после этой ночи?

— Я не сплю.

— Не едите и не спите… И любите Марион?

— Как сумасшедший!

— Это серьезно?

Ланж потупила глаза и задумалась.

— Послушайте, — с жаром продолжал Баррас, — я, право, не знаю, к какой жертве способен я, чтоб угодить ей.

— Неужели?

— Я дам ей дворец…

— А еще что?

— Мало ли еще что… Мою жизнь, мою кровь.

Ланж пожала плечами.

— Бедный друг, — сказала она, — вы всегда будете молоды.

— О!

— Я этого боюсь. Знаете, зачем вы любите Марион?

— Нет… Я знаю только, что люблю ее.

— Вы ее любите, потому что она вас презирает, потому что отказывается от ваших великолепных предложений…

— Ах! — сказал Баррас тоном горестного уныния. — Стало быть, она любит другого…

— Это правда.

— Стало быть, этот человек молод и красив?..

— Он был молод и красив.

— Как! Был?

— Да.

— Объяснитесь, сделайте милость.

— Я говорю — был, потому что он умер.

— А! — сказал Баррас с радостью эгоистической и жестокой.

— Милый мой, — холодно сказала Ланж, — над живыми почти всегда торжествуют, а над мертвыми никогда. Сердце, привязавшееся к могиле, взять нельзя.

— Но кто же был этот человек? — вспыльчиво вскричал Баррас.

— Вы его знали.

— Я?

— Он участвовал в заговоре рыцарей кинжала и погиб на гильотине.

— Как его имя?

— Его звали Каднэ.

Баррас побледнел, и голос его сделался глухим.

— Итак, Марион любила этого человека? — сказал он.

— Да.

— И еще любит его?

— Она всегда будет любить его.

Баррас судорожно провел рукой по лбу, потом его дрожащие ноздри расширились, верхняя губа сжалась.

— Но разве вы пришли сюда затем, чтобы заронить отчаяние в мое сердце? — сказал он.

— Мой добрый друг, — возразила Ланж, — что вы думаете об этих потерпевших кораблекрушение, которые несутся по морю в бурную ночь без компаса, на плоту и не видят даже неба?

— Что вы хотите сказать?

— Между тем, как они отчаиваются, тучи расходятся, показывается синее небо, блестит звезда, Звезда полярная, которая указывает север, то есть дорогу, по которой можно следовать, то есть спасение.

— К чему все это? — опять спросил Баррас.

— Вы один из этих кораблекрушенных, друг мой.

— Я не вижу никакой звезды, — со вздохом сказал Баррас.

— Я вам укажу ее.

— Вы?

— Конечно. Зачем же я пришла?

Баррас бросил на нее жадный взгляд.

— О, говорите! — сказал он. — Говорите скорее!

— Здесь, возле Ланж, вы человек слабый. Имя женщины расстраивает вам голову и сердце, вы бессильны перед равнодушием этой женщины!

— Это правда!

— Но по выходе отсюда вы становитесь первым лицом в Республике, человеком, делающим из Франции все, что он захочет.

— Почти по крайней мере, — прошептал Баррас, приосанившись, несмотря на уныние, тяготевшее над ним.

— У вас в руках жизнь многих особ иногда, если не всегда.

— Далее?

— Ну, предположите, что когда-нибудь случай отдаст в наши руки участь человека, к которому Марион будет чувствовать столько же дружеского расположения, сколько она имела любви к тому, кто умер.

— Ну, что ж?

— Разве вы не видите вдали блеск звезды, о которой я вам говорила?

Баррас снова нахмурил брови.

— Милая моя, — сказал он, — не могу же я, однако, служить моему сердцу в ущерб Республике.

— Ба! — сказала она насмешливым тоном.

Директор, который встал и ходил по комнате большими шагами, вдруг остановился.

— Уж не пришли ли вы просить у меня помилования кому-нибудь?

Ланж расхохоталась.

— Нет, — отвечала она, — ни Марион, ни мне некого спасать, но случай может представиться.

— Прекратите загадки! Как зовут человека, для которого Марион…

— Каднэ!

— Но ведь он умер.

— Это не тот.

— А!

— Это брат. Как! Вы уже забыли?

— О нет! — сказал Баррас, с трепетом вспомнивший ночь на Бале жертв. — Что с ним случилось?

— Я не знаю.

— Но если… Когда-нибудь его участь будет в моих руках… Вы думаете, что… Марион…

— Я ничего не думаю, — сказала Ланж, — но я жду всего.

Баррас вздрогнул, потом прибавил:

— В самом деле этот человек должен составлять заговоры.

— А! Вы так считаете?

— Он и Машфер.

Ланж вздрогнула, в свою очередь, и слегка побледнела при имени Машфера.

— Вы и этого знаете также? — спросила она.

— Еще бы! — сказал Баррас.

— Вы, кажется, его крестный отец?

— Милая моя, — резко сказал директор, — есть вопросы, на которые я не люблю отвечать.

Потом, как бы желая во что бы то ни стало прервать разговор, который, по-видимому, был для него тягостен, он взял письмо с позолоченного подноса, распечатал его и прочел:

К этому письму, достойному комментарий Цезаря, гражданин Курций прибавил постскриптум: «Начальник бригады Солероль вел себя, как лев. Необходимо дать ему самую обширную власть. Этою ценою все воротится к порядку».

И Сцевола, достойный Сцевола не хотел опустить письмо, не прибавив несколько слов своею рукою: «Гражданин директор, если у нас будет полномочие, я ручаюсь за все, если же нет, отечество будет в опасности».

Баррас прочел это письмо, между тем как Ланж внимательно за ним наблюдала. Потом он взял перо и написал на полях страницы: «Полномочие дано».

Ланж подавила крик. Директор обернулся к ней.

— Что с вами? — спросил он.

— Знаете ли вы, как этот Солероль — а ведь он негодяй — перетолкует слово полномочие? — спросила она.

— Он велит всех расстрелять, — холодно отвечал Баррас.

Актриса встала.

— Вы правы, — сказала она, — надо употребить энергичные меры, чтобы спасти отечество! Кто знает, может быть, вам скоро представится случай увидеть блеск вашей звезды? — прибавила она тоном горькой усмешки.

— А! Вы думаете, что этот Каднэ…

— Я ничего не думаю. Прощайте.

— Вы уходите?

— Да.

— Но… Марион?

— Я вам сказала: Марион любит другого.

— Но… эта звезда?

— Любезный граф, — холодно сказала Ланж, — человек такой серьезный, как вы, и первое лицо в Республике должен думать не о своих страстях, а об отечестве. До свидания.

Ланж вышла, оставив Барраса в сильном волнении.

…Через час Жаннетта — эта сильная женщина, не оставлявшая Ланж, бранившая ее при случае и упрекавшая ее в том, что она жертвовала выгодами своим привязанностям, — Жаннетта, говорим мы, с ворчанием укладывала вещи в чемодан. Почтовый экипаж ждал у дверей отеля Ланж.

— Куда едем мы? — спросила Жаннетта.

— Ты — никуда, — отвечала актриса.

— Как, я не еду с вами?

— Нет.

— Но ведь я вам нужна…

— На этот раз нет.

— Но куда же вы едете? — с отчаянием вскричала Жаннетта.

— Это моя тайна.

— А! Я догадываюсь, — прошептала Жаннетта с унынием, — вы опять занимаетесь политикой… Но вы, верно, хотите умереть на эшафоте?

Ланж пожала плечами и не отвечала. Потом, когда все было готово, она села в карету и сказала ямщику:

— По дороге в Бургундию.

Когда карета двинулась, Ланж прошептала:

— Я, однако, должна спасти Машфера!

Суровый зимний ветер сметал снег, изобильно выпавший несколько дней назад; небо было серое, холод стоял сильный.

Почтовый экипаж, выехавший утром из Оксерра, въехал в большую лесную аллею, которая вела в замок Солэй, когда день закончился. В этой карете находилась только одна путешественница. Читатель, наверно, уже угадал, что это была Ланж, бывшая артистка театра Республики, ныне пансионерка госпожи Монтозье, находившаяся в отпуске. Она приехала из Парижа, останавливаясь только для того, чтобы переменить лошадей на каждой станции. В Курсоне она спросила проводника; вызвался крестьянин, стоявший на рыночной площади перед школой. Это был Заяц, достойный сын Брюле-фермера. По знаку Ланж он сел на козлы, и дорогою, узнав, что эта прекрасная дама едет в Солэй, он предавался разным рассуждениям: была ли она приятельницей госпожи Солероль или возлюбленной начальника бригады? Воображение, развращенное, как у Зайца, всегда склоняется к дурному. Заяц сказал себе: «Это какая-нибудь возлюбленная Солероля, которую он бросил».

Как только он приметил Солэй в конце лесной аллеи, он обернулся к окну кареты и пальцем указал Ланж, что это цель ее путешествия. Актриса сделала знак Зайцу, чтобы он пришел с нею поговорить. Проворный, как кошка, Заяц спрыгнул с козел, отворил дверцу и стал на подножку, не останавливая лошадей, которые ехали скоро, несмотря на дурную погоду и рытвины.

— Скажи мне, мой милый, — начала Ланж, делая знак Зайцу сесть на переднюю скамейку, — ты здешний?

— Здешний, гражданка.

В Бургундии говорили «мадам», но Заяц хотел проверить свое предположение, рассудив так: «Если это приятельница мадам Солероль, следовательно, аристократка, она нахмурит брови; если же, напротив, она возлюбленная начальника бригады, ей покажется очень просто, что я называю ее гражданкой».

Ланж не обратила никакого внимания на то, что ее назвали гражданкой.

«Хорошо, — подумал Заяц, — она именно то, что я думал». И он спокойно уселся на подушки кареты.

— Ты часто бывал в Солэй? — спросила Ланж.

— Я хожу туда каждый день. Отец мой держит ферму, принадлежащую замку.

— А!

— Впрочем, это так только говорится, потому что ферма сгорела.

— Неужели? Когда?

— Шесть дней назад.

— Как это случилось?

— Подожгли.

— Что же, поджигателей арестовали?

— Как же!.. Да их целая армия там, на другом берегу Ионны. Вчера шибко дрались.

— Милый мой, — сказала Ланж, приняв простодушный вид, — я решительно ничего не понимаю.

— Однако это очень просто, как вы увидите, поджигатели — роялисты.

— Неужели?

— Когда они увидели, что они открыты, они и закричали: «Да здравствует король!» Их очень много. Здесь находятся много аристократов, которых имели мы глупость по доброте оставить в покое, а они теперь пошли против бедных людей…

При этих словах Заяц счел своим долгом пролить слезу, которую вытер рукавом, оплакивая прекрасную ферму Раводьер, которую роялисты подожгли. Ланж не обнаруживала никакого удивления, она, напротив, как будто находила естественным, что роялисты, по словам Зайца, злодеи, которых следовало гильотинировать от первого до последнего.

— Генерал Солероль в замке? — спросила она.

— Да, недавно воротился.

— Откуда?

— Он был вчера, принимал участие в сражении.

— В каком сражении?

— Роялистов атаковали в лесу Шастель-Сансуар.

— А! — сказала Ланж, и сердце ее забилось.

— У него, однако, нога раздроблена… Говорят, что это его жена…

— Что ты мне рассказываешь?

— Правду.

— Как! Жена раздробила ему ногу?

— Да.

— Где?.. Как?

— Вот этого я не знаю. Только гражданка Солероль убежала с капитаном.

— С каким капитаном?

— Со злодеем, который изменил Республике и сговорился с роялистами. Вас никто не обеспокоит в Солэе, гражданка, — прибавил Заяц с лукавым видом.

— Но если у начальника раздроблена нога, — опять спросила Ланж, — как же он мог быть в сражении?

— Его возили в карете.

— И он командовал?

— А то как же?

— Что же, — продолжала Ланж, приняв развязный вид и заставив умолкнуть биение своего сердца, — роялисты были побиты?

— О нет!

— Как же это?

— Генерал отретировался, не взяв ни одного пленного. Эти разбойники славно дерутся!

— Ты говоришь, мой милый, что мадам Солероль уехала из замка?

— Да.

— С капитаном? Как его зовут?

— Бернье.

— Я не знаю этого имени. Так что, они с роялистами?

— Она — да, а он — нет.

— Где же он?

— Его взяли в замке Рош неделю назад и проткнули штыками.

Ланж вскрикнула. Заяц не обратил на это внимания и продолжал:

— Однако он не умер.

— Где же он?

— В Солэе. О! Генерал его стережет. Он говорит, что отправит его на гильотину.

Оканчивая это зловещее предсказание, Заяц обернулся и увидел, что карета въехала во двор замка. Со ступеней крыльца несли человека в большом кресле: это был начальник бригады. Ланж сделала повелительный знак Зайцу, знак говоривший «Оставь меня»; потом она медленно вышла из кареты и прямо подошла к Солеролю. Заяц, как человек смышленный, удалился. Начальник бригады с удивлением смотрел на эту прекрасную молодую женщину, подходившую к нему. Он видел Ланж в первый раз — по крайней мере он так думал. Начальник бригады был ослеплен.

— Милостивый государь, — сказала она, — я нарочно приехала из Парижа к вам.

Начальник бригады поклонился не без некоторого удивления.

Актриса продолжала:

— Меня зовут Ланж.

При этом имени Солероль вздрогнул. Он смутно вспомнил, что у Барраса была фаворитка, носившая это имя.

— И вы приехали?.. — начал он.

— Меня прислал первый директор Республики.

— Баррас?

— Именно.

— Извините меня, что я не встаю принять вас, но мне невозможно сделать движение. Сцевола! Сцевола!

Полицейский агент прибежал. Он знал Ланж и поклонился, как человек, знающий, с кем имеет дело. Ланж также знала Сцеволу, потому что видела его у Барраса по утрам с бумагами.

— Гражданин, — сказала она ему, — засвидетельствуйте генералу, что я действительно мадемуазель Ланж.

Сцевола поклонился второй раз с уважением.

— А теперь, любезный генерал, — прибавила она, — я прошу у вас гостеприимства и завтра скажу вам цель моего посещения.

— Завтра? — спросил Солероль, продолжавший любоваться ею.

— Да, только завтра. Сегодня достаточно вам знать, — прибавила Ланж с улыбкою, — что на ваших эполетах будет скоро лишняя звездочка.

Солероль вздрогнул от радости, а Сцевола поспешил проводить Ланж в комнаты.

— Вот я в самом центре крепости, — продолжала она, — теперь надо будет уметь обнаружить неприятельские батареи.

Начальник бригады велел отвести Ланж самую лучшую комнату в замке Солэй. Прошел только час после ее приезда, а у Солероля были уже планы. Это был человек, для которого ничто не было священно, даже женщины, которые могут быть им полезны.

— За коим чертом приехала она сюда? — спросил Солероль, когда к нему пришел Сцевола.

— Не знаю, — отвечал тот, — но могу уверить тебя, что твои выгоды требуют находиться с нею в хороших отношениях.

— Ты думаешь?

— Она в самых лучших отношениях с Баррасом.

— Знаю.

— Стало быть, ты должен понять…

— Нет; она прислана им?

— Это вероятно. Ведь ты просил уполномочия?

— Да.

— Ну, может быть, она привезла тебе его.

Солероль пожал плечами.

— А я, напротив, думаю, что она приехала для других.

— Полно!

— Как бы то ни было, она опять похорошела.

— Ты находишь?

— И хоть Баррас — директор… — сказал Солероль с грубым смехом.

— Милый мой, — перебил его Сцевола презрительным тоном, — мы с Курцием довольно потрудились, чтобы опять ввести тебя в милость. А если ты наделаешь глупости, тем хуже для тебя.

— Как! Ты при случае не подашь мне руку помощи?

— Нет. Я хочу сделаться начальником полиции и для этого хочу находиться в хороших отношениях не только с Баррасом, но и с Ланж. Притом ты должен быть доволен: она обещала тебе лишнюю звездочку на эполеты.

Солероль пробормотал несколько сердитых слов и замолчал. Сцевола продолжал:

— Мне сдается, что Баррас не доверяет тебе.

— Мне?

— И тебе и мне, и поручил Ланж наблюдать за нами. Директор ведь не сердится на роялистов — он бывший аристократ.

— Каналья! — пробормотал Солероль.

— Он, может быть, и не верит, что они поджигатели.

— Он мне еще не отвечал после того, как я спрашивал у него полномочия.

— Он ответит, будь в том уверен. Может быть, эта хорошенькая женщина привезла его ответ.

— Кроме того, я беспокоюсь насчет капитана Бернье. Он при смерти, но умрет ли? А если не умрет, то будет говорить. Напрасно не доконали его, когда взяли замок Рош.

— Он получил двенадцать ударов штыком, а офицер, командовавший батальоном и не пользовавшийся нашей доверенностью, не позволил его убить. Притом, будь спокоен, Бернье был заодно с мятежниками. Военный совет не увидит ничего другого.

— Говорят, что Баррас очень его любил.

— Ну, он поплачет, когда его расстреляют, а потом утешится.

— А! — со вздохом сказал Солероль. — Он многое знает.

Разговор сообщников был прерван галопом лошади.

— Это что такое? — спросил начальник бригады.

— Это твой адъютант, которого, может быть, ты посылал в Оксерр.

— Нет, он может воротиться только завтра.

— Все-таки это какой-то верховой. Вот он там, на конце аллеи, видишь?

— Да.

Действительно, вдали виднелась черноватая группа, которая отделялась от снега на дороге, и легко было узнать, что это лошадь и всадник. Наконец группа остановилась у крыльца, и при последних лучах дневного света Сцевола и начальник бригады узнали ординарца. Этот офицер, который был молодым человеком, проворно поднялся на ступени крыльца и подал Солеролю запечатанный конверт, говоря:

— От директора Барраса.

Солероль сорвал печать, раскрыл конверт и узнал свое письмо, на полях которого Баррас написал: «Делайте, что хотите, полномочие дано».

Ординарец приехал из Парижа верхом на курьерских, но Ланж уехала часом ранее его и приехала первая. Баррас не писал начальнику бригады, следовательно, не упомянул о молодой женщине, приехавшей в Солэй. Солероль позвал слугу и приказал приготовить комнаты ординарцу директора, потом, оставшись один с Сцеволой, Солероль сказал:

— Кажется, Баррас не знает, что Ланж здесь.

— Почему? — отвечал Сцевола.

— А мне сдается, — продолжал начальник бригады, — что эта женщина приехала сюда для того, чтобы сыграть с нами какую-нибудь дурную шутку.

— Это может быть. Но ты хорошо сделаешь, если будешь ее щадить — она находится в самых лучших отношениях с Баррасом.

Когда Сцевола произносил эти последние слова, Заяц, входивший в замок, воротился на террасу и сказал Солеролю:

— Генерал, даме подали ужин в ее комнату.

— Хорошо!

— Она вас ждет.

— Кто тебе сказал?

— Она, она меня прислала просить вас прийти к ней.

— Ну, кати меня!

После своего приключения в подземелье генерал, который не мог ходить, приказывал перемещать себя из одной комнаты в другую в большом кресле на колесах. Актрисе отвели комнату на первом этаже рядом с террасой, и, следовательно, Солеролю было легко с помощью Зайца явиться на сделанное ему приглашение. Сцевола остался на террасе.

Ланж уже расположилась в Солэе, как у себя дома. Ужин поставили на столик перед камином. Актриса сама раскрыла свой чемодан, сняла дорожное платье и надела блузу из голубого бархата, прекрасно выставлявшую ее великолепные плечи и роскошные светло-русые волосы. Генерал был ослеплен.

— Идите же, любезный месье Солероль, — сказала она, протягивая ему руку, — идите же поговорить со мною.

Заяц подкатил кресло к камину, и Солероль смог поцеловать белую нежную руку, которую протягивала ему актриса.

— Уйди, — сказал начальник бригады Зайцу.

Заяц все держался той мысли, что Ланж — возлюбленная генерала.

— Экие шутники! — бормотал он, уходя. — А делают вид, будто они не знают друг друга.

Заяц ушел. Солероль посмотрел на молодую женщину и сказал ей:

— Я к вашим услугам.

— То есть вы будете меня слушать?

— Именно.

— Любезный месье Солероль, вы долго находились в немилости.

— Меня отстранили после термидора.

— И вы, вероятно, до сих пор находились бы в стороне, если бы не происшествия, не известные вам.

— Ба!

— Эти происшествия бесполезно вам рассказывать, достаточно знать вам одно…

— Что такое?

— Вы можете стать из бригадного дивизионным генералом… через две недели… Или…

Актриса остановилась и холодно посмотрела на Солероля.

— Или что? — спросил с беспокойством начальник бригады.

— Или окажетесь в ссылке.

Актриса произнесла эти слова таким тоном, что генерал забыл, как дышать, глядя на нее. Она продолжала:

— Вы писали Баррасу?

— Писал.

— Просили у него уполномочия.

— Здешний край наполнен разбойниками.

— Знаю.

— Роялисты грабят, жгут, убивают…

Актриса не изменилась в лице. Солероль продолжал:

— Если все эти люди не будут расстреляны или не погибнут на эшафоте…

— Что же тогда случится?

— Республика погибнет!

— Это было бы жаль! — прошептала Ланж иронически. — Поэтому я могу только хвалить ваши усилия… Но…

Она сделала ударение на последнем слове.

— Я должен сделать исключения? — поспешил спросить Солероль.

— Может быть…

— Я должен буду пощадить некоторых людей?

— Вы очень сообразительны.

— Кто же эти люди?

— Я их вам назову в свое время и в своем месте.

— Вы?

— Любезный генерал, — сказала Ланж с самой обольстительной улыбкой, — запомните хорошенько эти слова: «Баррас делает все, что я хочу».

Солероль поклонился.

— Следовательно, я заставлю вас сделать все, что я хочу.

— Для того чтобы я вам повиновался, нет никакой необходимости в вашем влиянии на Барраса, — отвечал Солероль, усиленно любезничающий, — вам стоит только говорить — я буду вашим невольником.

— Это очень любезно, — отвечала актриса, смеясь, — это даже благоразумно. Но будем говорить еще. На чем остановились ваши действия?

— Против поджигателей?

— Да.

— Сейчас они все объединились. Их около двухсот.

— Неужели? — спросила Ланж, притворившись удивленной.

— Все аристократы присоединились к ним и слуги аристократов. Замысел не удался.

— Как это?

— Кажется, хотели возмутиться в восьми или десяти департаментах одновременно. Это обширный заговор роялистов. Но здешние слишком поторопились, они подняли знамя восстания слишком рано, другие еще не готовы.

— И они остались одни?

— Именно.

— Стало быть, их легко уничтожить? — спросила Ланж, по-видимому, очень интересовавшаяся торжеством Республики над роялистами.

— О! — сказал Солероль, который счел минуту удобною, чтобы придать себе важность. — Я с ними расправлюсь, но другой на моем месте ничего не сумел бы сделать.

— Почему же?

— Я вам объясню: я здешний, я имею здесь влияние.

— А!

— Мне верят. Когда я сказал, что поджигатели — роялисты, мне поверили.

— А до тех пор сомневались?

— Сомневались, даже и не предполагали. Роялистов любят здесь; и если бы из Парижа прислали генерала неизвестного, человека чужого здесь, то теперь бы все крестьяне пошли за инсургентами.

— Между тем как теперь, — прибавила Ланж, по-видимому, разделявшая мнение Солероля, — их только двести?

— Да.

— Но ведь вы их уничтожите разом, генерал?

— Ну, они хорошо укреплены.

— В каком месте?

— В трех лье отсюда, на другом берегу Ионны, в лесу. Они ведут с нами партизанскую войну, войну отчаянную. Лес покрыт скалами, густым кустарником, пещерами.

— Но вы имеете значительные силы в вашем распоряжении?

— У меня есть рота жандармов и два полка.

— То есть тысяч пять?

— Почти.

— И двести человек могут вам сопротивляться?

— Они сопротивлялись до сих пор, но теперь, когда я имею полномочие, я скоро с ними покончу: я сожгу лес и уничтожу всех разом.

Ланж вздрогнула. Солероль продолжал:

— Однако мне хотелось бы захватить главарей этих бунтовщиков.

— Вы их знаете?

— Да, их трое.

— Как их зовут?

— Первого — граф Анри.

— Я его не знаю.

— Второго — Каднэ.

— А третьего?

— Машфер.

— Любезный генерал, советую вам употребить все ваши усилия, чтобы взять их всех троих живых.

— Для чего же?

— Для того, что, может быть, директор Баррас очень ими дорожит.

— Разве… Между ними находится… А! — вскричал Солероль скрепя зубами. — Только бы это был не Анри!

Но Ланж осталась бесстрастна.

— Теперь вы предупреждены, — продолжала она, — знайте же, как вам поступить!

— Но по крайней мере не можете ли вы мне сказать…

— Я нема. Угадывайте… Прощайте! Я сделала пятьдесят лье в два дня, позвольте мне выслать вас отсюда.

Актриса простилась с начальником бригады рукою и улыбкою.

— Заяц! — позвал Солероль.

Мальчик прибежал.

— Вези меня! — сказал ему Солероль.

Начальник бригады докатился в кресле до Сцеволы и Курция, которые уселись в столовой.

— Эта баба нас обманывает, — сказал Сцевола, когда генерал передал ему свой разговор с актрисой.

— Что такое? — спросил генерал.

— Она разошлась с Баррасом.

— Что ты говоришь?

— Я это узнал от ординарца, с которым я разговаривал, пока он ужинал.

— Зачем же она приехала сюда?

— Спасти какого-нибудь роялиста, которым она интересуется.

— Но уверен ли ты, что директор ее бросил?

— Директор влюблен до безумия…

— В кого?

— В цветочницу Марион.

— Проклятье! — прошептал начальник бригады, испуганно. — Это же бывшая горничная Лукреции.

— Именно.

— Та, которую любил брат Каднэ, которого я отправил на гильотину.

— Ну, если Марион — фаворитка Барраса… — сказал Солероль.

— Кажется, еще нет.

— Если она сделается его фавориткой, мы все погибли, — докончил с унынием начальник бригады.

— Трус! — прошептал Сцевола.

Чтобы объяснить таинственный приезд Ланж в Солэй, необходимо сделать шаг назад и перенестись к тому дню, который предшествовал ее отъезду из Парижа.

Актриса была дома, печальная и задумчивая, в восемь часов вечера, когда Жаннетта пришла сказать ей, что Марион желает ее видеть. Ланж и Марион были дружны давно, но дружба их, так сказать, была секретная. Их никогда не встречали вместе, даже в театре, который Ланж — обстоятельство, довольно странное для актрисы — любила без ума. Марион, однако, очень часто приходила вечером в отель Ланж, в калитку сада, и тогда обе молодые девушки предавались задушевному и приятному разговору. Возможно, их связали общая симпатия да еще любовь к двум храбрым друзьям — Каднэ и Машферу? Итак, Марион пришла вечером к Ланж и, по-видимому, находилась в сильном волнении.

— Что с тобою? — спросила актриса.

— Вот прочти, — отвечала Марион. — Каднэ мне пишет. Человек, который принес мне это письмо, двадцать раз подвергал опасности свою жизнь, чтобы доехать до Парижа.

Марион подала открытое письмо Ланж, та прочла:

Тут Каднэ рассказывал подробно в своем письме к Марион странные происшествия, уже известные нам, от пожара на ферме Раводьер, подожженной по приказанию начальника бригады, ожесточенного сопротивлением замка Рош, потом побег в лес, где к ним присоединились несколько мужественных роялистов. Потом он продолжал:

Когда Ланж дочитала письмо, она сказала Марион:

— Ты не должна идти к Баррасу.

— Почему?

— Потому что директор влюблен в тебя до безумия и эту любовь надо приберечь, как последнее средство, чтобы спасти Каднэ и Машфера. В тот день, когда ты пойдешь просить у Барраса жизни двух человек, он так тебя любит, что согласится на это.

— Но если их убьют?

Ланж печально подняла глаза к небу.

— Ах! — сказала она. — Бог мне свидетель, что я люблю Машфера всеми силами сердца и души, однако в этот час я менее думаю о его жизни, чем о его чести…

— Но что же намерена ты делать?

— Это моя тайна.

— Разве у тебя есть тайны от меня?

— Да, когда дело идет о том, чтобы не увлечь тебя в бесполезную опасность.

— Но… Разве я тебе не сестра?

— Да, но я хочу действовать одна. Ты останешься в Париже… А я уеду.

— Куда.

— К ним.

— Но что можешь ты сделать, разве только умереть вместе с ними?

— Я их спасу и погублю этого негодяя, Солероля.

— А я что буду делать в это время?

— Ты будешь скрываться.

— Зачем?

— Затем, что Баррас не должен тебя найти… Когда я буду в отсутствии, кто знает…

Марион поступила так, как хотела Ланж. Она пошла просить убежища у бедных людей, знакомых ей и живших в предместье. Ланж, как мы видели, приехала в Солэй и разговаривала с начальником бригады.

После ухода Солероля молодая женщина, разбитая усталостью, приготовилась лечь в постель, но прежде, чем заснула, она вынула из портфеля письмо, которое Каднэ написал к Марион. Она внимательно прочла его, чтобы составить род топографии края, так подробно описанного Каднэ; потом она легла, заперев дверь, и скоро заснула. Довольно странный шум разбудил ее в пять часов утра. Это были какие-то глухие жалобы и стоны. Она приподнялась на постели и прислушалась. Жалобы как будто раздавались в соседней комнате. Она соскочила с постели, приложилась ухом к стене и стала слушать. Стоны сделались словами, и эти слова очень внятно доходили до нее.

— А! Злодей Солероль!.. — говорил голос. — Я страдаю, и мои раны ночью кажутся мне раскаленным железом, но ты напрасно не велишь меня доконать, потому что, если я останусь жив, если я увижусь с Баррасом, я пошлю тебя на эшафот как поджигателя и убийцу!

Хотя, проходя сквозь перегородку довольно толстую, этот голос был немного искажен, Ланж, вспомнившая слова Зайца, угадала, что это капитан Бернье жаловался таким образом. Она тотчас вздумала добраться до него. Когда она входила в замок, она быстро осмотрелась вокруг и приметила, что ее комната выходит в длинный коридор, куда отворялось несколько дверей. Ланж встала в темноте, руководясь последним отблеском головни, догоравшей в камине, и проскользнула к двери своей комнаты, которую отворила чрезвычайно осторожно. В коридоре было тихо и пусто. Одетая в пеньюар, который она наскоро набросила на плечи, Ланж шла по коридору тихими шагами, иногда останавливаясь прислушаться. Она услышала те же жалобы в коридоре и вскоре расслышала, что они раздаются в соседней комнате. Она подошла к двери и тихо постучалась. Жалобы прекратились, потом голос спросил внятно:

— Кто там?

Ланж положила руку на ключ, оставшийся снаружи, и отперла дверь.

— Ш-ш! — сказала она, переступая за порог. — Это я… друг!

Голос молодой женщины был симпатичен и кроток. Бернье — это был он — замолчал и ждал. Тогда Ланж затворила за собой дверь и прибавила:

— Не шумите, я друг, друг Барраса… И Марион-цветочницы…

Между тем начальник бригады Солероль и его добрые друзья Курций и Сцевола не спали. Запершись в столовой, они ужинали, курили, пили и предавались прелестям разговора довольно поэтического, основанием которого служили воспоминания любезного 1793 года. Но начальник бригады, как ни улыбался, как ни вспоминал всех аристократов, погибших на эшафоте, он был грустен.

— Да, дети мои, — говорил он, — если Марион сделается фавориткой Барраса, я погиб.

— Ба! — возразил Сцевола. — Женщины не имеют такого влияния на директора…

— Марион расскажет ему историю рыцарей кинжала.

— Он уже знает эту историю будь спокоен!

— Не это меня тревожит, — сказал Курций, в свою очередь.

— Что же?

— А хорошенькая женщина, приехавшая сейчас. Зачем она сюда приехала?

— Вот это нам надо узнать во что бы то ни стало.

— Но каким образом?

— Не спровадить ли нам ее? — отважился предложить Курций.

— Гм! Это опасно.

— Да ведь она разошлась с Баррасом.

— Конечно, но директор хранит дружбу ко всем, кого он любил.

— Ты думаешь?

— Ах! — опять сказал Сцевола. — Если бы можно узнать наверно, что она приехала сюда без ведома директора, то можно бы… Но это надо знать наверно…

— Ш-ш! — перебил Солероль. — Я слышу шум.

В самом деле, в дверь столовой осторожно постучались. Курций отворил дверь и увидел Зайца, который держал в руке фонарь; сверх того, он был полуодет и босиком.

— Что все это значит? — резким тоном спросил начальник бригады.

— Это значит, — отвечал Заяц, — что я знаю, зачем сюда приехала эта дама.

— А! Ты знаешь? — спросил Солероль, вздрогнув.

— Да, она приехала не из-за вас.

— Из-за кого же?

— Из-за капитана Бернье, она у него.

Солероль и его два сообщника с удивлением посмотрели на мальчишку. Он прибавил:

— Я лег там, наверху, я не спал… Я услыхал шум. Тогда я встал и сошел в коридор с фонарем. Я услыхал, что в комнате у капитана разговаривают. Я посмотрел в щелку двери, но у них нет огня и они говорят так тихо, что я не понял ничего.

— Но наверно ли ты знаешь, что это она?

— О, да!

— Что тебе доказывает это?

— Я проходил мимо ее комнаты, дверь была открыта, и я увидел, что кровать пуста.

— А! — сказал Солероль.

— Тогда я вошел.

— Неосторожный!

— Я увидел на камине этот бумажник и взял его.

Заяц вынул из кармана бумажник, в который Ланж спрятала письмо Каднэ, адресованное цветочнице Марион. В бумажнике лежали это письмо, разные бумаги, векселя на оксеррский банк и два свертка с золотом. Начальник бригады прочел письмо и молча подал его Сцеволе, который потом дал прочесть Курцию, а Солероль, все державший бумажник, небрежно играл свертками с золотом. Заяц смотрел на золото жадными глазами.

— Что ты думаешь об этом, Сцевола? — сказал наконец начальник бригады.

— Есть кое-какая мыслишка, — отвечал тот.

— А ты, Курций?

— С ней надо держать ухо востро.

Солероль положил в бумажник письмо, золото и векселя, потом сказал Зайцу:

— Отнеси все это на место.

— Куда?

— Откуда взял.

— Однако можно бы славно попировать с такими желтушками — со вздохом заметил негодяй.

— Это может быть, но если ты дотронешься до них, я велю тебя расстрелять, — сказал Солероль.

Мальчик не мог удержаться от трепета, и начальник бригады прибавил с простодушным видом:

— Если встретишь эту хорошенькую даму в лесу и она сама захочет отдать тебе эти желтушки, это до меня не касается.

— В лесу?

— Да. Мне кажется, что она пойдет завтра гулять.

— В лес?

— Где же ей здесь гулять, дурак? Когда замок стоит в лесу.

Заяц и Солероль разменялись взглядом, от которого задрожал Курций и даже Сцевола, потом начальник бригады прибавил в сторону:

— У меня тоже есть одна мыслишка.

Когда Ланж воротилась в свою комнату, на рассвете, она нашла свой бумажник в целости: ни письма, ни векселя не были украдены. Заяц же, выказавший такую честность, вероятно, также имел кое-какие мысли в голове.

Ланж легла и заснула. Ее разбудили первые лучи солнца. Она оделась, отворила окно и высунулась. Небо было безоблачно, восходящее солнце высекало мириады искр из инея на деревьях; каждая ветвь была покрыта вертлявыми воробьями; воздух был почти теплым. Если бы снег не покрывал еще луга, простиравшиеся между замком Солэй и лесом, можно было бы подумать, что это день весенний. Под окном Ланж мальчик чистил лошадь. Огненные глаза, тонкие ноги этой белой лошади прельстили молодую женщину.

— О какое хорошенькое животное! — сказала она.

Мальчик поднял голову; Ланж узнала Зайца, он ведь был ее проводником накануне из Курсона в Солэй.

— Какая славная лошадь, не правда ли, сударыня? — сказал мальчик, приняв льстивый вид.

— Чья она?

— Охотничья лошадь гражданки Солероль.

Когда Заяц сообщал эти сведения Ланж, дверь в нижнем жилье отворилась и начальник бригады явился. Его катили на кресле два лакея. Он поднял голову и притворился удивленным.

— Как! — сказал он. — Вы уже встали?

— Да, любезный генерал, — отвечала Ланж, — я всегда очень рано встаю, притом, я спала так хорошо…

— И вы, кажется, любовались лошадью?

— Да, конечно, она очаровательна, и на ней, должно быть, восхитительно ездить.

— Это правда.

— Она смирна?

— Как ягненок. Хотите поездить на ней?

Ланж притворилась, будто обрадовалась, как ребенок.

— Очень хочу! — сказала она.

— Когда?

— Сейчас, если возможно. Я прогуляюсь перед завтраком, потому что после нам надо переговорить, — прибавила актриса, улыбаясь.

— О политике?

— Именно.

— Заяц, оседлай Бланшетту, — сказал начальник бригады.

Заяц исчез — он побежал за дамским седлом и уздечкой.

— Но я вас не пущу одну, — продолжал Солероль.

— Почему же?

— Потому что вы, наверно, заблудитесь в лесу.

— Кто же поедет со мной?

— Я, — сказал Заяц.

Сын Брюле принял простодушный вид.

— Так и ему тоже нужна лошадь? — спросила Ланж.

— О нет, он пойдет пешком, — сказал Солероль.

— Так я не могу ехать расью?

— Вы можете скакать хоть галопом, — сказал Заяц, — я бегаю очень быстро, и Бланшетта не обгонит меня, если я не захочу.

— Очень хорошо!.. Я оденусь и сойду, — сказала она.

Оседлав лошадь, Заяц привязал ее к железному кольцу возле двери. Ланж закрыла свое окно. Начальник бригады и Заяц переглянулись, потом Заяц сказал:

— Пойду надену сапоги, я не могу бегать в сабо.

В самом деле, он был в сабо, в которые напихал соломы, чтобы ногам было теплее. После пожара на ферме Раводьер Брюле жили в Солэе, где Зайцу отвели мансарду. Он пошел туда, обулся и сошел уже не по черной лестнице, а по большой, так что мог пройти по коридору мимо двери Ланж. Так как дверь была заперта, он постучался. Молодая женщина отворила.

— Бланшетта оседлана, и я готов, — сказал Заяц, быстро осмотревшись вокруг.

— Хорошо, я сейчас сойду.

Давая этот ответ, Ланж взяла бумажник, с которого Заяц не спускал глаз, и положила его за свой корсаж. Глаза мальчугана на миг блеснули, и он сошел с лестницы, напевая свой любимый куплет: «Хотел в тюрьму упечь меня жандармский капитан…»

Он наклонился к уху Солероля, проходя мимо, и сказал:

— Она взяла с собой бумажник.

— Куда ты хочешь ее везти?

— Куда она захочет сама, — сказал мальчик, на губах которого скользнула злая улыбка.

— Ты знаешь, — отвечал Солероль, — что я тебе не даю никакого совета.

— О! Наверное…

— Если ты навяжешь себе скверное дело на шею, тем хуже для тебя.

— Ба! Всегда имеешь право провожать людей к Волчьему прыжку.

— Еще бы!

Ланж явилась. На ней была зеленая суконная амазонка, фуражка с лакированным козырьком, а в руке она держала хорошенький хлыст с ручкой из слоновой кости.

— Вы видите, любезный генерал, — сказала она Солеролю, — что я ожидала ездить верхом у вас: со мною все, что нужно.

Она поставила ногу на колено Зайца и проворно прыгнула на седло.

— Куда ты меня поведешь? — спросила она.

— Куда вы хотите. Но лучшая прогулка вон там…

Он протянул руку на юг.

— Что там, в этой стороне?

— Ионна.

— А-а! — сказала Ланж, вздрогнув, — Ну, отправимся туда.

Заяц побежал возле Бланшетты, которая поскакала в галоп. Сначала он бежал по дороге, потом повернул налево, в рощу.

— Зачем мы поворачиваем сюда? — спросила амазонка.

— Чтобы показать вам красивые развалины.

— А! В самом деле?

— Развалины древнего монастыря тамплиеров.

— Но мы не удаляемся от Ионны?

— Напротив, тут к ней ближе.

Заяц выбрал тропинку, которая шла между высоким розовым вереском и дубом. Бланшетта шла шагом. Ланж думала. Лес был горист в этом месте, и скоро Заяц, обернувшись, сказал амазонке:

— Посмотрите назад, вы увидите крыши замка, он почти у ваших ног.

— Но разве мы едем не к Ионне?

— Напротив, когда мы будем на верху площадки, вы увидите Ионну на рубеже леса. О! Оттуда прекрасный вид. Видно десять или двенадцать колоколен.

— А лес Нивернэ виден?

— Виден.

— Как далеко?

— В двух лье.

— А! — сказала Ланж и опять задумалась.

Заяц начал насвистывать охотничью арию и удвоил шаги. Молодая женщина думала: «Этот добрый генерал долго будет ждать меня завтракать… Его лошадь, кажется, хороша, она переплывет Ионну, и я через три часа буду с моими друзьями и моим добрым Машфером».

Читатели угадали, что Ланж придумала ночью с капитаном Виктором Бернье, который дал ей необходимые сведения, его план к побегу. Через полчаса ходьбы Заяц остановился и пропустил Бланшетту вперед. Бланшетта продолжала идти шагом. Ланж казалась задумчивой.

— О! Вы увидите прекрасный вид, — повторил Заяц, становясь позади лошади.

— Когда же?

— Через пять минут.

В самом деле, молодая женщина увидела, что лес мало-помалу превратился в прогалину и что они скоро поднимутся на самую вершину площадки. Разговаривая дорогою, Заяц раскрыл свой нож и отрезал ветвь бука, которую строгал, чтобы сделать из нее хлыст. Занимаясь этим делом, Заяц говорил себе: «Кустарник особенно густ около Волчьего прыжка, и там ничего не видать. Она сделает славный прыжок, и я найду ее, искрошенную в куски».

Наконец амазонка доехала до самой вершины площадки и остановилась в восторге. Панорама на шесть квадратных лье широко разливалась перед нею. Под ногами ее Ионна извивалась по лугам, обрамленным тополями. За Ионной цепь холмов, усеянных деревушками, а за ними огромный лес Нивернэ, служивший убежищем роялистской армии.

— А! — сказала Ланж. — Какой хорошенький пейзаж. Но как мы теперь проедем, я не вижу тропинки.

— Надо спускаться сквозь вереск, но не бойтесь, Бланшетта — охотничья лошадь, она это знает. Эй, Бланшетта!

Он слегка дотронулся до нее своим буковым хлыстом, лошадь решительно вошла в середину вереска.

— Прямо? — спросила Ланж.

— Видите ли там перед вами белую скалу? — сказал Заяц.

— Да.

— Ну, поезжайте прямо туда… Мы найдем позади нее тропинку.

— Но где же развалины монастыря?

— Еще дальше.

Ланж продолжала погонять Бланшетту, которой вереск доходил до шеи. Заяц все шел сзади, но вдруг Бланшетта остановилась, навострила уши, расширила ноздри.

— Что с нею? — спросила Ланж, ударив хлыстом.

Бланшетта стала на дыбы и не хотела идти дальше.

— Она боится, — отвечал Заяц.

Он ударил ее своим буковым хлыстом. На этот раз Бланшетта двинулась вперед, вереск раскрылся, и Бланшетта и амазонка исчезли. Заяц услышал шум, страшный крик ужаса и отчаяния… После этого крика глухой шум… Потом ничего. Розовый вереск закрылся над таинственной бездной, на краю которой спокойно стоял Заяц.

Чтобы понять случившееся, надо сказать, что это был за Волчий прыжок, в котором исчезли лошадь и амазонка. Старинное предание уверяет, что на том месте, где вереск теперь покрывает бездну, стоял когда-то феодальный замок. Это было во времена Крестовых походов. В одну ночь жители были разбужены страшным шумом, похожим на раскат десяти громовых ударов; они увидели, как пламя охватило замок и пробегало от подъемного моста до башен, потом пламя погасло и пала тьма.

Наконец утром, когда рассвело, замок уже не существовал более, а вместо него находилась ужасная пропасть, из которой поднимался дым. В ту невежественную эпоху, когда все объяснялось чудесным, тут замешали дьявола. Это дьявол пришел за душою владельца замка, которую тот продал в Палестине за любовь прекрасной сарацинки, в которую он влюбился.

Через несколько столетий исчезновение замка было объяснено весьма естественно вулканическим извержением. Волчий прыжок был бездной, из которой давно уже вырывались серные испарения. Он был буквально усыпан острыми скалами, о которые, падая, можно было разбиться на тысячу кусков. Волчий прыжок сначала назывался Чертовой норой и даже сохранил это название до последнего столетия, но в царствование Людовика XV Франция сделалась землею философов и чудесное не было уже в моде. Давно уже вулкан погас, вереск вырос вокруг бездны, и густые заросли кустарника совершенно скрывали ее. Случай переменил название бездны. Чертова нора сделалась Волчьим прыжком вот каким образом.

Маркиз Жюто де Фуронн и четверо его егерей охотились за волком. Волк был старый и, теряя уже силы, должен был попасть в зубы сорока свирепым собакам. Маркиз Жюто был молод, ему было двадцать восемь лет, и он ехал на сильной лошади, скорость которой была так велика, что ее прозвали Глотающей воздух. Волк был только во ста шагах впереди собак. Маркиз ехал за собаками, а спутники его остались позади, потому что их лошади не могли поспеть за лошадью маркиза. Волк, собаки, егеря — все неслись сквозь верск, когда вдруг все исчезли, за исключением волка, который огромным прыжком перепрыгнул через бездну. Чертова нора все поглотила, и маркиз Жюто убился. За несколько дней до охоты маркиз женился. Молодая вдова, после его смерти, родила сына. Он, как гласит предание, являлся дедом Анри де Верньера. После этого трагического происшествия Чертова нора начала называться Волчьим прыжком, и соседние охотники, находясь в окрестности, связывали своих собак и проезжали в почтительном отдалении.

Итак, Ланж исчезла в бездне, а Заяц, оставшись на краю, услыхал крик, потом глухой шум: крик испуга молодой женщины, шум лошади, падавшей на острые скалы, находившиеся на дне пропасти, и разбившейся там. Потом настала мертвая тишина.

— Желтушки мои, — пробормотал негодяй. — Генерал купит другую лошадь.

Он раздвинул вереск и наклонился к краю пропасти. Он увидел белую массу, хрипевшую на дне: это была лошадь, еще дышавшая, но разбившая себе все четыре ноги. Кусты росли в скалистых извилинах угасшего кратера. Заяц опять посмотрел и наконец увидел тело актрисы, прицепившееся к ветви дерева немного повыше лошади. Тело было неподвижно. «Она умерла!» — подумал Заяц.

Так как он раз двадцать спускался в эту пропасть по тропинке, извивавшейся зигзагами через скалы и кустарники, он отправился за бумажником. Спуск был довольно опасен, но Заяц был проворен и ловок, как обезьяна, и спустился на самое дно, не поскользнувшись и не оцарапав даже рук.

Бедная лошадь издыхала. Тело амазонки лежало неподвижно в густых зарослях, но, по всей вероятности, оно не коснулось дна пропасти. Заяц мог, однако, приметить, что платье амазонки прицепилось к кустарнику и было только разорвано, а не запачкано кровью, однако глаза были закрыты. Заяц спустился до актрисы и взял ее поперек тела. Тогда вздох вырвался из груди молодой женщины, и Заяц, остававшийся спокоен перед трупом, не на шутку испугался, когда Ланж стала приходить в себя.

«Она не убилась», — подумал он. Он положил ее на плоскую скалу, возле лошади, уже не шевелившейся. Впрочем, несмотря на вздох, Ланж глаз не раскрывала. Тогда Заяц пришел в большое замешательство. «Я успею, — думал он, — вынуть у нее бумажник из-за корсажа и убежать, прежде чем она опомнится, но когда она придет в себя, она, может быть, выйдет отсюда… И угадает все. Тогда начальник бригады велит меня расстрелять, как он обещал, если мне не удастся».

Заяц долго колебался, наконец его злая натура одержала верх.

— Тем хуже! — сказал он. — Лучше убить волка, чем позволить ему растерзать себя.

Он пошарил в кармане и вынул длинный нож с острым лезвием. «Я ее прикончу, когда возьму бумажник», — подумал он. Ножом он разрезал аграфы корсажа, и бумажник выпал. Но в то же время Ланж раскрыла глаза, и взгляд ее упал на острый нож, направленный на нее. Женщина вскрикнула. Этот крик сделал такое впечатление на Зайца, что его поднятая рука не опустилась. Молодая женщина, движимая инстинктом самосохранения, вдруг приподнялась и так сильно толкнула мальчика, который уже стал коленом на ее грудь, что он отлетел на два шага, а Ланж вскочила на ноги.

— Убийца! — закричала она.

Храбрая, как львица, без оружия, когда Заяц махал своим ножом, она бросилась на него. Заяц ударил ее, но рука его дрожала, нож наткнулся на китовые усы корсета и в сердце не попал. Ланж схватила Зайца за горло и крепко его сжала. Будучи простого происхождения, Ланж имела недюжинную силу, которую нельзя было угадать по ее нежной красоте. Она так сильно сжала Зайца, что тот, задыхаясь, выронил нож. Тогда роли переменились. Актриса успела свалить Зайца и держала его неподвижным у своих ног, потом она подняла нож и, приставив его к горлу, негодяя, сказала:

— Если ты пошевелишься, я тебя убью!

Заяц был труслив столько же, сколько жесток.

— Пощадите! — пролепетал он.

Человеческий разум зачастую работает быстрее в критических обстоятельствах. Эта женщина, только что вышедшая из обморока и два раза спасшаяся от смерти, поняла все в несколько секунд. Она угадала, что причиною преступления Зайца было воровство.

— Ты видишь, — сказала Ланж Зайцу, — я сильнее тебя, ты в моей власти.

— Пощадите! — повторил Заяц.

— Я тебя пощажу, если ты будешь говорить…

Он бросил на нее испуганный взгляд.

— Зачем ты хотел меня убить?

Заяц не решался отвечать, но он почувствовал, как острие ножа кололо ему горло.

— Говори или я тебя убью! — повторила она.

— Чтобы вас обокрасть.

— Дурак! Со мною нет и ста луидоров, а я могу составить тебе состояние.

От этих слов у Зайца закружилась голова. Он видел перед собою уже не отвратительную смерть, а золотую реку.

— Мое состояние? — пролепетал он.

— Да, твое состояние.

— Что надо сделать для этого?

— Сказать мне правду…

— А! Но… Что мне вам сказать?

— Кто посоветовал тебе бросить меня в пропасть?

— Никто.

— Ты лжешь!

Заяц вскрикнул. Острие ножа снова оцарапало ему горло.

— Говори же! — сказала Ланж.

— Генерал.

— А! Я это знала…

Ланж, все еще держа нож, отпустила Зайца, позволила ему встать, потом подняла бумажник и вынула свертки с золотом.

— Тебе не нужно было убивать меня, чтобы иметь эти деньги, — сказала она, — возьми, я отдаю тебе их.

Заяц с изумлением смотрел на нее, она прибавила:

— Я хочу выйти отсюда… И ты мне нужен.

Заяц не смел протянуть руку. Актриса бросила свертки к его ногам.

Заяц смотрел на Ланж, потом глаза его опустились на свертки золота. Заяц убил бы всякого за шесть ливров, а теперь он видел у своих ног кучу золотых монет. Эти деньги принадлежат ему, хотя преступление, задуманное им, не совершилось. Все это было для него до того непонятно, до того неправдоподобно, что, долго смотря на актрису, он сказал:

— Если вы держите мой нож и если вы сильнее меня, зачем же вы даете мне деньги?

Она улыбнулась и отвечала:

— Я увидела, что ты продажный, и хочу тебя купить.

В маленьких серых глазах Зайца сверкнули молнии. Ланж продолжала:

— Ты служишь генералу?

— Да…

— И это он?..

— Он.

— Что он даст тебе за это?

Этот вопрос заставил задрожать Зайца.

— Отвечай! — настаивала Ланж.

— Он мне даст что я захочу: один, два, десять экю… Я не знаю, — отвечал он.

— Зачем делаешь ты зло?

— Потому что добро ничего не приносит, — отвечал Заяц с гнусным простодушием.

— Ты думаешь?

— По крайней мере так говорят…

Актриса, несмотря на свое волнение, не могла удержаться от улыбки.

— Что делает твой отец? — спросила она.

— Он фермер.

— И поджигатель…

— А! Вы знаете…

— Я знаю все. Любишь ты своего отца?

— Смотря по обстоятельствам.

— Хочешь пойти ко мне на службу?

— А что взамен?

— Ты будешь повиноваться мне, а я стану тебе давать тридцат пистолей каждый месяц.

Заяц был ослеплен.

— Но ты будешь делать, что я захочу?

— Я принадлежу тем, кто платит мне.

— Ну, подбери же эти деньги!

Заяц нагнулся и подобрал свертки, потом он подержал их на ладонях обеих рук, которые дрожали. Ланж не могла удержаться от улыбки при виде этого алчного восторга от золота.

— Ты будешь получать тридцать пистолей в месяц, — повторила она.

— За что?

— За то, чтобы сообщить мне то, что я хочу знать.

— То есть что вы хотите?..

— Я хочу, чтобы ты был моим шпионом.

— Буду.

— И чтобы каждую ночь ты доносил мне, что будет происходить в Солэе…

— Но это нелегко.

— Почему?

— Начальник бригады хочет освободиться от вас. Если вы приедете в Солэй…

— Я туда не ворочусь.

— А! Это другое дело.

— Но я буду приходить на встречу, которую ты мне назначишь.

— Где?

— Где хочешь, только на другом берегу Ионны.

Заяц задумался.

— Если вы будете платить мне хорошо, я буду вам служить славно! — сказал он наконец.

— Надеюсь.

— Хотите, чтобы я поджег замок?

— Какой?

— Солэй.

— Нет.

— Хотите, чтоб я убил начальника бригады Солероля?

Ланж вздрогнула.

— Нет, — сказала она опять.

— Это, однако, было бы хорошим избавлением.

— Ты думаешь?

— Я ведь вижу, что вы друг других.

— Кого это — других?

— Роялистов.

— Ну, если бы и так?..

— Я посоветовал бы вам позволить мне убить начальника бригады.

— Нет, не тебе. Притом, — прибавила Ланж, — этот человек не должен умереть от кинжала или пистолета.

— А как?

— Он должен умереть на эшафоте.

Заяц, которого глаза были потуплены, взглянул теперь на Ланж, и спокойный и холодный вгляд, встретившийся с его глазами, до того подчинил его, что он вскричал:

— А! И вы также умеете ненавидеть.

— Иногда.

Заяц молчал еще с минуту, потом продолжал:

— Право, я не знаю, но ваши слова расшевелили меня… Мне кажется, что я даром готов служить вам.

— Нет, я буду тебе платить.

— И если бы моя голова лежала под гильотиной, я вам не изменю.

— Дай мне твои руки, — сказала Ланж, вынимая свой носовой платок.

Заяц сунул свертки с золотом в карман и протянул руки, сам не зная, что хочет с ними делать Ланж.

— Я свяжу тебе их за спиною, — сказала она.

— Зачем?

— А потом свяжу тебе ноги ремнями с седла этой несчастной лошади.

— Вы хотите так меня оставить? — спросил с ужасом Заяц.

— Да.

— И уедете одна?

— Одна. Я найду дорогу среди этих скал.

— Но знаете ли вы, — с ужасом прошептал мальчик, — что, если вы оставите меня связанным, так что я не буду в состоянии выйти один из этой ямы, я умру с голода?

— Ты не подумал о том, что начальник бригады поторопится узнать, сломала ли я себе шею, и пришлет сюда…

— Это правда.

— Тебя освободят, и ты по-прежнему будешь пользоваться доверием Солероля.

— Отлично! — сказал негодяй.

— Тебе ни к чему показывать твое золото.

— Вы правы… Но вы куда же пойдете?

— Покажи мне дорогу, которая ведет к Ионне.

— Вы увидите Ионну, когда подниметесь на край пропасти.

— Но далеко отсюда до моста или парома?

— Слушайте. Вы приметите налево замок — это Рош, дом графа Анри, который теперь занимают солдаты; поверните же направо, и вы увидите мельницу с красными окошками.

— Чья это мельница?

— Кривого Жака, прежнего слуги Верньеров.

— Он остался им верен?

— Я думаю.

— Он переправит меня на другой берег Ионны?

— Да, у него есть лодка.

— Ну, на будущую ночь приходи ждать моих приказаний на эту мельницу.

— Хорошо, приду.

Заяц дал себя связать и положить возле мертвой лошади. «А! Я спасу Машфера и его друзей!» — думала молодая женщина, которой любовь придавала новые силы.

— До завтра, — сказала она.

— До завтра, — повторил Заяц. — Вы сами придете?

— Если не сама, то пришлю кого-нибудь, кому ты можешь все сказать.

— Как я его узнаю?

— Он тебе скажет такие слова: семнадцать да тринадцать — тридцать.

Ланж по указаниям Зайца начала подниматься, цепляясь за каждый куст и ставя ногу в расщелины скал. Заяц скоро увидел, что она исчезла.

— Славная женщина! — прошептал он с восторгом. — Она чуть не убила меня.

Между тем день проходил, и приближался вечер.

Солероль, тревожась, что Заяц не возвращается, поделился опасениями со Сцеволой:

— Только бы она его не перехитрила.

— Как же? — отвечал Сцевола. — Этот мальчик — порядочный негодяй. Я поручусь за него.

— Ты думаешь, что он столкнул ее в Волчий прыжок?

— Это наверняка.

— Почему же он не возвращается?

— Ведь теперь у него есть деньги. Вот и отправился в какую-нибудь деревню на берегу Ионны, чтобы пропустить стаканчик-другой.

— Это тоже может быть. Однако я неспокоен. Что-то опасаюсь я этой женщины.

— Потому что она разговаривала с Бернье?

— И поэтому тоже.

— Послушай, Солероль, я кое-что предложу тебе. Ты непременно хочешь оставить у себя Бернье?

— Да ведь он не сможет бежать один, он получил десять или двенадцать ударов штыком.

— Ну, так вели добавить еще один удар кинжалом, который затеряется в том числе. Решат, что он умер от ран.

— О нет! — сказал начальник бригады, глаза которого сверкнули молнией ненависти. — Я хочу отдать его под военный трибунал. Пусть он будет разжалован… Пусть погибнет на эшафоте!

Сцевола пожал плечами.

— И все потому, что Бернье любим Лукрецией? — спросил он.

— Тебе какое дело? — грубо отрезал генерал.

В эту минуту вошел Брюле, этот честный фермер, который поджег свою ферму.

— Видел ты своего сына? — спросил его Солероль.

— Нет.

— Тебе бы надо постараться отыскать его.

— Он, верно, в лесу расставляет капканы.

— И да, и нет.

— Это как?

— Возьми ружье и ступай к Волчьему прыжку.

— А! Вы послали его туда?

— Он сам захотел туда идти.

— Один? — с лукавым видом поинтересовался Брюле.

— Нет, с хорошенькой дамой…

— А! С парижанкой?

— Именно.

— Генерал боится, — сказал Сцевола, смеясь, — не случилось ли чего-нибудь.

— С Зайцем?

— Нет, с дамой.

Брюле посмотрел на Солероля.

— А с этой дамой были деньги? — спросил он.

— Кажется.

— Когда так, непременно с ней случилось что-нибудь.

Улыбка Брюле подтверждала его страшные слова.

— Я пойду с тобою, Брюле, — сказал Сцевола, — будто на охоту.

Брюле и Сцевола, каждый с ружьем на плече, отправились к Волчьему прыжку, и через час находились уже недалеко от него, когда Брюле вдруг остановился.

— Тсс! Послушайте!

Фермер лег ничком в вереске и прислонился ухом к земле.

— Я слышу стон, — прошептал он, затем встал и побежал к Волчьему прыжку.

— Кажется, не разбилась, — пробормотал Сцевола и бросился следом.

Брюле с изумлением остановился на краю пропасти. Хнычущий голос, выкрикивавший то и дело ругательства, раздавался из бездны. Брюле узнал голос сына.

— Дичь поймала охотника! — закричал он.

Фермер соскользнул в пропасть. Сцевола последовал за ним. Они нашли Зайца, кричащего и ругающегося, но здравого и невредимого. Когда мальчишку развязали, тот рассказал, что случилось, естественно, умолчав о договоре с актрисой.

— Дурак! Когда промахиваются, этим не хвастают, — проворчал Брюле.

— Поймаю в другой раз, — пожал плечами Заяц.

Ланж выбралась из пропасти, в которой чуть было не погибла, и осмотрелась вокруг. Лес круто спускался к Ионне. Слева вдали она приметила башни замка Рош; повернулась направо и увидела мельницу, о которой ей говорил Заяц, но вереск был густ и сквозь него не виднелось никакой проложенной дороги. После ужасного происшествия, случившегося с нею, бедная женщина имела право опасаться найти пропасть буквально за каждым кустом. Она продвигалась осторожно, смотря под ноги, по направлению к мельнице.

Вдруг чистый и звучный голос послышался в чаще, и Ланж повернула голову. Голос этот напевал охотничью арию. Ланж увидела человека среднего роста с ружьем на плече и с сумкой на спине, который проворно продвигался сквозь вереск. По мере того, как охотник приближался, Ланж, прислонившись к дереву, внимательно смотрела на него. Хотя этот человек не приметил ее, но направлялся прямо к ней. Ланж ждала. Охотник продолжал петь.

Это был человек лет сорока, с черной бородой, голубыми глазами, энергичными и кроткими, с открытой и чистосердечной физиономией; он был скорее низок, чем высок, худощав, гибок, силен и легко передвигался по лесу. За ним бежала собака. Она вдруг остановилась и заворчала. Браконьер также остановился и приметил молодую девушку. Ланж не трогалась с места. Когда браконьер подошел, она сказала:

— Друг мой, я иду на мельницу Жака Кривого.

— Понятно! — сказал браконьер, глядя на нее с некоторым подозрением.

— И я не знаю дороги.

— Вот мельница, гражданка.

— Там?

— Да.

— Но я не вижу дороги, которая вела бы туда.

Браконьер смотрел на нее с удивлением и даже опасением.

— Значит, вы идете на мельницу? — переспросил он.

— Да.

— Извините за вопрос: откуда вы?

— Из Солэя.

Браконьер нахмурил брови. Это движение не укрылось от Ланж.

«Этот человек не любит генерала Солероля», — подумала она.

— Вы пришли пешком? — продолжал браконьер.

— Нет.

— Приехали верхом?

— Да.

— Где же ваша лошадь?

— Она погибла. Мы с ней упали в пропасть.

— Волчий прыжок?

— Именно.

Браконьер посмотрел на актрису с еще большим недоверием.

— Вы приехали верхом? — повторил он.

— Уверяю вас!

— И ваша лошадь упала в пропасть?

— Я уже говорила вам.

— Стало быть, это была лошадь нездешняя.

— Почему же?

— Потому что здешние лошади знают эту пропасть.

— Это была белая лошадь, которую я взяла в Солэе.

— Бланшетта?

— Именно.

— Полноте! Полноте! Вы надсмехаетесь надо мной. Это так же справедливо, как то, что меня зовут Клод-упрямец.

— Клянусь вам, нет!

— Бланшетта раз двадцать была здесь на охоте, она слишком ловка…

Говоря таким образом, браконьер случайно посмотрел на белые руки молодой женщины, и вдруг сказал:

— О! Я видел точно такой голубой перстень.

Ланж вздрогнула.

— Тот, на ком он был, сказал мне не позже, как вчера: «Видишь ли Клод, друг мой, таких перстней только два — мой и тот, который я подарил…» — «Кому?» — спросил я. «Женщине, которую я люблю», — отвечали мне.

Эти слова привели Ланж в волнение.

— А! Так вы видели такой перстень, как у меня?

— Да, на пальце месье Машфера.

Ланж вскрикнула:

— Вы знаете Машфера!

— Как же!

— Вы его друг?

— Готов умереть за него.

Клод произнес эти слова таким откровенным тоном, что Ланж отбросила все сомнения.

— Я та, о которой он вам говорил, — сказала она.

— А! И вы пришли из Солэя?

— Я убежала оттуда.

— Куда же вы идете?..

Она протянула руку к горизонту, указывая пальцем на синеватую линию, обозначавшую лес Нивернэ.

— Я иду туда, — сказала она, — понимаете ли вы?

— Ну, тогда я вас провожу, но вы не должны рассказывать мне сказки.

— Какие сказки?

— Что Бланшетта, лошадь доброй владетельницы Солэя, упала в Волчий прыжок.

— Это правда.

— Стало быть, случилось что-нибудь необыкновенное…

— Да, когда она остановилась на краю пропасти, ее ударили кнутом.

— А! Это другое дело. Ну, пойдемте же на мельницу, там друзья месье Машфера и других.

— Вы меня проводите?

— Мы отправимся в сумерки. Надо путешествовать ночью — это вернее; а пока пойдемте за мною, здесь опасности нет.

Браконьер отправился в путь, напевая третий куплет своей арии. Ланж, разбитая от усталости, мужественно шла; наконец она и ее проводник вышли из вереска и дошли до скал, нависших над Ионной. Там судовщики, весною тянувшие на канате лодки с углем и лесом, проложили дорогу. Клод пошел по ней.

— Мы идем на мельницу, — сказал он, — где вы отдохнете, потому что вы, кажется, очень устали.

— Я вся разбита, — отвечала Ланж, — падение было ужасно.

— И вы уцелели?!

— Как видите.

— Прежде чем мы пойдем на мельницу, мне надо посмотреть ящик с письмами.

Браконьер оставил свое ружье на скалах и спустился к берегу. Ланж с любопытством следила за ним глазами. Он сошел в воду по пояс, несмотря на холод, и долго ощупывал дно обеими руками. Наконец он вытащил жестяной ящик, привязанный за веревку, прикрепленную, конечно, к чему-нибудь, спрятанному под водой. Клод открыл этот ящик, Ланж с любопытством следила за ним.

— Это что такое?

— Корреспонденция из Нивернэ, — отвечал браконьер с таинственным видом.

Между тем Брюле проводил сына в Солэй. Заяц воротился, понурив голову и ругая даму. На ругательства Зайца начальник бригады Солероль отвечал проклятиями.

И хотя он не мог встать с кресла, он взял бутылку, стоявшую под рукой, и бросил в голову незадачливому преступнику; тот ловко уклонился от удара.

— Если эта дама воротится сюда, а это вероятно, — говорил Солероль, — я велю тебя повесить.

— Она воротится, — сказал Сцевола.

— Ты думаешь?

— Куда же она поедет?

— А я так не думаю, — покачал головой Курций, присутствовавший при всех этих рассуждениях, — она могла заподозрить, что Солероль участвует в этом происшествии.

— Я докажу ей противное и велю повесить этого дурака.

Заяц притворился испуганным и убежал. Отец пошел за ним следом.

— Куда ты теперь? — спросил он.

— Хочу бежать.

— Зачем?

— Затем, что я не хочу быть повешенным.

Брюле пожал плечами.

— Сынок, — сказал он, — если начальник бригады дотронется хоть до волоска на твоей голове, он будет иметь дело со мной.

— В самом деле? — спросил Заяц с простодушным видом.

Брюле бросил свирепый и в то же время хитрый взгляд, взгляд хищного зверя, который прижимается в углу леса, оскаливает свои белые зубы и готов прыгнуть.

— А! Вы храбрец! — сказал Заяц.

— Как и ты, надеюсь! — отвечал Брюле, ударив его по плечу. — Почему же ты теперь боишься?

— Он бросил в меня бутылкой.

— Повезло ему, — пробормотал Брюле, — если бы он в тебя попал…

— Ну?

— Я прицелился и всадил бы ему в живот пару пуль.

— О! Я вижу, что вы сделали бы это.

— Еще бы!

— Но все равно я предпочитаю, чтобы он не попал в меня.

— И я также. Начальник бригады хорошо платит.

— Прощай отец! — хохотнул Заяц. — У меня очень болит голова, я пойду спать.

— Наверх?

— О нет!

— На сеновал?

— В хлев, там теплее.

Заяц сделал несколько шагов вперед, потом остановился.

— Скажите-ка, — спросил он, — разве вам не надоело служить начальнику бригады?

Брюле нахмурил брови.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Потому что мне это надоело.

— Нет возможности поступать иначе.

Заяц молча пожал плечами. Фермер, кажется, что-то понял. Он взял сына за ворот и начал трясти.

— Зачем ты говоришь мне это? Говори, я хочу знать!

Но Заяц остался бесстрастен.

— Так, просто…

— Как просто?

— Мне пришла в голову мысль… что Солероль — плохой хозяин… И что можно бы найти господ и получше.

— А! Тебе пришла эта мысль?

— Ну да!

— Что же?

— Я вижу, что вы не разделяете этой мысли. Прощайте… Я иду спать.

Заяц пошел к хлеву, отец за ним.

— Сынок! — сказал он. — Ты должен говорить яснее.

— Что? — спросил Заяц.

— Я люблю откровенность…

— Как золото? — иронично заметил Заяц.

— Если ты сказал мне все это, стало быть, у тебя была какая-нибудь мысль.

— Да неужели?

— Если мы не будем служить начальнику бригады, кому же мы будем служить?

— Я не знаю, — сказал Заяц, приняв глупый вид. — Но не один, так другой, всегда найдется, кому отдать ферму в аренду.

— Ты насмехаешься надо мной, сынок, — сказал Брюле и повернулся к нему спиной.

Но, когда Заяц продолжал идти к хлеву, Брюле пробормотал:

— Тут что-то не ладно… Я должен узнать.

Заяц вошел в хлев, хотя скорее это была большая конюшня, принадлежавшая ферме замка. Ферма отделялась от замка обширным двором, окруженным сараями, в котором стояли телеги, плуги и другие принадлежности фермы. Заяц распространял вокруг себя опасность. Репутация его злости следовала за ним из деревни и школы на ферму и в замок. Фермеры очень боялись Зайца. Ему уступали дорогу, как знатному человеку, особенно когда он имел на плече ружье, а Заяц редко ходил без этого оружия, и только его желание внушить утром доверие Ланж заставило его лишить себя этого верного спутника, но он знал, где его взять.

На дворе фермы Заяц увидел работника.

— Здравствуй, Мишлен, — сказал он льстивым тоном.

Мишлен нахмурил брови и поклонился.

— Ты как будто недоволен, Мишлен, — продолжал Заяц.

— Очень может статься, — угрюмым тоном отвечал Мишлен.

— Мною?

— Нет.

— Так что же с тобою?

Мишлен искоса посмотрел на мальчишку.

— Я занимаюсь моим делом, занимайся своим, Заяц.

Мишлен был сильный парень, он родился в замке, он обожал госпожу Солероль и ненавидел начальника бригады. После ухода госпожи Солероль Мишлен сделался мрачен и замышлял что-то.

— Я именно затем и обращаюсь к тебе, что занимаюсь своим делом, — отвечал Заяц.

— Это дело другое, — пробормотал Мишлен ледяным тоном.

— Ты пахарь?

— И горжусь этим.

— А я браконьер и также этим горжусь.

— Ну, и чего ж ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты дал мне ружье Антуана, твоего хозяина.

— А свое-то куда ты девал?

— Оно в замке.

— Почему же ты не сходишь за ним?

— Я сейчас поссорился с генералом.

Это признание как бы по волшебству смягчило Мишлена. Заяц прибавил:

— Только бы оба ствола были заряжены, мне ничего более не нужно.

— Ты идешь на охоту?

— Да.

Так как приближалась ночь, это не показалось удивительным Мишлену. Заяц прибавил, подмигивая:

— Я не хочу, чтобы видели, как я уйду. Я пройду через хлев. Принеси мне ружье на другую сторону забора за огородом.

С тех пор, как Мишлен узнал, что Заяц поссорился с начальником бригады, он сразу переменил отношение к мальчишке. Пахарь пошел на ферму, Заяц — в хлев. На огороде он уже застал Мишлена с ружьем фермера.

— Ты славный человек, — сказал ему Заяц, — я тебе за это отплачу.

Мальчишка взял ружье и попробовал. Курки были взведены.

— Оно заряжено дробью? — спросил он.

— Дробью на волка.

— Фи!

Заяц вынул из кармана две пули и сунул их в дуло.

— Разве ты идешь на кабана? — спросил его Мишлен.

— Может статься, — отвечал юный браконьер.

В Бургундии, особенно в Морване, выражение «может статься» непонятно ни для кого другого, кроме тамошнего жителя. Это не утверждение, не отрицание, а уклончивый ответ, оставляющий место для любых предположений. Заяц положил ружье на плечо.

— Спасибо, Мишлен, — сказал он и ушел.

Лес был в двадцати шагах. Заяц вошел в чащу и начал разговор сам с собою:

— Я пытал отца, но он не легко поддается… А было бы смешно привлечь его на мою сторону. Аристократы-то были бы сильнее, если бы у них были таких два человека, как мы. А! Разбойник Солероль, ты насказал мне глупостей, ты бросил мне в голову бутылку — я это учту! Да, если бы отец Брюле был со мною — вот славный человек! Но, — вдруг сказал Заяц, — если бы отец Брюле был со мною, надо было бы с ним делиться… Да еще, может быть, он взял бы себе большую долю. Притом он и начальник бригады — все равно, что голова и шляпа… Я и то, может быть, уже сказал слишком много.

Заяц ускорил шаги, ружье он повесил через плечо, а обеими руками щупал в карманах свертки золота Ланж.

— А! Если бы отец Брюле мог подозревать, что у меня есть такие славные желтушки, — бормотал он, — но их надо припрятать!

Заяц углубился в лес по дороге к Раводьеру. Ферма сгорела, как известно, но один корпус здания можно было спасти, и фермерша Брюле с сыном Сюльписом захотели остаться там.

— Куда же я положу мои деньги? — спрашивал себя Заяц.

Он исчислял в голове все таинственные места, известные ему в долине и в лесу. Наконец через полчаса ходьбы, приметив черноватые развалины Раводьера, он придумал.

— Теперь, когда папаша распустил шайку поджигателей, он уже не пойдет больше в Лисью нору.

Вместо того чтобы пройти к ферме, он воротился в лес, проскользнул в густую чащу, окружавшую убежище поджигателей, раздвинул заросли и отодвинул камень. Под этим камнем лежали кремень, огниво и серные факела. Заяц взял все это и проскользнул в Лисью нору. Только когда он вышел из узкого прохода в более обширное пространство, где мы видели когда-то сообщников Головни, зажег он факел и воткнул его в землю. После чего, взяв нож, вырыл в земле яму, потом вынул свертки с золотом и развернул их — красноватый отблеск факела лизнул желтый металл.

— Красиво! — пробормотал Заяц.

Он подбрасывал золотые монеты, наслаждаясь их звуком. Но вдруг он вздрогнул, поднял голову и вскрикнул: он был уже не один в Лисьей норе, возле него стоял человек и так же, как он, считал золото. Это был Брюле. Фермер усмехнулся и кивнул:

— Дели надвое, сынок!

Но, странное дело, Брюле был без оружия. Заяц бросился к своему ружью и холодно сказал отцу:

— Еще шаг, и я пристрелю вас, как кролика!

Мальчишка прицелился, готовясь спустить курок.

Глаза Зайца были холодны, движения резки, тон голоса суров, и Брюле счел благоразумным остановиться. Он оставался в трех шагах от ружья, угрожавшего ему.

— Отец, — спокойно сказал Заяц, — вы человек здравомыслящий. Это большая глупость — следить за мной.

Самоуверенность и безграничная власть, которую фермер захватил в своей семье, были так сильны, что Брюле с вызовом закричал:

— Негодяй! Ты осмелишься выстрелить в твоего отца?

— Может статься! — отвечал мальчик.

— Ты, верно, собрался идти на эшафот?

— Вы сами указали мне туда дорогу.

Эти слова вырвали у Брюле крик бешенства. Заяц пожал плечами.

— Не сердитесь, папаша, — сказал он, — и поговорим, как старые друзья.

— А! Так ты сдаешься?!

Заяц расхохотался.

— Нет, — возразил он, — но я советую вам не горячиться. Это никогда не приносит пользы перед заряженным ружьем.

— Ах ты мерзавец! Да ведь я твой отец!

— Знаю, ведь вы порядочно колотили меня в детстве.

— Негодяй!

— И всегда брали меня в сообщники. Разве не я поджигал Френгаль и Раводьер и выстрелил в Жакомэ-дровосека?.. И мало ли еще что.

— Чего же ты хочешь от меня? — спросил Брюле. — Чтоб я ушел?

— Нет.

— Чего же?

— Хочу поговорить с вами.

— О чем?

— Да вот об этих хорошеньких желтушках.

— Мы их разделим?

— Как бы не так!

— Почему ты не хочешь поделиться со мной?

— Потому что это было бы несправедливо, ведь я трудился один.

— Разве ты убил эту даму? — хладнокровно спросил Брюле.

— Нет.

— Стало быть, ты обокрал ее?

— Нет.

— Откуда же ты достал это золото?

— Она сама мне дала.

Брюле был догадлив и прямо сказал сыну:

— Ты изменил генералу.

— На моем месте и вы сделали бы то же.

— Ах, злодей! Ах, разбойник!

— Не ругайтесь, папаша, — проговорил Заяц, все держа руку на курке ружья, — вы наделаете глупостей.

Брюле продолжал стоять поодаль, но принял добродушный вид и сказал:

— Впрочем, твои дела до меня не касаются. Дай мне половину этих денег, и я не скажу ничего.

— Это смешно! Как мы далеки от разумного сведения счетов, папаша!

— В самом деле?

— Во-первых, я оставлю при себе то, что мое.

— Когда так, я все скажу Солеролю.

— Вы ничего ему не скажете, папаша.

— Почему так?

— Потому что вы не выйдете отсюда.

Брюле почувствовал легкий трепет.

— Видите ли, — продолжал Заяц, — когда отец и сын совершают вместе преступления, они не что иное, как просто сообщники.

— Пусть так, — сказал Брюле со вздохом бессильного гнева.

— А когда сообщники не согласны… Вы ведь знаете, что бывает?..

— Итак, если мы не договоримся, ты осмелишься…

— Эта Лисья нора мало кому известна. Наши приятели разошлись, им нечего здесь делать. Если я вас оставлю здесь, сюда не придут вас хоронить.

Брюле скорчил гримасу. Заяц прибавил:

— Глупо было с вашей стороны, папаша, выйти без ружья.

— Это правда.

— Такой здравомыслящий человек, как вы, не поступает так неосторожно.

Упрек был так справедлив, что Брюле не мог устоять от желания оправдаться.

— Что же делать? — сказал он. — Мое ружье осталось в замке. Надо было возвращаться туда, а я боялся, чтобы ты не слишком зашел вперед.

— Вы гнались за мной?

— По следам на снегу.

— Вы хитры, папаша… Но вам следовало быть еще хитрее: вы должны были взять ваше ружье, эта штука всегда полезна. Не трогайтесь с места и слушайте меня.

— Говори.

— Хотите получать хорошую плату? Солероль ведь так дурно платит.

— Да, знаю. Предлагаешь перейти к роялистам?

— Именно.

— Это невозможно, — резко сказал Брюле.

Заяц весело засмеялся.

— Забавно, — сказал, он, — что вы так любите Солероля.

— Мы друзья.

— Ах, да! Это вам лестно, ведь он генерал!.. И притом он вам говорит «ты», и вы пьете вместе.

— Это мой друг, — повторил Брюле, — и если ты изменил ему, ступай к роялистам и возьми с собой твое золото.

— Давайте не будем так торопиться. Итак, это ваш друг?

— Да.

— Надо думать, что он не был вашим другом в одну ночь, двадцать лет назад.

— О какой ночи ты говоришь?

— О той, когда мать нанесла ему два удара ножом.

— Что ты это рассказываешь?

— Правду.

— Твоя мать нанесла два удара ножом Солеролю?

— Да.

— Ты с ума сошел!

— О! Он не был тогда генералом, он был солдатом, да еще плохим…

— Дальше?

— Я узнал об этом только вчера.

— Где?

— В Солэе.

— Кто тебе сказал?

— Генерал рассказывал Сцеволе.

— Ах, вот как! — с удивлением сказал Брюле.

— Папаша, — продолжал Заяц, — вы были бы очень милы, если б отошли немножко… Только на два шага, потому что это положение меня утомляет и мне хотелось бы немножко отдохнуть, если вы стронетесь с места, я пока поставлю мое ружье на землю.

Брюле покорился необходимости и отошел на дальний конец Лисьей норы.

— Давай дальше, — сказал он.

— Это было вчера… Солероль и Сцевола пили пунш и беседовали… Я пришел поговорить с ними о приезжей даме, потом ушел и, уходя, слышал, как Солероль говорил Сцеволе: «Знаете ли, а ведь я был влюблен в мать этого мальчика?»

— Как! — закричал Брюле, задрожав от гнева. — Он это сказал?

— И еще многое другое.

— Продолжай! — сказал Брюле с мрачным видом.

— Разумеется, это меня заинтересовало, я воротился и стал подслушивать у дверей. Генерал говорил: «Не моя вина, если мне не удалось. Однако я хорошо составил мой план. Брюле был на ярмарке, работники в поле, я был один с фермершей на кухне. Ах, что это была за женщина двадцать лет назад!»

Заяц, как искусный рассказчик, счел необходимым остановиться.

— Дальше, дальше! — прорычал Брюле.

— Генерал продолжал: «Сначала я старался умаслить ее лестью, но она расхохоталась, потом, когда я стал настаивать, она приняла строгий вид и просила меня уйти. Я хотел насильно поцеловать ее и схватил за талию, тут у нас началась борьба… Мы ударились о кухонный стол, на нем лежал нож, она схватила его и нанесла мне два удара. Хлынула кровь, и я вынужден был отступить». Генерал потом еще прибавил, докончил Заяц: «А все-таки она хорошая женщина, она никому не говорила об этом».

Фермер выслушал Зайца и нахмурил брови, сжав кулаки.

— Кто мне докажет, что ты говоришь правду? — сказал он.

— Я этого не выдумал.

— Если это правда, я перейду к роялистам.

— Я могу вам сказать только то, что я слышал… Но мне сдается, что, может быть, мама скажет.

— Пойдем в Раводьер.

— Позвольте, а мои деньги?! Я должен их спрятать.

— Это правда, положи их в яму,

— Я не такой дурак! Когда мы уйдем отсюда, вы мне запудрите мозги и придете сюда отрыть эти деньги.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я хочу узнать кое-что.

— Говори.

— С тех пор, как мы поджигаем фермы, вы должны были накопить порядочно.

— Может статься.

— Если я буду знать, где ваши деньги, то, когда вы дотронетесь до моих, я возьму ваши.

— Но…

— Тут не нужно никаких «но». Надо поскорее уйти отсюда, папаша, или…

Заяц сделал красноречивое движение в сторону ружья. Брюле был пойман. Он поднял палец к своду Лисьей норы и сказал:

— Там.

— Я удостоверюсь.

Заяц, все держа ружье, сунул руку в отверстие и нащупал несколько мешков, которые показались ему наполненными золотыми и серебряными монетами.

— Хорошо, — сказал он и очень спокойно закопал свое сокровище, потом прибавил: — Ступайте вперед!

Брюле вышел первый из Лисьей норы, Заяц за ним, и оба отправились в Раводьер. У дверей Брюле сказал Зайцу:

— Теперь дай мне твое ружье.

— Для чего?

— Для того чтобы заставить говорить твою мать.

— Вам не нужно ружья, она и без того вас боится.

Он остался у входа. Брюле вошел один. Вид фермера был так свиреп, что его жена и сын, Сюльпис, ужинавшие у очага, с испугом замерли под этим тяжелым взглядом.

Сюльпис стал возле матери, как будто боялся, чтобы Брюле ее не прибил. Но Брюле сказал ему:

— Ступай отсюда!

— Верно, твой отец хочет говорить со мною наедине, — кротко сказала фермерша сыну.

Сюльпис вышел, но остался поблизости, он был готов прийти на помощь матери, если Брюле позволит себе какое-нибудь насилие. Фермер посмотрел на жену и сказал:

— Хозяйка, сегодня ты должна быть со мной откровенна.

Бургундские крестьяне фамильярно называют своих жен хозяйками.

— Я никогда не лгала, — отвечала фермерша.

— Ты должна мне рассказать историю, случившуюся двадцать лет назад.

Фермерша вздрогнула.

— Я хочу знать эту историю.

Она посмотрела на него с тревогой и удивлением. Брюле продолжал:

— У меня нет времени вырывать у тебя слово за словом, говори скорее!

— Что мне сказать, хозяин?

— Знала ли ты раньше Солероля?

— Зачем вы спрашиваете меня об этом, хозяин? — с ужасом сказала фермерша.

— Отвечай: да или нет?

— Я его знала так же, как и вы. Вам известно, что он часто приходил на ферму.

— Не то! Говори, был ли в тебя влюблен Солероль?

— Но кто мог вам это сказать?

— Это не важно, отвечай!

— Ну, да, он долго меня преследовал и мучил.

— И ты дважды пырнула его ножом?

Фермерша побледнела.

— Говори же! — яростно вскричал Брюле.

— Это правда.

— Жена, хочешь дать мне клятву?

— Говорите, хозяин.

— Можешь поклясться, что ты никогда мне не изменяла…

— Ах! — воскликнула фермерша с негодованием. — Вы сами должны знать, я честная женщина!

Эти слова были сказаны так искренне, что Брюле сделалось стыдно его вопроса.

— Прости меня, — сказал он угрюмо.

Он сделал шаг к дверям, но вдруг воротился.

— Жена, — прибавил он, — я знаю теперь то, что я хотел узнать, но это не все.

— Я вам сказала всю правду.

— Но ты мне не сказала, что сделалось с моею дочерью после пожара.

Фермерша с мольбой сложила руки. Солгать она не смела, а между тем ей хотелось бы скрыть от фермера убежище дочери, но фермер был один из тех запальчивых и свирепых людей, которым надо повиноваться, несмотря ни на что.

— Где она? — повторил Брюле.

— Ее здесь нет.

— Это не ответ. Я хочу знать, где она.

— О! Вы меня пугаете!

Фермер вдруг смягчился.

— Обещаю тебе, что я не сделаю ей никакого вреда.

— Вы мне клянетесь?

— Клянусь.

— Она у Жакомэ-дровосека.

Брюле вскрикнул от гнева. Он ненавидел Жакомэ.

— Почему ее нет здесь?

— Я не знаю. Она не хотела здесь остаться.

— Я сумею заставить ее вернуться, — яростно прошептал фермер.

Он вышел. Заяц ждал его у дверей.

— Что же, правда? — спросил он.

— Да.

— Так вы со мною, папаша?

— Это решено. Пойдем!

— Куда?

— К Жакомэ.

— Ступайте один, я туда не пойду.

— Почему?

Заяц рассказал отцу свое приключение с Жакомэ в ночь пожара на ферме Раводьер.

— Я хочу видеть мою дочь, — с мрачным видом сказал Брюле.

— И вы за этим идете к Жакомэ?

— Да.

— Нечего трудиться. Лукреции уже нет там.

— Где же она?

— С мадам Солероль, с мадемуазель де Верньер, с месье Анри и другими.

— Ты это знаешь наверняка?

— Ба… Кажется, там также и Мьетта, дочь Жакомэ.

— Однако я хочу видеть мою дочь.

— Какая смешная мысль!

— Я хочу знать кое-что… Впрочем, мы ее найдем… Пойдем в Солэй.

Отец и сын отправились через лес, разговаривая, как старые друзья. У Брюле вырвался только один упрек:

— Знаешь ли, — сказал он сыну, — что ты забыл уважение ко мне?

— Да, но зато я внушил вам уважение ко мне, признайтесь, папаша, — отвечал Заяц.

В замке Солэй начальник бригады ужинал с обоими друзьями. Солероль был пьян, Курций также, только Сцевола сохранил некоторое хладнокровие.

— Эти черти-аристократы пили славное вино, — говорил Солероль, откупоривая новую бутылку. — Такого вина не найдется во всей Бургундии.

Он щелкнул языком.

— У них были хорошенькие дочери, — сказал Курций.

Глаза Сцеволы сверкнули.

— Доказательством служит то, что тебе досталось это вино, потому что ты женился на дочери маркиза, — пробормотал Курций.

— Я ненавижу мою жену.

— Однако она очень хороша, и если бы ты лучше обращался с ней…

— Курций, ты мне надоедаешь, — перебил начальник бригады. — Хочешь пить — пей!

Курций подал свой стакан и опорожнил его разом. Сцевола не пил больше, он курил.

— Курций прав, — сказал он, — ты напрасно поссорился со своей женой.

Солероль отвечал ругательством.

— Я вас прогоню отсюда, если вы будете говорить о моей жене! — закричал он.

— О ком же ты хочешь, чтобы с тобой говорили? — спросил Сцевола.

Смутное воспоминание пробежало в отуманенной голове Солероля.

— Говорите мне о Лукреции, — сказал он.

Когда он произнес это слово, дверь в столовую отворилась и вошли Брюле с сыном.

— А! Поди-ка сюда, Брюле, — сказал Солероль, — ужинай со мной. Курций и Сцевола мне надоели.

— Потому что говорят о его жене, — заметил Курций.

— Да, я не хочу, чтобы о ней говорили! — взревел Солероль. — Будем говорить о Лукреции.

— Это кто? — спросил Брюле.

— Женщина, которую я люблю.

— Очень? — спросил Курций.

— Страстно.

— А она?

Этот вопрос заставил побледнеть Солероля, который несколько отрезвился, но так как клеветать на женщин было для него нипочем, он отвечал:

— Еще бы! Она так любила меня!

— В самом деле? — спросил Сцевола.

— Она была от меня без ума.

— А! — сказал Брюле. — И ее звали Лукреция?

— Да.

— Смешное имя, — сказал Сцевола.

— До меня у ней был обожателем маркиз Жюто.

Брюле устремил пылающий взгляд на начальника бригады.

— А! — повторил он. — Она была любовницей маркиза Жюто?

— Да.

— И ее звали Лукреция?

— Я не знал у нее другого имени.

— Откуда она?

— Понятия не имею.

— Что с ней сделалось?

— Мне неизвестно, но это была красивая девушка.

— Ах вот как! — произнес Брюле, голос его сделался глух.

— У меня есть ее портрет, — продолжал Солероль.

Брюле вздрогнул.

— Где этот портрет? — спросил Курций.

— В моем перстне.

На пальце начальника бригады был огромный перстень, который он раскрыл. В нем была изящная миниатюра. Брюле взял свечу и поднес ее к руке Солероля.

— Позвольте посмотреть? — сказал он.

«Дочь моя!» — подумал он, посмотрев.

Ни один мускул на лице его не задрожал. Он не вскрикнул. Сердце его не забилось сильнее, но Брюле узнал свою дочь.

— Красивая женщина! — сказал он.

Солероль рассмеялся в ответ.

— Должно быть, она вас любила…

— О! До безумия…

— Если она дала вам свой портрет.

— Да, — хвастливо сказал генерал.

Но Сцевола также схватил руку Солероля и стал рассматривать перстень.

— Это она дала тебе портрет? — спросил он.

— Разумеется.

— Послушай, Солероль, — сказал Сцевола презрительным тоном, — а ведь ты лжешь!

— Берегись, — вскричал начальник бригады, стараясь приподняться на кресле.

— Ты лжешь, — повторил Сцевола, — этот перстень ты снял с пальца маркиза Жюто после того, как он был гильотинирован.

Генерал ругался, Курций и Сцевола смеялись. Брюле увел сына.

— Пойдем спать, — сказал фермер, когда они вышли. — Теперь роялисты могут рассчитывать на меня. Солероль погибнет не сегодня, так завтра.

— Вы убьете его? — наивно спросил Заяц.

— О нет, — сказал фермер со свирепой улыбкой, — это было бы слишком просто.

Солероль, Курций и Сцевола остались за столом. Начальник бригады был совсем пьян. Курций и Сцевола тоже порядком захмелели. Пьяный Солероль любил хвастаться и болтать.

— Как ты глуп, — сказал он Сцеволе, когда Брюле и Заяц ушли.

— Это почему?

— Потому что ты подаешь дурное мнение обо мне моим слугам.

Курций расхохотался.

— У тебя есть слуги, господин маркиз?

— Конечно, разве Брюле — не мой слуга?

— А говорит тебе «ты» иногда.

— Это показывает доброго республиканца, но это не мешает ему быть моим слугой, а ты подал ему дурное мнение обо мне; ты ему сказал, что я украл этот перстень.

— Как глуп этот Солероль, — пробормотал Курций. — Какое дело Брюле, что ты украл перстень?

— Или часы, — сказал Сцевола.

— Черт побери! — пробормотал начальник бригады, ударив кулаком по столу и разбив тарелку.

— Ты знаешь историю часов, Сцевола? — спросил Курций. — Глупа же была эта Мишлина.

— Какая Мишлина?

— Которой принадлежали часы.

Начальник бригады снова ударил кулаком по столу.

— Молчи! Молчи, каналья! — повторил он.

— А если я хочу разговаривать? Курций не знает этой истории, я хочу ему рассказать.

— Негодяй, ты у меня в доме!

— Я у твоей жены, — сказал Сцевола, — и если ты будешь продолжать жаловаться и так шуметь, я позову «твоих слуг», как ты их называешь, и отправлю тебя спать.

Начальник бригады произнес последнее ругательство и опять опорожнил стакан, положив обе руки на стол, и сказал Сцеволе:

— Рассказывай же, я сплю.

Он положил голову на руки, и почти тотчас послышалось громкое храпение. Курций выпил немало, но рассудок его не был замутнен. Сцевола же был один из тех холодных и желчных людей, которые прекрасно переносят вино и спокойны в опьянении.

— Ну, теперь, когда он заснул, — сказал Курций, — расскажи мне историю часов.

— Помнишь, что, когда Консьержери была переполнена, пленных отводили в Аббатство?

— Еще бы! Я был тюремным комиссаром.

— Стало быть, ты должен помнить камеру, которая в Аббатстве имела решетчатое окно, выходившее на улицу.

— Помню ли! Там перебывали много знатных вельмож.

— И между ними человек с часами.

— Как же, ты сейчас говорил о женщине?

— Ты увидишь, что у часов было два хозяина. Человек с часами был барон Бюзансэ, симпатичный юноша, занимавшийся науками, живший в деревне, в Пикардии, никогда не вмешивавшийся в политику и очень удивившийся, когда его арестовали в Амьене однажды вечером, когда он покупал химические реактивы у москательщика. Его обвинили в том, что он хотел отравить Республику.

Курций расхохотался, Сцевола продолжал:

— Барона отослали в Париж. Случайно у него был друг в революционном трибунале. Тот не рискнул оправдать своего приятеля, но отложил осуждение, и барон Бюзансэ был заключен в Аббатство, в тюрьму, о которой мы говорили. Так как Республика уже отвечала Лавуазье, когда он просил об отсрочке, чтобы окончить свое сочинение, что ей «не нужны ученые», пленнику не дали перьев, бумаги и книг. Но сговорчивый тюремщик принес ему лестницу, по этой лестнице барон добирался до узкого тюремного окна и мог смотреть на улицу. Улица была немноголюдна, однако утром в шесть часов барон увидел молодого человека, лет двадцати восьми, в довольно поношенном платье, с большим портфелем под мышкой. Этот молодой человек выходил из соседнего дома; он был хорош собой, с печальной и кроткой улыбкой на лице. Барон спросил однажды у тюремщика, как зовут этого молодого человека.

— Это бывший аристократ, — таинственно отвечал тюремщик, — он сделался клерком у стряпчего.

В шесть часов клерк уходил в свою контору. В половине седьмого барон видел, как проходила молодая девушка. Только она шла в другую сторону, так что, если б она выходила часом ранее, она встречала бы молодого человека. Молодая девушка была очаровательна; она была высока, стройна, с волосами светлыми, как колосья пшеницы, с глазами голубыми, как лазурь восточного неба…

— Черт побери! Как ты изящно выражаешься, — перебил Курций.

— Молодая девушка была очень хороша, — продолжал Сцевола, — и пленник в нее влюбился, но красавица не могла этого знать, потому что она отворачивалась, когда проходила мимо тюрьмы, а тюремщик не давал барону ни перьев, ни бумаги, чтобы писать. Однажды клерк нотариуса вышел позже обыкновенного. Сердце пленника забилось от беспокойства и ревности. Он подумал, что молодые люди встретятся и, может быть, полюбят друг друга. Они действительно встретились, но не обратили друг на друга никакого внимания. Тогда Бюзансэ вздохнул свободно. Однажды он сказал тюремщику:

— Мне бы хотелось знать — кто эта молодая девушка?

— Я знаю, — отвечал тюремщик, — это Мишлина, сирота.

— Порядочная?

— Очень.

— С ней никто не живет?

— Никто. Родители ее умерли. Она сама зарабатывает себе на хлеб и поет с утра до вечера.

— Могу я ее видеть?

— О нет!

— Однако, — настаивал Бюзансэ, — если попросить ее навестить меня в тюрьме… Может быть, она придет?

— Это наверное, потому что у ней очень доброе сердце, но видите ли, устав тюрьмы не позволяет этого, и притом я думаю, что чем менее будут заниматься вами, тем более будет возможности на ваше спасение.

Барон покорился, но еще более влюбился в Мишлину. Но однажды утром тюремщик вошел очень печальным.

— Что с вами? — спросил его барон. — Не случилось ли несчастья с Мишлиной?

— Нет. Несчастье случилось с вами, вы сегодня предстанете перед революционным трибуналом.

Бюзансэ начал улыбаться и сказал: «Я готов». Его действительно повели в трибунал, и в тот же самый день он был осужден на смерть. «О, Боже мой! — шептал он с отчаянием, — неужели я умру, не поцеловав даже Мишлину!»

— Я приведу ее к вам, — сказал тюремщик.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Осужденный начал дрожать, как лист на ветру.

— О! — сказал он. — Только бы она захотела прийти!..

— Она придет, — отвечал тюремщик, — я ей говорил о вас. Она обещала мне прийти.

В самом деле Мишлина была вечером приведена в тюрьму осужденного, она пробыла там два часа, прислушиваясь к пылким словам человека, который любил ее и готовился умереть. Он покрывал ее руки поцелуями, получил от нее прядку волос, которые желал иметь на груди, когда пойдет на казнь. Наконец настал час разлуки, и Бюзансэ хотел оставить Мишлине на память что-нибудь. У него ничего не было, кроме часов — часов, осыпанных бриллиантами, фамильной драгоценности. Мишлина взяла эти часы и ушла, заливаясь слезами. На другой день барон погиб на гильотине. С этий минуты Мишлина перестала петь. Она полюбила бедного барона. Но однажды на одной площадке с молодой девушкой поселился небезызвестный тебе человек.

— Солероль? — спросил Курций.

— Именно.

— Он влюбился в Мишлину?

— Нет, не в нее, а в часы. Как-то он сказал ей: «Вы должны продать мне эту вещь… Мне хочется ее иметь».

— И Мишлина отказала?

— К своему несчастью, бедняжка.

— Как это?

— Солероль донес, что она любила аристократа.

— И ее арестовали?

— В тот же вечер.

— И она была осуждена?

— Ее гильотинировали через два дня.

— Вот ведь как! — с отвращением сказал Курций. — Да он еще подлее нас.

— Это уж точно!

— А часы?

— Часы были переданы в канцелярию, и начальник, который был приятелем Солероля, попросту отдал их ему.

В эту минуту Солероль приподнял опьяневшую голову и раскрыл один глаз.

— Ты лжешь, Сцевола, — сказал он, — я за них заплатил.

Брюле и Заяц, выйдя из столовой, где Сцевола рассказывал историю часов, взяли друг друга под руки, как лучшие друзья на свете. Брюле с сыном были ночные птицы, они не любили ложиться спать в сумерки, как все крестьяне, хотя иногда вставали с рассветом, притом в этот вечер Брюле начал сильно задыхаться.

— Мне нужно на воздух, — говорил он.

— Ваше желание будет исполнено, папаша, — отвечал, улыбаясь, Заяц, — Хотя холод ужасный.

— Мне нужно выговориться, — прибавил Брюле.

— Пойдем туда.

Сын повел отца к скирдам хлеба, которые лежали на дворе. Здесь они разместились так, что могли видеть все вокруг, будучи уверенными, что их никто не подслушает.

— Теперь вы понимаете, — начал Заяц, — сестра моя, Лукреция, натворила много разных дел.

Брюле сжал кулаки.

— Я ее убью! — сказал он.

— Это так только говорится, — с насмешкой возразил Заяц. — Лучше сделать ее полезною для нас.

— Каким образом?

— Я уверен, что она ненавидит Солероля.

— И я также.

— И что она любит…

Брюле вздрогнул.

— Да, она любит графа Анри, не правда ли? О! Вот это то, что мне и мешало служить роялистам.

— Вы ошибаетесь, папаша.

— Как? — спросил фермер. — Она любит не графа Анри?

— Нет.

Заяц твердо произнес это слово, потом принял таинственный вид и прибавил:

— Я знаю многое.

— Что ты знаешь? Говори! — вскричал Брюле.

— Я буду говорить… Если…

— Ну, не тяни!

— Если вы мне обещаете не делать глупостей.

— Хорошо, — спокойно сказал Брюле. — Я тебя слушаю.

— Вы ненавидите графа Анри, не правда ли?

— О! Я охотно содрал бы с него кожу.

— Потому что вы думаете, что Лукреция погубила себя из-за него?

— Да.

— Это все вздор. Лукреция любила графа Анри, но граф никогда не любил Лукреции.

— Ты уверен?

— Ведь вы знаете, что граф Анри любил свою кузину.

— Это не причина, — пробормотал Брюле, — эти аристократы считают позволительным все; они любят одних, ухаживают за другими. Но кого же любила Лукреция?

— Капитана.

— Бернье?

— Его. Она влюбилась в него в Париже…

— Ты это знаешь наверняка?

— Наверняка. Когда подслушиваешь у дверей, всегда узнаешь что-нибудь. Помните пожар на ферме?

— Мне ли не помнить?!

— Вы знаете, что в эту ночь капитан убежал и что Лукреция, которая пришла к нам ночью, также пропала?

— Да. Ну и что дальше?

— Капитан унес ее на руках.

— Куда?

— К Жакомэ, где оставил ее, а сам пришел сюда. Начальник бригады вам рассказывал, как все было?

— Если капитан не умрет от двенадцати ударов штыком, я его убью.

Заяц пожал плечами.

— Папаша, да вы рехнулись, кажется, — сказал он.

— Это почему?

— Напротив, надо вылечить капитана.

— Для чего?

— Он женится на Лукреции.

Фермер не подумал об этом.

— Ты думаешь, что он захочет? — сказал он.

— Ведь он ее любит.

— Это правда, — сказал Брюле и задумался.

— Ш-ш! — сказал Заяц.

— Что такое?

— Я слышу шум.

Заяц лег ничком на стог, где его серая блуза смешалась с цветом снопов. Брюле последовал его примеру, и оба стали прислушиваться. Легкие шаги скользили по снегу по другую сторону двора. В то же время Брюле и его сын услыхали шепот. Заяц приподнял голову, чтобы заглянуть через стену.

— О! — сказал он.

— Что такое? — спросил Брюле.

— Мишлен прохаживается по огороду с какой-то женщиной.

— С женщиной… Это, верно, дочь фермера Кантера. Она, кажется, помолвлена с Мишленом?

— Нет, это не она, — сказал Заяц.

Так как у него были очень зоркие глаза, он начал рассматривать этого мужчину и эту женщину, которые прогуливались при лунном сиянии. Потом вдруг он соскочил со стога и начал ползти до сарая, в котором стояли телеги и возы. Так как этот сарай находился возле стены, отделявшей двор от огорода, Заяц спрятался в воз и мог слышать все, что говорили гуляющие.

— Мишлен, — говорила женщина, — ты знаешь наверно, что ему лучше?

— Да, мамзель.

— Однако он весь изранен.

— Раны затягиваются.

— Ты думаешь, что мы можем скоро похитить его?

— Я думаю, что через неделю он будет в состоянии ходить.

— Мне хотелось бы его видеть.

— Двери замка заперты теперь; притом с тех пор, как вся шайка генерала в замке, вам ходить туда не следует.

— Мишлен, я должна войти в замок.

— Мамзель…

— Этой ночью.

— Чтобы видеть капитана?

— Я его увижу, если смогу, но не для этого. Мне надо войти е комнату мадам Солероль. Я должна взять там важные бумаги.

— Мамзель, вот уже трижды за две недели вы пересекали Ионну и приходили сюда пешком, ночью, чтобы справиться о здоровье капитана.

— Это моя обязанность, Мишлен.

— Вы знаете, какой опасности подвергаюсь я?

— Я знаю, что ты предан мадам Солероль и служишь всем, кто действует с нею заодно.

— Это так.

— Ну, так служи же и мне, раз так.

Между тем как Мишлен и его таинственная спутница разговаривали таким образом, Брюле подобрался к сыну на воз и слушал с трепетом.

— Ну, узнали вы голос вашей дочери, папаша? — спросил Заяц.

— Да, это Лукреция, — отвечал Брюле с мрачным видом.

— И вы видите, что она любит капитана, потому что пришла узнать о его здоровье.

— Это правда, но она должна мне сказать…

— Ш-ш! Слушайте же!

Лукреция говорила Мишлену:

— В замке, в комнате мадам Солероль, лежат важные бумаги которые могут погубить начальника бригады.

— О, негодяй! — сказал Мишлен. — Какую тяжелую жизнь заставляет он вас вести с тех пор, как мадам Солероль нет в замке!

— Эти бумаги, — повторила Лукреция, — я должна достать во что бы то ни стало.

— Ну! Пойдемте со мною, я знаю способ войти в замок: через окне кухни, которое остается открыто ночью.

— Да, оно только в нескольких футах от земли.

— Я вам помогу влезть. Но беда нам, если мы встретим кого-нибудь.

— Бог справедлив! — сказала Лукреция и пошла за Мишленом.

Он провел ее через двор фермы, и они прошли в трех шагах от воза, на котором притаились Брюле и Заяц.

Мишлен сказал правду, кухонное окно оставляли открытым на ночь. Мишлен нагнулся, Лукреция влезла на его плечо и проворно прыгнула на подоконник, работник поставил ногу в расщелину стены и присоединился к Лукреции. Кухня была погружена в темноту. Но Мишлен знал хорошо замок. Они прошли в переднюю, и там их внимание было привлечено громким храпом. Мишлен приложился ухом к двери, которая вела в столовую, откуда раздавалось храпение. Луч света проходил под дверью. Мишлен посмотрел в щель замка, потом попросил Лукрецию сделать то же. Оба приметили тогда начальника бригады и его гостей, храпевших под столом.

— Мы можем быть спокойны, — сказал Мишлен, — я боялся только их. Если мы встретим слугу, он не скажет ничего.

— Ты думаешь? — спросила Лукреция.

— Кроме камердинера начальника бригады, все здесь преданы мадам Солероль.

— А камердинер?

— Он пьян, как и его барин, это верно.

— Пойдем же туда!

Мишлен и Лукреция, в полумраке дошли до маленькой лестницы, которая вела в комнату мадам Солероль и по которой, мы видели, как поднимался Анри в ночь пожара.

— Верно, двери заперты? — сказал Мишлен.

— Мадам Солероль дала мне ключ, который отворяет все двери, — отвечала Лукреция.

Вошли в комнаты, которые занимала Элен де Верньер, сделавшаяся госпожою Солероль, и остановились в маленькой уборной. Лукреция приходила в замок в молодости и помнила комнаты хорошо; кроме того, госпожа Солероль дала ей очень точные указания. Войдя в уборную, она попросила Мишлена зажечь свечу. Тот высек огонь и зажег свечу, стоявшую на камине. Лукреция взяла эту свечу и вошла во вторую комнату, это была спальная госпожи Солероль; там все находилось в прежнем порядке. Солероль, из слепой ненависти к жене, никогда не хотел входить в эту комнату и запретил своим людям переступать через порог ее.

— Отодвинь кровать, — шепнула Лукреция Мишлену.

— Для чего?

— Увидишь.

Работник переставил кровать. Тогда Лукреция нагнулась, ощупала рукою пол и наконец нашла небольшую выпуклость. Когда Лукреция прижала палец к этой выпуклости, доска приподнялась и Мишлен увидел небольшой тайник, сделанный в полу. В этом тайнике стояла серебряная шкатулка.

— Вот что мне нужно, — сказала Лукреция.

Когда она брала шкатулку, Мишлен вскрикнул. Два человека показались на пороге комнаты; один был Брюле, другой Заяц, который все еще держал ружье.

— Отец мой! — прошептал Лукреция с ужасом.

И шкатулка выпала у нее из рук. Брюле грубо сказал сыну:

— Запри дверь!

Мишлен встал перед Лукрецией, чтобы защищать ее.

Брюле слыл человеком ужасным, а Заяц — негодяем; этого было довольно для того, чтобы Мишлен, малый честный и мужественный, вздумал защищать Лукрецию, но Брюле сказал ему:

— Я не собираюсь убивать мою дочь, как ты, наверное, думаешь; так что не трудись, мой милый.

— Я не знаю, что вы задумали, — отвечал Мишлен, — но, пока я жив, вы не причините ей вреда.

— Я пришел не за этим.

— Что же вы хотите?

— Я хочу говорить с нею.

Лукреция дрожала — она боялась отца.

— Я не хочу, чтобы ты слышал то, что я скажу моей дочери, — продолжал Брюле.

— Я не уйду, — сказал Мишлен.

Лукреция спряталась за спину работника.

— Уйди, — повторил Брюле.

Но Мишлен не трогался с места. Против своего обыкновения Брюлэ был спокоен.

— Послушай, — сказал он Мишлену, — возьми ружье у Зайца.

— Как бы не так! — сказал Заяц. — Я не отдам моего ружья.

— Отдашь! — повелительно сказал Брюле. — Возьми это ружье, Мишлен, и ступай в соседнюю комнату. Ты будешь вооружен, у меня оружия нет. Если ты услышишь крик моей дочери, ты можешь прийти к ней на помощь.

Брюле говорил чистосердечным тоном, который поразил Мишлена.

— Мне не нужно вашего ружья, — сказал он, — я останусь в другой комнате.

Заяц отворил ему дверь, но Мишлен нагнулся и поднял серебряную шкатулку.

— Это что такое? — спросил Брюле.

— До этого вы не дотронетесь, — отвечал Мишлен.

Он вышел в комнату, служившую уборной, и унес шкатулку, в которой лежали бумаги госпожи Солероль. Тогда Брюле кротко сказал дочери:

— Ты должна сказать мне правду.

— Насчет чего? — спросила Лукреция.

— Ты знала Солероля в Париже?

— О! Не говорите мне об этом человеке, — сказала Лукреция, вздрогнув.

— Отвечай: да или нет?

— Да.

— Ты позволила ему обольстить тебя?

— Какая гнусность! — вскричала Лукреция.

В тоне ее было столько негодования, что Брюле сказал ей:

— Я тебе верю.

— Этот человек — гнусный убийца, и я удивляюсь, что вы ему служите.

— Я не буду больше ему служить.

— В самом деле? — вскричала Лукреция с радостью.

— Но ты мне скажешь все.

Она с удивлением посмотрела на отца, как будто читая его мысли.

— Ты скажешь мне, как ты узнала Солероля?

— Ко мне привел его маркиз Жюто.

— Этот маркиз имел на тебя права?

— Нет, нет! Клянусь!

Она рассказала Боюлэ, как она встретилась с маркизом.

— Дальше, — потребовал Брюле.

Лукреция, которая отдала бы половину своей крови, чтобы привлечь отца на сторону роялистов, не заставила просить себя. Она рассказала про заговор Рыцарей кинжала, про измену маркиза и Солероля. Но Брюле сказал ей:

— Это еще не все.

— Что вам еще сказать? — спросила Лукреция, вздрогнув.

— Ты знала капитана Бернье?

Лукреция потупила голову.

— Ты любила его?

— Батюшка!..

— Слушай внимательно мои слова. Если капитан Бернье женится на тебе, я брошу Солероля и погублю его!

Лукреция побледнела от волнения.

— Пойдем со мною, — продолжал Брюле.

— Куда?

— В комнату капитана.

Вся кровь прилила к сердцу Лукреции.

— Но мне надо поскорее вернуться и быть там до рассвета.

— Где?

— Там, — повторила Лукреция, — где сейчас мадам Солероль.

— Заяц проводит тебя, пойдем.

Брюле взял дочь за руку. Они говорили вполголоса, так что Мишлен не смог слышать из другой комнаты, что они говорили, но когда Лукреция вышла, держа за руку отца, он понял, что между нею и Брюле заключено условие.

— Иди, Мишлен, — сказала ему Лукреция, — отец проводит меня из замка.

— А шкатулка? — спросил Мишлен.

— Возьми ее с собою и жди меня.

— Где, мамзель?

— На дворе фермы.

Мишлен ушел по маленькой лестнице. Брюле, знавший все углы и закоулки замка, увел дочь по коридору, выходившему к большой лестнице. Заяц следовал за ними со своим ружьем. Все в замке спали: генерал с гостями под столом, в столовой, слуги — в людских. Брюле дошел до той комнаты, где находился раненый капитан Бернье.

Так как начальник бригады вбил себе в голову отправить Бернье на гильотину, обвинить его в пособничестве с роялистами, о пленнике в замке заботились. Раны его перевязывали два раза в день и приносили хорошую пищу. Ключ был в двери — раненый не мог еще вставать. Брюле открыл замок и вошел. Капитан не спал, но сначала он не приметил Брюле, а увидел только женщину.

— Лукреция! — сказал он, протягивая руки.

— Ах, Виктор, — прошептала бедная женщина, — я уже отчаивалась вас увидеть.

Заяц оставался на часах в коридоре. Брюле фамильярно сел в ногах кровати капитана.

— Это я поджег ферму, — сказал он.

— Знаю, — презрительно отвечал Бернье.

— По приказанию начальника бригады.

— Пусть так.

— Это я организовал шайку поджигателей.

— Но зачем вы пришли говорить мне все это?

— Потому что у меня есть кое-какие соображения на ваш счет.

— Ах вот как?!

Брюле принял ласковый тон и с медовой улыбкой на губах повторил:

— Да, у меня есть кое-какие соображения, и мы поговорим.

Нет сна вечного, кроме сна смертного, и всякое опьянение имеет конец.

Начальник бригады, мертвецки пьяный, заснул под столом. Сцевола свалился туда за ним, Курций храпел так, что мог разбудить своих двух товарище, будь они не столь пьяный. Начальник бригады заснул, говоря о Лукреции. Весьма естественно, он увидел ее во сне и вдруг, проснувшись, закричал:

— А! Разбойник! Попался ты мне наконец!

— На кого это ты? — спросил Сцевола, продрав один глаз.

— Ни на кого, — отвечал Солероль, которому стало вдруг стыдно, — мне привиделся сон.

— О ком и о чем?

— О Лукреции.

— Полюбила ли она тебя наконец?

Этот вероломный и насмешливый вопрос окончательно разбудил Солероля.

— Нет, черт возьми! — вскричал он.

— Кого же она любила?

— Его, Бернье, этого капитана.

— А-а! — с насмешкой сказал Сцевола. — Но ведь Бернье — тебе друг, ты за ним ухаживаешь!

— Я хочу его вылечить.

— Чтобы потом отправить на гильотину. Ты мне уже это говорил, я это знаю…

— У меня теперь не достанет терпения, — продолжал Солероль, голова которого была еще как в тумане, — кажется, я с ним покончу.

— Не понимаю. Разве ты хочешь его прямо сейчас гильотинировать?

— Нет, я хочу его убить.

— Когда?

— Сию минуту.

Солероль встал, шатаясь, потом взял со стола большой нож.

— Это нужный тебе инструмент?

— Да.

— Оружие хорошее… Счастливого успеха!

— Как, ты не идешь со мною?

— Нет, я сплю. Прости. Разве ты боишься идти один?

— О, нет! — заревел начальник бригады, вне себя от бешенства и опьянения.

— Так ступай и дай мне спать.

С этими словами Сцевола опять принял горизонтальное положение и закрыл глаза. Вне себя от опьянения и от сна, который ему привиделся, начальник бригады вышел из столовой с ножом в руке. Он шел, хромая, еле двигаясь, цепляясь и ударяясь о стены, дотащился до большой лестницы, поднялся на второй этаж и ввылился в коридор. Но вдруг он вздрогнул и остановился. Лунный луч, проходя в окно, освещал часть коридора, и при свете этого луча Солероль увидел белую фигуру. Женщину!

Он остановился, весь в поту, волосы его встали дыбом, и воображение тотчас населилось призраками. Но белая фигура исчезла.

— Кажется, я еще вижу сон, — прошептал он.

Сделав над собой последнее усилие, он доплелся до комнаты капитана, там остановился и прислушался.

Комната была в темноте, и капитан, часто стонавший по-ночам, сейчас не издавал ни звука.

«Так-то лучше, — подумал Солероль. — Он спит. Я войду на цыпочках… Обмотаю его кроватной занавеской, чтобы он не мог сопротивляться, а потом стану колоть ножом до тех пор, пока он не замолчит».

Размышляя таким образом, Солероль отворил дверь. Капитан не шевелился. Слабый свет от ночника, стоявшего за кроватью, позволил Солеролю видеть, что Бернье спал. Он подошел к кровати на цыпочках и с ножом в руке, но, когда рука его хотела опуститься, ее кто-то крепко схватил. Обернувшись, генерал вскрикнул и упал навзничь.

— Лукреция… — прошептал он.

Когда начальник бригады пришел в себя, он лежал на кровати.

Солнце весело врывалось в комнату. Солероль некоторое время глупо осматривался вокруг, пытаясь прийти в себя, когда имя Лукреции сорвалось с его губ. Тогда он вспомнил, что накануне заснул под столом, что потом входил в комнату капитана, где ему явилась Лукреция. Но все это было так неопределенно и так смутно в его голове, что начальник бригады не был уверен, не привиделось ли ему во сне. У него под рукою была сонетка, и он сильно дернул ее. Вошел его камердинер с глупым видом человека, бывшего пьяным накануне.

— Эй, болван! — сказал ему Солероль. — Объяснишь ли ты мне, что случилось.

Камердинер повертел в руках фуражку с глупым видом и отвечал:

— Не знаю, я был пьян.

— Как! — с удивлением сказал Солероль. — Это не ты укладывал меня в постель?

— Нет.

— Позови ко мне Сцеволу.

Камердинер повиновался, и скоро явился Сцевола.

— Скажи мне, что мы делали прошлую ночь? — спросил его Солероль.

— Мы ужинали.

— А потом?

— Пили.

— А потом?

— Право не знаю. Я проснулся сегодня утром под столом, я озяб, встал и лег в постель.

— А я что делал?

— Ты, — отвечал Сцевола, вспоминавший мало-помалу, — мне кажется, ты проснулся, говоря о Лукреции, и хотел убить капитана.

— Это правда, я встал, хромая, и взял со стола нож.

— А потом что ты сделал? Я вот, например, заснул.

— А вот я не уверен…

— Как это?

— Мне кажется, я ходил к капитану и поднял на него нож, но меня схватили за руку.

— Кто?

— Я обернулся и узнал Лукрецию.

— Полно! — сказал Сцевола, смеясь.

— Да-да! Я ее видел.

— Ну, и что она тебе сказала?

— Не знаю, я упал.

— Без чувств?

— Да, друг мой.

— Но, когда ты опомнился, где ты был?

— Здесь, на этой кровати.

— Это странно!

Но вдруг Сцевола сделал движение и расхохотался.

— Смотри! — сказал он.

Он указывал на нож, который Солероль взял со стола, чтобы убить капитана. Нож валялся на полу возле кровати.

— Хочешь знать, что с тобою случилось? — спросил Сцевола. — Это очень просто.

— Ты думаешь?

— Ты пошел к капитану, но так как ты был пьян, то ошибся дверью и вошел в свою комнату, потом лег в постель, и твой сон, наполненный Лукрецией, продолжался.

— Однако мне кажется, я ее видел.

— И бьюсь об заклад, что тебе также кажется, что ты убил капитана.

— Я хотел его убить по крайней мере.

— А я уверен, что ты ударил ножом… Твое изголовье… Смотри.

Солероль обернулся и увидел, что его изголовье рассечено, как будто ножом.

— Ты теперь видишь, — прибавил Сцевола, смеясь, — как пьяный человек может принять изголовье за человека.

Нож и разодранное изголовье убедили начальника бригады.

— Так, должно быть, мне приснился сон.

— Только, — продолжал Сцевола, — я тебе дам совет.

— Говори.

— Знаешь ли ты, что мы напиваемся с утра до вечера?

— В Бургундии это позволительно.

— Нет, когда имеешь важное дело. Ты знаешь, какие известия получены нынешнюю ночь?

— Нет.

— Роялистов неделю тому назад была только одна группа, теперь у них целая армия. Лес Антрен и деревня за пять лье отсюда служат им убежищем. К ним присоединилась нормандская банда; они ждут подкреплений из департаментов Соны-и-Луары и Кот-д’Ор. Через пару дней дело будет еще серьезнее.

— Это как?

— Они возьмут Кламси и сделают его главной штаб-квартирой.

— Черт побери! — заревел Солероль. — Я поеду верхом.

— Ты знаешь, что ты не можешь. Вели нести себя в портшезе.

— Я поеду во главе двух полков, находящихся в Оксерре.

— Это надо сделать сейчас. Надо занять Кламси.

— Когда?

— К будущей ночи, если возможно.

— Я пошлю в Оксерр. Хочешь ехать туда?

— Нет, я полицейский. Но Курций служит в министерстве и внушит им уважение к себе. Видишь ли, от тебя не надо скрывать, что офицеры оксеррские не очень тебя уважают.

— Я их отстраню от дел.

— Дурак! Принудить их повиноваться — вот и все. Курций будет говорить от имени министерства. Оксеррский муниципалитет даст ему батальон; санкюлоты, оставшиеся в городе, присоединятся к обоим полкам.

— Ты хорошо говоришь.

— И помни, что если ты можешь дать настоящее сражение и рассеять банды роялистов, прежде чем они успеют соединиться с западными бандами…

— Ну?

— Ты сделаешься любимцем Барраса, как был любимцем Робеспьера.

— И стану военным министром?

— Как пить дать.

Солероль приподнялся на кровати и свирепо вытаращил глаза.

— А где же Ланж, которая так ловко убежала от нас? — сказал он.

— Она присоединилась к роялистам.

— Ты думаешь, что она приехала для этого?

— Я уверен, что она привезла им директивы из Парижа.

— И мы ее не удавили! — с бешенством сказал Солероль.

Тихо постучались в дверь; Сцевола отворил. Это был Брюле, мрачный, задумчивый.

— Что с тобою? — спросил Солероль.

— А то, что дела идут дурно, — отвечал Брюле. — Роялисты взяли Антрен нынешней ночью.

— Мне этого не говорили, — сказал Сцевола.

— Завтра они возьмут Кламси, — продолжал Брюле.

— О! До завтра я их всех истреблю, до последнего.

— Извините меня, — с насмешкой возразил Брюле, — вот уж скоро месяц, как вы это говорите, а до сих пор вы истребляли только бутылки.

Сцевола расхохотался.

— Ты знаешь кратчайшую дорогу отсюда в Оксерр?

— Да, через лес.

— Сколько надо часов, чтобы дойти туда пешком?

— Три часа.

— А верхом?

— Это все равно, лошадь не может ехать там рысью.

— Ну, тогда отправляйся в Оксерр.

— Я? — спросил Брюле, притворяясь удивленным.

— Ты. Проводи гражданина Курция.

Когда начальник бригады произносил это имя, вошел Курций.

— Вот тебе дело, — сказал Солероль. — Ты ведь любишь произносить речи.

— Я оратор, — скромно сказал Курций.

— Ну, так скажи речь…

— Где?

— В Оксерре.

— Кому?

— Армии и муниципалитету.

— Это по мне. Я надену мундир и шарф.

— Оседлай лошадь для гражданина Курция и лошадь для себя, — обратился Солероль к Брюле.

— Я пойду пешком, — отвечал Брюле, — мне вместо лошади нужно ружье.

Брюле вышел. Заяц ждал его в коридоре.

— Вы видите, что я прав, подслушивая у дверей, — сказал он.

— Я никогда не опровергал этого.

— Что делать?

— Я еще не знаю… Однако…

Брюле почесал за ухом.

— Не освободиться ли дорогою от гражданина Курция? — предложил Заяц.

— Фи! Этот толстяк не так плох.

— Нет, но он возмутит Оксерр. Ах, какая смешная мысль пришла мне в голову!

— Ты хочешь его убить?

— О, нет! Это гораздо смешнее.

Заяц расхохотался.

— Объяснись, — сказал ему Брюле.

— Я сейчас вам расскажу, пока вы будете седлать лошадь.

Когда Брюле проходил через двор замка в конюшню, он встретил Мишлена.

— Ты нам нужен, — сказал ему Заяц.

— Хорошо, — сказал Мишлен, — так как вы теперь на стороне мадам Солероль, я вам буду повиноваться.

Он пошел за Брюле и Зайцем в конюшню. Курций показался в окне комнаты бригадного начальника.

— Эй, Заяц! — закричал он.

— Чего ты хочешь, гражданин? — спросил Заяц, который угождал Курцию, говоря ему «ты».

— Поди, возьми мои пистолеты и положи их в чушки седла.

Заяц сходил за пистолетами, когда он воротился в конюшню, то вынул из пистолетов пули и положил их себе в карман.

— Эти два пистолетные выстрела не сделают вреда тем, кому они достанутся. Теперь я скажу вам мою мысль.

— Слушаю тебя, — кивнул Брюле.

Какая была мысль Зайца и каков был результат его разговора с Мишленом и Брюле — это мы можем узнать только, проводив последнего по дороге из замка Солэй в Оксерр.

Брюле, оседлав лошадь и поддержав стремя Курцию, пошел вперед. Дорога, которая вела в Оксерр по лесу, была едва видна. Курций был не мастер ездить верхом, он был кабинетный бюрократ и редко вставал со своего кожаного кресла.

«Я человек пера, а не шпаги», говаривал он.

Курций ездил верхом только три раза в жизни, но эти три раза случились в достопамятные дни. Первый раз ему было двадцать два года, он был клерком у нотариуса и не мечтал о высокой должности, предназначенной ему судьбой. Нотариус был призван к соседнему дворянину, который хотел написать завещание перед смертью, и взял Курция с собой. Курцию досталось ехать на полуторагодовалом жеребце, и три часа будущий патриот ерзал на лошади, то и дело совершавшей страшные прыжки. Прошло десять лет, настала революция, Курций был назначен капитаном народной милиции в своей деревне. Он был принужден во второй раз сесть на лошадь. Несмотря на его новенькие эполеты, лошадь сбросила его прямо на площади, и Курций воротился домой, хромой и сильно ушибленный. В третий раз Курций ездил верхом не на лошади, а на осле в Монморанси в одно весеннее утро, в компании с несколькими приятелями из министерства, обожавшими вишни. Осел так же поступил, как лошадь народной милиции, и этих трех уроков было вполне достаточно для гражданина Курция. Но как же признаться бригадному начальнику, что он не смеет сесть на лошадь, когда тот обрисовал Курцию восхитительную перспективу держать речь перед народом! Курций вооружился мужеством и, крепко ухватившись за поводья, сел на лошадь, которую оседлал ему Брюле. Лошадь эта, довольно некрасивая, была очень резвой. При первых ее шагах Курций, основательно подрастерявшись, с отчаянием ухватился за гриву. Увидев это, Брюле взял лошадь за узду.

— Держитесь хорошенько, — сказал он, — и не бойтесь…

Но Курций был очень взволнован и собирался уже воротиться.

— За сколько времени мы доедем до Оксерра? — спросил он.

— За три часа, — отвечал Брюле.

— А рысью можно ехать?

— Изредка, мы ведь спешим.

— Я бы лучше пешком, немножко…

— Когда будем проезжать Косолапую долину, если вам станет страшно, сойдите.

— Какая еще Косолапая долина?

— Это очень глубокий овраг, обрамленный отвесными скалами.

— Там очень опасно?

— Верхом — да, лошадь может оступиться, и вы полетите футов на сорок в глубину.

— Я сойду. Я люблю ходить пешком.

— Это место опасно еще и в другом отношении.

— Как так?

— Шесть лет назад там приходилось плохо…

— Кому?

— То одним, то другим. Сегодня патриоты ждали аристократов, а на завтра аристократы отплачивали им тем же… Чему служит доказательством оксеррский мэр.

— А что с ним случилось?

— Был повешен.

— Кем?

— Шайкой шуанов, которые подстерегли его и…

Курций не смог сдержать дрожь.

— К счастью, — сказал он, — сейчас здешние окрестности безопасны.

— Э-э! Как сказать… — покачал головой Брюле.

Курций задумался. Им овладели мрачные предчувствия, однако он продолжал путь. Через час лес сделался гуще и солнечный свет рассеялся.

— Мы приближаемся к Косолапой долине, — сказал Брюле.

В это время чей-то голос закричал из чащи:

— Стой!

Брюле остановился и сказал:

— Кажется, мы попались…

В это время Курций увидел двух человек, вышедших из-за дерева.

Эти двое были в синих блузах и фуражках, лица их были выпачканы сажей. Они держали в руках ружья и прицеливались в Курция. Тот поспешно соскочил с лошади и спрятался за нею. Брюле присоединился к оратору и взвел курок своего ружья.

— Не делайте глупостей! — снова закричал один из этих людей с черными лицами.

Но Брюле сказал Курцию:

— Это роялисты, мы должны защищаться. Прочь, канальи, или я выстрелю!

Оба человека оставались неподвижны, и Курций видел, что ружья были направлены на его грудь. Один из черных людей закричал:

— Если вы не сдадитесь, то умрете! Я выстрелю!

Но Брюле не обратил внимания на эту угрозу и дважды выстрелил. Обе пули просвистели над головами черных людей, потом они выбежали из-за дерева за которым укрывались, и бросились на обезоруженного Брюле и Курция. Тот и думать забыл о своих пистолетах, и предосторожность, которую предпринял Заяц, вынув из них пули, оказалась бесполезна. Курций так боялся, что и не думал защищаться. Когда незнакомцы находились от него в трех шагах, один из них скомандовал:

— На колени!

Курций упал на колени и попросил пощады. Другой незнакомец кивнул Брюле:

— Ты здешний, тебя убивать не станем. Ступай!

— Нет, нет, — отвечал Брюле, — вы не сделаете вреда гражданину Курцию!

— Мы не сделаем ему вреда, если справедливо то, что говорят.

— А что говорят?

— Что повешенные не страдают.

— Я буду повешен! Повешен! — ревел Курций.

Незнакомец показал веревку, которая была у него за поясом.

— Она совершенно новая, — сказал он.

Незадачливый оратор застонал. Однако Курций был человеком крепкого сложения. Шея у него была бычья, плечи широкие, а рука походила на валек прачки. Но при всем этом ему не доставало мужества, он и не думал сопротивляться.

— Пощадите! — прошептал он.

— Это будет зависеть от твоих ответов, — сказал один из незнакомцев. — Куда ты ехал?

— В Оксерр.

— Зачем?

— Возмущать народ.

— Против роялистов?

— Увы! — вздохнул Курций.

— Ты видишь, что ты заслуживаешь быть повешенным.

— Пощадите! Пощадите! — повторял Курций.

— Хочешь уйти? — опять обратился незнакомец к Брюле.

— Нет, — отвечал Брюле, — я буду защищать этого человека.

— Раз так, поглядим.

По знаку того, кто оказался главарем, другой незнакомец, высокий и сильный человек, бросился на Брюле, и между ними завязалась борьба.

— Ах злодей! Ах негодяй! — ревел фермер.

Пока они боролись, другой все прицеливался в Курция. Курций нисколько не думал помогать Брюле. Наконец оба противника повалились на землю, потом один встал и поставил колено на грудь своего побежденного врага. Побежденным был Брюле. Противник его связал ему руки и ноги, повторяя:

— Тебя не хотят убивать… Ты здешний.

Брюле, лежа на спине и связанный, по-видимому, делал неслыханные усилия, чтобы разорвать свои узы. Курций все еще стоял на коленях. Незнакомцы советовались между собою. Секунды показались Курцию вечностью. Наконец один из черных незнакомцев сказал ему:

— Нам приказано повесить тебя на первом же дереве.

— О! Вы этого не сделаете, добрые господа! — взмолился Курций.

— Хочешь, чтобы мы взяли тебя в плен?

— Делайте со мною, что хотите, тольке не убивайте.

— Мы уведем тебя.

— Куда?

— К нам… К роялистам…

Курций начал дрожать.

— Я тебе не ручаюсь, — продолжал незнакомец, — что тебя не повесят там… Но ты все-таки выиграешь несколько часов. Дай твои руки!

Курций позволил себя связать; потом оба незнакомца положили его поперек лошади, которая все это время спокойно щипала траву, и один из черных пошел сзади с ружьем в руке.

— В путь! — сказал другой.

Он взял лошадь за узду, и, сойдя с тропинки, оба незнакомца углубились в чащу леса.

Когда они исчезли, Брюле встал, и его узы упали как бы по волшебству.

— Как глуп этот Курций! — покачал головой фермер и улыбнулся.

Он взял свое ружье и ушел.

Возвратимся теперь к Ланж, которую мы оставили на берегу Ионны с браконьером Жаком Кривым. Читатели помнят, что Жак сунул руку в воду и, пошарив там несколько минут, вынул жестяной ящик, говоря:

— Вот почта роялистов.

Ящик был пуст.

— Это очень странно! — сказал Жак, глядя на Ланж, — в первый раз я не получил приказаний.

— Как это?

— Ночью кто-нибудь из них, то один, то другой, приходил сюда, переплывал Ионну и помещал письмо в этот ящик.

— А потом?

— Потом я брал это письмо и относил по адресу.

— Кому же эти письма были адресованы?

— То к дворянину, то к крестьянину с этой стороны реки. Таким-то образом банда графа Анри и месье Машфера может переписываться с бандами других роялистов в Бургундии и Шампани.

Эти слова поразили Ланж.

— Но разве роялисты восстали повсюду? — спросила она.

— Повсюду! — со вздохом сказал Жак. — К несчастью, мы недостаточно сильны и нам не хватает распоряжений из Парижа. — Вдруг Жак перестал говорить и бросился за иву, корни которой стояли в воде. Он увлек Ланж и шепнул ей: — Тише! Я слышу…

— Что? — спросила актриса.

— Крики совы, это сигнал роялистов.

Отдаленный крик совы поразил слух молодой женщины. Она посмотрела вокруг и не увидела ничего.

— Я уверен, однако, что я слышал, — повторил Жак Кривой.

— Но откуда же раздался крик?

Жак приложил к своему единственному глазу — потому что он был действительно кривой — ладонь, и скоро его зоркий зрачок остановился на черной точке, видневшейся на реке.

— Это паром с лесом.

— Куда же он отправляется?

— Обыкновенно в Париж; но я не понимаю, зачем он поднимается вверх Ионны, когда ему следовало бы спускаться.

На этот раз крик совы громко прозвучал в вышине.

— Теперь я понимаю все! — вскричал Жак.

— Что это?

— Это они.

— Роялисты?

— Да.

Как ни неправдоподобно было мнение Жака Кривого, Ланж тотчас его разделила, и сердце ее сильно забилось. Роялисты были друзьями Машфера, а может быть, это и сам Машфер?! И эта женщина, столь мужественная и столь твердая до сих пор, почувствовала, что ноги ее подгибаются, а все тело дрожит только при одной мысли увидеть его. Паром с дровами приближался довольно скоро. Жак и Ланж. спрятавшись за ивой, приметили, что паромом управляли четыре человека. С первого взгляда это были настоящие сплавщики, в брюках из белой шерстяной материи, в серых полотняных блузах и фуражках из выдровой кожи. Когда паром приблизился, Ланж вскрикнула: она узнала человека, который, по-видимому, распоряжался другими.

— Машфер! — вскрикнула она.

Она вышла из своего убежища, опираясь на руку Жака. Барон де Машфер действительно был на пароме, и за несколько минут до того, как показалась Ланж, можно было узнать, прислушиваясь к его разговору, причину его путешествия. Другой человек, так же, как и он, одетый сплавщиком и вооруженный шестом, приблизился к Машферу, и барон сказал ему:

— Видите ли, месье Гастон, наше спасение зависит от предприятия, на которое мы отваживаемся.

— Как это, месье Машфер?

С Машфером говорил молодой человек лет двадцати, сложенный как Геркулес, несмотря на симпатичное, почти женское лицо. Это был нивернесский дворянин по имени Гастон д'Юссейль, присоединившийся к роялистам.

— Как это, — продолжал Машфер, — я вам объясню.

— Я вас слушаю.

— Западные роялисты многочисленны, под хорошим начальством, и за них стоят крестьяне.

— Это правда.

— Мы же, исключая нескольких фермеров и слуг, оставшихся нам верными, мы совершенно одиноки. Бургундский крестьянин, так же как и нивернесский, довольно хладнокровен, он позволит раздавить нас, какое сочувствие ни имел бы он к нам, если мы не нанесем большого удара, который внушит ему уважение. Если мы встретим неудачу, вы, я и наши два друга, все мы покинем этот лучший из миров уже через три дня.

— А если мы успеем?

— Тогда, вдохновленная нашим примером, эта часть страны тоже восстанет.

— Ну, мы успеем! — сказал молодой человек.

— Я этого желаю всем сердцем.

— Во что бы ни стало.

— Самое главное, — сказал Машфер, — чтобы наш паром с лесом не внушил никакого недоверия.

— Разве мы не похожи на настоящих сплавщиков?

— И чтобы мы могли провести будущую ночь у мельницы так, чтобы в окрестностях этого не приметили.

— Но в каком расстоянии находится мельница от Солэя? — опять спросил Гастон.

— Около двух лье.

— Через лес?

— Да.

— И вы думаете, что в окрестностях нет войск?

— Жак Кривой, служащий нам шпионом, уверяет меня, что главная квартира Солероля в Курсони, в нескольких лье отсюда, и что он в Солэе один.

— Но с ним там есть друзья?

— С ним там два неразлучных товарища.

— Которые будут защищать его?

— Смотря по обстоятельствам.

Говоря таким образом, Машфер закричал в третий раз, как сова. Этот крик служил ему средством связи с Жаком Кривым. На этот раз Жак отвечал таким же криком. В то же время Машфер увидел возле Жака белую фигуру — женщину, и так как у барона были зоркие глаза, с губ его соскользнуло имя:

— Ланж!

Сердце Машфера сильно забилось, и он хотел броситься вплавь, чтобы прибыть скорее, но Гастон удержал его.

— Вы с ума сошли! Вода ледяная.

— Это она! Друг мой, это она!

— Кто она?

— Ангел, небесное создание, женщина, которую я обожаю!

И он так сильно толкнул паром шестом, что паром стукнулся о берег и засел в тине. Тогда Машфер соскочил на землю, побежал навстречу к молодой женщине, которая собралась с силами и шла к нему, и несколько секунд сжимал ее в объятиях, не будучи в состоянии произнести ни одного слова. Наконец он закричал:

— Откуда ты и как здесь?

Ланж вздрогнула.

— Я приехала из Парижа в Солэй, — сказала она.

— К Солеролю?

— Который хотел меня убить.

Пока Машфер дрожал от волнения, Ланж рассказала ему свою одиссею, потом свое приключение, свою борьбу и, наконец, союзный договор с Зайцем. При имени Зайца Машфер нахмурил брови и пробормотал:

— Этого негодяя надо остерегаться.

— Я его подкупила.

— Почем знать, не изменит ли он нам так, как изменил Солеролю?

— Нет, я щедро его наградила, — отвечала актриса. — Но куда же ты едешь? — спросила она, опираясь на руку Машфера.

— Сыграть нашу последнюю партию.

— Что ты хочешь сказать?

— Наши восточные и западные друзья не спешат к нам на помощь, — печально сказал Машфер.

— Я это знала.

— Мы окружены со всех сторон. Если лес зажгут, мы погибли.

— О! Только бы эта мысль не зародилась в голове этого негодяя Солероля!

— Этот человек отдал такие приказания и располагает такими значительными силами, что мы не можем сопротивляться.

— Мой бедный Машфер, зачем ты не послушал меня, когда я уговаривала тебя не вмешиваться в эти заговоры и эти интриги?

— Я дворянин, — гордо отвечал Машфер, — и исполнил свой долг.

Молодой человек взял Ланж на руки и отнес ее на паром. Жак уже был там.

— Теперь, — сказал Машфер, взяв опять шест, — поедем к мельнице.

Мельница была недалеко. Паром доплыл до нее через четверть часа. Мельник, вероятно, был предупрежден, потому что не выразил никакого удивления. Машфер и его товарищи сошли на землю вместе с Ланж.

— Друг мой, — сказал Машфер мельнику, — нам нужен ночлег на эту ночь.

— Постели ваши готовы, — отвечал мельник.

— Кто же их приготовил?

— Лукреция, дочь Брюле.

— Разве она прибыла раньше нас?

— У нее проворные ноги.

— Итак, наши постели готовы?

— Да, но, кажется, вы не займете их нынешнюю ночь.

— Нынешнюю-то ночь займем, а вот на следующую неизвестно…

Ланж, Машфер, оба товарища последнего и Лукреция провели остаток дня, спрятавшись на мельнице. Машфер сказал Ланж:

— Так как Заяц переходит на нашу сторону, надо его ждать.

— Но какая же твоя цель? — спросила молодая женщина.

— Мы хотим похитить Солероля; а когда мы его захватим, будем вести переговоры с Баррасом.

Ланж покачала головой.

— Берегись, — сказала она, — я не доверяю Баррасу. Теперь он будет неумолим.

— Ба! Кто знает? — отвечал Машфер.

Когда настала ночь, Лукреция одна отправилась в Солэй. Роялисты и госпожа Солероль сохранили там сообщника Мишлена. Он часто оставлял свой плуг, бежал через лес к мельнице и рассказывал там, что происходило в Солэе. Или встречал Жака, который будто мимоходом проходил в окрестностях замка, и пересказывал ему свое донесение.

Итак, Лукреция отправилась в Солэй.

— Ах! — сказал Машфер. — Если вы сможете достать бумаги, о которых говорит мадам Солероль, этот человек погиб.

— Я так его ненавижу, — отвечала Лукреция, — что сделаю все на свете, чтобы достать их.

Она ушла. Но прошла ночь, настал день, солнце показалось на горизонте, а Лукреция не возвращалась. Что могла она делать в Солэе? Сильное беспокойство овладело Машфером и его товарищами, и они строили тысячу предположений об этом продолжительном отсутствии, когда вдруг заметили человека, бегущего к мельнице с ружьем в руках и перепачканным сажей лицом. Мельник взял незнакомца на мушку. Новоприбывший смочил руки в воде и умылся.

— Мишлен! — ахнул мельник.

— Он самый! Принес вам приятное известие.

— Что такое? — спросил подошедший Машфер.

— Заяц с нами.

— Я это знаю.

— И Брюле тоже.

— Брюле, поджигатель?

— Он, конечно, каналья, — сказал Мишлен, — но он хочет нам помочь…

— Я доверяю ему ровно на столько же, как и Зайцу.

— Но они предоставили нам задаток своей верности.

— Какой такой задаток? — удивился Машфер.

— Вы знаете гражданина Курция?

— Человека, преданного Солеролю?

— Именно.

— Ну?

— Заяц и я с помощью Брюле сыграли с ним штуку.

— Что ты хочешь сказать?

— Посмотрите-ка там… На рубеже леса…

Машфер поднял голову и приметил человека, который вел лошадь за узду, на лошади поперек седла было что-то, походившее на мешок.

— Это гражданин Курций, — сказал Мишлен, улыбаясь, — его везет Заяц, он наш пленник. Это и есть задаток.

Дурные дни наступали для гражданина Курция; по крайней мере таково было его мнение, когда он почувствовал себя привязанным к лошади. Последующие события не заставили его переменить это мнение. Два человека с черными лицами проложили себе дорогу в самой дикой чащи леса. Целый час Курций, крепко привязанный, но имевший возможность поворачивать голову, мог видеть густой папоротник, дикие скалы, а иногда и пропасть, по краю которой лошадь шла твердой поступью. Иногда мороз продирал его по коже.

— Вот мы и возле Волчьего прыжка, — сказал один из незнакомцев.

Курций вздрогнул.

— Не толкнуть ли нам туда человека с лошадью? — продолжал тот, кто был ниже ростом.

— Славная была бы штука! — отвечал другой.

Курций завертелся на седле и начал стонать. Низкорослый продолжал:

— Нет, его надо сохранить для наших главарей.

— Ты думаешь?

— Они сделают с ним, что захотят.

— Я так думаю, что его разрежут на куски.

Волосы Курция стали дыбом.

— Уж и заслужил же он это! — продолжал один.

— Говорят, он порядком посылал на гильотину.

— Сотнями…

— А умереть один раз за все преступления — право, этого недовольно!

Курций слушал, едва переводя дух, и чувствовал, как на лбу его выступал пот, а на маленьких круглых глазах слезы отчаяния. Вдруг тот, кто был пониже, закричал:

— Стой!

Тот, который держал лошадь за узду, остановился. Курций возымел безумную надежду: он подумал, что случай привел к нему освободителей и что его похитители готовятся к какой-нибудь таинственной битве, но ничуть не бывало, и надежда его тотчас исчезла. Тот, который был пониже, говорил:

— Он не должен знать, куда его везут.

— Ты прав, — отвечал другой.

— Мы завяжем ему глаза.

— Только бы он не пробовал приподнять повязку.

— Если он попробует, я суну ему в ухо дуло моего ружья.

Курций прошептал плачущим голосом:

— Делайте со мной, что хотите, я сопротивляться не стану.

Тогда Заяц — это он играл смелую комедию и давал задаток своей верности партии, купившей его, — Заяц выудил из кармана у Курция носовой платок, сложив его вчетверо, и крепко завязал ему глаза; потом опять отправились в путь. Курций спрашивал себя, что с ним будет через несколько часов; он был убежден, что его казнят.

Когда пленник и оба его сторожа приблизились к рубежу леса, Заяц шепнул Мишлену:

— Беги к мельнице и предупреди мельника, кого мы взяли в плен.

— Не выпустит он его? — сказал Мишлен, знавший, что мельник предан роялистам.

— Не только не выпустит нашего пленника, но предоставит нам свой погреб для тюрьмы. Ступай и возвращайся ко мне.

Мишлен ушел, оставив Зайца позади, и, как мы видели, нашел у мельника Машфера. Барон выслушал рассказ Мишлена, потом приметил на рубеже леса пленника, привязанного к лошади.

— У него завязаны глаза, — прибавил Мишлен.

— Ну, ступай навстречу к Зайцу и гуляйте с ним зигзагами целый час.

— Это для чего? — простодушно спросил Мишлен.

— Потому что я должен сделать распоряжение.

Мишлен ушел. Машфер сказал мельнику:

— Закрой шлюз и останови колесо мельницы.

— Это что за идея? — спросила Ланж.

— Человеку этому не нужно знать, что его привезли к мельнице, — отвечал Машфер.

— Это правда.

— А ведь мельница-то шумит, моя милая, — сказал Машфер, улыбаясь.

Пока он давал этот ответ, мельник, у которого было зоркое зрение, сказал Машферу:

— Вот и оба Брюле с нами. Я вижу отца.

— Где?

— Вон он идет по берегу сюда.

— Отлично!.

— Почему?

— Потому что он сейчас будет нам полезен.

Машфер твердо пошел навстречу Брюле. Фермера не ввела в заблуждение одежда Машфера. В тридцати шагах под костюмом сплавщика он узнал дворянина и ускорил шаг. Машфер просто сказал ему:

— Брюле, нам некогда теперь вступать в объяснения. Если вы будете нам хорошо служить, вам будут хорошо платить.

— Я хочу прежде отомстить, — отвечал Брюле.

— Кому?

— Начальнику бригады.

— Вы видели его с тех пор, как ваш сын похитил Курция?

— Нет.

— Вы не возвращались в Солэй?

— Нет. Когда я развязал веревки, которыми для смеха меня связал мой мальчик, я взял свое ружье и пришел сюда.

— Итак, начальник бригады думает, что вы находитесь на дороге в Оксерр?

— Именно.

— Вот, что хотелось мне знать, — пробормотал Машфер.

Между тем бедный Курций, крепко связанный и с толстой повязкой на глазах, продолжал свое ужасное и таинственное путешествие. Время от времени Заяц говорил вполголоса, как будто Мишлен был возле него, и каждое из его слов пугало Курция. Заяц говорил:

— Мне кажется, что его будут распинать.

Сердце Курция перестало биться.

— Ага, головою вниз, — прибавил Мишлен.

Наконец через час лошадь остановилась. Курций почувствовал, что его снимают с седла. Его оставили с завязанными глазами и руками, связанными за спиной, но ноги развязали, чтобы он мог идти. Две крепкие руки схватили его за плечи, и повелительный голос, вовсе не походивший на голос его похитителей, сказал ему на ухо:

— Ступай!

Курций почувствовал, что его тащут. Куда его вели? Сначала он шел по лесу, по месту, слегка покатистому, потом прозрачность, которую солнце придавало его повязке, исчезла, ноги его ступали по скользкой земле, и атмосфера сделалась около него ледяною.

«Я в подземелье», — подумал несчастный Курций.

Он шел волею-неволею, потому что его все толкали за плечо. Когда он сделал шагов сто, все спускаясь вниз, голос, который приказал ему идти, сказал:

— Здесь.

В то же время отворили дверь, потому что Курций слышал, как заскрипели запоры. Несчастный перевел дух при этом шуме.

— А! — сказал он. — Меня не убьют сейчас, если сажают в тюрьму.

Когда отворили дверь, его грубо толкнули вперед, и он повалился на рыхлую землю, но он не сделал себе никакого вреда, и он слышал, как заперли дверь, и все вокруг него смолкало. Целый час оставался он на месте, не смея сделать ни шага, ни движения. Он думал: нет ли возле него какой-нибудь раскрытой пропасти, в которую он мог низвергнуться каждую минуту; потом вдруг глухой, страшный, неопределенный шум поднялся над ним, точно будто раскат грома или стук тяжелой телеги с железными колесами, проезжающими под гигантскими сводами моста, — это мельницу привели в движение. В то же время порыв ледяного воздуха бросился Курцию в лицо, и он услышал позади себя шаги, потом сквозь повязку проник свет. Наконец чей-то голос сказал:

— Снимите с него платок!

Когда сняли платок, Курций, ни жив, ни мертв, бросил вокруг себя испуганный взгляд. Он был в погребе, который не могла осветить одна свеча. Его окружали три человека с черными лицами. В углу погреба стоял стол, на котором находились перья, бумага и чернила. Каждый из троих был вооружен кинжалом. Напротив себя Курций приметил отверстие, в которое врывался сырой воздух, в этом отверстии качалось что-то зловещее. Один из троих подошел к этому отверстию, тронул в нем что-то, и тогда опять поднялся шум, тот зловещий шум, который так испугал Курция. Один из трех незнакомцев сказал Курцию:

— Мы тебя бросим под это мельничное колесо и сделаем из тебя славную муку.

Курций упал на колени и начал реветь от страха.

Три человека с черными лицами как будто наслаждались видом этого палача, сделавшегося жертвою, потом один из них, как будто повелевавший другими, сказал Курцию:

— Встань и отвечай!

Голос был повелительный и произвел на Курция какие-то чары. Он встал и сказал плачущим голосом:

— Убейте меня сейчас, но не заставляйте страдать.

— Ты хочешь, чтобы мы над тобою сжалились? — с насмешкой сказал незнакомец.

— О! Вы не убьете меня таким образом, — умолял Курций, смотря на вертящееся колесо с непреодолимым ужасом.

— Жалел ли ты о ком-нибудь?

Курций пытался вооружиться смелостью.

— Я никогда не делал зла, — сказал он.

— Ты не посылал на гильотину аристократов?

— Пощадите! Пощадите! — лепетал Курций.

— Щадят только тех, кто готов раскаяться!

— Я раскаиваюсь… Мои добрые господа… Я раскаиваюсь…

Черный человек начал смеяться и толкнул Курция к колесу. Курций вскрикнул от испуга.

— Отвечай на мои вопросы! — приказал ему черный человек.

— Что вы хотите знать?

— Куда ты ехал, когда тебя схватили?

— В Оксерр.

— С какой целью?

— Я вез приказания генерала.

— Солероля?

— Да.

— И ты хочешь, чтобы над тобою сжались, когда ты друг подобного негодяя!

— Я раскаиваюсь, мои добрые господа.

— Какое доказательство ты нам дашь?

— Я не увижусь больше с Солеролем.

Черный человек пожал плечами.

— Этого не довольно, — сказал он.

— Чего вы еще хотите?

— Ты должен ему изменить.

Говоря таким тоном, незнакомец толкнул Курция к колесу; тот отвечал с покорностью:

— Я сделаю, что вы захотите.

— Ну, становись туда.

Черный человек указал ему на стол, на котором находились перья, чернила и бумага.

— Пиши.

— Кому?

— Солеролю.

Курций так был испуган колесом, все вертевшимся и готовым его раздавить, что не мог не сделать то, чего от него требовали. Он взял перо и стал ждать. Черный человек продиктовал: «Оксерр, 17 января».

— Но мы не в Оксерре, — сказал Курций.

— Пиши.

Курций покорился и написал «Оксерр». Черный человек продолжал диктовать:

Курций написал все это и подписался.

— Хорошо, — сказал ему черный человек, — на сегодня ты спас свою жизнь.

— Вы меня прощаете?

— На время.

— А! Вы не возвратите мне свободу?

— Нет.

Курций был не так испуган, потому что колесо мельницы остановили, но все-таки он продолжал недоверчиво смотреть на окружавших его людей.

— Вот твоя тюрьма… По крайней мере пока. Здесь немножко сыро, но вспомни пленников в Аббатстве.

Эти слова, произнесенные ироническим тоном, не могли успокоить Курция.

— Тебе скоро дадут товарища, — сказали ему опять.

— Солероля? — спросил он, дрожа.

— Его.

Черный человек сделал знак своим товарищам, которые вышли из погреба, и сам пошел на ними, оставив в погребе Курция. Он услыхал, как заперлась дверь и как заскрипели запоры. Оставшись в темноте и в безмолвии, он начал размышлять, и мало-помалу к нему возвратилось хладнокровие.

— Может быть, я напрасно забыл поставить в моем письме точки и запятые, — пробормотал он.

Чтобы понять объяснение этой таинственной фразы, надо последовать за Машфером, это он выпачкал себе лицо и продиктовал письмо. Брюле ждал его, сидя на пороге мельницы.

— Вот письмо, — сказал ему Машфер.

— Его надо нести в Солэй?

— Да, но не надо появляться там раньше, чем наступит ночь, чтобы создалось впечатление, будто ты воротился из Оксерра.

— Это гораздо лучше, потому что вечером Солероль всегда пьян и Сцевола также, а когда Солероль пьян, то он сердится.

— И ты думаешь, что он поедет, когда рассердится?

— Сейчас же, говоря, что он хочет всех расстрелять.

— Прекрасно! Но так как он не может ехать верхом, то как же он это сделает?

— У него есть старая карета, в нее запрягут трех лошадей и поскачут к Оксерру.

— Ты ручаешься за это?

— О! Как будто бы уже Солероль был у нас в руках.

— Где ты назначаешь нам свидание?

— На том самом месте, где Заяц напал на Курция. Он вас отведет.

Брюле закурил трубку, взял ружье и ушел.

— Я успею еще и убить зайца, — сказал он сам себе.

И в самом деле, фермер пошел дальнею дорогою, убил зайца и двух бекасов и пришел в Солэй гораздо позже сумерек. Он не ошибся: Солероль и Сцевола плотно поужинали и сделали честь погребу замка; они были пьяны, и Солероль сделался откровенен. Он курил у камина в большой зале, где был накрыт стол. Солероль говорил:

— Видишь ли, мой бедный Сцевола, женщины, если все сообразить, погибель для мужчин. Не счастливее ли мы после отъезда моей жены?

— Да. Но ты слишком часто говоришь о Лукреции.

— Лукреция! Лукреция! — пробормотал Солероль, и глаза его засверкали.

— Поверь мне, давай не будем говорить о ней сегодня.

— Почему так?

— Потому что у нас есть другое дело.

— Ты думаешь?

— А роялисты?

— Ах, да!

— Ты о них забыл?

— Нет, я их всех перевешаю.

— Я нахожу, что Курций слишком долго не возвращается из Оксерра.

— Он говорил речь.

— На это ты можешь рассчитывать.

— Муниципалитет задал ему пиршество…

— И он напился…

— Совсем нет, граждане, — сказал голос на пороге залы. Это пришел Брюле.

— Как! — сказал Солероль. — Ты воротился один?

— Да.

— А Курций?

— Он в Оксерре. Это он меня послал.

— Что же он делает в Оксерре?

— Произносит речь.

— Кто бы сомневался, — сказал Сцевола.

— Речь неловкую, — прибавил Брюле, поставив свое ружье в углу у камина.

— Что же в этой речи?..

— Он хотел засадить в тюрьму несколько сот человек.

— Верно, много аплодировали? — спросил Солероль.

— Вы ошибаетесь.

— Ба!

— Муниципалитет холоден…

— Я его разогрею! — закричал Солероль, стукнув кулаком по столу.

— Солдаты не хотят идти за Курцием.

— Они последуют за мною, я велю расстрелять недовольных.

— Всех? — с насмешкой спросил Сцевола.

— Почти, — отвечал Солероль.

Сцевола пожал плечами.

Тогда Брюле вынул письмо, написанное Курцием в погребе, и подал его Солеролю. Начальник бригады прочел письмо и передал его Сцеволе.

— Хорошо, — сказал он, — я поеду в Оксерр.

— Сегодня?

— Сейчас.

— К чему так торопиться? — спросил Сцевола.

Он внимательно рассмотрел письмо Курция и поднес его к свече.

— Это странно! — сказал он. — Верно, этот Курций был очень взволнован, когда писал это письмо.

— Очень, — сказал Брюле.

— Он забыл поставить точки и запятые.

— Полно, — сказал Солероль.

— Посмотри, — отвечал Сцевола.

Он передал письмо Солеролю и прибавил:

— Именно так, как он писал Робеспьеру.

— Когда гражданин Курций писал к гражданину Робеспьеру, — спросил Брюле, — он забывал ставить точки?

— И запятые.

— Без сомнения, от волнения…

— Нет.

— Так почему же?

— Ты увидишь. Так как Курций был управляющим.

— Ах да! Знаю.

— Он знал много аристократов.

— И велел казнить некоторых?

— Очень многих.

— Все это мне не объясняет, почему он не ставил точек и запятых.

— Между ним и Робеспьером было это условлено, когда он писал к нему, рекомендуя аристократа. Если в письме его стояли точки и запятые, Робеспьер делал, что хотел.

— А если нет?

— Аристократа гильотинировали.

— Что это значит? — спросил Брюле.

— Это значит, что Курция нет в Оксерре, — отвечал Сцевола.

— Вы с ума сошли, — сказал Брюле.

— А ты изменник? — прибавил Сцевола, бросившись к ружью, которое Брюле неосторожно поставил в углу у камина, схватив его и прицелившись в Брюле. Солероль вскрикнул от удивления и начал трезветь.

Брюле был человек сильный и крепкий, несмотря на вид преждевременной старости. Его седые волосы скрывали лоб без морщин. Егo маленькие глазки сверкали мрачным огнем, а сгорбленная спина скрывала силу почти геркулесовскую. Сверх того, этот человек имел пылкую и неукротимую энергию. Натура его была создана для зла, и он становился страшен при случае. Брюле в течение десяти лет совершал во мраке злодеяние за злодеянием. Его защищала хорошая репутация, но его сообщникам, знавшим его коротко, было известно, что он был страшен в высшей степени, и они видели, что он давал доказательства неслыханной смелости среди пожаров, разжигаемых им.

Когда он увидел, что Сцевола прицелился в него его собственным ружьем, он подумал:

«Вот две неосторожности в двадцать четыре часа, вчера мой сын… сегодня этот».

Сделав себе этот упрек, он перестал об этом думать и заботился только о том, чтобы выпутаться из беды.

— Да, — повторил Сцевола, — ты изменник.

— Изменник! — закричал Солероль громовым голосом. — Он изменник? Брюле?

— По крайней мере так говорит Курций.

— А! Каналья! — закричал Солероль. — Ты ел мой хлеб и мне изменил! Стреляй, Сцевола, стреляй!

Брюле скрестил руки на груди и смотрел на них.

— Вы помешались, — сказал он.

— А я тебе повторяю, что Курций не в Оксерре, — продолжал Сцевола.

— Да стреляй же в эту собаку! — заревел Солероль.

Это раздражение начальника бригады изменило многое. Дикий и запальчивый характер Брюле преодолел всякое благоразумие, он видел перед собой только человека, который когда-то старался обольстить его жену, который преследовал его дочь.

— Ну, я вам изменил, — сказал он.

— Негодяй! — заревел бригадный начальник.

— Верно, роялисты хорошо платят? — сказал Сцевола.

— Не для денег, — возразил Брюле.

— А-а! Ты изменяешь даром?

— Я мщу!

Быстрее молнии Брюле бросился на ружье, направленное ему в грудь. Сцевола выстрелил, но Брюле наклонил голову и пуля вонзилась в стену. Сцевола не успел выстрелить во второй раз, потому что фермер бросился на него и сграбастал за талию. Сцевола бросил ружье, сделавшееся бесполезным, но схватил нож, лежавший на столе. Тогда между этими людьми началась ожесточенная, свирепая борьба. Брюле уцепился железными руками за шею Сцеволы; тот, задыхаясь, поражал Брюле ножом; кровь, вытекавшая из десятка ран, только усилила свирепость Брюле; он наконец сбил Сцеволу с ног, стал коленом на его грудь, вырвал у него нож и тоже пырнул Сцеволу в бок. Эта борьба продолжалась несколько секунд, и Солероль оставался спокойным зрителем. Однако, когда он увидел, что Сцевола побежден, когда услышал страшный крик, доказывавший, что нож глубоко вонзился, бригадный начальник решился вмешаться. Хотя он после своей раны с трудом мог ходить, а особенно наклоняться, он поднял ружье, которое было заряжено, и прицелился в Брюле. Прогремел выстрел, фермер произнес страшное ругательство, но снова поднял руку, и на этот раз Сцевола уже не пошевелился — весь нож исчез в его горле. В то же время Брюле приподнялся, весь окровавленный, и бросился на Солероля. Выстрел попал Брюле в плечо. Рана была опасна, и фермер терял кровь из нескольких ран, однако у него достало сил вступить в рукопашную с бригадным начальником.

— Убийца! — говорил Солероль. — Ты ел мой хлеб!

— Негодяй! — ревел Брюле. — Ты хотел обольстить мою жену!

— Ты это знаешь?

— И мою дочь…

Солероль расхохотался.

— Ты отец Лукреции? — сказал он. — Красивая девушка.

— Разбойник! — ревел Брюле. — Ты умрешь только от моей руки!

Эти два человека, крепко схватившись, стараясь задавить друг друга, повалились на пол, кусаясь, как хищные звери. Но силы Брюле истощались и если бы Солероль не был пьян и покалечен, он успел бы удавить его.

Но к борьбе присоединилось новое лицо, выстрелы всполошили весь замок. Полдюжины слуг прибежали к двери столовой, но там и остановились, не смея войти. Между ними был Публикола. Солероль ревел:

— Ко мне! Ко мне!

Публикола выбил дверь и вошел. Он увидел своего господина и фермера, которые сцепились и валялись в крови.

— Ко мне! — повторил Солероль.

Публикола бросился на Брюле и освободил своего господина. Брюле старался еще бороться, но силы его истощались, и Публикола снова бросил его на пол. В свою очередь он стал ему коленом на грудь.

— Подожди! Подожди! Дай мне его убить! — говорил Солероль, схватив нож.

Он воротился к Брюле, наклонился к нему и отыскивал глазами место, куда вонзить острое лезвие по самую рукоятку. Брюле увидел, как сверкнул нож, и закрыл глаза. «О, — подумал он, — я умру, не отомстив!» Но поднятая рука Солероля не опустилась. Блеснула молния, свистнула пуля. Солероль вскрикнул и упал ничком. Женщина, Лукреция, показалась на пороге, прицелилась в Солероля и выстрелила. Испуганный Публикола поспешно встал. Брюле, весь окровавленный, собрался с силами и поднялся в свою очередь. Сцевола умер. Солероль извивался на полу, захлебываясь от боли и ругательств. Пуля Лукреции вонзилась ему в лодыжку, как и пуля госпожи Солероль месяц тому назад.

— А! Ты должен умереть на этот раз! — закричал Брюле.

Он схватил нож, который все трое оспаривали попеременно, но Лукреция остановила его руку.

— Нет! — сказала она. — Не надо лишать эшафот добычи!

Что же сделалось с Курцием? Он остался в погребе на мельнице. Прошел час; в этот час несчастный перешел через все степени отчаяния, через весь ужас неизвестности. Что хотели с ним сделать? Ему обещали жизнь, чтобы заставить его написать письмо, которое должно было заманить Солероля в засаду. А потом? Потом, вероятно, с ним поступят без всякого милосердия, так как он был немилосерден к роялистам. Потом его казнят каким-нибудь страшным и таинственным образом, а если и оставят жизнь, то, наверно, страшно изуродуют. Как этот человек, который сам был безжалостен, мог верить милосердию? Притом Курций, по зрелым размышлениям, понял, что, написав свое письмо без точек и запятых, он сам подписал свой смертный приговор. Предупрежденный Солероль поспешит ли к нему на помощь? А когда он подоспеет, не будет ли слишком поздно?

Курций начал ходить по своей темной тюрьме, как хищный зверь беспрестанно вертится в клетке, все надеясь найти выход. Время текло медленно. Курций вспомнил, что у него есть часы, бывшие тогда в моде и называвшиеся часами с репетицией. Он привел в движение пружину, и часы пробили восемь. Тогда Курций сказал себе:

— Люди, во власти которых я нахожусь, верно, ждут Солероля по дороге из Солэя в Оксерр. Если бы я мог выйти отсюда!

С этой минуты мысль, овладевающая всеми пленниками и передающаяся словом побег, овладела умом Курция.

В виду неизбежной смерти Курций был слаб, он упрашивал, умолял, плакал, дрожал. Когда он начал думать о том, как бы возвратить свободу, к нему почти возвратилось мужество. Выйти из погреба, увидеть звезды, подышать воздухом сделалось преобладающею мыслью Курция.

Но как выйти? Он ощупал стены и везде находил гладкий сырой камень. Он дошел до двери и прислонился к ней, стараясь раскачать ее своими бычачьими плечами, но дверь сопротивлялась, тогда он воротился к отверстию, из которого было видно страшное мельничное колесо. Порыв холодного воздуха бросился ему в лицо, и плеск воды ясно донесся до его ушей. Курций осмелился высунуть голову в отверстие, свет блистал в десяти футах над ним. Это был переломленный отблеск лунного луча. Тогда Курций сказал себе:

— Колесо остановлено. Если бы я мог спуститься до воды, я так хорошо плаваю, что мог бы выпутаться из беды.

Курций стал приискивать средство добраться до воды. Глаза его, мало-помалу привыкнув к темноте, наконец размерили расстояние. Он рассчитал, что колесо имело футов восемнадцать в диаметре и что, следовательно, оно находилось в двенадцати футах от воды. Он сказал себе:

— Если я прыгну, падение моего тела наделает шума… Надо спуститься, но каким образом?

Он осмелился дотронуться до колеса, колесо было надежно закреплено. Тогда инстинкт свободы заставил сделать этого человека дело неслыханное: он, сейчас дрожавший перед смертью, начал с нею страшную борьбу; он прицепился к одному из зубцов колеса и поставил ногу на нижний зубец. Чтобы понять опасность, которой подвергался Курций, надо подумать, что если бы тяжесть его тела — а Курций был толст и тяжел — привела колесо в движение, то он был истерт, как зерна пшеницы, однако Курций осмелился. Он спустился вдоль колеса, останавливаясь на каждом зубце, чтоб собраться с мужеством и заглушить ужасное биение своего сердца. Наконец ногам его сделалось холодно, и они опустились в воду. Тогда Курций выпустил из рук колесо, исчез на минуту, возвратился на поверхность и начал плыть. Он был в узком кагале, и перед ним светился лунный луч. Это происходило в январе, вода была ледяная, но Курций хотел жить, Курций хотел быть свободен, и если он был дурной всадник, зато превосходный пловец. Он скоро выплыл в Ионну и оставил мельницу позади себя. Там все было тихо и темно. «Там нет никого или все спят», — подумал Курций. Он уцепился за траву и вышел на берег. Только сейчас он начал дрожать, но он был свободен, ночь была тиха, берег пуст, и его враги полагали, что он находится в погребе. Курций высушился, как мог, валяясь в траве, потом стал осматриваться. Мельница находилась на левом берегу Ионны, а он вышел на правый берег, следовательно, он был в Нивернэ. Осматривая оба берега, он увидел черную точку между ивами, шагов на сто впереди; это была лодка, одна из тех плоских лодок, которые называются барками и управляются шестом. Барка была на противоположном берегу от Курция, но Курций бросился вплавь и сел в лодку. Ножом, который был у него в кармане, он отрезал веревку лодки. Река была очень быстра в этом месте. Курций пустил лодку по течению, а шестом удерживал ее на середине. Куда он ехал — он сам этого не знал. Ему было только известно, что Ионна спускается до Шатель-Сансуара, большого местечка. А в то время фермы и деревни могли давать убежище роялистам, но городки и местечки имели муниципалитет, и патриоты находились там в большом числе. Курций сказал себе после минутного размышления: «Я через час приеду в Шатель-Сансуар и там явлюсь к властям, потому что дураки, арестовавшие меня, забыли снять с меня трехцветный шарф, взять бумаги, находящиеся в моих карманах, и кожаный пояс, в котором находятся мои деньги и мой патент чрезвычайного посла военного министра».

Барка быстро неслась. Курций устраивал в голове планы кампании. Он сказал себе опять: «Когда Солероль получил мое письмо, он должен был быть пьян, по обыкновению. Тогда он не обратил внимания на то, что в письме нет ни точек, ни запятых. В таком случае он, очертя голову, дался в обман. Роялисты захватили его в плен. Это происшествие, ужасное, если бы я сам оставался в плену, сделается для меня счастьем: я приму начальство вместо него, истреблю роялистов и сделаюсь первым гражданином Республики! Я хорошо делаю, что еду в Шатель-Сансуар, а не возвращаюсь в Солэй».

Рассуждая таким образом, Курций услышал отдаленный шум на левом берегу реки. Он наклонился через край барки, приложившись ухом к воде, которая, как известно, имеет свойство отражать звуки, и прислушивался внимательно и безмолвно. Этот шум был топотом нескольких лошадей. Он приподнялся и отенил глаза рукою. Что-то черное двигалось вдали. В то же время голос закричал:

— Кто идет?

Курций остановил лодку.

— Именем закона, кто идет? — повторил голос, сделавшийся повелительным.

Курций не сомневался более, что имеет дело с жандармским патрулем.

— Да здравствует Республика!

Потом толкнул барку к черной группе, видневшейся при лунном сиянии, и соскочил на берег, оставив лодку в тине и в высокой траве. Тогда группа подъехала к нему, и Курций узнал трех жандармов верхом.

— Да здравствует Республика! — повторил он.

Один из трех жандармов был бригадиром.

— Подойди сюда, гражданин, — сказал он, — и скажи нам, откуда ты.

— С мельницы Жака Кривого.

— Твое имя, звание.

Но Курций рассудил, что настал час предъявить свою власть.

— Я нахожу, что вы очень смелы, делая мне подобные вопросы, — сказал он.

— Знаешь ли ты, с кем говоришь, гражданин? — с гневом закричал бригадир. — Меня зовут Трепассэ, и я жандармский бригадир в Шатель-Сансуаре.

— Я именно до тебя и имею дело, — отвечал Курций.

— Кто же ты?

Курций расстегнул кафтан, и при свете луны бригадир приметил трехцветный шарф.

— Я чрезвычайный комиссар, — величественно отвечал Курций.

Бригадир поклонился.

— Ты обязан повиноваться мне, — прибавил толстяк.

— Извините, если я вас не узнал, — сказал жандарм. — Но находя вас одного… В такое время… В таком месте…

Дрожь, пробежавшая по всему телу Курция, вырвала у него ответ:

— Мне некогда давать тебе объяснения. Где я?

— За четверть лье от Шатель-Сансуара.

— Это край патриотов?

— Да.

— Сколько человек составляют твою бригаду?

— Восемь.

— А национальная милиция есть?

— Есть.

— Сколько числом?

— Пятьдесят человек.

— Надо сейчас поставить на ноги всех этих людей.

— Не угодно ли вам сесть позади меня?

— Хорошо.

Через четверть часа неровная мостовая Шатель-Сансуара зазвучала под ногами лошадей.

Мэр в Шатель-Сансуаре звался Жан Бернен, это был отставной егерь маркиза де Мальи-Сеннетерра, фамилии угасшей, последняя отрасль которой погибла на эшафоте. Жан Бернен накопил деньжонок, но заблагорассудил не подражать себе подобным, которые устремились на поместья дворян, сделавшиеся национальным достоянием. Жан Бернен не купил ни замка, ни леса, ни лугов. Все подозревали, что у него были деньги, но никто их не видел. Крайний республиканец, он косо смотрел на умеренную эру Директории. Но Директория не была настолько могущественна, чтобы повсюду подавлять то, что называлось робеспьеровским хвостом, и Жан Бернен остался при своей муниципальной должности. Только — странное дело! — около месяца, то есть с тех пор, как началось восстание роялистов, Жан Бернен оставался у себя дома, редко показывался на публике и избегал говорить о политике.

Раз утром самые горячие патриоты пришли к нему, они были очень взволнованы и непременно хотели идти против роялистов. Жан Бернен серьезно выслушал их, но отвечал этими простыми словами:

— Я жду приказаний.

А так как приказания не являлось, бывший егерь оставался у себя дома. Но прибытие Курция должно было положить конец этому бездействию.

Было десять часов вечера, когда жандармский бригадир постучался в дверь мэра, везя на лошади чрезвычайного комиссара военного министра. Все огни были погашены; Жан Бернен не спал, но притворялся спящим. Бригадир постучался сильнее, тогда Жан Бернен отворил окно и показался в рубашке.

— Кто там?

— Я, бригадир.

— Чего ты хочешь?

— Отворите, гражданин, я привез к вам комиссара.

Жан Бернен затворил окно и оделся, но он счел благора-зумным прежде всего отворить дверь, заткнув за пояс пару пистолетов.

Жан Бернен был человек лет сорока, худощавый по наружности, но геркулесовской силы; во времена Бурбонов он был отличным охотником, замечательным егерем и неутомимым пешеходом. Очень часто, гоняясь за оленем или за кабаном, он проходил по ночам баснословные расстояния. Человек решительный, он умел распространить ужас вокруг себя, когда настала революция. Один только раз его подозревали в недостатке патриотизма, но он победоносно доказал, что он был жертвою гибельного рока. Вот каким образом.

В трех лье от Шатель-Сансуара, за лесом, покрывающим площадку, которая отделяет Ионну от Куры, был небольшой замок, занимаемый тремя молодыми дворянами, тремя братьями, которые не хотели эмигрировать и продолжали убивать зайцев, перепелок и куропаток. Но в один день члены округа взволновались, донесли на трех аристократов, и муниципалитет послал человек двадцать арестовать их. Три брата, которые назывались де Бесси, имели преданных слуг; они окружили себя баррикадами и выдержали осаду. Посланные муниципалитетом лишились полдюжины человек под стенами замка и удалились просить подкрепления у шатель-сансуарской общины. Жан Бернен стал во главе национальной гвардии и явился осаждать лесной замок, но прежде он вступил в переговоры с тремя братьями и написал к ним. Странное дело! Три дворянина приняли переговоры и сдались. Жан Бернен овладел замком; только так как настала ночь, он решил, что пленных будут караулить в замке до утра. Трех дворян заперли в нижней зале и стерегли шесть человек. Жан Бернен не скрывал от них, что на другое утро они будут расстреляны, но три брата начали петь и попросили своего вина. У них в погребе было превосходное вино. Солдаты Жана Бернена велели подать им вина и сами напились до такой степени, что на другой день при первых лучах солнца случилось странное происшествие, которое объяснить никто не мог, кроме Жана Бернена. Солдаты проснулись с завязанными руками и ногами, никто из них не мог сказать, как это случилось. Один Жан Бернен уверял, что его сбили с ног так проворно, что он не мог сопротивляться. Три пленника убеждали в армию Конде.

Это происшествие заставило подозревать патриотизм Жана Бернена, но после того он прослыл в Шатель-Сансуаре за пылкого патриота.

Теперь последуем за ним, когда он идет отворить свою дверь жандармскому бригадиру и Курцию. Пистолеты служили хорошей предосторожностью, по крайней мере так думал Жан Бернен. Он не знал этого комиссара, но знал по опыту, что из Парижа присылались не раз пылкие сумасброды, которые при малейшем слове хватались за пистолет и за кинжал. На Жане Бернене были сабо и белый ночной колпак; в руке он держал фонарь. Как только он отворил дверь, Курций проскользнул в коридор, говоря:

— Брр! Холодно!

— Так себе, — спокойно отвечал Жан Бернен.

— Это оттого, что вы только что встали с постели.

— А вы откуда? — спросил бывший егерь, который, окинув новоприбывшего с ног до головы, хотел показать, что он стоит с ним наравне.

— Я только что из воды.

— Ба!

— Это правда!

— Однако вы не похожи на рыбу, — с насмешкой сказал лукавый крестьянин.

Но Курций принял величественный вид.

— Берегитесь, гражданин мэр, — сказал он.

— Чего? — спросил Бернен.

— Вы нарушаете ко мне уважение.

— Может статься, но я в этом не виноват!

— Как это?

— У нас уж такая привычка, гражданин комиссар. Шатель-сансуарские жители не такие тонкие, как парижские или оксеррские.

— Принимаю ваши извинения, — отвечал Курций с величественным видом.

— Вы очень добры.

— Вы должны мне повиноваться.

— Что?

— Я этого требую именем закона.

— Чтобы написать протокол?

— Нет, арестовать шесть человек!

— Скажите, пожалуйста, — сказал Бернен, притворившийся удивленным, — я думал, что страна очень спокойна теперь!

— Как! — воскликнул Курций. — Вы не знаете, что происходит?

— Извините, — отвечал егерь, — все спокойно, когда проснешься от первого сна.

Курций, говоря таким образом, вошел на кухню за бригадиром, который развел в очаге огонь, подбросил виноградных лоз. Курций подошел к огню и стал греться с наслаждением. Жан Бернен поставил фонарь на стол и сел верхом на стул.

— Гражданин мэр, — продолжал Курций, — отечество в опасности. Роялисты поднимают голову.

— Мне об этом говорили, — отвечал Жан Бернен.

— Эти разбойники нынешнюю ночь решились на смелый поступок.

— Они бросили вас в воду?

— Нет, но…

— Они, может быть, были причиною, что вы приняли ванну?

Жан Бернен выражался лукаво и насмешливо. Курций пришел в негодование.

— Гражданин мэр, — сказал он, — я вам уже говорил, что я чрезвычайный комиссар.

— В Шатель-Сансуаре?

— Нет, у бригадного начальника Солероля.

— Солэйского владельца?

— Да.

— Не знаю! — холодно отвечал мэр.

— Берегитесь! Вы не признаете установленных властей.

— Это каким образом?

— Гражданин Солероль облечен военным начальством над Ионнским департаментом.

— Военным?

— Да.

— Но я не военный, я представляю гражданскую власть.

— Это все равно. Вы должны повиноваться, и я приказываю вам следовать за мной.

— Куда это?

— В Солэй.

— К Солеролю?

— Да.

— Для чего?

— Для того, чтобы освободить его, потому что он в опасности… Роялисты должны атаковать замок.

— Когда?

— Нынешней ночью.

— Все это немножко темно, — обратился Жан Бернен к бригадиру, — гражданин комиссар должен объясниться… Он озяб, и у него путается язык… Я схожу за вином.

С этими словами насмешливый бургундец приподнял дверь погреба и спустился туда с фонарем, оставив Курция и бригадира, освещенных огнем очага. Но, как и все бургундские погреба, погреб Бернена имел другой выход, из которого он вышел, оставив фонарь на бочке, и постучался в дверь соседнего дома.

— Эй, Нику! — сказал он тихо. — Вставай скорее, время не терпит.

По зову Жана Бернена над дверью дома, соседнего с его домом, отворилось окно, в котором показалась странная голова, заслуживающая очерка. Пусть представят себе красноватое лицо с приплюснутым носом над тонкими губами, маленькие круглые глазки, желтые волосы, перепутанные больше, чем моток шелка, и странную, почти неопределенную улыбку — и глупую и хитрую.

— Поди сюда! — сказал Жан Бернен.

Окно закрылось, потом отворилась дверь и вышел человек с желтыми волосами. Это был колосс, нечто вроде гиганта, с квадратными плечами и с огромными руками и ногами.

— Чего ты хочешь? — спросил он с глупой улыбкой.

— Я тебя пошлю.

— Куда?

— Ты сам знаешь…

— Ах, да!

Жан Бернен наклонился к уху Нику и прошептал несколько слов. Нику слушал с серьезным видом, потом прибавил:

— Кого ты возьмешь?

— Всех патриотов.

— Настоящих?

— Да, тех, которые делают, что я хочу.

Нику громко засмеялся.

— Я схожу за сумой и за палкой, — сказал он.

— Ты понял?

— Все.

— Ступай же скорее, время не терпит.

Жан Бернен воротился в погреб и взял корзину с вином.

— Вот, — сказал он себе, — это заставит их вооружиться терпением.

Он поднялся наверх. Курций разделся, чтобы высушить свою одежду, и сам вертелся перед огнем, как охотничья собака.

— Вот выпейте-ка, — сказал Жан Бернен, ставя корзину на стол.

— Эй, бригадир! Выполоскайте стакан и налейте нам вина.

Бригадир был добрый малый, особенно когда дело шло о вине, он засучил рукава и выполоскал оловянные стаканы, которые стояли на подносе. В это время Жан Бернен говорил Курцию:

— Самые серьезные силы, которыми мы располагаем в Шатель-Сансуаре, это жандармская бригада.

— Но у вас есть национальная милиция.

— Есть.

— Надо собрать ее.

— Я велю бить в барабан на рассвете.

— Нет, не завтра, а сейчас.

— Это невозможно!

— Однако это необходимо, — строго продолжал Курций, — и если вы так мало преданны отечеству, я буду принужден отстранить вас от должности.

— Что вы сказали?

— Отстранить вас.

— Вот это доставило бы мне большое удовольствие! Быть мэром очень неприятно… Особенно нынешнюю ночь… Мне хочется спать… Если вы так думаете… Не стесняйтесь, отстраняйте меня.

Курций побагровел от гнева.

— Дерзкий! — прошептал он сквозь зубы.

Но Жан Бернен откупорил бутылку.

— Но это не помешает вам выпить стаканчик, — сказал он, — вы голодны?

Этот вопрос выдал Курция, связанного по рукам и ногам, Жанну Бернену. Курций был голоден, Курций не ел с утра после отъезда из Солэя, то есть шестнадцать часов. Он отвечал значительным ворчанием. Тогда Жан Бернен открыл шкаф и поставил на стол часть зайца и кусок сыра.

— Вот! — сказал он.

Курций надел рубашку, которая высохла, и сел за стол.

— И ты также должен быть голоден, — сказал Жан Бернен бригадиру.

— Как же, — отвечал бригадир.

И он сел за стол.

Жан Бернен принес самого крепкого вина. Он налил два полных стакана, один за другим, Курцию, который ел с адским аппетитом.

— Любезный комиссар, — сказал Жан Бернен, — теперь, когда мы стали добрыми друзьями, поговорим.

— Поговорим, — повторил Курций.

Жан Бернен подмигнул.

— Так в чем же дело?

— Повиноваться мне, — сказал Курций, которому вино возвратило его обыкновенное величие.

— Понимаю. Но как же вам повиноваться?

— Надо поставить на ноги национальную милицию.

— Хорошо!

— И жандармов.

— Это не мое дело, а бригадира.

— Когда так, приказываю вам, бригадир, нужно посадить ваших людей верхом.

— Сейчас? — спросил бригадир.

— Через час.

Бригадир почесал за ухом.

— Черт побери! — сказал он.

— Это необходимо, — повторил Курций.

— Гм! Оттого, что…

— Кончайте, и посмотрим, какую причину найдете вы, чтобы не повиноваться.

— Очень простую.

— Посмотрим.

— Наши солдаты сегодня ездили в объезд.

— Что же за беда?

— Они устали.

— Никогда не должен уставать, когда служишь отечеству.

— Слова-то хорошие, — сказал бригадир, — но наши лошади измучились.

— Ступайте пешком.

Бригадир налил себе последний стакан вина и встал, вздыхая.

— Иду в жандармские казармы, — сказал он.

— И чтобы через час мы были в дороге, — повторил Курций.

— Будем, — отвечал бригадир.

Он направился к двери, Жан Бернен отворил ему и шепнул:

— Не торопись, этот человек сбивает нас с толку.

— Постарайся напоить его, — подсказал жандарм.

— Я постараюсь отправить его под стол, — пробормотал Жан Бернен.

Жан Бернен воротился к Курцию, который все ел.

— Итак, мы едем в Солэй? — спросил он.

— Да.

— Нынешней ночью?

— Да.

— Как это смешно!

— Что!

— Может быть, я не так расслыхал, что вы говорили.

— Я говорил, что мы едем в Солэй.

— Слышу, но зачем?

— Помочь генералу Солеролю.

— Против кого?

— Против роялистов.

— Вот этого-то я и не понимаю, — возразил Жан Бернен с флегмой, раздражившей Курция.

— Как это?

— Ведь вы мне сказали, что гражданин, бригадный начальник Солероль командует военными силами Ионнского департамента.

— Да.

— И ему понадобилась шатель-сансуарская милиция?

— Она понадобилась мне.

— Но для чего?

— Чтобы освободить генерала Солероля.

— Кого? Генерала Солероля?

— Да.

— Вы видите, что все неясно.

Курций ударил кулаком по столу, отвечая:

— Я не обязан давать вам объяснения. Повинуйтесь!

— Вы непременно этого хотите?

— Да.

— Ну, мы будем вам повиноваться, гражданин комиссар.

Он снял барабан, висевший на стене.

— Что вы делаете?

— Вы видите — хочу бить сбор.

— Вы сами?

— Сам, у меня нет слуги.

Жан Бернен вышел на улицу и начал бить в барабан так громко, что через десять минут весь Шатель-Сансуар был на ногах. Курций продолжал пить и не подозревал вероломства ионнского вина.

Жан Бернен бил в барабан добросовестно. Весь Шатель-Сансуар бросился к окнам. Женщины выбежали на улицу и кричали: пожар! Дети начали плакать. Мужчины выбежали на площадь перед фонтаном; Жан Бернен стал посреди них и продолжал бить в барабан.

— Что это такое? Что случилось? — спрашивали со всех сторон.

Жан Бернен отвечал только барабанным боем. Это продолжалось четверть часа. Курций, отяжелевший после вина, дотащился до порога двери и смотрел на улицу.

— Вот это хорошо! — говорил он. — У меня будет настоящая армия.

При виде этой толпы, собравшейся при лунном сиянии, у Курция, который был оратор, чесался язык.

— Какой прекрасный случай для меня сказать речь? — проговорил он.

Он опорожнил последний стакан вина и вышел из дома.

— Это вино, — говорил он, пошатываясь, — бросается в голову. Я обнаружу удивительное красноречие… Но это вино бросается также и в ноги.

В самом деле, он описал несколько причудливых арабесков, выходя из дома мэра на площадь. Увидев его, Жан Бернен забил в барабан еще сильнее в честь его.

— Молчать! — закричал Курций.

Мэр отвечал барабанным боем.

— Молчать! — повторил Курций.

Жан Бернен сделал ему знак встать возле него, потом, не прерывая барабанного боя, сказал:

— Вы хотите говорить с народом?.

— Конечно, — отвечал Курций, у которого насилу шевелился язык.

— Ну, подождите, я предуведомлю.

— Кого? Народ?

— Конечно.

— Это бесполезно.

— Это необходимо. Вас не станут слушать. Я должен сказать, кто вы.

— Говорите!

Жан Бернен перестал бить в барабан и возвысился голос. Вокруг него воцарилась тишина — тишина жгучего любопытства. Никто не обращал внимания на Курция.

— Граждане, — начал Жан Бернен, — с нами случилось большое несчастье.

«Что он скажет?» — с беспокойством подумал Курций.

— Директория вспомнила, что в Бургундии находится местечко патриотов, и прислала к нему комиссара… Чрезвычайного, который скажет вам речь.

— Граждане… — начал Курций.

Но Бернен толкнул его под локоть.

— Подождите, — сказал он, — я еще не кончил.

— Граждане, благородный комиссар привез вам горестное известие, — продолжал Бернен. — Отечество в опасности!

— Браво! — сказал Курций. — Но я так хорошо сам произнес бы эту фразу!

— Отечество в опасности, — продолжал Жан Бернен, — отечество в лице гражданина бригадного начальника Солероля в опасности!

— Дурак! — пробормотал Курций. — Что вы там поете?

Жан Бернен продолжал:

— На которого напали в замке Солэй…

— Молчите! — воскликнул Курций. — Вы говорите неприличные вещи.

— На него напали пруссаки, мои добрые друзья… — докончил Жан Бернен.

— Вы с ума сошли, — перебил Курций.

— Ах, да! Я ошибаюсь… Это австрийцы…

И Жан Бернен опять начал бить в барабан. Курций не мог более владеть собою, он ударил по барабану кулаком и разорвал его.

— Молчать! — заревел он. — Молчать!

Жан Бернен указал народу на разорванный барабан. Народ начал роптать на обиду, нанесенную первому муниципальному лицу, но Курций, покраснев от гнева, встал на край фонтана и с этой импровизированной трибуны обратился к толпе.

— Граждане, — сказал он, — отечество в опасности! Я обращаюсь к вам и надеюсь на ваш патриотизм. Это не пруссаки…

— Нет, — перебил Жан Бернен, — это австрийцы.

— Гражданин мэр, — сказал Курций вне себя, — я отрешаю вас от должности.

Но толпа протестовала.

— Долой комиссара! — закричала она.

Курций испугался, он сошел с фонтана и пробормотал:

— Вы нарушаете ко мне уважение, граждане.

— Долой комиссара! — повторила толпа.

Жандармский бригадир все находился в казармах и приказывал приготовляться к отъезду. Испуганный Курций напрасно отыскивал его глазами. Жан Бернен, в свою очередь, встал на край фонтана и сделал знак. Народ замолчал.

— Граждане и любезные соотечественники, — сказал мэр, — я прощаюсь с вами, так как господин чрезвычайный комиссар отрешил меня от должности.

— Долой комиссара! — повторила толпа.

Камень, брошенный ребенком, упал к ногам Курция.

— Ко мне! Ко мне! — закричал он.

Тогда Жан Бернен взял его за руку и увел.

— Я вас спасу, — сказал он, — но времени терять нельзя.

Так как Жану Бернену повиновались в Шатель-Сансуаре, то ему дали дорогу. Курций был ни жив ни мертв. Жан ввел его в дом.

— Гражданин комиссар, — сказал он, — вы избавились от большой опасности.

— Разве они дурно обошлись со мною? — спросил Курций.

— Они содрали бы с вас кожу, если бы я захотел, но я человек добрый. Вы у меня разбили барабан, вы мне заплатите за него, и все будет кончено…

— Но господин мэр…

— Я уже не мэр, вы меня отстранили.

— Я возвращаю вам вашу должность.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что мне надоело быть мэром.

— Но вы мне нужны, — продолжал Курций, который, видя, что между толпой и им толстая дубовая дверь, опять сделался смелым.

— Для чего?

— Чтобы вооружить национальную гвардию.

— Послушайте, господин комиссар, хотите принять добрый совет?

— Говорите.

— Вспомните, что днем из жителей Шатель-Сансуара можно делать все, что хочешь.

— А ночью?

— Ничего. Вот почему вас хотели побить камнями. У бургундцев голова дурная, они не любят, чтобы их будили.

— Но генерал подвергался большой опасности.

— Тем хуже для него.

— Гражданин мэр, берегитесь!

— Еще один совет, — холодно продолжал Бернен, — теперь полночь, вы озябли, ложитесь спать, вот в этом алькове.

— Вы отказываетесь повиноваться мне?

— Нет, но я не обязан вам повиноваться, я уже не мэр.

— Я возвращаю вам вашу должность.

— Не сегодня. Я слишком устал, я был на охоте целый день.

Курций приметил, что он ничего не добьется от Жана Бернена, и решился покориться необходимости.

— О! Завтра я хочу быть мэром.

— И вы соберете национальную милицию?

— Да.

— И вы пойдете со мной?

— На край света.

— Мы пойдем на рассвете?

— Если вы хотите.

Курций лег, не раздеваясь. При помощи вина он проснулся только в девять часов утра. Барабанный бой раздавался под его окном. Курций отворил окно и увидел национальную гвардию под ружьем. Человек с желтыми волосами вполголоса разговаривал с Жаном Берненом. Лицо Жана Бернена сияло радостью. Возле национальной милиции восемь жандармов разъезжали на лошадях.

— Гражданин комиссар, — закричал Жан Бернен, на котором были мундир французского гвардейца и каска пожарного, — вас ждут.

— Да здравствует комиссар! — закричала национальная милиция.

Маленькая армия отправилась в путь к замку Солэю, где, без сомнения, бригадный начальник Солероль был пленником; Жан Бернен бормотал:

— Они предупреждены… Я выиграл десять часов, которые были мне нужны.

Что происходило на мельнице после побега Курция, это мы объясним в нескольких словах.

Незнакомцы, заперев его в погребе, воротились в кухню. Там Машфер смыл с лица сажу, к великой радости Ланж, которая расхохоталась.

— Ах, друг мой! Знаешь ли, что ты был ужасен, — сказала она, — и я чуть было не разлюбила тебя.

Машфер нежно пожал ей руку.

— Какая у тебя странная идея, мой прелестный ангел, — сказал он, — любить такого беднягу, как я.

— Ах! Милый друг!

— Изгнанного роялиста… Человека, обреченного на эшафот…

Ланж сделалась серьезной, склонила голову, и Машфер увидел слезы в ее глазах.

— Бедная Ланж! — сказал он.

Но она приподняла голову и начала улыбаться.

— Неужели ты думаешь, — возразила она, — что такая женщина, как я, может любить человека совершенно счастливого? Нет, друг, любовь истинную, любовь пылкую может внушить только такой человек, как мой обожаемый Машфер. Ведь ты храбр, смел, предан!

— Но я рискую головой, дитя мое.

— Она не упадет.

— А если?

— Я останусь жива, чтобы отомстить за тебя, а когда отомщу, сумею умереть, чтобы соединиться с тобою.

Молодая женщина говорила с лихорадочным энтузиазмом. Машфер долго сжимал ее в объятиях; потом сказал ей:

— Мы выиграли первую партию. Дай Бог, чтобы и вторая партия была наша!

Ланж взяла его за руку и сказала:

— Пойдем на берег воды и поговорим.

Они вышли из мельницы и пошли по берегу реки, обрамленной высокими тополями.

— Ты еще не понимаешь моего плана — не правда ли? — спросил Машфер.

— До сих пор я поняла только одно, — отвечала Ланж, — что мое место с тобою, и вот я приехала.

— Благодарю!

— Однако я уже говорила тебе в Париже, — прибавила она печально, — что час торжества далек, и если он пробьет…

— Он пробьет, я ручаюсь в этом!

— Но когда?

— Может быть, через неделю… Вандея и Бретань в огне… На востоке зреет восстание, центр кипит, юг восстанет, как один человек…

— Ах, бедный друг! — прошептала Ланж, — да услышит тебя Господь.

— Мои мечты осуществятся, клянусь тебе!

— Да, если этот человек, с бледным челом, с пылким взором, о котором я говорила тебе однажды, этот двадцатипятилетний генерал, от одного имени которого Франция начинает дрожать, не заставит ее преклонить колено под своею шпагою.

Машфер нахмурил брови и промолчал.

— Но что же ты хочешь сказать? — продолжала Ланж.

— Наша маленькая армия увеличивается каждый день.

— Да, но достаточно будет нескольких полков, чтобы рассеять ее.

— Наш противник, может быть, в эту ночь сделается нашим пленником.

— Ты говоришь о Солероде?

— Да, о нем.

— Но Солероля заместят.

— Прежде чем Директория успеет дать ему преемника, мы овладеем всей страной.

— Ты надеешься захватить Солероля?

— Записка, которую я заставил Курция написать, заманит его в западню. Ах! Какая удача, что ты смогла избавиться от Зайца.

— И купить его услуги — не правда ли?

— Если он нам не изменит, его услуги будут драгоценны.

— Зачем ему нам изменять? Ему будут платить щедро, как я обещала.

— Я не доверяю всем этим людям. Однако Брюле хочет отомстить Солеролю.

— Думаю, так оно и есть.

— И если он останется нам верен, он может много сделать для нашего дела.

— Разве этот человек имеет здесь большое влияние?

— Огромное.

— Итак, нынешнюю ночь…

— Солероль будет в наших руках.

— Что вы хотите с ним сделать?

— Во-первых, он будет заложником.

— А потом?

— Потом, — отвечал Машфер серьезным и торжественным голосом, — правосудие пойдет своим чередом.

— Вы его убьете?

На губах Машфера появилась ужасная улыбка, обнажившая его зубы, белые и острые, как у плотоядного зверя.

— Этот человек подвергнется страшному наказанию, — сказал он.

Ланж не могла удержаться от трепета.

— Это гиена, это чудовище! Он не имел сострадания ни к кому.

— И никто не будет иметь сострадания к нему.

Когда Машфер произносил эти слова, бывшие приговором бригадному начальнику Солеролю, к нему подошел мельник.

— Что ты хочешь? — спросил Машфер.

— Я пришел узнать, что делать с этим человеком?

— С каким?

— Который сидит в погребе.

— Надо там оставить его.

— Умереть с голода?

— Нет, — отвечал Машфер, — но ему не худо почувствовать боль в желудке.

— Когда мне отнести ему есть?

— Сегодня к ночи.

Машфер и Ланж воротились на мельницу. День прошел, настала ночь. Но в этот день сделали многочисленные приготовления, приготовления таинственные, которые показывали близкий отъезд. Два товарища Машфера ушли в своих костюмах сплавщиков в Мальи и привели оттуда лошадей якобы для того, чтобы вести бичевой паром с лесом, как говорили они. Третий лил пули и приготовлял порох. Мельник остановил колесо своей мельницы и отослал крестьянина, который приходил молоть муку.

Когда пробило девять часов на медных часах, находившихся на кухне, Машфер сказал Ланж:

— Нам надо расстаться.

— Расстаться! — вскричала она.

— Надолго… Или на несколько часов… Как ты желаешь.

— Что ты хочешь сказать?

— Хочешь разделить наши опасности, нашу странствующую жизнь?

— Хочу ли? Ведь я приехала для этого.

— Но, несчастная! Неужели ты хочешь оставить Париж, театр, эту толпу, которая аплодирует тебе каждый вечер?

— Но я тебя люблю.

— Когда так, оставайся! — просто сказал Машфер.

— Ты добр, и я люблю тебя, — сказала Ланж, обвив его шею своими белыми руками.

— Но все-таки нам надо расстаться.

— Ах, Боже мой!

— На несколько часов.

— Ты сейчас оставишь меня?

— Нет, ты уедешь к нашим братьям.

— Одна?

— О нет! — возразил Машфер, улыбаясь. — Я тебе нашел лошадь и проводника.

— Когда же я поеду?

— Когда придет твоя лощадь.

— Какая лошадь?

— Большая рабочая лошадь, которая отвезет тебя и друга, который будет провожать тебя.

Жак, кривой мельник, был вдовец и сохранил всю одежду своей жены.

— Сударыня, — сказал он Ланж, — если вы поедете в вашем платье, вас, пожалуй, арестуют.

— Солероль, наверно, послал за тобой в погоню, — сказал Машфер.

— Надо переодеться?

— Конечно.

— В мужскую одежду?

— Нет, — улыбаясь, возразил Машфер, — женщину, одетую мужчиной, всегда узнают.

Мельник разложил перед Ланж платья своей жены.

— Она была так же высока, как вы, и почти такая же красавица, как вы, — прибавил он, улыбаясь.

Машфер вышел на порог мельницы и посмотрел по направлению к Мальи. Издали слышался лошадиный топот.

— Это ты, Гастон? — спросил Машфер.

— Я, — отвечал Гастон.

— С лошадью?

Машфер пошел навстречу Гастону и увидел, что он ведет лошадь за узду. Он взял его за руку и сказал:

— Я поручу тебе Ланж, и ты проводишь ее в нашу главную квартиру.

— Бедная женщина! — сказал молодой человек. — На какую жизнь она осуждает себя?

— Но если вы будете задержаны, — прибавил Машфер, — будь осторожен, потому что она чрезвычайно смела и будет драться, как мужчина.

Ночь была светла, как накануне, и луна сияла на безоблачном небе. Ланж надела костюм крестьянки, запачкала себе руки наскобленным кирпичом, чтобы подражать загару, и спрятала свои прекрасные волосы под чепчик из полосатого ситца с таким искусством, что ее нельзя было не принять за уроженку окрестностей Шато-Шинон. Дворянин, переодетый сплавщиком, вскочил на лошадь; Ланж поместилась за ним. У него висело на перевязи ружье, а под блузою были два пистолета и кинжал.

— Будьте спокойны, — сказал он Ланж, — мы не подвергаемся никакой опасности.

— О! — сказал она. — Я ничего не боюсь, когда я с Машфером или с его друзьями.

Машфер написал несколько слов карандашом иероглифическими знаками на листке из памятной книжки.

— Вот твой паспорт, — сказал он, подавая его Ланж, — это для Каднэ.

Ланж уехала. У Машфера забилось сердце.

— Только бы у них не было дурной встречи… — прошептал он.

— О! Не бойтесь, месье Машфер, — сказал Жак Кривой. — Ваш друг как настоящий сплавщик, а дама еще лучше переодета. Им придется проезжать только одно дурное место.

— Ты говоришь о Шатель-Сансуар?

— Да. Но я советовал вашему другу повернуть налево и не оставаться в деревне.

— А если они повстречаются с жандармами?

— Я и на этот случай дал вашему другу хороший совет.

— Какой?

— Позволить арестовать себя и спросить мэра.

— Жана Бернена?

— Да.

Улыбка мелькнула на губах Машфера.

— Однако это свирепый патриот, — сказал он с иронией.

Жак Кривой начал смеяться. Машфер посмотрел на часы, было девять часов.

— В путь! — сказал он.

Три других дворянина, переодетые сплавщиками, а также Заяц и Мишлен были готовы. Лица у них были выпачканы сажей, и они были вооружены с ног до головы. Но когда они готовились следовать за Зайцем до того места, где должны были овладеть Солеролем, мальчик сделал самое благоразумное замечание:

— Месье Машфер, — сказал он, — папаша Брюле поздно придет в Солэй, и если начальник бригады пьян, ему будет трудно тронуться с места.

— Ты думаешь, что он не поедет?

— Я это не говорю, но мне пришла хорошая мысль.

— Посмотрим.

— Надо послать Мишлена в Солэй, он увидит отца и воротится к нам.

— Как хотят, — сказал Мишлен, — у меня ноги хорошие.

— Ступай! — сказал Машфер.

Мишлен ушел по тропинке, которая шла возле Волчьего прыжка.

— В путь! — повторил Машфер.

Но в эту минуту Жак Кривой прибежал с испугом.

— Не уходите! — кричал он. — Не уходите!

— Почему же? — спросил Машфер.

— Я относил изменнику есть…

— Ну?

— Его там уже нет…

— Невозможно! — сказал Машфер. — Он не мог выбить дверь.

— О, нет!

— Ни пробить стену.

— Он убежал через шлюз. На мельничном колесе остался кусок его кафтана.

Машфер с бешенством закричал. Он спустился в погреб за Жаком Кривым и смог удостовериться, что Курций действительно убежал.

— Уж конечно, — сказал Жак, — если он только не утонул, он отправился в Солэй.

— Это довольно вероятно.

— Бесполезно ожидать Солероля, он, наверно, не приедет.

— Что же делать? — вполголоса спросил Машфер.

Заяц опять заговорил:

— А я знаю.

— Ну говори.

— Надо идти в Солэй.

— Всем пятерым?

— Да, и похитить Солероля. Там его могут защищать только Сцевола, Курций и Публикола.

— А слуги?

— Им стоит только сказать, что так приказала мадам Солероль, и они не станут нам мешать, не сомневайтесь в этом.

Но Машфер был благоразумен, он колебался.

— Нет, — сказал он, — подождем. Из двух одно: или Солероль уехал из Солэя до возвращения Курция, и тогда бесполезно туда идти, или он был предупрежден вовремя и устроит баррикады на ночь.

— Я знаю, как войти в замок, — сказал Заяц, — и притом нам отворит папаша Брюле.

— Если Курций прибыл в Солэй, с твоим отцом поступили дурно.

— Фи! — сказал Заяц. — Это меня удивило бы — папу Брюле не так-то легко надуть.

— Нужды нет, — возразил Машфер, — до тех пор, пока мы не получим от него известия, мы останемся здесь.

Воротились на мельницу. Машфер не велел зажигать свечей и приказал наблюдать тишину. Время от времени мельник выходил прислушиваться. Вдруг Машфер услыхал, что он разговаривает с кем-то, и также вышел. Какой-то гигант разговаривал с Жаком. Машфер подошел и узнал Нику с желтыми волосами.

Партия роялистов волновалась уже месяц, и Нику сделался в ней значительным лицом. Человек с желтыми волосами был самый неустрашимый ходок во всем департаменте; он ходил очень скоро и очень долго, говорили, что он прошел весь Нивернэ в два дня. Нику сделался комиссионером роялистов. Он никогда не носил писем, но у него была превосходная память, и он верно повторял сказанные ему слова.

— Откуда ты? — спросил его Машфер.

— Из Шатель-Сансуара.

— Кто тебя послал?

— Жан Бернен — сказать вам, что там чрезвычайный комиссар.

— В Шатель-Сансуаре?

— Да.

— Ты знаешь, как его зовут?

— Курций.

— А! — сказал Машфер, свободно вздохнув, — стало быть, он не был в Солэе.

— Он явился в Шатель-Сансуар требовать подкрепления.

— Для чего?

— Чтобы истребить вас всех и спешить на помощь к бригадному начальнику.

— А-а! — с насмешкой сказал Машфер.

— Но ночь еще длинна, — сказал Нику, подмигнув, — и гражданин мэр с национальной гвардией не уедет из Шатель-Сансуара до рассвета.

— Это все, что ты имеешь сказать?

— Все, слышите и разумейте, — прибавил человек с желтыми волосами.

— Жан Бернен велел тебе воротиться сейчас? — спросил Машфер.

— О нет!

— Ну, если хочешь, оставайся на мельнице до нашего возвращения, завтра ты сможешь сообщить ему новости.

— Я останусь, — сказал Нику с неопределенной улыбкой.

Машфер воротился на мельницу.

— Ну, в путь! — сказал он своим товарищам.

— Куда мы идем? — спросил один из них.

— На свидание, которое нам назначил Брюле.

Нику, человек с желтыми волосами, почесал за ухом и задумался.

— О чем ты думаешь? — спросил его Машфер.

— Я думаю, что у меня хорошие ноги.

— Я это знаю.

— И я мог бы идти с вами, и притом у меня руки сильные, я могу быть полезен при случае.

— Пойдем, — сказал ему Машфер.

Маленькая группа пустилась в путь в величайшей тишине и дошла до леса.

Заяц шел первый. Теперь он один знал дорогу, и то место, где Курций попал в засаду, это самое место выбрал Брюле, чтобы выдать Солероля Машферу. Шли целый час в чаще леса один за другим, потому что тропинка была узка, потом Заяц остановился и сказал:

— Мы пришли.

— Я не вижу никого, — сказал Машфер.

— Мне сдается, что план не удался, — сказал Жак.

— Кто знает? — возразил Заяц.

Он лег и приложился ухом к земле.

— Я слышу шаги, — сказал он.

— Далеко?

— По направлению к Солэю.

— Нескольких человек?

— Нет, одного.

Он приложил два пальца ко рту и издал условный крик. Через минуту крик его повторили.

— Это мой отец или Мишлен, — сказал мальчик.

— И он один? — с гневом спросил Машфер.

— Один.

Машфер и его товарищи ждали с величайшим беспокойством. Шаги сделались слышнее и наконец, за березами замаячила какая-то тень.

— Это Мишлен, — сказал Заяц, — где же отец Брюле?

— Месье Машфер, — сказал Мишлен, с живостью подходя, — надо идти в Солэй.

— А! Нас там ждут?

— Да.

— Что же там случилось?

— Многое! Какой смельчак этот Брюле!

— Что же он сделал?

— А дочь-то его, Лукреция, — продолжал Мишлен, забывая отвечать.

— Ну что же она сделала?

— Во-первых, они убили Сцеволу.

— Вот как!

— Лукреция раздробила ногу гражданину Солеролю.

— А что еще?

— Больше я ничего не знаю, только теперь Брюле распоряжается в Солэе.

— А что же сделалось с Солеролем?

— Он ругается и ревет, как хищный зверь.

— А Публикола? — спросил Заяц, в свою очередь.

— Его заперли в погреб.

— Ну, пойдемте в Солэй! — сказал Машфер.

И все направились к замку.

Что происходило в Солэе в эту ночь это мы узнаем после, а теперь пора возвратиться к гражданину Курцию.

Когда Жан Бернен увидел, что комиссар смотрит на него, он велел своему отряду отдать честь народному трибуну.

— Спасибо, друзья мои! — закричал растроганный Курций.

— Ну что? — спросил Жан Бернен. — Мы отправляемся сейчас?

— Конечно.

— О! Выпейте стаканчик белого вина.

— Хорошо, белое вино — друг человека.

— Пока седлают вашу лошадь.

— Ах, черт побери! — сказал Курций, которого слово «лошадь» несколько взволновало. — Вот это уже лишнее!

— Отсюда до Солэя далеко, — сказал Жан Бернен.

— Я все-таки пойду пешком.

— Это будет неприлично.

— Отчего?

— Как такой человек, как вы, наш начальник, и не поедете на лошади?!

— Это правда, — со вздохом сказал Курций.

— Я велел оседлать вам Каракасса, лошадь кроткую, как молодая девушка.

В национальной милиции Шатель-Сансуара дисциплина никогда не мешала товариществу. Капитан и барабанщик говорили друг другу «ты». Дом гражданина мэра буквально наполнился солдатами. Жан Бернен выставил бочонок белого вина. За этим потеряли добрых полчаса, но Курций перестал торопиться с тех пор, как перед ним замаячила не весьма успокоительная перспектива верховой езды.

Наконец привели Каракасса. Жан Бернен закусил губы, увидев, с какой гримасой Курций сел в седло.

— Не надо ли пехотинцев пустить скорым шагом, а всадников рысью? — спросил Жан Бернен.

— Нет, нет! — сказал испуганный Курций. — К чему утомлять этих добрых людей?

Жан Бернен, прекрасно знавший лес, повел свой отряд дальней дорогой под предлогом, что лесом можно выиграть значительное время, но как только ступили ногою в лес, человек с желтыми волосами исчез. До сих пор он шел шагом, медленно, приноравливаясь к шагам национальной милиции, но когда нырнул в кусты, то побежал по направлению к Солэю, перепрыгивая через вереск своими длинными ногами. Курций и его маленькая труппа продолжали путь с величественной медлительностью, приличествующей героям, которые не торопятся победить.

Было за полдень, когда приметили наконец замок в конце лесной аллеи. Работник с фермы рубил дрова на опушке. Курций узнал его и закричал ему:

— Жак, что случилось в замке?

— Ничего особенного, — отвечал дровосек.

Когда Курций проехал, крестьянин сделал знак Жану Бернену, знак странный: он ударил себя по лбу указательным пальцем. Жан Бернен повторил этот знак, смотря на бригадира. Солдаты начали шептаться. Два пахаря спокойно работали в поле. Курций прямо подъехал к ним и стал расспрашивать:

— Мы ничего не знаем, — отвечали они, — кроме того, что генерал в Оксерре.

— С каких пор?

— Со вчерашнего дня.

— Это странно! — пробормотал Курций, продолжая дорогу. — Я поклялся бы, что роялисты осадили замок.

Когда Курций проехал, пахари посмотрели на Жана Бернена и бригадира и повторили знак дровосека. Этот знак выражал: он немножко помешался.

Наконец приехали в замок. Там царила величественная тишина. Слуга чистил лошадь у дверей. Брюле, сидя на скамье, курил трубку. Брюле был спокоен, как фламандский бургомистр.

— А! Вот и ты! — закричал Курций, соскочив с лошади и побдегая к Брюле. — Вот и ты, мой защитник, мой друг…

Брюле пожал плечами.

— Разбойники тебя не убили?

— Какие разбойники?

— Те, которые увезли меня.

Бригадир сошел с лошади. Жан Бернен и солдаты составили круг вокруг Курция. Он говорил:

— Замок должны были атаковать.

— Когда?

— Прошлую ночь.

— У меня, однако, сон легкий, — сказал Брюле, — а я ничего не слыхал.

Бригадир и Бернен переглянулись. Мишлен показался в окне и повторил знак дровосека и пахарей.

— Но надо узнать правду, — вскричал Курций.

— Какую правду? — спросил Брюле.

— Где генерал?

— Вы знаете, что он в Оксерре.

— С которых пор?

— Со вчерашнего утра. Он поехал вступить в начальство.

— Но, стало быть, он уехал после меня?

— Право, я не знаю, — с нетерпением сказал Брюле, — хотя вас караулили…

— Караулили…

— Заперли…

— Меня заперли?

— А вы все-таки убежали.

— Что такое?

Но Брюле не захотел отвечать Курцию и обратился к Бернену.

— Вы жертва мистификации, — сказал он.

— Как это? — спросил бригадир.

— Я бьюсь об заклад, что этот человек разбудил вас прошлую ночь?

— Это правда.

— И сказал вам, что он чрезвычайный комиссар?

— Разумеется, — сказал Курций.

— Потом, — продолжал Брюле, — он прибавил, что генерала Солероля собираются убить.

— Да.

— Вас обманул сумасшедший.

Курций вскрикнул.

— Этот человек, — продолжал Брюле, — бывший камирдинер генерала, он помешался и воображает, будто он послан Директорией.

Курций при этом ужасном обвинении почувствовал себя уничтоженным и начал дико озираться вокруг.

Чтобы объяснить последующие сцены, воротимся теперь к происшествиям прошлой ночи.

Мы оставили Солероля с ногой, раздробленной второй пулею, на полу в столовой. Брюле бросился на него, но Лукреция его остановила, она не хотела лишать палача добычи. В ту же минуту человек или, скорее, призрак показался на пороге комнаты. Это был Виктор Бернье, с трудом вышедший из своей комнаты, когда услыхал весь этот шум. Солероль дрожал с пеной на губах.

— Изменили! Изменили! — бормотал он с бешенством.

Увидев капитана, он закричал ему:

— Ко мне, Бернье! Ко мне!.. Ты не роялист!

— А! Вы признаетесь в этом! — с иронической улыбкой сказал капитан.

— Да, я скажу, что ты добрый гражданин, я сделаю тебя полковником… Но освободи меня от этих негодяев!

Брюле пожал плечами, но Бернье отвечал спокойно:

— Все, что я могу сделать, это не допустить этого человека убить вас.

Он указал на Брюле.

— Не мешайтесь не в свое дело! — запальчиво сказал Брюле.

Бернье отвечал кротко:

— Я слишком слаб, чтобы приказывать, я прошу.

— Капитан, — сказала Лукреция, — этот человек наш.

— Я это знаю.

— Но если мы щадим его жизнь сегодня, мы не можем обязать к этому других.

— Каких других?

— Тех, которые придут за ним.

Бернье посмотрел на Брюле.

— Итак, — сказал он, — вы принадлежите к числу тех людей, которые сражаются против своего отечества?

— Я хочу отомстить, — сказал Брюле.

— Но я не хочу вооружаться против Республики, — продолжал капитан.

— Однако, когда здесь будут роялисты, что же сделаете вы?

— Я буду их пленником.

— И вы последуете за ними?

— Нет.

Брюле нахмурил брови, потом сказал капитану:

— Впрочем, вы правы… У каждого свой образ мыслей.

Он прибавил, как бы говоря сам с собой:

— Только бы ты женился на моей дочери — вот все, чего я требую от тебя.

Брюле поднял Солероля и прислонил его к стене. Бригадный начальник сначала произносил ругательство за ругательством, потом впал в какое-то оцепенение. Публикола опомнился от первого испуга и по приказанию Брюле перевязывал новую рану своего господина, из которой обильно текла кровь. Когда рана была перевязана, Брюле, которому все повиновались в замке, один из страха, другие из ненависти к Солеролю, велел перенести раненого в его комнату, потом сел у его изголовья.

— А! Ты хотел меня убить, Жан Солероль, — сказал он.

— Подлец, изменник! Убийца! — отвечал Солероль, на губах которого была пена.

— Молчи, дурак, и вместо того, чтобы оскорблять меня, слушай…

Брюле говорил спокойно; Солероль смотрел на него с любопытством, смешанным с ужасом. Фермер продолжал:

— Мы были крестьянами вместе, Жан, и хотя ты теперь богат и генерал, ты все-таки мне равный.

Солероль наклонил голову.

— Ты знаешь, — продолжал Брюле, — что я не был роялистом.

— Негодяи подкупили тебя! — заревел бригадный начальник.

Брюле пожал плечами.

— Я не был роялистом и ненавидел дворян и аббатов.

Глаза Солероля засверкали свирепым удовольствием.

— В особенности есть один аристократ, которого я ненавижу столько же, как и тебя.

— Анри? — пролепетал Солероль.

Забыв, что Брюле был теперь его враг, он смотрел на него с какой-то свирепой нежностью.

— Но будь спокоен, прежде чем я отомщу Анри, я отомщу тебе, — продолжал Брюле.

— Что я сделал тебе, негодяй? — спросил Солероль.

— Что ты мне сделал?

— Не давал ли я тебе денег, сколько ты хотел?

— Ха!

— Не обедал ли ты за моим столом?

— Что мне до этого?

— Не действовали ли мы вместе три года?

— Тогда у нас была одна цель, — с насмешкой сказал Брюле, — поджигать… Чтобы погубить Анри.

— А теперь разве ты не хочешь его губить?

— Я хочу прежде погубить тебя.

— Но, спрашиваю еще раз: что я тебе сделал?

— У тебя дурная память, Жан.

Солероль вздрогнул, и отдаленное воспоминание промелькнуло в его голове.

— Помнишь ли ту ночь, когда приходил ко мне двадцать лет тому назад?

Солероль вскрикнул.

— Я это знаю только со вчерашнего дня, — продолжал Брюле, — но…

Солероль смотрел с ужасом на своего врага.

— Но, — докончил Брюле, — я осудил тебя.

— Убей меня сейчас же, негодяй! — пролепетал Солероль с пеной на губах.

— Не я тебя убью…

— Кто же?

— Роялисты.

Солеролем овладело сумасбродное бешенство.

— О! Я тебя понимаю… Я тебя оскорбил — ты имеешь право убить меня… Но они… Они, эти люди, которых я ненавижу…

— Они платят тебе тем же, — с насмешкой отвечал Брюле.

— Я не хочу умереть от их руки! Я не хочу!..

Когда он произносил эти слова трепеща от страха, дверь отворилась, и явилась Лукреция. Она держала в руке два пистолета.

— Надо похоронить труп, — сказала она Брюле, — и смыть следы крови, покрывающие пол. Если вы хотите заняться этим, я буду караулить его.

— Ты хорошо сделала, — отвечал Брюле, — что взяла с собою эти пистолеты. Хотя он ранен, ты должна его остерегаться.

— Если он опять вздумает встать с постели, я размозжу ему голову, — холодно сказала Лукреция.

Она заняла место, оставленное Брюле.

— Хе-хе! — сказал фермер с лукавой и жесткой улыбкой. — Ты только что желал умереть, сейчас случай представился. Если ты тронешься с места, дочь моя всадит тебе пулю между глаз… Ведь это мою родную дочь ты заставлял дрожать когда-то и хотел обольстить.

Лукреция с презрением посмотрела на Солероля.

— Этот человек — негодяй! — сказала она.

Брюле ушел. Лукреция села в ногах кровати Солероля, а пистолеты со взведенными курками положила на стол под рукой. Но в голове Солероля, уже взволнованной испугом и физической болью, промелькнула странная мысль.

— Послушай, Лукреция, — сказал он, — я сделался негодяем, как ты говоришь, только потому, что я тебя любил…

— Ты не любил меня, когда проводил дни у эшафота. Ты не мог любить меня тогда, потому что никогда меня не видел.

— Но… После этого…

— После того по твоей милости пали головы рыцарей кинжала.

— Потому что я ревновал к маркизу.

— И хотел, гнусный убийца, жениться на мадемуазель де Верньер.

Солероль молчал. Лукреция прибавила:

— Час наказания настал для тебя.

— Так они меня убьют?

— Я не знаю, какую казнь они назначат тебе, но ты будешь наказан ужасным образом.

— Ох! — простонал Солероль, зубы которого стучали. — Если бы они подарили мне жизнь…

— Ну?

— Я стал бы им служить…

— Молчи, негодяй!

Лукреция сделала движение рукою до того повелительное, что Солероль не посмел раскрыть рта.

Между тем Брюле собрал слуг и сказал им речь, в которой убеждал их повиноваться ему и говорил, что он представитель госпожи Солероль и ее друзей. За исключением Публиколы, все ненавидели бригадного начальника. Брюле без труда приобрел содействие всех. Так как Публикола стеснял его, он велел его связать и запереть в погреб. Тело Сцеволы было завернуто в простыню и брошено в ров, который наскоро вырыли в саду. Между тем пришел Мишлен. Читатели помнят, что Машфер послал его вперед. Мишлен рассказал о побеге Курция.

— Это мне все равно, — отвечал Брюле, — поди скажи, что Солероль у меня в руках.

Мишлен ушел прямо на назначенное свидание. Мы уже видели, как он встретился там с Машфером и его группою. Заяц все служил проводником и так хорошо выбрал кратчайший путь, что не было еще полночи, когда роялисты прибыли в Солэй. Сильное кровотечение, открывшееся у Солероля вследствие его раны, до того его ослабило, что Машфер нашел его в лихорадке, бледным, с дикими глазами.

— Этот человек не в состоянии иметь волю, — прошептал Машфер, — я не могу заставить его написать что бы то ни было.

Машфер имел некоторые познания в хирургии. Он осмотрел рану Солероля и удостоверился, что она не смертельна.

— Он может перенести переезд, — сказал он.

Эти слова как будто пробудили Солероля из его дремоты и извлекли из оцепенения.

— Я не хочу уезжать отсюда! — вскричал он. — Не хочу! Убейте меня сейчас!

— Нет еще, — отвечал Машфер.

Его улыбка оледенела Солероля ужасом. Брюле, подозревавший, что начальника бригады увезут, придумал очень замысловатое средство, чтобы перевезти его. Ему связали руки и ноги, потом положили в небольшую ивовую корзину, в которой переносили виноград, и эту корзину поставили на лошадь, приведенную роялистами.

Был час ночи. Луна все сияла на небе, и так ярко, что Машфер не мог удержаться от нетерпеливого восклицания:

— В этом сатанинском краю, верно, круглый год светит луна!

— К счастью, — отвечал Брюле, — отсюда до Ионны надо идти густым лесом, а перейдя реку, мы будем спокойны.

— Еще бы! — сказал Заяц. — С другой стороны Ионны Нивернэ, а жандармы находятся только в Кламси.

Солероль время от времени рвался из корзины и издавал невнятные крики.

— Ты не убежишь от нас! — бормотал Машфер. — Можешь ругаться и рваться, сам черт не подоспеет к тебе на помощь.

Лошадь, которая везла корзину, вел за узду Мишлен, а три товарища Машфера с ружьем на перевязи и с пистолетами в руках ждали сигнала к отправлению. Но Машфер сказал им:

— Я, однако, должен видеть капитана.

Он пошел к Бернье. Тот опять лег. Он оставался спокоен и молчалив, пока группа Машфера овладевала замком, и не показывался ни на минуту, пока они захватывали Солероля.

— Милостивый государь, — сказал Машфер, входя к нему, — я желаю поговорить с вами несколько минут.

Капитан указал Машферу на стул. Барон сел.

— Милостивый государь, — продолжал он, — я уважаю всякое мнение.

Бернье поклонился.

— Даже ваше, — прибавил Машфер с иронией.

Капитан оставался бесстрастен.

— Однако, — продолжал Машфер, — позвольте мне сделать вам одно замечание.

— Сделайте одолжение, — отвечал капитан.

— Ваша горячая любовь к Республике и события как будто сговорились, чтоб устроить вам странное положение.

— Вы так думаете? — спросил капитан.

— У вас в этом краю есть преданные друзья.

— Я это знаю.

— У вас есть и смертельный враг.

Бернье кивнул.

— Ваших друзей зовут: Анри и Диана де Верньер, мадам Солероль и Лукреция.

— Это правда.

— Враг ваш — Солероль.

— Я знаю, что он не пощадил бы меня.

— Видите, какая странная случайность! Ваши мнения удаляют вас от ваших друзей.

— Я повинуюсь моей совести.

— Я пришел не за тем, чтобы искушать вас… Я хочу только знать, какие у вас намерения на будущее?

— Тайна моего поведения принадлежит мне.

— Извините. Удалим, прошу вас, всякую колкость из этого рассуждения, и позвольте мне объясниться.

— Я слушаю вас.

— Вы знаете так же хорошо, как и я, что Солероль — подлец.

— О!..

— И что ни Анри, ни мы все — не поджигатели.

— Милостивый государь, — с достоинством сказал капитан, — мое поведение должно было доказать вам, что я знаю это.

— Без сомнения, но что же теперь будет? Не сегодня — завтра замок займут республиканские войска, которым будет приказано идти против нас…

— Это вероятно.

— Что вы сделаете?

— Милостивый государь, прежде чем я скажу вам, что я сделаю, позвольте мне дать вам совет.

— Говорите.

— Вы берете с собою начальника бригады?

— Да.

— Пленником?

— Естественно.

— И вы его расстреляете или предадите смерти, каким бы то ни было образом?

— Вы можете быть в этом уверены.

— Уведите меня вместе с ним и заставьте разделить его участь.

Машфер вздрогнул..

— Вы помешались, — сказал он.

— Нет, — возразил Бернье, — потому что очень может случиться, что мне снова поручат начальство над войсками Ионнского департамента.

— Ну, что же тогда?

— Тогда я исполню свой долг.

— То есть вы будете стараться нас истребить?

Капитан вздохнул.

— Пусть будет, что будет, — сказал Машфер, — но мы вас не возьмем с собой.

Брюле, присутствовавший при этом свидании у порога двери, вздрогнул от радости. «Он не уедет, — подумал он, — я всегда буду иметь его под рукой, и должен же он жениться на Лукреции».

За несколько минут перед тем Машфер сказал Брюле:

— Ты остаешься здесь; я назначаю тебя губернатором замка. Если синие придут, предупреди меня.

— Будьте спокойны, — отвечал Брюле, — я не дурак.

— Я буду вести корреспонденцию, — сказал Заяц.

Когда Машфер сделал эти распоряжения, ему не оставалось больше ничего, как проститься с капитаном, и мы видели, какой оборот принял разговор.

— Итак, вы хотите остаться здесь? — сказал Машфер.

— Я советую вам, напротив, взять меня с собой, — отвечал Бернье.

— Я отказываюсь.

— Тогда я останусь здесь до моего выздоровления, а потом возвращусь в Париж.

— А если вас спросят о том, что происходило здесь?

— Я должен отвечать только за события, совершившиеся в то время, когда я выполнял возложенные на меня поручения. Кроме этого я не знаю и не хочу знать ничего.

— Но все-таки, — настаивал Машфер, — если республиканские войска придут сюда?

— Мне нечего им рассказывать.

— А если вы будете начальствовать над ними?

— Я буду тогда знать, где найти генерала Солероля.

— Хорошо, — сказал Машфер, — вы благородный враг.

Он протянул ему руку. Бернье пожал ее, и Машфер ушел.

Через несколько минут из окна второго этажа солэйского замка Брюле увидел, как удалялась маленькая группа, уводившая пленника, бригадного начальника Солероля. Нику, человек с желтыми волосами, уходил в Шатель-Сансуар.

— Теперь, — сказал Брюле, — я у себя дома.

На другой день, когда в прекрасное солнечное утро Курций приехал в Солэй в сопровождении национальной милиции и жандармов, все следы ночных происшествий исчезли, и люди в замке прекрасно сыграли роль, которой научил их Брюле. Читатели помнят, какой эффект произвело обвинение в помешательстве, упавшее, как громовой удар, на голову Курция.

— Сумасшедший! Сумасшедший! — повторял он в остолбенении.

— Да, он сумасшедший, — сказал Брюле.

— И сумасшедший опасный, как я вижу, — заметил Жан Бернен.

Курций бросился на Брюле со сжатыми кулаками. Бригадир взял его за плечи, а четверо солдат из национальной милиции присоединились к нему.

— Граждане, — сказал Жан Бернен, — мне жаль, что я потревожил вас по пустякам, но меня обманул этот бедный сумасшедший.

— Что мы с ним сделаем? — спросил бригадир.

Курций кричал, размахивая руками, и вырывался.

— Его надо запереть.

— Где?

— Где хотите, — сказал Жан Бернен.

— Я беру это на себя, — вызвался Брюле. — Когда гражданин Солероль вернется, мы запрем его в доме сумасшедших.

Жан Бернен, по своему обыкновению, дал своим людям закусить, потом национальная милиция отправилась в обратный путь в убеждении, что она имеет дело с сумасшедшим.

Что же сделалось с Публиколой со вчерашнего вечера? Брюле запер его в погребе, связав ему руки и ноги.

Мы уже немножко познакомились с этим человеком. Солероль встретился с ним у эшафота и взял к себе в услужение. Между этими двумя гнусными существами завязалась крепкая дружбу. Увидев неподвижного Солероля под коленом Брюле, готового поразить его хозяина ножом, Публикола почувствовал первое волнение в своей жизни. Он испугался не за себя, а за человека, к которому сильно привязался.

Однако инстинкт самосохранения одержал верх, и когда он увидел, что его тоже решились не щадить, Публикола не стал сопротивляться. Он дал связать себе руки и ноги и просил пощады.

— Тебя не убьют, если ты оставишь нас в покое, — сказал ему Брюле.

Этот погреб был заполнен бочками, по большей части пустыми, но была одна бочка почти полная, и Публикола это знал. Ему лучше всего были известны в Солэе погреба — не одну бутылку опорожнил он в каждом погребу. Он даже раскупорил столетнее вино, которое прежде, при прежних владельцах замка, вынималось только для крестин и для свадеб. Когда Солероль распоряжался в Солэе, Публикола разделил свое время на три части: время, когда он служил своему господину, время, когда он спал, и время, когда он пил. Когда в людской не было больше вина, Публикола спускался в погреб. Для этого он всегда носил с собою навощенную веревку и огниво. Когда его положили на сырой пол погреба, Публикола подумал: «Если б я мог владеть руками, я зажег бы свечу, потом дотащился бы до бочки и лег бы под кран».

С этой минуты у Публиколы была одна постоянная мысль — высвободить свои руки. Ему это удалось, но он должен был употребить на это по крайней мере два часа, и средство, которое он употребил, было очень странное, но вполне ему удалось. Он начал кататься по полу и докатился до стены. Тогда с неслыханными усилиями он успел встать на ноги; потом он прислонился к стене, и так как руки его были связаны за спиною, то они первые прикоснулись к отверделой известке, которою скреплены были камни. Тогда Публикола начал тереться веревкою об известку, качаясь направо и налево, потому что он не мог владеть руками. Он терся, терся сначала медленно, потом скорее и так долго, что веревка истерлась, у Публиколы руки сделались свободны. Тогда он пошарил в карманах, вынул огниво и зажег свою свечу. Достав себе огня, он воткнул светильню в землю и в один миг развязал себе ноги, потом побежал к бочке. Он забыл своего любезного господина, бригадного начальника Солероля и опасность, которой подвергался он сам. Публикола, сделавшись философом, говорил себе: «Плен имеет свои суровости, которые смягчаются, когда имеешь чем утолить жажду».

Публикола поместился под бочкой и открыл кран. Он пил и пил — так долго, что наконец приметил, что пьян. Трепещущею рукою закрыл он кран, потом хотел встать и идти, но ноги отказывались ему служить, потом, становясь все более философом, он сделал размышление, что сон — друг человека и что, когда спишь, не нужно видеть. Затем он задул свечу, и в погребе сделалась темнота. Через десять минут, лежа на спине, Публикола храпел. Но записные пьяницы никогда не бывають пьяны долго. Через четыре часа Публикола проснулся, холодный воздух дул ему в лицо, луч света следовал за воздухом. Погреб имел узкую отдушину наравне с землею; в эту-то отдушину врывался зимний ветер и тот светлый лунный луч, который так сердил Машфера.

Публикола встал, подошел к отдушине, приподнялся на цыпочки и посмотрел: отдушина выходила на двор, и Публикола, у которого были зоркие глаза, приметил, что двор полон людей; особенно одна лошадь привлекла его внимание; люди с ружьями окружали ее. На этой лошади была корзина, колебания которой заставили бы отгадать, что в ней лежит живое существо, даже если бы не слышались заглушаемые стенания, невнятные звуки, обнаруживавшие сильное бешенство. Публикола, у которого был тонкий слух, узнал голос Солероля, заглушаемый кляпом. Первым движением Публиколы было вскрикнуть, но этот крик был так слаб, что он не вышел из погреба, и вооруженные люди, окружавшие лошадь, не слыхали его. Второе движение было более обдуманное и внушено благоразумием и здравым смыслом. Публикола сказал себе: «Я заперт, и мне будет трудно выбить дверь погреба… Потом, если мне и удалось бы, что могу я сделать один против всех этих людей, вооруженных с головы до ног? Я дам себя убить за генерала совершенно понапрасну. Лучше остаться спокойным…»

И с этим рассуждением, исполненным благоразумия, Публикола не пошевелился. Только оставаясь неподвижно у отдушины, он внимательно рассматривал и слушал. Он слышал, как Машфер отдавал последние приказания Брюле, которого сделал губернатором Солэйского замка; потом он видел, как небольшая группа вышла из замка и увела пленника, бригадного начальника Солероля. Тогда Публикола сказал себе:

— Я не понимал вчера, почему Брюле, который был предан нам, убил Сцеволу, хотел убить Солероля. Теперь понимаю: Брюле был подкуплен роялистами. Надо посмотреть…

За этим размышлением Публикола, руководимый лунным лучом, воротился к бочке вина, а потом лег спать. Публикола не ужинал, но известно, что пьяницы никогда не бывают голодны, в силу пословицы, которая служит под пару пословице: «Кто спит, тот обедает» — «Кто пьет, тому не нужно есть».

Между тем как Публикола высыпался во второй раз, ночь прошла, настало утро, и приехал Курций с национальной милицией и жандармами. Известно, как хитрый крестьянин выдал Курция за сумасшедшего.

Когда Жан Бернен вывел из Солэя национальную армию и жандармов, Брюле, велевший связать Курция и запереть его в погреб, вспомнил о Публиколе и сказал Зайцу:

— Пойдем со мной!

— Куда? — спросил мальчик.

— Посмотреть, что сделалось с Публиколой.

Заяц зажег толстую свечу, находившуюся в передней у входа в погреб, и сказал Брюле:

— Вы два раза сделали большую неосторожность, папаша.

— Какую?

— Не взяли вашего оружия.

— Ах! Это правда! Но этого уже со мною не случится.

Он взял свое ружье. У Зайца со вчерашнего дня ружье висело на перевязи; только теперь он взвел курок. Брюле сошел первый с ключом от погреба. Заяц нес свечу и освещал лестницу. У двери погреба, служившего тюрьмою Публиколе, Брюле прислушался: слышалось громкое храпение.

— Он спит, — сказал Брюле.

Фермер взял ружье в руку и осторожно отворил дверь, в то же время Заяц направил вперед свечу, но храпение продолжалось. Тогда отец и сын его приметили Публиколу, лежавшего на спине; ноги и руки его были по-прежнему крепко связаны.

— Хорошо, — сказал Брюле, которому не пришло в голову осмотреть веревки, — он, верно, был пьян вчера вечером и теперь просыпает хмель.

— Вы сюда посадите Курция? — спросил Заяц.

— Разумеется.

— Зачем?

— Они будут беседовать между собой, — с насмешкой сказал Брюле.

По приказанию отца Заяц воротился наверх, и два солэйских лакея схватили Курция, который ругался и кричал, и спустили его в погреб. Но крики Курция не разбудили Публиколу.

— Берегись, гражданин! — сказал Брюле Курцию. — Ты разбудишь твоего товарища.

Положив его рядом с Публиколой, Брюле вышел из погреба, запер дверь и положил ключ в карман.

— Теперь, — сказал он Зайцу, — мы с тобой закусим и выпьем.

— Как скажете, — отвечал Заяц.

Они прошли в столовую. Доверие, которое Машфер оказал Брюле и его сыну, произвело странное впечатление на людей замка, по большей части прежних служителей дома де Верньер, заклятых врагов Солероля и преданных его жене. Между ними был старик, по имени Клеман, бывший камердинером покойного маркиза. Клеман немного из трусости, а немного из преданности к Элен де Верньер остался в Солэе и сохранил некоторую власть над слугами. Между тем как Брюле и Заяц запирали Курция в погреб, где спал пьяный Публикола, Клеман говорил таким образом с людьми замка:

— Мои добрые друзья, я думал так, как вы, что Брюле, всегда слывший честным человеком, был каналья, и все это думали так, как я, видевши, что он был на «ты» с этим негодяем Солеролем; но теперь надо признаться, что это было притворство.

— А! Вы думаете, дядя Клеман? — наивно спросил один лакей.

— Думаю ли! Доказательством служит то, что он выдал Солероля Машферу.

— Это правда.

— Итак, я думаю, что ему надо повиноваться.

— Как вам, — сказали несколько голосов.

Поэтому, когда Брюле вышел из погреба в столовую, ему поклонились, как хозяину.

— Что ты об этом думаешь? — сказал фермер, толкнув Зайца под локоть.

— О чем? — спросил Заяц.

— Видишь, как к нам почтительны!

— О да! Не велеть ли подать нам жареного цыпленка, папаша?

— И лучшего вина!

Заяц ударил кулаком по столу и стал приказывать. Лакеи спешили служить. Отец и сын сели за стол и ели, как дворяне. Они напились старого вина и начали разговаривать:

— Что вы думаете обо всем этом, папаша?

— Это зависит от того, каков будет конец, — отвечал Брюле, который, как хитрый бургундец, никогда не выражал ясно своих мыслей.

— Мне кажется, однако, что мы здесь, как у себя дома.

— Еще бы!

— И делаем здесь, что хотим.

— При Солероде было то же самое, а теперь этому скоро будет конец.

— Как это?

— Если роялисты будут иметь успех, я сделаюсь опять фермером.

— Так!

— А если не успеют, то им перережут шею и нам также, но это все равно, — продолжал Брюле, на минуту нахмуривший брови, — я не раскаиваюсь, что я переменил начальника.

— И я также, платят хорошо.

— А я мщу, — сказал Брюле с мрачным видом.

— Так как мы одни, скажите, папаша, мне, как вы думаете, убьют они Солероля?

— Еще бы!

— Но когда?

— Машфер дал мне обещание уведомить меня, когда час Солероля пробьет… О! — прибавил Брюле, сжав в руках ручку ножа. — Если им понадобится палач, я готов. Я изрублю его в куски, как сосиску.

— Вы его очень ненавидите?

— Он хотел отнять у меня твою мать…

Заяц, сделавшийся философом, слегка пожал плечами.

— Это все глупости! — сказал он. — Самое главное, что нам дадут денег, сколько мы захотим…

При слове «деньги» Брюле, погрузившийся в мрачные размышления, вдруг вздрогнул.

— Здесь должны быть деньги, — сказал он.

— Это правда, — отвечал Заяц.

— У начальника бригады были деньги, у мадам Солероль, которая убежала чуть не в рубашке, также были…

— Притом есть белье и столовое серебро.

Брюле пожал плечами.

— Нет, — сказал он, — этого грабить нельзя.

— Почему?

— Потому что рано или поздно надо будет возвратить серебро или белье.

— А деньги не возвращаются, — сказал Заяц с простодушным видом, который тотчас внушил подозрение его отцу.

— Конечно, нет.

— Как это?

— У Солероля были деньги или нет, но так как он не рассказывал о своих делах жене…

— Она не знает ничего.

— Решительно ничего. Если мы найдем деньги, от нас их не потребуют.

— Это правда, папаша.

Заяц принял веселый вид и налил себе вина.

— Ты приходил в замок чаще меня и, наверное, знаешь более меня привычки Солероля.

— И да, и нет. Вот, например, я никогда не знал, куда он кладет деньги, — холодно сказал Заяц.

Брюле искоса посмотрел на сына, потом опять налил ему вина. Но Заяц сказал ему:

— Вы напрасно хотите напоить меня пьяным. Я буду пьян, как стелька, но ничего не скажу.

— Даже отцу?

— По двум причинам: во-первых, каждый за себя — прекрасная пословица.

— А во-вторых?

— Я решительно ничего не знаю.

— Правда? — спросил фермер, прямо смотря в лицо сыну.

Заяц бесстрастно выдержал блеск отцовского взгляда.

— Истинная правда! — отвечал он.

— Не поискать ли нам вместе?

— Тогда пополам?

— Идет.

— Мне хотелось бы иметь обеспеченную старость.

— Возьми твое ружье, — кивнул сыну Брюле, вставая из-за стола и взяв свое.

— Позвольте, папаша, — сказал Заяц, — я должен сообщить вам мои размышления.

— Говори!

— Если мы будем искать прямо сейчас, все слуги узнают, что мы делаем.

— Это правда. Подождем до вечера.

— Когда все лягут, мы пойдем в спальную генерала.

— Очень хорошо.

— Я нашел ключ от его бюро на дворе.

— Что?

— Он, верно, выпал из его кармана, пока генерала упаковывали в корзину.

— И этот ключ у тебя?

— Вот он.

Заяц вынул небольшой ключ из кармана и показал его отцу. Брюле протянул руку, чтобы взять ключ, но Заяц спокойно положил его в карман.

— Нет еще, папаша, — сказал он.

Брюле снисходительно улыбнулся.

— Ты достойный сын твоего отца, — сказал он.

— В вашей школе можно кой-чему научиться, папаша, но налейте же мне еще вина.

Заяц протянул свой стакан. Брюле повесил ружье на оленьи рога, украшавшие камин, и опять сел за стол. Заяц перестал есть и все пил. Брюле ел и пил мало. У каждого была своя мысля, как говорят крестьяне. Заяц думал: «Ты хочешь меня напоить, папаша, но тебе это не удастся. Только я дитя доброе, и если это может доставить тебе удовольствие, то я сделаю вид».

Брюле думал: «Если бы он повалился под стол, я бы отнял у него ключ от бюро».

— Какая здесь духота! — вскричал Заяц, глаза которого показались Брюле помутившимися. — Здесь умирают от жажды.

— Так пей же!

Брюле опять налил ему пить. Заяц говорил громко и насилу шевелил языком.

— Как жаль, — сказал он, — что еще не ночь!

— Ты торопишься?

— Да, лечь спать.

Заяц опрокинулся на спинку кресла.

— Мне хочется спать, — продолжал он, смеясь.

— Хорошо!

— Но вы не воспользуетесь моим сном, вы меня подождете?

— А то как же?

— Вы не возьмете денег без меня?

— Нет.

— Когда так, прощайте, спокойной ночи…

Заяц положил обе руки на стол, а голову на руки. Брюле вынул трубку из кармана, набил ее и начал курить. Через несколько минут Заяц храпел, как Курций и Публикола. Тогда Брюле осторожно дотронулся до него. Заяц продолжал храпеть. Брюле подсунул руку под руку сына и вынул ключ из его кармана. Заяц захрапел еще сильнее.

— Он еще ребенок, — прошептал Брюле с насмешливой улыбкой.

Он сунул ключ в карман и рассудил таким образом: «Я пойду в комнату бригадного начальника, захвачу золото, билеты и положу все это в надежное место… Потом положу ключ в карман Зайца… А когда он проснется, я скажу ему, что я его ждал… Мы не найдем ничего, но это будет не моя вина».

Думая таким образом, Брюле шел на цыпочках к двери столовой, которую отворил и запер без шума. А так как он шел без Зайца, то в третий раз сделал неосторожность и забыл свое ружье. В это время мальчик открыл глаза и начал смеяться.

— Я все же похитрее тебя, папаша, — прошептал он. Он встал и снял ружье отца, преспокойно разрядил его, вынул пули, сунул их в свой карман и опять повесил ружье на место.

— Если ты выстрелишь в меня, папаша, — прошептал он, — ты не сделаешь мне большого вреда.

Он опять сел в кресло в прежнем положении. Через час воротился Брюле. Он был не очень весел. Если бы глаза Зайца были открыты, он мог бы видеть, как отец его хмурил брови, вытягивал губы и имел физиономию человека, обманутого в ожидании. В бюро Солероля лежало едва десять луидоров. Брюле сунул их в карман, делая гримасу, и чтобы не поссориться с сыном, пришел возвратить ему ключ, который был у него во время его сна. Заяц храпел еще громче; он дал положить ключ в карман, не делая движения. Тогда Брюле поместился у камина и закурил трубку. Через четверть часа Заяц прервал свое храпенье вздохом, потом он пошевелил одною рукою, потом раскрыл один глаз.

— Ну, что, — спросил его отец, — хорошо ты выспался?

— Да, только у меня голова тяжела…

— Ты был пьян?

Заяц с живостью поднес руку к жилету и стал искать ключ.

— Здесь! Это хорошо, — сказал он.

— Ты всегда будешь недоверчив? — сказал Брюле, улыбаясь.

— А то как же?..

— Я ждал тебя…

— Ну, пойдем.

Заяц встал, шатаясь. На этот раз он забыл взять свое ружье, а Брюле взял свое. Только если бы Заяц приподнял свою блузу, Брюле мог бы увидеть два пистолета.

— Говорят, однако, — ворчал Заяц сквозь зубы, следуя за отцом, — что волки не едят друг друга.

Брюле сначала уверявший, будто не знает замка Солэй так хорошо, как сын, прямо направился к маленькой лестнице, находившейся на конце передней. Эта лестница вела в комнаты, выбранные в первом этаже бригадным начальником Солеролем, когда, после своей женитьбы он приехал в замок Солэй.

Брюле шел проворно. Заяц, напротив, спотыкался на каждой ступени. Наконец оба пришли в комнату начальника бригады.

— Надо поторопиться, — сказал Брюле.

Он подошел к бюро. Заяц подал ему ключ. Брюле вложил ключ в замок, ощупывая, чтобы доказать сыну, будто он в первый раз отворяет это бюро; потом, отворив, он вскрикнул от удивления.

— Что такое, папаша? — спросил Заяц.

— Нет ничего! — отвечал Брюле.

Он выдвигал все ящики один за другим перед сыном. Тот сохранял величайшее спокойствие.

— Надо думать, что у начальника бригады не было денег, — сказал он.

— Или что он клал их в другое место.

— Это может быть.

Произнеся эти слова хвастливым тоном, Заяц, стоя позади отца, начал улыбаться и высунул ему язык, не подумав, что перед ним висит зеркало.

— Ах, каналья! — вскричал Брюле, увидевший все. — Ты знаешь!

Он схватил сына за ворот.

— Ай! — вскрикнул Заяц. — Если вы хотите, чтоб я говорил, выпустите меня сначала!

Брюле держал ружье, а Заяц казался безоружен. Фермер запер дверь, стал перед нею и, прицелившись в сына, сказал:

— Говори или я тебя убью!

Заяц выразил вдруг не на шутку испугался.

— Ах, папаша, — закричал он, — неужели вы хотите убить вашего сына?

— Говори! — повторил Брюле глухим голосом, в котором скрывалась буря.

— Что же мне говорить? Я ничего не знаю…

Заяц продолжал выказывать сильный страх, по крайней мере Брюле так казалось.

— Ты знаешь, куда бригадный начальник прятал свои деньги?

— Знаю.

— Скажи мне!

Вдруг Заяц переменил позу, физиономия его приняла насмешливое выражение, и он прямо посмотрел отцу в лицо.

— Бригадный начальник, — сказал он, — прятал свои деньги в левом ящике.

Брюле вздрогнул.

— И эти деньги взяли…

— Кто?

— Вы, папаша.

— Ты лжешь!

— Полноте, папаша, вместо того чтобы хитрить со мною, вам следовало бы иметь бы ко мне поболее доверия. Вы видите, что я не дурак.

— Да, и ты знаешь больше, чем говоришь.

— Может быть.

— В замке есть деньги.

— Это наверняка.

— И ты знаешь, где они?

— Может быть.

— Но и я хочу знать это, — с гневом сказал Брюле.

— И для этого-то вы хотите меня убить?

— Я тебя убью, если ты не скажешь.

— Тогда вы ничего не узнаете, потому что мертвые не говорят.

Хладнокровие Зайца раздражило Брюле.

— Ты, верно, хочешь меня принудить убить сына! — сказал он.

— Нет, я скажу.

— А, наконец! — произнес Брюле, опустив дуло ружья.

Заяц продолжал:

— У начальника бригады был железный сундучок, а в этом сундучке лежало тридцать тысяч золотом.

— Ты знаешь, где этот сундучок?

— Знаю.

— Говори же скорее!..

Брюле опять взял ружье.

— Я хочу поделиться с вами, — сказал Заяц.

— Поделиться! — воскликнул Брюле, который нашел это предложение неприличным.

— Ну да!.. Это мне кажется справедливо.

— Пятнадцать тысяч!

— Да, когда там тридцать.

— Что же ты хочешь делать с этими деньгами?

— Я хочу купить ферму и поселиться там.

— Ферму нельзя купить за пятнадцать тысяч.

— Ведь у меня еще есть деньги.

Брюле вспомнил. о деньгах, которые Ланж дала Зайцу и которые тот спрятал в Лисьей норе. Заяц продолжал:

— Я вам скажу, как я узнал, что у бригадного начальника тридцать тысяч золотом.

— Ну?

— В одну ночь, наловивши кроликов, я воротился в замок через кухню. Солероль был один в столовой. Я увидел луч света под дверью и посмотрел в щелку замка: Солероль стоял у стола и считал луидоры. На столе находился сундучок, о котором я вам говорил. Солероль бормотал сквозь зубы, но я слышал, что он говорил…

— Что же такое?

— А вот: «Солероль, мой милый, надо все предвидеть; если Республика погибнет, ты только что успеешь улепетнуть из Франции, где тебя пошлют на эшафот. Но для этого нужно иметь деньги… И вот тебе тридцать тысяч ливров».

— Он, верно, положил луидоры в сундучок?

— Разумеется. Потом запер сундучок, надел плащ, бормоча: «Ужасный холод!» Потом заткнул за пояс два пистолета, а сундучок взял под мышку.

— И вышел?

— Да, я только что успел спрятаться в тени коридора. Он вышел из столовой через переднюю в сад.

— А ты за ним?

— Потихоньку. В саду он взял заступ и зарыл сундучок в землю.

— В каком месте?

— Я вас отведу, папаша, если вы хотите идти со мной.

— Хочу ли я! — воскликнул фермер, и глаза его сверкнули алчностью.

Настала ночь, они вышли из комнаты бригадного начальника по маленькой лестнице. В передней они встретили Клемана, старого камердинера покойного маркиза де Верньера.

— Мы трудимся для барыни, старичок, — сказал ему Брюле.

— Я так и думаю, — прошептал старик.

— Следовательно, не удивляйся, что мы выходим ночью, — прибавил Брюле.

— Хорошо, — отвечал старый слуга.

В саду Брюле снова посмотрел на сына.

— Куда ты меня ведешь? — спросил он.

— Знаешь сломанную голубятню в парке?

— Да.

— В развалинах есть подземелье.

— Да, это был погреб.

— Ну, это там…

Брюле хотелось броситься на сына, когда они проходили по крытой и темной аллее, и задушить его, чтобы не делиться, но Заяц угадал эту мысль и сказал:

— Я знаю это место… Его нелегко найти среди каменьев и терновника для того, кто не видел, как я, где бригадный начальник закопал сундучок.

— Пойдем! — сказал Брюле, удвоив шаги.

— О! Нам еще долго идти, и мы имеем время поговорить…

— Ты хочешь говорить, о чем?

— О многом. Нам надо объясниться.

— Насчет чего?

— Ведь мы с роялистами?

— По крайней мере на время, пока Солероль жив…

— А потом?

— А потом я им изменю для того, чтобы отомстить графу Анри.

— Вы его ненавидите?

— Столько же, сколько Солероля.

— А других?

— Я им не желаю ни добра, ни зла.

— Зачем же им изменять?

— Я посмотрю… Если они платят хорошо…

— Вот уже прекрасный задаток, — с насмешкой сказал Заяц, — тридцать тысяч ливров золотом не каждый день валяются на земле.

— Это правда, но… — Брюле нахмурил брови.

— Вам неприятно делиться?

— Ну да! — простодушно сказал фермер. — Разве в твои лета нужны деньги?

— Я слишком молод, не правда ли?

— Да.

— А я нахожу вас слишком старым, папаша. Когда не имеешь зубов, для чего же иметь аппетит?

— У меня еще есть зубы, — с насмешкой сказал Брюле.

— Я хочу сделать вам предложение, папаша.

— Посмотрим.

— Вам очень неприятно делиться?

— Да.

— И мне также. Хотите бросить жребий, кому достанется сундучок?

— Пожалуй.

— Только не здесь… Когда мы его выроем.

Заяц удвоил шаги; Брюле сделался молчалив. «Мне хотелось бы выиграть, — думал фермер. — Всегда неприятно убивать сына, какой бы дрянной он ни был». А Заяц думал: «Я отдал бы экю в шесть ливров, только бы папаша проиграл, а потом мы увидим».

Сломанная голубятня, цель их ночной прогулки, была старой башней, которая прежде замыкала феодальную ограду первого замка. Сделавшись голубятней в последнем столетии, она была разрушена молнией в одну бурную ночь, и бывшие владельцы Солэя никогда не думали восстанавливать ее. Ее разрушенные стены были окружены густым кустарником. Но так как ночь была лунная, Заяц легко пробрался и остановился только у входа в погреб, о котором он говорил. Этот вход также был закрыт кустарноком, и в него вела лестница из нескольких ступеней. Странное дело! Внизу этой лестницы была дверь. Заяц первым вошел в погреб; там он вынул из кармана кремень и огниво и зажег кусок дерева, вырезанный из середины молодой сосны и весь покрытый древесной смолой; потом он воткнул этот факел между двух камней в своде погреба. У Брюле было на плече ружье, а под мышкой заступ.

— Работайте, папаша, — сказал Заяц, — так как заступ у вас.

— Постой, — возразил Брюле, — не надо, чтоб нам помешали.

Он запер дверь и положил возле нее большой камень.

— Где надо копать? — спросил он.

— В этом углу, за кустарником.

Брюле начал копать землю. Когда он выкопал на фут глубины, заступ его наткнулся на что-то жесткое, и блеснула искра.

— Вот сундучок, — сказал Заяц.

Брюле наклонился, оставив заступ, и руками вынул железный сундучок, который был очень тяжел.

— Трудно будет открыть, — сказал Заяц.

— Я берусь за это, — отвечал Брюле.

Он поднял заступ, чтобы сломать сундучок, но Заяц остановил его.

— Позвольте, — сказал он. — Разве мы не будем бросать жребий?

— Будем, — отвечал Брюле.

Он сильно ударил заступом по сундучку, но сундучок остался цел.

— Зачем ломать? — сказал Заяц. — Гораздо легче так унести.

— Это правда.

Заяц вынул из кармана экю с изображением короля Людовика XVI.

— Вам говорить, папаша, — сказал он.

— Решка! — вскричал Брюле.

Заяц подкинул монету.

— Орел! — сказал он, когда экю упал. — Вы проиграли, папаша.

Он бросился на сундучок, но Брюле встал перед дверью и сказал:

— Ты ошибся.

— Вы сказали «решка», а это орел, папаша.

— Говорю тебе, ты ошибаешься…

— А я вам говорю, что я выиграл.

— Нельзя выиграть, мой милый, когда имеешь, как ты, голову навыворот. Зачем ты забыл свое ружье?

— Пустите меня! — закричал маленький негодяй, схватив сундучок обеими руками.

— Послушай, если ты сделаешь шаг, я выстрелю! А ты знаешь, здесь выстрелы шума не делают.

Заяц не обратил внимания на эту угрозу и сделал шаг вперед.

— Тем хуже! — заворчал Брюле.

Он спустил курок, раздался выстрел, но Заяц стоял на ногах.

— Вы дурно стреляете, папаша, у вас дрожит рука, — с насмешкой сказал мальчуган.

Он сделал еще шаг. С глазами, налитыми кровью, потеряв голову, фермер видел перед собой только врага и выстрелил во второй раз. На этот раз Заяц захохотал.

— Ну, добрый вы отец, нечего сказать! — проговорил он. — Если бы я не позаботился вынуть пули из вашего ружья, вы убили бы вашего сына.

Брюле с бешенством вскрикнул. В то же время быстрее молнии Заяц вынул из-под блузы пистолет и прицелился в Брюле.

— Этот заряжен, — сказал он, — и уж я то в вас не промахнусь…

Между тем как Брюле дрожал перед заряженным пистолетом Зайца, другие происшествия происходили в замке Солэй.

Читатели помнят, что Курций, обвиненный в помешательстве, был связан и брошен в погреб, уже служивший тюрьмою Публиколе, который храпел. Ошеломленный Курций не приметил сначала его, хотя в погребе царствовал полусвет. Курций кричал и ругался.

— Не угодно ли замолчать? — закричал Публикола, вдруг переставший храпеть.

— Публикола! — воскликнул Курций.

— Он самый.

— И ты тоже заперт?

— Да.

— И связан так же, как и я?..

— Не совсем… Посмотрите…

Публикола сбросил с себя веревки и встал на ноги.

— А! Ты меня развяжешь, — сказал Курций плачущим голосом.

— Нет.

— Отчего?

— Оттого, что вы не сумеете связать себя так, как я. Я вам развяжу руки и ноги сегодня вечером, после того, когда нам принесут есть и когда нам нечего будет уже опасаться прихода наших тюремщиков.

— Ты разве не спал?

— Нет.

— Ты не был пьян?

— Меня протрезвило то, что случилось нынешнею ночью.

— Я думаю, что произошло что-нибудь ужасное. Они убили моего бедного друга Солероля?

— Нет, не его.

— Кого же?

— Сцеволу.

— Они убили Сцеволу, говоришь ты?

— Это Брюле воткнул ему нож в горло.

— Но, стало быть, этот негодяй нам изменил?

— Как же! Он выдал и начальника бригады.

— Кому?

— Роялистам. Они увезли его в прошлую ночь.

— А теперь, верно, убили?

— Это вероятно.

— И нас также убьют?

— Если мы не успеем убежать.

— Это как?

— У меня есть планы… Вы увидите…

Публикола подошел к отдушине, выходившей на внутренний двор замка. Двор был пуст.

— Когда наступит ночь, — сказал он, возвращаясь к Курцию, который все еще лежал на спине, — мы постараемся улизнуть.

— Но как?

— Через эту отдушину.

— Она с железной решеткой.

— Мы ее подпилим.

— Чем?

— Ведь у вас есть часы?

— Есть!

— Мы употребим пружину.

Курций предался тогда всем восторгам надежды на свободу и мщение.

— Я отправлюсь в Оксерр, — сказал он, — соберу всех добрых граждан и пойду на роялистов.

Курций опять принимался за свою мечту о будущем военном министре. День прошел, и им есть не принесли.

— Я умираю от голода! — пробормотал Публикола.

Время от времени он ложился под кран бочки. Когда наступила ночь, Публикола и Курций начали подпиливать пружиной от часов железные перекладины, сменяясь поочередно. Это происходило тихо, но очень долго. Несколько раз оба пленника принуждены были прерывать свою работу. Брюле и Заяц прошли через двор. Публикола, увидев, что Брюле с ружьем, сказал Курцию:

— Они браконьеры и останутся в лесу до рассвета, я в этом уверен.

— Ну, надо собраться с мужеством и работать безостановочно, — отвечал Курций.

Наконец Публикола допилил решетку.

— Я выйду первым, а вас вытащу потом.

Публикола был долговяз и худощав; он вскарабкался на плечо Курция и достал до отдушины, в которую пролез, как змея. Курций вскарабкался на бочку и старался пролезть, как Публикола, но тот напрасно тащил его — Курций был страшно толст, а отдушина слишком узка.

— Ах, я погиб! — пробормотал толстяк. — Они меня убьют.

— Нет, — возразил ему Публикола, — если вы отдадите мне ваш шарф и ваши комиссарские бумаги.

— Для чего? — с удивлением спросил Курций.

— Я пойду в Оксерр и объявлю себя вашим посланным.

Через десят минут Публикола украл лошадь в конюшне и скакал по лесу в Оксерр.

Оставим на время главных действующих лиц этой истории и воротимся в Париж.

Войдем в Люксембургский дворец, опять в этот кабинет, где несколько месяцев тому назад Баррас принимал Ланж.

Директор сидел, опустив голову на обе руки перед бюро, на котором лежало большое письмо гражданина Курция, написанное из Кламси. Оно начиналось так:

Увидев эти имена, Баррас чуть не вскрикнул и громко позвонил в колокольчик. Вошел вестовой.

— Где тот офицер, который отдал вам это письмо? — сказал директор.

— В соседней зале.

— Пошлите его ко мне.

Через две минуты Баррас увидел высокого и красивого молодого человека в мундире подпоручика. Его одежда, покрытая пылью, утомленная походка, бледное лихорадочное лицо показывали, что он сделал продолжительный путь.

— Это вы привезли мне это письмо? — спросил его Баррас.

— Я, гражданин директор.

— Вы устали?

— Я сделал шестьдесят лье верхом.

— Садитесь, потому что я хочу долго разговаривать с вами.

Молодой человек повиновался.

— Вы из Кламси?

— Оттуда, граданин.

— Каким образом случилось, что начальство над военными силами того края находится в руках гражданского чиновника?

Несколько презрительная улыбка мелькнула на губах подпоручика.

— Гражданин директор, — сказал он, — простите ли вы меня, если я расскажу вам все откровенно?

— Я вам приказываю это потому, что я хочу знать правду.

— Вот вам вся правда, гражданин директор: бригадного начальника Солероля ненавидят и презирают во французской армии: его постыдная служба, чины, полученные возле эшафота, сделали его для нас предметом ужаса и отвращения.

— Я это знаю.

— Когда настал мятеж, который, впрочем, легко было подавить, два полка, занимавшие Ионнский департамент, с изумлением узнали, что Директория назначила такого человека начальником их. Целый месяц этот человек не делал почти ничего. Запершись в замке своем Солэй, он проводил жизнь в оргиях вместе с гражданином Сцеволой…

— Полицейским?

— Именно.

— И с гражданином Курцием.

— Как, с ним! И этот человек командует вами?

— Он чрезвычайный комиссар и воспользовался этим.

— Это правда, — со вздохом сказал Баррас.

Потом отдаленное воспоминание промелькнуло в его голове.

— Я послал в Ионнский департамент, — сказал он, — три месяца тому назад для уничтожения беспрестанных пожаров, опустошавших этот несчастный край, молодого офицера, к которому я имел величайшее доверие…

— Капитана Бернье?

— Именно. Мною получен компрометирующий его рапорт: кажется, Бернье подружился с роялистами…

— Но он не изменял Республике! — с жаром вскричал офицер.

— Где он? Куда он девался?

— Он выздоравливает от ран… В замке Солэй.

— Стало быть, он дрался?

— Гражданин директор, — сказал молодой офицер, — вы желали узнать правду?

— Да.

— Посмотрите на меня: я солдат и никогда не лгал.

Откровенный тон молодого человека взволновал Барраса.

— Я не имею никаких материальных доказательств того, что я вам буду рассказывать, гражданин директор, но клянусь вам честью французского знамени, что это будет справедливо.

— Я буду вам верить.

— Капитан Бернье был жертвою измены, гнусной измены бригадного начальника Солероля.

— Что вы говорите!

— Он сам нанимал поджигателей.

— Солероль?

— Да, и капитан Бернье это знал.

— Можете вы мне это доказать?

— Нет.

— А между тем вы уверяете, что это правда?

— Уверяю.

Офицер говорил с убеждением.

— Но что же мне пишет этот человек?.. — Баррас указал на письмо Курция.

— В этом письме заключается много преувеличений и кое-что справедливое. Битвы, о которых говорит гражданин Курций, были простыми мелкими стычками.

— Но ведь у роялистов есть армия?

— Их всего полтораста или двести человек.

— И они надеются бороться?

— Нет, но они хотят избавиться от обвинения в поджигательствах, которые начальник бригады распространил о них. Только один человек, гражданин директор, может уничтожить мятеж.

— Вы думаете?

— Вызвать свет из хаоса мрака.

— Кто же этот человек?

— Капитан Бернье.

Баррас взялся за перо.

— Милостивый государь, — продолжал он в то время, как писал, — вы поедете сегодня же.

Подпоручик поклонился.

— Вы отвезете это письмо капитану Бернье, — продолжал Баррас, — я отдаю ему военное начальство над обоими департаментами, а вас делаю его адъютантом.

Письмо Барраса к капитану Бернье заключалось в следующем:

Когда Баррас запечатывал это письмо директорской печатью, вестовой принес на подносе карточку. Баррас вздрогнул.

— Где тот человек, который отдал эту карточку? — спросил директор голосом, обнаруживавшим сильное волнение.

— Он ждет, когда вам будет угодно принять его.

Баррас взял офицера за руку.

— Вы устали и, без сомнения, голодны, — сказал он. — Ступайте за моим вестовым, который проводит вас в мою комнату и велит подать вам закусить. Я позову вас через час.

Офицер поклонился и пошел за вестовым, который по знаку директора вывел его в дверь, противоположную той, в которую он вошел. Тотчас эта дверь отворилась, и вошедший человек сказал:

— Здравствуй, крестный!

— Машфер! — воскликнул Баррас вне себя от удивления.

— Я сам.

— И ты осмелился сюда прийти?

— Доказательством тому служит то, что я здесь.

— Но разве ты хочешь, чтобы тебя арестовали?..

— Это мне все равно.

— Но, несчастный! — сказал Баррас, понизив голос. — Разве ты не знаешь, что я час тому назад получил письмо?..

— От гражданина Курция, не правда ли?

— Где твое имя находится между именами ионнских инсургентов.

— Э-э! — сказал Машфер насмешливым тоном. — Я за этим и пришел.

— Молчи или говори тише.

— Я посланник, любезный граф.

— Посланник? — повторил Баррас, пожимая плечами.

— От роялистов, граф.

— Роялистов нет, — строго сказал Баррас, — есть только мятежники.

— Хорошо. Ах, Боже мой! Я не хочу придираться к словам. Ну, я посланник… мятежников.

— И ты осмеливаешься…

— Я принес тебе мои условия. Не пожимай же плечами, граф.

— Тише… Тише… — прошептал Баррас.

— Ты боишься, что нас услышат?

— Я не хочу лишить тебя головы.

— Это доказывает, что ты добрый крестный отец, граф.

— Послушай, так как ты в Париже, выходя отсюда, берегись, чтоб тебя не узнали, прямо ступай в полицию, возьми паспорт и уезжай…

— Куда ты хочешь, чтоб я поехал?

— Куда ты сам хочешь… Только не оставайся во Франции.

Вместо того чтобы повиноваться приказанию Барраса, Машфер взял стул и сел.

— Любезный граф, — сказал он, — я имел честь сказать тебе, что я пришел серьезно поговорить с тобою. Ты можешь, конечно, посвятить десять минут разговору со мной.

— Хорошо, — со вздохом сказал Баррас. Он запер двери.

— Честное слово! — воскликнул Машфер, смеясь. — если бы ты знал, зачем я пришел, ты не трудился бы так спасти мою голову.

Баррас с беспокойством посмотрел на него. Машфер продолжал:

— Видишь ли, мой бедный граф, дело роялистов погибло во Франции.

— А! Ты сознаешься?

— Мы надеялись возмутить восточные и центральные департаменты, как Кадудаль возмутил Вандею… Мы ошиблись… Я не знаю, останется ли жива Республика, но не король сменит ее…

— Далее?

— Ты видишь посланного ста пятидесятью несчастных, которые пожертвовали своею жизнью и хотят умереть… Только они хотят умереть, как солдаты, а не как убийцы и воры.

— Что ты хочешь сказать? — прошептал Баррас.

— Ужасное обвинение тяготеет над нами.

— Я это знаю. Уверяют, что вы поджигатели…

— Эта клевета Солероля приняла такие размеры, что все окрестные крестьяне обвиняют нас в несчастьях, обрушившихся на них.

— Кто же поджигал?

— Шайка, нанятая Солеролем.

— А Солероль куда девался?

— Он наш пленник.

Баррас задумался.

— Я отдам его под военный суд, и правда обнаружится.

Машфер покачал головой.

— Это невозможно, — сказал он.

— Почему?

— Потому что мы сами его осудили, и он будет казнен нами.

Баррас топнул ногою.

— И ты осмеливаешься приходить сюда, говорить мне это!

— Я осмелился на все, — отвечал Машфер. — Теперь выслушай предложение, которое я принес.

— Посмотрим, — сказал директор, вооружившийся терпением.

— Если мы сдадимся, предашь ли ты нас военному суду? Мы хотим быть расстреляны, а не гильотинированы.

Баррас нахмурил брови.

— Мой бедный Машфер, — сказал он, — ты забываешь, что начальников роялистов, взятых в Квибероне, гильотинировали.

— Когда так, — холодно сказал Машфер, — мы все будем убиты.

— До последнего?

— Без сомнения; мы не хотим, чтобы с нами поступили, как с поджигателями.

Баррас взял за руку Машфера.

— Выслушай меня, в свою очередь, — сказал он, — с тобой говорит не директор, а Баррас, твой крестный отец.

— Я слушаю, — отвечал Машфер.

— Я отдал страшные приказания.

— Знаю.

— Я отдал начальство над войсками, окружающими вас, человеку, который вас не пощадит.

— Бернье?

— Да, ему.

— Ты прав. Это человек железный, когда дело идет о его долге.

— Но эти распоряжения еще не отправлены.

— А!

— Они будут отправлены только вечером. Садись на лошадь, поезжай к твоим… Разбегитесь… Спрячьтесь…

— К чему? Ты уже запечатал письмо к Бернье?

— Да.

— Можешь его распечатать?

Баррас взял письмо и сорвал печать.

— Возьми, читай его, — сказал он.

— Ты серьезно исполняешь обязанности директора, — с горечью сказал Машфер, — но ты не откажешь мне прибавить постскриптум.

— Какой?

— Вот этот: «Велите расстрелять всех, кто будет взят с оружием в руках». Ты понимаешь, что таким образом мы избегаем эшафота.

— Но между вами есть женщины?

— Есть, три. Первая командует нами и хочет быть расстреляна.

— А вторая?

— А о второй я должен просить тебя о другом.

— Что такое?

— Это жена негодяя Солероля.

— Я знаю эту историю.

— Оскверненная одним браком, она хочет восстановить свою честь другим.

— Я не понимаю.

— Я пришел просить тебя восстановить в должности мэра гражданина Жана Бернена, которого отстранил твой представитель Курций.

— В чем это может касаться мадам Солероль?

— Мы похитим мэра и книги гражданской росписи.

— Это для чего?

— Жан Бернен соединит мадам Солероль с ее кузеном.

— Но мадам Солероль — не вдова?

— О! Будь спокоен, — сказал с улыбкой Машфер — она скоро овдовеет.

— А какая же третья женщина с вами?

— А! Эту… — сказал Машфер, на лоб которого набежала тень.

Баррас вздрогнул.

— Эту ты знаешь, как и я, — продолжал Машфер, — это Ланж.

— Несчастная! — с волнением сказал Баррас.

— Я прошу тебя пощадить ее.

Баррас печально посмотрел на Машфера и прошептал:

— Она очень тебя любит?

— Да, и я также так люблю ее, что в некоторые часы чувство долга притупляется во мне и я хочу жить.

Баррас взял Машфера за руку и сказал:

— Ступай, спасайтесь все!.. Директор не узнает ничего из того, что ты сказал Баррасу.

Машфер хотел еще говорить, но Баррас взял его за плечи и вытолкнул из комнаты.

Подпоручик, привезший письмо Курция, так устал и проголодался, что, опустившись в кресло, которое подвинул к нему вестовой, принялся с жадностью есть. Роскошный владелец замка Гробуа имел княжеский погреб. По его приказанию молодому офицеру подали прекрасного вина, вина крепкого, которое бросилось ему в голову и погрузило в глубокий сон. Подпоручик проспал тридцать часов, и, когда уехал из Парижа с письмом, облекавшим капитана Бернье полномочием, Машфер уже переехал Ионну.

Мы теперь знаем по письму Курция, что произошло в замке Солэй. Публикола, прибыв в Оксерр за помощью, привел с собою роту пехоты. Замок был занят без сопротивления. Это произошло из-за одного очень странного обстоятельства — из-за отсутствия Брюле и его сына.

Куда они девались? Этого никто не знал в Солэе, откуда они ушли накануне вечером и куда не возвращались. Чтобы узнать это, надо перенестись к той минуте, когда в погребе развалившейся голубятни Брюле, два раза выстрелив бесполезно в сына, очутился перед заряженным пистолетом, который Заяц направил на него.

— Ах, папаша! — сказал ему Заяц. — Вы хотели убить вашего сына, а вместо того он вас убьет…

Брюле понял, что погиб, потому что тон Зайца был холоден и решителен. Он упал на колени и закричал:

— Несчастный! Неужели ты осмелишься убить твоего отца?

— Вы же хотели убить вашего сына… Но я добрее вас…

Брюле перевел дух.

— Я дам вам время прочесть молитву, — спокойно прибавил Заяц и прищурился.

— Ах, разбойник! Ах, негодяй! — взревел Брюле и хотел броситься на сына.

Но Заяц подвинул руку вперед.

— Еще шаг, — сказал он, — и вы умрете!

— Я побежден… — пробормотал Брюле с бешенством. — О! Быть отцом подобного чудовища!

— Мы стоим друг друга, папаша, — с насмешкой сказал Заяц, — это я вам говорю. Читайте же молитву.

На губах Брюле выступила пена от бешенства.

— Ах! Ты убьешь меня, — сказал он, — но я умру, не говоря ни слова. Ты не узнаешь ничего.

— Это так только говорится, чтобы выиграть время, — сказал Заяц.

— Ты не узнаешь, где мои деньги.

— Я и без того знаю — в Лисьей норе.

Брюле покачал головой.

— Не все там, — сказал он.

— Полно, папаша, — возразил Заяц, — признайтесь сейчас, вам хотелось бы поговорить немножко, прежде чем отправиться на тот свет… Ну, будем говорить. Я добрый малый, я терпелив… Садитесь-ка на этот камень, подальше. Я это говорю для вашей же пользы… Несчастье так скоро случается…

Брюле чувствовал, что он связан по рукам и ногам сыном. Он сел.

— Бедный папаша, — с насмешкой сказал Заяц, — неужели любовь к деньгам заставила вас потерять голову?.. Если бы я умер, вы очень бы жалели об этом.

— Может быть, — сказал Брюле.

— Мы с вами жили так хорошо во время пожаров!

— Это правда!

— Мы так сходились, как голова и шляпа… А теперь я останусь один…

Брюле опять овладело смутное опасение.

— Потому что ведь вы чувствуете, — прошептал Заяц, — что я должен освободиться от вас, а то ведь вы освободитесь от меня.

— О, нет! — возразил Брюле. — Если ты хочешь помириться…

— Помириться! Полноте!

— Мы разделим все! Деньги, одежду — все.

— Я не верю. Если я вас выпущу отсюда, вы зарядите ружье и убьете меня, как цыпленка.

— Клянусь тебе, нет.

— Мне нужны отступные…

— Говори, я согласен.

— Во-первых, вы поставите сундучок в эту яму.

— Зачем?

— Затем, что мы найдем его всегда, когда захотим.

— Лучше взять его с собой.

— Нет…

— Однако…

— Ах, папаша! Мне нельзя терять времени. Я хочу мириться, но с условием, чтоб я был главным.

Брюле наклонил голову, и все под угрозою пистолета, направленного на него, поставил сундучок в яму и снова его закопал. Тогда Заяц вынул из кармана веревку.

— Что ты хочешь делать? — спросил Брюле.

— Я принимаю предосторожности, папаша.

Не выпуская пистолета, Заяц сделал петлю на веревке и бросил ее к ногам отца, оставив другой конец веревки у себя.

— Проденьте ваши руки в эту петлю, папаша.

Брюле не оставалось выбора, он повиновался. Заяц притянул веревку к себе, и руки Брюле оказались связанными так, что он не мог схватить сына за горло.

— Мой добрый батюшка, — сказал тогда Заяц, — надо соблюсти внешние приличия. Спрячьте ваши руки под блузу, подумают, что вам холодно.

— Куда ты хочешь меня вести?

— Это моя тайна.

Заяц взял отцовское ружье, набросил его на плечо, а пистолет оставил в руке, потом, отворив дверь погреба, сказал:

— Пойдемте.

Когда они вышли из развалин, Заяц сделал знак отцу остановиться.

— Постойте, — сказал он. — Идти с разряженным ружьем — это приносит несчастье.

Он зарядил ружье и тогда только заткнул пистолет за пояс.

— Но куда ты меня ведешь?

— Мы сначала пойдем на мельницу к Жаку Кривому.

— А потом?

— Посмотрим.

— Почему бы не воротится в Солэй?

— Как бы не так! В Солэе вас освободят, а Жак Кривой…

— Ты все еще не доверяешь мне?

— Все еще, папаша.

— Я тебе, однако, говорил, что мы помиримся.

— Это может быть, но мне главным доказательством служит веревка, связывающая вам руки. А чтобы время показалось вам не так длинно в дороге, я расскажу вам историю.

— А! — произнес Брюле, стараясь сдержать сильный гнев.

— Пойдемте немножко скорее, папаша, — продолжал Заяц, — нам далеко идти. Хотите знать мою историю?

— Мне все равно, — бормотал Брюле.

— Я все-таки вам расскажу. Дед мой был очень добрый человек, но он поссорился со сборщиком податей…

— Что ты мне там поешь? — сказал фермер, пожимая плечами.

— Я вам рассказываю историю моего деда и, следовательно, вашего отца.

— А-а! — с насмешкой сказал Брюле. — Ты знаешь эту историю?

— Знаю. Итак, он обошелся неуважительно со сборщиком податей, тот пожаловался в суде. Суд послал объездную команду, которая в лице бригадира и трех солдат арестовала моего деда. Но дед мой был очень добрый человек и приятельствовал со всеми, прямо, как вы, папаша.

Заяц расхохотался, потом продолжал насмешливым тоном:

— Бригадир часто выпивал стаканчик, заходя на ферму. Дед мой каждый раз, как объездная команда заходила к нему, угощал ее со всею вежливостью. Объездная команда была признательна, и у бригадира сердце обливалось кровью, когда он пришел арестовать моего деда.

— И что дальше?! — с нетерпением сказал Брюле.

— Тем более, — сказал Заяц, — что арестовать-то его пришлось в воскресенье и в фуронском кабаке.

— А мне-то какое до этого дело? — закричал Брюле, который, держа руки под блузой, старался безуспешно освободиться от веревки, стягивавшей ему руки.

— Подождите, вы увидите… Как это смешно… Дед мой был в кабаке и играл в карты в игру, называемую пикет. Вы знаете пикет?

— Знаю, только твоя история мне надоедает.

— Она сейчас будет вас забавлять.

— Притом она выдуманная.

— Вы ошибаетесь.

— Покойный мой отец никогда не рассказывал мне ее.

— Вам — может быть, но мне… Я часто сидел на коленях у дедушки; он говорил, что я его Вениамин, потому что я младший[6]. Итак, дедушка играл в пикет. Вошел бригадир.

— Здравствуйте, бригадир, — сказал дедушка, — хотите выпить?

— Благодарю, — отвечал бригадир, — у меня горло болит. Шатель-сансуарский цирюльник меня лечит и запретил мне пить вино. Но я сыграю в пикет, — прибавил он. — Хочешь сыграть в пикет, Жан?

— На что будем играть?

— Если я проиграю — с меня бутылка вина.

— А если выиграете?..

— Если выиграю, значит, я выиграл мое пари.

— Какое пари?

— Это пресмешная история, мой бедный Жан. Я держал пари с друзьями, что приведу тебя в Мальи.

— Это для чего?

— Ты увидишь. Ну, будешь играть в пикет?

— Буду, — смеясь, сказал дед.

— Кто же выиграл? — спросил Брюле, неожиданно забывший, что он пленник сына.

— Бригадир.

— И он увел отца в Мальи?

— Естественно. Только по дороге бригадир сказал: «Ты видишь, мой бедный Жан, мы сделали все прилично, и никто ничего не знает».

— А что такое? — спросил дед.

— Мы тебя ведем не в Мальи, мой бедный Жан.

— Куда же?

— В Оксерр, где ты объяснишься со сборщиком податей. — Заяц хитро улыбнулся и закончил рассказ: — А так как они в эту минуту шли по такой дороге, где их никто не видел, то бригадир спокойно надел на деда кандалы.

— Как ты сделал и со мной, негодяй, — заворчал фермер.

— Именно. Не правда ли, забавное совпадение?

— Очень забавное, — с бешенством пробормотал Брюле.

— Я тут кое-что подумал, папаша.

— Ты развяжешь мне руки?

— Напротив, еще потуже стяну петлю.

— Ах, разбойник…

С удивительной ловкостью мальчишка накинул еще одно кольцо веревки на туловище пленника, прикрутив руки отца прямо к талии, да так крепко, что теперь ему уже нечего было опасаться.

Когда они пришли на мельницу, Заяц позвал Жака Кривого. Тот, спавший всегда одним глазом, вышел отворить дверь.

— Жак, — сказал ему Заяц, — ты мне нужен, и даже очень.

— Для чего?

— Чтобы сдержать отца.

Мельник только тогда приметил, что у Брюле связаны руки.

— Что такое случилось? — спросил он.

— Папаша наделал глупостей.

— Это как?

— Он почувствовал опять любовь к Республике.

— То есть он хотел нам изменить?

— Именно.

— Ты лжешь! — закричал Брюле.

— Ба! Вы знаете, что я не лгу. Вы же хотели освободить гражданина Курция?

— Ты лжешь! Ты лжешь! — ревел Брюле.

— Шутник! — отвечал Заяц.

Жак Кривой поверил Зайцу на слово и сказал:

— Ну, если так, мы упрячем твоего отца понадежнее.

Брюле был человек запальчивый до бешенства, гнев его принял такие размеры, что он потерял дар речи. Мельник толкнул его в плечо и опрокинул на кучу мешков с мукой, лежавших в углу.

— Я поручаю его тебе, — сказал Заяц, — а у меня есть дело до рассвета.

— Будь спокоен, — отвечал Жак Кривой, — я буду его стеречь.

Заяц ушел. Он был вооружен с ног до головы и не боялся дурных встреч. В Солэй он пришел при первых лучах рассвета, но вместо того, чтобы войти в замок, он проскользнул в парк, в пролом, сделанный браконьерами, и прямо направился к разрушившейся голубятне.

— Неизвестно, что может случиться, — говорил он сам себе, — папаша способен убежать с мельницы, а он не должен найти желтушки.

С этими благоразумными словами Заяц спустился в погреб и открыл сундучок, полюбовался немного, а потом он переложил его в свою сумку. Сундучок был мал, но весьма тяжел. Заяц пустился в путь, оставив замок направо, направляясь к знаменитой Лисьей норе, где поджигатели скрывали свои сокровища. Через час он дошел до зарослей кустарника, окружавшего таинственную пещеру. Но прежде чем Заяц проскользнул в Лисью нору, он оставил сундучок под дубами и прикрыл его снегом, который еще не растаял от солнца. Пока Заяц занимался этим, он философствовал:

— С деньгами отца, с желтушками той дамы и с тридцатью тысячами в сундучке куш будет порядочный, только…

С этими словами он остановился и начал размышлять.

— Не надо полагаться на дружбу папы Брюле, теперь между ним и мною ненависть на смерть… Не бросить ли мне всех этих людей и не уехать ли в Париж?

Это слово кружило ему голову. Живя в Солэе, мальчик много слышал о Париже. В своих пьяных разговорах Курций, Сцевола и Солероль не раз предавались исчислению своих парижских удовольствий. Заяц, мальчишка порочный, не раз говорил:

«Ах! Если бы у меня были деньги, так я поехал бы в Париж!»

Теперь, когда эта мысль воротилась к нему, он начал думать о средствах привести ее в исполнение. У него были деньги, но как их взять с собой? Он непременно встретит жандармов, его остановят и отнимут золото. Однако было опасно терять время: с минуты на минуту Брюле мог убежать, и если его первое посещение будет к разрушенной голубятне, то второе, наверно, к Лисьей норе. Но Заяц был находчивый малый. Вместо того чтобы проскользнуть в логово поджигателей, он побежал по лесу, оставив сундучок под деревьями. От Лисьей норы до фермы Раводьер было четверть часа ходьбы. Мальчишка побежал на ферму, где после пожара жили только мамаша Брюле и его брат Сюльпис. Заяц постучался.

— Кто там? — спросил Сюльпис из-за двери.

— Это я.

— Чего ты хочешь? — насторожился Сюльпис.

— Я пришел от графа Анри.

Сюльпис отворил. Заяц вошел.

— Скорее! — сказал он. — Дело спешное.

— Ты говоришь, что это граф Анри тебя послал? — нерешительно переспросил Брюле-старший.

— Да.

— Ты не лжешь?

— Как, разве ты ничего не знаешь?

— Ничего.

— Ведь мы с папой уже не в Солэе, мы служим роялистам.

— Это правда? — спросил Сюльпис все еще с недоверием.

— Клянусь тебе.

— Чего ты хочешь?

— Лошадь и седло с корзинами.

— Куда ты идешь?

— Отвозить вещи роялистов. Ну, поскорее! Мне некогда.

— Но где же эти вещи?

— В Солэе.

— Стало быть, там нет бригадного начальника?

— Нет.

— Куда же он девался?

— Его увезли роялисты.

Заяц говорил так резко, что Сюльпис этому поверил. На ферме была только одна лошадь. Сюльпис зажег фонарь, и Заяц пошел за ним в конюшню. Седло с корзинами используется во время сбора винограда. Зимой дровосеки употребляют эти корзины для перевозки сухих прутьев и вязанок хвороста. Сюльпис сам оседлал Бланш — так звали лошадь.

— Когда ты приведешь лошадь назад? — спросил он Зайца.

— Завтра вечером.

Сюльпис был так простодушен, что поверил брату на слово. Заяц оседлал Бланш и поскакал во весь опор. Он остановился только у Лисьей норы. Сундучок ждал его под дубом. Заяц проскользнул в Лисью нору. В пещере, когда-то служившей поджигателям залой совета, мальчишка зажег серный фитиль. Но там его ждало разочарование. В той яме, в которой он закопал свое сокровище, ничего не было. Брюле украл деньги сына и взял свои.

— Ах, каналья! — пробормотал Заяц. — Если бы я это знал… Как я бы тебя отделал!

Но мысль о Париже удержала его.

— Впрочем, — сказал он, — имея тридцать тысяч, в столице можно неплохо позабавиться.

Он вышел из Лисьей норы, взял сундук, завернул его в блузу и поставил в одну из корзин на седле. Потом вскочил на Бланш и поскакал по дороге в Оксерр.

— Через пять дней я буду в Париже, — сказал он, — что же такое? Я не роялист и им не нужен. Им достанется папаша. Бедняга…

Заяц ошибся: Брюле не смог скоро освободиться из рук мельника. Жак Кривой был упрям и имел более доверия к Зайцу, чем к Брюле. Заяц уверял, что его отец хотел изменить роялистам, этого было довольно для того, чтобы Жак стал неумолимым тюремщиком.

Остаток ночи и утро прошли. Напрасно Брюле старался оправдаться, урезонить мельника, тот вместо всякого ответа только говорил ему:

— Оставь меня в покое. Будешь надоедать — приложу к твоей голове дуло моего ружья и выстрелю.

Брюле давно знал Жака Кривого, он знал, что он способен исполнить свою угрозу. Он сидел спокойно, ожидая дальнейшего развития событий или удобного случая.

К полудню Жак развязал ему руки и дал есть; когда фермер пообедал, мельник опять его связал.

— Уверяю тебя, Жак, — сказал ему тогда Брюле, — что я жертва моего сына, это он изменник!..

Но когда он говорил таким образом, вдали послышался барабанный бой. При этом шуме Жак поспешно вышел за дверь.

— Солдаты! — закричал он. — Солдаты!

На мельнице были три человека: Жак и два работника. Жак быстро отдал команду:

— Ребята, пустите мельницу в ход… Надо избегнуть обыска.

Безмолвствовавшая некоторое время мельница опять подала голос. Солдаты спускались с площадки к Ионне сквозь вереск. Жак, стоя на верху мельницы, сосчитал их. Шестьдесят штыков сверкали на солнце. Впереди небольшой группы шел толстый человечек. Жак узнал его и вскрикнул. Это был Курций.

— Я погиб! — прошептал мельник.

Но так как Жак Кривой был человек решительный, он схватил свое ружье и, позвав работников, сказал:

— Дети мои, если вы хотите бежать, бросьтесь в воду, переплывите Ионну и спасайтесь… Если вы хотите остаться со мною, если хотите умереть за доброе дело, возьмите ружья.

— Мы останемся, — отвечали работники. Это были сильные парни. Они вооружились каждый ружьем. Брюле приподнялся с мешков, на которых он лежал, и сказал Жаку Кривому:

— Если ты хочешь иметь доказательство, что я не изменник, дай мне также ружье, и я стану тебя защищать.

Но мы сказали уже, что Жак был упрям.

— Нет, — сказал он, — и прежде, чем они придут сюда, я прострелю тебе голову.

Брюле опять опустился на мешки, не проронив ни слова. «Тем хуже для тебя», — подумал он.

Солдаты подошли к двери мельницы. Жак Кривой загородил вход баррикадами. Офицер постучал.

— Чего вы хотите? — спросил мельник.

— Именем закона отворите!

— Извините, я потерял ключ от двери, — крикнул Жак.

Спрятавшись за ставнями окна, мельник искал Курция, чтобы послать в него пулю, но Курций в час опасности умел спрятаться; он встал в последний ряд солдат.

— Отворите! — повторил офицер.

— А вот и мой ключ! — отвечал Жак.

Он прицелился и выстрелил в офицера, тот упал. Это послужило сигналом атаки. Солдаты отвечали тем же, и ставень весь был пробит пулями, но ни одна из них не попала в Жака. Работники также выстрелили, и упали три солдата. Началось настоящее сражение.

Спрятавшись за стенами, превратив каждое окно в бойницу, Жак и его два работника стреляли метко; солдаты отвечали градом пуль. Через четверть часа они лишились двадцати человек; через две минуты пуля пробила дверь мельницы, попала в работника и убила его на месте. Жак приметил наконец Курция и прицелился в него, но Курций догадался и опустил голову. Его шляпа с перьями была пробита, голова осталась цела. Тогда раздраженные солдаты бросились на дверь и выбили ее. Жак принял их топором, но борьба была непродолжительная. Храбрец упал, проткнутый десятью штыками, и не успел осуществить угрозу, сделанную Брюле. Что касается второго работника, то пуля попала ему в сердце, и у мельницы не было более защитника. Курций ждал эту минуту, чтобы триумфально войти на мельницу. Брюле, спрятавшись в углу за мешками, был защищен от пуль.

— Да здравствует нация! — закричал Курций.

— Да здравствует нация! — повторил голос.

Это был голос Брюле.

Курций приметил его и закричал с ругательством:

— А, разбойник! И ты здесь!

— Да здравствует нация! — повторил Брюле.

Только тогда Курций приметил, что фермер был связан веревками.

— Гражданин комиссар, — сказал Брюле, — вы всегда будете иметь время расстрелять меня; но так как я не хочу быть в одно время и жертвою роялистов, которые меня поставили в это положение, и республиканских солдат, подозревающих мой патриотизм, я требую, чтобы мне позволили объясниться.

Курций был поражен этой логикой и остановил руку солдата, который собирался убить Брюле.

— Разве ты не изменник?

— Как видите, — отвечал Брюле. — Если бы я был роялистом, я не был бы связан по рукам и ногам, и вы нашли бы меня здесь с оружием в руках.

— Это правда, — сказал унтер-офицер, начальствовавший над маленьким отрядом.

— Но ведь это ты мне изменил? — спросил Курций.

— Нет.

— Однако ты был уверен, что я сумасшедший?

— Да.

— Это ты запер меня в солэйском погребе?

— Я.

— И говоришь, что ты не изменник?

— Клянусь вам.

— Когда так, постарайся объясниться.

— Это легко. С кем вы приехали в Солэй?

— С шатель-сансуарской национальной милицией и жандармами.

— Разве вам удалось подчинить себе всех этих людей?

— А! Точно! — сказал Курций, вспомнивший медленность и дерзкие возражения Жана Бернена. — Ну и что из этого следует?

— Прежде чем я объяснюсь, велите уйти всем, — продолжал Брюле.

По знаку Курция солдаты удалились и вынесли трупы Жака и двух работников.

— Вы были тогда обмануты, — сказал Брюле Курцию.

— Кем?

— Жаном Берненом, который оказался роялистом и продержал вас целую ночь только для того, чтобы дать другим время похитить генерала.

— А! — с гневом сказал Курций.

— Это истинная правда.

— Я велю его расстрелять сегодня же…

— Это ваше дело, но вы понимаете, что я должен был поддакивать им.

— Зачем?

— Чтобы вас спасти! В тюрьме не умирают.

— Но объясни мне все-таки, зачем ты мне изменил?

— Говорю вам, я вам не изменял, я вас спас…

— Почему ты связан и как очутился здесь?

— Это другая история. Роялисты услыхали два слова, которые я шепнул вчера утром Зайцу, которому я приказывал отворить вам ночью двери погреба, негодяи на нас и напали. Не знаю, что они сделали с моим сыном, а я вот здесь.

Брюле не боялся, что слова его опровергнут. Заяц убежал, а Жак Кривой — мертвый. Притом он говорил таким уверенным тоном, что убедил Курция. Чрезвычайный комиссар удостоился протянуть руку фермеру, забыв, что пленник не может ее пожать.

— Развяжите меня прежде, — сказал ему Брюле.

Курций взял нож и разрезал узы фермера. Тот встал, глубоко перевел дух и заговорил свободнее, но несколько понизив голос:

— Я думаю, что если бы мы могли понять друг друга, гражданин, мы устроили бы прекрасное дельце.

— Ты думаешь?

— Да, я вам выдам роялистов.

— Всех?

— Кроме одного. Этого я оставлю для себя.

— Но… других?..

— Через три дня не останется ни одного.

— Что ты хочешь за это?

— О! Многое.

— Но все-таки?..

— Во-первых, я хочу сто тысяч ливров.

— Это дорого.

— Как хотите, гражданин.

— Хорошо, я заставлю директоров дать тебе эту сумму. Но это все?

— Нет, я еще хочу жизнь Солероля.

Эти слова сняли пелену с глаз Курция.

— А! — сказал он. — Я теперь понимаю все: ты хотел освободиться от Солероля и изменил ему.

— Ему — да, а не вам.

— Разве ты ненавидишь Солероля?

— Смертельно.

— За что?

— Он хотел меня обесславить.

— Может быть, ты и прав, но я не могу тебе дать жизнь Солероля.

— От вас мне нужно не совсем это.

— Что же!

— Его держат инсургенты.

— Я это знаю.

— Они его убьют…

— Может быть, это уже и сделано?

— Нет.

— Ты думаешь?

— Я в этом уверен. Они для этого устраивают церемонию.

— Какую церемонию?

— Строят гильотину.

Курций вздрогнул.

— Когда гильотина будет готова, они его казнят.

— Черт побери! Какая смешная мысль.

— Они говорят, что это право возмездия.

— Если так, зачем ты у меня требуешь его жизнь? Ты должен обратиться к ним.

— Слушайте же, что я вам скажу. Роялисты в лесу Бреша. Лес густ, и их оттуда не выгонят никогда, но лес можно поджечь.

— В самом деле! Это славная мысль!

— Велите же окружить лес.

— Хорошо.

— Со всех сторон поставьте по кордону войск.

— А потом?

— Время от времени пускайте нескольких солдат в лес, пусть они стреляют…

— Ну?

— Пусть осада продолжится до того дня, когда Солероль будет гильотинирован.

— А потом что?

— Потом я вам подам знак, и мы изжарим всех аристократов, как цыплят.

Курций уже колебался.

— Уж не мучаетесь ли вы теперь из-за вашего друга Солероля?.. — сказал Брюле насмешливым тоном. — Это большое несчастье… И вы ничего не можете тут поделать.

— О! Дело вовсе не в этом, — сказал Курций.

— А в чем же?

— Я не смею взять на себя ответственность поджечь лес, который принадлежит Республике.

— Напишите директору Баррасу, скажите ему, что вы приняли военное начальство после того, как Солероль взят в плен.

— А если он откажет?..

— Мы увидим.

— А пока, — сказал Курций, — я сожгу эту мельницу, она ведь не республиканская, а частная.

Через два часа Курций написал письмо, которое гражданин Баррас получил через сорок восемь часов и за несколько минут до приезда Машфера, поведение которого мы сейчас объясним.

Лагерь роялистов являл собой любопытное зрелище. Представьте узкую дикую долину, окруженную скалами почти отвесными, среди одного из тех густых и почти девственных лесов, какие еще находились в то время в центре Франции. Скалы, по большей части полые внутри, служили убежищем ночью. Наверху каждой скалы стоял часовой. Этих безумных героев было человек полтораста. Во главе их находилась женщина — эта новая Жанна д’Арк, Диана де Верньер вдохновляла этих мужчин, восстание которых она начала готовить очень давно. Двадцать раз в эти два месяца республиканские войска пробовали ворваться в лес и двадцать раз были вынуждены отступить после кровавой битвы. Диана имела двух адъютантов, Каднэ и брата своего Анри. Ланж и прелестная госпожа Солероль приготовляли корпию для раненых с помощью хорошенькой Мьетты и Лукреции. Машфер взял на себя отважные вылазки и тайные предприятия, как, например, похищение бригадного начальника Солероля. Жакомэ, дровосек, которого мы давно потеряли из вида, рыскал в темные ночи и отвозил поручения к окрестным дворянам, которые нехотя решались отправить одного-двух солдат для маленькой армии. Остальные местные крестьяне или дворяне повиновались и сами жертвовали своею жизнью. Надеялись на восстание в Отюнуа, в Верхнем Нивернэ и в Морване, которые могли бы соединить роялистов ионнских берегов с восточными. Надеялись еще, что западные шуаны, овладев Нижней Луарой, дойдут до Орлеана и даже до Невера. Напрасные надежды! Обманчивые мечты! Побеждать уже не было возможности, надо было умирать, только не надо было умирать обесславленными, а в особенности без мщения. Человек, обесславивший роялистов, был Солероль: он обвинил их в многочисленных пожарах по всей округе.

Солероля наконец схватили. Тот, кто вошел бы вечером при заходящем солнце в эту скалистую долину, глубокие гроты которой служили убежищем роялистам, увидел бы таинственную и странную работу: они строили эшафот. Этот человек, которому эшафот служил ступенькой власти, должен был сам умереть под ножом этой адской машины; этот человек, которого заперли, как хищного зверя, в клетку, составленную из толстых дубовых брусьев, вколоченных в землю, мог присутствовать при воздвижении орудия его казни. Пока работали, начальники маленькой группы роялистов держали совет. Жакомэ прибыл из дальнего странствия. Он ходил в Морван, был в Нивернэ и даже в Отюнуа. Повсюду страна была спокойна, и дворяне, которых не коснулся террор, хотели жить без забот.

— О, трусы! Трусы! — кричала Диана де Верньер.

— Есть еще возможность бежать, — сказал ей Каднэ.

— Бежать?! — сказала она с негодованием.

Каднэ печально и кротко улыбнулся.

— О! Не вам, — сказал он, — ни вашему брату, ни Машферу, ни мне, но всем тем, кого мы увлекли и имена которых не известны нашим врагам.

— Я их знаю, — отвечал Диана, — всех, кто с нами, останется.

— Завтра — день казни, — сказал Машфер.

— Да, — отвечала Диана, — завтра в это время человек, обесславивший нас, заплатит за свое преступление головою.

Пока Диана произносила таким образом приговор Солеролю, из зарослей вышел человек. Это был Брюле, бледный, усталый, весь в лохмотьях, со следами веревок на руках.

— Спасайтесь! — вскричал Брюле. — Вы погибли!

Машфер пожал плечами.

— Мы это знаем, — сказал он.

— Спасайтесь! — повторил Брюле, умевший придать своей физиономии выражение глубокого страха. — Курций освобожден, он командует войсками, он сейчас окружит лес.

Брюле успокоили. Стали его расспрашивать. Он рассказал по-своему о происшествии, случившемся в Солэе. Машфер и Каднэ внимательно слушали и верили его рассказу.

— Я не верю этому человеку, — неожиданно сказал граф Анри.

Брюле взглянул на него искоса.

— Месье Анри, — сказал он, — если бы вы узнали, что моего сына убили, вы, может быть, поверили бы, что я предан вам.

Брюле рассказал другую историю, такую же баснословную, как и первую, которая доказывала, что Зайца расстреляли. А так как Зайца никто не видел, то рассказу Брюле поверили.

— Лес уже окружен? — спросил Машфер.

— Нет, но войска приближаются.

— Я отправлюсь в Париж, — закричал Машфер.

— В Париж! — воскликнули все вокруг него.

— Да, я отправлюсь заступиться за нашу честь.

Таким-то образом Машфер отправился в столицу, и мы видели его у Барраса.

Прошло пять дней. По просьбе Машфера казнь Солероля отсрочили. Вечером на пятый день Машфер приехал и сообщил новости:

— Курций отстранен от должности, капитан Бернье занял его место.

Брюле услыхал эти слова и прошептал:

— Отлично! Теперь Курций может спокойно поджечь лес.

Гражданин Курций пребывал в своей палатке, чувствуя себя, как Ахилл перед битвой, с тою разницей, что он не злился на своих товарищей. Приближалась ночь. Солдаты, начальство над которыми присвоил себе гражданин Курций, расположились лагерем между городком Кламси и лесом.

Уже пять дней, находясь, по-видимому, в бездействии, этот импровизированный полководец как будто замышлял план грандиозной битвы. Дело было в том, что он ждал эстафеты, посланной в Париж. В эти пять дней он делал смотр (естественно, пешком). На шестой день Курций начал выходить из терпения. Подпоручик, посланный в Париж, не возвращался. Сердце Курция билось от печальных предчувствий. Как оценят его смелость в Париже? Осудят ли его или похвалят за то, что он осмелился встать во главе войск, лишившихся начальника? Сделается ли он министром или его навсегда отстранят? Эти два вопроса погружали Курция в беспокойство и заставляли биться его сердце. Он велел подать себе ужинать, но у него не было аппетита.

Вошел его адъютант. Гражданин Курций, сделав себя полководцем, позволил себе роскошь — иметь адъютанта. Он взял молодого капитана, которому посулил почетную саблю в награду его услуг. При виде офицера Курций вздрогнул.

— Прибыл ли подпоручик? — спросил он с живостью.

— Нет еще, генерал.

Курций глубоко вздохнул.

— Но, — продолжал адъютант, — какой-то крестьянин хочет непременно говорить с вами.

— Он сказал, как его зовут?

— Брюле.

— Позовите его, — приказал Курций.

Адъютант вышел из палатки и тотчас воротился с Брюле. Тот сделал Курцию таинственный знак. Этот знак говорил: «Мне нужно говорить с тобою наедине». Курций отослал своего адъютанта, и, когда он ушел, Брюле фамильярно сел на походную кровать, находившуюся в палатке.

— Ну, генерал, — сказал он, — ты ничего не знаешь нового?

— Ничего.

— Ты не получал известий из Парижа?

— Никаких.

— Стало быть, я знаю больше тебя.

Курций с беспокойством посмотрел на Брюле.

— Что же ты знаешь? — спросил он.

— Я знаю, что тебя отстранят от должности.

Курций вскочил и ударил кулаком по столу.

— Ты даже уже отстранен, — продолжал Брюле, — и начальство передано капитану Бернье.

Редкие волосы Курция стали дыбом.

— Только капитан Бернье узнает это завтра утром, — продолжал фермер.

— А ты как же знаешь? — спросил Курций плачущим голосом.

— Я это знаю от Машфера, приехавшего из Парижа.

Брюле рассказал, что он знает. Пот струился по лицу Курция.

— Э-э! — сказал фермер. — Ты сам виноват…

— Что ты хочешь сказать?

— К чему тебе нужно было ждать позволение Барраса, чтобы зажечь лес?

— Да, это правда.

— И если ты хочешь следовать моему совету, то можешь остаться генералом.

— Как это?

— Сожги лес поскорее. Роялисты изжарятся, и ты заслужишь от Директории похвалу.

— Ты прав! — вскричал Курций. — Я сделаю распоряжения, и в нынешнюю ночь все сгорит.

— Но не прежде, чем я подам сигнал…

— Когда же ты подашь?

— Как только дело Солероля будет кончено.

— Итак, в эту ночь?

— Я думаю.

— Ну, как только будет кончено, зажги факел наверху скалы, а мы ответим на твой сигнал.

— Надо окружить лес.

— Будь спокоен.

— Теперь, — пробормотал Брюле, — моя месть в моих руках. Графу Анри теперь от меня не уйти.

Так как Курций забыл предложить ему стакан вина, Брюле взял бутылку со стола и стал пить прямо из нее, потом щелкнул языком и сказал Курцию:

— Как жаль, что ты не можешь идти со мною!

— Для чего?

— Ты увидел бы последнюю гримасу Солероля.

После этой отвратительной шутки Брюле пожал руку Курцию и ушел. Через час Брюле пробирался через заросли к долине, на которой был расположен лагерь роялистов. Ночь была темная, но над лесом виднелся красноватый блеск. В то же время глухой, странный ропот доносился из глубины долины.

— Только бы я не опоздал! — бормотал фермер.

Он удвоил шаги. По мере того как он приближался, гул становился слышнее. Брюле дошел до подножия скал, окружавших долину, карабкаясь со скалы на скалу, дошел до возвышения, откуда мог видеть все.

Долина освещалась факелами, а посередине возвышалась гильотина, выстроенная роялистами. Ее окружали люди, вооруженные ружьями. На эшафоте стоял человек, мрачный и безмолвный, это был палач, палач безмолвный, импровизированный молодой роялист, отца, сестер, мать которого гильотинировали. Недоставало лишь одного осужденного. Брюле вскарабкался на дерево, чтобы лучше видеть. Толпа, окружавшая эшафот, была угрюма и безмолвна. При свете факелов все эти головы заволновались, как волны морские, потом толпа расступилась и пропустила осужденного. Брюле услыхал вой — это кричал Солероль, вырывавшийся из рук двух сильных мужчин, тащивших его. Молния свирепой радости сверкнула в глазах Брюле, когда он увидел, как Солероля втащили на эшафот. Солероль все ревел и не хотел идти.

— А! Ты хотел меня обесславить! — пробормотал свирепый крестьянин.

Жадные глаза его следовали за всеми отвратительными фазами этого отвратительного зрелища. Он увидел, как палач положил голову Солероля на доску и связал ему руки. Вой осужденного ласкал слух фермера мелодичнее самой нежной музыки. Брюле наслаждался мщением. Вдруг пламя факелов полыхнуло на гладкой и блестящей поверхности, словно молния блеснула. Вой Солероля затих, и Брюле услыхал рокот толпы, только что смотревшей, как пала голова. Все было кончено для бригадного начальника Солероля, все, кроме правосудия Бога.

Брюле оставил свой наблюдательный пост, он спустился с дерева и ушел, все удаляясь в скалистую и гористую часть леса. Когда он дошел до вершины небольшого холма, он остановился: с этого места он примечал вдали, в долине, на рубеже леса, разведенные огни. Это были сигналы, условленные между ним и Курцием.

— А-а! — сказал он. — Вот и настала минута.

Он собрал горсть сухих листьев и трав и сделал нечто вроде снопа. В этом месте лежала куча вязанок. Брюле вынул из кармана огниво, зажег сноп и подложил под вязанки. В эту минуту поднялся ночной ветер, ветер восточный, который так раздувает пожар. Пламя переметнулось от снопа к вязанкам, и скоро на холме блеснул свет. Без сомнения, свет этот приметил Курций, потому что огни, мелькавшие вдали, как будто умножились и переменили место. Брюле мог не сомневаться, что это были солдаты, вооруженные факелами и поджигавшие лес.

— Теперь, мои добрые друзья-роялисты, — бормотал свирепый фермер, — кажется, я уже не нужен вам, и мне пора уйти, если я не хочу изжариться вместе с вами.

С этими словами фермер побежал по тропинке, спускавшейся с холма. Вдруг он остановился, дрожа и прислушиваясь: он услыхал шаги позади себя. Но шум тотчас прекратился, когда остановился он.

«Это ветер гонит листья», — подумал Брюле.

Он опять бросился бежать, и снова послышался тот же шум. Тогда Брюле испугался.

— Кто там? — спросил он задыхающимся голосом.

В то же время он взвел курок своего ружья. Никто не отвечал. Две сильные руки схватили его сзади. Брюле вскрикнул и старался выстрелить из ружья, но его вырвали у него из рук.

— Злодей! — сказал чей-то голос. — Я уже давно раскусил тебя… И когда я говорил, что тебя надо остерегаться, мне не хотели верить.

— Жакомэ! — прошептал Брюле, испугавшись.

Но дровосек уже опрокинул его на землю и стал коленом на его грудь.

— Ах, разбойник! — повторил он. — Ты хочешь всех нас изжарить… Ну так пожар начнется с тебя.

Жакомэ взял моток веревки из своей сумки и стал обматывать Брюле, который делал напрасные усилия, чтобы освободиться. Жакомэ связал ему руку, связал ноги, потом заткнул рот платком. Брюле не мог бежать, Брюле не мог кричать и требовать помощи.

— Поджигатель, ты умрешь от огня, — сказал ему Жакомэ.

Взвалив фермера на плечи, дровосек понес его в густые заросли. Там Жакомэ высек искру и поджег кустарник. Огненная колонна поднялась вокруг Брюле. Фермер силился кричать, но кляп заглушал его вопли.

— Теперь я должен их спасти остальных! — прошептал Жакомэ и бросился в чащу.

Эшафот, на котором начальник бригады Солероль искупил свои преступления, исчез как театральная декорация. Вместо него воздвигли алтарь, и у этого алтаря священник совершал божественную службу. У подножия алтаря женщина, вся в черном, стояла на коленях возле молодого человека. Рядом небольшая группа шуанов с обнаженными головами благоговейно слушала обедню. Ветер был сильный, а ночь темна. Когда обедня кончилась, священник сошел со ступеней алтаря и стал перед женщиной, одетой в черное, и молодым человеком.

— Элен де Верньер, вдова Солероль, — сказал он медленным и серьезным голосом, — согласны ли вы взять в законные супруги Анри, графа де Верньера?

— Да, — отвечала молодая женщина взволнованным голосом.

— А вы, граф де Верньер? — опять спросил священник.

Анри отвечал радостным «да».

Тогда священник начал обряд венчания. По окончании обряда священник снял свою ризу, и, когда погасили свечи, раздался голос Машфера:

— Друзья мои, — сказал он, — может быть, завтра в этот час половины из нас не будет. Эта ночь может быть последней, которую мы проводим вместе. Борьба отныне невозможна, пусть те, которым надоела жизнь и которые предпочитают смерть стыду, остаются со мною. Пусть те, которые верят в будущее и желают жить, попытаются спастись, еще есть время…

— Через час будет поздно! — вскричал голос, заглушивший голос Машфера.

Все оглянулись на человека с окровавленными руками, в одежде, изорванной в зарослях кустарника, через который он прокладывал себе путь. Этот человек растолкал толпу, добежал до Машфера, стал возле него на ступени алтаря и повторил:

— Через час будет поздно… Лес горит!

Это был Жакомэ. Роялисты увидели огромное пламя, осветившее горизонт со всех четырех сторон.

— Мы окружены! — вскричал Машфер.

— Не знаю, — отвечал Жакомэ, — но, если вы согласны следовать за мной, я попытаюсь спасти всех!

Пламя поднималось все выше и выше. Все небо казалось в огне, словно взошло северное сияние.

Когда через два дня капитан Бернье во главе войск, над которыми он получил начальство, прибыл к дымящимуся пеплу сожженного леса, он увидел обгорелый труп, который тем не менее смогли опознать: это был труп фермера Брюле.

Куда же девались роялисты? Погибли ли они в огне пожара или Жакомэ смог сдержать свое обещание и спасти их?

Это мы расскажем вам когда-нибудь в окончании этой истории, которая будет называться «Агония Директории».