В 1826 году Неаполь изнывал под игом Бурбонов. В жаждавшей свободы Италии действовало множество тайных обществ. Все патриоты тайком готовились к освобождению полуострова, но противостоявшие им силы отличались прекрасной организованностью: все принцы поддерживали старый порядок, полиция была начеку, вследствие чего аресты и казни происходили едва ли не каждый день, приводя в уныние народные массы. Восстать народ не решался, но главные заговорщики — элита нации — не сдавались. На смену выбывшим по тем или иным причинам приходили все новые и новые борцы за свободу, и тайная война продолжалась.

Много было разговоров и домыслов об одном загадочном и странном обществе, состоявшем исключительно из женщин. Поговаривали, что некая молодая вдова, принадлежавшая к высшим кругам венецианского дворянства, объединила вокруг себя десятки итальянок, целью которых было любыми способами добиться освобождения страны. Знатные дамы и женщины из народа, девицы и куртизанки — все они должны были, в зависимости от занимаемого в обществе положения, вербовать приверженцев революции, раскрывать уловки полиции, оказывать протекцию гонимым, поднимать дух народа.

В том, что подобное тайное женское сообщество существует, не сомневался никто — ни сами неаполитанцы, ни полиция, — оно неоднократно заявляло о себе. Но кто им руководил? Кто отдавал приказы? Как строилась его деятельность?

Что только ни предпринимала полиция, дабы разгадать тщательно хранимую тайну этой новой формы движения карбонариев[1]: ловушки, наблюдение, силовые методы — все было напрасно. Лучшие полицейские ищейки пребывали в отчаянии. Страстно желали разоблачения этой вредной организации и местные власти — женщины в делах политических представляют гораздо большую опасность, нежели мужчины (события 1862 года — лучшее тому свидетельство[2]).

Если женщины хотят революцию, они ее получают.

В году же 1826-м в Европе было неспокойно. Франция готовила те знаменитые дни июля 1830 года[3], в течение которых сбросила иго не только короля, но и церковников; Германию сотрясали волнения; Венгрия и Польша жаждали свободы; Италия была наводнена заговорщиками — повсюду опасались мятежей и восстаний.

В один из пасмурных летних вечеров — штука довольно редкая под солнцем — к портовой пристани причалила некая шхуна; над палубой ее реял американский флаг.

Бросив якорь, судно прошло осмотр, и, после того как были соблюдены все необходимые в таких случаях формальности, капитан брига, два моряка и совсем еще юный матрос спустились на берег.

От внимания сбиров[4], которым есть дело до всего, не ускользнуло, что какое-то время спустя на борт корабля вернулся один лишь капитан. Утром бриг поднял якорь, снялся с рейда и ушел в нейтральные воды, туда, где перестает действовать право досмотра и заканчиваются юрисдикции береговых властей.

Доклад об этом немедленно ушел в полицию, и та, немало обеспокоенная и решившая, что в Неаполе высадились три эмиссара, сделала все, чтобы выйти на их след.

Помощь сбирам — совершенно неожиданная — пришла со стороны местных воришек. Вот как было дело.

Неаполь, особенно в то время, был наводнен хулиганами, с небывалой дерзостью грабившими людей не только на темных улицах, но и на тех, которые были слегка освещены лампами, горевшими перед столь часто встречавшимися в городе статуями Девы Марии.

Лаццарони[5] последовали за чужеземцами-моряками.

Лаццарони всегда пытаются любезно получить то, что забирают силой, если их требования остаются без ответа.

Они попросили милостыню. Капитан был щедр. По всей видимости, ценой большого подаяния он надеялся избавиться от попрошаек, но, видимо, плохо знал лаццарони — те стали лишь еще более назойливыми.

Тогда и молодой матрос, полагая, что поступает правильно, повторил жест капитана, бросив обступившим его людям серебряную монету. Лаццарони начали напирать, окружив моряков.

Будучи настоящим янки, капитан вытащил из кармана пистолет и, показав его нищим, выкрикнул на ломаном итальянском:

— Отойдите или буду стрелять!

Лаццарони разлетелись по сторонам, словно стайка воробьев. Но, остановившись шагах в сорока от матросов, они, судя по всему, сочли, что находятся в безопасности, и принялись осыпать градом камней и проклятий этих иностранцев, которые посмели угрожать честному люду Неаполя.

Крайне раздосадованные сим фактом, матросы приняли довольно-таки странное решение.

Темнело, и полиции, как всегда, когда дело не касается политики, нигде не было видно. Улицы оставались за сильнейшими.

Американцы двинулись на лаццарони, и те, удивленные этим маневром, вступили в бой — с удвоенной энергией принялись закидывать противников булыжниками.

Янки не отвечали, но когда один из нищих подходил слишком близко, капитан наводил на него пистолет, и лаццарони отступал.

Следует заметить, что молодой матрос быстро куда-то исчез, а по истечении получаса сражения — совершенно пассивного со стороны осажденных — его примеру последовали и двое других моряков.

Капитан остался один.

Через несколько минут после ухода товарищей он спокойно положил пистолет в карман и громко позвал лаццарони, показав им свой кошелек. Те тотчас же ринулись к нему.

Американец был широкоплеч и, зажав кошелек в левой руке, мощнейшим ударом кулака правой отправил на землю первого же противника, а затем, загнав других в сточную канаву, с лихвой отплатил за те несколько синяков, что украсили его тело в результате меткого попадания камней.

Наконец появился патруль.

Капитан объяснил суть дела, полицейские разогнали нищих, и моряк вернулся на корабль.

Но другая сцена, более драматичная, разыгралась на одной из улочек нижнего квартала, где исчезли трое моряков.

Перед уходом молодой матрос обменялся с капитаном несколькими фразами.

— Я должен оказаться там любой ценой, — сказал он. — Задержите этих негодяев.

И, обращаясь к остальным, добавил:

— Помогите капитану и приходите в известное вам место.

— Но вы?.. — воскликнул капитан. — Будьте осторожны! Совершенно одна…

— Сейчас не время для колебаний. Кроме того, морская форма мне поможет.

Юный матрос был женщиной, и женщиной красивой. Она спешила. Отлично зная дорогу и быстро продвигаясь от одной улочки к другой, женщина бросала беспокойные взгляды направо и налево, так как осознавала, что находится в крайне опасном месте.

Не знала она другого: моряки, особенно передвигающиеся по городу в одиночку, чаще, чем кто-либо еще, подвергаются ночным нападениям — грабителям известно, что матрос никогда не сходит на берег с пустыми карманами.

На одной из аллей трое подозрительных типов преградили молодой женщине дорогу.

— Кошелек, малыш! — прозвучало в ночи.

Задрожав от страха, женщина не заставила повторять требование дважды и бросила кошелек одному из грабителей. Другой, подскочив к ней, начал обыскивать, и она взмолилась о пощаде.

— Глядите-ка — женщина! — воскликнул мерзавец. — И, похоже, весьма состоятельная. Один поцелуй, принцесса?

Молодая женщина позвала на помощь, но ей тотчас же заткнули рот.

И тут появились двое портовых рыбаков: громадного роста крепыш и юноша лет четырнадцати, рядом с товарищем казавшийся карликом.

Он быстро оценили ситуацию и набросились на грабителей. Великан сразу уложил одного ударом огромного кулака; паренек пронзил другого ножом. Третий грабитель предпочел унести ноги.

Молодая женщина была спасена. Но ее шерстяная рубаха внезапно распахнулась, и юноша увидел, что освободил даму, а не простого матроса.

Поклонившись ей уважительно и грациозно, он сказал звонким голосом:

— Синьора, мой друг и я — в вашем полном распоряжении. Куда вас проводить?

Рыбак выражался как дворянин и, похоже, имел манеры принца. Женщина, до того смотревшая на него с опаской, мгновенно успокоилась. Она перевела взгляд на великана — тот тоже выглядел вполне надежным.

— Могу я узнать, кто вы? — спросила она.

— Меня, — отвечал юноша, — называют Королем набережных, или Королем песчаного берега, а это — мой наперсник.

Молодая женщина решила, что ее спаситель — сын богатых родителей и, желая сохранить инкогнито, прогуливается по ночному городу в поисках любовных приключений, переодевшись рыбаком.

Она колебалась.

— Сударыня, — промолвил юноша, — вы имеете дело с порядочными людьми, которые покинут вас тогда, когда вы сами того пожелаете, и будут немы как рыбы.

— В таком случае я согласна, — сказала женщина и взяла рыбака под руку.

По дороге юноша попытался разглядеть свою спутницу получше, но та надвинула берет на глаза, и он успел лишь заметить, что она весьма красива. В остальном же парень вел себя по-рыцарски — вопросов не задавал, неподобающих жестов не делал.

На углу улицы красавица остановилась и спросила:

— Вы будете галантным до конца, заслужив тем самым уважение женщины?

— Я сделаю все, что вы пожелаете, — отвечал рыбак.

— Тогда оставайтесь здесь и не смотрите, куда я пойду. Если в течение пяти минут я вас не позову — уходите.

— Будет исполнено.

— А теперь скажите — как вас зовут на самом деле? Я хочу знать, кому обязана столь большой услугой, ведь вы спасли мне жизнь и, возможно, честь.

— Сударыня, я — Король песчаного берега.

— Вы не желаете открыть мне свое настоящее имя? Жаль. Пусть я и женщина, но секреты хранить умею.

— Сударыня, явитесь в порт, спросите Короля песчаного берега — и вы поймете, что я говорил правду.

Взглянув на юношу удивленно, она протянула ему руку, которую он поцеловал, и удалилась.

По истечении пяти минут юноша сказал своему спутнику:

— Она прелестна, не правда ли? Я бы два пальца отдал ради того, чтобы поцеловать ее в губы.

— Так чего ж не поцеловал-то? — проворчал великан.

— Это было бы хамством. Не быть тебе благородным человеком, Вендрамин!

— Плевать я на это хотел!

Юноша рассмеялся.

Вдруг, откуда ни возьмись, появились двое сбиров.

— Гляди-ка, шпики.

Сбиры приблизились.

— Именем короля, мы вас арестуем! — сказали они.

— Вот так вот! — воскликнул юноша. — И за что же?

— Потому что вы, — проговорил один из шпиков, — переодетая женщина, и мы подозреваем, что вы оба являетесь заговорщиками. Следуйте за нами.

— Ого! Вот так заявление! Слыхал? — рассмеялся юноша.

Его приятель тоже покатился со смеху, то и дело повторяя:

— Женщина! Он говорит, что ты — женщина!

Но сбиры не разделяли их веселья и попытались задержать рыбаков.

Паренек, не переставая смеяться, резко выбросил ногу в сторону, отправив одного из полицейских на мостовую. Великан схватил за пояс второго и принялся крутить над головой. Сбиры шарахнулись в стороны, но кто-то из них дунул в свисток. Патруль не замедлил себя ждать.

— Зададим им жару! — воскликнул юноша.

Великан отверг это предложение. Схватив товарища за ворот, он сунул его себе под мышку и рванул прочь.

Патруль попытался было их преследовать, но возмутители спокойствия уже исчезли в ночи.

На следующий день на стол министру полиции легли сразу несколько рапортов, из которых следовало, что в Неаполе высадилась активистка общества карбонариев, переодетая матросом.

Как уже было сказано, итальянская администрация, сперва не обращавшая внимания на эту тайную женскую ассоциацию местных патриотов, вскоре начала всерьез опасаться. На выявление ее членов разъяренная неаполитанская полиция бросила все силы.

И, следует сказать, злоба эта была вполне обоснованной.

Эти женщины высекли розгами одного из королевских генералов. И связанного, голого, с пучком прутьев за перевязью, оставили в публичном месте.

Полагали также, что благодаря некой хитроумной комбинации заговорщиц из государственной тюрьмы удалось бежать нескольким пленникам.

Наконец сам неаполитанский король Франческо[6], коего именовали королем лаццарони, преспокойно гуляя как-то вечером по своей любимой набережной, получил удар стилетом от некой женщины, которая была в маске — хорошо, рана оказалась неопасной.

Вот почему сей блестящий король горел страстным желанием заполучить в свои руки хоть одну из этих патриоток, чтобы затем под пытками вырвать из нее все тайны этого общества.

Король Неаполя был своеобразным человеком. Жестокость в нем странным образом соседствовала с добротой; узость мыслей то и дело сменялась широтой взглядов; иногда он бывал милосерден, но чаще — безжалостен; отвага и дерзость приводили его в восторг, тогда как другие замечательные черты характера зачастую оставляли его равнодушным.

На следующий день после описанных выше событий он ожидал в своем кабинете доклада министра полиции.

Герцог Х… (чтобы пощадить самолюбие его семьи, назовем его Корнарини), так вот, герцог Корнарини был гнусным человеком, но превосходным министром и имел столь необходимую для любого придворного склонность к низкопоклонничеству. Лисий профиль его наводил на мысль, что в какой-то степени то был человек коварный и хитрый, в остальном же герцог был готов на любую подлость. Он был невежествен, глуп, самодоволен и пошл, но никогда не отказывался нести ответственность за какой-либо возмутительный акт, вследствие чего король видел в нем одного из самых верных своих слуг. Тем не менее его трусость, скаредность и необъяснимое умение нести полную чушь постоянно становились предметом насмешек монарха, не скупившегося на иронические замечания.

Корнарини вошел в кабинет с торжествующим видом.

— Сир, — сказал он, — одна из них попалась в наши сети.

Простив герцогу сие несоблюдение этикета, король вздрогнул от удовольствия — он понял, что речь идет о заговорщице, — и спросил:

— Когда вы ее арестовали?

Министр несколько приуныл.

— Арест еще не произведен, — пояснил он, — но эта женщина уже у нас под пятой.

— Так раздавите гадину.

— Ваше Величество понимают, что я выражаюсь фигурально. У нас есть абсолютная уверенность, что одна из участниц этого тайного общества высадилась накануне в Неаполе. Мы ее выследили и даже имеем приметы.

— Приметы? Ну-ка, ну-ка…

— Это женщина среднего роста.

— И все?

— Ну… э…

— Блондинка или брюнетка?

— Волосы ее скрывала мантилья.

— Полная или худая?

— Она была в плаще.

— Хорошенькая или уродина?

— Лицо ее было закрыто вуалью.

Король рассмеялся.

— Ваше Величество…

— Но, болван, все, что ты знаешь, это лишь то, что она была среднего роста… А что, если она была в туфлях на высоких каблуках или толстой подошве? Твои агенты ведь не заглядывали ей под юбки?

— Сир, однажды мои люди уже сорвали маску с одной женщины в надежде обнаружить под ней одну из тех проклятых карбонариев, что причинили нам столько вреда…

— И то оказалась принцесса Ламбелла, переодетой вышедшая в город в поисках любовных приключений… Мне это известно.

— Сир, мне тогда крепко от вас досталось.

— И поделом.

— Я наказал своих людей.

— И правильно сделал.

— С тех пор они не решаются срывать вуали.

Король пожал плечами.

— Герцог, — промолвил он, — сбир — это человек, у которого есть рука и плечи. Плечи — для того чтобы получать град ударов палкой в случае, если он имел дерзость вызвать скандал, воспрепятствовав амурным делам принцессы, рука — для того чтобы получать зарплату, но лишь в том случае, если он задержал члена одного из тайных обществ. Так вот, я подозреваю, что вам больше нравится как машут палкой, чем развязывать тесьму на вашем кошельке… моем кошельке.

— Уж не думает ли Ваше Величество…

— Я уверен, что ты меня обворовываешь, герцог, но не могу тебя наказать, бедный мой Корнарини. Ты не достоин того, чтобы быть обезглавленным. Это казнь для человека благородного, и такой презренный трус, как ты, ее не заслуживает… С другой стороны, герцогов не вешают, поэтому я тебя и не наказываю. Но, похоже, мне все-таки следует подобрать для тебя подходящую смерть… Однако вернемся к этой женщине. Как ты собираешься ее брать?

— Сир, — проговорил обиженный выпадом короля герцог, — на сей раз Ваше Величество будет довольно… Я разработал отличный план.

— Неужели?

— Прежде всего я постарался не допустить утечки имеющихся у нас сведений и уверен, что эта женщина и не подозревает, что мы взяли след.

— Хорошо, — сказал король. — Вот только кажется мне, что это была не твоя идея.

Герцог покраснел, но продолжал:

— Мы убеждены, что она приплыла на корабле, который под американским флагом стоит сейчас в открытом море, вне наших вод.

— Эти американцы! — проворчал король. — Вечно лезут во все, что их не касается!

— Полагаю, интересующая нас женщина в один из погожих деньков попытается на лодке добраться до шхуны, которая ожидает ее вне пределов нашей морской юрисдикции.

— Ты сам до этого додумался?

— Сир, на службе Вашему Величеству самым глупым приходят в голову блестящие мысли.

— Определенно, — пробормотал король, — льстец в тебе преобладает над министром.

— Могу предположить, что для того, чтобы не привлекать к себе внимание, эта женщина переоденется в матроса. Я уже приказал усилить наблюдение за портом: все курсирующие вдоль берега шлюпки находятся под неусыпным контролем наших агентов. По моему распоряжению, особое внимание они уделяют молодым мужчинам, которые могут оказаться женщинами.

— Великолепно!.. Вот уж действительно, Корнарини, повезло тебе так повезло — мало того, что родился герцогом, так еще и самодержца в правителях имеешь.

— Не понимаю, к чему вы клоните, сир?

— Да к тому, что ты бы никогда не стал министром, не имей своего имени, и не будь я абсолютным властителем. При демократическом режиме министром был бы твой скромный заместитель, Луиджи Фаринелли, тот сообразительный юноша, что подкидывает тебе идеи и выдумывает за тебя планы.

— Я рад, что Ваше Величество так ценят этого юношу, — сказал министр, проглотив оскорбление. — Мне он тоже нравится, и я не премину выказать ему свое особое расположение.

— Но не слишком особое, герцог! — строго промолвил король и повторил: — Не слишком особое… Ступай.

Почтительно поклонившись, Корнарини удалился.

Вернувшись к себе, он вызвал заместителя.

— Король желает видеть результаты, маэстро Луиджи. Завалите дело — отправитесь на каторгу. Я вас предупредил.

— А не обещал ли король осыпать дублонами того, кто поймает эту женщину?

— Изволишь шутить, негодяй?

— Простите, ваше превосходительство.

И, щелкнув каблуками, офицер полиции ретировался.

Ладно скроенный, смелый, слишком красивый для сбира, Луиджи был тщеславен, любил деньги и хотел преуспеть в жизни. Он был негодяем, сутенером, ничтожеством, но мало чего боялся.

— Похоже, пришло время покончить с этим раз и навсегда, — прошептал он, выйдя от министра.

Спустя четверть часа Луиджи стоял перед королем.

— Сир, — сказал он, — позвольте мне быть с вами откровенным, это касается моей службы вам.

— Говори! — молвил король.

— Сир, я — один из тех, что призваны следить за порядком в Неаполе, и, должен признаться, обеспечить его нам удается не всегда.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Нет, сир. На моих плечах еще осталось одно из свидетельств того, что Ваше Величество не очень довольны своими сбирами.

— Тебя били?

— Да, сир.

— Но ты, однако же, не простой сбир. Я не желаю, чтобы высшие полицейские чины постигла участь их подчиненных.

— Вы правы, Ваше Величество. Но, если позволите заметить, полиция есть не что иное, как армия, ведущая особую войну с врагами государства внутри королевства.

— Лучше и не выразишься!

— Вы слишком добры, Ваше Величество. Так вот: войну эту мы ведем плохо, так как ей недостает нервов[7].

— Ты хочешь сказать, герцог вам не платит?

— И правильно делает, — смело отвечал сбир. — На его месте я поступал бы так же.

На лице короля отразилось непонимание.

— Сир, все стремятся к богатству — как великие мира сего, так и простой народ. Короли крадут провинции у своих соседей, министры — деньги у своих королей, крестьянин — курицу у себе подобного.

Губы короля растянулись в улыбке.

— Но если меня будут постоянно обкрадывать, — сказал он, — как я могу рассчитывать на хорошую службу полиции?

— Важные дела требуют индивидуального к себе подхода. И, разумеется, хорошей оплаты.

— Не могу с тобой не согласиться.

— В случае раскрытия заговора я хотел бы рассчитывать на тысячу или сотню дублонов — в зависимости от его серьезности — со стороны вашего величества.

— Да за такие деньги, — воскликнул король, — ты мне дюжину заговорщиков предъявишь!

— Сир, не такой уж это и плохой способ для того, чтобы заполнить ваши тюрьмы революционерами.

— Определенно, ты мне подходишь. Ты ведь здесь из-за этой женщины?

— Да, сир.

— И ты уверен в том, что она что-то против нас замышляет?

— Абсолютно.

— Сколько ты за нее хочешь?

— Триста ливров.

— Ты скромен… Хорошо, договорились.

— И еще одно, сир, если позволите… Герцог слишком горд.

— Ты хочешь сказать — тщеславен.

— Так выразиться, сир, я себе позволить не могу. Так вот, мне не хотелось бы, чтобы он прознал про наш уговор.

— От меня он ничего не услышит, пройдоха. Я люблю своих сбиров, и, придя ко мне, ты поступил совершенно правильно. Поймаешь мерзавку — я этого не забуду, обещаю. Ступай.

Поклонившись, Фаринелли удалился.

Выйдя из дворца, он довольно потер руки и прошептал:

— Поймаю, обязательно поймаю.

Покинув двух своих защитников, женщина, переодетая матросом, скрылась за поворотом и вскоре постучала в дверь одного из домов.

Ей открыли.

Пробыв в доме, где ее приняли, около часа, она вновь вышла на улицу, но уже в женской одежде, скрыв лицо под вуалью. Затерявшись в толпе прохожих, она добралась до отеля, который снимала местная примадонна из театра Сан-Карло.

Вышедшая навстречу горничная вскрикнула от изумления.

— Как! Вы, госпожа маркиза?! Здесь!

— Да, — сказала молодая женщина. — Проводи меня в будуар твоей хозяйки, я подожду ее там. Мне нужны перо и чернила.

И, удобно устроившись за маленьким столиком, она принялась что-то быстро писать.

Этой сподвижницей карбонариев, этой героиней, была маркиза Дезенцано, обладательница сорокамиллионного состояния, вдова патриота, расстрелянного три года назад в Неаполе по приказу короля Франческо. Обладая не только огромными деньгами, но и исключительным умом и редкой отвагой, маркиза сумела создать тайное общество итальянских карбонариев, коим она руководила с талантом, которому воздал бы должное и сам Манин[8].

Все в этой женщине свидетельствовало об аристократическом происхождении, и достоинство это проглядывало даже сейчас, в момент полной сосредоточенности. Такими, по всей видимости, были жены патрициев.

Ее отличала необыкновенная красота.

То была истинная неаполитанка, являвшая собой тот тип женщин, что так характерен для юга Италии. Лишь женщины этого благословенного края обладают столь пышными, цвета вороного крыла, волосами, что спадают на плечи королевской мантией, прикрывающей обнаженные плечи, когда они выходят из ванны, привлекая к себе нескромные взгляды. Лишь у них, настоящих неаполитанок, в глазах бегают озорные огоньки, купающиеся в слезах бесконечной нежности, когда в их сердце пылает пламя желания, и зверино-хищные, когда их переполняет ревность.

Впрочем, пылающие огнем глаза ее в тот час были скрыты вуалью, но под складками платья вырисовывались очертания фигуры таких пленительных форм, о каких мечтает любой художник.

Шею ее опоясывал столь любимый нашими предками тройной воротничок. Три эти складки ласкали взор; ее пышная грудь, это плохо скрываемое сокровище, обещала весь мир тайных прелестей; вырисовывавшееся под юбкой колено очаровательно подчеркивали складки платья, которое с непринужденной грацией падало на ножку столь миленькую, что даже законченный интеллигент, завидев ее, потерял бы голову.

Прав был Брантом: лодыжка у женщины мало что значит, так мало, что до нее не опускаются даже самые целомудренные дамские панталоны; но если очертания совершенны, то вид ее пробуждает не меньше чувств, чем лицо или грудь.

И никогда еще талия не была столь богатой на изгибы, на гармонично смягченные контуры, как талия этой молодой итальянки.

Внезапно в прихожей раздались шум шагов и шуршание юбок, дверь будуара открылась, на пороге комнаты показалась молодая женщина и тотчас же бросилась на шею маркизе, которая порывисто ее обняла.

— Наконец-то ты приехала, Луиза! — воскликнула примадонна. — А то я уже начала волноваться. Слуги сообщили мне о твоем приходе, но я смогла освободиться лишь после спектакля. Столько хлопот, знаешь ли…

— Бедняжка! — молвила маркиза. — А я вот лишь чудом избежала огромной опасности!

Актриса побледнела.

Она была безгранично предана маркизе, которой была обязана всем.

Маркиза же относилась к этому очаровательному созданию скорее по-матерински и даже прощала подруге неподобающее, если здесь уместно это слово, поведение (милая блондинка часто прислушивалась к тем голосам, что шептали ей слова любви; впрочем, женщиной слишком доступной ее назвать все же было нельзя). Она зарабатывала сто тысяч франков в год, и маркиза, чей доход был огромен, удовлетворяла самые дорогие капризы своей любимой Кармен.

— Да, cara mia[9], — повторила маркиза, — опасность была, да еще какая!

— О, расскажи мне об этом! — воскликнула примадонна.

Подвинув к себе обитый бархатом табурет, она уселась у ног маркизы, опустила подбородок на колени подруги и, взяв ее руки в свои, сказала:

— Я слушаю, напугай же меня, как прежде.

— Дитя! — вздохнула маркиза и поцеловала Кармен. — Представь же себе, ангел мой, что я явилась в Неаполь для того, чтобы поручить тебе дело, к которому мы еще вернемся. Один американский капитан, который стоял на приколе в Марселе в ожидании указаний своих судовладельцев, согласился доставить меня сюда. Документы у него были в порядке, времени — хоть отбавляй, и он был рад возможности заработать хорошие деньги и подшутить над королем Неаполя. На берег мы сошли переодетые моряками, вместе с двумя ссыльными, которые хотят попытаться поднять в Неаполе восстание.

Кармен перебила подругу, чтобы сказать:

— Ты, наверное, была очаровательна в морской форме.

— Перестань, подхалимка! — улыбнулась маркиза и продолжала:

— К нам прицепились лаццарони, и у меня не было никакой возможности дойти в известное тебе место, и тогда янки как истинный джентльмен пожертвовал собой. Он преградил этим попрошайкам дорогу, и я смогла улизнуть. Ссыльные остались с капитаном. Вот так я и спаслась, а затем один благородный юноша, совсем еще мальчик, судя по одежде — рыбак (с ним еще был друг, огромного роста могучий парень) убил одного из приставших ко мне бандитов и проводил меня, и вот я здесь.

— И в полной безопасности!

— Лишь до завтрашнего вечера. Мне нужно будет вернуться на судно. Впрочем, полагаю, в костюме моряка я без труда ускользну от сбиров.

— Что ж, будем на это надеяться. Но что же твой спаситель, как его звали?

— Король набережных.

— Этот красавец-рыбачок!

— Так ты его знаешь?

— Ну разумеется. Он сирота, но мальчик красивый и благовоспитанный; обожаем лаццарони и всей неаполитанской чернью.

— Я приняла его по меньшей мере за принца.

— И, возможно, была недалека от истины.

— Ты говоришь о нем с такой страстью…

— Ах, моя дорогая, это уже мужчина… хотя он молод… ragazzo[10]. — Кармен вздохнула и несколько наивно добавила: — Но он вырастет.

Маркиза призадумалась.

— Я тебя расстроила, — сказала Кармен. — Какая же я дура! Говорить с тобой о любви… когда речь идет о делах, столь важных.

Маркиза улыбнулась.

— Я тебя прощаю. Этот мальчик заслуживает того, чтобы быть любимым. Он вел себя со мной так по-рыцарски, был так любезен, так отважен, что, честное слово… если бы, как ты… я была столь безумным созданием… актрисой, у которой нет других забот, кроме искусства и любви… я бы, наверное, не устояла.

Кармен бросилась сестре на шею.

— Ты такая милая! — сказала она. — Ты сама добродетель и всегда так снисходительна к моим капризам!

Маркиза смерила ее многозначительным взглядом, а затем довольно-таки резко бросила:

— Теперь поговорим серьезно.

Она нахмурилась. Кармен попыталась подняться.

— Если со мной собирается говорить не сестра, а повелительница, то я должна принять более достойное и подходящее положение, госпожа маркиза.

— Глупышка! Не вставай.

Кармен привычно, словно избалованный ребенок, устроилась удобнее на табурете.

— Когда-то я помогла тебе дебютировать в Париже, чтобы ты могла заработать репутацию, — сказала маркиза молочной сестре, которая слушала ее с некоторым беспокойством.

— Да, так оно и было, и репутацию эту я сохранила, — отвечала актриса.

— Когда твой ангажемент окончился, я отправила тебя сюда, и, как ты знаешь, не без задней мысли.

— Это правда. Так ты хочешь наконец дать мне задание?

И, вскочив на ноги, Кармен радостно захлопала в ладоши, но быстро спохватилась.

— Нет, будем серьезными, — сказала она. — Если тебе пришла наконец в голову здравая мысль как-то использовать меня в том огромном заговоре, который ты готовишь, я должна быть благоразумной, иначе быстро выйду из твоего доверия.

— Будь сколь угодно ветреной, но только постарайся нигде не выдать наших секретов и беспрекословно исполнить мои указания.

— Дорогая Луиза, ты можешь не сомневаться во мне; нежностью, которую я к тебе питаю, горячей любовью к родине своей, я клянусь тебе, что ты можешь всецело на меня рассчитывать. Я и так слишком долго и сильно страдала от осознания того, что ты никак меня не используешь. Другие женщины из твоего окружения постоянно получали задания, я же — никогда, и была этим крайне обижена, ну да ладно!

Маркиза улыбнулась.

— Я берегла тебя для великого дела, как генералы берегут лучших солдат для важнейших сражений, — сказала она.

— Правда?

— Да.

— Дай же я тебя обниму в таком случае!

И, радостная, она бросилась сестре на шею.

— Здесь, в Неаполе, есть один влиятельный генерал, который доставляет нам немало хлопот.

— Как неблагоразумно с его стороны! — заметила Кармен.

— Наши самые красивые сестры ничего не смогли добиться от этого типа.

— Смельчак! Не обращать внимания на женщин! Да он заслуживает самой ужасной расправы!

— В общем, вся надежда на тебя; постарайся преуспеть. Если и ты потерпишь неудачу — все будет потеряно. Ты моя старая гвардия; я бросаю тебя на врага, так выиграй же мне это сражение.

— Маркиза, твой генерал никуда от меня не денется; доставлю тебе его связанным по рукам и ногам.

— Очень на это надеюсь. Но, предупреждаю, это будет совсем не просто. Этот старикан — стреляный воробей. Недоверчивый и хитрый, кажется, вот-вот он клюнет на приманку, но каждый раз срывается с крючка.

— Говорю же тебе, он будет мой, — и Кармен упрямо топнула ногой о пол. — Видела ты когда-нибудь женщину, более желанную, чем я? Да ни один мужчина не устоит перед этим; посмотри. — И она улыбнулась столь обольстительно, что от улыбки ее покраснел бы и пуританин. — Сильно он уродлив, этот твой генерал? А то мне придется искать утешения на стороне.

— Негодница! Думает о любви, когда речь идет о столь важном деле! Упаси боже потерять все из-за подобной глупости.

Кармен сокрушенно покачала головой.

— Луиза, мне иногда бывает так жаль тебя! Известно ли тебе, что первое оружие женщины против человека пожилого — это ревность.

— Возможно, ты и права.

Маркиза улыбнулась.

Кармен, увидев, что сестра согласна, бросилась ее обнимать.

— Дорогая моя Луиза, — промурлыкала она, — как мило с твоей стороны оставить для меня этого свирепого генерала. Как его имя?

— Оно здесь, со всеми указаниями.

Маркиза протянула письмо.

— Отлично! — воскликнула актриса. — Можешь на меня положиться.

— Позднее, когда этот тип окажется в твоих руках, получишь новые инструкции. А теперь — спокойной ночи. Я жутко хочу спать.

— Ложись на мою кровать, — сказала Кармен, — я спою тебе баркаролу.

Маркиза покачала головой с многозначительным видом.

— Но почему? — опечалилась Кармен.

Ничего не ответив, маркиза крепко обняла сестру и быстро удалилась.

Ошеломленная, Кармен не сразу пришла в себя, а когда пришла, прошептала:

— Почему она не мужчина? Боже, как бы я ее любила!

И, тяжело вздохнув, направилась к своему алькову.

Сын неизвестных родителей, он был принят в семью лодочника и воспитан не хуже сына какого-нибудь принца.

Обожаемый приемной семьей, любимый матросами и рыбаками, Паоло был единодушно признан Королем набережных, поскольку все просто души в нем не чаяли. Не было такой шлюпки, где бы его не привечали; не было такого грубого голоса, который бы не смягчался в разговоре с ним. Лодочник, взявшийся заботиться о нем, должно быть, получал неплохие деньги на его воспитание, так как не жалел золота на наряды, питание и обучение Паоло.

С восьми лет у него появился собственный наставник, и учеником мальчик оказался способным. У него был один из тех редких умов, не по годам развитых и в то же время крепких, которые быстро соображают, хорошо запоминают и тянутся к знаниям.

Тем не менее паренек питал такую страсть к морю, что его приемный отец часто повторял:

— Мне приказано сделать из него ученого — я повинуюсь, но, клянусь Девой Марией, он станет моряком.

Паоло пользовался любой возможностью выйти в море на лодке.

Он так сильно надоедал отцу Вендрамину и своим братьям, что десятки раз добивался разрешения выйти с ними в каботажное плавание.

Было подмечено, что он страстно желал знать все, что позволяет человеку управлять кораблем.

Он пожелал научиться стоять у руля — и вскоре овладел этим мастерством в совершенстве.

Вскоре, к великой тайной радости папаши Вендрамина, он уже умел свернуть паруса, брать рифы и делать все то — причем делать превосходно, — что должен делать марсовый.

Кроме того, Паоло занялся изучением морских карт, особенно тех, что относились к Средиземному морю — их у него собралась целая коллекция. Он научился определять местонахождение судна, с предельной точностью устанавливать широту и долготу и вскоре изумлял старых лоцманов знанием практики морского судоходства, а портовых капитанов — ее теории. Трижды или четырежды он один выходил в море на остроносой лодке старшего из своих приемных братьев и приводил ее в Марсель при встречных ветрах, маневрируя как отважный морской волк.

Паоло был особенным ребенком — ужасно надменным, но крайне волевым и честолюбивым. Вряд ли кто догадывался, какие буйные мечты скрывались под обманчивой открытостью. Он не только читал Байрона в переводах на итальянский, но и прочел множество морских романов.

Он хотел быть властителем моря.

Этот четырнадцатилетний паренек изучал новые философские системы, с лихорадочным рвением решал сложные задачи; во всем, за что бы ни брался, он добивался успехов, за исключением любви. Он уже чувствовал странное клокотание в груди, но взрыва все никак не происходило. Лет с десяти, не переставая отчаянно учиться, он не менее исступленно развлекался. Он был завсегдатаем кабачков, а по ночам бродил по улочкам в поисках приключений. В его белокурой головке уже созрела мысль о том, кем ему хотелось бы стать, и вскоре Паоло понял, что пробил час начать новую жизнь.

В своей приемной семье юноша нашел того, кому предстояло помочь ему в осуществлении задуманного. Помощником этим стал старший сын Вендрамина, двухметровый великан, колосс, каких часто можно было встретить в древности и какие все реже попадаются в наши дни.

Как старшего сына все называли его по фамилии — Вендрамин. У него были железные мускулы и золотое сердце. Пусть он и был простодушным, недалеким грубияном, никогда не имевшим собственных мыслей, но он умел любить, быть верным. Он обожал Паоло, который стал для него богом: Паоло приказывал — он подчинялся. Вместе с братом он совершал различные шалости, поколачивал патрульных и сбиров, бил стекла и посещал кабачки; когда шумел Паоло, шумел и он, и шумел оглушительно. Когда стычка становилась слишком опасной, он сгребал Паоло в охапку и уносил ноги, проявляя невероятную хитрость и сноровку. В прочих отношениях Вендрамин был глуп как пробка.

Вот какими были спасители маркизы.

В тот день, когда они ее встретили, Паоло как раз стукнуло четырнадцать, по случаю чего он пожелал закатить пиршество на свежем воздухе, чтобы иметь больше места — ведь у него столько друзей! На пирушку явилось около сотни моряков.

Когда подошло время десерта, Паоло поднялся из-за стола.

— Отец, — сказал он Вендрамину, — я часто выпытывал у тебя тайну моего рождения, но ты всегда отказывался мне ее выдать, не так ли?

Старый рыбак всем своим видом показывал, что Паоло выбрал не самое подходящее время и место для подобного разговора.

Твердая решимость зажглась в его взгляде, и все поняли, что сейчас произойдет нечто совершенно неожиданное.

Паоло продолжал.

Потрясенные, Вендрамин и гости слушали Паоло с открытыми ртами.

— Как вы знаете, я многому научился. Пусть я всего лишь мальчишка, но тем не менее уверен: нет в жизни ни Бога, ни дьявола, ни Девы Марии, ни ада — ничего, кроме удовольствия, прекрасных девушек и хорошего вина.

— Несчастный! — воскликнул рыбак.

— Богохульник! — вскричали сто глоток.

— Он пьян, бедняжка, — снисходительно прошептали девчушки.

— Он одержим! — воскликнули старики.

Но один пожилой рыбак, чей авторитет был бесспорен, сказал:

— Тишина!

Все тотчас же смолкли.

— Пусть парень объяснится! — приказал он.

Этот старик объехал множество морей и стран, служил Французской республике, прилично разбогател, хотя никто и не знал, как; но у него был крест ордена Почетного легиона, врученный Наполеоном, он пользовался всеобщим уважением и, по слухам, совершил немало чудесных подвигов.

Паоло поблагодарил старца дружеским жестом и смело промолвил:

— Мне нужна свобода. Я ведь был хорошим сыном. Вендрамину грех жаловаться на меня.

— Это правда! — подтвердили несколько человек.

— Но я здесь, как легкий парусник, пришвартованный к пирсу. Подует ветер — и, если канат не перерезать, парусник разобьется. Если Вендрамин не отпустит мой перлинь, я сам его сорву, и очень скоро.

— Но чем ты хочешь заняться, негодник? — со слезами на глазах воскликнул старый рыбак.

Паоло обвел собравшихся взглядом и сказал:

— Я хочу стать корсаром.

Гости содрогнулись.

— Да! — повторил он. — Да, я буду корсаром. Знаменитым корсаром… И ничто не может мне в этом помешать.

Лицо Вендрамина исказилось.

— Кто вбил ему в голову подобные мысли? — пробормотал он. — Должно быть, те проклятые книги, что всегда у него под рукой!

— Боже мой, да, — сказал Паоло. — Да, это из книг я узнал, что нет ничего более прекрасного, более желанного, более достойного человека отважного, чем жизнь морского разбойника, жизнь, о которой все вы мечтали в двадцать лет, но на которую, ввиду слабоволия, так и не решились. Я же, в отличие от вас, чувствую в себе энергию, и я стану корсаром… Ну что, выпьем за мои будущие успехи?

До краев наполнив стакан, Паоло поднял его, и никто не осмелился его урезонить.

Старый рыбак поднялся на ноги, плеснул себе вина и промолвил:

— Пью за твои доблестные подвиги, малыш. Уверен, вскоре все Средиземноморье будет знать твое имя. Я знавал много отважных капитанов, которых ни шрапнель, ни бури, ничто не могло остановить… В твои годы они были такими же. Начинаешь ты хорошо.

Сотня стаканов потянулась тогда к стакану Паоло, и в адрес его зазвучали здравицы.

— А теперь, — воскликнул юноша, гордый тем, что все, за исключением Вендрамина, поддержали его, — танцы!

Он обхватил за талию красивую девушку, ударили тамбурины, и начался бал, радостный, оживленный, вскоре ставший безумным и шумным.

Один лишь Вендрамин не принимал участия в общем веселье.

Посреди праздника Паоло покинул гостей…

Его неразлучный спутник последовал за ним.

Стоя на берегу, юноша, который не знал ничего о судьбе спасенной им женщины, задумчиво смотрел на американский бриг, вышедший в открытое море.

Когда Паоло и Вендрамин добрались до набережной, уже наступил вечер, и все вокруг было затянуто легкой полупрозрачной дымкой.

Обычно Вендрамин следовал за другом без особых раздумий: Паоло никогда не посвящал его в свои планы заранее — он задавал направление, а великан послушно шел следом.

Однако на сей раз — впервые в жизни — колосс потребовал объяснений:

— Куда ты меня ведешь?

— На борт того корабля, — отвечал Паоло.

— Американского?

— Да.

— Мы покидаем Неаполь?

— Да.

— Надолго?

— Навсегда.

— Ах!..

Великан, казалось, задумался и, присев на камень, обхватил свою большую голову здоровенными руками.

— В чем дело? Ты со мной не поедешь? — спросил Паоло.

— Поеду. Просто стараюсь не расплакаться.

— Не стоит. Поплачь.

Гигант так и сделал: рыдания его напоминали рычание льва. Он проливал слезы, которых, как метко заметил бы Гомер, хватило бы для образования пары рек; он вздыхал так, что мог бы надуть и парус.

Паоло не беспокоил его минут пять, а затем сказал:

— Все, Вендрамин, хватит. Ты уже достаточно наревелся, вспоминая отца, семью, друзей, любимый Неаполь, свою лодку. А теперь возьми себя в руки и будь мужчиной, не то я оставлю тебя здесь.

Угроза подействовала.

Великан вытер слезы и, поднявшись на ноги, промолвил:

— Я готов.

— Подойдем к бригу на нашей шлюпке, — сказал Паоло. — Нас возьмут на борт, если прикинемся преследуемыми властями патриотами — революционерам американцы симпатизируют. Куда-нибудь эта шхуна нас да доставит… У меня есть немного золота… Главное сейчас — покинуть Италию, а там посмотрим: может, предложим свои услуги дею Алжира.

— И станем отступниками? — воскликнул великан и в ужасе вскинул вверх руки.

— Почему нет? — спросил Паоло.

И Вендрамин, который никогда не отличался здравомыслием, повторил:

— Почему нет?

Ничего путного в голову ему не приходило.

— Отвечай же! — настаивал Паоло.

— Я не знаю, — сказал великан и, обескураженный, опустил руки.

Великан почесал нос, затем ухо, задумался, но, так и не найдя что ответить, решил, что Паоло, как всегда, прав, и сказал:

— Да мне, собственно, все равно!

— Отлично! — усмехнулся юноша. — Впрочем, я в тебе и не сомневался!

Вендрамин с гордостью вскинул голову: он был рад угодить своему кумиру.

В этот момент мимо них прошел матрос, которого Паоло узнал несмотря на опустившиеся сумерки.

— Эй! — воскликнул он.

Юнга остановился: то действительно был их вчерашний знакомый.

— Друг, — тихо произнес Паоло, — Король набережных в твоем распоряжении; если он будет тебе нужен, только свистни.

Молодой матрос колебался.

— Иди по своим делам, — продолжал Паоло. — А мы с другом последуем за тобой на расстоянии. Можешь рассчитывать на наше молчание и нашу преданность: перед отъездом из Неаполя я буду рад оказать услугу такому приятному пареньку, как ты.

Ничего не ответив, юнга продолжил свой путь.

«Молчание — знак согласия», — решил Паоло и, отпустив переодетую матросом красотку шагов на двести вперед, двинулся следом.

Вендрамин покорно шел рядом с другом, переваливаясь с боку на бок.

Приключение определенно ему нравилось, так как раскачивания из стороны в сторону обозначали у него радость; каждый раз, как он наклонялся, его огромная туша грозила раздавить хрупкого спутника — так громадный корабль танцует на волне рядом с небольшим корветом.

Целая цепочка полицейских протянулась вдоль набережной, ожидая личного появления в порту усердного герцога Корнарини. Герцога, переодетого в одежду лаццарони и довольно-таки неплохо загримированного, сопровождали двое сбиров; те самые, что накануне не поладили с Паоло и его здоровенным спутником.

Для герцога переодетой женщиной был именно Паоло, которого он абсолютно не знал.

Для более проницательного и осведомленного Луиджи, случившееся накануне не являлось загадкой. Паоло был для него тем, кем он был — Королем набережных, заступившимся за разыскиваемую полицией патриотку.

Луиджи отлично разглядел второго юнгу и, разобравшись в ситуации, взял верный след; и пусть упустил добычу, пусть его агент не осмелился поднять вуаль маркизы — он, по крайней мере, был далек от того, чтобы принять Паоло за женщину-карбонария.

Поэтому он позволил герцогу и двум его сбирам искать Короля набережной повсюду и даже желал, чтобы они его обнаружили, а сам тем временем вычислил единственное благоприятное место, откуда маркиза могла быстро и наверняка добраться до брига.

Там он и устроил засаду с шестью своими людьми.

Ловкий был парень, этот Луиджи!

Он собирался не только приписать себе заслугу поимки мятежницы, но и высмеять своего начальника.

Король любил рыбаков, лаццарони, бедноту, а потому пришел бы в ярость, допусти Корнарини ошибку.

Сам же герцог не сомневался в том, что в его сети угодила нужная рыбка, но на всякий случай затребовал подробное описание Паоло.

— Вы уверены в том, что это тот самый юнга? — спросил он у сбиров, имитируя акцент портового рабочего.

— Да, ваше превосходительство.

— Идиот! Говори «да, Пьетро»! Какого он роста?

— Небольшого, ваше… Пьетро.

— Волосы?

— Светлые.

— Лицо?

— Приятное, даже слишком — как у Девы Марии.

— Глядите-ка, эти мерзавки позволяют себе иметь профили Рафаэля… А его товарищ?

— Двухметровый здоровяк, ваше… Пьетро.

— Уверены насчет его пола?

— Да у него борода на половину лица!

— Можно носить и накладную.

— Это правда. Но он такой огромный!.. Ах! Ваше прев… Пьетро, упаси вас бог от знакомства с его кулачищами!

Внезапно министр заметил шедшую по набережной маркизу.

— Ну и дела! Это ведь юнга, не так ли?

— Да, но это не тот.

— Вы уверены?

— Разумеется, ваше превосходительство.

— И все же надо бы его допросить.

— Так мы себя лишь выдадим, ваше превосходительство…

— Простите, ваше… Пьетро.

Герцог взял щепотку табаку из имевшейся у него при себе серебряной табакерки, украшенной драгоценными камнями, и с наслаждением затянулся.

Один из сбиров поморщился.

— Что не так? — спросил герцог.

— Если позволите… — пролепетал полицейский.

— Позволяю, негодник, говори же…

— Ваше… э… я хочу сказать, у лаццарони не может быть таких дорогих штук.

— Ах да, забыл… Твое утверждение справедливо.

Сбир продолжал:

— Возьмите лучше мою; она больше подходит к вашей роли.

И он протянул герцогу свою табакерку — берестяную.

Министр взял ее, восхитившись прозорливостью подчиненного, который так и остался стоять с протянутой рукой.

— Чего ты хочешь? — удивился герцог.

— Ну как же — вашу, а то вы можете перепутать. Потом я вам ее верну.

— Держи! — сказал герцог. — Но не смей соваться внутрь!

— Что вы, что вы, не буду.

И сбир положил табакерку в карман.

Пройдя несколько метров, он подал знак одному из слонявшихся по набережной лаццарони и, проходя мимо, незаметно передал ему табакерку герцога. Лаццарони и сбиры часто находят общий язык: одни крадут, другие помогают им в этом.

Внезапно сбир воскликнул:

— Ах! Боже мой!

— Что такое? — спросил герцог.

— Ваше превосходительство!..

— Ну что еще?

— Этот мерзавец, что уносит ноги…

— Да говори уже…

— У него…

— Да что же, скотина?

— …ваша табакерка. Он вытянул ее у меня из кармана.

Разъяренный, герцог кинулся было вслед за лаццарони, но сбир его остановил:

— Но как же наше задание? — сказал он и внезапно воскликнул: — Вон, вон они!

В самом деле, к ним приближались Паоло и Вендрамин, сопровождавшие, пусть и на внушительном расстоянии, маркизу.

Исходя из того, что сказали агенты, герцог ожидал увидеть мужчину крепко сбитого и дородного, но, зная страсть неаполитанцев к преувеличению, не предполагал, что придется иметь дело с настоящим феноменом.

Однако же Вендрамин оказался столь огромным, что герцог, смерив его взглядом, только и смог вымолвить:

— Это ж надо — до чего здоров!

— Такого запросто не арестуешь, — благоразумно добавил один из сбиров. — Не мешало бы вызвать подмогу…

— Давай, Джакопо, дуй за нашими, — бросил в ответ герцог, признав справедливость замечания. — Хотя постой, — тут же спохватился он. — Мы их разыграем.

И, полагая себя в абсолютной безопасности, герцог отважно шагнул навстречу рыбакам.

— Эй, ребята, — сказал он, — можно вас на два слова? Нам с другом нужно с вами поговорить.

— Почему бы вам с другом, — грубо отвечал Паоло, — не пойти куда подальше.

Герцог не привык к подобной манере общения; лицо его исказила гримаса.

— Видимо, молодой человек, мне придется быть с вами предельно откровенным… С вами желает увидеться одна очаровательная особа; я здесь по ее поручению.

— Иди к черту!

— Но… — пролепетал герцог и, так как Паоло прибавил шагу, попытался удержать его за рукав рыбацкой куртки.

Вне себя от ярости, юноша резко и проворно развернулся и отвесил министру полиции такого пинка, что тот растянулся на мостовой.

Вендрамин покатился со смеху.

Что это был за смех! Если бы носороги умели смеяться, то именно так бы они и смеялись.

Паоло, не обращая больше внимания на герцога, двинулся дальше. Вендрамин бросился следом, гогоча от радости так, что содрогались стекла соседних лавочек.

Едва разгневанный герцог вскочил на ноги, как прибежали его люди.

— Арестуйте их! — закричал он. — Арестуйте!

Тотчас же с дюжину сбиров преградили путь двум немало удивленным рыбакам. Впрочем, удивление последних было вполне объяснимым: возможно ли, чтобы столько полицейских пришло на помощь какому-то лаццарони?

Однако же Паоло это не испугало. Он, конечно, хотел последовать за молодой женщиной, но не любил, чтобы ему досаждали, а потому смело двинулся на сбиров.

Те же набросились на Вендрамина, решив, что прежде всего необходимо справиться с великаном, — потеряв такого соратника, паренек и сам прекратит сопротивление.

Но гигант отряхнулся, и пятеро или шестеро вцепившихся в него ищеек полетели на землю. Юноша вновь пустил в ход ноги, и трое или четверо сбиров присоединились к своим распластавшимся на мостовой товарищам.

Образовавшаяся горка из тел погребла под собой герцога; каждый из сбиров пытался высвободиться, но Вендрамин продолжал забавляться. Выхватывая то одно, то другое тело за руку либо за ногу, великан вертел его в воздухе и вновь швырял в общую кучу, которая копошилась, кричала и горланила, к величайшему его удовольствию.

Но сбиры вырастали перед друзьями, словно грибы после дождя, и вскоре рыбаки оказались внутри плотного кольца окружения.

Однако Вендрамин имел вид столь грозный, что полицейские лишь смотрели на него с опаской, не решаясь приблизиться.

В это время герцогу удалось вскочить на ноги и, отбежав подальше, укрыться за спинами десятка ищеек.

— Синьора, сдавайтесь, — крикнул он, обращаясь к юноше. — Вы раскрыты; любое сопротивление бесполезно!

И тут Паоло все понял.

«Вот так штука! — сказал он себе. — Меня приняли за ту очаровательную даму, которую я сопровождал. Как это мило! Позволив арестовать себя, я окажу ей услугу, так пускай же сбиры нас забирают!»

И он шепнул Вендрамину:

— Не сопротивляйся; так нужно.

— Ваше превосходительство, — прокричал он Корнарини, которого узнал наконец под столь непривычными для герцога одеждами, — мы готовы следовать за вами; но я хотел бы заявить, что ни в каком заговоре не участвовал.

— В этом мы разберемся, синьора, и я не сомневаюсь, что его величество будет к вам снисходителен.

Довольный тем, какой оборот приняло дело, герцог подошел ближе.

Паоло сохранял хладнокровие.

— Ваше превосходительство, — промолвил он, — прошу вас запомнить, что мы были атакованы без какого-либо предупреждения с вашей стороны.

— Признаю это, bellina dona[11].

— И что мы дрались, полагая, что защищаемся от сутенеров.

Герцог, видя, что гигант позволил связать ему руки, а молодая женщина готова сдаться, с радостью признал и это.

— Согласны ли вы, — продолжал Паоло, — что, как только мы узнали, что имеем дело со сбирами Его Величества, то тут же прекратили драку?

— Призываю всех вас в свидетели!

На сей раз Паоло обращался к собравшимся вокруг зевакам; все они были его друзьями либо знакомыми, его подданными — если принять во внимание титул, данный ему французским художником.

Народный хор прокричал:

— Так все и было! Так все и было!

Больше сотни моряков, лаццарони, портовых рабочих собралось на набережной.

Ропот негодования прокатился по их рядам…

— За что арестовывают Паоло?

— Что сделал этот блондинчик?

— Чего они хотят от Короля набережных?

И толпа пришла в волнение.

Но Паоло хотел, чтобы его арестовали. Он обратился к герцогу:

— Видите эту толпу, ваше превосходительство?

— Вижу, синьора.

— Она недовольна.

— Так и есть.

— Эти люди собираются освободить меня.

— Они не посмеют.

— Гм-м!.. Сейчас их здесь не более сотни, но вскоре вы увидите перед собой пару тысяч. Что будете тогда делать?

— Армия нам поможет.

— Армия! — воскликнул Паоло, пожимая плечами. — Да армия боится лаццарони как огня, ваше превосходительство, и вам это отлично известно. Позвольте мне поговорить с этими людьми. Я их успокою.

Герцог нашел, что для заговорщицы его пленница чересчур уж услужлива.

— Ну что ж, синьора, поговорите, — молвил он, — поговорите. Вам эта любезность зачтется.

Паоло взобрался на плечи Вендрамину и с этой импровизированной трибуны прокричал в толпу:

— Друзья, позвольте мне пойти в тюрьму; речь идет о недоразумении, которое вскоре прояснится. Если завтра меня не отпустят, приходите ко дворцу с требованиями моей свободы; король слишком вас любит, чтобы отказать в подобной просьбе.

Эти несколько словно успокоили толпу, словно по волшебству.

Но народ не расходился.

«Боже мой! — подумал герцог. — Какой же властью обладает эта женщина? Этот заговор крайне опасен; должно быть, у нее повсюду есть сторонники».

И добавил себе под нос:

— Ничего, мерзавка, уж я постараюсь, чтобы ты сгнила в тюрьме.

Он взял понюшку табаку.

Вид берестяной табакерки напомнил герцогу о пропаже, и он вновь помрачнел.

— Я добьюсь от короля разрешения на допрос этой негодницы. Уж у меня-то она заговорит!

С этой мыслью он затянулся.

Отправились искать и вскоре нашли кориколо[12], чтобы транспортировать пленников.

В этот миг Пало услышал душераздирающий крик о помощи; он доносился с той стороны, в которую направилась молодая женщина, и повторился два раза.

Юноша вскарабкался на повозку.

Сквозь сумерки он заметил человеческий силуэт, пытавшийся отбиться от нескольких ему подобных; последние были столь неприятными с виду, что, вне всякого сомнения, должны были принадлежать сбирам его величества Франческо.

Король набережных понял, что маркизу задержала полиция, судя по всему, в тот самый момент, когда она пыталась добраться до американского брига, и причиной тому, вероятно, была политика.

Вендрамин уже тоже залез на повозку и смотрел на женщину, и Паоло сказал другу:

— Разрывай свои путы и разыщи Гондоло; я видел его в толпе. Пусть его люди сделают вид, что хотят меня освободить, начнут досаждать полиции и сопроводят меня до дворца, только скажи ему, что силу применять не надо. Обо всем остальном я позабочусь сам. Ты же возьми человек двадцать парней и постарайся спасти ту женщину, что шла перед нами. Доставьте ее на американский корабль. Скажи ей, что если у нее есть хоть на су благодарности, то пусть дожидается меня там всю ночь; скажи, что попытаешься вырвать меня из лап полиции, организовав мятеж. Ты все понял?

Мрачное лицо Вендрамина на миг просветлело:

— Да.

Мысль друга Вендрамин уловил на лету, хоть и не сумел постичь цели.

— Иди же! — сказал Паоло.

На набережной уже собралось порядка пятисот человек, готовых заварить небольшой мятеж ради своего идола и подраться с полицией и армией.

В мгновение ока Гондоло организовал людей, распределил роли, и толпа взревела от возмущения.

Обеспокоенный, герцог взобрался на повозку.

— Прошу вас, синьора, — пролепетал он дрожащим голосом, — успокойте ваших друзей; сбежав, ваш товарищ привел их в ярость.

И бедный министр рассыпался в мольбах.

Но Паоло сказал ему:

— Они слишком возбуждены. Уж не думаете ли вы, ваше превосходительство, что я смогу перекричать эту толпу?

Министр, видя, что возмущение растет, сполз на землю и затерялся сначала среди сбиров, а затем и в толпе, посреди которой он кричал во весь голос: «Долой полицию!»

Корнарини не хотелось оказаться битым! Почувствовав себя в относительной безопасности, он побежал в первую же казарму; армия уже готовилась встать под ружье. То был швейцарский полк.

— Скорее, — сказал герцог полковнику, — бегите в порт и во что бы то ни стало доставьте во дворец переодетую матросом молодую женщину, которую арестовали и охраняют сейчас мои люди.

Швейцарцы немедленно отправились в порт.

Остановив проезжавшую мимо карету, Корнарини поехал во дворец, спеша предстать перед королем.

Вендрамин выполнил то, что ему было поручено, наилучшим образом.

Собрав вокруг себя человек тридцать друзей, он набросился во главе этого отряда на уже начавших вязать по рукам и ногам маркизу сбиров.

Луиджи светился от счастья.

Он слышал, как нарастает возмущение толпы, недовольной действиями герцога, и уже предвкушал, как разъярится король, узнав, что столь любимых им лаццарони понапрасну вывели из себя.

Он думал о том, как станет дворянином; для чего еще нужна королевская привилегия, как не для того, чтобы простолюдина превратить в человека благородного?

И тут на голову бедного Луиджи обрушился чей-то могучий кулак, и он без чувств свалился наземь.

Сбиры тотчас же разбежались кто куда.

Когда Луиджи открыл наконец глаза, на набережной уже не было ни души. Где-то вдалеке шумела толпа, но он был один, и пленница его исчезла.

Какое пробуждение после столь прекрасного сна!

С трудом встав на ноги, Луиджи поплелся в направлении дворца.

— Черт побери! — пробурчал он под нос. — В том, что мне не удалось задержать эту мерзавку, моей вины нет; переложу всю ответственность на министра.

И он ускорил шаг, преисполненный желания все рассказать королю.

Маркиза была спасена, но, вырывая ее из рук полиции, Паоло себя самого загнал в опасную ситуацию, из которой предстояло как-то выбираться.

Министр, как мы уже сказали, был человеком осторожным и рассудительным. Умея в своей профессии немногое, он это немногое делал хорошо.

Вот почему он был искусно загримирован.

И вот почему хотел показаться королю в гриме и убедить его в своем рвении.

Министр предстал перед дворцовым привратником и, когда тот его не признал, представился по всей форме и сказал:

— Иди к Его Величеству, но запомни: ты не знаешь, кто я. Скажешь королю, что его желает видеть некий лаццарони, который раскрыл заговор. Поспеши.

Привратник выполнил поручение.

Король любил лаццарони и знал, что те тоже его любят; он принял посетителя без колебаний.

— Сир, — поклонился Корнарини, — вы меня не узнаете?

Король Франческо смерил загримированного герцога долгим взглядом.

— Нет, клянусь честью, — сказал он. — Где я мог тебя видеть, дружище?

Фамильярность короля была общеизвестна.

— Ах, сир, — воскликнул министр, — вы называете другом обычного лаццарони, и ни разу не нашли доброго слова для бедного герцога Корнарини. Отныне я буду являться к вам в одном лишь отрепье.

— Как! — воскликнул король. — Так это ты, Корнарини?

— Да, сир. Я вырядился так для охоты на эту мерзавку. Чтобы выследить ее, нам пришлось немало потрудиться, но в конце концов мне все же удалось ее арестовать.

— Так ты сам ее арестовал?

— Да, сир. И одному лишь Богу известно, сколько тумаков получил при этом.

— Значит, была заварушка?

— Ожесточенная битва, сир. Эту негодницу сопровождал великан, который раздавал удары с той же щедростью, с какой Ваше Величество раздают милости. Мне тоже досталось.

С этими словами Корнарини продемонстрировал королю подбитый глаз и внушительный синяк.

Франческо задумался.

— Но ты-то чего туда пошел, Корнарини? — спросил он строго. — Ведь ты министр.

— Усердие возобладало над осмотрительностью, сир, и я позволил себе забыть о достоинстве.

— Определенно, у тебя манеры сбира! — сурово сказал король. — Похоже, быть министром — это не для тебя… Так, говоришь, она — в наших руках?

— Да, сир.

— И тебе помог Луиджи.

— Да нет же, сир. Он в порту даже не появился.

Король нахмурился.

«Может ли быть, — размышлял он, — чтобы Луиджи, который был так в себе уверен, не принимал в этом аресте никакого участия? Должно быть, этот Корнарини бесстыдно врет… Ну, это мы сейчас выясним».

Вдали послышался громкий шум.

— Это еще что такое?

— Народные волнения, сир.

Король прислушался.

— Что за эвфемизм, мой дорогой герцог! Ваши народные волнения скорее напоминают самый настоящий бунт.

— Сир, — сказал министр, — не стану скрывать от вашего величества, что люди хотели освободить пленницу и силой вырвать ее из рук сбиров.

— Demonio![13] — воскликнул король.

— У этой заговорщицы нашлось много сторонников, и мне пришлось вызвать швейцарцев.

— Проклятые революционеры! — прорычал Франческо, топнув ногой по плиточному полу. — Того и гляди, перевернут мой тихий Неаполь с ног на голову!

Король помрачнел, помолчал немного, а затем спросил у министра:

— Что за люди восстали? Буржуа?

— Нет, сир.

— Мелкие торговцы?

— Нет, сир.

— Но кто же тогда?

Министр был готов к взрыву; он знал, что король рассчитывал на народную любовь, а среди мятежников были одни простолюдины.

Наконец он прошептал:

— Лаццарони, сир!

Взгляд короля вспыхнул огнем.

— Лаццарони! — воскликнул он. — Мои друзья… Лаццарони… Люди, которые всегда были верны, которые сотни раз доказывали мне свою преданность… Должно быть, герцог, вы были крайне неосторожны, должно быть, ваши люди побили женщину или портового ребенка, задели рыбака, дурно обошлись с каким-нибудь бродягой… Уж свой-то народ я знаю: просто так на революцию он не пойдет! — Король с презрением сплюнул себе под ноги и продолжал: — Лаццарони плевать на свободу, им нужна лишь независимость, и я ее им предоставляю. Вы ожесточили этих бедняг… Вы глупец, герцог.

Шум приближался.

Король выглянул в окно и увидел швейцарцев, плотно обступивших повозку, в которой сидел Паоло; вокруг были тысячи людей.

Лаццарони зажгли факелы и угрожали сжечь Неаполь и дворец.

Король увидел юное и красивое лицо Паоло, его длинные светлые волосы, чистый и изящный профиль; он ни секунды не сомневался в том, что смотрит на женщину.

Франческо повернулся к министру.

— Эта мерзавка их околдовала! — заметил он. — Они настроены отбить ее во что бы то стало! Попробую их успокоить. Пойдем со мной, Корнарини.

И король подошел к окну.

— Покажи свои одежды, но сам наружу не выглядывай, — сказал он министру. — Твои лохмотья им понравятся, но вот физиономия…

— Кто же любит министра полиции, сир? — философски заметил Корнарини.

При виде короля и лаццарони рядом с ним народ решил, что его величество желают показать своим верным подданным, как они их любят.

Раздался гром аплодисментов.

Франческо приветственно помахал рукой и знаком показал, что будет говорить.

Тотчас же в толпе воцарилась тишина.

— Друзья мои, — сказал король, — состоялся арест, и, похоже, вы проявляете живой интерес к пленнику. Мне этого достаточно для того, чтобы заняться его делом. Я сам его допрошу, а затем посовещаюсь с моим министром полиции и, если это не будет идти вразрез с государственными интересами, верну вам паренька. Можете рассчитывать на мою справедливость.

Король умолчал о том, что, по мнению сбиров, этот паренек был женщиной.

— E viva el re![14] — взревели тысячи глоток.

Но в то же время лаццарони завопили:

— Abasso Cornarini! Abasso el birbante! Abasso el ruffiano![15]

Проклятья в адрес несчастного министра неслись со всех сторон.

— Ах, мой бедный друг, — промолвил король, — какая популярность! Ты заставил их обожать тебя!

Лицо министра исказила такая гримаса, что король не сдержал улыбки. Только что он сыграл над герцогом дурную шутку: объяви он арест законным (что он и намеревался сделать), вся народная ненависть пала бы именно на герцога.

— Прикажите, — промолвил король, — распустить слух, что мы арестовали не просто портового мальчишку, а женщину, обвиняемую в заговоре против власти. Можно даже сказать, что меня пытались отравить. Когда мои лаццарони узнают, что их хотели лишить короля, они потребуют голову преступника.

Министр повиновался.

В этот момент появилась королева. Она выглядела взволнованной, но король ее успокоил.

Ввели Паоло, безмятежного и с лукавой улыбкой на устах.

Он вовсе не выглядел смущенным, о нет.

С грациозной дерзостью и непринужденностью дворянина прошел он по коврам его величества и остановился прямо перед изумленным монархом.

К великому удивлению присутствующих, в один миг он избавился от сковывавших его руки пут, жестом, изящным и благородным, снял берет и отвесил глубокий поклон королеве, которая взирала на него с неподдельным интересом.

Такой привлекательный юноша!

Королева Неаполя пленилась его красотой.

Перед королем Паоло присел в реверансе, которому позавидовали бы и самые искушенные придворные; затем, пользуясь всеобщим удивлением, промолвил голосом, звонким и твердым:

— Сир, ваш покорнейший и преданнейший слуга, огорченный тем, что его привели сюда силой, но счастливый возможности предстать перед вашим величеством, выражает вам свое почтение.

Паоло произнес это столь галантно, что окончательно покорил королеву.

Король был меломаном.

Голос, ритм, тембр были гармонично чистыми; эта музыка ласкала королевский слух, и Франческо был очарован.

— Осмелюсь, — продолжал Паоло, — умолять его превосходительство, герцога Корнарини, засвидетельствовать, что я сделал все, что было в моих силах, дабы успокоить народ.

— Это правда? — спросил король.

— Должен признать, так все и было, сир, — подтвердил министр.

— А теперь, — продолжал Паоло, — я требую правосудия; я ничем не заслужил подобного ареста. Да, в силу моей молодости мне часто приходилось вступать в стычки с патрулями и задирать вуали гулявших по улицам дам; я даже поколотил его превосходительство, приняв его за сводника, но монсиньор сам таковым представился. И все же…

Король повернулся к Корнарини.

— Вы действительно играли эту роль?

— Сир, это была…

Самоуверенность Паоло привела герцога в такое замешательство, что он начал запинаться.

Паоло продолжал:

— Одним словом, я совершал лишь ребяческие шалости, недостойные внимания великого короля и великой королевы; мне даже стыдно за то, что вы тратите на меня ваше августейшее время.

— Но, — проговорил король, — тебя обвиняют в том, что ты женщина, заговорщица…

— Я? — воскликнул Паоло. — Я? Женщина?.. Ах, сир, если бы я смел…

— То что бы ты сделал?

— Нет, сир, я не смею. Вы меня за это повесите.

Паоло был дьявольски отважен; он знал, о чем думают король и королева, и понимал, что при неаполитанском дворе, совсем не ханжеском, настоящий лаццарони может позволить себе многое.

Заставь он короля смеяться — и дело его выиграно.

— Короче, что ты просишь?

— Я не прошу, сир, но предлагаю доказать, что никакая я не заговорщица.

— У тебя есть тому доказательство?

— Да, и оно у меня при себе, сир.

— Тогда я разрешаю тебе его предоставить.

— Сир, то, что я собираюсь сделать, может показаться вам весьма вызывающим…

— Но должен же ты, в конце-то концов, как-то оправдаться? Ты говоришь, что имеешь при себе доказательство того, что ты не заговорщица и не имеешь ничего общего с карбонариями — так в чем дело? Что тебя останавливает?

— Раз уж король приказывает, я готов его выложить.

И Паоло, изобразив крайнюю степень смущения[16], сделал жест, нет, движение, нет… подходящее слово не приходит нам на ум.

Короче говоря, представил всему двору неопровержимое доказательство того, что он не никак не мог быть тем, кем его объявили. Заговорщиком… возможно… Но заговорщицей… нет, ни в коем случае.

Король с трудом сдержал улыбку.

Королева потупила взор.

Дородный полковник швейцарцев покатился со смеху.

Министр Корнарини пришел в бешенство.

— Негодяй! Мерзавец! — вскричал он.

Паоло смерил его взглядом.

— Я нахожу это дерзостью с вашей стороны, ваше превосходительство, ругать меня тогда, когда я лишь повиновался королю. Он приказал — я подчинился. Его величество, видимо, сочли, что в моем случае — ведь я еще весьма юн, — подобная выходка не будет иметь серьезных последствий.

Король не скрывал своей радости.

Франческо любил лаццарони, нередко находил их остроумными и уже подпал под обаяние Паоло.

Он поднялся на ноги.

— Герцог, вы ошиблись, и мне придется вас наказать… Но кто ты будешь таков, парень?

— Меня величают Королем набережных.

— И заслуженно?

— Сейчас вы сами в этом убедитесь. После вас я являюсь властителем и господином всего портового люда.

И, подбежав к окну, он крикнул во всю глотку:

— Друзья, его величество признает ошибку своего министра, который за эту оплошность будет уволен. Король дарует мне свободу!

Толпа взорвалась приветственными возгласами.

— Да здравствует Франческо! Да здравствует Паоло! Долой Корнарини!

Придя в полный восторг, рыбаки, лаццарони, рабочие начали обниматься, танцевать, горланить песни.

Король слышал слова Паоло.

Нужно было принимать решение; он склонился к милосердию и благоразумно провозгласил Паоло невиновным.

Тем же, кто собрался в огромном и величественном зале дворца, он сказал:

— Vox populi, vox Dei[17]. Мы, король Неаполя и Сицилии милостью Божьей, заявляли и заявляем следующее:

Наш министр полиции, герцог Корнарини, совершив незаконный арест, отстраняется от исполнения своих функций; он выплатит штраф в размере тысячи дукатов, и на эти деньги в порту для моего народа будет устроен фейерверк, который станет своеобразной компенсацией моим подданным, вынужденным пойти на демонстрацию и ради восстановления справедливости.

Что касается Паоло, то за непристойность, совершенную им в нашем присутствии, мы приговариваем его к наказанию розгами, но подтверждаем его титул Короля набережных.

Все присутствующие, за исключением герцога Корнарини, в едином порыве прокричали: «Да здравствует король!».

Паоло поклонился Франческо, затем королеве и, опустившись перед ней на колени, промолвил:

— Сударыня, я всего лишь ребенок; было бы нелепо, если бы, вопреки обыкновению, этого ребенка бил какой-нибудь тупица. Маленьких мальчиков обычно наказывают матери. Я сирота, но вы, вы мать всех неаполитанцев, и я хотел бы — прошу вас, окажите мне эту неслыханную милость, — чтобы меня отхлестала ваша монаршая рука.

На этот раз уже никто не сдержался, и зал содрогнулся от взрыва хохота.

Даже сама королева нашла обращение столь забавным, что, казалось, готова была оказать Пало столь дерзко испрошенную им милость.

Король сделал единственно возможное в данной ситуации.

Он сказал Паоло:

— Я освобождаю тебя от порки: твое наказание было бы слишком мягким, ragazzo. Я предпочитаю быть милосердным… Можете расходиться, господа!

Зал вмиг опустел.

Едва Паоло вышел из дворца, как его подхватила толпа и триумфально понесла по улицам Неаполя.

В это время к королю явился Луиджи.

— Не желаешь ли объясниться? — был первый вопрос Франческо.

— Ах, сир, все сорвалось из-за глупости вашего министра.

И Луиджи рассказал королю, как все было, а затем добавил:

— Этой женщиной, сир, была маркиза Дезенцано, предводительница карбонариев… Я в полном отчаянии.

— Отныне ты мой министр полиции, — сказал король. — Я пожалую тебе дворянский титул, но постарайся, чтобы больше таких промашек не случалось.

Забегая вперед, скажем, что новый министр оказался достойным оказанной ему милости, подтверждением чему могут служить сотни брошенных в тюрьму и расстрелянных по его приказу карбонариев.

А между тем толпа вынесла Паоло к особняку Корнарини и потребовала иллюминации.

Управляющий экс-министра заявил, что тележки, груженные дровами, будут направлены к порту, и уже там, в соответствии с приказом короля, люди герцога будут раздавать лаццарони щедрые дары.

Чернь разлилась по улочкам, организовав шумный кортеж своему идолу.

Внезапно Паоло заметил великана, рассекавшего толпу, словно корабль волны.

То был Вендрамин.

Он подошел к другу, под всеобщие аплодисменты усадил его на свои могучие плечи, и людской поток устремился по главным улицам Неаполя в направлении порта.

Тем временем между юношей и колоссом состоялся интересный диалог.

— Она спасена? — спросил Паоло.

— Да.

— Будет меня ждать?

— Да, в течение пяти дней.

— Где будет находиться бриг?

— На выходе из бухты Байя.

— Ты видел ее лицо, этой красотки, когда она говорила обо мне, Вендрамин?

— Да, — сказал великан и с хитрой улыбкой, которая возникала у него на губах всегда, когда речь заходила о друге и его счастье, добавил: — Она тебя любит!

— Ты думаешь?

— Я в этом уверен.

Паоло знал Вендрамина: инстинктивно он понял, что в столь важном вопросе гигант не мог ошибиться.

— В порт! — бросил юноша, и Вендрамин последовал за ним.

Дорога их пролегала мимо королевского дворца.

Услышав крики толпы, их величества приникли к окнам, решив, что все эти восторженные здравицы адресованы им.

Проплывая под окнами, Паоло, словно принц, приветственно помахал королевской чете, а затем послал воздушный поцелуй королеве.

— Какой милый юноша! — воскликнула та.

В итальянском языке есть нюансы, которые нельзя передать во французском, — здесь был тот самый случай.

— Виселица по этому пареньку плачет! — пробормотал король.

— Почему, сир?

— Слишком уж он дерзок, сударыня, и умен, и любезен — такой может очаровать кого угодно.

— Так за что же его вешать?

— Он более король, чем я сам, сударыня.

— Но король маленький.

— Он вырастет.

— И что вы намерены делать?

— Пусть пройдет несколько дней, а затем я прикажу Луиджи избавить меня от этого пройдохи. Пустим слух, что это Корнарини с ним расправился, и герцогу, возможно, посчастливится напороться на чей-нибудь нож.

— Ах, сир, какая жалость!

— Для герцога?

— Нет, для мальчонки.

— Сударыня, я нахожу этого ragazzo очаровательным; сделай я его дворянином и отдай вам в пажи, вы бы непременно к нему привязались. Но я неплохо разбираюсь в людях. Этот паренек — из народа; он стал бы революционером, этаким вторым Мазаньелло… Он умрет. Мне очень жаль, но, к несчастью, так нужно. К тому же — я узнал это лишь несколько минут назад — он защищал маркизу Дезенцано. Мне придется избавиться от него.

Королева тяжело вздохнула и вышла.

Король приказал разыскать Луиджи.

Новый министр не заставил себя ждать.

— Мой мальчик, — сказал ему король, который всегда обращался к этому мужлану с поразительнейшей фамильярностью, — отсюда только что вышла королева; организуй за ней слежку. Она передаст своей дуэнье записку для этого паренька Паоло, который определенно опасен. Нужно сделать так, чтобы это послание не дошло по назначению. Пусть дуэнья скажет, что выполнила поручение, и что ответ будет доставлен королеве через несколько дней. Но так как она не может ждать вечно, постарайся сделать так, чтобы в одно прекрасное утро она узнала, что этот мальчуган утонул. Вероятно, в его смерти обвинят герцога Корнарини, о чем я буду глубоко сожалеть. Ты меня понял?..

— Да, сир.

— Действуй.

Луиджи поклонился и с улыбкой на устах исчез за массивной дверью.

Когда Паоло и его друг прибыли в порт, там уже горели охапки хвороста, освещая огромный рейд растянувшимися по всему берегу огнями костров.

Паоло заметил вышедший в море бриг; встречный ветер не позволял ему далеко отойти от суши.

— Отлично! — сказал себе юноша. — У нас еще есть время до него добраться; несколько крепких гребцов, шлюпка — и мы будем там.

Народ толпился под окном одного из домов, в окне которого показался управляющий — маэстро Корнарини, готовый начать раздачу щедрот.

Толпа обожала Паоло, но она любила и дублоны, поэтому последние в данный момент интересовали ее больше, чем Король набережных.

Юноша подозвал к себе нескольких наиболее близких друзей и попросил их отвезти его к бригу.

То были сильные парни.

Не испрашивая разрешения, они взяли лучшую лодку; Паоло встал у руля, Вендрамин возглавил команду гребцов, и шлюпка понеслась по волнам.

Через час подошли к бригу.

Маркиза узнала своего спасителя, и Вендрамина с Паоло втащили на борт.

После теплого прощания шлюпка взяла курс на порт.

Капитан брига оказал молодым людям великолепный прием, особенно Вендрамину, которого он оставил на палубе, куда поглазеть на широкоплечего великана сбежалась вся корабельная команда.

Что до маркизы, то она провела Паоло в свою каюту.

Юноша выглядел немного смущенным, она же и вовсе пребывала в полном замешательстве.

При свете свечей она любовалась восхитительным профилем паренька и его очаровательными манерами дворянина.

Ее влекло к нему непреодолимо; с первого же взгляда он завоевал ее симпатию, покорил сердце, пленил душу.

Сирота, она так и не смогла полюбить приемных родителей; женщина, она испытывала к мужу лишь уважение — они так и не завели детей!

Душа ее невольно устремилась к этому белокурому юноше, хотя маркиза и пыталась подавить сей взрыв чувств.

Она не знала, как заговорить с ним, как обратиться к нему — «мой друг», «молодой человек» или «сударь».

Наконец — столь мужественным выглядел этот юноша — она склонилась к последнему варианту.

— Сударь, я всю жизнь буду вам благодарна. Что я могу сделать для вас?

— Ничего! — не без гордости отвечал Паоло.

— Вы слишком великодушны. Как-никак, вы покидаете родину, объявленный вне закона, скомпрометированный. Я богата. Позвольте мне позаботиться о вашем будущем.

— Я сам о нем отлично позабочусь, — чуть насмешливо, но уверенно молвил Паоло. — Должно быть, вас удивляет, сударыня, что такой юнец, как я, отвергает помощь и протекцию? Должно быть, вы думаете: слишком уж много этот парень мнит о себе. Не обманывайтесь на этот счет. Я готов подвергнуть себя испытаниям и знаю, что многого стою. Я отличный матрос, ловок и смел, и в лице Вендрамина имею колоссальную физическую силу. Сегодня вечером я поднял Неаполь на восстание и, при желании, мог бы легко сместить с трона Франческо, короля, которого вы так не любите… Я предстал перед этим величеством и вынудил даровать мне свободу, заставив обращаться со мной в соответствии с моим народным титулом. Я сыграл роль четырнадцатилетнего Мазаньелло с не меньшей, чем этот герой, отвагой и с большим, чем он, умом. Я говорил неуместные вещи королеве, которая без ума от меня, и стал причиной отставки министра полиции. И все это — лишь потому, что я нахожу вас очаровательной, потому, что я заинтересовался вами, сам не зная почему… Короче — я здесь. И знаете, чего я хочу? Еще до этого приключения я собирался покинуть Неаполь, объехать весь мир, совершать великие дела. Я хочу прославиться, хочу стать однажды деем регентства, хочу править и чувствую в себе достаточно для этого энергии… Я увеличу свои владения благодаря политике, о которой вы даже и не подозреваете, но которую мне подсказала одна прочитанная мною как-то книга; я стану реформатором Корана; именем религии, при поддержке армии я завоюю Тунис и Марокко… А там уж… посмотрим…

И лицо Паоло осветила мечтательная улыбка, глубоко впечатлившая маркизу.

Она была поражена широтой взглядов этого юноши и тем красноречием, с каким они были высказаны.

Внезапным движением она схватила его за руку, привлекла к себе и промолвила чарующим голосом:

— Мне девятнадцать лет, и я вдова. Вам четырнадцать, и вы свободны. Я вас понимаю и верю в вас. Будьте моим старшим братом… Всю себя я посвятила великому делу; вы станете служить ему вместе со мной и оставите прекрасный след в истории. Я хочу освободить Италию.

— Жертвовать собой ради своего народа — заблуждение, — сказал Паоло с глубоким убеждением. — Освободителям всегда потом достается от освобожденных; зачастую народные массы и вовсе их уничтожают. И потом, сомневаюсь, что вам удастся осуществить задуманное — Италия еще не готова.

— Так вы отказываетесь! — воскликнула она с выражением глубокого сожаления.

— Напротив — я согласен! — сказал он. — Но соглашаюсь я на это только из-за вас; потому что меня влечет к вам помимо моей воли; потому что в вашем присутствии разум оставляет меня, и говорит лишь сердце. Я соглашаюсь и буду готов умереть за вас, но только не за родину, которая непременно отплатит мне неблагодарностью… Вот моя рука — считайте, мы договорились.

— Спасибо! — воскликнула молодая женщина. — Спасибо за то, что относитесь ко мне как к сестре, за то, что готовы помочь мне; и я буду любить вас как брата.

Маркиза коснулась губами его лба, но он обвил ее шею руками и крепко поцеловал в губы.

Когда она наконец выскользнула из его объятий, то дышала с трудом.

Заметив это, Паоло сдержанно поцеловал ей руку и поднялся на палубу, где обнаружил Вендрамина.

— Ну что? — спросил тот.

— Пока что я ее брат, но однажды стану возлюбленным, — сказал юноша. — Она полюбит меня, как любят мужчину, когда я докажу ей, что я уже не мальчик.

Маркиза же шептала, говоря сама с собой:

— Только бы он не пожелал стать для меня тем, кем я не хочу его видеть; я была так неосторожна. Я уступила порыву, восторженности, его магнетическим речам… Впрочем, сделанного уже не вернешь. — И, утешая себя, промолвила: — Он всего лишь мальчик!.. Но мыслит-то как тридцатилетний мужчина!

И маркиза поднялась на палубу.

Заметив ее, Паоло присел рядом, стараясь быть ласковым, нежным, юным, скрывая свои недетские чувства.

Они заговорили, и он ее очаровал: его пленительная речь укачивала ее воображение, как волны укачивали судно.

Стояла великолепная погода.

Средиземное море, когда оно спокойно, похоже на озеро.

Легкий бриз, сообщавший приятный запах испарений покрытого апельсиновыми и лимонными деревьями берега, надувал паруса, но легкое его дуновение лишь едва волновало огромную водную поверхность, в которой отражалось чистое небо Италии.

На горизонте исчезнувшее солнце еще отбрасывало обагренные лучи на редкие тучки, которые оно украшало удивительно богатой позолотой; лазурь неба и моря разрезала сверкающая золотая полоса.

Слегка покачиваясь на уснувших волнах, бриг скользил по морю, оставляя за собой серебристый след; позади него кильватерные струи отбрасывали свечение, которое длинной переливчатой змейкой уходило вдаль.

Атмосфера была пропитана солеными запахами, которые перемешивались с восхитительными ароматами цветов и фруктов, приходящими с берега.

Ароматы земли!

Ароматы морей!

Замечательный вечер!

Наряду с опьяняющими запахами, парящими в воздухе, маркиза вдыхала тот аромат любви, что источает сердце, впервые распустившееся под влиянием женского взгляда.

Паоло являл ей столько огней в своих ясных и глубоких глазах, он усыплял ее тревоги столь обманчивой искренностью, проникал в самые потайные складки ее души со столь опасной инстинктивной ловкостью, так умело окутывал нежностью взгляда, голоса, расслабленных поз, что она начала поддаваться, забыв о защите.

Но один инцидент разрушил весь этот шарм.

Капитан подошел к Паоло со странным видом и, явно не без умысла, заметил:

— Прекрасная погода, молодой человек, не так ли?

— Не думаю, — отвечал Паоло, вставая и глядя на небо. — Спокойное сейчас, вскоре Средиземное море разъярится! Помяните мои слова: и двух часов не пройдет, как будет буря, и буря страшная… Видите белую точку на горизонте: она как раз сейчас находится над скалами Капри, но самого острова мы не видим… Это облако — предвестник урагана.

— Нам грозит какая-то опасность? — спросила маркиза с завидным хладнокровием.

— Разве что потонуть, — совершенно спокойно отвечал капитан. — Я вынужден согласиться с этим юношей.

— Так пойдемте к Гаете, — предложила маркиза.

— Невозможно. Не дойдем. Непогода обрушится на нас раньше, чем мы окажемся в безопасности; ветер будет дуть нам в лицо. Уж лучше попытаться пройти перед грозой при попутном ветре и лишь затем поискать укрытие; возможно, так мы успеем добраться до какого-нибудь порта… Если же направимся к Гаете и, не дай бог, проскочим мимо входа в гавань, то все — можно считать, нам крышка; в этих широтах мистраль обычно длится несколько дней, и такое небольшое суденышко, как наше, в бурю так долго не продержится.

И он отправился раздавать указания.

Паоло посмотрел на маркизу.

— Что ж, сейчас вы увидите, стоит ли меня хоть один из этих парней, — сказал он. — Наденьте самую теплую одежду, какая есть, и возвращайтесь на палубу. Я хочу, чтобы вы были рядом и я в любой момент смог бы прийти вам на помощь. Этот корабль может потонуть в один миг, и вы даже не успеете покинуть вашу каюту.

— Так вы, дорогой Паоло, рассчитываете спасти меня в открытом море, если мы вдруг пойдем ко дну?

— Нет, — сказал он. — Тут уж никакая шлюпка не поможет. Но я могу оказать вам серьезную услугу.

— Какую?

— Вышибить вам мозги и тем самым избавить от агонии.

Маркиза смерила юношу восхищенным взглядом.

— Слова не мальчика, но мужа! — воскликнула она. — Спасибо, я на тебя надеюсь.

Тем временем капитан распорядился зарифить паруса и задраить люки.

Истинный американец, он приказал всем своим людям приготовить спасательные пояса, коими не забыл снабдить свое судно, глотнул рому, посоветовав команде последовать его примеру, и встал за штурвал.

Буря неумолимо приближалась.

Белое облако, предвестник мистраля, увеличилось в размерах, затянув весь горизонт, закрыло звездное небо, и наступила кромешная тьма.

Бриз утих, и наступил мертвый штиль, предтеча шквала!

Торжественный час для команды!

Кучке людей, находившихся на хрупком бриге, предстояло сразиться с бушующим морем и разгулявшимся ветром.

Лишь деревянная палуба отделяла моряков от морской пучины, один удар — и все было бы кончено!..

Никто из тех, кто его не видел, не представляет, с какой силой дует мистраль, этот северный ветер, каждый год приносящий в Прованс несметные разрушения.

На суше он превращает в непригодную для проживания и возделывания огромную долину, равнину Кро. Ничто не может укрыться от его порывов, поднимающих в воздух огромные камни и проносящих их по всему обширному краю густыми вихрями, которые валят с ног тех редких путников, что застает врасплох буря.

В море тысячи кораблей получают повреждения в портах и на рейдах побережья; в открытых водах они танцуют, бедные скорлупки, на гребнях волн, которые бросают их на рифы и разбивают вдребезги.

Мистраль!..

Одно лишь это слово заставляет бледнеть самых храбрых моряков.

Погода, столь чудесная еще минуту назад, испортилась.

Тучи тут же увеличились в размерах; неподвижные в небе, они растянулись, сомкнувшись друг с другом, и начали угрожающе темнеть.

Ветер стих совершенно.

Зарифленные паруса бессильно бились о мачты, и в этом беспомощном трепыхании было нечто зловещее.

Корабль напоминал раненую птицу, которая бьет крыльями, перед тем как испустить последний вздох.

Облачившись в плащи из непромокаемой ткани, матросы дожидались шквала; скрестив руки на груди, устремив взоры на горизонт, они не шевелились, но ощущали (как они говорят) ураган на своих плечах.

Странная штука!

Ветра не было, но море уже пролило свои слезы; его уже сотрясала зыбь, окрашивая в белый цвет своей пеной; хотя мистраль свирепствовал вдалеке, волны волновались и там, где он еще только ожидался.

Глухие завывания исходили из морских пучин, жалостные голоса, оплакивавшие смерть, — так некоторые псы воют в окрестностях кладбищ!

Внезапно пену разогнал порыв ветра, столь сильный, что зыбь прилипла к морю, как говорят моряки — прибитая к поверхности воды, волна в таких случаях просто не может подняться, — и в один миг на корабль налетела буря.

Паруса, мачты, снасти и подводная часть судна — все прогнулось, затрещало, застонало под этим первым объятьем урагана; корабль клюнул носом, словно ребенок, подталкиваемый великаном.

На какое-то мгновение корабль замер в таком положении, смиренный и словно раздавленный ударом, затем выпрямился и, покорный, с ужасающей быстротой помчался вперед; шквал разъяренными толчками пихал его в борт, с мрачным свистом проваливаясь в снасти.

Даже скакуну, пришпоренному всадником, не под силу развить бег столь же резвый, какой бывает у судна, гонимого мистралем, так как этот ужасный ветер вырывает корабль у моря, и тот бежит уже по гребням волн, лишь слегка касаясь воды.

Капитан приказал убрать все паруса, за исключением кливера и небольшого заднего паруса. Он стоял за штурвалом, а Паоло был рядом.

Неподалеку, вцепившись рукой в канат, на прочно закрепленной тросами банке сидела маркиза.

Она была немного бледна, но отвечала улыбками на улыбки названного брата, ставшего ей столь дорогим за несколько часов откровенности.

— Вроде пока держимся! — бросил капитан юноше. — Ну что, попробуем подойти к Гаете?

— Не стоит и пытаться, — отвечал Паоло. — Нас несет прямо к Палермо, и мы окажемся там скорее, чем пароход в погожий денек, если только…

— Если только не потонем прежде, — закончил за него капитан и добавил, увидев, что буря усиливается: — Если дотянем до Палермо, это будет настоящее чудо…

Мистраль крепчал с каждой минутой и вскоре достиг той степени свирепости, когда утесы на суше и корабли на море становятся для него не более чем соломинками.

— Раньше чем завтра не кончится! — прокричал капитану Паоло.

С того момента, как гроза усилилась, они почти друг друга не слышали; стоял такой шум, что слова растворялись в нем, едва слетали с губ.

Вцепившись в ту или иную снасть, моряки думали лишь о том, как бы за нее удержаться.

Качка была столь сильной, что бушприт едва ли не каждую секунду целиком исчезал под водой.

Волны с грохотом разбивались о корабль, образовывая нависающие своды.

Иногда судно, прибитое к воде давящим на него ветром, врезалось носом в волну вместо того, чтобы ее преодолеть, рискуя вмиг затонуть; иногда порыв ветра подхватывал его на самой вершине водной горы, на которую ему удавалось счастливо взобраться, и выбрасывал из моря; иногда оно проскакивало между двумя волнами, всем своим весом приземляясь в возникавшую между ними узкую, но глубокую борозду, и тогда одна из волн обрушивалась на носовую часть корабля и полностью ее заливала.

Команде с трудом удавалось противостоять морской стихии, которая разбивала реи и сотрясала мачты.

Часы текли за часами, медленные и смертельные: ситуация была ужасной.

Передохнуть, спуститься в каюту в поисках укрытия не представлялось возможным; в любую минуту корабль мог пойти ко дну, и все должны были находиться на палубе.

Каждый надел на себя спасательный пояс и приготовился к любому исходу.

В моменты продолжительных кризисов лучшие моряки зачастую слабеют, теряя мужество.

Морская вода, что омывает их тела, имеет химическое воздействие, стимулирующее вначале, но губительное при длительном контакте; она размягчает и раздувает ткани, подрывая жизненную силу.

Ослепляя и утомляя, беспрестанно хлещет и стегает по лицу ветер; килевая или бортовая качка вызывает расстройство желудка и действует на нервы, постепенно ослабляя человека и ввергая его в полнейшую прострацию.

Паоло держался молодцом.

Он хотел утвердиться перед маркизой, которая, дрожа от холода, чувствовала, как подступает страх.

Самые отважные женщины пасуют перед физическими опасностями, опуская руки.

Тот, кому в минуты таких кризисов удается вернуть им энергию, утешить их и защитить, получает полную власть над ними.

Паоло раз двадцать подходил к Луизе запахнуть разметавшиеся полы ее плаща; под дождем из морской воды, что проливался на палубу, он согревал ее горячими поцелуями, и, несмотря на холод, страх, отчаяние, она трепетала под его ласками.

Внезапно наступило то, что на море зовется затишьем.

Около шести часов утра в этой непримиримой борьбе случилась передышка; словно играя с людьми, мистраль ненадолго взял паузу.

Стоя за штурвалом, капитан объявил, что вскоре ветер налетит на них с новой, удвоенной силой, после чего буря закончится.

Он призвал всех собрать в кулак всю свою волю и посоветовал, в том случае, если корабль затонет, стараться держаться вместе и плыть в связке, — так у них будет больше шансов спастись.

Благодаря спасательным поясам — ценному средству, которым моряки часто пренебрегают, — все они могли держаться на поверхности воды.

Не успела команда перекусить галетами и глотнуть немного рома, как буря возобновилась.

При первом же порыве ветра большую мачту переломило надвое, и судно дало крен на левый борт.

Капитан не мог оставить штурвал.

Паоло схватил топор, Вендрамин и двое матросов последовали его примеру, вчетвером они обрубили веревки и снасти, державшие мачту, и ту унесло в море.

Бриг принял устойчивое положение.

Решительность, проявленная Паоло в столь непростой ситуации, произвела на маркизу неизгладимое впечатление; он вырос в ее глазах на целую голову.

Мгновением позже, как и ожидалось, обрушилась вторая мачта.

Те же матросы попытались высвободить ее, как и первую, но налетевшая волна размела их по палубе.

Лишь двое, Паоло и Вендрамин, успели ухватиться за фал. Вернувшись к работе, они быстро перерубили канаты, и вторая мачта последовала за первой.

Внезапно, словно по волшебству, ветер стих; буря окончилась, возродив в команде надежду на спасение.

Маркиза бросилась обнимать Паоло.

— Бедняжка, — промолвил он, — как, должно быть, вы настрадались!

Вместо ответа маркиза наградила паренька восхищенным взглядом.

— Вы были так спокойны! — воскликнула она. — Возможно ли быть столь хладнокровным в четырнадцать лет?

— Это уже двадцатый мой выход в море, — сказал он, — и восьмая буря. Кроме того, я пережил два кораблекрушения. Но, дорогая сестра, спускайтесь в каюту и переоденьтесь.

Проводив молодую женщину до дверей, он вернулся на палубу и подошел к капитану.

Тот молча пожал Паоло руку; сам будучи человеком бесстрашным, он по достоинству оценил отвагу юноши.

Вдвоем они приняли необходимые меры, после чего Паоло, посчитав, что маркиза уже привела себя в порядок, решил отнести ей кое-какие подкрепляющие средства.

Она ждала его, с распущенными, еще влажными красивыми черными волосами, в длинном пеньюаре, кокетливо поигрывая домашней туфлей, свисавшей с изящной, как у Золушки, ножки.

Она была так прекрасна, так желанна, что против воли в один миг он оказался рядом и заключил ее в свои объятья.

В каком-то диком порыве он целовал ее шею, руки, губы…

Оглушенная поначалу, она быстро взяла себя в руки и резко отстранилась.

Озадаченный, Паоло замер перед ней.

Улыбнувшись, маркиза усадила его рядом.

— Выслушай меня, caro mio![18] — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я стала твоей любовницей, так знай же: я на это никогда не соглашусь.

Слезы выступили на глазах юноши, но она высушила их поцелуем.

— Я не желаю быть твоей любовницей, малыш, — продолжала она, — но однажды стану твоей женой. Когда ты станешь постарше, когда у тебя начнут расти усы, я все еще буду молода; сейчас эти несколько лет разницы между нами кажутся огромными, позднее они ничего не будут значить. И я клянусь тебе, что не стану принадлежать никому, кроме тебя! Уступи я сегодня — сгорела бы со стыда.

Он хотел что-то ответить, но, грациозно приложив ладонь к его губам, она не дала ему такой возможности.

— Молчи! И видит Бог, ты об этом никогда не пожалеешь. Торжественно тебе обещаю: как только я почувствую, что готова пойти на это, и без каких-либо просьб с твоей стороны, я скажу тебе: вот моя рука. Лишь поклянись, что не будешь мне досаждать, и тогда можешь остаться со мной, и я буду тебе сестрой, матерью и даже любовницей… И напротив, если ты не пообещаешь соблюдать наше соглашение, я буду тверда в своих решениях и уйду от тебя…

Паоло уступил.

Она поцеловала его по-матерински, и он вернулся на палубу, связанный клятвой, счастливый и в то же время сердитый на себя самого.

— Мне не следовало обещать ей это! — пробормотал он.

Вид моря немного отвлек его от невеселых мыслей. Несмотря на утихший ветер оно еще бушевало. Тем не менее в душе Паоло возродилась надежда.

Но внезапно, сквозь густой туман, огромная черная масса выросла перед бригом.

То был берег!

Почувствовав опасность, капитан приказал отдать якорь, и матросы начали разматывать цепи, но было уже поздно — корабль ударился кормой о подводные скалы.

В образовавшуюся дыру хлынула вода, и трюм в один миг затопило. Капитан, видя, что судно уже не спасти, прокричал всем бросаться в воду.

Нельзя было терять ни секунды.

Вендрамин забегал по палубе в поисках Паоло, но тот на его призывы не откликался.

— Он в воде! — крикнул один из матросов, и Вендрамин прыгнул.

Но Паоло был на борту.

Он спустился в каюту маркизы и, схватив молодую женщину за руку, вытащил ее на палубу.

Вся команда была уже в воде.

— Прыгайте! — сказал Паоло. — Это не опасно — спасательный пояс не даст вам уйти ко дну.

Но маркиза не могла даже смотреть на завывающие внизу волны; она попросила Паоло подождать еще немного.

Прикинув, что у них есть еще какое-то время в запасе, юноша согласно кивнул, но тут огромная волна, подбросила судно вверх и тут же опустила.

Залитый водой, корабль мгновенно дал крен и, опрокинувшись, пошел ко дну, увлекая с собой молодых людей. Паоло лишь успел крепко схватить маркизу за руку.

Первым же делом юноша попытался выбраться из-под канатов и обломков; это удалось ему с огромным трудом.

Он отчаянно ударил ногами, как это делают ныряльщики, желая подняться на поверхность, и почувствовал, что Луиза последовала его примеру.

Но, даже объединив свои силы, они не смогли преодолеть водоворот.

Тщетно они рвались наверх, удваивая усилия, — непреодолимое течение, вращаясь и кружа, уносило их в морскую бездну.

Паоло решил, что им пришел конец. Маркиза, менее опытная, истощала силы в бессмысленной борьбе. Два человеческих тела, крутясь в пучине, казалось, танцевали посреди морской растительности и странных чудовищ, которыми изобиловало море.

Под водой вы сохраняете сознание всего две минуты, но и этого достаточно для того, чтобы пережить ужасную агонию. Вас заключают в объятья липкие водоросли, и вы испытываете тысячи клейких прикосновений; вас окружают спруты, обвивая своими гигантскими ремнями, кажется, что по вам ползают тысячи змей.

Мимо то и дело проплывают громадные рыбы; осьминоги, которые приклеиваются к вам своими вантузами; вы все еще живы, но для морских хищников вы уже мертвы. Огромные крабы и раки, все эти пожиратели трупов пытаются вцепиться в вас, и вы тащите за собой всю эту изголодавшуюся банду, которая только того и ждет, когда добычу прибьет к какой-нибудь скале.

Вы слышите, как вверху, над вами, с мрачным завыванием проносятся неспокойные волны. До ваших ушей, в которых гудят уже мрачные шумы смертного часа, доносятся странные, незнакомые звуки, которые ввергают в загадочный ужас; вы испытываете страх столь сильный, что под этим влажным морским саваном вас прошибает холодный пот.

Затем мало-помалу вас начинает душить; на грудь опускается бремя, которое становится все более и более тяжелым, оно давит, сжимает и расплющивает; вы испытываете на себе несметную тяжесть моря. Вам становится безумно страшно при одной лишь мысли о том, что весь этот груз лежит на вашей груди.

Наконец, вы в последний раз барахтаетесь, и вас охватывает крайняя слабость; вы открываете глаза, чтобы вновь увидеть море и его чудовищ, а затем закрываете их навсегда.

Какое-то время вы еще испытываете неопределенные ощущения, но без боли; борьба между жизнью и смертью уже закончена, и вы наслаждаетесь странным покоем; ужасный припадок сменяется вечным сном, полным наслаждений, экстазом, в котором есть невыразимый шарм, хотя вы его воспринимаете уже смутно.

Таковы были фазы агонии Паоло и Луизы, и рассказал их вам человек, которому довелось испытать все это на собственной шкуре…

В какой-то момент маркиза обняла юношу обеими руками, и так они прошли через все стадии асфиксии…

Тела их выбросило посреди огромного грота.

В пещере было темно.

Море замерло у входа в это подземелье, на песчаной отмели, которая круто поднималась к середине крипты, где скалы, образуя некое подобие свода, причудливо выгибались и уходили на глубину, из-за чего и получалось, что пещера была подводной, в самом прямом смысле этого слова. Море со всех сторон закрывало выход из грота; выбраться из него можно было, лишь поднырнув под скалы и вынырнув на поверхность с другой стороны этого барьера.

Однако же дышать в пещере было можно: воздух поступал в нее через некие неуловимые щели; что до слабого света, который проникал в подземелье, то он рассеивался по поверхности воды, которая опоясывала его влажным кольцом.

Маркизу и Паоло вынесло туда водоворотом, который образуется в бурю на подступах к гроту; сжатая, выдавленная на поверхность, вода начинает тогда непрерывно перемещаться взад и вперед и, опускаясь, вызывает подводное течение.

Все знаменитые морские пучины возникают по тем же причинам; так же некогда появились, хотя и представляли гораздо большую опасность для путешественников, и Сцилла с Харибдой. Но затем скалы обрушились, доверху засыпав собой впадины, в которые волны гнали море, и эти две пучины перестали быть опасными.

Около часа Луиза и Паоло пролежали на отмели в бесчувственном состоянии; но теплый подземный климат сделал свое дело, и постепенно жизнь начала возвращаться к ним.

Первой пришла в себя маркиза.

Приподнявшись на локте, она огляделась вокруг… и издала крик ужаса.

Тишина, изолированность, бледная полутень этого странного места, нагромождения скал, посмертные воспоминания (а утопающий видит смерть так близко, что может считать себя вернувшимся с того света) — все это не могло не пугать.

Тем не менее мало-помалу она взяла себя в руки, хотя и не совсем понимала, как они оказались в пещере.

Рядом, недвижимый, лежал Паоло; и все ее мысли теперь были о том, как бы его спасти. Она чувствовала огромную нежность к этому белокурому юноше.

Призвав на помощь все свои познания в том, как следует оказывать первую помощь, маркиза быстро привела юношу в чувство. Придя в себя, он тоже, в свою очередь, осмотрелся, но никакого испуга, в отличие от молодой женщины, не выказал.

— Получается, мы спасены? — заметил он.

— Вы полагаете? — вопросила маркиза.

— Ну, раз уж мы дышим и находимся на земле, то да.

— А вам не кажется, что мы словно погребены на дне какой-то могилы?

Паоло поднялся на ноги и, несмотря на слабость во всех членах, обошел пещеру. Сразу же поняв необычную конфигурацию грота, юноша пояснил ее маркизе.

— Мы поступим так, моя дорогая сестричка, — сказал он. — Поднаберемся немного сил, а затем покинем это мрачное место. Поднырнув под скалы, мы окажемся на свежем воздухе; до берега, должно быть, рукой подать, шторм уже, наверное, прошел, и мы доберемся до суши в несколько гребков.

— Как бы мне хотелось вам верить! — промолвила маркиза.

— Лучше приготовьтесь к тому, что вскоре вновь придется оказаться в воде, — сказал Паоло.

На лице маркизы отразилась нерешительность; ее женская слабость проявлялась каждый раз, когда речь заходила о том, чтобы довериться морю.

Паоло как мог пытался ее приободрить.

— Ну же, Луиза, — проговорил он, — такая женщина, как вы, не должна малодушничать. Вы едва не погибли из-за того, что не покинули вовремя корабль; не позволяйте себе слабости сейчас — это будет дурным предзнаменованием.

— Я готова.

— Пойдемте, — сказал Паоло.

Они подошли к водной поверхности и, войдя в нее, попытались проплыть под скалами, но это оказалось невозможным; нужно было погрузиться так глубоко и плыть между двумя потоками так долго, что они попросту выбились бы из сил. На отмель они выбрались совершенно истощенными.

Более того: и сами уходящие глубоко под воду скалы, толщина которых в некоторых местах доходила до нескольких сотен метров, представляли собой непреодолимое препятствие — проплыть такое расстояние под водой человеку было не по силам.

Первыми словами юноши были:

— Мы в ловушке!

Маркиза не ответила; устремив взгляд в никуда, она выглядела крайне подавленной.

— Но не стоит так расстраиваться, моя дорогая Луиза, — сказал Паоло. — Возможно, нам удастся отыскать какой-нибудь проход.

— Сильно сомневаюсь, — заметила молодая женщина.

— И все же будем надеяться.

И Паоло принялся исследовать скалы, пытаясь разглядеть хоть какую-нибудь трещину, но так ничего и не обнаружил.

Хотя он уже доказал свою решительность и отвагу, спокойствие и безмятежность юноши удивляли маркизу.

— Все эти ваши поиски ничего не дадут — лишь силы впустую потратите, — заметила она. — Нам отсюда никогда не выбраться!

Паоло улыбнулся.

— Я так понимаю, — сказала маркиза, — вы все еще полагаете, что у нас получится выйти из этой могилы, в которую мы и так сошли уже почти мертвыми? Неужели вы думаете, что мы…

— Да, — промолвил он.

— Это безрассудно!

— Гораздо более безрассудно, моя дорогая маркиза, сразу же опускать руки. Голод и жажду мы испытаем лишь через несколько часов; мы должны провести это время с пользой. Возможно, здесь имеются не слишком плотно прилегающие друг к другу скалы, которые раздвинутся, чтобы вывести к свету. Морской путь нам закрыт; значит, дорогу к выходу следует поискать на земле. Ну же, взбодритесь!

— Вы говорите так, словно мы уже на свободе! — воскликнула маркиза. — Что вы за человек, если даже в этой гробнице лелеете подобные надежды?

— О своем рождении я знаю лишь одно: на свет я появился в Галлии. Я происхожу из той неукротимой расы, которой опасался величайший из завоевателей, Александр Македонский, не осмелившийся нападать на моих предков. Когда-то девизом этого бесстрашного народа был: «Ничего не бояться, разве что небо упадет, но если оно упадет, поддержать его своим копьем». Что вы хотите? Каждый поступает в соответствии со своим характером и темпераментом; мой говорит мне бороться до конца, какими бы ни были шансы. Я не переношу слепых велений судьбы, не уступаю глупому случаю. Это мой протест против фатальности. Поднимайтесь, Луиза! Будем мужественными, моя дорогая; лучше умереть, сражаясь, чем получить смертельный удар, валяясь на песке и отказавшись от победы. Раз уж земля выставила перед нами преграды, мы должны скрести и копать эту землю! Пусть нашим последним жестом станет попытка освобождения, по крайней мере, не придется себя упрекать в том, что мы забыли нашу родину.

Маркиза отвергла все сомнения при этом благородном призыве; преисполненная глубочайшего восхищения, она бросилась обнимать своего спутника.

Они повторили попытку, которая оказалась столь же неудачной, что и первая: выбраться к морю не удалось. Вернувшись на отмель, маркиза почувствовала, как горло ее начала сжимать жажда, — она нахлебалась соленой воды.

Молодая женщина не осмелилась сказать об этом спутнику, но того, судя по всему, жажда мучила в не меньшей степени.

— Вот бы нам раздобыть где-нибудь свежей воды! — воскликнул Паоло. — Вам, должно быть, Луиза жутко хочется пить?

— Я не решалась это признать, — отвечала маркиза.

— Дальше будет еще хуже. Нужно еще раз осмотреть пещеру.

И он вернулся к изучению скал, пытаясь отыскать трещины, но между ними не было ни единого разрыва, а свод их и вовсе казался одной каменной глыбой.

Опустившись рядом с Луизой, юноша с грустью протянул ей руку и сказал:

— Похоже, придется смириться со смертью! Камень во много раз тверже моих ногтей; я хотел отвлечь вас от мыслей о предстоящей агонии, но мы ничего, абсолютно ничего не можем поделать.

Маркиза окинула спутника полным бесконечной нежности взглядом и промолвила:

— Я хочу дать вам утешение, которое вам понравится; ведь мы неизбежно умрем от жажды, не так ли?

— Да.

— Что ж, по крайней мере у нас будет час…

И, одарив его необъяснимой улыбкой, она упала в его объятья.

Существуют эстеты сладострастий, которые жаждут любви, ранее им не знакомой; существуют сердца пресыщенные, которые ищут наслаждений под странными формами; другие, вроде некоторых императоров древнего Рима, любили кровавые оргии; нежные вздохи казались им пресными, им нужны были неистовые крики отчаяния и слезы боли.

Человек так создан, что он несет в себе начала всех расстройств рассудка и чувств; не существует людей, которые составляли бы исключение из этого правила.

Воля и образование, которое укрепляет волю, вместе они приглушают дурные инстинкты, но уничтожить их вряд ли возможно. Жизнестойкие корни, притаившиеся в глубине души растут с ужасающей быстротой особенно тогда, когда об их существовании вы уже и думать забыли.

Образование, воспитание и жандармы — вот три противовеса, объединив которые, можно склонить чашу весов на сторону добродетели.

Любовь иногда вспыхивает при самых непредвиденных обстоятельствах, зачастую странных или опасных; так произошло и в этом случае. Ни ее, ни его нельзя было отнести к числу тех пресыщенных людей, которых возбуждает эксцентричная сторона ситуации; и тем не менее они нашли для своей нежности стимул столь страстный, столь сильный, столь непреодолимый в угрожавшей им смерти, что забыли о всякой опасности.

Посреди этого поглотившего их склепа они дарили друг другу невыразимые наслаждения; видения, которые бывают у курильщиков гашиша, стали для них реальностью, и, когда они пробудились наконец, когда, задыхающиеся, разбитые от удовольствия, переглянулись, то в голову им одновременно пришла одна и та же мысль:

«Вот теперь можно и умереть!»

Но смерть не приходит по первому зову; когда ее ждут, ей обычно предшествует агония, ее отвратительный предвестник.

Оба они изнывали от жажды и, осознав, что настал их последний час, настроенные во что бы то ни стало избежать мучений, решили уйти из жизни добровольно.

Она посмотрела на него с грустью, думая, как это, должно быть, ужасно — умереть таким молодым!

И потом, какая страшная смерть!

Утопиться!

Ее переполняла чисто материнская жалость к нему.

— Думаешь, тебе хватит сил продержаться под водой так долго, чтобы потерять сознание? — спросила она.

— Да, — сказал он с безмятежной улыбкой.

— Верю, — молвила она с гордостью, не отводя глаз от его лица. — У тебя железная воля; я же не так отважна. Я хочу, чтобы ты связал меня, чтобы я даже не пыталась избежать смерти, а затем взял на руки и унес в глубь моря. Мы умрем вместе, в последнем объятье.

— Хорошо, — сказал он тихо, но твердо.

Маркиза смотрела на него с восхищением.

«Он даже не взволнован», — сказала она себе.

Вслух же промолвила:

— Позволь мне послушать твое сердце; твое лицо врет. Не могу поверить, что тебя не приводит в отчаяние тот факт, что приходится расставаться с жизнью в столь юном возрасте.

Она припала ухом к его груди: сердце его билось медленно и равномерно, как у человека, остающегося невозмутимым в любой, даже самой опасной, ситуации.

— Теперь я умру счастливой! — воскликнула она. — Мой идеал любви нашел воплощение. А ты, ты ни о чем не жалеешь?

— Нет, — сказал он, — и даже думаю, что лучше умереть, чем жить. У нас никогда не будет часов, подобных тем, которые только что пролетели.

— Ох! — воскликнула она. — Если бы каким-то чудом нам удалось спастись, клянусь тебе, я бы одарила тебя ласками, возможно, и менее страстными, но более нежными — это уж точно.

— Не будем об этом, — сказал он.

И, разорвав носовой платок на тонкие полосы, он связал руки молодой женщине, которая немного побледнела, но не отстранилась.

— А теперь — последний поцелуй, — прошептал Паоло.

Они обменялись этим знаком прощания, а затем он резко поднял ее на руки и понес к пляжу. Он уже собирался броситься в воду, когда вдруг на лоб ему пролилась капля ледяной воды; остановившись, он поднял голову.

— Что с тобой? — спросила маркиза.

— Ничего, — сказал он и шагнул в воду, но она повторила:

— Что с тобой? Я хочу знать.

— Ну ладно, скажу, — произнес он с улыбкой. — Я подумал, что мы могли бы умереть, не мучаясь от жажды; но к чему пить? Это не спасет нас от голода.

Маркиза проявила слабость; смерть ее пугала.

— Я бы с удовольствием промочила горящее горло, — сказала она.

— Как скажешь…

И он вернулся на пляж.

— Где эта вода? — спросила она.

— Там!

И он указал на вершину утеса.

— Иногда в расселинах отвесных скал скапливается дождевая вода, — пояснил он, — которая затем, капля за каплей, доходит до нас.

— Но я не могу ждать так долго.

— Я еще не закончил.

И он продолжал:

— Но, на протяжении веков падая в песок, эти капли должны были остаться там, на определенной глубине; выкопав яму, мы обнаружим воду, если, конечно, под песком имеется прослойка.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Как я хочу, чтобы ты оказался прав!

Бедная женщина!

Она любила его, и любой выигранный час казался ей вечностью.

Паоло приступил к работе.

На метровой глубине появилась вода; он позволил яме наполниться, после чего они жадными глотками выпили все до последней капли.

С детской непосредственностью она бросилась ему на шею.

— Ох, как это хорошо — любить! Если бы только мы могли жить!

Эти слова молодой женщины тронули Паоло до глубины души.

— Я осмотрел скалы лишь в центре, — сказал он. — Пойду исследую те, что находятся по краям; может, там они не будут плотными.

Вернулся он быстро.

— Невозможно пройти, не так ли? — спросила маркиза.

— Да, — отвечал юноша, — но вот жить в этом подземелье мы сможем…

— Но как?

— Здесь наш бриг, — сказал он, — там, под скалами.

— Слава тебе, господи! — воскликнула маркиза и, зарыдав, упала на колени.

— Ну же, Луиза, возьми себя в руки; сейчас не время для слабости, ты должна быть сильной, моя дорогая. Мне понадобится твоя помощь!

— Да! — вскричала она. — Я буду помогать тебе всем сердцем! Мы будем так счастливы здесь вдвоем, только я и ты!

— Ты еще большее дитя, чем я, — заметил он, а затем добавил: — Думаю, произошло следующее: корабль, как и нас с тобой, затянуло под воду и унесло водоворотом. Он здесь, неподалеку: сначала я его принял за огромный камень. В нем должны были остаться продукты, которые не могли испортиться; соления и галеты содержатся в герметичных бочонках… Нужно лишь доставить их сюда; вот для этого ты мне и нужна. Но прежде необходимо где-нибудь разыскать прочную веревку; я обвяжусь ею и вернусь на корабль, а тебе нужно будет лишь крепко взять ее за конец и тянуть на себя, когда почувствуешь рывок… Так ты вытащишь меня с тем, что мне удастся там обнаружить. Но предупреждаю: будет тяжело.

— Иди же, иди скорее. Я сильная, я справлюсь! Только дай я тебя сперва поцелую!

И она обвила его шею руками…

Затем, подтолкнув его к морю, сказала:

— Поспеши! Мне не терпится узнать, что у нас точно будут еще несколько дней любви!

Бросившись в море, Паоло вернулся с прочным канатом, которым обвязал себя вокруг груди, и, поцеловав маркизу, вновь погрузился в воду.

Через две минуты канат задрожал; она потянула веревку на себя, и на поверхности воды возник Паоло — в руках у него ничего не было.

Тяжело дыша, юноша опустился на песок.

— Все оказалось закрытым, — сказал он, — так что в этот раз мне удалось лишь слегка приоткрыть один из люков; но в следующий раз я доберусь и до трюма.

Она привела его в чувства, заставила восстановить дыхание и лишь затем позволила вновь войти в воду.

Этот заход оказался вполне удачным: он вернулся с бочонком галет, который выкатил на песок.

— Сейчас же поедим, — сказала она. — Тебе нужно восстановить силы; открывай бочку.

— Для этого мне понадобится топор, — заметил Паоло. — К тому же одними галетами мы не насытимся. Там, на судне, я видел и другой бочонок, в котором должен быть копченый окорок; и на сей раз я захвачу его с собой.

Так он и сделал и, кроме того, принес пакет грецких орехов; то было уже излишество, добавленное к самому необходимому.

Паоло еще раз вернулся на бриг — за топором, и, выбравшись из воды на отмель, расколол бочки.

Продукты оказались неиспорченными.

Маркиза накрыла стол, проще говоря, на дощечке, при помощи лезвия топора, порезала галеты и порубила окорок, и они набросились на еду с аппетитом, который сделал бы честь монахам, и веселостью, которой позавидовали бы служители богемы.

— Теперь мы по праву можем считать себя подводными Робинзонами, — заметил Паоло.

— Я буду твоей Пятницей! — сказала маркиза, целуя юношу.

— Прекрасной Пятницей! — улыбнулся он. — Здесь вполне можно жить; все, что необходимо для более или менее сносного существования, у нас имеется, а кроме того, пещера представляет собой отличную защиту от ветров и дождей.

— Да и хищники здесь нас не потревожат, — заметила маркиза.

Таким веселым рассуждениям они предавались около часа, и десятки раз поцелуи прерывали их смех!

Странная сила любви, которая покрывает все вокруг позолотой и тюрьму превращает в рай!

Передохнув, Паоло сказал маркизе:

— В этот раз я поищу одеяла — для сна, инструменты — для работы, и доски — для огня.

— Но как ты его разожжешь? — спросила Луиза.

— С помощью огнива и трута, которые всегда ношу при себе; покопавшись в кармане моих брюк, ты обязательно их найдешь. Трут нужно будет высушить.

Совершив еще несколько вылазок, Паоло вернулся с корабля с целой кучей различных предметов.

Сначала он поднял наверх инструменты, потом вино и ром, которые обнаружил в бочках, затем одеяла и доски.

Одеяла привнесли тепло и некое подобие комфорта, доски понадобились для того, чтобы сколотить кровать. Они возились вокруг нее с той же радостью, с какой пара пернатых обустраивает свое гнездышко.

Она смеялась, помогая ему; она замеряла длину и ширину, не желая, чтобы кровать получилась слишком большой; ни он, ни она даже и не вспоминали о своем заточении.

Он еще несколько раз спускался к судну, возвращаясь с порохом и самой разной всячиной; он поднял наверх вино, отыскал в камбузе коробку с пряностями, — к счастью, вода внутрь не проникла.

Маркиза смотрела, как он занимается приготовлением пищи — ей великое искусство Карема, увы, было не знакомо, — и с удовольствием брала у него уроки.

Кушанья получились изысканными и вкусными, и, довольные проведенным днем, они с радостью поужинали.

Два часа они провели в разговорах, незаметно пещеру окутали сумерки, и взоры их обратились к небольшому ложу.

И тут он вспомнил, что забыл принести с корабля матрас, который обнаружил в каюте капитана.

— Вот болван, — пробормотал Паоло, — как я мог забыть про него; я же раз двадцать напоминал себе, что его обязательно нужно поднять сюда! К счастью, прошел уже час с тех пор, как мы ели; ничто не мешает мне добраться до брига.

И он бросился в воду.

И в этот раз, как обычно, маркиза держала в руках конец каната, — Паоло старался задержаться на корабле как можно дольше и возвращался уже тогда, когда силы его были на исходе.

Время шло, но он все не дергал за веревку, как было условлено.

Она начала беспокоиться, опасаясь, как бы он не задохнулся. Попыталась вытянуть канат, но тот не поддавался, потянула сильнее — с тем же успехом.

Некая невидимая сила держала перлинь, и взять над ней верх у маркизы никак не получалось.

Паоло было не выбраться…

Тысячи мыслей за несколько мгновений пролетели в голове молодой женщины, перебравшей, казалось, все причины, которые могли привести к этой катастрофе. В один миг она увидела его агонизирующим, мертвым, барахтающимся в воде, затем испускающим последний вздох. Чего только ей ни казалось — и что он мог удариться о балку, и что канат мог зацепиться за рею, и что его могла проглотить какая-нибудь огромная рыбина…

Сотни других предположений мелькнули в ее голове в одно мгновение.

Наконец, не зная как ей быть, маркиза приняла твердое решение: она спасет его или умрет вместе с ним.

Она бросилась в воду и, придерживаясь каната, добралась до корабля; любовь придала ей сил и ловкости.

Сперва она проплыла вдоль палубы, затем, продолжая следовать за путеводной веревкой, протиснулась в люк и оказалась у одной из кают матросов. Подергав за канат, она поняла, что перлинь застрял под дверью; как ни старалась она открыть дверь, та не поддавалась.

Она поняла, что Паоло оказался в ловушке.

Дверь, судя по всему, захлопнулась за ним, и лишь толстые доски отделяли Луизу от ее возлюбленного.

Она толкала дверь изо всех сил; он был там, умирающий…

Преграда устояла; силы ее оставили, но маркиза и не помышляла о спасении; она решила умереть рядом с Паоло и осталась под водой.

Три минуты спустя она все еще держала веревку в своих скрюченных руках, но уже мало что соображала.

Ей предстояло умереть, он, должно быть, уже был мертв.

В это время Паоло, целый и невредимый, выбрался на отмель.

Случилось же с ним следующее.

Оказавшись внутри корабля, он, по-прежнему обвязанный веревкой, проник в одну из кают, но так вышло, что бриг, будучи полуразрушенным, вдруг зашатался и начал оседать; во время толчка дверь каюты захлопнулась и, вследствие того, что палуба просела, открыть дверь уже не представлялось возможным.

Веревка застряла между створкой двери и подпоркой, и все попытки маркизы натянуть ее оказались тщетными.

Но Паоло не потерял самообладания; имея при себе нож, он тотчас же перерезал веревку и принялся искать выход.

К счастью, бриг при соприкосновении со скалой получил множественные пробоины; юноша проскользнул в одну из этих щелей и, в то время как маркиза отправилась искать его на корабль, вернулся на берег.

Они просто-напросто разминулись.

Констатировав отсутствие молодой женщины на пляже, Паоло понял, что она решила прийти ему на выручку, и поспешил вновь броситься в воду.

Спустя несколько мгновений он обнаружил полубесчувственное тело маркизы и поднял его на поверхность.

Когда она наконец пришла в себя, радость его не знала границ: руки обняли шею Луизы, губы припали к губам, сердце забилось в унисон с ее сердцем.

— Еще одна смертельная опасность, которой нам лишь чудом удалось избежать! — воскликнула она. — А я уж было подумала, что вот-вот умру…

— Бедная моя Луиза! Ты бросилась меня спасать!..

— И была бы очень счастлива, если бы мне это удалось. Но получилось так, что это ты — в который уже раз — вырвал меня из объятий смерти. А мне так хотелось испытать гордость от осознания того, что ты обязан мне жизнью!

— И тогда ты бы любила меня еще сильнее? — спросил он.

— Возможно, — отвечала она смеясь.

Они проголодались; провизии было вдоволь.

Обнаружив на корабле масло, он прихватил с собой лампу, и теперь они уже ни в чем не нуждались.

Единственное, чего им не хватало, так это свободы!

Но так ли уж она им была нужна в ту секунду?

Ей вовсе не хотелось покидать пещеру.

Паоло перетаскал на отмель столько еды, что им хватило бы ее на многие месяцы, и на бриге оставалось еще много продуктов.

— Да нам этого хватит года на три! — заметил он, кивнув в сторону бочек, сваленных в кучу у стен грота.

Мысль о том, чтобы остаться в этом склепе навсегда, столь приятная для нее в тот час, так прочно засела в мозгу молодой женщины, что она безрассудно спросила:

— Но не пойдет ли соленая пища во вред нашим детям?

Паоло нашел этот неимоверный вздор очаровательным и разразился смехом, из-за чего маркиза слегка расстроилась.

Она занялась ужином, неожиданно обнаружив в себе такие таланты хозяйки, которые сделали бы честь и какой-нибудь голландской испольщице.

Они, сидя друг против друга; из дорожной фляги, которую Паоло нашел неподалеку, по очереди пили крепкое бордо, которое он поднял с судна; с аппетитом съели сырой окорок и орехи.

Они были спокойны, счастливы, уверены в довольно-таки продолжительном будущем.

Они напоминали молодоженов, у которых уже была близость, но которые все еще пьянеют от новых радостей, долгожданных и наконец пришедших.

— Как хорошо здесь! — прошептала она, вздыхая.

— Ну да, — подтвердил он, показывая на свод, за которым была земля, — лучше быть здесь с тобой, чем там без тебя!

Она взяла его руку в свои — в знак благодарности.

В кармане куртки, которая была на нем в момент кораблекрушения, она обнаружила портсигар с сухими сигарами и преподнесла ему одну.

Он вскрикнул от радости.

— Вот уж не думал, что вид табака может доставить такое удовольствие.

— Значит, это приятный подарок? — спросила она.

— Самый лучший, какой ты могла мне сделать.

Он высек огонь и закурил; придвинувшись друг к другу, они принялись строить планы на будущее.

Она в своих помыслах исходила из того, что они проведут в гроте долгие годы; он же думал о том, как бы из этой пещеры выбраться.

— Ты беспрестанно выдвигаешь гипотезу, что мы здесь останемся навечно! — заметил он с легким укором.

— А ты чего хотел? Мне здесь нравится.

На это ответить Паоло было нечего, и он замолчал.

— Ты боишься, что мне вся эта жизнь надоест первой? — спросила она.

Ответ она прочла в его глазах: он был в этом убежден.

— Что ж, на этот счет я готова с тобой поспорить! — заявила она. — Когда найдем выход отсюда, посмотрим, кто на тот момент будет выглядеть более несчастным. А сейчас давай-ка подумаем, на чем мы будем спать.

— Действительно, — встрепенулся Паоло, — уже почти ничего не видно. Сейчас я зажгу лампу.

Он снова высек огонь и после нескольких безуспешных попыток все же сумел запалить фитиль.

Фонарь осветил весь грот, который ранее был погружен в полумрак, — через плотные слои воды свет пробивался с трудом.

Маркиза не сдержала возгласа восхищения.

Под лучами света влажные стены засияли; складывалось впечатление, что они обиты переливчатым муаром, усеянным россыпями драгоценных камней всевозможных оттенков.

— Вот! — воскликнула она радостно. — Вот оно, истинное наслаждение!

— Холст и палитра! — вскричал не менее ее очарованный Паоло. — Я создам из всего этого настоящий шедевр! Ведь я художник, дорогая, и художник довольно-таки приличный. Я изображу тебя обнаженной в виде морской Венеры, посреди этой подводной крипты, и назову свою картину «Владычица морей».

Под черными волосами, каскадами спадавшими на белые плечи, она была невероятно красива.

— Знаешь, — проговорил он, — у твоих ног — для контраста — я нарисую отвратительных морских чудовищ, голову твою украшу водорослями, и у тебя будут все атрибуты королевы, командующей морями и бурями. Это будет чудесно!

И с лампой в руке он оглядел ее.

Восхищение художника!

Эти безупречные линии, о которых он даже не догадывался — пусть и обладал ею несколько часов тому назад, — эти приятные формы, целомудренные и в то же время сладострастные, ввергли его в молчаливое созерцание; то был уже не мужчина, любящий женщину, а поэт, влюбленный в тип, в котором реализовался идеал совершенства.

Опустившись на одно колено, он склонился над ее рукой и с почтительной горячностью припал к ней губами.

Так бы поступил обожатель античной Венеры.

Но она, сперва изумленная, заставила его подняться, рассмеявшись над этим экстазом художника.

Этот смех вернул Паоло с небес на землю.

— Ты была для меня богиней! — прошептал он. — Зачем нужно было разрушать иллюзию и вновь становиться женщиной?

— Затем, — промолвила она, — что мне вовсе не нужны все эти почтительные обожания поэта; мне больше нравится страстная нежность мужчины.

Статуя закрылась покрывалом.

Он был опьянен этим зрелищем.

— Давайте-ка, господин поэт, — сказала она, — возвращайтесь к реальности. Ваши одеяла еще влажные; их нужно высушить, для чего нам потребуется огонь.

Он подчинился машинально; перед глазами все еще стояло видение, исчезнувшее под складками материи. Но то были лишь сожаления творца, так как, завернутая в платье, маркиза выглядела еще более соблазнительной, а вид ее обнаженной ножки, выглядывавшей из-под юбки, пробуждал в нем уснувшего любовника.

Вот о чем он думал, раздувая огонь, который быстро воспылал, испуская клубы дыма.

— Боже мой, — заметила маркиза, — от этого чертова огня мы здесь задохнемся.

— Ложись рядом со мной; сейчас дым поднимется. Воздух-то до нас откуда-то доходит; откуда идет — туда же и уйдет.

Действительно, когда огонь разгорелся как следует, то стал более чистым; что до дыма, то он исчезал через имевшиеся в горной породе трещины.

— Гляжу я на костер, — промолвила маркиза, — и кажется мне, что сейчас зима, и сидим мы у избушки какого-нибудь рыбака или лесоруба.

— Я тоже об этом подумал, — улыбнулся Паоло.

Долго они так сидели: он — положив голову на колени молодой женщине; она — сделав для него на коленях подушку из своих рук.

Затем Паоло проводил Луизу к ложу, которое, казалось, дожидалось их в углу грота, и, утомленные, они практически моментально уснули.

Проснулись они бодрыми и веселыми и несколько минут предавались тем свежим и радостным утренним шалостям, которые случаются у молодых любовников.

Она походила на горлицу, донимаемую молодым ястребом.

Затем в голову Паоло пришла одна мысль и, сплавав на бриг, он вернулся с длинной проволокой; он уже легко находил проход повсюду и ориентировался под водой не хуже, чем на земле. Матросы никогда не уходят в плавание без проволоки — она позволяет им в море не оставаться без любимого матлота.

По возвращении Паоло покопался в песке и вскоре уже имел в своем распоряжении несколько червей, на которых так падки рыбы.

Наживив червяка на проволоку, он забросил ее в воду, так далеко под скалы, как только смог: он решил, что рыбы там будет в избытке, и не ошибся в своих предположениях.

Уже через пять минут на крючок попалась чудесная дорада, весившая не менее фунта.

На то, чтобы убить рыбину и счистить с нее чешую, у юноши ушло еще с полминуты. Он разжег огонь и на импровизированной решетке, сложенной из выдернутых из досок гвоздей, зажарил добычу. Маркиза нашла ее вкус восхитительной.

Паоло пребывал в отличном настроении.

— По крайней мере, — сказал он, — с голоду в этой пещере мы точно не умрем, разве что в море передохнут все рыбы. И потом, у меня есть идея.

— И какая же?

— Вскоре узнаешь.

— Нет. Сейчас же.

— Ну что ж: я хочу взорвать скалу. Перетащу сюда порох — на бриге осталось еще бочек двадцать, — и мы его как следует высушим, перед тем как использовать. Затем я углублю расселину, которую ты можешь видеть вон там, внизу, заложу в нее порох, и поднесу к нему огонь. Если все пройдет нормально, то взрывом эту горную породу разотрет в порошок.

— Но что будет с нами, несчастный?

— Мы спрячемся в укрытии.

— В каком?

— Еще не знаю; надо будет над этим подумать. Но подрыв — это наш единственный шанс на спасение. Я уже пытался долбить скалу, но даже за год мне в лучшем случае удастся проделать в ней лаз длиною метра в три, не больше.

И, бросившись в воду, он вернулся с бочонком пороха, который еще нужно было высушить.

Весь день и почти всю ночь юноша ломал голову над тем, как защититься от последствий взрыва или скорее взрывов, так как он не рассчитывал на то, что проход удастся открыть с первой же попытки.

На следующий день, с рассветом — как известно, утро вечера мудренее, — он вновь принялся исследовать пещеру в поисках подходящего укрытия.

Маркиза, наблюдавшая за Паоло со своего ложа, догадалась о том, что явилось причиной его озабоченности.

— Паоло, — сказала она, вставая и подходя к нему, — я знаю, ты ищешь укрытие, где мы могли бы спрятаться, когда взорвется заряд; если хочешь, могу подкинуть идею.

— Ну конечно! — произнес он.

— Ты не будешь надо мною смеяться?

— Да нет же. Почему я должен над тобою смеяться?

— Потому, что эта моя идея весьма оригинальна.

— Тем лучше… Да говори же наконец.

Она все еще колебалась.

— Ну же, не молчи! — настаивал он.

— Я слышала, — сказала она, — что пушечные ядра не погружаются в воду, но рикошетируют от ее поверхности.

— Так и есть.

— То есть вода оказывает сопротивление снарядам?

— Разумеется. И я уловил твою мысль; она превосходна. Мы укроемся под водой. Дай я тебя поцелую; ты нашла решение проблемы, над которой я бьюсь уже вторые сутки!

— Я так счастлива! — воскликнула она, радостно захлопав в ладоши. — Я боялась, что могу ошибаться!

— Ты ошибаешься так редко, что я немедленно приступлю к работе. А ты мне поможешь. Видишь эту трещину?

— Которую?

— Ту, что идет вдоль линии скал и уходит под воду.

— Да.

— Тогда, вероятно, ты видишь и то, что, цепляясь за неровности, имеющиеся на камнях, можно добраться до этой расселины и встать на выступе рядом с ней.

— Действительно, можно, но можно и упасть, мой друг.

— Разумеется. Но упасть куда?

— В воду.

— Всего лишь небольшое падение. Оно ведь тебя не страшит, не так ли?

— Нет, — сказала она.

— Так вот: мы постараемся расширить эту трещину таким образом, чтобы под нее можно было заложить нашу бочку с порохом. Когда это будет сделано, мы подожжем фитиль — о том, чтобы порох взорвался не сразу, я позабочусь — и нырнем под воду. Я уверен, что взрывом хорошенько тряхнет весь грот; кто знает, вдруг и эта скала развалится?

— Но, распавшись, она ведь может засыпать и проход?

— Это маловероятно; разрываясь, порох обычно образует зазоры. Я почти убежден, что здесь возникнет достаточно большая дыра, а осколки горной породы разбросает на многие метры вокруг. В любом случае это наш шанс выбраться отсюда.

— А не лучше просто подождать?

— Подождать чего?

— Пока нам здесь наскучит: тогда и попытаемся выбраться.

— А если один из нас вдруг заболеет? Как за ним ухаживать? Да и сомневаюсь я, что он здесь поправится. Влажность, которая царит в этом подземелье, вредна для здоровья, и мы рискуем в любой момент заработать себе здесь ужасный ревматизм и мучительную офтальмию.

— Тогда за дело, друг мой! — воскликнула она с испугом.

— Пойдем!

Вооружившись инструментами, он быстро проложил им путь к вожделенному выступу.

Они отважно атаковали скалу, которая на подступах к расселине была менее твердой, чем в иных местах; дыра увеличивалась с каждой минутой.

— Я полагала, что камень должен быть более твердым, — заметила она.

— Здесь он размягчен и слегка раздроблен, но вот в сердцевине породы практически неприступен.

— Значит, мы закончим нашу работу менее чем через час? — заметила она.

— И через два часа выберемся на свободу, — сказал он.

— Или погибнем!

— Это возможно, но маловероятно.

— Должно быть, это очень страшно — взрыв бочки с порохом?

— Просто ужасно!

— А вдруг мы кого-нибудь убьем?

— Луиза, — промолвил Паоло, — мы всегда подвергаем чью-нибудь жизнь опасности; каждый наш шаг может повлечь за собой смерть человека; к примеру, иду я по улице, встречаю друга, заговариваю с ним — словом, задерживаю его. Затем мы расходимся, каждый своей дорогой, его убивает упавшей трубой, и я становлюсь невольной причиной его смерти. Если бы я его не остановил, он бы не оказался на месте падения трубы в тот самый момент, когда ей вздумалось свалиться с крыши. Все эти опасения столь же глупы, как и угрызения совести, которые я вроде как должен бы испытывать из-за того, что остановил друга. И потом, все люди стоят друг друга: твоя жизнь имеет такую же ценность, как и жизнь какой-нибудь другой женщины. Не предпринимая попыток выбраться отсюда, мы обрекаем себя на смерть печальную и долгую, на смерть на медленном огне, как говорят в народе, и это будет ужасная пытка, медленная и жестокая агония. Там же, по ту сторону, если кто и умрет, это случится быстро и безболезненно; у него не будет таких мук, какие ждут нас, если мы здесь останемся.

— И тем не менее…

— Довольно, Луиза, довольно; не то я поверю, что ты готова предпочесть человека незнакомого, которому может грозит смерть, а может и нет, возлюбленному, который находится рядом с тобой.

— Ты прав! — воскликнула она при этих словах и с удвоенной энергией принялась за работу.

Вскоре все было закончено.

Порох оказался вполне пригоден к использованию; вода хоть и проникла в бочку, но смочила лишь внешний его слой, так что в середине он остался сухим.

— Этого нам хватило бы и для того, чтобы поднять целую гору! — воскликнул Паоло, тщательно проверив свои запасы.

Маркиза спросила:

— Значит, все уже решено?

— Да.

Она ничего не ответила; впрочем, она и так знала, что воля его непоколебима и ничто не может заставить его отказаться от намеченной цели.

— Не так-то и просто будет запихнуть порох в эту дыру, — заметил он, — но, думаю, мы справимся. Я встану на выступ, а вот та шероховатость послужит мне шкивом; я перевяжу бочку веревками, собьем небольшой плот из досок и затолкнем его под эту выпуклость. Когда он окажется точно под ней, я потяну веревки на себя, и бочка встанет на нужное нам место.

Так они и поступили, после чего Паоло приготовил три фитиля одинаковой длины и два из них по очереди спалил — нужно было вычислить такую длину третьего, чтобы он горел ровно полминуты.

Долго под водой они бы оставаться не смогли, поэтому все должно было быть выверено до секунды.

Покончив со своими опытами, он присоединил фитиль к бочке и вернулся к маркизе.

Луизу била мелкая дрожь.

— Ну что, все готово? — спросила она.

— Да, — отвечал Паоло сдавленным голосом — волнение маркизы передалось и ему.

И было из-за чего волноваться: они собирались подвергнуть себя ужасной опасности; намеревались разыграть партию, ставкой в которой была жизнь, не имея полной уверенности в том, что их не погребет под осколками скалы, которую поднимут на воздух двести фунтов пороха.

Они упали друг другу в объятия.

— Возможно, это наш последний поцелуй! — прошептал он.

— Тогда пусть он будет долгим и нежным! — сказала она.

Вместо ответа он еще крепче прижал ее к себе…

Наступил вечер, а вместе с ним и назначенный час. Паоло поднялся на ноги; нужно было действовать. Запалив трутовую палочку, он забрался на скалу и осторожно приблизился к фугасу.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от фитиля, решительный юноша вдруг замялся; он просчитал еще раз шансы на успех и на гибель и, найдя их равными, пребывал теперь в сомнениях.

Взгляд его обращался то на маркизу, то на заряд, и он говорил себе, что через пару минут последний, возможно, убьет женщину или же ужасно ее покалечит.

Поняв, что именно она является причиной этой задержки, этой слабости, маркиза решила твердо покончить со столь тяжелой для нее нерешительностью.

В конце концов, иного выхода у них просто не было.

— Зажигай фитиль и спускайся, Паоло, — закричала она. — Будь что будет!

— Это твое последнее слово? — спросил он.

— Да, — решительно промолвила маркиза, — жребий брошен!

— Что ж, как скажешь.

И он поднес трутовую палочку к фитилю, который тотчас же вспыхнул.

— Давай за мной! — крикнул Паоло и бросился в воду.

Маркиза не замедлила к нему присоединиться, и море сомкнулось над их головами.

Фитилю оставалось гореть тридцать секунд…

Произошел ужасный взрыв…

Огромный кусок утеса взлетел на воздух и рассыпался в пыль. Пещера была уничтожена…

Находившийся в воде Паоло ощутил легкую контузию. Сдавленная с невероятной силою, вода выбросила тела юноши и маркизы на то, что раньше было скалой.

Первым вынырнув на поверхность, Паоло увидел небо, но тут его накрыло градом камней и щебня, заставившим вновь уйти под воду.

Когда он выбрался наконец на берег, то тут, то там еще падали мелкие осколки горной породы.

Паоло услышал крик.

Без раздумий бросившись в воду, он поплыл в том направлении, откуда донесся этот призыв о помощи, и заметил безжизненно качавшееся на волнах тело маркизы.

У молодой женщины была пробита голова…

Взревев от ярости, Паоло лихорадочно вцепился в ее мокрые одежды одной рукой, а другой погреб к берегу, выбравшись на который, он потерял сознание.

Когда тебе четырнадцать, горе убивает.

Но по прошествии первого шока все быстро забывается; молодость не смотрит в прошлое, неудержимо стремясь в будущее.

Паоло был на берегу Сицилии.

Придя в сознание, он обнаружил, что находится в рыбацкой хижине. На его вопрос, что стало с молодой женщиной, вытащенной им на берег, ему сказали, что она умерла и тело ее предали земле.

Несколько часов Паоло пребывал в глубоком отчаянии, но потом почувствовал, как жизнь, неудержимая, возвращается к сердцу. Невольно он принялся мечтать о грандиозных планах, которые строил в Неаполе.

Нужно жить дальше.

Непреодолимая тяга к морю привела юношу в Палермо, где он нанялся обычным матросом на одно испанское судно, отплывавшее в Барселону.

Только представьте себе: он, будущий Рыжая Борода, новый Жан Бар — и согласился на столь жалкую должность!

Но Паоло был сильным парнем, которого ничто не могло остановить.

Добросовестным отношением к делу он быстро завоевал уважение капитана барки.

В Барселоне он получил несколько дуро и оставил корабль.

В порту он увидел судно-конфетку — узкое в киле, с остроконечными мачтами, созданное не ходить, а летать; бриг — элегантный, красивый, крепкий, кокетливый, пленительный, грациозный, чарующий.

И Паоло сказал себе:

— Ах! Если бы это восхитительная скорлупка была моею, я бы такого добился!..

Он поинтересовался, куда держит курс этот корабль со столь изящными формами и столь длинными реями.

— А черт его знает! — промычал один, выразительно пожав плечами. — Но сдается мне, что он перевозит контрабанду.

— Судно-то совсем новое, — заметил другой с лукавой улыбкой. — Слышал я, что направляется оно к берегам Африки, откуда повезет «черный товар» на Кубу.

«Черным товаром» моряки зовут между собой негров-рабов.

Паоло сказал себе, что кем бы — работорговцем или контрабандистом — капитан этого брига ни был, он должен обязательно его увидеть.

И юноша его увидел.

— Капитан, вам случайно матрос не нужен? — спросил Паоло у огромного детины-испанца, каталонца, чья физиономия висельника несла на себя печать самых отвратительных пороков.

Но Паоло на капитана было плевать — его интересовал корабль.

— Матрос! — воскликнул капитан. — Да ты можешь быть разве что юнгой! И потом, умеешь ли ты хоть что-то? Выходил ли хоть раз в море?

Вместо ответа Паоло притянул к себе канат, свисавший с большой мачты, за счет одних лишь рук взобрался на марс, поднялся до выбленок, отважно прошелся по рее и, не обращая внимания на снасти, спустился на палубу.

Команда, занятая погрузкой провизии, зашлась бешеными аплодисментами.

Капитан соизволил вымолвить:

— Я тебя беру. Будешь получать вино, как все матросы, и два дуро ежемесячно. Кроме того, можешь рассчитывать на десятую часть барыша. Отплываем завтра.

— Да хоть сегодня! — сказал Паоло. — Я останусь на бриге.

И он принялся помогать матросам.

Он полюбил этот корабль, как женщину; он бродил по нему, изучая его в малейших деталях — спереди, сзади, с левого борта, с правого борта, от кормы до трюма, и находил его совершенным до всех отношениях.

Бриг был идеальным!

Пока корабль находился в порту, все было прекрасно: Паоло никто не трогал.

Когда же судно вышло в море, положение переменилось.

Команда состояла из одних лишь работорговцев. То был полный набор бандитов из берегового братства, дезертиров, бывших пиратов и прочих подозрительных личностей — короче говоря, отбросов общества, законченных негодяев, не представлявших жизни без драк и перебродившего рома.

Был среди них один, который не нашел ничего лучшего, чем положить глаз на Паоло, этого юнгу с красивыми золотыми волосами и женственным личиком; паренек ему очень нравился.

В первый же вечер матрос предложил Паоло стать его лучшим другом, но, наткнувшись на твердый отказ, счел себя униженным и наградил юнгу увесистой оплеухой.

Паоло ринулся вперед и ударил матроса, чья симпатия проявилась столь быстро. Нанося удар, Паоло забыл разжать пальцы и выпустить из руки нож, который выхватил из-за пояса мгновением раньше.

Матрос упал, заливая палубу кровью, издавая грозные вопли.

Прибежал капитан и потребовал объяснения.

Все решили, что юнга будет наказан сотней ударов линьком.

Ничего подобного!

— Паренек поступил правильно! — сказал капитан. — Есть только один человек на корабле, которому позволительно навязывать столь приятному юноше свою дружбу и протекцию. И человек этот — капитан. Иди-ка сюда, Паоло. Я буду для тебя вторым папочкой, а ты станешь чистить мне одежду, будешь мне сыном и одновременно товарищем.

Матросы громко загоготали, Паоло же даже не пошевелился.

— Решительно, ты не слишком сердечный мальчуган, — хмыкнул капитан. — Заруби-ка себе на носу: если через три дня мое маленькое предложение не будет тобою принято, клянусь честью, я выброшу тебя за борт. И если я и даю подобную отсрочку, то лишь потому, что за время пребывания на суше я выказал столько нежности и симпатии, что теперь чувствую себя выжатым как лимон… Решать тебе, но через три дня — либо смерть, либо дружба.

И капитан отправился отдыхать.

Когда он удалился, матросы принялись подначивать Паоло, который сперва старался оставлять их грязные шуточки без внимания, но затем не сдержался и послал куда подальше одного великана-калабрийца, допекавшего его больше других. Юноша вновь хотел воспользоваться ножом, но тут на него навалились несколько человек, и он вмиг был обезоружен и избит.

Паоло достойно перенес это унижение.

На следующее утро он вновь был весел и ни словом не обмолвился о случившемся накануне.

Он был дежурным по камбузу и как следствие отвечал за вино и общий стол.

Капитана и его помощника Паоло обслуживал на час раньше матросов.

— А у него есть характер, — перешептывались те, слыша, как юнга напевает что-то себе под нос, — у этого паренька.

А капитан накручивал на палец усы, говоря помощнику:

— Ничего, скоро явится чистить мне одежду и заправлять постель и даже не пикнет! Денщик из него выйдет отменный!

— Я бы и сам не прочь приручить этого щенка! — заметил походивший на английского дога помощник, который дезертировал из флота его британского величества после обвинения в баратрии. — После вас, разумеется, капитан.

— На обратном пути, когда повезем негров. Думаю, к тому времени этот Паоло мне уже наскучит, и ты сможешь забрать его себе в услужение.

— Благодарю вас, капитан. Но пройдемте к столу, обед уже подан.

Они больше пили, нежели ели, дымя как паровозы — испанец курил сигареты, англичанин — сигары, — после чего задремали.

Матросы, видя их развалившимися на банках, говорили друг другу:

— Опять напились, черти!

Но на рабовладельческих судах офицеры — это вам не какие-нибудь пансионеры, и команду не возмущает пьянство начальства.

Один из матросов стоял за штурвалом, другой, тот, что был ранен, отдыхал в своем гамаке, еще пятеро хлебали суп.

— Если желаете, — сказал им новоявленный юнга, — могу принести и вам выпить — офицеры-то спят. Там еще осталось достаточно рома; стащу бутылку ямайского — авось и не заметят.

— Да капитан, если узнает, из тебя всю душу вытрясет!

— С чего бы? Мы ж с ним как-никак вскоре должны подружиться…

И Паоло прошмыгнул в каюту достопочтенного капитана и, вернувшись с бутылкой, разлил ром по стаканам.

— А малый-то не промах! — говорили эти морские волки, восхищаясь наглостью Паоло.

И началась пьянка…

Паоло дважды еще возвращался к корзинам капитана брига, так что через час все матросы, за исключением того, что стоял за штурвалом, уже дрыхли на палубе.

Подойдя к рулевому, Паоло протянул ему стакан ямайского.

— Вот, выпей! — сказал он. — Пара глотков тебя не убьют!

Здравое зерно в этих словах имелось, к тому же рулевой обожал хороший ром. Он выпил. А Паоло между тем всадил ему нож между лопаток. Бедняга упал замертво.

Юноша закрепил штурвал двойными канатами, а затем подошел к помощнику капитана.

Лезвие вошло глубоко в сердце английскому догу, который лишь приглушенно вскрикнул под рукой Паоло, заткнувшей ему рот.

Команда была слишком пьяна, чтобы вызывать опасения, и Паоло окинул взглядом капитана — тот крепко спал.

— Этот еще может подождать, — прошептал юноша.

Вооружившись вагой, он проломил череп двум марсовым, храпевшим на корме.

Далее настал черед тех трех, что спали под бизанью, — им он тоже пробил головы. Одни из матросов, правда, очнулся и попытался встать, но тотчас же обрушился на палубу, словно бык под дубиной мясника. Спустившись на нижнюю палубу, Паоло отправил на тот свет раненого.

Оставался капитан.

Запасшись на всякий случай пистолетом, юноша крепко связал спящего по рукам и ногам пеньковым тросом на его банке.

Придя в чувство, испанец попытался вскочить, разорвать сковывавшие его узы, позвать на помощь.

Паоло рассмеялся.

— Можешь кричать и брызгать слюной сколько угодно, тебя здесь все равно уже никто не слышит, — сказал он и добавил: — Я решил не ждать три дня.

И он нанес испанцу ужасные увечья, после чего оставил его умирать. Агония несчастного длилась двое суток.

Юноша побросал трупы в море, прислушиваясь время от времени к хрипам капитана, а затем выдраил палубу и привел все в порядок.

Потом убрал парочку парусов, установил точное местонахождение судна и взял курс на Алжир.

Он был очень осторожен и совсем не спал, лишь изредка проваливаясь в дремоту.

Капитан умер, когда до берега оставалось всего ничего, и Паоло сбросил тело в воду.

Ему повезло: дул попутный ветер, погода стояла ясная, и в порт Алжира он прибыл без каких-либо серьезных происшествий.

Велико же было удивление офицеров дея, когда они увидели, что кораблем управляет юнга!

Судно остановилось посреди порта, и морские офицеры дея поднялись на его борт, чтобы узнать причину этого странного прибытия.

Они были встречены Паоло, который прилично говорил по-итальянски, по-испански и по-французски, но не знал ни слова по-арабски.

Позвали переводчика, на вопросы которого юноша отвечал следующее:

— Я желаю быть корсаром. Этот бриг я захватил в одиночку. В Алжире хочу набрать команду и заняться каперством под флагом дея.

Говорить что-либо еще Паоло упорно отказывался.

Его доставили на берег, разрешив сохранить при себе все золото, какое было у него в поясе, но бейлиф конфисковал судно и весь имевшийся на нем груз, несмотря на протесты Паоло, который, в силу своей привычки говорить с монархами, настаивал на аудиенции у дея.

Хуссейн[19] согласился рассмотреть дело юноши еще и потому, что наиболее могущественные мусульманские правители любят вершить правосудие лично.

Дею Алжира было любопытно взглянуть на юнгу, который в одиночку захватил корабль и хранил по этому поводу странное молчание.

«Уж я-то заставлю его говорить», — думал Хуссейн.

И в один из тех дней, когда дей, окруженный охраной и придворными, выносил решения в своей крепости, он затребовал к себе просившего об аудиенции юнгу, и Паоло предстал перед ним.

Приемы у дея Хуссейна проходили просто, но величественно.

Этот грозный правитель, из простого янычара сделавшийся королем, восседал на ковре, разостланном посреди просторного двора, в тени столетнего дерева.

То был человек спокойный и в то же время решительный. Поговаривали, он был горазд на жестокости, которые заставляли людей дрожать и вызывали у них возмущение, но не менее часто совершал Хуссейн и благородные поступки, за которые жители Алжира были готовы многое ему простить.

Народ обожал его и в то же время боялся; он умел управлять опасными подданными, которые находились в его подчинении; зачастую снисходительный, иногда неумолимый, он внушал страх богачам, но был горячо любим чернью и солдатами.

Счастье ждало того, кто служил ему верой и правдой, горе было тому, кто надумал его предать.

Патриархальный в своих привычках и манерах, он был крайне непринужден в общении. Несмотря на то, что одевался он очень просто и был всегда доступен простым людям, во всех его позах и жестах присутствовала некая гордость, внушавшая уважение.

Когда мусульманский правитель вершит правосудие, приказ его приводится в исполнение немедленно.

Позади его держатся шауши, готовые поколотить палками или обезглавить приговоренных.

Но Паоло совершенно не испугала обнаженная сабля знаменитого Мехмета, любимого шауша Хуссейна, который как-то раз срубил триста голов мятежников на глазах у своего невозмутимого господина.

Представ перед Хуссейном, Паоло с врожденной грацией приветствовал его на восточный манер и без смущения выдержал тяжелый взгляд черных глаз дея.

— Чего ты хочешь, руми?[20] — спросил Хуссейн у юноши.

— Мой корабль, сидна[21], — отвечал Паоло.

— Твой корабль, юноша, будет тебе возвращен, если ты сможешь доказать, что он действительно принадлежит тебе.

— Не я ли привел его сюда, в одиночку; не я ли находился на палубе, когда судно вошло в порт?

— Это ничего не доказывает.

— Это доказывает все, сидна.

Изумленный такой дерзостью, дей нахмурил брови, и его олимпийский лоб покрылся морщинами.

— Сидна, — промолвил Паоло, — позволь ребенку, каковым по возрасту я являюсь, с почтительной искренностью представить тебе свои объяснения.

— Говори!

— Сидна, видя тебя, и никого больше на этом ковре, который суть есть трон деев, я говорю себе: «Вот человек, которому принадлежит весь Алжир». Вот и видя меня, и никого больше, на полуюте брига, который суть трон капитана корабля, ты должен сказать себе: «Это судно принадлежит ему!» Так ли уж важно, как именно оно мне досталось? Оно мое, вот что главное. Разве я спрашиваю у тебя, стал ты деем как сын или племянник предыдущего дея, или же тебя возвели на престол чудеса храбрости и сообразительности? Нет. Ты правишь, вот что важно. Примерно так же обстоит дело и со мной, разве что владения мои не столь значительны.

Доводы юноши, казалось, убедили дея, однако же любопытство его требовало удовлетворения.

— Хорошо! — промолвил он. — Я верну тебе бриг, но при одном условии.

— Каком, сидна? Если речь идет лишь о том, чтобы мне стать преданным тебе душой и телом, будь уверен — в моем лице ты получишь слугу надежнейшего и вернейшего.

— Какой же ты скользкий! — воскликнул Хуссейн. — Но что бы ты ни делал, твой бриг к тебе вернется, лишь если расскажешь, как тебе удалось его захватить.

Паоло претило вдаваться в подробности; к тому же он чувствовал, что загадочный покров, лежащий на его прошлом, необходим для престижа; он видел, что твердость, с которой он продолжает хранить молчание, произвела настоящую сенсацию в Алжире, и — для своей будущей репутации — решил не поддаваться даже на уговоры дея.

— Мне очень жаль, — сказал юноша, — но я не могу удовлетворить твою просьбу. За твоей спиной стоит шауш; одно твое слово — и он забьет меня до смерти палкой. Кроме того, ты можешь попытаться заставить меня говорить под ятаганом Мехмета — я не скажу ни слова, хотя и горю желанием быть полезным.

Дей пребывал в нерешительности.

Его переполняла глухая ярость, но он вглядывался в симпатичное лицо Паоло и видел светящиеся умом глаза юноши; они смотрели на него с такой преданностью, что он решил не подвергать паренька наказанию.

— Юноша, — промолвил он, — ты первый, кого не постигнет смерть после неподчинения Хуссейну; и за это ты должен благодарить ту счастливую звезду, что тебя защищает. Мои уста отказываются произносить смертный приговор. Но я конфискую бриг. Ты свободен. Если хочешь, то можешь поступить на службу к одному из моих корсаров… Проявишь себя в деле — и мы вернемся к нашему разговору… Но о корабле своем больше даже не заикайся; возвращать его я не намерен.

Поняв, что настаивать не имеет смысла, Паоло сделал вид, что смирился с утратой.

— Окажи мне всего одну милость! — попросил он.

— Какую?

— На борту судна у меня остался походный мешок; позволь мне за ним вернуться.

— Хорошо. Ты можешь забрать его, когда тебе будет угодно, — промолвил дей.

В тот же вечер юнга предстал перед матросами, оставленными охранять корабль.

Они получили приказ позволить ему взять все, что он пожелает, и беспрепятственно пропустили на судно.

Проведенная ранее инвентаризация груза показала, что бриг перевозил украшения из стекла и скобяные товары, которые на берегах Африки должны были быть обменяны на рабов.

Кроме того, на борту имелись ружья и ящики с патронами — на случай возможных атак негров.

На глазах двух матросов охраны юнга поднялся из трюма с зажженной спичкой и, вместо того чтобы сесть в ожидавшую его шлюпку, бросился в море, прокричав:

— Полундра! Сейчас будет взрыв!

Едва матросы успели попрыгать в воду, как бриг разлетелся на части…

Молва быстро разнесла по Алжиру весть о происшедшем; дошла она и до дворца дея.

Хуссейн был вне себя от ярости; впервые нашелся человек, осмелившийся бросить ему столь дерзкий вызов.

Он приказал арестовать Паоло.

Весь Алжир, уже заинтересовавшийся отважным юношей, был уверен, что на сей раз Паоло не удастся избежать смерти.

Расхаживая взад и вперед по двору дворца, дей с нетерпением ждал появления мальчишки, который осмелился сыграть над ним шутку.

Виновного привели.

Его уверенность ошеломила Хуссейна.

Паоло подошел к нему, поклонился и поцеловал руку дея, который, вопреки своей воле, смутился.

Тем не менее, обуздав секундную растроганность, Хуссейн резко отдернул руку и сурово промолвил:

— Ты умрешь, негодяй! Можешь помолиться.

— В этом нет необходимости, — отвечал Паоло.

— Ты не веришь в Бога?

— Я ни во что не верю.

Хуссейн был поражен.

Паренек обладал характером столь стойким, что решимость дея была поколеблена. И все же он желал испытать Паоло.

— Приступай! — бросил он шаушу.

Палач начал готовиться к казни; расправив складки бурнуса, он обнажил плечи виновного, отвел в сторону его красивые золотые волосы и занес над его головой саблю.

Паоло даже не пошевелился.

Дей подал знак Мехмету, и тот заткнул ятаган за пояс.

— Я сохраню тебе жизнь! — сказал Хуссейн Паоло. — Будешь служить на тартане. Ты храбр и мне нравишься; я сделаю тебя богатым.

Иные, услышав такое, просияв от радости, поспешили бы удалиться; юнга же довольным не выглядел.

— Если вы, ваше высочество, имеете хоть каплю веры в меня, то прикажете доставить меня на одном из кораблей на итальянскую территорию, и я вернусь с другим бригом, но сам буду им командовать. — Юнга улыбнулся. — И вы, ваше высочество, больше не станете настаивать на том, чтобы я поведал свою тайну. Я не открою ее, даже если меня привяжут к жерлу заряженной пушки!

— В сущности, — промолвил Хуссейн, — так ли важно, как они тебе достаются? Возвращайся с бригом. Я распоряжусь, чтобы тебя высадили у берегов Калабрии.

Два месяца спустя в порт Алжира вошел бриг, команда которого состояла из трех человек: двухметрового великана (то был Вендрамин) и двух юнг.

Одним из них был тринадцатилетний провансалец, паренек смуглый, живой, шаловливый и гораздый на проказы, другим — Паоло, который сдержал свое обещание.

Дей оказал ему прием, достойный офицера самого высокого ранга.

Узнать подробности захвата корабля не представлялось возможным; Паоло был нем на этот счет, да и Хуссейн не слишком настаивал.

Он позволил юноше набрать команду.

Подобрать матросов из числа добровольцев юнга сумел без труда. Он знал, чего хотел: команда его должна была состоять в основном из совсем юных ребят.

Алжирские пареньки, бродящие по площадям — так называемые «дети улиц», несколько сыновей отважных корсаров, с десяток матросов, старых морских волков, с радостью записались на новое судно.

Но у юнги не было средств на покупку пушек, пороха, ружей и провизии; так как от продажи груза — не самого ценного — удалось выручить сущие гроши.

И здесь начало проявляться чье-то загадочное вмешательство в жизнь Паоло.

В тот самый момент, когда Паоло хотел уже призвать к великодушию Хуссейна, от некой таинственной персоны поступила огромная сумма наряду с кое-какими инструкциями.

Юный капитан не должен был считаться с расходами, как и пытаться разузнать имя его покровителя.

Он ни с кем не был обязан делиться своей частью добычи; от него требовалось лишь быть отважным и ловким и постараться завоевать как можно более громкую репутацию.

Немало удивленный, но и обрадованный, Паоло пообещал себе во всем соответствовать полученным рекомендациям, и данное слово сдержал.

Еще до выхода из порта у него произошла стычка с одним из матросов.

Вынудив соперника сразиться на пистолетах, Паоло пустил ему пулю в грудь.

При поддержке своего друга-провансальца он установил на корабле строжайшую дисциплину и добился беспрекословного себе подчинения как молодых матросов, так и старых корсаров.

Первый его поход удался на славу: он захватил несколько шхун, выстоял в ожесточенном бою против корсаров Эр-Рифа, которые желали отнять у него добычу, потопил два их корабля и вернулся в Алжир со своими трофеями и двадцатью шестью головами незадачливых рифийцев, прибитыми к реям.

Он продолжал разбойничать на море до тех пор, пока не получил приказ явиться в Танжер, где его ждал пароход, только что сошедший с нью-йоркских верфей.

Построено судно было на деньги его загадочного благотворителя.

Паоло был удивлен, но отказываться от подарка не стал.

Пароход был готов к спуску на воду; Паоло получил его из рук американского инженера.

Последний ознакомил юношу с деталями конструкции судна и заявил, что останется на борту до тех пор, пока новый капитан не научится управлять кораблем самостоятельно.

Инженер уже позаботился о том, чтобы нанять на судно марокканских истопников.

Из Нью-Йорка он привез механика-негра, сообразительного, работящего парня, купленного судовладельцем в Америке на невольничьем рынке и обученного управлять машиной.

Короче говоря, таинственный благодетель Паоло позаботился абсолютно обо всем.

Расспрошенный Паоло, инженер поклялся (и сказал правду), что ему совершенно ничего не известно о фрахтователе корабля, но заверил юношу, что чей-то в высшей степени гениальный ум сделал все для того, чтобы пароход обладал поразительными мореходными качествами и был предельно прост в обращении.

— Определенно, — сказал американец, — ваш благодетель — человек неординарный. Его планы, присланные нашим конструкторам, немало тех поразили; того, что он изобрел, в навигации еще не было.

И Паоло в тысячный раз задался вопросом, кто же мог быть этот человек, так много для него делающий!

В своей каюте шестнадцатилетний капитан обнаружил необычную библиотеку.

В ней имелись десять крайне странных рукописей, посвященных малоизвестным наукам.

Рядом с книгами юноша нашел подробные инструкции, оставленные загадочным дарителем.

Паоло следовало наскоро дополнить его образование ознакомлением с этой библиотекой, и в частности с этими манускриптами, в которых были представлены необычные взгляды на то, что принято называть оккультными науками.

Корсар должен был выдавать себя за обычного путешественника, бороздящего моря исключительно ради собственного удовольствия, привыкая к управлению пароходом, после чего инженеру предстояло покинуть Паоло, а самому юноше предписывалось вернуться в Алжир.

Но кто этот даритель?

Кому принадлежало судно?

Каковы были планы этой таинственной персоны?

Даже полиция Хуссейна ничего не смогла выяснить по этому поводу, и дей был заинтригован в не меньшей степени, чем его шестнадцатилетний корсар.

Каждый раз, как Паоло размышлял над этой тайной, в его пылком воображении рождались самые химерические предположения, но все они были далеки от величественной, грандиозной реальности.

В 1828 году, когда Алжир все еще принадлежал алжирцам, в Средиземном море господствовали корсары.

Христианская Европа находилась во власти кучки пиратов-мусульман.

Каторги дея Хуссейна были забиты тысячами рабов всех национальностей; в гаремах юные девы, плененные во время разбойных рейдов, исполняли прихоти сластолюбивых мавров, достаточно богатых, чтобы их купить.

Испания жила в ежедневном страхе перед нападением со стороны племен, проживавших на соседних с территориями, которые она занимала на берберском побережье, землях. Пираты угрожали Ла-Калле во Франции; пляжи Италии, острова Греции, утесы Каталонии — вся береговая линия — постоянно подвергались дерзким и разорительным набегам корсаров Регентства.

Тщетно, еще со времен Карла Пятого и Людовика XIV, великие морские державы пытались разрушить это пиратское гнездо — все их попытки неизбежно проваливались.

Ни случайные бомбардировки этого бандитского логова англичанами, ни постоянное и крайне разорительное для государственной казны наблюдение за ним французской эскадры существенных результатов не приносили — порт вновь и вновь возрождался из пепла.

Тартаны продолжали бороздить моря, раз за разом ускользая от вражеских крейсеров, возвращаясь с добычей под носом сразу нескольких кораблей, неспособных преследовать эти легкие барки, которые летают по воде, как чайки в небе.

Для того чтобы завоевать Алжир, Алжир девственный, святой, хорошо охраняемый, нужны были немалая армия, флот кораблей в триста и неукротимое упорство; чтобы сохранить его, нужны были еще шестьдесят тысяч человек, наши пушки и весь наш военный гений.

Но Алжир тогда был на пике своего могущества.

Впрочем, и сегодня это земля, полная странностей, ярких контрастов, поразительных аномалий, необъяснимых гармоний, непостижимых загадок.

Арабы называют его «краем, покрытым вуалью».

В годы, предшествующие его завоеванию, перед путешественником, который осмеливался приподнять хотя бы уголок этой вуали, на каждом шагу вырастал какой-нибудь сфинкс, забрасывая его назойливыми вопросами, запугивая и зачаровывая взглядом.

Уже тогда — и это было удивительно — жизнь в городах, с их мавританской цивилизацией, являла собой полную противоположность дикарскому, варварскому существованию дуаров[22], располагавшихся прямо за городскими стенами; нигде это противопоставление не было столь резким, как в Алжире последних лет его независимости.

С высоты Императорского форта открывалась огромная панорама, охватывавшая город и порт, тенистые сады и пустынные земли, море и Атласские горы с их уходящими за горизонт верхушками.

Странный человек вглядывался в даль с вершины этой величественной цитадели.

Дело было в июне, когда сумерки спускаются внезапно; вечер выдался чудесный.

Мягкий и благоуханный бриз легко колыхал море; огромный вал вяло накатывал на берег и отступал — лениво и безвольно.

Волна ласкала сушу, испуская бесконечно нежные вздохи, к которым прислушивался этот стоявший на крепостной стене мечтатель.

Внизу лежал город с его бесчисленными террасами, минаретами мечетей, силуэтами фортов, мрачной крепостью, окруженной ореолом творящихся в ней неслыханных злодеяний, и огромным редутом времен Карла Пятого, гордо высившимся на кратере временами еще напоминавшего о себе зловещего вулкана.

Пока одни суда, встав на якорь, мирно дремали; другие бесшумно выходили в море, невзирая на французские фрегаты, очертания которых постепенно расплывались черными точками на рейде.

Небо сияло огнями, освещая глубокое море, и казалось, что колышущиеся волны желают завернуть миллиарды звезд в свои фосфоресцирующие складки.

Гигантские горы огибают этот пейзаж, не ограничивая его, но заключая картину в рамку, дерзкими контурами которой любуется взор, коему нет нужды останавливаться на растворившихся в небесной лазури пиках.

В бесконечности пространства теряется не только взгляд, но и заснеженная Джерджера.

К величию этого ансамбля примешивалась пикантность деталей.

Из Императорского форта вы могли слышать музыку танцующих кафе, песни импровизаторов, выбиваемую альмами барабанную дробь дарбук; вместе с этими праздничными звуками приходили пронзительные завывания хищников, бродящих в сумерках по лощинам.

В овраге янычар, обняв за талию прекрасную девушку, тайком сбежавшую из сераля, мелодично читал ей любовные сонеты поэта Абд-Эррамана; где-то неподалеку, вбирая эманации кладбища, мрачно рычала гиена.

Вой голодного хищника и чудесные звуки поцелуев повторяло эхо.

Человек, спустившийся уже к подножию форта, напрягал слух, вслушиваясь в дуновение бриза…

Устремив взор на лазурное море, он вглядывался в тени, отбрасываемые на рейд фрегатами.

Какой интерес привел его сюда?

То был странный и, судя по всему, опасный тип, так как, заметив его, влюбленные вскочили на ноги.

— Старый Иаков! — воскликнула мавританка.

— Колдун! — пробормотал янычар.

И, испуганные, они убежали.

Еврей даже не пошевелился.

Лежавший позади него пес встрепенулся, адресовал заунывную жалобу ветру, а затем, по легкому свисту хозяина, вновь улегся у его ног.

Об этом человеке и его собаке по Алжиру ходило множеств слухов, которые никто так никогда и не смог прояснить.

Пса звали Саид[23], его хозяина — Иаков.

Выглядели они так, словно давно уже достигли крайнего предела старости. Еврею определенно было больше ста лет, собаке — не меньше пятидесяти.

Пес и его хозяин наводили ужас на алжирских буржуа — в Алжире тоже, даже в те времена, была своя буржуазия.

Горожане утверждали, что этот старец обнаружил способ жить гораздо дольше общепризнанных границ; поговаривали, что знание чудесной тайны позволяло ему время от времени продлевать жизнь не только свою, но и своей борзой.

Серая, высохшая, согбенная борзая выглядела именно так, как, согласно народным преданиям, и выглядели псы колдунов Средневековья.

Да и хозяин ее мог служить олицетворением дряхлости.

Алжирские старожилы рассказывали другим, более молодым старикам, что Иакова видели в городе во все времена, столь же дряхлого, столь же седого, столь же загадочного и необъяснимого.

Один из шаушей дея, которому было восемьдесят два года, убеждал каждого встречного, что, когда мальчиком бросал камни в Иакова, тому уже было лет сто.

Он добавлял, что на следующий день у него случилась горячка, ниспосланная колдуном, от которой лишь тот один смог затем его избавить, заставив выпить неизвестное снадобье.

Словом, еврей этот решал людские судьбы.

Был ли он богат?

Был ли он беден?

Чем он занимался?

О чем он думал?

Никому ничего не было о нем известно.

Все — и даже сам дей — его опасались.

Иаков жил в гетто, на вонючей улице вонючего еврейского квартала, в вонючем доме, большом, но развалившемся.

Однажды домой к нему, по приказу дея, с обыском явились шауши.

Еврей встретил их у порога.

— Пусть входит, кто хочет, — сказал он, — но кто войдет — умрет!..

Шауши не осмелились…

— Идите и скажите Хуссейну, что тот, кто меня тронет, уже мертвец, а тот, кто меня преследует, стоит над могилой. Чтобы защититься и нанести удар, мне не нужно ни оружие, ни солдаты.

Он шагнул вперед.

Офицер, командовавший шаушами, смертельно побледнел, оказавшись перед безоружным стариком.

Тот же промолвил:

— Можешь переступить порог!

Офицер повиновался.

Поставив ногу на бетонный пол, он упал навзничь, отброшенный невидимой силой.

Иаков приказал потрясенным шаушам поднять офицера, дал выпить пару капель напитка, содержавшегося в выдолбленном сердолике, и сказал его людям:

— Унесите его; скоро он придет в себя. Но помните о том, что вы видели, и скажите дею, что сильным мира сего не стоит связываться с силами сверхъестественными.

С тех пор дей начал относиться к Иакову с глубоким почтением.

Весь же Алжир избегал старца; тот ни с кем не общался и никому не мешал.

По улицам он ходил, согнувшись вдвое, опираясь на большую черную палку, едва не касаясь земли длинной бородой, бородой, почтенной, шелковистой, ухоженной и столь белой, что она ослепляла не хуже чистого снега.

Череп столетнего старца тоже поражал воображение: совершенно лысый, он был весь в шишках, которые располагались неравномерно и походили на наросты.

Физиономия его напоминала, если можно так выразиться, лик скелета — похожая на пергамент, стертая в одних местах, ороговевшая в других. Маленькие, глубокие, мигающие и сверкающие урывками, словно глаза волка в сумерках, очи его покоились в глубоких впадинах, под удивительно пышными ресницами.

Руки его постоянно трещали, хрустели и бряцали косточками; кожа, мозолистая и шероховатая, собиралась узелками — такие можно увидеть на лапах грифов; ногти походили на когти.

Короче говоря, Иаков был своего рода живой и ходячей мумией, производившей на тех, кто видел его впервые, мрачное впечатление, и напоминавшей мертвеца, иссохшего в могиле и поднявшегося из склепа в мир живых.

Таким был человек, неподвижно стоявший у подножия форта.

Внезапно вдали прогрохотала пушка; молния прочертила пространство.

Рейд осветился от мыса к мысу, и Алжир пришел в непередаваемое волнение.

Все жители города — матросы и солдаты, мужчины и женщины, старики и молодежь — устремились на набережные.

Начиналось морское сражение.

Но кто это был?

Какой корсар сошелся в схватке с французской флотилией, преграждавшей путь в порт?

За первым пушечным выстрелом последовал второй, затем третий, затем послышались бортовые залпы.

Оставаясь невозмутимым, еврей вглядывался в море.

Вскоре он прошептал:

— Это он.

Но ни один мускул непроницаемого лица не вздрогнул, выражая обеспокоенность или надежду. Разве что его пес поднял голову, вдохнул воздух, жалобно взвыл и, полаяв немного, успокоился.

Канонада становилась все более ожесточенной, и еврей пробормотал:

— Держится уже довольно долго. — Он нахмурил брови. — Парочка залпов — это бы куда еще ни шло, но не настоящее же сражение!.. Я ведь запретил ему вступать в бой с кем-либо!..

Он выпрямился, и его изможденная рука вытянулась в направлении эскадры, которая вела огонь из всех орудий.

Казалось, он грозит французам, жестом немым и ужасным, и с губ его сорвалось проклятие.

Позади, оскалив зубы, заливался пронзительным лаем пес.

Взгляды обоих — и хозяина, и собаки — пылали огнем.

Но вскоре старик успокоился.

— Проклятый мальчишка! — проворчал он. — Но его можно понять… Какая невероятная отвага! Он достоин того, что его ждет.

Отблески пушечных залпов позволяли уже различить происходящее на рейде.

Большой французский фрегат, шедший на всех парусах, пытался настигнуть некий пароход.

Пароход был небольшой, с низкой посадкой, ничем не приметный; фрегат — огромный и… бессильный.

Фрегат обстреливал врага из тридцати орудий, пароход огрызался лишь одним залпом, но, судя по вспышкам, калибр его пушки был весьма внушительным.

Расправив паруса, на помощь фрегату спешили остальные корабли эскадры, но ветер был слабым.

Позади убегавшего к Алжиру парохода шло красивое трехмачтовое судно, вероятно, добыча.

Зрители выглядели удивленными: ни у одного из известных алжирцам корсаров не было парохода.

Никто из местных разбойников даже не задумывался о том, чтобы заниматься каперством на новых судах.

Кем мог быть этот капитан, столь отважно противостоявший французам?

Некий лоцман, наблюдавший за пароходом в подзорную трубу, воскликнул:

— Вижу на гафеле черный флаг Золотоволосого! Неужто он?

— Ю-ю![24] — возликовали двадцать тысяч глоток, и все уста восторженно повторили: — Это Золотой корсар! Он вернулся! Смерть христианам!

Когда первый порыв угас, толпа начала строить предположения насчет корсара.

— Но откуда у него пароход?

— Он ведь уходил на тартане.

— Почему его так долго не было; три месяца не появлялся?

И у каждого было свое тому объяснение.

Сражение продолжалось.

Пароход держался молодцом: он обходил противника и, держась от него на расстоянии, одно за другим всаживал ядра в его корпус, оставаясь недосягаемым благодаря своей малой объемности и строгому соблюдению дистанции.

Снаряды фрегата не долетали до цели; его же выстрелы били точно.

Трехмачтовик, выйдя из-под обстрела, под неистовые крики «браво» и бешеные аплодисменты вскоре показался у входа в алжирский порт.

Внезапно появившееся сторожевое судно бросилось в погоню за мусульманским корсаром.

И тут случилось странное.

Отойдя от фрегата, пароход восстал из воды — так подымается тяжелогруженое судно, которому вдруг удалось избавиться от груза, — и начал стремительно удаляться, продолжая, впрочем, издевательски обстреливать эскадру.

Восторженная толпа затопала ногами.

Фрегат был весь в пробоинах; пароход оставался практически невредимым.

Под стенами фортов он прошел под исступленные крики встречающих.

Но — странная штука — среди хвалебных слов, адресованных корсару, нередко встречались такие: «малец», «пацан», «ангелочек». Чаще говорили: «золотоволосый мальчуган», чем «золотоволосый корсар».

Чужеземцы этим, разумеется, были крайне удивлены.

Но изумление их удвоилось, когда они смогли разглядеть на полуюте парохода его капитана.

Команда, черная от пороха, вооруженная до зубов, в пестрых восточных одеждах, выстроилась на палубе: солдаты — застыв в неподвижной стойке, матросы — у снастей, офицеры, большинство из которых были еще подростками, — собравшись у банки вахтенного.

На корабле этого корсара царил полный порядок; и матросы, и офицеры выглядели весьма внушительно; на борту стояла мертвая тишина; такая же охватила и толпу, внимательную и взволнованную.

Все взгляды были прикованы к капитану, которому удалось установить на судне столь строгую дисциплину.

То…

То был мальчишка!

Впрочем, в свои шестнадцать он и не мог выглядеть мужчиной.

Одетый на европейский манер — брюки из белого тика, стянутые на боку поясом, легкую куртку с капюшоном, какие носят неаполитанцы, — с непокрытой головой, этот необычный капитан звонким голосом отдавал команды, которые рупор доносил до набережной.

Была ночь, но при свете сверкающей луны и искрящихся звезд зрители легко различали очаровательную головку этого юноши, чьи густые вьющиеся светлые волосы спадали на плечи, отбрасывая под освещавшими их серебряными лучами коричневато-желтые отблески.

Позади корсара, в костюме неаполитанского моряка, почтительно и смиренно держался огромный матрос, двухметровый великан. Должно быть, он-то и служил своего рода могучей рукой, исполнявшей волю золотоволосого. Во взгляде капитана сквозили уверенность и расчетливость. Внезапно его звонкий голос прокричал:

— Стать на якорь!..

Якоря упали, и пароход остановился.

В ту же секунду толпа, захлопав в ладоши, нарушила тишину громогласными здравицами; форты по приказу дея громыхнули из всех орудий, словно приветствовали коронованную особу; тысячи барок поспешно устремились к корсару: овация переросла в шквал исступленного восхищения.

И все потому, что жители Алжира обожали Корсара с золотыми волосами.

И все потому, что этот паренек совершал невероятные геройства под флагом дея.

И все потому, что он заслужил репутацию, которой завидовали старейшие капитаны.

Его лучистая молодость, невероятная ловкость, отчаянная храбрость, загадка его жизни окружили паренька ореолом славы, завоевали ему горячие симпатии масс и дружбу и восхищение великих мира сего.

Дей собственной персоной причалил на шлюпке к кораблю Корсара.

Когда он взошел на палубу, команда приветствовала его ружейным залпом, барабаны застучали на французский лад и тотчас же были поддержаны трубами горнистов.

Юноша вышел навстречу дею и приветствовал церемонно, но Хуссейн притянул его к себе и порывисто обнял.

Затем, глядя на корсара с отеческой нежностью, он сказал:

— Становись мусульманином, я разрешаю.

— Спасибо за предложение, сидна, — твердо отвечал юноша. — Но я не хочу никакой религии — ни христианской, ни еврейской, ни кальвинистской, ни какой-то другой.

Не став настаивать, Хуссейн сменил тему разговора:

— Откуда у тебя этот пароход? — спросил он.

— Этого я сказать не могу, — промолвил юноша. — С владельцем судна мы не знакомы.

— Так он столь же таинственен, как и все прочие? — заинтригованный, спросил дей.

— Кто знает, возможно, у меня всегда был один и тот же покровитель.

— Где ты раздобыл этот трехмачтовик?

— В водах Неаполя. Он плавал под американским флагом.

— Отличный улов!

— Рад стараться. Инструкции моего арматора позволяют мне надеяться на то, что в один прекрасный день я смогу покуситься и на нечто большее; возможно, приведу тебе фрегат.

— С этим суденышком?

— Именно. Он загадочный, мой корабль, загадочный, как и я сам, как мой арматор, как все, что ко мне относится.

Юноша поднялся на мостик и скомандовал боевую тревогу, после чего вполголоса отдал еще одно распоряжение.

Внезапно судно с поразительной быстротой начало уходить под воду.

На лицах дея и сопровождавших его офицеров отразилось изумление.

Вода доходила уже до палубы.

— В чем дело? — вопросил Хуссейн.

— Долго объяснять, господин. Пригласи своего смиреннейшего слугу к столу, поставь перед ним бутылку испанского вина, любить которое позволяет твоя религиозная щепетильность, и пусть ему прислуживает прекрасная европейская невольница, которую он сможет увести с собой после ужина, пусть Хуссейн Великолепный попотчует Корсара с золотыми волосами, и Корсар с золотыми волосами расскажет кое-что Хуссейну Великолепному.

— Пойдем! — поспешно произнес дей. — Пойдем, сын мой. Мой дворец в полном твоем распоряжении.

— Секундочку! — промолвил юноша, улыбнувшись этой спешке. — Прежде чем я отправлюсь за тобой, позволь мне совершить акт правосудия.

— Ты должен вознаградить кого-то?

— Конечно же нет. Сражение как таковое даже и не начиналось, но как только встал вопрос о защите трехмачтовика, один из моих офицеров нашел способ себя обесчестить.

Он подал знак.

Привели юношу.

То был племянник аги, родственник Хуссейна, представитель одной из самых знатных алжирских семей.

— Как! — воскликнул дей. — Мехмет оказался трусом?!

— Он отказался возглавит группу из десяти человек, дабы сопроводить трехмачтовик к берегу.

— И как ты намерен поступить?

— А вот как.

И быстрый как молния, Корсар с золотыми волосами выхватил из-за пояса пистолет и вышиб офицеру мозги.

Несчастный свалился на палубу.

Хуссейн побледнел от гнева.

Он-то полагал, что дело ограничится внушением, и даже думать не мог, что Паоло посмеет пустить в расход его родственника; то был неслыханный проступок.

Рука дея потянулась к поясу.

Ничуть не смутившись, юноша взвел второй курок пистолета.

Он не опустил глаз под разъяренным взглядом Хуссейна, некогда такого же отважного солдата, как и он, а сейчас абсолютного правителя Регентства, Хуссейна, по одному лишь слову которого он мог лишиться головы…

Все вздрогнули, увидев, что юный герой вызвал гнев жестокого монарха, срубившего столько голов ятаганами своих шаушей.

Но Корсар с золотыми волосами голосом твердым и решительным, сказал Хуссейну:

— Вздумаешь шевельнуться — и ты труп!..

Дуло пистолета смотрело дею в лицо.

— Взять эскорт на мушку, живо! — приказал юноша матросам.

Распоряжение его было выполнено…

Старик, скрытый капюшоном бурнуса, наблюдал за этой сценой из своей лодки.

Он прошептал:

— Да он храбр как лев! Но вот достанет ли ему хитрости лиса?

И он продолжил с любопытством следить за всеми перипетиями происходящего.

Палуба корабля в этот момент стала сценой для драматического действа.

Турки и арабы из свиты Хуссейна не сводили глаз с Корсара; матросы держали их на прицеле своих ружей.

Хуссейн теребил эфес своего ятагана, ощущая холодное прикосновение пистолета, приставленного к его лбу.

Уступить?!

Этого ему безумно не хотелось, но по глазам Паоло он понял, что тот в случае необходимости спустит курок без колебаний.

Между ними лежал труп наказанного Корсаром офицера.

Стояла гробовая тишина.

То, безусловно, было странное зрелище — юнец держит на мушке самого дея.

Но у тех, кто стали свидетелями этого поединка Давида с Голиафом, не было ни малейших сомнений в исходе: Корсар неминуемо поплатится за свою дерзость головой.

Паоло, как всегда, спокойный, не сводя глаз с дея, скомандовал:

— Поднять якорь!

Вахтенный тотчас же передал его приказ матросам, и якорная цепь начала наматываться на кабестан, который приводился в движение паровым двигателем.

Создатели этого корабля опередили прогресс лет на двадцать!

Мгновением позже, когда якорь поднялся из воды и встал на место, Корсар прокричал:

— Полный вперед!

— Полный вперед! — повторил офицер с высоты банки.

Кочегары подбросили угля в топку, густой клуб дыма вырвался из трубы, и колеса ударили по воде.

Пароход вышел из порта…

Хуссейн побледнел: Корсар мог выдать его французам.

Изумленный дерзкой выходкой, дей не нашел ни слова протеста.

Его рука, лежавшая на эфесе кривой турецкой сабли, дрожала, взгляд пылал огнем, но уста хранили молчание.

Едва корабль вышел на рейд, Корсар с улыбкой промолвил:

— Ты в моей полной власти, господин, ты и твои люди. На судне королем является капитан. Так что ружья — на палубу! — приказал юноша свите дея.

Ответом был недовольный ропот.

— Я сказал: ружья — на палубу! — повторил юноша.

Офицеры Хуссейна не повиновались.

— Внимание! — крикнул Корсар двум десяткам матросов, которые охраняли пленников. — Целься!.. А теперь: ружья — на палубу! — повторил отважный юноша. — Или я командую огонь!

Эскорт нехотя подчинился; один лишь дей остался вооруженным.

Подойдя к дею, Паоло учтиво предложил ему руку:

— Изволь проследовать за мной, господин.

Было во всем происходящем нечто столь неожиданное, звонкий голос Корсара вдруг стал столь вкрадчивым, что дей машинально, не видя никакого выхода из тупикового положения, в котором оказался, последовал за юношей.

Тот провел его в свою каюту. Дей вошел в нее уже в том состоянии, когда бессильная, усмиренная ярость сменяется подавленностью.

Он уже представлял себя плененным и преданным.

Когда они остались с деем наедине, Паоло отбросил все свое оружие в сторону и скрестил руки на груди.

Он посмотрел на Хуссейна.

— Я жду! — промолвил он.

— Ждешь чего? — спросил изумленный дей.

— Своего наказания. Ты вооружен — убей меня; как видишь, я беззащитен.

К столь резкому повороту Хуссейн оказался не готов; на лице его отразилось недоумение.

— Неужели ты думал, — спросил Паоло, — что я собираюсь выдать тебя французам? Тебя, который был мне другом! Тебя, который назвал меня сыном! Тебя, которого я так люблю! Тебя, которого я так уважаю! Да ни за что на свете!.. Думаю, я поступил правильно, наказав труса; на моем месте ты бы сделал то же самое. Но я увидел, как воспылал яростью твой взгляд, и понял, что меня ждет. И тогда я пожелал умереть достойно, захотел принять смерть из твоих собственных рук. Я подумал, что было бы здорово, если бы люди говорили про Корсара с золотыми волосами: «Оскорбив Хуссейна, он сам попросил Хуссейна его покарать».

Он опустился на колени, взял руку дея, поцеловал ее и сказал:

— Я жду…

Он был так грациозен, так смиренен и в то же время так умилителен, что дей был тронут; у него случился один из тех порывов, что свойственны необузданному темпераменту и что вынуждали его совершать столько жестоких деяний и столько благородных поступков.

Резко подняв Паоло на руки, Хуссейн поцеловал его в обе щеки, вынес, словно ребенка, на палубу и, поставив на полуют, сказал с отеческим простодушием:

— Когда сочтешь, что я достаточно прогулялся, мы вернемся в порт.

Корабельная команда и эскорт дея обменялись недоуменными взглядами.

— Готовиться к повороту! — прокричал капитан.

И пароход взял курс на Алжир.

Хуссейн прохаживался взад и вперед по полуюту, не соизволив никому дать каких-либо объяснений, впрочем, никто их у него и не требовал.

Любопытствующие, что толпились в порту, решили, что он пожелал испытать возможности корабля.

Когда пароход вошел в гавань, рука Хуссейна дружески лежала на плече Корсара.

Конечно, многие заметили некую сумятицу, происходившую на борту судна; но, за исключением еврея и нескольких наиболее проницательных зевак, никто так и не понял, что именно там происходило.

— Да, я не ошибся, — прошептал Иаков, увидев, что Корсар стоит на палубе в обнимку с Хуссейном. — Этот парень развит всесторонне. Что ж, вечером нужно будет его разыскать. — И он бросил слуге: — Греби к берегу!

По всему порту разносились исступленные возгласы «браво»; Хуссейн и Корсар сошли на берег под оглушительную овацию толпы.

Заметив на набережной дядю офицера, которого Корсар покарал смертью, дей сказал ему:

— Твоего племянника больше нет с нами. Он нарушил свой долг, и капитан вышиб ему мозги. Твой племянник был моим родственником; но в данном случае я даже рад, что пролилась кровь моей семьи, так как кровь эта текла в жилах труса.

Дядя поклонился, подавив свое горе.

Дей запрыгнул на лошадь, которую к нему подвели, приказал одному из офицеров одолжить коня Корсару, и при свете зажженных факелов кортеж триумфально вернулся в крепость.

Долго еще жители Алжира осаждали ее ворота, шумно приветствуя Корсара с золотыми волосами.

Иаков растворился в толпе; покрыв голову капюшоном, он слушал и размышлял над тем, как быть дальше.

Покинув дворец дея утром, Паоло большую часть дня провел в мавританском кафе; когда же с наступлением сумерек он выбрался наконец на улицу, то наткнулся на Иакова, который, судя по всему, поджидал юношу.

— Следуй за мной, — сказал еврей. — Есть разговор.

«Что могло понадобиться от меня этому старому колдуну?» — подумал Паоло, который был в курсе всех ходивших о еврее слухов.

И он спросил:

— Чего ты хочешь?

— Пойдем!.. — лаконично промолвил Иаков.

— Куда?

— Пойдем, — повторил еврей, — и ты сам все увидишь.

В присутствии этого едва ли не волшебного персонажа, которому что-то от него потребовалось, Паоло испытал странное ощущение, смесь удивления, радости и страха.

Человек-легенда, столетний еврей, который, казалось, вознамерился жить вечно, тот, чьи секреты желал бы знать каждый, тот, о ком судачил весь город, вся провинция, вся страна, нуждался в нем!

Возможно, ему предстояло узнать тайну этой живой загадки!

И тем не менее он был слегка напуган; тайна для воображения есть то же, что бездна для глаз. Он так же опасался погружать взгляд в прошлое старца, как опасаются головокружения, стоя на краю пропасти.

Смерив юношу взглядом, Иаков прочел на его лице нерешительность.

Засады в алжирских городах — отнюдь не редкость; здесь часто можно попасть под ятаган какого-нибудь араба или наткнуться на стилет мавра.

И каким бы отважным ни был Паоло, угодить в ловушку ему вовсе не улыбалось, — в своей жизни ему довелось совершить немало глупостей, на которые столь горазды шестнадцатилетние юноши и за которые их так ненавидят зрелые мужи.

Он потребовал объяснений, но таковых не последовало: еврей продолжал идти вперед, не произнося ни слова, и, тяжело вздохнув, Паоло последовал за ним.

Определенно, он был неплохим знатоком человеческого характера, этот старый еврей!

Он знал, что любопытство непременно потянет юношу вслед за ним.

Они вошли в оранское гетто: мрачные улочки, смрадные дома, зловонный район…

Так, в молчании, они еще какое-то время продвигались вперед, пока Иаков не остановился наконец перед полуобвалившейся хибарой, толкнул расшатанную дверцу и провел спутника в темную аллею, в конце которой обнаружилась еще одна дверь; еврей трижды через короткие промежутки постучал в нее своей палкой.

Паоло полагал увидеть какую-нибудь беззубую старуху-еврейку, но услышал звонкие голоса, издававшие радостные восклицания; дверь открылась. Перед ним стояли две идеальной красоты девушки, две девы Иудеи, словно сошедшие с картины Делароша. Их пленительные профили обрисовались при ярком свете на входе в просторный двор, окруженный мавританскими колоннами, выложенный плитами из белого мрамора, сияющий в лучах луны.

За хибарой скрывался настоящий дворец.

Девушки, получив по отеческому поцелую, забрали у своего деда палку, взяли его под руки и хотели проводить в дом, но он бросил им пару слов, и они обернулись.

Одна из них тут же оставила Иакова и проворно подошла к гостю.

— Извини, — сказала она, обратившись к нему на «ты», на восточный манер, — я тебя не заметила.

И, в соответствии с древним обычаем, она взяла его руку и провела в большую комнату, своего рода лабораторию алхимика, заставленную скелетами, перегонными аппаратами, ретортами и книгами; то был рабочий кабинет старца.

Девушки усадили деда в огромное кресло и предложили Паоло присесть напротив, после чего одна их них принесла чубуки, в то время как вторая вернулась с подносом, на котором стояли две чашки мавританского кофе. Все это было проделано в полнейшем молчании; но, за исключением губ, в них говорило все, комната, казалось, была полна шума, — сандалии стучали по полу, шелковые платья задевали мебель, большие черные глаза блестели под ресницами, дрожавшие от волнения руки произносили чарующие фразы.

Паоло обрадовался подобному началу, но, к несчастью, старик бросил несколько слов на иврите, и обе его внучки, поклонившись гостю на восточный лад, удалились; одна, как показалось Паоло, не без сожаления.

В комнате горела лампа, но когда девушки исчезли, юноше показалось, что опустилась ночь. Верно сказал один арабский поэт: «Красота женщины освещает сердце мужчины, как солнце освещает вселенную».

Паоло остался наедине со степенно курившим Иаковом. Старый еврей над чем-то размышлял; Паоло ждал, с любопытством осматривая все в этой комнате.

Особенно был он поражен, заметив скелеты мастодонтов и плезиозавров; эти громадные кости, принадлежащие исчезнувших видам, были собраны и упорядочены с большим мастерством и знанием дела.

Паоло понял, что он находится в гостях у алхимика, практикующего оккультные науки; во всем этом помещении витал смутный запах загадки.

Тем не менее юноша не выказывал ни малейшего удивления, продолжая хранить полное молчание.

Глаза старика, сидевшие в непомерно глубоких впадинах, были маленькими, на чрезвычайно живыми под белесыми ресницами; пылавший в них огонь придавал взгляду невероятную глубину, и блеска этих горящих зениц Паоло не выдержал.

Он отвернул голову.

Иаков улыбнулся.

— Поговорим? — предложил он.

— Поговорим, — сказал Паоло.

— Я доволен тобой, юноша, и совсем не жалею, что высылал тебе все эти дуро.

— Так я хожу на твоем судне?

— Ты понял это еще пять минут назад. Ты был бы глупцом, если бы не догадался об этом, а ты вовсе не глуп, мой мальчик. А теперь послушай, что я скажу.

— Я весь внимание.

— У меня есть цель, улавливаешь? И я собираюсь объяснить ее тебе. Я окажу тебе честь и расскажу все без вступлений. Я даже не возьму с тебя клятвы молчания. Прежде всего, я знаю, как тебя зовут.

— Вот как? — промолвил Паоло.

— Более того, это я заботился о том, чтобы ты ни в чем не нуждался.

Корсар слегка покраснел.

— Твое происхождение, твой характер, твои манеры — все в тебе меня устраивает. И знаешь, кого я намерен сделать из тебя?

— Конечно же нет.

— Властителя мира!..

Наступила гробовая тишина: старик наслаждался эффектом, который произвели его слова; юноша пытался уловить смысл его фразы.

— Ты все поймешь, — сказал Иаков. — Ты, вероятно, слышал о том, что многие здесь, в Алжире, полагают, будто мне уже лет пятьсот или шестьсот, будто я раскрыл секрет вечной жизни. И ты ведь смеялся над теми, кто рассказывал весь этот вздор?

— Да, — признался Паоло.

— Тем не менее доля истины в этих слухах присутствует.

Паоло пренебрежительно взмахнул рукой.

— Ни о чем не стоит судить заранее, дитя мое.

— Полноте! — сказал Корсар. — Вы утверждаете, что обнаружили знаменитый эликсир вечной жизни, философский камень?

Паоло расхохотался.

— Твоя кожа еще свежа и молода, мой мальчик, — заметил еврей спокойно, — моя же испещрена морщинами; тебе бы следовало понимать, что я знаю гораздо, гораздо больше твоего о секретах природы.

— Значит, тайна вечной жизни вам все же стала доступна?

— Лишь частично; мне удалось достичь результатов, которые ваши невежественные доктора сочли бы блестящими. Но хотя и пребываю сейчас в возрасте древних патриархов, я бы поостерегся обнародовать свои открытия, пока они не примут более законченный вид.

— Почему?

— К чему сохранять жизнь, если ты не можешь сохранить молодость? Что стало бы с миром, если бы он был наводнен такими стариками, как я? Его пришлось бы избавлять от них насильственным путем; отцеубийство пришлось бы возвести в ранг социальной необходимости, как это сделано на некоторых островах Океании. Но если мне удастся завершить мои опыты, я передам мой секрет ученику. Пока же я лишь вышел на новый уровень.

— И как же?

— Посредством открытия обновления костей. Кости — вот что! — воскликнул еврей, приходя в возбуждение. — Вот что нам всегда мешало; я говорю «нам», потому что в нашей семье все, из поколения в поколение, изучали оккультные науки, которыми столь многие пренебрегают. Ты не врач, но если ты последовал моим инструкциям, то должен был прочесть кое-какие книги по медицине и сможешь меня понять, сможешь сам судить об обоснованности моих надежд. Алхимия давно стала химией и физикой; колдунам Средневековья вы обязаны хиромантией, истинность которой доказал один из моих предков; им же вы обязаны френологией, умением обнаруживать присутствие воды под землей, магнетизмом, электричеством. Мне же, наследнику работ пятнадцати поколений, человечество, возможно, будет обязано вечной молодостью. Вот ты смотришь на меня с недоверием, так знай же: есть лишь одна вещь, с которой я не могу пока найти объяснения. Я научился обновлять ткани, мышцы, плоть; но потерпел неудачу в случае с костьми, которые, по мере старения человека, становятся твердыми и ломкими. Я и мои предки все перепробовали, пытаясь справиться с этой трудностью, но лишь сейчас я встал на путь успеха. Оставив надкостницу и удалив часть кости, мы можем восстановить всю кость целиком; это доказывают сотни успешных операций. И знаешь, что тогда происходит?

Тут Иаков вскочил на ноги, и лицо его осветилось радостью — феномен, магнетический и частый у людей вдохновенных, который древние художники передавали при помощи ореола, нимба, опоясывавшего головы людей великих.

— А происходит то, — продолжал Иаков, — что регенерированная часть кости какого-нибудь старца становится молодой и мягкой, как у двадцатилетнего юноши, и посредством нескольких резекций человеческий скелет полностью обновляется. Думаю, мне еще не скоро удастся преодолеть все трудности, но я с этим справлюсь. Будущее видится мне в сияющем свете.

Затем, схватив вдруг Паоло за руку и встряхнув его яростно, еврей воскликнул:

— Как! Ты все еще хмуришься? Не дрожишь от надежды? Ты мне не веришь!..

Старый Иаков заблуждался.

Ясно увидев открывавшиеся перед человеком возможности, Паоло растерялся.

Ослепленный предубеждениями, человеческий мозг восстает против самых логичных доказательств, если озарение осеняет его внезапно; но, подготовленный постепенно, он привыкает даже к вещам невозможным и позволяет обманчивому свету парадоксов ослепить себя.

Невероятная теория старого Иакова, пугая юношу, в то же время его и зачаровывала; он поверил в то, что решение этой кощунственной задачи, над которой столь долго билось человечество, желая избежать смерти, этого ярма, надетого на нас самой природой, действительно существует.

Он и сам много раз задавался вопросом, когда же человеческая наука сумеет наконец, идя от открытия к открытию, разгадать секрет жизни если и не вечной, то по меньшей мере продленной до самых дальних границ.

То было безумие, и тем не менее…

Сколько раз нам доводилось смеяться над гипотезами, утопическими трактатами, которые становились затем осязаемыми и ощутимыми истинами!

Но совсем другая мысль овладела разумом юноши, вопрос, который он не осмеливался задать. Иаков о нем догадался.

Этот еврей обладал даром читать человеческое сознание как открытую книгу.

— Ты спрашиваешь себя, могу ли я изготавливать золото, — сказал он резко.

То была правда.

— Как вы это узнали? — спросил Паоло.

— Потому что эликсир вечной жизни так близко стоит от философского камня, что невозможно думать об одном, не помышляя о другом. Человек, столь хорошо знакомый с исследованиями эволюции человеческого разума, как я, редко ошибается. Я тебе отвечу… Да, я умею добывать золото!

Паоло едва не подпрыгнул от изумления.

— В былые времена, — продолжал Иаков, — человек верил в четыре стихии, но затем понял, что принимаемое за простые тела есть тела сложные. Сегодня нам известно довольно-таки много элементов, и среди прочих — золото, серебро, железо и т. д. Но существуют ли глубокие, резко очерченные отличия между различными металлами? Нет. Многим вашим ученым приходило в голову, что все они имеют одну основу и отличаются друг от друга лишь способом соединения молекул. В нашей семье уже лет двести назад разгадали эту тайну природы, и моему прапрадеду удалось отлить в химической реторте первый слиток золота. Но на изготовление даже тридцати фунтов этого металла ушло бы огромное состояние; занимаясь этим делом, он скорее разорился бы, нежели разбогател. Двум вашим физикам удалось — ты, должно быть, слышал об этом — создать бриллиант, но в процессе его изготовления они истратили тысячу ему подобных. Вот почему мы сочли наши открытия пусть и любопытными с научной точки зрения, но непродуктивными. И все же я знаю один способ заполучить такое сокровище, по сравнению с которым все богатство Ротшильдов может показаться пустяком.

— Быть того не может! — недоверчиво воскликнул Паоло.

— Еще как может! — раздраженно проворчал Иаков. — Запомни-ка раз и навсегда, ты, дуралей, бестолочь, вертопрах французский, вот что: у кого есть время, у того есть и деньги. Уверенный в том, что я буду жить долго, практически уверенный в том, что мне когда-нибудь удастся помолодеть, я разместил семейные фонды в различных странах мира. За сто лет в умелых руках миллион легко можно превратить в триста миллионов. С такими деньгами и молодостью я заполучу рычаг, с помощью которого смогу перевернуть мир. Настоящий философский камень, настоящий тигель по производству золота — это денежные накопления и долгая жизнь.

Паоло понял…

Он вскочил на ноги, словно приведенный в движение пружиной.

— Я вам верю, — проговорил он.

— Хорошо! — просто промолвил еврей. — Осталось сказать, что мне от тебя нужно. Ты будешь действием, я — мыслью. Ты будешь руками, я — головой. Я желаю всем повелевать на земле, стать властителем мира. Ты мне его завоюешь, и мы поделим с тобой власть. Вечная молодость… Золото… Ум и сила… Только подумай, какая участь нас ждет!

Паоло слушал, затаив дыхание.

Иаков преобразился и дрожал, словно лира; из старой головы ключом били молодые идеи, в одряхлевшей груди билось горячее сердце, лицо его сияло.

— Если бы вместо резекции костей, которая является довольно мучительной операцией, мне удалось бы обновлять их за счет внутренней абсорбции, проблема была бы окончательно решена.

Восхищенный, Паоло погрузился в далекие горизонты этого светлого будущего.

Но внезапно Иакова охватило глубочайшее волнение; сперва он затрясся, а затем замер на месте. Паоло показалось, что еврей умрет стоя, так исказилось лицо старца; он был похож на один из тех трупов, которых контакт с электрической нитью гальванизирует, заставляет вздрогнуть и выпрямляет, застывших, мертвенно-бледных…

Чрезмерно увеличившиеся глаза начали постепенно выкатываться из орбит, производя на Паоло эффект огней, светящихся на дне колодца.

Иаков хотел что-то сказать, но это было невозможно.

Беловатая пена выступила на его устах, заливая посеребренную бороду, и, словно пораженный молнией, он упал на пол.

При падении он потянул за собой лампу, которая погасла, и в комнате воцарилась полная тьма; посреди сумерек обрисовались фантастичные кости огромных мастодонтов, гигантских рептилий, громадных птиц, всех этих скелетов из допотопного мира, которыми был под завязку забит просторный кабинет.

У ног Корсара лежало безжизненное тело столетнего старца.

Протяжно завыл пес, до смерти напугав Паоло.

То была огромная черная борзая, оплакивавшая своего хозяина…

Вся эта сцена длилась не более нескольких секунд, так как на лай собаки прибежали с факелами Ноэми и ее сестра, и Паоло помог им поднять Иакова.

Старый еврей был жив.

Заметив испуг и обеспокоенность Корсара, Ноэми поспешила его успокоить.

— Не волнуйтесь, это ерунда; жизни дедушки ничто не угрожает. У него часто бывают подобные припадки, но вскоре он придет в себя.

Ее сестра влила в рот старцу несколько капель жидкости, содержавшейся во флаконе, который, как показалось Паоло, был выдолблен в сердолике.

Должно быть, то было сильнодействующее укрепляющее средство, так как Иаков внезапно вышел из обморока и уже через несколько секунд выглядел так, словно ничего необычного и не произошло.

Поцеловав внучек в лоб, он тотчас же их спровадил.

На сей раз сомнений не было: уходя, Ноэми ему улыбнулась.

— У меня часто случаются подобные приступы, — промолвил еврей, — так что в будущем им не удивляйся. Но продолжим. Ты понял мою цель, мои устремления?

— Да, — сказал Корсар. — Но почему ты обратил свое внимание именно на меня, а не на кого-либо другого?

— Потому что мне нужен ученик, достойный меня, и мне долго не удавалось найти подходящего. Решительность нечасто сочетается с глубочайшим умом в одном человеке. В тебе такого сочетания тоже нет, но у меня нет сомнений в том, что ты станешь тем идеальным типом, о котором я мечтал. Во время первого твоего подвига я изучал тебя посредством френологии и физиогномики, наук, столь хорошо нами изученных за последние несколько столетий. Галль и Лаватер — дети по сравнению со мной; я обобщил наблюдения двадцати поколений ученых. Помнишь, как однажды вы с твоим другом-провансальцем уснули в мавританском кафе?

— Действительно, было такое.

— Это я приказал хозяину заведения дать вам содержащего опий табаку, и тщательно тебя обследовал. Мой осмотр показал, что я нашел нужного мне человека, а жизнь лишь подтвердила мои ожидания.

Иаков улыбнулся.

— Наблюдать за юношей! Мужчина, чтобы быть счастливым, по-настоящему счастливым, должен иметь только одну страсть, одну-единственную, такую, которой хотелось бы отдаться безоглядно. Тот, кто проматывает свои способности в различных утехах, — безумец, который никогда не достигнет истинного наслаждения. Но вот вопрос: какую страсть выбрать? Любовь? Наши способности ее ограничивают. Жадность? Она для меня бесцельна, ведь у меня будет все золото мира. Лишь слава, неутолимая слава, может занять вечную жизнь. Слава никогда не может наскучить. Слава — это навсегда. Слава есть источник, единственный источник неиссякаемых радостей, единственная страсть. Вот заполучу я землю — мне захочется неба. Вселенная бесконечна. Бесконечным будет и мое властолюбие. Бесконечной будет и моя слава. По сути, основа любого божества, придуманного человеком, есть неизмеримая слава. Бог — это слава. Даже дьявол восстает лишь ради славы. Слава лежит в основе всего великого.

Паоло принялся мечтать.

Иаков ткнул в него пальцем.

— Не время витать в облаках, — сказал он. — Тебе следует быть готовым к долгому путешествию.

— Мы уезжаем?

— Да. В Сахару.

— Что мы там забыли?

— Вскоре узнаешь. Ты можешь умереть.

— Это правда. Что я должен делать?

— Оставаться корсаром. Ты должен закалить свое мужество, научиться ничего не бояться. Для той роли, которая тебе предназначена, имя твое должно греметь на всю Европу. Но знай: на кону стоит твоя жизнь. Я могу помешать человеку умереть от болезни, но я не могу помешать ему оказаться разрубленным надвое ядром.

— Это точно! — заметил Паоло.

— Как бы то ни было, мне нужен человек, всегда готовый жертвовать собой ради моего дела. Мне нужна сабля, наконец. Я не могу позволить себе погибнуть от пули, в результате кораблекрушения или несчастного случая, раз уж мне суждено обладать секретом вечной молодости. Я сохраню тебе восемнадцать, или двадцать, или тридцать, или же сто лет, лишь в том случае, если тебя не убьет какой-нибудь снаряд, кинжал или стихийное бедствие на суше либо же на море. Ты будешь бравировать опасностями, которым не желаю подвергать себя я. Я предлагаю тебе честный уговор. Я избавляю тебя от старости или же смерти по болезни, а ты меня — от опасности погибнуть от ножа или же пули, сгинуть в морской пучине или же в огне.

— Я согласен! — восторженно воскликнул Паоло и протянул еврею руку, которую тот с радостью пожал.

Иаков продолжал:

— Только запомни, что я — человек эгоистичный, ужасно эгоистичный, и тебе не за что меня благодарить. Моя личная выгода — вот то единственное, что мною руководит. Тем не менее должен признать — и это меня удивляет, — что я питаю к тебе определенную слабость. Я-то полагал, что во мне давно угасли все эти глупые чувства дружбы, преданности, нежности, любви, оказывается — нет; что-то в моей душе еще осталось.

— Если ты не желаешь любить — к чему вообще тогда жить? — вопросил удивленный этим признанием Паоло.

— От тебя и достойной тебя женщины я хочу сына, который тебя переживет.

— Но где эта женщина?

— В пустыне.

— И кто же она?

— В ее жилах, как и в твоих, течет царская кровь.

На лице Паоло отразилось немалое удивление.

— Да, в твоем роду были короли, — сказал еврей. — Ты этого не знал, но мне это известно наверняка. В один прекрасный день я раскрою тебе твое происхождение. Что же до той, о ком я говорил, то ее предки были древнеримскими патрициями. Позднее они занимали трон испанской Гренады, но быстро его потеряли. Но поговорим об этом уже в дороге…

— Но согласится ли она?

— Разумеется. Она подходит тебе, как плющ кусту; вы друг другу понравитесь.

— Она молода?

— Ей тридцать лет.

Паоло поморщился.

— Не волнуйся! — промолвил еврей. — Выглядит она не более чем на тринадцать. Именно в таком возрасте она впала в спячку.

— В спячку…

— Да. Но ты и сам все увидишь.

Паоло выглядел изумленным, и еврей улыбнулся.

— Привыкай, дитя мое, — сказал он, — верить мне на слово. Я не собираюсь тебя обманывать, поэтому и признался, что вовсе не являюсь таким стариком, каким меня здесь считают; ни в чем не хочу преувеличивать.

— А в самом деле, — вдруг спросил Паоло, — сколько тебе уже столетий?

— Я еще совсем молодой, — отвечал еврей с улыбкой. — Моему псу всего лишь двадцать два года, мне же — лишь девяносто; все мои предки жили не менее ста тридцати лет, так что у меня еще есть время на решение нашей проблемы, тем более что это, — он указал на флакон, — в любом случае позволит мне дожить лет до ста шестидесяти. Чтобы окружить нас тайной и завоевать авторитет в глазах великих мира сего и толпы, мы всегда в нашей семье старались выглядеть очень старыми. Когда умирал отец, то сын, внешне — чрезвычайно на него похожий, занимал его место, старея, если в том была необходимость. То же происходило и с нашими псами: мы всегда держали про запас двух кобелей, готовых сменить того, который повсюду сопровождал представителей нашего семейства. Отсюда и заблуждения местных жителей; вот почему мне и моему псу дают иногда по двести или триста лет.

Иаков дал юноше несколько секунд на то, чтобы собраться с мыслями, а затем рассмеялся.

— Что, начинаешь сомневаться в разрешении проблемы вечной жизни? — спросил он. — Это ты зря; но я покажу тебе несколько доказательств чудесных результатов резекции костей. Взгляни хотя бы на моего пса: он перенес пять операций. Вот шрамы; они практически зарубцевались. Но, как правило, я оперирую пресмыкающихся: они более живучие, нежели другие животные. Я даже покажу тебе странную змею, которая представляет для меня определенную загадку. На шее у нее имеется утолщение, но, как я ни бьюсь, никак не могу понять, почему оно образовалось.

Я подобрал эту рептилию у форта Эль-Джем, в котором, если верить легенде, что передается в нашей семье от отца к сыну, спрятано огромное сокровище. Мы все его ищем.

Богатства эти спрятал там некий дей; и хотя у меня еще достаточно времени на то, чтобы успеть накопить несметное состояние, я бы с радость укоротил дни его ожидания, мгновенно преувеличив то, чем я владею.

Именно тогда, когда я проводил в форте свои методические и математические разыскания, я и наткнулся на эту оцепенелую гадюку и унес ее с собой. Мы осмотрим ее вместе, так как я подозреваю, что с твоими глазами пятнадцатилетнего юноши ты скорее увидишь то, о чем я могу пока лишь догадываться: мне кажется, под этим ее уплотнением скрывается очень крепкое тело.

Возьми ту большую коробку с дырками, что стоит вон там, и осторожно приподними крышку, так как внутри находится черная гадюка, из тех, чей укус способен вызвать смерть менее чем за минуту.

Паоло взял коробку, но не решался ее открыть, — случается, человек инстинктивно чувствует опасность, и некой внутренний голос подсказывал ему, что эта змея сыграет роковую роль в его жизни.

Черная гадюка — наиболее опасная из всех рептилий; она несет мгновенную смерть.

К счастью, в Телле — это склон Атласских гор, который смотрит на море — их обитает крайне небольшое количество; но вот Сахара и пустыня Ангаде ими просто кишат.

Змея эта испещрена черными полосами; ее небольшая голова, формой напоминающая литеру «V», выглядит крайне свирепо; над небольшими глазами с вертикальным зрачком нависают небольшие валики, образованные надглазничными чешуями, что придает взгляду гадюки сосредоточенно-злобное выражение.

Особенностью, которая отличает этот вид гадюк, является некое подобие рога, расположенного на приплюснутой голове, который придает некую странность уродству этой ядовитой рептилии.

Некоторые регионы изобилуют ими в такой степени, что нашим колоннам несколько раз приходилось останавливать свой марш; под каждым кустом алжирского ковыля скрывалась целое семейство этих пресмыкающихся; люди едва ли не ежеминутно получали укусы и падали замертво. Приходилось выжигать земли и далее двигаться уже по пепелищу, посреди тысяч хрустевших под ногами скрюченных скелетов.

В Африке по этой причине известны более тридцати биваков, которые зовутся «лагерями гадюк».

Вот почему опасение Паоло открывать коробку, содержащую одну из этих змей, было вполне объяснимым.

— Давай же! — воскликнул Иаков. — Ты что, боишься, что она вдруг поднимется и прыгнет тебе прямо в лицо? Она закреплена на дощечке на самом дне коробки.

Паоло лишь немного приподнял крышку, и старый еврей пожал плечами.

— Оставь ее, — сказал он, — и расстанемся, раз уж ты мне не доверяешь. Но только запомни: если бы мне так хотелось от тебя избавиться, то у меня есть один порошок, несколько крупинок которого в твоем кофе могут вызвать болезнь мозжечка, от которой ты умер бы через месяц, и никто бы даже не заподозрил отравления.

Почувствовав, что еврей говорит правду, Паоло вмиг забыл о своем страхе; он резко откинул крышку и заметил гадюку, которую удерживала на дощечке на дне коробки целая система латунных нитей, коими то здесь, то там было обвито тело рептилии.

Она была неподвижна, но яростно ворочала кругом пылающими огнем зрачками.

В то время как Паоло не отводил взгляд от глаз рептилии, поддавшись ее магнетическому взгляду, на основе собственных ощущений просчитывая, какой эффект он мог оказать на маленьких птичек, на плечи ему опустились чьи-то когти, и мохнатая морда коснулась щеки…

Он отпустил крышку, позволив ей захлопнуться, и резко обернулся.

То была огромная борзая Иакова, пожелавшая из-за плеча юноши заглянуть в коробку, чтобы узнать, что в ней содержится.

Иаков рассмеялся.

Но гадюка выскользнула из ящика, и старый еврей это заметил.

— Заберись на кресло с ногами! — спокойно сказал он Паоло.

— А ты?

— За меня не переживай.

Змея исчезла.

Иаков принялся громко и пронзительно насвистывать некую диковатую мелодию, сопровождая ее постукиванием палки по столу, что немного напоминало игру негров на дарбуке.

Своеобразная музыка неприятно действовала на нервы, но в то же время наполняла душу ощущениями странного шарма.

Гадюка тотчас же выползла из-под какого-то шкафа, высунув сначала голову, а затем и туловище, и стала виться вокруг старика; остановившись перед ним, она судорожно заколыхалась, приподнялась на задней части тела и начала раскачиваться в такт.

Еврей ускорил такт своего горлового пения; и рептилия закачалась еще неистовее; временами, словно изнемогая, она оседала, но потом одним рывком восставала и принималась корчиться с новой силой.

Между двумя посвистываниями Иаков быстро бросил юноше:

— Хватай ее и клади в коробку; закрепишь ее там при помощи проволоки.

Паоло посмотрел на него испуганным взором.

— Хватай же! — повелительно повторил еврей.

Но Паоло был не в состоянии даже сдвинуться с места.

Тогда Иаков схватил свою палку и, не переставая свистеть, застучал ее по паркету.

На зов его прибежала одна из внучек, та, что так странно смотрела на Паоло.

Иаков взглядом указал ей на продолжавшую танцевать рептилию.

Девушка наклонилась, чтобы подобрать змею, но Паоло, преодолев свой страх, опередил ее и схватил гадюку за туловище; продолжая наклоняться вправо и влево, рептилия извивалась в его руках, с полузакрытыми глазами напоминая пришедшего в экстаз меломана.

Паоло, должно быть, смертельно побледнел; соприкосновение со скользкой гадюкой внушало ему глубочайшее отвращение. Бросив мерзкую рептилию в коробку, он быстро закрепил ее латунной проволокой.

— Готово, — промолвил он наконец.

Иаков, вместо того чтобы резко замолчать, понизил тон постепенно, и Паоло показалось, что последние ноты его мелодии донеслись до него с расстояния не менее чем в лье; с этой призрачной дистанции они казались непередаваемо нежными.

Слушая, он смотрел на девушку, которая, как и в первый раз, облокотилась на кресло старца.

— Ноэми, — сказал тот, когда все закончилось, — этот француз только что сподобился ради тебя на храбрый поступок; пусть он и не подвергался никакой опасности, ты должна его отблагодарить, так он скорее предпочел бы броситься в огонь, чем коснуться гадюки. Подай ему руку для поцелуя и оставь нас.

В голосе еврея прозвучала едкая насмешка, которую, по всей видимости, уловил не только Паоло, но и сама девушка, которая едва заметно побледнела; но то было лишь мимолетное ощущение, так как почти сразу же, покраснев, она с очаровательной неуклюжестью показала юноше свои тонкие пальчики.

Паоло не посмел в присутствии насмешливо прищурившего глаза старика слишком пылко прижаться к этой изящной руке губами; но ему показалось, что та слегка ответила на его пожатие.

Девушка медленно удалилась. У двери она обернулась, и на сей раз пальцы ее быстро прикоснулись к губам, послав Паоло воздушный поцелуй.

Взгляд Иакова воспылал огнем, его старый пес зашелся в лае, но почти тут же хозяин вновь стал ироничным, а собака умолкла.

Еврей был глубоко озадачен; чего Паоло не мог не заметить, но, сохраняя самообладание, юноша спокойно выдержал пристальный взгляд старика.

Взяв коробку, Паоло поставил ее на пол и сказал Иакову:

— На шее у этой гадюки что-то есть; сейчас я раздвину складки, и мы увидим, в чем дело.

Вооружившись двумя тоненькими палочками, он разделил складки, и желтая борозда, блестящая наподобие золота, открылась между ними, но кожа гадюки соскользнула с одного из этих прутиков, и цветная полоска закрылась.

— Неумеха! — резко промолвил Иаков изменившимся голосом.

Он поднял голову, и Паоло заметил, что на его обеспокоенном лице выступили несколько больших капель пота.

— Быстрее, быстрее, — зашептал еврей, — начинай все заново. Разве ты не видишь, как я взволнован! А эмоции изнуряют и убивают!

Ему не терпелось продолжить опыт. На сей раз движения Паоло были более уверенными, и когда желтая полоска вновь открылась, при свете лампы она замерцала рыжеватыми отблесками потемневшего золота.

Иаков побледнел.

Паоло попытался уловить его мысль, но еврей, повелительно зыркнув на него, вынудил отвести взгляд.

— Закрой эту коробку! — приказал он.

Паоло повиновался.

— Верни ее на место.

Юноша исполнил и это распоряжение.

— А теперь, — промолвил еврей, — я запрещаю тебе шпионить за мной, следовать за мной, если ты вдруг встретишь меня на улице, запрещаю категорически, под угрозой смерти. Помни, что вскоре нам предстоит ехать в Сахару; будь готов к путешествию. Можешь идти. Завтра я дам о себе знать.

Паоло, глубоко взволнованный столь внезапно оборвавшимся разговором, поклонился в знак согласия.

Старик позвал Ноэми, и та тотчас же появилась.

— Проводи моего гостя, — сказал еврей.

Девушка взяла Паоло за руку и повела по коридорам.

У двери она обернулась.

Юноша был очарован этим пристальным взглядом огромных черных глаз; он задрожал с головы до ног.

Внезапно девушка обвила шею этого мальчика, этого дитя, своими руками и, прижав его к себе, спросила:

— Хочешь любить меня?

— Это ему запрещено!.. — прокричал чей-то голос.

То был голос старика Иакова.

— Уходи, Паоло! — добавил он.

Ноэми, зарыдав, убежала в дом.

Нетвердой походкой Корсар направился к выходу.

Покинув Иакова, юноша пребывал в полном смятении; его терзали безумные надежды — мысли о любви, мечты о богатстве.

Однако же легкий бриз, дувший Паоло в лицо, мало-помалу его успокоил: к нему вернулось хладнокровие, и возникло желание проанализировать события этого вечера.

В его распоряжении была вся ночь.

Паоло вышел из Алжира и затерялся в поле, бредя наудачу.

Шакалы, гиены то и дело возникали перед ним, хрипя и завывая; но его не пугали ни их фосфоресцирующие глаза, ни огромные тени голодных фигур. Спокойный, он не обращал внимания на этих безобидных по отношению к человеку животных; в этот час его бы не устрашил и лев.

Легкие шуршания насекомых, едва уловимые голоса бесконечно малых существ, одиночество ночи не производили на него никакого эффекта: он был полностью погружен в свои мысли.

Когда душа охвачена неким глубоким чувством, в ней больше не остается места для страха.

Он думал о Ноэми, и ему казалось, что он видит ее — легкую, воздушную, порхающую рядом с ним.

И потом, его преследовала, одолевала, осаждала эта величайшая проблема вечной жизни; он шел вперед, не замечая пройденных расстояний, и наконец оказался у форта Эль-Джем, даже не поняв, что очутился совсем от него близко.

Он проделал три лье, направляясь к форту, о котором рассказывал Иаков, не отдавая себе в этом никакого отчета, движимый непонятным ему самому инстинктом.

Огромные развалины, венчавшие вершину шероховатую и унылую, при иных обстоятельствах его, несомненно, бы немало впечатлили. Сквозь проломы с грохотом падал в пропасть морской ветер, сотрясая все камни этого громадного строения, перерывая крипты, заставляя форт стонать и охать, вырывая жалобные стоны из глубин подземелий, пронзительные свисты из узких бойниц, глухой стук и далекие грохоты из бесконечных галерей.

Но Паоло без раздумий прошел на эти развалины и, устроившись поудобнее в небольшой башенке, из которой была видна вся равнина, стал наблюдать за тем, как пробегают у него над головой, поочередно затягивая мрачной пеленой и вновь открывая лазурное зеркало неба, облака.

Он полагал, что тишина и покой прояснят разум, и он посмеется, словно над пустыми мечтами, над эликсиром вечной молодости, резекциями костей и ставшим возможным земным бессмертием.

Но нет — чем больше он рассматривал и пересматривал эту проблему под самыми различными углами, тем сильнее верил в ее решение.

Напрасно он отбивался от неудержимого притяжения, которое уводило разум на поля бесконечности, — его тянуло туда фатально, непреодолимо.

Как же неосторожен бывает тот, кто встает на этот путь! Лишь сильным толчком, спасительным потрясением возможно увести его с этой дороги и не позволить увлечься безумными забегами, в которых решались поучаствовать многие выдающиеся умы, чей разум уже никогда не находил выхода из безрассудных исканий.

Сие есть лишь бесполезные попытки, так как великому потоку человеческого сознания никогда не суждено пройти по этому пути!

Хрупкой руке не под силу поднять тяжелые завесы, разорвать которые пытались столько поколений; так позволим же прогрессу закончить свой труд медленно, не пытаясь опередить время…

Примерно так думал Паоло, вглядываясь в бесконечность неба, путаясь в глубоких мыслях, когда внезапно где-то рядом раздался шум шагов.

Присмотревшись получше, он увидел внизу, у подножия крепости, сгорбленную фигуру Иакова.

Тот был один…

Иаков остановился; опустив на землю коробку, он принялся тщательно осматривать землю.

Инстинктивно Паоло спрятался за башенкой, но не терял из виду ни единого движения старика; тот же не мог ни видеть, ни слышать юношу, ни даже догадываться о его присутствии.

Большого черного пса с евреем не было.

Сперва Паоло этому удивился, но невозможно помешать собаке лаять на шакалов, и, следовательно, для работы скрытной борзая была бы помехой.

Юноша вспомнил о запрете, наложенном Иаковом; но любопытство является одной из сильнейших человеческих страстей, даже более сильной, чем любовь, ненависть, честолюбие и жадность.

Ради ее удовлетворения люди зачастую жертвуют всем — прошлым, будущим, настоящим.

Паоло бы следовало подойти к Иакову, рассказать, как он очутился в форте, и удалиться, если бы еврей так повелел.

Нет. Он остался сидеть на корточках в башенке, ставя вся свою жизнь под угрозу ради проникновения в тайну столетнего старца.

Но больше всего его интриговала стоявшая на земле коробка.

Проклятая коробка!

Не будь ее…

Не будь ее, он поступил бы мудро и правильно.

Не будь ее, он просто бы удалился, и все то, что с ним произошло далее, никогда бы не случилось, все было бы по-другому.

Но рогатая гадюка поразила воображение. Ее позолоченная полоска, так сильно взволновавшая Иакова, являлась, похоже, ключом к некой загадке; было в этой адской рептилии, с ее завораживающими, как черные бриллианты, глазами, что-то сверхъестественное.

Он хотел знать…

Роковое желание.

Обнаружив наконец разыскиваемое место, Иаков уселся на камень. Еврей пребывал в крайнем возбуждении, насколько можно было судить об этом по нервной дрожи рук, открывавших крышку коробки.

«Что он собирается делать? — подумал Паоло. — Какой странной практикой намерен заняться старый колдун?»

Но вплоть до последнего момента он ни о чем не догадывался, ничего не мог понять; ему казалось, что еврей собирается наложить одно из тех магических проклятий, что были столь знакомы алхимикам Средневековья.

Иаков вытащил из коробки черную гадюку, посмотрел на нее внимательно и осторожно положил змею на землю.

Паоло очень удивился, увидев, что еврей привязал к туловищу рептилии длинную нить, выполнявшую функцию своеобразного поводка, какой бывает у собаки.

Небольшая змея неподвижно лежала на земле.

Иаков, казалось, был этим недоволен. Он поднес левую руку к губам и, засунув два сложенных вилкой пальца в рот, пронзительно свистнул.

Гадюка тотчас же поползла прочь, натягивая веревку; она напоминала одну из тех гончих собак, которым не терпится сорваться с поводка и устремиться за добычей.

Ослабив веревку, Иаков направился вслед за гадюкой, ускоряя ее ход при помощи повторяемых время от времени посвистываний.

Они подошли к проему, образовавшемуся в стене с течением времени, и гадюка попыталась проскользнуть под груду камней.

Иаков остановился.

Паоло услышал дребезжащий, прерывистый голос:

— Это здесь!

Еврей притянул к себе гадюку, взял ее в руку и вернул на прежнее место, в коробку, которую тут же и запер.

Затем он направился на противоположную сторону форта.

Паоло не осмеливался шевелиться; он лишь следил за евреем глазами, пока тот не исчез из виду.

Решив последовать за Иаковом, юноша перекинул ремень ружья через плечо, как следует оттолкнулся и прыгнул.

Когда вами движет любопытство, вас не остановит ни одна преграда.

Паоло приземлился рядом с проемом и чуть было не начал раскапывать камни, приговаривая:

— Это здесь!

Но вовремя подумал, что сможет вернуться сюда позже, и решил, что ему стоит последовать за старцем.

Он начал поспешно красться вдоль крепостной стены, готовый упасть на землю, если Иаков вздумает возвратиться.

Вдруг впереди действительно раздались шаркающие шаги Иакова, и Паоло растянулся на земле, посреди кустов дикой ежевики и зизифуса.

Еврей прошел в нескольких метрах от него и направился к проему, неся на плече рабочие инструменты: кирку, рычаг и заступ, все особой формы и, похоже, очень легкие, так как старик даже не прогнулся под их тяжестью.

Остановившись перед пробоиной, Иаков принялся лихорадочно разгребать камни.

Юноша, застыв на месте и затаив дыхание, смотрел, слушал, готовый к какой-нибудь необычной развязке, к какой-нибудь катастрофе, вроде тех, коими заканчиваются многочисленные легенды Средневековья.

Работа у Иакова спорилась; казалось, горячка придала ему сил.

Под рукой столетнего старца камни вылетали и с грохотом скатывались по склонам оврага.

Этот старик, стоявший на коленях посреди руин, с его белой бородой, большими тощими руками и лысым черепом, этот загадочный еврей, раскапывавший древнюю цитадель, это странный ученый, охотившийся за не менее странным секретом, вдруг показался Паоло сверхчеловеком.

Юноша не осмеливался пошевелиться.

Еврей продолжал свои неистовые разрешительные работы, махая киркой, рычагом и заступом с юношеским задором, расчищая землю.

Смутное опасение приковывало Паоло к земле, сильнейшее любопытство вынуждало его подойти ближе.

Верх в этой внутренней борьбе двух противоположных чувств одержало любопытство, так как, сам того не осознавая, Паоло в какой-то момент оказался в двух шагах от старика, приблизившись к нему медленно, осторожно, что было результатом скорее инстинкта, нежели ума, так как он совершенно не отдавал себе отчета в том, что делает.

Следует заметить, что, когда рассудок у человека немеет, инстинкт, напротив, пробуждается.

Густой кустарник остановил его и вместе с тем защитил; Паоло притаился за этим препятствием.

Иаков трудился уже около часа.

Паоло увидел, что постепенно перед стариком открывался некий потайной ход, уходивший под землю.

Когда этот лаз оказался достаточно большим, Иаков опустился в него наполовину, проверяя, сможет ли он войти в подземелье и выбраться затем обратно.

Он повернулся в сторону Паоло, вытер лоб, глотнул немного жидкости, содержавшейся в небольшом флаконе, и вновь удалился с места своих поисков. Он прошел рядом с юношей, но того не заметил. Старый еврей был чрезвычайно возбужден, причиной чему, вероятно, был выпитый им эликсир.

Паоло заметил, что лицо его сияет, в глазах бегают довольные огоньки, а руки трясутся больше обычного. Иаков прошептал несколько непонятных слов и исчез за углом бастиона форта.

Внезапно, под влиянием чувств, без какого-либо вразумительного мотива, в спонтанном порыве, который удивил и его самого, Паоло бросился к потайному ходу.

Несомненно, разум его не просчитал, не обдумал этот поступок, который был ему внушен теми внутренними свойствами души, темная роль которых нам еще не очень хорошо известна.

Он сделал то, что сделал бы солдат, который, будучи убежденным в том, что он провинился и будет расстрелян, сам того не желая, винит в этом своего офицера; разум осуждает поступок, пытается удержать за руку, парализовать, но, приводимая в движение тайными пружинами, независимыми от воли, рука взмывает вверх, дает пощечину офицеру, и преступление (с военной точки зрения) совершается без какого-либо его в нем участия.

Они проскользнул в проем и обнаружил себя в длинном коридоре, уходившем под землю; конца ему не было видно. В подземелье царила кромешная тьма, но эхо покатившегося вниз камня позволило ему примерно вычислить протяженность этого лаза.

Лишь оказавшись в галерее, Паоло подумал о том, что Иаков непременно обнаружит его там по возвращении.

В один миг он сбросил туфли и взял их в руки, чтобы не шуметь, после чего зажег спичку.

И тогда взору его открылся один из тех пассажей, которые служат для выхода войск форта наружу; прикинув на глаз, он понял, что протяженность прохода составляет порядка тридцати метров…

Затушив спичку. Паоло начал спускаться вниз так быстро, как только мог, отсчитывая шаги, натыкаясь на стены при подходе к излучине, у которой он остановился.

Засев в засаде, он замер в ожидании…

В ту минуту он мог думать лишь о тайне Иакова; он не вспоминал больше об обещании не шпионить за евреем, не воспринимал больше ни добра, ни зла, ни справедливости, ни несправедливости; не был больше человеком, действующим по доброй воле; не был больше самим собой, но был машиной, ведомой любопытством.

Любопытный феномен, игнорируемый холодными философами, которые рассуждают о страстях, их не испытывая, и которые признают виновными тех, кого толкает на поступки непреодолимое роковое влечение!

Свернувшись клубочком, притихнув, не шевелясь и вытянув шею, он сверлил взглядом тьму у входа в коридор.

Вскоре снаружи раздались шаги возвращавшегося Иакова.

Это подземелье, как и пещера Дионисия, тирана Сиракуз, отличалась великолепной акустикой.

Стала ли виной тому случайность, или же такова была задумка архитектора форта, он не знал, да, в принципе, это и не слишком его заботило, но он долго еще не мог без содрогания вспоминать тот нервный эффект, который произвело громкое эхо приближающихся шагов.

Тень Иакова, закрывшая собой свет на входе в галерею, сообщила о прибытии еврея.

Старик вошел в пассаж, держа фонарь в одной руке и коробку, где содержалась гадюка, в другой.

Опустив фонарь на пол, он вытащил рептилию из ящика и, закрепив на руке веревку, которой был обвязан его необычный провожатый, издал заполнивший галерею свист.

Змея стремительно сорвалась с места, но вместо того чтобы направиться в глубь коридора, резко повернула и устремилась обратно, к входу, попытавшись проскользнуть в плохо зацементированную щель заложенной камнем потайной двери.

Позднее, изучив это место более внимательно, Паоло обнаружил, что сия глухая дверь представляла собой сводчатую нишу, вроде тех пристанищ в туннелях, где могут укрыться люди, захваченные врасплох локомотивом; эта была достаточно большой и вела в помещение примерно в сорок квадратных метров площадью.

Наши офицеры инженерных войск позднее утверждали, что то было помещение, в котором размещалась охрана потерны.

Вход в эту комнату, или скорее погребок, был замурован, но каменщики, должно быть, торопились, выполняя свою работу, так как цемент, крепивший кладку, раскрошился и песчаники уже не так плотно прилегали друг к другу.

Иаков выпил несколько капель эликсира и с лихорадочной горячностью принялся за работу.

Паоло наблюдал за продвижением старика к цели с беспокойством; он чувствовал, что развязка уже близка.

Что искал еврей за каменной кладкой? Судя по всему, какое-то сокровище.

Сколько кровавых драм, сколько жестоких преступлений совершилось в этом древнем форте, мрачном страже Алжира! У его подножия проходили шумные потоки сотен различных народов, покрывая город пеплом и обломками; он подавил тысячи мятежей, и его баллисты в древние времена, его пушки во времена современные усмиряли своими снарядами самый воинственный город Африки.

Особенно занимала Паоло широко распространенная среди арабов легенда, рассказывавшая о том, что в одном из погребов форта покоилось тело одной из дочерей паши Алжира, которую ее отец, в наказание за некие романтические похождения, постановил заживо замуровать в склепе.

Дей, взошедший на трон после безжалостного отца, приказал открыть подземную комнату принцессы, чтобы захоронить ее тело на святой земле, на мусульманском кладбище, со всеми почестями, причитающимися ее рангу.

Но — необъяснимое чудо! — девушку обнаружили красивой и цветущей, улыбающейся и спящей крепким сном, тогда как ожидали увидеть мертвой и увядшей.

Затем — непонятный каприз! — дей, которому сообщили о произошедшем, приехал лично лицезреть это из ряда вон выходящее чудо и, констатировав его, приказал не притрагиваться к спящей девушке, но оставить ее в герметично запертой крипте и, под угрозой смерти, запретил кому бы то ни было входить в нее.

Дей, как поговаривали, впоследствии все же пожелал увидеть, долго ли еще жила принцесса, и приказал вновь открыть свою in pace (если позволите употребить это монашеское слово, столь подходящее для описания могилы, в которой кто-либо похоронен заживо).

Паоло знал, что всякая арабская легенда имеет под собой реальную основу; что-то из этой сказки вполне могло оказаться и правдой.

Иаков, вероятно, тоже слышал эту историю; ведь он был интендантом при многих деях; возможно, именно по его наущению и была вновь замурована дверь в подземелье. Так думал Паоло, вспоминая про долгие поиски Иаковом возможности продлить человеческую жизнь.

Но зачем ему потребовалась гадюка?

К чему были все эти каббалистические заклинания?

Человек ученый, каким и являлся Иаков, не мог верить в старомодные опыты средневековых колдунов.

Внезапно стена осыпалась, выведя Паоло из размышлений.

Отбив цемент, которым кладка была скреплена у основания, Иаков вынес и потайную дверь.

Несколько камней еще держались у вершины, грозя обрушением, но Иаков не обратил на них внимания и вошел в погребок.

Первой мыслью Корсара было отправиться следом, и он даже вышел на несколько шагов из своего убежища.

Но внезапно остановился.

В этот определяющий момент к нему полностью вернулось самообладание; он вспомнил о Ноэми, своем обещании ее деду и угрозах последнего.

То была вспышка благоразумия, осветившая мозг; ему стало стыдно за свою роль; он почувствовал, что должен бежать, потому как взял на себя обязательство никогда не шпионить за столетним старцем.

Бывают минуты, когда совесть просыпается и говорит громче, чем страсти, бушующие в человеческом сердце; он принял решение удалиться.

И был бы рад так и поступить, но — увы!

Чтобы оказаться в чистом поле, следовало пройти мимо дыры, пробитой Иаковом; идти нужно было чрезвычайно осторожно, чтобы не привлечь внимания старого еврея, но Паоло опасался, что, проходя мимо старца, не выдержит и захочет узнать его секрет.

Окажись он на улице и имей перед собой свободное пространство, он без труда сумел бы справиться с искушением; он бежал бы со всех ног подальше от Иакова, обуздав свое опасное любопытство.

Но, находясь в этом коридоре, он должен был либо остаться на месте, либо пройти мимо потайной двери.

Однако стоит лишь оказаться у нее, заглянуть внутрь — и все, разум, безусловно, его оставит!

И Паоло решил не покидать того угла, который служил ему убежищем.

В ту же секунду еврей вышел из комнаты, ведомый то ли недоверчивостью, то ли одним из тех предчувствий, что так часто случаются у людей великих.

Держа фонарь в руке, он огляделся, но не стал спускаться в подземелье, ограничившись осмотром лишь входа и окрестностей.

Бросив тяжелый взгляд в направлении Корсара, старый еврей вернулся в комнату, и почти тотчас же Паоло услышал шум… шум сухой, металлический, который прозвучал звонко, ясно и громко; ему показалось, что каскады пиастров, луидоров, цехинов пролились на горки золота.

Иаков нашел сокровище!

Золото звякало и звенело.

Паоло не видел Иакова, но представлял, как тот набирает в руки пригоршни монет и выпускает их на сверкающие кучи, коими был заполнен погребок.

По доносившимся до его ушей различным звукам он довольно-таки точно высчитал, — в чем имел позднее возможность удостовериться, — сколь сказочное сокровище обнаружил еврей.

Ему показалось, что Иаков ходит по подвалу, так как его ноги, скользя по россыпям цехинов, перемещали монеты, — об этом Паоло догадался по их звону.

Затем он понял, что помимо монет в погребке находились и слитки, которые падали на пол с более глухим звуком; они были столь тяжелыми, что Иаков даже решил не поднимать один из них — еврей охал и стонал, как человек, неспособный сдвинуть свою ношу.

Паоло придавал столько внимания происходящему в комнате, что совершенно забыл и о своем решении, и о своем положении; в мозгу засела лишь одна мысль — подсчитать, сколько золота могло быть заключено в четырех стенах этого тайника.

Вскоре любопытство вновь возобладало над здравомыслием, и Паоло решил подойти поближе к нише.

Но — необъяснимая опрометчивость (тщетно он искал потом ее мотивы)! — вместо того чтобы пригнуться к земле и ползти, вместо того чтобы прятаться, он двинулся к цели открыто и поспешно.

И тем не менее застал Иакова врасплох.

Лампа освещала комнату; на покрытом золотом полу лежали несметные сокровища, которые Иаков топтал своими сандалиями.

Он уже приступил к тщательной сортировке, которая позволила бы немедленно унести с собой наиболее ценные экземпляры, — он искал жемчуга и бриллианты.

Определенно, он был сильным человеком, этот еврей: надежда приводила его в волнение, тогда как реальность делала холодным, решительным, расчетливым.

Паоло потерял голову.

Он вошел в комнату, не осознавая, что творит; ступая по металлическому ковру; взирая на все с глупым изумлением, которое парализует чувства; возможно, обезумев, и уж точно растерявшись, не имея никакого плана, никакой задней мысли, даже не представляя, что может произойти.

Оторванный от занятия, Иаков обернулся и выхватил из-под платья револьвер.

Револьвер!

Позднее Паоло вспоминал, что в тот момент это весьма удивило его.

Сей жест никак не вязался с местным колоритом; у еврея, как у всякого жителя Востока, если что и должно было быть при себе, то лишь кремниевый пистолет с серебряной гарнитурой.

Вместо того чтобы остановить его, вместо того чтобы протестовать или попытаться избежать выстрела, юноша подумал именно об этом.

Иаков не узнал Паоло…

Он выстрелил, но слишком поторопился спустить курок, и пуля прошла рядом с рукой юноши, лишь немного опалив кожу. Корсар ощутил нечто подобное тому, что бывает при сильном ударе хлыстом по обнаженному телу.

В запасе у еврея оставалось еще несколько пуль; поняв это, Паоло наклонился и бросился на Иакова, — вторая пуля прошла у него над головой. Уже в следующий миг Корсар повалил старика на землю и отобрал у него пистолет.

Лишь тогда Иаков узнал Паоло; по-прежнему прижатый к земле, он принялся стонать и упрекать юношу.

— Ну-ну, господин, — ответил тот. — И вы это говорите мне после того, как сами же и пытались меня убить. Вставайте.

И он помог старику подняться на ноги.

Иаков окинул Корсара свирепым взглядом; тот же лишь посмеялся над собственным страхом — он не имел в отношении старика никакого дурного намерения.

— Вы меня неправильно поняли, господин, — сказал он. — Поверьте, я вовсе не желаю вам вреда; напротив, я глубоко раскаиваюсь в том, что не сдержал данного вам обещания.

— Это хорошо, — промолвил еврей, вмиг обезоруженный этой фразой. — Похоже, ты виноват меньше, чем я полагал сначала. Набивай карманы драгоценностями, как это уже сделал я, но не бери слишком много, не то мы вызовем подозрения у стражников, стоящих у городских ворот. И поспеши.

Паоло был рад тому, какой оборот приняло дело, и подумал, что, когда они с Иаковом вернутся в Алжир, он увидит Ноэми и…

Он принялся лихорадочно копаться в куче золота, пытаясь отыскать драгоценные камни.

— Довольно, — сказал ему Иаков через минуту, — нам нужно быть осторожными. Так мы рискуем и вовсе все потерять, когда будем переходить овраг. Лучше вернемся сюда с мулами и заберем все сразу.

— Тогда пошли, — промолвил Паоло.

— Еще не время! — сказал Иаков. — Ворота откроются лишь на рассвете; нам придется вернуться в город не раньше семи часов, чтобы выглядеть людьми, совершающими обычную утреннюю прогулку. Так что устраивайся поудобней и покурим до зари.

Сердце Корсара стучало от радости: старый еврей говорил с ним, как с другом, и, по всей видимости, не таил обиды. Паоло так и видел уже, как исполняются все его желания.

Юноша вытащил кисет, чтобы скрутить сигарету; Иаков набивал небольшую трубку.

— Что за табак ты куришь? — с видимым интересом спросил еврей.

— Боссонский, — отвечал Корсар.

— У вашего Боссона — лучший табак во всем Алжире, что правда, то правда, — сказал Иаков. — Но вот такого табаку, как у меня, ты еще точно никогда не курил. Попробуй — не пожалеешь.

Какое-то время они еще поговорили, но после второй сигареты юноша почувствовал тяжесть в голове; все затанцевало у него перед глазами.

Мало-помалу им овладела дремота; как ни пытался он ей противостоять, сон все же одолел его…

Долгие часы… дни прошли, пока он наконец проснулся.

Вокруг него… ничего уже не было.

Иаков исчез, сокровище — тоже, осталось лишь подземелье.

Пошатываясь, Паоло поднялся на ноги и, пытаясь собраться с мыслями, вышел на свежий воздух…

Палящее солнце освещало поля, и юноша немного согрелся под его бодрящими лучами.

Скинув наконец с себя оцепенение, он все вдруг отчетливо вспомнил.

«Вероятно, Иаков подсунул мне табак с опиумом, который курят местные жители!» — подумал Паоло, и был прав.

В этот момент рука его случайно нащупала в кармане клочок пергамента.

«Храни молчание и не принимай никаких попыток разыскать меня, — говорилось в записке. — Жди… если тебе дорога жизнь».

Был там и постскриптум, состоявший лишь из трех слов: «Жди, возможно, вечно».

Совершенно упав духом, Паоло поплелся обратно, в Алжир.

Опечаленный, Паоло две недели слонялся по Алжиру, не осмеливаясь, в соответствии с запретом Иакова, приближаться к гетто, потеряв всяческую надежду.

Напрасно он рассказал о своих несчастьях другу; Людовик обозвал его фантазером.

Следует сказать пару слов об этом парне, который едва не был расстрелян французами на следующий день после завоевания ими Алжира и который стал неизменным спутником Корсара с золотыми волосами после их встречи на втором корабле, захваченном Паоло.

Молодых людей связывали узы дружбы. Боевое прошлое скрепило эту связь прочной цепью, и дальше они пошли по жизни уже вместе.

Людовик, ставший заместителем Паоло, был красивым, крепким, ловким брюнетом с умными черными глазами, немного низким лбом и решительными чертами лица. У него был маленький, но хорошо очерченный орлиный нос и тонкие, правильной формы губы, свидетельствовавшие о чрезмерной энергии и, возможно, некоторой жестокости. Взгляд его был открыт и честен, контур щек изящен, и в целом лицо его выражало великодушие.

Обладая горячим темпераментом, Людовик был храбр, экспансивен, весел и любил пошутить: сарказм лился из его уст, как вода из источника, но это был сарказм тонкий, легкий, аттический.

Людовику исполнилось пятнадцать, и он получил хорошее образование.

Как же случилось, что он оказался юнгой на службе алжирского дея?

Виной тому стала одна из тех роковых случайностей, что привели в Алжир еще до оккупации его французами множество сыновей богатых родителей.

Не знавший ни отца, ни матери, Людовик с малых лет находился на полном пансионе в одном из колледжей.

До четырнадцати лет он ни в чем не нуждался, хотя и не знал, откуда поступали суммы, уходившие на его обучение и маленькие удовольствия лицеиста; но внезапно в колледж пришло письмо, в котором говорилось о том, что он лишается денежной помощи, и содержался совет записаться на флот в качестве юнги.

Узнать, от кого это письмо, не представлялось возможным.

Как и всякий настоящий марселец, Людовик любил море, так что в решении пойти в матросы не было ничего странного.

На палубе корабля и состоялось его знакомство с Корсаром с золотыми волосами.

Что это было за судно?

Как Корсар захватил его?

Какое участие принимал в этом рейде Людовик?

Что произошло далее?

Как Паоло воссоединился с Вендрамином?

На все эти вопросы у нас нет ответа.

Как-никак, мы рассказываем правдивую историю и не стремимся заполнить эти лакуны из жизни наших героем событиями вымышленными.

Скажем честно: никакими сведениями, которые проливали бы свет на захват второго корабля, мы не обладаем.

Можно лишь предполагать, что на этом судне повторилась та же драма, что и на первом; что Людовик помог Паоло избавиться от команды, а затем Корсар разыскал Вендрамина в Неаполе и увез его с собой в Алжир…

Одним чудесным утром молодые люди прогуливались по набережной; Паоло был грустен, Людовик, как всегда, улыбчив и весел.

Вдруг к ним подошел негр и вручил Корсару письмо.

Оно содержало лишь пару строк:

«Будь готов к путешествию.

Возьмешь с собой своего друга Людовика.

Иаков».

Паоло затрепетал от радости.

По правде говоря, он изнывал от любви; его снедала безумная страсть к Ноэми; он все готов был отдать за нее — сокровище, вечную жизнь, что угодно…

Он надеялся добиться от Иакова ее руки.

— Ага! — воскликнул он, просияв, и протянул письмо Людовику. — Ты вот смеялся над тем, что со мной приключилось, прочти же.

Людовик прочел и, улыбнувшись, вернул записку другу.

— Хорошая шутка! — сказал он. — Но что оно доказывает, это письмо? Ничего. Россказням насчет старого еврея я верю, но только не в эту дребедень. Вечная жизнь… бедный Паоло!

Негр не уходил.

— Чего еще ты хочешь? — спросил Корсар.

— Отвести тебя туда, где кое-кто тебя ждет.

— И кто же этот «кое-кто»?

— Одна женщина.

— У нее есть имя?

— Я не могу тебе его сказать.

Паоло решил, что речь идет о Ноэми; он быстро пожал другу руку и вознамерился уйти.

— Подожди секунду… — бросил ему в спину Людовик.

— Говори что хотел, но поскорей…

— Будь осторожен!

— Почему?

— Мой дорогой, этот еврей представляется мне интриганом, имеющим на тебя опасные виды. Полагаю, он подсунул тебе какой-то наркотик — опиум или гашиш, и ты уснул… Как бы ты не стал марионеткой в его руках… Боюсь, в конце концов он все равно тебя обманет.

— Если я заполучу его внучку, то плевать на все остальное! — воскликнул Паоло и направился вслед за негром.

— Безумец! — прошептал Людовик.

Проведя Паоло по извилистым улочкам верхнего Алжира, негр остановился у небольшого, довольно жалкого с виду домика и постучал в дверь.

Открыла женщина.

То была пожилая арабка, дуэнья Ноэми.

— Входи, — сказала она и, когда юноша повиновался, быстро закрыла дверь.

Так как Алжир был городом, полным ловушек и опасностей, обнаружив себя в глубоком мраке, Паоло опустил руку на кинжал.

Старуха исчезла.

— Ничего не бойся, — прозвучало из темноты.

Паоло вздрогнул; хорошо ему знакомый, этот голос принадлежал Ноэми.

Хотя все окна были плотно закрыты, хотя ни один луч света не проникал в комнату, Паоло смутно различил силуэт и шагнул к нему; он обеими руками обнял облаченную в шелковое платье девушку и почувствовал, как горячие уста припали к его губам.

Странной была любовь двух этих созданий, роковой была их нежность! Они виделись лишь однажды. И вот уже их души потянулись друг к другу, почувствовали тиснение в груди жаждущего наслаждений сердца.

Он долго не выпускал девушку из объятий, упиваясь ее волнительной дрожью. Он и сам дрожал от каждого прикосновения к одеждам, облегающим юное тело и пропитанным восхитительными ароматами. Она тоже крепко его обнимала, тоже прерывисто дышала под его поцелуями.

Опьяненные любовью, люди забывают обо всем, придя в себя — обо всем вспоминают.

Паоло первым припомнил запрет еврея, и тотчас же на душе у него стало неспокойно: он опасался, что Иаков может прознать об этом неповиновении.

— Ноэми, — сказал он, — ты позаботилась, чтобы никто не узнал о нашей встрече? Твоему деду о ней не донесут?

Она разрыдалась.

— Ты меня не любишь! — пробормотала она сквозь слезы.

— Да что с тобой?

— Ты боишься поссориться с моим дедушкой; его обещания для тебя значат больше, чем я.

— Да нет же! Тысячу раз нет! Единственное, чего я боюсь, так это потерять тебя, если ему станет известно о нашей связи.

— Тогда можешь успокоиться. Он позволил мне любить тебя.

— Ты меня не обманываешь?

— Иначе я бы не посмела нарушить его запрет; он ужасный человек и раздавил бы меня, как лягушку; но он сказал, что я могу встретиться с тобой, если мне этого захочется.

— И он позволит нам пожениться?

— Нет.

— Но тогда…

— Он разрешил мне стать твоей любовницей, но не женой; таково его желание. Однажды вечером, после жуткой сцены, о которой я, мой милый ангел, не могу тебе рассказать, он сказал мне: «Что ж, люби его, если хочешь».

Последние слова Ноэми произнесла каким-то странным, изменившимся голосом.

— Что с тобой? — спросил Паоло.

— Ничего. Просто я рада, что ты рядом.

Паоло все никак не мог прийти в себя: такого поворота событий он не ожидал.

— Но как он мог согласиться закрыть глаза на нашу связь?

— Ах, откуда мне знать? Мой дедушка — человек необычный. Законы, мораль, приличия — всего этого для него не существует, мой друг. Он выше религии, Бога и дьявола; он ни перед чем не остановится. Он разрешал мне любить до твоего появления, но запрещал это с тобой, хотя я и не знаю, каким скрытым мотивом он руководствовался. Какой-то план у него явно был… Но неважно! Ты здесь, я люблю тебя — не будем же больше ломать голову над этими загадками.

И она притянула Паоло к себе.

— Ноэми, — сказал он, — почему бы тебе не открыть окно, раз уж нам нечего опасаться. Я хочу тебя увидеть. Взбрело же тебе голову покрыть наше любовное гнездышко таким мраком!

— Это была не моя идея. Таково условие дедушки: ты не должен меня видеть. Нам следует подчиниться.

— Странный человек! — промолвил Паоло и тяжело вздохнул.

Но Ноэми, нежная и ласковая, убаюкала его, как ребенка, и он успокоился.

Она стала для него такой, какими умеют быть влюбленные женщины; все ее чувства к нему смешались в одну всепоглощающую страсть.

Она проявила себя любовницей, матерью, сестрой и подругой одновременно; став соблазнительницей, она покорила его сердце.

Но он так хотел ее видеть!

Она упорно отказывалась показывать свое лицо.

Около часа они были счастливы, как бывают счастливы любовники в начале желанных обладаний, когда вдруг за дверью раздался шум тяжелых шагов.

Ноэми резко отстранилась от Паоло и отскочила в сторону, быстрая, как мысль; дверь отворилась, раскрылись ставни и комнату залило солнечным светом.

И тут Паоло увидел, что на Ноэми была маска.

Перед ним стоял Иаков. Старик ухмыльнулся; каждая черта его лица выражала иронию.

— Вижу, чертова девчонка, ты все-таки пожелала заполучить этого милого юношу.

— Вы же сами мне это разрешили.

— Лишь потому, что не думал, что ты решишь принимать его в темноте.

Он шагнул к ней.

Ноэми попятилась.

Паоло не понимал ровным счетом ничего в этой сцене; но видя испуг девушки, сардонические взгляды, которые бросал на него старый еврей, понял, что его ждет некое неожиданное откровение.

— Сними маску, Ноэми! — сказал Иаков.

Его внучка упала на колени.

— Смилуйтесь! — прошептала она.

— Сними маску! — повторил еврей.

— Я сознаюсь во всем. Мое лицо… Теперь я больше никогда не увижу Паоло… Сжальтесь надо мной.

— Сними маску, Ноэми.

Он был беспощаден.

Застыв на месте, Паоло не сводил с девушки взгляда.

Старый еврей сорвал маску. Ноэми вскрикнула от отчаяния; с губ юноши сорвался возглас удивления. Иаков же глухо рассмеялся.

Лицо девушки уродовали глубокие морщины, красные пятна, шрамы и прыщи.

Она была страшна как смерть.

Паоло словно окаменел.

— Я мог бы сейчас же вернуть тебе красоту, внучка, — сказал Иаков, — но ты ослушалась… Так что останешься пока такой, какая есть.

Ноэми зарыдала.

Охваченный жалостью, Паоло подошел к ней.

— Ноэми, — молвил он, — мне жаль тебя всем сердцем.

Он взял ее руку и поцеловал.

Иаков вздрогнул, а затем решительно подтолкнул Паоло к выходу.

Когда они оказались на улице, он сказал:

— Жду тебя в Лагуате, и не забудь захватить с собой своего друга. В том, что случилось, нет твоей вины; я тебя ни в чем не упрекаю. Только постарайся не опаздывать.

— Ты найдешь меня там через месяц, — мрачно промолвил Паоло, а затем спросил: — А как же Вендрамин?

— Обойдемся без Вендрамина, — сказал Иаков после короткой паузы и быстро удалился.

Паоло двинулся в сторону набережной. Он пытался думать о необычных приключениях, которые ждали его в пустыне, но раз за разом мысли его возвращались к потерявшей свою красоту Ноэми.

Две слезинки блеснули и скатились по щекам.

Прошел месяц.

Паоло и Людовик выехали в Лагуат заранее, с попутным караваном, и прибыли в город за пять дней до назначенного срока.

Лагуатцы были наслышаны о Корсаре с золотыми волосами, о подвигах которого им часто рассказывали мозабиты, кочевой народ Сахары. Репутация юноши опережала его до самого сердца великой пустыни.

Войдя в ксар[25] Лагаут, чудесный город, затерявшийся под пальмами посреди песков, авангард каравана объявил о скором прибытии знаменитого семнадцатилетнего капитана, совершившего столько доблестных поступков, так что в Лагаут Паоло и Людовик вступили с великой помпой, в сопровождении жителей соседнего Тагаи, устроивших бурную овацию.

В течение нескольких дней все важные персоны ксара оспаривали между собой юношей, которые были ошеломлены беспрерывной чередой торжественных приемов, вереницей пиршеств, танцев и народных гуляний, но в один из вечеров, когда они уже начали забывать о цели своего приезда, к Паоло подошел незнакомый мозабит и вручил запечатанный пакет.

В содержавшейся в конверте записке говорилось следующее:

«Встречаемся через час у крепостных стен. Приезжайте на махари.

Иаков».

Махари — скаковой верблюд, способный преодолевать до десяти льё в час; самое необычное верховое животное, какое только можно увидеть; за несколько дней оно покрывает огромные расстояния.

Молодые люди тотчас же покинули гостеприимных хозяев и направились на встречу со старым евреем — Паоло с доверием, Людовик с сомнениями, но оба — с любопытством.

— Будь готов к тому, мой друг, что тебе доведется увидеть необычные вещи, — сказал Паоло спутнику. — Ты с недоверием воспринимал все то, о чем я рассказывал; но когда увидишь это собственными глазами, будешь в восторге. Меня ждет любовное свидание с шестидесятилетней старухой, которая прекрасна как день.

Людовик расхохотался.

— Наверное, ее нарочно хранили в соли, чтобы не покрылась плесенью! — воскликнул он.

— Не знаю. Но после того, что я видел, это бы меня не удивило. Правда, что Иакову понадобилось от тебя, я не знаю — мне он ничего не говорил.

— Там будет видно. Но я берусь распутать всю эту интригу и показать тебе ее подноготную. Пока я рядом, старому шутнику больше не удастся тебя провести.

Паоло покачал головой; уж он-то знал, что их ждет.

— Если бы еврей говорил со мной о магии, колдовстве, сверхъестественном, — сказал он, — я первым бы над ним посмеялся. Но всего того необычного, что я видел, он добился благодаря глубоким познаниям и величайшему уму. И его притворная старость, и приключение с сокровищем, и Ноэми, и его поиски вечной жизни, и золотое кольцо черной гадюки — во всем этом нет ничего такого, что бы не было доступно человеческому сознанию. У змеи была своя нора в комнате с сокровищем; проползая через украшения, гадюка нанизала на себя кольцо, и то затерялось в складках ее тела. Иаков обнаружил рептилию неподалеку от форта, где было спрятано разыскиваемое им сокровище; увидев кольцо, он понял, как оно оказалось на теле змеи. Еврей решил, что если отнесет змею поближе к форту и свистнет, чтобы она уползла, гадюка вернется в свою нору и укажет ему дорогу к тайнику. Так он и сделал. В здравомыслии ему не откажешь. Я беседовал с одним французским врачом, который состоит на службе у дея Хуссейна, и рассказал о теориях Иакова, так знаешь, что он мне ответил? «Я не возьму на себя смелость утверждать, что он не находится на верном пути к открытию, которое сможет регенерировать мир».

У крепостной стены Паоло заметил неподвижный силуэт человека, сидящего верхом на махари.

— Это, должно быть, Иаков! — сказал он.

Человек, в свою очередь, тоже увидел юношей и, пришпорив животное, остановил верблюда уже в нескольких шагах от них.

— Меня послал хозяин, — сказал он. — Иаков ждет вас; следуйте за мной.

Посланник направил верблюда на юг; пустив своих махари галопом, юноши двинулись следом.

Им было известно, что на протяжении ста льё в этом направлении, вдали от всех торных дорог, не встречается ни деревьев, ни источников, ни населенных пунктов — ничего. Заметили они и то, что их провожатый не позаботился о том, чтобы прикрепить к седлу сумку с провизией. Куда они ехали?

Прошел час.

Ничего.

Два часа.

Снова ничего.

Перед ними простиралась огромная Сахара, с ее ужасами, тишиной, опасностями.

С момента отъезда проводник не произнес ни слова.

Наконец терпение Людовика лопнуло.

— Эй, человек! — воскликнул он.

Провожатый обернулся.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Знать, куда мы направляемся.

Проводник остановился.

Взяв махари Людовика под уздцы, он развернул животное в направлении Лагуата и, показав на одну из звезд, сухо промолвил:

— Если боишься, проваливай. Ксар там.

Людовик, который и так пребывал не в самом добром расположении духа, хотел что-то возразить грубияну, но тот лишил его такой возможности:

— Довольно слов! Я больше ничего не скажу. Проваливай или следуй за мной.

Пробурчав что-то себе под нос, Людовик вновь развернул верблюда и галопом пустил его вперед.

Паоло улыбнулся: впервые он видел, чтобы друг, обычно крайне веселый и насмешливый, пребывал в таком замешательстве.

Скачка их длилась пять часов, за которые махари, проделав сорок льё, совершенно выбились из сил.

Наконец провожатый остановил своего верблюда.

— Приехали, — только и сказал он.

— Куда? — мрачно спросил Людовик. — Приезжают куда-нибудь, а здесь кругом — одна пустыня. У этого места даже нет имени, да и местом-то его не назовешь!

— Все вы, французы, болтуны! — просто сказал проводник. — Храбрые, но слишком уж беспокойные.

— Эй, человек! — вскричал Людовик. — Оставь свои малоприятные рассуждения при себе!

— С какой еще стати! — вспыхнул провожатый.

Людовик был рад выплеснуть свое плохое настроение на не понравившегося ему с первого взгляда араба.

— Ну все, это уж наглость! — воскликнул он и хотел было преподать заносчивому собеседнику урок, но тут раздался грозный оклик Паоло:

— Довольно!

— Но…

— Довольно, я сказал!

Людовик никогда не спорил с другом; умолкнув, он довольствовался тем, что сверлил проводника гневным взглядом, который, впрочем, не произвел на того никакого впечатления.

— Здесь я должен завязать вам глаза, — сказал он. — Надеюсь, возражений не будет?

— Ну что за фарс! — прошептал Людовик. — Повязки на глаза!..

— Да можешь ты помолчать или нет! — гаркнул на него Паоло.

Он наклонил голову, и араб натянул на нее капюшон бурнуса и для надежности перевязал его тесьмой, в результате чего юноша напрочь лишился возможности что-либо видеть. Подобные же меры безопасности были предприняты и в отношении присмиревшего Людовика.

Спешиваться друзьям не пришлось.

— Обнимите верблюдов за шею, — приказал проводник, — и слегка их пришпорьте. Я поведу их за собой.

— Да мы ж так и свалиться можем! — жалобно заметил Людовик. — Что за баран придумал нас ослепить!

Тем не менее он подчинился.

Животные двинулись вперед рысью.

По прошествии четверти часа араб скомандовал вторую остановку и посоветовал:

— А теперь — не шевелитесь!

Внезапно Людовик воскликнул:

— Ну вот! Так я и думал: здесь люк; чем-то напоминает поворотные круги в театре.

И действительно, животные и всадники вдруг начали уходить под землю.

Погружение длилось не более минуты.

— Можете снять капюшоны, — приказал гид.

Людовик прошептал:

— Сейчас увидим декорации.

Развязав тесьму, он откинул назад капюшон и открыл глаза — и ничего не увидел.

Их окружала кромешная тьма.

Внезапно все вокруг осветилось огнем; вспыхнули тридцать факелов, которые держали в руках негры.

При свете этих факелов молодым людям показалось, что они очутились в подземном городе, судя по архитектуре домов, очень древнем.

Паоло, коему доводилось видеть Помпеи, обнаружил некоторое сходство между улицей, на которой находился теперь, и той, по которой входил когда-то в античный город, раскопанный из-под пепла, что пролил на него Везувий.

По широкой улице, на которой они оказались, кортеж шел более четверти часа.

Одни монументы сменялись другими — величественные, прекрасные, грандиозные, внушающие невольное восхищение, будоражащие разум, сверкающие позолотой, мрамором, мозаиками, в которых отражалось пламя факелов.

Ни малейшего следа разрушения.

Все гладкое, блестящее, лощеное, словно город этот и не был построен пятнадцать или шестнадцать веков назад.

Особенно поразило друзей то, что, устремив взоры вверх, они не увидели никакого свода; если таковой здесь и имелся, то был поднят на высоту, недоступную человеческому глазу.

Наконец кортеж остановился перед одним из самых роскошных строений чудесной улицы.

На ступенях портика, с факелами в руках, застыли в немом ожидании десятки невольников-негров, мужчин и женщин; на пороге, в пурпурной мантии, стоял Иаков, которого спокойно можно было принять за какого-нибудь римского патриарха или пожилого консула великого города.

— Добро пожаловать, — промолвил он с улыбкой, — и спасибо за то, что приехали.

И, проводив гостей в атриум, он передал их в руки слуг.

Те были рады угодить.

Одни помогли путникам избавиться от одежды; другие отнесли их в купальню.

Их обмыли на римский манер, им сделали массаж; затем они приняли холодный душ и побывали в парильне.

С удивительной быстротой и невероятной сноровкой их причесали, намазали благовониями, надушили, и они вновь почувствовали себя бодрыми и свежими.

Купальня была сложена из гранита.

В обтянутой шелком туалетной комнате, на пушистом ковре, под звуки нежной и бесконечно приятной музыки прекрасные мулатки привели в порядок их тело, ногти и волосы.

Изящные, тонкой работы статуэтки привлекли их взгляды, давая отдых уму и пробуждая сладострастные ощущения; ни Паоло, ни Людовик даже в мечтах никогда не представляли себя посреди подобной роскоши; увиденное в десятки раз превосходило их ожидания.

Тысячи вопросов — неразрешимых, будоражащих воображение — задавали себе юноши.

Происходящее казалось чудесным сном; здравый смысл не позволял признать невозможное, в которое они окунулись.

Рассудок восставал против волшебной действительности, которая сжимала их со всех сторон, настолько все здесь было реальным.

Реальными были тонкие и легкие материи, тканые незаметными нитями, газы развевающиеся и полупрозрачные.

Реальными были и фрески, рядом с которыми самые прекрасные шедевры Ренессанса утратили бы свой блеск.

Погрузившись в состояние невиданного блаженства, всеми своими порами они впитывали восхитительные мелодии бардов, упивались наслаждением, вдыхая его полной грудью.

В опытных и умелых руках рабынь они словно рождались заново; древние обычаи и открытия опережали будущее, объединялись для того, чтобы регенерировать тело и придать ему необычайные крепость, гибкость и силу.

И такими были услады этой трансформации, что дремлющий разум слабел, слова не шли уже на уста, и ни один, ни другой из друзей не желал выходить из этого умственного оцепенения, столь резко контрастирующего с могуществом материальных ощущений.

Наконец долгие процедуры закончились, и рабыни перенесли путников в изысканно изящную, со всеми удобствами спальню, уложили на мягкие подвесные кровати и, томно пританцовывая, удалились, оставив их в полумраке.

В курильницах дымился ладан; воздух был пропитан благоухающими ароматами.

Наступила дремота, приятная и расслабляющая; не обменявшись ни единым словом, они уснули.

Наутро, пробудившись, они обнаружили рядом с собой прелестную девчушку лет двенадцати, которая ждала их пробуждения; она позвонила в колокольчик.

Где-то вдали раздались фанфары и, медленно приблизившись, разразились, просветляя рассудок, звонкими звуками.

Занавеси приоткрылись; занималась заря.

Постепенно солнце поднималось все выше, освещая окна, разбрасывая повсюду красноватые лучи, наполняя дворец шумом и радостью.

Более яркого света ни Паоло, ни Людовику не доводилось видеть даже в полуденную жару посреди пустыни.

Рабыни помогли им выбраться из гамаков и снять хаики и провели их в тенистый дворик, где тысячи птиц щебетали в рощицах незнакомых деревьев, среди благоухающих цветов и фруктов.

Чистый ручеек журчал под бархатистым газоном, теряясь в порфирном водоеме; то был бассейн.

Молодые люди долго в нем купались, ныряя и резвясь, болтая и смеясь.

В воздухе стояла приятная прохлада.

Сколь усыпляющий эффект произвели процедуры вчерашние, столь же стимулирующим оказалось купание сегодняшнее; такими бодрыми, какими выбрались из бассейна, друзьям еще никогда не доводилось себя чувствовать.

— Знаешь, все, что здесь с нами происходит, — сказал Людовик, — просто поразительно. И я не собираюсь больше искать этому объяснение; я готов запросто довериться чародею Иакову и упиваться этой усладой, не забивая голову лишними мыслями.

— Все эти дома очень похожи на те, что строили в древнем Риме, — заметил Паоло и дотронулся до одной из стен. — Они не из крашеного картона, а из камня; похоже, друг мой, здесь все настоящее.

Путешественники прогуливались по городу на махари, в окружении негров, освещавших им дорогу, и отблески факелов распространялись на десятки метров вокруг.

Улица, по которой они ехали, сделала крутой поворот и вывела к огромному, обсаженному деревьями проспекту, по обеим сторонам которого стояли величественные дворцы; казалось, ему не было конца.

Людовик оторопел.

— Сдается мне, мы попали в сказку, — сказал он. — Ох, дружище Паоло, как же я был неправ, когда смеялся над тобой!

То тут, то там на мраморных ступенях портиков, кто в римских одеждах, кто в нумидийских бурнусах, стояли мужчины и женщины — неподвижные, напряженные.

В одном из окон Людовик заметил прелестную девушку, судорожно вцепившуюся руками в прутья железной решетки.

Она находилась на высоте его седла, и, проезжая мимо, он коснулся ее руки — та была ледяной.

Все эти люди, сидевшие или стоявшие вдоль дороги, были мертвецами, сохраненными в нетленном виде посредством некоего необычного процесса бальзамирования.

Юноши поняли, что они находятся посреди города, захваченного врасплох какой-то катастрофой, и Людовик, который был немало наслышан про Геркуланум и читал описания итальянских городов, засыпанных пеплом при извержении Везувия, отказался от мысли о том, что Иаков приготовил некую неожиданную развязку, желая поразить воображение гостей.

— Начало неплохое, — прошептал он на ухо Паоло. — Я уже не жалею о том, что приехал сюда.

— Подожди немного, и ты еще не такое увидишь.

Рабыни провели их в будуар и помогли переодеться.

— Ты заметил, сколь восхитительны эти девушки? — прошептал Людовик. — У них есть только один недостаток — они немые.

И он попытался поцеловать одну из мулаток.

— Тебе следует пренебречь нами, господин, — сказала та. — Тебя ждет еще большее счастье; ты предназначен для другой любви!

— Гляди-ка, они говорят! — воскликнул Людовик. — Расскажи, красавица, какие такие феи нас ожидают, опиши их, прошу тебя.

— Не нужно! — произнес чей-то голос. — Лучше я их вам покажу.

То был Иаков.

— Хорошо выспались? — спросил он.

— Великолепно, — сказал Людовик. — И, скажу честно, господин: Мерлин вам и в подметки не годится; мы здесь менее суток, но уже устали восторгаться.

Паоло хранил молчание.

— Все еще дуешься на меня, малыш? — спросил у него Иаков с доброжелательным простодушием. — Похоже, ты затаил на меня злобу за то, что я разрушил твое счастье.

— Что бы ни случилось, господин, — промолвил Паоло, — Ноэми я не забуду.

Отвечая на мысли, которые он прочел в сердце юноши, еврей сказал:

— Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Нет, — проговорил Корсар.

— Я всегда держал данное тебе слово?

— Да.

— Что ж, боюсь, о Ноэми ты вскоре больше и не вспомнишь; ты будешь охвачен такой страстью, что все другие женщины перестанут для тебя существовать. А насчет моей внучки не волнуйся; вскоре былая красота к ней вернется. Просто, чтобы отвадить тебя от нее, я наслал на нее одно кожное заболевание, быстро проходящее и не представляющее угрозы для ее здоровья. По возвращении я ее исцелю. Я хотел, чтобы ты начал испытывать отвращение к этому дитя, и, по-моему, преуспел в этом.

— Я все еще люблю ее.

— Ты любишь воспоминание о ее красоте, и подавлять в тебе этот мимолетный идеал я не желаю.

Решив положить конец столь неприятной перебранке, Людовик прервал их беседу целым потоком вопросов.

— Господин, — сказал он, — я должен выразить тебе свою благодарность. Ты приобщил меня к приключениям, предназначавшимся для моего друга; мне хотелось бы знать, чему я обязан и этой честью, и этим счастьем!

— Моему желанию заполучить сына от тебя, который будет верным спутником сыну Паоло. Они станут друг другу теми, кем являетесь вы друг для друга, — братьями. И так как двое людей, которые без труда находят общий язык, становятся втрое сильнее, я подумал о том, чтобы увековечить вас в ваших детях. Паоло, вероятно, говорил тебе, чего я жду от него в будущем?

— Да, господин.

— Так вот, после долгих размышлений я решил продлить и твою жизнь тоже. И если ты умрешь насильственной смертью, у меня будет кем заменить тебя.

— Наши дети будут любить друг друга так же, как мы?

— Даже сильнее. Вы еще не достигли того совершенства, в каком я нуждаюсь; ваши матери оставляли желать лучшего. Но я дам вам в жены женщин, идеальных во всех отношениях; одна из них блондинка, другая — брюнетка.

— Это для того, чтобы наши отпрыски были лучше, чем мы сами? — насмешливо, сам того не желая, спросил Людовик.

— Да, — отвечал еврей, которого остроты провансальца, похоже, ничуть не задевали.

— Пусть так, господин, но к чему такая спешка; разве все это не может подождать — ведь мы и сами еще во многом дети?

— Боюсь, что нет. У меня есть все основания полагать, что, возможно, в самом ближайшем будущем мне придется искать вам замену. Я буду ставить перед вами такие задачи, с какими, вполне вероятно, вы можете и не справиться. Вот ты ухмыляешься сейчас, Людовик, пустая твоя французская голова; но настанет день, когда мысль о смерти от ядра или пули заставит тебя вздрогнуть.

— Гм! Возможно! — беззаботно проговорил Людовик. — Но меня смешит роль, которую мне предстоит сыграть, — производителя героя для чародея Иакова, будущего властелина мира, живущего вечно, будущего бога.

— Тут ты прав. Ты лишь орудие в моих руках, и ты нужен мне лишь для удачного скрещивания рас, мой мальчик. Я даже подумываю (так как от ваших сыновей я хочу иметь дочерей) о том, чтобы позволить вашей крови смешаться с моей; одну из ваших внучек я намерен взять себе в жены.

Людовик отпрянул.

Паоло нахмурил брови.

— Да не волнуйтесь вы так: я буду молод, красив, обаятелен.

Людовик рассмеялся.

— Ты только не сердись на меня, господин, — сказал он, — но, вопреки моей воле, меня все еще гложут сомнения. Конечно, я видел здесь массу чудес, конечно, я нахожусь в сказке и вроде бы должен верить в реальность происходящего, но все мы, французы, скептики по натуре и оспариваем даже очевидное, а потому от имени всей моей нации я ответственно заявляю: чудес не бывает.

— На это я тебе, неверующему материалисту, скажу следующее: здесь нет ничего от фантасмагории, причудливых видений или бредовых фантазий — здесь все реально, здесь все есть результат очень простых процессов, открытий и методов.

— И ты готов их все объяснить?

— Конечно. Спроси у своего друга, называл ли я когда-либо себя колдуном или, скажем, заклинателем гномов, и ты услышишь, что он ответит.

Паоло, мрачный как туча, отрицательно покачал головой.

— Опять эта грусть; опять эта злоба, — с досадой сказал еврей, глядя на Корсара. — К чему сомнения? Я тебя люблю и буду страдать, когда ты умрешь, если ты, конечно, умрешь; я сделаю все, чтобы предотвратить твою смерть. За преданность твою я отплачу тебе сторицей, не пожалею ничего, но ты должен начать доверять мне! Я верну тебе твою Ноэми, но повторяю: ты найдешь в ней лишь слабое утешение.

Паоло хотел что-то возразить, но еврей остановил его:

— Пойдем, мой мальчик, я кое-что покажу тебе. Я хочу, чтобы морщины на твоем лбу разгладились и лицо вновь засияло улыбкой. Я уже не раз доказывал тебе свою прозорливость и не предсказывал ничего такого, что бы не сбылось. Я клянусь тебе, ты сейчас же забудешь свою вчерашнюю любовь, клянусь, слышишь?

Убедить Паоло было не так-то и просто, но Иаков не сдавался.

По-отечески обняв юношу за плечи, он сказал:

— Пойдемте, вы оба! Я покажу вам ваших невест.

И по гигантской галерее он повел молодых людей в противоположное крыло дворца.

— Моему другу, господин, — промолвил на ходу Людовик, — ты обещал шестидесятилетнюю женщину. Мне что, тоже достанется какая-нибудь старушенция?

— Нет! — сказал Иаков.

— Рад это слышать.

— Просто я поздновато принял решение насчет тебя, — сказал старик, — но мне почти тут же удалось найти то, что я искал, мой прекрасный брюнет. Я приказал выкрасть дочь одного из каидов долины Ангаде, самую красивую блондинку, которая рождалась когда-либо под палящим восточным солнцем. К несчастью, ей тогда было всего тринадцать. Я говорю «к несчастью», так как я не успел подготовить ее к праздникам любви так, как ту, которую я выбрал для Паоло.

— Ну и ладно, печалиться не буду, — промолвил Людовик.

Галерея закончилась.

Открыв дверь, Иаков вошел в своего рода прихожую и поднял жалюзи, за которыми в просторном зале спали две женщины.

— Смотрите, — сказал он.

Людовик покраснел и издал радостный вопль.

Паоло пошатнулся, и лицо его стало мертвенно-бледным.

Иаков улыбнулся.

Для ученого, который анализирует вещи и видит их такими, какими они и являются, для психолога, который изучает, одно за другим, весь тот комплекс ощущений, которые зовутся любовью, для человека здравомыслящего наконец страсть двух живых существ друг к другу есть нечто иное, как магнитное притяжение.

Иногда, в силу того, что существа эти питают друг к другу отвращение, это притяжение не имеет последствий.

В массе же случаев — обычно это происходит тогда, когда существа эти сразу же проникаются взаимной симпатией — оно оказывается столь сильным, столь страстным, столь непреодолимым, что любовь возникает мгновенно, с первого взгляда.

В данном случае именно так все и было.

Паоло почувствовал, как все его естество затрепетало, кровь прилила к сердцу, и у него перехватило дыхание.

Еврей оказался прав.

Воспоминания о Ноэми попрятались в самых далеких уголках его души.

Людовик, натура более ветреная, испытал однако же, эмоции не менее сильные.

Общепризнанный факт: брюнетов всегда больше тянет к блондинкам, а блондинов — к брюнеткам.

И никогда еще брюнетка не выглядела более соблазнительной, никогда еще блондинка не казалась более грациозной, никогда еще женщины не были более красивыми, чем эти две девушки.

Правду говорил еврей или же врал, когда утверждал, что одной из было шестьдесят, а другой — пятнадцать лет, но обе они предстали перед друзьями во всем великолепии юности; а как известно, всем нам столько лет, на сколько мы выглядим.

Иаков закрыл жалюзи, и молодым людям показалось, что перед ними опустилась ночь; ничто не сравнимо с солнечными лучами любви — это сияние не имеет себе подобных.

— Ну же, Паоло, Людовик, — промолвил Иаков, — что вы стоите, открыв рты, придите в себя, дети мои.

И он потряс юношей, которые, ошалевшие и восхищенные, походили на каменные изваяния.

Они подняли глаза на Иакова, словно умоляя позволить им еще несколько секунд насладиться этим видением.

Теперь они были всецело в его власти — он понял это по их взгляду.

— Вот так-то! — довольно сказал он. — Теперь вы уже не люди — машины, приводимые в движение одним лишь нажатием кнопки. Встряхнитесь-ка немного. Вот, держите!

И он протянул им некий флакон.

Машинально они сделали из него по глотку, вздрогнули, и уже в следующую секунду в глазах их появилось осмысленное выражение.

— Ну вот, — промолвил Иаков, — совсем другое дело. Теперь можно и поговорить. — И, обращаясь в Паоло, он спросил: — Ну что, я был прав? Ноэми уже ушла из твоего сердца? Будь она здесь, красивая и желанная, смог бы ты сохранить ей верность? Давай, признавайся.

Юноша опустил голову; он покраснел, как услышавшая вольную шутку девчушка. Сам себе он готов был признаться, что Ноэми больше ничего для него не значит. Как же быстро все переменилось!

Людовик выглядел задумчивым: эти вечные исследования, постоянные «почему» делали его настоящим французом.

У него всегда вертелся на языке какой-нибудь вопрос, но Иакова, казалось, они совсем не утомляли.

— А она тоже красива, невеста Паоло, — заметил он. — Я бы даже сказал, очень красива!

Иаков рассмеялся.

— Вот уж, действительно, человек своей нации! Влюбился сразу в обеих, тогда как Паоло думает лишь об одной.

— Мне больше понравилась блондинка, и тем не менее…

— Да, да, понимаю. И тем не менее ты бы не пренебрег и брюнеткой; это у вас, французов, в крови. Ну да оставим эту тему в покое…

— Да, давайте оставим, — смущенно пробормотал Людовик и добавил: — Я вот что хотел спросить: как тебе удается сохранять женщин свежими, как корнишоны; ты что, их маринуешь в банках с уксусом?

На сей раз еврей нахмурил брови.

— Опять он мне не верит! — воскликнул он.

— Но неужели этой, такой привлекательной, брюнетке действительно шестьдесят лет?

— Да. И чтобы закрыть этот вопрос, я объясню тебе, вечному скептику, почему она выглядит так свежо и молодо.

Двое молодых людей слушали с предельным вниманием объяснение старого еврея.

— Жизнь, — начал он, — это поле для проявления наших способностей, согласны?

— Да, — сказал Паоло.

— Если сон так похож на смерть, то лишь потому, что во время него почти все человеческие чувства притупляются, и функционируют лишь несколько органов. Вы, наверное, заметили, сколь благотворное и подкрепляющее воздействие производит сон на индивидуума. Однако следует признать, что человек стареет лишь потому, что постепенно слабеет, изнашивается. Упраздним этот износ — и он перестанет стареть. Когда мы хотим сохранить какой-то предмет, то оставляем его в покое, уберегаем от воздействия воздуха. Именно так я и поступил с этой девушкой. Она ничего не делает вот уже сорок пять лет, за исключением редких случаев, крайне непродолжительных. Вокруг нее — пустота, и вследствие своего бездействия она остается такой, какой и была — не развивается, но и не истощается. Ей так и осталось пятнадцать лет. Время прошло без нее.

— Признаю принцип, как мы говорили в колледже, — воскликнул Людовик, которого объяснения еврея мало убедили, — но вот его применение!.. Как может она жить, не утоляя жажду, не питаясь, не думая, не… живя, наконец?

— Благодаря одному хорошо известному вам приему. Да, очень известному. Более трех или четырех тысяч человек используют этот отнюдь не секретный метод.

— Да ну! Полноте!

— А, скажем, в Индии его применяют и вовсе ежедневно. Я предвидел вашу неосведомленность, но я нуждаюсь в том, чтобы вы мне верили. Вот, прочтите!

Еврей вытащил из кармана халата некую французскую газету и протянул юношам.

То была «Котидьен».

В статье, перепечатанной из «Таймс», английской газеты, выходящей в Калькутте, говорилось следующее:

«На днях в Калькутте одним из тех факиров, которые обладают необычной способностью в любой момент прерывать в себе течение жизни, был поставлен убедительный опыт.

Вышеуказанный субъект предстал перед медицинской комиссией, состоявшей из сэра Роберта Нэттема, главного хирурга армии Бомбея, сэра Джона Напта, президента калькуттского Медицинского общества, сэра Б. Лайонса и т. д. (Мы вынуждены сократить этот бесконечный перечень светил науки.)

Была возведена каменная гробница, стены которой имели толщину в три фута. Посреди склепа поместили каменный гроб, имевший четыре дюйма толщины во всех стенках.

Факира доставили к гробнице, которую прежде осмотрел баронет сэр Джеймс Гриффит, капитан инженерных войск, состоящий на службе в Ост-Индской компании.

Осмотрев факира, врачи констатировали, что он пребывает в добром здравии и по конституции своей ничем не отличается от индийцев своей касты, после чего факир сбросил с себя все одежды и, опустившись в гроб, возлег там лицом кверху.

Присутствующие отмечали, что он прочел молитву, а затем, прикусив ногти, прошептал что-то хриплым голосом. Гроб закрыли и запечатали. Гробницу завалили крупными камнями, все щели заделали гипсом, после чего у склепа выставили пост из двенадцати сипаев и четырех английских офицеров.

Командовали этим постом некие сержант и офицер ее величества королевы. Постовые сменялись каждые двадцать четыре часа на протяжении сорока двух дней. Двое членов Комиссии поочередно проводили у склепа по четыре часа.

По истечении сорока двух дней гробница была открыта в присутствии Комиссии и представителей городской власти. Гроб был неповрежденным. Печати оставались целыми. Их сорвали.

Когда подняли крышку гроба, факир был жив и улыбался. Отрицать очевидное невозможно; сейчас выясняются причины этого чуда. Комиссия склонна считать, что факир ввел себя в состояние искусственной каталепсии, проглотив некую неизвестную субстанцию, которая была спрятана у него под ногтями.

Сам субъект, участвовавший в данном эксперименте, категорически отказывается давать какие-либо разъяснения».

Далее следовали комментарии «Котидьен», соображения слишком длинные и слишком отсталые (для дня сегодняшнего, после сорока лет прогресса), чтобы мы могли их здесь привести.

«Но сегодня уже ни у кого не возникает сомнений в том, что в распоряжении индийцев имеется растение, которое обладает чудесным свойством приостанавливать жизнь на достаточно длительные периоды времени. Будем надеяться, вскоре их тайна станет достоянием общества», — закончил чтение Людовик.

— Так у тебя есть это растение? — спросил он.

— Вот оно! — сказал Иаков.

И он показал юношам нечто вроде мака, выросшего до огромных размеров.

— И на протяжении всех сорока пяти лет она спит, эта девчонка?

— Да, разве что каждые полгода я бужу ее и на шесть дней возвращаю к жизни. Затем она вновь засыпает на шесть месяцев; так длится с 1783 года.

Паоло и раньше не сомневался в словах Иакова; теперь поверил еврею и Людовик, но скептицизм его нашел другой выход.

— Но что случилось с городом? — бросил он.

Старый еврей рассмеялся.

— С тем, что касается невесты твоего друга, ты, значит, согласен; здесь же продолжаешь спорить. Тебе хочется, чтобы я не смог объяснить, что случилось с городом; ты был бы рад застать меня врасплох. Даже не надейся. Этот город, мальчик, есть древнее римское поселение, соперник Константины, некогда столица провинции Мавретания и центр епископства святого Августина. Аурелия, по земле которой мы с вами сейчас ходим, как и Константина, была построена на краю пустыни, но находилась в лучшей, с точки зрения торговли, позиции. Возведена она была при Марке Аврелии и, представляя собой метрополию, являлась в те годы резиденцией правителя уже названной мной римской провинции. Аурелия была признанным торговым центром и торговлю по тем временам вела просто огромную, можно сказать, фантастическую. Именно отсюда уходили отважные и многочисленные караваны в Томбукту. Именно она поставляла в Рим и Константинополь слоновые бивни, черных рабов, цирковых львов и пантер, антилоп и черных страусов. Именно она посылала золотой песок итальянским и греческим мастерам. Именно она производила прекрасные ковры, именно она наводняла Европу вкуснейшими финиками. Короче говоря, то была важнейшая кладовая, богатейший город. В нем было шестьсот тысяч жителей, полторы тысячи дворцов, десять театров, два цирка, два крытых рынка, биржа, сто двадцать храмов и двенадцать кладбищ. Вы уже видели его главную артерию, протяженность которой составляла, да и сейчас составляет, около пяти тысяч метров; эта улица великолепна — таких и в Риме не сыщешь! Один из местных амфитеатров мало чем уступал Колизею. За три столетия Аурелия вобрала в себя столько сокровищ — и каких сокровищ! — что сюда съезжались самые знаменитые артисты и художники; в роскоши город не уступал самым богатым столицам Востока и Запада; словом, Аурелия была одной из жемчужин мира.

— Но как он исчез, этот город? — Людовику, как всегда, не терпелось перейти к сути.

— В результате потопа?

— Помпеи и Геркуланум засыпало пеплом; Аурелия же ушла под воду. Все подробности катастрофы отмечены в исторических хрониках того времени.

— Разве в Сахаре, в этих краях, где все изнывает от жажды, бывали наводнения?

— Да. Когда-нибудь в этом безводном регионе появятся самые большие в мире реки; по крайней мере, при римлянах таковые здесь имелись. На глубине двух, иногда — тридцати, реже — шестидесяти футов, здесь встречаются огромные подземные водоемы, которые простираются под песком на многие мили и бегут во всех смыслах.

Это море воды под океаном песка.

У соляных гор эта вода чрезвычайно соленая, гораздо более соленая, чем морская; в других местах — мягкая.

Однако же Аурелия находилась в непосредственной близости от одной такой соляной горы, которая возвышалась над городом на несколько тысяч футов.

Этой горы больше нет, и вскоре вы узнаете, почему.

Во времена, о которых идет речь, римляне создали огромный водоприемник в двадцати милях от города; в него стекались все воды с соседних земель, которые затем по акведуку поступали в Аурелию.

Резервуар этот представлял собой озеро с цементированным дном, озеро протяженностью в семь миль.

В Сахаре часто происходят странные феномены выравнивания почвы.

Пески покоятся на грунтовых водах, под которыми, в свою очередь, находятся слои герметической соли.

Слои эти — очень тонкие в некоторых местах или же деформированные течениями либо в результате внутренних потрясений — имеют обыкновение то тут, то там прорываться.

Как следствие вода просачивается в них; внутреннее море перетекает с места на место и опускается.

Остается впадина, в которую и проваливается песок на зачастую довольно обширных площадях.

Так и возникают долины, в которые одни плато возвышаются на сотни футов над другими.

Похожая штука приключилась и с Аурелией.

Она просела вместе со всем окружавшим ее оазисом, да так, что верхушки самых высоких ее строений оказались на высоте, лишь на самую малость превосходящей высоту самых низких обелисков прежнего уровня.

Произошло все это так внезапно, что напоминало обвал.

Не было ни землетрясения, ни разрушений, ни опрокидывания домов — ничего, за исключением разве что огромной воронки, образовавшейся рядом с этим бассейном, воды которого за три часа затопили город.

Захваченные врасплох посреди ночи, жители его погибли, повторив судьбу тысяч обитателей Помпеи.

Но через пять часов после наводнения произошел другой катаклизм, который довершил катастрофу.

Соляная гора, подмытая у основания, нависшая над просевшим наполовину городом, обрушилась, вследствие чего воды поднялись выше.

Там, где так гордо высилась Аурелиа, была теперь лазурная водная гладь.

В полдень, когда солнце находилось в зените, то тут, то там можно было видеть выступавшие из воды террасы домов.

На протяжении многих лет не происходило ничего необычного, ничего нового.

Рим утратил свое могущество.

Мавретанию заполонили орды вандалов во главе с Гейзерихом.

Все города были разрушены.

Об Аурелии никто уже и не вспоминал.

Тем не менее обитатели пустыни, проезжая случайно мимо этого озера, замечали, что воды его постепенно оседают, уплотняясь все больше и больше.

Так родилась легенда.

Люди считали, а многие так полагают и по сей день, что, как и на Содом с Гоморрой, Бог пролил на Аурелию, город, известный своим сладострастием, дождь из соли и серы.

Арабы, обосновавшиеся в пустыне, тоже слышали эту легенду и пытались отыскать озеро, но тщетно — от него не осталось и следа.

А случился вот какой — двойной — феномен.

«Благодаря» сточным городским водам, «благодаря» воздействию солнечных лучей, «благодаря» этой двойной работе по абсорбции и испарению озеро иссушилось, и лишь соль осталась на его месте.

Она покрыла весь город.

В один прекрасный день уровень воды в городе равнялся уже всего пяти футам; еще через двадцать лет оставалась там лишь маленькая лужица.

Лужица эта исчезла уже следующим летом, а вскоре по этим краям промчался самум, принеся с собой горы песка, засыпав долину, выровняв землю.

Ничто больше не напоминало об Аурелии; никто не знал, где она находилась.

Никто, за исключением вашего покорного слуги.

— Но как тебе удалось ее обнаружить?

— Прежде чем рассказать вам это, я должен объяснить, почему улицы города столь пустынны.

Соль была здесь везде, соль все превратила здесь в камень.

Но соль имеет обыкновение таять.

В Сахаре всю зиму идут дожди.

Вода проникала под песок, разжижала соль, постепенно уносила ее с собой через свои стоки, теряясь под проницаемыми слоями грунта.

Сперва она очистила от мусора улицы, затем вымыла дома.

Словом, менее чем за сто лет соляная гора и вовсе исчезла; но верхние слои песка остались, образовав огромный свод, который мог однажды обрушиться.

Именно тогда мои предки, знавшие историю Аурелии из семейных преданий, и решили посетить эти края, по всей видимости, догадываясь о том, что здесь произошло.

Организовав здесь раскопки, они добились своей цели.

В те годы мой пращур был визирем правителя Тлемсена и обладал практически безграничной властью.

Он смог отрядить на эти работы десятки человек: ведь нужно было разровнять почву; все расчистить, привести в порядок, но самое главное — и это представлялось делом архисложным, — необходимо было сохранить герметичным свод, нависавший над городом, и постараться укрепить его.

С этой целью он приказал покрыть этот свод толстым слоем романцемента, состав которого нам известен, — будучи человеком ученым, мой предок обладал не меньшим набором знаний, чем ваши французские академики сегодня.

Он уже тогда делал открытия, которые человечеству стали доступны лишь через сто лет.

В своих работах он использовал мощные машины, и проходили эти работы зачастую при свете электрических ламп.

Благодаря великолепному знанию химических и физических процессов ему за двадцать лет удалось сделать то, на что у других людей ушла бы вся жизнь, — восстановить Аурелию.

Ничто не могло остановить этого человека, отличавшегося широтой взглядов и решительностью. В тот же вечер в тридцати милях от подземной Аурелии он отравил помогавших ему рабочих, когда те вернулись к ожидавшему их каравану, а затем распустил слух, что то была кара небес, недовольных этой нечестивой экспедицией.

Новость распространилась со скоростью молнии: вскоре везде узнали, что несчастных, которые попытались раскопать наказанный Богом город, сразила чума.

Ужас людской был огромен: ни одна живая душа не осмеливалась приближаться к проклятому городу.

Мой предок же сколотил вокруг себя небольшую команду помощников, состоявшую в основном из его верных слуг и членов их семей, купил им в качестве прислуги очаровательных мулаток — их дочерей вы сегодня видели, — и вместе с этими людьми обосновался в Аурелии.

— Но воздух! — воскликнул Людовик.

— Но свет! — поддержал друга Паоло.

— И чистейшая вода!

— И деревья!

— И птицы!

— И пища!

Все эти противоречия, настойчивые, безотлагательные, требовали объяснений.

— Я ничего не собираюсь от вас скрывать, — улыбнулся Иаков. — Сейчас вы все узнаете… Паоло, в соответствии с моими распоряжениями, ты ведь изучал науку и, насколько мне известно, на первом своем бриге имел богатый выбор книг, в том числе и рукописных, да и ты, Людовик, получил, если не ошибаюсь, неплохое образование. Полагаю, вам известно, что вода состоит из чистых водорода и кислорода.

— Да.

— Один французский ученый установил это в конце восемнадцатого века.

— Верно — Лавуазье.

— В нашей же семье еще три века назад научились получать ее в процессе простейших опытов. Таким же манером ее производят и здесь — и наилучшего качества.

— Но воздух?

— Это ведь смесь кислорода с углеродом, не так ли? Разве не могу я извлекать кислород из определенных веществ и углерод из каких-нибудь других в количестве, достаточном для такого города, как Аурелия, в которой насчитывается всего сто семьдесят восемь жителей, преданных слуг нашего древнего рода. Их признательность мне безмерна, так как все они здесь счастливы. Правда, воздух постепенно ухудшается, но я его постоянно обновляю. Со времен моего деда здесь было проведено столько опытов, все было так четко регламентировано, что у нас больше ни с чем не возникает никаких проблем.

Паоло посмотрел на Людовика, и во взгляде его читалось:

— Ну, что я тебе говорил!.. Голова!

Его друг, давно уже стоявший с разинутым ртом, казалось, и вовсе потерял дар речи.

— Тепло я добываю естественным путем — через огонь; но сжигаем мы здесь лишь чистые газы.

— А свет?

— Это молния.

— Молния?

— Да. Или, если желаете, электричество. Здесь у меня имеется искусственное солнце, и, по желанию, я то усиливаю, то ослабляю его сияние; проще говоря, делаю то день, то ночь.

— Но почему бы не позволить свету гореть всегда?

— А как же сон? И темнота бывает полезной.

— Это уж точно.

Еврей продолжал:

— Я дам вам провожатого, вы пройдетесь по Аурелии и как следует все осмотрите.

Вам покажут мои фабрики. Вы увидите, как получают воду, полюбуетесь на электрические аппараты, пресытитесь всякими чудесными штуковинами, а потом мы отужинаем.

— Но как же наши невесты? — поинтересовался Людовик.

— Терпение, мой друг, терпение: к ним вас проводят после трапезы.

Любопытство Людовика еще было удовлетворено не полностью.

— Но почему, — спросил он, — ты не живешь здесь постоянно?

— Потому что это не жизнь, а рай. Многие великие умы, которые жили здесь до меня, ослабли и притупились. Я приезжаю сюда лишь на несколько недель, а потом возвращаюсь в Алжир, где меня ждет работа.

Молодые люди отдыхали под тенистой листвой двух апельсиновых деревьев.

Золоченые фрукты, благоуханные цветы, гладкие зеленые листья колыхались под легким бризом, вызванным гигантским веером.

Все в этом волшебном городе походило на феерию; складывалось впечатление, что вы попали в сказку из «Тысячи и одной ночи», и время от времени юношам казалось, что они стали жертвами иллюзии.

Паоло пробудился первым и позвал товарища.

Покинув гамаки, они решили прогуляться по саду.

— Выглядишь каким-то встревоженным, — заметил Людовик.

Во взгляде Корсара с золотыми волосами читались грусть и беспокойство.

— Просто, дорогой друг, я злюсь на самого себя, — вполголоса сказал юноша Людовику.

— Но из-за чего?

— Из-за собственного бессилия.

— Не понимаю.

Паоло еще больше понизил голос.

— Этот еврей, — промолвил он, — нас подавляет. Он — наш господин. Он — наш бог.

— И дает нам это почувствовать! — сказал Людовик.

— Он обещал нам вечную жизнь.

— Не совсем. Он гарантировал нам болезни и страдания. Мы должны будем рисковать ради него жизнями, а что если мы вдруг умрем?

— Наверное, так и будет. Мы как два кувшина… которые в конце концов разбиваются. Вот и мы разобьемся, но он получит наших сыновей.

— Которых мы отдадим в рабство этому старому эгоисту, обречем на смерть в сражениях.

— Причем в сражениях, им же и развязанных.

— В сущности, наша роль отвратительна.

И Паоло, содрогнувшись от гнева, добавил:

— И это я, который жаждал свободы! Я, который хотел сам решать, что и как мне делать!.. Порвем с евреем!

Людовик посмотрел на друга с удивлением.

— Как? Ты откажешься от его протекции?

— Почему нет?

— От обещанных наслаждений?

— Я создам себе другой рай. К тому же клетка, пусть даже золотая, пусть даже безразмерная, есть всего лишь клетка. А я люблю летать свободно.

— Но как же молодость, которую он обещал нам сохранить?

— У каждого возраста свои прелести. И потом, он еще не владеет секретом вечной жизни: он его пока не нашел. Кто знает — вдруг он нас надует? Подобные люди все немного безумны. Конечно, он обладает огромными познаниями; он творит чудеса; но загадки жизни ему недоступны, а он не настолько гениален, чтобы так просто сорвать печать, оставленную на книге бытия самой природой.

— Тут я с тобой согласен.

— Вернувшись к привычной жизни корсаров, мы всегда найдем на земле спокойный уголок, где сможем отдыхать после всех этих треволнений рядом с нашими женами. В Индии есть пейзажи, не менее живописные, чем эти; там мы и построим себе дворцы. Разве не сумеем мы разбогатеть сами, без его помощи? Кто помешает нам стать королями? И потом, — сказал Паоло, — я люблю, я обожаю эту девушку, пусть и видел ее лишь мельком.

— Я тоже люблю свою блондиночку.

— Впрочем, еврей уже дал нам понять, что этих женщин нам придется заслужить. Видимо, он хочет, чтобы мы совершали геройства, в обмен на которые он будет разрешать нам целовать тех, кого мы любим; он станет отмерять нам любовные ласки.

— Как это гнусно!

— Так что — мятеж?

— Да, мятеж!

— Но будем осторожными, иначе он нас уничтожит.

— И скрытными!

Людовик на какое-то мгновение задумался.

— Скоро старик вернется в Алжир! Сцапав его там, мы сможем заставить его отдать нам наших женщин.

— Так мы и сделаем! Только неплохо было бы подумать над планом…

— Мы восстанем против него! — воскликнул Паоло. — И не просто восстанем, а поведем против него непримиримую борьбу! Двое невежественных парней — а следует признать, что в этом отношении нам далеко до него — против старца, обладающего ужасными способностями!.. Безумная затея!

— Сражение демонов с Богом! И да будет ад!

— Да, пусть будет ад, — сказал Паоло, сверкнув глазами. — Мне больше нравится сраженный дьявол, и я бы предпочел уступить в этой битве, но сохранить свое достоинство, остаться великим в поражении, чем победить, но даже в триумфе не иметь возможности добиться покорности от противника.

Друзья крепко обнялись.

Вдруг откуда ни возьмись появился Иаков и смерил их пронизывающим насквозь взглядом.

Людовик потупил взор, Паоло же глаз не отвел.

Почувствовав в этом взгляде неожиданную твердость, старый еврей вздрогнул.

— Что это было? — спросил он.

— Людовику вздумалось обнять меня, — холодно промолвил Паоло.

— Зачем?

— Да так, в дурацком порыве.

— Глупец!

— Ну да, глупец. Он признался мне, что ему нравится моя женщина; я ответил, что предпочитаю его дружбу всем женщинам мира и не стану сердиться на него из-за этого признания, как и не буду ревновать.

Людовик напустил на себя смущенный вид.

— Ты лжешь, Паоло! — сказал еврей. — Ты лжешь, несчастный!

Паоло решил, что Иаков обо всем догадался.

Но еврею, напротив, показалось, что юноша сказал ему правду.

— Ты думаешь, что был искренен, но обманываешь самого себя. Ты ревнив; гордость не позволяет тебе признать это, но сердце твое протестует.

— Вот уж действительно: ничего от тебя не утаишь! — воскликнул Паоло, входя в роль. — Что ж, признаюсь: ты прав. Сердце мое противится этому, но она всего лишь женщина; друг значит для меня больше, чем любовница, и я никогда не сделаю моего спутника, мое второе «я», несчастным из-за вздорной ревности. После того как эта женщина станет моей, я не буду иметь ничего против того, чтобы Людовик провел с ней ночь.

Еврей улыбнулся.

— Как тебе будет угодно! — сказал он. — У тебя железный характер. Не думал, что в свои семнадцать лет ты сможешь обуздать глупые предрассудки. Ты далеко пойдешь, Паоло. Но следуйте за мной…

— Куда?

— На землю.

— Вот те на! С чего бы?

— Лишь почувствовав скуку жизни реальной, вы сможете по достоинству оценить ту искусственную жизнь, которую я даю вам здесь; мне нужно, чтобы, по контрасту, вернувшись сюда вечером, вы жаждали удовольствий. Я хочу усилить ваши способности. Мне нужны красивые дети.

Паоло с трудом обуздал подступивший гнев; внутри у него все кипело.

Он был глубоко задет той бесцеремонностью, с какой Иаков распоряжался ими, и понял, что то же, если он и дальше будет сидеть сложа руки, ждет и его потомство.

Людовик скрыл свое отвращение за непринужденным смехом — он умел изображать из себя простака.

Иаков не заметил нахлынувших на Паоло эмоций.

Старый еврей, как это бывает с сильными мира сего, ценил себя очень высоко. Он не думал, что эти дети способны его разыграть, и чувствовал такое над ними превосходство, что относился к ним с пренебрежением; он ни о чем не догадался.

И потом, у него был свой план, благодаря которому он рассчитывал и дальше держать этих пареньков в узде.

На головы молодым людям накинули капюшоны, и, поднятых на верблюдов и привязанных к седлам, их примерно с час куда-то везли. После того как шерстяные накидки с их голов были сняты, они устремили свои взоры в пространство.

Солнце показалось им ужасным.

Сахара, голая и унылая, действительно была адом по сравнению с тем раем, из которого они вышли.

Глубочайшее уныние охватило их; вопреки своей воле они испытали внезапную ностальгию.

Прочтя их чувства по мрачным лицам, Иаков ухмыльнулся.

— Ну же, довольно печалиться! Гоните грусть прочь и счастье к вам вернется!

— Мне почему-то кажется, господин, — сказал Людовик, — что впереди нас ждет масса ужасных моментов. Когда мы будем покидать город для исполнения ваших распоряжений, на нас обрушатся тысячи мук, мы везде станем изгоями.

— И где бы вы ни оказались, вы будете ощущать себя в изгнании; именно этого я и желаю. Тогда все мои приказы будут вами выполняться быстро и без раздумий, так как вы не сможете вернуться в Аурелию, лишь сказав перед ее воротами знаменитый пароль: «Сезам, откройся!» Если я буду вами недоволен, ворота останутся запертыми — вы всецело в моей власти!

Иаков провез их по Сахаре, пресыщая их скукой, высмеивая их, истязая их души.

Он дал им почувствовать голод и жажду и разрушил их иллюзии о мире реальном.

Они так соскучились по тому искусственному миру, который пришлось оставить, что даже забыли о своем решении.

Они ощущали себя рабами, рабами на веки вечные.

Когда солнце опустилось, они уже не находили в себе сил отвечать на насмешки Иакова; с поникшими головами и понурым взглядом дальше они ехали молча.

— Вижу, — промолвил еврей, — урок вы усвоили. Не вернуться ли нам в Аурелию?

— Да! — воскликнули они хором. — И поскорее!

Они вытянули шеи, и еврей набросил на их головы накидки.

Через час, показавшийся вечностью, караван наконец остановился.

Как и в первый раз, земля у них под ногами осела; как и в первый раз, молодые люди очутились на небольшой улочке, где с них сняли капюшоны.

Аурелия выглядела так, словно по ней прошелся пожар.

Красноватые и зловещие огни взмывали ввысь под огромными сводами.

Подойдя поближе, они вскрикнули от восхищения: никогда еще они не видели подобной иллюминации!

Они шли по улице под таким фейерверком, какой бывает лишь в сказке, ослеплявшим душу еще больше, чем взгляд, говорившим скорее с разумом, нежели с сердцем.

Ракеты вычерчивали на небе невообразимые завитушки, каких Паоло ни разу в жизни не лицезрел на представлениях, устраиваемых в его родном Неаполе.

Здесь у них было гораздо больше места; разлетаясь во все стороны, они терялись вдали.

И потом — этот цвет, это огненное сияние!

На этом фоне четко прорисовывалось то, что в пиротехнике зовется сюжетом.

Но ни одна человеческая рука не смогла бы расчертить все эти сцены во всей их красоте и разнообразии.

Паоло вынужден был признать, что его воображение отказывается понять увиденное.

— Ты настоящий чародей! — сказал он Иакову.

— Да это еще что — так, пустяки! — заметил еврей. — Просто как-то, забавляясь, я нашел нечто лучшее, чем порох, лучшее, чем все эти наши жалкие запальные средства. Я обнаружил металл, который по качествам своим намного превосходит серу, фосфор, металлические и медные опилки, которые используют наши пиротехники. Сам того не желая, я сделал тысячу мелких открытий, о которых вспоминаю тогда, когда хочу устроить праздник своим гостям. В день ваших побед, когда вас будут приветствовать все шестьсот тысяч жителей Аурелии, когда я выйду встречать вас к триумфальным аркам, когда мы будем отмечать возвращение моих непобедимых полководцев, вы станете свидетелями грандиозного, гигантского праздника. А это — так, ерунда.

— Так ты собираешься населить этот город людьми? — спросил Паоло.

— Да. Я сделаю из Аурелии настоящий небесный город, этакий мусульманский рай.

У дворца их ожидали рабы.

Паоло и Людовик, как и накануне, приняли ванну и совершили тот тщательный туалет, который совершенно их преобразил, но служил другой цели — они не должны были задремать.

Их ждало пиршество, какому позавидовал бы и Лукулл.

Множество рабов. Обтянутые пурпурной тканью перины. Цветы в гирляндах. Золотые и украшенные драгоценными камнями столовые приборы. Нефритовые блюда. Бокалы из горного хрусталя. Каскады рубинов, струящихся из китайских фарфоровых ваз; бриллианты, ручьем, бегущие к центру стола; жемчужные колье, опоясывающие цветы в корзинах.

Невероятное великолепие!

Ласточкины гнезда[26]. Жареные суданские ящерицы в жире. Мозги черепахи. Молодой лосось, выращенный в живорыбных садках Аурелии. Ананасы. Бананы. Невиданной величины клубника. Горбы дромадеров. Изысканные вина, подаваемые в амфорах. Кубки, с любовью высеченные резцами греческих мастеров. Кипрское, фалернское вино, изготовленное по старинным рецептам. Самые известные современные вина.

Затем концерт и дамы, чувственные танцы и опьяняющая музыка.

Людовик попытался что-то сказать, но тщетно: слова умирали на устах — все их чувства были притуплены.

Это вкуснейшее мясо, эти великолепные вина, эти сарабанды голых женщин, ласкающие звуки, атмосфера, пропитанная сладострастными ароматами, — все опьяняло и одурманивало.

Никаких потрясений, никаких неприятных недочетов, ничего общего с нелепыми европейскими ужинами.

Подавали на стол молчаливые, проворные дети.

Принесли кофе, чистый мокко. Амбровый напиток, восточный кофе, нектар, который невозможно забыть, источник стольких восхитительных часов, когда же наконец тебя узнает Европа?

Появились рабы с наргиле, на древесном угле разожгли светлый табак, и гости закурили, окружая себя полупрозрачной дымкой.

Долго они сидели так, наполовину вялые, наполовину бодрые, глядя, как проплывают мимо вакханки и фавны в венках из цветов; зревшее в них желание мало-помалу нарастало; песни становились все более живыми; лампы потухли и воздух очистился от дыма.

Оцепенение прошло, и образы невест начали более ясно вырисовываться в памяти юношей.

Рабы пролили благовония на их руки, ноги, обутые в домашние туфли, лоб и затылок, и к ним вернулась ясность мышления.

Они поднялись на ноги…

Иаков улыбнулся.

— Идите! — сказал он. — Ваш час пробил…

К каждому из них подошло по рабу, и их увели в противоположных направлениях.

Людовик оказался в полуосвещенном будуаре; в глубине его находился альков. Он различил силуэт женщины, лежавшей на кровати, рядом с которой горела лампа.

Юноша почувствовал, как забилось его сердце. Подойти ближе он не осмеливался.

Услышав его учащенное дыхание, девушка внезапно выпрямилась и легко вскрикнула.

Людовик не знал что сказать.

Она встала и расслабленной ритмичной походкой направилась к нему. Ее белое шерстяное платье колыхалось, одновременно обрисовывая и скрывая извилистые формы. Лицо ее выражало необъяснимую кротость; голубые глаза под бархатистыми ресницами светились бесконечной нежностью. Она двигалась, как плывущий лебедь, что не редкость у арабских женщин.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, мой дорогой господин и мой нежный повелитель, — сказала она. — Я так давно жду тебя, что уже начала отчаиваться.

И она припала к его руке губами.

— Я так боялась, что меня обманут, и ты окажешься безобразным. Но ты красив, — простодушно добавила она, — очень красив!

Взгляд ее молил о поцелуе.

Людовик обнял девушку.

— Я все глаза проплакала, так я скучала по отцовскому гарему, — прошептала она. — Я не знала, какого жениха даст мне этот старик, который меня похитил. Но теперь я так счастлива! И я люблю тебя… всей душой люблю!

И она обвила его шею своими изящными ручками, положила голову на его плечо; под складками ткани Людовик чувствовал, как трепещет от любви ее вздымающаяся грудь; он был пылок, он был влюблен…

Он осыпал ее горячими страстными поцелуями, сжал в объятьях…

Паоло же провели в другую, не менее восхитительную комнату, где его ждали.

Посреди благоухавших цветов, которыми был усеяны ковры и которые в десятках гирлянд — восхитительный декор — висели на стенах, раскачивалась в гамаке, задорно смеясь, молодая женщина.

Сперва Паоло бросились в глаза лишь пышные пряди ее красивых черных волос, которые развевались на ветру и стегали воздух, словно затеявшие какую-то игру ужи.

Он был восхищен.

Богатая шевелюра — одно из самых роскошных достоинств женщины.

Кто не мечтал завернуться в душистые косы возлюбленной, которые так чудесно щекочут шею, окутывают лицо в момент поцелуя!

Волосы подобны парусам — это крылья страсти.

Предоставленные губам возлюбленного, они вздымаются, колышутся, распускаются и ниспадают на плечи; и когда, проворная, симулирующая бегство головка откидывается назад, избегая губ, страстных поцелуев которых так жаждет, когда тело выгибается, но не выскальзывает из объятий, когда глаза блестят счастьем, вам кажется, что эта шевелюра готова вас обнять.

Заметив Паоло, девушка чуть слышно вскрикнула и спрыгнула на ковер; лица ее из-за этого черного-пречерного покрова юноша не видел.

Но тут она одним жестом откинула это сокровище на плечи и предстала перед ним во всем своем великолепии.

У нее было красивое, волевое, с широкими скулами, лицо; в огромных черных глазах бегали лукавые огоньки.

Очертания бедер, шеи, плеч были — возможно, даже слишком — очаровательны и изысканны, а проступавшие то тут, то там ямочки придавали богатым округлостям неожиданную миловидность.

Ее лодыжки, запястья, ступни ног и руки показались Паоло невероятно изящными, но дольше всего взгляд его задержался на высокой, совершенных форм, груди.

Словом, то был тип женщины сильной, энергичной, изысканной, но в то же время неудержимой и страстной.

Застыв на месте, Паоло не сводил с нее восхищенного взгляда.

Она же, сперва озадаченная, внезапно просияла и воскликнула:

— Это он! Конечно же, он!

И поспешно извлекла из саше, что висело у нее на груди, небольшую миниатюру.

Судя по всему, то был портрет Паоло, который заказал и передал девушке Иаков.

— Он, вне всяких сомнений! — повторила брюнетка.

И, откинув миниатюру в сторону, она бросилась в его объятья.

На протяжении трех дней молодые люди, предоставленные самим себе, не видели Иакова.

На протяжении трех дней они предавались любовным утехам, ища уединенные уголки парков, проводя восхитительные ночи, избегая друг друга.

Ни разу их пути не пересеклись.

Наконец утром четвертого дня они проснулись и не обнаружили рядом с собой своих суженых.

Вместо мулаток, которые обычно их обслуживали, у изголовий их кроватей стояли негры с суровыми лицами.

Тотчас же у Паоло и Людовика возникло недоброе предчувствие.

— Иаков ждет, — сказали им негры. — Пойдемте.

И юношей проводили к старику.

Иаков принял их в роскошной гостиной; у ног еврея сидел его верный пес, выглядевший помолодевшим.

— Ну наконец-то, — насмешливо протянул старец. — Мне пришлось послать за вами, так как за три дня счастья ни один из вас не удосужился хоть на минуту оторваться от своих амурных дел, чтобы выразить признательность другу; вы даже на секунду не подумали о том, что ваше блаженство — дело рук старика Иакова. Подобной неблагодарности я от вас не ожидал, но она меня ничуть не удивляет.

Почувствовав справедливость упрека, молодые люди понурили головы.

— Но не будем о грустном, — сказал Иаков. — Пройдемте-ка лучше к столу; нас ждет прощальный завтрак.

— Прощальный? — пробормотал Людовик.

— Так ты уезжаешь? — воскликнул Паоло.

Ни тому, ни другому даже не пришла в голову мысль о том, что Иаков мог, напротив, остаться, а они — уехать, так они привыкли к удовольствиям, душевному покою, радостям страсти.

Иаков улыбнулся, но ничего не ответил.

— Ты нас покидаешь? — спросил Паоло.

— Повторюсь: нас ждет завтрак, — промолвил еврей. — Поговорим за десертом.

Лица друзей омрачились; тон Иакова показался им насмешливым.

«Что за сюрприз он нам приготовил?» — спрашивали они у себя с беспокойством.

Старик поднялся на ноги, оперся на руку стоявшей рядом с ним прелестной девушки и направился в уже знакомую нашим искателям приключений столовую.

Паоло и Людовик последовали за ним.

Поданный завтрак оказался крайне скудным. Диваны из столовой уже убрали, и друзья вынуждены были сесть на жесткие стулья.

Казалось, Иаков наслаждался удивлением юношей, ожидавших увидеть перед собой ломящиеся от яств столы.

— Роскошь, — наставительно произнес он, — бывает очень опасна, когда входит в привычку. Иногда все же стоит возвращаться к принципам умеренности и воздержанности. Не желаешь ли откушать чечевичной похлебки, сын мой?

Иаков обращался к Паоло.

Юноша нахмурил брови.

— Ты зря пренебрегаешь этим скромным блюдом, — сказал еврей. — Исав, мой предок, отдал за него свое право первородства.

— Я понял, Иаков, — воскликнул бледный как смерть Паоло, — ты нас отсылаешь!

— Да, — сказал еврей, — я вас отсылаю.

— Своей алчной рукой ты отмериваешь нам счастье, — проговорил Паоло. — Ты обращаешься с нами, как с мальчишками. Что означает эта нелепая комедия с завтраком, который и бедуин бы счел скудным? Ты мог бы относиться к нам и более деликатно. И, пожалуйста, избавь меня от этого глупого подтрунивания, которое я нахожу весьма оскорбительным.

Иаков сделался серьезным.

— Паоло, — сказал он, — как и вы, я уезжаю. Я покидаю Аурелию. Как я уже говорил тебе, этот город опасен. Он смягчает самые сильные характеры, и долго оставаться в нем я не решаюсь. Я дал себе клятву никогда не проводить здесь более пяти дней, вот почему сегодня, утром шестого дня, я приму лишь легкий завтрак. Вот моя любовница, бесподобной, как видишь, красоты девушка, но я найду в себе силы оставить ее без последней ласки, без прощального поцелуя. И так будет до того самого дня, пока мне не откроется секрет бессмертия и вечной молодости. Тогда-то, отбросив в сторону все свои опасения, я и предамся опьяняющим наслаждениям. А пока мне нужно с новой энергией приступать к работе, и, повторяю, я боюсь услад Аурелии, как, должно быть, Ганнибал боялся наслаждений Капуи. Да будет тебе известно, что мой отец, почти достигнув триумфа, позволил себе отвлечься на бессмысленную любовь и, так и не добившись поставленной цели, умер идиотом. Так что отведай чечевичной похлебки, Паоло, — добавил он саркастически.

Переглянувшись с Людовиком, Корсар спросил:

— Ты позволишь нам, по крайней мере, поцеловать наших жен?

— Конечно нет! — отвечал еврей.

— Почему?

— Потому что когда людей прогоняют, мой мальчик, — звонко и церемонно промолвил Иаков, — знаков внимания им уже не оказывают. Я тебя презираю. То же самое, — он кивнул в сторону Людовика, — относится и к этому вертопраху-французу.

Юноши обменялись испуганными взглядами.

— Да, — повторил Иаков, — я вас прогоняю. Вы хотели восстать против меня! Не отрицайте… Я в этом уверен. Поднять вас на землю я приказывал лишь для того, чтобы вновь добиться от вас подчинения. Мне это удалось: покинув Аурелию, вы ощутили непреодолимое желание в нее вернуться. Вас возвратили. Но раскаяние, инспирированное низкими чувствами, меня не устраивает. Уходите, я добился от вас всего, что мне было нужно: детей, из которых я сделаю таких мужчин, каких пожелаю!.. Вас же я никогда не считал всесторонне развитыми: слишком много в вас дурных ферментов, порочных зачатков. Точно так же, как бросают в тигель нечистое золото, я бросил в горнило и в огонь любви составлявшие вас элементы… Надеюсь, мой опыт увенчается успехом и я получу детей без примесей и именно таких, в каких нуждался! А теперь отведайте-ка чечевичной похлебки. До Лагуата, куда вас отвезут, не менее сорока льё.

Паоло был совершенно ошеломлен, Людовик — ужасно раздосадован; ели они в полной тишине.

После завтрака Иаков жестом указал им на выход и, когда они попытались заговорить, взглядом остановил слова на их устах.

У дверей столовой их ожидали два провожатых, которые завязали им глаза, взяли за руки, вывели из дворца, усадили на махари, подняли на землю и препроводили в город Лагуат.

Лишь Богу известно, о чем они думали в дороге.

Месяцем позже два корсара и Вендрамин прогуливались в порту Алжира, куда они только что прибыли.

Их парохода на рейде не оказалось; Паоло сказали, что в соответствии с поступившим от него, Паоло, приказом за его же подписью, помощник капитана, командовавший в его отсутствие судном, увел корабль в неизвестном направлении.

Вендрамин же получил специальное указание отправляться в Тенез, но, никого там не обнаружив, поспешил вернуться обратно.

Юноши переговаривались между собой.

— Мой дорогой друг, — говорил Паоло, — этот еврей нас разыграл, и он тысячу раз прав, так как мы не сдержали данного слова. Он предложил нам сделку и свои обязательства выполнил. И зачем только мы нарушили наши?

— Но какой все-таки негодяй! — неистово воскликнул Людовик. — Он должен был оставить нам хотя бы пароход!

— По мне, так он и так был слишком великодушен, сохранив нам жизни!

Людовик пожал плечами.

Вендрамин с задумчивым видом почесал затылок: введенный в курс дела, он питал к еврею жгучую ненависть.

— Когда мы его разыщем, — прорычал он, — я вот этими вот руками сверну ему шею, как кухарка курице!

— Даже и не вздумай! — сказал Паоло.

— Как! — гневно воскликнул Людовик. — Ты не хочешь ему отомстить?

Корсар смерил спутника многозначительным взглядом.

— Мой дорогой друг, — промолвил он, — я признаю, что мы вели себя нечестно по отношению к Иакову; было бы глупо это отрицать. Этот еврей объявил нам войну, оскорбил нас, унизил. Но у него осталась женщина, за которую я все готов отдать. И мы должны забрать у него наших детей. Мы должны восстановить Аурелию и обосноваться там вместо еврея. Я слишком горд, чтобы оставить безнаказанным оскорбление, каким бы оно ни было. Вот почему, желая заполучить в свои руки Иакова, желая вернуть себе любовницу, желая всеобъемлющей, красивой мести, я запрещаю Вендрамину трогать еврея без моего приказа.

— Пусть так! — воскликнул Людовик. — Но сам-то ты веришь в то, что тебе удастся осуществить задуманное?

— Я не знаю, увенчаются ли успехом те гигантские усилия, которые я намерен приложить для достижения цели — задача не из легких. Я знаю лишь то, что нас ждут великие победы.

— Но мы ограничены в средствах.

— Вот когда у нас не будет ни су, тогда и придет время отчаиваться. Тебе ведь известно, как я захватываю корабли, Людовик, или напомнить?

Юноша побледнел.

Несмотря на то, что он никогда никому не рассказывал о том, как судно, на котором он был юнгой, досталось Паоло, весь его вид свидетельствовал о том, что на борту тогда разыгралась ужасная драма, воспоминания о которой были не из разряда приятных.

Паоло же об этом приключении, в котором ему довелось сыграть главную роль, говорил совершенно беспечно.

— Мы повторим этот трюк. Но приличный корабль и снаряжен должен быть достойно, поэтому мне придется забрать у Хуссейна принадлежащие мне полмиллиона золотом. За такие деньги мы сможем оснастить наше судно всем необходимым и набрать великолепную команду.

— Так мы вновь займемся каперством?

— Разумеется. Заполучив миллионов двадцать, став могущественными и сильными, мы вступим в открытое противоборство с этим старым колдуном и победим его. — И он добавил: — Обещаю тебе: я сделаю все для того, чтобы этот момент наступил как можно быстрее. Но спешка в этом деле — не помощник; нужно сохранять терпение.

— И потом, — сказал Людовик, — мы всегда можем утешиться. Вокруг столько очаровательных девушек!

— Только не для меня! — промолвил Паоло. — Кроме нее лишь две женщины могли бы заставить мое сердце биться быстрее — Ноэми и маркиза Дезенцано. Но первая страшна как смертный грех, а вторая мертва. Ах, маркиза… Будь она жива, я забыл бы обо всем на свете, — с волнением в голосе проговорил Паоло.

— Она была так красива? — спросил Людовик.

— Она была так же нежна, страстна, желанна, как и та, в Аурелии. Но ко всему прочему маркиза обладала блестящим умом, равный которому у женщин встречаются крайне редко. Я испытывал к ней не только любовь, но и глубочайшее уважение; она была мне не только любовницей, но и сестрой, матерью. Все страсти к ней слились во мне в одно всепоглощающее чувство. Но она погибла…

Паоло вытер выступившие на глазах слезы.

Едва он замолчал, как рядом тут же возник негр, тот самый, который прежде доставлял ему записки от Иакова и Ноэми.

При виде чернокожего посланника Паоло изменился в лице, охваченный предчувствием чего-то важного.

— Это для тебя! — произнес раб и протянул письмо, настоящий шедевр.

Послание было заключено в шелковое саше, прелестно расцвеченное женской рукой. Оно источало приятный запах и радовало глаз своей кокетливой формой.

— Судя по всему, от Ноэми, — сказал Паоло. — Наверное, желает видеть меня, бедняжка!

Молодой человек распустил ленты, которыми был перевязан мешочек и извлек из него лист пергаментной бумаги.

— Точно, от нее! — прошептал он.

И он прочел письмо, которое сделало бы честь и парижанке.

По словам Иакова, Ноэми обожала французские романы и читала их взахлеб. Эта ее страсть нашла выход в ее фразеологии.

«Дорогой мой, обожаемый!

Я уродлива, но моя ли в том вина? Если я в чем и виновата, то лишь в том, что слишком люблю тебя; едва я тебя увидела, как сердце мое устремилось к тебе.

Я не хочу просить от тебя того, что ты не смог бы мне дать, мой бедный ангел.

Будучи уродиной, я готова смириться с тем, что нам больше не быть вместе, и позволить тебе любить других.

Но ты ведь не сочтешь меня слишком требовательной, если я на коленях попрошу тебя о последней встрече.

Увидеть тебя.

Припасть губами к твоей руке…

Услышать твой голос…

Потешить себя иллюзиями…

Это все, о чем умоляет тебя твоя Ноэми.

Если ты сочтешь для себя возможным предстать перед девушкой, которая постарается быть благоразумной, ты придешь.

О, я обещаю вести себя хорошо и буду тебе крайне признательна, если ты найдешь в себе силы исполнить эту неприятную для тебя обязанность.

К тому же, друг мой, ты будешь избавлен от необходимости видеть мое лицо, которое было прекрасным, а стало ужасным; я не стану снимать маску.

Жду тебя.

Приходи… заклинаю.

Ноэми».

— Бедняжка! — пробормотал Паоло.

Последние строки его растрогали.

— Останется в маске! Я пойду к ней.

Повернувшись к негру, он сказал:

— Вот тебе дуро, возвращайся и скажи Ноэми, что я скоро буду.

Вендрамину же он сказал:

— Отправишься в мавританские кофейни и сделаешь там объявление, что я набираю команду, но мне нужны лишь решительные, храбрые парни… Ты же, Людовик, — продолжал он, — иди к Хуссейну и предупреди его о моем скором приходе. О наших планах — ни слова. Попроси у него лишь две тысячи франков на первостепенные нужды и вечером жди меня здесь.

— Ты пробудешь у нее весь день?

— Разумеется. Иначе и быть не может: ведь она так меня любила!

— Золотое у тебя сердце! — заметил Людовик. — Что ж, до вечера.

Забавный парень, этот Людовик: только что был тронут поступком Паоло, но не успел тот пройти и десяти шагов, как француз прокричал ему вслед: — Хорошо тебе развлечься!

Паоло лишь пожал плечами.

Корсар направился к небольшому домику, в котором прошло их с Ноэми первое любовное свидание.

У дверей он встретил уже знакомую старушку, которая тщательно заперла за ним дверь.

Юноша не обратил никакого внимания на предпринятые дуэньей меры предосторожности.

Да и чего ему было бояться?

Если бы Иаков желал его смерти, куда легче колдуну было бы убить его в Аурелии.

Старуха провела Паоло в ту же темную комнату, где ему уже доводилось бывать.

Те же сумерки, что и в первый раз.

Паоло улыбнулся.

«Бедняжка! — подумал он. — Она желает напомнить мне о тех сладостных мгновениях».

Дуэнья удалилась.

— Ноэми! — позвал Паоло.

В следующее мгновенье, плача от радости, та бросилась ему на шею.

Против своей воли, он вздрогнул, оказавшись в страстных объятиях девушки. У нее было все то же стройное и грациозное тело, кошачьи ласки, ярко выраженные формы, очарование которых он испытал даже несмотря на царивший кругом мрак.

— Наконец-то! — прошептала она. — Боже, как ты прекрасен!

И она покрыла его сотнями поцелуев.

Затем внезапно отстранилась.

Чуть скрипнули и раскрылись ставни, комнату заполонили потоки дневного света.

Она сидела у окна, он стоял посреди комнаты, глядя на нее.

Она была в маске.

Паоло взял ее руки в свои и покрыл их россыпью поцелуев.

Ноэми нежно его оттолкнула.

— Паоло, — сказала она, — ты был очень добр ко мне, придя сюда, и я благодарю тебя от всего сердца. Но, прошу тебя, прекрати это; останемся друзьями. Ты больше не можешь быть мне любовником. Не разжигай в моей груди этот огонь, мой дорогой ангел. Избавь меня от этих невыносимых страданий.

Он был в замешательстве.

Его страстные взгляды пробегали по локонам черных волос, покрывших ее искушающие и заманчивые плечи, по ее целомудренно драпированному лону, по ее высоко вздымающейся пышной груди.

Не в силах больше сдержаться, он упал, словно ребенок, на колени и обнял ее за шею.

Затем, едва слышно, прошептал:

— Давай же любить друг друга, Ноэми. Плевать мне на то, какое у тебя лицо; мне нужно лишь твое сердце!

Она затрепетала от его слов.

— Нет! — вдруг выпалила она. — Не сердце!

И она сорвала скрывавшую лицо маску.

Паоло зажмурил глаза и вскрикнул.

Она же хранила молчание.

Наконец бедный юноша решился взглянуть на нее, но с сожалением — он чувствовал, что иллюзия вот-вот испарится.

Медленно он поднял на нее глаза…

Она улыбалась, более прекрасная, чем когда-либо: Иаков вернул ей ее красоту.

И весь вечер Людовик, вне себя от ярости, мерил набережную нетерпеливыми шагами, на чем свет стоит кляня опаздывавшего на встречу товарища.

— И что он там делает со своей дурнушкой? — бурчал он себе под нос.

Продолжая оглашать набережную проклятьями, Людовик заметил вдали, на рейде, клуб дыма, взмывавший от поверхности моря в синее небо.

Мало-помалу на горизонте обрисовалась темная точка, которая стремительно росла в размерах.

— Гляди-ка! — сказал себе Людовик. — Пароход! Наверное, какой-нибудь французский фрегат решил войти в порт.

Но позади парохода возникли и другие суда.

Послышалась канонада.

— А что если… — прошептал Людовик, — случайно… это наш корабль возвращается.

В этот момент появился Вендрамин.

— Ну и дела! — пробормотал он. — Наш пароход!

— Уверен?

— Еще бы!

И действительно, то был пароход, подаренный Паоло евреем Иаковом; сомнений в этом больше не оставалось.

Вендрамин и Людовик бросились к шлюпке и, подняв парус и помогая себе веслами, устремились навстречу видневшемуся вдали кораблю.

Не прошло и часа, как они были уже на борту.

— Откуда вы идете? — спросил Людовик у помощника капитана на правах начальства — в отсутствие Паоло исполнение функций капитана возлагалось на него.

— Пришлось совершить целое турне. По поступившему на судно приказу капитана мы отправились в залив Стора, оттуда — в Тунис, а затем вновь вернулись в Стору, где и должны были стоять на причале до получения новых инструкций. Лишь три дня назад пришло новое письмо от Паоло, предписывающее нам возвращаться сюда.

— Покажи-ка письмо.

Помощник капитана вынул из кармана лист пергаментной бумаги, в низу которого стояла подпись Паоло — весьма искусно подделанная.

— Ничего не скажешь, ловкий имитатор этот Иаков, — пробормотал Людовик. — Похоже, он решил вернуть нам пароход. Что ж, большое спасибо… Курс на Алжир! — бросил он команде.

Встречавший в порту корабль Паоло выглядел крайне взволнованным.

Не дав Людовику возможности объяснить, за счет какой цепи подлогов Иакову удалось увести, а затем вновь вернуть им судно, Паоло указал на стопку газет, которая была у него в руках.

— Я только что был у итальянского консула, с которым, как ты знаешь, я поддерживаю связь. Решив узнать, что происходит в Неаполе, я прочел итальянскую прессу и вот что узнал!

Юноша ткнул пальцем в передовицу одной из неаполитанских газет, и Людовик прочел следующее:

«Полиции его величества, давно извещенной о тайных происках карбонариев, удалось наконец раскрыть чудовищный заговор.

Злоумышленники намеревались поднять на восстание Неаполь и т. д. и т. п.

Во главе революционеров стоял некто Мадзини, которому удалось скрыться.

Но в руки королевских карабинеров попала женщина, которая на протяжении пяти лет возглавляла одно из самых опасных секретных обществ, маркиза Дезенцано; под надежной охраной ее доставили в Неаполь.

Судя по всему, дело ее будет рассмотрено судом уже в ближайшие недели, и мало кто сомневается в том, что маркиза будет приговорена к смертной казни…»

Далее следовали бесконечные размышления о гнусных карбонариях, будоражащих тихое и спокойное королевство.

— Разве ты не говорил, что она умерла? — спросил Людовик.

— Как видишь, нет. Видимо, меня намеренно ввели в заблуждение. Есть во всем этом какая-то странная загадка. Ах, мой дорогой друг, если только это она… если она жива… если…

И Паоло обхватил голову руками, но быстро овладел собой и, подозвав к себе своих офицеров, заявил им:

— Завтра выходим в море. Залейте в баки как можно больше топлива и снабдите корабль всем, что необходимо для долгой кампании. Можете возвращаться на свои посты.

Повернувшись к Вендрамину, он сказал:

— Через три дня, друг, ты сможешь обнять отца.

— Так мы направляемся в Неаполь?

— Да…

Великан заплакал от радости.

Вендрамин выполнил распоряжения Паоло.

Заходя в мавританские кофейни, он сообщал всем праздношатающимся и безработным матросам, что Корсар с золотыми волосами набирает команду отважных моряков для долгого морского похода.

Слух об этой доброй вести быстро распространился по городу, и так как Вендрамин объявил, что добровольцев ожидают на палубе корабля, к полуночи на набережной собралась огромная толпа претендентов.

Тысячи зевак поспешили последовать за ними.

Паоло послал Ноэми письмо, которое девушка получила в тот же вечер.

Говорилось в нем следующее:

«Моя дорогая Ноэми.

Сегодня я рассказывал тебе о своей связи с маркизой Дезенцано.

Тебе известно, как сильно я ее любил.

Тебе известно, как много она для меня значила.

И вот, дорогая, какую ужасную новость я узнал из одной итальянской газеты.

Прочти и суди сама.

Разве не обязан я попытаться ее спасти?

Я отплываю завтра: жду тебя утром, чтобы сказать нежное “прощай”…

Твой Паоло».

Ноэми даже не вскрикнула, не пустила слезу; она выглядела смирившейся.

Но, взяв с собой лишь несколько золотых колец и цепочек, что составляли все ее богатство, она убежала в город, по которому уже ходил слух о том, что Корсару требуются добровольцы.

Ровно в полночь на палубу парохода поднялись Вендрамин и Людовик, и начался набор рекрутов.

Требовалось набрать всего лишь сто пятьдесят человек — именно такую цифру строго обозначил Паоло.

С корабля спустили трап, а посреди палубы, за столом, разместился писарь, рядом с которым стояли Вендрамин и Людовик.

Вереница вооруженных матросов тянулась к столу, а другая уходила от него ко второму трапу, свисавшему с противоположного борта.

Шлюпки доставляли соискателей к кораблю и увозили обратно тех, кто не был принят.

Более удачливые тотчас же заносились в списки и назначались на те или иные посты.

К столу соискатели подходили по одному; Людовик экзаменовал молодых парней, Вендрамин — зрелых мужчин. На судно требовались и те и другие — половина на половину.

Инспекция была строгой.

Корабль стоял впритык к заполоненной людьми набережной, и с берега его палуба отлично просматривалась. Принятых зеваки приветствовали криками «браво», получивших отказ — гиканьем и свистом.

Чернь всецело доверяла мнению судей и относилась как к героям к тем, кто оказывался достойным пополнить ряды корсаров.

Первый из тех, кто был принят, увидев, что его направили на нижнюю палубу, испросил разрешения попрощаться с пришедшими на набережную женой и детьми.

— Иди! — сказал Вендрамин громоподобным голосом. — Иди, но не возвращайся. Таким неженкам среди нас не место.

И зрители аплодисментами встретили столь жестокое решение.

Мы рассказываем об этом наборе потому, что во время него произошло немало странного.

Возможность отправиться в поход под командованием Корсара с золотыми волосами доводила до исступления алжирских варваров, людей страшных, способных на все, жаждущих славы и голодных до разбоев и ожесточенных боев.

Один из них, старый пират времен Рыжей Бороды, получил отказ по причине увечья.

То был разбитый годами, согбенный великан, совершенно немощный с виду.

Услышав приговор комиссии, он иронично хмыкнул, распрямился и, схватив за ворот писаря, кинул того за борт, а затем, бросившись в воду, выловил его и возвратил на палубу.

— Принят! — сказал Вендрамин посреди бешеных аплодисментов.

Другой факт, не менее достоверный, поразил всех присутствовавших при этих сценах.

Некий колоуги (сын турка и арабки) чересчур говорливо описывал свои достоинства. То был паренек лет пятнадцати.

— Слишком болтлив! — постановил Людовик.

Тотчас же юноша выхватил из-за пояса кинжал, отрезал у себя кончик языка и бросил его на стол писаря, оставив кровавое пятно на белом листе пергамента.

— Раз уж ты не можешь больше говорить, — промолвил Людовик, — мы тебя берем, друг. Зачислен!

Этот мнимый немой — он утратил дар речи лишь наполовину — был позднее среди тех тюркосов, что служили во французских колониальных войсках; награжденный в 1845 году орденом Почетного легиона, уйдя в отставку, он жил в Деллисе.

Когда набор был завершен, набережная огласилась неодобрительными криками тех, кому не довелось предстать пред очами двух комиссаров; с трудом их удалось согнать с палубы.

Один юноша выражал свой протест особенно бурно; он кричал, жестикулировал, цеплялся за поручни, взывал к капитану, его помощнику и прочим офицерам, желая во что бы то ни стало пройти комиссию.

Намертво ухватившись за железную перекладину, он заявил матросам:

— Отрежьте мне руку, отрежьте, если посмеете, но с места я не сдвинусь.

Услышав паренька, Людовик подошел к нему и сказал:

— Мальчик, набор закончен! К чему так упорствовать?

— Ах, капитан, — отвечал юноша, — ваши люди глупы как пробки! В том, что они храбры, я не сомневаюсь, но вот ума им явно недостает.

— Почему ты позволяешь себе оскорблять мою команду, негодник?

— Потому что она этого заслуживает. Я тысячу раз повторил этим кретинам, что я не желаю быть матросом, а хочу лишь переговорить с вами и о наборе речь не идет, но они так ничего и не поняли. Ослы, одним словом!

— Короче, чего ты желаешь?

— Сейчас сами все поймете, капитан. Дайте мне лишь две минуты, и я сумею вас убедить в своей полезности.

— Так ты все же хочешь поступить к нам на судно?

— Не в качестве матроса. Пойдемте.

Соискатель был красивым брюнетом с несколько женственными манерами, а пробивавшиеся над верхней губой усики делали его особенно миловидным и обаятельным.

Юноша направился к поднятому на корабль стаду овец (уходя в море, суда по максимуму запасаются свежим мясом), на ходу вытащив набор медицинских инструментов из одного кармана и пачку бинтов — из другого.

Он поднес какой-то флакон к морде одного из ягнят, ноги бедного животного подкосились и оно рухнуло на деревянный настил палубы.

Тогда паренек попросил Людовика достать часы и уверенно заявил:

— Через две минуты задняя нога этого барана будет у меня в руках.

Действительно, не успела секундная стрелка на часах Людовика пройти и двух кругов, как ампутация была произведена и весьма искусно.

Мало-помалу придя в себя, ягненок — а он был усыплен эфиром — встал на три лапы, даже, казалось, не заметив этой жестокой операции.

Матросы были в восторге.

Вендрамин и Людовик изумленно переглянулись.

— Я хирург, — пояснил юноша. — От отца к сыну в нашей семье передаются секреты этой профессии. У вас ведь нет серьезных медиков на борту? Возьмите меня в качестве хирурга, не пожалеете!

— Принят! — сказал Людовик. — И не как простой матрос, а как офицер. Возглавишь медчасть. После утверждения капитаном есть будешь с нами, за офицерским столом.

— Благодарю вас! — промолвил юноша.

— Как тебя зовут-то?

— Рут.

— Вот те на! — воскликнул Людовик.

— Это имя вас удивляет?

— Да. Оно напомнило мне о Ноэми. Так ты еврей?

— Да.

— Неважно! Хоть мы с Паоло и не особенно любим вашу братию, я тебя беру.

На следующий день корабль взял курс на Неаполь.

Как мы уже говорили, на этом судне реализовались все усовершенствования, применяемые на кораблях лишь пару-тройку лет. Одним из самых поразительных его качеств была возможность погружаться в бою в один уровень с водой, что делало его — вследствие того, что вода смягчала удары — не доступным для вражеских ядер. По этой же причине нижняя часть корпуса корабля не была обшита броней, из-за чего судно выглядело легким и маневренным.

Именно по планам этого корабля, обнаруженным во время последней войны, американцы построили свои знаменитые подводные лодки.

Вода поступает в клапаны, заливает трюм и корабль погружается.

Кроме того, ход судна обеспечивают не винты, а шкивы и поршни.

Благодаря этим поршням вода проникает в находящиеся в задней части корабля трубы, а затем с силой выталкивается наружу.

Подобная система, гораздо более удобная, нежели винтовая, начала применяться менее десяти лет тому назад.

Топка котла парохода оснащена колосниковой решеткой, вследствие чего в ней можно сжигать не только уголь, но и дрова, растительное масло и нефть.

К тому же на судне установлен специальный аппарат, с помощью которого команда, воздействуя на рычаги, может добавлять кораблю хода, что дает значительную экономию горючего.

Этот остававшийся загадкой для нашей эскадры пароход обладал и прочими преимуществами.

Палуба его была защищена от попадания любого типа снарядов.

Его артиллерия, состоявшая всего из четырех орудий, размещалась на палубе и была прикрыта небольшими башенками.

В обычную погоду башни и орудия спускались через люки на нижнюю палубу.

Дымовая труба могла складываться, становясь практически незаметной, и тогда корабль начинал походить на обычный парусник.

Все приводилось в движение паровым двигателем и было тщательно продумано.

Став на курс, корабль летел вперед под парусом с поразительной скоростью; паровая машина запускалась лишь во время баталий и при встречном ветре.

На борту царил совершенный порядок; дисциплина и подчинение были полными.

С подобными матросами и артиллерией, которая за счет огромных ядер пускала ко дну любые линкоры, Паоло была не страшна и целая эскадра.

При желании он мог как спокойно уйти от погони, так и принять бой: находясь на значительном расстоянии от противника, он легко сокрушал врага, чьи ядра просто-напросто не долетали до цели.

Кроме того, спереди судно было оснащено крайне эффективным в бою средством — железным тараном.

С этим орудием пароход Паоло, врезаясь во вражеские суда на полной скорости, рассекал их надвое.

Имелись на пароходе и четыре непотопляемые шлюпки, также работавшие на паровом двигателе; от артиллерии неприятеля их защищала броня.

Мы не станем подробно останавливаться на тысяче деталях корабля подобного типа; по ходу повествования читатель сможет сам оценить этот шедевр кораблестроения.

В три часа утра Паоло приказал поднять якорь, и пароход стремительно покинул порт.

Алжир еще спал.

Надувавший паруса боковой ветер лишь добавил кораблю скорости, которая достигала двадцати одного узла в час.

Во время путешествия молодой капитан задействовал всю свою команду; все до единого не покладая рук занимались самыми различными приготовлениями.

Когда вдали показался Неаполь, два капитана и Вендрамин, который был никем иерархически, но реально значил для корабля очень много, находились в полуюте.

— Как думаешь ее спасать? — спросил Людовик, любуясь великолепной панорамой залива Байя.

— Мой дорогой друг, — отвечал Паоло, — у нас на борту триста человек, лучшие из лучших. Я могу всех их обеспечить пистолет-револьверами с шестизарядными барабанами. Кроме того, у нас имеется столько же ружей, перезаряжающихся через затвор и выпускающих до тринадцати пуль в минуту. Они изготовлены по образцу ружей некого Дрейзе, который предлагал свое изобретение всем европейским правительствам, но пока сумел заинтересовать своим оружием лишь Пруссию; с ними сто человек стоят тысячи. Наконец, у меня есть корабль, Вендрамин и лаццарони Неаполя. Забыть они меня не могли; для них я навсегда останусь Королем набережных. Даю тебе слово: со всем этим король Неаполя как миленький отдаст мне маркизу.

И, произнеся эти слова, Паоло принялся распределять роли.

В тот день, около полудня, в порту Неаполя царило крайнее смятение.

Вызвано оно было двумя событиями: приходом корабля и прибытием юноши.

Корабль был парусником, принадлежащим одному богатому англичанину — по слухам, он, совсем еще юноша, был сыном некого лорда, — которого сопровождал наставник.

Ученик и учитель путешествовали по миру на большой прогулочной яхте.

Сему факту мало кто удивился: ни для кого не секрет, что некоторые члены британской аристократии владеют огромными состояниями, так что к путешествующим на бригах отпрыскам знаменитых фамилий Неаполь был привычен.

Но никогда еще джентльмены не заходили в местный порт на столь красивом судне.

Сошедшие на землю матросы носили костюмы английских моряков, те же, что оставались на борту, были в традиционных куртках и беретах.

Наставник и его ученик нанесли визит послу своей страны.

Тот оказал самый теплый прием путешественникам, имевшим при себе великолепные рекомендации от консулов множества городов, среди которых были Тунис, Алжир, Танжер, Фес и Марокко.

Все эти документы несли на себе наилучшие марки и печати и были подписаны самыми красивыми росчерками.

После этого визита посол сообщил своему окружению, а то разнесло эту весть повсюду, что удостоивший его своим посещением молодой человек был единственным сыном одного из самых влиятельных навабов Индии, а не англичанином, как многие думали прежде.

Будучи наследным принцем огромных территорий, этот юноша был послан отцом в Европу с целью знакомства с западными привычками и цивилизацией.

Обладатель огромного состояния, он намеревался потратить в Неаполе кучу денег и дать множество празднеств.

Этим объяснялось наличие на борту матросов с темной и смуглой кожей, одетых на восточный манер.

В городе только и судачили, что об этом юном принце, прекрасном в его парадном европейском костюме и, должно быть, еще более восхитительном в его индийском платье.

Поговаривали, что в Индии он был при драматических обстоятельствах спасен одним неаполитанским юношей, которого принц щедро вознаградил и назначил помощником капитана своего корабля.

Удивительные слухи распускались об этом юноше, сыне Неаполя, некогда известном в порту под именем Короля набережных.

Вот что рассказывал и пересказывал буржуазный, лавочный, аристократичный Неаполь.

В порту был великий праздник.

Паоло встречало все семейство Вендраминов.

Он возвращался простым рыбаком, в красной рубахе и фригийском колпаке, но весь увешанный драгоценностями.

Рядом, тоже в рыбацких одеждах и сверкающий целой россыпью камней, держался Вендрамин.

В карманах Паоло звенело золото, на которое можно было купить самых принципиальных жителей Неаполя, если таковые в этом городе вообще имелись, в чем приходилось сомневаться.

Принимали его как Мессию, Вендрамина — как его пророка.

Сначала семья, затем родня, затем соседи, затем весь порт собрался на пристани.

Предстань Король набережных перед соотечественниками в униформе офицера торгового флота, он скорее потерял бы, нежели приобрел в глазах черни.

Но он возвращался знаменитым, разбогатевшим и совсем не гордым, все таким же любезным, элегантным в своей одежде простого рыбака, с красивыми, развевающимися на ветру волосами, и никогда еще любовь к нему народа не была столь велика.

Дело в том, что корабельная команда — а некоторые левантинцы говорили по-итальянски — уже успела рассказать в кабаках и тавернах поразительные истории про тигров, львов, наказанных пиратах, которые слушатели, став рассказчиками, мгновенно разнесли по городу.

По всему выходило, что Паоло совершил в Индии сказочные подвиги, и толпа видела в нем великолепное воплощение самой себя.

Улыбающийся, он обнимался со стариками, обменивался рукопожатиями с молодыми, целовал девушек, которые пребывали на седьмом небе от счастья.

Паоло привел толпу в полный восторг, когда заявил морякам, что, будучи настоящим неаполитанцем, он не мог забыть о своих соотечественниках.

— Да, я стал богатым, — сказал он, — но всегда помнил обо всех вас.

И члены команды принесли с корабля и поставили перед Паоло огромные ящики.

— Друзья, — воскликнул он, — в порту проживает примерно две тысячи матросов, еще около двадцати тысяч лаццарони — на прилегающих к нему улицах! Я хочу, чтобы все получили свою долю от состояния, которое мне удалось сколотить. Король набережных обязан этим богатством всем своим преданным слугам и, клянусь Девой Марией, он никого не обидит. Откройте ящики.

Матросы сорвали крышки, и взорам собравшихся предстали сотни украшений, шелковых платков, восточных женских платьев и других предметов, способных прельстить славных неаполитанцев и им понравиться.

Ах! Шесть часов своей последней ночи в Алжире Паоло провел с пользой!

Всем известно, какую страсть питают жители Неаполя ко всякого рода лотереям; они обожают азартные игры.

Паоло пришла в голову блестящая мысль: отметить свое возвращение организацией томболы, вещевой лотереи.

— Все, что вы здесь видите, — сказал он, — предназначено вам; а главным призом станут пять тысяч золотых цехинов. Приходите сюда в день, который я укажу позднее, и пусть здесь соберутся одни лишь друзья. Мне нужны здесь лишь портовые работники и лаццарони; мы сами себе будем полицией и позаботимся о том, чтобы все прошло мирно и спокойно. Выбранные мною синдики распределят номера среди людей из моего района, по одному на человека, и здесь же, на открытом воздухе состоится томбола. После нее, так как товара здесь на двести тысяч ливров (он сильно преувеличивал), и выигрыши могут достаться не всем, для того чтобы недовольных не осталось, я закачу огромный пир, на котором вино будет литься рекой. До скорого!

Еще ни одной речи алчные слушатели не внимали с таким благоговением!

Еще ни одно выступление не поднимало столь громких аплодисментов!

Паоло хотели с триумфом пронести по улицам города, но он уже скрылся в доме своего отца.

Но оставался еще Вендрамин, ближайший друг и правая рука Паоло, широкоплечий великан, пользовавшийся в порту Неаполя всеобщей любовью.

Его-то и пронесли мужчины на своих плечах по всему городу.

Нужно было видеть, сколь бурно приветствовали рыбаки и лаццарони этого колосса.

Давно не собиралось на улицах Неаполя толпы, столь неистовствующей!

Король Франческо о прибытии в Неаполь знаменитого гостя узнал от английского консула после своего разговора с министром полиции, Луиджи, тем ловким молодым человеком, которому удалось поймать маркизу Дезенцано, — если то, конечно, была она, в чем Паоло еще сомневался.

Луиджи отлично помнил, как Король набережных заступился за заговорщицу и, будучи человеком подозрительным, спрашивал себя, не без задней ли мысли юноша вернулся в Неаполь.

Он поведал королю о триумфе этого паренька, о золоте, которого у него, казалось, было в достатке, о его воскрешенной репутации и неожиданном появлении в тот самый момент, когда должен был состояться суд над маркизой.

Он пришел за приказом, но король колебался.

Прежде всего, у него не было серьезных доказательств того, что этот юноша действительно помог маркизе.

Кто знает, вдруг он бросился защищать ее после случайной встречи на улице?

И потом, королю очень не хотелось сердить лаццарони, которые обожали паренька.

— Мы должны от него избавиться, но так, чтобы об этом никто не знал, — сказал он своему министру. — Арестовывать его опасно, но в любом случае назначьте за ним слежку.

И тут ему доложили о прибытии английского посла.

Тот желал обсудить с королем несколько вопросов, если и не очень важных, то, по меньшей мере, безотлагательных.

Речь шла о стычке между английскими матросами и палермцами, стычке, в которой сицилийская полиция слишком грубо обошлась с моряками его британского величества.

То была компетенция Луиджи.

— Останься! — сказал ему король.

Дело уладили полюбовно.

Попутно посол рассказал о прибытии известного индийского принца, который поставил город с ног на голову и стал объектом стольких сплетен.

Проявив живейшее любопытство, король потребовал тысячу подробностей.

Случайно разговор зашел и о Паоло.

— Сир, — промолвил посол, — друг принца и его дражайший спутник является вашим подданным.

— Как? — воскликнул король.

— Некий Паоло, — уточнил посол.

Король взглянул на Луиджи; тот внимательно слушал.

Посол продолжал.

Он поведал, что с год назад этот неаполитанец оказал принцу бесценную помощь в критических обстоятельствах, и с тех пор они неразлучны.

Рассказ посла еще больше утвердил короля в мысли, что Паоло не представляет для него никакой опасности.

На словах Луиджи выразил согласие с его величеством, но в глубине души он продолжал сомневаться.

— Я буду за ним следить! — сказал он себе.

Посол откланялся.

После того как он ушел, король спросил у министра:

— Вы слышали?

— Да, сир.

— Не вздумайте преследовать этого юношу!

— Упаси бог!

И, поклонившись, Луиджи намеревался удалиться, когда возникший в дверях камергер объявил:

— Сир, некий молодой рыбак по имени Паоло, называющий себя также Королем набережных, просит аудиенции у вашего величества. Он был так настойчив, что…

— Очень хорошо, — произнес король. — Пусть войдет! — И добавил: — Пригласите королеву!

Сперва король немало удивился, но, вспомнив о некоторых дерзких чертах характера юноши, улыбнулся: тот был в своем репертуаре.

Отважный молодой человек, конечно, предвидел, что, совпавшее с судом над маркизой, его прибытие вызовет заметный переполох.

Но он принял все меры для того, чтобы беспокойство короля по этому поводу рассеялось само собой.

Прежде всего, его корабль, спрятавший свои орудия — что было очень просто, — сложивший дымовую трубу, ничем не отличавшийся от обычной прогулочной яхты и путешествовавший под британским флагом, не вызывал ни малейших подозрений.

Среди ренегатов Алжира Паоло обнаружил одного англичанина, свободно владевшего турецким и арабским языками; объявив себя банкротом, этот ловкий жулик, искусный подделыватель и плут, вращавшийся прежде в самых лучших светских кругах, вынужден был скрываться на варварской территории после тысячи бесславных «подвигов», за которые он должен был отвечать перед судом.

Подкупив некого драгомана, Паоло обзавелся печатью английского посольства и образцами почерков различных консулов.

Как известно, консулы часто обмениваются между собой письмами.

С этими документами фальсификатор-англичанин не только изготовил рекомендательные письма для мнимого наставника индийского принца, но и сам же с блеском сыграл его роль.

В роли же принца выступил юный колоуги, выучивший в пути несколько английских слов.

Этого оказалось достаточно: его наставник заявил послу, что в силу того, что сам он всего лишь пару месяцев находится рядом с принцем, тот пока усвоил лишь азы английского языка, к которому к тому же юноша оказался мало предрасположен.

Будучи сыном одного из мусульманских правителей Индии, свои мысли он излагал на арабском, своем родном языке.

Говорил он и на ломаном итальянском — известный на Востоке левантинский язык мало чем отличается от неаполитанского наречия.

Все было спланировано наилучшим образом.

И псевдонаставник, и псевдопринц оказались великолепными актерами.

Их апломб вошел в поговорку в канцеляриях его британского величества.

Кто бы мог сомневаться — в подобных обстоятельствах — в том, что Паоло действительно является другом принца?

Как можно было предположить сговор между этим юношей и наставником принца — персоной, значительной и обладающей к тому же целой россыпью рекомендательных писем из самых различных посольств?

Сомнения были лишь у Луиджи, но он был министром полиции и сомневался всегда.

Да и нельзя на основании одного лишь подозрения посадить за решетку представителя Англии, вассального принца Ост-Индской компании, как нельзя и досаждать его лучшему товарищу.

Мы так подробно останавливаемся на прелиминариях грядущей битвы для того, чтобы читатель сам мог оценить ее последствия.

Никогда еще заговор не был организован лучше, чем тот, во главе которого стоял Паоло.

Никогда еще полиция не защищалась лучше, чем та, которой руководил Луиджи.

Эта развернувшаяся вокруг виселицы, на которой король Франческо намеревался вздернуть маркизу Дезенцано, битва явилась одной из самых знаменательных в период тех вековых повстанческих войн, что вели карбонарии против королей Обеих Сицилий.

Когда Паоло ввели в приемный покой, рядом с Франческо сидела королева, которая, даже будучи предупрежденной, вздрогнула при виде прекрасного юноши, которым она восхищалась.

Даже полковник швейцарцев, который так смеялся два года назад над дерзостью Паоло, находился в зале, несмотря на то что о торжественном приеме не шло и речи.

Впрочем, там были почти все из тех, кто присутствовал при первой встрече короля с Паоло.

По приказу короля двери прихожих были открыты, и во дворце их величеств собралась целая толпа придворных, среди которых был и Корнарини.

Паоло вошел в зал с легкостью и непринужденностью, свидетельствовавшей о том, что он ничуть не изменился.

Низко поклонившись королю и королеве, он сказал, положа руку на сердце:

— Сир! Сударыня… Милостью Божьей и по желанию нашего возлюбленного сира Франческо, после долгого отсутствия Король набережных, ваш верный подданный, явился засвидетельствовать вам свое почтение. Как правило, преданный слуга трона являет королю знаки своего уважения и субординации. Мой скромный титул Короля набережных позволяет мне преподнести великому королю лишь мало достойные его величества предметы, и все же я прошу даровать мне эту снисходительную милость.

И, взглянув на короля, он добавил:

— С вашего позволения, сир, мои слуги, которые ожидают во дворе дворца, внесут сюда мои скромные подарки.

Король едва заметно кивнул в знак согласия.

Преисполненные любопытства, придворные замерли в ожидании.

Вскоре в зал, неся с собой сундуки, вошли двадцать матросов, облаченных в индийские одежды.

По знаку Паоло кофры были открыты, и взорам присутствующих предстало сверкающее коллекционное оружие: зная, что Франческо является ценителем редких его видов, Паоло приобрел в Алжире самые изысканные экземпляры.

Восторг короля невозможно было передать словами: никогда он не видел ничего подобного!

Перед ним возлежало не только восточное оружие, украшенное великолепной резьбой и инкрустированное россыпями драгоценных камней, но и самые редкие образцы старинных мушкетов времен Карла Пятого, потерпевшего поражение во время своего похода на Алжир.

Паоло заявил, что они были куплены или изъяты у испанцев и португальцев в Индии.

В то время как король с восхищением рассматривал подарки, Паоло разложил перед королевой самые восхитительные кашемиры, какие когда-либо видел Неаполь — такие носят лишь султаны в сказочных регионах Востока.

— Это, сударыня, — сказал он, — лишь слабое свидетельство моей благодарности за снисходительность и жалость, кои вы некогда проявили по отношению ко мне, избавив меня от наказания, которое мне угрожало.

И королева — славная женщина — вздрогнула, услышав столь ласкающие слух звуки.

Пребывавший в восторге от коллекции король приказал вызвать командующего артиллерией.

— Я желаю, — приказал он ему, — чтобы это оружие развесили по стенам моего кабинета, но — крайне бережно. Это будет мой личный музей. И пусть ваши офицеры, из числа тех, что отвечают за арсеналы, назначат комиссию, которая установит возраст, происхождение и предназначение всего, что здесь представлено, и составит каталог.

Повернувшись же к Паоло, он сказал:

— Мой дорогой кузен! Мы с королевой с удовольствием принимаем ваши подарки и благодарим вас за визит, оставляя за собой право время от времени свидетельствовать вам нашу королевскую милость.

Аудиенция была окончена.

Паоло почтительно поклонился и под полным обожания взглядом славной королевы важной походкой удалился.

В парадной его окружили придворные; поздравления сыпались со всех сторон.

Луиджи же, растворившись в толпе, старался не пропустить ничего из происходящего.

Среди прочих был там и Корнарини.

Заметив его, Паоло решил, что более удачного случая развеять все подозрения не предвидится.

— А, дорогой герцог, — промолвил он, словно невзначай, подходя к Корнарини, — я так рад вас видеть! Я причинил вам некоторые неприятности, так позвольте же мне выразить свое вам по этому поводу сожаление и соблаговолите принять от меня этот перстень.

И он протянул несравненный сапфир маэстро Корнарини.

— Этот камень, господа, — пояснил Паоло, — мне подарила очаровательная женщина, принцесса, которая правит в горах Афганистана, и которую я вам рекомендую, если вы окажетесь когда-либо в ее столице. Гостеприимство свое она оказывает самым щедрым образом, предоставляя все в ваше распоряжение. — Сделав небольшую паузу, он закончил: — Уродец вы или же красавчик, ей не так уж и важно.

Ряды придворных содрогнулись от смеха.

Паоло же продолжал:

— Надеюсь, герцог, вы на меня не очень сердитесь? В конце концов, то была отнюдь не моя вина. Судите сами, господа: в Неаполе оказалась некая женщина, из карбонариев, переодетая, как стало известно полиции, матросом. Я же как раз тогда решил покинуть город для того, чтобы поездить по миру, и метался по улицам, прощаясь то с теми, то с этими, когда мне повстречались сбиры. Увидев мои длинные светлые волосы, они приняли меня за переодетую матросом женщину и хотели меня арестовать. Конечно, я защищался, и мы поколотили сбиров. Я говорю «мы», потому что со мной был друг, парень высокий и статный. На следующий день в порту, в тот самый момент, когда мы с товарищем уже собирались погрузиться в свое суденышко и отправиться в наше кругосветное путешествие, нас вновь окружили сбиры с намерением сопроводить нас в тюрьму. Естественно, там вновь была битва! И знаете, кто руководил сбирами? Этот самый герцог, что перед вами! Больше того: представился он мне сутенером, явившимся от некой влюбленной в меня знатной дамы! Ах, герцог, вы были так хорошо загримированы, что я действительно принял вас за представителя этой профессии.

Эта острота вызвала новый взрыв смеха.

— Остальное, господа, — продолжал Паоло, — вам и самим известно. Пока меня, безобидного паренька, арестовывали, маркиза уплыла в неизвестном направлении. Я же, когда недоразумение благополучно разрешилось, поспешил отплыть на Восток. Впрочем, не важно, герцог, оставьте этот сапфир себе. Если когда-нибудь вы окажетесь в Афганистане, он откроет перед вами двери великолепного дворца, в котором живет самая очаровательная девушка на свете.

Герцог улыбнулся и надел перстень на палец со словами:

— Мой дорогой Паоло, на столь любезного молодого человека, как вы, невозможно таить обиду. Да, признаю, в той ситуации я был неправ. И все же истинной виновницей, из-за которой я впал в немилость у короля, была маркиза Дезенцано. Но благодаря нашему министру полиции, — он указал на Луиджи, — к слову, моему бывшему заместителю, к мнению которого мне следовало прислушаться — вот уж у кого нюх настоящего сыщика! — так вот, благодаря синьору Луиджи я буду отомщен.

— Не может быть! — воскликнул Паоло.

Луиджи не сводил с юноши глаз, следя за его реакцией.

— Да, — продолжал Корнарини. — Эту проклятую маркизу удалось задержать.

— Бедняжка! — безразлично проговорил Паоло.

— Ее будут судить.

— И повесят! — добавил Луиджи.

— Черт возьми! — воскликнул юноша. — Но что же такого она сделала?

— Готовила покушение на жизнь короля.

— Вот оно что! — сказал Паоло. — В таком случае не думаю, что она заслуживает моего интереса. — Но, повернувшись к Луиджи, он спросил: — И все же, что это за женщина? Я слышал, когда-то она была настоящей красавицей?

— Она и сейчас таковой остается. Это совсем еще молодая женщина, брюнетка, и, осмелюсь сказать, крайне привлекательная.

— Брюнетка! — воскликнул Паоло. — И герцог принял меня за нее! Но я же блондин! Как же вы, синьор Корнарини, могли допустить подобную оплошность? А сообщники у нее были?

— Разумеется! — промолвил Луиджи. — Но выдавать их она отказывается даже под угрозой пыток.

— Хватит! — сказал Паоло. — Не говорите мне больше ни слова. — Красавица, брюнетка, героиня! Я чувствую, что эта мятежница начинает меня интересовать, а мне этого очень не хочется.

И, резко меняя тему разговора, он живо воскликнул:

— Господа, я — король-выскочка, король самого скромного, возможно, происхождения. Вы же все — люди благородные, из знатных семейств. Тем не менее те из вас, кто пожелают присутствовать на ужине, который я даю завтра вечером у Вендраминов, доставят мне огромное удовольствие. Будет весело, я обещаю! Должен предупредить, что пусть я и бастард, но никто не вправе считать меня простолюдином.

И с этими словами Паоло с придворными распрощался.

Луиджи проводил его долгим взглядом.

Что думать?

В тоне, жестах, взглядах Паоло не было ни единой фальшивой ноты.

Луиджи тяжело вздохнул.

— Ничего! — прошептал он. — Ничего такого, что могло бы мне помочь. И все же кое-какие меры мы примем.

Час спустя все шпики Неаполя были уже на ногах; за корсаром и его людьми шпионили более пятисот человек.

Паоло об этом догадывался.

Пожираемый желанием знать наверняка, действительно ли заточенной в тюрьму женщиной была маркиза, он хотел бежать к Кармен, столь любимой дилетантами примадонне; но подобный внезапный визит вполне могли счесть компрометирующим, к тому же он опасался, что, будучи посвященной в его связь с маркизой, молодая женщина не пожелает его видеть.

Во избежание подобной опасности, он послал ей записку, содержащую одно лишь слово: «ждите».

Отнести ее вызвалась одна из родственниц Вендрамина; работавшая у одной из модисток, она не могла вызвать ни малейших подозрений.

Певица поинтересовалась, от кого было столь необычное письмо.

При имени Паоло она очень изумилась, но нежданная гостья добавила:

— Он поручил мне спросить: «Она ли это?»

— Кто — она? — непонимающе переспросила актриса.

Узнав об этом, Паоло пришел в крайнее беспокойство.

Да, Луиджи говорил, что узница была красива, темноволоса, отважна, но мало ли на Сицилии темноволосых, храбрых и красивых женщин! Паоло был снедаем сомнениями.

Ему ведь сказали, что тело ее предали земле.

Корсар предположил, что место маркизы Дезенцано могла занять одна из ее сторонниц.

Утверждало его в этой мысли и то, что примадонна ни о чем, казалось, ничего не знала.

Разве если бы маркиза выжила и вернулась в Неаполь, она бы не доверила свою тайну Кармен?

Заметно озадаченный, Паоло решил самостоятельно пролить свет на эту загадку.

Он направился к директору театра «Сан-Карло» и выкупил для себя, Вендрамина, своих друзей и рыбаков билеты на все места, за исключением зарезервированных заранее в лучшие ложи.

Литерная ложа была оставлена для индийского принца, о чем знал весь город.

Весь элегантный Неаполь собирался присутствовать в театре.

Паоло пришла в голову блестящая мысль.

Театр был восхитительно освещен.

Все, что было в Неаполе богатого и элегантного, явилось туда увидеть и индийского принца, обладавшего столь прекрасной яхтой, и Короля набережных, столь хорошо принятого королем Франческо.

Публика с нетерпением ожидала прибытия этих двух героев вечера.

Зал выглядел очень красочно.

В партере и на галерке, сопровождаемые женами и дочерьми, устроились рыбаки и матросы.

Все они вырядились в праздничные свои одеяния, а в Неаполе, где обожают торжества, даже самые бедные имеют про запас нечто роскошное и пышное.

Принц Мехмет Варинто (так нарек его Паоло) появился в театре к поднятию занавеса, и прибытие его сопровождалось шепотом, шушуканьем и тысячами направленных на него биноклей; его нашли весьма приятным во всех ложах.

Портовые рабочие слали ему благожелательные улыбки, некоторые женщины даже строили ему глазки; все знали, что он друг Паоло и любили его за это.

Но гораздо больше моряки желали видеть Корсара с золотыми волосами, о похождениях которого Неаполь мог лишь догадываться.

Однако же по городу о нем уже ходили самые чудесные слухи, и репутация Паоло росла не по дням, а по часам.

И потом, эти суровые матросы видели в этом молодом человеке блестящее воплощение всего неаполитанского порта.

Он был их радостью, гордостью, богатством, славой.

Каждую секунду головы с лихорадочным нетерпением поворачивались к дверям.

Первое действие уже заканчивалось, когда Паоло появился в партере — ложу он взять не пожелал.

При виде его все матросы вскочили со своих мест, актеры замерли на сцене, счастливые обладатели лож наклонялись, чтобы увидеть его — словом, повсюду царило невообразимое смятение и суета.

Кармен была на сцене.

Она шагнула вперед, тоже желая его видеть.

Паоло приветствовал зал грациозным жестом, и все моряки с воодушевлением прокричали:

— Да здравствует Король набережных! Да здравствует Паоло!

Паоло улыбнулся зрителям, приветственно помахал рукой друзьям, а затем зычным голосом Вендрамина попросил тишины.

Слушали его с благоговейным вниманием.

— Друзья! — воскликнул юноша. — Как вы знаете, есть Король набережных, коим являюсь я! Но не забывайте, что есть и король рыбаков и лаццарони, король Франческо, который является как моим господином, так и вашим! Этим утром я явился во дворец для того, чтобы засвидетельствовать ему свое и ваше почтение, и был принят с благожелательностью, которая делает огромную честь всем нам. Прошу вас присоединиться к моему приветствию: «Да здравствует король Франческо!»

Тотчас же в воздух взмыли сотни рыбацких шапок, и многосотенный хор голосов прокричал:

— Да здравствует король Франческо!

То был воистину гениальный ход.

Когда о произошедшем доложили Его Величеству, тот пришел в полный восторг.

Паоло занял место в середине партера, где он был виден всему залу.

Первый акт закончился арией Кармен, которую та исполнила с присущим ей блеском.

Паоло выглядел восхищенным пением примадонны меломаном.

Он млел от удовольствия, а в финале, вскочив на ноги, прокричал: «Браво! Бис!», и голос его дал сигнал к вызову певицы на сцену.

Кармен вернулась и под шквал аплодисментов повторила свою арию.

Паоло снял с пальца брильянт, позаимствовал у соседки небольшой букет и, продев его в перстень, бросил на сцену.

Кармен догадалась, что то было сделано с задней мыслью.

Подняв букет с пола, она закрепила его на своем корсаже, перстень же надела на палец, после чего уже никто в зале не сомневался в том, что именно Паоло будет удостоен чести проводить молодую блондинку до дома.

Остаток вечера превратился в самый настоящий праздник.

Вся сцена была устлана цветами.

Казалось, Кармен поет для одного лишь Короля набережных, который не сводил с нее глаз.

По окончании спектакля в фойе субретка актрисы открыто вручила Паоло записку, в которой говорилось следующее:

«Рада буду вас видеть».

После подписи стоял постскриптум:

«Воспользуйтесь вечером моей каретой».

Паоло сделал вид, что опускает записку в карман, но намеренно уронил ее на пол.

Ее подобрали, и вскоре уже весь Неаполь судачил о том, что Король набережных стал любовником королевы «Сан-Карло».

Безусловно, красавец-юноша может быть любим прекрасной девушкой; ничего удивительного в этом нет.

Если бы Паоло направился к Кармен сразу по прибытии в город, Луиджи позднее мог построить на этом факте свое обвинение; но, подготовленная таким образом, их встреча никак не могла быть признана преступной, на тот случай, если о связи Кармен с маркизой полиции уже было известно либо же станет известно позднее.

Что удивило позднее неаполитанскую полицию, так это крайняя осмотрительность сего шестнадцатилетнего юноши, который не дал ищейкам ни единого шанса арестовать себя.

Покинув театр, Паоло стал дожидаться Кармен.

При ее появлении в дверях артистического выхода, он галантно подал девушке руку и на глазах десяти тысяч столпившихся у театра зрителей проводил до ее кареты.

Рыбаки пожелали устроить Королю набережных и Кармен триумф: ему — за то, что он любил ее; ей же — за то, что она любила их кумира.

Лошади были распряжены, факелы зажжены, и посреди тысяч восторженных криков и множества песен молодые люди были доставлены к особняку актрисы.

Едва они заняли места внутри кареты, Паоло прошептал на ухо Кармен:

— Это она?

— Снова этот вопрос, — пробормотала Кармен. — Кто — она?

— Маркиза Дезенцано.

— Вот так вот! Так вы знали, кому именно оказали услугу два года назад?

— Ну конечно! — промолвил юноша. — Значит, она ничего не рассказывала вам о моих приключениях?

— Нет.

— А теперь, умоляю, ответьте, она ли это, та, что в тюрьме?

Кармен уже открыла рот, как вдруг Паоло заметил, что один из ливрейных лакеев слушает их через небольшое слуховое окно, находящееся позади кареты, и тотчас же приложил палец к губам девушки, призвав ее хранить молчание.

Слуховое окно было разбито, и Паоло понял, что имеет дело с одним из шпионов Луиджи.

Он распахнул дверцу кареты, чтобы позвать Вендрамина и дать тому указания насчет этого негодяя, который слышал слишком много, но заметил, что переодетый лакеем сбир уже исчез.

— Надо же было так проколоться! — пробормотал юноша, но тут на улице раздались громкие крики, и тридцать выстрелов сотрясли воздух.

В толпе завязалась самая настоящая битва.

— Что бы это могло быть? — с беспокойством спросил себя Паоло.

Министр Луиджи приучил своих агентов к храбрости, инициативе, решительности.

Будучи человеком великодушным, он всегда поощрял усердие и сноровку, поэтому и добился от сбиров того, чего от них никогда не удавалось получить Корнарини.

Но и у Паоло было множество друзей, готовых оказать ему содействие.

Вот что стало причиной суматохи.

Когда упряжь распрягли и десятки сильных рук подхватили карету, несколько человек попытались оспорить честь встать в задней ее части.

Все они были из числа шпиков.

В голову им пришла смелая мысль: заменить собой лакеев и попытаться уловить из разговора Паоло с Кармен нечто такое, из чего можно будет извлечь пользу.

Все они — а было их, переодетых лаццарони и действовавших ловко и слаженно, человек десять-двенадцать, — без труда сумели убедить лакеев уступить им свое место (последние, впрочем, с радостью пошли навстречу благому, как им казалось, порыву людей восторженных и приятных с виду).

Два агента устроились позади кареты, и один из них, имевший при себе все, без чего не выходят на дело грабители и шпионы, вырезал при помощи алмаза стекло слухового окна и, в полном соответствии с тем, как действуют в подобных случаях мошенники, обмазав его посередине смолой, вытащил наружу.

К счастью, Вендрамин наблюдал за всеми и не доверял никому.

Эти лаццарони показались ему подозрительными.

Для того чтобы изображать из себя лаццарони, одного лишь желания недостаточно.

В том, как носит лохмотья настоящий неаполитанский нищий, есть своя специфика.

Вендрамин в этом разбирался и был начеку.

Вдруг он заметил Паоло, беспокойно посмотревшего на лакея через слуховое окно.

С другой стороны, великан увидел, что все лаццарони дружно спрыгнули на землю и начали поспешно пробивать себе дорогу сквозь толпу.

— Так-так! — сказал себе Вендрамин. — Шпики! И они слышали, о чем говорил Паоло.

С ясностью ума, которая была ему характерна, когда речь шла о его идоле, Вендрамин тотчас же наметил план, призванный помешать шпионам донести до полиции то, что ими было услышано.

Он бросился вслед за ними.

— Задержите! — прокричал он своим друзьям. — Задержите этих воришек!

Тут же на пути ищеек возникла людская стена, преодолеть которую не представлялось возможным.

— Жулики, канальи, сутенеры, бандиты! — вопил великан. — Воспользоваться таким праздником для того, чтобы ограбить звезду «Сан-Карло» Кармен и Короля набережных! Они позорят лаццарони! Смерть им! Смерть им!

Толпа быстро ожесточается под небом Неаполя; мгновение — и она уже бушевала от гнева.

— Как! — кричали люди. — Обокрасть Паоло! Смерть им!

Но среди тех, кто вторил гиганту, немногие были готовы пойти на убийство.

Поколотить виновных — пожалуйста.

Забить до смерти — увольте.

Но, почувствовав моральную поддержку толпы, Вендрамин уже перешел от угроз к расправе: обрушив могучий кулак на голову одного из сбиров, он послал того на землю.

Прочие шпики, выхватив из-за пояса пистолеты, бросились на защиту товарища.

— Посторонись! — кричали они. — Дорогу, не то мы стреляем!

Но и Вендрамин был вооружен; незаметно вытащив револьвер из кармана, он выстрелил в землю и все так же незаметно вернул оружие на прежнее место.

Известно, что бывает в подобных случаях.

Первый выстрел повлек за собой другие.

Сбиры, услышав раздавшиеся из толпы выстрелы, тоже спустили курки.

С десяток несчастных были ранены.

Взбешенная чернь повыхватывала ножи и устремилась на ищеек.

Вендрамину одна пуля прошила левую руку, другая задела щеку, но то были лишь царапины.

— Чепуха! — сказал он. — Дешево отделался!

И, удалившись, он позволил разъяренной толпе продолжить кромсать несчастных сбиров.

Ни один из них с земли уже так и не поднялся.

Моряки были убеждены в том, что они чинят расправу над одной из банд убийц, что грабили в те годы Неаполь с неслыханной дерзостью.

Так, кровавым образом, была исправлена единственная допущенная Паоло оплошность.

Вернувшийся к юноше гигант был встречен вопросом:

— Что случилось?

Вендрамин пожал плечами:

— Да ничего особенного. Сбиры, решившие подслушать твой разговор, свое отжили.

— Отлично! — лаконично промолвил Корсар. — Встань позади кареты.

Вендрамин повиновался, и под массой его могучего тела коляска едва не опрокинулась.

Устроившись поудобнее, он через потайное окошко рассказал Паоло о произошедшем.

— Прекрасно! — сказал юноша. — Нужно сделать так, чтобы и дальше ни у кого не возникло сомнений в том, что то были воры и убийцы. Передай это одному из наших друзей, пусть незаметно положит его в карман одного из убитых и позаботится о том, чтобы полиция обнаружила его при осмотре трупов.

И без особых церемоний он снял с шеи Кармен усыпанное жемчугом колье и передал Вендрамину.

Молодую женщину била дрожь.

— Как! Раненые! Мертвые! К чему эти убийства?

— А вы хотели, чтобы сбиры предупредили полицию о том, что я расспрашивал вас о маркизе Дезенцано? А теперь, отвечайте, она ли это, та, что в тюрьме?

— Да! — прошептала Кармен.

— Так она не погибла.

— Нет. Во время того путешествия ей чудом удалось спастись. Дома я расскажу вам больше. Мы уже на месте.

Карета остановилась.

Паоло вышел, подал руку Кармен и вместе с ней, под одобрительные крики толпы, вошел в особняк.

Не прошло и минуты, как он появился на балконе.

— Товарищи, — сказал он, — спасибо за тот прием, что вы нам оказали. Речь моя не будет долгой. Как говорит пословица, когда дама ждет, болтать с друзьями — момент не самый подходящий. Спокойной ночи!

Слова его были встречены смехом и аплодисментами, и народ разошелся.

Паоло поспешил присоединиться к Кармен.

Молодой человек понимал, что ей вряд ли известно слишком много.

«Если маркиза пожелала имитировать свою смерть, — подумал он, — видимо, у нее на это были какие-то причины. Следовательно, мне нужно держать язык за зубами».

Когда горничная провела его в будуар актрисы, та, в крайне галантном пеньюаре, уже заканчивала причесывать свои распущенные волосы.

Отпустив служанку, она указала Паоло на козетку и, приведя в порядок последний непослушный локон, уселась рядом с юношей.

— А теперь, мой прекрасный блондин, — сказала она, — поговорим начистоту. И прошу вас, ничего от меня не скрывайте.

— Секундочку! — прошептал Паоло. — Вашей горничной можно доверять?

— Я за нее отвечаю. И потом, переборки здесь толстые, двери обитые, и услышать нас никто не может. К тому же я вне подозрений.

— Были — до последнего момента, — промолвил Паоло. — Луиджи, который питает ко мне недоверие, сейчас, наверное, задается вопросом, что привело меня сюда — любовь или же политика. Но, по-моему, я неплохо справился со своей ролью; он будет сбит с толку. Расскажите мне, как была предана маркиза.

— Прежде вы мне кое-что объясните. Я знаю, что вы помогли Луизе, знаю, что вас арестовали, спутав с ней, но я всегда полагала, что вам не было известно, кому вы оказали услугу.

«Так вот оно что! — подумал он. — Маркиза ничего ей не сказала. Не буду же и я говорить о наших приключениях в пещере».

Вслух же он произнес:

— Все дело в том, что госпожа Дезенцано не знала, кто я такой; я ей не открылся. Вкратце произошло тогда вот что. Будучи сторонником одного из обществ карбонариев, я получил приказ защищать переодетую матросом женщину. Вот почему я все время оказывался на пути сбиров Корнарини. Сейчас же наше общество послало меня сюда для того, чтобы вызволить маркизу, которой, признаюсь, я глубоко восхищаюсь.

— Так этот корабль…

— Он принадлежит мне. То есть, я хотел сказать, нам.

— Но принц?

— Принц лишь играет комедию.

— И вы рассчитываете спасти мою бедную подругу?

— Я почти уверен в том, что мне это удастся.

Молодая женщина посмотрела на Паоло с восхищением.

— И карбонарии, наши братья, доверили столь сложное и опасное мероприятие такому ребенку, как вы?

— Мой бог, да. По сравнению с тем, что мне доводилось совершать, cara diva, это дело — сущее ребячество.

На лице Кармен отразилось изумление.

— Вы когда-нибудь, случайно, — спросил Паоло, — в последние два года, слышали о разбойнике, которого зовут Корсар с золотыми волосами?

— Да, разумеется, — отвечала Кармен.

— Так вот — это я.

— Может ли быть такое? Карбонарий и в то же время — пират.

— Не пират. Корсар, выполняющий поручения дея Хуссейна. Нашему обществу нужен был флот — я добыл его в Алжире.

— И это вы, ragazzo, распространили по всему Средиземному морю тот ужас, который охватывает наших моряков при одном лишь упоминании имени Корсара с золотыми волосами?

— Да.

— Действительно, припоминаю: ходили слухи, что этот морской разбойник совсем еще юн, как и вся его команда… Так значит, эти цветы, этот букет, эти знаки восхищения и нежности, которые вы оказывали мне на протяжения всего вечера — не более чем игра? Вы желали сблизиться со мной лишь для того, чтобы помочь своему попавшему в беду товарищу?

Тут следует вспомнить те многозначительные слова, что сказала когда-то Кармен маркизе: «Как жаль, что он всего лишь ребенок, но он вырастет, и тогда…»

Ребенок вырос, вот почему сорвавшийся с ее уст вопрос был насквозь пронизан горечью.

Паоло пребывал в замешательстве: он видел, что Кармен влюблена в него, но сам-то он любил Луизу!

Правда, актриса, в этом галантном ночном пеньюаре, выглядела крайне соблазнительной.

Правда заключалась и в том, что с момента его последней встречи с Ноэми прошло уже три дня.

Сидя рядом с этой очаровательной девушкой, Паоло чувствовал, как быстрее, неудержимее бежит кровь по его венам.

Как это нелепо — отвергать заигрывания прекрасной женщины! Но что делать, если любишь другую?

— Ах, — воскликнул Паоло, — если бы я мог не беспокоиться об этой бедняжке маркизе, которую я должен спасти прежде всего, — (он подчеркнул последние два слова), — я бы молил вас о поцелуе в обмен на мои цветы и бешеные аплодисменты.

Читатель уже знает, сколь капризна, игрива, горяча и импульсивна была Кармен.

— Так поцелуй же меня! — вскричала она. — Луиза свободна! Мой старый генерал помог ей бежать. Этим вечером он прислал мне записку.

И Кармен протянула Паоло клочок бумаги.

На нем было одно лишь слово: «Salvata!»[27]

— А теперь, — сказала Кармен, — мой поцелуй.

И она бросилась на шею Паоло.

Кармен застала его врасплох.

Пусть Паоло и не мог похвастаться беспредельной верностью, он не желал изменять маркизе с ее нежно любимой сестрой. Но что он мог поделать и мог ли устоять, когда та осыпала его поцелуями и ласками?

— Ах, мой восхитительный блондин, — шептала она, запуская свои ухоженные пальцы в длинные волосы Корсара, — ты со мной, тот властитель морей, о котором говорят сейчас по всей Сицилии… Ты, единственный в Европе, кто воскрешает в памяти поэтические сражения корсаров… Ты, которого я находила столь красивым два года назад, и который вернулся домой настоящим мужчиной… Иди же ко мне… Кармен твоя…

— Но… — хотел возразить он.

— Уж не считаешь ли ты, случаем, меня уродиной?

— О, нет! Но маркиза?..

— Как раз в эту минуту она должна сесть на корабль. Твое задание закончилось, даже не начавшись. Отложим на завтра серьезные дела…

И она увлекла его за собой…

Час спустя в дверь ее спальни постучала горничная.

— Что там еще? — спросила Кармен.

— Госпожа, пришел генерал.

— И что же он хочет?

— Видеть вас.

— К черту!..

— Госпожа, он очень испуган и все время твердит о том, что всем вам угрожает опасность.

Кармен охватил страх за маркизу.

— Скорее! — бросила она Паоло. — Одевайся и спрячься в соседней комнате. Этот генерал спас Луизу, я привлекла его на нашу сторону. Вероятно, случилось нечто ужасное.

Не успел Паоло скрыться за дверью, как в комнату ворвался взволнованный генерал Ронцио.

— Ах, povera![28] — воскликнул он. — Все пропало! И мало мне несчастий, так я еще узнаю, что ты изменяешь мне с неким Паоло!

— Как! — вскричала Кармен, не обратив внимания на упрек генерала. — Так Луиза не на свободе?

— Увы! Я точно не знаю. Она уже собиралась сесть в шлюпку, когда появились сбиры. Патриоты, помогавшие мне ее освобождать, бросились на ее защиту, и, возможно, ей удалось скрыться. Но полицейские патрули повсюду и…

В этот момент дверь распахнулась и в комнату вбежал бедно одетый паренек.

— Ты?! — воскликнула Кармен.

То была маркиза.

Тут и Паоло, услышав голос маркизы, влетел в комнату из соседней спальни, и Луиза бросилась в его распахнутые объятья.

Кармен онемела от изумления.

— Так это ради нее он был здесь? — спросил вмиг приободрившийся Ронцио.

— Вы и сами все видите! — воскликнула Кармен, прикусив губу и странно побледнев.

— Тебя видели? — спросила она у маркизы.

— Боюсь, да.

За выходившим на улицу окном будуара послышалось бряцанье оружия и шум голосов.

— Мы пропали! — воскликнула маркиза. — Дом окружен.

— Быстро! — сказал Паоло. — К выходу!

— Но он здесь только один! — в отчаянии заломила руки Кармен.

Паоло был наделен одним ценным качеством: он в любой ситуации сохранял хладнокровие и умел принимать неожиданные решения.

— Моя дорогая Луиза, — промолвил он, — ты должна сдаться и вернуться в тюрьму для того, чтобы мы остались на свободе и вместе придумали новый план твоего освобождения. А сейчас разыграем небольшую комедию. Пусть полиция обнаружит тебя у ног Кармен умоляющей спрятать тебя где-нибудь. Она же должна не соглашаться, делая вид, что ее раздирают два чувства — боязнь себя скомпрометировать и жалость к тебе. Тогда у полиции, несомненно, сложится впечатление, что, пытаясь уйти от погони, ты забежала в первый попавшийся дом. Постарайтесь разыграть все как надо. До свидания, Луиза. Я умру, но спасу тебя.

И, повернувшись к генералу, он бросил:

— Следуйте за мной.

Две женщины сыграли свои роли с безупречностью лучших актрис: маркиза умоляла, Кармен изображала нерешительность, не соглашаясь принять незваную гостью под предлогом боязни скомпрометировать себя.

Но хоть ситуация и была крайне серьезной, женщин занимало совсем другое.

Из гостиной, куда удалились Паоло и Ронцио, доносился разъяренный голос старого генерала.

Паоло лишь звонко смеялся в ответ, и этот дуэт заглушал раскатистый бас переворачиваемой мебели.

В свою очередь, великолепно организованная полиция Луиджи тоже все сделала по высшему разряду.

Когда особняк был со всех сторон окружен, один из агентов позвонил в дверь.

Портье открыл, и тут же, бедняга, был заперт в швейцарской.

Совершенно бесшумно сбиры проникли в покои, застав врасплох и принудив к молчанию слуг.

Луиджи лично руководил всей операцией.

Подкравшись к двери спальни, где находились женщины, он услышал плач.

Луиджи прислушался.

— Умоляю, синьора, — просила маркиза, — спрячьте меня от преследования хотя бы на несколько часов. Девой Марией, всеми святыми молю вас, спасите меня!

— Говорю же вам, сударыня, — отвечала ей Кармен, — я не могу рисковать собственной головой. Я артистка, и политика мне чужда. Ваши дела мне совершенно безразличны. Я люблю то, что вы ненавидите. Король и королева сотню раз свидетельствовали мне свою дружбу, и я им за это крайне признательна. Нет, решительно, я не могу.

— Вы толкаете меня в руки полиции, сударыня, туда, где меня непременно ждет смерть…

— Боже мой, боже мой, какая ужасная ситуация… Вот что, сударыня: я могу просить о вас перед королем Франческо. Возвращайтесь в тюрьму и скажите, что сдались по моему совету. Тогда я буду ходатайствовать о вашем помиловании, и, уверена, мне не откажут.

— Ох, сударыня! Никогда!

Луиджи слышал достаточно.

«Актриса не желает давать ей приют, — подумал он. — Что ж, войдем. Но кто, черт побери, так шумит в других комнатах в столь поздний час?»

Он вошел.

При его виде на лице маркизы отразилось отчаяние, и, забившись в конвульсиях, она прокричала Кармен:

— Будьте же вы прокляты, сударыня! Пусть моя смерть будет на вашей совести!

Казалось, подобное проклятие пригвоздило примадонну к месту.

— Успокойтесь, сударыня, — сказал Луиджи. Что бы вы ни сделали, спасти эту женщину вы не могли, но погибнуть вместе с ней — вполне.

И он бросил агентам:

— Уведите ее!

Маркизу вывели во двор, затем — на улицу, где ее уже ждал полицейский экипаж и усиленный отряд войск.

Луиджи же остался с Кармен.

— Примите, сударыня, — промолвил он, — тысячу извинений за столь позднее вторжение.

— Я на вас не в обиде, сударь.

До Луиджи по-прежнему доносилась брань старого Ронцио и смех Паоло.

Вдруг Король набережных, все так же смеясь, появился из соседней комнаты.

Следом, запыхавшийся, со шпагой в руке, выскочил генерал, мастерски изображавший жесточайшую ярость.

— Ну же, ну же, господа, успокойтесь! — воскликнул Луиджи, бросаясь между двумя соперниками. — На моих глазах — никаких убийств! Дождитесь хотя бы, пока я уйду!

В свою очередь Кармен, догадавшись о том, что за игру ведет Паоло, сказала генералу:

— В вашем возрасте, сударь, устраивать столь нелепые сцены ревности просто глупо. Да, я люблю этого юношу, и что из этого? Он — красив, вы — уродливы; он — молод, вы — стары. Я хотела скрыть от вас этот свой каприз, но раз вы были столь глупы, чтобы не закрыть на него глаза, я вас прогоняю и запрещаю отныне вам здесь появляться.

Генералу даже и не пришлось разыгрывать свое потрясение.

— Идите же, сударь, и чтобы ноги вашей здесь больше не было! — с негодованием повторила Кармен.

Ронцио счел себя должным протестовать.

Кармен позвонила в колокольчик, и тут же на пороге — уже отпущенные полицией — появились слуги.

— Пойдемте, генерал, — сказал Луиджи, — возьмите меня под руку, и я выведу вас из этого дома.

И, бросив взгляд на сияющего Паоло, он тонко заметил Кармен:

— Надеюсь, через час вы и не вспомните о сцене, которую устроила здесь вам эта заговорщица.

— Какая еще заговорщица? — спросил Паоло, изобразив полное непонимание.

— Я все тебе расскажу! — пообещала молодая женщина.

И, адресовав генералу последнюю недовольную гримасу, она непринужденно сказала Паоло:

— Пойдемте, мой дорогой, вы еще не все мне рассказали об этой восхитительной стране, Индии. Мы возобновим рассказ с того самого места, где его прервал этот презренный генерал.

И она удалилась в спальню под руку с Корсаром.

— Вот мерз… — хотел сказать столь ловко обманувший министра полиции Ронцио, но Луиджи не дал старику договорить.

Когда они оказались на улице, министр промолвил:

— Вы так взволнованы, что даже не спрашиваете меня, что я здесь делаю!

— А ведь и правда! — пробормотал генерал.

— Представьте себе, мой дорогой генерал, маркизе Дезенцано удалось бежать.

— Что? Из столь хорошо охраняемой камеры?

— Да, генерал. К счастью, один наш патруль наткнулся на эту бойкую бабенку в тот самый момент, как она намеревалась выйти с сопровождавшими ее патриотами в море. Но мои сбиры тоже не лыком шиты. То судно вызвало у них подозрение, завязалась битва, и маркизе удалось бежать. И знаете, где мы ее обнаружили? У вашей актрисы.

И министр поведал ему историю во всех подробностях.

На следующее утро, к утреннему выходу, он был уже у короля и быстро ввел его величество в курс дела.

— Сир, — сказал он, завершив свой доклад, — я прошу у вас разрешения на применение в отношении пленницы пыток; иначе нам никак не добиться от нее имен сообщников.

— Ах, мой друг, — заметил король, — на нас обрушится вся либеральная пресса Европы.

— Но кто ей об этом скажет? Все останется в полном секрете. А сразу после пыток — казнь. Никто даже не узнает о том, что у нее были перебиты все кости — а я собираюсь применить к ней так называемый «испанский сапожок».

— Что ж, действуйте! — сказал король.

И, поспешив переменить тему разговора, спросил:

— Так вы говорите, Ронцио устроил нелепую сцену ревности моему малышу — Королю набережных?

— Да, сир, со шпагой в руке, бедный генерал выглядел весьма комично.

И Луиджи пересказал королю смехотворную сцену, свидетелем которой он стал накануне.

Франческо, разрешивший применить «сапожок» в отношении женщины, пребывал в то утро в великолепном настроении.

Что до Луиджи, то, вернувшись в министерство, он тотчас же приказал разыскать палача.

Оставшись наедине, Паоло и Кармен обменялись долгим и многозначительным взглядом.

Наконец молодая женщина с глубокой горечью промолвила:

— Так вы были ее любовником?

Вопрос этот прозвучал как взрыв. То был крик души, полный сожаления, отчаяния, гнева и угрозы, чувств смутных, беспокойных, но беспорядочных, что камнем лежали на сердце девушки.

— Да, — признал Паоло. — Да, я был и надеюсь остаться ее любовником!

— Как подло, с вашей стороны, было не предупредить меня об этом! Я предала свою лучшую подругу. Но в этом есть и ее вина, — добавила она гневно. — И почему только она не рассказала мне о вашей любви? Это все из-за ее высокомерия, из-за ее нежелания упасть в моих глазах, из-за ее постоянного стремления доминировать надо мной с высоты ее добродетели. И вот теперь я забрала у нее любовника, которого она так тщательно от меня скрывала. Для меня это как инцест!

И она разрыдалась.

Паоло тихонько подошел к ней, опустился перед ней на колени и по-братски ее поцеловал.

— Успокойтесь, — сказал он. — Могли ли мы поступить иначе? Увидев, что она молчала о нашем прошлом, я счел за благо тоже сохранить это в секрете. Я пытался противиться… но вы казались такой влюбленной… И потом, все еще поправимо.

— Ох, да нет же!

— Ах, да прекратите же! Утаенный грех может считаться наполовину прощенным. Она ничего не узнает.

Кармен, вся дрожа, вскочила на ноги.

— Конечно нет! — воскликнула она. — Мы ничего ей не скажем! Даже не представляю, что бы было, если бы она узнала… — И вдруг порывисто она промолвила: — Да, она страдать не будет! Но я… которая так любит тебя!

И она бросилась Паоло на шею.

Странное создание!

Придя наконец в себя от этих страстных эмоций, она вновь улеглась и попросила юношу придвинуть к ее ложу шезлонг и присесть на него, а затем, взяв его руки в свои, заглянула ему в глаза и сказала:

— Я хочу, чтобы ты меня убаюкал рассказом о вашей любви.

И Паоло, уступая обаянию, нежности, трогательному смирению этой девушки, приступил к долгому повествованию о своих приключениях; вскоре веки Кармен сомкнулись, и она уснула…

Тогда он удалился.

— И все-таки, — сказал он себе, — я так и не узнал, каким образом маркиза избежала смерти. Не знаю я и того, почему мне сказали, что она умерла.

И, добравшись до дома Вендраминов, он тоже уснул с мыслями об этой загадке, но прежде попросил дневавшего у дверей моряка:

— Пусть меня разбудят через три часа!

«Сегодня же попытаюсь ее освободить, но если ничего не выйдет, придется поднять город на восстание», — подумал Паоло и провалился в сон.

Но проспать отведенное время ему так и не удалось.

Отчаявшись разбудить своего крепко спавшего друга мирными способами, Вендрамин, обратился к более радикальному методу.

Окно спальни выходило на порт. Сняв с Паоло рубашку, Вендрамин закинул его щуплое тело себе на плечо и, переступив через подоконник, оказался на набережной.

Размахнувшись, он зашвырнул Паоло шагов на двадцать в воду и, громко рассмеявшись, несколько секунд наблюдал за тем, как, мгновенно придя в себя, юноша брассом плыл к берегу.

Полумеры были не для Вендрамина.

Когда Паоло приблизился к берегу, гигант протянул ему руку и, затащив на набережную, закутал в свое пальто и отнес домой, где улыбающийся молодой человек смог облачиться в собственную одежду.

Но бросив взгляд на висевшие в изголовье кровати часы, он заметил, что Вендрамин разбудил его раньше указанного срока.

— Дубина! — воскликнул он. — Ты зачем разбудил меня так рано?

Вместо ответа Вендрамин, убедившись в том, что Паоло уже оделся, широко распахнул дверь спальни.

— Можете войти! — сказал он.

Тут же в комнату грациозно впорхнула женщина, голова которой была покрыта капюшоном.

То была Кармен.

При виде ее Паоло охватило мрачное предчувствие, и он спросил с беспокойством:

— Что с ней случилось?

— Пока ничего, но ей угрожает серьезная опасность. Генерал сообщил мне, что министр полиции добился у короля разрешения применить по отношению к Луизе пытки. Генерал узнал об этом от одного продажного тюремщика, который ему бесконечно предан; по словам этого человека, сегодня утром в тюрьму явился палач. Они собираются применить к ней «испанский сапог»… Это так ужасно!

Паоло побледнел.

— Я не позволю им искалечить ее! — воскликнул он. — Когда они думают начинать?

— Наш тюремщик полагает, что завтра вечером.

На несколько секунд Паоло задумался, а затем, ударив по столу кулаком, решительно молвил:

— Она не будет страдать! Идемте, Кармен, я за все отвечаю.

И, едва коснувшись губами пальцев актрисы, он направился к двери; девушка устремилась следом.

В Неаполе профессия «заплечных дел мастер» во все времена была своего рода семейным бизнесом: когда пожилые палачи уже не могли как следует исполнять свои обязанности, на смену им приходили сыновья. То были отнюдь не жестокие люди, как принято было считать, — в Неаполе предрассудки не менее живучи, чем в Средние века.

В глазах толпы палач выглядел не последним из магистратов, но человеком ужасным и кровожадным. Ссыльный и всеми избегаемый, в 1828 году он жил в уединенном доме одного из городских предместий. Дом тот был выкрашен в красный цвет и со всех четырех сторон окружен высокой стеной зеленых насаждений. Вокруг него всегда царила тишина: люди старались обходить стороной это мрачное жилище, которое, как считалось, приносило несчастье. Когда какого-нибудь бедолагу случай забрасывал в те места, он стрелой проносился мимо этого дома, на ходу крестясь и читая «Отче наш». И тем не менее внутреннее убранство этого, слывшего столь ужасным, жилища было столь чистым, столь милым, столь артистичным, что другого подобного вы, пожалуй, не нашли бы и во всем городе.

Неаполитанские палачи происходили из того же рода, что и их парижские собратья. Вынужденные, в силу обычая, сменять друг друга из поколения в поколение, они относились к своей профессии без особой любви и исполняли свои обязанности скрепя сердце.

Все их помощники были их же родственниками.

Общий доход семьи по справедливости распределялся между всеми ее членами; все они жили одной и той же жизнью.

То была своеобразная колония у ворот Неаполя; монастырь людей семейных, если хотите.

Дом, состоявший из множества просторных помещений, окружал огромный сад.

Все обитатели этого жилища безгранично любили друг друга, ели за одним столом и взаимной нежностью старались перекрыть ту ненависть, с которой к ним относились люди глупые и недалекие.

Патриархом этого клана всегда считался тот, кому непосредственно приходилось орудовать топором; все прочие члены семьи подчинялись ему беспрекословно.

Тот, который состоял на королевской службе в 1828 году — в кругу семьи его ласково называли «дедушкой», — сыновей не имел, но был отцом очаровательной дочери.

Сколько взглядов, сколько знаков почитания собирала она зачастую во время прогулок, выходить на которые жителям этого дома приходилось уже затемно!

Ни самого палача, ни его помощников в лицо никто из неаполитанцев не знал, так как, отправляясь на «работу», все они гримировались.

Благодаря тому, что жители Неаполя предпочитали сторониться их жилища, вечерами все они могли выходить в город со своими семьями, не опасаясь слежки — да и кто бы осмелился за ними шпионить?

Они посещали кафе, театры, гуляли по красивым проспектам, и тогда Мария, дочь заплечных дел мастера, производила фурор среди молодых и не очень неаполитанцев, которые провожали ее восхищенными взглядами.

Она была гордостью, радостью, честью семьи, которая ее обожала. Отец не чаял в ней души. Один из ее кузенов, приятной наружности юноша, считался ее женихом. Будучи первым помощником, он должен был сменить дядю на его кровавой должности.

С дозволения старших вот уже некоторое время он сопровождал Марию в ее выходах в город; их свадьба была не за горами.

Любящие сердца, они злоупотребляли разрешением гулять вместе и с головой окунались во все те шумные наслаждения, что предлагает вечерний Неаполь.

Карло был без ума от Марии, и судя по тому, с какой нежностью девушка припадала к его плечу, его чувство к ней безответным не было.

Тот, кто видел их стоящими под платанами, что рядами идут вдоль залива, ее — прижимающейся к нему, его — не сводящего с нее взгляда, обоих — таких очаровательных, сказал бы вам безусловно: эти двое любят друг друга.

Вечером того самого дня, когда Паоло узнал о зловещих планах Луиджи, родные палача, спустившись в столовую к ужину, ожидали главу семейства, вызванного в префектуру.

Малыши, как всегда, нетерпеливые, возмущались этим опозданием деда. Матери успокаивали их обещаниями, ласками, всевозможными забавами… но тщетно. Голодное брюхо к учению глухо. Одним глазом детишки смеялись, когда молодые мамаши, пытаясь отвлечь их внимание, били ложками по тарелкам, изображая игру на барабанах, а другим глазом плакали — они хотели свои макароны. Мамаши постарше тоже участвовали в этих уговорах: то они грозили ребятне плеткой, то напевали старые песенки. Самых непоседливых малышей усаживали на колени и рассказывали им сказки. Мужья — странная штука: все, как один, либералы! — вели неторопливую беседу, убивая время в разговорах о карбонариях. Стоявшие у оконного проема Карло и Мария изводили друг друга юношескими шалостями; до ужина им не было никакого дела — те, кто любят, не знают голода.

В какой-то момент вошла кухарка и спросила, подавать ли жаркое, а то оно остывает.

— Опаздывает уже на час! — пробормотал брат главы семейства. — Такого с ним прежде не случалось.

— Возможно, речь идет о казни этой несчастной маркизы, — заметила одна молодая женщина.

— Ей еще даже не вынесли приговор.

— Но что тогда могло задержать дедушку?

— Этот Луиджи бывает слишком многословен.

Детишки пищали, как птенцы, ожидающие в гнезде пищу, и жена палача решилась:

— Накормите самых маленьких! — сказала она.

Но не успели матери, обрадовавшиеся полученному разрешению, им воспользоваться, как дверь открылась и появился палач.

Завидев его, дети разразились радостными криками и бросились его обнимать; то было трогательное зрелище.

Малыши, более пылкие, вцепились в одежды тех, что постарше, в попытке помешать им добраться до деда первыми; с дюжину мальчуганов окружили старика, и каждый из них пытался вытянуть из него заветный поцелуй.

Картина, достойная Греза!

Дедушка — длинная седая борода, светящиеся умом глаза на добродушном лице — взирал на копошащуюся вокруг него шумливую ребятню с умилением, не забыв расцеловать каждого.

В этот вечер он выглядел гораздо более растроганным подобным приемом близких, нежели обычно.

Когда самая молодая из мамаш поднесла к нему крохотную девчушку — самого младшего ребенка в семье, — когда свою порцию шлепков и ласк получили все до единого, он промолвил:

— А теперь — к столу!

Заметив, что глава семьи чем-то удручен, все с беспокойством переглянулись, но никто не осмелился у него спросить, что его так расстроило.

Палач был задумчив и молчалив.

Детишки набросились на еду.

Если не считать парочки препирательств, быстро, впрочем, утихших, они думали лишь об утолении своих достойных Гаргантюа аппетитов: в столь юном возрасте еды много не бывает.

Взрослые хранили молчание.

— Как только дети закончат, — сказал палач, обратив внимание на царившую за столом тишину, — пусть их уложат спать.

Все поняли, что он хочет что-то обсудить.

Мамаши быстренько накормили карапузов с ложечек, укутали в белые простыни, перенесли в люльки и с помощью песен нежно убаюкивали до тех пор, пока те не уснули.

В это время палач сообщил родным печальную новость.

— Завтра, дети мои, — сказал он, — у меня будет тяжелый день.

— Казнь? — спросил кто-то.

— Нет. Казнь, за исключением тех случаев, когда речь идет о политике, меня не пугает. Как по мне, так уж лучше привести приговор в действие, чем произнести его; я, по крайней мере, не ошибаюсь. Закон предписывает мне отрубить голову, и я ее отрубаю, не забивая свою голову, виновен приговоренный или же нет, — об этом пускай думает судья.

— Но о чем же тогда идет речь?

— О пытке, которую мне предстоит провести.

Все побледнели.

— Но ведь во всей цивилизованной Европе ее уже запретили, и даже у нас давно не осмеливались назначать! Неужели король пойдет против общественного мнения, возродив пытку?

Возражение это прозвучало из уст Карло.

— Помолчи, несчастный, — проговорил палач. — Тебе предстоит выступить в роли моего помощника.

Карло вскочил на ноги.

— Никогда! — воскликнул он. — Палач — это еще куда ни шло, но мучителем я быть отказываюсь!

— Увы, мой друг, так нужно.

— Никогда! — повторил паренек. — Я сегодня же уеду из Неаполя!

Осмотревшись кругом, палач увидел, что все разделяют мнение юноши.

Он улыбнулся.

— Я знал, что все вы — люди порядочные. Спасибо вам за это. Входил я сюда дрожа, но выйду вместе с вами, гордым и преисполненным мужества. Я боялся ваших упреков.

— Но почему?

— Потому что возмущенный требованием короля, восставший против преступления, на которое меня толкают, в порыве справедливого негодования я решил подать в отставку.

— И правильно сделали, дедушка!

И вне себя от радости все до краев наполнили бокалы.

— Подумайте, друзья мои! Мы не слишком богаты, и, вполне возможно, в доме нашем надолго поселится нужда.

— Но вместе с ней — и веселье! — воскликнул Карло.

И, подняв бокал, он сказал:

— За независимость!

— За восстановление доброй репутации! — отвечал старик.

И все эти славные люди одним глотком опустошили свои бокалы, довольные представившейся им возможности покончить с кровавым прошлым, которое на протяжении веков давило на них тяжким грузом.

— Но что сказал король? — спросил Карло.

— Его я не видел. Но я имел беседу с Луиджи, которому и заявил, что больше никого пытать не намерен.

— И как он воспринял ваше заявление?

— Плохо. Угрожал.

— Но чем, боже мой?

— Сказал, что заставит меня исполнить мой долг.

— Ваш долг! До чего ж удивительные люди, эти королевские министры и эти короли с их нелепыми требованиями! Раз я сын палача, то, по их мнению, и сам должен быть палачом! Где текст этого дикого закона, который предписывает человеку убивать потому, что убивал его отец? Ничто на свете не заставит нас им подчиниться.

— Так я ему и ответил. И потом, в королевстве найдется немало несчастных, которые будут биться за мое место. Уже завтра король получит сотню прошений, за месяц, полагаю, таковых наберется порядка десяти тысяч.

— Не волнуйтесь, вы поступили совершенно правильно, — заметил Карло. — Этот вечер навечно останется в памяти наших потомков. Отныне мы — свободные люди. Вот что я предлагаю. Давайте сегодня же ночью отправимся в город праздновать наше освобождение. Разбредемся парами кто куда; думаю, где переночевать, мы найдем без труда. Завтра пришлем кого-нибудь сюда за самыми дорогими нашим сердцам вещами, а с мебелью разберемся позднее с теми, кто станет здесь жить вместо нас. И пусть каждый подумает, как он собирается жить дальше. Лично я намерен уехать в Париж. Вы ведь знаете, мне уже не раз говорили, что как певец я могу сделать блестящую карьеру; стану там тенором. Вместо того чтобы получать десять тысяч ливров за дерганье веревки гильотины, буду зарабатывать сто тысяч франков пением; такая перспектива мне больше нравится!

— А я пойду в солдаты! — воскликнул один юноша.

— А я — в священники! — сказал другой.

— А я думаю разбогатеть на монопольной торговле кораллами, промыслом которых занимаются наши рыбаки в Ла-Калле.

— А я обожаю море и хочу быть моряком.

— А меня всегда привлекали занятия медициной, — сказал старик. — Вот увидите, в самом скором времени я стану одним из самых известных хирургов Парижа[29].

Сколько счастья в сердца, радости на лица принесло это решение — описать невозможно!

Все сияли от счастья.

— Решено! — промолвил палач. — Прощай навсегда, проклятый дом! Приготовьте две повозки, усадите в них малышей и старух, и я отвезу их на постоялый двор. Вы же, мужчины, хватайте под руки ваших жен — ты, Карло, позаботься о Марии — и отправляйтесь развлекаться. Встречаемся после полуночи в «Альберго де ла Пасе»[30].

Даже воробьи, выпускаемые птицеловом на свободу, вылетают из клеток с меньшей радостью!

Но из всей семьи первыми на улицу выбежали жених с невестой. Ах! Перед ними открывалась блестящая жизнь. Ни единого облачка на горизонте! Будущее виделось им в розовом цвете. Они побежали в Неаполь, предвкушая праздник и целуясь на каждом шагу. Казалось, опасаться им было нечего.

Тем не менее троица людей в черном последовала за ними, и один из этой троицы вскоре отделился от спутников.

Десятью минутами позже, на углу одной темной улочки, на плечо Карло легла чья-то железная рука, и не успел он даже вскрикнуть, как оказался связанным по рукам и ногам.

В путах, с кляпом во рту, его оставили лежать на одной из аллей.

Какое-то время, катаясь по земле, он пытался избавиться от кляпа и позвать на помощь, но все было тщетно.

Тогда с тяжелым сердцем он замер в ожидании, но никто не проходил по этой мрачной аллее; улица была пустынна.

После получаса беспокойства ему вдруг показалось, что путы его ослабли; прежде они были мокрыми, — когда его связывали, он чувствовал их сырость.

По мере высыхания веревки растянулись.

Эта необычная мера предосторожности, принятая нападавшими для того, чтобы он смог освободиться по истечении определенного времени, показалась юноше крайне странной.

Не обнаружив вокруг ничего такого, что могло бы вывести его на след Марии — нападение было проведено весьма ловко и, судя по всему, готовилось тщательно, — Карло побежал в «Альберго де ла Пасе».

Палача юноша обнаружил сидевшим за столом в компании четырех пожилых женщин; старики о чем-то оживленно болтали.

С наивным добродушием палач пожелал, чтобы этой ночью все гуляли: он заказал пунш.

Дрожащие старческие руки уже поднимали бокалы, когда, бледный как смерть, в таверну ворвался Карло.

— Что случилось? — воскликнули все в один голос.

Прежде чем ответить, юноша выпил стакан пунша, а потом присел за стол.

— Говори! Да говори же! — неслось со всех сторон.

— Марию похитили! — вымолвил наконец Карло.

И посреди установившейся в зале гробовой тишины он рассказал о том, что произошло.

— Ах! — промолвил палач, с трудом сдерживая рыдания. — Бедное мое дитя! Я этого не переживу!

К Карло уже вернулось прежнее хладнокровие.

— Дедушка, — сказал он, — сейчас не время для слабости. Давайте рассуждать здраво.

— А моя дочь в это время находится в руках какого-нибудь мерзавца-аристократа.

Карло отрицательно покачал головой.

— К этому похищению готовились загодя; в этом у меня нет никаких сомнений.

— Что заставляет тебя думать так?

— Эти мокрые веревки, это внезапное нападение, множество других мелочей внушают мне глубокое убеждение в том, что речь не идет о любовном похищении. Очевидно, за нами следили от самого дома.

— Да, — проговорил палач. — Судя по твоему рассказу, это представляется мне вполне вероятным.

— И потом, дедушка, — продолжал Карло, — вряд ли хоть один из неаполитанских развратников жаждет заполучить в любовницы дочь палача!

— Пожалуй, ты прав!

Старик закрыл лицо руками.

— Но тогда кому могло понадобиться это похищение? — пробормотал он.

Внезапно его осенило:

— Оно может быть выгодно только Луиджи.

— Ему-то оно зачем?

— Чтобы принудить меня к назначенной на завтра пытке этой несчастной революционерки.

— Ах, дедушка, как вы заблуждаетесь! Была бы такая необходимость — Луиджи тут же приказал пикету карабинеров окружить наш дом, затем выслал бы к нему взвод сбиров, и вас бы арестовали с тем цинизмом, который отличает все преступные действия министров королей-самодержцев.

— Твоя правда, — вздохнул палач. — Но я тогда немедленно отправлюсь к Луиджи. Если это не его рук дело, он мне поможет, и уже этой ночью поиски моего несчастного дитя начнутся повсюду.

— Думаю, дедушка, — сказал Карло, — с этим нам спешить не следует. Есть во всем этом деле, проведенном с адской предусмотрительностью, некая загадка. Вы знаете, как я люблю Марию! Так вот, ради нее же самой давайте пока не будем обращаться в полицию. Что-то мне подсказывает, что пойди мы туда — и ее жизнь окажется в опасности.

Едва он произнес эти слова, как к их столу подошел гарсон.

В руках у него было письмо.

Раскрыв конверт, палач быстро пробежал написанное глазами и, передав бумагу Карло, спросил у парнишки:

— Кто вручил тебе это письмо?

— Какой-то лаццарони.

— И кому он просил его передать.

— Синьору Пьетелле.

Мужчины переглянулись.

— Ступай! — сказал палач гарсону.

Расспрашивать паренька подробнее не имело смысла: ни дядя, ни племянник не сомневались, что ничего конкретного вытянуть им из него не удастся.

— Видите, — промолвил Карло, — им известен даже ваш «рабочий» псевдоним.

Что до письма, то оно было следующего содержания:

«Палачу Неаполя.

Советуем тебе не предпринимать никаких шагов по поиску дочери. Завтра ты получишь наши указания. Можешь быть уверенным в том, что, если ты их исполнишь, твою дочь тебе вернут целой и невредимой. Если откажешься сыграть назначенную тебе роль, девушка будет обесчещена. Мы рассчитываем на то, что ее жених сумеет убедить тебя послушаться нас, — нам безропотно уступали и более сильные, чем ты, люди. Ничего невыполнимого от тебя не потребуют».

— Вот видите! — воскликнул Карло.

— Увы! — промолвил несчастный отец. — Но что им может быть от меня нужно?

— Даже и не знаю: все это как-то слишком загадочно.

В этот момент где-то вдали раздался шум, нараставший с каждой секундой.

Карло прислушался.

— Что бы это могло быть? — пробормотал он.

Он открыл окно.

Небо на горизонте было багровым.

Постоялый двор вмиг ожил; на улицу высыпали люди, которые с испуганным видом переговаривались друг с другом и бежали в одном и том же направлении.

— Что случилось? — спросил Карло у прохожих.

— Один из кварталов Неаполя горит! — отвечал некий мужчина.

Выбежав на улицу, Карло завернул за угол дома, заслонявшего обзор.

Взору его предстал огромный пожар, который быстро распространялся по противоположной стороне города.

Юноша вернулся к столу.

— Странные вещи происходят, дедушка, — сказал он. — Над Неаполем полыхает зарево; на улице Толедо полностью выгорело аж семь домов, и, поговаривают, пожар начался не сам по себе; по слухам, там видели людей, бегавших по крышам домов с горящими головнями. Одного из злоумышленников едва не поймали, но около сотни человек, с виду — обычных зевак, вдруг пришли ему на помощь и вырвали этого бандита из рук полиции.

В эту секунду забили в набат, и повсюду разнеслись крики «Пожар!»

Зловещие огни осветили Неаполь и город погрузился в атмосферу гнетущего ужаса.

Вставшая перед Паоло проблема была крайне сложной: нужно было каким-то образом избавить маркизу от пытки, и одного лишь привлечения на свою сторону палача для этого было явно не достаточно.

Пытка должна была пройти в присутствии судьи и секретаря суда; кроме того, рядом с комнатой для допросов должен был находиться священник.

Выкрав дочь заплечных дел мастера, Корсар обзавелся орудием против палача; мы видели, с какой находчивостью действовал Паоло и как он преуспел в своем начинании.

Наведение справок, план действия, само похищение — все было проделано очень ловко.

Еще бы: в распоряжении Паоло имелись четыре «рычага», которые позволяют выполнять геркулесовы задачи — деньги, ум, смелость и любовь.

В случае с палачом ему пришлось немало поломать голову над тем, куда именно нанести удар, чувствительная же струна судьи была известна всему Неаполю — то был ужасный скряга.

Это был один из тех скупцов, что обожают золото не из-за совокупности наслаждений, которое оно дает, а из-за самого золота.

Судья копил его, желал беспрестанно иметь его под рукой, перед глазами, рядом с собой; он наслаждался видом золотых монет, купался в потоках экю, испытывал невыразимое наслаждение, если мог трогать их руками, вслушиваться в их звон, складывать их в кучи, проводить по ним дрожащей рукой.

Купоны ренты его не привлекали; кредитные билеты казались ему обычными клочками бумаги, и не то чтобы он сомневался в солидности государственного банка — вовсе нет!

Но это мнимое отображение богатств, хранящихся в кассах государственного учреждения, не говорило ничего его глазам, рукам, сердцу.

Золото — вот чего он желал!

Рыжеватое, звенящее, сверкающее золото!

Этот судья происходил из видного семейства магистратов — старинного рода представителей судейского сословия — и, как и его предки, был известен своей преданностью династии Бурбонов.

Несмотря на то, что слухи о его гнусной скаредности давно сделали его посмешищем всего королевства, король доверил ему (что приносило судье приличные гонорары) право разрешать все важнейшие политические дела — измену высших чиновников, заговоры против государства и т. п.

Долго подобные процессы не длились: оправдательных приговоров судья Рондини — так его звали — никогда не выносил.

Не то чтобы он являлся ярым поборником дела монархии — даже будучи легитимистом, клерикалом и консерватором, он бы и денье[31] не дал за короля и папу, зайди вдруг речь об оказании им поддержки из кошельков налогоплательщиков.

Не выказывая особого энтузиазма в принятии решений, Рондини тем не менее усердно и старательно посылал врагов короля на эшафот.

Дело все в том, что, распознав натуру судьи, зная его жадность, Франческо весьма щедро оплачивал подобные приговоры.

В запросах, адресованных министру полиции, судья интересовался, какое решение ему следует принять по тому или иному делу, и ему присылали уже написанные постановления.

Рондини рассеянно выслушивал свидетельские показания, с безучастным видом задавал вопросы, после чего, мало заботясь о том, сколь пристрастно это выглядит, выносил — сухие и краткие — смертные приговоры, даже не пытаясь снабжать свои решения констатирующей частью.

Жил Рондини в особняке, достававшемся ему в соответствии с отцовским завещанием, здании огромном, но пребывавшем — если не считать толстых дверей и зарешеченных окон — в постыдном запустении.

Слуг судья не держал, сам открывал дверь и готовил себе пищу, и, в принципе, вся жизнь его была организована весьма странно.

По утрам, едва рассветало, в дверь его звонил молочник, доставлявший два бидона молока, и судья, который никогда не пользовался простынями и спал одетым, выбегал в коридор.

В толстой створке двери имелось небольшое окошечко, через которое Рондини получал молоко и передавал деньги.

Закрыв ставень, судья ставил тарелочку молока перед огромным догом и несколько минут выжидал.

Удостоверившись в том, что молоко не было отравленным, Рондини приступал к завтраку в свою очередь.

В полдень из захудалого ресторана ему доставляли скудную порцию макарон, и догу приходилось пройти еще одно подобное испытание.

По вечерам Рондини, вновь вслед за собакой, довольствовался кусочком натертого чесноком хлеба и парочкой фруктов.

Гостей судья у себя не принимал; когда во дворце появлялась в нем необходимость, за ним присылали секретаря суда, которого Рондини тоже дальше порога не пускал.

Уходя, судья выводил своего злобного пса во двор и спускал с привязи; впрочем, в плане охраны своего богатства на одну лишь собаку он не полагался.

Однажды, в одну из ночей, когда Рондини присутствовал на допросе одного из либералов, ворам удалось умертвить дога при помощи пропитанного мышьяком угощения, но когда они перелезли через стену и выломали дверь, ведущую внутрь здания, раздались выстрелы.

Трое из грабителей были убиты, один — ранен, остальные предпочли ретироваться.

С тех пор весь Неаполь знал, что дом судьи Рондини напичкан адскими механизмами и что тех, кто осмелится в него проникнуть, ждет неминуемая смерть; похороны троих воров произвели тот самый благотворный эффект, который был так нужен этому скряге.

Как он проводил свои дни?

Наслаждаясь видом накопленного золота.

Держал судья его в просторном зале, где оно горками было рассыпано по всему полу.

Рондини жил в этой комнате.

Неаполитанские писатели, которые множество раз описывали подобный тип людей, утверждали, что на всем белом свете не было более охочего до золота человека, чем Рондини.

Он рычал от радости всякий раз, как получал новую горстку цехинов и рассыпал их среди монет, которыми уже был покрыт его паркетный пол.

Соседи судьи говорили, что тогда у Рондини случались приступы исступленного восторга, и дом его наполнялся довольными воплями.

С изобретательной предусмотрительностью он повсюду расставлял ружья, которые должны были изрешетить пулями любого, кто пожелал бы лишить судью его богатства, но от других не менее осторожных скряг Рондини отличала ловкость, с которой были натянуты его хитроумные ловушки.

А по дому и шагу невозможно было ступить, не наткнувшись на одну из них.

Вот какого человека решил ограбить Паоло.

Задача перед ним стояла отнюдь не простая: пойдя под пули, ему нужно было каким-то образом сделать так, чтобы звуки выстрелов не услышали соседи судьи, которые неизбежно подняли бы тревогу, и как-то перевезти все это золото.

О собаке и ее хозяине Паоло заботился мало; они им даже не принимались в расчет.

Когда полиция, а вместе с ней и судья позднее пытались понять, как Корсару удалось преодолеть все эти сложности, ни одной приемлемой версии случившегося выдвинуть они так и не смогли.

Тщетно Луиджи ломал голову над тем, каким образом Паоло провернул это дело, тщетно самые лучшие его сыщики вели поиски украденных денег — никто ничего выяснить не сумел.

В тот же вечер, когда Людовик выкрал дочь палача, группа молодых мужчин в одеждах лаццарони заседала в одном из кабачков.

Были среди них и Паоло с Вендрамином.

Все эти мнимые лаццарони являлись корсарами, парнями ловкими и бесстрашными.

Было их десятеро, все они пили, многие пели, но в трактире они собрались для того, чтобы получить последние инструкции от Паоло.

Воспользовавшись громким пением товарищей, которое заглушало его голос, Корсар с золотыми волосами в очередной раз донес до них план действий, детально проработанный еще на борту корабля, где морские разбойники накануне держали совет.

— Буду краток, — промолвил он, делая вид, что подпевает хору затянувших некую застольную песню голосов. — Ваша задача очень проста. В районе полуночи каждый из вас заберется на крышу одного из домов, расположенных по соседству с особняком судьи. Квартал вы уже видели и знаете, как туда добраться. Не забудьте только, что управляющий семейства Пальмиери, либералов, высланных из Неаполя, будет ждать вас в заброшенном доме под номером тридцать, и именно с крыши этого здания вы сможете добраться до указанных особняков. Этот тридцатый дом принадлежит нашим друзьям-карбонариям, так что постарайтесь его не спалить. Впрочем, между ним и особняком судьи — шестьдесят домов, так что будем надеяться, что огонь до жилища наших товарищей не доберется. Не окажетесь каждый на своем месте, и начнется пожар, не забудьте показаться. Наши люди станут стрелять по вам из пистолетов, армия — из ружей, но и те, и другие промахнутся — наши товарищи потому, что и целиться в вас не будут, солдаты короля — из-за темноты и собственной неопытности. На случай, если вас начнут преследовать по крышам, у вас есть при себе револьверы — убивайте. Когда избавитесь от своих противников, отходите к дому Пальмиери. Все ясно?

— Да, — сказали те, что не пели.

Тогда Паоло поднялся на ноги и произнес тост во здравие короля и королевы, который был встречен троекратным «ура» — шпиков, а таковые, безусловно, в этом заведении имелись, подобный энтузиазм должен был обрадовать.

Когда была выпита последняя бутыль вина, Паоло расплатился, и все разошлись.

Вдвоем с Вендрамином юноша отправился в другую таверну.

— Так ты намерен ограбить судью, Паоло? — поинтересовался великан по дороге.

— Как! До тебя дошло? — изумился Корсар.

— Да, — отвечал Вендрамин. — Но если тебе это неприятно, я могу тотчас же про все забыть.

— Напротив, я рад, что тебя озарило; бывают минуты, когда я начинаю находить тебя весьма неглупым.

От такой похвалы гигант расправил плечи и стал почти на голову выше, и все же его продолжал разъедать тарантул любопытства.

Он спросил:

— Как ты собираешься это провернуть?

— Ага, все еще ломаешь голову? — рассмеялся Паоло. — Похоже, мой бедный друг, ты придаешь этому делу слишком большое значение — раньше ты никогда ни о чем меня не расспрашивал.

— Просто я слышал, что в дом судьи пробраться невозможно. Тебе об этом известно?

— Черт возьми! Неужели ты думаешь, что, идя на такое, я бы не навел справок?

— Тогда тебе, должно быть, говорили и о трех недавно похороненных грабителях, которые пытались к нему залезть?

— Конечно.

— И ты все равно рассчитываешь проникнуть в этот дом?

— Да.

— Дьявол! — пробормотал великан и почесал ухо. — Но ведь меня ты с собой возьмешь?

— Разумеется!

На лице Вендрамина отразилась задумчивость: судя по всему, Паоло был уверен в успехе своей затеи.

Придя в следующий притон, они обнаружили там другую группу мнимых лаццарони.

— Добрый вечер! — промолвил Паоло.

— Добрый! — последовал ответ, и друзей тут же пригласили к столу, что было весьма естественно со стороны подвыпивших лаццарони, которые вряд ли ожидали меньшего от людей круга Паоло.

Из пьющих лишь один был истинным неаполитанцем, хорошим знакомым семьи Вендраминов, — он и говорил за всех; остальные были переодетыми моряками.

Как и в первой таверне, «лаццарони» принялись громко петь и едва слышно разговаривать.

— К половине первого, — сказал им Паоло, — подтягивайтесь к указанной улице. Приходите по одному или парами, но тем не менее постарайтесь держаться поближе друг к другу.

— Хорошо! — промолвил неаполитанец. — Мы и так, как сошли с корабля, бродим по Неаполю поодиночке, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Подозрений не вызвали?

— Ни малейших! Провалялись, как настоящие лаццарони, в теньке до пяти вечера и заявились сюда.

— Отлично! И все же, во избежание недоразумений, я повторю распоряжения. Когда окажетесь на улице, ждите моего свистка. Когда свистну, пусть один из вас подойдет к дому судьи — дверное окошечко будет открыто, — и я передам ему мешок с золотом, фунтов в двести весом. Его задача проста: отволочь, под охраной двух вооруженных людей, этот мешок на корабль и спрятать в безопасном месте. Затем я свистну еще раз — и этот маневр повторится. И так — пока не унесем все золото. Все понятно?

— Так точно.

Паоло затянул одну неаполитанскую рождественскую песню; они выпили, посмеялись, немного поспорили.

Наконец Корсар поднял бокал за Кармен, примадонну «Сан-Карло», и на этом товарищи расстались.

Паоло отправился в следующую таверну, где его ожидали рыбаки, разумеется, мнимые, и там разыгралась та же комедия.

«Рыбаков» юноша проинструктировал так:

— Ваша цель: стрелять по тем нашим товарищам, которые побегут по крышам, производя как можно больше шума. Нужно, чтобы выстрелы, производимые адскими механизмами судьи, не были слышны вовсе или, по крайней мере, слились с вашими. Когда наши люди подожгут все крыши и станут отступать к дому Пальмиери, кричите, что видите их, и уводите толпу в обратном направлении. Итальянским из вас владеют немногие, так что предоставьте крики и возгласы нашим неаполитанским друзьям, которых я назначу вам в командиры. Сгруппируйтесь позади них и уходите туда, куда пойдут они. Ты, Джузеппе, не забудь, что поджигатели должны сойти за карбонариев — пусть в толпе пойдет слух об этом. Наконец, постарайтесь сделать так, чтобы полиция арестовала невиновных, — нужно пустить следствие по ложному следу.

— Хорошо!

И очередной тост Паоло положил конец комедии.

В тот вечер Корсар посетил еще пять или шесть кабачков.

Была полночь.

В Неаполе стояла тишина.

На опустевших улицах не слышалось ничего, за исключением мерного шага патрулей раздававшихся то здесь, то там отдельных криков угодивших в руки ночных воров запоздавших прохожих.

Балы, концерты, театры — все уже было закрыто.

Рондини был дома, он спал.

Но каким сном!

Небольшой ночник освещал комнату, в которой было свалено все его богатство — экю, пиастры, цехины, дублоны и наполеондоры из желтого и белого золота.

Ложе его выглядело весьма странным: то были горки монет — примерно двести тысяч франков в денежном исчислении, — являвших собой огромные многослойные тюфяки, покрытые толстыми мехами.

На этих мехах и спал судья, укрывавшийся одеялом, которое, в свою очередь, было усеяно нанизанными на нити монетами.

Среди тех золотых монет, что Рондини получал, попадались и такие, посреди которых имелись небольшие дырочки, и в один прекрасный день судье пришла в голову замечательная мысль — продевать в эти дырочки нити и пришивать монеты к одеялу, благодаря чему значительная часть его сокровища находилась у него под рукой даже во время сна.

Стоило Рондини проснуться либо же просто машинально перевернуться на другой бок — и золото звенело; судья слышал его металлический звук даже в полудреме, которая сопровождает обычно резкие вздрагивания.

Золото было даже в его судорожно сжатых в кулаки ладонях, оно было повсюду; стоило судье приоткрыть глаз — и он видел золото.

Он даже исхитрился приклеить монеты к потолку, чтобы лишь поднимая глаза видеть золото — всегда и повсюду.

Исступленная страсть!

Страсть ужасная!

Но именно такая страсть приносила этому человеку бесконечные и небывалые наслаждения.

Итак, он спал.

Пробило полночь. Старые стенные часы медленно отмерили двенадцать ударов, наполнив комнаты пронзительными звуками. Спящий поднялся, окинул взглядом свое сокровище, и в глазах его промелькнули молнии; затем он опустился на колени и принялся, одну за другой, целовать кучки монет горячими устами — так обычно мужчина целует любимую женщину.

Затем судья стал шептать монетам ласковые, полные бесконечной нежности слова — более теплых выражений и оборотов речи даже мать не использует в обращении к своему ребенку.

Мало-помалу судья распалялся.

Дрожа всем телом, он начал ползать среди золота, прижимать его к груди, животу, ногам, коленям и даже лицу — столь странными были его причуды.

Он то сгребал цехины в горстки и высыпал их себе на голову, купаясь в этом душе, который проливался на него золотым дождем, то, словно заяц, пытающийся укрыться в норке, протискивал голову и плечи в дыры, которые сам же и проделывал в этих кучах золотых монет. Прорывая себе в них борозду, он с наслаждением закапывался в этой канаве; он смеялся от счастья и плакал от удовольствия; он был безумен!

Горячка его усиливалась; вскоре судья застонал, еще через несколько мгновений стоны его переросли в крики, и у него начался приступ эпилепсии, проявлявшийся в резких подергиваниях, судорогах и конвульсиях.

Крики судьи напоминали уже звериный рык, пена выступила на его губах, глаза налились кровью, и он с неистовством заколотил по золоту руками.

Внезапно, словно больной гидрофобией, он набросился на цехины и начал вгрызаться в них зубами, но тут силы его оставили и, сомкнув челюсти на толстом дублоне и издавая глухие хрипы, Рондини пополз к своему ложу, добравшись до которого, тут же уснул, едва слышно посипывая.

Вдруг где-то на улице прокричали:

— Пожар! Пожар!

Судья, будто приведенный в движение невидимой пружиной, резко вскочил на ноги и прислушался.

Во дворе протяжно выла собака.

На улице с грохотом хлопали ставни; жители Неаполя бросились к окнам.

С головокружительной быстротой крики зловещим призывом разнеслись по всему городу.

Красноватые отблески плясали на городских стенах, клубы дыма взмывали над домами — в городе занимался огромный пожар.

Повсюду уже суетились пожарные со шлангами, обычные горожане, солдаты — на улице царила ужасная суматоха.

Судья задрожал.

— Ах, боже мой! — прошептал он. — Огонь! Огонь, мой единственный опасный враг! И совсем близко от моего дома!

Бросив взгляд на золото, он побледнел.

— Только бы никто сюда не вошел! — воскликнул он. — Не хочу, чтобы сюда входили! Пусть уж лучше мой дом сгорит, если огонь до него доберется, но только бы сюда никто не вошел! С золотом ничего не станет. Если же они, эти грабители и воры, заявятся сюда под предлогом потушить огонь, мои ружья их поубивают!

И он схватился за пистолеты.

— Вскоре здесь будет полиция! — продолжал шептать себе под нос судья. — Я попрошу сбиров, которые знают меня, встать у ворот и никого сюда не пускать. Но ни лаццарони, эти оборванцы, которые охотятся за моими деньгами, ни тем более сами сбиры не переступят порог, так как я буду начеку. Того, кто войдет в мой двор, я застрелю собственноручно.

В этот момент крики усилились, и на улице раздался выстрел.

— Гм! — пробормотал судья. — Стреляют!

Два, три, четыре, десять выстрелов последовали за первым.

— Революция! — воскликнул судья. — Великий боже!

Но тут чьи-то голоса провопили:

— Смерть поджигателям! По крышам! Стреляйте по крышам!

— Ага, — сказал себе Рондини, — это разбойники, которые поджигают дома, чтобы затем их ограбить. Они идут по крышам!

Это его немного успокоило.

— Ничего, там, вверху, их встретят мои ружья, — пробормотал он. — Только вчера я проверял свои ловушки. Ага, вот и они!

Действительно, на верхних этажах его дома раздалась целая серия выстрелов.

— Да, — промолвил скряга, — я был прав, когда принимал эти меры предосторожности: вот я и избавился от этих убийц. Они, вероятно, уже мертвы: я слышал два возгласа, а потом все стихло.

Взяв в руку фонарь, судья зажег его и, вытащив из кармана двухзарядный пистолет, осторожно, тщательно избегая ловушек, поднялся на чердак.

Там он прислушался, но ничто не вызвало у него беспокойства.

— Это должно быть где-то здесь! Ошибиться я не мог: стрелял, несомненно, мушкет, оставленный в этом коридоре. Посмотрим-ка!

И он медленно двинулся дальше.

Вскоре фонарь осветил два трупа, неподвижно лежавших в лужах крови: один из убитых был настоящим великаном, другой — пареньком небольшого роста.

Рондини испустил вопль радости.

Судья заметил, что более высокий из грабителей упал на пол лицом вниз; другой лежал на боку.

На обоих были просторные, с натянутыми на голову капюшонами, черные плащи.

Рондини, который был сама осмотрительность, вскинул пистолет и выпустил в каждого из лежавших по пуле; те вошли в тела с глухим звуком.

— Теперь, — сказал себе скряга, — они уж точно мертвы; перезарядим оружие и подойдем поближе.

Вложив пыж в пистолет, он поднял фонарь, который чуть раньше поставил на пол, и направился к грабителям.

Не успел судья склониться над маленьким, как тот схватил его за горло и крикнул, изменив голос:

— Ко мне, друг!

Второй грабитель мгновенно вскочил на ноги.

Ошеломленный, судья выронил фонарь; но, дернувшись в сторону, сумел высвободиться и выпустил в вора еще одну пулю.

Грабитель засмеялся:

— Давай стреляй еще! Стреляй, старый дурак!

Расхохотался и его напарник.

Ленивой походкой подойдя к Рондини, он сказал товарищу:

— Не волнуйся! Сейчас мы его так упакуем, что он станет походить на сардельку, причем высшего сорта!

И, схватив за руки судью, который тщетно пытался вырваться, великан завел одно его запястье за другой и крепко стянул их прочной бичевой, после чего неспешно связал старика по рукам и ногам.

Лица и шеи разбойников скрывали бархатные маски, на головах у них были стальные каски, — ни физиономий, ни цвета волос грабителей различить не представлялось возможным.

Судья закричал.

Великан — а им, как уже догадался читатель, был Вендрамин — угрожающе прорычал:

— Заткни пасть! Еще одно слово — и ты труп!

Но скряга продолжал неистово вопить, наполняя дом шумом.

Тогда Паоло сказал Вендрамину:

— Похоже, без кляпа здесь не обойтись; по доброй воле он никогда не умолкнет!

Едва великан поднес руку ко рту судьи, как тот впился в нее зубами.

— Вот как! Кусаться вздумал?

И обхватив тощий зад судьи своей пятерней, Вендрамин несколько раз прокрутил дряблую плоть по часовой стрелке.

— Ну вот! — сказал он. — Не будь у тебя в глотке этого кляпа, ты бы орал как резаный — уж я-то знаю, как тебе больно!

Паоло выглядел раздосадованным.

— Надо будет чем-то смазать твою рану, — заметил он. — По этому шраму тебя смогут вычислить.

Вдвоем они вынесли судью в коридор, прислонили к стене и уже начали спускаться вниз, когда вдруг задели веревку, приводившую в действие ружья.

Раздались не менее пяти выстрелов.

Судья выпучил глаза от удивления: ни один из грабителей не упал.

Они обернулись, и один из них промолвил:

— Ну, что скажешь на это, хозяин?

И, смеясь, воры удалились.

— Ну и дела! — сказал себе судья.

И он начал ломать голову над тем, как этим людям удается избегать расставленных им ловушек.

Слуг, которые могли бы разрядить ружья и тем самым предать хозяина, в доме не было.

Возможности попасть внутрь его жилища у грабителей, судя по всему, тоже прежде не имелось.

Как удалось этим мерзавцам так ловко обставить дело, что они все еще оставались целыми и невредимыми?

На четвертом, третьем и втором этажах они цеплялись за натянутые им веревки или наступали на скрытые под плиточным полом пружины, но продолжали идти вперед под градом пуль, освещая себе путь потайным фонарем.

Фонарь же судьи остался стоять посреди коридора, в луже крови.

Приглядевшись получше, Рондини понял, откуда взялась эта кровь: для того чтобы усыпить его бдительность, грабители принесли с собой мочевой пузырь бычка или ягненка.

Понял он и то, сколь великая беда свалилась на его голову.

Он почувствовал, что имеет дело с необычайно умными противниками, и что возможности отомстить ему может и не представиться, так как, судя по всему, эти люди приняли все необходимые меры для того, чтобы не оказаться пойманными.

Вскоре бедняга услышал звон золота, которым грабители набивали мешки. Эти звуки разрывали судье сердце; не в силах больше терпеть невыносимые муки, он упал в обморок.

Обнаружив комнату, в которой хранилось сокровище, Вендрамин и Паоло начали наполнять сумки.

— Золота, — заметил Корсар, — здесь хватит сумок на десять, не меньше. При весе каждой в двести фунтов выходит порядка трехсот тысяч франков в денежном выражении. Итого: три миллиона. Бедная маркиза! Судья теперь сделает все, что мы от него потребуем.

Разговор этот они вели, набивая мешки монетами.

— А вот скажи, Паоло… — начал было Вендрамин, но запнулся.

— Что именно?

— Ты что, действительно намерен все это ему вернуть?

— Разумеется.

— Жаль!

— Данное слово нужно держать.

— Даже если оно дано такому старому негодяю, как Рондини?

— Любому. Я дорожу своей репутацией.

— А когда мы вернем ему золото после того, как он выполнит нашу просьбу, его можно будет вновь украсть?

— Конечно. Только тебе следует помнить, Вендрамин, что обчистить этого проходимца во второй раз будет несравненно сложнее, чем в первый; он будет начеку.

Вендрамин ничего не ответил.

Украдкой взглянув на товарища, Паоло спросил себя: «Уж не решил ли этот безумец повторить попытку?»

Но лицо Вендрамина выражало такую безмятежность, что Паоло понял: его подозрения беспочвенны.

Когда сумки были наполнены — они оказались не столь объемистыми, сколь тяжелыми, — Корсар и Вендрамин спустились во двор.

Свою Паоло вынужден был нести на спине, тогда как великан захватил с собой сразу четыре — по две в каждую руку, — и, судя по его легкой поступи, взял бы еще столько же, будь у него такая возможность.

В общей сложности они вынесли из дома аж четырнадцать сумок!..

Ведя подсчет состояния судьи в комнате Паоло ошибся, и весьма существенно: Рондини оказался человеком, гораздо более богатым, чем полагал Корсар.

Открыв фрамугу, юноша протяжно свистнул, и тотчас же к двери подбежал один из его людей.

Вендрамин закинул мешок ему на плечи таким образом, чтобы часть его опускалась на грудь.

В этот момент данная часть улицы была практически пустынной. Народ в основной своей массе устремился на противоположный ее конец, где бегали по крышам поджигатели и звучали выстрелы; подобная охота на людей внушала неаполитанцам восторг.

Примерно шестьдесят переодетых корсаров рассредоточились по всей длине улицы, готовые ко всему.

Все прошло наилучшим образом.

Лишь несколько зевак прошли мимо дома судьи, но ничто не привлекло их внимания.

Передав товарищам все сумки, Паоло поднялся на чердак и подошел к Рондини; судья был без сознания.

— Ткни-ка его слегка ножом! — обратился юноша к Вендрамину. — Пусть пробуждается.

Великан вонзил лезвие в тело судьи примерно на сантиметр, и адская боль немедленно вернула Рондини к жизни; он зашевелился, и глаза его полезли из орбит.

Паоло посмотрел на него с испугом: он опасался, как бы судья не сошел с ума.

Тем не менее юноше удалось найти магические слова.

— Рондини, — сказал он, — мы пришли не для того, чтобы тебя грабить; все твое золото будет тебе возвращено.

Лучик надежды промелькнул во взгляде старика, и лицо его просветлело.

— Прекрасно! — промолвил Корсар. — До него дошло.

И он продолжал.

— Мы карбонарии и хотим избавить маркизу Дезенцано от ужасов пытки, при которой завтра вечером ты должен присутствовать. Как рассветет, отправляйся в указанное здесь место, — он помахал перед лицом судьи листком бумаги, — и следуй содержащимся в ней инструкциям. Там ты найдешь закопанной в землю часть своего золота. Это будет свидетельством того, что мы намерены отдать тебе все, если ты беспрекословно подчинишься нашим указаниям. Наше сообщество крайне могущественное, и на твоем месте я бы тысячу раз подумал, стоит ли идти против него.

И Корсар сказал Вендрамину:

— Вынеси его во двор. Утром соседи обнаружат его лежащим на песке и развяжут.

Повернувшись в судье, он добавил:

— Записку с инструкциями найдешь в своем кармане.

Судья слушал юношу, мало чего понимая; тем не менее он был счастлив.

Он ни секунды не сомневался в том, что Паоло — один из карбонариев и что он действительно вернет ему награбленное в обмен на оказанную услугу.

«Эти политические — отнюдь не разбойники! — убеждал себя Рондини. — К чему им мои деньги?»

— Заботу о своем секретаре возьмешь на себя, — продолжал Паоло. — Тебе лучше знать, как прижать этого парня.

И он бросил Вендрамину:

— Отнеси его вниз!

Великан закинул судью на плечо, словно сверток, и спустился во двор.

Через минуту он вернулся.

— А теперь уходим! — скомандовал Паоло.

По крышам они начали пробираться к дому Пальмиери, но путь туда оказался закрыт: навстречу им шли не менее сотни сбиров.

Обернувшись, друзья увидели, что с противоположной стороны на них надвигаются солдаты.

Ситуация была серьезной, опасной, угрожающей: куда бежать, да так, чтобы не попасться?

Похоже, силы армии и полиции были повсюду.

С другой стороны, где люди Паоло? Удалось ли им ускользнуть?

Внезапно Корсар услышал тихий свист и обратил взор в ту сторону, откуда тот шел: неподалеку, на одной из черепичных крыш, лежали, стараясь не выделяться, человек тридцать.

То были корсары.

Паоло всегда отличался крайним хладнокровием; не изменило оно юноше и на сей раз.

План предстоящей битвы он наметил так спокойно, словно над ним и не витала смерть.

Сражение слишком затянулось.

Как уже понял уважаемый читатель, тщательно продуманный Паоло план отступления внезапно потерпел крах, и вот почему.

Луиджи сообщили о пожаре, когда огонь еще только занимался.

То был министр, знающий свое дело и подходящий к исполнению своих обязанностей со всей добросовестностью и старанием. Пожаров он опасался — именно с них обычно начинаются мятежи! Поэтому он тотчас же распорядился, чтобы войска были готовы в любой момент покинуть казармы.

Швейцарцев, пехоту, полицию — Луиджи всех поднял на ноги, и позади тех отделений, что были брошены на тушение огня, держались другие, готовые подавить восстание.

Прибыв в охваченный пламенем квартал, Луиджи тут же решил, что за пожаром стоят карбонарии; увидев бегущих по крышам поджигателей, он сказал себе, что эти люди просто не могут не быть членами тайных обществ.

Сделав такой вывод, он спросил себя: а как могли они забраться на крыши?

Ответ напрашивался сам собой: только через особняк Пальмиери, принадлежавший ссыльным революционерам и находившийся в непосредственной близости от очага пожара.

Так, двигаясь от вывода к выводу, Луиджи и сумел перекрыть корсарам все пути к отступлению.

Полиция оцепила весь квартал; положение было патовым, но Паоло все же нашел из него выход.

Солдаты на крышах чувствовали себя не совсем уверенно — ведению таких войн военная теория не учит; они ограничились тем, что перекрыли дорогу.

Паоло подполз к корсарам и, собрав их вокруг себя, поделился с ними своим планом.

— Нам не остается ничего другого, как просто-напросто смять всех этих безмозглых манекенов. Таких отважных ребят, как мы, не смогут арестовать какие-то пехотинцы, которые дрожат уже от одной мысли о том, что им придется сражаться на столь шаткой поверхности. Мы с Вендрамином пойдем прямо на них, вы же укройтесь за трубами и постарайтесь не высовываться. После того как они разрядят в нас свои ружья, им потребуется несколько секунд на перезарядку, — тогда-то мы, с револьверами в руках, на них и набросимся… Вставайте и бегите следом за нами, и я очень удивлюсь, если тридцать бравых моряков не скинут на улицу эти две сотни служивых. Смельчаками их никак не назовешь; они даже подойти ближе не осмеливаются!

— Но, капитан, бросаясь под пули, вы ведь рискуете погибнуть?

— Подобная смерть мне не грозит, — улыбнулся Паоло.

И Корсар распахнул свой плащ, продемонстрировав подкладку из стальной ткани; кроме того, на Паоло была кольчуга.

Еврей Иаков в своей заботе о Паоло зашел так далеко, что приказал изготовить для него, Вендрамина, Людовика и сотни других корсаров защитное обмундирование.

Этим и объяснялся тот факт, что адские механизмы судьи не причинили юношам никакого вреда.

Корсар с золотыми волосами продолжал:

— Потеснив солдат, мы окажемся у дома Пальмиери. Часть служивых предпочтет укрыться в самом здании, и подкрепления, увидев это бегство, десять раз подумают, стоит ли подниматься. Другая часть наших противников устремится на мостовые улиц, и вы получите время на передышку. В конце этой вереницы домов есть узкая улочка; нам нужно будет добраться до нее, разбившись на небольшие группы. Так, передвигаясь от улочки к улочке — а Неаполь, как вы уже могли заметить, представляет собой большой лабиринт тупиков и проулков столь узких, что в них можно без труда прыгать с крыши на крышу, — вы оставите полицию далеко позади и уйдете от погони. В случае чего у каждого из вас есть в запасе двенадцать патронов. Вопросы есть?

Корсары, все как один, отрицательно покачали головой; их лица выражали решительность.

— Помните только, — сказал им Паоло, — что речь сейчас идет не только о нашей жизни, которая сама по себе мало что значит, но о нашей репутации, которая есть все; так будет же храбрыми!

Те, кому были адресованы эти слова, были совсем молодыми парнями из числа первых рекрутов Паоло.

С Корсаром их связывали два года кампаний; мужество их давно закалилось в отчаянных и кровопролитных морских сражениях.

То были настоящие демоны.

Вслед за Паоло и Вендрамином все они, словно домашние кошки, поползли навстречу солдатам Его Величества.

Могучим швейцарцам, состоявшим на службе у короля Франческо, отваги, безусловно, было не занимать, однако же на крышах они чувствовали себя не совсем уютно — особой ловкостью они не отличались.

При виде этих безмолвных противников, которые, сливаясь с кровлей, вследствие чего стрельба по ним представлялась бессмысленной, пробирались от дымохода к дымоходу, швейцарцы испытали то смутное опасение, которое внушает неведомое; они не знали что предпринять.

Кто были эти люди?

Сколько их?

Ответа на эти вопросы не имел никто.

Инстинктивно солдаты стали жаться друг к другу, а случившийся почти тотчас же неприятный инцидент и вовсе поверг их в панику.

Один из офицеров поскользнулся на черепичной крыше, потерял равновесие и покатился вниз, но в последний момент успел ухватиться за карниз.

— Ко мне! — закричал он.

Двое солдат бросились ему на помощь, но в тот момент, когда они уже почти подняли командира на крышу, зашатался водосток; испугавшись, офицер, в лихорадочной и сумбурной попытке поскорее обрести почву под ногами, был столь неловок, что все трое полетели вниз.

Их крики отчаяния окончились приглушенным и зловещим шумом падения.

Наблюдавшие за всей этой сценой швейцарцы содрогнулись от ужаса, чем немало рассмешили Паоло и Вендрамина, как, впрочем, и остальных корсаров.

Эта ирония поджигателей привела солдат в еще большее замешательство, чем сам несчастный случай — смеющийся человек ничего не боится, его уверенность в себе безгранична.

С грехом пополам, полагая, что тем самым они поступают правильно, швейцарцы, в полном соответствии с инструкцией, выстроились в три ряда, заняв почти всю ширину крыши.

Первая шеренга опустилась на одно колено, вторая и третья — ружья наизготовку — остались стоять.

Паоло счел момент благоприятным.

— Готов? — спросил он у выглядевшего донельзя довольным Вендрамина.

— Да! — отвечал великан. — Сейчас они у нас поскачут!

— Что ж, тогда — вперед!

И они выпрямились во весь рост.

— Целься! — тотчас же скомандовали офицеры.

Друзья шагнули вперед.

Озадаченные, командиры прокричали:

— Пли!

Пули со свистом пролетели мимо поджигателей; ни одна из них не угодила в цель.

«Неумехи! — подумал Паоло. — С такими даже кирасы не нужны!»

И, в свою очередь, он крикнул своим людям:

— Огонь!

Выхватив револьверы — у каждого из корсаров их было по два, — морские разбойники выпустили по перезаряжавшим ружья швейцарцам не менее ста пуль.

Около пятидесяти солдат рухнуло на черепичную кровлю.

— За мной! — прокричал Паоло.

Корсары ринулись вперед с уверенностью матросов, привыкших взбираться на реи; оказавшись не готовыми к подобному развитию событий, швейцарцы бросились врассыпную.

Луиджи, который стоял в доме Пальмиери со вспомогательными отрядами, уже послал наверх подкрепление, но не успели первые из брошенных им в бой солдат подняться на крышу, как были смяты бежавшими вниз.

Эффект паники общеизвестен.

Попав под открытый корсарами шквальный огонь, вновь прибывшие решили, что им противостоит не менее тысячи человек; ловкие, как обезьяны, Вендрамин и матросы, хватали за ноги тех, до кого успевали дотянуться, и с дикими криками сбрасывали их на землю.

Все вокруг было усеяно трупами.

Повсюду слышались хрипы раненых, душераздирающие вопли летящих вниз, ужасные шлепки падения, бряцание оружия и непрекращающиеся звуки выстрелов.

Ужас охватил спешивших на помощь солдат; не решаясь лезть на крышу, они расступались перед своими, в испуге бежавшими с поля боя товарищами, которые неслись вниз как угорелые, останавливаясь лишь во дворе.

Кляня на чем свет стоит проявивших малодушие швейцарцев, Луиджи попытался было остановить это беспорядочное бегство, но был сбит с ног и отброшен в сторону.

Корсаров тем временем и след простыл; перескакивая с крыши на крышу, с улочки на улочку, они растворились в ночной тьме.

Однако же не все.

Паоло и Вендрамин, когда настал момент перескочить на вторую улицу, почувствовали, что могут и не преодолеть эти несколько метров, разделяющие два дома; на друзьях были слишком тяжелые одежды.

— Клянусь богом, — пробормотал великан, — я чувствую себя так, словно мне к каждой из ног привязали по трехсотфунтовой гире.

— И я тоже! — отвечал Паоло.

И они остановились, не зная как быть.

Вендрамин тем не менее решил испытать судьбу и уже начал разбегаться, когда Паоло схватил его за рукав.

— Не надо, в этих кольчугах мы туда не допрыгнем.

— Вот черт! — выругался Вендрамин. — Сначала так нам помогли, а теперь тянут ко дну… И ведь даже нет времени от них избавиться!

— Возможно, еще не все потеряно, — промолвил Паоло, заметив на одной из крыш приоткрытое слуховое окно.

Подбежав к окошку, юноша приподнял раму и спрыгнул на чердак; великан последовал за ним, не забыв закрыть окно за собой.

Они замерли в ожидании.

Оправившись наконец от испытанного шока, солдаты вновь поднялись на крыши и выпустили вслед убегавшим корсарам целый град пуль, но то была лишь пустая трата пороха.

Что до продолжения погони, то бегать по крышам, перепрыгивая с одной стороны улицы на другую, славные швейцарцы оказались просто не готовы.

Постепенно выстрелы стихли, и вокруг наступила относительная тишина.

Однако же пожар все еще продолжался.

— Что будем делать? — спросил Вендрамин.

— Пока не знаю, — отвечал Паоло.

Первым делом они проверили дверь чердака; та была заперта.

— Это не проблема, — сказал Паоло. — Подай-ка инструменты.

Зная, что у Рондини им, возможно, придется вскрывать множество запоров, юноша захватил с собой все то, что было необходимо для их взлома.

Открыв дверь, они вышли на лестничную площадку и прислушались.

Никакого шума.

Они спустились на этаж ниже — никого.

Еще на этаж — вновь никого…

Но вдруг во дворе раздались неразборчивые голоса, которые свидетельствовали о присутствии там кучи народа. Прильнув к окну галереи, Паоло выглянул на улицу; у дверей дома толпилось с дюжину слуг.

Кто-то уже поднимался по лестнице; еще немного — и друзей непременно обнаружат!

Паоло толкнул дверь какой-то комнаты, та поддалась, и они вошли в очаровательную спальню, которую, судя по расстеленной постели, ее обитательница — сомнений в том, что то была женщина, у корсаров даже не возникало — покинула сразу же, как начался пожар.

Внезапно за дверью послышались чьи-то шаги, и, поняв, что пути назад нет, Паоло и Вендрамин бросились в соседнюю комнату, представлявшую собой нечто вроде будуара. Заметив в замке ключ, Паоло тотчас же запер дверь на два оборота и сунул ключ в карман.

Кто-то вошел в спальню.

Жестом приказав Вендрамину молчать и не двигаться, Паоло осторожно опустился на колени и припал глазом к замочной скважине.

Взору его предстала восхитительной красоты молодая женщина, вслед за которой в спальню вплыла миловидная служанка.

Паоло облегченно вздохнул. «Уж лучше, — сказал он себе, — иметь дело с двумя дамами, нежели со сбирами Луиджи».

Вошедшая в комнату молодая женщина была сама изысканность и элегантность; в ней присутствовали тонкость, изящество, грация, свойственные лишь настоящим аристократкам; она имела те чистоту линий, достоинство позы, величественность походки, которые чисто внешне и составляют суть прекрасного в женщине.

Брюнетка, как и все неаполитанки — кожа ее, впрочем, была столь же светла, как и ее белоснежное платье, — она была восхитительна в своем развевающемся пеньюаре.

Не менее привлекательной показалась Паоло и служанка.

Парижанка — это всегда видно с первого же взгляда, — превосходно вышколенная, почтительно фамильярная в обращении с хозяйкой (которая, вероятно, посвящала ее во все свои тайны), но тем не менее ни на секунду не забывавшая о своих обязанностях горничной, она, судя по всему, была для этой знатной дамы идеальной камеристкой.

У нее было миловидное личико и вьющиеся золотистые волосы под белым чепцом; от ее изящных, обтянутых белыми чулками ножек невозможно было отвести взгляда.

Паоло — а в подобных случаях интуиция его никогда не подводила — тотчас же предположил, что он попал в дом женщины светской, но легкого поведения… титулованной куртизанки.

С нарочитой небрежностью та опустилась на шезлонг, служанка зажгла дюжину благовонных свечей, и Паоло смог в полной мере насладиться зрелищем этого безукоризненного тела, представшего теперь перед ним во всей красоте его контуров и очертаний.

Камеристка распустила волосы госпожи и принялась неторопливо расчесывать их черепаховым гребнем.

— Какая досада! — проговорила молодая женщина. — Второй туалет за вечер! А мне так хорошо лежалось…

И она тяжело вздохнула.

Наклонив голову, она несколько секунд изучала свое очаровательное личико в зеркале, а затем промолвила:

— Да, я красива меня любит король, и страстно желают все его придворные, но чего мне это стоит?.. Я так несчастна, что плакать хочется…

И после нового, более продолжительного, более глубокого, преисполненного еще большей тоски вздоха, она продолжала:

— Я уже почти уснула… Мне снился такой чудесный сон, что я чувствовала себя почти счастливой… Но тут вдруг раздались эти крики, начался пожар, мрачная молва поползла по улицам, и сон мой оборвался…

— Этих карбонариев, столь непростительным образом разбудивших госпожу герцогиню, следовало бы вздернуть!

— Каких еще карбонариев?

— Тех, мадам, что подожгли все эти дома на улице Палермо.

— Так в том, что город едва не сгорел, винят либералов?

— Ну да, мадам. А вы что, не знали?

— Ах, Люсиль, что я могу знать? Я здесь всегда одна. Король навещает меня раз в неделю. Ах! Надоедливым его величество никак не назовешь. Но это одиночество!.. Как это тяжело — быть любовницей короля Франческо!.. Никаких тебе развлечений! А ведь когда-то… Но то время прошло… Знаешь, Люсиль, пока ты болтала с проходившими мимо солдатами, узнавала свежие новости и удовлетворяла свое любопытство, выслушивая последние сплетни, я в одиночестве стояла на балконе и рассеянно смотрела на эти огни, как смотрят на кратер Везувия после двух месяцев его извержения, когда сил уже нет его видеть…

— Но госпожа герцогиня не всегда ведь так одинока, как утверждает… Господин Гаэтан…

— Ах, бедняжка, ты даже не представляешь, о чем говоришь! — с досадой в голосе воскликнула молодая женщина и тут же, резко повернувшись, продолжала: — Мне нечего от тебя скрывать, Люсиль, надеюсь, и тебе тоже, так поговорим же начистоту, дитя мое. Тебе отлично известна причина моей печали, пусть ты этого и не показываешь; даже не пытайся отрицать этого…

— Мадам…

— Бог ты мой! Знать тайны госпожи — твое право, дитя мое, и я за это на тебя не сержусь.

— Если госпожа герцогиня позволит, то я хотела бы заметить, что мне известно отнюдь не так много, как она полагает; я, конечно, видела, что граф Гаэтан ей не нравится, но так и не смогла понять, почему.

Глядя в зеркало, герцогиня отслеживала все выражения, которые проявлялись на лице горничной.

— Хитрюга! — сказала она, улыбнувшись. — Втереться в доверие и внушить симпатию для вас, французов, — плевое дело. Ладно, я все тебе расскажу. Возможно, ты сможешь мне помочь. Когда я пожелала взять в услужение француженку и заинтересовалась тобой, меня предупреждали, что ты — та еще плутовка; надеюсь, в том, что касается подобных интриг, ты окажешься хорошей советчицей. Слушай.

Тяжело вздохнув, герцогиня продолжала:

— Ситуация такова. Король, девочка моя, находится сейчас в том возрасте, который не позволяет ему быть тем, кого вы, парижанки, называете желанным любовником. Камеристка вряд ли предаст свою госпожу, скорее она будет заинтересована в том, чтобы наставить рога мужу или же тому, кто занимает его место, поэтому скажу не таясь: раньше мне очень нравился старший брат Гаэтана, открытый, надежный молодой человек, настоящий рыцарь; когда король не приходил, он умел доставить мне удовольствие. Но бедный мальчик сломал шею, упав с лошади, и это стало для меня ужасным несчастьем. Мои письма к нему оказались в руках его брата, тщеславного подлеца, ничтожества, изображающего из себя дворянина; должно быть, у них с Гаэтаном были разные отцы; вероятно, его мать изменяла мужу.

Служанка улыбнулась.

— Если госпожа герцогиня позволит, — сказала она, — здесь я с ней не соглашусь.

— Вот как? И почему же?

— Когда в семье есть красивый, талантливый ребенок и другой, которому больше всего в жизни подходит роль злодея в какой-нибудь мелодраме, можно быть уверенным в том, что первый, старший, — от любовника, а второй — от супруга; по любви таких зачать невозможно.

Хорошенько обдумав эту глубокую мысль, герцогиня нашла ее справедливой и промолвила:

— Должно быть, ты права. Но я продолжу. Примерно через месяц после смерти брата этот Гаэтан, с письмами в руке, принудил меня стать его любовницей, и с тех пор я вынуждена ему во всем подчиняться. Мне приходится беспрестанно хлопотать за этого подлеца, оплачивать его карточные долги. Он бьет меня, на деньги короля содержит девушек, наконец… он относится с пренебрежением; стоит ему меня захотеть — и я вынуждена разыгрывать перед этим господином любовную комедию. Он постоянно уничтожает меня своим презрением. Если бы ты знала, как мне бывает стыдно!.. Не далее как вчера он стегал меня хлыстом. Но что я могу поделать? У него мои письма.

— И зачем только, мадам, вам понадобилось их писать?

— Ах, Люсиль, никогда больше не напишу мужчине ни строчки; этот урок я усвоила на всю жизнь.

— Будь я на вашем месте, госпожа герцогиня, я бы все рассказала королю и добилась бы того, чтобы этого Гаэтана колесовали!

— Несчастная!.. И что тогда, по-твоему, будет со мной?

— Бог ты мой, мадам, да он вас простит… Мужчины… им не свойственно долго злиться на женщин… они быстро забывают прошлые измены.

— Только не король. Он не пожалеет ни Гаэтана, ни меня; он ужасно ревнив.

— А по виду не скажешь.

— Это потому, что ревность его — совершенно иного, не знакомого тебе рода. Если бы ему стало известно, что женщина, удостоенная хотя бы взгляда его королевского величества, посмела отдаться кому-то еще, он был бы возмущен, но не как любовник, а как король. В любовь он привносит свои политические пристрастия.

— Вот чудак!

— Что-что?

— Чудак, говорю.

— Вижу, девочка моя, ты даже короля не боишься, — все ты воспринимаешь со смехом.

— Мадам, если бы Франческо любил меня, Франческо для меня был бы лишь Франческо, и никем иным.

— Ох! — воскликнула герцогиня. — Определенно, вы, француженки, обладаете магической властью над мужчинами.

Гордо вскинув голову, Люсиль продолжала:

— А что до вашего Гаэтана, то я бы от него избавилась.

— И как же?

— Сделала бы так, чтобы его убили.

— Убийство!

— Убили на дуэли. Пусть, мадам, я всего лишь и горничная весьма знатной дамы, но во многих вещах я разбираюсь гораздо лучше своей хозяйки. Будь я такой же красивой, такой же благородной, как она — завтра же пожелала бы быть королевой… Как и у вас, у меня был любовник, который хотел надо мной властвовать, держать меня в ежовых рукавицах. Он тоже меня поколачивал; я долго это терпела, но в один прекрасный день мне такая жизнь надоела. Этот парень был тогда унтер-офицером гусарского полка, бесстрашным малым и очень ловким в обращении с оружием. Я запретила ему приходить, но он все равно пришел, и не успела я возмутиться, как он вновь начал распускать руки. На следующий день, с разрешения хозяйки, я отправилась ужинать в находившийся у заставы ресторан с одной из подружек, которую я попросила взять с собой некого сержанта пехоты, ее возлюбленного, и друга этого парня, офицера, обучающего фехтованию, которого сержант нахваливал как самого искусного рубаку в полку. Этот офицер показался мне страшным, как смертный грех, глупым как пробка, но, как я уже сказала, он отлично фехтовал, и я стала его любовницей — из восхищения к его таланту и его тридцати или сорока дуэлям. Вскоре я устроила так, что мой новый и бывший любовники столкнулись друг с другом в одном из парижских кафе. Ссора, дуэль — и мой гусар погибает… Неужто, мадам герцогиня, среди дворян Неаполя не найдется ни одного умелого фехтовальщика?

— Увы, девочка моя, бесстрашных мужчин редко теперь встретишь при дворе короля Франческо, который, будучи самым симпатичным из известных истории тиранов, по примеру своих предков, продолжает способствовать вырождению дворянства. Гаэтан известен как великолепный стрелок; поговаривают, в Париже, где он был по делам, он кого-то даже убил на дуэли, так что можешь быть уверена, что наши молодые люди не осмелятся помериться с ним силами, хотя тому, кто бы на это решился, наградой была бы моя любовь. Но постой… Какой-то шум…

Действительно, кто-то поднимался по лестнице.

Шаги приближались.

— Это он! — воскликнула герцогиня. — Останься.

И лицо молодой женщины исказила гримаса отвращения.

Паоло, которого теперь от замочной скважины было не оторвать — так его заинтересовало услышанное, — увидел, как в комнату вошел высокий, стройный, бледный молодой мужчина с физиономией висельника, несколько облагороженной дерзостью богатого вельможи, привыкшего ценить себя высоко.

«Мерзкий тип!» — подумал Паоло.

И вместо того чтобы слушать дальше, тотчас же покинул свой наблюдательный пост.

Бесшумно — мягкие ковры приглушали шаги — он осмотрел будуар и обнаружил скрытую ярким занавесом дверь; она вела в соседнюю комнату.

— Инструменты, — прошептал он.

Безмятежно лежавший на софе и даже немного задремавший Вендрамин (великан не сомневался, что за счет его силы — с одной стороны, и сообразительности Паоло — с другой, выйти из этой заварушки целыми и невредимыми им не составит труда) вскочил на ноги и передал Корсару инструменты.

— Да не шуми ты так! — сказал Паоло.

— Хватит уже! — отвечал великан. — Меня переполняет желание спуститься вместе с тобой во двор, поколотить слуг, выломать ворота, если мне откажутся их открыть, и спокойно уйти восвояси.

Паоло строго приложил палец к губам; пожав плечами, Вендрамин умолк.

Отперев дверь отмычкой, Корсар оказался в просторной гостиной, за которой, судя по всему, находилась выходившая в коридор прихожая.

Поочередно открыв двери, ведущие в прихожую и вестибюль, юноша высек огонь и зажег порядка шестидесяти свечей на люстре.

— Что ты намерен делать? — изумленно спросил Вендрамин.

— Сейчас увидишь.

— Но сюда кто-нибудь придет!

— Черт побери! Именно это мне и нужно!

— Будет драка?

— Не думаю.

Паоло снял свою бархатную маску и защищавшую голову стальную каску, и его роскошная золотистая шевелюра волнами растеклась по черному плащу.

— Делай, как я! — сказал он.

Великан последовал его примеру.

Будучи любопытным, как дитя, он сгорал от нетерпения.

— Так что будем делать, Паоло? — вновь спросил он.

— Сам догадайся! — рассмеялся Корсар и позвонил в колокольчик.

В гостиную вбежал удивленный слуга. Следом появилась Люсиль.

— Ах, мадемуазель, — сказал ей Паоло, — ваша госпожа не очень-то и спешит нас принять; мы уже не знали что и думать.

Люсиль выглядела совершенно сбитой с толку.

— Но кто вы? Как вы вошли? Что вам нужно?!

— Кому как не вам, голубушка, знать, — промолвил Паоло, — что есть вещи, о которых не говорят в присутствии слуг; отошлите же этого камердинера в буфетную или в постель.

Люсиль мгновенно поняла, что имеет дело с чрезвычайно благовоспитанным юношей.

— Выйдите, Антонио! — сказало она.

Слуга удалился.

— Как вы вошли? — спросила Люсиль.

— Так ли уж это важно, малышка? Главное, что мы здесь.

Сказав это, Паоло потрепал камеристку по щеке и добавил:

— Ты, плутовка, безусловно, слышала о неком Короле песчаного берега.

— Ах! Так это вы! — воскликнула Люсиль. — Как же я сразу вас не узнала!

— Так ты меня видела? Великолепно. Рад, что такой очаровательной девушке, как ты, знакомо мое лицо.

— Но, — проговорила горничная, — госпожа не предупреждала меня о том, что вы должны прийти, господин король рыбаков.

— Разумеется, нет.

— Она вас не ждет?

— Да не должна бы.

— Но эти зажженные свечи…

— Разве при свете не лучше видно?

И, позволив девушке немного поразмыслить над его словами, Паоло продолжал:

— Знаешь ли, милочка, я — парень странный: все вижу, все знаю, везде бываю. Твоей госпоже досаждает некий Гаэтан, негодяй, каких на свете мало, не так ли? Он сейчас здесь, и герцогиня хочет, чтобы какой-нибудь смельчак избавил ее от этого докучливого любовника. Для этого я и пришел… И вообще, не стоит так беспокоиться.

Нежно приобняв девушку за талию и непринужденно поцеловав ее в основание шеи, Паоло вытащил из кармана горсть пиастров и высыпал их в кармашек фартука камеристки.

Отныне она была предана ему душой и телом.

Золота, галантных манер и таинственности, сопровождавшей каждое слово, каждый жест юноши, оказалось достаточно для того, чтобы Люсиль начала беспрекословно повиноваться Корсару с золотыми волосами.

— Что вы собираетесь сделать? — спросила она.

— Ты сейчас спустишься в буфетную и скажешь слугам, что они могут быть свободны. Кошелек, Вендрамин!

Великан беспечно вручил свой кошелек другу, который передал его Люсиль.

— Отдай им эти деньги и скажи, чтобы шли куда-нибудь развлекаться; найди для этого подходящий предлог, девочка моя.

— Хорошо. Но что потом?

— Потом возвращайся. Станешь свидетелем забавного зрелища.

Она исчезла за дверью.

Через десять минут никого из челяди в доме уже не было; в город убежали даже привратник с кухарками.

— Мы одни? — спросил Паоло.

— Да, — отвечала Люсиль. — Но поспешите: госпожа плачет; еще немного — и ее любовник начнет ее избивать.

— Фу! Грубиян! — промолвил Паоло. — Жди здесь, Вендрамин.

И он попытался открыть дверь спальни, но та была закрыта на засов.

В комнате рыдала герцогиня.

— Не мешай нам, Люсиль! — услышал Паоло грубый голос Гаэтана.

Корсар вернулся в гостиную.

Вендрамин уже вовсю обхаживал горничную.

У великана был свой способ соблазнения женщин: подхватив Люсиль одной рукой, он усадил ее на другую, вытянутую вперед, руку и теперь восторженно разглядывал ее, словно маленькую куклу.

— Прелестная игрушка! — бормотал он.

Женщины — и Вендрамин это прекрасно знал — всегда восхищаются сильными и красивыми мужчинами; этим великан и пользовался.

— Вставай! — сказал ему Паоло и, указав на дверь, добавил: — Приложись-ка к ней как следует, а то я войти не могу.

Великан надавил на дверь плечом, та заскрипела, застонала и, поддавшись, рухнула на паркет.

Гаэтан и герцогиня вскрикнули от изумления.

Паоло переступил через порог.

Вендрамин прислонился к наличнику; из-под руки великана выглядывала улыбающаяся смазливая мордочка Люсиль.

— Прошу извинить меня за столь дерзкое вторжение, сударыня, — промолвил Паоло — Но, думаю, вы меня простите, когда узнаете цель моего визита.

И он хладнокровно добавил:

— Я пришел убить этого господина.

Гаэтан побледнел.

— Убить меня! — вскричал он.

И он вытащил из кармана пистолет.

— Я буду защищаться, — бросил он, поворачиваясь к герцогине. — Ах, сударыня, я всегда знал, что однажды вы пожелаете избавиться от меня; но я вооружен и убью вас, если на меня нападут.

— В самом деле? — воскликнул Паоло. — Полноте, дорогой господин Гаэтан, граф по рождению, но слуга по жизни! Да на вас, с вашим пистолетом, смотреть смешно!

— Только пошевелитесь, — проскрипел граф, — только пошевелитесь, и вы увидите.

Указательный палец его правой руки лежал на спусковом крючке.

— Вы думаете, — продолжал Гаэтан, — что здесь вы диктуете условия, так нет же — условия здесь диктую я. Здесь у меня две пули, и первую получит мадам.

И он сказал герцогине:

— Прикажите этим людям удалиться, а затем мы с вами — пистолет я буду держать у вашего виска — выйдем через маленькую дверь и пойдем туда, куда я пожелаю; если в меня станут стрелять, я выстрелю в вас.

Паоло громко рассмеялся.

— Да что вы, дорогой господин Гаэтан! Неужели это все, что вы смогли придумать? А я-то полагал, что такой негодяй, как вы, окажется более изобретательным. Более глупого плана и представить себе невозможно!

— Мне же, напротив, он кажется весьма неплохим, — мрачно заявил граф.

Герцогиня наблюдала за этой сценой с испугом, не зная что и думать.

Люсиль, чтобы ее успокоить, подавала ей знаки и пальцем указывала на Вендрамина.

— Я готов признать, сударь, — сказал Паоло, — что рациональное зерно в вашей идее присутствует, вот только сама она неосуществима.

Хладнокровие Корсара заметно тревожило графа Гаэтана.

— Видите ли, — продолжал юноша, — для того чтобы воспользоваться пистолетом, прежде его следует зарядить; ваш же сейчас разряжен.

Граф тотчас же с беспокойством посмотрел на пистолет.

Воспользовавшись этим жестом, Паоло, быстрый, как молния, вклинился между герцогиней и ее любовником, словно щитом, защищаясь перекинутым через руку плащом с подкладкой из стальной ткани.

Граф выпустил две пули, которые не причинили Корсару никакого вреда, и тут же был обезоружен.

— Вот уж не думал, милейший, — промолвил Паоло, откинув плащ в сторону, — что вы окажетесь таким простаком!

Граф, чувствуя, что пробил его последний час, перешел от дерзости к нижайшей трусости.

— Аделина! — воскликнул он, упав на колени. — Смилуйся! Спаси меня, умоляю!

— Ох! Восхитительно! — рассмеялся Корсар. — Прелестно! Господин, который еще недавно желал отстегать мадам хлыстом, теперь валяется у нее в ногах.

Растрогавшись, герцогиня хотела вмешаться, но Паоло взглядом пригвоздил ее к креслу.

— Вендрамин, — холодно сказал он, — займись этим господином.

Схватив графа за горло, великан начал его душить.

— Только не изувечь его! — попросил юноша и бросил другу подушку: — Воспользуйся этим. Все должно выглядеть так, словно он умер от воспаления легких.

Гаэтана охватил такой ужас, что он потерял дар речи.

Кинув графа на ковер, Вендрамин прижал его к полу коленом и, приложив подушку к его рту, удерживал его в таком положении на протяжении четверти часа, несмотря на конвульсивные движения жертвы.

Все было кончено уже через десять минут.

Герцогиня упала в обморок.

Люсиль хотела дать ей вдохнуть нюхательной соли, но Паоло этому воспротивился.

— Оставь, — сказал он. — Пусть лучше будет без сознания.

Сочтя графа мертвым, Вендрамин поднялся на ноги, тело тщательно осмотрел Паоло.

— Да, — промолвил он наконец, — синьор Гаэтан больше не жилец.

И, повернувшись к Люсиль, он заметил:

— А ты мужественная девочка. Проводи Вендрамина к черному входу, он отнесет дорогого графа метров на сто от дома и вернется. Только не попадитесь на глаза полиции!

С небывалым хладнокровием Вендрамин взвалил труп на плечо и сказал Люсиль:

— Иди вперед.

Через несколько минут Паоло привел герцогиню в чувство, и, увидев его, молодая женщина вскрикнула.

— Я вас пугаю, сударыня? — спросил Корсар. — В таком случае я ухожу.

— Какая ужасная драма! — прошептала герцогиня.

И так как Паоло, поклонившись, направился к двери, она воскликнула:

— Останьтесь и поговорим! Почему вы убили графа?

— Разве он вам не досаждал?

— Но что заставило вас проявить ко мне такое участие? Мы ведь с вами даже не знакомы.

У Паоло на это был лишь один ответ.

— Сударыня, мотив, который мной двигал, из тех, о каких не говорят после оказанной услуги; мне бы не хотелось, чтобы все выглядело так, словно я жду награды, — это ниже моего достоинства.

— Вы…

— Да, сударыня, я люблю вас.

В этот момент вернулась Люсиль.

— Ах! — воскликнула она. — Все кончено. К счастью, на улице не было ни души. Вся полиция находится на месте пожара; вы спасены, мадам.

— Мне остается лишь попрощаться с вами, — сказал Паоло, кланяясь до земли. — До свидания, сударыня. Вспоминайте иногда маленького Короля песчаного берега.

И он удалился.

— Ах, мадам! — воскликнула горничная, и в голосе ее прозвучал горький упрек.

— Как! — возмутилась герцогиня. — По-твоему, я должна… сейчас же… после того, что случилось…

— Я, мадам, ни секунды не ждала, чтобы отблагодарить своего спасителя… И это притом, что ваш был так безобразен! Этот же мальчик прекрасен как день!

— Но… несчастная… я так потрясена! Это убийство…

— Какое убийство? — бесстыдно воскликнула служанка. — Он умер от апоплексического удара.

Герцогиня на мгновение задумалась, а затем вдруг сказала:

— Верни его!

И Паоло с Вендрамином возвратились.

Есть натуры верные, которые, будучи влюбленными, испытывают стойкое отвращение к возможной интрижке на стороне.

Но есть и такие, которые, даже страстно любя одну женщину, ощущают непреодолимое влечение к женщинам другим и, оставляя за любимой главное место в своем сердце, с головой бросаются в омут любовных прихотей.

Паоло был парень именно такого склада.

Он обожал маркизу.

Он любил — и продолжал горячо любить — загадочную женщину, данную ему Иаковом.

Он испытывал самые нежные чувства к Ноэми и находил очаровательной Кармен.

Стоит ли удивляться тому, что, оказавшись перед любовницей короля, он совершенно потерял голову: все утро Корсар провел в ее объятьях, на какое-то время выбросив из головы опасности прошлые и будущие.

Вендрамин, столь дерзко восхищавшийся юной горничной, обнаружил девушку в коридоре и, оставив любовников в спальне, где произошла вышеописанная драма, спокойно и нежно подхватил ее на руки и на неаполитанском диалекте, немного сюсюкая, спросил:

— Ты где спишь?

— Но…

— Где ты спишь? — повторил он.

Улыбнувшись, она указала ему на верхний этаж, где он нашел восхитительное гнездышко для любовных утех…

В это время сбиры обнаружили Гаэтана мертвым на одной из улочек.

Луиджи, которому сообщили эту новость и который знал — а министр полиции должен знать все, — какие отношения поддерживал покойный с герцогиней, так вот, Луиджи тем же утром направился к королю, намереваясь, однако же, оставить при себе все то, что касалось ухаживаний синьора Гаэтана за герцогиней, — могущественных женщин Луиджи всегда побаивался; к тому же он понимал, что, если герцогине удастся оправдаться и остаться у короля в фаворе, месть ее будет жестокой.

Смерть Гаэтана открыла министру глаза на то, чего он не знал наверняка: он, конечно, догадывался, что покойный досаждал герцогине и всячески ее третировал, но уверен в этом не был.

Поручив одному умеющему держать язык за зубами врачу обследовать труп, министр удостоверился в том, что граф был убит.

— Отлично! — сказал он себе. — Значит, она нашла способ от него отделаться!

И он тотчас же направился к королю.

— Сир, — сказал он, — я пришел сообщить, что один из ваших вельмож был убит этой ночью.

— Кто именно? — спросил Франческо.

— Гаэтан!

— А, этот дерзкий сводник!

— Именно, что дерзкий! И даже более дерзкий, чем Ваше Величество полагают.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что этот синьор умер потому, что вел себя чересчур нагло.

— Поподробнее не расскажешь?

— Охотно, сир. К тому же все это касается и вас, пусть и косвенно.

— Право же!..

— Своим поведением господин Гаэтан посмел поставить под сомнение личное счастье ваш Его Величества. Беспримерная наглость!..

На лице короля отразилось изумление.

— Когда я назову вам имя убийцы, сир, — продолжал Луиджи, — вы поймете смысл сказанного мною.

— Не знаю, что и думать… Но говори же!

— Дело в том, сир, что синьор Гаэтан был убит по приказу герцогини Х***.

— Полноте!

— Да, сир, герцогини X***, вы не ослышались. Этот негодяй досаждал ей, неотвязно ее преследовал, угрожал, и тогда…

— Но почему она не сказала об этом мне?

— Ох, сир, будучи женщиной неглупой, герцогиня, конечно же, понимала, что Ваше Величество не смогут за нее отомстить, не скомпрометировав свое королевское достоинство. Если бы вы выслали Гаэтана из Неаполя, нашлись бы такие, кто пожелали бы докопаться до причин подобного решения, а это неизбежно привело бы к скандалу.

— Ты уверен в своих выводах?

— Абсолютно, сир…

Просияв, король направился к своему сундуку, вытащил увесистый мешочек с пиастрами и передал его министру.

— Купи какое-нибудь красивое ожерелье на свой выбор и отнеси его этой очаровательной герцогине. Заверь ее, что никаких неприятных последствий это дело иметь не будет.

— Хорошо, сир.

Менее чем через час Луиджи уже стоял у дома герцогини.

Как мы помним, накануне горничная от имени хозяйки приказала прислуге веселиться в городе до упаду, поэтому на звонок министра никто из слуг не откликнулся.

Луиджи позвонил еще раз.

На сей раз, полусонный и еще не совсем протрезвевший, к воротам подошел привратник.

Двор был безлюден; в коридорах и на лестницах Луиджи также никого не встретил.

— Что все это означает? — прошептал он.

И тут его осенило: убийство произошло здесь, в этом доме — отсюда и отсутствие слуг.

Теперь, правда, это уже не имело значения, и министр позвонил в колокольчик — наудачу.

Прибежала горничная.

— Ах, малышка, — промолвил Луиджи, увидев ее, — я уж было решил, что в доме и вовсе никого нет.

— Могу же я, ваше превосходительство, — отвечала она с апломбом, — посвятить свободное от работы время личной жизни?

И, присев в реверансе, она спросила:

— Что желает господин?

— Поговорить с твоей хозяйкой.

— Дело срочное?

— Боюсь, что да.

— Я доложу ей о вашем приходе.

И без какого-либо смущения она прошла через гостиную и будуар в спальню.

— Не могли бы ваше превосходительство подождать в гостиной? — сказала девчушка, вернувшись. — Мадам еще спит.

Луиджи вынужден был повиноваться…

Герцогиню и Паоло разбудил чей-то тоненький голосок:

— Мадам! Проснитесь!

Молодая женщина открыла глаза.

— Скорее! Одевайтесь!

— Что случилось?

— Пришел министр полиции.

Молодая женщина побледнела.

— Вам не о чем беспокоиться, — произнесла горничная.

— Но вдруг он пожелает произвести обыск?

— Ну и пусть!

— Но Паоло…

— Это ваша подруга.

— Подруга?

— Да, мадам. Я помогу ему немного изменить внешность, а вы в разговоре с министром невзначай оброните, что у вас гостит одна из подруг; если у короля появились какие-то подозрения, если вдруг он в курсе наших секретов, то пусть уж лучше они обнаружат у вас женщину, а не мужчину.

— Мне бы твою отвагу!

— Поспешите же, мадам.

Герцогиня быстренько оделась и привела себя в порядок.

Что до Паоло, то он с улыбкой отдал себя в руки горничной, которая расчесала его длинные волосы, завила их и уложила в шиньон, слегка подкрасила его брови и ресницы, а затем надела на него пеньюар и чепчик.

Даже Вендрамин не узнал Паоло!

Люсиль вернулась в гостиную.

— Мадам, — сказала она, — ваша подруга проснулась и желает вас видеть; что ей ответить?

Герцогиня на тот момент едва перекинулась с министром парой слов и не успела выяснить, с какой целью он явился.

— Я скоро освобожусь, — проговорила она. — Пусть подождет, проказница.

Представить Паоло министру она не осмеливалась, но тот, по совету Люсиль, сам с игривым видом вышел в гостиную, держа на руке попугая, которого принесла горничная.

Он вплыл в салон, словно ветреная девчушка, озадаченный, остановился перед министром, опустил глаза и залился румянцем.

Герцогиня быстро поняла, что от нее требуется.

— Милочка, — сказала она, вставая и целуя Паоло в лоб, — позволь мне закончить разговор с господином министром. Через пару минут я буду в твоем полном распоряжении.

И, после того как Паоло удалился, она заметила:

— Это дражайшее дитя — восхитительное создание, которое я безумно люблю. Посреди моего одиночества она мне — все равно что сестра.

Вся разыгранная сцена показалась Луиджи вполне естественной.

Герцогиня, однако, выглядела немного смущенной, что не могло ускользнуть от министра; но он довольствовался тем, что, сам того не желая, выстроил по этому поводу массу догадок.

— А вдруг… — подумал он.

И он улыбнулся.

— Госпожа герцогиня, — сказал он, — как я уже имел честь вам сказать, я здесь по поручению короля.

Молодая женщина слегка побледнела.

— Его величество, — продолжал Луиджи, — посылают вам этот подарок и просили меня заверить вас в том, что вам нечего опасаться в связи с тем, что произошло прошлой ночью.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила герцогиня, вздрогнув.

— Все и ничего, сударыня. Если вы захотите выслушать мой рассказ, я к вашим услугам; если же, напротив, вы пожелаете, чтобы я промолчал, я буду нем как рыба.

Собрав всю свою волю в кулак, молодая женщина произнесла с усилием:

— Говорите, сударь.

— Ничего не тая?

— Да, сударь.

— Сударыня, — сказал Луиджи, — прежде всего я должен сказать, что вы — более королева, чем таковой выглядите, и для того, чтобы стать ею в глазах других, вам не хватает отнюдь не величественности, а диадемы.

Герцогиня поклонилась.

Луиджи продолжал:

— Но, даже будучи королевой, в последнее время вы немало настрадались.

Герцогиня едва заметно кивнула в знак согласия.

— И тем не менее, сударыня, вместо того чтобы обратиться ко мне, Луиджи Фаринелли, вашему верному слуге и министру полиции, с просьбой избавить вас от досаждающей вам персоны, вы предпочли воспользоваться услугами некоего наемного убийцы, который и отправил синьора Гаэтана на тот свет. Он был убит этой ночью.

— Вы обвиняете меня в…

— Обвиняют, когда речь идет о преступлении. В данном же случае преступным мне видится факт того, что этот мерзавец посмел позволить себе желать вас… Когда я рассказал обо всем королю…

— Так король знает?..

— Да, сударыня, все… что должен знать; я вынужден был посвятить его в это дело в ваших интересах. Он очень обрадовался такому исходу и, восхищенный вашей стойкостью, поручил мне преподнести вам это жемчужное ожерелье и просить вас ни о чем больше не беспокоиться; разве что когда-нибудь, возможно, он пожелает узнать, кто умертвил этого негодяя. Вскоре я это выясню… Желаете, чтобы я сообщил его имя королю?

Поняв, что министр отныне всецело в ее власти, герцогиня произнесла доверительно:

— Сударь, я попросила горничную подыскать надежного человека, и прошлым вечером она привела сюда такового. Имени этого человека я не знаю; к тому же я обещала ему, в случае чего, свое покровительство.

— Хорошо, сударыня. Не думаю, что у короля будут к вам вопросы.

— Уверена, подобная его сдержанность придется мне по душе.

— Можете на меня рассчитывать. И, чтобы совершенно вас успокоить, скажу, что я веду себя столь осторожно, что никогда не говорю попусту. Король крайне ревнив; у вас же есть подруга. Кто знает, как он отнесется к той… братской нежности, которую вы питаете к этому дитя. От меня его величество не услышат ни слова.

— Ох, сударь! — воскликнула герцогиня. — Вы так галантны! Так предусмотрительны!.. Даже не знаю, как мне выразить свою вам признательность.

Луиджи поднялся на ноги.

— В будущем, сударыня, я сделаю все возможное для того, чтобы заслужить, нет, не вашу признательность, а вашу королевскую протекцию в трудные для меня времена, если таковые вдруг наступят.

И, удовлетворенные состоявшимся разговором, они распрощались.

Едва Луиджи удалился, герцогиня кинулась в спальню, рассчитывая найти там Паоло.

Того уже и след простыл.

— Где он? — спросила молодая женщина у поспешно поднимавшейся по лестнице Люсиль.

— Ушел, мадам.

— Уже?

— Он посчитал, что, если он покинет дом как можно быстрее, так будет лучше для всех; мне было поручено передать вам, что он, или скорее она, направилась гулять к заливу Дзайя. Вендрамин запряг лошадей в вашу карету, и они галопом умчались прочь…

— Он вернется?..

— Да, мадам, — смеясь отвечала Люсиль. — Они вернутся; такие ночи не забываются.

— Ах, Люсиль, в лице этого юного Короля набережных я нашла любовника, о котором всю жизнь мечтала. Я сделаю все, чтобы удержать его рядом с собой.

— А его друг-великан? Ах, мадам, какие плечи!..

— У Паоло такие чудесные золотые волосы…

— Вендрамин силен… как Геракл.

— Его ласки так нежны…

— Его поцелуи сводят с ума…

— Он страстный, как мужчина, милый, как дитя…

— С ним я чувствовала себя маленькой девочкой.

И обе продолжали в том же духе.

В мужчинах они ценили совершенно разные качества.

Отъехав от дома герцогини, карета сразу же начала набирать ход; Вендрамин то и дело оглядывался, проверяя, нет ли за ними слежки.

Не заметив ничего подозрительного, великан остановил экипаж и, подозвав к себе проходящего мимо лаццарони — на счастье, тот оказался одним из его друзей, — выдал тому плащ кучера и попросил возвратить карету к особняку герцогини.

Подобное поручение пришлось лаццарони по душе.

Выйдя из кареты, Паоло взял Вендрамина под руку, и они направились к мосту; экипаж унесся в обратном направлении.

— Все было разыграно, как по нотам, не так ли? — проговорил Паоло.

— Да. Позабавились, как в старые добрые времена, да и эта малышка-парижанка оказалась приятнее всех женщин, которые были у меня в Неаполе и Алжире.

— Да ты у нас, я смотрю, сибарит, дружище!.. Но поговорим серьезно. Мне нужно во что бы то ни стало попасть в тюрьму, где будет проходить пытка.

— Что ж, пойдем к капуцинам.

— Думаешь, твой крестный согласится?

— Уверен в этом. Он мне еще никогда ни в чем не отказывал.

Крестный отец Вендрамина был настоятелем монастыря капуцинов, который направлял в тюрьму капелланов в дни казней и пыток, поэтому и допрос маркизы должен был пройти в присутствии одного из братьев этого ордена.

Неаполитанский обычай, по которому родившемуся ребенку выбирают крестного, мало чем отличается от того, что существует в Париже или любом другом городе мира.

Однако же Паоло не единожды отмечал, что высокий капуцин и его крестник были необычайно похожи, и сходство это наблюдалось во всем — в чертах лица, характерах, манерах.

Сколько Паоло себя помнил, по отношению к Вендрамину преподобный отец всегда проявлял крайнюю нежность, удивительную щедрость и беспрестанный интерес.

Капуцин восхищался своим крестником, всячески баловал его и чествовал с воистину отеческой любовью.

Сколько раз преподобный отец собственноручно поколачивал сбиров, когда те пытались выпороть Вендрамина, тогда — шестнадцатилетнего паренька, у ворот монастыря за многочисленные дерзкие выходки, которые тот, вместе с Паоло, позволял себе в отношении полиции!

Сколько раз этот достопочтенный капуцин внимательно выслушивал рассказы своего бездельника-крестника о его шалостях, сколько раз лично приходил он на выручку Вендрамину и самому Паоло в неприятнейших ситуациях!

Да и совсем недавно, по возвращении Вендрамина в Неаполь, разве не прибежал, продираясь сквозь толпу, преподобный отец в порт, чтобы заключить своего блудного сына в объятья?

Из всего этого Паоло сделал вывод, что как это часто бывает в Неаполе капуцин и был настоящим отцом Вендрамина.

Всем известно, что в Италии священники и постриженные отнюдь не отличаются той строгой нравственностью, что так присуща нашему духовенству. В Италии они принимают участие во всем, даже — пользуясь благосклонным отношением к себе мужей и пристрастием дам к длинным черным платьям — в делах любовных.

Короче говоря, Паоло склонен был согласиться с Вендрамином в том, что, попроси они о чем-либо преподобного отца, отказ вряд ли последует.

— Думаю, дружище, — сказал он, — твой крестный сделает для тебя все, что ты пожелаешь. Но благоразумно ли посвящать его в наши дела?

— Не волнуйся, — сказал великан, — он нас не выдаст.

— В любом случае, если нам представится возможность решить нашу проблему с помощью некой уловки, я предпочел бы ею воспользоваться.

В этот момент мимо них проходил какой-то паренек.

— Вот это да! — воскликнул он бесстыдно, смерив Вендрамина и Паоло долгим восхищенным взглядом. — Клянусь Девой Марией, такой красивой пары мне еще не встречалось!

— Держи, ragazzo, — промолвил великан, бросив проказнику золотую монету.

Паоло подобная расточительность друга показалась чрезмерной, и он сказал, рассмеявшись:

— Если ты будешь так падок на комплименты, золото у нас вмиг закончится.

Переваливаясь с боку на бок, гигант отвечал:

— Да плевать я хотел на комплименты; все и так знают, какой я красавец.

— Зачем же ты дал мальчишке монету?

— Затем, что он подал мне отличную идею. Видишь ли, Паоло, блестящие мысли посещают меня редко, и когда кто-то подсказывает мне таковую, я стараюсь отплатить ему сторицей. Ты же мне так нравишься потому, что умеешь воплотить мои мысли в жизнь; иногда мне кажется, что я думаю в твоем мозгу.

— Ну и какую же мысль подсказал тебе этот паренек?

Великан расплылся в довольной улыбке:

— А вот какую!

Паоло весь обратился в слух.

— Полагаю, — сказал Вендрамин, — раз уж мы выглядим как жених и невеста, вполне может случиться так, что за таковых мой крестный нас и примет. Это платье очень тебе идет.

— Не понимаю…

— Сейчас поймешь.

— Если мы заявимся к крестному в том, что сейчас на нас, ты — в женских одеждах, я — в мужских, и объявим о предстоящей свадьбе, он будет на седьмом небе от счастья. Я знаю своего крестного: когда у него хорошее настроение, его всегда тянет выпить и перекусить; ты должен помнить.

— Да, так и есть, — сказал Корсар.

— Он предложит нам отобедать с ним.

— Возможно.

— Мы вытянем из него все, что ему известно о предстоящей пытке, и уже по ходу пиршества решим, как поступить; благодаря моей идее у нас будет как минимум два варианта действий.

— Черт побери! Да выкладывай же наконец, что ты задумал!

Великан не спешил.

Довольный тем, что у него родился план — подобное случалось нечасто, — он теперь нежил этот план и лелеял.

— Ты замечал, что я немного похож на преподобного отца? — спросил он наивно.

— Скажешь тоже — немного! Да как капля молодого вина на каплю вина старого!

— Причиной тому — взгляд, брошенный этим капуцином на мою мать во время ее беременности.

— Вероятно.

От такого простодушия Паоло едва не рассмеялся.

— Так вот я решил, что если напоить крестного как следует, купить заранее длинную бороду, как у него, побрить голову, чтобы на нее можно было надеть парик, сделать искусственные морщины, как у актеров, сымитировать его голос, взять его платье и бревиарий, гнусавить, как он…

— Превосходно! — воскликнул Паоло. — Браво!

— Ты понял?

— Разумеется.

— Но я еще не сказал, что собираюсь делать; просто удивительно, что ты догадался! И что же, по-твоему, я намерен предпринять?

— Переодеться в капуцина и явиться вечером в тюрьму вместо крестного, а меня взять с собой в качестве мальчика из хора.

— Так и есть! — воскликнул Вендрамин. — Да у тебя просто дар: ты читаешь человека, как книгу!

И бедняга Вендрамин, который никогда не отличался особой сообразительностью, пришел в полный восторг оттого, что его друг уловил ход его мысли — это когда столько-то было сказано!

— Ну, как тебе мой план? — спросил великан.

— План так хорош, что я сейчас же займусь поисками всего необходимого.

Распрямив плечи, Вендрамин, казалось, стал на голову выше и дальше уже шел так, словно витал в облаках.

Было семь часов вечера.

В одной из келий монастыря капуцинов преподобный отец, Вендрамин и Паоло сидели напротив остатков обильного обеда, во время которого гости ни в чем себе не отказывали; стол был завален объедками.

На столе — обглоданные до костей мясные тушки, пустые тарелки, истребленные блюда; под столом — пустые бутылки из-под вина; вокруг — Вендрамин, капуцин (оба — огромного роста) и Паоло, очаровательный в женских одеждах.

Красный как рак, уже захмелевший, капуцин был весел и склонен к откровенности — компания ему нравилась безоговорочно.

Всякий раз, как Паоло говорил «крестный», преподобный отец награждал его гордым взглядом.

— А ведь действительно, — восклицал он, — я же отец… пусть и духовный, этого малого. Вы только посмотрите: какие плечи, какие кулачищи, какое сложение!

И, обращаясь к Паоло, он продолжал:

— Знаешь, малышка, ты не пожалеешь, что решила выйти за этого парня; это сущий клад. У вас будут замечательные дети.

Вендрамину же он говорил:

— А она красавица, твоя невеста!

— На другой бы я и не женился! Каких малышей мы с ней настругаем! Старший будет певчим в вашем хоре.

— Вот порадуете старика!

— Он будет похож на мать!

Преподобный отец едва не подпрыгнул.

— Почему не на отца? — удивился он.

— Говорят, сыновья всегда урождаются похожими на матерей, — отвечал Вендрамин.

— Гм! Не всегда.

Слова эти капуцин произнес с такой убедительностью, что друзьям стало ясно — он знает о чем говорит.

Паоло отлично понимал, куда клонит Вендрамин.

— Неужто, преподобный отец, — произнес он обиженным тоном, — вы действительно считаете, что те из наших детей, которые будут похожи на меня, окажутся менее красивыми, чем те, что пойдут в отца?

— Такого я не говорил, но…

— Но, преподобный отец, не хвалясь, скажу так: мальчик из хора вроде меня был бы само очарование.

— Не скажи, — возразил Вендрамин, — стихарь мне очень даже идет.

— А мне еще больше!

— Проверим?

— Проверим.

Вендрамин поднялся на ноги.

Отец-капуцин спросил:

— Куда ты?

— В ризницу; поищу сутаны и стихари, черт побери! Хочу доказать моей будущей женушке, что она ошибается.

И Вендрамин, который еще с детских лет знал дорогу в ризницу, направился туда несмотря на возражения своего крестного отца, впрочем, весьма слабые.

Вернулся он с целым набором сутан, стихарей и четырехугольных шапочек.

— Вот! — промолвил он. — А теперь — переоденемся!

Через минуту Паоло был уже в сутане.

— А что, наши одежды ей очень даже идут! — восхищенно воскликнул старик-капуцин. — Определенно, она была права!

— Не спешите судить, — заметил Вендрамин.

И он попробовал натянуть на себя хоть какое-то платье — ни одно не оказалось ему впору.

— Дайте-ка, крестный, мне ваши одежды, — сказал он, — а вы пока наденьте мои.

— Еще чего!

— Снимайте-снимайте; надо же убедиться.

И, раздев крестного, великан натянул на него свою рубашку, а затем облачился в его платье.

— Ну вот! — воскликнул он. — Разве не красавец?

— Боже мой, да ты вылитый капуцин, как и я; но она — более серафическая.

— Вот так забава! — воскликнул вдруг Паоло.

— Что еще?

— Да Вендрамин в этом платье — вылитый вы, преподобный отец.

Великан подошел к большому зеркалу.

— А что, — промолвил он, — я и сам бы себя от вас не отличил, дорогой крестный.

Добряк-старик от таких слов пришел в полный восторг.

— Постойте-ка, — сказал Вендрамин, — у меня здесь имеется накладная борода, которую я всегда ношу при себе на тот случай, если придется убегать от полиции — рука у меня, как вам известно, тяжелая, — сейчас я ее прилажу, и мы посмотрим, насколько я буду на вас похож.

— Все бы тебе шутить! — воскликнул капуцин. — К чему она, эта борода?

Вендрамин закрепил на лице накладную бороду и при помощи некого порошка, приобретенного у цирюльника, загримировался.

— Ну вот! — воскликнул он.

Изумлению преподобного отца не было предела.

— Да это же я! — воскликнул он.

— Ну, крестный, выпьем за наше сходство! И — до дна! Не знаю, почему, но я очень рад, что так похож на вас!

— Зато я знаю.

— Что вы сказали?..

— Давай лучше выпьем…

И капуцин разлил по бокалам очередную бутылку вина.

— За здоровье твоего замечательного отца и твоей многоуважаемой матушки, мальчик мой! — сказал он.

Бокалы были опустошены в один миг.

— Знаешь, что мне нравится в этой малышке? — спросил капуцин.

— Нет, крестный.

— Она пьет как мужчина.

— Да она любого мужика перепьет!

— Ну-ну, не будем преувеличивать.

— Бьюсь об заклад!.. Впрочем, крестный, вам уже хватит — и так уже голова на грудь свисает.

— Богохульствуешь?!

— Это что, вызов?

— Если ты готов его принять.

— Почему бы и нет?

И завязалась битва.

Она была гомерической, но Вендрамин вышел из нее победителем.

Не прошло и получаса, как преподобный отец свалился под стол и крепко уснул.

Вендрамин уложил его так, чтобы лица старика не было видно, и сказал Паоло:

— Вот и все: дело сделано!

Имитируя гнусавость крестного, он позвал прислуживавшего им брата-монаха.

— Пусть мой племянник спит здесь до моего прихода! — сказал он. — И не тревожьте его; парень слегка перепил.

Монах ничуть не смутился; похоже, он был привычен к подобного рода скандалам.

— Пусть как следует проспится, и горе тому, кто посмеет здесь шуметь в мое отсутствие. Невесту этой свиньи я провожу до дома сам. Не обращайте внимания на ее одежды; мы вырядили ее так из благопристойности и для того, чтобы меня не видели вечером на улицах в обществе молодой девушки.

Брат-капуцин лишь кивнул в ответ головой.

Когда они вышли из монастыря, Паоло взглянул на часы:

— Десять! Самое время!

— Видишь, — заметил Вендрамин, — как нам повезло, что министр решил обратиться именно к моему крестному!

— Это потому, что он не желает, чтобы вести о пытке маркизы просочились в народ. Ему нужен капуцин, в молчании которого он будет уверен. Но уверен ли ты, что справишься со своей ролью?

— Ха! Ты еще спрашиваешь! В ранние наши годы мы на стольких службах, мессах и церемониях прислуживали, что для меня это станет легкой прогулкой.

— Но ты ведь не знаешь латыни.

— А мой крестный? Думаешь, он знает? Он на ней читает — вот и все. Но если хочешь убедиться — послушай.

И, остановившись под освещенным ликом Девы Марии, Вендрамин, слегка гнусавя, принялся читать отрывки из бревиария, да так, что Паоло не смог удержаться от смеха — то была великолепная имитация.

Через пару минут они уже стучали в двери тюрьмы.

Первым, кого корсары встретили в тюрьме, оказался Луиджи.

Министр полиции пожелал лично присутствовать при допросе.

Паоло побледнел.

Удастся ли палачу и судье избавить маркизу от страданий в присутствии Луиджи, заинтересованного в том, чтобы обвиняемую допрашивали самым строгим образом?

В ту же секунду ощущение глубочайшей тревоги поселилось в душе Корсара и больше уже ее не оставляло.

Министр подошел к Вендрамину.

— Я вызвал вас сюда, преподобный отец, — сказал он, — для того, чтобы вы оказали монархии и религии неоценимую услугу.

— Я всецело предан и Господу нашему, и королю, ваше превосходительство, — прогнусавил в ответ Вендрамин. — Так что вы поступили абсолютно правильно; можете на меня положиться.

— А этот паренек — кто он?

— Один из моих послушников, ваше превосходительство. Крайне прилежный юноша.

— Можно ли рассчитывать на его молчание?

— В той же мере, как и на мое.

— Отлично. А теперь — к делу. Одна из наших узниц, предводительница карбонариев — она из тех женщин, что выглядят одержимыми дьяволом и выступают против короля и церкви, — маркиза Дезенцано, наконец, отказывается давать признательные показания.

— Какая гнусность! — хладнокровно промолвил Вендрамин. — Значит, эта грешница очерствела настолько, что не желает выдавать имен сообщников? Постыдное упрямство!

— И собираемся устроить ей допрос с пристрастием.

— Клянусь Девой Марией и всеми святыми, вы правы, ваше превосходительство. Эти чудовища карбонарии — прирожденные враги алтаря и трона. Инквизиция, как ни прискорбно о ней вспоминать, никогда не церемонилась с предшественниками, к коим я отношу еретиков и вероотступников, этих революционеров.

Такое рвение преподобного отца министр полиции не мог не оценить.

— У вас в монастыре есть часовня, батюшка? — спросил он.

— Да, ваше превосходительство.

— А статуя Девы Марии в ней имеется?

— Разумеется, ваше превосходительство.

— Но достаточно ли богато она украшена, эта статуя?

— Хорошая диадема, — отвечал Вендрамин, — ей бы не помешала; мы пока не сумели подыскать подходящей, и это нас весьма расстраивает.

— Завтра у вашей мадонны появится роскошный венец из вермеля, но, преподобный отец, никому ни слова о том, что здесь произойдет.

— Я буду нем, как если бы речь шла о принятой исповеди.

Непринужденность, с какой его друг, пусть и неплохо вышколенный, играл свою роль, глубоко поразила Паоло; то было не последнее его ошеломляющее потрясение.

Внезапно Вендрамина посетила блестящая мысль; когда речь шла о друге, он становился потрясающе находчивым и отважным.

Что до остального, то в юношеские годы он столько раз прислуживал при мессах и слышал столько разговоров о них капуцинов, что сыграть роль настоятеля монастыря было для него как раз плюнуть.

— Господин министр, — проговорил великан, — прежде чем вы приступите к пытке, я, если позволите, предложил бы следующее…

— Говорите, преподобный отец; я весь внимание.

— Эта женщина, она итальянка?

— Да.

— Значит, как и всякая добропорядочная итальянка, в глубине души она должна быть крайне религиозна, и я сильно удивлюсь, если мне не удастся ее образумить; позвольте мне переговорить с ней перед пыткой, ваше превосходительство. В тюремной часовне я переоблачусь в епитрахиль и стихарь, мой послушник возьмет крест, и, читая скорбные псалмы, «Miserere» и «De Profundis», мы направимся к ее камере. Это должно подействовать.

— А что, неплохая идея!

— Думаю, когда она увидит крест, ее христианское сознание прояснится.

— Очень на это надеюсь. Что ж, преподобный отец, образумьте ее — и можете рассчитывать на королевскую милость.

— Все — ради Бога нашего, Иисуса Христа и папы, его представителя на Земле, ваше превосходительство, ничего — для людей. Я служу королю лишь потому, что он есть друг Господа нашего, и вся его власть — от Бога. Вот чем руководствуемся все мы, бедные капуцины. Не так ли, Теодоро?

Паоло поклонился.

— Да, батюшка, мы преданы королю, и не только потому, что в престоле церковь видит свою опору, но и потому, что, как сказал святой Павел, Omnis auctoritas a Deo[32].

— A Deo! — отважно повторил Вендрамин. — Правильно говоришь, сын мой.

И, цинично возвращаясь к делам мирским, никогда не забывавший об интересах крестного, Вендрамин с невозмутимым апломбом промолвил:

— Пусть мы, ваше превосходительство, и далеки от мира сего, пусть многие и награждают нас за это презрением, все же мы тоже должны жить, — так нам велит Господь. Но стены нашего монастыря вот-вот развалятся, касса его пуста, мы бедны, как праведник Иов или как Вечный жид. В день, милостью людской, мы имеем не больше пяти су пожертвований, да и эти пять су наши нищие братья приносят в монастырь отнюдь не каждый вечер, так что, если его величество король…

Луиджи улыбнулся.

— Я понял вас, преподобный отец, и поговорю с королем.

Вендрамин рассыпался в благодарностях.

— Следуй за мной, сын мой, — сказал он наконец послушнику и направился к часовне. — Когда-то, давным-давно, ему уже приходилось являться в тюрьму для служения погребальной мессы.

К счастью для Вендрамина, память его не подвела.

В часовне, оставшись наедине с Паоло, он окинул юношу торжествующим взглядом.

— Мы увидим ее! — воскликнул Корсар. — И все — благодаря тебе! Не знай я, что за нами наблюдают, я бы бросился тебе на шею, дружище!

— Значит, ты больше не будешь называть меня тупицей? — горделиво промолвил Вендрамин.

— Нет.

— И отныне будешь считать меня умным?

— Да.

— И всем об этом расскажешь?

— Залезу на крышу и прокричу на весь город.

— Отлично. А то, знаешь ли, тот факт, что все полагают меня тупым великаном, слегка меня задевал. Но довольно об этом; нужно идти… «Miserere» помнишь?

— Нет.

— Тогда возьми бревиарий.

И, облаченные в священнические одежды, с крестом в правой руке и бревиарием — в левой, они двинулись в путь.

Зычным голосом, пусть и гнусавя, Вендрамин выкрикивал первую строфу псалма, на что Паоло, голосом тонким и нежным, отвечал стихом следующим; послушать их, так можно было подумать, что то церковная змея шипит под аккомпанемент кларнета.

Так и шли они по коридорам вслед за показывавшим путь тюремщиком; позади держался Луиджи.

Наконец смотритель остановился перед одной из камер, побренчав ключами, открыл дверь и отступил в сторону, освобождая проход.

Испуганная, маркиза резко вскочила на ноги…

Увидев священника и послушника, молодая женщина жалобно вскрикнула, но почти тотчас же взяла себя в руки, — столь дорогие ей черты Паоло она еще не забыла.

— На колени, грешница! — прогундосил Вендрамин, сопроводив свои слова повелительным жестом.

Маркиза бухнулась на пол.

Теперь, когда она знала, что имеет дело с Паоло, Луиза решила, что должна повиноваться с полуслова и делать все, что от нее потребуют.

Вендрамин благословил ее.

Маркиза перекрестилась.

Повернувшись, великан сказал тюремщику:

— Выйдите и закройте за собой дверь! Милость Божья пролилась на эту мятежную душу, и теперь мне нужно исповедовать грешницу.

Смотритель ретировался.

В коридоре, за дверью, он наткнулся на Луиджи.

— Ах, ваше превосходительство, этот святой человек воистину умеет влиять на грешников! Эта гордячка-маркиза упала на колени при одном лишь его виде!

Луиджи довольно потер руки.

— Похоже, — сказал он себе, — вскоре мы все узнаем. Удивительный человек, этот капуцин!

И он удалился, напевая себе под нос песенку, звучавшую в Неаполе еще до революции восемьдесят девятого года, во время которой она и стала популярной во Франции.

— Отец-капуцин, исповедайте мою женушку… Как следует исповедуйте, отец-капуцин.

Но за закрытой дверью разыгрывалась уже иная сцена; поднявшись на ноги, маркиза бросилась в объятия Паоло.

Они обменялись долгим поцелуем…

— Не обращайте на меня внимания, — сказал Вендрамин, отворачиваясь к зарешеченному окну.

Влюбленные — люди непредсказуемые.

Безусловно, то было не самое подходящее для ласк и нежностей время.

Неважно!

Они целовались, и целовались долго.

Так долго, что Вендрамин, о существовании которого Корсар и маркиза совершенно забыли, видя, что так называемая исповедь длится уже намного больше обычного, громко кашлянул.

Ноль внимания.

Тогда он кашлянул так, что задрожали стены, — лишь это смогло заставить влюбленных оторваться друг от друга.

Паоло понял, что пришло время прощаться; подарив маркизе последний, страстный поцелуй, он прошептал взволнованно:

— Дорогая Луиза, я сделал все, что смог, для того чтобы избавить тебя от мучений, но здесь министр полиции, и я боюсь, что его присутствие может заставить палача и судью отказаться от своих намерений.

— Я буду мужественной, — заверила его маркиза. — Сегодня они меня не убьют, а завтра ты меня спасешь. Страдания — это ерунда…

— Бедняжка! — прошептал Паоло.

— Не нужно так меня жалеть! Разве не провела я восхитительный час в твоих объятьях?

— Да, но за раем последует ад.

В этот момент Вендрамин пророкотал:

— Дитя мое, вы должны во всем признаться.

— Отец мой, — отвечала маркиза, подыгрывая великану, — что касалось меня, я вам все рассказала…

— Но ваши сообщники…

— О них, батюшка, я намерена молчать.

Вся эта комедия, как вы, уважаемый читатель, уже поняли, предназначалась для подошедшего и подслушивавшего у дверей тюремщика.

— Несчастная, вы образумились лишь наполовину; вы должны все, слышите, все мне рассказать. Говорите же!

— Никогда, отец мой, никогда!

— Я откажу вам в отпущении грехов!

— Тем хуже, отец мой.

— Несчастная! Я вас проклинаю.

— Меня благословит Господь.

— Гнусное создание! Я отлучаю вас от церкви!

— Оставьте меня! — вскричала маркиза, симулируя гнев. — Уходите! Вы плохой священник. Вы хотели исповедовать меня лишь для того, чтобы передать рассказанное мной полиции; но я буду нема как рыба.

— Пытка развяжет тебе язык, несчастная. — Вендрамин постучал в дверь: — Откройте!

Все слышавший тюремщик откликнулся на его зов тотчас же.

Выходя из камеры, Вендрамин театральным жестом вытянул руку вперед и промолвил:

— Этим вечером муки настигнут тебя на Земле, но, по сравнению с теми, что ждут тебя в аду, они покажутся тебе сущим пустяком, безбожница!

Смотритель закрыл дверь.

Прибежал Луиджи:

— Ну что? — вопросил он.

— Она не пожелала выдать имен сообщников, — отвечал Вендрамин с унылым видом.

В качестве признательности за такое участие Луиджи сказал сердечно:

— Я знаю, преподобный отец, вы сделали все, что было в ваших силах, и королю об этом будет доложено; можете рассчитывать на его признательность. Но я вынужден вас покинуть; меня ждет палач.

Он удалился.

Паоло сказал Вендрамину:

— Было бы неплохо перекинуться парой слов с палачом и судьей, но…

— Это легко устроить, — перебил его великан.

— …но не думаю, что нам следует это делать. Если, ввиду присутствия министра, они решатся вести допрос по всем правилам, то, когда мы заговорим с ними, они не преминут возможностью донести на нас в надежде спасти, один — дочь, другой — свои деньги.

— Ты прав. Оставим все как есть.

Паоло окликнул проходившего мимо тюремщика.

— Друг мой, — сказал он, — мы с батюшкой хотим попросить вас о небольшой услуге.

— Чем могу быть полезен, преподобные?

— Мы никогда не видели, как проходят пытки; по правилам мы не можем присутствовать на этой церемонии. Любопытное зрелище, должно быть?

— Да, весьма занимательное, — отвечал тюремщик. — И ваше желание его лицезреть представляется мне вполне естественным; с удовольствием его удовлетворю, если пообещаете, что будете вести себя тихо.

— О чем речь? Как никак, мы ведь капуцины, дружище!

— Что ж, преподобные, будем считать, что мы договорились. Я вас спрячу в соседней комнате, откуда вы все сможете видеть через слуховое окно, но — услуга за услугу: вы прочтете за меня двадцать месс.

— Во имя чего?

Подойдя поближе, тюремщик прошептал:

— Во имя того, чтобы в Неаполе произошел мятеж.

— Мятеж?

— Да. Только не подумайте, что я хочу свержения короля — боже упаси! Франческо мне очень нравится, но мятежи всегда сопровождаются арестами, а это для меня — лишний доход.

— Твоя просьба будет удовлетворена, сын мой.

— В таком случае следуйте за мной! — сказал тюремщик.

И, проведя капуцинов в небольшую камеру, он указал им на слуховое окно.

— Из него, — пояснил смотритель, — отлично просматривается вся комната — сейчас, как вы можете видеть, света в ней нет, — в которой вскоре начнется допрос. Если вы понадобитесь, я за вами приду.

— Хорошо, сын мой, — сказал Вендрамин. — Обещаю тебе лично прочесть те мессы, которые ты просил.

— Только не забудьте, преподобный отец, что чем более ревностно вы подойдете к их служению, тем больше казней мы здесь проведем, а казни, в свою очередь, принесут доход и вам тоже, так как на каждую из них вы присылаете капуцина, который сопровождает обвиняемого к эшафоту.

— Здраво мыслишь, сын мой; можешь рассчитывать на самые серьезные мессы.

— Вот ведь мерзавец! — сказал Вендрамин, когда тюремщик удалился. — Еще немного — и я бы его удавил!

Паоло улыбнулся.

— Бедняга лишь делает свою работу. — И он грустно добавил: — Сейчас посмотрим, как палач и судья будут выполнять свою.

Они замерли в ожидании.

Вскоре в комнате для допросов в соответствии с традициями того времени зажгли факелы, и появились палач с помощником. И тот, и другой выглядели весьма взволнованными и были смертельно бледны.

Прильнув к окошку, Паоло наблюдал за тем, как они принялись дрожащими руками подгонять доски и проверять ход винтов.

Было нечто зловещее в этих приготовлениях, и Вендрамин прошептал:

— Настроены решительно, судя по их виду. Похоже, маркизе не избежать жестоких страданий.

Вошел судья и шепотом о чем-то спросил палача; оба они выглядели крайне озабоченными.

Паоло почувствовал, как сжимается его сердце.

— Вероятно, — прошептал он, — у них был уговор пощадить маркизу, но теперь, прознав про приход Луиджи, они решили отказаться от своих планов, о чем и предупреждают друг друга.

Послышался шум, и дверь комнаты открылась.

Появился Луиджи.

— Добрый вечер, господа, — проговорил министр.

Протянув руку судье, который поспешил ее пожать, он покровительственным жестом приветствовал палача.

— Намедни, друг, — сказал он, — сама мысль об участии в подобного рода допросах вызывала у тебя отвращение…

— Ваше превосходительство, — отвечал палач, — закон…

— Закон — это король! Если его величество чего-то требует, нужно подчиняться.

— Что я и вынужден сделать, — смиренно промолвил заплечных дел мастер, — пусть и знаю, что буду всегда мучиться угрызениями совести.

— Надеюсь, они не помешают вам подойти к исполнению ваших обязанностей со всей ответственностью, — сухо заметил министр. — Ведь вам же дорога ваша голова?

— Я сделаю все как следует.

— А я за этим прослежу. Я заранее предупредил вас о своем приходе, поэтому даже не надейтесь меня обмануть. Мне нужен настоящий допрос с пристрастием.

— Таковым он и будет.

Палач выглядел столь сокрушенным и покорным, что Паоло потерял последнюю надежду.

Привели маркизу.

Она вошла в сопровождении двух помощников палача, бледная, но гордая и спокойная.

Каждый занял свое место: маркиза осталась стоять, судья присел за стол рядом с секретарем, Луиджи устроился позади стола, палач направился к подпоркам, помощники заплечных дел мастера расположились по бокам обвиняемой.

Судья обратился к маркизе с обычными в подобных случаях словами.

— Перед вами палач, — сказал он, — все готово к пытке, но, возможно, обвиняемая, вы желаете говорить?

— Нет! — отвечала Луиза.

— Подумайте!

— Я все для себя уже решила. Вы не дождетесь от меня ни слова.

— Палач, — промолвил судья, — приступайте к работе!

Помощники заплечных дел мастера сопроводили молодую женщину к орудию пытки и помогли ей улечься на брусья; Паоло отметил про себя их крайнее беспокойство.

Заметив, что они украдкой обмениваются испуганными взглядами, палач резко бросил:

— Возьмите себя в руки! Ни вы, ни я не несем ответственности за то, что здесь происходит.

Окрик заплечных дел мастера подействовал: движения молодых людей стали более уверенными, и они перестали переглядываться.

Луиджи улыбнулся; похоже, к палачу вернулась прежняя твердость.

Он был прав.

Голосом, слегка возбужденным палач, проговорил:

— Что ж, сударыня, ведите себя смирно — и все закончится очень быстро. Протяните ноги.

Маркиза свернулась клубком.

Видя ее нежелание подчиняться его указаниям, палач приказал помощникам:

— Поместите ее ноги в сапоги и держите их покрепче.

Помощники принудили маркизу просунуть ноги в орудие пытки, и Паоло увидел их, босые и совсем белые.

Палач резко завинтил болт и сказал:

— Жертва обездвижена, господа. Жду ваших распоряжений.

Было нечто странное в том, как говорил этот человек; к палачу, казалось, вернулись те инстинкты жестокости, что были присущи мучителям Средневековья.

— За свою трусливую услужливость, — прошептал Паоло, — ты заплатишь честью своей дочери; горе ей, горе всем твоим родным и близким!

Судья поднялся на ноги.

— Обвиняемая, — спросил он, — вы будете говорить?

— Нет! — отвечала молодая женщина.

— Приступайте, — приказал судья.

Заскрипели болты.

Паоло увидел, как ноги молодой женщины набухли и кожа на них лопнула под давлением; маркиза пронзительно закричала и забилась в агонии.

Вынужденные применить силу, помощники палача прижали ее к доскам.

— Говорите! — потребовал судья.

— Никогда! — воскликнула Луиза.

— Еще один оборот!

Палач повиновался.

Паоло, сжав руки в кулаки, через стену грозил палачу, судье, Луиджи, помощникам заплечных дел мастера. Вендрамин благоразумно прикрыл рот друга рукой и, сдерживая его, прошептал на ухо:

— Успокойся. Мы с этим ничего не можем поделать.

Корсару с трудом удалось взять себя в руки.

Как только самообладание вернулось к Паоло, Вендрамин ослабил хватку.

— Подумать только! — прошептал Корсар. — Чтобы столько наших усилий окончилось ничем!.. Видеть ее здесь, в их руках… смотреть на нее, будучи не в силах прийти ей на помощь… Как это горестно!..

В этот момент судья скомандовал:

— Еще один оборот!

Застонали винты.

Молодая женщина затрепетала, так как из всех пор ее истерзанной плоти потекла кровь.

— Говорите! Говорите! — убеждал ее судья.

— Никогда! — решительно выкрикнула маркиза.

Подошел Луиджи.

— Еще один оборот! — сказал он.

— Больше ей не выдержать, — заметил палач.

— Давайте!

Вновь заскрипели болты, и молодая женщина потеряла сознание.

— Дайте ей понюхать соли, — невозмутимо промолвил Луиджи.

Палач обрызгал лицо маркизы нашатырным спиртом, и она тотчас же пришла в себя, но первыми ее словами были слова протеста.

— Режьте, рубите! — воскликнула она. — Можете даже истолочь меня в ступе — я не скажу ни слова.

Мельком взглянув на ноги маркизы, Луиджи понял всю бесполезность своих усилий и смирился с тем, что ничего узнать ему не удастся.

Покидая тюрьму, он подозвал к себе отца-капуцина.

— Она не сказала ни слова, преподобный отец, — заявил он. — Пойдемте со мной.

— Может, мне стоить еще раз переговорить с этой женщиной.

— Бесполезно! Пойдемте!

— Куда?

— К королю.

Слова эти слышал и Паоло. Опасаясь ловушки, и так как необходимо было любой ценой спасать маркизу — час ее казни, судя по всему, был уже близок, — Корсар выскользнул за дверь тюрьмы никем не замеченным.

Кроме того, Паоло переполняла жажда мести.

Когда Луиджи удалился, судья, палач и его помощники переглянулись, и их лица озарились улыбками.

Даже секретарь суда, персонаж доселе неподвижный и молчаливый, выглядел донельзя довольным и то и дело потирал руки.

— Сударыня, — тихо проговорил палач, — вы дешево отделались, и мы тоже.

— Спасибо, тысячу раз спасибо! — сказала маркиза.

И, приподнявшись, она со страхом посмотрела на стянутые сапогом ноги, побледнела и спросила у палача:

— Как! Если бы не эта хитрость, то мои бы тоже выглядели сейчас вот так?

— Увы, да, сударыня!

— Он ничего не заметил?

— К счастью.

И палач, приподняв осторожно юбки молодой женщины, вытащил из-под них отрезанные по пояс ноги.

Маркиза в ужасе отпрянула.

— Подумать только! И эта мерзость лежала рядом со мной на протяжении всей пытки?

— Так ли это страшно, по сравнению с тем, что вам угрожало? — философски заметил судья и живо добавил: — Но как ваш отважный покровитель узнает о том, что мы вас пощадили?

— Понятия не имею. Но будьте уверены, ему сообщат.

— Но это крайне важно! — промолвил судья. — Мне нужны мои деньги! Ах, сударыня, ваши друзья обобрали меня до нитки! Знали бы вы, как я испугался, когда узнал, что сам министр будет присутствовать при пытке. Я уж было подумал, что все пропало, но, к счастью, господину заплечных дел мастеру пришла в голову великолепная идея — раздобыть тело недавно захороненной девушки и организовать эту комедию.

— Это было не так-то просто, — заметил палач. — Мне пришлось изрядно поломать голову над тем, как установить на эту платформу ящик побольше. До самой последней секунды я опасался, как бы шарниры не заело. Если бы у министра возникло хоть малейшее сомнение, что что-то не так, нам пришла бы крышка.

— Говорите тише! — прошептал судья. — Не хватает еще, чтобы нас услышал тюремщик.

Весь этот разговор проходил на полутонах, но судья дрожал, как перышко.

— Давайте-ка потихоньку расходиться, — сказал он и добавил: — Только бы карбонарии сдержали слово!

— Сдержат, не сомневайтесь: за это я отвечаю, — пообещала маркиза.

— Сударыня, — произнес палач, — нам придется перевязать вам ноги, для проформы. Денька два-три оставайтесь неподвижной и почаще жалуйтесь на боли!

— Не беспокойтесь. Что-что — а уж боль я разыграть сумею!

Палач и его помощники пропитали маслом бинты и обернули ими ноги молодой женщины, после чего позвонили в колокольчик.

Появился тюремный смотритель.

— Перевезите эту женщину в ее камеру, — сказал палач, — и не снимайте бинты, которыми покрыты ее раны; через три дня она будет в полном порядке.

— Так быстро? — удивился тюремщик.

Палач смерил человека пренебрежительным взглядом.

— Да, — сказал он. — Так быстро — семейная тайна!

— Если мне доведется когда-нибудь пораниться…

— Неужто, негодяй, ты думаешь, что на тебя я стану тратить бальзам, который стоит целого состояния, и изготовление которого требует стольких хлопот?

Тюремщик потупил глаза — палача он боялся.

Когда женщину увезли, палач откинул плащ, которым были прикрыты отрезанные конечности, при помощи подмастерьев открыл ящик, выдолбленный в орудии пытки, и спрятал в нем увечные части тела, затем, повернувшись к своим людям, сказал:

— Оставим их здесь. Конечно, потом, когда пойдет разложение, тюремщик их обнаружит и поймет, как мы их использовали…

— Луиджи придет в ярость, — добавил первый помощник, — но нас к тому времени уже и след простынет.

И они удалились.

Паоло тем временем спешил на судно.

По пути он избавился от сутаны, которую сунул подмышку.

Поднявшись на борт, он попросил вахтенного разыскать Людовика, но последнего на корабле не оказалось.

И тогда Паоло заметил судового хирурга.

Читатель, конечно же, помнит, как некий симпатичный еврейский юноша пытался во что бы то ни стало попасть на борт «Корсара» и отличился ампутацией ноги усыпленного при помощи эфира несчастного ягненка.

С тех пор он заслужил уважение Паоло, откликнувшегося на просьбу Людовика принять молодого ученого за офицерский стол. Проникнувшись к юному врачу глубокой симпатией, Корсар относился к пареньку как к другу, чему тот, похоже, был очень рад.

Звали его, как мы помним, Рут, что напоминало о библейской Руфи. Паоло взбрело в голову обращаться к нему «Ноэми» — в память о бывшей возлюбленной-еврейке.

— Подойди-ка, доктор, — сказал Корсар. — Мне нужно с тобой переговорить.

Юноша подбежал к капитану, и Паоло провел его в свою каюту.

— Друг мой, — проговорил он, — я хочу, чтобы ты оказал мне большую услугу.

Как это принято в арабском мире, на борту «Корсара» все обращались друг у другу на «ты».

— Ты молод! — сказал Паоло.

— Как и ты.

— И, судя по глазам, в которых пылает огонь, должен быть охоч до женщин.

— Возможно, — промолвил доктор.

— Что скажешь, если я сейчас же предложу тебе красивую девушку?

— Но почему я? Почему бы тебе самому?..

— Потому что у меня сейчас голова забита совсем иным, — отвечал Паоло и объяснил ситуацию.

Доктор улыбнулся.

— Что ж, за этим дело не станет! Если это та красотка, которую вы привезли сюда, то подобная работенка будет мне только в радость, и мне останется только поблагодарить тебя.

— Ну тогда давай, действуй!

Юноша удалился.

А Паоло отправился к Кармен; к его приходу та едва успела вернуться из театра.

Увидев Корсара, молодая женщина бросилась ему на шею.

— Дай я тебя поцелую! — воскликнула она.

— Ах, оставь, — сказал Паоло, — мне сейчас не до этого.

— Что случилось?

— У нас ничего не вышло.

— Ты о чем это?

— О пытке.

— На этот счет можешь не беспокоиться.

И Кармен вытащила из корсажа письмо.

— Вот, прочти, — сказала она. — Эта записка от Луизы, которую мне передал сегодня генерал, — у него, как ты знаешь, есть возможность общаться с ней в тюрьме. Будучи армейским инспектором, он делает вид, что проверяет установленные там посты и следит за солдатской дисциплиной, поэтому в тюрьме, вроде как с обходами, он бывает почти ежедневно и, под предлогом осмотра установленных на окнах решеток, приказывает открывать камеры. Пока он там копается, маркизе удается незаметно передавать ему письма. Это, как я уже сказала, я получила сегодня. Прочти.

Немало озадаченный, Паоло прочитал следующее:

«Дорогой друг П.

Огромное тебе спасибо, целую тысячи миллионов раз.

Благодаря хитрости палача и этим ногам, которые заменили мои, я совсем не пострадала.

Крепко тебя обнимаю и очень тебе признательна за все, что ты для меня делаешь.

Тебе, К., — моя любовь и нежность.

Ваша Луиза».

Имен, не желая компрометировать друзей, маркиза не указала.

Паоло побледнел.

— Дурак! — воскликнул он.

— Что-то не так? — спросила Кармен.

— Дочь палача.

— Что с ней?

— Обесчещена, и все — по моей глупости… Я-то думал…

И он побежал обратно, на корабль.

По палубе, как и часом ранее, прогуливался доктор.

— Где она? — подскочил к нему Паоло.

— Кто?

— Она…

— А, эта малышка?

— Да говори же!

И, вцепившись юноше в плечи, Паоло как следует его встряхнул.

— Ее уже увезли.

— Опороченную! О боже!

— Ты ведь сам приказал…

Доктор улыбнулся.

— Избавь меня от своих шуточек…

— Но…

— Если бы ты знал… Маркиза цела и невредима; ее не пытали.

— Но ты ведь сам сказал…

— И теперь взамен бедный отец получит свою дочь униженной и опозоренной.

И он резко бросил:

— Давно ее увезли?

— Нет. Но ты их уже не настигнешь. По возвращении на корабль Людовик приказал связать ее по рукам и ногам, заткнул ей рот кляпом, завязал глаза, и ее доставили на берег, где уже ждала двуколка. В данный момент два резвых скакуна во весь опор мчат к ее дому.

Паоло бросился к сходням.

— Возьми меня с собой! — сказал доктор. — Ты ведь к ней направляешься?

— Да.

— Представишь меня ее отцу, скажешь, что я готов на ней жениться.

— Она любит другого.

— Неважно!

— По крайней мере, она сможет дать ребенку мое имя! Свадьбу сыграем на еврейский манер; наш закон разрешает разводы, и мы сможем развестись уже на следующий день после свадьбы. У того парня будет возможность жениться на вдове или на женщине, освобожденной разводом от клятв, данных ей мужу.

— Пойдем, — сказал Паоло.

И они поспешно сбежали на берег.

Секретарь уголовного суда был неприметным человеком бесцветной наружности, но в глубине души пожираемый тщеславием.

Он жаждал преуспеть в жизни.

Выйдя из камеры пыток, он направился домой, где его ждала жена.

— Ну что? — бросила та, не успел супруг переступить порога.

То была настоящая матрона, крупная, энергичная женщина, отнюдь не обладавшая теми добродетелями, что так присущи жительницам Рима.

— Она заговорила? — продолжала она.

То была женщина любопытная.

— Нет! — промолвил муж.

— Как-то странновато ты выглядишь!

Он посмотрел на жену.

Глядя ему прямо в глаза, та сказала:

— Похоже, ты что-то от меня скрываешь; говори, или я сама отгадаю.

— О, да никогда в жизни!

— Это еще почему?

— Даю тебе тысячу попыток.

— Если это так трудно, то и пытаться не буду.

Секретарь колебался; он и хотел сказать, и не осмеливался.

— Я что, плохой советчик? — спросила бой-баба, подбоченившись.

— Да нет же. Просто, дорогая, дело касается вещей, столь серьезных, что я не могу тебе их доверить.

В сущности, он догадывался, что эти его слова лишь разожгут ее любопытство; то был маневр труса, который хочет придать себе мужества и поставить себя перед необходимостью все выложить.

Естественно, она не оставила его в покое.

— Да говори же наконец! — воскликнула она и ударила его в бок так сильно, что он тотчас же во всем сознался.

— И что обещал тебе судья за молчание? — поинтересовалась мегера.

— Ничего.

— Как всегда. Да ты просто глупец!

— Вовсе нет; я намерен донести на Рондини.

— Беги сейчас же. Луиджи, должно быть, еще не ложился.

— Но я отнюдь не с ним собираюсь переговорить.

— Но тогда с кем же?

— С королем.

— Как! И ты осмелишься?..

— Если я и выгляжу таким нерешительным, дорогая, — заявил секретарь, расправив плечи, — то лишь потому, что все свое мужество берегу для великих свершений!

— О, любимый! — воскликнула она и нежно его поцеловала. — Завтра же попросишь об аудиенции и заложишь основы нашего благосостояния; не сомневаюсь, король осыплет нас почестями.

— Завтра будет слишком поздно. Король должен с нетерпением ожидать результатов допроса; уверен, он еще бодрствует. Я отправлюсь во дворец сейчас же.

— Иди, дорогой.

И она наградила его вторым, еще более нежным, поцелуем.

Надев пальто, он выскочил на улицу.

Луиджи привел Вендрамина к королю из корыстных побуждений.

Прежде всего, он хотел показать Его Величеству, что, если он и не добился подвижек в деле маркизы, другие и вовсе провалились; ему нужен был надежный свидетель.

По дороге он сказал Вендрамину:

— Преподобный отец, давайте договоримся. Я представлю вас Его Величеству как одного из тех, кому не удалось сломить волю этой мятежницы даже на допросе с пристрастием. Скажете королю, что она была непреклонна и тверда; объясните, что она безбожница, фанатичка, ужасная в своих порывах, что это не женщина, а фурия. Король будет вам признателен за ваши усилия и поймет, что моей вины в том, что ничего не удалось узнать, нет. Предлогом для вашего визита станет ходатайство, адресованное вами королю, в котором вы вроде как просите его позволить вам лично сопровождать эту женщину на эшафот в надежде все же сломить ее сопротивление в предсмертные минуты.

— Хорошо! — промолвил Вендрамин.

И, будучи парнем, не боявшимся ни Бога, ни дьявола, он подготовился к этому разговору со спокойствием и решительностью, задумав провернуть небольшое дельце.

Роль, которую ему приходилось играть, забавляла Вендрамина.

— Если мне удастся выпросить у короля какую-нибудь милость для моего крестного, — сказал он себе, — завтра, когда я вернусь в монастырь, последний будет приятно удивлен!

Во дворец он вошел с улыбкой на устах.

Луиджи там уже ждали.

— Ну что? — спросил король, увидев своего министра.

— К сожалению, сир, у нас ничего не вышло, — отвечал тот. — Но не вся еще надежда потеряна. Преподобный отец-капуцин, который явился сюда со мной, просит вас, несмотря на ужасную энергию этой женщины, позволить ему сопровождать ее на эшафот. Он полагает, что перед лицом смерти эта несчастная все же раскается в своих грехах.

— Как? — воскликнул король. — Она так и заговорила?

— Нет, сир. Даже несмотря на то, что палач применил по отношению к ней самую жесточайшую пытку.

— И как она держалась?

— Как одержимая дьяволом.

— Сир, — позволил себе вступить в разговор Вендрамин, — перед допросом я пожелал переговорить с этой революционеркой.

— Вы ее видели, преподобный отец?

— Да, сир. И должен вам сказать, она порочна как сам грех. Она даже не захотела меня выслушать.

— Пусть об этом узнает народ! — промолвил король. — Это настроит его против либералов.

— Завтра я расскажу обо всем лаццарони и портовым рыбакам.

— Спасибо, преподобный отец. И вообще, сир, эту женщину следовало бы четвертовать. Она изрыгала столь неслыханные проклятия против Бога и вас, что я не удивлюсь, если мы действительно имеем дело с бесноватой.

— То есть, вы полагаете, она в какой-то степени безумна?

— Именно так, Ваше Величество.

— Вижу, преподобный отец, вы преданный слуга короля. Что я могу для вас сделать?

— Сир, мы — люди бедные. Мой монастырь вот-вот развалится.

— Я прикажу его отремонтировать.

— И потом, рядом с нами, на склоне Везувия, есть небольшой виноградник — о, сир, сущий пустяк! — так, пара кустиков.

— Знаю-знаю. Который принадлежит мне.

— Да, сир.

— И дает вашему монастырю вина на год, преподобный отец.

— Стакан-другой в день, сир.

— Забирайте его.

— Премного вам благодарен, сир.

И капуцин отвесил королю глубокий поклон.

— Луиджи, — спросил Франческо, — когда мы собираемся казнить эту мерзавку?

— В течение недели, сир.

— Пусть для меня приготовят окно на площади, где пройдет казнь.

— Хорошо, сир.

На лице короля отразилась задумчивость.

— А что у нас с поджигателями? — поинтересовался он.

О поджигателях Луиджи не знал абсолютно ничего; ни одного из них полиции так и не удалось поймать.

Но королевский министр не может хранить молчание перед Его Величеством, и Луиджи выдумал басню.

— Сир, — сказал он, — там действовала шайка знаменитого разбойника Дионисио. Она хотела ограбить дом судьи Рондини, который, как известно, очень богат.

— Это доказано?

— Да, сир.

— Хорошо. Пусть уж лучше это, чем мятеж.

Заметив, что преподобный отец все еще находится в зале, король промолвил:

— Отец мой, вы можете идти; еще раз примите мои благодарности.

— Сир, — произнес Вендрамин с апломбом, — Ваше Величество забыли про дарственную.

— Но я же подарил вам этот виноградник!

— Только на словах, Ваше Величество. Ничто не засвидетельствует эту милость управляющему вашими землями, когда я явлюсь к нему завтра.

— Ах, преподобный отец, вы так торопитесь!

— Лишь для того, Ваше Величество, чтобы избавить вас от необходимости возвращаться к этому делу. Одно лишь ваше слово сегодня — и все будет кончено; вы никогда больше не услышите об этом винограднике, тогда как…

— Понимаю, — проговорил король.

Написав приказ, он поставил под ним свою подпись, приложил печать и передал документ Вендрамину.

В этот момент в дверь тихонько постучался привратник:

— Секретарь главного судьи просит короля немедленно его принять.

Король и Луиджи обменялись недоуменными взглядами.

Полагая, что речь идет о подписании некого процессуального документа, принять секретаря суда король не спешил.

Даже Луиджи не придал приходу помощника судьи особого значения.

Чувства же секретаря пребывали в полном смятении — не каждый день доводится встречаться с коронованной особой.

Секретарь судя никогда не говорил ни с Франческо, ни с каким-либо другим королем; стоило ему подумать о том, что вскоре придется предстать перед его величеством, — и сердце его начинало стучать не хуже молота; кроме того, он испытывал вполне объяснимое беспокойство.

Как воспримут во дворце донос, столь серьезный и компрометирующий?

Примет ли его сам король, или ему удастся переговорить лишь с каким-нибудь придворным честолюбцем, который пожелает использовать столь ценную информацию в собственных корыстных целях?

Такие мысли крутились у него в голове, когда он заметил вышедшего в прихожую метра Вендрамина, который, не без тревоги, спрашивал себя, что делает во дворце этот встречавшийся ему в тюрьме малый.

— А, синьор секретарь суда, — сказал он, — как приятно вновь вас видеть!

Секретарь узнал капуцина, или, по крайней мере, решил, что узнал, но слова не шли ему на язык.

Совершенно ошеломленный, с открытым ртом, он смотрел на монаха и не знал, что сказать; увидеть священника во дворце он явно не ожидал.

— Уж не привел ли вас сюда, случаем, тот же повод, что и меня? — тонко спросил Вендрамин.

Секретарь задумался.

«А вдруг ему стало известно то же, что и мне, и он опередил меня в моих намерениях?»

Он слегка побледнел.

— А по какой причине здесь вы, преподобный отец? — спросил он. — Просветите меня. Если окажется, что мы здесь по одному и тому же делу, я вам это скажу.

— Гм, — пробормотал Вендрамин. — Дело серьезное, и я не думаю, что вправе посвящать вас в него.

Секретарь вздрогнул.

«Серьезное! — подумал он. — Значит, он обо всем догадался!»

Вендрамин продолжал:

— Тем не менее я могу дать вам небольшую подсказку; это касается маркизы.

— Ах! Боже мой!

— И пытки!

— Дева Мария! И я здесь по той же причине!

— Так вы, приятель, хотели разоблачить весь этот фарс?

— Да, преподобный отец, но вы меня опередили.

Вендрамин осмотрелся кругом; в прихожей никого не было.

Снаружи, за дверью, находились постовой швейцарец и дежурный секретарь.

Прислонившись спиной к стене и навалившись на тяжелую алебарду, швейцарец спал. Что до секретаря, то, развалившись в кресле, он дремал; до Вендрамина доносился его храп, — так обычно храпят люди, пытающиеся справиться с сонливостью.

Решившись, Вендрамин начал копаться в складках своего платья.

Секретарь суда заметил его жест и, не зная как интерпретировать молчание преподобного отца и его поведение, обеспокоенно спросил:

— Что вы задумали?

Рука Вендрамина уже нащупала кинжал, и с видом человека, желающего сделать серьезное признание, он поманил собеседника пальцем.

Секретарь наклонил голову.

— Отойдем в сторонку, — сказал Вендрамин.

И он увлек секретаря под люстру.

То был один из тех осветительных приборов, что весом своим способны раздавить человека; Вендрамин подвел секретаря под острый шпиль, коим оканчивалось эта громадная штуковина из стекла и меди, и промолвил:

— Я хотел вам сказать, что вы глупец.

И, так как секретарь продолжал смотреть на него непонимающими глазами, Вендрамин резко выбросил руку вперед и схватил его за горло.

Писарь не успел даже вскрикнуть.

Взмахнув другой рукой, Вендрамин размозжил голову несчастного доносчика рукоятью кинжала, а затем со всей силы потянул на себя люстру.

Цепи, поддерживавшие светильник, не выдержали, и вся эта груда гирлянд, стекла, металла и свечей с оглушительным грохотом рухнула на паркет.

Вендрамин выгнул спину дугой, и весь удар пришелся на него.

Но великан был столь силен, что, обрушившись на него, подобная ноша заставила его лишь присесть, и теперь он держал ее на своих плечах.

Рядом, мертвый, лежал секретарь суда, сам же Вендрамин получил лишь незначительные царапины.

Он завопил во все горло, но пользы это не принесло.

Разбуженный грохотом, швейцарец внезапно закричал:

— В ружье!

Похватав алебарды, постовые поспешили на крик.

Вокруг упавшей люстры, как безумный, уже суетился секретарь королевской канцелярии.

Зажав в руке шпагу — он жил в постоянном страхе заговоров, — в прихожую выскочил король; следом, размахивая револьвером, выбежал Луиджи.

Со всех сторон к месту происшествия бежали лакеи и богатые вельможи, субретки и придворные дамы, чиновники и офицеры, даже сама королева, словом — все обитатели дворца.

Тело секретаря суда, легкое, как перышко, подняли и унесли.

Вендрамин издавал стоны, от которых тряслись стены; в прихожей стоял адский шум.

Мгновенно оценив обстановку, король Франческо воскликнул:

— Черт побери! Столько шума из-за такого пустяка!.. Всего-то и случилось, что придавило какого-то секретаря суда! Главное — преподобный отец жив! Случись обратное, я был бы весьма опечален; но эти писаки не стоят того, чтобы весь дворец из-за них стоял на ушах, и даже королева проявляла беспокойство… Расходитесь, господа, идите спать.

И, повернувшись к королеве, он промолвил:

— Спокойной ночи, сударыня.

Король пребывал не в лучшем расположении духа; трусом он не был, но все эти крики немало его перепугали.

Вендрамин продолжал орать во всю глотку.

— Прошу вас, преподобный отец, — сказал Франческо, находя выход своему гневу, — замолчите. От ваших воплей у меня лопаются перепонки.

Но Вендрамин заголосил еще громче — ни один бык никогда так не ревел!

— Трех швейцарцев сюда! — крикнул тогда король.

И этим крепышам из зеленой Гельвеции он приказал:

— Поднимите люстру.

Как ни старались швейцарцы исполнить его указание, все было тщетно.

— Ну же, парни, помогите своим товарищам! — воскликнул король.

Вокруг люстры столпился весь пост.

Но, как часто бывает в подобных случаях, чем больше народу, тем медленнее продвигается дело.

Действовали все эти здоровяки столь несогласованно, что люстра накренялась то влево, то вправо, вследствие чего дворец оглашался все новыми и новыми гневными возгласами Вендрамина.

В какой-то момент острый шпиль люстры ссадил великану кожу на спине, и тот испустил ужасный крик, напоминавший скорее рычание льва.

Швейцарцы в испуге попятились, но Вендрамин, одним усилием своей могучей мускулатуры, приподнял люстру, отшвырнул ее в сторону и, распрямившись, сжал в кулаки руки и обвел окружающих кровожадным взглядом.

— Где, — воскликнул он, — тот мерзавец, что расцарапал мне бок?

Лишь Богу известно, осмелился ли хоть один из швейцарцев ему ответить; пост напоминал в тот момент стадо овец, увидевших перед собой разъяренного нубийского льва.

Да что швейцарцы — даже король пришел в замешательство!

И было от чего: какой-то монах поднял и, словно перо, отбросил в сторону люстру, которую едва смогли расшатать десять здоровенных швейцарцев!

Франческо не верил своим глазам; Вендрамин же потирал бок.

— Сводники! — рычал он. — Безбожники проклятые! Швейцарские бездельники! Грязные любители молока и пива! Только приблизьтесь еще ко мне — и я вам вот этими вот руками языки повырываю!

И он продемонстрировал постовым свои огромные ручищи.

Король счел за благо вмешаться:

— Сжальтесь, преподобный отец, над моими солдатами; они сделали все, что смогли.

При виде короля Вендрамин, который на секунду забыл, где он находится, мгновенно взял себя в руки и сделался смиренным и тихим, аки агнец.

— Ах, сир, — промолвил он. — Какое потрясение! Ваше величество должны понять мои эмоции; я чуть не умер от страха. Эта люстра могла меня раздавить.

— О, такое вряд ли возможно, преподобный отец! Какая люстра на вас ни упади, вы отделаетесь лишь несколькими синяками, в то время как если на люстру упадете вы, она, вероятно, превратится в лепешку!

Немного смутившись, Вендрамин решил прикинуться обессилевшим.

— Чувствую, мне вот-вот откажут ноги, — пробормотал он. — Если позволите, Ваше Величество, я присяду, пока не упал в обморок.

Король посмотрел на монаха с сочувствием.

— Кресло преподобному отцу! — воскликнул он.

Вендрамин, с видом человека, изнемогающего от усталости, опустился на сиденье, но ножки кресла надломились, и мнимый преподобный отец растянулся на паркете посреди груды обломков.

Падение его было встречено всеобщим хохотом.

Вскочив на ноги, Вендрамин обвел швейцарцев полным презрения взглядом, что лишь удвоило веселье, и с достоинством промолвил:

— Сир! Раз уж даже в вашем августейшем присутствии эти люди позволяют себе смеяться над моим платьем капуцина, над моими несчастьями или даже самим Господом нашим в моем лице, я покину ваш дом, как пророк, стряхнув на пороге грязь со своих сандалий и пыль со своих одежд!

Эти слова вызвали новый приступ смеха — громче всех смеялся король, — но Вендрамин, который в бороду смеялся еще больше, чем все остальные вместе взятые, нашел достойный способ отомстить.

Обернувшись, он вытянул вперед правую руку и сказал:

— Benedictat vos Deus![33]

Тем самым он, по примеру достопочтенного прелата Буало, заставил всех склонить перед ним головы, после чего с величественным видом удалился.

Король хохотал до упаду.

Что до Луиджи, то и ему вся эта сцена показалась столь потешной, что он даже забыл осмотреть рану секретаря суда.

Тем не менее по истечении какого-то времени он сказал Франческо:

— Сир, этот бедняга секретарь, по всей видимости, приходил с каким-то посланием от судьи; не послать ли мне кого-нибудь к Рондини узнать, чего тот хотел?

Короля занимало совсем иное.

— Перо, чернила, бумагу и печать, — бросил он секретарю.

Он черкнул несколько слов.

— Доставьте это преподобному отцу, в монастырь капуцинов, капитан.

Слова его были обращены к командиру поста.

Повернувшись к Луиджи, король проговорил:

— Как вы уже поняли, я намерен выплатить небольшую компенсацию этому славному монаху, равного которому по силе, вероятно, не сыщешь во всем королевстве, и который так здорово развлек нас сегодня.

— Это преданный слуга, сир.

— Потому я и решил пожаловать этому святому человеку двадцать арпанов лугов для бычков его монастыря; должен же он как-то поддерживать свое крепкое здоровье! Спокойной ночи, господа.

— Простите, сир.

— Вы что-то хотите?

— Но судья, сир…

— Ах, да… Его вдова…

И король выписал ордер на получение денежного пособия для семьи погибшего.

— И вот еще что, сир, — продолжал министр. — Мы так и не узнали, чего хотел этот бедняга писарь.

— Действительно! Пошлите кого-нибудь к судье.

И, похохатывая, король вернулся в свою спальню.

Франческо пребывал в великолепном расположении духа…

Он шепнул пару слов своему камергеру, и часом позже уже знакомая нам герцогиня — та самая, что была без ума от Паоло — вошла через небольшую дверь в комнату, располагавшуюся по соседству со спальней Его Величества.

Знал бы Вендрамин, чем закончится его кровавый фарс!

Великан немедленно побежал к своему крестному и обнаружил того спящим беспробудным сном пьяницы.

Отослав впустившего его в монастырь монаха, Вендрамин потряс преподобного отца как следует.

Вскоре у капуцина наступило пробуждение.

— Не надо, Хуанита, — пробормотал он. — Не тряси меня так.

Вендрамин улыбнулся.

«Похоже, — подумал он, — ее зовут Хуанита, малышку крестного».

Набрав полный жбан воды, он сказал монаху:

— Вот, выпейте.

Жадно схватив кувшин, преподобный отец осушил его одним махом:

— Тьфу! — проговорил он, возвращая кувшин. — До чего ж тошнотворное пойло! Ах, сын мой, какое предательство!

— Давайте-ка приходите в себя, крестный; ситуация серьезная.

Монах протер глаза.

Видя, что разум преподобного еще не совсем прояснился, Вендрамин налил воды в супницу, схватил крестного за затылок и окунул его голову в миску, вследствие чего вода разлилась по всей скатерти.

В таком положении он продержал монаха с полминуты.

То было не совсем почтительно, но практично: этого времени оказалось достаточно для того, чтобы из преподобного отца вышел весь хмель.

Когда Вендрамин наконец отпустил крестного, тот схватил за горлышко огромную бутыль и с вполне объяснимой яростью начал ею размахивать; но он так дрожал от гнева, что бутыль выскользнула из его пальцев и, со свистом пролетев мимо великана, разбилась о стену.

Вендрамин и бровью не повел: ну, разбилась рядом с его головой бутылка — что с того?

Даже лопнувший мыльный пузырь произвел бы на него большее впечатление!

Уже в следующее мгновение вмиг протрезвевший и успокоившийся монах и его крестник сидели за столом и мирно, словно ничего и не случилось, беседовали.

— Прошу вас, дорогой крестный, — сказал Вендрамин, — выслушайте меня очень серьезно.

— Говори, негодник.

— Пока вы тут дрыхли, как упившаяся вусмерть абруццкая свинья, я спасал вашу честь, крестный.

— О, сын мой, ты меня оскорбляешь!

— Даже и не думал. Ну напились вы, как абруццкая свинья — что с того?

— По правде сказать, это меня нисколько не тревожит.

— Гораздо важнее то, что я выполнил вашу миссию, не так ли?

— Мою миссию! Ах, да!.. Так ты, дитя мое, — воскликнул монах, — присутствовал при допросе этой мятежницы?!

— Да, крестный. И мной остались так довольны, что я добился от короля вот этой дарственной.

Преподобный отец пробежал документ глазами.

— Ах, Господи! О, горячо любимая Дева Мария! Все святые рая, какое счастье! Виноградники, растущие на самом лучшем склоне Везувия, виноградники, которые плачут слезами Господа нашего Иисуса Христа. Дай я тебя обниму.

Вендрамин позволил крестному прижать его к своей груди, а затем продолжал:

— Но зарубите себе на носу: об этом подлоге никто не должен узнать, иначе нам всем придет конец. Сейчас я расскажу вам обо всем, что со мной случилось, чтобы в случае чего вы были в курсе.

И Вендрамин поведал крестному о своих геройствах, разумеется, умолчав о том, что монаха не касалось.

Он уже собирался откланяться, когда прибыл гонец от короля и вручил настоятелю бумагу, удостоверяющую передачу монастырю в вечное пользование восхитительного луга.

Преподобный отец и его крестник получили это послание у ворот; вдали, на горизонте уже занимался день, и лаццарони уже просыпались на ступенях домов, где они спали; все братство капуцинов было уже на ногах.

Со слезами на глазах преподобный отец зачитал монахам королевский указ, и признательные капуцины, не жалея животов своих, тотчас же вознесли бурную хвалу небесам.

Курьер по-прежнему оставался в седле, и Вендрамину пришла в голову блестящая мысль.

— Давайте, крестный, чествовать этого всадника и его лошадь, — предложил он.

В едином порыве капуцины бросились к всаднику; наиболее подвижные схватили лошадь за четыре ноги, подняли в воздух, и сотни оглушительных «ура» и «Да здравствует король!» слились воедино.

— К дворцу! — вскричал Вендрамин, и процессия двинулась в путь.

Посреди нее — белый как мел всадник на лошади, удерживаемой за уздцы; вокруг них — лаццарони, монахи, толпа, поющая «Te Deum»[34].

Впереди — крест, за которым сбегали в часовню; вокруг и позади — хоругви.

Повсюду, где проследовала процессия, — буржуа и их жены в окнах; многие выбегали на улицу и присоединялись к кортежу.

Так дошли до дворца, где в честь Его Величества была исполнена серенада, но серенада странная, спетая одними монахами.

Певчие, которые захватили с собой серпенты, протрубили фанфары — гармоничная прелюдия! — и вся толпа грянула восторженный «Salvum fac regem»[35].

Король еще не ложился; найдя герцогиню чрезвычайно болтливой, он чувствовал себя в настроении говорить о любви, и они ворковали всю ночь.

Он подошел к окну.

При виде Его Величества толпа разразилась еще большими овациями.

Внезапно вперед вышел преподобный отец.

— Сир, — сказал он, — не имея возможности поднять на щит религии вашу высокопоставленную персону, я намерен осуществить эту церемонию с лошадью и всадником, которые вас представляют.

Язык у батюшки еще немного заплетался, но говорил он от всего сердца.

— Достань саблю! — сказал он солдату, и тот машинально повиновался.

Монах повернулся к серпентам:

— Играть осанну!

С этими словами он подлез под коня, схватил его за задние ноги и, лишив животное возможности двигаться, поднял его вместе со всадником.

Все четыре копыта лошади оторвались от земли.

Король не мог поверить своим глазам, что до Вендрамина, то он пробормотал:

— Не считая меня, такое вряд ли еще кому под силу.

Он восхищался равному ему по силе.

В этот момент на плечо великана легла чья-то рука, и он обернулся.

То был Паоло.

— Мне нужно, дружище, — сказал Корсар, — чтобы ты переоделся и отнес вот это в тюрьму.

И он передал Вендрамину сверток, в котором лежали веревочная лестница, пила и несколько других предметов.

— Хорошо, — произнес Вендрамин.

— Скажешь маркизе, что ей нужно перепилить оконную решетку.

— Без проблем.

— Это должно быть сделано уже сегодня; я буду у тюрьмы в районе часа ночи. Когда она подаст сигнал, помахав платком, мы подойдем к стене. Пусть привяжет к чему-нибудь лестницу, мы ее натянем, и она спустится. Иди, и удачи.

И Паоло удалился так же незаметно, как пришел.

Очарованный проделкой преподобного отца, король бросал пригоршни экю в толпу, которая кидалась собирать монеты с обычной в таких случаях поспешностью; образовалась порядочная толкотня.

В это время Вендрамин отвел преподобного отца в сторонку и сказал ему:

— Мне нужно вернуться в монастырь.

— Зачем?

— Я хочу все же попытаться наставить эту несчастную узницу на путь исправления, крестный.

— Ах, малыш, если у тебя это получится, король, наверное, пожалует нам целое поле.

— Возможно. Но, когда вернетесь к себе, никуда не выходите; пока я буду в тюрьме, вас нигде не должны видеть.

— Будь спокоен.

Вендрамин зашагал прочь.

— Ты видел, как я поднял лошадь?

— Это было великолепно! Я бы так не смог.

— К этому, дитя мое, меня подтолкнула твоя история с люстрой; я захотел доказать тебе, что твой крестный тоже не лыком шит.

— Да я в этом никогда и не сомневался! — сказал Вендрамин.

И он побежал в монастырь — переодеваться.

Паоло остановил лошадей в паре сотен метров от красного дома и, бросив карету, оставшийся путь они с доктором проделали пешком.

Окна особняка были ярко освещены, что немало удивило Корсара.

— Не скажешь, что эти люди пребывают в печали, — прошептал он.

— Да уж, — поддержал его Рут и едва заметно улыбнулся.

Паоло прислушался, и северный ветер донес до него радостный шум праздника, рефрены застольных песен, раскаты звонких голосов.

— Черт побери! — воскликнул он. — Или у меня что-то со слухом, или же здесь что-то отмечают.

— Судя по всему, свадьбу.

Действительно: уже в следующее мгновение они отчетливо услышали звуки песни, без которой не обходилось в те годы ни одно свадебное застолье.

Корсар не знал что и делать.

— Должен признаться, дружище, — сказал он доктору, — что я в полной растерянности. Похоже, нам следует вернуться на корабль; этим людям не нужны наши извинения.

— И все же зайдем!

— Может, не стоит? Что-то мне подсказывает, что эта молодая особа повела себя совсем не так, как можно было от нее ожидать в сложившихся обстоятельствах. Вместо того чтобы жаловаться, взывать о мщении, рассказывать о том, что случилось, она, по всей видимости, просто наложила на себя руки. Пощадив маркизу, палач, вероятно, счел, что мы об этом немедленно узнаем и тотчас же в целости и сохранности отпустим его дочь; другого правдоподобного объяснения мне на ум не приходит.

— Как бы то ни было, я уже решил войти и войду, и трус тот, кто за мной не последует.

Озадаченный тем странным тоном, каким это было сказано. Паоло сам позвонил в дверь красного дома; на звук колокольчика ответили два огромных пса.

Вскоре появился слуга, который открыл дверь и поинтересовался у незнакомых ему людей, чего они желают.

— Поговорить с палачом! — сказал Корсар.

— От чьего имени?

— От имени тех, кто пару дней назад оставлял для него некое сообщение.

Лакей колебался.

— Мы спешим, — промолвил Корсар.

— Дело все в том, — отвечал слуга, — что сегодня мой хозяин выдает замуж дочь, и мне не хотелось бы его беспокоить.

Паоло повернулся к Рут.

— Ты слышал, — произнес он по-арабски. — Она выходит замуж!

— Лишний повод войти, — настойчиво произнес доктор и, обращаясь к слуге, добавил: — Если твой хозяин узнает, что ты позволил себе заставить нас ждать, он придет в ярость. Сейчас же доложи ему о нашем приходе.

Проведя посетителей в небольшую, но уютную гостиную, слуга удалился, но отсутствовал недолго.

— Заплечных дел мастер Неаполя к вашим услугам, господа, — заявил он, вернувшись, и настежь распахнул дверь кабинета.

Палач встречал молодых людей стоя; по бокам от него располагались его дочь и зять.

— Добро пожаловать, господа, — молвил он, — и да будет благословенно вдохновение, приведшее вас к нам; по крайней мере, теперь мы можем высказать вам слова благодарности.

Лица палача и новобрачных сияли радостью; молодая женщина подошла к Рут.

— Позвольте мне обнять вас, cara mia, — сказала она.

Муж девушки пожал Паоло руку.

Но того заинтриговали слова «cara mia»; откуда такое обращение к Рут?

— Осмелюсь предложить вам провести с нами остаток вечера, — проговорил палач.

— Спасибо, — отвечал Паоло, — но мне еще многое предстоит сделать.

— Понимаю, — улыбнулся палач. — Ах, как бы мне хотелось, чтобы вашему обществу удалось избавить Неаполь от этого гнусного режима!.. Что до меня, господа, то, после того, как вы вернули мне мою дочь, я решил вызвать священника и, сославшись на настоятельную необходимость, попросил его сочетать наших молодых браком… Завтра мы все мы уезжаем, но моя дочь рассказала мне, с каким уважением вы к ней относились, и мы сохраним о вас наилучшие воспоминания, особенно о вас, синьора, да благословит вас Бог.

Переведя взгляд на Рут, Паоло не сдержал возгласа изумления.

Доктор улыбался.

— Прощайте, — сказал он палачу и расцеловал всех по очереди.

Едва за ними закрылась дверь, Паоло, скрестив руки на груди, спросил взволнованно:

— Так вы женщина?

— Да.

— Но зачем вы последовали за мной в Неаполь?

— Это я тебе скажу в карете.

По пути к экипажу Рут то и дело подносил к лицу платок, как это делают люди вспотевшие.

Как только они сели в карету, он сказал все еще выглядевшему растерянным Паоло:

— Ночь темна, но я просила бы вас позаимствовать у кучера один из его фонарей.

— Подай лампу! — бросил Паоло кучеру, но так как тот медлил с передачей, Корсар сам схватил фонарь и направил его лучи на лицо доктора, который опустил скрывавший его черты платок.

Паоло вскрикнул от радости.

— Ты! Ты, Ноэми!

И он бросился на шею молодой женщине.

— Похоже, для тебя это стало откровением? — спросила она.

— Да еще каким!

— Неплохо я загримировалась, не правда ли? — И, поцеловав его, она добавила: — Ты рад, что я поехала с тобой?

— Очень, но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Ты не станешь ревновать к той, которую я здесь спасаю.

— Я — и ревновать? Да напротив — я помогу тебе ее спасти. Мы, восточные женщины, любим все, что любят наши любимые, будь это даже соперница.

Вендрамин тотчас же отправился в тюрьму; не успел он постучать в дверь, как та открылась.

— Это я! — сказал он тюремщику. — Пришел последний раз попытаться образумить узницу. Этой ночью я виделся с королем и пообещал ему, что заставлю отступницу говорить, чего бы это мне ни стоило.

— Следуйте за мной, преподобный отец.

Вендрамин, делая вид, что он верит в то, что пытка была настоящей, спросил у тюремщика сурово:

— Как она там — страдает?

— Ох, она очень подавлена и стонет, не переставая, с тех пор как ее перенесли в камеру.

Вендрамин, придав голосу еще большую твердость, промолвил:

— Тем лучше!

Пораженный такой жестокостью, пусть даже прозвучавшей из уст фанатичного монаха, тюремщик поднял голову.

— Да, — повторил Вендрамин, — тем лучше; когда тело разбито, разум становится более податливым. Возможно, сия боль откроет нам душу этой грешницы.

И он направился за тюремщиком.

Тот подвел инока к камере маркизы, которая, услышав шаги, начала издавать жалобные стоны, разыгрывая комедию, о которой они условились с палачом.

— Того и глядишь, умрет она у вас здесь! — пробормотал Вендрамин.

— Палач сказал, что дня через три ей полегчает; как по мне, так я в этом сильно сомневаюсь.

И, открыв дверь, тюремщик удалился, оставив Вендрамина наедине с маркизой.

Великан приложил палец к губам, на что маркиза утвердительно кивнула головой, давая знать, что она все поняла.

Вендрамин принялся читать проповедь, но между делом распаковал пронесенный под рясой сверток и передал молодой женщине веревочную лестницу, которую та засунула под матрас, и напильник с пилой, тотчас же перекочевавшие под подушку.

Затем он шепотом передал ей указания Паоло, на что маркиза громко отвечала:

— Силы еще не окончательно оставили меня, отец мой, но я чувствую себя такой разбитой!.. Завтра я сделаю все, что вы захотите, но сегодня, молю вас, оставьте меня…

И, чтобы лишний раз показать, что она поняла рекомендации Вендрамина, она добавила:

— До завтра, отец мой!

И великан ее покинул…

Тюремщик, как полагается, все слышал.

— Похоже, преподобный отец, она готова покаяться, эта маленькая революционерка?

— Завтра она мне все скажет.

— Министр будет очень доволен.

— А уж король-то как этому обрадуется!

— Кстати, вы не забыли о моих мессах?

— Нет, сын мой.

— Доброго дня, преподобный отец!

— Да благословит тебя Бог!

И Вендрамин покинул тюрьму.

Оставшись одна, маркиза вскочила на ноги и, подбежав к окну, принялась за работу.

— Боже мой, — шептала она, — как же хочется жить, теперь, когда я вновь его обрела!

В глазах ее сверкали огоньки надежды.

Выходившее на улицу окно находилось на сорокапятиметровой высоте; все соседние дома были гораздо более низкими.

Внизу, с ружьем на плече, прогуливался часовой; завидев какого-либо прохожего, швейцарец бил прикладом о землю и грозно кричал:

— Прочь! Проваливай!

И так — на протяжении всего дня.

Ночью под окнами тюрьмы и вовсе запрещено было прохаживаться; на этот счет у караульных имелись четкие указания.

Как собирался Паоло избавиться от этого часового, несшего дежурство к тому же в непосредственной близости от одного из постов?

Маркиза старалась об этом не думать; ее вера в Корсара была безграничной.

Решетку она пилила весь день.

В часы приема пищи она замазывала щели влажными сгустками земли и пыли, которые собирала по полу.

Заслышав шум, она бросалась на свое ложе и начинала издавать глухие стоны.

Палач рекомендовал хорошо ее кормить, и руководство тюрьмы неукоснительно следовало этому наказу.

К десяти часам вечера решетка оказалась надпиленной настолько, что вытащить ее можно было одним рывком.

Пока маркиза готовилась к побегу, Паоло тоже не сидел сложа руки.

План его предполагал захват поста, а для этого нужно было узнать пароли, с помощью которых можно было бы беспрепятственно передвигаться по всему периметру тюрьмы.

Пароли эти были известны лишь часовым, командирам постов и высшему офицерскому составу гарнизона.

Заполучить их решено было следующим образом.

Один из часовых стоял у величественного, но достаточно удаленного от центра города монумента.

Паоло заметил, что солдат этот находился в ста шагах от его поста; кроме того, он увидел, что в два часа пополудни, с наступлением долгожданной сиесты, все часовые возвращаются в будку, а некоторые из солдат, поставленных следить за общественным порядком, и вовсе дремлют на посту (что было вполне объяснимо: жара достигала в те дни сорока градусов в тени).

С другой стороны, в такой солнцепек мало бы кто отказался от стакана росолиса.

И около часа дня Паоло попросил одну из своих кузин, переодетую продавщицей росолиса, пройти мимо выбранного им часового.

Поравнявшись с солдатом, уроженцем Абруцци, малышка обезоруживающе улыбнулась.

Швейцарец вряд ли бы ответил на подобное заигрывание, но абруццких мужчин кокетство девушки и стакан росолиса (росолис — это неаполитанская настойка, и настойка восхитительная) не могут оставить равнодушными.

— Эй! Прекрасное дитя! — позвал девчушку солдат.

— Что вам угодно, гренадер?

— Поцелуй, моя козочка.

— Но вы же на службе!

— Здесь нас никто не увидит.

— Что ж, тогда можете разок меня и поцеловать, — дерзко отвечала девушка. — А то я уже три или четыре дня строю вам глазки, а вы это заметили только сегодня.

— Клянусь Девой Марией, я себе не прощу, если не уговорю тебя со мной встретиться.

— И где же?

— Где тебе будет угодно.

— Но когда?

— Завтра.

— В котором часу?

— После поверки; она у нас в десять.

— Хорошо, гренадер. Встретимся в час у «Сан-Карло», и посмейте только не явиться!..

— Уж я-то приду, будьте уверены!.. Еще поцелуй?

— Можно и два, если желаете… Боже! А вы славный парень! Пить не хотите?

— Что за вопрос?

Она налила стакан росолиса.

— За твое здоровье! — промолвил солдат.

И он выпил…

— До завтра! — сказала она с улыбкой.

— Ах, красавица, даже если меня в это время должно будут расстрелять, я приду.

Послав гренадеру воздушный поцелуй, девушка удалилась.

— Ловко я с ней!.. — пробормотал солдат.

Бедняга!

Через десять минут подмешанный в росолис опий подействовал и он уснул.

Мимо проезжала карета; кругом — ни души.

В такую жару лавки, как правило, закрыты; люди предпочитают оставаться дома.

Неаполь спал.

Экипаж остановился возле будки часового, и из него вышел Вендрамин. Подхватив солдата, великан бросил его в карету, и та стремительно унеслась прочь…

Двумя часами позже, приведенный в чувство при помощи чашки крепкого черного кофе, солдат обнаружил себя в присутствии четырех офицеров, одним из которых был незнакомый ему генерал двухметрового роста.

— Ну наконец-то он пробудился! — воскликнул гигант.

И он добродушно промолвил:

— Не волнуйся, мальчик мой, и ничего не бойся; просто отвечай на мои вопросы.

Бедного гренадера била дрожь.

— Возьми себя в руки. Ты угодил в ловушку, подстроенную неизвестными злоумышленниками. — И, повернувшись к коллегам, он сказал: — Вы ведь не станете спорить, господа, что, так или иначе, этот паренек уснул на посту?

Желающих оспорить это утверждение не нашлось.

— Постарайся вспомнить, дружок, — продолжал генерал, — что с тобой произошло. Вижу, к тебе возвращается память…

— Да, мой генерал, — твердым голосом отвечал солдат. — Насколько я помню…

— Секундочку!.. Чтобы мы могли убедиться, что ты отдаешь себе отчет в своих словах, напомни-ка нам пароль и отзыв, которые ты получил утром на посту.

Солдат улыбнулся.

— Уж не думаете ли вы, что я мог их забыть? Пароль — «Гаэта», отзыв — «Гарсия».

— Отлично, — сказал генерал. — А теперь рассказывай свою историю.

Солдат поведал офицерам о том, что с ним случилось, и когда он закончил, генерал проговорил:

— Тебя накормят и напоят, после чего ты спокойно вернешься в свой квартал.

— Благодарю вас, мой генерал.

Этот бедняга выдал секрет неаполитанского гарнизона и даже об этом не догадывался.

Выпив и перекусив, гренадер почти тут же вновь провалился в сон.

Он находился на борту «Корсара».

— Не спускайте с него глаз, — сказал Паоло. — Позднее он станет одним из нас.

Отсутствие часового было замечено лишь в час обхода.

Но еще тогда, когда Вендрамин забрасывал часового в карету, Паоло пришла в голову замечательная мысль. Куском угля он написал на стене сторожки следующие слова:

«К черту дежурство! Плевать на службу! Да здравствует пьянка!»

Вот почему, придя менять часового, патрульные решили, что тот просто-напросто ушел в самоволку.

Столь ничтожное происшествие не могло привлечь к себе серьезного внимания и, после того, как приметы дезертира были переданы жандармам, его место на посту занял другой гренадер, а сам факт побега был отмечен в рапорте, поступившем к военным властям.

Корсар с золотыми волосами знал теперь секрет неаполитанского гарнизона.

С этими паролями он мог пройти всюду; с ними ему многое было по силам!

Без труда раздобыв униформу солдат короля Неаполя, Паоло вырядил около пятидесяти своих корсаров в генералов, полковников, капитанов, сержантов и стрелков.

С наступлением сумерек он повел людей, которые днем по двое прогуливались по городу, к тюрьме, тогда как еще два десятка «солдат» и несколько «офицеров», изображая патрули, блокировали ведущую к тюрьме улицу с обеих сторон.

С дюжиной человек и Вендрамином в генеральском мундире Паоло направился к посту, вроде как с общим обходом.

Постовые взялись за ружье.

Проведя строгую и тщательную инспекцию часовых, Вендрамин и его офицеры решили осмотреть сам пост; караульные и солдаты последовали за ними.

Внезапно один из корсаров «нечаянно» задел единственную лампу, освещавшую помещение, и фитиль погас.

Тотчас же матросы набросили скользящие петли на шеи солдат — те не успели и пикнуть.

После того как лампа вновь была зажжена, и связанных по рукам и ногам гренадеров побросали на их походные кровати, Вендрамин тихонько свистнул.

Прибежал Паоло.

— Отлично! — сказал он. — Эта партия осталась за нами. Займись сменой часовых.

— Понял.

И, взяв с собой четырех «солдат», Вендрамин шагнул за порог, не забыв набросить на плечи плащ и нацепить кивер гренадера, — на сей раз ему предстояло изображать не генерала, а капрала.

Через десять минут все было кончено: один за другим, часовые были обезоружены, связаны и заменены своими людьми.

Путь был открыт: приблизившись к высокой каменной стене тюрьмы, Паоло едва слышно свистнул, как и было условлено, и Луиза, высунувшись из окна, помахала ему рукой в ответ.

— Все идет как по маслу! — сказал Вендрамин.

— Она спасена! — проговорил Паоло.

Вдвоем они наблюдали за тем, как молодая женщина выломала решетку, привязала к другой веревочную лестницу и скинула ее вниз.

Ухватившись за конец лестницы, Вендрамин и Паоло натянули ее таким образом, чтобы перекладины под ногами беглянки не шатались, и маркиза начала спускаться вниз.

Ничего сложного в спуске по веревочной лестнице, тем более для женщины, нет, но, глядя на то, как медленно передвигается молодая женщина, Паоло потерял терпение.

— Держи крепче! — бросил он Вендрамину и, вознамерившись помочь маркизе, с ловкостью настоящего моряка полез ей навстречу.

Но не успел он преодолеть и десяти ступеней, как тишину ночи разорвал громкий окрик.

Кричали откуда-то сверху.

Паоло поднял голову.

В окне камеры маркизы, там, где была привязана лестница, он увидел лицо тюремщика и его освещенную луной руку, — в ней был зажат нож.

Маркиза была еще метрах в тридцати пяти от земли, когда тюремщик крикнул:

— Ни с места! Если беглянка не вернется сейчас же в камеру, я обрежу веревки, и она расшибется насмерть!..

Тридцать пять метров между мостовой и маркизой!..

Ситуация была ужасной.

Но как тюремщик прознал о побеге в тот самый момент, когда, казалось, все уже было на мази?

Виной тому был прискорбный случай.

В соответствии с тюремным уставом смотрители обязаны были ежечасно совершать обход всех коридоров и прислушиваться к подозрительным шумам; кроме того, главному тюремщику предписывалось лично следить за тем, как его люди выполняют данные инструкции.

Проходя мимо двери камеры маркизы, он услышал слабое металлическое позвякивание и мгновенно насторожился.

Случилось так, что, вытаскивая решетку, маркиза слегка задела ею о другую; к тому же решетка оказалась столь тяжелой, что хрупкой женщине не удалось опустить ее на пол совсем уж бесшумно.

«Что бы все это значило?» — подумал тюремщик.

И он весь обратился в слух.

Шуршание юбок, шарканье ног, передвигаемые стулья — все это доказывало, что узница ходит по камере, и сей факт его весьма удивил.

Разве не должна она была испытывать дикую боль в ногах после вчерашней пытки?

Он открыл дверь…

Маркиза к тому моменту уже начала спускаться по лестнице, но, проявив завидное хладнокровие, тюремщик выхватил нож и пригрозил перерезать веревки, и по голосу его чувствовалось, что то была не пустая угроза.

Веревки на таких лестницах очень тонкие, и Паоло, ни секунды не сомневаясь в том, что одного взмаха ножа окажется достаточно для того, чтобы жизнь маркизы оборвалась раз и навсегда, крикнул Луизе приказным тоном:

— Поднимайся!

Заметив, что молодая женщина колеблется, он вынужден был повторить:

— Поднимайся!

Пока беглянка была на лестнице, тюремщик хранил молчание, но стоило ей оказаться в камере, как он завопил:

— В ружье!

Но никто не откликнулся на его призыв.

Высунувшись из окна, он заметил на улице людей в униформе и, приняв корсаров за патрульных Его Величества, вновь заголосил во все горло.

— Бедняга!

Выпущенная Паоло пуля раздробила крикуну руку и, отпрянув назад, тот закричал еще громче, на сей раз — от боли.

— Ты заплатишь за них, негодница; обязательно приду взглянуть на то, как тебе отрубят голову.

С этими словами он побежал было поднимать на ноги персонал тюрьмы, но подчиненные уже спешили на помощь…

— Ко мне, — пробормотал тюремщик. — Я ранен.

Волнение и боль его были столь сильными, что он зашатался и, упав на руки своей супруге, успел произнести лишь одно слово:

— Луиджи!

Его поняли.

Тотчас же к министру полиции был отправлен курьер.

Когда Луиджи прибыл в тюрьму, смотритель был еще без сознания, но, увидев веревочную лестницу, сидящую на стуле маркизу, бледную, но спокойную и ироничную, перепиленную решетку, министр все понял.

— Вот как! Так вы пытались бежать?

— Да, сударь, — с презрением отвечала маркиза.

— Мои комплименты! — сказал он. — Похоже, ваш побег был неплохо продуман.

— Так неплохо, сударь, что едва не удался. Я была на полпути к земле!

— Забудьте о земле, сударыня, — больше вам ходить по ней не доведется. У вас, как у ангела, а вас вполне таковым можно считать, теперь одна дорога — на небеса, и я, знаете ли, очень даже этому рад!.. Но из-за вас ранили этого беднягу… Ага! Он открывает глаза.

Тюремщик пришел в себя.

Явившийся еще прежде министра доктор уже осмотрел рану и заявил, что необходима ампутация; Луиджи лично объявил об этом жертве, но добавил:

— Твое место останется за тобой. Кроме того, ты будешь ежегодно получать шестьсот ливров в качестве компенсации за твое увечье; ты храбрый малый, и я это ценю.

Эти обещания так воодушевили пациента, что, вскинув вверх здоровую руку, он прокричал:

— Да здравствует король!

— Браво! — сказал Луиджи. — Ты настоящий мужчина. Но теперь ответь: кто мог передать маркизе эту лестницу?

Тюремщик задумался.

Маркиза улыбнулась.

Желая во что бы то ни стало скрыть правду, она решила импровизировать на ходу.

— Стоит ли так утомлять этого раненого беднягу, сударь? — сказала она Луиджи. — Я могу и сама вам все рассказать. Не далее как вчера через открытое окно ко мне в камеру влетела слегка притупленная стрела, в деревянном стержне которой я нашла пару напильников и записку.

— Где она?

— Неужели, по-вашему, я столь наивна, что сохранила ее? Она давно сожжена. В записке говорилось, что я должна потянуть за ниточку, которая была привязана к оперению стрелы. Так я и сделала и вскоре подняла сверток, в котором обнаружила эту лестницу. Несмотря на ужасную боль в ногах, которую я испытываю после пытки, я весь день пилила решетку и по условленному сигналу начала спускаться.

— Хорошо, — сказал Луиджи. — Но как, черт побери, вы вообще можете передвигаться с вашими-то ранами?

— Я, сударь, если вы этого еще не поняли, женщина сильная; могу и потерпеть, когда нужно.

Министр приказал снять бинты, которыми были обмотаны ноги узницы, и увидел покрытую красными пятнами кожу.

Ступни и лодыжки маркизы были вздувшимися и распухшими.

Молодая женщина побледнела.

Она и не подозревала, что ее ноги пребывают в столь плачевном состоянии, и опасалась, что сейчас вскроется тот факт, что ее и вовсе не пытали; но палач догадался смазать кожу мазью, которая придает эпидермису опухлость, а самим ногам — вздутие и красноту.

Приписав беспокойство маркизы испытываемым ей болевым ощущениям, Луиджи промолвил:

— Не будь вы врагом короля, я бы ни минуты не переставал восхищаться вами.

Узница улыбнулась.

Он продолжал:

— А так, придется положить всему этому конец. Завтра вы взойдете на эшафот.

— Тем лучше! — сказала маркиза. — Кровь мучеников весьма плодородна; оросив своей итальянскую землю, я помогу взрасти целой армии патриотов, которая вскоре покончит с вашим режимом.

— Поживем — увидим! — проговорил министр. — Прощайте, сударыня. Теперь мы встретимся лишь на площади, где вас казнят.

С этими зловещими словами он удалился.

Пока министр находился в тюрьме, постовых обнаружили и развязали, и теперь их ожидал допрос.

Когда Луиджи узнал, что на пост напали патрульные, облаченные в униформу и ведомые генералами, которым был известен пароль, когда он узнал, что нападавшими были переодетые солдатами карбонарии (именно таково было его предположение), он пришел в полное отчаяние и вызвал к себе своего заместителя.

То был ловкий, сообразительный, отважный молодой парень, которого — в чем Луиджи не сомневался — ждало блестящее будущее.

Он уже сейчас ни в чем не уступал министру, а кое в чем того и вовсе превосходил.

Луиджи объяснил ситуацию.

— Мне кажется, ваше превосходительство, — сказал сбир, — нет, я даже уверен в том, что наши противники насчитывают в своих рядах не более трехсот человек.

— Но чем тогда объясняется тот факт, что они везде и всегда одерживают над нами верх? Пусть этот, к слову, отлично продуманный, побег и не удался — его все равно можно расценивать как их триумф; этой мятежнице не удалось бежать лишь по чистой случайности.

— Но что нужно для подобного побега? Всего лишь горстка людей. Что было нужно для пожара? Несколько групп парней, решительных и отважных, да и только.

— Тут я склонен с тобой согласиться.

— К тому же, если бы этих сторонников маркизы было пять или шесть тысяч, они бы попытались поднять Неаполь и его окрестности на восстание, но ведь они пока почему-то таких попыток не предпринимают?

— Но как нам поймать всю эту шайку либералов?

— Заманив их в ловушку.

— Но в какую?

— Есть у меня одна идея, но ее еще нужно довести до ума… Сделаем так: я над этим подумаю и через час предоставлю вам свой план.

— Жду тебя во дворце.

Увидев, что его план провалился, Паоло быстро спустился на землю, выстрелил пару раз по тюремщику и скомандовал всеобщее отступление; связанные по рукам и ногам, постовые остались валяться на походных кроватях.

Отойдя на достаточное расстояние, Паоло приказал своим людям разделиться, избавиться от униформы и ружей и на рассвете попарно вернуться на судно, по примеру простых лаццарони проведя ночь под дверями городских домов.

Сам же он, вместе с Вендрамином и Людовиком, отправился ночевать к приемному отцу.

По дороге юноша поведал друзьям о своих планах.

— Уверен, — сказал он, — что, прознав про нашу попытку вызволения маркизы, министр постарается поторопиться с ее казнью; возможно, она будет назначена уже на завтра. Нам не остается ничего другого, как попытаться организовать мятеж.

— Но как склонить народ к восстанию? — спросил Людовик, который знал, что низы неаполитанского общества питали глубочайшую привязанность к королю Франческо, отвечавшему им взаимной любовью.

— Это будет гораздо легче, чем принято полагать.

— Ты рассчитываешь на буржуазию?

— Нет. Она слишком труслива.

— Значит, на армию?

— Нет.

— Но лаццарони поклоняются королю, как своему божеству, каждый день устраивая ему бурные овации.

— Эка невидаль! Меня они тоже любят — спроси у Вендрамина.

— Просто обожают! — подтвердил великан.

— Не стоит забывать и про их всепоглощающую любовь к пистолям и байокам, как и о том, сколь неистовый это народ: малейшего недовольства, пустяка достаточно для того, чтобы привести их в бешенство, и у меня есть превосходный для этого предлог. Завтра, если, конечно, казнь будет назначена на завтра, они будут ненавидеть короля.

— Но как ты этого добьешься?

— Помните, я говорил про лотерею?

— Разумеется, — промолвил Людовик.

— Билеты уже распространили?

— Я лично этим занимался! — сказал Вендрамин.

— Нужно разнести по городу слух, что в такой-то день, такой-то час — это должны быть день и час казни — состоится столь ожидаемая всем Неаполем томбола. Улавливаете мою мысль?

— Не особо.

— Человек десять из вас, переодетые сбирами, появятся на месте ее проведения с мнимым комиссаром, люди, естественно, изумятся, и тогда комиссар поднимется на трибуну и заявит: «Именем короля я налагаю секвестр на все ваши лоты».

— Браво! — воскликнул Людовик.

— После чего он зачитает указ, объявляющий любые лотереи безнравственными, и народ, который обожает эту игру еще больше, чем своего короля, придет в ярость. Ящики с оружием уже приготовлены; нужно лишь распечатать их и раздать винтовки, коих мы располагаем тысячами; патронов к ним в наших трюмах тоже хватает. Часть команды, переодетая в лаццарони, но в голубых шапочках — это будет наш опознавательный знак, — возглавит мятеж. Мы откроем огонь по солдатам, те вынуждены будут отступить, и тогда мы растечемся по городским улицам таким образом, чтобы лишить армию возможности вновь водворить маркизу в тюрьму, и, разоружив ее охрану, спасем ее.

Воспользовавшись всеобщим смятением, корабль при первых же звуках выстрелов начнет разогреваться и готовиться к бою; чтобы посеять еще большую панику, мы оставим на борту пятьдесят артиллеристов, которые приступят к бомбардировке города. Обстреливая дворец и казармы, они прикроют наш отход. Вернувшись на судно, мы позволим мятежу идти своим ходом, заберем семью Вендрамина и скомпрометированных нами вожаков восстания и выйдем в море.

— Начни мы с этого, — воскликнул Людовик, — у нас бы все получилось!

— Никогда, — заметил Паоло, — не следует пускать в ход главные средства, иначе как в самом крайнем случае.

И, повернувшись к Вендрамину, он спросил:

— Ты все слышал?

— Да.

— И понял тоже все?

— Да.

— Тогда иди и обо всем позаботься. Я же побегу к Кармен; возможно, ей известно, когда именно состоится казнь.

Представ перед королем, Луиджи сказал:

— Сир, то, что вы сейчас услышите, может показаться вам странным, но маркиза едва не сбежала.

— Возможно ли это?

— Когда тюремщик ворвался в камеру, она уже перелезла через подоконник и начала спускаться по веревочной лестнице.

И министр рассказал Франческо о несостоявшемся побеге.

Король выслушал его с мрачным видом.

Когда Луиджи закончил, он проговорил:

— Сударь, я взял вас к себе на службу желторотым юнцом и сделал из вас высокопоставленную особу.

— Вы были очень добры ко мне, сир.

— Я дал вам ответственную должность, состояние, дворянский титул.

Король едва разжимал зубы, произнося эти больше похожие на упреки слова.

— Сир, — сказал министр, — я сделал все, что было в моих силах, но потерпел неудачу. Ваше величество раздражены, и я признаю, что они имеют полное на это право, но позвольте заверить их, что мое усердие в этом деле не знало границ, и если эта кучка карбонариев еще не оказалась в наших руках, это отнюдь не означает, что мы где-то смалодушничали или были бездеятельны и нерасторопны. — Он тяжело вздохнул. — Эти люди более ловкие, чем я, вот и все; что до всего прочего, то я им ни в чем не уступаю.

И, акцентируя каждое слово, он добавил:

— Посему прошу Ваше Величество принять мою отставку; я больше не чувствую себя в состоянии как следует исполнять свои функции. Но, если король позволит, я хотел бы дать тому, кого Ваше Величество назначат моим преемником, несколько советов, которые, я надеюсь, позволят ему выйти на след этих мерзавцев.

— Но я не высказал вам, сударь, и малейшего упрека, — заметил король. — Я все понимаю. Я знаю, сколь трудная задача стоит перед вами, знаю, что вы имеете дело с крайне самоотверженными врагами, какими, впрочем, являются все эти безумцы-революционеры. А о былых милостях я напомнил вам лишь для того, чтобы сказать, что они — ничто по сравнению с тем, что я сделаю для вас в том случае, если вы схватите этих заговорщиков, происки которых становятся все более и более опасными. И даже если наши с вами усилия не увенчаются успехом, ваша должность все равно останется за вами — более достойного человека, чем вы, у меня нет. Даже если мы, сударь, окажемся побежденными, я ни на секунду не усомнюсь в том, что ни вашей, ни моей вины в этом поражении не было.

Тронутый до глубины души, Луиджи упал королю в ноги.

— Сир, до сих пор я был готов жизнь отдать за Ваше Величество; теперь же я буду предан вам не только телом, но и душой.

— Благодарю вас, сударь. Я этого не забуду.

И король, не без достоинства, помог министру встать на ноги.

Справившись с нахлынувшими эмоциями, Луиджи промолвил:

— Сир, мы с моим заместителем разработали весьма неплохой, как нам кажется, план, но у нас к вам одна просьба — никому о нем не рассказывать.

— Обещаю вам, что от меня его не узнает ни одна живая душа.

— Тогда, сир, осмелюсь попросить вас подписать указ, по которому казнь назначается на завтра.

— Такой я готов подписать хоть сейчас! Пусть для меня оставят окно!

— Если позволите, сир, то я бы, напротив, смиренно просил Ваше Величество не покидать дворец, к которому я пришлю батарею артиллерии и два батальона.

— Но зачем нужны подобные меры?

— Затем, сир, что завтра будет мятеж.

Король побледнел.

— Да, сир. И мятеж кровавый.

— Так вы получили информацию, что эти карбонарии готовят восстание?

— Нет, Ваше Величество. Хотя возможно, они и вынашивают подобные планы, — с этих смельчаков станется! В любом случае для того, чтобы моя задумка увенчалась успехом, мне нужен мятеж.

— А если они не захотят бунтовать?

— Мы сами организуем восстание.

— Но с какой целью?

— Для того чтобы подтолкнуть их к вооруженному нападению на эскорт этой мерзавки маркизы. Мои сбиры, сир, все мои шпионы, будут начеку, особенно на подступах к площади; завидев приговоренную, они закричат, хором и с исступлением: «Помиловать! Помиловать ее!». Затем кто-нибудь прокричит: «Долой короля!», и, увидев такие настроения, заговорщики — а они там, не сомневаюсь, будут, — непременно попытаются освободить маркизу. Мои сбиры тотчас же повыхватывают пистолеты и при поддержке армии возьмут этих карбонариев в плотное кольцо оцепления. Не так важно, задержим мы их или убьем на месте, главное, что в наши сети разом угодят все либералы Неаполя.

Лицо короля просветлело.

— А мои лаццарони, — спросил он. — Как поведут себя они?

— Пальцем о палец не ударят.

— Не вздумайте только им досаждать! Тронете хотя бы одного из них — взбунтуется весь Неаполь!

— На этот счет будут отданы самые строгие распоряжения, Ваше Величество, я лично этим займусь.

Заметив, что короля не оставляют сомнения — судя по всему, Франческо всерьез опасался того, что волнения могут принять массовый характер, — Луиджи поспешил добавить:

— Не беспокойтесь, сир. За исключением эскорта приговоренной, солдатского кордона вокруг эшафота, нескольких пикетов то тут, то там, вся армия будет находиться в казармах. За каждым батальоном будет закреплен свой пост, который он должен будет занять в указанный час. Все улицы, улочки и проходы, ведущие от площади к воротам, будут перекрыты. С подавлением мятежа мы затягивать не станем. Две пушки на каждой из улиц, три взвода для их охраны, подкрепление повсюду — сир, им просто некуда будет деваться!

— Надеюсь, вы знаете что делаете.

— Осмелюсь настаивать перед вашим величеством еще на одном… Это очень важно…

— Говори.

— Мне нужны полные полномочия.

— Считай, что ты их уже получил.

— И я прошу короля вызвать к себе действующих генералов, абсолютно всех, без исключения. Я желаю иметь дело лишь полковниками, которые будут мне подчиняться.

— Ты сомневаешься в моих генералах?

— Да, сир.

— Есть доказательства их продажности?

— Нет, сир. Но я доверяю своей интуиции.

— Но подобная мера заденет тех, кто мне предан, и настроит их против меня.

— Вот вам подходящий предлог: соберите их на военный совет, а я после первых же выстрелов через каждые полчаса буду присылать вам курьеров; самым нетерпеливым вы скажете, что все уже закончилось и возвращаться к войскам для того, чтобы лично руководить операцией, им уже не нужно.

— Так мы и сделаем! — обрадовался Франческо.

— И было бы неплохо проследить за поведением этих офицеров, — сказал королю Луиджи. — Осмелюсь…

— Хочешь, чтобы я взял на себя функции сбира?

— Нет, сир.

— Довольно! Речь идет о моем троне. Я понаблюдаю за ними.

Луиджи выглядел смущенным.

— Тебе не нравится мое предложение?

— Ох, сир, эта роль вас недостойна. Есть у меня один надежный человек, который читает людей, как книги, — от его внимания ничто не ускользнет.

Король рассмеялся.

— Понимаю! Не веря в мою проницательность, ты предпочитаешь видеть на этом месте настоящего сбира. Что ж, я согласен.

Сказано это было несколько холодным, но преисполненным добродушия тоном, и Луиджи улыбнулся.

— Это все? — спросил Франческо.

— Ничего другого, кроме подписи короля, мне больше не нужно.

Франческо расписался.

— До завтра, сир, — произнес министр.

— До завтра! — сказал король.

Про себя же он подумал:

«Среди всех моих дворян вряд ли найдется человек более толковый, чем этот мошенник! И почему, черт возьми, такие самородки выходят только из народа?..»

Совесть короля не осмелилась ему ответить:

«Потому, что ты сам привел свое дворянство к вырождению; лишь у простых людей остались еще жизненные силы…»

На следующий день, во время утреннего выхода, король заметил среди придворных Паоло.

— Как, и ты здесь? — благожелательно воскликнул Франческо. — Я не видел тебя уже две суток.

— Я спал днем, сир, чтобы чувствовать себя бодрее ночью.

Король снисходительно улыбнулся.

Он пребывал в великолепном расположении духа.

— На завтра, господа, — сказал он придворным, — у нас назначена казнь; будет гильотинирована маркиза Дезенцано.

Он обвел присутствующих взглядом.

За исключением Паоло, никого в толпе эта новость не заинтересовала.

Ни одно лицо не побледнело.

Полагая, что тем самым он поможет Луиджи и воодушевит мятежников, король добавил:

— Завтра, господа, я увижу, кто из вас действительно мне предан. Луиджи полагает, что будет мятеж. Враги бросят против меня значительные силы, но у меня есть мои швейцарцы, и горе тем, кто окажется под их штыками!

Паоло пожал плечами.

— Что-то не так, мой юный друг?

— Ваше величество, как я понял, говорили о мятеже серьезном, но возможен ли подобный без рыбаков и лаццарони Неаполя?

— Как знать, вдруг они будут подкуплены?

— В таком случае они смело прикарманят деньги заговорщиков и выйдут на улицы с криками «Да здравствует король!», — сказал Паоло и внезапно добавил: — Осмелюсь просить Ваше Величество о срочной аудиенции. Мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз.

— Хорошо! — проговорил король и быстренько спровадил придворных.

— Министр полиции может остаться! — сказал Паоло.

Луиджи поклонился.

— Сир, — промолвил Паоло, — похоже, вы опасаетесь того, что к восстанию могут присоединиться ваши лаццарони; я знаю верный способ им в этом воспрепятствовать.

— Слушаю тебя.

Паоло рассказал королю, как ему пришла в голову идея организовать томболу, чем немало рассмешил Франческо.

Юноша добавил:

— Если Ваше Величество позволят, я проведу томболу завтра, в час казни. Прежде всего, это задержит в порту всех ее поклонников, что лишит их возможности броситься в драку в том случае, если каким-нибудь незадачливым швейцарцам вздумается вдруг выстрелить в их сторону. К тому же тогда на площадь придет меньше народа, вследствие чего войска получат больше пространства для маневра.

— Что вы об этом думаете? — спросил король у Луиджи.

— Что предложение поспело весьма кстати. — И, повернувшись к Паоло, министр совершенно искренне добавил: — Мои поздравления, Ваше Величество.

Услышав это, употребленное по отношению к его персоне, «Ваше Величество», Паоло рассмеялся и пожал Луиджи руку.

Затем он поклонился королю:

— Пойду займусь организацией праздника.

— Я пришлю тебе три лота! — сказал король.

— Сир, они будут удостоены чести последних номеров, и я объявлю, что они поступили от вас.

Он удалился.

— Какой очаровательный юноша! — заметил король.

— Да, сир, и преданный. Из этого паренька вышел бы великолепный генерал.

— А что, это идея! — воскликнул Франческо. — Он внебрачный ребенок, этот Паоло, — добавил он, обращаясь к Луиджи. — Постарайся подыскать для него благовидных родителей, докажи, что он принадлежит к знатной фамилии — за последние годы в Неаполе вымерло довольно-таки много благородных родов, — и мы объявим его дворянином.

— Я подберу для него подходящую генеалогию.

— Вот-вот. А я сделаю его полковником, а затем — и генералом. До завтра.

— До завтра, сир.

Генералом!.. Паоло!.. Бедный король…

Приближался торжественный час, час последнего испытания; права на осечку у Паоло больше не было. Ночью юноша развил нечеловеческую активность. Казалось, он предвидел абсолютно все.

К тому месту, куда на следующий день, на розыгрыш томболы, должны были явиться лаццарони, были доставлены ящики с оружием, порох и боеприпасы.

Предупрежденная о том, что Король песчаного берега проводит лотерею, полиция сочла, что в ящиках находятся разыгрываемые лоты.

Кроме того, собрав команду, Паоло отдал соответствующие распоряжения и поделил людей на отряды, каждый из которых получил командира и подробные инструкции. Переодевшись лаццарони, корсары должны были встать во главе людского потока, задать ему нужное направление и повести за собой. Трем сотням вооруженных кремниевыми ружьями матросов вменялось в задачу нанести армии короля Франческо максимально возможный урон.

Хотя Луиджи и не рассчитывал на то, что ему придется иметь дело со столь грозными оппонентами, он предпринял все возможное для того, чтобы обеспечить себе преимущество в предстоящей кровопролитной битве.

Без лишнего шума его люди доставили в полицейские участки и определили на время в камеры жителей угловых домов прилегающих к площади улиц; в этих домах были размещены два армейских взвода. Солдаты прибывали на данные посты по одному, не привлекая к себе лишнего внимания.

Можно себе представить, какие потери понес бы противник, попав под шквальный перекрестный огонь двух взводов!

Согласно распоряжению Луиджи эти посты должны были в полной тишине, за закрытыми ставнями, нагромоздить у окон предметы мебели и матрасы, соорудив себе тем самым укрытие, и в нужный момент, распахнув ставни и разбив стекла, открыть огонь по мятежникам…

Все выходы с площади, на которой установили эшафот, были взяты под наблюдение.

Паоло об этом не знал.

Кроме того, вспомогательные отряды, разбросанные по всем гарнизонным казармам, должны были по первому же сигналу выйти на улицы и, выдвинувшись с пушками к площади, перекрыть все возможные пути отступления.

Удостоверившись в том, что все его указания выполнены, министр направился к королю.

— Победа будет за нами, сир, — сказал он. — Завтра мы получим наш мятеж. Враги, безусловно, думают, что мы обескуражены, а ничто так не подталкивает к восстаниям, как слабость власти, пусть даже и мнимая. Завтра в закинутый нами невод угодят все до единого карбонарии Неаполя.

— Но это же сотни судебных процессов!..

— Вовсе нет, сир. Задержанных окажется немного, большинство погибнут там же, на площади.

— Ох! — ужаснулся король.

— Так будет быстрее, да и необходимый эффект будет достигнут. Я уже разъяснил офицерам их задачу; от них требуется лишь одно — заставить мятежников отступить на площадь и окружить их. Как только это случится, огонь по бунтовщикам откроют пушки.

— Но ведь среди них могут оказаться и ни в чем не повинные зеваки?

— Вполне возможно, сир.

— Они тоже пострадают?

— Вероятно.

— Как это некстати!

— Ах, сир, стоит ли беспокоиться из-за подобных пустяков? Вы — король, а король, какой властью — абсолютной или же ограниченной — он ни обладает, волен распоряжаться жизнями подданных по собственному усмотрению. Если эти несчастные являются вашими преданными слугами, они должны быть готовы в любой момент отдать за вас свои жизни, если же они таковыми не являются, то и сожалеть об этом сброде не следует.

Король продолжал хмуриться — по всей видимости, сей страшный политический афоризм не показался ему убедительным, — и министр счел необходимым добавить:

— Вы же понимаете, сир, что в году 1828-м от Рождества Христова невозможно править народом деспотично — даже если это право дано вам Богом — без того, чтобы на улицах не лилась кровь. И пока не найден способ сделать пули управляемыми, мы не можем сделать так, чтобы они не попадали в друзей, случайно оказавшихся среди врагов.

— К сожалению, это правда, — промолвил король.

Мгновенно выбросив из головы все навязчивые мысли, он подошел к окну и, чему-то улыбнувшись, начал напевать некий веселый мотив.

— Ладно! — сказал он. — Пусть будет по-твоему… Наш юный друг, Король песчаного берега, попридержит лаццарони. Видишь ли, — продолжал он, повернувшись лицом к Луиджи, — буржуа волнуют меня не больше, чем билет прошлогодней томболы; ввяжутся в стычку — себе лишь хуже сделают… Но вот с лаццарони отношения мне портить не хотелось бы.

Франческо помолчал немного, а затем вдруг спросил:

— А не организовать ли нам, после того как мятеж будет подавлен, демонстрацию?

На лице министра отразилось недоумение.

— Да, — проговорил король, — демонстрацию. Кто знает, как воспримут случившееся в Европе, в частности — во Франции? Думаю, все европейские газеты будут пестреть сообщениями о мятеже, в которых я буду представлен тираном; меня смешают с грязью, станут называть убийцей. Если под окнами дворца, осуждая провалившийся мятеж, с восторженными криками «Да здравствует король!» пройдут тысяч двадцать лаццарони, возможно, нам удастся несколько смягчить впечатление, произведенное этим восстанием.

Не ожидавший от Его Величества подобной дальновидности, Луиджи посмотрел на короля с искренним восхищением.

— Будет сделано, сир, — сказал он. — Король песчаного берега нам в этом поможет.

— И чтоб они там, в Европе, совершенно успокоились, — продолжал Франческо, — мы разместим в нашем «Журналь Оффисьель» статью следующего содержания:

«На днях в Неаполе был подавлен мятеж, начавшийся по случаю казни маркизы Дезенцано, которая была изобличена в заговоре, имевшем целью свержение короля и представлявшем угрозу безопасности всего королевства.

Простые неаполитанцы, ставшие свидетелем нападения карбонариев на карету, в которой приговоренную везли к месту казни, набросились на зачинщиков беспорядков, оказав тем самым эффективную помощь войскам.

После того как карбонарии открыли огонь по лаццарони, последние, несмотря на отчаянные призывы полиции и армии прекратить волнения, разорвали мятежников на части.

Вечером того же дня под окнами королевского дворца прошла грандиозная демонстрация, сопровождавшаяся восторженными криками: «Да здравствует король!» и здравицами существующему режиму.

Его Величество были глубоко тронуты подобным проявлением симпатии, но даже оно не смогло заглушить всю горечь печали, которую они испытали в связи с необходимостью применить силу в отношении горстки недовольных политикой властей либералов».

— Ах, сир! — рассмеявшись, промолвил Луиджи. — Если вас, не дай Бог, когда-нибудь свергнут с престола, я бы посоветовал вам пойти в журналисты — думаю, на этом поприще вы достигнете блестящих успехов.

С этими словами министр откланялся…

На следующее утро порт пришел в движение с первыми же лучами солнца.

День обещал быть чудесным.

Лотерея была назначена на то же время, что и казнь, которая должна была состояться в семь часов утра, но нетерпеливый народ уже заполнял набережные.

Дома оставались лишь единицы.

Томбола для неаполитанцев — это страсть, но увидеть казнь — не менее заманчиво.

Корсару это было отлично известно, но знал он и то, что лаццарони, ни секунды не колеблясь, выберут из этих двух удовольствий первое.

И все же, во избежание упреков в том, что лотерея проходит в одно время с казнью, Корсар попросил Луиджи распустить слух о том, что казнь состоится лишь в десять часов.

Вот почему уже с рассветом во всех гаванях и на всех улицах Неаполя наблюдалось смятение; от двадцати до тридцати тысяч человек спешили к месту проведения томболы.

Странная штука!

В этой огромной толпе царил полнейший порядок; методично и поквартально, люди выстраивались в колонны, каждой из которых командовал какой-нибудь влиятельный товарищ, и вот почему.

Нужно было осуществить две операции: раздать билеты и исключить из числа соискателей призов мнимых рыбаков и лаццарони.

Множество ремесленников и мелких буржуа пытались затесаться среди рыбаков и людей улиц; их следовало разыскать и изгнать.

По этой причине Вендрамин на каждой из улиц выбрал синдика, своего рода старосту; этот синдик, человек преданный, получивший хорошее вознаграждение, введенный в курс дела и готовый бросить клич к мятежу, так вот, этот синдик должен был во время бунта взять на себя функции командира вверенной ему колонны.

Но прежде — эта процедура занимала около четверти часа — синдик производил тщательную инспекцию своего «войска».

Сопровождаемый четырьмя крепкими парнями, он то тут, то там находил лжерыбаков и лжелаццарони, которых тотчас же выхватывали из толпы, раздевали догола и прогоняли.

Подобным образом были выявлены около тысячи человек, которые тут же, на месте, лишались покрывавших их тело лохмотьев и возводились в состояние дикарей, к великой радости народа.

Мужчины, женщины, девушки, дети — все встречали гиканьем этих голодранцев, бичевали их и до колик в животе хохотали над их неудачей.

Невозможно передать, сколько шума, криков, безумного веселья было в этом зрелище; весь порт содрогался от звонких раскатов смеха — у народа был праздник.

Раздав билеты, Вендрамин поднялся на межевой столб, чем моментально привлек к себе все взгляды, и заговорил.

Тишина стояла такая, что его зычный голос был отлично слышен в обоих концах порта.

— Товарищи, — сказал великан. — Для того чтобы все испытали настоящие эмоции, получили истинное наслаждение от розыгрыша лотереи, нужно, чтобы каждый из вас мог собственными глазами видеть лоты, предлагаемые Королем песчаного берега.

— Браво! Браво! — закричала толпа, и раздались оглушительные аплодисменты.

— Для этого, — продолжал гигант, — вперед должны выйти самые маленькие. За ними станет ребятня постарше, затем — женщины и лишь потом — мужчины. Давайте, друзья, перестраивайтесь, как я сказал.

Поднялся такой шум, возня, суматоха, что словами и описать невозможно.

Наконец толпа выстроилась в восемь или десять рядов таким образом, что самые низкие оказались впереди, а самые высокие — сзади.

Без тумаков, раздаваемых налево и направо, подобная тяжелая работа пройти, конечно же, не могла.

— Больше не двигаемся! — бросил Вендрамин и испарился.

Народ повиновался; устремив взгляды на дом Вендраминов, люди замерли в нетерпеливом ожидании.

Вдруг на удалых жеребцах, за которыми тянулись сильно просевшие тележки, на набережную въехали смуглолицые мужчины в индийских одеждах, для людей непосвященных — слуги покровительствовавшего Паоло индийского принца.

На тележках стояли ящики с открытыми крышками.

Шествие началось.

Повозок было двенадцать.

Те из ящиков, что находились на первых тележках, содержали в себе самые разнообразные лоты.

Лоты восхитительные, блестящие, сверкающие!

Вся алжирская мишура переливалась золотом под ярким солнцем Неаполя.

Никогда не видевшие подобного великолепия, славные неаполитанцы пришли в полный восторг.

За первыми ящикам следовали семь огромных кофров.

В первом находились байоки, медные монеты вроде наших сантимов; очищенные морской волной они сверкали, как новенькие, помрачая зрение.

Второй сундук заключал в себе изделия из меди и серебра, третий — турецкие золотые монеты.

Четвертый кофр был полон искрящейся серебряной мелочи, пятый ломился от серебра и золота, шестой радовал глаз новехонькими цехинами и луидорами.

Наконец, в седьмом сундуке, помимо самых разнообразных золотых монет, имелось множество украшений, усеянных россыпями бриллиантов, сапфиров и топазов.

Общая стоимость лотов исчислялась весьма значительной суммой, но гораздо меньшей, чем можно было предположить с первого взгляда.

Но какой эффект на трепещущую толпу!

Какая приманка!

Ни единого крика!

Лишь восхищение, почти немое!

Когда тележки проезжали мимо, по рядам собравшихся пробегала дрожь; мужчины бледнели, женщины краснели.

Каждую повозку толпа провожала глухими, но глубокими, короткими, прерывистыми восклицаниями и робкими, едва слышными восклицаниями.

Паоло отлично знал Неаполь, его лаццарони и рыбаков.

Он умел зажечь толпу.

По его указке повозки медленно продефилировали вдоль набережной еще раз; так называемые слуги индийского принца перебирали золото лопатами.

Звук монет подействовал на людей не хуже электрического разряда — на сей раз толпа взвыла от восторга.

Стоя у окна, Паоло наблюдал за всей этой сценой с живым интересом.

— Прекрасно! — прошептал он. — Похоже, они уже готовы.

В этот момент к окну подошел посыльный и вручил юноше письмо.

Оно было от Кармен.

«Дорогой Паоло.

Мне только что стало известно, что маркизу повезут на казнь с прикрытым вуалью лицом; вероятно, полиция опасается, что ее красота очарует людей.

Желаю удачи!»

— Странно! — пробормотал Паоло. — Зачем нужна эта вуаль?

В голове у него промелькнула мысль, что маркизу могли удушить в тюрьме, и на эшафот ее доставят лишь для того, чтобы изобразить подобие казни.

Появился второй посыльный.

— Вскоре ее будут выводить! — сказал он. — Снаружи уже начались приготовления.

— Хорошо, — отвечал Корсар.

Вдали послышался мрачный звон колоколов.

Заметно побледнев, Паоло вышел к людям, встретившим его появление оглушительными аплодисментами.

То был один из тех триумфов, которых жаждут, но не всегда добиваются, великие мира сего; толпа приветствовала юношу иступленными воплями.

Мужчины бросали в воздух береты, женщины посылали ему воздушные поцелуи, дети кричали во все горло.

Дав людям вволю излить свои чувства, Паоло поднял руку.

— Мы начинаем! — сказал он. — Все номера находятся в огромной коробке; мне нужен ребенок в помощники — он и будет тащить лоты. Первыми разыграем самые незначительные. Пусть какая-нибудь мать передаст Вендрамину сынишку.

Сотни рук протянули мальчуганов; Вендрамин схватил первого попавшегося, поставил его на коробку, которая была размером с дом, и попросил тишины.

Малыш запустил руку в коробку, и розыгрыш начался.

Великан показал вытянутый номер столпившимся вокруг него синдикам.

— Тысяча сто двадцать пять! — прокричал он, и один из слуг продемонстрировал лот, который под единодушные аплодисменты и продолжительные крики «браво» был вручен обладателю счастливого билета.

Эмоции нарастали, народ веселился как мог.

Внезапно в толпе образовался просвет и случилась повсеместная суматоха.

Что это было?

Появился отряд сбиров, состоявший из тридцати переодетых полицейскими корсаров.

Расталкивая людей, они стали пробиваться к импровизированной сцене.

По рядам лаццарони прокатился ропот.

Офицер полиции — друг Паоло — вел себя довольно дерзко.

Сбиры тем временем были уже около синдиков.

Чего они хотели?

Увидев, что завязались ожесточенные переговоры, народ заволновался.

Вдруг синдики вытащили ножи и начали наступать на мнимых полицейских; те в свою очередь повыхватывали пистолеты.

— В чем дело? — закричали из толпы.

Указав на коробку, Вендрамин промолвил:

— Фиск желает изъять ваши лоты под тем предлогом, что томбола не была разрешена. Это низость. Мы проводим лотерею не для того, чтобы заработать денег; нам не нужна лицензия.

— Нет! Нет! Долой полицию!

Сбиры отступать не собирались.

Паоло прокричал голосом резким и пронзительным:

— Опустите оружие!

Сбиры изобразили нерешительность.

— Опустите оружие! — повторил юноша. — Иначе все вы — трупы!

Шпики подчинились.

Словно пленников, их препроводили в дом Вендраминов. Оказавшись внутри, они быстренько сбросили с себя полицейское обмундирование и вновь, как и прежде, стали корсарами.

Фарс удался.

Колокола продолжали звонить.

Паоло взобрался на тележку.

— Друзья, — сказал он, — ради вас, ради защиты ваших прав я бросил сбиров в импровизированную тюрьму; но на помощь им могут прийти войска. Лишь сила может принести нам победу; решайте, со мной вы или нет. Если да — вперед! Мы бедные люди, которых бесконечно грабят; с нами обращаются, как со скотом. Поднимемся же на мятеж! Все наши налоги идут в карман дворян и придворных, так отберем же у них в этот день все то, что у нас отнимали веками; подвергнем Неаполь разграблению! Вы же не хотите, товарищи, чтобы сбиры наложили лапы на наши тележки — в них товара на триста тысяч ливров!

Паоло уже никто не слушал…

Ожесточенная, необузданная, обезумевшая, толпа пришла в движение.

«Долой короля!», — кричала она, такого в Неаполе не слышали никогда.

Увидев эти настроения, Паоло распорядился немедленно открыть ящики с оружием, и те были опустошены в один миг; он вверил мятеж назначенным заранее командирам, и те задали ему направление.

Продолжали заунывно трезвонить колокола…

Издавая зловещие крики, толпа хлынула в центр Неаполя.

Корабль Паоло внезапно распрямился, вынырнул на поверхность воды и принял свой обычный вид.

Загрохотали пушки…

Они обстреливали казармы, но некоторые из снарядов долетали и до королевского дворца.

Будучи человеком разумным, свой мятеж Паоло организовал в соответствии с лучшими принципами революционной стратегии. Первым делом он тоже позаботился о том, чтобы занять прилегающие к площади улицы; все их он приказал перекрыть тройными баррикадами.

Неаполь — это вам не Париж.

Восстания здесь тоже случаются, но серьезного характера никогда прежде они не носили и никогда не были поставлены с таким знанием дела.

Главным преимуществом мятежников было то, что на их благо работал выдающийся ум Паоло.

Неудивительно, что баррикады были возведены самым чудесным образом.

Все циркулировавшие по улицам экипажи были перевернуты и уложены на землю; поднимаясь в дома, бунтовщики выбрасывали из окон мебель, которую их товарищи немедленно подтаскивали к каретам.

Для защиты этих барьеров от ядер их укрывали матрасами — какое-то время восставшие могли не бояться пушек.

Наконец, желая обеспечить безопасный отход к порту, Корсар приказал усеять ведущую туда улицу всевозможными укреплениями, оставив при этом небольшой проход для отступавших.

В то же время во всех частях города появились люди с факелами, которые принялись поджигать дворцы и особняки, повсюду сея неслыханную панику, ужас, смуту и беспорядок.

Можете себе представить, как выглядел Неаполь.

Можете себе представить, сколь велико было изумление короля.

Можете себе представить, как поражен был Луиджи.

Пылающий город!

Забаррикадированные улицы!

Тридцать тысяч мятежников!

А главное, в порту неизвестный пароход — никто и не догадывался, что то был трансформированный корабль Паоло, — весьма своеобразное судно, вошедшее в гавань никем не замеченным, беспощадно обстреливающее город огромными снарядами, способными улетать на немыслимые расстояния!

Министр не осмеливался предстать перед королем, который дрожал от страха.

Когда короли дрожат на своем троне, вокруг них должны дрожать головы; они не чувствуют себя крепко сидящими на плечах.

— Черт возьми! — бушевал король. — Что все это означает? Где Луиджи?

И окружавшие Франческо генералы обменивались растерянными взглядами.

— Сир, — сказал командир швейцарского полка, — позвольте мне вас покинуть? Мои полковники там одни, во главе солдат.

— Останьтесь, — недоверчиво отвечал король.

И он посылал к Луиджи посыльного за посыльным, но тот был недосягаем.

— Уж не предал ли он меня? — спрашивал себя Франческо с мучительной тревогой.

В этот момент под окнами дворца с ужасным грохотом разорвался огромный снаряд.

— Ну и дела! — пробормотал король. — У них пушки! Неужели им удалось захватить казармы?

Франческо был белый как полотно, и ноги его дрожали.

То и дело он бросал вокруг себя подозрительные взгляды, и горе было бы тому, кто бы их не выдержал — король немедленно приказал бы расстрелять этого человека.

А новостей все не было…

Пребывать в полном неведении, прислушиваться к малейшему шуму, всего бояться, смотреть на революцию с высоты своего дворца, даже не зная, какая сторона ведет в партии, ставкой в которой является его трон, — вот в каком положении находился король Франческо, и это самое ужасное из положений, в каких может оказаться монарх.

Внезапно, покрытый грязью и кровью, бледный и с искаженным лицом, появился один из посланных разведать ситуацию адъютантов.

Король бросился к нему.

— Ну, что там? — спросил он.

— Сир, — промолвил офицер, — я пытался пробиться как можно дальше, но в пятистах шагах от дворца все перегорожено, и я вынужден был остановиться… Попробовал было пойти по другой улице, на там меня тоже встретила баррикада. Я сделал пять подобных попыток — все было тщетно… Когда я возвращался, позади меня уже начинали разбирать мостовую, готовясь приступить к возведению новой баррикады. Внезапно откуда-то сверху на меня градом посыпалась мебель; меня слегка контузило и ранило, но вот наконец я здесь…

Король попытался собраться с мыслями.

— Кто строит эти баррикады? — спросил он.

— Лаццарони, сир, — запинаясь, отвечал офицер.

— Лаццарони! Да вы, наверное, плохо разглядели… Страх застлал вам глаза, сударь, — пренебрежительно бросил король и прекратил допрос.

Офицер удалился, но тотчас же в зал вбежал другой.

Голова его была перевязана насквозь пропитанным кровью носовым платком.

— Сир, — сказал он, — пройти нет ни единой возможности. Кругом повсюду баррикады, да еще такие высоченные, что…

— А там, на баррикадах, что за люди? — перебил его король.

— Лаццарони, сир.

— Вот так вот! — пробормотал король. — Похоже, это правда.

— Истинная правда, сир.

— Но чего они хотят? Что они кричат?

— Смерть королю! Смерть Луиджи! Да здравствует Паоло! Да здравствует Король песчаного берега!

Франческо вздрогнул.

— Господа, — сказал он генералам, — нас провел какой-то мальчишка.

Вошел один из шпиков Луиджи.

— Сир, — проговорил он, — вот письмо от министра; он ранен.

Король прочел:

«Ваше величество,

Лаццарони взбунтовались в результате дьявольской махинации наших врагов, которые желали любой ценой поднять их на восстание.

Переодевшись сбирами, карбонарии явились туда, где должна была состояться томбола, и объявили все лоты изъятыми под тем предлогом, что лотерея вроде как не была разрешена. Народ, естественно, пришел в ярость и вдохновляемый, вне всякого сомнения, подстрекателями, устремился в город с целью его разграбления и свержения Вас с престола. Карбонарии намерены использовать бунт для вызволения маркизы, но, клянусь головой, они ее не получат. Уверен я и в том, что Вашему трону тоже ничего не грозит.

Остаюсь на боевом посту.

Ваш преданный и смиренный слуга,

Луиджи.

P.S. Мои люди повсюду искали юного Короля песчаного берега, но его и след простыл. Если бы он появился, то переговорил бы с лаццарони, и все бы моментально закончилось. По всей видимости, карбонарии где-то удерживают его в плену».

Немного успокоившись, король воскликнул:

— А я его едва не обвинил!..

И, тяжело вздохнув, он промолвил:

— Ну, все, оказывается, не так страшно, как представлялось. Все недоразумения объяснились.

Внезапно крыша дворца обрушилась…

Один из снарядов пробил потолки, подкатился, шипя, к изножью трона и с грохотом разорвался.

Генералы, офицеры, солдаты — все разбежались, кто куда, еще за секунду до взрыва.

Лишь король остался стоять там, где и стоял…

Когда пыль улеглась, его обнаружили у окна, под грудой досок.

Франческо был спокоен.

— Ах, господа! — сказал он. — До чего ж храбрые у меня офицеры! Как такими не восхищаться!

В зале стоял едкий дым, в паркетном полу зияла огромная дыра, соседние покои были охвачены огнем.

— Сохраняйте хладнокровие, господа, — строго произнес король, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не разразиться гневом. — И потушите пожар! В следующий раз тот, кто проявит подобную слабость, будет немедленно разжалован в солдаты. У нас здесь два батальона. Для защиты этого вполне достаточно, а вскоре Луиджи подведет еще и подкрепление. Когда лаццарони окажутся передо мной, я сам с ними поговорю, и, уверяю вас, они сложат оружие.

Спокойствие короля подействовало на офицеров самым благоприятным образом.

В столь ответственную минуту Франческо показал себя настоящим храбрецом, к тому же человеком действия: он спустился во двор, к солдатам.

У дворца их оставалось около двух тысяч; оружейную поддержку им, в случае чего, должна была обеспечить одна артиллерийская батарея.

Король обратился к швейцарцам с проникновенной речью, и те клятвенно заверили его, что будут сражаться до последней капли крови и умрут на посту.

Уверенный отныне в своих батальонах, убежденный в своем огромном влиянии на лаццарони, король заметно повеселел.

Лишь одно ему не давало покоя.

Что это был за пароход, который появился в порту столь неожиданно и был в состоянии посылать огромные снаряды на не менее огромные расстояния?

Появился лаццарони.

То был переодетый сбир.

— У меня для вас письмо, сир, — проговорил он и испросил разрешения присесть.

Король жестом удовлетворил его просьбу.

Письмо было от Луиджи.

В нем говорилось следующее:

«В порту обнаружен неизвестный корабль, наши батареи обстреливают его из всех орудий, но ядра отлетают от него, не причиняя ни малейшего вреда. Похоже, он неуязвим.

Этот корабль должен обеспечить отход карбонариев; как он вдруг оказался посреди порта, установить не удалось. Десятью пушечными выстрелами он полностью подавил огонь той из наших батарей, что стояла на дамбе».

Прочитанное сильно удивило короля.

Он посмотрел на курьера.

Заметив, что тот мертвенно-бледен, король спросил:

— Что с тобой?

— Сир, я умираю. Войска Вашего Величества начали стрелять по мятежникам, те стали палить в ответ, и чтобы добраться сюда, я вынужден был пройти между двух этих огней. Во мне сейчас сидят несколько пуль.

— Позвать врача? — спросил король.

— Не нужно, сир. Мне уже не выкарабкаться.

И, начав задыхаться, несчастный вдруг выпрямился, прокричал: «Да здравствует король!» и упал замертво.

В глазах у короля блеснули слезы.

Торжественно он заявил своим офицерам:

— Вот верный слуга, господа. Посмотрите, чего Луиджи добился от своих людей. Каков командир, таковы и подчиненные!

С точки зрения философии, то было справедливое замечание, с точки зрения политики — весьма неуместное. Ведь именно у него, у Франческо, находились в подчинении все эти плохие офицеры!

Вошел еще один курьер.

То был некий полковник; правая рука его была на перевязи.

Король взирал на него не без некоторого удивления.

Серьезный и спокойный, полковник с достоинством подошел к королю и левой рукой положил к его ногам шпагу:

— Сир, — сказал он, — я возвращаю вам ее.

Король нахмурил брови.

— Вы покидаете мою службу, сударь?

— Нет, сир. Я пришел сюда умереть. Но я хочу умереть с обнаженной грудью и без оружия; у меня нет больше руки, в которой я мог бы держать шпагу; правая моя рука раздроблена.

— Спасибо, полковник! — сказал король, но тут же добавил: — Прошу вас, возвращайтесь в ваш полк; потерпите еще немножко, я вас умоляю. Такие надежные и храбрые люди, как вы, столь редко встречаются в минуты кризисов, что злоупотреблять их преданностью я просто не имею права.

— Ах, сир, если бы у меня был полк, разве явился бы я сюда? Я бы никогда не покинул своих солдат.

— Как! Ваши люди перешли на сторону противника?

— Нет, сир. Среди швейцарцев предателей не бывает. Мои солдаты мертвы…

— Мертвы… Две тысячи человек…

— Все до единого, сир… Из всего полка выжил лишь я, да и то лишь по нелепой случайности.

Все слушали полковника, затаив дыхание.

— Представьте себе, сир: среди мятежников были не только лаццарони, но и солдаты.

— Мои?

— Нет, сир. Ни один из ваших людей не дезертировал. Ваши неаполитанцы (он произнес это с презрением — сам-то он был швейцарцем) слабы и безвольны, ваши сицилийцы трусливы, но все они остались верны вам! Во главе бунтовщиков стояли группы хорошо обученных солдат регулярной армии. Хуже того: эти солдаты были вооружены ружьями, которые перезаряжаются через затвор.

— Мне известен подобный тип оружия. Пруссия намерена взять его на вооружение.

— И правильно сделает, сир. Это ужасное ружье! В мгновение ока десять человек могут уложить целый взвод. Мой полк испытал это на собственном печальном опыте. По приказу вашего министра, сир, я должен был овладеть баррикадой на улице Толедо, против которой оказались бессильны даже ядра. Мятежники обложили ее матрасами.

Я хотел взять ее штурм. Выступил перед полком, как следует подзавел солдат, стал во главе их и повел за собой.

Противник встретил нас шквальным огнем, который и представить себе невозможно. За минуту я потерял полторы сотни человек, а сам был ранен. Две пули угодили мне в правую руку, в которой я держал шпагу.

Боль была такой жуткой, что я на какое-то время потерял сознание, и меня перенесли в дом одного буржуа.

В мое отсутствие мой заместитель собрал отошедший назад полк и вновь бросил его в атаку…

На сей раз наши потери составили уже человек двести. Внезапно мои солдаты заметили, что позади нас выросла еще одна баррикада. То был ужасный сюрприз. Эти люди невероятно ловки и коварны, да и стреляют весьма метко. Полк был окружен. Один из капитанов — все высшие офицеры к тому моменту были уже мертвы — прокричал, что надо выбираться через новую баррикаду, и повел солдат на нее. Они все полегли там. Оказавшись между двух огней, сир, они держались не более трех минут.

Когда я пришел в себя, то обнаружил рядом с собой денщика, который плакал горючими слезами и выглядел совершенно потрясенным.

«Полковник, — сказал он мне, — наш полк остался весь там лежать».

Я подбежал к окну: улица была усеяна грудами тел; я был командиром двух тысяч мертвецов.

Рассказ офицера произвел на присутствующих гнетущее впечатление; по окончании его в зале воцарилась зловещая тишина.

Король, не говоря ни слова, протянул полковнику правую руку, который пожал ее рукой левой, а затем тихонечко отошел в сторонку.

Внезапно раздался громкий шум.

С новой депешей от Луиджи прибыл офицер кавалерии.

В ней были такие слова: «Сир, мы понесли большие потери, но, полагаю, все же одерживаем победу. Да здравствует король!»

— Что означает это письмо? — спросил Франческо у вытянувшегося перед ним по стойке «смирно» курьера.

— Мне не известно его содержание, сир, — отвечал тот.

Король зачитал послание вслух.

— Ваше величество, — сказал кавалерист, — на баррикадах огонь постепенно утихает, но в порту творится что-то страшное. Проклятый пароход никак не успокоится. Пятьдесят ваших матросов уже сложили там свои головы, и, думаю, потери будут еще более значительными.

— Но там-то уже что происходит? — спросил король.

Кавалерист пояснил:

— Ваш министр, чтобы отрезать группам мятежников, отходящих к набережной, пути отступления, перебросил в порт две тысячи человек. Тысяча из них должна была погрузиться на лодки, барки и прочие мелкие суда, которые окружают этот беспрестанно палящий пароход, и попытаться взять его на абордаж. Вот эти бедняги и попытались… Ах, сир, это была настоящая бойня… С каждого из бортов парохода стоят по три небольших орудия, стреляющих картечью; это своего рода пушки-револьверы, которые буквально осыпают вас шрапнелью, сами по себе производя эффект не меньший, чем несколько батарей… Можете сами себе представить, что там было… От абордажа нам пришлось отказаться. Более того: пароход открыл такой огонь по набережной, что наши люди даже носа высунуть не могли, и мятежникам удалось вернуться на корабль.

— Всем?

— О, нет, сир. Всего их было тысяч тридцать, на корабле же укрылись лишь несколько сотен. Только те карбонарии, полагаю, что на этом пароходе и приплыли.

— Но это судно уже покидает порт?

— Да, сир.

— Значит, мы победили?

— Как я уже имел честь заметить вам, сир, это зависит от того, под каким углом на ситуацию посмотреть. Им нужна была маркиза — они ее получили. Я сам видел, как один из мятежников, огромный такой детина, возвращался с ней, по-прежнему покрытой вуалью, на корабль.

— Вы правы, сударь, — сказал король, — это поражение.

И тут в зал вошел Луиджи.

При виде министра полиции генералы содрогнулись от испуга.

Король был в страшном гневе, что не предвещало ничего хорошего.

Но, залитый кровью и едва держащийся на ногах, Луиджи с честью выдержал испепеляющий взгляд короля.

Собственные промашки едва не стоили министру полиции жизни: лично участвуя в подавлении мятежа, он получил несколько ранений в голову, грудь и левую руку и лишился одного из пальцев руки правой.

Нахмурив брови, король зловеще произнес:

— Вижу, вы все же соизволили явиться.

— Да, сир, — невозмутимо отвечал Луиджи.

Глухим, прерывистым голосом король вопросил:

— Могу ли я, сударь, узнать, сколько людей мы потеряли сегодня?

— Около пяти тысяч, из которых примерно у половины легкие ранения, четвертая часть осталась калеками на всю жизнь, остальные — это убитые.

— Сущий пустяк! — сказал король. — Похоже, сударь, вам невдомек, что пять тысяч человек — это целая армия, что с пятью тысячами солдат люди города берут.

— Мне это отлично известно, сир.

Король раздраженно повторил:

— Пять тысяч человек… Да сражения выигрываются с меньшими потерями!

— Именно сражение, сир, нам и пришлось вести сегодня. И вряд ли, сир, на каком-либо другом поле боя было так же горячо, как час назад в Неаполе. — И, повернувшись к генералам, он добавил: — Ваши офицеры подтвердят вам это.

— Но вы сами ее хотели, эту злосчастную битву, сударь.

— И что, я был неправ?

— Да как ты смеешь, мерзавец, разговаривать со мной в таком тоне? — взорвался король. — Вот прикажу отрубить тебе голову, так ты сразу поймешь, прав ты был или неправ… Да ты мне весь город поставил с ног на голову! Каким же бестолковым нужно быть, чтобы даже лаццарони взбунтовались!

И он бросил капитану гвардейцев:

— Арестуйте его!

Гордо вскинув голову, Луиджи жестом остановил офицера и, обращаясь к королю, промолвил:

— Пару слов, сир, а потом делайте все, что угодно.

В зале воцарилась гробовая тишина.

— Ваше Величество, — продолжал министр, — все ваши офицеры вам скажут, что нам противостояло целое войско вооруженных людей, хорошо обученных и дисциплинированных. Наши противники имели в своем распоряжении крайне эффективное, особенно в условиях уличной войны, оружие. Им удалось обмануть все наши ожидания, и не успели мы спровоцировать мятеж, как он начался сам собой. Не кажется ли вам, что эти люди заранее были настроены биться?

Луиджи ждал ответа.

Король молчал.

Логика поражает даже самых слепых, когда она представлена ясно, четко. Луиджи говорил уверенно; чувствовалось, что он полностью отдает себе отчет в своих словах.

Он продолжал:

— Мне хотелось бы услышать ваш ответ, сир.

— Ей-богу, сударь, разве не могу я промолчать, когда мне это угодно? Впрочем, в смелости вам не откажешь!

Франческо выглядел уже не таким разгневанным, каким был десятью минутами ранее; подойдя к окну, он забарабанил пальцам по стеклу.

Луиджи улыбнулся.

Повернувшись, король промолвил:

— Как бы то ни было, я хочу знать, кто были эти люди, с которыми вам не удалось совладать?

— Наемники, сир. Берберские солдаты.

— Странно! Зачем карбонариям понадобилось искать поддержки у этих пиратов?

— Не знаю, сир, но обязательно это выясню. Пока же у меня есть нечто такое, что вас сильно удивит.

— Говори! — промолвил король.

— Ваше величество, безусловно, слышали о Корсаре с золотыми волосами.

— То, что мне о нем рассказывали, иначе как удивительным и не назовешь.

— И вы, сир, в эти россказни не поверили.

— Нет, конечно.

— Напрасно. Именно он, со своим кораблем и командой, навязал нам эту битву. Именно он поднял на бунт ваших лаццарони и едва не свергнул вас с престола. Наконец, именно он едва не побил нас.

— Ты говоришь «едва».

— Да, сир. И вскоре объясню, почему.

— Говори сейчас же!

Король выглядел весьма заинтригованным.

— Секундочку, сир. Надеюсь, вас не сильно огорчит тот факт, что этот знаменитый корсар является одним из ваших подданных.

— Право же!

— Вы его знаете.

— Ты меня поражаешь, Луиджи.

— Ах, сир, когда я назову его имя, вы будете удивлены так, как даже не могли себе представить. Вы не единожды говорили с этим корсаром, осыпали его милостями; он и сейчас ходит у вас в любимчиках. Это… Паоло.

— Король песчаного берега!

— Он самый.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

Король разинул рот от удивления.

— Какой-то мальчишка… — пробормотал он.

— Ах, сир, он уже лет в четырнадцать творил невероятные вещи.

— Больше всего меня поражает то, что ему удалось настроить против меня лаццарони.

— И довольно-таки оригинальным образом, сир… Этот негодяй весьма умен.

— Это все его лотерея… Это она привела их в такое возбуждение.

— Гораздо лучше, сир. Его люди переоделись налоговыми инспекторами и конфисковали лоты. Отсюда — и народная ярость.

— Так вот в чем дело! — воскликнул король. — Нужно сейчас же организовать для моих лаццарони томболу — это их немедленно успокоит.

— Такая мысль мне тоже приходила в голову, сир.

Внезапно король спросил:

— Эти мерзавцы бежали?

— Да, Ваше Величество. Их кораблю удалось уйти.

— Значит, мы от них избавились?

— Да, сир.

— Счастливого пути! Луиджи, я тебя прощаю. На нет и суда нет.

В сущности, короля больше обрадовало то, что он нашел способ примириться с лаццарони — для этого всего-то нужно было потратить несколько тысяч экю.

Тоном, уже гораздо более добродушным, Франческо продолжал:

— Итак, все закончилось. Баланс дня, конечно, неутешителен, но с этим уже ничего не поделаешь. По правде говоря, мальчик мой, твоя затея мне и самому нравилась, так что давай забудем о том, что случилось.

Повернувшись к окну, король вновь забарабанил пальцами по стеклу, и совершенно случайно взгляд его остановился на рабочих, которые занимались установкой подмостков на дворцовой площади.

Увидев, на что смотрит король, Луиджи улыбнулся.

— Чем они там заняты? — спросил Франческо, оборачиваясь.

— Возведением эшафота, сир, — отвечал Луиджи, и в голосе его прозвучали триумфальные нотки.

— Но для кого?

— Вскоре увидите, сир. Похоже, они уже заканчивают.

Внезапно под бой барабанов и звуки труб к дворцу начали стекаться, выстраиваясь на площади, черные от пороха швейцарцы, пехота, кавалерия и артиллерия.

По приказу Луиджи за спины солдатам стали пропускать горожан, но лишь тех, кто не имел при себе оружия.

В толпе зевак оказались и две девчушки с дерзким взглядом, дочери рыбаков, судя по одеждам, рядом с которыми, стараясь оставаться незамеченным, держался некий лаццарони.

Этими бесстыдницами были Паоло и Людовик.

Во время битвы каждому предстояло действовать в четком соответствии с заранее составленным сценарием.

Было условлено, что, как только маркиза будет освобождена, Вендрамин закинет ее на плечо и доставит на корабль, который немедленно выйдет в открытое море и чуть позднее начнет крейсировать вдоль побережья Калабрии.

Одна из бухт, известная как Паоло, так и Вендрамину, была выбрана в качестве места всеобщего сбора.

Корсару и четвертой части команды предстояло прикрывать отход Вендрамина и его людей.

Сразу же по возвращении Вендрамина на судно те из корсаров, что оставались на суше, должны были, переодевшись крестьянами, покинуть город и добраться до некоего лесистого холма.

Паоло и Людовику предстояло выбираться из города в женских одеждах.

Эта программа была выполнена неукоснительно; корсарам удалось выйти из Неаполя без потерь.

Паоло видел, как Вендрамин вырвал из рук солдат женщину, чье лицо было закрыто капюшоном, и, забросив ее на плечо, устремился в направлении порта.

Тогда, преградив солдатам дорогу, Корсар открыл по ним ожесточенный огонь, выиграв для друга несколько минут, но мало-помалу был оттеснен к набережной.

Вдали уже маячил одинокий силуэт его корабля, и, пьяный от радости, Паоло, вместе с Людовиком, поспешил раствориться в толпе, — им еще нужно было успеть переоблачиться в женские платья.

Теперь войскам Франческо противостояли одни лишь лаццарони, но Паоло сим фактом ничуть не был обеспокоен: он знал, что вскоре наступит примирение.

Превосходно загримированные, они с другом с каждым шагом все дальше и дальше удалялись от эпицентра восстания.

Путь их пролегал мимо дворца, у которого они оказались одновременно с прибытием туда королевской армии.

— Это еще что такое? — прошептал Паоло.

— Похоже… — протянул Людовик, — похоже на эшафот.

— Так и есть!

— Но для кого?

Паоло улыбнулся.

— Наверное, — заметил он, — король собирается отрубить голову Луиджи.

И друзья рассмеялись.

— Задержимся ненадолго!

— Почему бы и нет?

Паренькам безумно хотелось лично присутствовать при казни их злейшего врага.

Зазвучали колокола, и воздух наполнился похоронным звоном…

Внезапно их взорам предстала длинная вереница приговоренных, замыкал которую некто в домино[36].

— Не казнь, а маскарад какой-то! — воскликнул Паоло. — Это ж надо до такого додуматься — одеть смертника в домино!

И они вновь покатились со смеху…

Мгновенно повеселев, король бросился к окну.

Он насчитал сто десять приговоренных; все они были молодые люди из известнейших семейств карбонариев.

Едва мятеж, на который они не рассчитывали, начался, они взяли в руки оружие и примкнули к рядам сражавшихся с армией лаццарони; почти все были более или менее серьезно ранены.

Когда их вывели на площадь, в толпе не раздалось ни единого выкрика — до карбонариев людям не было никакого дела.

После того как Паоло и корсары покинули поле боя, волнения тотчас же, словно по волшебству, пошли на убыль.

А когда агенты Луиджи распустили слух, что король к изъятию лотов не имел никакого отношения, что налоговые инспекторы действовали без приказа, и что вскоре будет поведена другая грандиозная лотерея, народ успокоился совершенно.

Люди поспешили побросать оружие, и у патрулировавших улицы солдат большая часть дежурства уходила на сбор валявшихся то тут, то там ружей.

Окинув взором лаццарони, которые собрались на площади и постепенно заполоняли прилегающие к дворцу улицы, король сказал Луиджи:

— Можно подумать, что никакого мятежа и не было! Только посмотри, какие они смирные!

— Без этого Паоло им бы никогда и в голову не взбрело пойти против вас, сир.

— И что, все эти люди были взяты со шпагой в руке?

Король указывал на патриотов.

— Да, сир.

И Луиджи добавил:

— Когда этих казним, во всем Неаполе останется не более дюжины серьезных карбонариев.

— Отлично, — промолвил король. — Это даст мне лет десять покоя.

Приговоренные ждали.

Палач, несчастный, который занял место того, что бежал из Неаполя, также застыл в ожидании приказаний.

Луиджи отдал соответствующие распоряжения, и к эшафоту подвели первого патриота.

Повернувшись к королю, тот прокричал:

— Да здравствует свобода!

Король иронично помахал ему рукой, и нестройные ряды собравшихся на площади неаполитанцев содрогнулись от хохота.

Толпа всегда такова, особенно в Неаполе — глупая, трусливая, жестокая.

Карбонария уложили к основанию гильотины, с глухим шумом опустилось тяжелое лезвие, хлынула кровь, и отрубленная голова скатилась в корзину.

Это было ужасно.

Король улыбнулся.

Внезапно в толпе сбиры принялись громко скандировать:

— Да здравствует король! Долой либералов!

Лаццарони, которые чувствовали себя виноватыми и желали загладить вину, завопили:

— Смерть карбонариям! Да здравствует Франческо!

Король снял шляпу, и аплодисменты усилились.

Примирение состоялось.

Опьяненная собственным восторгом, толпа более не прекращала кричать.

Но, не считаясь с мнением масс, приговоренные отвечали на эти здравицы криками, не менее громкими:

— Да здравствует свобода!

Эти крики вывели народ из себя.

— Что вы стоите? — завопили из толпы солдатам. — Бейте их, бейте!

И служивые принялись нещадно колотить несчастных либералов прикладами своих ружей.

Экзекуции продолжались.

Кровь текла рекой, переливаясь из корзины на платформу.

Что до короля, то его, как и Паоло с Людовиком, больше всего интересовал человек в домино.

От Луиджи Франческо ничего не удалось добиться.

— Кто этот домино? — спросил король.

— Сейчас сами увидите, сир.

Через пару минут, когда его величество, мучимый любопытством, вновь хотел задать тот же вопрос, Луиджи рядом уже не оказалось, и король вынужден был вернуться к созерцанию казней.

В толпе вполголоса переговаривались двое лаццарони.

Один говорил другому:

— Видишь этих малышек?

И он указал на Паоло с Людовиком.

— Вижу, — отвечал другой.

— И что ты о них думаешь?

— Ничего.

— Гм! Сдается мне, это переодетые парни.

— Почему?

— Сам не знаю.

Второй пригляделся внимательнее.

— Возможно, ты и прав, — сказал он. — Эти их позы… какие-то они совсем не женские.

— Проследим-ка за ними!

И они не спускали глаз с корсаров, которые кричали во все горло:

— Да здравствует король!

Казни следовали одна за другой.

В толпе наконец заметили домино и начали спрашивать себя, кто бы это мог быть.

Какой-то лаццарони прокричал:

— Долой капюшон! Пусть приговоренный покажет лицо!

И десятки голосов поддержали этот выкрик.

Но у солдат был приказ; домино остался с покрытой головой.

Наконец был гильотинирован последний карбонарий, и настал черед домино.

Луиджи подошел к королю.

— Кто это? — вопросил Франческо. — Говори же.

— Я приготовил для вас сюрприз, сир; потерпите же еще немного, прошу вас.

Посреди глубокой тишины помощники палача помогли домино подняться по ступеням, и все почувствовали, что сейчас произойдет нечто неожиданное.

Когда приговоренный оказался на платформе, покрывало, скрывавшее его лицо, упало.

Увидев столь ненавистное ему лицо, король вскрикнул от удивления.

— Она? — пробормотал он.

— Да, сир.

— А та, другая?

— Одна несчастная девушка, приговоренная к нескольким годам тюрьмы, согласилась, в обмен на помилование, сыграть предложенную мною ей роль.

Король широко улыбнулся.

— Отныне вы — герцог, Луиджи! — сказал он.

— Благодарю вас, сир.

— Это ж надо до такого было додуматься!..

— То был способ заманить их в ловушку без какого-либо риска с нашей стороны потерять стоящую на кону ставку; представляю себе, как сейчас, должно быть, взбешен Корсар… Совершить невозможное — и вместо маркизы получить какую-то девчонку!

И король с министром рассмеялись.

Маркизы тем временем повернули лицом к толпе, и чей-то пронзительный крик перекрыл все остальные.

То кричал Паоло, который узнал свою возлюбленную.

Двое сбиров многозначительно переглянулись.

— Задержим его? — предложил один.

— Не сейчас! — сказал другой. — Еще успеем.

— Так и быть, подождем. К тому же я хочу увидеть, как умрет эта доставившая нам столько хлопот мерзавка.

— Внимание! Палач вот-вот потянет за веревку.

Действительно, рука заплечных дел мастера уже тянулась к приводящей гильотину в движение пружине…

Даже будучи сбирами, люди не перестают оставаться людьми, со всеми их человеческими слабостями.

Два ищейки, следившие за Паоло и Людовиком, были едва ли не на сто процентов уверены в том, что они имеют дело с парнями в женских одеждах, а людям Луиджи, как вы уже могли понять, смелости и решительности было не занимать.

Но перед ними был эшафот, на котором одна за другой летели с плеч головы, и на помост этот уже взошел последний приговоренный, тот, что был в домино.

Эти полицейские были неаполитанцами, а все жители Неаполя по сути своей — любопытные, немного жестокие ротозеи, обожающие смотреть на то, как кому-нибудь срубают голову, — подобное зрелище весьма популярно в народе.

Вот почему они не спешили с задержанием подозреваемых.

В случае ареста молодых людей юношей пришлось бы немедленно сопроводить в тюрьму, а сбирам не меньше других хотелось узнать, чье лицо скрывается под капюшоном домино.

Как только маркиза была казнена — не успел еще стихнуть неосторожный крик Паоло, — сбиры вновь преисполнились чувства долга.

— Ты слышал? — спросил один.

— Да! — отвечал другой.

— Определенно, это парни, и уж слишком живой интерес они проявляли к маркизе!

— Кричал тот, что со светлыми волосами.

И тут у одного из сбиров случилось озарение.

— Да я же знаю этого блондина! Это…

Покопавшись в памяти, он вспомнил:

— Это Король песчаного берега!

— Корсар?

— Да.

— Организатор восстания?

— Да.

Можно было бы подумать, что уж теперь-то, уверившись в своей правоте, сбиры набросятся на Паоло, но они даже с места не сдвинулись, — то были неаполитанцы.

Настоящий неаполитанец всегда осторожен; это его главная, возможно, даже единственная добродетель.

— Спешить не будем, — промолвил один из сбиров. — Вполне вероятно, он здесь не один, а с друзьями.

— Должно быть, все присутствующие здесь лаццарони — его сторонники.

— И как мы поступим?

Тот из сбиров, что был постарше, а следовательно, и опытнее, внимательно осмотрелся.

Неподалеку, готовый покинуть площадь и вернуться в казарму, выстраивался в колонну один из кавалерийских полков.

Впереди встали трубачи; позади них расположились командир полка и его заместитель.

Между головной и основной частями колонны образовалось свободное — порядка десяти метров — пространство.

— Пойдем! — сказал шпик товарищу. — Эти кавалеристы, сами о том не догадываясь, окажут нам услугу.

— И как же?

— Пареньки стоят в первом ряду зевак; как только трубачи пройдут, мы вытолкнем этих юнцов к офицерам, и драгуны помогут нам их задержать.

— Отлично! — промолвил второй сбир.

И они начали пробираться к Людовику и Корсару с золотыми волосами.

Зазвучали фанфары, и эскадроны пришли в движение.

У Паоло и в мыслях не было кого-то опасаться.

Когда Корсар, бледный и готовый вот-вот упасть в обморок, вдруг закричал, Людовик поддержал друга, а затем сказал ему едва слышно:

— Тише, дурачок, тише!

И Паоло взял себя в руки.

Толпа, не сводившая глаз с помоста, обратила мало внимания на этот инцидент.

Итак, подавив, пусть и не без труда, эмоции, молодые люди смотрели, или, скорее, делали вид, что смотрят на проезжавших мимо драгунов; мысли их были далеко.

Вдруг на плечи им легли чьи-то руки, и, ощутив толчок под зад, юноши полетели чуть ли не под ноги лошадям офицеров.

Это нападение оказалось для корсаров столь неожиданным, что они пришли в себя, лишь когда увидели двух переодетых сбиров, которые бежали к ним с криками:

— Задержите их! Задержите! Это карбонарии!

Быстрый, как молния, Паоло вытащил откуда-то из складок платья револьвер и крикнул тоже уже потянувшемуся за оружием Людовику:

— Твоя — вороная!

Себе Корсар выбрал красивого рыжего жеребца, на котором скакал командир полка.

Превосходно разбираясь в лошадях, Паоло с первого же взгляда определил лучших скакунов из тех, что находились в пределах досягаемости.

Увидев вылетевших на дорогу девчушек, офицеры не сразу поняли, что это означает.

При крике «Задержите их!» они начали судорожно озираться по сторонам, даже в мыслях не допуская того, что карбонариями могли оказаться эти две приятные с виду девушки.

Разобраться в происходящем они так и не успели; осознавая, что промедление смерти подобно, корсары открыли огонь.

В мгновение ока пять офицеров попадали наземь, и на глазах у изумленных солдат юноши запрыгнули в седло, пришпорили лошадей и стремительно умчались прочь, — все это заняло не более пяти секунд.

Трубачи попытались было преградить беглецам дорогу, но оказались не слишком расторопными, и после того как один из солдат был сбит с ног, а другой упал с простреленной головой, остальные побросали свои инструменты и, выхватив сабли из ножен, бросились в погоню.

Следом, пустив лошадей галопом, устремился весь полк.

Дрожали мостовые, в окнах ходуном ходили стекла, грохотали ружья, и в какой-то момент Паоло понял, что они запросто могут и не выбраться из города; завидев двух конных женщин, постовые непременно закроют ворота.

Но, как это и бывает в минуты опасности у людей решительных, тут его осенило.

— Делай, как я! — прокричал он на полном ходу Людовику.

Над головами их свистели пули, но, посланные со слишком далекого расстояния, все они пролетали мимо; лишь одна слегка зацепила верхушку уха Паоло, но повреждение оказалось совсем незначительным.

Задавая направление погони, Корсар направил коня к одной узкой улочке, по которой солдаты смогли бы продвигаться лишь по двое, — именно на это и был рассчитан план юноши.

Улица эта была довольно-таки извилистой, из-за чего солдаты на поворотах время от времени теряли беглецов из виду.

На одном из таких поворотов Паоло обнаружил другую, шедшую перпендикулярно той, по которой они мчались, улицу и, влетев на нее, тотчас же развернул коня. Людовик повторил его маневр, и они стали дожидаться кавалеристов: проносясь мимо, те представляли бы собой великолепные мишени.

— Стреляй в головы лошадям, — сказал Паоло другу, — да не жалей пуль!

В барабанах их револьверов еще оставалось по нескольку пуль; кроме того, у корсаров имелись при себе и револьверы запасные.

Внезапно раздался топот копыт, и из-за угла выскочила головная часть эскадрона.

— Огонь! — воскликнул Паоло.

Один, два, три, десять выстрелов слились воедино, и семь лошадей, убитых и раненных, повалились на землю, одна на другую.

Следом, натыкаясь на первых, падали и другие животные, и вскоре весь переулок оказался забит телами лошадей и их всадников.

Жеребцы брыкались и ржали; придавленные и помятые, люди хрипели и матерились так громко, что их стоны и ругательства были слышны на другом конце Неаполя.

Рассмеявшись, Паоло соскочил на землю и подобрал две каски, после чего вновь запрыгнул в седло. Пустив лошадь легкой рысью, он распечатал выкладку полковника и, вытащив из нее широкий плащ, накинул его себе на плечи.

Людовик в точности повторил действия Корсара.

Этих плащей, касок и по-военному снаряженных лошадей оказалось достаточно для того, чтобы в спустившихся сумерках молодые люди смогли сойти за солдат Его Величества.

Вскоре друзья перевели лошадей в галоп, и так как одна из подобранных ими касок отливала золотом, дежурившие в тот вечер постовые и не помышляли ни о чем другом, как отдать честь пролетавшим мимо них офицеру и его ординарцу.

Проехав с полулье по дороге, ведущей в Пестум, Паоло замедлил аллюр своей лошади и отбросил в сторону каску.

До сих пор юноши почти едва обменялись и парой слов; Паоло был мрачен, и Людовик не осмеливался с ним заговорить.

Корсар первым нарушил молчание, сказав другу:

— Ловко этот Луиджи нас провел, одев в домино какую-то несчастную женщину.

— Да, этот пройдоха весьма умен.

— Бил нас нашим же собственным оружием.

— И нанес тем самым значительный ущерб нашей репутации.

— Если бы только это!.. Я ведь любил ее, эту женщину!

— Мы за нее отомстим.

— Да, и месть наша будет ужасна.

Паоло на какое-то время задумался.

— Послушай, друг, — сказал он наконец. — Мне нужен убедительный реванш. Воскресить маркизу нам уже не по силам, но я могу добиться для нее кровавого искупления на том самом месте, где она умерла. Пусть там, где пала она, падет ее и наш враг.

— Король!

— Нет — Луиджи. Сам по себе король ничего не значит: не будь у него такого министра, я бы крутил им как угодно. Всю свою ненависть мы должны обратить на того, кто навязал нам настоящую битву.

— Тут я с тобой согласен.

— Я хочу, чтобы Луиджи казнил тот же палач, на том же эшафоте, перед дворцом, в присутствии всего Неаполя и собравшихся на плацу войск.

— Но…

Паоло нахмурил брови.

— Ты сомневаешься в том, что мне это удастся?.. — спросил он.

— То, что ты предлагаешь, может оказаться не таким уж и простым делом, — заметил Людовик.

— Это будет не более чем игра. Впрочем, ты и сам все увидишь.

— Куда направимся?

— Пока что — куда глаза глядят, а там — посмотрим… Теперь у меня есть цель. Держи оружие наготове — и давай немного помолчим.

Так, в полной тишине, они и ехали еще какое-то время.

В Неаполе во все времена было полно воров и грабителей.

Соседние территории давно стали вотчиной самых прославленных разбойников Европы; в окрестностях города их — пруд пруди.

Отойдите вечером шагов на двадцать от предместий — и можете быть уверены, вас тут же ограбят.

Разбойники выглядят естественным продуктом этой плодоносной земли; в каком-то роде, они растут, как деревья.

Разбойники объединяются в шайки.

Пятнадцать, двадцать, тридцать, сто человек выбирают себе атамана и под его предводительством совершают отважные набеги на город и близлежащие деревни.

Действуют они очень просто.

Узнав из заслуживающих доверия источников о том, что какая-нибудь важная персона намеревается куда-нибудь отправиться, они тотчас же организуют засаду на пути следования будущей жертвы.

Напав на проезжающего мимо путника и захватив его в плен, разбойники исчезают в неизвестном направлении.

Чем более их пленник влиятелен, тем с большим почтением они к нему относятся: ему дают лошадь, его всячески берегут и обхаживают.

По прибытии в пещеру, которая служит разбойникам пристанищем, атаман предлагает пленнику написать письмо родственникам, по которому предъявитель сего документа смог бы получить у них выкуп, причем сумма последнего устанавливается в зависимости от ценности жертвы.

Когда на вас нацелен пистолет, вы без колебаний подпишете все что угодно.

Некоторые, правда, пытаются спорить.

Тщетные усилия!

Атаман прекрасно информирован: вы заявляете, что бедны, как церковная мышь, — он лишь смеется и перечисляет все ваши богатства.

Заканчивается все тем, что вы соглашаетесь заплатить столько, сколько от вас требуют.

Один из разбойников уезжает с вашим письмом, и, если в назначенный день он не возвращается с выкупом, атаман пускает вам пулю в лоб.

Иногда вам предоставляют отсрочку, предварительно отрезав вам ухо в качестве знака предостережения для ваших близких, — они получают его законсервированным в масле.

Разбойники столь многочисленны и отважны, что в годы правления Мюрата покончить с ними не удалось даже семи специальным армейским взводам, охотившимся за бандитами по всей Сицилии.

К тому же следует сказать, что у разбойников повсюду есть свои люди.

Им помогают пастухи, которые подвозят к пещерам продукты и предоставляют карабинерам и солдатам ложные сведения.

На их стороне бедняки и разорившиеся крестьяне; эти всегда рады, когда грабят богачей, — есть над чем посмеяться.

Извозчики, мальчики на побегушках — самые разные люди за небольшое вознаграждение с радостью делятся с ними любой информацией.

Поддержку им оказывают даже власти.

Пьемонтцам[37], которые отвоевали Неаполь у Бурбонов, и по сей день не удается выкорчевать главную сорную траву этих земель — грабежи и разбои.

Сотни берсальеров брошены на борьбу с этим злом, но шайки разбойников бродят в окрестностях Неаполя и поныне.

В газетах едва ли не ежедневно можно прочесть про банкиров, похищенных в трех шагах от города, или туристов, за освобождение которых требуют выкуп.

Каждую неделю нам рапортуют о боях, которые то тут, то там армейские подразделения ведут с сотней-другой разбойников, но даже целым батальонам не удается поймать этих неуловимых, как уже кажется, противников.

У тех, кто хорошо знает подоплеку данной проблемы, неудачи пьемонтцев не вызывают никакого удивления.

Разбойники организованы весьма специфически, свидетельством чему могут служить недавние судебные процессы.

Их шайки представляют собой своего рода боевые товарищества.

Банды живут на деньги наиболее богатых деревенских хозяйств; эти же хозяйства оплачивают и все те услуги населения, в которых разбойники нуждаются, — бесплатно в этих краях информацию никто вам не предоставит.

Власти за деньги гарантируют бандитам (естественно, тайно) свою толерантность и протекцию.

Когда генерал Паллавичини, командир полка берсальеров, приступал к охоте на того или иного разбойника, он начинал с того, что сразу же по прибытии в деревню арестовывал ее синдика и кюре.

Обыск, производимый в домах этих достопочтенных граждан, почти всегда сопровождался любопытными открытиями и волнующими эпизодами.

Изъятые у синдика или священника бухгалтерские книги, в которые те скрупулезно заносили — с подробным отчетом о том, на добычу ли информации, покупку пороха или что-то иное шли эти деньги — все передаваемые разбойникам суммы, впоследствии позволяли суду присяжных признавать этих самых влиятельных, по местным меркам, персон пособниками бандитов.

На основании одного лишь этого факта можно судить о том, каких размеров достигал в то время бандитизм в Неаполе.

Вот и у той дороги, по которой следовал Паоло, тоже был разбит разбойничий лагерь; порядка двух десятков бандитов грелись в тот вечер у костра.

То была одна из самых организованных местных шаек; ее атаман имел репутацию кровожадного убийцы.

Звали его Кумерро, и однажды в его руках побывала даже некая принцесса королевских кровей — вот какого масштаба это был человек.

Расставив вокруг лагеря часовых, атаман собрал вокруг себя остальных разбойников. Поговорить было о чем: Кумерро только что вернулся из Неаполя.

— Друзья, — сказал он, — я вызвал вас сюда, едва загрохотали пушки, в надежде на разграбление города, но посты у ворот были удвоены, и караульные сейчас как никогда бдительны, — в город нам не попасть.

— А что там с восстанием, атаман?

— Оно было подготовлено заранее, ягнятки мои, и подготовлено полицией.

— Так это была ловушка?

— Да, дети мои.

— Но Луиджи — будь он тысячу раз проклят! — едва не поплатился за свою уловку. В городе начались ужасные беспорядки. Корсары, лихие малые, взявшиеся неизвестно откуда, повели толпу за собой и отбили у солдат эту несчастную маркизу, которую уже вели на эшафот; она была спасена.

(Так думал Кумерро.)

Он продолжал:

— Освободив ее, переодетые лаццарони матросы вернулись на свои лодки, и те тотчас же вышли в море, в то время как ожидавший их пароход начал обстреливать порт из всех своих орудий… Что за корабль! Таких, признаюсь честно, я еще не видывал; его даже ядра не берут!

Разбойники слушали атамана, затаив дыхание.

Кумерро продолжал:

— Едва корсары отчалили, народ тотчас же угомонился. Но какая там была бойня! Из одного из полков в живых остался лишь командир. И, по слухам, организовал все эти волнения портовый мальчишка, которого там кличут Королем песчаного берега; поговаривают, что он и есть этот знаменитый Корсар с золотыми волосами, о котором в последние годы у нас ходило столько разговоров. Нужно будет навести о нем справки.

— Что будем делать — уйдем в горы?

— Нет, останемся здесь. Ночью участвовавшие в мятеже карбонарии попытаются выбраться из города. Тех, кого не задержит полиция, сцапаем мы. У этих карбонариев денег — куры не клюют; все они — выходцы из самых знатных семейств Неаполя. Так что подождем, ягнятки мои. Что-то мне подсказывает, что сегодня нас ждет небывалый улов! Если родные этих мятежников заартачатся, мы предложим Луиджи выкупить их у нас оптом — уверен, он согласится.

— Браво! — воскликнули несколько голосов.

При свете луны, который придавал окружавшим предметам необычные формы, эта кучка причудливо одетых мужчин, собравшихся в круг и что-то оживленно обсуждавших, являла собой воистину странное зрелище!

Внезапно Кумерро услышал легкий шум приближающихся шагов; то был один из часовых.

— Ну, что там еще? — спросил атаман.

— Путники.

— Сколько их?

— Двое.

— Пешие или же конные?

— Конные.

— Приготовить оружие! — скомандовал атаман. — Стреляем по моему приказу! Целиться в лошадей.

Разбойники держали путников на прицеле своих ружей.

Паоло и Людовик неумолимо приближались к ожидавшей их засаде.

Бандиты укрылись в идущих по обе стороны от дороги канавах, но, обладая тонким чутьем, корсары вычислили их еще метров за тридцать.

— Гляди-ка, — промолвил Паоло, — а вот и бандиты!

— Действительно, — отвечал Людовик. — Неплохо спрятались; если бы не эти отблески, исходящие от их ружей, то можно было бы и не приметить.

— Нет, — сказал Паоло. — Ружья разбойников всегда бронзоватые — из-за ржавчины, а свет этот идет от позолоченных пуговиц на их одеждах; им жалко расставаться с подобной мишурой.

— Повернем назад?

— Что ты! Нет, конечно.

— Тогда когда стреляем?

— Обойдемся без стрельбы.

— Но что будем делать?

— Дорогой мой, я искал разбойников и очень рад тому, что наконец-то нашел их. И вскоре ты поймешь, почему.

И Паоло прокричал:

— Эй! Друзья!

Немало изумленные, разбойники не знали что и думать — им-то устроенная засада казалась почти идеальной!

— Клянусь Девой Марией, — пробормотал атаман, — эти парни нас вычислили.

— Но кем они могут быть?

— Сейчас узнаем.

И Кумерро начал приподниматься.

— Может, лучше не высовываться? — попытался остановить его один из бандитов. — А ну как откроют огонь?

— И что с того? Их же всего двое.

— Кто знает, вдруг это тоже ловушка?

— Возможно. Но выглядеть трусом я не хочу.

И атаман встал во весь рост.

Он был отважным парнем, этот Кумерро; ничто не могло его испугать.

— Эй! — крикнул он в ответ. — Кто вы такие?

— Друзья.

— В таком случае можете приблизиться; бояться вам нечего.

Паоло и Людовик пустили лошадей легкой рысью.

Атаман вышел на середину дороги.

Как и все разбойники, ночью он видел не хуже, чем днем; молодость всадников весьма его удивила.

Так как Кумерро был весьма популярен в народе — в свое время он был пойман солдатами, но сумел бежать, — Паоло тотчас же его узнал.

— Добрый вечер, Кумерро, — промолвил юноша, спрыгивая на землю.

— Милости просим, друг, — пораженный подобной бесцеремонностью, отвечал разбойник. — Чего ты хочешь?

— Помочь тебе заполучить кучу золота! Оно ведь тебя интересует?

— Возможно. Но мне интересно и другое: много ли крови придется ради него пролить?

— Что за вопрос? Не ожидал услышать от тебя такого. Уж не боишься ли ты?

— Кумерро ничего не боится. Но прежде чем заключать соглашение, он должен знать, что от него требуется. Хотелось бы услышать, о какой именно сумме идет речь и какой опасности нам придется подвергнуться.

— Риск — минимальный; если же дело выгорит, у тебя будет столько золота, сколько тебе и не снилось.

— Гм! Как-то это все подозрительно…

Паоло уже окружили бандиты.

— Подозрительно! — воскликнул он. — Ты меня обижаешь! Неужто ты думаешь, что я способен предложить какую-нибудь ерунду, caro mio?

— Почем мне знать? Я даже имени твоего не ведаю.

Встав перед Кумерро, Паоло скинул плащ, и разбойники воскликнули в один голос:

— Девчонка! Это девчонка!

Паоло громко рассмеялся.

— Скажете тоже — девчонка! Присмотрись-ка ко мне, Кумерро!

Разбойник окинул юношу Корсара внимательным взглядом.

— Господи Иисусе! Да это же Король песчаного берега!

— Он самый.

— Зачинщик восстания!

— Точно. И, кроме того, милейший, Корсар с золотыми волосами.

Ошарашенный, Кумерро на какое-то мгновение утратил дар речи.

— Так это ты? — воскликнул он наконец и протянул Паоло руку: — Приветствую тебя, брат! Чем можем мы тебе помочь? Кумерро и его шайка к твоим услугам.

— Я скажу тебе это у костра, за вкусным ужином.

— Пойдем! — промолвил атаман.

Повесив ружье на плечо, он сказал сидевшим в засаде разбойникам:

— Оставайтесь на своих местах и будьте начеку.

— Зачем оставлять их здесь? — проговорил Паоло. — Это бесполезно.

— У них есть работа!

— Понимаю… Хотите сцапать убегающих из города карбонариев.

— Угадал.

— Черт возьми, дружище, не время сейчас заниматься такими пустяками! Скоро у тебя будет столько золота, что ты сможешь навсегда забыть о подобной жизни.

Кумерро не заставил себя упрашивать.

— Пойдемте! — бросил он своим людям, и вся шайка двинулась в путь.

Извилистая горная тропа вывела разбойников к густому лесу, углубившись в который, они шли еще с четверть часа, пока наконец не остановились у домика дровосека.

В нем жили друзья Кумерро, люди надежные и преданные; они тотчас же откликнулись на стук.

— У нас гости, — заявил атаман. — Так что стол должен быть не хуже, чем у короля Франческо. Чем сегодня порадуешь?

Дровосек улыбнулся.

— Восхитительной бараниной — только утром тушу разделал. Гарниром к ней пойдут курица, грибы и вкуснейшие — пальчики оближете — макароны.

— А вино?

— Найдется и вино: берничетти трехлетней выдержки.

Атаман крикнул не допускавшее возражений: «И поторапливайтесь!», и в один миг вся хижина пришла в движение.

Кумерро был человек осторожный.

— Двух часовых! — распорядился он. — И сменять их каждый час!

Двое разбойников заступили на вахту под толстыми деревьями.

Снаружи уже разгорался костер, у которого грелась шайка.

Внутри хижины тоже разожгли огонь; у него устроились Паоло, Людовик и Кумерро.

Приветливая, элегантно одетая красавица-брюнетка — вряд ли ее наряды оплачивал отец — принесла вино и вообще была крайне услужлива.

Жители неаполитанских деревень сохранили немного хорошего вкуса, что был так присущ их предкам, грекам: любая глиняная посуда у них — самых изящных форм.

Трое наших искателей приключений нашли весьма недурственным это крепкое вино со склонов Везувия — из грациозных амфор оно было разлито по не менее симпатичным стаканам.

— Черт возьми! — воскликнул Паоло. — Я хочу выпить за твое здоровье, красотка.

И он поднял стакан.

Девушка слегка покраснела, но ничего не ответила.

— Вот так вот! — сказал Паоло. — Неужто мой тост тебе не нравится?

Перехватив быстрый взгляд, который девушка бросила на атамана шайки, он улыбнулся.

— Понимаю! Ты здесь господин и повелитель.

— Который не станет возражать, если она выпьет с тобой, — промолвил Кумерро. — Более того: если ты находишь это дитя привлекательным, этим вечером она твоя. Мы же друзья, не так ли?

— Предложение крайне заманчиво, но, если позволишь, я откажусь. Не далее как сегодня моей любовнице отрубили голову, caro mio, а я ее очень любил.

— Так ты сейчас в печали?

— Был бы в печали, если бы не жаждал отомстить за маркизу Дезенцано; но во мне сейчас столько ненависти, что места для других чувств в моем сердце уже не осталось.

— Значит, эта бунтовщица была твоей любовницей?

— Да, и я собираюсь ввести тебя в курс всей этой истории, тем более что она тесно связана с моими планами на тебя и твою банду. Да и вообще, в ожидании ужина, думаю, тебе будет весьма интересно ознакомиться с этим приключением — оно довольно-таки любопытное.

И Паоло приступил к рассказу; Кумерро слушал его, затаив дыхание.

Людовик вышел на улицу.

Он намеревался разузнать — все же настроение у него было не столь мрачным, как у Паоло — нет ли случайно в этом лесу еще каких-нибудь миленьких дочерей лесорубов.

И, как ни странно, он таковых обнаружил…

Вокруг хижины, в которой разместился Кумерро, стояли в чаще и другие домишки, и в домишках этих нашлись весьма привлекательные девушки, наученные разбойниками обращаться с людьми приветливо, если у тех в карманах позвякивает золото.

Спустя полчаса Людовик вернулся в хижину.

Он уже договорился о приятном свидании, и теперь все мысли его крутились вокруг предстоящих ночных услад.

Рассказ Паоло подходил к концу.

Кумерро был им в буквальном смысле поражен.

Будучи парнем неглупым, образованным, во многих отношениях выдающимся, он пришел в полный восторг от приключений Корсара.

— Так ты мне, — произнес он, прослушав все до конца, — предлагаешь золото?

— Да, и много золота, — сказал Корсар.

— И видишь во мне надежного партнера?

— Столь же надежного, какими были рыцари в Крестовых походах!

— То есть ты полагаешь, что если хорошо мне заплатишь, то и помощь от меня получишь соответствующую?

— Именно так.

— Так знай же, друг, что я помогу тебе не из-за золота, а потому, что ты мне нравишься и я тобой восхищаюсь. С этого момента я в твоем полном распоряжении.

И со странными интонациями в голосе он добавил:

— Тебе нет еще и двадцати, а ты такие чудеса вытворяешь в море. Паоло, ты превосходишь меня на сотню голов!

— Я действительно совершил несколько красивых подвигов, — сказал Корсар, — но мне сильно помог один знакомый еврей. Кто знает, чего бы добился ты, стой за тобой этот Иаков!

Кумерро на какие-то доли секунды задумался, а затем спросил:

— Куда ты отправишься после того, как осуществишь задуманную месть?

— В Африку.

— И что намерен там делать?

— Навяжу битву моему еврею. Хочу вернуться в Аурелию.

— У меня есть к тебе предложение!

— Говори.

— Возьмешь меня к себе в заместители.

— Охотно! С тобой я удивлю весь мир!

Просияв, Кумерро обменялся с Паоло крепким рукопожатием и пояснил, почему он хочет сменить обстановку.

— Видишь ли, эти края кажутся мне слишком простыми и маленькими; в Европе, дружище, нам, разбойникам, не хватает простора. Здесь я добился уже практически всего, чего может добиться атаман банды. Мне скучно. С тобой же я смогу расширить свои горизонты.

— Даже здесь, — отвечал Паоло, — я открою перед тобой такое будущее, какое тебе и не снилось. Но ужин уже готов.

Разговор их шел на итальянском, и любовница Кумерро его слышала.

— Да, — сказала она, — еда уже на подходе; сейчас буду подавать.

И она тяжело вздохнула.

— Что с тобой, красавица? — поинтересовался Паоло.

Девушка кивнула на Кумерро.

— Он уезжает, — промолвила она.

— Так езжай с ним!

— Хочет ли он этого?

— Да, — произнес атаман.

Она бросилась ему на шею.

Когда она вышла. Кумерро рассмеялся:

— Похоже, так искренне женщины любят лишь разбойников с большой дороги!

— Так оно и есть! — сказал Паоло. — Но это же так естественно: женщины обожают сильных мужчин — вот и от нас они без ума! Но давай к столу.

Трое искателей приключений уселись за стол, на котором, если принять во внимание место и время, уже чудесным образом появились вкуснейшие кушанья.

Утолив голод и жажду, друзья продолжили прерванный разговор.

— Так что будем делать? — вопросил Кумерро.

— Ну, слушай! — промолвил Корсар. — Ты производишь впечатление человека эрудированного, а значит, наверное, говоришь по-гречески и на латыни.

— Я часто читаю «Одиссею», — сказал Кумерро — А современный греческий язык знаю не хуже древнего.

— Перейдем тогда на греческий.

— Черт! — воскликнул Людовик. — Я же ничего не пойму!

— Вот что дает учеба во французском коллеже! — рассмеялся Кумерро. — Вот мы, неаполитанцы, воспитанные священниками, получили действительно солидное образование. Но не стоит так расстраиваться!

Он громко свистнул, и на зов его явился один из разбойников.

— Симпатичную девушку его светлости! — распорядился Кумерро, указав на Людовика.

Повернувшись к последнему, он добавил:

— Можешь ее потискать. В качестве десерта — весьма приятное занятие.

— Мне кажется, — сказал Кумерро, — его светлость, ваш друг, уже сделали свой выбор.

— Вот что значит настоящий француз! Приведи его подружку!

Через минуту рядом с Людовиком уже сидела прелестная селянка.

Судя по всему, он нашел определенный шарм в разговоре с ней, так как моментально забыл о своих спутниках.

Те же на самом чистом диалекте современных Афин продолжали беседу; Паоло не хотел, чтобы его план стал всеобщим достоянием.

— Послушайте, милейший, — сказал он, — вы в своей жизни совершали такое, о чем многие и не помышляют…

Кумерро согласно кивнул.

— Вы похищали десятки людей.

Разбойник улыбнулся.

— Однажды, как я слышал, в ваших руках побывала даже некая принцесса королевских кровей?

— То было лучшее мое похищение, настоящий шедевр.

— Можно сделать и лучше.

— Вероятно! Но это будет непросто! Кого тогда похищать? Министра?

— Вовсе нет. Берите выше!

— Архиепископа?

— Еще выше!

Кумерро задумался.

— За исключением папы и короля больше никто на ум не приходит.

— Именно о короле и идет речь.

Кумерро вздрогнул.

— О короле! И вы хотите, чтобы я выкрал его с моими двумя дюжинами человек!

— Мой бог, да.

— Так у вас есть план?

— Конечно, и просто блестящий.

— Паоло, дружище, да если хоть что-то в этой игре пойдет не так, нас в лучшем случае забьют до полусмерти. И все же ради такой затеи я готов рискнуть своей шкурой. Говори! Я согласен.

Облокотившись на стол, разбойник приготовился слушать.

— У короля есть любовница, — начал Паоло.

— Я ее знаю.

— Я тоже! — улыбнулся Корсар. — Когда Франческо желает ее видеть, он старается сохранить это в тайне.

— Но за ним повсюду следуют сбиры.

— Это, черт возьми, мне тоже известно. Со сбирами мы уж как-нибудь справимся. Твои ведь люди не боятся этих ищеек?

— Нет.

— Когда сбиры будут устранены, а король окажется у любовницы, с которой я нахожусь в самых добрых отношениях, я проведу вас с Людовиком к ней в дом… Неужели ты думаешь, что и тогда мы не сможем похитить нашего славного Франческо?

— Конечно, сможем. Но как нам его спрятать в Неаполе?

— А мы и не станем этого делать — просто увезем подальше.

— Но посты? У ворот проверяют все въезжающие и выезжающие из города кареты. Ты ведь и сам понимаешь, что, с учетом последних событий и желания властей схватить скрывающихся от полиции карбонариев, досмотр будет самым строгим.

— О, увезти добряка Франческо будет проще простого! Это я беру на себя. Скажи лучше, ты абсолютно уверен в своих людях?

— Почти. И потом, в курс дела мы их посвящать не станем — это лучшее средство от предательства.

— Согласен.

В этот момент в хижину вошел один из разбойников.

— Атаман, — сказал он, — здесь какой-то человек. Он желает вас видеть.

— Как он выглядит?

— Да какой-то еврей.

— Из наших?

— Да. Говорит, что вы здесь с Корсаром с золотыми волосами, для которого у него срочное письмо.

— Как он мог узнать, что ты здесь? — спросил разбойник у Паоло.

— Да, это странно. Пусть войдет!

Молодой, лет двадцати от роду, еврей, бледный и в грязных одеждах, переступил через порог хижины и поклонился.

— Кто послал тебя? — спросил Кумерро.

— К тебе — никто, но я знаю Давида, твоего скупщика краденого — он мой дядя, — и вот тому доказательство.

Он показал Кумерро некий знак, известный лишь атаману и скупщику краденого.

— Хорошо! — сказал разбойник.

Еврей протянул заинтригованному Паоло конверт.

— Прочти! — сказал он. — Это от Иакова.

Паоло смертельно побледнел.

Корсару на мгновение стало не по себе, но он тут же взял себя в руки.

Сломав печать, он прочитал следующее:

«Паоло.

Получив это письмо, не теряя ни секунды, возвращайся в Алжир.

Будучи недовольным тобой, я тебя, пусть и с сожалением, оставил; теперь же, находя возможность примирения вполне вероятной, я с радостью готов за нее ухватиться.

Мне известно, что ты безумно увлечен маркизой Дезенцано, но если ты покинешь ее для того, чтобы приехать ко мне, я увижу в этом знак повиновения, который позволит мне вернуть тебе свое доверие.

Впрочем, ты волен и остаться, но знай: в таком случае ты никогда больше не увидишь Аурелию.

До свидания или прощай!

Иаков».

Паоло передал письмо Людовику.

— Прочти! — сказал он.

Пробежав послание глазами, юноша небрежно вернул его Корсару.

Кумерро, весьма заинтригованный происходящим, взглянул на Паоло с любопытством, и тот протянул письмо Иакова разбойнику.

Прочитав послание, атаман немедленно поверил в рассказ Паоло — прежде этот странный еврей, о котором говорил Корсар, казался Кумерро персонажем воображаемым; разбойник находил его неправдоподобным.

Это же пришедшее от него письмо стало реальным свидетельством существования сего столетнего старца.

— Откуда, черт возьми, — воскликнул Кумерро, — ему стало известно о том, что ты находишься здесь? Ни один курьер не мог доставить ему эту новость; это невозможно.

— Такой человек, как он, — сказал Паоло, — без труда узнает все, что ему захочется узнать. И потом, в Алжире в мою тайну было посвящено множество людей. Возможно, он посчитал, что я соглашусь отказаться от попыток спасения маркизы. Так как ему известно, сколь сильна была моя любовь к ней, он увидел в этом лишнюю возможность испытать меня.

— И ты вернешься?

— Еще чего! — воскликнул юноша. — Чтобы я повиновался ему, словно раб, так унижался! Да никогда! Между мной и Иаковом все кончено.

— У этого старикашки, — презрительно добавил Людовик, — есть кое-какие мысли на наш счет. Думает, только потому, что он на три четверти колдун, мы должны ему прислуживать. Нет же, черт возьми! Да здравствует свобода!

— Клянусь честью, вы правы! — воскликнул Кумерро.

Посланник ждал.

— Запомнишь, что я скажу? — спросил Паоло.

— Без проблем, — сказал еврей.

— Ну, тогда слушай. Передашь Иакову, что, даже несмотря на то, что маркизу казнили, я отказываюсь ему подчиняться. Я остаюсь в Неаполе, пусть у меня и нет здесь особых дел. Скажи Иакову, что больше у нас с ним не будет никаких отношений, и что я прошу его лишь об одном: никогда больше не лезть в мою жизнь. Все понял?

— Да.

— Как ты меня нашел?

— Я искал вас в Неаполе, но когда вышел на ваш след, вы уже покинули город. Покинул его и я, но не успел вас настигнуть, как вас остановили бандиты. Последовав за ними, я и вышел сюда.

— Хорошо! — сказал Паоло. — Тебе заплатили?

— Да.

— Что ж, тогда можешь идти.

Поклонившись, еврей удалился, но, вместо того чтобы сразу покинуть бандитское логово, остановился у костра.

— Господа разбойники с большой дороги, — сказал он, — я продрог и проголодался, да и горло промочить не мешало бы. Не найдется ли у вас и для меня местечка?

— Черт возьми, разумеется, найдется! — отвечали бандиты. — Кем бы мы, грабители, были без вас, скупщиков краденого? Милости просим.

Еврей опустился на землю у костра.

Завязался разговор.

Зная, что рядом с ними друг, разбойники говорили открыто, не таясь.

С одним из них еврей был знаком лично; придвинувшись ближе, он прошептал ему на ухо:

— Антонио, мой хозяин желает с тобой переговорить.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше.

— Где?

— В Неаполе.

— Это небезопасно.

— Так надо; дело срочное.

— Что ж, я приду.

Еврей сказал все, что ему было велено; опрокинув стакан вина, он откланялся.

Избавившись от посыльного, Паоло перешел на итальянский.

— Друг, — сказал он Кумерро, — ты кажешься мне человеком великодушным и весьма неглупым.

— Не таким ли и должен быть настоящий мужчина? — ухмыльнулся разбойник.

— Да и в преданности твоей у меня нет причин сомневаться. Буду откровенен. Как ты, наверное, догадался, я собираюсь навязать Иакову битву. Думаю, ты уже понял, со сколь хитрым и могущественным человеком нам придется иметь дело?

— Да будь он хоть в десять раз сильнее, что это меняет? Пусть он на одну, две, сто голов нас превосходит — вопрос ведь не в этом. Когда ты решаешься на подобное сражение, то на силу противника и вовсе не должен обращать внимания. Нужно сломя голову бросаться в бой и надеяться на удачу.

— Браво! Отлично сказано! Я рад, Кумерро, что могу на тебя рассчитывать. Но давайте-ка заканчивать, а то спать ужас как хочется. Выпьем еще по одной — напоследок!

Паоло протянул стакан любовнице разбойника, та его наполнила, и, чокнувшись, трое мужчин выпили за завоевание Аурелии.

— Когда вернемся в Неаполь? — спросил Кумерро, которому не терпелось расставить все точки над «i».

— Завтра же, — отвечал Паоло.

— В каких одеждах?

— В самых простых. Я переоденусь молочницей. Один из твоих людей будет меня сопровождать, играя роль моего отца-крестьянина, который вроде как везет овощи на рынок.

— А Людовик?

— Он станет аббатом.

— Отлично! Тогда я выряжусь монахом.

— Договорились.

Паоло встал из-за стола.

— Спокойной ночи! — сказал он.

Закутавшись плотнее в плащ, Корсар добрался до отведенной ему комнаты и тотчас же уснул; двое сотрапезников юноши последовали его примеру лишь глубокой ночью; они долго еще пили и предавались любовным утехам…

Утром, переодевшись, друзья отправились в город.

Разбойники следовали за командирами на расстоянии, все как один — в лохмотьях лаццарони.

Посыльный Иакова тем временем возвращался в Неаполь, но в связи с тем, что у ворот оказался уже далеко за полночь, попал в город лишь на рассвете.

Этот человек направился прямиком в еврейский квартал, где его уже ждали.

Хозяин — один из богатейших неаполитанских евреев — встречал его у дверей. Состояние свое Давид (так его звали) сколотил на самой необычной из коммерций — он скупал краденое у всех разбойников предместий и всех воров города.

Своеобразие его профессии состояло в превосходной организации процесса купли и продажи; как ни старалась полиция заманить его в ловушку, взять Давида с поличным ей никак не удавалось.

На него работали около ста человек (все — евреи), лавки которых были разбросаны по всему городу.

Его усилиями все эти молодые люди держали собственный небольшой, но весьма прибыльный бизнес, позволявший им наслаждаться всеми радостями жизни.

Все они выступали посредниками в его переговорах с ворами и разбойниками.

Каждая из местных банд имела отношения лишь с одним подшефным Давида, и никогда — с кем-то другим.

Все эти люди знали, что, даже если они угодят в тюрьму, но не выдадут хозяина, тот о них позаботится, поможет бежать или же, если побег организовать не удастся, щедро оплатит проведенное в тюрьме время.

Процесс продажи «горячего» товара обстоял еще проще: все то, что было украдено в Неаполе, переправлялось в Палермо, Рим или Флоренцию, где посылку встречал специально обученный человек, который и занимался дальнейшей реализацией драгоценностей.

Случилось так, что этот неаполитанский еврей был кое-чем обязан Иакову.

Последний принципиально старался иметь во всех более или менее крупных городах мира людей, безгранично ему преданных, из чувства признательности либо же собственной выгоды, — это своего рода универсальное агентство должно было помочь Иакову в достижении его гигантских планов.

Неаполитанский друг держал Иакова в курсе всего, что касалось Корсара, именно через него старый еврей намеревался оказать на Паоло давление.

Еще до возвращения посыльного Иаков переговорил с Давидом и посвятил того в свои планы.

Скупщик краденого в свою очередь рассказал старику о последних «подвигах» Паоло, и, нужно сказать, рассказ его немало удивил Иакова.

— Я многого от него ожидал, — прошептал он, — но то, что он сделал, просто поразительно!

Давид не сводил глаз с лица старца, пытаясь понять, о чем тот думает. Иаков для него представлял такую же загадку, как и для других простых смертных.

В эту секунду лицо этого экстраординарного человека выражало искреннее восхищение, но в то же время и беспокойство.

— Понимаю! — проговорил Иаков. — Ты спрашиваешь себя, какое мне дело до этого паренька, что он для меня значит? Ты мой друг; тебе я могу довериться.

В глазах старика промелькнули странные огоньки.

— Видишь ли, — сказал он, — я испытываю к этому юноше огромную привязанность, на которую я уже и не считал себя способным, привязанность тираническую и ревностную. Из всех чувств сложнее всего человеку искоренить в себе отцовское чувство; оно наиболее прочно сидит в сердце. У меня никогда не было сыновей. Я любил своих дочерей, но эта нежность меня бесконечно терзала, и я подавил ее в себе. Но к этому пареньку с первых же минут нашего знакомства я стал относиться, как к приемному сыну; я полюбил его, как собственного ребенка, и полюбил безумно. Я рассчитывал сделать его своим рабом, но это он поработил мою душу. Я пытался потушить в себе эту любовь, но она лишь росла и теперь всецело властвует надо мной. Я прогнал Паоло, так как чувствовал, что он совсем меня не любит и когда-нибудь предаст меня или сломит мою волю. Но стоило мне подумать о том, что он где-то далеко, всеми покинутый и бедный, и слезы выступали у меня на глазах. Я вернул ему его корабль и надеялся, что навсегда избавился от подобной сентиментальной ерунды. Как бы не так! Я скучал по нему и был глубоко несчастен. И тогда я понял, что никогда не смогу вытеснить из себя эту любовь. Да, Паоло мне все равно что приемный сын, но я не заблуждаюсь насчет того, что со мной происходит. Моя ревностная нежность заставляет меня страдать; мне нужна душа этого парня, вся целиком, я жажду ее и обязательно заполучу, или же…

Он остановился.

Давид ждал.

— Или же, — продолжал старик, — он умрет.

И так как Давид посмотрел на него с удивлением, он пояснил:

— Я не хочу подвергать опасности собственную жизнь, жизнь вечную, то блестящее будущее, что ждет меня, из-за этой страсти. Либо я возьму над ним верх, он станет моим, и все мои опасения останутся в прошлом, либо он устоит, и мне придется подумать над тем, как его сломать. С его смертью ко мне вернется покой; обуздав, укротив его, я вновь стану счастливым.

Давида восхитила сила воли и трезвость суждений старца; этот человек отчетливо осознавал все свои слабости и ради их подавления готов был пойти на самые крайние меры.

— Мы поможем тебе, учитель, — сказал он.

Иаков жестом поблагодарил друга.

— Видишь ли, этот паренек причиняет слишком много беспокойства. С ним надо кончать. Я уеду из Неаполя лишь с его трупом либо же увезу его самого, побежденного и покоренного.

В этот момент явился посыльный, и слуги тотчас же доложили о его приходе хозяину.

— Вернулся мой человек, — сказал Давид Иакову.

— Приведи его сюда.

Через минуту курьер предстал перед старцем.

— Что он тебе сказал? — спросил Иаков.

— Он отказался.

— Категорично?

— Да, господин. Он был очень дерзок.

И еврей в подробностях пересказал состоявшуюся у него с Паоло беседу.

— Понятно! — мрачно промолвил Иаков. — Ступай.

Оставшись наедине с Давидом, он сказал:

— Придется нанести ужасный, смертельный удар по его гордости. Воодушевленный успехами, этот паренек может от меня ускользнуть; но стоит ему познать страдания, оказаться в руках полиции — и он вернется ко мне смиренным и послушным. Необходимо выяснить, что он намерен делать, и постараться расстроить его планы, какими бы они ни были. Позови своего посыльного.

Курьер вернулся.

— Вполне возможно, — сказал ему Иаков, — что, не имея под рукой своих людей, которые вернулись на корабль, Паоло обратился за помощью к Кумерро.

— Так оно и есть, — отвечал посыльный.

— Уж не хочет ли он отомстить?

— Думаю, да. Я слышал, как он говорил Кумерро, что тот сможет заработать кучу золота.

— Необходимо установить за ним наблюдение и попытаться выведать его секрет. Узнаем, что он задумал — легко сумеем ему помешать. Я хочу видеть его в руках полиции. Как только жизнь его окажется под угрозой, он уступит. А не уступит, ему же будет хуже; я позволю Луиджи отрубить ему голову.

Посыльный заметил:

— Я предвидел ваши желания, господин, и, подумав, что вам нужны будут сведения, позволил себе пригласить сюда одного из разбойников.

— Отлично! Когда он придет?

— По идее, должен быть здесь с минуты на минуту… А, вот, думаю, и он.

Действительно, мгновениями позже один из слуг ввел в комнату разбойника.

— Любишь золото? — спросил у него Иаков.

Бандит улыбнулся.

— Обожаю.

Иаков решил сразу же перейти к делу.

— Во сколько ты оценил бы самое ужасное из преступлений? Сколько ты хочешь за величайшую подлость?

Разбойник пребывал в нерешительности.

— Говори прямо, не стесняйся.

Бандит задумался.

— Ну, это должны быть хорошие деньги, раз уж вы хотите, чтобы я убил своих родителей.

— Гораздо хуже.

— Дьявол! Что же это такое?

— Тебе придется предать своего атамана.

— Клянусь Господом, ничего более неприятного вы определенно мне предложить не могли.

— Все имеет свою цену.

— Разумеется. Но даже озолотив меня, вы не спасете меня от ножа. Да за мной станут охотиться все окрестные разбойники!

— Как только все закончится, я заберу тебя с собой в Алжир.

— Но сколько я получу?

— Назови сумму сам.

— Десять тысяч ливров!

— А у тебя губа не дура! — улыбнулся Иаков и сказал Давиду: — Принеси деньги.

Еврей принес несколько мешочков с золотыми монетами.

— Здесь, — промолвил Иаков, — ровно десять тысяч ливров. Считай это задатком, мой друг. Бери.

Дрожащими руками разбойник распихал золото по карманам.

— Получишь втрое больше, если будешь нам верен, — сказал старый еврей.

— Да за такие деньги, — отвечал бандит, — я готов и Христа еще раз распять. Можете на меня положиться, господин, я вас не подведу. Что я должен делать?

— Следить за своим атаманом. Постараться выведать его тайны и узнать, чего хочет от него Паоло.

— Гм! — пробормотал разбойник. — Это будет непросто — слишком уж они осторожничают.

— Они что, даже между собой не разговаривают?

— На итальянском — никогда. Все свои беседы они ведут на каком-то иностранном языке, из которого я не понимаю ни слова.

— Неважно! Это мы возьмем на себя; ты же довольствуйся слежкой. Что-то же тебе уже известно?

— Утром они втроем отправились в Неаполь. Корсар оделся молочницей, мой атаман — монахом, а Людовик — аббатом.

— Что было потом?

— Корсар, которого я сопровождал, изображая простого крестьянина, приказал мне вернуться к атаману. Я так и сделал.

— Это все?

— Все.

— В будущем постарайся узнать, что он намерен делать, и организуй за ним слежку. Можешь подрядить на нее какого-нибудь лаццарони. На нем женские одежды; прикинься отцом, братом, ревнивым любовником. Лаццарони легко купится на эту ревность.

— Хорошо, господин.

— Ступай.

Разбойник удалился.

— Переговори со всеми своими людьми, — сказал старик Давиду. — Пусть попытаются узнать то, что нам нужно. Очевидно, он хочет отомстить; из этого и будем исходить. А теперь — оставь меня.

Когда дверь за Давидом закрылась, Иаков опустился в кресло и погрузился в раздумья.

Две слезинки блеснули в уголках его глаз.

— Подумать только, — прошептал он, — что, возможно, вскоре по моей вине эта прелестная головка покатится по помосту эшафота.

На следующий после казни день, около шести часов вечера, провожаемая восхищенными возгласами прохожих, в Неаполь въехала кориколо.

Кориколо это нечто вроде телеги, поставленной на два колеса, своего рода частный омнибус.

Повозка эта напоминает скорее двухколесный фиакр, нежели экипажи парижской омнибусной компании; но она менее удобна, чем те фургоны, в которых выезжали в пригород наши отцы.

Из-за того, что у нее всего два колеса, возничему приходится постоянно следить за тем, чтобы повозка находилась в состоянии равновесия.

При отбытии наш человек — как это весьма забавно описывал Александр Дюма — старается разместить посреди воза самого внушительного пассажира. Он всегда находит какого-нибудь тучного, жирного, упитанного, игривого монаха и усаживает его на правую скамью.

Монах не платит; в силу особых привилегий он всегда путешествует бесплатно.

Кориколо без монаха — не кориколо.

Серьезной проблемой для возничего становится появление двух монахов из различных орденов — более затруднительное положение и представить себе невозможно.

Усадить на телегу обоих равносильно катастрофе.

Действительно, капуцины и францисканцы, преподобные отцы из ордена Милосердия и Иисуса Христоса — но остановимся, дабы не перечислять их всех — являются заклятыми врагами, завистливыми, словно тигры, жестокими, словно ягуары, по отношению друг к другу; они просто неспособны находиться в обществе друг друга.

Преподобный капуцин глубоко ненавидит покровителя францисканцев, которые в свою очередь без стеснения чернят святых заступников-капуцинов.

Отсюда ссоры.

Начинаются они с кисло-сладких слов, от которых противоборствующие стороны быстро переходят к оскорблениям.

Капуцин не может спокойно слушать, как поносят его патрона; он отвешивает клеветнику пощечину, и в следующую секунду они уже вовсю тузят друг друга.

Несложно представить, что бывает с кориколо, когда в ней дерутся двое огромных монахов; мужчины, женщины, дети, сама повозка, лошади — все в миг опрокидывается.

Лишь кучеру никогда не достается в этой передряге.

Ловкий, как кошка, он неизбежно выходит сухим из воды.

Опытный кучер всегда знает что делать, когда перед ним двое монахов; ему известны тысячи уловок, как оставить одного из них за бортом; на худой конец, он просто подводит все к тому, чтобы они подрались еще до отбытия.

Буря разражается на земле.

Так бывает лучше для всех.

Кучер предлагает одному из монахов занять место в повозке, говоря ему:

— Полагаю, батюшка, бреве[38] святого отца дает в данном случае право преимущества вашему ордену.

Так и есть, подтверждает монах.

Этого достаточно.

Второй монах возражает, ссылаясь на другой бреве, появившийся позднее того, о котором говорил кучер, и заявляет свои права на преимущественный проезд. Тут уже взаимные обвинения сыплются на папу, который благоприятствовал соперничающему ордену; антипапа, антихрист, еретик, мерзавец — как только его ни называют.

Сие действо длится минуты три, после чего преподобные отцы начинают лупить друг друга ногами.

Победитель взбирается на повозку, оставляя проигравшего уходу женщин, и после погрузки кориколо отбывает.

Но одной лишь посадкой монаха по центру правой скамьи дело не ограничивается; нужно усадить кого-то подходящего веса и напротив него, а это не так-то и просто.

Монахи — люди весьма требовательные.

Им нравится видеть перед собой приятное и улыбающееся женское личико.

Кучер предъявляет все самое лучшее из того, что имеется в его распоряжении — дородную крестьянку, не менее дородную цветочницу, миловидную и дородную кормилицу.

Монах указывает на ту, что пришлась ему по душе, и улыбается одобренной кандидатке.

Здесь возникает другая проблема: нужно поместить по обе стороны от этого пройдохи двух обладательниц более или менее привлекательных мордашек; их выбирают из числа имеющихся в наличии пассажирок и усаживают на место.

Теперь вы понимаете, что кучер, которому приходится заботиться о монахе и всех его ушибленных местах, постоянно думать о том, как удержать в равновесии повозку, находится в крайне затруднительной, практически тупиковой ситуации.

Когда монах доволен, большую часть дела можно считать сделанной.

Возничий, прикинув общий вес, распределяет людей и грузы.

Под повозкой всегда имеется нечто вроде ящика, прикрепленного к телеге цепями.

Туда вперемешку бросают собак, кошек, птиц в клетках, малышню, все громоздкое и доставляющее неудобство, — пакеты, провизию и т. д.

Бросив последний взгляд на телегу, кучер вскидывает вверх руку с кнутом и кричит:

— Берегись!

Все уже готовы.

В телегу, как правило, запряжена постыдная, худая до изнеможения кляча, которая черт знает чем питается и черт знает где спит — словом, отощавший росинант.

Ни за что, думаете вы, не потянуть ей эту ношу, которая могла бы напугать и першерона.

Заблуждаетесь!

Щелкает кнут, и животное трогается с места.

Упряжка едет с приличной скоростью, поднимая в воздух тучи пыли.

Внизу голосят и бьются попугаи, собаки, кошки и дети.

Вверху при каждом сотрясении не имеющей рессор телеги взмывают ввысь путники.

Хлопает хлыстом и кричит кучер.

Монах — руки не понять, где — в соответствии с толчками, а иногда и по собственной прихоти, припадает влево, вправо, вперед, то на колени сидящей напротив кормилицы, то к плечу соседки справа, то к плечу соседки слева.

Тележка несется вперед.

Иногда она доезжает до конечного пункта, иногда — нет.

Временами тучный монах производит движения столь диковинные, так рьяно помогает неровностям дороге бросать себя то на одну, то на другую соседку, что кориколо теряет равновесие и опрокидывается в потоки пыли, которые смягчают падения.

С полчаса пассажиры пытаются прийти в себя, причем в последнюю очередь, расточающим слова утешения кормилице обнаруживают на дне какого-нибудь оврага монаха.

Все возвращаются на свои места, и путешествие продолжается.

Несчастных случаев не бывает.

Иногда кормилица, слегка растерявшись, забывает младенца, но его тут же находят.

Такова кориколо.

Та, что въезжала в Неаполь, мало чем отличалась от прочих, разве что кормилица, сидевшая посередине, была настоящей великаншей.

Стражники, заметив ее, в один голос издали восхищенное «о!».

Прохожие оборачивались ей вслед.

Пассажиры кориколо, за все время поездки так и не имевшие возможности с ней познакомиться, имели зато удовольствие бесплатно наблюдать феномен, за лицезрение которого в каком-нибудь балагане с них бы взяли не менее двух су.

Но самым горячим поклонником этой прекрасной женщины был некий не очень высокий, но крайне дородный монах, который на протяжении всего пути пожирал это очаровательное создание глазами, то и дело бросая на него пылкие взгляды.

Кормилица выглядела слегка нелюдимой.

На руках у нее был еще не отученный от груди ребенок, на вид которому можно было дать и все три года; время от времени, отводя в сторону полу длинной накидки, она давала ему молоко.

Иногда малыш, казалось, уже не мог больше пить; тогда он начинал хмуриться.

Кормилица, женщина ужасная, отвешивала ему тяжелую затрещину.

— Соси! — говорила она.

И несчастный младенец начинал сосать, то и дело срыгивая молоко на соседей кормилицы.

Один из них осмелился возмутиться, но стоило этой бой-бабе косо на него взглянуть, как он тут же умолк.

Кормилица определенно чувствовала себя не в своей тарелке; нога сидевшего напротив монаха раз за разом пыталась пролезть ей под юбки.

А ноги у этого весельчака были босые — сандалии он снял еще в начале пути.

Охваченный страстью, бедняга излил на нее тысячи любовных любезностей.

Куда только ни нажимал он пальцами ног, каких только нежных ласк ни перепробовал, какими только эпитетами не награждал — кормилица не отвечала ни ни что.

Монах усилил напор.

Кормилица бросила на него взгляд столь разъяренный, что он разомлел от восторга и продолжил свои усилия.

Вся эта сцена происходила между воротами и настоящим Неаполем, на одной из не самых густонаселенных улиц — словом, то было еще предместье.

Видя, что путешествие подходит к концу, монах ринулся в новую атаку.

Кормилица покраснела.

Этот румянец придал преподобному отцу смелости, но вдруг он в недоумении отпрянул.

— Ох! — только и пробормотал он.

Что могло означать это «ох»?

Никто в телеге не смог объяснить себе этого; все воззрились на капуцина.

Тот пребывал в полном смятении.

Кормилица слегка смутилась и, чтобы вновь обрести хладнокровие, дала малышу подзатыльник и повелительно промолвила:

— Соси!

Бедный карапуз, которому молоко больше уже никуда не лезло, подчинился и вновь срыгнул.

Сосед молодой женщины, на чьи одежды излилась жидкость, не проронил ни слова.

Кормилица на самую малость отвела в сторону полу накидки, и взору монаха предстали две горы, при виде которых он едва не помрачился рассудком.

И все же некая, прочно засевшая в голове мысль определенно не давала ему покоя.

В какой-то момент кормилица засуетилась и попросила остановить.

Монах проявил настойчивость.

— Подождите, прелестное дитя (в ней было семь футов росту), я тоже здесь схожу.

И батюшка вскочил на ноги.

Ему помогли спуститься на землю.

На лице кормилицы на какие-то доли секунды отразилось сомнение, но затем она все же решила сойти.

Место было безлюдным, парочка-тройка домишек — не более.

Сгущался туман.

Женщина с младенцем бросила вокруг себя несколько диковатых взглядов, заметила тропинку, уходящую в обнесенный стенами сад, и, сделав три шага, оказалась позади телеги, где, галантно протягивая руку, ее ждал монах.

К несчастью, вес великанши был такой, что кляча вдруг почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног, — вся эта масса потянула ее назад, грозя опрокинуть.

Монах одной рукой держался за повозку, другую же предлагал прелестному дитя; лошадь сделала шаг вперед, пытаясь восстановить равновесие.

Движение это слегка нарушило позу монаха, и он еще крепче вцепился в кориколо.

Этого оказалось достаточно.

Телега моментально опрокинулась, сбросив пассажиров на спину монаху, первой на которого, оступившись, упала кормилица.

Началась приличная толкотня.

Вне себя от ярости, кормилица повела могучими плечами и в один миг скинула с себя всех висевших на ней людей.

Распрямившись, она одной рукой схватила оравшего во все горло карапуза, сунула его под мышку и, обернувшись к уже поднявшемуся на ноги капуцину, свободной рукой дала ему такую пощечину, что бедняга, словно сноп, обвалился на землю.

Кормилица величественно удалилась по уходящей в глубину сада тропинке.

Что ей сделал этот монах?

Загадка!

Капуцин едва не лишился чувств и напоминал кролика, которого ударили по затылку ребром ладони; бедняга громко стонал.

Мало-помалу его привели в чувство.

Он открыл глаза, бледный, испуганный, как человек, который видел нечто странное.

— Ах! Господи! — пробормотал он. — Ах! Святая Дева! Но кто мог такое подумать? Какой удар!

— Да, оплеуху, преподобный отец, вы получили знатную, уж можете мне поверить, — сказал какой-то лаццарони.

— Я говорю не про этот удар, сын мой, — вздохнул монах. — Я говорю про то потрясение, которое я испытал, когда… когда сделал кое-какое открытие… да, я теперь я знаю, что оно означает.

И, подойдя к кучеру, он промолвил:

— Я возвращаюсь на свое место. Отвези меня к дворцу министра полиции, друг, да живее.

— Но, батюшка…

— Это очень серьезно. Поторапливайся!

— Вот так штука! Из-за того, что кормилица…

— Я должен немедленно переговорить касательно нее с префектом полиции.

Кучер лишь пожал плечами.

Взобравшись на телегу, монах быстренько доехал куда хотел и направился к дому Луиджи, предоставив изумленной толпе возможность снабдить его непонятное открытие массой всевозможных комментариев.

Спустя полчаса после этой сцены Луиджи принимал у себя монаха.

Министр короля Франческо пребывал в прекрасном настроении — только что его величество пожаловали ему герцогский титул.

Лишь одно не давало ему покоя: Корсару удалось ускользнуть.

Пару часов назад король лично высказал ему свое глубочайшее сожаление по поводу невозможности вздернуть или гильотинировать этого маленького негодяя и его друга Вендрамина.

Король многое бы отдал за то, чтобы этот ужасный паренек оказался в его руках.

Вот почему в ту самую минуту, когда монах явился просить аудиенции, Луиджи раздавал своим секретным агентам последние указания касательно розысков Корсара.

— Любой ценой, — говорил он, — слышите, любой ценой вы должны отыскать этого Короля песчаного берега. Я уже распорядился организовать круглосуточное наблюдение за всей прибрежной полосой. Иначе, как на своем корабле, который должен ждать его где-то, этот мерзавец отсюда убраться не может; я разослал телеграммы по всему побережью. Когда пароход где-нибудь объявится, наши наблюдатели дадут об этом знать с помощью сигнальных ракет. Все начальники морских станций знают, что нужно делать в данном случае; та из бухт, где покажется корабль, тотчас же будет прочесана. И все же есть у меня ощущение, что Король песчаного берега еще вернется в Неаполь.

— Полагаете, он осмелится, ваше превосходительство? — спросил один из сбиров.

— Да. Думаю, он захочет заманить меня в какую-нибудь ловушку. Так что будьте начеку и не останавливайтесь ни перед чем — этот негодяй способен на все. У него светлые волосы, но он может покрасить их или же сбрить. У него сотни обличий, но что может особенно его выдать, так это рост его друга — такого великана, как Вендрамин, в Неаполе больше не сыщешь.

В этот момент министру доложили, что его хочет видеть какой-то монах.

— Пусть войдет! — сказал Луиджи.

Переступив порог, преподобный отец слегка растерялся — на него взирали десятка два полицейских.

Это смятение не ускользнуло от острого взора Луиджи.

— Вы свободны, господа, — промолвил он.

Стая черных воронов выпорхнула за дверь.

Стоило монаху остаться с министром наедине, как к нему тотчас же вернулась былая самоуверенность.

— Присаживайтесь, батюшка, — сказал Луиджи и жестом указал святому отцу на стул.

Монах не заставил просить себя дважды.

— Что привело вас ко мне? — поинтересовался министр.

— У меня, ваше превосходительство, — промолвил монах, откашлявшись, — есть для вас кое-какие сведения.

— И какие же?

Монах не знал, с какой стороны подойти.

— Вчерашний бунт, ваше превосходительство, — сказал он наконец, — свидетельствует о том, что в Неаполе есть карбонарии.

— Безусловно. Вам таковые известны?

— Не совсем. Тем не менее со мной тут случилось некое такое… такое…

Одному лишь Богу известно, в каком замешательстве пребывал наш монах!

— Говорите же! — промолвил он, обведя преподобного взглядом. — Бояться вам нечего!

— Нечто странное.

— Расскажите мне все, батюшка, все без утайки, прошу вас.

Капуцин так и сделал.

— Значит, так! — начал он. — Ехал я в кориколо, и напротив меня сидела ну просто огромного роста кормилица.

— Вот оно что… — пробормотал министр.

— Телегу трясло из стороны в сторону.

— Иначе и быть и не могло.

— А у меня были голые ноги…

— Прекрасно, преподобный отец, по-моему, я начинаю догадываться, и ваш рассказ мне очень интересен.

— Вы догадались, ваше превосходительство? — недоверчиво проговорил монах.

— Черт возьми! Судя по всему, все было так: ваша кормилица была огромного роста, не так ли, дражайший батюшка?

— Никогда не видел подобной женщины.

— А у вас были голые ноги.

— Как и гласит устав нашего ордена, ваше превосходительство.

— И телегу как следует трясло?

— Именно так.

— Огромного роста кормилица, голые ноги монаха, постоянная тряска… Этого достаточно. Остальное я знаю.

— Полноте!

— Не верите? Ну слушайте: эта кормилица, преподобный отец, пришлась вам по вкусу, не так ли?

Монах покраснел.

Луиджи продолжал:

— И вы решили немного поиграть ногой?

— Ох, ваше превосходительство!

— Неужели все обстоит так скверно?

— Нет, вовсе нет.

— Так стоит ли отрицать очевидное? Вы были настойчивы?

— Ваше превосходительство!

— Очень настойчивы.

— Уверяю вас…

— А я же могу поспорить, что вы вели себя, как самый настоящий донжуан. Но…

— Ах, ваше превосходительство, дальше произошло такое, что вы и предположить себе не можете.

— Почему же? В какой-то момент вы заметили, что нога этой кормилицы… скажем так, имеет весьма специфическое строение, и вас это озадачило, не правда ли?

— Признаюсь: именно так все и было.

Монах был красный как рак.

— Вы слезли с телеги, кормилица тоже, и уже на земле вы решили проверить свои подозрения?

— Да, ваше превосходительство.

— И получили оплеуху?

— Притом мощнейшую!

— И вы пришли сообщить мне, что эта мнимая кормилица есть некто иной, как переодетый мужчина?

— Даже так?

— Вот вам, преподобный отец, на что выпить!

И без обиняков Луиджи бросил брату-капуцину увесистый кошелек, а затем, уже не столь почтительно, как прежде, добавил:

— Захаживайте чаще! Раз уж у вас есть склонность к шпионажу, я позабочусь о том, чтобы вам было на что набить ваше брюхо добрым вином и вкусной пищей! Ступайте и возвращайтесь завтра.

Донельзя довольный, монах откланялся.

Первое. У него было золото.

Второе. Он отомстил человеку, который так его избил.

Третье. Он надолго обеспечил себя отменными кутежами.

Этих трех причин достаточно для того, чтобы любой капуцин почувствовал себя совершенно счастливым.

Что до Луиджи, то настроение его улучшилось еще более.

Вернувшись с задания, командиры его секретных групп первым делом услышали следующее:

— Вендрамин в Неаполе!

Рассказав им о случившемся, министр добавил:

— Если к утру завтрашнего дня этот колосс еще будет на свободе, можете забыть о своих постах.

Не теряя ни минуты, сбиры отправились на поиски великана.

В тот же вечер герцогиня Истрийская, очаровательная любовница короля Франческо, как обычно, одна, умирала от скуки в той самой спальне, где в день мятежа и пожара столь неожиданно появился Паоло.

Тяжело вздыхая, прекрасная герцогиня предавалась воспоминаниям…

Она все еще любила…

Время от времени она поглядывала на миленькие часики, свисавшие с ее руки, и шептала:

— Ох уж эта Люсиль! И где можно столько шляться?..

И ее изящная ножка нетерпеливо постукивала по ковру, а рука мяла батистовый носовой платок.

Ох, желания женщины! Какое волнение! Какой огонь! Какая страсть!

А она, герцогиня, желала, желала узнать новости о Паоло, желала увидеть его вновь, желала любить его.

Почему он не приходит?

Во время бунта ей было страшно не за себя, а за него.

Она слышала, что обитатели портовых районов Неаполя поднялись на восстание, а Паоло был королем этих людей, и она боялась, что с ним может что-то случиться.

Она думала:

— А что, если его поймали?

И при мысли об этом герцогиню бросало в дрожь.

Но она говорила себе:

— Король меня любит! Выдумаю для него какую-нибудь историю!.. Скажу ему, что Паоло — мой близкий родственник, и добьюсь от Франческо его помилования.

Посещали герцогиню и другие, еще более мрачные мысли:

— А вдруг его убили!

И тогда она плакала.

В один из таких моментов отчаяния дверь спальни открылась и появилась Люсиль.

Герцогиня бросилась к ней.

— Наконец-то! — воскликнула она. — А то я уже заждалась! Ну, что скажешь?

Лицо девушки озарилось улыбкой.

— Он не погиб, госпожа, — сказала она. — Это уже хоть что-то, так что перестаньте плакать.

— Значит, его поймали?

— Вовсе нет, госпожа! Этот парень слишком отважен, слишком умен для того, чтобы попасться в лапы полиции. Он цел и невредим.

— Благодарю тебя, Святая Дева!

И, как и все неаполитанки, смешивая сакральное с мирским, герцогиня упала на колени перед статуей Девы Марии и зашептала слова благодарственного молебна.

Парижанка улыбнулась.

Когда герцогиня поднялась на ноги, на губах у нее играла улыбка.

— Так ему удалось спастись?

— Да, госпожа.

— Расскажи мне все, что тебе известно.

Девушка присела на край кресла.

— Вы позволите, госпожа? А то я так набегалась, что ног уже почти не чувствую.

— Конечно, девочка моя.

Устроившись в кресле поудобнее, субретка, с видом женщины, понимающей, что она говорит, промолвила:

— В лице этого юноши, госпожа, вы имеете самого желанного возлюбленного, о каком только можно мечтать. Все женщины Неаполя сходят сейчас по нему с ума и на все ради него готовы.

— Я и сама все готова отдать, лишь бы увидеть его вновь.

— Увы, возможно, вы его уже никогда не обнимите; вход в Неаполь для него закрыт!

— Что же он сотворил такое?

— Мятеж. Все, что здесь случилось, его рук дело. Только представьте себе: этот маленький пройдоха есть некто иной, как Корсар с золотыми волосами.

— Не может быть! Этот герой?

— Да, госпожа. Будучи любовником маркизы Дезенцано, он пытался ее спасти.

Глаза герцогини воспылали огнем.

— Ее любовником! — вскричала она.

— Так я слышала, госпожа. Но успокойтесь: разве он не доказал вам, как он вас обожает! Если он и пытался спасти маркизу, то лишь из чувства долга, признательности.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты была права!

— Ах, он такой самоотверженный! Вся битва проходила по его сценарию. Его команда, корабль, весьма необычный пароход, о котором вы, должно быть, слышали, лаццарони, рыбаки — он всех их направил против короля. Если бы не хитрость Луиджи, который, как вы знаете, заменил маркизу другой узницей, эту несчастную патриотку удалось бы спасти.

Жестокие слова сами просились герцогине на язык:

— Но она умерла, ведь так?

— Да, госпожа.

— Действительно умерла?

— Сотни людей видели, как ей отрубили голову!

— Тем лучше!

— Только ему этого не говорите! — воскликнула Люсиль.

— Так он все еще любил ее?

— Нет, не думаю. Просто это жестоко — то, что вы говорите.

— Ох! Откуда вам, француженкам, знать, что чувствует женщина, которая любит!

И уже более спокойным тоном герцогиня промолвила:

— Но продолжай, я слушаю.

— Похоже, госпожа, — проговорила субретка, — переодетый женщиной, этот бедный юноша был на площади со своим заместителем — тоже весьма симпатичным парнем — в момент казни и выдал себя криком.

— Вот видишь, он ее любил!

Взгляд герцогини пылал ненавистью.

— Мог ли он, госпожа, остаться безучастным в подобных обстоятельствах?

— Ах, Люсиль, я так несчастна! Иметь в соперницах уже умершую женщину — что может быть ужаснее?

— Я бы на вашем месте и думать обо всем этом не стала… Но я продолжу. Вы только представьте себе: окруженный сбирами и драгунами, он убил с дюжину человек, запрыгнул на лошадь и, оторвавшись от целого кавалерийского полка, выбрался из города, где в одной из прибрежных бухт его, по слухам, ждет корабль.

Герцогиня поднялась на ноги.

— Что с вами, госпожа? — спросила Люсиль, заметив, что хозяйка ее пришла в крайнее возбуждение.

— Нужно собираться в дорогу.

— Но куда?

— В Алжир. Поедешь со мной?

— Да, госпожа. Конечно, это страна дикарей, но что, по сути, это меняет? Там, где есть мужчины, привлекательная девушка всегда выживет без труда. — И она добавила: — К тому же я питаю определенную слабость к этому великану Вендрамину, который…

Она остановилась.

— Кто это? — несколько машинально спросила герцогиня.

— Самый необыкновенный мужчина, какого мне доводилось встречать, госпожа.

— Ты с ним еще увидишься. Как-нибудь сообщишь ему, моя дорогая Люсиль, что ты в Алжире.

— Да, госпожа.

— Но будь благоразумна.

— Это у нас, женщин, в крови.

Герцогиня улыбнулась.

В этот момент во дворе раздался некий шум, и Люсиль бросилась к окну; на улице она увидела огромного роста женщину, которая, расталкивая прислугу, пробивалась к дверям дома.

Радостно вскрикнув, Люсиль кубарем скатилась во двор.

Увидев ее, привратник — а к миловидной субретке он относился с глубоким почтением — бросился сбивчиво объяснять, что эта кормилица желает во что бы то ни стало видеть мадам герцогиню.

— Глупец! — вскричала Люсиль, бросаясь на шею кормилице.

— Ах, дорогая моя! — сказала она. — Я так рада!

И, схватив на руки младенца, которого великанша прижимала к груди, и который орал во все горло, девушка покрыла дитя нежными поцелуями.

Слуги герцогини от изумления пооткрывали рты.

— Как, мадемуазель? Так это…

— Ах, боже мой, если бы я знал…

— Да, — цинично отвечала на все эти восклицания Люсиль, — да, это мой ребенок. Ну, совершила я ошибку в юные годы, ну, был у меня любовник… И что же? Неужто это дает вам право так плохо встречать эту несчастную кормилицу и мое дорогое чадо?

Совершенно пораженные, слуги не знали, что и ответить.

Люсиль же тем временем продолжала:

— Если хоть один из вас проболтается об этой бедной женщине, если хоть одному из наших поставщиков станет известно, что ко мне приходила кормилица, если хоть малейшая сплетня ляжет пятнышком на мою репутацию, я вас всех разгоню… всех до единого… Все понятно? Держите язык за зубами.

И, повернувшись к великанше, она промолвила:

— Проходите, матушка!

Кормилица величественно последовала за бойкой субреткой, которая, перепрыгивая через несколько ступенек, в два счета взлетела на верхний этаж.

— Один уже здесь, госпожа!

И она указала на кормилицу.

На лице герцогини было написано непонимание.

— Кто это?

— Вы его не узнаете?

— Вендрамин?

— Он самый.

Женщины покатились со смеху.

Наряд Вендрамин был столь нелеп, что не мог не вызвать веселья.

Бедный парень выглядел совершенно сконфуженным, но даже будучи смущенным, не изменил себе:

— Люсиль! Тысяча чертей!

— Что?

— Не смей смеяться надо мной.

И, повернувшись к герцогине, он спросил:

— Сударыня, где Паоло?

— Но мы не знаем!

Вендрамин не терял самообладания.

— Послушайте! — сказал он. — Я поколотил монаха.

Люсиль едва вновь не прыснула со смеху.

— Еще раз рассмеешься — получишь затрещину! — проговорил великан. — Мне нужно где-то укрыться, сударыня. Боюсь, меня уже ищет полиция.

— Тебе не следовало сюда являться, — укоризненно сказала Люсиль. — Ты можешь скомпрометировать госпожу. Слуги, конечно же, уже заподозрили неладное.

— Мне больше некуда было идти, — просто отвечал Вендрамин.

Герцогиню вдруг осенило:

— Вот что мы сделаем: разыграем небольшую комедию. Я сейчас позову слуг и, изобразив возмущение, попрошу выпроводить тебя из дома. Скажем, что ты старый любовник Люсиль, а сейчас, после участия в мятеже, явился сюда в одеждах кормилицы в поисках временного убежища. Выйдешь на улицу, иди сразу к задней двери, Люсиль будет ждать тебя там.

— Великолепно, госпожа! — воскликнула Люсиль. — Только, если позволите, я дам ему одежду нашего кучера, а то уж больно смешно он сейчас выглядит.

— Поговори мне! — процедил Вендрамин сквозь зубы.

— Если ни у кого нет возражений, то приступаем, — заявила герцогиня.

Все прошло как по маслу.

Слуги уже, естественно, догадались, что никакая то была не кормилица, а узнать пикантные подробности из жизни горничной, которую герцогиня, для проформы, отчитала как следует, они всегда были рады.

Через пару минут Вендрамин был с позором выставлен из дома.

Отойдя за угол, великан заглянул в пакет, который в последний момент сунула ему в руку Люсиль, — там лежали широкий черный плащ и фуражка.

Наскоро переоблачившись, он двинулся к черному входу.

Люсиль уже ждала его у двери.

Вместе они поднялись в спальню герцогини.

Дрожа от нетерпения, та бросилась к великану.

— Забыла спросить у тебя, где мне найти Паоло?

— Он придет сюда.

— Думаешь?

— Мне это кажется весьма вероятным. Полагаю, он догадывается, что я вернулся в Неаполь; он меня знает.

Едва Вендрамин произнес эти слова, как дверь спальни открылась и в комнату вошел Паоло.

— Ну вот! — ухмыльнулся гигант. — Я же говорил!

Корсар улыбнулся в ответ.

— Здравствуй, Вендрамин! — сказал он.

— Здравствуй, Паоло.

Молодые люди обменялись крепким рукопожатием.

Герцогиня не верила своим глазам, у Люсиль от изумления отвисла челюсть.

— Добрый вечер, герцогиня! — проговорил Паоло.

— Как! — воскликнула молодая женщина. — Ты… здесь… такой спокойный… Приветствуешь меня, словно ничего и не случилось.

Паоло снял берет и положил его на комод.

— Милочка, — сказал он, опустившись на кровать рядом с молодой женщиной и нежно проведя рукой по ее непослушной шевелюре, — я нахожу вас сегодня немного сумасбродной. Вы так взволнованы!

— Но…

Жестом юноша спровадил Люсиль и Вендрамина.

— Душенька, — промолвил он, — не стоит так переживать из-за пустяков; к тому же ты меня совсем не знаешь. Я люблю тебя и вернулся за тобой. Что может быть проще?

— Так ты заберешь меня с собой?

— Да, моя красавица.

— В Алжир.

— Да, сначала мы поедем туда, а затем — в другое место. Будешь жить с Корсаром с золотыми волосами.

— Паоло, дорогой!

Она осыпала его поцелуями.

— Но прежде ты ведь приютишь меня здесь на несколько дней, не так ли?

— На сколько захочешь… А вечером ты подаришь мне рай.

Паоло улыбнулся.

— Ну, если нам не помешают…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Но король…

— Да, это проблема, — призналась она. — Если он сюда явится.

— Явится, конечно же, явится. Но ведь ты меня любишь?

— Больше жизни!

— И любишь лишь меня одного?

— Тебя, и никого другого!

— Что ж, тогда прими короля и будь с ним ласковой. Меня здесь искать не станут, а то, что ты являешься любовницей короля и вовсе жуткая удача!

Он добавил:

— Через неделю, дорогая, ты будешь принадлежать лишь мне одному, а пока… почему бы нам не поужинать? Но только после того, как я тебя поцелую.

Они обменялись нежным и страстным поцелуем, и герцогиня позвонила в колокольчик.

Прибежала Люсиль.

— Распорядись, чтобы нам принесли ужин! — сказала герцогиня.

— Хорошо, госпожа!

Четверть часа спустя Паоло и молодая женщина были уже за столом.

Ужин прошел весело.

Герцогиня внимательно наблюдала за Корсаром: юноша, казалось, уже забыл о смерти маркизы — столь беззаботным он выглядел.

Внезапно дверь спальни распахнулась и в комнату ворвалась Люсиль, — столь перепуганной видеть ее герцогине еще не доводилось.

— Внизу король и его министр, — пролепетала горничная, — а на улице — солдаты.

Молодая женщина смертельно побледнела.

После обещаний Луиджи уволить всех до единого, полицейские начальники бросили на поиски Вендрамина все силы, и вскоре один из сбиров заметил великана входящим к любовнице короля.

Не осмелившись отправить в дом возлюбленной Его Величества наряд полиции, сбир довольствовался тем, что предупредил о своем открытии министра.

— Ваше превосходительство, — заявил он, прибежав во дворец Луиджи, — я обнаружил кормилицу.

— И где же?

— Она входила к герцогине.

— Что ты несешь?

— Это истинная правда, ваше превосходительство, клянусь Святой Девой.

— Что ты сделал?

— Сразу же побежал к вам.

— Никого не оставив наблюдать за домом?

— Ваше превосходительство, герцогиня — как никак любовница Его Величества, дело весьма щекотливое. Я решил, что, возможно, вам не захочется компрометировать женщину, которая имеет такое влияние на сердце короля, что, возможно, вы предпочтете держать ее в своих руках, под вечной угрозой разоблачения.

— Вот оно что! — протянул министр. — А ты, я вижу, парень неглупый, далеко пойдешь.

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Могу вас заверить, что я буду нем как рыба.

— Прекрасно! Твоя идея, мой друг, весьма неплоха, но мне пришло в голову кое-что получше. Немедленно возвращайся к дому герцогини с резервным взводом и засядь в засаде где-нибудь неподалеку. Жаль, что ты сразу не оставил там пять или шесть опытных ищеек.

Ваше превосходительство, они могли бы заметить кормилицу выходящей из особняка, если бы той вдруг вздумалось выйти, и тогда — прощай, наш секрет. Герцогине было бы уже не выкрутиться, но я подумал, что, возможно, вы не пожелаете ее выдавать и будете благодарны мне за мою осмотрительность. В конце концов, в наших руках сейчас все нити.

— Ты все сделал правильно. Но беги, время не ждет.

Луиджи приказал закладывать карету.

Через пять минут он был уже во дворце. Луиджи был тщеславным парнем; он жаждал иметь все самое лучшее, а герцогиня, как ни крути, была знатной дамой, настоящей аристократкой. Луиджи хотелось, чтобы женщина, любимая королем, любила и его, Луиджи.

«Тогда, — убеждал он себя, — я буду всем в этом королевстве, и опасаться мне больше будет нечего».

Но в случае с герцогиней Истрийской реализовать этот маккиавелевский план не представлялось возможным — вряд ли герцогиня по доброй воле стала любовницей человека столь низкого, как он, происхождения.

«Сдам-ка я ее, — думал он, — а потом лично подыщу для Его Величества какую-нибудь подходящую женщину».

С такими мыслями и явился он к королю.

— Важная новость, сир.

— Что, еще один мятеж?

— Нет, нечто еще более неприятное.

— И что же это такое?

— С позволения Вашего Величества я попытаюсь подойти к сути дела, выбирая выражения…

— Напротив, говори прямо.

— Боже мой, сир, мне бы этого очень не хотелось.

— Что тебя удерживает?

— Боязнь того, как бы сказанное мною меня бы самого и не погубило.

— К черту твои опасения! Выкладывай!

— Сир, Вендрамин в Неаполе.

— Этот великан?

— Да, сир.

— Так арестуй его.

— Не осмеливаюсь.

— Почему?

— Если бы вы только знали, где он находится…

— Неважно! Будь он в будуаре самой королевы, приказываю тебе немедленно его арестовать.

— Он сейчас в доме герцогини Истрийской или по крайней мере был там час назад.

Король побледнел.

— Ты в этом уверен?

Луиджи рассказал королю о происшествии с капуцином и кормилицей и о донесении своего агента.

Вне себя от ярости, Франческо схватился за перо.

Луиджи не стал его останавливать.

Написав приказ, король поставил на документе подпись и дату.

— Вот! — промолвил он, протягивая бумагу министру. — Прочти.

— Я знаю, что это такое, — сказал Луиджи. — И прошу Ваше Величество принять мою отставку.

— Это еще почему?

— Потому что я отказываюсь повиноваться.

— Но это же глупо!

— Напротив — весьма благоразумно. Герцогиня либо скомпрометирована, либо же нет, не так ли, сир? В том случае, если ей удастся оправдаться, удастся вас обмануть, на кого падет ее гнев? Конечно же, на меня.

Король нахмурил брови.

— Осторожно, господин Луиджи, — проговорил он, — я вам не какой-нибудь Кассандр!

— Сир, вы точно такой же, как и все сыновья Адама; любовь всегда слепа. Женщины хитры, а сердце слабо. Ах! Если бы вы согласились наделить меня всеми властными полномочиями, я бы действовал более решительно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если вы лично отправитесь к герцогине, а я стану лишь сопровождать вас; если вы скажете ей, что ваша частная полиция, те ваши люди, которым было поручено охранять герцогиню, во что она, безусловно, поверит, видели, как эта кормилица входила в ее дом, и что в присутствии вашего министра вы требуете объяснений, тогда, сир, я сделаю все необходимое для того, чтобы пролить свет на это дело. Возможно, герцогиня виновна, возможно, нет. Я это узнаю. Виновна — можете наказать ее или же простить — неважно! В таком случае я умываю руки. Если же она ни в чем не повинна, вы сохраните к ней самые нежные чувства, я же не получу в ее лице врага. Я буду всего лишь орудием в ваших руках.

Выслушав Луиджи с мрачным видом, король на какое-то время задумался, но затем вдруг решился:

— Распорядитесь, чтобы подали карету! — сказал он.

Четверть часа спустя королевский экипаж остановился у особняка герцогини.

Услышав стук в дверь, Люсиль, которая, как всегда, была настороже, выглянула из окна и увидела окруживших дом солдат.

Предупредив о приходе короля герцогиню, девушка бросилась к входной двери, но не к той, что выходила во двор, а к той, за которой находились покои — она хотела дать хозяйке небольшую передышку.

Привратник как истинный портье открыл не сразу; он никого не ждал.

Обычно король проникал в дом через небольшую потайную дверцу, и, услышав стук, привратник не придал ему особого значения.

— Должно быть, — сказал он себе, потягиваясь в постели (время было позднее), — мальчишки забавляются.

Но тут снаружи прокричали:

— Именем короля!

Портье пришел в замешательство.

«Вот как! — подумал он. — Уже! Быстро же им донесли».

Не сразу обнаружив штаны, одевался он бесконечно долго.

Из-за двери уже неслись проклятия.

Наконец привратник открыл.

Луиджи подал знак, и на несчастного портье — министр решил, что тот тянул время специально — тотчас же накинулись солдаты.

Король, Луиджи и двое вооруженных револьверами офицеров проследовали в покои.

Внезапно дорогу им преградила какая-то женщина — одежды в беспорядке, лицо испуганное.

То была Люсиль.

— Смилуйтесь! — воскликнула она. — Смилуйтесь, сир! Я ничего не знала. Мы встречаемся уже четыре года. Он отец моего ребенка.

На руках у нее был горластый младенец, которого принес в дом Вендрамин.

Где он его взял?

Объяснить это великан не счел нужным.

Ребенок кричал как резаный.

Увидеть подобного не ожидал никто.

Король посмотрел на Луиджи.

— Сир, — продолжала Люсиль, — он явился для того, чтобы оставить здесь моего бедного сынишку. Герцогиня его прогнала. Я знаю, сир, ему конец и мне тоже. Но смилуйтесь, сир, пощадите его!

— Что все это означает? — пробормотал Франческо. — Немедленно объяснись, Люсиль.

Но девушка никак не желала успокоиться:

— Бедный Вендрамин! Это проклятый Корсар втянул его в это дело! Этот мерзавец Паоло! Ах, Ваше Величество, в глубине души он вас очень любит и горько сожалеет о том, что было!

— Да объясни же все по порядку! О чем это ты твердишь?

Люсиль немного успокоилась.

— Пройдемте, сир, — промолвила она. — Герцогиня вам все расскажет.

Горничная надеялась, что ее хозяйка уже успела продумать то, как она будет играть новую комедию.

Король и Луиджи, оба — немало изумленные, не знавшие что и думать, поднялись к герцогине.

Войдя в комнату первой, Люсиль упала перед молодой женщиной на колени и, протягивая к ней руки, взмолилась:

— Сударыня, здесь король! Спасите меня! Спасите Вендрамина!

— Тише, Люсиль, успокойся, — с достоинством проговорила герцогиня.

Так как в дверях уже толпились слуги, женщина промолвила, обращаясь к вошедшему в комнату Луиджи:

— Ваше превосходительство, эта девочка совсем уж потеряла голову, раз уж могла принять вас за короля. Бедное дитя, она полагает, что его величество стали бы беспокоиться по поводу ареста какого-то карбонария.

Прикрыв лицо полой плаща, король признательно улыбнулся герцогине, столь ловко избежавшей скандала.

— Где ты видишь короля, глупенькая? — спросила у субретки герцогиня.

Люсиль кивком указала на министра.

Так как слугам никогда не доводилось видеть в доме Франческо, они все приняли за чистую монету.

Герцогиня продолжала:

— Ваше превосходительство, эта девушка вот уже четыре года встречается с неким Вендрамином. У нее от него ребенок. Этот Вендрамин…

Она остановилась.

— Пусть все выйдут, — скомандовала она.

Прислуга удалилась.

По жесту короля два офицера оставили его величество в комнате с Луиджи.

— Я и не знала, сир, — проговорила герцогиня, — что этот Вендрамин замешан в делах политических, и, полагаю, бедняжке Люсиль тоже ничего об этом не было известно. На протяжении нескольких лет я видела ее обеспокоенной тем, что ее любовник ходит неизвестно где. И вот он вернулся. Как оказалось, он принимал участие в этом бунте, что обагрил кровью Неаполь. Он был другом предводителя бунтовщиков. Одетый кормилицей, он принес Люсиль их ребенка и попросил меня спасти его. Я отказала.

— Но почему бы нам и не арестовать его? — спросил король.

— Он оказал мне великую услугу, сир.

— Ах! — воскликнул король.

— Этот человек, сир, убил для меня, а возможно, и немного для вас, другого.

— Так это он избавил вас от того дерзкого негодяя?

Казалось, король тотчас же проникся к Вендрамину уважением.

— Да, сир. Тот человек пытался ухаживать за мной против моей воли. Обращаться к вам мне не хотелось. Я переговорила с Люсиль, и она предложила Вендрамина. Я согласилась.

— Ваше величество, — вмешалась в разговор Люсиль, — Вендрамин парень великодушный, но недалекий. Он — верный друг Паоло, этого Корсара, который посмел поднять город на восстание и втянул в эту авантюру Вендрамина. Паоло сказал ему «Пошли!» — тот и пошел.

— Понятно! — проговорил король.

Герцогиня взяла со стола едва начатое письмо и показала его королю.

— Сир, — сказала она, — я писала вам об этом, но это письмо бесполезно, так как вы уже слышали от меня, что здесь случилось.

— Позвольте взглянуть, — попросил король.

Прочитав письмо, Франческо улыбнулся: сомнений в том, что герцогиня совершенно ни в чем не виновна, у него больше не было.

«Я дарую Вендрамину помилование», — написал он в нижней части листа и сказал герцогине:

— Вот зачем я хотел его прочитать.

— Благодарю вас, сир.

— Благодаря вас, сир! — воскликнула Люсиль, падая на колени.

И, повернувшись к Луиджи, она добавила:

— Видите, ваше превосходительство, я была тысячу раз права, когда защищала госпожу герцогиню!

— Не сомневаюсь, что она будет вам за это признательна, — проговорил тот.

Этими словами хитрый министр спасался от ненависти молодой женщины.

Король — вполне естественное желание! — пожелал той ночью остаться у герцогини.

— Люсиль! — сказал он.

— Сир!

— Можешь сказать слугам все, что угодно, по поводу этого происшествия, но меня здесь, конечно же, не было.

И он бросил Луиджи:

— Спокойной ночи, сударь. Я не забуду, с каким пылом вы защищали передо мной госпожу герцогиню.

— Но как Ваше Величество собираются вернуться? — поинтересовался Луиджи.

— Пришлите сюда карету, и та меня заберет.

У министра от изумления отвисла челюсть.

— Боже мой, — проговорил король, — вы умный парень, мой дорогой Луиджи, но кое-какие вещи недоступны вашему пониманию. На карете есть герб.

— Ваш, сир.

— Кучер носит ливрею!

— Вашу, сир.

— И вы говорите себе, что завтра, при дневном свете, она окажется чересчур заметной.

— Боюсь, так и есть, сир.

— Не волнуйтесь: драпри, спадающие на дверцы, скрывают королевский герб, когда мне того угодно; кучеру и лакеям стоит лишь надеть плащи наизнанку, и они становятся похожими на слуг обычного богатого вельможи; весь персонал, закрепленный за каретой, будет одет схожим образом.

Луиджи улыбнулся.

— Как видите, — продолжал Франческо, — благодаря этой хитрости я выезжаю из дворца как король, а сюда приезжаю как обычный неаполитанец, сохраняя полное инкогнито. Обычно меня подвозят к потайной задней двери, а наутро оттуда же забирают. Вы лишь передайте кучеру: «Завтра. В пять утра», он все поймет.

Поклонившись, Луиджи удалился.

Часом позже король был всецело поглощен герцогиней, когда в комнату вошел некий мужчина.

То был Вендрамин.

— Как? Он здесь? — воскликнул Франческо. — И входит подобным образом?

Молодая женщина выглядела не менее удивленной, нежели король.

— Добрый вечер, Ваше Величество, — спокойно сказал Вендрамин. — Я явился поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали. Это было очень мило с вашей стороны.

— Мерзавец! — вскричал король.

— Будете выступать — не окажем вам должного почтения.

— О чем вообще ты говоришь?

— Ну же, Франческо, не стоит так возмущаться!

Вдруг в спальню вошел Паоло.

— Добрый вечер, кузен, — промолвил он.

— Наглец!

И, побледнев, Франческо потянулся за оружием.

— Действуй, — бросил Паоло Вендрамину.

Подойдя к королю, великан в один миг связал Франческо по рукам и ногам.

Обернувшись к двери, Паоло сказал:

— Можете входить!

Уже в следующее мгновение комнату заполонили Кумерро и его разбойники.

То было весьма необычное зрелище: изумленная герцогиня, перепуганная Люсиль, излучающий спокойствие Вендрамин, торжествующий Паоло и с любопытством взирающие на короля разбойники.

Скрестив руки на груди, Паоло проговорил:

— Похоже, мне все же удастся отомстить!

Связав короля, Паоло сказал подавленной герцогине:

— Что-то, сударыня, на вас совсем лица нет. Что с вами? Уж не предпочитаете ли вы, случаем, короля Неаполя Королю песчаного берега?

— Но… — пробормотала молодая женщина.

— Ага! — воскликнул Паоло, пригвоздив герцогиню к стене странным взглядом. — Значит, существует еще какое-то «но»…

И он повернулся к молодой женщине спиной.

Герцогиня испытала сильнейшее потрясение; во взгляде юноши сверкали молнии, и она вдруг почувствовала, что это его восклицание окажется для нее роковым.

Она подошла к Паоло:

— Как видите, я нахожусь в довольно щекотливой ситуации, и признайтесь, что на моем месте…

Корсар лишь пожал плечами.

— Вот ты говорила, что любишь меня, а сама практически встала на сторону короля и готова его защищать.

— Паоло, любимый, — воскликнула она, желая броситься юноше на шею, — поступай, как знаешь…

— Слишком поздно! — промолвил Паоло, отстраняясь.

— Боже мой, — вскричала герцогиня, разрыдавшись, — прости мне этот первый, вызванный испугом и удивлением, порыв… Пожалуйста, не отвергай меня!

— Сударыня, — сказал Паоло, — вы поедете с нами, а когда мы окажемся вне городских стен, я скажу вам, что намерен сделать с вами. Пойдемте, прошу вас.

Обеспокоенная, герцогиня последовала за юношей.

Закутав короля в широкий плащ, разбойники устремили свои взоры на Паоло.

— Что дальше? — спросил атаман. — Король у нас, но как выбраться из Неаполя, мой дорогой Паоло?

— Разве я не говорил тебе, что имею на этот счет одну идею?

И он приказал двум разбойникам:

— Охраняйте пленника.

Затем, повернувшись к Люсиль, Корсар добавил:

— А вы, голубушка, пойдемте со мной.

С горничной, Вендрамином и атаманом Паоло спустился к потайной двери.

— Открывай, — сказал он Люсиль. — Где-то здесь должна быть карета; позовешь кучера, который ждет на своем сиденье.

Субретка открыла дверь.

Карета стояла там, где и должна была находиться.

Звонким голосом Люсиль окликнула кучера и, спрыгнув на землю, тот тотчас же подошел к двери.

То был мужчина представительный, как и все, кто входил в свиту короля; не найдя в призыве Люсиль ничего подозрительного, он без малейших колебаний шагнул за порог.

— Чего желаете, синьора? — спросил кучер.

Судя по всему, он рассчитывал получить некий приказ короля или какое-то нежданное вознаграждение.

— Вас зовет король! — отвечала девушка.

Кучер последовал за ней.

Трое заговорщиков находились в проделанной в стене небольшой нише, скрытой от постороннего глаза. Когда мужчина проходил мимо нее, рядом с Вендрамином, тот набросился на него… Кучер едва слышно вскрикнул, попытался вырваться из плотных, словно тиски, объятий великана, но, получив удар по голове, осел наземь. Кумерро и Паоло перенесли бездыханное тело под стоявшую в коридоре скамью.

Один лишь ливрейный лакей оставался теперь на задках кареты.

Люсиль позвала и его.

Как и кучер, слуга подошел к двери, но заметил девушке:

— А как же лошади?

— Это всего лишь на минутку, — промолвила субретка. — С упряжью ничего не случится. Пойдемте скорее.

— Но что произошло?

— Король перепил лишнего. Нужно помочь донести его до кареты.

Предлог был хороший.

С лакеем случилось то же, что и с кучером; его уложили под другую скамью.

Атаман надел его ливрею, Вендрамин натянул на себя одежды кучера, и они с Кумерро заняли места выведенных из строя слуг, один — на сиденье, другой — позади кареты.

Пока Паоло ходил за пленником, экипаж подогнали к двери, после чего разбойники занесли Франческо в карету.

Рядом с королем поместили герцогиню. Напротив, на подушках, уселись Паоло и Люсиль.

Корсар подал знак, и к дверце подбежал Кумерро.

— Сейчас сам увидишь, — промолвил Паоло.

Он поднял драпри, и взору разбойника, во всем его блеске, предстал королевский герб.

— Понятно, — промолвил Кумерро и, отныне совершенно спокойный, вернулся на свое место.

— Поехали, — сказал Паоло.

Вендрамин что есть силы щелкнул хлыстом, и лошади рысью помчались вперед.

Прибыли к посту.

— Кто едет? — раздался голос постового.

— Карета короля, — отвечал Вендрамин.

— В ружье! — воскликнул караульный, и все солдаты немедленно выстроились в шеренгу перед постом для оказания надлежащих почестей.

— Открывайте ворота, сержант, — гневно проговорил Вендрамин. — Его величество очень спешат.

И он нетерпеливо щелкнул кнутом.

Озадаченный, сержант, увидев пританцовывающих на месте лошадей, различив королевский герб на дверцах, поспешил открыть ворота.

Карета тут же рванула с места — никто и не подумал ее осмотреть — и, поднимая облако пыли, понеслась прочь.

Через десять минут, в чистом поле, Паоло развязал короля и вытащил у него изо рта кляп.

Бедный сир задыхался от ярости, не находя подходящих слов.

— Ну что, кузен, — промолвил Паоло, — неплохо я вас провел, не так ли?

Король ничего не ответил; на нем не было лица.

Наконец Франческо обрел дар речи.

— Мерзавец! — прорычал он. — Да я прикажу тебя повесить!

— Выбирайте выражения, кузен, — отвечал Паоло. — Еще одно подобное слово — и вы труп.

Много ли толку с того, что вы король, привыкли командовать, обладаете абсолютной властью и цельным, раздражительным, надменным характером, что вам наплевать на препятствия, встречающиеся на вашем пути!

Когда вы оказываетесь один, безоружный, беспомощный под дулом твердой рукой направленного вам в лоб пистолета, когда волевой взгляд, полный магнетической власти, смотрит на вас с вызовом, вы практически всегда подчиняетесь, так как вам редко приходится встречать людей твердых, которых ничто не может сломить, которые бравируют всем, даже смертью!

Уже менее заносчиво король проговорил:

— Довольно угроз! Я в вашей власти. Чего вы от меня ждете?

— Ага! — воскликнул Корсар. — Отлично! Таким ты нравишься мне гораздо больше, мой дорогой Франческо. Вот теперь можем и поговорить!

Собравшись с мыслями, юноша продолжал:

— Полагаю, сир, вы осознаете, что являетесь моим пленником.

— Я это уже признал.

— Еще бы не признали!.. Я должен отомстить.

— И за что же? За те блага, которыми я вас осыпал?

— Но отнюдь не по доброй воле, сир, но потому, что я — Король песчаного города, и скорее я правлю Неаполем, нежели вы, Ваше Величество, что я вам и доказал пару дней назад. Из признательности, я на вас не обижаюсь, мой дорогой кузен. Просто давайте поговорим как монарх с монархом.

— Я бы мой тебя повесить.

— А я бы мог свергнуть вас с престола. Но довольно препирательств. Вот что я предлагаю вам в качестве выкупа.

Король весь обратился в слух.

— Ты был бы уже мертв, — сказал Паоло, — если бы именно ты выиграл у меня ту партию, ставкой в которой была голова маркизы. Ту партию, повторюсь, я проиграл, но сейчас одерживаю реванш. Мне нужна лишь последняя победа. Мне нужно отмщение. Я прошу у тебя голову твоего министра.

— Луиджи?

— Да.

— Никогда! — воскликнул король.

Паоло улыбнулся.

— Я знаю тебя, Франческо, — сказал он. — Сам по себе ты стоишь не многого. Ты эгоист. Главное для тебя — твоя собственная шкура. Лишь гордость заставляет тебя отказать мне в том, что я прошу у тебя сейчас. Это вполне естественно. Не то чтобы в твоей душе жило великодушие — на этот отказ тебя толкает лишь твое уязвленное самолюбие. Но, не сомневаюсь, вскоре ты передумаешь.

— Никогда! — повторил король.

— Значит, — промолвил Паоло, — ты умрешь!

— И ты посмеешь?..

— Бог ты мой, до чего ж ты наивен! И кто же меня остановит? Я — Корсар с золотыми волосами, и в жизни своей я совершал столь дерзкие поступки, что пристрелить коронованную особу для меня — плевое дело.

Король умолк.

Паоло улыбнулся.

Его величество погрузились в длительные размышления.

Герцогиня не осмеливалась вымолвить и слова.

Находясь в присутствии Паоло, столь сурового к ней отныне, и короля, который убивал ее своим презрением, он лишь тихо вздыхала и хранила молчание.

По истечении часа Паоло спросил:

— Ну что, Франческо, хорошо подумал?

— Да, — промолвил король и с достоинством добавил: — Можете меня расстрелять!

— Хорошо! — отвечал Корсар.

И, высунув голову из дверцы, он прокричал Вендрамину:

— Стой!

Карета остановилась.

Сопровождавшие экипаж разбойники окружили карету.

Паоло спрыгнул на землю.

— В чем дело? — поинтересовался Кумерро.

— Сделаем небольшую остановку, — сказал Паоло. — Королю нет необходимости ехать дальше.

— Почему?

— Он предпочитает смерть бесчестию.

И, напустив на себя важный вид, Паоло проговорил:

— Ах, Франческо, то, на что ты решился, очень достойный поступок; я от тебя такого не ожидал. Умереть, чтобы спасти министра! Ты позволишь?

И он поцеловал королю руку.

Затем, более серьезно, Корсар промолвил:

— Кумерро, мы должны всему миру рассказать об этом благородном решении. — Повернувшись к королю, он добавил: — Можете рассчитывать, сир, на то, что, когда вы умрете, все узнают о том, с каким достоинством вы ушли из жизни; об этом будет объявлено повсеместно. А сейчас я просил бы вас выйти из кареты.

Король повиновался.

Кумерро и его люди были абсолютно преданы Паоло; Корсара они боялись и приказов его никогда не обсуждали.

— Мне нужна расстрельная команда! — сказал юноша. — Шесть человек!

— Шесть человек! — бросил атаман разбойникам. — Спешиться!

Без единого слова полдюжины всадников спрыгнули на землю и передали поводья своих лошадей товарищам.

— В шеренгу! — скомандовал атаман.

Разбойники выстроились в плотный ряд.

На правах замыкающего Кумерро приказал:

— Проверить запалы!

Король услышал неприятное позвякивание взведенных и вновь приведенных в нерабочее состояние курков.

Он вздрогнул.

Паоло едва заметно улыбнулся.

— Сир, — сказал он, — вам завязать глаза или же предпочитаете смотреть смерти в лицо?

— Повязка мне не нужна.

Былой уверенности в голосе короля уже не звучало.

— Значит, вы меня убьете? — спросил он.

— Да, — отвечал Паоло.

— Вас всех повесят!

Кумерро и его люди рассмеялись.

— Твой преемник будет так рад твоей смерти, — проговорил Паоло, — что не станет искать с нами ссоры; к тому же я собираюсь забрать этих смельчаков с собой в Алжир на пароходе, который ждет нас у мыса Карино.

И он спросил с насмешкой:

— Сам скомандуешь огонь?

— Нет! — раздраженно бросил в ответ король.

— Тогда его скомандует Кумерро.

И Корсар отошел в сторонку.

Король последовал за ним.

— Что это ты делаешь? — спросил Паоло.

— Я… я…

— Да ты уходишь, черт побери! Не хочешь умирать! Может, тебя вновь связать?

Внезапно в голову Франческо пришла одна мысль.

— Послушай, Паоло, — сказал он, — ты ведь Король песчаного берега и зовешь меня своим кузеном?

— Разве у меня нет на это права?

— Конечно, есть. Я сам подтвердил этот твой титул. Вот тебе еще повод быть со мной любезным. Быть расстрелянным, умереть, как собака, в кустах, мне бы не хотелось…

— Это смерть, достойная настоящего солдата.

— Но не человека благородного. Я бы предпочел быть обезглавленным.

Король хотел тем самым выиграть немного времени.

— А ты прав, черт возьми! — воскликнул Паоло. — Вендрамин!

Подбежал великан, и юноша сказал ему пару слов на арабском.

Вендрамин отправился переговорить со всадниками.

— Благодарю вас, мой друг, — обратился король к Корсару, — за ваше снисхождение.

— Это пустяки! Вы позволите?

И, вытащив острый нож, он подошел к королю.

— Что ты намерен сделать? — спросил Франческо.

— Побрить вам голову, сир.

— Но зачем?

— Для казни.

— Так здесь, в банде Кумерро, есть человек, способный меня обезглавить?

— Гляди-ка! — воскликнул атаман. — Так вам знакомо мое имя, сир?

— Да, — отвечал король.

— Это для меня большая честь, сир.

Вернулся Вендрамин.

В руке у него было сабля.

Закатав рукава, он с решительным видом принялся точить лезвие о камень.

Сталь издавала крайне неприятное на слух стрекотание.

— Встанете на колени, сир?

Вопрос этот пораженному всеобщей решимостью королю задал Паоло.

— На колени! Король! Какая низость!

— Я тоже так думаю, сир. Ничего, Вендрамин — парень высокий; он даже стоящему на ногах срубит вам голову.

Короля бросило в дрожь.

— Но ведь этот человек — по профессии не палач? — спросил он с надеждой. — Мне не хотелось бы испытать страдания.

— Не волнуйтесь, сир. Он срубит вам голову с одного удара.

— Да вы сейчас сами убедитесь! — проговорил Вендрамин.

И, схватив левой рукой одну из лошадей за поводья, с пылающим гневом взглядом (неверие в него короля обидело великана), он взмахнул саблей — и в следующий миг голова бедного животного, как и все то из сбруи, что являло собой помеху для клинка, покатилась по земле.

Зрелище это произвело поразительный эффект; подобного не ожидал никто.

Разбойники пооткрывали рты от изумления, Паоло и Кумерро рассмеялись, с женщинами случился обморок.

Король имел вид весьма жалкий; Вендрамин, напротив, взирал на его величество с триумфом.

Кровь ручьями текла из шеи несчастной лошади.

Внезапно обезглавленное тело, в котором, судя по всему, еще теплилась жизнь, сделало пять или шесть шагов и рухнуло к ногам короля.

— Это ужасно! — воскликнул Франческо.

— По-моему, с него хватит! — бросил юноша Кумерро и, вернувшись в карету, прокричал: — Поехали!

Затем, повернувшись к усевшемуся рядом Франческо, он спросил:

— Ну так что, ты отказываешься от своего героического решения?

Мрачный, как туча, король ничего не ответил.

Внезапно Паоло осенило; подозвав к себе Кумерро, он спросил:

— Не знаешь, где сейчас Антонио?

— В Неаполе.

— Что он там забыл?

— Он подал мне неплохую мысль. «Было бы здорово, — сказал он, — узнать, о чем будут судачить в городе завтра. Хочешь, я останусь?» Ну, я и согласился.

— Хорошо, — промолвил Паоло. — Когда вернется, пришли его ко мне.

В это время в Неаполе Антонио без зазрения совести предавал своего атамана.

Явившись к Иакову, он сказал:

— А вот и я, и с важной новостью!

— Паоло схвачен?

— Нет. Он взял в плен короля.

Иаков вздрогнул.

— Давай-ка поподробнее.

Разбойник в деталях рассказал о том, как прошло пленение.

Иаков выслушал его молча.

— И где, по-твоему, будут держать короля? — спросил он наконец.

— В пещере.

— В какой именно?

— В Сенерийской.

— Но где она находится?

— Вашему другу это известно.

— Отлично. Можешь идти, но прежде ответь: у тебя есть надежные люди среди пастухов, что живут в тех горах?

— Да.

— Будешь присылать ко мне по одному из них всякий раз, как узнаешь что-либо новое.

— Хорошо.

— Иди.

Антонио удалился.

Когда дверь за ним закрылась, Иаков прошептал:

— Ну все, попался, голубчик!

И он вызвал к себе слугу.

— Отправь кого-нибудь к Луиджи, министру полиции. Пусть скажут, чтобы ждал меня; есть разговор.

И он повторил вполголоса:

— Да, теперь-то он точно попался! Еще немного — и он будет моим, или же мне придется забыть о нем навсегда!

Встреча Луиджи и Иакова носила странный характер.

Когда министр увидел этого столь необычного с виду человека, он испытал необъяснимое ощущение, которое было сродни безотчетному страху.

Даже не испросив на то разрешения, Иаков присел на стул.

Министр наблюдал за действиями посетителя с изумлением, но воспротивиться подобной бесцеремонности не осмелился, — было в манере этого старика держаться нечто такое, что выдавало в нем человека, уверенного в собственной силе, внушало к нему уважение.

— Сударь, — промолвил Иаков, — мне нужно переговорить с вами наедине.

— К вашим услугам! — отвечал министр. — Мы здесь одни.

— Тысяча извинений, но мне известно, что нас слушают.

Министр покраснел.

— Должен сказать, что речь пойдет не о государственных делах, а о вас лично, поэтому, сударь, в ваших же интересах принять все меры предосторожности.

Удивляясь все больше и больше, Луиджи поднялся на ноги, вышел в коридор — было слышно, как открывались и снова закрывались двери, — и, вернувшись через минуту, заверил Иакова:

— Теперь, сударь, кроме нас, здесь никого нет.

Еврей вытащил из кармана бумажник.

Луиджи не сдержал улыбки.

Из бумажника Иаков аккуратно извлек пачку банковских ассигнаций.

— Так-так, — сказал себе Луиджи, — не иначе как хочет меня подкупить.

И он нахмурил брови.

Еврей выложил банкноты на стол — все они были достоинством в тысячу ливров — и подтолкнул их к Луиджи.

— Они не фальшивые; можете сами убедиться, — сказал старик.

Министр отчаянно замахал руками — как, мол, вы смеете предлагать мне такое! — тем не менее было заметно, что столь значительная сумма все же произвела на него впечатление.

— Проверьте-проверьте, — настойчиво произнес еврей, — а уж потом поговорим.

Луиджи машинально, одну за другой, ощупал банкноты.

Когда он закончил, Иаков промолвил:

— Вы небогаты.

Это соответствовало действительности, тем не менее Луиджи слегка вздрогнул.

— Скорее даже бедны, — продолжал Иаков. — Конечно, по сравнению с тем, что вы получали на прошлой должности, ваше жалованье выросло весьма существенно, но, учитывая все обстоятельства, вы тратите все, что зарабатываете, и даже больше. Вы любите свою профессию и делаете все возможное для того, чтобы труд ваших людей оплачивался по заслугам, поэтому из всего бюджета вам удается урвать не более сорока тысяч ливров в год, а этой суммой не покроешь и половину ваших долгов. Король допустил ошибку. Деньги, конфискованные у патриотов, которым вы с такой проницательностью рубили головы, ему следовало не класть в собственный карман, а направлять в специальный государственный фонд, из которого финансировались бы все ваши операции.

Все это было сказано с такой холодностью и уверенностью, что Луиджи и не подумал возразить что-либо.

Он выжидал.

— Берите! — проговорил еврей, кивком указав на банкноты.

— Сударь, — сказал Луиджи, — я не продаюсь.

— За сто тысяч ливров… Тут вы правы, сударь; сумма ничтожна. Но с чего вы взяли, что я собираюсь вас купить?

— К чему тогда этот подарок?

— Так, прихоть. Хочу, чтобы вы осознали, насколько я богат.

Министр не знал что и думать.

Еврей продолжал:

— Может случиться, сударь, что однажды мне понадобятся ваши услуги.

— Вот как? — воскликнул Луиджи.

— Я заплачу за них столько, сколько они будут стоить, иными словами — огромные деньги. Несколько миллионов — сущий пустяк для меня, и я куплю вас, когда и как пожелаю; я предложу вам столько, сколько вам и не снилось.

— Но что, если я презираю золото?

Иаков улыбнулся.

— Не стоит лукавить, молодой человек, уж меня-то вы никогда не проведете. — Он постучал пальцем себе по виску. — Послушайте, — продолжал он властно. — Я человек необычный; можно сказать, в какой-то степени даже сверхчеловек. Если бы вы не любили деньги, я бы это знал и попытался бы использовать какую-нибудь другую вашу слабость, но вы страстно желаете разбогатеть. И даже не пытайтесь отрицать того, что я вам сейчас скажу, — любые ваши возражения окажутся бесполезными… Я знаю, о чем вы мечтаете, знаю, какой вы на самом деле.

И за несколько минут Иаков нарисовал Луиджи пугающе правдивую картину его качеств, самых тайных его пороков и амбиций.

Словно признавая истинность услышанного, Луиджи опустил голову.

Еврей продолжал:

— Полагаю, вам приятно будет услышать, что я оцениваю вас в пять миллионов ливров; как видите, я не скуплюсь. Добавлю к тому же, что я не стану просить от вас вещей, неосуществимых или как-либо вас компрометирующих, и деньги вы получите вперед.

Луиджи улыбнулся.

— Никогда не встречал человека, более великодушного и самоуверенного!

Во взгляде его зажглась решимость и, беспардонно опустив сто тысяч ливров в карман, он спросил:

— А теперь — к делу: что именно вам от меня нужно?

— Ничего! — отвечал Иаков. — Пока что я просто хочу оказать вам услугу… Насколько мне известно, этой ночью король был у своей любовницы…

— Это для меня не новость.

— В доме которой находился и Паоло, возлюбленный герцогини.

Министр дернулся в кресле и потянулся к звонку.

— Спокойствие, сударь, — улыбнулся Иаков, — только спокойствие. Меня отнюдь не удивляет, что Паоло так долго удается водить вас за нос, сударь, — в хладнокровии вам с ним не сравниться! Но, с вашего разрешения, я продолжу…

Еврей дождался, пока смертельно побледневший Луиджи придет в себя, а затем сказал:

— Вместе с Корсаром там был и Вендрамин, его друг.

— Тот великан, что проник в город, изображая кормилицу?

— Вы в курсе истории этого монаха? Тем лучше. Но известно ли вам, что Паоло также сопровождали Кумерро и еще четыре разбойника?

— Нет.

— И что в их планы входило похищение короля?

— Нет.

На лбу у министра выступили капельки пота.

— И что их заговор удался?

— Так король пленен?

— Да.

— Ах! Боже мой!

Совершенно упав духом, министр спросил:

— Они его убили?

— Вовсе нет. Усадив короля в его же собственную карету, они увезли его в свое логово.

— Негодяи!

Еврей рассмеялся.

— Решительно, вы гораздо менее сильны, чем это можно предположить по вашей репутации. Стоит ли награждать столь ловких людей столь уничижительным эпитетом — «негодяи»? К подобным врагам, сударь, следует испытывать уважение.

— Да уж, этот Паоло — соперник достойный!

— Мне ли об этом не знать? — прошептал себе под нос Иаков, но тут же спохватился: — Так вот, они выкрали короля, и знаете, зачем?

Луиджи пожал плечами.

— Хотят, наверное, получить за него выкуп.

— Разбойники — да, Паоло — нет.

— А ему что, нужны какие-то либеральные уступки?

— Да плевать он хотел на всех этих карбонариев!

— Но… но маркиза…

— Он любил ее, отсюда — и его ненависть.

— К королю?

— К вам.

— Но я был лишь орудием…

— А вот и нет… Вы, и никто другой, являетесь его единственным, непримиримым врагом; вы, и никто другой, виновны в смерти маркизы; вы, и никто другой, сумели помешать Паоло спасти ее. Король не в состоянии отвечать хитростью на хитрость; король бы никогда в жизни не смог организовать такую ловушку; король… Паоло слишком невысокого мнения об умственных способностях Франческо, чтобы таить против него хоть малейшую злобу. Это с вами, истинным победителем битвы, ему не терпится поквитаться. Он жаждет вашей смерти.

— Он подошлет ко мне убийц?

— О, если бы он хотел, чтобы вы погибли от чьего-то ножа, за этим бы дело не стало — вы были бы мертвы уже через несколько часов, сударь, и мы бы не имели удовольствия беседовать сейчас столь занимательным образом.

— Но как тогда он намерен действовать?

— Он хочет, чтобы вас гильотинировали на том самом месте, где лишилась жизни маркиза.

— Но, — промолвил министр, — как он рассчитывает этого добиться?

— Не в его ли руках король? Под угрозой смерти Франческо сделает все, что Паоло пожелает, и подпишет ваш приговор. Однако же я явился сюда для того, чтобы помочь вам схватить этого очаровательного юношу и в то же время освободить короля. Я знаю, где сейчас скрываются разбойники; мне удалось подкупить одного из них.

— Значит, вы враг Паоло?

— Я очень люблю этого паренька; он для меня как приемный сын.

— И вы хотите его гибели?

— Да. Но мотивы, которыми я руководствуюсь, вас не касаются.

Луиджи поклонился.

Иаков продолжал:

— Весь вопрос в том, как спасти короля, схватить Паоло и бросить его в тюрьму. Мой шпион сообщил мне, что шайка засела в пещере Монте-Ранко; захватив разбойников врасплох, ночью вы сможете окружить их там.

— Отлично! — сказал Луиджи. — Я позабочусь о том, чтобы они не ускользнули.

— Давайте обсудим ваши действия.

Луиджи задумался.

— Я поступлю так, — сказал он наконец. — Среди драгунов, людей, приученных к охоте на разбойников, выберу сотню самых достойных и поведу их к пещере. Позади нас, готовые в любой момент прийти на помощь, будут следовать два эскадрона и один батальон. Выйдем, когда стемнеет.

— И вы думаете, — проговорил Иаков, — что этих мер окажется достаточно для того, чтобы захватить Паоло? Ошибаетесь. У него повсюду шпионы. Не успеет ваша сотня человек выйти из казарм, как он будет предупрежден. С точки зрения политики, вы, будучи человеком умным и здравомыслящим, являетесь великолепным министром полиции, но как человек действия, как жандарм, охотящийся за преступниками, вы не слишком-то и сильны.

— Как бы поступили вы?

— С наступлением сумерек я бы — по одному или же отдельными звеньями — вызвал бы лучших драгунов во дворец и уже здесь бы переодел их крестьянами. Разбившись на двойки, тройки или же четверки, из Неаполя они бы вышли через разные ворота и направились к пещере различными дорогами, рассчитав свой марш таким образом, чтобы прибыть в указанное место примерно в одно и то же время. Там бы они засели в засады с целью задержать всех, кто вернется предупредить Паоло. Часов в десять вечера я бы безбоязненно отправился туда сам во главе войска, достаточного для того, чтобы окружить Монте-Ранко, и приступил к штурму пещеры. Таков, в общих чертах, мой план. Детали проработайте сами. До свидания.

Иаков поднялся на ноги, легким кивком головы попрощался с министром и направился к выходу, но на пороге обернулся:

— Если вдруг захотите выяснить, кто я такой, знайте — все ваши поиски окажутся напрасными.

И он удалился.

Луиджи перебрал в голове тысячи вариантов, но в конце концов, устав от домыслов, задумался о том, как вырвать короля из лап Кумерро.

В пятом часу вечера король, по-прежнему пленник, в окружении нескольких разбойников стоял у входа в глубокую пещеру, расположенную на вершине горы Монте-Ранко, и легкий морской бриз обдувал его лицо.

Местность, над которой высилось разбойничье логово, была крайне живописной.

Прямо перед гротом скала, расщепленная от вершины до основания, образовывала ущелье, разверстую бездну, достигавшую тридцати, местами — до ста, метров в ширину, но опускавшуюся на невероятную глубину.

Этот пугающий разлом препятствовал любому подходу к пещере, и Франческо до сих пор было не понятно, как в нее попадали разбойники.

За исключением растянувшегося у входа в грот небольшого плата, черной и узкой дыры в триста шагов длиной, посреди которой пещера уходила вглубь, здесь не было никакой перпендикулярной или нависающей над тесниной поверхности, поэтому король, которого, закинутого на плечо, с повязкой на глазах, принес в пещеру Вендрамин, мог лишь строить догадки касательно того, как он оказался в гроте.

Франческо меланхолично созерцал открывавшийся внизу грандиозный пейзаж, который был воистину прекрасен.

Вдали, на горизонте, бесконечные воды моря сливались воедино с бескрайним небом; голубые к востоку, на западе, в последних лучах заходящего солнца, море и небо казались обагренными кровью.

На юге, выплевывая через неравномерные промежутки лаву и дым, грохотал Везувий, принимавший в спускавшихся сумерках необычные формы и оттенки, сеявший безотчетный ужас в пространстве.

Вокруг пещеры, в стороне от крутых вершин и опасных ущелий, все утопало в цветах и зелени.

Напротив грота, на противоположном, но чуть более высоком и опускавшемся не столь резко склоне зеленел луг, орошаемый тремя ручьями, ниспадавшими каскадами, огромный цветущий газон, на котором резвилось стадо коз.

Но между гротом и этой зеленой скатертью чернела мрачная непроходимая теснина.

В пещере, сторожа короля, оставались лишь четверо разбойников, тогда как остальные находились в разбитом на лугу лагере, и Франческо довелось стать свидетелем необычной сцены.

Он видел, как Паоло выслушал доклад разбойника, вернувшегося, судя по пыли, коей была покрыта вся его одежда, откуда-то издалека.

Паоло расспрашивал этого человека довольно-таки продолжительное время, после чего король вдруг увидел, как двое разбойников, с которыми о чем-то кратко переговорил Кумерро, схватили курьера под руки и поволокли куда-то.

Связанного по рукам и ногам, парня привязали к дереву, и Кумерро приступил к странной операции. Вооруженный головней, взятой из еще дымящегося костра, атаман шайки принялся поджаривать ступни ног своего посланника, который издавал ужасные вопли и отчаянно извивался, словно змея.

Король вздрогнул. Судя по всему, разбойник решил заговорить, так как пытка закончилась так же внезапно, как и началась.

Кумерро и Паоло отошли в сторонку, организовав своего рода военный трибунал, и долго о чем-то спорили.

Наконец, приняв решение, они подозвали к себе одного из бандитов, который, выслушав их, растворился в опускавшихся сумерках, а затем вернулись к продолжавшему хрипеть бедняге, и Кумерро в упор выпустил ему в грудь две пули из своего пистолета.

Не обращая никакого внимания на тело убитого, разбойники пришли в движение и, разделившись на небольшие группы, вскоре исчезли во мгле.

— Что это было? — спросил король у одного из своих охранников.

— Казнь. Похоже, Антонио нас предал, и Кумерро убил его.

— Но куда направились другие разбойники?

— В разведку.

Огонек надежды блеснул в глазах короля.

— Что бы ни случилось, Ваше Величество, — сказал разбойник, — я бы на вашем месте не слишком надеялся на вызволение. Даже если вся ваша армия окружит нас, вы все равно останетесь в наших руках; живым мы вас солдатам не вернем — у нас приказ, в случае чего убить вас!

— А если я пообещаю, что вас оставят в живых, и дам вам хорошее вознаграждение? — предложил король.

— Мы вам не поверим, сир, — слишком уж часто вы не держали слова, данного нашим товарищам. Фьямбино поверил вашим сбирам и одной из ваших прокламаций — и был задушен. Франческини купился на ваши обещания — и был отравлен… Вы не осмеливались казнить явившихся с повинной разбойников — вы их просто убивали.

— Это делалось без моего ведома… — начал было оправдываться Франческо, но слова его потонули в громком смехе разбойников, и король понял, что заслужить доверие этих людей ему уже вряд ли удастся.

Внезапно вдали раздались разрозненные выстрелы, быстро переросшие в настоящую перестрелку.

— А вот и армия, — спокойно сказал один из бандитов. — Похоже, этот Антонио действительно нас выдал.

На лице короля отразилась глубокая растерянность.

«Эти разбойники и Паоло, — сказал он себе, — не из тех людей, которые могут отпустить меня так просто. Уж не убьют ли они меня, если солдаты попытаются взять пещеру штурмом?»

Его беспокойное ожидание длилось недолго; вскоре пальба закончилась, и Паоло с разбойниками вновь возникли на опушке.

План Луиджи сработал на все сто; разбойники были окружены.

При первых же выстрелах министр полиции выдвинул свой батальон на помощь форпостам, и вскоре солдаты плотным кольцом расположились вокруг логова разбойников.

Короля в это время мучил один вопрос: как Паоло и его люди собираются возвращаться в грот?

Для прохода через разлом, отделявший пещеру от соседних хребтов, требовался мост, но никаких следов такового он не наблюдал.

Пока Франческо, стоя у входа в пещеру, искал глазами Паоло и остаток шайки, позади него раздался легкий шум. Обернувшись, король увидел Корсара.

Как тот вернулся?

Загадка.

— Как видишь, кузен, — фамильярно промолвил юноша, — нас окружили!

Во взгляде короля промелькнули радостные огоньки.

— Мы все еще можем договориться, Паоло, — сказал он. — Я буду великодушен.

— Ты согласен казнить Луиджи?

— Продолжаешь шутить? Конечно же нет. Но я готов даровать тебе жизнь.

— И все?

— И свободу.

— И?

— И ничего более.

— Право же, Франческо, щедрым тебя никак не назовешь! И все это ты собираешься предоставить мне здесь?

— Да, в ту же минуту, как ты меня отпустишь.

Паоло расхохотался.

— Вижу, молодой человек, — промолвил король с обидой, — вы ничего не боитесь. Что ж, пусть так; я снимаю свои предложения. Вас повесят!

— Фу, Франческо! Ты меня огорчаешь!

Короля не покидало смутное беспокойство; он возобновил торг.

— Будем благоразумны, — сказал он. — Я — в твоих руках, но и ты — в моих. Сыграем же честно. Наши шансы на победу равны, так прекратим же партию. Вернемся к тому, с чего все начиналось. Ты будешь свободен, но и я тоже.

Паоло улыбнулся.

— Да ты, я вижу, дипломат, кузен… Все мы здесь знаем, чего стоит твое слово, так что довольно этих разглагольствований!

Король в который уже раз пожалел о том, что не сдержал обещаний.

— Следует ли это понимать как отказ? — спросил он.

— Да.

— Хорошо. Но смотри, как бы тебе не пришлось потом кусать локти…

И король хотел вернуться в пещеру, но Паоло остановил его жестом:

— Останься, — сказал он.

— Чего ради?

— Полюбуешься немного своими солдатами и сбирами… Видишь, вон они приближаются.

Действительно, внизу Луиджи отважно вышагивал во главе целого взвода пехоты.

— Гляди-ка, твой министр!

Король сделал еще пару шагов по направлению к гроту.

— Да останься же! — сказал Корсар. — Встреча с Луиджи не должна быть для тебя такой уж неприятной. Останься, мой дорогой кузен, останься.

И он рассмеялся.

В этот миг к ним подошел Кумерро.

— Ну что? — спросил он.

— Видишь солдат? Сейчас я с ними поговорю; это будет забавно.

На расстоянии выстрела Луиджи остановился; казалось, он не ожидал увидеть короля в добром здравии.

— Луиджи! — самонадеянно прокричал Паоло, но так как министр не отвечал, юноша повернулся к королю: — Позови его, Франческо!

Король молчал, и Паоло нахмурил брови.

— Вы будете, сир, повиноваться, да или нет? Не люблю повторять приказы. Если вы хотите, чтобы я был жестоким, я таким буду, но как бы вам не пришлось об этом пожалеть…

— Да-да, ты меня убьешь, я уже слышал.

И король улыбнулся; ему казалось, что Паоло сильно переоценивает свои возможности.

Франческо продолжал:

— Убьешь меня — и ты покойник. Я — твоя гарантия безопасности.

— Поэтому я тебя и берегу. И все же, поверь мне, уж лучше бы тебе повиноваться.

Король ничего не ответил.

— Не хочешь звать его?

— Нет, не хочу.

Вытащив нож, Паоло прошипел угрожающе:

— Полдюйма железа в чувствительном месте развяжет тебе язык, кузен.

И он приблизил лезвие к горлу короля.

Франческо решился.

— Луиджи! — прокричал он.

Министр сделал несколько шагов и замер в нерешительности.

— Подойдите, не бойтесь! — продолжал король.

Министр был человеком храбрым; король с восхищением наблюдал, как он отважно двинулся вперед.

Слово взял Паоло.

— Добрый вечер, ваше превосходительство. Как поживаете?

— Прекрасно! — отвечал Луиджи. — Мое почтение, сир! Вы звали меня, Паоло: каковы будут ваши условия?

— Условия, ваше превосходительство, — спокойно сказал Корсар, — будут следующими: Первое. Для Кумерро и его людей — выкуп в размере четырехсот тысяч дукатов. Эту сумму вы на шлюпке доставите на мой бриг, где вам выдадут расписку в получении этих денег. Второе. Для меня — ваша казнь на том самом месте, где была обезглавлена маркиза. Третье. Немедленное прекращение любых враждебных действий с вашей стороны. Король не сводил глаз со своего министра.

— Именем короля, я вынужден вам отказать, — отвечал Луиджи. — Вы будете схвачены не далее как через час.

— Если, в чем я сильно сомневаюсь, твоя атака увенчается успехом, — сказал Паоло, — у входа в пещеру ты обнаружишь труп своего господина. Только посмейте на нас напасть — и я застрелю моего собрата и кузена.

Луиджи был ловким малым.

— Каковы буду ваши указания, сир? — спросил он.

— Никаких атак! — воскликнул король. — Я попытаюсь договориться с Паоло. Пойдем, — бросил он юноше и, повернувшись к Луизе, сказал: — Идите! Вернетесь, когда я вас позову.

Совещание шло с обеих сторон.

Королю был готов сдать министра — ему был нужен лишь предлог.

— Послушай, — сказал он Паоло, — я хочу провести эксперимент, который, возможно, позволит нам тотчас же прийти к согласию; дай мне четверть часа.

— Хорошо! — промолвил Паоло, уловив ход мыслей короля.

Пока Франческо вроде как договаривался с Паоло, Луиджи совещался с Иаковом, который последовал за колонной верхом на осле.

Министр слово в слово пересказал еврею разговор, состоявшийся у него с королем и Корсаром.

— Стоит вам дать слабину, — промолвил Иаков, — и вы труп. Игра короля ясна как день: он прикажет вам вернуться в Неаполь, и, если вы повинуетесь, для вас все будет кончено. Письмо, посланное королем какой-либо влиятельной персоне, человеку, с которым вы пребываете в конфронтации, прояснит ему ситуацию и необходимость вами пожертвовать; ваш соперник арестует вас, и вы будете немедленно казнены.

— Тут я склонен с вами согласиться, — сказал Луиджи, — но со всем уважением должен заметить, что я тоже не лыком шит. Гора окружена. Я все держу под контролем: никто не сможет ни войти, ни выйти из пещеры без моего на то разрешения. Вскоре подобная ситуация Паоло начнет надоедать и, надеюсь, все закончится тем, что он убьет короля.

— Ловкий ход, — прошептал старый еврей.

— Я сейчас хозяин ситуации и обещаю вам, что Паоло окажется в тюрьме еще до возведения на престол преемника Его Величества.

— Прекрасно! — воскликнул Иаков.

Король вновь окликнул Луиджи.

Тот приблизился и, как и предполагал, получил приказ немедленно возвращаться в город.

Министр отошел за один из камней и оттуда уважительно прокричал королю:

— Сир, я вынужден вас ослушаться. Вы находитесь в плену и не являетесь хозяином своего слова. Я спасу вас вопреки вашему распоряжению.

И он приказал форпостам отступить назад.

Внезапно позади глубокой пещеры, которую Франческо так и не удосужился обследовать, раздался ужасный грохот.

Началась беспорядочная пальба, прокатившаяся по ущелью тысячами эхо.

Пещера имела два выхода: на теснину и на косогор, находившийся по соседству с гротом.

Полковник, окруживший склон по приказу Луиджи, видел, как Паоло и его товарищи прошли в пещеру через этот вход, и немедленно их атаковал.

Но проникнуть в грот оказалось не так-то и просто — на пути нападавших возник Вендрамин.

Колонны солдат поднимались по покатому склону ускоренным шагом, но великан уже закончил свои небольшие приготовления.

Словно мальчик, решивший покидать камешки в себе подобного, он собрал у входа в пещеру груды огромных валунов, за пару минут окружив грот своеобразным гранитным валом, за которым укрылись пятеро или шестеро разбойников.

Когда солдаты подошли на расстояние шагов в триста, оборонявшиеся — все, кроме Вендрамина — открыли огонь, не без беспокойства взирая на надвигавшуюся на них огромную массу.

Тут и там пули сражали солдат наповал, но возможность отличиться освободив короля заставляла нападавших идти вперед без оглядки, и колонна продолжала бесстрашно и энергично подниматься по склону.

— Странное дело! — заметил один из разбойников. — Прежде такой отваги за солдатами короля я не замечал!

— Если мужество и дальше их не покинет, нам придет конец, — промолвил другой, выпуская пулю. — Нужно бы предупредить атамана: пусть выведет короля — может, хоть тогда штурм прекратится.

— Успокойтесь, — вступил в разговор Вендрамин. — Я все беру на себя; сейчас будет потеха.

— Но что ты собираешься делать?

— Убить их всех.

— Но как?

— Смотрите.

Плотная и глубокая, колонна солдат была уже шагах в ста пятидесяти от пещеры.

Взяв из своей кучи камней огромный осколок скалы, Вендрамин с небывалой силой швырнул этот снаряд вниз, и тот со свистом покатился по склону, опрокидывая все перед собой.

Перед тем как обрушиться на солдат, валун надвое разрубил дерево.

Головная часть колонны в ужасе отпрянула в сторону, но, как это бывает при подъемах, те из солдат, которые шли в хвосте, не могли видеть происходившего впереди, и, врезавшись в группу людей, этот громадный кусок горной породы оставил после себя кровавую борозду из искалеченных тел, сразив наповал человек тридцать.

Следом уже катился еще один камень.

Изрубленные, помятые, потерявшие голову, солдаты разбежались кто куда.

Валуны понеслись вниз лавиной, преследуя этих несчастных.

Град камней накрыл колонну, сгрудившуюся в узкой горловине ущелья.

Несмотря на то, что солдаты бежали вниз со всех ног, больше трети из них так и остались лежать на земле, не подавая никаких признаков жизни.

Когда последний из беглецов скрылся из виду, походивший на Титана Вендрамин встал во весь рост, оценивая свою работу.

Весь склон был усеян телами убитых и раненых, коих набралось не менее трех сотен.

В это мгновение чей-то дрожащий голос пробормотал:

— Кто сотворил все это?

То был король, которого Паоло, желая остановить штурм, угрожавший жизни Его Величества, подвел ко второму выходу из пещеры.

И Франческо, увидев усыпанный человеческими телами косогор, недоуменно озирался вокруг, спрашивая себя, кто мог проделать такую ужасную работу за столь короткое время.

Вендрамин обернулся.

— Глядите-ка! — промолвил он. — Король! Добрый день, Ваше Величество. Это я их всех уложил.

— Ты?

— Да, сир.

И с улыбкой на устах Вендрамин направился за следующей порцией валунов.

Солдаты открыли по нему огонь с нижней части склона, но все их пули летели мимо цели.

Вернувшись с камнями, великан сказал королю:

— До чего ж никудышные стрелки эти ваши солдаты, сир. — И, взяв в руки ружье, он добавил: — Смотрите, как должен стрелять настоящий мужчина.

Прицелившись в офицера, который, находясь на расстоянии семисот метров от пещеры, полагал себя в безопасности, он плавно спустил курок, и лейтенант упал.

— Вот это выстрел так выстрел, — сказал колосс.

Король тяжело вздохнул.

— Эх, мне бы тысчонку таких парней, как ты, и…

— Скажите тоже — тысчонку, — ухмыльнулся Вендрамин. — Да таких, как я, и с сотню во всем мире не наберется!

И великан снова удалился на поиски камней, спокойный и уверенный в своей силе.

Через несколько минут у него уже было чем сокрушить следующую колонну.

Король быстро осознал, что захватить пещеру с наскоку солдатам не удастся; кроме того, он был в ярости, так как ясно понимал теперь, какую игру ведет Луиджи.