Рене Торнтон остановилась у витрины большого универмага, празднично украшенной к Рождеству. Ее внимание привлек роскошный макет снежных альпийских гор, на фоне которых стояли маленькие фигурки лыжников в модных спортивных костюмах. С легкой грустью она залюбовалась раскрашенными горами. Рене мечтала путешествовать и надеялась, что когда-нибудь работа в качестве фотомодели приведет ее за границу. Знакомые девочки-модели уже разъехались кто куда — во Францию, Италию и даже в Морокко, но ее самая увлекательная поездка пока была только в Хайленд, где в жаркий летний день пришлось демонстрировать теплые твидовые костюмы. Больше всего Рене хотелось побывать в Париже. И хотя другие столицы — Лондон, Рим — оспаривают у Франции первенство в высокой моде, все-таки Париж остается Меккой кутюрье, а она была помешана на одежде.

Рене могла бы отправиться туда в отпуск, если бы Барри согласился поехать вместе с ней, но он заявил, что его не интересует заграница. Барри не доверял иностранным обычаям и иностранной еде, боялся, что будет чувствовать себя по-дурацки, не понимая чужого языка. Он был ее другом, и сегодня, в канун Рождества, они должны были встретиться после обеда, чтобы отправиться в Вудлей, в Саффолке, где жили их семьи. Она знала, что вчера Барри наверняка побывал в автосервисе, проверил машину, залил полный бак бензина, то есть на совесть подготовился к дороге, а сейчас методично заканчивает дела в офисе, чтобы со спокойной душой отправиться в путь. Он на редкость добросовестный человек, никогда ничего не оставляет на волю случая, и неудивительно, что порой его раздражает ее беспечный характер. Они знали друг друга с детства. Рене уважала его за честность и целостность натуры. У нее никогда не было других поклонников.

Она перешла к другой витрине, где были выставлены всевозможные рождественские новинки — ей надо было убить время до встречи с Барри — и в зеркале позади дорогих сувениров увидела собственное отражение. Ее черное манто, несмотря на громкое название, на самом деле было сделано из шкурок скромных кроликов, но все равно стоило дороже, чем Рене могла себе позволить, не выходя за рамки своих финансовых возможностей. Однако настоящий мех только и мог согреть ее во время поездок по стране, и, кроме того, манто хорошо смотрелось. Бледное лицо Рене имело безупречный овал, а зеленые глаза были так густо опушены ресницами, что казались почти черными, что составляло поразительный контраст с лицом и волосами. Она была среднего роста и очень стройная, что являлось непременным условием ее работы.

Молодой человек, остановившийся у витрины, тоже посмотрел на ее отражение в зеркале. Он был в замшевом пальто с кожаным воротником, поднятым для защиты от ветра, и мягкой черной шляпе, надвинутой на глаза. Из-под шляпы виднелись тонкий нос, твердый смуглый подбородок и красиво очерченный рот. Уставившись на отражение девушки из-под полей шляпы, мужчина пробормотал что-то невнятное и повернулся к ней. Почувствовав его пристальный взгляд, Рене круто обернулась и оказалась с ним лицом к лицу. На этот раз она услышала, как он воскликнул: «Не может быть!»

Рене быстро опустила глаза и нагнулась, чтобы поднять свой чемоданчик, который поставила на землю, пока разглядывала витрину, но мужчина успел поднять его первым.

— Позвольте мне! — У него был едва различимый акцент, скорее просто другая интонация, выдававшая в нем иностранца. Темные глаза все еще удивленно разглядывали ее из-под полей шляпы, так, будто она была привидением. Рене торопливо выхватила у него чемоданчик, буркнула слова благодарности. Будучи действительно невероятно привлекательной, она давно смирилась с подчас довольно навязчивым вниманием мужчин, поскольку все равно ничего не могла с этим поделать. А сейчас хотела поскорее отойти подальше, прежде чем этот мужчина сделает следующий шаг, поэтому резко повернулась, но слишком резко, так что наткнулась на дородную даму, грузно двигающуюся ей навстречу, поскользнулась на мокром тротуаре и упала. Молодой человек в миг оказался рядом и помог ей подняться.

— Мадемуазель, вы не ушиблись?

«Значит, он француз», — поняла девушка.

— Нет, все в порядке. — Рене с огорчением глянула на чулки. К счастью, в чемоданчике лежала другая пара, а в подземном переходе есть дамский туалет.

— Вы не ушиблись? Вам нужно время, чтобы оправиться… Позвольте отвести вас куда-нибудь… Может быть, чашечку чаю?

Он все еще держал ее за руку. И будучи потрясенной падением больше, чем ей показалось сначала, Рене была рада его поддержке. Он повел ее сквозь бурлящую толпу, стараясь загородить своим телом от толчков случайных прохожих, и ввел наконец через вращающуюся дверь в гостиничный вестибюль. Это оказался знаменитый отель с рестораном при нем, совершенно недоступным кошельку Рене, однако ее спутник, видимо, чувствовал себя здесь как дома. Указав на дверь вдалеке, он сказал:

— Там есть комната отдыха, если вам нужно привести себя в порядок… А я пока закажу чай.

Для чая было еще рано, но Рене была уверена, что, если он захочет чаю, ему его подадут. Переодевая в туалете чулки, Рене подумала, а не сбежать ли ей от незваного кавалера, однако решила, что это будет выглядеть некрасиво. Вполне возможно, что его забота о ней не имеет никакого дальнейшего интереса, и вряд ли он станет к ней приставать в переполненном вестибюле гостиницы. Она сразу скажет ему, что скоро должна уходить, потому что встречается с Барри.

Войдя в зал ресторана, Рене увидела, что приведший ее сюда мужчина уже снял пальто, шляпу и оказался худым, хорошо сложенным молодым человеком, с широкими плечами, узкими бедрами, на голову выше ее. Темные глаза, такие же волосы, нос с орлиным профилем. На маленьком столике, за которым он расположился, стоял серебряный чайник с чаем. Увидев Рене, молодой человек вскочил с места, а предупредительный официант отодвинул для нее стул. Она сбросила с плеч манто, и незнакомец, снова усевшись на место, принялся разливать чай. Рене с благодарностью приняла чашку с горячим напитком, которую он ей протянул, подняв глаза, встретилась с ним взглядом и, к немалому своему раздражению, зарделась.

Молодой человек был, пожалуй, красив и безусловно очарователен, с безупречными манерами. А Рене не доверяла таким мужчинам, и не без причин.

— Так-то лучше, — произнес он. — Теперь вы ожили. Англичане считают чашку чаю панацеей от всех бед.

— А вы, месье, француз?

— О да. Я здесь с коротким визитом, по делу. Как я и ожидал, тут пасмурно, дождливо.

— Да уж, лучше бы шел снег, — отозвалась Рене. — Снег красиво выглядит на рождественских открытках, хотя я лично его терпеть не могу и вообще не выношу холода.

Он улыбнулся, и улыбка у него оказалась неотразимой.

— Вы как орхидея, тепличное растение… Хотя, пожалуй, я не прав, вы не экзотичны, как орхидея, а скорее свежи, как весенний первоцвет или нарцисс.

На взгляд Рене, это несколько переходило границы приличия. Она холодно сказала:

— Спасибо, что помогли мне, но я должна бежать. У меня встреча с другом.

— Другом? — Он приподнял брови. — Вашим женихом?

Рене покачала головой и честно призналась:

— Нет еще. Он везет меня домой на Рождество, мы живем за городом.

Снова быстрый оценивающий взгляд.

— Вы не похожи на деревенскую девушку.

— Однако такая и есть, — заявила Рене. — Обычная деревенщина, особенно в высоких резиновых сапогах. Мои предки — садовники.

И это тоже было сущей правдой. Она намеренно упомянула о сапогах. Если бы рассказала, что живет в Лондоне и работает фотомоделью, ему обязательно что-нибудь взбрело бы в голову, а Рене твердо решила положить конец этому знакомству тут же на месте — меньше всего на свете ей хотелось втягиваться в отношения с богатым, привлекательным французом. Ее позабавил его озадаченный вид.

— Да, англичане такие выносливые и приспособленные, — лениво проговорил он, глядя на ее тонкие белые руки, — только не говорите мне, что вы тоже работаете садовником. В это я не поверю.

Она тоже посмотрела на свои руки, которые выдавали ее с головой.

— Нет, я занимаюсь бухгалтерией, счетами… и прочим. — Потом заглянула в темную глубину его глаз и почувствовала, что ее сердце, непонятно почему, заволновалось. Рене быстро принялась натягивать перчатки.

— Вы теряете время, занимаясь такой скучной работой, — заметил он.

— Это не так важно, чем я занимаюсь, — ответила она. — Потому что, естественно, в свое время я выйду замуж.

— За этого вашего друга?

— За него. — Рене мило улыбнулась, когда он помог ей надеть манто. — А теперь мне на самом деле пора бежать. — Она мельком посмотрела на свои наручные часы. — Миллион благодарностей за чай, он просто спас мне жизнь.

Француз стоял рядом, Рене уловила легкий запах турецкого табака и лосьона «Олд Спайс». Ненужные слова замерли у нее на языке, а сердце снова часто забилось.

— Прощайте, мадемуазель, — произнес молодой человек, затем добавил: — Вы невероятно напоминаете мне одну мою старинную знакомую.

Рене затаила дыхание. Из всех фраз, которыми начинают знакомство, эта была самая избитая!

— Я слышала, что у каждого из нас есть двойник, — холодно заметила она. — Наверное, я двойник вашей знакомой. Но мне пора.

— Прощайте! — Он покорно пожал плечами и проводил ее до выхода. — Это было прелестное знакомство, но, увы, слишком короткое. Теперь вы возвращаетесь в английскую глушь, а я вечером улетаю в Париж. — Она с облегчением восприняла его последние слова. — Но, возможно, мы еще встретимся.

Они уже подошли к вращающейся двери, и Рене протянула ему руку:

— Не думаю.

Он крепко пожал ее обтянутые перчаткой пальцы.

— Кто знает? Почему-то мне кажется, что мы еще непременно встретимся, так что говорю вам — до свидания, мадемуазель.

Он все не отпускал ее руку, и Рене ощутила легкую нервную дрожь, пробежавшую по телу. Она сделала движение, чтобы вырвать свою руку, и он немедленно ее отпустил.

— До свидания, откликнулась девушка и стала пробираться на улицу, с трудом подавляя желание обернуться, чтобы посмотреть, смотрит ли он ей вслед. Потом, выйдя, тут же кинулась через дорогу, и оживленное движение отрезало ее от него.

«Вот уж обольститель так обольститель! — думала Рене, спускаясь в метро. — И кажется таким неискренним. Нет, не хотела бы я еще раз с ним встретиться, слишком у него странный, тревожащий душу характер!»

Они с Барри должны были встретиться в метро на одной из станций северной линии, где он жил, и, пока она ехала туда, в ее памяти всплыли воспоминания, явно разбуженные незнакомцем, о другом обольстителе, который и воспитал в ней такое отвращение к людям подобного типа, — о ее отце, Жервезе Торнтоне.

В детстве Рене обожала его и считала, что он отвечает ей тем же, пока в один прекрасный день отец не бросил мать, предоставив ей одной заботиться о двух маленьких девочках. Миссис Торнтон знала, что муж изменяет ей, буквально не пропускает ни одной юбки, но каждый раз, когда он возвращался к ней и раскаивался, прощала его, отчасти из-за детей, отчасти потому, что была не в силах перед ним устоять. Но однажды он так и не вернулся, а она не смогла его найти. Ее брат, тот самый садовник, предложил ей переехать к нему вместе с детьми, мать пошла работать, чтобы вырастить детей. Через положенное время она развелась с Торнтоном и в конце концов вышла замуж во второй раз.

Рене, которой в то время было восемь лет, получила серьезную душевную травму — она не могла понять и простить предательства отца. Ей понадобилось много времени, чтобы пережить это горе, и, хотя впоследствии образ Жервеза Торнтона поблек в ее сердце, память о причиненной боли и обиде осталась.

Семья Холмсов жила в соседнем доме с Торнтонами, и Барри, старше Рене на три года, всегда был ей как брат. Потом, когда они подросли, его привязанность к ней приобрела более романтическую форму. Он работал в аудиторской конторе, и ему оставалось сдать еще несколько экзаменов, чтобы получить аттестацию. А так как они почти одновременно переехали в Лондон, то неизбежно стали повсюду ходить вместе. Барри очень серьезно смотрел на жизнь и собирался высоко продвинуться в карьере. Ему нравилось, что Рене не выказывает склонности посещать шумные вечеринки и знакомиться с длинноволосыми студентами. Когда они выходили гулять в город, то чаще всего ограничивались посещением каких-нибудь молочных баров или кофеен, покупали самые дешевые билеты на концерты и в кино — Барри не одобрял экстравагантных трат, потому что копил деньги на будущее. Рене не очень нравилась такая его экономность, потому что иногда ей все-таки хотелось провести время в каком-нибудь дорогом ресторане или клубе, но она всегда подавляла эти желания, сохраняя верность Барри. А его не привлекали яркие огни и красивые места. Наверное, он был по-своему прав и благоразумен. Роскошные развлечения, не говоря уж о любовных утехах, могли обойтись им непомерно дорого. Рене знала, что Барри испытывает к ней нежные чувства. Они были одного круга и, казалось, идеально подходили друг другу. Когда-нибудь, в свое время, они собирались пожениться.

Однако временами Рене смутно хотелось чего-то другого. Нет, не влюбиться, в любовь, которая так больно ранит, если полюбишь не того человека, она не верила, даже считала себя неспособной на сильные чувства. И все же бывали моменты, например как сегодня, когда этот незнакомец держал ее за руку, которые вдруг мельком приоткрывали ей совершенно незнакомый, закрытый для нее мир, способный оказаться либо раем, либо адом. Рене давным-давно решила, что не будет погружаться в этот мир. Она предпочитала надежность и спокойствие, то есть Барри. Поэтому, интуитивно догадавшись, что незнакомец с темными выразительными глазами обладает ключом, открывающим вход в тот мир, даже не спросила его имени. Рене надеялась, что ей больше никогда не придется с ним встретиться.

— Дорогая, сделай личико попроще, — взмолился Билл Симмонс, глядя на Рене из-за фотокамеры. — Я понимаю, дует холодный ветер, но ты должна выглядеть так, будто нежишься под лучами горячего солнца в полуденную жару.

Рене постаралась унять дрожь и изобразила профессиональную улыбку. Пока съездить в Париж у нее никак не получалась. Вместо этого Ава Брент взяла ее в Бретань рекламировать одежду для пляжа. Это был модный курорт Ла-Боль, конечно менее известный, чем Ривьера, но зато там было не так холодно, как в Ле-Туке на Северном побережье.

Самым главным достоинством Ла-Боль была его бухта — пять миль песчаных пляжей между Порнише и Ле-Пулижаном. Меньше столетия назад здесь еще ничего не было, кроме дюн и сосен, растущих по краю пляжей, а потом вдруг, буквально в мгновение ока, это место прославилось, все медицинские светила объявили его целительным. Началось строительство, и в период между двумя войнами Ла-Боль буквально расцвел, стал очень популярным курортом. На его восточной стороне среди сосен появились шале и виллы, а вдоль берега выстроились многочисленные отели, рестораны и казино. Обращенная на юг, бухта охраняла курортный город от холодных вод Атлантики, место славилось мягким солнечным климатом, теплый сезон здесь наступал уже в самом начале весны. Но сейчас, хотя небо уже и было ярко-голубым, с моря дул очень холодный ветер.

За спиной Рене высились огромные красные скалы самых невероятных форм, а ее ноги стояли на твердом белом песке, состоящем из мириадов крошечных осколков раковин. Тысячи таких же раковин, только целых, усеивали пляж. Они начали работу ранним утром, чтобы избежать зевак; кроме того, фотографа устраивал свет только что взошедшего солнца, но вот найти в скалах укрытие от ветра, как они рассчитывали, им не удалось.

— Я знаю, знаю, что вы мерзнете, — крикнула Ава. — Постараемся закончить как можно быстрее. Давай скорее, Билл, хватит болтать!

Билл Симмонс сделал пару снимков, и Рене кинулась в полосатую палатку, где переодевалась. Она была в закрытом купальнике и знала, что худшее впереди — предстояло еще сниматься в бикини.

— В такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит, — пожаловалась она ассистентке, которая уже ждала ее с чашкой горячего кофе из термоса.

Карен Ньюби, секретарша Авы и посыльная по всем делам, сочувственно усмехнулась:

— Да, это неприятная изнанка модельного бизнеса, — проговорила она. — Но какой смысл рекламировать летнее белье, когда наступит сезон и все уже купят к нему что надо. Сегодня хоть солнышко неплохо пригревает.

Рене переоделась в две тонкие полосочки: одна — на бедрах, вторая — на груди, и накинула сверху манто.

— Если Билли будет долго держать меня раздетой в этом костюме, я его прямо там и убью, — заявила она и вернулась на площадку.

Теперь Рене позировала на фоне высокой, уходящей шпилем в небо скалы — тоненькая загорелая фигурка (естественно, загар был ненатуральным, шел всего лишь март). Ее бледно-золотистые волосы развевались под ветром с моря, она защищала глаза от солнца ладошкой, а ее красивый рот чуть обиженно скривился, потому что от холода по ней ползли мурашки.

— Быстрей, поторапливайтесь! — кричала Ава. — Поза превосходная, мне нравится ее слегка надутый вид, но я не хочу, чтобы бедная девочка подхватила воспаление легких.

По морю со стороны Ла-Боль к ним приближался одинокий пловец, который, казалось, ничуть не боялся ледяной воды. Рене безразлично смотрела на выныривающую из волн темноволосую голову.

Пока Билл делал снимки, пловец выбрался на пляж недалеко от них. Встал и молча уставился на Рене. Наконец Билл дал знак, что закончил, и она со вздохом облегчения поскакала обратно в палатку.

— Это все, — сообщила Карен, сверившись со списком запланированного на день.

— Слава богу!

— Если только мисс Брент не захочет что-нибудь переснять.

— Тогда я устрою забастовку, — заявила Рене, торопливо натягивая одежду.

Выйдя из палатки, она застала пловца за разговором с миссис Брент. Кто-то накинул на него полотенце, но больше на нем ничего не было, кроме плавок. Его орлиный профиль четко вырисовывался на фоне синего неба и моря, мокрые волосы блестели, его тело походило на статую греческого героя. Рене замерла, тупо глядя на него. Это был тот самый молодой человек, который угощал ее чаем в Лондоне.

«Боже мой, нет, — подумала она, — какое неприятное совпадение, хуже просто некуда! Вот уж кого меньше всего я хотела бы встретить еще раз!»

Ава и пловец о чем-то оживленно беседовали на смеси французского и английского, и вся съемочная группа молча прислушивалась к ним. Но у Рене было только одно желание — поскорее вернуться в отель и забраться в горячую ванну.

Ава подозвала ее.

— Это месье Леон Себастьен.

Леон поклонился ей, и в его темных глазах блеснул огонек.

— Вот видите, мадемуазель, я был прав. Мы встретились.

Ава удивилась:

— Так вы знакомы?

— Нет, мадам. — Леон был очень учтив, и казалось, ему нисколько не холодно. — Наша короткая встреча проходила инкогнито. Я и представить себе не мог, что мадемуазель работает моделью. Мне она сказала, что занимается какими-то растениями или что-то в этом роде.

— Но я тоже не могла себе представить, что вы кутюрье, — возразила Рене, потому что вспомнила, кто такой Леон Себастьен.

Несколько парижских домов моды устраивали в Ла-Боль показ январской коллекции. Это происходило в отеле «Эрмитаж» — огромном здании из камня и стекла, которое она могла хорошо видеть вдали на другом берегу залива по утрам, когда воздух был чист и прозрачен. И до нее доходили разговоры, что в этом году там произвел фурор оригинальностью и необычностью своих моделей самый молодой из известных кутюрье Леон Себастьен. Правда, сейчас он менее всего походил на модного парижского модельера, а кроме того, Рене еще предстояло узнать, что французы, мягко говоря, не имеют особого пристрастия к холодной воде. Этот человек явно от них отличался.

— У месье Себастьена есть для тебя предложение, Рене, — сказала Ава.

Леон приподнял одну бровь — в характерной насмешливой гримасе.

— Рене? — пробормотал он. — Это же мужское имя.

— Нет, в моем имени на конце два «е», а произносится одно, — коротко пояснила Рене, чувствуя, что вожделенная ванна отдаляется, и вспомнив неприятную привычку матери объяснять происхождение ее имени каждому новому знакомому: «Я хотела назвать ее Айрин, красивое имя, греческое, означает мир, но мой муж сказал, что ее будут называть просто Рин, а этого он не вынесет, и поэтому мы сошлись на имени Рене». И зря старалась, подумала девушка, потому что Кристина и Барри все равно зовут меня Рин.

Леон поклонился:

— Простите, мадемуазель Рене, я не хотел вас обидеть. — И откровенно уставился на нее восхищенными глазами. — У меня серьезные затруднения с показом, одна из моих ведущих моделей, а я привез всего две, слегла с приступом аппендицита, ее срочно отвезли в больницу. Вот я и подумал, может быть, вы согласитесь ее заменить?

Она покачала головой:

— Это невозможно, месье.

Ава вскинула голову:

— Почему, Рене? — Она начала лихорадочно соображать. Их команда уезжала, и ей, конечно, не следовало бы оставлять Рене одну, без присмотра, но если месье Себастьен позволит ей, Аве, сфотографировать его эксклюзивные модели для будущих выпусков журнала, тогда, может, стоит здесь задержаться еще на одну ночь? Может, ей даже удастся написать статью про этот показ, если им позволят фотографировать в «Эрмитаже», который до этого дня был для них запретной территорией.

— Но мы же уезжаем сегодня. — Рене подумала про Барри, который будет ждать ее вечером и которому она уже пообещала бросить модельное дело в самом ближайшем будущем. Он наверняка ужаснется, если узнает, что она согласилась поработать у месье Себастьена.

Ава повернулась к французу.

— Мадемуазель у нас очень замерзла, — произнесла она жизнерадостно. — Может, встретимся попозже и обсудим все, когда она отогреется? — И метнула на Рене угрожающий взгляд.

Леон рассыпался в извинениях за то, что не подумал об этом. «Какой подлиза», — решила Рене. А он пояснил, что дело срочное. После полудня состоится парад-алле, и мадемуазель, если она будет так любезна, должна успеть примерить платья. Он может позвонить еще одной модели, чтобы заменить несчастную Жюли, но не уверен, что ей подойдут платья, а у мадемуазель Рене все размеры в точности как у Жюли, — тут он прошелся опытным взглядом по ее фигуре, и Рене захотелось дать ему пощечину. К тому же новая модель может не успеть к полуденному показу.

Ава договорилась, что он заедет к ним в гостиницу через пару часов.

Тем временем ассистенты упаковали всю одежду и аппаратуру, и наконец команда расселась по двум машинам, которые ждали их, чтобы отвезти в Ла-Боль. Рене удалось сесть не в ту машину, в которой ехала Ава. Та по каким-то своим причинам желала, чтобы Рене согласилась на этот показ, а ей очень не хотелось задерживаться здесь и расстраивать Барри. Во всяком случае, она принялась себя в этом убеждать, потому что боялась признаться самой себе в своем инстинктивном желании избежать всякого рода контактов с Леоном Себастьеном.

Группа репортеров журнала «Бурная жизнь» жила в маленьком отельчике «Три сосны» на улице Конкорд. Напротив стояли три сосны, которым он и был обязан своим названием.

Рене наконец приняла ванну и понемногу оттаяла, так что в вестибюль спустилась уже ожившей, в аккуратном морском костюмчике с белыми полосками по краям воротника, красиво уложив волосы. Она смыла наносной загар, и ее кожа приобрела естественный кремово-белый оттенок.

Ава Брент была в черном костюме с белым кружевным галстучком, призванном смягчить его строгость, и шикарной черной шляпке. Она прекрасно сохранилась для своих весьма зрелых лет, красиво подкрашивала волосы и лицо, но ее жесткие голубые глаза не могли утаить огромного опыта жизни, и это ее отнюдь не молодило.

— А почему они проводят здесь показ мод не в сезон? — заинтересованно спросила ее Рене. — Как-то нелепо.

— Потому что на этой неделе в «Эрмитаже» проходит международный конгресс, — пояснила Ава. — Наверное, они выбрали это место из-за целебного воздуха. А все делегаты приехали с женами, показ мод должен их заинтересовать. Разумеется, к нам это все не имеет никакого отношения, но мы должны ухватиться за предложение, которое тебе сделали. Это удача, что та манекенщица заболела!.. Господи боже, детка, — вдруг сердито взорвалась она, заметив недовольное выражение на лице Рене, — ты что, не понимаешь, какой шанс тебе преподнесли прямо на тарелочке? Поработать моделью в салоне Себастьена. Да любая девчонка твоей профессии отдала бы за это передний зуб!

— У меня нет для этого опыта, — пробормотала Рене.

— У тебя есть все, что надо, — заявила Ава. — Опыт тут ни при чем.

Рене удивилась: у Авы Брент не было в привычке расточать комплименты. Хорошо ее зная, Рене понимала, что она ожидает от этой ситуации каких-то выгод.

— Леон Себастьен, ко всему прочему, еще и очаровательный мужчина, — с намеком добавила Ава.

— Фанфарон! — выпалила Рене. — Если он хотел с нами связаться, почему не сделал этого обычным, принятым способом?

— Наверное, захотел посмотреть тебя в деле, прежде чем предлагать работу, — сухо ответила Ава.

Рене покраснела, вспомнив, что, когда он вышел из моря, на ней практически ничего не было. И она тут же страшно рассердилась на себя из-за этого смущения; уж наверное, Леон давно привык смотреть на неодетых женщин и не должен на это никак реагировать.

— Я не могу здесь задерживаться, — твердо проговорила она. — Сегодня мой контракт с вами заканчивается. Я… э-э… у меня уже есть другой заказ.

Это было не совсем правдой, но Ава не могла того знать.

— Так отмени этот другой заказ. — Редактор отдела моды уже готова была потерять терпение. — Господи, детка, ты что, полная дура?

В этот момент в вестибюль вошел Леон Себастьен и направился прямо к ним. На нем был очень красивый белый свитер с красными и черными полосками по одной стороне и серебристо-серые брюки. Без шляпы, волосы блестящие, как шелковые. Он двигался с ленивой грацией большой кошки. Если бы Рене не видела, как Леон плавает, то решила бы, пожалуй, что этот человек — неженка; у нее даже закралось подозрение, что он нарочно продемонстрировал ей свои спортивные навыки.

Ава бросилась приветствовать его с распростертыми объятиями, у нее на уме была своя игра. С неожиданной скоростью перед ними возникла официантка, явно привлеченная вновь прибывшим. Да, он возьмет кофе, не хотят ли они кофе? Ава ответила, что хотят.

Его предложение оказалось очень простым. Леон Себастьен хотел, чтобы Рене вышла на подиум два раза: днем и после ужина, продемонстрировав полдюжины платьев. А чтобы преемница Жюли, как он выразился, могла отдохнуть, «привести себя в порядок», для нее будет заказан номер люкс в «Эрмитаже», где можно и переночевать, если она решит, что ехать домой уже поздно. Он берет на себя все эти расходы, а мадемуазель будет выплачен повышенный гонорар за то, что она так любезно согласилась его выручить.

Пока Себастьен все это говорил, Рене чувствовала, как его глаза оценивающе осматривают ее, почти так же, как когда они пили чай в Лондоне. Рене вспомнила, что тогда он сказал ей, будто она ему кого-то напоминает. Может быть, до сих пор старается понять кого?

— У меня нет разрешения на работу во Франции, — заметила она, — то есть, я хочу сказать, на французскую фирму.

Рене не могла себе объяснить своего страстного нежелания согласиться на эту работу; ведь она всегда мечтала носить красивые платья, жить в шикарном дорогом отеле. Наверное, просто интуиция подсказывала ей держаться подальше от этого человека.

Между тем Леон заявил, что все возьмет на себя, что полиция посмотрит на это сквозь пальцы. Затем Ава показала свой характер. Рене не может остаться в Ла-Боль без присмотра, однако Ава согласна пробыть с ней весь вечер и ночь, если… И она выложила свои условия. Леон посмотрел на нее с сомнением. Условия были нелегкими, потому что на показе должны были демонстрироваться самые последние модели, которые еще не попадали на страницы прессы. И Ава поклялась, что не использует в журнале снимки, сделанные на показе ее фотографом, в течение несколько недель. Они начали яростно торговаться и спорили еще долго после того, как им принесли кофе в кофейнике с ситечком. Наконец все детали были обсуждены и улажены, они сели наслаждаться кофе, а Леон вытащил турецкие сигареты.

— Нет, спасибо, я не курю, — отказалась Рене.

— Весьма разумно, мадемуазель Торнтон. — И он посмотрел ей прямо в глаза, пока прикуривал сигарету. Его глаза были темными, бархатными, окруженными такими же длинными и густыми ресницами, как у нее самой. Сердце ее забилось чаще, и она торопливо отвернулась.

— Вы слишком многое принимаете на веру, — произнесла Рене почти неслышно. — Миссис Брент должна была вас предупредить, что я только фотомодель, у меня нет опыта показа одежды на подиуме.

Ава издала возмущенное восклицание, но Леон никак на это не отреагировал.

— У вас все получится, — уверенно сказал он. Затем вдруг вскочил на ноги: — Ах, давайте это проверим!

Рене неохотно встала и последовала за ним и Авой на улицу, где стоял черный «кадиллак». Молча забралась на заднее сиденье, пока он придерживал для нее дверцу. Ава скользнула на переднее пассажирское сиденье. Пока они ехали к «Эрмитажу», который был недалеко, Рене думала о том, что ее принуждают к работе, на которую она не согласна.

Рене мельком увидела натертый до блеска паркет, роскошную мебель, расставленные повсюду огромные дорогие букеты, огромный зал с сияющими хрустальными люстрами, прежде чем оказалась в небольшой комнате, где навстречу ей поднялась маленькая женщина в красивом черном платье, а Леон подошел к длинной стойке, на которой висело множество нарядов.

Женщина спросила по-французски, нашел ли месье другую модель, и Леон взмахом руки показал на Рене:

— Познакомьтесь, мадемуазель Рене Торнтон, а это моя ассистентка, мадам Ламартен. Мадам, помогите ей, пожалуйста, надеть платье из золотистой парчи. — И он оставил их, а Рене покорно отдала себя в руки француженки.

Платье было вечерним, с высокой талией, почти по моде времен Наполеона, с совершенно открытыми плечами, кроме одной полоски цвета жидкого золота. Очень простого фасона, но крой выдавал профессионала, причем большого мастера. Мадам Ламартен заколола Рене волосы высоко наверх, перевязала их золотистой лентой, потом отступила на шаг, чтобы осмотреть ее, и задохнулась от восхищения.

— Мадемуазель красавица!

Рене повернулась к большому, в человеческий рост, зеркалу. Платье словно было сшито специально для нее; оно ниспадало длинными блестящими складками и было лишь немного светлее ее волос, которые, высоко забранные, делали ее неузнаваемой; янтарный цвет ткани оттенял ее кремовую кожу, а на лице выделялись только темные брови и ресницы. Она никогда еще не надевала одежды, которая бы так ей шла. Мадам Ламартен знаком попросила ее наклонить голову и застегнула на шее тонкое ожерелье из топазов, затем накинула ей на плечи полупрозрачный, воздушный шарф тончайшего оттенка охры, усыпанный золотыми блестками. В завершение она протянула Рене пару янтарного цвета перчаток, которые доходили ей до локтей, и большое опахало из перьев желто-зеленого цвета.

— Итак, вы готовы?

Рене кивнула. Она чувствовала себя необычно, словно оказалась в другом мире. И вышла в зал, словно во сне.

Ее появления ждала группа людей, собравшихся на другом конце огромного зала, но она видела только Леона. Через все пространство зала их взгляды встретились, и в бархатной глубине его глаз была такая приковывающая сила, что она пошла ему навстречу, словно притянутая магнитом. Рене приближалась медленно, горделиво, неторопливо помахивая веером, и, только подойдя к нему довольно близко, остановилась. Затем повернулась в другую сторону, оглянулась через плечо, приподняла веер к губам, дразняще и одновременно очаровательно. После этого закрыла веер и потупила взор, ожидая его комментариев. То, что последовало за этим, для всех оказалось неожиданным и очень театральным. Леон быстро сделал шаг вперед, встал на одно колено и поднес к губам кончики ее пальцев. Маленькая группа зрителей зааплодировала. Рене быстро отдернула руку, покраснев от злости. «Шут гороховый, — подумала она и затем честно призналась себе: — Да и я не лучше. С какой стати я так себя повела?» Леон вскочил на ноги и как-то смущенно, неловко попятился. И тогда Рене вдруг догадалась, что эта его выходка была совершенно спонтанной, просто искреннее движение восхищенной души, поняла, что имела о нем совершенно неверное представление и что теперь он уже жалеет о своем порыве.

Ее позабавило, что все восторги и поздравления достались Аве, словно она, как фокусник, вытащила Рене из шляпы. Еще даже не осознав, что случилось, Рене услышала, что ее берут на оба показа, а Аве разрешают фотографировать. Как бы для того, чтобы несколько изменить впечатление от своего поступка, Леон сделался преувеличенно деловым, очень официальным, чуть ли не грубоватым, и стал старательно избегать встречаться с Рене взглядом. Но она вскоре ушла из зала, так как ей предстояло примерить еще несколько платьев и два брючных костюма. К счастью, у нее с Жюли оказались абсолютно одинаковые размеры.

Маленькая мадам Ламартен старалась ей что-то объяснить, но, поскольку по-английски она совсем не говорила, а у Рене французский был на школьном уровне, они с трудом понимали друг друга. Рене скорее догадалась, что на показе будут еще несколько ассистентов, которые помогут ей переодеваться, и она постаралась запомнить аксессуары, прилагаемые к каждому одеянию. Между тем Ава договорилась, чтобы вещи Рене перевезли из «Трех сосен» в «Эрмитаж». После обеда, за которым ей можно было поесть только чуть-чуть, Рене отправилась отдохнуть перед предстоящим испытанием.

Она уселась на подоконнике роскошного номера, глядя на море, чувствуя, что никак не может расслабиться и успокоиться. Солнце ярко сияло, море лежало, как блестящий шелк с кружевом по краям, выступающим на золотистый песок, который и сделал это место таким популярным. Господи, неужели всего несколько часов назад она стояла и мерзла там, на берегу, а Леон приплыл к ним через залив? В тот момент она почему-то твердо решила невзлюбить его. Ей совсем не хотелось повторить ошибку матери — обмануться красивой внешностью и обаянием, которого у Леона было в избытке, так что он мог включать и выключать его по мере надобности, как кран с водой. Ругая себя, Рене вспоминала, как в зале легко поддалась его чарам. Нет, такого больше не должно повториться. Пока длится эта сумасшедшая история, она будет вести себя строго и постарается держать его на расстоянии.

Дневной показ оказался для нее совершенно ошеломляющим. Ведь она никогда не выступала на подиуме как манекенщица; весь ее небольшой опыт сводился к позированию перед камерой, а это совершенно не походило на то, что требовалось на живом показе. Вторая манекенщица Леона, Селеста, тоненькая темноволосая девушка, которая говорила только по-французски, кинула на нее лишь один взгляд, пожала плечиками, буркнула «англез» («англичанка») и дальше повела себя со всевозможной вредностью, на какую только была способна. Дошла даже до того, что взяла аксессуары, предназначенные для платья, которое демонстрировала Рене. С ними выступали еще четыре девушки — по одной от каждого дома моделей, демонстрирующего свою одежду. Еще там была женщина, главный финансовый агент какого-то дома, — худая, некрасивая, но с неподражаемым изысканным шиком истинной парижанки. Она полностью игнорировала Рене. Еще один человек, главный дизайнер того же дома, маленького роста, толстый, лысый, напротив, обратил на нее внимание. Рене видела, как он разговаривал с Леоном не спуская с нее глаз, и решила, что, наверное, спрашивает у него, где это он раздобыл такую неуклюжую, неловкую манекенщицу. Она угадала — они действительно говорили о ней, только не высмеивая ее, а, наоборот, восхищаясь ею.

Наконец все кончилось, и у Рене появилось время немного собраться с мыслями, отдохнуть перед вечерним показом. Она от всего сердца проклинала Аву, которая втянула ее в эту историю. Если бы утром сразу же послали за другой манекенщицей, то сейчас Рене уже вернулась бы домой и встретилась с Барри, как они и договаривались. Теперь же пришлось отправить ему срочную телеграмму, что она задерживается, а это очень его разозлит.

Но ее не оставили в покое. Вскоре в дверь постучала мадам Ламартен и попросила пройти с ней, еще раз надеть платье из золотой парчи. Рене даже не сразу поняла, что от нее требуется. А когда облачилась в платье, ее повели к миссис Моретон, американке, жене одного из депутатов Конгресса. В ее пышной гостиной оказался и Леон. Миссис Моретон очень понравилось золотое платье, и сейчас он убеждал ее, что они смогут сшить ей точно такое же по ее размерам. У американки были жесткие рыжие волосы и сильно накрашенные глаза. Она, видимо, вообразила, что в этом платье будет выглядеть как манекенщица, но так как была лет на пятнадцать старше Рене и весила фунтов на двадцать больше, девушка засомневалась, что ей стоит приобретать этот наряд. Однако она знала, что он стоит несколько сот фунтов стерлингов, и понимала, к чему клонит Леон, расточая клиентке льстивые похвалы. Наконец они договорились о примерке в Париже, и Рене отпустили.

Вечерний показ прошел гораздо спокойнее. Она знала, что где-то в глубине зала, за пышными пальмами, скрывается Билл со своими фотоаппаратами, а Ава, довольная и почти мурлыкающая, как кошка, наевшаяся сметаны, сидит среди гостей. Леон в простом смокинге выглядел особенно мужественным и красивым, и хотя она упорно старалась не смотреть в его сторону, чувствовала, что он наблюдает за ней и ловит каждое ее движение. Показ закончился выходом на подиум всех шести манекенщиц. Раздались жидкие аплодисменты, и все закончилось. Гости стали расходиться, чтобы посмотреть, что им предлагает ночная жизнь города, а она могла предложить немало.

Рене не хотелось оставаться одной в номере, но у нее не было с собой вечернего платья, и Ава никуда ее не пригласила. Билл, который тоже выглядел неуместно в своих широких штанах и пуловере, криво усмехнулся ей.

— Если бы я только знал, что мы окажемся здесь, я бы оделся пошикарнее и завалился бы в казино, но в таком виде меня туда не пустят… Придется найти какое-нибудь кафе, где не так придираются к одежде, и утопить горе в коньяке.

А так как Рене не считала вечер удавшимся, если человек напивается в стельку, она не стала просить его взять ее с собой и грустно отправилась к себе.

Но ей не пришлось коротать время в одиночестве. Вскоре раздался легкий стук в дверь, и, открыв ее, Рене увидела Леона. От его грациозной элегантности она так разволновалась, что ее сердце начало стучать в груди как молот.

— Я подумал, может, вы захотите пойти со мной в казино? — предложил он. Она уставилась на него непонимающим взглядом. — Да что с вами? Почему нет?

У нее было множество причин, чтобы отказаться. Прежде всего, ей не хотелось вступать с ним ни в какие отношения, ведь она уже приняла решение относиться к нему холодно и сухо и вообще уже почти была невестой Барри, но на самом деле главным было то, что у нее не оказалось с собой вечернего платья. И Рене сказала ему только о последнем затруднении.

Он щелкнул пальцами:

— Платье? Платьев здесь даже слишком много. А раз вы выходите в свет с Леоном Себастьеном, вы будете носить его модели.

Таким образом их выход приобретал совершенно другой оттенок. Она сделалась холодной и надменной.

— Ах, понятно… Вы хотите, чтобы я была ходячим манекеном и рекламировала в казино ваши туалеты?

— Вот именно, мадемуазель Торнтон. Вы будете моей рекламой и в то же время сможете сами немного развлечься. — Он сунул нос в комнату за ее спиной. — Вам ведь не очень весело сидеть здесь одной, а?

Как бы в подтверждение его слов снизу донеслись звуки музыки — в вестибюле маняще заиграл оркестр. У нее за спиной была пустая унылая комната, а снаружи сияли и звали к себе яркие огни. После такого нелегкого дня разве она не заслужила немного развлечений? И все же Рене еще колебалась.

— Мне нужно сказать об этом миссис Брент.

— Ах, она за вас отвечает? Только миссис Брент уже ушла, ее нет в номере.

Рене почувствовала укол обиды; Ава ушла развлекаться и даже ничего не сказала, оставив ее на весь вечер в одиночестве. Это решило дело.

— С удовольствием принимаю ваше приглашение, — просто отозвалась она.

Как по волшебству, тут же в коридоре возникла вездесущая мадам Ламартен, которая несла перекинутые через руку платье и меховую накидку. Рене заподозрила, что Леон, запланировав их поход в казино, был абсолютно уверен в ее согласии. Но сейчас ей не хотелось ссориться с ним из-за этого.

Платье было другое, не из тех, что она демонстрировала, — белое, длинное, но изысканного дизайна. А манто — норковое. Она накинула его на себя и замерла на секунду, потому что знала, сколько стоит такая вещь.

До казино было всего несколько ярдов, но внизу их ждала машина Леона. Рене почувствовала себя принцессой, когда он помогал ей сесть в машину. И хотя она ему совсем не доверяла, однако была истинной женщиной — завистливые взгляды, которые бросали на них окружающие, вознаграждали ее за все.

Казино выходило окнами на море примерно в центре залива. Зал был затейливо украшен позолотой и зеркалами. Леон обменял несколько банкнотов на фишки для рулетки.

— Хотите попробовать… как это называется… испытать судьбу?

Рене покачала головой:

— Я лучше посмотрю.

Она слегка разочаровалась при виде фишек, так как по неопытности воображала, что перед каждым игроком лежат горы денег, но вскоре увлеклась игрой и разглядыванием находящихся за столом. Невозмутимый и бесстрастный крупье, алчные лица игроков. Особенно ее поразила одна очень старая женщина с желтой обвисшей кожей на лице и шеей, покрытой множеством мелких морщинок. Ее большой костистый нос выдавался вперед, как клюв хищной птицы, темные глаза навыкате блестели от жадности, когда длинными пальцами, похожими на клешни, она подгребала к себе выигрыш. Однако явно не имела в нем особой нужды. Ее пальцы унизывали многочисленные кольца, на груди переливались драгоценные камни, дорогая одежда из шелка и мехов тоже свидетельствовала о богатстве.

— Вы принесли мне удачу, — сказал Леон. Его кучка фишек увеличилась. — Однако не стану дальше искушать судьбу. Идемте.

Он поменял фишки на деньги, и они сели к нему в машину.

— А кто была та старая женщина? — поинтересовалась Рене.

— Не знаю, но она всегда там. Это все, что у нее осталось — страсть к игре.

— Мне показалось, у нее какой-то хищный вид, как у гарпии.

— У вас слишком буйное воображение, да? Просто она хотела выиграть, разве нельзя этого сказать обо всех нас?

Он завел машину, и они поехали на восток вдоль побережья.

— Разве мы не поедем обратно в отель?

— Я подумал, не выпить ли нам «Порнише»… Я знаю одно очаровательное местечко. Спать еще рано.

Лунный свет освещал залив, и легкий ночной бриз шелестел в вершинах сосен, наполняя воздух их ароматом; отсюда огоньки города казались бриллиантовым ожерельем вокруг сонно лепечущего моря.

— Ла-Боль-ле-Пэн, — махнул рукой Леон в сторону нескольких вилл слева от них, — расположен в Буа-д’Амур. Вы знаете, что означает слово «amour»[1]?

— Боюсь, мы с вами по-разному понимаем это слово, — не удержалась она.

К ее облегчению, он не стал развивать эту тему, коротко ответив:

— Вероятно.

Раньше Порнише был рыбацкой деревушкой, а теперь там стояло немало дорогих прогулочных яхт, и ветер раскачивал их голые мачты, как лес, лишенный листвы. Народу в кафе было немного, хотя его хозяева с помощью электрообогревателей, выставленных на открытую веранду, старались сделать вид, что уже пришло лето. Сидеть на ней все же было холодно. Леон заказал игристое белое вино, но Рене не уловила его названия.

Она сказала пристыженно:

— Наверное, я ужасно сегодня выступила на показе. Я же вас предупреждала, что у меня нет опыта. Завтра приедут ваши манекенщицы, вам будет легче.

Внимательно рассматривая, как в его бокале поднимаются пузырьки, он ответил:

— Я не стал посылать в Париж за моими манекенщицами. Вы справились превосходно.

— Но, месье…

Он посмотрел на нее, но она ничего не смогла прочитать в его темном взоре.

— Я уже договорился с мадам Брент. Вы останетесь у нас до конца показа; с вами будет работать мадам Ламартен, а когда здесь все закончится, она отвезет вас в Париж и там посадит на самолет до Англии.

Рене открыла рот.

— Ах вот как! А со мной даже не сочли нужным посоветоваться?

— А надо было? — холодно спросил он. — Для вас это очень хороший шанс. Мы решили, что вы с радостью ухватитесь за него.

Как будто Ава не знала, как она к этому отнесется! Рене была вне себя от злости.

— Я уезжаю завтра же!

— И сделаете непростительную глупость.

Они надолго умолкли, и Рене успокоилась. Она знала, что он прав. Леон предлагает ей роскошную работу: всего два дня, которые она проведет в шикарном отеле, одеваясь в самые изысканные платья, — все, что ей нравится больше всего на свете. Рене невольно погладила рукой норковое манто. Барри все равно будет злиться из-за ее опоздания, так что еще несколько дней ничего не изменят.

— Отлично, — сказала она, — я остаюсь, но мне не нравится, как вы со мной обращаетесь.

Леон весело рассмеялся:

— Это совершенно не важно, главное — достичь желаемого.

Когда они вернулись в отель, он предложил ей носить норковое манто все время, пока она будет здесь.

— Оно выглядит лучше, чем ваше, — вежливо прибавил он, а Рене чуть не фыркнула от смеха; ее кроличья накидка не стоила и одного волоска этого манто. — Мадам Ламартен принесет вам завтра другое платье на вечер, — добавил он.

— О, но, месье… — запротестовала Рене.

— Довольно! — нетерпеливо воскликнул он. — Я одеваю своих манекенщиц так, чтобы они не позорили моего дома моделей. На вас будут обращены взгляды всех присутствующих каждую минуту вашего пребывания в отеле.

Позже Рене поняла, как он был прав. После завтрака, который ей принесли в номер, она спустилась в вестибюль, и все глядели на нее: женщины — оценивающе, мужчины — с вожделением. Она с радостью отдала себя заботам мадам Ламартен. Селеста по-прежнему игнорировала ее, притворяясь, что не понимает ни по-английски, ни по-французски, но одна из манекенщиц вчерашнего толстячка — месье Демонта — оказалась более дружелюбной. Она подошла к Рене в вестибюле и заговорила с ней по-английски.

— Ах, как же вам повезло, что вы работать у месье Себастьена! — начала она. — Он хорошо обращаться со своими подчиненными. А месье Демонт — то щипать, то кричать, то еще что. Вы жить в лучшем номере, а мы где-то на чердаке.

Рене очень удивилась, узнав, что в «Эрмитаже» существует чердак, и подумала, что девушка просто преувеличивает. Ее звали Коринна, она смотрела на Рене с откровенным любопытством.

— Это так романтично… Месье плавать через залив на другой берег, видеть вас и приглашать сюда.

Значит, эта история уже стала всем известна? Рене заподозрила, что все было сделано ради рекламы, но именно этого и следовало ожидать от Леона.

— Это правда, вы так похожи на Туанетт, — продолжала болтать Коринна. — О, он в отчаянии, когда терять ее, весь Париж об этом говорить.

— Туанетт? — Рене сдвинула брови. — Кто это?

— Вы что, не слышали про Туанетт? Самая шикарная и дорогая манекенщица Парижа. Он нашел ее в магазине, она работала там продавщицей, он создал ее, как создает свою одежду. Она была его любимой манекенщицей, и вдруг с ней что-то случиться — какой-то несчастный случай, и все! Она болеть, лежать, раз — ее уже нет!

— Какой ужас! — в шоке воскликнула Рене.

— Да, да, очень грустно. Бедная, бедная Туанетт! Она была такая милая, такая веселая всегда, и вот ее нет. — Коринна развела руками, и, как поняла Рене, это означало, что девушка умерла. — Месье Себастьен безутешен, — заключила Коринна.

Рене удивилась, почувствовав, что ее сердце сжалось от ревности. «Ну что ты с ума сходишь? — принялась она укорять себя. — Он для тебя никто, совершенно посторонний человек».

— Они были любовниками? — спросила она напрямик.

Коринна пожала плечами:

— Кто знает? Может быть, да, а может, и нет; но раз теперь он нашел вас, то будет счастлив.

«Будет ли? — подумала Рене. — Просто хочет заполнить мною пустоту и тоску по своей умершей возлюбленной!» Однако, непонятно почему, откровения Коринны навели на нее тоску. Ведь глупо даже полагать, что такой мужчина, как Леон, может быть одинок — у него наверняка в каждом квартале по подружке!

Улучив немного свободного времени, Рене написала письмо домой, рассказав маме забавные подробности ее приключений, но оставив за скобками роль в них Леона. Она знала, как быстро матери могут делать неверные выводы насчет романтических привязанностей своих дочерей. Потом написала Барри, упомянув Леона только в профессиональном аспекте, и, естественно, ни словом не обмолвившись о вчерашнем вечере. Даже нарочно постаралась создать впечатление, будто Леон человек средних лет, занудный, неприятный, некрасивый. Барри был склонен ревновать ее, а ей совсем не хотелось, чтобы у него зародились подозрения, которые нарушили бы его душевный покой, тем более что они не имели бы под собой никаких оснований.

Крис и Майку Рене послала пестрые открытки с видами Ла-Боль, на которых море и небо были невероятной синевы, зная, что они обрадуются иностранным почтовым маркам.

Наблюдая издалека за Леоном, она начала постепенно понимать, зачем он вывел ее в люди. Себастьен фланировал среди гостей, излучая обаяние и расточая улыбки, а его записная книжка все пополнялась и пополнялась новыми телефонами, адресами, датами назначенных встреч. Поняла она и другое: как и у большинства модных домов Парижа, благополучие его салона во многом зависело от бутиков, в которых продавались более дешевые готовые платья его салона, и все же настоящий интерес Леон испытывал к эксклюзивным моделям. Он казался искренне преданным своему делу. Рене мельком подумала: интересно, каково это — иметь мужа или жениха, так хорошо разбирающегося в женской одежде. Наверное, создается довольно неловкая ситуация и в то же время занимательная. Барри ни разу в жизни не обратил внимания на то, во что она одета, для него лично было важно, чтобы, как он говорил, Рене выглядела подобающе.

Вечером она переоделась в платье, которое лежало у нее на кровати, — на этот раз бархатное, темно-синее — и стала слоняться в нем по вестибюлю, пока не поняла, что на самом деле ждет появления Леона. А он сразу после шоу исчез куда-то с одной из своих клиенток и, видимо, неплохо проводил с ней время. Рене стало стыдно, как только она поняла, в каком направлении работает ее голова, и тогда решительно направилась к лифту. Ни к чему, чтобы он вел ее куда-нибудь и сегодня вечером, говорила она себе, и вообще, пусть не воображает, что ей этого хочется.

Когда пришел лифт, из него вышел Леон.

— Так и думал, что вы здесь, — сказал он. — Хочу с вами поговорить. — И отвел ее в безлюдный уголок вестибюля, где они могли укрыться за зелеными деревьями в кадках. — Хотите выпить?

Она покачала головой:

— Только кофе. — Раз ей предстоит разговор с Леоном, не лишним будет иметь ясную голову, но, отхлебнув кофе, уловила в нем привкус коньяка.

— Мадемуазель Торнтон, — вдруг торжественно заговорил Леон, прервав поток их пустой болтовни. — Я вами очень доволен. Конечно, вам нужно еще кое-чему научиться и приобрести некоторый опыт, но я мог бы сделать из вас модель высшего класса.

— Как Туанетт?

Лишь только вопрос сорвался с губ Рене, как она об этом пожалела. А с лица Леона ушла вся краска, оно стало совершенно бескровным, глаза потемнели, посуровели, и он резко от нее отвернулся. Значит, любил ту девушку. Ревность занозой засела в сердце Рене.

— Ну вот, уже успели наболтать.

Она пожала плечами:

— Да, тут ничего не скроешь.

Он снова повернулся к ней:

— Когда я впервые увидел вас в отражении витрины универмага в Лондоне, вначале мне даже показалось, что я вижу привидение. — Рене невольно передернулась, но Леон продолжил, не заметив этого: — У вас та же редкая, небанальная красота, которая даже совсем юных, еще неопытных девушек превращает в настоящих первоклассных звезд. В Туанетт я узнал эту редкую красоту с первого взгляда, а теперь вижу ее в вас. Я могу сделать вас знаменитой.

Изо всех сил стараясь говорить легко, она произнесла:

— Месье, признайтесь, вы ведь шутите?

— Я говорю совершенно серьезно. Когда Туанетт ушла, я потерял мою лучшую манекенщицу. Для меня очень важно иметь среди манекенщиц ту, которая вдохновляла бы меня своей красотой, с которой я чувствовал бы тесную связь. Моя последняя коллекция, — он пожал плечами, — мне не нравится. Жюли не вернется. Так что у меня есть вакантное место.

— Но вы ведь легко могли бы найти более опытную манекенщицу, чем я.

— Опытную? — В его голосе послышалось презрение. — Пожалуй, существуют же модельные агентства, школы, где готовят манекенщиц. Они сотнями выпускают опытных девушек, но все они на одно лицо, в них нет индивидуальности, души. А такие мне ни к чему. Мадемуазель Торнтон, я хочу, чтобы вы работали у меня в Париже в течение шести месяцев или, во всяком случае, до показа моей следующей коллекции. Я устрою вам разрешение на работу и, поверьте, выдам очень щедрое жалованье.

В какое-то мгновение Рене чуть не соблазнилась. Париж — Мекка моды — был ее мечтой. Но она ведь уже решила не связываться с Леоном, и потом, Барри будет против.

— Боюсь, это совершенно невозможно.

— Невозможно? Почему? Мадемуазель, вы рождены быть манекенщицей, вы даже не знаете, от чего отказываетесь.

— На самом деле я не особенно хочу становиться настоящей манекенщицей.

Он смотрел на нее не сводя глаз.

— Может быть, это из-за того парня, к которому вы тогда спешили в Лондоне? Это он стоит у вас на пути? Вы с ним помолвлены?

— Он будет очень против, если я на шесть месяцев уеду в Париж, — ответила она, пропуская мимо ушей последний вопрос.

— Значит, он думает только о себе, если мешает вам сделать карьеру.

— Но я вовсе не хочу делать карьеру. Просто работаю до нашей свадьбы. Честно говоря, я пообещала Барри вообще бросить модельное дело. — Рене подняла голову и встретила устремленный на нее немигающий взгляд, но не смогла понять его выражения. — То есть на самом деле и бросать еще нечего, — легко добавила она. — На свете нет ничего важнее любви и замужества.

— Это верно, на свете нет ничего важнее замужества по любви, — парировал он, намеренно меняя порядок слов. — Значит, к этому Барри у вас великая страсть?

От такого вопроса Рене вдруг стала упрямой.

— Разумеется, я люблю Барри, — возмущенно проговорила она, — а что до великой страсти, то она существует только в книгах и фильмах. У нас в стране об этом вообще не принято говорить.

Леон громко, искренне рассмеялся:

— О, Рене, chérie, как вы еще молоды!

Это было уже слишком! Она встала и приняла вид оскорбленного достоинства, насколько ей это удалось.

— Если это все, что вы хотели мне сказать, я должна пожелать вам спокойной ночи, месье Себастьен.

— Значит, бесполезно уговаривать вас работать у меня?

— Абсолютно.

— Что ж, прекрасно, надеюсь, впоследствии вам не придется пожалеть о своем решении.

Она ушла, зная, что он смотрит ей вслед, и уже почти жалея о своих словах. В Париже было бы очень весело, она всегда так мечтала войти в мир высокой моды, но принялась себя убеждать, что только что сделала правильный выбор.

На следующее утро, когда Рене спустилась вниз, Леон ее уже ждал.

— Сегодня работы почти нет, — сказал он ей, — только короткий общий показ в три часа дня, потом все поедут по домам. Вы не хотели бы со мной покататься по окрестностям?

Он был в белом свитере и выглядел молодым, совсем мальчишкой. На улице светило солнце, и, так как приближалось окончание конгресса, везде царила атмосфера отдыха и праздника.

— Полагаю, мне стоит остаться в гостинице и собрать вещи, — строго проговорила она.

— Какие глупости! Что вам там собирать? Рене, сегодня вы еще работаете на меня, и я приказываю вам поехать со мной.

— Значит, вы не оставляете мне выбора, да? — засмеялась она. На самом деле ей очень хотелось еще побыть с ним.

— Надевайте норковое манто, только не попадайтесь на глаза мадам Ламартен, она этого не вынесет, — посоветовал он ей с нарочитой серьезностью. — Я буду ждать вас на улице.

Большая черная машина была ей уже знакома. Она села в нее с приятным чувством школьницы, тайком сбежавшей с урока.

Они поехали на самый восточный мыс залива Ла-Боль и вскоре оказались совершенно в другом мире. Здесь побережье было диким, море шумно плескалось о темные, казавшиеся зловещими скалы. Но за ними открылась плоская равнина, и Рене увидела работающих в поле крестьян — угловатых мужчин и женщин. Женщины были в длинных темных платьях и белых чепчиках. Они поднимали к коричневым морщинистым лицам руки, похожие на клешни крабов, чтобы, защитив глаза от солнца, посмотреть на проезжающую машину.

— Как они тут преждевременно стареют! — грустно прокомментировал Леон. — И можно ли винить молодежь за то, что она не желает здесь оставаться? Молодые не хотят увять и иссохнуть, как эта неплодородная земля.

По пути он рассказывал о соляном и рыболовном промыслах, которыми занимается местное население, и вообще, как отметила про себя Рене, знал очень многое об их жизни для истинно городского человека.

— Моя родня больше интересуется другими вещами, чем модой, — коротко объяснил Леон, но не стал вдаваться в подробности, а Рене побоялась показаться ему слишком любопытной. В конце концов, он был ее работодателем, и у нее не было никакого права совать нос в его частную жизнь.

В Ле-Круазик они оставили машину на площади и, повернувшись спиной к морю, пошли по узкой улочке с бедными домишками.

— Сейчас будем с вами завтракать по-крестьянски, — весело объявил Леон. — Сегодня — никаких раззолоченных ресторанов, простая, свежая еда.

Он помог ей спуститься по каменным ступенькам в полуподвальное помещение с пустыми белеными стенами и балками под потолком. Столы тут были покрыты клетчатыми скатертями, на них стояли стеклянные подставки для ножей и вилок.

— Не забудьте при перемене блюд оставить приборы, новых не дадут, — предупредил ее Леон. — Это будет настоящая французская кухня, поданная тоже по-французски.

Им принесли превосходный потаж из только что пойманной рыбы и омлет, а закончился завтрак белым мягким сыром и свежими фруктами. Все это им подавала старая, скрюченная временем женщина в длинном белом фартуке поверх черного платья. Рене съела все, что они заказали, вот только местное вино показалось ей кислым и грубого вкуса.

— Вино, как люди, — пояснил Леон, рассмеявшись ее гримаске. — Во Франции вино пьют с самого детства. Помогает от анемии.

На обратном пути с ними произошел странный случай, значение которого Рене смогла понять лишь много месяцев спустя. На улице они поровнялись с бородатым моряком, который в этот момент, пытаясь разжечь смрадно воняющую «Голуаз», бросил еще горящую спичку на мостовую. Леон вдруг бросился, быстро затоптал спичку, и Рене увидела, что его лицо побелело.

— Надо быть осторожнее, старина, — сказал он мужчине, который собрался зажечь еще одну спичку, и, вытащив свою золотую зажигалку, щелкнул ею. — Позвольте.

Мужчина принял этот знак внимания, что-то пробубнил и пошел своей дорогой, оставляя позади себя клубы дыма.

Леон, задумавшись о чем-то, хотел положить зажигалку обратно в карман, но промахнулся и не заметил этого — она упала на землю. Рене нагнулась, чтобы поднять ее, но кто-то успел это сделать раньше нее — выхватил зажигалку прямо у нее из-под руки и бросился бежать вниз по улице. Леон очнулся и бросился за ним вдогонку, а догнав подростка, схватил его за шиворот и повернул к себе лицом. Паренек выглядел жалко — голые грязные ноги, оборванные джинсы, тоненькая мордашка с заостренными чертами и два огромных грустных карих глаза.

— Ах ты воришка! — мягко проговорил Леон, вынимая зажигалку из его грязных рук.

— Он, наверное, голодный, — заметила Рене. — Отпустите его. — И открыла сумочку, чтобы достать из нее для паренька несколько франков. Но, подняв голову, застыла в изумлении: на лице Леона было такое выражение, словно ему в голову только что пришла гениальная мысль.

— Нет, нельзя поощрять воровство, — твердо заявил он. — Сейчас я отведу его в полицию, пусть с ним разберутся.

— Леон, пожалуйста, не надо… — Она увидела ужас в карих глазах мальчишки — слово «полиция», произнесенное по-английски, он понял прекрасно. — Зачем же так сразу? Он… он ведь еще ребенок.

— Этот ребенок может вырасти преступником, если его вовремя не исправить.

— Да, но полиция… — Рене, конечно, ничего не знала о снисходительном отношении французской полиции к малолетним правонарушителям; просто видела перед собой несчастное, испуганное лицо ребенка. А Леон мог себе позволить быть милосердным. Она принялась его умолять, с ужасом убеждаясь, что ее слова на него не действуют. И в конце концов умолкла, сраженная такой бессердечностью. Наступила тишина, мальчишка и Леон лишь вопросительно смотрели на нее.

И вдруг Леон произнес:

— Я его отпущу. Более того, найду его родителей и помогу им, если вы пообещаете, что приедете в Париж работать в моем салоне.

Она посмотрела на него, почти не дыша:

— Это шантаж?

Он пожал плечами:

— Называйте как хотите. Я уже говорил вам, что не очень разборчив в средствах, когда хочу чего-нибудь добиться.

— Вы просто отвратительны! А если я откажусь?

— Тогда, боюсь, придется сдать этого маленького воришку в полицейский участок.

Словно для того, чтобы усилить впечатление его слов, в этот момент в конце улицы появились две фигуры в полицейских фуражках. Мальчишка сжался, задрожал, обратив к Рене молящий взгляд. Конечно, Леон на самом деле не проявит такой жестокости, но может ли она рисковать? Полицейские приближались к ним мерным, неторопливым шагом.

— Хорошо, — проговорила Рене сквозь зубы. — Я считаю вас чудовищем, но сделаю, как вы хотите.

— Обещаете? Слово англичанки?

— Обещаю.

Он улыбнулся, взял паренька за руку и, сказав ему что-то по-французски, повел его мимо полицейских к тому месту, где они оставили машину.

— Что вы хотите сделать? — с сомнением спросила Рене.

— Поеду к нему домой — поговорить с его родителями. Может быть, я заберу его с собой, будет у меня работать посыльным, хотя он почему-то отнесся к этому без энтузиазма. Кстати, держитесь от него подальше — у него могут быть блохи.

Домик, к которому они подъехали, был невероятно беден. Рене осталась в машине, а когда через несколько минут Леон вернулся один, поинтересовалась:

— Что там было?

— Договорились, что мальчишку отмоют, купят ему приличную одежду и отправят ко мне в Париж. Постараюсь сам перевоспитать маленького воришку. Бретонцы очень гордые люди, для себя они не приняли бы от меня ничего. Кстати, на самом деле этот парень, его зовут Пьер, гораздо старше, чем кажется. Он не мог найти работу. Я не стал говорить его бабушке, что поймал ее внука, когда он пытался украсть мою зажигалку.

Какое-то время они ехали молча. Наконец Рене не выдержала:

— Леон. — Она даже не заметила, что впервые назвала его по имени. — На самом деле вы ведь не собирались отводить его в полицию, правда?

— Очень даже собирался. — Его ответ прозвучал слишком быстро.

— Я вам не верю.

— Но вы сдержите ваше обещание? — обеспокоенно спросил он.

— Да, я никогда не беру своих слов обратно.

Рене размечталась о том, что ждет ее в Париже. Ах, Париж, мир высокой моды! Она любой ценой уговорит Барри, чтобы он разрешил ей туда поехать. Потом подумала, что не стоит ему рассказывать о том, как ее заставили принять приглашение поработать в салоне Себастьена, он, пожалуй, не поймет. Наконец ее мысли вернулись к практическим вещам.

— А где я там буду жить?

— Я знаю очень респектабельный пансион в Пасси, который держит мадам Дюбонне. Цены у нее вполне приемлемые. Позвоню ей, как только приеду.

Итак, он уже все продумал! Рене решила, что Туанетт, наверное, тоже жила у мадам Дюбонне.

Мадам Ламартен встретила Рене, всплескивая руками: где она была? Уже поздно. Но, увидев позади нее Леона, сразу умолкла, и в ее глазах мелькнуло понимание.

— Помолчите, — бросил ей Леон по-французски и велел обеим женщинам подождать его в вестибюле, а сам быстро пошел к себе в офис. Мадам Ламартен принялась объяснять Рене, как она волновалась, что они опоздают к показу.

Вскоре Леон вышел к ним с какими-то отпечатанными бумагами в руках и кивком пригласил обеих подойти к столу.

— Рене, прошу вас здесь расписаться, — попросил он. — Это для отчетности и чтобы вы поняли всю серьезность моих намерений и обещаний.

В документе было написано, что мадемуазель Рене Торнтон поступает на работу в салон моделей Себастьена до показа следующей коллекции с правом продления контракта в дальнейшем. Цифра гонорара стояла более чем впечатляющая. Леон, видимо, был совершенно уникальным явлением — щедрым французом.

Он сунул ей в руку свою ручку. Она мельком увидела, что ручка дорогая, всемирно известной марки, но заколебалась. Обещание было вырвано у нее, можно сказать, хитростью.

— Вы обманули меня, — сказала Рене, глядя на него с укором.

Он приподнял одну бровь:

— Я же сделал то, о чем вы просили в обмен на ваше обещание.

Она вспомнила, что он не просто отпустил Пьера, а предоставил ему возможность стать приличным человеком, но все равно не решалась поставить подпись.

— А что, если вам не удастся достать для меня разрешения на работу? Ведь у вас, должно быть, немало своих, французских манекенщиц, которые ищут работу?

— Будет обидно, — ответил он терпеливо, — но я уверен, мне это удастся.

Мадам Ламартен переводила взгляд с одного на другую, озадаченная отговорками Рене. Девице фантастически повезло, что она попалась месье на глаза, неужели она этого не понимает? Впрочем, она англичанка, а все англичане, как известно, сумасшедшие. И мадам в недоумении пожала плечами.

Леон наклонился вперед и схватил Рене за запястье. От его прикосновения она ослабела, а темные, властные глаза приковали ее к месту. В этот момент она ощутила магнетизм Леона в полной мере и поняла, что он заставит ее подписать контракт.

— Подписывайте, — тихо произнес он.

И Рене робко подчинилась.

Он отпустил ее руку и повернулся к мадам Ламартен, которая должна была расписаться как свидетель.

— Я дам вам экземпляр, — сказал Леон Рене.

Она стояла, потирая запястье, не осознавая до конца, во что себя втянула, не зная, как теперь все это объяснить Барри.

Дневной показ прошел без сучка без задоринки. Владелец отеля произнес речь, Леон тоже сказал несколько слов, и всем шестерым манекенщицам раздали подарки. Затем Леон куда-то уехал, оставив подчиненных собирать вещи, после чего они должны были сесть в поезд до Парижа. Он больше не говорил с Рене, если не считать слов, обращенных ко всем сразу: «До свидания, мои малышки!» «Конечно, это глупо, — говорила она себе, — в конце концов, я только одна из его служащих, и совершенно нечего меня как-то выделять». И все-таки ей почему стало обидно.

В курортный сезон из Ла-Боль в Лондон летали прямые самолеты, но сейчас летних авиарейсов еще не было, и Рене пришлось возвращаться домой через Париж. Но Леон позаботился, чтобы вплоть до посадки в самолет она оставалась под присмотром мадам Ламартен.

Только усевшись на свое место в поезде, Рене смогла как-то собраться с мыслями и обдумать произошедшие с ней события. Размышляя над инцидентом в Ле-Круазик, она решила, что вела себя как идиотка. Ловко же ее обвел вокруг пальца Леон! Впрочем, он же сам честно признавался, что не брезгует ничем, когда добивается желаемого. Но может быть, еще есть возможность как-то выпутаться? Хорошо бы, чтобы ему не удалось добиться для нее разрешения работать во Франции, тогда проблема решится сама собой. Однако в душе Рене понимала, что Леона Себастьена никакими бюрократическими проволочками не испугаешь, если он решительно взялся за дело. И все-таки странно, почему ему так захотелось принять на работу именно ее? Видимо, она действительно очень похожа на ту умершую девушку, только вряд ли это можно было считать серьезной причиной. Все равно она не Туанетт. И если у нее хватит безумства поехать в Париж, Леон довольно скоро в этом убедится. Конечно, его влечет к ней, и она, против своей воли, почувствовала его притягательную силу; однако три волшебных дня в роскошной обстановке, при необычных обстоятельствах — это одно дело, а длительное деловое сотрудничество — совершенно другое. А Леон прежде всего бизнесмен. Как только он убедится в ее ограниченных возможностях, тут же разочаруется. А это будет и тяжело, и неприятно.

Конечно, ей было лестно внимание Леона и понравилось жить в «Эрмитаже», что уж тут притворяться? Но это все позади, надо возвращаться из этой романтики в реальный повседневный мир, трезво смотреть на вещи. И к нему тоже — Рене в этом не сомневалась — вернется здравый смысл. Наверное, уже сейчас думает, что они оба вели себя очень глупо, что его симпатия к ней ни на чем не основывается и что она исчезнет из его памяти, как только он вновь увлечется работой.

Словом, за дорогу до Парижа Рене удалось себя убедить, что никто ей не позвонит из салона Себастьена, а поэтому и нечего расстраиваться из-за своего необдуманного поступка.

Когда они приехали в Париж, стало уже темно, и мадам Ламартен тут же затолкала Рене в такси, чтобы ехать в аэропорт Орли, так что города она совсем не увидела. Для нее был забронирован билет на ночной рейс.

За время короткого перелета через Ла-Манш Рене решила вообще ничего не говорить Барри про предложение Леона. И хотя она послала ему телеграмму, сообщив время прилета, в Лондоне ее никто не встретил. Было уже очень поздно, моросил дождик. Усевшись в автобус, Рене подумала, что неразумно было и надеяться, будто кто-то придет ее встречать в такую безбожную погоду; а может быть, Барри все еще сердится из-за того, что она так задержалась. Потом вспомнила, что сегодня суббота и он мог уехать на выходные домой, не получив ее телеграммы.

Когда она наконец устало поднималась в свою квартиру, к ее изумлению, навстречу ей со ступеньки поднялась темная фигурка.

— Рин!

— Крис! Что ты тут делаешь в такое время?

— Пришла попроситься переночевать. Я оказалась без денег, а твой агент сказал, что ты должна сегодня вернуться. Но я уж думала, что мне придется ночевать на лестнице.

Рене отперла дверь, пытаясь догадаться, в какую историю угодила ее младшая сестра. Крис вошла следом за ней. На Крис были джинсы, свитер и драповое пальто; симпатичная мордашка вымазана грязью.

— Иди помойся, а я пока сварю нам кофе, — предложила Рене, включая плиту.

Крис бросила взгляд на свои испачканные руки.

— Да, наверное, стоит немного почистить перышки.

Рене бросила ей полотенце, и девочка удалилась, а она тем временем стала прокручивать в голове самые невероятные ужасы, из-за которых ее сестра оказалась здесь.

Но ее рассказ оказался не таким уж страшным. В Лондон Крис привез Рик на своем мотоцикле. Но, будучи не первой молодости, на обратном пути он сломался. Сейчас мотоцикл в гараже, однако отремонтируют его не раньше понедельника, потому что завтра воскресенье.

— Наших денег хватило только Рику на место в дешевой гостинице, а я решила поехать к тебе, — сообщила сестра. — Позвонила матери, сказала, что я у тебя, и надеюсь, ты дашь мне денег на обратную дорогу.

— А Рик?

— Какое мне до него дело! Но если ты не можешь мне одолжить, в принципе я могла бы добраться на попутках…

— Конечно, я дам тебе денег, — торопливо отозвалась Рене. — Я против того, чтобы ты ездила на попутных машинах.

— Мне почему-то так и казалось. — Крис поудобнее уселась в кресле. — А теперь просто умираю, как хочу услышать о твоей поездке.

— Сейчас уже поздно… — начала было Рене, — и я страшно устала.

— Завтра же воскресенье, выспишься!.. Да, кстати, я дала объявление, что ищу работу секретаршей, мне кажется, здесь на них большой спрос.

Рене попыталась представить сестру в офисе, но не смогла. Крис собиралась жить в комнате под чердаком с еще двумя девочками, а вечерами наслаждаться бурной столичной жизнью, что, возможно, и подтолкнуло ее к этому решению. Рене почувствовала некоторое беспокойство за будущее сестры. Словно догадавшись об этом, Крис успокаивающе произнесла:

— Ну что такого? Ты ведь сможешь за мной присматривать. Ну, а теперь давай про Ла-Боль!

Вся усталость Рене испарилась, когда, рассказывая, она вновь переживала свои недавние приключения. В ее пересказе все получилось еще роскошнее и фантастичнее. Она почти ничего не скрыла от сестры, только опустила инцидент с участием Пьера, потому что не хотела показаться уж совсем бесхарактерной.

— Вот это мужик, этот Леон! — отреагировала Крис. — Наверное, женат. Лучшие всегда рано женятся.

— Представления не имею, но он еще довольно молод, возможно, и не женат. Французы женятся поздно, у них обычно много подружек, и я уверена, Туанетт была из их числа.

— Та, на которую ты похожа? А ты не могла как-то выманить у него постоянный контракт, воспользовавшись этим?

— Честно говоря, он мне сам его предложил, — призналась Рене, слегка краснея.

Крис поставила на стол чашку с кофе, громко ударив ее о блюдце.

— Ты что, хочешь сказать, что отказалась? Ты с ума сошла, Рин?!

— Я подумала, что у меня ничего не получится, и Барри, скорее всего, будет против. — Рене ничего не сказала о листе бумаги с ее подписью, который лежал у нее в сумке и жег ее огнем.

— Ну тогда он настоящая свинья, если будет стоять у тебя на дороге. Ведь тебе выпал такой шанс!

— Крис, ради бога, выбирай выражения!

— Ты знаешь, я терпеть не могу твоего Барри! — Крис задумалась, водя ложечкой по пустой чашке. — Слушай, мне, конечно, не хочется болтать лишнее… — И она замолчала.

— Хочешь сказать, что он уехал домой, не дождавшись меня? — предположила Рене. — Наверное, просто не получил моей телеграммы. Ты его не видела сегодня утром, когда уезжала из дому?

Совсем недавно она была в Ле-Круазик с Леоном. Неужели это было всего несколько часов назад? Ей казалось, что прошел уже целый месяц.

— Да. — Крис нахмурилась. — Я видела его на реке, он осматривал там какую-то лодку. И не один. С ним была Салли Гибсон.

— Салли Гибсон? — изумилась Рене. — По-моему, она работает в больнице в Лондоне.

В Вудлей все знали Салли, с ее мини-юбками и яркой косметикой. Семейство Гибсонов вздохнуло с облегчением, когда она уехала в Лондон учиться на медсестру.

— Им там, в больнице, дают отпуск, знаешь, да? И, как видишь, он явно совпал по времени с приездом Барри домой на выходные.

— Это наверняка была просто случайная встреча, — решительно запротестовала Рене, — он всегда плохо отзывался о Салли.

Крис вытянула длинные ноги в грязных джинсах.

— Все мужчины такие: плохо отзываются, однако не теряются, когда девочка им доступна.

— Оставь свои грязные намеки! — вскинулась Рене. — Барри не такой, и мне не нравятся твои шутки по его поводу.

— Ты должна это знать. — Крис не хотела, чтобы Рене страдала, но всегда считала, что Барри не тот мужчина, который ей нужен. — Салли бегает за каждым мужиком, которого встречает, — добавила она.

— Вот именно, но на Барри она не может произвести впечатления.

Крис, решив не спорить дальше, зевнула:

— Знаешь, что-то мне спать хочется.

Когда они улеглись, Рене еще долго лежала без сна. День был таким длинным и насыщенным, что она переутомилась. Сообщение Крис потрясло ее больше, чем Рене желала показать. Ей так трудно было представить Барри и Салли вместе, однако он почему-то ее не прогнал. Впрочем, эта новость подоспела вовремя — теперь у нее появилось свое оружие защиты, если Барри станет ее упрекать за запоздалое возвращение.

От него ее мысли постепенно перешли на Леона Себастьена. Сейчас он, должно быть, уже вернулся в Париж и стал постепенно о ней забывать. А скоро она совсем изгладится из его памяти, и тогда никаких проблем из-за этого листка бумаги, который она так безрассудно подписала, не возникнет.

Но он всю ночь преследовал ее во сне.

Теплым апрельским днем Рене прилетела во Францию. Асфальт был мокрым, и повсюду стояли лужи от только что прошедшего ливня, но ее встретило яркое солнце. Она приняла это за добрый знак. Автобус довез ее из аэропорта до центра города, а там она встала в очередь на такси. Конечно, это было непозволительным расточительством, но Рене решила отложить исследование парижского метро до другого раза, когда у нее не будет в руках тяжелого багажа. Такси повезло ее по лабиринту маленьких улочек и переулков, чтобы избежать пробок на больших проспектах. Рене мельком увидела Эйфелеву башню, потом Сену, когда они пересекали ее по невзрачному мосту. Она слышала, что Париж называют городом деревьев, и теперь удостоверилась, что это близко к истине. Деревья не только обрамляли с обеих сторон все бульвары и улицы, но и росли на каждом свободном пятачке. В это время года они стояли одетыми в кружево нежно-зеленых листьев.

Пансион мадам Дюбонне находился на улочке, застроенной старыми домами, высокими и мрачными, стоически ожидающими сокрушительных ударов бульдозеров, которым уже подверглись многие старые здания в округе, чтобы уступить место новостройкам. Старый слуга в голубых полотняных брюках вышел на крыльцо. Позже она узнала, что это Анри — живущий в подвале консьерж, без которого во Франции не обходится ни один уважающий себя дом. Он и его жена Клотильда также выполняли в пансионе обязанности прислуги. Анри посмотрел на счетчик и повернулся к Рене, чтобы назвать ей сумму, которую она должна заплатить. Она протянула водителю деньги, включая щедрые чаевые, а Анри тем временем взял ее чемоданы. Тут из дома вышла сама мадам Дюбонне, чтобы поприветствовать прибывшую. Это была полная женщина с сердечным материнским обхождением, хотя глаза на ее круглом расплывшемся лице смотрели цепко и проницательно. К огромному облегчению Рене, она прилично говорила по-английски, хотя и с чудовищным акцентом.

— Добро пожаловать, мадемуазель Торнтон, надеюсь, вы останетесь нами довольны.

— Я в этом совершенно уверена, — откликнулась Рене, хотя, войдя в помещение, сильно засомневалась в сказанном.

Плохо освещенный вестибюль с ядовито-зеленым линолеумом на полу и темными, потрескавшимися стенами смотрелся не очень-то приветливо. Наверное, дом никто не хотел ремонтировать, потому что он неизбежно должен был пойти на слом, так сказать, сметен с пути прогресса.

Вскоре она обнаружила, что по английским стандартам он не очень комфортабельный. Ее комната оказалась маленькой, кровать — очень жесткой. К счастью, в умывальник поступала холодная и горячая вода, но кран постоянно капризничал, то ошпаривая кипятком, то выдавая воду тонкой струйкой. За довольно приличную дополнительную плату можно было принять ванну, но это неизбежно включало услуги бонны, единственного человека, который разбирался в сложной водопроводной системе и мог наполнить громадный круглый резервуар в грязной полутемной комнате.

В столовой стояли отдельные столики, и один из них выделили ей. В общей гостиной, где находился телевизор, были только жесткие стулья с прямыми спинками. Мадам явно экономила на электроэнергии, так как повсюду горели только тусклые лампочки, так что вечером дом почти погружался в темноту. И все же жить здесь было можно: комнаты содержались в чистоте, плата была небольшой, а кухня просто великолепной.

Рене познакомили с другими обитателями пансиона, которые произвели на нее довольно удручающее впечатление. Тихий пожилой мужчина, которого, казалось, не интересовало ничего, кроме еды и газет; пожилая мадам Гюго, которая, как заподозрила Рене, была вовсе не мадам, а принадлежала к племени жалких старых дев, не нужных даже их родственникам, и семья Рено, состоящая в каком-то родстве с владелицей пансиона. Глава этого семейства редко бывал дома, он занимался каким-то бизнесом, поглощавшим все его время. Жена его тоже работала полдня в шляпном салоне. У них было двое детей — девочка шести с половиной лет и мальчик пяти. Девочка, Колетт, выглядела настоящей парижаночкой в миниатюре: интересовалась прическами, красивой одеждой, была очень хорошенькой и знала об этом. Ее братишка Ги вечно бродил по дому и мешался у всех под ногами. Днем оба ходили в школу и, к изумлению Рене, поздно ужинали вместе с родителями, а потом еще долго играли в карты. С ними Рене сошлась моментально. Дети весело смеялись над ее французским и, когда в первый вечер она попыталась поиграть с ними в карты, буквально заходились в приступах смеха от ее постоянных ошибок, но были откровенно рады, что она обратила на них внимание. Их общество понравилось ей гораздо больше, чем общество их родителей.

На следующее утро Рене поехала на метро в салон Себастьена, предварительно получив подробнейшие инструкции от мадам Дюбонне, как добраться до нужной ей станции. Она купила билет первого класса, но и этот вагон был переполнен и напомнил ей лондонское метро в час пик.

Затем поднялась наверх в центре Парижа, но была так обеспокоена тем, как перейти улицу среди бесконечного потока машин, что ничего вокруг не заметила. Наконец дошла до восточной стороны Фобур-Сент-Оноре, где в высоком здании и располагался салон. На его первом этаже размещался бутик с одеждой, представлявшей точные копии моделей предпоследней коллекции Леона. В витринах также были выставлены аксессуары к ним — ювелирные украшения, шарфики, шляпы, обувь. Сам салон находился на втором этаже, а над ним — швейная мастерская, примерочные, склады и гардеробные комнаты.

Рене подошла к зданию с бьющимся сердцем, не желая признаться самой себе, что больше всего ее волновала предстоящая встреча с Леоном.

Великолепно одетый привратник неправильно истолковал ее пожелание повидать месье Себастьена и решил, что она клиентка. Рядом с ним стоял нахального вида посыльный в ярко-синей униформе, лицо которого показалось ей знакомым. И вдруг с удивлением она поняла, что это, наверное, Пьер, только совсем иной Пьер — поправившийся от хорошей еды, розовощекий, довольный. Почти и следа не осталось от того маленького голодного оборвыша, которого она пожалела в Ла-Боль несколько недель назад. По приказу своего босса — привратника он бросился впереди Рене по ступенькам и провел ее внутрь салона.

Огромный вестибюль с высоченными потолками и высокими окнами был отделан в серо-белых тонах. На окнах и дверях во внутренние помещения висели светло-серые портьеры. Мебель была позолоченной, на потолке красовалась огромная хрустальная люстра. Рене догадалась, что столь нейтральный по цвету интерьер служит прекрасным фоном для роскошных творений Леона. Пьер куда-то испарился, а она заметила на стене большую цветную фотографию и подошла к ней. Рене не нужно было читать подпись, чтобы понять, кто на ней запечатлен. Туанетт стояла в длинном платье, великолепие которого, казалось, лишь подчеркивало ее завораживающую красоту. У нее были медового цвета волосы, поднятые наверх и собранные в пучок на маленькой головке, лицо безупречно овальной формы, но на этом, казалось, все ее сходство с Рене и заканчивалось. В повороте головы и смелом взгляде удлиненных глаз было поистине королевское величие и благородство, не свойственное ей, и глаза очень темные, вместо ее зеленых. И чем дольше она вглядывалась в портрет, тем больше расстраивалась: если Леон вообразил, будто она может заменить Таунетт, то он просто отчаянный оптимист. И вдруг разозлилась. Почему он не может забыть Туанетт, вместо того чтобы отыскивать ее в других? Даже в самом лучшем случае Рене станет только бледным подобием этой роскошной аристократической красавицы, и нечестно заставлять ее конкурировать с легендой. Ведь из-за своей трагической смерти Туанетт в памяти знавших ее осталась неповторимой.

Весь салон корчился в родовых муках — рождалась новая коллекция, и великий кутюрье должен был представить на суд зрителей плоды своего гения, которые создавались столько недель.

У Рене совсем не оставалось времени размышлять над собственными проблемами, а Леон снова стал далеким, поглощенным своей работой, он то репетировал показ, то лихорадочно кидался на поиски новых фасонов. Постоянно возникали какие-то трудности, путаницы, новые проблемы. Рене выстаивала бесконечные примерки, потом ходила по салону в готовых или полуготовых изделиях, потому что все время выяснялось, что надо еще что-то дошить, ушить, подшить… Швеи в мастерской работали далеко за полночь, чтобы успеть все доделать вовремя. Рене уже утратила свою первоначальную нервозность, потому что нервничать просто не было времени. Предложение Леона ни на минуту не выходило у нее из головы, и от этого она начинала выглядеть отстраненно и надменно, что вкупе с ее легкой, рассеянной улыбкой очень подходило к одежде, которую она демонстрировала. И довольно громкие злобные возмущения Селесты и ее подружек совсем ее не трогали. Даже такие эпитеты, как «доморощенная» и «любимица босса», вернее, их французские эквиваленты, не жалили ее, потому что теперь она знала, что ее работа так важна Леону, что он готов даже пойти на фиктивный брак с ней, только бы удержать ее в Париже. Эта мысль придавала ей уверенность, хотя обращался он с ней так, что в салоне никто не мог бы и заподозрить, что произошло между ними в Фонтенбло. Только иногда, когда взгляды их случайно встречались, она видела в его глазах вопрос, на который пока не знала, как ответить. В таких случаях Рене всегда отворачивалась, смущаясь, а он резко, громко вздыхал и снова сосредоточивал внимание на том, чем занимался в данный момент. Однако, видимо, Леон мало сомневался в том, каким будет ее решение, потому что через несколько дней рано утром она по почте получила заказную посылку, на которой стояло клеймо знаменитого ювелирного магазина с улицы Риволи. Колетт как раз оказалась возле ее стола, только что закончив завтрак, и круглыми от удивления глазами наблюдала, как бонна поставила перед тарелкой Рене маленькую коробочку.

— Мадам расписалась за посылку, — сообщила она.

— Откройте! Откройте скорее, мадемуазель! — в нетерпении закричала девочка, узнав имя хозяина ювелирного магазина, и запрыгала на одной ноге от возбуждения.

Рене подняла взгляд от тарелки, встретилась не с одной парой любопытных глаз и всем сердцем огорчилась, что Колетт привлекла такое внимание к посылке. Был только один человек, который мог прислать ей подарок из дорогого парижского магазина, так что она, естественно, не собиралась открывать коробочку при всех.

— Идем, — сказала она Колетт, поднимаясь из-за стола, — откроем ее в моей комнате.

— Не опоздай в школу, Колетт! — крикнула им вслед мадам Рено, очень разочарованная такой скрытностью Рене.

В коробочке лежало кольцо с сапфирами, гораздо более дорогое, чем то, что подарил ей Барри. К нему была приложена карточка со словами: «Взамен того, что вы потеряли в Фонтенбло. Л. С.».

Рене вспыхнула от гнева. Как он смеет быть таким уверенным, когда она сама еще ничего не решила? И вспомнила слова Жанин о том, что Леон заранее знает, что все девушки влюблены в него. Видимо, решил, что и она не исключение.

Колетт смотрела на кольцо молча, как зачарованная. Ее восторгу не было границ.

— Какое красивое! — сказала она. — Наденьте его, мадемуазель.

Чтобы порадовать ее, Рене надела кольцо на третий палец правой руки. Оно подошло, но это было неудивительно: в салоне Леона ей сшили немало перчаток, так что ему не трудно было узнать ее размер. Вдруг в голове у нее промелькнуло, что вообще он слишком много знает обо всех ее физических параметрах.

— Нет, на другую руку, — стала просить Колетт. — Это ведь обручальное кольцо, да? А на правой руке во Франции носят кольцо только после женитьбы. А кто он, ваш любовник?

Рене торопливо сняла кольцо. Посмотрела на левую руку, но не смогла надеть его на тот палец, на котором носила кольцо Барри.

— У меня нет никакого любовника, — объяснила она Колетт. — Это от друга, взамен того кольца, которое я потеряла.

Черные глазки Колетт смотрели на нее с проницательной житейской мудростью. Она явно не поверила ей.

— Вы просто не хотите мне сказать, потому что я еще маленькая.

Рене вздохнула и положила кольцо обратно в коробочку. Она знала, что оно означало, но это не имело никакого отношения к любви. Это был залог серьезных намерений мужчины, которому была дорога память об умершей женщине.

В пятницу той незабываемой недели Рене задержалась на работе допоздна, позируя для серии фотографий, которые должны были быть опубликованы в одной очень влиятельной парижской газете. Фотограф, месье Арно, был ей знаком — маленького роста, коренастый человек с лысеющей головой, друг Леона. Он старался быть с ней поделикатнее, но фотографий нужно было сделать очень много, и издатель газеты настаивал, чтобы все наряды демонстрировала только Рене.

— В статье вам будет уделено не меньше внимания, чем самой одежде, — говорил ей месье Арно. — Так что это будет отличная реклама для вас, мадемуазель.

Рене это было совершенно все равно, она хотела только, чтобы он поскорее закончил свою работу и отпустил ее домой.

— Немного мужества, моя дорогая, — прошептал ей Леон. — Это чрезвычайно важно и для тебя, и для меня.

Она утешала себя мыслью, что это начало их совместной работы. Когда все закончилось, Рене изможденно упала на стул, и он с беспокойством посмотрел на нее:

— Ты так устала? Черт, а мне придется сегодня ужинать с фабрикантом шелка из Милана. Жорж, ты не отведешь мадемуазель Торнтон на ужин?

Жорж Арно поклонился:

— Буду рад.

— Ой нет, спасибо! — Рене торопливо вскочила на ноги. — Я могу поесть у себя в пансионе.

Жорж Арно казался очень разочарованным.

— Мадемуазель, вы очень огорчите мою жену, если откажетесь. Она так хотела с вами познакомиться, — стал упрашивать он. — Вы у нас теперь знаменитость, и она как раз ждет меня к ужину. Вот будет для нее сюрприз, если я привезу вас, она будет в восторге.

Рене беспомощно взглянула на Леона.

— Да, давай поезжай, — сказал он. — Это поможет твоей карьере, если тебя будут часто видеть на публике. Можешь надеть любое платье из новой коллекции — наверное, лучше всего «Призрак».

— Нет, — возразила она. — Только не это!

Он удивленно посмотрел на нее, не понимая капризности в ее голосе. Но не могла же Рене ему сказать, что в этом платье она кажется себе привидением Туанетт?

Наконец было решено надеть простое черное платье, которое оставляло открытыми руки и большую часть груди, что очень ей шло.

В сопровождении месье Арно Рене подошла к подъехавшему такси, которое отвезло их в ресторан на Елисейских полях, где их ждала мадам Арно, которую муж уже предупредил по телефону, какая честь ей будет оказана. Официант проводил их к столику на широкой террасе, откуда были видны пестрые толпы людей, прогуливающихся внизу по бульварам в ожерельях искусственного света.

Мадам Арно оказалась тоже низкорослой, полной и чрезвычайно привлекательной особой, ее седые волосы были безупречно уложены. Она принялась критически рассматривать Рене.

— Для англичанки у нее неплохой вкус, — ворчливо сказала мадам Арно мужу по-английски.

— О, оставь, Тереза, ты же знаешь, британцы уже научились вполне сносно одеваться, — торопливо одернул ее Жорж, опасаясь, что его жена нанесет обиду их гостье. — Те дни, когда юные англичанки одевались в грубую темную одежду, давно позади.

— О нет, их осталось не так уж мало и в наши дни, — возразила Рене, которой все это показалось забавным.

За ужином месье Арно распространялся о своих фотографических успехах.

— Вот взять меня, — хвастался он. — Я фотографировал всех манекенщиц Себастьенов, и отца и сына, но во времена Жака Себастьена мы думали только об одежде, а не о девочках. А теперь все всё хотят знать о самих манекенщицах — как они начали карьеру, как добились успеха. Вы, мадемуазель, очень фотогеничны. С таким лицом вы могли бы стать кинозвездой.

— Спасибо, — улыбнулась Рене. — Но мне совсем не хочется играть.

— Многие манекенщицы оказываются в кино, — продолжал месье Арно. — Но, может быть, вы преданы высокой моде, как ей была предана Туанетт Морель? Ах, до чего у нее было изысканное лицо и формы, формы! Я никогда не работал с такой красивой моделью, пока не встретил вас, мадемуазель. — Он слегка поклонился Рене и вздохнул. — Как грустно, что больше нам никогда не удастся увидеть мадемуазель Туанетт.

Мадам Арно кивнула:

— Бедняжка! Наверное, травма оказалась гораздо серьезнее, чем писали в газетах, потому что с тех пор она живет затворницей.

Рене уставилась на нее:

— Я… а я думала, что она умерла!

Круглые выпуклые глаза мадам Арно уставились на нее.

— Нет-нет, мадемуазель, — сказала она. — Уверяю вас, она жива, хотя люди все так быстро забывают и многие говорят так, словно ее уже нет на свете.

Рене вспомнила, что, и в самом деле, никто же не говорил ей прямо, что Антуанетт Морель умерла, хотя это как-то подразумевалось. Она сама пришла к такому выводу. Но если Туанетт жива, зачем понадобилось привозить в Париж ее? И где сейчас Антуанетт, кем она приходится Леону?

Озадаченная, Рене в ужасе спросила:

— Вы, видимо, имеете в виду автомобильную аварию?

Мадам Арно пожала плечами и поджала губы:

— Никто не знает, что случилось, все было шито-крыто. Сегодня она была здесь, а на следующий день куда-то исчезла. Может, никакой аварии и не было. — Она склонилась к Рене, понижая голос до шепота: — Однако мне известно, что мадемуазель Морель живет со своей матерью в доме на улице Жарден, в очень дорогом и элитном районе. Дом принадлежит месье Себастьену, и если он на ней не женат, то ему следовало бы это сделать.

Дома на улице Жарден были приданым бабушки Леона!

Рене показалось, что все вокруг нее закружилось, ее спутники отодвинулись куда-то далеко, а уши у нее наполнились каким-то грохочущим звуком. Она отчаянно вцепилась в скатерть. Ей нельзя падать в обморок.

— Мадемуазель, вам дурно? — обеспокоенно посмотрел на нее месье Арно.

— Нет, все в порядке. — Она одним глотком осушила бокал с вином. — Простите, просто жара, и день был очень утомительным.

Огромным усилием воли она победила дурноту и умудрилась улыбнуться. Месье Арно с упреком взглянул на жену, которая тем временем смотрела на Рене с ядовитой улыбочкой, видя, что ее откровения потрясли девушку. Если эта англичанка не подозревает, что Леон увлекается по очереди всеми этими Селестами, Иоландами и прочими, тогда она просто слепа, впрочем, эти англичанки такие ханжи!

— Ты неисправимая сплетница, — сурово отчитал ее муж. — Что бы с Туанетт ни случилось, теперь она вне игры. — Он галантно поднял свой бокал в честь Рене. — Выпьем за нашу новую звезду Рене! Мадемуазель, перед вами открывается восхитительное будущее.

— Благодарю вас. — Рене поклонилась и улыбнулась.

Неужели всего несколько дней назад Леон так же поднимал бокал за ее успех? Этот успех принесет одну горечь, если Туанетт все еще жива. В голове крутился вихрь мыслей, но она не собиралась позволить этой злобной женщине, сидящей напротив нее за столом, догадаться, насколько сильно ее вывело из равновесия это неожиданное открытие. Рене призвала на помощь всю свою выучку классной манекенщицы, заставила себя смеяться и вести светскую болтовню.

Наконец этот невыносимый ужин закончился, и Рене осталась одна в своей маленькой спаленке в пансионе. Она не была столь наивна, чтобы не понять подтекста, который скрывался в словах мадам Арно. Любые житель или жительница Парижа пришли бы к такому же выводу, если бы красивая молодая женщина жила уединенно в частном доме, принадлежащем ее начальнику, но Рене решила, что этот вывод неверен. Леон всегда подчеркивал, что он никогда не водит своих девочек развлекаться, если только того не требует бизнес. Как выразилась его мать, он хорошо разграничивает деловые и личные отношения. Что очень разумно с его стороны, он никогда не входит в близкие отношения со своими моделями, несмотря на все слухи. Она была единственным исключением, однако всякий раз, когда Леон возил ее куда-нибудь, он преследовал свои, очень меркантильные цели, связанные с его работой. Единственное, что было доподлинно известно о нем Рене с тех пор, как она познакомилась с ним, так это его любовь к Антуанетт. Он в самый первый раз заметил ее только потому, что она была похожа на его бывшую модель, ее портреты развешаны на самых видных местах и в его рабочем кабинете, и дома, а Жанин как-то рассказывала ей, что, когда сдавали предпоследнюю коллекцию, он был вне себя от ярости, что не может воспользоваться ее услугами манекенщицы. Если этот загадочный несчастный случай привел к тому, что Туанетт серьезно больна или даже стала инвалидом, это объяснило бы ее долгое отсутствие и тот несчастный взгляд, который появляется в глазах Леона всякий раз, когда речь заходит о ней. Но Рене была убеждена: ни болезнь, ни увечье не смогут убить его чувств к ней, он навсегда останется ей верен.

Возможно, они в последнее время отдалились друг от друга? Леон говорил, что у Антуанетт нет ни души, ни сердца, и тогда она решила — это горькие слова отвергнутого любовника. Но если Антуанетт покинула его, почему она живет в его доме? Предположение, что она его жена, Рене сразу же отмела как беспочвенное. Леон сделал предложение ей, Рене. Правда, им двигала не любовь к ней, но все же она не могла себе представить, чтобы он мог опуститься до двоеженства.

Она не могла поверить, что Леон распутник, однако не могла и не придать значения тому факту, что Антуанетт Морель живет на улице Жарден, в одном из домов, которые, как сказала сама мадам Себастьен, он унаследовал от бабушки. Конечно, можно предположить, что семья Морель арендовала этот дом совершенно честным путем у Себастьена, но это было бы слишком удивительным совпадением.

Рене вдруг припомнила, как в Фонтенбло хозяйка постоялого двора спросила Леона про здоровье мадам и получила ответ, что та в полном здравии. Она тогда не поняла, о какой мадам идет речь, и вообще этот эпизод вылетел у нее из головы после последовавших за ним потрясений того вечера. Может быть, под «мадам» имелась в виду Антуанетт? Значит, Леон возил ее в Фонтенбло и представлял как свою жену? С другой стороны, это могла быть его мать, тогда вопрос хозяйки относился к ней, но теперь Рене терзали сомнения. Ведь в конце концов может оказаться, что мадам Арно права. В свое время предложение Леона потрясло ее до глубины души, и потряс ее прежде всего тот легкий, беспечный тон, каким оно было сделано, его несерьезное отношение к женитьбе вообще. Она, видимо, представляется ему соглашением, которое можно заключить, а можно и расторгнуть, в зависимости от обстоятельств. Но опять-таки это было маловероятно, потому что при полной общей неразберихе в одном Рене была уверена — в любви Леона к своей бывшей модели.

Ее собственное положение становилось двусмысленным. Мало того, что до этого ей приходилось замещать некий призрак, но не может же она занимать место живой женщины, которая способна возникнуть из небытия в любую минуту. Остается только одно — потребовать у Леона объяснений при первой же возможности. И если факты действительно окажутся таковы, как Рене опасается, она вернет ему кольцо, предложит восстановить отношения с Антуанетт и уедет домой.

Глубоко в душе у нее все же слабо теплилась надежда. Хорошо бы Леон ответил ей, что Антуанетт уже давно ничего для него не значит, что он искренне искал союза с Рене и что он не отпустит ее. Но понимала — это только мечты, ничего больше, и не дала этим приятным мыслям усыпить свою бдительность. Однако ночь провела без сна, в размышлениях.

Отель «Пилатус» располагался в старом, но модернизированном здании и нависал над Рейном в том месте, где он вытекает из озера Четырех кантонов. Отель был элитный и очень дорогой. Со стороны, которая не выходила на реку, его белые известковые стены украшала роспись, изображающая какой-то народный праздник. Окна, смотрящие на озеро, огораживали маленькие балкончики с витыми железными решетками. Люцерна утопала в летних цветах и весело приветствовала своих гостей. Само озеро было изумрудного цвета с лиловыми оттенками, а дома на чистейших улицах — белые, с красными крышами. На другой стороне озера в легкой дымке виднелись горы и среди них гора Пилат. Там, где-то наверху, скрывалось зловещее горное озеро, в котором, по преданию, утопился Понтий Пилат, что и дало название горе, а от нее — отелю.

Рене сидела в своей спальне у балкона и читала письма из дома. Они уже ждали ее в гостинице, когда она вместе с Синклерами добралась до Люцерны.

Почти всю неделю они были в постоянном передвижении: исследовали берега озера Леман, немного пожили в Лозанне и Монтрё, затем через горы переехали к озеру Тун и, наконец, устроились здесь, в Люцерне. Рене была переполнена впечатлениями от заснеженных горных вершин, сине-зеленых озер, низеньких шале, бурлящих водопадов, крутых Альп и теперь даже радовалась передышке.

Когда она прочла письмо матери, полное местных сплетен и новостей, то ей даже показалось, что Вудлей где-то далеко, чуть ли не на другом конце света. Миссис Свон выражала надежду, что Рене хорошо проводит отпуск, сетовала, что дочь совсем ничего не написала ей про новую коллекцию, и радовалась, что она скоро приедет домой. Рене вздохнула и положила письмо обратно в конверт. Мама, наверное, расстроится, узнав, что Рене отказали в продлении рабочей визы, но ей совершенно незачем знать все то, что произошло или не произошло между нею и Леоном. Второе письмо было от Крис. Она подробно описывала свою жизнь в Лондоне, которая, казалось, состояла из беспрерывной череды вечеринок и танцев, и лишь бегло упоминала о работе. Самая главная новость содержалась в постскриптуме, которых оказалось целых три.

«PS. Поняла, что Трог единственный и неповторимый. Как ты была права!

PPS. Любовь прекрасна, и Трог тоже.

PPPS. Трог с нетерпением ждет, когда станет твоим братом. Ты произвела на него сильное впечатление, смотри, как бы я не приревновала!»

Еще не прошло и месяца с тех пор, когда Рене была в этой комнате с окнами на Сену, где ее встретила мать Леона. Но теперь ей показалось, что это было давным-давно, потому что тогда она еще не знала, что Антуанетт жива, и ее перспективы на будущее сильно отличались от нынешних. Да и сама комната выглядела совсем по-другому при солнечном свете, чем в полутьме прошлого ее посещения. Теперь она еще больше походила на рабочий кабинет Леона.

Он сразу же прошел к огромному столу, заваленному набросками и выкройками, сел в крутящееся кресло, пошарил в куче бумаг на столе и начал что-то быстро писать. Рене стояла и смотрела на его склоненную темноволосую голову. Она часто видела его в такой позе. Сердце ее преисполнилось любви и горячего желания. Не поднимая головы от бумаг, Леон пригласил ее присесть. Она побрела к стульям, стоявшим у высокого распахнутого окна. С портрета над камином на нее смотрела Антуанетт в подвенечном платье и триумфально улыбалась. Рене подумала, что, наверное, у ее соперницы скоро будет настоящая фата и настоящее свадебное платье от Леона. Она пошарила в сумочке в поисках кольца, которое принесла с собой.

Леон встал, подошел к ней, держа в руках конверт.

— Я выписал вам чек на лондонский банк, в котором есть корреспондентский счет моего салона, — сказал он.

Рене механически взяла конверт из его рук:

— Спасибо, месье, — и протянула ему кольцо. — Я должна вернуть вам его. Давно уже надо было это сделать.

— Это? — Он, не понимая, уставился на ее. — А, да, вспомнил! Может быть, оставишь его себе, Рене? Носи, ты его заслужила.

— Нет, не могу, оно слишком дорогое. — Она положила кольцо на стол. Ей никогда не объяснить Барри, откуда оно у нее взялось. Камни ярко сверкнули в солнечном свете.

— Хотите, я напишу вам рекомендации? — предложил Леон.

— Нет, спасибо, думаю, в этом нет необходимости, месье. Я уже говорила вам, что намерена совершенно оставить модельный бизнес.

— Жаль.

Такие безличные официальные слова, а у нее разрывается сердце. Рене приподнялась со стула.

— Можно мне идти, месье, если это все?

— Сначала вы должны выпить со мной. — Он позвонил в звонок.

— Колетт может проснуться и спросить меня. — Нет смысла продолжать эту агонию, хотя ей так не хотелось уходить, потому что она вряд ли когда-нибудь еще его увидит.

— Она будет спать еще несколько часов.

В комнату тяжело ввалилась жена консьержа. Она была старая, дородная и что-то ворчала себе под нос. Леон о чем-то ее попросил, и ее морщинистое лицо тут же расцвело улыбкой, когда он положил ей в руку несколько банкнотов.

— Да, месье, я мигом.

— Ах, всегда можно быстро получить услугу, если только хорошо за это заплатишь, — сухо заметил Леон, когда старуха вышла из комнаты. Он стоял, облокотившись на раму окна, глядя вниз, на черную глянцевую поверхность реки.

Рене украдкой наблюдала за ним, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черточку его ненаглядного лица на всю оставшуюся жизнь. В старой, обшитой деревом комнате было тихо, и, когда раздался внезапный гудок парохода, оба вздрогнули. Леон повернулся к ней с тем вопросительным взглядом, который она часто подмечала у него.

— У вас очень красивые глаза, — сказал он ей. — Такие выразительные, однако они скрывают ваши искренние чувства, так что могут легко обмануть.

— Может быть, это и к лучшему, — отозвалась она с облегчением. Обычно Рене боялась, что они выдают ее истинные чувства.

Леон вздохнул и снова повернулся к окну, и так они молчали, пока не вошла старуха с подносом, на котором стояли два высоких тонких бокала с янтарной жидкостью.

Все еще стоя, он поднял свой бокал в ее честь:

— В добрый путь, Рене, и удачи.

— Спасибо, месье.

Снова наступило молчание. Чтобы нарушить его, Рене сказала как только могла оживленно и легко:

— А вы собираетесь куда-нибудь в отпуск, месье?

Он пожал плечами:

— Поеду на несколько дней в Шатовье, потом опять буду работать. Работа — это все, что у меня теперь осталось.

Он еще не знает, что Антуанетт скоро вернется к нему! Однако тут ей пришло в голову: как-то странно, что все это время он не очень-то настойчиво наводил о ней справки. Вроде должен был понимать, что она уже могла выздороветь, как-то это совершенно не в его характере — вот так легко опускать руки. Правда, Антуанетт заявила, что не желает его больше видеть, но он ведь должен был понять, что она сказала это тогда в состоянии аффекта. Просто не мог не понять.

Остановив поток своих размышлений, потому что это была уже не ее забота, Рене осушила бокал и встала:

— Мне на самом деле уже пора возвращаться в пансион.

— Да, хорошо, я вас отвезу, — отозвался он, но не двинулся с места. — Рене, мне так тяжело отпускать вас.

— Месье, мне тоже нелегко уезжать, — сказала она почти шепотом, и ее глаза наполнились слезами. Сквозь слезы она увидела, как он сжал кулаки.

— Господи, детка! — сказал он хриплым голосом. — Ну не гляди на меня так! Я ведь сделан не изо льда!

Рене подняла голову, посмотрела прямо ему в глаза и увидела в их темной глубине такую муку, что искра истины вдруг мелькнула для нее сквозь всю путаницу взаимонепонимания и ошибочных выводов. Она невольно сделала к нему шаг, протянула руку и прошептала:

— Леон… — Голос у нее сорвался.

Он тоже бросился к ней, и на этот раз она не отпрянула от него. Леон заключил ее в объятия, а она прильнула к нему, и их губы слились в долгом страстном поцелуе.

— Наверное, никогда я не пойму этих англичан, — заявил Леон некоторое время спустя.

Они сидели в одном кресле, он держал ее так крепко, словно не собирался отпускать всю жизнь.

— Ты же сам наполовину англичанин, — напомнила ему Рене, все еще не веря тому, что с ней происходит. Может, она скоро проснется на своей узкой кровати в пансионе и поймет, что это был только эротический сон?

— Нет, я не англичанин. Я же говорил тебе, что моя мать стала француженкой, когда вышла замуж за отца, так же как и ты станешь француженкой, моя Рене, и я верю, что ты больше никогда не будешь скрывать от меня своих сердечных чувств. Все эти недели, что мы были вместе, ты казалась мне такой холодной и недоступной, что даже в Фонтенбло я не посмел тебя поцеловать. Я боялся, что ты дашь мне пощечину или спрыгнешь вниз со скалы.

— А ты тогда заявил, что никогда не побеспокоишь меня в этом смысле. Но ты не сдержал своего слова, месье Себастьен!

— Провокация была слишком сильной. Ах, Рене, я тогда сказал это с огромной горечью. Я так долго, так терпеливо ждал, но тогда показалось, что мне никогда не растопить твое маленькое ледяное сердце.

— Оно уже давно принадлежало тебе, — прошептала она, — и ты ведь уже предложил мне стать твоей женой.

— Я должен был как-то удержать тебя во Франции. Все еще надеялся. Видишь, у меня был как раз случай традиционного coup de foudre[7]. Он настиг меня в том зале в отеле «Эрмитаж». Помнишь?

— Еще бы, разве такое можно забыть!

— Правда? Ты меня удивляешь, дорогая. Ты даже представить себе не можешь, как мне было неприятно разыгрывать из себя жестокое чудовище с маленьким Пьером, но я очень хотел как-то заманить тебя в Париж. Не знал, как жить дальше, не видя тебя.

— Но все равно я сюда не приехала бы, если бы Барри не поступил со мной так дурно.

— Ах, какой чудесный этот месье Барри! Он, верно, большой дурак и, по-моему, никогда тебя не любил.

— Он не может любить так, как ты.

Леон понял это за предложение продемонстрировать, как он ее любит, что и сделал. Их воспоминания на некоторое время прервались. Зардевшись и хохоча, Рене отпихнула его от себя.

— Если бы ты был посмелее, — сказала она, — я бы обо всем догадалась гораздо раньше. Я так удивлена, что ты, именно ты, оказался таким застенчивым в любви, Леон.

— В любви все застенчивы, — мрачно заметил он. — И потом, я ведь получил образование в Англии. Я знаю, что английские девушки обожают мальчиков спортивного типа — крутых парней, по-моему, их так называют, да? Я так боялся, что ты примешь меня за изнеженного слащавого полумужчину, кутюрье.

— О, Леон! — Рене приложила пальцы к его губам. — Вот уж ерунда! Значит, ты переплыл залив в то утро, только чтобы показать мне, какой ты крутой?

Он пристыженно засмеялся:

— Ну, это вполне простительная бравада! Но почему, дорогая, ты играла в такую недотрогу? Неужели не догадывалась, что я надеюсь и жду от тебя только знака?

Она отодвинулась от него. Ей не хотелось портить этот волшебный момент упоминанием Антуанетт, но так как эта француженка была центральным моментом во всей истории, ее нельзя было обойти молчанием.

— Понимаешь, Леон, — неохотно начала она, — с самого начала я была уверена, что ты любишь Антуанетт Морель.

Как она и боялась, при упоминании этого имени его лицо помрачнело, рука, обнимавшая ее, обмякла. Рене выскользнула из его объятий и даже немного отошла, при этом чувствуя, как сжалось ее сердце.

— По-моему, ты и до сих пор сохранил это чувство, — грустно сказала она. — А Туанетт возвращается. Я… я видела ее, она хочет снова поступить к тебе в манекенщицы и выглядит просто потрясающе. Между прочим, сказала, что мне и мечтать нечего соперничать с ней…

Леон вскочил на ноги:

— Она дитя дьявола! — Он странно посмотрел на Рене. — А когда и как тебе удалось встретиться с ней, дорогая? Мне казалось, что она скрывается от всего мира.

Запинаясь и останавливаясь, Рене рассказала о том, что узнала от мадам Арно, и про визит на улицу Жарден. Она не смотрела на Леона, пока говорила, и он выслушал ее в полном молчании. А когда Рене закончила и украдкой взглянула на него, то увидела, что он сидит бледный, нахмурившись.

— Значит, вот что происходило все это время, а я ничего не знал! — воскликнул Леон. — Бедная моя малышка, как же эти две… — он употребил английское слово, каким Жанин охарактеризовала Антуанетт, — заставили тебя страдать! — Он подошел к Рене, положил обе руки ей на плечи и, страстно глядя в ее глаза, сказал: — Рене, моя малышка, ангел мой, прошу тебя, верь мне. Я никогда не любил эту женщину. Ее невозможно любить — она тщеславна, эгоистична, мелка и мстительна.

— Но очень красива, — возразила Рене.

— О да! Внешне привлекательна, с этим нельзя не согласиться. Я восхищался ею, как восхищаются прекрасной картиной. В каком-то смысле я создал ее; она была как дитя улицы, когда мы впервые встретились. Мне нравилось учить ее позировать, ходить по подиуму, потому что у нее были врожденная грация и вкус. Это я готов признать, но никогда, никогда она не привлекала меня как женщина. Но все равно я чувствовал ответственность за ее судьбу. А после того случая из-за моего безбожного легкомыслия сделал все, что было в моих силах, чтобы исправить положение. — Он криво усмехнулся. — Она мне немало стоила, сама видела, хотя врач сказал мне с самого начала, что ожоги у нее поверхностные. Она не желала меня видеть и через свою мать передавала мне самые неприятные послания. Наконец я устал делать бесконечные попытки к примирению и, когда мне сообщили, что она не желает меня больше видеть, сказал мадам Морель, что испытываю те же чувства. Но теперь, мадемуазель, похоже, передумала? — Рене все еще не могла избавиться от своего убеждения, что Леон неравнодушен к Антуанетт. А он между тем продолжал: — Поздно. Я больше не желаю мириться с ее оскорблениями и шантажом. И никогда не возьму ее к себе в салон. — Затем, заметив сочувствие на лице Рене, добавил: — Не стоит жалеть ее. Многие другие дома моделей с радостью ее примут к себе.

Все еще не в силах до конца поверить Леону, Рене отвела взгляд от его лица и посмотрела на фотографию над камином:

— Но у тебя все еще висит ее фотография.

Он тоже посмотрел на Антуанетт в свадебном наряде.

— Господи, я и внимание перестал обращать, что это она. Эту фотографию я повесил только из-за платья. Это произведение искусства было одним из моих лучших достижений. За него я получил первый приз на Венецианском конкурсе высокой моды. Но сейчас мы это исправим.

Он снял фотографию Антуанетт и поставил ее на пол лицом к стене. Потом исчез в комнате, которая, как полагала Рене, была его спальней, и вернулся с какой-то другой картиной в руках.

— А вот эта мне дорога не из-за платья, а за то, кто в нем, — сказал он и повесил ее на то же место.

Рене вскрикнула от неожиданности — это была она сама в янтарном вечернем платье, которое показывала в «Эрмитаже».

— Наш милый Билл Симмонс прислал мне несколько твоих снимков, — пояснил Леон. — Этот я попросил увеличить. Знаешь, сколько бессонных ночей я разговаривал с твоим портретом и поверял ему мои чувства — все, что не смел сказать тебе лично.

— Ах, жалко, что я всего этого не слышала! — лукаво поддразнила его Рене.

— Это очень прискорбно, — согласился он, — но больше мне не нужны слова, чтобы выразить мои чувства.

Однако, когда он подошел к ней, она слегка отодвинулась.

— Я буду продолжать работать в твоем салоне? — спросила Рене.

— Нет, ни за что!

— Тогда, без меня и без Антуанетт, кто же будет демонстрировать твои модели?

Он неопределенно взмахнул рукой:

— Какая разница, chérie? У меня будет то, что для меня дороже всего на свете — обожаемая жена.

Он обнял ее, и в тихой комнате, под негромкий плеск Сены за окном, Рене познала весь восторг счастливой, взаимной любви.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Любовь (фр.).

Вы были хороши, девушки, очень, очень хороши (фр.).

Восхитительна! (фр.).

Ты глупа! (фр.).

Тем лучше (фр.).

Он самый (фр.).

Букв.: удар молнии; любовь с первого взгляда (фр.).