Не хочется прибегать к нелюбимым мною шаблонам, но… Мы с вами в Санкт-Петербурге, и на дворе — середина осени. А значит — что?.. Правильно: дождь! Мелкий и нудный дождь, от которого я, как герой старой доброй отечественной мелодрамы, прячусь под грибком на детской площадке. Я — это старший оперуполномоченный по особо важным делам питерского РУОПа, майор милиции Орлов Павел Николаевич. Кто помнит — здравствуйте, а кто не знает — честь имею!

Прошло еще только пятнадцать минут после оговоренного заранее времени встречи, а я уже так нервничаю, как будто все сроки вышли. Нет, конечно, — тем более что мы предусматривали и возможную задержку — но уже как-никак одиннадцатый час вечера. «Уж полночь близится, а Германна все нет…» Да и переживаю я не за себя. Результатов этой встречи ждут сейчас добрых два десятка человек, рассредоточенных в машинах по окрестным дворам. Оперативники из рабочих отделов, привлеченные к мероприятию, уже нервно поглядывают на часы, прикидывая, как надолго затянется вся эта хренотень и что опять придется выслушивать дома от своих благоверных. Не исключено, что дома до утра лучше вообще не появляться…

А вот ребята из СОБРа абсолютно спокойны. Они и к ожиданию привыкшие, да и смена у них закончится только утром, так что мирно дремлют себе в ожидании команды. Как только коллеги-оперативники меж собою СОБРовцев не называют: и «физиками», и «гоблинами», и «Маски-шоу»… Мы же в нашей группе зовем этих ребят «кордебалетом». В этом нет ничего сексуального, но вы им все равно на всякий случай не говорите — а то, не приведи господи, не так поймут. Прозвище это родилось совершенно спонтанно года два тому назад.

Ленку Мильченко я не видел уже лет, наверное, пятнадцать. Да нет, какой там пятнадцать — больше даже! Собственно говоря — со школы, с самого выпускного вечера. Позднее, когда мы пару раз собирались классом — последний раз на пятнадцатилетие выпуска, а это тоже уже черт-те когда было, — она на эти встречи почему-то не приходила. Конечно, мы слышали друг о друге от общих знакомых, да и раза три или четыре случайно сталкивались в метро и на улице, но по-настоящему, повторяю, не виделись, страшно сказать, сколько лет. А тут вдруг звонит! Немудрено, что по голосу я ее в первый момент и не узнал.

— Господи, Ленка!!! Ленка Мильченко! Какими судьбами?!

— Встретиться хочу… — рассмеялась она. — Когда ты сможешь? Кстати, я уже давно не Мильченко, а Кедрова, и…

— Для меня ты всегда останешься Мильченко, — весело перебил я. — А что касается встретиться, то для тебя — в любое время! Тем более что я до сих пор не женат, а ты, как доносит разведка, в разводе.

— Плохая у вас разведка, товарищ капитан! Я снова замужем. Кстати — опять за своим бывшим мужем.

— Ну вот тебе и раз! — притворно вздохнул я. — В кои веки получил шанс на твое сердце — и на тебе… Кстати, твоя разведка тоже не на высоте — я уже почти четыре года как майор.

— Я все равно в этом ничего не понимаю, Павел, — она еще в школе всегда звала меня полным именем. — Ты прости меня, пожалуйста. Я понимаю, что веду себя как натуральная свинья — ищу тебя только тогда, когда мне нужно. Но мне действительно очень нужно с тобой поговорить. Я сейчас в центре…

Мы договариваемся встретиться через полчаса в кафе на углу Некрасова и Литейного. Мне лично это заведение давно импонирует. Это и от конторы недалеко, и работает оно чуть не до утра, и курить там разрешают, и кондиционер имеется — конец июля все-таки — да и выбор блюд неплохой. Причем сравнительно недорого, что тоже немаловажно для моего бумажника, отнюдь не страдающего хроническим ожирением.

Попалась мне тут как-то в руки книжечка «Законы Мерфи». Занимательная штука, доложу я вам! Есть над чем и посмеяться, и подумать. А главное: будто про нашу контору написано — какой пункт ни возьми. У нас, к примеру, в точном соответствии с этими законами эффективность проводимых мероприятий в подавляющем большинстве случаев обратно пропорциональна количеству усилий, затраченных на их подготовку, а также количеству привлекаемых к их проведению сил и средств. Так, например, если в актовом зале нашего замечательного Управления с самого утра начинается нездоровое оживление: снуют туда-сюда оперативники со списками экипажей и схемами оцепления места проведения операции; здоровущие ребятки из «кордебалета» в полном боевом облачении перебрасываются дежурными шуточками, лениво ворочаясь на жалобно скрипящих под тяжестью их тел креслах, а начальник отдела переругивается до хрипоты по мобильному телефону, уточняя у службы наружного наблюдения последнюю информацию, — это значит, что, скорее всего, сегодня они никого не поймают. Слишком уж их много…

И напротив: когда команда сколачивается на ходу; когда машина уехала на заправку и должна была вернуться еще час назад, но ее до сих пор нет, поскольку выясняется, что у водителя — режим и он должен еще пообедать; когда дежурный техник заявляет, что у него нет кассеты, поскольку денег на приобретение оборудования в этом году выделили столько же, сколько и в прошлом, то есть не выделили совсем; когда рации не работают, поскольку одну вчера вечером никто не догадался воткнуть на зарядку, а у второй аккумулятор попросту сдох от старости, — все это верные признаки того, что операция пройдет успешно.

Смех — смехом, а я те случаи, когда у нас все шло хотя бы приблизительно так, как планировалось, могу пересчитать на пальцах одной руки. Почему я об этом заговорил? Помните, как я инструктировал Веру Разумовскую относительно организации «конспиративного» звонка соседки, сигнализирующего о появлении Гены? Еще всякие там фразы хитроумные придумывал — про Елену Алексеевну, про лекарство?.. Предусмотрел, казалось бы, если не все, то основные варианты — точно. А про законы Мерфи-то и позабыл!

Так вот: Вера, как человек, во-первых, дисциплинированный, а во-вторых, как долго проживший в своем Верхоянске… или Нижневартовске? — ну, словом, вдали от центров цивилизации, и, следовательно, еще немного верящий в безграничные возможности наших бесподобных органов внутренних дел, в тот же день поехала в свою бывшую обитель, чтобы переговорить со старушкой. Представляете, что она почувствовала, когда дверь ей открыл… сам Гена? Видимо, все еще находясь под влиянием нашего разговора, Вера неожиданно для себя ляпнула:

— Я… Я к Анне Николаевне! Лекарства принесла.

— Заходите! — Открывший дверь мужчина впустил ее в коридор и удалился в свою комнату.

Через некоторое время Вера попросила Анну Николаевну — так зовут соседку — сказать Гене, кто она такая и что хочет с ним поговорить. К ее удивлению, кавказец не только разговаривать не отказался, а даже наоборот, чуть ли не с охотой согласился. При этом он был если не корректен, то, во всяком случае, абсолютно спокоен.

Где-то около года назад вызывает меня шеф и говорит:

— Павел, тут у родственников Тани Макаровой из секретариата проблемы какие-то возникли. Нас попросили помочь. Ты переговори с ней для начала — в чем там дело, а потом решим, что и как…

Это, так сказать, предыстория. Причем все те детали, которые я уже вам сообщил, а также еще кое-какие, кои при всем уважении сообщить не могу, ибо закон о государственной тайне еще никто не отменял, хранятся не просто в моей голове, а задокументированы и подшиты в специальную папочку. Называется она «Скиталец» — в честь вечного бродяги Агасфера. В ней, в том числе, хранится и стенограмма нашего с Мещеряковым доверительного разговора. Да, и еще ксерокопии документов из уголовного дела по факту смерти Михаила Гойхмана. Собственно, там и документов-то всего, что протокол осмотра места происшествия, заключение судебно-медицинской и трассологической экспертиз, постановление о возбуждении уголовного дела и… постановление о приостановлении такового. И… — все! А вы еще что-то ожидали? Увы…

Свидетелей происшествия найти не удалось, данные о типе автомобиля, предоставленные экспертами на основании анализа рисунка протекторов и промеров базы и колеи, весьма расплывчаты. Кроме того, согласно заключению медиков, гражданин Гойхман М. Б. в момент ДТП находился в состоянии алкогольного опьянения, в последние годы являвшегося для него делом обычным. Словом, расследование велось вяло, результатов, естественно, не принесло, и его, в конце концов, приостановили ввиду неустановления лица, совершившего преступление. Пока да — лицо не установили. Но кто его знает, «что день грядущий нам готовит?..». Посему пусть эти бумаги полежат — есть ведь не просят.

И вот появилась Вера Разумовская — не забыли еще? Помочь ей «в лоб», как вы понимаете, у нас возможности нет. Я, правда, все же разыскал в одном из ящиков своего письменного стола визитную карточку с телефоном Витьки Дудникова и свел его с Верой. Пусть попробуют с Геной пободаться. А мы, со своей стороны, тоже начали определенные телодвижения в нужном направлении. Как стратеги говорят? Если атака в лоб невозможна — переходите к осаде. Вот и мы, если оперировать военными терминами, начали планомерную осаду.

Прежде всего, я через своих ребят из Центрального РУВД вышел на паспортный стол отдела милиции по бывшему месту жительства Разумовской. Начальник паспортного стола — немолодая уже женщина в погонах майора милиции — попросила своих девочек найти нужную мне форму.

— Кто, вы говорите, вас по этому адресу интересует?

— Назвался он Геной, а как его в действительности зовут… — пожимаю я плечами.

— Рагиф! — подсказывает майорша, глядя в карточку. — Раджабов, Рагиф Раджаб-оглы, одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения.

— И что — он действительно прописан в этом адресе?

— Прописан… — Хозяйка кабинета находит нужную графу. — Уже почти пять месяцев.

— А на каком основании?

— На основании свидетельства о браке между указанным гражданином и гражданкой… — вновь взгляд в карточку, — Роговой Зинаидой Васильевной, а также на основании личного заявления Роговой с просьбой прописать своего супруга на принадлежащую ей площадь.

— Вы поймите, я не это имею в виду, — усмехнулся я. — Я понимаю, что документы в полном порядке.

— А в чем же тогда проблема? — насмешливо смотрит на меня майорша. Так обычно смотрит институтский преподаватель на студента-первокурсника в ожидании того, что тот сделает ту же ошибку, которую до него в течение многих лет делали десятки других таких же первокурсников.

— Вы же понимаете, что это все — липа! Какой у них может быть брак?!

— Брак зарегистрирован… — Моя собеседница вновь опускает глаза на документ, дабы найти и огласить дату регистрации и номер записи в книге, но я прерываю ее:

— Да я не сомневаюсь, что они свидетельство о браке вам предъявили. Но ведь это же фиктивный брак — неужели это сразу не видно?

— Молодой человек! Вы думаете, что этот случай у меня единичный? — В голосе женщины исчезают вдруг ироничные нотки и появляется усталость и даже злость. — Да этих алкашей только на моем участке за последние год-два переженилось и замуж повыходило столько, что с ума сойти можно! Прямо водочно-сексуальная революция… Я однажды попробовала одной такой дуре отказать в прописке супруга. Попросила того подождать за дверью, а ей прямо в лоб и говорю: «Куда ты, дуреха, лезешь? Он же тебе не то что в сыновья — во внуки годится!» А она мне отвечает — любовь у нее, видите ли… Я и не выдержала — просто выгнала ее из кабинета к чертовой матери. Так на следующий день она явилась в сопровождении своего суженого, и тот мне с порога заявляет: «Назовите свою фамилию — мы на вас жаловаться будем!» Я его спрашиваю: «Это по какому случаю жаловаться?» — «Я ее люблю, а вы не хотите, чтобы мы вместе жили». И эта… невеста долбаная… стоит тут же и кивает согласно. А от самой перегаром несет так, что потом кабинет надо было закрывать на проветривание. «Какая у вас любовь может быть — она же тебя лет на тридцать старше?» — говорю. И знаете, что он мне отвечает?

— Ну?

— «Пугачевой с Киркоровым можно? А почему нам нельзя?!»

— Н-да… — усмехаюсь я. — И что же дальше?

— Прописала! — с легкой долей самоиронии заявляет майорша. — А какие у меня законные основания отказать?

— Да послали бы их просто…

— Вот вы приходите на мое место — и посылайте. Они сейчас все грамотные стали, чуть что — жалобы пишут. А я, извините, до пенсии должна доработать. Дайте мне законное право их посылать — буду посылать. А пока — прописываю. Их, извините, ко мне не под дулом автомата приводят…

Я не нашелся что ответить… «Dura lex — sed lex!»[12] — говорили древние римляне, и — они правы. Законы надо соблюдать, как бы мы к ним ни относились. Обидно только, что в нашей замечательной стране что ни «lех» — то «dura»…

Что ни говори, а морг — это место не для слабонервных[16]. И даже людям с устойчивой нервной системой, к коим с определенными оговорками осмелюсь отнести милиционеров, визит в означенное учреждение особого удовольствия не доставляет. Помнится, еще курсантами, что только мы ни придумывали, чтобы слинять с практических занятий по судебно-медицинской экспертизе. Но наш преподаватель был строг и непреклонен: кто на вскрытии не побывал — зачет не получит, будь он хоть сам Пирогов. Так что хочешь или нет — а пойдешь. И шли — куда деваться… Одеколоном обливались, нашатырь с собой прихватывали на всякий случай (а кто и валидол), но шли! Я после первого занятия с неделю, наверное, на мясо смотреть не мог. Потом, конечно же, попривыкли, хотя и не все. И странного тут ничего нет. Поверьте мне: все сотрудники наших славных правоохранительных органов — обычные люди.

Не буду утомлять вас рассказом о том, как означенное мероприятие протаскивалось у начальства, — поверьте на слово, это совсем неинтересно. У нас ведь, как и везде — а может, даже и в большей степени, чем где-то еще, — начальники любого ранга страсть как не любят принимать самостоятельные решения. «Усилить контроль», «разработать план», «повысить эффективность» — это запросто! А вот когда надо какую-то операцию утвердить, конкретное решение выработать, то такое начинается… Логика здесь элементарная: молотком бьют по шляпке того гвоздя, который торчит. Не высовывайся — и все будет нормально! Инициатива наказуема. Как там у Райкина было? Динозавры высовывались — вот и вымерли, а клопы до сих пор живут! Так и у нас…

Чего только мы ни наслушались! «У вас же никого не убили — чего вы суетитесь?»; «Квартирные махинации?.. Это не наше — для этого ОБЭП существует!»; «Люди пропали?.. Но трупов-то нет!» И так далее… Надо отдать должное ВБ: он принял нашу сторону, и это в немалой степени предопределило конечный результат. Кроме того — как по секрету сообщил мне Цветаев — начальник его отдела жаждал получить полковничьи погоны и был перманентно одержим идеей проведения (успешного, разумеется) какой-нибудь громкой операции. И тут мы подвернулись…

Так или иначе, но план был утвержден. При этом нам, правда, дали понять, что если мы операцию провалим, то всем нам (включая ВБ) мало не покажется, а если выйдем победителями, то… наказаны не будем. Что ж, как говорится, не запретили — и на этом спасибо. Я вовсе не хочу сказать, что наши начальники — сплошь ретрограды. Будучи рядовыми операми, они были нормальными ребятами, а теперь «тупить» их просто должность обязывает — над ними ведь тоже молоток имеется!

Серега уже на следующий день после решающего разговора с руководством улетел в Пермь. Мы решили привлечь для участия в операции тамошнего сотрудника, и задачей Цветаева был поиск кандидата, а также решение ряда связанных с операцией оргвопросов. Необходимость такого шага диктовалась несколькими соображениями.

Прежде всего, мы учитывали возможность проверки нашего человека — от самого дешевого трюка («А ты где в Перми живешь-то?..» — «На Революции…» — «А-а-а! Это возле вокзала?» — «Да-да-да!..» А на деле улица Революции в Перми если и существует — хотя в каком из наших областных центров ее нет? — то находится на противоположном от вокзала конце города…) до более серьезного разговора, к которому по карте не подготовишься. Так что лучше будет использовать коренного пермяка.

Во-вторых, неведомому уваровскому родственнику должно быть лет сорок — никак не меньше, что легко узнать через соседей. Практически все наши сотрудники, кто по этому параметру подходит, в определенных кругах давно известны и на оперативное внедрение спокойно могли бы идти в форменной одежде. Стесняться нечего: там все — свои…

В-третьих, я не устаю повторять известную истину о том, что Ленинград — город маленький и вероятность встретить здесь в самый неподходящий момент старого знакомого весьма высока. И этот знакомый не найдет ничего лучшего, как в присутствии посторонних людей — да-да, тех самых! — поинтересоваться у вас, как идет борьба с преступностью и получили ли вы уже очередное звание.

И, наконец, местному сотруднику значительно труднее изображать человека, чуть ли не впервые попавшего в Питер. Представьте себе: идет он по улице, расслабился, и вдруг к нему подходит миловидная такая женщина с чемоданом и, ласково улыбаясь, немного извиняющимся голоском спрашивает: «Мужчина, не подскажете, как до Двинской улицы доехать?» Ну а какой мужик в такой ситуации дураком выглядеть захочет? И начнет подробно объяснять, что можно на автобусе от Балтийского вокзала — там совсем рядом, минут десять, а можно и на трамвае от Техноложки — это хоть и дольше по времени, но трамвай лучше ходит, а может, вас проводить… И так далее, подписывая тем самым себе если не смертный приговор, то уж как минимум кучу неприятностей — и от тех, к кому внедрялся, и от тех, кто внедрял.

Если перечисленных соображений вам недостаточно — могу привести еще кучу, но это, честно говоря, бессмысленно, поскольку Цветаев все равно уже улетел.

Итак, Волков вселился в свои новые владения — операция началась. И… что дальше? Вполне логичный вопрос! Не может же Павел просто подойти к Раджабову на улице и в лоб спросить:

— Слышь, мужик, тебе квартира по дешевке не нужна?

Явиться в «Агасфер» с примерно тем же вопросом?.. Отпадает! Эта фирма, как и все прочие, работающие в данной сфере, занимается и легальными сделками в том числе. Они просто согласятся купить предложенную квартиру самым что ни на есть законным путем, и на этом прекрасно задуманную и широко разрекламированную в очень узких кругах моего ведомства операцию можно будет сворачивать, а Уваров перестанет со мной здороваться.

Но я, если помните, обещал, что детали мы додумаем потом, и обещание свое не забыл. Вот тут-то и настала пора вспомнить о том, где и какие шашлыки покупает наш добрый знакомый Рагиф Раджабович. А вы возмущались… «Не бывает ненужных знаний!» И события последующих нескольких дней в очередной раз продемонстрировали справедливость этого тезиса.

Шашлычник Мамед просил Волкова приютить земляков на несколько дней. Между тем минуло уже больше недели — пора бы, как говорится, и честь знать. Но кавказцы, похоже, неплохо устроились у Павла, и совсем не было заметно, что они как-то озабочены поисками более комфортабельного жилища.

Гости явились к Волкову в девятом часу утра.

— Кто там? — спросил Павел, еще не совсем проснувшийся.

— Насчет долга поговорить! — раздался из-за двери голос.

— Какого долга? — переспросил Волков.

— Слышь, ты! — говорил уже другой. — Ты дурачком-то не прикидывайся, б***ь, а то сейчас дверь вышибу, а потом и мозги, на х**!

— Погоди! — оборвал первый говоривший и вновь обратился к стоявшему за все еще закрытой дверью Волкову: — Мы насчет долга твоим квартирантам. Договаривались встретиться через три дня — забыл? Открой, Павел, мы же просто поговорить хотим, по-нормальному — чего ты боишься?

— Ничего я не боюсь…

Волков осторожно приоткрыл дверь и увидел на пороге троих человек.

Впереди всех стоял спортивного вида парень лет тридцати, чуть выше среднего роста и довольно плечистый. Но в целом — самой обычной внешности. Такой мог быть кем угодно: от наемного киллера до школьного преподавателя физкультуры. Одет в просторный свитер и спортивные штаны. Судя по голосу — он говорил больше других — и по манере держаться, это был их лидер, и Паша мысленно прозвал его «бригадиром». Второй стоял чуть правее, был ниже ростом и заметно моложе. Паренек старался напускать на себя грозный вид, сверля Волкова глазами, — именно он жаждал вышибить моему другу мозги. «Хорек», так его для себя обозначил Павел, вероятно, в группе недавно и еще не научился как следует себя вести — «рамсы путает». На нем была надета майка с какой-то надписью на английском, поверх — куртка из светлой плащевой ткани и джинсы. Третий маячил за спинами приятелей, глядя куда-то в сторону, и голоса не подавал. Одет был, подобно бригадиру, неброско — утепленный спортивный костюм темного цвета. Этот получил прозвище «Адидас» — за рисунок знаменитого трилистника на куртке, хотя мог бы быть прозван и гориллой, поскольку был на голову выше даже старшего и заметно пошире в плечах — словом, впечатлял.

— Здорово, Павел! — Стоявший впереди перешагнул через порог, слегка потеснив при этом хозяина, и протянул Волкову руку.

Тот молча ответил на рукопожатие и отодвинулся в глубь коридора, пропуская незваных гостей.

Бригадир прошел в комнату и присел на тахту. Между тем Хорек, войдя в квартиру, первым делом с деловым видом обшарил прихожую, кухню и даже санузел, а в комнате заглянул под тахту, рассчитывая, видимо, обнаружить там засаду. При этом он выглядел настолько комично, что ребята из «наружки», через скрытую камеру наблюдая все это действо, изрядно повеселились. Адидас же молча проследовал за своим старшим в комнату, где скромно примостился на одном из чудом уцелевших стульев, предварительно сбросив на пол висевший на спинке Пашин видавший виды свитер.

— Ну так что, Паша, что надумал-то? — наигранно веселым, чуть ли не дружелюбным тоном спросил бригадир.

— Насчет чего? — Волков стоял посреди комнаты, хмуро глядя на пришедших.

— Насчет семисот долларов! — так же весело продолжил гость. — То есть уже, конечно, не семисот — семьсот было раньше. Сейчас, как ты понимаешь, гости твои просят уже две тонны — они же предупреждали. Ты можешь даже нам не платить — это наш вопрос, мы свою долю с этих чернозадых возьмем. Но все равно две тонны ты по жизни им должен.

— Послушай, тебя как зовут? — спросил Волков.

— Сергей.

— Сергей, ты извини, но ты, может, не совсем в курсе. Ты ведь слышал только одну сторону, так ведь? Я тоже хочу тебе объяснить, как все было…

Минут через сорок я был уже в кабинете. Мои ребята тоже собрались в полном составе — кто раньше, кто позже — все, кроме Павлова. Теперь мы ждали приезда шефа, которого я также поставил в известность. Все молчали, потому что говорить особо было не о чем. Мы понимали всю сложность создавшейся ситуации, но на данный момент предпринимать было нечего. Подать через ГИБДД в розыск белую «девятку»? Это легко делается только в детективном кино: в считание минуты город перекрывается, экипажи ГАИ, уже имеющие описание машины и фотографии преступника, начинают тотальную проверку всех белых «девяток», и бедному супостату ничего не остается, как сдаться. А в жизни… Пока информация пройдет по цепочке все инстанции и будет принято решение о введении в действие так называемого плана «Перехват», перехватывать будет уже некого, ибо за это время можно будет уже уехать километров за двести от города. Да-а-а… А ведь я предупреждал! Призрак фургона службы «04» продолжает меня преследовать…

Кроме ВБ мы ждем еще и Яковлева, который поехал в вагончик к своим раздолбаям. Надо выяснить, как они умудрились Пашку проворонить, а заодно и поднять все записи за этот вечер — может, что и прояснится. Да еще Уварова я вызвонил — он поедет на квартиру и аккуратно посмотрит, что и как. Я не в том плане, что там труп Волкова может быть, — типун вам на язык! Но, может, хоть какая-то ниточка… И Павлов ему в этом поможет — не зря же он рядом селился.

— Как в кино, — помните, когда Шарапова похитили… — нарушил молчание Шилов.

Никто не откликнулся — все были заняты своими мрачными мыслями. Жеглову было легче — у них хоть был определенный план, поэтому-то и место встречи изменить нельзя было. А у нас полнейшая неразбериха… Да где там Яковлев, в конце-то концов?!

— Слушай, Паша, а может, он в «Агасфере»? — спрашивает вдруг Платонов.

— Кто?

— Волков — кто же еще, — недоуменно смотрит на меня Серега.

Фу ты, господи! Он этот вопрос задал, как раз когда я про Володьку подумал, вот мне и невдомек было — чего это вдруг Яковлев в «Агасфер» попрется?

— Не думаю… Ты на время посмотри — какой смысл его туда тащить ни свет ни заря?

— А какой смысл был вообще его куда-то увозить? Он вроде согласился на предложенный вариант, так чего его выкрадывать-то? Назавтра — сегодня то есть — привезли в офис, подписали бумаги, а потом…

Телефонный звонок прервал Серегин монолог — это был Уваров.

— Паша, в квартире все чисто!

— Что значит «чисто»?

— Никаких следов борьбы в виде крови, поломанной мебели или разбитых тарелок нет. Все как обычно. Но вот волковские вещи пропали.

— Как пропали? — не понял я.

— Ты что, не знаешь, что такое «пропали»? — с оттенком некоторого раздражения переспросил Михаил. — Нету их, значит! Ни документов, ни фотографий, ни шмоток его. Рюкзака тоже нет — совсем ничего. Как будто и не жил он тут. И не сказать даже, чтобы в спешке собирались.

— Так… А дверь в квартиру?

— Нормально заперта, никаких признаков взлома. Открыл своим ключом без всяких проблем.

— Ладно, Миша, спасибо! Ты уж извини, что сорвали тебя… Павлов с тобой?

— Рядом торчит.

— Вы уж с ним, пожалуйста, еще раз всю квартиру прочешите — хоть на четвереньках! Может, Паша хоть какой знак оставил или записку… И еще: ты, если это возможно, аккуратно поинтересуйся у соседей, не слышали ли чего? Только не в лоб, а так — вроде по старой памяти заехал поинтересоваться, как там и что вообще, как новый сосед… Ну и аккуратно к прошедшей ночи перейди. Там в квартире рядом одинокая пенсионерка живет, может, у нее бессонница… Слышишь меня?!

— Слышу. Разрешите выполнять?! — с нескрываемой иронией отзывается Михаил. И уже несколько более мягким тоном добавляет: — Я буду объяснять старушке, что просто так заехал, по старой памяти — за жизнь переговорить. Это в семь утра-то…

— Тьфу, черт! Слушай, я еще не проснулся. И потом — сам понимаешь, какая у нас ситуация.

— Ладно, я без тебя соображу, у кого и что спросить. Только имей в виду: у меня времени нет. С соседкой я переговорю, а уж в квартире пусть Павлов один роется — я ему ключ оставлю.

— Спасибо, Миш! Ты уж извини еще раз, что я тебя сорвал, но ты и квартиру лучше знаешь, и соседей.

— Должен будешь… — буркнул Уваров и повесил трубку.

Ребята вопросительно уставились на меня. Я коротко объяснил, что и как, хотя эта информация никакого света на ситуацию не пролила. Мы по-прежнему не знаем, где Пашка. Понятно, что его исчезновение связано с Кондуктором и его подручными, но этой информации сейчас — грош цена. Конечно, Соколов никуда от нас не денется, но… А еще меня вот что удивляет: почему Волков в критической ситуации не дал знать вагончику о том, что ему нужна помощь? Или что — те так крепко спали, что ничего не слышали? Так он мог уже на улице шум поднять, без всяких микрофонов. К тому же, как я уже говорил, Павел в прошлом — неплохой боксер и так просто бы не сдался. В случае борьбы там бы полдома проснулось! Мог бы, к примеру, в самом крайнем случае, чем-нибудь тяжелым в окно вагончика швырнуть. Нет, тут что-то не то… А может, и не было никакой критической ситуации? Но куда, опять-таки, все его вещи делись — включая рюкзак? Документы понятно — они их еще раньше забрали, сразу после возвращения из «Агасфера», — Паша об этом через «жучок» сказал. А остальное?! Если Волкова с какой-либо целью увели, то какого черта даже личные фотографии с собой прихватили?! Очень трогательная забота о похищаемом… А с другой стороны: может, из квартиры тело выносили?..

Дверь открылась, и в кабинет вошли ВБ и Володя Яковлев — они встретились на пороге Управления. Мы встали, но шеф никак на это не отреагировал, а с мрачным видом плюхнулся на ближайший стул и уставился в пол.

— Что нового? — спросил он, не поднимая головы.

— Только что звонил Уваров, — доложил я. — Они с Павловым побывали в адресе. В квартире никого, никаких следов борьбы, дверь и замок целы. Вещи Волкова тоже исчезли — все до единой: документы, одежда и даже фотографии. Ни единого признака его присутствия.

— А у вас что? — ВБ, не отрывая взгляда от пола, слегка повернул голову в сторону Яковлева.

Володя тяжело вздохнул и опустил голову. Промашка его ребят — это понятно, и он переживает — старая школа!

— Виноваты, Виталий Борисович…

— Виноватых, Володя, потом будем искать, — спокойно произнес ВБ. — На данный момент основное — найти нашего человека. Поэтому давай так: сейчас, здесь, — все без утайки! Как было — все до мелочей. Потом уже — для разборок — будешь отдельно объяснение давать, своему начальству. А из этого кабинета все сказанное сейчас больше никуда не выйдет. Я даю слово. Договорились?!

Яковлев молча кивнул головой, еще раз тяжело вздохнул и поерзал на стуле, как бы собираясь с мыслями.

— Вечером в квартире все было тихо. После того как они приехали из «Агасфера» и Павел смог нам передать определенную информацию, пока сопровождающие находились на улице, в квартиру поднялся самый здоровый — в спортивном костюме. Пока они с Волковым были вдвоем — практически не разговаривали. Так, несколько фраз друг другу бросили — ни о чем. Позднее вечером — где-то около десяти — вернулись двое остальных, на той же «девятке». Поднялись в квартиру, и старший сказал Волкову, что второй парень — небольшой такой, его Игорем зовут, — тоже побудет в квартире до утра, на всякий случай. Мол, шеф велел Пашу от кавказцев охранять.

— Что, так и сказал? — уточнил Кузнецов.

— Ну, как мои мне рассказали…

— Что значит «рассказали»?! А записи на что — ты же говорил про кассеты?!

— Записи есть, Виталий Борисович! Только я ведь их не успел прослушать — сразу сюда поехал… Вот они, тут! — Володя протянул Кузнецову два пластмассовых футляра.

— Ладно, сами прослушаем. Положи вон — на стол… Продолжай!

— Потом еще около часа они между собой о чем-то говорили — я имею в виду двух гостей. Волков вообще не разговаривал. Разговор был абсолютно пустой — ни о чем. Про армию, потом про баб — как обычно. Говорил в основном маленький — амбал все больше молчал, только поддакивал да посмеивался. Потом маленькому кто-то на трубу позвонил, он там минуты три проговорил — с женщиной, судя по разговору. А потом улеглись. Ребята говорят, даже Пашин храп слышали — громкий такой! Они еще смеялись…

— Смеялись? Вот и досмеялись… — ВБ первый раз с момента появления в кабинете оторвал взор от пола и посмотрел на меня: — Павел, дай сигарету!

Курящим шефа я видел раза три-четыре, в самых напряженных ситуациях. Протягиваю ему пачку «Далласа», щелкаю зажигалкой. Кузнецов делает неглубокую затяжку, выдыхает струю дыма в пол и поднимает глаза на Яковлева:

— Ну, чего замолчал?

— Поскольку больше никаких разговоров слышно не было, они отключили «глаз» и магнитофон, оставив только прослушку. У нас же с кассетами — сами знаете… Но все было тихо…

Володя снова умолк, и Кузнецов сам продолжил:

— И они уснули…

— Обычно там так и было, Виталий Борисович, — виновато проговорил Яковлев. — Как они засыпали в квартире, так и наши тоже… отдыхали. А утром возобновлялись.

— Ну и как же они сегодня утром «возобновились»?

— Утром их разбудил шум отъезжающей машины. Один из сотрудников выглянул в окно, и ему показалось, что это белая «девятка».

— «Показалось» или все же «девятка»? — хмуро спросил Платонов.

— Он говорит, что или «девятка», или «восьмерка». Может, «гольф»… Еще не очень светло же было. Но белая — точно! Ему это не понравилось, он сразу всю аппаратуру врубил, но звуков никаких, и в комнате пусто — не видно никого. Они сразу меня подняли. Я велел проверить квартиру. Ребята поднялись и позвонили в дверь, но там никто не открыл. Я тогда Орлову и сообщил.

— А сколько времени было, когда эта машина отъехала, — они хоть засекли? — поинтересовался ВБ.

— Да! Без двадцати шесть.

— Да это, может, и не они вовсе были… — пожал плечами Платонов.

— Скорее всего, они! — возразил Яковлев. — В этом квартале больше белых «хетчбэков» нет и раньше не замечали.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание. Каждый думал о своем и в то же время и о возникшей проблеме.

— Надо нашу «девятку» в розыск объявлять, Виталий Борисович! — первым нарушил тишину Шилов.

— Без толку: если что и случилось — то уже ничем не поможешь, — замечаю я. — За это время можно до Пскова доехать.

— Что ты конкретно предлагаешь? — посмотрел на меня ВБ.

— Сейчас на квартире Уваров с Павловым. Ищут какой-нибудь след — может, Паша оставил записку или знак какой. А для нас сейчас главное — прослушать записи. Может, хоть там какая-нибудь ниточка будет.

ВБ некоторое время молча обдумывал сказанное, а затем тяжело поднялся со стула:

— Может, еще на квартиру людей послать?

— Не надо. Квартира маленькая, мебели там практически нет, так что они вдвоем справятся. А много народу — только мешать будут друг другу.

— Хорошо! А видеозапись у тебя с собой? — Это он Яковлеву.

— С собой, Виталий Борисович! — с готовностью откликнулся тот. — Только она на микрокассете — у вас аппаратов такого формата, наверное, нет, так что просмотреть не на чем.

— Спасибо хоть, что разговор на обычные кассеты записали, а то понавыдумывали форматов… — проворчал ВБ. — Орлов, вы эту запись с Платоновым и с ребятами проанализируйте — может, и вправду что проклюнется. Володя! А ты поезжай к себе — у вас там-то хоть есть техника нужного формата?

Яковлев молча кивает.

— Вот и хорошо. Вы нам распечатаете изображения всех этих троих, и побольше. Как будут готовы — вези сюда… Сами привезете! — строго добавил Кузнецов, видя, что Володя хочет что-то возразить. — Ваш промах, так что теперь давайте — замаливайте грехи! Далее… Павел! Свяжись с ЭКУ, пусть все же пошлют на квартиру специалиста — отпечатки пальцев снять: с дверей, там, еще с чего… Надо проверить по картотеке, а то мы этих двоих не знаем.

— У нас уже их фотографии есть, Виталий Борисович! — вставляю я. — Мы их вчера днем на «стрелке» засняли возле «Агасфера». К тому же их Соколов знает — тут-то уж он не отвертится.

— А ты прежде своего Соколова найди! — парирует Кузнецов, строго посмотрев на меня поверх очков. — Завтра он, может быть, уже не нужен будет…

В кабинете на миг воцарилась напряженная тишина — в такой вариант развития событий не хотелось верить. Тем не менее мы не можем сбрасывать со счетов и это.

— Поэтому делай, как я сказал! — продолжил шеф. — И решим так: если к четырнадцати часам никаких известий от Павла — или о Павле — не будет, начинаем трясти «Агасфер» по полной программе.

— Тогда на всей операции крест можно ставить… — проворчал я.

— А ты что — предпочитаешь поставить крест на могиле Волкова?! — повысил голос ВБ. — Все — в четырнадцать ноль-ноль быть готовыми! Я сейчас буду договариваться с руководством.

— Нету еще никого, — мрачно заметил Платонов. — Половина восьмого только.

— Тем лучше — у вас больше времени. Действуйте!

— Паша, если это так — в смысле, если Волков уже в Шопино, то его срочно надо найти и оттуда вынимать, — качает головой Шилов. — Это ведь не шутки!

— Да брось ты! — морщится Платонов. — Ничего они с ним делать не будут. Квартира-то еще не продана.

— А ты уверен? Документы-то уже у них, и нотариус свой есть. Волков, стало быть, уже и не нужен…

— Подожди его хоронить! — встреваю я. — Не все там так просто… Сейчас пока будем ждать.

— А что еще может измениться? — пожимает Андрей плечами.

— Не знаю. Если же ничего в ближайшую пару часов не произойдет — то всяко придется под «Агасфер» вставать. До подхода СОБРа…

В кабинете вновь воцаряется тишина, поскольку все мы прекрасно осознаем, что такой вариант развития событий, хоть он и крайне нежелателен, постепенно становится наиболее вероятным. Сейчас шеф будет обсуждать этот вопрос наверху.

Кстати: ВБ просил же меня еще что-что сделать… Ах да — эксперта направить на квартиру. Хорошая идея! Из тех, которыми можно будет прикрыться, когда с самого верха грозно рявкнут: «Какие меры предприняты?!!!» А главное — ужасно своевременная, учитывая, что там Павлов с Уваровым только что капитально пошарили. Но наше дело приказания не обсуждать, а исполнять. На часах уже девять ноль-пять — рабочий день у нормальных людей начался. Звоню в дактилоскопическую лабораторию, начальнику оной — Ваське Смолину. Правда, начальник он — для своих дактилоскопистов, а для меня, прежде всего, — собутыльник по Академии МВД и старый приятель по походам на ретровечеринки. Узнав суть проблемы, для приличия поартачился, попробовав для начала спихнуть меня в местное районное управление. Пришлось прибегнуть к ненормативной лексике, после чего коллега понял, что дело серьезное, и милостиво согласился послать с нами Диму Короткова — тоже моего старого друга. Кстати, это именно я в свое время сосватал его к Василию в отдел — как-нибудь позже расскажу. Сейчас, как вы понимаете, немного не до этого.

— Но машина — ваша! У нас своей нет.

— А у вас, Вася, никогда ничего нет… — грустно вздыхаю я.

— Мы же не оперативная служба. Ваш заказ — вы и транспортом обеспечиваете!

Разумеется… Их всех послушать, так у оперативных служб чуть ли не на каждого сотрудника приходится по машине. А у меня на всю группу — только «Голубой гром», который отчаянно продолжает цепляться за жизнь, невзирая на периодически проводимые умельцами из нашего гаража планово-профилактические работы. И тот может в любой момент понадобиться. Но ВБ лучше не злить, особенно сейчас, поскольку здоровье у меня одно, и другого на складе не выдадут. Дело в том, что у шефа есть одна любопытная черта: он никогда не забывает, что, кому и когда поручал сделать. Он может, к примеру, буквально на ходу в коридоре остановить кого-либо из сотрудников и, как бы между прочим, сказать:

— Саша (Петя, Вася, Гриша)! Мне бы хотелось такую-то бумагу (фотографию) посмотреть…

А этот Саша (Петя, Вася, Гриша) тоже в этот момент куда-то торопился и уже спустя минуту о разговоре с шефом забыл — с чем я его и поздравляю, поскольку этого, мягко говоря, лучше не делать…

Поэтому отправлю-ка я сейчас Шилова на «Голубом громе» на улицу Трефолева, в экспертное управление, а оттуда — на Котина. А если нам самим машина понадобится — что ж, будем крутиться. Привыкли уже и устраиваемся кто как может. В моем боевом подразделении, например, на данный момент лучше других устроился Павлов. Та дама, у которой он в рамках проводимой нами операции «Скиталец плюс» нашел временное пристанище, в благодарность за… э-э-э… неважно, короче — выписала на Сашкино имя доверенность на собственную «десятку». Надо было видеть, с каким понтом он подкатил тут неделю назад к конторе.

— Андрей! Бери «Грома» и поезжай на Котина.

— Там же Сашка с Уваровым были уже… — осторожно замечает тот.

— Они не оправдали высокого доверия партии и правительства! — парирую я. — Заедешь по дороге в ЭКУ — заберешь Короткова — пусть там порошком посыплет, где надо.

— Ага, — усмехается Шилов. — А потом Уваров на меня всех собак спустит, что квартиру загадили!

— Квартиру все равно уже так загадили, что ты при всем желании не сможешь внести в это дело сколь-нибудь заметную лепту. Миша всяко ремонт будет делать, потому что после Пашкиных друзей там санобработку надо проводить по полной программе… И скажи Димке — моя личная просьба: пальцы надо найти! Неважно, чьи, но найти надо.

— Не первый год замужем… — буркнул Андрей, забирая у меня ключи от машины.

— …Это по московской дороге, почти полтора часа на электричке. Ну вот, значит: приезжаем мы с Юркой Чесноковым и с экспертом туда. А на дворе зима, холодно, снегу по колено…

«Какой еще снег? Что, уже снег выпал?!» — недоумеваю я и… открываю глаза. Тьфу, черт, — уснул. Нет, разумеется, никакого снега — это Удальцов травит Павлову очередную байку. Он некоторое время назад перевелся к нам из транспортной милиции, а у них там — своя клоунада. А рассказывать Коля — надо отдать ему должное — умеет.

Я сладостно потягиваюсь, разминая затекшие конечности. Что поделать — с шести утра на ногах.

Мы опять в салоне той же «десятки», и почти в том же составе, включая и техника Лешу Мельникова, который мирно посапывает слева от меня, прислонившись к своему чемодану с аппаратурой. А «почти в том же составе», поскольку с нами еще коллега из седьмого управления. Слава богу, что и он, и Мельников худые, а то не то чтобы потянуться — просто сидеть было бы невозможно. Время без десяти девять, но мы уже на окраине Ломоносова, в десяти минутах езды от того места, где стояли вчера. «Кордебалет» подтянется чуть позже, а мы сейчас ждем Шилова с Платоновым, которые на Андрюхином «Москвиче» выдвинулись поближе к Шопино. Они должны будут подыскать место, где можно хоть как-то спрятаться и нам, и группе захвата. Вчера у меня на это времени особо не было, поэтому пришлось импровизировать, а вот сейчас этот номер не прокатит. Во-первых, второй раз ту же машину на том же месте не поставишь. Заменить мы ее не можем — разве что «Голубым громом», что еще хуже, поскольку нет в нашей конторе более знаменитой и приметной машины. Да к тому же с нами будет еще и СОБРовский микроавтобус, который тоже нелишне было бы схоронить до поры до времени. Причем так, чтобы видно их не было, а подлететь они могли бы в считаные секунды.

— …находим ОРСовский магазин — продавщица ждет уже, — продолжает меж тем Коля. — Выясняется, что ночью кто-то замок сбил и три ящика водки унес. Мне Юра и говорит: «Три ящика на себе не утащишь — должны были приехать на чем-то! Пойди-ка посмотри, может, следы есть поблизости…» Выхожу я на улицу, обошел вокруг, смотрю: след полозьев от санок! И ведет в сторону от железной дороги по какой-то тропинке прямо в лесок. Мы с Чесноковым по этому следу и пошли. Проходим метров сто пятьдесят — двести, смотрим: пустая бутылка! Поднимаем… Точно — «Столичная», причем свеженькая, еще даже запах не выветрился. Идем дальше! Еще метров сто проходим — вторая бутылка! Точно такая же, и тоже пустая… Та-а-а-к, думаем — тепло! Идем дальше, и уже метров через пятьдесят находим салазки, на них три ящика водки, причем в верхнем трех бутылочек не хватает. Третья бутылочка тут же валяется — даже не валяется, а аккуратно в снег воткнута, поскольку опорожнена меньше чем на треть. А рядом, представь, лежит прямо на снегу некое тело в ватнике, без шапки и спокойно спит. А на улице, между прочим, минус двадцать два.

Я усмехнулся, представив себе эту картину воочию. Типичное, кстати говоря, раскрытие преступления по «горячим следам» — извините за каламбур!

— Мы это тело с трудом грузим на те же салазки — ящики оставляем на месте — и транспортируем назад в магазин. А мужик оказался здоровый — в два раза больше любого из нас, так что еле справились. Юрка санки волок, а я сзади ноги поддерживал. Эксперта послали по нашим следам сфотографировать там, что надо, сами приняли по сто граммов — продавщица поднесла — и отправились назад за ящиками. Вернулись, оформили все бумаги, как положено, сдали продавщице нераспечатанную водку под сохранную расписку — это ж теперь вещественное доказательство — и поволокли этого дуста в город. На электричке, естественно, — машину хрен выпросишь.

Как его в эту электричку стали сажать — он начал вроде в себя приходить. А нам полтора часа ехать! Меня Чесноков спрашивает: «У тебя наручники с собой?» — «Нет», — говорю. «И у меня тоже нету»… Ну правильно — ехали ведь только осмотр проводить. Кто ж знал, что мы эту кражу тут же и раскроем?.. А мужик уже глаза открывать начинает и вроде бы пытается сориентироваться в обстановке. Что делать? Бугай здоровый и, если что, электричку разнесет в два счета, пока мы его втроем скрутим!

Тут Юрка у эксперта спрашивает: «Ты ту бутылку, что недопита, изъял?» — «Разумеется!» — «Давай сюда!» — «Ты что? Я же еще пальцы не снимал…» — «Давай, говорю!» Ну, эксперт пожал плечами — его дело сторона — и достает из мешка эту бутылку. Чесноков ее открывает и… выливает все оставшееся содержимое — а там никак не меньше трехсот граммов было — задержанному прямо в рот. Тот без помех глотает все это, потом обводит нас мутным взглядом и снова отрубается. А Юрка бутылку аккуратно протер, потом сунул этому бугаю в руку, пальчики прижал и отдает назад эксперту: «На, ничего с твоими отпечатками не случилось…» Так и довезли до самого Питера. Представляешь: этот деятель в себя пришел только в отделе, в клетке и просто обалдел! У мужика две ходки за спиной, так он потом сам понять не мог, как тут оказался: «Никогда еще, — говорит, — менты меня так быстро не окучивали».

— Небось, пару-троечку бутылок под это дело зажали, а? — ехидно заметил Сашка.

— Обижаешь, начальник! Как было метко замечено в приказе по Управлению, «похищенное полностью возвращено государству!» А за это в те времена премия полагалась, на которую при тогдашних ценах мы весь отдел напоили… — мечтательно вздохнул Николай, вспоминая боевую молодость.

— А трупы вы тоже на электричках возите? — поинтересовался я, потягиваясь.

— А на чем же еще? Спецмашину попробуй в область вызови — сам окочуришься, пока дождешься, — равнодушно пожал плечами Удальцов. — Так что и на электричках возили — в тамбурах, конечно. С этими трупами такие истории бывали! У нас, помню, как-то раз опер из Волхова вез в Питер на экспертизу голову от расчлененки. Он, недолго думая, эту голову просто упаковал в полиэтиленовый мешок, сунул его в спортивную сумку и сел в общий вагон пассажирского поезда. Народу там немного было. Опер пристроил свой багаж на крючке у полки и через некоторое время задремал. Дело поздней ночью было, а ехать еще около трех часов. Проснулся он от какого-то толчка. Глядь — а сумки нет! Только краем глаза успел заметить, что в проходе по направлению к тамбуру вроде какая-то тень мелькнула…

Парень сразу-то и не сообразил что к чему, а потом, как дошло, — метнулся следом, в тамбур! Влетает туда, смотрит: сумка его раскрытая тут же валяется, голова в полиэтиленовом пакете из нее выпала и катается по полу, а в самом тамбуре никого нет, и только дверь наружу распахнута. Опер на всякий случай выглянул — да что там разглядишь, в ночи… Ну, он дверь снова запер, аккуратно голову протер обрывком газеты, положил снова в сумочку и тихонечко на место вернулся. А наутро, как прибыл в Питер, сводку происшествий за ночь проверил на всякий пожарный — не было ли несчастных случаев или неопознанных трупов на этом перегоне. Вроде обошлось. Только этот воришка, сдается мне, либо воровать бросил, либо пить… — Коля на секунду замолк, а затем философски добавил: — А что делать? Машины только у начальства и у тыловиков, а работу-то с оперативников спрашивают…

Это уж точно! Если бы мирный обыватель знал некоторые пикантные подробности функционирования нашей бесподобной правоохранительной системы, он бы тоже, как тот незадачливый поездной воришка, либо со страху пить бросил, либо наоборот — запил бы по-черному. А впрочем, что тут удивительного? Может ли кто-либо из вас, уважаемые читатели, назвать мне организацию (контору, управление, министерство и т. п.) на бескрайних просторах нашей любимой отчизны, где нет бардака? Если вы таковую знаете, настоятельно прошу уведомить меня незамедлительно, даже ночью, — тут же приеду полюбопытствовать…

Ну вот и все! Я хватаю рацию:

— Десятый, я первый! Крепим!!!

— Десятый понял, крепим! — немедленно отозвался тот.

— Погодите! — Это я своим, которые уже ринулись было из сарая наружу. — Пусть сначала вторая группа подтянется — одновременно работаем.

Не прошло и минуты, как с противоположной от нас стороны к дощатому забору подлетел СОБРовский микроавтобус. Он резко затормозил около Соколовской «девятки», и из него в считанные мгновения высыпалось несколько человек бойцов в камуфляже и масках. Нам тоже было пора…

Захват прошел как-то буднично — без оглушительной стрельбы, нелепого размахивания конечностями в стиле немецких боевиков о жизни китайских монахов, цирковых номеров с перепрыгиванием через трехметровые заборы и прочей атрибутики, которую так любят школьники начальных классов, режиссеры детективных сериалов и владельцы видеосалонов. Никто даже не пытался бежать или оказать сопротивление, поскольку репутация нашего «кордебалета» в соответствующих кругах хорошо известна. Да и, к тому же, будь ты хоть трижды корифей карате: «Цвет пояса на кимоно, — как любил говаривать мой тренер, — на скорость пули не влияет».

Пробегая по двору в направлении дома, я краем глаза видел, как бойцы из второй группы блокировали флигель и ворвались вовнутрь, а трое их коллег вместе с Удальцовым и Павловым обошли дом и вошли через второй вход. Я с Платоновым и двумя СОБРовцами пошел через главный вход — нашей задачей был Волков. Его мы нашли в первой же комнате — направо от входа. Паша полулежал около дивана, прислонившись к нему спиной, а над ним в грозной позе застыл Кондуктор. Попугай-нотариус стоял у входа, прислонившись к косяку двери, и, с усмешкой глядя на происходящее, лениво ожидал развязки.

Он-то и стал нашей первой жертвой. Один из СОБРовцев, на бегу гаркнув: «Не двигаться, милиция!!!» — схватил его за руку и резко дернул вниз. Тот потерял равновесие и грохнулся на пол, и на него тут же навалился Платонов, который придавил несчастного нотариуса коленом к полу, сунув под нос ствол. А боец тем временем ударом ноги в грудь сбил с ног Соколова, который даже не успел сообразить, что происходит, и уже надевал на него наручники. Второй «солист кордебалета», моментально оценив обстановку, рванул в следующую комнату, вход в которую был расположен чуть дальше по коридору, и через мгновение оттуда донесся его крик:

— Всем на пол!!!.. На пол!!!.. — Видимо, в той комнате кто-то был.

Я бросился к Волкову. Видок у него был тот еще: бледный, осунувшийся, разбитые губы распухли, по подбородку сочится кровь. Морщась от боли, Паша проговорил:

— Здесь в другой комнате только жильцы — я тебе говорил про них… Братва во флигеле… В другой половине дома тоже могут быть…

— Хорошо, Паша, разберемся! Ты сам-то как?

Вопрос прозвучал более чем глупо. Волков усмехнулся и с некоторой долей иронии в голосе заметил:

— Спасибо, уже лучше… Вы все слышали?

— Все, не волнуйся! С самого начала. Только сигнал тебе дать не могли.

Я помог Паше подняться, и мы вышли в коридор, где на стене над грязным пластмассовым ведром висел деревенский умывальник. Павел кое-как умылся и вытер лицо протянутым мною носовым платком.

— У тебя курить есть?

Я прикурил сигарету и протянул ему. Паша попробовал сделать затяжку, но, скривившись, бросил ее на пол — похоже, губу ему сильно повредили.

— Знаешь, как мне мои соседи порассказывали, — здесь форменный концлагерь. Эти сволочи сюда свозят тех, у кого квартиры отобрали, и люди здесь живут как на зоне. Никуда не выйти — за продуктами даже. Зато водку приносят ежедневно — отраву какую-то. И бьют через день — чтобы долго не протянули… Потом эти люди либо умирают, либо исчезают бесследно, а на их место новых привозят. Конвейер!

Мы вышли на улицу и с наслаждением вдохнули свежего воздуха.

На самом дворе царило необычное для этих мест оживление. Два неряшливо одетых мужичка — один на вид около шестидесяти, второй заметно моложе — под бдительным присмотром бойца из моей группы стояли с поднятыми руками лицом к стене дома. Еще троих незнакомых мне субъектов в наручниках бойцы вывели через другой вход из второй половины дома и положили прямо на землю лицом вниз. Среди них я с удовлетворением опознал Адидаса и Хорька. Первый при этом был абсолютно безучастен к происходящему — видимо, не впервой, а второй, напротив, выглядел весьма напуганным и команды СОБРовцев выполнял с особым старанием. Чуть поодаль в такой же позиции пристроили и Соколова с нотариусом. Волков кивнул подбородком в сторону стоящих у стены:

— Это вот те двое, про которых я тебе говорил. Они тут жертвы…

— Ничего, пускай немного постоят. Почувствуют, что имеют дело с серьезными людьми, — сговорчивее будут на допросе.

Волков между тем подошел к лежащим на земле задержанным, внимательно их оглядел, а затем прошел обратно в дом. Через несколько секунд он вновь появился на пороге с озадаченным видом.

— Паша, кого ищешь?

Тот молча махнул рукой — не важно, мол, — и, остановившись, стал озираться по сторонам.

— Что потерял-то? — переспросил я.

— Слушай, а здесь все задержанные?

— Не знаю — я же с тобой был.

— Во флигеле еще трое! — Стоявший рядом старший группы СОБРа показал рукой в сторону слегка покосившегося деревянного строения, стоявшего метрах в пятнадцати в глубине двора.

— А чего вы их там держите? — удивился я. — Ведите сюда, до кучи!

Тот равнодушно пожал плечами и достал из кармана разгрузочного жилета рацию.

— Четырнадцатый! Задержанных — во двор!

— Понял! — раздался в динамике голос.

Ровно через минуту из флигеля показалась процессия, состоящая из троих весьма помятого вида парней, которые, прихрамывая, трусили в нашу сторону, изо всех сил стараясь не упасть. Это было не так просто: нелегко сохранять на бегу равновесие, если твои руки скованы за спиной наручниками. К тому же следовавшие за ними СОБРовцы зорко следили за тем, чтобы темп бега ни в коем случае не снижался. По мере того как указанная процессия приближалась к нам, лицо Волкова светлело, а разбитые губы искривлялись в кровожадной улыбке…

Когда троица, запыхавшись, остановилась возле нас, Паша приблизился к одному из них, отвел его немного в сторону и тихим голосом произнес:

— Ну, здравствуй еще раз, Витя! Ты меня помнишь?

Парень на секунду поднял глаза и тут же снова опустил. Волков неторопливо порылся в карманах в поисках несуществующего носового платка, а затем осторожно промокнул губы рукавом грязного свитера. Мне от этих нарочито неспешных движений стало как-то не по себе, и я невольно внутренне напрягся в ожидании дальнейших событий. Волков меж тем, задумчиво посмотрев на пятно крови на рукаве, облизал губы и таким же буднично-тихим голосом вновь обратился к задержанному:

— Так помнишь или нет?

Тот, опустив голову еще ниже и слегка отвернувшись, невнятно что-то пробурчал.

— Ты, кажется, хотел со мной еще о чем-то поговорить… А как ты меня бил, помнишь? Вчера бил, сегодня?.. — Голос Волкова стал еще тише и от этого прозвучал особо зловеще. Ему огромных усилий стоило держать себя в руках.

— Я же не зн…

Витя не успел закончить фразу: Павел коротким — практически без замаха — но в то же время сильным и точным ударом заехал ему кулаком снизу слева в подбородок. Зубы задержанного громко клацнули, он на долю секунды замер, дернувшись, взгляд его практически мгновенно потух, будто кто-то внутри него резко повернул выключатель, и парень мешком рухнул на землю. Его челюсть прямо на глазах стала опухать.

СОБРовец, по-прежнему стоявший около нас, с оттенком уважения хмыкнул, а затем присел возле лежавшего на земле в глубоком нокауте задержанного и прислонил сложенные вместе указательный и средний пальцы к его шее в районе сонной артерии:

— Жив… Но оклемается минуты через две — не раньше.

Я посмотрел на Пашу. Мой друг словно окаменел, застывший взгляд был устремлен вперед в никуда, руки по-прежнему ожесточенно сжаты в кулаки, а на разодранных костяшках пальцев отчетливо проступала кровь…

Вторая группа — сам ВБ с двумя оперативниками — брала Мещерякова. Взяли его на улице, на выходе из кафе на Большом проспекте, где наш бизнесмен пил кофе, специально сваренный для него как постоянного клиента по особому рецепту. Обе стороны были предельно корректны, и постороннему наблюдателю показалось бы, что Георгий Алексеевич просто встретил старых деловых партнеров, с которыми направляется в офис для дальнейших переговоров. Приехали они действительно в офис — только на Чайковского, 30, — но переговоров не получилось: Мещеряков категорически отказался их вести в отсутствие адвоката. Противоположную сторону это особо не удивило, и вскоре с санкции прокуратуры Георгию Алексеевичу для обдумывания своей позиции было временно предоставлено в безвозмездное пользование охраняемое казенное помещение с решетками на окнах…

В «Агасфер» я поехал. Может, кому-то это будет не совсем понятно, но…

Георгий Алексеевич принял меня в уже знакомом кабинете, и по его внешнему виду, манере держаться и спокойному, уверенному тону никак нельзя было предположить, что еще вчера этот человек парился на шконке. В своей обычной манере, не терпящей долгих предисловий и пустых разговоров, он сразу перешел к делу:

— Павел Николаевич! Прежде всего, я хочу, как говорят англичане, сразу поставить точки над «i» и объяснить, почему я попросил вас о встрече. Поверьте на слово — мне врать ни к чему — я просто хочу побеседовать с человеком, который мне, не сочтите за комплемент, в определенной мере симпатичен. Вы — противник, но вы умный и честный человек… Да-да! Я знаю, что говорю, поскольку это не только мое мнение, но и ваших коллег, — поспешно добавил хозяин кабинета, увидев ироничную улыбку у меня на губах. — А таких как в вашей системе, так и среди моего окружения — увы! — немного.

— А о чем же мы с вами можем беседовать?

— Неважно! О политике, о женщинах, об искусстве — о живописи, например. Вы ведь в этом, я слышал, неплохо разбираетесь?..[43] О чем хотите. Мне интересен сам диалог, сам процесс общения. Если угодно — мне интересны вы.

— Хм… — пожал я плечами. — Раз уж речь идет о диалоге, то позвольте спросить: а чем мне можете быть интересны вы?

Георгий Алексеевич весело рассмеялся:

— Хороший вопрос. Только это не вы мне, а я вам его должен задать. Уважаемый Павел Николаевич! Чем же это я вам так интересен, что вы постоянно пытаетесь упрятать меня в тюрьму?

— Вас упрячешь…

— Да! — Смешинки в глазах моего визави моментально исчезли. — Меня не упрячешь. И я предупреждал вас об этом во время нашей самой первой встречи. В разоренной квартире на улице Маршала Казакова — помните? Но вы почему-то мне не поверили или просто недооценили мои возможности.

— Скорее переоценил других.

— Нет! Вы оценивали их правильно… — Мещеряков на несколько секунд замолчал, как бы обдумывая пришедшую вдруг на ум интересную идею, а затем вдруг произнес: — Павел Николаевич! У меня к вам есть не совсем обычное предложение. Сегодня пятница, впереди выходные. Как вы смотрите на то, чтобы махнуть на пару деньков куда-нибудь в теплые края: Канары, Египет, Мальта? Или, может быть, вы предпочитаете горные лыжи? Швейцария, Северная Италия?.. Вам не о чем беспокоиться: я сейчас вызову человека с фотоаппаратом, и через три часа у вас будет загранпаспорт с вашей фотографией, оформленный на вымышленное имя, которое вы сами же назовете. Не волнуйтесь — не поддельный, а самые настоящий, причем с необходимой визой. Документы, чтобы не терять время, нам привезут прямо в аэропорт. Насчет одежды, экипировки и всего прочего тоже можете не беспокоиться — это не проблема, купим на месте. В воскресенье вечером или в понедельник утром мы возвращаемся назад, и паспорт останется у вас. Вы сможете его тут же уничтожить, чтобы не было никаких сомнений… Хотите?

— Хочу! — произнес я совершенно искренне и, вздохнув, добавил: — Но не поеду… Да вы не волнуйтесь — я верю, что вы можете все это организовать.

— Спасибо! Это очень важно, что вы мне верите — в данном конкретном случае, естественно, — без тени улыбки кивнул головой мой собеседник. — И, чтобы окончательно укрепить доверительную атмосферу нашей сегодняшней встречи, я готов также совершенно искренне ответить на вопрос, который вас очень интересует.

— А почему вы думаете, что этот вопрос только один?

— Главный вопрос в данный момент у вас — один. И я с абсолютной прямотой отвечаю: десять тысяч!

— Десять тысяч чего?

— Десять тысяч долларов было заплачено судье Морозову, который меня освободил… То есть — простите! — изменил мне меру пресечения[44]. Вы ведь хотели узнать только конкретную сумму — сам факт дачи денег сомнения не вызывает… — с расстановкой произнес Мещеряков и, улыбнувшись одними уголками губ, добавил: — Кстати, вы диктофон можете не прятать. Можете выложить его на стол — запись будет более качественная.

— Спасибо, у нас неплохая техника, — в тон отвечаю я и, не удержавшись, вставляю собеседнику небольшую шпильку: — Только с такими деньгами и с такими возможностями можно было вообще в камеру не садиться.

Вопреки моему ожиданию, Георгий Алексеевич ничуть не обиделся, а, напротив, совершенно искренне расхохотался.

— Один — ноль… Вы правы! Но — увы! — недостатки в работе бывают у каждого. Признаю и обязуюсь принять все меры для недопущения подобного впредь. А, кроме того, я недооценил вас — опять-таки не сочтите за комплимент. Вы меня так грамотно взяли, что этого никто не видел, и сообщить о своих проблемах я смог только на следующий день. Еще пару дней мои люди решали вопрос, так что три дня все же пришлось провести в камере. Впрочем, я не в обиде — даже где-то интересно было. Своеобразная экзотика, да и с соседом повезло: хоть и стукач, но достаточно занимательный собеседник, и мы замечательно провели время в интереснейших дискуссиях. Больше, правда, я туда не пойду — для общего развития этих трех дней вполне достаточно. Но все равно, повторяю: примите мои поздравления!

— Не по адресу.

— Да, вы лично меня не задерживали, но работа все же ваша.

— Я не один работал.

— Тоже верно, — согласился Мещеряков и, на мгновение задумавшись, вновь чуть заметно улыбнулся: — Знаете, я как-то об этом сразу не подумал. Прошу прощения — покину вас на пару секунд…

Он вышел в приемную, тихим голосом произнес несколько фраз, адресованных секретарше, и вернулся обратно.

— Еще раз прошу меня извинить! — произнес Георгий Алексеевич, усаживаясь назад в кресло. — Так вот — возвращаясь к прерванному разговору — я вас недооценил и сейчас хотел бы выразить искреннее уважение к достойному сопернику…

Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня, но я молчал — не из тактических соображений, а просто потому, что не мог найти подходящей реплики.

— Вам сколько лет? — вдруг спросил Мещеряков.

— Тридцать семь.

— А заканчивали что — юридический?

— Школа милиции, потом Академия МВД.

— То есть работаете по призванию?

Я неопределенно пожал плечами — наверное…

— Я постарше вас… — с неожиданной интонацией — с грустью, что ли? — произнес мой собеседник. — И сказал бы кто в блаженные семидесятые, чем я буду заниматься, — не поверил бы ни за что. Знаете, я ведь был секретарем комитета комсомола крупного вуза, потом в аспирантуре учился. А потом… Вы в органах с какого года?

— С восемьдесят четвертого.

— С восемьдесят четвертого… — задумчиво повторил Георгий Алексеевич. — Как раз тогда все и начиналось.

— Что именно? — не понял я.

— Все то, что мы имеем сегодня… — все с той же задумчивостью медленно произнес тот и вдруг, как бы очнувшись, спросил: — Скажите, Павел Николаевич, вы в шахматы играете?

— Призер первенства управления…

— Я в молодости тоже неплохо играл — кандидат в мастера. Тогда вам, вероятно, не надо объяснять, что такое «гамбит»?

— Начало, связанное с жертвой, насколько я помню.

— Именно так. Вы жертвуете пешку, или даже фигуру, дабы получить возможность для атаки. В шахматах этот вариант дебюта встречается нечасто — он требует умения рассчитать ситуацию на много ходов вперед. А вот в жизни, если вдуматься, мы очень часто прибегаем к этому приему. Вот вы, например, своего человека в банду заслали…

— Нормальная оперативная комбинация, — пожимаю я плечами.

— Гамбит, с вашего позволения! Оперативный гамбит. Тоже ведь жертва своего рода — эти люди обычно не церемонятся.

Последнюю фразу Мещеряков произнес таким тоном и с таким выражением лица, как будто речь идет о газетной статье, которую мы — простые читатели, абсолютно непричастные к описанным в ней событиям, — обсуждаем на кухне за чашкой чая. Великий актер в нем умер — хоть убейте!

— И я жертвую! Десять тысяч только, но все равно — своеобразный гамбит. Отдал количество — получил качество.

На сей раз в глазах Георгия Алексеевича проступает ирония. Мне стоит огромного труда сдержаться, и он это отчетливо понимает.

— Между прочим, Павел Николаевич, шахматный термин «гамбит» произошел от итальянского «гамбетто», что означает «подножка».

— В данном случае эта трактовка более соответствует действительности, — усмехаюсь я.

— Совершенно правильно замечено! И, тем не менее, вы по-прежнему искренне верите в торжество справедливости?

— Мы уже обсуждали этот вопрос.

— Да-да, я помню. Солдат с лопатой против танка… Нет, не подумайте — я не иронизирую. Это, между прочим, очень удачное сравнение. Только вы, например, никогда не задумывались над таким интересным вопросом: а почему — в том числе и в данной конкретной ситуации — солдаты вынуждены идти против танков невооруженными? Точнее сказать: почему их посылают против танков — и с лопатами? А где же артиллерия, где противотанковые ружья, где гранаты, на худой конец? Почему с лопатами-то, а?!

— Задумывался, и не раз. И не я один. Только, наверное, если бы я мог на этот вопрос ответить, мы бы этот разговор не у вас в офисе вели, а в той камере, откуда вас за десятку вынули.

— Согласен! — с абсолютно серьезным выражением лица кивнул Мещеряков. — Но, поскольку беседуем мы все-таки в моем офисе, это означает, что ответа на этот вопрос вы так и не нашли… Хорошо, тогда еще один вопрос. Мне хорошо известно, что наш разговор вы записываете на диктофон. И, тем не менее, я вам открыто заявил, что конкретному судье за мое освобождение дана взятка, и даже назвал конкретную сумму. Чем вы это объясните?

— Вашим цинизмом.

— Не то… — поморщился Георгий Алексеевич. — Здоровый цинизм имеет под собой определенную основу — в противном случае циник либо зарвавшийся нахал, либо круглый дурак. Надеюсь, в нахальстве, равно как и в глупости, вы меня упрекнуть не сможете?

— А в чем тогда основа вашего здорового цинизма? — Я знаю, что отвечать вопросом на вопрос не принято, но у нас, согласитесь, и разговор не совсем обычный.

— Я вас как раз об этом и спрашиваю.

— Применительно к данной конкретной ситуации все просто — это вам даже первокурсник юрфака разъяснит, — пожал я плечами и тоном пропагандиста районного отделения общества «Знание», читающего дояркам отдаленного колхоза лекцию о вреде алкоголя, продолжил: — Существует определенный законом порядок сбора доказательств по делу. Доказательства, полученные не предусмотренным законом путем, не могут быть приняты к рассмотрению…

— Стоп-стоп-стоп! — перебил меня Мещеряков, шутливо поднимая руки вверх. — Тут я вовсе и не собираюсь с вами спорить — вы в этом деле профессионал. Согласен! Тогда пойдем еще дальше: объясните мне на милость, почему же эта пленка попадает в разряд доказательств, полученных, как вы изволили выразиться, «не предусмотренным законом путем»?

— Законы несовершенны… — отделываюсь я дежурной фразой, доставая из кармана пачку «Далласа». — К сожалению, зачастую их пишут, как минимум, дилетанты, а то и вовсе дураки.

— Вот! — торжествующе воскликнул Георгий Алексеевич, извлекая из кармана зажигалку. Он дал мне прикурить и продолжил: — Вот тут ваша главная ошибка!

— В чем именно? В том, что дуракам позволяю писать законы? Так это не в моей власти. Я вон вас-то за решетку упрятать не могу, а уж тот уровень нам просто недоступен[45].

Мещеряков в свою очередь закурил, собираясь с мыслями, и спокойным, где-то даже будничным тоном заговорил:

— Вы неправы в другом — говоря, что законы пишут дилетанты, а то и вовсе, по вашему собственному выражению, дураки. И я готов это доказать.

— Вы будете мне всерьез доказывать, что в нашей Думе заседают сплошь интеллектуалы? — с ироничной улыбкой интересуюсь я.

— Ну, во-первых, их там не так уж и мало, как об этом говорят. Хотя и не так много, как этого бы хотелось, — мы еще к этому вернемся. А во-вторых… Скажите: а вы что — всерьез считаете, что законы пишет Дума? — с едва уловимой иронией переспрашивает Георгий Алексеевич. — В таком случае, Павел Николаевич, вы меня фундаментально разочаровали. Да ведь если бы это было так — я бы не посмел оспаривать ваш тезис — насчет дураков и дилетантов.

Я непонимающе уставился на своего собеседника — шутит? Но тот смотрит на меня с совершенно серьезным выражением лица и без тени иронии во взгляде.

— Простите, но, насколько мне известно, принятие законов — это основная обязанность Думы.

— Павел Николаевич, вы меня не совсем правильно поняли. Я не спрашивал вас, кто у нас принимает законы, — прослушайте потом этот момент на диктофоне повнимательнее[46]. Я спрашиваю: кто пишет законы? Только не говорите мне, ради бога, о рабочих группах, депутатских инициативах и тому подобное, — а то вы меня снова разочаруете.

— Я, извините, при этом не присутствую, — деликатно уклоняюсь я от ответа. Мне не хочется влезать в болтовню об олигархах, финансово-промышленных группах, лобби и тому подобное — тошнит от политиканства.

— А при этом присутствовать невозможно!

Нашу беседу прерывает зуммер селектора.

— Да?.. — нажимает кнопку Мещеряков.

— Георгий Алексеевич, все сделано, — раздается в динамике голос секретарши.

— Спасибо! — Мой собеседник отключает селектор и возвращается к прерванному разговору. — Так вот, повторяю, присутствовать при этом невозможно. Сказать: «Я присутствовал при написании закона» — это все равно что сказать: «Я присутствовал при беременности». Этот процесс размыт во времени и в пространстве, и понятие «присутствовать» в данном контексте лишено какого бы то ни было физического смысла. Присутствовать вы можете лишь на финальной стадии — когда депутатики тужатся на голосовании, — а, вернее говоря, изображая голосование — за или против его принятия. При родах, так сказать.

— В таком случае уместнее было бы говорить о выкидыше, — усмехаюсь я. — И вы, однако, не очень-то почтительно отзываетесь о слугах народа.

— А почему я должен говорить о слугах с почтением? — пожимает Мещеряков плечами. — Слуги должны знать свое место! А к народу депутатики имеют такое же отношение, как… блохи к собаке.

Тут уже я совершенно искренне расхохотался. Ненавижу политиков, и это сравнение показалось мне удачным. Мой собеседник тактично улыбнулся и продолжил:

— Это действительно так! И, чем зачуханнее собака, тем скорее и в большем количестве блохи на ней заводятся. Чем она терпеливее, тем больше они ее кусают. И, наконец, чем собака ленивее, тем вольготнее блохи чувствуют себя в ее шерсти.

— Но эти блохи-депутатики могут ведь нужный вам закон провалить, а ненужный — принять…

— Что?!!! — возмутился Георгий Алексеевич — мой полувопрос-полуутверждение показался ему кощунством. — Да кто же им позволит?! Я, собственно, и пытаюсь объяснить вам, что депутатики к появлению того или иного закона имеют весьма опосредованное отношение. Примерно такое же, какое плотник, вешающий на стену картину Рембрандта, имеет к созданию самого полотна. Законы делают совсем другие люди — более подготовленные к такого рода деятельности и более заинтересованные в конечном результате. А для создания видимости законотворчества в глазах мировой и российской общественности думским чудикам позволяется поиграть в политику. Они вещают с трибуны, ведут фракционную борьбу, проводят съезды партий, митинги, выступают с депутатскими инициативами и тому подобное. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось… Все ж не хлеб сеять и не бетон месить.

Скажу даже больше: как юрист, вы не можете не видеть, что Дума плодит массу законов, которые фактически ничего не определяют, поскольку либо посвящены несущественным проблемам, либо если и затрагивают важные вопросы, то носят откровенно декларативный характер, ибо не подкреплены материально или физически возможностью контроля за их выполнением, а то и самого выполнения. Эти законы мертвы от рождения. Они — пустышки, никак не влияющие на реальную жизнь и ситуацию в стране, а главное — на наши планы. Вот их-то депутатики принимают сами, в полном соответствии с обывательским представлением о законотворчестве.

— Например?

— Ну, например, тот же закон о материальном обеспечении депутатов Государственной Думы. Уверяю вас, что ни для обывателя, а тем более, для нас, ни один из его пунктов не имел никакого значения. Какие бы, к примеру, они себе оклады с учетом различных надбавок ни назначили, какие бы баснословные с обывательской точки зрения льготы ни положили — бюджет Думы все же не резиновый. А мы в нужный момент все равно сможем предложить в десять раз больше! — улыбнулся Георгий Алексеевич и тут же моментально посерьезнел. — Когда же речь идет о важных законах, то они, как я уже сказал, пишутся совсем другими людьми, и их Дума принимает беспрекословно.

— Так уж беспрекословно? — возразил я. — Что-то не припомню законопроекта, прошедшего единогласно.

— А какая разница? — пожал плечами Мещеряков. — Опять-таки вам, как юристу, нет нужды объяснять, что статус закона, принятого единогласно, ничуть не отличается от статуса закона, принятого большинством всего лишь в один голос.

— Весьма хлипкий перевес.

— Что поделаешь, Павел Николаевич, — издержки производства. Надо ведь создавать видимость процедуры. Зато наша Дума чуть ли не самая демократическая в мире.

— А если этот один голос вдруг будет положен не на ту чашу весов?

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Результат голосования по значимым законопроектам нами тщательно просчитывается заранее. Для этого мы имеем источники информации в каждом тамошнем хурале… то есть — простите великодушно! — в каждой фракции. Специальный аналитический центр, в котором собраны действительно лучшие умы страны, но при этом никто — и это, поверьте мне, не пустое бахвальство — не может назвать фамилии этих людей, анализирует ситуацию и своевременно выдает необходимые рекомендации. Кстати: их прогноз еще ни разу не оказался неточным. Если ситуация развивается не так, как это необходимо, мы имеем возможность заблаговременно повлиять на нее тем или иным образом.

— Неужели убиваете неугодных депутатов? — притворно ужаснулся я.

— Да бросьте вы… — поморщился хозяин кабинета. — Во-первых, «неугодных» депутатов быть не может по определению. Признавая того или иного депутата «неугодным», мы тем самым a priori признаем его значимость, то есть способность влиять на ситуацию. А это, как вам только что стало очевидно, является полнейшей чушью. Что же касается «убивать»… В принципе, это не составляет какого-либо труда, но в том нет никакой необходимости. Эти дурачки убивают сами себя — тут разборки идут «по горизонтали», на их уровне. Мы к этому непричастны, ибо существуют другие, более эффективные методы решения проблем, коими мы и оперируем. Как заметил однажды чрезвычайно любимый мною граф Монте-Кристо, с помощью золота он один может сделать больше, чем целая банда, вооруженная кинжалами и пистолетами. Кроме того, в каждой из этих так называемых фракций есть несколько умных людей, которые в состоянии не только анализировать ситуацию, но и делать правильные выводы по результатам этого анализа, а также повлиять на «коллективное мнение» всей отары. Этих людей мы пестуем, впоследствии особо бережем и в нужный момент просто снабжаем их необходимой и тщательно подобранной информацией. А дальше они действуют самостоятельно, даже не подозревая при этом, что на нужный путь их направили. Кстати: создание самих фракций и схема их функционирования — это идея нашего аналитического центра. В Думе, как вы знаете, есть правые, левые, центристы, независимые — словом, полный набор всевозможной шушеры, которая, несмотря на кажущуюся непохожесть, кормится, тем не менее, из одного корыта. Как на скотном дворе… Или в цирке: артисты работают в разном жанре, а зарплату получают в одной и той же кассе. Поэтому-то и результат голосования всегда предрешен, причем с точностью до одного-двух голосов. И знаете, — в глазах Мещерякова заблестели искорки, — мне бывает очень любопытно наблюдать передаваемые в новостях кадры думских баталий. До чего, например, уморительно выглядят их драки в зале заседаний! В тот же цирк ходить не надо… Неужели, Павел Николаевич, вы и вправду подумали, что людям такого уровня, с их куриными мозгами и полным отсутствием элементарной культуры мы могли бы доверить реальную власть в стране?

Георгий Алексеевич выразительно замолчал, испытующе глядя на меня, а затем неожиданно спросил:

— Вы в кукольном театре бывали?

Я вздрогнул: в прошлые выходные я действительно ходил с племянницей в кукольный театр. Сестра неожиданно заболела, зять укатил по делам в Швейцарию, а лишать Машку праздника не хотелось. Но откуда это Мещерякову известно?! Впрочем, когда общаешься с подобными людьми, удивляться чему-либо не стоит. А может, просто совпадение?

— В детстве наверняка бывали, — продолжает меж тем собеседник, не заметив моего секундного замешательства. — И наверняка помните, как у детей создается впечатление, что куклы живые, поскольку они сами двигаются и разговаривают. Но, чуть повзрослев, человек понимает, что на самом деле ими двигает кукловод, находящийся за занавесом. Вот и эти депутатики — всего лишь куклы. И они будут поднимать руку — вернее, нажимать кнопку — только ту и только тогда, когда кукловод потянет за соответствующую ниточку.

— Простите, но вы неоригинальны. Я и «Машину времени» в молодости слушал, и телевизор иногда смотрю, в том числе и программу Шендеровича.

— Тем более — что ж тогда спрашиваете? Движение определяют не куклы, а кукловоды. И законы принимают не депутатики, а мы— партия реальной власти. А вы, Павел Николаевич — только без обид, ради бога, это реалии! — ходили и будете ходить на танки со старенькой саперной лопаткой.

Мещеряков даже чуть разгорячился, произнося эту тираду, но я никак не отреагировал на последнее замечание и спокойно поинтересовался:

— Вот вы все время произносите: «Мы, мы, мы»… Хочу понять: вы что, и себя тоже считаете кукловодом, вроде Березовского, Гусинского, Абрамо…

— Как вы сказали?! — вновь искренне изумился мой собеседник, не дав мне договорить. — Березовский, Гусинский?.. А с чего это вы решили, что перечисленные господа являются кукловодами?

— По-моему, это секрет Полишинеля.

— Оставьте это для толпы! — махнул рукой Мещеряков. — Это они сами себя считают таковыми, всячески выпендриваясь перед масс-медиа, а обыватель искренне в это верит. Но вы-то не будьте обывателем.

— Вы хотите сказать, что Борис Абрамович — с его-то деньгами! — тоже кукла?

— Не кукла, конечно, но и не кукловод. Он просто вне игры, хотя старательно делает вид, что решает что-либо. И именно потому, что с такими деньгами. Запомните, Павел Николаевич: настоящего кукловода никто не видит.

— Я действительно был в кукольном театре, причем совсем недавно, так там, между прочим, артисты-кукловоды в конце спектакля вышли и поклонились публике.

— Это не в счет — наш спектакль далеко не закончен. Show must go on! Поэтому повторяю: настоящего кукловода толпа не видит, и, соответственно, можно с уверенностью утверждать, что если человек известен толпе — то он таковым не является.

— А кто же кукловод — вы?

— А вы думаете, что я недостоин? — мило улыбается Георгий Алексеевич.

Я неопределенно пожимаю плечами.

— Нет, Павел Николаевич — это слишком масштабное шоу, чтобы у него был один режиссер и один исполнитель. Нас много.

— Вас?.. А может быть, вы просто усложняете? Все значительно проще: сегодня кто богаче — у того и власть.

— Это не только сегодня — это было всегда и всегда будет! — наставительно замечает мой собеседник. — Если, разумеется, мы говорим о фактической, а не о формальной власти. Что касается богатства, то… Скажите, а почему вы вдруг решили, что Березовский богаче меня?

Я недоуменно уставился на своего собеседника — шутит? Или это опять упражнения в риторике? Тоже мне — Крез подпольный… Но Мещеряков смотрит на меня совершенно серьезно, ожидая ответа. Я пожимаю плечами:

— Думаю, что если сравнить «Логоваз» и «Агасфер», то решение будет очевидно.

— Если так сравнивать — то да. Только весовая категория имеет значение на ринге или на борцовском ковре. А попробуйте себе представить, что, к примеру, шахматисты тоже будут соревноваться в весовых категориях. Чемпион мира по шахматам в весе до восьмидесяти одного килограмма… Бред! Что касается Березовского, то денег у него, конечно, больше. А вот кто богаче — тут я, извините, готов поспорить! Ведь, в сущности, что такое богатство? Это — свобода, возможность выбора…

— …подразумевающая, тем не менее, наличие денег… — вставляю я.

— …всего лишь как одной — необходимой, но отнюдь не достаточной — составляющей! — парирует собеседник. — Деньги означают богатство только на определенном этапе и в определенных пределах. Все хорошо в меру — говорили древние. Даже, вероятно, правильнее было бы сказать, что деньги являются средством достижения богатства. И когда денег слишком много, то есть средство превращается в цель, то они же сами и лишают вас этого богатства, ограничивая вашу свободу.

— Да уж — попробуй Березовского посади…

Мещеряков весело расхохотался.

— Павел Николаевич, у вас очаровательное представление о свободе! Узко-профессиональное, я бы сказал. Нет, имеется в виду другое. Возьмите того же Бориса Абрамовича: у него много денег, но вот богатства… По мере накопления количества денег он с определенного этапа становится беднее. Количество, так сказать, переходит в качество — в полном соответствии с теорией доктора Маркса. И, чем больше у него этих самых денег — тем большее количество их он должен тратить: на свою собственную безопасность, на безопасность своей семьи, на поддержание имиджа, на борьбу с конкурентами и тому подобное. И ладно бы только денег — а сколько нервов?

В сущности он — несчастный человек, поскольку стал рабом своего капитала. Большие деньги требуют больших же денег на обеспечение собственного существования — и в этом основной парадокс «желтого дьявола». Деньги зажали Березовского! Они не дают ему прохода, они диктуют ему, куда он должен сегодня пойти, с кем он должен сегодня обедать, где ему следует, а где нельзя появляться, с кем следует поддерживать отношения, а с кем нет — и так далее. Он, извините за пикантную подробность, даже к любовнице не может спокойно поехать, поскольку тогда назавтра во всей желтой прессе появятся соответствующие фотографии с комментариями.

— А вы?

Георгий Алексеевич сделал эффектную паузу — надо отдать должное его умению вести беседу — и протянул мне пачку «Captain Black». Я отрицательно качнул головой. Мещеряков с удовольствием закурил и продолжил:

— Знаете, я каждую зиму на выходные и праздники езжу в Финляндию — на лыжах походить. Есть там такое замечательное местечко — Савукоски. Ничем особо не примечательный городок. В списке популярных лыжных курортов такого названия нет — в этом как раз и заключается прелесть этого места. Забредешь по лыжне подальше в сосновый лес, вдохнешь его аромат… А вокруг — никого, может, на много километров. И ты один на один с природой… Это такое неповторимое ощущение! А тому же Борису Абрамовичу это опять-таки недоступно, потому что ему, во-первых, трудно время выбрать для такой поездки, а во-вторых, если он и выберется в лес, то одиночеством насладиться все равно не сможет — там за каждой сосной телохранитель будет прятаться, а в кустах — папарацци с телеобъективом. И вы называете это богатством?

Я молчу, потому что где-то согласен с собеседником. У него потрясающая способность выразить мысль кратко и в то же время достаточно емко. Вылитый Владимир Ильич!

— Как ни парадоксально, — продолжает Мещеряков, — я богаче Березовского как раз тем, что у меня нет домика в швейцарских Альпах, особняка в Лондоне или виллы на Канарах. А точнее — тем, что они мне не нужны.

— Вы и в этом неоригинальны! Этот принцип исповедовал еще Диоген.

— Знаю. Но он был прав лишь в определенной степени — в подходе, я бы сказал. Между прочим, существует прекрасный исторический анекдот про Диогена. Как-то он увидел юношу, который пил воду из ручья, зачерпывая ее ладошкой. «Век живи — век учись!» — удивился философ и выбросил из торбы оловянную кружку… По-моему, это перегиб. Беда Диогена в том, что в исповедовании в определенной степени верных принципов он не знал меры. Уверяю вас, что, если бы этот философ жил в наши дни, он не довольствовался бы только бочкой и холщовой торбой с оловянной миской. Его потребности неизмеримо бы возросли — это неизбежное следствие технического и социального прогресса. Вы в Швейцарии не бывали?

— Я не бывал не только в Швейцарии, но и во многих других странах.

— Жаль! — Георгий Алексеевич сделал вид, что не заметил моей иронии. — Уверяю вас, что если бы вы провели хоть один лыжный сезон где-нибудь в Санк-Морице, например, то такие вояжи впредь стали бы вашей неотъемлемой жизненной потребностью. И иметь возможность удовлетворять свои потребности в независимости от внешних факторов — это, собственно говоря, и есть богатство.

— Мы говорили о власти… — пробую я возвратиться к истокам разговора.

— Я помню! А что такое, по-вашему, власть? Власть — это возможность влиять на людей таким образом, чтобы они реализовывали ваши принципы — независимо от их характера, в конечном итоге. И для того, чтобы властью обладать, надо быть богатым. Подчеркиваю: богатым, а не имеющим много денег. Богатство — это свобода выбора, а обладание властью такой свободы требует всенепременно. Если мы вновь вернемся к Березовскому — ох, и икается же ему сейчас! — то он просто не в состоянии обладать реальной властью как раз по той простой причине, что он — несвободный человек. Он раб своего состояния. Его деньги требуют слишком много внимания, и на реальные дела у него просто не остается времени и сил.

— Да, но ведь президента сделали деньги Березовского.

— И что из этого? — презрительно повел Мещеряков плечами.

— А вы не слишком недооцениваете возможности Бориса Абрамовича, а также самого президента?

— О, Боже, Павел Николаевич! — поморщился Георгий Алексеевич. — Вы выражаетесь, как продажный телевизионный комментатаришко, возомнивший себя аналитиком. И потом: никогда не говорите в этой стране о «возможностях президента» — умные люди вас не поймут. В этой стране президент — чисто номинальная фигура. Это вам не Генсек в достопамятные времена. У нынешнего президента никакой реальной власти нет! Все это миф, который с нашей подачи старательно поддерживают все средства массовой информации.

Собеседник выжидающе умолк, глядя мне прямо в глаза. Я тоже молчу, ибо несколько удивлен. Нет, не сказанным, и уж отнюдь не из уважения к президенту — к политикам любого ранга и к политике вообще я отношусь с брезгливостью горожанина, сторонящегося навозной кучи. Просто потому, что не могу понять, к чему Мещеряков клонит. Пауза несколько затянулась, и, чтобы сказать хоть что-то, я скептически покачал головой:

— Я бы не стал утверждать это столь категорично.

— А я могу вам доказать и это, причем на близком вам конкретном примере. Скажите: кто принимал решение о моем аресте?

— В соответствии с законом, вы были арестованы на основ…

— Не то, Павел Николаевич, не то… — поморщился мой визави. — Я не о формальной, а о фактической стороне дела. Мне представляется, что в моем случае фактическое решение принималось где-то на уровне начальника отдела — так?

Я неопределенно пожимаю плечами.

— Начальник отдела! — удовлетворенно кивнул головой Мещеряков. — А чем он при этом руководствовался?

— Имеющимися в деле данными.

— А эти данные откуда?

Я с притворным непониманием уставился на собеседника. Ему что — список агентуры представить или оперативное дело принести для ознакомления?

— Боже упаси, Павел Николаевич, меня не интересуют, как говорят в дешевых детективах, пароли и явки. — С Мещеряковым, ей-богу, страшно разговаривать — он будто мысли читает. — Мы сейчас говорим исключительно о схеме принятия решения. Ведь ваш начальник непосредственно моего дела не вел, а принимал решения на основе тех фактов, о которых вы ему докладывали, так ведь?.. Так! И если вдуматься, то кто же определял — я подчеркиваю: не принимал, а именно определял — фактическое решение? Шеф, которому положили на стол готовую информацию, решение по которой очевидно, или же вы, который эту информацию готовил?.. Вы, дорогой мой!

А давайте теперь попробуем предположить абстрактную ситуацию. Вы доложили, что руководитель фирмы «Агасфер» господин Мещеряков — милейший человек и к расследуемым событиям не имеет никакого отношения. Стали бы меня в этом случае арестовывать?.. Так-то! Получается, что фактически-то решение это — ваше, хотя вашей подписи на соответствующих документах нет. Если опять-таки говорить в общей форме, то уместно вспомнить известный тезис о том, что сегодня владеющий информацией владеет миром. Но что значит владеть информацией? Вы прекрасно понимаете, что человеческий мозг, каким бы совершенным инструментом он ни был, не в состоянии обработать весь тот объем информации, который ежедневно обрушивается на нас. Даже в каких-либо рамках, определяемых вашими профессиональными обязанностями, хобби, иными интересами и так далее. Именно поэтому в обществе и существует определенным образом организованная вертикальная система принятия управленческих решений. Внизу этой своеобразной пирамиды находятся люди, осуществляющие сбор информации, причем каждый по своей проблематике. Где-то чуть выше находится звено, ответственное за систематизацию и регулирование информационных потоков. Вся собираемая ими информация сортируется и направляется по соответствующим каналам наверх. Еще выше сидят аналитики, в задачи которых входит обработка информации. Их функция, образно говоря, отделить зерна от плевел. И, наконец, на следующий уровень — а это уже уровень людей, имеющих право принятия решения — информация поступает в сжатой и — что немаловажно! — в препарированной, отфильтрованной форме. Таким образом, конечное управленческое решение формируется на основе той информации, которую поставляют аналитики. Так вот, господа олигархи, вбухивая деньги в президентские выборы, добиваются очень низкого КПД, ибо сажают своих людей на высший уровень. А мы ставим своих людей на средний уровень — уровень аналитиков, тем самым получая возможность регулировать информационные потоки. Вот и все! Как видите, схема проста — вернее говоря, выглядит просто. Но это и есть реальная власть, ибо, как мы уже знаем, конкретное решение определяется на среднем, а не на высшем уровне. Есть замечательный фантастический рассказ у Джека Венса. Называется он, насколько я помню, «Додкин при деле». Почитайте — там все это достаточно четко разложено по полочкам.

А упомянутые вами Березовский и другие, делая президента, на самом же деле получают не власть, а всего лишь доступ к регулированию финансовых потоков, то есть возможность делать еще большие деньги. Но тем самым названные господа еще больше закабаляют себя и еще больше утрачивают власть реальную, попадая все в большую зависимость от «желтого дьявола». Они всего лишь играют во власть.

— А что будет, если господа олигархи разгадают эти ваши схемы?

— А вы думаете, они этого не понимают? — усмехается Мещеряков. — Отнюдь! Только изменить ничего они не в состоянии. Они могут заменить президента, премьера, председателя Верховного Суда, директора ФСБ, вашего министра и так далее. Но только не то среднее звено, которое поставлено нами, ибо они даже не всегда знают имена этих людей. Если же тот же олигарх все же попытается влезть на этот уровень и будет в этом направлении слишком активен, то он может многим поплатиться. Например, сесть в тюрьму за неуплату налогов. А то и хуже… Что касается самого президента, то, будучи даже трижды честнейшим человеком — что в этой стране просто невероятно, — он также не в силах сломать этот механизм. Он питается тщательно дозированной, профильтрованной информацией и не имеет реального представления о том, что в стране в действительности происходит. И дело здесь не в личности президента, а в его должности. Он обречен на информационный голод. Помните умилительные сцены «общения с народом», дошедшие при последнем Генсеке до совершеннейшего идиотизма? И этот маразм преподносился, как стремление власти быть в курсе проблем простых людей. Какое там, к черту, стремление… Да и какая же это власть?!

— Что же, в таком случае, есть, по-вашему, обладание реальной властью?

— Я уже говорил об этом. Обладать реальной властью — значит иметь возможность оставаться самим собой в любых условиях, то есть обеспечивать себе возможность свободы выбора независимо от внешних факторов. Это, так сказать, общее определение.

Голос Георгия Алексеевича сразу изменился. Чувствовалось, что он оседлал любимого конька.

— Если выразиться проще, то мне, извините, по фигу, кто завтра будет президентом, премьером, какая партия формально вступит во власть и какой будет строй. Я останусь самим собой и буду так же среди зимы уезжать на выходные в Финляндию, чтобы насладиться одиночеством в заснеженном сосновом лесу, весной проводить пару недель на горнолыжном курорте в Швейцарских Альпах, а в бархатный сезон нежиться на берегу теплого океана где-нибудь на Мальдивах. Уверенность в этом мне как раз и дает обладание реальной властью — властью, заметьте, а не кучей денег! Хотя, повторяю, обладать этой властью, не имея денег, нельзя. Просто надо иметь их в необходимом количестве и не превращать их накопление и преумножение в самоцель. Ваших личных денег вам должно хватать на поддержание вашего существования на нужном вам уровне — остальное излишне. А вот миллиардеров Гусинского или Березовского большевики, например, придя к власти, сошлют на рудники, если те не успеют вовремя удрать за кордон. Уж слишком они высовываются, и уж слишком у них много денег. Таким людям в эпоху смуты трудно не стать козлами отпущения.

— Вы говорите, что независимы от общественного строя… — Я посмотрел прямо на собеседника. — Хорошо! Давайте предположим на мгновение, что завтра в стране возьмет власть… не знаю, какая партия, — пусть те же большевики. В стране устанавливается диктатура. Частная предпринимательская деятельность будет объявлена вне закона, выезды за рубеж ограничены, банковские счета арестованы, крупные предприятия национализированы…

Мой собеседник спокойно кивает головой, пока я перечисляю потенциальные беды, могущие свалиться на его голову. Честно говоря, я довольно быстро иссяк. Мещеряков улыбнулся.

— И все?!. Отвечаю. Диктатура может запрещать что угодно, издавать какие угодно указы, декреты или постановления. Пусть себе играют во власть. И пусть в результате этих игр кто-то действительно не сможет заниматься бизнесом или вылететь за границу. Но при этом повторяю: если лично я не буду иметь возможность поехать на лыжах в сосновый лес под Савукоски, когда захочу, то такая диктатура продержится не больше недели… Вы только не подумайте, что у меня мания величия! — рассмеялся он вдруг, глядя на мою физиономию. — В данном контексте «я» означает собирательный образ — это партия реальной власти. Точно так же как и зимний лес — тоже образ.

— Можно подумать, что ваша партия власти обладает правом собственности на баллистические ракеты с ядерным оружием. Вы настолько уверены, что сможете легко сместить даже военную диктатуру…

— А зачем нам ядерное оружие? — приподнял брови Георгий Алексеевич. — Мы потому и являемся партией реальной власти, что умеем решать стратегические вопросы тактическими средствами. Вы помните, к примеру, историю свержения чилийского президента Альенде и прихода к власти генерала Пиночета?

— Помню. Мы школьниками даже в стихийных митингах протеста участвовали.

— А я, кстати говоря, будучи заместителем секретаря комитета комсомола института по идеологии, такие стихийные митинги сам организовывал, — улыбнулся мой собеседник. — Могу вам рассказать, как и что там было на самом деле. В Чили сильные экономические интересы имели американцы. С Альенде им договориться не удалось — тот был полностью под влиянием СССР, — поэтому встал вопрос о его замене. Разумеется, путем открытой интервенции решить проблему было нельзя, ибо мы в то время были сильнее США в военном отношении и не позволили бы этого сделать. Поэтому смену режима следовало осуществить руками самих чилийцев. Тогда-то и всплыла фигура генерала Пиночета, к которому, выражаясь вашим профессиональным языком, были оперативные подходы. Но! В то время Альенде еще пользовался у большинства населения огромной популярностью. Начнись переворот без определенной подготовки, дело закончилось бы гражданской войной, поскольку люди вышли бы на улицы защищать действующий режим. Эта война американцам была не нужна, ибо нельзя нормально работать в разоренной стране. Как быть?.. Вот тут-то и была разработана схема, которая позволила с минимумом затрат сделать так, что авторитет Альенде изрядно пошатнулся и количество охотников защищать его режим сильно поубавилось. Собственно поэтому-то и более-менее активные боевые действия велись только в Сантьяго. А схема эта, повторяю, предельно проста — и в этом, если хотите, ее гениальность.

Мой собеседник в очередной раз закурил и, выдохнув струйку дыма в потолок, вдруг спросил:

— Вы географию Чили представляете?

— Примерно.

— Это полоса шириной в несколько десятков километров, вытянутая на тысячи километров с севера на юг. Добавьте при этом, что с севера на юг идет длинная линия железной дороги, связывающая основные промышленные центры. А к периферии — в глубь страны, от океана — есть только дороги шоссейные, поэтому подвоз всех жизненно необходимых товаров в глубинку осуществляется автомобильным транспортом. Вследствие этих особенностей влияние сферы автомобильных перевозок на экономику страны в целом огромно, и на этом-то и решили сыграть. Практически весь парк грузовиков находился в частных руках. С крупными компаниями-грузоперевозчиками удалось договориться без проблем. А частников — кого подкупили, кого запугали, а кого — извините! — и убили. Подвоз товаров на периферию прекратился, и количество недовольных режимом резко поползло вверх. И в определенный момент, когда ситуация достигла критической отметки, Пиночету дали команду выступить. Добавьте к этому игру американцев на международном рынке, где они резко сбросили цены на медь, являющуюся основным экспортным продуктом Чили, чем также подорвали Альенде с другого фланга. Как видите, задача была решена, я бы даже сказал, элегантно! И что интересно: вся «прогрессивная мировая общественность» клеймила позором Пиночета и его сподвижников, не подозревая, что они — те же куклы.

— Вы действительно считаете элегантным, когда владельца грузовика, везущего в деревню продукты, за это убивают, а матери в бессилии рвут на себе волосы, ибо не могут накормить своих детей?

— Громкие слова, уважаемый Павел Николаевич! Впрочем, согласен: элегантность в данном случае не совсем удачный термин. Но дело, видите ли, в той позиции, с которой мы оцениваем то или иное событие. Вот, к примеру, мой великий тезка Георгий Константинович Жуков — простите за громкое сравнение, но вы тоже таковые любите! — тысячами посылал солдат на верную гибель во имя общей победы. Он сегодня — национальный герой, и памятник ему стоит у входа на Красную Площадь. А ведь за каждым погибшим солдатом — тоже обезумевшая от горя мать и поседевшая в неполные двадцать лет вдова, и их — миллионы.

— Это война.

— А здесь — политика! Как говорил Владимир Ильич — помните? «Война — есть продолжение политики государства, только иными средствами». Вот так-то, дорогой мой! Обладание реальной властью подразумевает зачастую принятие очень тяжелых решений, и за этими решениями стоят человеческие жизни. Но кто-то должен принимать и эти решения.

Я некоторое время молчу, чувствуя на себе выжидательный взгляд собеседника, а потом тяжело вздыхаю:

— Если все обстоит действительно так, как вы говорите, и если у власти в стране реально находится только одна — пусть и теневая — партия с мощным аналитическим центром, то почему же тогда страна в глубокой заднице?

— Хороший вопрос! — Мещеряков некоторое время собирается с мыслями. — Ну, прежде всего, мы слишком недавно у власти, а проблемы страны уходят корнями в века. Так что мы просто не успели сделать все, что можем и хотим. И потом, здесь, видимо, следует говорить о комплексе причин: исторических, геополитических, экономических, социальных… Но в первую очередь, это, к сожалению, вопрос менталитета. Страна уникальна тем, что может все произвести, но ни черта не может производить. Как только встает вопрос о массовом выпуске товара, то все идет прахом вследствие наших замечательных национальных особенностей: склонности к пьянству, всеобъемлющего нигилизма и ни с чем не сопоставимого раздолбайства. Вы никогда не прикидывали, какой урон экономике в масштабах страны наносят эти замечательные черты русского народа?

— Вы намекаете на то, что знаменитый горбачевский указ о борьбе с пьянством — инициатива вашей теневой партии? — удивленно приподнимаю я брови.

— Нет, боже сохрани! — смеется Георгий Алексеевич. — Это клинический случай, и мы тут абсолютно ни при чем. Более того — нас тогда еще не было. Во всяком случае, в той форме, как сегодня.

— А почему бы вам, раз уж пьянство так вредит экономике, не провести через подвластную вам Думу другой закон, только по-умному сделанный?

— Если делать по-умному, то на данном историческом этапе с пьянством в этой стране лучше не бороться по той простой причине, что недопивший русский мужик гораздо более опасен и непредсказуем, чем надравшийся.

Я посмотрел на собеседника, ожидая увидеть в его глазах смешинку — такую, которая в нужный момент появляется в глазах умелого рассказчика анекдотов. Но Мещеряков выглядел совершенно серьезно — его последняя тирада не была шуткой.

— А что до борьбы с раздолбайством, то она будет вестись, и уже ведется. Правда, не с тем размахом, с каким следовало бы. Раздолбаев надо наказывать рублем, но, чтобы это наказание было действенным, надо наказывать большим рублем, а таких денег у людей — тем более у раздолбаев — нет. Ну а нигилизм уйдет сам, когда народ почувствует над собой реальную власть и ощутит плоды ее деятельности. И это время не за горами, поверьте мне! А пока же имеем то, что имеем. Вот такая вот политическая экономия…

Вновь возникла пауза. Я аккуратно взглянул на часы и невольно вздрогнул — мы сидим здесь уже больше часа. Надо было закругляться:

— И что — вы просили меня подъехать для того, чтобы провести со мной политзанятия? — спросил я.

— Ни в коем случае — я не имею дурной привычки тратить время по пустякам. Однако — хотите верьте, хотите нет — я за относительно короткое время нашего знакомства, несмотря ни на что, проникся к вам искренним уважением и хочу вас просто предупредить.

— В таком случае вы как раз тратите время по пустякам. Уверяю, что меня уже не раз предупреждали — причем в более… убедительной форме. И что?!

— Я имел в виду совсем не то, о чем вы подумали. Может, «предупредить» в данном случае не совсем удачное слово. Скорее — дать совет, — Мещеряков вновь на секунду задумался. — Вот мы с вами уже говорили о том, что шахматная партия может быть прекрасной аналогией человеческого бытия. Здесь тоже существуют определенные правила игры и тоже существуют свои ранги. В самом низу этой иерархии стоят пешки. Их много, и все они мечтают пролезть наверх — в ферзи. А путь для этого один — вперед, и только вперед! И они идут этим путем, где и погибают в подавляющем большинстве случаев, ибо пешка — есть пешка, и ею при необходимости легко пожертвуют. Легкие фигуры — рангом повыше. И ладьи, пожалуй, здесь же — они посильнее, но разница не очень велика. У них и свобода передвижения больше, и дальнобойность. И они ощущают себя выше пешек, за которыми зачастую прячутся в минуту опасности, упиваясь при этом собственной значимостью. При этом, между прочим, они забывают одно весьма пикантное обстоятельство: у пешки есть хоть мизерный, но все же шанс стать ферзем, а ни конь, ни слон, ни ладья не станут ферзем ни при каких обстоятельствах.

Король воображает, что он является самой важной фигурой на том простом основании, что его пленение означает конец всей партии. Но это только видимость власти! А что из себя представляет его реальная власть? Только на соседнюю клетку. Пусть в любую сторону, но всего лишь на одну клеточку. Вот и прячется постоянно за другими фигурами…

Ферзь?! Да, это реальная сила — во всех направлениях, и на любое количество клеток. Но формальной власти-то у него нет — он не король. К тому же за ним идет постоянная охота, но только затем, заметьте, чтобы впоследствии заставить капитулировать короля. Иногда и самого ферзя в жертву приносят — помните знаменитый ферзевый гамбит?

— И в какой же роли вы видите себя?

— А вы попробуйте догадаться.

— Хм… Ну, король для вас отпадает — слишком заметен. Ферзь тоже высовывается из общего ряда, да за ним к тому же еще и охотятся, как вы говорите, все кому не лень. Это скорее Березовский. Пешку даже не рассматриваю, легкая фигура для вас — слабовато. Остается… ладья? Тот самый средний уровень. Хотя сами вы об этой фигуре не очень сильного мнения.

— Браво, Павел Николаевич! Логический анализ почти безупречен.

— Почему «почти»? — слегка обиженно спрашиваю я. — Я неправ?

— Да, вы неправы! Вы в данной ситуации не соизволили выйти за пределы доски — вы остались в ее рамках. Я, дорогой мой, предпочитаю быть не шахматной фигурой, а шахматистом.

— Или кукловодом…

— Совершенно справедливо замечено! Но сейчас более удачным будет сравнение с шахматистом, ибо… — Мещеряков достает очередную сигарету, закуривает и продолжает: — …Ибо тогда и вам будет легче понять, почему охота на меня — извините за столь претенциозное определение — бессмысленна и бесполезна.

— Интересно было бы узнать.

— А все очень просто! Как я уже сказал, жизнь наша напоминает шахматы. И, находясь в плоскости доски, вы принимаете условия игры, называемые правилами: существование рангов и предписанные ими направления движения, очередность ходов и тому подобное. И охоту за мной вы ведете на этой плоскости в соответствии с принятыми правилами. А я — вне этой плоскости и поэтому неуязвим! Стоит вам выйти за пределы доски, подняться над ней — и вы легко в этом убедитесь. Ведь вне доски, вне ее квадратиков прежние правила уже не действуют. Во-первых, потому, что здесь клеточек нет и конь буквой «Г» ходить не сможет, даже если захочет. И пытаться применить правила шахматной игры вне пределов доски просто глупо. А во-вторых, если вы сумели выйти из этой плоскости, то вы уже не шахматная фигура. Не игрок, может быть, еще, но уже и не фигура. У вас здесь совершенно иной статус в совершенно иных условиях. Именно поэтому, пытаясь привлечь меня к уголовной ответственности, вы совершаете ошибку. Вы проецируете шахматные правила на пространство, находящееся вне доски, — вот у вас ничего и не получается.

— У меня ничего не получается потому, что судья оказался продажной сволочью, — возражаю я.

— Увы, уважаемый Павел Николаевич, вы все еще не в состоянии приподняться над доской. Поймите же, наконец, что жизнь многомерна. И то, что запрещено вашими правилами, — в самом деле, шахматная ладья же не может за некоторую сумму перепрыгнуть стоящую на ее пути фигуру, это абсурд! — является нормой за пределами пространства, ограниченного шестьюдесятью четырьмя клетками.

О, как! И это что — здоровый цинизм?.. А Мещеряков, как будто прочитав мои мысли, спокойно, чуть ли не с улыбкой добавил:

— А насчет судьи вы тоже неправы — какая же он сволочь? И дело ведь не в нем персонально. Вы что же думаете: если бы дело попало к другому судье, результат был бы другим? Полноте… Изменилась бы, может быть, только цена вопроса. Здесь действуют иные правила, и эти правила устанавливаем мы.

— Кто «мы»?

— Те люди, о которых я уже говорил. И, чтобы вы не приняли меня за пустого болтуна, вроде болванов из Думы, я помогу вам заглянуть на некоторое время вперед. Вы можете мне не верить — это ваше дело, — и, тем не менее, я позволю себе этот небольшой прогноз. Итак… — Интонации Мещерякова неуловимо изменились, в голосе появились жесткость и, если хотите, властные нотки. — Итак! Первое: в ближайшее время — самое ближайшее! — будет принят новый Уголовно-процессуальный кодекс. Он повергнет всех честных — поверьте, употребляю это слово без всякой иронии — милиционеров если не в шок, то в уныние, ибо… Впрочем, увидите сами. Во всяком случае, действуй он в настоящее время, я сэкономил бы минимум десять тысяч долларов. Второе: слухи о грядущем повышении вам окладов скоро оправдаются. Но это мероприятие будет сопровождаться отменой ряда льгот — сейчас решается, как именно это будет выглядеть. Но уже точно могу обещать: вам будет снята пенсионная надбавка. Так что вы как были, так и останетесь нищими.

— Господи, а это еще зачем?! — Мне даже не пришлось изображать удивление.

— Неужели непонятно? Чтобы посговорчивее были. Если ты можешь дать человеку то, в чем он остро нуждается, то и он, когда потребуется, пойдет тебе навстречу. Так что надо перевести вашего брата в категорию остронуждающихся. Вот у вас, к примеру, сейчас какой оклад? Долларов пятьсот?

— Вы льстите нашему министерству… — невесело усмехаюсь я.

— Тем более. Но для простоты пусть будет пятьсот. А тут я вам предлагаю в сто раз больше: пятьдесят тысяч! Причем — за что? Не за то, чтобы вы человека убили или какой другой грех на душу взяли. Нет — за сущую ерунду! Всего-то и надо, скажем, что пару бумажек из материала изъять. Неужто не сделаете?

— Нет.

— Допустим, — кивает Георгий Алексеевич. — Кстати, вам — персонально вам — я в данном случае верю. И даже готов поверить, что вы в вашем управлении далеко не один такой. Но давайте чуть изменим условия задачи. Предположим — не приведи господь, разумеется! — что у вас тяжело больна дочь. Но ей можно помочь! Только для этого нужна сложная и дорогая операция, а этих-то пятидесяти тысяч вам как раз на эту операцию и не хватает. Снова не возьмете?

Я уже хотел было открыть рот, чтобы возразить, но мой собеседник жестом останавливает меня:

— Ради бога, Павел Николаевич, молчите! Этот вопрос больше абстрактен, поскольку ни вы, ни кто другой просто не может знать, как он поведет себя в подобной ситуации, пока в таковой не окажется. Еще раз повторяю — не приведи вам господь! Но вы же сами прекрасно понимаете, что на вашу больную дочь, как и на вас самих, этому государству, интересы которого вы так старательно блюдете, глубоко насрать — извините за грубое слово! И те из ваших коллег, кто это еще лучше понимает, рано или поздно перейдут на нашу сторону и будут с нами дружить. А у наших людей проблем с деньгами не будет.

— Вы что — им персональные оклады будете назначать?

— Я сказал «не будет проблем с деньгами» — при чем тут милицейские оклады? — едва заметно улыбнулся Мещеряков. — Могу вам сказать, что уже сегодня наши люди, многие из которых, кстати, даже еще и не подозревают, что они уже наши, учатся в школах милиции и на юридических факультетах ведущих университетов. Это долгосрочная программа, хорошо продуманная и профинансированная. И — не сочтите опять-таки за дешевую браваду — у нас уже есть свои люди во всех структурах МВД, в том числе и в вашей конторе. Именно они, кстати, и охарактеризовали вас — причем искренне, без всякой иронии — как умного и честного человека. И откуда бы я иначе знал, например, о вашем увлечении живописью?..

Кстати, третье: о вашей организации. Сейчас на самом верху готовится реформа РУОП и еще ряда подразделений МВД. Ваша контора слишком… как бы это поточнее сформулировать… активна. Поэтому министерством вскоре будет проведена очередная реформа этого Управления — естественно, под предлогом повышения эффективности его работы. Древние китайцы — очень мудрые люди, и они говорили: «Не дай бог жить в эпоху перемен». Результатом этой реформы, как нетрудно догадаться, будет устранение в РУОПах страны неугодных лиц и ликвидация эффективно работающих подразделений. Для чего же еще в этом государстве реформы проводятся?.. Используя вашу терминологию, мы не просто не будем вас вооружать, а еще и вашу любимую лопатку отнимем. И дадим вместо нее пластмассовый совочек, чтобы дитя не хныкало. Четвертое. В самое ближайшее время…

— Подождите! — обрываю я монолог собеседника. — У меня два вопроса. Первый: зачем вы мне это рассказываете? И второй: не боитесь ли вы мне это рассказывать?

— Начну с ответа на второй, — моментально, как будто ждал этого, откликается Георгий Алексеевич. — Не боюсь, потому что вы не в состоянии что-либо изменить, как бы ни старались. Думаю, у вас нет никаких иллюзий на этот счет. А зачем я вам это говорю? Чтобы лишний раз попытаться убедить вас последовать доброму совету: попробуйте приподняться, наконец, над плоскостью шахматной доски. Это не ваш уровень, Павел Николаевич!

Мещеряков умолк, и по его взгляду я понял, что он если не иссяк, то, во всяком случае, желает закончить беседу. Что ж — тут наши желания совпадают.

— Тогда последний вопрос, если позволите.

— Конечно, — для чего же мы встретились? — широко разводит руками Георгий Алексеевич.

— Зачем вы меня агитируете? Купить меня — не получится, вы это знаете. Запугать — тоже. К чему тогда все эти разговоры? Если я так уже неугоден, так не проще ли меня просто вытурить из органов — и дело с концом? С вашими возможностями, я думаю, сделать это особого труда не составит.

— С моими возможностями сделать это гораздо проще, чем вы думаете, Павел Николаевич, — едва заметно прищуривается Мещеряков. — Но мы этого делать не будем. Это глупо! Если убирать из органов профессионалов, вроде вас, то страну просто захлестнет преступность. А мы в этом отнюдь не заинтересованы. Порядка в этой стране, разумеется, никогда не было и не будет, но и в обстановке повального бардака нет возможностей для развития бизнеса. Нужно поддерживать этот бардак в определенных рамках, а для этого и нужны профессионалы высокого уровня — вы в том числе. Так что не волнуйтесь! Вы по-прежнему будете продолжать честно исполнять свой долг, гордо отказываясь от взяток, и бросаться на танки, грозно размахивая при этом помятой саперной лопаткой. Или детским совочком… Еще раз повторю: подумайте! Ваш потенциал гораздо выше.

С этими словами Мещеряков встает, давая понять, что аудиенция закончена. Я тоже поднимаюсь с удобного кресла и, стараясь выдержать вычурную, но не лишенную элегантности манеру моего собеседника выражать свои мысли, с едва уловимой иронией произношу:

— Благодарю вас за столь лестную оценку моего скромного труда на ниве борьбы с организованной преступностью. Однако тот факт, что, как вы совершенно правильно заметили, мы беседуем у вас, а не у нас, свидетельствует как раз о том, что эта оценка сильно завышена. И отдельное спасибо за совет! Я непременно буду стараться приподняться над доской и выйти в многомерное пространство. При этом обязательно захвачу с собой саперную лопатку, которую у меня пока еще не отняли. Или даже детский совочек, который в умелых руках тоже может стать оружием. Очень, знаете ли, хочется кое-кого из этого пространства выловить и вернуть в плоскость доски. Их там очень ждут… Всего хорошего!

И я покидаю гостеприимный офис, спиной чувствуя отнюдь не дружелюбный взгляд.

Да не забыл я про Раджабова, не переживайте! Только вот, как это ни парадоксально, предъявить-то ему нечего — во всяком случае, в рамках данного дела. Историю с Беловой мы, как я уже говорил, надеемся раскрутить по полной программе, но это — в перспективе, а пока же перед законом наш друг чист, как капля утренней росы на лепестке чайной розы. Но это он только так думает. А вот у нас на этот счет имеется собственное мнение…

Если вы помните, окрыленный столь удачным для него исходом дела, Рагиф Раджабович покинул мою замечательную фирму на рассвете пятого октября. Тех, кто запамятовал, отсылаю заново в начало повествования. Думаю, всем понятно, что соду под видом наркотика ему в карман мой человек подсунул всего лишь с одной целью — фигуранта нужно было под благовидным предлогом доставить к нам в контору. Многие также поняли, надеюсь, что нам нужен был не столько сам Рагиф Раджабович, сколько его портфель. Что же там было такого интересного?.. И это, надеюсь, уважаемый читатель тоже помнит: нас интересовала некая очень важная для нас бумага.

— Позвольте! — вновь спросит читатель. — Но ведь Раджабов, кажется, лично проверил содержимое портфеля — там все было в порядке… Что — вам нужно было эту бумагу посмотреть?

Да ну — господь с вами! Если бы просто посмотреть — стали бы мы на это целую ночь тратить… Да копию прямо в машине сняли бы — и отпустили б южанина на все четыре стороны. В том-то и дело, что не просто посмотреть! Еще в начале повествования я позволял себе кое-какие туманные намеки: говорил, что о наличии этой бумаги в портфеле клиента мы позаботились заранее; что нам кое-что надо сделать, пока прикованный наручниками к батарее Раджабов остывает в коридоре. Короче, кто не помнит — перечитайте снова…

Перечитали? Теперь поясняю. Кроме вашего покорного слуги, Андрея Шилова и Сашки Павлова, в конторе, как вы убедились, в ту ночь находился и Серега Платонов. Он в кафе на погром не ездил, а ждал нас на базе. Это — четверо, и всех нас южанин видел: первых троих — в кафе, откуда мы вместе приехали, а Платонов в присутствии Раджабова заходил в кабинет подписать запрос на экспертизу. Но это еще не все. В ту ночь моя группа была в конторе в полном сборе. Просто Валя Филиппов и Коля Удальцов тихо сидели в кабинете ВБ, ключ от которого он им заранее оставил. Валентину с Николаем в этой операции отводилась своя, особая роль. Почему именно им? Сейчас объясню.

Дело в том, что Филиппов (не помню — говорил вам или нет) не очень давно закончил Политехнический институт. Попал он туда отнюдь не по призванию, а по той простой причине, что его отец является профессором указанного вуза. Не питая большой любви к технике, Валентин учился, мягко говоря, без энтузиазма и давно пополнил бы ряды Вооруженных Сил, если бы не… нет-нет, не отец! Хотя и это тоже, конечно. Но главное состояло в том, что у самого Филиппова-младшего были два очень важных качества.

Во-первых — преданная любовь к самбо, а также определенные достижения на этой ниве. Валька неизменно становился призером различных межвузовских и городских соревнований, и сам заведующий кафедрой физического воспитания несколько раз лично ходил в ректорат за него ходатайствовать. А во-вторых — уникальные способности к подделке всякого рода рукописных документов. Еще в школьные годы Филиппов насобачился выводить из дневника двойки так, что при беглом его изучении родителям никаких признаков соответствующего вмешательства выявить не удавалось. Чуть позже у него обнаружилась и иная сторона таланта, достигшая апогея в институтские годы. Валентин мог после небольшой тренировки искусно воспроизводить подписи других людей.

В горячую сессионную пору он умудрялся (и ведь не боялся же!) проставлять в ведомостях отметки о сдаче зачетов, да так, что у преподавателей не возникало сомнения в подлинности собственных автографов. Они лишь недоуменно морщили лоб, стараясь вспомнить, когда же Филиппов был у них на собеседовании. Не для широкой публики будет сказано, что и сегодня мы иногда бессовестно используем эти Валькины способности для решения определенных проблем — правда, исключительно в мирных целях и для пользы дела. К примеру, когда надо срочно отправить какой-нибудь официальный запрос, а начальство либо отсутствует, либо ему не до нас, то Валентин легко воспроизводит на нужном документе высочайший автограф. У девчат из канцелярии, как у тех «доцентов с кандидатами», также сомнений в его подлинности никогда не возникает. Они с чистой совестью ставят на документ гербовую печать, регистрируют его и отсылают в нужный адрес. Талант!

Что касается Удальцова, то этот компьютерный гений местного розлива у нас без работы никогда не оставался и в обозримом будущем не останется.

Это, так сказать, исходные посылки. А теперь по существу.

Когда Раджабова вывели и посадили в коридоре, его дипломат остался у нас в кабинете. Из него немедленно была извлечена папка, где среди прочих бумаг хранилась одна — та самая, очень важная для нас. Это было оформленное на специальном бланке и заверенное нотариально завещание, из которого следовало, что гражданка Рогова Зинаида Васильевна, будучи в здравом рассудке, твердой памяти и тому подобное, завещает в случае своей смерти принадлежащую ей комнату в квартире номер такой-то дома такого-то по улице такой-то своему мужу — Раджабову Рагифу Раджаб-оглы — паспорт серия… номер… и так далее.

Почему документ сей был для нас исключительно важен — скоро поймете. А пока позвольте пояснить, как нам удалось устроить так, чтобы в нужный момент завещание находилось бы в портфеле Раджабова. Это, кстати, оказалось не так уж и сложно. Номер его мобильного телефона по-прежнему находился на прослушивании, поэтому о предстоящем вечернем визите Рагифа Раджабовича в кафе «Гянджа» мы были осведомлены загодя. Утром того исторического дня с нашим другом связался мой знакомый адвокат Витя Дудников. Он сообщил азербайджанцу, что представляет интересы госпожи Разумовской — дочери его умершей жены, которая намерена в судебном порядке оспаривать права Раджабова на комнату матери.

Рагиф Раджабович поначалу вообще не хотел обсуждать этот вопрос, ибо является единственным и законным наследователем. Но Витька — тертый калач! Он сумел уболтать южанина как раз под тем предлогом, что хочет лично убедиться в наличии у противной стороны соответствующих документов. Ведь, если таковые действительно имеются, то дело бесперспективное, и он тогда просто за него не возьмется. Вопрос, соответственно, много времени не займет, и, если у Рагифа Раджабовича найдется минут пятнадцать времени — желательно после семи вечера, поскольку у самого Дудникова дела в суде, то… Словом, они договорились встретиться в восемь возле станции метро «Ломоносовская», откуда до «Гянджи», где Раджабов должен был быть в половине девятого, десять минут ходьбы… Все понятно? Отлично!

Теперь давайте перейдем к самому завещанию. Как я уже говорил, это — специальный бланк, под основным текстом которого имеется выведенная нетвердой рукой подпись Роговой. Подпись без всяких вычурностей и загогулин, просто написано «Рогова», и все. Подлинность ее сомнений не вызывает — в свое время Вера Разумовская принесла мне кое-какие документы, подписанные ее матерью, и идентичность автографов на них видна даже неспециалисту.

А теперь давайте еще раз вернемся немного назад. Помните, я говорил вам, что во время обыска в офисе задержанного нами в Шопино нотариуса Ковалева, кроме записи в учетной книге, мы — вернее, Валентин — нашел еще кое-что? Этим «кое-что» оказались несколько экземпляров точно такого же бланка, как и тот, на котором написано завещание. Эти бланки были чистыми, но уже содержали оттиски личного штампа нотариуса и печати конторы. Так поступают во многих учреждениях данного профиля — на тот экстренный случай, когда нужного человека в нужное время не оказывается в нужном месте. Честно говоря, Филиппов прихватил их так — на всякий случай, без каких-либо особых намерений, и в протоколе изъятия о них даже не упоминали. И сама идея проведения этой стадии операции как раз и возникла, когда указанные бланки оказались в нашем распоряжении.

И вот, наконец, пришла и их очередь. Удальцов, изучив завещание Роговой и проделав необходимые замеры, набрал на компьютере точно такой же текст и, сунув в принтер чистый бланк, отпечатал завещание заново. Работа была проделана ювелирно! Коля настолько удачно подобрал тип и размер шрифта, с точностью до миллиметра расположив фрагменты текста, что уже со второй попытки мы имели в своем распоряжении бланк-близнец, на котором только не хватало двух подписей — самого нотариуса и Роговой. После этого Филиппов, тренировавшийся пока на чистых листах, безупречно воспроизвел подпись нотариуса. Я, конечно, не эксперт, но думаю, что у почерковедов, попади материал к ним, шансов выявить подделку этой несложной подписи, состоящей из начальных букв имени и фамилии, практически нет.

А что касается подписи от имени Роговой на том же бланке, то ее Валентин сделал абсолютно не похожей на оригинал, и опять даже непросвещенному человеку было видно, что этот автограф никак не мог принадлежать пожилой, не слишком образованной женщине, к тому же злоупотребляющей алкоголем. На всякий случай, Николай с Валькой изготовили несколько таких завещаний, но именно второе оказалось наиболее удачным. Этот бланк и был… аккуратно вложен в папочку и возвращен в портфель Раджабова… Все!

В чем же тогда, как говорится в еврейских анекдотах, цимус?

Объясняю популярно. Вера Разумовская действительно опротестует подлинность завещания своей матери и потребует производства экспертизы. В этом случае почерковеды дадут вполне справедливое заключение, что завещание подписано не самой Роговой, а иным лицом. Штамп нотариуса и печать нотариальной конторы на том же завещании будут признаны подлинными, ибо таковыми и являются на самом деле.

В то же время будет очень легко доказать, что в день регистрации Рогова не могла посетить нотариальную контору, поскольку находилась в больнице. Да, Раджабов посетил Рогову там на следующий после госпитализации день — об этом мне сказала главврач Амелина. Видимо, он как раз и приходил затем, чтобы супруга подписала завещание. Но нотариус-то с ним не приходил, и это — грубейшее нарушение процедуры! Кроме того, при необходимости врачи больницы покажут, что в тот момент состояние Роговой было крайне тяжелым и ни о каких «здравом уме и твердой памяти» не могло быть и речи. Репутация нотариуса, который в настоящее время находится в следственном изоляторе в качестве обвиняемого в соучастии в мошенничестве, тоже играет нам на руку.

По большому счету, огород с заменой бланка можно было бы и не городить, но мы должны были выжать из ситуации максимум — поэтому и пошли на определенный риск. Теперь решение суда наверняка будет в пользу Веры — уж во всяком случае, явно не в пользу Рагифа Раджабовича. По крайней мере Дудников, который действительно по моей просьбе будет представлять интересы Разумовской, меня в этом заверил.

Есть тут, правда, еще одна загвоздка. Дело в том, что в нотариальном деле хранятся ксерокопии всех документов, которые заверялись в данной конторе. Как бы ни был искусен Удальцов, а эксперты без труда докажут, что ксерокопия снята с другого документа. Но и это — дело поправимое. Соответствующая папка была изъята при обыске в нотариальной конторе и хранится в данный момент в кабинете у следователя Мочкиной. Мы там последнее время часто бываем, ксерокопия нашего «завещания» уже готова, а остальное — дело техники…

А самое главное: даже если Раджабов что-то и заподозрит, то доказать он ничего не сможет. Согласно собственноручно написанной им расписке, все документы по выходе из здания РУОПа он получил в целости и сохранности. Подлинный же бланк завещания был предусмотрительно уничтожен еще до того, как гость из солнечного Азербайджана покинул стены нашей гостеприимной конторы. В отношении пакетиков с содой наше алиби также прочно: участвовавший в операции в кафе «Гянджа» техник Леша Мельников недаром постоянно держал Раджабова в кадре с самого начала и до момента досмотра. На видеозаписи четко видно, что никто из сотрудников милиции — ни оперативники, ни ребята из «кордебалета» — с момента входа в заведение до момента личного досмотра ему никаких пакетов в карман не подсовывали. Кассета с копией этой записи лежит у меня в сейфе — на всякий случай. Ну а про Иваныча вообще, кроме меня, никто не знает.

Вы можете спросить: а не проще ли было просто выкрасть это самое завещание? А то вдруг наш фокус с подделкой не прокатит. Отвечаю: нет, не проще. Если завещания вообще нет, то, как я уже говорил, и Вера, и Раджабов, как наследники первой очереди, получают комнату в равных долях. А вот махинации с завещанием дают нам право привлечь Раджабова к уголовной ответственности. Впрочем, это не в наших интересах тоже, поэтому южанину вскоре будет предложен «нулевой вариант»: мы оставляем в покое его, а он сам забывает о существовании завещанной ему комнаты и оставляет в покое Веру. Надеюсь, у него хватит ума согласиться. К тому же, как только будет раскручено дело Беловой — а тут, как я уже говорил, есть следственные перспективы, — мы к Рагифу Раджабовичу еще вернемся…

Да, забыл вам сказать главное: Ленка мне таки позвонила!!! И мы встретимся — завтра в шесть, там же — на Некрасова. И торопиться она не будет…

Вот так-то! Что — осуждаете?.. Ваше право! А я — вот как на духу — абсолютно ни о чем не жалею. Можно, разумеется, опять затеять диспут на давно избитую тему: должен или не должен был Жеглов совать кошелек Кирпичу в карман. Если честно, то до конца искренне я даже самому себе не могу ответить на это вопрос. Но в то же время ловлю себя на мысли, что Георгий Алексеевич Мещеряков по-своему прав: иногда просто необходимо выйти за пределы шахматной доски, дабы решение стало очевидным. Так что… До встречи в многомерном пространстве, господа!