«Никогда с таким не сталкивался, пока не перешёл в старшие классы», — думает Такао Акидзуки.

Чужие зонты, с которых течёт на обшлага форменных школьных брюк; запах нафталина, въевшийся в чей-то костюм; тепло чужих тел, прижатых к твоей спине; поток воздуха от кондиционера, грубо и бесцеремонно дующего прямо в лицо.

Он уже два месяца ездит по утрам в битком набитом поезде, но при мысли, что эти мучения продлятся ещё три года, к сердцу подступает отчаяние. Чтобы не опираться на соседей по вагону, Такао твёрже ставит ноги на пол и так сильно стискивает ремешок поручня, что немеют пальцы.

«Век бы сюда не соваться», — раздражённо думает он.

Такао вспоминает маньяка-убийцу из манги, которую брал почитать у старшего брата, и представляет, как бы ему сейчас полегчало на душе, расстреляй он всех вокруг из пулемёта. Впрочем, нет, тут же поправляется он. Мечтать не вредно, но, если такое случится, быть ему среди убитых, в массовке. Обычный, ничем не примечательный пятнадцатилетний мальчишка.

Поверх частокола голов, за узкими, наглухо закрытыми окнами вагона виден проплывающий мимо мокрый город. На тусклом фоне плотных дождевых облаков выделяется лишь освещение в жилых домах и конторских зданиях. Отражение экрана телевизора, показывающего новости, на поверхности обеденного стола; облегающая юбка девушки, готовящей на офисной кухне; выцветший плакат на стене; зонт над головой человека, выбегающего с велосипедной стоянки. Мелкие обрывки чьих-то жизней один за другим проносятся перед глазами. Такао чувствует, как этот неудержимый поток неизвестности захлёстывает его с головой, и оттого раздражается ещё больше.

Пятнадцатилетний мальчишка, который ничего не знает о жизни.

Поезд наконец-то плавно поворачивает направо, в просветах между домами появляются группы небоскрёбов, и Такао, словно он того и ждал, закрывает глаза и начинает медленно считать про себя. Один, два, три, четыре... Когда он доходит до восьми, раздаётся низкий гул, а вагон коротко вздрагивает от порыва ветра. Такао открывает глаза и видит на соседнем пути встречный скорый поезд линии Тюо: его окна мелькают, как кадры на киноплёнке.

Всегда в одно и то же время.

«Ещё две минуты до того момента, как меня выпустят из этой адской коробки», — нервно думает он.

«Синдзюку... Синдзюку...»

Одновременно с объявлением станции Такао выталкивают на платформу, и он, будто вынырнув из-под воды, жадно втягивает прохладный, напитанный майским дождём воздух. Пока людская волна безжалостно тащит его в сторону лестницы, он поднимает голову и смотрит вверх.

Крыши платформ нарезают небо на узкие длинные полосы, а в нём, за завесой дождя, подобно непокорённому горному пику, вздымается радиомачта на небоскрёбе DoCoMo в Ёёги.

Такао резко замедляет шаг, и ему в спину один за другим утыкаются спешащие люди. Не обращая внимания на недовольно прищёлкивающих языком клерков, он ещё пару секунд стоит на месте и разглядывает дождь и мачту.

Дождь несёт с собой запах далёкого, недосягаемого неба.

Когда Такао решает, что сегодня никакие силы не заставят его ехать на метро, накопившееся раздражение сходит на нет.

Он спускается по лестнице линии Собу, поворачивает в сторону, противоположную от перехода на ветку метро Маруноути, быстро проходит через турникет центрального восточного выхода и, чувствуя прилив бодрости, взбегает по ступенькам к торговому центру Lumine Est. Резко открывает прозрачный виниловый зонтик и выходит на улицу. В ту же секунду купол зонта, превратившись в подключённый к небосводу динамик, начинает наигрывать музыку дождя.

Слушая умиротворяющий стук капель, Такао пробирается сквозь толчею возле юго-восточного выхода со станции. С утра в Синдзюку среди толпы направляющихся на работу служащих кто только не попадается. Мужчины и женщины, ещё недавно ублажавшие посетителей ночных заведений и, по-видимому, не протрезвевшие; очередь из дюжины любителей патинко[1], ожидающих открытия игрового зала; группа туристов из Азии, настолько похожих друг на друга, что их можно принять за одну семью; пара косплееров неопределённого возраста и рода занятий в вычурных одеяниях.

«Удивительно, — размышляет Такао. — В ясный день они бы меня бесили. Я бы на автомате мысленно посылал их куда подальше».

Но не сейчас. Наверняка это из-за того, что у всех раскрыты зонты. И дождь поливает всех одинаково. В такую погоду даже он сам, парень в школьной форме, одиноко бредущий по улице, всего лишь часть пейзажа. В поезде он будто попал под злые чары, но теперь они развеялись, не оставив и следа.

Густой чёрный лес вырастает перед ним как из-под земли, сто́ит только пересечь стоящую в пробке улицу Косю-кайдо и миновать участок, на котором всё никак не закончатся работы по прокладке пятой кольцевой автодороги. В огромном национальном парке, занимающем часть районов Синдзюку и Сибуя, дождливым утром почти никого нет. Можно даже сказать, что он принадлежит одному Такао.

Щелчок открывшихся автоматических ворот в пустом парке звучит особенно громко.

Турникет глотает входной билет ценой в двести иен.

«В следующий раз оформлю наконец годовой абонемент», — проходя внутрь, решает Такао. Выкладывать каждый раз по двести иен — расходы нешуточные, пора уже сделать фотографию и заплатить тысячу иен за год вперёд. Только бы не прицепились при подаче заявки с расспросами, почему он не в школе, — и это опасение отбивало всякое желание доводить дело до конца.

Раздумывая, как ему быть, он проходит через полумрак, охраняемый рядами гималайских и ливанских кедров, и тут воздух, запахи и звуки внезапно меняются.

Температура падает едва ли не на целый градус, воздух наполняется запахом воды и свежих листьев, и повсюду, несмотря на дождь, звучат мелодичные трели диких птиц.

Такао выходит из смешанной рощи, где растут метасеквойи и дубы, и попадает в традиционный японский сад, пересечённый прудом. Шум от бессчётного количества дождевых капель и волн похож на доносящийся с поверхности воды таинственный шёпот.

«Почему так?» — снова возвращается он к многократно пережитому глубокому удивлению.

Как мир получился таким сложным? Эта мысль пьянит его и сбивает с толку. Миллиарды капель, триллионы кругов на воде — все сплетаются в цельное кружево, и, куда ни посмотри, нет ни одной прорехи. Каким мастерством нужно обладать, чтобы достичь подобного совершенства?

Ведь если сравнить...

Переходя пруд по арочному мосту, Такао смотрит вниз, на свои ноги. Его туфли-мокасины изрядно наглотались воды через щели в стыках, потяжелели и неприятно хлюпают при каждом шаге.

«Надо бы на выходных взяться за новые», — с неожиданным подъёмом думает он.

Мокасины были самодельные, с соответствующей водоотталкивающей пропиткой, но в это время года, при частых дождях, они долго не протянут. Такао даёт себе обещание сделать следующую пару так, чтобы она продержалась два месяца, останавливается на середине моста и смотрит в широко распахнувшееся на западе пасмурное небо.

Отсюда радиомачта в Ёёги выглядит заметно крупнее. Остриё её шпиля нехотя тает среди туч, а сама она, словно подавшись вперёд, глядит на Такао сверху вниз сквозь тончайшую сетку дождя.

«Ах да», — вспоминает он. Тогда, на промёрзшей лужайке храма Мэйдзи, он так же смотрел на неё.

Радость и боль, которые он ощутил в тот момент, его решимость — прошло больше двух лет, и всё же эти чувства, будто оттаяв, ожили в мгновение ока. Вместе с тем Такао замечает, что если прежде они едва не сожгли ему душу, то сейчас обрели сладкий вкус с едва уловимым оттенком горечи. Хотя сам он остался всё тем же ребёнком. Но в любом случае...

«В любом случае я начал понимать, что мне нравится и чего я хочу добиться», — думает он.

Словно откликаясь на его переживания, где-то вдалеке тихо рокочет гром.

Когда Такао только перешёл в среднюю школу, он носил фамилию Фудзисава.

С поступления прошло три месяца, настало лето, и вот однажды его мать вернулась домой непривычно рано. Они вместе поужинали, она взялась за пиво, а после того как переключилась на рисовую водку[2], спросила:

— Такао, у тебя девушка есть?

— Что за расспросы?.. Но вообще-то, нет.

Заподозрив неладное, он посмотрел на мать и увидел, что у неё красные, воспалённые глаза.

«Нельзя же так напиваться», — подумал Такао и предложил ей стакан воды со льдом. Не обращая на это внимания, она залила в высокий керамический стакан водку и горячую воду, затем помешала смесь барным пестиком. Плохо дело: пьянка затягивается...

— Мам, может, тебе тофу[3] дать?

— Не надо. Выпьешь со мной глоточек?

«Потрясающее проявление родительской заботы», — изумлённо подумал Такао, а вслух сказал:

— Обойдусь.

— Какой ты у меня правильный... Я в твоём возрасте уже и пила, и с парнями гуляла.

И прежде чем Такао сообразил, куда она клонит, его мать пустилась в рассказ о своих любовных похождениях в школьные годы. Как, перейдя в седьмой класс, начала встречаться с сидевшим за соседней партой мальчиком из секции бейсбола, но через несколько месяцев ей признался в любви парень постарше, из футбольной команды, и она, не сумев выбрать кого-то одного, рассталась с обоими. Как позже увлеклась старшеклассником, которого заметила в электричке по дороге в школу, отважилась дождаться его на станции, чтобы вручить любовное письмо, и случилось чудо: он ей не отказал и даже, с согласия её родителей, стал иногда приходить в гости. В первый раз она поцеловалась с ним в своей комнате и до сих пор помнит, каким счастливым казался тот миг. Но затем настал её черёд получить на станции любовное письмо от парня из другой школы, и она...

— Подожди-ка! — невольно повысив голос, сказал Такао.

— Что?

— Никакой нормальный ребёнок не хочет знать, как и с кем целовалась его мама. Папа вернётся — изливай душу ему. И ещё: выпей, наконец, воды. Иначе завтра тебе будет плохо на работе. Ты сегодня немного перебрала.

Выпалив всё это разом, он встал из-за стола, намереваясь сбежать в свою комнату. Мать молчала, уставившись в пол. И тут до Такао дошло, что глаза у неё красные вовсе не из-за выпитого алкоголя. А когда она пробормотала: «Прости», он заметил, что её голос дрожит.

— Я хотела сказать, что ты уже взрослый. В твоём возрасте — ты уже взрослый.

Охваченный тревожным предчувствием, Такао вновь посмотрел на свою мать. Женщина слегка за сорок, одетая в розовую блузку без рукавов, волнистые волосы свободно свисают, закрывая щёки, в больших глазах стоят слёзы. Даже собственному сыну она казалась очень молодой.

— Мы с твоим папой решили развестись.

Той ночью Такао впервые в жизни попробовал спиртное.

Включив на кухне лишь маленькую жёлтую лампочку и ворча под нос: «Нет, вы серьёзно?», он открыл одну из маминых банок с пивом.

«Мы ждали, пока твой старший брат найдёт работу, а ты перейдёшь в среднюю школу, — так она сказала. — Теперь вы нас поймёте: вы оба взрослые».

Правда, что ли?

Он, не отрываясь, сделал несколько крупных глотков. От резкого запаха алкоголя его замутило, на глазах выступили слёзы, но Такао пересилил себя и удержал выпитое в желудке. Ну и мерзость! И всё же он вновь приложился к банке.

«Брат-то да, взрослый, — закипая, подумал Такао. — У нас одиннадцать лет разницы. А вот я... Седьмой класс, подросток».

— Ну почему вы так? Подождите хотя бы три года!

Ему, без особых на то оснований, казалось, что взрослыми становятся классе в десятом.

«Тогда ещё ладно, — размышлял он, хотя у него уже трещала голова. — Но все семиклассники — дети. Ну почти все».

И хоть ему было худо, он опустошил две банки пива и запил их водкой, разбавленной водой. Пахла она ещё противней, чем пиво. Тем не менее спиртное в ту ночь позволило ему уснуть. Утром он, конечно же, проснулся с жутким похмельем и потому прогулял школу, тоже впервые в жизни.

Такао чувствовал себя так, будто он основательно вывалялся в грязи.

— Значит, на самом деле тебя надо звать Акидзуки-кун?

— Похоже на то. Я ведь остался под опекой матери.

Декабрь того же года. Рост Такао уже перемахнул за сто шестьдесят сантиметров, и шагавшая рядом с ним Михо Касуга была на полголовы его ниже. Несмотря на выходной, она прилежно закуталась в тот же дафлкот[4], в котором ученикам полагалось ходить в школу, что в сочетании с причёской — волосы, собранные в два хвостика, — делало её похожей на младшеклассницу. Такао надел поношенный тёмно-синий пуховик, доставшийся ему от старшего брата, зато на ногах у него красовались купленные после тщательного отбора кожаные кроссовки. Тёмно-коричневого цвета, низкие, они хоть и не были новыми, но прежний владелец, по-видимому, хорошо за ними ухаживал, так что кожа отливала благородным глянцем.

— Но в школе ты остался Фудзисавой.

— Мама надо мной сжалилась: избавила от смены фамилии в разгар учебного года. Даже похвасталась, что согласна не менять записи в реестре имён до моего выпуска.

«И это единственная её уступка», — с горечью подумал Такао.

— А старший брат?

— Он тоже с нами. Но он работает, и видимся мы редко. Возвращается поздно, а с утра уходит, пока я сплю.

Такао скорее почувствовал, чем увидел, что Михо погрустнела. Он притворился, будто ничего не заметил, и сказал нарочито весёлым тоном:

— Смотри-ка, это и есть храм Мэйдзи? От Синдзюку туда порядочно идти.

Перед ними словно поставили неумело сделанную комбинированную фотографию: там, куда вела плотно застроенная с обеих сторон четырёхполосная дорога, позади поднятых над землёй массивных конструкций скоростной столичной автотрассы виднелся невесть откуда взявшийся лес.

По заведённой традиции их с Михо Касугой свидания проходили в общественных парках. Впрочем, они не признавались друг другу в любви, и называть их встречи свиданиями, пожалуй, было нельзя, тем не менее в выходные они часто гуляли вдвоём. Парк Инокасира, парк Сякудзии, парк Коганэи, парк Мусасино, мемориальный парк Сёва — они побывали практически во всех парках, расположенных вдоль их железнодорожной ветки, так что на этот раз Михо предложила пойти куда-нибудь в центр города. Поначалу парки не особенно интересовали Такао, но денег на кинотеатры или океанариумы у него не хватало, и он с удовольствием наблюдал за тем, как Михо радостно подбегает к каким-нибудь цветам или деревьям, чтобы рассмотреть их поближе. Благодаря ей он выучил названия многих птиц и растений. Ко всему прочему, Такао, выросший в районе Сугинами, в прозаичном квартале, застроенном муниципальным жильём, до сих пор искренне удивлялся тому, что в Токио так много островков зелени. Местами их встреч стали не дом, не школа, не библиотека, а затерянные мирки, где нет ничего, кроме деревьев.

«Мне такое по душе», — с беззаботным смехом говорила Михо, и Такао чувствовал, пусть и не решаясь это высказать вслух, что она взрослее него. Она знала, что ей нравится.

«На самом деле в школе такие наперечёт», — думал он. И его самого в их числе не было.

— Как тепло! — сжимая в ладонях пластиковый стаканчик, сказала Михо.

Они обошли всю территорию просторного парка при храме Мэйдзи, сфотографировались перед огромными ритуальными вратами, прогулялись по главному зданию, развлечения ради читая выставленные там жертвенные таблички с обращениями к богам, и даже отстояли очередь, чтобы осмотреть колодец Киёмаса. Устав от ходьбы и суматохи, теперь они уселись рядышком на сухой лужайке и потягивали кофе с молоком, термос с которым захватил с собой Такао. Горячий сладкий кофе приятно сочетался с чуть ли не звеневшим от мороза прозрачным зимним воздухом.

Несколько последних месяцев он ощущал себя беспомощным потерявшимся ребёнком, и только в часы, проведённые с Михо, его тревоги исчезали, как по волшебству. Над головой не было ни облачка, и от купола послеполуденного декабрьского неба исходило чистое, голубоватое сияние. За сбросившими листву деревьями, белой прямой чертой рассекая небеса, возвышалась радиомачта небоскрёба DoCoMo в Ёёги. Жарко светило солнце, плеча Такао легонько касалось тёплое плечо Михо, и потому холод, которым тянуло от подмёрзшей земли, не ощущался вовсе.

«Как же с девушками спокойно...» — мелькнуло у него в голове, и он всем своим существом осознал, что готов молить Михо о помощи.

А затем, не успев сообразить, что происходит, он её поцеловал. Их губы соприкоснулись меньше чем на секунду. Радостное волнение охватило его целиком, он почувствовал себя невероятно счастливым, но сразу же вспомнил слова матери и буквально похолодел.

«Я до сих пор помню, каким счастливым казался тот первый поцелуй...»

— Идём домой, — объявил Такао.

И, сам удивляясь тому, как внезапно испортилось у него настроение и как бездумно он это сказал, двинулся прочь, словно спасался бегством. Краем глаза он заметил ошарашенное выражение на лице Михо, всё ещё сидевшей на земле. Но шаг сбавлять не стал.

— Что?.. Фудзисава-кун, ты куда? Подожди!

«Ещё не поздно извиниться. Остановись», — мысли бились у него в голове, но тело не слушалось. Возле плеча возникла голова догнавшей его Михо, которой пришлось в спешке хватать оставленный им термос.

— Что с тобой такое? — заглядывая ему в лицо снизу вверх, обеспокоенно спросила она.

Он только сильнее стиснул зубы.

Быстрым шагом выйдя из парка, они молча направились к станции Синдзюку той же дорогой, что и пришли. Изо всех сил стараясь не отстать, миниатюрная Михо перешла едва ли не на бег. Такао понял это по звуку шагов. И ещё он, даже не оборачиваясь, с отчаянием понял, что она вот-вот заплачет. Под ногами скользили расплывчатые тени от росших вдоль дороги деревьев. Небо успели затянуть чёрные тучи, солнце нырнуло за дома, включилось уличное освещение, воздух постепенно остывал.

Обратный путь до южного входа на станцию Синдзюку они проделали вдвое быстрее. Такао наконец-то повернулся к Михо. Она протянула ему термос, и он, чувствуя себя ужасно неловко, его взял.

— Спасибо... — глядя ей под ноги, сдавленно сказал он. — Прости...

— Ничего... — выдохнула она в ответ.

Только сейчас Такао обратил внимание на её туфли: на низком каблуке, украшенные лентой. Одну ногу она ставила неестественно, стараясь не наступать на пятку. Наверное, натёрла. На лбу у неё выступила лёгкая испарина, дыхание ещё не восстановилось, и всё же она заговорила чуть громче:

— Рада была повидаться, Фудзисава-кун... Давно мы вместе не гуляли.

С наступлением вечера перед турникетами начала скапливаться толпа. Вокруг звучали разговоры и шаги нескольких тысяч людей.

— Так ты придёшь завтра в школу? — с каким-то вызовом в голосе спросила Михо.

Не зная, что ответить, он продолжал глядеть в пол. Стало ещё холоднее. У Такао мёрзли пальцы ног. У Михо они, наверное, совсем окоченели.

— Как же противно смотреть, когда кто-то считает, будто на свете он один такой несчастный!

От неожиданности Такао непроизвольно вскинул голову. На секунду ему показалось, что это сказал кто-то из прохожих. Но именно Михо пристально смотрела на него заплаканными глазами.

«Надо что-то сказать», — подумал Такао. Что в таких случаях говорят? Мозг лихорадочно работал, словно за минуту до окончания экзамена. Сойдёт и первая попавшаяся мысль:

— Тебя это не касается, Касуга.

Его голос дрожал, и он сам поразился, как по-детски прозвучали его слова.

Михо не отступала:

— Да, не касается. Но в школе есть с десяток ребят, у которых развелись родители. В этом нет ничего особенного, и киснуть тут просто глупо.

Такао покраснел раньше, чем почувствовал стыд. Посмотрел на Михо, не веря, что эта маленькая девочка перед ним действительно она.

— Можешь прогуливать школу, сколько тебе вздумается, но неужели ты пытаешься этим что-то сказать? Я здорово ошиблась, считая тебя взрослым. По крайней мере, общайся с людьми по-человечески!

Такао растерянно смотрел, как из её глаз катятся слёзы.

«Это какая-то другая Михо, — думал он. — Та, которую я знаю, с кем мы вместе прошли десятки километров, не стала бы так резко со мной разговаривать. Она видит меня насквозь, понимает все мои чувства, а что смог разглядеть в ней я?»

Михо опустила голову и пошла прочь от Такао, тихо сказав напоследок:

— Тебе ведь хватило смелости меня поцеловать...

Она прошла турникет, и её маленькая фигурка сразу же исчезла в толпе.

От Синдзюку он два часа тащился до дома пешком. Втискиваться в заполненный поезд ему совершенно не хотелось. Как только он отошёл от станции, начал накрапывать мелкий дождь; когда миновал Накано — полило по-настоящему, но Такао, склонив голову, упрямо двигался вперёд. Дождь, переходящий в снег, хлестал его холодом, неразношенные кроссовки натирали ноги. Странно, но эта боль несла с собой своеобразное утешение.

«Хоть это и не станет для меня наказанием, — просил он, — но пусть я потеряюсь на самом деле». И всё же, когда из дождя вынырнули освещённые уличными фонарями жилые кварталы, Такао испытал такое облегчение, что едва не заплакал.

Несмотря на выходной, в квартире никого не было.

Так они и жили в последнее время. Брат даже по субботам работал допоздна, а мать наверняка ушла на свидание с каким-нибудь незнакомым ему человеком.

Такао наскоро обтёрся полотенцем и переоделся. Всё ещё пребывая в подавленном настроении и продолжая мёрзнуть, он вышел в прихожую, открыл обувной стеллаж и присел перед ним на корточки.

Там, словно коллекция ракушек диковинной формы на полках в музее, в свете слабой лампы тускло заблестела женская обувь всевозможных расцветок. Скромные коричневые мюли[5], нарядные чёрные лодочки с открытым мысом, сапожки низкие и до колен, мало соответствующие возрасту кроссовки на платформе, горчичного цвета танкетки, тёмно-лиловые туфли на шпильках... На стеллаже стояло только то, что его мать часто надевала в это время года, а почти впятеро того больше лежало в коробках, громоздящихся в коридоре. Такао, начав с краю, принялся по очереди вынимать пару за парой, вставлять распорки, если их не было, дрожащими от холода руками смахивать щёткой пыль, по необходимости натирать кожу кремом и полировать её хлопковой тряпкой. Привычная работа понемногу успокаивала нервы. Обогреватель наконец протопил комнату, и его уже не так трясло.

Мать Такао питала страсть к туфлям, и ради неё он с детских лет взял уход за ними на себя. Пока сверстники мечтали о моделях поездов или роботов, его в младших классах очаровывала разнообразная женская обувь. Отношение к матери с тех пор сильно поменялось, но глубоко укоренившаяся привычка и сейчас помогала ему расслабиться. Сосредоточившись на обуви, он мог забыть обо всём на свете.

Поэтому он и не расслышал шаги вернувшегося домой старшего брата и очнулся, только когда тяжело лязгнула открывшаяся входная дверь.

Одетый в балмакан[6] брат с недоумением глянул на Такао сверху вниз, неприязненно буркнул: «Привет», сложил зонт и разулся. С зонта на пол посыпались снежинки. Такао отодвинулся к стене и, не поднимая глаз, промычал что-то в ответ. Прежде он бы запросто сказал: «Привет работнику! Что-то ты сегодня рано», но сейчас не мог выдавить из себя ни слова.

— Всё ещё занимаешься этой ерундой? — раздался презрительный голос, когда обувь была уже начищена и он закрывал стеллаж.

Брат сменил деловой костюм на худи[7] и, держа в руке банку пива, ледяным взглядом рассматривал стоящего в прихожей Такао. Чувствуя себя неловко, как будто его застукали в чужой квартире, он ответил:

— Да так... Понемножку.

— Смотреть тошно.

Услышав это, Такао почувствовал мгновенную вспышку ярости, ему захотелось заорать во всю глотку, но, не зная, что орать и на кого, он сдержался и промолчал. Как и в случае с пивом, всё, что он запирал внутри себя, дало о себе знать выступившими на глазах слезами. Спина возвращавшегося в гостиную брата напомнила об исчезавшей за турникетом Михо и выходящем за дверь отце. Все, буквально все стали ему чужими.

— А я говорю — слюнтяйство!..

Голова болела и как будто распухла изнутри. Краешком сознания он уловил долетавшие до слуха обрывки какой-то ссоры.

— ...ты бежишь от ответственности... Он ещё ребёнок...

— ...но я...

— Да я сейчас сам распла́чусь!

Шорох размашистых шагов. Грохот резко закрывшейся раздвижной двери.

Он с трудом разлепил тяжёлые веки, и от хлынувшего в глаза света голова заболела ещё сильнее. Мир расплывался, и всё, что он разглядел, — это сидевшую напротив него мать. Уперев локти в стол, она закрыла лицо ладонями, её плечи дрожали.

— Ты плачешь? — тихо подал голос Такао.

Мать подняла голову и улыбнулась. Вокруг её глаз размазалась тушь.

— Ты и сам плачешь.

Тут Такао заметил, что щёки у него мокрые. Ну да... Он не хотел возвращаться в их с братом комнату, остался на кухне и, потягивая мамину водку, незаметно для себя уснул.

— Вот что, завязывай с этим. Будешь и дальше таскать у меня выпивку — заставлю платить.

Он захохотал, и в голове снова застреляло.

«Не ты ли первая мне предложила? Ах да, я же хотел кое-что ей сказать», — рассеянно вспомнил Такао.

— Мама...

— Что?

— Вы на три года поспешили с разводом. Я ведь ещё ребёнок.

От этих слов на глазах у матери выступили крупные слёзы, она опустила голову, чтобы их скрыть, и с нервным смешком сказала:

— Я знаю. Прости меня, Такао.

Чувствуя, как неожиданно приятно горят щёки от слёз, Такао вновь провалился в пьяное забытьё.

Вопреки его опасениям, никто из одноклассников не смотрел на него косо, когда он появился в школе после двухнедельного отсутствия.

— О, здоро́во! — приветствовали его друзья-мальчишки.

— Фудзисава-кун, давно не виделись, — улыбались девочки.

Даже учитель во время переклички всего лишь попросил Такао больше не прогуливать. Всё это его не столько успокоило, сколько смутило.

На большой перемене он пошёл в кабинет девятого класса, чтобы поговорить с Михо Касугой. Не найдя её, снова отправился на поиски после уроков. Однако Михо нигде не было, и он подумал, что она, наверное, простудилась.

Такао уже решил, что скажет ей при встрече. Перво-наперво он извинится за произошедшее в парке. Затем пообещает повзрослеть, не сразу, конечно, это вряд ли возможно, но не позднее того, как он из Фудзисавы станет Акидзуки, то есть к окончанию средних классов. Говоря конкретно, он перестанет киснуть и требовать к себе внимания, напиваясь или прогуливая школу. Станет таким, как Михо, которая знает, к чему она стремится и что и кому хочет сказать. А ещё, если получится, позовёт её снова пойти с ним в парк.

Когда Такао уже сдался, отложил всё на завтра и направлялся к воротам школы, мимо него прошла девушка, чьё лицо показалось ему знакомым. Эту девятиклассницу он не раз видел вместе с Михо.

— Извини, можно тебя на минуточку?

— А, Фудзисава-кун!

— Откуда ты меня знаешь?

— Я иногда видела тебя с Михо. Да и она о тебе упоминала.

— Вот оно как... А Касуга-сэмпай сегодня не приходила?

Девушка посмотрела на него с удивлением. Затем удивление сменилось жалостью.

— Неужели она тебе ничего не сказала?

Так он узнал, что из-за развода родителей Михо переехала.

У Такао в то время не было мобильного телефона, и потому связаться с ней он не мог. Что в нём нашла Михо, которая была на два года его старше, и по сей день осталось загадкой. Позже он попросил её подругу переслать ей всего одно сообщение.

Оно гласило: «Я решил повзрослеть».

Ответ пришёл через ту же подругу, только через несколько недель:

«Ты уж постарайся, Акидзуки Такао-кун».

Такао сходит с моста, и звук дождя немного меняется.

Щелчки капель по воде заглушаются шелестом листьев. В медленное шарканье мокасин по земле вплетается звонкое щебетание белоглазок. Сквозь ветки чёрных японских сосен видна поверхность пруда, а в ней отражаются розовые цветки рододендронов, рыжая кора красных зонтичных сосен, яркая зелень листьев клёна. Где-то громко каркает большеклювая ворона.

«А ведь всем этим названиям меня когда-то научила Михо», — прищурившись, словно рассматривая мерцающий вдалеке свет, с нежностью вспоминает Такао.

Откуда-то из далёкой небесной вышины вновь доносится гром.

«О, если б грома бог...»

Эта строчка внезапно всплывает в памяти Такао и столь же внезапно исчезает.

Что это, где он её слышал? Поздно: она уже упорхнула, и ему не вспомнить ни слова. И всё же его постепенно наполняет странное предчувствие.

Из плотного окружения мокрых кленовых листьев выглядывает беседка, где он привык прятаться от дождя. Однако сейчас там виден силуэт сидящего человека. С таким чувством, будто он увидел нечто совершенно невозможное, Такао подходит ближе. Листья расступаются, и теперь беседка видна целиком.

А в ней — женщина, одетая в брючный костюм.

Такао останавливается.

У незнакомки мягкие, ровно подстриженные волосы до плеч. Она подносит ко рту банку пива и мельком смотрит на него.

Их взгляды на миг встречаются.

«Дождь, наверное, скоро перестанет», — непонятно почему думает в этот момент Такао.

Опустошённое, Сердце моё наполняется грустью, Когда я смотрю, Как из вечных небес Мелкий дождик идёт и идёт беспрестанно...[8] «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 1, песня 82

Одна из трёх песен принца Нагата, сложенных в горах у священного колодца, когда в четвёртом месяце пятого года Вадо (712) он направлялся в местечко под названием Сайку в провинции Исэ. В Сайку жили «сайо» — незамужние родственницы императора, которые служили жрицами в святилище Исэ-Дзингу. Для обозначения дождя, заставшего его в пути, автор использует слово «сигурэ» («мелкий дождик»), обычно обозначавшее холодные дожди, идущие с осени до начала зимы, что не соответствует времени года, описанному в стихотворении. Так он изображает печаль, живущую в его сердце.

Услышав мягкие шаги, Юкино поднимает голову и видит парня с открытым виниловым зонтиком над головой.

Их взгляды на миг встречаются.

«И как это я не заметила, что кто-то подошёл?» — удивляется она и отводит глаза. Наверное, заслушалась шумом дождя.

Парень нерешительно заходит в маленькую беседку, где Юкино укрылась от непогоды. Утром в будний день редко кто бывает в парке. А тут ещё и серьёзный с виду юноша в школьной форме... Должно быть, старшеклассник. Пожалуй, у него весьма изысканный вкус, раз он, прогуливая уроки, отправился в традиционный японский сад, к тому же — с платным входом. Чтобы освободить место, Юкино встаёт и пересаживается вглубь беседки. Юноша почтительно кланяется, закрывает зонтик и садится на краешек деревянной скамейки. Та еле слышно скрипит.

Разошедшийся майский дождь льётся ровными струями. Мелодичное, звонкое пение птиц смешивается со стуком капель по крыше, бульканьем стекающей с её кромки воды и мягким, едва слышным чирканьем карандаша по бумаге. Её сосед уже некоторое время что-то пишет в блокноте. Раскрытого учебника перед ним нет, так что это не домашнее задание... но, по крайней мере, он не включил музыку, и Юкино мысленно вздыхает с облегчением. Изнутри беседка представляет собой квадрат со стороной около двух метров, узкая скамейка имеет форму буквы L, они сидят каждый на своём крае, но, как ни странно, присутствие юноши нисколько её не смущает.

«Чего уж там», — решает она и подносит ко рту начатую банку пива. Кому какое дело, что распивать алкоголь в парке запрещено. Ему вон точно никакого. Прогульщик прогульщику друг.

Внезапно раздаётся приглушённое «Ай!», у юноши падает ластик и, отскочив от пола, откатывается к ногам Юкино.

— Держите.

Она поднимает ластик и протягивает владельцу. Он поспешно привстаёт и забирает его:

— Спасибо.

В его голосе слышится милая нетерпеливость десятилетнего мальчугана. Юкино невольно улыбается.

Юноша возвращается к своим записям, а Юкино замечает, что впервые за долгое время у неё поднимается настроение. Из-за такой малости! И это при том, каким беспросветным видится ей каждый новый день.

«Странно», — удивляется она, отхлёбывая пиво, и снова обводит взглядом залитый дождём сад.

С неба хлещет с прежней силой. Сосны, если долго в них всматриваться, начинают походить то на гигантские овощи, то на неведомых зверей. Небо окрашено в ровный серый цвет, будто кто-то накрыл Токио крышкой. Волны, разбегающиеся одна за другой по поверхности пруда, ведут нескончаемую болтовню. Дождь колотит по крыше, как неумелый ксилофонист, то вроде находя ритм, то теряя...

«Прямо как я, — думает Юкино. — У меня вообще нет чувства ритма. Мама играла на фортепиано и прекрасно пела, а для меня музыка была сплошным мучением. И почему так?» В детстве все её одноклассники на диво ловко играли на ксилофоне. И владели магическими пассами, извлекавшими мелодию из блокфлейты. Кстати, почему каждый человек на свете, кого ни возьми, умеет петь в караоке? Как люди умудряются запомнить столько песен, а потом исполнять их без малейшей запинки? В школе этому не учат, и курсов таких нет. Неужели все втихую тренируются сами по себе? Он вот тоже иногда водил её в караоке, но...

— Извините... — вдруг окликает её юноша, и от неожиданности Юкино хватает только на глупое «А?» в ответ. — Мы с вами нигде не встречались?

— Вряд ли, — говорит она поневоле резким тоном.

Что с ним? Почему он так на неё смотрит? Неужели пытается заигрывать?

— Ох, простите. Обознался, — неловко извиняется юноша и сконфуженно опускает глаза.

Видя это, Юкино успокаивается.

— Ничего страшного, — говорит она, на этот раз мягко и с улыбкой. Он и правда принял её за кого-то другого. Только и всего.

Юкино отпивает ещё один глоток. Где-то вдалеке тихо ворчит гром, словно небеса тем самым подсказывают ей, что делать. Не отнимая банку ото рта, она украдкой смотрит на своего соседа.

Коротко подстриженные волосы. Умное лицо, и лёгкая упряминка во взгляде и сведённых бровях. На щеках слабый румянец — наверное, он всё ещё стыдится их разговора. Слегка вздувшиеся мышцы на шее странным образом придают ему взрослый вид. Телосложение худощавое, одет в ослепительно белую сорочку и серый жилет... И тут Юкино замечает нечто, что заставляет её тихо вздохнуть.

«Вот оно что...» — думает она. Так же как расплывается по воде акварель, в душе всеми красками расцветает озорное настроение.

— Может, мы и встречались.

Юноша удивлённо вскидывает голову и смотрит на неё. Будто заполняя возникшую паузу, снова гремит гром.

«О, если б грома бог», — тут же всплывает в памяти строчка из стихотворения. И с лёгкой улыбкой Юкино вполголоса произносит:

— О, если б грома бог...

Она берёт зонт и сумку, встаёт с места. Смотрит на юношу сверху вниз и продолжает:

Юкино заканчивает стихотворение уже на ходу. Открывает зонт и выходит из беседки. В ту же секунду купол зонта, превратившись в подключённый к небосводу динамик, доносит до её слуха музыку дождя. Она буквально спиной чувствует, что юноша ошеломлённо смотрит ей вслед, но не останавливается.

«Интересно, теперь-то он догадался?» — беззвучно хихикая, думает она, переходит каменный мостик и направляется к выходу из сада. Сейчас ему, наверное, уже не разглядеть её за деревьями.

«Приятный сегодня был день», — думает Юкино, но тут же вспоминает, что день только начался. Яркое чувство радости понемногу растворяется в серой мгле.

Это случилось на уроке классической литературы, когда Юкино училась в средней школе.

В качестве примеров старинной японской поэзии в учебнике было приведено по одному стихотворению из сборников «Манъёсю»[10], «Кокинсю»[11] и «Синкокинсю»[12]. Внимание тринадцатилетней Юкино, непонятно почему, захватило стихотворение из «Манъёсю»:

Она ещё не осознала смысл прочитанного, как чёрные буквы на странице учебника растаяли, и на их месте возникла пурпурная полоса зари над краем равнины. Затем сцена поменялась, как если бы Юкино обернулась назад, и перед ней появилась горная гряда на фоне ультрамаринового неба, в котором одиноким пятнышком, будто пририсованная, висела белая луна. Никогда прежде текст книги не влиял на неё так сильно и не вызывал к жизни столь яркую картину.

«Что со мной происходит?!» — как громом поражённая, думала Юкино, когда послышался мягкий голос Хинако-сэнсэй, их учительницы:

— Автор наверняка видел вот что...

Она подошла к доске с мелом в руке и увлечённо принялась рисовать. Вот появился крошечный силуэт человека верхом на лошади. Его окружило небо, в котором розовый, жёлтый, голубой и синий цвета плавно переходили один в другой. И в довершение — маленькая белая луна. У Юкино по коже побежали мурашки: «Один в один то, что увидела я!»

После уроков она поведала об этом на занятии в художественном кружке, и развеселившаяся Хинако-сэнсэй сказала высоким детским голосом:

— Да что ты говоришь! Потрясающе! Наверное, в нас с тобой одновременно вселился дух Хитомаро![14]

— Ну вас, экстрасенсов, — фыркнул кто-то из мальчишек.

— Мы знали, что Хинако-сэнсэй с причудами. Ты тоже, Юкинон? — поддразнивая, спросила одна из девочек.

— Нет, конечно! Я просто хотела сказать, что очень удивилась! — возразила Юкино, недовольно скривив губы.

Все, кто был рядом, замерли, не отрывая от неё взгляда, а мгновение спустя она почувствовала, как по кабинету пробежал лёгкий холодок враждебности.

«Ну вот, опять», — с отчаянием подумала Юкино, но тут вмешалась Хинако-сэнсэй и уверенным тоном, как и положено учителю, сказала:

— Душа человека не изменится и за тысячу лет. Старинная литература — это чудо, правда?

— Ну, может быть, — загалдели в ответ ученики. — Только она какая-то сложная.

Хинако-сэнсэй добродушно рассмеялась. В классную комнату вернулся мир. За окном висело низкое закатное солнце, и его лучи, как на картине, подсвечивали силуэты полноватой учительницы и одетых в школьную форму детей. У Юкино отлегло от сердца, и она подумала: «Чудо — это вы, Хинако-сэнсэй». Она снова пришла на помощь и смогла найти нужные слова. Самое настоящее, живое, всамделишное чудо. Юкино всегда представляла, что между ней и миром пролегает пустое пространство, и сейчас там появилась и со щелчком заняла своё место ещё одна шестерёнка. За это, и за многое другое ей надо благодарить Хинако-сэнсэй.

Детские годы Юкино прошли в префектуре Эхимэ[15], она слыла самой красивой девочкой в округе, и в основном эта красота приносила ей одни несчастья.

То была причудливая, неземная красота. Куда бы ни шла Юкино, в её маленьком городке, затерянном между морем, горами, рисовыми полями, водоёмами и мандариновыми садами, она всегда привлекала к себе внимание. Каждый без исключения проходящий мимо провожал её ошарашенным взглядом, и каждый такой взгляд ранил её в самое сердце.

«Неужели у меня такое странное лицо?» — всерьёз переживала она.

В младшей школе, где число учеников уменьшалось из года в год, её страдания только усилились. У неё была необыкновенно изящно вылепленная голова, белая кожа, тонкие, длинные и хрупкие с виду руки и ноги. Черты лица могли бы принадлежать искусно выточенной кукле, в огромных чёрных глазах прятался таинственный влажный блеск, а на длинных ресницах, придававших её взгляду глубину, казалось, мог бы удержаться карандаш. Своим робким, пугливым поведением она неведомым образом соблазняла и манила, тем самым выделяясь из толпы ещё больше. Так же как сияет белый парус на серой глади океана, Юкино, сама того нисколько не желая, излучала заметный всем и каждому ослепительный свет.

Там, где она появлялась, что-то менялось в воздухе. Мальчики почему-то не могли утихомириться, и это портило настроение девочкам. Стирала ли она что-то ластиком, накрывала ли на стол, пила ли молоко или неправильно решала задачу — всё превращалось в зрелище потрясающей красоты, и учителя непроизвольно заговаривали с ней чаще, чем с другими, ещё больше изолируя её от окружающих. К тому же, вероятно из-за излишней скованности, у неё мало что ладилось, а с физкультурой и музыкой и вовсе было ужасно. Она не могла даже ровно пройти по гимнастическому бревну и не попадала в такт, стуча в кастаньеты. Подобные промахи сошли бы с рук любому другому ребёнку, но, когда их совершала Юкино, это только усиливало сложившееся о ней впечатление. И, будто получив законный повод изгнать чужака, дети, кто открыто, а кто тихим шёпотом, говорили: «Ну да, она же немножко чокнутая». Юкино жила, словно затаив дыхание, и старалась никому лишний раз не попадаться на глаза.

Поэтому, с тех пор как она перешла в средние классы и познакомилась с Хинако-сэнсэй, она не могла ей не завидовать. Учительнице было около двадцати пяти лет, она преподавала родной язык, и у неё было всё, чего так не доставало Юкино. И лишённое резких черт, добродушное широкое лицо, и округлая, пышная фигура — учительницу так и хотелось обнять, и располагавший к непринуждённому общению тихий нрав. А ещё ощущение домашней простоты, из-за чего все привыкли звать её не по фамилии, Огава-сэнсэй, а по имени.

Юкино считала, что Хинако-сэнсэй идеально вписывается в этот мир.

«Мой облик отдаляет меня от людей, а вот её внешность — настоящее благословение судьбы», — думала она и часто жалела, что не родилась такой же. Доходило до смешного: ночами Юкино на полном серьёзе представляла, как утром просыпается и видит себя похожей на Хинако-сэнсэй.

А позже она с удивлением заметила, что даже её разрыв с миром благодаря учительнице самым естественным образом становится меньше. Всякий раз, когда из-за присутствия Юкино обстановка накалялась, Хинако-сэнсэй умело сбивала пламя. Когда все взгляды готовы были сойтись на Юкино, Хинако-сэнсэй, сознательно или по наитию, с мягким укором произносила несколько слов и отвлекала от неё внимание. Более того, тем самым она понемногу учила всех в классе, как следует обращаться с особенностями Юкино.

Все три года средней школы она мысленно просила, чтобы Хинако-сэнсэй стала её классным руководителем, но мечта так и не сбылась. Вместо этого Юкино записалась в художественный кружок, где Хинако-сэнсэй была куратором, и проведённое там время, безо всякого преувеличения, стало для неё спасением. Едва ли не впервые в жизни школа перестала приносить ей одну лишь боль. И пусть она по-прежнему выделялась, и даже скучный, бесформенный школьный сарафан, который носили все ученицы, сидел на Юкино как сшитое специально на заказ платье, кружок подарил ей радость общения с друзьями её возраста. И всё это — заслуга Хинако-сэнсэй.

Она страдала от безнадёжной любви к учительнице — или от какого-то очень близкого к любви чувства, вызывающего на глазах слёзы, — и не переставала ею восхищаться.

Когда Юкино перешла в старшие классы, её красота пришла в несколько большее соответствие миру. Кофейного цвета блейзер и пурпурный бант на шее уже не скрывали округлившуюся грудь, плиссированная юбка из клетчатой шотландки заканчивалась заметно выше худых коленок, и, конечно же, в таком наряде она выглядела вызывающе прелестной, как девушки-идолы, то и дело мелькавшие по телевизору. Но оттого, что на Юкино теперь могли примерить подобную роль, красоте наконец-то нашлось назначение. На всём пути от дома до новой школы — на велосипеде, потом на поезде, затем снова на велосипеде — она была известна как «та обалденная девчонка», но её красота из ненормальной превратилась во всего лишь необычную. На место встала ещё одна шестерёнка. Юкино стало ещё чуточку легче дышать.

— Знаешь, Юкинон, за то время, что мы не виделись, ты почти превратилась в человека.

Так сказала её подруга по внеклассным занятиям, когда спустя два года они вновь собрались в родной средней школе. Хинако-сэнсэй переводили на другую работу, и на выходных художественный кружок устроил ей проводы, пригласив в том числе выпускников прошлых лет. В тот день с утра лил дождь, внутри старого здания даже при включённых обогревателях изо рта шёл пар, но это не мешало тридцати с лишним ученикам оживлённо болтать и потягивать приятно холодящую горло колу.

— Что-о?! А раньше, скажешь, я им не была? — как можно более шутливым тоном спросила Юкино.

— Не-а. Скорее существом с другой планеты.

Ответ прозвучал серьёзно, но те ребята, кто ходил в кружок сейчас, приняли его за продолжение шутки и засмеялись.

— Чего ржёте, это ж чистая правда, — с непоколебимой уверенностью в голосе одёрнул их другой выпускник.

— Не человек? Да ладно... — с подозрением сказал один из мальчиков помладше, поглядывая на зардевшуюся Юкино, но неловкого ощущения, как это бывало прежде, у неё не возникло.

Сидевшая рядом с ней Хинако-сэнсэй прищурилась, как от яркого света, и сказала:

— А ведь верно. Юкино-сан, у тебя такой посвежевший вид, будто ты только что из бассейна.

«Как же хорошо она всё понимает», — с умилением подумала Юкино.

Между тем на улице вечерело. За усеянными каплями дождя окнами сгустился сумрак, и стёкла стали зеркалами, в которых отражался освещённый бледным светом люминесцентных ламп кабинет. Школьники, разбившись на группки, постепенно разошлись по домам, остались лишь человек пять выпускников и Хинако-сэнсэй.

«Она и правда отсюда уходит», — только сейчас осознала Юкино, глядя на коробки с подарками от учеников, лежащие на столе за спиной учительницы. В день, когда состоялась выпускная церемония, Хинако-сэнсэй сказала своим подопечными из художественного кружка: «Если что случится — приходите в любое время, не стесняйтесь». Юкино до сих пор берегла в сердце эти слова, считая их особым, обращённым лично к ней посланием. На самом деле, уже став старшеклассницей, она много раз придумывала повод заглянуть в свою прежнюю школу.

«Меня переводят не так далеко отсюда, так что мы всё равно сможем видеться», — сказала Хинако-сэнсэй, но Юкино знала, что перемены неизбежны. Она украдкой посмотрела на учительницу, смеющуюся вместе с учениками. Может, дело было в освещении, но выглядела она бледной и уставшей. Тревожный знак.

«Это сейчас я поумерила пыл, а в средней школе просто хвостом за ней ходила», — вспомнила Юкино. И на большой перемене, и после уроков, и после занятий в кружке на выходных. Выискивала её, как птенец — маму-наседку. Если бы она позволила, то и до дому бы провожала.

«Как же я понимаю тех парней из старшей школы, которые втайне таскались за мной. До боли знакомое чувство», — думала Юкино, глядя, как тяжелеют и сползают по стеклу дождевые капли. Это поистине невыносимо, когда твои чувства к кому-то усиливаются день ото дня без надежды на взаимность.

— Есть такое стихотворение, называется «Слова дождя»[16]. — Юкино очнулась от своих размышлений и увидела, как учительница нежно ей улыбнулась. Затем Хинако-сэнсэй медленно обвела взглядом своих учеников. — Одно из моих любимых. Всегда его вспоминаю, когда идёт дождь. Вот послушайте, — сказала она, опустила глаза и продекламировала наизусть:

Я ощущаю лёгкую прохладу, Ведь нагоняет моросящий дождь повсюду Меня, бредущего наедине с собою. Со лба и рук сходить не хочет влага, Я замечаю, что вокруг давно стемнело. Приют нашёлся, где бы мне остановиться, Теперь смогу дождаться я рассвета.

Слова одно за другим соскальзывали с полных губ учительницы. Юкино заслушалась и даже не заметила, что сидит, глупо разинув рот. Стихотворение продолжалось, и при строчке «Дождь всё идёт бесшумными шагами» перед глазами у неё возник незнакомый город, поливаемый нескончаемым мелким дождём. Но обожаемый ею голос Хинако-сэнсэй почему-то звучал предвестником грядущих неспокойных времён, доводя Юкино до дрожи.

Не знал я, да и спрашивать не стал бы, Как этот день прошёл и что случилось, О тишине, о зное в час полудня, Но дождь о том бормочет еле слышно, На тысячи ладов меняя голос. Пока в ушах звучат его рассказы, Наступит миг, усну я, как обычно[17].

Раздаётся писк будильника.

Она вслепую нашаривает мобильный телефон и выключает сигнал. Не веря, что уже утро, приоткрывает глаза, и голову пронзает боль. Такое ощущение, будто кровеносные сосуды до сих пор заполнены выпитым прошлым вечером алкоголем. И всё же пора просыпаться. Она выбирается из постели, встаёт, но от боли в животе и головокружения чуть не падает.

«Нужно подкрепиться», — думает она, подбирает с пола плитку шоколада, садится на кровать, попутно срывая фольгу, и жадно откусывает два куска. На часах 6:04. Только сейчас Юкино замечает, что на улице дождь.

Но дождь о том бормочет еле слышно... Не знал я, да и спрашивать не стал бы, как этот день прошёл...

«Да уж, — думает Юкино. — И так каждый день. Один за другим».

Она выходит из квартиры и спускается вниз на громыхающем старом лифте. На третьем этаже в кабину входит мужчина средних лет, одетый в деловой костюм, произносит: «Доброе утро!», но, судя по напряжению в голосе, оно вовсе не такое. Юкино кое-как выдавливает улыбку и отвечает на приветствие. Доброе так доброе. Мужчина беззастенчиво пялится на её отражение в окошке, и она, даже отвернувшись, отчётливо чувствует на себе его взгляд. Ерунда, ему не к чему придраться. На ней тёмно-коричневый облегающий жакет поверх карминовой блузки с оборками на груди, чёрные брюки клёш и туфли-лодочки на пятисантиметровом каблуке. Аккуратная стрижка каре, чёрные волосы, необходимый минимум тонального крема и тщательно нанесённая неяркая помада на губах. Кому и должно быть стыдно, так это ему — за поношенный костюм, остатки щетины на подбородке и всклокоченные после сна волосы. А у неё и ногти отполированы, и ноги под чулками побриты. Она уже не тот беспомощный, отчаявшийся ребёнок, который не знает, что ему делать со своей внешностью. У неё всё под контролем.

По проезжей части мокрой от дождя улицы Гайэн-ниси-дори в обе стороны снуют машины, а над тротуаром молчаливо течёт река разноцветных зонтов. Стараясь не отстать от людского потока, она добирается до станции Сэндагая, стряхивает с зонта капли и понимает, что уже полностью выбилась из сил. Юкино прислоняется к колонне, борясь с желанием сесть прямо на землю, достаёт из сумки проездной, проходит автоматический турникет и отчаянно, чуть не плача, взбирается вверх по лестнице. Выйдя на платформу, она занимает очередь на посадку, опирается на сложенный зонт как на трость и наконец-то вздыхает с облегчением. Но, хотя ноги получают передышку, из-за физической нагрузки у неё повышается давление, и голова взрывается болью, словно кто-то бьёт изнутри по черепу молотком. На висках выступает липкий пот, а руки и ноги холодеют, будто обложенные льдом. Мышцы на ногах сводит от усталости. Всего лишь десятиминутная прогулка от квартиры до станции, а она уже совершенно выдохлась. До чего жалкое зрелище!

Рядом раздаётся оглушительный хохот. Юкино, вздрогнув, поворачивается на звук и видит двух оживлённо болтающих старшеклассниц в коротких юбках.

— Ты умяла целую тарелку кальби?![18] Прям щас?

— Сегодня физра вторым уроком. На одном мамином скудном завтраке я сдохну.

— Нормальные люди такое не едят. Вон у храма итальянская закусочная новая, хоть бы туда зашла.

Их разговор напоминает возню маленьких котят: каждое слово как резкий удар передней лапкой; время от времени девушки разражаются громким смехом, а в паузах ещё умудряются ловко управляться со смартфонами.

«Скажи ещё, панини[19] в моде», «Блинчики — так точно прошлый век». Слушая эту трескотню, Юкино вновь поражается тому, сколько у них энергии.

«Неужели просто стоять на станции так весело?» — недоумевает она. Лишённый всякого выражения голос из репродуктора объявляет, что по первому пути прибывает поезд на Синдзюку. Это становится последней каплей, и силы воли Юкино уже не хватает, чтобы держаться дальше. Она чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.

Держа над головой раскрытый зонтик, Юкино идёт по огромному национальному парку, занимающему часть районов Синдзюку и Сибуя.

В итоге она не села на поезд. Просто не смогла. Ещё не открылись двери вагонов, а она уже влетела в станционный туалет, и её вырвало. Желудок чуть не вывернулся наизнанку, но рвоты почти не было, только несколько нитей липкой слизи.

«Всё-таки сегодня я никуда не поеду», — обречённо подумала она, поправляя перед зеркалом потёкшую от слёз косметику. Но это решение, помимо чувства вины, принесло душевный покой. Покинув станцию, минут через пять ходьбы она оказалась у парка и вошла через ворота Сэндагая.

Деревья вокруг вдоволь политы дождём, и именно в это время года они обильно покрываются блестящей зелёной листвой. Бьющий по ушам грохот поездов линии Тюо и рёв грузовиков на скоростных трассах звучат отдалённым шёпотом, нежным и слабым, и Юкино чувствует себя в безопасности, как будто здесь её кто-то защищает. На ходу она слушает перестук дождя по зонту, и ей кажется, что вода понемногу смывает накопившуюся усталость. И неважно, что туфли заляпались грязью, ведь так приятно ступать по мокрой земле. Она пересекает лужайку, минует дом в тайваньском стиле, проходит по узкой тропке, какие бывают в горах, и попадает в традиционный японский сад. Здесь пока никого, как и всегда в этот час. Юкино пробирается сквозь свисающие ветви клёнов, переходит через маленький каменный мостик, поднимается в облюбованную ею беседку и складывает зонт. Едва опустившись на скамейку, она замечает, что её тело отяжелело и понемногу немеет, будто от нехватки кислорода. Нужно подкрепиться. Юкино открывает купленную в ларьке банку пива, отпивает несколько глотков и делает глубокий выдох. Силы стремительно её покидают, и кажется, что размякли даже мысли. В уголках глаз, непонятно почему, выступают слёзы. А ведь день едва начался.

— Не знал я, да и спрашивать не стал бы, как этот день прошёл и что случилось... — тихо произносит Юкино.

Когда задержавшиеся до конца встречи выпускники помогли убраться в комнате художественного кружка и вся компания вышла из школы, было около шести часов вечера. На улице совсем стемнело, похолодало, и по-прежнему лил дождь. Царившее весь день солнечное настроение к этому времени безвозвратно превратилось в печаль расставания, и ребята, со слезами на глазах попрощавшись с учительницей, отправились по домам. Остались только Юкино и Хинако-сэнсэй: они жили в одной стороне и потому, раскрыв зонты, пошли вместе.

Счастье быть с ней наедине омрачалось унылым предчувствием, что этот раз, скорее всего, последний, и по дороге Юкино не произнесла ни слова. Хинако-сэнсэй, вопреки обыкновению, тоже молчала.

«Я подросла и стала выше неё», — отметила про себя Юкино и, углядев в этом очередной признак того, что учительница от неё отдаляется, совсем загрустила.

«Мне наверняка не раз придётся пережить это чувство потери», — подумалось ей почему-то. Она пока ни с кем не встречалась и всё же пребывала в странной уверенности, что близкие отношения с другим человеком включают в себя печаль одиночества.

— Ты ведь живёшь за железной дорогой? — словно только что вспомнив, спросила Хинако-сэнсэй, глядя в сторону путей линии Ёсан.

— Да, — ответила Юкино, и у неё учащённо забилось сердце.

— Значит, уже недалеко, — сказала учительница, и разговор сошёл на нет.

Стук каблуков её ботинок чередовался с топотом лоферов[20] Юкино. Пруд снизу от дороги впитывал падающий в него чёрный дождь. Молчание становилось невыносимым, Юкино решила сказать хоть что-нибудь, но стоило ей открыть рот, как Хинако-сэнсэй тихо произнесла:

— На самом деле меня никуда не переводят. Я увольняюсь.

— Что?

Она не ослышалась? Юкино попыталась разглядеть лицо учительницы, но его скрывала густая тень от зонта.

— Я увольняюсь, — голос немного окреп. — Извини. Я подумала, что просто обязана тебе об этом сказать.

Как же так? Душа Юкино металась в сомнениях. Слова учительницы не укладывались в голове. Только ногам не было до этого дела, и они несли её дальше. Хинако-сэнсэй продолжила то ли грустным тоном, то ли радостным:

— У меня будет ребёнок. Так что я решила переехать поближе к родителям.

Почему? Почему бы не сказать: «Я вышла замуж»? Почему не: «Я уезжаю к родителям»? Зачем же врать о смене работы? Юкино казалось, что понять причину будет просто, и в то же время — что это совершенно невозможно. У неё перехватило дыхание. Будто кто-то вдруг сунул её головой в воду и не даёт вырваться. Единственное, что она ощущала, — это давящий страх: «Меня бросили». Или ей стало страшно за Хинако-сэнсэй, что её бросили? Кто на самом деле кого бросил? Одни вопросы, никаких ответов, в мыслях полный беспорядок. Она была близка к панике.

Хинако-сэнсэй тихонько засмеялась. Тем самым нежным голосом, спасавшим Юкино из всех передряг.

«Почему она смеётся?» — с недоумением подумала Юкино и вновь посмотрела на учительницу.

— Что, удивила? Да уж, нелегко делать то, чего от тебя никто не ждёт.

Теперь уже Хинако-сэнсэй вглядывалась в лицо Юкино из-под своего зонта. По рельсам за полем проехал состав из трёх вагонов, и жёлтый свет из его окон подсветил лицо учительницы. Обожаемое, доброе, улыбающееся лицо человека, который постоянно защищал и подбадривал её. Юкино почувствовала, как в груди занимается пожар.

— Всё нормально. В конце концов, у каждого человека есть свои маленькие странности.

Ох, Хинако-сэнсэй...

Как это «нормально»? Что значит «у каждого свои странности»? Не переставая идти, Юкино заплакала. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос, но слёзы катились по щекам и падали на асфальт, смешиваясь с дождевыми каплями. В память навсегда врезался этот хор звуков: её шаги, шаги учительницы, поступь дождя.

Её дремоту разгоняет знакомое шарканье подошв, и она, ещё не успев поднять голову, уже знает, кто пришёл.

Перед ней стоит тот юноша с тем же самым виниловым зонтиком в руке.

У него растерянный и несколько раздражённый вид, и Юкино это кажется забавным.

— Доброе утро, — первой заговаривает она.

— Здрасте... — хмуро отвечает он, а в голосе слышится: «Опять она здесь!»

Юкино краем глаза следит, как юноша садится на скамейку, и невесело усмехается: «Наверное, подумал, что я ненормальная». Но он и сам хорош. Снова, прогуливая школу, пошёл не куда-нибудь, а сюда.

Дождь неуклюже стучится в крышу. Юноша, по-видимому, решил не замечать Юкино и, как в прошлый раз, что-то чиркает в блокноте. Может, он собирается поступать в художественное училище? А впрочем, неважно. У него есть занятие, у неё — пиво. Она опустошает начатую банку, открывает вторую, другой марки, и подносит ко рту. Никакой разницы во вкусе не чувствуется.

«Могла бы взять две банки подешевле», — с некоторым сожалением думает Юкино. Ну да ладно. Всё равно она никогда не отличалась разборчивостью в еде. Юкино наполовину снимает одну туфлю, так, что она повисает на кончиках пальцев, и раскачивает ею туда-сюда.

И то ли малость захмелев, то ли со скуки, обращается к своему соседу:

— У тебя что, сегодня нет уроков?

Ей кажется, что у них есть что-то общее. Так дети инстинктивно вычисляют в новом классе тех, с кем могли бы подружиться.

«Кто бы говорил», — читается на лице юноши, и он с неприязнью говорит:

— А у вас на работе выходной?

Так и не догадался! Все мальчишки — дураки...

— Я опять прогуливаю, — отвечает Юкино, и он смотрит на неё с лёгким изумлением. — Ты, может, и не знал, но взрослые тоже прогуливают, помногу и подолгу.

Взгляд юноши немного смягчается.

— И поэтому вы с самого утра пьёте пиво в парке.

Прокомментировав очевидное, оба хихикают.

— Пить на пустой желудок вредно. Вам бы поесть...

— Старшеклассник, а уже в курсе.

— Не подумайте чего. У меня мама выпивает... — поспешно оправдывается он.

Наверняка и сам пробовал. Как мило!

«Подшучу-ка я над ним», — решает Юкино.

— Закуска у меня тоже есть, — говорит она, вытаскивает из сумки кучку шоколадок и показывает ему: — Будешь?

Плиток столько, что они не помещаются в ладонях и со стуком падают на скамейку. Юноша испуганно отшатывается, как того и ожидала Юкино. Пустячок, а приятно.

— Ага! Решил, что я с приветом?

— Нет...

— Да ладно. — Ей и правда не обидно. Она впервые уверена в этом до глубины души. — В конце концов, у каждого человека есть свои маленькие странности.

Вид у юноши озадаченный.

— Ну не знаю...

— Точно есть.

Она смотрит ему в лицо, и губы сами расплываются в улыбке. Словно подхватывая разговор, поднимается ветер, и покрытые молодой листвой деревья раскачиваются вместе со струями дождя. Со всех сторон доносится шёпот трущихся друг о друга листьев, и в этот миг Юкино внезапно вспоминает ту ночь.

Ту дождливую ночь.

Те слова, что сказала Хинако-сэнсэй больше десяти лет назад.

Только сейчас она осознаёт, что тогда у неё ничего не было «нормально». Чувства учительницы будто передались Юкино, и внезапно всё становится предельно ясным, обретает чёткую форму.

Картина встаёт перед глазами словно наяву.

«Не ты одна на свете странная!» — кричит Хинако-сэнсэй, а её душа едва не разрывается на части. Она из последних сил взывает к девочке-школьнице намного младше себя, и в учительнице Юкино видит свою точную копию.

«Хинако-сэнсэй... — словно выпрашивая прощения, думает Юкино. — Мы не заметили, как заболели. Да и где они, здоровые взрослые? Кто отыщет их среди нас? Мы лишь тогда намного ближе к норме, когда знаем о своих болезнях». В этих мольбах Юкино вновь обретает ту детскую страсть, с какой она восхищалась Хинако-сэнсэй.

— Я, пожалуй, пойду, — говорит юноша, вставая со скамейки.

Дождь чуть затих и льёт уже не так сильно, как несколько минут назад.

— В школу?

— Само собой. Я решил, что буду прогуливать в те дни, когда идёт дождь, но только до обеда.

Юкино хмыкает. Какой забавный паренёк. Серьёзный, да не совсем.

— Что ж, может, мы ещё встретимся, — вдруг срывается у неё с языка, хотя она вовсе не собиралась это говорить. — По воле случая. Когда пойдёт дождь.

И, глядя на удивлённое лицо юноши, она словно видит себя со стороны и думает: «А ведь я, похоже, именно на это и надеюсь».

Уже позже Юкино узнала, что в тот самый день в регионе Канто начался сезон дождей.

О, если б грома бог На миг здесь загремел И небо всё покрыли б облака и хлынул дождь, О, может быть, тогда Тебя, любимый, он остановил[21]. «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 11, песня 2513

Считалось, что гром в небе производит божество, и потому он внушает священный трепет. Лирическая героиня стихотворения — женщина, от которой уезжает любимый мужчина, и она просит, чтобы внезапно пролившийся дождь не дал ему это сделать. Это песня-вопрос, а отклик мужчины на неё приведён в восьмой главе книги.

— Знаешь ведь, как говорят: в детстве мечта меняется каждые три дня?

Это необдуманное замечание я отпустил после того, как сделал глоток приторно-сладкого домашнего белого вина. Заметив свой пренебрежительный тон и осознавая, что уже изрядно пьян, я тем не менее отпил ещё. В горле почему-то пересохло.

— Так вот куда ты клонишь, Сё-тян...

Рука с ножом замерла, и Рика изучающе посмотрела на меня. Когда-то именно этот пронзительный взгляд больших чёрных глаз меня и покорил, но продержаться под ним долго было невозможно, и я немного съёжился.

— По-твоему, я ещё не вышла из детского возраста? Или ты предлагаешь мне найти постоянную работу?

— Никуда я не клоню. Просто есть такая распространённая теория. В общем, я к тому, что ты принимаешь всё слишком близко к сердцу... Я за тебя волнуюсь, уж прости старика.

— Хм...

Вряд ли я её убедил, но Рика всё же отвела взгляд и вернулась к судаку у себя на тарелке.

— Какой ещё старик, тебе двадцать шесть, — пробурчала она под нос, поднося вилку ко рту, затем слегка промокнула губы салфеткой, отпила капельку вина и съела ещё кусочек рыбы.

Я тоже отправил в рот кусок судака с кресс-салатом и, поправляя очки на переносице, украдкой посмотрел на Рику. Её влажные от оливкового масла губы призывно блестели, отражая пламя свечей. Тонкими пальцами она отломила кусочек хлеба, изящными движениями подобрала им соус с тарелки, положила в рот, прожевала и запила ещё одним глотком вина. Я любовался её уверенными движениями и в то же время чувствовал давящую боль в груди, в области сердца — как будто кто-то запустил руку мне под рёбра, туда, где трепыхалось что-то мягкое и мокрое, и тихонько сжал. Так пошло с нашей самой первой встречи. В ресторане, в концертном зале, в лав-отеле[22] — Рика везде чувствовала себя как дома. А вот я, оказывается, до знакомства с ней многого не знал. Например, что во французских и итальянских ресторанах можно подбирать соус с тарелки хлебом. Указательным пальцем я немного ослабил узел галстука. От подозрений же освободиться никак не удавалось.

«Она ещё студентка, кто обучил её, как вести себя в ресторане?» — гадал я безо всякой надежды получить ответ. Наверное, какой-нибудь мужчина повзрослее меня. Бывший ухажёр, который на шесть лет старше её? Или какой-нибудь клиент оттуда, где она подрабатывает? А может, режиссёр её театральной труппы, которому вовсе за сорок? И когда это произошло: до того, как мы начали встречаться, или после?

— Но если не вкладывать всю душу, как тогда осуществить свою мечту?

К тому времени, когда она вдруг об этом спросила, я уже взялся за основное блюдо — телятину — и не сразу сообразил, что наш недавний разговор ещё продолжается.

— Душа душой, но тебя послушать — ты там страдаешь. А у тебя и с учёбой, и с подработкой забот хватает. Так и перегореть недолго, разве нет? Ты ведь начала играть в театре потому, что тебе это нравилось. А получились сплошные мучения.

Даже не знаю, говорил я так, чтобы её поддеть или, наоборот, чтобы сгладить сложившуюся неловкость. К нам наконец-то подошёл официант и налил красного вина сначала Рике, потом мне. Я заметил, что край моего бокала заляпан жиром и по сравнению с ним бокал Рики девственно-чист. Как-то по-разному мы едим, должно быть. Чтобы заглушить уколы стыда, я сделал большой глоток. А теперь надо улыбнуться.

— В общем, не лезь из кожи вон. Никакое дело не пойдёт, когда оно не в радость.

— Наш режиссёр как-то сказал, — бесстрастно произнесла Рика, медленно запивая мясо вином, — что он никогда в жизни не считал сцену местом, куда ты выходишь получить удовольствие и стать счастливым. И я разделяю его убеждения. Конечно, я рассчитываю зарабатывать актёрским ремеслом, но прежде всего моя игра должна быть убедительной для меня самой. Я хочу выразить себя. И если не лезть из кожи вон, этого не добиться. Мне кажется, в нашей труппе все так считают.

Игра, убедительная для меня самой. Выразить себя. Наша труппа. Наш режиссёр. Рука, залезшая мне в грудь, сжалась сильнее. Я припал к бокалу, надеясь, что вино смягчит эту ноющую боль. На языке осталась непривычная горечь.

«Водки бы», — подумал я, заливая в себя очередной глоток и всё ещё чувствуя жажду. А вслух сказал:

— То есть вы там дружно бьётесь за светлые идеалы.

Меня наконец прорвало на неприкрытый сарказм, и в глубине души я с грустью осознал, что день сегодня испорчен.

Рика, конечно же, впилась в меня взглядом:

— Знаешь, я сюда не ссориться пришла.

— Но напрашиваешься на ссору именно ты.

— Ни на что я не напрашиваюсь. И давай уже прекратим.

— Сам хотел предложить. В кои-то веки куда-то выбрались, а ты...

«А ты всё о том, что меня не касается», — этого я, конечно, сказать не мог и потому вновь потянулся за вином. Мяса мне уже совершенно не хотелось. А там ещё десерт. Проклятое комплексное меню, за всё уплачено.

— Что с тобой, Сё-тян? Хочешь что-то сказать — говори прямо!

— Да нечего мне сказать.

— Я же вижу, что есть. Всё язвишь и язвишь. Мы собираемся жить вместе, и между нами не должно быть недопонимания. Я ведь так ждала сегодняшней встречи с тобой.

«Ну так обрати на меня внимание!» — чуть не выкрикнул я. Я тоже из кожи вон лез, чтобы пораньше уйти с работы. Нашёл этот ресторан, заказал столик, всё оплатил. Мне ужасно хотелось вцепиться в эту очаровательную, высокомерную студентку, которая на четыре года меня младше, и призвать её к ответу: «Ты хоть представляешь, сколько усилий я трачу, чтобы поддерживать наши отношения?» Я всеми силами сдерживал этот порыв, но слова сами соскользнули с языка:

— Так, просто подумал, как это удобно — гнаться за своей мечтой за чужой счёт...

У меня внутри всё оборвалось, и я мысленно застонал. Такое нельзя было произносить ни при каких обстоятельствах. Я приготовился к тому, что Рика заплачет или вскочит с места, но она лишь тихонько вздохнула и отвела взгляд. И продолжила медленно, не произнося ни слова, есть телятину, нарезая её на маленькие тонкие ломтики. Будто тем самым подкрепляя свои обвинения. Мне же не оставалось ничего другого, как цедить терпкое вино. Я всё прекрасно понимал. Она не просила меня заказывать столики в дорогих ресторанах. Она не говорила, что обычные бары её не устроят. Это я хотел произвести впечатление состоявшегося человека и потому выбирал, где нам обедать, и всякий раз брал оплату на себя. Но сколько бы я ни пил, жажда не утихала.

С Рикой Тэрамото я познакомился два года назад. Мой сослуживец Танабэ попросил меня купить у него билет на театральную постановку, и я, недолго думая, выложил две тысячи восемьсот иен. Театром я не увлекался, так что, наверное, тогда мне было нечем заняться. Спектакль играли, как сейчас помню, в субботу, на билете значился адрес где-то в квартале Симокитадзава.

«Неужели здесь и правда есть театр?» — волновался я, спускаясь по узкой лестнице конторского здания. Хмурый контролёр оторвал корешок моего билета, и я прошёл в полутёмный зрительный зал размером со школьную классную комнату. Он ступеньками спускался вниз, на полу вплотную друг к другу лежали подушки для сидения, и все два часа, что шла пьеса, об меня тёрлись плечами совершенно незнакомые люди. То ли я не знал, как правильно смотреть спектакль, то ли он попросту был плохим, но происходящее на сцене меня нисколько не заинтересовало. А если честно — я помирал со скуки.

«Старшеклассники из потерянного поколения, видя абсурд, царящий в обществе, запираются в школьном классе», или что-то в этом роде. То, что такие занудные истории вообще существуют на свете, поразило меня до глубины души. Но вот девушка, игравшая главную роль, произвела неизгладимое впечатление. О да, она красавица. Грудь большая и ноги длинные. Поначалу не обошлось без пошлых мыслей, мол, так я и отобью потраченные на билет деньги — раздевая эту милашку взглядом, но вскоре я просто не мог отвести глаз от того, как она носится по сцене. Энергия в этой крошечной девчушке — откуда что взялось? — била через край, её движения были не столько элегантны, сколько отчаянны и безрассудны.

Когда я рассказал о своих впечатлениях Танабэ, он уловил мой тонкий намёк и любезно устроил встречу с той ведущей актрисой.

— Хотя актриса — это громко сказано. Она вроде обычная студентка, мечтающая об актёрской карьере. Я, правда, лично с ней не знаком, но случай типичный.

Так сказал Танабэ, вгрызаясь в темпуру[23] из морского угря, когда в обеденный перерыв мы с ним сидели в лапшичной неподалёку от нашего офиса. Его избранница, насколько я понял, играла в той же труппе и была в некотором роде наставницей Рики. Выполняя норму по продаже билетов, они обращались ко всем подряд, и тут подвернулся я.

Такое стечение обстоятельств и привело нас четверых в отдельный кабинет бара в районе Сибуя — меня, Танабэ, его подругу и ту девушку, мечтавшую об актёрской карьере. Я тогда ещё сомневался, надевать ли пиджак, так что дело было, полагаю, поздним летом. По сути, получилось двойное свидание в умеренно модном ресторане, где предлагали на выбор сезонную рыбу, выложенную в бамбуковые корзинки, но Рика Тэрамото пришла одетой в совершенно будничную футболку, шорты и босоножки на платформе, что почему-то меня успокоило.

— Меня зовут Рика Тэрамото, я из Осаки, в прошлом году переехала в Токио и учусь на втором курсе института. Состою в театральной труппе. Благодарю вас за то, что почтили присутствием моё неумелое выступление! — с пока ещё заметным акцентом бойко проговорила она и церемонно поклонилась, чем сразу расположила к себе.

В следующий раз я сам позвал её пообедать, и мы встретились один на один. В тот же день мы договорились и о третьей встрече. По-моему, и месяца не прошло, как я стал называть её не «Тэрамото-сан», а просто «Рика», а она сменила обращение ко мне с «Акидзуки-кун» на «Сё-тян». Ко времени, когда городской воздух стал понемногу обретать прозрачность, листья деревьев вдоль дорог начали менять цвет, а Рика уже набрасывала на плечи бушлат[24], мы естественным образом превратились во влюблённую пару.

Да, мы любили друг друга, но, если спросить, чувствовал ли я себя счастливым, мне бы не удалось ничего ответить. Я был без ума от её волевого взгляда и грациозной фигуры, но в то же время присутствие Рики всякий раз пробуждало во мне некое подобие комплекса неполноценности, который прежде я бы даже не счёл необходимым замечать.

Все участники её труппы, чья деятельность поначалу представлялась мне затянувшимся вечером школьной самодеятельности, всерьёз намеревались стать профессиональными актёрами. Дважды в год они играли спектакли с установленной нормой продажи билетов, раз в месяц выкладывали в Сеть записи репетиций, а их руководитель, он же режиссёр, даже писал сценарии к ночным телесериалам и радиопостановкам. Рика также исполняла гостевые роли в других труппах, снималась в массовке в независимых фильмах и рекламных роликах, а иногда фотографировалась в качестве модели. И пусть в повседневной жизни я бы никогда не наткнулся на произведения с её участием, пусть её фотографии появлялись лишь в статьях, рекламирующих частные лавочки в местных журналах, и пусть, как говорил Танабэ, она была «типичный случай», — для меня Рика, без всяких сомнений, принадлежала к миру искусства. Ей едва исполнилось двадцать два года, при этом она успела пообщаться с гораздо большим количеством людей и приобрела куда больше разнообразного опыта, чем служащий вроде меня. В тех кругах, где вращалась она, я, обычный выпускник института, получивший обычную работу менеджера по продажам, никогда не бывал. Всякий раз, когда Рика звенящим голосом начинала рассказывать: «Знаешь, сегодня на фотосессии...» — внутри меня ворочалась едва ощутимая боль. То был запутанный клубок из ревности, чувства неполноценности, нежелания делить свою девушку с другими и уязвлённого самолюбия.

— Я дома, — пробормотал я, открывая дверь нашей квартиры в старом многоквартирном доме.

После ресторана, волоча за собой шлейф опьянения и стыда, я проводил Рику до станции метро линии Тодзай, а затем вернулся к железнодорожной станции линии Собу и сел на электричку. Внутри вагона висела реклама смартфонов, которыми занималась наша компания, и моё и без того унылое настроение вконец испортилось. Новую модель на этих плакатах демонстрировал профессиональный футболист с неестественно белыми зубами, состроивший до невозможности фальшивую улыбку. После получаса качки в поезде, пятнадцати минут ходьбы до муниципального жилого массива и восхождения на четвёртый этаж винный дух из моей головы практически выветрился. Всю дорогу домой я то и дело бурчал под нос, что с меня хватит. Хватит, и точка. Сначала я и сам не понимал, чего именно с меня хватит, но чем дольше я бормотал, тем яснее вырисовывались мои чувства. Так вот, меня достало ревновать мою девушку к старшим участникам труппы, которых я никогда не видел, достало изображать из себя взрослого, умудрённого жизнью человека, достало ловить на себе тяжёлые взгляды моего начальника, когда ради таких вот встреч я не задерживался на работе, как все, а уходил строго по звонку.

— С возвращением! — донёсся до меня с кухни голос матери.

Я снял костюм, переоделся в домашнюю одежду, сполоснул руки и лицо и прошёл на кухню. Мать в одиночестве сидела за столом и пила рисовую водку. Кажется, мы давно с ней не виделись.

— С возвращением, — негромко повторила она.

— Угу, — буркнул я в ответ довольно-таки резким голосом.

Спиртного мне больше не хотелось, но занять себя было нечем, и я полез в холодильник за банкой пива. Отламывая на ходу язычок, я сел напротив матери. Безо всяких расспросов было ясно, что мы оба рассержены. Какое-то время стояла неестественная тишина, нарушаемая, лишь когда один из нас отпивал очередной глоток, а затем я, мысленно вздохнув: «Нет, всё-таки в душе она совсем ребёнок, я и то взрослее», направил разговор в нужное русло:

— Как дела идут в последнее время?

— Шли бы хорошо — не сидела бы тут наедине с бутылкой!

Я знать не знал, о чём речь — то ли о делах на работе, то ли на любовном фронте, то ли ещё каких, и первым делом порылся в памяти:

— Как его звали, Симидзу-сан, да?

— Вот ты, Сёта, позволяешь девушкам платить на свидании?

— Ну, бывает. Не такая уж у меня высокая зарплата, — ответил я, хотя на самом деле за Рику всегда и полностью платил сам. Она всё-таки была ещё студенткой, а самое главное, мне хотелось перед ней покрасоваться.

— Врёшь ты всё. В этом ты до чудачества старомодный.

От того, что мою ложь так легко раскусили, я рассердился ещё больше и вместо ответа приложился к банке с пивом.

— У Симидзу-сана, похоже, сейчас с работой туго. Нет, понятно, время такое, но ведь я уже месяц оплачиваю и еду, и такси!

Симидзу — фамилия ухажёра моей матери, я его никогда лично не встречал, да и встречать не хотел. Все два года после развода с моим отцом она воспевала свободную любовь, и, насколько мне известно, этот Симидзу стал её четвёртым по счёту партнёром. Матери исполнилось сорок семь, он же был младше её на двенадцать лет и работал дизайнером-фрилансером или кем-то в этом роде. Я мало что о нём знал, но в любом случае считал его парнем не промах. Он уже год крутил роман с разведённой капризной женщиной с детьми, которая намного его старше. И вот новый факт: в возрасте тридцати пяти лет на свиданиях за него платит дама. Да вы крутой, Симидзу-сан. Говорю без тени издёвки — я вами восхищаюсь.

— А ты как, Сёта? Всё нормально? Когда ты вошёл, от тебя пахло вином. Был на свидании? — спросила наконец мать, пребывая в относительно безоблачном расположении духа после того, как она излила своё недовольство Симидзу-саном, а заодно, по случаю, прошлась по обстановке на работе.

Я тем временем наскоро соорудил закуску из тофу и сиокары[25], выставил её перед матерью и после короткого раздумья ответил:

— Ну, в общем, да. Кстати, я решил переехать.

— Что-о?! Когда? Почему? Один будешь жить? Или с кем-нибудь?

— Я как раз подыскиваю куда, но до конца лета найду. Причин много. Отсюда до работы далековато, стыдно всё время жить у мамы под крылышком, и Такао наверняка мечтает о собственной комнате. Так что я хочу перебраться куда-нибудь поближе к храму Гококу или в Иидабаси и жить со своей девушкой. Кажется, я тебе про неё рассказывал: Тэрамото-сан, из Осаки. В следующий раз познакомлю.

Мы и правда обсуждали совместное проживание, но до того, чтобы знакомиться с родителями, пока было очень далеко. И всё же я это сказал, скорее всего, чтобы подпустить шпильку в адрес матери. Бурной реакции тем не менее не последовало, но когда я заглянул ей в лицо, то вздрогнул: она закусила губу, а на глазах выступили слёзы. Плохо дело.

— Какое ещё «у мамы под крылышком»? Ты же платишь за наши покупки и за аренду квартиры, чего тут стыдиться?! — неожиданно выкрикнула она с такой силой, будто бросалась на меня с кулаками. Ну началось.

— Но отсюда до работы далеко.

— От храма Гококу не ближе!

— Я ещё учитываю, сколько моей девушке до института.

— Она студентка?!

— Ну да. Я же говорил.

— Первый раз слышу! И как ты будешь оправдываться перед её родителями?!

— Я им всё объясню.

— Отлично! — мать вскочила на ноги, словно не желая больше меня слушать. — Тогда и я переселюсь к своему другу!

И с этими словами она схватила со стола мою недопитую банку пива и прикончила её залпом.

К тому времени, как я отнёс заплаканную, мертвецки пьяную мать в её постель, тихонько, чтобы не разбудить, перешагнул через уже спящего младшего брата, залез под одеяло и наконец-то тяжело вздохнул, часы показывали два ночи. Вечер получился долгим и бестолковым. Утром мне надо было ехать к клиенту в Тибу. Но чем настойчивей я призывал к себе сон, тем неохотней он ко мне шёл.

Прости за вчерашнее, Сё-тян. Ты устал, но всё же смог найти для меня время, и я ужасно сожалею, что наша встреча оказалась такой неприятной. Еда была бесподобная. Позволь теперь мне тебя угостить.

Письмо от Рики пришло, когда я ехал на поезде линии Кэйё обратно в офис в Сиодомэ. Стоило мне прочитать эти нежные слова, как я почувствовал слабость в коленках и едва не уселся на пол вагона. Утром я показывал клиенту презентацию облачного решения, которое мы готовили полгода, а прямо сейчас возвращался с уведомлением, что заказ передан нашим конкурентам.

К четвёртому году работы в телекоме я впервые самостоятельно привлёк клиента и теперь носился с ним как с бесценным сокровищем. Это была крупная розничная сеть, открывающая круглосуточные магазины и супермаркеты по всей стране, и, если бы мы стали их поставщиками, вся наша команда ходила бы в героях. Даже начальник сектора, вечно встречавший меня саркастической ухмылкой, неожиданно проникся идеей и оказывал мне всю возможную и невозможную поддержку. Но дело не выгорело.

— Мы плотно сотрудничаем с компанией N. На переговоры с вами мы пошли, рассчитывая, что вы предложите проект с существенно превосходящими характеристиками. Но, скажем так, у нас с вами не сложилось, — откровенно признался мне на удивление молодой — мой ровесник — начальник отдела. Я наконец осознал, что нас допустили до соревнования только для вида и все наши отчаянные усилия понадобилась для того, чтобы вынудить другую компанию снизить цену, и у меня буквально потемнело в глазах.

И в такой момент пришло письмо от Рики. Мне захотелось бросить всё и встретиться с ней прямо сейчас. Я не смогу рассказать ей о провале на работе. Но мне бы только увидеть её лицо, коснуться волос, услышать голос... Знать, что она рядом. Рука сильнее сжала петлю поручня.

«Как за страховочный трос цепляюсь», — вдруг мелькнуло у меня.

Я уже приготовился набирать ответ, как пришло другое письмо, и, когда я увидел тему, у меня подскочил пульс. Это было ежедневное извещение о результатах работы. Оно напоминало столбчатые диаграммы, висевшие на стенах служебных кабинетов в старых телесериалах, только в моей компании анализировали большее число параметров, а отчёт рассылали всем сотрудникам по электронной почте. Я боязливо прокрутил сообщение: «первый отдел по работе с юридическими лицами / третий отдел продаж и маркетинга, вторая группа продаж / Акидзуки, Сёта». Двенадцатое место из четырнадцати человек. Ну ничего, доложу начальству о сегодняшнем промахе и завтра уж точно окажусь последним, причём с гигантским отрывом. Более того, стану тем, кто тянет всю команду назад.

— Нашёл время обедать с девушкой, — пробормотал я вслух и заметил, что желание встретиться с Рикой тает, словно сдувающийся воздушный шарик.

Я рассматривал безжизненные складские строения, проплывавшие внизу под эстакадой, беспечно-синее июльское небо, лившее на них солнечный свет, рекламу спортивных передач, ползущую по жидкокристаллическому экрану над дверью. Всё, что я видел, казалось мне уродливым.

— Акидзуки, хватит на сегодня. Пойдёшь с нами в тот бар смотреть матч против Австралии?

— Матч против Австралии?..

— Финал азиатского отборочного турнира. На чемпионат мира. По футболу.

— А, ну да... Извини, я хочу до конца дня успеть подготовить материалы, так что ещё немного поработаю.

Участливый тон Танабэ вызвал у меня чувство стыда и вины. За проигрыш конкурентам начальник сектора, разумеется, устроил мне жесточайший разнос. Прямо в центре нашего этажа, так громко, что слышали все, на целый час. Он частенько отпускал насмешливые замечания, но, по сути, был справедливым человеком, и его редко видели настолько разъярённым. Я повторно осознал всю тяжесть моего проступка. Я словно вернулся в те времена, когда только начинал здесь трудиться — весь трясся и старался спрятать наворачивающиеся слёзы. Напоследок начальник добил меня словами: «Я тоже сплоховал, когда целиком поручил это дело тебе», — и разрешил идти. К тому времени все сотрудники, кроме сочувствующего мне Танабэ, разошлись по домам. Я на полном серьёзе задумался об увольнении, но всё же стиснул зубы, уткнулся в монитор на своём рабочем месте и занялся материалами презентации для другого клиента. Уволиться-то можно, только никакой цели в жизни или мечты у меня нет.

Однако в восемь вечера меня выпроводил обеспокоенный охранник:

— Сегодня же день без сверхурочной работы!

На улице было слишком оживлённо для этого времени — наверное, из-за той самой отборочной игры. В кабаках, куда ни загляни, не хватало мест, и люди толпились у порога; снявшие галстуки служащие и студенты в синих футболках национальной сборной преувеличенно радостно «давали пять» и о чём-то сладострастно щебетали. Чтоб вас. Я хотел есть, но скорее бы умер, чем стал смотреть трансляцию матча, поэтому какое-то время шатался по городу, пока не наткнулся на забегаловку с одними только стоячими местами, где подавали собу[26]. Это было одно из тех упёртых заведений, где в любое время звучат песни энка[27], единственным посетителем оказался дядька-таксист, а синие футболки, разумеется, отсутствовали как класс. Здесь я сумел перевести дух, а заодно уплёл порцию собы с варёным яйцом. Наконец-то первая еда, доставшаяся мне за весь день.

Завибрировал телефон. Я вспомнил, что так и не отправил ответ Рике, но сообщение было от младшего брата: «Готовлю ужин, тебя ждать?» Трудяга! Я ответил просто: «Да. Буду в течение часа». Сейчас мне не хотелось разговаривать ни с коллегами, ни с любимой девушкой, ни с матерью, ни с незнакомцами, а вот с братом, который намного меня младше, — это пожалуйста.

— Привет. Я купил крокеты!

С этими словами я выложил на стол пакет с крокетами, которые приобрёл в отделе горячих закусок в круглосуточном магазине.

«Не буду сегодня вспоминать ни о работе, ни о Рике», — решил я, открывая холодильник, и достал банку пива.

— Спасибо. Ужин скоро будет, — не оборачиваясь, ответил мой младший брат Такао, продолжая нарезать овощи.

— Отлично. А мама где?

— Ушла из дома, — коротко сказал он.

«Что за наказание! Опять?» — подумал я, но вместе с тем вздохнул с облегчением и вскрыл банку.

— Вот и славно, — отхлебнув пива, честно заявил я и стянул галстук. — Крокеты делим на двоих.

— Она оставила записку, просит её не искать, но мне это не нравится...

— Забей. Вот увидишь, поцапается с дружком и вернётся.

Каким бы замечательным ни был Симидзу-сан, долго они под одной крышей не уживутся.

На ужин Такао сделал холодную китайскую лапшу.

«Сперва соба, теперь это. Лапша с лапшой!» — подумал я, но всё же жадно умял и её, и крокеты — видимо, до сих пор не наелся. Брат приправил еду горькой тыквой, придавшей блюду свежую горечь, напоминавшую о наступлении лета, и получилось на удивление вкусно. Он всего-то учился в десятом классе, но временами демонстрировал неожиданную оригинальность мышления, чем напоминал мать. Я-то был формалистом и этим наверняка пошёл в отца.

— Я нашёл квартиру. В следующем месяце съезжаю, — ни с того ни с сего сказал я, когда после ужина мы сидели напротив друг друга за столом и пили ячменный чай[28].

— Один будешь жить? — спросил брат.

— Нет, с девушкой, — ответил я.

Разумеется, никакой квартиры пока не было. Матери я сказал, что перееду до конца лета, теперь это превратилось в «следующий месяц». Я и сам не мог понять, зачем говорю Такао неправду.

Половина второго ночи. Я помыл посуду за нас двоих, принял ванну и вернулся к себе в комнату. На секунду у меня мелькнула мысль, а не поработать ли ещё немного, но я тут же её отогнал. Не сегодня. Всё равно и завтрашний, и послезавтрашний день я проведу на работе. И через год, и через два, и через десять лет. Так что на сегодня хватит, всё переносится на завтра. Но когда я растянулся на постели, пришло ещё одно письмо.

«Ну кто там ещё, оставьте наконец меня в покое!» — утомлённо подумал я и всё же его открыл.

Здравствуй, Сё-тян. Я сейчас на работе. На улице моросит. Немного тоскливо осознавать, что сезон дождей уже близко. Я ещё напишу. Спокойной ночи.

Письмо было от Рики. Я живо представил её за стойкой одного из тех баров в квартале Кабуки-тё, где все бармены — девушки: обтягивающая одежда подчёркивает каждую линию её тела, и она смешивает коктейли для разгорячённых футболом конторских служащих. Рика работала четыре дня в неделю, чтобы оплачивать аренду квартиры и поддерживать существование театральной труппы. Но я точно знал, что ей едва хватает на жизнь. Я ясно видел её улыбающееся лицо, освещённое разноцветными огнями, но не мог найти ни одного слова, чтобы составить ответ. Если не написать, она наверняка будет волноваться.

«Напиши что угодно, главное — не молчи!» — словно обращаясь к кому-то другому, думал я. Пока я мучительно подбирал слова, до моих ушей донеслось приглушённое шуршание напильника. Наша комната площадью в тринадцать квадратных метров разделялась посередине занавеской, и, судя по шуму с той половины, младший брат ещё не спал. Он сам себе шил обувь — хобби, которого я не понимал, — и в последнее время отдавал этому увлечению все силы. Звуки, обычно меня усыплявшие, сегодня особенно резали слух. Я никак не мог собраться с мыслями, в голове крутились лишь обрывки фраз, мозг перегрелся.

Младший брат, всерьёз тачающий обувь своими руками; Рика, сломя голову пробивающаяся в актрисы; мать, не на шутку приударившая за мужчиной моложе её на двенадцать лет.

«Вот же сборище идиотов!» — раздражённо ругался я про себя. Они упрямо мчатся к очевидно недостижимой цели с таким пылом, будто в мире нет ничего другого. Вот что с ними делать? На глаза второй раз за день навернулись слёзы. Ну и денёк сегодня!

Я им завидую.

Всхлипывая так тихо, чтобы меня не услышали, я старался загнать куда подальше это чувство, о котором никогда бы не посмел сказать вслух.

В детстве я ненавидел дождливые дни. Кажется, потому, что не мог пойти на спортивную площадку. Но прошло время, и я полюбил дождь, всё по той же причине. У меня выработался условный рефлекс: если утром за окном льёт, мне становится легче на душе.

Такао, одетый в школьную форму, раскладывал на кухне обед по коробочкам. В последнее время он часто делал две порции, возможно потому, что у него появилась подруга, так что мне хотелось его подразнить: «Обычно девушки делают обеды для парней, а не наоборот!» Я подкрался сзади, цапнул помидор черри и закинул себе в рот. Повернувшись к Такао спиной и не обращая внимания на протестующее: «Ну ты что!», я с лёгкой завистью подумал, как, должно быть, свежо воспринимается любовь, когда и ты, и твоя избранница ещё учитесь в старших классах.

Прошло почти три недели с тех пор, как мать ушла из дома. Честно сказать, без неё наша квартира стала более прибранной, просторной и уютной.

«Раз этот Симидзу-сан настолько крут, что способен о ней позаботиться, может, он и вовсе заберёт её к себе?» — держа над головой зонт, размышлял я по пути к станции. Раскрытые зонты плыли в одну сторону и, казалось, соревновались, кто быстрее.

Вместо обеда я, не отрываясь от дел, сгрыз энергетический батончик Calorie Mate. С тех пор как я упустил того клиента, оценка моих результатов застряла ниже плинтуса. Место в рейтинге сотрудников меня не волновало, но быть в своей группе балластом мне не хотелось, а заработанными комиссионными я планировал оплатить переезд. С Рикой мы больше не общались, и она, скорее всего, уже выбросила из головы идею жить со мной, но я по-прежнему собирался переезжать, пусть и в гордом одиночестве. И ещё мне почему-то хотелось снять квартиру, достаточно просторную для двоих. Я сам не понимал, хочу я жить вместе с Рикой или нет, у меня было предчувствие, что мы с ней разойдёмся, и всё же намеревался держать планку и зарабатывать столько, чтобы оплачивать жильё для двух человек. Что я для этого мог делать, так это привлекать новых клиентов и расписывать им заманчивые характеристики наших продуктов. Я работал, стараясь не терять ни минуты впустую, но пока плодов это не принесло. Чем больше я набирался опыта, тем глубже погружался в болото, вновь переживая то, что мне уже довелось испытать на занятиях в институтской спортивной секции.

«Со мной тогда так же обращались», — потягивая айс латте, с горечью думал я о том, какими подчёркнуто заботливыми стали мои коллеги. Напиток для меня купил Танабэ, когда выходил перекусить. В честь сезона дождей город за окном укутался в тучи.

Когда часы на рабочем столе показали 18:30, я громко крикнул: «Простите, что ухожу раньше!» — и выскочил на улицу. Краем глаза я заметил удивлённое лицо начальника, но он ничего не сказал. Он знал, что в последнее время я сижу здесь до последнего поезда. Дождь припустил ещё сильнее, чем днём, отчего кричащие городские огни вспыхнули ярче обычного, и сквозь этот блеск я поспешил к станции.

— За то время, что мы не виделись, ты как-то похудел, — решительно сказала Рика, оторвавшись от меню десертов.

На её запястье золотисто сверкал тонкий браслет, который я только что ей подарил. Его украшало маленькое изображение полумесяца, и я не ошибся, посчитав, что он будет отлично смотреться на изящной руке Рики, но, возможно, именно из-за него мне казалось, что сегодня она особенно от меня далека. Как прекрасная луна, до которой невозможно дотянуться. У меня даже мелькнула мысль, что лучше бы я купил что-нибудь другое.

— Может быть. Работы привалило... Ты прости, что я ничего не писал.

— Ну что ты! Это мне надо извиняться, что тебя отрываю. Тебе ничего не будет из-за того, что ты ушёл с работы пораньше?

— Нет. Всё нормально, — рефлекторно, даже не думая, ответил я.

К нам подошёл официант, и мы заказали две порции десерта.

Сегодня Рике исполнилось двадцать три года, и мы встретились впервые после того похода во французский ресторан. По случаю её дня рождения я снял деньги со срочного вклада, купил ей подарок и заказал столик с видом на ночной пейзаж Ниси-Синдзюку. Только на это я ухнул сумму, сравнимую с моими месячными расходами на еду. Признаться, перед встречей меня одолевали сомнения: «Фу, день рождения, морока да хлопоты», но, когда я снова увидел Рику после долгого перерыва, от её красоты у меня заныло в груди. Она редко носила платья, но сегодня на ней было тёмно-лазурное платье из шифона и чёрный кардиган в крупную сетку. Макияж она наложила ярче обычного и выглядела гораздо взрослее своих лет.

«У неё наверняка нет отбоя от поклонников», — некстати подумал я.

— Я посмотрела несколько квартир, — сказала Рика, когда я пресытился сладостью шоколадного десерта.

— Что? — переспросил я, не расслышав её из-за шума вокруг.

В зале играла живая музыка — какие-то знакомые джазовые мелодии — и звучала иностранная речь.

— На той неделе — я посмотрела — несколько квартир! — подавшись вперёд, повторила она чуть громче. — Есть фотографии. Показать? — она достала смартфон. — Это в Мёгадани, дому сорок лет. Старый, зато там не тесно, комнаты разделены коридором. По-моему, подходит, чтобы жить вдвоём... — объясняла Рика, пролистывая изображения на экране.

Я мычал что-то неопределённое, удивляясь, что она по-прежнему настроена жить со мной. Меня охватило странное чувство: к недоумевающему «Почему?» примешивалась радость: «Она меня не бросила».

— Вот здесь сдвижные рамы плохо прилегают — зимой, наверное, будет холодно, но смотрится очень мило.

Тут я обратил внимание, что на этой фотографии посреди пустой гостиной стоит сама Рика.

— Ты не одна ездила смотреть?

— Нет. У нас в труппе есть специалист по переездам, так что я была с сопровождением, — как ни в чём не бывало ответила она.

В полутьме ресторана её лицо подсвечивалось жёлтым пламенем свечей и белым светом от экрана смартфона, и это походило на сцену из фильма. На миг мне показалось, что я издали подглядываю за чьей-то чужой жизнью.

«Этот специалист — мужчина? Он правда из её труппы?» — спрашивал я про себя, глядя, как тонкие пальцы Рики прокручивают или увеличивают фотографии. Я представил себе режиссёра её труппы, которого никогда не видел, как он стоит в просторной комнате без мебели, нацелив фотоаппарат на Рику. Моё воображение наделяло его то внешностью молодого начальника из компании в Тибе, то обликом моего руководителя, которому всецело доверяла наша команда. Я понимал, что в самоуничижении нет ничего хорошего. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. И чтобы заглушить эту колющую боль внутри, я снова принялся за вино.

Когда мы вышли из ресторана, какое-то время Рика болтала без умолку. О недавно просмотренных фильмах, о занятиях в институте и прочих безобидных вещах — её совершенно очевидно тревожило то, что я внезапно затих. Я же отвечал односложно, и чем дальше, тем меньше говорила она. Для июня вечер выдался довольно прохладным. Мы с Рикой укрылись под одним зонтом и старались держаться поближе, чтобы холодный дождь не попадал нам на плечи. Молчание стало настолько гнетущим, что, когда мы вошли в подземный переход перед станцией и необходимость в зонте отпала, у меня отлегло на душе. Я немного отодвинулся от Рики. Искоса поглядывая на неё, я заметил, что она зябко поводит худыми плечами под просвечивающим кардиганом.

— Что ж, наверное, до скорого, — тихо сказала Рика перед лестницей, ведущей на платформу линии Тюо, но я не понял её туманного намёка. То ли она со мной прощалась, то ли ожидала приглашения.

«Не будь скотиной, — сказал я себе и добавил как можно строже: — У неё сегодня день рождения. Что бы там ни было, не будь скотиной». Я знал, что обязан пригласить её продолжить вечер.

«Прости. Если хочешь, можем выпить ещё где-нибудь...»

Простые слова, что тут думать, всегда так делал. Но сейчас, в какой бар ни пойди, это только продлит наше неловкое молчание. И без малейшего представления о том, как мне лучше поступить, я выпалил:

— Не хочешь выпить у меня дома?

— Что?..

— Мать ушла и сегодня не вернётся. Будет младший брат, но на него можно не обращать внимания.

Лицо Рики буквально засветилось, словно на моих глазах расцвёл цветок.

— А можно?

— Конечно. Если ты не против...

— Нет! Не против, совсем не против! Поехали! — несколько раз кивнув, радостно сказала она.

Я удивился и своему предложению, и тому, как бурно на него отреагировала Рика.

— А арахис не подойдёт?

— Арахис? А знаешь, может подойти. Кешью ведь тоже жарят. Давай попробуем!

— Тогда порежьте, пожалуйста, лук, Рика-сан.

— Хорошо. А этот соевый соус с чесноком ты сам готовил?

— Да. Для тренировки. Остался лишний чеснок, а выбрасывать не хотелось.

— Ха-ха-ха! Потрясающе! Какой ты молодец, Такао-кун!

«Сюрреализм какой-то», — расчувствовавшись, подумал я, потягивая бататовую водку[29]. Глазам не верю. Рика, надев поверх платья фартук моей матери, стоит на тесной кухне у меня дома и готовит еду бок о бок с моим младшим братом, оживлённо с ним болтая.

Пока я снимал костюм и переодевался в своей комнате, они прекрасно спелись. Может, дело было в отзывчивости Рики, может, в неожиданном таланте Такао, но они уже заливисто хохотали и веселились, будто родные брат с сестрой. Я и представить такого не мог. Чистый сюрреализм.

— Так ты встречаешься с Рикой-сан уже два года? Почему ты ни разу не приглашал её к нам? — осуждающим тоном спросил Такао, выставляя перед нами маленькие тарелки. На них лежали небольшие горки мелких рыбёшек, жаренных с луком и арахисом. На столе уже стояли салат из печёных баклажанов, сельдерея и огурцов и конняку[30], обжаренный с острыми специями.

— Отстань. И вообще, школьникам пора баиньки.

— Что? Никуда он не пойдёт! Такао-кун ещё не выпил за моё здоровье!

— Я вообще-то не пью, — со смехом сказал Такао.

— Совсем? — недовольно спросила Рика.

— Да. Для меня это пройденный этап, — отшутился он.

«Во даёт! Где он научился так ловко обращаться с женщинами?» — обалдело подумал я. Это наверняка влияние матери. С ужасом представляя, что будет, когда он повзрослеет, я потянулся палочками к тарелке.

Вопреки моим сомнениям, закуски оказались вкусными. Мне даже показалось, что дорогой ужин в ресторане с серебряными приборами был бы далеко не таким запоминающимся. Впрочем, я поспешно себя одёрнул: «Да быть того не может!»

— Значит, вы играете в театре. А Сёта ходил на ваши выступления?

— Только один раз. Первый, он же последний, — подтрунивая надо мной, сказала раскрасневшаяся от алкоголя Рика.

Мы сидели вокруг стола, наедались и напивались. Такао чинно тянул колу и ячменный чай, но при этом время от времени делал нам новые закуски под спиртное. Рика всякий раз громко им восхищалась. Я всё подливал и подливал. Здесь мы чувствовали себя гораздо раскованней, чем в каком-нибудь баре. Я пока не был до конца уверен, но всё же не мог не признать, что мне весело.

— Я знаю, там я ему не интересна!

— Всё не так! Просто... — Я запнулся, и Рика выжидающе уставилась на меня. Внятных объяснений не нашлось, и я предпочёл увильнуть от прямого ответа: — Но я прекрасно помню, какой ты тогда была.

— Да что ты? И какой же? Ой, даже спрашивать страшно!

«Это мне страшно», — чувствуя опьянение, подумал я.

— Ты влюбился с первого взгляда? — неожиданно серьёзным тоном спросил Такао.

— Ха-ха-ха, нет, конечно! Он просто ошалел от безумия, которое творилось на сцене!

— Но он прав... Видимо, я и правда влюбился с первого взгляда. Ты в тот день выглядела человеком из другого мира.

— Ох, Сё-тян, да ты совсем пьяный! — смущённо вскрикнула Рика и зарделась пуще прежнего.

А Такао с каким-то взрослым видом покивал головой: мол, да, такое бывает. Как же я набрался, раз сказал это вслух.

«Это мне страшно», — вновь подумал я. Мне страшно пойти на спектакль и вновь убедиться в том, что Рика особенная. Страшно узнать, что она живёт в мире, бесконечно от меня далёком. Осознание этого пришло, когда меня уже одолевали опьянение и сонливость. Весёлые голоса Рики и Такао доносились откуда-то издалека.

Спортивную площадку поливает мелкий дождь. На мне синяя футбольная форма, я гоняю мяч. Он словно липнет к ноге, движется именно так, как хочу я, и это чувство, будто мы с ним одно целое, кружит мне голову. Нет ни тревог, ни сомнений, ни метаний, я точно знаю: моё будущее там, куда летит этот мяч. За мной наконец приходит отец, и по очевидной разнице в росте я понимаю, что ещё учусь в средней школе. Он несёт зонт, а я то вбегаю под него, то выскакиваю под дождь и всё бью и бью по мячу, и так мы вместе идём домой.

— Мне кажется, брат бросил футбол из-за меня...

— Сё-тян никогда об этом не рассказывал...

Откуда-то издалека доносились голоса. Это Такао и Рика. Но мне ужасно хотелось спать, и я не мог разомкнуть глаз. Только голоса звучали всё отчётливей:

— По-моему, он всегда мечтал стать профессиональным футболистом. Записался в секцию футбола ещё в начальных классах, а в старших даже участвовал в соревнованиях между школами. Он и в институт поступил по спортивной рекомендации.

Я ошибся. Голоса доносились не издалека. Они совсем рядом. Я наконец-то сообразил, что заснул прямо за столом, пока пил.

— Когда родители решили развестись, я учился в седьмом классе. Я и сейчас уверен, что именно поэтому он начал работать, ведь нам нужны были деньги на жизнь и на оплату моей школы.

— Сё-тян сам это сказал?

— Нет. Он на эту тему помалкивает.

«Нет. Это не так. Всё было не так, — испуганно думал я, чуть не плача. — Я просто взял и бросил. Просто взял и сдался», — повторял я про себя, не открывая глаз.

Я обожал футбол. В младшей и средней школе я играл лучше всех. В старшей тоже занимался всерьёз, но за спортивной рекомендацией погнался не поэтому — считал, будто так будет проще сдать экзамены. В институте почти все товарищи по команде находились на несравненно более высоком уровне, и мой энтузиазм постепенно иссяк. Ко второму курсу я с ледяным спокойствием рассудил, что мне пора забыть о профессии футболиста и начать искать обычную работу. Развод родителей стал удобной отговоркой.

— Мне надо обеспечивать семью, а младший брат ещё школьник, — так я повторял друзьям по институту и по команде, но ни разу не говорил ничего подобного моим родным.

Я пришёл к выводу, что если у меня и был талант к футболу, то лет до пятнадцати, а потом у него истёк срок годности. Мне встречались люди со схожей историей. У человека в детстве проявляется какое-то врождённое чутьё, какие-то особенности развития, и это, а вовсе не приложенные усилия, позволяет ему обращаться с мячом с несвойственным ребёнку мастерством. Но по мере взросления его рост и мускулатура приходят в норму, проблески неординарности гаснут, и он превращается в человека среднего. Только и всего.

— Сё-тян не любит раскрывать душу. Но он добрый.

— Он и с вами добрый, Рика-сан?

— Да. И ведёт себя как взрослый, не то что я. Просто мне бывает неуютно из-за того, что он никогда не говорит о своих чувствах. И я понимаю, почему он предложил мне жить вместе: он знает, что у меня сложно с деньгами. Наши отношения складываются исключительно в мою пользу. Но я очень рада тому, как прошёл сегодня день.

— Вот я и говорю — любовь с первого взгляда.

Оба засмеялись. Меня переполняли стыд и жалость к себе.

«А кстати, я ведь для того затеял переезд, чтобы Рика бросила свои ночные подработки». До меня это дошло только сейчас. Нескончаемая тупая боль под рёбрами смягчилась, и я перестал отличать её от пожара, разожжённого похмельем.

«Мне ж теперь отсюда не встать!» — проворчал я про себя. И пока я молил, чтобы эти двое поскорее ушли из-за стола, на меня вновь навалился сон.

Переезд состоялся в первых числах августа, в отличный погожий день.

Рано утром я арендовал лёгкий грузовик и перевёз наше с Рикой имущество в старый дом, окна которого выходили на ботанический сад района Бунтё. Когда я посетовал, что у неё на удивление много вещей, Рика и Такао дружно отчитали меня, заявив, что для женщин это нормально, и я втайне пожалел, что их познакомил. Но как бы то ни было, с помощью Такао мы смогли разгрузиться ещё до вечера. Распакуемся потом, спешить некуда. С того вечера, когда мы пили втроём, прошло почти два месяца.

Когда я поспешно вынимал из картонной коробки принадлежности для ванной комнаты, с балкона до меня донеслись обрывки разговора:

— Спасибо, Такао-кун. Пойдёшь с нами ужинать?

— Извините, но мне сегодня на работу.

— Ну-у! На твоего брата я ещё успею наглядеться. Хоть сегодня побудь с нами!

— Я всё слышал! — сердито крикнул я, и ответом мне стал смех на два голоса.

Только посмотрите, как они сдружились! Я ощутил лёгкий укол ревности и невесело усмехнулся.

«Наверное, мать себя так же чувствовала», — вдруг сообразил я.

— Ну что ж, до скорого, — обуваясь, сказал Такао. — Зовите как-нибудь на обед. Снова приготовим что-нибудь вместе.

— Хорошо. Я тебе напишу. Пока!

— До свидания! — весело попрощался Такао и ушёл.

«Девушка, с которой он встречается, наверное, счастлива», — решил я. Мы с ним прожили в одной комнате пятнадцать лет, но друг друга знали плохо. А теперь, когда будем жить порознь, можем узнать получше. Надо и правда его пригласить. Пусть расскажет, что у него там за дама сердца. А заодно надо бы избавить его от кое-каких заблуждений насчёт меня.

— Какой милый мальчик! — всё ещё широко улыбаясь, проникновенно сказала Рика.

— Обратила внимание на его мокасины?

— А что?

— Самодельные!

— Да быть того не может! — неподдельно удивилась она.

«Ещё бы», — подумал я.

— Правда, они довольно неказистые. В последний год он с головой ушёл в обувное дело.

— Потрясающе! Мне кажется, его ждёт большое будущее. Может, он и для меня туфли сделает? — восхищённо сказала Рика, и я ответил со смехом:

— Ну не знаю. Ведь у подростков цели в жизни меняются каждые три дня.

Я и сейчас так считал. Возможно, для Такао изготовление обуви станет профессией. Рика может стать профессиональной актрисой. Или же ничего этого не будет. Любое твёрдое решение может однажды измениться. Ну и пусть. Ни в десять лет, ни в двадцать, ни даже в пятьдесят жизнь не делает остановок, а знай катит себе дальше, мечты и цели постоянно меняются, но никогда не исчезают. Вот как у меня: я бросил футбол, безуспешно пытаюсь освоиться на работе, но моя жизнь никогда не брала паузу.

— Думаешь? А по-моему, он особенный.

Рика стояла на балконе среди неприбранных вещей и, прищурившись, смотрела в небо. Клонившееся к горизонту солнце обвело её профиль сверкающим контуром. Я проследил за её взглядом и увидел маленький белый полумесяц, светившийся в небе, словно далёкое окошко. Он был столь же ярким, как и сияние, исходившее от Рики, когда она впервые предстала передо мной в луче прожектора.

«Она и сейчас далека от меня», — подумал я.

Глазами вижу, но руками Дотронуться не смею никогда, Как лавр зелёный, На луне растущий, — Любимая моя, — что делать с ней?[31] «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 4, песня 632

Песнь принца Юхара, посланная неизвестной девице. Поэт воспевает свою возлюбленную, уподобляя её дереву из легенды, растущему на луне. Он тоскует по благородной красавице, с которой может только видеться, но которая никогда не будет ему принадлежать.

«Может, мы ещё встретимся», — сказала та женщина.

Нельзя же толковать «может, встретимся» как «нам суждено встретиться». Быть того не может. Нет в её словах особого смысла. Вот только это неверное прочтение приходило Такао Акидзуки на ум уже раз пятьдесят. И впервые эти дурацкие мысли появились у него около двух недель назад, после объявления о начале сезона дождей в регионе Канто. С того дня небеса, будто подчинившись календарю, добросовестно поливали землю.

Может, мы ещё встретимся. По воле случая. Когда пойдёт дождь.

Почему «может»? Зачем в этом контексте понадобилось «по воле случая»? Как тут не рассердиться...

Электричка прибывает на станцию Синдзюку, и толпа грубо выталкивает Такао на платформу. В воздухе разлит запах дождя. Переживая, что подошвы скоро стопчутся до дыр, Такао быстрым шагом спускается по лестнице, ведущей к турникетам на выход.

И вообще, она наверняка забыла, что тогда сказала. Он видел её несколько раз и успел понять, что она за человек. В конце концов, эта дамочка с самого утра распивает алкоголь в общественном парке.

Он открывает виниловый зонт и выходит под дождь.

Ему тоже пора об этом забыть. Незачем искать смысл в словах пьяной женщины неопределённого возраста.

Такао пересекает стоящую в пробке улицу Косю-кайдо и привычно направляется в платный общественный парк. На входе показывает женщине-контролёру годовой пропуск, улыбается ей и здоровается:

— Доброе утро!

По его мнению, открытая улыбка от всей души, без тени угрызений совести, — залог того, что к нему не станут придираться, почему он не в школе.

Сколько же будет литься эта вода?

Направляясь к японскому саду, он рассматривает выкрашенное в серый цвет небо. Перед мысленным взором встаёт огромное водное пространство, огороженное по кругу линией горизонта, — то ли Тихий океан, то ли Индийский, а может, Средиземное море. Оттуда, из дальних краёв, ветер приносит и роняет вниз бессчётное множество капель. Они от клюва до хвоста окатывают летящую на запад одинокую ворону. Интересно, зачем и куда она собралась в такую погоду? Почему-то кажется, что птица погружена в тяжёлые раздумья, и Такао беспокоится: «Неужели я выгляжу так же?» Ему хочется, чтобы его фигура под зонтиком смотрелась как можно более легкомысленно.

Пока он размышляет, среди мокрых кленовых листьев показывается знакомая беседка. И как обычно, та женщина приветливо машет ему рукой.

«Как тут не рассердиться...» — вновь думает Такао.

— Постоянному посетителю за счёт заведения, — внезапно раздаётся её голос.

Такао поднимает глаза и видит протянутый ему стаканчик с кофе, купленный где-то навынос.

— А?

— Ну, это... Кофе будешь? — растерянно спрашивает женщина.

Её бросает в краску от собственной шутки. Вот и помолчала бы.

— Большое спасибо. А как же вы?

— У меня ещё есть.

— Значит, постоянный посетитель?

— Да, нашего кафе «Беседка»! — облегчённо улыбается она в ответ.

Такао протягивает руку и берёт стаканчик. Сквозь запах кофе и дождя до него доносится слабый аромат её духов. В груди что-то легонько сжимается, непонятно почему. Продолжая улыбаться, женщина возвращается к своей книжке, а он — к своему блокноту.

«Прямо-таки Снежная Дева»[32].

Искоса поглядывая на соседку, Такао в который раз подтверждает свои впечатления. Или лучше назвать её «Дева Дождя»? У неё очень светлая, чуть ли не болезненно-белая кожа, и кажется, что пальцы почувствуют прохладу дождевой влаги, если коснутся её. Коротко стриженные мягкие волосы имеют лёгкий каштановый оттенок, тогда как проглядывающие сквозь них длинные ресницы чёрные, как тушь. Изящные, хрупкие руки и шея. Голос ласковый и немного печальный, скорее детский, чем взрослый. Она всегда приходит в неподходящем для общественного парка строгом брючном костюме и классических туфлях на каблуках.

— Тем более для парка дождливым утром! — бормочет себе под нос Такао. Не ему, прогуливающему школу, показывать пальцем, но она очень подозрительная женщина.

И объективно говоря, красивая. Даже очень. Такао редко оценивал лица, но про неё мог с уверенностью сказать: эта женщина прекрасна. Только её красота казалась ему нечеловеческой. Таким красивым бывает далёкое облако или высокая горная вершина, кролик на заснеженном склоне или олень — всё, что является частью природы. Нет, ну точно Дева Дождя.

Поначалу её присутствие стесняло Такао. Он прогуливал школу, чтобы побыть одному, и шёл дождливым утром в платный парк, рассчитывая, что там никого нет. Но с их первой встречи в конце прошлого месяца не было случая, чтобы Такао не застал в беседке ту женщину. Сегодня они повстречались то ли в седьмой, то ли в восьмой раз. И всё же Такао не стал искать себе другое пристанище, а почему — он и сам не понимал. Вероятно, потому, что его соседка оставалась незаметной, даже сидя рядом в каких-то полутора метрах. Она почти ничего не говорила. Поглядывая на дождь, читала книжку карманного формата, потягивала пиво или кофе, и поэтому Такао тоже молчал и проводил время как привык: поглядывая на дождь, зарисовывал в блокнот листья и придумывал форму туфель. Изредка она с ним заговаривала. О всяких пустяках, о которых что говори, что нет — всё едино. Обычные картинки с натуры: «Видел, как пестроносая кряква нырнула под воду?», или «Та ветка подросла с прошлой недели», или «Отсюда слышно линию Тюо!» Сперва Такао не мог понять, говорит женщина сама с собой или с ним, и потому сомневался, стоит ли отвечать, но раз уж она смотрела прямо на него, то, наверное, надеялась на продолжение беседы. Его участие ограничивалось коротким кивком: «Да-да, конечно», так что разговаривать с ней было всё равно что слушать шум дождя.

— Всего хорошего! — с улыбкой говорит она, когда Такао встаёт и закидывает свою сумку на плечо.

— До свидания. И спасибо за кофе.

Поблагодарив её, Такао идёт под начавшим стихать дождём к воротам Синдзюку. Постепенно ускоряя шаг, он вдруг замечает, что чувствует себя так, будто только что прочёл любимую книгу. Непонятно почему, но у него прекрасное настроение. В ушах, как всплески отдельных капель, всё ещё слышатся слабые отзвуки её голоса. Дева Дождя, чья речь звучит как дождь.

«А мне нравится слушать дождь, — думает Такао и снова повторяет: — Как тут не рассердиться...»

— Смотрите, опять Акидзуки явился только к полудню!

Такао вошёл в распахнутую дверь класса, и некоторые из его обедавших одноклассников повернулись к нему:

— Ты в курсе, который час?

— Всё, жди теперь вызова к завучу!

Посмеявшись в ответ, он сел на стул и развернул свёрток, в котором лежала коробка с обедом. Вчера вечером Такао впервые приготовил китайское блюдо — нарезанное соломкой мясо, обжаренное с зелёным перцем. К нему прилагался шинкованный сушёный дайкон и рис, приправленный красной периллой[33]. Рецепт он узнал в ресторане и наконец собрался его опробовать. Правда, полагалось использовать свинину, а не говядину.

«Зато получилось не так жирно и лучше сочетается с перцем. Короче, мне нравится», — жуя мясо, лениво думал Такао и тут заметил, что парень за соседней партой открывает учебник английского языка.

— Слушай, пятым уроком ведь классическая литература?

— Не, старик Такэхара простудился. Заменили на Нисияму, будет урок чтения.

— Вот чёрт...

А он-то надеялся продолжить работу над своими набросками. На уроках литературы коротавшего последние годы до пенсии Такэхары-сэнсэя, если сидеть тихо, можно было ничего не делать. А на английском у Нисиямы мало того что скучно, так он ещё и строгий.

— Ты бы лучше сам руку поднял, показал, что присутствуешь.

— Хе-хе. Хотел бы, только с английским не дружу, — ответил Такао, а сам вдруг подумал: «За такое прохладное отношение к делу Сяофэн поднял бы меня на смех».

Это случилось в апреле, когда даже поздно расцветшая сакура уже облетела и асфальт там и сям усеивали белые кляксы. В марте Такао узнал, что его приняли в старшую школу, и с тех пор начал подрабатывать в частном китайском ресторане, расположенном в Хигаси-Накано. Следовательно, к тому моменту он проработал около месяца.

— Парень, подойди-ка!

Его окликнули, когда он накрывал на стол, и Такао сразу же понял, что это не сулит ничего хорошего.

— Студент, да? Акидзуки-кун, правильно?

Услышав свою фамилию, которую посетитель, мужчина лет тридцати с покрасневшим от алкоголя лицом, прочитал на его нагрудной табличке, Такао насторожился и ответил:

— Да, студент.

Мужчина громко хмыкнул и показал палочками на стоявшее перед ним блюдо, которое принёс Такао:

— Тут мусор в еде.

Если приглядеться, среди соевых ростков и листьев душистого лука действительно лежал обрывок прозрачного винилового пакета.

— Что делать будем? — глядя на Такао снизу вверх, спросил мужчина.

— Тысяча извинений! Мы сейчас же приготовим другую порцию.

— Не надо. Я уже всё съел, — мужчина уставился на Такао, словно испытывая его, замолчал и широко расправил плечи. На нём была старая рубашка поло, а не костюм, — и не поймёшь, кем он работает.

— Тогда... Тогда мы вычтем это блюдо из счёта.

— Разумеется, вычтете! — презрительно сказал мужчина низким голосом. Такао вздрогнул. — Ну же, прояви добросовестность! Что в таких случаях у вас делают? Или в инструкции об этом не сказано?

От этих неожиданных вопросов Такао прошиб липкий пот. Он впервые оказался в подобной ситуации и попытался, всё время запинаясь, объяснить:

— Я... По правилам, насколько я помню... нужно заменить еду и... и позвать директора, чтобы он всё уладил... Но позвольте заметить, его сейчас нет на месте, так что...

Слова никак не шли на ум. Он почувствовал на себе взгляды других посетителей. Услышал преувеличенно громкий вздох мужчины. И его раздражённый голос:

— Ну так что? В молчанку будем играть?

Но чем больше Такао думал, тем меньше понимал, как ему отвечать. В поисках помощи он быстро оглядел зал, но никто из работников ресторана не обращал на него внимания.

— Эй! — вновь угрожающе рыкнул мужчина, и Такао поспешно повернулся обратно. — Акидзуки-кун, не испытывай моё терпение. Ты будто надо мной издеваешься!

— Тысяча извинений! Я сейчас принесу новую порцию.

— Я же сказал: не надо!

— Простите! — Такао машинально поклонился. Втянул голову в плечи.

— Позвольте! — внезапно раздался спокойный голос.

К столику незаметно для Такао подошёл Сяофэн. Он остановился рядом с ними, одним плавным движением опустился на колени и посмотрел на мужчину снизу вверх:

— Моя фамилия Ли, я менеджер зала. Приношу вам свои извинения за нерадивость нашего сотрудника. Не соблаговолите рассказать, что случилось?

Такао почувствовал, что пыл мужчины тут же иссяк. Он испытал невероятное облегчение: «Спасён!», от которого у него едва не подкосились ноги, но вместе с тем его внезапно охватила злость: «За что мне такое?» Только он не понимал, на кого она направлена: на посетителя или на ресторан.

— Ты новичок и всё равно не смог бы уладить конфликт. Но возник он не по вине посетителя, а по твоей.

В тот день, закончив работу, они вместе с Сяофэном шли к железнодорожной станции, и Такао никак не ожидал услышать от него такие слова. Он, само собой, надеялся на какое-нибудь утешение вроде: «Не повезло тебе сегодня» или «Не бери в голову, всё тот мужик виноват».

— Но ведь готовил не я! — невольно возразил он.

К вечеру подул слишком холодный для апреля ветер. Такао вышагивал с разочарованным видом, засунув руки в карманы школьных брюк. Городские огни подкрашивали спешащие по небу облака в бледно-розовый цвет.

— Про пластик в еде он, скорее всего, наврал.

— Что?

— Чтобы такого не случалось, на кухне мы используем исключительно цветные пакеты.

— Значит, во всём виноват тот тип! Зачем ты ему ещё и купон на бесплатную еду дал? — не желая признавать поражение, с досадой сказал Такао.

Сяофэн был старше его на восемь лет, но с почтительностью Такао обращался к нему только в присутствии посетителей.

«Давай без церемоний!» — сказал Сяофэн при первой встрече, к тому же Такао помнил, с каким отвращением тот рассказывал, как бросил школу японского языка через два месяца именно потому, что их заставляли говорить вежливо. Тем не менее он владел почтительной речью лучше Такао, чем заслужил от него некое подобие уважения.

— Нельзя быть уверенным на все сто процентов, что вины ресторана нет. К тому же только глупец станет урезонивать одного посетителя на виду у других. Людьми движут не правила, но эмоции.

Такао не сразу уловил смысл этих слов, а потому посмотрел на шагавшего рядом с ним мужчину. Он был высоким, худым, с резкими чертами лица, будто бы выструганного ножом. Слабый китайский акцент придавал его афористичным высказываниям странную убедительность.

— Ты принял у того человека заказ, стоя к нему спиной. Помнишь? Ты собирал со стола посуду, он заказал пиво, и ты, не посмотрев на него, ответил: «Хорошо».

— Да?.. — Такао этого не помнил, но поспешил оправдаться: — Всё может быть. Я сегодня совсем замотался.

— И так было не один раз, а два. А ещё ты болтал с сидящей с ним по соседству женщиной.

— Так она сама со мной заговорила. Спрашивала, сколько мне лет, в какие дни я работаю, и всё такое.

— И после этого тот мужчина тебя окликнул. Видимо, ему показалось, что этот легкомысленный юнец, студентишка на временной работе, ни в грош его не ставит.

Такао вновь с удивлением посмотрел на Сяофэна. У него появилось ощущение, будто ему за шиворот засунули кусочек льда. Он и сам понял, что краснеет. А Сяофэн сказал, глядя на розовые облака:

— Что бы ни случилось, на то есть причина. Всё связано.

Ли Сяофэну было двадцать три года, он родился в Шанхае. При их знакомстве в ресторане он произнёс своё имя на пекинском диалекте, но Такао не смог правильно его воспроизвести, японское прочтение «Сюхо» Сяофэну не нравилось, так что они сошлись на «Сяохон». Для Такао он стал первым иностранцем, с которым ему довелось близко общаться.

Отправиться в Японию Сяофэна, тогда ещё ученика старшей школы, подвигла его девушка. Шестнадцатилетняя японка, на время приехавшая в Шанхай учить китайский язык, сразу же приглянулась семнадцатилетнему Сяофэну. При своей неброской манере одеваться она выглядела элегантно даже в джинсах и футболке; не усердствовала с косметикой, но пышущий здоровьем блеск её губ и без того был чертовски соблазнительным; сдержанно высказывала своё мнение, но всегда подкрепляла его простыми и разумными доводами. Она казалась — по крайней мере Сяофэну — совсем не такой, как окружавшие его китайские девушки, чьим поведением управляло лишь желание обратить на себя внимание парней. Он видел в ней символ неизведанного. Горячие ухаживания не остались без ответа, и они встречались до тех пор, пока она не окончила полугодовой курс обучения. Перед самым отъездом домой уже она была без ума от Сяофэна, но тот, хотя и высказал положенное по случаю сожаление, легко с ней расстался. За время их отношений он освоил необходимый минимум японского языка, а раз так, ощущение тайны, исходившее от неё поначалу, по большей части выветрилось. Однако этот опыт помог ему решиться на обучение в японском институте. Ему казалось, что теперь, когда он перерос свою подругу, он сможет найти нечто, ещё более для себя ценное. Надвигалась пекинская Олимпиада[34], через два года в Шанхае должна была состояться Всемирная выставка[35], и его отец, управлявший торговой фирмой, отъезду в Японию не обрадовался («Какой дурак, — говорил он, — уезжает оттуда, куда деньги вот-вот хлынут рекой?»), но молодой Сяофэн нуждался не в гарантированном будущем, а в новой неисследованной территории.

За четыре года обучения в институте в Токио он почти в совершенстве овладел японским языком, обзавёлся разнообразными знакомствами и записал на свой счёт дюжину романов с японками. Сяофэн часто переезжал, по финансовым или личным обстоятельствам, но, будь то комната вскладчину или любовное гнёздышко, он всегда сознательно селился с тем, для кого японский был родным, тем самым оттачивая владение языком. С другой стороны, для поиска подработки он активно привлекал помощь китайской диаспоры и энергично брался за всё подряд — от работы в ресторане до переводов, импорта товаров и продажи учебных материалов по китайскому языку, обрастая при этом полезными связями. К третьему курсу Сяофэн мог похвастаться, что способен освоить любое дело, за какое возьмётся. Имеющихся доходов вполне хватало и на жизнь, и на обучение, и, будучи ещё студентом, он добился полной экономической независимости на чужбине.

А многочисленные отношения с японками предоставили ему возможность побывать в разных частях страны. Некоторые из девушек, с которыми он познакомился в Токио, приехали из заснеженных северных земель, другие — с отдалённых островов. Поскольку по натуре Сяофэн легко сходился с людьми, он не упустил случая съездить к каждой из них на малую родину, пообщаться с родителями, послушать местных баек и отведать местного саке. Так, постепенно, Япония утратила в его глазах ореол загадочности. И однажды он поймал себя на мысли, что сейчас, когда за время его отсутствия Шанхай масштабно преобразился, принимая Всемирную выставку, незнакомые края, возможно, находятся именно там. Из-за этой неуверенности Сяофэн после окончания института не стал искать постоянную работу, а продолжил помогать знакомому торговать импортными товарами. Срок выданной ему как выпускнику годовой визы медленно, но верно истекал, и это только усиливало его сомнения.

Так что работа в китайском ресторане, столкнувшемся с нехваткой персонала, служила временным пристанищем, пока он не решит, куда податься дальше, а ещё, пожалуй, данью уважения своему первому месту подработки по приезде в Японию. Сяофэн не забыл, как здесь ему помогали справляться с трудностями адаптации в чужой стране и тоской по блюдам родной кухни, и чувствовал себя обязанным вернуть долг. Для самого ресторана и его посетителей Сяофэн, свободно говоривший по-китайски, по-английски и по-японски, был настоящим сокровищем. И именно он посоветовал директору взять на работу тогда ещё девятиклассника Такао, хотя тот на собеседовании соврал, что учится в старшей школе: «Через месяц это всё равно станет правдой. Хочет работать — пусть работает».

Всё это Такао узнавал понемногу: во время перерыва на заднем дворе ресторана, по дороге с работы домой или в полутьме бара, куда Сяофэн иногда брал его с собой.

«Прям кино какое-то», — думал Такао. Рядом с этим щеголеватым китайцем даже собственная жизнь казалась ему частью драматической истории.

— Акидзуки-кун, идём пить чай!

Такао пережил урок английского, затем закончился и шестой урок, но стоило ему вздохнуть: «Наконец-то свободен!», как в класс вошла Хироми Сато. Вторжение ученицы на год старше и её общение с ним неминуемо привлекло несколько любопытных взглядов.

— А где Мацумото? — спросил Такао.

— На заседании школьного совета, ещё на час. Он нас догонит, когда освободится.

— Если у вас свидание, то, пожалуйста, без меня.

— Он хотел, чтобы ты пришёл. Втроём ему, похоже, проще, — безучастно сказала Сато, но по смыслу выходило: «Ну и как мне, его девушке, к этому относиться?»

Такао вспомнил, что и Сяофэн просил его о подобной услуге, и внезапно осознал, что ему это уже надоело. Слушайте, раз у вас есть любимый человек, проводите время с ним вдвоём! Перед глазами некстати всплыла картинка — та беседка под дождём, и, отгоняя её, Такао торопливо замотал головой. Сато, по-видимому, сочла это за отказ и со словами: «Да ладно тебе, идём!» — игриво подёргала его за рукав сорочки. Её чёлка, ровно подстриженная выше бровей, свободно раскачивалась в такт движениям. Такао уловил свежий запах дезодоранта и неожиданно для себя выхватил из памяти аромат духов Девы Дождя.

«Не понимаю я отношений между мужчинами и женщинами», — думал Такао, пока его чуть ли не силком тащили за дверь.

Когда Такао вышел из сетевой кофейни, где проторчал два с половиной часа над стаканом кофе со льдом ценой в сто восемьдесят иен, он почувствовал на коже липкую влагу. Что делать — сезон дождей, хотя сейчас небо было чистым. Он посмотрел вверх, на бликующие в лучах заходящего солнца электрические провода, и подумал: «А ведь дни стали длиннее». С тех пор как начался сезон дождей, его жизнь, по ощущениям, ускорялась с каждым днём.

Вдвоём с Сато он провёл в кафе час, потом к ним присоединился задержавшийся Мацумото, и минут тридцать они трепались втроём, затем Сато ушла, так как ей пора было на подготовительные курсы, и ещё час Такао сидел вдвоём с Мацумото, потихоньку потягивая через соломинку таявший лёд. Ему нравилось болтать с ними о всякой ерунде, но в какой-то момент его как ударило: «Это ж всё равно что два отдельных свидания с каждым из них!»

В средней школе Мацумото учился в одном классе с Такао. Перейдя в десятый класс, он вскоре начал встречаться с Хироми Сато из одиннадцатого, но при всей своей напористости старательно увиливал от свиданий с ней один на один. И этот же человек, стоило ему остаться вдвоём с Такао, расплывался в улыбке: «Обожаю девушек постарше!» Иногда Такао пытался представить, что привлекательного может найти в Мацумото взрослая женщина. Вероятно, такое вот мозаичное сочетание взрослого и ребёнка... А в последнее время он и сам окружён женщинами старше него. Сато, Рика-сан, которую недавно приводил к ним домой брат, Ёко-сан, нынешняя любовь Сяофэна. И наконец, Дева Дождя. Рике-сан, кажется, двадцать два, Ёко-сан — двадцать пять.

«А вот ей сколько? Старше она их или моложе?» — задумался Такао, разглядывая сквозь окно поезда линии Собу темнеющее небо, но у него не было ни малейшей догадки.

К концу июня в японском саду расцвели глицинии. В этот год они пропустили своё обычное время и опоздали на целый месяц, будто чего-то дожидаясь. Сквозь плотные струи дождя казалось, что цветы излучают яркий фиолетовый свет. Блестящие бусины воды то скапливались на лепестках, то безостановочно катились с них вниз, и от этой красоты захватывало дух. Словно у цветов глицинии была душа, и их безудержная радость выплёскивалась наружу.

«Глицинии заворожили меня, и потому я сказал такое Деве Дождя», — позже решил Такао. А ещё, вероятно, потому, что днём ранее по почте пришли документы с условиями поступления. Интереса ради он заказал рекламный буклет специализированного училища обувного дела, и когда увидел указанную там суммарную плату в два миллиона двести тысяч иен[36] за два года, а затем прикинул, сколько сумеет накопить на подработках за три года старшей школы — получилось около двух миллионов, — то едва не воспарил над землёй: «Надо же, а ведь получится!» Сейчас Такао жалел, что проговорился той женщине, — неуместные слова, которых он стыдился, но к сожалению примешивалась гордость, ведь он поделился с ней самыми искренними переживаниями.

— Башмачником? — переспросила Дева Дождя, и у него до сих пор звучал в ушах её голос. В нём слышалось лёгкое удивление, но ни малейшего следа насмешки. Такао обернулся, чтобы это проверить. По голосу её можно было принять за школьницу. Он звучал по-детски, ласково, но в то же время с каким-то постоянным напряжением. Так говорят чересчур серьёзные девочки, которых избирают старостами или председателями школьного совета.

В то утро, когда они, как обычно, встретились в беседке, первыми её словами стали: «Видел глицинии?» Она произнесла это столь редким для неё оживлённым тоном, что Такао невольно переспросил: «Глицинии? Где?» Раскрыв зонты, они пошли к пруду. У берега стоял декоративный навес, увитый пышно расцветшими побегами, они остановились прямо под ними, и тут Такао впервые убедился, что он немного выше своей спутницы.

«Ага!» — тихонько подумал он. С цветов глициний одна за другой срывались капли и падали в пруд, разрисовывая его идеальными кругами. Казалось, эта картина изображает, как чувства одного человека передаются другому и наполняют его душу. И тогда у Такао вырвалось: «Я хочу стать башмачником...»

— Я знаю, это непрактично, но мне очень нравится придумывать обувь и создавать её своими руками. — После этих слов он вдруг смутился и добавил: — Пока, конечно, выходит ни к чёрту. Оно и понятно...

Ответа не последовало. Слышалось лишь тихое дыхание Девы Дождя. Встревожившись, он поднял голову и буквально наткнулся на её пристальный взгляд. А затем она, так ничего и не сказав, улыбнулась. Поэтому Такао продолжил:

— Если получится, я бы хотел, чтобы это стало моей профессией.

Он говорил, словно обращаясь к цветам глицинии. Слова, будто бы огласив незнакомые даже ему самому чувства, эхом отозвались в сердце Такао и медленно наполнили его грудь теплом.

«Если бы она тогда сказала: „Ого, здорово!“ или „Желаю удачи!“, я бы, наверное, пришёл в отчаяние», — думал Такао. Возможно, ему бы стало дико стыдно, возможно, он бы сильно обо всём пожалел, даже разозлился бы. Он был безумно рад, что Дева Дождя оказалась не такой. То, что она всего лишь ему улыбнулась, невероятно приободрило Такао. И про себя он решил, что впредь будет звать её не «Дева Дождя», а просто «Она».

Вечер. С некоторых пор, перед тем как заснуть, Такао стал горячо молиться о дожде.

После того как состоялся разговор под глициниями, ему приснилось, что он летает. Такао давно не видел таких снов. В нём он превратился в большеклювую ворону. Грудь и руки от плеч до пальцев покрылись выпуклыми, крепкими, налитыми силой мускулами, каждый взмах крыльев расталкивал воздух, как мощный гребок — воду, он мог свободно и легко лететь куда ему вздумается. В небе выстроились вереницы плотных кучевых облаков, а сквозь просветы между ними к земле тянулись лимонно-жёлтые солнечные лучи. Далеко внизу он мог разглядеть знакомые подробности токийских пейзажей, от крыши собственного дома и горок с качелями на детской площадке до офисных кухонь, выглядывающих в окна. Он миновал Коэндзи, затем Накано, проскользнул между небоскрёбами в Ниси-Синдзюку и наконец увидел знакомый японский сад. В этот момент облака дружно разразились градом капель. Земля быстро намокла, а дома, дороги и деревья засверкали под пробивающимися то тут, то там полосами света. А затем глаза Такао-вороны заметили два раскрытых зонта. Один, прозрачный, двигался по узкой тропке от ворот Синдзюку к беседке, второй, багровый, направлялся туда же от ворот Сэндагая. Два человека хотят переждать дождь. Но куда деваться ему? Он растерялся от неожиданности, а потом решил — вот же, туда! — сделал круг над садом и направился к радиомачте на небоскрёбе в Еёги. И по пути поднимался всё выше и выше. Облака расступились. У него появилось ощущение, что дождь стихает, и вместе с тем — что он вот-вот проснётся.

И как только Такао проснулся, он снова взмолился о дожде.

— Ещё набэ[37], Такао-кун?

— Возьми побольше водяного шпината, Такао. Ты молодой, тебе полезно. Не стесняйся.

Голоса Ёко и Сяофэна звучали с двух сторон, как из стереодинамиков, оба настойчиво подсовывали ему добавку.

«Почему считается, что раз ты молодой, то сможешь съесть сколько угодно?» — с трудом отправляя в почти доверху набитый желудок кусочек краба, думал Такао. И мысленно сообщил горке обломков крабовых панцирей, громоздящейся на столе: «Какие-то слишком пресные для Сяофэна слова».

Зато всё, что тот приготовил, было просто объедением. Эти блюда китайской кухни не значились в меню ресторана, и Такао не знал их названий, но каждое из них — нежное, тающее во рту крабовое мясо, острая похлёбка с креветками и клёцками, обжаренная ветчина с толстыми ломтиками дыни и даже по-простецки отваренные кружочки горькой тыквы — обладало на редкость свежим и богатым вкусом.

«Тут не то что готовить — продукты подбирать замучаешься», — прикинул Такао. Он вовсе перестал понимать, зачем его сюда позвали.

— Признавайся, Такао-кун, ты в семье младший. У тебя ведь есть старший брат? — спросила Ёко. На ней было платье без рукавов, почти полностью открывавшее ослепительно белые плечи.

— Да, есть. На одиннадцать лет старше.

— Значит, ему двадцать шесть? Что он за человек?

— Работает в компании мобильной связи, занимается продажами. Немножко легкомысленный, — ответил Такао, искоса поглядывая, как Ёко сквозь сомкнутые губы втягивала пасту из крабовой печени.

«Обольстительная женщина», — подумал он. Ловко ест и сексапильно выглядит. Сквозь её кружевное платье лимонного цвета просвечивали бёдра. Зачёсанные на одну сторону волосы наполовину закрывали правую щеку, и потому Такао особенно бросались в глаза движения её красных губ. Своей броской, взрослой внешностью она немного напоминала Рику-сан. И полностью отличалась от той женщины из дождливых дней.

— Что, Ёко, хочешь, чтобы тебя с ним познакомили? — потягивая шаосинское вино[38], насмешливо спросил Сяофэн таким тоном, будто разговаривал с младшей сестрой.

— А давайте! Разница в возрасте самая подходящая. И я буду рада заполучить такого младшего братика, как Такао!

— Вообще-то, у него уже есть девушка, — поспешно вмешался Такао. Но тут же подумал: «А я-то что беспокоюсь?» — и выразительно уставился на Сяофэна: мол, что с твоей любимой Ёко-сан происходит? Тот не обратил на него внимания и с невозмутимым видом продолжал цедить вино.

— Да-а? Вот жалость. Тогда и я с горя выпью. Да что там — напьюсь! — весело сказала Ёко.

— Выпьешь, значит... — Сяофэн поднялся с места и отправился на кухню за рюмкой. Заметив его нетвёрдую походку, Такао наконец сообразил, что тот пьян.

«Что же тут происходит?» — снова мысленно спросил он у крабовых панцирей.

Несколько дней назад Сяофэн пригласил его пообедать с ним и Ёко, а когда Такао отказался — ему не хотелось встревать в жизнь влюблённой пары, — тот чуть ли не на коленях начал умолять его прийти. Просьбу в такой форме отклонить было невозможно, и во второй половине ясного субботнего дня Такао, как и обещал, подошёл к дому возле станции метро Накано-Сакауэ. Вопреки его представлениям, что если уж селиться в этом районе, то обязательно в новенькой высотке, Сяофэн жил в старой пятиэтажке, построенной лет тридцать назад. Но так как на каждом этаже здесь было всего по две квартиры с открытой планировкой, его однокомнатная квартира на последнем этаже оказалась более чем просторной. Когда Такао вошёл в чисто прибранную гостиную, Ёко уже пила пиво. На этикетке значилось «Снежинка»[39], эта марка ему раньше не попадалась. Сяофэн готовил еду на кухне и крикнул оттуда: «Подождите, я скоро, выпейте пока что-нибудь!» Прежде Такао лишь несколько раз виделся с Ёко в ресторане. Когда она обернулась на его приветствие, её лицо почему-то выглядело грустным, и он на секунду задумался: «Разве тогда она была такая?» В пепельнице торчало несколько окурков с пятнами губной помады на фильтре. Попивая предложенный ему ячменный чай, он с некоторой опаской завёл с ней беседу, и лицо Ёко тут же просветлело, стало таким же, каким он его помнил.

Выпив четыре или пять рюмок подслащённого шаосинского, Ёко встала с места:

— Пойду помою руки.

Сяофэн проводил её коротким взглядом, повернулся обратно к Такао, взял со стола коричневую стеклянную бутылку и в очередной раз спросил:

— Точно пить не будешь?

Такао со смехом повторил своё обычное оправдание:

— До восемнадцати — ни-ни.

— Вот как... — с какой-то потухшей улыбкой отозвался Сяофэн. Выглядел он на редкость уставшим.

Сяофэн наполнил свою рюмку густой жидкостью и тихо пробормотал:

— Хочу уехать куда-нибудь подальше. — Прозвучало это так серьёзно, словно он сообщал важную тайну, и Такао невольно поднял голову. — Я всегда ищу что-нибудь, что заберёт меня с собой в другой мир. И сейчас тоже ищу.

Брошенные вскользь слова задели какие-то тонкие струны в душе Такао. Он вдруг понял, что ему впервые открылась слабость этого человека, и был необычайно этим тронут. Но прежде чем Такао успел спросить, что это значит, послышались шаги возвращавшейся Ёко, и вопрос повис в воздухе.

Такао заметил, что солнце уже садится, а комнату заполнили бледные тени. К тому времени в общем и целом они сколько смогли — выпили, что смогли — обсудили, «выполнили все пункты намеченной программы», и ими понемногу овладевала апатия. В этот момент у Сяофэна неожиданно зазвонил мобильный телефон. Ёко молча на него посмотрела, а Такао вздохнул с облегчением. Сяофэн взглянул на экран, встал, прошёл на кухню, на ходу снимая трубку, и ответил почему-то очень тихим голосом.

— Идите пока на крышу, я вас потом догоню. Там сейчас здорово, — зажав ладонью микрофон, попросил он и кинул Такао маленький ключ.

— На крышах всегда здорово, — со смутным ощущением, что их попросту попросили удалиться, обратился Такао к Ёко, выходя с ней из квартиры.

Они поднялись по низкой лестнице, открыли дверь, и перед ними распахнулось пространство метров двадцать длиной, подсвеченное закатом.

Сяофэн никак не шёл. Прошло десять минут, потом тридцать, солнце сползало всё ниже, на время скрылось за облаками, вынырнуло из-под них и окончательно спряталось за линией гор вдали. Тени в городе всякий раз резко менялись. Такао обеспокоенно смотрел на курившую спиной к нему Ёко и вдруг подумал: «Что, если Сяофэн позвал меня ради этого момента, ради того, чтобы Ёко-сан не ждала его одна?» Но если и так, он не мог придумать, о чём с ней сейчас говорить, а потому просто махнул рукой и улёгся на холодный бетон.

Находиться на крыше и правда было приятно. Как на бортике бассейна, которого на самом деле нет. Высоких домов в округе было мало, и со всех сторон открывался отличный вид.

«Вот, значит, — глядя вверх, думал Такао, — какой цвет у сумерек, когда в сезон дождей проясняется погода». Небо на западе отливало прозрачно-оранжевым, как тонко отрезанный ломоть лосося на просвет, а чем дальше от солнечного диска, тем ближе цвет подбирался к бордовому. Когда заря наконец погасла, небо медленно-медленно, незаметно для глаз, перекрасилось в тёмно-синий.

— Знаешь, что означает имя «Сяофэн»? — послышался сзади голос Ёко, и Такао приподнялся. Она стояла спиной к нему и рассматривала небо на востоке. — «Вечерняя гора».

Такао встал на ноги, проследил за её взглядом и уткнулся в постройки Ниси-Синдзюку. Новенькие, безымянные офисные здания стояли, сбившись в кучу, а над и между ними выглядывали хорошо знакомые, почти родные небоскрёбы, вымахавшие больше чем на двести метров. Вот здание токийского муниципалитета и треугольная крыша отеля Park Hyatt, вот бетонная башня компании «Сумитомо» и торговый центр «Номура», а вот похожее на кокон здание Академии моды. На верхушках высоток ещё плескался оранжевый отблеск заката, а всё, что ниже, уже тонуло в полутьме ночной синевы.

— Эти дома напоминают горные вершины. И всякий раз, глядя на небоскрёбы на закате, я теперь буду вспоминать, как пишется имя «Сяофэн», — сказала, не оборачиваясь, Ёко, и понять по голосу, что она чувствует, было невозможно. Затем она посмотрела на Такао и улыбнулась, как улыбается заблудившийся ребёнок. — Такао-кун, скажи, ты кого-нибудь любишь?

Такао был твёрдо уверен, что сейчас он обязан сказать ей правду.

— Я сейчас ни с кем не встречаюсь. Но есть та, кого я, как мне кажется, люблю.

Улыбка Ёко стала заметно теплее. Ветер трепал её полупрозрачное кружевное платье.

— Не томи! — подбодрила она, и Такао показалось, что он уловил в её голосе печаль.

— В последнее время, по утрам, когда идёт дождь, я прогуливаю школу и мы с ней завтракаем в общественном парке. Поэтому я каждый раз беру с собой порцию побольше.

— Вот как... Что она за человек?

Такао немного подумал:

— Она очень неловко ест. Рассыпает начинку сэндвича, не умеет пользоваться палочками, а как-то раз, когда она клала в рот маринованную сливу, я заметил, что у нее слюна потекла. Часто пьёт пиво и закусывает его шоколадками.

Ёко прищурилась, будто свет слепил ей глаза. Она стояла в тени, а далеко-далеко от неё сверкала вершина горы.

— По-моему, это замечательно.

— Может быть. Я пока не разобрался.

Когда Сяофэн наконец-то объявился на крыше, небо было не бордовым и не тёмно-синим, а мутным тёмно-красным, цве́та облаков, отражавших сияние городских огней. Такао поблагодарил хозяина за угощение и, оставив Ёко, ушёл первым. Ему казалось, что он должен что-то сказать им обоим, но подобрать подходящие слова Такао не сумел и в итоге промолчал. Ничего, как-нибудь в следующий раз. В благодарность за сегодняшний праздник вкуса надо бы пригласить их к себе.

«Я, конечно, готовлю не так здорово, как Сяофэн, но саке обеспечу и сделаю что-нибудь из японской кухни», — думал Такао, пока шёл к станции по улице Яматэ-дори, а мимо туда-сюда сновали машины. Но оказалось, что он виделся с ними в последний раз. Несколько дней спустя Сяофэн неожиданно уехал к себе на родину. Такао узнал об этом из сообщения, которое тот прислал из Шанхая.

«Мы ещё обязательно встретимся», — говорилось в нём. Такао не знал номера телефона Ёко, да и в отсутствие Сяофэна с ней больше ничего не связывало.

Когда он вспоминал о том, как в средней школе собирался за три года стать взрослым, ему становилось стыдно: «Каким же я был идиотом!» Мир не настолько прост, и человеку не так-то легко научиться управлять собой. Это если считать, что управлять собой — значит быть взрослым.

«И всё же я хочу поскорее стать сильнее и лучше», — размышляет Такао, сидя в беседке и под шорох дождя рисуя в блокноте эскизы туфель.

Он хотел заботиться о тех, кто ему дорог, быть добрым и сильным, а ещё — достаточно стойким, чтобы не сломаться и жить дальше, если однажды он останется один. Повторяя эту мысль снова и снова, Такао водит карандашом по бумаге.

Чавканье мокрой земли под подошвами туфель слышится всё ближе.

«Это Она», — думает он, поднимает голову и сквозь кленовые листья видит багровый зонтик и женщину в облегающем брючном костюме.

— Доброе утро. Я уж подумал, вы сегодня не придёте, — говорит Такао. Вечно серьёзная мина на её красивом лице почему-то его раздражает, и ему хочется её подразнить: — Как это вас ещё не уволили!

Она отвечает слабой улыбкой, складывает зонт и заходит в беседку.

«Ну, пусть так», — думает Такао и переводит взгляд обратно на свой блокнот.

— У тебя здорово получается. Это туфли? — неожиданно раздаётся за спиной.

Он и не заметил, что она стоит у него над плечом и заглядывает в его рисунки. Да что она себе позволяет!

— Так, стоп! — Такао поспешно захлопывает блокнот.

— А что, нельзя? — склонив голову набок, невинно спрашивает она.

— Я никому не хочу это показывать!

— Вот как?

— Вот так! Сядьте туда, пожалуйста.

И он, отгоняя её, машет рукой. Она весело смеётся.

«Как тут не рассердиться...» — думает Такао, но при этом у него учащается стук сердца и становится теплее в груди. Рядом на ветке радостно распевает какая-то птичка — то ли сорокопут, то ли синица. Женщина всё же пришла, дождь понемногу усиливается. Мелодичное бульканье, с которым пруд в японском саду ловит дождевые капли, становится громче.

— Я пока позавтракаю, — доставая из сумки коробку с едой, говорит Такао. Как всегда, её бы с лихвой хватило на двоих. Как всегда, он задаёт один и тот же вопрос: — С вами поделиться?

— Спасибо, но сегодня я свой завтрак принесла.

Такого ответа Такао не ожидал.

«Она что, умеет готовить?» — удивляется он про себя и, не утерпев, с издёвкой в голосе выпаливает:

— Сами готовили?

— А что? Да, иногда я сама готовлю! — обиженным голосом говорит она и открывает белыми пальцами маленькую розовую коробочку.

Внутри лежат два кое-как слепленных онигири[40], размякший ком жареного мяса, омлет и разделённый на секции пластиковый поднос с щепотками тыквы и макаронного салата. Такао по виду решает, что вкусным тут ничего быть не может, но ему хочется расквитаться за то, что она подсматривала в его блокнот, и он тянет к её еде свои палочки:

— Тогда давайте меняться закусками!

И, не дожидаясь ответа, цепляет кусочек омлета и закидывает себе в рот.

— Ой, погоди! Я не совсем уверена... — в панике протестует она, но запинается.

«И правда, голос как у ребёнка», — жуя омлет, думает Такао. К языку прилипают крупинки сахара. Рот наполняется сладостью.

— М?

Раздаётся хруст, как будто он раскусил что-то твёрдое. Неужели яичная скорлупа? Ну и ну... Такао уже жалеет о своей поспешной выходке. Всё даже хуже, чем он предполагал.

— ...что получилось съедобно... — умирающим голосом договаривает она. Покраснев, опускает взгляд и роется в своей сумке. — Но так тебе и надо!

С этими словами она протягивает Такао пластиковую бутылку с чаем. Он берёт её и делает большой глоток. Громко выдыхает и тут же, не в силах сдержаться, начинает хохотать.

— Потрясающая криворукость! — он всеми силами старается, чтобы это прозвучало как комплимент.

— Да ну тебя! — сердито говорит она.

Ха-ха, обиделась! Надо ещё похвалить.

— Но в своём роде вкусно. И на зубах хрустит.

— Ты издеваешься?!

— Ха-ха-ха! А можно ещё кусочек?

— Нет! Своё ешь!

— Но почему?

— Потому!

Её лицо ещё гуще заливается краской, а обиженным видом и голосом она всё больше напоминает ребёнка.

Такао впервые думает о ком-то с такой нежностью. Ему кажется, что он нашёл нечто невероятно для себя ценное.

Бывает, что на короткий промежуток времени, когда солнце только-только скрылось за домами, свет из окон электрички сравнивается со свечением, исходящим от неба.

Бывает, что ты замечаешь в поезде линии Тюо на соседнем пути чью-то знакомую фигуру, но в тот же миг её загораживает встречный поезд линии Собу.

Бывает, что ты идёшь по пустому торговому кварталу, случайно смотришь в сторону и видишь, как освещённый уличными огнями переулок уходит по прямой куда-то в бесконечность.

И когда момент упущен, тебя настигает боль, как будто кто-то сдавил тебе грудь изнутри.

«Есть ли у этого чувства название?» — всякий раз думал Такао. За день таких мгновений бывает столько, что и не сосчитать. А замечал ли он их, пока не встретил Её? Пока не узнал, что знакомые люди могут внезапно исчезнуть? И как теперь с этим жить? Этого Такао не понимал, сколько ни думал.

Но он осознал одну простую вещь.

Ему хочется сделать туфли специально для Неё.

А ещё — хотя, если сказать вслух, это прозвучит безумно, — что он в Неё влюбился.

За занавесом из дождя и клёнов стоит та, чьего имени он не знает. Она улыбается и машет ему рукой. В ней словно воплотилась главная тайна мира.

У дома моего цветы прекрасных фудзи До срока своего чудесно расцвели, И нынче видеть я хочу Твою улыбку, Что те цветы напоминает мне...[41] «Маньёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 8, песня 1627

Одна из двух песен Отомо-но Якамоти, посланных старшей дочери госпожи Саканоэ с красными листьями хаги (японский клевер) и цветами фудзи (глицинии). Расцветшая не по сезону драгоценная фудзи перекликается у автора с красотой девушки.

«Наконец-то добралась».

С трудом волоча отяжелевшие ноги, она подходит к входной двери и поворачивает ручку.

«Но как же так? — с острым отвращением думает Юкино. — Я всего лишь прошлась по улице, вернулась домой, а чувствую себя совершенно разбитой». Она скидывает с ноющих, отёкших ног туфли, стягивает и бросает прямо в прихожей чулки, заводит руку за спину и через ткань блузки расстёгивает лифчик. Кладёт только что купленную тяжёлую книгу на стол и, стараясь не замечать разгром в комнате, направляется к кровати, вот только в голове всё равно одно за другим всплывают напоминания о том, что ей надо сделать.

Собрать наконец пустые банки и пластиковые бутылки. Выбросить тающую на полу шоколадку. Сложить разбросанное грязное бельё. Оттереть прилипшее к переносной плитке масло. Полить засыхающий в горшке цветок. И уж по крайней мере смыть косметику.

Не сделав ничего из перечисленного, Юкино падает на кровать. Дремота, словно поджидавшая в засаде, расползается по всему телу. Сквозь оконную сетку доносится тарахтение проехавшего скутера. Где-то вдалеке плачет ребёнок. В какой-то квартире готовят ужин, и ветер приносит слабый запах еды. Она открывает глаза и затуманенным взглядом смотрит в опрокинутое небо. Дождь незаметно утих, и перед ней развёрнуто чистое фиолетовое полотно сумерек. Слабым, неверным светом мерцает пара звёзд.

«Вот бы и завтра пошёл дождь», — мысленно молится Юкино.

Она закрывает глаза, и ей чудится, что шум дождя до сих пор не прекратился. Что она слышит всё тот же неуклюжий дробный перестук капель по крыше беседки в японском саду.

Тук, тук-тук, пок, тук-тук...

К этому сбивчивому ритму примешивается отдалённое карканье ворон, неизменно радостное щебетание диких птиц и едва различимое шипение, с которым земля впитывает льющийся дождь. А сегодня к ним добавилось тихое сопение.

Уловив этот звук, Юкино оторвалась от книги и обнаружила, что тот мальчик спит. Мальчик в школьной форме, с которым она видится только по утрам в дождь и даже не знает его имени. Совсем недавно он что-то рисовал в блокноте. Похоже, не выспался, сидел допоздна за уроками. Или делал туфли? Он прислонился головой к столбу, поддерживающему крышу беседки, и его худая грудь то поднималась, то опускалась в такт мерному дыханию. Юкино впервые обратила внимание на то, что у него довольно длинные ресницы. Здорового цвета кожа как будто светилась изнутри, чистые губы слегка приоткрылись, а беззащитно торчащие уши выглядели такими гладкими, словно их только что отполировали. Эх, молодость!.. Лишь оставшись с ним наедине в маленькой беседке в традиционном японском саду, она могла беззастенчиво его разглядывать и — странное дело — этим наслаждаться.

«Позор мне», — отрешённо изучая его шею, подумала Юкино. Накормила, понимаешь, бракованным омлетом. Яйца аккуратно разбить не смогла, скорлупу выуживала, да не всю выудила. На вид страшный, на вкус — ужасный. И всё же ей было весело. Стоило только вспомнить, как губы сами расплывались в улыбке. Правда, очень весело. Она давно так не развлекалась.

«Давайте меняться закусками!», «Так тебе и надо!», «Потрясающая криворукость!», «Ты издеваешься?!» — они словно нарочно разыграли сцену из телесериала про школьников, но какое же это было удовольствие! Она заметила, что пальцы ног, мёрзнувшие даже летом, потихоньку наливаются теплом.

Но насколько ей было радостно, настолько же её терзала совесть. Она ведь проводит тут время со старшеклассником, прогуливающим школу. Оба стали соучастниками преступления: пережидали дождь, и Юкино поддалась чувству солидарности. Нарочно не спрашивала его имени, но покупала ему кофе, угощалась его завтраками и выслушала, когда он заговорил о своей мечте. Ничего не рассказывая о себе, она понемногу узнавала о нём. Но именно ей нельзя было этого делать. Для них обоих всё происходящее неправильно.

«Я сошла с ума. Я это понимаю, но...»

Ещё немного. Хотя бы самую малость.

Юкино посмотрела на лицо юноши. Он по-прежнему спал. И не просто дремал, а крепко уснул.

«Хорошо же ему спится в этой беседке», — не без зависти удивилась Юкино. Она на собственном опыте знала, что даже для сна нужна энергия. И чтобы сесть в поезд, и чтобы смыть макияж, и чтобы почувствовать вкус пищи.

«У меня в его возрасте этой энергии тоже было хоть отбавляй. А сейчас... — подумала она, и мысленно позвала: — Скажи, что ты обо мне думаешь? Скажи...»

И тихо произнесла:

— ...мне ещё можно помочь?

Прежде чем достичь слуха спящего юноши, звук её голоса растаял в пропитанном дождём воздухе.

— И знаешь что? У этих завтраков есть вкус! — говорит Юкино.

— Значит, твоё расстройство вкуса прошло, — отзывается мужской голос в телефонной трубке.

После слов «расстройство вкуса» подразумевался вопросительный знак. Хотя в голосе и звучало беспокойство, даже по телефону было явственно слышно, что её собеседник так и не избавился от подозрений относительно болезни с таким названием.

«Когда-то именно за эту прямоту я его и полюбила», — мельком думает Юкино.

Она задремала, и звонок согнал её неглубокий сон. Чувствуя себя ещё более уставшей, Юкино приподнялась на кровати и достала мобильный телефон из валявшейся на полу сумки. На дисплее светилось имя её бывшего парня. На секунду она засомневалась, отвечать или нет, а потом вспомнила, что сама набирала его номер, но сбросила звонок. Коснувшись иконки «Ответить», Юкино посмотрела наверх и увидела, что небо за окном стало совсем тёмным.

— А ведь ещё недавно мне всё казалось пресным, кроме разве что алкоголя и шоколада, — продолжает Юкино. Она с ногами забирается на кушетку, будто та — единственная оставшаяся на плаву посреди замусоренного пруда драгоценная лодка.

— Понятно. Что ж, думаю, раз тебе стало лучше, ты правильно сделала, что решилась уйти с работы, — говорит её бывший.

— Возможно, — отвечает Юкино, подавив тяжёлый вздох. — Надо было раньше, наверное. Лучше всего — в конце учебного года.

— Может быть. Но тут уж как пойдёт. На увольнение всегда непросто решиться. Ну а пока считай, что ты в отпуске. Отдыхай, наслаждайся жизнью!

«До чего мягко он со мной разговаривает», — равнодушно думает Юкино, перекладывая телефон в другую руку. Как будто прикасается к хрупкой вещи, которую боится сломать. Нежно-нежно. Но в то время, когда ей даже дышать было больно, он слушал кого угодно, а ей не верил.

И в этом нет ничего удивительного. Юкино действительно считала, что его не в чем винить. Если кто и виноват, так это она. Все свалившиеся на неё беды она навлекла на себя сама. И всё же однажды она утратила к нему всякое доверие.

«Некоторые чувства если пропадают, то уже навсегда», — заключает Юкино, и, похоже, он и преподал ей этот урок.

Дело было этой зимой.

«Наверное, я подхватила простуду», — предположила поначалу Юкино.

Ей стало смутно казаться, что еда практически лишена вкуса. Впрочем, в то время у неё хватало и других забот. Каждый день случались неприятные встречи с неприятными людьми, и здоровье всё время шалило. Головные боли, боли в желудке, отекающие ноги, боли внизу живота, но независимо от состояния её день ото дня загружали работой, а самое главное — она чувствовала на себе уничижительные взгляды окружающих. По сравнению с этим безвкусная еда представлялась сущим пустяком.

Тем не менее, когда Юкино, зайдя по дороге домой в семейный ресторан, обнаружила, что у спагетти болоньезе напрочь отсутствует вкус, она от испуга выплюнула его на тарелку. Было так противно, будто в рот попало что-то совершенно несъедобное, и она поспешно вытерла салфеткой не только губы, но даже язык. Затем непроизвольно обвела взглядом зал. На часах миновало девять вечера, и ресторан, выходящий окнами на улицу Синдзюку-дори, оказался заполнен на две трети. Тут сидели завершившие трудовой день конторские служащие, шумные компании студентов, вовсю радующихся жизни, и влюблённые парочки, заигрывающие, словно у себя дома. Какое-то время Юкино наблюдала за посетителями: качеством пищи никто не возмущался. За соседним столиком мужчина лет тридцати в деловом костюме ел спагетти пеперончино[42] и одновременно что-то набирал на мобильном телефоне. Юкино уставилась на его рот. Понять, нравится ему или нет, не удавалось, но, по крайней мере, ел он спокойно.

Может, испорченная порция досталась ей одной?

Юкино наклонилась поближе к тарелке и принюхалась. Запах несильный, но отчётливый: чеснок и репчатый лук. Тогда она положила в рот нитку спагетти. Опасливо прожевала. Точно, вкуса нет. И всё же Юкино сделала над собой усилие, проглотила спагетти и выпила воды, чтобы прополоскать рот. Тут она случайно заметила подозрительный взгляд соседа. Схватила чек, пальто и чуть ли не бегом выскочила из ресторана.

Сбитая с толку и без единой дельной мысли, Юкино зашла в круглосуточный магазин. Оглядела полку с готовыми обедами. Что же делать? Может, что-нибудь из этого попробовать? Приготовленное на углях кальби, «особо сытный» набор с чем-то жаренным во фритюре, омлет с рисом «от шеф-повара», «премиальная» говядина с карри. Неважно, взять любое, прийти домой, поставить в микроволновую печь — пятьсот ватт, две минуты, пока греется, переодеться в домашнее и смыть косметику, а когда печка подаст сигнал: «Дзынь!», достать горячую коробку, содрать упаковку и открыть пластиковую крышку. В лицо хлынет пар с искусственным запахом. Зачерпнуть рис белой, невесомой ложкой, которую дадут на кассе, поднести ко рту... Чем красочней она это представляла, тем меньше это вызывало аппетит. А если и тогда она не почувствует вкуса? А если ей придётся идти и проверять, не повреждён ли у неё язык?

Позади раздалось нарочито громкое цоканье каблуков, и Юкино поспешила освободить место. Женщина одного с ней возраста — скорее всего, секретарша — прошла перед её носом, как будто только и дожидалась этой возможности. Одетая в отделанное мехом бледно-розовое пальто, она оказалась заметно ниже Юкино с её ста шестьюдесятью двумя сантиметрами роста, и от неё исходил сладкий аромат духов. С каким-то звериным упорством женщина по очереди снимала с полки коробки и проверяла, сколько на этикетке значится калорий. В руке она держала корзинку для продуктов, и взгляд Юкино задержался на лежавшей там шоколадке. Давненько, кстати, она их не ела. На языке появилась знакомая с детства сладость, смешанная с горечью какао-бобов, её так и подмывало протянуть за шоколадкой руку.

В тот вечер, как запомнила Юкино, шёл мокрый снег с дождём и было холодно. В итоге по возвращении домой её ужином стали две плитки шоколада и банка пива. У шоколадки, когда она боязливо её надкусила, был вполне определённый сладкий вкус, хотя и не такой, каким она его помнила. В то время у неё вошло в привычку каждый вечер выпивать банку пива, и вкус алкоголя в нём так же явно присутствовал. Но восприятие прочих вкусов пропало. После недели в таком состоянии она не на шутку испугалась и пошла в больницу. Результаты различных обследований показали только то, что с самим языком всё в норме.

— Вероятно, заболевание имеет психогенную природу. Постарайтесь избегать стресса и включите в рацион продукты, богатые цинком, — сказал ей похожий на студента врач, и Юкино чуть на него не закричала: «Уж это я и сама знаю!»

Она держалась на шоколадках, пирожных, сладких булочках, а также пиве и вине — на том, что могла распробовать, и её и без того подорванное здоровье всё ухудшалось. Тем не менее она каждое утро старательно наносила макияж — не столько из желания навести красоту, сколько чтобы соблюсти приличия — и выходила из дома. Дней, когда Юкино не могла сесть в поезд, прибавлялось, и только от одного правила — хорошо выглядеть — она не отступала.

«Каждый из нас, — с отчаянием думала Юкино, — пока жив, несёт в себе невидимый снаружи ад». Так она себя убеждала, и так прошли самые жуткие в её жизни зима и весна. Вкус вернулся к ней через полгода. Произошло это после встречи с тем юношей в сезон дождей.

— А оформим увольнение уже после летних каникул. Начальство я предупрежу.

— Хорошо. Извини, что тебе приходится заниматься моими делами даже после того, как мы расстались, — отвечает Юкино, вновь перекладывая телефон к другому уху.

Она уже больше двух месяцев не появлялась на работе, но её начальник, не вдаваясь в подробности, считал, что она болеет. В частном секторе с ней не стали бы миндальничать, но тут Юкино воспользовалась своим положением государственного служащего и добротой бывшего парня. Она прекрасно понимала, что дальше так продолжаться не может.

— Знаешь, я правда рад.

— Что?

Рад? Чему тут радоваться? Она старалась не сердиться на него, но сейчас испытала внезапный приступ раздражения.

А он безо всякого ехидства в голосе продолжает:

— Тебе повезло, что ты познакомилась с той старушкой.

Юкино перестала понимать, куда он ведёт. Со старушкой?

— С кем?

— Как это — с кем? С той, из парка... Она тебе завтраки приносит. И вы помогаете друг другу отвлечься, так ведь?

На заднем фоне в трубке слышно, как проезжает одиночная машина. Юкино сразу догадывается, что он не у себя дома. Окна его квартиры выходили на улицу Кампати-дори, и движение там никогда не затихало. Значит, он ужинал у какой-то незнакомой ей женщины. Поев, сказал, что ему надо позвонить по работе, и вышел на балкон. Набирая номер, ловко вытащил одной рукой сигарету и сунул в рот. Юкино удивляется, как ярко она себе это представила и что она продолжает о таком думать. Это неправильно. Он волен быть где угодно и с кем угодно. А вот она забыла о той лжи, которую ему нагородила. Что она часто встречает в парке одну старушку. Что они стали подолгу разговаривать, а в последнее время та делится с ней завтраками. И что они очень вкусные.

— В общем, отдыхай в своё удовольствие! — ласковым голосом говорит он на прощание и вешает трубку.

Юкино медленно отводит телефон от уха.

Ведь всё уже решено. Но...

Но она так любила свою работу, так о ней мечтала, вложила столько усилий, чтобы её получить.

Почему же так вышло?

Внезапно она вспоминает о том мальчике.

— Сплошное враньё, — бормочет Юкино, подтягивая ноги и с силой прижимая лицо к коленям.

Казалось, этот день пришёл внезапно, без малейшего предупреждения. И в то же время предчувствие, что случится то, что случилось, понемногу крепло весь последний месяц.

День стал для Юкино незабываемым. Стал символом чего-то чистого, светлого, возвышенного — всего самого прекрасного, что только могло быть. И память о нём, скорее всего, останется с ней до конца жизни — безнадёжно завораживающим, пронзительным, разрывающим душу эхом.

Зазвонил будильник.

В миг, когда Юкино собралась открыть глаза, она взмолилась о дожде. И, медленно разлепляя веки, убеждала себя, что шорох за окном ей не послышался.

— Дождь, — пробормотала она, чтобы себя подбодрить.

Головная боль, тошнота и усталость чудесным образом отступили. Она встала с кровати и некоторое время просто слушала дождь. Комната пропиталась сыростью, и на волосах ощущалась влага. С недавних пор Юкино нравилось всё, что было связано с дождём. Причину она, разумеется, знала, но никогда не решилась бы облечь её в слова. «Нельзя», — подсказывал ей инстинкт.

Юкино подняла волосы со лба и спрятала их под косынку, нанесла на лицо тональный крем, а на губы — неяркую помаду. Надела свежепостиранную кремовую блузку и тёмно-синий брючный костюм, повязала узкий пояс и легонько брызнула духами на запястья. Остановилась у зеркала в прихожей, проверила, всё ли в порядке. Интересно, на сколько она выглядит? Меньше, чем на двадцать пять?.. Юкино осознала, что, разглядывая своё отражение, она обдумывает это всерьёз.

— Чушь какая, — тихо пробормотала она, взяла зонт и вышла из квартиры.

Шагая к станции в окружении людской толпы, она с каким-то облегчением подумала, что сегодня, скорее всего, опять не сможет войти в вагон. Так и случилось. Проводив для очистки совести один поезд линии Собу, она направилась к беседке в саду.

Наполненное радостными предчувствиями июльское утро, казалось, разгоняло окутавший Юкино сумрак. Лил дождь, но половина неба оставалась ослепительно синей. Ветер гонял клочья низко висящих туч, а в разрывах между ними, далеко в вышине, виднелись белые светящиеся облака. Зелень сада, отмытая ливнями, стала вызывающе яркой. Лучи солнца нагревали пропитанную влагой почву, вода испарялась, по тому же месту снова хлестал дождь, и над землёй то тут, то там, будто дым от сигнальных костров, поднимались струйки пара.

— Вот. В благодарность, — решительно сказала Юкино и протянула юноше бумажный пакет.

Там лежала купленная вчера толстая, тяжёлая иностранная книга, напоминавшая том иллюстрированной энциклопедии. Дождь играл весёлую барабанную дробь на крыше беседки.

— В благодарность?

— Ты только и делаешь, что меня кормишь. И ты сам сказал, что хочешь такую, было дело?

«Прозвучало как отговорка», — думала Юкино, пристально глядя на юношу, пока тот боязливо вытаскивал книгу из пакета. На обложке виднелось выполненное тиснением название: Handmade SHOES[43]. В книге объяснялось, как делают обувь ручной работы, и её посоветовали как самое распространённое издание для начинающих. Замешательство юноши сменилось удивлением, удивление — восторгом, и Юкино наблюдала за выражением его лица с таким же чувством, с каким она смотрела на облака в небе. Прекрасные белые облака, ежеминутно меняющие форму под порывами ветра.

— Такая дорогая книга! Спасибо! — с жаром сказал юноша и поспешно добавил, чтобы прозвучало почтительней: — Премного благодарен!

Какая прелесть! Она и сама не смогла удержаться и радостно улыбнулась.

Он сразу же открыл книгу.

«В буквальном смысле глаза загорелись», — глядя на него, с восхищением подумала Юкино. Даже струи дождя за его спиной переливчато сверкали в лучах солнца. Юкино отпила глоток кофе, купленного в кафе неподалёку от сада. Так и есть, вкусный. Облегчённо вздохнув, она с замиранием сердца убедилась, что на языке осталась горечь. Когда она рядом с этим мальчиком, кофе обладает вкусом кофе. У риса — вкус риса, у дождя — аромат дождя, а летнее солнце светит, как и положено летнему солнцу.

— Знаете, я... — неуверенно заговорил юноша, не поднимая глаз от книги, — как раз делаю сейчас пару туфель...

— О, это замечательно! Для себя?

М-да, так говорят какие-нибудь тётушки в возрасте.

Ничем не показав, что заметил её волнение, он ответил:

— Я пока не решил, для кого...

И запнулся.

Внезапно Юкино мысленно ахнула. И всё ещё не соображая, в чём дело, подумала: «Нет!»

— Это женские туфли.

Стоило ей это услышать, как игривое настроение разом улетучилось.

— Только у меня никак не получается, и мне...

Вместе с тем в груди понемногу поднималось какое-то неизвестное чувство, и оно несло с собой тепло. Пока она силилась разобраться, что же это такое, юноша продолжил:

— Мне нужно снять мерки... Мои-то ноги не подойдут. Так что, если вас не затруднит... Вы не могли бы показать свои ноги?

Даже не видя его лица, Юкино поняла, что глаза у него на мокром месте. И что с ней происходит то же самое.

Звонко пели трясогузки.

Здесь, в саду, обитали разные виды диких птиц. Юкино совершенно в них не разбиралась, и только это название было ей знакомо. Оно упоминалось в «Кодзики»[44], и, помнится, на уроках классической литературы Хинако-сэнсэй давала им послушать запись пения трясогузок. Как же там говорилось... Ах да, трясогузки показали богам, что такое физическая близость между мужчиной и женщиной.

Воспоминания об этом нахально лезли в голову. Юкино ощущала сильный жар, но её кожа при этом оставалась холодной.

«Сохраняй дистанцию», — смутно подумала она, снимая одну туфлю. И медленно вытянула босую правую ногу в сторону юноши. Теперь они сидели друг напротив друга. Юноша робко коснулся кончика её большого пальца. Палец будто обдало разгорячённым дыханием, и она поразилась, насколько он был холодным. В груди бешено застучало. Юкино испугалась — вдруг юноша услышит, как громко бьётся её сердце и как шумно она дышит, и ей стало невыносимо стыдно, и она взмолилась о том, чтобы ей вовсе не издавать ни звука. Пусть сильнее льётся дождь. Пусть громче поют трясогузки.

Тем временем руки юноши тихонько сомкнулись на её ноге. Приподняли, словно прикидывая вес. Ощупали кончики пальцев, свод стопы, пятку, будто проверяя их форму и то, насколько они мягкие.

«Хорошо, что я недавно сделала педикюр», — всерьёз, чуть ли не со слезами на глазах, успокоила себя Юкино.

Юноша достал из сумки маленькую синюю рулетку. Потянул за белый язычок, и из круглого пластмассового корпуса с тихими щелчками вылезла виниловая мерная лента.

«У него даже рулетка с собой есть!» — неожиданно восхитилась Юкино. Лента мягко, как бинт, обвилась вокруг ноги. Юноша записал карандашом в блокнот несколько чисел. Расстояние от кончика большого пальца до пятки, от пятки до лодыжки — он прикладывал рулетку, смотрел на отметки и водил карандашом по бумаге. Между тем пульс у Юкино наконец-то успокоился. Словно заполняя наступившую тишину, припустил дождь, но солнце при этом сияло всё ярче, и, радуясь ему, трясогузки запели ещё пронзительней. К шуму дождя примешивалось чирканье карандаша по бумаге.

«Такое чувство, — подумала Юкино, — будто здесь, в этом саду, я попала в иной мир».

— Вы не могли бы встать? — тихо попросил юноша со своего места. — Я бы хотел напоследок зарисовать форму ступни, когда на неё опираются.

«Хорошо», — хотела ответить Юкино, но голосовые связки не слушались, и она смогла лишь выдохнуть. Она сбросила вторую туфлю и, держась рукой за балку, встала на скамью. Юноша подложил ей под ногу блокнот, наклонился, слегка надавил левой рукой на подъём стопы и аккуратно обвёл карандашом её контур. Юкино пристально смотрела на него сверху вниз. Откуда-то издалека докатился шелест листьев, и ветер принялся одновременно раскачивать струи дождя, гнуть ветви клёнов и ерошить её волосы. Несколько мелких капель попали ей на горящие щёки.

«Я уверена, в тебе есть свет, который мог бы меня изменить», — подумала Юкино.

— Знаешь, — безо всяких усилий вдруг произнесла она, и юноша поднял голову, — я разучилась нормально ходить. Сама не заметила, когда...

Он смотрел на неё, и на его лице читалось недоумение.

— Вы... о своей работе?

— Много о чём...

Юноша ничего не сказал. Слышался лишь хор трясогузок, но на секунду он улыбнулся. Так ей показалось. А затем молча перевёл взгляд обратно на свои записи. В шум дождя снова вмешался скрип карандаша.

«Настоящий сад света», — глядя на сверкающий дождь, подумала Юкино.

«Что я сейчас теряю и что вместе с тем пытаюсь приобрести? Или же приобретать мне нечего, я порчу жизнь другим и ещё больше теряю сама?»

Юкино хорошо запомнила, о чём она размышляла позже тем днём, пока шла одна под зонтиком к выходу из сада. Непроницаемые тучи закрыли и небо, и солнце, погода стала серой, какой всегда бывает в сезон дождей. К веткам деревьев местами пристали промокшие шкурки цикад, сброшенные после линьки. Настоящее лето настало, когда они застрекотали, а до того тянулась пора межвре́менья.

И именно поэтому то время было идеальным.

В будущем Юкино ещё много раз втайне вспомнит о часах, проведённых в саду света. Когда ничего ещё не началось, но всё же прошедших не напрасно, ведь тогда ничего и не закончилось. О прекрасном, идеальном времени, исполненном самых добрых чувств, которому никогда не повториться. Если бы Бог даровал ей возможность заново прожить один-единственный день, она без сомнений вернулась бы в сад света.

А ещё Юкино узнает, что предчувствия её не обманули. Что она действительно кому-то навредит и вот-вот чего-то лишится. В некотором смысле в том саду она прошла высшую точку в своей жизни.

И всё равно — ни Богу, ни императору, ни кому другому не отнять тепла, каким это идеальное время будет согревать её до скончания века.

Цикады закатили грандиозный концерт.

По приезду в Токио девятью годами ранее многое в городе удивило Юкино, и среди прочего — стрекот цикад. Конечно же, они водились и в Эхимэ, но там их стрекотание казалось лишь частью богатой палитры звуков природы. Наравне с щебетанием птиц, свистом ветра, плеском реки и морских волн. Но здесь несколько тысяч цикад, словно сговорившись, верещали так громко, что закладывало уши. В этом шуме тонули все прочие звуки. Даже если бы трясогузки запели снова, их бы никто не услышал.

Когда, на несколько дней позже обычного, объявили об окончании сезона дождей в Канто, ливни прекратились разом, как будто кто-то, услышав сообщение, щёлкнул выключателем. Почти одновременно с этим в школах начались летние каникулы, и юноша перестал по утрам приходить в беседку. Юкино вспомнила когда-то сказанные им слова: «Я решил, что буду прогуливать в те дни, когда идёт дождь, но только до обеда». Тогда она сочла это забавным: «Серьёзный, да не совсем». И всё же сейчас ей почему-то стало казаться, что он нарушил обещание. Она осознавала: воображать, будто добрый друг безо всякого повода променял её на новых приятелей, — нелепо, а чувствовать себя обманутой — несправедливо по отношению к нему. Но, не зная, куда ещё податься, она продолжала приходить в беседку и в хорошую погоду.

Вот и сегодня Юкино сидела в беседке, а с неба с самого утра нещадно палило солнце. Раз уж для всех наступили летние каникулы, она облачилась не в костюм, а в белую блузку без рукавов и зелёную юбку клёш, на плечи набросила кофту цвета морской волны, а на ноги надела босоножки на платформе. В ясные дни в парке ещё до полудня собиралось на удивление много отдыхающих. Иностранцы с фотоаппаратами наперевес, группы пожилых людей с альбомами для зарисовок, гуляющие под руку элегантные влюблённые пары в самом расцвете лет. Всем своим видом давая понять, что она здесь никого не ждёт, а просто наслаждается чтением, Юкино сидела в одиночестве, не отрывая взгляда от книжки.

«Всё к лучшему. У него теперь нет повода прогуливать школу, а это самое главное», — запоздало попыталась она себя убедить. Но мысли мыслями, а чувства, которые понемногу её охватывали, говорили о другом. На самом деле...

«На самом деле я не хотела, чтобы сезон дождей закончился».

Юкино попробовала негромко произнести это вслух. Внезапно у неё защипало в уголках глаз, и она поспешно уткнулась в лежащую на коленях книгу: «Нет, нет, не смей больше об этом думать!» Она просто наслаждается чтением. Всё внимание — на текст.

Вокруг, насколько хватало глаз, под лучами летнего солнца красиво блестела степь, по её просторам гулял свежий ветер, но для Нукады и солнечный свет, и шум ветра — всё казалось пустым. Радость угасла, её охватило чувство одиночества и тревоги, и не было от него спасения.

«Только этого не хватало!» — чуть не вырвалось у Юкино. Это была «Принцесса Нукада» Ясуси Иноуэ[45], которую она давно не доставала с книжной полки, а сегодня взяла с собой без особой на то причины. Книга повествовала о трагической жизни прославленной придворной поэтессы — возлюбленной двух родных братьев, ставших, каждый в своё время, императорами Японии. Юкино впервые прочитала её в пятнадцать лет. Тогда ей больше всего полюбилась сцена, где героиня идёт одна по степи, заросшей мурасаки[46]. Продолжалась она весьма драматичным появлением на свет некоего знаменитого стихотворения. В школе Юкино читала эту книгу с наивным детским волнением, но сейчас та отзывалась в душе каким-то странным резонансом. И это не давало сосредоточиться на чтении.

Внезапно послышались шаги, и Юкино, машинально изобразив на лице улыбку, подняла голову.

— Какой большой парк!

— И не подумаешь, что мы в Синдзюку.

К беседке, держась за руки, подошли спортивного вида парень и девушка, обоим было лет по двадцать — двадцать пять. Они шли в тени деревьев — такие дружные, пышущие здоровьем и энергией, что у Юкино, несмотря на подступающее уныние, потеплел взгляд.

— Ох, простите, — поклонившись, обеспокоенным тоном сказала энергичная девушка, когда Юкино приподнялась, чтобы освободить им место.

— Ничего страшного, — улыбнулась она в ответ.

Юкино пересела на край скамейки и снова открыла книгу, а до её слуха долетали слова возбуждённой беседы находящихся в расцвете молодости девушки и парня. Это же японский сад? Куда дальше пойдём? Может, посмотрим оранжереи? Ой, давай! По карте отсюда далековато, не устанешь? Да сколько тут идти-то! Взгляд Юкино бессмысленно скользил по строчкам.

«В ясный день здесь всё для меня незнакомо», — с головой погружаясь в тоску, подумала Юкино.

До полудня она просидела в беседке, а после бесцельно бродила по Синдзюку, по Ёёги, по Харадзюку и вокруг сада при храме Мэйдзи. Когда у неё начинали болеть пальцы ног, она заходила отдохнуть в какое-нибудь кафе, когда силы восстанавливались — шла дальше, коротая тем самым время до окончания длинного-предлинного летнего дня. Так она проводила август. И пока Юкино притворялась, что читает в беседке книгу, пока вышагивала по асфальту или пила слабый, остывающий латте, она много раз задумывалась: «Неужели никого нет? Неужели никто не хочет со мной увидеться? Неужели некому взять и мне позвонить?» Она пролистала записную книжку в телефоне. Не так давно звонила Ёри-тян, но у неё маленький ребёнок, и ей сложно куда-либо выбраться. Маруи-сан вроде уволился, но Юкино не хотелось тревожить молодожёна. Живущие в Токио одноклассники времён старшей школы; друзья по институту; друзья друзей; ребята-студенты, в которых она влюблялась, и ребята-студенты, с которыми не раз обедала вместе, но не влюбилась; девушки, с которыми она сошлась на практике; коллеги по работе... Юкино и сама удивилась, как много у неё записано имён.

«Сколько лет, сколько зим! Жаркая нынче погода, правда? Как жизнь, всё по-прежнему? У меня образовалось два выходных, сегодня и завтра, может, сходим в кафе, если есть время? Извини, всё это так неожиданно. Если у тебя дела, скажи, я пойму».

Юкино на пробу набрала такое письмо, не заполняя поле «Кому». Нет, не то... Ей безумно хотелось с кем-нибудь пообщаться, но она не знала с кем. И не знала, кто бы сам хотел пообщаться с ней. Тех, с кем можно встретиться без видимой причины, просто потому, что захотелось, — тех, кого она могла бы назвать друзьями, — наверное, не существует. Она твердила себе: «Чему ты удивляешься, так у всех, кто нашёл работу и влился в общество», но от отчаяния это не спасало.

Когда на улице стемнело, Юкино смешалась с толпой идущих домой людей, купила в супермаркете продукты для ужина и, едва переставляя зудящие ноги, вернулась в свою квартиру. Даже не умывшись, упала на кровать и подождала, пока сойдёт усталость. Когда у неё вновь появилась способность двигаться, она медленно встала, смыла косметику, переоделась и пошла на неприбранную кухню готовить ужин. Готовила она только простые и лёгкие блюда — рисовый суп с овощами, лапшу, рис с курицей и яйцами, а ела на кушетке, сгорбившись над тарелкой. Особым вкусом её стряпня не отличалась, но, по крайней мере, он у неё точно был. Юкино считала это одним из оставшихся у неё подарков от того мальчика.

В окно сквозь москитную сетку пробирался ветер, неся с собой запахи лета. И обдувал ей пальцы ног. С того дня они стали для неё особой частью тела. Она попробовала дотронуться до большого пальца. Сладостная и томительная боль поднялась по ноге до пояса и медленно разошлась по всему телу. Это ощущение тоже досталось ей от него.

«Как же сильно он изменил меня всего за месяц!» — вспоминая его силуэт, очерченный светом, до глубины души поразилась Юкино.

Разве в барах всегда так темно?

Юкино порылась в памяти. Язык щипало от выпитого «Солёного пса»[47], пальцы ощупывали россыпь орешков на тарелке, похожих на косточки каких-то мелких зверушек, а взгляд застыл на скопище бутылок, выставленных на полках позади барной стойки. Не так и много баров довелось ей повидать в жизни, но, помнится, во всех было светлее, чем здесь. А может, ей так кажется, потому что она тут одна.

Юкино не видела ничего предосудительного в том, чтобы женщины пили в барах в одиночку, но сама раньше ни разу так не поступала. Ей попросту не выпадало случая. Если она шла куда-нибудь выпить, то всегда с другом, с любимым или с коллегой. Поэтому сейчас она сидела, скрестив ноги, на высоком стуле, напустив на себя вид, будто всё ей здесь привычно, но внутри тряслась от страха. Сперва Юкино выпила рекомендованное в меню «Хугарден»[48], потом коктейль с белым персиком, а сейчас допивала «Солёного пса». На улицу не поглазеешь — окон в баре нет, книжку не почитаешь — слишком темно, телевизор с выключенным звуком показывал спортивную трансляцию — её это не интересовало, оставалось только накачиваться алкоголем. С другой стороны, убеждала она себя, нельзя же уйти, пробыв здесь всего один урок, когда она так долго собиралась с духом, чтобы сюда спуститься. Юкино цедила коктейль крохотными глотками, словно то был ограниченный запас драгоценной питьевой воды, уцелевший после кораблекрушения.

«Выпью-ка я пива», — решила она перед сном, но, когда открыла холодильник, оказалось, что там нет ни одной бутылки. Не закрывая дверцу, Юкино ненадолго задумалась, как ей поступить. Она уже приняла душ. В футболке и шортах на улицу не выйти.

«А что делать», — заключила она, закрывая холодильник. Пива-то хочется. Она переоделась в бледно-зелёное платье, наскоро нанесла блеск для губ, взяла маленькую, плетённую из ротанга сумочку и вышла из квартиры. Спустилась на старом лифте, дошла до широкой улицы Гайэн-ниси-дори, окунулась в тихий ночной воздух и поняла, как же тяжело ей дышалось одной в своей комнате.

«Мне хотелось выбраться из дома и с кем-нибудь перекинуться парой слов, хотя бы с кассиром в круглосуточном магазине», — осознала она.

И машин, и пешеходов на улице было мало, а где-то вдалеке маленьким зелёным пятном светился магазин. Туда медленным шагом и направилась Юкино. Слушая размеренный стук подошв своих босоножек, она невзначай посмотрела в сторону и увидела, как в конце прямого, безлюдного переулка пробивается тусклый оранжевый свет.

«А не кафе ли там?» Словно приняв приглашение, Юкино свернула в переулок. И обнаружила бар. Рядом со входом стояло небольшое меню, освещённое оранжевой лампой. В барах она бывала редко.

«Это вам не банка пива», — подумала она, с удовольствием вспоминая выверенный вкус сложно составленных коктейлей. Как же быть? Поглядывая на меню, она прошла мимо, развернулась, замедлила шаг, но не смогла решиться и снова чуть не проскочила дальше. Внезапно перед ней возникла женщина с собакой на поводке. Обходя Юкино, женщина подозрительно на неё покосилась. И словно подталкиваемая этим взглядом, Юкино спустилась по лестнице и открыла тяжёлую, обитую железом деревянную входную дверь.

— Вы одна? — внезапно раздался откуда-то справа голос, и Юкино чуть не подпрыгнула от неожиданности. Она изнывала от скуки и потому развлекалась подсчётом крупинок соли, прилипших к краю второго бокала «Солёного пса». Наклонилась к нему так близко, что едва не касалась носом. Её окликнули ровно после того, как она пробормотала: «Сто двадцать девять».

— Простите. С вами всё в порядке? — поспешно извинился обладатель голоса.

Похоже, её испуг был слишком заметным.

— Да, в порядке... И да, я здесь одна, — так же поспешно ответила Юкино.

Её несколько запоздало бросило в жар. Глядя на неё, сидящий справа мужчина добродушно усмехнулся:

— Рад слышать. А я всё сомневался, могу ли я с вами заговорить. Ещё раз извините. Я тоже здесь один.

Ещё не разобравшись, что происходит, Юкино неопределённо кивнула. Внимательно посмотрела на мужчину, сидевшего через два пустых места от неё. Она не заметила, когда он пришёл. На нём была тёмная рубашка и куртка из ткани с лёгким глянцем. Галстук отсутствовал. Волосы, достаточно длинные, чтобы закрыть уши, зачёсаны назад, в меру широкие плечи. С виду он был немного старше Юкино и походил на ухоженного пса европейской породы.

— Часто сюда приходите? — спросил мужчина-пёс, поднимая бокал.

— Нет... Не очень.

— Согласитесь, здесь тихо и уютно. Я работаю поблизости и иногда захожу в этот бар по дороге домой.

— Как и сегодня?

— Да.

Юкино разговаривала неохотно, а про себя думала: «Это тебе от излишней мнительности кажется, что он с тобой заигрывает». Бар есть бар, сейчас вечер, и разговоры тут в порядке вещей. И вообще, она для того и выбралась из дома, чтобы с кем-нибудь поболтать.

— Что-то допоздна вы трудитесь.

— Да уж. Я работаю в издательстве. Это рядом, угол четвёртого квартала Ёцуя, здание сбоку от круглосуточного магазина. На первом этаже — ресторан... Вам, похоже, те места незнакомы.

Юкино загадочно рассмеялась. Точно, незнакомы.

— А вы где работаете? — спросил мужчина.

— Скажем так — не в этой округе. А вот живу неподалёку.

— Я так и подумал.

— Да ну?

— Вы легко одеты. Не похоже на того, кто возвращается с работы, — объяснил мужчина-пёс, стеснительно поглядывая на её платье.

Юкино вдруг стало стыдно: ей показалось, что он догадался о беспорядке в её комнате. Она снова покраснела.

— Как же здорово! — оживлённо сказал мужчина-пёс, внезапно перейдя на задушевный тон.

— Что?

— Взять и пойти ночью, в одиночку, куда-нибудь выпить. Это просто замечательно! Далеко не каждая женщина способна на такой спонтанный поступок, — сказал он и улыбнулся самой что ни на есть обходительной улыбкой.

Юкино почувствовала неловкую радость, как если бы классный руководитель похвалил её за добрый поступок, которого никто не видел.

— Меня зовут Сайто. А вас?

— Юкино.

— Юкино-сан? Это фамилия или имя?

— Меня часто об этом спрашивают. Фамилия, — со смехом ответила она, а затем отпила глоток позабытого за разговором «Солёного пса».

По губам царапнули кристаллики соли.

— То есть она гуляла себе одна, случайно наткнулась на своего любовника, затем там появился её муж, и любовник поспешил удалиться? Типичный любовный треугольник. А мужчины к тому же родные братья? Вот же страсти какие.

— А по-моему, интересны не страсти, а тихие терзания смятенной души, — сказала Юкино и горько усмехнулась.

Мужчина-пёс спросил, как она проводит выходные, она ответила, что читает книги в парке, он спросил, что она читает сейчас. Она ответила: «Принцесса Нукада», и оказалось, мужчина не знает, что это реальная историческая фигура. Юкино удержалась от того, чтобы поинтересоваться, правда ли он работает в издательстве, и вместо этого процитировала:

Иду полями нежных мурасаки, Скрывающих пурпурный цвет в корнях, Иду запретными полями, И, может, стражи замечали, Как ты мне машешь рукавом?[49]

— Ну же, это есть в школьных учебниках! — сказала она.

— Да, возможно, я что-то такое слышал, — ответил он. — Но мне казалось, что это написано мужчиной.

— Нет, женщиной! — невольно подавшись вперёд, поправила его Юкино, и мужчина весело рассмеялся.

— И вот, расставшись и с принцем Оама[50], и с императором Тэндзи[51], охваченная тоской, она шла по степи. По запретным полям, испещрённым белыми цветами, куда простым людям вход был заказан.

— Так-так... — с интересом кивнул мужчина-пёс, отпивая виски.

Юкино тоже пригубила коктейль и смочила горло.

«А что я пью и какая это по счёту порция?» — мелькнуло у неё в голове. Похоже, она в кои-то веки малость напилась. И похоже, малость напиться и рассказывать кому-нибудь о том, что тебе нравится, — отличное развлечение.

— И тут губы сами собой произнесли эти слова: «Иду полями мурасаки... Иду запретными полями».

— Что вижу, то пою.

— В общем, да, — Юкино тоже засмеялась. — В тот вечер устраивали большой пир. И там, за саке и изысканными угощениями, придворные пред лицом императора Тэндзи должны были читать стихи о прошедшем дне. Их вызывали в произвольном порядке, и каждый с колотящимся сердцем ждал, когда же произнесут его имя. И только принцесса Нукада оставалась спокойной. Стоило ей только захотеть, как она могла тут же, не сходя с места, сочинить десяток стихотворений.

— Талантливая женщина.

— Именно так. Но то, что мы сейчас называем талантом, я бы скорее назвала сверхъестественным чутьём, каким обладают жрицы в святилищах.

— В вас, Юкино-сан, тоже есть что-то от жрицы. А ваш родной дом, наверное, храм.

— Какой там! Я обычная служащая. Ну так вот, ей на память пришли «макура-котоба», традиционные поэтические эпитеты. По-видимому, так и сложились первые три строчки: «Иду полями нежных мурасаки, скрывающих пурпурный цвет в корнях, иду запретными полями...».

— Хм... А можно спросить, Юкино-сан, вам доводилось пережить подобное?

— Что?

— Скажем так — бурную страсть.

«А, это он о любовных приключениях», — не сразу догадалась Юкино. Наверное, ему скучно говорить о поэзии. Она почувствовала себя виноватой.

— Нет... Ничего такого не было. Ну а вам... — она попыталась произнести имя мужчины-пса. Как же его, Сато? Като? Ватанабэ? — Вам приходилось? — кое-как выкрутилась Юкино.

Мужчина весело засмеялся:

— Вы забыли моё имя, Юкино-сан?

— Нет... То есть... Простите.

— Ха-ха-ха! Ничего страшного. Оно обычное, потому его все и забывают. Зовут меня то Сато, то Като. А я Сайто! — Мужчина с улыбкой отпил из бокала, и, глядя на него, Юкино успокоилась.

— Отлично посидели! — сказал мужчина.

— Правда?

— Конечно. Давно я так не отдыхал. А вы, Юкино-сан?

— Я тоже, — ответила она и допила остатки неизвестного напитка в своём бокале.

— Бармен, ледяной коктейль для дамы! — позвал мужчина-пёс, и она слушала его голос с тем же спокойным чувством обретённой свободы, с каким после уроков оставалась в художественном кружке.

Они решили продолжить вечер в каком-нибудь другом месте и, так как в ближайшей округе баров было мало, взяли такси.

«Вот как начинаются личные отношения», — крутилось в затуманенном алкоголем сознании Юкино, пока она рассматривала проплывающие за окном огни улицы Аояма-дори. Не со знакомства в школе или на рабочем месте, не с чьих-то рекомендаций, а с того, что взрослые, независимые люди, действуя самостоятельно, случайно кого-то встречают. И тогда границы их миров естественным образом раздвигаются. Юкино показалось, что ей наконец-то приоткрылась доселе неизвестная правда жизни. И даже — что она наконец-то смогла стать взрослой.

Они проехали мимо станции Сибуя, двери которой уже были заперты, недалеко от неё вышли из такси и какое-то время бок о бок шли пешком. Влажный летний воздух приятно обдувал горящую от алкоголя кожу. Тыльная сторона её правой ладони несколько раз задела руку мужчины-пса. Ей почудилось, что такое с ней уже было, что когда-то давно она уже гуляла с кем-то по ночной Сибуе.

Внезапно он взял её за руку. Юкино этого ожидала и не особо растерялась, но, когда они остановились, она не без удивления поняла, что находится в квартале Догэндзака, в той части, где много лав-отелей. Ей мельком вспомнилось то здоровое ощущение уюта, какое испытываешь, когда с кем-нибудь спишь.

— Давай немного отдохнём, — сказал мужчина-пёс, в точности повторив фразу, которую в такие моменты произносят в манге и телесериалах.

Юкино это рассмешило, и она захихикала. Приняв улыбку за согласие, мужчина приобнял её за плечи и мягко подтолкнул ко входу в гостиницу. Она не стала сопротивляться, сделала несколько шагов вперёд. Перед ними распахнулась автоматическая дверь с матовыми стёклами, в лицо повеяло холодным воздухом из кондиционера, и Юкино машинально опустила голову. Тут она впервые обратила внимание на обувь своего спутника. Это были остроносые туфли из блестящей, скользкой кожи какой-то рептилии — может, крокодила, а может, змеи. И Юкино внезапно, как будто в голове что-то щёлкнуло, вспомнила туфли того мальчика. Яркая, чёткая картинка возникла перед глазами, разгоняя похмельный туман: его потрёпанные мокасины, в которых он всегда приходил в парк. Не в школьных лоферах, не в кроссовках и не в модельных туфлях. Только сейчас она догадалась, что он сделал их сам.

— Что с тобой? — с недоумением спросил мужчина-пёс у неожиданно остановившейся Юкино. И правда, что? Что с ней происходит?

— Слушай... Прости. Я...

Мужчина пристально смотрел на неё и молчал. В пустом вестибюле повисла мёртвая тишина. Юкино почувствовала недовольство мужчины и одновременно с этим услышала его громкий, раздосадованный вздох.

— Мне правда очень, очень-очень жаль. Прости! — сказала Юкино и выбежала на улицу. Спустилась вниз по холму, села в свободное такси, назвала адрес: «Сэндагая». Едва машина тронулась, Юкино осознала, что просто чудовищно пьяна. Перед глазами всё кружилось, от каждого ускорения или торможения накатывала тошнота. Когда они подъехали к парку Мэйдзи, она не выдержала.

— Извините! Пожалуйста, остановите, откройте дверь! — с этими словами она пулей вылетела из такси, уткнулась лицом в живую изгородь, и её обильно вырвало.

Колени и руки запачкались грязью, всё тело дёргалось, будто сломанное. За спиной мигали оранжевые лампочки аварийной сигнализации, и эти всполохи раз за разом усиливали ощущение, будто Юкино пытают.

«У тебя всё плохо. У тебя всё плохо. У тебя всё плохо.

У тебя всё плохо», — сообщали они.

Желудок опустел, но она продолжала, отплёвываясь, давиться слезами и слюной.

Звенит будильник.

Прежде чем открыть глаза, Юкино осознаёт, что и сегодня дождя не будет. Спасение просто так не спустится с неба.

Не обращая внимания на жгучую боль, от которой раскалывается голова, она идёт в ванную комнату и умывается. Ей хочется аккуратно скрыть все следы произошедшего, и она протирает лицо лосьоном и втирает увлажняющее молочко.

Юкино садится на кушетку, похожую на лодку, и берёт в руки пудреницу. Та выскальзывает из ослабевших пальцев. С тихим стуком падает на пол, один раз подпрыгивает. Юкино машинально нагибается, подбирает её и открывает. Пудра рассыпается мелкой крошкой. Юкино внимательно на неё смотрит. И лишь немного погодя соображает: «Ой, рассыпалась». Кажется, мозг сегодня дольше обычного распознаёт то, что увидели глаза. Безо всякого предупреждения начинает щипать в носу, а глаза наполняются влагой. Удивившись, Юкино прижимает пальцы к векам, словно загоняя слёзы обратно.

«Мне нисколечко не грустно, так почему же я плачу?» — поражается она.

«Будь погожим, завтрашний денёк!» — тихо пробормотала Юкино и резким взмахом стряхнула с ноги туфлю-лодочку. Та покатилась по выложенному плиткой полу беседки и, завалившись на бок, как бездыханный маленький зверёк, замерла на краю. Что означало — завтра будет облачно. Юкино, мысленно хмыкнув, дёрнула язычок банки с пивом и в один присест опустошила её на треть. За этим занятием она запоздало заметила, что сегодня опять стрекочет несколько тысяч цикад. А ведь если подумать, она уже очень давно не пила пиво здесь, в платном парке, куда запрещено проносить алкоголь. После пары встреч с тем юношей она стала брать с собой купленное на вынос кофе. Ну и ладно. В конце концов, у каждого человека есть свои странности.

Юкино сидела в одиночестве и рассматривала залитый утренним августовским светом сад.

«Под нежными лучами, в саду света», — вдруг пришла ей на ум строчка. Как говорила принцесса Нукада: «Если есть начало, я могу сразу же составить несколько разных окончаний». Кто бы сомневался, но для Юкино это представлялось совершенно невозможным. Она не видит, что будет в саду света в будущем, что там было раньше и что там могло бы быть.

«В двадцать семь лет я ничуть не умнее себя пятнадцатилетней».

Так думала Юкино, наблюдая, как свет в саду становится всё ослепительней, а тени — гуще, и ей казалось, что кто-то следит за ней и ставит ей оценки.

Иду полями нежных мурасаки, Скрывающих пурпурный цвет в корнях, Иду запретными полями, И, может, стражи замечали, Как ты мне машешь рукавом?[52] «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 1, песня 20

Песня, сложенная Нуката-но Окими (принцесса Нукада) в пятый день пятого месяца седьмого года эпохи Тэндзи (668), когда император охотился в полях Камо провинции Оми. Ответная песня сложена младшим братом императора Тэндзи, принцем Оама, и слово «ты» здесь указывает на него. Мурасаки — цветущее в начале лета растение с белыми цветами, из корня которого получают пурпурную краску. Их выращивали и в Камо. На поля с мурасаки, а иначе говоря — на запретные поля, заходить было запрещено. «Взмах рукавом» означает выражение любовных чувств.

— Ты понимаешь, почему тебя вызвали? — спросил я, сурово глядя на стоявшего возле моего стола Такао Акидзуки. В сложившихся обстоятельствах он держался похвально — опустил глаза и коротко ответил: «Да». Я подождал, убедился, что продолжения не последует, и сказал настолько низким и сердитым голосом, насколько мог: — А я вижу, что нет! Давай-ка поконкретней.

— Мне кажется, потому, что в последнее время я часто опаздываю в школу.

— Что-что?

— А?

— Тебе «кажется»?! Ты хоть знаешь, сколько раз опоздал только в этом месяце?!

Я так резко повысил голос, что сидевшая напротив учительница вздрогнула от неожиданности и посмотрела в мою сторону. Ученики потрусливей, стоило вызвать их в учительскую и громко рявкнуть, ударялись в слёзы, но на лице этого Акидзуки не дрогнул ни один мускул. Узкие глаза и коротко подстриженные волосы придавали ему умный вид, он был скуп на слова и странным образом выглядел взрослее своих лет. В общем, милым мальчиком его не назовёшь.

Я заговорил ещё грубее:

— Ты в старшую школу в игрушки пришёл играть? Никто тебя тащить не станет, это уже не обязательное обучение! С таким отношением можешь не надеяться перейти в следующий класс или стать выпускником! Понял меня?

Я помолчал, ожидая хоть какого-нибудь ответа, но Акидзуки продолжал смотреть в пол. Он не извинялся, не оправдывался и не возмущался.

«С таким особенно непросто», — подумал я и одновременно отметил, что в голове неотвязно вертится какая-то мысль. Мне показалось, будто я что-то про него знал, но забыл. Что-то неприятное. Но что? Я никак не мог вспомнить, и мне жутко захотелось курить.

Из динамиков вместе с затхлым воздухом полилась мелодия сигнала об окончании большой перемены.

— Ладно. Иди. Но если такое продолжится — вызову родителей.

Даже виду не подав, что у него отлегло на душе, Акидзуки отвесил низкий поклон и вышел из учительской. В итоге я так и не смог вспомнить это самое «что-то». Ну и пусть. Не помню — значит, или какой-то пустяк, или мне вовсе почудилось.

— Какой вы грозный, Ито-сэнсэй! — подтрунивая надо мной, сказала сидевшая напротив учительница английского языка, пока я собирал учебные материалы, чтобы отнести их в кабинет физрука. — Вы могли хотя бы спросить, почему он опаздывает.

Она была старше меня больше чем на двенадцать лет, и я мельком глянул на морщинки, собравшиеся вокруг её добрых глаз. Она всегда держалась с учениками на равных, обращалась с ними как со взрослыми, самостоятельными людьми, и неудивительно, что дети очень её любили.

«У нас с вами разные роли», — пробормотал я про себя.

— Конечно, его опоздания бросаются в глаза, но в остальном Акидзуки-кун — обычный, прилежный мальчик, с ним нет никаких хлопот. А если вспомнить его семейные обстоятельства...

— Семья неполная, живёт с матерью. Не он один такой, и опоздания это не извиняет. К тому же причина неважна. Я считаю, что в первый год школы главное — вбить в голову, что правила есть правила.

Не давая ей времени возразить, я взял в руки стопку бумаг и поднялся со стула:

— Простите, но у меня следующим уроком теннис.

— Надо же, а дождь, оказывается, перестал, — глядя в окно, сказала учительница, невесело улыбнулась и помахала мне рукой: — Всего хорошего. И уж найдите время, чтобы поесть.

От её внимания не ускользнуло, что, готовя бумаги и делая втык Акидзуки, я не успел пообедать.

«Вот что значит опыт, всё подмечает», — не без восхищения подумал я.

Выйдя из учительской в коридор, я чуть не рванул бегом, но удержался и пошёл быстрым шагом. До следующего урока оставалось пять минут, а мне надо было зайти в кабинет физрука — отдать бумаги ответственному за учебные материалы, а оттуда добраться до теннисного корта, расположенного позади бассейна. Едва успеваю. Коридор заполнили ученики, возвращавшиеся в свои классы, но большинство из них, завидев меня и словно испугавшись, уступали дорогу. Если кто меня и окликал, так только школьная шпана:

— Сэнсэй, смотрели вчера футбол?

— Нет, не смотрел! А ну, живо в класс!

У этих двенадцатиклассников из профессионального потока[53] я когда-то был классным руководителем. Отвечая им, я с раздражением подумал, что так и не выкурил ни одной сигареты.

Я закончил пятый урок — теннис у десятого класса, а шестым значилась лёгкая атлетика у двенадцатого. Из-за внезапного недомогания другая учительница физкультуры сегодня не пришла, и мне одному пришлось нянчиться и с парнями, и с девушками. На общение со слабым полом я убил все десять минут перемены и потому вновь не успел покурить.

В программе значились прыжки в высоту. Я положил рядом два мата, поставил две планки, пустил парней и девушек прыгать попеременно и записывал результаты. По сравнению со стаей диких обезьян из десятого, у этих чувствовалась привычка к занятиям физкультурой и нежелание ею заниматься. Что ж, их можно понять. В выпускном классе, тем более подготовительного потока, уроки физкультуры — своеобразная передышка, к тому же парни и девушки, оказавшись вместе, не могли не отвлекаться друг на друга. Несколько учеников, дожидаясь своей очереди, радостно перешёптывались, старательно понизив при этом голос. До меня долетали обрывки их разговоров:

— Да ладно, ты никогда не ел блинчики?

— А чем они отличаются от оладий?

— Так пошли сегодня все вместе!

— Южный выход, сбоку от магазина...

Я мельком вспомнил то время неизвестности, когда сам был подростком, тот особый подъём чувств, с каким я ловил всякое слово, сказанное противоположным полом, словно путеводные искры.

«С самого утра их пять уроков подряд натаскивают на сдачу экзаменов, и они считают, что на последнем, физкультуре, можно расслабиться», — подумал я. И тут же, безо всякого предупреждения, что есть силы пнул стоявшее рядом со мной ведро.

Шарах!

Оно врезалось в ручной каток для разравнивания площадки, и по школьному двору разнёсся оглушительный металлический лязг. Ученики широко раскрыли глаза от удивления. Я не произнёс ни слова, они смотрели на меня, и растерянность на их лицах постепенно сменялась испугом.

— Никаких личных разговоров во время занятий. Сугимура, Кита, Накасима и Кикути — пять кругов по площадке, — коротко сообщил я нарочито бесцветным голосом.

Четверых болтунов обоего пола я выбрал произвольно. Их было гораздо больше, но в таких случаях наказание не обязано быть справедливым. Главное, чтобы оно подействовало на всю группу.

— Бегом марш! — прикрикнул я на нерешительно переглядывающуюся четвёрку, и они, словно их подстегнули, бросились бежать. Я же, будто бы ничего не произошло, вернулся к записям результатов прыжков в высоту.

До конца урока никто из учеников ни разу не открыл рот.

Когда мне удалось наконец затянуться сигаретой, я сразу же вспомнил то самое «что-то» про Акидзуки. После шестого урока я всё-таки улучил время съесть поздний обед, разобрал попутно анкеты десятых классов о распорядке дня, потом два часа проводил тренировки в курируемой мною секции баскетбола, а после вернулся в учительскую и, так как приближался конец месяца, составил план проведения внешкольных занятий.

«Теперь можно и домой». Еле живой от усталости, я привалился спиной к стене у двери служебного входа и, убедившись, что меня никто не видит, сгорбился, сунул в зубы сигарету, набрал полные лёгкие дыма и с облегчением его выдохнул. Тут мне память и подсказала: «Так это его ты видел вчера во сне!»

Я глядел вверх, на узкий серп луны, напоминавший надрез на фиолетовом небе, и вспоминал тот сон. Надо сказать, довольно тягостный.

Я находился в школе после уроков, в кабинете завуча по воспитательной работе, и со мной были ещё два человека: мать Юкари и какой-то школьник. Тогда я не заметил, но сейчас, если подумать, — им был Такао Акидзуки. И я отчаянно пытался объяснить женщине, которую никогда в жизни не встречал, и Акидзуки, ставшему, по-видимому, символом всех учеников разом, почему Юкари пришлось уволиться из школы.

— Так у вас и правда были близкие отношения с Юкари? — спросила её мать.

— Значит, учителя всё время говорили нам неправду? — возмутился Акидзуки.

Я склонил голову так низко, что упёрся ею в стол, и, обливаясь холодным потом, судорожно подыскивал подходящие слова:

— Я бесконечно виноват перед вами, её родителями. Но у нас с ней всё было всерьёз. А заболевание Юкари-сан... По-моему, оно вызвано ещё и тем, что произошло в школе.

— Заболевание? Вы хотите сказать, что Юкари больна?

— То есть вы, учитель, тайком встречались с коллегой? А вам не кажется, что долг мужчины — защищать свою возлюбленную?

— Это что же, она заболела, и вы её бросили?

— Ито-сэнсэй, вам больше никто не поверит!

Честно говоря, настоящий кошмар.

Я помотал головой, вдавил окурок в пепельницу и зашагал в сторону стоянки для учителей. Уже приготовившись надеть интегральный мотошлем[54], я вспомнил, что намеревался сегодня выпить. Придётся оставить мотоцикл у школы. Я вышел за ворота и направился к станции метро. Вокруг меня уже не сновали ученики, но безмолвно шествующие к станции люди, возвращавшиеся домой, и обволакивающая влага сезона дождей, наполнявшая воздух, вызывали лишь омерзение.

Во вновь набранном классе, руководителем которого я стал в апреле, Такао Акидзуки ничем особенным не выделялся. Совершенно обычный пятнадцатилетний подросток, если вычесть привычку опаздывать на утренние занятия и то, что после развода родителей он остался жить с матерью. Оценки — выше среднего, школьная форма не затасканная, одноклассников не сторонится. Ни в какие секции он вроде бы не записывался. Такие любители поскорее уйти домой нередко влипают в неприятности, но из-за семейных обстоятельств Акидзуки, должно быть, пропадал на подработках. На уроках физкультуры к его готовности играть в команде также замечаний не было, учителя по другим предметам говорили разное: то он слушает, то спит, но, чтобы он болтал во время занятий, не мог припомнить никто. По общему впечатлению — не самый сильный ученик. Я бы не стал брать его на заметку, и опозданий, по большому счёту, за ним пока числилось не настолько много, чтобы устраивать разнос, но, как мне показалось, спокойствия ради строгое внушение лишним не будет, поэтому сегодня я его и вызвал.

Отсюда моё недоумение, почему именно он появился во сне о Юкари. Она не преподавала в моём классе, и потому с Акидзуки её ничего не связывало.

Когда на станции Синдзюку я пересаживался на линию Собу, снова начался дождь. Оконное стекло моментально залепило каплями. Отрешённо рассматривая, как в них вселяются уличные огни, я осознал, в чём дело. Акидзуки и Юкари были чем-то похожи. Они не смешивались с окружением, как масло не смешивается с водой. Не в том смысле, что их поведение чем-то бросалось в глаза. У них были друзья, они умели смеяться, не нарушали неписаных норм. Но если приглядеться, понять можно. Наблюдая за несколькими сотнями школьников в год, ты учишься распознавать такой типаж. И у Юкари, и у Акидзуки где-то внутри существовало особое, тайное личное пространство, не предназначенное для чужаков. У одних там хранится нечто ценное, у других — никому не нужный хлам. Что у этих двоих — я не знал, и меня это не касалось. Но в любом случае они определённо отличались от своего окружения.

Поэтому я, по правде сказать, не понимал, как вести себя с Акидзуки. Сегодня я вновь в этом удостоверился. И ровно по той же причине я был когда-то безнадёжно очарован Юкари.

«Не потому ли они появились в моём сне вместе?» — думал я, пребывая в беспросветно-пасмурном настроении и разглядывая дождь.

— Соитиро, ты с каждой нашей встречей выглядишь всё неприветливей.

Мы только что чокнулись банками пива, и эти слова, к моему удивлению, меня не столько рассердили, сколько немного обидели.

— Ты и без того большой и страшный. Ученики, наверное, от тебя убегают.

Я глотнул пива, подумал, как бы мне ответить, потом сказал:

— Нацуми, ты с каждой нашей встречей всё неприветливей разговариваешь.

Пропустив мимо ушей мой тщательно подготовленный ответный выпад, она уставилась поверх банки прямо на меня:

— Тяжело на работе, да? Уж такие существа эти старшеклассники, слово скажешь — сразу на дыбы. Не стоят они того, чтобы к ним относились с душой.

Не зная, что сказать на такое откровенное проявление заботы, я отправил в рот кусок жаренной во фритюре курицы и пробурчал в ответ что-то неопределённое. Нацуми, придерживая одной рукой свои длинные, по грудь, чёрные волосы, нагнулась над столом и стала раскладывать по тарелкам салат с медузой, лежавший в пластиковом контейнере. Её белый хлопковый пуловер мягко очерчивал округлость груди, и после нескольких беглых взглядов я почувствовал себя неловко, посмотрел в потолок, а затем, притворившись, что разминаю шею, обвёл глазами комнату. Здесь я был впервые, но эта квартира во многом походила на предыдущую, какой я её помнил, и по планировке, и по атмосфере. Гостиная площадью в шесть с половиной квадратных метров, пусть и заставленная вещами, не выглядела захламлённой. Беспорядок в комнате как раз и придавал ей уют, и такое же впечатление производила сама хозяйка. Вдоль стен стояли несколько стеллажей, вперемешку набитых карманными книжками, внушительными томами в твёрдой обложке, компакт-дисками, парфюмерией, шляпками, музыкальными инструментами и многим другим. Треть из этого я раньше видел, остальные две трети — нет. Среди последних попадалось и то, что, как мне всегда казалось, её не интересует: к примеру, видеоигры, манга-журналы для молодых мужчин и бутылки с рисовой водкой.

«В её жизни тоже много чего случилось», — с едва заметной ревностью подумал я. Вот что значит — семь лет прошло. Размышляя над этим, я отхлебнул пива, словно бы ставшего более горьким на вкус.

С Нацуми я познакомился на прошлой работе, в компании по торговле недвижимостью, и мы с ней встречались около двух лет.

Я давно мечтал преподавать физкультуру, а работа по другому профилю понадобилась лишь до поры, пока я не сдам квалификационный экзамен на учителя в Токио. Мне ни разу не удалось выполнить по-идиотски завышенные нормы продаж, но я оставался крепок душой и телом и продержался до конца, потому что, как я считаю, у меня была цель — стать учителем. На самом деле в то время продажи квартир встали напрочь.

— Дармоеды никчёмные! Не можете продать другим — покупайте сами, бездари! — каждый день шпынял нас начальник, и мои сослуживцы, сломавшись морально и физически, увольнялись один за другим.

В то же время Нацуми, чьи результаты, как и у меня, стремились к нулю, нисколько из-за этого не переживала и всегда улыбалась. Более того, её улыбка не предназначалась окружающим, а просто показывала, что у неё отличное настроение. Человек она была закрытый и несколько не от мира сего, но при убийственных порядках, царивших в нашей конторе, улыбка Нацуми казалась мне родником с чистой водой посреди пустыни. Жалуясь за выпивкой на тяжёлую трудовую жизнь, мы постепенно сдружились и вдруг обнаружили, что всерьёз встречаемся, хотя никто из нас так и не признался другому в своих чувствах. Мы оба предпочитали активный отдых на природе и в выходные выбирались на прогулки, в походы или поездки, стряхивая с себя накопившийся абсурд будних дней. Нам недавно исполнилось двадцать, от женитьбы, семьи, старости и болезней нас пока отделяли многие годы, мы жили настоящим и не стесняли себя различными обязательствами. Оглядываясь назад, я, пожалуй, могу назвать то время счастливым. Через три года я сдал квалификационный экзамен, почти одновременно Нацуми решила поехать учиться на Кубу (ей было всё равно куда, а там оказалось дешевле всего), и мы без каких-либо ссор, будто следуя естественному ходу вещей, расстались. Надежда, которую каждый из нас возлагал на новое место в жизни, оказалась гораздо сильнее чувства одиночества.

Первую после нескольких лет весточку от Нацуми я получил месяца четыре назад. Для меня пошёл уже восьмой год работы учителем физкультуры, я успел перевестись из одной старшей школы в другую и встретил здесь свой тридцать второй день рождения.

«Как жизнь, Соитиро? Давай выпьем, вспомним прежние деньки!» — это легкомысленное сообщение неожиданно пришло мне через соцсеть как раз в то время, когда на работе я попал в безвыходную ситуацию, затрагивавшую в том числе и мою личную жизнь.

«Смогу хоть капельку развеяться», — подумал я и с готовностью откликнулся на приглашение.

Наша первая после долгой разлуки встреча состоялась в баре возле станции Ниси-Огикубо. Мне показалось, что Нацуми нисколько не изменилась — та же улыбка, та же отрешённость от мира, разве что чуть-чуть подзагорела.

«Наконец-то она вернулась с Кубы», — поначалу решил я, но оказалось, что она живёт в Японии уже пять лет и сейчас устроилась в компанию по разработке мобильных игр. Она не знала, что такое уныние, пить с ней было чистым удовольствием, и, хотя из этого вовсе не следовало, что мы вновь раздули угольки наших отношений, с того дня мы стали друзьями-собутыльниками, которые встречаются не реже раза в месяц для весёлой попойки.

Вот и сегодня, спустя три недели, мы собирались встретиться в облюбованном нами баре, но там случился наплыв посетителей, мест не нашлось, и жившая неподалёку Нацуми предложила переместиться к ней. По дороге мы заскочили в винный магазин, потом в кулинарию за продуктами, и вот после стольких лет я вновь очутился в её квартире.

Звонок от Юкари в списке входящих я заметил, когда мы истребили основную массу купленного пива и закусок и переключились на найденное в домашних запасах красное вино. Открыл непонятно зачем свой мобильник и увидел, что она звонила два часа назад. Тут я вспомнил, что около недели назад сам обещал с ней связаться. Но забегался на работе и как-то запамятовал. Обязанности в школе распределились так, что в будние дни, помимо уроков, на мне висело множество административных дел, а в выходные я тащил на себе то занятия в секциях, то соревнования, то ещё какие-нибудь мероприятия. Сейчас я был занят даже больше, чем когда торговал недвижимостью.

— Что, девушка? — раскрасневшаяся от выпитого Нацуми, хитро улыбаясь, показала на меня пальцем.

Я оставался трезвым. С нескольких банок пива я при всём желании не пьянел.

— Не-а. Говорил же, мы расстались ещё до начала триместра.

Нацуми разочарованно хмыкнула, поднялась на ноги и, зевая, сказала:

— Сварю-ка я кофе, что ли. Курить иди на балкон.

Теперь и в её квартире курить запрещено? Пока она шла на кухню, я смотрел ей в спину, а затем, решив, что лучше подчиниться, вышел на балкон. Половину его площади оккупировал внешний блок кондиционера, и этот тесный закуток можно было назвать балконом только по бедности. Я заметил, что бетон влажный, а ливший ещё недавно дождь прекратился.

«Никакого покоя: то иди, то перестань», — пожалел я его, зажигая сигарету и глубоко затягиваясь. Глянул в сторону и увидел, что на кондиционере одиноко стоят маленькое деревце в горшке и розовая лейка. У меня вдруг мелькнула мысль, что я со всеми поступаю нечестно, и я замотал головой, чтобы её отогнать: «Конечно же, нет!» С Юкари мы расстались, а Нацуми просто друг, от которого я не могу отделаться. К тому же Юкари, наверное, беспокоится, как продвигается процесс увольнения. Я должен ей позвонить не столько как её бывший парень, сколько как коллега по работе. Выбрав в записной книжке телефона строчку «Юкино, Юкари», я нажал кнопку вызова.

Я и сейчас хорошо помнил, как два года назад Юкари Юкино впервые вышла на работу в нашей школе.

— Меня зовут Юкари Юкино, я назначена на должность учителя родного языка и литературы. Это моя вторая школа, до этого я три года работала в Кокубундзи[55], но по-прежнему считаю себя всего лишь начинающим специалистом. Я надеюсь многому научиться у моих старших коллег и расти вместе с моими учениками.

«Она умеет себя подать», — первым делом подумал я. Внешне она ничем особенным не выделялась — средней длины волосы, тёмно-синий костюм, но именно это подчёркивало отменное чувство стиля. Её личико, казалось, могло целиком уместиться у меня в ладони, кожа была снежно-белой, глаза — большие и как будто влажные, а худые плечи, тонкие руки и ноги, хотела она того или нет, заставляли обратить внимание на её пышную грудь. Голос, дрожавший от волнения, звучал нежно, как у школьницы. Она, как бы сказать... походила на секс-куклу. Я и сам понимал, насколько отвратительно такое сравнение, но, пока я на неё смотрел, этот образ ещё прочнее засел в моей голове. Где-то я такое видел в Интернете — прекрасный пустой сосуд, воплощающий извращённые мужские фантазии о женском идеале и лишённый собственной воли. Слушайте, это добром не кончится. Её же ученики ни в грош не будут ставить. А парням она запросто вскружит голову.

Но вопреки моим опасениям, на деле Юкари оказалась образцовой, всеми любимой учительницей. Она всегда улыбалась, никогда не жалела сил и, хотя умения ей не доставало, своей честностью и скромностью без труда завоёвывала расположение окружающих. Об её уроках также отзывались хорошо. Учителя в муниципальной старшей школе, как правило, всего лишь следят за усвоением программы, спущенной из министерства образования, но Юкари, похоже, по-настоящему любила свой предмет. Она рассказывала ученикам, как в юности спасалась в мирах литературных произведений, и её старательное изложение, подкреплённое личным опытом и страстью, вызывало у ребят живой отклик. Во всех без исключения классах, где родной язык преподавала Юкари, повысился средний балл. За ней, разумеется, увивались парни, но, судя по долетавшим слухам, она для каждого находила подходящий и действенный способ отвергнуть ухаживания и не сильно при этом обидеть.

В общем, со всей очевидностью Юкари намного лучше подходила на роль учителя, чем, например, я.

«Вот и прекрасно», — искренне думал я всякий раз, когда видел её в школе, окружённую учениками. Так гораздо лучше, чем если бы из-за нового преподавателя на нас посыпались неприятности.

А вот у Юкари обо мне, напротив, сложилось самое неприглядное впечатление.

— Я тогда жутко напугалась: здесь что, учителей из якудза набирают? — шутливым тоном призналась она позже, когда мы уже сдружились.

Мне оставалось лишь горько усмехнуться. Я знал, она не раз становилась свидетелем тому, как я ору на учеников в коридоре или на школьном дворе, но, надо сказать, я нарочно повышал на них голос у всех на виду. От того, что молодая, красивая и очень популярная новая учительница сочтёт меня бандитом, мне было ни тепло ни холодно. Наоборот, я счёл удачей, что она меня невзлюбила, ведь в то время среди одиноких учителей мужского пола развернулось импровизированное соревнование по завоеванию Юкари, а я хотел держаться от него подальше.

Повод нам с ней сблизиться появился в сентябре, когда мы покончили с фестивалем искусств, школьными экскурсиями и собеседованиями с учениками и их родителями и закатили в честь этого банкет для всего педагогического коллектива. Наша армия из более чем тридцати человек заняла большой зал в дешёвом баре, гулянка была в самом разгаре, и все уже изрядно набрались. Я сидел в самом дальнем углу и потягивал дрянное саке, когда неожиданно послышался пронзительный голос завуча:

— Э-э... Ито-сэнсэй, на секундочку!

Я протиснулся между спинами коллег и стеной, добрался до места во главе стола и обнаружил, что рядом с завучем, расплывшимся в широченной пьяной улыбке, сидит Юкари.

— Я тут это, рассказывал, кто из учителей, ну, способен выпить больше всех. По моим наблюдениям я, как бы, был уверен, что это вы, Ито-сэнсэй. Но вот Юкино-сэнсэй всё пьёт и пьёт, и ни в одном глазу! — радостно трещал завуч, поглядывая на неё.

Природная худоба не спасла его от двойного подбородка, а на шее неряшливо болтался распущенный галстук. Юкари озадаченно посмотрела на меня.

— Вот я, в общем, и хочу прямо здесь выяснить, кто же в нашей школе, значит, истинный чемпион по выпивке! Вы согласны, Юкино-сэнсэй?

— Простите, но я не для того... И потом, Ито-сэнсэю это тоже будет в тягость. А вам, наверное, на сегодня уже хватит... — бормотала Юкари, отчаянно пытаясь уладить ситуацию.

На глазах у неё выступили слёзы, она выглядела такой растерянной, что мне стало её жаль. Я оглядел сидевших вокруг, но все притворились, будто за своими разговорами ничего не расслышали. Я тихонько вздохнул. Наш начальник отличался въедливостью, но, выпив, становился куда как назойливей, и к тому же, быстро пьянея, он долго не отключался и мог донимать окружающих часами. Юкари этого не знала и, по-видимому, не успела от него сбежать. Кто-то должен был её спасти.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь к завучу.

Тот восторженно взвизгнул. Почти все учителя в школе его недолюбливали, но не я: он обладал холодным рассудком хорошего управленца.

— Юкино-сэнсэй, какой напиток вы предпочитаете? — спросил я у оторопевшей Юкари.

— Что?.. Я предпочитаю саке, но...

— Отлично, выбираем саке. Будьте добры, 0,7 литра холодного саке и два стакана, — не дав ей больше сказать ни слова, я нажал кнопку на столе и сделал заказ.

Принесли большую фарфоровую бутылку, я наполнил оба стакана — по четверти бутылки в каждый — и передал один Юкари. Остальные присутствовавшие уже успели повернуться к нам и смотрели со смесью любопытства и беспокойства. Не обращая внимания на тревожное выражение на лице Юкари, я сказал: «До дна!», и мы с ней чокнулись.

Собравшись с духом, она поднесла саке ко рту. Я мельком удостоверился, что она пьёт, залпом опрокинул в себя стакан и отправил содержимое в желудок. Краем глаза я заметил удивлённые лица других учителей. Не останавливаясь, я снова наполнил стакан, осушил его, затем проделал то же самое в третий раз. Юкари ещё не управилась и с половиной своей порции, а во мне уже плескалось три четверти бутылки.

Зрители разразились одобрительными возгласами и аплодисментами. Пришедший в полное неистовство завуч что есть силы хлопал в ладоши. Я поймал недоумевающий взгляд Юкари, которая никак не могла сообразить, что же произошло. Напряжение, сковывавшее её точёное личико, понемногу сошло, и его сменила нежная улыбка.

На моих глазах как будто распустился цветок. Где-то в центре сознания, уже затронутого подступающим опьянением, я впервые совершенно искренне сказал себе: «Какая же она красивая!»

— А оформим увольнение уже после летних каникул. Начальство я предупрежу.

Сообщив об этом Юкари, я закончил наш с ней телефонный разговор, который вёл с балкона. Всё, что надо было передать, я передал, и мне стало немного легче на душе.

Когда же это началось, после Нового года в третьем триместре?[56] Юкари всё чаще отсутствовала на работе. Сперва примерно раз в неделю она отпрашивалась по болезни, но вскоре дни, когда у неё получалось прийти, стали редкостью. В итоге она пропустила около половины третьего триместра, а в первом, начавшемся в апреле, её появления и вовсе можно было пересчитать по пальцам. То, что её при этом не уволили приказом, а дали уйти по собственному желанию, объяснялось разве что благосклонностью руководства.

Я расслабил все мышцы и медленно выдохнул скопившийся в лёгких дым. Оглядел балкон в поисках пепельницы, ничего похожего не нашёл и с неохотой вытащил из кармана переносную.

Когда я вернулся в комнату, Нацуми пила кофе и смотрела телевизор. Выставленный в качестве закуски к вину голубой сыр начал подсыхать, и его очертания почему-то напоминали заброшенную деревню.

«Давненько я не ездил в отчий дом», — вдруг подумал я, присаживаясь напротив Нацуми. Она не удостоила меня даже беглым взглядом. Кстати, так давно повелось: если она на чём-то сосредоточилась, то не замечает ничего из происходящего вокруг. Я разглядывал сыр и размышлял, выпить мне вина или же кофе, как вдруг Нацуми бесстрастным голосом сказала:

— Ладно, ещё увидимся.

В первый миг мне захотелось переспросить, что она имела в виду.

— А, ну да, хорошо... Только я тут крошками намусорил...

— Ерунда. Я тебе напишу, — сказала Нацуми и вроде как улыбнулась. То есть едва заметно дёрнула уголком рта, что при желании можно было принять за улыбку.

«Короче, иди уже». Объяснение не самое убедительное, но будем считать, что я обнаглел и слишком уж засиделся у девушки, с которой даже не встречаюсь, и лучше уйти, чем опрометчиво оставаться на ночь, а то кто его знает, чем всё может кончиться. С подобными мыслями я поблагодарил Нацуми и покинул её квартиру. Мотоцикл я оставил у школы, так что завтра утром мне предстояло толкаться в электричке. Поезд вёз меня домой, и я трясся в заполненном пассажирами вагоне, не зная, на кого бы мне направить поднимавшуюся злость.

Я мог бы на ней жениться. Я хочу на ней жениться. Я должен на ней жениться. Я хочу на ней жениться, чтобы она навсегда стала моей. Впервые такие чувства я испытал именно по отношению к Юкари.

После того происшествия в баре мы стали понемногу общаться в школе. Однако нам не хотелось, чтобы школьники застали нас за дружеской болтовнёй, к тому же бо́льшую часть моей административной работы я выполнял в кабинете физрука, поэтому поговорить нам удавалось лишь изредка, когда мы случайно сталкивались в учительской с утра или после занятий.

Как только дистанция между нами сократилась, я до ужаса отчётливо осознал, насколько Юкари особенная женщина. Она обладала загадочной силой, заставлявшей замирать моё сердце, даже когда мы просто встречались взглядами. И мне казалось, что сила эта действует помимо собственной воли Юкари. Некоторые явления природы нельзя наблюдать без благоговейного страха, и точно так же, просто находясь рядом с ней, я, сам того не желая, чувствовал себя абсолютно беспомощным. Да и кто может спастись от закрывшего небо тайфуна или сотрясающего почву под ногами землетрясения? Такого рода женщиной была Юкари. Такого человека я встретил впервые в жизни.

«Я попал к ней в плен...» — думал я, не в состоянии разобраться, радует меня это или печалит. По правда говоря, то, что она особенная, я осознал в ту самую секунду, когда её увидел. Мне не хотелось отдавать свою свободу тому, кто сильнее меня, я безумно этого боялся и до сих пор старательно избегал Юкари. Но теперь уже поздно.

Обменявшись с ней лишь парой слов, я до самого отхода ко сну чувствовал жар в груди. Когда поговорить не удавалось, мир на весь день лишался красок.

«Как будто первая школьная любовь», — с отчаянием думал я. Да что там, даже хуже.

Тем временем встреч в школе мне стало мало, и я начал приглашать Юкари пообедать или сходить в кино на выходных. Она вела себя вежливо и нетребовательно. Похоже, у неё было слабое здоровье — время от времени начинала кружиться голова или поднималась температура, но я, за год ни разу не чихнувший, даже в этом видел какую-то мистику. В её голосе звучала едва заметная дрожь, как будто она находилась в постоянном внутреннем напряжении. Всякий раз, когда я его слышал, меня пронимало чуть ли не до слёз, и я уверял себя, что обязан её защищать.

Иногда я надевал ей шлем, сажал позади себя на мотоцикл и возил в Окутаму[57], Никко[58] или Хаконе[59]. После переезда в Токио Юкари редко выбиралась на экскурсии, так что, куда бы я её ни брал, она всегда радостно мне улыбалась. Улыбкой столь прекрасной, что не отвести глаз, — и причинявшей боль, иглой пронзавшую сердце в самой уязвимой точке.

Я нашёл свою идеальную женщину. Это было сродни чуду. Будто по невероятному стечению обстоятельств я обнаружил где-то в закоулках Токио редчайшую бабочку, обитающую лишь на далёком безлюдном острове.

Вскоре я сделал очень неприятное для себя открытие: стоило мне увидеть, как на перемене Юкари разговаривает с учениками, меня тут же охватывала ревность. Школьники всегда роились вокруг неё, но в то время к ней особенно привязалась десятиклассница по имени Сёко Айдзава. Училась эта эффектная и популярная девушка в классе, которым руководил я. Её можно было назвать звездой школы: красивая, хорошие оценки, задатки прирождённого лидера. Даже в секции баскетбола наверняка нашлось бы несколько человек, успевших признаться ей в любви и получивших от ворот поворот. Когда Юкари и Сёко, словно родные сёстры, шли бок о бок по коридору, освещённому лучами низко висящего солнца, мне казалось, что я вижу кадр из старого кинофильма, и от этой красоты у меня покалывало в сердце.

Да, к своему стыду я ревновал Юкари к шестнадцатилетней девчонке. Она должна была стать моей, пока её не увёл кто-нибудь другой. И как ни глупо это прозвучит, к действиям меня подтолкнула именно Сёко Айдзава. Накануне Рождества мы с Юкари вместе поужинали, а когда возвращались к станции, чтобы поехать домой, я обнял её и сказал:

— Я люблю тебя. Пожалуйста, полюби и ты меня.

Её «конечно», сказанное дрогнувшим голосом, до сих пор отчётливо звучит у меня в ушах.

Тогда я был невероятно счастлив.

А сейчас я время от времени чувствую дикий страх, что этот голос мне не заглушить никогда в жизни.

Летние каникулы закончились, начался второй триместр.

Попойка в квартире Нацуми случилась во время сезона дождей, а значит, с тех пор прошло больше двух месяцев. За эти дни работа не отпускала меня ни на минуту. Каникулы каникулами, но учителя, как правило, продолжают ходить в школу, а у меня ещё добавились тренировки в секции баскетбола и выездные соревнования, так что забот навалилось даже больше, чем обычно. С Нацуми я несколько раз переписывался, но наши планы никак не совпадали, и потому мы больше не встречались.

И если подумать, с Юкари я не виделся ещё дольше. Когда же это было?.. Наверное, в апреле — в последний день, когда она смогла выйти на работу. А сейчас она стоит передо мной в учительской, и мне кажется, что по сравнению с тем периодом она посвежела. Несмотря на летнюю погоду, на ней тёмно-синие брюки, а поверх белой блузки надет и застёгнут тёмно-серый жакет с длинным рукавом. На мне спортивный костюм, и я пуще обычного уверен, что смотрюсь бедно и жалко. Как и всегда. Юкари была из тех восхитительных женщин, кто в любое время выглядит безупречно. Из тех удивительных женщин, на ком любая одежда сидит лучше, чем на профессиональных моделях из журналов мод. С её лица начисто стёрты все эмоции... но очевидная красота наверняка заставила бы трепетать любое сердце.

— Не пора ли нам идти? — предлагаю я Юкари.

— Да. Простите за беспокойство.

— Ничего страшного. Полагаю, директор уже ждёт.

Мы обращаемся друг к другу на вы. Я не собирался давать выход эмоциям, но боль всё время норовила просочиться наружу.

«Хоть бы и Юкари ощущала то же самое», — думаю я.

Мы вместе выходим из учительской. Теперь ей надо проследовать в кабинет директора и официально подать заявление об увольнении.

— Юкино-сэнсэй! — раздаётся у нас за спиной, пока мы идём по коридору, и к нам подбегает одна из учениц.

Это Хироми Сато из одиннадцатого класса. Так-то она девушка серьёзная, но через её многочисленных знакомых слух разлетится по всей школе.

«Вот влипли», — думаю я, а тем временем, заметив Юкари, к ней слетаются и другие ученики.

— Сэнсэй! Юкино-сэнсэй! — зовут они в один голос.

Меня на секунду окатывает неуместное даже для меня раздражение: «Посмотри, насколько дети тебя любят, как ты можешь уйти?» Ведь это я помогал ей оформлять увольнение. Не проходит и минуты, как Юкари оказывается в окружении учеников и смущённо улыбается.

Я беру себя в руки и с укором говорю:

— Сато, давай потом. Это, кстати, всех касается.

Все недовольно смотрят на меня. Их взгляды суровей, чем я ожидал, и мне, помимо воли, хочется отступить. На выручку приходит Юкари:

— Простите, ребята. Я буду в школе до конца пятого урока. Если хотите, можем спокойно поговорить позже.

Ученики нехотя расходятся.

— Надо идти, — напоминаю я.

Едва мы делаем первый шаг, как я краем глаза замечаю Такао Акидзуки.

«Неужели он тоже знал Юкари?» — вдруг думаю я.

— Юкино-сэнсэй, полагаю, теперь вы хорошо понимаете, что несёт с собой профессия учителя. Нужно приходить на работу не позже восьми утра, никуда не отлучаться до пяти вечера, но и потом, разумеется, не убегать сразу домой и не рассчитывать на оплату сверхурочных. Работа в выходные — обычное дело, оклад требуют привести в соответствие с уровнем негосударственного сектора, и он снижается, да и общий годовой доход, по сравнению с частниками, клянут как «несправедливый». От учеников и их законных представителей уважения не дождёшься, ты всего лишь учишь, как предписано министерством, но выслушиваешь нападки на всю систему школьного образования, которая, видите ли, никуда не годится, и при этом, раз уж ты «слуга народа», изволь поднимать государственный флаг и петь гимн хором. Ты заискиваешь перед комитетом по образованию, перед родителями, перед учениками, перед общественным мнением. У нас бессмысленная работа.

«Куда его понесло?» — ошарашенно думаю я, рассматривая завуча. Я оглядываюсь на сидящую рядом со мной на кушетке Юкари, но она, уставившись в пол, покорно слушает — правда, мне чудится слабый проблеск улыбки на её лице. Дверь кабинета директора закрыта, слышится лишь тихое подвывание кондиционера, да снаружи долетают приглушённые крики школьников, гуляющих на большой перемене. Директор и завуч сидят за столом напротив нас, на такой же чёрной кушетке для посетителей. Директор уже какое-то время делает вид, что всё это его не касается, и потягивает чай. Один завуч не умолкает:

— Будь я чуть помоложе, Юкино-сэнсэй, сам бы ушёл из школы и занялся репетиторством. На самом деле ни у школьников, ни у педагогов нет веских причин задерживаться в этом безумном месте. Но для увольнения я уже несколько староват.

«Это он так заковыристо шутит?» — предполагаю я, но, похоже, завуч говорит всерьёз. Не сказать, что я во всём с ним согласен, но от его более чем откровенной манеры выражаться у меня немного теплеет на душе.

— Как ни жаль, но нам придётся принять ваше заявление об увольнении. Хотя, честно говоря, я вам немного завидую, — заканчивает завуч и посылает вопросительный взгляд в сторону директора.

Тот берёт со стола заявление и непринуждённым тоном произносит:

— Благодарю вас за проделанную работу, Юкино-сэнсэй.

— Приношу глубочайшие извинения за доставленные мною многочисленные неудобства. Я многим обязана школе за эти два с половиной года, — ледяным голосом говорит Юкари и низко кланяется.

Если объяснять двумя словами, почему Юкари пришлось уволиться из школы, то я скажу так: она больше не могла туда ходить из-за душевного разлада, повлиявшего на её здоровье. Говоря простым языком, из-за так называемой учительской хандры. Но, разумеется, реальность не укладывается в какие-то несколько слов. Можно выслушать меня, можно даже опросить непосредственных участников событий, но вряд ли хоть кто-то в точности знает, что именно тогда произошло.

Первый звоночек, насколько я помню, прозвенел в сентябре прошлого года, почти через десять месяцев после того, как я обнял Юкари на Рождество. Мы, разумеется, держали наши отношения в тайне и от учеников, и от преподавателей.

— Ито-сэнсэй, ты знаешь Сёко Айдзаву из моего класса? — спросила Юкари после того, как мы с ней поужинали в моей квартире.

У меня, бывшего продавца, чудаковатая традиция учителей обращаться друг к другу с обязательным добавлением «сэнсэй» никак не приживалась, и вне школы я звал Юкари по имени. Она же, напротив, всегда звала меня по всей форме.

«Привычка. Никак не избавлюсь!» От её неуклюжего оправдания я, помнится, немного приуныл, но в то же время оно меня умилило.

— Знаю. В прошлом году у меня училась. Яркая, заметная, но особых проблем не создавала, — ответил я, вспоминая, что моим непосредственным вдохновителем признаться Юкари в любви стала именно Айдзава. Сказать об этом я, разумеется, не мог.

— Ясно... Сейчас она в моём классе, но...

По словам Юкари, со второго триместра поведение Айдзавы резко поменялось. Раньше она, как щеночек, ходила за ней по пятам и влюблённо заглядывала в глаза, а сейчас проявляла явную враждебность.

— Она демонстративно опаздывает именно на мои уроки и делает вид, что меня нет, когда я с ней заговариваю.

— Да уж. Они за один месяц летних каникул становятся другими людьми, — ответил я и попытался вспомнить о Сёко Айдзаве что-нибудь ещё.

Отец её вроде бы занимал пост начальника отдела в известном рекламном агентстве, слыл довольно богатым человеком и владел собственным домом в квартале Сёто. Сама Сёко была девушкой красивой, эффектной, и уже потому в ней ощущалась некоторая избалованность, но по крайней мере в десятом классе с ней не было никаких сложностей. Хотя признаться честно, что там творится в душах школьниц-подростков — для меня тёмный лес. На уроках физкультуры девушки и так занимались отдельно от парней, а когда я перестал быть у Айдзавы классным руководителем, то вовсе потерял её из виду. Кажется, я пообещал Юкари посмотреть, что можно сделать. Но я не считал происходящее чем-то серьёзным. Такого рода трения с учениками случаются постоянно, спросите любого учителя.

Однако к концу года отношения между ними стремительно покатились под откос. Под предводительством Айдзавы класс начал массово бойкотировать уроки Юкари, а тех, кто с ней разговаривал, переставали замечать. Айдзава оказалась на редкость харизматичным лидером и выстроила всё так, что подавляющее большинство её одноклассников теперь видели в Юкари врага. Когда заговор начал сказываться на учебном процессе, её положение в коллективе моментально ухудшилось. Для Юкари это была изнурительная борьба. Однако, хотя дело и зашло так далеко, я считал, что она должна сама во всём разобраться. Юкари несколько раз советовалась со мной, но в третьем триместре забот и без того был полон рот, к тому же я никак не мог поверить, что в её неприятностях виновата одна Айдзава. Наверняка она допустила какую-то ошибку, а значит, ещё остаются способы самой всё исправить. Она же классный руководитель Айдзавы. Мы по собственной воле выбрали профессию учителя, а та изначально включает в себя что-то подобное. Я даже считал, что, если сейчас Юкари справится своими силами, это пойдёт ей на пользу в будущем.

Между тем по школе поползли слухи, что Юкари отбила у Айдзавы парня. Конечно же, то была полная чушь, какую обычно болтают дети. Тем не менее я встревожился, попробовал разобраться, и оказалось, что да, действительно, парень Айдзавы влюбился в Юкари. Он признался ей в своих чувствах, она, разумеется, ему отказала, но эта история стала сильным ударом по самолюбию Айдзавы. Я расспросил Юкари, и она всё подтвердила, хотя имени парня не назвала. Тогда я стал копать дальше и сумел его вычислить. Его фамилия была Макино, он учился в двенадцатом классе. Более того, в классе, которым руководил я, и до прошлого года он являлся капитаном команды по баскетболу, курируемой опять же мной.

«Должен ли я с ним поговорить?» — не мог решить я. Парень он был серьёзный и ответственный. Не его вина, что он влюбился в Юкари. Однако перед Сёко Айдзавой он мог бы и извиниться. Мне следовало ему на это указать. Вот только я не мог не чувствовать угрызений совести из-за того, что сам тайно встречался с Юкари. Получилось ли бы у меня найти слова ему в назидание? Я сомневался. А по-хорошему, не должен был. По-честному, в то время я не имел никакого права поступать так, как удобней мне.

И пока я малодушничал, ситуация полностью вышла из-под контроля. Пламя, разожжённое чьей-то рукой, с определённого момента обретает силу распространяться самостоятельно. Так же и вражда. В итоге и не разберёшь, с кого всё началось. Дом будет пылать, пока не прогорит и не обрушится последняя балка. Теперь-то я это знаю. И этими балками были способность Юкари воспринимать вкус, её душа и здоровье. Ко времени, когда тот самый слух дошёл до родителей учеников, Юкари настолько затравили, что она перестала появляться в школе. Но я и тогда продолжал считать её отсутствие на рабочем месте своего рода попыткой давить на жалость.

«Что бы ни происходило, она обязана прийти в школу, встретиться с Айдзавой лицом к лицу и всё уладить. Она ещё может это сделать», — так думал я.

Та зима для всех выдалась длинной, мрачной и тяжёлой.

Скончался мой отец, живший в нашем родовом доме в Сендае[60]. Ему перевалило за восемьдесят — я был поздним ребёнком. Когда у отца обнаружили рак поджелудочной железы, оказалось, что болезнь уже на четвёртой стадии. Из-за преклонных лет он отказался мучить себя лечением и после полугода паллиативной помощи мирно отошёл в мир иной. Наверное, и его раздирали противоречия, но он до последнего старался не выглядеть слабым в глазах сына.

— Пожалуй, мне особо нечего тебе оставить, — сказал отец, когда я навестил его за несколько дней до смерти. — Но завещаю тебе найти спутницу жизни, которую ты сможешь полюбить больше себя самого. Если сумеешь, считай, не зря пожил.

Когда пришло время прощаться с Юкари, я вспомнил те самые слова моего отца.

Любил ли я её больше самого себя? Наверное, нет. Я остановился задолго до того, как до этого дошло. Хотя когда-то меня тянуло к ней с той же силой, с какой засасывает в опасный водоворот, и я готов был умолять её стать моей женой... Эта страсть и сейчас не ослабла, но всё же я с неожиданной для себя лёгкостью отпустил Юкари. Мы что-то безвозвратно потеряли, а когда и как — это я полностью прохлопал. Между нами существовала какая-то связь, и, если бы ничего не произошло, мы смогли бы её укрепить, но теперь она разорвалась навсегда.

В тот стылый мартовский вечер в небе кружились снежинки, и, когда Юкари после долгого перерыва вновь появилась на пороге моей квартиры, я с первого взгляда понял, что между нами всё кончено. Даже не столько понял умом, сколько ощутил — вот он, момент расставания, будто надвигающаяся тёмная туча над открытой всем ветрам равниной. Юкари подстригла свои длинные волосы, и они едва доставали ей до плеч. Когда-то в её глазах я видел любовь и доверие ко мне, но сейчас этот свет бесследно погас. Остались лишь сильная усталость, испуг и сомнения. Только теперь до меня дошло, что я тоже присоединился к Айдзаве с её подпевалами и изводил Юкари вместе с ними.

— Мне правда очень жаль, — сказала Юкари дрожащим голосом, словно мягко проводя рукой прямо по моему сердцу. — Прости за все неприятности, что я тебе причинила. Я должна положить этому конец.

«Заметь, ты даже прощальные слова вынудил произносить её», — думал я, следя за тем, как Юкари заходит в пустой салон городского автобуса на остановке рядом с домом. Мы встретились чудом. Но я и пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь, и навсегда похоронил наши отношения.

В опустевшей школе звучит звонок, призывающий расходиться по домам.

Всё вокруг охвачено пламенем заката, какой бывает после тайфуна. Я смотрю из окна учительской, как Юкари, закончившая собирать свои вещи, в одиночестве выходит за ворота. К ней подбегают несколько учеников. Они обступают её и начинают плакать. Она смотрит на них с нежностью и что-то говорит.

«А ведь ни я, ни Юкари так и не проронили ни одной слезинки», — думаю я, глядя на её улыбающееся лицо, подсвеченное безутешным красным отблеском заходящего солнца.

В ту осень было много тайфунов.

Штормовые ветра и заряды дождя, приходя в Канто, всякий раз бурно встряхивали атмосферу и, издеваясь над людьми, приносили с собой то внезапный летний зной, то зимнюю стужу. Но осень постепенно брала своё: по мере того как дни становились короче, подкрашивала в жёлтый цвет деревья гинкго вдоль дорог, понемногу стряхивала листья с ветвей, заставляла людей одеваться потеплее, а вскоре и вовсе уступила место зиме.

Наверное, с Юкари я больше никогда не увижусь. Та, кого я представлял спутницей всей моей жизни, ушла от меня окончательно и бесповоротно. Наверное, я буду сожалеть об этом до конца дней. И всё же как земля после дождя не сразу впитывает влагу, так и у нашей с Юкари истории осталось несколько страниц эпилога.

В тот день второго триместра, когда уволилась Юкари, случилось одно происшествие. Такао Акидзуки после уроков подрался с несколькими двенадцатиклассниками. Одна девушка это увидела, сообщила мне, и я отправился их разнимать. Хотя какая там драка — на Акидзуки просто набросились и избили. В группе тех двенадцатиклассников я заметил раздосадованную Сёко Айдзаву. Как я понял, Акидзуки досталось за то, что он её ударил, но больше никто ничего объяснять не стал. На щеках Айдзавы не было ни царапинки, а лицо Акидзуки почернело от кровоподтёков.

По существу, это был серьёзный случай рукоприкладства, но я не смог заставить себя выспрашивать подробности. Над всеми висела густая тень, оставшаяся после ухода Юкари. Мне подумалось, что Акидзуки сделал то, на что никогда бы не решился я. Пока мы ехали в больницу на такси, куда упирающегося Акидзуки пришлось запихивать силой, он молча сидел рядом со мной на заднем сидении и смотрел в пол, а я, искоса поглядывая на него, вдруг осознал, что он мне чем-то, самую малость, симпатичен. Он жил в своём, невидимом для меня мире.

В конце декабря, в выходной день незадолго до Нового года я наткнулся в городе на Сёко Айдзаву.

В школе уже начались зимние каникулы. Я бесцельно прогуливался по Сибуе и через окно кафе заметил внутри Айдзаву. Она сидела в одиночестве и рассеянно дымила сигаретой. Ни дать ни взять студентка: кожаная куртка цвета мокко, ярко подведённые глаза, крашеные волосы слегка завиты. Никто и не придерётся, что она на месте для курящих.

Я вошёл в кафе, сел рядом с Айдзавой и молча вытащил из её пальцев сигарету. Она удивлённо уставилась на меня. Я был одет в пуховик вместо спортивного костюма, а вязаную шапку натянул до бровей, так что Айдзава, похоже, меня не узнала.

— Когда куришь, убедись, что тебя никто не видит, — сказал я и затушил сигарету в пепельнице.

Она ещё какое-то время сверлила меня взглядом и наконец произнесла сердитым голосом:

— А, это вы, Ито-сэнсэй! Давайте вы не будете лезть в мою личную жизнь?

Ни испуга, ни смущения. Но от её одинокой фигуры веяло странной тоской, и у меня не возникло ни малейшего желания её ругать. Я достал свои сигареты и закурил. Айдзава злобно смотрела, как я картинно выдыхаю дым.

— У тебя что-то случилось? — спросил я, разглядывая снующих за окном пешеходов.

— У меня вечно что-то случается, — неприязненно буркнула она, и я невольно посмотрел ей прямо в лицо.

С близкого расстояния было заметно, что лоб и щёки ещё сохранили детские черты. Глаза покраснели и были влажными, как будто она недавно плакала.

«Жалко её», — подумал я. Какой бы взрослой она ни выглядела, как бы ловко ни манипулировала одноклассниками, она оставалась ребёнком.

— А у вас? Что-то случилось? — спросила Айдзава.

То ли ей стало жутковато оттого, что я всё молчал, то ли неловко. У меня-то? Разве у меня что-то случилось?

— Я...

Что же привело меня сюда? Дайте подумать.

— Когда-то давно...

Когда-то давно я нанёс травму своему ученику.

Я только-только стал учителем. Впервые получил назначение в старшую школу, и сразу же по выходе на работу директор приказал мне:

— Ито-сэнсэй, возьмите на себя неблагодарную роль.

В общем, мне полагалось ругать учеников и держать их в постоянном напряжении. А смягчали бы обстановку классные руководители. В то время я наивно надеялся, что смогу выстроить со своими подопечными дружеские отношения, поэтому слова директора меня сильно разочаровали, я даже пытался возражать. Ведь я три года терпел непригодную для меня работу продавца и наконец-то стал тем, кем мечтал, — учителем. У меня были свои идеалы.

Но эти идеалы незамедлительно рухнули, стоило мне только принять руководство секцией гандбола. Во время товарищеского матча с другой школой один из моих игроков врезался в ворота и получил сотрясение мозга. Жизни парня ничто не угрожало, но из-за последующих осложнений он стал хуже видеть левым глазом. Это была катастрофа. Я совершенно не представлял, как мне загладить свою вину. Несчастный случай произошёл во время игры, меня не могли привлечь к ответственности, и никто — ни сам пострадавший, ни его родители — меня ни в чём не упрекал. И всё же я тяжело переживал, что не заставил ребят собраться. Травмы и несчастные случаи — результат расхлябанности. А главная обязанность учителя физкультуры — не допускать травм учеников.

И пока я занимаю эту должность, им не видать покоя. Я буду орать на них по каждому, даже самому идиотскому, поводу. Я стану тем учителем, который не даёт спуску ученикам и которого они боятся. Так я решил в свой первый год преподавания.

— Что «когда-то давно»?

— Да так, ничего. И не кури больше. Сигареты увеличивают риск рака лёгких, портят кожу и опустошают кошелёк.

— Кто бы говорил! Сами тут дымите как паровоз! — с неподдельным возмущением ответила Айдзава, разгоняя рукой выпущенный мной дым.

Это было так по-детски и смешно, что я рассмеялся.

— Тоже мне, учитель!

— Ха-ха-ха! Извини. Я так ничего и не заказал. Пойду куплю кофе. Тебе что-нибудь взять? Я угощаю.

Она посмотрела на меня с подозрением. Я не придал этому значения, но, вставая с места, подумал: «Раз Юкари ушла навсегда, я должен что-нибудь изменить». И пока у меня ещё есть возможность что-то сделать для той, кого я никогда больше не увижу, эти изменения наверняка как-то затронут Сёко Айдзаву.

— Вы это серьёзно? Тогда... Фраппучино[61] с шоколадной крошкой! — прокричала она мне вслед.

Я махнул рукой в ответ и направился к кассе.

Всё печалюсь о том, вряд ли рыцарь отважный Будет так же любить безнадёжно, как я, Об ответе и думать не смея, И всё же, печалясь, я — рыцарь негодный: Люблю всё сильней и сильней[62]. «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 2, песня 117

Песня принца Тонэри, сложенная для некоей девицы из рода Тонэри. Автор в растерянности, ведь ему, человеку, наделённому немалой властью, не подчиняется его собственное любящее сердце.

«Может, я столкнусь тут с кем-нибудь? Может, меня кто-нибудь отсюда заберёт?» — безнадёжно размечталась я, сидя без дела в кафе, и нате вам — столкнулась с Ито-сэнсэем. Подсел ко мне какой-то здоровенный мужик и тут же выдернул у меня изо рта сигарету. Я на миг в панику: «Ай, ой, что, кто это?!» Но потом сказала себе: спокойно, надо разобраться, — присмотрелась к этому дядьке в вязаной шапке, и оказалось, это Ито-сэнсэй. Когда я училась в десятом, он был нашим классным руководителем, а не узнала я его потому, что в школе этот физрук-фанатик вечно ходит в спортивном костюме. Сейчас, в дутом пуховике с поднятым и наглухо застёгнутым воротником, он ещё больше походил на бандита из подворотни.

Ученики его порядком побаивались и старались лишний раз ему не попадаться, но сегодня он почему-то не стал наезжать из-за сигареты (потребовал, конечно, бросить курить, но как-то вяло и без нажима), да к тому же угостил меня карамельным фраппучино (вообще-то я просила с шоколадной крошкой, но он ослышался). Притащил гигантский стакан размера «венти» — даже больше, чем «гранде»[63], типа: «На вот, взял побольше, я добрый».

— Большое спасибо.

Он уставился на меня и смотрел, как я тяну напиток через соломинку. А я вся как на иголках. Жуть, да и только. Что ему надо?

— Ну как, Сёко Айдзава, вкусно?

— Ничего так... — тихо ответила я, прикидывая, почему он назвал меня полным именем.

— Что-что?

— Вкусно, конечно вкусно!

— Ага! После зимних каникул приходи на профориентацию.

— Что?

— Кофе пила? Не за так же.

— Что за подстава! Так нечестно!

— Будет тебе наука. Нет ничего дороже бесплатного.

— Да ну вас! Вы сами меня угостили!

Не обращая внимания на мои жалобы, он назначил дату и время для консультации, прихватил свой латте и исчез за дверью. Я разозлилась. Просто жутко разозлилась. Но...

Но в то же время почувствовала слабую, неловкую радость, как будто меня, пусть и грубо, потрепали по голове. Я училась в двенадцатом классе, шёл декабрь, а я до сих пор не решила, что буду делать после школы. В последний год, несмотря на увещевания, я всегда сдавала анкету о том, каким вижу своё будущее, пустой, но для учителей всё равно оставалась неприкасаемой: «Окончи школу, а большего не требуем». Правда, я не очень хорошо понимала, почему ко мне так относятся.

Я допила свой мегафраппучино. Город уже начинал светиться ярче, чем небо. Я не могла сидеть в кафе вечно и потому нацепила медицинскую маску, воткнула в уши наушники, повязала на шею шарф, натянула чёрную вязаную шапку и медленно вышла на улицу. Я бы, честно говоря, и солнечные очки надела, но это выглядело бы слишком подозрительно, так что я просто уставилась под ноги и потихоньку зашагала по дороге вниз под гору. Зачем я только стараюсь — подвожу брови, удлиняю ресницы, румяню щёки и крашу губы, — если, выходя в город, я всю эту красоту прячу? Я не знала, куда мне идти, просто брела наугад, а вокруг загорались яркие огни. Я словно блуждала в бесконечном кошмарном сне и искала выход, который, я уверена, где-то обязательно существует.

Может, меня кто-нибудь отсюда заберёт?

С каких пор я стала цепляться за эту зыбкую надежду? Кажется, со средней школы, а может, даже с последних классов младшей.

Если говорить о том, что здесь вызывало у меня отвращение, то в первую очередь это парни. Иными словами, половина населения Земли. А ещё устройство общества, в котором тебе якобы не стать счастливой, пока ты не свяжешь свою жизнь с одним из них. В общем, мне была противна бо́льшая часть мира.

Кто вообще может полюбить этих существ, способных, просто проходя мимо в коридоре, шёпотом или в голос бросить тебе: «Уродина», или «Жируха», или «Сдохни». Притом что у самих прыщи на роже, грязь на одежде, от них воняет, а без похабных мыслишек им не вытерпеть и пары минут.

Своих папу и брата, который был на три года меня старше, я тоже недолюбливала. Дома все молча согласились с тем, что у папы есть любовница на стороне, а наслаждавшийся жизнью по полной брат — у него не было отбоя от подружек, ещё когда он учился в младших классах престижной частной школы, — никогда не упускал возможности смерить меня холодным взглядом и спросить: «Слушай, а ты нам точно родная?»

И потому в мире, полном мальчишек, вызывавших исключительно ненависть, меня тем более раздражала идея, гулявшая среди школьников, как зараза, что любовь на свете превыше всего. Да что там, крутить романы сейчас считалось естественным даже у младшеклассников. В журналах для них печатались статьи вроде: «Специальный выпуск! Самое популярное среди малышек! В этой одежде тебя заметят! Ты будешь выглядеть стройной и стильной, даже если похожа на мультяшную зверушку-талисман!» По их мнению, «стильно» = «чтобы понравиться»? «Похожа на мультяшную зверушку» — это вообще как? И не пишите в детских журналах слово «малышки»! У меня просто руки опускались. За младшие классы я накопила в себе тонны злости и разочарования и поэтому в средней школе отгородилась от всей этой девчачьей романтической чепухи.

— Что-то там про род Асикага. Прикинь, как всё запутано?

— Ой, я тоже в японской истории не шарю. А разве читается «Асикага»? Не «Асири»?

— Мне, наверное, лучше английский взять.

— Мм... Но мы же японцы. В Америку никогда в жизни не поедем.

— Может, и так... Вот и пойми, какой смысл учиться...

Вот о чём мы разговаривали с подружкой на большой перемене, ну или: «Сегодня жарко», «Холодрыга!», «Тайфун, однако!», «Это из-за Эль-Ниньо»[64] и тому подобное. Вспоминаю сейчас — и мне себя жаль: настолько всё было прозаично.

В то время моего пребывания в глубоком любовном тылу у меня было двое близких друзей: Сая-тин и, как ни странно, парень по фамилии Тэсигавара — обоих я знала ещё по младшей школе. Сая-тин, как и я, была низенькой, чуть полноватой брюнеткой простецкой внешности, да и Тэсигавара выглядел вполне заурядно. В средней школе мальчишки обычно кучкуются с мальчишками, но этот будто застрял в младшем возрасте и со спокойной душой пристроился к компании из двух девчонок. Тот ещё клоун, конечно, но про меня Тэсигавара никогда гадостей не говорил, и потому я его за парня не считала.

Нечего и пояснять, что наша троица находилась в самом низу школьной иерархии. Большинство одноклассников заговаривали с нами, только если появлялось какое-то дело; некоторые из тех, кто принадлежал к «высшему обществу», при виде нас брезгливо морщили нос, а учителям мы были неинтересны.

«Вреда от вас никакого, и всё же постарайтесь не маячить перед глазами», — вот что негласно требовалось от нашего круга.

«Средняя школа, что взять с детишек», — примирительно, словно умудрённый жизнью человек, думала я, забывая, что и сама ещё ребёнок.

— Айдзава, Айдзава, подойди-ка, тут беда!

Седьмой класс, время после уроков. Тэсигавара возбуждённо манит меня рукой.

— Чего тебе? — огрызаюсь я, подходя к парте у окна. За ней, скрючившись, сидит Сая-тин и как заведённая чиркает по бумаге механическим карандашом. В то время у нас вошло в моду разгадывать кейворды — в них не было определений слов, но клетки, где должны стоять одинаковые буквы, подписывались одинаковыми числами. Им-то Сая-тин и занята.

— Тэси-тэси книжку принёс. Ещё немного, и я всё решу, — с серьёзным видом, не отрывая глаз от кейворда, говорит она.

Тэсигавара, брызгая слюной от волнения, объясняет:

— Тема — «выжить любой ценой», десять букв, в первой клетке «к», в последней — «м», в девятой, наверное, «з». С этим разобраться — и решим одним махом!

Я отшатываюсь, чтобы увернуться от брызг, и кручу́ в голове подсказки. Тэсигавара обладал аристократической фамилией и одевался не без шика, но назвать его привлекательным не получилось бы даже из лести. Высокий, тощий, с необычайно длинными ногами и руками, с густыми бровями и причёской, как у карикатурного самурая, удравшего с поля боя: залысины на лбу и спутанные космы, свисающие по бокам головы. Он напоминал «Долгорука-долгонога», мифического великана из «Энциклопедии чудищ». Со мной он вёл себя до крайности фамильярно и, едва завидев, кричал во весь голос:

— Айдзава, Айдзава!

Всякий раз, как Сая-тин называла его Тэси-тэси, я про себя возмущалась: «Какой ты ещё Тэси-тэси, для тебя это слишком милое прозвище!»

— Может, «конформизм»? — немного подумав, предлагаю я.

— Ась? — Тэсигавара хмурит свои чудовищные брови.

— Ой, точно! Тогда по вертикали — «обман», «врун», «заговор»! Молодец, Сёко!

— Ого! Да ты крута, Айдзава! Ну конечно, «конформизм»!

Подразнить бы его тем, будто он не знает, какими иероглифами пишется это слово, но мне что-то лень, и я широко улыбаюсь в ответ на их пышную похвалу. Борьба за выживание, давление окружающих, конформизм... С такой головоломкой и правда мозги сломаешь.

И действительно, чтобы выжить, мне приходилось сражаться с давлением окружающих. Девочки должны вести себя так-то, токийские школьницы должны следовать моде, юность и любовь неразделимы. Можно продолжать сопротивляться давлению... А можно подчиниться и самой стать его проводником.

Я определилась весной, когда перешла в девятый класс. Бесконечная война меня уже порядком утомила, так почему бы не перейти через линию фронта?

«Да мне просто необходимо оказаться на той стороне!» — твёрдо решила я. Стало совершенно понятно, что никто и никогда меня отсюда не заберёт. Это смогу сделать только я сама.

— Решено! Я стану модной! А став модной, изменю свою жизнь. Переверну её вверх дном! — объявила я Сае-тин и Тэсигаваре, когда по дороге домой мы остановились на пешеходном мосту трассы 246 и смотрели на стремительное течение реки Сибуя.

Оба ошарашенно уставились на меня. По эстакаде столичной скоростной автотрассы у них за спиной с рёвом носились машины.

— А ещё лучше — давайте меняться вместе! Хватит на переменах или после уроков забиваться в угол, решать кроссворды, играть в сёги или вызывать духов! Нам уже четырнадцать, не так надо проводить юность в Токио! Сами же подаём сигнал: мы противные, держитесь от нас подальше!

Мои друзья никак не могли прийти в себя от такого неожиданного заявления.

— Нет, Сёко, нет! Мы же пообещали друг другу, что никогда не изменимся! Что мы не будем взрослеть! — расстроенно воззвала Сая-тин к нашему уговору, припомнить который я не могла (скорее всего, она вообразила себя героиней какой-то попсовой песенки).

— Айдзава, если тебя что-то мучает, поделись со мной! — сказал Тэсигавара с серьёзным выражением на своей демонической физиономии, положил руку мне на плечо и заглянул в глаза.

«А кто ты такой, чтобы с тобой делиться?» — чуть не спросила я.

— Ты глянь на этих чмошников! — раздалось у нас за спиной, и мимо прошла группа стильно одетых парней.

Я притворилась, что ничего не слышала.

— Даже если я изменюсь, мы всё равно останемся друзьями!

Теперь и я почему-то заговорила напыщенными фразами, а на глазах у меня выступили слёзы.

Начала я с уроков макияжа. Накупила в магазине глянцевых журналов, изучила страницы «Он вас полюбит! LOVE МАКЕ», по их советам установила тип своего лица из списка: «Округлое, с мелкими чертами, с крупными чертами, ретро» — получилось «ретро» (что было несколько унизительно), тщательно выбрала косметику из огромных маминых запасов и, раз за разом повторяя до слёз обидные ошибки, стала «подводить нижние веки»[65], «прятать выступающие углы нижней челюсти», «сужать овал лица на уровне щёк», «задавать контур губ и придавать им блеск» и всё такое прочее.

Затем, скопив карманных денег и перечитав тучу отзывов в Сети, записалась в салон красоты. Когда я разговаривала с ними по телефону, у меня дрожал голос, а все три дня, пока я ждала назначенной даты посещения, у меня от волнения кусок не лез в горло (зато я немного похудела).

Салон находился в квартале Ура-Харадзюку и напоминал океанариум — всюду стекло. Я удивилась, когда увидела себя в зеркале после стрижки. Не мне об этом говорить, но я точно стала немного красивей. Мои слишком уж густые волосы аккуратно уложили, асимметрично подстриженная чёлка закрывала брови, спадавшие по обеим щекам пряди доходили до плеч, а их кончики загибались внутрь над ключицами. Обрамлённое новой причёской «ретро-лицо» — спасибо также последним достижениям косметологии — приобрело более-менее современный вид. В этот самый момент у меня зародилось ощущение, что я не зря стараюсь. Быть может, мой эксперимент всё-таки завершится успехом.

Следующим шагом предполагалась диета, но в итоге она не понадобилась. Закончился май, и едва мне стукнуло пятнадцать, как неожиданно сработал запрятанный глубоко-глубоко в генах и до сих пор бездействовавший выключатель, и я начала худеть буквально на глазах. Я быстро росла, короткие и пухлые детские пальчики вытянулись и стали тонкими, мне даже казалось, что голос стал выше, а кожа — белее, грудь постепенно наливалась тяжестью. И наконец, я избавилась от последней оставшейся у меня причины жутко комплексовать: молочные зубы сменились на постоянные. Щёлк! Я будто бы наяву услышала, как во мне что-то резко поменялось. То ли переключился тумблер, то ли перевелась стрелка на рельсах, то ли запустилась новая версия системы.

Вечером последнего дня летних каникул я заперлась в ванной комнате и перекрасила волосы. Сделала их каштановыми с лёгкой примесью оранжевого. Ещё я сама укоротила школьную форменную юбку. Мне всегда хорошо удавалось несложное рукоделие — кройка, шитьё, вязание, — и потому я достала из кладовки покрытую пылью швейную машинку и показала класс, прострочив идеальный потайной шов. В стрекоте, издаваемом двигавшейся иглой, мне слышался звук автомобиля, который наконец увезёт меня отсюда.

Поздно ночью я надела школьную форму, подошла к большому зеркалу у лестницы и оценила новый образ. На меня смотрела девушка, словно сошедшая со страниц модного журнала. Я покружилась на месте. В волосах замелькали лёгкие оранжевые блики, а выглядывавшие из-под короткой юбки бёдра, как по мне, выглядели весьма эротично. У меня заколотилось сердце.

— Ты всё-таки не подкидыш.

Тут я заметила, что со второго этажа на меня смотрит мой старший брат. Я хоть и обрадовалась, что сумела выудить из него это признание, но от его липкого взгляда мне стало противно, и я ничего не ответила.

— О божечки, что это?! Офигеть как красиво!

— Ничего так? Сойдёт? Или перебор? Глаз не режет?

— Нисколечко! Ой, вот теперь я призна́юсь: когда ты только начала краситься, я подумала — ничего у Сёко не выйдет. Но получилось идеально! Просто супер! За тобой же скауты[66] из модельных агентств начнут гоняться! В Харадзюку[67] не ходи, пристанут! Или, наоборот, лучше пойти? Нет, точно, давай сходим!

Когда в сентябре, в первый учебный день после каникул, я появилась в классе, Сая-тин искренне восхитилась моим новым внешним видом. Больше всего я боялась, что она меня возненавидит, и потому едва не расплакалась от облегчения. Мне не терпелось узнать, как отреагирует Тэсигавара. Ждать не пришлось — в дверях как раз возникла сутулая фигура с лицом демона.

— Привет! — окликнула я его.

Он метнул в меня затравленный взгляд и молча прошмыгнул мимо. Я обиделась и стукнула его по затылку:

— Привет, говорю! Тэсигавара, я к тебе обращаюсь!

Он повернулся, испуганно посмотрел на меня, тут же отвёл глаза, потом снова посмотрел. У него в мозгу будто что-то щёлкнуло, челюсть отвисла, и на лице появилось выражение крайнего удивления:

— А... А... Айдзава?! — Он что, меня не узнал? — У тебя... — его голос прервался. Он вытащил меня в коридор и перешёл на шёпот: — У тебя дома что-то случилось? Если тебя что-то мучает, поделись со мной!

— И это всё, что ты можешь сказать? — разочарованно ответила я и тут обратила внимание, что смотрю на него снизу вверх под тем же углом, что и раньше. Хотя на Саю-тин при моём теперешнем росте я смотрела сверху вниз. Он что, тоже подрос? И прежде чем я успела сообразить, что происходит, у меня загорелись щёки, и я, занервничав, поспешила вернуться в класс.

Мир, в котором я очутилась во втором триместре, разительно отличался от того, где я обитала прежде.

И парни, и девушки, проходившие мимо меня в школе, смотрели в мою сторону.

«Кто это?», «Красивая!» — долетало иногда до моих ушей.

Сая-тин и Тэсигавара, наверное, в такие моменты чувствовали себя неловко, но у меня на душе было солнечно, будто наконец-то перестал лить надолго затянувшийся дождь.

Больше всего изменились взгляды и отношение ко мне парней — а точнее сказать, всех мужчин. Когда я просто шла по станции или по улице или ехала на поезде, то чувствовала, как их взгляды скользят по моим ногам, талии, груди и лицу. Я и не знала до сих пор, что мужчины могут так беззастенчиво пялиться на совершенно незнакомую девушку.

Иногда в переполненных электричках какие-то извращенцы пытались меня облапать. Впечатление осталось самое мерзкое.

— Может, ты выглядишь слишком покладистой? — предположила Сая-тин, когда я с ней посоветовалась, и я стала краситься ярче и ещё больше высветлила волосы.

Тогда эти гады от меня отстали. Я лишь изменила внешность, ни на йоту не меняясь внутри, но окружающий мир начал воспринимать меня совершенно по-другому. Это удивляло, сбивало с толку, я была немного разочарована, но и, как ни странно, довольна.

Однажды, когда мы втроём, как обычно, после уроков разгадывали кейворды, я вдруг услышала:

— Эй, Сёко, поделись-ка! — И у меня выхватили пакетик недопитого клубничного сока.

Я испуганно проследила за ним глазами и увидела группу школьных красавцев, один из которых его и утащил. То, что какой-то парень вдруг запросто позвал меня по имени и косвенно поцеловал через соломинку, потрясло только нас троих — у модных и стильных такое, по-видимому, считалось нормой. Так всё и завертелось — школьные модницы приняли меня к себе. Тем временем Сая-тин тоже освоила макияж, вместе с другими девушками стала гулять после уроков по Харадзюку, и к ней на самом деле несколько раз подкатывали какие-то подозрительные модельные агенты. Когда мы с новыми подругами ходили по городу, громко болтая и не обращая внимания на то, как на нас смотрят, я всё больше проникалась мыслью, что да, именно так и проходит юность у токийских подростков.

Мир стал гораздо светлее, и в нём стало гораздо проще жить.

Никто больше не говорил про меня обидных слов. Теперь мир относился ко мне с заботой и лаской. Прежним остался только Тэсигавара. Он так и продолжал придираться по мелочам: «У тебя юбка слишком короткая, удлини!» или «Я бы не хотел, чтобы ты кокетничала с незнакомыми парнями». Иногда мне хотелось на него прикрикнуть: «Ты мне не отец!» В каком-то смысле я его ценила и знала, что могу на него положиться, и всё же наша троица теперь реже проводила время вместе. Кейворды после уроков мы и вовсе забросили. Трудно сказать почему: то ли мода прошла, то ли нам надоели наши отношения как таковые. И не успели мы опомниться, как настало время выпускной церемонии. Тэсигавару определили в школу для мальчиков, а мы с Саей-тин вместе перешли в одну старшую школу. Так закончилась наша дружба, продолжавшаяся ещё с первых классов: сдулась сама собой, как воздушный шар, из которого постепенно вышел воздух.

Учиться в старшей школе с самого первого дня было сплошным удовольствием.

Записная книжка в моём мобильнике заполнилась именами новых знакомых обоего пола, раз в неделю мы с друзьями на всю ночь зависали у кого-нибудь в квартире или в круглосуточной кафешке. Веселье поглотило меня с головой, и в кружке игры на духовых инструментах, куда мы записались вместе с Саей-тин, я появляться перестала, лишь числилась в списке.

А затем я влюбилась.

Но не в парня, а в молодую учительницу классической литературы. Не то чтобы я хотела «связать с ней свою жизнь», или «встречаться», или «держаться за руки», но при моём нулевом романтическом опыте чувства к ней я не могла назвать иначе как любовью.

«Ох ты ж, какая красавица стоит у доски, просто чудо природы!» На её первом уроке я испытала настоящее потрясение — как рыбак, всю жизнь промышлявший у побережья, когда он вдруг заплыл далеко в океан и увидел синего кита[68]. Непонятно объясняю, да? Короче, я знала толк в искусственной красоте, взращённой на косметических средствах, даже считалась авторитетом по этой части, и потому сразу поняла, что своим простым макияжем учительница не подчёркивала естественное очарование, а скрывала его. Она наверняка выглядела сногсшибательно ещё в раннем детстве. Я и представить себе не могла, как живётся человеку, которому необходимо подавлять свою красоту. Её голос звучал нежно и ласково, и на уроках я вся обращалась в слух, лишь бы не пропустить ни один её вздох. Мне хотелось услышать, как она вызывает меня: «Айдзава-сан!», хотелось дать идеальный ответ, и я как сумасшедшая вгрызалась в учебники классической литературы. Она ко всем относилась справедливо и была очень доброжелательным человеком. Останься я прежней, как в средней школе, её отношение ко мне нисколько бы не изменилось. Не знаю почему, но я в этом не сомневалась.

Звали учительницу Юкари Юкино.

— Юкино-сэнсэй! Сэнсэй, сэнсэй, а вы уже уходите?

Заметив её после уроков, я всегда мчалась к ней со всех ног. И даже не пыталась скрыть, что стараюсь ей понравиться — так собака радостно виляет хвостом. Я много раз жалела, что нашим классным руководителем стала не она, а этот солдафон Ито-сэнсэй (хотя он оказался тем редким представителем мужского племени, в чьём взгляде не читалось ни намёка на флирт, поэтому ненависти к нему я не испытывала).

— Айдзава-сан? Нет, у меня ещё дела в учительской.

А-ах! Она произнесла моё имя!

— Тогда я подожду, пока вы закончите. Давайте пойдём домой вместе!

— Не стоит. Это надолго.

— Я всё равно вас дождусь!

— Не надо.

— Тогда скажите ваш имейл!

— Но вот зачем он тебе? — улыбаясь, с мягким укором сказала Юкино-сэнсэй. — Что интересного в том, чтобы переписываться с учительницей? Ты только что перешла в старшую школу, и гораздо важнее обзавестись друзьями твоего возраста.

При всём радушии в тоне она продолжала держать ворота на замке́.

«Конечно, интересно, я уже с несколькими учителями-мужчинами почтой обменялась! Да что там, на групповых свиданиях со мной и студенты вовсю заигрывали, и взрослые дядьки! Я хочу узнать вас получше, Юкино-сэнсэй!..» Ничего этого я сказать не смогла и только продолжала с горечью повторять про себя: «Сэнсэй, сэнсэй...»

Я торчала у входа на станцию с десяти утра, и за три часа со мной заговорили трое мужчин. В Сибуе, Харадзюку или Синдзюку таких нашлось бы намного больше, по опыту знаю, но здесь, в Сэндагае, чаще встречались какие-то странно зажатые люди спортивного вида и редко кто бросал на меня оценивающие взгляды.

«Вот где она живёт! Очень ей подходит — тихо, просторно», — думала я, подпирая колонну перед турникетами. Облачение у меня сегодня было боевое: белое вязаное платье и чёрный Честерфилд[69]. Сразу через дорогу в лучах осеннего солнца ярко сверкала похожая на панцирь серебристая крыша Токийского дворца спорта.

— Кого-то ждёте, девушка?

Голос четвёртого мужчины. То, что со мной заговаривают, меня не особо раздражало. Идти я никуда ни с кем не собиралась, но приятно знать, что тебя оценили. На этот раз меня окликнул изящный мужчина в излишне пёстрой одежде со сложным орнаментом — возможно, продавец из модного магазина.

— Да, жду. Своего парня, — невозмутимо ответила я.

— А по-моему, ты тут давно в одиночестве скучаешь, — не отставал тот, и в ту же секунду я услышала другой, знакомый, ласковый голос:

— Айдзава-сан? Надо же, какая встреча! Что ты тут делаешь? Это твой друг?

— Ю... Ю... Юкино-сэнсэй?!

Она стояла прямо передо мной, одетая в более легкомысленное, чем обычно, свободное бежевое пальто. Моя охотничья вылазка увенчалась успехом, я наконец-то повстречала человека, которого так долго поджидала, но внезапно мне стало стыдно. Заслышав слово «сэнсэй», излишне пёстрый мужчина молча удалился.

— Нет, я его совсем не знаю!..

— Ясно. Ты кого-то ждёшь?

— Нет!.. Я... из-за... Из-за сёги![70]

— Как это?

— Чтобы помолиться богу сёги! — брякнула я наобум. Вспомнила вдруг, что на станционной платформе стояло изображение фигурки из этой игры.

Юкино-сэнсэй понимающе кивнула:

— Точно, здесь поблизости есть такой храм[71]. Значит, ты играешь в сёги, Айдзава-сан. Это замечательно!

И она улыбнулась улыбкой, способной растопить любое сердце. О-ох! Это вы замечательная!

Остаток дня прошёл лучше некуда. Я сказала учительнице, что уже побывала в храме (соврала, конечно же) и хотела немного погулять в парке, а она ответила, что как раз собиралась пойти туда и немного почитать. Национальный парк находился недалеко, и мы пошли туда вдвоём.

— Будем считать, что сегодня особенный случай, — сказала Юкино-сэнсэй и заплатила за меня входную плату в двести иен.

С утра я вспомнила навыки готовки из своей прежней простецкой жизни, чтобы собрать себе обед в дорогу, и теперь поделилась им с учительницей. Мы обсудили школьные сплетни, я рассказала про свои семейные неурядицы, рассчитывая слегка её разжалобить, а она — о своих любимых книгах и о том, как она сама училась в старшей школе.

Время пролетело незаметно, осеннее солнце клонилось к горизонту. Мы вышли из парка, когда там начали транслировать оповещение о скором закрытии, и Юкино-сэнсэй проводила меня до остановки моего автобуса. Вдоль улицы вперемешку сгрудились жилые дома и невысокие конторские здания, но, когда мы завернули за угол, лучи солнца, отыскавшие щели в плотной застройке, ударили прямо в лицо, как прожектор. Я посмотрела назад и увидела на асфальте наши чёткие тени, уходящие в бесконечность. От Юкино-сэнсэй, окружённой прозрачным оранжевым ореолом, исходило яркое сияние. И я взмолилась о том, чтобы и мне засиять, как она. Чтобы и мне стать такой, как она. Чтобы эти счастливые для меня дни никогда не кончались. Но безразличное к моим мольбам заходящее солнце тотчас скрылось за домами, и нас окатило холодным ультрамарином сумерек. Я должна была сказать Юкино-сэнсэй что-то очень важное и потому, разузнав тайком, на какой станции она садится на поезд, в выходной день с раннего утра устроила засаду, только это «что-то» оказалось невозможно выразить словами.

Так, весело и счастливо, прошёл первый год старшей школы. Не хватало лишь какой-то малости, приправы, название которой никак не удавалось вспомнить, — противная, как щекотка, мысль, не отпускавшая меня всё это время.

С Саей-тин мы оказались в разных классах и практически перестали встречаться. Но всё же мы иногда обменивались парой слов, когда случайно сталкивались в коридоре или на станции. У нас почти не осталось общих тем для разговора, и хоть какой-то интерес вызывали лишь слухи о Тэсигаваре. Поговаривали, что в своей школе для мальчиков он вступил в группу поддержки[72] спортивной команды, начал отращивать бороду и зачем-то перекрасился в блондина. Когда я о нём вспоминала, у меня почему-то сжималось сердце, а ещё становилось противно, что я так раскисаю, и однажды я хохмы ради предложила:

— А давай как-нибудь позовём его и погуляем втроём, как раньше!

— Давай! Он, наверное, расплачется от радости.

— Или, наоборот, будет вредничать, чтобы радость скрыть. Вот и проверим! Я ему напишу.

Но в итоге ничего я ему не написала. Потому что встретила Макино-сэмпая. Встреча оказалась роковой: на этот раз я по-настоящему влюбилась в парня.

Может, меня кто-нибудь отсюда заберёт?

Давно позабытая мечта воскресла в тот самый миг, когда я увидела Макино-сэмпая в метро. И ещё я подумала: «Наверное, все эти годы я ждала именно его».

Это случилось в апреле, вскоре после перехода в одиннадцатый класс. Я ехала из школы домой в битком набитом поезде линии Гиндза, и он оказался в одном со мной вагоне — прислонился к двери и читал книжку. Я тоже стояла у двери, на той же стороне, лицом к нему, и нас разделял один ряд сидений. В школе его всегда окружала толпа эффектных парней и девушек, но сейчас он был совсем один. Это выглядело странно, но, если подумать, то же происходило и со мной. Он стоял метрах в шести от меня, но мне казалось, что даже с такого расстояния я чётко вижу, как печально подрагивают его длинные ресницы, обрамлявшие опущенные в книгу глаза. И этого хватило, чтобы без памяти в него влюбиться.

Макино-сэмпай был, так сказать, школьной знаменитостью. Высокий, шикарно выглядевший парень, капитан баскетбольной команды, примерный ученик — он пользовался доверием учителей, и его всегда окружали столь же яркие люди, как он сам. Его нередко замечали прогуливающимся наедине с какой-нибудь девушкой. И я заранее приготовилась погибнуть геройской смертью, когда призналась ему:

— Макино-сэмпай, я тебя люблю.

— Тебя зовут Сёко, да? — каким-то поникшим голосом сказал он, с первых же слов обратившись ко мне просто по имени. — Я бываю очень требовательным к девушкам, с которыми встречаюсь. Ты на такое согласна?

Невероятный ответ.

«Конечно! Требуй от меня что хочешь!» Но слова застряли в горле, и я, едва не плача и с таким бесконечно серьёзным видом, словно узнала о неизлечимой болезни, часто закивала.

Той весной я была на седьмом небе от счастья. У меня впервые в жизни появился парень. Мой парень был звездой школы. Вот она, перчинка, которой мне до сих пор не хватало. Более того, сбылось моё заветное желание: с апреля нашим классным руководителем стала Юкино-сэнсэй. Праздник О-Бон[73] и Новый год, Рождество и Хэллоуин, подарки на свадьбу и на рождение ребёнка — не знаю, с чем лучше сравнить, но на меня будто посыпались все радости жизни разом. Я потеряла голову. Да и как тут её не потерять! Даже когда Макино-сэмпай поступал в соответствии со своим манифестом (если подумать, это будет подходящее название) — был ко мне требовательным, — я не чувствовала себя менее счастливой.

— Сёко, ты завила волосы?

— А, да. Только я ещё не научилась, и вышло не очень... — ответила я, опуская глаза.

— Тебе идёт! — сказал он и нежно положил свою большую ладонь мне на голову.

Мои щёки тут же жарко вспыхнули.

— Сёко-тян такая лапочка, когда краснеет!

— Повезло тебе, Макино. Мне бы такую подружку! — наперебой подшучивали его друзья.

Для меня стало привычным дожидаться, пока у него закончатся занятия в секции, а потом идти домой вместе со всей его компанией.

— Дурак, других неиспорченных девушек в нашей школе нет! — сказал сэмпай и засмеялся.

«Ну всё, пошёл трепать!», «Хвастаешься подружкой — гони штраф!». После развесёлой перебранки его друзья пошли своей дорогой. А мы с ним сели на электричку. Через десять минут мне уже надо было выходить, но он сказал, что хочет побыть со мной подольше, и я ещё двадцать минут ехала с ним до его станции. Когда мы оставались вдвоём, он менялся. Поначалу едва заметно, но чем дальше, тем больше он становился другим человеком.

— Сёко, насчёт причёски... — сказал Макино-сэмпай всё тем же вкрадчивым голосом и погладил меня по голове, слегка потянув при этом за волосы. Я встревожилась, что созданная с таким трудом укладка растреплется, и посмотрела на него. — Ты совсем не умеешь делать завивку. Жуть, да и только. А ещё я бы посмотрел, как тебе пойдут волосы поярче. По-моему, будет лучше.

«Вот как?» — подумала я. Зашла на обратном пути в аптеку, выбрала там краску для волос. И тем же вечером решительно перекрасила их в густо-розовый цвет. На следующий день в школе все хвалили мой новый образ. Как красиво! Как по-взрослому! Но до тех пор, пока мы не остались вдвоём, я не находила себе места. Когда все его друзья разошлись, Макино, продолжая мило улыбаться, схватил меня за волосы и несколько раз сильно дёрнул, будто пытаясь их вырвать.

«Больно, больно, больно», — визжали они. А ещё: «Люблю, люблю, люблю».

— Ха-ха-ха! Ну это уж перебор! Ты ж не из банды какой-нибудь. Теперь я вижу, что чёрные лучше.

Ночью я вернула волосам чёрный цвет. Из-за частого окрашивания они утратили блеск и стали ломкими. Но я всё равно была счастлива, радовалась, что Макино-сэмпай одной мне открылся с другой стороны, и думала только о том, что ещё ему может понравиться.

— Сёко, ты девственница? — внезапно спросил он, когда после уроков мы остались вдвоём в его классной комнате.

В его голосе звучало не больше напряжения, чем несколько минут назад, когда он обсуждал с друзьями игры для мобильных телефонов.

— А?.. Я... Э-э...

Я растерялась: он шутит или спрашивает всерьёз? Когда ему что-то от меня нужно, ошибаться нельзя. Лампы в классе не горели, но спортивная площадка за окном работала как огромный рефлектор, заливая комнату отражённым оранжевым светом. Через закрытую дверь, как из-под надетых наушников, просачивался весёлый гомон, всегда наполнявший коридор по окончании занятий.

«Прекрасное время, когда школа больше всего похожа на школу», — подумала я.

— Я задал вопрос.

Его правильное лицо, омытое рассеянным свечением из окна, было до невозможности красивым. По кромке волос на затылке скользили мягкие блики. Я должна ответить.

— Только между нами — да, я храню невинность! — сказала я, чувствуя, как от жгучего стыда начинает кружиться голова.

— Ха-ха-ха! «Храню невинность», кто ж так говорит!.. Короче, придержи её до моего дня рождения. Не хочу даже пальцем касаться женщины, которая знала других мужчин.

С этими словами он коснулся моих горящих щёк. Потянулся ко мне губами. Он хочет меня поцеловать!.. Я крепко зажмурилась и ждала, когда его губы коснутся моих. Время шло, но ничего не происходило. Наконец послышался сухой смех:

— Сёко, не жмурься так сильно. Ты становишься настоящей уродиной!

От смущения на глаза навернулись слёзы. Ах, ну почему я не потренировалась целоваться? Не знаю, смогу ли я остаться в здравом уме до его дня рождения — он только в следующем месяце. Охваченный оранжевым сиянием, Макино-сэмпай печально смотрел на меня. Всё моё тело окатило ноющей болью, не выражавшей ничего, кроме счастья.

— Мы всё! Пойдём домой! — Один из его друзей заглянул через дверь, и сэмпай с нежностью сказал:

— Идём, Сёко.

К моему стыду, мои подмышки насквозь промокли от пота, и мне захотелось убежать куда подальше. Но я бы ни за что не смогла.

Лето выдалось исключительно жарким.

Весь месяц с того момента и до дня рождения Макино-сэмпая меня бросало из крайности в крайность. То мне стало стыдно от одной только мысли, что он увидит, как я потею, или учует какой-нибудь запах, поэтому я одержимо старалась сократить потребление жидкости, доведя себя до обезвоживания.

Затем я вбила себе в голову, что разочарую его, если слишком похудею, и сорвалась посреди ночи в закусочную за гюдоном[74], но после, распсиховавшись, что из-за дешёвого мяса от меня будет неприятно пахнуть, побежала в туалет и вызвала рвоту. В общем, слепо металась во все стороны, как зверёк с завязанными глазами. Перевела дух я только тогда, когда наконец благополучно лишилась девственности. По правде, я опасалась, что после этого сэмпай меня бросит, но ничего подобного: со мной он вёл себя неизменно нежно.

Должно быть, в тот день жара тоже не спадала.

Ведь тем летом не могло быть и дня, когда она становилась хотя бы чуточку терпимей. Но, вспоминая те события, я понимаю, что и щекотка от пота, стекающего по коже, и восприятие температуры и влажности — все эти ощущения мне изменили. Мне кажется, тогда я пересекла границу, за которой перестаёшь разбираться в собственных чувствах.

Это случилось после уроков, прямо перед каникулами.

По просьбе Юкино-сэнсэй я собрала заполненные бланки теста и в радостном предвкушении встречи с давней подругой — ура, я смогу с ней поговорить! — направилась в кабинет литературы. В июне Макино-сэмпай со всей своей компанией ушёл из секции, и с тех пор у меня практически не осталось времени общаться с кем-нибудь, кроме него.

Я поднялась по лестнице, повернула в коридор и уже собиралась постучать в дверь кабинета, но остановилась. Мне показалось, что внутри кто-то с кем-то ссорится. Пока я прикидывала, что мне делать и не лучше ли зайти попозже, из-за двери донёсся возмущённый вскрик:

— Как ты смеешь!

Голос принадлежал Юкино-сэнсэй. Изнутри послышались приближающиеся шаги, и я поспешила спрятаться за лестницей.

Из кабинета вышел парень в школьной форме, и это был Макино-сэмпай. На его лице застыла улыбка, в которой сквозило что-то жестокое, — такую я иногда замечала, когда мы оставались наедине. Обычным неторопливым шагом, как ни в чём не бывало, он удалился в сторону кабинетов двенадцатых классов.

Я не знала, что случилось, и какое-то время растерянно стояла на месте, прижимая к груди стопку бумаг. Но я должна была узнать. Хотя, возможно, не имела на то права. Стараясь не шуметь, я последовала за сэмпаем до его классной комнаты. Оттуда послышался дружный взрыв смеха:

— Макино, ты что, сдурел? Ты правда подкатил к Юкино-тян?

— Не слушай идиотов! Наоборот, это круто. Только она не клюнет!

— Как знать, — раздался спокойный, как и всегда, голос Макино-сэмпая. — По-моему, если долго на неё давить, она сдастся. У тётки на лице написано: «Не могу без мужика».

Я плохо понимала, о чём они говорят. Разумеется, смысл слов был предельно ясен, но всё моё существо отказывалось его воспринимать.

Сэмпаю я тогда ничего не сказала и пошла домой без него. Впервые с того дня, как мы начали встречаться. Один раз он мне позвонил, но я не ответила. По дороге домой, и дома, и сидя в ванной, я прокручивала в голове различные объяснения. Обдумывала все возможные доказательства, что услышанные сегодня слова всего лишь плод моего воображения или результат недопонимания. От этих мыслей у меня чудовищно разболелась голова. Мне очень хотелось написать Макино-сэмпаю. Я отчаянно молилась, чтобы он написал сам или ещё раз набрал мой номер. Пусть потребует от меня что-нибудь, абсолютно что угодно. Но ничего не произошло. И я знала, что так и будет. Один звонок он сделал, теперь моя очередь. Он никогда не звонит дважды. Это было нерушимое правило. Мы не договаривались о нём вслух, но в глубине души я знала это наверняка.

На следующий день во время классного часа Юкино-сэнсэй вела себя как обычно. По-моему, никакого «хочу мужика» её лицо не выражало. Получается, вчера я что-то напутала. На большой перемене я отнесла ей бумаги, которые не успела отдать в прошлый раз.

— Спасибо, Айдзава-сан, — сказала она своим неизменно ласковым голосом. — А что случилось вчера? Я какое-то время ждала тебя в кабинете литературы.

— Понимаете... Появилось срочное дело. Извините! — ответила я.

Ну точно, я что-то напутала. Теперь никаких сомнений не осталось. И потому после уроков я со спокойной душой пошла в класс, где учился Макино-сэмпай.

— Ты влюбился в Юкино-сэнсэй?

Я уже должна была успокоиться, убедить себя, что ошиблась, но всё равно начала разговор с этого. Я и сама расстроилась, что спросила.

— С чего ты взяла? — с удивлением сказал он в ответ.

— Просто вчера, в кабинете литературы... — выдавила я, чувствуя себя так, будто сделала что-то плохое.

— А, ты нас слышала? — не моргнув глазом сказал он, даже не пытаясь отпираться. — Нет, не влюбился. Но чем-то она цепляет, наша Юкино-тян. Какая-то в ней загадка. Секса у нас пока не было. Хотя думается мне, ждать осталось недолго. Женщины в её возрасте самые распутные, так ведь?

— Разве?..

— Ну да. Не знала? Ты, кстати, пока бревно бревном.

«Ясно», — подумала я. И пробормотала то же самое вслух:

— Ясно...

В голосе сэмпая не слышалось и тени сомнения в своей правоте, и я задумалась: «Может, я сама виновата?»

С того дня он перестал отвечать на мои письма. Я звонила, писала — никакого ответа. Он не отворачивался, когда я приходила к нему после уроков. Иногда мы вместе с его друзьями шли от школы до станции. Но казалось, что он старается не оставаться со мной наедине. Это случалось, только когда мы занимались сексом. У него дома, пока не было родителей, или в гостинице, за которую платила я, он наконец-то заключал меня в объятия. Я боялась услышать: «Сёко, опять ты лежишь бревном» — и потому соглашалась выполнять любые его прихоти. Но чем больше я старалась, тем более скованной, иссушенной и безжизненной становилась. И настал день, когда он перестал со мной спать.

Летние каникулы превратились в ад.

Сэмпай не отвечал на мои звонки и письма, но я так по нему соскучилась, что несколько раз приезжала к его дому. Он не обращал на меня никакого внимания, даже если замечал. Как будто я была самой настоящей невидимкой. У него это получалось настолько естественно, что у меня зародились опасения: а вдруг меня и правда здесь нет? И всё же один раз, когда я ждала его на улице, он меня окликнул.

— Сёко, подойди-ка! — позвал он обычным нежным голосом, посмотрел знакомым призывным взглядом, и я чуть не расплакалась от облегчения: «Ах, наконец-то это наваждение закончилось!»

Кажется, я и правда расплакалась. Но сэмпай отвёл меня на полицейский пост. Я услышала, как он говорит дежурному: «Я хочу заявить о том, что меня преследуют...», испугалась и бросилась бежать.

Я нуждалась в объяснении.

Что со мной не так? В чём я неправа? Как мне заслужить прощение? Неужели он никогда меня не простит?

«Во всём виновата Юкино-сэнсэй», — внезапно осознала я, сидя посреди пустой гостиной и поедая онигири, купленный в круглосуточном магазине.

Ну конечно! И как я раньше не замечала? Это Юкино-сэнсэй украла его чувства ко мне.

Мои тревоги разом испарились, и я ощутила невероятную лёгкость во всём теле. Вот в чём дело! Значит, я должна ненавидеть её с той же силой, с какой до сих пор любила Макино-сэмпая.

«Запросто», — подумала я и впервые за долгое время почувствовала, что оживаю.

С тех пор прошло несколько лет, и теперь я понимаю, что к чему.

Макино-сэмпай с первого же дня знакомства вытирал об меня ноги, а Юкино-сэнсэй пала жертвой собственной доброты. Мне кажется, если бы сегодняшняя я встретилась с той Сёко Айдзавой или Синдзи Макино, то сумела бы найти более подходящее решение. Сумела бы понять, чего на самом деле они хотят, придать этим желаниям более правильную форму, подвести к их исполнению. Но тогда...

О да, конечно. Если бы я могла оставить всё в прошлом, рассуждать взвешенно и отстранённо, то и мне, и моим слушателям, найдись такие, стало бы легче на душе. Но, к сожалению, история не закончилась, она продолжалась и сейчас.

Я точно знаю, что Макино-сэмпай просто избалованный мальчишка, я ничем от него не отличаюсь, а Юкино-сэнсэй ни в чём не виновата.

И я до сих пор вижу сон, в котором без остановки бью Юкино-сэнсэй ногами, плачу и кричу: «А ведь я вас любила! Любила! Любила!!!»

Я и сама удивилась, какой силой обладаю.

Передо мной чётко, будто наяву, зажглись дорожные знаки, указывающие путь к цели — как загнать Юкино-сэнсэй в угол и не дать ей оттуда выбраться. Не обошлось без доли восхищения — да у меня, оказывается, талант!

Для начала я опоздала на её урок. Задержалась на полчаса, а потом напоказ, с гордо поднятой головой вошла через дверь возле доски.

— Айдзава-сан, ты опоздала. Что-то случилось? — спросила учительница, но ответила я не сразу. Впилась в её лицо взглядом и лишь затем грубо бросила:

— Может, себя о том же спросите? — И села на своё место.

На этом моё первое выступление закончилось. Но одноклассники почуяли скандал, и в воздухе повисло отличное от обычного урока напряжение.

— Сёко, между тобой и Юкино-сэнсэй что-то произошло? — спрашивали меня подруги на перемене.

Но я уклонилась от ответа.

— Да так, это личное, — сказала я, опустив глаза, но они не на шутку встревожились.

После каникул я появилась в школе заметно похудевшей, к тому же я никогда прежде никого не злословила, и поэтому все вокруг легко поверили, что я невинная жертва.

Юкино-сэнсэй, разумеется, тоже забеспокоилась и несколько раз пыталась со мной поговорить. Я всякий раз извинялась и уходила от разговора по существу. Почти три месяца я тщательно и неустанно демонстрировала свою неприязнь. И наконец некоторые из моих лучших подруг тоже стали её сторониться. Юкино-сэнсэй пользовалась огромным доверием у учеников, но моё упорное нежелание признаваться заставило их думать, что она в чём-то виновата.

А вскоре поползли слухи о сомнительных отношениях между Юкино-сэнсэй и Макино-сэмпаем. Я-то сразу раскусила, действительно ли он продолжает её преследовать или сам пустил этот слушок для прикола. Так бывало и раньше — нелепица на один раз (скажи я: «Она не станет с ним знаться», и сплетням конец). Но сейчас моё молчание добавляло всей истории определённый вес.

«Так это сэмпай отдал мне пас!» — подумала я. В то время я не могла с ним даже разговаривать, но, подстроив этот слух, он словно предложил мне: давай затравим Юкино-сэнсэй вместе. Так мне показалось. И я укрепилась в своей решимости довести с ним на пару дело до конца.

— Сёко, неужели между Макино-сэмпаем и Юкино-сэнсэй что-то было?

Когда я услышала этот вопрос от своих подруг, у меня увлажнились глаза. Мне не потребовалось играть: стоило только завести об этом разговор, как слёзы сами покатились по щекам.

— Как дела в школе, Сёко-тян? — спросила за ужином моя новая мама, и я подумала: «Не пора ли нанести удар с другой стороны?»

— Мм... Есть небольшая проблема с уроками классической литературы. Все шумят, отвлекаются, очень тяжело заниматься. Учительница молодая, её, наверное, не воспринимают всерьёз. А мне ведь сдавать экзамен... — сказала я, набивая живот первоклассными мясными блюдами, украшавшими обеденный стол.

Малознакомая красивая женщина, которая была старше меня лет на десять, не больше, и выглядела в точности как моя прежняя мама, только помолодевшая, наконец-то нашла, что она может сделать для «дочери». Её лицо буквально просияло.

До чего просто!

По каким-то своим каналам «мама» даже разузнала о слухах, что между той самой учительницей и моим бывшим парнем что-то было. К тому времени мой класс срывал уроки Юкино-сэнсэй как только мог. Несколько учеников из тех, кто хотел заниматься всерьёз, сообщили учителям, что она не в состоянии подготовить их к экзаменам, и почти одновременно с этим кто-то из родителей подал жалобу в городской комитет по образованию.

Юкино-сэнсэй оказалась настолько беспомощной, что мне даже стало её жаль. Она полагалась лишь на свою честность и доброту. У меня была сила, у неё — нет. Истина как простая, так и жестокая.

Вскоре Макино-сэмпай окончил школу, и у меня не осталось ни причины, ни желания продолжать травить Юкино-сэнсэй. Но ситуацией я больше не управляла, дальше всё катилось само собой. Так провод от наушников, оставленных в кармане, спутывается в тугой клубок. Что-то в этом роде. Некоторые ученики продолжали ей пакостить, и Юкино-сэнсэй заболела. Некогда обожаемая мною учительница теперь выглядела хмурой, нездоровой, немолодой женщиной. Я завела нового парня, с лёгкостью с ним рассталась, завела ещё одного, и пошло-поехало.

А однажды в сезон дождей «мама» с радостным видом сообщила мне за ужином:

— Та учительница увольняется.

Я не ответила, молча встала из-за стола, пошла в туалет, сунула пальцы в рот и избавилась от всей еды, которую приготовила эта женщина. Из глаз закапали слёзы. Даже ни разу не солгав, я выгнала Юкино-сэнсэй из школы.

В июне, когда я уже училась в двенадцатом классе, я совершенно случайно встретила Тэсигавару.

Внезапно хлынул ливень, и я спряталась под козырьком у входа на станцию Сибуя. Было ужасно душно, а воздух настолько пропитался влагой, что казалось, будто в нём могут плавать маленькие рыбки вроде оризий[75]. Я случайно посмотрела куда-то вбок, и через секунду после меня под козырёк влетел Тэсигавара.

— М?.. О-о-о! Айдзава, это ты?! — закричал он мне.

— Тэсигавара... — удивлённо пробормотала я.

Он промок до нитки, цвет его волос не изменился, борода не росла. Тэсигавара выглядел всё так же нескладно и неопрятно, только стал ещё выше, и школьный блейзер на нём совершенно не сидел. Он улыбался во весь рот, казалось, вот-вот стиснет меня в объятиях, а с его губ забрызгала слюна:

— Айдзава! Сколько ж прошло, а? Целых два года! Как жизнь? Слушай, а ты ещё больше размалёванная!

Мне не верилось, что он на самом деле стоит передо мной, и потому я не смогла увернуться от брызг. Всё происходило как во сне, и я растерянно застыла на месте.

— А чего ты такая мрачная? Что-то дома случилось или в школе? Если тебя что-то мучает, поделись со мной!

Я уже была на грани. А услышав эти слова... Я давно хотела, чтобы кто-нибудь мне их сказал, но Тэсигавара застал меня врасплох, и я сломалась. Мне стало безумно стыдно за свой вызывающе яркий лифчик, который наверняка просвечивал сквозь мокрую школьную блузку. Отчаянными усилиями я удержалась от того, чтобы броситься ему на шею, удержалась от того, чтобы разрыдаться, и сказала:

— Не смей со мной разговаривать, урод. Не позорь меня.

Не глядя на него, я ринулась через турникет, словно спасаясь бегством. Взбежала по лестнице и, даже не проверив, куда идёт поезд, вскочила в вагон. Мне показалось, что, если мы с Тэсигаварой продолжим разговаривать, я сделаю с ним то же, что Макино-сэмпай сделал со мной. И я жутко этого испугалась.

Мои последние летние каникулы в старшей школе закончились, начался второй триместр.

В тот день я поехала в школу после полудня. Без особой на то причины — дальним путём, не по линии Гиндза, а по линии Яманотэ. Погода словно сошла с иллюстрации «День в разгар лета»: ослепительное солнце, ясное небо. Я сидела и рассеянно разглядывала яркие лужицы света, плескавшиеся на полу вагона. Вторя изгибам рельс, они медленно перетекали с места на место, по очереди окатывая пассажиров. Когда свет добрался до моих ног, я вдруг вспомнила день, когда впервые пошла в старшую школу.

Тогда мы с Саей-тин специально поехали через линию Яманотэ, чтобы прийти в школу вместе. Гордость, с которой мы демонстрировали нашу новую школьную форму, и наш оживлённый разговор я помнила так чётко, как будто это происходило прямо сейчас.

Как оно будет в старшей школе? Наверное, все выглядят как взрослые. А учителя суровые? Хорошо бы кто-нибудь из старших ребят нам помог. Найдём ли мы свою любовь? Вот бы встретить заботливого парня.

Я всё поняла с первого взгляда, как только тот незнакомый десятиклассник неожиданно вошёл в кабинет.

Даже нет, ещё до того, как его увидела, — по тихим шагам в коридоре.

Может, меня кто-нибудь отсюда заберёт?.. Я вдруг вспомнила, с каким чувством мечтала об этом когда-то очень давно.

Я, как обычно, убивала время после уроков, сидя в классе со своими закадычными друзьями. Болтали о какой-то ерунде: вот встречаюсь с парнем, а он оказался так себе, не такой классный, и всё такое прочее. Закат в тот день пылал ярко-алым, как будто недавно прошёл тайфун, и даже после захода солнца комнату заполняло тёмно-красное свечение.

Парень посмотрел на нас, а потом, пробираясь между партами, зашагал прямо ко мне. Он выглядел невероятно серьёзным.

«Вам нет прощения», — читалось в его взгляде.

«Вот оно», — подумала я. Мне захотелось заорать на этого спокойного мальчишку: «Почему так долго?!» Время упущено, уже слишком поздно.

— Тебе чего, салага? — подозрительно спросил один из моих друзей.

Парень пропустил вопрос мимо ушей, остановился передо мной и спросил:

— Айдзава-сэмпай?

— А ты кто? — снизошла я до ответа. Снизошла до того, чтобы показать — да, это я.

Парень сделал глубокий вдох и тихо сказал:

— Говорят, Юкино-сэнсэй увольняется.

— И что?

В глубине души поднялось раздражение. Ничего-то он не понимает. Что ни делай, он уже опоздал.

— Плевать я хотела на старую шлюху.

И в тот же миг его ладонь ударила меня по щеке.

«Это мне наказание», — подумала я.

О этот мир и бренный, и унылый! Как тяжело порой бывает жить, Когда подумаешь — Любить уже нет силы, И суждено лишь умереть![76] «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 4, песня 738

Одна из двух песен старшей дочери Саканоэ, посланных Отомо-но Якамоти. В ней искренне отражены страдания, причиняемые любовью.

Когда он влепил той девушке пощёчину, ладонь противно защипало. Грубая сила оставила в руке мерзкое ощущение, будто та до костей пропиталась липкой, грязной жижей.

«Но этого мало», — подумал Такао Акидзуки. Ненависть вскипала и выплёскивалась из сердца, словно кровь.

— Совсем сдурел?! — раздалось откуда-то сбоку, и в его правую руку, только что ударившую женщину, вцепился какой-то парень.

Такао вырвался и, не обращая на него внимания, впился взглядом в свою добычу. Двенадцатиклассница по фамилии Айдзава. Виновница всего, что случилось с Ней.

Внезапно он заметил приближающийся спереди силуэт, и в следующую секунду резкий удар повалил его на парту. Загрохотав на всю комнату, она опрокинулась на пол прямо возле уха Такао, а когда тот открыл глаза, то понял, что лежит лицом вниз. С некоторым запозданием он почувствовал, как губы изнутри наливаются жаром.

Она тут что, не одна?

Его настолько поглотила ярость, что остальных он даже не заметил. Рот наполнился густым вкусом крови. Такао поднял голову и увидел здоровенного парня в футболке, со скучающим видом глядевшего на него сверху вниз. Проглотив вместе со сгустком крови подступающие страх и сожаление, Такао, пригибаясь, рванулся вперёд и врезался здоровяку в живот. Ему показалось, что он столкнулся с тяжёлым бревном, а затем в спину вонзился локоть, твёрдый, как камень. Такао осел на пол. И незамедлительно получил два удара ногой под дых. Боль была такая, будто ему проткнули внутренности, и он рефлекторно свернулся в клубок. Но его дёрнули за пиджак и грубым рывком поставили на ноги. В десяти сантиметрах от носа замаячила накачанная грудь здоровяка, огромного, как стальная колонна, а его ручищи вцепились Такао в воротник.

— Ах ты гад! — завопил Такао и махнул кулаком, целясь противнику в лицо, но тот с лёгкостью защитился одной рукой. Тыльная сторона ладони заехала Такао по щеке, затем последовал удар в челюсть. Не особо сильный, но лицо сразу перекосило. Наконец — он ещё успел подумать: «На животе останется отпечаток подошвы», — мощный пинок отшвырнул его назад. С металлическим лязгом, как будто что-то треснуло, Такао впечатался спиной в шкафчик. Из лёгких вырвался горячий воздух.

Что за... Чертовски больно!

— Ты чё творишь? Ты чё к Сёко полез? — сквозь звон в ушах донёсся сверху презрительный голос здоровяка.

— Сёко, ты ведь с ним не знакома? — с подозрением спросила девушка, стоявшая рядом с Айдзавой.

Та молчала.

«Какой же я всё-таки дохляк...» — чуть не плача, подумал Такао, кое-как приподнимаясь. Вложив во взгляд всю ненависть, на какую был способен, он уставился на стоявших перед ним двенадцатиклассников. Те переговаривались с лёгкими смешками:

— А это не очередная жертва Юкино?

— Да ну? Слышь, старуха и тебя соблазнила?

— Разок-то она тебе дала?

— Ну и шлюшка эта Юкино-тян! Как тебе не противно? Ты хоть знаешь, сколько ей?

— А мне его немножко жаль. Обманули дурачка.

— Зато теперь они могут встречаться. Юкино больше не училка.

Айдзава, до сих пор равнодушно глядевшая себе под ноги, внезапно подняла голову и посмотрела на Такао. Её губы сложились в кривую ухмылку:

— Скажи мне спасибо. Это я выперла старую каргу из школы.

Пламя ярости вмиг охватило Такао до самых кончиков пальцев. Взвыв, он бросился на Айдзаву. Но его снова остановил здоровяк и снова избил. Пока на Такао сыпались удары руками и ногами, он думал: «Почему?»

Почему, почему, почему?

Почему Она...

...Дева Дождя...

...Юкино-сэнсэй...

...ничего ему не...

«Она меня околдовала», — считал Такао.

Это случилось в беседке, окружённой дождём и светом, в тот самый миг, когда он ощутил под пальцами холод Её ноги, и противиться колдовству он не мог.

Он коснулся Её ноги, превратил форму стопы в набор чисел, обвёл карандашом контур. Казалось, даже от бумаги с очертаниями ступни веяло ароматом той женщины. Такао невзначай заполучил частичку Её самой, и этого хватило, чтобы его бросило в жар.

Но в отместку, иначе не скажешь, с того дня дожди прекратились. Сезон дождей закончился. Начались летние каникулы, а с неба так и не упало ни капли. Такао окончательно лишился повода приходить в беседку.

В начале августа его старший брат перебрался на другую квартиру. С раннего утра Такао помогал ему с переездом. Двумя месяцами ранее его мать ушла из дома (хотя она появлялась примерно раз в неделю и под настроение либо готовила ему ужин, либо заставляла готовить для неё), и, по сути, Такао впервые стал жить самостоятельно. Квартира опустела, он ел в одиночестве, спал в одиночестве и всё не мог придумать, как использовать освободившуюся половину комнаты, прежде принадлежавшую брату. Но если приглядеться, то и всё пустое пространство, и паузы в размышлениях занимала Она. Быть одному означало знать, что Её нет рядом. Не забывать ни на секунду, что Она сейчас где-то ещё, живёт своей жизнью, о которой ему ничего не известно.

Такао впервые уяснил смысл одиночества. Он страдал от того, что они не могут встретиться. Он почти физически чувствовал эту боль. Вот и сейчас, должно быть, кто-то ему незнакомый сидит рядом с Ней. Слушает Её нежно подрагивающий голос, любуется светящимся ореолом вокруг волос, вдыхает западающий в душу аромат и, может быть... осторожно касается бледно-розовых пальцев Её ног...

Такао молился о дожде перед тем, как заснуть, и перед тем, как открыть глаза утром. Но тот никак не собирался. Однажды он поймал себя на том, что всерьёз думает, будто бог решил проучить его за беспрестанные просьбы и больше никогда не пошлёт дождь на землю.

«Так и свихнуться недолго», — не на шутку перепугался Такао.

Ему хватило остатков хладнокровия, чтобы понять: нет смысла упиваться своим одиночеством. Да, совершенно очевидно, что он влюбился. Но если из-за этого он станет слабым, ему никогда не сравниться со взрослыми из Её окружения.

«Нельзя, чтобы любовь ослабляла, она должна сделать меня сильным», — твёрдо решил он после долгих размышлений, стоивших ему немало нервных клеток. Надо убить ту часть сердца, что слишком уж часто жалуется на боль. Затем уяснить, что он должен сделать, понять, как ему достучаться до Неё, и браться за дело.

Поэтому на каникулах Такао бо́льшую часть времени проводил на работе. Вскоре вернулись долгожданные дожди, но и тогда он не поддавался и с утра шёл в китайский ресторан. С уходом Сяофэна дел там всегда хватало. На них Такао и сосредоточился, думая только о том, как бы на его месте действовал Сяофэн. Семьдесят процентов заработка он откладывал на счёт в банке, чтобы накопить на оплату обучения после окончания старшей школы. Он ведь собирался в училище обувного дела. Оставшиеся тридцать процентов тратились на материалы для обуви.

«Знаешь, я разучилась нормально ходить», — сказала Она в тот день.

Значит, ему надо сделать для Неё такие туфли, чтобы ходить в них было сплошным удовольствием. Пожалуй, это единственный путь, ведущий к Ней. Так думал Такао, когда, вернувшись домой после работы, до поздней ночи трудился над туфлями в пустой квартире. Отпечаток стопы на бумаге, мягкие обводы, которые до сих пор помнили его руки, — по этим подсказкам он обтачивал деревянные колодки или покрывал их мастикой, придавая им нужную форму. После долгих мучений и нескольких изрисованных страниц в блокноте он наконец выбрал окончательный вариант дизайна. Сделал выкройку из бумаги. Серебряным карандашом перенёс её контуры на кожу. Несколько раз ошибся, но всё же вырезал размеченные детали специальным ножом. Сложил их, как головоломку, и сшил вместе, придавая объём. Всевозможные звуки, сопровождавшие его действия, таяли в пустоте комнаты. Ночной воздух незаметно впитывал шум, как пересохшая ткань — воду.

«Тишина в комнате и одиночество обязательно сделают меня взрослым», — словно молясь, думал Такао.

На то, чтобы сделать пару туфель, одновременно подрабатывая в ресторане, летних каникул, конечно же, не хватило. Август пролетел в одно мгновение, оставив Такао меньше ста пятидесяти тысяч иен на счёте, гору испорченной кожи и порезы от инструментов на руках. Он даже не сумел нормально сшить верх туфель и не имел ни малейшего представления, когда при таком темпе их закончит. Но начинались занятия в школе, и это его приободрило. Теперь, если пойдёт дождь, он сможет без зазрения совести отправиться на встречу с Ней...

«Я решил, что буду прогуливать в те дни, когда идёт дождь, но только до обеда», — сказал он Ей когда-то. О чём бы им поговорить? Ну например: «Я почти выучил её наизусть». Она посмотрит на него с недоумением и спросит: «Что выучил?» А он: «Книгу про изготовление обуви, которую вы мне подарили». И правда процитирует кусок по памяти. Она, наверное, удивится. И обрадуется.

С такими мыслями и в приподнятом настроении Такао отправился на занятия в первый день второго триместра.

Потому-то, когда на большой перемене она внезапно прошла мимо него возле учительской, он даже не сообразил, кто это. Понадобилось несколько полновесных секунд, прежде чем в мозгу шевельнулось: «Что?..»

— Юкино-сэнсэй! — удивлённо закричала шедшая вместе с ним Хироми Сато ещё до того, как Такао оглянулся, и бросилась к той женщине.

Он проводил Сато взглядом, медленно повернулся и увидел своего классного руководителя Ито, а рядом с ним — Её.

Юкино-сэнсэй?..

Он застыл на месте, смысл этих слов не укладывался у него в голове, а к ней сбежались и другие ученики, обступив её со всех сторон. И все звали: «Сэнсэй, сэнсэй!..»

— Простите, ребята.

Стоило ему это услышать, как по телу пробежала дрожь. Такой знакомый, убаюкивающий, неуверенный голос.

«Что она здесь делает?» — в беспорядке метались мысли Такао.

— Я буду в школе до конца пятого урока. Если хотите, можем спокойно поговорить позже, — сказала она окружившим её ученикам, отвела взгляд, а потом внезапно посмотрела на Такао. Их глаза встретились. Ему показалось, что она вот-вот заплачет.

Это Она...

От того, что он её увидел, сработал условный рефлекс, и его охватила радость, но это чувство тут же унесло прочь чем-то похожим на раздражение, а то, в свою очередь, вытеснили замешательство и сомнение. Ему вдруг стало нечем дышать, словно сильный ветер выдул из воздуха весь кислород.

— Надо же, Юкино-тян пришла в школу, — удивлённым тоном сказал стоявший рядом Мацумото, и его голос звучал как будто издалека.

От Сато с Мацумото он и узнал, что случилось с Юкино-сэнсэй.

Что с прошлого года ученицы из класса, которым она руководила, постоянно её травили. Что по какому-то недоразумению они решили, будто учительница отбила у одной из них парня, и устроили коллективный бойкот её уроков. Что в дело даже вмешались чьи-то родители, и её довели до того, что она больше не могла приходить в школу. Что в итоге она решила уволиться. И наконец, что зачинщиком и организатором всего этого была девушка по имени Сёко Айдзава.

Такао жутко разозлился. Только не понял, на кого именно — на Сёко ли Айдзаву, на Неё, за то, что утаила свою профессию, или на себя самого, за то, что ничего не знал.

И всё-таки ему удалось загнать поглубже клокотавшую внутри ярость и кое-как дотерпеть до окончания занятий. Пока звенел звонок, означавший, что можно идти домой, он молча наблюдал из окна кабинета на втором этаже, как Она выходит через ворота. За ней, конечно же, увязались несколько учеников, они плакали. Закат в тот день был ядовито-красного цвета. Затем Такао направился прямиком в кабинет двенадцатого класса. Отыскал ту самую Айдзаву и сказал:

— Говорят, Юкино-сэнсэй увольняется.

Что будет дальше, он не задумывался.

— Плевать я хотела на старую шлюху, — презрительно бросила та, и, прежде чем Такао успел что-то сообразить, его ладонь ударила Айдзаву по щеке.

На полпути Такао заметил, что зашёл не туда, но всё же продолжал идти дальше.

Он оказался в слабо освещённом жилом квартале. Тёплый ветер с шелестом раскачивал деревья на обочинах и электрические провода. В далёкой вышине бесцветного ночного неба висел тонкий белый месяц. Левое веко у Такао распухло, и потому, когда он пристально всматривался в луну, она то двоилась, то троилась. Её серп напоминал обрезок ногтя с ноги, и ему показалось, будто он слышит, как Она их стрижёт: тихие, одинокие щелчки. Он знал, что ему нет места рядом с Ней, и раньше не было, и в будущем точно не будет, и это осознание наполняло его безнадёжной тоской.

Примчавшийся в кабинет классный руководитель отвёз Такао в больницу, хотя тот и пытался вполсилы сопротивляться. Когда врач разрешил ему идти, на город уже опустился вечер. Он втиснулся в поезд линии Собу, переполненный возвращавшимися домой людьми, вцепился в ремешок поручня, поднял голову и увидел в тёмном окне своё распухшее, облепленное марлей лицо. Щёку дёргало, она как будто отделилась от него и зажила своей жизнью. Наполнявшая рот слюна по-прежнему сохраняла привкус крови. Вскоре боль в щеке и неприятная толчея вокруг стали невыносимыми, и после Накано он сошёл.

Такао зашагал на запад вдоль железнодорожных путей. Примерно через час он будет дома. Обдувавший его ветер и размеренные движения ног при ходьбе отвлекали от боли. Иногда он сплёвывал на асфальт слюну, смешанную с кровью.

Он чувствовал себя зрителем, который поднялся на сцену, не зная содержания пьесы. У него не было ни малейшего предположения, что ему делать дальше. Никто не ждал его выхода, и до этого дня он об этом даже не догадывался. И тем не менее самовольно назначил себя на главную роль... От стыда ему хотелось провалиться сквозь землю.

Пока Такао ещё учился в средней школе, у Неё уже сложились свои отношения с Айдзавой и её приятелями, о которых ему ничего не известно. Сложными они были или нет, но уж точно куда более глубокими, чем их нечаянные, мимолётные встречи в беседке.

Он всего лишь случайный прохожий, только потому попавший в эту историю каких-то три месяца назад, что решил в дождливый день прогулять школу.

И никто не просил его делать туфли.

Она ни словом не обмолвилась, что хочет с ним увидеться.

«Может, мы ещё встретимся», — всё, что Она пробормотала тогда.

А он даже не пытался представить, что с Ней случилось. На самом деле он думал только о себе.

Пройдя жилой квартал и завернув за угол, он вышел к мосту над железной дорогой. Остановился на его середине и проверил, где сейчас находится. Слева остались далёкие огни небоскрёбов в Синдзюку, из-за густого мрака вокруг казавшиеся раздутыми пузырями. А значит, его дом — в темноте справа, и ему туда. Черепичные крыши зданий слабо и зыбко поблёскивали, будто покрытые влагой. А высоко над головой светился Её тонкий ноготь. Словно желая его спрятать, по небу потянулось облако. Такао посмотрел на него и рассеянно подумал: «Похоже, завтра будет дождь».

На следующее утро небо затянули бледные облака.

Их серое, сотканное без единого шва полотнище накрыло Токио целиком. В городе стало чрезвычайно тихо.

«Облака поглощают все городские звуки», — переходя улицу Косю-кайдо, выглядевшую более блёклой, чем обычно, подумал Такао.

И только он вошёл в национальный парк через ворота Синдзюку, как обнаружил, что забыл свой годовой пропуск. Такао тихо вздохнул.

Дождь не идёт, пропуска нет.

И Она наверняка не пришла.

«Знал же, что незачем сюда тащиться», — думал Такао, покупая в автомате входной билет за двести иен. Если прямо сейчас двинуть в школу, он всё равно опоздает. А был бы сегодня дождь, и вовсе бы сюда не пошёл... Так что же он тут делает?

«Да в общем, какая теперь разница», — сдался он и просунул билет в автоматический турникет. В безлюдном парке металлический щелчок открывшихся ворот прозвучал чудовищно громко.

Такао шёл по парку и старался ни о чём не думать. Ноги сами понесли его по знакомой дороге. Он прошёл через полумрак, охраняемый рядами гималайских и ливанских кедров, и воздух, как и всегда, внезапно поменялся. Он наполнился запахом воды и листьев, а температура упала едва ли не на целый градус. Оставив за собой невидимый разрез, перед Такао пронеслась маленькая птичка. Голову не прикрывал купол зонта, парк казался необычайно большим, и ему стало тревожно, как стало бы тревожно одинокому, беззащитному ребёнку. Ощущение, что он делает что-то неправильное, только усилилось.

И потому, когда из окружения кленовых листьев выглянула беседка и он увидел, что там пусто, у него камень свалился с души.

«Моему сердцу совсем не больно, — будто записывая слова на лист бумаги, произнёс он про себя. — Я ведь знал, что Она сюда больше не придёт».

Стоило ему так подумать, как волна чувств вскипела и взметнулась от ступней до шеи. Внезапный толчок изнутри призывал его закричать: «Нет!»

Нет.

Это не так.

Он скучает без Неё.

Он хотел с Ней увидеться, очень хотел, ничего не мог с собой поделать и, чтобы их встреча прошла как следует, упрямо терпел и не приходил сюда все летние каникулы.

На самом деле дождь здесь ни при чём — пусть не идёт, пусть светит солнце, или валит снег, или небо закроют тучи, — Такао мечтал, чтобы они снова встретились.

«Я не хочу, чтобы между нами всё закончилось вот так». Внезапно откуда-то издалека послышался тихий всплеск. Наверное, в пруду плеснулась рыба. Или в воду упала ветка. Но что, если... Нет, точно...

К тому времени, когда Такао пробрался через плотную завесу из листьев клёна и впереди показался навес с глициниями, надежда почему-то переросла в уверенность.

Под густо разросшимися листьями глицинии, в бледно-зелёной тени, виднелась хрупкая женская фигурка.

Женщина медленно обернулась на звук шагов Такао. Вот Она, перед ним, на фоне пруда, в котором отражается насыщенно-зелёная листва. Одетая в идеально сидящий серый костюм, с недоумевающим взглядом потерявшегося ребёнка. Она посмотрела ему в глаза, и сквозь чёрные, прозрачные зрачки, казалось, можно было увидеть её душу. Он вздрогнул, будто ему провели рукой прямо по сердцу, и понял: «Она сама и есть летний дождь». А остановить льющийся дождь никому не под силу. Где-то вдали прогремел гром. И подходящие слова сами оказались на языке.

— Пусть не гремит совсем здесь грома бог... — обращаясь к той, что стоит под навесом с глициниями, произнёс Такао.

Пусть не гремит совсем здесь грома бог, И пусть не льёт с небес поток дождя, — Ведь всё равно Останусь я с тобой, Коль остановишь ты, любимая моя[77].

Ветер, перемахнув через пруд, зашелестел листьями глициний, взъерошил поверхность воды и растрепал Её волосы. Она опустила глаза, и Её улыбка наполнилась грустью. Такао вдруг почудилось, что когда-то давно он видел точно такую же картину. Некоторое время слышался лишь затихающий шёпот волн, а затем Она посмотрела на Такао и сказала:

— Всё верно... Ответ правильный. Это песня-отклик на ту, что я прочитала тебе при нашей первой встрече.

Она говорила таким тоном, каким дети, играя, изображают учителя. Прозвучало немного смешно, и Такао почувствовал, что лёд между ними постепенно тает.

— Это из «Манъёсю». Я вчера нашёл в учебнике.

Песня-перекличка, послания, которыми обменялась влюблённая пара.

«Если пойдёт дождь, ты останешься со мной?» — спрашивает женщина. И мужчина отвечает: «Дождь или нет, если ты попросишь — останусь». Такао уже слышал эти стихотворения на уроке.

«И дошло до меня только через три месяца», — не удержался он от горькой усмешки, а затем, собрав волю в кулак, обратился к Ней по имени:

— Юкино-сэнсэй...

И посмотрел ей прямо в лицо. По её губам скользнула растерянная улыбка. Она слегка наклонила голову и кончиком пальца отвела от щеки прядь волос.

— В первый же день я увидела герб на твоей форме и поняла, что ты из моей школы, — сказала она, прервалась и сделала медленный вдох, как будто ей не хватало воздуха. — И я подумала, ты догадаешься, что я учительница классической литературы, если я прочитаю стихотворение, которое проходят на уроках. К тому же я была уверена, что в школе меня все знают... Но ты, выходит, не знал обо мне ничего.

Такао легонько кивнул. Она чуть прищурилась, как от яркого света. И сказала с едва различимым смешком:

— Значит, ты всё это время видел мир по-другому.

Где-то совсем рядом неожиданно послышались звонкие трели сорокопута. Такао с удивлением огляделся и обнаружил двух птиц, слётанной парой носившихся над прудом. И он, и она некоторое время наблюдали за ними, пока те не скрылись в тени деревьев, а затем Юкино встревоженным голосом спросила:

— А что у тебя с лицом?

Что бы ответить? Ему захотелось её попугать.

— Выпил пива — от вас научился — меня развезло, и я свалился с платформы на линии Яманотэ.

— Не может быть! — она прикрыла рот ладонью и широко распахнула глаза.

Какая она красивая!

Такао добродушно ухмыльнулся:

— И не было. Всего-то подрался.

В этот самый миг в небе полыхнула ярко-белая вспышка и раздался оглушительный грохот.

Воздух мелко завибрировал, как диффузор громкоговорителя.

Где-то поблизости ударила молния. Такао и Юкино непроизвольно переглянулись, а затем одновременно посмотрели вверх. Они и не заметили, что в небе вскипели серые, как глина, грозовые облака, внутри которых, словно кровеносные сосуды, мерцали росчерки света. В вышине над тучами медленно перекатывался басовитый барабанный бой. Внезапный порыв холодного ветра поднял волны на поверхности пруда, и на воду с громкими шлепками посыпались крупные дождевые капли.

«Ох ты, дождь!»

Когда он так подумал, уже лило как из ведра и всё вокруг заволокло белой дымкой.

Навес с листьями глициний никак не годился на роль крыши, и Такао инстинктивно схватил Юкино за руку и бросился бежать. Казалось, они бегут сквозь мутную воду. Он ничего не видел перед собой и даже не слышал собственных шагов за гулом ливня. Когда они заскочили в беседку, и волосы, и одежда уже промокли насквозь.

— Мы как будто реку переплыли! — весело сказала Юкино, всё ещё тяжело дыша.

Такао тоже улыбнулся. Он запыхался, и вместе с тем у него было отличное, не чета утреннему, настроение. Ветер разгулялся, косые струи окатывали их водой вперемешку с листьями, и они, дав волю чувствам, кричали от восторга. Вокруг витал чистый, свежий запах дождя, и казалось, что весь воздух в мире заменили новым. Такао вдруг осознал, что и недавний разговор, и недавние переживания начисто смыло небесной влагой. События в школе, пережитое летом одиночество — всё исчезло без следа.

— Обожаю летние ливни! — глядя, как дождь водопадом срывается с козырька крыши, счастливым голосом произнесла Юкино.

— Я тоже. Из всех времён года я больше всего люблю лето.

— А летний зной?

— И зной, и влажность, и то, как пот стекает по коже, и то, как пересыхает в горле. Так я чувствую, что живу, и мне это нравится. А вы, Юкино-сан?

— Лето мне тоже нравится. И ещё весна. В это время зарождается и быстро набирает силу что-то новое. А сезон холодов не люблю — мёрзну.

Такао это рассмешило. Ничего себе причина!

— При том что ваша фамилия начинается с «Юки» — «снег»...

— ...зиму я ненавижу! — смеясь, подхватила Юкино. А затем, коснувшись пальцами промокших кончиков волос, стеснительно, мельком, глянула на Такао. Её пухлые губы чуть шевельнулись, как будто она начала что-то говорить, но остановилась.

— Вы что-то сказали?

— Да... — она осеклась, а затем, словно отбросив сомнения, спросила:

— Так как же тебя зовут?..

Такао не удержался и прыснул со смеху. В груди разлилось тепло.

— Акидзуки. Такао Акидзуки.

— Хм. Акидзуки-кун, — сказала она, будто проверяя звучание, и легонько кивнула. Повторила ещё раз: — Значит, Акидзуки-кун... — и вдруг, словно ей было озарение, торжествующе выпалила: — Так твоя фамилия начинается с «Аки» — «осень»!..

«Как ребёнок», — подумал Такао и ответил:

— Но люблю я лето.

Оба тихонько вздохнули и дружно захихикали. Беседка наполнилась неловкой радостью, ведь у них стало на один общий секрет больше. А затем, будто сговорившись, они одновременно сели каждый на своё привычное место на разных концах L-образной скамейки, оставив между собой пространство ещё для двоих. По сравнению с их расположением три месяца назад, они немного приблизились друг к другу.

Температура падала. Порывы ветра стихли, но ливень нёс с собой воздух с большой высоты и вместе с мелкими брызгами задувал в беседку холодом, напоминавшим об осени.

Сидевшая на скамейке Юкино ссутулилась и обхватила руками плечи.

«Она, наверное, замёрзла», — забеспокоился Такао. Она сидела к нему боком, мокрые волосы скрывали лицо, а с их кончиков капала вода. Влажные брюки мучительно подробно обрисовывали округлость бёдер. За спиной у Юкино трепыхались лепестки обживших подступы к пруду жёлтых цветов, избиваемые частым градом капель. Сумрак под крышей беседки пропитался густым запахом воды и цветов, к которому примешивался слабый сладкий аромат, исходящий от Юкино. Её костюм цвета серого неба, казалось, был специально подобран для сгустившейся полутьмы. Промокшая под дождём, она идеально вписывалась в обстановку.

И от этой картины у Такао защемило сердце.

Увидев Юкино такой, какой она была сейчас, он вдруг почувствовал, что ему тяжело дышать. Сердце заколотилось и запрыгало, а шум дождя затих, словно что-то не пропускало его в беседку. Лицо и тело бросило в жар, и, не в силах его унять, Такао нехотя отвёл взгляд.

Внезапно он чихнул. Ему почему-то стало стыдно: «Мне же совсем не холодно!» Когда он поднял глаза, Юкино смотрела на него. Она лениво сощурилась, как будто нюхала цветок, и нежнейшим голосом сказала:

— Если так пойдёт, мы оба простудимся.

Пока они торопливо шагали к выходу из парка, дождь постепенно умерил свою ярость, а воздух вновь вернулся к сентябрьской температуре. Они прошли под пролётом железнодорожной эстакады линии Тюо, миновали станцию Сэндагая, вышли на улицу Гайэн-ниси-дори, завернули в узкий переулок и оказались возле дома Юкино. Здание было старой постройки, и в вестибюле с высоким потолком пахло чем-то удивительно знакомым. Такой же запах старого воздуха стоял в доме родственников Такао, где он бывал в раннем детстве. Лифт отключили на профилактический ремонт, и до квартиры Юкино на восьмом этаже они поднялись пешком. Такао запыхался, но, поднимаясь по узкой лестнице вслед за Юкино, он мог в своё удовольствие, беззастенчиво, полной грудью вдыхать исходящий от неё аромат.

Когда они вошли в квартиру, Юкино сразу же отправила его в душ. Дала сменную одежду — свободную шёлковую футболку с треугольным вырезом и спортивные штаны. Затем приняла душ сама. Из ванной она появилась в разношенных багрово-красных джинсах, майке кремового цвета и надетом поверх неё бледно-розовом коротком жакете-болеро. От неё слегка пахло мылом, ноги были босыми. Такао исподтишка следил, как она шлёпает босиком по деревянному полу, и уши у него горели.

Юкино забросила его мокрую рубашку в стиральную машину, школьные брюки промокнула полотенцем, а затем погладила и то, и другое. Тем временем Такао занял кухню и приготовил обед. Холодильник, к некоторому его разочарованию, оказался заставлен пивными банками, но в отделении для овощей нашлось немного репчатого лука, моркови и салата-латука. Выкинуть то, что побурело, остальное можно есть. Ещё были яйца, поэтому он решил сделать омлет с рисом. Вместо куриного мяса взял консервированного тунца. Среди приправ нашлась банка оливок (наверняка использовались как закуска к выпивке), он нарезал их колечками, смешал с латуком и сделал из этого салат на гарнир. Соуса осталось лишь на донышке, и заправку пришлось наспех сооружать из уксуса, чёрного перца и оливкового масла. Квартиру заполнили ароматы еды, запах нагретого утюга и пар.

«Так пахнет в доме, где живёт семья», — умиротворённо подумал Такао.

— Как вкусно! Обожаю кетчуп!

— Сомнительная похвала, если написать её на омлете, — горько усмехнулся Такао.

Они сидели напротив друг друга за маленьким столиком со столешницей из сплошной доски.

— В еде может попасться яичная скорлупа, так что, пожалуйста, ешьте осторожней, — сказал он, и Юкино удивлённо захлопала глазами.

Наконец она сообразила и весело засмеялась:

— Ну вот! Обиделся, значит, на мою яичницу.

— Ха-ха-ха! Её мне не забыть.

— Не очень вкусно получилось, да?

Не очень? Вот умора!

— Какой там вкусно. — Он с улыбкой посмотрел на Юкино. — Отвратительно! Чудовищно! Говорю как есть.

— Ну и пусть! Готовка не главное моё достоинство! — с заносчивым видом сказала она, но тут же сменила его на счастливую улыбку и отправила в рот кусок омлета.

На губах осталась капелька кетчупа, и она бережно её слизнула.

— А что ещё вы любите, кроме кетчупа? — спросил Такао.

— Мм... — протянула она и ненадолго задумалась. — Я больше люблю европейские соусы, чем соевый. А ещё бульонную приправу «Консоме»[78].

— Вкусы, как у парня-старшеклассника.

— Хе-хе. Кто бы говорил!

— А вы знаете, как готовят суп-консоме?[79] — жуя салат, спросил Такао.

— Э-э... Добавляют в бульон пшеничную муку? Нет? Ячменную?

— Он бьёт из-под земли. В Северной Франции есть большое такое озеро. Чистого янтарного цвета, очень красивое.

Юкино смотрела на него с недоверием.

— Ещё, говорят, в нём водится рыба. Называется бара-бульонка.

— Ты ведь всё выдумал?

— Ну разумеется, выдумал! Юкино-сан, а вы точно учитель?

— Да как ты смеешь! — Её лицо вмиг залилось краской. Даже тонкая шея покраснела. Сложенная в кулак левая рука несколько раз стукнула по столу. — Злой ты, Акидзуки-кун! Нельзя так! Нельзя так с людьми!

Этот неподдельный протест настолько рассмешил Такао, что он захохотал во всё горло.

Посуда убрана, по квартире плывёт согревающий аромат кофе. Большое раздвижное окно завешено зелёными шторами, и потому комната подкрашена в бледно-зелёный.

«Комната как будто находится под водой», — потягивая сваренный Юкино кофе, думает Такао. Он сидит на полу у окна, а когда поднимает глаза, видит, как на кухне Юкино варит порцию для себя. Она стоит к нему спиной, но он точно знает, что она улыбается. Мягкое шарканье её босых ног по полу, от которого сжимается сердце, шипение кофеварки и нежное позвякивание керамической чашки звучат странно: звуки будто доносятся сквозь толщу воды. Он прислушивается к движениям Юкино и слушает дождь. Сейчас, в этот самый миг, и его дурацкая ревность, и неуёмное нетерпение, и смутное чувство тревоги, несколько лет подряд окутывавшее его тонкой плёнкой, — всё испарилось без следа.

«За всю свою прожитую жизнь...» — вдруг осознаёт Такао. Это чувство поднялось откуда-то из самых далёких глубин души, и он с превеликой осторожностью, стараясь ничего не испортить, мысленно облекает его в слова.

«Пожалуй, за всю свою жизнь...

...я никогда не был так счастлив».

Пусть не гремит совсем здесь грома бог, И пусть не льёт с небес поток дождя, — Ведь всё равно Останусь я с тобой, Коль остановишь ты, любимая моя[80]. «Маньёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 11, песня 2514

Здесь мужчина отвечает женщине, которая использует дождь как предлог, чтобы удержать его: если попросишь, я останусь. Это песня-отклик на ту, что приведена во второй главе.

«Пожалуй, за всю свою прожитую жизнь я никогда не была так счастлива», — думает Юкино.

Но она знает: это счастье не может длиться долго. Наверняка всё скоро закончится. Она осознала это, пока стояла под душем, словно горячая вода пробудила её ото сна. Впрочем, время счастья ещё не истекло. По всему телу, до самых кончиков пальцев, разлито тепло, с губ не сходит довольная улыбка. Юкино осторожно наливает кипяток в молотый кофе. Крупинки медленно набухают, тихо шепчутся пузырьки, благоухающий аромат наполняет воздух. Бульканье падающих в кофейник капель смешивается со стуком дождя...

«Боже, пожалуйста, — просит она, — хоть на самую малость, продли отведённый нам с Акидзуки-куном срок. Не дай нашему дождю закончиться так быстро».

— Юкино-сан! — окликает он из-за спины.

Юкино оборачивается, по-прежнему улыбаясь. Он тоже улыбается и смотрит прямо на неё.

— Мне кажется, что я... — говорит он.

«Ох...» — думает Юкино. Вот и всё. Дождь стихает.

— ...тебя люблю, — заканчивает он, не сводя с неё пристального взгляда.

Она отчётливо понимает, что на самом деле ещё секунду назад он не собирался такого говорить. Это вырвалось случайно. Естественный порыв. Но так нечестно. Ведь она...

Юкино словно смотрит на себя со стороны и видит, как её щёки быстро наливаются румянцем. Вот как я рада. Я вся дрожу от радости. Но...

Я протягиваю руку к той далёкой, ликующей себе. Время уходит, а до неё всё не достать. Я должна перетянуть её на свою сторону, заставить ответить правильно. Каким угодно способом. Я ставлю кофейную чашку на кухонный стол. Делаю выдох — будто забыв, что надо дышать. Кажется, в нём слышна горькая усмешка, и мне уже хочется извиниться, объяснить, что это не так. Но в любом случае я обязана произнести правильные слова. Голос должен прозвучать мягко и убедительно, как положено учителю.

— Обращайся ко мне на вы. Я учительница, не забыл?

Он слегка приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать. Но нет, молча опускает глаза. От него веет не столько разочарованием, сколько недоумением. Такое чувство испытываешь, когда тот, с кем ты радостно держишься за руки, внезапно стряхивает твою ладонь. Сердце пронзает боль. Я беру чашку с кофе и подхожу к нему. Опускаюсь на круглую табуретку, та тихонько скрипит. Он сидит на полу, я смотрю на него сверху вниз и говорю:

— Ты ведь знаешь, что я уволилась.

Ответа нет. Я продолжаю:

— На следующей неделе я уеду. Вернусь к родителям на Сикоку.

По-прежнему молча, он поднимает голову и смотрит на меня так, будто спрашивает: «Вы правда этого хотите?»

Я машинально опускаю взгляд и, словно оправдываясь, добавляю:

— Я уже давно так решила. А там, в парке... — Перед глазами всплывает безлюдная беседка. Вымоченная дождями до черноты, похожая на несчастного старика, от которого после долгих лет брака ушла жена. — В парке я набиралась сил, чтобы идти дальше. Пусть в одиночку...

«Скажи всё как есть!» — говорит про себя Юкино, будто отчитывая маленького ребёнка. Ты мне не нужен. Она чувствует, как напряглись пальцы на ногах.

— Пусть даже и без туфель.

Словам требуется время, чтобы достичь его сознания — как камню, упавшему в глубокую дыру. Вот, кажется, камень тихо коснулся дна, и он спрашивает ужасно хриплым голосом:

— И что?

Его пронзительный взгляд заставляет её оцепенеть от страха.

— Я хочу сказать... — отводя глаза в сторону, отвечает Юкино, — спасибо тебе за всё, Акидзуки-кун.

И в воздухе повисает тишина. Словно пытаясь заполнить паузу, вновь усиливается дождь. В горшках с цветами, выставленных на балконе, скапливаются глубокие прозрачные лужицы, превращая их в маленькие бочонки с водой. Он тихо поднимается на ноги. Неожиданно громко шуршит ткань.

— Спасибо за сухую одежду, — говорит он, глянув на Юкино, и идёт в ванную комнату. — Пойду переоденусь.

— Но твоя ещё не высохла!.. — невольно кричит она ему вслед.

Не надо. Так лучше. Она переводит взгляд с удаляющейся спины на кофейную чашку у себя в руках. Тихо хлопает закрывшаяся за ним дверь. Она подносит так и не начатый кофе к губам. Над жидкостью струится невесомый пар, ресницы обдаёт влагой. Она пробует отпить глоток, но чашка слишком тяжёлая, и она ставит её на стол. В душе неуклюже перекатывается клубок переживаний, колючий, как ёж, в нём сплелись чувство сожаления и вины. Иголки царапают Юкино изнутри — безмолвная, нескончаемая пытка.

«Но что же мне оставалось делать?» — едва не плача, думает она. У меня с самого начала не было выбора. Я всегда и ко всем старалась относиться с душой. Хотела стать таким же добрым и отзывчивым человеком, как Хинако-сэнсэй. Откликаться на любую просьбу, делать всё, что в моих силах.

Юкино задумчиво смотрит, как пар над кофейной чашкой понемногу рассеивается. Я хотела найти себе место в мире, а не оставаться за его пределами. Стать частью этого блистательного мира. И мне казалось: чем я взрослее, тем лучше у меня получается. Казалось, что я смогу жить нормальной жизнью, как все прочие люди. Но вдруг что-то случилось, я будто попала под ливень, от которого некуда было деться. Появился Ито-сэнсэй, потом Макино-кун, потом Айдзава-сан, земля поплыла под ногами, а когда я наконец нашла, где укрыться от дождя, и отчаянными усилиями туда добралась, появился Акидзуки-кун. Они принесли разлад в моё сердце. А я хотела, чтобы ко мне не лезли. Ведь меня едва хватало на то, чтобы стоять без посторонней помощи. Каждый божий день я тратила все силы только на то, чтобы не дать себе скорчиться на полу.

Медленно приближающиеся шаги. Юкино поднимает голову. Он стоит в бледной сине-зелёной тени, на нём снова школьная форма, наверняка недосохшая.

— Извините, я пойду. Премного вам благодарен, — тихо говорит он и низко кланяется. А затем, не дожидаясь ответа, идёт к входной двери.

Юкино невольно охает и вскакивает с места. Постой. Не уходи пока. Ты же без зонта! Может, подождёшь, пока утихнет дождь?.. Нет. Неправильно. Нельзя так говорить. Юкино молчит и заставляет себя опуститься обратно на табуретку. Его шаги удаляются. Слышно, как он обувается, как поворачивается ручка. И наконец...

Хлоп!

Закрывается дверь.

И в тот же миг её охватывает неистовая ярость.

— Дурак!!! — вопит она во весь голос, хватает табуретку, на которой только что сидела, заносит над головой, ещё чуть-чуть — и швырнёт.

Но там, куда направлен её свирепый взгляд, уже никого нет. Пар вышел, она медленно опускает руки, ставит табуретку и снова на неё садится.

— Дурак... — шепчет она ещё раз.

Какой же ты дурак, Акидзуки-кун!

Изображаешь тут несчастного, чью любовь отвергли. Прикидываешься, что не сделал ничего плохого. А ты хоть знаешь, что я пережила за летние каникулы, когда ты в беседку и носа не казал? Ты-то, школьник, всё это время только развлекался. Обедал каждый день с семьёй. Наверняка шатался по кафешкам с какой-нибудь одноклассницей. И ты уж точно понятия не имеешь, чем живут женщины старше двадцати.

У неё щиплет в носу. Горячее дыхание застревает в горле, в груди тяжесть, глаза наполняются слезами. Не позволяя им пролиться, она с силой прижимает ладони к лицу. Мокрые веки с изнанки покрываются тонким белым узором, похожим на лабиринт. На столе беззвучно стынет нетронутый кофе.

«Это из-за тебя наше время закончилось!» — почти с ненавистью думает Юкино. Ты и правда ещё ребёнок. Не скажи ты ничего такого, и мы смогли бы снова вместе пообедать. Обменялись бы номерами телефонов, в день отъезда — как знать? — ты пришёл бы меня проводить, и мы бы завершили наши отношения тихо, мирно и почти безболезненно.

Ведь я-то терпела.

Ведь я-то молчала.

Я же не сказала: «Я тебя люблю».

...но подумала.

Юкино отводит ладони от лица, медленно поднимает голову. Она всё время гнала эту мысль прочь, но теперь...

Она как ужаленная вскакивает с места.

С разгона врезается всем телом во входную дверь, вылетает в коридор. Проскакивает мимо лифта, на котором висит табличка «Ремонт», и распахивает дверь аварийного выхода. Серые потоки с неба хлещут всё сильнее. Юкино бегом спускается по узкой лестнице, пристроенной снаружи к стене дома. Дождь не переставая плещет на ступеньки; на полиуретановом покрытии то тут, то там скапливаются лужи. Ноги громко шлёпают по воде и скользят. Не удержавшись, Юкино с небольшой высоты падает вниз. На лестничной площадке она тут же выставляет руки, но успевает сильно поцарапать щёку об пол. Одежда спереди вновь намокает. Но Юкино не замечает ни боли, ни холода. Она поднимается и снова бежит. Спрыгивает на очередную лестничную площадку и там, успокоившись, останавливается.

Он стоит пролётом ниже. Положив локти на перила, доходящие ему до груди, он смотрит на подёрнутый дымкой дождя город. Прямо над ухом ворчливо шепчет гром, словно он нарочно докатился сюда от самого дальнего края неба.

«О, если б грома бог...»

Только эти слова, так опрометчиво брошенные тогда у озера, приходят ей на ум.

И — будто они прозвучали в голос и достигли его слуха, — он медленно оборачивается.

Я и представить не мог, что Юкино-сан за мной погонится.

Хотя, возможно, я на это надеялся и потому остановился здесь. Точно не пойму.

Она медленно спускается по лестнице.

— Послушай... — шевелятся её губы, но Такао, не желая ничего слушать, не даёт ей закончить:

— Юкино-сан, забудьте, что я вам сказал.

Слова льются свободно, звучат отчётливо, будто он заранее подготовил свою речь. Буравя её взглядом, он говорит то, что, как ему кажется, обязан сказать, то, что ей следовало бы знать:

— Вообще-то, я вас ненавижу.

На щёки попадают капли дождя. Юкино-сан с невыразимой печалью прикрывает глаза.

«Ненавижу этот ваш жалобный вид», — и правда думает Такао.

— Я с самого начала... счёл вас неприятным человеком. Сидите с утра пораньше в парке, хлещете пиво, со стишками странными пристаёте...

Пока он говорил, все чувства, которые она, Дева Дождя, заставила его пережить — сомнение, раздражение, ревность, восхищение, — и все его страстные желания, мольбы, надежды и разочарования постепенно превращались в гнев. Он уже не мог остановиться.

— Меня обо всём расспрашиваете, а о себе — ни словечка... Вы даже знали, что я учусь в вашей школе! Это подло!

Ненавижу. Ненавижу эту женщину. Стоит тут с оскорблённым видом, вот-вот расхнычется. Как же я её ненавижу!

— Знал бы я, что вы учительница, ни за что бы не заговорил про туфли. Вы же всё равно считаете, что ничего не получится, что моей мечте не сбыться. Ведь так? Почему вы этого не сказали?! «Пусть он по-детски рассуждает, но для компании сойдёт». Вы так решили?

Ненавижу. Разорался тут, как маленький ребёнок. Как же я себя ненавижу!

— Даже если я чем-то... кем-то увлёкся, мне ничего и никогда не светит! Вы всегда это знали!

Презираю себя — так позорно расплакаться на глазах у женщины. Презираю тебя — довести меня до такого, хотя я уже давно пытаюсь стать взрослым.

— Так бы сразу и сказали: не путайся под ногами! Иди в школу, мальчик! Ты мне противен!

А иначе я буду любить тебя до конца жизни. Я люблю тебя, люблю, люблю, и с каждой секундой — всё больше.

— И знаете что?

Да ты издеваешься! Тебе-то чего реветь?

— Так всегда и живите! Делайте вид, что вам на всё плевать!..

По щекам Акидзуки-куна катятся слёзы.

И он кричит:

— Вы навсегда останетесь одна!!!

От его крика у меня перехватывает дыхание.

Я больше не могу терпеть.

Босые ноги несут меня вперёд.

Всё происходит одновременно.

Она стискивает меня в объятиях, от сладкого аромата сердце рвётся из груди, я слышу, как она разражается громкими рыданиями.

Этот звук обрушивается на меня потоком, и я перестаю дышать.

Сотрясаясь всем телом, Юкино-сан зарывается лицом мне в плечо. Кончик холодного носа прижимается к моей шее, она надрывно плачет, как маленький ребёнок. От неожиданности я не могу пошевелить и пальцем.

— Каж... тро...

Сквозь слёзы пробиваются обрывки слов.

— Каждое утро...

Её влажное дыхание обжигает мне правое плечо.

— Каждое утро... я надевала костюм... чтобы... пойти в школу...

От плеча жар растекается по всему телу. Он будто растопил скопившийся внутри лёд, и у меня безудержно — откуда их столько? — текут слёзы.

— Но мне было страшно... Я не могла ступить и шагу...

Мир смазывается перед глазами, но в нём различимо какое-то сияние.

Это дождь.

Нас окружает дождь, сверкающий в лучах заходящего солнца.

— Там... — судорожно всхлипывает она. Её нежный, печальный голос шепчет мне в ухо. — Там, в парке...

Я хочу, чтобы Юкино-сан успокоилась, чтобы перестала плакать, хочу остановить этот водопад слёз и обнимаю её покрепче. Что есть силы прижимаю её изящное лицо к своей шее. Я уже не знаю, чего хочу: причинить ей боль или защитить, жалеть её или грустить вместе с ней. Мои объятия словно выдавливают из её лёгких весь воздух, и она выкрикивает:

— Ты меня спас!

И Юкино-сан снова начинает плакать во весь голос.

И Акидзуки-кун снова начинает плакать во весь голос.

Не в силах ничего больше выразить словами, они застывают в объятиях друг друга, будто скованные льдом.

В промежутках между мокрыми домами, в той стороне, где клонится к закату солнце, зелёным пятном светится тот самый сад и, подобно далёким горным пикам, высятся небоскрёбы.

А дождь, словно раздуваемое ветром пламя, на короткое время вспыхивает ослепительным золотом.

Как лилии средь зарослей травы На летнем поле, где никто о них не знает, Так и любовь моя, — О ней не знаешь ты, А скрытая любовь так тягостна бывает![81] «Манъёсю» (« Собрание мириад листьев»). Том 8, песня 1500

Песня госпожи Отомо Саканоэ. Один тёмно-красный цветок лилии, цветущий посреди луга всех оттенков зелёного. Это стихотворение о том, как тяжело любить, если твою любовь не замечают, — как и этот цветок.

Утро было на редкость приятным, и я решила поехать другой дорогой.

Когда я повернула руль, солнце, до сих пор светившее мне в спину, обогнуло машину и заглянуло в правое окно. На меня лениво потекли низко стелющиеся лучи, и правая половина тела начала понемногу нагреваться. И я расчувствовалась: «Наконец-то пришла весна».

Зима, что ни говори, выдалась очень холодной. Даже в Токио сильные снегопады продолжались два месяца, слежавшийся снег в тени никак не таял — лишь чернел от грязи, и всё это время я так и проездила на зимних нешипованных покрышках. Тем не менее, когда наступил март и регион Канто проскочил сквозь тоннель затяжных дождей, колючий воздух, наждаком обдиравший кожу, внезапно смягчился, а в пейзажах начала проглядывать бледная зелень травы и листьев.

«Череда дождей на исходе марта» — по-моему, отличное название.

Я приложила палец к кнопке и самую малость приоткрыла окно с водительской стороны. В салоне тут же повеяло ароматом весны. Его принёс особый, пропитанный множеством предчувствий прохладный воздух, какой бывает только в это время года. В сердце разом ожили переживания тех дней, когда в школах проходят церемонии зачисления и выпускные: нервное возбуждение, душевные муки, влюблённость, тревога, надежда. И пусть я, вырастив двух сыновей, уже насмотрелась с ними всевозможных школьных торжеств, запах весны перенёс в пору юности и меня саму. Время ускорилось, чувства забурлили, меня переполняли предвкушение и жажда приключений: ну же, купи весеннюю одежду, беги в салон красоты, ищи новых знакомых на вечеринках, ходи на свидания, развлекайся, пей! Светофор передо мной переключился на красный, и я, повторяя про себя: «Эй, хватит, ты уже не девочка!», плавно нажала на тормоз. С вечеринками, во всяком случае, покончено. Дыши глубже. И-вдох-и-выдох. Замечательная сегодня погода! Я облокотилась на руль и посмотрела вверх.

Небо было полупрозрачным, как вода, в которой развели изрядное количество синей краски, а начинавшая цвести то тут, то там сакура куталась скорее в белое, чем в розовое. На деревьях только-только раскрылись почки, и светло-зелёные молодые листья походили на первые мазки кистью осторожного художника.

«Ах вот оно что!» — вдруг сообразила я. Те туфли, которые показал мне сын, предназначались на такой вот весенний день. Предназначались для той, кто в полное предчувствий весеннее утро пойдёт новой дорогой.

«Интересно, какая она?» — с лёгкой улыбкой думала я, перенося правую ногу на педаль газа. В кого он влюбился — боюсь, что безнадёжно? Кто та женщина, побудившая его подарить ей весенние туфли?

— Представь, что я тебе не сын, — сказал мой сын.

В тот день падал снег, значит, это случилось пару месяцев назад. Я вернулась домой поздно, съела приготовленный сыном ужин, приняла ванну и уселась за столом на кухне, чтобы наконец-то немножко выпить на сон грядущий. Часы показывали начало второго ночи.

— М? — Не совсем понимая, о чём он, я посмотрела ему в лицо. Выглядел он необычайно серьёзным.

— Хочу, чтобы ты оценила объективно... Глянешь?

С этими словами он выставил на стол пару женских туфель. От них шёл слабый запах кожи и клея.

— Какие миленькие! — не удержалась я от искреннего восхищения. То были маленького размера лодочки на пятисантиметровом каблуке. Бледно-розовый носок, верх — слабого, близкого к белому телесного оттенка, и лимонно-жёлтый, словно выцветший на солнце, каблук. Конец длинного ремешка, застёгивающегося вокруг лодыжки, украшал вырезанный из кожи салатного цвета листик. Немного робкая, приглушённая цветовая гамма создавала ощущение недолговечности, как будто эти туфли, если их не убрать, за ночь без следа растворятся в воздухе. — Ты сам их сделал?

Я не могла представить такую обувь на полке большого магазина, а попади она туда, затерялась бы среди более ярких моделей. Её явно сшили для кого-то одного.

— Да, сам. Но я прошу судить объективно. Меня интересует беспристрастный женский взгляд со стороны, — повторил сын.

Он покраснел и опустил глаза. В его голосе прозвучало такое глубокое волнение, что я даже испугалась: а вдруг он заплачет? Было больно осознавать, скольких неимоверных усилий стоило ему сделать эти туфли.

— Хорошо, — сказала я, беря их в руки.

Глаза меня не обманули: они оказались очень лёгкими. Кожа — мягкой на ощупь, как у маленького новорождённого зверька с учащённо бьющимся сердцем. Я оглядела их с разных сторон, проверила крепость каблуков, провела пальцем по швам. Наверное, это первые женские туфли, работу над которыми Такао сумел довести до конца. Итак, что же мне сказать?

— Мне они маловаты, и я вряд ли смогу их надеть, но дизайн мне нравится. Стиль неброский, но на удивление самобытный. Если бы такие выставили в моём любимом ателье, я бы заинтересовалась, — сказала я и посмотрела на сына.

Его настойчивый, почти рассерженный взгляд требовал от меня продолжения. Всё-то у него серьёзно. И почему мой сынулька такой серьёзный?

— Для старшеклассника, шьющего обувь в качестве хобби, получилось просто замечательно. Поверь, это не родительская предвзятость.

— А если бы их сшил не старшеклассник? — словно набравшись решимости, спросил он.

«Ну конечно, ты на этом не успокоишься», — сдалась я. Придётся сказать. Что ж, это тоже родительский долг.

— Тогда, как мне кажется, продать бы их не удалось, да и носить, пожалуй, было бы несколько неудобно. Они, скорее всего, развалятся через несколько дней.

Сын приоткрыл рот, будто собираясь возразить, и снова закрыл. Он ждал моих слов, а глаза уже увлажнились. О-хо-хо.

«Смотрел бы ты на вещи попроще», — подумала я и продолжила:

— Складки на коже и множество мелких царапин не страшны, они подчёркивают ощущение ручной работы — если только не делать на продажу. Но вот, к примеру... Смотри: сзади видно, что каблуки прикреплены немного несимметрично. — Я повернула туфли, чтобы показать пятку. — Поэтому вес будет распределяться неравномерно, и, пока туфлями будут пользоваться, каблуки ещё больше перекосит. А ещё вот здесь, внутри, слишком мягко.

— Ты про супинатор?

— Да. Это так называется? — Я засунула палец внутрь и с силой надавила на то место, куда должен опираться свод стопы. Туфля податливо изогнулась. — Видишь? При ходьбе они будут терять форму. Так что...

— Так что они никуда не годятся, — бессильным голосом подхватил сын.

— Да, — подтвердила я.

Он выдавил слабую улыбку:

— Раз уж ты столько всего заметила, профессионал от них камня на камне не оставит. Всё-таки самоучке здесь ничего не добиться.

Лицо сына просветлело. Одно из его достоинств — способность быстро переключаться. У меня тоже отлегло от сердца.

— По-моему, то, что парень шестнадцати лет самостоятельно изучает, как сделать туфли на высоком каблуке, тянет на извращение.

Он коротко хихикнул:

— Спасибо, что высказалась. Очень ценные сведения. Ты собиралась выпить, сделать тебе закуску?

— Ух ты! Спасибо, Такао.

«До чего же приятно очутиться дома!» — расчувствовалась я, наблюдая, как сын, стоя ко мне спиной, открывает на кухне какие-то банки. В прошлом году я на время перебралась к своему молодому любовнику, и там готовка лежала полностью на мне. С Сётой, своим старшим сыном, я всё время ссорилась. Но он переехал, я вернулась домой после нескольких месяцев отсутствия, и мы с Такао зажили вдвоём. Нисколько не жалею — у нас с ним тишь да гладь да благодать. А пока я была в бегах, обязанности по уборке и стирке также мало-помалу перешли к Такао. Красота! Как хорошо, что я завела второго сына.

— Что?

Такао обернулся, как будто заметил на себе мой взгляд.

— Да так, подумала: хорошо, что я завела тебя.

— Не говори обо мне «завела», — покраснел он и со стуком бросил на стол маленькую тарелку.

Невинный (наверное) мальчик становился таким милым, когда его дразнили. На тарелке лежали консервированная сельдь-иваси и маринованные сливы без косточек, завёрнутые в листья зелёной периллы.

— Так кому ты их подаришь? — спросила я у Такао, пригубив вторую стопку рисовой водки.

— Что? — отозвался он, отрываясь от чашки с чаем.

— Для кого туфли-то? Для подружки?

— Я не... — Он тут же зарделся и поспешно добавил: — У меня нет подружки!

— О-о! Значит, неразделённая любовь? Хочешь порадовать даму сердца самодельными туфлями?

Нет, он не просто серьёзный, он чересчур серьёзный. Ох уж эта невинная подростковая влюблённость! Такао недовольно надулся и смотрел в стол. Истории о чужой любви — отличное развлечение! Я отхлебнула ещё водки и потянулась палочками к закуске. И почему сливы так хорошо сочетаются с периллой?

— Эта девушка, она тебя старше? — с хитрой улыбкой предположила я, нацелив на сына палочки, а он вздрогнул и посмотрел на меня. — Обувь такого фасона старшеклассницы не носят. Где вы только познакомились? Она студентка? Насколько она тебя старше?

Такао потеребил ставшую густо-красной мочку уха, с шумом отпил несколько глотков чая и, стараясь не встречаться со мной взглядом, невнятно пробормотал:

— Ну, ей вроде восемнадцать или девятнадцать, так что на пару-тройку лет.

Врёт. По его поведению я точно это поняла. Наверное, она уже взрослая, работающая женщина и, наверное, старше его лет на десять. Бедняга. У тебя с ней вряд ли что-то выйдет. Мне становилось всё веселее и веселее.

— Хм. Может, ты тоже немного выпьешь?

— Нет уж! Я иду спать.

И он от меня сбежал. Но в тот вечер, потягивая водку в одиночестве, я отчётливо осознала, что Такао стал взрослым. С тех пор он больше не заговаривал со мной о туфлях.

— Я вчера уже говорила: секретариат работает до пяти вечера! — долетел до моих ушей пронзительный голос Кобаяси-сан. Студентка, с которой она разговаривала, похоже, попыталась что-то возразить, Кобаяси-сан сердито крикнула: — Нельзя — значит нельзя! — Затем раздался звук задёргиваемой занавески.

Резко щёлкнув выключателем, Кобаяси-сан погасила свет в приёмной и, шурша многослойной синей юбкой, вернулась к своему столу рядом с моим.

— Что случилось? — обратилась я к ней, оторвавшись от составления списка заказов в книжных магазинах.

Она раздражённо нахмурила изящно очерченные брови и сказала:

— Она только сейчас принесла плату за обучение за вторую половину года.

— За вторую половину? Но ведь срок оплаты истёк месяц назад!

— Ей дважды направляли требование заплатить. Более того, несколько раз предупредили, что деньги надо перевести через банк, но она принесла наличные! А касса уже закрыта, — сказала она и с видом человека, которому нанесли смертельное оскорбление, начала собираться домой.

Я не стала напоминать, что до закрытия оставалось ещё тридцать минут, и спросила:

— Можно посмотреть дело той девушки? — А затем, не дожидаясь ответа, заглянула в экран компьютера Кобаяси-сан. — Кто?

Она хмуро ткнула пальцем:

— Вот. Момока Накадзима.

Я пробежалась глазами по рядам цифр и невольно охнула:

— Погодите-ка, у неё сегодня крайний срок!

Поспешно выскочив из кабинета и крича на ходу: «Накадзима-сан!», я догнала уходящую по коридору девушку. Момока Накадзима обернулась. Я почувствовала резкий ванильный запах её духов.

— Что?

— Послушайте, если вы не внесёте плату за обучение сегодня, вас отчислят!

Она лишь недовольно хмыкнула и, казалось, не понимала всей серьёзности ситуации. Я отвела её в кабинет и объяснила, что к чему. Что университет так устроен: если ты не внесёшь плату за обучение, тебя отчислят. Что отчислят — это значит выгонят. Что плановый период оплаты истёк месяц назад, отсрочка действовала только до сегодняшнего дня, и ей следовало отправить определённую сумму через банк сегодня до 15:00. А сейчас уже пять вечера, и даже наличные, которые она принесла, ничего не исправят.

У Момоки Накадзимы было красивое лицо и идеально наложенный естественный макияж.

— Так что же мне делать? — с обидой в голосе спросила она, и я, думая про себя, что если уж тебе хватило времени так накраситься, то могла бы и в банк успеть, сказала:

— В сложившихся обстоятельствах и только один раз мы сделаем исключение и примем наличные.

Она протянула мне конверт, и я, придумывая на ходу оправдание для финансового отдела, пересчитала банкноты. А? Пересчитала второй раз, потом третий:

— Не хватает двадцати тысяч иен.

— Правда? Но у меня сегодня больше нет...

С этими словами Момока Накадзима посмотрела на меня с выражением «девушка в беде», умело подчёркнутым косметикой[82]. Скользнула взглядом по бейджику с именем, висевшему на шнурке у меня на шее:

— Акидзуки-сан, вы не могли бы доплатить за меня? Завтра — нет, на следующей неделе я обязательно верну!

Мне захотелось швырнуть ей конверт, но я сдержалась и после пятиминутной дискуссии, в обмен на адрес её родителей и номер их домашнего телефона, достала из кошелька двадцать тысяч иен.

— Просто не верится! — сказала мне Кобаяси-сан, когда я, проводив Момоку Накадзиму, вернулась к своему столу. — Да пусть бы её отчислили: что посеешь, то и пожнёшь. Она уже не ребёнок. Я считаю, нам незачем было так стараться.

— Кобаяси-сан, вы ведь заметили?

— Что?

— У неё сегодня был крайний срок.

Вместо ответа она раздражённо заявила:

— Нам выпал случай преподать ей урок, показать, какие правила действуют в обществе. В конце концов, это для её же блага.

— Мне так не кажется, — произнесла я, не отводя взгляда от потрясающе красивого маникюра Кобаяси-сан. В моих глазах эта очаровательная девушка, сама недавняя выпускница, выглядела всего лишь как однокурсница Момоки Накадзимы. — Всё-таки университет не государственное учреждение и не банк. Конечно, мы тоже коммерческое предприятие, но прежде всего мы учим и воспитываем. Поэтому мы, служащие университета, должны вслед за преподавателями поддерживать студентов в их развитии, выполнять свои обязанности так, чтобы помочь им обрести самостоятельность, и это послужит нам наградой. Мы должны стоять на их стороне, а не на стороне администрации.

— Это называется «баловать», разве нет? — разочарованно сказала Кобаяси-сан, схватила свою украшенную рядами жёлтых монограмм модную сумку и, даже не попрощавшись, зашагала к двери. Меня так и подмывало пульнуть ей в спину карандашом, но я сдержалась.

— Жалеешь, что не пульнула? — с интересом спросил Симидзу-кун и отпил глоток улуна[83].

— Нет, так нельзя. Нам вместе работать.

В тесном ресторанчике было шумно, а в воздухе висел дым от жарящегося мяса.

— Но я и правда разозлилась. Удивительно, как молодёжь нынче любит указывать на чужие ошибки. С другими — строже некуда, но только не с собой. Они не задумываются, сколько всего им прощают окружающие, но при этом требуют от них соблюдения моральных и этических норм, а ещё, как ни странно, разумного поведения. Завышенное самомнение — и при этом неутолимая жажда добиться признания у тех, кого они в грош не ставят, — выпалила я на одном дыхании и отхлебнула несколько глотков пива.

— Вижу, у тебя наболело, — весело сказал Симидзу-кун. — Но мне кажется, я понимаю, что хотела сказать Кобаяси-сан.

Я невольно уставилась на него. Он улыбнулся — мол, не кипятись — и продолжил:

— Студентам сейчас свойственно высокомерие. Они считают себя клиентами, которые всегда правы. Вот их и хочется поставить на место.

— Ни у кого нет права ставить других людей на место! — сказала я, подавшись вперёд и налегая на стол, и в этот момент нам принесли большое блюдо с мясом.

— Забудем об этом, Рэйми-сан. Давай я тебе кальби поджарю.

Костлявые руки Симидзу-куна аккуратно разложили куски мяса на переносном гриле. И всё моё раздражение тут же испарилось. Ну же, Рэйми-сан, рубец тоже вкусный! Симидзу-кун, диафрагма вполне съедобна! Рис пока рано. Может, попросим салат-латук? Наблюдая за тем, как Симидзу-кун уплетает мясо за обе щеки, я чувствовала себя заботливой мамашей, следящей, чтобы её ребёнок хорошо питался.

«Да, вот так, кушай побольше», — стучало в голове. На самом деле в свои тридцать шесть он уже мог считаться мужчиной среднего возраста и всё же походил на студента, видимо потому, что всегда предпочитал одежду свободного стиля. Худощавый, коротко стриженный, на носу очки в пластмассовой оправе. Если не присматриваться, он выглядел даже моложе моего старшего сына Сёты, которому в этом году исполнялось двадцать семь.

— Кстати, Рэйми-сан, а по какой причине ты устроилась работать в университет?

Я ответила, заворачивая для него мясо в листья салата:

— Я вроде говорила, что родила первого сына, когда была ещё студенткой. В итоге год провела в академическом отпуске. Потом восстановилась, училась, одновременно воспитывая ребёнка, получила диплом, но когда стала искать работу...

— Ах да, вспомнил. Тебя профессор порекомендовал.

— Да. На должность помощника по учебным вопросам на кафедре. Даже выйдя замуж, я хотела работать, и мне нравилась японская литература, да и научное сообщество в целом.

— Ясно.

— Нравы в то время оставались весьма строгими, поэтому студентки редко выходили замуж или рожали детей до окончания института. Только что приняли закон о равном доступе к работе, но на деле людям в моём положении найти место в обычных фирмах было непросто. — Я залпом допила оставшееся в стакане пиво. — Так что я благодарна и моему профессору, и университету за отношение ко мне. Его обеспечил принцип академической свободы. Академические центры — священные хранители разнообразия!

После этих слов я остановила проходящего мимо официанта и заказала разливного пива.

— Ты что-нибудь будешь?

— Да, то же, что и сейчас.

— Тогда, пожалуйста, бокал пива и улун.

Симидзу-кун алкоголь не пил.

— Не то что я не могу его пить, — ответил он, когда я однажды насела с расспросами, как же тогда поднимать настроение. — Просто, как бы сказать, не чувствую такой необходимости.

Сидевшая напротив нас молодая пара проверяла, готово ли мясо. Девушка с модным макияжем, очень похожая на Момоку Накадзиму или Кобаяси-сан, и парень лет двадцати пяти в деловом костюме, явно пришедший прямо с работы. По их виду и поведению я предположила, что они вместе около полугода. Позже они заскочат в круглосуточный магазин, купят закусок и что-нибудь на завтрак, вместе пойдут в квартиру одного из них и лягут спать в одной постели. Они продолжат встречаться, ссорясь по мелочам и ревнуя по пустякам, а примерно через год обязательно наступит поворотный момент. И надо будет решить: расстаёмся, женимся или оставляем отношения такими же неопределёнными.

«Интересно, а как мы выглядим со стороны?» — вдруг задумалась я. Женщина сорока восьми лет вместе с бойфрендом на двенадцать лет её младше жарят мясо в недорогой забегаловке.

На решётке гриля с шипением съёживались куски рубца, обугливаемые пламенем. Симидзу-кун поднимал их палочками и внимательно осматривал снизу, словно проверяя, насколько они прожарились.

— Кстати, твой младший сын уже почти студент? — спросил он.

— Да. Он в одиннадцатом классе, — ответила я.

Симидзу-кун меня не ревновал. Поэтому я не стеснялась рассказывать ему про мужа, с которым разошлась, и про сыновей. Про то, как я ещё студенткой познакомилась с работником торговой фирмы на пять лет меня старше, про незапланированную беременность и роды, про свадьбу, про то, что мужа звали Такаси, а потому мы, тасуя слоги в его имени, дали сыновьям имена Сёта и Такао. О том, как его заграничная командировка затянулась, как мы стали постепенно отдаляться друг от друга, а когда младший сын перешёл в среднюю школу — развелись. Симидзу-кун всегда выслушивал меня со спокойным видом. С таким же интересом слушают о природных явлениях, например, как солнце испаряет морскую воду и та превращается в облака, их подхватывают западные ветры, и, наконец, они проливаются дождями над Японией.

— Я плохо понимаю, как между людьми возникает чувство ревности, — сказал он как-то.

«И всё же...» — подумала я, так же пристально разглядывая жарящееся мясо. Он не пьёт, не ревнует, не сердится. На самом ли деле я ему нравлюсь? Что он чувствует по отношению ко мне: глубокую привязанность или же я просто ему небезразлична? Эти сомнения возвращалась всякий раз, когда мы пили с ним вместе, но сегодня я не стала давать им ход и продолжила говорить о сыне:

— Вот только он не хочет в институт, а хочет учиться делать обувь.

— Делать обувь? В смысле — стать башмачником?

— Вроде того.

— Немного неожиданно, — призадумавшись, сказал Симидзу-кун. — По-моему, заработок тут как у дизайнера, не больше. Он же не на фабрике собирается работать, а что-то более творческое? Ну, там, мечтает открыть своё ателье?

— Наверное.

— Возможно, прозвучит грубо, но вдруг он просто хочет увильнуть от вступительных экзаменов?

— По-моему, это не так. Он на самом деле сделал несколько пар обуви, начал ещё два года назад.

— Что? Сам? У себя дома?

— Да. Купил инструменты и материалы — наверное, с подработки накопил.

При этих словах у Симидзу-куна изменился взгляд. С непривычным для него энтузиазмом он засыпал меня вопросами. Какую обувь он делает? Что ты, как его мать, обо всём этом думаешь?

«Наверное, он, как дизайнер, лучше его понимает», — подумала я.

— У него это по-настоящему, — сказал он. — Во всяком случае, Такао-кун — его так зовут? — по-настоящему этого хочет. Молодых людей, которые вроде как намереваются кем-то стать, полно. Они любят задавать кучу вопросов в Сети, осваивают лексикон профессиональных критиков, нападают на работы других. Нет, понять их, конечно, можно... — Симидзу-кун не отрываясь смотрел на куски мяса на гриле и тихо произнёс, будто убеждая сам себя: — Но тот, кто на самом деле, от всего сердца хочет что-то создать, ничего ни у кого не спрашивает и ничего никому не говорит. Он просто делает.

Я добралась домой в начале первого ночи, и, когда открыла дверь квартиры, из кухни послышался голос старшего сына:

— С возвращением. Ты поздно. Где-то пила?

Сёта сидел за столом в одиночестве и пил мою рисовую водку. На нём была сорочка бледно-голубого цвета, галстук он снял, а на столе лежали какие-то маринованные овощи, по-видимому купленные в круглосуточном магазине, и смартфон — такие продавала его компания. В тусклом свете ламп нашего старого муниципального дома мой сын казался мне незнакомцем, случайным попутчиком в вагоне поезда по дороге на работу.

— Да, поужинала с Симидзу-саном. Давно тебя не видела, Сёта. Какими судьбами?

— Зашёл за летней одеждой.

Я хмыкнула в ответ, пошла в свою комнату, сняла костюм, переоделась в розовую толстовку, а потом вернулась на кухню. Спиртного мне уже не особо хотелось, но занять себя было нечем, так что я достала из холодильника банку пива и, отламывая на ходу язычок, села напротив Сёты. Без всяких расспросов было ясно, что мы оба рассержены. Какое-то время стояла неестественная тишина, нарушаемая, лишь когда один из нас отпивал очередной глоток, но потом я, мысленно вздохнув: «Нет, всё-таки я более взрослый человек, чем он», направила разговор в нужное русло:

— Как дела идут в последнее время?

— Идут как обычно. А у тебя что делается?

— Всё хорошо. Как обычно. А где Такао? Вы вместе ужинали?

— Нет, я пришёл уже после ужина. Он помыл посуду, сложил грязное бельё и лёг спать.

— Ясно.

Разговор тут же заглох. Сёта раздражался, когда я заводила речь о своём любовнике, а мне не хотелось, чтобы он рассказывал о своей сожительнице. Мы оба прекрасно это знали.

— Тёмная у нас кухня. Когда этот дом построили? — спросил Сёта.

— Лет сорок назад, — ответила я.

— Как сюда ни приду, у меня настроение портится. Темно, двери плохо закрываются, всё какое-то невзрачное. Старая посуда, остатки наклеек на колоннах. Может, собраться разок и всё тут обновить?

— Меня и так устраивает. Ничего не трогай.

— Не трону.

«Зачем ты явился?» — эти слова я проглотила вместе с пивом. Сидеть здесь напротив недовольного Сёты — всё равно что вернуться в ту долгую тёмную ночь, когда мы с Такаси Фудзисавой договорились о разводе. И Сёта сейчас старше, чем Такаси времён нашей с ним свадьбы.

— А он, значит, уже в одиннадцатом классе, — слегка смягчив тон, сказал сын. «Он» — это Такао.

— Ага.

— Пора бы ему задуматься о выборе профессии. Он тебе говорил, чем хочет заниматься?

Я наконец поняла. Сёта дождался меня ради этого разговора. Я потянулась к банке с пивом, обнаружила, что она уже пуста, встала и взяла стакан для водки.

— Сказал, что не хочет в институт. Выбирает, то ли пойти в училище, то ли поехать учиться за границу.

— Что? — голос Сёты стал громче. — Это как понимать? За границу? Зачем?

Держа стакан в руке, я села на стул. Понадеялась, что Сёта мне его наполнит, но он и ухом не повёл, так что пришлось самой и наливать, и разбавлять тёплой водой.

— Нет, пусть себе мечтает тачать обувь, но сперва всё равно надо поступить в институт, так ведь? Ты что думаешь?

— Я не знаю. Я хотела как-нибудь спокойно всё с ним обсудить, но в итоге — это же его жизнь?

«Сейчас опять поссоримся», — устало подумала я. Когда дело касалось Такао, мы с Сётой всегда спорили. Как муж и жена с разными подходами к воспитанию ребёнка.

— Слушай, я не хочу повторять очевидные вещи, — возмущённым тоном сказал Сёта, — но ему всего-то шестнадцать, а ты его единственный родитель. Исполни, пожалуйста, свой материнский долг! Не обращайся с ним как с исполнительной прислугой.

— А я и не обращаюсь! — запротестовала я, но Сёта меня не слушал:

— Растолкуй ему, например, насколько отличается средний доход выпускника института и того, кто окончил одну только школу. Или как сложно найти работу, если у тебя перерыв в стаже. Хотя бы с этого начни.

— Ладно, скажу.

— Раз у тебя есть время угощать жареным мясом нищего дизайнера, возьми с собой Такао, а там и поговорите!

И тут меня накрыло. Не помня себя, я метнула в Сёту пустую банку из-под пива. Нелепо звякнув, она ударила его в плечо.

— Сдурела?! А если бы по голове?

— Помолчал бы! Сам живёшь с безработной актриской, и отношения у вас — ни туда и ни сюда!

— Это здесь ни при чём!

В его голосе проре́зался гнев. Ну вот, сразу на меня злиться. А ведь ты из меня вышел. Ты из моей груди молоко пил.

— Ещё как при чём! Речь о том, как обустроить жизнь! Я в твоём возрасте одновременно и работала, и сына-школьника воспитывала!

Мне вдруг стало так себя жаль, что из глаз брызнули слёзы.

— Ну да, меня.

— Да, тебя! Ты был таким маленьким и послушным, когда же ты успел превратиться в совершенно чужого мне мужчину? Ты мне друг или враг?!

Слёзы капали в такт словам. В голове вдруг стало пусто, а в груди почему-то разлилось сладкое умиротворение. Я в несколько глотков допила водку.

— Ну вот, опять! — пробормотал Сёта. — Слушай, извини. Ты уже совсем взрослая, хватит реветь по любому поводу. И не пей ты столько. Давай прими ванну и ложись спать.

— Нет. Я ещё выпью, — сказала я и наполнила стакан.

— Ну сколько можно! — голос Сёты зазвучал тише, как будто издалека.

«Когда же это случилось?» — вновь подумала я.

Когда они ушли от меня так далеко?

Когда они меня бросили?

«Дети становятся взрослыми так быстро, что мне за ними ни за что не угнаться», — подумала я. После окончания консультации в школе мы с сыном бок о бок шли домой, и я про себя отметила, каким высоченным он стал.

— Такао, тебе сколько исполнится в следующем месяце?

— Восемнадцать.

Следовательно, мне стукнет пятьдесят один. Разглядывая окрашенные в пронзительный жёлтый цвет деревья гинкго и нависшее над ними пепельно-серое небо, я выдыхала белые облачка пара. Всё меняется в мгновение ока. Момока Накадзима, наверное, тоже изменится.

Полтора года назад, если бы не я, она бы вылетела из университета, и даже сейчас, учась уже на третьем курсе, при встрече со мной она почтительно кланялась. Поговаривали, что в последнее время она зачастила в библиотеку, чтобы подготовиться к одному семинару, куда был большой конкурс. Моя коллега Кобаяси-сан с видом старожила каждый день шпыняла недавно набранных новых сотрудников. Сёта по-прежнему состоял в бесперспективных (по моему мнению) и неловких отношениях со своей квартиранткой. Я за эти полтора года сменила машину, для которой подошёл срок техосмотра, дважды прошла гастроскопию, заказала в облюбованном ателье два костюма и три пары туфель, побывала на нескольких алкогольных вечеринках знакомств — трудно сказать, возможно, это уже не для меня — и заперла в глубинах памяти воспоминания о нескольких происшествиях, решив никогда к ним не возвращаться. С Симидзу-куном мы расстались. Так, день за днём, прячась за выпивкой, за библиотечными книгами и за вышедшими из моды юбками, я тихо хоронила в сырой земле этого города вздымавшиеся волны эмоций.

Наконец снова пришла зима.

Город готовился к празднованию Рождества, переливался многоцветьем украшений и суетливо бурлил. Но в глазах моего сына, шагавшего рядом, отражалось вовсе не это. Он видел, что будет после Нового года и окончания старшей школы.

«Значит, Италия?» — подумала я. Там я не была. Да и вообще никогда не ездила за границу.

Даже самой странно.

Мне казалось, что это скорее в моём характере — взять да упорхнуть за тридевять земель. В детстве я перечитала множество книг о других странах, мечтала о них, как зачарованная. Представляла, как стану взрослой и уеду жить куда-нибудь далеко-далеко. Но с тех пор как в двадцать один год я родила Сёту, меня поглотили будничные хлопоты, и время пустилось вскачь. В итоге я с самого рождения безвылазно сидела в Токио. Почти вся моя жизнь прошла внутри замкнутого круга, от центра до края которого можно добраться на машине максимум за час.

А мой сын с поразительной лёгкостью из него вырвался.

Когда Ито-сэнсэй, классный руководитель моего сына, приглашал меня в кабинет завуча по воспитательной работе, было заметно, что он немного растерялся.

— Простите, вы его мать?

— Да.

— Прошу вас, садитесь.

«Неужели он принял меня за его старшую сестру?» — подумала я и, надо сказать, обрадовалась. Поначалу я сомневалась, не надеть ли мне безопасный во всех смыслах костюм для родительских собраний, но потом — гулять так гулять — выбрала плиссированную юбку выше колен и не прогадала. Получилось что надо: тёмно-серая юбка с кружевной оборкой и тёмно-коричневым пояском и к ней белая блузка с большим бантом на шее. Было приятно после стольких лет вновь оказаться в старшей школе, но я опасалась, что слишком уж себя накрутила. Когда я села на такой знакомый школьный стул, Такао посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Под школьницу косишь? — прошипел он.

— Нет, конечно! — ответила я, невольно повысив голос.

— Итак, Акидзуки-сан, — заговорил Ито-сэнсэй, нерешительно кашлянув. — Полагаю, вы уже знаете, что Такао-кун отказался сдавать вступительные экзамены в институт и хочет поехать во Флоренцию, чтобы там изучать ремесло изготовления обуви. Также он собирается, насколько это возможно, потратить оставшиеся до весны дни школьной жизни на подработки, чтобы скопить на обучение. Вы достаточно подробно обсудили это решение в кругу семьи?

Ах, эти консультации для учеников и их родителей! Как волнительно! Я перешла на серьёзный тон и сказала:

— Да. В первый раз сын сказал мне об этом уже очень давно. Два года назад, в десятом классе. Тогда я удивилась, но с тех пор мы часто это обсуждали, и в итоге он меня убедил.

Лицо Ито-сэнсэя посуровело.

— Прошу прощения, — начал он, не скрывая в голосе назидательных ноток, — но я не считаю обучение на обувного мастера в Италии реалистичным выбором. В нашей школе подобных прецедентов не было, и, если уж так хочется учиться в другой стране, зачисленным в институт таких возможностей предоставляется больше.

«Помню я таких учителей», — с необъяснимой нежностью подумала я, слушая низкий голос, так подходящий преподавателю физкультуры. Сейчас этот предельно серьёзный настрой можно счесть милым, но в своё время он очень даже пугал. Я мельком глянула на Такао — тот с безразличным видом смотрел под ноги. Да он у меня хоть куда! Будь я школьницей, разревелась бы от одного вида этого здоровенного дядьки в спортивном костюме.

— Акидзуки-сан, я тоже провёл небольшое исследование. Если оставить в стороне отделы планирования и дизайна известных торговых марок, изготовление обуви как таковое, для которого требуются работники с соответствующими навыками, в Японии исчезающий вид. Производственная база полностью перенесена в развивающиеся страны Азии, а культура шитья обуви по индивидуальным заказам в Японии отсутствует. Если вы это учли и вас это не останавливает, я восхищаюсь вашей решимостью. Но раз уж желание Такао-куна настолько велико, он тем более сможет найти свой путь, обучаясь в институте на родине. Уезжать учиться за границу сразу после школы, в страну, где не говорят по-английски, — огромный риск. В языковую школу может попасть любой, но сдать на месте экзамены в институт и уж тем более его окончить под силу не каждому. И даже с дипломом на руках после возвращения домой будет крайне сложно соперничать за рабочее место с недавними выпускниками. Об этом свидетельствует статистика. — Низкий голос Ито-сэнсэя, казалось, отдавался даже в кончиках пальцев. После этих слов он перевёл взгляд на Такао. Тот тоже поднял голову. — Акидзуки. Я считаю, что тебе следует поступить в институт в Японии. Так ты оставишь себе хоть какой-то простор для выбора. Что скажешь?

Такао открыл было рот и снова закрыл. Казалось, он неспешно подыскивает слова, спрятанные глубоко в памяти. Из-за окна, будто слабый запах пота, просачивался гомон закончивших на сегодня занятия учеников. Мне вдруг показалось, что и на мне самой школьная форма. Я как наяву ощутила прикосновение простой толстой ткани, из которой шили синюю зимнюю одежду, и её запах, словно я надевала её ещё этим утром. Прошло больше тридцати лет, но, к моему запоздалому удивлению, в этом мире нисколько не поблёкли краски.

— Я искренне рад, что мои учителя и моя семья проявляют столько заботы обо мне, — медленно заговорил Такао. — Вы совершенно верно сказали, что изготовление обуви — очень узкая специальность. Но именно поэтому я считаю, что мне ничего не добиться, если я стану распылять силы. Не хочу потом оправдываться, что, мол, пробовал себя на разных поприщах, или хотел избежать риска, или оставлял простор для выбора. — Ито-сэнсэй, похоже, порывался что-то сказать, но Такао продолжил: — Именно потому, что я хочу превратить создание обуви из хобби в профессию, я собираюсь во Флоренцию. Обувь, особенно женская, зависит от моды. Если не следовать её чётко обозначенному течению, настоящим мастером не стать. А центр моды и мастерства — Европа. Даже то, какие материалы будут популярны в таком-то году, определяется на европейских показах. И всё, что связано с изготовлением обуви — и технологии, и материалы, — собрано во Флоренции. Поэтому я хочу поехать за границу. И не просто хочу — мне необходимо там учиться.

Когда мы спускались по холму к станции, начал накрапывать мелкий дождь, и я завела Такао в удачно попавшийся на глаза паб. Он запротестовал: «Я же в школьной форме!», но я заявила, что раз уж собрался в Европу — изволь попрактиковаться, как вести себя в тамошних заведениях, — но алкоголь пить не обязательно, — чуть ли не силком затащила его внутрь и села у края дальнего стола. Чтобы создать соответствующую атмосферу, заказала себе «Моретти»[84], а для Такао взяла колу.

— Очень милый у тебя учитель, — сказала я.

— Что? Милый? Кто, Ито-сэнсэй?

— Так и остался недовольным. Значит, всерьёз за тебя переживает!

— В десятом классе он тоже был нашим классным руководителем, но я впервые вижу, чтобы он так много говорил. Плохо я его знаю, оказывается.

Какое-то время мы молча смотрели в окно. Из-за тусклого освещения внутри паба оно напоминало огромную прозрачную стену в океанариуме. За стеклом туда-сюда, будто плавая, сновали разноцветные зонты.

«С консультациями или без, но решение ехать за границу Такао уже не изменит», — подумала я.

Он с раннего детства любил возиться с моими туфлями. Для меня они были забавой, я накупила их довольно много, и вскоре чистка и уход за ними стали обязанностью Такао. В средней школе обувь, которую я перестала носить, он стал разбирать на части. Раньше его интересовала форма, теперь — как они устроены. Он нагревал женские туфли феном или на портативной электрической плитке, счищал клей, вынимал супинаторы, отделял каблуки, а потом вновь собирал всё вместе. Где-то к концу одиннадцатого класса он стал самостоятельно изучать, чем ему заниматься после окончания школы. Посетил дни открытых дверей в специализированных училищах обувного дела, поговорил с несколькими мастерами-башмачниками. Обратился ко мне, чтобы я показала ему своё любимое обувное ателье. И чем больше он общался с профессионалами, тем больше укреплялся в мысли, что ему надо учиться за границей. Он присмотрел во Флоренции несколько школ итальянского языка при институтах, запросил у них на итальянском материалы для поступающих, изучил их, выбрал одну, переслал из заработанных средств плату за поступление и уже получил документ о зачислении со следующего года. После шести месяцев занятий языком он собирался сдавать экзамены в колледж искусств. И всё это Такао с лёгкостью провернул сам, учась в школе, подрабатывая в китайском ресторане и слушая курс итальянского по радио.

— Кстати, — вдруг кольнуло меня сомнение, когда, сходив к стойке за второй кружкой «Моретти», я усаживалась обратно за стол. — Как у тебя с той принцессой весенних туфель?

— А?

После короткой паузы Такао начал на глазах заливаться краской. Я ухмыльнулась:

— Ну же, та девушка старше тебя, в которую ты безответно влюбился.

— Никак, вообще-то.

— Ещё тоскуешь по ней?

Он надулся и ничего не ответил. Ага!

— Значит, ты по-прежнему её любишь. Понятно!

Он молча поднёс к губам банку с колой, но та была пуста.

— Ты ей сказал, что уезжаешь учиться за границу?

— Пока нет.

— Что ж, нельзя пробовать себя в разных делах одновременно, — сказала я, вспоминая, что говорил Такао в кабинете завуча.

Можно мечтать о том, чтобы стать башмачником, или о женщине себя старше, но не так-то просто получить всё разом. Пожалуй, сейчас Такао хочет научиться делать такие туфли, чтобы его избранница могла их носить.

Когда дождь закончился и мы вышли из паба, город залило размытым бледно-жёлтым светом. Я посмотрела на запад и увидела, как с неба, между серыми тучами, просачиваются лучи закатного солнца.

«Ах да», — неожиданно вспомнила я.

Ах да. То же было и со мной. Ровно то же самое. Именно в это время года, в такой же день. Тогда я тоже приняла решение сама и сама прошла весь путь.

Заканчивалась осень. Мне было двадцать. В женской консультации, куда я пришла одна, мне сообщили, что я беременна. В полной растерянности я пошла к станции. Лил холодный дождь, я раскрыла зонт. Устилавшие асфальт мокрые листья гинкго скрадывали ощущение, что я ступаю по твёрдой земле. Я шла и шла и вдруг заметила, что дождь перестал. Остановившись на холме, я посмотрела в ту сторону, где небо уже просветлело. В лучах заката вдалеке блестели крыши зданий. Несколько ворон кружили вокруг сверкающих антенн.

«Буду рожать», — решила я.

Пусть меня никто не поддержит и я буду одна, я всё равно рожу этого ребёнка. Так я решила, рассматривая тот далёкий свет. Не потому, что наконец собралась с духом, почувствовала, что готова, и всё обдумала, а просто так, будто ни с того ни с сего взяла да и съехала с проторённой дорожки. И оказалось, что все сомнения — зачем рисковать, в жизни должен остаться выбор — исчезли. С тех пор моё путешествие не прерывалось. Я не летала самолётами и не плавала на кораблях, а мой путь пролегал через салоны городских автобусов, комнаты ожидания в больницах, университетскую столовую, водительское сиденье отечественного минивэна и безлюдные пролёты под мостами. И посмотрите, как далеко я зашла.

— Мама? — позвал Такао, пока я рассеянно разглядывала небо.

Я посмотрела на сына и зашагала дальше. Свет, который я видела в тот день, и теперь не погас.

«Пи! Пи! Пи!» — запищала рисоварка.

— О, рис сварился! — клоунским голосом оповестил нас Сёта.

Я неопределённо фыркнула в ответ, намекая, что это и без него понятно. Молодая девушка по имени Рика неуверенно засмеялась. По телевизору в прямом эфире показывали, как люди любуются распустившейся сакурой в каком-то общественном парке. Эхо безудержного веселья бесславно сгинуло в мёртвой тишине кухни.

— Налить чаю, Рика? — снова заговорил Сёта, пытаясь сгладить неловкость.

— А, нет, мне пока хватит. Спасибо, Сё-тян, — ответила она.

Хе-хе. Значит, Сё-тян.

— Не желаете чаю, мама?

— Нет, спасибо, — нежно улыбнулась я девушке, одетой в женственную блузку с рюшами. Цвета не совпадали, но вот фасон она сегодня выбрала в точности как у меня. — И ещё, — добавила я мягким тоном, глядя на её оливково-зелёную блузку, — я пока что вам не мама.

Её улыбка на секунду окаменела, а Сёта метнул в меня грозный взгляд.

— Да, вы правы, Акидзуки-сан, — голос девушки тут же вновь повеселел.

Сёта схватился за голову, потом сдвинул очки на лоб и потёр уголки глаз.

Мой мобильный телефон, лежавший на столе, заиграл пасторальную мелодию, и на него с трепетным ожиданием уставилось три пары глаз.

— Это от Такао? Что там?

Я открыла сообщение:

— Пишет, что едет домой, будет примерно через час.

И все сидящие за столом, не издав ни звука, глубоко вздохнули.

Сегодня мы устроили вечеринку в его честь, но он на неё опаздывал. Отправился получать студенческую визу в посольство Италии, но, поскольку заканчивалась последняя неделя марта, посетителей там оказалось гораздо больше, чем он рассчитывал.

Вчера у Такао состоялась выпускная церемония. В следующем месяце он уезжает в Италию. Поэтому мы решили собраться и пообедать в кругу семьи, а так как Такао почему-то сдружился с Рикой-сан, подругой Сёты, он предложил позвать и её. Сегодня я впервые встретилась с ней лицом к лицу. С Сётой мы то и дело ссорились, и общаться с подругой такого сына мне не хотелось, но я понадеялась, что в присутствии Такао мы как-нибудь поладим. Собственно, на это рассчитывали все собравшиеся. Вот только виновник торжества, он же миротворческие силы, никак не шёл.

— И чтобы мы начинали без него, но не напивались, — прочитала я продолжение и тут вдруг сообразила: надо срочно захмелеть.

— Ну, раз Такао сам предложил... — подумав, очевидно, о том же, сказал Сёта и с облегчением посмотрел на меня.

— Ладно. Начнём потихоньку, — согласилась я.

И мы с ним живо вытащили из холодильника и выставили на стол банки с пивом.

— Потихоньку так потихоньку, — отозвалась Рика-сан, загружая в микроволновку принесённые пластиковые контейнеры.

— До дна!

И мы чокнулись банками.

— Такао, стой! Тебе сюда нельзя! — открыв дверь кухни, горестно закричал Сёта моему младшему сыну, который наконец-то вернулся домой.

— Ты так говоришь, будто там кого-то убили.

— Да, Сё-тян, не командуй! Привет, Такао-кун, давно не виделись!

— Добрый день, Рика-сан, — с улыбкой приветствовал он Рику-тян, а затем, по очереди глядя то на меня, то на Сёту, разочарованно сказал: — Просил ведь — не напивайтесь!

— А мы и не напились! — возразила я, отпивая бататовой водки, подаренной Рикой-тян. Хотя язык у меня уже немного заплетался. — Так вот, Рика-тян, возвращаясь к первой любви Сёты. Первое любовное письмо он написал в пятом классе.

— Так-так! — засверкала глазами Рика-тян. Угрюмый Сёта глоток за глотком поглощал рисовую водку, а Такао достал из холодильника колу и присоединился к нам за столом.

— Но сначала показал его мне. Попросил проверить, всё ли там правильно!

— Мам, может, хватит уже?

— До сих пор помню этот текст. Первая строчка гласила: «Выходи за меня замуж». Я только за голову схватилась!

Сёта застонал, а Рика обворожительно засмеялась.

— Не просто убийство, а с особой жестокостью, — сочувственно прошептал Такао.

— И всё-таки, мама, — неожиданно став предельно собранной, спросила Рика-тян, хотя язык её уже не слушался, — если Сёта в школе звал выйти за него замуж, почему сейчас от него ничего подобного не услышишь?

— Я за водкой, — тихо сказал Сёта и вышел из квартиры.

— Смылся, смылся! — на два голоса рассмеялись мы с Рикой-тян. Через какое-то время, выложив друг другу парочку его постыдных секретов, мы успокоились.

— А эти наклейки кто клеил, Сё-тян и Такао-кун? — спросила у меня Рика-тян, стоя на кухне рядом с Такао и рассматривая обрывки, оставшиеся на колонне.

Действительно, плотно налепленные друг на друга выцветшие картинки несколько резали глаз. Бо́льшая часть уже оторвалась, но несколько сердечек и фруктов уцелели. Я смотрела на девушку, одетую в мой фартук, и представляла себе, что бы здесь изменилось, если бы у меня была дочь.

— Ну да, — ответила я. — Такао, помнишь?

— Более-менее, — отозвался он, не оборачиваясь и что-то нарезая ножом. — Унаследовал эту обязанность от братца.

— Унаследовал?

— Когда мама возвращалась с работы и готовила ужин, у нас было принято лепить наклейку в награду за то, что она достойно трудилась весь день.

— Какие очаровательные дети!

— Сёта наверняка всё забыл, — засмеялась я. — У него память плохая.

Рика-тян выставила на стол маленькие тарелочки с моллюсками и маринованными сезонными овощами.

— Но я всё помню, словно это было вчера. Даже голоса́ сыновей до того, как те поменялись.

Лязгнула входная дверь — это вернулся Сёта, неся в обеих руках пакеты с покупками. Убирая продукты и пиво в холодильник, он весело болтал с Рикой-тян.

«Смотрите-ка, ожил», — подумала я.

— Кстати, у нас будет ещё один гость! — ухмыляясь, сообщил мне Сёта.

— Он точно придёт? — недоверчиво спросил Такао.

— Ага. Когда я позвонил, он сказал, что с радостью, если только нам это не в тягость, — ответил Сёта. — Нервничал жутко!

— Что за гость? — в один голос спросили мы с Рикой-тян.

Какой ещё гость?

— А ты как думаешь? — важно ответил Сёта.

Такао криво усмехнулся. У меня не было никаких догадок.

— Симидзу-сан! — сказал Сёта. Прозвучало как «Попалась!».

А? Симидзу-сан? Кто это?.. Что?!

— Симидзу-кун?! Как? Почему? И откуда у вас его номер телефона?!

— Он сказал, когда ты ушла из дома.

— Мы с ним расстались!

— Знаю, ты мне все уши прожужжала. До сих пор ведь жалеешь.

Такао объяснил Рике-тян, что случилось:

— Мама с ним встречалась, он дизайнер и младше её на двенадцать лет.

— На сколько? На двенадцать?! — удивлённо воскликнула Рика-тян.

— Эй, там! Тебе кто позволил рассказывать?

— Да ладно тебе. Кстати, вот ты и протрезвела, — довольно сказал Сёта.

Это да, протрезвела. Сёта со мной поквитался. Ох, надо хоть макияж поправить.

— Куда вы, мама? — позвала меня Рика-тян, когда я направилась к выходу из кухни.

— Лицо поправить, — запаниковав, сказала я.

Сёта захохотал:

— Он ещё нескоро. Давай-ка пока успокойся и присядь. У нас праздник в честь Такао. Надо за него выпить.

— Сподобились наконец, — с усталым видом сказал Такао. — Вижу, вам всего-то понадобился повод надраться, а я тут так, для галочки.

— Снова на старт! — весело сказала Рика-тян и выставила на стол несколько видов спиртного. — Ты что будешь, Такао-кун?

— Ну давай имбирное пиво.

Мы вчетвером сели за стол. Я взяла стакан с рисовой водкой, Сёта — банку с пивом, Рика-тян подняла бокал с белым вином.

— Поздравляем! — и мы чокнулись своими разномастными напитками.

Я неожиданно вспомнила те сверкающие на солнце антенны. Этот свет никогда не померкнет. Единственная секундная вспышка будет всегда освещать мне путь.

— Спасибо. И до новой встречи, — полным решимости голосом сказал мой сын.

Настала весна, Когда расцветать начинают Вараби У стремительных горных потоков, Бегущих, сверкая, со скал...[85] «Маньёсю» («Собрание мириад листьев»). Книга 8, песня 1418

Песня радости, сложенная принцем Сики. Ростки вараби — японского папоротника — предвещают приход весны.

Если подумать, в Токио она не была уже четыре с половиной года.

«С тех пор я не ездила туда ни разу», — осознаёт Юкари Юкино, ранним утром разглядывая море из окна поезда линии Ёсан.

Низко над водой выстроились ряды тяжёлых кучевых облаков. Они напоминают заполонивших небо гигантских рыб, и от такого размаха захватывает дух. Юкино пробегает взглядом от берега к горизонту, присматриваясь к едва уловимым переходам между оттенками серого на их обращённых к земле животах. Цветом облака над открытым морем ничем не отличаются от торчащих из воды неприметных маленьких островков. Под пасмурным небом море похоже на огромную пустыню. Оно застыло в полной неподвижности, и кажется, что его наполняет вовсе не вода. Юкино представляет, как бежит по этой пустыне, и у неё снова кружится голова: «Как же здесь просторно!» Море и правда каждый день разное.

«Наверное, окружающие человека пейзажи и формируют его душу», — неожиданно задумывается она. Эта мысль напоминает ей о том, что она увидела четыре с половиной года назад. О сентябрьском дне, когда Юкино вернулась в родные края. О виде, открывшемся из окна поезда, который вёз её из аэропорта Мацуяма в Имабари[86]. Время шло к вечеру, и чем темнее становилось вокруг, тем больше огней зажигалось в жилых домах. В окнах кухонь мелькали силуэты людей, готовящих ужин. Юкино удивилась, сколь разрозненными были эти источники тёплого жёлтого света. По сравнению с Токио, дома и люди физически находились гораздо дальше друг от друга.

«Таков истинный облик одиночества», — подумала она. С приходом ночи оно становится наглядным. Заполняет сердце. Поэтому для живущих здесь так естественно искать общения. Ей тогда показалось, что она ухватила нечто невероятно важное.

Через месяц после возвращения домой Юкино устроилась на работу — учителем на замену в частной старшей школе в городе. Там она проработала два с половиной года. Сдала за это время квалификационный экзамен на учителя, проводимый префектурой, и теперь преподавала классическую литературу в муниципальной старшей школе на маленьком острове. Жила в доме своих понемногу стареющих родителей, сама водила маленький отечественный автомобиль и каждое утро ездила на работу через высоко висящий мост. Поначалу она как на чудо смотрела с прибрежной дороги на чёрных коршунов, невозмутимо кружащих над морем, но сейчас уже дни работы в Токио казались ей чем-то далёким и удивительным.

Вагон поезда наполняется металлическим лязгом, и Юкино поднимает голову. Экспресс мчится по мосту Сэто[87] через Внутреннее Японское море. Мимо проплывают стальные колонны, а далеко позади них светятся загородившие утреннее солнце облака. Море под ними также блестит, превратившись в широкую полосу света.

«Как же я нервничаю, — думает Юкино. — Сердце так и рвётся из груди. А ведь я решила ехать на поезде из страха, что иначе доберусь слишком быстро. Может, я сглупила? Неужели придётся ещё четыре часа провести в таком напряжении? Смогу ли я продержаться до того, как окажусь на месте?

До того, как окажусь в том саду света...»

Он искал по возможности дешёвый перелёт в Токио и нашёл — через Финляндию.

Из-за технической неисправности самолёта отменили рейс до Осаки, и в зале аэропорта Хельсинки-Вантаа попадалось немало японцев. Звуки родной речи, то и дело долетающие до слуха Такао Акидзуки, заставляют его нервничать ещё больше. Он два года провёл во Флоренции, в квартале Ольтрарно, где, куда ни пойди, соотечественников не встретишь. Первые пару месяцев он страдал от одиночества, но вскоре понял, что ему, наоборот, так удобней. Такао на деле ощутил, что он пока ещё никто, никуда не приписан и находится в пути. И как бы его ни раздражала собственная незрелость, пока он был в Токио, здесь, во Флоренции, она не вызывала ни грана неприязни. Видя перед собой работы многих мастеров, Такао до глубины души, до слёз ясно прочувствовал, что быть незрелым — состояние вполне естественное. Но теперь он знал, что следует по их стопам.

До вылета в Нариту[88] остаётся три часа. Такао заходит в маленькое кафе-бар внутри аэропорта и заказывает полпинты[89] «Стронгбоу»[90]. Он решил, что алкоголь поможет расслабиться. Но официант ставит перед ним пинтовый бокал, наполненный приблизительно на две трети. Кто ж его просил! Впрочем, чем больше, тем лучше. Выпить, захмелеть, заснуть в самолёте. В Токио он окажется не раньше чем через полдня, и ему никаких нервов не хватит всё это время бодрствовать.

За те два года, пока Такао доучивался в старшей школе, он несколько раз обменялся письмами с Ней. Спрашивать у Неё адрес электронной почты он не стал, посчитав это слишком фамильярным. Первой письмо прислала Она. Сообщила, что преподаёт в частной школе. Последняя строчка гласила: «Я ещё напишу», а под ней была пририсована маленькая туфелька. То, что Она снова работает учителем, его несказанно обрадовало, и уж тем более приятно было думать, что Она поддерживает его стремление научиться делать обувь. Оповещая Её об отъезде в Италию, он всё-таки решился указать свой имейл. Следующее послание от Неё пришло по электронной почте, когда Такао уже жил во Флоренции. Так они и переписывались, по письму раз в два месяца. Оба кратко сообщали свежие новости из своей жизни. Но личных тем — например, наличие романтических отношений — оба старательно избегали. Впрочем, Такао настолько погрузился в занятия и обустройство в Италии, что в его личной жизни не происходило ничего, заслуживающего упоминания.

Во второй раз Такао заказывает пинту «Перони»[91], но теперь ему одну пятую недоливают. Он криво усмехается и подносит стакан к губам.

«Надо бы постепенно приучать себя к другому времени», — решает он и переводит стрелки часов марки «Дизель», подаренных ему старшим братом по случаю отъезда из Японии, на семь часов вперёд.

«Я не имею ни малейшего понятия, есть ли у Неё сейчас любимый человек, или же Она и вовсе замужем, — потягивая пиво и рассеянно поглядывая на циферблат, задумывается Такао. — Даже если Она одна, Ей наверняка уже не раз делали предложение. Ведь раз мне двадцать... значит, Ей тридцать два».

Но это неважно. С кем-то Она или нет — неважно. Время нельзя повернуть вспять. Главное, что теперь я смогу исполнить данное Ей обещание. Я не знаю, считает ли Она мои слова таковым. Даже не уверен, что Она о них помнит. Но насчёт меня сомнений нет — я обещал.

В том саду света, почти пять лет назад, я коснулся ноги Юкино-сан. Коснулся, чтобы сделать для неё туфли.

«Я делаю сейчас пару туфель, — сказал Такао Акидзуки в той беседке, окутанной светящимся дождём. — Я пока не решил для кого. Это женские туфли». А затем он зарисовал контур моей ступни на бумаге.

Не знаю, помнит ли он о своих словах, но для меня они прозвучали как обещание. Так что, если Акидзуки-кун на самом деле когда-нибудь станет башмачником, я бы хотела заказать у него туфли. Мне кажется, он сумеет передать в них то, что творилось тогда в наших сердцах, — как если бы чувствам можно было придать форму.

«Нагоя! Поезд прибывает на станцию Нагоя!» — раздаётся из динамиков беззаботный голос проводника. Ох, да они уже в Восточной Японии! Юкино осушила три банки пива, но напряжение, напротив, только возрастает. За окном скоростного поезда, словно пример изображения перспективы, тянется бесконечный ряд стальных опор линии электропередачи, плавно скользящий назад по ходу движения. Майское небо закрашено в серый цвет. По вагону идёт продавщица, развозящая еду и напитки. Юкино никак не может решить, стоит ли ей купить ещё немного пива.

Когда он сошёл с экспресса из Нариты на станции Синдзюку, накрапывал мелкий дождь.

Такао окунается в знакомый, влажный майский токийский воздух, вдыхает его полной грудью, шагая по платформе. И вдруг вспоминает, как точно так же делал глубокий вдох, выбравшись утром из переполненной электрички по дороге в школу.

Он прожил во Флоренции два безумных года, и вот пожалуйста, уже сносно говорит по-итальянски, а в одном обувном ателье, куда он часто наведывался, ему позволяют выполнять кое-какую вспомогательную работу, хотя он пока ещё студент. Решив ненадолго съездить домой, он отважился сообщить об этом Юкино-сан. Она ответила, что приблизительно в то же время будет в Токио по делам. Потому-то на последние три месяца перед возвращением Такао поставил себе цель: доделать те самые туфли.

Он проходит через турникет и запирает чемодан в ячейке автоматической камеры хранения. Оставшись с одним рюкзаком, надевает его на спину, идёт к киоску и покупает виниловый зонтик. Удивляется тому, как вежливо разговаривает с ним продавец. Вытаскивает из кошелька японские банкноты — их оформление кажется ему экзотической диковинкой.

Она сошла на станции Сэндагая линии Собу.

Заперев дорожную сумку в ячейке автоматической камеры хранения, Юкино открывает складной зонтик багрового цвета и выходит на улицу. Купол зонта, превратившись в подключённый к небосводу динамик, доносит до её слуха музыку дождя. По звучанию она понимает, что ливень усилился.

«Всё-таки я немного перепила». Юкино решает, что ей стоило бы протрезветь, и ноги сами, будто она ходит здесь каждый день, несут её в кафе рядом со станцией.

— Вам здесь или с собой? — спрашивает официант, и она отвечает:

— С собой, пожалуйста, — и добавляет: — Два стакана.

Когда он сошёл с деревянного моста в японском саду, звук дождя снова немного поменялся.

Щелчки капель по воде заглушаются шелестом раскачивающихся листьев. В медленное шарканье его самодельных броги[92] по земле вплетается звонкое щебетание белоглазок. Сквозь ветки чёрных японских сосен видна поверхность пруда, а в ней отражаются розовые цветки рододендронов, рыжая кора красных зонтичных сосен, яркая зелень листьев клёна.

В рюкзаке за спиной у Такао лежат сделанные для Неё туфли. Маленького размера лодочки на пятисантиметровом каблуке. Бледно-розовый носок, верх — слабого, близкого к белому телесного оттенка, и лимонно-жёлтый, словно выцветший на солнце, каблук. К концу длинного ремешка, застёгивающегося вокруг лодыжки, пришито украшение в форме кленового листа. Это туфли для Неё, и на сей раз в них можно будет ходить долго.

Где-то громко каркает большеклювая ворона, а из далёкой небесной вышины едва слышно доносится гром.

«О если б грома бог...»

Губы Такао сами шепчут эту строчку.

Душа наполняется предчувствием.

Из плотного окружения мокрых кленовых листьев выглядывает беседка. В ней виден силуэт сидящего человека. Вдыхая запах дождя и не давая чувствам разыграться, Такао продолжает идти, подходит ближе. Листья расступаются, и теперь беседка видна целиком.

А в ней — женщина, одетая в бледно-зелёную юбку.

Такао останавливается.

У неё мягкие, ровно подстриженные волосы до плеч. Она подносит ко рту стаканчик с кофе и мельком смотрит на него.

«Будто заканчивается дождь», — думает Такао, глядя, как напряжение на лице Юкино — казалось, она едва сдерживает слёзы — медленно сменяется улыбкой.

Литература — моя давняя неразделённая любовь.

И не только она. Мне всю жизнь казалось, будто я безнадёжно влюблён и в мангу, и в кино, и в анимацию, и в природные пейзажи. Иначе говоря, они мне нравятся, а вот я им вовсе не так интересен. Полагаю, взрослому человеку эти чувства ничего не дают, и всё же я никак не могу от них отделаться.

Так как я работаю режиссёром-аниматором, то, по крайней мере, у меня есть возможность признаться анимации: «Как же сильно я тебя люблю». Но с литературой так не получалось. Самое большее, на что меня хватало, — это безостановочно перелистывать страницы книг в свободное время — например, в поезде, или в ожидании, пока закончится рендеринг[93] (что бывает весьма часто при просчёте кадров цифровой анимации на персональном компьютере), — и восхищаться: «До чего же, должно быть, интересно заниматься литературой!»

Поэтому, когда роман «Сад изящных слов» начал печататься в журнале «Да Винчи», я был вне себя от счастья. Писать его стало настоящим удовольствием. Я решил вдоволь насытить текст всем тем, что считал невозможным или слишком трудным для анимации. Например, написать: «...она... улыбнулась, как улыбается заблудившийся ребёнок». В такие моменты я думал (обращаясь к самому себе как к режиссёру): «Как тебе это? Сумеешь передать картинкой?» Сможет ли актёр точно сыграть «заблудившегося ребёнка»? Сможет ли художник так нарисовать лицо, чтобы любой увидел на нём именно это выражение? Скорее всего, нет. Показать тревогу, наверное, получится, но крайне сложно добиться того, чтобы зритель дошёл до простого сравнения с заблудившимся ребёнком. Или же я пишу: «Через закрытую дверь, как из-под надетых наушников...» и про себя ухмыляюсь: и это тебе (картинке) не под силу. Зритель не станет ассоциировать фоновый шум в школьном классе с наушниками. Я лично убедился, что соединять слова в предложения и есть главное наслаждение в литературе. Оглядываясь назад, готов признать, что я лишь сам себя раззадорил, и всё-таки для меня то время было счастливым.

Литература напоминает коварную любовницу старше тебя по возрасту: она прекрасно видит, как ты ею увлечён, но сама не спешит раскрывать карты. Ты можешь считать, будто сочинил потрясающий сюжет, до которого ещё никто не додумался, но часто оказывается, что его уже кто-то описал. Складывается ощущение, что в мире существует некое «великое повествование», и наши задумки, да даже наш нынешний житейский опыт, — всё растворено в нём. Но не стоит отчаиваться. Написать новый рассказ, взяв за основу часть какой-то большой истории, — один из достойных приёмов литературы. По словам писательницы Миэко Канаи, писать — всё равно что самозабвенно рисовать каракули поверх сюжетной подложки. Но мне кажется, что проверка, предлагаемая литературой, состоит в том, насколько привлекательно заполнены пробелы исходного материала.

Патинко — игровой автомат, сочетание вертикального пинбола и слот-машины. (Здесь и далее — примеч. ред.)

Японская рисовая водка («сётю») — крепкий спиртной напиток, обычно продаётся разбавленным до 25 градусов.

То́фу — пищевой продукт из бобов сои, напоминающий творог, с нейтральным вкусом.

Дафлкот — однобортное пальто прямого силуэта длиной три четверти из плотной шерстяной ткани с капюшоном.

Мюли — туфли с открытой пяткой.

Балмакан — однобортное пальто полной длины с узким отложным воротником и рукавами реглан.

Ху́ди — разновидность трикотажного свитера с капюшоном.

Перевод А. Е. Глускиной.

Перевод А. Е. Глускиной.

«Манъёсю» («Собрание мириад листьев») — старейшая и наиболее почитаемая антология японской поэзии, составленная в период Нара (VIII век). Состоит из 20 книг и включает 4516 стихотворений: любовная и пейзажная лирика, оды, элегии, стихи на легендарные, социальные и бытовые темы и др.

«Кокинсю» («Собрание старых и новых песен Японии», X век) — антология лирической поэзии. Состоит из 20 частей и содержит 1111 стихотворений.

«Синкокинсю» («Новое собрание старых и новых песен Японии», XIII век) — поэтическая антология. Состоит из 20 частей и содержит 1980 стихотворений.

«Манъёсю», книга 1, песня 48, перевод А. Е. Глускиной.

Какиномото-но Хитомаро — автор многих песен из «Манъёсю», включая только что прочитанную и ту, которую Юкино прочитала Такао при первой встрече.

Эхимэ — префектура в северо-западной части острова Сикоку.

Автор Митидзо Татихара (1914-1939).

Перевод К. Тимошенкова.

Кальби — корейское блюдо из говяжьих рёбер на гриле.

Панини — итальянский горячий бутерброд.

Лоферы — похожие на мокасины туфли без шнурков и застёжек, но с жёсткой подошвой и низким каблуком.

Перевод А. Е. Глускиной.

Лав-отель («отель любви») — разновидность гостиниц, в которых номера арендуются для секса.

Темпура — кусочки мяса, рыбы или овощей, политые кляром и зажаренные в масле.

Бушлат — двубортное пальто в стиле милитари длиной чуть ниже линии бедра.

Сиокара — солёные кусочки мяса рыбы или моллюсков, сквашенные в соусе из внутренностей. Продаётся в виде консервов.

Соба — коричнево-серая лапша из гречневой муки.

Энка — современный японский песенный жанр, похожий на романс.

Ячменный чай («мугитя») — японский напиток, готовится из обжаренных злаков (обычно из пшеницы или ячменя). Пьётся холодным.

Японская бататовая водка («имодзётю») — подвид водки «сётю». Делается из батата — сладкого картофеля.

Конняку — желе из клубней растения аморфофаллус коньяк. Почти лишено вкуса, но хорошо впитывает вкус других продуктов.

Перевод А. Е. Глускиной.

Снежная Дева («Юки-онна») — персонаж японского фольклора, дух в облике красивой молодой женщины с белой, почти прозрачной кожей и длинными чёрными волосами, который появляется в сильный снегопад.

Перилла — душистое травянистое растение из того же семейства, что базилик, мята и розмарин.

XXIX летние Олимпийские игры, проходившие с 8 по 24 августа 2008 года.

ЭКСПО 2010, проходившая с 1 мая по 31 октября.

На момент написания книги — около 21 тысячи долларов США.

Набэ — приготовленное в горшочке блюдо, чаще всего густой суп или похлёбка.

Шаосинское вино — китайский спиртной напиток крепостью 18-20 градусов, получаемый из риса. Похож на японское саке.

«Снежинка» (по-китайски «Сюэхуа») — марка китайского пива.

Онигири — колобок из пресного риса. Обычно в онигири кладут начинку и заворачивают в сушёные водоросли нори.

Перевод А. Е. Глускиной.

Пеперончино — спагетти с чесноком, оливковым маслом и острым стручковым перцем.

«Туфли ручной работы» (англ.).

«Ко́дзики» («Записи о деяниях древности», VIII век) — крупнейший памятник древнеяпонской литературы, один из её первых письменных памятников. Содержит как исторические хроники, так и свод мифов и легенд, а также собрание древних песен.

Иноуэ, Ясуси (1907-1991) — японский писатель и поэт, автор исторических романов.

Мурасаки — японское название для растений рода воробейников, из корня которых делают пурпурную краску.

«Солёный пёс» (по-английски Salty Dog, в переносном смысле означает «Морской волк») — коктейль из водки и грейпфрутового сока. Изюминка коктейля — солёная кайма по краю бокала.

«Хугарден» (Hoegaarden) — бельгийское пшеничное белое пиво.

Перевод А. Е. Глускиной.

Оама — младший брат императора Тэндзи и будущий 40-й император Тэмму, правивший с 673 по 686 г.

Тэндзи — 38-й император, правивший с 661 по 672 г.

Перевод А. Е. Глускиной.

В старших классах некоторых школ ученики разделяются на два потока: подготовительный, для поступающих в институты, и профессиональный — для тех, кто сразу пойдёт работать.

Интегральный мотошлем — шлем с интегрированной защитой подбородка, полностью закрывающий голову мотоциклиста.

Кокубундзи — город в западной части префектуры Токио.

Учебный год в Японии делится на триместры: с апреля по июль (август), с августа (сентября) по декабрь и с января по март.

Окутама — гористая местность на западе префектуры Токио, место туристического отдыха.

Никко — национальный парк к северо-востоку от Токио.

Хаконе — местность на юго-западе от Токио, в префектуре Канагава, часть национального парка Фудзи-Хаконе-Идзу.

Сендай — столица префектуры Мияги, расположенной на северо-востоке острова Хонсю.

Фраппучино — холодный кофейный напиток: кофе с молоком и ледяной крошкой, взбитый до состояния пены.

Перевод А. Е. Глускиной.

Размеры стаканов, используемые в кофейнях Starbucks: «гранде» — 473 мл, «венти» — 591 мл.

Эль-Ниньо — колебания температуры поверхностного слоя воды в экваториальной части Тихого океана, имеющие заметное влияние на климат.

В Японии считается, что это зрительно увеличивает глаза и придаёт лицу более молодой и жизнерадостный вид.

Скаут — представитель модельного бизнеса, занимающийся поиском «новых лиц».

Харадзюку — квартал в районе Сибуя, центр молодёжной моды.

Синий кит — самое крупное существо из ныне живущих на Земле.

Честерфилд — однобортное приталенное пальто длиной до колена.

Сёги — японская настольная логическая игра, похожая на шахматы. Играется на доске 9x9, вместо фигур используются маленькие пятиугольные дощечки с их названиями.

Храм Хатаномори-Хатиман, где в отдельной часовне молятся члены Японской ассоциации сёги.

Традиционная японская группа поддержки в школе обычно состоит из парней, а их выступления — это пение и выкрикивание речовок под аккомпанемент барабанов и дудок.

О-Бон — праздник поминовения усопших. Отмечается три дня, обычно в августе.

Гюдон — рис с тушёной говядиной и луком.

Оризии — маленькие, до 8 см, скромно окрашенные пресноводные рыбки. Обитают в ручьях, болотах или на рисовых полях.

Перевод А. Е. Глускиной.

Перевод А. Е. Глускиной.

Торговая марка выпускаемых в Японии сухих приправ для супов и бульонных кубиков.

Консоме — осветлённый бульон, основа для многих супов.

Перевод А. Е. Глускиной.

Перевод А. Е. Глускиной.

Одна из модных тенденций в макияже — придавать лицу озадаченное, несчастное выражение, что должно пробуждать в мужчинах желание пожалеть и защитить.

Улун — полуферментированный чай, который по китайской классификации занимает промежуточное положение между зелёным и «красным» (то есть чёрным).

«Моретти» (Moretti) — марка итальянского пива.

Перевод А. Е. Глускиной.

Имбари — город на северо-востоке префектуры Эхимэ.

Сэто Оохаси — путепровод, соединяющий острова Хонсю и Сикоку.

Нарита — международный аэропорт в префектуре Тиба, в 75 километрах к востоку от центра Токио.

Пинта — 0.57 л.

«Стронгбоу» (Strongbow) — марка английского сидра.

«Перони» (Peroni) — марка итальянского пива.

Броги — ботинки с перфорацией на заднике или носке.

Рендеринг — в компьютерной графике: построение изображения по модели.

Перевод А. Е. Глускиной.

Перевод А. Е. Глускиной.