Не думаю, что писать это письмо хорошая идея. Я предпочел бы поговорить с тобой с глазу на глаз. Док считает по — другому, поэтому я попробую.

Не знаю, как ты, а я часто вспоминаю Луну. Когда находишься там, где по законам природы тебе не место — испытываешь чувства, сравнимые только с рождением. Пишу и вновь перехватывает дыхание. Уверен, ты чувствуешь то же самое, читая эти строки. Ты как — то сказал: «Будучи единственным на Луне, я не чувствую себя одиноким». Именно поэтому провожая очередной экипаж, ты подавал рапорт снова. На Земле среди десяти миллиардов людей, ты боялся остаться один.

Помнишь, как нашли камень? Ты запнулся об него и пропахал шлемом борозду. Лежал и хохотал, помнишь? Загребал руками реголит, будто плыл в песчаном океане. Называл себя лунным кротом. И хохотал.

Мог ли я догадаться тогда о том, что случится? Никто не мог. Хотя в глубине я… А к черту мои мысли. Для этого и пишу. Чтобы ты понял, осознал… Задумался. Я не враг и не хотел до этого доводить. Ей-богу не хотел. Не держи на меня зла, просто пойми. По — другому я не мог…

Данилов закончил разговор с Доктором Груничем по радиосвязи. За последнюю неделю он провел десятки бесед — с руководителями полетов, инженерами связи, научными консультантами. Психологическое тестирование, проверка здоровья вдоль и поперек.

Решение руководства единогласно — Данилов остается капитаном экипажа станции Луна–2 еще на два года.

Грунич почти не задавал вопросов. Семь лет назад он впервые утвердил Данилова в экипаж, тогда еще простым бортинженером, и с тех пор они стали друзьями.

Вот были времена… Кажется, прошла целая вечность.

Первый взгляд в космос, первый облет луны и, конечно, высадка на поверхность. Нога, утопающая в реголите. Вокруг серость, над головой прячутся звезды, солнце подсвечивает пологие холмы. Оно правда белое, черт его возьми. И вот, стоя на краю кратера, облаченный в тесный скафандр, наблюдаешь за нависшим над горизонтом голубым шариком, впервые осознавая, как далеко забрался от дома. Воспоминания упрямо тянут обратно. Ты же хочешь остаться здесь — наслаждаться умиротворяющей тишиной космоса.

Данилов услышал голос. Осмотрелся. В каюте никого. Ему не показалось, это снова он. Голос, так похожий на его собственный. Шепчет, иногда кричит, и всегда неразборчиво.

Доктору Груничу Данилов не рассказал. Тот сразу включил бы старую шарманку:

«Эд, нельзя так долго летать… Космическая болезнь — не миф…»

Да — да… Слышал неоднократно. Только, несмотря на упрямство Грунича, Центр каждый раз подписывает новый контракт. Если у Дока что — то есть на Данилова, кроме нелепых догадок, не составило бы труда убедить Центр списать капитана на Землю. Однако Данилов с блеском проходил все проверки, его репутация безупречна. Кто, как не он лучше знает станцию? Три сотни высадок за плечами, собственными руками перелопатил десятки тонн породы. Капитан, который всегда оправдывает доверие.

А голос этот… Наверное, старые динамики барахлят. Данилов постучал по одному над головой. Тот зашипел в ответ. Вот и причина нашлась. Небось зациклил старые записи переговоров.

С кресла открывался великолепный вид на вращающийся за стеклом звездный пейзаж.

Несмотря на положительное решение Центра, Данилов пытался подавить в себе надвигающийся приступ тревоги. Сегодня день смены экипажей. Тяжело осознавать, что привычный мир рушится. Мирослав и Ева улетят домой, а Данилов останется. На смену прибудут другие, на станции зародится новый мирок. Лучше или хуже предыдущего — неважно. Главное, что не будет такого, как прежде.

Впервые прилетев на Луну–2, ты будто оказываешься в гостях у старых друзей. Данилову потребовались годы, чтобы превратить некогда безликую железную лабораторию в уютное гнездышко.

Вдоль неподвижного сердечника станции тянется длинный служебный коридор. По нему можно попасть в бункер с припасами, шлюзовые камеры и двигательный отсек. Здесь круглосуточно царствуют невесомость, прохлада и гул вентиляторов. В свободное время Данилову нравится выбираться сюда и, расстелившись на невидимом диване, летать от одного конца к другому, погружаясь в собственные мысли.

На этот раз в сухом воздухе коридора витало эхо привычного развеселого гогота.

— Лови, — Мирослав швырнул перчатку, когда Данилов показался в проеме люка шлюзового отсека.

Данилов театрально увернулся, бросил в ответ отвертку. Мирослав кувыркнулся через голову, изобразив в воздухе ковбойскую стойку. Ловким движением поймал отвертку, повертел в руке, словно револьвер, и сунул в карман — кобуру.

Будучи худющим по природе, Мирослав обладал недюжинной силой и сноровкой. Во время высадок не раз выручал неповоротливого Данилова.

«Команда лунатиков всегда в строю», — шутил Мирослав.

И сегодня команде пришел конец…

— Чуть не убил. Нет, это не тебе, брат, — Мирослав поправил микрофон с наушником. — Да, твой будущий капитан Эд Данилов в гости заскочил. Так, о чем мы говорили… Ах, да. Заходишь на сближение медленно. Стыковка пройдет в автоматическом режиме. Держи курс, никуда не торопись, все ясно? Приказываю? Именно это и делаю. А потому что твой старший брат, умник. Да — да, расскажешь при встрече, как меня любишь. Скоро увидимся, братец. Конец связи.

Мирослав снял наушник, потер ухо.

— Никто меня так не выводит…

Данилов посмотрел в круглое окошко внешнего люка. Его встретил непроглядный мрак и гладко выбритое лицо в отражении. Благородная залысина, аккуратно подстриженные бока, прямой узкий нос — готовый портрет для стены почета летной школы. Хотя там уже висит его портрет лет эдак десять. Только у того Данилова волос побольше, да морщин поменьше.

Станция пролетала над обратной стороной спутника, навечно спрятанной от взора родной планеты. Здесь хозяйничала ночь, а значит Земляне любовались полнолунием.

— Марк уже не ребенок, — сказал Данилов.

— Для меня он всегда будет одиннадцатилетним шкетом со рваными коленками. Ты же знаешь, когда нашего старика не стало, он меня за отца считал, — Мирослав вручную прощупывал воздушные клапаны.

Данилов бросил взгляд на экран модуля управления. Все клапаны в норме.

— Сработает как надо. Зря печешься.

— Хочу перестраховаться.

— Как знаешь.

У Данилова пшикнула рация. Из динамика заговорил звонкий женский голос:

— Капитан, Центр согласовал стыковку. Шаттл на расчетной орбите, замедляется. На следующем витке догоним его. Сообщают, что к Земле движется мощный поток солнечного ветра. Ожидаем сбои связи.

— Разрешение получено. Остальное сделаем сами. Спасибо, Ева. Я скоро забегу к тебе.

Поиграв бровями, Мирослав ехидно заулыбался.

— Что? — спросил Данилов.

— Да так.

— Говори, давай.

— Два года мы тут. Ладно моя персона ей не по вкусу пришлась с самого начала. Но ты то, бравый капитэн. Обходительный, вежливый. Почему упустил свой шанс?

— Ты серьезно? У нее на Земле муж и сын. Она в них души не чает.

Мирослав вытащил отвертку, повесил в воздухе. Ударил по одному концу, отвертка завертелась пропеллером. Данилов и Мирослав молча проследили за ее полетом.

— Когда улетаешь с Земли, то переступаешь запретный рубеж. Рождаешься заново, чистый как абсолютный вакуум, — отвертка со звонким стуком ударилась в круглое окошко внешнего люка. — Космос жаждет убить нас. Нажмешь не ту кнопку и всем конец. Бух… Селяви. Каждая секунда может стать последней. Задумайся об этом.

— Я ничего не понял.

Мирослав театрально помрачнел.

— Говорю, жить тебе надо, друг мой. Полетели со мной, а? Такие места в городе покажу. Ммм… Боже ш мой, оторвемся так оторвемся. Никогда так не уставал как за эти два года. Ну, что скажешь? Марк подстрахует, пока тебе замену не пришлют.

Расплывшись в широченной улыбке, Мирослав протянул открытую ладонь.

— Мира, я бы рад, но…

— Скажешь, начальство не отпускает. Знаю все. Сам зовешься дальше тут киснуть. Вот ради чего? Что ты нашел в этой жестянке? Вот мой возьми меня. Сил больше нет на тот кусок камня в окне смотреть каждый день. Волком вою, воды хочу вокруг, и неба синего, веточки там, цветочки нюхать.

Данилов увидел себя двенадцатилетним. Они с братом несутся по шоссе. Двигатель машины ревет, разгорячённые колеса поднимают в воздух воду из луж. Данилов держится за дверную ручку, резкие маневры пугают его. Брат посмеивается, еще больше набирает скорость. Для него это шалость, детская игра. В повороты автомобиль заходит со свистом покрышек. Данилов сжимает кулон и просит вернуть его к маме. В следующий миг автомобиль летит с дороги, переворачивается, врезается носом в дерево. Данилов находит себя на земле, мокрым и грязным. Слышит голос брата, зовущего на помощь. Деревья шелестят на ветру, резкий запах гнилых растений ударяет в нос.

— Ты постарел за эти пять лет. Помнишь фото с потока? Тебя ж не узнать.

— Я повзрослел.

— Но не поумнел.

— Эй, я еще капитан, помнишь?

Мирослав взглянул на часы.

— Моя последняя смена вот — вот закончится. Потом этот фокус не пройдет. Пойми, Эд. Сердце за тебя болит. Сидишь взаперти день и ночь, два раза в неделю летаешь на поверхность. Скачешь вокруг телескопов с ящиком инструментов, да булыжники собираешь. Ей — богу поначалу и правда заводит. Космос, Луна, все дела. Но потом — то в горле сидит серость эта. Тепла земного хочется. Там наш дом, не здесь.

— Это мой мир.

Сдавшись, Мирослав покачал головой.

— Знаю тебя лучше, чем, кто — либо в этой вселенной, но иногда совсем не понимаю, — Мирослав положил руку Данилову на плечо. — Буду скучать.

— И я.

Они обнялись.

Дождавшись переходного рукава, Данилов нырнул в него ногами вперед. Внутри мастерски зацепился за лестницу и, не торопясь, спустился. Уже на середине пути почувствовал, как кровь приливает к ногам.

Вокруг сердечника вращался административный блок в форме вытянутого полого цилиндра. Потолки внутри были невысокими, от силы можно встать в полный рост. Зато главным плюсом была искусственная гравитация. Если идти по направлению вращения, через полминуты оказываешься на том же самом месте. Такое вот кругосветное путешествие. Между жилыми зонами, столовой и пилотным отсеком курсировал узкий коридорчик, прогуливаться по которому было не только приятно, но и полезно для психики. Данилов заказал с земли ковер с искусственной травой, подвесил под ультрафиолетовые лампы горшки с цветами. Воздух заполнялся звуками шелеста листвы и пением птиц. В скором времени Данилов планировал сымитировать лесные ароматы, для этого в прибывающем шаттле для него припасен новейший генератор запахов.

Ева нашлась в лаборатории. Иногда Данилов спрашивал себя, она вообще спит?

— Ты как раз вовремя, — Ева протянула ему планшет. Прибор был горячим.

— Закончила?

Сняв с головы белую шапочку, девушка покивала. Затем ладонью поставила короткие волосы ежиком. Ей было едва за тридцать, но выглядела она девочкой — подростком. Большие карие глаза, родинка на щеке, веснушчатый нос.

— Хотела, чтобы у тебя все отчеты были по полочкам. Просто передай это моему сменщику, — она улыбнулась, неумело скрывая грусть.

— Спасибо.

На рабочем столе планшета стояла фотография: Ева, ее муж и сын корчат рожицы в одной из допотопных фотобудок.

— Ой, прости, забыла убрать, — она заменила фото на нейтральный пейзаж. — Теперь точно все.

— Скоро ты их увидишь.

Ева дрогнула, слезы неконтролируемо полились по щекам. Она отвернулась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Глубоко вздохнула, прежде чем заговорить.

— Так соскучилась по ним. Только родитель поймет каково расстаться с ребенком на такой долгий срок. Если бы тогда понимала, как это тяжело, — она прервалась. — Прости, ты, наверное, решишь…

— Ничего — ничего. Я, конечно, не отец, но хорошо тебя понимаю.

— А как же ты? Пора задуматься о семье. Знаю, ты всегда отшучиваешься, но когда мы встретимся в следующий раз, чтобы вот так поболтать?

Данилов усмехнулся.

— Вы сговорились с Миркой.

— Желаем тебе только лучшего.

— Знаю. И благодарю. Но пока я не готов возвращаться.

Ева обняла его, поцеловала в щеку. Затем ушла в каюту собирать вещи.

Взгляд Данилова привлек сборный шкафчик у двери отсека, приготовленный для отправки на Землю. Внутри образцы пород, расфасованные по каталожным номерам. Не счесть сколько Данилов перекопал ям за два года, чтобы добыть это геологическое сокровище.

Открыв нижний ящик, Данилов вытащил на свет камень. Тот легко умещался на ладони и был чертовски тяжелым.

Данилов на секунду задумался. Ева и Мирослав стали ему семьей, и расставаться с ними чертовски больно. Что если бы был способ все повернуть вспять?

Опять забарахлили динамики. Голос несвязно тараторил.

Солнце заползало тонкими лучиками на черный силуэт Луны. Из небытия ночи выплывали кратеры, похожие на отверстия от гигантских пуль, навечно вросшие в пожухлую поверхность спутника.

— Мира, как дела у наших парней? — обратился Данилов по рации из пилотного отсека.

— По всем частотам помехи. Предупреждал же, ретрансляторы, когда — нибудь подведут.

— Через пятнадцать минут будем на видимой стороне. Там и нагоним их. Центр поведет нас. Стыкуемся в аварийном режиме. Возьмешь на себя?

— Думал, ты не предложишь.

Данилов улыбнулся. Взглянул на камень.

Голос… Шепчет.

— Гляди в оба, капитан. Вот — вот увидишь их посудину.

Узкий полумесяц земного шарика вслед за солнцем явился на звездный свод.

В Центре, наверное, себе места не находят, подумал Данилов. Ему даже стало немного стыдно за то, что станция больше часа провела без связи. Со времен запуска ретрансляторов, опутавших Луну кольцом, это было невиданным событием. Будто снова в двадцатый век.

Минуты тикали, ящик входящих сообщений пустовал. Ни одна частота не прослушивалась.

Земля и шаттл молчали.

— Кэп, у меня по коротким каналам глухо. Ты видишь их с камер?

Ничего… Данилов ничего не видел кроме бесконечного космоса. Палец потянулся к кнопке микрофона, затормозил в последний момент.

Голос… Кричит.

— Заткнись! — Данилов стукнул по динамику, сломал защитную сетку.

— Кэп, Центр ведет шаттл? Ответь!

У Данилова пересохли голосовые связи. Он включил микрофон, но так и не смог вымолвить и звук.

Камень был горячим.

… Понимаю почему ты испугался. Тебя готовили ко всему, но к такому готовым быть нельзя.

Вот скажи, с какой стати родители считают своих детей особенными? Логично, что это не так. Лишь немногие истинно талантливы с рождения, большинство же вырастет неприметной массой. Любовь превращает в слепцов.

Твоя мать была красивой, хотя и немного грустной. Вспомни, как подглядывал за ней на кухне. Она притворялась, будто не видит тебя, начинала напевать и кружится в танце, как цветок кувшинки на волнах. А помнишь, однажды, вы поехали в соседний город на фестиваль? Ты смешался в толпе, побежав за макетом космического корабля. Когда обернулся, мамы не было рядом. Тобой овладел животный страх, ты стоял и не мог вымолить и звука. Мама перепугалась до смерти, потом долго плакала и не спускала тебя с рук. Поэтому подарила тот кулон с черным камнем. Сказала, он из далекого космоса и обладает могучей силой. Если тебе когда — нибудь будет страшно, нужно зажать его в руке и мысленно попросить вернуться в прошлое — в самое счастливое из воспоминаний.

Мне кажется это событие важным. Кулон был рядом, когда ты узнал о ее смерти. Ты просил, и камень возвращал тебя на кухню. Мама пела и танцевала, такая живая и счастливая.

Камень стал для тебя единственной связью с прошлым. Твоей секретной машиной времени в пространстве собственной памяти. Он, как никто больше знал о твоих секретах, и лишившись его, ты перестал быть собой. Стал человеком без прошлого, а значит чужим не только для себя, но и для мира, в котором жил.

— Он упал!

— Погоди, Мира, не паникуй. Сейчас разберемся.

Данилов вернулся к беседе с Евой о причинах сбоев связи.

— Семьдесят две минуты назад мы говорили. Он был там, — затараторил Мирослав. — А через восемнадцать уже молчал. Скоро зайдем на виток, надо только спуститься и посмотреть. Шаттл крепкий, выдержит удар. Если мы поторопимся…

— Мирослав.

— Мой брат не умрет… Не умрет.

— Бортинженер!

Мирослав вздрогнул, переведя на Данилова полный отчаяния взгляд. Его нижняя челюсть дрожала. Воздух из вентиляционной шахты, вдруг стал ощущаться холоднее обычного.

— Послушай, что говорит Ева. Система позиционирования дала сбой. Станция сошла с орбиты. Мы разминулись с шаттлом, только и всего.

— Нет, они упали. Точно знаю.

— Давай по фактам.

— Тогда почему Марк молчит?

Данилов собирался ответить, но затем осознал, что у него нет объяснения.

Повисла тишина. Только безжизненные радиопомехи доносились из приемника.

— Центр ищет способ с нами связаться, я знаю.

— К черту Землю! — разразился Мирослав. — Пока они поднимут свои жопы, будет поздно.

Он быстрым шагом направился к выходу из пилотного отсека. Данилов встал на пути.

— Пусти меня! Он мой брат.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Спусковой аппарат не предназначен для поисков.

— Плевать. Разобьюсь, так разобьюсь.

В инструкции записано: капитан должен заботиться об экипаже и станции. Остальное вторично. Если Данилов отпустит Мирослава, то потеряет не только бортинженера, но и дорогостоящий спусковой аппарат.

Почему молчит Центр, когда он так нужен?

— Будем ждать помощи и ничего не предпринимать.

Мирослав недовольно помотал головой.

— Спроси себя, Эд, почему разом замолкли все станции?

— Солнечный ветер вызвал магнитную бурю, — объяснила Ева.

Мирослав нервно усмехнулся.

— Вы еще не поняли? Они бросили нас.

— Что за глупости ты говоришь! — сорвалась Ева.

Мирослав посмотрел на мастер — ключ, висевший у Данилова на шее. Нехитрая карточка, чье назначение всегда оставаться на станции, для подтверждения главному компьютеру команд капитана. Выше власти мастер — ключа только приказы Центра.

— Я не могу, — Данилов прикрыл мастер — ключ рукой. — Это для твоей же безопасности.

Мирослав вытащил личную карту члена экипажа из нагрудного кармана, потряс ей перед лицом Данилова.

— Если бы на его месте был твой брат? Представь, что можешь добраться до него прежде, чем машина утонет. Ты бы прыгнул в холодную воду за ним?

Синим вспыхнули Мигалки перед глазами Данилова. Отраженные лучи пожарных прожекторов, словно солнечные зайчики игрались на воде озера. Кран, поднимающий над мостом искореженный от аварии автомобиль, надрывался от напряжения. Сквозь слезы Данилов отчетливо видел запертое внутри стального аквариума тело брата. В зажатой ладони ощущался горячий камень.

— Прошу тебя, Эд. Помоги.

Данилов перевел взгляд на Еву. У нее на шее также висела личная карта. Сняв ее дрожащей рукой, она намотала подвеску на ладонь. В ярком свете ламп Ева вдруг напомнила ему маму.

— Я не имею права отправить тебя в одиночку.

Данилов приказал Еве следить за курсом, и продолжить попытки связаться с Центром.

— Ты будешь нашими глазами и ушами.

Решение Данилова она не одобрила, но спорить не стала.

— Пока я там, ты за капитана. Мы скоро вернемся. Не скучай.

Данилов сделал неловкую попытку улыбнуться.

Обменяв личную карту на мастер — ключ капитана, Ева спросила, может ли она активировать бортовые камеры для съемки лунной поверхности. Данилов был не против.

Через десять минут он был в шлюзовой камере. Мирослав уже ждал в спусковом аппарате. Данилов втиснулся в полетный скафандр и забрался следом в узкое помещение, закрыв за собой люк.

Автоматические ремни натянулись, придавив обоих космонавтов к креслам. Щелкнули вакуумные замки.

— Я внес координаты, — Мирослав вставил в слот личную карту. — Полетим на низкой орбите, чтобы разглядеть обломки, — он запнулся на последнем слове.

Данилов вставил вторую карту в свободный слот. Компьютер включился, кнопки заиграли светом. Оставалось несколько минут, прежде чем будут готовы все системы.

Данилов молча смотрел перед собой на проплывающий мимо кратер Тихо. Не зря его называли самым красивым на Луне благодаря ореолу светлых лучей вокруг него, состоящих из пород, выброшенных при мощном ударе с метеором. Лучи тянулись на сотни километров, напоминая Данилову его детские рисунки, на которых он изображал солнце желтым шариком, а мама размашистыми мазками добавляла лучики.

— Моя мать покончила с собой, — вдруг сказал он.

— Что? — Мирослав будто очнулся от сна.

— Она повесилась. Ты знал?

— Помню, ты упоминал о ее смерти. Без подробностей.

— Отец решил, она ему изменяет. Не знаю правда это или нет, он всегда был мнительным. Как — то он пришел домой и сказал нам с братом собираться в зоопарк. Мы обрадовались. Вечер ожидался прохладным, он сказал взять побольше теплых вещей. А потом посадил нас в машину и увез. В зоопарк мы так и не приехали. Отец потом сказал, что мама нас бросила. Брат возненавидел ее, а я не верил. Через три года отец умер, мы с братом вернулись. Там узнали, что мама до последнего искала нас. Потеряла работу, дом… Саму себя. Так и не смогла смириться, что больше не увидит детей.

Данилов ощущал пустоту в душе и одновременно облегчение. Внутри него словно открылась, запертая многие годы дверь. Выглядывая наружу, он больше не боялся внешнего мира. Решение пришло внезапно. Когда все закончится, вместе с Мирославом и Евой он вернется на Землю.

Голос… Нет, скорее оглушающий крик. Бессвязный поток звуков полный ненависти лился в сознание.

— Спасибо, что делаешь это, брат, — Мирослав протянул руку. Данилов пожал.

Голос исчез.

Компьютер сообщил о готовности всех систем.

— Ева, включи стыковочный механизм.

На экране монитора красным мигал приказ, ожидающий подтверждения мастер — ключом.

— Ева, ты слышишь? Готовы к отстыковке.

— Ну, что она там копошится! — Мирослав хлопнул рукой по колену.

— Ева, подтверди, что слышишь меня?!

— Черт возьми! Ева, твою мать, делай что сказано!

Станция пролетала над темной гладью моря Облаков — низменности, покрытой древней затвердевшей лавой. Именно здесь Данилов однажды отыскал камень.

— Может, что — то случилось? — спросил он пустоту.

— Если Марк умрет, урою ее.

— Эй, заткнись лучше! — гаркнул Данилов. — У тебя тут нет врагов.

Мирослав напряг скулы и быстро задышал, упершись взором в панель управления.

Ева плакала, всхлипывая и подвывая, словно раненое животное.

— Ева? — Данилов осторожно подошел к капитанскому креслу. — Ты в порядке?

Ее слезы капали на экран планшета, с которого на девушку смотрели застывшие лица мужа и сына.

— Я их бросила.

— Что случилось?

— Как теперь без них…

— Ева, все будет хорошо, — он присел на корточки, аккуратно положил руки на ее напряженные плечи, — Ты скоро их увидишь.

— Хотела бы быть, как ты. Ограниченной только кожей. Пойми, без них меня нет… — она опять разрыдалась.

Данилов обнял ее. Голос Мирослава прорывался по рации, требуя ответа.

— К нам скоро отправят спасателей. Не успеешь оглянуться, они будут здесь.

Она отринула от него.

— Не будет никого!

— Почему?

Она нажала на экран. На нем появились статические изображения поверхности.

— Я сделала снимки, — она листала их один за другим.

Данилов безошибочно узнал место дислокации РЛС и группировки телескопов. Теперь же вместо них был нетронутый лунный пейзаж.

— Десять минут назад мы должны были увидеть на орбите ретранслятор. Он исчез, все они исчезли.

Данилов прикоснулся к мастер — ключу, зажатому в руке Евы. Потянул на себя. Она держала крепко. Их взгляды соединились.

— Ева, успокойся. Я вернусь, и мы поговорим об этом. Сначала надо отыскать шаттл!

Ева дернула мастер — ключ на себя, сунула в карман. Затем вскочила с кресла.

— Шаттл в порядке. Непорядок с нами!

— Что — то со станцией? — Данилов ничего не понимал.

— Мы там, где нам не место быть. Здесь кроме нас никого.

— Что ты такое говоришь вообще? Куда мы попали?

Ева медленно уселась обратно на стул. Облизнула пересохшие губы.

— В прошлое. Не знаю насколько далеко. Сто лет, может миллион, — она обернулась к экрану, передающему изображение с внешних камер. В правом верхнем углу, среди бесконечной космической тьмы, сиял голубой полумесяц. — Посмотри, она так прекрасна. Кто гуляет сейчас там? Статные джентльмены. Пещерные люди. А, может, динозавры или первые бактерии. С точки зрения физики…

Данилов почувствовал тяжесть в ногах. Голос Евы эхом раздавался в его голове. Пространственно — временной континуум, параллельная вселенная, кротовая нора… Звучало как бред, выдумка сумасшедшего ученого. Только все это было правдой. Радиочастоты молчат, земные спутники не отвечают, телескопы и ретрансляторы исчезли.

Мир прошлого.

Живы ли люди на Земле? Жив ли экипаж Луны–2? И да, и нет. Они живы там, а мы живы здесь, а значит мы мертвы там, а они мертвы здесь. Для человека не может быть двух реальностей. Им троим возвращаться некуда. Та Земля не наш дом. Граница мира отныне — стены крохотной станции, вращающейся на орбите безжизненного спутника.

Мир Данилова.

— … за гранью известной науки. Если не узнаем, как сюда попали — не вернемся. Никогда.

Данилов без лишних слов подошел к шкафу. Потянулся к верхней полке, достал, завернутый в чистящую ткань, камень.

На ощупь горячий.

— Почему он здесь? — удивилась Ева.

— Я захотел, и он ответил. Мы здесь из — за него.

— Эд, это просто осколок метеорита.

— Ты не знаешь на что он способен…

Данилов с размаху бросил камень на решетчатый пол. С металлическим грохотом тот отскочил на полметра и замер. Серебристые вкрапления на неровной поверхности блестели, нарочно провоцируя Данилова.

— Цел, — удивился он.

— Конечно, цел. Это же чистое железо.

Данилов вытащил из шкафа ящик с инструментами, отыскал молоток. Размахнулся. Ева закрыла камень руками.

— Это ценнейший экземпляр!

— Я верну нас обратно.

— Эд, послушай себя, — взмолилась Ева. — Это безумие.

— Он хочет, чтобы ты так думала. Мы с ним уже встречались. Поверь, я заставлю его нас вернуть.

Ева медленно убрала руки, отошла на два шага. Данилов принялся колотить по камню молотком. Его поразила неудержимая ярость. С каждым ударом сверкали искры, крохотные осколки отлетали в лицо, царапая кожу.

Стук, стук, стук…

Серный запах закрался в нос.

— Боже мой, что же это происходит. Не могу так больше, — Ева схватилась за голову.

В пилотный отсек, задыхаясь и кашляя, вбежал Мирослав.

— Что здесь…

— Помоги. Мне в одиночку не сломать, — Данилов указал взглядом на ящик с инструментами.

— Почему ты сорвала отстыковку?! — не слушая его, Мирослав пошел к Еве.

— Мира, твой брат жив! — радостно завопил Данилов.

— Он связался? Дайте поговорить с ним! — Мирослав подбежал к рации.

— Марк в другом времени…

Данилов коротко рассказал об открытие Евы. Дослушав с невозмутимым лицом, Мирослав протянул ладонь и произнес грозно:

— Мастер — ключ!

— Мира, нет нужды лететь. Марк ждет на орбите. Надо только уничтожить камень, и мы вернемся.

— Не хочу слушать эту чушь! Ты что с ним сделала? Он же головой поехал.

— Бортинженер!

— Дай ключ, или за себя не отвечаю!

Данилов впервые видел Мирослава настолько озлобленным. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами.

— Бортинженер Ригер, вернитесь в шлюзовую камеру, снимите скафандр и поставьте спусковой модуль в режим ожидания. Это приказ капитана!

Мирослав исподлобья взглянул на Еву, снова на Данилова. Затем молча развернулся и ушел.

Данилов слышал удаляющиеся шаги.

— Он не поверил, — сказала Ева.

— Он успокоится.

Данилов посмотрел на невредимый камень. Должен быть иной способ избавиться от него.

Данилов забрал камень в шлюзовую камеру. Наблюдая за ним в окошко люка, он чувствовал, как слезы открываются от глаз и, кружась, подгоняемые сквозняком уносятся в коридор.

Внешний люк открылся. Запертый внутри воздух, выстрелом унес камень в космос. Туда, где ему самое место.

Капли крови собрались в рой диких пчел. Одни соединялись друг с другом, образуя крупные пузыри, иные же разбивались на мелкие рисинки.

Данилов открыл глаза. Голова звенела. Тошнило.

Повсюду кровь! Откуда столько крови?

Транспортный шлюз задраен, панель управления горит красным. Значит, спусковой аппарат отстыкован. Данилов выглянул в окно люка, заметил удаляющуюся к поверхности точку.

— Ева, — обратился он хриплым голосом к рации.

Молчание.

Данилов нашел девушку в пилотном отсеке, повешенной на проводе от светильника. Голова была повернута набок, а безжизненные черные глаза смотрели прямо на него.

Притронувшись к ее ледяной руке, Данилов ощутил пробирающий до костей холод. Он остался один. В этом мире… В солнечной системе. Только он и Луна. Всего лишь огромный неживой кусок камня. Однако Данилов не сомневался, что именно она говорила с ним все это время. И теперь он мог понимать суть. Откуда она знала про маму и брата? Откуда столько знала про него?

И сейчас она говорила вновь… Спокойная, рассудительная.

Удовлетворенная.

Данилов уложил тело Евы на пол и прикрыл одеялом. Заметил планшет на столе, повернутый экраном к нему. На нем фото. Молодая женщина и двое мальчишек. Один постарше, другой помладше.

Он, брат и мама.

Компьютер сообщил об успешной стыковке. Давление станции и корабля выровнялось. Открылся внешний люк. Щелкнули замки шлема.

Прислонившись к стене, Данилов выжидал. Внутри него кипела ненависть. Он помнил стеклянные глаза Евы, засохшие полосы от слез на щеках.

За что Мирослав убил ее?

Ублюдок! Ненавижу!

Внутренний люк открылся. Из проема показался человек в скафандре.

Данилов с криком вылетел наперерез и, не приглядываясь, ударил.

Глухой звук. Ломающиеся кости.

Космонавт замер, повиснув в воздухе безжизненной куклой. От стального байка молотка отрывались капли крови.

Мертвое лицо с перекошенным от удара лбом было неузнаваемым.

Это не Мирослав.

Опять голос… Душераздирающий крик. Данилов сдавил зубы, обхватил руками голову и заорал.

… Пока пишу, задумался. Что делает из человека убийцу? Добрый, отзывчивый отец, вдруг хватает нож и убивает всю свою семью. Родственники и друзья твердят, что он не мог этого сделать. Ведь он всегда был порядочным семьянином. Тогда почему люди беспричинно хватаются за нож, почему стреляют, душат, топят? Внезапное помутнение рассудка? Или нечто иное? Я верю, что в человеке с самого рождения живет убийца. Ни демон, ни болезнь, скорее — природный защитный механизм. Каждый хотя бы единожды, пусть мимолетно и без умысла, желал смерти другому. Это шепчет он, внутренний убийца. Он также необходим нам, как и мы ему. Наша цель общая — выжить. И мы оба добиваемся ее как умеем. И вот, что я подумал. Если внутреннего убийцу не принять как часть себя, не научится жить с ним в дружбе и согласии — заложенный механизм даст сбой. Он получит власть и уже никогда не отдаст. Потому что два водителя не могут усидеть на одном кресле.

Что бы ты не рассказал им, они не поверят, потому что сам не веришь. Ты всю жизнь пытался сбежать от прошлого, но так и не понял, что это невозможно. Прошлое и есть ты. Оно формирует тебя, определяет поступки и мысли, влияет на все решения. Избавившись от прошлого, ты избавишься от себя.

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я сделал. Если бы ты слушал меня, все было бы иначе. Я всего лишь хотел защитить тебя. В конце концов, это моя сущность.

Данилов закончил читать письмо.

В кабинете доктора Грунича пахло дорогим одеколоном. Сам хозяин сидел в мягком кожаном кресле за массивным столом, подперев рукой голову, и пристально наблюдал за поведением Данилова.

— Что скажешь? — спросил он, указав на письмо.

Данилов пожал плечами.

— Ты знаешь, кто его написал?

— Мирослав.

— Ты уверен?

— Кто ж еще…

Грунич вытащил из тумбы фотографии, положил на стол. На них запечатлены останки, разбившегося в лунных песках, спускового аппарата.

— Мирослава Ригера нашли спасатели. Причина смерти — черепно — мозговая травма. Судя по ране, нанесена молотком.

На следующем фото: молоток со следами крови на рукоятке.

— Он убил Еву, а потом напал на меня.

— Кто по — твоему подтвердил приказ мастер — ключом?

— Я был без сознания. Откуда мне знать! — Данилов огрызнулся.

— На твоем теле нет никаких повреждений.

Боясь моргнуть, Данилов смотрел на фотографии. Мирослав, Ева, Марк.

Столько смертей…

— Посмотри письмо внимательно. Ты узнаешь почерк?

— Похож на мой. Но не мой. Не может быть моим.

Грунич нажал на кнопку пульта. На экране за его спиной воспроизводилось видео: Данилов пишет письмо. В этом кабинете. Сидя на том же самом стуле.

— Он просыпается редко. Я ждал пятьдесят два сеанса, — сказал Грунич.

— Кто?

— Твое альтер — эго. Я пока не до конца понимаю почему он появляется, но я на верном пути. Это письмо — первая материальная весточка от него, первый шаг к твоему осознанию. Тебе тоже стоит поговорить с ним.

Грунич положил чистый лист на стол.

— Нет! — Данилов смел его на пол. — Это сделал не я.

Грунич снял круглые очки, протер уставшие глаза.

— Ты веришь, что камень отправил станцию в прошлое. На самом деле он открыл путь твоему сознанию к травмирующим детским воспоминаниям. Подпитанный страхом вновь потерять семью, ты создал альтернативную иллюзию, в которой стремился удержать любимых. Посмотри внимательно как погибли Мирослав и Ева. Их смерти — аллюзии на смерти мамы и брата. Их убили эти руки. Но это сделал не ты, Эд Данилов, а некто другой внутри тебя… Пожалуй, теперь ты сам должен решить, кем хочешь быть дальше.

Голос в голове Данилова окончательно замолчал.

Более нет нужды оставаться здесь. Камень, зажатый в ладони, перенес его в прошлое.

Мама пела и кружилась в танце, как цветок кувшинки на волнах.