Свет дня уже начал меркнуть, когда к дому на улице Тегнергатан подъехал грузовой автофургон. Альва стояла на тротуаре рядом с матерью и смотрела, как двери фургона открываются, демонстрируя его содержимое: шестьдесят с лишним коробок, четыре кровати, отцовский диван, комод и буфет, который они купили в секонд-хенде в Лудвике[1].

— Второй этаж, — сказала Ванья и, вытащив из кармана записку, набрала код на домофоне и потянула на себя тяжелую деревянную дверь.

Альва окинула взглядом дом, освещенный фонарями. Он был отделан местами потрескавшимся от времени светло-желтым известняком, но оконные рамы недавно покрасили заново. Стоявшая за спиной Альвы Ванья погладила длинные светлые волосы дочери.

— Думаю, Альва, нам тут будет очень хорошо. Как ты считаешь?

Альва не ответила. Она сделала шаг вперед и попыталась ослабить джинсы, которые слишком туго сидели на бедрах. Пришлось расстегнуть пуговицу и вытащить заправленную рубашку, чтобы скрыть беспорядок в одежде.

— Поберегись, маленькая фрекен, — крикнул один из грузчиков, закатывая в лифт тележку с двумя коробками. Альва медленно побрела вверх по лестнице к квартире.

Лестница была красивой. Дом построили в начале века, отделав пол светлым гранитом. Поверху выкрашенных бежевым стен шел бордюр с узором из переплетенных между собой красных и темно-зеленых символов.

Дверь в квартиру оказалась распахнутой, и Альва вошла в прихожую. Оттуда она услышала смех — должно быть, Санна и Эбба уже были здесь. Девочка не потрудилась снять кроссовки, ведь грузчики уже изрядно натоптали, оставив на полу черные следы.

Окна кухни справа выходили во внутренний двор, а окна гостиной слева — на улицу. Когда Альва выглянула наружу, то увидела огни фонарей, а через дорогу — другое здание, почти такое же высокое, с серым оштукатуренным фасадом.

По всей квартире витал запах новизны. Стены и потолок выкрасили свежей белой краской, а паркетный пол отполировали и покрыли лаком. Тяжелые двери и уложенные елочкой половицы выдавали, что дом все-таки уже стар.

Альва заглянула в ближайшую комнату. Там сестры распаковывали одну из доставленных грузчиками коробок.

— Отлично! — сказала Ванья, входя в комнату следом за Альвой. — Вы уже договорились, кто где будет спать?

Санна встала и отбросила волосы с лица. И у нее, и у Эббы на голове вились и путались буйные кудри. Волосы Альвы были прямыми и тонкими.

— Мы с Эббой будем жить вместе. Альва может забрать себе маленькую комнату, — сказала Санна.

— Славно, — проговорила Ванья. — Альва, может, сходим посмотрим? — И пошла вперед, мимо ванной, к двери возле кухни. — Глянь, разве не уютно?! — спросила она, щелкая выключателем.

В центре потолка неожиданно вспыхнула одинокая лампочка. Альва осмотрелась. Комната оказалась в лучшем случае вполовину меньше той, в которой она жила в их старом доме. Крошечное окно находилось в нише, где можно было сидеть, глядя во двор. Справа от двери были встроенный платяной шкаф и стеллаж, а между окном и дальней стеной оставалось достаточно места, чтобы поставить кровать. На одной стене красовались всякие бабочки-цветочки. Совсем не в стиле Альвы.

— Мне кажется, тут будет просто замечательно, Альва, — сказала Ванья, усаживаясь у окна. Она попыталась, подогнув свои длинные ноги, забраться в нишу, но не преуспела в этом и снова опустила ноги на пол. — Можешь пока подумать, какие тебе хочется занавески. А мне нужно посмотреть, как там грузчики, — добавила она и оставила Альву одну в маленькой комнатушке.

Альва молча постояла в тишине. Все вокруг казалось чужим и странным. Уезжая из старого дома, она не плакала, но чувствовала: мама ждет от нее слез. Вот почему они с мамой приехали в грузовом фургоне, а Санну и Эббу подбросила Туве. Но она не плакала. Она чувствовала одну лишь пустоту, словно вся их другая, прошлая жизнь осталась позади.

Снаружи, в прихожей, что-то грохнуло. Раздался сердитый мужской крик, адресованный кому-то, кто отвечал низким резким голосом. Тут, в комнате, хотя бы никто не шумел. Даже без мебели она казалась тесной, словно в ней что-то уже стояло, хотя на самом деле это было не так.

Альва подошла к окну и уселась, сгорбившись и подтянув под себя ноги. Ниша идеально для этого годилась. Внутренний двор заливал слабый свет прожекторов, и листья блестели под дождем, который начал литься из тяжелых туч. Через двор напротив стоял почти такой же дом, тоже постройки начала века. Альва подумала, что, наверное, добираться домой будет непросто. В пригороде все здания тоже выглядели одинаковыми, но там-то она наизусть выучила все до последнего булыжника на улице.

Дверь распахнулась, и один из грузчиков поставил на пол две коробки.

— Здравствуйте, молодая госпожа, — сказал он, — получите подарочки. — Он улыбнулся Альве, но, увидев суровое выражение ее лица, отвернулся.

Альва открыла первую коробку и стала распаковывать свои книжки. Свинка-копилка и музыкальная шкатулка, которые достались ей от папы, были завернуты в пупырчатую пленку, но Санна и Эбба уже полопали почти все пузырики. Эбба громко смеялась, когда они взрывались у нее между пальцами.

Унаследованные от мамы книги про Нэнси Дрю[2] она поставила на нижнюю полку, старательно спрятав за ними энциклопедию паранормальных явлений. Альва знала, что маме не нравится такое чтение, но устоять было сложно. Все это так увлекательно! Научившись как следует читать, она каждый вечер непременно пролистывала энциклопедию. Она так часто это проделывала, что клей в некоторых местах осыпался и страницы уже не прикреплялись к корешку. В прикроватной тумбочке у Альвы был спрятан фонарик, а значит, она могла читать под одеялом до тех пор, пока не заснет.

В другой коробке были картины, написанные Альвиной бабушкой. Девочка достала их и, развернув упаковочную бумагу, расставила вдоль стены. Они были красивыми, но Альва пока еще не поняла их до конца. И не поймешь, говорила мама, но Альва считала, что, раскрыв разум и каким-то образом проникнув в картины, она сможет увидеть то, что видела бабушка, когда их писала.

Картин, написанных чистыми смелыми цветами и изображавших разные геометрические орнаменты, было три. Одна — светло-розовая и желтая, с бирюзовыми и темно-синими прожилками. Розовые и красные участки образовывали кольца, они, если посмотреть под определенным углом, превращались в лепестки цветка, в центре которого располагалась спираль. Вторая — оранжево-красная, с лазурно-голубыми морскими ракушками вокруг букета цветов. Ракушки обрамляла толстая черная змея с красными капельками глаз. Третью Альва любила больше прочих. На черно-золотом фоне размещался треугольник, разделенный на семь участков, каждый — своего цвета радуги. Над треугольником висел золотой круг с зеленым окаймлением.

Альва легла на пол перед полотнами так близко, что могла различать отдельные мазки. Девочка понимала, что картины — код, который нужно расшифровать, а символы пытаются что-то сказать ей, но мама отказывалась говорить на эти темы, сколько бы она ее ни теребила.

— Знаешь, бабушка была не совсем здорова, когда писала эти свои последние работы, — отвечала она всякий раз, когда Альва приставала к ней с вопросами.

Это не помешало девочке искать в книгах символы, которые могли бы помочь ей расшифровать картины. Вначале она не сомневалась, что кодированное сообщение обращено к ней одной, но теперь уже не была так в этом уверена. Быть может, послание предназначалось всем и в нем содержалось нечто такое, что бабушка хотела сказать, когда уже не могла говорить как следует.

Когда коробки опустели, Альва отступила на шаг назад. Все ее вещи теперь стояли на полках, но она по-прежнему чувствовала себя в этой комнате как-то неправильно. Может, атмосфера тесноты пропитала и испортила ее книги — в этой новой квартире даже ее собственные вещи казались странными и незнакомыми.

В дверь постучали, и она очнулась от задумчивости. Уже знакомый грузчик втащил ее кровать и большой мешок с подушками и одеялами. Когда он удалился, в дверях возникла Ванья.

— Ну и отлично же ты поработала, дорогая! Мы подумываем заказать пиццу, как насчет гавайской?

Он сидел спиной к стене и смотрел на Лили. Ее ноги на полу были согнуты под неестественным углом. Он пытался положить ее в более удобную позу, но не смог их разогнуть. Они окоченели и, хоть он и старался изо всех сил, так и оставались все в той же странной позиции.

Он встал, стараясь не смотреть на тело. Царапины, которые она оставила на его руках, горели. Он передумал и склонился, чтобы разглядеть ее лицо. Даже посиневшее и избитое, оно все равно было прекрасным. Он обратил внимание, что ее уши поменяли цвет и их мочки теперь синевато-красные. Перевернув Лили, он заметил, что ее шея тоже стала фиолетовой.

Она выглядела как манекен. Ему трудно было осознать, что это то же самое тело, живая и здоровая обладательница которого еще так недавно выбежала из своей спальни.

Он думал, что, возможно, теперь, когда рядом с ним Лили, перестанет чувствовать себя таким одиноким. В конце концов, она была прямо под боком. Но это оказалось не тем, чего ему хотелось. Он хотел, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поговорить, кто мог бы взять его за руку. А она лишь лежала меж стен, холодная и безжизненная.

Он уловил слабый запашок, исходящий от ее тела. Вроде как от апельсинов, острый, но все равно сладкий.

Он заглянул в квартиру. Йенс сидел в гостиной возле кофейного столика. Перед ним стояли телефон и большая порция виски. Еще на столике были сумочка, паспорт и связка ключей. Йенс выглядел усталым. Влажные глаза блестели, плечи поникли, а волосы растрепались. Он взял телефон и набрал номер:

— Привет, это снова я.

Подавшись вперед, Йенс уперся локтями в колени и одной рукой ерошил волосы. От этого они стали выглядеть еще неопрятнее.

— Нет, я пока ничего от нее не слышал и начинаю дико волноваться.

Он поднялся, подошел к бару и достал полупустую бутылку виски, чтобы налить себе еще.

— Но вся ее одежда на месте. Паспорт тут, и ее телефон, и ключи, и кошелек лежали в сумке в прихожей. Дверь тоже была заперта — мне пришлось открыть ее ключом, когда я вернулся домой.

Йенс поставил бутылку на стол, вытащил из нее пробку и плеснул виски в стакан. Сделав солидный глоток, он поморщился и откашлялся.

— Нет, не может быть.

Он покачал головой:

— Это вообще на нее не похоже.

Йенс моргнул. В уголке его глаза набухла слеза и покатилась вниз по щеке.

— Нет, на самом деле совсем наоборот. Мне кажется, у нас все шло отлично.

Он вернулся к креслу и снова уселся в него.

— Да, конечно, у нее бывала иногда тоска по родине, но мы уже забронировали билеты, чтобы слетать туда зимой. Я знаю, она несколько дней назад разговаривала с матерью, и там все вроде как было хорошо.

Лицо Йенса исказилось, и он сильно надавил на переносицу большим и указательным пальцами.

— Нет, я просто не понимаю… Не понимаю, и все!

Он сделал еще один глоток.

— Ох, я вообще ничего не понимаю… Да, так и сделай, ты очень добр. Большое спасибо… Да, я весь вечер дома. Звони когда захочешь, если тебе понадобится что-то узнать. Ничего, если будет уже поздно… Да, еще раз спасибо… Ну, будем на связи. До свидания.

Йенс глубоко вздохнул и несколько раз с нажимом провел руками по лицу. Потом снова взял телефон.

— Здравствуйте, меня зовут Йенс Юлландер. Я хотел бы заявить об исчезновении моей жены Лили.

Ванья вытерла посудный шкаф и повесила кухонное полотенце на кран сушиться.

— Я знаю, вы все любите тако, но обычно немного все же остается. Кажется, мы подъели все, что было в холодильнике, — сказала она.

Альва смотрела в пол. Она знала, что съела за ужином больше, чем обычно. Всю вторую половину дня, перед тем как мама вернулась домой, она сидела у себя в комнате и думала. Она пыталась связаться с папой, но пока так и не дозвонилась до него Его телефон был отключен, и Альва думала, как же это похоже на папу! Мама всегда напоминала ему, что надо зарядить трубку.

— Санна и Эбба хотят «Фанты». А ты, Альва? — спросила Ванья, ставя на поднос стаканы и плошки. — Достанешь бутылку из холодильника?

Эбба включила телевизор на программе «Поп-идол» и смотрела, широко раскрыв глаза, как конкурсанты встречаются с жюри.

— Я сегодня звонила папе, — проговорила Альва.

— О, правда?! — воскликнула Ванья, капнув вином на блузку и отряхиваясь. — Что он говорит?

Эбба и Санна отвлеклись от телевизора.

— Он не ответил на звонок.

Ванья глотнула вина. Казалось, она почувствовала облегчение.

— Он иногда так делает, — сказала она, глядя на Альву. — Ты же знаешь, какой он!

На экране все конкурсанты танцевали вместе на сцене. Перед камерой мелькали сверкающие костюмы всевозможных цветов и оттенков.

— Мне надо поговорить с папой, — заявила Альва.

Она слышала, как решительно звучит ее голос. Мама смотрела телевизор и даже бровью не повела, но Эбба толкнула Альву в бок и зашептала ей на ухо:

— Хватит стонать из-за папы! Ты что, собираешься ныть только потому, что он тебе не звонит?

На коленях Альвы лежала подушка-думочка.

— Уже скоро, — сказала Ванья и махнула рукой. — На той неделе я ему позвоню. Обещаю. Гляньте-ка на эту розовую блузочку, мне бы тоже такую хотелось! Правда же, мне пойдет, Альва?

Ванья вручила Альве стоявшую на подносе вазочку с конфетами, но та передала ее дальше, ничего не взяв. Она думала о том, как много съела за ужином. Она стала больше есть с тех пор, как они перебрались в Стокгольм, не только тако, а вообще.

Когда «Поп-идол» закончился и началась реклама, Ванья переключила телевизор. Подлив еще вина в свой стакан, она щелкала по каналам.

— Мы пойдем в нашу комнату, — сказала Эбба, и Санна соскочила с дивана.

— Разве вы не собираетесь спросить у Альвы, не хочет ли она с вами? — поинтересовалась Ванья.

Эбба и Санна переглянулись. Альва поколебалась, но последовала за сестрами.

В комнате Эббы и Санны царил беспорядок, который, кажется, только усилился за последнее время. Обе постели оставались незаправленными. На полу в куче спортивной одежды и влажных полотенец валялись две клюшки. Со стула свисали джинсы, кофточки и футболки. В кресле громоздились журналы, Саннина пижама и прозрачная косметичка со старой маминой косметикой и лаками для ногтей. В поисках места, чтобы сесть, Альве пришлось сдвинуть валявшуюся на полу рубашку.

— Сыграем во что-нибудь? — спросила Санна у Эббы. — Может, в «Рыбалку»? Втроем будет интереснее.

— Не-а, — сказала Эбба и подошла к письменному столу. Она принялась искать что-то в его ящике, и на лице Санны появилось напряженное выражение.

— Я не буду ни над кем прикалываться по телефону, — сказала Санна. Она села напротив Альвы. — В прошлый раз неловко вышло, Микке всю неделю нам припоминал эти прикольчики. Не хочу больше.

Эбба повернулась к сестрам и хихикнула. В руках она держала две свечи и зажигалку.

— Мы не будем ни над кем прикалываться, — проговорила она. — Будем рассказывать страшные истории.

Санна, широко раскрыв глаза, уставилась на Эббу, а та улыбалась Альве.

— Посмотрим, так ли малышка Альва уверена в себе, как ей кажется.

Эбба освободила середину комнаты от кучи одежды, отпихнув ее в сторону, и поставила на пол свечи. Когда она зажгла их, к потолку потянулись завитки дыма.

Эбба выключила верхний свет. В комнате сразу стало жутковато, и Эббина тень протянулась чуть ли не до потолка. Когда девочки усаживались вокруг горящих свечей, их силуэты скользили по стенам.

— Я первая, — откашлявшись, сказала Эбба.

В свете свечей ее лицо выглядело старше. Ее глаза скрывал полумрак, а гигантская тень за спиной повторяла каждое движение девочки.

— Это было по правде, — начала она. — Мне Сандра из хоккейной секции рассказывала. Это случилось с мамой ее бабушки в начале двадцатого века. Ее прабабушка жила тогда на ферме, за много-много километров от других домов. И вот однажды ее семье нужно было вспахать новое поле, и все пошли очищать землю от камней. Это когда камни убирают, чтобы легче было пахать, и все такое, — объяснила Эбба. — Они складывали камни в тачку, отвозили к краю поля и строили из них стенку. А в середине поля лежал очень большой камень, слишком большой, чтобы его унести. Он был размером с медведя и весил несколько тонн. Чтобы вытащить его из земли, пригласили соседей с другой фермы, и это пришлось делать всемером. Камень положили в телегу, и лошадь оттащила ее к канаве у края поля.

Эбба прервалась и изобразила на лице многозначительную улыбку. Пламя свечей колебалось. История захватила Санну, но Альва не чувствовала особенного волнения. Эбба стала рассказывать дальше.

— Наутро, когда они пришли пахать поле, большой камень оказался на своем старом месте, точно там же, где был вначале, прямо посреди поля. Один мальчик сбегал посмотреть на канаву, возле которой они свалили камень, но там было пусто. Тогда они снова отвезли этот камень к канаве.

Эбба сделала большой глоток «Фанты».

— На следующее утро снова случилось все то же самое. Камень вернулся туда, где был. На этот раз его погрузили на телегу и отвезли к озеру, за несколько километров. Положили камень на плот, приплыли на середину озера и бросили в воду в самом глубоком месте. Приехал священник, освятил поле, и все вернулись на ферму в надежде, что с камнем покончено. А когда они проснулись на следующее утро, все их простыни оказались разорваны на кусочки. Как будто пришел большой зверь и растерзал их, и они стали просто полосками ткани, и все. И на этих полосках были пятнышки крови, как будто у зверя зубы кровили или когти. Все побежали на поле и увидели, что камень снова на своем месте.

Санна хватанула ртом воздух. Когда она выдыхала, пламя свечи заколебалось.

— Что было дальше? — спросила она, взволнованно глядя на Эббу.

— Они вернулись на ферму. Потом они узнали, что именно на этом камне появлялся сатана, когда люди призывали его, чтобы продать ему свои души.

Санна вскрикнула и вскочила, чтобы зажечь свет.

— Перестань! — воскликнула она, зажимая уши руками.

Эбба засмеялась:

— Ерунда все это.

Альва спокойно сидела на своем месте.

— Испугалась? — спросила Эбба.

— Нет. Не очень, — ответила Альва, подходя к выключателю и гася свет. Одна свечка почти догорела и пахла еще сильнее, чем раньше.

— Ладно, твоя очередь, — сказала Эбба, кивнув на Альву. — Санна, иди сюда, Альвина очередь рассказывать страшную историю.

Они снова сели на пол.

— Вы слышали историю про сумасшедший дом?

И Санна, и Эбба покачали головами, и Альва начала свой рассказ:

— Это тоже было по правде. Я читала про это в газете, в библиотеке. Это случилось в Сетере, в деревне, в тридцатых годах. Там тогда была такая больница, только для сумасшедших.

Альва поудобнее устроилась на полу. Ее правая нога затекла, и она принялась массировать икру, чтобы разогнать кровь.

— Одна девочка, примерно такая, как Санна, сидела в пятницу вечером дома. Ее мама и папа уши в гости, и девочка должна была на всю ночь остаться одна с их уайт-терьером. Девочка боялась темноты, поэтому слушала радио, чтобы время быстрее проходило и чтобы ей было не так одиноко. Там передавали новости и сказали, что из сумасшедшего дома сбежал один пациент. Его там держали, потому что он убил трех девушек. Еще сказали, что он очень опасный и жестокий и что все должны запереть двери перед тем, как лечь спать. Девочка совсем перепугалась и заперла все двери и окна на первом этаже. Правда, у нее была собака, которая везде за ней бегала и путалась под ногами. Потом девочка поднялась на второй этаж и легла в кровать. Через несколько часов она уснула, но спала плохо. Собака обычно ночевала у нее под кроватью, и каждый раз, когда девочка свешивала руку, облизывала ей ладонь. Девочка чувствовала себя в безопасности и опять засыпала. Когда она снова проснулась, незадолго до рассвета, то снова сунула руку под кровать, и собака, как обычно, ее лизнула. Девочке надо было в туалет, поэтому она вылезла из постели и пошла туда.

Первая свечка догорела, и к потолку поднялась тонкая струйка дыма. Второй тоже оставалось недолго, она шипела и пузырилась вокруг фитиля. Альва видела, что Санна сидит с приоткрытым ртом. Эбба тоже, казалось, уже на грани.

— Девочка зашла в ванную и включила свет. И увидела, что там такой ужас! В ванне лежал терьер, он был мертв, весь в крови, и по ванне тоже текла кровь.

Альва понизила голос и посмотрела на сестер.

— Подожди, я чего-то не поняла, — сказала Санна.

Альва услышала, каким глубоким стал ее голос, когда она проговорила:

— Это был парень, который сбежал из сумасшедшего дома. Это он лежал у девочки под кроватью и лизал ей руку.

Свечка догорела, и комната погрузилась во тьму.

— Бр-р, ужас! — взвизгнула Санна.

— Я теперь спать не смогу! — заявила Эбба и снова включила свет. Лампу у кровати она тоже зажгла.

В дверь постучали. Ванья приоткрыла дверь и сунула голову в щель:

— Девочки, что вы делаете? Вы сейчас так шумели! Если вы будете так орать, то помешаете соседям.

— Так, ничего особенного, — сказала Эбба.

Санна лежала на кровати с подушкой на голове. Ванья задумчиво посмотрела на них, прежде чем переключиться на разбросанную повсюду одежду.

— Пора спать, Альва. Уже поздно, — сказала она. — И не забудь почистить зубы.

Стоя у посудного шкафа, Йенс наливал себе из кофейника крепкий кофе. Сделав большой глоток, он скривился, потому что обжег язык. День начинал уже клониться к вечеру, и солнце стояло невысоко над горизонтом. Резкий золотистый свет заливал кухню. Голова от этого болела даже сильнее.

С тех пор как Лили пропала, прошло две недели, и все это время Йенс урывал всего по нескольку часов сна подряд. Он вырубался на диване в гостиной и дремал там, когда больше не мог бодрствовать. Никто из тех, с кем он общался, не видел Лили после ее исчезновения. Он не мог понять, что произошло. Никогда раньше она не делала ничего подобного и всегда говорила ему, куда идет.

Он привык думать, что все о ней знает, но теперь его уверенность в этом таяла. Все ее приятельницы были женами или подругами его коллег и старых друзей, и он никогда не видел ее беседующей с кем-то, кого бы он не знал. Но вдруг она вела в тайне от него другую жизнь? От одной только этой мысли Йенс чувствовал себя опустошенным.

В полиции ему сказали, что, по всей вероятности, существует какое-то логическое объяснение исчезновению Лили. Еще там сказали, что она может не хотеть, чтобы ее нашли, и установить, что произошло на самом деле, будет трудно.

Полиция подразумевала, что жена оставила его по собственной воле. Чушь какая-то. Лили любит его, и он любит Лили.

Накануне ему звонила какая-то женщина из газеты. Он рассказал ей не слишком много. В тот день он не покупал газет, потому что не хотел знать, что о нем написали. Что там вообще писать? Женщина пропала, никаких признаков преступления нет. Полиция предполагает, что она бросила мужа и вернулась в Таиланд.

Йенс взял свой кофе и пошел в гостиную. Он хотел просто посидеть с кружкой перед телевизором. Только так он мог отвлечься от своих мыслей или полностью отключить их. Телевизор производил шум, помогавший заглушить невыносимый рев, который стоял у него в голове. Он чувствовал, что уже на грани сумасшествия.

Проходя через прихожую, Йенс вдруг увидел на ковре нечто, чего не замечал раньше, — темное пятнышко на сером ворсе. Оно было небольшим, размером с монетку, и почти неразличимым на поверхности ковра.

Он ткнул в пятно кончиком пальца. Ковер был сухим, и грязь, чем бы она ни была, пальцем не оттиралась. Он продолжил свой путь в гостиную.

Там Йенс сел в кресло и включил телевизор. Неожиданно в горле закипели рыдания, и он обнаружил, что вытирает со щек слезы. Наверное, пройдет всего несколько часов, и Лили вернется, и все станет как обычно. Годы спустя они будут хохотать над этим забавным и дурацким недоразумением.

«Помнишь, как я думала, что ты знаешь, что мы с Лотти собираемся в путешествие?» — скажет Лили, а Йенс ответит: «А я даже и не знал эту самую Лотти!» Все наладится, встанет на свои места. Тем не менее его с новой силой поразила мысль, как непредсказуем порой может быть человек, с которым вроде бы живешь одной жизнью.

По телевизору показывали американский ситком, и Йенс смотрел его вполглаза. Подавшись вперед, чтобы сделать глоток кофе, он вдруг понял, что чувствует сильный запах. И этот запах исходил от него. Он выдохнул через рот.

Йенс не мог вспомнить, когда в последний раз принимал душ. Может, он не мылся с тех самых пор, как пропала Лили? Когда он переодевался, припомнить тоже не удалось. Он встал и направился в ванную.

Мылся он долго, тщательно. Он не был уже таким быстрым и сообразительным, как раньше. Все вокруг плыло, тянулось мучительно, словно его жизнь была поставленным на замедленное воспроизведение фильмом, сценарий для которого написал кто-то посторонний.

Он отскреб все тело, вымыл свои тонкие волосы. Ему пришло в голову использовать гель для душа и шампунь Лили, и, когда он вышел, растираясь полотенцем, вся ванная благоухала чем-то фруктовым и ароматным.

Кофе остыл, и, перед тем как снова сесть на диван, он сделал себе коктейль. Он надел футболку и поношенные джинсы, которые сидели свободнее, чем две недели назад. По телевизору началась рекламная пауза, и он воспользовался этим, чтобы снова наполнить свой стакан.

Когда он вставал, в ноздри ему снова ударил неприятный запах. Такой кисло-сладкий, как от испорченной еды и подгнивших фруктов, апельсинов, что ли… Он поднял руку и принюхался к собственной подмышке.

От его тела, насколько он смог определить, пахло лишь шампунем и гелем. Одежда пахла стиральным порошком. Он достал ее из шкафа, и она лежала в той стопке, куда Лили всегда складывала вещи после стирки.

Йенс снова встал и, принюхиваясь, прошелся по комнате. Может, в зазор между стенами забралась мышь и сдохла там? Такое случилось однажды в доме, где он жил раньше. Когда он съезжал с квартиры, то обнаружил за трубой под кухонной раковиной маленький трупик.

Этот запах был таким же, как от той дохлой мыши. Он посмотрел за диваном, за комодом и под ковром. Он также проверил за батареями. Запах особенно усиливался за книжным стеллажом, встроенным в самую короткую из стен, но там не было ничего, кроме книг и фарфоровых статуэток.

Теперь, заметив запах, Йенс уже не мог его игнорировать. Он подошел к окну и открыл его. Воздух в комнате стал холодным, и он взял вязаный свитер, который Лили в прошлом году подарила ему на Рождество.

На улицу за окном опустилась темнота, и свет фонарей залил тротуар.

Ванья лежала в постели и листала журнал. На тонкие глянцевые листы отбрасывал блики слабый свет прикроватной лампы. Целый разворот был посвящен новой пассии Тома Круза, и Ванья разглядывала подборку фотографий всех его бывших жен и любовниц.

На самом деле она никогда не интересовалась сплетнями и каждый раз, беря подобные журналы на прилавке супермаркета, испытывала легкий стыд и надеялась, что никто этого не заметит. Но уж добравшись до них, прочитывала все от корки до корки, каждую статейку, каждую подпись под фотографиями. Отчего-то было невыразимо приятно читать перед сном нечто настолько поверхностное. Чтение книги потребовало бы слишком большой сосредоточенности. Ванья понятия не имела, откуда у Альвы берутся силы, чтобы все время читать и читать.

Она устала, но недостаточно, чтобы задремать. Ей часто приходилось по нескольку часов лежать в постели, чтобы расслабиться и уснуть. Какое-то время она принимала снотворное, но побоялась, что у нее может выработаться зависимость. К тому же эти таблетки делали ее вялой и туповатой, а она терпеть не могла чувствовать, что не полностью контролирует свое тело.

Все, что связано со сном, всегда заставляло ее нервничать. Сон — такое уязвимое состояние! Ты становишься совершенно беспомощным, когда глубоко засыпаешь, и понятия не имеешь, что происходит вокруг. Теперь, когда жизнь стала такой хаотичной, эта тревога снова подкралась к Ванье. Она подумывала, не позаимствовать ли у Туве коробочку таблеток. Просто на всякий случай.

Ванья отложила журнал и протянула руку, чтобы потянуть шнур выключателя лампы. Свет погас, и комната погрузилась в темноту.

Подушка сбилась и была какой-то комковатой. Ванья, вздохнув, попыталась ее взбить. В темноте казалось, что пуховое одеяло шуршит ужасно громко. Она испустила еще один долгий вздох, выпуская из груди побольше воздуха, и попыталась расслабиться.

Как только в комнате стало темно, мысли в голове у Ваньи затеяли хоровод. Как купить для девочек новую зимнюю одежду с ее крохотной зарплатой учителя на замену? Что сказать о Томасе Альве, единственной по-настоящему папиной дочке из всей ее троицы? Как, во имя всего святого, найти друзей тут, в Стокгольме, когда все силы уходят на девочек?

Ванья закрыла глаза и постаралась подумать о чем-то другом. Может, им надо постараться выбраться куда-нибудь в выходные? Это не обязательно потребует серьезных трат. Можно, например, попросить у Туве автомобиль и выехать в лес куда-нибудь недалеко от Стокгольма.

Внезапно она услышала какой-то непонятный звук. Глаза ее мгновенно открылись. В комнате по-прежнему было темно. Прямо под окнами в свете уличных фонарей болталась какая-то молодежь.

Звук послышался снова. Такой скребущий, как будто чьи-то длинные ногти царапают тюфяк. Вверх по позвоночнику взметнулась волна страха. Все тело напряглось.

Ванья потянулась к шнуру выключателя прикроватной лампы. Она была уверена, что наткнется на поджидающую в темноте руку, огромную холодную руку, которая схватит ее за запястье.

Закусив губу, чтобы подавить крик и не перебудить девочек, она наконец нащупала шнур, комнату залил яркий свет, и Ванья обнаружила, что моргает, глядя на пустую комнату. Она села в кровати.

Все в порядке. Нельзя давать такую волю воображению!

Опустив ноги на холодный пол, она заглянула под кровать. Там не оказалось ничего, кроме двух пластмассовых ящиков, в которых она хранила летнюю одежду.

На стуле лежали вязаные носки, и она надела их, прежде чем выйти в прихожую. Сюда просачивался свет из ванной, и Ванья решила не зажигать тут лампу, чтобы не перебудить дочерей. Она прокралась в кухню.

Стакан воды из-под крана, который она выпила, окончательно разбудил ее. Тем не менее чувство, что рядом есть кто-то еще, никуда не делось. Стараясь не обращать на него внимания, Ванья все же окинула кухню взглядом. Волоски на задней части ее шеи стояли дыбом.

Ее мать Альва всегда говорила, что духи не имеют злых намерений. Они лишь реагируют, если вы их провоцируете или вторгаетесь в их пространство. Альва-старшая рассказывала о неурожаях, умерших в младенчестве соседских детях и уличных автомобильных авариях, которые происходили, если ее семья делала на ферме нечто, не нравившееся духам. Когда ее дед снес веранду, где пятничными вечерами сиживала, попивая сидр, его тетка, три самые крепкие коровы умерли в хлеву, и иных объяснений, помимо ярости духов, найти этому было невозможно.

«Пока вы уверены, что не досаждаете им, все будет хорошо, — сказала бы мать, — но если вы их рассердили, они могут стать очень опасными».

Ванья снова оглядела пустую кухню. Она не находила теории покойной матери хоть сколько-нибудь обнадеживающими и всегда старалась избегать темноты, хотя Альва и говорила, что духи витают вокруг них и днем и ночью. Когда Ванья стала старше, то поняла, что никто, кроме матери, в духов не верит, но, даже зная, что ее страхи иррациональны, так никогда и не смогла от них избавиться.

Лили лежала на спине, руки вдоль тела. Ее глаза были по-прежнему открыты и бессмысленно смотрели в потолок. Ему пришлось укрыть ее одеялом, чтобы она не мерзла в своей ночной рубашке. Становилось холодно, особенно по ночам.

Он прижал руку к носу, чтобы не чувствовать запаха. Вонь с каждым днем становилась сильнее, и сейчас он изо всех сил пытался как-то с этим разобраться. Каждый раз, когда он смотрел на Лили, внутри у него что-то переворачивалось.

Несколько дней назад он задрал ночную рубашку, чтобы посмотреть на ее тело. На животе у нее появились темные пятна. Казалось, будто кто-то обтянул это мраморное тело паутиной. Оно снова стало мягким, и он пытался устроить Лили поудобнее, но отметины на ее шее, спине и ушах так никуда и не делись. А еще у нее изо рта и одной ноздри сочилась понемногу темно-красная жидкость.

Он включил лампу на потолке и снял налобный фонарь, прежде чем опуститься на корточки и взглянуть на ее лицо. Кровь на подбородке и шее свернулась. Там, где коричневые кровеносные сосуды полопались, кожа стала светлее. Лицо испещряли синие крапинки.

Он никогда не был так близко ни к одному человеку. Он не знал, что с ней делать. Для пробы он коснулся ее руки. Она никак не отреагировала. Как будто куклу потрогал.

Может, она вообще ненастоящая? Может, ничего этого не случилось, может, завтра он проснется и обнаружит, что ему просто приснился кошмар.

Прошло несколько часов. Обняв руками колени, он раскачивался взад-вперед. Потом встал и заглянул в кухню.

Йенс сидел там за столом, на котором стояло пиво и лежал бутерброд с мясным паштетом. Лицо его было в тени. Он взял телефон и попытался позвонить, набрав какой-то номер, но никто не ответил.

Человек в стене почувствовал слабость и вынужден был схватиться за стену, чтобы не упасть. Раздался глухой стук.

— Лили? — воскликнул Йенс и вскочил из-за стола. Спустя минуту он вернулся в кухню, схватил телефон и снова попытался позвонить кому-то.

Открыв глаза, Йенс почти сразу почувствовал сильную тошноту. Ее волна поднялась от желудка, но он постарался подавить это ощущение. Гостиную заливал солнечный свет, и с улицы слышались звуки дорожного движения. Он моргнул и сел. И инстинктивно прикрыл ладонью нос и рот.

Пока он вставал и брел к ванной, ему пришло в голову, что, наверное, нужно позвонить в клининговую службу. Запах в доме, где он жил раньше, стоял неделями, но этот был даже сильнее.

Он едва успел додумать эту мысль, когда увидел, что Лили лежит на полу в прихожей. Первым, что он заметил, была ее ночная рубашка, его подарок на первую годовщину их свадьбы. Йенс упал перед женой на колени.

У него ушло несколько мгновений на то, чтобы понять. Вначале он слегка потряс ее, восклицая:

— Лили? Лили!

Он улыбался, как ребенок. Лили дома. Все случилось именно так, как он думал, произошло какое-то недоразумение, и теперь все снова будет хорошо. Но когда он коснулся ее руки, то понял, что она холодна как лед. Кожа Лили на ощупь была жесткой и какой-то резиновой. Потом он увидел ее лицо, посиневшее, с грязно-красными потеками вокруг носа.

Незачем было проверять ей пульс. Он все понял, едва только взглянув на это лицо. Он снова прижал руку ко рту, отвернулся, и его вырвало прямо на пол.

Хенри Юнсон налил кофе в кружку с выцветшим изображением карты Гран-Канарии. Он брал эту кружку каждое утро, в основном в силу привычки. Иногда, глядя на карту этого острова, он задумывался, действительно ли побывал там когда-то. Он мог вспомнить пляжи и ярко-желтый купальный костюм Маргареты, который та спускала на бедра, когда хотела, чтобы позагорал живот. Но с тех пор прошло так много времени! Возможно, ему лишь приснилось все это — часть прошлой жизни, где и сам он был кем-то другим…

Пока остывал кофе, он намазал маслом ржаной хлеб и налил в стакан сока. Апельсинового, восстановленного из концентрата. Маргарета научила его покупать концентрат, чтобы не приходилось таскать в дом тонны жидкости. Потом он положил на хлеб два ломтика сыра, корнишон, помидор и паприку. По субботам он баловал себя, накладывая поверх масла еще и слой майонеза, но сегодня-то был четверг.

На часах было шесть, и Хенри бодрствовал уже два часа. В течение первого часа он лежал в постели и ворочался с боку на бок, но потом в голове что-то стало трещать и все никак не могло остановиться. В пять часов он включил радио, настроенное на станцию, где передавали классическую музыку, но от нее ему тоже было беспокойно, поэтому в конце концов ему пришлось встать и раздвинуть шторы. Положив на стол бутерброды, он взял в посудном шкафу пашотницу и положил туда яйцо, которое варил шесть минут. Потом он уселся за стол, чтобы поесть.

Он разглядывал свой завтрак с комом в горле, из-за которого не мог откусить ни единого кусочка. Тогда он вместо этого сделал большой глоток кофе, потом выпил полстакана сока. Только когда он развернул газету и стал читать, что происходит во внешнем мире, ему удалось отвлечься достаточно надолго, чтобы начать жевать и глотать.

Хороших новостей не было. Напряженность на Ближнем Востоке усилилась, и президент США искал пути для урегулирования конфликта. Хенри перевернул страницу. В парке возле дома Маргареты была изнасилована юная девушка. Пока он читал об этом, на груди у него выступал холодный пот. Жертве насилия было всего тринадцать. Первым делом ему захотелось позвонить Маргарете, чтобы спросить, все ли в порядке с Линой и Катрин, но потом он вспомнил, что обе они давно покинули дом. Его дочери не живут со своей матерью уже несколько лет. Лине двадцать семь, а Катрин — тридцать два. И с ними ничего не случилось, во всяком случае сейчас.

До того как стать отцом, он и представить себе не мог, что его будет снедать вот такое постоянное беспокойство. Он надеялся, что станет легче, когда дочери вырастут и смогут постоять за себя. Ему больше не приходилось сидеть в большом коричневом кресле, ожидая их возвращения с вечеринок. Но теперь ему было не легче, а даже сложнее; девочки звонили ему, может, раз в неделю, и он понятия не имел, чем они заняты по ночам. Раньше они хотя бы говорили ему, куда идут, а теперь он даже не знал, где их искать, если, не дай бог, что-нибудь случится.

Две дочери… Он думал, что рождение Катрин должно будет его разочаровать, но оказалось, что нет никакой трагедии в том, что у тебя не сын, а дочка. Когда появилась Лина, это показалось само собой разумеющимся, ведь до сих пор его дни проходили под одной крышей исключительно с женщинами. Они жили в отдельном одноэтажном доме постройки шестидесятых годов, из белого кирпича и с нависающими карнизами. Крыша была такой большой, что собирала на себя всю хвою с окрестных деревьев, и Хенри каждую осень приходилось по многу раз вычищать от нее водосточные желобы. Еще он был вынужден взбираться туда зимой, чтобы стряхнуть снег с телевизионной антенны.

Лина, Катрин, Маргарета, сука лабрадора и самка черепахи. Однажды Лина явилась домой с морской свинкой, которая, конечно, тоже оказалась женского пола, и Хенри понадобилось полежать на диване, чтобы найти в себе силы заявить, что с него довольно. Не то чтобы он не ценил женскую компанию — по сравнению с тем, как ему жилось сейчас, это был просто рай, — но все же тогда он чувствовал себя исключением, как если бы все они были участницами клуба, в который ему никогда не вступить. Постепенно он осознал, что ему особенно нечего сказать в своем собственном доме, особенно в сравнении с остальными его обитателями.

Может быть, ему следовало тогда взять морскую свинку, подумал он, листая газету. На восьмой странице ему попалась статья про пенсионера, который стал заниматься благотворительностью, помогая бездомным. Человек на фотографии стоял на площади Кунгсхольмена возле столика с кофе и сэндвичами, и лицо его сияло от счастья. Он выглядел старше своих шестидесяти восьми лет (а ему было именно столько, если верить подписи под фотографией). Хенри посмотрел на свое собственное лицо, отражавшееся в зеркале кухонного шкафа. Неужели он действительно выглядит так старо? А может быть, даже еще старше? В феврале ему исполнилось шестьдесят семь.

Хенри стоял на чердаке, одетый в светло-синюю теплую куртку, которую нашел в подвале у себя дома. Она была довольно уродливой; ступая в ней по чердачным половицам, он чувствовал себя неуклюжим. Выключатель он зафиксировал изоляционной лентой, чтобы лампочка не гасла. Расхаживая туда-сюда, он обнаруживал все те же странности, что постоянно попадались ему тут в последнее время.

Было тут нечто необычное, но понять, что именно, он не мог. Что-то, связанное с северным и южным фронтонами.

Он стоял посреди чердака, крепко задумавшись. Когда его взгляд в очередной раз переместился к северному фронтону, он наконец понял.

На южном фронтоне был брандмауэр, защищавший соседний дом от возможного пожара. Но на северной стороне здания находились два окна, потому что дом, расположенный с другой стороны от него, был на этаж ниже. Глядя с улицы, можно было ясно увидеть эти два окна на северном фронтоне, но с того места, где стоял Хенри, в поле зрения попадала лишь глухая стена. Никаких окон. Она выглядела в точности как стена в южном конце чердака. За ней должно что-то быть, думал Хенри. Его пульс участился.

Он взял свой ящик с инструментами, достал оттуда монтировку, отвертку и молоток, вновь подошел к северной стене и провел ладонью по ее поверхности.

Она оказалась сделана из грубой неошкуренной древесины, сучковатой и занозистой. Хенри подумал, что доски с северной стороны вроде бы светлее, чем с южной. Может быть, потому, что они появились тут позже? Хенри методично обследовал стену в поисках чего-нибудь необычного.

Он уже почти готов был сдаться, когда заметил крошечный зазор между двумя досками в углу. Там была дверь. Почти невидимая. Никаких петель там не оказалось, но, когда Хенри загнал монтировку в зазор, он просто сдвинул всю конструкцию в сторону. В деревянной стене возникло небольшое отверстие, и на пол упало несколько деревяшек. Он ногой отодвинул их в сторону.

Хенри поставил дверь на пол, прислонив ее к стене. Она была тяжелой, и его дыхание участилось, но внутри бурлил адреналин. Он оказался прав, в этом здании действительно есть нечто примечательное! Он заглянул в образовавшееся отверстие и вытащил из ящика с инструментами фонарик. Потом присел на корточки и нырнул в метровой высоты лаз.

Расстояние до внешней стены было относительно большим, там могли бы плечом к плечу пройти двое людей. Внутреннюю стену удерживали деревянные перекладины, прибитые с обратной стороны досок, в то время как внешняя была сложена из кирпича. Два круглых окошка смотрели на улицу, как и подозревал Хенри.

Он подошел к одному из окон и посмотрел в него на почти пустынную улицу. Было семь часов, к этому времени большинство людей уже дома. У него под ногами находилось тридцать квартир, жильцы которых готовили еду или уже поужинали и отдыхали после трудов праведных.

В животе у Хенри забурчало, но он пока не мог вернуться домой. Ему нужно было разведать, что находится в этом тайном пространстве. Он отошел от окна и продолжил свои исследования.

Луч фонарика скользил туда-сюда по выгороженному пространству. Все тут было сделано добротно, с первого взгляда ясно, что строил профессионал. В свете фонаря Хенри видел, что проход тянется еще на несколько метров и там заканчивается. Его кольнуло разочарование, но, дойдя до стены, он обнаружил лестницу, которая спускалась к жилому этажу.

Он сунул фонарь в нагрудный карман и полез вниз по простым металлическим ступенькам. Когда он добрался до конца лестницы, то увидел еще один проход, который, как ему показалось, вел в южном направлении. Здесь стояла абсолютная тьма, потому что окна отсутствовали. Там и тут в стене Хенри замечал крючки, на некоторых из них висели рабочие комбинезоны, и их размер был гораздо больше, чем у тех, которые сам он надевал, когда ему требовалось поработать руками.

Хенри остановился. Внезапно ему стало неспокойно. Существовал риск, что он столкнется с тем, кто построил все эти ходы и переходы. Имелась и вероятность, что этот человек, кем бы он ни был, опасен. Хенри понимал, что ему следовало бы повернуть назад, но любопытство победило.

Он вдруг услышал непонятный звук. Совсем рядом с ним что-то скреблось. Он развернулся и направил свет фонарика на пол. Тут было теплее, чем на чердаке, и Хенри подумывал снять куртку, но не стал этого делать. В ней он чувствовал себя более защищенным, хотя и не знал, от чего пытается защититься.

Возможно, это была всего лишь крыса. Хенри пошел дальше по проходу, который свернул вправо и начал сужаться. Ему пришлось прижать руки к бокам, чтобы не задевать стены. Лучом фонарика он беспрестанно шарил по стенам и полу.

Прямо перед очередным резким поворотом вправо в стене был лючок. Сердце Хенри яростно забилось. Он зажал фонарик под мышкой и дрожащими руками аккуратно ощупал крышку лючка.

Это был квадрат со стороной двадцать сантиметров, который висел на двух петлях. К его краям крепились маленькие крючочки, и Хенри осторожно откинул их все по очереди. Лючок беззвучно открылся, и Хенри заглянул в него.

И увидел квартиру. Гостиную окутывала тьма, но там, где, по его предположениям, была кухня, горел свет и раздавались звуки. Кто-то насвистывал, из крана лилась вода. Хенри быстро захлопнул крышку, пока его не обнаружили.

Он стоял, прижав ладони к стене. Судя по всему, он находился на седьмом этаже, вероятно, в юго-восточном углу здания. Значит, это маленькая четырехкомнатная квартира.

Немного успокоившись, он снова открыл заслонку и посмотрел, как она выглядит с другой стороны. Она оказалась отделанной белым меламином, так же как и задняя стенка книжного шкафа, в который открывался лючок. На полке прямо перед лицом Хенри стояло несколько книг и стеклянная фигурка кролика.

— Сходи и принеси! — раздался из кухни женский крик, и Хенри снова закрыл лючок. Он прислонился к стене, а потом медленно сполз вдоль нее на пол.

Параллельная вселенная внезапно стала видимой. Он не мог отрицать, что это захватывающее открытие, но также понимал, что обнаружил нечто ужасно, чудовищно неправильное.

Он встал, свернул влево и наткнулся на еще один лючок. Этот оказался чуть побольше. Когда он отодвинул засов, то понял, что крышка лючка идентична непонятной прямоугольной панели, найденной им в квартире Дагни. Она тоже крепилась на петле с небольшой ручкой, а снаружи у нее были такие же саморезы, как те, что вывинтил Хенри. Никакой практической ценности у них определенно не было. Лючок находился за шкафом с раздвижными дверцами, и, глядя в него, Хенри видел висящие куртки и несколько пар обуви, выстроившихся в ряд на полу.

Хенри вернул крышку лючка на место и направился к дальнему концу прохода. Там была еще одна лестница, поэтому он спустился на пятый этаж и оказался в еще одном узком коридоре, спроектированном и построенном так же грамотно, как предыдущий.

Он заметил здесь пять маленьких лючков и два побольше. Некоторые он открывал и заглядывал в комнаты, расположенные за стеной. За одним оказалась гостиная, где сидел старичок с газетой. Хенри увидел, как тот медленно повернул голову в сторону стеллажа, и быстро вернул панель на место. Нужно вести себя осторожнее, решил он.

Дальше была ниша с несколькими лестницами подряд. Хенри спустился на три этажа и шел, пока проход не расширился, превратившись в маленькую комнатушку. Проведя по ней лучом фонарика, он едва успел заметить какое-то движение, и тут свет исчез.

Он ощутил во рту соленый привкус. Пот пропитал усы и капал на верхнюю губу. Пытаясь оживить фонарик, Хенри принялся стучать им по ладони.

Опять что-то заскреблось. Журчало в канализационных трубах, слабый сквозняк коснулся шеи и лба. Впотьмах все его чувства обострились.

Умудрившись открыть крышку фонарика, Хенри пошевелил батарейку. Свет снова загорелся.

В углу комнатушки сидела крыса. Рядом с ней стояла примитивная, самодельная с виду крысоловка. Крыса медленно подобралась к ней, потом заскочила внутрь, и дверца за ней захлопнулась. Крыса завертелась в ловушке и принялась грызть проволочную сетку.

Хенри вздрогнул и обвел комнатушку лучом фонарика. У дальней стены стояла кровать со спальным мешком и подушкой. Простыней не было, но матрас покоился на деревянном каркасе, а рядом с ним притулился маленький столик. Над кроватью висели вышивка и полка с какими-то банками. Хенри открыл одну из них. Она оказалась полна печенья.

В правом углу был оборудован туалет, приспособленный к канализационной трубе, которая тянулась вдоль стенки. Тут была даже раковина, а за ней — кладовушка с плитой.

Хенри открыл один из шкафчиков над комодом. Тот был почти пуст, если не считать нескольких банок консервов. В подвешенных к потолку пакетах оказались новые рабочие комбинезоны вроде тех, что Хенри уже видел на чердаке. Еще он обнаружил там пару гигантских ботинок и три клетчатые рубашки. Все содержимое пакетов было в пыли. Хенри повесил их на место.

Фонарик снова мигнул, и Хенри двинулся по узкому проходу. Он миновал еще несколько лючков, больших и маленьких, считая их про себя. Воздух тут был спертым, и Хенри чувствовал, как в висках зарождается боль и расползается по всей голове. Скоро она станет пульсировать во лбу. Он потер за ушами и закрыл глаза, но пользы это принесло мало.

Здесь кто-то живет. Кто-то выстроил весь этот параллельный мир и теперь жил меж этих стен. Хенри попытался представить, что за человек мог до такого додуматься, но у него ничего не вышло.

Быть может, создатель этого мирка где-нибудь поблизости. Вероятно, он знает о присутствии Хенри. Не исключено даже, наблюдает за ним из какого-нибудь потаенного местечка, которое Хенри еще не обнаружил.

По хребту пробежал холодок. Волосы на руках встали дыбом, хотя Хенри и потел в своей толстой куртке.

Он старательно прислушивался, но слышал лишь долетающие из квартир разговоры, журчание воды в трубах да звуки телепередач. Ни шагов в протянувшемся перед ним коридоре, ни дыхания в темноте за спиной.

Но если здесь кто-то живет, он наверняка передвигается бесшумно, подумал Хенри, и тут фонарик мигнул в очередной раз и выключился.

Стало абсолютно темно, и Хенри засуетился. Он снова открыл фонарик и дрожащими руками пошевелил батарейки. Лампочка снова зажглась.

Он пожалел, что оставил на чердаке ящик с инструментами и монтировку. Монтировка пришлась бы очень кстати, если бы он вдруг наткнулся на обитателя этих коридоров.

Ему следовало бы вернуться на чердак, собрать свои вещи и пойти домой. Но он был уже не в силах это сделать. Ему нужно было увидеть, как далеко простирается этот лабиринт, пройти до конца по хитросплетению узких переходов. Хенри спускался по одним обнаруженным только что лестницам, поднимался по другим и открывал новые тоннели. Он блуждал, будто в лесу, чувствуя, как растут усталость, дезориентация и дурнота.

Это дело рук безумца, подумал он. Ни один вменяемый человек даже не помыслит ни о чем подобном. Он попытался представить, как все это было построено. Нельзя допустить мысль, что эти ходы были тут изначально, и, похоже, их создавали на протяжении долгого времени. Некоторые стены выглядели новыми, они были сделаны из свежей древесины и даже пахли сосновыми иголками, а доски других высохли и потускнели.

Хенри вдруг осознал, что не имеет ни малейшего представления, где находится. Он поднялся и спустился по такому множеству лестниц, что уже не представлял, на каком он этаже и в какую сторону идет в данный момент, к северу или к югу. «Я тут и умру», — подумалось ему в какое-то мгновение. От одной этой мысли он осел на пол.

Когда паника улеглась и дыхание пришло в норму, Хенри решил продолжить спуск. Стряхнув тревогу, он подошел к лазу, который был больше всех остальных, что попадались ему до сих пор.

С большим трудом Хенри наконец открыл его, осторожно заглянул внутрь и понял, что находится в прачечной. Он осторожно выбрался через лаз, крышка которого оказалась задней стенкой встроенного сушильного шкафа, и раздвинул вешалки, чтобы освободить там для себя место. Когда он толкнул обратно панель, закрывающую лаз, то почувствовал, как механизм плотно прижал ее к стене.

Хенри выбрался из сушильного шкафа, снял куртку, открутил кран над раковиной, в которой болталось несколько полурастворившихся моющих таблеток, испускавших сильный запах химикатов для дезинфекции, и побрызгал холодной водой лицо и шею.

Было почти половина первого ночи. Он провел больше шести часов, исследуя здание, — пробираясь по коридорам, лазая по лестницам и обнаруживая люки в самых неожиданных местах. Он насчитал тридцать маленьких лючков примерно одинакового размера, около двадцати квадратных сантиметров, и двадцать восемь больших: семьдесят сантиметров в высоту и полметра в ширину.

От физической нагрузки и постоянного психологического напряжения Хенри совершенно вымотался. Он поднялся на лифте обратно на чердак и забрал свои вещи.

Выйдя в промозглую ночь на Тегнергатан, он бросил взгляд на фасад здания. Это дом с секретом, подумал он про себя, пускаясь в путь по улице.

Альва лежала на полу у себя в комнате. Была полночь. С тех пор как она ела в последний раз, прошло уже много времени, но живот до сих пор казался переполненным, будто паста, которой она его набила, распухла внутри. Ей пришлось надеть тренировочные штаны, но даже они, даром что такие мягкие и мешковатые, все равно давили.

Во время ужина Ванья не проронила ни слова, а Эбба, не переставая, посмеивалась над Альвой. Санна просто тыкала вилкой в еду, но сама Альва брала добавку за добавкой. Она все ела и ела, лишь бы не встречаться глазами с твердым, как сталь, взглядом Ваньи.

Альве очень хотелось, чтобы Ванья что-нибудь сказала. Любые слова были бы лучше этого ее холодного молчания, которое захлестнуло кухню и всех их.

Девочка забралась в нишу и открыла окно. В комнату ворвался холодный ветер. Она высовывалась из окна все сильнее, пока не почувствовала, что еще чуть-чуть, и потеряет равновесие. Потом перевернулась и свесила ноги с карниза. Альва ощущала, как тело мало-помалу сползает вниз.

Бабушкины дневники так и не нашлись, и у нее никак не получалось поговорить с папой. Может быть, ей больше никогда не удастся это сделать. В школе все шло ужасно, и ей абсолютно некому было об этом рассказать. Чарли скоро вернется на занятия и снова начнет ее дразнить.

Она должна заставить себя покончить с этими чувствами, от которых у нее словно ремень на груди затягивается, но спросить, как это сделать, было не у кого, и никто ее не понимал. А если тебя никто не понимает, лучше оставаться одной.

Во внутреннем дворике все было спокойно, если не считать какого-то движения возле скамеечек на площадке для пикника. Она присмотрелась и увидела, как из-под урны для мусора выскочила чья-то тень. Это кот Арвида рыскал по кустам, преследуя каких-то мелких зверьков, чьи жизни мог прервать, вонзив свои острые зубы в их черепа и раскусив их. Альва представила, что перед тем, как сожрать безжизненные маленькие мышиные трупики, кот раскладывает их на половике у дверей Арвида, чтобы впечатлить своего хозяина.

Она выбралась из ниши, вернулась в постель и уставилась в потолок. Нужно что-то делать. В своей энциклопедии она прочла, как правильно принести жертву духам, чтобы воплотились твои желания. Может быть, стоит попытаться? Альва знала, что это опасно, но, если удастся встретиться с папой или наконец-то вступить в контакт с бабушкой, оно того стоит.

Она снова встала и поспешила к книжной полке. Ей немедленно стало легче. Она пролистывала энциклопедию, пока не нашла главу, где описывался ритуал жертвоприношения.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Лудвика — город в Швеции, центр одноименной коммуны. Здесь и далее — прим. переводчика.

Девушка-детектив, героиня популярного по сей день цикла книг и многочисленных фильмов, телесериалов и компьютерных игр, созданных на его основе. Первая книга о Нэнси Дрю, вышедшая в США в 1930 году, была написана коллективом авторов и опубликована под псевдонимом Кэролайн Кин.

Арт-центр, где размещаются Стокгольмский городской театр, выставочные залы, библиотеки для взрослых и детей. Здесь регулярно проходят концерты и творческие вечера. Здание Культурного дома, построенное в 1970-х годах по проекту Петера Сельсинга, стало одним из символов современного Стокгольма.

Расположенный в черте города остров Балтийского моря, любимое место отдыха как для жителей Стокгольма, так и для туристов. Здесь находятся этнопарк Скансен, парк аттракционов Тиволи Грёна Лунд и несколько музеев, в частности Юнибаккен (Музей сказок), Вальдемарсудде, дворец Розендаль, корабль-музей «Густав Ваза» и музей группы «АВВА».

Имеется в виду фильм Альфреда Хичкока «Психо» (1961).