© Н. М. Тихомиров, 2020

© Издательство «РуДа», 2020

© Л. Д. Магонова, иллюстрации 2020

© Н. В. Мельгунова, художественное оформление 2020

Ледник медленно отступал, высвобождая всё новые и новые пространства. Кончалась эпоха Великого оледенения. Менялся мир: на смену необозримым равнинам тундростепи, вместе с таянием мерзлотных почв, приходят леса; северные олени, первобытные бизоны, лошади и мамонты потянулись вслед уходящим к северу открытым ландшафтам, всё ещё полным привычной пищи.

Место действия повести, по авторскому замыслу, — северо-восток Русской равнины, а именно Приуралье и регион Печоры. Географические привязки сюжетного пространства повести раскрываются в указании отличительных деталях рельефа: Срединный хребет, протянувшийся с юга на север — Уральские горы; Большая вода в далёкой Похъёле — внутреннее пресное море, некогда объединявшее воды Балтийского моря, Ладожского и Онежского озёр и подпиравшееся ледником; Туннело — приледниковая зона, лишённая плодородной почвы, глинистая поверхность которой становилась ловушкой для проходящих по ней животных.

Современная наука считает, что ряд ныне существующих языковых семей зародились в эпоху палеолита — древнекаменного века. К таким семьям относятся индо-европейская, сино-тибетская, айнская и финно-угорская. Причём последняя, вероятно, наиболее древняя: носители генома финно-угров в позднем палеолите проживали на крайнем юго-западе Китая, на территории нынешней провинции Юннань. В течение тысячелетий предки финно-угров постепенно смещались на северо-запад, преодолевая равнины Китая, Монголии, горные проходы Саяно-Алтая и впоследствии достигли региона Урала.

В ту далёкую эпоху — десять-одиннадцать тысяч лет назад — предки современных финноязычных народов начали расселение по вскрывшимся от ледника землям, покидая ранее обжитые места. Время таяния ледникового щита — период глубочайшего кризиса в истории человечества, когда численность людей из-за нехватки пищевых ресурсов сокращалась. Именно об этих событиях и рассказывает книга. Перемещения племён являлись вынужденными, так как стада травоядных, которые были основным объектом охоты, откочёвывали с оскудевших мест. Прямым следствием миграций населения стала борьба человеческих коллективов за богатые охотничьи угодья.

Сегодня стала очевидна и древность многих мифологических сюжетов. Если ранее в науке господствовало мнение, что дошедшие до наших дней мифы, легенды и эпосы родились в эпоху Средневековья, Древнего мира и максимум — неолита (новокаменного века), то теперь всё очевиднее становится, что в фольклоре многих народов содержится информация, прошедшая сквозь тысячелетия из Ледникового периода. Карело-финский эпос «Калевала» не исключение. Изобильный край Вяйнёла (в повести Вёёни) — прародина протофиннов; богиня Ильматар (в повести Алматар), дочь ветра, мать вод; Тапио (в повести Таапо), лесной хозяин — всё это отголоски древнейших преданий и верований, на которые напластовались детали более поздних эпох. Герои «Калевалы» — Вяйнемейнен (Вёёниемин), Лемминкяйнен (Атхо), Ильмаринен (Алмори), Лоухи (Лоукка) — так же, вероятно, восходят к древнейшим временам.

Повесть «Хождение в Похъёлу» — творческий вымысел, хотя и базирующийся на научной основе. Поэтому есть в ней и абсолютно вымышленные детали. Самым большим преувеличением автора является сюжет об одомашнивании жителями Сурьиолы символа эпохи оледенения — мамонта (никакими доказательствами на этот счёт наука не располагает). Однако в «Калевале» значится сюжет об огромных быках хозяйки Похъёлы, стадо которых она отправляет пасти героев эпоса. Соотнесение быков хозяйки Похъёлы с мамонтами стало логичным продолжением творческого замысла.

Надеюсь, что прочтение книги принесёт читателям не только интеллектуальное удовольствие, но и пробудит интерес к прошлому нашей большой родины, к культуре населяющих её народов.

С хрустом и треском проламываясь сквозь усохшую еловую поросль, переваливаясь через поваленные стволы, раздвигая руками клонящиеся к земле колючие ветви, двое мужчин пробирались через коряжник вдоль берега неширокой реки.

Мутные зеленоватые воды тихо струились меж обрывистых откосов, прячущихся в патлах нависающей побуревшей травы и в густых тальниках. С приглушённым журчанием река уходила под завал обглоданных ледоходом брёвен и вновь безмятежно продолжала свой путь до следующего затора. Из-под ног с писком выскакивали потревоженные мыши и полосатые бурундуки. Оставив на воде мелкую рябь, вслед за матерью метнулся в заросли прибрежных трав не перелинявший ещё до конца утиный выводок. На опалённой молнией верхушке старой ели вовсю трещала-заливалась кедровка. Взбалмошный её крик звонко разлетался над седым замшелым лесом и отражался от затянутого серой прозрачной мглой низкого неба.

Идущий впереди высокий жилистый охотник с длинной вьющейся бородой, прикрывающей связку гремящих ожерелий на впалой груди, покосился недобрым взглядом на заходящуюся в истеричном крике кедровку. Теперь уж точно вся нечисть в округе знает о двух людях, забредших на свою голову в эти глухие места. Скоро солнцу садиться, а они всё никак не могут дойти до следующей стоянки. Видно, сбились где-то. Не нужно было подходить так близко к воде. Держались бы правее, не угодили бы в эту непролазную чащу. Скорее б выбраться, да до темна насобирать дров. Наверняка, едва начнёт смеркаться, явятся здешние хозяева.

Он устало посмотрел направо и скривил губы — там, за чахлой паутиной серых ломких веточек, по-прежнему тянулась ржавая болотина. Не свернёшь. Прозевали они где-то развилку на узкой зверовой тропе. Перехитрил их коварный Л’ёкко. Охотник вздохнул, поправил перекинутые через плечо ремни от колчана и убранного в чехол лука и широкую лямку сумы с припасами, одёрнул задравшуюся меховую безрукавку, остановился и, опершись на копьё, обернулся.

Шедший следом молодой охотник с едва опушённым завитками светлой бороды подбородком чуть не ткнулся во внезапно остановившегося старшего попутчика. Поймав его недоумённый взгляд, долговязый кивнул через плечо в сторону полузасохшей ели. Молодой понимающе тряхнул головой.

— Худая птица, — произнёс он и настороженно повёл глазами по окружающему криволесью.

— Скоро дойдём, — сказал старший, стараясь говорить ровным голосом, но получилось у него это как-то не слишком уверенно. — Стоянка где-то поблизости. Брат не стал бы делать длинных переходов даже в таком месте. Думаю, вот-вот выйдем.

Молодой не ответил, явно уловив нотки сомнения в голосе старшего. А вдруг стоянка находится вообще в стороне от реки? Тогда, следуя её течению, они выбрали неверное направление и, продолжая упрямо следовать ему, обрекают себя на страшную участь — очутиться посередь дремучего леса, без защиты праотцов, лицом к лицу с чудовищами ночной тьмы. Это верная погибель! До наступления темноты им придётся успеть обустроить собственную стоянку и самим вдохнуть жизнь в намо[1]. Они уже полдня продираются между болотом и сильно вихляющей рекой, а потерянная тропа, скорее всего, по прямой срезает речные петли. Значит, Вёёниемин мог пройти достаточно далеко, прежде устраиваться на ночлег. Они вообще могут не достичь следующей стоянки брата до темноты. И тогда…

Думать о том, что произойдёт тогда, обоим совсем не хотелось.

— Пойдём, — вновь сказал старший, поворачиваясь лицом к неведомой глубине нехоженого леса.

Через пару шагов, угадав мысли бредущего за ним младшего брата, он добавил:

— Возвращаться и искать потерянную тропу нет времени, мы погибнем.

И, не дожидаясь ответа, ускорил шаги.

Шли молча. Миновали один речной поворот, затем другой. И по-прежнему справа чернели застоявшиеся болотные воды, а слева — все так же неторопливо, бесшумно текла река. Впереди меж заскорузлых обомшелых стволов громоздились казавшиеся непроходимыми завалы бурелома, сквозь которые им всё же удалось пролезть. Натруженные ноги болели, заставляя обоих путников постоянно думать об отдыхе. Но оба знали — останавливаться нельзя! И они дружно продолжали двигаться вперёд. Чем дальше шли, тем мрачнее и тревожнее становились их взопревшие от пота лица.

Сколько ещё они шли, сколько речных петель осталось позади, они не смогли бы ответить, если бы кто и спросил. Ни один, ни второй того не считали, всецело отдаваясь одному лишь желанию — достичь во что бы то ни стало безопасной стоянки.

Внезапно они поняли, что гнилостный запах болота, который с полудня неотступно сопровождал их, куда-то улетучился. Оба удивлённо посмотрели в сторону и, к своей радости, обнаружили, что обоняние их не обмануло. Болото исчезло, осталось где-то позади, за тесной чередой еловых стволов. Не сговариваясь, они свернули вправо и вскоре ступили на узкую, но хорошо утоптанную оленьими и лосиными копытами тропу. Тяжело переведя дыхание, они переглянулись, и их лица осветились торжеством.

Небо начинало тускнеть. Светлое пятно в гусином пухе серых облаков, которое до того висело над лесом за левым плечом, опустилось за деревья, предвещая завершение дня. Охотники, решив, что они либо доберутся все-таки до стоянки, либо выберут удобное место, если она осталась где-то позади, собрали остатки сил и перешли на бег, стараясь обогнать наступление ночи.

Тропа то и дело ветвилась, распадаясь на отдельные рукава, но люди, раз уже обманутые хитрым лесным стариком, упрямо держались избранного направления, не сворачивая ни в одну, ни в другую сторону. Напрасно одноглазый Л’ёкко[2] выглядывал из тёмной глухомани — охотники, не поддаваясь на его уловки, быстро продвигались вперёд. Нет, не видать старику удачи, не пировать над костями двух загубленных странников! Осталось пересилить юхти[3], которые под покровом темноты непременно выползут из нор и щелей в надежде поживиться человеческой плотью.

Уже в обволакивающем землю сиреневом сумраке охотники заметили впереди, меж мельтешащих ветвей, белёсую затесь на одном из стволов и наперегонки бросились к ней, боясь обнаружить ошибку. Они еле сдерживали готовую прорваться наружу радость.

На неширокой прогалине, окружённой огромными елями, находился крохотный шалаш, обложенный потускневшим лапником, местами съехавшим и обнажившим неошкуренные жерди остова. Напротив входа в шалаш, на шершавом стволе, виднелся грубо сработанный лик с нависающими надглазьями, прямым носом и продолговатым отверстием рта, перепачканного давно высохшей, потерявшей яркость жертвенной кровью. У оголённых корней дерева были сложены аккуратной кучкой объеденные до белизны муравьями и мышами оленьи кости — остатки подношений для хёнки[4]. Всё было как обычно, как и на других стоянках, которые оставлял после себя шедший впереди старший брат.

Охотники окинули стоянку лишь беглым взглядом и тут же, побросав оружие и поклажу, кинулись собирать дрова. Огонь был ещё одним непременным условием ночлега наряду с охраняющим их спокойствие хёнки и крышей над головой. Огонь был нужен им, чтобы отпугивать юхти. Братья лихорадочно сновали вокруг лагеря, подбирали валежины, выламывали сухостоины и швыряли всё это к шалашу, не забывая поглядывать по сторонам и прислушиваться. Впрочем, пока дневной свет окончательно не померк, вряд ли можно было ожидать появления ночных демонов.

Когда запас дров, включая два бревна, которые они подволокли последними, показался им достаточным, чтобы всю ночь отпугивать лесную нечисть, мужчины развели огонь и, вооружившись, сходили к реке за водой, после чего принялись обустраивать своё временное пристанище. Наломав побольше лапника, они подновили кровлю, а остатками закидали пол ветхого жилища. Лишь когда со всеми приготовлениями к ночёвке было покончено, мужчины принялись за еду. Покопавшись в сумке, худощавый достал из неё остатки вяленого мяса, смешанного с жиром, и пригоршню морошки, собранной на ходу, когда они шли вдоль болота. Запивали все это мутной речной водой из бурдюка. Голодные и усталые, они быстро прикончили скудные запасы и блаженно развалились возле небольшого, весело потрескивающего огня.

Когда в разошедшиеся тучи на землю уже поглядывал месяц, старший из охотников очнулся от сморившего его сна, поднялся и торопливо подкинул в затухающий костёр охапку дров. Второй, закинув руки за голову, громко похрапывал по ту сторону огня. Долговязый напряжённо осмотрел притихший, тонущий во мраке лес, постоял, прислушиваясь, и растолкал брата. Спросонья тот непонимающе завертел головой, потянулся к оружию, но заметив, что старший не проявляет признаков беспокойства, виновато улыбнулся и, зевнув, поднялся с земли. Покосившись на хёнки, он, без слов поняв брата, направился к шалашу. Старший поднял глаза к небу, почесал затылок, прикидывая что-то в уме, а затем решительно подкатил оба бревна и уложил их в огонь. Дождавшись, когда повеселевшее пламя побежит по необлупившейся коре, он удовлетворённо хмыкнул и тоже полез в шалаш. Оттуда уже доносился храп молодого охотника.

В эту ночь их никто не тревожил. Должно быть, убоявшись хёнки-заступника и яркого пламени, юхти решили выждать более благоприятный момент для расправы над чужаками, так бесцеремонно вторгшимися в их владения.

Натянутые лямки походного мешка, который болтался за спиной, даже сквозь одежду больно давили на плечи, ныла поясница, саднило ушибленное о скрытую в высокой траве коряжину колено. Уткнувшись взглядом в худую спину ровно шагавшего впереди исавори[5], Пойкко кусал губы, мечтая скорее избавиться от давящей ноши. Круглая шапочка исавори из темной замши, украшенная цепочками бисеринок, при ходьбе ритмично подпрыгивала вверх-вниз, ещё больше раздражая подростка. Несмотря на свои нешуточные лета, старик был ещё полон сил. Особенно чувствовалось это на переходах — к вечеру, на привалах, Пойкко еле шевелился, а Каукиварри продолжал бодро собирать валежник для костра и сооружать кувас[6]. И вот теперь опять! Но на исавори он не злился, совсем нет, а досадовал на себя, на свою немощность. Потому и не смел просить Каукиварри об отдыхе. Настоящему охотнику, которым он, Пойкко, в скорости станет, пройдя обряд посвящения, не пристало показывать слабость. Вот и сейчас, стиснув зубы и вцепившись покрепче в лямки, он шёл и шёл по вьющейся лесной тропке, стараясь не отставать. Исавори сказал, что до реки осталось немного. А там, как дойдут, будет отдых. Значит, надо поднапрячься и терпеть.

Вскоре деревья отошли посторонь, и старик с мальчиком вышли на залитую солнцем прогалину, покрытую высокими травами, которые шелестели при дуновении влажного ветерка. Это была заросшая речная старица. Комариный писк превратился в неумолчный гул, насекомые лезли в лицо, забивались в глаза и нос, десятками приставали к смазанной медвежьим жиром коже. Некоторые, невзирая на обильную смазку, умудрялись вонзить острое жало в оголённое место и тут же начинали сосать кровь. Пойкко изо всех сил отмахивался от назойливых кровопийц и размазывал их по щекам в неравной и безнадёжной битве с неисчислимым воинством.

Они быстро миновали открытое место, вломились в густой черемошник, по кочкам перепрыгнули через сочащуюся водой западину и вновь оказались под сенью деревьев. За елями виднелся новый просвет, светлой полосой расходящийся в обе стороны. За прогалиной вздымались в небо островерхие вершины ельника.

— Ну, вот и пришли, — внезапно останавливаясь, произнёс исавори и обернулся к мальчику.

Пойкко едва успел скрыть кислое выражение лица — не заподозрил бы старик, как трудно дался ему этот переход.

— До стойбища Саусурри ещё далеко, не дойдём. Сегодня заночуем здесь, — заметив отразившийся на лице Пойкко испуг, старик торопливо добавил: — Тут место есть поблизости, с намо и куванпылом[7]. Там и отдохнём.

Каукиварри огляделся и указал на частокол мохнатого елового подроста.

— Лодки, — кивнул он.

Пойкко сбросил заплечный мешок, снял через голову чехол с колчаном и луком и вприпрыжку (откуда силы взялись!) побежал исполнять не высказанное повеление. Исавори остался на месте, прислонившись к дереву.

Мальчик прорвался сквозь колючие заросли и увидел жердяные стойки, на которых покоились три перевёрнутые кверху днищами лодки. Это были самые обычные берестянки, какими обычно пользуются на охоте и для рыбной ловли. Эти лодки, в отличие от больших, вместительных исовен[8], особо не берегут, оставляя на месте промысла. Пойкко обошёл стойки, осматривая лодки. Одна оказалась пробитой, должно быть, кто-то ткнулся на ней в донную корягу. Вторая выглядела старой и потёртой. Сядешь в такую — изо всех швов вода хлынет. Годной показалась только одна лодка, с виду не имевшая явных изъянов. Мальчик ухватился за кожаный ремешок, закреплённый спереди, и осторожно спустил челнок на присыпанную хвоей землю. Он приподнял передний конец лодки, подлез под неё и, выпрямившись, легко понёс её на плечах.

Исавори, тем временем, уже спустился к берегу и поджидал его у самой воды. Пойкко снёс берестянку вниз, с помощью старика поставил её на воду и побежал к лесу за своим оружим. Подхватив за лямку свои (ещё детские) колчан с луком и заплечный мешок, он поскакал обратно, уже забыв про ушибленное колено.

Они быстро погрузились в лодку и старик, усевшийся позади, сильно оттолкнул её копьём от илистого берега. Берестянка стремительно заскользила по гладкой воде к противоположному тенистому берегу. Река была неширокой и, трижды толкнувшись копьём, Каукиварри подогнал её к нависшим над водой кустам. Пойкко хотел было уже вылезти прямо в воду, но старик развернул лодку против течения и уверенно повёл её вдоль зелёной стены ивняка. Вскоре в кустах показался узкий проход, и берестянка, нырнув в него носом упёрлась, в обрывистый берег. Пойкко, нетерпеливо ждавший этого момента, спрыгнул на влажную скользкую глину, ухватился за ремень и выволок приподнявшийся нос челнока на берег. Исавори одобрительно шмыгнул и, сбросив поклажу на покатый склон, ступил на землю. Вдвоём, помогая друг другу, они втянули лодку на обрыв и взгромоздили пузатым днищем кверху на сушила — точно такие же, как и на оставленном берегу. Затем Пойкко спустился с обрыва и подобрал вещи. Закинув тяжёлые мешки и оружие на упругую дерновину и хватаясь за свисавшие корни, он перевалился через бровку обрыва. Взяв вещи, они с исавори углубились в лес.

Через несколько десятков шагов они вышли на небольшую, очищенную от подроста, хорошо утоптанную прогалину. Посередине располагалась глубокая очажная яма, обмазанная глиной. Возле неё громоздился изрядный запас дров. На обломанных сучках ближней к очагу ели, отмеченной намо, были развешаны берестяные кузовки, воронки, чаши и короба для всевозможных нужд останавливающихся здесь рыбаков и охотников. Серыми ошметьями свисали старые попорченные сети, усохшие от постоянного воздействия влаги и солнца мешочки, связки рассыпающихся трав, драная обувь из рыбьей кожи, чья-то давно забытая рукавица, огромная щучья голова и берестяная маска подводного хозяина с большими красными полукружьями над прорезями глаз и обведённым такой же полосой ртом. За очагом, вдоль кромки утоптанной площадки, стояло несколько кувасов, крытых корьём, кусками бересты и лапником. Часть из них недавно была подлатана, другие же находились в разной степени запустения. Видимо, ими не пользовались аж с прошлого лета. На торчащих из кровли шестах болтались связки защитных амулетов, связанные рябиновые веточки и тонкие скрученные берестяные полоски, на которых обычно выцарапывают знаки обращённых к богам молитв.

Каукиварри смело, по-хозяйски, пересёк центральную площадку, подошёл к одному из подновлённых шалашей, заглянул в него, сгрузил на пороге поклажу и распрямился, уперев кулаки в поясницу.

— Тяжко ходить старому! — с унылой улыбкой протянул он и поманил Пойкко пальцем. — Здесь и заночуем.

Он заботливо посмотрел на подходящего мальчика, и в его глазах вспыхнул огонёк участия.

— Ты-то как?

Мальчик проскользнул мимо него и лишь едва заметно кивнул, как бы говоря, что у него всё в порядке. Он опустил ношу возле старика и, стараясь казаться бодрым, стал ходить вокруг, с неподдельным любопытством разглядывая охотничий лагерь.

За кувасами располагались сушила для рыбы. Сейчас перекладины были пусты, если не считать одинокой крохотной пташки светло-жёлтого окраса, которая прыгала туда-сюда, перепархивала с жерди на жердь, чёрным глазом посматривая на двуногих пришельцев, нечаянно или намеренно потревоживших её. При приближении Пойкко птичка звонко пискнула и упорхнула. Пойкко посмотрел на проглядывающее сквозь прорехи в еловых кронах голубое небо, прищурился от игры солнечных бликов, затем опустил глаза и проморгался от выступивших слёз. Нечаянно взгляд его упал на странно выступавшие позади сушил из зелёного моха обрубки древесных стволов. Продолжая вглядываться в них, он неуверенно пошёл вперёд. Все они были разной высоты, некоторые едва доставали до пояса взрослому человеку, другие были выше головы. Одни, образовывая тесный ряд, скопом завалились на одну сторону, в то время как другие, более длинные, беспорядочно торчали как попало.

Мальчик обогнул сушила и подошёл к странным обломкам стволов вплотную. Теперь всякие сомнения покинули его. Это были именно столбы, вкопанные и отёсанные человеком, а не сломленные ураганом деревья.

Сквозь сеть трещин и выщербин он начал различать на изъеденном лишайниками дереве грубо сработанные, искривлённые временем лица. Заполненные какой-то прелью углубления разверстых ртов и провалы пустых глазниц застыли в скованном вечностью немом крике отчаяния. Идолы словно взывали к оставляемому навсегда миру, смирившись с суровым законом, по которому всё рано или поздно покидает его, превращаясь в тлен.

С благоговейным трепетом, поднимавшимся из самой глубины его естества, мальчик протянул трепещущие пальцы и коснулся одного из лиц. Но тут же, ощутив присутствие потусторонней силы, которая была заключена в этом куске дерева, и испытав ужас перед неведомым, отдёрнул руку, словно ожёгшись.

На плечо его мягко легла тяжёлая ладонь неслышно подошедшего со спины исавори. И это простое чувство близости родного человека мгновенно успокоило Пойкко, отогнало прочь мерзкий холодок страха из его души, развеяло охватившее его разум оцепенение.

Тихий голос Каукиварри прошуршал над самым ухом:

— Эти куванпылы поставили наши предки, — старик в задумчивости почмокал губами. — Очень, очень давно… Три брата Ханахеен, что привели наш народ на новую землю из древней Вёёни.

Глаза Пойкко снова впились в истлевших от времени истуканов, наполненных теперь совершенно новым смыслом — ведь их вытесали братья-герои, что воспевались в старинных песнях. На всех празднествах ныне живущие воздавали хвалу трём смельчакам, которые первыми прошли вдоль Еловой реки и достигли пределов Похъёлы[9]. Вёёниемин, Атхо и Алмори — так звучали их имена. В возбуждённом сознании Пойкко всплыли не раз слышанные слова:

Трое братьев от народа, Что пошли вослед суури, Вслед суури толстобоким В Похъёлы просторы дикой…

Упираясь ногами в липкую глину, оскальзываясь, припадая то на одно, то на другое колено, Атхо всем телом толкал неподатливое бревно, вывоженноё в жидкой грязи. Сверху, свесившись над откосом берега, ему помогал младший брат. Оба усталые, грязные, со взмокшими спинами, тяжело отдувались при каждом новом рывке. Атхо вовсю налегал плечом, медленно, тяжело поддавая оскобленное до блеска бревно к кромке крутого берега. Алмори за веревку, сплетённую из размятых и выпаренных ивовых побегов, локоть за локтем подтягивал его кверху. С его пышущего жаром лица струйками сбегал грязный пот, на шее и руках вздулись налитые кровью вены. Вот бревно уже достало верхним концом до нависшей кромки тёмной земли, вот уже начало переваливаться через край берега. Алмори, всё дальше отходя от края, тянул быстрее и быстрее. Атхо в последний раз даванул плечом и руками, и бревно поволочилось по мятой траве, а затем гулко ударилось об уложенные ранее стволы. Судорожно хватая ртом воздух, Атхо утёр усы и бороду рукавом и стал карабкаться вверх, где его брат уже отдыхал, усевшись на брёвнах. Атхо устроился рядышком и вытянул длинные ноги.

Светлый осенний день перевалил на вторую половину. Неяркие солнечные лучи светлыми пятнами ложились на выцветшую траву и моховые проплешины, проникая сквозь частокол елового леса. В воздухе носились возвращённые к жизни поздним теплом большие чёрные мухи, в расцвеченных сочной зеленью кронах щебетали птицы. В голубоватой вышине неслись встреч низкому солнцу клинья перелётных гусей и уток, подгоняемые наступающим из Страны мрака лютым холодом. Атхо бросил взгляд через плечо на заготовленные брёвна: впереди предстояло ещё много трудов, это было лишь самое начало. Но ставший уже привычным, этот труд не тяготил — в нём и заключался смысл их долгого путешествия.

Отдышавшись, братья вновь поднялись и, взявшись за верёвки, начали перетаскивать брёвна к стоянке.

К вечеру они перетащили от берега все заготовленные обрубки стволов и принялись поджаривать над костром пойманную ещё утром рыбу. Пока она готовилась, Атхо и Алмори намечали предстоящие дела на завтрашний день. Помимо заготовки столбов, им необходимо было подумать о пополнении съестных запасов — требовалось всерьёз заняться ловом рыбы или охотой. У них имелась сеть, которую они захватили с собой из родного стойбища, но она была слишком мала для того, чтобы можно было рассчитывать на сколь-нибудь значительный улов, да к тому же нуждалась в починке. Они уже давно были озабочены этим досадным положением и собирались смастерить новую, но руки до сих пор так до этого не дошли до этого — не хватало времени. Поэтому, чтобы иметь возможность быстро завершить начатую на стоянке работу, не отвлекаясь на поиски добычи, и чтобы скорее продолжить путь, им нужно было создать запас, которого хватило бы на два-три дня. Значит, решили они, одному из них надо идти добывать зверя, а другому продолжать начатые труды.

Когда рыба поспела, и пара невеликих окуньков была отложена на утро, они с жадностью накинулись на еду, не забыв предварительно угостить хёнки. От небольшой щуки и двух окуней очень скоро осталась лишь горстка костей.

Солнце ещё не опустилось за мохнатые верхушки елей, и потому можно было заняться каким-нибудь насущным делом или попросту отдохнуть. Алмори разложил содержимое своей сумы, отыскал костяную иглу, проколку, извлёк из мешочка моток сухожильных нитей и, разувшись, принялся починять свои пэйги[10]. Атхо встал, прошёлся по лагерю и остановился над сваленными в кучу стволами, задумчиво покусывая губы. Стоял долго, потом отвернулся и поспешил к шалашу. Глаза его сверкали внутренним огнём. Он забрался в кувас, а когда вновь вылез наружу, в руках у него был топор и каменное долото, а на поясе висела маленькая деревянная колотушка. Под внимательным взглядом брата Атхо вернулся к стволам, стал ходить над ними, тщательно осматривая, выбрал один, откатил его от прочих и, усевшись на корточки, взялся за инструмент. Алмори опустил глаза и вернулся к работе — когда брат оживляет предков, ему лучше не мешать.

Усевшись на толстом конце бревна, Атхо провёл пальцами по его гладкой поверхности, точно ощупывая что-то скрывающееся под выбеленной древесиной. Губы его при этом беззвучно шевелились. Затем он начал процарапывать на дереве прямые и изогнутые линии, иногда останавливаясь и что-то прикидывая в уме, потом опять бороздил камнем дерево. Постепенно, сначала едва различимая, изо рта его полилась ровная мелодия. Это была древняя как мир песнь Первых людей, вышедших из четвёртого яйца Соорисо[11] — Великой Матери-утки. Священная, прошедшая сквозь века песнь об Изначальных временах, о том, как Соорисо ныряла в глубокие бескрайние воды за донным илом и строила из него землю, как поколение за поколением землю заселили Дети первого яйца — деревья и травы, Дети второго яйца — рыбы и птицы, Дети третьего яйца — всякие звери, большие и малые, и, наконец, люди. Древние слова, подчас утратившие вложенный в них смысл для ныне живущих, но неизменные, неподвижные как неподдающиеся переменам основы мироздания.

Он пел, а руки его сами собой работали: где ударом топора снимут толстую щепу, где пройдутся теслом с глухим перестуком колотушки по его верхнему краю, отделяя завитую стружку. Слой за слоем, снимал Атхо древесные волокна, высвобождая из их недр первопредка. Трудно и медленно, с неохотой выходил он из дерева, да и то лишь поддавшись волшебству священного пения. Выступили массивные надглазья, долгий прямой нос. Ещё несработанный лик уже пробуждал трепет. Голос Атхо дрожал от волнения, но руки уверенно и привычно делали должное. Вот под нависшим лбом деревянного предка появилось глубокое заглубление. Охотник сделал охранительный знак, дотронувшись до своего лица — магическая сила, проистекавшая из потустороннего мира, могла и навредить. Открывающий глаза предков должен действовать правильно, иначе он рискует навлечь на себя гнев Тех, Кто Давно Ушёл. Общение с их миром всегда сопряжено с опасностью, и не всякий мог отважиться на такое. Но Атхо мог. Это было его дело — дело, которое он знал, к которому уже привык, как привыкает человек к одежде, без которой уже не знает как жить, если приходит время заменить её новой.

Пропев песнь до конца, мастер заводил её снова. Работа спорилась. К тому моменту, когда Атхо, словно пробудившись от благостного сна, отложил инструменты, солнце уже опустилось за край земли. Промеж его расставленных колен смотрел в залитое прозрачной бирюзой небо готовый деревянный истукан — куванпыл, первый из тех, что вскоре снова родятся в мире людей, обретя новое тело.

Тихо подошёл Алмори и заглянул через плечо брата. Его всегда удивляла и поражала способность Атхо вызывать с помощью пения и топора души предков. Редкий дар брата внушал уважение и благоговейный страх. Сам он, лишённый всяческой способности к такого рода занятиям, не представлял себе, как можно вдохнуть жизнь в казалось бы мёртвый кусок дерева.

— Первый, — негромко произнёс он над ухом Атхо, разглядывая новоявленный куванпыл. — Другие тоже быстро родятся, — не то утвердил, не то спросил он.

Атхо кивнул:

— Они уже ждут, песня их разбудила.

В сердце закралась опустошённость, обычная после возни с куванпылом, сладостная и беззаботная. Руки слегка подрагивали — ведь он ни разу не прервался даже на краткий отдых, всецело окунувшись в работу с головой. Теперь же напряжение начало сказываться. Впрочем, это тоже было не ново, так получалось всегда. Если Атхо брался за топор и тесло, то уже не мог остановиться, пока не довершит начатое.

Вдвоём они прошлись вокруг стоянки и пополнили запас дров. Затем попросили заступа от лесного зла у хёнки, собрали разбросанные вещи и отнесли их в кувас. Осенние вечера коротки: свет, исходивший от неба, быстро померк, из чащи начал наползать холодный мрак. Они развели костёр, подтащили несколько толстых лесин, которым надлежало гореть до рассвета. Пока не стоят на страже куванпылы, человеку нельзя без огня — юхти не дремлют! Без огня и хёнки слаб.

За день братья устали пуще, чем от последнего перехода, и потому, едва на небе проступили звёзды и поднялся месяц, пролезли в шалаш и повалились на душистую подстилку из лапника, успев лишь напоследок потереть живот небольшой деревянной кукле — хранителю куваса, которого носили с собой от стоянки к стоянке.

Среди ночи Атхо неожиданно для самого себя открыл глаза.

Что его разбудило, он не знал. Толи какой-то звук, толи что-то ещё — не ясно. И в шалаше, и снаружи было тихо, по крайней мере сейчас. Он затаил дыхание и прислушался. Ничего. Ничего, что могло бы привлечь его внимание. Только потрескивание дров в костре, сполохи от которого играли сквозь просветы в кровле куваса.

В костре прогорело и обрушилось бревно, взметнув облако огненных светляков. На миг всё вокруг осветилось. Алмори сладко спал, прикусив кончик большого пальца. Лицо его было по-детски безмятежным. Атхо неуверенно поднялся с ложа и на четвереньках протиснулся наружу. Поднявшись с колен, он нетвёрдой походкой направился к костру, чтобы поправить развалившиеся дрова. Он подкатил отскочивший от падения кусок сухостоины, уложил его прямо в пламя, подбросил валежника, сверху водрузил мокрый от гнили полуистлевший пенёк — сохнуть и гореть пень будет долго. Затем разогнулся и посмотрел на хёнки — губы безо всякого принуждения зашептали слова молитвы.

Он уже подался в сторону куваса, когда краем глаза уловил какое-то движение справа от себя: в темноте ночного леса промелькнуло что-то ещё более тёмное. Атхо почувствовал, как по спине его пробежали мурашки, в голове вдруг исчезли сразу все мысли, а в ушах зазвенело от напряжения. Он медленно повернул голову туда, где заметил движение. Глаза упёрлись в сплошную чёрную пелену — ничего. Обострившийся слух тоже ничего не улавливал. В воздухе повисла зловещая тишина.

Он стоял посреди площадки их крошечной стоянки, боясь шелохнуться и ожидая, что любое его движение может вызвать появление того, что внушало ужас в самого отважного охотника. Но темнота была неподвижна и безмолвна. Атхо медленно огляделся. В воздухе явно что-то витало. Обострённое внутреннее чутьё, развитое годами скитаний по охотничьим тропам, подсказывало ему, что окружающий мрак таит в себе неведомую угрозу. Слишком глубокой была тишина. От реки в спину пахнуло влажным холодом, в нос ударил густой запах тины. Атхо передёрнул плечами не то от озноба, не то от леденящего страха, волнами расходящегося по жилам.

Ваятель куванпылов, Атхо сам словно бы превратился в деревянного истукана — замер на месте, не находя в себе сил пошевелиться. Меж еловыми стволами поползли клочья седого месяца тумана. И сразу всё вокруг как будто ожило, пришло в движение. В мареве тумана проступали и исчезали вновь силуэты деревьев, тянули костлявые пальцы сухие еловые ветки, трепетали редкими уцелевшими листочками тонкие побеги ольхи и рябины.

Они здесь! — билась в голове одна мысль.

Атхо где-то в глубине души ещё надеялся, что всё это ему просто показалось, что никого в лесу нет, но холодный разум уже отверг всякие сомнения — ОНИ пришли, ОНИ уже здесь!

В шалаше зашевелился Алмори. И тут же тьма всколыхнулась у самого куваса. Нечто чёрное, кудлатое задвигалось, засопело и отшатнулось, отплыло в сторону и исчезло. Алмори что-то мычал спросонья, шелестел ветками подстилки. Атхо хотел было окликнуть его, упредить, но голос сорвался, осёкся, в уголках глаз выступили слёзы. Охотник, превозмогая оцепенение, на негнущихся ногах медленно зашагал к шалашу, не отрывая глаз от матового мрака позади себя. Он понимал, что того, кто бродит вокруг стоянки, может отпугнуть только хёнки в союзе с огнём. Он не мог противостоять порыву поскорее добраться до оружия, сжимая в руках которое он всегда чувствовал себя в относительной безопасности. Да и брата нужно выручать — слишком близко подкралась опасность.

Не дойдя до шалаша с десяток шагов, он углядел движущееся тёмное пятно слева. Оно двигалось параллельно ему, держась на границе света. Это нечто было совсем рядом. Атхо отпрянул, замахал руками.

Из шалаша высунулась голова Алмори. Он вытаращился на брата, который, странно расставив руки, вприсядку, пятился к шалашу. Алмори позвал его. Атхо повернул к нему искажённое ужасом лицо, глаза его дико вращались. Алмори кинул взгляд поверх плеча старшего брата и сам задрожал — он увидел, что так напугало Атхо.

Окутанное клубами подсвеченного тумана, на краю утоптанной площадки лагеря, хоронясь в тени дерева, на котором горел в оранжевых бликах костра лик хёнки, стояло огромное двуногое существо. Оно переминалось на коротких ногах, а руки его толщиной с дерево свесились книзу. Грузное тело существа, так и не обретшее чёткости в зыбкой пелене тумана, тихо покачивалось. Горящие глаза его были устремлены прямо на братьев. Нежное дуновение ветерка доносило до охотников сильный звериный дух.

Алмори, не отрывая взгляда от грозного чудовища, нашарил рукой копьё и подался вперёд, осторожно вылезая из куваса. Существо шумно зафыркало, бока его стали усиленно вздуваться. Обоим охотникам показалось, что оно вот-вот бросится на них. Но чудовище продолжало стоять, словно дразня их тягостным ожиданием неминуемого. Алмори выпрямился и, выставив копьё, встал рядом с братом.

По вершинам елей пробежал ветер. Туман дрогнул и поплыл в лицо изготовившихся к бою охотников. Мохнатый силуэт под деревом хёнки расплылся и оторвался от земли, словно утратив вдруг телесную тяжесть. Следующая волна испарений рассеяла видение: всё заволокло густым маревом, сквозь которое лучился теряющий контуры жёлтый сгусток горящего костра.

Алмори и Атхо, придвинувшись друг к другу, всматривались в туман, ожидая нападения. Толстое древко копья подрагивало в стиснутых до боли пальцах Алмори. Оба шептали про себя слова охранительных молитв, уверенные, впрочем, в том, что исход предстоящего поединка предрешён: разве может человек одолеть противника, наделённого силой Тайко[12]?

Мгновения тянулись, время словно остановилось, казалось, что они уже погружаются в вечность, вместе с окутавшим их туманом уносясь в чертоги небытия.

Между тем туман становился всё гуще и гуще: теперь уже трудно было разглядеть вытянутую руку. Самое время для стремительного нападения, тем более, свет костра, отгоняющего нечисть, померк.

Но время шло, а ожидаемой атаки так и не последовало. Лицо Атхо, до того искривлённое почти до неузнаваемости гримасой всепоглощающего страха, начало приобретать естественное выражение, только желваки на худых щеках ещё продолжали ходить вверх-вниз, выдавая внутренние переживания охотника. Алмори внешне казался непоколебимым: глаза его светились готовностью к схватке, которая должна была стать последней в его жизни, а на побледневшем лице читалась отчаянная решимость.

Снова набежал ветер. Его сильный порыв разорвал гущу туманного покрывала и разметал её по затаившейся чаще. По-прежнему весело металось пламя, всё так же безучастно взирал со своего места хёнки. Лес, как и прежде, был тёмен и молчалив. И странного существа — не то медведя, не то человека — нигде видно не было. И в наполненном свежим шумом раскачивающихся ветвей воздухе уже не чувствовалось присутствия Тайко.

— Похоже, не юхти кружили ночью вокруг куваса.

Братья стояли возле дерева с ликом хёнки и в утреннем, ещё тусклом свете разгорающейся зори разглядывали примятый мох у себя под ногами.

— Вот тут когти процарапали землю, — рассуждал Атхо, задумчиво накручивая пряди своей бороды на палец. — ОНО было большое и тяжёлое. Смотри — вмятины, где оно стояло, глубокие. А вот тут оно встало на четыре ноги и пошло в лес. И следы-то у него…

— Медвежьи, — кивнул Алмори.

Атхо распрямил спину и задумчиво посмотрел на брата.

— Звери, как и люди, ночами не ходят, — заметил Алмори. — Те, в ком заключена Тайко, могут менять свой облик как того пожелают. Так старики говорят.

Атхо закивал бородой, сам начав припоминать древние легенды, слышанные им в далёком детстве и навсегда оставившие след в его памяти. Да, действительно, часть древней Силы воплотилась в юхти, водяных и прочей нечисти. Даже люди, и те носят в себе толику Тайко. И звери, и птицы, и рыбы. Даже деревья и травы. Тайко присутствует во всём, что живо. Она вездесуща. Она ни злая, ни добрая. Всё зависит от того, кто ею обладает.

— Я думаю, — после долгого молчания вновь заговорил Атхо, — что это были не юхти. Они ходят скопом, а этот вроде был один. Думаю, это всё ж таки кто-то другой.

— Тогда кто? Медведь не мог, юхти — тоже. Кто ж тогда?

Атхо повернулся спиной к лесу и, продолжая теребить бороду, зашагал к потухшему, испускающему тонкую струйку дыма, костру. Алмори проводил его взглядом, пожал плечами и неспешно пошел вслед. Он давно привык к тому, что Атхо подчас бывает странен: обрывает разговор на полуслове и замолкает по своему разумению. И тогда до него не докричишься — отмахнётся только.

Атхо забрался в шалаш, отцепил подвешенных к шесту жареных окуней и вылез наружу. Одного сунул брату. Опустившись на одно из брёвен, начал есть, из-под нахмуренных бровей разглядывая свою вчерашнюю работу. Теперь, утром вытесанный с вечера куванпыл уже не казался таким уж безупречным. Почему-то в глаза бросались одни недостатки творения: там недотесал, там не поправил, а там и вовсе перестарался. Наверное, это от того, что ночь выдалась трудная. Ведь после того, как неведомое существо ушло (или рассеялось в воздухе), они больше не сомкнули глаз, ожидая его возвращения. К счастью, ждали напрасно — оно так и не появилось во второй раз. От того и видится всё каким-то мрачным — сказываются страх и усталость. Но переделывать всё равно не станешь, некогда — надо остальные куванпылы делать. Этот пускай таким остаётся.

Ещё ночью они решили, кто и чем займётся с наступлением утра. Поэтому, завершив скудную трапезу, Алмори захватил лук и стрелы и отправился на охоту, оставив брата вытёсывать новых идолов. Конечно, брёвен нужно бы принести ещё, да таскать их в одиночку не очень сподручно. Потому братья решили, что будет полезнее, если Атхо в отсутствие брата займётся куванпылами.

Когда мелькавшая сквозь деревья спина младшего брата окончательно скрылась от глаз, Атхо взялся за инструменты. Поначалу невесёлые навязчивые думы, возвращавшие его к событиям минувшей ночи, не давали ему сосредоточиться. Начал он несмело и через силу. Взявшись за долото и колотушку и смахнув пару стружек, он откладывал их, хватал топор, потом отбрасывал и его, снова тянулся за продолговатым кремнёвым теслом. Погрузившись в задумчивость, безо всякого смысла наглаживал пятернёй белёсый ствол, колупал ногтем какую-то зазубринку. Иной раз вставал, ходил вокруг брёвен, меряя шагами их длину. Садился, вставал, опять садился и начинал скоблить и врубаться в початый ствол. Но никак не мог вызвать перед внутренним взором образ первопредка. Его начали даже одолевать сомнения в том, что сегодня у него вообще что-нибудь получится — возможно, предки просто не хотят выходить в этот день из своего обиталища. Но постепенно лишние мысли отходили, прятались куда-то вглубь, становясь не такими скребущими, как сначала. Рука всё реже выпускала инструмент, щепа и стружки прикрыли моховую зелень возле оживающего бревна. Работа пошла. Вскоре Атхо всецело погрузился в неё, не замечая, как течёт время. Закончив выделывать первого куванпыл, едва переведя дух и встряхнувшись, он взялся за следующее бревно.

Вскоре после полудня вернулся Алмори. Ещё подходя к стоянке, он заслышал стройный перестук колотушки, который, по мере приближения, становился всё громче. Когда Алмори, остановившись возле брата, сбросил с плеч тяжёлую ношу, Атхо вздрогнул и выронил колотушку. Посмотрел на солнце, посверкивающее в вышине, затем скосил взгляд на свёрток свежеснятой оленьей шкуры. Цокнув от радости языком, он поднялся на затёкших ногах и широко улыбнулся.

— Надо б остатки принести, — сказал Алмори нарочито сухо, стесняясь ответить на воодушевление брата. — Не то звери растащат.

Он взглянул на лежащих у ног четырёх готовых идолов и ещё одного начатого и в свою очередь удивился.

— Где добыл? — спросил Атхо, разминая ноющие от долгого труда пальцы.

— На краю леса стадо паслось.

Старший брат кивнул.

— Там лес кончается, начинается равнина. Деревья только вдоль реки растут, — сказал Алмори. — Оленей пасется много. Я, правда, вспугнул их.

Атхо сам подхватил принесённое Алмори в оленьей шкуре мясо и пошёл к дереву с ликом хёнки. Опираясь на обломанные толстые сучки, взобрался немного вверх и подвесил кровоточащий влажный тюк на ветку. Спрыгнув на землю, он качнул головой, и Алмори повёл его к месту охоты.

Идти было недалеко, поэтому вернулись быстро. Алмори принялся нарезать мясо на тонкие ломтики, которые можно будет частью позжарить на огне, а частью — подвесить для сушки. Атхо же вернулся к прерванному занятию. До того, как младший брат позвал его отведать жаркого, Атхо успел закончить пятый куванпыл.

Насытившись жирной олениной и решив отдохнуть перед походом за брёвнами, они, размякшие и позёвывавшие, растянулись у прогорающего костра. Алмори принялся выковыривать острой палочкой застрявшее между зубов мясо. Некоторое время молчали.

— Много разных воплощений Тайко живёт на земле, — тихим голосом заговорил Атхо. — С юхти встретиться — дело нехитрое. Они повсюду, их много. Каждый охотник на своём веку не раз видел и слышал их. Но, — тут Атхо сделал значительную паузу, — но наш ночной гость — существо иного рода, я думаю.

Алмори глотнул из бурдюка свежей воды.

— Почему оно не напало? — спросил он, не глядя на брата.

Атхо вздохнул, поморщился.

— Он, или оно, не за этим приходил.

Брови Алмори изогнулись дугой. Он ждал, что Атхо продолжит, но тот молчал.

— Так зачем же он приходил? — не утерпев, прервал Алмори затянувшееся молчание.

— Он приходил поглядеть на нас, — Атхо усмехнулся своим мыслям. — Он не собирался нас убивать.

— Тогда зачем же? — на лице Алмори появилось выражение, с каким родитель слушает малыша, решившего поделиться своим пониманием сути вещей, заведомо неверным. Атхо слегка улыбнулся.

— Брат, — спокойно и твёрдо произнёс он прямо глядя на Алмори, — не юхти потревожили нас ночью, а сам Хозяин!

Алмори отвёл глаза и склонил голову на бок, привычным в их разговорах жестом давая понять, что смысл сказанного дошёл до его сознания.

— Таапо![13].. — произнёс он тихо и, отвечая на взгляд старшего брата, в знак согласия опустил подбородок.

Сегодня им предстояло устанавливать куванпылы. За два последних дня им удалось сделать немало. Снова впрягались в верёвки, таскали брёвна к своей маленькой стоянке. Весь лес был завален упавшими деревьями, но не всякое из них могло пригодиться — большинство были гнилыми, другие — кривыми или слишком сучковатыми, третьи — слишком огромными, и чтобы их обработать, потребовалось бы слишком много времени, которого братья как раз и не имели. Из ближайшего залома на реке, они уже вытащили всё, что только можно — там остались только длинные и толстые стволы, которые потребовалось бы разделять по частям прежде, чем пустить в дело. Поэтому они, каждый сам по себе, бродили по лесу и шевелили и ворочали все попадающиеся по пути лежащие стволы. Выбрав подходящий, опутывали верёвкой один из его концов и тащили к кувасу. Трудились целый день — благо теперь не требовалось тратить время на добычу пищи. На следующее утро Атхо снова занялся куванпылами, а Алмори стал копать ямы позади куваса, пользуясь для этого тяжёлым заострённым камнем, которым обычно подрубают деревья и используют для того, чтобы разбивать крепкие кости зверя суури. Работы хватало обоим, но Алмори, устроив короткую передышку, умудрился ещё и подстрелить трёх рябчиков, стайка которых неосторожно подлетела к стоянке и расселась на еловых ветвях, чтобы посмотреть, чем заняты люди, которых они, судя по всему, дотоле никогда не встречали. Это было кстати, так как запасы оленины сильно истощились, а им, возможно, понадобится провести здесь ещё дня два, чтобы вкопать всех идолов.

Они ещё дважды видели Таапо вблизи стоянки: один раз утром, когда ходили на реку, а другой раз ночью. Повсюду были медвежьи следы, в окрестностях были разворочены все пни, перевёрнуты колодины и развалены муравьиные кучи. Таапо вёл себя как медведь, ведь он и был им. Вернее, медвежий облик — это всего лишь одна его ипостась, далеко не единственная. Кто-нибудь, пожалуй, мог бы спутать хозяина здешних мест с обычным медведем, но только не Атхо и Алмори. Ведь они видели его ночью.

Атхо был уверен, что Таапо для них неопасен, по крайней мере, пока они сами будут осторожны. Таапо приходил к ним, чтобы выяснить намерения незваных гостей и показать, что эта земля не пуста, что у неё тоже есть надёжный хранитель. Чтобы сохранить с Таапо добрые отношения, охотники, всякий раз, принимаясь за еду, кидали в огонь жертвенные кусочки мяса — долю от их добычи, на которую Хозяин имеет неукоснительное право. Надо было лишь жить в мире с Таапо, не тревожить его излиха и не дразнить его медвежью сущность.

Поднялись, как обычно, с рассветом. Раздули угли в прогоревшем костре, подбросили дров. Алмори, как младший, поджарил на рожнях недосушенное оленье мясо.

После завтрака дружно взялись за ямы, которых явно не хватало. Алмори рыхлил землю камнем, а старший брат выгребал землю длинной палкой с уплощённым концом, которую обтесал накануне вечером, весь день наблюдая за мучениями брата. Вдвоём работать было веселей, а главное — гораздо быстрее. За весь вчерашний день, умаявшись и не единожды взопрев, Алмори не выкопал и десятка ям. Сегодня только до полудня они выкопали на несколько ям больше, а впереди была ещё половина дня. Атхо временами поглядывал на куванпылы, прикидывая в уме, какому куда надлежит встать. Конечно, можно было понавтыкать их без разбора, но Атхо любил всё делать осмысленно — на самые видные места должны встать наиболее удачные идолы — те, на которых в первую очередь будут обращать внимание люди. За ними, а где и промеж, он поставит тех, что похуже, имеющих, по мнению мастера, какой-либо изъян. Ну, а дальше, позади, встанут безликие, с остро отёсанными верхушками, скорее не идолы даже, а брёвна. Ямы протянулись по широкой дуге позади их куваса, отдельными группами по шесть-восемь в ряд. Когда в каждую яму будет помещён идол, они стройным частоколом отгородят будущее становище от грозных дебрей. Как и положено, сторона стоянки, обращённая к реке, не огораживалась куванпылами, потому как нечисть никогда не приходит оттуда.

До идолов дело дошло только к вечеру, когда косые лучи солнца налились желтизной и лишь вскользь касались земли. Взявшись за два конца одного из куванпылов, братья понесли его к средней цепочке ям. Это был не лучший идол, но начать Атхо решил с него, чтобы лучше определить наиболее выгодные места. Водрузив истукана в яму, братья при помощи толстых палок и обрубков начали ровнять его, иногда отходя на несколько шагов для лучшего обзора. После нескольких наклонов то в одну, то в другую сторону, куванпыл, наконец, встал. Атхо кивнул, и они с братом начали ссыпать в яму землю и трамбовать её ногами и деревянной лопатой Атхо. Пока уплотняли землю, идол немного наклонился. Атхо многозначительно и хмуро посмотрел на брата. Алмори повёл плечами. Править не стали, иначе пришлось бы заново всё трамбовать.

Быстро установили ещё трёх «младших» идолов (тех, которые, как полагал Атхо, получились похуже) и взялись за одного из «старших» — большого, сделанного из толстого и тяжёлого обрубка листвяжного бревна. Приподняв его, они так и не сумели как следует распрямиться, волокли на полусогнутых ногах с выгнутыми горбом спинами — столь велик был идол. От тяжести быстро подрастеряли силы и бросили его наземь, пройдя едва ли больше полутора десятков мелких шажков. Атхо со стоном выгнул спину, упершись кулаками в ноющую поясницу. Не хватало ещё ее надорвать перед новым переходом. Алмори смотрел под ноги, не желая смущать брата, выдавшего свою слабость. Атхо невесело усмехнулся — возраст всё чаще давал о себе знать.

— Погоди, брат, придёт время, и ты заохаешь! подумал про себя.

Почувствовав, что в спине полегчало, Атхо кивнул, и они снова вернулись к прерванному занятию. Пронесли ещё немного и опять опустили. С третьего захода они все-таки подтащили неподатливого идола к нужному месту, и Алмори, опустив нижний конец его в яму, быстро подскочил на выручку к брату. Упираясь ногами в землю, они начали поднимать истукана, который всё глубже проваливался в яму и постепенно выпрямлялся. Потом опустились на землю, точно рыбы, выброшенные из воды, хватая ртами прохладный воздух.

Ровняли долго, зато, когда всё было закончено, Атхо удовлетворённо похлопал брата по плечу. Куванпыл величаво вознёсся над установившими его людьми, надменно взирая на них бесстрастными рытвинами глазниц.

Затем вкопали ещё пятерых идолов и на этом остановились, так как день подошёл к концу. Солнце закатилось за край земли, а лес помрачнел и нахмурился клочковатой проседью лишайников.

Пойкко проснулся поздно. Исавори в шалаше не было. Из незаволоченного проёма несло влажным холодком. Мальчик перекатился по мягкой подстилке из лапника и сухих трав и выглянул наружу. Серое утро встретило его моросящим дождём. Посеревший, взъерошенный лес был глух и недвижим — ни ветер не тронет набрякшие дождём ветви деревьев, ни птица не спорхнёт с куста на куст. Один только дождь сыпал с низкого бледного неба, окутав деревья и землю белёсым налётом. В очажной яме чернели залитые угли.

Исавори нигде не было. В кувасе остались его вещи. Не видно было только колчана с луком. Должно быть, Каукиварри отправился на охоту. Запасы действительно нужно было пополнить.

Пойкко нехотя выбрался из хижины, задрожал от попавших за шиворот капель, втянул голову в плечи и побежал к кустам, возле которых торчала длинная жердь с привязанной к верхнему концу палкой в локоть длиной. Справив нужду, он стремглав бросился назад к кувасу, нырнул внутрь и вжался в сохранившую тепло его тела подстилку. Перевернулся на спину, заложил руки под голову. На жердях был закреплён маленький деревянный человечек — хранитель куваса, точно такой же, как в каждом таало[14]. Он вспомнил, как когда-то, когда он был совсем маленьким, он всё мечтал дотянуться до такого же хранителя в доме исавори. Помнится, старик тогда здорово смеялся. После этого Каукиварри сделал ему двух маленьких человечков, но только лишённых всякого намёка на лицо (играть можно только безликими куклами, иначе можно нанести вред кому-нибудь из живых людей — душа человека может покинуть тело и вселиться в деревяшку). Говорят, такое проделывают злые колдуны, живущие далеко в ледяных горах Севера. От их вредоносной ворожбы люди болеют и умирают до срока. Пойкко снова поёжился, ощутив озноб промеж лопаток.

Он долго ещё лежал, прислушиваясь к тому, как разбиваются о корни срывающиеся с ветвей большие капли. Даже вздремнул немного. Всё же трёхдневный поход давал о себе знать. Он был доволен тем, что сегодня исавори дал ему хорошенько выспаться. Наверное, если бы не дождь, они бы продолжили путь с восходом солнца: Каукиварри не любил спать долго и в других того не терпел. Пойкко блаженно потянулся, зевнул. Да, хорошо!

Для полного удовольствия не хватало только чего-нибудь вкусного и горячего. Пойкко вспомнил о промоченных углях в очаге. Придётся постараться, пытаясь развести огонь в этакую-то сырь! Вот вернётся исавори, принесёт добытую птицу или зверя, а приготовить-то её не на чем. Пожалуй, браниться станет. Мальчик поморщился, от чего стал очень похож на Каукиварри. Мать всегда говорила, что когда он так морщится, то его не отличить от исавори — одно лицо. Исавори… Ленивых-то он не шибко любит.

Пойкко повздыхал, ещё немного понежился на тёплом ложе и сел. Нашарил в сваленных в кучу вещах дедовский топор, искусно сделанный из красноватого кремня, и придвинулся к выходу. Убедившись, что дождь и не думает утихнуть, он покачал головой и полез наружу. Выбравшись, поднялся на ноги и, оглядевшись, свернул влево, направившись к лесу — вечером, собирая дрова, он видел где-то там толстую давно упавшую лесину.

Пришлось немного поплутать по густому подлеску, прежде чем он отыскал скрытый в зарослях тонкоствольной ольхи виденный накануне ствол с осыпавшейся корой. Топор звонко ударил в твёрдое дерево, полетела щепа. Пойкко был осторожен: если ударить вскользь, кремнёвое лезвие может расколоться на куски, и тогда гнева исавори не избежать. Раз за разом он всё глубже врубался в сушину, скалывая с неё сухие щепки. Потом, скинув безрукавку, он собрал щепки и аккуратно завернул их в безрукавку, чтобы не намочил дождь. Затем снова взял топор. Так он сумел наколоть изрядный запас сухих дров, которого вполне хватит, чтобы зажечь огонь и дождаться, пока загорятся мокрые палки.

Вернувшись на стоянку, он выгреб из очага мокрые уголья и золу, выложил наколотые щепки, собрал с нижних веток ёлок пряди лишайника, подсунул их под щепу и достал из-за пазухи огненные палочки. Прикрывая их от мороси, он прижал узкую плашку ногами, вокруг тонкой палки обмотал тетиву крохотного лучка и, вставив обуглившийся от многократного употребления конец палки в маленькую лунку на плашке, начал быстро вращать лучок. Через некоторое время в ноздри ударил едкий запах горелого, а потом показался лёгкий дымок. Пойкко подложил к лунке сухие пряди лишайника и с удвоенным усердием принялся вращать палку. Когда дым сделался гуще и лишайник начал едва заметно тлеть, мальчик отложил лучок в сторону и, припав губами к клочку лишайника, начал осторожно раз дувать красные точки. Когда показался робкий язычок пламени, Пойко подложил разгорающийся комочек в груду щепок. Продолжая старательно дуть на пламя, он накладывал поверх него новые пучки лишайника и щепки, пока пламя не охватило всю кучку мелкого топлива. Тогда мальчик отломил несколько веточек с ели и положил их в маленький костерок, а сверху высыпал остатки щепы. Пока огонь разгорелся, он наломал ещё веток. Вскоре костёр уже весело пожирал влажные смолистые ветки, постреливая по сторонам искрами. Пойкко подсел поближе и подставил вытянутые руки к нежному теплу.

Исавори неслышно подошёл со спины. Чтобы не слишком пугать Пойкко, он словно нечаянно кашлянул на подходе. Мальчик поднялся на ноги и улыбнулся. Каукиварри подошёл вплотную, отцепил от пояса трёх куропаток и подал внуку.

— А я-то иду и думаю, как огонь добывать будем? Думал, придётся есть сырьём, — он кивнул на тушки, которые Пойкко радостно разглядывал. — А тут, чую, дымом потянуло. Ну, значит, зря я боялся: Пойкко у меня молодец!

Мальчик, польщённый похвалой, зарделся.

Вдвоём они быстро насадили добытых птиц на заточенные палки и приставили их к огню. Запахло палёным пером и горелым мясом. С нескрываемым удовольствием потягивая запахи готовящегося угощения, Каукиварри, прищурившись, проговорил:

— Сегодня здесь дневать станем. Сыро в лесу, идти плохо. Отдохнём маленько. Особой нужды торопиться у нас нету. На денёк можно и задержаться — без нас не начнут. Да и пэйги не мешало бы подшить, — он приподнял ступню и показал выглядывавшие из дырки пальцы. — От мокроты разошлись.

Пойкко, еле сдерживая радость, потупился, сделав вид, что озабочен тем, как бы купающиеся в жарком пламени куропатки не слишком подгорели. А в душе он ликовал. Значит, удастся, как следует отдохнуть, но главное, его ждёт продолжение истории о скитаниях героев седой старины, которую вчера после ужина начал рассказывать ему Каукиварри.

Пойкко сидел на устланной мягкой хвоей земле напротив исавори и из-под навеса ветвей поглядывал на небо — не покажется ли долгожданный просвет в тяжёлых тучах?

Ель, под которой они с Каукиварри сидели, практически не давала струям дождя доставать до земли, и потому здесь было сухо и уютно. Лучшего места для того, чтобы укрыться от непогоды, и представить себе было трудно. А дождь с монотонным гулом лил не переставая. Казалось, всё небо решило излиться на землю и поглотить её целиком. Река, видневшаяся сквозь прибрежные тальники, вздувалась буквально на глазах. По тропе, по мхам, перескакивая через выступавшие корни и пробиваясь под ними, повсюду струилась вода. Каждая рытвинка, каждое дупло на упавших деревьях — всё было доверху заполнено водой. Ближняя болотина уже подтопила осоки, хвощи и кусты мелколистной лапчатки. В набухших чёрных водах плавали сбитые дождём листья и гнилой сор. Избитый хлёсткими струями, не выдержавший напора падающей с неба воды, гнул книзу неокрепшие зелёные стебли разросшийся вдоль тропинки малинник.

— Всё Л’ёкко, проказник, — совсем беззлобно сказал Каукиварри. Он сидел, ссутулив плечи, и пучком травы утирал кровь на ушибленной лодыжке. — Его проделки. Не может он без этого. Всякого норовит задеть, подтолкнуть. Откуда взялся этот корень?

Пойкко потёр собственное колено, ушибленное ещё вчера поутру. Нога почти не болела, зато синяк вылез чёрный, с жёлтыми разводами по краям.

— Сколько уж обживаем землю, а Л’ёкко никак не уймётся, всё чужие мы для него! — ворчал исавори. — Аж до кости… И кровь не останавливается. Ну, Л’ёкко! Нашёл, кого мучить! Знаешь, чувствую, не ходок я сегодня.

И отвечая на вопросительный взгляд Пойкко, добавил:

— Нам бы с тобой дотянуть до тайко-сья[15]. Там тоже кувасы стоят, есть где и от дождя, и от нечисти спрятаться. Придётся денёк отлежаться, — он натужно вздохнул. — Стар я…

Пойкко стало жаль старика за то, что ему приходится оправдываться. И так понятно, что надо залечить рану, тут и сильный бы не стерпел, не то что старик. Исавори достал берестяную чашку и подставил её под струи дождя. Подождал, покуда она наполнится, плеснул на кровавый пучок травы и начал обмывать глубокую рану. По бледной худой лодыжке потекли кровяные разводы.

— Дождь поутихнет малость — ты сходи, поищи травы суссо, она кровь останавливает, — попросил дед. — Нет-нет, пускай поменьше дождь станет, не то вымокнешь, — остановил он рванувшегося было Пойкко.

Внук остановился и посмотрел на Каукиварри. Исавори был решителен, смотрел строго. Мальчик плюхнулся на место.

Пойкко успел даже подремать. Долго сидел, всматриваясь в буйную игру прозрачных струй, бьющих в пузырящиеся лужи, в поблекшую лесную зелень, и не ощутил того мгновения, когда сознание его переместилось из Срединного мира в мир грёз — столь неуловима была разделяющая их грань.

Пробудился он под звуки разливающихся робких птичьих трелей. Туман сочился от самой земли, словно дым от костров жителей Подземного мира, подпиравшего всё мироздание. Дрожащими сполохами поднимался он над травой и кустами и, закручиваясь в спирали, медленно уплывал вверх, где смешивался с серостью затянутого неба, и исчезал в ней бесследно. Дождь прекратился, и только падавшие с ветвей капли барабанили по широким листьям разросшихся вдоль тропы чемерицы и пучки.

Пойкко проморгался. Озябшие плечи тронула мелкая дрожь, возвращая тепло в тело. Волглая одежда своими прикосновениями вызывала жгучее желание скорее освободиться от неё. Мальчик взглянул на старика. Тот еще спал, неловко запрокинув голову. Рот его был приоткрыт, и в уголке губ скапливалась слюна. Кровь на ноге остановилась, окровавленный травяной пучок выпал из расслабленных пальцев исавори. Пойкко осторожно, чтобы не потревожить деда, встал и вышел на влажную тропинку. Надо было собрать лечебной травы. Он посмотрел в одну, другую сторону, поразмыслил и свернул вправо, туда, откуда они пришли. Смутно припоминалось, что где-то ему попадались листики суссо.

Он миновал пару изгибов тропы и дошёл до места, где споткнулся и упал исавори. Вот и корень, ловчей петлёй выглядывающий из земли. Дед его не приметил и угодил ногой в ловушку плутоватого Л’ёкко. Поросль суссо он видел где-то дальше. Пойкко помедлил, обдумывая, не лучше ли вернуться. Вдруг исавори очнётся прежде, чем он возвратится. Но решив, что Каукиварри всё и так поймёт, он поспешил дальше.

Поворот за поворотом, Пойкко быстрым шагом продвигался вперёд, внимательно разглядывая землю под ногами. Но чудодейственной травы, способной останавливать кровь и залечивать раны, всё не попадалось. Не обманывает ли его память? Может, он видел траву вообще не сегодня? Вон уже показалось бревно, застрявшее в своём падении меж тесно стоящих ёлок и нависшее над тропой. А отсюда не так далеко до стоянки с древними куванпылами. Не уж-то и впрямь обманулся? Он ускорил шаги и перешёл на бег.

Пригнув голову, мальчик миновал нависшую лесину, как вдруг слева из травяных зарослей на тропу выкатился огромный мохнатый ком. Пойкко с разлёту чуть не врезался в него — успел завалиться на сторону и, возопив во всё горло, проехался на боку, буравя разлетающуюся вокруг чёрную грязь. Бурый шерстяной ком откачнулся и дико взревел. Пойкко судорожно запустил пальцы в траву, крик замер у него на предательски задрожавших губах. Он понял, что угодил в беду: перед ним, медленно отрывая грузное тело от земли, поднимался на задних лапах огромный медведь.

Пойкко начал отползать, елозя ногами и ощущая спиной еловые шишки, валявшиеся на тропе. Пальцы его по-прежнему сжимали выдранный с корнем клочок травы. Медведь, всколыхнувшись лоснящимся жирным телом, вытянул шею в его сторону и вновь заревел, обдав лицо Пойкко непереносимой гнилостной вонью. Сердце мальчика, бешено колотившееся в груди, внезапно замерло. Он живо понял, что настали его последние мгновения. Такая короткая и бесполезная жизнь — даже посвящение не успел пройти! И вот сейчас всё кончится.

Он содрогнулся от осознания того, что прямо сейчас огромные медвежьи клыки и когти начнут разрывать его в кровавые клочья. А он, ещё живой, будет истошно кричать, звать на помощь, чувствуя, как страшный хищник хрустит костями и чавкает, пожирая его живьём. И самое страшное было то, что через это предстоит пройти. Пройти, прежде, чем он попадёт в Туннело[16].

Медведь придвинулся ближе, почти навис над нечаянной жертвой. Рычание его перешло в утробное ворчание, он шумно дышал, принюхиваясь. Пойко заглянул в его разверстую пасть с большими, тронутыми желтизной зубами, с оттопыренной верхней губой, ещё раз ужаснулся и зажмурился, затаив дыхание. Он ждал последнего рывка зверя…

Горловое ворчание хищника смолкло, смрадное дыхание стало ближе. «Ну же, ну! — ожидание становилось невыносимым. Если уж суждено погибнуть, так пускай это произойдёт быстрее. — Скорее!»

Дыхание зверя отодвинулось, и Пойкко подумал, что медведь готовится к броску. Мальчик зашептал слова заученной молитвы, обращённые к всесильному божеству, дарующему жизнь. Вот и всё…

Мгновения растягивались, превращаясь в вечность. Да что же это?! Он лежал, не шевелясь, уже простившийся со всем, что было дорого. Мать, братья и сестрёнки, исавори. Лица родных промелькнули и ушли.

Он услышал какой-то шорох и стиснул зубы. Невольные слёзы покатились по его щекам. Мгновение, ещё мгновение, ещё… Чего же он медлит?

Потом уже в отдалении он услышал шорох. Негромкое ры чание тоже показалось далёким. Он осторожно разомкнул веки и увидел, что медведь на ходится от него в трёх десятках шагов и продолжает удаляться в сторону покинутого ими с исавори стойбища. Зверь ещё порыкивал, но с каждым разом рык его становился всё глуше. Пойкко дождался, пока хищник скроется за деревьями, заслоняющими тропу, и сел, подобрав ноги. В руке он почувствовал что-то мокрое. Глянув на руку, он обнаружил, что пальцы сжимают пучок травы суссо, которую он искал, что едва не обернулось для него смертью. Он ещё долго не мог прийти в себя. Из глаз текли немые слёзы. Спину сотрясала крупная дрожь.

Исавори поджидал его на тропе. Лицо его было серьёзным и несколько злым. Но Пойкко не чувствовал страха и даже робости. Он лишь опустил голову и ускорил шаги. Поравнявшись с Каукиварри, мальчик выставил перед собой кулак с зажатой в посиневших пальцах травой суссо.

— Вот, нашёл, — сказал он, избегая взгляда исавори.

Старик пристально осмотрел его перепачканную грязью одежду, покрасневшие и отёкшие веки и оставил слова негодования и порицания при себе. Проживший долгую жизнь Каукиварри догадался, что с его внуком стряслось что-то из ряда вон выходящее. Но видя, что Пойкко пока не готов открыться, расспрашивать его не стал. Сам расскажет, решил он и кивнул на тропу, предлагая продолжить путь. Внук протянул ему траву, подобрал брошенные под елью вещи и вернулся к старику. Тот молча отвернулся и, опираясь о копьё, неспешно зашагал по скользкой тропе, сильно припадая на раненую ногу.

До покосившейся жердяной огорожи тайко-сья дотащились лишь к вечеру. Исавори едва переставлял ноги, испытывая сильную боль, которую мужественно переносил, ни разу не пожаловавшись. Время от времени он молча останавливался и опускался на землю. Смазывал кровоточащую рану кашицей из жёваных листьев суссо и некоторое время сидел, дожидаясь, когда поутихнет боль. Затем Пойкко помогал деду подняться, и они шли дальше.

Святилище находилось чуть в стороне от основной тропы, на острове, посреди заросшей кочкарником болотинки. Здесь громоздились, вознося ввысь могучие стволы и ветви, старые кедры-великаны. Вся роща была обнесена прозрачной изгородью со светящимися проранами в местах, где жерди подгнили и упали в траву. Вход в священное место ограничивали два перевёрнутых корнями кверху ствола в полтора человеческих роста высотой. Проход между ними закрывала заслонка из переплетённых еловых ветвей. На жердях изгороди, тех что повыше, скалились черепа многочисленных оленей, лошадей, лосей и иной живности, приносимой в качестве даров к тайко-сья просителями. Возле входа виднелось несколько очажных ям, где готовилось жертвенное угощение во время родовых церемоний. Вдоль изгороди, ближе к деревьям, располагалось с десяток корьевых кувасов, в которых останавливались те, кто приходил к святилищу в поисках утешения или чтобы требовать что-нибудь у всесильных обитателей тайко-сья. Сквозь жердник, за городьбой виднелось ещё несколько хижин, в которых обычно, как шепотом объяснил Каукиварри внуку, жили те, кто приходил поститься. На древесных стволах, обступавших святилище, были вытесаны лики хёнки и развешаны большие и малые деревянные куклы, обмотанные лоскутками кожи и связками ожерелий.

Исавори велел отодвинуть заслонку от входа. Пойкко легко сдвинул в сторону нетяжёлый плетёный щит и пропустил измученного болью Каукиварри в узкий проход. Сам последовал за ним.

Внутри огорожи они увидели конус крытой корой кровли полуземлянки — обиталища покровителей рода Сууто. Вся земля вокруг была тщательно очищена от палых веток и тра вя ного сухостоя — только зелень лохматых кочек и мша ни ка. Возле кувасов, располагавшихся по правую ру ку от входа на священную землю тайко-сья, лежали аккуратно уложенные дрова. Сами хижины смотрелись ухоженными и прибранными. Над входом в каждую белели завитушки бересты, испещрённые чудодейственными знака ми. Полы, проглядывавшие сквозь неприкрытые проёмы, были застланы циновками, плетёными из ивовой коры. У каждого куваса стояли деревянные болванчики, выкрашенные в красный цвет. На утоптанной площадке перед хижинами было выкопано несколько очажных ям — вычищенные, они зияли чёрными дырами.

Пойкко с любопытством осматривался по сторонам. Исавори же, ни к чему не проявляя интереса, повернул к кувасам, торопясь скорее присесть и заняться раной. Он проковылял вдоль ряда островерхих хижин и остановился возле одной из них. Рукой поманил к себе Пойкко.

— Кто-то живёт здесь, — сказал он подошедшему внуку и указал на расставленные у стены куваса берестяные миски и короба.

На жердине, воткнутой в землю позади хижины, висела новая, украшенная затейливым орнаментом кожаная рубаха. Пойкко присел на корточки и заглянул внутрь куваса. Когда глаза его пообвыкли к затаившейся под сводами полутьме, он различил устроенное у дальней стены ложе их шкур, какие-то тюки, плетёные корзины, короба, развешанные вдоль стен мешки. Над изголовьем постели висела облачённая в миниатюрную одежду кукла хранителя. На циновке возле ложа лежал разверстый мешок с обитыми камнями, на полу вокруг него валялась россыпь мелких отщепов и сколов — следы недавних трудов неведомого мастера.

Пойкко распрямил ноги и взглянул на усевшегося возле соседнего куваса Каукиварри. Старик промывал рану, поливая себе из бурдюка. Рана вновь открылась и сочилась кровью. Челюсти исавори шевелились — Каукиварри старательно измельчал редкими зубами листья суссо.

Мальчик подошёл и уселся рядом. Пока дед лёгкими прикосновениями смывал кровь и накладывал новую порцию мази на ногу, Пойкко с сочувствием поглядывал на него, кривя лицо в гримасе сострадания. Исавори пыхтел и отдувался, временами пальцы его замирали, и по лицу проходила судорога — видно, нечаянно сам себе причинял боль.

Ощутив позывы пустого желудка, Пойкко взял из кучи охапку дров, занялся костром. В сумке исавори ещё оставалась пара куропаток, добытых самим Пойкко прошлым вечером, которых надлежало поскорее съесть, тем более, что и так подходило время ужина.

Пока Пойкко разогревал заранее поджаренные птичьи тушки, исавори растянулся на земле и тихо лежал, лишь время от времени отгоняя с лица назойливых насекомых. Он был задумчив, на лице его обострились морщины — нога никак не давала забыть о себе. Когда еда приспела, Каукиварри, превозмогая неохоту, сел и придвинулся к костру. Внук подал ему горячую, прокопчённую до черноты тушку, и старик лениво впился в неё зубами.

После еды они отдыхали, развалившись на пушистой траве, наслаждаясь тёплым вечерним солнцем. Лес пообсох, но дышалось легко. С болот и реки навевало влажной прохладой.

Каукиварри ни о чём не расспрашивал, но Пойкко чувствовал, что исавори ждёт от него объяснений. А мальчик не знал, как и с чего начать. Почему-то ему казалось, что дед начнёт ругать его за самовольную отлучку, а рассказ о встрече с медведем, ставшей итогом его похождений, вообще мог вызвать у исавори вспышку гнева. О такой встрече следовало бы умолчать, но Пойкко решил ничего не скрывать, потому как сам Каукиварри всегда учил его быть честным. Стараясь придать своему голосу некоторую небрежность, Пойкко напомнил деду о своей отлучке.

— Это хорошо, что ты отыскал листья суссо, — кивнул исавори, морща седые брови. — Но впредь надо предупреждать, когда уходишь.

Каукиварри задержал цепкий взгляд на лице внука, и Пойкко показалось, что старик заранее всё знает. Смутившись, мальчик не смел смотреть деду в глаза, а тот, почуяв неладное в душе внука, придвинулся плотнее. Кусая губы, нервно накручивая на пальцы завязки своих перепачканных грязью пэйги, Пойкко, наконец, решился и заговорил:

— Я шёл по тропе в сторону стоянки с куванпылами, — он запнулся, смахнул с раскрасневшейся щеки комара, почесал нос и продолжил, по-прежнему не находя сил смотреть в глаза строгому собеседнику. — Я дошёл до бревна, что висит над тропой и тогда… я не заметил… он… медведь…

От волнения у него перехватывало дух. Чувство вины мешало сосредоточиться. Медленно, отгоняя ненужную, но вполне объяснимую робость, он поведал исавори всё от начала и до конца. Рассказ получался нескладным — Пойкко не мог подобрать нужных слов, запинался, начинал повторяться, а то и вовсе замолкал.

Исавори слушал с настороженным вниманием, не перебивая. В паузах, во время которых Пойкко старался припомнить малейшие подробности происшедшего, Каукиварри громко сопел и теребил чахлую бородёнку. Он тоже заметно нервничал, но сдерживался, давая возможность внуку выложить всё до конца.

Когда Пойкко окончил рассказ и покорно опустил голову, готовый принять любое наказание за свою неосмотрительность, Каукиварри долго не мог вымолвить ни слова. Может, внук и поступил опрометчиво, но не менее виновен и он сам: ведь это именно он, а никто иной, просил мальчика отыскать траву суссо. Кто ж знал, что поиски её выведут Пойкко на медведя? Разве что — Л’ёкко.

— Это хорошо, что всё так кончилось. Должно быть, ты напугал медведя. Редко кому удаётся так легко отделаться. Медведь — могучий зверь. Он помогает Таапо, хозяину.

Каукиварри говорил важно, с расстановкой, хотя в душе его творилось смятение, не меньшее, чем у Пойкко. Но он не был ни толкователем, ни колдуном. Наверное, всё это что-то значит, но что именно — остаётся загадкой.

Пойкко столкнулся с воплощением Силы и остался жив. Почему, зачем? Чей промысел стоял за случившимся?

Старик снова лёг и более не произнёс ни звука. Смежил веки и притворился спящим; нужно было многое обдумать. И обязательно, придя в стойбище Саусурри, надо отыскать знающего человека и всё ему рассказать. Теперь, накануне посвящения Пойкко, это событие могло приобрети особое значение. А вдруг, это знак свыше? Каукиварри начал перебирать в памяти людей рода Сууто, пытаясь припомнить тех, кто мог бы оказаться полезен. Старый колдун Сууто умер. Отличный был человек, многое знал, умел разгадывать тайны. Он бы обязательно помог. А кто теперь там говорит с духами, исавори не знал: должно быть, кто-то из молодых.

Пойкко забрался внутрь облюбованного ими куваса и занёс внутрь их с исавори вещи. Постель устраивать было не из чего. Что ж, придётся спать просто на циновке. Хотя можно принести лапника, но сегодня делать этого не хотелось: пришлось бы идти подальше в лес — на болотине и в тайко-сья ничего трогать, тем более ломать, нельзя. А в лесу можно опять столкнуться с медведем, чего страшно не хотелось. Лапник, в конце концов, можно принести и завтра. Рассудив таким образом, Пойкко вылез из хижины и пошёл побродить по тайко-сья. Дед, похоже, действительно уснул. Дыхание его стало ровным и глубоким.

Мальчик побрёл вдоль изгороди, рассматривая черепа, висящие на жердях, и пузатых болванов, расставленных у подножия каждого из кедров. Он никогда ещё так свободно не расхаживал по священному месту, даже у себя дома. На молениях, если исавори брал его с собой, было как-то не до разглядывания диковин тайко-сья. Обычно дед поручал ему разводить жертвенный огонь, раскладывать амулеты, а после заставлял истово просить покровителя рода и предков помощи в каком-либо деле. Как-то не до болванов было, да и боязно. Раньше он вообще старался не слишком-то глазеть по сторонам, боясь прогневить духов. Теперь же можно было осмотреть всё подробно, благо что тайко-сья принадлежало другому роду.

Он неторопливо шагал вдоль забора, подходил к истуканчикам, присев на корточки, внимательно их осматривал, иногда даже трогал. На дальней от кувасов стороне тайко-сья, где деревья скрывали от глаз хижины, Пойкко приостановился и взглянул на святая святых — обитель покровителя.

Видно было, что кровлю на нём недавно починяли. Пласты свежей коры, уложенные поверх берестяных полос, поблёскивали на заходящем солнце каплями выступившей смолы, запах которой долетал до него даже с расстояния в тридцать локтей. А вот брёвна выступающих из земли венцов были старыми, посеревшими от непогоды и покрытыми сочными лепёшками мха. Здесь, у задней стены святилища, был вкопан накренившийся от времени истукан, оскаленным страшным ликом отпугивающий всякую нечисть со стороны подступавшего к самой городьбе дремучего леса. С ветвей кедров, в сени которых стояла полуземлянка, свисали гроздья оберегов и подношений, полоски потемневшей бересты и лоскуты крашеной кожи. Выглядело всё это пугающе.

Пойкко испытывал страстное желание приблизиться к святилищу и даже заглянуть внутрь, но, помня наставления исавори, не стал подходить ближе. Он не колдун и не смотритель тайко-сья, он даже не стал ещё полноценным членом рода, а значит не имеет никакого права тревожить покой покровителя, пусть даже и чужого.

Устав от созерцания вместилища родовых святынь Сууто, Пойкко двинулся дальше. Обогнув полуземлянку, он пошёл к кувасам, видневшимся промеж кедровых стволов. В памяти всплыла песня, которую обычно пел исавори во время их совместных посещений святилища. Язык и губы Пойкко зашевелились, и он запел тихо, почти бесшумно. Покачивая головой и пританцовывая в такт песне, Пойкко вышел из-за загораживающих обзор деревьев. Душа его тоже пела: он радовался покою, дарованному сегодняшним вечером. Завтра будет новый день, новые заботы, но пока, на исходе этого, можно всецело отдаться блаженству ничего неделания. Он даже представил себе, как, забравшись в хижину, растянется на жёстком ложе, прислушается к щебету птиц, прощальным гимном отпускающих светило в ночь, сладко зевнёт, прогонит прочь все дурные воспоминания проходящего дня и погрузится в сладкий, такой необходимый после пережитого, сон.

Он отошёл от изгороди и, срезая расстояние, направился прямиком к кувасам. Но когда он оказался прямо напротив входа в тайко-сья, заслонка, загораживающая проход между столбами, вдруг зашевелилась и отвалилась вбок. Пойкко от неожиданности отпрянул назад. Слова песни застряли где-то в глубине горла, он поперхнулся и закашлялся. А в тесном проходе возникла маленькая согбенная фигурка с вязанкой хвороста на спине. Что сразу бросилось в глаза Пойкко, так это белая как снег копна волос на голове пришельца и смуглая, землистая кожа его сморщенного лица. Мальчик почувствовал дрожь под коленками и объявшую тело слабость. Именно так рисовало его воображение образ коварного лесного старичка, творящего всевозможные козни охотникам, — вездесущего Л’ёкко. Пойкко сложил пальцы в оградительный знак и выставил руки перед собой, заслоняясь от возможной каверзы лесовика.

Меж тем последний, не подымая головы, деловито повернулся к Пойкко спиной и вернул заслонку на место. Затем, всё так же глядя под ноги, засеменил к хижинам. Пойкко медленно распрямился, на всякий случай продолжая закрываться скрещенными пальцами и переступая с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесие. Крохотный старичок, уловив движение, резко вскинул голову и, заметив только теперь стоящего напротив незнакомца, опешил и остановился на полушаге. Челюсть его, прятавшаяся в реденькой лохматой бороде, медленно поползла книзу, а тоненькие щелочки глаз расширились. Он весь подобрался, точно застигнутый врасплох паук, и стал казаться ещё меньше прежнего. И выглядел он напуганным ничуть не менее Пойкко. Лицо его, покрытое мелкой сеточкой морщин, сделалось беззащитным и жалким. Мальчик, уловив исходящий от него испуг, не торопясь опустил руки и расправил плечи, обретая потерянную было уверенность.

Старичок, несколько долгих мгновений вглядывавшийся в Пойкко колючими зрачками, встряхнулся. Лицо его задвигалось, складываясь в гримасу, руки, слепо пройдясь по животу, пошли вверх и остановились у груди. Старичок громко фыркнул, и губы его разошлись, открыв чёрную щель, через которую начало прорываться утробное бульканье.

— Ну и напугал! — протянул он и вновь забулькал.

В этих звуках Пойкко с удивлением разгадал смех пришельца.

— Ну и ну! Чуть до смерти не довёл, — старичок приложил ладони к сердцу. — Так и обмер весь.

Затем в глазах его промелькнула задоринка.

— Ты откуда здесь взялся? Давай знакомиться. Меня зовут Тыйхи, — представился он.

В сероватых сумерках, расположившись вокруг весело горевшего небольшого костерка, ощущая внутри приятную тягость сытых желудков, они чинно беседовали, вяло отмахиваясь от наседавшего комарья.

— А ведь ты меня, однако, за Л’ёкко принял! — Тыйхи забулькал, словно кипящий бурдюк, и хитро прищурился.

Лицо Пойкко зарумянилось. Он не находил ответа и смущался всё больше и больше.

— Знаю, знаю! — кивнул старичок, скаля щербатый рот. — Так-то частенько бывает. Люди пугаются. А вообще-то я мирный.

Выручая не знающего куда себя деть внука, Каукиварри пришёл на помощь:

— Не так-то и похож, надо сказать. По мне, так и вовсе не похож. Я сразу понял, кто ты есть, хотя до того не встречал.

— Ладно, — махнул рукою собеседник, — все так говорят. Но я-то наверняка знаю, что обо мне думают.

Он вновь улыбнулся.

— Да это и не удивительно.

Пойкко невольно покосился на горбатого чудного старичка: Л’ёкко, да и только!

— Что слышал обо мне, то приятно, — горбун сменил тон и заговорил серьёзно. — Надеюсь, ничего плохого. А я тоже знаю, зачем вы здесь.

Каукиварри кивнул.

— Посвящение, — продолжал Тыйхи, бочком, чтобы не поранить огонь острым краем, подкладывая в костёр новую ветку. — Народ уже собирается. Три дня, как пришли люди от Ноппиляне, Полвиен. Привели мальчишек целую кучу! Наши тоже отправились в ближние и дальние стойбища. Скоро загорят костры и рассеются дымом богатые воздаяния! Хорошее время!

Он поднял и покрутил в руке зажаренного окуня, мотнул головой и вернул на место. Лениво осмотрел добрую кучку оставшегося жарева, к которому уже никто не притрагивался, и сглотнул слюну, подавив сытую отрыжку.

— Когда в стойбище пойдёте? — спросил он погодя, заметив некоторую сдержанность гостей, до сих пор присутствующую в их отношении к нему — «хозяину» тайко-сья.

Каукиварри сдвинул брови, шмыгнул и заторопился с ответом:

— Да может уже завтра отправимся. Вот если б не это, — он горестно махнул на свою покалеченную ногу. — Мы бы не завернули на чужое тайко-сья. Да идти уж совсем невмоготу стало. Поначалу и подумать не мог, что так-то выйдет.

В голосе исавори звучали нотки смущения, и Пойкко стало жалко деда, вынужденного стыдиться своей немощи.

Горбатый Тыйхи сочувственно прицокнул языком.

— Да куда ж ты завтра пойдёшь? Рана-то не пустяшная. Отлежись. Полегчает — пойдёте. Тут недалеко совсем — потихоньку до вечера добредёте. А я только рад буду.

Тыйхи хитро прищурился и добавил:

— Я уж на протяжении целой луны с людьми-то только мельком вижусь. Так что мне только в радость.

Каукиварри с благодарностью кивнул.

— Меня в наказание сюда отправили. Две луны велено кормить предков, молиться и следить за святилищем. Таково моё наказание. Идти мне некуда, в стойбище не пускают. Иногда ноий[17] придёт, иногда охотник какой заглянет, чтобы предков умилостивить. А так всё больше один, — горбун смахнул капельку пота, струящуюся по переносице, и усмехнулся каким-то своим мыслям. — Одно и спасение от одиночества, что пропитание себе ищу едва ли не каждый день.

Он указал на жареных окуней.

— Будьте моими гостями. Голодом морить не буду: сетей-то у меня не одна — всегда с лихвой добывал.

Исавори часто кивал, слушая излияния Тыйхи. Когда тот замолк, Каукиварри вдруг спросил:

— Кто нынче ноий у вас?

— Да Харакко, — лёгкая тень набежала на добродушное лицо маленького старичка. — Молодой совсем. Это он меня и… отправил сюда.

— Прежнего-то ноия вашего я знавал, — сказал исавори. — Он сильный был, многое умел.

— О-о, — протянул Тыйхи, — прежний не чета теперешнему. Этот пока птенец. Старый ноий ему всего-то не успел передать, помер. Вот и приходится Харакко частью у других учиться, частью самому до всего доходить.

— А не знаешь ли кого, кто бы мог рассудить одно хитрое дело? — Каукиварри несмело взглянул горбуну в лицо, но тут же отвёл взгляд. — Кого-нибудь знающего… Ну, не ноия, но кого-нибудь…

Напряжённое лицо исавори приняло растерянный вид, и он умолк, прикусив нижнюю губу. Тыйхи сузил глаза, склонил голову набок.

— Кого-то вроде ноия, — подсказал он.

Каукиварри ответил торопливым кивком.

— Старики наши уж вымерли, — задумчиво начал горбун, закатывая глаза к небу. — Харакко вам не помощник, сам мало что знает.

Крохотные глазки Тыйхи вновь опустились к собеседнику и заблестели.

— Остался я почти что один из старших. Куйся уж не жилец, лежит в доме и не говорит вовсе, как по весне с ним худо сотворилось. Духи похитили его язык и лишили тело остатков силы. Он тоже знаток отменный был… Да! Теперь один я. Что-то знаю. Пригожусь ли?

Заметив недоверие в глазах Каукиварри, старичок прибавил:

— Я старому ноию помогал часто. Я ведь лишь половина человека, — он забулькал и, с трудом дотянувшись до своего горба, звонко похлопал по нему. — Меня только ноий и уважал. Охотник из меня никудышный — я и бегать не в силах, разве что рыбу сетями да ловушками черпать.

Каукиварри огладил бороду, задумчиво почесал нос, склонил голову на левое плечо, потом на правое. Пойкко наблюдал за ним, догадываясь, зачем собирался исавори искать знающего человека.

— Я и не знал, что ты был помощником ноия, — наконец заговорил он, выдержав долгую паузу. — Про тебя всё больше смешного рассказывали.

Тыйхи вновь забулькал.

— Смешное — не худое! — проговорил он, ухмыляясь в бороду. — А то, что помогал ноию — правда. И учился у него. Только вот люди не замечали. Ты не страшись. Помогу ли — не ведаю. Но точно не наврежу. Расскажи, может, сгожусь на что.

Над костром повисла неловкая тишина. Пойкко, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не нарушить её, напряжённо ждал решения исавори, переживая внутри и боясь показаться их новому знакомцу недотёпой, который, по собственному недомыслию, чуть не угодил в лапы к медведю.

— Хорошо! — исавори встряхнул головой и устремил на горбуна решительный взор. — Слушай…

Пойкко весь подобрался и обратился в слух. В каком свете представит исавори перед этим странным человеком всё произошедшее?

Тихо дотлевали головёшки в затухающем кострище. На потемневшем небе проступали звёзды. Комары попрятались в болотной осоке и больше не досаждали тихо сидящим у костра людям. Лица всех троих были задумчивы и спокойны. Даже Пойкко теперь, после рассказа исавори, не испытывал той бури противоречивых чувств, что наполняла его сердце перед долгой дедовой речью. Каукиварри, словно выдохшийся от быстрого бега олень, обмяк и спокойно ожидал, пока Тыйхи обдумает его слова. Последний, глядя куда-то в пустоту, теребил жидкую бородёнку и что-то неслышно бормотал себе под нос.

— Я услышал твои слова, — нарушая безмятежность, тихо заговорил Тыйхи. — И прежде приходилось слышать мне подобное. Медведь — грозный зверь. Не всякий охотник отважится выступить против него. Но люди встречаются с медведем, даже когда не желают того. Некоторых он не трогает, отпускает. Иных же превращает в свою добычу.

Он умолк ненадолго, обдумывая свою речь, а затем продолжил:

— Бывали и вовсе чудные случаи. Медведь похищал ребёнка, уносил его в лес и там оставлял. А после, отыскав малыша, люди долго гадали, почему же зверь не убил его. Всякое думали. Я сам слышал такие истории. Кто-то говорил, что, должно быть, медведь был просто сыт. Кое-кто не верил вовсе. Мне трудно судить. Меня там не было. Такое бывает. Ты хочешь знать, что я думаю?..

Голос старичка окреп. Он отбросил палую ветку, которую, сам того не замечая, крутил между пальцев. Потом уставился на Пойкко.

— Я и раньше, слушая подобные рассказы, долго думал, почему так происходит. Ответа не находил. Но сегодня, когда ты попросил моего совета, я кое-что понял. Не знаю, так ли всё на самом деле, но иного объяснения у меня нет.

Он облизнул пересохшие губы и перевёл взгляд на Каукиварри.

— Иной раз некоторых людей отмечает Изначальная сила. И те, кто сам является сосудом, вмещающим Тайко, чувствуют это. Л’ёкко, юхти, Таапо и иные существа сами наделены немалой толикой Тайко. И они чувствуют её присутствие.

Он умолк. Каукиварри настороженно повернулся к внуку и с удивлением посмотрел на него.

— Да, это всего лишь догадка, но иного я не могу представить. Тайко вездесуща, но в разных существах её присутствие неодинаково: в одних её больше, в других — меньше. В людях её немного, но всё же в некоторых, видимо, больше, чем в остальных. — Тыйхи был непривычно серьёзен, голос его был сухим и вкрадчивым. — Сам человек может и не подозревать, что в нём скопились излишки Тайко. Но духи, хозяева и всякая нечисть чуют это. От того и случаются иногда странные вещи…

— От того медведь не трогает человека, — перебил его Каукиварри.

— Да. Потому и не трогает, — подытожил Тыйхи, вновь просветлев лицом. — Но зверь не распознает Силу.

— Нет, не распознает, — кивнул по привычке исавори, отворачиваясь от внука.

— Только те, в ком пребывает Тайко, видят её в других.

Пойкко обдало холодом, а затем окунуло в жар.

— То был не медведь, — торжественно провозгласил Тыйхи, привставая с земли.

— А сам Таапо, — закончил за него Каукиварри, опуская затуманенный взор к трепещущим в сгущающейся темноте уголькам.

Ночью приходили юхти. Они бродили вдоль кромки непроглядной чащи, выли, трещали валежником, фыркали и сопели. Но никто из них так и не решился ступить на тропинку, ведущую через болотину к обнесённому полусгнившей городьбой святилищу.

Влажный ветер подвывал в глубоких распадках, колыхал косматые рощи низкорослых кряжистых ёлок, стелил на угоре белёсые стебли прошлогодних трав. Высокое лазурное небо, испещрённое разводами облачного невесомого пуха, приглушало яркость свечения весеннего солнца и веяло на просыпающуюся землю тихой печалью. Над плавной линией отрогов, расходящихся на север и юг, парили, купаясь в струях бодрящего ветра, и перекликались печальными голосами птицы света — коршуны, не так давно принёсшие на своих крыльях долгожданное тепло.

Вёёниемин отдыхал, вытянув ноги и облокотившись на торчащий из каменистого пологого склона еловый пень с отставшей и осыпающейся корой. Подставив ветру загрубелое после зимы лицо, он оглядывал громоздящиеся слева отроги и вслушивался в отдалённый клёкот коршунов. Время от времени он подносил к губам зажатый в руке ломоть вяленого мяса и, впиваясь в него крепкими зубами, отхватывал изрядный кусок, а потом медленно жевал его.

Горы уходили в даль, теряли охристо-бурый окрас, наливаясь синевою, и таяли у горизонта. Он оглядывал громоздящиеся, подпирающие друг друга хребты, и сердце его не покидала печаль. Эти горы, эти островки елового леса, разбросанные тут и там на склонах и в лощинах, заросли тальника вдоль громкоголосых ручьёв, всё это было его домом — владениями его рода. И вот теперь он прощается с этой землёй, покидает её и, кто знает, увидит ли когда-нибудь впредь. Ведь вслед за ним пойдут остальные, снявшись с насиженных, веками обживавшихся поколениями предков, земель.

Грусть, словно черви гнилушку, подъедала сердце. Люди все как один так долго ждали весну, надеясь, что вместе с новым солнцем позабудутся тревоги и горести длинной зимы. Но надежды рухнули, растаяли вместе со снегом. Опустела, осиротела родная земля. Ох, Вёёни, оскуделая, умирающая Вёёни!

Он дожевал мясо, хлебнул из бурдюка остатки родниковой воды. Пора было отправляться дальше. Долг звал его вперёд. Вёёниемин повернул голову вправо, туда, где увалы резко обрывались и начиналась бескрайняя Таасан — Великая равнина. Бурая поверхность её была испещрена бесчисленными озерцами талой воды и сочно-зелёными пятнами пробивающейся травы. Наискось плоское пространство перечеркнула узкая линия отражающей небо реки, которая уносила ледяные воды, рождённые в недрах Срединного хребта, куда-то к северу. Туда, в далёкую Страну мрака и холода, ему и предстояло идти.

Взвалив на плечи походный мешок, лук, колчан и подобрав копьё, Вёёниемин ещё раз взглянул на горы, ощущая, как что-то заныло глубоко внутри, круто развернулся и под звуки тоскливой песни коршунов, которую наносил ветер, начал быстро спускаться по склону.

Спустившись к подошве бугра, он остановился, встал на одно колено и потрогал прорастающие из земли нежные побеги первых трав, улыбнулся, словно только сейчас осознав, что зима со всеми её тяготами и горестями осталась позади. Неплохо уже хотя бы то, что пережили её, пусть и не все, но пережили. Род не погиб, а это главное. Пусть предстоят перемены, новые испытания, пусть будет нелегко — всё можно пережить. А вот вторую зиму, которая будет уже не просто скудной, но голодной, пережить удастся ли?

Он ещё раз оглянулся на горы, вдохнул слетавший с их вершин ветер, мысленно прощаясь с ними. Увидит ли он ещё раз родимую Вёёни? Потом поднялся и, устремив взгляд вперёд, быстро зашагал в открытую степь.

Он решил выйти к берегам реки, намереваясь следовать вдоль её берегов, по крайней мере, покуда ему будет с нею по пути. Ещё никто и никогда из племени не ходил вниз по её течению далее чем на три-четыре дня пути. Зачем человеку без какой-либо весомой причины идти по доброй воле в Страну мрака? А вот ему, гляди ж ты, надо во что бы то ни стало.

Этой весной каждый из пяти родов племени отправил разведчиков искать новые земли, которые могли бы стать новой родиной его народу. Род Ханахеен отправил его, Вёёниемина, навстречу северным ветрам. Сууто послали своего человека к Большой реке, что была дальше на запад, чтобы посмотреть, нет ли там утраченного изобилия. Разведчик Нопиляне пошёл сквозь горы. Два рода вообще, как только сошли снега, снялись с мест и отправились на восток, вознамерясь пересечь Срединный хребет, чтобы попытать счастья там. Народу надлежало разделиться, чтобы пережить трудное время.

Вёёниемин брёл по набухшей земле, обходя стороной залитые водой впадины и озёра. Низкие берега её ничем не выделялись на ровной поверхности Таасан. Лишь далеко на северо-западе, сквозь дымку испарений, темнели островки елового леса, обозначая её течение. До вечера ему нужно было достичь их.

Когда он проходил мимо тронутых рябью мелких озёр, в воздух с тревожными криками подымались стайки пернатой мелюзги, начинавшей кружить над головой. Толко тогда, когда он отходил на порядочное расстояние, успокоившиеся птицы опускались в траву к своим птенцам. На мелких волнах покачивались, держась поодаль, озабоченно покряхтывающие утки. Из-под ног с писком выскакивали мыши и с тихим шелестом исчезали в увядшей траве. Таасан всё ещё была полна жизни, но то было лишь слабым отголоском былого.

Обходя очередную мелководную лужу с торчащими щётками травостоя, которые покачивались над водой, он заметил что-то белёсое, выступающее над её поверхностью. Подойдя ближе, он понял, что это была часть скелета зверя суури[18]. Несколько крупных позвонков, огромные кости ног и куски раздробленного черепа — всё то, что не унесли с собой охотники и не растащили хищники и падальщики. Вёёниемин даже припомнил тот год, когда был добыт этот суури. То было осенью, перед первым снегом — в тот год погибла его Анекеннарра[19]. Погибла нелепо и неожиданно. Да разве по иному бывает? Тогда они вместе с семьёй старшего брата ушли к самым высоким вершинам, увенчанным снеговыми шапками, заготавливать сарану[20]. Анекеннарра, жена брата и их с Атхо младшая сестра с утра ушли вверх по лощине на солнечные луга вместе с детьми. А они с братом отправились поохотиться на круторогих баранов, стадо которых заприметили за день до того.

Охота была удачной: добыли двух самок, жирных, покрытых великолепной шерстью. Вернулись в лагерь и занялись разделкой добычи, поджидая женщин и детей, которые скоро должны были вернуться. И вскоре действительно увидели бегущую по пышной высокой траве Каарви. Она бежала не разбирая дороги, спотыкаясь о глыбы, проваливаясь в рытвины, подскальзываясь на жирных стеблях вызревшей пучки, падая и вновь подымаясь. Встревоженные охотники, побросав разделочные ножи и скребки вышли ей навстречу. А она ещё издали начала что-то кричать, махать руками.

Дрожащий голос её то и дело срывался, тонул в схлипах. Вёёниемин до сих пор помнил, как похолодело тогда его сердце, будто кто сыпанул на него пригоршню снега. Он как будто уже предчувствовал случившееся. Сестра буквально врезалась в них, тут же заголосила во весь голос. Словно во сне Вёёниемин слушал её сбивчивые объяснения, и до него с трудом доходило, что сестра рассказывает про его Анекеннарру. Из рассказа он вынес лишь то, что с его женой случилось несчастье.

Наперегонки кинулись они по узкой тропе, идущей вдоль пенистого стремительного потока, прыгающего между камней. Прошли вдоль выступающей скалы, взобрались на уступ, с которого белой лентой спадал ручей, продрались через ольховник, поднялись ещё на один уступ и…

Там, у подножия следующего уступа, совсем невысокого — человеку едва по грудь будет — сидели, склонившись над недвижимым телом жена Атхо, их дочь и сынишка. Рядом, на постланной на влажную землю шкуре, лежала, тихо похныкивая крошка Явке. Личико её была выпачкано грязью, на губах виднелись свежие ссадины. Вёёниемин, как оглушённый, ткнулся коленями в спину женщины Атхо, та покорно отстранилась, пропуская его. На земле лежала Анекеннарра, с аккуратно уложенными вдоль тела руками и вытянутыми ногами. Волосы её слиплись от крови, всё ещё обильно изливавшейся из раны. Одного взгляда хватило Вёёниемину, чтобы понять, что здесь произошло.

Каарви потом всё подтвердила.

Нагруженные мешками и полными сумками, они возвращались к стоянке. Анекеннарра, держа Явке на руках, шла первой. Она распевала детскую песенку и улыбалась малой дочурке, которой не было ещё и года. Уже много раз женщины вместе с детьми ходили по этой тропе, и потому никто не предвидел худого. К тому же и никаких дурных знаков не было. В общем, Анекеннарра поскользнулась на скользком камне и с дочкой на руках упала с уступа. Упала и ударилась головой о выступающий камень. Хвала предкам, Явке не сильно ушиблась: вырвавшись из рук матери, внезапно потерявшей опору, она отлетела далеко в кусты, где гибкие ветви сдержали её падение. А вот Анекеннарре повезло меньше. Даже не вскрикнула: упала и умерла. Когда через пару мгновений Каарви склонилась над ней, то не услышала ни дыхания, ни стука в её груди. Анекеннарра была мертва.

Вот так, не вовремя, умерла его прекрасная Анекеннарра, оставив его одного с совсем ещё маленькой дочкой.

А в начале зимы, уже после охоты на того суури, несчастье пришло во второй раз. Его маленькая дочь, с которой теперь нянчилась Каарви, вдруг занемогла. Плакала, кричала в горячечном бреду. Никакие настои из трав и кореньев не помогали. Ноий тоже оказался бессилен, хотя не отходил от ребёнка до самого конца. Так и ушла она в Мир теней, не получив второго имени. Схоронили её в каменной осыпи, навалив на могильную лунку большие глыбы.

С тех пор прошло долгих четыре года. Он так и не связал свою жизнь с другой женщиной.

Вёёниемин пошевелил концом своего пэйги большой позвонок суури, постоял немного, вспоминая подробности той охоты, и пошёл далее.

Дойдя до берега неширокой речушки, он повернул вниз по течению и, следуя узкой тропинкой, пробитой в земле поколениями сайгаков, лошадей и бизонов, направился к дрожащей во влажном мареве тёмной полоске ельника.

Огороженная куванпылами стоянка располагалась на опушке ельника. Тропа, ведущая к реке, тоже была защищена парой безликих идолов и вытесанными на деревьях намо. Вёёниемин прошёл к кувасам, сбросил поклажу и осмотрелся.

Пять маленьких хижин образовывали круг, в центре которого находился очаг. Всё это было ему хорошо знакомо, так как на этой стоянке он бывал не раз. Теперь, после зимы, лагерь выглядел запустелым и потрёпанным. Повсюду виднелись следы пребывания непрошеных гостей. Вот лисы грызли старые брошенные кости, что-то откапывали на пороге одного из кувасов. Вот медведь, должно быть по осени, разворотил с одного края выложенный камнями очаг (медвежья шерсть клочьями свисала с низких колючих ветвей обступавших стоянку деревьев). Вот птицы скинули с одной из хижин куски коры, отчего в образовавшуюся дыру всю осень падал дождь, а зимой заносило снег. Теперь в кувасе стояла вода, залившая берестяную подстилку. Да ещё какие-то перья, заячий пух…

Вёёниемин первым делом поправил очаг, вернув вывороченные камни обратно в яму. От прикрытой корьём кучи промеж кувасов подтащил дров. Затем взял бурдюк, выплеснул из него остатки воды и пошёл к речке.

Неощутимый под прикрытием ельника, здесь вовсю гулял пронизывающий ветер с ледовых шапок, что возлежали на самых высоких вершинах в сердце Срединного хребта. Там зима ещё крепко держалась, вцепившись ледяными когтями в скалы, не желая уступать напору безоговорочно побеждающей весны. Там, в глубине гор, лежали вечные льды и снежники, туда не дотягивались горячие языки летних ветров. Там выжидала своего часа, затаившись в холодном поднебесье, зима и все её злые спутники — лютый мороз, вьюга, глад и всевозможные моры, что вместе с зимой спускаются на землю.

Охотник ступил на зашуршавшую под ногами мелкую гальку, прошёл к воде, присел на корточки, и всмотрелся в бликующее отражение. На него глядело молодое решительное лицо, чуть тронутое худобой, с обветренными впалыми щеками. Светлые, цвета льда глаза настороженно посверкивали из глазных впадин. Негустая русая борода и жиденькая полоска усов над верхней губой выглядели незавершённо, несколько молодя своего хозяина. Взлохмаченные, давно не мытые волосы патлами свисали из-под видавшей виды маленькой круглой шапочки, надвинутой на самые брови. Оленья замша повышаркалась, а кожаное шнуровое плетение орнамента местами порвалось и пообтрепалось. Поверх глухой замшевой куртки, свисающей ниже пояса, была надёта распашная безрукавка, скроенная из козлячьей чёрной шкуры мехом наружу. На шее висела связка ожерелий из зелёного камня.

Вёёниемин заглянул через плечо своего отражения — там всё так же колыхались на ветру скошенные на одну сторону макушки деревьев. Мир-отражение жил той же жизнью. Или, попросту, копировал то, что происходит здесь? Хитроты Тайко не избыть никому, разве что юммала[21] знают ответы.

Вёёниемин закинул бурдюк в воду и, наполнив его, поднялся на ноги. Он никогда толком не понимал всего того, что касалось Тайко, юммала, юхти, духов и душ. Он был охотником, немного резал по дереву (правда, до брата Атхо ему в этом деле было не угнаться), мог слагать песни. Пускай тайны мира останутся ноиям да старшему брату.

Он вернулся на стоянку, наскоро перекусил и занялся наведением порядка. Начал с починки кровли залитого водой куваса. Собрал всё валяющееся вокруг корьё, уложил его на заголённые шесты. Пара пластов при падении раскрошилась на мелкие куски, и их нужно было чем-то заменить. В ход пошла береста, которой был выстлан пол жилища. Вёёниемин вытащил её из воды, кремневым резаком отделил третью часть полотна и пристроил его в проран, сверху прижав палками. Удовлетворившись результатом, куском коры стал выгонять воду из куваса. Когда с этим было покончено, закинул внутрь остатки бересты и прошёлся по лагерю, подбирая раскиданный сор. Все эти щепки, куски негодной коры, катышки подгнившей молельной бересты, перья и шерсть он отнёс подальше от стоянки и запихнул в удачно найденную сусличью нору, разрытую медведем. Жечь весь этот сор в огне значило оскорбить дух очага.

Меж тем, день угасал. Огромный оранжевый шар солнца опускался в охваченные маревом дали. Небо приобрело зеленоватый оттенок. Скользящие по поверхности равнины солнечные лучи уже не грели. Быстро холодало. Охотник развёл огонь, уселся возле него, отвернувшись от ветра, и стал ждать прихода ночи, размышляя о том, что готовит ему дальняя дорога завтра, и через день, и два, и три, и через месяц, и вообще неведомо через сколько времени…

Вода пенилась и клокотала, разбиваясь на мириады сверкающих капель о нагромождённые в узком крутом русле валуны и обломки береговых скал. Ничего, кроме шума воды, слышно не было, грохот её уходил вверх по распадку и терялся в горловине наглухо затянутого кустарником ущелья. Спускающийся с гор поток прохладного воздуха чуть пошевеливал набухшие почками ветви густого ольховника, образующего непроходимые стены по обоим берегам ручья. Над кустами чинно, словно ведя неторопливую беседу, покачивали островерхими маковками одиночные ели. Над потоком проносились мелкие птицы.

Сжимая двумя руками тяжёлое копьё, охотник замер на большой гранитной глыбе, рассекавшей ревущие воды на два рукава. Брызги падали на его одежду и лицо, но он этого не замечал, будучи всецело поглощён азартом. Все мускулы его были напряжены, а глаза впились в светлые струи. В ивовой плетёнке, что лежала рядом, посверкивали блескучей чешуёй несколько уже добытых рыбин. Вдруг дрожь пробежала по лицу охотника: что-то идущее наперекор течению узрел его цепкий глаз в проносящихся водных струях. И сразу резкий удар: копьё на долю мгновения погрузилось во взбитую пену и тут же вышло. На его острие пронзённая насквозь каменным наконечником билась толстоспинная рыба. Охотник повертел копьё в руках, разглядывая улов, затем снял трепещущее холодное тело с наконечника и поместил добычу в плетёнку.

Повертев головой по сторонам, проверяя, нет ли поблизости медведей, которые шибко охочи до рыбы и запросто отнимут чужое, а то и покалечат самого ловца, он покрутил плечами, разминая застоявшуюся кровь, слегка потянулся, подхватил с камня плетёнку и шагнул к краю глыбы. В один прыжок перемахнул отделяющее его от берега бурлящее пространство и, оказавшись на тропе, пошёл вниз по течению. С обрывистого склона тянул свои ветви густой подлесок, и охотнику то и дело приходилось пригибаться или отклонять голову. Вскоре тропа повернула вверх по склону и перевалила через невысокий увал. Густой подлесок исчез, открывая вид на берег заметно раздавшейся реки, в которую чуть ниже впадал тот горный ручей, где он только что ловил рыбу. Сквозь сосново-еловое редколесье хорошо просматривалась абсолютно пустынная равнина.

Вёёниемин, замедлив шаги, обозрел берега реки, широкие просторы Таасан. Не приметив ничего подозрительного, продолжил путь. Теперь тропа спускалась прямиком к реке. Слева проступил выступ скалы, обрамлённый с дальней стороны сбегающим со склона ельником. У подножия утёса неопрятной кочкой торчал кое-как налаженный им вчера кувас. Туда-то и направился охотник.

Со стороны, откуда он шёл, стоянку прикрывал ряд замшелых, местами подгнивших куванпылов. Всего два из них имели тёсаные лики, остальные же представляли собой просто врытые в землю столбы. Проходя мимо них, Вёёниемин невольно опустил глаза, ощущая на себе внимательный взгляд идолов.

Кувас встретил его мышиной вознёй. Охотник слегка постучал по шесту копьём, разгоняя грызунов. Забравшись в хижину, он отыскал в мешке огненные палочки и маленький лук и снова вылез наружу. Старый очаг совсем затянулся дёрном, поэтому вчера он вырыл новую лунку и обложил её камнями. Разведя огонь, он выломал в ближайших кустах несколько прутьев и начал остругивать их. На эти рожны насадил пойманных рыб и воткнул их возле костра так, чтобы рыба поджаривалась в собственном соку, но не подгорала. Потом уселся на собранный на подстилку для куваса лапник и задумался.

Вчера он дошёл до границы земли Вёёни. Дальше простирались чужие владения. Принадлежать они могли как другому народу, так и различной нечисти. Люди племени не заходили на север дальше этого места, да и сюда добирались лишь изредка. Это была последняя мало-мальски обжитая стоянка людей, окружённая защитной линией куванпылов.

Река, которая текла до этого по раскисшей равнине, здесь вновь подходила к горам, огибая самое их подножие. В этом месте тропа суури тоже приближалась к Срединному хребту, и люди иногда по осени устраивали на них облавы. Но было это давно. Теперь же, когда стада суури год от года становилось всё малочисленнее, охотники сюда не добирались.

Этой весной, едва задули первые тёплые ветры и на равнине появились тёмные проплешины, тощие стада уцелевших суури подались на север. Годом ранее почти полностью пропали бизоны и олени. Изобильная некогда Вёёни обесплодила и усыхала, как стареющая матерь, словно срок её жизни подходил к концу. И как это бывает, стали голодать её дети — народ Маакивак. Голодать и уменьшаться числом. Великая Вёёни истощилась. Не было боле в ней огромных, затмевающих землю стад, что кормили поколения Маакивак. Ушло то время.

Поначалу никто не ведал, что всё так обернётся. А ведь были знаки. Говорят, ещё во времена дедов ледовые шапки Срединного хребта были видны с равнины. В своём детстве Вёёниемин такого уже не помнил. На самых высоких вершинах предгорий лежали, правда невеликие, бельма снежников, от которых теперь уже не осталось и следа. Рассказывали, что в старину и суури, и бизонов с оленями было куда больше на бескрайнем челе Таасан. Но как-то не верилось людям, что зверя может быть больше, чем они привыкли видеть. Однако, новое поколение этого росто не могло знать.

Зимы становились короче, лета — теплей. И люди радовались. Былинные холода, сковывавшие землю и не отпускавшие её даже летом, ушли в небытие. Вёёниемин помнил ещё рассказы деда, что под тонким слоем мягкой земли раньше начиналась мёрзлая толща; люди копали в ней ямы и складывали туда заготовленные рыбу и мясо, и они не портились даже в самую сильную жару. Так было, но теперь давно уже не то. Уползли в самую глубину Срединного хребта языки ледников, истаяли снежники, подались в Страну мрака тучные стада. Люди остались ни с чем.

Человек не может питаться мышами, рыбы в мелких реках немного — до Большой реки далеко, и там живут другие народы, которые не будут рады приходу Маакивак. Зря, ох зря отправили к её берегам своего разведчика Сууто! На юге тоже пусто — дичи нет. На востоке — горы: не пробиться двум другим родам сквозь нагромождения скал и поднебесные перевалы. Да и кто ведает, есть ли за ними хоть что-нибудь? Мудрецы говорят, что на спине Срединного хребта покоится само Небо. Куда ж там идти? Нет, у людей одна дорога — на север. Где-то там, далеко-придалеко, находится Страна мрака и чертоги Туннело. И люди боятся идти туда. Но ведь не просто так подались туда суури, олени и бизоны. Значит, есть там что-то помимо льда и костей. Ну, а если и нет — что ж, значит, весь Мир умирает, и от этого не спастись. Значит, спасения нет.

Он с некоторым содроганием думал о том, как уже завтра отправится в неведомые земли, как оставит позади последнее напоминание о близости человека — вот эту вот маленькую стоянку с покосившимся кувасом и обросшими зеленью и трутовиками идолами. Он покидает свой мир, мир своего народа, мир к которому привязан его дух, где свои не только сородичи и соплеменники, но где юхти и даже свирепые духи гор, гремящие камнепадами в тёмных ущельях, тоже свои. Хоть и кровожадные, но свои. Дальше нет ничего — лишь густеющий лес, остепнённые проплешины, обглоданные древними ледниками округлые горы. Только тонкая на широкой груди Матери — земли нить реки, вдоль которой он шёл, отныне будет связывать его с остающимися позади сородичами. Утешало одно: вскоре по его следу отправятся той же дорогой его родные братья — Атхо и Алмори.

Рыба забористо шкворчала на ивовых рожнях. Ноздри щекотал дразнящий запах. Костёр, постреливая искрами, весело пожирал сухие сучья. Было тихо и хорошо. Исходящий из природы покой, пронизавший всё вокруг, передался и Вёёниемину. Тревога хоть и не покинула его сердце, но отошла в сторону, покинув мысли и освободив разум светлым картинам окружающего мира. И весенние трели птиц расходились в душе волнующими вибрациями.

Далеко справа в жидком мареве дрожал лес, упираясь в поднимающиеся над равниной лысые склоны, переходившие в остро очерченные рваные гребни Срединного хребта. Грязная, изрытая ногами суури и оленьими копытами и непросохшая ещё равнина, лишь кое-где рассечённая холками низкорослого хвойного криволесья, расходилась на север и восток. Вёёниемин шёл в стороне от реки, потому как берега её стали топкими и нетвёрдыми. Отойдя от неё, он обнаружил дорогу суури — огромные звери прошли здесь дней десять назад. Судя по всему, стадо было большим. Наверное, несколько семей суури слились воедино для совместного похода. Далеко ли они направляются? И почему, всё-таки, на север? Неужто им так нужен холод? Охотник, идя вдоль оставленной суури взбитой чёрной полосы, рассматривал следы. Глубокие большие лунки, несомненно, принадлежат взрослым животным. Те, что поменьше — детёнышам. А вот эти, совсем небольшие, могли оставить как детёныши прошлого года, так и малые суури[22], живущие в предгорьях. Малые суури — редкие звери. Было бы любопытно на них взглянуть.

Почему суури отправились в сторону Страны мрака, единого мнения не было. Одни полагали, что суури гонит туда излишне жаркое теперь лето. Иные считали, что суури, предвидя грядущий конец мира, отправились умирать. Бывало такое и раньше: иногда стада суури уходили на некоторое время куда-то, а потом возвращались вновь. Но никогда до этого не было так, чтобы они снимались с места все сообща. Раньше чаще оставались самцы, а уходили самки с детёнышами.

Неужели взаправду суури идут умирать? Чуют? Отвечая на собственные мысли, он лишь кивнул головой. Жалко суури. Жалко людей и весь мир целиком.

Теперь было ясно, куда ушли стада из пределов Вёёни. Остаётся лишь следовать за ними. Там, где они остановятся, закончится и его путь. Что бы ни было там, впереди — смерть или новая жизнь.

Взор его скучающе блуждал по взбугрённой кочками равнине, на которой сверкали отражённым солнечным светом лужи и болотины. Над головой тянулись большие и малые клинья гнездившихся на болотах рябых уток. По утру он видел табунок лошадей, возглавляемый прытким рыжим жеребчиком, который, увидя одиноко бредущего человека, выступил навстречу и, злобно отфыркиваясь, бил копытом грязную хлябь. Вёёниемин, не имея намерения охотиться, почёл за лучшее свернуть и обойти встревожившихся лошадей. Жеребец некоторое время брёл за ним, а потом, успокоившись, подотстал. Обернувшись на прощание, Вёёниемин махнул ему рукой, и вожак табуна ответил ему раскатистым ржанием. Ещё попались на глаза два оленя, бредущих вдалеке за болотиной. И следов множество под ногами. Сердце радовалось: знать, раз пошло зверьё всякое, значит он на верном пути. Все следы тянулись в полуночную сторону, и охотник вновь и вновь убеждался в правильности выбранного пути.

Возле одной из еловых рощиц приметил он следы страшного хищника уттысто — большого гривастого льва. Тревогою наполнился разум. Встреча с таким противником не сулила ничего хорошего. А, обнаружив прикрытую ветками и прошлогодней травой растерзанную оленью тушу, он и подавно оробел. По всему видно было, что хищник держится где-то поблизости и обязательно вернётся к своей добыче. Вёёниемин поспешил скорее покинуть ельник, чтобы лев ненароком не застал его здесь. В схватке с уттысто одинокому охотнику не выстоять. Слишком силён и хитёр зверь.

Хвала духам и предкам-защитникам — льва он не увидел даже издали. Чтобы хищник не смог выследить его, Вёёниемин пересёк вброд два болота, дабы не оставлять следов и запаха.

Уже после полудня он снова вышел на тропу суури. Солнце погрузилось в белёсую дымку и теперь проступало светлым пятном. Тени почти исчезли. Подул ветер, и в его потоках тонкое обоняние охотника уловило запах намокшей хвои — быть дождю. К ночи наверняка принесёт. Обернувшись назад, он узрел далеко над горами призрачно сгущающуюся синеву. Сегодня стоило загодя подумать о ночлеге. Нужно до дождя успеть соорудить кувас, натаскать побольше дров, укрыть их (кто знает, как долго будет лить дождь?) и приготовить ужин.

Продолжая идти вперёд, он всё чаще поглядывал по сторонам, отыскивая годное для стоянки место, где имелся бы лес и чистая вода. Река была где-то слева, но в той стороне как назло не было видно деревьев — далёкие бурые рощи находились за рекой. Справа же лес покрывал землю вдоль всего хребта. Наверное, лучше поворотить туда. Скорее всего, отыщется там и какой-нибудь ручей, спадающий с гор. Потихоньку он начал забирать вправо, всё больше отходя от следов суури. Не беда, завтра он вернётся и продолжит погоню за мохнатыми исполинами.

К лесу он подошёл, когда небо сплошь заволокло серой мглой. Невесомые клочья проплывали низко над землёй и уже скрыли склоны подымающихся над лесом гор. В лесу было неуютно и глухо, сумрачно и томительно тихо. Даже птицы примолкли. Зато идти здесь было куда как легче: землю покрывал мягкий ковёр из опавшей хвои. Вместе с тучами снова навалились тяжёлые думы.

Холодные струи били в дырявую кровлю и прорывались в кувас. Вёёниемин сидел у входа, обхватив колени руками и набросив на голову отрез кожи, который прихватил с собою для починки одежды, и смотрел на чащу. Сизым блеском ложилась влага на подстилающие лесное древоколье, мхи и палую выцветшую хвою. Демоновыми башками выглядывали из земли трухлявые, почерневшие от дождя пни. Со стоящей напротив сосны немигающим взором глядела личина намо, сочащаяся свежей смолой. Лес по-прежнему был безмолвен и от того страшен.

Завтра придётся вернуться назад по собственному следу и по пути расставлять знаки, указующие его стоянку. Братья пойдут вдоль реки и, если пройдут мимо, погибнут. Там нет ни деревца, на котором можно было бы вырезать намо.

Хоть он и вырубил лик намо на дереве, однако равно было страшно. Страшно было на первой ночёвке за пределами родной земли, на второй, на третьей… Пока всё благополучно, но кто знает? Ведь здешняя нечисть должна быть куда злее той, привычной, что осталась далеко позади, в милой сердцу Вёёни. А тут обитают духи и демоны, никогда, пожалуй, не встречавшие человека, совершенно дикие, полные лютой злобы, голодные до человеческой плоти. Намо вроде бы должна защитить, но верилось в это с трудом. Как дух, сокрытый в личине, сможет выстоять и отпугнуть целую ораву юхти? Страшно, но верить надо, иначе не стоит ему здесь быть.

Сегодня всё промочит насквозь — дров не набрать, придётся спать без костра, а значит юхти смогут бродить возле самого куваса. По спине мурашки бегали от таких мыслей — эти существа (существа ли?!) будут двигаться в темноте всего в нескольких шагах, за хилой стеной хижины. Их страшные глаза, способные видеть во мраке, будут смотреть на одинокого спящего путника сквозь входной проём куваса, словно выбирая кусок пожирнее. Жуть! Вёёниемина передёрнуло от кончиков пальцев на ногах до самой макушки, аж волосы дыбом встали. О таком лучше не думать вовсе, только мучить себя напрасно. В конце концов, это забота хёнки — охранять его покой. А он, Вёёниемин, — человек. А человеку ночью надо спать. Тогда и юхти не увидишь. Так-то легче.

А юхти, действительно, приходили.

Вёёниемин успел даже поспать мало-мало. Потом заёрзал, перевернулся на другой бок. Сон вроде отпустил его. Полежал с закрытыми глазами. Слух сам собою навострился. И он услышал их!

Они передвигались очень тихо (ведь они как бы бестелесны). Весь лес наводнился тихим шелестом, едва различимым сопением (причём, очень близким!), топотом крохотных ножек, каким-то шарканьем, шелушением и вздохами. Звуки эти исходили отовсюду, сразу со всех сторон, даже сверху. Должно быть, какая-то тварь взобралась на дерево. Вёёниемин вжался в подстилку, стараясь сдержать участившееся дыхание. Сердце, как бешеное, в миг зашлось дробным перестуком, отдающимся в висках и ушах. Показалось даже, что биение его слышится на весь лес.

Борясь со страхом, он заставил себя приоткрыть одно веко. И тут же снова закрыл его, судорожно стиснув складки одежды.

Из темноты, сквозь низкое отверстие входа, на него смотрели не мигая два зелёных огонька. Ещё два таких же бесшумно плыли над самой землёй чуть поодаль.

Ни жив, ни мёртв, Вёёниемин сильно зажмурился (даже круги пошли в глазах) и про себя начал перебирать слова молитвы, обращённой к Защитнику и предкам, прося оградить и уберечь его. Молился истово, рьяно, раз за разом повторяя священные слова.

Пока молился, уснул.

Пробуждение было тяжёлым. Болела голова, руки и ноги затекли. Ныла спина. Он ощутил наплыв этих ощущений, как только разум его освободился от пут сна. Должно быть, всему виной был холод, туманной хмарью зависший под пологом сырого леса. И юхти, конечно. Похоже, за ночь они испили всё таки часть его силы.

Вёёниемин, опираясь на подгибающиеся руки, приподнялся и затряс головой: боль от этого стала только сильней. Он нащупал нож на поясе (мало ли что!) и двинулся к выходу. На четвереньках не то вылез, не то вывалился из куваса, замер, поднял лицо к белёсой затеси намо. Что ж ты, хёнки? Куда глядел? И показалось, всего на какой-то миг, что взгляд намо стал виноватым.

Справив нужду, Вёёниемин вернулся в кувас. Трясущимися от озноба руками он достал из мешка остатки вчерашнего ужина и торопливо запихнул их в себя. Запил водой из бурдюка и вновь прилёг, подобрав колени к подбородку и обхватив себя руками: так было теплее. Вспомнил своё ночное пробуждения, звуки, которые издавали юхти, кружившие вокруг хижины, и снова передёрнул плечами. Кабы не хёнки, так и вовсе пропал бы.

Понемногу в тело начало возвращаться тепло. Вёёниемин распрямился и уставился в потолок. Пора было выступать. Атут не ко времени вспомнилась спокойная и понятная жизнь в стойбище, замелькали знакомые лица, обрывки разговоров, неказисто выглядывающие из земли жилища зимника, вечерние песнопения у костра, ласки Анекеннарры, её трепетное дыхание у самого уха, её запах, тепло. Вспомнились моления на родовом тайко-сья среди тянущихся к небу куванпылов. Яркими сполохами промелькнуло счастливое детство: отец, мать, завывания дикой пурги за прочными согревающими стенами полуземлянки, редкие охотничьи вылазки зимой, обход ловушек на пушного зверя, задушевные беседы с отцом и старшими братьями, гомон голосов и смех большого скопища людей, их тесная ощутимая близость, которой никогда не замечаешь, а утратив даже на время, тяжко переживаешь ее отсутствие. И вдруг так неудержимо, до зуда в животе, потянуло назад, домой, к сородичам, по которым, по каждому в отдельности и по всем сразу, так сильно успел соскучиться!

Вёёниемин резко встал, встряхнулся, растёр виски, выбрался наружу и осмотрелся по сторонам. Пора уходить, решил он, стараясь более не думать об оставшейся далеко позади родине. Ныне у него другие заботы. Не довершив дела, он не может вернуться. Далёкий горизонт звал его вперёд. Звал навстречу новым испытаниям.

Он обошел кувас, высоко задирая коленки и слегка подпрыгивая. Разогрев кровь, вернулся в хижину, подобрал оружие, пожитки и снова вылез в серое утро. На прощание глянул на намо, сердечно поблагодарил её за защиту от нечисти, и, более не оглядываясь, зашагал в сторону сокрытой за лесом Таасан.

Пройдя немного, Вёёниемин остановился, подобрал несколько палок, воткнул их в землю, а одну, ту, что подлиннее, приставил сверху, направив задранным концом в сторону покинутого куваса.

На границе леса и равнины туман отступил. Хмарь висела над самыми деревьями, словно зацепившись за их вершины. Над Таасан же было светло, правда небо было покрыто пуховым налётом-то смотрящая за Срединным миром птица Каатка[23] пролетела над землёй, разбросав по небосводу своё оперение.

Здесь охотник установил новый знак, насобирал сломленных сучьев, увязал их в охапку и отправился дальше, в сторону реки.

По пути он поставил ещё пять знаков, которые помогут братьям найти кувас и вернуться обратно. Упирающийся в землю нижний конец перекладины на каждом из знаков чётко указывал на то, что оставивший их человек вернулся той же дорогой. Напившись мутноватой речной воды, он торопливо зашагал берегом, стремясь нагнать потерянное время. Река за последние пару дней значительно прибыла и текла вровень с прибрежными травами. Кое-где воды вышли из берегов и слились с болотами, в таких местах приходилось делать большие и малые обходы, что также отнимало немало времени. Но Вёёниемин не роптал: быть утянутым на топкое илистое дно водным хозяином, вздумай он идти напрямки, было куда хуже. Такой человек навеки становился рабом водяного, который прятал все души утопленника в своей густой бороде, где отыскать их среди множества чужих было невозможно.

Этот переход был долгим и скучным. До чахлых зарослей ольхи и тонких берёзок он добрался только на исходе дня. Быстро орудуя топором, вырубил жерди и начал возводить кувас. Сверху прикрыл его срезанными ветками и надранной прошлогодней травой. Затем собрал дров, на ближайшем пне вырезал лик хёнки и только после этого присел передохнуть.

В голову вновь проползла тревога. Тропа суури осталась где-то правее, ближе к горам. Что как звери свернут? Тогда получится, что он пройдёт мимо. А народ обязательно должен пройти вслед за суури. От этого зависит, будут ли жить Маакивак.

Связь людей с суури давняя и крепкая — где ходит суури, там живёт и человек. Суури кормит и одевает человека, даёт защиту от нечисти (если в каком-нибудь месте остановилось стадо, то ни одного юхти не будет поблизости). Суури ближе всех к матери-земле, от того и люди, держась возле них, становятся тоже как бы ближе к Праматери. Старики и ноии говорят, что суури и Маакивак составляют единый народ — детей Праматери. Одни без других не живут. Уйдут одни, за ними потянутся и другие. Умрут суури — с ними вместе исчезнут и люди. И наоборот. Эта стародавняя связь зверей и людей освящена законом мироздания и обычаем, дошедшим от Первых людей — первопредков. Связь существовала всегда, во все времена. Люди и суури жили бок о бок, делили землю. Сказывают, что раньше и вовсе жили вместе, одной семьёй.

И вот теперь эта связь нарушена. Невидимые нити, навек притягивавшие друг к другу суури и людей, надорвались. Мир треснул где-то в самом своём основании, и трещина разводит детей Праматери. Похоже, есть нечто, объединяющее таяние снегов в горах Вёёни, набухание болот на равнине и уход суури. Что-то сдвинулось, сместилось в Срединном мире, извечный порядок нарушен. Словно предшествовавшее сущему небытие прорывается сквозь время. Так может и верно — мир клонится к закату? Если так, то изменить ничего нельзя. Но если это не конец, а только лишь изменения, пусть и сильные, тогда ещё не всё потеряно для людей Маакивак. Тогда есть надежда. Порядок меняется, но не исчезает.

С самого утра задул ледяной пронизывающий ветер. Из проносящихся в налитом холодной голубизной небе белых клочьев временами сыпала снежная крупа. Шквалы ветра и снега сменялись ярким негреющим солнцем. На травах поблёскивали гроздья прозрачных ледышек, хрустящих под подошвами пэйги. На лужах мутноватой каймой за ночь вырос тонкий ледок, а грязь схватилась твёрдой корочкой. Весна словно бы отступила, точно впереди маячил не зной комариного лета, а лютая стужа и долгие зимние ночи. Такая мысль и взаправду посетила Вёёниемина поутру, едва он проснулся и, потирая прозябшие плечи на входе в своё ночное убежище, осматривался по сторонам. Всё было покрыто льдом. Пришлось даже отказаться от мысли разводить огонь. Наскоро перекусив, он поспешил выступить, надеясь согреться на ходу. Поначалу это ему действительно удавалось, но ближе к полудню, когда пустой желудок начал напоминать о себе, он вновь начинал зябнуть. А тут ещё и ветер покрепчал, выхватывая из-под одежды остатки тепла. Но охотник упорно продолжал идти: обводнённая степь была пустынна, и он всё равно не смог бы развести костёр, чтобы отогреться. Чахлый лесок виднелся далеко впереди, до него он сможет добраться только ближе к вечеру.

Так он и шёл, перемежая ходьбу мелкими перебежками, то стуча зубами от холода, то обливаясь горячим потом. По-прежнему путь ему то и дело перегораживали обширные озёра талой воды, вздувшиеся болотины и текущие со стороны далеко отодвинувшихся гор стремительные потоки. Он то делал широкие обходы, то перескакивал с камня на камень. Но как ни старался избегать мокроты, пейги всё равно напитались влагой, и чтобы сохранить в них тепло, приходилось идти, идти и идти.

Близился вечер, когда далёкий доселе ельник, наконец, придвинулся ближе, и стали различимы отдельные деревья. Вёёниемин, тяжело отдуваясь после непродолжительного, но тяжкого бега, смахнул с лица капли растаявшего снега и уже не спеша зашагал вдоль широкого разлива, уверенный, что вскоре его ожидает живительный жар огня, горячая пища и отдых.

Лес, хоть и невеликий — так, всего лишь роща, хоть и густая — был глухим и буреломным. Повсюду лежали иссушенные стволы палых деревьев (значит, за дровами ходить далеко не придётся), землю выстилал мягкий моховой покров, в котором ноги утопали едва не по щиколотку. Нижние ветви елей сплошь были сухими, и лесок хорошо просматривался. Уютное и удобное для стоянки место, словно специально созданное для того, чтобы кто-нибудь здесь поселился. Впрочем, Вёёниемин и так предполагал, что место не пустует. Слишком уж хорошо оно было. Дикие звери наверняка давно облюбовали этот ельник, да и юхти должны были тоже водиться здесь в немалых количествах.

Он прошёлся по лесу, выбирая место для стоянки. В самой чаще показалось как-то совсем дико. Он рассудил, что это не к добру — наверняка юхти прячутся здесь в каждой глубокой рытвине и щели в земле, — и вышел на опушку. Посмотрел туда-сюда, задумчиво покусал губу. Устало вздохнул и пошёл вдоль лохматых ветвей на дальнюю, северную, сторону ельника — может там отыщется местечко поуютнее?

На дальней оконечности леска показалась каменистая гривка, на которой стояло несколько отдельно растущих елей — сухое и весёлое место, лучшего и пожелать нельзя. Вёёниемин ускорил шаги, пробираясь сквозь шумливые заросли прошлогоднего рогоза, вставшие выше головы. Справа путь отрезала чёрная болотина, а слева — плотная стена ельника. Выбравшись на открытое пространство рыжего кочкарника, охотник остановился, оправляя сбившуюся набекрень поклажу.

Распластавшееся по правую руку болото было огромно: густые дурно пахнущие воды его, перемежаясь травяными кочками и островками, простирались, насколько хватало глаз, к синеющим отрогам Срединного хребта и, огибая ельник, тянулись к северу. Унылое однообразие нарушали только отдельные конусы темнохвойных ёлок, торчащих на крохотных холках, только-только выступающих из воды. Оживляя угрюмое величие большого болота, по его бурой глади невесомо скользили жёлтые пятна солнечного света, сквозившего промеж тесно плывущих снеговых облаков. Вёёниемин стоял насупясь, и взгляд его рассеянно блуждал по необъятным просторам залитой водой Таасан. Болото лежало преградой (преодолимой ли?) на его и без того нелёгком пути в неведомое. Как ему пробиться через него? А обойти — получится ли? Надо искать проход — иначе придется ждать, пока не спадёт вода. А ждать некогда.

Он посмотрел на откосы гривки, выбранной им для ночлега, и понуро направился к ней, обдумывая своё положение и дальнейшие трудности пути.

Вскарабкавшись по сыпучему склону, он очутился на довольно ровной, покрытой травой площадке. Прореженные ели несколько умеряли разгульный ветер. Полянка гляделась светлой, радостной. Ну что ж, надо ставить кувас, да разводить огонь, подумал Вёёниемин, шаря глазами по земле в поисках годных для постройки хижины жердей и палок. Взгляд его скользнул далее, на гладь бескрайнего болота и неосмысленно задержался на чём-то тёмном, что выбивалось из общей картины: матовые прогалы тяжёлой воды, лохмы неопрятных кочек, плешина крошечного каменистого островка, выбеленная лесина на его серёдке, опять провал, чёрный провал стоялой воды, снова кочкарник, да пожелтелый рогоз. И ещё это — странное, несогласное с окружающим. Тёмно-бурая масса, выступающая из топи возле самого островка.

Охотник привстал на цыпочки, тщась лучше разглядеть непонятный бугор. Может, камень? Но что-то подсказывало: нет, не то. Каким-то мягким смотрелся этот предмет. Живым, что ли? Да вроде нет, не шевелится вовсе, замер, просто торчит посередь умятого кочкарника, будто провалился в него. Внезапно несмелая догадка просквозила на напряжённом лице охотника. Он сбросил наземь наспинную кладь, аккуратно сложил в траву оружие, оставив в руках один лишь топор, и, мелко шагая, с опаской, начал спускаться с откоса.

Спустившись к болоту, он приостановился и подозрительно поглядел на это таинственное нечто, к которому спешил: не шевелится ли? Отсюда уже стали проступать кое-какие детали. Два торчащих отростка, задранных к небу. Рога? Догадка уже созрела, и он пытался найти знакомые приметы в очертаниях этой мокрой, чуть припорошенной снегом массе. Если и рога, то какие-то странные. Хотя, кто знает, какие тут, вдали от родных мест, водятся звери.

Теперь, подойдя к заинтересовавшему его предмету значительно ближе (пришлось прыгать с кочки на кочку, чтобы не провалиться в стылую жижу), он был наверняка уверен, что перед ним находится живое существо, ненароком угодившее в коварные воды болота. Или существо, которое ещё недавно было живым. Вон уже и колышимую ветром шерсть видно.

Дотоле не попадавшее сюда солнце, вдруг прорвавшись сквозь вереницу облаков, озарило всё кругом, высветив непонятное животное, угодившее в расставленную водяным ловушку. Вёёниемин, вытаращив глаза, ахнул, обманувшись в своих предчувствиях. Теперь в ярком свете вечерних солнечных лучей отчётливо различимы стали длинные, загнутые полукольцом костные отростки, торчащие из большой головы, отброшенный на сторону неподвижный и безжизненный нос («рука» этого существа), длинная густая шерсть — бурая, с примесью рыжины. Суури! Никто иной, как суури обманулся кажущейся твёрдой, а на самом деле — податливой и зыбучей травяной прогалиной.

Да, то действительно был суури, хотя и малый. Сначала Вёёниемин предположил было, что перед ним детёныш большого суури, но, подойдя вплотную, убедился, что животное взрослое, даже пожилое, если судить по налёту на бивнях. Малый суури. Но всё ж таки, суури!

Вёёниемин, старательно выбирая место, куда можно было без боязни поставить ногу, приблизился вплотную к туше и приостановился, отведя руку с топором за спину, чтобы иметь возможность для удара: возможно, суури, хоть и выглядевший мёртвым, ещё жив. А зная силу этого зверя, Вёёниемин понимал, что даже в последнем предсмертном рывке суури способен нанести охотнику тяжкий вред. Но суури оставался недвижимым. Даже когда Вёёниемин пнул его по передней ноге, выпрастанной из грязи, зверь не пошевелился. Не дрогнуло даже полуприкрытое веко. Суури был мёртв.

Вёёниемин пронзительно закричал и подпрыгнул от наполнившей его радости, правда, тут же спохватился и вытащил из проступившей воды начавшие увязать ноги. Он обошёл суури и, словно хищник, осмотрел добычу, залез на суури, почувствовав, как проминается под его ногами неживая плоть. Затем спустился и решительно зашагал к каменистому мысу, где оставил свою кладь.

Вернулся он с небольшим, но увесистым мешочком. Развязав вязки, он достал остро отёсанный с одной стороны камень, кремнёвый продолговатый резак и, примериваясь к туше, взгромоздился на толстый горб суури. Уверенными движениями вспорол толстую шкуру, резанул по тягучим прозрачным плёнкам и обнажил розовеющее мясо. В нос ударил запах добычи. Охотник невольно облизнул губы. Проведя резаком, он сделал надрез на толстых волокнах, взял в руки рубило и стал продольными скользящими движениями разрубать уже остывшую плоть. Вырезанные куски откладывал в сторону и вновь погружал перепачканный кровью инструмент в ширящуюся дыру в теле суури. Пока руки его слаженно работали, орудуя резаком и рубилом, в голове роились змеиным клубком разные мысли, теперь уже совсем иного характера.

Пару дней он проведёт здесь, готовя себе припас на будущее. Жаль, многого не унесёшь. За два дня он успеет провялить над огнём столько мяса, сколько сможет нести на плечах. Остальное достанется хищникам. Вообще, надо всё сделать как можно быстрее: туша недавно погибшего суури вот-вот начнёт разлагаться, и тогда на её запах притянется большое и малое зверьё. Надо сделать так, чтобы, когда хищники явятся за своей долей, его, Вёёниемина, здесь уже не было. С мясом он справится, но как быть дальше? Идти ли ему напрямик через болото, выискивая безопасный путь и рискуя вообще забрести в непроходимые топи или лучше вернуться по следу, чтобы попытаться пройти стороной губительные топи. Вид погибшего в борьбе с трясиной суури красноречивее всяких слов говорил в пользу второго решения. Но там, где не прошёл суури, вполне безопасно может пройти человек. Было, над чем задуматься.

За этими мыслями он быстро справился с нарезкой нужного ему количества мяса, откромсал небольшой кусок шкуры суури, пригодный для переноски добытого и, взвалив тяжкую ношу на спину, побрёл на место стоянки. Пора было позаботиться о ночлеге.

Быстро соорудил кувас, на этот раз попышнее настлав на пол лапника, проход сделал низким, чтоб хватило места ползком протиснуться в хижину, занавесил его всё тем же куском шкуры, в котором принёс мясо. Вырезал личину на ближайшей ёлке, насобирал дров. До темна успел нажарить крупноволокнистого мяса суури и вдоволь набить живот. Затем расставил вокруг костра рожни с мясными ломтиками, подложил в огонь толстых брёвен и, наколов остатки добычи на острые древесные сучки, что повыше, дабы не добрались песцы и лисы, присел на корточки над крутояром берега, и погрузился в задумчивость.

Далёкая линия гор навевала мысли о доме. С каждым днём река всё больше отклонялась к западу и вскоре, наверное, Срединный хребет совсем скроется с глаз и узы, связывающие его с такой далёкой (даже помыслить страшно!) теперь Вёёни, исчезнут, оборвутся.

Ветер стих. Небо разъяснило, на землю опустился мороз, превращая в лёд то, что оттаяло и намокло за день. В западной части небосвода начали зажигаться звёзды. Вёёниемин почувствовал лёгкий озноб и скрылся в кувасе.

Устроившись на мягком, пахнущем свежей хвоей ложе, он улыбнулся, перебирая в памяти события дня. Какая всё-таки удача, что он наткнулся на мёртвого суури! Видать, приглянулся он здешнему хозяину, раз тот послал ему столь ценный дар, не дав водяному утащить животное целиком в мутную пучину!

Уже в потемках со стороны болота донеслись рычание и тявканье. Кабы то происходило днём, Вёёниемин не усомнился бы, что грызётся голодное зверьё. Но теперь была ночь. Ноии, однако, сказывают, что звери могут ходить, и когда солнце уходит за край земли, но разобраться, кто перед тобой, зверь или принявший его обличив юхти, простому человеку не по силам. Потому лучше не высовываться из жилища, положившись на силу охранительной магии хёнки и предков. Вёёниемин перевернулся на другой бок. Пусть себе дерутся, пускай рвут друг друга в клочья — ему всё равно.

Но поспать ему не пришлось.

За стеной куваса раздалось шуршание, а когда встревоженный Вёёниемин привстал, занавешивающая вход шкура дрогнула и в приоткрывшуюся щель заглянула пара больших светящихся зеленью глаз. Вёёниемин вскрикнул от неожиданности и испуга, нащупал в темноте лежащий рядом топор и метнул его, метя попасть прямиком в морду незваного гостя. Раздался глухой звук удара, влажный всхлип, зелёные огоньки скрылись, кто-то тяжёлый рванулся прочь, взрывая каменистую землю, а потом, чуть в отдалении, должно быть на краю обрывистого берега, прозвучал леденящий душу безумный смех. Юхти! Вёёниемин вскочил, ударившись головой о сходящиеся шесты куваса, снова сел, ощупью ища тяжёлое копьё. Не сразу, с перепугу вообще позабыл, куда его подевал, но нашёл увесистое древко. Выставив его впереди себя, начал выбираться из хижины. Кувас не убережёт, понял он, раз юхти в открытую бродят по стоянке. Лучше встретить их лицом к лицу.

Костёр забрался под самые брёвна, и света от него почти не было. Напротив проступал лик хёнки, отчего-то бессильного нынешней ночью. От невидимого в темноте откоса вновь раздался леденящий смех, а потом кто-то скатился вниз и, хлюпая по воде, помчался в сторону туши суури. Вскоре оттуда долетили звуки отчаянной борьбы, вой, рычание всех мастей и вновь режущий слух смех, от которого стыла кровь в жилах. Охотник торопливо подкинул в огонь взятых из кучи дров и пламя взметнулось ввысь. Но туша суури, за которую сейчас шла борьба, находилась слишком далеко, чтобы свет костра мог достигнуть её. Грызня, скулёжь, лай и урчание, нарушившие ночной покой, сливались в невероятный шум, и длилось это достаточно долго. Потом как-то разом всё стихло, и над болотом установилась тишина.

Вёёниемин продолжал стоять, вглядываясь в темноту и внутренним чутьём чувствуя, что это ещё не конец.

И верно. Прошло совсем немного времени, когда, разрывая тревожное безмолвие, раздался всё тот же припадочный смех. И не было в нём ни веселья, ни злобы, и от того казался он тем более чуждым и страшным. Смех прозвучал и смолк, затем раздался снова. Вёёниемин отбросил копьё, сбегал до куваса, достал лук и, приложив стрелу, повернулся в сторону продолжавшего сотрясать ночной мрак смеха. Миг промедления, звон тетивы; смех прекратился. Вёёниемин подождал и уже готов был праздновать победу, когда тот же звук прозвучал снова (и опять эти тускло горящие глаза!) и ему ответил такой же, но значительно ближе, по левую руку, оттуда, где скальным выступом берег обрывался в болото. Вёёниемин отступил ближе к огню, ощутив волну холода, разошедшуюся по телу: на грани света и мрака он узрел уродливый горбатый силуэт и два устремлённых на него, горящих мертвенным огнём глаза. Такого существа Вёёниемину видеть ещё не приходилось. И вновь воздух раскололся от пронзительного бессмысленного смеха юхти. Преодолевая трепет, Вёёнимиен вновь вскинул лук, лишь на мгновение отведя глаза, и прицелился, но существа уже не было. Видение исчезло, растворившись во тьме…

Пойкко проснулся поздно. Исавори в хижине не было. Мальчик выбрался наружу и увидел Каукиварри, вытянувшегося перед кувасом и сладко посапывающего. Пойкко осторожно, чтобы не потревожить сон деда, прокрался мимо и выскользнул в приоткрытый проход за ограду. Вернулся он скоро, утирая рукавом умытое на болотце лицо. Он дошёл до хижины, давшей им временное пристанище, и присел чуть поодаль от исавори. Припекающее солнце уже поразогнало комаров, и Пойкко скинул взопревшую рубаху. Осмотревшись, он убедился, что их нового знакомца в тайко-сья нет. Вероятно, спозаранку забавный старичок подался куда-то. Исавори наверняка знал — куда. Так ведь и не спросишь. Придётся ждать пробуждения Каукиварри и теряться в догадках.

Каукиварри просыпался долго. Он начал вздрагивать всем телом, дыхание его то учащалось, то опять становилось еле различимым. Брови то наезжали на ресницы, то вновь откатывали. Пару раз он даже открывал глаза, но было видно, что он ещё спит. Пойкко нетерпеливо ёрзал на месте, наблюдая за дедом. Такое редко бывало, чтобы Каукиварри спал, когда остальные уже бодрствуют. Наверное, рана так на него подействовала. Сколько помнил себя Пойкко, исавори только если был тяжело болен, позволял себе подольше отлёживаться в постели.

Возле исавори на гладкой дощечке лежали вчерашние окуньки. Мальчик при взгляде на них пускал слюну, но притронуться, не спрося деда, не смел. Обычай не позволяет младшему кушать пищу наперёд старшего.

— Не спишь? — послышался вдруг голос исавори, и ушедший в себя Пойкко вздрогнул от неожиданности.

А дед будто и не спал вовсе, уже подвинул жареную рыбу и подтащил, стараясь не потревожить левую ногу, бурдюк с водой. Мальчик улыбнулся и придвинулся ближе.

— Ешь, — и на читающийся в глазах немой вопрос внука, добавил: — Я тоже немного отведаю.

Они принялись за еду: один ел жадно, смачно причмокивая, другой — едва притрагивался к пище, долго жуя, и не испытывая никакого удовольствия от этого процесса. Явно насильно заставлял себя есть. Пойкко отметил, что сегодня исавори выглядит совсем не здорово — весь осунулся, сошёл с лица, в движениях видна непривычная слабость и неуверенность. Рана была серьёзнее, чем казалось поначалу. Должно быть, Каукиварри лихорадит, потому и еда ему не в радость. Каукиварри потянулся за бурдюком и вдруг весь сморщился — позабыв о больной ноге, он слишком вольно двинулся. Пойкко не донёс до рта очередной кусок зажаристого окуня, напряжённо уставясь на деда. Тот мотнул головой, досадуя на оплошность.

— Верно, никуда мы сегодня не пойдём, — невесело усмехнувшись, сказал он надтреснутым со сна голосом. — Будем здесь коротать день.

Он вымученно улыбнулся одними глазами и сокрушённо досказал:

— Сегодня я не ходок.

Жаль было деда: всегда такой деятельный и неугомонный, он не давал лениться ни себе, ни окружающим. А теперь вынужден признаваться в своей немощи. Мальчик сочувственно вздохнул и опустил глаза.

После трапезы Пойкко решил сходить в лес и насобирать дров, чтобы хоть как-то помочь выказавшему им своё расположение старому Тыйхи. Он покинул тайко-сья и стал ходить между деревьев. Но никаких сухих веток, кроме совсем маленьких, не обнаружил: сородичи Тыйхи, да и сам старик, за многие годы выбрали все пригодные дрова в ближайшей округе. Поэтому Пойкко ничего не оставалось, кроме как углубиться подальше в лес.

Он пошёл прочь от тайко-сья, выбрав направление на реку. Вчера Тыйхи принёс оттуда дрова. Действительно, ещё не дойдя до основной тропы, он начал примечать оставшиеся до сих пор нетронутыми сухие сучья на деревьях, а чуть позже появился валежник. Но собирать его Пойкко пока не стал. В его голове созрела иная мысль. Он ускорил шаги.

Сквозь прибрежные заросли просачивалась еле видимая прозрачная дымка испарений, веяло зябкой прохладой. Позднее утро ещё не успело рассеять стылый ночной холод. Пойкко потёр покрывшиеся гусиной кожей плечи и нехотя вошёл в мокрый от росы чащобник. Пробился сквозь кусты и оказался на краю глинистого откоса. Сквозь завесу ветвей проступили зелёные в отбрасываемой деревьями тени воды реки. Мальчик, присев на корточки, съехал к самой воде, прошёл немного вправо, где в реку вдавался крохотным мыском обвалившийся берег. Выбравшись на него, ёжась на сквозистом течении зябкого воздуха, облизывающего мокрую кожу, Пойкко огляделся. Вверх по реке тянулись однообразные заросли ивняка, над которыми дружным строем поднимались тёмные пики устремлённых к небу елей. Никого и ничего более видно не было. Мальчик повернул голову вниз по течению, где река широким поворотом уходила на запад, пробиваясь через соединяющий берега завал из брёвен. У противоположного берега, где крученные-перекрученные вешним паводком стволы вгрызались в узкую песчаную косу, образуя тихую заводь, чуть покачивалась привязанная за обломанный сук берестянка. Заливчик перегораживал ряд воткнутых в дно шестов, на которых крепилась сеть. Старичка он сразу не заметил и только немного погодя вдруг понял, что тот «пенёк» с выбеленным верхом, что торчал на самом гребне завала, и есть Тыйхи. Смотритель тайко-сья пошевелился, потянулся, разведя руки в стороны, и со слышимыми даже издали покряхтываниями поднялся на ноги. Пойкко замахал ему руками, но старик никак не прореагировал, оставив его без внимания. Его подслеповатые глаза уже не различали того, что находилось поодаль. Тогда, чтобы хоть как-то себя обнаружить и не напугать старика, Пойкко кашлянул нарочито громко и, не скрываясь, пошёл вдоль берега, с шумом продвигаясь сквозь кусты. Старик вытянулся, ухватившись за торчащую лесину, и приложил одну руку козырьком над бровями.

— Кто там? — его дребезжащий голос одиноко разнёсся над рекой и эхом откатился за поворот.

Пойкко поспешил ответить, чтобы не волновать Тыйхи. Поравнявшись с завалом, он начал карабкаться на него, но Тыйхи остановил его громким окликом.

Спустившись к основанию завала, он соскользнул в лодку, отцепил её с привязи и оттолкнулся шестом. Берестянка заскользила к тому месту, где остановился Пойкко. Одного толчка шестом хватило старику, чтобы подогнать лодку к берегу. Берестянка толкнулась в подмытую глину, и мальчик помог Тыйхи сойти с неё. Старик, развернув лодку бортом и придерживая её, кивнул Пойкко на лежащий в ней мешок. Мальчик дотянулся до него и перекинул на берег.

— Рыбачил маленько, — ухмыльнулся Тыйхи, озорно подмигнув Пойкко. — Сети уж заново выставил.

Он вновь кивнул на мешок:

— Неси наверх.

Пойкко вскинул нетяжёлый мешок на плечо и полез на откос. Тыйхи, привязав берестянку за ближайший куст, последовал за ним. За спиной мальчик слышал его надсадное пыхтение. Наверху Тыйхи плюхнулся на замшелую землю, хлопком руки приглашая Пойкко последовать его примеру.

— Искал меня? — устремил он на мальчика лучистый, играющий искорками, взгляд.

Пойкко неуверенно заёрзал, сомневаясь уже в правильности своего решения отыскать старика. Теперь, очутившись возле него, он не чувствовал насущной необходимости в этом разговоре. Может, и не стоило беспокоить Тыйхи? К чему эти вопросы? Он не хотел показаться старику слабым.

Сомнения, сомнения, сомнения…

Угадав его мысли, Тыйхи засмеялся своим диковинным смехом.

— Уж не молчи. Скажи как есть. Ведь хуже-то не станет. Не зря же ты шёл до меня, — старичок ободряюще заулыбался.

«Стоит ли?» — метался смущённый разум Пойкко. Ему бы сейчас оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда. Но и чурбаном сидеть нельзя.

Видя внутренние муки мальчика, Тыйхи отвернулся в сторону реки, взгляд его подёрнулся пеленой.

— Есть вещи, о которых не сразу скажешь, — начал он совсем другим голосом, в котором не было слышно ни нотки веселья. — Ещё и не знаешь, к кому подойти. Боишься быть непонятым. Иной раз и родному человеку не скажешь. Так и мучаешься, не находя ответа.

Он вновь мельком глянул на Пойкко и продолжал:

— Исавори у тебя суро-о-вый! Не подступись! Если о Посвящении думаешь…

— Я… медведь на меня… почему… — Пойкко всё же отважился, но слов подобрать не мог. — Таапо… Почему Таапо нашёл меня?

И, с надеждой заглянув в глаза Тыйхи, высказал то, что не давало покоя:

— Ведь мог убить, так почему не убил? Что вообще заставило его искать встречи со мной? Ведь это что-нибудь значит?

Теперь настала очередь замолчать Тыйхи. Он склонил голову на плечо, задумался, пожёвывая истончившиеся губы. Лицо сделалось непроницаемым и отстранённым, в глазах потухли огоньки.

По тонким побегам ивняка, вспархивая и отчаянно щебеча, скакала стайка крошечных желтоватых птичек, от чего кусты раскачивались как на ветру. Лес за рекой стоял тихий и неподвижный. Неслышно несла свои воды река. В синей вышине, тоже беззвучно, парил, один-одинёшенек, коршун. И столь же тихо сидели над берегом двое: мальчик, снедаемый страхами и сомнениями, теряющийся в догадках, робеющий от мысли в своём высоком предназначении, и глубокий, согбенный годами и хворями, проживший жизнь старик, что ворошил в памяти прошлое, который пытался опереться на опыт минувших лет, но никак не находил нужного ответа. И медленно текло мимо и сквозь них время…

— Не мне судить о предначертаниях судьбы. То воля йомала[24], всесильных творцов, хозяев сущего, — заговорил Тыйхи, прерывая долгое молчание.

Заговорил негромко, точно не решаясь нарушить разлитый в лесу покой.

— Я и не ноий. Много видел, много знаю, но… Видение будущего, толкование грядущего… Эти тайны мне недоступны. Я не был в них посвящён. Боюсь, что на этот вопрос тебе никто не ответит, по крайней мере, здесь и сейчас. Быть может, когда-нибудь потом. Ответ тебе предстоит искать самому, в самом себе. А теперь же, — глаза Тыйхи снова ожили, замершее, разгладившееся было лицо вновь собралось морщинами, — теперь живи, как и допреж, живи и радуйся каждому дню. Будущее само придёт к тебе и откроет все свои тайны!

И он снова захихикал прежним своим смехом.

В тайко-сья они вернулись, нагруженные вязанками дров. Пойкко, задумчивый и несколько растерянный, сбросил у ног исавори мешок с уловом Тыйхи.

Всю оставшуюся ночь Вёёниемин не сомкнул глаз. Всю ночь возле туши малого суури шла скрытая во мраке возня. Всю ночь раздавались пугающие рычание, тявканье и хохот юхти.

Вёёниемин развёл целых четыре костра. Сел посередине, ощущая жар вгрызающегося в темноту пламени. Перед собой разложил оружие, чтобы в любое мгновение быть готовым дать отпор нечисти. Вернуться в хижину, а тем более продолжить нарушенный сон, он не смог. Тут он был честен перед собой — он был страшно напуган. Кувас представлялся ловушкой, из которой, окружи её юхти, ему не удастся выскользнуть. На воле он сможет сражаться, хотя бы и без надежды на одоление. Зато можно умереть, не потеряв достоинства — в неравном бою. Несколько раз под берегом в чёрноте ночи загорались демонические неживые глаза. Тогда охотник торопливо прикладывал стрелу к тетиве. Но глаза исчезали, и некоторое время он мог оставаться спокойным. Губы его сами, без подсказки, бормотали слова оградительных заклинаний и горячих молитв. Но предки и йомала оставались глухи к его воззваниям. А хёнки беспомощно взирал с дерева. Сегодня он был бессилен воспрепятствовать злым силам. Юхти бесновались, нисколько не тяготясь его молчаливым присутствием.

Вздрагивая при каждом шорохе, оглядываясь, торопливо подбрасывая дрова в огонь, как только пламя начинало опадать, Вёёниемин готовился к решающему сражению. Он не мог себе представить, что юхти забудут про него или позволят остаться в стороне от событий этой страшной ночи.

Возня не прекратилась и с наступлением рассвета. Истаивал ночной мрак, бледным светом на восточной половине неба рождался новый день. Серые сумерки сменили кромешную темноту. Проступили мохнатые ели, резко выделяясь вершинами на фоне тусклой зори, обозначился мысок и блёкло проступила поверхность огромного болота. Стала видна и туша суури: чёрная глыба, не приобретшая ещё чётких очертаний. И масса мелких, таких же чёрных, снующих вокруг теней, которые, то жалобно, с обидой, скулили, то огрызались друг на друга утробным ворчанием. И всё тот же смех.

Обнаружив, что в непосредственной близи никто и ничто не скрывается, Вёёниемин отложил лук, что крепко сжимали его руки, выпрямил спину и начал молиться йомала. Молился об избавлении от смерти, ещё недавно казавшейся неминуемой, и просил прогнать юхти, которым пора было убираться в свои подземные логова. Скоро станет совсем светло, а эти твари всё никак не желают уходить. Это тревожило охотника: а вдруг миропорядок настолько нарушен, что теперь нечисть уже не боится дневного света? Что если Изначальный Хаос вернулся в разрушающийся Средний мир?

Теперь уже отчётливо были видны два крупных существа: горбатые, с короткими задними лапами-ногами, которые рылись в туше, умостившись прямо на ней. Это были те самые чудовища, одно из которых он разглядел ночью. Расстояние мешало разглядеть их подробнее, но Вёёниемин не слишком сожалел об этом. Остальная, более мелкая нечисть начала исчезать.

Когда первые лучи солнца готовы были излиться на Таасан, юхти исчезли. Ненадолго отведший глаза от мёртвого суури Вёёниемин, вновь подняв их, уже не нашёл уродливых юхти ни на туше, ни возле неё. Нет, похоже, мир ещё не рухнул окончательно!

Охотник поднялся на ноги, прошёлся по лагерю, осмотрелся. Рожни, правда, уже без мяса, которое юхти успели сожрать, пока он готовился ко сну, он спалил ещё ночью. А вот мясо суури, что он развесил на дереве, осталось невредимым, к немалому его удовольствию. Сняв его, он оживил один из начавших затухать костров, и, насадив мясо на вновь выструганные колья, расставленные в жару огня, отправился на болото, чтобы восполнить утраченный запас. У туши он не задержался. Отрезав несколько ломтей мяса и всё время поглядывая на вмятины оставленных юхти следов, отправился обратно. Дождавшись, пока ранее поставленное к огню мясо хоть немного провялится, он снял его и насадил новые ломти. Едва они покрылись тонкой корочкой, Вёёниемин поспешил снять их и начал готовиться в дорогу. Было бы хорошо задержаться здесь подольше, нажарить ещё немного мяса, отдохнуть, но он не был уверен, что ему удастся выжить и во вторую ночь. Следовало уходить. Тем более, скоро на запах крови сюда стянутся и дневные хищники-медведи и пещерные львы.

Он испытывал чувство неподдельного страха. Пожалуй, столь сильного страха он не испытывал ещё ни разу в жизни. Ему и раньше доводилось встречать юхти, но те встречи были мимолётны. Нечисть он либо слышал, либо видел издали неясные миражи во тьме. Теперь же он столкнулся с юхти лицом к лицу. Он считал, что только чудо избавило его сегодня от смерти. Близость более лёгкой поживы — туши суури — подвигла юхти отступить. Кабы не это, не видать ему сегодняшнего утра.

Кроме того, оставался не разрешимым вопрос: почему юхти спокойно разгуливали возле куваса и едва не проникли внутрь? Почему хёнки не смог его защитить? Или место такое? Может, это от того, что он забрёл ненароком в их логово, куда добрые силы не могут пробиться через магические препоны. Или он просто достиг границы, за которой силы, способные оберегать человека, попросту не действуют? Это случилось впервые с тех пор, как он покинул родовое становище. Не повторится ли это и впредь? В голову начали лезть мысли о Стране мёртвых — чертогах Туннело, где мёртвые тела непрестанно движутся в стылых водах, затянутые водоворотом на самое дно. Бледные, с отстающей кожей мертвецы.

К полудню он оставил взъём каменистого мыса и на всякий случай, стороной обойдя мёртвого суури, направился через болото. Он шёл по широкой дуге, забирая влево, где должна была находиться путеводная река. Правда, вскоре он вынужден был изменить направление, так как завидел впереди огромную лыву блестящей на солнце воды. Видимо, река в этом месте впадала в озеро, соединяясь с болотом, по которому он передвигался. Действительно, воды становилось больше, а вот твердой опоры для ног — меньше. Вёёниемин подался правее, а вскоре вынужден был и вовсе повернуть на восток, обходя длинный язык озера.

Он подходил к одному из многочисленных островков — груде замшелых округлых валунов с ютившимися на них несколькими кривенькими сосёнками, когда далеко позади раздался грозный звериный рык. Передёрнув плечами от пробежавших по лопаткам мурашек, охотник с облегчением подумал, что он правильно поступил, не став задерживаться на месте ночёвки. Он безошибочно определил, что к туше малого суури пожаловал пещерный лев.

Весь день его донимали страхи и недобрые предчувствия. В тенях среди растущих на островах деревьев ему мерещились горящие мертвенным блеском глаза юхти, в завываниях ветра слышался их безумный хохот. Но самым страшным было осознание того, что впереди его ждёт ночь. И это неминуемо. Душу охватывал леденящий ужас от мысли, что ночью может повториться то же, что произошло накануне. И даже, если и на этот раз ему удастся отогнать нечисть, кто поручится, что это удастся ему потом? Рано или поздно, если хёнки будет всё так же немощен, юхти добьются своего. Разве может человек, не ноий, а простой охотник, отбить натиск ночных тварей?

А вокруг ширилась, не думая отступать, зыбкая водяная хлябь. Ноги чавкали в чёрной жиже, проваливались меж взлохмаченных кочек, разгоняли пузырящуюся зелёную тину. На ветру покачивался и шелестел заскорузлыми листьями прошлогодний рогоз, помахивая тяжёлыми, сыплющими пухом маковками. Тревожный клёкот коршуна долетал из-под курчавых облаков.

Два дня, проведённых в тайко-сья, пролетели незаметно. Окружённые ненавязчивой заботой радушного смотрителя святилища, стремящегося всюду угодить и взявшего на себя заботу прокорма своих невольных гостей, Пойкко и Каукиварри наслаждались отдыхом, не заботя себя ничем. Добрый и внимательный старик делал всё возможное, чтобы они ни в чём не испытывали нужды. Еды было в изобилии, в бурдюках всегда плескалась свежая вода. Вечером тянулись завлекательные беседы, а Тыйхи умел рассказывать! Он знал целую кучу всяких историй, забавных и страшных, преданий о прошлом и сегодняшних охотничьих былей. Каждое утро и на ночь он осматривал рану на ноге Каукивари, прикладывал травы и лечебные снадобья, которые изготовлял сам. К исходу второго дня исавори почувствовал себя намного лучше: края раны закрылись, завязавшись новой кожей, боли тоже почти прошли. На третий день наметили выход, несмотря на уговоры Тыйхи.

— Как-нибудь дотянем, — резко оборвал его Каукиварри, когда вечером они с Пойкко укладывали вещи в сумы.

Тыйхи как-то сразу подобрался весь, отодвинулся и больше уже не лез с уговорами. Видно понял, что Каукиварри переубедить не удастся. Но весёлости не утерял, не обиделся на грубость. Припомнил опять какую-то быль из своего детства, и они все вместе посмеялись.

Но предчувствие скорого расставания всё же наложило свой отпечаток. Через некоторое время они замолчали и устремили взоры в темнеющее небо, на котором зажглись первые звёзды.

Утром поднялись рано. Но едва ступив на пораненную ногу, исавори заохал и опустился на ложе, до скрипа сцепив зубы. Пойкко немедля позвал Тыйхи и тот, причовкав ногами по размокшей под мелким дождём земле, сразу подступил к Каукиварри. Быстро стянул обмотки, смахнул в сторону пучок разопревшей травы суссо и обнажил рану. Увиденное не обрадовало. Тихонько подступив и заглянув через плечо Тыйхи, Пойкко тоже нахмурился. За ночь рана вздулась, краснота разошлась по коже неровным пятном. Тыйхи почмокал губами, потрогал припухлость, а потом, не удосужившись даже предупредить Каукиварри, сильно надавил двумя руками. Исавори взвыл и отпрянул к стенке. Из раны вытек красно-жёлтый сгусток гноя. Тыйхи примирительно поднял руку.

— Надо бы ещё выдавить, — сказал он. — Можешь сам.

Каукиварри, облизнув побелевшие губы, мотнул головой. Тыйхи вновь склонился к нему. На этот раз исавори, готовый к боли, не издал ни звука; только желваки на его скулах задвигались, да взгляд померк, словно утренние звёзды.

— Ну и куда ж ты теперь пойдёшь? — спросил смотритель тайко-сья, отодвигаясь, когда на очищенную от гноя и хорошо промытую рану были вновь наложены свежие повязки. Каукиварри мрачно молчал. Пойкко опустился на пол.

Да, теперь спешить было некуда. Выход откладывался ещё на день, а то и больше.

Лес косматыми гривками и рукавами вдавался в зеленеющие просторы Таасан. Прямоствольные сосны и ели перемежались молодыми белобокими берёзками. На опушке деревья смотрелись особенно пышными. Не затенённые соседями, они широко расправили мохнатые ветви. Обширные влажные луговины по обоим берегам реки были осыпаны первыми цветами, белыми и нежно-жёлтыми. Наслаждаясь льющимся с неба теплом, в воздухе резвились и щебетали стайки разноголосых птиц. Скрываясь в могутных корнях старых исполинских сосен, пересвистывались юркие суслики. Тёмные воды реки, играя сполохами солнечных искр, мирно катили под прохладную сень густохвойного древостоя.

Вёёниемин тяжело брёл к деревьям, утирая наплывающий от жары пот со лба. Избрав местом отдыха выдавленные из земли окатанные валуны у подножия раздвоенной сосны, он повернул от реки, вдоль которой между кочек змеилась узкая звериная тропа, и пошёл по поднимающейся молодой траве, сбивая и приминая подснежники. Дойдя до камней, он опустил поклажу и распрямил спину. Мокрая куртка отстала о кожи и тёплый ветерок, всколыхнув не подвязанные полы, ласково освежил тело. Охотник устало опустился на мягкую поверхность замшелого валуна.

Солнце, ослепительно сверкало в зените. Ещё можно было бы идти и идти, но Вёёниемин решил, что дальше не двинется. Не сегодня. Быть может, и не завтра. Ощущая накопившуюся за многие дни похода усталость, он остро нуждался в длительном отдыхе. А здесь было вполне подходящее место. Судя по обилию следов, при желании можно будет поохотиться. Река даст рыбу, а окрестные озерки, мимо которых он проходил утром, богаты различной птицей, вернувшейся после долгой зимовки на родину.

Немного отдохнув, он покрутил головою, выбирая место для постройки хижины. Пожал плечами, отвечая на собственные мысли. Чем тут не место, под сосной? Забираться в лес не хотелось: здесь было светлее и не так жутко, как под пологом чащи. И любого врага, будь-то юхти или земного хищника, видно издали.

Впрочем, в лес сходить ему все-таки пришлось, чтобы наломать и нарубить жерди для куваса. Когда хижина была готова, Вёёниемин подошёл к остатку древесного ствола, наискось торчащего из россыпи валунов позади раздвоенной сосны, и обошёл его со всех сторон. Руки чесались вырезать на нём намо, он даже потянулся к рукояти каменного топоpa, заткнутого за пояс. Однако внезапно пришедшее озарение заставило его изменить решение. Этот пень — в полтора человеческих роста — больше подходил для того, чтобы из него сделать куванпыл, а не царапать на нем лик хёнки. Пускай брат займётся этим куском дерева — подвёл он черту и вернулся к сосне. Не торопясь, нанёс на очищенный от коры луб намо и уселся в тени, лениво озирая окрестности.

Подобное тому, что произошло ночью возле туши суури, более не случилось. Хотя юхти всегда были рядом, они, тем не менее, не делали попыток напасть на него. Хёнки снова внушал им положенный трепет. Все последующие ночи прошли спокойно, хотя в первые две страх и ожидание беды не давали ему как следует уснуть. Он всё ждал повторного нападения, но оно так и не произошло. Через две ночи усталость взяла своё, и он заснул мертвецким сном и проспал до света, пока его не разбудил пробравшийся в хижину бурундук. Зверёк начал копаться у него под ухом, и Вёёниемин открыл глаза. С той ночи он спал спокойно, вновь уверовав в силу охранителя.

Он глядел вдаль, озирая пройденный путь. Таасан раскинулась здесь во всю ширь. На юг, восток и запад тянулась однообразная травянистая равнина с белыми пятнами сверкающих озёр, да тёмным ворсом крохотных островков елового скудолесья. Горы, всегда стоящие на восточной половине видимого пространства, теперь скрылись из виду. Уж несколько дней минуло с тех пор, как синие хребты скрылись за изломом земли. И именно тогда, как сразу почувствовал Вёёниемин, оборвалась последняя его связь с Вёёни и всем привычным миром. В сердце что-то оборвалось (должно быть, та нить, что притягивала его к родине) и больше уже не поправилось. И потом, даже спустя время, он по-прежнему ощущал некий вполне осязаемый заусенец глубоко в груди — словно камешек или бугорок, никак не дающий покоя.

А день всё набирал и набирал неукротимую, бьющую солнечными струями силу. Радостный игривый ветер пошумливал высоко в кронах, птичий свист и щебет густо заполняли настоянный на ароматах цветов и сочной молодой зелени воздух, в блеклой тени роились мириады безобидных, только что народившихся мошек, пищали мыши, свистели суслики и копошились в палой хвое полосатые бурундуки. И душа трепетала от окутывающей землю суеты и льющегося с прозрачного неба тепла, и всё естество подвигалось навстречу этому теплу и неспокойствию жизни, навстречу новой весне…

Лес дышал свежестью. Под ногами хрустел прихваченный морозцем палый почерневший лист. Сквозь поределые деревья сверху бил белёсый солнечный свет. Тонкий ледок на лужицах играл огневыми бликами. В отдалении неумолчно стрекотали кедровки.

Алмори и Атхо споро шагали, забирая вправо, куда их уводила тропа. Река Ёллуюн[25] осталась поодаль, но это не слишком волновало братьев: тропа, минуя и срезая излучины и петли реки, всё равно вела нужном направлении. День ото дня они всё так же продвигались навстречу Стране Мрака и, похоже, пути этому сквозь дикие неприютные леса и болота не будет конца. Вёёниемин, прошедший здесь ещё летом, упорно вёл их всё дальше и дальше. Равнина, что простиралась к востоку, его словно бы и не привлекала, хотя где искать суури, кроме как на поросших разнотравьем лугах? Впрочем ходил, смотрел, искал, да видно не нашёл суури, раз продолжал движение на полночь. В конце концов, Вёёниемину виднее — ведь это он прокладывает новый путь для народа, ему и решать.

Сегодня ночью к ним опять прорывались огнеглазые юхти. Явились посреди ночи и начали грызться между собой из-за костей добытого Атхо оленя. Пробудившиеся охотники метали в разгулявшуюся нечисть стрелы и даже вроде бы попали, но выгнать юхти до наступления утра у них не получалось. Только рассвет прогнал визгливых, хохочущих существ со стоянки. Горбатые, с россыпью мелких подпалин на боках, они удалились в предутренних сумерках.

Ночное происшествие вновь заставило братьев призадуматься. В этой северной стране юхти совсем не боялись ни огня, ни охранителей, ни предков. Для них словно не существовало законов, которым следовали все иные существа, населяющие Средний мир. Началось это ещё раньше, на подходе к Ёллуола — стране лесов. Как-то вдруг число юхти пополнилось новыми собратьями, ещё более мерзкими, чем прежние. В одну из ночей, братья услышали чей-то смех и выбрались из куваса под холодный свет звёзд. В тот раз, правда, обладатели этого жуткого смеха так и не подошли к стоянке, и Алмори с Атхо успокоились — мало ли разных юхти коптят скверной этот необъятный мир? Но, как оказалось, успокоились они рано. Потеряв бдительность и всецело полагаясь на защиту хёнки, они едва не поплатились жизнями за свою беспечность. Пару ночей новые, хохочущие юхти не трогали их, присматривались, а на третью охотники были разбужены шумом и толкотнёй возле самого куваса. Кто-то лез прямиком в хижину, сотрясая свод над головой, в нескольких местах кто-то ещё скрёбся через стены, раскидывая лапник и шевеля шесты. Только опыт, охотничья привычка к присутствию постоянной опасности за плечами и сноровка помогли им дать решительный отпор наседающим со всех сторон тварям. Выпустив несколько стрел в темноту, стараясь при этом не угодить друг в друга и похватав копья, они выскочили из хижины и начали колошматить метавшуюся нечисть. Пробившись к светящемуся муравьиным кишением затухающих угольков кострищу, они оживили огонь и встали плечом к плечу, готовые снова вступить в бой. Но юхти уже не было, слышен был лишь удаляющийся их вой и неживой, не от сего мира, смех. И треск валежника в непроглядной чаще ельника.

Потом, пока они много дней шли под пологом леса, смеющиеся юхти куда-то исчезли. Стало опять спокойнее, ночи проходили тихо. Но когда лес поредел и придвинулся к самой реке, лентой змеясь вдоль её берегов, а справа и слева стала видна всхолмлённая равнина, опять началась неподобь, недолгая передышка окончилась.

С каменистых увалов по ночам стали слышны уже знакомые визг и хохот. С каждой следующей ночью юхти придвигались всё ближе к стоянкам, пока, наконец, хёнки и огонь не утратили последние силы над ними. И с каждой новой ночью юхти становились всё наглее. Атхо даже высказал предположение, когда именно, в какую из ночей, юхти сожрут их обоих. Правда, ошибся. Уж три «лишних» дня прожили они. Но насколько хватит человеческих сил? Сколь долго ещё смогут они отражать натиск Тёмных сил? Битва рано или поздно окончится, и окончится их, Алмори и Атхо, поражением. И не было бы смысла бороться с судьбой, кабы от их существования и борьбы не зависели жизни тех, кто идет им вослед. Так же, наверное, думает и Вёёниемин.

Ясно было одно: нужно как-то отделаться от хохочущих юхти.

Осень уже миновала свою чарующую пору. Осыпались и побурели листья, опали усохшие травы, лес приобрёл прозрачную сквозистость и лёгкость. Тёплые дни совсем миновали, и почти каждое утро на землю ложился белым налётом иней, а лужи затягивало прозрачной корочкой. Спешно неслись по небу гомонливые клинья перелётных птиц. Мерзкие затяжные дожди уступили место робким пока ещё снежинкам, сыплющимся с низких отяжелевших туч. Запасливые мыши и бурундуки доверху набили свои подземные кладовые кедровым орехом и теперь, разжиревшие и ленивые, лишь томно поглядывали из своих нор, готовые к грядущим переменам. Оживились, стремясь нагулять побольше жира перед спячкой, медведи. Звери стали опасными и встреча с ними не сулила ничего хорошего. Звонче и настырнее зазвучали заполошные крики кедровок. Осень стремительно отходила. Навстречу их движению с далёкого севера наступали холода. Надвигалась зима.

И усаживаясь вечером после перехода или вытягивающих жилы тяжких трудов, братья всё чаще заговаривали о том уже недалёком времени, когда им придётся поворачивать вспять. Их сородичи, должно быть, уже остановились где-то на одной из обнесённых куванпылами стоянок, споро врываясь в землю и норовя до снегов поставить землянки. А ведь надо ещё набить на зиму зверя — благо за лесом, на открытых лугах вновь появились несметные оленьи стада. По всему видно, что пора уж разворачиваться. Они оба устали, оба нуждались в отдыхе и покое, которые могли обрести лишь среди своих. Туда, назад, к близким тянуло их нестерпимо. Но и судьба брата волновала не менее. Зачем Вёёниемин всё идёт и идёт вперёд? Отчего не возвращается? Что держит его, или заставляет продолжать путь? Ведь в одиночку зимой не выжить. Любая хворь неминуемо приведёт одиночку к одному — к смерти. Кабы не брат, они уже давно бы повернули. Но оба продолжали упорно двигаться дальше, от поворота к повороту, от одного приметного дерева к другому, продолжали продвижение, намереваясь разузнать о Вёёниемине хоть что-то, стремясь найти его, чтобы успокоить сердце и задать всё ж таки главный вопрос: нагнал ли он суури? Но ответ они получат не ранее, чем отыщут Вёёниемина. После долгих пересудов за очередным ужином Алмори и Атхо решили продолжать идти по следу брата до тех пор, пока на землю не ляжет снег. И только после этого воротить вспять.

Утро дарило землю мягким солнечным светом. Воздух едва заметно теплел. Лёд на обращённых к светилу валежинах, замшелых стволах и травах превращался в сырь. Солнце медленно ползло вверх, а вместе с ним просыпался и лес. Ожили, заёрзали в траве мыши, зацыркали полосатые бурундуки, замелькали пестротой расцветки над головами юркие и стремительные синицы. Со стороны реки донёсся треск сухостоя. Это всполошенный долетевшим по ветру человечьим духом сквозь чащу рванулся лось, вызвав на губах охотников снисходительную улыбку.

К полудню вышли на широкую торфяную марь, далеко отодвинувшую кромку тёмного леса. Ровная её поверхность тут и там была усеяна огромными окатанными валунами, череда которых густела по направлению к всхолмлённой Таасан и превращалась в неровную гряду. Как только охотники вступили на торфяник, с гряды долетел гадливый смех юхти, заставивший охотников взять луки наизготовку. «Снова они! — сокрушённо подумал Атхо, обводя гряду навороченных в беспорядке глыб тревожным взглядом. — По пятам идут, не отпускают». Брат выглядел не менее озадаченным.

Несуразные, с тонкими задними конечностями и мощным, льву подстать, корпусом и передними лапами, горбатые, юхти, держась на расстоянии, неотступно сопровождали охотников. Их рыжие, в сажных пятнах, бока промелькивали между серых глыб, показывались в лохмах кривой еловой поросли, проглядывали в зарослях давно облетевшей карликовой берёзки. И всякий раз, взглядывая в их сторону, охотники хмурили брови и сердито сопели, уже предвидя, что и на сей раз ночью им не видать покоя.

Миновали марь, неширокий лесок, затем снова ступили на пружинящую поверхность торфяника. Потом опять шли лесом, в который вползал замшелый курумник. И по-прежнему юхти сопровождали каждый их шаг, немедленно обнаруживая себя, заполошно бросаясь наутёк, если кто-нибудь из братьев сходил с тропы и делал несколько шагов в их сторону, возмущённый наглостью тварей, подбиравшихся всё ближе и ближе.

Та ночь не стала самым страшным испытанием, что выпадали на их долю. Всё прошло, как всегда — под утро заявились юхти, и поджидавшие их прихода охотники осыпали отвратительных образин стрелами. Примечательным был тот факт, что им удалось уложить одного юхти, а остальные, подтверждая свою тёмную суть, прямо на глазах у людей накинулись на своего неудачливого собрата и растерзали его, буквально разодрав на клочки. Атхо и Алмори всё это отлично видели, так как происходящее было хорошо освещено светом костра, который братья поддерживали всю ночь, поочерёдно подкладывая в него дрова. Покончив с погибшим собратом, юхти гурьбой откатили в темноту и более не тревожили охотников.

Затем юхти вообще пропали на несколько дней. Братья даже начали было подумывать, что избавились от их опеки окончательно, но, как вскоре выяснилось, обрадовались они преждевременно. Преследования и нападения возобновились с не меньшими напором и частотой в один из серых полдней.

Между тем осень сдавала свои права. Отзвучали печальные клики покидающих родину птичьих стад в небе. Утих рёв оленей-самцов, сражающихся за самок на моховых проплешинах Таасан. Обмелела река и впадающие в неё притоки. Лес всё более проваливался в оцепенение. Топорщили лысые ветви, лишившись последних прихваченных заморозком листочков, берёзы и осины. Скинули иглы до последнего противостоявшие натиску холодов лиственницы. Утратили сочный налив сосны и ели. Мир сущий засыпал, погружаясь в покой.

Пришёл, наконец, день, когда кружащиеся в стылом воздухе снежинки, опускаясь на землю, уже не таяли, а ложились тонким белым покрывалом. И уже чувствовалось: тепло более не вернётся.

Алмори и Атхо, измождённые бессонной ночью и долгим дневным переходом, медленно продвигались по запорошенному безлесному пространству. Тёмные воды реки терялись за серо-коричневыми зарослями ивняка. Серый день был на исходе. Пора было подумать о ночлеге и отдыхе, но охотники были обеспокоены иным. Далеко позади, не приближаясь, но и не отставая от двух путников, их следом шли крапчатые юхти. То и дело оглядываясь на пройденный путь, охотники натыкались взглядом на движущиеся позади тёмные точки. Присутствие юхти делало необходимость остановки на ночлег невыносимой. Братьям снова предстояло испытать все тяготы ночного бдения: ведь сегодня юхти снова станут кружить вокруг куваса, а, набравшись решимости, полезут на рожон. И снова будет бой, юхти будут падать под стрелами охотников, но снова и снова кидаться на людей, которых вознамерились уничтожить во что бы то ни стало.

Три дня постоянного преследования, горячих, на грани отчаяния, схваток порядком истощили братьев. Ни один из них в том не сознавался, но оба уже вконец обессилили. А юхти словно не замечали потерь. Настойчиво шли и шли по пятам. И каждый новый день их оставалось всё столько же, будто они и не падали, сражённые метко пущенной стрелой или ударом копья. Но это легко объяснялось — юхти, по сути своей, телесны лишь наполовину и, погибая, они вновь возрождаются, и это происходит каждую ночь. И победить их человеку было невозможно. Сегодняшняя ночь вполне могла стать для братьев роковой: хватит ли сил до рассвета отражать напуски взбесившихся тварей?

Лес впереди был уже виден, но это не радовало, а лишь заставляло задуматься о неизбежном. Каждый обдумывал, что надлежит сделать до подхода юхти. Наученные опытом, не полагаясь более на защиту хёнки и огня, они обносили свои стоянки завалом из сваленных деревьев и коряжин, чтобы затруднить нечисти подходы к хижине. На сооружение этой нехитрой городьбы уходило немало времени и сил. Но и это не помогало, а лишь замедляло стремительность нападений юхти.

Под ногами похрустывал свежий снежок, что наносило из низких тяжёлых туч, шуршала сухая трава. Не сбавляя хода, братья продолжали брести к медленно растущей, поднимающейся из заснеженной земли бурой стене леса.

Юхти, тоже почувствовав близость завершения перехода людей, ускорились и начали понемногу подтягиваться ближе. Оглянувшись на них, Алмори зло и грозно прорычал и потряс над головой топором. Атхо лишь устало пробормотал:

— Надо скорее. Успеть бы кувас поставить до их появления.

Братья, превозмогая тяжесть в натруженных ногах, пошли быстрее. Вскоре оба совершенно промокли от пота и тяжело хватали ртом холодныё ветер. Они уже почти бежали, и всё равно юхти не только не отстали, но ещё более сократили разделявшее их расстояние.

Когда до леса оставалось несколько десятков шагов, Атхо в последний раз кинул взгляд за спину и весь похолодел. Юхти были совсем близко: теперь каждая из этих тварей была видна отчётливо. Но испугала Атхо не сама близость юхти, а то, что они уже сошли с их с братом следа и растянулись широким полукольцом, заходя справа и слева. Нечисть готовилась к атаке. Атхо не стал ничего говорить идущему впереди брату: скоро и так всё сам поймёт, а лишь поудобнее перехватил копьё.

И всё равно, войдя в синеватый полумрак леса, оба почувствовали некоторое облегчение, малообъяснимое, если учесть, что юхти не дадут им продыху. Но лес всё же обещал хоть какую-то защиту: хижину, огонь и намо. Братья шли и посматривали по сторонам, выбирая удобное для лагеря место. Медлить было нельзя: сзади уже долетал многоголосый мерзкий хохот. Небольшая ровная прогалина в плотно стоящих древесных стволах показалась обоим вполне подходящей.

Они скинули поклажу и принялись ломать тонкие сухостоины для постройки куваса. Судя по голосам юхти, у них уже почти не оставалось времени. Леденящая кровь в жилах перекличка существ, порождённых тьмой, говорила охотникам, что они уже практически окружены, ещё немного — и в просветах между деревьями замелькают стремительные тени. Алмори и Атхо торопливо стаскивали сучковатые жерди и еловый лапник на выбеленную снегом полянку. Лица их раскраснелись от усердия, глаза настороженно шарили вокруг.

— Они уже здесь, — долетел до Алмори приглушённый вздох брата.

Он прервал работу и обвёл взглядом обступающий их лес. Да, юхти были здесь! В сгущающихся сумерках он увидел горящие злобой огоньки их глаз и уловил краем глаза какое-то движение сначала слева, а потом — справа от себя. Правда, пока юхти держались на расстоянии, видимо, дожидаясь темноты, магически удваивающей их силы.

Руки Атхо предательски дрожали, когда он вырезал личину на стволе ближнего дерева. Алмори сбивчиво, постоянно оглядываясь, произнёс нужные слова, чтобы вдохнуть жизнь в сделанное братом намо, после чего оба занялись костром.

Они перебегали от дерева к дереву и ломали сучья с громким хрустом, от которого пугались сами. Оба испытывали желание затаиться, сделаться невидимыми и неслышимыми, чтобы обмануть силы Тьмы. Отламывали сухие ветви и охапками сносили их к центру поляны. Атхо уселся на корточки, достал лучок для добывания огня, из мешочка высыпал горсть сухого трута. Алмори в это время отправился за очередной охапкой хвороста. Обведя темнеющую глубину чащи подозрительным взглядом, Атхо приналёг на лучок. Спустя мгновение его ноздрей коснулся едкий аромат горелого дерева — ещё чуть-чуть, и яркая искорка затеплится светлячком на измельчённой трухе.

Именно этим моментом юхти воспользовались для атаки.

Атхо услышал тяжёлую дробь рысящих лап, хриплое придыхание за спиной, но сделать ничего — даже обернуться — не успел. Он ощутил сильный толчок в спину, гнилостное дыхание у лица, лязг мощных челюстей. От удара он несколько раз перекувыркнулся через себя и врезался в трухлявый пень. Ожидая нападения, он сжался в комок, уткнувшись лицом в колени. Действительно, в него вновь врезался кто-то большой, ухватил за одежду и сильно тряхнул, стараясь перевернуть на спину. Атхо отчаянно закричал, чтобы отпугнуть противника, и тут же почувствовал, как ещё одни челюсти сомкнулись на левом предплечье. Острая боль от входящих в тело клыков обожгла его разум. Только что он ещё пытался соображать, как найти выход из опасной ситуации, а теперь его мозг отказывался повиноваться воле и всё его существо объял необузданный ужас — он будет сожран живьём!

Рукав его куртки наполнился кровью, зажатая в пасти юхти рука пульсировала. Он понял, что сейчас его кости будут раздроблены. Он заверещал, словно раненый заяц, но это не отпугнуло юхти. Атхо почувствовал, как усилился нажим зубов. А тварь, наседавшая сзади, всем грузным телом навалилась на него, царапая спину когтями. Он начал изворачиваться, конвульсивно дёргая зажатой в пасти чудовища рукой. Юхти, что давил на него сверху, попытался укусить его за голову, сорвав шапку и пробороздив по волосам острыми зубами. По лицу Атхо побежали струйки горячей крови.

Где-то сквозь рычание и возню до него долетали крики брата. Алмори звал его. Но Атхо не мог ответить ничего вразумительного, продолжая кричать и стараясь высвободиться из когтей и зубов юхти. А потом вдруг хватка на его руке ослабла, юхти вздрогнул, разжал зубы, и охотник легко подтянул раненую конечность под себя. Затем второй юхти, тот, что рвал одежду у него на спине, взвизгнул и отскочил прочь. Боясь пошевелиться, Атхо услышал приближающиеся шаги, а потом голос Алмори прямо над собой:

— Ты жив, брат? Жив? — сильные руки потянули его вверх.

Атхо стал приподниматься, неловко опёрся на повреждённую юхти руку и застонал, снова ткнувшись головой в снег.

— Давай помогу, — брат рывком заставил его подняться на колени.

Атхо вытер ручейки крови, застилавшие глаза, и огляделся вокруг.

Алмори возвышался над ним с зажатым в руках копьём, с наконечника которого на чистый, синеватый в сумерках снег капала густая чёрная кровь. У ног Алмори валялся брошенный лук, на боку болтался пустой колчан. Недалеко от себя Атхо увидел уткнувшееся в перепаханную следами землю неподвижное тело юхти с торчащей из-под лопатки стрелой. На снег натекла тёмная парящаяся лужица. Поодаль лежали замершие тела ещё нескольких юхти.

Атхо, с благодарностью принимая помощь брата, поднялся на ноги. Он попробовал пошевелить раненой рукой, но тут же скорчился от боли. Правда, пальцы немного двигались, а это значило, что юхти не успел сломать ему кости. Брат быстро надрезал рукав его куртки кремнёвым лезвием и осмотрел раны. Сам Атхо отвернулся, не желая видеть свою изуродованную плоть. Алмори поцокал языком, что отнюдь не утешило Атхо. Протерев раны чистым снегом, Алмори туго перевязал их отрезком от своей куртки, пошептал останавливающее кровь заклинание и только после этого позволил брату отойти от себя.

Подобрав оружие (лук теперь, после ранения, совершенно бесполезный для него, он закинул за спину), Атхо подошёл к убитому юхти, который разорвал ему руку, и, склонившись, внимательно его рассмотрел, стараясь запомнить того, кто (или что) едва не отправил (или не отправило) его к прародителям. Это было довольно крупное существо, (существо во плоти), о чём свидетельствовала вытекающая из раны кровь. Он и до этого осматривал трупы убитых ими хохочущих юхти, но и теперь удивлялся, разглядывая одного из них. Было удивительно, что твари, которых он всегда считал бестелесными, невесомыми (скорее видениями, нежели мерзкими созданиями), умирали, как и всё живое. Двоякая сущность их никак не укладывалась у него в голове. С детства он привык слышать об этом и доселе не задумывался о том, как это может быть на самом деле. Теперь он мог всё увидеть и даже пощупать. Этот юхти был мёртв, как бывает мёртв олень или волк, сражённый стрелой охотника. Мёртв, как и остальные его собратья, что лежали позади. И вот это самое ощущение противоречия между привычной зыбкостью сил Тьмы и явственной и неопровержимой смертью одного из её порождений сильно смущало его, наталкивало на какие-то новые мысли, разобраться в которых он, впрочем, был пока ещё не готов.

Мёртвый юхти выглядел мёртвым зверем. Пусть необычным, уродливым, но зверем. Сейчас его можно было пнуть, перевернуть на другой бок. Можно было даже шкуру снять (родившуюся было мысль о том, что можно и мяса юхти отведать, он с отвращением отогнал прочь — ведь эти существа питаются душами и телами людей!) И кто же они такие, эти юхти? Всматриваясь в недвижимый труп, он задавался вопросом, а так ли страшны юхти на самом деле? Убить, конечно, могут. Но, опять же, скопом. Один юхти, даже такой страшный, как этот, человеку не опасен, разве что ребёнку. Ведь лев, например, тоже страшен, и его тоже боятся. Но боятся не как юхти. Присутствие таинственной силы отличает льва от юхти. Отличает тот холод, что исходит негреющим блеском из их глаз. Сами по себе огромные клыки юхти, которые могут посоперничать с зубами пещерного льва, не так и страшны — они грозят смертью телесной. Но в юхти, в отличие от других хищников, присутствует способность убивать душу жертвы. Отвратительное горбатое тело существа, его худые малосильные задние лапы, собачья голова, которую словно пришили не к тому телу, — всё это лишь внешнее является выражением той силы, что вобрала в себя всё самое дурное, что было порождено в начале времён, когда во вселенной не было ничего, кроме Тайко. А Тайко, как известно, ни добра, ни зла сама по себе, а вмещает в себя и то и другое.

Атхо с трудом оторвался от созерцания убитого юхти и вернул свой отлетевший неведомо куда дух в Средний мир. Толкнув концом пэйги остывающий труп, он посмотрел на брата и хрипло сказал:

— Это ещё не конец. Они вернутся. Возьми мои стрелы и будь готов пустить их в ход. Ты спас меня, — его голос на этих словах приобрёл силу и торжественность, — и за это я благодарен тебе, брат. Но теперь я ранен, а значит слаб.

И отвергая протест Алмори, который уже хотел было что-то сказать, он с нажимом продолжил:

— Если поймёшь, что я уже не способен отбиться, если увидишь, что юхти слишком сильны, чтобы ты мог защитить нас обоих, уходи, спасай свою жизнь. Обо мне не думай.

Он умолк и опустил глаза.

И брат, не вымолвив ни слова, тоже отвёл взгляд, в котором на долю секунды промелькнуло возмущение.

Атхо привалился спиной к пню, Алмори встал рядом. Оба были готовы к бою. Они видели горящие парные точки среди деревьев, которые постепенно сужали кольцо. Было ясно, что вскоре последует новое нападение. Если им удастся отбить и второй натиск, быть может, юхти уйдут, смирившись с неудачей и зализывая полученные раны. Тогда братья смогут если не поставить кувас, то, хотя бы, развести костёр.

Более десятка пятнистых юхти выскочили на них с двух сторон. Когда стрелы, выпущенные Алмори, на ходу опрокинули двоих из них, юхти рассыпались по сторонам и, тявкая и хохоча, затанцевали, припадая на задние лапы, вокруг охотников. Атхо стоял, занеся правую, здоровую руку с копьём высоко над головой, ожидая, когда какой-нибудь юхти решится, наконец, на нападение. Алмори с изготовленным к стрельбе луком стоял вплотную к нему и Атхо ощущал спиной его тепло. Обе стороны, и нападавшие и обороняющиеся, выжидали.

Юхти, словно по уговору, внезапно отхлынули на десяток шагов назад, а потом с грозным рычанием вновь накатили на охотников. Алмори успел выпустить только одну стрелу, да и та пропала даром, и, отбросив лук, выхватил топор. За его спиной отчаянно отбивался от разверстых, исходящих слюной пастей, старший брат. Орудуя топором, Алмори краем глаза успевал следить за тем, как он сражается. Впрочем, эта атака юхти не была продолжительной: получив веские удары по оскаленным мордам и мощным загривкам, ощущая саднящую боль от новых, нанесённых копьём Атхо, ранах, юхти вновь отбежали поодаль, собравшись всей стаей за линией предстоящих деревьев. Братья, получив недолгую передышку, опустились на снег, дав волю утомлённым в пылу схватки мышцам.

Они не разговаривали. Просто сидели и отдыхали, готовясь к новому бою. Но в обоюдном молчании каждый чувствовал поддержку другого.

Следующий бой был куда как более ожесточённым. Юхти опять напали с двух сторон. Стрелы из-за стремительности натиска не помогли: Алмори едва успел поднять лук и сразу бросил его, видя, что времени даже на то, чтобы приладить стрелу к тетиве, у него попросту нет. Копьём он сразил наповал одну образину и вынужден был оставить и его — каменный наконечник, натолкнувшись на кость, обломился. Пришлось вновь сражаться топором. Сзади до него доносилось хриплое дыхание брата. Оба бились на пределе сил. А юхти, чуя запах собственной крови, наседали всё плотнее и плотнее, уже не обращая внимания на раны. Видимо, своим напором они решили сломить стойкость сопротивлявшихся жертв.

Извернувшаяся тварь, чудом уклонившись от топора, со свистом пронёсшегося над самой её головой, ухватила Алмори за штанину и сильно тряхнула его, отчего охотник едва не упал. Он тут же со всей силы ударил юхти топором по подставленной шее и отпихнул безвольно забившееся в конвульсиях тело. Свободной рукой нащупал на поясе костяной, с пластинчатыми вкладышами, нож и полоснул им по морде взметнувшегося в прыжке следующего юхти, размашистым взмахом топора отпугнул третьего.

Атхо было куда тяжелее. Он едва успевал уклоняться от выпадов напиравших на него четырёх юхти. Кого-то успевал подколоть, кого-то огреть древком, но, в основном, он старался лишь отпугнуть своих противников, понимая, что ему, раненому, не совладать с ними в более тесной схватке. Все надежды (впрочем, весьма призрачные) он возлагал на брата: сумеет Алмори справиться со своими юхти — значит, они останутся живы. В себя же не верил вовсе — чувствовал, что сочащиеся кровью раны уже отняли у него половину привычных сил и быстроты. Ему необходимо было не победить своих противников, а только лишь продержаться, прикрыть братью спину. Каждый взмах копьём, каждый отскок от лязгающих в опасной близи челюстей, давался ему с невероятным трудом. Он быстро терял силы и понимал, что долго ему не выстоять. Вот он в очередной раз отступил на шаг, избегая клыков, и ощутил лёгкое головокружение. Всего лишь на миг, потеряв собранность, он тут же пропустил новый выпад юхти: тварь вцепилась в рукав на раненой руке и сильно рванула его на себя. Атхо не устоял и осел на одно колено, успев выставить впереди себя копьё, на которое тут же напоролось следующее чудовище. С визгом юхти отпрыгнул назад, внося сумятицу в общий ход схватки. Юхти отхлынули, боязливо поджимая короткие хвосты, что дало возможность Атхо снова встать на ноги.

Его брат, меж тем, уложил ещё одного юхти. Но на этом его успехи окончились. Вложившись в удар, метя перерубить хребет споткнувшемуся у него под ногами юхти, он промахнулся и, потеряв опору, начал падать. Топор выскользнул у него из пальцев и полетел за спины скалящихся юхти. Выставив ногу, Алмори остановил падение, но в его одежду со всех сторон тут же вцепились клыки сразу четырёх юхти. Он бил их ножом, но это мало помогало — густая шерсть не давала возможности нанести им существенные ранения. Обвешаный юхти, Алмори заметался из стороны в сторону, одновременно взывая к хёнки и проклиная врагов. А потом боль пронзила его: один из юхти, перебирая зубами, добрался, наконец, до его плоти и вгрызся в бок. Алмори закричал.

Услышав его вопль, Атхо развернулся и кинулся на выручку. Позабыв про боль и слабость, он ураганом обрушился на юхти, облепивших брата. Он бил им в спины копьём, пинал их, давил коленом. На него самого сзади насели те юхти, которых он оставил за спиной. Но он не замечал их укусов, нацеленный лишь на спасение брата. Его грызли, пытались свалить, но он упорно стоял на ногах. Неимоверными усилиями ему удалось сбросить с брата двух тварей, но оставшиеся продолжали тянуть Алмори к земле. Его самого сильно толкнули, и он полетел к ногам брата. И сразу сверху на него насели тяжёлые туши. Он замахал руками и ногами, колотя по тянущимся к нему пастям, но понял, что это последние мгновения его жизни, что его борьба лишь немного оттягивает неизбежную развязку. Рядом кричал брат, но Атхо уже не мог его видеть: перед глазами мелькали только клыки, горящие ледяным сиянием глаза и пятнистые бока юхти.

Вот теперь, похоже, всё действительно было кончено…

И тут лес вдруг наполнился неведомым гулом. По земле побежала дрожь. С нижних ветвей стал осыпаться снег. Казалось, гудел, ревел и дрожал весь воздух, словно сам Средний мир начал рушиться, будто Тайко, теряя упорядоченность и лад, начала прорываться наружу, круша и ломая и воздух, и землю, и всё сущее в них и на них.

И юхти, и люди замерли, разжав смертельную хватку и высвобождая друг друга. Перед лицом того неведомого, что на них надвигалось, их схватка не имела ни значения, ни смысла. Юхти первыми уловили направление, откуда исходил шум. Они задрали головы кверху, повернули свои уродливые морды в противоположную от реки сторону. Их куцые уши встали торчком. Медленно поднимавшиеся с земли охотники тоже оборотили лица к источнику звуков.

А оттуда уже доносился треск ломаемого сухостоя. Снег с деревьев посыпался гуще и затмил всё видимое пространство со стороны накатывающей какофонии звуков. И юхти дрогнули.

Вздыбив шерсть на загривках, припадая на передние лапы, они попятились прочь. Охотники, распахнув глаза, замерли на месте, точно приросши ко вспаханной во время борьбы с юхти земле. А то, что надвигалось к ним, было теперь совсем рядом. Сквозь взвихрённые клубы снега начали проступать огромные неясные тени, а гул стал просто неимоверным.

Атхо и Алмори посмотрели друг на друга, немо прощаясь, готовые к чему угодно, но только не к продолжению жизни.

Белая пелена оседала. Расплывчатые тени начали приобретать формы, проступил передний ряд древесных стволов. Шум удвоился. Алмори и Атхо ниже пригнулись к земле.

А тени подплывали всё ближе и ближе. Ещё мгновение, и они достигнут прогалины и двух обмерших, ни живых ни мёртвых людей. Ближний еловый подлесок задрожал, застонал и… На окутанную потёмками полянку один за одним начали выходить трубящие поднятыми вверх хоботами суури…

Каукиварри, похрамывая, шёл впереди. Ногам легко и приятно было ступать по влажной земле. Тропа сделалась заметно шире, что свидетельствовало о близости человеческого жилья: теперь по ней смогли бы пройти бок обок двое. Тут и там можно было увидеть множество отпечатков обутых и босых ног. В сторону реки то и дело отходили ответвления тропы. Промеж еловых стволов и стеблей пучки проглядывали утоптанные площадки и стоящие на них кувасы — временные пристанища рыболовов. Пойкко заглядывал на некоторые стоянки и с любопытством осматривал развешанные сети и иную снасть. Потом догонял исавори, и они неспешно шли дальше.

На тропе и вдоль неё попадались брошенные за ненадобностью кусочки кожи, изношенные до дыр пэйги или обломки скребков и каменных наконечников. Иногда они проходили мимо прятавшихся в траве низкорослых куванпылов — маленькие болванчики выглядывали из пышной зелени и, не мигая, всматривались в путников пустыми провалами глазниц. В таких местах Каукиварри с внуком замедляли шаги и шептали приличествующие слова почтения к охранителям Сууто. Отныне можно было без опаски следовать через лес: владения Л’ёкко закончились, началась земля, уже несколько поколений принадлежащая Сууто. Здесь за каждым кустом и деревом, за каждой животной тварью надзирали бессмертные души предков, навеки привязав людей к бурой лесной земле, сделав их с нею единым целым.

Сбегав по узкой тропке к крутому берегу реки, Пойкко вернулся с известием, что видел проходившую вверх по течению лодку. Находившиеся в ней люди его не заметили, а мальчик окликать их не стал. Дед кивнул.

— Скоро стойбище, — уверенно сказал он. — Теперь обязательно набредём на кого-нибудь.

Чем ближе они подходили к стойбищу, тем сильнее повсюду чувствовалось присутствие человека. От основной тропы расходились уже не узкие тропки, а широкие рукава. На развилках, чтобы не сбиться с пути, Каукиварри и его внуку приходилось всматриваться в сделанные из воткнутых в землю палочек знаки-указатели. На деревьях с раздвоенной вершиной висели, покачиваясь на плетёных шнурах, берестяные туеса для подношений, которыми женщины пытались выпросить у Праматери сыновей[26].

Кое-где, по большей части со стороны реки, попадались места поминовения умерших — торчащие ивовые прутья с подвязанными к ним полосками бересты с нанесёнными на них письменами или каплями жертвенной крови, — места гибели рыбаков и охотников. При желании, развернув и осмотрев берестяные полоски, можно было узнать и то, как погиб человек. Но ни Пойкко, ни Каукиварри делать этого не собирались из опасения обидеть умершего, да ещё и принадлежащего к чужому роду. На повороте, где тропа огибала группу кряжистых кедров, они слегка задержались. Каждый проходящий здесь должен был оставить подношение — прямо у корней одного из кедров было воткнуто множество шестов, унизанных свернувшимися полосками бересты. Это были дары проходящих хозяевам местности. Каукиварри развязал заплечный мешок и достал из него пару заранее заготовленных белых лент с нанесёнными на них знаками. Они закрепили их на шесте, который показался посвободнее, заранее поблагодарили духов и побрели дальше.

Первыми, кого они встретили, оказались собаки. Путники отдыхали, выбрав для этого ствол поваленного бурей дерева у самой тропы. Замшелый ствол был мягок и удобен. Каукиварри облокотился на толстый, в руку, сук и с наслаждением вытянул ноги. Левая, раненая, нудно саднила. Он задрал штанину, развязал обмотки, осмотрел и обработал рану. Но только успел вновь наложить повязку из вываренной ивовой коры, что выдал ему из своих запасов Тыйхи, как на них набежала свора разномастных собак Сууто. Они выскочили из-за поворота и сбились в кучу, ломая чинную цепочку: было видно, что неожиданная встреча обескуражила их. Затем, узрев, что особой опасности нет, собаки раздвинулись, пригнули головы и, грозно порыкивая, начали надвигаться на незнакомцев. Пойкко поднялся с бревна и цикнул на них. Собаки, скаля клыки, встретили его движение громким лаем. Пойкко замахнулся на них копьём исавори, но лишь ещё больше раззадорил свору.

— Ну-ну! — подал голос Каукиварри. — Не зли их напрасно, нам ведь ещё встречаться с ними в Саусурри, а тебе и жить там придётся. Полают для порядка и уйдут.

Он умолк и равнодушно отвернулся в другую сторону.

Пойкко задиристо посмотрел на собак, надменно хмыкнул — дескать, если б не дед, уж я бы задал вам — и вернулся на место. Псы действительно покружили вокруг, немного полаяли на словно не замечающих их Пойкко и Каукиварри и потрусили по тропе прочь от стойбища.

— Исавори, — вглядываясь в деревья, подал голос Пойкко, — а Саусурри, оно большое? Много там народу живёт?

Старик покусал вислый ус.

— Стойбище, как стойбище. У Сууто, вообще, три стойбища, род их большой. Однако, теперь в Саусурри людей много. Посвящение близится. Сууто все собрались, должно быть, а ещё гости, ещё и мы с тобой. Так что народу нынче хватает.

Заметив тень страха и неуверенности в глазах внука, Каукиварри весело прибавил, ободряюще приобняв Пойкко за плечи:

— Не столь долго тебе вкушать пищу у очага Сууто! Помни, что в родное стойбище ты вернёшься мужчиной!

Они продолжили путь и вскоре повстречали людей.

Ещё издали они услышали многоголосую молитву, а когда, обойдя заслонявшие обзор деревья, вышли из-за поворота, их глазам предстали и сами молящиеся. На коленях возле небольшого куванпыла стояли мужчина, женщина и мальчик примерно одного с Пойкко возраста. Каукиварри лёгким прикосновением остановил внука, чтобы не нарушать отправление обряда. Они остановились в тени, отбрасываемой елями, и стали наблюдать за священнодействием. Мужчина чуть опережал общий хор, а женщина и мальчик повторяли за ним слова обращённой к истукану молитвы. Мальчик то и дело сбивался и тогда отец, сделав паузу, давал ему подзатыльник и наставительно произносил пропущенные сыном слова снова. Мальчик очень старательно повторял их, и голоса вновь сливались в раздвоенный хор. Мужчина был низкорослым, но в его натянувших одежду плечах угадывалась огромная сила, и Пойкко даже поёжился, заслышав очередной хлопок его руки по сыновнему затылку. Не хотелось бы ему иметь такого сурового отца. Мальчишка от последнего удара даже покачнулся, голова его мотнулась в сторону, и краем глаза он заметил остановившихся на тропе Пойкко и Каукиварри. Слова, которые он начал было повторять за отцом, замерли у него на языке. Мужчина тоже умолк, тряхнул мальчика, а потом обернулся. Каукиварри кашлянул и сделал шаг вперёд, выходя на солнечный свет.

— Кто вы? — спросил мужчина, прерывая молитву и поднимаясь с колен.

Пойкко заметил, что его рука скользнула к висящему на поясе ножу.

— Почему скрываетесь и не подходите?

Каукиварри медленно пошёл ему навстречу.

— Мы не хотели прерывать ваш разговор с хранителем, — Каукиварри кивнул на покосившийся куванпыл. — Мы из рода Ханахеен. Я — Каукиварри, а это Пойкко. Я привёл его на Посвящение.

Мужчина убрал руку с рукояти ножа. Но было заметно, что успокоили его не слова Каукиварри, а их с Пойкко беззащитный вид. Женщина и мальчик тоже встали с земли и выглядывали из-за плеча мужчины.

Последний кивнул, давая тем самым понять, что Каукиварри с внуком могут подойти. При их приближении женщина тихонечко попятилась, мальчишка хитро прищурился и нагловато посмотрел на Пойкко. Незнакомый охотник кивнул.

— Мы — Полвиен, — сказал он, и хмурое лицо его немного просветлело.

— Ну, значит мы родичи! — широко улыбнулся Каукиварри. Пойкко припомнил рассказы исавори о том, что род Полвиен выделился из Ханахеен ещё до переселения из Вёёни. От этих мыслей он тоже улыбнулся и взглянул на сверстника, ища отклика и в его душе на доброе известие. Но мальчишка, так, чтобы никто из взрослых не заметил, показал ему кулак. Пойкко недоумённо заморгал глазами.

— Моё имя Йелакиви, это Хива, — он вполоборота указал на женщину, всё ещё настороженно изучающую Каукиварри. — А это мой сын Итки[27].

Он дотянулся до головы подростка и потрепал его по светлым волосам, от чего тот состроил недовольное лицо.

— Тоже идём в Саусурри на Посвящение.

— Мы прервали вашу беседу с хозяином, — осторожно начал Каукиварри, но Йелакиви остановил его:

— Всему своё время. Теперь время идти.

Он кивнул жене и сыну, и те быстро подхватили лежащую на траве поклажу. Сам Йелакиви поднял колчан, лук и тяжёлое копьё.

— У нас одна дорога, пойдёмте вместе, — пригласил он и склонил голову, приглашая Каукиварри возглавить шествие.

— Со мной, однако, долго идти будете, — улыбнулся Каукиварри в ответ, показывая на больную ногу.

— А уже недалеко, дойдём потихоньку, — усмехнулся Йелакиви.

Они пошли впереди. Мать Итки, перетряхнув мешок, чтобы поудобнее лёг на спину, лёгким семенящим шагом пошла следом. Пойкко и Итки смотрели друг на друга, ожидая, кто первым сделает шаг. Не выдержал Пойкко. Мотнув головой, он, отстраняя плечом нового знакомца, тронулся за взрослыми. Итки внезапно просунул свою ногу между ногами Пойкко, и тот, неловко всплеснув руками, упал на колени. Он тут же вскочил, зло раздувая ноздри, но соперник, язвительно посмеиваясь, дал стрекоча и обогнал мать. Пойкко отряхнул коленки, прорычал под нос нечто обидное и двинулся за остальными.

Хива и мальчики шли молча. Итки игриво поглядывал на Пойкко, а тот, насупив брови, строил планы мести за учинённую над ним злую шутку. Каукиварри и Иелакиви неумолчно болтали. Они вспоминали общих знакомых, делились последними новостями и обсуждали собственные ожидания предстоящего осеннего промысла. Время текло медленно, тропа казалась бесконечно длинной. Пару раз останавливались, чтобы дать отдых Каукиварри. На остановках Итки всячески избегал приближаться к всё ещё дующемуся Пойкко и только ухмылялся издали. Яркое солнце прорывалось сквозь кроны деревьев и тоже почти не двигалось, точно зацепившись за верхушки деревьев. В лесу было душно, не спасала даже тень.

Первых Сууто они увидели на большой прогалине — пересохшей старице, примыкающей к берегу Ёллуюн. Двое рыбаков, выволокши на траву берестянку, разматывали сеть и выбирали из неё улов — улов небогатый, как убедились путники, подойдя поближе. Оба Сууто, не прерывая своего занятия, поприветствовали по обычаю пришельцев, вызнали, кто такие и зачем идут в Саусурри, затем поделились своей печалью по поводу зряшной рыбалки. Улов действительно был скудным: три-четыре окуня, да горстка ещё какой-то блескучей мелюзги. Тряся окладистыми бородами, Сууто в оправдание сказали, что сеть ставили потемну, от того и место выбрали неудачное. Потом заспорили, где было бы лучше забросить сеть — выше или ниже по течению. Каукиварри и Иелакиви, сославшись на желание поскорей достичь стойбища, распрощались с рыбаками и повели свой невеликий отряд далее по тропе.

Время перевалило далеко за полдень, когда глазам их открылось Саусурри. Для своего стойбища Сууто выбрали широкую луговину на излучине реки. Поросшая буйным разнотравьем, обдуваемая ветрами, она как нельзя лучше подходила для поселения. Обрывистый берег нависал над узкой косой с разбросанными по ней большими и малыми лодками. Над самым обрывом торчали многочисленные сушила. Десятка полтора полуземлянок округлыми пупырями выглядывали из земли. Их крытые дёрном кровли были такими же зелёными, как и окружающая растительность. Вдоль берега протянулась цепочка берестяных кувасов, в которых, как догадались путники, жили гости Сууто. Над стойбищем разносился обычный будничный гул: что-то кричали женщины, со смехом гонялись друг за дружкой дети, лаяли собаки. С берега доносился звонкий перестук каменного тесла по древесному стволу. Ободрённые завершением долгого пути (земли Полвиен отстояли от родовых владений Сууто не менее, чем Ханахеен, и потому Йелакиви и его семья были утомлены не менее, чем Каукиварри со своим внуком) пятеро ходоков с удвоенной энергией заспешили от прикрытой рыхлой занавесью молодого березняка лесной опушки к гомозящемуся многолюдному стойбищу.

Пройдя по изгибающейся вдоль речного берега тропе несколько десятков шагов, они вскоре подошли к охранительным воротам, являвшимся последним и самым мощным заплотом, оберегавшим людей от сил Мрака. По обе стороны от высоких мощных столбов, соединённых перекладиной, вздымались искусно вырезанные куванпылы, таращившие тёмные провалы глазниц в сторону леса. От подбородка до земли они были опутаны сплетёнными из осоки ожерельями, а спины их прикрывали короткие накидки из давно не менявшихся шкур, изукрашенные полустёртыми знаками, которые были выведены красной охрой. Путники остановились перед воротами и, склонившись, испросили у истуканов позволения пройти в Саусурри. Ответом им было глухое молчание куванпылов, что подтверждало добрую волю предков Сууто. Считалось, что если бы духи предков были против того, чтобы какой-нибудь человек стал их гостем, они во всеуслышание заявили бы об этом.

Куванпылы молчали. Каукиварри, показывая пример, первым прошёл меж столбов. Остальные не заставили себя ждать и последовали за ним. А навстречу им в облаке переливчатых звонких голосов уже бежали дети, раньше взрослых заметившие пришельцев и стремящиеся первыми познакомиться и пощупать новых гостей стойбища. Загорелые дочерна, совершенно нагие или одетые в одни только набедренные повязки, всклокоченные мальчишки и игриво посверкивающие глазёнками девчонки верещащей стайкой окружили Каукиварри и его спутников и повели к вышедшим поглазеть на шум прочим обитателям Саусурри.

Высыпавшие из хижин Сууто встречали их улыбками и приветственными окриками. Многие, узнавая, хлопали Каукиварри по плечу и заглядывали в лицо. Старик, упоённый тёплым приёмом, тоже улыбался в ответ, кивал знакомым, тряс бородой, незлобливо отпугивая детвору. Многие спрашивали о своих сыновьях, отправленных для прохождения обряда Посвящения к Полвиен и Ханахеен. Каукиварри и Иелакиви охотно отвечали.

Затем сквозь тесную стену окружавших гостей людей пробился коренастый мужчина с грубо очерченным лицом, во всём облике которого чувствовалось что-то медвежье, и настырно потряс Каукиварри за локоть, привлекая к себе внимание старика, перебрасывающегося словом-другим с кем-то из хозяев стойбища. Стоящий рядом Пойкко с подозрением вгляделся в лицо охотника, сразу почувствовав в его чертах нечто знакомое. Каукиварри скосил глаза на настойчиво трясущего его охотника, отвернулся было, а потом снова оглянулся и в свою очередь вцепился ему в одежды.

— А, Сарвиемин! — старик заключил охотника в объятия.

Тот расплылся в улыбке и его маленькие глаза превратились в две щелочки. Каукиварри нашарил рукой стоящего позади внука и торопливо подтянул его, остановив перед собой. — Принимай гостя! — подмигнул он Сарвиемину.

Охотник Сууто шагнул вплотную к растерявшемуся и смущённому мальчику и положил тяжёлую, точно медвежья лапа, руку ему на плечо. Отороченное бархатистой, ровно подрезанной бородой лицо его вдруг стало серьёзным, и он обратился к Пойкко как к взрослому, торжественно:

— Мира тебе, сын моей сестры! — сказал он, заглянул племяннику в глаза, а потом снова расплылся в улыбке. — Ну, ладно, пойдёмте. Мы уже давно вас поджидаем.

Он широким мановением руки пригласил их следовать за собой и стал протискиваться сквозь сомкнутые плечи сородичей. Пойкко и исавори тронулись за ним. Неожиданно, Пойкко почувствовал сильный тычок под зад и налетел на идущего впереди деда. Он оторопело попятился, когда исавори резко повернулся к нему с насупленным лицом. А позади раздался звонкий смешок Итки.

В жилище Сарвиемина им отвели место на общих полатях в мужской половине. Хозяйка — жена Сарвиемина — была приветлива и прямо с дороги накормила гостей обильным угощением. Каукиварри после трапезы немного поболтал с хозяином, а потом повалился на мягкое ложе и заснул. Пойкко во все глаза следил за дядей, с которым ему предстояло прожить эту осень. И Сарвиемин, и его миниатюрная супруга оказывали ему всяческое внимание, стараясь предупредить всякое его желание. Во время еды женщина всё подкладывала в его деревянную миску отборные куски свежедобытой сохатины, а Сарвиемин всячески старался вовлечь его в разговор. А вот их дети, напротив, встретили Пойкко настороженно. Сын Сарвиемина, Нопи[28], мальчишка чуть помладше Пойкко, был холоден и сдержан, а дочь, белокурая Ламиен[29], только высокомерно хмыкала и поводила вздёрнутым носиком, когда Пойкко боязливо поглядывал на неё. После еды взрослые отправили детей прогуляться, и Пойкко пошёл с ними, но Нопи с сестрой, словно бы его и не было, быстренько ускользнули, оставив его одного.

Пойкко, задетый их явным пренебрежением, глотая обиду, отправился на берег и уселся над самой водой, обхватив руками колени и опустив на них голову. Размышляя о случившемся, он невидящими глазами смотрел на суету большого стойбища и на молчаливую полосу тёмного леса на противоположном берегу.

Из задумчивости его вывело появление Итки, который вышел из-за ближайшей землянки. Новый знакомец, видимо, намеревался пойти к лодкам, лежащим на белом песчаном пляже, но, заприметив Пойкко, свернул в его сторону. Пойкко только с досадой незаметно сплюнул на землю и поднял голову, чтобы Итки видел, что его появление замечено и ему не удастся выкинуть какую-нибудь новую шутку. Но Итки на этот раз был настроен миролюбиво и попытался просто заговорить с Пойкко, однако тот лишь отмахнулся. Тогда Итки присел на корточки неподалёку и стал развлекать себя метанием свалянных травяных комочков в воду. Он всё посматривал исподтишка на мрачного Пойкко, но тот никак не реагировал. В конце концов, Итки ушёл. А Пойкко ещё долго сидел над рекой, прежде чем, окликнутый дядей, не поворотил назад в землянку.

Вечер так же не принёс облегчения. Когда для Пойкко застелили постель, выяснилось, что ему отвели место Нопи. Сын Сарвиемина обиженно засопел. Собрав свои вещи — маленькие лук и колчан, свёрток с праздничной одеждой, вторую пару пейги и старую суму с какими-то гремящими мелочами, — он на глазах у всех перенёс их к передней стенке жилища, затем скомкал постель, которую мать разостлала на новом месте, и тоже перетащил её ко входу.

Каукиварри удивлённо наблюдал за ним, в то время как Сарвиемин и его жена, залившиеся краской, потупили глаза и замерли. Заняв место у входа, Нопи унизил себя, но вместе с тем выказал своё презрение гостям. По телу Сарвиемина прошла дрожь. Заметив, что хозяин вот-вот сорвётся и наверняка жестоко накажет строптивца, Каукиварри положил руку ему на плечо. Сарвиемин сдержался и сокрушенно покачал головой. В нависшей под сводами землянки зловещей тишине старик дождался, пока Нопи заново расстелил постель, а потом громко сказал:

— Каждый волен быть тем, кем ему захочется. Назвавшись жабой, полезай в болото.

От его слов ледяное спокойствие Ламиен, в котором она пребывала в течение всего ужина, лопнуло, и девчушка прыснула в рукав. В нагретом дымном воздухе сразу стало как-то легче дышать. Лицо Сарвиемина разгладилось. Хозяйка вышла из оцепенения и вернулась к прерванным хлопотам, убирая остатки вечернего угощения и грязную посуду. Нопи презрительно отвернулся и улёгся, с головой накрывшись одеялом.

А Каукиварри, словно ничего и не произошло, навалился на Сарвиемина с распросами о летнем лове на реке, о празднике Середины лета и о множестве других житейских мелочей. И постепенно под низкий кров жилища Сарвиемина вернулось пропавшее было благодушие и воцарился покой.

Влажные снежные хлопья безмолвно опускались на землю. Закутанные в пушистую кухту, деревья плотной стеной обступали крохотную прогалину, немо взирая с высоты на кособокую хижину, курящуюся бледным дымком и осыпанную белым пухом. Дым невесомо струился вверх и растворялся в светлом мареве над лесными вершинами. Ни звука, ни ветерка.

Прислонившись спиной к стенке куваса, бросив под себя охапку лапника, у входа сидел Атхо, подставляя осунувшееся, болезненное лицо под сыплющиеся снежинки. Снег опускался ему на лоб и скулы, таял и освежал залубеневшую, горящую лихорадочным огнём кожу. Вялой рукой оттопырив ворот и распустив вязки меховой безрукавки, он давал холодному воздуху вольно проникать под взопревшие одежды, освежая исходящее испариной тело. Здесь, снаружи, дышалось гораздо легче, чем в душной тесноте их хижины.

Он всматривался сквозь тесную череду тёмно-серых стволов и ветвей напротив, где виделось слабое шевеление. Там, не желая прерывать сладкую дрёму, словно покрытые лохмами побуревшей умятой травы огромные болотные кочки, переминались с ноги на ногу запорошенные снегопадом суури. Они тёмными глыбами выделялись на фоне окружающей белизны, притягивая к себе взгляд охотника. Их было трое — две крупных самки и один детёныш, совсем ещё маленький, появившийся на свет ранней весной. Большие, точно стволы деревьев, лихо закрученные желтоватые, в сравнении со свежевыпавшим снегом, клыки взрослых суури расходящимися дугами торчали в разные стороны. Эти-то вот клыки да толстенные ноги суури заставили убраться куда подальше кровожадных юхти позапрошлой ночью. А иначе б несдобровать.

Суури были спокойны. Хотя он мог видеть только троих из них, он знал, что там, за теснящимися елями и лиственницами находятся остальные — десятка полтора или около того.

Вчерашний день прошёл как во сне. Даже вспомнить нечего. С утра до ночи провалялись в наспех построенном накануне, прямо после боя, кувасе. Не было сил даже подняться, чтобы растопить снег для питья. Ничего не ели, ни о чём не разговаривали. Лежали, растянувшись на лапнике, горячечными глазами вперившись в низкий свод хижины. Заваленный вход не выпускал тепло — так и вовсе замёрзли бы. Свежие раны начали подсыхать и сделались до крайности болезненными: повернёшься на бок — лопнут, растворятся коросты, снова засочится горячая кровь. Потому и не подымались.

Временами впадали в нездоровое забытье — чудились насмехающиеся клыкастые морды юхти, снова и снова возвращая братьев в пыл ожесточённого сражения. Тогда терялась всякая связь былого и происходящего. В холодном поту пробуждался Атхо от видений и долго не мог понять, где он, жив ли или уже попал в мир усопших. Судорожно шарил глазами по стенам и кровле куваса, боясь обнаружить себя в могильной яме. А потом приходило успокоение: какая уж тут яма? Здесь и похоронить-то их некому — значит, живы. И душа невольно наполнялась радостью, простым чувством благодарности к Старику-создателю, который всё ещё даёт возможность жить дальше.

Атхо с упоением вдыхал влажный воздух и вновь закрывал глаза: израненному телу требовался покой. Несколько неглубоких укусов в разные части тела и ссадины от когтей уже не беспокоили, а вот изодранная кожа на голове да крепко схваченная юхти левая рука болели изрядно. Поутру пришлось даже гной выдавливать из раненого предплечья — едва сдержался, чтобы не закричать, а из глаз брызнули слёза. Брату, похоже, досталось и того шибче. Рваная рана на боку выглядела страшно: лишённая кожи трепещущая плоть и проглядывающее ребро. Ещё он получил глубокий укус у основания шеи, обильно хлынувшую кровь из которого Атхо насилу сумел остановить, залепив пульсирующие дыры клейкой пастой из жира и трав, что он носил с собой как раз для таких случаев. Весь прошлый день его била крупная дрожь. Временами, впадая в забытье, он сдавленно стонал, и Атхо, сам едва живой, приподымал голову и с тревогой вглядывался в облитое испариной лицо брата.

Ныне Атхо проснулся на рассвете и сразу почувствовал себя лучше. Настолько, что, несмотря на тяжесть в руках и ногах, сумел подняться и добраться до ложа Алмори. С некоторым затаённым содроганием он склонился над братом и с облегчением понял, что тот безмятежно спит. Дыхание Алмори было ровным. Атхо нащупал его руку — кожа была прохладной, жар отступил. И тогда Атхо почувствовал глубокое облегчение, душу будто бы освежил ветер. Значит, им с братом ещё не приспело время покидать этот мир, значит, всё — их поход, их труд, битва с юхти — всё это было не напрасно, не просто так. Силы начали возвращаться к ним обоим, нечистая сила изошла из ран. Теперь нужно только время, чтобы они могли хотя бы идти, не отставая от суури. Ещё день-другой.

Но станут ли ждать суури?

Он наблюдал, как медленно просыпаются большие звери. Сначала зашевелился детёныш. Заворочался, затоптался на месте, вытянул хобот и провёл его кончиком по тёмно-бурому боку ближней самки. От этого движения снег, скопившийся на его спине, рассыпался белой взвесью. Зашевелилась самка; с неё на землю с лёгким шелестом съехал целый сугроб. За стеной укрытого пышным покровом леса задвигалось, завздыхало пробудившееся стадо. Оттуда доносилось нетерпеливое хрюканье проголодавшихся малышей суури и тяжёлое сопение самок. Передние суури встрепенулись, тронулись дружно, пошли, пробивая мелкий подрост, к стаду. Их массивные тела ритмично заколыхались в такт грузному шагу. Детёныш с недовольным хныканьем засеменил следом.

Когда волна осыпающегося снега скрыла их из виду, Атхо неловко перевалился через бок и неуклюже полез в низкий лаз. Пришло время озаботиться насущной нуждой в пище и огне.

Костёр запалил быстро: руки, привычные к тому, споро справились с лучком и огненными палками. Затем, передвигаясь на четвереньках, он отыскал сумы и вывалил на стылый пол остатки съестного. Обломав от хвои выдернутую из стены ветку, насадил на неё куски вяленого мяса и подсел к пожирающему валежник, собранный ещё в ночь боя, огню. Сунул прут с мясом в оранжевые языки пламени, с наслаждением втягивая в себя аромат. Ввалившееся брюхо отозвалось протяжным урчанием. Горячее, прямо с огня, жадно кусал он твёрдое жилистое мясо и блаженно улыбался. Затем растопил снега в бурдюке и с наслаждением пил ледяную воду, не дав ей согреться. Напоил брата, с закрытыми глазами прильнувшего к бурдюку. После завалился спать.

Под вечер, когда проснувшийся Атхо тяжело вывалился наружу и глубоко задышал застоялым морозным воздухом, вернулись суури, целый день проведшие на широкой пустоши. Охотник приветственно поднял руку: всё ж таки не ушли! Он растёр снегом заспанное лицо и прислушался к шорохам, донёсшимся из куваса. Алмори, дотоле стонавший во сне, похоже, начал пробуждаться.

Спешно вернувшись в хижину, Атхо застал брата сидящим на ложе осоловело таращившимся по сторонам. Атхо подумал было, что Алмори поднялся в горячечном полусне, но услышал вдруг сиплый голос брата:

— Живо… Воды подай…

Уж три дня кряду прожили они под защитой стада суури. И ни разу юхти не показались в окрестностях.

Братья окрепли, начали выходить из куваса, и Атхо удалось даже подстрелить из лука несколько рябчиков и куропаток. Хорошая еда и покой способствовали тому, что охотники быстро шли на поправку, раны затягивались, восстанавливались силы. Но вместе с тем возрастала и тревога: братья понимали, что только благодаря защите суури они находятся в безопасности. А ну как сегодня-завтра суури тронутся с места? Что тогда?

А тогда вернутся юхти.

Алмори и Атхо в беседах друг с другом осторожно размышляли о своём будущем, понимая, что подъём стада исполинов послужит и им сигналом к немедленному выступлению. Но смогут ли они? Слабость от ран была ещё весьма и весьма ощутима. Оставалось уповать на духов-покровителей. Алмори и по истечении трёх дней всё ещё ходил согнувшись: рана на боку затягивалась медленно и причиняла тяжкие страдания.

Утро четвёртого дня повергло охотников в неимоверный ужас.

Когда уже засветло они выползли из куваса и огляделись, привычно полагая обнаружить вблизи своего жилища двух самок и малыша суури, то обнаружили, что тех нет. Обычно в это время суури только пробуждались, но сегодня их не было. Наперегонки, ковыляя и хромая, они устремились к месту ночёвок гигантских зверей, чтобы осмотреть следы. Суури ушли на рассвете, следы их, припорошенные утренней изморозью, тянулись сквозь лес к открытым пастбищам.

Вернувшись в хижину, охотники, не сговариваясь, начали собираться. Каждый чувствовал внутренне, что суури ушли не просто для того, чтобы пастись, а двинулись в большое кочевье. Быстро собрав нехитрый походный скарб, Атхо и Алмори покинули хижину и медленно побрели вдогонку стада.

Завидев впереди между деревьями просветы, они переглянулись и остановились. Алмори, кривя губы, привалился спиной к бугристому стволу лиственницы, прижимая руку к разодранному клыками юхти боку. Перед глазами его расплывались красные круги. Он поглядел на брата и заметил, как дрогнули веки Атхо. Брат не верил, что он способен на долгий переход.

— Отдохнули — надо дальше идти, — Алмори попытался улыбнуться, но в его словах прозвучала такая обречённость, что Атхо лишь покачал головой.

— Передохну ещё, да пойдём, — добавил он, вновь откидывая голову.

Остоявшись, они побрели далее. Атхо шагал впереди, старательно, чтобы брату было легче идти, уминая дорогу. Атхо обходил укрытые снегом коряги, глубокие рытвины и густой еловый подлесок, для чего ему приходилось сходить в сторону со следа суури, а потом вновь возвращаться к нему. Алмори, тяжко вздыхая на каждом шагу и всем весом опираясь на единственно уцелевшее в схватке с юхти копьё брата, никак не поспевал, локоть за локтем отодвигаясь назад. Когда переставали доноситься его вздохи, Атхо останавливался и давал брату нагнать себя. И чем дальше отходили они от поляны, где остался их кувас, тем печальнее и угрюмей становилось лицо старшего брата: «Не сдюжит…»

На опушке Атхо остановился и, пока подходил брат, стал обозревать окрестности. В обе стороны разбегался, постепенно редея и становясь ниже, лес. Прямо впереди раскинулась широкая пустошь, через которую они шли всего несколько дней назад, спасаясь от преследования юхти. Река, суженая широкими заберегами, тёмной полосой прорезала белую равнину далеко справа от того места, где он вышел из-за деревьев. Горизонт сливался с белёсым низким небом, сыпавшим редкие снежинки. У серой кромки дальнего леса темнели неясные пятна. Атхо облегчённо вздохнул: суури не ушли далеко. Потом обернулся на подходящего Алмори — сможет ли тот угнаться за стадом?

С частыми передышками, сквозь боль и телесную слабость пробивались они по снегам, ещё не глубоким, но всё равно замедлявшим их без того вялое движение. Ноги разъезжались на взбитом суури снегу, проваливались в рытвины, путались в припорошенном мелком кустарнике. К середине дня сделали привал, перекусили всухомятку, развалились на охапках собранной сухой травы. Вроде и прошли-то немного, а совсем выбились из сил. Кабы не нужда, так и вовсе остались бы здесь на ночь. Суури паслись на прежнем месте, видимо, не собираясь идти дальше. Это немного успокаивало. Правда, завтра они двинутся далее и их опять придётся догонять.

Потом опять тянулись через равнину, взмокшие, усталые, злые. Снова падали в снег, отдуваясь и превозмогая боль. Переведя дух, тяжело поднимались на ноги и вновь, с упорством бизона, окунались в туман боли и страданий, миновать который — они знали — им придётся всенепременно.

Уже темнело, когда они подошли к лесу. Едва хватило сил соорудить навес с односкатной кровлей, влезть в него и завалить вход лапником. Прижавшись друг к дружке, братья быстро заснули мертвецким сном.

А в чаще, чуть в стороне от них, томно вздыхали погрузившиеся в дрёму суури.

Через пару дней всё стойбище знало о встрече Пойкко с медведем и судачило о ней.

Пойкко был смущён всеобщим вниманием, старался избегать расспросов, но любопытствующих было слишком много. Волей-неволей приходилось пересказывать историю снова и снова. Исавори, главный виновник разошедшихся по Саусурри слухов, тихо потешался над незадачливым внуком, хитро улыбаясь ему из-за спин изумлённо внимающих слушателей. Особенно усердствовали дети: едва Пойкко показывался из землянки, как они сворой налетали на него, трясли за руки и одежду, требуя не то в десятый, не то в двадцатый раз пересказать им страшилку. Пойкко пробовал даже не выходить из жилища, стремясь избегать докучливых встреч, но из этого тоже ничего не вышло — люди приходили по одному, по двое, а то и группами под предлогом чего-нибудь попросить у хозяев, а, обнаружив источник пересудов, подступались к нему и немилосердно пытали. Припёртому к стенке Пойкко ничего не оставалось, кроме как отвечать на сыпавшиеся градом вопросы.

В глазах сверстников (в том числе и Итки) Пойкко слыл настоящим героем. Итки даже прекратил свои шутки и тычки в отношении Пойкко, зауважал его и следовал за ним повсюду. Демонстративно братался с ним на глазах парней, пришедших на Посвящение, и местных недорослей. Пойкко терпел — такой уж он, этот Итки.

Меж тем подошёл день, когда прибывшую в Саусурри молодежь согнали на центральную площадку стойбища и заставили продолжительное время сидеть в пыли. Вокруг них выстроились мужчины Сууто с оружием в руках, разодетые в светлые узорные праздничные одежды, с разукрашенными красной охрой лицами. Ни женщин, ни детей, ни тех, кто привёл юношей в Саусурри нигде видно не было. Пойкко тщетно искал глазами исавори. По стати он определил в ряду окруживших их охотников Сарвиемина, попытался перехватить его взгляд, но брат матери не смотрел в его сторону. Довольно долго ничего не происходило. Притихшая молодёжь начала чувствовать жажду. По суровым лицам охотников струились капельки пота, оставляя светлые борозды на раскраске. Все чего-то ожидали.

Наконец где-то на окраине стойбища, за крайними хижинами, раздался перестук барабана. Все лица вмиг оборотились навстречу пробудившему тишину новому звуку. Рокот барабана медленно приближался, становясь всё громче. Из-за хижин одна за другой показались две странного вида фигуры. Как и обступившие юношей Сууто, они были облачены в светлые замшевые одеяния, но, в отличие от последних, их длинные, спускающиеся до колен рубахи были сплошь испещрены замысловатыми магическими знаками разных цветов — красными, чёрными, синими. Поверх набранных из костяных бисеринок нагрудников гроздьями свешивались связки ожерелий. По швам были подвязаны деревянные обереги, брякавшие на каждом шаге.

Лицо переднего было закрыто огромной, спускающейся на грудь берестяной маской с обведённым охрой ртом, чёрными кругами вокруг пустых провалов глазниц и большим треугольным носом. В руках он держал длинный шест с тремя перекладинами, отмечавшими Верхний, Средний и Нижний миры. На перекладинах болтались выкрашенные яркими красками резные изображения животных и людей — духов-хозяев земли, рек, озёр и небес. Идущий позади горбатый маленький человек мерно бил в барабан, висевший у него на животе. Лицо его, покрытое толстым слоем охры, оставалось открытым. От вида этих двоих — не то духов, обретших телесную оболочку, не то людей, разряженных на манер духов, волосы на голове Пойкко зашевелились. Сидя на корточках, он ещё ниже пригнулся к земле. Плечом ощутил, как прижался к нему Итки.

Меж тем загадочные фигуры обогнули последнюю землянку и вышли на площадку, где под охраной взрослых охотников сидела напуганная молодёжь. Пойкко, судорожно нашаривавший в пыли хоть что-то, что в случае чего могло бы послужить орудием защиты, широко открытыми глазами смотрел на остановившихся перед ними ряженых. Со страшной маски стоявшего с шестом человека взгляд его переметнулся на барабанщика, который ударял в свой инструмент всё медленнее и медленнее. И вдруг страх перед происходящим отпустил Пойкко: он неожиданно признал в приземистой тщедушной фигурке барабанщика старого Тыйхи. Это открытие резко озарило его разум, и вся таинственность действа пропала. Тыйхи, заметив, что Пойкко узнал его, криво усмехнулся и подмигнул. Пойкко ответил ему тем же.

Человек с шестом в руках, скрывавший лицо под жутковатой личиной, начал уже что-то говорить притихшим в испуге юношам, но Пойкко его не слушал. От чего-то ему вдруг стало горько, будто он обманулся в самых заветных своих надеждах. Посвящение, это священное таинство, сопряжённое с присутствием Тайко, вдруг показалось ему развенчанным, потерявшим самое главное — свою связь с миром богов.

Пропуская мимо ушей напыщенную речь говорившего, он с грустью всматривался в эту подрагивавшую маску, догадываясь, кто скрывается под ней. Конечно, это был ни кто иной, как Харакко — новый жрец рода Сууто.

Закончив длинную речь, которую он произносил каким-то рычащим голосом, обряженный ноий под учащённый бой барабана исполнил дикую пляску, зычным молодым голосом призывая души предков в свидетели отправляемого обряда. Затем древками копий Сууто заставили оробевших юношей подняться на ноги. Тыйхи поднёс ноию маленький мешочек. Ноий опускал в него палец, доставал его и густой охрой рисовал на груди каждого мальчика красный круг. Когда с этим было покончено, Сууто погнали юношей прочь из стойбища, к молодой еловой поросли, перед которой торчала неказистая городьба из жердей. С самого первого дня их прибытия в Саусурри Каукиварри запретил Пойкко приближаться к этому месту. За всё то время пребывания в стойбище Сууто Пойкко ни разу не видел, чтобы кто-нибудь ходил в этот ельник. Охотники Сууто криками и тычками стали подгонять юношей вперёд. Вскоре все перешли на бег.

Тропинка, по которой они бежали, вела в проран в изгороди и терялась среди зелёных ветвей. Быстро миновав открытую поляну, вслед за охотником Сууто, бежавшим впереди, они оказались в густом колючем чащобнике, хлеставшем их по голым рукам и ногам. К счастью, это длилось недолго: впереди показалось открытое пространство и через мгновение они оказались на ровной прогалине. Сууто, не церемонясь, остановили их, раздавая пинки и затрещины. И куда только делось их гостеприимство, которое каждый успел прочувствовать за время пребывания в Саусурри. Юношей опять заставили опуститься на землю. Когда волнение улеглось, Пойкко осторожно, боясь получить очередную оплеуху, поднял глаза и осмотрелся.

Сууто пригнали их к нескольким строениям. Позади площадки возвышалась просторная хижина из расщеплённых колодин и бересты. По сторонам от неё стояли конические берестяные кувасы. Площадку огораживала череда невысоких истуканов с перекошенными злыми рожами. Оглядев окружавших их Сууто, Пойкко не обнаружил ни ноия, ни его помощника. От группы Сууто отделился один охотник. По седой бороде Пойкко признал в нём старейшину. Тот выступил вперёд, поднял руку, прекратив общий шум, и начал говорить. Его дребезжащий голос зазвучал надтреснуто — старик постоянно сбивался. Было видно, что он не привык много говорить. Но никто из юношей не хмыкнул и не улыбнулся, чувствуя всю важность и ответственность момента. А говорил старейшина вот о чём: несколько следующих дней юношам надлежит оставаться здесь, вкушая лишь то, что им дадут и когда дадут; пить им тоже придётся нечасто. Всё это необходимо, дабы они очистились для прохождения испытаний. Испытуемым запрещается покидать своё теперешнее пристанище до тех пор, покуда не будет дано разрешение.

После этих слов старейшина отвернулся и скрылся в ельнике. Сууто в молчании последовали за ним. Юноши остались одни. Лишь куванпылы немо уставили на них свои затверделые лики.

Весенний лес пробуждался и полнился жизнью день ото дня. Вокруг порхали птицы, сновали в траве мыши и бурундуки, неслышно кралась в кустах лиса. В мутных водах сравнявшейся с береговыми откосами реки плескалась рыба. С треском лопались на деревьях почки, и нежная зелень прозрачным облаком окутывала чащу. В синей выси, глядящей на землю сквозь перекрестие ветвей, протяжно кричали коршуны, взывая к дарящему теплом светилу.

Вот уже несколько дней Вёёниемин продвигался по узкой зверовой тропе вдоль мутного потока, несущего вырванные с корнем деревья и прочий лесной сор по бескрайнему лесу. Тропа следовала извивам и петлям реки, обходила большие и малые старицы, терялась в зарослях ивняка и вновь обнаруживалась под сенью заскорузлых еловых стволов. Иной раз натоптанная вроде бы тропа вдруг утыкалась в сплошной завал из упавших деревьев, и оставалось только гадать, как звери ухитряются здесь проходить. Не раз выходил он на развилки и долго молча стоял, размышляя о том, какого ответвления ему надлежит держаться. Чаще всего оказывалось, что тропки снова сходились воедино. Лишь несколько раз они по-настоящему уводили его от нужного направления. Тогда, скрипнув зубами, приходилось возвращаться, ругая про себя Л’ёкко.

Иногда путь его преграждала широкая болотина, сливавшаяся со вздыбившейся рекой, и тогда, продираясь через кустарник, раздвигая и проламывая гибкие побеги ивняка, он с горечью вспоминал о своём решении сойти с тропы суури, отклонявшейся к востоку, и идти вдоль реки, прокладывая, как он думал, более короткий путь через лес. Суури не живут в чаще, значит, идут в обход дебрей, заслоняющих дорогу к северным равнинам. Так он рассудил, когда перед ним выросла пахнувшая хвоей зелёная стена. Но проходило время и болото оставалось позади. Он снова отыскивал тропу и шёл дальше. Пару раз с правой стороны в лесную глушь тонкими рукавами вдавалась равнина, и тогда охотник успокаивался — значит, суури действительно пошли в обход, держась Таасан. Выходить на равнину он всё же не горел желанием, опасаясь слишком далеко удаляться от воды — это суури несколько дней кряду могут обходиться без воды, а он всего лишь человек.

К ночлегам он по-прежнему подходил серьёзно. Останавливался засветло, вырезал намо, обустраивал кувас, всегда помня, что за ним пойдут братья, а за ними последуют все сородичи. Расстояние между стоянками Вёёниемин старался соблюдать, хотя это и не всегда удавалось. Тогда он полагался на смекалку Атхо и Алмори и на умения ноия — нужно лишь правильно произнести нужные слова, чтобы впустить хёнки в высеченную на дереве или коряге личину.

Лес временами пугал его. Обступавшие со всех сторон дебри таили угрозу. За каждым деревом, под каждой колодиной или кочкой таились неясные шевелящиеся тени. Сами деревья не просто стояли, застыв в неподвижности, но непрестанно покачивали ветвями, поскрипывали, шелестели новорожденной листвой. Движение наполняло всё пространство от корней до самых вершин, заставляя воображение неустанно складывать из этих неясно распознаваемых фрагментов целостное видение, притом пугающее. Ему мерещились лесные духи, злобные юхти, подбирающиеся к нему или затаившиеся в засаде. А когда кто-то, сорвавшись с места, начинал трещать сухими сучьями, перед его глазами возникал образ разгневанного Лесного хозяина. В общем, лес не показался ему безопасным местом. Привычный к просторам Вёёни с её горами, мелкими еловыми рощицами, открывающимися на запад бескрайними равнинами, он не мог отделаться от ощущения подавленности и тесноты, навеваемых неуютной чащей. Это, как ему казалось, был совсем чужой мир, совершенно не созданный для человека. Или, вернее, человек не был создан для него.

Но приходилось подавлять в себе страхи и идти дальше, шаг за шагом забираясь всё глубже в эти проклятые леса. Он знал, что во что бы то ни стало должен пересечь их, узнать, что же находится по другую их сторону. И потому, смиряя себя, он тянул свой путь, всё глубже забираясь в необъятную ширь древостоя и топких болот.

Весь оставшийся день они провели в отведённом им лагере.

Сразу после ухода охотников Сууто человек с лицом, закрытым куском кожи, принёс им два бурдюка воды. Юноши, мучимые жаждой, но помнившие предостережения старика, пили понемногу, боясь за один раз опустошить бурдюки. После того, как каждый немного попил, у них остался почти полный бурдюк прохладной воды, который они бережно унесли в хижину и подвесили к перекладине под кровлей.

Внутри было сыровато, пахло грибами и мхом. Вдоль стен были расставлены берестяные короба, которые тут же были вскрыты. В них оказались кожаные одеяла. Мальчишки немедля расхватали их. Двоим одеял не хватило, и они растерянно переминались на месте, ища и не находя сочувствия. Пойкко с облегчением перевёл дух — никто не оспаривал его права на обладание одеялом, которое успел схватить в числе первых (помогла всё ж таки слава, пущенная о нём Итки и исавори!) После ребята с шумом кое-как поделили спальные места. Каждый желал занять место у задней стенки за очагом. Здесь всё решали сила и настырность. Даже Пойкко досталось место не из почётных — у левой стены хижины. Впрочем, он и этим остался весьма доволен, так как ему не очень хотелось вступать в спор с тремя-четырьмя весьма рослыми подростками, которые тут же закрепили за собой право первенства.

Итки, в отличие от него, попытался что-то возразить одному из верзил и сразу получил по макушке. Напуганный и рассерженный, он отступил. Потоптавшись на месте и оглядевшись, он бросился в атаку на более слабого паренька и, потеснив его, кинул своё одеяло рядом с Пойкко. Так и устроились.

Вскорости, одолеваемые скукой от сидения в тесноте жилища, Пойкко и Итки выбрались наружу. С любопытством оглядываясь по сторонам, они стали дотошно обследовать новое для себя место. Обошли кругом хижины, ощупывая скаты кровли, крытые потемнелыми досками и берестой. Плахи были тщательно подогнаны одна к другой, щели проконопачены — ни прорехи, сквозь которую могла бы натечь дождевая вода. Затем они обошли пустые кувасы, где кроме подстилок из снопов сухой травы ничего не было. Мальчишки заглянули в крохотный островерхий балаганчик, что стоял на вкопанных в землю худеньких столбиках позади большой хижины, и обнаружили только старые выцветшие берестяные маски и какие-то столь же ветхие одеяния. Пройдя вдоль ряда глубоко вросших в землю куванпылов, они остановились у тропы, по которой Сууто привели их сюда из стойбища. На тропе, перегораживая путь, стояла навострённая рыбья ловушка, плетёная из ивовых прутьев — символ запрета. Пойкко и Итки задумчиво переглянулись.

— Что-то ждёт нас теперь? — сдвинув брови, глухим голосом бросил Итки.

Пойкко хмуро кивнул.

— Даже не предупредили, — с обидой в голосе продолжал Итки, носком пэйги пытаясь дотянуться до не к месту оказавшейся на тропе ловушки. — Хотя бы накормили перед тем, как сюда тащить.

— А разве охотник знает, что ждёт его наперёд? Разве скажет зверь, когда нападёт?

Итки поднял удивлённый взор на своего друга, который смотрел куда-то сквозь ельник. Нога Итки замерла, так и не достав до ловушки.

— Очень скоро мы станем настоящими охотниками. Голод и неожиданности — всего лишь порог, через который надлежит переступить.

Не глядя на товарища, Пойкко повернулся и зашагал к хижине.

На закате в Дом Молодых пришли мужчины Сууто. Возглавлял их Тыйхи. Теперь они уже не были разряжены и вооружены, как утром. Зайдя в хижину, они окриками и подзатыльниками подняли юношей на ноги и велели им раздеваться. Не понимая, что происходит, мальчишки стали скидывать с себя одежду. Тыйхи прохаживался между ними и подбирал безрукавки, набедренники и штаны и кидал это всё к выходу, где один из Сууто запихивал одежду в плетёный из волокон крапивы мешок. Пойкко пытался перехватить взгляд горбуна, но Тыйхи старательно не замечал его, методично исполняя свои обязанности. Раздев немного напуганных происходящим ребят, Сууто, прихватив их одежду, ушли.

Когда на ещё не угасшем небосводе зажглась первая бледная звезда, им принесли воды. Четверо охотников опустили бурдюки с водой на площадку перед хижиной и, не сказав ни слова, удалились, растаяв в сумерках.

Много дней брёл он глухими звериными тропами сквозь нескончаемые леса и болота. И всё это время никак не мог свыкнуться с тем, что его окружало. Состояние постоянной тревоги, ожидание опасности, чувство полнейшего одиночества неотступно сопровождали его. Лес кишел разными существами — зверями и птицами, но не только. Всё вокруг шевелилось и вздыхало, скрипело и скреблось. Пространство между вершинами деревьев и мшистой землёй явно было заполнено невидимыми сущностями. Разве в таком месте хоть когда-нибудь можно чувствовать себя в безопасности?

Иногда он сворачивал вправо и пробивался к равнине, чтобы пусть ненадолго почувствовать свободу и простор привычного мира. Посидев на опушке некоторое время, вдыхая запахи расцветающей Таасан, всматриваясь в пестрящую двигающимися точками оленьих стад даль, он снова подымался, сознавая, что теряет время, и снова шёл к лесу.

Река становилась шире, раздвигая глинистые берега. Многочисленные потоки, большие и малые, вливались в неё с обеих сторон. Пересекавшие тропу ручейки Вёёниемин преодолевал в один прыжок, а вот небольшие, но глубокие речушки нередко становились серьёзным препятствием. Просто перепрыгнуть через поток было невозможно, и приходилось искать какую-нибудь переправу — нависавшее над водой бревно или густой черемошник, по гибким побегам которого он переползал на другую сторону. Иной раз приходилось сооружать переправу самому — подтаскивать посильные стволы и перекидывать их через мутную речушку.

По мере продвижения к северу, менялся и внешний вид леса. Всё меньше и меньше попадалось берёз, осин и сосен. Теперь его окружали почти исключительно темнохвойные ели, лишь едва тронутые светлой зелёной опушкой ивняка вдоль берега. Но зато куда больше появилось открытых полян.

Пожалуй, хуже всех превратностей пути, хуже всяческих страхов перед кишением невидимой жизни леса, была глубокая и сосущая тоска по людям. Она присутствовала везде и всегда, чем бы он ни был занят. Даже во сне он ощущал щемящую тяжесть одиночества. Пробуждаясь ото сна, где он только что находился в окружении близких родных людей, где был поглощён совместными с ними трудами, он с ещё большим отчаянием сознавал свою оторванность. И чем дальше уходил он от Вёёни, тем больше разрастался в нём страх потерять связь со своим родом навеки, затерявшись на неизмеримых пространствах поднебесного мира.

Однажды вечером Вёёниемин присмотрел место для ночлега и пошёл к реке по воду. Перевесившись через край берега, он попробовал дотянуться до воды, которая всё ещё не спадала, но расстояние оказалось слишком велико. Тогда он свесил ноги, уцепился за нависавшие корни и попробовал снова. Опять далеко! Поразмыслив, он упёрся одной ногой в откос, попинал его, чтобы заглубить лунку, и к удивлению обнаружил, что глина тверда как камень. Он недоумённо уставился под носок своего пэйги. Потрогал берег снова. Лёд! Земля была мёрзлой. Почему так глубоко? И почему сейчас, летом? Он оглядел берег в обоих направлениях: ледовая толща смёрзшегося грунта скользко поблёскивала в бликах отражённого от воды света.

Вернувшись на стоянку, он крепко задумался. Он уже несколько дней назад заметил, что лес начал как-то мельчать, деревья стали более низкими и кряжистыми. Чаще попадались большие проплешины торфяников и болот. Так может всему виной вот этот самый лёд, что морозит деревья снизу, из-под земли? Он даже припомнил, что видел такую же замороженную землю высоко в горах, в сердце Спинного хребта мира, у подножия ледников.

Ещё через несколько дней лес стал походить на отдельные островки, разреженные подступающей с востока равниной. Появились гряды окатанных валунов.

Наконец наступил день, когда он оставил душный полумрак елового леса за плечами и вышел к зелёной равнине. Последние одиночные деревья несмелой поступью ещё недолго тянулись вдоль несущих сор и муть полых вод реки, а дальше простирались покрытые свежей зеленью пологие увалы, местами пестрящие островками распустившихся цветов. В тот день он прошагал уже немало. Близился полдень. Редкие облака временами закрывали солнце, и тогда поприжатый жарой гнус вновь начинал вихриться перед глазами. Сойдя с тропы и продравшись сквозь траву и кустарник, охотник уселся на лысый поваленный ствол и утёр рукавом вспотевший лоб. Нужно было передохнуть и подумать. Пока тело его предавалось бездействию, а в голове роились мысли, глаза его пытливо ощупывали близкий горизонт. Поднимавшиеся от воды увалы упирались в высокое небо, мешая видеть вдаль. Что там за ними?

Ему надлежало решить, продолжать ли двигаться вдоль реки или оставить её и искать суури далее к востоку, где проходила их кочевая дорога. Решить, как лучше, он никак не мог: с одной стороны, близость реки внушала уверенность в завтрашнем дне, с другой — не приближала его к конечной цели путешествия. Он всё также далеко от суури, как прежде. А может, вовсе и нет. Они могут пастись прямо за ближайшим холмом. Да и вообще, когда кончится этот бесконечный путь? Когда он увидит суури? Или когда он выследит, куда они направляются? От напряжения, вызванного усиленной работой ума, Вёёниемин передёрнул плечами и сдвинул брови.

В прогретом воздухе дрожал, ловя крыльями восходящий поток, одинокий жаворонок. Следя за его полётом, Вёёниемин чувствовал себя подобным ему: такой же одинокий, замерший в поисках ответа.

Заметив под ногами поросль дикого чеснока, он сорвал лист и начал медленно жевать его. Внутри засосало. Что ж, можно и подкрепиться. Он достал из заплечного мешка остатки вчерашнего мяса и начал жадно есть. После перекуса, посидев ещё некоторое время, он почувствовал себя намного увереннее — будь что будет! Для начала он взберётся вон на тот холм справа, а там видно будет.

Он так и сделал. Вновь уложив мешок, вернулся на тропу, и, пройдя по ней ещё немного, свернул. Идти по поднявшемуся выше щиколотки разнотравью и зарослям карликовой ивы было непросто — ноги приходилось продирать сквозь сцепленные стебли и ветки. Но он шёл. Теперь у него появилась цель. Холм всё выше поднимался над ним, не такой уж и маленький, как казалось издали. У его подножия он передохнул. Посмотрев назад, мысленно попрощался с лесом, тёмной каймой затянувшей дали. Всё-таки он уже порядком привык ощущать душную тесноту деревьев, видеть клочки неба над головой и ощущать присутствие демонов страха в груди.

Подъём дался тяжело. Пологий склон, с виду не казавшийся сколь-нибудь серьёзной преградой, на деле был весьма трудным. Мешала всё та же плотная растительность, да и сам склон был много длиннее, чем виделось снизу. Он часто останавливался, переводил дыхание, но эти остановки не приносили облегчения. Едва он сбавлял шаг, как наседал потревоженный гнус. Серое облако окутывало его, сотни жал разом впивались в кожу. Лицо, шея и руки покрылись водянистыми волдырями и страшно зудели. Когда, наконец, он достиг вершины, где свежий ветер разогнал назойливых насекомых, то без сил повалился на каменистую землю, жадно хватая ртом прохладный воздух. Одыбавшись, он сел, подобрав колени к подбородку и взглянул на долину по другую сторону холма.

Прямо внизу раскинулось небольшое озерцо с заболоченными берегами, пышными кочками, спускающимися в воду. С одной стороны к озеру подходила поросль ивняка. Возле зарослей он увидел двигавшиеся серо-белые шерстяные комочки. Охотник улыбнулся. Не столько предвкушению сытного ужина, который предвещала близость добычи, сколько от самого вида оленей (а это были именно они!), в которых он видел средоточие жизни, которую может дать только плодородная Таасан — Великая равнина, олицетворение живородящей Тайко. Помимо воли в голове его уже возник план предстоящей охоты. Эти заросли укроют его от чутких глаз стада, он подберётся вплотную и одним выстрелом обеспечит себя пропитанием на несколько дней.

Олени паслись безмятежно, и Вёёниемин решил немного повременить. Взгляд его невольно скользнул к восточному окоёму, пытаясь отыскать привычную стену синих гор, что являла собой естественную границу Среднего мира. Но глазам не за что было уцепиться — хребты были скрыты дымчатой далью.

Вечером он смачно вгрызался в жирную оленину, глядя в весёлое пламя маленького костра. Напротив торчал обрубок сухого ствола, который он захватил от леса, когда обходил стадо. На конце деревяшки, точно ожившая в сполохах огня, морщилась и кривлялась намо. Отныне ему повсюду придётся таскать за собой этот куванпыл. Обходя округу, он заметил полное отсутствие деревьев на равнине. Ещё разделывая тушу, он решил, что больше не будет оставлять личины на местах стоянок. Братья, следовавшие за ним, продвигаются медленно и к осени едва ли достигнут северной оконечности леса. А он, не стесняемый никакими заботами кроме поисков суури, успеет до снега вернуться к последней лесной стоянке. Если же он станет на всех остановках оставлять защитные лики, то сколько ему нужно захватить с собой мало-мальски пригодных для этого деревяшек?! Даже если он не найдёт больших зверей, всё равно вернётся. Так он решил. Чтобы не погибли Алмори и Атхо от зубов алчущих крови юхти.

Отужинав, он рано лёг спать, забравшись в сооружённый из ветвей ивы шалаш. Вечер тихо опускался на землю. Зелёное небо на востоке наливалось синевой.

Утром его разбудили громкие звуки. Он как ужаленный подскочил с ложа и врезался головой в кровлю. Застонав от боли (теменем врезался прямо в толстую жердину!), он осел на охапку примятых ветвей и зажмурился, потирая голову. А странный звук не прекращался.

Ошалевший со сна и сбитый с толку ударом, он не сразу распознал в глухом вибрирующем гуле, разносившемся над долиной, знакомый с детства голос суури. А едва уразумев это, он стремглав выскочил наружу, на этот раз, как следует пригнувшись.

Он оглядел топкие берега озерка и к своему удивлению никого, кроме покачивающихся на воде пёстрых уток, не обнаружил. А зов суури не только не утихал, но становился громче и множился. И тогда он ощутил, что звуки несутся сверху. Вскинув глаза к вершине стоящего за водной гладью холма, он увидел их. На фоне лазурно-голубого утреннего неба, на самом гребне, он увидел двигавшихся длинной вереницей огромных животных со вздёрнутыми к солнцу хоботами. Небольшие бивни, отливающие снежной белизной, выдавали в них самок и молодняк. Их было более двух десятков. Следуя изгибам хребта, они быстро шагали на север. Как завороженный смотрел на них одинокий охотник, открыв рот и позабыв обо всём на свете. Его внезапное появление из шалаша вспугнуло уток, и они, шумно хлопая крыльями, тяжело оторвались от воды, но Вёёниемин не обратил на них никакого внимания. Весь до мельчайшей частички своего тела он был сей час сконцентрирован на уходящих суури.

Теперь, когда первоначальное возбуждение немного улеглось, он распознал десяток взрослых самок, ведущих стадо, среди которых выделялась своими размерами та, что шла впереди: это была, верно, очень старая самка, с поседелой шерстью на голове и толстых боках. «Куда же ты ведёшь своих сородичей?» Молодняк двигался вслед за старшими. В основном, это были крупные животные, лишь два-три рыжих пятна в плотной толчее величественных туш выдавали присутствие совсем маленьких детёнышей, которые, впрочем, не отставали от остальных. Суури точно плыли над холмом, как облака, гонимые ветром. Ощущение этого движения вернуло Вёёниемина к жизни, сорвав оцепенение. Он встряхнулся, взгляд его заметался по сторонам, в тело вернулась убаюканная сном сила.

Он кинулся к шалашу, стал торопливо нашаривать свои пожитки. Набил сумку зажаренной накануне олениной, закинул за спину лук и колчан со стрелами, напялил на голову засаленную шапку, схватил копьё. Кажется всё. Ещё раз бегло осмотрел внутренность своего временного пристанища, свободной рукой провёл по земле и выбрался в утреннюю прохладу. Крутанувшись, упёрся в застывшее лицо намо. Выругался про себя, скинул сумку, выдернул деревянный обрубок и, как мог, запихнул его промеж сладко пахнущего мяса.

Меж тем голоса суури сделались глуше. Охотник с тревогой обратился к хребту и увидел, что голова стада уже перевалила гребень и скрылась за ним. Вёёниемин прорычал от досады и, сорвавшись с места, вприпрыжку побежал вдоль берега.

Поднявшись на очередной бугор, Вёёниемин с глубочайшей досадой увидел хвост стада суури, удаляющегося за гребень следующего холма. Сплюнув от злости, он плюхнулся на втоптанную стадом траву и сжал щёки в ладонях, засопел, вытер с лица пот и грязь. Нет, похоже, ему не догнать движущееся стадо. Несмотря на то, что идти по следам суури было нетрудно (сплошных зарослей мелкого кустарника теперь почти совсем не встречалось), он нисколько не приблизился к ним. Звери опередили его с самого начала: двигаясь по гребню, они сокращали путь и не тратили столько сил, как он, пустившись за ними в погоню со дна долины. Когда он, обессиленный, поднялся на первый гребень, они уже начали подъём на второй. Едва отдышавшись, он побежал по проложенной ими тропе. Ему даже показалось, что вскоре он их настигнет. Но второй подъём дался ему ещё тягостнее прежнего. Сейчас он был не в силах сделать и шагу. Суури скрылись из глаз.

Оставшись наедине с самим собой, Вёёниемин предался отдыху. Не было смысла загонять себя. Вечером стадо всё равно остановится, и он настигнет суури.

Озадачивало лишь одно: зачем суури продолжают идти на север? Что тянет их в страну Мрака? Это стадо — первое, встретившееся на его пути. Должно быть, иные стада прошли эти места ранее: преследуя суури, он дважды перешёл следы других стад, оставленные несколько дней назад и также ведущие к северу. Можно было бы повернуть навстречу братьям уже теперь, но он не желал оставлять начатого, не доведя дело до конца. Вёёниемин решил, что обязательно выяснит, куда движутся стада суури, ради чего навсегда покинули они благословенную землю Вёёни. В этом и заключается его предназначение, как бы самому ему не хотелось поскорее шагать тропой возвращения.

Его план был прост. Удерживаясь по возможности вблизи стада или идя по следу, проследить путь суури до самого конца.

Когда солнце склонилось к горизонту, он, преодолев ещё один подъём, оказался над широкой низиной, уже упокоившейся в тени. Пышный травяной ковёр прорезала узкая линия ручья. На его берегу и остановились на ночь суури. Вёёниемин прошёл по гребню, спустился за отрогом, чтобы дующий с верховьев ручья ветер не донёс его запах до осторожных животных, и вышел к ручью ниже долины, где расположились суури. За изгибом склона охотник спустился к ручью и, наломав веток в ивовом чащобнике, соорудил нечто, напоминающее жилище, что даже кувасом назвать было сложно — скорее, гнездо какое-то. В сумерках он поел холодной оленины, после чего улёгся спать.

Открыв глаза на рассвете, он не стал вставать, а решил выспаться хорошенько. Окончательно пробудился, уже когда солнце сияло высоко в небе.

Потянулся и ойкнул: натруженные вчерашней погоней мышцы жгло острой болью. Постанывая, поднялся, тяжко переставляя подгибающиеся ноги, отправился к ручью, омыл лицо и напился. Поглядел в подёрнутое дымкой небо. Да, сегодняшний переход, пожалуй, запомнится ему надолго. Перекусив всё той же олениной, приобретшей неприятный запах и вкус, начал сборы в дорогу.

Он отправился вверх по ручью, стремясь достичь места, где стадо провело ночь. Поначалу шагал еле-еле, но постепенно мышцы, несмотря на боль, стали двигаться более слаженно. Узкая оленья тропа заставляла обращать всё внимание под ноги, и мало-помалу Вёёниемин отвлёкся от ощущений собственного тела.

Обогнув плавный отрог, щебнистым боком опускающийся на дно долины, охотник вышел на ночлег суури. Пышная трава, растущая по берегам ручья, была потравлена и изрыта толстыми ногами животных. Сквозь толщу плотного кустарника были пробиты целые тропы. Пахло зверем. Только самих суури видно не было. Они давно снялись с места. Остановившись посреди вытоптанного луга, Вёёниемин потрогал кучи оставшегося после стада навоза — все они уже остыли. Значит, снялись на рассвете. Дольше задерживаться Вёёниемин не стал и, опираясь на древко копья, зашагал прочь.

В месте, где суури переходили ручей, осталось грязное месиво. Воткнув копьё в воду, охотник перемахнул через хлябь и по широкой проторенной дороге начал подъём на возвышенность.

Перевалив через холм, он вышел к плоской равнине, которая тянулась в дрожании разогретого воздуха насколько хватало глаз, и смыкалась с бледным небом в неверном мареве. След суури по-прежнему вёл к северу. Колеблющаяся дымка мешала увидеть их самих, но Вёёниемин не сомневался, что скоро сможет приблизиться к стаду. Только б ноги не подвели.

Изменившийся характер местности принёс и новые трудности. Через некоторое время, перепрыгивая с кочки на кочку, дабы не промочить ноги в сочащейся из-под травы воде, он уже с сожалением вспоминал оставшиеся позади холмы с их крутыми, но сухими подъёмами и спусками. Стоящая во всех впадинках и рытвинах вода совсем не смущала суури — они шли напролом, придерживаясь выбранного направления. Тропа взрыхлила равнину влажной чёрной полосой. Лишь попадавшиеся на пути крупные лужи, да и то не всегда, заставляли их делать обходы. Так что продвижение по казавшейся издали гладкой равнине оказалось делом не простым. Стараясь уберечь ноги, Вёёниемин нередко значительно отходил от тропы суури, тем самым теряя время. После полудня, не видя ни намёка на шедших где-то впереди животных, он понял, что догнать стадо сегодня ему никак не удастся. Но это его не слишком беспокоило: след был ясным и сбиться с него, даже при желании, никак не получится.

Лишь к вечеру третьего дня он нагнал стадо. Взобравшись на большой бугор (заприметил его ещё издали), рассечённый глубокими разломами, в которых проблёскивал лёд, он увидел бредущих тонкой вереницей суури. Они подходили к тянущейся до синеющих вдали холмов бурой пустоши, усеянной широкими разливами воды и испещрённой светлыми линиями потоков, отражавшими пробивающееся сквозь серую пелену высоких туч солнце. Охотник ткнул копьё в сырую землю и сполз по древку на четвереньки. Дух его успокоился, смятение чувств медленно отхлынуло прочь. Последнюю ночь он много чего передумал, собирался даже поворотить назад, да дал себе зарок: если сегодня не увидит стада, то прекратит погоню. И вот, догнал.

Только чего больше в душе — радости или грусти, — не ясно. Коли не нагнал бы он суури, то завтра уже шёл бы обратно, навстречу братьям, а так и не знаешь, где конец пути. Сколь долго суури будут упрямо идти на полночь? И, главное, возможет ли он следовать за ними?

Посидев немного, он поднялся и, скатившись с чёрного бугра, быстрым шагом пошёл вслед удаляющемуся стаду.

Пред ним лежала зыбкая глинистая гладь, по которой пробуравили глубокую колею прошедшие здесь незадолго суури. Повсюду лежали россыпи галечника и торчали крупные глыбы серого гранита. На берегу ближайшей мелководной речушки громоздились завалы тонкоствольной лиственницы. И всюду сучья, куски коры, ошмётки прошлогодней травы. Неприглядное и пугающее зрелище, особенно после влажной зелени оставшейся позади равнины.

Помедлив на краю твёрдого кочкарника, Вёёниемин неуверенно ступил на замытую вешними потоками глину, ступнями ощущая её предательскую податливость и мягкость. Он вгляделся вперёд: за широким озером, искрящимся в лучах проглянувшего низкого утреннего солнца, двигались мохнатые комья, такие же бурые, как окружающая земля. Проморгавшись, он осторожно двинулся вдоль следа.

Последняя ночь на сырой равнине показалась ему бесконечно долгой. Спать пришлось, впрочем, как и в предыдущие пару ночей, с мокрыми ногами, удовольствовавшись лишь скромной подстилкой из травы. Было зябко. Где-то вблизи, скрытое тьмою, ночевало на краю бесплодной пустоши стадо суури, слышалось громкое посапывание взрослых животных и утробное хрюканье и стоны детёнышей. Большую часть ночи Вёёниемин пролежал, прислушиваясь к этим звукам, лишённый сна.

А утром, едва забрезжил рассвет, стадо задвигалось. Животные бродили по пышному ковру зелени и жадно, впрок, наедались травы. Охотник ждал, вжавшись в подстилку, лишь иногда осторожно выглядывая из зарослей осоки. Когда суури направились к пустоши, Вёёниемин приподнялся и сел, провожая животных насупленным усталым взглядом. Только когда стадо начало по широкой дуге огибать огромную мелкую лужу с торчащими из воды стволами принесённых вешним половодьем деревьев, он поднялся на ноги и засобирался в путь.

Запасы еды истощились, но он надеялся, что даже на этой неприглядной земле отыщет какую-нибудь птицу: множество озёр и луж должны привлекать сюда гагар, уток и гусей. Пугало только то, что пустошь казалась бескрайней. Если он не перейдёт её до вечера, ему придётся провести на ней ночь, что не сулило ничего хорошего. Гиблое место. Чуждое человеку.

Сегодня он не пытался догнать суури. Выбрав удобный темп, он старался держаться на расстоянии от стада, чтобы не беспокоить попусту животных. Издали ему хорошо было их видно, а след в глине точно указывал безопасную дорогу. Если здесь прошли суури, то ему и подавно нечего бояться быть проглоченным зыбунами.

Над головой медленно плыли всё те же тучи, правда, сильно разреженные. Солнце то здесь, то там прорывалось сквозь бреши, зажигало яркими пятнами глинистую поверхность равнины и ослепительно вспыхивало в озёрах и соединяющих их протоках. В тёплых живительных лучах светила кружились коршуны.

К полудню пошли тяжёлые тучи и полил мелкий нудный дождь. Стало холодно. Суури скрылись вдали, слились с землёй за пеленой мороси. След уводил всё в том же направлении.

Вёёниемин, промокший, озябший, шёл, не давая себе продыха. Шёл, зная, что нужно идти, что нужно непременно выбраться из гиблых пределов пустоши. Отупел от холода, но шёл. Только шмыгал носом, да хлюпал по жиже промокшими пэйги. Ни мыслей в голове, ни чувств в сердце — одно упрямое стремление. Смаргивая стекающие с бровей капли, глядел под ноги. Что увидишь впереди? Разве всё ту же муть в воздухе, да залитую водой глину.

Следы суури стали глубже, до краёв наполненными водой. Ноги охотника тоже стали чаще проваливаться — только успевал выдёргивать. И луж по сторонам стало больше. Через некоторое время дошёл до места, где тропу суури залила поднявшаяся вода. Озадаченно озрился, ища обход. Свернул вправо, где глина и ил ещё оставались свободными. Ступил — и ухнул по колено в предательскую грязь. Став на четвереньки, выколупался и заелозил прочь. Передвигаясь на руках и ногах, отполз подальше, осторожно, боясь снова провалиться, встал, опираясь на копьё. Вроде держит земля. След суури виднелся в стороне. Приближаться к нему не стал, а пошёл пообочь, лишь иногда поглядывая, чтоб ненароком не уклониться с пути.

Он брёл уже неведомо долго, когда опущенный оземь взгляд упёрся в грязное месиво у самых пэйги. Лохмы грязной шерсти, торчащие кости, оголившийся оскал зубов. От неожиданности Вёёниемин отпрянул на пару шагов, широко открыв глаза и скривив губы от отвращения. Ноздрей его достиг едкий дух тления. Это была полуразложившаяся туша оленя, до середины туловища погружённая в грязь. Животное либо замыло бурным потоком талых вод, либо оно погибло, завязнув в зыбуне. Охотник пробормотал заклинание, отводящее опасность и, стараясь не наступить на ошмётья шерсти, пошёл дальше.

Вскоре он набрёл ещё на два трупа. Рядышком, откинувшись на бок, лежали олень и крупный медведь. Оба сильно иссохли и были потрёпаны птицами или песцами. Вероятно, хищник позарился на увязшего в грязи всеми четырьмя ногами оленя и сам оказался в ловушке. Сейчас илистая поверхность смотрелась вполне плотной, но проверять, так ли это на самом деле, охотник не стал и обошёл тела погибших зверей стороной.

Чем дальше он углублялся в просторы пустоши, тем больше мёртвых тел ему попадалось. Особенно много трупов и костей он находил в озерцах стоячей воды, куда животные, должно быть, заходили утолить жажду — здесь глина под их ногами проваливалась, и они погружались в жижу, из которой уже никак не могли выбраться и умирали мучительной голодной смертью. Кое-где лежали очищенные от плоти пернатыми хищниками костяки — белые кости были хорошо видны издали. Проходя мимо очередного озерца, он остановился и заглянул в его мелкие прозрачные воды. Оттуда на него чёрными провалами глазниц смотрели оленьи, бизоньи и ещё невесть какие черепа; мглистая поверхность дна была завалена грудами костей.

Вёёниемин в порыве охватившего его ужаса и отвращения шагнул прочь, оступился и шмякнулся задом в мелкую лужу, разбрасывая вокруг жидкую грязь. Выронив копьё, он распростёр руки, стараясь заслониться от увиденного. Пальцы его мелко дрожали, а зубы в оскале побелевших губ отбивали мелкую дробь. Он будто заглянул в чертоги Туннело — Великой страны Смерти…

Позже он шёл, уже не обращая внимания на множество разной степени гниения тел, на торчащие тут и там из осклизлой земли и галечника кости. Глаз привык к разным видам смерти, и сознание не отмечало их более. Слишком многоликой явила себя смерть в этих гиблых просторах.

Всё так же моросил мелкий дождь. По-прежнему юркие щупальца холода забирались под одежду и обвивали спину и плечи. То и дело он перекладывал копьё из одной руки в другую, потому что пальцы немели. Но он упорно шлёпал обросшими грязью пэйги вдоль следа суури. А мглистая поверхность Туннело никак не кончалась, теряясь за завесой влаги.

Ближе к вечеру тучи начало растягивать. Сквозь прораны засветило солнце, высвечивая жёлтые пятна на бурой поверхности Туннело и зажигая лужи и озерки.

Поднявшийся ветерок постепенно просушивал одежду, и Вёёниемин немного повеселел.

Глянув в который уже раз на отдалённую гряду, охотник вдруг остановился, а лицо его вытянулось от неудержимого удивления. В лучах яркого солнца, озарившего дымчатую даль, гряда загорелась режущей глаз ослепительной белизной. Опытный глаз охотника тотчас же распознал это сияние: так может сверкать только снег. Но откуда он здесь, среди лета? Меж тем тучи раздвинулись шире, и на холмы хлынули потоки солнечных лучей, разливая по всей гряде чистейшую белизну. Охотник в восхищении зацокал языком и покачал головой.

Когда солнечный диск коснулся плоской поверхности земли на западной стороне, Вёёниемин подходил к высящейся ледяной стене, испещрённой глубокими разломами и трещинами. Лёд и слежавшийся окаменелый снег были кое-где прочерчены чёрными полосками нанесённой ветрами земли. В больших разломах земля скопилась мощными пластами. Охотник остановился на кромке мелкого журчащего потока, который, как сотни и тысячи ему подобных, выбивался из-под ледника. За ним, у подножия ледяной стены, поднимавшейся вверх на высоту десятка поставленных друг на друга старых деревьев, были беспорядочно разбросаны большие и малые куски отколовшегося льда. Некоторые из них были размером с суури и даже больше. И повсюду была вода: с клокотанием вырывавшаяся из гладко отточенных жерл внутри ледника, тихо вытекающая из-под его толщи, сочащаяся сквозь трещины и выходящая прямо из земли пузырящимися родниками.

Заворожено глядя на громаду ледника, уходившую в обе стороны, задирая голову кверху, охотник поражался представшей пред ним безмерной мощи, в сравнении с которой он, человек, все звери и птицы, и даже огромные суури, и все вместе взятые живые существа казались крошечными былинками. Он искал и не находил в своей памяти ничего подобного этому зрелищу. Горные ледники и снежники, с которыми он был знаком с детства, были просто ничтожными подобиями той грандиозности, что находилась перед его глазами. Они представлялись ему теперь последними остатками зимних снегов в месяц прихода тепла, не более. Вся сила холода и зимы находилась здесь; именно отсюда растекалась она во все стороны, из года в год, в срок обволакивая землю. И это было поразительно. Он дошёл до сердца зимы!

Оглушённый величием окружающего, Вёёниемин медленно брёл вдоль белой стены, перешагивая через лужи и обходя многочисленные ручьи. Солнце садилось, и пора было подумать о ночлеге, но охотник никак не мог прийти в себя. Лишь когда огненный круг провалился за край земли, он встрепенулся и словно пробудился от наваждения.

Местность не располагала к ночёвке: всюду сырь и грязь. Но выбирать не приходилось. Он набрал охапку хвороста, выбрал место посуше среди обточенных льдом глыб зернистого гранита и развёл огонь. Сходил за дровами ещё раз. Осмотрев принесённое, он понял, что до утра дров ему никак не хватит. Сюда бы пару стволов — тогда до рассвета можно было бы спать в тепле. Но древесные стволы остались далеко позади, на глинистой равнине. Здесь же, на мелких каменистых грядах, рос только кустарник, да кедровый стланик: прогорят — не заметишь! Главное, дотянуть до рассвета.

К ночи с ледника дохнуло холодом. Охотник, вжавшись в подстилку из лапника, дрожал и ворочался.

Ветер пригибал траву и трепал волосы. Здесь, на вершине земляного бугра, покоящегося на вздыбленном ледяном волдыре, дышалось легко; весь гнус остался внизу, в густых зарослях разнотравья. Потоки освежающего воздуха прорывались за ворот куртки и приятно холодили тело. Вёёниемин нервно теребил отросшую козлиную бородку и покусывал губу.

По равнине, открывавшейся его взору, поодиночке и группами бродили суури — бесчисленное множество суури. Старые самцы с гнутыми пожелтевшими бивнями, одинокие мамаши с детёнышами и целые стада. Всё они сливались в единое живое, двигающееся и жующее зелень скопление, рассеянное до далёкой, отражающей синеву широкой водной полосы, сомкнувшейся с небом. Большие звери были спокойны. Крошечная человеческая фигурка на верхушке бугра, казалось, вовсе их не беспокоила. Они совершенно спокойно паслись, срывая хоботами и отправляя в рот пучки сочной травы. У подошвы холма, на котором сидел охотник, детёныши суури устроили неуклюжую беготню. Забавно подпрыгивая на бегу и издавая высокие трубные звуки, они гонялись друг за дружкой, норовя толкнуть в бок или огреть хоботом не слишком проворного собрата. Иной раз раззадорившиеся малыши врезались во взрослых и тогда раздавались шлепки — это матери осаживали не в меру прытких отпрысков весьма ощутимыми оплеухами, что, впрочем, помогало ненадолго. Огромные самцы, державшиеся особняком от самок с детёнышами, важно прохаживались посторонь, кидая косые взгляды на возможных соперников: надменно запрокидывая головы и громко похрапывая, они с высока поглядывали на окружающее движение стад. Полные гордого величая и отваги, они оставались чужды суете повседневных забот, оберегая своё достоинство.

Над равниной с громким гвалтом летали неисчислимые мириады птиц, красуясь всевозможным окрасом своего оперения: все оттенки серого — от светлого до почти чёрного, белый, белый с крапом, сине-зелёный, фиолетовый, пятнистый в различных вариациях и тонах. И столь же многообразны были голоса пернатых: квохтанье, кряканье, гогот, карканье и курлыканье на разные тембры.

Справа в поле зрения охотника вклинилось большое серое пятно: стадо оленей выворачивало из-за бугра и растекалось между пасущимися суури. Воздух наполнился новыми звуками: мычанием, рёвом самцов и жалобным блеянием молодняка.

Ну, вот и всё! Он нашёл то место, куда уходят суури. Здесь, на пышных лугах Севера они нашли новое пристанище, оставив, похоже, уже навсегда лишившуюся животворной силы Вёёни. Ах, Вёёни, Родина, некогда изобильная, чревом извергающая живое богатство, ныне истощённая, умирающая. Пришла пора вслед за суури и людям оставить тебя навеки. Оставить, но надеяться на твоё возрождение. Пусть не теперь, не скоро, но когда-нибудь. Надеяться на возвращение к Тебе обновлённой, наполнившейся прежней силой. В преданиях люди — дети Твои — всегда будут помнить Тебя, как лучшую землю на свете, будут воспевать Твою щедрость и доброту. Народ Маакивак никогда Тебя не забудет, о, Вёёни!

От этих мыслей было грустно. В то время, как тело Вёёниемина наслаждалось покоем, душа его, истомлённая болью, металась в оковах этого самого тела.

Он дошёл до Великой воды — края земли, где, похоже, кончается сущее. Мать вод — Алматар — привела его сюда, к своему самому значительному из отпрысков. Мать вод, рождающая ручьи, реки и озёра. Много дней шёл Вёёниемин вдоль её ледяного белого тела, не имеющего, казалось, конца и края. Дойдя до Великой воды, он и тогда не увидел, чтобы тело Матери вод истончилось или исчезло. Восточная сторона Великой воды упиралась в бледный, сверкающий на солнце, материнский бок, что тянулся вдаль нескончаемой лентой и терялся у подножия небосвода. Мать вод была непостижимо огромна, неизмерима и необъятна. Видимо, небо краем своим упирается в её плоть. И нет ей другого названия, кроме как Алматар. Имя пришло само-собой, будто кто произнёс его в голове охотника, будто кто представил её ему. Предки? Предки.

Он вспоминал свой путь через Туннело, когда ему думалось, что он уже пересекает черту миров — мира сущего и страны мёртвых. Уходящие в небытие суури и олени, всё живое, тянущееся к северу. И он, бредущий следом. Он и взаправду думал, что все они, да и он с ними, погибнут: по доброй воле идут стада навстречу смерти. Но вышло иначе. Бесплодная Туннело привела его к Алматар — источнику жизни, оплоту и главному вместилищу Тайко — животворящей силы. А Алматар подарила ему и всему народу Маакивак новую землю, новую Родину. А может, так и должно было быть: путь к новой жизни, новому миру лежит через страну, где господствует смерть, через перерождение. Все те, кто приходит сюда, как бы рождаются заново. А может, все они правда умерли и попали в другой мир? И он, Вёёниемин, тоже умер, умер там, в мире сущего. Быть может, сделав шаг по мёртвой равнине Туннело, он простился с жизнью и воскрес в этом, уже другом мире? И братья, идущие за ним, найдут лишь его обглоданные зверями кости на пороге Туннело?

В это время со стороны Великой воды раздался грохот, и охотник вздрогнул и вскинул голову. Суури и олени так же повернулись в сторону огромного озера. От тела Алматар отделилась гигантская глыба льда величиной с гору и обрушилась в синие воды, подняв волны и белые буруны. Ещё один сын Матери вод закачался на поверхности озера, как две капли воды похожий на дюжину таких же, томно дрейфующих вдоль материнского бока.

Вёёниемин поднялся на ноги, вспугнув олениху с детёнышем, что щипали мох с валунов у подножия бугра. Охотник посмотрел в западном направлении, где темнела кромка леса. Ещё ранее он решил дойти до неё, чтобы осмотреться и переночевать под защитой деревьев. Ночёвка сулила горячую еду и крышу над головой — грех было не воспользоваться этими благами, от которых он уже начал отвыкать.

Его путешествие его подходило к концу.

К первым деревьям он подошёл, когда косые солнечные лучи удлинили тени и залили окружающее яркой желтизной.

Свободной рукой Вёёниемин срывал сочную чернику и отправлял в рот, щурясь от удовольствия. От леса шёл густой хвойный и грибной запах. Войдя под завесу ветвей, охотник огляделся, выбирая место для стоянки. Под невысокими кряжистыми стволами лиственниц было сухо — землю устилал ковёр из опавшей хвои, да обширные брусничные заросли. Углубляться дальше он не стал, а, сбросив пожитки и оружие, взялся за обустройство лагеря. Нужно было построить кувас — его истомлённое бесконечными переходами тело нуждалось в отдыхе. Поначалу он собирался провести здесь всего одну ночь, но пока стаскивал на стоянку жерди и ломал ветки для кровли, ему пришла мысль, что было бы неплохо продлить отдых перед дальней дорогой обратно. Денёк-другой спокойной безмятежной жизни вернёт ему бодрость и силы.

Возведя небольшую приплюснутую, но уютную хижину, он вырезал на неподатливой коре близстоящей лиственницы суровый лик намо и отправился за дровами. Далеко отходить не пришлось: сломанных сухих сучьев вокруг валялось хоть отбавляй. Прихватив бурдюк, он сходил до маленького озерка, что просматривалось сквозь деревья, и набрал воды. Возвращаясь к стоянке, он увидел за негустой каймой деревьев взбугрённую луговину. На верхушке ближайшего холма он заметил странный камень, который будто бы парил над землёй, — под ним ясно был виден впросвет.

Он остановился и некоторое время всматривался вдаль. Что это — мерещится, или духи играют с ним? Он подождал некоторое время, но видение не прошло — летучий камень по-прежнему висел над бугром. Затем, приглядевшись, он заметил ещё несколько точно таких же камней над вершинами других холмов. Он прикинул, стоит ли идти проверять, что это, сейчас, или можно отложить это назавтра. Камни оставались недвижимы. Охотник взглянул на солнце, которое уже зацепилось краем за размытые очертания дальнего леса, и покачал головой. Близится ночь, а ночью, естественно, по земле бродит всякая нечисть. Не стоит отходить от стоянки на ночь глядя. Быть может, здешние юхти просыпаются раньше, ещё засветло, и эти камни — наверняка их рук дело.

Он вернулся к хижине и поторопился развести огонь. Достав из мешка подбитую днём куропатку, быстро ощипал её и, насадив на палку, поставил над пламенем. Через малое время запахло жареным мясом, и Вёёниемин с удовольствием вдохнул полной грудью соблазняющий аромат.

Он плотно наелся, навалил в костёр толстых валежин и, не дожидаясь темноты, залез в кувас и устроился на мягкой лежанке. С наслаждением потянулся, зевнул и снова почувствовал себя человеком. После стольких дней, когда он питался сушёным, а то и сырым мясом (дров вблизи ледника попадалось немного), после многих ночей, проведённых под открытым небом, Вёёниемин наслаждался уютом своего крохотного жилища, упивался послевкусием жареного мяса и с удовлетворением вслушивался в треск пламени, доносившийся снаружи. Даже вечный человеческий страх перед зловредными юхти, и тот почти прошёл, оставив на самом дне души еле осязаемую тень едва осознаваемого беспокойства. И «летучие» камни казались невинным наваждением, чем-то совсем неважным, не более. Сегодня ему было всё равно — нападут на него юхти или нет; страха не было, была лишь приятная усталость, кровля куваса над головой, ощущение сытости и отсветы разыгравшегося костра.

В лучах яркого солнца камень над соседним бугром подрагивал над поверхностью земли, но Вёёниемин более не обманывался. Он разгадал игру. Оставалось неясным лишь одно: кто её затеял — добрые или злые силы? Пока, впрочем, ни добра ни худа она не приносила.

Вёёниемин стоял, опершись рукой о шероховатую прохладную поверхность округлой гранитной глыбы. У основания глыбы в широкой впадине скопилась дождевая вода. Пэйги охотника пробороздили грязные полосы у самой её кромки. Вода была тёплой (Вёёниемин уже опускал в неё пальцы, чтобы попробовать), застоявшейся. Но вовсе не это заставило его удержаться от пробы её на вкус. Дело было не столько в воде, сколько в самом месте, где она находилась. Место явно было непростым. Иначе не было бы того, что он обнаружил у этого камня и у ещё двух таких же на соседнем бугре, осмотренных им ранее. А подивиться было чему — это точно!

Прямо у его ног возле воды мелкими кучками лежали битые кости, одни совсем свежие, другие — посеревшие от старости. Опытный взгляд охотника различил заячьи, птичьи и оленьи кости. Промеж этих кучек россыпью лежали мелкие окатыши красной яшмы. И кости и яшма были явно принесены сюда кем-то. Вёёниемин распознал в них остатки подношений. Видимо, не одному ему эти «парящие» камни показались таинственными. В них была заключена Сила[30].

Это подтверждало и ещё кое-что показавшееся Вёёниемину особенно важным. На щебнистой поверхности глыбы, возле которой он сейчас стоял, над лужицей воды отчётливо проступали диковинные знаки с сохранившимися следами красной охры. Замысловатые символы и фигуры образовывали причудливый строй, некий круговорот.

Длинношеие лебеди чинной цепочкой уплывали вслед оленям, лосям и суури; сверху вниз скользили нечёткие силуэты птиц с расправленными крыльями; вереница крохотных человечков образовывала круг, в центре которого находилась бесформенная фигура с несколькими парами рук и ног; большие и малые треугольники и круги гонялись друг за другом в чехарде насечек и трёхпалых следов. Вёёниемин долгое время рассматривал их, но так и не приблизился к пониманию скрытого смысла этих рисунков. Такие же знаки были и на глыбах по соседству. Эти камни являлись священными! И даже то, что он не понимал заключённой в них Силы, не делало их менее значимыми. «Парящие» камни. Каждому ясно, что это не просто так. Любой поймёт, что здесь заключена Тайко. Он даже сумел открыть некий секрет глыб: оказалось, что они «парили» над землёй, только если человек находится на порядочном расстоянии. Ближние камни, как и тот, возле которого находился Вёёниемин, недвижимо покоились на земле, в то время как те, что виднелись в отдалении — висели в дрожащем воздухе.

Но постижение магической силы камней (он очень быстро осознал свою немочь в этом деле) не — занимало теперь охотника. Знаки на камнях кто-то выбил, и этот кто-то, скорее всего, был человеком. Возможно, ноий мог бы сказать другое, но сам Вёёниемин всегда мог сходу отличить дело рук человеческих от того, что сотворено первобытными силами. И эти фигуры на камнях, по его твёрдому убеждению, были сделаны человеком. Сами же «парящие» камни, безусловно, были творением Высших сил.

То, что так далеко на севере, в совершенно новом, как он считал, мире, были следы присутствия людей, в немалой степени озадачило охотника. Что таило в себе их нахождение здесь? Восторг от первой радости осознания того, что он здесь ни одинок, почти мгновенно сменился настороженностью. Его охватил внутренний озноб. Здесь были люди! Его собственный народ, Маакивак, нуждался в новых землях, а оказалось, что у них уже есть обитатели. Как примут эти люди людей Маакивак? Этот вопрос беспокоил Вёёниемина гораздо сильнее, чем загадка «парящих» камней. Ведь от его разрешения зависело будущее, его будущее, будущее его близких, его народа.

Теперь, после того, как он обнаружил близость чужаков, необходимо было хорошенько всё вокруг разведать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. Он ещё раз осмотрел рисунки, выбитые на глыбе, и начал спускаться с бугра, оскальзываясь на проступающей из-под дерновины мерзлоте.

Он отправился в обход широкой луговины к дальнему языку леса. Меж вздыбленных бугров справа просматривался бескрайний простор Великой воды. По равнине бродили стада. Ничего примечательного. Чем ближе он подходил к деревьям, тем осторожней становились его движения. Когда он подошёл к лесу, то замедлил шаг и стал напряжённо всматриваться в замерший под лиственницами полумрак, ища движение. Но кроме перепархивающих по ветвям птиц ничего не увидел. Это, впрочем, ничего не значило: если не хочешь, чтобы тебя увидели, сиди тихо. Он приложил к тетиве стрелу. Очень осторожно Вёёниемин ступил под сень нависающих ветвей, готовый пустить в ход лук и стрелы. Люди, выбившие на камнях тайные знаки, судя по остаткам жертвоприношений, хотя бы время от времени посещали эти места. И кто знает, не явились ли они сюда сегодня и не наблюдают ли исподтишка за незнакомцем, который покусился на их святыни и оскверняет их своим присутствием.

Но и оказавшись среди деревьев, Вёёниемин никого не увидел. Одна лишь кедровка сорвалась от корней и с заполошным криком помчалась прочь. Проследив глазами за её низким полётом, Вёёниемин натолкнулся взглядом на нечто, заставившее его сердце вздрогнуть.

В некотором отдалении, возле заполненной стоячей водой рытвины, торчали остовы кувасов. Покрывавшие их вязанки сухой травы давно съехали и полусгнившей грудой валялись на земле. Подойдя ближе, Вёёниемин насчитал четыре вполне сносно сохранившихся хижины, которые для дальнейшего использования требовалось лишь вновь покрыть травой или пластами коры, а так же ещё около десятка совсем старых жилищ, шесты которых давно повалились, вросли в лесную подстилку и истлели от времени. Это место явно было посещаемым, о чём свидетельствовала хотя бы хорошо сохранившаяся берестяная утварь, аккуратно расставленная внутри хижин, да свежие, похоже, прошлой осенью срубленные вешала. Наверное, люди останавливались здесь, когда подходила пора оставить жертвы «парящим» камням. А это обычно происходит не менее одного раза в году.

Побродив по опустелому стойбищу, Вёёниемин подобрал приглянувшийся туесок, который мог пригодиться ему в хозяйстве, и отправился на свою стоянку. По дороге он размышлял об увиденном и прикидывал, что ему делать дальше. День приближался к зениту. Ярко светило солнце.

К вечеру он принял решение.

Разложив костёр, он мирно сидел на охапке лапника, в задумчивости перебирая обереги на груди и глядя, как солнце медленно клонится за лес.

Завтра он выступает в обратный путь. Начало пути пугало, ведь он отлично представлял, сколь долог он будет. Но вместе с тем он ощущал внутреннее волнение, радость. Он завершил начатое — дошёл до северного предела Срединного мира, отыскал суури, открыл их новое пристанище. А вместе с этим и его народ обретёт надежду. Огорчало одно — земля оказалась занята. Возможно, что Маакивак удастся ужиться с новыми соседями, ведь не обязательно являться именно к берегам Великой воды, найдётся место и не хуже. Но встречи с людьми, на чьей земле он теперь находился, наверняка избежать не удастся. А вот какой она будет, неясно.

У него более не было причин задерживаться. Начинается осень. А искать чужаков — дело рискованное. У него же цель иная. Он отыскал страну, куда перешло былое изобилие Вёёни. Настало время донести эту весть до соплеменников. А большего от него и не требуется. Если он станет напрасно рисковать и, вместо приветствия от исконных хозяев этих земель, получит стрелу в живот, то его народ окажется в беде. Кто укажет ему верный путь?

Он с нетерпением ждал завтрашнего рассвета, когда поднимется и, закинув за спину походную суму, сможет сделать первый шаг навстречу близким. От переполнявшего его возбуждения он долго не мог уснуть. Солнце давно закатилось за горизонт, небо полыхало оранжевой зорёй, под сводами леса сгустились сумерки, а он всё сидел у костра, поглощённый несущимися вскачь мыслями.

Лоукка, взгромоздившись на завал из поломанных деревьев и ухватившись рукой за обломанный сук, всматривалась вдаль. Едва колышимые слабым ветерком ветви над головой мягко шуршали. Небо за её спиной догорало вечерней зорёй, а на восточной стороне сгущались тени. Туда и был устремлён её тревожный взгляд. Суровое лицо её напряглось, в уголках рта собрались складки, тёмные брови сдвинулись к переносью. Свободной рукой она поглаживала обмотанную ремешком рукоять тонкого ножа.

Далеко на востоке, во всё сгущающемся мраке, мерцала огненная точка. Совсем крохотная, но такая заметная. Не захочешь — увидишь. Огонь цеплял не только глаз, но, как разящий наконечник стрелы, впивался в самые корни души Лоукки. Даже закрыв глаза, от его присутствия не избавишься. А так хотелось бы!

Костёр горел уже вторую ночь. Точнее, горел поздним вечером, как теперь, постепенно тускнея. Очевидно, тот, кто его разводил, отправлялся на покой, и оставленный без присмотра огонь медленно угасал. Огонь таил угрозу. Никто без её ведома не мог находиться вблизи священных камней. Никто из своих. А она туда никого не посылала. Время жертвоприношений ещё не наступило. Это чужой!

От последней мысли ей стало дурно. Она пошатнулась, едва не сверзившись с замшелого ствола. Удержалась. Задышала глубоко.

Зачем он здесь? Для чего явился? А может он не один. А что сотворят над ней, женщиной, несколько взрослых мужчин, если, нарочно или нет, наткнутся на неё? Боясь не выдать себя, она уже второй день не растапливает очага в хижине, чтоб ни дым, ни пламя не открыли чужым её присутствия. Два дня страхов и сомнений. Чего только не передумала она.

До родового стойбища далеко — два полных дня пути, если идти быстро. Но она женщина, к тому же, уже не молода. Да и дочка мала. Быстро не пошагаешь. А если на равнине их заметят, тогда уж точно конец. Вот и решила она отсидеться. Благо, не долго ждать подхода Альто: не сегодня-завтра быть должен. А там и разберёмся.

Всё ещё взволнованная, она спустилась с наваленных друг на друга стволов и по мягкому мшанику побрела через притихший лес. Под ногами потрескивали мелкие веточки и хрустели раздавленные грибы; стало почти совсем темно.

Выйдя на небольшую прогалину промеж расступившихся лиственниц и елей, она оказалась перед приземистой хижиной с низкой земляной кровлей. Дощатая заслонка на входе была отставлена в сторону, открывая чёрный зев жилища. На пороге сидела скорченная под меховым одеялом фигурка. Дочь ещё не спала, дожидаясь возвращения матери. Когда Лоукка подошла, девочка подняла лицо, тускло забелевшее в ночи.

— Снова горит, — отвечая на немой вопрос дочери, сказала Лоукка, останавливаясь рядом.

Она присела на корточки и бережно обняла дочь. Улыбнулась, почувствовав, как та доверчиво прильнула навстречу. Если уж ей, взрослой, страшно, то каково ребёнку? Девочка, ощутив материнскую ласку и тепло, довольно засопела. Некоторое время они так и сидели, крепко обнявшись.

— Поди спать, Ройго, поздно, — прошептала Лоукка в мягкую макушку и начала тормошить прикорнувшую дочь. — Поди, поди.

Девочка забурчала что-то спросонья, снова уронила голову на материнскую грудь, но Лоукка настойчиво продолжала её трясти. Ройго пришлось проснуться. Мать отвела её в хижину и, отыскав на ощупь застланные шкурами нары у дальней стены, уложила на них засыпающую на ходу дочку. Когда ребёнок уснул, Лоукка на цыпочках пробралась к порогу. У стены нащупала копьё и, прихватив его, уселась на входе.

Вот и в эту ночь ей не придётся выспаться.

Солнце в розовой дымке едва показалось над Алматар, а Вёёниемин уже был в дороге.

Возвращаться он решил другим путём. Помня, сколько лишений испытал, пока шёл вдоль ледника, охотник решил держаться вдоль кромки леса. Бодрым шагом ступая по траве и мшаникам, он радостно оглядывал равнину и бродящие по ней стада. Сегодня откуда-то заявились бизоны. Мощные горбатые быки ярились, распугивали оленей, сцеплялись рогами промеж собой, гневно рыхлили копытами землю. Вёёниемин старался держаться от них подальше — если бизоны оказывались слишком близко, он сворачивал в лес и обходил их. Очень уж неугомонными и самоуверенными были эти животные. Даже суури, не желая вступать в нежелательную схватку с бизонами, уступали дорогу особо буйным самцам.

Изнутри поднимался, давил восторг. И прорывался наружу, в улыбке раздвигая губы. Про себя Вёёниемин напевал славную песню, слова которой слагались на ходу. Пел о долгом пути, об опасностях, что подстерегают путника за каждым деревом или камнем, являясь в обличии зверя или злого духа. Пел про удачи, что встречаются ходоку — обильную добычу, погожие дни, ночёвки в уютном кувасе. Но больше всего слов нашлось у него для радости, что заключает в себе возвращение к родным людям, радости предстоящих встреч. Пела душа, танцевало сердце!

Спустя два дня после той ночи, когда она в последний раз видела огонь в стороне священных камней, Лоукка с дочерью стояли на опушке и всматривались в равнину, простиравшуюся на запад. Среди бурых и серых пятен — стад сурьи[31] и оленьих — они пытались высмотреть Альто и его спутников, но пока безуспешно. Ройго первой потеряла терпение и, пристроившись на бревне, взялась за своих кукол, скроенных из меховых обрезков. Тихонечко бормоча, чтобы не досаждать матери, она то водила кукол по шелушащейся коре, то укладывала их на моховые постельки, то вновь водила хороводы. Лоукка снисходительно посматривала на неё, но ничего не говорила. Она вся ушла в ожидание брата.

Альто задерживался. Должен был ещё вчера быть у неё, да видно не успел. А теперь и чужаков, нарушивших покой священных камней, где сыщешь? Ушли они. Она не ходила, не проверяла, но была уверена, что их на прежнем месте уже нет. Если брат не прибудет и сегодня, то осквернители останутся безнаказанными, а Тайко будет оскорблена. Этого допустить никак нельзя.

Но где же Альто?

К вечеру Лоукка с дочерью вернулись в хижину. С утра ничего не евшие, как голодные собаки на кость накинулись на твёрдую как дерево сушёную рыбу. Грызли и глодали, пытаясь насытиться. Горячего Лоукка не готовила и сегодня — вдруг враги всё ещё поблизости. Неосторожность может стоить жизни.

После еды, оставив дочку одну, Лоукка опять отправилась на другую сторону леса, чтобы ещё разок взглянуть, не видно ли брата.

Издали, когда впереди только замелькали просветы, она услышала треск сучьев и человеческие голоса. Лоукка замерла на месте, охваченная приступом испуга, а затем сошла с тропы в зелёную гущину мелкого ельника. Если враги, не заметят.

Впереди за деревьями уже виделось какое-то движение: идущие вот-вот появятся. Лоукка затаилась. Голоса стали громче. Лоукке показалось, что она слышит знакомые интонации. Она вытянула шею, стараясь разглядеть идущих. Лица терялись в зелени, и она никак не могла понять, кто же всё-таки перед ней. Но вот за идущими людьми показалось большое тёмное пятно, за ним ещё одно. Почти уверенная в том, что она не ошиблась, Лоукка подалась вперёд.

Сомнения покинули её, когда она отчётливо различила голос Альто, бурно рассказывающего сотоварищам какую-то охотничью байку. Вскинув голову, женщина горделиво вышла из укрытия и остановилась на тропе, поджидая мужчин.

Первыми показались долговязый Кеинаамин и толстошеий коренастый Сурьи-иска, покатывающийся со смеху. За ними шёл молодой, почти ещё мальчик, Кейто. А позади, покачиваясь на ходу, тяжело ступали два сурьи; Лоукка ступнями ощущала, как содрогается земля под их похожими на стволы деревьев ногами. На переднем звере, взгромоздившись на холку, восседал Альто. Невысокий, хорошо сложенный, он привычно и крепко держался на спине сурьи и всё ещё продолжал говорить, когда его товарищи остановились и умолкли, увидев внезапно появившуюся за поворотом Лоукку. На их лицах отразилось смятение, которое, впрочем, быстро сменилось благоговейным почтением — охотники опустили глаза и замерли. Только Альто не смутило неожиданное появление сестры на тропе. Он приветствовал её взмахом руки.

Лоукка, продолжая сохранять степенность, притопнула ногой. Остановившиеся перед ней мужчины отступили на шаг.

— Уж больно долго вы шли, — с упрёком сказала она.

Охотники пригнули головы ниже, но от внимания Альто не ускользнула радостная искорка в её глазах: сестра ждала и обрадована их прибытием.

— Сейхии увязался за самкой, — весело сказал он, мотнув головой на стоящего позади сурьи. — Пришлось погоняться за ним.

На губах Альто всё ещё играла улыбка, такая заразительная, что Лоукка невольно тоже заулыбалась, ощутив, как треволнения последних дней скатываются с её хрупких плеч.

Сейхии, словно пристыженный словами Альто, тоже стоял понурившись. А Савусто — сурьи, на котором восседал брат Лоукки, — напротив, выглядел браво, даже поигрывал своим длинным носом-рукой. Альто ласково похлопывал животное по тёмному загривку.

Вспомнив про вторжение чужаков, Лоукка снова нахмурилась, что опять же не упустил из внимания Альто.

— Надо идти, — требовательно сказала женщина, разворачиваясь. Не дожидаясь согласия мужчин, она зашаркала ногами по опавшей хвое.

Альто пожал плечами на немой вопрос оглянувшихся к нему товарищей, и тронул ногами могучего зверя. Маленький караван снова начал движение. Альто пару раз хотел было окликнуть сестру, но так и не решился. Он видел, что она чем-то встревожена, но, зная крутой норов Лоукки, решил дождаться, когда она сама всё объяснит.

У хижины их поджидала Ройго. Завидев приближающихся вслед за матерью охотников и зверей-сурьи, девочка побежала навстречу, тоненьким голоском лопоча приветствия. Альто соскользнул со спины Савусто и, очутившись на земле, раскрыл объятия бегущему ребёнку. Ройго налетела на него и забилась в складки его одежды, прильнула к нему. Альто опустился на колени, руки его тесно прижали к груди малышку, а она мокрым носиком ткнулась ему в шею. Не имея своих детей, он всей душой был привязан к дочке сестры.

Наблюдавшая за ними Лоукка качнула головой. Поняв её, Альто осторожно отстранил девочку, тайком сунув в её влажную ладошку крохотную деревянную фигурку сурьи, на изготовление которой потратил все вечера их похода от родового стойбища. Девочка стиснула фигурку и ветерком ускользнула в сторонку.

Охотники неуверенно переминались с ноги на ногу. Лоукка ухмыльнулась про себя: уважают женщину-пыйхи. Она махнула рукой, приглашая гостей в хижину, и первой скрылась в её сумраке. Охотники, пропустив вперёд Альто, последовали за ней. Ройго осталась на полянке одна, жадно рассматривая подарок Альто. Брат матери всякий раз, заезжая к ним, привозил девочке подарки — то куколку, то резную фигурку, то какое-нибудь лакомство. Славный у неё дядя!

Сурьи спокойно отдыхали, подперев друг друга спинами.

Как женщина-пыйхи, Лоукка должна была начать разговор первой. Мужчины, рассевшись у квадратного очага, сбитого из больших колодин, хранили напряжённое молчание, бросая на неё из-под нахмуренных бровей несмелые взгляды. На лицах играли отсветы только что зажжённого пламени (теперь, если чужаки не ушли, пусть знают, что поблизости находятся люди, которых стоит поостеречься). Лоукка проговорила неслышно слова заклинания, вздохнула и начала:

— Свершилось неладное.

В тишине её сильный голос зазвучал твёрдо и властно: — Была осквернена святость камней Тайко.

Она сделала паузу, чтобы смысл сказанного проник в сердца охотников. Мужчины удивлённо расширили глаза, зацокали языками, задвигались. Подождав, пока первое возбуждение от её слов немного поутихнет, Лоукка продолжала:

— Святотатство совершили неизвестные, что вторглись в благословенное обиталище Тайко. Две ночи у Камней горел сквернящий огонь, два дня нечестивцы топтали грязными ногами непорочную землю. Пришло время наказать нарушителей сполна.

Её лицо раскраснелось, бешеный, как показалось Альто, взгляд блуждал по лицам вновь притихших слушателей. Окостеневшие от напряжения пальцы сжались в кулаки, которыми она поводила перед мужчинами, словно уличая их в слабости. Альто редко приходилось видеть сестру в таком расположении духа и он, как и остальные, оробел.

— Вы, мужчины, воины Сурьиолы[32], должны исполнить суд над преступившими вековые запреты. Имея в руках силу, не можете вы оставить неотомщенными худые происки гнилодушных врагов. Враги, кем бы они ни были — своими или чужими, являются врагами и никем иным, и поэтому достойны смерти. В вас сила племени, вам и судить их. Время уходит. Медлить нельзя, неотвратимое возмездие должно настигнуть нечестивых, иначе они приведут за собой других. Встаньте, мужи Сурьиолы, возьмите оружие, танцуйте танец войны и окропите свои стрелы и копья вражьей кровью, чтобы умыть ею лики богов!

Её слова сами собой звучали песней войны, и охотники повскакивали со своих мест, хватаясь за оружие. Один только Альто как был, так и остался на месте, может быть от того, что лучше знал сестру.

Лоукка подняла руку, и мужчины вновь опустились на шерстяные кошмы, застилавшие земляной пол хижины. Она посмотрела на брата. Альто провёл ладонью по жиденьким бороде и усам.

— Ты чем-то недоволен, брат? — раздражённо спросила Лоукка.

Альто задумчиво покрутил спадавший с виска локон тёмных волос.

— Ночь близка, — сухо сообщил он, указывая на входной проём. — Скоро начнёт смеркаться. Погоню начнём утром.

Отрезвлённые сказанным, охотники согласно закивали головами. Лоукка нахмурилась: нарочитое спокойствие брата, принявшего решение, с которым тут же согласились все, несколько раздражало. Она привыкла, что люди слушают её. Но брат прав.

— Преследовать нарушителей начнёте завтра, — сказала она и заметила, как тревога на лицах мужчин начала проходить.

— Сегодня мы разведаем место, где ты видела огонь, — вновь заговорил Альто. — Осмотрим следы.

Его взгляд встретился с глазами сестры, и он поспешно добавил:

— Если, конечно, нам будет позволено это?

Лоукка поняла, что брат чувствует то недовольство, что он вызвал своими словами, в точности соответствовавшими и её мыслям, и пытается тем самым загладить вину, давая ей возможность сказать последнее слово. Женщина степенно кивнула.

— Тогда поторопитесь, — сказала она. — А после возвращайтесь и отведайте пищи у моего очага.

Охотники вернулись скоро. Лоукка с дочерью ждали их в хижине, пахло жареным мясом. Ещё с утра Ройго обошла линию силков и принесла домой несколько молодых зайцев, ненароком угодивших в петли. Поблагодарив хозяйку и произнеся похвалу щедрому очагу, мужчины принялись за угощение. Ели жадно, молча, а Лоукка сидела поодаль и по их лицам пыталась угадать, что они могут ей сообщить.

Уже теперь ей было понятно, что непосредственной опасности нет — иначе мужчины столь самозабвенно не набросились бы на еду. А это означало, что осквернители покинули родовое святилище, как она и подозревала.

Насытившись, Альто откинулся на кошме и неспешно облизал пальцы. Лоукка, борясь с нетерпением, покорно ждала.

— Он давно ушёл, — наконец проронил, как бы между прочим, Альто. — Он был один. Пробыл он возле Камней недолго. Построил кувас, осматривал Камни. Потом ушёл.

Он умолк и вопросительно посмотрел на сестру.

— Он нарушил запрет, — не терпящим возражения тоном отчеканила Лоукка.

— Да, но он ушёл. — Альто строго свёл брови.

Лоукка с трудом подавила готовую прорваться ярость.

— Он нарушил запрет, — повторила она.

— Он даже не понял этого. Это чужой человек, мы так кувасы не строим. Он не хотел ничего нарушать, — пытался донести до неё брат.

— За нарушение — смерть! — Лоукка надменно взглянула на Альто, и тот побледнел.

Женщина-пыйхи[33] знала, что не из страха перед врагом её брат пытается отговориться (в детстве и юности Альто был ещё тем задирой!) Он просто не видит всей тяжести свершившегося. Духи оскорблены, они вопиют о мести. И она, Лоукка, слышит их стенания. К тому же духи могут прогневаться на тех, кто должен блюсти чистоту священного места — на весь Народ и на неё, в первую очередь.

— Он нарушил запрет!

Альто вскочил, напугав Ройгу, и стремительно выбежал в темноту. Остальные охотники подавлено молчали.

Спозаранку, по холодной росе, Лоукка вышла проводить охотников. Альто забрался на спину Савусто, а Кейто с трудом влез на норовистого Сейхии. Остальные пошли рядом. Миновав поляну, Лоукка пропустила сурьи и охотников вперёд, остановила Ройгу у тропы, велев дожидаться здесь, а затем пошла следом за отрядом. Ройго обиженно надула пухлые губки и прижала к груди лоскутную куклу, с которой спала ночью.

Они прошли лесом и вышли на луговину. Здесь Лоукка остановилась и простилась с охотниками. Наказала быть осторожными и свершить надлежащую расправу над неведомым осквернителем. Напомнила, что неотомщённое преступление тяжким позором ляжет на весь род.

— Да обрящите вы помощь предков, — напоследок напутствовала она, взмахом руки отпуская их на священную дорогу мести.

А из-под завесы нависающих ветвей наблюдала за происходящим маленькая Ройго, размазывая грязным кулачком текущие из глаз слёзы. Оброненная кукла, тоже мокрая, лежала в траве у её ног.

Вёёниемин остановился под нависающими ветвями высокой ели. Скинул поклажу, прислонил к стволу копьё и лук. Раскинув руки, потянулся. Подошёл к широкой луже и, присев на окатанный валун, зачерпнул воды. Вода была студёная, аж зубы ломило. Он зачерпнул ещё горсть и умыл лицо. Отдуваясь и отфыркиваясь, вернулся под ёлку. Достал из сумки вчерашнее мясо, начал медленно жевать.

Уже несколько дней шёл он вдоль леса. И за это время погода переменилась. Три дня шли холодные моросящие дожди, а когда они закончились и снова выглянуло солнце, теплее уже не стало. Пришла осень. Ночи стали очень холодными, даже иней выпадал, по утрам в воздухе долго держалась пелена тумана. Улетели коршуны, птицы солнца, окончательно унося на крыльях летнюю негу. Медленно, пока ещё неторопливо, начали движение наполдень великие стада — бесчисленные вереницы бизонов, оленей и даже суури почти незаметно отходили к югу. По небу тянулись косяки гусей и уток.

И вместе с ними шёл Вёёниемин.

Провизия кончилась вместе с последним проглоченным кусочком жареного мяса. Оставив вещи и прихватив только лук и стрелы, Вёёниемин отправился побродить по окрестностям в поисках какой-нибудь добычи. Он обошёл лужу, перелез через покрытые мхом камни и вышел на луговину, стиснутую с двух сторон густым хвойным прямостоем. По луговине шла глубокая звериная тропа, изрытая свежими отпечатками оленьих копыт. Охотник немного прошёл по ней, а затем свернул и углубился в лес.

Он прошёл всего ничего, когда заприметил на толстом, далеко отходящем от ствола суку переливающегося оперением на солнце глухаря. Птица была занята чисткой перьев и потому не заметила приближения охотника. Не мешкая, Вёёниемин приложил к тетиве тонкое древко, натянул лук и пустил стрелу. Глухарь кубарем полетел вниз и ударился о землю. В несколько прыжков охотник подбежал к жертве и подобранным обломком ветви добил раненную птицу. Подвесив тяжёлую тушку к поясу, он отправился дальше: хотелось набить побольше мелкой дичи, чтобы избавить себя от забот о пропитании хотя бы на пару дней.

У крохотного водоёма, подёрнутого ржавой тиной, он подстрелил из лука подраненную утку. Осматривая добычу, обнаружил, что одно крыло у птицы было серьёзно повреждено, и она не могла летать. Уже вновь перейдя тропу и двигаясь по широкой дуге к месту, где оставил пожитки, в глухой чаще он наткнулся на стайку рябчиков и подбил одного из них. Охота прошла удачно: хоть и немного добыл, но теперь проблема с пропитанием была решена.

Вернувшись к своей ели, он принялся разделывать птичьи тушки, ощипывая перья и сдирая с них кожу. Он рассудил, что для того, чтобы продолжать путь, время уже слишком позднее — солнце висело совсем низко над лесом, а лучшего места для стоянки ему, может быть, найти не придётся. До вечера он поджарит добычу и ляжет спать, чтобы завтра с новыми силами вновь двинуться в путь.

Пальцы умело перебирали перья, по щепотке отделяя их от пупырчатой кожи. Весело мурлыкая под нос детскую песенку, слышанную ещё от матери, он весь ушёл в работу.

Внезапно что-то насторожило его. Руки замерли, он поднял голову и прислушался. Несколько мгновений до него не доносилось никаких необычных звуков: всё так же чирикали птицы, жужжали над ухом мухи. Он расслабился и вновь притянул к себе наполовину общипанную тушку рябчика, когда отчётливо различил в упокоенном лесном воздухе хруст валежника. Звук пришёл со стороны луговины, откуда-то из-за деревьев, заслонявших обзор. Оттуда, откуда пришёл сам Вёёниемин. Может, медведь? Или бизон?. Судя по звуку, на валежину наступил кто-то очень тяжёлый. Охотник настороженно всматривался сквозь зелень ветвей, а руки нащупывали лук и стрелы.

Он не успел нашарить оружие, прежде чем увидел того, кто шёл по тропе. Точнее, тех, кто по ней двигался.

Первыми показались два вооружённых копьями охотника. Их одежда резко отличалась от той, что носили люди Маакивак. На головах были нахлобучены нелепые рогатые колпаки. Одеты они были в длинные, почти до колен, малицы без застёжек с отороченными мехом капюшонами. На ногах высокие, скрывающиеся под подолами малиц, глухие ноговицы с подошвой, испещрённые поперечными полосками белого и чёрного меха. И ещё — плащи, короткие, до поясницы. Бородатые лица их были черны. Заметив, что кожа на их руках белая, Вёёниемин понял, что это сажа. Едва чужие охотники вышли на открытое место, за ними показался огромный. Это само по себе вызывало удивление — суури, который ходит вместе с людьми! Но вглядевшись пристальнее, он обнаружил нечто, повергшее его в ступор. На спине суури сидел человек! Вёёниемин буквально окаменел от этого зрелища.

Оглушённый и растерянный, Вёёниемин немо хлопал глазами, не в силах поверить в реальность виденного. Колдовство?! Не столько из страха перед угрозой от этих людей, сколь от глубокого потрясения, Вёёниемин не пошевелил даже пальцем, пока странные люди вместе со своим суури проходили мимо его укрытия. Шли ходко, и вскоре окружающая зелень вновь скрыла всю процессию от глаз, словно лес растворил нечаянный мираж. Постепенно звук шагов перестал быть слышим, и в лесу опять стало спокойно. Лишь птичий щебет журчал в ушах, не будя разума.

Охотник затряс головой: что же это было?!

Он неуверенно пошевелился, пошарил глазами вокруг себя, подтянул лук (а он, вон, позади лежал!) Дрожащими непослушными пальцами протёр глаза. Уж не юхти ли с ним играют? Он придвинулся к дереву и облокотился о ствол, закатив глаза к небу. Надо что-то решать. Место, которое он выбрал для стоянки, оказалось на поверку не столь хорошо, как ему представлялось ранее. Это просто чудо, что он не успел огонь разжечь. Он давно встретился бы с духами предков, ведь по дыму чужаки с лёгкостью выследили б его издали. Нужно уходить, размышлять некогда. Вёёниемин чётко понимал, что эти охотники преследуют именно его. Догадывался, по какой причине. Этим людям и принадлежали те странные знаки на «парящих» камнях. А его догоняют за то, что он вторгся в их земли. Конечно, они без труда его выследили — ведь он не скрывал следов, не пытался запутать их. Сколь легкомысленным он был! За то и наказан.

Вёёниемин начал собираться. Нужно срочно убираться отсюда. Он засунул не ощипанных до конца птиц в сумку, закинул лук и колчан за спину, подобрал копьё. Ещё раз посмотрел на прогалину, боясь, что видение повторится.

Кеинаамин шёл впереди, всматриваясь в оставленные чужаком следы. Следы были ясными, отлично читаемыми на влажной тропе — и ребёнок не собьётся. Впрочем, всё было как прежде: тот, кто шёл впереди и кому надлежало умереть, не чуял угрозы. А между тем следы были совсем свежими. Они уже миновали место, где чужак останавливался на ночь. Сурьи-иска завалил оставленный осквернителем кувас и забил топором мерзкую харю, опоганившую кору дерева. Сегодня, или, в крайнем случае, завтра они догонят его. Догонят и сделают то, что надлежит — то, чего требовала от них Говорящая с Тайко.

Альто вместе с Сурьи-иской покачивался на широком горбу Савусто. Кейто верхом на Сейхии немного подотстал. Взрослые охотники рассудили, что молодому лучше предоставить непослушного сурьи, глядишь чему научится. Но Кейто, и так-то не особый мастак в езде, совсем не справлялся. Сейхии всё время стремился куда-нибудь свернуть, залезть в болотину или ярить и без того опасных бизонов. Боялся непоседливый зверь только Сурьи-иски, а слушался, да и то не всегда, одного Альто. Вот и теперь, Сурьи-иска и Альто по переменке оглядывались на бунтующего под Кейто Сейхии и окриками пробовали усмирить одного или подбодрить другого. Однако Кейто отставал всё больше.

Оленья тропа, по которой они двигались, уходила в лес. Альто предупредил товарищей быть наготове. Когда Савусто заворачивал за первые ели, его собрат снова взбунтовался, заворотил в сторону, затряс косматой головой и едва не скинул Кейто на землю. Сурьи-иска спустился с Савусто и пошёл на помощь. Кейто крикнул, что сам управится. Сурьи-иска отмахнулся и побежал догонять остальных.

Миновав неширокий лесной массив, тропа вывела их на луговину, узким рукавом пронзающим чащу. Альто свесился с Сейхии и сказал, что они подходят к границам Сурьиолы.

— Догоним! — огрызнулся Сурьи-иска и обогнал зверя, на котором Альто ехал теперь в одиночестве.

Вёёниемин, крадучись, обогнул тенистую заводь и, раздвинув поросль подроста, вылез на тропу. Нет, суури и люди, которых он наблюдал, видением не были. Глинистая земля надёжно запечатлела отпечатки их ног. Вёёниемин даже нагнулся и потрогал их. Следы никуда не исчезли — настоящие. И нет здесь никакого колдовства. Он посмотрел в сторону, куда ушли чужаки со своим зверьем. Петляющая луговина не давала широкого обзора, и он ничего не увидел. Ну что ж, пора уходить, решил он. Он углубится в лес и сделает широкий обход, чтобы избежать даже случайной встречи со своими преследователями. Лучше потратить день, чтобы сохранить жизнь.

Он поправил сумку, подтянул лямку колчана, стукнул древком копья о камень, сбивая налипшую глину, и повернулся к лесу. И тут краем глаза он уловил какое-то движение справа. Вёёниемин резко повернулся и… ноги его предательски подогнулись. Кабы не копьё, на которое он навалился всем телом, не устоял бы.

Прямо на него из-за поворота надвигался суури, на спине которого восседал молодой охотник со вскинутым наизготовку луком. Чужой охотник во весь голос закричал. Вёёниемин успел сообразить, что слышит похожие слова, звучащие, однако, как-то по-другому, неправильно. Из всего потока слов он отчётливо выделил лишь одно — убить. Он выставил перед собой руку, пытаясь не то защититься, не то убедить чужака не стрелять, но в следующий же миг услышал звон тетивы. Чужак всё же выстрелил. Каким-то неимоверным усилием Вёёниемин успел отмахнуться древком копья, отбив нацеленную ему в грудь стрелу. Не удержавшись на ногах, он упал в траву, но тут же откатился в сторону, так как взбешённый неудачей чужак, неистово колотя луком по мохнатому крупу, погнал суури прямо на него. Исполинское животное привстало на задних ногах и грузно опустило передние конечности на то место, где только что находился Вёёниемин.

Вёёниемин, увернувшись от ног зверя, прыгнул ещё дальше, проломился через колющий лицо и руки подрост, приземлился на гранитную глыбу и тут же прыгнул снова, скрываясь в лесной чащобе. Позади он слышал треск валежин и тонких деревцев, трубный зов суури и истошные вопли чужака. Затем ещё одна стрела пролетела возле самой его головы и стукнула в дерево, разбившись в щепки. Вёёниемин, прикрывая голову свободной рукой, загнанной оленухой пустился наутёк.

Кеинаамин остановился. Сурьи-иска толкнулся в него плечом. След исчез. По крайней мере, обнаружить его не удавалось уже довольно долго.

— Он сошёл с тропы, — бросил следопыт сородичам.

Альто, приложив козырьком руку к бровям, глядел вперёд.

— Надо вернуться, — проворчал Сурьи-иска.

— Возможно и не понадобится! — сказал вдруг Альто и кивнул вперёд.

— Впереди заканчивается Сурьиола, — он ухмыльнулся. — И лес тоже кончается. Ему некуда будет прятаться! На сурьи мы легко перехватим чужака.

Его товарищи сразу оживились. Ускорив шаг, они скоро дошли до изгиба луговины. Лес внезапно расступился, и перед ними открылись всхолмлённые просторы равнины. Тропа сразу за деревьями рассыпалась на многочисленные рукава, которые терялись в пожухлой траве. И здесь, у окончания тропы, стоял деревянный идол, отмечающий границу Сурьиолы — границу обитаемого мира.

Обращённый к охотникам лик, изъеденный трещинами и поросший пятнами лишайника, не казался суровым, каким ему надлежало быть (ведь он должен был отпугивать злые силы от освоенных людьми земель), а скорее был печален. То ли время исказило его черты, то ли в том была повинна рука мастера, высекавшего его из дерева. Охотники, отдавая долг уважения заключённому внутри идола духу-охранителю, почтительно потёрли истукана руками.

Альто с высоты сурьи осматривал равнину — она была пустынна. Чужака видно не было. Вероятно, он всё ещё находился где-то в лесу. А может свернул. Если пойдёт на восток, то рано или поздно упрётся в Йилматар. А что человеку делать на леднике? Там нет жизни. Значит, чужак туда не пойдёт. Альто знал, что лес далеко в стороне заходящего солнца загибается далеко к югу вдоль реки. Если они не найдут осквернителя в ближайшее время, он сможет ускользнуть этим путём. А где искать его в непролазной чаще? Хотя бы след для начала найти. Нет, ну не идти же им до той самой реки? Путь неблизкий, да и кто его знает, что на уме у этого чужака. Ему, может, вовсе и не нужно идти на запад. Он вообще мог сойти с тропы, чтобы поохотиться. Как угадаешь?

Кеинаамин и Сурьи-иска молча смотрели на Альто, не мешая его раздумьям. Они привыкли, что именно Альто принимает окончательное решение. Альто зло прикусил губу — они ждут, а он совсем не уверен, что сделает правильный выбор.

Его размышлениям положили конец громкие крики, донёсшиеся из-за их спин. Кричал Кейто. Расстояние мешало разобрать, что именно он кричал, но по тому, как он кричал, охотники поняли, что случилось что-то серьёзное. Они переглянулись, еле уловимое мгновение стояли словно окаменевшие, а потом устремились обратно в лес: Альто верхом на Савусто, а его товарищи — бегом.

Вёёниемин бежал со всех ног. Позади была неведомая опасность. Он не побоялся бы того охотника, кабы он не был с суури, — ведь, мальчишка совсем. Но этот мальчишка сидел на спине самого сильного зверя, и последний, почему-то, был во власти человека. А это попахивало колдовством. А разве он, Вёёниемин, простой охотник, мог соперничать с колдунами, коими явно являлись эти чужаки?

Сначала, ударившись в панику, он бежал, не разбирая пути-дороги. Постепенно, поняв, что звуки погони не приближаются, он сбавил бег. Потом и вовсе перешёл на шаг. Прислушиваясь, он различил в отдалении уже несколько перекликавшихся голосов. К тому молодому охотнику подошла подмога, понял он. Останавливаться было нельзя: его будут преследовать. Преследовать, чтобы убить. Не зря же чужак пускал в него стрелы. Конечно, чтобы убить! Зачем же иначе они так долго шли по его следам?

Он продвигался наобум, забирая туда, где, по его мнению, должна была быть полуденная сторона. Теперь он продвигался осторожно, стараясь не сломить ни одной веточки, не оставить отпечатка на сырой земле или мху, тщательно перешагивая через валежины. Хорошо ещё, что у его преследователей нет собак, тогда бы уж точно не уйти — загнали бы как зверя на промысле. Теперь же есть шанс. Если колдовство идущих по пятам охотников не слишком сильно и если они не умеют летать. Каждый мужчина, когда того требуют обстоятельства, умеет скрывать следы. Умел делать это и Вёёниемин. И ещё его утешала мысль, что скоро станет темно, чужаки не смогут продолжать поиски, а он получит лишнее время. О том, чтобы останавливаться на ночлег, он даже не помышлял. Ему необходимо увеличить разрыв между собой и погоней.

Когда стало темно, он лишился возможности путать след: впотьмах он наступал куда придётся. Натыкался на сучки и бурелом, проваливался в заполненные водой рытвины.

Где-то в середине ночи он всё-таки вынужден был остановиться: стало так темно, что он не видел даже своих рук. Больно врезавшись в обломанный еловый сучок, он застонал и скорчился. Нащупал руками замшелое бревно и сел на него. Место удара саднило. Опустив голову на сложенные на коленях руки, он закрыл глаза.

Рассвет застал его шагающим строго на юг. За ночь он изрядно наплутал — сам того не зная, ходил кругами и петлями, истоптал всё, не раз пересекая свой собственный след. Ничего, зато преследователям будет труднее разобраться, куда же он, собственно, пошёл. Вскоре впереди засияли просветы. Он подходил к опушке. Шаги его вновь стали осторожнее. Кабы он был на месте чужаков, то непременно стал бы поджидать именно на выходе на равнину — тут негде укрыться. Поэтому, подойдя к деревьям, за которыми поднималось травяное море, он не стал с налёта выходить на открытое пространство, а притаился за мелким ельником и стал прислушиваться.

С наступлением утра Альто и его сородичи продолжили поиски. Оставив Кейто присматривать за сурьи, они углубились в лес. Вчерашние поиски ничего не дали — чужак очень быстро додумался скрыть след, и преследователи очень скоро его потеряли. Проблуждав по глухим ельникам до наступления сумерек, они вынуждены были вернуться к тропе. Теперь они выбрали западное направление и не ошиблись. Кеинаамин обнаружил отчётливые отпечатки человеческих ног на влажном мшанике. Видно было, что человек оступался, подскальзывался и проваливался в рытвины.

— Ночью шёл, — заключил Кеинаамин, вглядываясь в следы.

Вскоре охотники набрели и на то самое бревно, на котором беглец коротал остаток ночи. Отсюда след терялся. Покрутившись между деревьев и так и не найдя ничего явного, охотники повернули назад к тропе. Шли угрюмые, хотя никто из них не питал особой ненависти к пришельцу, осквернившему Камни Тайко, они, тем не менее, обязаны были его покарать. Таковы обычаи народа. Такова воля Лоукки. Как посмотрят они в глаза людям, не исполнив долга?

Вернувшись к сурьи и Кейто, охотники после недолгого обсуждения разделились: Кеинаамин и Кейто отправились в лес на дальнейшие поиски следов беглеца, а Альто и Сурьи-иска верхом на сурьи поехали по тропе к равнине, чтобы двигаться на запад вдоль опушки и, если удастся, перехватить чужака там. Возвращаться домой, не довершив начатого, они не собирались.

Вероятно, от того места, где тропа выходит на травянистую равнину, он был далеко, рассудил Вёёниемин. Если он выйдет из леса прямо теперь, то враги наверняка обнаружат его след. Тогда его точно догонят, ведь чужаки умеют передвигаться верхом на суури. А что бы сделал он, будь он на их месте? Наверное, он бы разделил отряд: двое гнали бы врага из леса, а двое, на суури, ловили бы его на равнине. Это как загонная охота. Единственным его преимуществом было то, что чужаки не могли знать, где он выйдет из леса. Необходимо использовать эту их слабость.

Чтобы спастись, ему нужно было лишь пропустить чужаков, что поедут вдоль линии деревьев, и не попасться на глаза тем, что рыщут в поисках его следа. Чтобы быть уверенным в успехе наверняка, ему надо увести тех чужаков, что идут по следу, куда-нибудь подальше, а после вернуться к равнине, убедиться, что суури унесли своих седоков далее на запад, и тогда беспрепятственно уходить. Конечно, верховые могли вернуться назад, но он уже будет слишком далеко от них.

Будь что будет!

Кеинаамин опять шагал впереди. Он слышал, как неаккуратно ступает по лесной подстилке Кейто у него за спиной. Навязали молодого на его голову! Кеинаамин оглянулся и в который уже раз шикнул на своего сородича.

Лес стал совсем диким. Облепленные мхом и лишайником стволы грудились вокруг и точно сжимали кольцо вокруг забравшихся в их владения людей. Они протягивали к лицам путников сухие корявые ветви, стремясь дотронуться или схватить. Из земли петлями высовывались гибкие толстые корни, о которые, того и гляди, запнёшься. В заполненных тухлой водой рытвинах что-то булькало. Из-за травяных кочек выглядывали мухоморы, выставляя напоказ свои крапчатые шапки. Где-то зловеще ухала сова.

Кеинаамин пытливо осматривал землю, но ничего сколько-нибудь определённого, безоговорочно свидетельствующего о присутствии чужака, не видел. Он злился. Чужак оказался хитрее, чем можно было подумать. Где найдёшь его в этакой глухомани? А отыскать надо. Это зарок.

Они вышли к затянутой вязкой тиной луже. Противоположный берег терялся в зарослях тронутого желтизной пожухлого ивняка. Кеинаамин остановился на одной из глыб, высовывающихся из мшистого ковра. Справа начинался подтопленный кочкарник. Слева громоздились завалы бурелома. Вздохнув, следопыт повернул влево. Кейто, судя по треску хвороста, брёл позади.

Они начали перелезать через нагромождение скользких стволов. Мешали переплетённые сучья. Нога Кеинаамина соскользнула с поросшего мхом ствола, и он провалился в глубокую щель. Выругавшись, стал карабкаться вверх, цепляясь за что ни попадя. Снова соскользнул и услышал свист. Подняв голову, обнаружил впившуюся в гнилуху стрелу. Где-то позади копошился Кейто. Едва Кеинаамин раскрыл рот, чтобы предупредить его об опасности, как в воздухе пронеслась ещё одна стрела и ударила во что-то мягкое. Кейто завизжал и с хрустом повалился куда-то. Крик замер на губах Кеинаамина. Он сдёрнул лук с плеча, потянулся к стрелам.

Только он начал приподнимать голову, как услышал рядом звон спускаемой тетивы, а в следующее мгновение новая стрела плашмя ударилась о нависающий над ним еловый ствол. Медлить нельзя: пока враг прилаживает ещё одну стрелу, ему надо выскользнуть отсюда. Сильным рывком Кеинаамин выпростал сухое гибкое тело из щели промеж брёвен и, оттолкнувшись, отпрыгнул в сторону, покатился по стволам, ударяясь о шишаки и обломки сучьев, снова оттолкнулся и упал в холодную грязь. Перекатился за дерево и сел, прижимаясь к стволу. Огляделся, прислушался. Кейто шебуршал за завалом. Видно, жив. Следопыт окликнул его, и Кейто отозвался. Послышалась возня, стоны. А потом сбоку, из-за завала показался и сам молодой охотник. Ползком, припадая на одно плечо, он подобрался к Кеинаамину и перевалился на спину.

— В-вот, — промычал он, показывая Кеинаамину прорванный рукав, запачканный кровью.

— Двигать можешь? — спросил следопыт, с неприязнью вглядываясь в одутловатое лицо Кейто, в глазах которого блестели слёзы. Кейто пошевелил рукой.

— Нечего ныть! Сейчас бегом вперёд. Надо выгнать чужого из укрытия, — скомандовал он, отворачиваясь.

Выглянув из-за дерева, он приподнялся на ногах.

— Сейчас, давай!

Не дожидаясь ответа, Кеинаамин бросился вперёд. Возле уха пропела вражья стрела, но он продолжал бежать. С негодованием отметил, что не слышит шагов Кейто позади. Впереди, за редкими кустиками ольхи, захрустел валежник: чужак сорвался с места и побежал. Кеинаамин издал охотничий клич и припустил во всю прыть.

Из кустов вылетела ещё одна стрела. Охотник едва успел отскочить. Запнувшись о корень, он вломился в кустарник и упал.

— Сюда, скорее! — неистово закричал он.

Обернувшись, увидел бегущего Кейто:

— Пригнись!

Кейто подбежал и присел на одно колено. Из чащи доносились хруст и шуршание шагов: чужеземец бежал. По команде Кеинаамина, они вскочили и бросились вдогонку.

Перепрыгивая через колдобины и поваленные деревья, Кеинаамин бежал впереди, ориентируясь по шуму, что поднимал чужак, стремясь оторваться от погони. Кейто снова держался сзади. Чужак уходил к западу, как они и ожидали. Обходил заполненные водой ямы, прыгая с камня на камень, пересекал курумы, петлял между завалов и болотин. Кеинаамин был отличным бегуном и потому практически не сомневался в том, что не даст жертве уйти. Ну а Кейто был молод и полон сил.

Они выскочили на край глубокой промоины и, столкнувшись, едва не повалились вниз. Поперёк канавы лежало бревно, конец которого скрывался в молодой еловой поросли на противоположной стороне. Зелёные веточки всё ещё раскачивались. Чужак был рядом. Кеинаамин хлопнул Кейто по плечу, подталкивая впереди себя. Юноша неуверенно ступил на бревно. Видя его нерешительность, Кеинаамин зарычал точно зверь, не в силах сдержать гнев. Кейто боязливо оглянулся, виновато мигнул глазами и засеменил по бревну.

И тут-то в него и ударила стрела, сметя с бревна. Кейто только всплеснул руками, выронил копьё и лук и полетел вниз. Кеинаамин отпрянул за ближайшее дерево, боясь также получить вражескую стрелу. Подняв лук с наложенной на тетиву стрелой, он стал всматриваться в зелёную гущину ельника. А снизу, со дна ямы, доносились жалобные стоны Кейто. Где-то в отдалении слышался треск валежника под ногами убегающего чужака.

Кеинаамин выскочил из укрытия и от досады отшвырнул ставший ненужным лук. Ругаясь во весь голос и отсылая проклятия вслед беглецу, в сердцах плюнул наземь. Потом подошёл к краю рытвины и увидел корчащегося на дне сородича. Погоня закончилась, чужак ушёл. Преследовать его в одиночку опасно, да и Кейто нуждался в немедленной помощи. С одного взгляда Кеинаамин оценил, что без посторонней помощи Кейто не сможет даже из ямы выбраться. В его плече торчало обломленное древко стрелы, а левая нога была неестественно вывернута. Отбегался.

К равнине Вёёниемин вышел лишь к вечеру. Выглянув из-за деревьев, он не обнаружил никого. Лес в обе стороны загибался, уходя длинными языками в Таасан. Вдалеке, нарушая ровный покой увядшего разнотравья, поднимались холмы. До них было слишком далеко. Нужно было срочно проверить, проходили ли здесь его преследователи. Ещё раз обозрев дугу леса, он вышел из-под навеса деревьев и начал осматривать землю под ногами. Прошёл туда, обратно, отошёл подальше и вдруг увидел отчётливые отпечатки: тут прошли два суури. По ещё не распрямившейся траве определил, что прошли они совсем недавно. Значит, у него есть шанс добраться до холмов.

Он оправил сумку, встряхнулся и быстрым шагом направился прочь от леса.

Отошёл он шагов на сто, когда услышал яростный клич справа от себя. Взглянув на лесной мыс, клином впадавший в травяное море, он сразу увидел их — два зверя-великана, неся на спинах вопящих и размахивающих оружием седоков, отделились от деревьев и шли ему наперерез. Не медля ни секунды, Вёёниемин развернулся и во всю прыть кинулся под защиту леса.

Всадники понукали суури, и те перешли на бег. Расстояние между ними и Вёёниемином неумолимо сокращалось. Он не оглядывался. Главное — успеть скрыться за деревьями. Полетели стрелы. Пара впилась в землю у него под ногами. Видимо тряска мешала чужакам хорошенько прицелиться.

Леса он достиг много раньше, чем враги приблизились на опасное расстояние. Он бежал на север.

Оглянувшись, он увидел, как чужаки соскакивают с суури. Будут гнаться.

До темноты он не останавливался, хотя совершенно выбился из сил. Прикорнул в корнях одинокого кедра, сжавшись в клубочек на толстой подстилке нападавшей хвои. Утром, едва рассвело, свернул к западу. Теперь прямой путь на юг для него окончательно отрезан. Он больше не станет рисковать. Насколько возможно, дальше пойдёт в сторону заката, а там будет видно.

Через три дня они повернули обратно. Два дня погони оказались тщетными — пришелец ускользнул. Можно было и дальше выискивать его на опушке леса, но поймать вряд ли бы удалось. Следы были потеряны. Вернувшись на то место, где Кейто впервые увидел чужака, Альто и Сурьи-иска были неприятно удивлены, найдя Кеинаамина занятого уходом за Кейто. Молодой охотник был серьёзно ранен: ранение от стрелы, само по себе тяжёлое, усугублялось ещё и переломом ноги. Кеинаамин сделал всё, что было возможно. Удалил обломок стрелы вместе с наконечником, вправил кости ноги и наложил шины, но состояние Кейто ухудшалось. Если поначалу у Альто ещё было желание продолжить погоню, то после ночи, проведённой подле раненого, оно улетучилось безвозвратно. Кейто всю ночь стонал и кричал от нестерпимой боли. Временами терял сознание, ненадолго замолкая, а едва очнувшись, вновь кричал и выл. Охотники не сомкнули глаз, сидя у его ложа. Отвар из трав, который должен был уменьшить его страдания, почему-то помогал плохо.

К утру раненый снова впал в забытье. Охотники наскоро перекусили, соорудили волокушу из стволов молоденьких елей, закрепили её на Савусто и, переложив на неё Кейто, отправились в сторону дома.

Альто ехал верхом на Савусто, часто оглядываясь на Кейто. Он был мрачен и с самого момента отъезда не проронил ни слова. Товарищи же, пугаясь выражения его лица, решили за благо оставить его в покое. Как посмотрит он в глаза Лоукки — он, не выполнивший её наказа? Не проклянёт ли? Не отвернутся ли от него души предков? Как будут смотреть на него сородичи? Ответов он не знал. Знал только, что виноват. И не может быть ему прощения. Это из-за него пострадал юный Кейто. Он, Альто, брат Лоукки, в ответе за всё…

Мимо чередой тянулись увешанные сивыми бородами лишайников ели. Лес был настороженно тих. Из чащи наплывали седые кудри туманов. Мглистое небо цеплялось за колючие верхушки деревьев. Сурьи шли тихо, покачивая лохматыми головами. А на груде лапника, кинутого на волокушу, стонал и плакал в горячечном бреду Кейто.

Восемнадцать подростков должны были поститься по очереди. В тех самых кувасах, что стояли вокруг общего балагана. За раз поститься могло семь человек — по числу шалашей. Во время поста запрещалось принимать какую-либо пищу, а пить давали только после захода солнца. В течение дня постящиеся юноши должны были повторять слова молитвы, которой их накануне обучил помощник жреца, как можно большее количество раз.

Каждый постящийся должен был увидеть вещий сон. Определять же, является сон вещим или нет, должен был опять же Тыйхи. Каждое утро он обходил кувасы и выслушивал юношей. Некоторых отпускал в общее жилище, другим назначал продолжать пост.

Пойкко не попал в число первых постящихся. Вместе с Итки они прождали лишних четыре дня. Потом к ним пришёл Тыйхи и отвёл каждого в отдельный кувас.

У Пойкко было много вопросов, но, попробовав заговорить с помощником ноия, он получил столь резкий отпор, что мигом умолк, обиженно уставившись в сторону.

— Выходить из куваса запрещается, что бы ни случилось. Звать кого-нибудь, говорить с кем-либо тоже нельзя, — начал увещевать его Тыйхи, остановившись на входе. — Воду принесу вечером. Молись! Помни, тебя слушают предки! От твоего усердия зависит твоя судьба. Не посрамись!

Затем он пододвинул носком пэйги пустой бурдюк, валявшийся снаружи, и добавил:

— Нужду будешь справлять сюда.

Пойкко мельком поднял глаза на старика, и тот вдруг озорно подмигнул и вполне дружелюбно улыбнулся.

— Ты не особо-то бойся, — приглушённым голосом сказал он. — Страшного ничего не произойдёт. Смирись и прояви терпение. Немного осталось!

Он ещё раз подмигнул Пойкко и, усмехнувшись в седые усы, неуклюже, по-гусиному, вышел из куваса, оставив юношу наедине с самим собой. Пойкко осмотрелся, забрался на охапку сухих трав, подтянул голые коленки и положил на них голову. По обнажённой спине бегали мурашки. Туманное утро дышало холодом.

Пойкко продержался шесть дней. Истинное видение долго не приходило к нему. Тыйхи, который навещал постящихся по вечерам, на третий день велел ему не пить. Постящимся и без того не давали вдосталь воды, и Пойкко уже к исходу четвёртого дня еле двигался. Голый, озябший, голодный, мучимый страшной жаждой, он забрался в самое тёмное место в хижине и, привалившись к стене, так и застыл в полудрёме, ожидая, когда боги ниспошлют ему вещий сон. На шестой день Пойкко утратил связь с миром: завалившись навзничь, без движения, едва дыша, провалялся у дальней стенки. Когда солнце коснулось вершин деревьев, проходящий мимо Тыйхи велел забрать его и перенести к остальным мальчикам.

Почти бездыханного, его приволокли под руки в общее жилище двое охотников Сууто с прикрытыми от сглаза лицами. Растолкав вертевшихся под ногами подростков, они бросили Пойкко на указанное Итки ложе и удалились. Итки потряс друга за плечо, но тот никак не отреагировал. Столпившаяся вокруг молодёжь, теряя интерес, начала расходиться, и вскоре Итки остался один у постели Пойкко.

Позже пришёл помощник колдуна и, отогнав Итки, влил в рот Пойкко какую-то жижу из деревянной миски. Затем достал из маленького мешочка бурый порошок и поднёс к носу юноши. Пойкко чихнул, закашлялся и начал приходить в себя — заелозил ногами, тихо застонал. Когда дрожащие веки его приоткрылись, Тыйхи удовлетворённо хмыкнул и велел принести тёплой похлёбки, которую готовили позади балагана двое парней по его указанию и которой отпаивали каждого прошедшего испытание. Прогнав всех наружу, Тыйхи положил голову Пойкко себе на колени и поднёс миску к его растрескавшимся губам. Пойкко робко пригубил желтоватый бульон и неловко, словно во рту у него была колючая шишка, сглотнул. В желудке заурчало, забулькало.

— Ну вот, — снова улыбнулся помощник ноия. — Ешь, и силы вернутся.

Пойкко глотнул ещё. Отдышался, прислушиваясь к ощущениям внутри. Сделал ещё пару глотков. И почувствовал страшный голод. Потянулся к миске, жадно потянул бульон.

— Осторожнее! — Тыйхи отодвинул миску и отставил её подальше. — Не так быстро! Есть много тебе нельзя.

Он замолчал, но видя, с какой мольбой смотрит на него Пойкко, добавил:

— Передохни немного, а после снова поешь.

Тыйхи опустил голову юноши на ложе, пересел ему в ноги и вновь обратил к нему свой тусклый взор. Вопросительно приподнял брови. Пойкко, залившись краской, смущённо кивнул.

— Так-так, значит, видение было! — значительно утвердил старик.

Почесав седые лохмы, он отвёл взор:

— Рассказывай.

Пойкко натянул меховое одеяло, подпихнул руки под голову, судорожно соображая с чего начать. Клубок мыслей крутился в его замутнённом мозгу, и он никак не мог подобрать нужных слов. Излишнее внимание Тыйхи пугало и смущало его. С лежанки ему было хорошо видно, как за спиной старика Итки и остальные парни тайком просовывают головы в дверной проём и таращат любопытные глаза.

— То был сон о большом пути, — наконец начал Пойкко, преодолевая волнение.

Тыйхи наклонился ближе, и белые лохмы его свесились на лицо, маленькие глазки нетерпеливо буравили юношу.

— Я шёл в Похъёлу. Через леса и горы.

Мальчик запнулся и умолк, переводя дыхание. Обессиленный, он задыхался. Не сдержавшись, зевнул, взгляд его поплыл. Горбун тихонько потряс его за ногу, укрытую одеялом. Пойкко открыл глаза. Тыйхи озабоченно склонился над ним.

— Жители Севера вышли мне навстречу, но я не боялся их.

Юноша говорил торопливо и глаза его разгорались:

— Они шли вместе с суури, но и это не пугало меня. Потому что я знал, что позади меня — сила.

Пойкко вновь глубоко вздохнул, стараясь подавить зевоту.

— Тайко? Эту силу ты чувствовал позади? — волнение юноши передалось и старику. Он откинул волосы со лба, и Пойкко увидел трепет в его лице. — Говори!

Юный Полвиен вымученно улыбнулся и отрицательно покрутил головой.

— Нет. То не была Тайко.

Старик покраснел, нервно задвигал желваками на сморщенных щеках, нетерпеливо дожидаясь ответа.

— За мной шёл медведь!

К тому времени, как Пойкко окреп и смог самостоятельно выйти из скученного жилища, все юноши уже завершили пост и теперь ожидали своей дальнейшей судьбы. Пока Итки изо дня в день отпаивал его мясным бульоном, к нему ещё дважды приходил Тыйхи и снова и снова заставлял пересказывать видение, выспрашивая всё новые подробности. Старик слушал и тихо улыбался, хитро посматривал на Пойкко, но ничего не говорил. Вставал и уходил, не дослушав. Загадочное поведение его рождало в робкой душе юноши тревожные предчувствия. Что задумал этот горбун?

Меж тем проходили дни. Вместе с остальными ребятами Пойкко и Итки ждали своей участи. Сначала со страхом, потом — уже пообвыкнув и смирившись: будь, что будет, только бы побыстрей!

В общем-то, ждать пришлось не так уж и долго. В одно солнечное прохладное утро к балагану явились разряженные Сууто и, потрясая копьями, наконечники которых были вымазаны охрой, погнали молодёжь наружу.

На площадке собрались все взрослые мужчины Сууто. Сгрудившись напротив выхода из балагана, они своей массой перекрывали тропу, ведущую к стойбищу. Раздетые (отобранную перед постом одежду им так и не вернули), оглушённые поднятыми Сууто воплями, пригнувши головы под взмахами копий, юноши высыпали под яркое солнце и остановились перед разукрашенной толпой охотников. Холод, проникавший с реки, заставил их поёжиться. Сууто, вращая над их головами древки копий, заставили мальчиков опуститься на землю. И мгновенно всё замерло и стихло.

Сквозь сомкнутые плечи охотников вперёд пробился помощник ноия. За ним двое мужчин подтащили жбан с колыхающейся белой жижей и поставили его у ног Тыйхи. Помощник колдуна взмахнул рукой, и они быстро подошли к юношам. Схватив первого подвернувшегося, грубо выволокли его на открытое место. Ударом по спине заставили испуганного подростка опуститься на колени. Сами встали по бокам.

Тыйхи запрокинул голову и воспел молитву, обращённую к душам предков. Пел он неважно: голос то и дело соскакивал на визг, что делало всё происходящее ещё более тягостным. Закончив пение, Тыйхи опустился на землю, зачерпнул пригоршней вязкую жижу и, поманив к себе юношу, возле которого стояли охотники, вымазал его голову краской. Быстрыми движениями руки растёр сбегавшие по лицу потёки. Юноша, не смея шелохнуться, терпел, зажмурив глаза. После этого помощник ноия хлопнул его по лицу и жестом велел вернуться на место. Двое Сууто вновь повернулись к молодёжи и выдернули следующую жертву. Тыйхи опять погрузил ладонь в жбан с краской.

Когда все подростки были помечены, Тыйхи поднялся на ноги и снова пропел молитву.

По его знаку, всё те же двое Сууто принесли большое деревянное корыто, доверху заваленное жареной рыбой. Помощник ноия объявил, что это последняя трапеза, которую юноши получают из чужих рук. Их детство закончилось, и они должны доказать, что готовы стать настоящими мужчинами. Сууто отступили от корыта, подзывая посвящаемых немедля воспользоваться предоставленной возможностью и насытиться. Юноши по-паучьи, бочком-бочком, осторожно приблизились к корыту, недоверчиво оглядываясь на взрослых и ожидая потайного подвоха. Но ничего не происходило.

— На вашем месте я бы не мешкал, — сказал Тыйхи, лукаво кривя губы. — Кто знает, когда вам удастся перекусить в следующий раз. Время на исходе, торопитесь!

На этот раз молодёжь не заставила себя ждать — набросилась, закружилась над корытом, расталкивая друг друга, словно мушиный рой над лакомым куском. Захрустела, зашуршала зажаренная до корочки плотва на крепких молодых зубах. Да и не удивительно: за то время, что юноши провели в Доме Молодых, им ни разу не удалось наесться вдосталь. Их полупустые животы липли к хребту и непрестанно урчали, негодуя на вынужденную бескормицу. Тыйхи отодвинулся подальше и, привалившись к опоре лабаза, умильно щурил слезливые глазки.

Только молчаливые Сууто мрачной стеной возвышались над подростками, в последний раз прощая им детскую несдержанность.

Пойкко стоял под раскидистыми ветвями огромной ели и всматривался в блескучую глубину освещённого солнцем леса. Тропа, по которой они с Иской добрались сюда, немного впереди разветвлялась, двумя рукавами обтекая высокий позеленелый пень. Сквозь пушистую мшаную зелень проглядывало свирепое лицо куванпыла и юноше казалось, что глаза болвана устремлены прямо на него. Пойкко зябко передёрнул плечами. Итки плёлся где-то позади, уставший и злой. Пойкко, взявший на себя старшинство, должен был выбрать, по какому ответвлению тропы им стоит пойти. Тропа, отходившая влево, уводила в тёмные дебри; справа просматривались просветы — там была река. Пока он раздумывал, подошёл Итки.

— Что там? — спросил он, грубо проталкиваясь мимо Пойкко. — Куда же мы пойдём?

Итки, как и сам Пойкко, был с ног до головы вымазан белой краской. Их всех вымазали Сууто, всех восемнадцать мальчишек, которым надлежало повзрослеть.

Тыйхи не дал им много времени; ни один из них ещё не насытился, когда, по велению помощника ноия, Сууто пинками подняли ребят, отогнали от посудины с недоеденным угощением и стали мазать их тела в белый цвет. Потом их завели за балаган и подтолкнули к сваленным грудой заострённым палкам, дубинкам и детским лучкам. Горбун крикнул из-за спин Сууто, что каждый из них должен взять себе какое-нибудь оружие. Мальчишки, боясь получить новую порцию тумаков, поспешно расхватали кучу. Пойкко достался лук и три стрелы — больше ему подобрать не дали навалившиеся с обеих сторон сотоварищи. Когда каждый из них взял себе хоть что-то из кучи, охотники погнали их из лагеря по тропе в стойбище. Но в Саусурри они так и не добрались.

На полпути их завернули вправо, к реке, и выгнали на узкую полоску песка. Здесь их дожидались лодки. Юношей по нескольку заталкивали в долблёнки, затем в каждую лодку садилось по двое Сууто. Мужчины брались за вёсла и отчаливали. Сильными взмахами гнали лодки к противоположному берегу. Причаливая к обрывистому склону, Сууто, не церемонясь, выгоняли молодёжь прочь и отводили лодки. Когда все посвящаемые оказались на диком, затенённом еловым лесом берегу, с одной из лодок привставший на дрожащих ногах горбун прокричал, что им надлежит три дня прожить в лесу и кормиться самостоятельно тем, что они смогут найти и добыть. На утро четвёртого дня они должны явиться к стойбищу и принести какую-нибудь добычу, чтобы доказать, что они достойны называться охотниками. На этом Тыйхи умолк, и лодки пошли к залитому солнцем правому берегу.

Так они и оказались в лесу, предоставленные самим себе и духам, населяющим тёмные уголки чащи.

Первую ночь они всей гурьбой провели вблизи того места, где их высадили. На мшаных лесных полянках кое-кому удалось набрать грибов и ягод, кто-то притащил отвердевшие малосъедобные в эту пору стебли пучки. Спать ложились голодными. А поутру, по бледной прохладе туманного рассвета, юноши по двое-трое начали разбредаться в разные стороны.

Вот так и оказались Итки и Пойкко на лесной тропе, пройдя далеко вниз по течению Еловой реки.

Итки осмотрел свой дротик, хмуро глянул на лук и стрелы друга.

— Мне кажется, в лесу нам делать нечего. Кого этим убьёшь? Лося, медведя? Ха-ха! А вот у реки мы обязательно что-нибудь добудем — птицу какую или рыбу.

Пойкко задумчиво кивнул и медленно пошёл по влажной тропинке. Поравнявшись с куванпылом, он круто свернул вправо и направился к светящейся в просветах реке. Итки вприпрыжку побежал за ним.

Они остановились над обрывом берега. Оглядевшись по сторонам, решили, что Итки со своим копьецом попытается набить рыбы, а Пойкко — настрелять рябчиков или другую птицу. На том и разошлись: Итки спустился вниз и стал вглядываться в коричневую воду, затенённую травяными кочками, а Пойкко отправился вдоль обрыва, зорко оглядывая землю и деревья.

Пойкко не повезло. Первая стрела, выпущенная в молодого рябчика, сорвалась и ушла мимо. Рябчик с громкими криками унёсся в чащу, а горе-охотник насилу отыскал стрелу в завалах лесного хвороста. Вторая стрела, которой он из отчаяния пытался достать ворона, дремавшего на суку нависшей над водой коряжины, и вовсе упала в реку. Не оставляя надежды, Пойкко пошёл дальше и вскоре приметил прохаживающегося на полянке глухаря, но предательски хрустнувшая под ногой ветка спугнула птицу, и юноша вновь остался ни с чем. Раздосадованный, он повернул назад.

Взглянув на берег, Пойкко увидел друга, который, замерев над колышущейся поверхностью воды, целился на проблёскивающего чешуёй окуня. На воткнутых в глину прутьях висело ещё три небольших рыбы. Пойкко от удивления едва не вскрикнул и почувствовал, как в душе зашевелилась недобрая зависть. Он опустился на землю и стал поджидать, чем закончится рыбалка Итки, тайно желая (и стыдясь этого), чтоб у последнего сорвалась рука.

Но Итки благоволили духи! Сильным ударом он вогнал дротик в воду, приналёг на него, сорвался ногами в реку, но когда поднялся, то на острие дрожал очередной окунь. Итки высоко подпрыгнул и радостно вскрикнул. Поднятые им брызги искрами взметнулись выше головы ловца. Заметив наблюдавшего за ним Пойкко, Итки счастливо помахал добычей над головой, выбрался на берег и, захватив остальной улов, поспешил наверх.

Пойкко старался не показывать своей досады от успехов друга, но давалось это ему с трудом, хотя, вопреки ожиданиям, Итки ни разу не укорил его в неуспехе. Вдвоём они очистили рыбу от чешуи, выпотрошили. Дело оставалось за огнём. Итки вызвался добыть его. Найдя сухую гнилушку, он приставил к ней тупой конец своего копьеца и начал быстрыми движениями рук вкручивать его в деревяшку. Окрылённый успехами в рыбной ловле, он был уверен, что и тут ему будут потворствовать лесные духи. Но он вращал и вращал палку, а огонь всё не появлялся. Улыбка мало-помалу сходила с его раскрасневшегося лица. Совсем выдохнувшись, он опустил руки, и дротик упал на землю. Пойкко хлопнул себя по лбу и протянул другу лук.

— Оберни тетиву вокруг дротика, — торопливо пояснил он.

Итки нахмурил брови.

— А раньше ты предложить не мог? — зло кинул он и грубо выхватил лук из рук друга.

Пойкко смутился и промолчал. Вовсе не нарочно он медлил с луком, ведь и Итки не догадался, что с луком сподручнее.

Огонь, хоть и не сразу (не хватало сноровки), им всё-таки удалось развести. Жарящаяся рыба зашкварчала над пламенем. Юноши точно завороженные смотрели, как белое мясо постепенно покрывается желтоватой корочкой, и с наслаждением вдыхали его аромат.

День оказался не так уж плох.

Утром четвёртого дня они горделивой поступью вышли к берегу на то самое место, куда их высадили Сууто. В свободных руках они держали по паре рябчиков: накануне вечером, когда они совсем было отчаялись что-либо добыть и уже почти смирились с ожидающим их в стойбище позором, им удалось натолкнуться на целый выводок. Глупые птицы даже не пытались улететь, когда мальчики торопливо сворачивали им шеи. Ускользнула только одна, да и то лишь после того, как Итки, не дотянувшись руками, попытался достать её дротиком. Добыча, хоть и невеликая, вселила в души утерянную было уверенность — теперь никто не посмеет смеяться над ними.

На берегу собрались почти все. Не хватало только трех подростков. Никто за них не переживал, напротив, они сразу превратились в объект насмешек: наверняка эти неудачники ничего не добыли и теперь нарочно прячутся где-то в лесу, чтобы выйти в самый последний момент. Их даже громко звали по именам, предлагая похвастаться уловом, но лес рождал лишь ответное эхо.

Добыча у всех была невеликая. Разная птица, от горлинки до глухаря (кто-то даже ворону притащил за неимением лучшего), рыба всех возможных пород и размеров (зелёные щуки, полосатые окуни, блескучая плотва, плотно сбитые язи), пара зайцев, несколько белок. Кто на что сподобился, кого как одарил лесной хозяин.

Итки и Пойкко подсели к группке сверстников, где все разговоры вокруг того и крутились, кто да как пережил последние дни. Подростки подсмеивались друг над другом, грубовато подшучивали, толкали друг дружку локтями. Но всё — беззлобно. Им и драться теперь негоже — выросли ведь, почти мужчины! За разговорами то тот, то другой посматривали на противоположный берег — когда же покажутся лодки? На косе у стойбища, кстати, лодок было не видать.

А стойбище, казалось, жило привычным чередом. Всматривающиеся вдаль подростки видели, как женщины отправились за водой. Дети, как обычно, стягивались к косе и, ещё вялые со сна, не спешили затевать весёлую возню, а чинно рассаживались в кружок. Всё выглядело как всегда. Казалось, люди вовсе и не ждут возвращения подростков. Одно было странным — нигде не было видно мужчин.

Шушукаясь и посмеиваясь, юноши сидели на обглоданных весенними льдинами брёвнах, ожидая, когда о них вспомнят. Вскоре подошёл один из тех троих, что запропастились в лесу. В руках он держал молодую выдру — завидную дорогую добычу. Подростки обступили собрата и восхищённо рассматривали длинного пушистого зверька. Про отсутствующих двоих, с которыми он провёл все дни в безуспешных попытках найти хоть какую-нибудь добычу, удачливый охотник сказал, что видел их в последний раз на рассвете, когда они уходили прочь от реки. Раздались злорадные смешки: так и есть — непутёвые боятся показаться на люди с пустыми руками.

В этот момент один из подростков громко закричал, призывая к общему вниманию. Толпа пёстрых от не смывшейся краски юношей сгрудилась у самой воды, все взгляды обратились на реку. Из-за поворота, разрезая прозрачные струи течения, выворачивало три больших лодки-исовен, на которых видны были пышно разодетые фигурки охотников Сууто. Лодки шли быстро, легко преодолевая слабое движение воды. Ритмично работали мускулистые руки мужчин, сгибались и снова распрямлялись напряжённые спины. Наблюдая за приближением исовен, подростки притихли, затаив дыхание и ожидая чего-то нового, что уготовили для них Сууто.

Лодки поравнялись с тем местом, где столпились юноши, и остановились, удерживаемые воткнутыми в илистое дно шестами, так и не подойдя к берегу. На носу ближней лодки стоял, покачиваясь на нетвёрдых ногах, седой горбун Тыйхи. Он махнул рукой, призывая мальчиков в лодки.

— Далеко! Подойдите ближе! — послышались возгласы.

Но Сууто даже ухом не повели — продолжали ждать, не трогая исовен с места. А помощник ноия вновь замахал рукой, теперь уже более требовательно. Юноши переглянулись: не слишком-то хотелось прыгать в стылую с утра воду. Кое-кто, поколебавшись, всё же зашёл в реку.

— Скорее! — прикрикнул Тыйхи, теряя терпение. — Лезьте в воду, негодные!

Несмело, подталкивая друг дружку, юноши с шумом и плеском двинулись вперёд. Двое сразу поплыли, захватив добычу зубами, словно охотничьи псы.

— Не все пришли! — прокричал сквозь поднявшийся шум мальчишка, что принёс выдру. — Чуса и Вьюрмиен остались где-то там!

Он неопределённо ткнул пальцем в сторону громоздящихся за спиной тёмных елей.

Несмотря на гомон мальчишеских голосов, Тыйхи и другие Сууто его услышали. Охотники тревожно переглянулись, но Тыйхи тряхнул головой.

— Вернётесь позже, — бросил он мужчинам, а после, обернувшись к вяло выполнявшим его требование юношам, закричал во всю глотку: — Чего ждёте! Живо в лодки, не то так и останетесь здесь не принятыми племенем и предками!

Это возымело действие. Топтавшиеся по колено в воде подростки наперегонки кинулись в реку. Через мгновение лодки зашатались, когда, цепляясь за борта, пловцы начали забираться в них, толкаясь и мешая друг другу. Тыйхи едва не вывалился из ходящей ходуном исовен.

— Что же вы творите?! — возмущённо заголосил он и бесцеремонными тычками в зубы сбросил пару юных охотников обратно в воду. — По одному!

На соседних лодках происходило примерно тоже — Сууто били парней вёслами и тупыми концами копий, стараясь навести порядок.

Наконец с погрузкой молодёжи было покончено, и грузные лодки неспешно тронулись к противоположному берегу.

Двоих подростков, что потерялись в лесу, Сууто нашли уже к вечеру, проследив путанные вереницы следов на влажной лесной земле. Злой шутник Л’ёкко навёл их на медведя. Всё случилось на краю тенистого мохового болота, у лужи застоялой воды, где медведь после сытного угощения (вся пучка вокруг была измята и изжёвана) утолял жажду. Мальчишки натолкнулись на него неожиданно: вынырнули из глухого ельника и оказались прямо перед зверем. Всполошенный медведь молниеносно кинулся на них. Первого разодрал в клочья, а второго сильно поувечил. Его, потерявшего сознание, хищник затащил в рытвину под выворотнем и присыпал валежником. Всё это разгадали следопыты Сууто по оставшимся отметинам во мху и на примятой траве.

Когда охотники вернулись в стойбище, раненый ещё дышал, но вскоре, несмотря на все старания ноия и его помощника, сердце его замерло. Тело завернули в одеяло и вместе с мешком, куда были сложены останки первой жертвы, под завывания родственников, Сууто унесли его в тайко-сья.

Два дня, в течение которых посвящаемых снова держали в Доме для молодых, ноий свершал обряды, а охотники рыскали по окрестностям, пытаясь отыскать опасного зверя. На третий день Харакко отдал тела родственникам, и они повезли их на лодках на родину. Охотники вернулись ни с чем — медведь исчез. Люди стали поговаривать, что это был вовсе и не медведь, а сам Хозяин, которого чем-то обидели или оскорбили непутёвые юноши. Вот он их и наказал.

Посвящаемые стояли на площадке в центре Саусурри, окружённые ликующей толпой. Пойкко, ощущая на обнажённом плече разгорячённое дыхание Итки, исподлобья смотрел на ноия и помогавшего ему Тыйхи. Харакко, разодетый в свои длинные изукрашенные одежды с брякающими костяными подвесками, воздев над головой руки с ожерельем, произносил хвалебную речь. Его руки замерли над головой смущённого всеобщим вниманием юноши, который оказался лучшим в состязании по бегу. Это был Калха[34] из рода Полвиен, сородич Итки.

Пойкко был зол на него. По тропе, следуя указаниям выкрашенных охрой знаков, Пойкко и Калха бежали почти вровень, далеко оторвавшись от остальных. Те гурьбой следовали за ними, временами и вовсе скрываясь за изгибом обходящей тесную группу деревьев тропы. До возглавлявших гонку юношей доносилось их шумное дыхание, заставлявшее бежать ещё быстрее. Оторвавшись от сверстников за воротами стойбища, Пойкко и Калха сохраняли преимущество до самого конца. Уже забрезжили впереди просветы, яркая зелень луговины ослепляюще била в глаза. Двое юношей, превозмогая усталость, боль в ногах и жжение в груди, почти задыхаясь, но не желая уступать друг другу, из последних сил ринулись вперёд. Последние деревья остались позади. Ноги с силой ударяли в чёрную землю. Дыхания уже не было. Последнее усилие…

Уже слышны были громкие крики подбадривающих людей и неистовый лай собак. На полшага Калха выдвинулся вперёд. Стиснув зубы, Пойкко в прыжке догнал его. Вот и ворота близки: ещё миг, другой… Нога Пойкко ударилась о другую и он, беспорядочно махая руками, вроде бы поймал утраченное равновесие. Но тут его правая нога подвернулась, и он плавно полетел навстречу земле.

Оглушительное падение. Он пришёл вторым. Он проиграл!

Второму не полагается награды. Как и третьему, и четвёртому, и восьмому и последнему — шестнадцатому.

В стрельбе из лука Пойкко тоже не сумел показать себя — был третьим. Зато Итки — первым. Чудом вырвал победу. Как сам признался, случайно попал точно в красную метку на лопатке искусно выведенного краской на бересте лося. Теперь на шее друга красуется ожерелье из медвежьих когтей.

Когда ноий торжественно удалился, Тыйхи объявил, что вечером состоятся состязания в гребле. Юноши сядут в лёгкие берестянки по двое и выяснят, кто из них достоин следующей награды. До поры будущим охотникам, прибавил Тыйхи, надлежит вернуться в Дом молодых. Под аккомпанемент криков и хлопков юноши покорно потянулись от хижин к ельнику. На этот раз их никто не сопровождал.

Стремительно обходя торчащую из воды корягу, с немалым трудом вписавшись в крутой поворот, едва не угодив в гущу свисающих с берега веток, лодка выскользнула из тени, отбрасываемой величавыми елями, и заскользила по сверкающей под солнечными лучами зеленовато-бурой глади. Впереди поблёскивала мокрыми бортами обогнавшая остальные берестянка. Сзади слышался частый плеск настигающих лодок.

— Сильней! — крикнул-выдохнул Пойкко на очередном замахе. — Сильней греби-и-и!..

Итки, сидевший позади, зло посмотрел в затылок друга, но поднажал, следуя увеличивающемуся темпу. Вёсла, выбрасывая мириады сверкающих брызг, заработали шибче, и лёгкая берестянка стала набирать ход. Со спины послышались крики подбадривающих друг друга гребцов на отставших берестянках. Гонка по мутным водам Еловой реки становилась жарче. Взмах, ещё взмах, ещё и ещё…

Итки и Пойкко шумно вдыхали наполненный крепким хвойным духом разогретый воздух. Спины ритмично сгибались и разгибались. Выкрики позади становились заметно тише. В ушах только плеск вёсел. Вперёд и вперёд! Крутой удар весла — лодка увернулась от притопленной лесины — и снова вперёд. Мимо глинистой отмели берестянка прочертила крутой зигзаг на водной глади. А позади крики. Мельком глянув через плечо, Пойкко и Итки со сдержанным ликованием отметили, что одна из лодок напоролась-таки на тянущуюся к поверхности корягу, а вторая с разгона врезалась в неё. До них долетели испуганные голоса и чья-то ругань. Но некогда останавливаться! Снова ударили вёсла, снова согнулись и разогнулись спины, но лишь для того, чтобы согнуться вновь. Только вперёд!

Пойкко, глотая лившийся по лицу пот, правил в след убегающей берестянки. Калха и его напарник равномерно опускали и поднимали вёсла, уверенные в достигнутом превосходстве. Они лишь раз оглянулись, чтобы посмотреть на крушение лодок. Пойкко показалось, что в этот момент губы Калхи искривила злая усмешка, хотя увидеть этого было нельзя: слишком велико было расстояние. Так подумалось. Почему-то, Пойкко казалось, что Калха нехороший и злой. А ведь на самом деле (и он это знал!) парень вовсе не был таким. Скорее наоборот — отзывчивый, внушающий доверие юноша. Но легче было думать о нём скверно. Пойкко всё ещё был обижен на него из-за досадного проигрыша на состязании в беге. Вот и теперь Калха оказывался лучше. Нет, нельзя дать ему выиграть снова.

— Поднажми, — еле прошелестели губы Пойкко, но Итки услышал. Их вёсла в такт, с казалось бы удвоенной силой, вреза́лись в воду, давая берестянке новый толчок.

Впереди из сиреневой тени под берегом проступил залом. Река будто заканчивалась, но Пойкко знал, что это всего лишь обман водных духов: впереди был крутой поворот. В подтверждение его мыслей, лодка Калхи показала левый борт.

— Готовься повернуть влево, — скомандовал Пойкко. Итки вытянул шею, оценил положение и кивнул, словно у товарища были глаза на затылке. Калха уже скрывался за зелёной завесой ивняка.

Берега придвинулись, заслоняя вечернее солнце, течение стало стремительней, увлекая утлую лодку к залому. Пойкко погрузил левое весло в воду и остановил его ход. Итки тут же поднял оба весла, стараясь не помешать другу. Лодка, сильно толкнувшись, начала вращение вокруг самой себя. Когда залом оказался по правую руку, Пойкко прокричал:

— Греби что есть силы!

Сносимая к нагромождению обглоданных брёвен с угрожающе торчащими острыми сучками лодка разрезала мелкую волну и по широкой дуге вошла в поворот. Эх, у Калхи получилось ладнее! Пойкко с опаской покосился на шипящие буруны у основания длинного залома.

— Сносит, сносит! — завопил за спиной Итки, отчаянно махая вёслами, совсем уже и не в такт, а просто колотя плашмя по волне.

Пойкко вогнал вёсла в зелёную глубину и сделал мощный гребок, чувствуя, как затрещали плечи. Мгновение казалось, что их утянет под груду голых стволов, но потом берестянка словно скакнула вперёд и проскочила мимо. Лишь свешивающиеся ветви ольхи легонько коснулись гребцов, как бы вознаграждая за отвагу и старания.

Но расслабляться было рано. Течение бросило их к противоположному берегу, а река круто уходила вправо. Вновь пришлось бороться, чтобы не быть выброшенными на куски обвалившегося берега, чёрными макушками выглядывавшие из бегущих вод. Тут справились легко, складно поработав и выведя лодку на середину реки. Подгоняемые течением, выскочили на следующий плёс.

Река, словно по волшебству, вновь успокоилась и раздалась вширь. Движимые струями течения, Пойкко и Итки опустили вёсла и предались отдохновению, вбирая терпкий лесной воздух полной грудью. После отчаянных усилий в теснине поворотов им требовалась хоть короткая передышка. Даже вид удаляющихся соперников не заставил их взяться за греблю раньше, чем прошла ломота в натруженных мышцах. Они понимали, сколь необходимо дать отдых уставшему телу, чтобы не истратить все силы, нужные для победы. Ещё ничего не решено. Пусть Калха вырвался вперёд, но это только пока: излишняя торопливость может сыграть с ним злую шутку. А что касается остальных, тех, что борются с рекой на крутом изломе, так пускай борются, ведь победителями сегодня могут быть только двое. Пойкко ещё раз вдохнул пьяный лесной ветерок, встряхнул плечами и, обретя уверенность, прошептал:

— Вперёд!

Они со свежими силами налегли на вёсла и погнали берестянку вдогон.

Слева на прогалине засветился сигнальный знак — белый кусок бересты, возвещающий, что половина пути пройдена. А после — сплошная стена непроницаемого леса. Только зелень разных отливов мелькает по обоим берегам.

Гребли не останавливаясь, стараясь не тратить впустую сил. Лодка Калхи, дотоле казавшаяся маленькой, ускользающей, теперь медленно, но непреклонно приближалась. Пойкко и Итки видели, как спины и руки соперников устало кидают вёсла вверх-вниз. Движения их становятся всё скованнее, вёсла всё чаще сбиваются и скользят по поверхности почти вхолостую. Ещё поворот-другой, и они настигнут Калху!

Сзади раздавались отдалённые выкрики с сумевших пройти опасную теснину лодок. Но Пойкко и Итки не обращали на них внимания. Та борьба велась уже не с ними, их единственный соперник впереди — Калха. И он устал: зря они с напарником так налегали с самого начала состязания. Главное, не совершить такую же ошибку.

Плёс плавно изгибался то в одну, то в другую сторону. Безмятежная вода отражала неровную кайму чёрного на фоне опускающегося солнца леса. Мириады стрекоз со звоном проносились над головой. По отмелям торопливо сновали серые кулички. Безмятежность и очарование вечера нарушали только люди, затеявшие игру на реке. Им было некогда наслаждаться разлившимся окрест покоем. Напряжённые тела их были отданы борьбе, разум подчинён одной лишь цели — если и не победить, то обязательно дойти до стойбища, где заканчивается гонка, и ни в коем случае не прийти последними, чтобы не стать объектом всеобщих насмешек. Борьба стала всей их жизнью на время состязания, и ничто не могло отвлечь их, вырвать из состояния эйфории соперничества. Даже те, что отстали, пробив берестянку о предательскую корягу, подсунутую Водяным, или те, что не смогли отвернуть от громады затора, изрядно покорёжив лодку, — все они выкладывали последние силы, чтобы довести гонку до конца: кто спешно клеил берестяную заплату на повреждённое днище, кто пытался с помощью лыковой верёвки стянуть расколовшуюся распорку. И никто не отчаивался, напротив, с упорством, достойным муравья, что тащит в свой дом побеждённого жука, каждый рвался вперёд.

Пойкко немного сбавил темп — теперь и так уже было видно, что Калхе от них не уйти. Равномерными сильными гребками они подгоняли берестянку всё ближе и ближе к соперникам. Калха и его товарищ то и дело оглядывались, пытались набрать ход, но это им не удавалось. Тем не менее, Пойкко никак не мог подобраться к их лодке вплотную. Сил и упорства Калхи и второго паренька (кажется, Соори) пока ещё хватало, чтобы удерживать первенство.

За новым поворотом река стала мелкой. Несколько покрытых зеленью брёвен перегораживали русло. Лодка Калхи упёрлась в первое бревно и юноши, не мешкая, выскочили и перетащили её на свободную воду. Пойкко и Итки заранее выбрались из своей берестянки и тоже провели её поверх выступающего ствола. Когда они подошли ко второму препятствию, Калха и Соори уже перелезали через четвёртую и последнюю лесину.

— Ничего, далеко не уйдут! — зло пробормотал Итки, утерев кулаком нос.

И вновь они шли по плёсу. Локоть за локтем отыгрывая расстояние. Среди густой листвы ольшаника сверкнул белый лоскут бересты: до Саусурри осталась четверть пути. Мельком друзья заметили нескольких Сууто, стоящих подле сигнального знака. До них даже донеслись их крики, которыми охотники приветствовали, а заодно и подгоняли первые две берестянки. В угоду нежданным зрителям, да еще и потому, что время для решающего рывка наступило, Пойкко и Итки вновь приналегли на вёсла. Узкий нос берестянки был нацелен на лодку Калхи. На передней лодке юноши старались не меньше, но их сил уже явно не хватало. Берестянка Пойкко набрала ход и, когда впереди вновь наметился поворот, лодки почти соприкасались, идя след в след. Вытянутой руки хватило бы, чтобы дотянуться с одной из них до другой.

В поворот вошли уже бок о бок. Стремительное течение толкнуло берестянку Пойкко и Итки на лодку соперников. Ударились и запутались вёслами. Все разом закричали, пытаясь расцепиться. Но сила течения не давала ни времени, ни возможности: лодки сносило прямо к полупритопленным у берега брёвнам. Вода зловещё клокотала под днищами и с пеной вырывалась позади. Калха попытался ногой отпихнуться от лодки Пойкко и Итки, но это ему не удалось, нога скользнула по влажному борту и с размаху врезалась в вечно мокрый нос Итки. Тот взвыл от испуга и боли, и под его дикие крики лодки на полном ходу врезались в выступавшие гнилые стволы.

Раздался треск ломавшихся перекладин, шелест трущихся берестяных бортов, в разные стороны полетели люди и вёсла. Пойкко вынырнул у самого берега, возле одного из стволов. Торопливо ухватился за него и начал карабкаться наверх. За спиной услышал сдавленный крик-вздох и обернулся — Итки, белый, задыхающийся, колотил по воде руками. Калха с напарником вылезали на осыпающийся глинистый берег немного ниже. Лодки, зажатые в брёвнах, дрожали прямо возле него. Пойкко молниеносно скатился по бревну в воду и, протянув руку, ухватил захлёбывающегося Итки за косматую макушку. Подтянув его к себе, попытался выбраться на берег, но не смог: Итки совсем обмяк и только кашлял и отплёвывался, совсем не помогая. Тут чьи-то руки схватили их обоих и потянули вверх — то оказались Калха и Соори.

Очутившись на берегу, Пойкко, Калха и Соори оставили приходящего в себя Итки и бросились к лодкам. Они по одной выволокли их на скользкий берег и осмотрели. Лодка Пойкко и Итки была цела, только одна из распорок надломилась, но сохраняла цельность. А вот лодка Калхи и его товарища пострадала куда больше: правая носовая перекладина была разломана напополам, куски разорванной бересты торчали клочьями, три распорки тоже переломились и пропороли дно. Было ясно, что без хорошей починки их берестянка больше не поплывёт. Лицо Калхи стало серым от досады, всегда горящие глаза потухли. Он осознал своё поражение. Соори ещё пытался стянуть разошедшуюся носовую обшивку, проделывая дырочки, чтобы потом вставить в них верёвку и стянуть.

— Всё кончено, — бессильно махнул рукой Калха, останавливая его.

Соори замер и посмотрел в глаза напарнику. В это время из-за поворота донеслись голоса — отставшие лодки подходили к излому реки. Юноши вскочили на ноги.

— Скорее плывите! — крикнул Калха, подталкивая Пойкко в сторону уцелевшей берестянки, медленно поднимающемуся на нетвёрдых ногах Итки. — Вам нельзя проиграть!

Пойкко бросился к лодке, столкнул её в воду и, удерживая её одной рукой, прокричал:

— Давайте все сюда! Поплывём все.

Итки осторожно, в обход его, пробрался в берестянку и устроился на прежнем месте, вопросительно глядя на Пойкко.

Повинуясь внезапному порыву, Калха и Соори подскочили к ним, но остановились около Пойкко. Калха затряс головой.

— Лодка может не выдержать, — сказал он. — Плывите одни.

На этот раз затряс головой Пойкко.

— Попробуем! — твёрдо сказал он.

Калха закусил губу и шагнул в лодку, за ним последовал Соори. Когда они более-менее разместились, Пойкко спустился с берега и сильно толкнулся ногами, удерживаясь за борт. Лодку подхватило течением и выбросило на стремнину. Через несколько мгновений их вынесло на спокойную воду. Пойкко, вцепившись в заднюю часть берестянки, забил ногами, разгоняя прилично просевшее судёнышко. Остальные начали грести руками. Лодка набирала скорость.

Крики позади них усилились и стали заполошными: преследователи входили в опасный поворот.

— Там весло! — прокричал сидевший на носу Соори, показывая рукой вперёд, в сторону левого берега. Пойкко выбрал указанное направление и с ещё большим усердием заработал ногами. Вскоре они выловили весло, а затем чуть дальше заметили и второе.

— Ха-ай! — донеслось сзади.

Юноши обернулись и увидели, как две берестянки вышли из поворота и заскользили вслед за ними.

— Догонят, — обречённо пробормотал Соори, но Итки больно толкнул его кулаком в рёбра.

— Не догонят! Мы им покажем!

Они погнали лодку вперёд и подобрали второе весло. Теперь двое работали вёслами, третий помогал руками, а Пойкко по-прежнему разгонял берестянку сзади и направлял её, пользуясь указаниями Соори.

Несмотря на усилия преследователей, четверым товарищам по несчастью удавалось удерживать заданный ход и не давать сократиться разрыву между ними. Обернувшись, Пойкко увидел уже три лодки, следовавшие за ними, а чуть позже показалась и четвёртая. Ещё две отстали, видимо, значительно больше, или вообще выбыли из состязания.

Миновали недлинный плёс, пару не опасных поворотов со слабым течением. На очередной излучине Пойкко поменялся местами с Калхой. Озябший, он с готовностью вырвал весло из рук Итки и принялся грести, пытаясь поскорее согреться.

— Скоро Саусурри, — заметил Соори.

Остальные начали озираться по сторонам и, действительно, углядели знакомые берега. Эта новость воодушевила их на новый рывок, и они, что есть мочи, погнали лодку к последнему повороту, за которым раскинулась широкая луговина людского жилья.

Выйдя из поворота, они продолжали грести в том же темпе, несмотря на то, что их преследователям уже никак не удалось бы их обойти, разве что их лодка внезапно затонула. Азарт победы, давшейся с таким трудом, не давал им расслабиться даже сейчас. Под ликующие вопли спустившейся к самой воде толпы они победно неслись к вогнанным у берега шестам с обрывками бересты, отмечавшим рубежную черту. Когда их берестянка толкнулась в песчаную косу и десятки рук выволокли их на берег и потянули к стойбищу, отставшие лодки едва показались из-за поворота. Чинно и неспешно они шли по отражавшим закатное небо водам реки, уже не пытаясь обгонять друг друга.

Гонка была закончена.

Как выяснилось, из гонки выбыло две лодки — лодка Калхи и Соори, а также ещё одна, разбившаяся об страшный зало́м. Юноши с последней чудом спаслись, успев запрыгнуть на брёвна в момент крушения. Остальные лодки более-менее благополучно прошли весь путь. Победителей в этот день, вопреки ожиданиям, было четверо. Как рассудили взрослые охотники, всё проходило достойно, обычай не был нарушен тем, что Итки и Пойкко взяли на борт юношей с разбившейся берестянки. Сам факт этого вызывал восхищение: эти двое не бросили своих соперников в беде, проявив должное великодушие и сочувствие — качества настоящих мужчин. Парней из лодки, разбившейся о зало́м, привели уже в потемнях Сууто, что дежурили возле последнего знака на берегу. Видя, что одна лодка так и не появилась даже после захода солнца, они отправились вверх по течению и вскоре встретили потерпевших крушение юношей, которые пробирались берегом к Саусурри.

Пойкко, Итки, Калха и Соори плечом к плечу стояли в круге отбрасываемого большим костром света посреди стойбища под пристальными взглядами притихших соплеменников, собравшихся засвидетельствовать своё уважение победителям состязания. И в торжественной тишине Харакко надел на каждого из четвёрки победителей по ожерелью — знаку, отмечающему дань уважения людей к их маленькому подвигу.

Зима входила в силу медленно. И это как нельзя лучше подходило для них. Снег сыпал и таял, иной раз сходя почти повсюду. Поэтому пищи для суури было в избытке, они двигались в полуденную сторону крайне медленно, часто задерживаясь на одном месте по два-три дня, прежде чем перейти на другое пастбище. Особенно полезным это обстоятельство было в самом начале, когда оба — и Атхо, и Алмори — с трудом могли двигаться, мучимые свежими ранами, полученными в битве с юхти. После первого перехода братьям удалось прожить на месте целых два дня и только на третий стадо тронулось дальше, к следующей рощице. Атхо и Алмори на этот раз не спешили — если суури надумают уйти далеко, охотникам их всё равно не догнать в теперешнем состоянии. Вознося про себя молитвы, обращённые к Первопредку Суури, люди могли лишь надеяться на лучшее.

Юхти исчезли. Нигде не было видно их следов, ни слышно их мерзкого хохота. Растворились, словно их и не было никогда, рассеялись как сон. Остались только раны, напоминавшие, что случившееся было явью.

По мере продвижения вверх по реке леса становилось больше. Через несколько дней он уже полностью охватил берега, и суури продолжили движение вдоль его неровной кромки, постепенно сдвигаясь к востоку. Поначалу это не слишком беспокоило братьев, но когда полоса леса между равниной и засыпающей рекой сделалась достаточно велика, Атхо всерьёз призадумался. Всё это время они ночевали возле реки, держась уже знакомой тропы, выходя к стаду утром и следуя за ним весь день. Потом снова отправлялись к реке и строили навес для ночлега. Пару раз им удалось провести ночи в построенных ранее кувасах, во время их следования на север. Тогда они были здоровы и полны сил, и их дневные переходы были раза в три длиннее, чем теперь. Этим и объяснялось то, что пока они набрели всего лишь на две старые стоянки. Да и суури не торопились. Но вот наступило неизбежное — стадо слишком далеко отклонилось от реки. Можно было ещё несколько дней следовать вместе с суури, делая ночёвки на опушке, но вскоре необходимость вернуться на тропу заставит охотников расстаться со своими могучими попутчиками. А это означало для них, прежде всего, утрату покровительства и защиты со стороны стада, обеспечивающих Атхо и Алмори до сих пор почти беззаботное существование.

В один из вечеров, сидя возле крохотного куваса, который они поставили на небольшой площадке у основания огромных старых елей, покрытых бородами лишайника, и наблюдая за игрой пламени, братья придавались молчаливому унынию. Даже не произнеся ни слова, оба понимали печаль друг друга. Искры вместе с невидимым в темноте дымком поднимались в черноту и, кружась словно светлячки, разлетались по сторонам. Алмори тихонько срыгнул: куропатка, зажаренная на рожне, удалась на славу, вот только этого оказалось маловато для двух взрослых мужчин — хотелось ещё. Атхо запрокинул голову и прислушался к доносившимся из-за деревьев звукам: в морозном воздухе вздыхало стадо. Он косо глянул на намо: можно было и не вырезать личину — суури и так распугали всех окрестных духов. Лес хранил безмолвие.

— Суури уходят на восход, — как бы невзначай бросил Атхо, снова оборотив взор к огню. Он не стал продолжать, и его слова повисли в тишине. Долго молчали.

— Наша тропа идёт вдоль реки, — спустя некоторое время сказал Алмори. Брат кивнул в ответ. Они мыслили одинаково.

— С суури бояться некого, но нам становится не по пути, — отозвался он.

— Нам бы поторопиться, скоро начнутся настоящие холода. И снега навалит. — Алмори поковырял ногтем между зубов, делая вид, что разговор его мало занимает.

— Охотиться станет трудно. Надо спешить к людям, — подытожил Атхо.

Алмори согласно склонил голову.

— Сколько не думай, а придётся оставить стадо, — поддакнул Алмори старшему брату.

На лбу его появились морщины. Атхо посмотрел на него и тоже задумался. Покидать стадо не хотелось. Он вспомнил о всех опасностях, грозящих человеку в глуши, и помрачнел ещё больше. Он так устал от ощущения постоянной угрозы, присутствующего под сердцем и не дающего даже уснуть как следует. А ведь путь их долог и, кто знает, с чем ещё столкнёт их судьба?

— Если суури не останутся здесь и завтра, — заговорил Атхо спустя некоторое время, — можно пройти с ними ещё один-два дня. Мы всё ещё рядом с логовом юхти. Нам не следует излишне торопиться.

— Я услышал тебя, брат, — согласился с ним Алмори, и над стоянкой вновь повисло молчание.

Только с лёгким шорохом сыпал по еловым ветвям мелкий снежок.

Суури совершили совсем короткий переход. Обогнув вдававшийся в Таасан клин леса, они медленно, едва не на каждом шагу копая снег, прошли по широкому ровному пространству, вломились в молодой подлесок и здесь остановились, несмотря на то, что день был ещё в самом разгаре. Братья сторонкой прошли мимо и, миновав еловую рощу, вышли на опушку и скинули с плеч поклажу. Перед ними в сторону востока бугрились голые пологие увалы, за которыми где-то далеко вставали Срединные горы. Направо темнела глухая лесная чаща. Место для стоянки было удачным: со спины стоял лес, а от ветра с Таасан его прикрывали большие глыбы курума. Братья выбрали ровную моховую полянку и отправились собирать ветки и рубить жерди для куваса.

Когда хижина была готова, и меж камней маленький живой огонёк заплясал на ворохе сухих веток, Атхо, проходя мимо занятого разделкой зайцев брата, негромко сказал:

— Это наша последняя стоянка рядом с суури.

Вёёниемин пробирался вдоль лохматой каймы стылого леса. Изрядно заметённые, но вполне различимые следы вели его всё дальше и дальше. Шли двое. Причём по неравномерности шага было видно, что люди были либо больны, либо истощены (впрочем, это он уже знал). Левее виднелась борозда взрытого множеством огромных ног снега — здесь шли суури. Люди следовали за ними.

Три дня назад он натолкнулся на кувас с провалившейся под толщей наметённых сугробов кровлей. Обойдя округу, он обнаружил наспех вырезанную намо, чуть поодаль нашёл впившуюся в дерево стрелу и остатки истерзанной туши какого-то зверя — обломки обглоданных костей, по которым он так и не смог определить, кому они принадлежали. В кувасе он нашёл испачканные кровью куски мха: кто-то был ранен. Вероятно, заключил он, охотники столкнулись с какими-то хищниками, и в схватке один или оба получили ранения. Кем были эти охотники, он понял сразу — спутать личину, вырезанную Атхо, он бы не смог ни с какой другой. Судя по всему, братья ушли недавно, хотя снег и скрыл всякие следы. Так же он понял, что они нуждаются в помощи, поэтому не стал останавливаться в покинутом кувасе и, несмотря на позднее время, отправился дальше.

Следующую стоянку братьев он обнаружил в соседней роще — недалеко смогли отойти Атхо и Алмори. Видно, полученные раны не дали возможности. Здесь Вёёниемин заночевал. А утром, на другой стороне ельника наткнулся на следы суури. Тогда он ещё не связал близость суури и братьев — мало ли когда здесь побывали звери?

И только сегодня он, наконец, понял, что братья пользовались защитой суури, опасаясь нападения неведомого врага. А не с юхти ли они сразились? Волки просто так не нападают на человека: только лютый голод может заставить стаю атаковать людей. А ведь зверья вокруг хоть отбавляй! Эта мысль заставила его похолодеть. Вновь перед его внутреннем взором встали останки зверя, обнаруженного им на месте схватки.

К вечеру он нашёл место, где братья свернули к реке. Там он нашёл лёгкий навес и засыпанное снегом кострище. Не задерживаясь, он вернулся на равнину.

Выяснилось, что братья каждую ночь уходили к реке. Уже в сумерках он набрёл на старый кувас, поставленный ими же, вероятно, по пути в Похъёлу. Переночевав в нём, он с рассветом заторопился дальше, рассчитывая не сегодня-завтра нагнать Алмори и Атхо.

Через день они простились с суури. В снежной мгле вставало оранжевое солнце, волшебным розовым светом заливая неприветливые просторы Таасан. Братья выбрались из куваса и, обойдя ельник, вышли к стронувшемуся стаду. Мохнатые исполины, припорошенные снегом, вытянулись в цепочку и неторопливо уходили от усыплённых кусачим морозцем деревьев. Детёныши, высоко задравши хвосты, резво бежали наравне со взрослыми, взметая ногами белые хлопья. Охотники, встав плечом к плечу, с тихой грустью провожали гостеприимных животных, на короткое время давших им возможность пользоваться их надёжной защитой и позабыть о страхах. На эти недолгие дни Атхо и Алмори стали как бы приёмышами суури, и от того расставание было столь тягостным. Ничего не требуя взамен, позабыв о том, сколь много горя принёс им род человеческий, суури безбоязненно подпустили их к себе, от чего они стали почти что членами их большой и дружной семьи. Эта их доверчивая наивность несказанно тронула огрубелые души охотников.

В полном безмолвии простояли они у укутанного пушистой кухтой ельника, пока суури не превратились в тёмные точки, исчезающие в сверкающей мутной белизне промороженного утра. А потом понуро побрели к хижине.

На целых два дня задержались братья на краю леса после проводов стада, набираясь сил и заживляя раны. Трескучие морозы обволокли землю и придавили всё живое, которое попряталось в норы, забилось по щелям и в глухую непроходимую чащобу. В ушах стоял звон он мертвенной тишины.

Атхо и Алмори выбирались из своей хижины, только чтобы справить нужду да пополнить запас дров. Нечего было и думать об охоте. Питались остатками добытого ранее. В кувасе не гас огонь: братья поддерживали маленькое пламя днём и ночью, по очереди подкладывая валежник.

Вечером второго дня они начали готовиться в путь — укладывали вещи в мешки, проверяли и подлаживали оружие. Изрядная доля времени ушла на подлатывание совсем уже обветшавшей одежды, которая представляла собой груду штопанных-перештопанных лохмотьев с наспех нашлёпанными свежими заплатками. И теперь, готовясь к скорой, как они надеялись, встрече с людьми, они ощутили всю неприглядность своего внешнего вида. Походили скорее не на охотников Маакивак, а на выходцев из Туннело, невесть как попавших в мир живых. Не приняли бы их сородичи за оборотней, да не закидали бы стрелами! Тем не менее, заботы вернули им хорошее расположение духа. На сердце было легко, ведь впереди им предстояли радости долгожданной встречи.

Оставалась лишь невысказанная печаль о брате. Где он, что с ним — оставалось неведомым. Жив ли, мёртв — неизвестно. Началась зима, а он так и не вернулся. Это настораживало и будило дурные предчувствия. Как переживёт человек зиму один-одинёшенек в дикой глуши, где всё чужое и враждебное, где каждый день нужно сражаться то со свирепыми хищниками, то со злыми духами или голодом? Посильно ли это для смертного? Переможет ли падающие на него невзгоды?

Но человеку положено от начала времён тянуться к светлому, доброму, карабкаться встречь надежде на лучшее. И потому грустные думы о судьбе затерявшегося в дебрях Похъёлы брата отошли в глубины их сознания, оставив по себе лишь горькую червоточинку. Хотелось заглянуть далеко вперёд, в день, когда закончится их длинная тропа.

Перед закатом, когда подрумянившийся диск солнца коснулся тонущего в дымке края земли, они выбрались из куваса и направились в ельник, раздвигая заиндевевшие колючие ветви. Затрещали ломаемые сучья и сухостоины, гулко щёлкая в застоялом воздухе. К хижине вернулись в сумерках, неся по последней охапке валежника, гора которого громоздилась прямо у входа.

Устроившись у щедро сдобренного дровами очага, долго молчали, отогревая замёрзшие руки и налившиеся румянцем лица. Потом тихим вибрирующим голосом Алмори затянул плавный мотив. Он пел без слов хорошо знакомую им обоим песню, которую пела им мать в детстве, укладывая спать набегавшихся за день шебутных сорванцов. Атхо прикрыл глаза и едва заметно стал покачивать головой в такт льющимся звукам. Перед его глазами встало родное стойбище, мать, отец. Оттенённая лёгкой грустью теплота наполнила сердце. Он вздохнул, и из горла его заструились те же переливчатые напевы. Алмори улыбнулся брату, и голос его зазвучал громче и увереннее.

К ночи поднялся ветер. Зашумели-завыли верхушки ёлок, застонали кряжистые листвяги. Атхо с большой неохотой вылез из куваса, понукаемый нуждой, и едва не задохнулся, когда режущий порыв ветра ударил ему в лицо. Он отошёл немного в сторону, справил дела и, втянув голову в плечи, запрыгал обратно к хижине, сквозь заслоненный лапником вход в которую пробивался живительный свет огня. Очередной порыв, толкнувший охотника в спину, оборвался протяжным далёким криком-стоном. Похолодев, Атхо замер и вслушался в отдаляющийся шум ветра, но звук не повторился. Зато начал нарастать новый рокот усиливающегося ветра. Охотник поспешил протиснуться в кувас и заслонить за собой вход.

Отряхиваясь и вздрагивая от проникшего под одежду холода, он подобрался к огню.

— Слышал? — спросил вдруг Алмори.

— Что? — удивлённо поднял глаза Атхо. — А! Да, слышал. Думал, почудилось.

— На голос похоже.

— Ветер, — просто ответил старший брат и встряхнул волосами, лезшими в глаза.

Пора было готовиться ко сну. Алмори взбил охапку еловых лап и лёг, блаженно вытянув ноги и смачно зевая. Брат лениво потянулся и поглядел на свою постель. Да, Алмори прав — пора на боковую. Завтра им выступать. Он встал на карачки и уже полез, старательно перешагивая через разбросанные вещи и оружие к своему ложу, когда до их слуха отчётливо донёсся хруст снега за стенкой куваса. Атхо схватился за древко копья, а Алмори едва успел приподняться на локте, когда лапник, заслонявший вход, резко отъехал в сторону, и запорошенное снегом существо полезло внутрь. Атхо попытался поднять оружие, но не смог, потому что сам придавил древко коленом. Алмори замер в объятиях ужаса, не смея даже вздохнуть.

А существо, меж тем, целиком втянулось в хижину и начало разворачиваться, вытягивая в сторону застывших братьев свои лапы. Сквозь замешательство и страх Атхо заметил, что одна из лап сжимает обычное копьё, а в мешанине драных лохмотьев и конечностей промелькнул берестяной колчан и сумка для лука. Но едва это начало доходить до его сознания, как раздался хриплый застуженный голос:

— Не бойтесь, добрые люди! Пустите отогреться, совсем застыл, — и голос этот вмиг превратил жуткое неведомое существо в человека.

Всё ещё не смея пошевелиться, охотники смотрели, как неведомый гость перекатился со спины на живот, тяжело приподнялся и полез к очагу, сбрасывая на ходу оружие и поклажу, — лук, колчан, сумку и две заиндевелых глухариных тушки упали на грязный протаявший пол хижины. Алмори и Атхо не сводили глаз с незнакомца, не решаясь ответить ему или запоздало пригласить к огню. Человек, казалось, совсем не смотрел на хозяев и был поглощён только тем, как ближе подобраться к жарко пылавшему очагу. Весь заросший волосами и бородой, с слипшимися лохмами, которые торчали во все стороны, прокопчёный до черноты дымом костров, оборванный и замёрзший, он выглядел жалким и совсем неопасным. Но кто знает наперёд, что на уме у чужака. Да и человек ли он? Разве люди ходят по лесу в такую-то пору? Атхо, всё ещё стоя у ложа на всех четырёх конечностях, вновь почувствовал, как по спине поднимается холодок.

Тем временем незнакомец, едва обогрев заскорузлые пальцы, начал тереть залипшие льдом ресницы и оглядываться. Пока он это делал, Алмори незаметно подобрался по куче лапника и схватил лук и стрелу.

Ночной гость вдруг перехватил его взгляд.

— Братья мои! — воскликнул чужак, подаваясь вперёд.

Атхо отпрыгнул в сторону, сжимая наконец поддавшееся копьё. Ткнувшись спиной в стену, он выставил оружие в сторону незнакомца.

— Вот я и пришёл, — тихо добавил гость, ничем не отвечая на явно враждебные действия Атхо и Алмори.

Атхо первым пришёл в себя. Копьё с глухим стуком выпало из его рук. Губы задрожали. Он выставил вперёд пятерню и поводил ею, проверяя, не всколыхнут ли его движения образ гостя.

С места сорвался Алмори. Как вихрь налетел он на гостя и повалил на землю. Не поняв, что происходит, Атхо бросился к ним, чтобы разнять.

— Брат! Брат! — закричал Алмори, поднимаясь над поверженным человеком, лицо которого осветила улыбка. Атхо, уже готовый было оттолкнуть Алмори в сторону, остановился рядом и, всё ещё не веря своим глазам, потрогал лежащего за плечо.

— Вёёниемин, — простонал Атхо, чувствуя, как слёзы радости побежали по щекам.

Солнышко и лёгкий ветерок отогнали комаров в сырую лесную глубь. Успокаивающе шуршала листва. Будоража тишину, тренькали птицы. На сердце было светло и весело.

Их, всех шестнадцать молодых охотников, отправили в тайко-сья, дабы здесь они до конца очистились от всего детского и под неусыпным руководством Харакко и ласковой опекой Тыйхи приобщились к миру взрослых. Уже пройдены все обряды, спеты все песни и произнесены надлежащие молитвы. Всё это осталось за плечами.

Три дня Дом предков оглашался священнопением и ударами бубна и барабанов. Три дня посвящаемые взирали на реликвии Сууто, приобщаясь к древним таинствам и учась настоящей жизни мужчин Маакивак. Величайшие святыни народа показал им Харакко, произнося старательно заученные, но не принятые неопытным сердцем слова преданий. Их глазам предстали останки великана-первопредка (огромная кость толщиной с молодое дерево), Священные Связки Первых людей, подобные которым хранит каждый род и с которыми им всем ещё предстоит познакомиться по возвращении домой. Видели они и древний топор чудо-богатыря Кайлево, которым рубил он древо Изначального Мироздания. И многое другое, от чего мурашки бегали по телу и бросало то в холод, то в жар.

Шестнадцать заново отстроенных кувасов, стоящих вдоль изгороди, вмещали шестнадцать постящихся. В этот жаркий полдень они все попрятались в хижины, молитвами и тихим пением пытаясь погрузить свой разум в сон. Сон не простой, но посланный высшими силами. За время своего ожидания юноши не должны вкушать пищу, чтобы тело их, как и дух, стали чистыми и светлыми, чтобы только Тайко незримо присутствовала в них. Последнее испытание, даже и не испытание вовсе, а мера, которую надо отдать, чтобы стать равным своим отцам, дядьям и старшим братьям. Поэтому все шестнадцать были веселы, несмотря на неудобства и голод. Заговаривать между собой им было запрещено, как и покидать кувас (даже нужду, и то справляли в деревянные корыта, которые выносил помощник ноия).

Но самое главное, что свершилось за время их нахождения в пэ-тойо, это, конечно, получение ими настоящих имён. Теперь каждый имеет взрослое имя, которое переходит к живым от предков. Харакко испрашивал умерших и с их согласия передавал имена молодым охотникам. В этот день, когда все имена были произнесены, Тыйхи подал каждому из них по два жбана веселящего напитка с крепким малиновым вкусом — один в честь предков, другой во здравие живущих. Всю ночь тогда сквозь дощатые стены Дома предков пробивался свет мечущегося пламени и гвалт молодых голосов, повторяющих слова магических песнопений. А когда под утро молодые охотники, пошатываясь, расходились по своим кувасам, весь мир, все духи приветствовали их как вновь рождённых, зная каждое новое имя, выпрошенное Харакко из Вечности.

А каково будет, когда посвящённые очутятся посреди стойбища Сууто, и под горящими любопытством взглядами в окружении толпы будут произнесены их новые имена?! Люди узнают волю предков, вознаградивших лучших из молодых именами выдающихся героев.

А вскоре после этого наступит благодатная и суетная пора — потянутся, разойдутся по лесным тропам охотничьи ватаги, пойдут по реке вереницы рыбачьих лодок. Взовьются сизые дымы над походными стоянками Сууто, и вся земля будет знать, что начинается большой промысел.

Новообращённые охотники будут трудиться наравне со взрослыми, и никому не придёт в голову отправить их пораньше на боковую, потому как теперь они уже настоящие мужчины, а значит сами себе хозяева. И понесётся, круша сухостой в чаще, замечется по болотным прогалинам могучий лось, забьётся в чащу толстомордый медведь, взовьются к небу несметные стаи гусей и уток, заплещется рыба на долгих речных плёсах. Бойтесь, бойтесь все — это идут молодые охотники Маакивак!

— Эй! — долетел до его слуха еле слышимый оклик. Юноша поднялся с ложа и, опираясь на все четыре конечности, подобрался к выходу, замер, не решаясь выглянуть и надеясь, что звук повторится. Он боялся, что это какая-то проверка, устроенная хитроумным Харакко. Очень не хотелось бы оступиться под самое завершение испытаний. Но когда его окликнули снова, понял, что зовут из соседнего куваса — туда Тыйхи определил Итки. Очень медленно и боязливо он выглянул наружу и увидел торчащую из хижины справа лохматую голову друга.

— Эй, Атхо, как ты?

И до Пойкко (нет, уже совсем не Пойкко) только сейчас дошло, что Итки (который теперь тоже не Итки) зовёт его новым именем. Молодой охотник широко улыбнулся.

— Сижу, — отозвался он и подмигнул другу. — А ты, Алмори?

— Сижу! — откликнулся тот и шмыгнул, расплываясь в горделивой ухмылке.

Третье из героических имён досталось Калхе. Заслуженно досталось, как самому умелому и ловкому. Так и должно было быть. Они с Итки в обиде не были. Носить имена отважных братьев Вёёниемина — да об этом все мальчишки грезят с самого раннего детства! Они не слишком удивились, когда на церемонии Харакко подозвал к себе Калху и выкликнул его новое имя — так случалось время от времени, когда лучшему давали столь почётное прозвание. Когда им самим дали столь чтимые в народе имена, оба оказались в растерянности. Они не считали, что достойны такого дара. Но помощник ноия во всеуслышание заявил, что те, кто протянул руку помощи своему сопернику, не забыв в пылу состязания о межродовом родстве, поступили как братья, а потому достойны прозываться именами братьев Вёёниемина. О, как смотрели на них троих все сверстники!

Их вспугнул Тыйхи. Помощник колдуна появился на тропе со стороны Дома предков. В руках он нёс покачивающиеся полупрозрачные бурдюки с водой. В согбенной его фигуре чувствовалась необычная лёгкость, волосы трепетали от быстрой ходьбы. Новообращённый Атхо постарался подальше отодвинуться от выхода. Он слышал, как старик по очереди окликал постящихся, давая каждому напиться. Вскоре шаркающие по сухой земле шаги послышались совсем рядом. А потом ноги Тыйхи остановились против входа в его кувас.

— Наречённый Атхо! — окликнул старик. Юноша зашевелился. Услыхав шорох, Тыйхи опустился на землю и, пыхтя точно медведь, всунулся в хижину. Уселся на входе и протянул парню наполовину опорожненный бурдюк.

Атхо жадно глотал студёную родниковую воду.

— Оставь другим! — усмехнулся Тыйхи, сверля крохотными глазками молодого охотника. Атхо с сожалением и оставшимся непогашенным чувством жажды вернул бурдюк старику.

— А я к тебе с вестью, — продолжал меж тем Тыйхи. — Твой исавори, Каукиварри, уходит. Просил приглядеть за тобой.

Помощник ноия сделал многозначительную паузу и хитро заглянул в глаза юноши.

— Велел передать, чтобы до холодов ты исправно помогал Сарвиемину кормить семью.

В груди Атхо шевельнулась грусть. Теперь он остался один. Как-то у него получится помогать дяде? Не ударит ли лицом в грязь? Остаётся смириться — придётся считать семьёй Сарвиемина и его домочадцев.

— Держи голову выше! — угадав охватившее его смятение, подбодрил Тыйхи. — На тебя теперь все смотреть станут. Не опорочь данного тебе имени!

Тыйхи внезапно отвернулся и полез наружу.

Каукиварри размашисто шагал по тропе. Солнечные блики пятнали деревья и землю. Над головой пересвистывались птицы. Душа пела.

Ноги уносили его прочь от ещё видневшегося сквозь стволы Саусурри в сторону далёкого пока дома. На душе его было радостно: на посвящении внук показал себя более, чем достойно. Все отметили его отвагу и великодушие. И имя дали на зависть прочим. Молодец! Достойный сын своего отца. Тот тоже был хорошим человеком, правда прожил недолго. Будет теперь кем гордиться их семье — в доме вновь появился мужчина. Теперь и ему, Каукиварри, можно отойти на покой. А как будет радоваться маленькая Юмми, слушая рассказы про старшего брата!

Тропа бежала в зелёную чащу. Длинные ноги словно проглатывали её. От стойбища Сууто доносился одинокий собачий брех. Даже неприятная тянущая боль в зажившей ноге не могла омрачить переполнявших старика чувств. Весело вьётся вдогон отступающему сумраку леса охотничья тропа!

В хижину Сарвиемина Атхо пришёл твёрдой поступью, как и надлежало мужчине, хотя внутри весь дрожал от волнения. Хозяин встретил его скупым кивком и радушно пригласил к очагу. Его жена тихо занималась обычными делами, словно ничего особенного не происходило, словно в дом вошёл не гость, а член семьи. Дети же Сарвиемина не могли скрыть своих чувств. Девочка, краснея, посматривала на вошедшего и нервно теребила полу своего платьица, а мальчонка неотрывно пялился на Атхо и широко улыбнулся, поймав взгляд последнего.

Сарвиемин по обычаю предложил съестное, но молодой охотник ел мало, стараясь сдерживать себя. Потом хозяин выставил перед ним туес с малиновой брагой. Завязался разговор о насущном, который вскоре перешёл в планы на предстоявший промысел. Дети, устав от взрослых разговоров, вскоре улизнули, спеша поделиться с друзьями вестью о возвращении славного родича.

Так и вошёл Атхо на правах настоящего мужчины в дом Сарвиемина.

Лес дышал сыростью и стойким запахом хвои. Моросило. Распушив красные юбки в пятнышко, млели хрустящие мухоморы.

Ветер с равнины гнал от Большой воды сполохи прозрачного тумана. Голые пустоши гляделись печалью. Равнина была пуста: ни оленей, ни бизонов, ни сурьи. Только лохматая каёмка дальнего леса притягивала взгляд.

Стоя на опушке, Лоукка вглядывалась в даль, втянув голову в складки наброшенного на плечи одеяла из бизоньей шкуры. Длинный мех надёжно грел покрасневшие щёки. Она снова ждала Альто. Мужчинам уже пора было вернуться. Она тревожилась. Четверо охотников могли нарваться на целую группу чужаков, и тогда исход похода мог оказаться неблагоприятным. Лоукка гнала эти мысли прочь, но они не спешили покинуть её сознание и постоянно кружились где-то рядом. С самого рассвета ходила она на это место, откуда открывался хороший обзор на восток — туда, откуда должны были возвращаться охотники.

Ройго просилась с ней, но женщина-пыйхи не позволяла дочери следовать за собой, боясь подвергать юное сердце чрезмерным впечатлениям. Мало ли в каком виде прибудет назад Альто с товарищами. Понурая и обиженная, Ройго весь день прибиралась в хижине и варила мясной бульон, избегая матери. Лоукка не пыталась вернуть расположение дочери. Ничего, подуется и отойдёт.

Лоукка утерла скопившуюся в крупные капли влагу с бровей. Похоже, никого она не дождётся сегодня. День уже далеко перевалил за свою середину. Может, завтра.

Она ещё раз окинула взглядом широкую луговину с буграми, увенчанными камнями Тайко, перед тем как повернуть к хоронившейся в хвойной чащобе хижине. И тут откуда-то справа, издали, до неё долетел сухой треск. Затем ещё и ещё. Она повернулась на звук: он шёл от лесного перешейка, соединявшего «её» лес с дальним перелеском, который она только что обозревала. Кто-то тяжёлый пробивался сквозь густой подлесок. Сурьи? Медведь? Она замерла на месте. Хруст сухостоин и валежника шёл в направлении хижины. А там осталась беззащитная Ройго.

Лоукка сорвалась с места и бросилась в сторону дома, задевая за ветки и выворачивая из тропы комья липкой чёрной земли. На повороте тропы, обходившей замшелый завал, она поскользнулась и едва не кувыркнулась через гнилой ствол, но успела схватиться за ветку и удержаться на ногах. Крякнув от напряжения, женщина выпрямилась и побежала дальше. А тревожные звуки, опережая её, накатывались всё ближе и ближе к хижине. На ходу Лоукка выдернула из кожаных ножен свой нож. Плохое оружие против хозяина лесной глуши — медведя, если это был он, — но ничего другого нет. Там, одна-одинёшенька, её дочь. Нет времени на сомнения и страхи. Альто, глупец, если это ты — тебе несдобровать!

В просветах замелькал зелёный бугорок хижины. Лоукка, не в силах совладать с волнением, начала звать Ройго. Ещё трудно было что-либо различить из-за теснящихся деревьев, но она уже видела какое-то движение возле хижины. Эти последние шаги показались ей самыми длинными: сердце рвалось вперёд, охваченное обострившимся материнским желанием защищать своё потомство, в то время как тело не поспевало и, казалось, только мешало продвижению. За последними деревьями, отделявшими её от прогалины, она вдруг чётко уловила человеческие голоса — встревожено щебечущий голосок Ройго и грубоватое мужское бурчание.

— Альто! — запыхавшись и превозмогая боль в груди, выдохнула из себя Лоукка, останавливаясь у крайних деревьев.

Рука её разжалась и нож выскользнул на траву. Альто и его товарищи, стоявшие возле сурьи к ней спиной, повернулись на её крик. На растерянном лице Альто заиграла смущённая улыбка.

— Прости, сестра… Ни оружие, ни сурьи не помогли нам.

Из-за спин охотников выскочила Ройго. Щёки её взволнованно пылали. Лоукка, тяжело переводя дыхание и всё ещё не в силах подать голос, с тревогой смотрела на мужчин, осознавая, что что-то не так. Альто, Кеинаамин и Сурьи-иска стояли мрачными, опустивши руки. Весь облик их свидетельствовал, что возвращаются они отнюдь не с радостной вестью. Лоукка нахмурилась, всё ещё чувствуя досаду от пережитых волнений и готовясь услышать вести от охотников. Зоркий взгляд женщины-пыйхи уловил за их спинами волокушу, в которую был впряжён Савусто. И она всё поняла без слов. Почувствовав слабость в ногах, она опустилась на корточки, вытянула руки и уставилась на свои растопыренные пальцы.

— Ах, Альто, — слетело тихо с её губ, когда она вновь подняла глаза на брата.

Ройго, ухватившись за его жёсткую ладонь, тоже заглянула Альто в лицо. Лоукка сокрушённо поцокала языком. Брат не выдержал взгляда сестры и склонил голову.

Сурьи-иска не выдержал первым: заёрзал, засопел, кашлянул в кулак. Не глядя на Лоукку, промычал:

— Мы привезли Кейто.

Лоукка кивнула. Взгляд её сделался ледяным и беспощадным. Презрительно скривив рот, она проговорила:

— Тайко оскорблена. На нас лёг несмываемый позор. Сурьиола осквернена. Кровью Кейто скверна опорочила имя детей Сурьиолы. Вы не сделали надлежащего, позор вам — она прицокнула и выдохнула: — Позор всем нам!

Поднявшись на ноги, Лоукка побрела мимо притихших мужчин к хижине. Обойдя Савусто и Сейхии, мирно переминавшихся в ожидании кормёжки, она чуть задержалась у волокуши над телом молодого охотника, замотанным в шкуры.

— Как попадёт теперь неотомщённый дух его в страну предков? Вечно кипеть ему во льду чертогов Маналы, скитаться в пустынях Туннелы! — бросила она и прошла в хижину.

Пристыженные мужчины ещё долго стояли на месте, не зная, что сказать и что делать. Ройго прижала холодную руку Альто к щеке и беззвучно шевелила губами, проговаривая слова отводящего проклятие заклинания.

Уже вечером, сидя у мерно горящего в очаге пламени, Лоукка размышляла о постигших Сурьиолу невзгодах. Она ощущала какое-то движение в мире, или думала что ощущает. Тайко утратила равновесие и Срединный мир пришёл в движение. И это началось не сегодня, не вчера, не в день, когда она заметила огонёк чужого костра. Нет. Уже несколько лет подряд в Сурьиолу приходят бесчисленные стада суури, бизонов и прочих копытных. Люди радовались этому, хвалили духов и предков за подаренное, невиданное ранее, изобилие. Но только Лоукка (больше никто) поняла, что мир дал трещину. И это изобилие — лишь предвестник других (и кто их знает, каких именно) изменений. Вселенная дала течь, словно старая берестянка, и в мир людей просочилось что-то новое — что-то, что навсегда бесповоротно изменило всё вокруг. Изменило даже Тайко. И сейчас, сидя в хижине после погребения Кейто, Лоукка особенно остро ощутила всю полноту этих изменений.

Приход чужестранца из неведомой дали, святотатство, учинённое им, смерть Кейто, приход мигрирующих стад в Сурьиолу, — всё это вереница связанных меж собой событий. Её не столько тронула сама смерть молодого охотника, сколько само значение этой смерти. Она поняла, что «старый» мир отделился от «нового», ушёл навсегда, и всё будет по-новому. Разрушен изначальный порядок, и на смену ему приходит новый. Смерть Кейто от руки чужака — это поворот к другой жизни всего народа. Приходит следующая Эра — Эра жестоких столкновений и хаоса, Эра Крови и плача.

Лоукка взглянула сквозь неприкрытый проём лаза наружу. Ройго крутилась возле сууи, смачно жующих увядшие стебли болотных трав, что им принесли мужчины. Животные довольно сопели и похрапывали. Охотников видно не было, но до Лоукки доносились их приглушённые голоса. Всё выглядело мирным и спокойным, словно ничего не произошло. Жизнь текла своим чередом. Лоукка посмотрела на исходящий паром бурдюк и втянула дразнящий чесночный аромат похлёбки. Пора звать мужчин на поминальную трапезу, даром что они и так голодны. С тяжким вздохом стряхнув с плеч бремя вселенских забот, Лоукка поднялась и направилась к выходу, с каждым шагом возвращаясь к насущному течению простого человеческого бытия.

Дивногорск, 2013–2015

Намо (от финского naamio) — личина. Такие личины вырезали для защиты жилья от нечисти.

Л’ёкко — леший (от саамского liekkie).

Юхти — злые духи у саамов. Ассоциируются с пещерными гиенами (как очень коварные и злые существа).

Хёнки — дух-охранитель.

Исавори — дед (от финских слов isolisa, voor).

Кувас — лёгкий шалаш из жердей, лапника или травяных снопов.

Куванпыл — истукан, идол (от финских слов kuvain — отражение, puu — дерево, pulvas — столб).

Исовен — большая лодка-долблёнка.

Пóхьёла (от финского Pohjola — Страна севера) — далёкая суровая страна в карельских эпических песнях (рунах) и в поэме «Калевала».

Пэйги — обувь, кожаные поршни.

Соорисо — прародительница жизни (из общих самодийских, эвенкийских и финно-угорских мифов о сотворении мира.

Тайко — животворящая сила, мировая душа.

Таапо — хозяин местности, лесной царь; ассоциируется с медведем, который может принимать форму человека (от Тапио в карело-финском эпосе «Калевала»).

Таало — стационарное жилище у саамов (полуземлянка или сруб).

Тайко-сья — святилище.

Туннело — страна мертвых (от Туонела в карело-финском эпосе «Калевала»).

Ноий — жрец, колдун (от саамского noyd, noiy).

Суури — мамонт (от финского suurij — большой).

Анекеннара — от финского aanek (громкий) и nauraa (смеяться).

Сарана (саранка) — растение, чьи луковицы-корневища идут в пишу.

Юммала (от финского слова jumala) — бог, боги.

Малый суури — карликовый мамонт. Карликовые мамонты ростом не более 2,5 м обитали, в частности, на острове Врангеля почти до 1700 года до н. э.

Каатка (от финского kotka) — орёл, птица надзирающая за миропорядком. Перистые облака ассоциируются с орлиными перьями.

Йомала — боги.

Ёллуюн — Еловая река (от финских слов ellu — ель и joen — река)

У эвенков был такой обычай: бездетные женщины приносили подношения лиственницам с раздвоенной вершиной, собирали с них смолу и ели её. Считалось, что это поможет им забеременеть.

Итки — Плакса (от финского itkea — плакать).

Нопи (от финского слова nореа) — Быстрый.

Ламиен (от финского слова lumi — снег) — Снежная.

Парящие камни (сейды — саамский язык) — священные каменные глыбы на холмах. Эффект парения в воздухе — это иллюзия от испарений воды, которая скапливается в лунках под ними. Саамы приносили жертвы данным объектам природы.

То же, что и суури, но на другом диалекте. Для Вёёниемина мамонты — суури, а для Альто и Лоукки — сурьи.

Сурьиола — Земля мамонтов (в карело-финском эпосе «Калевала» — Суриола).

Пыйхи (от финского pyha) — святой, священный человек.

Калха (от финского kaah) — идущий вперед.