…К ней неожиданно вернулся муж, давно объявленный погибшим.
Но — почему она с трудом узнает его? То же лицо, тот же голос — и иной характер, иные привычки… Возможно ли ТАКОЕ?
Возможно ли вновь влюбиться в человека, о котором она уже перестала вспоминать? Влюбиться со всем неистовством, казалось бы, навсегда угасшей страсти?..
1.0 — создание файла
— Здесь второй ребенок…
Это были последние слова, которые услышала Клаудиа Грин, перед тем как потерять сознание, и первые, которые она вспомнила, придя в себя.
Она была в своей спальне на вилле, в той самой, где родила двух детей. Сейчас комната была слабо освещена золотистым светом фарфоровой лампы, и, вглядевшись в полумрак, Клаудиа обнаружила, что за время ее глубокого сна, в который ее насильно погрузили — салфеткой, пропитанной эфиром, чья-то рука осторожно, но твердо закрывала ей нос и рот, — все следы величайшей тайны природы, свершившейся в этой комнате, бесследно исчезли. В спальне не осталось никаких напоминаний о недавних родах, и пока она спала, ее помыли и переодели в чистую рубашку.
Как долго она находилась в этом глубоком сне без сновидений?
Оглядевшись вокруг, она поняла, что прошло всего несколько часов. Первый ребенок, здоровый маленький мальчик, провозгласил свое появление на свет сильным криком где-то вскоре после полуночи. Безлунное зимнее небо было еще чернильно-черным, но на горизонте занималась заря, и ее бледно-золотистые пальцы осторожно приподнимали черный покров ночи.
Клаудиа надеялась, что этот новый день будет великолепным и встретит лучезарной улыбкой ее только что появившихся на свет детей.
Внезапно и бесцеремонно ее вырвал из созерцания великолепия пробуждающегося дня и вернул в полузатемненную комнату скрип широко распахнувшейся двери.
А почему, собственно, Виктор Кинкейд должен стучать? Никакое его вторжение уже не могло быть более интимным, чем то, что было у нее с этим незнакомым красивым мужчиной, который во всех отношениях — за исключением самой близости — был для нее фактически посторонним человеком. Благодаря Виктору Кинкейду она произвела на свет две новые жизни, и, находясь вчера в этой комнате, он внимательно наблюдал, как она рожала этих младенцев.
— Мы уже уезжаем, — проговорил Виктор как всегда вежливо и отчужденно. И лишь потом задал главный вопрос: — С тобой все в порядке?
— Да. Спасибо. Дети уже достаточно окрепли, чтобы отправиться в путешествие?
— Дети? — удивился Виктор. — Ребенок всего один, Клаудиа.
— Нет, — возразила она, смело глядя в холодные темные глаза. — Я знаю, что был и второй ребенок.
Суровое лицо смягчилось, и Виктор со вздохом произнес:
— Да, был и второй ребенок, тоже мальчик. Но еще до его появления на свет доктор определил, что он родится мертвым. Вот почему тебе дали эфир — в надежде, что ты этого не вспомнишь.
— Да, я поняла, — грустно вздохнула Клаудиа. — Где он?
— С нами, — соврал Виктор, не моргнув глазом. — Рейчел и я найдем для него красивое тихое кладбище.
— Спасибо, — тихо поблагодарила она, и ее сердце сжалось от горя по умершему сыну, и это сильнее усугубило печаль по второму сыну, которого она никогда не увидит. Но выживший сын будет жить счастливой жизнью. Как бы ей хотелось, чтобы и второй сын был жив и они оба были счастливы.
— Не забывай о нашем соглашении, Клаудиа, — напомнил Виктор. Его голос был очень холоден, а последующие слова звучали скорее как приказ, нежели вопрос: — Не забудешь?
— Нет, — ответила Клаудиа, пораженная резкостью его тона. — Я не забуду. Я никому ничего не расскажу и никогда не буду пытаться его увидеть.
— Отлично. — В спокойном тоне слышалась угроза, словно в одном этом слове был невысказанный, а может быть, и невыразимый словами намек на то, какая кара обрушится на нее, если она осмелится нарушить их договоренность.
Убедившись, что она все поняла, Виктор вынул из внутреннего кармана модного пиджака продолговатый белый конверт:
— Здесь билет на самолет, достаточно денег для путешествия и чековая книжка для банка в Бостоне.
Клаудиа взяла конверт, но не открыла его. Она знала, что там лежит билет до Бостона — разумеется, первого класса, — большая сумма денег, каких ей до сих пор не приходилось держать в руках, и банковский счет на ее имя, который, как обещал Виктор, сделает ее богатой. С отвращением глядя на белый конверт, Клаудиа внезапно почувствовала сильное желание вернуть его Виктору.
По правде говоря, ей не хотелось аннулировать их соглашение. Возвратив конверт, она сделала бы своему сыну величайший подарок, какой только могла сделать. С самого начала ее предложение не было вызвано меркантильными соображениями — она просто испытывала горячее желание сделать все, что в ее силах, чтобы облегчить страдание, которое она видела в глазах Рейчел Кинкейд. Виктору никогда не понять, что не деньги послужили для нее стимулом, а впрочем, возможно, он просто не хотел прожить остаток жизни с чувством вины или подвергать себя опасности. И в результате по какой-то из этих причин он и придал их соглашению долларовое выражение.
И если она откажется от этих денег, даже поклявшись при этом, что никогда не нарушит своего обещания, он ее не поймет, и их с Рейчел будет вечно терзать страх, что однажды она возникнет на пороге их дома и потребует вернуть ей ребенка.
Поэтому конверт остался у нее в руке, и она, оторвав от него взгляд, заглянула в необыкновенные темно-голубые глаза Виктора.
— Я нанял женщину, она будет ухаживать за тобой до твоего полного выздоровления, — сообщил он. — Ее зовут Франческа. Она уверена, что я собираюсь увезти ребенка в Соединенные Штаты для медицинского освидетельствования, а ты присоединишься ко мне, как только достаточно окрепнешь.
Давая понять, что полностью поддерживает эту версию, Клаудиа кивнула. Затем, почувствовав, что Виктору хочется поскорее уйти, и испытывая некоторую неловкость от его присутствия, она тихо проговорила:
— Хорошо. Ну что ж, до свидания, Виктор.
— До свидания, Клаудиа.
Она молча смотрела, как он уходил, не осмеливаясь озвучить то, что кричало ее сердце:
«Люби его, Виктор! Пожалуйста, люби его, дорожи им и сделай так, чтобы он всегда был желанным и ему не грозила бы никакая опасность».
Крик сердца заставил ее сжаться от невыносимой боли, и она, не зная, как справиться с ней, разразилась рыданиями. Оторвав затуманенный слезами взгляд от двери, за которой навсегда исчез Виктор Кинкейд, она снова обратила свой взор к миру за окном. Небо было теперь пурпурно-золотым, Средиземное море сверкало и переливалось в лучах солнца.
Слезы мешали ей любоваться этим чудесным днем, который, как она надеялась, встретит ее сын. Надежда осушила ее слезы, успокоила израненное сердце, и она прониклась уверенностью, что ее сына будут любить и заботливо воспитывать. С первого дня их знакомства Клаудиа видела, как сильно он хочет иметь ребенка.
С того дня не прошло и одиннадцати месяцев… Больница в Лос-Анджелесе… Рождество…
Клаудиа работала в больнице на добровольных началах и была предана своему делу настолько, что под любым предлогом старалась задержаться там подольше. Она даже попросила главного врача позволить ей работать во время рождественских каникул, включая и само Рождество, твердо заверив его, что ей действительно нравится находиться здесь и что ее семья, которая разделяет ее мечту стать врачом, понимает и одобряет ее желание.
Ей и правда нравилось работать в больнице. Это было единственное место, где Клаудиа Грин чувствовала себя в безопасности, где в ней нуждались и где она была незаменимой. Ее обязанности были совсем несложными: возить пациентов в креслах-каталках на всевозможные процедуры, следить, чтобы в графинах на прикроватных тумбочках всегда была свежая вода, и доставлять пациентам передачи из приемной. Но именно эти услуги доставляли ей самое большое удовольствие: ее благодарили теплыми улыбками, говорили слова, которых она не слышала годами, просто кивали, если не хватало слов.
Ей действительно нравилось находиться в больнице. Правдой было также и то, что она мечтала стать врачом. Но то, что она делила свою мечту с любящей семьей, было ложью. У Клаудии не было семьи, во всяком случае, такой, которая хотела бы ее. Ее родная мать оставила девочку на пороге приюта для сирот, когда Клаудии было три дня от роду. Кто-то подобрал ей красивое имя, чего нельзя сказать о фамилии. Имя оставалось на всю жизнь, а вот фамилия могла измениться с момента удочерения. В тот период, когда ее подбросили в приют для сирот в западном районе Лос-Анджелеса, там существовала практика давать сиротам фамилии по названиям цветов. Появись она на пороге несколькими часами раньше — или позже — Клаудиа Грин могла оказаться Клаудией Блэк, или Голд, или Уайт, или Браун.
Никто не ожидал, что фамилия Грин останется с ней навсегда, но случилось именно так, потому что никто не приходил, чтобы дать ей свою фамилию. Когда Клаудиа родилась, шла война, разлучившая многие семейные пары, и людям было не до усыновления; когда же война закончилась, оставшиеся в живых пары быстро обзавелись собственными детьми, а если кто-то и приходил подыскать себе ребенка, то всегда обходил ее стороной, словно она не заслуживала любви.
Наверное, поэтому ее родители и отказались от нее. И наверное, по той же причине от нее всегда отказывались и другие люди. Они тянулись к ней, покоренные золотом ее волос, сиявших вокруг головы словно нимб, но вскоре их улыбки исчезали, и они поскорее переходили к другим детям. Возможно, их отпугивала ее застенчивость или огромные голубые глаза, которые в трехлетнем возрасте не светились радостью, словно уже многое повидали на своем веку; или прекрасное, но хмурое личико, на котором никогда не появлялась улыбка — как будто зная всю правду жизни, она навсегда разучилась улыбаться.
Первым прибежищем для Клаудии стала школа. Она была очень смышленой, ее замечательные способности позволяли ей отрешиться от тягостного одиночества и грубой правды жизни, с головой уйдя в учебу. Больница оказалась ее вторым прибежищем, после того как она услышала разговор одноклассниц о том, что добровольная работа в подобных учреждениях положительно скажется при их поступлении в колледж. Клаудиа никогда не думала о колледже — все ее силы были сосредоточены на ежедневной борьбе за выживание, — и в добровольной работе в больнице она искала не возможность устроить свое будущее, а возможность помогать другим.
Клаудиа встретила Рейчел Кинкейд на Рождество, через два часа после того, как у Рейчел произошел выкидыш пятого ребенка, зачатого ею вместе с мужем Виктором. Клаудиа принесла ей графин с водой, но, едва перешагнув порог палаты, она сразу же пожалела, что принесла воду, а не цветы, которых там не было. Рейчел была одна, и в ее глазах была такая мука, что она не могла даже плакать. Клаудию охватило глубокое сострадание к этой красивой женщине. Но на этот раз оно оказалось гораздо сильнее, чем обычно, поскольку убитая горем Рейчел была очень похожа на нее. Ее глаза были такими же изумительно голубыми, шелковистые волосы сверкали, как золотистые нити, а черты лица были столь же аристократичными, как и у нее.
Рейчел Кинкейд могла бы быть ее давно потерянной и горячо любимой старшей сестрой.
Клаудиа присела у ее кровати, и Рейчел поделилась с ней своим горем, связанным с утратой пятерых нерожденных детей, и пожаловалась на свое хрупкое телосложение, из-за которого она не может родить, а затем рассказала о том, что доктор посоветовал ей больше не пытаться завести ребенка, так как это слишком опасно для ее здоровья. Этот вопрос доктор обсуждал сейчас с ее мужем.
Рейчел, глядя на Клаудию страдающим взглядом, спросила, разве может она перестать пытаться забеременеть, если они с мужем так отчаянно хотят иметь ребенка?
Клаудиа была готова сказать, что, возможно, в каком-нибудь приюте для сирот живет застенчивая и одинокая маленькая девочка, которая мечтает о любви такой женщины, как Рейчел, но прежде чем она успела высказать свою мысль, в комнату вошел Виктор Кинкейд. Его темно-голубые глаза ничего не выражали, но в глазах Рейчел Клаудиа увидела глубокое чувство вины и мольбу о прощении. Рейчел очень хотела подарить мужу ребенка и наследника, который бы продолжил его род.
При появлении Виктора Клаудиа сразу покинула палату, но страдания Рейчел запали ей в душу, и во время бессонной рождественской ночи ее блестящий ум, подстрекаемый щедрым сердцем, сформулировал смелую и весьма необычную идею.
Следующим после Рождества днем недели была пятница, и Виктор Кинкейд проводил этот день в своем роскошном офисе на киностудии «Трипл Краун». Именно здесь Клаудиа и предложила ему свою потрясающую идею.
Так как накануне они практически не разговаривали, она официально представилась ему как миссис Томас Грин, вдова, муж которой погиб год назад в результате несчастного случая. Сохраняя удивительную выдержку, она заявила ему, что никогда не полюбит снова. У нее никогда не будет другого мужчины, с которым она захотела бы создать семью. Со дня смерти мужа ее планы на будущее значительно изменились, и теперь она решила стать врачом и провести остаток жизни, помогая другим.
Кроме того, Клаудиа сообщила Виктору, что горе Рейчел глубоко ее тронуло и она придумала, как им помочь: подарить ему — им — ребенка, которого Рейчел не может иметь.
Виктор Кинкейд, один из двух вице-президентов «Трипл Краун», привык выслушивать разные глупости. Он тратил массу времени на всевозможных писак и сценаристов, которые пытались убедить его оказать им финансовую поддержку, чтобы воплотить в жизнь их гениальные творческие замыслы. Виктор обладал сверхъестественной — и чрезвычайно ценной — способностью практически сразу же распознавать идеи, которые были обречены на провал. Он также обладал способностью выслушивать все дикие предложения с невозмутимым спокойствием, и его красивое лицо оставалось непроницаемым, когда он приходил к выводу, что из этой идеи ничего хорошего не получится, а также и в тех случаях, когда идеи свидетельствовали об умственной неполноценности визитера.
Сейчас перед Виктором сидела молодая женщина, спокойно предлагающая ему весьма необычный план. Лицо Виктора, как всегда, оставалось непроницаемым, но его ум быстро просчитывал все варианты, а сердце колотилось в груди. Его волнение объяснялось тем, что они с Рейчел должны подарить ее отцу Брэдфорду Баррингтону Чейзу внука — ребенка, в котором текла бы голубая кровь Брэдфорда.
Брэдфорд Баррингтон Чейз был человеком, который по праву своего рождения мог иметь все, что захочет, и это «все» должны были ему преподносить на серебряном блюде. Но на деле все оказалось по-другому, и Брэдфорд, в котором было больше ума, чем нетерпения, прекрасно приспособился к обстоятельствам. С отрочества у него было две страсти: скачки и кинофильмы. Наследник Баррингтон-Фарм, его отчего дома в сердце Кентукки, он во всеуслышание заявил, что к тридцати годам станет победителем скачек за приз «Трипл Краун». Он подошел к выигрышу почти вплотную, выиграв на скачках два из трех драгоценных камней короны, но его тридцатилетие осталось позади, а он так и не получил заветного приза.
Тогда Брэдфорд внес поправку, сказав, что наступит день и у него появится лошадь, которая выиграет приз «Трипл Краун». А пока, чтобы не терять зря времени, он решил воплотить в жизнь свою вторую страсть. Он стал создавать фильмы.
Брэдфорд Баррингтон Чейз переехал из Кентукки в Голливуд и наведался на киностудию «Трипл Краун». Через несколько лет киностудия перешла в его руки, жизнь Чейза наладилась, но вскоре вновь неожиданно дала трещину: его жена произвела на свет двух дочек-двойняшек, абсолютно похожих друг на друга, а не сыновей, каковых ему всегда хотелось иметь.
Брэдфорд сумел приспособиться и к этому разочарованию, воспитывая Рейчел и Ребекку, словно они были сыновьями. Он ожидал, что дочери станут его подобием и будут обладать такой же кипучей энергией и напористостью. Девочки были удивительно схожи внешне, но значительно расходились во всем остальном. Ребекка была на редкость самоуверенна, бесстрашна и сильна, а Рейчел оказалась хрупкой, неуверенной в себе до такой степени, что казалось, она боится собственной тени. Во всех соревнованиях, которые им устраивал их непреклонно требовательный отец, Ребекка выходила победительницей, завоевав наконец самый главный в ее жизни приз — крепкую любовь отца и прощение за то, что родилась девочкой.
Брэдфорд Чейз выбрал подходящий момент — совершеннолетие своих дочерей, — чтобы публично провозгласить последнее и главное соревнование между ними: борьбу за контрольный пакет акций киностудии «Трипл Краун». Через десять лет он собирался оставить кинобизнес и уйти на покой. После его ухода от дел дочери должны были получить по половине его киноимперии — при условии, что обе они к этому времени выйдут замуж и подарят ему внуков. Но если только одной из них удастся осуществить его требование, то именно она и станет полновластной владелицей самой могущественной киностудии в Голливуде.
На первый взгляд Брэдфорд Чейз впервые создал условия, в которых Рейчел имела шанс на победу. Из двух сестер именно из Рейчел получилась бы великолепная мать. Она могла бы стать самой лучшей матерью на свете.
Но как хрупкая и застенчивая Рейчел сможет найти себе такого мужчину, который соответствовал бы высоким требованиям ее отца? Одобрение Брэдфорда было неоспоримым и главным условием этого соревнования. Вне всякого сомнения, вскоре появятся охотники за приданым — мужчины, готовые полюбить даже такую хрупкую женщину, как Рейчел, лишь бы она была богатой наследницей, — но все они будут безжалостно отвергнуты Брэдфордом. Он примет в зятья только человека такого же, как он сам: динамичного и талантливого мужчину, который разбирается в делах Голливуда и способен продолжать традиции «Трипл Краун». А что случится, если одна из дочерей осмелится выйти замуж за человека, которого он не одобрит? Он немедленно от нее отречется — и соревнование будет закончено.
Скорее всего Рейчел потерпит полный крах, так как трудно вообразить, что такой мужчина, каким представлял себе будущего зятя Брэдфорд, ее полюбит…
Виктор Кинкейд был так поглощен постановкой фильма «Марди-Гра»[1] для «Парамаунт», что прошли месяцы, прежде чем он узнал об удивительном ультиматуме Брэдфорда Баррингтона Чейза. К тому времени Ребекка была уже помолвлена с Майклом Ланкастером, правой рукой отца и ее последним любовником. Для Виктора оставалась только Рейчел, которая была так же потрясающе красива, как и ее восхитительная сестра, но эта красота значительно обесценивалась ее хрупкостью и полным отсутствием уверенности в себе.
Рейчел глубоко и отчаянно влюбилась в черноволосого, голубоглазого, невозмутимого красавца Виктора Кинкейда, и хотя все, включая и Рейчел, знали, что Виктора больше интересует ее приданое, его успех на «Парамаунт» был настолько потрясающим, что Брэдфорд Чейз встретил будущего зятя с распростертыми объятиями. А все потому, что Чейз, всю свою жизнь изучавший родословные американской знати, был охвачен таким неистребимым желанием поскорее заиметь внука, что согласился объединить свои финансовые и деловые возможности с удивительным созидательным гением Виктора Кинкейда.
Виктор и Рейчел зачали ребенка в первую же брачную ночь, но этот ребенок, как и все последующие, не дожил даже до рождения. Если Брэдфорд Чейз и был расстроен положением дел своей болезненной дочери, то не подавал виду. Он хотел иметь внука и был уверен, что рано или поздно его получит.
Ребекку не интересовали дела ее сестры, к которой она всегда испытывала только презрение. За два с половиной года, оставшихся до ухода от дел Брэдфорда Чейза, Ребекка и Майкл даже не пытались зачать ребенка. С потрясающей самоуверенностью, которая напрочь отсутствовала в Рейчел, Ребекка заявила, что они пока «репетируют». Она говорила также, что у них с Майклом все получится с первого раза, а пока она не хочет портить свое стройное сексуальное тело и отказывать себе в удовольствиях и путешествиях из-за глупой прихоти отца. Ребекка заранее предъявила права на имя своего отца. Ее ребенок, мальчик или девочка, будут носить фамилию Брэдфорд Баррингтон Ланкастер.
Виктор Кинкейд любил власть, богатство, славу, свободу — но не людей. И все же, как это ни странно, он жалел свою хрупкую жену, которая очень его любила. Он знал, что, несмотря на предупреждение врача, новая попытка родить будет стоить ей жизни, но Рейчел все равно будет пытаться заиметь ребенка, чтобы дать мужу то, что он так сильно хочет и без чего он скорее всего ее покинет. Изворотливый ум Виктора неистово искал другое решение проблемы, но не находил ничего, что могло бы его удовлетворить. Даже тайное усыновление было чревато проблемами. Возможно, ему удалось бы скрыть факт усыновления, но никакие деньги в мире не могут гарантировать, что приемный сын, став взрослым, будет походить на Чейза или Кинкейда.
Виктор Кинкейд был не в состоянии справиться со стоявшей перед ним проблемой, но сейчас перед ним сидела женщина, как две капли воды похожая на Рейчел и Ребекку, словно она была их сестрой, и предлагала себя взамен его жены в самом интимном и важном деле его жизни.
Виктор в своих размышлениях был уже далек от этого необычного предложения. Он теперь мысленно писал сам себе сценарий. Когда беременность станет очевидной, он отвезет миссис Грин на юг Франции и поселит на уединенной вилле в одном из маленьких живописных городков, расположенных на берегу Средиземного моря. Они с Рейчел приедут к ней позже, во время их ежегодного шестинедельного путешествия по Европе, но по прошествии шести недель он вернется один с радостной новостью, что во время путешествия Рейчел забеременела и что прошло уже пять месяцев — на два месяца больше того срока, когда она теряла их детей. А ее отцу и сестре он объяснит, что ей безопаснее оставаться там, где он ее поселил. Спокойная красота природы благотворно повлияет на нее, а он приедет к ней, когда настанет время родов. Прислуге на вилле можно сказать, что Рейчел и миссис Грин сестры и что Клаудиа его жена, — и все сработает.
Все сработает, и никто ничего не узнает.
Виктор Кинкейд провел большую часть своей жизни, выслушивая утопические идеи, и это отразилось на его характере. Многие из тех, кто добивался его внимания, яростно отстаивали свои фантазии, убежденные в своей гениальности, но миссис Томас Грин высказала это предложение с невозмутимым спокойствием.
— Сколько денег вы хотите, миссис Грин? — спросил он так же невозмутимо, как до этого говорила она.
«Никаких денег», — мысленно ответила Клаудиа.
Вопрос был не в деньгах. Она просто хотела помочь Рейчел и Виктору. К тому же, отдавая им своего ребенка, она делала ему, своему малышу, величайший в мире подарок: жизнь, полную счастья и любви. Собственное одиночество и жизнь без любви привели ее к твердому убеждению, что ни один мужчина ее не полюбит. Оставался единственный выход: завести ребенка и подарить ему счастливый дом с любящими родителями.
За это Клаудиа не хотела ничего, но, внимательно всмотревшись в лицо Виктора Кинкейда, поняла, что он не принадлежит к тому типу мужчин, которые привыкли одалживаться, да она и сама не хотела, чтобы Виктор или Рейчел были ей чем-то обязаны. Однако надо прийти к какому-то реальному соглашению. Клаудиа Грин избавляла Виктора и Рейчел от их трагедии, а стало быть, и они должны освободить ее от некоторых проблем. Ей не надо много денег. С нее вполне достаточно такой суммы, которая позволит ей больше никогда не возвращаться в приют для сирот. Она снимет в пансионе маленькую комнатку, где будет жить, пока не заработает денег на колледж и медицинское училище…
Небольшой суммы будет достаточно, чтобы сделать Клаудию свободной. Но пока она думала, как поделикатнее сказать ему об этом, Виктор Кинкейд предложил ей целое состояние.
Клаудиа смотрела на сверкающее за окном море и вспоминала тот день в офисе Виктора и последующие дни и ночи. Ей было легко убедить Виктора, что она достаточно взрослая, чтобы успеть выйти замуж и овдоветь, ее вечно печальный вид помог ей в этом. А как же быть с девственностью, когда сильный мужчина, неистово желая иметь ребенка, войдет в нее? Каким-то чудом, ради того чтобы дать рожденному ею ребенку жизнь, полную счастья и любви, ей удалось его обмануть.
Задрожав от нахлынувших эмоций, Клаудиа вспоминала холодно рассчитанную точность выполнения ее плана, который породил чудо жизни. Затем она перешла к более приятным воспоминаниям: к солнечным дням, проведенным на вилле с Рейчел, к их дружбе, к нежным заверениям Рейчел, что она от всего сердца будет любить ребенка.
И вот ребенок родился. «На кого он будет похож?» — спрашивала себя Клаудиа. Скорее всего волосы у него будут цвета ночи, такие же черные, как у Виктора, с вкраплением ее собственных волос цвета блестящего золота. А какие будут у ее ребенка глаза? Ее собственные глаза светло-голубые, а у Виктора темно-голубые, иногда даже черные — следовательно, ребенок может иметь серо-голубой цвет глаз или, может быть, серый. И каким он будет, ее сын, которого она даже не видела? Конечно, очень умным, таким, как они с Виктором. И если он будет обладать ее чувством сострадания, созидательным гением Виктора и нежностью Рейчел…
Мечты Клаудии прервал шелест колес машины по гравию. Виктор с женой уезжают, а Рейчел даже не пришла попрощаться. Клаудиа напомнила себе, что Рейчел сейчас с сыном, который теперь принадлежит ей. Она догадалась, что нежная и нерешительная Рейчел, возможно, побоялась увидеть тень сомнения на ее лице, которое было так похоже на ее собственное.
«Ты не должна сомневаться, Рейчел, — мысленно обратилась к ней Клаудиа. — Ты увидела бы только великую радость за мальчика, который родился живым… и глубокую печаль за младенца, которому это не удалось».
Выруливая на дорогу, Виктор Кинкейд даже не покосился на маленькую церквушку, где несколькими часами раньше посреди холодной безлунной ночи он оставил своего второго сына.
Решение оставить своего второго ребенка было вынужденным решением. Брэдфорд Чейз с глубокой благодарностью принял радостное известие о рождении внука, но было бы слишком рискованно переходить границы его доверия, уверяя киномагната, что слабая здоровьем Рейчел могла родить близнецов. И даже если бы Брэдфорд принял этот факт, то Ребекка моментально распознала бы ложь. Сейчас у нее в этом деле был свой интерес. Словно шестым чувством учуяв происходящее, она забеременела почти в то же самое время, что и Клаудиа, и Виктор был уверен, что к тому времени, когда они с Рейчел и их сыном приедут в Лос-Анджелес, Ребекка уже преподнесет отцу своего ребенка. Виктор втайне надеялся, что появившийся на свет Брэдфорд Баррингтон Ланкастер окажется девочкой, но даже если Ребекка родит мальчика, он не сомневался, что его собственный сын, Виктор Чейз Кинкейд, доставит главе семьи огромное удовольствие.
Вот по этим-то причинам Виктор и оставил одного из своих сыновей на пороге церкви и справился с этой задачей весьма оперативно и безболезненно. Слава Богу, что во время родов присутствовал он, а не Рейчел, и, увидев, что родилась двойня, он моментально понял, как ему следует поступить. Рейчел ждала в отдаленной спальне, согласившись принять снотворное, которое Виктор ей предложил под предлогом, что она должна хорошо выспаться, чтобы начать заботиться о ребенке, который, по его предположению, должен родиться в течение ночи.
К двум часам ночи доктор и сестры ушли, получив от Виктора царские гонорары. Виктор заплатил и сиделкам, которые вымыли Клаудию так осторожно, что она даже не проснулась. Доктор ко всему прочему получил дополнительную сумму за то, что согласился поставить свою подпись в свидетельстве о рождении, не указывая количество появившихся на свет младенцев.
Мальчиков-близнецов искупали и завернули в мягкие теплые одеяла. Когда Виктор вошел к ним в два часа ночи, они мирно спали в своей кроватке.
Глядя на них, Виктор увидел, что они похожи как две капли воды. Но даже если бы они не были так похожи, Виктор не стал бы терять время, решая, кого из них оставить, поскольку любой из них давал ему половину киностудии «Трипл Краун». А поэтому следовало действовать быстро и решительно, пока Рейчел, Клаудиа и дети не проснулись.
Для Виктора не имело значения, кого из сыновей взять себе.
Но это имело очень большое значение для крошечного ребенка, оставленного у порога маленькой церквушки в Сен-Жан-Кап-Ферра посреди холодной ноябрьской ночи.
«Морская ведьма» плавно покачивалась у причала роскошного Морского яхт-клуба в Сан-Франциско. Стоя на палубе парусника, Чейз Карлтон вдевал перламутровые запонки в рукава рубашки, которые он взял напрокат вместе с черным шелковым смокингом.
Чейз знал, что когда-нибудь ему придется купить себе смокинг, и, кстати, это обойдется ему гораздо дешевле. Удивительно, но чаще всего к нему влекло женщин, принадлежавших к избранному кругу богатой и привилегированной элиты Сан-Франциско. Им нравилось его небрежное отношение к одежде — это так сексуально, — его явное пренебрежение к традициям и еще более явное нежелание быть прирученным. Но им очень хотелось видеть его в смокинге, так как Чейз Карлтон потрясающе смотрелся в вечерних костюмах строгого покроя, эдакая безупречно одетая пантера, элегантное воплощение постоянно контролируемой силы: грациозный, властный и до сих пор никем не прирученный.
Сегодня смокинг предназначался для оперы. Сезон открывался постановкой «Отелло». Чейз с удовольствием думал о предстоящем вечере, испытывая необходимость расслабиться. Он предвкушал, как получит массу удовольствий: после магического воздействия музыки последует ночь, полная страсти, которую он будет делить с Ванессой; он нуждался в этих удовольствиях, поскольку больше всего на свете ему хотелось отделаться от ужасных видений, которые возникали в его мозгу в последние три месяца.
Эти видения были видениями смерти, и чувства, которые сопутствовали им, были воплощением зла. И смерть, и зло принадлежали кому-то другому, человеку, который убивал ради собственного удовольствия, но необычный дар Чейза позволял ему проникать в мозг такого человека, чтобы постигнуть это зло, понять те чувства, которые заставляли его убивать снова и снова — и в конечном счете находить способ положить конец этой несущей в себе смерть страсти убийцы.
Задолго до обнаружения его дара женщины мечтали о Чейзе Карлтоне, мечтали ощутить приятную силу его чувственного тела, затаенную страсть в его серых глазах, тайную угрозу, гнездившуюся в темных уголках его души, но его невероятная способность распознавать самые заветные мысли, чувства и желания убийц сделала его в их глазах поистине неотразимым. Чейз никогда не рассказывал своим любовницам об убийствах, с которыми имел дело, ни единой детали о своей борьбе со злом, даже в тех случаях, когда убийца был изобличен или убит. И даже полиции и ФБР он раскрывал только то, что было необходимо для того, чтобы положить конец убийствам.
Но самое главное, что испытывал Чейз из своего соприкосновения со злом, были невыразимые словами и никогда не забываемые муки, которые постоянно терзали его сердце, еще больше обособляя сироту, которому суждена была одинокая жизнь с того самого момента, как его оставили холодной ночью на пороге маленькой церквушки на юге Франции.
После очередной поимки убийцы Чейз давал себе клятву от всего своего уже больного сердца, что больше никогда не будет соприкасаться со злом. Он скреплял эту торжественную клятву тем, что уплывал в манящие синие просторы моря, чтобы залечить глубокие раны сначала убаюкивающими звуками ветра и волн, а затем, когда силы возвращались к нему, звуками собственной песни. Он давно уже мечтал уплыть навсегда, но какая-то неведомая сила, которая руководила им всю жизнь, каждый раз заставляла его вернуться, и когда он возвращался, его ждал очередной убийца, которого надо было поймать. Семьи жертв пребывали в глубоком отчаянии, они цеплялись за малейший проблеск надежды в их безмерном горе, и хотя для Чейза расследование каждого случая означало новое погружение в ад и сумасшествие, он всегда соглашался им помочь.
Чейз не ждал, да и не хотел получать вознаграждение за свою помощь. Но его редкостный дар был оценен по заслугам, и однажды он смог сделать себе потрясающий подарок: отливающий черным блеском пятидесятифутовый парусник, которому он дал имя «Морская ведьма». Случай произошел в Денвере: были жестоко убиты несколько молодых женщин. У полиции не было никаких зацепок, а Чейзу стоило лишь посмотреть на фотографии зверски замученных жертв, как он сразу начал испытывать то чувство, какое обычно погружало его во зло, — и он согласился.
Чейз Карлтон чуть не умер в Денвере — настоящей физической смертью, а не просто обычным отмиранием частицы души, которое происходило при каждом случае. Он не мог вспомнить своего соприкосновения со смертью: сотрясение мозга вызвало у него длительную амнезию, — но полиция подоспела вовремя, чтобы стать свидетелем драмы, разыгравшейся на выступе здания. Пока Чейз боролся с убийцей, стараясь удержать охотничий нож от погружения в свое сердце, они сорвались с выступа. Убийца умер, упав на мостовую с высоты пятого этажа, а Чейз, пролетев два этажа, уцепился за другой выступ здания. У него был проломлен череп, и он провалялся в больнице несколько месяцев, пока не выздоровел окончательно.
Когда финансовый магнат, отец одной из жертв, презентовал Чейзу чек на пять миллионов долларов, его первым импульсом было отказаться от денег. Но когда родители девушки стали настаивать и было совершенно очевидно, что это очень для них важно, поскольку это единственная возможность поблагодарить за то, что он нашел убийцу их любимой дочери и у них наконец-то после бесконечных месяцев безнадежного ожидания появился шанс отблагодарить кого-то в ее память, Чейз с благодарностью принял их щедрый подарок.
Он купил «Морскую ведьму», а оставшиеся деньги вложил в надежные инвестиции. Затем, поскольку денверский случай чуть не стоил ему жизни, не говоря уже о сердце, душе и моральном духе, он отправился в путешествие вокруг света. Он почти доплыл до Австралии, когда неведомая сила вновь заставила его вернуться в Сан-Франциско, в еще большее погружение в зло и смерть и в чувство ожидания чего-то — в чувство, которое жило в нем с того самого момента, когда он приехал в Сан-Франциско десять лет назад.
Ожидание чего? Чейз этого не знал. Быть может, множества других случаев? Наверное, это была его судьба, единственная причина, заставившая его пережить все ужасы детства и всегда помогать своим даром распознавать зло, хотя каждый раз он сам понемногу умирал, давая больше, чем получая.
Возможно, эмоционально разрушительные проникновения во зло были и всегда будут единственными, уготованными ему судьбой. Но Чейз все же осмеливался надеяться на большее, и не потому, что что-то было в его сиротской жизни, что обещало больше, чем одиночество, насилие и отчаяние. Однако, когда в возрасте тринадцати лет он убежал из сиротского приюта в Ницце, им руководил не просто побег. Казалось, он бежал навстречу своей судьбе, стремился к цели, которая должна оправдать одиночество и жестокость его детства.
Когда он убегал из сиротского приюта, его звали Шарль Филипп, это имя дали ему в честь священников из маленькой церквушки в Сен-Жан-Кап-Ферра, которые отвезли его в Ниццу; но, приехав в Англию, он англизировал свое имя, и теперь он стал Чарлз Филипп, добавив фамилию по собственному выбору: Карлтон. Так назывался фешенебельный отель в Каннах, временный дом для богатых и знаменитых, где они каждую весну останавливались, приезжая на Каннский фестиваль.
Той весной эти несколько недель превратились для него в сказку, настоящую волшебную сказку, потому что он никогда еще в жизни не видел ни одного фильма. Однако что-то — какая-то неведомая сила, которую он скоро так хорошо узнает, — заставило его, рискуя быть наказанным, убежать из сиротского приюта и проехать на попутных машинах двадцать две мили от Ниццы до Канн. Там он стоял на набережной Круазетт, возле величественного здания отеля «Карлтон», и затаив дыхание, с восторгом наблюдал, как кинозвезды и важные кинодеятели входят и выходят из отеля: эти реальные люди завораживали его сильнее, чем любой выдуманный кинофильм.
В тот самый момент, когда Чарлз Филипп Карлтон ступил на британскую землю, первое, что он ощутил, — свою принадлежность к этой земле. Он вдруг понял, что был рожден, чтобы говорить по-английски, а не по-французски. Он быстро овладел этим языком, полностью избавившись от французского акцента в процессе обучения. Он читал все, что попадалось ему под руку, стремясь стать образованным и готовя себя для неизвестного и, однако, каким-то образом уже предопределенного будущего.
Вскоре Чарлз стал Чейзом. Ему понравилось это имя еще до того, как он узнал его значение, но, заглянув в словарь, понял, что именно это имя он и должен носить. Через несколько лет, когда его скрытый дар распознавать и уничтожать зло полностью раскрылся, женщины, которые были его любовницами, подзадоривали его сменить имя Чейз[2] на Хантер[3]. Хантер более опасное имя, говорили они, и такое же соблазнительное, сильное и хищное, как и он сам. Разве имя Хантер не подходит пантере с холодным взглядом, которая преследует убийц с беспощадной настойчивостью?
Но к тому времени Чейз знал все тонкости английского языка и понимал, что имя, выбранное им в подростковом возрасте, подходит ему больше. Имя Хантер содержало в себе жестокость и предназначалось человеку, который преследует свою жертву с целью захвата и убийства. Один человек охотится за другими, совсем невинными существами, но вещи, к которым стремится, содержат в себе что-то иллюзорное, в них есть какое-то очарование — погоня за недосягаемым и за мечтой. Даже когда бесконечные поиски привели Чейза к порогу смерти, где-то глубоко в нем все еще жил лучик надежды, что впереди его ждет что-то большее, что-то лучшее, что-то необыкновенное.
Впервые Чейз вышел в море в пятнадцать лет. Море было спокойным, и он тоже ощутил покой, но когда в девятнадцать лет он открыл для себя Америку, то почувствовал еще больший покой, словно он медленно, но неуклонно приближался к иллюзорному месту, называемому «дом». Он был от него близко, но все же далеко… пока в двадцать четыре года не приехал в Сан-Франциско и его тяга к перемене мест внезапно не исчезла. Он все еще ощущал смутное беспокойство, все еще стремился к какой-то неизвестной мечте, но теперь это была просто неугомонность сердца. Неведомая сила, которая много лет заставляла его переезжать с места на место, сейчас подсказывала ему осесть в этом чудесном городе на заливе, сделать его своим домом — и ждать.
И Чейз ждал. А тем временем ему слышались голоса и перед его внутренним взором возникали образы убийц, и он ругал себя за то, что верил, будто нелюбимый и нежеланный сирота из Сен-Жан-Кап-Ферра может наконец обрести семью.
Вчера был пойман Ноб Хилл Слейшер. Сегодня вечером Чейз окунется в музыку Верди и чувственные наслаждения с темпераментной Ванессой, а затем, по возможности быстрее, поплывет в южную часть Тихого океана, чтобы найти покой в теплых аквамариновых водах, омывающих остров-рай Бора-Бора, пока неведомая сила снова не подаст ему знак, призывая вернуться в Сан-Франциско на новое свидание со смертью.
Чейз смотрел на экран телевизора, а его изящные проворные пальцы талантливого гитариста — и талантливого любовника — вставляли перламутровые запонки в петли манжет. Но еще до того как диктор последних известий начал говорить, Чейза внезапно охватила тревога, и он сосредоточил все свое внимание на экране телевизора, стоявшего в роскошной капитанской каюте.
Пока диктор говорил, на экране появлялись картинки. Сначала показали парусник Виктора Ч. Кинкейда «Морская богиня» — это оказался ослепительно белый близнец черного парусника Чейза «Морская ведьма». Потом дали фотографию самого кинодеятеля. Его лицо было породистым, красивым и аристократичным. Затем шли видеокадры, на которых Виктору вручали «Оскара», а позже и приз, завоеванный на скачках, — первый драгоценный камень в короне «Трипл Краун». На экране мелькало лицо Виктора Ч. Кинкейда, но им мог бы быть и Чейз Карлтон, если бы он обрезал свои доходившие до плеч черные как ночь волосы и сбрил такую же черную бороду, которую носил вот уже несколько лет.
Впервые за тридцать четыре года своей мучительной и беспокойной жизни Чейза охватило чувство покоя. Это не мечта, не погоня за недосягаемым, а простая, голая правда. Неведомая сила, которая настойчиво гнала его из Ниццы в Сан-Франциско, а затем настояла, чтобы он ждал, предопределила, чтобы он оказался в тот самый момент, когда показывали изображение его брата, о котором он ничего не знал, но к которому, возможно, стремился всю жизнь.
Удивительное спокойствие быстро исчезло, внезапно сменившись жестокой правдой: долгая дорога снова привела его к смерти.
Его брат, его близнец, с которым его связывали кровные узы, мертв.
Чейз никогда не знал любви, но он видел боль ее потери на лицах тех, кто когда-то любил, и эта любовь была у них украдена по злой прихоти убийц. И вот сейчас, несмотря на то что Чейз никогда не знал любви, он ощутил невероятную боль от ее потери. Эмоции переполняли израненное сердце Чейза, заполняя внутри все места, которые до этого трагического дня пустовали.
Пустовали. Холодная темная пустота, которая была постоянным спутником Чейза на протяжении всей его одинокой жизни, сейчас была чуть ли не желанна, так как пустые места от потери любви заполнились такой болью, которую Чейз никогда еще не испытывал.
Прошло много времени, прежде чем Чейз смог двигаться, и еще больше, прежде чем он обрел голос, повинуясь настойчивой команде, исходившей из глубин его сознания. Он выключил телевизор и набрал домашний номер телефона Фрэнка Рассела. Сейчас, когда Ноб Хилл Слейшер был схвачен, детектив из отдела убийств наверняка дома со своей семьей.
— Фрэнк, это Чейз.
— Чейз, — как эхо повторил Фрэнк, почувствовав прилив адреналина в крови.
Звонки от Чейза Карлтона всегда были связаны с убийцей, и потому спокойный голос Чейза никогда его не обманывал. Обычно Чейз говорил: «Он начал действовать, Фрэнк. Я чувствую его. Этой ночью он снова совершит убийство». Но разве с террором Ноба Хилла Слейшера не было покончено? Разве они не поймали этого человека? В этом нет никакого сомнения. Однако по какой-то причине Чейз звонит снова и в его голосе слышится торжество смерти.
— В чем дело? — обеспокоенно спросил Фрэнк.
— Я только что видел новости о человеке, с которым произошел несчастный случай в океане недалеко от Лос-Анджелеса. — Чейз полагал, что контролирует свои эмоции, но они были для него настолько новыми, настолько незнакомыми и сильными, что он с трудом мог говорить.
— Кинкейд? — прервал Фрэнк наступившее в трубке молчание. — Киномагнат?
— Да, — с трудом выдавил из себя Чейз и снова замолчал, стараясь справиться с бурей, бушевавшей в его душе.
«Смог бы Фрэнк увидеть сходство между мной и Виктором Кинкейдом?» — спросил себя Чейз и тут же решил, что нет. Ему одному известно, что то лицо, которое спрятано у него под длинными волосами, абсолютно идентично портрету элегантного аристократа.
— Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из полицейского управления Лос-Анджелеса, кто знает подробности этого случая, — проговорил Чейз, стараясь казаться спокойным. — Не могли бы вы связать меня с этим человеком и представить меня ему?
— Конечно, хотя ты не нуждаешься в представлении, Чейз. Твое имя и твоя популярность всем известны. Ты что-то чувствуешь насчет Кинкейда?
Чейз до сих пор не придумал слова, определяющего его состояние, когда он ощущал убийцу. В словаре не было подходящего слова, чтобы описать его чутье на убийство. Просто в его мозгу происходило какое-то затмение, дававшее ему возможность войти в ад через личную дверь самого дьявола.
— Назовем это просто любопытством, Фрэнк.
— Хорошо. Я позвоню Джеку Шеннону. Возможно, он сам не вел расследование, но у него наверняка собраны все факты. Его специализация — смерть в среде богатых и известных людей, и у него безошибочный инстинкт на убийц. Это очень важный талант, в городе, где каждый считает себя актером.
— Ты можешь связаться с ним сегодня вечером?
— Прямо сейчас. Думаю, что я застану его, потому что он сейчас расследует дело серийного убийцы, который душит красивых молодых женщин с помощью гитарной струны. Джек слышал о тебе, Чейз, и я уверен, что ты можешь воспользоваться его помощью. Он мастер раскрывать убийства, в которых есть какая-то мотивировка: деньги, страсть, ревность или убийства, где убийца и жертва знают друг друга. А ты специалист по бессмысленным убийствам, когда убийца не знаком со своей жертвой. Я попрошу Джека непременно тебе позвонить.
Ожидая звонка от лейтенанта Джека Шеннона, Чейз размышлял о «специализации» убийц, данной Фрэнком. Шеннон занимается убийствами, тщательно спланированными и имеющими перед собой цель — деньги или месть, а он специалист по другому виду убийц. Можно подумать, что серийные убийцы не имеют мотива или расчета, словно у этих психопатов нет воли или контроля над собой, словно они по какой-то причине не могут себя остановить.
Чейз Карлтон знал правду о людях, которые убивают снова и снова, руководствуясь только одной причиной: возбуждающим удовольствием от вида крови. Вот что их привлекало. А как же быть с расчетом и контролем? Их расчетом было наведение ужаса, контролем — полное хладнокровие, а не просто горячее желание удовлетворить свою страсть. Так неужели они настолько беспомощны, что не способны остановиться, прекратить убийства? Чейз знал, что это не так. Люди, в чьи умы он проникал, прекрасно отдавали себе отчет в том, что творят зло, но делали это с ужасающей простотой, потому что сами этого хотели.
Защитники серийных убийц утверждали, что «эти бедняги» тоже в некотором роде жертвы и они совершают преступления лишь потому, что у них нет самого важного ингредиента — совести. Возможно, когда-то она существовала в виде маленького зернышка, которое при хорошем уходе пустило бы в их сердцах корни. Но это зернышко не укоренилось в них, потому что ранние годы их жизни были лишены любви, и они видели только насилие и жестокость.
Чейз знал все о том невыразимом словами ужасе, который мог поселиться в сердце невинного ребенка. Знал по собственному опыту. И знал, какое зло он может причинить.
И он также знал, что каждый вступает на путь зла вполне сознательно.
— Это Джек Шеннон, — назвал себя холодный мужской голос спустя двадцать минут после разговора Чейза с Фрэнком. — Насколько я понимаю, вы интересуетесь смертью Виктора Кинкейда. Вы думаете, что его убили?
Прямой вопрос застиг Чейза врасплох. Но с точки зрения лейтенанта, расследующего убийства, чем еще он мог интересоваться? И Чейз внезапно понял, что именно это заставило его позвонить Фрэнку. Если бы он просто хотел узнать о жизни своего брата-близнеца — о его жизни, а не смерти, — то сейчас бы был на пути в Лос-Анджелес, чтобы присутствовать на завтрашней поминальной церемонии. Его внешность, зеркальное отражение его брата, заставила бы открыть от удивления рты толпу собравшихся там звезд и знаменитостей. Они бы расступились, позволяя ему подойти к своим родителям, которые могли бы дать ему жизнь, полную покоя, счастья и любви, но предпочли обречь его на жизнь, пригодную лишь для убийцы.
До этого момента Чейзу даже не приходило в голову, что происшедшая в реальной жизни драма была почище любого голливудского сценария. Могло ли так случиться, что идея посещения поминальной церемонии была отвергнута его подсознанием еще до того, как она всплыла на поверхность? Могло ли так случиться, что среди заполнивших его незнакомых эмоций прозвучал знакомый шепот смерти, появилось пока не совсем отчетливое и все же твердое ощущение, что было совершено убийство? Чейз этого не знал. Он только знал, что что-то заставило его сначала выяснить все подробности о смерти брата-близнеца, а уж потом появиться в Лос-Анджелесе.
— А вы думаете, что он убит, лейтенант?
— Да, я так думаю, — ответил Джек очень серьезно. — Правда, то, что я думаю, пока не подтверждается фактами. Убийство это или не убийство, но, вполне возможно, тело никогда не найдут, а пока официально заявлено, что смерть наступила в результате несчастного случая.
— Расследование закончено?
— Пока не появится что-то новое — к примеру, вы. Виктора Кинкейда все любили и уважали. Если вы чувствуете, что совершено убийство, то, думаю, я смогу убедить комиссара полиции позволить мне дальнейшее расследование. А сейчас позвольте рассказать вам, что мы имеем и что меня беспокоит.
— Конечно, — согласился Чейз, как соглашался уже много раз выслушивать офицера полиции, когда он описывал преступление.
Но в данном случае он заставил себя выслушивать мрачные подробности самого важного для него преступления, зажав свое сердце в железный кулак, чтобы услышать слова, которые ему не хотелось слышать.
— Он уплыл поздно вечером во вторник. Никто не видел, как он отплывал, но у нас есть свидетели, которые подтверждают, что его яхта в половине одиннадцатого находилась в гавани, а к полуночи исчезла. Яхта была обнаружена в четверг западнее острова Каталина. Паруса убраны, топливный бак пустой, автопилот поставлен на курс в открытое море. — Джек помолчал, затем мрачно продолжил: — Кливер ударил его по голове, и он умер или от полученной раны, или утонул, свалившись за борт. На борту обнаружено достаточно свидетельств, подтверждающих версию, что летальный исход наступил от раны на голове, но расположение кровавых пятен на палубе дает основание думать, что он, истекая кровью, направлялся к борту и, подойдя к нему, упал в море. — Джек замолчал. — Вы ведь моряк, не так ли? Фрэнк говорил мне об этом.
— Да, я моряк. — «Мы оба были моряками».
— Отлично. А я, к сожалению, нет. Мне вот что не дает покоя: ведь он был опытным моряком. Он совершал длительные круизы. Во вторник ночью с берега надвигался туман, океан был спокойным и абсолютно никакого ветра…
— Моряки любят выходить в море, — прервал его Чейз, — в любую погоду.
— В таком случае, если только он не столкнулся в тумане с другой яхтой, его плавание было достаточно безопасным. Ему не пришлось бороться с парусами, и яхту не захлестывали волны. Поэтому не понятно, как на него мог упасть кливер, да еще с такой силой, что убил его? И если пятна крови на палубе говорят о том, что он смог пройти какое-то расстояние, то спрашивается: почему он не остался лежать на палубе? И почему он направился к борту? Разве опытный моряк, каким он был, поступил бы так?
— Нет, но…
Пока Чейз слушал доводы Джека, его разум боролся с эмоциями. Чейз не хотел смерти близнеца, которого никогда не знал, и даже больше — он не хотел, чтобы это оказалось убийством. Совсем не обязательно, чтобы доводы лейтенанта указывали на убийство. Правда, удивляет то, что человек, получив удар по голове, мог еще передвигаться по палубе, а не свалиться от удара и остаться лежать там, где упал. Но может быть, его брат был так погружен в свои мысли или так заворожен колдовским очарованием моря, что на какое-то мгновение забыл об опасности, которая существует всегда, даже если океан спокоен? Может быть, получив удар по голове и находясь в состоянии шока, он двинулся к борту, не сознавая, куда он идет и какой опасности себя подвергает? А потом, потеряв сознание, он просто перевалился через борт и утонул?
Гибель его брата могла быть несчастным случаем, и сердце его смертельно болело от этой мысли, но разум, обогащенный опытом вычисления серийных убийц, подсказал ему вопрос:
— Каким способом убийца мог покинуть яхту?
— Судя по состоянию кровавых пятен, следователь полагает, что смерть могла наступить во вторник около полуночи. Если это так, то убийца мог сразу прыгнуть за борт и быстро доплыть до берега. На яхте был большой выбор всяких плавсредств. Никто не может мне сказать, что из оборудования исчезло, но количество водолазных костюмов осталось прежним, так же как и количество поясов для погружения в воду, и это наводит на мысль, что убийца появился на яхте уже в костюме, а к жертве для тяжести прикрепил какой-то груз.
Чейз закрыл глаза, представив себе брата, которого море засасывало в черные глубины, но, увидев эту ужасную картину, быстро открыл их снова.
— Более того, — продолжал рассуждать Джек. — Есть еще гораздо более шокирующее свидетельство, чем те, о которых я вам рассказал, но, думаю, вы единственный человек, кто сможет меня понять.
— Слушаю.
— Мне кажется, что во всем виновата его жена.
Фрэнк Рассел говорил, что у лейтенанта Джека Шеннона чутье на убийц среди богатых и знаменитых такое же сверхъестественное, как необъяснимая связь Чейза с убийцами, которые убивают незнакомых людей ради удовольствия, и сейчас это чутье не только подсказало ему, что совершено убийство, но уже и определило убийцу.
— Его жена? — удивился Чейз. — Что заставляет вас так думать?
— Во-первых, она явно что-то скрывает, и это «что-то» наверняка случилось во вторник вечером, после чего ее муж ушел из дома. Во-вторых, ее дальнейшее поведение несколько настораживает. Джиллиан Кинкейд — школьная учительница с безупречной репутацией, она никогда не пропускала уроков, но в среду и четверг почему-то сказалась больной. И в эти два дня она не разговаривала ни с кем, даже с полицией.
— Она не заявила в полицию, что ее муж исчез? Как вы можете это объяснить?
— Она не верит, что его нет в живых. Она заявляет, что в его отсутствии нет ничего необычного, что он любит покататься на яхте и иногда исчезает на несколько дней.
Такое часто случалось и с Чейзом. Он любил затеряться в покое и магической притягательности океана, и только там его исходившее слезами сердце наконец успокаивалось. Чейз исчезал, чтобы хоть на время избавиться от тех монстров, которые терзали его израненное сердце. Может быть, сердце его брата-близнеца тоже было изранено? Может, он тоже хотел найти в море успокоение?
— А как насчет киностудии? Вдруг он сейчас там?
— Тогда бы он исчез в пятницу, а не во вторник. Если не планировалось собрание или просмотр фильма, он часто работал дома.
Внезапно Чейз мысленно увидел брата, стоявшего на палубе, завороженного красотой океана. Все было хорошо, пока море не разверзлось и не поглотило Виктора. И вдруг Чейз почувствовал отчаяние и смерть в одиночестве, когда брат оказался в холодной черной воде. Виктор Кинкейд погиб во вторник ночью. Никто не скучал по нему, ни единая душа. Именно такую одинокую смерть Чейз всегда представлял для себя.
Кричал ли его брат перед смертью, взывая о помощи? Чейз этого не знал. Во вторник ночью он был так погружен в убийство в Сан-Франциско, что далекий агонизирующий крик, пусть даже от его брата-близнеца, мог быть лишь едва слышным шепотом в неистовстве близкого грома.
Но Чейз Карлтон скучал по своему брату-близнецу — как он скучал по нему каждую секунду своей одинокой беспросветной жизни. До сего дня тоска по брату отзывалась просто глубокой необъяснимой болью в его раненом сердце. Но сейчас его отсутствие стало фактом, и это было уже навсегда; и Чейз, оплакивая его смерть, начал понимать чувства горевавших семей, которые не хотели верить в гибель своих близких. Если его брату суждено было умереть, то Чейз хотел, чтобы это был несчастный случай, легкое погружение в море, которое они оба любили, а не злое желание женщины, которая должна была его любить, но не любила.
Образ брата-близнеца, одиноко стоявшего на палубе и утонувшего в магических глубинах моря, стоял у него перед глазами. Но Чейз отогнал от себя это видение и вернулся к словам лейтенанта, специализировавшегося на убийствах, мотивом которых были жадность и страсть, и сейчас этот человек решительно и с глубокой убежденностью заявлял, что Виктора Кинкейда убили.
— Вы сказали, что его жена скрывает что-то важное?
— Да. Она говорит, что они вместе пообедали в Клермонте, их поместье в Белэр, после чего он уехал примерно в половине девятого, чтобы покататься на яхте. Что-то подсказывает мне, что обед не доставил им удовольствия, и я так же скептически отношусь ко времени, которое она указывает. В это время поездка в гавань занимает около тридцати минут, а мы знаем, что он приехал туда примерно в половине одиннадцатого. Я уверен, что Джиллиан Кинкейд врет относительно подробностей того вечера, и я не удивлюсь, если она врет и во всем остальном.
— В чем именно?
— В том, что их почти шестилетний брак был счастливым.
— Я уверен, что окружающие знали бы о том, что их брак не был благополучным.
— Если кто-нибудь и знает, то тщательно скрывает это. Ее семья всеми силами защищает свою дочь. Эдвард Монтгомери, ее отец, весьма уважаемый адвокат. Он очень уклончиво отвечал на мои вопросы, когда мы занялись этим делом. А сейчас, когда дело официально закрыто, он утверждает, что мы не сделали ничего, чтобы найти убийцу.
— Он знает, что вы подозреваете в убийстве его дочь?
— Конечно, знает. А почему бы и нет? Джиллиан тоже об этом знает. Давайте смотреть правде в глаза: у нее для этого были все основания. Детей у них нет, и после смерти мужа она наследует его состояние, включая половину акций самой процветающей в Голливуде киностудии.
— Как она реагировала на обвинение в убийстве?
— Спокойно и безмятежно. Ее мачеха — хирург, человек весьма уважаемый в медицинских кругах, так же как ее муж — в юридических. Согласно мнению Клаудии Монтгомери, реакция ее падчерицы объясняется обычным шоком.
— Такое может быть. Возможно, их брак был счастливым, — заметил Чейз, надеясь, что хотя бы его брат нашел в жизни счастье и любовь.
— Возможно, — вздохнул Джек. — Если говорить честно, я бы очень хотел, чтобы мой инстинкт на этот раз мне изменил. Трагично умереть в возрасте тридцати четырех лет. Мне хотелось бы надеяться, что Чейз был счастлив.
— Чейз?
— Да. Его звали так же, как и вас. Это было его среднее имя — от фамилии семьи его матери. Все знали его как Виктора, но он предпочитал имя Чейз. Так его звали родные и друзья.
«Его имя. Он предпочитал имя Чейз».
Помолчав какое-то время, Чейз Карлтон задал вопрос о Чейзе Кинкейде, надеясь услышать, что его погибший брат-близнец был хоть раз счастлив за свои тридцать четыре года:
— Вы знали его?
— Мы вместе учились в средней школе. Я принадлежал к другому кругу — грязный уличный оборвыш, но у меня были исключительные способности, и я даже был стипендиатом в Дункане, престижной начальной школе в Беверли-Хиллз. Я был в нашей школе изгоем, и у меня могли бы быть большие неприятности, если бы не Чейз Кинкейд. Он предложил мне свою дружбу. — Немного поколебавшись, Джек произнес: — Я не знаю, почему он отнесся ко мне с таким дружелюбием, но всегда думал, что это из-за сходства характеров. И хотя Чейз и его кузен Брэд были богаче многих учеников, у меня сложилось впечатление, что глубоко в душе Чейз чувствовал себя таким же изгоем, как и я.
«И как я», — мысленно добавил Чейз. Он провел свою жизнь в одиночестве, изолированный от других демонами своего прошлого и невидимыми силами, которые настойчиво указывали ему путь в будущее. Сражался ли его брат с собственными демонами? Находился ли он тоже в неустанных поисках своей иллюзорной мечты?
— Какой бы ни была причина, Чейз Кинкейд был добр ко мне. Он был моим другом. Если его убили, я не допущу, чтобы его смерть была неотмщенной.
— Я тоже.
— Означает ли это, что вы чувствуете, что его убили?
— Я что-то чувствую, — правдиво ответил Чейз.
Но то, что он чувствовал, было совершенно ему незнакомо, это был какой-то хаотичный взрыв эмоций, и он мог никогда не вылиться в спокойную беспристрастную ясность, с какой он безошибочно определял убийцу невинных людей. Но эта смерть не относилась к посторонним людям. Это был его брат-близнец. И Чейз вдруг потрясенно понял: этот мощный взрыв незнакомых эмоций, которые так сильно терзали его, назывался любовью.
— Но я пока не знаю, что это такое, — неуверенно произнес он. — Мне надо иметь как можно больше информации, все полицейские досье, все, что вы знаете о нем лично, и вообще все, что с ним связано.
— Например?
Все, подумал Чейз, испытывая горячее желание знать любую подробность из жизни своего брата.
Чтобы определить, было ли совершено убийство, Чейзу Карлтону не требовалось ничего, кроме фотографии яхты. Его эмоциональная связь была всегда направлена только на убийцу и никогда на жертву. Но Джек Шеннон об этом не знал. Никто об этом не знал. В каждом случае Чейз брал все, что полиция ему предоставляла, включая вещи, любовно собранные убитой горем семьей в надежде, что это поможет найти убийцу, и хотя это никогда не помогало, он тщательно изучал фотографии улыбающихся жертв, локоны детских волос, девичьи дневники, а когда убийство бывало раскрыто, он возвращал эти вещи семьям и всегда говорил, что они помогли ему в раскрытии убийства.
Чейз знал, что никакой пакет любовно собранных вещей не будет предоставлен ему упорно молчавшей женщиной, которую Джек Шеннон подозревал в убийстве его брата. Но лейтенант, который когда-то был другом его брата, постарается найти все, что поможет раскрыть тайну безвременной кончины Виктора Чейза Кинкейда.
— Фотографии, медицинские карты, интервью, видеокассеты. Все, что сможете достать.
— Договорились. Что-нибудь еще?
— Вы не могли бы рассказать мне о нем поподробнее?
— Разумеется.
Джеку понадобилось несколько минут, чтобы отвлечься от мыслей о трагической смерти друга и сосредоточиться на жизни киномагната. Когда он наконец заговорил, его голос все еще был мрачным, но теперь в нем слышались восхищение и уважение:
— Он был удивительным человеком. Ему был всего двадцать один год, когда он взял под свой контроль «Трипл Краун», киностудию, основанную его дедушкой по материнской линии, Брэдфордом Баррингтоном Чейзом. В ту пору это была процветающая студия, которая в последние тринадцать лет начала производить фильмы только жизнерадостные и со счастливым концом.
«У меня был брат, который верил только в счастливый конец».
— Это произошло после того, как Чейз взял бразды правления в свои руки. Он принял довольно рискованное решение — никогда не выпускать фильмы, пропагандирующие смерть и жестокость. Он даже отказался ставить фильм «Молчание ягнят». — Джек, помолчав, задумчиво добавил: — Полагаю, что у Чейза Кинкейда был дар мечты.
Дар мечты. Эти слова Джека эхом отозвались в мозгу Чейза. Тридцать четыре года назад два мальчика-близнеца были разлучены при рождении. У одного был дар грезить, у другого — дар распознавать убийц. Один провел свою взрослую жизнь, влезая в умы серийных убийц, другой отказывался делать фильмы об этих монстрах.
— Он был принципиальным человеком?
— Да. И человеком с интуицией, которая никогда его не подводила. Он прославился тем, что отвергал сценарии, которые знатоки считали превосходными, — и впоследствии они с треском проваливались, — и делал блокбастеры с огромным кассовым успехом из тех сценариев, которые отвергали все. У него был дар Мидаса не только в области кино. Чейз был талантливым музыкантом, гитаристом. Учась в средней школе, он походя сочинял потрясающие мелодии.
Чейз посмотрел на свою гитару. Он тоже был талантливым музыкантом, хотя музыка была для него не развлечением, а необходимостью. Ее ритмы были ему так же необходимы, как первобытные ритмы моря.
— И, — говорил в это время Джек, — лошадь, которая недавно выиграла на скачках «Кентукки-дерби», была молодой кобылой, которую никто не хотел покупать. Чейз никогда раньше не покупал скаковых лошадей, и именно эта кобыла стала победительницей! — Горечь звучала в голосе Джека, когда он добавил: — Он купил ее для своей жены и назвал ее Умница в честь нее.
— Вы когда-нибудь раньше встречались с Джиллиан?
— Нет. Мы не виделись с Чейзом со дня окончания средней школы. Они с кузеном уехали в Стэнфорд, а я двинулся в Бостон, где поступил в колледж, а затем в юридическую школу. Несколько лет я был практикующим адвокатом, а однажды решил стать полицейским. Я вернулся в Лос-Анджелес четыре года назад, и мне приходилось сталкиваться с Брэдом, но никогда с Чейзом.
— А что представляет собой Брэд? Они с Чейзом были близки?
— Словно родные братья. Кстати, Брэда тоже встревожило мое подозрение относительно смерти Чейза, но он так же, как и родители Джиллиан, твердо уверен, что она к этому не причастна.
— Вы говорите, что они были как братья?
— Фактически как близнецы. Их родили с интервалом в несколько минут, а так как их матери были близнецами, а отцы похожи словно братья, их сходство было поразительным. Ни у Брэда, ни у Чейза нет братьев или сестер, поэтому они проводили все время вместе.
— И хорошо ладили между собой?
— Очень хорошо, несмотря на то что они совсем разные по характеру. Несмотря на многочисленные таланты, Чейз отличался неуверенностью в себе. Брэд, наоборот, был самоуверен и очарователен. Возможно, благодаря этой разнице в характерах они и были так близки. Брэд действительно расстроен смертью Чейза.
— А что вы скажете об остальных членах семьи? О родителях Чейза?
«Они тоже расстроены из-за смерти своего ненаглядного сыночка? Думали ли они когда-нибудь, что случилось с их вторым близнецом? Или они как-то почувствовали, что один из новорожденных обладает добрым даром, а второй — даром мрака и зла? Может, поэтому они меня бросили?»
— Брэд единственный из оставшихся в живых кровный родственник Чейза. Их родители — вместе с Брэдфордом Чейзом — погибли при пожаре тринадцать лет назад.
— При пожаре? — переспросил Чейз, содрогнувшись.
Была ли охватившая его дрожь просто рефлексом, приобретенным за те годы, что он занимался поиском убийц? Или этот холод, который сейчас пронизал его, что-то гораздо более личное, танец смерти внутри его, мучившая его иллюзия, что настанет день и он, посмотрев в глаза своим родителям, потребует от них ответа, почему они сделали то, что сделали?
Или это была лебединая песня другого призрака, маленького и более доброго, который уверял его в том, что однажды он посмотрит им в глаза и увидит там любовь? Ему стало еще холоднее, когда он подумал, что, возможно, уже заглядывал в глаза своим родителям. Наверняка они были среди ослепительных пар, присутствующих на Каннском фестивале. Вне всякого сомнения, они останавливались в роскошных апартаментах гранд-отеля «Карлтон», к которому его так сильно тянуло и название которого он присоединил к своему имени. Останавливался ли когда-нибудь их взгляд на нелюбимом беспризорнике, который стоял на бульваре и с восторгом глазел на богатую публику? Они бы, конечно, узнали его, зеркальное отражение их ненаглядного сыночка. А если бы узнали, может, убежали в ужасе, снова его отвергнув?
Мучительный образ родителей, проплывший перед его мысленным взором, внезапно сменился другим: их жуткой смертью в бушующем пламени.
— Что же произошло? — спросил Чейз.
— Они все вместе встречали День благодарения в охотничьем домике на озере Тахо. Дом был деревянный, и его быстро охватило пламя, которое, вероятно, разгорелось от искры, упавшей из камина. Брэд с Чейзом были в это время в казино, а их родители и дедушка крепко спали. — Джек замолчал, а когда заговорил снова, его голос был слишком спокойным: — Я говорил вам, что после окончания школы я больше никогда не видел Чейза, но однажды он дал о себе знать. Через три недели после того, как его родители сгорели на озере Тахо, погибли и мои родители. После хождения по магазинам за рождественскими подарками они завтракали в ресторане, и в это время туда вошел убийца и открыл огонь. Он убил тринадцать человек, после чего застрелился сам. Тогда я учился в Бостоне и ничего не знал о смерти родителей, пока Чейз не написал мне. Письмо было полно сочувствия и понимания, и это очень много для меня значило. Потом мы несколько раз писали друг другу, но со временем переписка прекратилась.
— Мне жаль ваших родителей, — сочувственно произнес Чейз. — Наверное, их смерть повлияла на ваше решение стать полицейским?
— Да, хотя я никогда об этом не говорил.
Джек и в самом деле никому не рассказывал об убийстве своих родителей, ни своим профессорам в Гарварде, когда это случилось, и ни единому человеку потом. Это было его личным делом, его личной трагедией, из которой пресса сделала бы сенсацию. Сейчас Джек поделился своей болью с Чейзом Карлтоном, хотя и сам не понимал, почему он это сделал, просто инстинкт подсказывал ему, что Чейз не из тех, кто много болтает.
— Мне кажется, что именно смерть родителей повлияла на решение Чейза ставить фильмы только со счастливым концом.
— Я тоже так думаю, — согласился Чейз, в голове которого промелькнуло: «…смерть родителей Чейза… смерть моих родителей».
С того момента, как Чейз увидел по телевизору новости, у него появилась уверенность, что он и Виктор Кинкейд близнецы, и, слушая рассказ Джека о своем брате, он окончательно это понял. Но где доказательства? Чейзу внезапно захотелось узнать как можно больше подробностей, помимо тех, что оба мужчины имели совершенно одинаковые лица, одинаково любили музыку и море и обладали даром к добру и злу.
— Родители Чейза, случайно, не французы? — спросил он.
— Нет, но родился он во Франции.
— Эта информация может оказаться полезной, — проговорил Чейз как можно равнодушнее. — Вы можете назвать мне дату и место его рождения?
— Они указаны в его файле. Сейчас посмотрю… Так, он родился в Сен-Жан-Кап-Ферра, одиннадцатого ноября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.
— Одиннадцатого ноября? — переспросил Чейз, надеясь, что внутренняя дрожь не отразилась на его голосе.
Его ум был сейчас удовлетворен, но новое доказательство вскрыло старые сердечные раны. Пообещав Джеку изучить всю информацию сразу же после ее получения, Чейз быстро попрощался с лейтенантом и повесил трубку.
Виктор Кинкейд родился одиннадцатого ноября, в тот самый день, когда Чейза нашли на рассвете возле маленькой церквушки. Чейз до сих пор думал, что он родился десятого или даже девятого ноября. Он всегда представлял себе, всегда надеялся, что ему был хотя бы один день от роду, когда родители оставили его, что они хоть немного переживали, приняв решение бросить его на произвол судьбы.
Но теперь он знал правду. Ему было всего несколько часов, когда родители от него отказались.
У родителей даже не было времени решить, что он достоин того, чтобы его оставили — или любили.
— Ты — ублюдок!
Услышав эти слова, произнесенные сквозь зубы, Чейз вскинул голову, встретился с прекрасными злыми глазами Ванессы и задумался над ее словами. Всю свою жизнь он был уверен, что так и есть на самом деле — ведь ублюдками называли в старину незаконнорожденных детей.
Будучи брошенным сиротой, он часто в своих мечтах создавал образы исчезнувших родителей. Люди, которые проводили каникулы на уединенных виллах в Кап-Ферра, были богатыми, известными аристократами. Воображение Чейза никогда не причисляло себя к ним. Без всякой тени сожаления он решил, что принадлежит к роду бедняков. Его родители были молодыми любовниками, которые жили в Сен-Жан, рыбацкой деревушке, гнездившейся в маленькой бухточке среди скал полуострова. Его мать была барменшей или цветочницей, а отец рыбаком. Они любили друг друга, любили глубоко и мечтали пожениться… но этот чудесный день так и не наступил. Вместо этого наступил день, когда утлая рыбацкая лодка его отца не вернулась из моря. Его мать была молодой, бедной, испуганной и убитой горем. Кто мог винить ее за то, что она оставила его в маленькой церквушке одного ночью? Она знала, что его найдут, позаботятся и…
С годами фантазия, которая позволяла покинутому и нелюбимому сироте любить своих родителей, становилась все более изощренной. Его отец на самом деле не погиб в море, а просто заблудился. Он вернулся в деревушку и как только встретился с женщиной, которую любил, они вместе отправились в сиротский приют спасать своего любимого сына.
Фантазия, что наступит день и его любящие родители найдут его, помогла ему выжить в жестокой жизни его детства. Он поклялся, что будет ждать их вечно, и временами только эта клятва и помогала ему жить. Но с каждым минувшим годом реальность его жизни становилась все более жестокой и радостная надежда его фантазии постепенно исчезала, а когда ему исполнилось тринадцать лет, он понял, что уже больше не может ждать, когда его наконец найдут. Он понял также, что должен спасать себя сам, потому и убежал, оставив в прошлой жизни свои фантазии и свои надежды.
Много раз красивая женщина говорила Чейзу Карлтону: «Ты ублюдок». И до сего момента он верил, что это так. Но сейчас он знал, что это всего лишь полуправда, точный портрет его холодного, если не сказать жестокого сердца, но это никак не связано с его происхождением. Он был законным сыном богатых и известных родителей, которые могли бы оставить его у себя, но почему-то не сделали этого.
Буря, поднявшаяся в его душе, никак не отразилась в его глазах. Чейз не мог позволить себе этого. Он с ледяным спокойствием оценивающе оглядел сердитую женщину, соблазнительно одетую в золотую парчу. Он забыл о назначенной встрече с Ванессой в оперном театре просто потому, что надолго погрузился в воспоминания о своей жизни, заново переживая ужасы и боль прошедших лет.
— Сколько сейчас времени?
— Почти одиннадцать. Я прождала до самого антракта, прежде чем отправиться к тебе.
Чейз поднялся с постели и с изяществом пантеры направился к ней.
— Мои намерения были самыми лучшими, — проговорил он голосом мягким, соблазнительным, но без тени раскаяния. Сейчас его серые глаза были холодны как лед, приказывая ей прекратить раздражаться и обещая взамен необузданную страсть, если она подчинится его приказу.
— Я ненавижу тебя, — заявила Ванесса мужчине, который насмехался над ней, давая понять, что не позволит ей прибрать себя к рукам, и в то же время напоминая, что могут его талантливые губы, руки и тело, если она захочет его.
Она почувствовала его обещанные ласки, ощутила прилив собственного желания еще до того, как его сильные гибкие пальцы дотронулись до ее лица.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она, сгорая от жгучего желания.
— Я знаю, — ответил Чейз, и его требовательные губы нашли ее рот.
У него промелькнула мысль: «Я заслуживаю, чтобы меня ненавидели», — но он быстро ее подавил. Сейчас ему нужно было лишь одно — убежать от собственных мыслей.
Сегодня ночью он окунется в удовольствие. А завтра?
Завтра он будет мучительно ждать информацию, которая должна поступить от Джека Шеннона. А когда она поступит, он с жадностью прочитает ее, чтобы знать все подробности из жизни его брата-близнеца. А четыре недели спустя он выйдет в море как Виктор Кинкейд… и попадет в объятия убийцы.
Когда гнев Ванессы растаял от его опытных ласк, он подумал о другой богатой и красивой женщине, с которой он мог бы заняться любовью. Разумеется, Джиллиан Кинкейд захочет заняться с ним любовью. Ведь он будет ее любимым мужем, чудом поднявшимся из водяной могилы, а он притворится, что ничего не помнит о своей прошлой жизни, а тем более о том, что случилось с ним в ночь, когда он исчез.
Он будет заниматься любовью с женой своего брата, внимательно наблюдая за ней, чтобы найти доказательства ее вероломства. Сможет ли предполагаемая убийца сохранить спокойствие и не выдать ужаса, когда ее будет ласкать неожиданно воскресший муж? Не похолодеет ли ее тело, когда она почувствует страстные ласки призрака?
Чейз будет заниматься любовью с женой своего брата, а одновременно постарается добыть подтверждение тому, что это она совершила убийство. Сможет ли он сдержать свой гнев, если вдруг окажется прав?
Он сможет. Чейз Карлтон всю жизнь контролировал себя и выработал в себе привычку оставлять в любой ситуации свои серые глаза непроницаемыми и подернутыми пеленой — как тот туман, в котором его брат нашел свою смерть.
Он будет контролировать свой гнев, и Джиллиан Кинкейд, сгорая от желания и ужаса, откроет ему свой дьявольский секрет.
Часы в элегантной гостиной мелодично пробили одиннадцать. Поминки по Виктору Кинкейду начались в четверг, в полдень, а сейчас был вечер субботы, и его уже никогда не будет с ними.
Джиллиан Кинкейд была не одна в гостиной своего дома в Белэр, но через невидимую стену боли, окружавшую ее, не могла пробиться даже безмерная любовь тех, кто сидел рядом с ней в тишине. Брэд, который был ей скорее братом, чем просто родственником, Эдвард, ее отец, которого она никогда по-настоящему не знала, и Клаудиа, которая когда-то спасла ей жизнь. Все, что осталось от ее семьи.
Это была вторая трагедия в ее жизни, и Джиллиан погрузилась в мучительную тишину. И хотя с того момента, как поступило известие о смерти ее мужа, Брэд, Эдвард и Клаудиа, не оставляя ее одну ни на минуту, говорили ей слова любви и утешения — эти слова до нее не доходили.
Но когда замолк бой часов, Джиллиан подняла головку, встряхнула роскошной гривой волос, закрывавших изумрудные глаза, и все увидели, что в них нет ни капли грусти. А когда она заговорила, ее голос был на удивление спокоен:
— Вам всем пора расходиться по домам.
— А тебе надо лечь спать, дорогая, — нежно заметила Клаудиа. — Но почему бы мне и Эдварду не остаться с тобой еще на одну ночь?
— Нет, — возразила Джиллиан. — Спасибо. Со мной все будет хорошо.
— Джиллиан…
— Все будет хорошо, папа, — твердо повторила она. Но, увидев усталость и боль на красивом лице отца, мягко добавила: — Тебе надо как следует отдохнуть.
— Нам всем надо отдохнуть, — вздохнула Клаудиа, с любовью посмотрев сначала на мужа, потом на падчерицу. Немного поколебавшись, она спросила: — Ты помнишь, что завтра на студии поминальная церемония?
— Да, я помню. В четыре.
— Ты можешь не присутствовать там, Джиллиан.
— Нет, я приеду обязательно.
— Почему бы мне не остаться с тобой? — предложил Брэд. — Я провел столько ночей в гостевой комнате, что кровать стала мне как родная.
Он произнес эти слова спокойно, но они послужили напоминанием о временах, которые никогда не вернутся. Брэд пришел к ним в гости после просмотра нашумевшего фильма, и они, отметив это событие шампанским, предложили ему остаться на ночь, а не ехать по продуваемой ветрами дороге, которая вела к его дому.
Когда на красивом лице Брэда появилось сочувственное выражение, Джиллиан подумала, как хорошо, что она может смотреть на него без мучительного воспоминания о Чейзе. Все говорили, что кузены очень похожи, и это было правдой только на расстоянии. Появляясь вместе — оба высокие, темноволосые, красивые и властные, — они очень походили друг на друга. Но если они стояли рядом с ней, она видела, как отличаются друг от друга двоюродные братья. Глаза Брэда были темно-голубыми, почти темными в отличие от серых глаз Чейза; на губах Брэда часто играла улыбка, в то время как губы Чейза были всегда поджаты. Брэд был веселым парнем, легким в общении, уверенным в себе и не таким беспокойным, как Чейз.
Именно потому, что Джиллиан не видела потрясающей схожести, которую видели другие, она открыто смотрела в лицо кузену мужа, с мечтательной улыбкой вспоминая время, которое они проводили втроем, и могла признаться Брэду, что благодарна ему за дружбу, не опасаясь, что он поймет ее неправильно. Выражение лица Брэда сказало ей, что он все понимает, и ее лицо снова приняло горестное, но в то же время решительное выражение.
— Нет, Брэд. Спасибо тебе, но мне и правда хочется побыть одной. И кроме того, я вовсе не одна. Со мной Энни.
Услышав свое имя, охотничья собака, лежавшая свернувшись клубочком у ног Джиллиан, подняла голову. Джиллиан ласково погладила ее и, посмотрев на любимые встревоженные лица окружавших ее родных, храбро улыбнулась:
— Все будет хорошо.
После того как все ушли, Джиллиан вышла в благоухающий розами сад и застыла, глядя на сверкающее звездами небо. Вдали лежал океан, бескрайний, черный и такой холодный.
«О, Чейз!» — кричало ее сердце, а мысли вертелись вокруг вечера вторника. Его образ стоял перед ее взором как живой: красивое лицо, искаженное от ее жестоких слов; серые глаза, вспыхнувшие от гнева, когда он понял, что она настроена решительно; а потом знакомая ей нетерпеливость, погнавшая его прочь из дома в тот момент, когда она уже решилась поделиться с ним накопившейся в ее сердце горькой правдой и постараться выяснить, что его так гнетет.
Она снова и снова прокручивала в уме их разговор.
«— Дай мне еще один шанс, Джилл.
— Как я могу? — спросила она, надеясь, что он поможет ей найти выход из положения.
Но в ответ она услышала его просьбу:
— Пожалуйста, подумай, прежде чем решать окончательно.
Но еще до того, как она смогла ответить, его нетерпеливость, которую она так хорошо знала и так ненавидела, в который уже раз погнала его из дома и от нее. Джиллиан знала, что он уйдет, прежде чем услышала его голос:
— А сейчас я должен уйти.
— Куда? — потребовала она ответа, хотя хорошо знала, что Чейз отправится на свою яхту, чтобы уплыть, убежать — как всегда.
— Я должен уйти, — повторил он, не отвечая на ее вопрос. — Ты дождешься меня? Пожалуйста, подожди, пока я вернусь. Тогда мы и поговорим. Я обещаю. Джилл? Джиллиан?»
Она ответила на эту отчаянную мольбу Чейза равнодушным молчанием, вызванным ее гневом и болью… И он, не получив ответа, ушел навсегда.
И сейчас, вытирая набежавшие слезы, она шептала, глядя на темное, усыпанное звездами небо:
— Я ждала тебя, Чейз. Мне хочется надеяться, что ты почувствовал это… и что, умирая, ты знал, что я всегда любила тебя.
— Я боюсь за нее, Клаудиа, — признался Эдвард жене.
Они лежали в постели в своем доме в Брентвуде, и она нашла успокоение в его объятиях.
— Думаю, она сильнее, чем кажется.
— Это из-за него, — с горечью ответил Эдвард. — Ей было необходимо стать сильной, чтобы прожить с ним последние шесть лет. Наверное, я допустил ошибку, не предупредив ее, что для нее будет лучше, если она не свяжет с ним свою жизнь.
— Большую ошибку, — согласилась Клаудиа, содрогнувшись от горя при мысли о сыне и о том, что могло бы быть и чего уже никогда не будет.
Клаудиа знала, что должна скрывать свое горе от человека, который с такой нежностью держал ее в своих объятиях. Она рассказала Эдварду много правды об умной, но нелюбимой девочке-сироте, какой она когда-то была. Но она никогда не рассказывала ему о близнецах-сыновьях, которых она родила для Рейчел и Виктора Кинкейда, и не рассказывала об этом даже тогда, когда Джиллиан неожиданно встретила и влюбилась в близнеца, который родился первым.
Лежа в объятиях мужчины, которого она любила и который сейчас наверняка думал о том, какое несчастье принес ее сын его дочери, она вспоминала тот счастливый ноябрьский рассвет, который встретил ее новорожденного сына радужным обещанием счастья и любви. В тот день Клаудиа поклялась Виктору Кинкейду, что никогда не потребует вернуть ей ребенка. И она сдержала это обещание даже тогда, когда брак с Эдвардом привел ее в Лос-Анджелес.
Она читала все статьи о блестящем молодом киномагнате и долго рассматривала фотографии мужчины, который был таким же красивым, как и его отец; и она радовалась и гордилась его чудесным даром дарить миру фильмы, полные любви и надежды. Но даже тогда она не нарушила своей клятвы. Ей не хотелось разбивать светлые иллюзии своего сына и порочить дорогие ему воспоминания о трагически погибших родителях в охотничьем домике на озере Тахо в День благодарения.
Клаудиа поклялась никогда не раскрывать правду своему сыну, но в душе всегда хранила надежду, что настанет день и она его встретит. Это было фантастическое желание. Она понимала, насколько мал шанс, что когда-нибудь сведет выдающегося киномагната и хирурга. И все-таки однажды судьба предоставила ей этот шанс.
Случилось так, что на одном из многочисленных благотворительных вечеров Виктор Чейз Кинкейд случайно познакомился с Клаудией Грин Монтгомери. Этот случай перевернул всю ее жизнь. Наконец-то после стольких лет она встретилась с сыном.
Но ничего хорошего не было в том, что красивая молодая, но очень застенчивая девушка, доводившаяся ей падчерицей, мечтавшая посвятить свою жизнь обучению детей бедняков, случайно познакомилась с самым завидным в южной Калифорнии женихом и мало того — вышла за него замуж.
Шесть лет назад, сияющим июньским днем, Джиллиан сообщила им по телефону, что она хочет познакомить отца и мачеху с одним человеком. Клаудиа и Эдвард ждали их с нетерпением и надеждой, потому что никогда раньше они не слышали у Джиллиан такого счастливого голоса.
Когда Виктор Кинкейд появился в их гостиной, сердце Клаудии остановилось: она решила, что он пришел сказать, что знает правду о своем рождении. Но эта встреча не стала воссоединением матери и сына. Сюрприз состоял в том, что невинная двадцатитрехлетняя школьная учительница и преуспевающий двадцативосьмилетний киномагнат полюбили друг друга. Джиллиан и Чейз познакомились всего неделю назад, но уже знали, что всегда будут вместе.
Радостное выражение на лице Джиллиан было зеркальным отражением лица молодого человека. Клаудиа тоже испытала радость — радость и слезы, когда сначала обняла падчерицу, которую любила как родную дочь, а затем мужчину, сына, которого она никогда не держала на руках.
Брак Чейза и Джиллиан Кинкейд начался с такой любви и такого счастья, что им, казалось, не будет конца… Но все вышло по-другому. И все из-за Чейза, из-за смены его настроений, его нетерпеливости, его мрачного гнетущего молчания.
Сын Клаудии Грин унаследовал красоту своего отца и его блестящий ум. Но Клаудиа с печалью обнаружила, что дух одиночества, который поселился в ее юном сердце, когда она носила его, передался Чейзу. Клаудиа знала, что этот дух можно изгнать. Ее спасла любовь Эдварда. Если бы только Чейз позволил Джиллиан спасти его своей бесконечной любовью… Но нет, он пренебрегал этой потрясающей любовью, и временами казалось, что он делает это нарочно, словно пытаясь доказать Джиллиан, что он ее недостоин.
Бывали времена, когда Джиллиан и Чейз были очень счастливы. Это было похоже на солнце, выглядывающее из-за туч, но затем внезапно и без видимых причин начиналась полоса отчуждения.
А теперь Чейз ушел из жизни, и со временем Джиллиан найдет в себе силы откликнуться на новую и счастливую любовь. Но для Виктора Чейза Кинкейда никогда уже не будет другой любви, другого счастья. Для него навсегда останется лишь темнота.
— Клаудиа? — с нежностью окликнул ее Эдвард, нарушив тяжелое молчание. Может быть, ее ужаснули его жестокие бессердечные слова, что смерть его зятя была к лучшему? Нет, решил он, заглянув ей в лицо. Она не выглядела потрясенной. Она была печальной и странно испуганной. — Что с тобой, дорогая?
Клаудиа подумала, что сделал бы Эдвард, если бы она правдиво ответила на его вопрос, признавшись, что она мать человека, который наполнил жизнь его любимой дочери печалью, а своей трагической смертью погрузил ее, Клаудию, в воспоминания о той трагедии, которая однажды уже произошла в ее жизни. Эта трагедия и свела Клаудию с Эдвардом, и по прошествии стольких лет ей не давала покоя мысль, что Эдвард полюбил ее в благодарность за то, что она сделала для Джиллиан.
Женщина, которая до встречи с Эдвардом жила в уверенности, что она не заслуживает любви, сейчас боялась испытывать на прочность силу этой любви к ней. Если она расскажет ему правду, сумеет ли он побороть свой гнев к Чейзу и разделит ли ее горе по сыну, жизнь которого была такой счастливой и так ужасно оборвалась? Или раскрытие ее тайны станет концом их любви?
Клаудиа не знала ответа.
Зато она знала, чем рискует, и не могла себе этого позволить.
— Думаю, дорогой, я просто нуждаюсь в твоих крепких объятиях, — ответила она наконец.
Эдвард притянул ее к себе еще теснее, убаюкивая и успокаивая. Но даже в его нежных объятиях Клаудиа не забывала, что между ними лежит ее тайна, невидимая, но грозящая разрушить ее жизнь.
— Лейтенант Джек Шеннон хочет вас видеть, мисс Уиндзор, — сообщил охранник по внутренней телефонной связи.
Даже через тридцать два этажа телефонной связи между вестибюлем многоквартирного дома и ее роскошным пентхаусом Стефани услышала в его голосе возбуждение. Красивый лейтенант по раскрытию убийств был ей хорошо известен. Нищий мальчишка, получивший высшее образование на юридическом факультете Гарварда, стал легендой в этом городе легенд, самой яркой звездой в блестящем созвездии. Для многих адвокат, который по какой-то загадочной причине оставил свою доходную практику, чтобы стать полицейским, был персоной более интригующей, чем большинство голливудских знаменитостей.
Джек Шеннон обладал шестым чувством на убийства и был безжалостен и абсолютно бескомпромиссен в преследовании криминальных элементов. Говорили, что он не становился добрее, даже если дело касалось женщин. Конечно же, женщины интересовались красавцем лейтенантом, но ни одной из самых блистательных голливудских звезд и ни одной из самых богатых наследниц не удалось надолго удержать его около себя. Нельзя сказать, что они не пытались. Какой бы потрясающе неутомимой ни была его страсть в постели, она не шла ни в какое сравнение с его страстью к работе. Человек, который с завидным терпением искал ключ к раскрытию убийства, не проявлял такого терпения, когда дело касалось личных отношений.
Лейтенант Джек Шеннон ни разу еще не позволил убийце уйти от возмездия. Его любовницей, его женой была работа, ей он отдавал все свои силы, и безжалостно покидал женщину, как только узнавал о том, что в городе появился очередной убийца.
И вот человек, который разбивал сердца женщин с таким же хладнокровием, с каким ловил убийц, пришел, чтобы увидеть ее; и Стефани, зная причину его появления, испытывала некоторое раздражение, оттого что он вторгся к ней без предупреждения, и именно сейчас, когда ей нужно было сосредоточиться, чтобы придумать слова утешения, которые она скажет Джиллиан.
— Мисс Уиндзор? — прервал ее молчание охранник.
— Да. Хорошо. Пусть поднимается ко мне.
Ожидая Джека Шеннона, Стефани заставила себя отбросить мысли о женщине, которая когда-то была ее подругой — единственной верной подругой в ее жизни, — и стала думать о том, что она ему скажет. Она уже давала показания офицеру, который допрашивал ее после того, как она позвонила в полицейский участок. С благоговением в голосе офицер сообщил ей, что, возможно, сам лейтенант захочет с ней поговорить.
И вот сейчас «сам лейтенант» поднимался к ней в пентхаус, даже не потрудившись предварительно позвонить, чтобы узнать, может ли она уделить ему время. Как бы Стефани хотелось, открыв ему дверь, заявить, что он пришел не вовремя, что обязан был предварительно согласовать с ней день и час, и если он снова посмеет явиться без предупреждения, она просто выставит его вон.
Но Стефани не могла позволить себе произнести нечто подобное, так как это будет связано с эмоциями, а эмоции — она всегда знала это — самый большой ее враг.
Поэтому, когда, услышав звонок, Стефани распахнула дверь, она приветствовала его вежливо, но недружелюбно и постаралась сменить выражение раздражения, которое отражалось в ее выразительных сапфировых глазах, на, как она надеялась, холодное презрение к нему.
Это презрение относилось только к самоуверенности лейтенанта, но никак не к его внешности. Джек Шеннон был красив, как большинство мужчин в Голливуде, но, кроме этого, казался намного очаровательнее большинства мужчин, так как был высок, самоуверен и обладал большим жизненным опытом. Черты его точеного лица под шапкой темно-каштановых волос выражали силу, ум и гордость, а красивые темно-голубые глаза смотрели на женщин бескомпромиссно, как и на преступников. К тому же на нем был элегантный костюм, сшитый у самого известного модельера.
— Мисс Уиндзор. — Джек слегка склонил голову, отвечая на приветствие.
По его холодно-голубым глазам и небрежной, но сексуальной улыбке она не смогла понять, относится ли он к числу ее поклонников. Но Джек был ее поклонником. Он с интересом смотрел сериал «Состав преступления», где Стефани Уиндзор играла роль лейтенанта по раскрытию убийств Кассандру Баллингер — вымышленный образ женщины, в отличие от реального Джека Шеннона такой же красивой, как и он сам, упорной, умной и человечной. Для Стефани это была роль, претендующая на приз «Эмми», но для Джека это была просто жизнь. Сначала он смотрел сериал, чтобы увидеть одну из самых известных актрис Голливуда, но потом Кассандра Баллингер его заинтересовала. Для него оказалось большой неожиданностью, что его так зацепил вымышленный образ лейтенанта по раскрытию убийств. Но Джек не поделился своими впечатлениями с актрисой, которая играла эту роль. Стефани Саманта Уиндзор была в первую очередь богатой наследницей, а уж потом актрисой.
Лейтенант Джек Шеннон мог бы слегка пофлиртовать с этой наследницей-актрисой, но в то же время он был абсолютно уверен, что она никогда по-настоящему ему не понравится и он не сможет ей доверять.
Наследница-актриса сейчас стояла перед ним в грациозной позе, и вдруг Джек осознал, что в жизни она еще красивее: ее волосы были такими же темно-каштановыми, как и у него, с золотистыми прядями, похожими на солнечные лучи. Ее прекрасное лицо было таким же умным и гордым, как и у него; ее глаза, как и у него, были голубыми, но в отличие от его глаз цвета темно-голубой глубины океана они были сапфировыми, как летнее небо.
Когда эти удивительные глаза посмотрели на него оценивающе и презрительно, он увидел в них ранимость, словно на яркое голубое небо набежало облачко. Джек видел это легкое облачко в глазах лейтенанта Кассандры Баллингер. Но тогда это облачко служило выражением доброты. А в актрисе-наследнице было что-то фальшивое, что его раздражало. Стефани Саманта Уиндзор пыталась его обезоружить, напустив тень ранимости в свои прекрасные голубые глаза.
Но Джека не так-то легко было обезоружить, когда он испытывал раздражение. А сейчас он его испытывал, но постарался подавить в себе это чувство и вежливо произнес:
— Прошу извинить меня за визит без предупреждения. Просто я был в этом районе и действовал импульсивно. Я ценю ваше согласие увидеться со мной.
— Я рада вас видеть, — вежливой формулой ответила Стефани. Это была та Самая фраза, которую она могла произнести, не думая и не репетируя, и которая позволила ей тщательно подобрать последующие слова: — Я уже рассказала офицеру все, что знаю.
— Да, — ответил Джек, испытывая новый прилив раздражения от ее неторопливой, лишенной эмоций речи. Он позволил себе выпустить это чувство наружу, правда, прикрыв его небрежной, но весьма сексуальной улыбкой, когда дал ей понять, что он тоже знаменитость в этом городе звезд: Я подумал, что вы будете разочарованы, если я не поговорю с вами лично.
Джек ожидал, что его язвительное замечание, произнесенное столь любезно, обезоружит или хотя бы рассердит ее. Но Стефани не рассердилась. Ее ярко-голубые глаза вспыхнули, замерцали, а на красивых губах появилась очаровательная улыбка, и этим она обезоружила Джека.
Пока Джек ждал, когда же за ее очаровательной улыбкой и просветленным взглядом последует любезный ответ, он почувствовал в себе сильное желание сверкнуть остроумием, поиграть словами, устроить эдакое словесное па-де-де. Но она, словно почувствовав его желание, внезапно сникла, мерцание в глазах исчезло, в них вернулась привычная ранимость, и Джек внезапно сконфузился и покраснел. Неужели эта ранимость в ее глазах была подлинной?
Выпустив ее из-под своего пристального и, возможно, причиняющего ей беспокойство взгляда, Джек стал разглядывать ее великолепное черно-белое льняное платье, такое же элегантное и официальное, как и его собственный костюм.
— Я пришел в неудобное для вас время? — спросил он, снова посмотрев ей в глаза. — Вы собирались уходить?
— Я должна уйти через полчаса, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Но до этого я с удовольствием с вами поговорю.
— Хорошо. — Джек улыбнулся нежной, лишенной насмешки улыбкой, удивляясь своему необъяснимому, но сильному желанию ее подбодрить. — Спасибо.
— Пожалуйста, — ответила Стефани.
Повернувшись, она повела его в гостиную, роскошную комнату, выдержанную в теплых персиково-кремовых тонах, из которой открывался потрясающий вид на запад — на Санта-Монику и простиравшийся вдали океан.
Джек подождал, когда она сядет, затем сел сам и достал из кармана пиджака маленькую записную книжку. В ней содержались аккуратные записи показаний Стефани, данные ею офицеру полиции днем в четверг, через одиннадцать часов после обнаружения мертвого тела Дженин Роли, последней жертвы душителя гитарной струной, и через сорок часов после того, как она была задушена. Это убийство произошло во вторник вечером. А в четверг Стефани позвонила в полицейский участок и сообщила, что она обедала с Дженин во вторник, незадолго до того, как ее убили. Ее звонок принял один из помощников Джека, поскольку сам он в это время отсутствовал, занимаясь расследованием исчезновения Виктора Чейза Кинкейда.
— Давайте посмотрим, — начал Джек, заглядывая в свои записи, хотя и знал их наизусть. — Вы и мисс Роли обедали вместе в Чарт-Хаусе в Малибу. — Оторвавшись от своих записей, он заглянул в ее испуганные глаза. — Почему?
— Почему? — удивленно переспросила Стефани.
Переспрашивать было у нее еще одним приемом, чтобы оттянуть время и подобрать нужные слова. Ответ на вопрос Джека пришел быстро, продуманно и романтично: из-за океана, чаек, паривших высоко над водой и радостными криками приветствующих свободу, из-за мощного шума прибоя и серебристого света луны, отражавшегося в черной воде океана. Но всю эту романтику Стефани выразила в кратком и смиренном ответе:
— Из-за вида на океан.
Джек улыбнулся. Он любил Чарт-Хаус по той же самой причине. Тогда он уточнил свой вопрос:
— Я спрашиваю, почему вы двое вместе обедали в тот вечер? Вы были близкими подругами?
— Близкими подругами? — снова переспросила Стефани. Подумав, она ответила: — Нет. Мы скорее были коллегами, чем подругами.
— Почему вы вместе обедали во вторник?
— Это имеет значение?
— Все имеет значение, когда совершено убийство, — ответил он спокойно, а потом мягко добавил: — Вы это знаете, лейтенант Баллингер.
Красивую актрису, похоже, удивила его мягкость, граничащая с нежностью. Она смутилась и задумалась, подыскивая ответ. Наконец она проговорила:
— Дженин хотела обсудить со мной роль, которую ей предложили.
— Какую роль?
Все связанное с убийством имело значение, но нерешительность Стефани, ее тщательно подбираемые слова на его почти не относящиеся к делу вопросы разожгли любопытство Джека и вызвали очередную вспышку раздражения. Не играет ли она с ним? Может, она раздумывает, поделиться с ним важной информацией или не стоит? Уже более жестко он повторил:
— Все имеет значение, когда совершено убийство. К тому же, мисс Уиндзор, вы были последней, кто видел Дженин живой.
Это замечание вызвало целую бурю в сапфировых глазах, вспышку гнева, возмущения… Но все это быстро сменилось неуверенностью. Джек ждал, желая услышать такой же правдивый ответ, какой правдивой была смена эмоций в ее глазах.
Но Стефани сумела справиться с собой и спокойно ответила:
— Я была предпоследней, кто видел ее живой, лейтенант.
Джека такой ответ удовлетворил. Его замечание было намеренно провокационным, и она поддалась на эту провокацию; но вместо того чтобы позволить неосторожным словам слететь с ее красивых породистых губ в виде потока справедливого негодования, она, прежде чем говорить, подавила в себе эмоции. Провокация имела целью заставить ее более подробно рассказать об их обеде с Дженин, а вовсе не включать ее в число подозреваемых. Все знали, что жертвы душителя гитарной струной не были изнасилованы, но все же, несмотря на отсутствие сексуального насилия, существовало предположение, что этот монстр был, как и все серийные убийцы, мужчиной. Кроме того, Джек с присущей ему дотошностью выяснил, что Стефани Уиндзор имела железное алиби на тот день, когда убийца задушил свою жертву, поскольку снималась в заключительной серии «Состава преступления».
Сейчас он улыбался красивой женщине, которая поддалась на его провокацию, но старалась держать ситуацию под контролем.
— Пусть будет предпоследняя, — легко согласился он. — А какую роль вы обсуждали?
— Главную роль в фильме «Путешествия сердца».
Джек слышал об этом фильме. И хотя фильм должны были запустить в производства только следующей весной, голливудская пресса уже раздула шумиху вокруг него, предрекая ему кассовый успех. Те, кто читал занимательный сценарий известного писателя А.К. Смита, говорили, что в нем описывается богатая событиями и берущая за душу история женщины. Поэтому роль главной героини была для многих актрис Голливуда пределом мечтаний.
— Почему Дженин захотелось поговорить с вами об этой роли?
— Потому что именно я рекомендовала ее на эту роль.
— Кому вы ее рекомендовали?
— Брэду Ланкастеру и Чейзу Кинкейду.
Это могло означать только одно: эту роль предложили самой Стефани, но она от нее отказалась. Голливуд славился загадочными историями и интригами, выдуманными журналистами, чтобы поддержать популярность своих звезд, но самой загадочной историей был отказ Стефани Уиндзор сниматься в этом фильме. Если бы она захотела сниматься, серебро было бы ей обеспечено. Но по причинам, известным только ей, она часто отказывалась от фильмов, включая и этот, хотя благодаря ему она могла бы претендовать на одну из лучших ролей.
«Почему?» — спрашивал себя Джек, хорошо понимая, что она не расскажет ему об этом. Было трудно доказать, что ее карьера как-то связана с убийством Дженин Роли, и еще труднее было получить ее ответы на задаваемые вопросы. Однако Джек надеялся, что ему удастся заставить ее ответить по крайней мере на один, не связанный с убийствами душителя вопрос, относящийся совсем к другой смерти — другому убийству, — которое произошло в тот же вечер вторника.
— Вы хорошо знали Чейза Кинкейда?
Вопрос вызвал у нее замешательство и что-то большее, что Джек расценил как печаль.
— Нет, — тихо ответила Стефани. — Я встречалась с ним только раз, два месяца назад.
— Когда Брэд и Чейз предложили вам роль в фильме «Путешествия сердца»?
Стефани кивнула, затем спросила:
— У вас есть еще вопросы, касающиеся моего обеда с Дженин?
— Да, — кивнул он, подумав при этом: «Но мне бы также хотелось знать, почему вы так явно опечалены смертью человека, которого едва знали?» — Согласно отчету офицера полиции, вы и Дженин ушли из ресторана вместе примерно в половине девятого…
— Да, — с явным облегчением согласилась Стефани. Наконец он начал задавать вопросы, на которые у нее были заготовлены ответы. — Машин на тихоокеанской автостраде было мало, поэтому около девяти мы уже были у ее дома в Санта-Монике.
— В докладе говорится, что вы наблюдали, как она вошла в дом.
— Я наблюдала, пока входная дверь за ней не закрылась.
— И вы не видели никого в подъезде или около дома? Вы в этом уверены?
Стефани колебалась, но не потому, что ей нужно было время продумать свой ответ, а потому, что она снова вспоминала ту сцену в деталях, чтобы ничего не упустить, отвечая на вопрос. За последние несколько дней она проделывала это сотни раз и вспоминала всегда одно и то же. Она смотрела, как за Дженин закрылась стеклянная входная дверь. Вот она повернулась и весело помахала ей в знак признательности за роль, которая была для нее жизненно важной, и благодаря за то, что Стефани по своей доброте не уезжает, а ждет, пока она не войдет в дом и не окажется в безопасности — в том самом месте, где несколькими минутами позже ее так ужасно убили.
— Я абсолютно уверена. — Затем с задумчивым видом Стефани задала вопрос, который очень долго вынашивала, но не решилась задать при первом допросе: — Это означает, что душитель либо живет в том же доме, либо он был ей хорошо знаком и она впустила его в квартиру, не так ли?
— Думаю, что так. По ряду причин я считаю, что скорее верна последняя версия. Она, случайно, не говорила, что у нее возникли с кем-нибудь проблемы — возможно, охлаждение ее друга или ссора с коллегой?
— Нет. Никаких ссор с коллегами обоего пола. Единственный человек, о котором она рассказывала, был ее жених.
Джек мрачно кивнул. Именно жених обнаружил тело, когда вернулся из Нью-Йорка в среду вечером. Его не было в городе, когда убили его невесту, но даже если бы у него не было алиби и даже если бы он был актером, Джек видел его страдания и ничуть не сомневался, что он не был замешан в убийстве женщины, которую так сильно любил.
Дженин Роли была убита именно душителем, а не своим женихом или каким-то другим убийцей. Глубокие ужасные раны на шее от трех гитарных струн были нанесены тем же монстром, который совершил аналогичное убийство четырех других женщин. Были и другие страшные детали, известные только полиции. У каждой жертвы душитель забирал в качестве сувенира левую серьгу, а вместо нее оставлял другую — бриллиантовую, в полкарата. Бриллиант, найденный в левой мочке уха первой жертвы, убитой после Дня святого Валентина, был безупречен. Качество бриллиантов у следующих четырех жертв было хорошим, но не более того. В Лос-Анджелесе, городе богачей, бриллиантовые серьги носили многие.
Уникальной подписью душителя была сверкающая драгоценность, но она не давала ключа к разгадке его личности. Убийство Дженин Роли имело, однако, большое значение. Убив ее в собственной квартире, душитель нарушил свою привычку убивать своих, по всей вероятности, случайных жертв вне дома: на освещенной территории около сквера, на пляже за пирсом Санта-Моники, на аллее за «Китайским театром Граумана»[4], у западного входа в Белэр.
Душитель действовал весьма неосторожно, убивая женщин там, где могли оказаться свидетели его жестокости, но до сих пор он вел себя как обычный серийный убийца, который никогда раньше не встречался со своей жертвой. Сейчас, убив очередную женщину в квартире, куда его легко впустили, он расширил рамки своей самоуверенности. Конечно, существует вероятность, что он и Дженин Роли не были знакомы и он проник к ней хитростью; но если она его знала, то это было новым шагом в том терроре, который с ужасающей последовательностью повторялся каждый третий вторник, начиная с пятнадцатого февраля, между девятью и десятью часами вечера.
— Она не упоминала никакого другого мужчину, кроме своего жениха?
Стефани тянула время, загадочно улыбаясь. Это тоже было одним из ее приемов. Обычно мужчины, которым она улыбалась такой улыбкой, уже не слушали слов, которые она им говорила, или не замечали, что она им вовсе не ответила. Но внимательные темно-голубые глаза, которые смотрели на нее сейчас, требовали ответа.
— Женщины могут провести целый вечер, не говоря о мужчинах, лейтенант.
— Конечно. — Улыбка Джека была такой же провоцирующей, как и у Стефани.
— Если у вас нет других вопросов, лейтенант, то мне действительно пора уходить.
— Хорошо. И последний вопрос. Вы не помните, как Дженин была одета?
«Да, я помню, офицер полиции уже задавал мне этот вопрос. Он даже сказал мне, что на ней было то самое платье, в которое она была одета, когда мы обедали».
Стефани могла бы не повторять информацию, но ей было гораздо легче снова произнести те же слова, нежели подбирать новые, чтобы посоветовать Джеку Шеннону более внимательно читать отчет полицейского.
— Платье бирюзового цвета с ярким шарфом на талии.
— А серьги? — небрежно спросил Джек, зная, что этот вопрос ей раньше не задавали.
«Зачем намеренно подчеркивать важность серег? — ответил офицер на вопрос Джека, подтвердив тем самым, что этого вопроса он не задавал. — Кроме того, — добавил он, — они знают, какая серьга была в правом ухе Дженин и что было оставлено в ее левом ухе». Все это так, но лейтенант Джек Шеннон потому и считался лучшим в Лос-Анджелесе полицейским, что дважды проверял даже самые незначительные детали.
— Серьги? — переспросила Стефани. С минуту у нее ушло на то, чтобы восстановить в памяти образ Дженин, и несколько минут, чтобы подобрать нужные слова. Наконец медленно, тщательно выговаривая слова, она ответила:
— В ее правом ухе была золотая звезда, а в левом — серебряный полумесяц.
Джек кивнул, словно подтверждая то, что он уже знал. Но, по правде говоря, ему сейчас стала известна подробность, которую знали только он, Стефани и убийца. Это была небольшая, но существенная деталь, которая выделяла реального убийцу из всех самозванцев, приписывающих себе убийства, которых они не совершали, или играющих в кошки-мышки с заваленным работой полицейским департаментом. Даже если подробности о серьгах пяти жертв просочатся в прессу, только убийца будет знать, что парой золотой звезде был серебряный полумесяц.
— Могу я вас подвезти?
— Подвезти?
— Судя по тому, как вы одеты, я решил, что вы собираетесь на поминальную церемонию по Чейзу Кинкейду. — Джек видел, что попал в точку. Он также видел, что Стефани ждала, что он добавит: «…несмотря на то что вы встречались с ним только раз». Подавив в себе это желание, Джек спросил: — Почему вы едете туда?
— А почему вы?
— Потому мы с Чейзом вместе учились в средней школе. Правда, это было давно, но он был моим другом. А почему вы? Из-за Брэда? — Прочитав в ее глазах ответ «нет», он снова спросил: — Из-за Джиллиан?
— Да. — Стефани перевела дыхание. — Когда-то давно, как и вы с Чейзом, мы были подругами.
— Как давно? — уточнил Джек.
— Я не виделась и не разговаривала с ней вот уже пятнадцать лет, — медленно проговорила Стефани.
— Но вы собираетесь на церемонию ради нее. Почему?
— Потому что я знаю, что смерть мужа для нее сильное потрясение.
— Вы это знаете, несмотря на то что не виделись с ней пятнадцать лет?
— Да. — Твердая уверенность была в сапфировых глазах Стефани, когда она встретила скептический взгляд его темно-голубых глаз. — Да.
— Хорошо. Так вас подвезти?
— Я бы предпочла добраться сама.
— Тогда увидимся там, на церемонии, — легко согласился Джек.
«Стефани Саманта Уиндзор, я буду внимательно наблюдать за вашей встречей с бывшей подругой, потому что вы, как и Джиллиан Кинкейд, судя по всему, скрываете от меня очень важную правду».
Стефани не поехала с лейтенантом на студию «Трипл Краун», но и одна она туда тоже не поехала. Вместо этого она каталась по городу на лимузине, отгороженная от окружающего мира затемненными стеклами, что позволяло ей полностью погрузиться в собственные мысли. Она сидела в королевской позе, выпрямив спину, гордо вздернув подбородок и сложив на коленях затянутые в белые перчатки руки. Именно в такой позе она сидела двадцать лет назад на софе в гостиной дома Джиллиан Монтгомери, когда они впервые встретились…
— Привет.
Стефани не слышала шагов по ковру за своей спиной, но повернулась на звук голоса. Девочка была ее возраста — девяти лет, — но на этом сходство и заканчивалось. Стефани была красавицей с момента рождения, а эта девочка, несмотря на ее огромные потрясающие зеленые глаза и гриву темно-рыжих волос, была откровенно некрасивой. Некрасивость, улыбка и что-то еще отличало ее от Стефани, и когда она заговорила, различие стало еще очевиднее: она была словоохотливой.
— Меня зовут Джиллиан, — представилась она, плюхаясь на софу рядом со Стефани. — Ты здесь, чтобы увидеться с моей мамой? Твои родители сейчас разговаривают с ней?
Стефани ответила единственным способом, каким могла: она кивнула.
Джиллиан посмотрела на красивую и такую печальную девочку, и ее собственная застенчивость отошла на второй план, уступив место желанию ей помочь.
— Отлично, — начала она с серьезным видом, в котором не было ни капли разочарования. — Моя мама логопед, но так как я не вижу, чтобы тебе делали операцию рта, то, возможно, у тебя проблемы с заиканием. Это так?
Стефани в ответ снова кивнула, на этот раз еще печальнее, так как ей пришлось молча подтвердить свой секрет, который был таким позором для нее и таким разочарованием для ее родителей. Она была их золотой девочкой, их единственным ребенком, и предполагалось, что она будет самим совершенством. Ее внешность была необыкновенной, такой же редкой и исключительной, как богатство и привилегии, для унаследования которых она и родилась. Стефани Саманта Уиндзор, наследница роскошных отелей «Уиндзор», была вызывающе красивой и чрезвычайно воспитанной, как и положено в среде очень богатых людей. Но она не могла говорить, не могла произнести ни единого слова без заикания, не могла даже назвать свое красивое, но такое трудное имя, и чем больше она старалась, тем хуже у нее получалось, делало речь невозможной, что еще сильнее разочаровывало ее родителей.
Она побывала у всех лучших терапевтов, но никакого прогресса они не добились, потому что она боялась еще больше разочаровать своих родителей и окончательно их оттолкнуть. Последние полтора года она провела в полном молчании в особняке на Холмби-Хиллз и в школе-интернате, куда ее поместили в качестве наказания за позорное несовершенство, с которым, по мнению ее родителей, она просто не хотела бороться.
Сейчас она была здесь с родителями, и для Стефани это было скорее грозным предзнаменованием, чем последней надеждой. Но можно ли наказывать больше, чем она уже была наказана? Может ли быть сильнее боль, от которой разрывалось ее сердце, когда она слышала постоянные жалобы родителей на трудные роды, которые сделали для них невозможным иметь других детей, более совершенных, которые никогда их не разочаруют.
Мередит Монтгомери была их последней надеждой. Ее давно рекомендовали семье Уиндзоров. Родителям Стефани говорили, что она творит чудеса, и тем не менее они до последнего момента отказывались везти ее сюда. Безусловно, Мередит была хорошим специалистом, но она работала в бесплатной средней школе, помогая детям с замедленной речью, родители которых не могли себе позволить обратиться к дорогим специалистам. Со дня рождения Джиллиан она работала в системе общеобразовательных школ, но ее офис находился в их доме в Брентвуде. Это был очень красивый дом, расположенный в престижном месте, так как Монтгомери был совладельцем престижной адвокатской фирмы.
Мередит Монтгомери была последним шансом Стефани. Она испытывала скорее страх, чем надежду, но сейчас ее сердце радостно забилось, когда она посмотрела на девочку, оптимизм которой был очень заразительным.
— Ты можешь декламировать стихи, не заикаясь? — спросила Джиллиан. — Или петь? Или читать отрывки из книг?
Да, Стефани могла читать написанные слова. Все логопеды настаивали на том, чтобы она складывала слова сначала в уме, а затем читала их как с листа. И она старалась, о, как она старалась, но все напрасно. Эмоции — отчаянный страх и отчаянная надежда — накатывали на нее, как сокрушительные волны океана на слова, написанные на песке, уничтожая из памяти все тщательно заготовленные фразы и делая ее еще беспомощнее.
Стефани знала, что она может и что не может. И однако, она смело кивнула в знак согласия.
— В таком случае с тобой все будет в порядке, — с твердой уверенностью заявила Джиллиан, сопроводив свои слова лучезарной улыбкой. — Моя мама поможет тебе. Все будет хорошо, вот увидишь.
На этот раз Стефани ответила потоком горячих слез. Прошло много лет с тех пор, как она плакала в последний раз. Она знала, что слезами горю не поможешь. Но это были совсем другие слезы — слезы надежды и благодарности. В глазах Джиллиан тоже заблестели слезы, и она из простушки превратилась в красавицу.
А затем — как давно это было! — Джиллиан обняла ее и с нежностью в голосе заверила:
— Не только моя мама тебе поможет, но и я тоже.
И сама Джиллиан, и Мередит сотворили чудо и даже больше, чем чудо. Стефани нашла в лице Джиллиан лучшую подругу, и так как Джиллиан щедро поделилась с ней своей любящей матерью, Стефани приобрела также и мать и впервые в своей жизни узнала, что такое любовь.
Ей очень хотелось сказать Мередит и Джиллиан, как сильно она их любит. Теперь она могла говорить, складывая слова в уме, а затем произнося их вслух. Она стала экспертом в этом деле, особенно с Мередит и Джиллиан, и иногда только мгновение отделяло слова, сложенные ею в уме, от слов произнесенных. С другими людьми это занимало несколько больше времени, но Стефани научилась заполнять молчание такими ничего не значащими словами, как «спасибо», «пожалуйста», «да», «нет», «хорошо», или просто повторяла последние слова, сказанные другими людьми.
Стефани могла говорить, но она еще не научилась давать выход своим эмоциям. Она проговаривала слова любви про себя и даже видела их перед мысленным взором, но, пытаясь выразить эту существенную для нее правду, она начинала заикаться, а этого она больше всего боялась — ужасно боялась вновь погрузиться в одинокую и позорную тюрьму молчания.
Дружба между Стефани и Джиллиан продолжалась, несмотря на то что они учились в разных школах: Джиллиан в бесплатной средней школе, а Стефани — в привилегированной школе для богатых и даже несмотря на тот факт, что, когда маленькие девочки стали превращаться в маленьких женщин, потрясающая красота Стефани расцвела еще больше, а заурядность Джиллиан стала еще заметнее. Стефани никогда не смотрела на свою подругу как на дурнушку. По меркам физической красоты блестящие изумрудные глаза Джиллиан, роскошные темно-рыжие волосы и сияющая улыбка были, конечно, красивы, но если измерять ее красоту такими качествами, как любовь, доброта и щедрость, здесь ей не было равных. Она смотрела на мир с радужной надеждой, восхищалась всем, что дарила ей природа: необыкновенной изысканностью цветов, великолепными закатами, ласкающим теплом прогретого солнцем песка, сказочными обещаниями радуг.
Мальчики-подростки, а также мужчины постарше обращали внимание на Стефани и совсем не замечали Джиллиан, но для девочек это не имело значения, так как у них были вещи поважнее, чем разговор о мальчиках, — они мечтали. Стефани мечтала стать актрисой. Она знала, что может случиться так, что ей никогда в жизни не удастся выразить словами свои эмоции или высказать те прекрасные мысли, которые временами зарождались в ее уме, а потом исчезали, прежде чем она успевала их высказать. Но, занимаясь в драматическом кружке в Уэстлейке, она обнаружила в себе способность через игру, через перевоплощение давать выход своим эмоциям, облекая их в словесную форму.
Стефани собиралась стать актрисой, а Джиллиан — школьной учительницей. Она хотела обучать детей английскому языку, развивая в них грамотность, а во время летних каникул она будет писать, возможно, романы, а возможно, и сценарии для своей необыкновенно талантливой подруги.
В январе, в восьмом классе, когда им обеим было по четырнадцать лет, произошла трагедия, которая положила конец их замечательной дружбе. Это случилось в среду вечером во время грозы. Порывы ураганного ветра с ливнем два дня держали в осаде Лос-Анджелес.
С наступлением сумерек Мередит приехала в особняк Стефани на Колмби-Хиллз, чтобы забрать свою дочь. Перед расставанием подруги договорились, что они, как всегда, поговорят завтра после обеда, и Мередит, обняв свою новую дочь, пообещала, что обязательно придет на премьеру «Пигмалиона» в ее школе, где Стефани играла роль Элизы, после чего Мередит и Джиллиан, несмотря на ураган, отправились домой. Золотистый свет фар их машины долго виднелся сквозь пелену дождя.
Стефани запомнила эту пляску огней в потоках дождя, потому что Джиллиан научила ее видеть прекрасное даже в самых мрачных сторонах природы, и она смотрела вслед машине и улыбалась. Но с того дня дождь наводил на нее ужас, так как в тот памятный вечер Мередит Монтгомери, съезжая с холма, потеряла контроль над машиной.
Полиция решила, что отказали тормоза, возможно, из-за размытой дождем дороги или потому, что тормоза, бывает, иногда откатывают. Но какой бы ни была причина, в тот штормовой вечер золотистые огни фар двигались все быстрее и быстрее к своему фатальному исходу.
Просторный многоместный легковой автомобиль, который всегда казался таким надежным и солидным символом семьи, превратился в маленький металлический гроб. Джиллиан и Мередит были зажаты внутри, и Джиллиан с беспомощным отчаянием наблюдала за смертью своей любимой матери и медленно умирала сама, хороня в этой железной коробке свои надежды, мечты и невинность.
Джиллиан вскоре вытащили из машины и отправили в Медицинский центр Лос-Анджелеса. У нее был сломан таз, повреждено лицо, в нежную кожу которого врезались осколки стекла.
Пока врачи пытались спасти Джиллиан жизнь. Стефани и Эдвард Монтгомери неустанно дежурили в маленькой, без окон, комнате ожидания. За все шесть лет, что Стефани дружила с Джиллиан, она видела Эдварда только один раз. Он был виртуальным фантомом в жизни своей дочери. Блестящий адвокат, звезда которого восходила все выше, он уделял больше времени своей работе, чем жене и дочери. Но в основе этого кажущегося пренебрежения к семье лежала любовь и забота о них. Успех, к которому Эдвард так упорно стремился нужен был ему ради семьи, чтобы Мередит и Джиллиан ни в чем не нуждались. Джиллиан горячо любила отца, которого едва знала, но в его присутствии она тоже начинала заикаться, сгорая от смущения и благоговейного страха.
Трагедия свела вместе Стефани и Эдварда, погрузив их в мучительное молчание Стефани не могла говорить, так как эмоции, переполнявшие ее, стирали из памяти все слова, но и отличавшийся красноречием адвокат тоже не мог говорить, потому что, как и она, не мог выплеснуть свои эмоции и мучился из-за того, что теперь не мог сказать ни слова любви женщине, которую он безумно любил, и забыл эти слова, чтобы сейчас сказать их хотя бы дочери, которую он едва знал.
Врачи сделали все возможное, чтобы кости таза срослись. Они объяснили, что Джиллиан будет слегка прихрамывать и испытывать боль при больших нагрузках. Ее изуродованное лицо было спрятано под белой повязкой из бинтов, оставляя открытыми только испуганные зеленые глаза. Джиллиан была в сознании, когда переживала весь ужас случившейся трагедии, но с тех пор она не разговаривала ни с Эдвардом, ни с врачами и сестрами, ухаживающими за ней, ни со своей лучшей подругой.
Стефани отчаянно хотелось помочь подруге, которая так много помогала ей. Ей хотелось сказать Джиллиан, как сильно она ее любит и как сильно она тоскует по ее матери, которой подруга так щедро с ней поделилась. Эти мысли она посылала Джиллиан, как делала это всегда: выражением голубых глаз, которые были зеркалом ее души, но даже их кристально чистая глубина не могла вывести подругу из состояния упорного и мучительного молчания.
Поэтому Стефани мужественно попыталась выразить свои эмоции словами. Но она запиналась и заикалась и, не помогая Джиллиан, сама все глубже и глубже погружалась в темницу молчаливой тишины и позора. Она снова стала себя ненавидеть, ненавидеть гораздо сильнее, чем тогда, когда была маленькой девочкой. Она не помогала Джиллиан, а только с каждой запинкой в словах еще больше разрушала себя и, однако, изо дня в день сидела у постели своей отключенной от мира подруги. И, запинаясь, шептала ей слова любви.
В конце второй недели медицинская сестра сообщила Стефани, что через три дня Джиллиан отправят в больницу в Сан-Франциско. Там работала Клаудиа Грин, специалист в области пластической хирургии, которая помогала детям, пострадавшим в результате несчастных случаев.
Три дня… Конечно, она просидит у постели своей подруги еще три дня, превозмогая собственную боль и отвращение к самой себе.
Но Стефани больше не появилась, предав свою лучшую подругу, так как к ней возвратились все те страхи, которые она испытывала, будучи ребенком: она неполноценная, не заслуживает любви, дружбы и даже надежды.
К тому времени, когда Джиллиан вернулась в Лос-Анджелес, ее некрасивое и изуродованное лицо было заменено другим, утонченно красивым, таким же нежным, какой всегда была ее душа. У Джиллиан было новое лицо и новая мать. Клаудиа Грин, одаренный пластический хирург, не только блестяще исправила изуродованное лицо Джиллиан, но также спасла травмированные сердца отца и дочери.
Стефани не было в Лос-Анджелесе, когда Джиллиан вернулась. В это время она оканчивала школу в Швейцарии. Окончив школу в восемнадцать лет, она провела в ней следующий год в качестве дебютантки. К концу года состоялась ее помолвка с мужчиной на десять лет старше ее и такого же знатного происхождения, как и ее собственное. Она стала послушной игрушкой в руках своих родителей, которые всегда хотели видеть ее именно такой. Теперь они считали, что ее речь совершенна. Хорошо продуманные и безупречно правильные, не окрашенные никакими эмоциями слова слетали с ее губ с размеренной королевской неторопливостью. Конечно, сейчас родители любили ее, так как она уже не разочаровывала их и не смущала.
За месяц до свадьбы Стефани позволила себе вспомнить двух людей, которых по-настоящему любила и которые любили ее, хотя она этого не заслуживала, и которые с таким энтузиазмом заставляли ее воплотить в жизнь свою мечту стать актрисой, в то время как ее собственные родители относились к этой профессии с презрением.
Мередит и Джиллиан Монтгомери ушли из ее жизни, но воспоминания об их любви жили в ней всегда. Стефани написала два письма. Родителям, «любовь» которых к ней всегда была формальной, и мужчине, который даже не пытался получше ее узнать и ничего не хотел видеть, кроме совершенной красоты и безупречного тела, которым он сможет обладать, когда захочет. Стефани решила лично доставить письма своим родителям и жениху, но она знала, что ее эмоции опять приведут к заиканию, а ей не хотелось доставлять им удовольствие легко отказаться от нее, как только они снова обнаружат ее несовершенство, которое так их смущает.
Стефани написала и третье письмо — своей лучшей подруге, которой, заикаясь, шептала слова любви шесть лет назад. Это письмо было наполнено пожеланиями, чтобы жизнь Джиллиан всегда была полна любви и счастья. Но Стефани побоялась, что щедрая Джиллиан может простить ее непростительное предательство, несмотря на то что Стефани была ужасно одинока и очень скучала по своей подруге, она понимала, что не заслуживает прошения.
Избежав брака, который мог отравить ее существование, Стефани принялась воплощать в жизнь мечту, когда-то казавшуюся ей единственным способом выжить, единственной возможностью выразить эмоции, глубоко жившие в ее душе.
Она хотела стать актрисой, но слава совсем ее не интересовала. Она ее даже не хотела. Со славой приходит известность. Найдутся репортеры, которые будут удивляться замедленности ее речи в ответ на их вопросы, и кто-нибудь из них откроет ее секрет и, что еще хуже, узнает ее о вероломном предательстве.
Стефани было известно, что телевизионные актрисы привлекают к себе меньше внимания, чем их киноколлеги, и что днем у телевизоров собирается меньше зрителей, чем во время прайм-тайма. Если бы только ей удалось получить маленькую роль в одной из мыльных опер, идущих в дневное время…
Ей была предложена маленькая роль красивой, но незаикающейся инженю в сериале «Молодая и неугомонная», который должен был демонстрироваться всего несколько месяцев, после чего исчезнуть с экрана. Образ не отличался особой индивидуальностью и чувством юмора, но Стефани придала ему такой блеск и такую жизненность, что многие сценаристы стали писать ей, предлагая более насыщенные тексты, а журналисты засыпали ее письмами с выражением надежды, что сериал с ее участием будет продлен.
Три года подряд Стефани получала приз «Эмми» за роль второго плана, а когда созданный ею образ придал ей статус ведущей актрисы, она снова получила «Эмми». Ее успех приковал к ней всеобщее внимание, но к этому времени она уже имела полную поддержку со стороны своих коллег по цеху. Они, конечно, не знали всей правды о Стефани Саманте Уиндзор, но все же защищали ее, рассказывая надоедливым журналистам ту правду, которая была им известна: что она одаренная актриса и благородная натура и их большое уважение к ее таланту перешло также и в большое уважение к ее стремлению жить уединенно, которое, судя по всему, было для нее очень важно.
К тому моменту, когда она перешла с дневного времени на прайм-тайм, голливудская пресса признала за ней право вести уединенный образ жизни. Нельзя сказать, чтобы журналистам не хотелось взять у нее подробное интервью, но они уважали право Стефани на личную жизнь, как когда-то уважали это право у Жаклин Кеннеди Онассис.
Неназойливость прессы дала Стефани возможность согласиться на одну из многочисленных ролей в будущих фильмах, которые ей постоянно предлагали, несмотря на ее хорошо известную «полную удовлетворенность» малым экраном. Но до того как она прочитала сценарий «Путешествия сердца», она не могла найти роль, достойную потенциального риска стать слишком известной и привлечь к себе всеобщее внимание.
Роль была потрясающей, и казалось, что она написана известным сценаристом А.К. Смитом специально для нее. В этой роли Стефани могла полностью раскрыть свой талант, выплеснув на поверхность все те эмоции, которые она всегда скрывала. Если бы этот сценарий принадлежал какой-нибудь другой студии, а не «Трипл Краун» или Чейз Кинкейд хотя бы намекнул, что его жена знает о предложенной ей роли, Стефани ответила бы согласием. Но в их разговоре не было ничего личного, не было даже намека на то, что Чейз знает, что они с Джиллиан были когда-то подругами и его жена осведомлена о том, кому предложили эту роль. Конечно, совсем не обязательно Джиллиан должна была делиться с мужем своим прошлым или хоть раз упомянуть о подруге, которая, как выяснилось, оказалась ей вовсе не подругой…
Стефани отказалась от великолепной роли из-за Джиллиан. И вовсе не потому, что Джиллиан могла попытаться уговорить мужа изменить свое решение. Для этого она была слишком благородной, слишком всепрощающей. Стефани просто решила, что будет плохо и ужасно несправедливо поставить Джиллиан в затруднительное положение, изображая радость оттого, что такая замечательная роль досталась человеку, ее не заслуживающему.
Стефани хотела для своей подруги настоящего счастья. Два месяца назад, когда она смотрела на потрясающе красивого мужчину, за которого вышла замуж Джиллиан, ее сердце источало молчаливую мольбу: «Сделай ее счастливой, Чейз. Наполни ее жизнь радостью и любовью до конца ее дней».
И вот Чейз Кинкейд мертв, и этот трагический несчастный случай снова погрузил Джиллиан в боль и муку, чего она никак не заслуживала. Стефани хотелось ей помочь или хотя бы предложить свою помощь. Но она боялась, что Джиллиан отвергнет ее порыв, не захочет ей довериться, и она даже придумала, как сделать, чтобы Джиллиан, если захочет, могла легко отказаться от ее поддержки.
Но когда лимузин подъехал к студии «Трипл Краун», сердце Стефани издало еще один молчаливый крик: «О, Джиллиан, позволь мне помочь тебе хоть на этот раз! Пожалуйста, поверь, я не предам тебя снова.
Пусть я буду заикаться.
Пусть весь мир слышит меня».
К тому времени как Джек приехал на студию «Трипл Краун», отделанный мрамором и зеркалами вестибюль уже сверкал галактикой звезд, старлеток и голливудскими богачами, известными и могущественными. Они собрались здесь, чтобы попрощаться с одним из самых одаренных среди них коллегой и выразить свои сердечные соболезнования его красивой вдове.
Джек сгорал от нетерпения снова поговорить с Джиллиан Кинкейд, заглянуть в ее изумительные изумрудные глаза, которые показались ему такими настороженными и такими виноватыми, что он до сих пор не мог их забыть. Было бы чудесно поговорить с ней наедине, но, найдя ее в дальнем конце заставленного цветами вестибюля, он сразу понял, что это невозможно. Ее, как всегда, окружали родители и Брэд.
Джек не спеша двинулся к Джиллиан и ее любящему окружению, прокладывая себе дорогу через море богатых и известных. Из приглушенных разговоров, жужжанием наполнявших вестибюль, он улавливал некоторые из них, содержавшие интерес к браку Чейза и Джиллиан Кинкейд, но ничего такого, что могло бы дать ключ к разгадке смерти Чейза, он не услышал. Джеку пришлось встать в очередь желающих выразить свои соболезнования красивой вдове, у которой теперь остался только отец. Родители мужа и его дедушка погибли в огне, ее мать — в автомобильной катастрофе, а Чейз нашел свою смерть в водяной могиле. И только Брэд, кузен мужа, остался в живых.
Наконец наступила очередь Джека, и он сразу заметил, как напряглась Джиллиан, как глаза ее забегали, не желая встречаться с его взглядом.
— Лейтенант Шеннон? Вы нашли Чейза?
— Нет, миссис Кинкейд.
Сообщение вызвало у нее всплеск каких-то новых эмоций. Что бы это могло быть? Джек решил, что это чувство облегчения. Облегчение от того, что тело ее мужа не найдено, а значит, нет и доказательств преступления.
— Тогда почему вы здесь, лейтенант? — потребовал ответа Эдвард.
Джек спокойно встретил вызывающий взгляд Эдварда, но прежде чем ответить, снова повернулся к Джиллиан. Сейчас в ее прекрасных глазах был страх — страх, что он заставит ее сказать правду, которую она так тщательно скрывала. Но постепенно страх исчезал из ее глаз, уступая место гордому пренебрежению.
Джиллиан Кинкейд понимала, что он не сможет давить на нее сейчас, так как отец не позволит ему этого сделать, и, встретившись с ее вызывающим взглядом, Джек впервые за всю свою карьеру подумал, что стоит лицом к лицу с убийцей, совершившей идеальное преступление.
Подавив в себе разочарование, он ответил с невозмутимым спокойствием:
— Я пришел выразить свои соболезнования.
— Весьма чутко с вашей стороны, Джек. — Приятный вежливый голос принадлежал Брэду. Говоря, он придвинулся поближе к Джиллиан, словно стараясь оградить ее от дальнейших обвинений.
Голос Брэда был вежливым, но взгляд его темных глаз говорил совсем другое. Однажды он внимательно выслушал подозрения Джека насчет того, что Чейз был убит, и провел долгие терпеливые часы, рассказывая Джеку о конкурентах Чейза, никто из которых, по мнению Брэда, не был его врагом. Но терпение Брэда быстро испарилось, когда Джек ткнул пальцем в Джиллиан.
Джек чувствовал возмущение Брэда, безошибочно угадывал его желание, чтобы он оставил в покое горевавшую вдову. Взгляд Джека снова обратился к вдове, которую семья защищала, словно она была фарфоровой куклой, способной разбиться на тысячи мелких кусочков даже от малейшего дуновения ветерка. Когда Джиллиан невозмутимо встретила его взгляд, Джек подумал: «А ты сильнее, чем они думают, не так ли, Джиллиан Кинкейд? Каким-то образом тебе удалось убедить этих людей в своей слабости и невиновности. Возможно, твой любящий муж слишком поздно обнаружил в тебе твою истинную силу и вероломство?»
— Пожалуйста, дайте мне знать, если вы вспомните какие-нибудь подробности того вечера, когда ваш муж исчез, миссис Кинкейд.
— Зачем, лейтенант? — вмешался Эдвард Монтгомери. — Насколько я понимаю, дело официально закрыто.
— Да, — спокойно ответил Джек адвокату, решительное выражение лица которого обещало ему большие неприятности, если он не перестанет надоедать его драгоценной дочке.
Это был Голливуд, дом лейтенанта Коломбо и его умных игр с богатыми и знаменитыми убийцами. Но приключения Коломбо были чистым вымыслом, а реальная правда состояла в том, что пока делу не дадут новый ход, лейтенант Джек Шеннон не имел никакого права снова допрашивать Джиллиан Кинкейд. Он брал ее измором. Джек понимал это так же хорошо, как и Эдвард Монтгомери. И однако, Джек снова обратился к фарфоровой кукле, которая, возможно, совершила идеальное убийство:
— Смерть Чейза официально признана несчастным случаем. Но вам известно, что у меня на этот счет есть большие сомнения, и они были всегда, миссис Кинкейд.
Джек хотел увидеть эффект от своих слов, прежде чем ее семья вмешается в их разговор, но увидел только ускользающий взгляд, в котором было больше боли, чем возмущения. Оставшееся время было украдено у него плачущей старлеткой, которая, задыхаясь, выразила Джиллиан свои соболезнования, отметив при этом, как Чейз был добр к ней, как он верил в ее талант и дал ей первую большую роль.
Джеку пришлось отойти. Но едва он успел сделать несколько шагов, как увидел другое знакомое лицо. Стефани была слишком далеко, чтобы услышать то, что он говорил Джиллиан Кинкейд, но она наверняка видела ее реакцию на его слова и выглядела очень рассерженной.
— Мисс Уиндзор. Вот мы и встретились.
«Что вы сказали ей? — потребовали ответа выразительные глаза Стефани. — Как вы посмели причинить ей боль? Вы презренный человек, лейтенант Шеннон! Презренный и самонадеянный!»
Джек смотрел на нее, завороженный бурей эмоций в ее глазах, но раздраженный тем, что они означали. Стефани не видела свою подругу пятнадцать лет и, однако, была абсолютно уверена в том, что она не могла совершить преступления, в то время как он, самонадеянный лейтенант, посмел усомниться в ее невиновности.
— При убийстве все имеет значение, — улыбнулся Джек этой очень красивой, очень пылкой женщине с выразительными небесно-голубыми глазами, а затем холодно добавил: — Вам это хорошо известно, лейтенант Баллингер. Вы это знаете.
Затем он не спеша отошел от нее, стараясь сдержать вскипавший в нем гнев, и, только пройдя несколько шагов, вдруг понял, что она не сказала ему ни слова. Да ей и не надо было этого делать. Взгляд ее изумительных глаз был красноречивее всяких слов.
«При убийстве все имеет значение». Эти слова сверлили мозг Стефани, когда она смотрела, как уходил Джек. Что он хотел этим сказать?
Стефани чуть не побежала за Джеком, чтобы посмотреть ему в лицо. Так бы поступила уверенная в себе, наглая и четко выражающая свои мысли лейтенант Кассандра Баллингер, которая ко всему прочему не смогла бы предать свою подругу. Но Стефани слишком хорошо знала свои ограниченные возможности. Она всех обманывала, исполняя роль этой решительной, уверенной в себе женщины — так же как обманывала Джиллиан, притворяясь ее подругой.
— Стефани!
Голос раздался у нее за спиной — мягкий, знакомый, приветливый. Еще до того как обернуться, Стефани почувствовала, как ее глаза наполнились слезами. И вот она оказалась лицом к лицу с женщиной, которая когда-то была ее единственной подругой. Исключительно красивое лицо разительно отличалось от лица девочки, которую она знала, но огромные изумрудные глаза и красиво очерченные губы остались прежними. Из холодных глубин моря пробился лучик тепла, и нежная улыбка тронула ее губы.
— Джиллиан, — прошептала Стефани, сердце которой было переполнено любовью и благодарностью и так сильно билось, что угрожало стереть из памяти все хорошо отрепетированные слова. Она поспешила сказать: — Я хочу помочь тебе.
— Мне нужна твоя помощь, — тихо подтвердила Джиллиан, подумав при этом: «И я так благодарна тебе за твое предложение помочь после непростительного случая, когда я отказалась принять твою помощь. Как я скучала по тебе. Как я нуждалась в тебе, в своей лучшей подруге». — Спасибо.
— Я не знал, что вы знакомы, — произнес Брэд, присоединяясь к ним. — Привет, Стефани.
— Привет, Брэд.
— Это было так давно, — пояснила Джиллиан. К ним подошли Эдвард и Клаудиа, и Джиллиан обратилась к отцу: — Папа, ты помнишь Стефани Уиндзор?
— Конечно. — Эдвард улыбнулся Стефани, подтверждая, что когда-то они были связаны общей трагедией. Нежность, которая мелькнула в улыбке Эдварда, сказала еще больше: что тогда он был эмоционально не подготовлен, чтобы справиться с постигшим его горем, что, возможно, они оба находились в подобном состоянии, но сейчас они вместе сумеют помочь Джиллиан.
— А это Клаудиа, — улыбнулась Джиллиан, не обмолвившись о том, что Клаудиа была ее мачехой.
Слово «мачеха» никак не вязалось с образом Клаудии. Она была женщиной, которая спасла ее от мучительного молчания, заново познакомила с отцом, которого раньше она едва знала, и с материнской любовью наблюдала, как она превращается в женщину. Она была ее любящей матерью, какой до этого была Мередит.
Стефани слышала любовь в голосе Джиллиан, когда та представляла ей Клаудию, и ей внезапно подумалось, что она могла бы услышать больше: щедрое предложение разделить с ней эту чудесную женщину, как когда-то однажды Джиллиан поделилась с ней матерью, которая погибла. Это предложение исходило от самой Клаудии, выразившись в ее нежной, теплой улыбке.
— Ты сможешь прийти пообедать со мной в один из вечеров на этой неделе, Стефани? — быстро спросила Джиллиан, внезапно вспомнив о людях, которые ждали своей очереди выразить ей соболезнования.
— Да. В любой из вечеров.
— Скажем, в среду, идет? Во вторник вечером я веду класс по литературе для взрослых, а завтра у меня дела в школе.
— В школе?! — с разной интонацией дружно воскликнули Брэд, Эдвард и Клаудиа.
— Я возвращаюсь к работе завтра утром, — решительно заявила Джиллиан своей семье.
«Я должна, неужели вы не понимаете? Я не могу — я не позволю себе снова погрузиться в молчаливое сумасшествие моего горя».
Поначалу, после того как они уютно устроились в гостиной, разговор Джиллиан и Стефани сводился к обсуждению Энни: какая она красивая, какая послушная и резвая, дружелюбная и преданная; затем они поговорили о карьере Джиллиан и роли Стефани в «Составе преступления». Все это были ничего не значащие слова, необходимая прелюдия к более важному разговору. Каждой из женщин хотелось высказаться, но ни одна из них не решалась начать первой и боялась последствий.
Наконец, после улыбок и теплых взглядов, сопровождавших эти несущественные слова, Джиллиан взяла на себя смелость начать путешествие по более опасной и важной территории — их прошлому.
— Как ты находишь мое новое лицо? — спросила она с некоторой долей застенчивости, но с прямолинейностью девочки, какой она когда-то была.
Джиллиан видела, что Стефани тактично изучала ее лицо, лишенное всякой косметики и освещенное мягким светом, заполнявшим комнату. Лишенное косметики, ее лицо говорило о себе всю правду. Шрамы были тонкими и искусными, напоминая тонкую осеннюю паутину, которая была чуть белее, чем ее кожа.
— Очень красивое, — ответила Стефани с сердечной нежностью, с которой она всегда разговаривала со своей единственной подругой. Сейчас эта сердечность медленно к ней возвращалась.
Джиллиан была, без сомнения, очень красива. Аккуратные тонкие линии делали ее лицо еще интереснее и совсем его не портили. Но внезапно красивое лицо ее подруги омрачилось такой неуверенностью, что Стефани не выдержала и спросила:
— О чем ты думаешь?
— Я думаю, что Клаудиа сделала великолепную работу… пожалуй, даже чересчур великолепную.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Мне кажется, что если бы я так не выглядела, Чейз никогда бы не обратил на меня внимания. — Джиллиан нахмурилась, а в ее глазах отразилась печаль. — Для нас обоих это была любовь с первого взгляда. Чейз влюбился в то, что увидел, в прекрасную обложку, а не в то, что я представляю собой на самом деле.
— Чейз Кинкейд красавец мужчина, но ты влюбилась в нечто большее, чем в его потрясающую внешность. Я уверена в этом, — с жаром заявила Стефани, повернувшись к той щедрой девочке, которую никогда не заботила ее внешность. Стефани была абсолютно уверена, что Джиллиан влюбилась в реального Чейза, в его сердечность, но по лицу подруги было видно, что она не верила, что он любил ее так же сильно. — Что заставляет тебя думать, что он поступил по-другому?
— Знаешь, было много такого, что мы никогда не рассказывали друг другу. В этом мы оба виноваты. Мне кажется, я боялась, что если он узнает меня по-настоящему… — Джиллиан тихо вздохнула. — Мы могли бы быть не только любовниками, но и друзьями, но когда Чейза что-то тревожило, он никогда не обращался ко мне за помощью.
— Что могло его тревожить?
— Я не знаю.
— К кому же он обращался? К Брэду?
— Нет. Во всяком случае, я так не думаю. Он просто уходил в себя. Когда его что-то беспокоило, он отправлялся на прогулку на яхте или всю ночь играл на гитаре. А когда я пыталась его расспросить, он замыкался еще больше.
«Как будто он боялся показать мне свои недостатки, как я боялась показать ему свои».
— Мне очень жаль, Джилл.
— Спасибо. — На красивых губах Джиллиан появилась очаровательная улыбка. — У нас были и прекрасные времена, Стеф. Все, что Чейз Кинкейд делал, он делал потрясающе, включая и самые интимные моменты нашей жизни.
— Ты его очень любила?
— Да. Я очень его любила. Вот почему мне так больно, когда офицер полиции, занимающийся расследованием, лейтенант Джек Шеннон, намекает мне на то, что это я его убила.
— Что?! — Стефани живо вспомнила прозрачный намек высокомерного лейтенанта, что при убийстве все имеет значение, но ей тогда даже в голову не могло прийти, что в этом преступлении может быть замешана ее нежная и любящая подруга. — Как он может так думать?
— На это у него есть причины, веские причины. Его беспокоит тот факт, что Чейз, будучи опытным моряком, вел себя так неосторожно, что на него свалился кливер. К тому же он подозревает, что я не рассказала ему всю правду о том вечере. — Изумрудные честные глаза Джиллиан смело встретились со взглядом голубых глаз, которые сверкали от возмущения — за нее. — И он прав, Стеф. Я сказала ему, что мы вместе провели приятный вечер за обедом, после чего он уехал покататься на яхте. Но правда заключается в том, что мы ужасно поссорились. Это моя вина. Я начала этот разговор. Что-то его беспокоило, что-то такое, что было гораздо глубже и мрачнее, чем раньше, и это продолжалось почти три месяца. Он настолько ушел в себя, словно меня вообще не существовало. Я испытывала такое отчаяние, такую беспомощность… и такую никчемность. — Джиллиан замолчала.
«Я чувствовала себя совсем как ты, когда ты пыталась мне помочь, а я даже не подтвердила, что слышу твои слова. Я позволила тебе снова начать заикаться…»
— Джилл?
— Что ни говори, но мы ругались в тот вечер. Чейз был очень расстроен, когда отправился в плавание… Лейтенант Шеннон прав. Я виновата в смерти Чейза. Я так расстроила его, сделала таким невнимательным, что он не заметил опасности…
— О, Джиллиан, — прошептала Стефани, — пожалуйста, не вини себя. Я знаю, какие муки ты испытываешь от тех слов, что сказала ему… и всего того, что не успела сказать. — «Такие же муки, какие я испытывала все эти годы из-за слов, которые хотела, но не смогла сказать тебе». Стефани не могла высказать вслух эту мысль, но ей удалось произнести слова утешения: — Я уверена, что Чейз знал, как сильно ты его любишь.
— Я на это надеюсь. — Робкая надежда промелькнула на прекрасном печальном лице Джиллиан, но она быстро исчезла, уступив место душевной муке. — Я не знаю, Стефани. Может, мне стоило рассказать лейтенанту Шеннону все? Дело официально закрыто, и мой отец ясно дал ему понять, чтобы он больше не мучил меня своими вопросами, но меня все еще беспокоит то, что он верит в убийство Чейза.
— И что ты — предполагаемая убийца?
— Я беспокоюсь не за себя, а за Чейза. Чейз и Джек Шеннон были когда-то друзьями. Мне не хотелось бы, чтобы Джек думал, что Чейз мог жениться на женщине, способной его убить.
— Почему бы мне не поговорить с Джеком? — импульсивно предложила Стефани.
— Ты с ним знакома?
— Мы встречались. — Судя по всему, Джиллиан не была свидетельницей их стычки на поминальной церемонии, поэтому сейчас Стефани очаровательно улыбнулась, делая вид, что ее предыдущие встречи с лейтенантом были весьма приятными. — Мне будет легче, чем тебе, рассказать ему все.
Легче? Слово прозвучало как насмешка. Нет, Стефани знала, что легче ей не будет. Но она понимала, увидев вспыхнувшую на лице Джиллиан надежду, что это очень важно для нее и что она предоставляет ей еще один шанс доказать свою дружбу. «Я не заслуживаю этого шанса, но Джиллиан дает его мне. Я должна это сделать и сделаю. Как-нибудь постараюсь».
Это «как-нибудь» осенило Стефани позже. Она никогда не пыталась сделать это раньше, но была уверена, что это сработает. Стефани Уиндзор не сможет говорить свободно, обоснованно и без запинок с голубоглазым лейтенантом, но уверенная в себе, смелая и с хорошей речью Кассандра Баллингер сможет. Она будет разговаривать с Джеком Шенноном, войдя в образ лейтенанта по раскрытию убийств.
— Позволь мне это сделать, Джилл.
— Хорошо, — благодарно кивнула ей Джиллиан. — Спасибо.
— Пожалуйста, — так же благодарно ответила Стефани. — Спасибо, что доверяешь мне, Джиллиан. На этот раз я тебя не подведу.
В это время зазвонил телефон, и Стефани, увидев страх на лице подруги, поняла, что Джиллиан все еще цепляется за малейшую надежду, что Чейз жив, что он вернется и что в любой момент он может войти в дверь.
Звонок был не из полиции, а от Брэда, и как только Стефани поняла по облегченному выражению лица Джиллиан, что он звонит не с новостями о Чейзе, она поднялась, пошла проверить их запеканку и принести еще лимонаду.
Когда она вернулась, Джиллиан сидела на тахте, ссутулившись и опустив голову.
— Что случилось, Джилл?
Джиллиан подняла голову, и Стефани увидела на ее лице глубокую печаль.
— Брэд только что рассказал мне о Дженин Роли. Ее убил во вторник вечером душитель гитарной струной.
— Ты об этом не знала?
— Нет. После того как исчез Чейз, я не выходила из дома, ожидая его возвращения. А когда полиция сообщила мне, что обнаружена его яхта, я перестала слушать радио, читать газеты и смотреть телевизор. — «Я просто ждала, как он просил меня. Энни и я ждали его в полной тишине, прислушиваясь к звуку колес его машины по гравию». — Я не знала, что душитель нашел очередную жертву.
— С какой стати Брэд рассказал тебе об этом сейчас? — возмутилась Стефани.
Почему Брэд отягощает состояние Джиллиан еще одной трагедией, которая произошла всего за несколько часов до того, как Чейз встретил свою смерть?
— Потому, — проговорила Джиллиан, — что когда я сказала ему, что ты у меня, он попросил меня сказать тебе, чтобы ты не спешила принимать решение относительно главной роли в «Путешествиях сердца».
— Ты знала, что мне предложили эту роль?
— Да. — Джиллиан удивленно вскинула брови. — Это была моя идея.
— Твоя идея? — изумленно переспросила Стефани, чтобы выиграть время для следующей фразы. — Ни Брэд, ни Чейз даже не намекнули мне об этом.
— Нет. — И Брэд, и Чейз хорошо знали, как хотелось Джиллиан, чтобы Стефани согласилась на эту роль, как бы великолепно она ее сыграла, но… — Никто из них не знал о нашей дружбе.
Дружба! Джиллиан содрогнулась от этого слова, от своего предательства и от воспоминаний об этом предательстве. Она слышала отчаянный шепот Стефани. Она слышала, как она заикается, произнося слова любви, она видела боль в глазах своей подруги, но нарочно заставила Стефани страдать. Нет, все гораздо хуже: она хотела, чтобы Стефани страдала, как страдала она сама.
Пятнадцать лет назад, когда их дружба закончилась, Стефани осталась заикой. Сейчас, когда, возможно, у их дружбы появится второй шанс, она сама начала заикаться:
— Я… это… была моя идея. Мне казалось… что это роль… для твоего восьмиоктавного таланта.
— Восьмиоктавного, — прошептала Стефани. Они любили употреблять это выражение, когда были подростками. Сон на восемь октав, карьера на восемь октав, романы на восемь октав. Тогда они решили, что испытают всю полноту жизни, со всеми ее острыми и прямыми углами.
— Это я — А.К. Смит, Стефани, — призналась Джиллиан, переведя дыхание. — Я написала для тебя роль Элизабет в сценарии «Путешествия сердца».
«Для меня? Несмотря на то что я тебя предала? Несмотря на то что я тебя покинула, когда ты больше всего во мне нуждалась?»
Было время, когда они были лучшими подругами и легко читали мысли друг друга. Это было время, когда Стефани могла говорить без усилий, потому что все слова, которые возникали перед ее мысленным взором, словно на экране отражались в мозгу подруги.
Но сейчас изумрудные и сапфировые глаза затуманились, и мысли подруг не проникали в их головы, хотя каждая хорошо знала, о чем думает другая. Потому что их мысли были одинаковыми:
«Мне хотелось бы иметь мужество извиниться перед тобой за то, что я сделала с тобой, с нами. Но у меня сейчас на это нет сил, хотя я очень нуждаюсь в твоей дружбе и боюсь потерять ее снова. Настанет день, и я все скажу тебе. Настанет день, и я извинюсь».
Через несколько минут их глаза снова стали ясными. Голубые и изумрудные, они снова были кристально чистыми, так же как были чисты их послания друг другу. Послания, полные надежды и совершенно одинаковые:
«Я хочу снова стать твоей подругой. И я обещаю, о, как я обещаю, что на этот раз не подведу тебя».
— Джек, на первой линии лейтенант Баллингер.
— Спасибо. Я сниму трубку в своем офисе.
Джек улыбался, направляясь к своему стеклянному, но звуконепроницаемому и пуленепробиваемому офису. Все четыре дня, прошедшие со дня поминальной церемонии по Чейзу Кинкейду, он думал о Стефани. Думал много. Она была интригующим сочетанием огня и льда: пылкий взгляд сапфировых глаз при чопорной патрицианской манере поведения и холодной элегантной речи.
Джек думал о Стефани и беспокоился за нее. Она легко могла стать добычей душителя гитарной струной. Наблюдал ли за ней монстр, когда она подвезла Дженин к дому? Положил ли он на нее свой дьявольский кровожадный взгляд? Его пять жертв служили иллюстрацией того, что он предпочитал красивых женщин с темными оттенками волос — роскошные волосы золотисто-каштановых и более темных цветов, — а не сверкающие золотом волосы калифорнийских блондинок. Волосы Стефани наверняка привлекли внимание убийцы. Но блестящие волосы Стефани были пронизаны солнечными лучами и могли отливать золотом даже при лунном свете. Может быть, эти золотые пряди оттолкнут от нее душителя? Или их сияющая красота послужит для него маяком?
Джек со страхом представлял себе ужас Стефани, когда душитель приблизится к ней, но он также чувствовал ее внутреннюю силу, которая заставит ее мужественно бороться с убийцей. Но еще больший страх Джек испытал, вспоминая ее холодное, надменное лицо. Станет ли кричать безупречно воспитанная Стефани Саманта Уиндзор, чтобы спасти свою жизнь? Ее манеры были безупречны, и контроль над собой она не теряла…
Джек думал о Стефани, беспокоился за нее, и ему очень хотелось снова ее увидеть. Но он знал, что не может ей позвонить, не имел на то веской причины. Если откроются новые подробности смерти Чейза Кинкейда, у него будет повод с ней связаться. Чейз Карлтон получил нужную информацию во вторник, а сегодня четверг. Человек, обладавший даром вычислять убийцу, обещал вынести свой вердикт в субботу.
Джек не сомневался, что Чейза Кинкейда убила его жена, и тем не менее ему хотелось, чтобы на этот раз чутье его подвело. Это была надежда ради них всех: ради памяти Виктора Чейза Кинкейда, ради его прекрасной молодой вдовы и ради ее преданной и загадочной подруги, женщины, которую Джеку очень хотелось узнать поближе.
А если Чейз Карлтон подтвердит, что было совершено убийство? И что в этом действительно замешана жена Чейза?
Тогда пройдет много, много времени, прежде чем лейтенант Джек Шеннон сможет позвонить Стефани Уиндзор.
И вот сейчас она звонит ему сама, наверняка придумав какой-то серьезный предлог, хотя Джек не сомневался, что в качестве лейтенанта Кассандры Баллингер она задумала поиграть с ним в какие-то свои игры.
Хорошо. Пусть будет так. Джек был большим мастером играть с женщинами в навязанные ему игры и никогда не давал им возможности одержать над собой верх.
Нажав кнопку телефона на своем столе, Джек вежливо спросил:
— Лейтенант Баллингер?
— Лейтенант Шеннон? — так же вежливо отозвалась Стефани. Она тщательно подготовила, отрепетировала и заучила слова, которые скажет, к тому же сейчас она говорила голосом, принадлежавшим уверенной в себе и дерзкой Кассандре. — Не могли бы мы обсудить одно дело?
— Конечно. Попробую догадаться. Дело о трагической смерти Чейза Кинкейда?
«Он насмехается надо мной, — решила Стефани. — Но я тоже умею насмехаться».
У Джека были все основания испытывать раздражение: вымышленный образ лейтенанта по раскрытию убийств позволил ей на равных разговаривать с настоящим лейтенантом. Но это была единственная возможность для нее говорить не заикаясь. Она делает это ради Джиллиан.
— Да, — ответила она. — О трагической смерти Чейза Кинкейда. Я знаю, вы подозреваете, что его убили, и рассматриваете его вдову как одну из подозреваемых.
— Главную подозреваемую, — уточнил Джек.
Игра началась, становясь все более интересной. Очевидно, Джиллиан Кинкейд рассказала своей подруге о его подозрениях. Очевидно также и то, что тихая вдова здорово разволновалась из-за этих подозрений, в результате чего упросила свою подругу ему позвонить. Зачем? Чтобы узнать, что он все еще занимается этим делом? Чтобы убедить его в своей невиновности? Хитрый ход со стороны Джиллиан Кинкейд не был таким уж и хитрым. Но почему она это сделала, если совершила идеальное преступление? Обычные убийцы рано или поздно начинают нервничать и допускают серьезные промахи. Сердце Джека нетерпеливо забилось, но он сумел взять себя в руки и с невозмутимым спокойствием спросил:
— Она призналась вам, лейтенант Баллингер?
— Она невиновна, лейтенант Шеннон.
— Я придерживаюсь другого мнения. Вы хотите убедить меня, что я ошибаюсь?
— Да. У вас есть время?
— Не слишком много. К тому же я считаю, что подобные дела обсуждаются при личной встрече.
Стефани вздохнула. Как она была наивна, думая, что сможет покончить с этим делом по телефону! Напомнив себе, что она умная, уверенная в себе Кассандра Баллингер, для которой все легко и просто, Стефани произнесла:
— Да, конечно. Я могу прийти к вам в офис завтра, в любое удобное для вас время.
— Самое удобное для меня время, лейтенант, обед сегодня вечером.
Стефани почувствовала бескомпромиссную силу его решения. Она была инициатором этого разговора, и теперь он мог позволить себе навязывать ей свои правила игры.
Обед с опасным сексуальным мужчиной, который с одинаковой холодной легкостью ловил убийц и разбивал сердца женщин? А почему бы и нет? Она, Кассандра Баллингер, может это себе позволить. Сейчас только четыре часа, уйма времени, чтобы заехать на студию и одолжить там одно из самых соблазнительных коктейльных платьев лейтенанта по раскрытию убийств.
— Обед вечером? Просто чудесно, — наконец проговорила она с веселым оживлением, присущим Кассандре.
— Хорошо. Почему бы нам не пойти в Чарт-Хаус? Я зарезервирую столик на восемь часов и смогу заехать за вами в половине восьмого.
— Думаю, нам лучше встретиться там, — заявила она с уверенностью Кассандры, занятой расследованием очередного убийства, которая может приехать только прямо к обеду — в сногсшибательном платье, — чтобы встретиться там со своим коллегой.
Джек, конечно, мог бы настоять на своем и заехать за ней, и она подчинится его желанию, но с любезностью, под которой скрывалось раздражение, он согласился:
— Прекрасно. Увидимся в Чарт-Хаусе в восемь.
Джек сразу узнал коктейльное платье со сверкающими золотыми блестками, которое было на ней в сериале «Состав преступления». А еще он понял, что она в образе.
Кассандра Баллингер имела ту же королевскую осанку, что и Стефани Уиндзор, но Кассандра была менее напряженной, более уверенной в себе и обладала скорее элегантной грацией кошечки, нежели надменностью королевы. Обе женщины имели те же роскошные, поцелованные солнцем волосы, но у Кассандры они свободно падали на спину каскадом золотистых кудрей, а у Стефани были собраны в строгий пучок, который он запомнил по поминальной церемонии. А изумительные сапфировые глаза? Сейчас они смотрели на мир, не позволяя проникнуть в их таинственные глубины, и одновременно как будто смотрели на него и в то же время не смотрели, сфокусировавшись на невидимой точке над его головой.
— Джиллиан кое-что от вас утаила, — начала Стефани, как только они сделали заказ. — Правда состоит в том, что они поссорились в тот вечер перед несчастным случаем.
— Из-за чего?
— Я не знаю деталей, да это и не имеет значения. Даже счастливые пары время от времени ссорятся, разве не так?
— Мне это неизвестно, — пожал Джек плечами, молча посылая ей команду посмотреть ему в глаза. Когда она подчинилась этой молчаливой, но властной команде, он очень нежно спросил: — А вам?
Почувствовав его нежность и заинтересованность, Стефани нахмурилась. Затем снова уставившись на что-то за его головой, она спокойно проговорила:
— Определенно вы знаете, что в любых взаимоотношениях есть свои проблемы.
— Да, это я знаю, как знаю и то, что иногда эти проблемы кончаются для кого-то летальным исходом.
— Джиллиан не убивала Чейза.
— Однако она утаила от меня факт, что они ссорились в тот вечер. По какой причине, лейтенант Баллингер?
— Потому, что это очень личное… и потому, что она хочет защитить то личное, что было у них с Чейзом.
— Может, она хочет защитить неудачный брак? Брак, который разваливался? Брак, в котором жена со смертью мужа получает вдвое больше, чем при разводе? Это весьма веский мотив для убийства. Наверняка вам об этом хорошо известно.
Стефани передернулась от его насмешливого тона, но Кассандра победила и невозмутимо повторила:
— Джиллиан не убивала Чейза. Она вообще не способна никого убить.
— Вы, похоже, в этом уверены, Стефани, — ласково произнес Джек, обращаясь к ней, а не к Кассандре. — Безмятежность Джиллиан, ее спокойствие при известии о смерти Чейза ее изобличают. Убедите меня в обратном.
Стефани перевела дыхание. Она заготовила в уме целые страницы своей речи и предвидела его скептицизм, но, несмотря на то что она хорошо помнила силу его темно-голубых глаз, так и не смогла адекватно отреагировать на их властность и силу воздействия на нее. Джек Шеннон знал, что она играет роль Кассандры, и какое-то время поддерживал эту игру лишь потому, что это его забавляло.
Красивый лейтенант по раскрытию убийств становился очень опасным, когда начинал забавляться. Стефани с внутренней дрожью подумала, а что будет, если Джек рассердится или перестанет находить их игру забавной?
«Я — Кассандра Баллингер, — поспешила напомнить Стефани своему взволнованному сердцу. — Я сильная, упорная и уверенная в себе. Мое сердце не должно дрожать от страха — или желания! — даже тогда, когда я вижу насмешку в этих красивых голубых глазах. Я прекрасно помню все слова своей роли. И скажу их!»
— Когда Джиллиан было четырнадцать лет, они с матерью попали в автомобильную катастрофу. Машина разбилась в лепешку, заблокировав их внутри. К тому времени, когда спасатели освободили их, мать Джиллиан была уже мертва. Возможно, вы заметили, что Джиллиан слегка хромает.
— Да.
— Этот несчастный случай повлек за собой ее хромоту, и он же явился причиной, как вы говорите, невозмутимого спокойствия.
— Как это?
— Несмотря на тяжелейшие травмы, Джиллиан находилась в полном сознании и беспомощно наблюдала, как умирает ее мать. Потом она полностью отключилась. Она замолчала, и я думаю, что это молчание могло быть расценено как спокойствие теми, кто ее не знает, но она испытала сильное потрясение.
— Именно так мачеха и объясняет ее состояние.
— Клаудиа лучше других знает об этом. Именно она помогла ей снова заговорить.
— Разве не вы? У меня создалось впечатление, что вы тоже там присутствовали.
«Я была там, но то, что я могла предложить, не было достаточным. Сейчас у меня появился второй шанс помочь моей единственной подруге, а вы мешаете мне, стараясь увести меня от Кассандры. И что хуже всего, в ваших глазах такая нежность, такая близость, словно вы действительно беспокоитесь обо мне. Прекратите! Пожалуйста, прекратите!»
— Да, я была там, но это не имеет никакого отношения к тому, о чем мы сейчас говорим.
«Но это имеет отношение к вам. И это очень важно». Джеку и самому хотелось бы знать, почему он так подумал. Придет день, и он все поймет. Но сейчас, видя, что разговор ее волнует, он небрежно согласился:
— Действительно, не имеет никакого отношения. Итак, реакция Джиллиан Кинкейд на последний трагический несчастный случай оказалась точно такой же, как и на тот, который произошел пятнадцать лет назад, — шок?
— Да, — с облегчением согласилась Стефани.
— И причиной того, что она не сказала мне об их ссоре, было желание защитить свое личное?
— Их личное.
— Положим. А что заставило ее поручить вам рассказать мне об этом?
— Она знает, что вы с Чейзом были друзьями. Она не хочет, чтобы вы думали, что он женился на женщине, способной его убить. Это ради Чейза, ради его памяти, а не ради нее.
— Восхитительно, — протянул Джек, надеясь в душе, что это правда.
— Джиллиан очень любила Чейза. Она страдает из-за его смерти.
Слушая ее страстные слова, Джек убедился в одном: Стефани твердо верит, что ее подруга ни в чем не виновна и продолжает крепко любить своего мужа.
— Итак? — с надеждой спросила Стефани, заметив на его лице нежность. — Вы можете оставить ее в покое? Вы можете поверить, что смерть Чейза была несчастным случаем?
Выразительные сапфировые глаза с надеждой смотрели на Джека. Она затеяла весь этот разговор из любви к своей подруге и сейчас очень надеется, что добьется успеха. У Джека было сильное желание сказать ей «да», сказать, что она успешно справилась с этим поручением. Но он не мог. Его убежденность в том, что Чейз Кинкейд убит, была очень сильной и еще больше усилилась после телефонного звонка Чейза Карлтона, а поэтому он не мог не сказать правду:
— Скажу вам правду, Стефани. Я жду окончательного решения от одного человека. Я понимаю, что вы можете все рассказать Джиллиан, и ее отец обязательно позвонит комиссару полиции, чтобы тот меня остановил, но к тому времени я уже буду иметь ответ, которого так жду.
— А если этот человек не подтвердит ваши подозрения?
— Тогда я поверю, что ваша подруга невиновна.
— Когда вы все узнаете?
— В субботу днем, сразу после скачек.
После долгого задумчивого молчания Стефани пообещала:
— Я ничего не буду рассказывать Джиллиан. Но вы можете сообщить мне о результате?
— Конечно. Я сообщу вам об этом за обедом в субботу вечером.
Они еще не допили свои коктейли: она диетическое пепси, он — виски со льдом, — когда их деловой разговор закончился, и ей как-то удалось провести остаток вечера без заранее заготовленных слов… а сейчас он предлагает, чтобы они снова встретились в субботу, и она должна согласиться ради Джиллиан, чтобы иметь возможность сказать ей, что лейтенант Джек Шеннон закрыл это дело раз и навсегда.
— Хорошо, — сказала она, помолчав. — Я буду ждать.
— Договорились. — Джек смотрел на закат, мысленно призывая ее присоединиться к нему. — Как вам нравится закат?..
Если Кассандра Баллингер в платье с золотыми блестками сумела сохранить самообладание, пока они обсуждали трагическую смерть Чейза Кинкейда, то это самообладание моментально исчезло, стоило лейтенанту Джеку Шеннону мастерски перевести разговор в более интимное русло, где он мог бы задавать вопросы и получать на них ответы, не имеющие отношения к убийству, те, которые он хотел бы от нее услышать.
Как бы ей хотелось поговорить с ним! В его темно-голубых глазах были такая нежность и такой интерес к ней, что Стефани даже показалось, будто она может свободно говорить, свободно выражать свои мысли. Он бы оценил ее тонкий юмор и от души посмеялся, а на его красивом лице отразилось бы еще больше нежности.
Но она не могла говорить, и по мере крушения ее надежд и возрастающего страха в голубых глубинах ее глаз появилось нетерпение и даже раздражение.
Ее машина была припаркована в дальнем углу стоянки. Дорога к ней была освещена мягким светом золотой луны, и тишину, повисшую между ними, нарушал лишь шепот волн.
«Прости, прости, прости», — в отчаянии говорила она про себя. Как бы ей хотелось сказать эти простые слова вслух, но она знала, что не сможет. Он непременно потребовал бы объяснить, что она имела в виду, а она бы опять начала заикаться и этим навсегда оттолкнула бы его от себя.
И однако, когда они дошли до машины и она посмотрела на него, чтобы пожелать ему спокойной ночи, в ее глазах, освещенных светом луны, были печаль и просьба ее простить.
На эти не выраженные словами чувства лейтенант Джек Шеннон ответил тем, что нежно, очень нежно взял ее лицо в свои ладони. А затем не спеша и с совсем уж невероятной нежностью он начал ее целовать.
Стефани еще никто так не целовал. Джек целовал ее лицо, а не только ее сочные красивые губы. С величайшей осторожностью он целовал ее виски, веки, нос и щеки. Он целовал ее так, словно нежно любил, словно хотел изучить каждую черточку ее лица, словно через это нежное и осторожное исследование хотел найти путь к ее сердцу.
Все мужчины до Джека, включая и ее жениха — особенно жениха, — сразу впивались в ее красивые губы. Они делали это быстро и грубо, стараясь поскорее ее завоевать. А затем так же быстро и грубо требовали от нее большего.
Ни один мужчина никогда так нежно не ласкал лицо Стефани, так же как ни один из них не думал о том, чтобы доставить ей удовольствие — или почувствовать ее боль.
Сейчас Стефани получала удовольствие и испытывала пусть маленькое, но такое чудесное желание, и Джек, словно догадавшись об этом, нашел наконец ее губы. И в его поцелуе не было ни чувства собственности, ни посягательства на нее, а только взаимное удовольствие… душевная теплота… желание… и чистая радость.
И когда Джек неожиданно прекратил свои поцелуи, Стефани увидела в его глазах зеркальное отражение своего желания и внутри ее все радостно запело: «Да, да, да».
— Знаете, чего бы мне хотелось? — спросил он.
«Да. Вам бы хотелось, чтобы я пригласила вас в свою постель. Еще ни один мужчина не спрашивал на это разрешения. Все они только требовали. Но несмотря на то что с вами гораздо опаснее, чем с остальными, да, да, я приглашаю вас».
— Чего бы вам хотелось? — переспросила она.
На какое-то мгновение решительность покинула Джека. Приглашение в ее сияющих голубых глазах было таким ясным, таким чудесным, но ему хотелось гораздо большего от Стефани Уиндзор, нежели просто обладать ее прекрасным телом. Он хотел завладеть ее сердцем. Этого Джек Шеннон прежде никогда не хотел, так как и сам никогда не отдавал своего сердца, но сейчас он был готов рискнуть.
— Мне бы хотелось, Стефани, узнать ваши мысли, ваши истинные мысли, прежде чем вы их успеете отредактировать.
Ее глаза широко раскрылись: она и не подозревала, что он так хорошо ее понимает. Но еще большее удивление у нее вызвала догадка, что он хотел бы о ней заботиться. Удивление быстро сменилось радостью, но эта радость так же быстро погасла, уступив место настороженности.
— Не бойтесь, Стефани, я не приду в ужас от ваших неотредактированных мыслей. Я вам это обещаю.
«Нет, вы придете в ужас, когда я попытаюсь высказать их».
Никогда еще ни один мужчина не вызывал в ней такого трепета, никогда ни один не интересовался ее мыслями, возможно, считая, что за ее безупречной красотой скрывается пустота.
Стефани захотелось заняться любовью с Джеком Шенноном, хотелось поделиться с ним самыми сокровенными желаниями, чего она никогда не хотела прежде, но это было бы очень опасно для ее одинокого, никогда не знавшего любви сердца. Это потребовало бы от нее большого мужества, но она готова была рискнуть, рискнуть хотя бы на одну ночь — ночь, полную нежности.
Но лейтенанту Джеку Шеннону недостаточно было физической близости: он хотел большего… гораздо большего.
— Стефани? — Джек увидел внезапную боль в ее глазах, и ему захотелось обнять ее, чтобы унять эту боль. Он обнаружил в себе несвойственное ему терпение — если это, конечно, не касалось раскрытия убийств, — и он продолжал ждать, когда она заговорит, подбадривая ее улыбкой и ласковым голосом: — Поговори со мной, Стефани.
«Я не м-о-г-у». Даже мысленно она заикалась! Холодная волна страха накатила на нее, захлестнув с головой. Страха и стыда.
Стефани не могла говорить. Она могла отвечать только мысленно или взглядом. Страх, сидевший внутри ее, отразился в ее сапфировых глазах.
«Откуда взялся этот страх?» — недоумевал Джек. Может, она боится отдать ему свое сердце? Но ведь и он рискует, отдавая ей свое. Решив пока не рисковать, Джек, нежно погладив ее по щеке, произнес:
— Завтра я вам позвоню, чтобы уточнить время обеда.
Глаза Чейза Карлтона были прикованы к экрану телевизора, стоявшего в роскошной каюте на «Морской ведьме». Всего несколько минут назад Умница завоевала приз «Прикнесс», и сейчас Брэд Ланкастер стоял в кругу своих болельщиков и произносил речь перед телевизионными камерами.
Эмоции переполняли Брэда, и он не мог говорить спокойно.
— Этот приз я посвящаю памяти моего любимого кузена Виктора Чейза Кинкейда. Я надеюсь, я знаю, что сегодня он наблюдает за нами. Я также посвящаю этот приз Джиллиан Кинкейд, замечательной учительнице, профессия которой помогла мне выбрать имя для моей лошади.
Чейз не отрывал глаз от экрана до тех пор, пока не началась трансляция игры в гольф в Южной Каролине. Только после этого он выключил видеозапись.
Он был разочарован, что видеокассета не зафиксировала ничего нового о Джиллиан Кинкейд. Конечно, ее имя упоминалось в часовом репортаже, предваряющем скачки. Много было сказано о трагедии, постигшей владельца выигравшей приз лошади, и о его мужественной жене. Несмотря на потерю любимого мужа, преданная своему делу учительница уже вернулась к работе в одной из школ престижного района Лос-Анджелеса. Она отказывалась от всех интервью, и потому пресса была вынуждена сидеть в засаде, подстерегая, когда она войдет или выйдет из школы.
Таким образом, Чейз не узнал о Джиллиан Кинкейд ничего такого, чего бы он уже не знал из материалов, полученных от Джека Шеннона и заученных им наизусть. Кассета, записанная две недели назад на «Кентукки-дерби», давала изображение Джиллиан, стоявшей рядом с мужем. Ее темно-рыжие волосы были собраны в конский хвост, завязанный шарфом тех же цветов, что и костюм жокея Умницы. Спокойная, элегантная и аристократичная, она выглядела королевой, решившей доставить себе маленькое удовольствие. На ее лице играла нежная улыбка, а изумрудные глаза светились счастьем.
Чейз понял, что настало время приводить в действие свой тщательно разработанный план. Если все пойдет, как запланировано, то через три недели, начиная с сегодняшнего дня, свершится чудо: мертвый муж поднимется из своей водяной могилы.
Теперь уже ничто не мешало Чейзу воплотить в жизнь свой план. Хотя не так давно его сердце бешено колотилось в груди, когда, открыв пакет, полученный от Джека Шеннона, он торопливо перебирал его содержимое в поисках медицинской карты брата. Чейз Карлтон и Чейз Кинкейд должны быть схожи абсолютно во всем. Так оно и оказалось.
Ни один из близнецов никогда не подвергался операции.
У киномагната никогда не было перелома костей. Единственным шрамом мог быть тот, что он получил от удара кливера. Серьезная черепная травма была Чейзу на руку: он мог теперь объяснять всем, что от сильного удара по голове потерял память. На теле Чейза, как и на его сердце, было гораздо больше шрамов, чем у его брата-близнеца, но для этих шрамов можно было найти объяснение.
Оба мальчика, рожденные тридцать четыре года назад в Сен-Жан-Кап-Ферра, были не просто зеркальным отражением друг друга, как это часто бывает у близнецов. Они были одинаковы во всем. Отпечатки пальцев, взятые с залитой кровью палубы «Морской богини», в точности повторяли его собственные. Кроме того, они были правшами и их речь тоже ничем не отличалась. Чейз говорил на английском языке так же правильно, как и его брат, хотя в отличие от Виктора язык он выучил сам, в то время как его брат научился грамотно выражать свои мысли в привилегированной английской школе.
Чейз решил, что ему самой судьбой предначертано перевоплотиться в своего брата-близнеца. Самой судьбой ему было предназначено отомстить за своего брата, которого он никогда не знал, но по которому, не сознавая этого, всегда тосковал. Все разрозненные события его жизни встали на место, включая и несчастный случай в Денвере. Если бы его брат не получил серьезный удар по голове, то Чейзу Карлтону было бы трудно изобразить амнезию. Сейчас это было легко: выйдя из комы, он потерял память на все события его жизни, предшествующие удару. От них остались только смутные воспоминания. Но хотя эти события ушли в тень, у него сохранились знания об окружающем его мире, он способен говорить, читать, водить машину и управлять яхтой.
Такая выборочная амнезия казалась неправдоподобной, и, конечно, все нейрохирурги сочтут это уникальным явлением, но почему бы такому и не случиться? Разумеется, со временем все жуткие воспоминания его жизни неизбежно вернутся, и Чейз понимал, что ему придется жить, постоянно испытывая ужас прежних лет. Как было бы хорошо, если бы этот ужас исчез навсегда!
Судьба наконец определила место Чейза Карлтона в жизни, и невидимая сила, которая неустанно и непреклонно подсказывала ему путь, теперь успокоилась, удовлетворенная. Он больше не нуждался в этом невидимом руководителе, теперь он знал, что от него требуется.
Чейз уже предупредил охрану яхт-клуба, что уплывает в Южные моря, куда-нибудь на Бора-Бора, и вернется не раньше чем через четыре — шесть месяцев. А если он не вернется? Чейз не обсуждал такую возможность с охраной, но знал, что через восемь месяцев, когда наступит срок оплаты членских взносов, кто-нибудь попытается его отыскать. Не понадобится большого труда, чтобы узнать, что «Морская ведьма» так и не достигла тропических вод Французской Полинезии, и тогда кому-нибудь обязательно придет в голову открыть багажник его машины — задача легкая, так как он, как всегда, оставит ключи у охраны.
В багажник Чейз положил коробку с документами, среди которых, в частности, был перечень его финансовых акций и письмо, адресованное лейтенанту Джеку Шеннону, в котором он детально описывал свой план и которое кончалось зловещими строками: если Чейз Кинкейд не объявится, считать причиной его смерти убийство.
В этом же письме говорилось, что Джек Шеннон должен его получить только в случае смерти Чейза. А пока он решил направить лейтенанта по заведомо ложному пути. Чейз позвонил Джеку и договорился встретиться с ним в полицейском участке.
— Я тщательно изучил все, что вы мне прислали, — так начал Чейз.
— И?
Далее пошла откровенная ложь:
— Я полагаю, что Чейз Кинкейд все еще жив.
— Что?..
— Именно по этой причине, я и решил сначала поговорить с вами. Я вдруг понял, что ошибался: с ним не произошло ни несчастного случая, ни убийства — он жив.
— Тогда, черт возьми, где же он?
— Я вижу что-то темное… похожее на океан, — медленно проговорил Чейз, словно он действительно видел место, которое описывал. — Полагаю, что он в какой-то лодке.
— Захваченный кем-то, кто не торопится везти его в ближайший порт? — предположил Джек, зная, что Чейзу не требуются подробности. Человеку, который помогал полиции ловить серийных убийц, не надо было объяснять, что мир наполнен не только добрыми самаритянами. Торговцы наркотиками не станут везти спасенного ими человека в ближайший порт, не сделают это и те, кто подобрал в море настоящее сокровище — миллионера, семья которого заплатит любые деньги, лишь бы снова его увидеть.
— Полагаю, что так, — мрачно кивнул Чейз. — Я чувствую, что мысли его в беспорядке. Возможно, он даже не помнит, кто он и откуда.
— Он выживет?
— Я не знаю. Я не умею предсказывать будущее. Поэтому мне кажется, что еще рано давать его жене хоть каплю надежды.
— Я не буду этого делать, если вы подтвердите, что она не пыталась его убить.
— Нет. Я совсем этого не чувствую.
Это была «правда», в которую Чейз хотел заставить поверить лейтенанта. По его замыслу, Джек должен оставить Джиллиан Кинкейд в покое, тем самым позволив ей верить, что она совершила идеальное преступление — если она действительно его совершила. Настоящая правда заключалась в том, что Чейз не чувствовал ничего подобного в отношении красавицы жены своего брата. Он без конца всматривался в фотографии парусника, забрызганного кровью Виктора, надеясь почувствовать, было ли это убийство или все же просто несчастный случай.
Но его сердце и ум переполняли собственные эмоции, и потому он не мог с уверенностью утверждать, что знает причину смерти брата, но зато не сомневался в одном: его брат мертв. Чейз проводил мучительные часы, отчаянно надеясь выудить хоть какие-то доказательства из собственного зловещего дара. Наконец в его мозгу что-то промелькнуло: какое-то смутное проявление жестокости. Был ли это зловещий замысел, частички которого остались на месте преступления? Или это была жестокость, связанная с его собственным гневом на беспечный вздох сонного океана, с таким равнодушием поглотившего его брата?
— Итак… Чейз Кинкейд жив и Джиллиан Кинкейд невиновна, — нарушил молчание Джек. — Вы в этом абсолютно уверены?
— Настолько определенно, насколько могу. Никто с точностью не может этого сказать, а тем более я. Но раньше чутье никогда меня не подводило.
— И сейчас вы так же уверены в этом чутье, как и раньше?
— Даже больше, чем раньше.
— Хорошо. Тогда спасибо. Я ценю, что вы потратили на меня столько времени. Ничто не сможет сделать меня более счастливым, чем внезапное возвращение Чейза Кинкейда.
«Меня тоже ничто не смогло бы сделать более счастливым. Но я знаю, что этого не случится, по крайней мере в этой жизни».
Через пять минут после ухода Чейза Карлтона Джек набрал номер телефона Стефани.
— Похоже, сегодня будет потрясающий закат, — произнес он. — Не поехать ли нам снова в Чарт-Хаус?
— О, привет. — Эти два слова Стефани произнесла машинально, не думая о заикании, но тут же почувствовала, что ей не хватает воздуха и слов. Зная, что он позвонит, она пыталась подобрать слова, подготовить свое сердце и свои надежды.
— Привет. Джиллиан у вас?
— Нет. — Джиллиан вместе с Эдвардом и Клаудией приглашала ее на скачки, но она отказалась, ожидая звонка от Джека. — У вас есть новости?
— Да, — честно ответил Джек, не желая играть со Стефани, так как игры в его планы в данном случае не входили. — Похоже, я ошибался.
— Правда?
— Правда. Может, по случаю закрытия дела вы выпьете со мной шампанского вместо пепси?
Нет. Стефани один раз попробовала шампанского в полном одиночестве, чтобы проверить, какое действие оно окажет на нее и будет ли ей безопасно пить шампанское в обществе других. Ей очень понравилось теплое, кружащее голову состояние, волшебно затуманившее ее голову и притупившее боль. Но она решила тогда, что надо иметь ясный ум в тех ситуациях, когда ей, возможно, придется говорить. Она также поняла, насколько неразумно пить одной. Поэтому она не пила. Никогда.
Выпить бокал шампанского с лейтенантом Джеком Шенноном, нежная забота которого заставила трепетать даже ее, слишком опасно. Он хочет от нее больше, чем она может дать, и он будет очень разочарован, если узнает правду.
— Стефани?
— Я не смогу сегодня пообедать с вами, — проговорила она холодно, тщательно подбирая слова.
— Тогда завтра вечером? — любезно предложил Джек, стараясь подавить в себе разочарование.
— Нет.
— Никогда? — решил он уточнить.
Он хотел от нее большего, чем простые игры, и полагал, что она тоже этого хочет. Но Стефани Саманта Уиндзор была одаренной актрисой. А он был зрителем, которому она вскружила голову своим талантом. И вот теперь, когда выяснилось, что ее подруга невиновна, настало время опускать занавес.
— Ваша миссия закончена? — холодно спросил он.
— Я…
«Нет, не думайте так! — кричало ее сердце. — Я хочу увидеться с вами, но не м…о…г…у».
— Что — я? — настаивал Джек. Голос его больше не был холоден, потому что в этом тихо произнесенном «я» он услышал отчаяние. Как ему хочется увидеть выражение ее лица, сопровождавшее этот единственный звук! Как ему хочется взять это милое лицо в ладони и нежно убедить ее, что для нее совершенно безопасно рассказать ему свою тайну, которую она так тщательно скрывает. — Что — я, Стефани?
— Ничего, — прошептала она голосом таким нежным и ласковым, какими были раньше его поцелуи. — Мне надо уходить. До свидания, Джек.
Через двадцать минут после окончания телефонного разговора с Джеком Шенноном Чейз обрубил швартовы и направил свою «Морскую ведьму» в открытое море.
Началось путешествие, в котором Чейз Карлтон должен исчезнуть навеки. Отойдя подальше от берега, он сбреет бороду, подстрижет волосы и через три недели от начала путешествия превратится в киномагната Чейза Кинкейда, восставшего из морской пучины. Он вспомнит все детали биографии своего брата, которую Джек ему прислал. Они будут постепенно всплывать в его затуманенной памяти.
Чейз прочитал все, что только мог, о близнецах, все интригующие тайны, мифы и легенды; удивительную физическую связь между ними и самые необыкновенные шутки, которые преподносит им окружающий мир.
Если бы они с братом росли вместе, то могли бы быть — нет, были бы — близкими друзьями. Они бы делились надеждами и мечтами, секретничали и смеялись. В школьном возрасте их бы путали родители и учителя, а став подростками, они бы вводили в заблуждение девушек.
Сейчас Чейз собирался ввести в заблуждение взрослую женщину, жену своего брата.
Скоро он встретится с убийцей с изумрудными глазами.
Теплая тропическая ночь пришла на смену невыносимо жаркому дню; небо было усеяно мириадами звезд, и их ослепительный блеск не приглушался светом человеческого жилья или сиянием луны.
Настало время прощаться с «Морской ведьмой».
Как легко разрушить мечту, думал Чейз, пробивая днище. Скоро его любимый парусник начнет зачерпывать воду, и по прошествии нескольких мгновений его любимую яхту поглотит черное как ночь море. Чейз точно знал, где он находится, знал, какая здесь глубина и какое дно. Когда-нибудь, добившись признания убийцы, он вернется в это уединенное место и вытащит свой затонувший парусник из морской пучины.
А сейчас надо, чтобы «Морская ведьма» исчезла, как исчезнет и сам Чейз Карлтон через три недели. Он станет Виктором Кинкейдом, своим братом-близнецом, красивое лицо которого будет скрыто под отросшей бородой; сильное гибкое тело исхудает от отсутствия пищи и воды, а серые глаза будут подернуты дымкой от отчаянных попыток пробиться сквозь туман своей памяти.
Чейз решил утопить «Морскую ведьму» под покровом безлунной ночи, хотя и в дневное время в этом отдаленном месте севернее Пуэрто-Валларты у него не было бы свидетелей. Близлежащие острова были необитаемы, как и тот участок побережья, который ему предстоит преодолеть в следующие два дня. Приблизительно в субботу он достигнет цивилизации, возможно, наткнется на группу любителей принимать солнечные ванны, измученный, истощенный, опаленный тропическим солнцем. Люди бросятся к нему и попытаются отправить в ближайшую больницу, но он будет просить лишь глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло, и билет на самолет до Лос-Анджелеса. Там ждет его фея, прошепчет он растрескавшимися губами, фея с изумрудными глазами, которая поддерживала его во время суровых испытаний.
На нем будет драная рубаха из грубой ткани и потертые джинсы, которые он получил от своих «похитителей». Он скажет, что они, по всей вероятности, украли его золотое обручальное кольцо. Вполне логично, что след от кольца исчез под палящим тропическим солнцем, пока он находился несколько дней — а может, недель? — на одном из необитаемых островов, питаясь фруктами и вглядываясь в далекий берег, до которого он хотел доплыть, когда наберется сил, и который станет началом его дороги к дому.
Чейз прикинул, что ему придется проплыть полторы мили — дистанция вполне преодолимая в теплых прибрежных водах.
Так он думал. Но холод сковал его тело, как только он нырнул в воду с палубы своей тонущей яхты. Этот холод напомнил ему, насколько беззащитно его тело, лишенное даже тоненького слоя защитного жира. В течение трех недель он, обосновавшись на маленьком островке, сознательно морил себя голодом, чтобы у тех, кто его «спасет», не возникло никаких подозрений.
Этим все и объясняется, внушал он себе, стараясь побороть панический страх и отплыть как можно дальше от тонувшей «Морской ведьмы», чтобы та не затянула его в воронку. Оказавшись на безопасном расстоянии, он оглянулся, чтобы в последний раз на нее посмотреть. Инстинкт подсказывал ему, что он должен не тратить свои ограниченные силы, наблюдая за тонущей яхтой, а немедленно плыть к ближайшему берегу. Но его истощенный мозг уже плохо работал, и что-то еще — возможно, сердце — не позволяло ему повернуться спиной к своей любимой красавице, когда она погружалась в океан.
Поэтому он плыл стоя, теряя последние силы и пытаясь справиться с дрожью, но не мог оторвать глаз, из которых текли слезы, от «Морской ведьмы», которая грациозно умирала под тяжестью воды, заполнявшей ее трюм. Некоторое время она сопротивлялась, устремив свою мачту в звездное небо, как будто молила о помощи, но наконец гордо и без единого всплеска исчезла в черной глубине.
«Я вернусь за тобой, — мысленно пообещал Чейз. — Я вытащу тебя из твоей водяной могилы… я воскрешу тебя… так же как сейчас пытаюсь воскресить своего брата».
Затем он повернулся, обыскивая глазами далекий берег, пока его взгляд не натолкнулся на скалистый уступ, тянувшийся, словно палец из белого песка пляжа, к морю. Когда Чейз, еще полный сил, смотрел на берег с палубы, он был уверен, что доберется до этой скалы. А сейчас она казалась ему очень далекой. Но он должен доплыть до берега, несмотря на то что холодная вода океана сводит его тело судорогой. Там он отдохнет, наберется сил и начнет свое двухдневное путешествие вдоль пляжа под сенью пальм.
Вода была такой холодной и плотной, что, казалось, она борется с ним, изо всех сил стараясь еще больше ослабить его и без того слабое дрожащее тело, чтобы не дать ему возможности приблизиться к земле. Конечно, он немного продвинулся вперед, но скала была еще слишком далеко, а сил становилось все меньше. Океан был спокойным, дремотно зевающим, совсем как в ту ночь, когда погиб его брат-близнец.
Чейз был сильным пловцом, и раньше море было его союзником. Но сейчас оно стало его врагом, угрожая поглотить его, как оно поглотило Виктора.
«Нет, — протестовал его ум, заставляя его руки и ноги совершать необходимые движения. — Все не закончится здесь. Еще предстоит многое узнать… за многое отомстить».
«Но неужели тебе не хочется встретиться со своим братом-близнецом? — нашептывали ему морские глубины. — Когда-то давно вы очень хорошо знали друг друга, живя в водной стихии материнской утробы, а потом вы потратили годы в бесполезных поисках снова обрести убежище и покой. Твой брат здесь, он ждет, когда ты присоединишься к нему… навечно. Иди же. Он ждет тебя. Присоединись к нему, присоединись».
Чейз боролся с этим соблазнительным шепотом моря и обещанием вечного покоя, мысленно вызывая образ брата, который представал перед ним все последние недели: ужас неверия на его лице, когда он понял, что жена, которую он любил, так жестоко предала его… фонтан крови, хлеставший из его разбитой головы, когда он шел, шатаясь, по палубе своей яхты… его отчаянные крики, когда он молил о помощи, глотая соленую морскую воду, захлебываясь, уходя на дно, и не было никого, чтобы его спасти… женщину, с дьявольским спокойствием встретившую известие о его смерти, которой он так доверял и любил.
Сейчас задыхался и тонул Чейз, и у него не было жены, которой он так доверял и которую так любил. Но его предали — да, его предали — в тот самый момент, когда он покинул мирное убежище, которое когда-то делил со своим братом.
«Я не собираюсь закончить здесь свою жизнь, — говорил Чейз своему телу, которое дрожало от холода и усталости. — Я должен узнать правду о смерти моего брата. А еще я хочу выяснить, кто и почему так поступил со мной много лет назад».
В жизни Чейза бывали моменты, когда он оказывался на волосок от смерти: маленьким ребенком, испытавшим на себе грубую жестокость, которая могла привести к летальному исходу; подростком, оборванным и голодным, который стойко переносил все ужасы своего сиротства; мужчиной, который в одиночку усмирил вооруженного ножом монстра, находившего удовольствие в бесконечных убийствах. Но в те времена, и особенно маленьким мальчиком, Чейз принимал возможность своей смерти с невозмутимым спокойствием, даже с облегчением, не испытывая печали и не страдая от потерь. Однако теперь, когда он снова оказался на волосок от гибели, он не испытывал ни спокойствия, ни облегчения.
«Моя жизнь не должна закончиться здесь. Предстоит многое сделать… Я должен узнать ответы на некоторые вопросы, прежде чем умру».
Наконец тень от скалы стала проступать заметнее, протягивая ему свою каменную руку, словно приветствуя его появление. Берег готов был принять его, предоставить ему приют, но, приблизившись к нему, Чейз внезапно попал в водоворот жестокой и бесконечной битвы, вечной войны между сушей и морем. Костлявый палец скалы дерзко вторгся в воду, и море отвоевывало свою территорию с возмущенным гневом, вспениваясь и кружась вокруг него, словно пытаясь заставить уйти непрошеного захватчика из своих холодных владений. Чейз оказался в самом центре этой нескончаемой битвы, невинная жертва, которую море предлагало скалам в качестве выкупа. Но скалы не принимали ее, и Чейз снова и снова падал в бурлящую воду, чтобы в тысячный раз быть предложенным и отвергнутым.
Несмотря на то что Чейз почему-то совсем не чувствовал боли, словно душа его освободилась от телесной оболочки, он слышал треск сломанных ребер и чувствовал тепло там, где раньше его не было. Он догадался, что это не оттого, что море внезапно стало теплым. Его согревала его собственная кровь, которая свободно вытекала из его тела, образуя темно-красные пятна на воде и своим запахом привлекая акул, которые рыскали в тропических водах и плыли на запах крови с таким же садистским удовольствием, как и серийные убийцы, которых он ловил.
И в водовороте этих безумных мыслей об акулах и смерти вдруг ясно всплыла одна успокаивающая мысль. Она появилась словно легкое облачко в штормовую погоду: если он выживет, ему не придется объяснять появление своих шрамов. Новые раны затмят старые, к тому же они будут служить хорошей иллюстрацией того, что пришлось перенести Виктору Чейзу Кинкейду.
Если он выживет…
Через полчаса после того, как Умница пересекла финишную прямую и Брэд Ланкастер принял для Джиллиан приз «Трипл Краун» в память о ее любимом муже, в поместье прозвенел дверной звонок. Энни осталась там, где была, у ног Джиллиан, но ее золотистое тело напряглось, и она задрожала скорее от нетерпения, чем от свирепости.
Джиллиан и Стефани насторожились.
— Репортеры, — предположила Стефани.
— Я тоже так думаю, — согласилась Джиллиан, поднявшись с тахты и подходя к ближайшему монитору, чтобы посмотреть, кто пришел. — Нет, это лейтенант Шеннон.
Пройти всего несколько шагов из гостиной до входной двери было для нее подобно смерти. После почти пяти недель ожиданий и надежд и ожидания, и надежды иссякли. Тело Чейза так и не было найдено. Джиллиан отдавала себе отчет, что все это время надеялась на чудо, отрицая правду и не желая смириться с трагедией.
Но сейчас лейтенант Шеннон был здесь, и всем надеждам пришел конец.
— У меня для вас новости, миссис Кинкейд, — проговорил Джек, как только она открыла дверь.
Он наклонился и погладил Энни, которая сразу распознала в нем друга, а не врага, но его глаза не отрывались от вспыхнувших беспокойством изумрудных глаз Джиллиан.
«Я не чувствую, что Джиллиан Кинкейд пыталась убить своего мужа», — сказал Чейз Карлтон через несколько минут после своего заявления, что Чейз Кинкейд жив. Сейчас это заявление оправдалось, и Джек был рад поверить в пророчество Чейза Карлтона, но ему хотелось понаблюдать за реакцией Джиллиан, когда он сообщит ей эту новость.
— Мне только что позвонили из полиции Пуэрто-Валларты. Они говорят, что Чейз находится в одной из местных больниц.
Джиллиан недоверчиво посмотрела на него. Но, решил Джек, это не было скептическим недоверием убийцы, которая абсолютно уверена в том, что он ошибается. Это был взгляд любящей женщины, которая отчаянно хочет, чтобы это было правдой, и, однако, ужасно боится, что произошла ошибка. Джеку вдруг захотелось утешить ее, но в этот момент неожиданно появилась Стефани.
В ее прекрасных голубых глазах светилась такая радость, чистая, бескорыстная, лучащаяся, словно счастье ее подруги было мечтой всей ее жизни, которая наконец-то сбылась. Ее сапфировые глаза встретили пристальный взгляд Джека, и щеки Стефани порозовели, но она быстро отвернулась, сосредоточив свое внимание на подруге. Джек снова заговорил:
— Чейз был найден вчера вечером на пляже севернее Пуэрто-Валларты. Он был в полубессознательном состоянии, исхудавший и израненный, но все же смог произнести ваше имя.
— Мое имя?
— Ваше первое имя. Оно ничего не сказало туристам, которые его нашли, но сегодня утром доктор Карл Питерз, невролог из Лос-Анджелеса, услышал эту историю и вспомнил, что ваше имя Джиллиан. Он отправился в больницу, чтобы сообщить об этом, а заодно и предложить свою помощь. К тому времени, когда он приехал, Чейз уже прошептал ваше полное имя, а также и свое собственное. Врачи известили мексиканскую полицию, а они позвонили мне.
— Мне немедленно надо туда ехать, — выпалила Джиллиан. Она пошла бы туда пешком, побежала, но это было невозможно. Собравшись с мыслями, она проговорила: — Брэд отправился на самолете в Нью-Йорк, но я могу полететь чартерным рейсом…
— Я уже все устроил, — прервал ее Джек. — Самолет ждет нас в аэропорту Санта-Моники.
— Нас? — вступила в разговор Стефани, с негодованием посмотрев на Джека.
— Появление Чейза позволяет продолжить расследование, — сказал он как можно ласковее, надеясь убедить их этой лаской, что он не собирается развивать свою теорию о возможном убийстве.
Однако ласка Джека не смягчила возмущенный взгляд Стефани, но Джиллиан, глаза которой сейчас светились такой надеждой и такой радостью, успокоила подругу:
— Все в порядке, Стефани. Спасибо за самолет, лейтенант.
Сборы были быстрыми. Стефани кивком дала понять, что она с удовольствием останется с Энни; она так же молча кивнула, когда Джиллиан попросила ее объяснить все Эдварду и Клаудии, которые уехали на уик-энд в Сиэттл; да, она все расскажет Брэду, даже если он позвонит до отъезда Джиллиан, которая спешно укладывала в чемодан вещи для себя и Чейза.
Но телефон зазвонил вскоре после того, как Джиллиан поднялась наверх, а Стефани и Джек молча направились в гостиную. Стефани смотрела на телефон с таким ужасом, что Джек предложил:
— Можно я возьму трубку?
— Да… пожалуйста, — ответила Стефани. Ее страх был вызван уверенностью, что это звонит Брэд, а она не сможет рассказать ему о воскрешении Виктора, потому что опять начнет заикаться.
Это был действительно Брэд, и Джек, сообщив ему ошеломляющую новость и выслушав его ответ, продолжил:
— Да, уверен, насколько можно быть уверенным на расстоянии. — Скептицизм Брэда не удивил Джека, и он только сейчас понял, насколько Чейз Карлтон был прав, попросив его никому не говорить, что он считает Чейза Кинкейда живым. Подобное сообщение было бы встречено с еще большим скептицизмом. — Правда, на нем совсем не та одежда, в которой он был, когда вышел в тот день из дома, к тому же отсутствует обручальное кольцо, но если не считать большой потери веса, все физические приметы совпадают. Рентген показал, что рана на голове уже заживает, и, вероятнее всего, она получена от удара тупым предметом. Полной уверенности, что это Чейз, быть не может, но будем надеяться, что это он.
Разговор закончился заверениями Брэда, что как только Умница будет переправлена на Баррингтон-Фарм, он сразу же прилетит в Пуэрто-Валларту.
— Спасибо, — поблагодарила Стефани, когда Джек повесил трубку и повернулся к ней. — Хотите лимонаду?
— Нет, спасибо, — ответил Джек.
— Садитесь, пожалуйста, — предложила Стефани, указав грациозным жестом на тахту.
— Вы знаете, я очень счастлив, — проговорил наконец Джек с нежностью, при помощи которой надеялся заставить ее посмотреть на него. — Я очень счастлив, что Чейз жив. — Его голос был нежным и ласковым, хотя вместе с тем требовательным, убеждающим.
Золотисто-каштановая головка Стефани непроизвольно вскинулась.
— И вы счастливы, что у Чейза и Джиллиан появится второй шанс? — спросила она тихо.
— Да. Я верю в возможность второго шанса, — ответил Джек. — А вы?
«Да, — ответили ему выразительные невинно-чистые глаза. — Я верю во второй шанс для Джиллиан и Чейза… и, возможно, для Джиллиан и меня».
«Но не для тебя и Джека, — подсказывал ей внутренний голос. — Ты не м…о…ж…е…шь, запомнила?»
Джек наблюдал за сменой выражений на ее лице, и, заметив на нем тень страха, его темно-голубые глаза послали ей нежную ласковую команду: «Не надо бояться, Стефани, ни себя, ни меня. Я никогда не причиню тебе вреда. Неужели ты этого не понимаешь?»
Страх на лице Стефани исчез, но вместо радужной надежды на нем появилась печаль, которую он уже видел однажды в Чарт-Хаусе.
— Стефани?
«Мне жаль, Джек. Мне так жаль».
Прежде чем Джек нашел слова, чтобы ее успокоить, в гостиной появилась Джиллиан и настало время уезжать.
Джек не стал говорить Стефани «до свидания». Он просто улыбнулся ей улыбкой, полной обещания, на которую, к его великому удивлению, ее глаза ответили «да»… а затем снова наполнились печалью.
Это был сон. Ласковый музыкальный голос шептал ему слова любви, и он чувствовал прикосновение этой любви к своему горячему лбу, когда трепещущие пальцы с величайшей осторожностью ласкали его кожу.
— Все будет хорошо, — обещал нежный голос. — Все будет хорошо, Чейз.
Ее слова и ее прикосновение сулили надежду, бальзамировали жгучую боль, которая пронзала его тело при каждом дыхании, изглаживали из памяти льющуюся из него кровь, близкую смерть и борьбу с морем. Но он все еще продолжал тонуть, на этот раз погружаясь в замутненный мир жара, судорожно стараясь выбраться на поверхность, открыть глаза на этот нежный голос…
— Я так сильно скучала по тебе. Пожалуйста, очнись, Чейз. Пожалуйста, вернись ко мне.
Отчаянный зов ее сердца заставил его поднять тяжелые веки, и он снова увидел сон: любящие изумрудные глаза, улыбку такую же нежную, как и ее голос.
Чейз не раз представлял себе картину, как он ступит на ее порог в Клермонте, изможденный и истощенный «сюрприз», и увидит бесконечный ужас в ее глазах, когда она встретится с человеком, которого убила. Но эту картину вытеснило из его сознания море, которое чуть не убило его, раз за разом бросая его измученное, безвольное тело на острые скалы.
У Джиллиан Кинкейд было достаточно времени, чтобы подготовиться к его чудесному возвращению, и глаза ее сейчас светились радостной надеждой и бесконечным счастьем.
Никогда, ни единого раза за всю его жизнь Чейза Карлтона не встречали с выражением такого счастья, и в крохотное чудесное мгновение он понял, как сказочно хорошо быть любимым. Но это ощущение растаяло как дым, когда его начавшее просыпаться сознание послало ему сигнал опасности: «Берегись! Она «черная вдова», самая опасная из всего, что существует на земле, потому что она уже знает твою слабость — твое никогда не знавшее любви сердце — и теперь играет на ней. Она заманивает тебя в свою паутину и делает это продуманно, маскируясь радостью и надеждой на счастье».
— Джиллиан.
— Привет, — ласково произнесла она, и ее сердце чуть не разорвалось от счастья. Счастье было огромным — такого она еще не испытывала, — когда его глаза открылись и посмотрели на нее. От этого счастья ее сердце рванулось к нему, и она приложила руку к груди, боясь, что оно вырвется наружу. Но вдруг его серые глаза заволокли штормовые тучи, еще более черные и угрожающие, чем те, какие она помнила, и ее парящее в поднебесье сердце потеряло крылья и рухнуло на землю. Возможно, в это чудесное мгновение счастья Чейз вспомнил начало их любви? А затем быстро — слишком быстро — его воспоминания вернулись к медленной, мучительной смерти?
— Привет, — отозвался Чейз ласковее, чем сам этого хотел. Он видел, как ее радость затухала, и хотя он знал, что это просто умелая игра, его глупое, не знавшее любви сердце не хотело видеть, как исчезает ее радость.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.
— Болит, — признался Чейз. — Такое впечатление, что кто-то вонзает в мою грудь раскаленную кочергу и никак не хочет остановиться.
— Это из-за сломанных ребер и глубоких ран. Теперь, когда ты пришел в себя, врачи смогут дать тебе обезболивающее лекарство. Пока они воздерживались от него, так как у тебя была горячка.
— Горячка? — Чейз испугался: что, если в бессознательном состоянии он говорил о своих кошмарных видениях или рассказал о себе правду? — Я бредил?
— Судя по всему, тебя что-то мучило, — вздохнула Джиллиан и подумала: как всегда. — Но большую часть того, что ты говорил, понять было нельзя.
— Большую часть?
— За исключением наших имен, — пояснила Джиллиан, не позволяя себе нахмуриться, вспомнив, что именно он говорил в бреду.
Чейз снова и снова бормотал их имена, но как-то равнодушно и слишком заученно: Джиллиан Монтгомери Кинкейд, Виктор Чейз Кинкейд.
— И это все? — спросил Чейз, внимательно вглядываясь в ее лицо. Вдруг он в бреду произносил такие слова, как «близнецы», «Карлтон», «убийца»?
— Это все, что я смогла разобрать.
Ее чудесные изумрудные глаза были такими ясными и такими волшебными, что Чейзу снова захотелось ласки. Он быстро отвел взгляд, вызвав в себе образ «черной вдовы», и стал рассматривать окружавшую его обстановку. Похоже, он находился в больнице, но вид из окна был необычным: роскошь буйно цветущих растений на фоне лазурно-голубого моря.
Чейз ясно вспомнил свои ночные попытки доплыть до берега, внезапное тепло крови, вытекающей в воду из его израненной плоти, но, кроме этого, ничего не помнил, погрузившись в кошмар бреда… И только сейчас ласковый голос и осторожные прикосновения вернули ему сознание.
— Где я?
— В больнице Пуэрто-Валларты. Три дня назад группа туристов нашла тебя, лежащего на пляже в пятнадцати милях отсюда. Ты помнишь, как оказался там?
— Я помню, как плыл к берегу, к скалистому выступу. Течение было слишком сильное, или я был слишком слабым. Я помню, как меня било о скалы, но не помню, как выбрался на берег.
— А что ты помнишь до этого момента? Откуда ты плыл? Помнишь?
— От острова. Я пробыл там некоторое время, набираясь сил, чтобы доплыть до берега. До этого я был в лодке. Думаю, это была рыбацкая лодка. Я был болен, истощен и иногда терял сознание, но, по-видимому, в какой-то момент решил, что там мне грозит опасность. Люди, подобравшие меня, казались мне монстрами. Однажды ночью я заметил вдали остров, спустился за борт и поплыл к нему. Я потерял счет времени, но похоже, я пробыл на острове несколько недель, пока не окреп настолько, чтобы отважиться доплыть до материка.
Чейз замолчал, ожидая от нее очередного вопроса и впившись взглядом в ее лицо, чтобы увидеть его выражение, когда она задаст его. И то, что он увидел и услышал, можно было определить как беспокойство, а возможно, и страх.
— А что ты помнишь до рыбацкой лодки, Чейз? Ты можешь что-нибудь вспомнить?
Прежде чем ответить, он несколько минут внимательно смотрел на нее, затем очень спокойно проговорил:
— Ничего. Я ничего не помню.
— Но разве ты не помнишь, как отправился поплавать на «Морской богине», а затем получил удар кливером по голове?
— «Морская богиня». Название мне знакомо, но…
Серые глаза Чейза пристально смотрели в ее изумрудные. Она пока еще не знала, до какой степени амнезия захватила его мозг. Он видел, как она боится, что он вспомнит тот вечер, затем страх сменился явным облегчением, когда она поняла, что он ничего больше не помнит. Стараясь подавить охватившую его ярость, Чейз ровным голосом спросил:
— Ты сказала, что я получил удар кливером? Звучит как-то неправдоподобно. Неужели такое могло случиться, Джиллиан?
— Этого я не знаю.
— Ты не знаешь? Разве тебя там не было?
— Нет, — удивилась она. «Меня там не было, но ты, вероятно, думал обо мне. Думал о тех ужасных словах, которые я тебе наговорила, и от этого ты чуть не погиб». — Чейз, может быть, ты хоть что-нибудь помнишь?
Страх Джиллиан не прошел. Но сейчас Чейз видел в ее глазах такую безмерную грусть, что где-то в глубине души он почувствовал странное желание — утешить ее.
«Ты хочешь утешить убийцу? — язвительно проговорил его внутренний голос. — Не волнуйся, эта печаль долго не продлится. Как только ты увидишь в ее глазах облегчение, когда она услышит, что ты ничего не помнишь о том вечере, тебе захочется ее убить, а не утешить. Продолжай. Скажи ей. И посмотри, что будет, когда ты скажешь».
— Я ничего не помню о том вечере.
Вот оно, облегчение! Но оно промелькнуло и исчезло, а на его место пришел не триумф победителя, а что-то похожее на беспокойство и любовь… к нему.
Джиллиан Кинкейд хранила важную тайну о том вечере, когда умер его брат. Лейтенант Джек Шеннон знал об этом, а теперь об этом знает и Чейз Карлтон.
Но была ли эта тайна связана со смертью? Чейз понимал, что вопрос шел от сердца, его одинокого, израненного сердца, которое всю жизнь стремилось к иллюзорной мечте. И вот оно ожило — избавилось от соблазна.
Может, его брат-близнец тоже поддался этому соблазну? Может, это было его слабостью, фатальным желанием любить, быть любимым и видеть любовь в этих изумрудных глазах?
— Ты должна рассказать мне все о том вечере, Джиллиан. Ты должна рассказать мне о многом. Дело в том, что я помню себя совсем больным на той рыбацкой лодке, но до этого не помню ничего.
— Ты помнишь меня.
— Да, твое имя и лицо. — Слабость, возникшая в его душе, исчезла, уступив место холодной упорной силе, которая была так хорошо известна Чейзу. — Я знаю, что мы оба Кинкейды, но не знаю, кто ты такая и состоим ли мы в родстве? Ты моя сестра?
«Ты такой жестокий, Чейз Карлтон!» Это обвинение Чейз часто слышал от красивых женщин, которые были его любовницами. Они никогда не обвиняли его в физической жестокости, но, исключая постель, он всегда был холоден и неуправляем. Любовницы Чейза отвечали на его жестокое безразличие гневом, но никогда не позволяли себе распускать руки, так как инстинктивно чувствовали, насколько он опасен. К тому же, хотя они разделяли с ним страсть и желали его, они были достаточно умны, чтобы подвергать опасности свои сердца.
Но сейчас его опасные слова вызвали боль, а не гнев и незнакомую ему нежность, которая только и могла его утешить.
«Не будь дураком, — приказал трезвый ум мягкому сердцу. — Не позволяй ей себя одурачить».
— Кто ты, Джиллиан?
Красивая головка опустилась под тяжестью его грубых слов, и Чейз неожиданно для себя посмотрел на ее руку, левую руку. На этой руке сверкало традиционное обручальное золотое кольцо, украшенное россыпью бриллиантов и изумрудов.
Ее правая рука быстро прикрыла левую, голова поднялась, и Чейз увидел в ее глазах муку и просьбу о прощении.
— Я твоя жена, Чейз. Я твоя жена.
Клаудиа, Брэд и Джек сидели в комнате ожидания, когда Джиллиан принесла новости.
— Он пришел в сознание, — сообщила она.
— Действительно пришел? Ни горячки, ни бреда?
— Да, действительно пришел, но…
— Но — что?
— Он узнал меня и знает мое имя, но не помнит, состоим ли мы в родстве.
— Что?
— Более того, Брэд, он действительно не помнит ничего, за исключением того, что его держали в рыбацкой лодке, а потом он как-то оказался на острове. — Повернувшись к мачехе, Джиллиан спросила: — Но он ведь все вспомнит, правда, Клаудиа?
— Дорогая, он только что очнулся, — проговорила Клаудиа с ласковой улыбкой. — Мы знаем, что в день несчастного случая он получил серьезную травму головы, у него сломаны ребра, он находится в непрерывной боли — все это говорит о том, что пока рано делать какие-то прогнозы. С такой серьезной раной, как у него, часто возникает ретроградная амнезия на какие-то события, а также минуты, часы и даже дни, предшествующие ей.
— Но ведь это не на всю жизнь?
— Это было бы очень странно.
— И ужасно, — добавила Джиллиан, посмотрев на лейтенанта Джека Шеннона. — Пожалуйста, не делайте его положение еще ужаснее, рассказав ему о ваших выводах, лейтенант.
— Это не входит в мои планы. — На самом деле Джек надеялся услышать рассказ Чейза Кинкейда о событиях той туманной ночи на «Морской богине», но ему часто приходилось допрашивать жертвы с черепно-мозговыми травмами, и он знал все о ретроградной амнезии и был согласен с Клаудией. По всей вероятности, память Чейза о той ночи потеряна навсегда. — А что, Чейз чувствует себя ужасно?
— Нет, но…
— Ему надо время, чтобы поправиться, дорогая, — ласково прервала ее Клаудиа. — Несколько недель его мозг и тело были сфокусированы только на выживании. Ему нужны время, мир и покой, чтобы его память восстановилась. Сейчас, когда он пришел в себя, почему бы тебе не позвонить Карлу, чтобы он его обследовал? Карл лучший эксперт в области амнезии.
— Привет, — поздоровался Джек с постаревшим, изможденным и исхудавшим Чейзом Кинкейдом, с которым учился в одной школе шестнадцать лет назад. — Меня зовут Джек…
Чейз поднял исхудавшую руку, останавливая Джека:
— Пожалуйста, подожди.
Чейз догадался по возрасту, по небрежной походке, по умному интеллигентному лицу, что это тот самый лейтенант по раскрытию убийств, с которым он разговаривал, но никогда до сего дня не видел. Ему надо было услышать его имя, чтобы быть уверенным. Серые глаза Чейза остановились на Джеке, затем он закрыл их, делая вид, что вспоминает. Решив, что слишком затягивать эту сцену не стоит, Чейз открыл глаза и произнес:
— Джек Шеннон.
— Да.
— Когда-то давно мы знали друг друга, — продолжал Чейз. — Тогда мы были детьми… нет, это было в средней школе.
— Правильно, — обрадовался Джек. — Очень хорошо. К тебе начинает возвращаться память.
— Не совсем. Я припоминаю, что мы вместе учились в школе… и были друзьями… но после этого ничего не помню.
— А после этого ничего и не было, — успокоил его Джек, решив не вспоминать сейчас о письмах, которыми они обменивались вскоре после смерти родителей-. — После школы наши пути разошлись.
— Но ты сейчас здесь.
— Как друг… и как полицейский. Я работаю в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Я расследовал дело о твоем исчезновении. Джиллиан сказала, что ты ничего не помнишь о том вечере.
— Ничего, — подтвердил Чейз, удивляясь выдержке Джека. Было совершенно очевидно, что лейтенант не собирался копаться в памяти человека и сообщать ему, что его жена подозревается в убийстве. Джек Шеннон был и, по всей вероятности, остался верным другом Чейза Кинкейда.
— Я мало чего помню, в основном это какие-то отдельные сцены.
— Какие, например?
— Сцены огня… снега. — Чейз нахмурился, снова сделав вид, что вспоминает. — Эти сцены возникают вместе с чувством глубокой печали.
— Твои родители и дедушка сгорели в огне на озере Тахо. Это случилось в ноябре, в День благодарения. Скорее всего в это время там лежал снег.
— Я тоже там был?
— На озере — да, но во время пожара ты был в казино.
— Какого черта вы здесь делаете, Шеннон? — сердито спросил Брэд, врываясь в палату. — Мы ведь договорились, что вы посетите Чейза только после нас! Вы сказали, что идете позвонить в свой офис, а вместо этого заявились сюда.
— Я позвонил в офис, — спокойно ответил Джек. — Но проходя мимо палаты Чейза, я увидел, как из нее выходят врачи, поэтому решил…
— Привет, Брэд. Успокойся, — вмешался Чейз, надеясь, что он говорит голосом брата-близнеца, который его кузен слышал на протяжении многих лет… Их кузен. Глядя на улыбающегося мужчину, который был братом его брата, а теперь остался его единственным кровным родственником, Чейз испытывал радость. — Здравствуй, Брэд, — улыбнулся он.
— Здравствуй, Чейз. — Улыбка Брэда стала еще шире.
— Мне еще предстоит долгая дорога к возвращению.
— Но ты ведь узнал меня.
— Да. Ты мой брат… нет, мой кузен.
— Правильно. И?
— И мы были… друзьями.
— Совершенно верно. И мы вместе заправляем самой могущественной киностудией в мире.
Чейз покачал головой с хорошо продуманным недоверием. Он не собирался занимать место своего брата-близнеца в «Трипл Краун». Амнезия Чейза Кинкейда на работу будет полной, а его дар будет навеки похоронен в темных глубинах памяти. Чейз Карлтон будет продолжать делать то, что у него лучше всего получается, — ловить убийц.
Как только он сможет передвигаться, он потребует, чтобы его отвезли в Клермонт. Там, в доме брата, он надеялся что-то почувствовать. Может быть, опасность, а может, любовь. Отпечатки ума, оставленные убийцей, — и отпечатки сердца и души, оставленные его близнецом. Он станет верным спутником Джиллиан, ее длинной темной тенью, которая будет следовать за ней постоянно, даже в яркий солнечный день, и, возможно, ему удастся уловить в ее изумительных изумрудных глазах фатальную тень смерти.
— Ты хочешь сказать, что ничего не помнишь о «Трипл Краун»?
— «Трипл Краун»… — повторил Чейз. — Это как-то связано со скачками…
— Можно войти? — На красивом лице Джиллиан была та же неуверенность, что и в ее голосе.
— Конечно, — ответил Брэд, подбадривая ее улыбкой. — Он помнит мое имя и то, что мы кузены.
— Как хорошо, — прошептала Джиллиан. — Я рада, что он помнит тебя, Брэд. Как бы мне хотелось, чтобы он вспомнил и меня. — Посмотрев с улыбкой на Чейза, она добавила: — Здесь мои родители, Чейз. Эдвард и Клаудиа Монтгомери.
Чейз встретил родителей Джиллиан вежливо, но без тени узнавания. Джек рассказал ему, кем они были: известный адвокат и не менее известный пластический хирург, но в материалах, присланных ему Джеком, не было ни одной их фотографии.
Приветствие Эдварда Монтгомери было сдержанным, оценивающим и несколько скептическим и не носило ни малейшего оттенка облегчения от воскрешения горячо любимого зятя. Но в приветствии мачехи Джиллиан чувствовались нежность и ласковое тепло.
— Здравствуй, Чейз, — нежно улыбнулась Клаудиа своему сыну.
Стоя в маленькой палате с ярким тропическим видом из окна, так похожим на вид из комнаты, в которой сын был рожден, Клаудиа думала: «У тебя появился еще один шанс на счастье, еще один шанс на любовь».
И она пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы ему помочь.
Доктор Карл Питерз подтвердил все, что рассказала ему Клаудиа насчет амнезии. Серьезность черепно-мозговой травмы вполне может привести к устойчивой амнезии на сам несчастный случай, а также на выпадение из памяти событий каких-то часов, а возможно, даже и дней.
На вопрос, что будет дальше, доктор Питерз ответил, что пока это трудно предсказать, но вполне вероятно, что со временем Чейз все вспомнит. По его прогнозам, память Чейза будет возвращаться отрывочно, отдельными проблесками. Эти проблески будут редкими, но, как это бывает с памятью вообще, они будут всплывать при помощи органов чувств: зрения, слуха, обоняния, осязания, вкуса.
Чейз будет нуждаться в «экскурсоводе», в ком-то, кто хорошо знает когда-то ему знакомую, а сейчас совершенно чужую для него «территорию» из его прошлого и сможет путешествовать вместе с ним по темным углам его памяти. Доктор Питерз, кроме того, считал, что для Чейза было бы идеальным начать это путешествие со знакомого и безопасного для него места. Дав все необходимые рекомендации и попросив регулярно информировать его о состоянии Чейза, доктор Питерз ушел, а вслед за ним ушел и Джек. Теперь, когда диагноз полной амнезии на несчастный случай с Чейзом подтвердился, Джеку больше нечего было здесь делать.
— Не могу дождаться, когда же можно будет забрать Чейза домой, — сказала Джиллиан родителям и Брэду, когда они остались одни.
— Почему бы мне не остаться с ним? — предложил Брэд.
— Что? — удивилась Джиллиан. Правда, Чейз хорошо помнил Брэда и совсем не помнил ее, но… — Ты слышал, что сказал доктор Питерз? Чейзу нужна знакомая обстановка. А это значит Клермонт, наш дом.
— Я перееду к вам.
— Спасибо, Брэд, но в этом нет необходимости. Конечно же, Чейз будет нуждаться и в твоей помощи. Ты поможешь ему вспомнить детство, о котором я ничего не знаю. К тому же тебе надо управлять студией, а у меня сейчас школьные каникулы, поэтому я не занята и смогу ему помочь.
— У тебя на студии тоже есть работа, — напомнил Брэд. — Ты забыла о «Путешествиях сердца»? Сейчас, когда Стефани согласилась играть главную роль, а Питер Далтон согласился быть режиссером фильма, нам надо приступать к производству картины. Знаешь, что я подумал, Джиллиан, когда предложил переехать в Клермонт? Ты могла бы пожить у Клаудии с Эдвардом, или у меня, или в каком-то другом месте.
— Что?
— Ты ничем не обязана Чейзу.
— Он мой муж.
— Он не был тебе хорошим мужем, — процедил Брэд, переводя взгляд с Джиллиан на ее родителей. Он увидел молчаливую поддержку Эдварда и неодобрение на лице Клаудии, но тем не менее добавил: — Мы все знаем это.
— Он прав, дорогая, — ласково произнес Эдвард.
— Что ты такое говоришь, папа?
— Только правду, Джилл. Чейз сделал тебя несчастливой. За те недели, что прошли после несчастного случая, ты начала привыкать жить без него. Может, будет лучше, если…
— Нет, — решительно прервала его Джиллиан.
«Нет, я не провела последние недели, привыкая жить без Чейза. Я провела их в ожидании, потому что он попросил меня ждать его, а сейчас он, как и обещал, вернулся… и мы сможем поговорить… Мы поделимся нашими секретами и той горькой правдой, которая разрушала наши сердца… И наша любовь опять станет такой же, как прежде».
— Будь благоразумной, — настаивал Брэд. — Да, доктор Питерз сказал, когда обрывки его памяти соединятся, она быстро восстановится. Но он также предупредил, что это только его предположения. Могут пройти годы, прежде чем к Чейзу возвратится память, если такое вообще случится.
— Я намерена провести эти годы, помогая ему, Брэд. Он мой муж.
— Что бы ни случилось?
— Да!
— Ты хочешь воспользоваться вторым шансом, не так ли? Ты всегда была слишком романтичной.
— Что в этом плохого? Не в этом ли причина, что ты так торопишься с производством «Путешествия сердца»?
— Конечно. И еще потому, что я тебя слишком люблю. Но будь благоразумной, Джиллиан, прошу тебя. С памятью или без нее, но Чейз как человек совсем не изменился. Тебе не кажется, что повторится та же история: у него будут те же проблемы, какие отравляли тебе жизнь в последние шесть лет?
— Я не знаю, Брэд, — вздохнула Джиллиан.
Неужели, несмотря на все ее старания, на ее мужество и заботу, на ее попытки возродить их любовь, они придут к тому же концу, что и в тот вечер перед несчастным случаем? На этот вопрос может ответить только время, а на это могут уйти годы. Но она готова рискнуть, проигнорировав неодобрение отца и Брэда. Повернувшись к молчавшей все это время женщине, Джиллиан спросила:
— А что думаешь ты, Клаудиа?
Клаудиа посмотрела на своего хмурого мужа. «О, Эдвард, я так тебя люблю. И я знаю, что ты хочешь счастья для Джиллиан. Этого же хочу и я. Она тоже моя дочь, но Чейз мой сын…»
Повернувшись к Джиллиан, она страстно воскликнула:
— Я думаю, моя дорогая, что верить во второй шанс так же важно, как верить в мечту!
— Привет, — улыбнулась Джиллиан, вернувшись в палату Чейза.
Он лежал, глядя на золотой шар, медленно, но неумолимо опускавшийся за горизонт. Он думал о том, как себя с ней вести, как контролировать свое восхищение и свой гнев.
Человек с потерей памяти, который вернулся к такой любящей жене, какой на первый взгляд казалась Джиллиан, должен испытывать благодарность и надежду. Но если порыться в тайных уголках памяти этого человека, то можно обнаружить, что там затаился неясный, но зловещий образ убийцы, и этот образ мог время от времени всплывать на поверхность из ее темных глубин — разве такое невозможно? Вполне возможно. А это означает, что он может — и должен — вести себя непредсказуемо с Джиллиан Кинкейд и быть иногда нежным, иногда холодным, иногда добрым, а иногда жестоким.
Перед тем как встретить взгляд изумрудных глаз, Чейз был абсолютно уверен, что самым трудным для него окажется изображать нежность. Но, оторвав взгляд от заходящего солнца и увидев смущенно улыбающееся лицо Джиллиан, он понял, что проявить нежность совсем нетрудно.
— Привет.
— Доктор Питерз говорил с тобой о твоей амнезии?
— Да. — Питерз говорил то же самое, что Чейз слышал от невролога в Денвере. — Что-то о временных просветлениях, составных картинках-загадках и путешествиях в мире теней.
— Тебе понадобится мирная обстановка… и экскурсовод, — проговорила Джиллиан. — Брэд предложил себя, так как ты знаешь его всю жизнь, помнишь его лучше, чем меня, и, конечно, тебе выбирать, но…
— Что — но, Джиллиан?
— Просто ты должен знать, что мне бы хотелось самой помочь тебе вспомнить. Я школьная учительница — не знаю, помнишь ли ты об этом, — и у меня больше опыта в таких делах.
— И больше терпения? — спросил Чейз, заинтригованный ее неуверенностью.
Это был такой нежный обман, такое скромное перечисление способностей — ее опыт учительницы, а не право жены, — что Чейз не смог понять, чего она в действительности хочет. Конечно, как убийца, она чувствовала себя в полной безопасности. Доктор Питерз, несомненно, сказал ей, что ясное и живое воспоминание о «несчастном случае» никогда не вернется. Но разве даже уверенный в себе убийца не захочет контролировать его воспоминания, тщательно оркестрируя и манипулируя тем, что он вспомнит? А если Джиллиан не убийца, а просто любящая жена, сделает ли она все для того, чтобы помочь мужу возродить их необыкновенную любовь?
Чейз не мог ответить на вопрос, чего добивается Джиллиан Кинкейд. Но если бы она только знала, как он был очарован ее предложением о помощи, сделанным с такой робкой заботой!
Конечно, она это знает, подсказывал рассудок. Наверняка знает «черная вдова», которая заманила Виктора Кинкейда в свою шелковую паутину, определенно знает, как найти наиболее верный путь к его сердцу — к их сердцам.
О да, он был очарован этой застенчивой и красивой женщиной — женщиной, которая очаровала его брата. И несмотря на то что он испытывал удивительное желание, чтобы она оказалась невиновна, и пусть даже в глубине души он хотел верить в ту прекрасную любовь, которую он видел в ее глазах, холодная очерствелость сердца Чейза не таила в себе опасности растаять, поддавшись этой любви. Но, решил он, будет полезно понаблюдать и почувствовать, каким способом Джиллиан Кинкейд удалось очаровать его брата.
Наконец с нежностью, на которую был способен его брат, Чейз ответил:
— Я хочу, чтобы ты помогла мне, Джиллиан. И я хочу уехать с тобой домой как можно скорее.
По настоянию Джиллиан Эдвард, Клаудиа и Брэд вернулись в Лос-Анджелес через два дня после того, как Чейз пришел в сознание.
— Все будет хорошо, — заверила она родственников, надеясь, что так и будет. Чейз хотел быть с ней, и это определенно означало, что где-то в глубинах его памяти жило воспоминание об их счастливой любви, и у нее теплилась надежда, что она вновь возродится.
Они могли бы все вернуться в Лос-Анджелес, переправив Чейза из маленькой больницы в Пуэрто-Валларте в государственный медицинский центр Лос-Анджелеса, но Карл Питерз заверил их, что за Чейзом прекрасно ухаживают в этой больнице, которая обычно занимается легкими болезнями: солнечными ожогами, расстройствами желудков, растяжением связок и синяками, которые молодежь получает во время занятий спортом. Чейз был единственным тяжелым больным, но его сломанные ребра и загноившиеся раны лучше всего могли вылечить именно здесь.
Транспортировка могла бы закончиться для него плохо, но Чейз и сам выразил желание остаться здесь. Он почти все время спал — ведь сон, как известно, способствует заживлению ран и дает отдых измученному телу, а когда он просыпался, что могло действовать на него более успокаивающе, чем буйная растительность за окном, небо и голубое море?
По прогнозам врачей, Чейзу предстояло провести в больнице не меньше двух недель, прежде чем он сможет без риска для жизни отправиться домой. Но уже через восемь дней после того, как известие о его чудесном воскрешении достигло Лос-Анджелеса, глубокие раны на его груди начали затягиваться, водный баланс почти восстановился, и все прогнозы врачей оказались ненужными.
Чейз был пока еще очень слаб, и каждый вздох давался ему с большим трудом из-за сломанных ребер, но, несмотря на это, он твердо заявил, что хочет домой — немедленно. Врачи только разводили руками, видя стальную непреклонность в его темно-серых глазах, и пока Джиллиан занималась подготовкой к их перелету, уговорили Чейза принять небольшую дозу демерола, что поможет ему перенести полет.
Чейз решил, что это будет последняя доза обезболивающего, которую он принимает. Демерол успокаивал боль и помогал ему заснуть, что было необходимо для быстрого выздоровления, но при этом затуманивал сознание. В больнице такое состояние было ему даже на руку, позволяя лишь изредка общаться с Джиллиан. Но когда он останется с ней наедине в доме его брата, он не сможет позволить себе расслабиться, его ум должен быть острым, внимательным и цепким.
Джиллиан хотела, чтобы, когда она привезет Чейза, в доме, кроме них, никого не было.
— Я уеду задолго до вашего появления, — пообещала Стефани, когда Джиллиан сообщила ей по телефону, что они с Чейзом прилетают домой в девять часов вечера. Она не позвонила ни родителям, ни Брэду. Она позвонила только на студию «Трипл Краун» с просьбой прислать за ними лимузин.
Чейз тоже хотел, чтобы никто не мешал их возвращению домой. Джиллиан поняла это, когда, подъехав к дому по белой гравийной дороге, они вышли из машины и Чейз взял из рук шофера небольшой чемоданчик, чтобы самому отнести его в дом. Лимузин, развернувшись, начал спускаться с холма, на котором располагалось поместье, а Джиллиан и Чейз остались одни на крыльце.
«Вызовет ли вид красивого дома внезапный всплеск воспоминаний? — думала Джиллиан, вставляя ключ в дверной замок. — Если такое случится, то будут ли эти воспоминания счастливыми?»
Она так надеялась… О, как она надеялась!
Чейза, пока она открывала дверь, вдруг начала сотрясать нервная дрожь. Эта дрожь была вызвана томившим его ожиданием. Почувствует ли он присутствие в доме брата, как только войдет в его дом? А если почувствует, то какими будут его ощущения: здесь любили или ненавидели, были счастливы или проявляли жестокость?
Дверь открылась, и, шагнув через порог, Чейз оказался в белом мраморном холле, откуда проследовал вслед за Джиллиан в просторную, выдержанную в кремовых тонах гостиную, залитую солнечным светом, который струился из огромных окон, как будто приветствуя возвращение Чейза… Домой?
Чейз не почувствовал незримых посланий от своего брата, но зато ощутил в этой солнечной тишине что-то неожиданное, необычное и необыкновенное. Покой. Чувство принадлежности. Словно он наконец закончил свой долгий путь и вернулся домой. В это идиллическое место… вместе с Джиллиан.
Прежде чем Чейз успел побороть в себе это опьяняющее и непривычное чувство покоя, живо представив себе умирающего и взывающего о помощи брата, тишина была нарушена близкими звуками тихого нетерпеливого повизгивания и каким-то царапанием.
— У нас собака?
— Да. Ее зовут Энни. Она на кухне. Привести ее?
— Конечно.
Чейз хотел по реакции Энни на него узнать, был ли его брат так же добр к животным, как и он сам. Он сильно на это надеялся. Для Чейза животные были друзьями-сиротами, такими же беззащитными и несчастными, как и брошенный ребенок, каким он был когда-то, ничего не требующими в обмен на свою любовь и преданность. Чейз не мог себе представить, что кто-то может проявить жестокость к таким безвредным и ласковым существам, но его собственный опыт с серийными убийцами научил его, что именно животные часто становятся жертвами их пробуждающейся жестокости.
Мысли Чейза прервал быстро приближающийся стук лап, смягченный ковром. Он хотел протянуть к ней руки, чтобы она почуяла его запах и решила, знаком ли он ей, но еще задолго до того, как Энни добежала до него, ее острый нюх уже принял его, а ее уши услышали знакомый голос. Огромными прыжками она мчалась к Чейзу, мускулистый комок золотистого меха, и, подскочив к нему, встала на задние лапы и радостно облизала его бородатое лицо теплым розовым языком.
Она чуть не сбила его с ног, кинувшись ему на грудь, что вызвало страшную боль в его израненных ребрах, но Чейз только улыбнулся и нежно обнял ее, растроганный искренним счастьем, которое так неожиданно обрушилось на него. Энтузиазм Энни предназначался для его брата, который, судя по всему, был к ней добр, и все же Чейз позволил себе насладиться этим счастьем.
— Она тосковала по тебе, — с улыбкой глядя на Энни, проговорила Джиллиан. — Если ты сядешь на диван и похлопаешь рукой рядом с собой, она свернется калачиком около тебя.
— Хорошо, — кивнул Чейз, надеясь, что Джиллиан не почувствовала, насколько он еще слаб, как болят его ребра и как ему необходимо поскорее сесть.
Он сел на диван, и Энни тут же прыгнула за ним, прижавшись к нему дрожащим от возбуждения телом и положив золотистую голову на его колени. Чейз гладил по голове эту преданную и любящую собаку, о существовании которой он даже и не подозревал. Имей Джиллиан и Чейз ребенка — сына или дочь, оставшихся без отца, — Чейз нашел бы другой способ решения загадки той ночи. Выступать в роли воскресшего мужа было плохо и даже жестоко, если, конечно, жена не причастна к преступлению, но выступать в роли исчезнувшего и вернувшегося отца было бы еще более жестоко, и Чейз никогда бы не сделал этого, даже при необходимости найти убийцу. Он слишком хорошо знал хрупкую психику детей.
Чейз ничего не знал об Энни, так как намеренно не задавал Джиллиан лишних вопросов. Он хотел дождаться, когда его ослабленное тело окрепнет, ум прояснится, и он сможет полностью контролировать свое глупое сердце, которое подпрыгивало от радости каждый раз, когда он встречался с лучистым счастливым взглядом Джиллиан.
Сейчас они были в Клермонте, и последняя доза демерола оказывала свое действие, притупляя боль и затмевая сознание, но, несмотря на то что ужасная слабость его тела приказывала ему прилечь и отдохнуть, он, оторвав взгляд от золотистой головы Энни, повернулся к Джиллиан:
— Расскажи мне об Энни. Это золотистый ретривер?
— Да. Мы думаем, что она породистая. Ты, Энни и я встретились в один день. Сначала ты встретил Энни. Ты ехал на свадьбу, когда увидел ее, бегающую по мостовой среди потока машин. Тогда она была еще щенком, и ты испугался, что ее собьет машина. Ты думал, что она убежит, когда ты попытаешься ее поймать, но как только ты позвал ее, она подбежала к тебе. Машины ее не задели. Ты понял это, когда взял ее на руки, но с ней явно плохо обращались, и она была истощена от голода. Была суббота, но ты узнал адрес ветлечебницы и повез ее туда. Ты что-нибудь припоминаешь?
— Нет.
«У меня нет воспоминаний о спасении этого брошенного животного, с которым плохо обращались, но я знаю по собственному опыту, как себя чувствует брошенный ребенок. Что это — спасение?» Однажды его брат спас осиротевшего щенка. Наверное, его благородный брат дает своему брошенному брату возможность найти ответы на вопросы, которые мучили его всю жизнь, и последний шанс на счастье и любовь? После долгого мрачного молчания Чейз повторил:
— Нет, к сожалению, я не помню.
— Ветеринар сказал тебе, что понадобится несколько часов, чтобы сделать анализы и решить, какое щенку требуется лечение. И тогда ты отправился на свадебный прием.
— Там же была и ты?
— Да. Тогда тоже был июль и суббота. Ровно шесть лет назад.
Джиллиан и Чейз встретились и с первого взгляда влюбились друг в друга в субботу, одиннадцатого июля, 1988 года, и именно в субботу, одиннадцатого июля, но уже 1994 года он вернулся к ней из моря.
— Я жила в доме в Уэствуде с тремя другими женщинами, одна из которых была моделью и встречалась с Брэдом. Предполагалось, что она будет его спутницей на этом приеме, но ей пришлось срочно улететь в Палм-Спрингс. Она не могла дозвониться ему по телефону, ей надо было срочно вернуться на работу, поэтому она позвонила мне и попросила известить Брэда. Когда я ему позвонила, он настоял на том, чтобы я пошла на прием вместо нее.
— Значит, вы с Брэдом были уже хорошо знакомы, когда мы встретились?
Джиллиан ответила не сразу. С самого начала их отношений она рассказала Чейзу о себе, представ перед ним уверенной в себе женщиной, чего на самом деле не было, — уверенной, опытной и искушенной в житейских делах, что должно было соответствовать ее красивому лицу. Но правда заключалась в том, что она была невинной, неопытной и неуверенной в своих силах. Так почему она не рассказала мужчине, которого полюбила, о том, какая она на самом деле? А потому, что она боялась, что самый блестящий холостяк Голливуда проявит к ней меньше интереса, если узнает, что за красивым фасадом в действительности скрывается застенчивая, ничем не примечательная девушка, какой она всегда и была.
Частично это было так, но, кроме того, ей не хотелось обременять Чейза своими глубоко скрытыми душевными ранами. В первый же день их встречи, когда она увидела в его серых глазах глубокое сочувствие к щенку, которого он спас, она поняла, каким ранимым был Чейз, как откликалось его сердце на мучительные несправедливости мира.
Джиллиан не стала рассказывать Чейзу о своих сердечных ранах, а он, в свою очередь, не поделился с ней тем, что лежало на сердце у него, и все это привело к молчанию, которое в конце концов разъединило их.
И вот у них с Чейзом появилась возможность начать все с самого начала. А почему бы и нет? Когда-то вместе они написали сценарий. Но он оказался неудачным, и их любовь чуть не закончилась крахом. Теперь она этот сценарий перепишет, и у них появится еще один шанс. Разве не так?
— Думаю, что даже тогда Брэд вел себя как старший брат, — наконец ответила она. — Любящий свою младшую сестру, но постоянно подшучивавший над ней. Он говорил, что судьба предопределила мне стать учительницей и старой девой. Это было высказано в шутливой форме, и я не обиделась, потому что всегда мечтала учить детей.
— Значит, тогда ты ни с кем не встречалась?
— Нет.
— Ты пыталась забыть мужчину, с которым рассталась?
— Нет. Я действительно ни с кем не встречалась. — Она смело встретила заинтересованный и удивленный взгляд серых глаз. — Раньше я никогда не говорила тебе об этом, Чейз. Мы решили, что бессмысленно обсуждать наши прошлые увлечения, но я дала тебе понять, что у меня были другие мужчины, хотя их и не было.
Она внезапно помолодела, словно вернувшись в тот памятный июньский день, когда его брат влюбился в нее, и выглядела такой невинной.
— Я не знал, что ты была девственницей? — Чейз услышал голос — чей? — который прозвучал нежно.
— Нет, — мужественно призналась она, и ее щеки порозовели.
«Почему нет? Почему у Джиллиан никогда не было серьезных отношений с мужчинами? И почему она утаила эту правду, так же как и правду о своей девственности от Чейза Кинкейда?» Эти вопросы сверлили мозг Чейза, но тут же невольно всплыла и другая мысль: судя по всему, его брат был опытен в сексуальном плане, иначе Джиллиан совсем по-другому говорила бы о нем.
Заметив, что Чейз забеспокоился, Джиллиан поспешно добавила:
— Ты был очень нежен.
Ее замечание вызвало у него вздох облегчения. Но как заметила Джиллиан, даже проблеска тех воспоминаний, которые были для нее такими чудесными и незабываемыми, не появилось на его лице. Ей пришлось смириться с тем, что Чейз не помнит первой — да и последующих тоже — интимной близости. И у нее вдруг появилось ощущение, что она рассказывает подробности своей жизни совершенно постороннему человеку. Стараясь уйти от этой болезненной темы, Джиллиан произнесла:
— Во всяком случае, в тот июньский день Брэд настоял, чтобы я составила ему компанию на один из самых, что называется, ослепительных голливудских свадебных приемов.
— И ты была ослеплена?
«Говорить только правду, — напомнила себе Джиллиан. — На этот раз ты скажешь ему правду». Ее розовые щеки расцвели красными розами, и она тихо ответила:
— Только тобой.
— А я тобой. — Это был не вопрос, а утверждение, потому что Чейз знал, что его брата ослепила воплощенная невинность среди развращенных представителей американской аристократии.
— Ну… — Джиллиан смущенно улыбнулась. — Да, так оно и было. Позже ты мне сказал об этом. Тогда мне казалось, что ты был просто благодарен мне за то, что я не подшучивала над тобой по поводу спасения Энни или из-за того, что к твоему смокингу прилипла ее шерсть.
— А кто подшучивал надо мной? Брэд?
— Брэд и другие, правда, дружелюбно.
— А ты нет?
— Нет. Я считала, что ты поступил чудесно, и еще более чудесным было то, что ты не побоялся сказать об этом и не возмущался тем, что с ней плохо обращались. Когда ты позвонил ветеринару и узнал, что щенок здоров и можно забрать его домой, ты спросил меня, не хочу ли я поехать с тобой, а по дороге домой держать его на руках. — Ее глаза вспыхнули радостным блеском, когда она добавила: — Через семнадцать дней мы поженились.
— В Беверли-Уилшире?
— Нет, венчание проходило здесь, в розовом саду. Эта земля принадлежала твоим родителям, и хотя здесь никогда прежде не было дома, она уже называлась Клермонт. Семь лет после смерти твоих родителей ты жил на своей яхте, пока не решил, что тебе нужно более просторное жилище, где можно иметь просмотровый зал. Ты сам спланировал свой дом и переехал в него за три дня до нашей встречи. Меблировка дома была закончена только после того, как мы вернулись из свадебного путешествия.
— Которое было где?
— На Бора-Бора.
В голосе Джиллиан слышалась надежда. Если бы только он мог вспомнить их свадебный отдых в отеле «Бора-Бора»! Ее сердце рванулось к нему, когда она заметила, что Бора-Бора что-то для него значит, что она пробудила в нем какие-то воспоминания.
Бора-Бора. Совпадение это бередило его душу. Из всех мест на земле Чейз Кинкейд выбрал путешествие на Бора-Бора, чтобы провести там романтичный медовый месяц со своей молодой женой. Тропический рай, выбранный для медового месяца близнецом с даром мечты, был тем же далеким островом, где бы сейчас находился близнец с даром зла, чтобы, избежав воспоминаний о последних убийствах, вернуться к привычной одинокой жизни — если бы он случайно не увидел передачу последних известий… и если бы не сверхъестественное чутье лейтенанта по раскрытию убийств… и если бы не смерть его брата.
Но вместо Бора-Бора он сидел сейчас в гостиной рядом с преданной и любящей собакой и смотрел на красивую женщину с изумрудными глазами, полными надежды. Чейз Карлтон оказался сейчас в раю.
Но разум жестко подсказывал, что с таким же успехом это мог бы оказаться и ад. До сих пор разум Чейза дремал, позволяя сердцу — сердцу его брата — проникнуться очарованием любви к Джиллиан. Но сейчас настало время вмешаться разуму. Это может обернуться для него адом, а не раем. Может быть, она умная, хладнокровная убийца?
— Я очень устал, — буркнул Чейз. — Думаю, мне лучше пойти лечь в постель.
— Да, конечно, — согласилась Джиллиан, стараясь побороть разочарование.
Она так надеялась, что упоминание о Бора-Бора пробудит хоть искру воспоминания об их любви, и на какое-то мгновение ей показалось, что так оно и было, но затем, совершенно неожиданно, выражение его лица стало холодным и жестким.
— Я провожу тебя в спальню.
— Я думаю…
— Что?
— Что из-за моих сломанных ребер мой сон будет беспокойным. Может, мне лучше спать в гостевой комнате?
— Я сама сплю в гостевой комнате, — напомнила ему Джиллиан. — Я уже привыкла спать там. И к тому же все твои вещи находятся в нашей спальне.
Джиллиан поняла, что Чейз наверняка подумал, что она перебралась в гостевую комнату, потому что ей было слишком трудно, слишком больно спать в их общей постели. Но на самом деле она перешла в гостевую комнату с начала марта, за два месяца до его исчезновения.
Решение спать отдельно было принято по обоюдному согласию, и причины тогда были теми же, что и сейчас: он плохо спит и будет ее беспокоить. Хотя сейчас он ссылался на сильную боль в ребрах, а в марте — на кошмары, которые мешают ему спать.
Чейза всегда мучили кошмары, но те, которые начались внезапно в середине февраля, были гораздо страшнее прежних, и они заставляли его задыхаться от ужаса и прерывали сон, и он потом до утра не смыкал глаз. Отчаянно, так отчаянно Джиллиан пыталась уговорить его поделиться с ней теми темными, приводящими его в ужас образами, которые не покидали его даже при ярком свете дня. Но в ответ на ее мольбы он еще больше уходил в себя, становился все мрачнее и однажды даже заявил, что ему лучше перебраться в гостевую комнату.
Она с ним не согласилась. Эта комната уже была ее кабинетом, поэтому туда переедет именно она.
Беспокойный мучительный сон. И тогда, и сейчас это послужило причиной, по которой Чейз предложил ей спать порознь. Но как тогда, так и сейчас действительная причина была гораздо больнее: они стали чужими друг другу.
Джиллиан поднялась. Чейз тоже встал, на прощание погладив Энни. Очаровательное рыжее существо спрыгнуло на пол и бежало рядом с ним, пока Джиллиан вела его из гостиной к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Когда они достигли основания лестницы, Энни остановилась и села.
— Дальше она не пойдет, — объяснила Джиллиан, кивнув в сторону потертого плюшевого матрасика, лежавшего на полу рядом с лестницей. — Мы с самого начала решили, что это прелестное создание не будет спать в нашей спальне.
— Она не выглядит слишком расстроенной, — заметил Чейз. Это он был разочарован, когда узнал, что это преданное животное не будет спать рядом с ним, уютно свернувшись калачиком.
— Да. Наверное, это потому, что она никогда не поступала иначе, так как мы никогда не нарушали правила и не вводили ее в заблуждение.
«Это хорошо для нее также и потому, что она не пришла в замешательство, когда мы с Чейзом стали спать порознь». Сколько раз за те недели, что прошли со дня его исчезновения, Джиллиан подумывала, а не нарушить ли правило, разрешив Энни слать с ней, поскольку она отчаянно страдала от одиночества. Но она этого не сделала. Не сделала потому, что твердо верила: Чейз вернется.
Поднявшись наверх, Джиллиан показала Чейзу на открытую дверь.
— Я сплю там, — коротко объяснила она и повела его налево по длинному коридору, в конце которого виднелась двойная дверь.
Дверь вела в просторную спальню. Она была такой же просторной, как и гостиная внизу, и с таким же видом уходящего за океан солнца. Из гостиной можно было увидеть зеленую лужайку и цветущие розы, но со второго этажа, где располагалась спальня, земли не было видно и вода, казалось, подступала к самому дому, создавая чудесную иллюзию, что ты находишься в открытом море.
— Тебе это знакомо? — спросила Джиллиан, заметив слабую улыбку на лице Чейза.
— Возможно, — пожал он плечами, и это было правдой. Возможно, эта комната казалась ему знакомой, как частица давно потерянного счастья, которое неожиданно вновь ворвалось в его жизнь.
— Все твои вещи лежат на своих местах, — проговорила Джиллиан с легким вздохом. — Твои пижамы в верхнем ящике комода.
Пижамы были роскошью, непривычной для Чейза. Что ж, теперь ему придется привыкать.
— Прекрасно, — кивнул он, улыбнувшись.
— Принести тебе что-нибудь поесть или выпить, перед тем как ты ляжешь спать?
— Нет, спасибо. Все, что мне нужно, — это выспаться.
— Тогда спокойной ночи. Желаю приятного сна… и добро пожаловать домой, Чейз.
— Спасибо. Спокойной ночи, Джиллиан.
Чейз проводил ее до двери. Глядя ей вслед, он впервые обратил внимание на то, что она прихрамывает. До сегодняшнего дня она делала всего лишь несколько шагов по его маленькой палате, и он не замечал неровности ее походки.
Чейз наблюдал за Джиллиан, пока она не спустилась с лестницы, а затем, замерев, ждал, скажет ли она что-нибудь собаке, когда окажется рядом с ней.
— О, Энни, — произнес ласковый голос. — Ты ведь рада, что он снова дома, правда? Я тоже очень рада.
Слова были нежными, любящими, они заставили трепетать его сердце, и это было так желанно, чудесно и невозможно, как давно забытая мечта.
Чейз проснулся на рассвете. Его сон в постели брата был глубоким, без сновидений и на удивление спокойным. Он огляделся, и его взгляд остановился на ночном столике, на котором за ночь появились графин с водой, стакан и его пилюли.
Здесь побывала Джиллиан, она постояла у его постели, вглядываясь в его лицо при лунном свете. Чейза охватила дрожь, когда он понял, насколько был беззащитен, погруженный в глубокий сон, не имея ни малейшего представления, что она рядом. Ничто не предупредило его о ее присутствии, никакой внутренний сигнал тревоги не прозвучал, чтобы его разбудить.
«Потому что она не опасна? Или потому, что, несмотря ни на что, я уже безнадежно запутался в ее шелковой паутине, околдованный ею, как и мой брат-близнец? Какое выражение было на ее красивом лице, когда она рассматривала меня под покровом ночи? Та же радость, какую она изображала, когда я за ней наблюдал? Или ее чудесные глаза были наполнены холодной яростью, когда она смотрела на человека, который чудом вернулся из водяной могилы, куда она не задумываясь отправила его?»
На столике лежала записка:
Прочитав записку, Чейз нахмурился. Ее почерк был круглым и ничем не примечательным и очень походил на почерк школьницы. Его удивили ее слова «я забыла…» — можно подумать, что давать ему лекарство было ее обязанностью.
Чейз принял антибиотики, но отказался от демерола. Его голова сейчас была ясной, мозг отдохнул после напряженного дня, и ему не хотелось замутнять свой разум, но вместе с тем он знал, что, если не примет демерол, боль в груди снова будет мучить его. Он чувствовал ее тлеющее тепло, которое угрожало вспыхнуть жгучим пламенем при глубоком вздохе или резком движении.
Но в то же время Чейз обнаружил, что его здоровье заметно улучшилось после глубокого спокойного сна в постели брата.
Чейз долго стоял под горячим душем, а затем, подойдя к зеркалу, беспристрастно оглядел свое отражение. Его стройное сильное тело исхудало и покрылось новыми шрамами. Чейза заинтересовало, как тяжелые испытания отразились на его лице. Жидкая бороденка, выросшая на его подбородке за три недели путешествия, сильно отличалась от густой бороды, которую он сбрил накануне своего исчезновения. Но если бы даже она была такой же, как прежде, Чейз все равно бы ее сбрил. Он не сомневался, что очень скоро в газетах появятся его фотографии. Он не может позволить дотошным журналистам узнать в нем Чейза Карлтона, в то время как подпись под фотографиями будет гласить, что это Чейз Кинкейд.
А как быть с волосами? Их надо подстричь, но с этим пока можно не спешить. Пряди, спадавшие на глаза и закручивающиеся на концах, были длиннее, судя по фотографиям, чем волосы брата, но все же они были короче тех волос, которые он сам носил годами.
Закончив бриться, Чейз начал выбирать себе рубашку из тех, что принадлежали брату, когда внезапно почувствовал
Чейз Карлтон стал жертвой собственного дара. Он не мог ни контролировать его, ни вызывать, ни подавлять. Оно появлялось, когда хотело, заполняло его мозг, и его чудовищная сила заставляла Чейза выполнять его смертоносные послания.
Что оно сейчас хотело ему сообщить? Чейз не знал. Он отлично выспался, рассудок был ясным, свободным от демерола, но сигналы настойчиво поступали в мозг. Кто их ему посылал? Зеленоглазая красавица? Душа его брата? Ответа на этот вопрос Чейз так и не нашел.
Вдруг сигнал исчез так же быстро и загадочно, как и пришел, и Чейз, освободившись от его ледяных объятий, глубоко вдохнул в себя воздух, чтобы загасить адское пламя, горевшее в его груди.
Быстро одевшись, он вышел из спальни и направился к Джиллиан. Чейз решил постоять около ее двери, прислушаться и, может быть, обнаружить, что это дьявольское послание исходит от нее.
Но Чейзу не пришлось стоять около комнаты, в которой спала Джиллиан. Дверь была распахнута, словно приглашая его войти, и он, ни минуты не раздумывая, шагнул через порог. Ему надо поближе подойти к ней, чтобы почувствовать то смертельное послание, которое скорее всего все еще витает в воздухе. А если она проснется, когда он склонится над ней? Но разве уж так необычно для мужчины, потерявшего память, смотреть на свою когда-то столь любимую жену, чтобы помочь ее образу выплыть из темных глубин сознания? Нет, решил Чейз, бесшумно приближаясь к кровати по мягкому ковру.
Если Джиллиан проснется, его присутствие можно будет легко объяснить. Но проснется ли она? Может ли глубокий, всегда стоящий на страже инстинкт внезапно вырвать ее из сновидений о смерти, сигналы о которой она ему посылала, лишь для того, чтобы, открыв глаза, она увидела перед собой бледный, изможденный, с новыми шрамами на лице призрак?
Джиллиан даже не пошевелилась, а в воздухе не было холодных следов зла. Обведя глазами комнату, Чейз почувствовал тепло, яркое, сияющее, золотистое и очень мирное. Золотистое тепло исходило от пробуждающегося рассвета. Его мягкий желтый свет заливал комнату. А откуда это чувство покоя? Может быть, от пушистого бледно-лилового ковра и драпировок или от расписанных вручную весенних цветов на стенах? Или от обещания чудесного покоя, которое исходило от Джиллиан, пока она спала?
Вглядевшись в спящую Джиллиан, Чейз подумал, что жена его брата очень красива. Портрет ангельской невинности, обрамленный нимбом темно-рыжих кудрей. Чудесные глаза ее были сейчас закрыты, и длинные ресницы веером лежали на щеках. Когда она проснется, испуганный взгляд изумрудных глаз насторожится, а пока Чейз мог спокойно рассматривать ее лицо: хорошенький носик, пухлые красивые губы, нежно и ласково улыбающиеся даже во сне. И здесь он впервые увидел тонкие швы. Раньше он их не заметил, они терялись в игре мышц ее выразительного лица. Но в неподвижности сна тонкие белые шрамы, окутывающие ее щеки словно осенняя паутина, были отчетливо видны и указывали на то, что она делала себе пластическую операцию.
Почему Джиллиан Кинкейд делала пластическую операцию? Ей всего лишь двадцать девять лет. Неужели она уже так насладилась своей юностью и красотой, что ей потребовалось исправлять первые предупреждения природы? Чейзу внезапно захотелось, чтобы Джиллиан не принадлежала к такому сорту женщин, он хотел верить, что не ошибся в ней, но тут же напомнил себе, по какой причине он сейчас стоит у ее постели.
Он тихо покинул спальню. А вместе с ней и то золотистое тепло и мирный покой, которые от нее исходили. Чейз с трудом передвигал ноги, словно пробирался через глубокий снег, и пришел к выводу, что теперь ему, наверное, будет трудно сохранять ясность ума. Джиллиан Кинкейд затемнила его сознание. Возможно, точно так же она затемнила и сознание его брата, заставив его поверить в ее волшебные чары.
Когда Чейз достиг основания лестницы, его с радостным визгом встретило грациозное золотистое существо — еще одно чудесное любящее существо для человека, по которому никто никогда не скучал. После бурного приветствия Энни побежала на кухню.
Оказавшись там, она выжидательно уселась перед дверью, ведущей в сад, хотя в нижней ее части была прорезана маленькая дверца специально для нее. Чейз открыл дверь, и Энни помчалась вперед, даже не оглянувшись. Чейз заключил из этого, что ему не стоит ее сопровождать. Но он также понял, что после возвращения она будет ждать от него угощения.
Размышляя над тем, где, по логике, должен лежать собачий корм — наверняка не рядом с продуктами для людей, — он открыл полку над раковиной и сразу его нашел.
Как он догадался? Рвущееся из груди сердце подсказало ему, что сам бы он не смог догадаться, если бы им не руководила незримая душа его брата. В доме брата, где Энни отводилась важная роль, ее корм должен был находиться в специальном месте.
К тому времени как Энни вернулась, Чейз прочитал указание на одной из жестяных банок и решил, что разумнее всего скормить собаке сразу всю банку. Наблюдая за тем, как Энни подбежала к своей миске и стала поглощать корм с одобрением и без всякого удивления, Чейз понял, что поступил правильно.
— Доброе утро.
— Доброе утро, — ответил Чейз, повернувшись от плиты на звук ласкового, застенчивого голоса.
— Хорошо спал?
— На удивление хорошо. Я скормил Энни целую банку собачьего корма, а сейчас варю овсяную кашу. Ты будешь?
— Конечно. Спасибо. — На ее лице промелькнула надежда, когда она спросила: — Ты вспомнил?
— Что именно?
Что он должен был вспомнить? Сколько корма давать Энни? Что его брат, как и он, любит овсяную кашу?
— Ты вспомнил, что надо пользоваться задней горелкой. Мы всегда так поступали из-за Энни. Правда, она никогда не дотрагивалась до плиты, но мы все время боялись, что она может поставить лапы на передние конфорки.
Нет, конечно, это просто был инстинкт, а не память. У себя на «Морской ведьме», где Чейз жил в полном одиночестве, он почти каждый день варил овсянку и всегда использовал переднюю горелку. Но здесь, когда он стоял у плиты, а у его ног сидела собака с золотистой шерстью, он по какому-то наитию включил заднюю горелку, подальше от Энни.
— Я не уверен, что это воспоминания, а не инстинкт, — произнес он извиняющимся тоном. — Я даже не могу вспомнить, почему она не пользуется собачьей дверью.
— Мы никогда не знали почему. Когда мы принесли ее в дом и попытались приучить к собачьей двери, она очень испугалась. Мы решили, что это как-то связано с прежними хозяевами, которые плохо с ней обращались. Она так ни разу и не воспользовалась этой дверцей, а мы и не настаивали. — Джиллиан ласково улыбнулась собаке, которая, казалось, знала, что хозяева говорят о ней, потому что они очень ласково смотрели на нее. — Просто это очень приятно, когда человек проявляет о тебе заботу и открывает для тебя дверь, да, Энни? — Подняв смеющиеся глаза на Чейза, Джиллиан, хихикнув, добавила: — Энни так вымуштровала нас, что мы всегда исполняем все ее желания.
Чейз улыбнулся в ответ, но его улыбка моментально исчезла, когда он увидел выражение обеспокоенности на ее лице.
— В чем дело?
— Ты побрился.
— Да.
Чейз внимательно наблюдал за ней, чтобы убедиться, что она не ищет доказательств, что он не призрак с того света, а просто самозванец. Но на ее задумчивом лице не было ни замешательства, ни торжества, а только любящая забота.
— Ты сильно потерял в весе.
«Так же как и ты», — подумал Чейз. Джиллиан была гораздо более худой, более хрупкой, чем та элегантная женщина, которую он видел на видеокассете в «Кентукки-дерби». Он был бледным и изможденным, но и для нее последние несколько недель не прошли бесследно.
— Я скоро наберу вес, — пообещал он, в то время как потаенный уголок его сердца нашептывал: «Мы оба наберем». — Мне еще надо постричься.
— О!
— О? Ты не хочешь, чтобы я постригся?
— Ну… это тебе решать. — Джиллиан слегка пожала плечами. — Мне нравится такая длина.
Ее щеки порозовели, и она казалась скорее польщенной, чем торжествующей, что он будет носить волосы той длины, которая ей нравится, и глупое, никогда не знавшее любви сердце Чейза кричало: «Хочешь, я отращу их еще длиннее, Джиллиан? Возможно, тебе нравятся волосы такой длины, какие всегда носил Чейз Карлтон?»
— Чем бы ты хотел сегодня заняться? — спросила Джиллиан, когда они съели кашу и налили себе по второй чашке кофе.
Чейз решил, что она ведет себя как гостеприимная хозяйка, словно он был человеком, которого она не знала, но о котором знает со слов своего друга, и вот сейчас она спрашивала своего гостя, чем бы ему хотелось заняться, что хотелось бы посмотреть.
Все, что Чейзу надо было увидеть, находилось прямо здесь — за исключением «Морской богини», — в этом замечательном доме, построенном его братом. Накормив Энни, он совершил небольшое путешествие по дому. По стандартам Белэр, насколько он понимал, дом скорее походил на коттедж, чем на особняк. Изящные линии и экономное, но вместе с тем творчески использованное пространство в сочетании с мастерски выполненными деревянными украшениями делали дом похожим на прекрасную, с любовью построенную яхту… Именно такой дом он построил бы и для себя. Это было то место на земле, где он мог чувствовать себя как в море.
— Я уже совершил небольшое путешествие по дому и позже еще обойду его, — ответил Чейз на деликатный вопрос Джиллиан. — Скажи, Джиллиан, есть ли у нас альбом с фотографиями, чтобы я мог просмотреть его и попытаться что-то вспомнить. И…
— Да?
— Вел ли я дневник?
— Я не знаю. Не думаю. Но если ты его вел, то он должен быть в кабинете. Все альбомы тоже там.
— Отлично. Тогда я начну с кабинета.
Именно в кабинете Чейз планировал провести все утро. Это была комната, отделанная деревянными панелями, с видом на море, заставленная полками с книгами и позолоченными кубками, символизирующими успехи блестящей жизни его брата: сверкающие статуэтки «Оскара» и точная копия американского кубка.
— А как насчет тебя, Джиллиан? Что ты собираешься сегодня делать?
— У меня есть кое-какие дела. Например, съездить в магазин и постирать. — Джиллиан слегка нахмурилась.
— В чем дело?
— Перед отъездом из Пуэрто-Валларты сестра отдала мне джинсы, которые были на тебе, когда тебя нашли. Полагаю, что на тебе была и рубашка, но, наверное, она была такой рваной, что им пришлось ее выбросить. Это не твои джинсы, но…
— Но почему бы нам не сохранить их? — продолжил за нее Чейз, испытывая удивительный прилив сентиментальности по поводу потертых линялых джинсов, которые так любил Чейз Карлтон.
— Хорошо. Тогда я их постираю. — Джиллиан вдруг внимательно посмотрела на него: — Ты хотел что-то сказать? Считаешь, что их не надо стирать?
— Нет, все в порядке, — улыбнулся Чейз, вспомнив, в какой роли он выступает: в роли мужчины, у которого есть жена, которая должна заботиться о нем — класть пилюли на ночной столик, покупать продукты, стирать его белье. — Спасибо.
— Пожалуйста. — Заметив нежность, промелькнувшую на лице Чейза, Джиллиан храбро предложила: — Прежде чем я отправлюсь в магазин и займусь стиркой, что мне сделать, чтобы помочь тебе… если я могу.
— Ты что-нибудь знаешь о моем детстве?
— Нет. Мне жаль, но я не знаю, — извиняющимся тоном ответила Джиллиан, так как на его первую просьбу о помощи она мало что могла ответить. — Но Брэд, конечно, знает, и, насколько я понимаю, очень хочет тебе помочь. Он не ожидал, что мы вернемся так скоро, и распланировал как сегодняшний, так и завтрашний день, но я знаю, что он будет рад отменить все встречи.
— В этом нет необходимости, Джиллиан. Мне, конечно, очень хочется поговорить с Брэдом, но, думаю, будет гораздо полезнее, если я сначала просмотрю альбомы. — Немного помолчав, Чейз добавил: — Мне хотелось бы также поговорить с лейтенантом Джеком Шенноном.
— Чтобы узнать побольше о несчастном случае?
— О несчастном случае? — «Нет. Ты сама расскажешь мне об этом». — Разве это так важно для памяти, которую я потерял?
— Нет, — качнула головой Джиллиан. — Думаю, что нет. Ты хочешь увидеть Джека, потому что вы когда-то были друзьями?
— И потому, что я его быстро вспомнил. Думаю, что встреча с ним еще больше оживит мою память.
— Почему бы нам не пригласить его на обед в один из вечеров, если он, конечно, будет свободен? Если ты хорошо себя чувствуешь, я могла бы пригласить также Стефани Уиндзор.
— Стефани Уиндзор? — переспросил Чейз, но затем быстро добавил: — Это имя мне знакомо.
— Она актриса. Ты встречался с ней всего один раз, в марте этого года, но мы с ней дружили, когда были девочками. — Заметив интерес в его серых глазах, Джиллиан объяснила: — Мы с ней давно не виделись, но провели много времени вместе со дня твоего исчезновения. Это она оставалась с Энни, пока я летала к тебе в Пуэрто-Валларту. Во всяком случае, она знает Джека, и я подумала…
— Это было бы чудесно.
На следующий день погода изменилась. Утро было теплым, но голубое небо затянули грозовые тучи, и вскоре хлынул ливень, конца которому не было видно.
— Привет. — Джиллиан стояла в дверях кабинета. — Извини, что беспокою тебя.
— Все в порядке. Я как раз собирался сделать перерыв.
— Ничего? — спросила она, увидев выражение печали, а возможно, и растерянности в его серых штормовых глазах.
— Ничего, — соврал Чейз, который с мучительной болью рассматривал фотографии своих родственников.
Как сильно он был похож на отца… Какой хорошенькой и какой хрупкой была его мать.
Образы его родителей и деда вызвали в нем страшную душевную муку, но еще большую муку и боль вызвали фотографии его брата-близнеца. На многих фотографиях, снятых в детстве, на лице Виктора Чейза Кинкейда всегда была улыбка. Но у Чейза создалось впечатление, что на всех фотографиях его брат смотрел куда-то поверх камеры, словно искал что-то такое, без чего он очень скучал.
Так было на всех фотографиях, кроме свадебных. Это были фотографии неподдельной радости, чистого покоя, словно его неустанные поиски наконец закончились, словно его брат наконец нашел то, к чему стремился, — иллюзорную и чудесную мечту, которая манила его из-за горизонта.
На свадебных фотографиях была чистая радость, а уж фотографии, на которых он был вместе со своим золотистым щенком, и фотографии, сделанные во время свадебного путешествия на Бора-Бора, просто излучали счастье. Было много и других счастливых фотографий, снятых в первые шесть лет. Но с каждым новым прожитым годом количество фотографий — если, конечно, все попали в альбомы — уменьшалось.
Устремив взгляд на женщину, которая стала венцом в бесконечных поисках его брата, Чейз спросил:
— Ты собралась в магазин?
Джиллиан кивнула и посмотрела в окно, за которым шел дождь, и, как показалось Чейзу, в ее взгляде был ужас.
— Думаю, нет никакой необходимости ехать в магазин прямо сейчас, ведь так? — спросил он. — Насколько я понимаю, у нас достаточно продуктов, чтобы протянуть несколько дней.
— Да, но…
«Я хочу приготовить твои любимые блюда. Я хочу, чтобы их вкус пробудил в тебе воспоминания… Для начала хотя бы то, что мы всегда обедали вместе, как бы поздно ты ни возвращался домой».
Пока Джиллиан искала давно забытые рецепты и составляла список продуктов, которые надо купить, тучи еще больше сгустились и дождь полил сильнее. Даже трудно было представить, что в июне может идти такой ливень. Но, несмотря на дождь, она решила проехаться по магазинам. Она не позволит старым страхам помешать ее планам воскресить забытую любовь.
— Почему бы мне не поехать с тобой? — предложил Чейз. И, заметив удивление на ее лице, добавил: — Наверное, обычно я не сопровождал тебя в магазины?
— Редко, — ответила она с ласковой улыбкой. И тут же, вспомнив, что она дала себе клятву говорить ему только правду, добавила: — В самом начале нашего брака ты это делал. Мы тогда решили быть вместе по возможности чаще.
— Ты не возражаешь, если я сейчас поеду с тобой?
— Конечно, нет.
— Отлично. Я только поднимусь наверх и возьму свой бумажник.
— Ты сам поведешь машину?
Чейз заметил проблеск надежды на ее лице и пожалел, что не может ответить на ее вопрос утвердительно. Но вести машину для него было слишком опасно, особенно по незнакомым улицам да еще в проливной дождь.
— Пожалуй, нет. Пока мои ребра не заживут, а рефлексы не восстановятся, мне лучше этого не делать.
В гараже стояли две машины: темно-синий «легенд» и огненно-красная «феррари». В одной из статей, присланных ему Джеком, Чейз читал о «феррари». Это была одна из тридцати существующих в мире машин, стоимостью около двух миллионов долларов. Несмотря на то что машина стоила безумно дорого, его брат часто ездил именно на ней.
Чейз все знал об огненно-красной «феррари» и, однако, взглянув на машины, спросил:
— Моя и твоя?
— Твоя и наша, — поправила его Джиллиан. — «Феррари» принадлежала твоему отцу, и он подарил ее тебе, когда ты достиг совершеннолетия.
— Она на ходу?
— О да. Ты все время ездил на ней, когда был один.
— А когда мы были вместе?
— Мы ездили на «легенде».
— Ты никогда не ездила на «феррари»?
— Нет, — покачала головой Джиллиан, и ее милое личико нахмурилось.
«Почему? — удивился Чейз. — Может, Чейз Кинкейд запрещал своей жене водить такую дорогую машину?» Такое отношение к личной собственности и такое грубое недоверие было скорее свойственно Чейзу Карлтону, а не его дорогому брату с даром мечты.
— Хочешь поехать на ней?
— Нет, — ответила Джиллиан. — Нет.
Через несколько минут после того как они проехали по устланной белым гравием подъездной дороге, Чейзу захотелось самому сесть за руль, несмотря на проливной дождь и жгучую боль в груди. Нельзя сказать, что Джиллиан плохо вела машину. Она вела ее очень хорошо, очень осторожно, но очень испуганно.
Чейз решил, что это никак не связано с его братом и это явное напряжение нельзя отнести на счет лет, проведенных за рулем рядом со слишком придирчивым мужем. Нет, здесь было что-то другое, что-то гораздо более глубокое, что-то такое, что заставило ее вообще забыть о его присутствии.
Изящные руки Джиллиан вцепились в руль так, что костяшки пальцев побелели, вены вздулись и напряглись. Ее лицо тоже было напряженным и таким же белым, как шрамы от пластической операции на ее щеках. Ее глаза потеряли свой обычный блеск, стали холодными, испуганными и упорно вглядывались вперед сквозь пелену дождя, пока она осторожно вела машину вниз по мокрой, продуваемой всеми ветрами дороге.
Это напряжение несколько ослабло, когда они миновали первую серию опасных поворотов и какое-то время ехали по плато, но оно вернулось с новой силой, когда они доехали до второго и, насколько помнил Чейз по вчерашнему дню, последнего скользкого извилистого спуска, ведущего к ровной дороге в Белэр.
И только когда они выехали на ровную дорогу и на ее лицо с белыми шрамами вернулись краски, а в изумрудных глазах страх сменился облегчением, Чейз заговорил:
— Почему бы нам не зайти куда-нибудь выпить чашечку кофе?
В ресторане «Старый Свет» в Уэствуде были кабинки, отгороженные высокими деревянными панелями, что гарантировало полную изолированность и располагало к задушевной беседе.
— Ты испытывала ужас, когда ехала вниз с холма, — ласково произнес Чейз. — Можешь ответить мне почему?
— Я не испытывала ужаса… — начала Джиллиан. Ей никогда не удавалось врать и к тому же она обещала себе, что на этот раз будет говорить Чейзу только правду.
— Нет, испытывала, — настойчиво повторил Чейз. — Ты говорила мне об этом раньше? Или это что-то новое?
— И то и другое. Ты знаешь, вернее, знал о моем несчастном случае, но ты никогда не знал, что я всегда боялась спускаться с холма, на котором расположен Клермонт. — Заметив сочувствие в его серых глазах, она поспешила его успокоить: — Я не всегда боюсь, Чейз, а только в такие дни, как этот, когда идет проливной дождь. За прошедшие шесть лет таких дней было не так уж много.
— Расскажи мне о несчастном случае.
— Это произошло, когда мне было четырнадцать лет. Тогда мы со Стефани были близкими подругами. Стефани жила на Холмби-Хиллз, на вершине холма, очень похожего на наш. Как-то вечером, в сильный ливень, мама приехала туда, чтобы меня забрать. Когда мы возвращались домой, отказали тормоза. Дорога была мокрой и скользкой… и мы разбились. — Переведя дыхание, Джиллиан продолжила: — Моя мама боролась за жизнь, но все было напрасно.
Взгляд ее изумрудных глаз был устремлен в прошлое, туда, догадался Чейз, в ту штормовую ночь, в разбившуюся машину, и Джиллиан снова переживала весь ужас случившегося.
— Ты запомнила все подробности того несчастного случая, ведь так?
— Да. У меня были серьезные повреждения, но я была в полном сознании.
— Твоя мама была в состоянии говорить с тобой?
— Она сказала мне, что любит меня. Она повторяла это снова и снова.
— О, Джиллиан, — вздохнул Чейз и, так как он ничем не мог ей помочь, погладил ее красивое милое лицо. От его прикосновения из ее глаз хлынули горячие слезы, они падали на его руку, которая нежно ласкала ее. — Мне так жаль.
Он мог бы ласкать ее лицо вечно, пока она выплакивала всю накопившуюся на сердце боль, но через несколько мгновений именно она внезапно и резко отстранила от него свое лицо.
Была ли это внезапная реакция женщины, которая знала, что руки, ласкавшие ее, принадлежат призраку? Нет, решил Чейз, вглядевшись в нее. Он увидел не ужас, а смущение — смущение от того, что она делится такими интимными подробностями с человеком, который ничего не помнит об их любви.
— Спасибо, — прошептала она.
— Пожалуйста, — улыбнулся Чейз, вглядываясь в ее задумчивое лицо. Похоже, что она хочет что-то сказать, но не решается высказать вслух свои мысли. — Что-нибудь еще? — подбодрил он ее.
— Да.
— Расскажи мне.
Ее длинные ресницы опустились, и Чейз ожидал, что, когда она снова посмотрит на него, все ее тайны будут тщательно спрятаны и импульсивное желание поделиться с ним еще какими-то интимными подробностями будет полностью подавлено.
Но он ошибся. Когда Джиллиан подняла на него глаза, Чейз увидел в них отвагу.
— Я виню себя за смерть моей матери.
— Что? — потрясенно воскликнул он. — Но почему?
— Потому что, если бы не я и не мой каприз срочно увидеть Стефани, а потом необходимость приехать за мной…
— Она возражала, когда ты попросила ее?
— Нет. Она никогда не возражала против того, что могло бы сделать меня счастливой.
— Она любила тебя. Как ты думаешь, она винила тебя за то, что случилось?
— О нет. — В нежном голосе Джиллиан звучала любовь. — Она бы удивилась, если бы узнала, что я виню себя за случившееся. Она все время дразнила меня за мою серьезность, за то, что, даже будучи маленькой девочкой, я взваливала на свои плечи ответственность за весь мир, желая изменить его к лучшему.
— Просто ты хотела помочь.
— Думаю, что да.
— Ты должна знать, что не можешь нести ответственность за дождливую погоду, за то, что отказали тормоза, и за трагичный поворот судьбы.
— Теперь я это знаю. Но тогда я твердо верила, что несу ответственность за то, что случилось. Эта вера повлекла за собой очень важные последствия.
— Какие?
— Она повлияла на мои отношения со Стефани. После несчастного случая она приходила ко мне в больницу каждый день, часами сидела у моей постели, пытаясь заставить меня говорить. Но я молчала. Я не могла. — Джиллиан замолчала, затем снова заговорила: — Нет, это неправда. Правда заключается в том, что я не хотела. Понимаешь, ту вину, которую я испытывала, я не хотела нести одна, поэтому и переложила какую-то ее часть на Стефани, желая, чтобы она страдала тоже, словно хотела отомстить ей за то, что она жила на вершине холма и у нее была мать слишком эгоистичная, чтобы предложить отвезти меня домой.
— Ты говорила об этом Стефани?
— Нет. Я вообще с ней не разговаривала. Я знала, что причиняю ей боль, и хотела, чтобы страдали она и мой отец. Я ни с кем из них не разговаривала. Это было жестоко с моей стороны, слишком жестоко.
Нет, подумал Чейз. Он сам был жестоким и знал, что четырнадцатилетняя Джиллиан не могла быть жестокой. Он прекрасно понимал, что испытывала хорошенькая юная девушка, чья жизнь была так трагически разбита.
— А сейчас ты разговариваешь с ними? — поинтересовался он.
— Благодаря Клаудии. Я не знаю, что было бы дальше, если бы не она. У меня были серьезные травмы позвоночника и таза. Ведь ты обратил внимание на мою хромоту?
— Она едва заметна.
— В дополнение ко всем этим травмам сильно пострадало мое лицо. Врачи рекомендовали Клаудию. В то время она работала в Сан-Франциско, специализируясь на пластической хирургии для детей, корректируя врожденные аномалии и оперируя раны лица, полученные в результате травм. Она стала специализироваться в этой области, когда вернулась из Вьетнама.
— Вьетнама?
— Во время войны она работала там хирургом. Ее никто не принуждал туда ехать. Она поехала добровольно, так как знала, что там очень нужны опытные хирурги-травматологи.
— Замечательная женщина, — восхитился Чейз, вспомнив исходящее от нее тепло во время их встречи в Пуэрто-Валларте. — И это она убедила тебя снова заговорить. Каким образом?
— Принуждая меня разговаривать, рассказывать ей о моей матери.
— Принуждая? Почему?
— Потому что Клаудиа сама была сиротой. Она совсем не знала своих родителей. Новорожденным младенцем она была оставлена на пороге сиротского приюта. Она всю жизнь мечтала иметь мать. Затем она сказала мне, что со слов отца знает, какой чудесной женщиной была моя мать, о том, что мы с ней были дружны и она хотела бы узнать о ней как можно больше. Думаю, она хорошо знала детскую психологию и играла на ней. Возможно, так оно и было, но было и нечто большее. Детство Клаудии было очень печальным, одиноким, лишенным любви. Мне кажется, она действительно хотела узнать все о моей матери.
«Да. Уверен, что так оно и было. Все сироты мечтают о счастливом детстве и любящих матерях. Просто удивительно, что он и мачеха Джиллиан мечтали об одном и том же».
— Итак, ты рассказала Клаудии о своей матери. А ты рассказала ей, что винишь себя в ее смерти?
— Нет. Я никогда никому об этом не говорила.
— Даже мне?
— Даже тебе.
— Почему ты говоришь мне об этом сейчас? Почему из всех людей ты доверилась только мне?
— Потому что я надеюсь, что на этот раз мы расскажем друг другу все без утайки. Мы должны были сделать это раньше, но не сделали.
— Что я не рассказывал тебе раньше?
— Я не знаю. Ты никогда ничего мне не рассказывал. Бывали дни… и довольно часто, когда что-то тебя тревожило, и ты мог бы поделиться со мной своими тревогами, но вместо этого ты уходил в себя и становился беспокойным.
— И плавал на яхте?
— Да — или играл на гитаре.
«Да, я играл на гитаре».
Чейзу было знакомо мучительное беспокойство, которое заставляло его находить утешение в музыке или в море, и он видел то же самое беспокойство на фотографиях своего брата, когда тот был мальчиком. Но для Чейза Кинкейда это мучительное беспокойство, казалось, закончилось после встречи с Джиллиан. Что же тогда гнало прочь его брата от спасительной любви? Было ли это глубоким предчувствием неминуемого предательства? Или его чудесный дар мечты был таким же тяжелым, как и темный дар зла для Чейза Карлтона?
— Извини, я не могу рассказать тебе о своих тревогах, пока ко мне не вернется память.
— Да, конечно. А пока, если ты не возражаешь, я расскажу тебе о том, о чем мне следовало тебе рассказать давно. Не думаю, что это как-то оживит твою память, но все же…
— Я хочу, чтобы ты мне все рассказала, Джиллиан. Расскажи мне все, о чем ты не рассказывала раньше.
— Хорошо, — согласилась Джиллиан. — Это касается того несчастного случая. Ты знаешь, что мой отец мужчина достаточно красивый, а мать была просто красавицей. А вот я была дурнушкой. Это меня не волновало. Я была довольна тем, что имею. Во время несчастного случая у меня сильно пострадало лицо. Кожа на нем была изорвана в клочья, поэтому Клаудиа не могла восстановить мое старое лицо. Она сделала мне новое.
— Поэтому я не нашел в альбомах ни единой твоей фотографии, когда ты была девочкой?
— Да.
— Но где-то же они есть. Может, у Эдварда и Клаудии?
— Ты хочешь увидеть мои фотографии, когда я была маленькой девочкой?
— Ты этого не хочешь?
— Да, хочу. — Джиллиан могла бы отказать ему, но она пообещала себе говорить ему только правду. К тому же в его серых глазах была такая нежность. — Если хочешь, мы можем поехать к ним прямо сейчас. У меня есть ключ от их дома, но сначала я должна позвонить Клаудии.
— У них тоже есть ключ от нашего дома? — спросил Чейз двадцать минут спустя, когда они подъехали к особняку в колониальном стиле в Брентвуде.
— Да, и у Брэда тоже.
Чейз догадался, что в нормальных семьях так заведено — иметь ключи от домов родственников. Никогда в своей жизни он никому не доверял ключи от тех мест, где жил. Правда, ключи от его машины сейчас находились в охране Морского яхт-клуба, но это было вызвано необходимостью. Когда он исчезнет, они откроют его машину и найдут письмо к лейтенанту Джеку Шеннону, если окажется, что эта чувствительная и любящая маленькая девочка, о которой он только что узнал, выросла в красивую хладнокровную убийцу.
Фотоальбом находился в отделанной деревянными панелями библиотеке, расположенной на первом этаже. Чтобы рассматривать фотографии вместе, им пришлось сесть рядом на тахту, и когда Джиллиан слишком быстро переворачивала страницы, Чейзу приходилось дотрагиваться до ее руки, чтобы остановить ее.
Медленно, очень медленно они продвигались от младенческих фотографий к фотографиям, когда она училась ходить, а затем к фотографиям маленькой девочки. До сегодняшнего дня, начиная с кабинета его брата в Клермонте, Чейз никогда не просматривал семейные альбомы. Его удивило большое количество фотографий в альбоме его брата, но оно не шло ни в какое сравнение с тем количеством фотографий, на которых была изображена Джиллиан. Не в пример его брату, ищущие серые глаза которого все время смотрели поверх камеры, сверкающие изумрудные глаза Джиллиан смотрели прямо в объектив. Это не было кокетством или тщеславием, а просто честным и непосредственным восприятием жизни и честной и очевидной любви к тому родителю, который ее снимал.
— О, посмотри на Стефани! — воскликнула Джиллиан, когда они дошли до страницы, где начинались фотографии, запечатлевшие девичью дружбу. — Нам было только девять, но посмотри, какой красавицей она была уже тогда.
— Мне кажется, что вы обе были красавицами, — сказал Чейз. — Мне нравится, как ты выглядела тогда.
— О, спасибо. Меня вполне устраивало, как я выгляжу. Главное, кем я была на самом деле и какой собиралась стать. Я не мечтала стать эффектной и искушенной в житейских делах женой киномагната.
— Это было так трудно?
— Нет, — ответила она, и ее красивые глаза стали еще выразительнее. «Это не было трудно… потому что рядом был ты».
Это было откровенное и явное признание в любви, и, глядя на нее, Чейз понял, что очарован ею. Но какой-то толчок в сердце подсказал ему, что она с ним делает. Она его соблазняет. Это осмысление пришло бы к нему раньше, но сейчас Чейз играл на чужой территории. Джиллиан Кинкейд соблазняла его тем, чего он никогда не знал, — любовью.
Чейз не знал любви, но в искусстве соблазна ему не было равных. Когда она обратила к нему сияющий взгляд, в его глазах отразилось желание. Они соблазняли, очаровывали, как, впрочем, он и планировал, и он будет соблазнять ее, пока она с трепетом не признается в совершенном ею зле.
Джиллиан была сейчас ранимой, трепещущей и полной надежды. И хотя это был холодный расчет, Чейзу очень хотелось поцеловать ее. Ему хотелось затеряться в исходящем от нее тепле, позволить ей своей нежностью забальзамировать раны его сердца.
«Совсем как мой брат. Когда я смотрю на нее, все мои бесплодные поиски, моя отчаянная погоня за иллюзиями теряют всякий смысл. Я нашел то, что искал. Она моя мечта».
И кошмар.
Чейз не поцеловал ее. Обещание страсти погасло в его глазах, а сознание наполнилось воспоминаниями о брате, который погиб, и посланиями смерти, которые он ощутил сегодня утром.
И когда она, подвергаясь соблазну, ожидала поцелуя, полная надежды и такая ранимая, Чейз Карлтон жестко произнес:
— Я бы хотел посмотреть яхту.
— Ох! — Ее щеки порозовели, сияние глаз исчезло, в них появились удивление, боль и смущение, но, быстро взяв себя в руки, она снова стала той ответственной маленькой девочкой, которая всегда была готова прийти на помощь. — Конечно. Сегодня?
— Прямо сейчас. Похоже, дождь кончается, и если хочешь, я сам сяду за руль.
— Нет. Все в порядке. — Джиллиан закрыла альбом и поднялась. — Нам лучше не задерживаться, иначе мы попадем в пробку.
— Мне подождать тебя здесь? — спросила Джиллиан, остановив машину.
— Нет. Я бы хотел, чтобы ты пошла со мной.
Когда они подходили к «Морской богине», белой копии затонувшей «Морской ведьмы», Чейз постарался ожесточить свое сердце, готовясь увидеть следы крови брата на палубе, на которые так трудно было смотреть даже на полицейских фотографиях.
Но кровь была смыта, повреждения устранены, палуба отдраена. По чьему приказу были уничтожены все следы зла и смерти? Джиллиан? Брэда? Джека Шеннона?
Следы были уничтожены, но Чейз точно знал, где они остались. Он знал, где стоял его брат, когда получил удар по голове. Он подошел к этому месту и пригласил Джиллиан присоединиться к нему.
И здесь
Чейз почувствовал, как зло, более мощное, чем обычно, заполнило его сознание. Он пытался понять, будет ли злобное вторжение на этот раз фатальным, перекроют ли холодные пальцы смерти его дыхание, остановят ли навсегда его сердце.
— Чейз!
Он услышал тот же ласковый голос, который проник в его затуманенный мозг в Пуэрто-Валларте. И сейчас, как и тогда, он хотел бы отозваться на него — но не мог.
— Чейз, пожалуйста!
Она дотронулась до него: сначала ее тонкие пальчики погладили его щеки, затем ее хрупкие руки обвились вокруг его талии, ее мягкая теплая грудь прижалась к его одеревеневшему телу, словно она пыталась передать ему свое тепло, забрать из него то, что угрожало его убить.
«Ты не защитишь меня, — безнадежно подумал Чейз. — Это сидит внутри меня, и на сей раз оно меня убьет. Ничто не защитит меня от этого, и никто не сможет это изгнать».
Никто, кроме Джиллиан Кинкейд.
Но произошло чудо, и чудовищный ледник зла начал постепенно таять. Это таяние было медленным, скупым, кусочек за кусочком, оно вызывало страшную боль, когда ослабляло свою смертельную хватку.
Оно покидало его.
«Почему?» — удивлялся Чейз. Потому что злобная сила, которая вторглась в него, принадлежала Джиллиан, была под ее командой и контролем? Или из-за ее доброты, присущей ей душевности и нежности, которые смогли победить даже такое могущественное зло?
— Слава Богу, — прошептала Джиллиан, почувствовав, что он опять начал дышать. Ослабив крепкие объятия, она подняла к нему свое лицо: — Чейз, пожалуйста, поговори со мной!
Он не мог говорить, не сейчас, но он смог посмотреть в ее вопрошающие, обеспокоенные глаза и на ее дрожащие красивые губы.
— Что произошло, Чейз? — продолжала умолять она. — Ты что-то вспомнил? Ты выглядел таким…
— Каким? — с трудом выдавил он из себя.
— Таким ужасно испуганным. Словно ты увидел что-то невыразимо ужасное. — В красивых глазах Джиллиан тоже появился ужас, когда она проговорила в панике: — Чейз, я не слышу биения твоего сердца!
Джиллиан спрашивала его, что он видел, что заморозило его сердце, но Чейз и сам не знал этого. То, что пришло к нему на этот раз, очень отличалось от всех предыдущих ощущений и было гораздо сильнее, могущественнее и злее. Возможно, то, что он почувствовал, стоя на этом месте, было предсмертным криком человека, который был его братом? Или, может, это была сама смерть, требовавшая другие сердце и душу, чтобы тоже поглотить их в безбрежных темных водах океана?
Чейз этого не знал и, однако, внезапно почувствовал и поверил, что за смертью его брата скрывалось нечто большее, чем дремотный вздох поглотившего его моря. И что бы это ни было, оно все еще жило… и было таким злым — и таким опасным.
Опасным для кого? Для него? Для Джиллиан? Для них обоих? Или эта милая женщина, которая так искренне испугалась за него, в действительности была «наичернейшей из вдов»?
Чейз этого тоже не знал.
— Давай поедем на Бора-Бора.
— Что?
— Ты сказала, что мы поженились через семнадцать дней после встречи, а это значит, что годовщина нашей свадьбы будет двадцать восьмого числа, ровно через неделю, начиная с сегодняшнего дня. Давай отправимся на Бора-Бора, как шесть лет назад. — Поскольку Джиллиан встретила его предложение с удивлением и беспокойством, Чейз мягко спросил: — Или ты предпочитаешь туда не ехать?
— Почему? Мне бы хотелось. Но чувствуешь ли ты себя достаточно окрепшим, чтобы отправиться в столь длительное путешествие?
— Конечно. — Его обольстительная улыбка не стерла выражения беспокойства в ее глазах. — В чем дело, Джиллиан?
— Скажи мне, пожалуйста, что так сильно тебя напугало?
Всего несколько часов назад Джиллиан смело рассказала ему всю правду о себе, и самым смелым было ее признание, что она и его брат не делились друг с другом глубокими и мучительными тайнами, которые терзали их сердца. Сейчас она просила его поделиться с ней, и Чейз видел нерешительность в ее просьбе — и мужество.
— Я ничего не помню, Джиллиан. Я просто что-то почувствовал. Случалось ли нечто подобное со мной прежде?
— Нет, насколько я помню. Что ты почувствовал, Чейз?
— Опасность… и зло.
— Опасность? Зло? Что это значит?
— Я не знаю, Джиллиан. Я честно не знаю.
«Вот почему я хочу поехать на Бора-Бора вместе с тобой: чтобы увидеть, останется ли это позади, или оно будет путешествовать вместе с нами, с тобой».
«Веди машину осторожно, Чейз». Эти слова эхом отдавались в его голове, пока он одолевал короткое расстояние от Клермонта до Охотничьего клуба в Белэр. Была среда, и они с Брэдом встретились за ленчем. Никто никогда не говорил Чейзу Карлтону, чтобы он осторожно вел машину, или осторожно правил парусником, или вообще заботился о себе. О да, такие попытки в провокационной форме делали женщины, которые пытались позаботиться о его теле, доставлявшем им столько удовольствия, но они руководствовались только своими эгоистическими желаниями, думая лишь о себе. Просьба Джиллиан вести машину осторожно относилась только к нему, а не к ней, словно она хотела, чтобы он был цел и невредим всегда, пусть даже он никогда не вспомнит ни ее, ни их любовь.
Два дня после того как они вместе стояли на палубе «Морской богини», они провели в Клермонте. За это время не было никаких вторжений, никаких визитов из потустороннего мира, никаких навязчивых мыслей, ни единой весточки из холодного мира зла. Никогда прежде Чейз не делил жизненное пространство ни с какой женщиной, не делил ничего, кроме удовольствия страсти, а когда страсть проходила — как только она проходила, — он всегда с нетерпением ждал уединения и одиночества.
Но в последние два дня, проведенные с Джиллиан, он ощущал великий покой — и великое смущение.
Чейз Карлтон никогда не любил. Но если бы полюбил, то изо всех сил цеплялся бы за это редкое и бесценное сокровище, и если бы это сокровище в результате травмы ушло в царство теней, он сделал бы все возможное, чтобы вытащить его оттуда. Если бы женщина, которую он любил, воскресла из мертвых, он держал бы ее нежно, но крепко, и умолял бы, и взывал к ней: вспомни меня, вспомни нас, вспомни нашу любовь.
Джиллиан Кинкейд не обладала наглой и требовательной уверенностью любовницы. Да, она улыбалась ему радостной улыбкой каждый раз, когда он смотрел на нее. И да, она изо всех сил пыталась воскресить его память. Она готовила для него чудесные блюда, вне всякого сомнения, любимые его братом, — блюда, вкус которых напомнил бы ему о чем-то, и делала их такими питательными, словно хотела, чтобы сердце его брата билось вечно. Но она не обнимала его с того самого дня, когда они стояли на палубе «Морской богини».
Джиллиан должна была бы полностью контролировать себя, помогая ему вспомнить только то, что ей хотелось, утаивая от него правду. Но Джиллиан вела себя не как женщина, контролирующая себя. Она вела себя как женщина, которая хотела быть желанной, и ждала, когда память вернется к нему, как женщина, которая хотела, чтобы он вел машину осторожно, берег себя ради себя самого, не думая о том, вспомнит он или не вспомнит об их любви.
Когда Чейз подъехал к Охотничьему клубу, Брэд уже ждал его у входа.
— Я ожидал, что ты приедешь на «феррари», — проговорил он.
— Мои ребра не готовы к тому, чтобы его водить, по крайней мере наслаждаться вождением.
Они молча вошли в элегантную столовую с видом на террасу из красного кирпича и роскошный сад из буйно цветущих лилий и роз. Когда они сели за столик, который располагался в лучшем месте столовой, в застекленном алькове, увитом глициниями, Брэд наконец заговорил:
— Мы унаследовали этот столик от наших отцов. Мы обедали здесь сотни раз. Ты помнишь?
— К сожалению, нет.
— А что ты помнишь, Чейз? Ну хоть что-нибудь?
Раздражение и нетерпение в голосе кузена — и его темных глазах — было явным. «И это вполне понятно», — подумал Чейз, спокойно восприняв эти эмоции. Конечно, Брэд был обижен, что его почти совсем забыл человек, который был для него скорее братом, чем кузеном. Такую обиду должна была бы испытывать Джиллиан, но ничего подобного она не испытывала, будто ее совсем не удивляло то, что воспоминания ее мужа о ней не были достаточно сильными и важными, чтобы всплыть из потаенных уголков памяти.
Брэдфорд Баррингтон Ланкастер, напротив, считал, что его должны помнить.
На какое-то мгновение Чейзу захотелось сказать кузену правду. Но Чейз Карлтон всю свою жизнь доверял только себе самому. Поэтому, улыбаясь примирительной улыбкой человеку, с которым он надеялся установить нормальные родственные отношения, когда маскарад закончится, Чейз спокойно произнес:
— Мне жаль, Брэд, но я действительно ничего не помню, кроме того, что вспомнил в Пуэрто-Валларте.
— Право же, ты мог хоть что-нибудь вспомнить, — обиженно пробурчал Брэд, в голосе которого на сей раз безошибочно слышались скептические нотки.
Он что, подозревает, будто я самозванец? Или у него есть причины думать, что я симулирую длительную амнезию?
— Я пытаюсь, Брэд, но не в моих силах вернуть мою память. Я стараюсь встречаться с людьми и посещать места, чтобы вспомнить о них. Понимаешь?
— Конечно, — согласился Брэд, слегка пожав плечами. — Скажи, что я могу сделать, чтобы тебе помочь?
— Я провел много времени, листая семейные альбомы. Я знаю имена и лица, но был бы тебе признателен, если бы ты рассказал мне об этих людях.
— Нет проблем. Видишь ли… это больше чем семья. Мы все связаны кровными узами. Наш дедушка был лошадником из Кентукки. Он провел первую половину своей жизни, пытаясь вывести лошадь, которая бы завоевала приз «Трипл Краун», но когда ему это не удалось, он переехал сюда и основал студию. Он здорово преуспел в создании фильмов, но никогда не оставлял мечту о призе «Трипл Краун». — Губы Брэда исказились в кривой усмешке. — Мне бы хотелось, чтобы он дожил до того времени, когда Умница пересекла финишную прямую в Белмонте.
Усмешка на лице Брэда и легкое раздражение в голосе никак не вязались с сердечным пожеланием любящего внука.
— Звучит так, будто ты совсем этого не хочешь.
— Но я хочу. Его бы наповал убило то, что его внук, который никогда не интересовался скачками, осуществил его заветную мечту, особенно если принять во внимание тот факт, что родословная Умницы далека от совершенства. — Брэд помолчал. — Не смотри на меня с таким удивлением. Ты знаешь и все знают, что я не в восторге от нашего дедушки, так же как и многие в Голливуде.
— Почему?
— Во-первых, он был тираном. А как тебе понравится то, что я был рожден — мы оба были рождены — благодаря одному из его указов.
— Не понял?
— В том смысле, что наш любимый дедушка, когда его дочерям-близнецам исполнился двадцать один год, провозгласил на весь Голливуд, что в день своего шестидесятилетия он подарит им по половине студии «Трипл Краун» при условии, что к тому времени каждая из них преподнесет ему внука.
— Одного внука? — нарочито спокойно поинтересовался Чейз.
Не явилось ли это причиной того, что его бросили? Возможно, Брэдфорду Баррингтону Чейзу нужен был только один внук от каждой дочери? Тогда понятно, почему его родители его бросили. Или это был их собственный выбор, потому что им нужен был только один наследник?
— Хотя бы одного, — ответил Брэд. — Уверен, что наш дедушка был бы рад иметь побольше внуков, чтобы тиранить их.
— А других детей не было?
— Нет. Я был единственным ребенком, потому что иметь даже одного ребенка было непосильной задачей для моей тщеславной матушки. Я думаю, что твои родители, мать по крайней мере, могли захотеть заиметь и других детей, но по той или иной причине не захотели.
— Я был близок с моими родителями?
— Ты был близок и «не близок» что родителям, что дедушке. Тебе удалось эмоционально избежать психологической политики нашей семьи.
— Психологической политики?
— Наш дед все превращал в конные скачки. Из каждой пары — наших матерей, а потом и нас — только один мог стать победителем. Все в нашей семье были вынуждены постоянно соревноваться. Но ты перехитрил лису. Ты просто отказался соревноваться. А когда на тебя давили, ты отправлялся на яхту.
Чейз ничего не мог прочитать в темных глазах Брэда. Относился ли Брэд к нежеланию своего кузена соревноваться с похвалой или с пренебрежением? Расстраивала ли Брэда, как это расстраивало Джиллиан, склонность Чейза Кинкейда исчезать в море, когда его донимали родственники?
— Значит, мы с тобой были соперниками?
— Вовсе нет, несмотря на все усилия деда.
— Мы были друзьями?
— Да, мы были очень близкими друзьями, — улыбнулся Брэд.
Подали салат, и они приступили к еде. Спустя несколько минут Чейз положил вилку.
— Не мог бы ты рассказать мне, что случилось на озере Тахо?
Лицо кузена омрачилось, чего Чейз никак не ожидал.
— Наш дедушка был сукин сын, моя мать невероятно тщеславна, отец жаждал власти, но я их всех любил. Я был просто опустошен, когда они погибли, так же как и смертью твоих родителей, которых я тоже любил.
— Я тоже был опустошен?
Красивое лицо Брэда стало еще мрачнее.
— Мы оба страдали. Всю жизнь мы были близкими друзьями, но смерть наших родителей еще больше нас сблизила. Это случилось через две недели после того, как мы стали совершеннолетними. Неожиданно из беззаботных студентов из богатых семей мы превратились в сирот, на плечи которых легла ответственность за руководство студией, основанной нашим дедушкой и отцами.
— Ты сказал — наше совершеннолетие?
— Да. Хотя я был рожден десятого ноября, а ты одиннадцатого. Но я родился в Лос-Анджелесе в четыре часа пополудни, а ты родился во Франции после полуночи, а это означает, с учетом восьмичасовой разницы во времени, что мы появились на свет с разницей в несколько минут.
«Как близнецы. Может, именно поэтому меня и бросили, что у меня уже был брат-близнец?»
С серьезным видом Брэд рассказал Чейзу о пожаре на озере Тахо, аде, образовавшемся всего из-за одной искры из камина и приведшем к таким трагическим последствиям. Затем всю оставшуюся часть обеда Брэд рассказывал Чейзу историю «Трипл Краун», которой они совместно управляли вот уже тринадцать лет. К тому времени как они расстались, с улыбками заверив друг друга, что непременно встретятся в субботу вечером на семейном обеде у Эдварда и Клаудии, Чейз почувствовал, что раздражение Брэда и его скептицизм исчезли.
По дороге в Клермонт Чейз вдруг осознал, что его кузен не сказал ему ничего личного, ничего такого, что было бы известно только им двоим. Даже высказанное им мнение об их деде наверняка было хорошо известно в Голливуде — мнение, вне всякого сомнения, разделяемое многими.
Чейз пришел к выводу, что Брэд Ланкастер не сказал ему абсолютно ничего такого, чего бы он сам не мог легко узнать от любого обитателя Голливуда.
По возвращении Чейз нашел Джиллиан в спальне, его спальне. На комоде лежала аккуратно сложенная стопка одежды, а она сама склонилась над открытым ящиком.
— Привет.
— О, привет, — пробормотала она, вздрогнув. Ее лицо вспыхнуло, и она быстро закрыла ящик. — Как прошел ленч?
— Мне кажется, Брэд рассердился из-за того, что я так и не вспомнил о нашей с ним дружбе.
— Наверняка Брэду не нравится думать, что его могли забыть, — хмыкнула Джиллиан. — Рассказал ли он тебе что-то такое, что оживило твои воспоминания?
— Практически нет, — ответил Чейз. — Чем ты занимаешься?
— Раздумываю, что нам взять с собой на Бора-Бора… если, конечно, ты не раздумал туда ехать.
— Я не раздумал, — заверил ее Чейз. — Я надеялся, что ты уже все организовала.
— Я так и сделала. Пока тебя не было, позвонили из бюро путешествий и сказали, что нам зарезервировали то же бунгало, что и в прошлый раз.
— Хорошо. Возможно, у нас существует какой-то особый ритуал, когда мы собираемся в путешествие. Напомни мне о нем.
— Ну… ты всегда откладываешь вещи, которые хочешь взять с собой, а я укладываю их в чемоданы. Но если ты предпочитаешь другой вариант…
— Нет. Делай так, как мы делали всегда.
Чейз удивился, что его не обеспокоила перспектива, что она будет укладывать его вещи, или то, что они будут лежать вместе с ее вещами в одном чемодане. Это казалось ему таким интимным, гораздо более интимным, чем то, что он всегда разделял с женщиной, гораздо более интимным, чем физическая страсть и удовольствие, которые он так часто испытывал…
— Послушай, — неуверенно проговорила Джиллиан.
— Да?
— Если тебе не нужна машина, можно я возьму ее, мне надо кое-куда съездить.
— Что-то забыла купить к обеду?
— Нет… совсем другое.
— Подвезти тебя?
— Нет. Спасибо. — С извиняющимся выражением лица она дала ему понять, что, каким бы ни было ее дело, она хочет поехать одна.
Еще до встречи с Джиллиан Кинкейд Чейз планировал всегда быть рядом с ней, стать ее длинной черной тенью даже в самый яркий солнечный день, в надежде лишить ее присущей ей невозмутимости. Но это было до того, как он ее встретил.
Чейз знал, что может настоять на своем и поехать вместе с ней по каким-то загадочным делам и что она пойдет навстречу его желанию. Но сейчас, нежной улыбкой подбадривая женщину, которой так редко хотелось побыть одной, он ответил:
— Тогда я останусь охранять форт. К какому часу должны подъехать Джек и Стефани?
— Ровно в семь. Я вернусь задолго до этого времени.
— Отлично. — Когда Джиллиан повернулась, чтобы уйти, Чейз услышал свой голос: — Веди машину осторожно, Джиллиан.
«Веди машину осторожно, Джиллиан. Я хочу, чтобы ты вернулась невредимой».
После ее ухода Чейз не смог побороть искушение заглянуть в ящик комода, который она так поспешно закрыла, когда он вошел в комнату. Какая тайна была там спрятана? Что было там такое, чего она не хотела ему показывать?
Тайной Джиллиан оказалась белая атласная ночная рубашка с бледно-розовыми розами, вышитыми гладью. Чистая и невинная, она, несомненно, была той самой ночной рубашкой, которую жена его брата надевала в первую брачную ночь. Она, должно быть, решала, брать или не брать ее на Бора-Бора, пока он своим вторжением не прервал ее размышления.
Какое решение она примет? На Бора-Бора они впервые будут делить одну спальню, одну кровать. Наденет ли она эту рубашку там, в раю, где она впервые занималась любовью с его братом? Она определенно знала, что сексуальная обстановка будет мощным стимулятором для его памяти.
Да, она это знала. Вот почему она решала, взять ли ей с собой эту рубашку.
Но чего он не знал и что ему хотелось бы узнать, сможет ли застенчивая и скромная Джиллиан Кинкейд надеть эту рубашку для мужчины, который стал для нее незнакомцем, совершенно ничего не помнившим об их любви?
Джек собирался позвонить Стефани за два часа до того, как они должны были явиться на обед в Клермонт.
— Я подвезу вас. — Его голос был непринужденным, обманчиво небрежным: он не забыл, что она уже дважды отказывалась от его предложения. Он прервал затянувшуюся тишину, которая стала ответом на его слова, легкой шуткой: — У вас имеется прекрасная возможность доказать, насколько вы в действительности обладаете духом патриотизма.
Если бы Стефани могла, она бы ответила ему в таком же игривом тоне. Вместо этого она, как обычно, повторила:
— Духом патриотизма?
— Экономия газа, минимум загрязняющих веществ, не говоря уже о том, что из-за нас не образуется пробка на дороге, — весело перечислил Джек. Затем он ласково, но твердо добавил: — Я буду у вас в половине седьмого.
За короткую дорогу, что вела от ее пентхауса до расположенного на вершине холма поместья в Белэр, Джек не заставлял ее разговаривать, но Стефани все равно испытывала неловкость. Когда он улыбался ей нежной соблазнительной улыбкой, она вспоминала его осторожные поцелуи и жгучее желание в его опасных глазах и не менее жгучее желание узнать, какая же она на самом деле, настоящая, неотредактированная Стефани.
Она привыкла к тому, что не сможет говорить без тщательного редактирования и длительной подготовки с человеком, в присутствии которого она начинала заикаться даже мысленно, и к тому же знала — и это было самое ужасное, — что если вдруг с ее губ слетят честные слова и она сумеет без усилий выразить свои мысли, Джек Шеннон навсегда разочаруется в ней. Человек, давняя дружба которого с Чейзом Кинкейдом заставила его использовать все средства, чтобы убедиться, что друг его детства не был убит, — этот человек знал все об обязательствах и ответственности, которые входили в понятие «настоящая дружба».
Что он подумает о ней, узнав, что из-за эгоизма и позорного страха заикания она покинула свою лучшую подругу, когда эта подруга нуждалась в ней больше всего на свете?
Стефани могла заранее предсказать, что подумает о ней лейтенант Джек Шеннон. Он подумает именно то, что она думала о себе сама: ее поведение было презренным, и оно доказывало, что она недостойна дружбы, любви и его нежных осторожных поцелуев.
Пятнадцать лет назад Стефани предала все законы дружбы. Но она не повторит этого снова. На этот раз, что бы ни случилось, она Джиллиан не покинет. Вот почему она согласилась приехать на обед, несмотря на то что сердце ее выскакивало из груди при одной мысли, что она снова увидит Джека. По всей вероятности, для Джиллиан было очень важно, чтобы она приехала к ней сегодня вечером: она хотела сделать обед встречей друзей, а не служебным визитом лейтенанта по раскрытию убийств, у которого раньше были вполне определенные подозрения по поводу исчезновения Чейза.
— Как у Чейза с памятью? — спросил Джек, когда они свернули на покрытую белым гравием подъездную дорожку, ведущую в Клермонт.
— Он так и не вспомнил ничего существенного с того первого дня в Пуэрто-Валларте.
— Это, должно быть, очень огорчает Джиллиан?
— Да, — вздохнула Стефани, вспомнив отчаяние в ее голосе. Она не сомневалась, что это было именно отчаяние, которое она тщательно скрывала от Чейза.
Когда чуть позже Джиллиан встретила их, на ее лице не было и тени отчаяния. Оно сияло лучезарной улыбкой гостеприимной хозяйки, встречающей дорогих гостей. И лишь в глазах ее таилась грусть. По мнению Стефани, Чейз выглядел безмятежным. Она видела его всего один раз, но сейчас он казался совсем другим, если сравнить с тем, что она запомнила: более расслабленным, более спокойным, более счастливым.
После взаимных приветствий Стефани посмотрела на Джиллиан, и из глаз ее подруги исчезла грусть.
— Повернись, — приказала она.
Джиллиан рассмеялась и выполнила команду Стефани, догадавшись, что ее заинтересовало: темно-рыжие волосы Джиллиан были стянуты золотистой лентой в конский хвост. Увидев это, Стефани повернулась, чтобы показать Джиллиан свою прическу. Блестящие волосы собольего меха с золотистыми прядями солнечного света были причесаны точно так же.
Когда она снова повернулась к подруге, ее сапфировые глаза сияли.
— Это не было запланировано? — поинтересовался Джек.
— Нет. — Глаза Джиллиан искрились смехом.
— Простое совпадение.
— Да, — подтвердила Джиллиан и, покосившись на Стефани, продолжила: — Это совпадение, которое часто случалось, когда мы были девочками. Это было что-то необычное. Обнаружив однажды, что мы укладываем волосы в одинаковые прически и с удивительным постоянством, мы решили экспериментировать дальше, создавая все более экзотические и невообразимые прически.
— И? — спросил Чейз, заинтересовавшись двумя девочками, которые не находились в родственных отношениях, но, похоже, были связаны своего рода эмоциональными узами, которые обычно присущи близнецам.
— И это всегда повторялось!
— И все еще повторяется, — заключил Джек. — Кто-нибудь из вас когда-нибудь подстригал свои волосы?
— О нет, — рассмеялась Джиллиан. — Мы дразнили друг друга, что в один прекрасный день это сделаем, но…
Джиллиан замолчала, вспомнив, что совсем недавно она планировала постричься. Когда Чейз… когда тело Чейза будет найдено.
— Но? — спросил Чейз.
Спасая свою неожиданно замолчавшую подругу, Стефани ответила за нее:
— Мы решили, что короткая стрижка сделает нас слишком взрослыми.
— Вам казалось, что быть взрослыми плохо?
Вопрос задал Джек, адресуя его Стефани, но в нем было столько нежности и интереса, что на сей раз на выручку подруге пришла Джиллиан:
— Когда мы были маленькими девочками, нам казалось, что стать взрослыми означает конец романтике — и мечтам.
Вечер протекал в приятной беседе, сдобренной отличной едой. Чейз все время напоминал себе, что чудесный портрет домашнего счастья всего лишь очередная иллюзия. Чейз Карлтон и представить себе не мог подобной сцены: женщина, на которой он женат, чудесный вечер с друзьями в собственном доме… Все это было слишком фантастичным.
Но вот он находится в этой волшебной обстановке, и она для него настолько необычна, что только после обеда, за чашечкой кофе в гостиной, он заставил себя перевести разговор на другую тему. Он хотел поговорить с Джеком о том вечере, когда исчез его брат-близнец. Чейзу было интересно, как Джиллиан отреагирует на этот разговор в присутствии лейтенанта полиции, который верил, пока Чейз Карлтон не убедил его в обратном, что именно она несет ответственность за смерть мужа.
Когда Джиллиан уехала по своим загадочным делам, а Чейз просматривал утреннюю газету, он еще не представлял, как перевести разговор на эту важную во всех отношениях ночь. Но в газете он натолкнулся на статью, которая как нельзя лучше подходила для его намерений. Статья была о душителе гитарной струной, и в ней приводилось описание всех убийств, а также мест, где они были совершены, давались имена и фотографии его красивых темноволосых жертв.
Появление статьи в газете «Лос-Анджелес таймс» за двадцать второе июня не было случайным, так как именно по вторникам в период с пятнадцатого февраля и по десятое мая душитель охотился за жертвами, и эта охота с удивительной регулярностью повторялась каждый третий вторник с девяти до десяти вечера. Последняя его жертва была задушена во вторник десятого мая. Именно в этот день навсегда исчез Чейз Кинкейд.
Прочитав статью, Чейз решил, что будет очень легко в середине разговора о душителе небрежно поинтересоваться: «Вы говорите о десятом мая? Кажется, именно в этот день со мной произошел несчастный случай?»
— Я увидел твое имя в сегодняшней газете, Джек.
— В статье о душителе?
— Да. Уверен, что ты испытываешь большое облегчение от того, что со дня его последнего убийства прошло уже шесть недель.
— Мне было бы намного легче, если бы я знал причину.
— Я надеюсь, что он мертв, — вмешалась в разговор Стефани. Ее слова были сказаны в кофейную чашку, а глаза рассматривали ручную роспись на ней, пока она тщательно репетировала то, что скажет дальше. Когда слова были готовы, она посмотрела на Джека и произнесла: — Я тоже читала статью. Там ссылаются на ваши слова о том, что, возможно, он мертв.
— Это только предположение, — вздохнул Джек, посмотрев на нее ласковым взглядом, в котором ясно читалось, что он рад ее видеть и мечтает остаться с ней наедине. — Он умер, или сидит в тюрьме за другое преступление, или вообще уехал отсюда.
— А он не мог просто перестать убивать? — спросила Джиллиан.
— Маловероятно, если, конечно, у него не было какой-то скрытой причины убивать именно женщин.
— Ты думаешь, серийные убийцы имеют какую-то причину, Джек? — Чейз забыл на какое-то время о своем интересе и присоединился к общей дискуссии о предмете, который Чейзу Карлтону был хорошо знаком.
— Я так думаю, — пожал плечами Джек. — По правде говоря, столкнувшись с этим случаем, я поговорил со многими экспертами и прочитал массу литературы об убийцах женщин.
— Если он понял, что делает, — задумчиво предположила Джиллиан, — если он осознал все то зло, которое совершил, то, возможно, он себя убил.
— К сожалению, серийные убийцы себя не убивают, — усмехнулся Джек. — Они не испытывают ни угрызений совести, ни вины за преступления, которые совершают.
— А я думала… я уверена, что где-то читала о людях, которые открывают огонь в школьном дворе или в магазинах — везде, где много народу, но когда приезжает полиция, они направляют оружие на себя.
— Да, бывает и так, — подтвердил Джек, — но эти люди классифицируются как массовые убийцы, а не серийные. Массовые убийцы действительно, как правило, себя убивают.
Чейз предполагал, что сможет легко перевести разговор на события ночи десятого мая, а вместо этого вторгся в область, которая всколыхнула у Джека болезненные воспоминания о жестоком убийстве его родителей. Сейчас он хотел сменить тему разговора, исключив даже обсуждение той ночи, когда исчез его брат, но Джиллиан посмотрела на него встревоженным, ищущим взглядом.
— В чем дело, Джиллиан?
— Мне показалось, что ты что-то вспомнил.
«Да, я вспомнил о трагедии, которая произошла с родителями Джека. Но ведь ты ничего об этом не знаешь. Ты думаешь, что я вспомнил что-то другое, то, что волнует тебя?»
— Что, по-твоему, я мог вспомнить, Джиллиан?
— Я подумала, что, может быть, вспомнил что-нибудь о серийных убийцах. Ведь ты так много читал о них.
В голове Чейза все смешалось, но, хоть и с трудом, ему все-таки удалось сформулировать вполне логичный вопрос:
— Почему я интересовался серийными убийцами?
— Я не знаю, — пожала плечами Джиллиан. — Твой интерес к ним пробудился за несколько месяцев до того, как с тобой произошел несчастный случай.
«Почему он пробудился?» — задал себе вопрос Чейз. Его брат с даром мечты отказывался снимать фильмы о серийных убийцах. Что же вызвало у него повышенный интерес к этим монстрам? Наверное, это произошло, как и у большинства жителей города, после ужасной гибели невинных женщин.
— Чейз? — ласково позвала его Джиллиан, заметив, как темная пелена затянула его серые глаза.
Но ей ответил не Чейз.
Ей ответил Джек:
— Ты вспомнил совсем другое, не так ли, Чейз? Ты вспомнил обо мне, о моих родителях.
— Да, — кивнул Чейз. — Мне жаль.
— Все в порядке, — заверил его Джек, ошеломленный этим совпадением.
Джек много лет тщательно скрывал тайну гибели своих родителей. Это были его личные переживания, которые он не хотел выносить на публику. Несколько недель назад он, к собственному удивлению, раскрыл правду Чейзу Кинкейду, считая, что этому человеку он может доверять. Такое же доверие он испытывал и к Стефани, женщине, с которой он когда-нибудь поделится своими тайнами, своими чувствами, своими мечтами.
Сейчас она смотрела на него очень встревоженно.
— Ваших родителей? — повторила она.
— Они были убиты тринадцать лет назад массовым убийцей. Человек с ружьем вошел в ресторан и открыл огонь. Это случилось через несколько недель после того, как родители Чейза погибли в огне на озере Тахо. Чейз, несмотря на тяжелую потерю, написал мне письмо, полное сочувствия.
— О, — прошептала Джиллиан, — мне очень жаль.
В ее красивых глазах плескалось сострадание, но через несколько секунд она снова перевела взгляд на Чейза.
В ее глазах была любовь и гордость, и Чейз без труда прочитал эти эмоции, потому что испытывал то же самое, когда Джек рассказал ему об этом письме, полном сочувствия и утешения, — письме, написанном его благородным братом-близнецом.
Поймав взгляд Джиллиан, он снова почувствовал, что околдован прекрасной иллюзией, и ему снова пришлось напоминать себе, что это на самом деле и есть иллюзия. Ведь если хотя бы предположить, что Джиллиан замечательная женщина без тени фальши, то сам Чейз Карлтон был не более чем мираж, зеркальное отражение своего светлого брата, но в отличие от него он был жестоким, злым, раскаленным от гнева… и уж конечно, совсем не тем человеком, при взгляде на которого глаза женщины могли бы наполняться любовью и нежностью.
— Мне тоже очень жаль, Джек, — вздохнула Стефани.
Ее голос был нежным, сочувствующим, она не могла высказать свои эмоции, но они ярко отражались в ее глазах. «Я тебя понимаю, — говорили ее глаза. — Я понимаю твою печаль, твой гнев и твою боль».
«Я тоже понимаю тебя, — отвечали голубые глаза Джека. — Я понимаю твою печаль, и я думаю, что глубоко внутри тебя тоже сидит гнев. Расскажешь ли ты мне об этом, Стефани? Доверишься ли ты мне?»
Внезапно наступившую тишину нарушила проснувшаяся Энни. Она спала у ног Чейза, убаюканная звуком человеческих голосов. Но когда эти голоса смолкли, она проснулась и навострила уши.
Причиной тишины был Джек, и именно теперь он постарался разрядить обстановку:
— Тихо, правда, Энни? Слишком тихо.
— Я приказала ей проснуться, когда настанет время выпить еще по чашечке кофе, — улыбнулась Джиллиан.
Стефани пошла с Джиллиан на кухню, чтобы приготовить кофе. Закрыв поплотнее дверь, она внимательно посмотрела на подругу:
— Все хорошо, Джилл?
— Да.
— Но…
— Но очень мучительно. Несмотря на тяжелый разговор, я надеялась, что обсуждение серийных убийц пробудит в нем хоть какие-то воспоминания, но единственное, что он вспомнил, — это смерть родителей Джека, которых убили очень давно. Иногда у меня опускаются руки. Чейз ничего не помнит про нас.
— Я думаю, что помнит, — медленно заговорила Стефани. — Пусть неосознанно, но он знает, что это его дом, место, где он живет.
— Что заставляет тебя так думать?
— По-моему, ему здесь так уютно, и он совсем не испуган потерей памяти. — Стефани ласково улыбнулась: — А что ты скажешь насчет того, как он смотрит на тебя, Джилл?
— Как?
— Возможно, ты этого не заметила. — Стефани задумчиво нахмурилась. — Это случается, когда он уверен, что на него никто не обращает внимания. Но я наблюдала за ним и увидела человека, который мучительно пытается вспомнить о ваших отношениях, потому что где-то в подсознании у него сидит мысль, что когда-то у вас все было чудесно. Чейз любит тебя, Джилл. Может, он этого не помнит, но сердцем чувствует. Он любит тебя. Поверь мне.
Как хотелось бы Джиллиан поверить своей подруге. Но разве она могла? Они с Чейзом были посторонними людьми. Да, они были вежливы друг с другом, внимательны и уважительны, и да, в последние дни у Чейза появлялись проблески нежности к ней, о которых она догадывалась раньше, но которые он прятал так глубоко, что их трудно было обнаружить.
Но Джиллиан отдавала себе отчет в том, что Чейз может никогда ее не вспомнить, и кто знает, вдруг наступит такой день, когда этот ласковый мужчина ее покинет, чтобы начать новую жизнь и найдет себе кого-то, с кем будет делиться своими тайнами, которыми никогда не делился с ней.
Джиллиан напомнила себе, что Чейз жив. Вернется или не вернется их любовь, покинет он ее или не покинет, чтобы найти счастье с кем-то другим, но он жив, и это главное.
Заставив себя улыбнуться, Джиллиан сказала своей лучшей подруге:
— Мне кажется, что описание мужчины, которое ты только что дала, относится скорее к Джеку, когда он смотрит на тебя. Именно к нему, — мягко добавила она, — к мужчине, который в тебя влюблен.
Его выразительные темно-голубые глаза весь вечер смотрели на нее, а ее сияющие сапфиры посылали ему пусть застенчивые, но все же смелые взгляды, в которых отражались желание и радость. В полночь, когда он подвез ее к пентхаусу, Стефани пригласила его к себе в гости.
— Хотите что-нибудь? — спросила она, когда они, поднявшись в зеркальном лифте, вошли в ее квартиру. — Кофе? Выпить?
— Тебя, — ответил Джек. — Я хочу тебя.
Джек хотел ее, и в эту чарующую колдовскую ночь Стефани постаралась отогнать от себя правду. Джек ее не хочет, он хочет не ее, но ее собственное желание было таким отчаянным, что она была готова ему поверить. Она нуждалась в его нежности, в чудесной иллюзии, что она желанна и любима. Она знала, что это продлится только одну ночь, но она будет лелеять в себе чудесное воспоминание о нежности, которое, как сокровище, пронесет через всю жизнь.
Джек взял ее лицо в свои ладони, и его сильные пальцы зарылись в ее шелковистые, поцелованные солнцем волосы. Долгие мгновения он просто вглядывался в прекрасное лицо, которое теперь было так близко. Сапфиры ее глаз сияли, застенчиво, но вместе с тем мужественно приглашая, и это выглядело очень невинно: ее теплые щеки под его ладонями слегка порозовели; ее красивые губы дрожали, тоже приглашая, так же застенчиво и так же мужественно; и когда наконец его губы коснулись теплого шелка ее кожи, он вдохнул в себя опьяняющий аромат «Обещания», романтичный и вселяющий надежду запах, настоянный на луговых цветах.
Они могли бы заниматься любовью и в темноте, но, прежде чем начать раздевать ее, Джек включил фарфоровую лампу, и комната осветилась золотистым светом, их собственной луной.
— Я хочу видеть твои глаза, — прошептал он.
Эти слова, исходящие от любого другого мужчины, ужаснули бы ее, потому что с любым другим мужчиной ее глаза были бы наполнены страхом, смущением и желание остаться одной — чем угодно, но только не страстью. «Лучше смотри на мое прекрасное тело», — сказала бы она тщательно отрепетированные слова любому другому мужчине, который охотно последовал бы ее желанию.
Но это не относилось к Джеку Шеннону. Он хотел видеть ее глаза. И смело, очень смело в эту ночь любви Стефани послала ему их честные признания, обозначавшие желание и радость, а не смущение и страх.
Джек нежно перецеловал каждую частицу ее тела, лаская все места с равным вниманием — и равной страстью, — словно каждый кусочек ее трепещущей плоти мог открыть доступ к самому ценному сокровищу — ее сердцу.
Стефани отдала Джеку всю себя, каждый кусочек своего прекрасного тела, и когда для них настало время слиться в единое целое и когда они оба испытали нужду в этой необыкновенной радости — радости почти отчаянной, ее глаза засияли изумленно и счастливо.
Если бы Джек мог в этот момент говорить, он бы прошептал ей поразительную правду, которая пела в его сердце весь вечер, еще задолго до того, как они занялись любовью, сливаясь в дуэте общей радости: «Я люблю тебя, Стефани. Я люблю тебя».
Но Джек не открыл ей песню любви своего сердца, и позже, обнимая ее, он вдруг обнаружил, что их слияние проходило в полной тишине. Да, эту тишину нарушали прелестные вздохи ее страсти и его тяжелые хрипы; и да, ее выразительные глаза говорили ему с беззастенчивой откровенностью о ее желании. И да, да, он верил, что видел в них даже больше: в сверкающих сапфирах он видел такую же сверкающую любовь.
Для Джека их занятие любовью было радостным, интимным, чудесным слиянием двух сердец. Но что, если для Стефани это только слияние тел, страстное удовольствие без всякого намека на любовь? Джек должен был это узнать. Он был влюблен в женщину, какой он представлял себе Стефани, — в женщину, сапфировые глаза которой красноречиво говорили о ранимости и доброте, и когда они занимались любовью, эти глаза посылали ему кристально чистые выражения радости.
Но что, если он неправильно прочитал эти послания, даже те, которые казались ему абсолютно понятными? Или хуже того, что, если это был заранее заготовленный сценарий и одаренная актриса талантливо играла свою роль? В тот вечер, когда они вместе обедали, Стефани играла роль Кассандры Баллингер. Что, если она все еще продолжает играть эту роль?
Человек, который был уверен, что никогда не полюбит ни одну женщину и никогда не захочет жениться, признал свое поражение. Джек Шеннон, посвятивший свою жизнь защите невинных жизней от жестоких убийц, человек, до сегодняшнего дня владеющий своим сердцем, не знавшим любви, обнаружил, что влюблен как мальчишка.
— Поговори со мной, Стефани.
— Поговорить с тобой? — эхом отозвалась она, а ее сердце кричало: «Пожалуйста, не допускай, чтобы все закончилось так быстро!»
Она знала, что скоро Джек предъявит к ней требования, которые она не сможет выполнить. Но когда он обнимал ее и она страстно желала удержать в памяти чувство, что она желанна и любима, она отчаянно надеялась, что он не предъявит к ней эти требования в первую же ночь их любви. Но она ошибалась.
— Поговорить с тобой — о чем?
— О тебе. — Джек придвинулся к ней ближе, чтобы видеть ее глаза. — Я хочу знать, о чем ты думаешь и что чувствуешь прямо сейчас и что ты думала и чувствовала, пока мы занимались любовью.
Пока они занимались любовью, Джек видел удивление, счастье и желание в ее сверкающих сапфирах; и, несмотря на бушующую силу их страсти, у него создалось впечатление, что хотя она достаточно опытна, но вместе с тем невинна, и он не увидел страха в ее глазах. Но сейчас в них был страх, холодящий душу ужас, и сердце Джека похолодело от страха, пока он ожидал услышать правду: «Я не испытывала ничего, Джек, никакого удовольствия. Ты, конечно, опытный любовник, и все слухи, которые ходят о тебе, — правда. Но сейчас я ничего не почувствовала. Впрочем, я надеюсь, что мы повторим это еще не раз».
— Стефани? — Даже в его шепоте слышался холод. — Поговори со мной.
«Я не м-о-г-у». Она не могла говорить и не могла отвернуться от него. Его настойчивые глаза не позволяли ей сделать это, не позволяли и его сильные руки, которые нежно обнимали ее.
Джек видел страх Стефани — и безнадежность там, где прежде была надежда… потому что он любил ее, ему хотелось покрепче прижать ее к себе и помочь вернуть эту надежду. Он боролся с искушением защитить ее признанием в том, что это он нуждается в защите, это он такой ранимый и одинокий.
— Ты играешь со мной, Стефани, а я не хочу играть. Я не хочу играть с тобой.
Он ждал ее слов, но она молчала, и страх еще сильнее овладевал ее сердцем. Наконец она вырвалась из его цепкого взгляда единственным способом, который был ей доступен, но прежде чем ее веки сомкнулись, нежное голубое сияние сменилось смертельной тоской.
Джек ждал. Но когда ни ее глаза, ни ее губы не открылись, он ее отпустил. Это потребовало от него невероятных усилий. Он чувствовал себя так, словно, отпуская ее, вырывал из груди свое сердце.
Стефани испытывала то же чувство, когда он забрал у нее свое тепло, свою силу и свою нежность. И все же его пристальный взгляд заставил ее открыть глаза, а затем сесть в постели, и, скромно прикрыв простыней красивую грудь, она с тоской наблюдала, как он одевается.
Джек стоял к ней спиной, но по резким движениям его сильного тела она догадывалась о том, что творится в его душе. Злость. Хорошо контролируемая, но очень сильная.
«Ты бы не злился, если бы знал обо мне всю правду, Джек! Ты бы испытал облегчение. Как только ты уйдешь, я напишу тебе всю правду о себе, и когда ты прочитаешь мое письмо, ты будешь очень рад, что ушел от меня».
Стефани не ожидала увидеть когда-нибудь снова его темно-голубые глаза и тем более ту удивительную нежность, с какой он всегда смотрел на нее. Но, закончив одеваться, Джек повернулся к ней и посмотрел на нее с необыкновенной нежностью, а потом взволнованно произнес:
— Я беспокоюсь о тебе, Стефани Уиндзор. Я действительно беспокоюсь о тебе.
Он повернулся и решительным широким шагом направился к двери, чтобы навсегда исчезнуть из ее жизни. Отчаянные мысли путались и заикались в голове Стефани, создавая болезненный хаос: «Н-е у-х-о-д-и! П-ож-а-луйста, п-п-пожалуйста. П-п-п…»
— Я люблю тебя, Джек!
Эти слова сорвались с губ Стефани неожиданно, удивив ее, а еще больше Джека. Когда он повернулся к ней снова, ее изящные пальчики закрыли эти губы, предатели ее ума, но верные, такие верные посланники ее сердца.
Ум Стефани никогда бы не зафиксировал подобных слов и даже не позволил бы себе подобных глупых мыслей. Но эти слова вырвались из ее сердца, и их не надо было тщательно редактировать, потому что они были там всегда, спрятанные в потаенном уголке, и лишь терпеливо ждали, когда же наконец смогут вырваться наружу.
Сейчас эти счастливые слова сказало ее сердце, и они были самыми честными словами, которые она произносила в своей жизни… и самыми глупыми… и самыми бесполезными.
Когда Джек вышел из тени около двери и оказался в круге золотистого света лампы, Стефани, униженная, испуганная, посмотрела на него, ожидая реакции. Она была уверена, что знает, какой эта реакция будет. Возможно, он и правда беспокоился о ней, но это неожиданное признание ее сердца, несомненно, его удивило, и сейчас он посмеется над ее несдержанностью и скажет, что никогда ее не любил.
Но когда золотистый свет лампы осветил лицо Джека, Стефани увидела на нем нежную улыбку и сверкающие от счастья глаза.
Ее сердце взлетело к небесам… но тут же как подкошенное рухнуло на землю. Удивление и насмешка были бы гораздо лучше для нее, потому что сейчас Джек захочет узнать правду, и она увидит его разочарование, когда он ее узнает.
— Чудесно, — нежно произнес он, сев рядом с ней на кровать и погладив ее по щеке. — Я тоже люблю тебя, Стефани.
Его признание вызвало поток слез из ее глаз. Но это были слезы боли, а не радости, которая должна была бы сопутствовать его словам.
— В чем дело, дорогая? Неужели это такая ужасная трагедия влюбиться в полицейского? У меня где-то завалялся диплом юриста. Я могу поместить его в рамочку, и ты повесишь его у себя над кроватью.
Его слова вызвали на ее лице короткую дрожащую улыбку, но она быстро исчезла, и осталось лишь унылое покачивание головы, сверкающий, но безнадежный взмах волос, пронизанных лучами солнца.
— Расскажи мне, Стефани. Пожалуйста, расскажи мне все.
Она не могла думать. Из ее головы исчезли даже заикающиеся мысли: их унес страх, захлестнувший ее.
Но вдруг, помимо ее воли, слова сами сорвались с ее губ.
— Я заикаюсь, — отчетливо произнесла она.
Джек сразу все понял: осторожность, с какой она всегда говорила, неуверенность, перед тем как начать говорить, контрольную манеру выражения мыслей, которые в конечном счете выливались в слова. В Гарварде у него был сокурсник, который считался «исправленным» заикой. Его осторожный стиль речи был очень похож на стиль Стефани.
Исправленный. Какое ужасное слово, подумал Джек, глядя в прекрасные небесно-голубые глаза, подернутые облачком стыда. Исправленный — это все равно как исправившийся убийца, словно заикание было преступлением, или как исправившийся наркоман, словно ее спотыкающаяся речь была индульгенцией, срок которой истек.
— О, Стефани! — ласково воскликнул Джек. — Я понимаю, что твое заикание доставляет тебе массу неприятностей и очень тебя печалит. Но, любимая, меня это совершенно не волнует. Я всю жизнь искал такую женщину, как ты. И я никогда не верил, что встречу женщину, которая меня полюбит.
По лицу Стефани катились слезы. Джек поцеловал ее мокрое лицо и прошептал:
— Я хочу услышать твои слова, Стефани. Я хочу слушать их.
Она открыла ему свой позор, свое разочарование, она рассказала ему всю правду. Слова слетали с ее губ неотрепетированными, и, рассказывая, она ни разу не споткнулась и не заикнулась.
Почему? Стефани не переставала этому удивляться.
«Потому что он любит тебя, — отвечало ее сердце. — И если случится, что ты упадешь, он будет рядом, чтобы залечить твои синяки, и держать тебя в объятиях, пока ты снова не сможешь кружиться в танце и радоваться жизни. Любовь Джека вернула тебе речь, а вместе с ней и возможность почувствовать себя наконец свободной».
Джек полюбил маленькую девочку, которая была заключена в одинокий мир молчания, и возненавидел ее родителей, которые так жестоко приговорили ее к пытке одиночеством. Он был очень благодарен Джиллиан Монтгомери, девятилетней девочке, щедрость и доброта которой спасли Стефани от полной изоляции.
— Она была моей подругой, Джек, моей лучшей подругой, моей первой и единственной подругой.
— Пока ты не встретила меня.
— Пока я не встретила тебя, — эхом повторила Стефани, но это было честное эхо, а не эхо от заикания. — Я предала нашу дружбу. Она всегда была рядом, всегда, а когда она особенно во мне нуждалась, я ее бросила.
Джек узнал, что величайшим позором для Стефани было ее предательство, и это терзало ее гораздо сильнее, чем заикание.
— Ты была тогда юной, Стефани, — напомнил он ей. — Тебя выбила из колеи смерть ее матери, и ты была очень напугана. Джиллиан, я уверен, это поняла и давно уже тебя простила. Сейчас вы снова близкие подруги, разве не так?
— Да, но только потому, что Джиллиан такая великодушная. Я даже не извинилась перед ней за свой поступок, но когда-нибудь я это сделаю.
— Ты сомневаешься, хватит ли у тебя мужества?
— Думаю, что да.
— А я не сомневаюсь. Ты уже доказала свою дружбу и свое мужество, придя на поминальный прием по Чейзу и предложив свою помощь. К тому же ты встретилась со мной потому лишь, что для Джиллиан было очень важно, чтобы я поверил, что Чейз женился не на убийце. Это ведь было не так легко для тебя?
— Да, — ответила Стефани человеку, который выслушал всю ее позорную правду и с каждым ее словом становился все нежнее — с каждым словом, произнесенным без заикания. — Джек, давай снова займемся любовью.
— Снова и снова, — прошептал он, целуя ее лицо. — Мы будем заниматься любовью вечно, но при одном условии. Ты будешь не переставая говорить со мной.
— Не переставая?
Джек рассмеялся, и его губы приблизились к ее губам.
— Ну хотя бы время от времени.
— Мы с Чейзом собираемся поехать на Бора-Бора.
Джиллиан намеренно не сообщила эту новость отцу и Брэду сразу. Она сделала это в субботу вечером, когда все они собрались на семейный обед у Эдварда и Клаудии. Они сидели на огромной, увитой глициниями веранде, вдыхая ароматы цветущего сада.
Но со словами Джиллиан теплый воздух вдруг похолодел. Холодное удивление, которое она увидела на лице отца, зеркально отразилось на лице Брэда, и когда он заговорил, в его голосе тоже был холод:
— Вы — что?
— Мы собираемся поехать на Бора-Бора, — решительно повторила Джиллиан. — Мы уезжаем во вторник вечером.
— Ты забыла о «Путешествиях сердца»? Разве ты не помнишь, что это твой фильм? Если мы хотели снимать его будущей весной, а ты с осени собираешься работать в школе, то нам надо посвятить лето предварительной подготовке к съемкам. Разве ты забыла, что через неделю у нас назначена встреча с Питером Далтоном? Он заинтересован в этом проекте и даже согласился стать режиссером фильма, а ведь Далтон очень занятой человек. Мне понадобились недели, чтобы организовать эту встречу.
— Я все это знаю, Брэд, и ничего не забыла. Мы с Чейзом вернемся вечером в четверг.
— Ты знала об этом? — спросил Эдвард, обращаясь к жене.
— Да, — призналась Клаудиа, — Джиллиан спрашивала меня, не возьмем ли мы к себе на недельку Энни.
— Когда это было?
— Два дня назад.
Клаудиа согласилась — очень неохотно — не рассказывать Эдварду о путешествии Джиллиан и Чейза в рай. Джиллиан хотела сама сказать об этом отцу. Это был маленький секрет, который Клаудиа согласилась держать в тайне, совсем пустяковый по сравнению с другими, которые она скрывала от Эдварда все эти годы. Помрачневшее лицо мужа сказало ей, как сильно он будет расстроен, если ее тайны выплывут наружу. Переведя дыхание, она сообщила:
— Джиллиан и Чейз провели свой медовый месяц на Бора-Бора, помнишь? Мне кажется, это идеальное место, чтобы пробудить в нем воспоминания.
Чейз наблюдал за разговором с молчаливым и несколько удивленным интересом. Было совершенно очевидно, что Эдвард и Брэд категорически возражают против их путешествия на остров. Было очевидно также и то, что Джиллиан, предвидя их реакцию, специально отложила разговор до встречи с ними, чтобы, как предположил Чейз, это приятное известие, или его присутствие, а может, то и другое, помешало им высказать свои возражения.
Но семейный обед их не остановил. Ни кузену Чейза Кинкейда, ни его тестю не нравилось, что Джиллиан останется наедине с мужем на отдаленном тропическом острове.
— Почему?
— В чем проблема, Брэд? — спросил Чейз, адресуя вопрос человеку, который почему-то возражал активнее других. Заметив колебание кузена, его нерешительность, Чейз потребовал: — Правду, Брэд.
— Правду? Ну… хорошо. — Брэд помедлил, выдержав непреклонный взгляд Чейза. — Правда заключается в том, что я просто не верю, что ты Чейз Кинкейд.
— Брэд! — вскрикнула Джиллиан. — Что ты такое говоришь?
— Что я говорю? — невозмутимо отреагировал Брэд. — Всего лишь то, что, по моему мнению, этот человек самозванец. Да, он похож на Чейза как две капли воды и знает несколько фактов из его жизни, но все дело в том, что любой человек, затратив небольшие усилия, может узнать о его жизни даже еще больше.
— У него была серьезная черепная травма.
— Как убедительно!
— Для него это трагедия, Брэд.
— Джиллиан, — вмешался Чейз. Он хотел посмотреть на нее, но его взгляд крепко сцепился со взглядом кузена. — Пусть Брэд выскажет свою точку зрения. Продолжай, Брэд. Ты полагаешь, что я самозванец?
— Я полагаю, что ты можешь им быть, — уточнил Брэд. — Ты можешь быть один из тех, кто осознал потенциальную значимость своей сверхъестественной схожести с одним из богатейших и влиятельных людей Голливуда, а затем замыслил убийство, чтобы украсть его личность и его состояние. — Услышав, как Джиллиан ахнула, он, немного выждав, оторвал свой взгляд от темно-серых глаз Чейза, перевел его на Джиллиан и ласково ей напомнил: — Мы оба знаем, каким встревоженным был Чейз в последние месяцы перед своим исчезновением.
— Да, но…
— Что, если его беспокоили звонками, угрожая убить? Ты же знаешь, он что-то скрывал от нас, не хотел волновать. — Брэд помолчал, выжидая, чтобы его слова дошли до Джиллиан, затем, поняв, что она согласна с тем, что Чейзу действительно могли угрожать и он все это скрывал от них, Брэд продолжил: — Но ему также хотелось поскорее покончить с этим делом, поэтому, когда звонивший предложил ему встретиться наедине на борту «Морской богини», он согласился. Ты знаешь, что у Джека Шеннона большие сомнения относительно того, что случилось в ту ночь…
— Брэд, пожалуйста… — прервала его Джиллиан, напоминая ему о том, что они обещали друг другу не нервировать Чейза, рассказывая ему о подозрениях лейтенанта по раскрытию убийств.
— Хорошо. Но, Джиллиан, мое предположение вполне возможно. У каждого из нас есть свой близнец, разве не так? К тому же при современных методах пластической хирургии ту разницу, которую внесла природа, может с успехом исправить талантливый хирург. — Повернувшись за поддержкой к семейному талантливому пластическому хирургу, Брэд спросил: — Я прав, Клаудиа?
До Клаудии дошел его голос, и она поняла, что вопрос Брэда обращен к ней, но ее ум зациклился на последних словах Брэда: «У каждого из нас где-то есть свой близнец». У ее сына был брат-близнец, который умер спустя несколько минут после рождения… Разве не так?
— Клаудиа?
— Прости, Брэд, что ты сказал?
— Я сказал, что при современных методах пластической хирургии ту разницу, которую внесла природа, может исправить талантливый хирург. Ведь так?
— Думаю, что так.
— Ты носишь волосы длиннее, чем их всегда носил Чейз Кинкейд, — продолжал Брэд, снова вцепившись взглядом в темно-серые глаза. — Я не удивлюсь, если под ними спрятаны шрамы от хирургического вмешательства.
— Нет! — с жаром воскликнула Джиллиан. — Он носит волосы такой длины, потому что мне это нравится.
Брэд скептически изогнул черную бровь.
— Но это не значит, что они не скрывают шрамов, Джилл.
— Нет, — ответила Джиллиан. — У него нет никаких шрамов от пластической операции.
Услышав столь уверенное заявление, Чейз с трудом подавил в себе удивление… и озадаченность. Неужели Джиллиан вглядывалась в его лицо в поисках тонких шрамов? Неужели изящные пальчики, которые нежно гладили его волосы в больнице Пуэрто-Валларты, на самом деле были пальцами убийцы, ощупывающими его в поисках свидетельств пластической хирургии, чтобы убедиться, что он не призрак?
Сейчас Джиллиан Кинкейд совсем не походила на убийцу. Она выглядела любящей женой, защищающей своего мужа от обвинений с такой же храбростью, с какой она защищала его несколько дней назад от смертельного вторжения зла. На борту «Морской богини» Джиллиан как-то удалось растопить лед, который грозил его уничтожить, и сейчас она стойко выдерживала холодный пристальный взгляд темных глаз Брэда, но она тоже нуждалась в помощи.
Потому что, по мнению Чейза, она мужественно пыталась выиграть безнадежную битву против правды, и потому, что Брэд был прав: он действительно самозванец.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Брэд? — наконец спросил Чейз. — Как бы мне этого ни хотелось, я не могу заставить себя вернуть мою память.
— А как насчет физических доказательств?
— Анализ крови? Отпечатки пальцев?
— Я думаю, у полиции есть и то и другое.
«Да, у них есть. Но и то и другое абсолютно идентично тому, что было у моего брата-близнеца».
Чейз спокойно встретил вызывающий взгляд кузена и, немного выждав, протянул ему свои сильные руки ладонями вверх, предлагая этим жестом взять как отпечатки с его пальцев, так и кровь из его вен.
— Будь моим судьей, Брэд. — Чейз помолчал, давая своим словам возможность проникнуть в сознание кузена и ожидая его реакции. Но темные глаза Брэда были такими же непроницаемыми, как и его собственные. — У меня нет ни малейшего представления, кто я на самом деле. Я этого не знаю. До сих пор я верил в то, что вы все мне говорили: я Чейз Кинкейд, но если это не так, то мне как никому хотелось бы узнать правду.
— Нет, — возразила Джиллиан, подвинувшись к Чейзу и положив руки ему на плечо. — Он Чейз, Брэд. Он наш Чейз.
— Чейз был более упитанным.
— Согласна, — кивнула Джиллиан. — Но не забывай, что он прошел через тяжелые испытания и черты его лица стали более жесткими и, как мне кажется, более суровыми. Но глаза, Брэд, и руки остались у него прежними. Глаза и руки у него единственные в своем роде. Глаза, руки… и сердце. Я знаю это, потому что это единственное, что у него осталось после несчастного случая.
Взгляд Брэда смягчился.
— Ты говоришь, что у него сердце Чейза, Джиллиан? Как ты можешь быть в этом уверена? Ты всегда говорила, что не знаешь…
— Хватит, — вмешался Эдвард. — Этот разговор слишком затянулся.
Джиллиан бросила на отца благодарный взгляд, затем повернулась к Чейзу:
— Ты — Чейз. Я это знаю. Тебе не надо доказывать свое сходство с кем бы то ни было. — Щеки Джиллиан порозовели, когда она встретила внимательный взгляд серых глаз, и, внезапно осознав, что все еще судорожно сжимает его плечо, она быстро убрала руки, но ее решительности не поубавилось, когда она посмотрела на человека, который выдвинул такие поразительные обвинения. — Я не позволю тебе устанавливать его идентичность, так и знай.
— Я так же сильно, как и ты, хочу, чтобы Чейз вернулся, Джиллиан.
— Он вернулся, и через три дня мы уезжаем на Бора-Бора.
— Отлично. — Брэд с улыбкой поднял руки, сдаваясь. — Отлично. — Продолжая улыбаться, он посмотрел на Чейза и спросил как ни в чем не бывало: — Ты примешь участие в нашей встрече с Питером Далтоном?
— Да, если ты не против. Только как наблюдатель, если, конечно, к тому времени память ко мне не вернется.
— Я не возражаю. Ты читал «Путешествия сердца»?
— Вполне допускаю, — пожал плечами Чейз. — Но так как я ничего не помню, то надеюсь прочесть этот сценарий, когда мы прибудем на остров.
— Хорошо. Может быть, этот сценарий хоть немного восстановит твою память. — Брэд весело посмотрел на все еще сердитую Джиллиан, автора этого замечательного сценария. — Я сказал то, что должен был сказать, Джиллиан. А сейчас давай забудем об этом. Договорились?
— Может, нам помогут в этом коктейли и слоеные пирожки с яблоками? — обратилась ко всем Клаудиа, стараясь разрядить обстановку. — Эдвард приготовит коктейли, а я — пирожки, если, конечно, мы хотим продолжить приятный семейный обед.
— Что касается меня, то я не возражаю, — заявил Чейз и посмотрел на Джиллиан с ободряющей улыбкой: — Я не обижаюсь на Брэда. Он просто пытается защитить меня… тебя… всех нас.
Успокоенная его поддержкой, Джиллиан понемногу смягчилась. Но Чейз, почувствовав, что она с Брэдом быстрее достигнет взаимопонимания, если его не будет рядом, повернулся к женщине, которая так очевидно надеялась на гармонию этого вечера:
— Могу я помочь вам, Клаудиа?
Клаудии нужно было побыть одной. Ей нужно было время и уединение, чтобы успокоить свое трепещущее сердце и сфокусировать мысли на той далекой ноябрьской ночи. «Здесь второй ребенок» — сказал врач, перед тем как анестезия погрузила ее в темноту. «Он умер», — сказал ей Виктор Кинкейд несколько часов спустя. Эти воспоминания ожили в ее памяти при намеке Брэда на близнецов, но ей хотелось покопаться в глубинах своей памяти, чтобы вызвать из них образы и найти что-то ранее ею не замеченное в темных глазах Виктора, какое-то доказательство, что его слова были ложью.
Но она не осталась одна, так как Чейз выразил желание сопровождать ее на кухню. И сейчас, вместо того чтобы вспоминать о той далекой ночи, она была вынуждена ждать, что преподнесет ей настоящее. Выдержит ли он общение с ней столь же мужественно, как и несколько минут назад, когда Брэд неожиданно для всех обвинил его в самозванстве? Или он тихо произнесет леденящие душу слова: «Привет, мама. Это я, твой сын, которого ты оставила умирать».
Женщина-хирург, которая так героически вела себя во Вьетнаме, женщина, про которую слагали легенды, не могла сейчас держать себя в руках хотя бы настолько, чтобы стойко встретить сталь серых глаз ее второго сына. Вместо этого она отвернулась от него, подошла к плите, чтобы вынуть из духовки горячие пирожки, но, открыв дверцу, обнаружила, что не надела рукавиц.
— Где они? — спросил Чейз.
— В верхнем ящике над раковиной, — откликнулась она на глубокий голос, который показался ей сочувствующим, а не обвиняющим.
Чейз нашел рукавицы, вынул из духовки пирожки и, повинуясь ее молчаливой просьбе, поставил их на подставку. Затем, наблюдая, как она перекладывает их на блюдо, спросил:
— Полагаю, вы не считаете, что наступит конец света, если мы с Джиллиан поедем на Бора-Бора?
— Нет. — Клаудиа оперлась рукой о стол, как будто в поисках опоры, и наконец осмелилась посмотреть ему в лицо. — Я совсем не думаю, что это будет конец света. Я думаю, что это будет хорошо для вас обоих.
«Надеюсь, так оно и будет. Я от всего сердца надеюсь, что ты Чейз Кинкейд… и что ты помнишь о своей любви к Джиллиан… и что теперь ты будешь дорожить этой любовью».
— Я также надеюсь, что вы не думаете, будто я самозванец, — продолжал давить на нее Чейз. Его голос был мягким, но он явно давил на нее. Почему? — удивлялся он. Почему он испытывает терпение этой женщины, которая с первой их встречи в Пуэрто-Валларте сразу встала на его сторону. Потому что, судя по ее реакции на обвинения Брэда, именно у нее возникли большие сомнения насчет того, кем он в действительности был.
— Я так не думаю, — улыбнулась Клаудиа, стойко выдерживая взгляд своего сына. Она продолжала улыбаться даже после того, как увидела в его глазах нечто такое, что привело ее в смертельный ужас.
То же самое она видела и в Пуэрто-Валларте. Тогда он бредил в полубессознательном состоянии, но его глаза на какое-то мгновение приоткрылись, и она ясно увидела в них отчаяние.
Клаудиа никогда не видела такой безнадежности в глазах Чейза Кинкейда, но в глазах этого человека было что-то хорошо ей понятное. Это было то самое отчаяние, которое досталось ей в наследство от ее лишенного любви детства, которое постоянно жило в ее сердце и отражалось в глазах, пока Эдвард своей любовью ее не излечил. Клаудиа видела эти тени отчаяния в глазах Чейза в Пуэрто-Валларте, и теперь она снова увидела их здесь.
«Нет, — уговаривала она себя. — Он — Чейз Кинкейд. Мой второй сын умер при рождении. Отчаяние, которое я вижу сейчас, — результат перенесенных им тяжких испытаний и последствия амнезии. Они не имеют отношения к его безрадостному сиротскому детству».
Как бы ей хотелось знать со всей определенностью, что это ее второй сын, которого его родной отец оставил где-то умирать. Как бы она хотела послать в Сен-Жан-Кап-Ферра человека, который нашел бы крошечную могилку ее второго сына, где он покоится с миром вот уже тридцать четыре года. Но там нет этой маленькой могилки. «Где он?» — спросила она Виктора Кинкейда, когда узнала, что один из ее новорожденных сыновей умер. «С нами, — ни минуты не раздумывая ответил Виктор и заверил ее: — Мы с Рейчел найдем для него красивое и спокойное кладбище».
Клаудиа знала, что ее сын лежит в мраморном склепе вместе с Рейчел и Виктором Кинкейдом в Лос-Анджелесе. Она как-то ездила туда, пытаясь найти своего ребенка, чтобы навеки попрощаться с ним, а заодно и попрощаться с мужчиной и женщиной, которые стали родителями для оставшегося в живых близнеца. Но безымянного младенца, который, со слов Виктора Кинкейда, умер во Франции, там не оказалось. И Клаудиа ничуть не удивилась этому. Виктор и Рейчел хотели, судя по всему, уберечь их сына от печали по брату, который не прожил и часа. Ее второй сын похоронен где-то в другом месте, возможно, где-то в долине Луары, и именно там находится его могила.
Мысли о семейном обеде водоворотом кружились в голове Чейза, поднимая мучительные вопросы, вызывая сильную тревогу и не давая ему заснуть вот уже три часа с того момента, когда они с Джиллиан, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам.
Сейчас, лежа без сна и оживляя в памяти бурное возмущение Джиллиан на слова Брэда, что он самозванец, Чейз вспомнил также свое отчетливое впечатление, что ей очень хотелось, чтобы он оказался ее мужем; и теперь, по прошествии стольких часов, он все еще испытывал то чувство, которое у него возникло, когда она вцепилась в его плечо. Разум подсказывал ему, что у хладнокровной убийцы может быть много причин заставить самозванца поверить, что ему удалось ее одурачить.
В конце концов Чейз переключился на мысли о реакциях на него Эдварда и Брэда.
Эдвард Монтгомери явно не одобрял их путешествие на Бора-Бора, но причины этого неодобрения так и не были четко сформулированы. Может, это было просто беспокойство отца за любимое чадо, инстинктивная родительская защита, о которых сирота Чейз Карлтон не имел ни малейшего представления, но это вызвало у него уважение и даже по прошествии стольких лет желание заслужить к себе такое же отношение.
Чейз не сердился на Брэда. Его кузен смело раскрыл свои карты. Чейз восхищался его прямотой. Брэд, как и Эдвард, защищал Джиллиан, «Трипл Краун» и самого Чейза Кинкейда.
Чейз ничего не знал о подводных камнях в этой семье, но ему понравилась открытость Брэда и отца Джиллиан, и лишь одно обстоятельство его настораживало: он им явно не был симпатичен.
При этом открытии Чейза охватила печаль. Безотносительно к его светлому брату реакция, которую он вызвал, была ему хорошо знакома на протяжении всех тридцати четырех лет, что он прожил под именем Чейза Карлтона. Он всегда был посторонним. Зловещая темнота, которая жила в нем, повлекла за собой мрачное предчувствие и беспокойство, а не ту радость, которая всегда сопутствовала его брату-близнецу. Даже человек, который был «как брат» Чейзу Кинкейду, а ему приходился кузеном, не хотел его признавать.
В три часа утра Чейз встал с постели. Он так и не заснул, а будоражившие мозг мысли растревожили самые глубокие и самые болезненные раны его сердца.
Если бы Чейз мог, он бы непременно отправился в ночное плавание. Такой побег в открытое море был недоступен ему сейчас, но у него была еще музыка. Сколько раз он с тоской смотрел на гитару, заходя в кабинет своего брата.
Быстро одевшись, Чейз вышел из спальни и тихо прошел мимо гостевой комнаты, в которой спала Джиллиан. В его первую ночь в Клермонте ее дверь была широко открыта. Сейчас дверь была лишь приоткрыта, как будто немного застенчиво и нерешительно приглашая его войти. Чейз подумал, что, если бы дверь была распахнута настежь, он непременно зашел бы в комнату с луговыми цветами на стенах, чтобы взглянуть на спящее лицо в ореоле темно-рыжих волос.
У подножия лестницы Чейза встретила обрадованная Энни. Бодрыми веселыми скачками она последовала за ним в кабинет. Войдя туда, она, помня наизусть заведенный его братом ночной ритуал, замерла в ожидании, когда он снимет со стены гитару, после чего свернулась клубочком у его ног, когда он уселся на диван.
Музыка обволакивала его, звучала внутри, приводя в порядок мысли, излечивая раны, перенося его в мир, наполненный покоем…
Чейз не знал, как долго он играл, но вдруг, подняв глаза, увидел Джиллиан, стоявшую в дверях. Ее пушистый банный халат был туго перехвачен поясом на осиной талии, волосы, взлохмаченные со сна, рассыпались по плечам, а на лице было смущение… и отвага.
Увидев ее, Чейз перестал играть.
— Привет, — проговорил он. — Я тебя разбудил?
— Привет. Нет. — Из многолетнего опыта Джиллиан знала, что звуки музыки из его кабинета не слышны наверху. Ее разбудила не музыка, а что-то другое. Какая-то невидимая рука выдернула ее из сна и заставила пойти к нему. — Я не знаю, почему я проснулась. Просто проснулась, и все. Ты помнишь, как надо играть?
— Похоже, что да.
— Песня, которую ты только что играл, называется «Звук тишины». Это одна из твоих самых любимых песен.
«Да, это так», — подумал Чейз. «Звук тишины» была любимой песней Чейза Карлтона, во всяком случае, эту песню он часто напевал, так как ее слова об одиночестве и тоске имели для него особое значение. Но почему эта песня была самой любимой и Чейза Кинкейда? Возможно ли, чтобы его светлый брат чувствовал, как одинок его темный брат-близнец, и каким-то образом слышал тоску его одинокого сердца?
— Я не хотела мешать тебе, — смутилась Джиллиан.
— Ты мне не помешала. — Чейза удивила уверенность, с какой он произнес эти слова. Женщины, посещавшие «Морскую ведьму», обращали внимание на его гитару, но он всегда решительно отклонял их просьбу спеть им любовную серенаду. А сейчас он неожиданно для себя спросил: — У тебя есть какое-нибудь пожелание? Что ты хочешь, чтобы я сыграл? Не могу гарантировать, что я вспомню эту песню, но попытаюсь.
Джиллиан колебалась. Она помнила те чудесные лирические песни, которые он когда-то ей пел. Но это было в другой жизни…
— Ты помнишь «Мост через бурлящую воду»?
«Я никогда не осмеливалась просить тебя сыграть ее для меня… но она о нас с тобой… о том, что мы могли бы стать друзьями, если бы ты только позволил мне помочь тебе смягчить твою боль». Джиллиан вдруг подумала, что ее просьба была гораздо более интимной и откровенной, чем просьба спеть любую песню о любви. «Я была бы твоим мостом через бурлящую воду, если бы ты только позволил мне… но когда ты был особенно встревожен, ты всегда убегал от меня».
Чейз очень хорошо знал эту песню. «Звук тишины» — это был гимн его одинокой искалеченной жизни, в то время как «Мост через бурлящую воду» воспринимался им как баллада, в которой отражались его мечты, далекие и неосуществимые мечты о ком-то, кто мог бы залечить его раны и кровавые шрамы на его сердце.
Чейз начал играть знакомую песню, глядя на Джиллиан, неожиданно перенесясь туда, где осуществление его мечты не казалось таким уж невозможным. Она сейчас была рядом, ее лицо светилось любовью, обещая залечить раны с такой же нежностью, с какой совсем недавно ее изящные пальчики касались его кожи.
Прежде Чейз никогда ни для кого не пел, но сейчас он пел для Джиллиан, и хотя она сидела напротив него, а не рядом, между ними возникла такая гармония, что казалось, будто она пела вместе с ним… будто их сердца пели вместе.
Внезапно оборвалась струна, нарушив волшебную гармонию, и Чейз расценил это как зловещее предзнаменование. «Не верь в мечты, — нашептывал разум. — Ничто никогда в твоей жизни не обещало, что твои мечты станут явью». Но Чейз предпочел отмахнуться от разума. Его опытным рукам понадобится всего лишь несколько минут, чтобы заменить порванную струну, а затем быстро, очень быстро, они с Джиллиан вернутся к музыке, волшебству и мечтам.
— У меня должны быть где-то здесь запасные струны, — проговорил он неуверенно.
— Да, — радостно откликнулась Джиллиан. Она тоже хотела поскорее вернуться в то волшебство, в котором им было так хорошо. Это место оказалось таким же незнакомым для нее, как и для него. Несмотря на все желания и молитвы ее сердца, они прежде никогда не путешествовали в эту волшебную страну. Ее рука слегка дрожала, когда она изящным жестом указала на антикварный столик. — Там, рядом с тобой, в верхнем ящике.
Когда Чейз вынимал струну из уже открытого пакета, его взгляд упал на маленький золотой предмет в дальнем углу ящика.
— Похоже, здесь лежит одна из твоих сережек.
— Да? — удивилась она. — Хорошо.
Нет, это гораздо больше, чем просто хорошо. Она без устали искала пропавшую сережку из той пары, что Чейз подарил ей на первую годовщину их свадьбы. Серьги были бриллиантовыми, каждый камень в полкарата. Джиллиан часто носила их, как в хорошие дни, так и в плохие, но накануне Валентинова дня одна из сережек загадочно исчезла из своего атласного ложа в шкатулке для драгоценностей.
Джиллиан была уверена, что бриллиантовая сережка не исчезла бесследно. Ее просто кто-то положил в другое место, когда она случайно упала на плюшевый ковер в его кабинете. Это осознание принесло ей облегчение, которое быстро сменилось печалью. Чейз, наверное, тогда нашел ее, но вместо того чтобы отдать ей, зная, как давно она ее ищет, небрежно бросил украшение в ящик стола.
Эта небрежность болезненно напомнила ей о том, каким рассеянным он был в последние месяцы до своего исчезновения и как сильно он отдалился от нее и от их любви.
Но сейчас Чейз вернулся из моря, и в его серых глазах была такая нежность и несвойственная ему мягкость в голосе, и всего лишь несколько минут назад она видела, с какой страстью он смотрел на нее…
Ласковая улыбка появилась на лице Джиллиан, пока она наблюдала, как Чейз вынимает сережку, затерявшуюся в глубине ящика, но эта улыбка моментально исчезла, когда она увидела, что именно он держит в руке. Сережка была не ее и не составляла комплекта ни с бриллиантовой, ни с менее ценной и тоже утерянной. Это украшение принадлежало другой женщине.
Бывала ли эта женщина здесь, в их доме, слушая пение Чейза, обласканная глубиной его страстного голоса и тлеющей страстью в его соблазнительных серых глазах? Выпала ли золотая сережка из ее уха, когда его опытные пальцы, оставив волшебство, которое они извлекали из гитарных струн, перешли к интимному волшебству, когда он запустил руку в ее волосы?
— Джиллиан?
Усилием воли она заставила свои пальцы не дрожать, когда брала из его рук сережку, принадлежавшую другой женщине, но не смогла заставить себя посмотреть на него. Она поклялась говорить только правду и помочь ему восстановить утраченную память, но разве это так уж плохо — надеяться, что его первые воспоминания будут самыми счастливыми и радостными? Разве это так уж самонадеянно и глупо верить, что если Чейз вспомнит, как зарождалась их любовь, то все, что с ней случилось позже, не будет иметь никакого значения?
Да, это было самонадеянно и ужасно глупо, но… но тот Чейз, который чудом вернулся к ней из моря, был более ласковым, более чувственным, более любящим, чем прежний Чейз, а это означало, что на этот раз все может быть по-другому… Разве не так?
Да, ответило сердце. «Я не могу, я не скажу ему, что случилось с нашей любовью — ни сейчас, ни до того момента, пока он не вспомнит, как она начиналась… и пока он сам не решит, какой ей быть на этот раз».
Волшебство, которое он подарил ей несколько минут назад, рассыпалось в прах, как рассыпается сияющий огонь бриллиантов под мощным сокрушительным ударом. Джиллиан хотела убежать от этих внимательных серых глаз, убежать из этой комнаты, где она совсем недавно испытала чудесные мгновения, породившие мечту, но все это, как выяснилось, принадлежало другой женщине — женщине, которой Чейз тоже пел, открывая тайны и страсть своего сердца.
— Думаю, будет лучше, если я поднимусь наверх и положу сережку на место, — наконец пробормотала она.
— Отлично, — кивнул Чейз в знак согласия.
«Что случилось?» — удивился он. Джиллиан как будто подменили, казалось, что ее сковал лед и смертельный страх, как это было с ним на борту «Морской богини». В тот день Джиллиан, напуганная тем, что он может умереть, прижалась теплым телом к его умирающему, согревая его, вселяя надежду… и сейчас он должен сделать то же самое. Он этого хотел, он собирался это сделать, но внезапно лед растаял. Джиллиан была живой, она дышала и, судя по всему, стремилась поскорее от него убежать.
Чейз был уверен, что в какое-то мгновение ее изумрудные глаза увидели смерть. Но почему золотая сережка должна была породить видение смерти? Чью смерть она увидела? Смерть его брата? Или смерть своей любимой матери? Может быть, потерянная и неожиданно найденная сережка принадлежала Мередит Монтгомери и, увидев ее, Джиллиан вспомнила все жуткие подробности ее смерти, свидетельницей которых она была?
Чейз ненавидел те страдания, которые ей причинила эта смерть.
Но еще больше ему была ненавистна мысль о том, что холод, который сковал Джиллиан, был вызван воспоминаниями о той туманной ночи, когда она убила его близнеца-брата.
Самолет рейсом из Лос-Анджелеса до Папеэте вылетал, согласно расписанию «Квонтас эйр лайнз», во вторник в девять часов сорок пять минут вечера. Джиллиан объяснила Чейзу, что это девятичасовое ночное путешествие было только первой частью долгого пути из Белэр до Бора-Бора.
Самолет прибудет около четырех часов утра в аэропорт Фаа на острове Таити. Там, когда над южнотихоокеанским побережьем начнет заниматься рассвет, они дождутся утреннего рейса «Эр Таити» на Бора-Бора. Через сорок пять минут они приземлятся на острове на взлетной полосе, протянувшейся между коралловыми рифами. А следующую часть пути они совершат на лодке, чтобы попасть на главный остров. Там их встретит представитель турагентства «Ле Трак», и около девяти часов по местному времени они приступят к завершающей стадии своего путешествия — отправятся в очаровательный уединенный отель «Бора-Бора».
Детальное описание их путешествия, которое начнется сегодня вечером, Чейз получил за ранним завтраком во вторник. Дальше последовало предложение отдохнуть днем, прежде чем отправляться в долгий вояж.
Это предложение исходило от Джиллиан, но как только они вернулись домой, после того как отвезли Энни к Эдварду и Клаудии и Чейз заявил, что он намерен вздремнуть перед отлетом, она сказала, что должна ненадолго отлучиться за покупками, отложенными на последнюю минуту.
Чейз, конечно, так и не заснул. Он слонялся из комнаты в комнату, совершенно один в целом доме — даже без Энни — и был полностью предоставлен самому себе.
Но действительно ли он был один? Может быть, рядом с ним находился призрак, который терпеливо дожидался, когда он окажется в одиночестве? Бродя по дому, Чейз постарался выгнать из головы все мысли, чтобы иметь возможность услышать хоть малейший намек, хоть самый слабый шепот, хоть самые тихие призывы сердца.
«Приди ко мне, — мысленно уговаривал он призрак своего брата. — Поговори со мной. Дай мне знать, правильно ли я поступаю или вторгаюсь туда, где мне нет места? Пожалуйста, ответь мне».
Чейз Карлтон не обладал даром затевать молчаливый диалог с невидимыми убийцами, которые говорили с ним. Холодные шепоты смерти появлялись когда хотели, по собственной алой прихоти и оказывали ему открытое неповиновение, когда он пытался их отогнать, обволакивая его своей злобой именно тогда, когда он больше всего нуждался в покое.
Чейз не умел вызывать дьявольские голоса убийц, так же как не сумел вызвать ласковый голос своего брата.
Наконец он сдался, сел в кресло в гостиной и раскрыл сценарий «Путешествия сердца», который намеревался взять с собой на остров. Он решил, что прочитает его сейчас, дожидаясь возвращения Джиллиан.
Джиллиан сказала Чейзу, что она написала сценарий для Стефани, чтобы раскрыть «восьмиоктавный» талант своей лучшей подруги, надеясь залечить раны их треснувшей дружбы; и он слышал, как Брэд назвал этот сценарий «произведением искусства»; и он знал от Джека Шеннона, что под руководством его светлого брата киностудия «Трипл Краун» выпускала фильмы только со счастливым концом.
Чейз ожидал, что это будет просто красивая история со счастливым концом, но он совсем не был готов к тому, чем «Путешествия сердца» оказались на самом деле: любовное письмо к его брату-близнецу, путешествие любви, начавшееся с тихого отчаяния и мужественно проследовавшее до радости полной надежды.
Чейз Кинкейд, похоже, разделял мнение Брэда Ланкастера, что сценарию Джиллиан обеспечен коммерческий успех. Но неужели человек с даром мечты не понимал, каким личным он был на самом деле — застенчивым и в то же время отважным, — мольбой к нему отозваться на призывы любящего сердца.
Чейз прочитал сценарий и начал читать его снова, когда Джиллиан вернулась.
— Потрясающе, — восхищенно произнес он, понимая, как она смутится, когда узнает, что именно он читал.
— Спасибо.
— Я говорил тебе об этом раньше? Я… он… все понял?
— Ты говорил «великолепный» и «превосходный», но никогда «потрясающий». — «И в твоем голосе никогда не было такой нежности».
— Говорил ли я тебе, что глубоко им тронут? — «Прижимал ли он тебя к сердцу и просил ли разделить с ним все твои отчаянные желания, которые так легко читаются между строк?»
— Нет, этого ты не говорил, — вздохнула Джиллиан. — Я надеюсь, что со Стефани в главной роли публика тоже будет тронута.
— Я в этом уверен. — Его взгляд упал на два бумажных пакета, которые она держала в руке. — Поход по магазинам был удачным?
— Надеюсь. — В голосе Джиллиан слышалась неуверенность, ее щеки порозовели. — Она попалась мне на глаза, а так как у тебя нет такого цвета — цвета твоих глаз, — я решила ее купить.
Чейз взял из ее рук пакет.
— Что-то для Бора-Бора?
— Она не очень подходит для тропиков. Но я думаю, ты можешь носить ее здесь или на яхте.
То, что Джиллиан купила для него, оказалось рубашкой, обыкновенной рубашкой с короткими рукавами, какие Чейз Карлтон любил носить с джинсами, а Чейз Кинкейд — со слаксами цвета хаки.
Джиллиан сказала, что она под цвет его глаз. А это означало, что рубашка должна была быть любого серого оттенка, или цвета сверкающей стали, или хотя бы мрачного цвета зимнего утра.
Но рубашка, которую Джиллиан купила для него, вовсе не была серой. Она была светлой, ярко-голубой.
— Тебе мои глаза кажутся голубыми? — удивился Чейз.
— Иногда… Когда ты счастлив. Сначала они серые, потом становятся голубыми, точно такими же, как цвет этой рубашки.
— Правда? — недоверчиво спросил Чейз. Никто и никогда не говорил ему, что его глаза иногда становятся голубыми. Никто и никогда. Потому что никто и никогда не видел в его глазах счастья. Неужели она это увидела? — Ты увидела их голубыми после моего возвращения? — спросил он.
— Да, — кивнула Джиллиан.
Это был такой приятный взгляд. Голубой цвет счастья долгое время был затянут мрачными тучами, символами его мучений, но по какому-то волшебству он снова вернулся к Чейзу. Она видела этот голубой цвет в первые чудесные мгновения в Пуэрто-Валларте, когда он наконец открыл глаза, внемля ее мольбе; и она снова увидела его, когда он рассматривал ее фотографии, на которых она была маленькой некрасивой девочкой; и позже, в те чудесные мгновения, когда он пел для нее свою песню.
И сейчас, когда он, благодаря ее за подарок, улыбался ей, его глаза стали голубыми, и это придало ей мужества протянуть ему другой бумажный пакет.
— Это тоже для тебя. Я подумала, что вдруг это поможет оживить хоть частицу твоих воспоминаний.
Пакет, расписанный всеми цветами радуги, выглядел очень нарядным. В верхней его части элегантным почерком была сделана надпись «Кастиль, ювелиры», а чуть ниже указаны адреса бутиков «Кастиль»: Беверли-Хиллз, Нью-Йорк, Даллас, Париж, Лондон, Рим.
Ювелирное изделие, которое он достал из пакета, было завернуто в обычную белую папиросную бумагу. Развернув ее, Чейз обнаружил новое сверкающее обручальное кольцо.
— Ты купил мне обручальное кольцо у «Кастиль». Оба наших кольца были куплены там, поэтому я и это купила у них. — Джиллиан выпалила все это на одном дыхании. — И надпись там та же самая, что и на кольце, которое ты потерял.
Чейз прочитал выгравированные на золоте слова: «Чейз и Джиллиан. 28 июня 1988 года и навсегда». Поймав ее встревоженный взгляд, он спросил:
— Значит, в прошлую среду ты исчезала именно по этому загадочному делу?
— Да. Ты можешь не носить его, если не хочешь.
— Почему я должен не хотеть?
— Потому что…
— Почему?
— Потому что ты ничего не помнишь о нас, о нашем браке. — «И о нашей любви».
— Но мы женаты, Джиллиан, — с удивлением услышал свои слова Чейз Карлтон.
Это были удивительные слова, и они были связаны с удивительным чувством, идущим от сердца, которое хотело надеяться, что осуществление мечты все еще возможно. Разум Чейза боролся с этим чувством, уверяя его, что это глупо, опасно и сопряжено со смертью и даже с убийством. Но его непокорное сердце и взгляд сияющих изумрудных глаз сделали его глаза ярко-голубыми. И он снова с глубокой нежностью повторил:
— Мы женаты.
Джиллиан сказала ему, что его брат-близнец никогда не спал в самолетах, но Чейз не имел ни малейшего представления, будет ли это верным по отношению к нему. Большую часть своих путешествий он совершил морем и лишь несколько раз летал на самолетах, преследуя убийц или встречаясь с экспертами по убийствам из ФБР; и все эти полеты приходились на дневное время.
Удобно устроившись в салоне первого класса, Чейз решил, что, вполне возможно, он сумеет заснуть в самолете, но это может напугать, нет, пожалуй, даже привести Джиллиан в ужас.
Человек осмеливается летать исключительно благодаря своей самонадеянности, и сегодня природа атаковала эту самонадеянность, пообещав его сурово наказать. Полет на самолете через грозовое небо нисколько не напугал Чейза. Даже скорее наоборот. Этот полет был сродни тому лихому безрассудству, которое заставляло его плавать на яхте даже в штормовую погоду.
Небеса сегодня были в страшном гневе и разразились порывами сильного ветра и хлещущего дождя. Они раскачивали тяжелый самолет, играя с ним как с легким перышком.
Когда Чейз посмотрел на испуганное посеревшее лицо рядом с ним и увидел, как Джиллиан вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла, он невольно подумал, что она наверняка вспоминает сейчас другую штормовую ночь, когда машина ее матери превратилась в металлический гроб…
Сильная теплая рука легла на ее руку, и Джиллиан вздрогнула. Почувствовав успокаивающее тепло, она посмотрела на эту руку с блестящим золотым кольцом, которое украшало один из его длинных умелых пальцев.
— Я когда-нибудь знал, как сильно ты боишься летать?
— Нет, — покачала она головой. — Обычно я не боялась.
— Но сегодня ты чувствуешь себя так же, как в ночь того несчастного случая?
— Да. Мне просто надо уткнуться в книгу, которую я захватила с собой.
Но вместо того чтобы достать книгу, она разжала руки, позволив его пальцам переплестись с ее пальцами. Рука Чейза оказалась в нежных объятиях ее ладоней, и он не возражал против этого, надеясь, что их близость вселит в нее уверенность в благополучном исходе их путешествия.
Но быстро, слишком быстро Джиллиан осознала их близость.
— Думаю, мне лучше почитать книгу, — пробормотала она, убирая от него свои руки.
— Я знаю, вернее, знал какие-нибудь карточные игры? — поинтересовался Чейз.
— Ты всегда хорошо играл в подкидного дурака, — улыбнулась она. — Шесть лет назад наш полет сопровождался таким же штормом. — «Но ты тогда не замечал моего страха. А сегодня ты это заметил, тебя это беспокоит». — Мы всю ночь играли в карты и пили шампанское.
— Тогда почему бы мне не поискать и то и другое?
Когда на рассвете они приземлились на Таити, их встретил восход солнца и пьянящий запах тропических растений. Полет на самолете авиакомпании «Эр Таити» из Папеэте до Бора-Бора прошел без осложнений, а их путь на лодке пролегал по зеркально-спокойному аквамариновому морю.
Рай, думал Чейз, глядя на окружавшую его природу. Он обнаружил, что небо и море голубого цвета, чего никогда не замечал раньше. Он видел все оттенки зеленого цвета в пышной растительности, а когда их повели к бунгало, он открыл для себя роскошь садов из гибискусов и других тропических растений с переливами всевозможных цветов: малинового, розовато-лилового, фисташкового и лавандового.
Годами Чейз Карлтон мечтал совершить морское путешествие на Бора-Бора — одинокое тоскливое путешествие в рай. Сейчас он был здесь с красавицей женой своего брата, в бунгало для молодоженов, продуваемом ласковым ветерком и окутанном птичьими серенадами и плеском волн.
— Зрелище весьма эффектное, — проговорил он, подходя к бунгало.
— Да. Хочешь осмотреть отель?
— Я думаю, что мы сделаем это вместе, после того как немного отдохнем. Согласна? — ласково спросил Чейз, заметив, что Джиллиан измучена. — Почему бы тебе не принять душ и не переодеться, пока я буду распаковывать чемоданы? — Увидев удивление на ее лице, Чейз спросил: — Обычно их распаковывал не я?
— Нет.
— Позволь мне теперь это сделать.
— Хорошо. Мне только нужно достать халат и ночную рубашку из маленького чемодана.
«Взяла ли она с собой белую шелковую рубашку?» — в который раз подумал Чейз, наблюдая, как она открывает чемодан. Нет. Рубашка, которую Джиллиан взяла с собой в рай, была очень скромной, хлопковой, расшитой букетиками фиалок по кремовому полю. Она была такой же невинной и девственной, как и та, из белого шелка, но предназначалась для отдыха, а не для обольщения.
К тому времени как Джиллиан вышла из ванной, Чейз уже убрал в шкаф всю их одежду. Она была сама невинность и чистота, ее милое посвежевшее лицо обрамляли блестящие темно-рыжие волосы, усталые изумрудные глаза светились надеждой — и неуверенностью.
— Спокойного сна, — улыбнулся ей Чейз.
Эти слова они всегда говорили друг другу, перед тем как разойтись по разным комнатам.
Сейчас была только одна комната, но слова остались те же.
И сейчас была только одна кровать, конечно, достаточно широкая, чтобы спать, не касаясь друг друга, тем не менее это была все же только одна кровать.
Чейз видел, что его слова вызвали у Джиллиан вздох облегчения. Облегчения, потому что он не претендовал на близость? Насколько он понимал, пока они по-прежнему оставались друг для друга посторонними людьми.
Джиллиан почувствовала облегчение, а Чейз — неожиданное разочарование. Но прежде чем она повернулась к нему спиной, он спросил себя, не было ли такого же разочарования на ее красивом лице.
Джиллиан заснула, пока Чейз принимал душ. Он не мог видеть ее лица. Она лежала к нему спиной на самом краю кровати, и ее влажные темно-рыжие волосы веером рассыпались по подушке.
Чейз Карлтон до сих пор никогда не спал — в прямом значении этого слова — с женщиной, а когда ему случалось лечь в постель к спящей любовнице, его ничуть не беспокоило, что он может ее разбудить, к тому же в подобных случаях он всегда был раздет. Но сейчас на нем была пижама его брата, и когда он улегся в постель, он сделал все возможное, чтобы не потревожить сон Джиллиан.
Растянувшись на прохладных простынях, Чейз только теперь в полной мере осознал, как сильно он устал. Усталость его была вызвана переживаниями за Джиллиан, когда они летели сквозь грозу, а не из-за того, что он не спал всю ночь. Для Чейза сон всегда был неизбежной необходимостью и никогда приятным блаженством. Во сне его, как правило, мучили жуткие кошмары, которые иногда помогали ему вычислить убийцу, а часто просто терзали его измученный мозг.
Сейчас он был измучен, но все же старался отогнать от себя сон. Продолжая бодрствовать, он прислушивался к шуму воды, крику чаек, легкому дыханию Джиллиан. Зачем отдавать себя ночным кошмарам, когда он мог просто лежать рядом со своей прекрасной мечтой?
«Это ты называешь прекрасной мечтой? Лежать рядом со спящей убийцей?»
Внутренний голос внезапно, грубо, беспощадно нарушил хрупкий покой и сердито напомнил ему о его миссии.
Но эта миссия теперь изменилась. Все изменилось с того дня, как они побывали на борту «Морской богини». Да, в тот день он почувствовал присутствие зла и смерти, ярости и опасности, но опасность угрожала ей, возможно, им обоим, — но исходила не от нее.
За последние несколько дней уверенность Чейза — а может, это было его желание? — в невиновности Джиллиан еще больше укрепилась. Укрепилась настолько, что импульсивное решение поехать с ней на далекий остров Бора-Бора, подальше от комфорта ее дома, подальше от ее шелковой сети, уже казалось совершенно ненужным.
Чейз, конечно, мог аннулировать их путешествие в рай.
Но он этого не захотел. И вот сейчас она пошевелилась, повернулась к нему лицом и открыла глаза.
Казалось, ее взгляд сфокусировался на нем, но Чейз видел, что Джиллиан пока еще не осознала, где она и с кем. Здесь. В постели, в раю, с незнакомцем. С ним… а не с его братом.
Перед тем как встретиться с ней, Чейз предполагал, что она такая же, как и все женщины, которых он знал до сих пор. Он решил соблазнить ее, как соблазнял других женщин, завоевать своей мастерски освоенной техникой секса, пока она не начнет умолять его удовлетворить разбуженное им желание. И тогда в момент самой большой уязвимости он, сохраняя над собой полный контроль, сумеет добиться от нее признания в убийстве.
«Да, Чейз, да, я пыталась тебя убить! Но мне это не удалось, ведь так? И я счастлива, что у меня это не получилось, я так счастлива, что мы снова вместе и что твои талантливые руки и губы ласкают меня…»
Но Джиллиан Кинкейд не была похожа на тех женщин, которых знал Чейз. Он ожидал увидеть в ней уверенность, самонадеянность и вызов. Но с самого начала она была неуверенной, щедрой и доброй. А что, если ее очаровательная наивность просто уловка, хитро расставленная ловушка? В таком случае победила она, это она мастерски соблазнила его, и именно он оказался наиболее уязвимым из них двоих.
Джиллиан все еще пребывала в чудесном сне или в прекрасных грезах, но ее изумрудные глаза и чуть подрагивающие губы приглашали его присоединиться к этому сну, наполнить ее новыми воспоминаниями и сделать это безотлагательно, прямо сейчас.
Губы Чейза встретились с ее губами, и он подумал: «Это должно помочь даже самым смутным воспоминаниям выйти из забвения. Воспоминания, основанные на чувствах, рано или поздно вырвутся из долгого плена и всплывут на поверхность».
Не имеет значения, как глубока потеря памяти, потому что восторг от поцелуев Джиллиан, от его прикосновения к ее губам способен воскресить любую память, как бы глубоко она ни запряталась. Впрочем, их поцелуи не воскресили никаких воспоминаний у Чейза Карлтона, но когда ее губы приоткрылись ему навстречу, приглашая его разделить с ней бушевавшую в ней страсть, Чейз почувствовал, что сердечные раны чудесным образом затягиваются, боль постепенно уходит, излеченная силой ее любви, которая нежным коконом обволакивает его тело.
Если это всего лишь сон, то ему хотелось бы никогда не просыпаться. Если это жестокое вероломство, ему хотелось бы навечно запутаться в его волшебных сетях.
Навечно. Чейз хотел заниматься с ней любовью медленно и бережно, но его неистовое желание, соединившись с ее желанием, заставило его забыть обо всем. Ее пальцы залезли к нему под пижаму и щекотали его грудь, а его умелые руки, дрожа от нетерпения, начали открывать тайны, спрятанные под скромной ночной рубашкой.
Внезапно она замерла.
— В чем дело? — заботливо спросил он.
— Я не взяла с собой противозачаточный колпачок.
В ее глазах появилось чувство вины, а разгоряченные страстью щеки еще больше порозовели. В тот самый момент, как Джиллиан вынула из чемодана ситцевую, а не шелковую ночную рубашку, Чейз понял, что она не будет его соблазнять. Она провела последние десять дней, готовя его любимые блюда в надежде, что их вкус и запах воскресят хоть какие-то проблески его памяти, но в ее планы не входило дарить ему чувственное наслаждение.
А почему нет? Чейз знал ответ на этот вопрос: потому что она совсем не была уверена в том, что занятие любовью поможет воскресить его память. Джиллиан не считала себя привлекательной и более того: некрасивая маленькая девочка, которая после трагедии превратилась в красавицу, но решила, однако, посвятить свою жизнь детям и книгам, не вступала в случайные связи ни с незнакомцами, ни даже с человеком, который выглядел точно так же, как ее муж, которого она любила.
Джиллиан не собиралась заниматься с ним любовью в раю. Потому она и не взяла с собой ни шелковой ночной рубашки, ни предохранительного колпачка, но Чейз разбудил в ней желание, и оно читалось в ее глазах, хотя теперь они наполнились чувством вины.
Джиллиан хотела заняться любовью с высоким, темноволосым незнакомцем, но не хотела заниматься ею, не предохраняясь.
Почему? Чейз не знал, но он понял все, когда чувство вины сменилось у нее печалью, болью и страхом.
О нет, шептало его сердце в молчаливом протесте. В чем же заключается ее ужасная тайна? Неужели в их браке было столько проблем, что жена не хотела иметь ребенка даже сейчас, когда ее муж чудесным образом вернулся к ней из водяной могилы?
«Похоже, Джиллиан, я ошибался насчет твоей невиновности. Каким образом тебе удалось незаметно заглушить во мне дар зла, которым меня наградил Господь? Неужели застенчивость и щедрая нежность, которые я вижу, не более чем талантливая игра и самая хитрая из твоих уловок?»
— Почему ты боишься забеременеть? — подозрительно проговорил Чейз.
Нежность исчезла из его голоса, а голубизна его глаз, которую Джиллиан видела всего мгновение назад, затерялась в грозовом сердитом сером цвете. Холод, который слышался в его вопросе, вызвал из ее глаз поток слез. Подавив в себе желание ее утешить, Чейз решительно потребовал ответа:
— Скажи мне, Джиллиан!
— Ты не хотел иметь детей, Чейз.
— Я не хотел?
— Ты.
Сердце Джиллиан кричало: «Расскажи ему все! Расскажи ему о той боли, которую он причинил тебе. Пусть он сейчас выглядит сердитым, дай ему шанс снова стать нежным. Позволь ему объясниться с тобой».
— В первые несколько лет нашего брака ты приходил на все наши школьные праздники. Ты тогда удивительно ласково относился к детям. Ты даже организовал для них посещение твоей студии. У тебя, мне казалось, был природный дар находить с детьми общий язык. Ты всегда знал, что для них важно. Ты это помнишь?
«Я хорошо знаю детей. Я знаю, как они чувствительны и ранимы, даже те из них, кто кажется сильным и упрямым. И я знаю, что для них важно: быть любимыми и защищенными».
Оказывается, его брат-близнец, который был любим и защищен, тоже знал об этом.
— Весьма смутно, — проговорил наконец Чейз.
— Ты действительно великолепно относился к ним. Вот почему я решила, что ты будешь рад иметь собственных детей. Но узнав, что я беременна, ты ужасно рассердился.
— Рассердился? Почему?
— Я не знаю этого, Чейз. Ты никогда не говорил мне об этом.
Когда Чейз по ее глазам увидел, что она все еще ищет ответа, он почувствовал, как гнев к его брату обрушивается на него. Открыв для себя, что он один из двух близнецов, Чейз по крайней мере мог теперь объяснить пустоту и ужас своей жизни. Жизнь Чейза Карлтона была жестокой и лишенной любви, в то время как жизнь Чейза Кинкейда была спокойной, счастливой, совершенной. Чейз Карлтон был темным близнецом, и его сердце было жестоким и равнодушным к женщинам, с которыми он делил страсть; а его брат был светлым, и его сердце вместило в себя все то, чего не было у его темного брата: доброту, нежность и любовь.
Один из них был тусклым, второй — сверкающим, и Чейз без горечи смирился с тем, что ему определено судьбой прожить жизнь, вылавливая убийц и сокрушая зло, чтобы хоть один из них смог жить в мире грез. Но оказалось, что его брат не был таким уж сверкающим. Чейз Кинкейд не должен был проявлять жестокость к милой маленькой девочке, чья жизнь так трагично изменилась после смерти любимой матери. Человек с даром мечты не имел права разрушать мечту своей жены. Даже жестокий и бессердечный Чейз Карлтон — особенно Чейз Карлтон — никогда не позволил бы себе так грубо распорядиться жизнью своей жены.
— Ты сделала аборт?
— Нет. Ты никогда не предлагал мне этого.
— Нет? — Чейз сразу почувствовал облегчение, но оно так же быстро исчезло. Ребенка нет, тогда в чем дело? Уж не оставил ли его брат своего новорожденного ребенка в холодной церкви? — Что же случилось? — испуганно спросил он.
— Хотя ты никогда не рассказывал мне, почему тебя так расстроила моя беременность, ты извинился передо мной за свой гнев и иногда даже казался счастливым при мысли, что у нас будет ребенок. — Лицо Джиллиан стало печальным. — Через пять месяцев у меня произошел выкидыш. У нас должна была родиться дочка. Ты в то время был в Африке, где снимал фильм «Саванна».
— Но я сразу прилетел домой? — «Он прилетел домой, чтобы быть с тобой рядом, чтобы утешить тебя, разделить твою боль».
— Нет. Ты был в одном из глухих уголков Кении. Чтобы добраться до тебя, Брэд потратил целых два дня. Когда он предложил тебе немедленно вылететь домой, ты ответил, что не видишь в этом смысла.
«Нет! — возмутилось сердце Чейза. — Мой брат не мог быть таким жестоким. Жестокость — врожденная и приобретенная — принадлежит только мне».
— Но ты хотела, чтобы я прилетел домой?
— Я очень этого хотела.
— И Брэд сказал мне, что ты хочешь, чтобы я был с тобой?
— Да. Он даже предложил тебя заменить.
— Ты абсолютно уверена, что он передал мне твои слова?
— А почему бы ему не передать их тебе?
— Я не знаю, — пробормотал Чейз. «Я просто пытаюсь как-то оправдать моего сияющего брата, которого я никогда не знал и которого хочу любить, а не ненавидеть». — Когда я вернулся домой?
— Спустя шесть недель. Мы тогда не говорили о моем выкидыше, да и вообще никогда о нем не говорили, и ты не упоминал о нем в письмах, которые писал мне из Африки. Все выглядело так, будто беременности вообще не существовало, чего ты и хотел с самого начала. После этого мы больше не говорили о том, чтобы завести детей, но ты всегда тщательно следил за тем, чтобы я предохранялась.
Теперь понятно, почему семья Джиллиан так ее защищает. Нет ничего удивительного в том, что он встретил такую настороженность, снова появившись в ее жизни. Сердце Чейза заполнила ярость к своему погибшему брату, который имел все то, чего не имел его темный близнец, но чье бессердечное отношение к собственной жене далеко превосходило то худшее, что было заложено в Чейзе Карлтоне; он разозлился и на себя за свою бесцеремонность с Джиллиан и за то, что своими жестокими вопросами заставил ее плакать.
Почему он так разозлился, удивлялась Джиллиан, увидев, какой черной злостью налились его глаза и как вздулись вены на его шее. Из-за того, что он раньше был так жесток с ней? Или из-за того, что он кое-что вспомнил об их любви, а может, он даже вспомнил слова, которые она сказала ему в тот вечер?
Джиллиан не знала, чем вызвана его злость, но беспокойство и мука, которые она увидела в его глазах, были ей до боли знакомы. И она поняла, что Брэд оказался прав. Несмотря на то что Чейз внешне стал гораздо нежнее после своего возвращения, характер его не изменился. Он остался тем же человеком, каким был всегда, — человеком, прячущим от нее тайну своего сердца.
Еще минута, и Чейз, как всегда, молча переоденется и уйдет от нее. Удивительное и неожиданное предложение Чейза самому распаковать чемоданы означало не что иное, как желание знать, где лежит его одежда, чтобы при удобном случае быстро смыться.
Чейз сейчас уйдет, так и не сказав ей ни слова. Он прыгнет в теплую морскую воду и будет плавать, пока не устанет, а когда вернется, они уже не смогут поговорить о том, что терзало его душу и почему он опять убежал от нее.
А потом все повторится: тщательно отмеренная правда, которая клином встала между ними; темная бездонная пропасть, через которую она даже силой всей своей любви не сможет проложить мост. Поняв это, Джиллиан ощутила внезапно жгучую боль. Острый нож разрезал ее сердце на две половинки и отнял у нее глупую надежду, что у них с Чейзом может появиться второй шанс.
Словно прочитав ее мысли, Чейз встал с постели и быстрым шагом направился к комоду. Но вместо того чтобы открыть ящик и достать свои плавки, он просто остановился около него спиной к ней и затих. Даже под тканью его пижамы Джиллиан видела, как напряглось его сильное гибкое тело — тело, которое мечтало об освобождении и рвалось на волю, как рвется на волю дикое животное.
«Не молчи, Чейз! Найди мужество поговорить со мной. Пожалуйста. Пожалуйста». Эту молчаливую молитву Джиллиан произносила тысячи раз, и сейчас она старалась найти в себе мужество, чтобы произнести ее вслух.
Но мужество ее покинуло. Энергии Джиллиан, сокрушенной тяжелыми воспоминаниями, осталось совсем мало — как раз столько, чтобы уберечь свое раненое сердце, подготовить улыбку, когда он повернется к ней лицом… спрятать собственную боль, простить его за то, что он не поделился с ней своей болью, — и продолжать жить.
Для нее Чейза уже как бы и не было рядом, и она постаралась заставить себя думать о будущем.
Но тут он вдруг повернулся к ней, и на лице его был все еще еле сдерживаемый гнев, но в серых глазах уже появилась нежность. Он сел рядом с ней на кровать и ласково погладил ее по мокрой от слез щеке.
— Мне очень жаль, — произнес он охрипшим голосом. — Мне очень жаль, что я причинил тебе такую боль тогда… и сейчас.
— Спасибо, Чейз, — прошептала Джиллиан.
— Не благодари меня, — произнес он быстро и сердито. — Скажи мне ради Бога, за что ты благодаришь меня?
— Потому что даже сейчас, по прошествии долгого времени, мне приятно слышать, что ты о чем-то сожалеешь.
— Как давно это случилось?
— В октябре будет три года. Седьмого октября. — Джиллиан тряхнула копной темно-рыжих волос. — Сейчас ты извинился, и мне хочется думать, что ты сделал это искренне, но ты хоть что-нибудь вспомнил?
— Нет.
Выражение ее лица не изменилось от этой правды. Она была благодарна ему за извинения, хотя и запоздалые. Но лучше бы он сказал эти слова три года назад, лучше бы это была страстная мольба простить его за непрощаемое. Гнев Чейза на жестокость его брата вылился в мощный порыв, и он сказал слова, не успев осмыслить их значение:
— Почему ты осталась с ним после того, что он с тобой сделал?
«С ним». Это была непростительная ошибка. Чейз произнес это в сердцах, эмоционально стараясь отмежеваться от человека, который так глубоко ее обидел. Пока Чейз ждал реакции Джиллиан, его вероломное — и такое глупое — сердце уговаривало его снова и снова: «Скажи ей всю правду. Скажи ей, кто ты такой. Пусть она знает, что ты, несмотря на все ужасы твоей жизни, никогда не причинил бы ей такую боль».
— Потому что я любила его… тебя, — ответила Джиллиан и, улыбнувшись, пояснила: — Иногда я думаю о тебе — о тебе, каким ты был тогда, — как «о нем».
— Правда? На обеде у твоих родителей ты, похоже, абсолютно точно знала, кто я такой. Была ли тому причиной моя внешность?
— Нет. Иногда ты сильно отличаешься от того, каким я тебя помню. Но я знаю, что это из-за того, что у тебя в душе. Раньше ты очень редко бывал со мной нежен. Не знаю, почему это так. Ты скрывал ее от меня. Но я знала, что она в тебе есть. Я знала, каким внимательным, нежным и добрым ты можешь быть.
— И ты увидела что-то во мне после моего возвращения? Внимание? Доброту? Нежность?
— О да, — улыбнулась Джиллиан, увидев эту нежность в его серых, нет — удивительно голубых-голубых глазах. — Наверное, ты не помнишь о нашей девочке, но мне кажется, печаль, которую ты испытал, услышав о ней сейчас, ты должен был испытать и тогда, просто ты не говорил мне об этом.
— Я уверен, что он… что я это чувствовал.
— Ты знаешь, почему он… почему ты не хотел иметь детей?
С минуту поколебавшись, Чейз ответил за себя, высказал правду, которая лежала на его израненном сердце:
— Возможно, я боялся ответственности. Или я думал, что ничего не смогу предложить нашему ребенку и, как бы ни старался, не сумею защитить его от всех печалей и трагедий жизни.
— Ты казался очень напуганным, когда я впервые сказала тебе о нем, — призналась Джиллиан, вспомнив тот страх, который предшествовал его злости. — Но я тоже была напугана, Чейз. Мысль о том, что наш ребенок, наша дочка, будет горевать обо мне, как я горевала о своей матери, пугала меня. Но я решила, что вместе мы можем дать ей многое и хотя бы один из нас всегда будет рядом с ней, чтобы отдать ей свою любовь, нежность и защиту. Моя беременность не была случайной. Я знаю, мне следовало бы предупредить тебя, что я хочу забеременеть, но я думала, это будет для тебя приятным сюрпризом, чем-то, что сделает тебя счастливым.
Но Чейз Кинкейд не почувствовал себя счастливым, он только разозлился и так жестоко отказался разделить с женой ее горе, когда беременность, которую она так ждала, закончилась выкидышем.
А вдруг прямо сейчас Джиллиан Кинкейд признается Чейзу Карлтону, что боль, причиненная ей его братом, была настолько глубокой и сильной, что привела к трагедии в ту туманную ночь на море? Вдруг она признается, что, действуя под влиянием импульса, она опустила кливер на его голову, нет, не для того, чтобы его убить, но — да! — чтобы тоже причинить ему боль и тем самым привлечь к себе его внимание? А что, если она потом добавит, что, увидев, как он, шатаясь, направился к борту, она решила помочь ему оказаться в море, которое он любил больше, чем свою жену?
«Могу ли я ее винить за это? Захочу ли я, чтобы она провела остаток жизни за решеткой только потому, что мечтала завоевать любовь собственного мужа? Нет, — решил он, — я не буду ее ни в чем винить».
Чейзу следовало бы сказать ей правду прямо сейчас, потому что, если Джиллиан и убила его брата, она все равно невиновна. Опасный холод зла, который он почувствовал на борту «Морской богини», тот лед, который окутал его сердце, был не чем иным, как отпечатками сердца его брата, и у Чейза создалось впечатление, что опасность грозила Джиллиан, а вовсе не исходила от нее.
Он должен рассказать ей правду.
И после того, как он это сделает, он распрощается с ней навсегда.
Но Джиллиан его опередила:
— Я хотела бы, чтобы ты был со мной нежен, Чейз. Но… наверное… еще слишком рано. Думаю, сначала нам надо получше узнать друг друга.
«Получше узнать друг друга». Эти слова наполнили сердце Чейза надеждой. Джиллиан сказала «получше узнать друг друга», а не узнать побольше о прошлом. Словно этого прошлого вообще не существовало. Словно сейчас главным было настоящее и будущее. Словно самыми главными были сейчас Джиллиан Кинкейд и Чейз Карлтон: женщина, которая когда-то любила мужчину, прятавшего от нее свою нежность, и мужчина, который до настоящего времени никогда в своей жизни не знал этой нежности.
Молча Чейз протянул к ней руку, и она нежно сжала ее обеими руками. Так они и заснули, крепко держась за руки, и сны их были полны мечты и надежды.
Эту неделю в раю Джиллиан и Чейз жили только настоящим, благоговейно восторгаясь окружающей их природой: красно-оранжевым блеском пихт на фоне лазурного неба, потрясающими закатами, окрашенными в разнообразные цвета — розовато-лиловые, розовые, пурпурные и золотые, — и теми сокровищами, которые давало им море.
Они часами плавали в лагуне, наслаждаясь тишиной моря и его красками. После несчастного случая Джиллиан не могла бегать, прыгать, совершать далекие прогулки. Но она могла плавать. И без всяких преувеличений она была отличной пловчихой.
Она была достаточно сильной, чтобы доплыть от яхты до берега. Эта непрошеная мысль пришла к Чейзу без предупреждения, но он быстро и сердито ее отбросил.
Они говорили о море, цветах, закатах и звездах, и с этими признаниями о красоте природы, с улыбками и взглядами, сопровождавшими эти слова, к ним пришло понимание. Джиллиан узнала, что Чейз был таким, каким она его знала раньше, разве что он стал более чувствительным, более вдумчивым и более нежным, чем она могла от него ожидать. А Чейз впервые за всю свою жизнь узнал, что такое счастье, покой и любовь.
Каждый из них познал одиночество. Для Чейза одиночество было постоянным спутником его жизни. У Джиллиан одиночество шло полосами: сначала она потеряла мать, а затем и лучшую подругу, и потом еще шесть лет, когда она любила так отчаянно и так тщетно. За время их жизни в раю Джиллиан и Чейз почти не говорили об одиночестве, которое им было хорошо знакомо, а если и вспоминали иногда о нем, то как о чем-то оставшемся в прошлом, как о черной густой тени, которая когда-то затмевала их жизнь, а сейчас исчезла навсегда.
За эту неделю они часто дотрагивались друг до друга и делали это так естественно и нежно, с таким опьянением и теплотой, с какой морской ветерок ласкал их кожу. Иногда непроизвольно пальцы их рук переплетались, и, осознав это, они улыбались друг другу и не спешили их расцепить. Он стирал с ее лица соленые капли моря, а во время прогулок нежно обнимал за талию, и во время сна, такого мирного, их пальцы снова переплетались.
Они целовались, и эти поцелуи были осторожными, чистыми и невинными, похожими на шепот, раскрывающими друг другу их сердца и души. Они смаковали свои восторги, дорожа ими и откладывая радость разделения страсти на более позднее время.
Более позднее время… Когда они вернутся из рая и окунутся в реальность. Когда они покинут спокойное волшебство настоящего и вернутся в мир, заполненный темными тенями прошлого и черной неопределенностью будущего. В эту неделю на Бора-Бора Чейз был таким, каким никогда не знал себя прежде: нежным и любящим. Любовь в блестящих глазах Джиллиан предназначалась для него, а не для его светлого брата… Разве не так?
«Да, — отвечало его сердце. — Все ее внимание предназначено тебе… тебе». «А как ты вознаградишь ее за это внимание? — спрашивал ехидный тайный голос. — Обманывая ее? Этот обман был оправдан, когда ты хотел доказать, что она убийца, разоблачить ее и сдать в полицию, а сейчас это просто эгоизм, жадность изголодавшегося одинокого сердца.
Конечно, это можно оправдать. Если ты хочешь остаться с Джиллиан навсегда, наслаждаясь ее теплом, живи с этим чудовищным обманом. И она тоже будет с ним жить».
Но Чейз Карлтон и Джиллиан Кинкейд не могли жить в этом волшебном раю вечно, и Чейз знал, что Джиллиан заслуживает правды. Он все ей расскажет, убеждал он себя. По возвращении в Лос-Анджелес он снова постоит на борту «Морской богини», чтобы встретиться с призраком своего брата, а потом расскажет ей все.
А что, если он не выдержит противостояния призрака своего брата? А что, если даже из водяной могилы он откажется делиться с ним своими сокровищами, особенно самым дорогим из них?
Тогда у него останется эта неделя в раю вместе с Джиллиан. Это уже само по себе большое счастье, какого Чейз Карлтон раньше и вообразить себе не мог.
Он протянул ей серьги сразу после того, как они сели на самолет до Лос-Анджелеса. Это был таитянский жемчуг, блестящий, светящийся и прекрасно обработанный.
— В каждой жемчужине своя маленькая радуга, — проговорила Джиллиан, с восторгом рассматривая радужные белые жемчужины. — Спасибо, Чейз. Я их люблю. — «Я люблю тебя».
Самолет приземлился в аэропорту Лос-Анджелеса строго по расписанию: в шесть часов сорок пять минут вечера. По пути в Клермонт Джиллиан и Чейз заехали к Клаудии и Эдварду, чтобы забрать Энни. Оказавшись дома, они почувствовали себя так, словно снова попали в рай, словно волшебство возвратилось вместе с ними.
«Сегодня мы с Джиллиан будем спать в одной постели, — решил Чейз. — А завтра, после ленча с Брэдом и Питером Далтоном, я отправлюсь на «Морскую богиню». И завтра же вечером я расскажу ей правду».
А если она простит его? Если она от него не отступится? Тогда Чейз Карлтон и Джиллиан Кинкейд отправятся в путешествие, которое подскажут им их сердца.
Они провели тихий вечер, наблюдая, как в Тихий океан садится солнце, играя с очаровательной Энни, улыбаясь, прикасаясь друг к другу, стремясь не расплескать и здесь то волшебство, которое соединило их в раю, и обещая себе сделать все для того, чтобы оно никогда не кончалось.
— Это, наверное, Брэд, — произнесла Джиллиан, когда их покой нарушил телефонный звонок.
— Возможно, — пожал плечами Чейз, наблюдая, как Джиллиан идет к телефону.
«Наверняка это он», — с внезапным раздражением подумал Чейз. Брэд, несомненно, звонит под предлогом узнать, прилетели ли они, как было намечено, и не забыли ли они о ленче с Питером Далтоном в отеле «Белэр», но в основном, как догадывался Чейз, чтобы узнать, не наступило ли улучшение в упорно не желавшей восстанавливаться памяти Чейза. Чейз понимал, что его раздражение не имело причины. Было вполне естественным, что любящий его Брэд надеялся, что память к нему вернулась. Брэд и не догадывался, что его кузену хотелось жить только в настоящем — и будущем.
Радостная улыбка исчезла с лица Джиллиан, когда она услышала голос в телефонной трубке. Исчезла не только улыбка, но и розовый цвет лица, а когда она, прикрывая рукой трубку, повернулась к Чейзу, он заметил, что и сияние ее глаз, радовавшее его всю последнюю неделю, исчезло тоже.
— Это Николь Хэвиленд.
Чейз сразу вспомнил это имя. Николь Хэвиленд была голливудской звездой, удивительно сочетая в себе талант, уверенность и блеск. Если бы жизнь — и надежда — не исчезли с лица Джиллиан, Чейз мог бы подумать, что Николь звонит по делам киностудии.
Но красивое лицо Джиллиан стало безжизненным, а зубы так впились в нижнюю губу, словно она боялась произнести вслух слова, которые кипели в ее сердце.
Чейз уже догадался, что она сейчас скажет:
— Она была… она твоя любовница.
«Мне так жаль, — ответили ей серые глаза Чейза. — Мне так жаль, что он снова предал твою любовь».
Чейзу не хотелось говорить с известной актрисой. Единственное, что он хотел, — это обнимать Джиллиан, утешать ее и любить. Но Николь Хэвиленд ждала на другом конце телефонного провода, трубку которого Джиллиан сжимала в руке.
Она старательно избегала взгляда Чейза, когда он брал трубку, и постаралась избежать даже малейшего соприкосновения с его рукой.
Она вышла из комнаты, чтобы дать ему возможность поговорить, и Энни, которая в другое время осталась бы с ним, побрела за своей хозяйкой, и они вместе исчезли за дверью.
Чейз очень быстро понял, что нужно от него Николь Хэвиленд. Она была похожа на других уверенных в себе капризных красивых женщин, которые были его любовницами и с которыми он делил все интимные чувства — кроме любви.
— Не могу поверить, что ты не позвонил мне, Чейз! — Сексуальный голос Николь был одновременно мурлыкающим и ворчливым, и Чейз легко представил себе недовольную и соблазнительную гримасу на ее красивом лице. — Я была на съемках в Испании и даже не знала, что ты жив, пока не вернулась на прошлой неделе. К тому времени ты уже уехал на Бора-Бора.
— Как ты узнала об этом?
— От Брэда, конечно.
— Он сказал тебе, когда я возвращаюсь?
— Естественно, и я стала считать секунды.
«Не так уж много секунд прошло между моим возвращением домой и твоим телефонным звонком», — сердито подумал Чейз. Его злость относилась скорее к Брэду, чем к Николь.
Откровенно говоря, с того момента, как он узнал о непростительном отношении своего брата к Джиллиан после выкидыша, он стал лучше понимать Брэда и его покровительственное отношение к ней. Но сказать Николь, когда он возвращается домой, хорошо зная, что она будет звонить, означало, что, покровительство Брэда в отношении Джиллиан зашло слишком далеко, похоже, что, по его мнению, второй шанс для Чейза и Джиллиан исключен.
Подавив в себе злость, Чейз постарался посмотреть правде в глаза: что касается отношений Джиллиан с Чейзом Кинкейдом, тут их точки зрения полностью совпадали. Светлый брат не заслуживал получить второй шанс, чтобы наладить отношения с Джиллиан. Но что можно сказать о темном брате? Что можно сказать о брате с даром зла, который благодаря Джиллиан открыл в себе также и дар любви?
— Я надеюсь, Брэд предупредил тебя о том, что я потерял память?
— Конечно. — В голосе Николь звучал тот же скептицизм, что и у Брэда. — Я могу помочь тебе вспомнить меня… нас, Чейз, — промурлыкала в трубку Николь. — Приходи ко мне прямо сейчас, и я даю гарантию, что излечу твою амнезию. По крайней мере ты вспомнишь основные моменты из своей прошлой жизни.
Николь сделала это предложение, абсолютно уверенная, что удовольствие от занятий с ней любовью забыть невозможно. Она была прямой противоположностью Джиллиан, которая никогда не делала таких провокационных предложений, словно знала, что ее можно легко забыть, в чем, конечно, убедил ее его брат-близнец.
— Приезжай сейчас, Чейз, — настаивала Николь. — На мне черный шелковый пеньюар, который ты всегда…
— Нет, — резко прервал ее Чейз, — я не приеду ни сейчас, и никогда.
— Ты ублюдок, — прошипела Николь.
Подобных эпитетов от красивых женщин Чейз Карлтон за свою жизнь наслушался достаточно, но, с другой стороны, он не лучшим образом характеризовал его брата.
— Некоторые вещи не меняются, Николь.
— Догадываюсь. Например, твоя потеря памяти.
Николь раздраженно бросила трубку, а Чейз положил трубку медленно, готовя свое сердце к встрече с Джиллиан, если, конечно, она захочет хотя бы посмотреть на него.
Джиллиан сидела за кухонным столом, голова опущена, спина одеревенела. Когда он подошел к ней, она застыла как изваяние.
— Я сожалею, — произнес Чейз с раскаянием.
— Я знаю.
На острове, когда он извинялся за необъяснимое нежелание его брата разделить с ней горе от потери ребенка, Джиллиан с благодарностью приняла его извинения. Это были слова, в которых она очень нуждалась, но никогда не слышала их раньше. Но сейчас, когда Чейз извинился перед ней за неверность своего брата, ответ Джиллиан сказал ему, что подобные слова она слышала слишком часто.
— Ты не хочешь посмотреть на меня?
В ответ на его ласковую просьбу ее темно-рыжая головка с трудом поднялась, словно вес обрушившегося на нее горя пригнул ее к земле.
— Она для меня ничего не значит… абсолютно ничего. — Чейз понял, что и эти слова были ей хорошо знакомы. — Я говорил тебе об этом раньше?
— Да.
— Когда? — спросил Чейз, заметив появившийся в ее глазах страх. — Когда я говорил тебе об этом, Джиллиан?
— Вечером, перед тем как с тобой произошел несчастный случай.
— Мы говорили о моих отношениях с Николь в тот вечер?
— Да, но до твоего исчезновения я не знала, что ее зовут Николь.
— А как ты это узнала? — «Тебе сказал Брэд? Он считал, что потеря твоего неверного мужа пройдет для тебя в этом случае менее болезненно?»
— Она пришла повидаться со мной, после того как полиция прекратила поиски. Думаю, для нее было важно, чтобы я узнала, как ты к ней относишься. Она заявила мне, что ты ее любишь и собираешься меня оставить, чтобы жениться на ней. Она не была твоей первой любовницей, Чейз, и мы обе хорошо об этом знали. Но она сказала, что на этот раз все по-другому, что твое чувство к ней отличается от тех, что ты испытывал к другим женщинам.
— Но это не соответствует действительности, — возразил Чейз, подумав при этом: «Эта другая женщина — ты». — Я не собирался оставлять тебя ради нее. Ты это знаешь. Ты только что сама сказала, что я говорил тебе об этом в тот вечер, когда произошел несчастный случай. Ты не поверила мне?
— Я тебе поверила, — призналась Джиллиан.
«Ты не собирался оставлять меня, Чейз. Это я собиралась уйти от тебя. Я должна была это сделать, потому что я умирала. Ты убивал меня».
Джиллиан сделала все возможное, чтобы Чейз не смог прочитать в ее глазах воспоминания о том вечере, но при этом чувствовала, что он что-то разглядел — возможно, страх или ее желание спрятать от него свои мысли.
— Джиллиан?
Она не могла говорить о той ночи, пока не могла, особенно сейчас, но он смотрел на нее с такой нежностью, с какой смотрел тогда в раю, побуждая ее, желая услышать все мучительные тайны и муку ее сердца. Джиллиан не готова была поведать Чейзу тайну того вечера, и она спросила его о другом, о том, что давно мучило ее и было запрятано глубоко внутри:
— Почему ты нуждался в другой женщине, Чейз? Я знаю, что ты не помнишь все детали, но ты мог бы рассказать мне о своем страхе иметь детей, не вспоминая о потере нашего ребенка. — Джиллиан помолчала, потом предложила объяснение, в которое хотела верить: — Я всегда думала, что это потому, что я такая… неопытная. Я всегда считала, что ты хочешь иметь женщину, более уверенную в себе, более искушенную и более приятную…
— О, Джиллиан, нет, — потрясенно выдохнул Чейз, не зная, как сделать, чтобы она перестала винить себя за бесконечные предательства ее мужа. Она нуждалась в ответе на вопрос, и она его заслуживала, и спустя минуту он дал ей единственный ответ, который мог дать, исходя из своей жизни, полной страсти, но ничего не значившей для него: — Скорее всего я считал себя недостойным тебя. Или я ощущал в своем сердце пустоту и не верил, что смогу полюбить и быть любимым. А может, мне было гораздо легче жить, предавая тебя, чем пытаться завоевать твою любовь и потерпеть полное фиаско.
Его честные слова вызвали смущение на ее милом лице. «Конечно, а что ты ожидал?» Вера, что он недостоин любви Джиллиан, наверняка не была решающей причиной для его брата-близнеца заводить любовные романы. Человек, для которого жизнь била переполненным фонтаном осуществленных желаний и надежд, мог бесцеремонно распоряжаться преданной любовью своей жены. Для брата, имевшего все, Джиллиан была еще одним драгоценным камнем в его блистательной жизни. Близнец с даром мечты, похоже, не имел этой мечты — он уже жил в ней.
Чейз Кинкейд с беззаботной грубостью распоряжался любовью Джиллиан, постоянно причиняя ей боль и прося за это прощения, уверенный, что она всегда его простит. Но может, в ту туманную весеннюю ночь она наконец решила его не прощать? Может быть, истерзанное болью сердце не могло вынести затянувшейся агонии?
Обращаясь к женщине, которая явно скрывала что-то важное о той ночи, Чейз ласково, но твердо попросил:
— Расскажи мне, Джиллиан, что случилось в тот вечер, когда я исчез.
Панический страх промелькнул в изумрудных глазах, и голова ее снова склонилась, а рыжая копна волос закрыла лицо.
— Мы… ссорились, — с трудом произнесла она, глядя на свои руки, лежавшие на столе. — А затем ты ушел, чтобы поплавать на яхте.
— Ты не поехала со мной? — «Посмотри на меня!» — Тебя не было на борту?
— Нет, я осталась здесь. — Джиллиан поднялась, так и не взглянув на него. — Сожалею, Чейз, но я очень устала и хочу отдохнуть перед завтрашней встречей с Питером Далтоном.
— Хорошо. — Чейз тоже встал.
Ему хотелось погладить ее по лицу, как он делал это, когда они жили в раю.
Но они уже были не в раю.
Прошлое неотвратимо вернулось.
И волшебство исчезло.
— Она выглядит такой счастливой, — сказала Клаудиа своему хмурому мужу. — Они оба выглядят счастливыми, Эдвард, ты же сам видел!
— Да, видел. — Эдвард улыбнулся жене. — Ты права, Клаудиа. Хорошо, что они поехали на Бора-Бора.
От этих слов и виноватого тона мужа сердце Клаудии забилось чаще, переполнившись надеждой. Означало ли это, что Эдвард простил ее за обман? Ведь она знала, но не сказала ему о предстоящем путешествии. Он понимал, что Джиллиан просила ее держать их план в секрете, но Эдвард считал, что Клаудиа все равно должна была рассказать ему об этом или хотя бы предупредить.
Эдвард также считал, что между мужем и женой вообще не должно быть секретов. Но у нее был секрет от него, о котором она не сможет ему рассказать даже под страхом смерти.
— Похоже, что Чейз и Джиллиан начали все сначала, тебе не кажется?
— Да, — согласился он, но его лицо снова стало хмурым. — Но что будет, когда к нему вернется память?
— А может быть, она никогда не вернется? Возможно, с прошлым покончено. Разве такое не может случиться? Разве они не могут жить только настоящим и будущим?
— Неизвестно, что будет дальше, Клаудиа, но прошлое основа всего.
Клаудиа содрогнулась от мысли, что Эдвард может когда-нибудь узнать, на каком обмане построена их любовь.
— У них все будет хорошо, Эдвард. Все будет просто чудесно.
— Ты же знаешь, что и я на это надеюсь. — На красивом лице Эдварда появилось угрожающее выражение. — Но ради него самого Чейзу лучше больше не обижать Джиллиан.
Джиллиан хотела как следует выспаться, чтобы чувствовать себя бодрой и отдохнувшей к предстоящему дню, когда слова о путешествиях храброго и вероломного сердца начнут воплощаться в жизнь на серебряном экране.
Но как только она появилась на кухне, Чейз сразу понял, что Джиллиан совсем не спала. Темные круги под ее глазами красноречиво свидетельствовали о том, что она провела бессонную ночь.
Конечно, Чейз тоже не спал. Он провел ночь в кабинете брата, играя на гитаре и надеясь, что вот сейчас распахнется дверь и она войдет в комнату.
— Доброе утро, — ласково произнес он.
«Прости, что он причинил тебе боль… что я причинил тебе боль».
— Доброе утро. — Джиллиан смущенно улыбнулась.
Ни освежающий сон, ни чудесные сновидения не смогут залечить раны, которые снова терзают ее сердце. Ей придется залечивать их самой, покрыв защитным слоем любви и надежды. Она непременно попытается это сделать. Даже несмотря на то что воспоминания были слишком болезненными, она все еще надеялась вернуть их любовь, потому что неделя, проведенная на острове, была самой чудесной из всех недель, что они проводили вместе.
— Садись, Джиллиан, я приготовил тебе завтрак.
— Спасибо, я выпью только кофе. Я слегка нервничаю и у меня совсем нет аппетита.
— Из-за встречи с Питером Далтоном?
— В мире кинопроизводства сценаристы стоят на нижней ступени иерархической лестницы, а режиссеры — на самой верхней. Питер Далтон получил академическую премию за написание сценариев и за их постановку, поэтому вполне вероятно, что он захочет переписать каждое слово в моем сценарии в соответствии со своим видением.
— Уверен, что люди, дающие деньги на производство фильма, имеют на режиссеров определенное влияние. Не сомневайся, Брэд защитит тебя. — «Уверен, что Брэд, как всегда, тебя защитит».
— Брэд считается с мнением Питера. Брэд гений, когда дело касается продажи готового продукта, а не его создания.
— А что ты скажешь обо мне? — спросил Чейз, хотя уже знал ответ: Чейз Кинкейд унаследовал от своего отца — от их отца — созидательный талант. — Имел ли я привычку разрешать даже лучшим режиссерам изменять мое видение фильма?
— Нет, — рассмеялась Джиллиан. — Ты не допускал, чтобы это случилось.
— Тогда это не случится и теперь, — торжественно пообещал Чейз, заметив при этом, что ее очень удивила его поддержка.
«А почему бы ей не удивляться? — спросил он себя. — Мой братец наверняка этого не делал».
Чейз налил им по первой чашке кофе, а когда Джиллиан поднялась, чтобы налить вторую, зазвонил телефон. И хотя она была ближе к аппарату, Чейз сделал движение, чтобы взять трубку, защитив ее таким способом от страстного призыва очередной любовницы его брата.
Но ее храбрая улыбка его остановила. Чейз улыбнулся ей в ответ, хотя снова разозлился на своего брата. Джиллиан не должна искать в себе мужество, чтобы подходить к телефону в собственном доме.
Облегчение и оживление, которые слышались в ее голосе, навели Чейза на мысль, что звонил кто-то из семьи. Звонившим оказался Брэд, и Чейз услышал в голосе Джиллиан нежность, когда она принялась рассказывать ему, какую чудесную неделю они провели на острове. Но эта нежность быстро исчезла — судя по всему, Брэд перевел разговор на другую тему, которая вызвала на лице Джиллиан сначала удивление, затем разочарование, но перед окончанием разговора на ее лице вновь заиграла улыбка.
— Питер сегодня не сможет прийти на ленч, — объяснила Джиллиан Чейзу, положив трубку. — Он уезжает в командировку на Аляску. Они с Брэдом договорились перенести встречу на вторник.
«Когда мой брат узнал о переносе встречи?» — размышлял Чейз, а потом подумал, не эта ли мысль вызвала разочарование на лице Джиллиан, что сверлила и его мозг: «Нам не обязательно было возвращаться вчера. Мы могли бы провести в раю еще несколько дней».
Попрощавшись с Брэдом, Джиллиан повернулась к Чейзу:
— Брэд приглашает нас на обед. Он заказал столик на семь часов в ресторане отеля «Белэр» и, кроме нас, пригласил папу, Клаудию и Стефани с Джеком.
Чейз был уверен, что аннулирование встречи с Питером Далтоном не было делом последней минуты, и точно так же не сомневался, что заказ на столик в одном из самых фешенебельных ресторанов Лос-Анджелеса наверняка был сделан задолго до сегодняшнего утра.
— Ты сердишься, Чейз? — насторожилась Джиллиан.
— Я просто пытаюсь понять, кто для меня Брэд: друг или враг. — «И не планирует ли он еще какой-нибудь сюрприз на сегодняшний вечер. Может быть, за соседним столиком окажется одна из любовниц моего брата».
— Друг, — заверила его Джиллиан. — Брэд очень любит тебя.
— А если говорить о нас с тобой? Что Брэд думает по этому поводу?
— Он беспокоится о нас и хочет, чтобы мы были счастливы.
— Но не обязательно вместе?
— Брэд смотрит на наш брак с точки зрения близкого человека, что-то ему наверняка не нравится в наших отношениях, и он готов помочь нам советом. Мы можем не пойти на обед, если ты не хочешь.
— Нет, все в порядке. — Чейз ободряюще улыбнулся. — Будет приятно провести вечер в кругу родственников и друзей.
Чейз собирался вновь побывать на «Морской богине» после встречи с Питером Далтоном, но в последний момент передумал, решив провести весь день в Клермонте с Джиллиан и Энни, надеясь — очень надеясь — развеять ее мрачное настроение, вызванное звонком Николь, и насладиться чудесными воспоминаниями о Бора-Бора.
Чейз приготовил ленч, затем они поиграли с Энни, просмотрели почту за неделю, распаковали чемоданы и полили цветы. Они провели этот спокойный день вдвоем, и им очень хотелось, чтобы он никогда не кончался.
После ленча Чейз предложил Джиллиан отдохнуть перед обедом. Сейчас он мог бы съездить на яхту, но вместо этого остался дома, расположившись в гостиной с Энни у ног и оставив Джиллиан наверху.
За неделю, проведенную на Бора-Бора, Чейз видел Джиллиан в шортах, в скромных закрытых купальниках, в ярких цветных сарафанах и в благопристойной ночной рубашке с вышитыми на ней фиалками. Волосы ее все время были распущены: свободный поток расплавленной лавы, сверкающей под тропическим солнцем и светившейся под звездным южным небом.
Она появилась в гостиной за пятнадцать минут до выхода в элегантном зеленом шелковом платье, а ее длинные огненные волосы были так же распущены, как и на Бора-Бора, с той лишь разницей, что сейчас они открывали уши, в которых красовались жемчужные серьги, подаренные Чейзом.
В каждой жемчужине сверкали маленькие радуги, а в изумрудных глазах Джиллиан сверкала радость.
— Ты выглядишь потрясающе.
— Спасибо, — улыбнулась она и, посмотрев на своего красивого мужа, игриво добавила: — Ты тоже неплохо выглядишь.
До того как она вышла из спальни, глаза Чейза были цвета безупречно сшитого серого костюма, который сидел на нем как влитой. Но, увидев радуги в ее серьгах и такие же радуги в глазах, серый цвет его глаз постепенно начал превращаться в голубой… а после ее слов — в чисто голубой и, наконец, в счастливо-голубой, превратившись в осколки голубого южного неба.
— Готова?
— Готова.
Когда они вошли в гараж и Чейз подошел к «легенду», чтобы открыть для Джиллиан дверцу, она бросила неуверенный взгляд на «феррари».
Чейз угадал ее мысли и с затаенной надеждой ждал ее решения. Как-то ночью под звездами Бора-Бора Чейз высказал предположение по поводу того, почему она избегает ездить на «феррари»: потому что машина напоминает ей металлический гроб, в который превратился джип ее матери в ту роковую ночь. Джиллиан очень удивила его проницательность.
Сейчас она раздумывала, не поехать ли им на машине, которой она так боялась, а Чейз, глядя на нее, посылал ей молчаливую просьбу: «Доверься мне, Джиллиан, я позабочусь о тебе. Я обещаю».
Джиллиан ответила на его просьбу храброй улыбкой:
— Почему бы нам не поехать на твоей машине?
Подарок, который Виктор Кинкейд сделал своему светлому сыну на его день рождения, был осуществившейся мечтой брата-близнеца Чейза. «Феррари» была в прекрасном состоянии, так как, судя по всему, за ней хорошо ухаживали. Но Чейз, вставляя ключ в зажигание, невольно подумал, относился ли его брат к этой машине с такой же беззаботностью, с какой он относился к самой главной своей драгоценности?
Нет, решил Чейз, когда мотор мягко заурчал, эту мечту он ценил гораздо больше.
Они выехали из гаража на посыпанную белым гравием подъездную дорогу, и он улыбнулся своей единственной мечте, а она улыбнулась ему в ответ, доверяя ему, преодолевая свой страх и ночные кошмары, которые мучили ее до сих пор.
Вскоре они свернули на крутую, продуваемую ветрами дорогу, ведущую с вершины холма к отелю «Белэр», и тут…
И тут внезапно они оказались в центре самого ужасного ночного кошмара Джиллиан. Правда, сценарий был чуть-чуть изменен: был прекрасный летний вечер, а не дождливая зимняя ночь, и она ехала в «феррари» стоимостью в два миллиона долларов, а не в стареньком джипе. Но, исключая эти детали, сцена повторилась до мелочей…
Джиллиан почувствовала, как внезапно и катастрофически отказали тормоза, в то же мгновение, что и Чейз, но если у него сработал инстинкт самосохранения, то у нее все мысли были направлены на неизбежное.
Они разобьются.
Она станет свидетельницей его смерти.
И если ей повезет — очень повезет, — она умрет вместе с ним.
Опасные повороты шли один за другим, и каждый новый поворот давался ему все труднее, несмотря на стальные нервы, быструю реакцию и отличную машину. Отказали не только тормоза, но и сцепление, правда, ему еще удавалось удерживать руль, и колеса пока соприкасались с землей.
Но Чейз знал, что скорость, с какой они неслись вниз, сделает управление машиной на крутых поворотах невозможным. Колеса проиграют свою героическую битву с центробежной силой, машина перевернется, превратится в груду металла и огня и унесется в вечность.
В какое-то короткое мгновение он внутренним зрением увидел их единственную надежду: небольшое расстояние, на котором дорога была ровной, прежде чем начать новый каскад изгибов и поворотов. Это было плато, на котором в то дождливое утро, когда Джиллиан сама вела машину, ее страх немного отступил.
Именно на этом плато они должны были выпрыгнуть из несущейся вниз машины, если, конечно, им удастся это сделать. На плато, справа от дороги, располагалось поместье. Особняк был окружен стеной из красного кирпича, но между дорогой и стеной была просторная лужайка, поросшая зеленой травой. В те короткие мгновения, когда колеса коснутся травы и прежде чем машина врежется в стену, они с Джиллиан должны успеть ее покинуть.
— Нам придется прыгать, — проговорил Чейз, не отрывая глаз от дороги. Его слова были встречены гробовым молчанием. — Джиллиан?
Джиллиан продолжала молчать, и Чейз, кинув на нее быстрый взгляд, увидел, что она смотрит прямо перед собой, словно находясь под гипнозом, и видит все тот же ужасный фильм, который смотрела много раз и который до сих, пор ее пугает. И еще Чейз заметил у нее на лице странное выражение — это была покорность судьбе.
Джиллиан знала, что это случится.
И она покорилась.
— Джиллиан, Джиллиан, послушай меня! — Чейз снова бросил на нее быстрый взгляд. Она продолжала смотреть прямо перед собой, и на ее безжизненном лице не было даже намека на то, что она его слышала. Когда Чейз снова заговорил, он сам не узнал своего голоса. Сейчас говорило его сердце, его одинокое беспокойное сердце, и слова, вырвавшиеся на волю из его потаенных уголков, предназначались для нее: — Я люблю тебя, Джиллиан. Я тебя люблю.
Джиллиан наконец сбросила оцепенение и обрела голос, и хотя это был едва различимый шепот, Чейз его услышал:
— Чейз? — спросила она с удивленной надеждой. — Ты правда любишь меня?
— Да, я люблю тебя, — с уверенностью в голосе повторил он и быстро добавил: — Позволь мне любить тебя, Джиллиан. Дай мне шанс. Пожалуйста.
Медленно, словно во сне, она кивнула темно-рыжей головкой.
— Отстегни свой ремень, — скомандовал Чейз, не зная, достаточно ли она пришла в себя, чтобы выполнить его команду. А что, если она ее не выполнит? Что, если ему не удастся заставить ее прыгнуть? Тогда они умрут вместе, и он до последнего момента будет говорить ей о своей любви.
Но Чейз услышал знакомый щелчок — она отстегнула ремень.
— Хорошо, — похвалил он ее. — А теперь отстегни мой. Молодец. Сейчас, когда я скажу «прыгай», мы одновременно выпрыгиваем. Постарайся прыгнуть как можно дальше, Джиллиан, и катись, когда окажешься на земле. Мы прыгнем на траву, но ударов не избежать.
Чейз услышал, как она тихо рассмеялась, а затем ее пальцы коснулись его щеки.
— Я люблю тебя, Джиллиан, — хрипло прошептал он.
— Я тоже люблю тебя, Чейз.
Машина должна была выйти из-под контроля на последнем витке перед плато.
Этого не случилось благодаря божественному дару любви.
Чейз направил машину на лужайку, приказал Джиллиан прыгать и мгновение спустя, убедившись, что она выполнила его команду, выпрыгнул тоже. Через секунду «феррари» врезалась в кирпичную стену и взорвалась.
Скрежещущий звук металла о кирпич и взрыв бензобака громом прозвучали в ушах Чейза, когда он бежал к Джиллиан. Она лежала на траве, маленький комочек смятого зеленого шелка и темно-рыжих волос. Маленькая. Съежившаяся. Неподвижная.
Джиллиан!
Но вот рыжеволосая головка поднялась, и он увидел изумрудные глаза, беспокойные и ищущие, пока их взгляд не остановился на нем. И тогда они вспыхнули радостью и обещанием бесконечных радуг.
— Чейз!
К тому времени как он добежал до нее, она уже стояла на испачканных травой коленях. Чейз рухнул на землю рядом с ней и прижал к себе ее дрожащее тело.
— Джиллиан, — прошептал он, прижимаясь губами к ее темно-рыжим волосам, а его руки, все его существо испытывали восторг оттого, что держали ее в объятиях. Его губы ощущали шелковистость ее волос, а затем коснулись чего-то совсем не шелкового — это была трава. Засмеявшись, он выплюнул травинку, и его взгляд снова погрузился в изумруд ее глаз.
Чейз видел эти красивые изумрудные глаза, озаренные солнцем, светом свечей, луной и звездами; но сейчас, озаренные адом, бушевавшим за их спинами, они сверкали еще ярче. В них горел огонь, и этот огонь был отражением ее внутреннего огня, ее страсти, ее любви.
— С тобой все в порядке? — взволнованно спросил он, взяв в ладони ее прекрасное, испачканное землей лицо. — Твои бедра? Спина?
— Все хорошо, — заверила Джиллиан, стараясь не закричать от боли. Боль может подождать. — А как ты? Твоя грудь?
— У меня тоже все в порядке, — ответил Чейз, стараясь не обращать внимания на боль в ребрах. — Представляю, какие у нас теперь будут синяки.
— Это не имеет значения.
— Да. — Чейз еще крепче прижал ее к себе. — Это действительно не имеет значения.
Они были на острове любви посреди бушующего хаоса, они обнимали друг друга и ласкали, не обращая внимания на завывающие звуки сирен. Полиция, пожарные и спасатели прибыли с поразительной быстротой. Так же быстро вокруг них собралась толпа любопытных. Это были люди, живущие по соседству.
Новость об автомобильной аварии долетела и до отеля «Белэр», так как репортаж о ней транслировали по всем каналам радио и телевидения. Пять человек, ожидавших прибытия Джиллиан и Чейза, бросились к месту катастрофы, не зная, что они увидят там, и определяя направление по ужасному столбу черного дыма и зареву, осветившему небо.
Облегчение и радость появились на лицах пятерых людей, когда они увидели Джиллиан и Чейза. Для родителей Джиллиан и Стефани радость была чистой, искренней и безмерной. Джек тоже искренне радовался тому, что Джиллиан и Чейз не пострадали, но его радость была омрачена тем, что от прекрасной машины остался лишь дымящийся каркас.
Лицо Джека было спокойным, взгляд был непроницаемым, а вот мысли — тревожными. Это был второй несчастный случай с Чейзом Кинкейдом, и уже во второй раз он чуть не погиб. Джек не верил в совпадения. Он очень огорчился, обнаружив, что машина сгорела. Теперь даже лучшим специалистам полицейского департамента вряд ли удастся разобраться в причине трагедии, когда они будут осматривать эти обломки.
Джек напомнил себе, что Чейз жив и сможет стать свидетелем в этом несчастном случае.
К тому времени, когда пятеро людей подбежали к Джиллиан и Чейзу, Джеку удалось справиться с волнением. Оставалась еще одна пара глаз — Брэда, — в которых было не только облегчение, но и что-то еще.
— Сукин сын! — закричал он. — Что ты наделал!
Чейз знал, что ему предстоит трудный разговор с кузеном. Он хотел, оставшись с ним наедине, сказать ему те же гневные слова, которые только что услышал от него: «Сукин сын! Какого черта ты сказал Николь, когда мы с Джиллиан прилетаем с Бора-Бора?!»
Но сейчас, когда они с Джиллиан чудом избежали смерти, ему не хотелось ссориться.
— Извини, Брэд.
— Ты, наверное, мчался как одержимый! — продолжал кричать Брэд. — Можешь распоряжаться собственной жизнью, но ты не имеешь права рисковать жизнью Джиллиан! Ты мог ее убить!
— Мы оба могли погибнуть, Брэд, но не из-за моей оплошности. Отказали тормоза.
— Что? — Лицо Брэда стало еще мрачнее. — Эта проклятая машина всегда была с характером. Наверняка она не проходила техосмотр со дня твоего исчезновения, разве не так? Естественно, нет, так как ты ничего не помнишь. Тормоза следует проверять почаще. — Повернувшись к Джиллиан, Брэд извиняющимся тоном добавил: — Прости, Джилл. Мне следовало бы сделать это самому или по крайней мере напомнить Чейзу.
— Я должна была сама напомнить ему об этом.
— Нет, — возразил Чейз женщине, которая, как и та маленькая девочка, собралась взвалить на себя чувство вины за второй трагический случай, в котором она была совершенно не виновата. — Это не твоя вина, Джиллиан, — сказал он, глядя ей в глаза, затем повернулся к Брэду: — Это даже не твоя вина. Брэд. Просто случилось то, что случилось, и хватит об этом.
Клаудиа и Эдвард отвезли Чейза и Джиллиан в Клермонт, дождались, когда они войдут в дом, и уехали.
Дома их радостно встретила Энни. Они долго ласкали собаку, гладили ее золотистую шерсть, пока Энни не успокоилась, затем тут же, не переводя дыхания, начали ласкать друг друга.
Это были объятия благоговейного восторга, почтительной благодарности, любовная музыка их сердец. Губы Чейза целовали ее темно-рыжие спутанные волосы, позеленевший от травы лоб, темные круги под глазами…
— Ты слышала, что сказала Клаудиа? Подольше постоять под горячим душем — это единственное спасение для наших избитых тел, — прошептал Чейз между поцелуями.
— Значит, горячий душ? — уточнила, улыбаясь, Джиллиан.
— А суп? А горячий шоколад? Я могу что-нибудь приготовить, пока ты принимаешь душ.
— Нет, спасибо, мне ничего не надо. И кроме того, тебе тоже необходимо как можно скорее принять душ.
— Отлично. Сначала душ, потом сразу в постель.
Джиллиан, встряхнув копной темно-рыжих волос, храбро спросила:
— Чейз, ты не хочешь сегодня ночью спать вместе со мной?
Прежде чем подняться наверх в общую спальню и принять душ, Чейз запер все двери и отправил Энни на ее место. Стоя под горячими струями, Чейз думал о Джиллиан, о том, как будет держать ее в объятиях, пока она не заснет… и будет продолжать держать ее даже тогда, когда она уснет.
Чейз ожидал увидеть Джиллиан в постели к тому времени, когда он выйдет из ванной. Но постель была пуста. Надев пижаму своего брата, Чейз отправился в гостевую комнату, где она спала уже несколько месяцев. Дверь была широко открыта, приглашая его войти в комнату с луговыми цветами на стенах, окрашенными в бледно-розовый цвет летними сумерками.
Джиллиан не спала. Она ждала его. Темно-рыжие волосы обрамляли ее лицо, падая каскадом на ночную рубашку цвета слоновой кости. На этот раз она была расшита розочками и была такой же скромной и невинной, как и та, какую она надевала в раю.
Чейз лег рядом с ней, и его встретил мечтательный взгляд. Такой же взгляд он видел и прежде, когда она проснулась после короткого сна их первого утра на острове. Тогда он думал, что этот взгляд предназначается не ему, что в нем отражены воспоминания о ее любви к его брату-близнецу.
Но сейчас в глазах, которые смотрели на него, не было тех далеких воспоминаний, в них была мечта — мечта о сегодняшней ночи. Мечта о нем.
— Джиллиан.
— Привет, — прошептала она мужчине, который не скрывал больше свою страсть, свое чувство и потребность в ней.
— Привет, — отозвался Чейз, и его губы нашли ее губы. «Привет, моя бесценная любовь. Привет, привет».
Поцелуй был жадным, глубоким, уверенным, требовательным — он требовал, чтобы ничто не лежало между ними, не было никаких преград и их не разделяли ни его пижама, ни ее рубашка с розочками. Чейз снял все слои ткани, разделявшие их, и сначала просто обнимал ее, не веря в их близость, ощущая ее нежное, любимое тепло рядом со своим и наслаждаясь ароматом ее дыхания и музыкой ее сердца.
Наконец он отправился в чувственное путешествие по ее телу. Это путешествие начали его чуткие и умелые руки, продолжили его чуткие и умелые губы, продвигаясь от блестящего шелка темно-рыжих волос к лучащимся изумрудным глазам, вспыхнувшим от страсти щекам, к нежному атласу ее шеи и плеч.
Вдруг ее тело напряглось, в горле застрял вздох, а пальцы, ласкавшие его длинные черные волосы, одеревенели. В глазах, которые продолжали светиться любовью и желанием, появились неуверенность и тревога.
— В чем дело, Джиллиан?
— У меня шрамы, Чейз, шрамы от несчастного случая. Они такие… пугающие. Не знаю, помнишь ли ты их.
Чейз ответил ей одной из нежнейших своих улыбок и светом голубых глаз.
— Я люблю тебя всю, Джиллиан, всю.
— О, Чейз, — благодарно выдохнула она, и ее сомнения и тревога тут же исчезли, но теперь она заметила тень беспокойства на фоне голубого цвета.
— Чейз?
— Я не хочу причинять тебе боль. Ты ведешь себя восхитительно, но я знаю, что у тебя поврежден позвоночник.
— Он не болит, — сказала Джиллиан. Боль утихла, благодаря волшебной силе его любви. Сейчас у нее ничего не болело: ни спина, ни сердце, ни душа. Вся боль, которая долгое время жила в ней и стала неотъемлемой частью ее жизни, наконец-то исчезла. — У меня ничего не болит.
— У меня тоже, произнес Чейз, удивляясь тому, что глубокие раны, которые болели в нем всю его жизнь, сейчас перестали болеть, излеченные ею. — У меня больше ничего не болит.
Они любили друг друга, и это был апофеоз желания и страсти. Ничего не пряталось, ничего не скрывалось, никакая радость любви не запрещалась, никакой подарок любви не отрицался. И когда они стали одним целым, Чейз встретил счастливые изумрудные глаза и стал целовать тонкие шрамы на ее лице, которые превратили простушку в красавицу. И каждый его поцелуй красноречиво говорил ей самую важную для нее правду: он любит маленькую девочку внутри ее, застенчивую и щедрую маленькую девочку, обладающую большим богатством, чем красота.
— Я люблю тебя, Джиллиан. — Эти слова были произнесены на стадии приближающегося апогея, который скоро, очень скоро унесет с собой все слова, все мысли и все дыхание.
— Я тоже люблю тебя, Чейз, — прошептала она, возносясь к небесам.
— Джиллиан… Джиллиан.
Их любовь была без тени сомнений, они ничего не скрывали друг от друга, и когда Чейз смог наконец заговорить, он, держа ее в объятиях, сказал то, что стало началом раскрытия тайн их сердец, их любви:
— Ты не хочешь мне рассказать, что же случилось в тот вечер, когда я исчез? Разве тогда не произошло что-то такое, что продолжает тебя беспокоить, что-то, о чем тебе не хочется рассказывать?
Раньше его вопрос вызвал бы у нее только страх, а сейчас Чейз увидел на ее лице облегчение.
— Да, случилось, и я расскажу тебе, — проговорила Джиллиан. — Но сначала ты должен узнать, что я перебралась в эту комнату не после твоего исчезновения. Это произошло на два месяца раньше. Тебя мучили ночные кошмары, и ты решил, что для нас обоих будет лучше спать в разных комнатах. Я не знаю, что это были за — кошмары, но они преследовали тебя даже днем. Очевидно, тебя что-то сильно тревожило, но что, ты мне так и не рассказал. Ты полностью закрылся для меня… эмоционально, физически… окончательно. Конечно, для меня это было трудно, но, как я думаю, это было трудно и для тебя. Чувство вины или что-то другое еще больше усиливало твое мучение. Так или иначе, но я приняла решение. Для меня это было правильное решение, и я честно верила, что оно будет правильным и для тебя. — Джиллиан перевела дыхание, затем, набравшись храбрости, выпалила: — В тот вечер я сказала тебе, что хочу получить развод.
Если бы Джиллиан сказала ему, что в тот вечер у нее возникло желание убить человека, который так жестоко предал ее любовь, это было бы для Чейза гораздо менее болезненной правдой. Это потрясающее признание означало, что Джиллиан хотела положить конец их любви, разлучить их сердца и навечно разъединить их жизни. Для Чейза это было страшнее смерти.
Даже если бы лицо Джиллиан не было сейчас омрачено печалью, вызванной воспоминанием, Чейз все равно поверил бы, что она сказала это, доведенная до крайности, а не потому, что решила предъявить ему ультиматум, чтобы привлечь к себе его внимание.
Два месяца назад Джиллиан хотела получить развод у Чейза Кинкейда. Для того, чтобы жить дальше, она хотела навсегда отделить от него свое сердце.
— И как я на это реагировал? — спросил Чейз, чувствуя, как сердце его переполняет боль, словно оно болит не только за него, но и за его брата.
— Сначала ты расстроился, потом рассердился. Я думала, что ты испытаешь облегчение, но этого не случилось. Ты сказал, что не хочешь меня терять. Ты обещал, что мы поговорим, — поговорим по-настоящему, когда ты вернешься. Ты казался мне тогда таким искренним, и мне хотелось поговорить с тобой прямо тогда, но ты отправился на свою яхту. Даже тогда, Чейз, даже тогда, когда ты хотел возродить нашу любовь, ты убежал от меня! Но ты попросил ждать тебя и ничего не предпринимать до тех пор, пока ты не вернешься.
— И ты согласилась?
— Не совсем. Я была сердита и сбита с толку.
— Из-за того, что я убежал от тебя?
— Да, — кивнула Джиллиан, благодарная за его понимание. — Я позволила тебе уйти, не дождавшись моего ответа. Но я ждала тебя, Чейз. Я ждала, а потом они нашли яхту…
— И когда ты узнала, что на меня свалился кливер, ты стала винить себя за то, что настолько расстроила меня, что я забыл об опасности, — закончил за нее Чейз, увидев сейчас то, что гораздо раньше увидел Джек Шеннон, — вину. Джиллиан в очередной раз взвалила на себя ответственность за трагическую смерть мужа, в которой не было ее вины. — Разве не так?
— Да.
— Не вини себя, — приказал он, хотя горькая правда его огорчила.
Если бы в эту самую минуту Джиллиан сказала ему, что их любовь кончилась и его ум был бы поглощен этой потерей, то он бы тоже, как и его брат, наверняка забыл бы об опасности. Он не обратил бы внимания на падающий кливер, а если бы получил удар по голове и лежал бы на палубе, истекая кровью, то, вспомнив о потере, подобно брату, захотел бы похоронить себя в темной глубине моря. В его смерти не было бы вины Джиллиан, как нет ее вины и в том, что случилось с его братом. Это была бы его собственная вина, такая же, как вина брата, когда он… жестоко предал ее щедрую любовь.
Словно предчувствуя собственную смерть, Чейз с глубокой нежностью спросил:
— Ты все еще хочешь получить развод?
— Нет, Чейз, конечно, нет.
Джиллиан смотрела на него с безграничной любовью, и Чейза осенило: до того самого дня, когда он объявился в Мексике, Джиллиан жила с глубоким чувством вины за смерть его брата. А когда он объявился, как и обещал ей Чейз Кинкейд, они поговорили, поговорили откровенно — и Чейз Карлтон спас брак своего близнеца.
В результате он сам страстно влюбился в нее, и в эту ночь любви он решил открыть ей все тайны, которые омрачали их любовь, рассказав ей свою правду и правду брата-близнеца, потому что она должна знать, что человек, который так жестоко предал ее любовь, действительно мертв.
Но сейчас Чейз понимал, что Джиллиан испытает еще большее чувство вины, когда узнает, что Чейз Кинкейд все-таки умер. За прошедшие несколько недель она простила своему мужу его жестокость и предательство. А это означало, что должен умереть он, Чейз Карлтон, а не его брат, Чейз Кинкейд.
По Чейзу Карлтону вряд ли будут скучать, а тем более его оплакивать. Да, могут найтись любовницы, которые праздно задумаются, куда исчезли искусные руки и губы, которые доставляли им столько удовольствия; и да, полиция и ФБР могут заинтересоваться, куда исчез человек с даром зла, но…
Но было бы гораздо легче, если бы Чейз Карлтон исчез навсегда. В сентябре, когда Джиллиан опять начнет преподавать в школе, он может отправиться в Сан-Франциско, взять в морском клубе ключи от машины, сказать там, что он нашел для «Морской ведьмы» другой причал и больше никогда не вернется сюда.
Чейз Карлтон умер, а Чейз Кинкейд прощен, и сейчас он нежно шепчет:
— Я люблю тебя, Джиллиан. Я хочу провести остаток жизни, делая тебя счастливой… если смогу.
— Ты сможешь, Чейз. Только смогу ли я сделать тебя счастливым?
— Ты уже это сделала, дорогая, — улыбнулся Чейз. «Ты уже дала мне такое счастье, какого я не испытывал за все тридцать четыре года моей одинокой, жестокой жизни». — Как давно мы с тобой не занимались любовью?
— Почти шесть месяцев. Но, Чейз, мы никогда прежде не занимались любовью в этой постели… и никогда ничего похожего на эту ночь у нас не было.
Чейз тоже никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Сейчас его сердце пело от счастья, и он знал, что на этот раз у них все по-другому, и у него, и у нее.
— Так будет всегда, Джиллиан, — пообещал он, — и даже лучше.
— Лучше не может быть… Или может?
— О, моя драгоценная любовь, думаю, что может.
— Ты покидаешь меня, лейтенант?
— Никогда, — поклялся Джек, подходя к постели. Запустив длинные пальцы в спутанные после сна поцелованные солнцем волосы, он повторил: — Никогда.
Сердце Стефани подпрыгнуло от торжественности его клятвы и от нежности, которая светилась в его темно-голубых глазах.
— Ты выглядишь слишком одетым для человека, который собирается провести со мной в постели весь день.
— Так и будет, — пообещал он, целуя ее. — Но сначала мне надо съездить в полицейский участок, чтобы кое-что проверить. Ты не успеешь проснуться, как я уже вернусь.
— Ты хочешь проверить машину Чейза, — проговорила Стефани. Это была догадка, но по удивленному взгляду Джека она поняла, что попала в самую точку.
Они могли бы поговорить о том, что его беспокоит и что ему не надо прятать от нее свое беспокойство. Стефани могла бы сказать Джеку, как ей ненавистно, что ему приходится видеть насилие, увечья и трупы молодых женщин, задушенных гитарными струнами, но она понимает, почему он это делает, и хочет, чтобы он рассказывал ей о своей работе, как он рассказывает ей о своей любви, каждый раз, когда они остаются вдвоем.
Но прежде чем Стефани успела сказать, что она надеется на более доверительный разговор, зазвонил телефон.
— Наверное, это звонят из полиции.
— Думаю, да, — ответил Джек. «Возможно, я сейчас узнаю, что в обуглившейся машине не нашли взрывчатки или неисправных тормозов, и тогда это дело можно будет закрыть».
Офицер доложил Джеку, что детальное обследование «феррари» не установило причины отказа тормозов. Они не нашли ничего, что говорило бы о намеренном повреждении. Похоже, подумал Джек, им не удастся установить причину несчастного случая. Вполне возможно, что просто тормоза давно следовало заменить.
Одним словом, ничего серьезного.
Но вот офицер заговорил снова, и то, что узнал Джек, оказалось более зловещим и омерзительным из всего, что он мог себе вообразить.
Стефани наблюдала, как красивое лицо Джека мрачнело от неверия и беспокойства и стало совсем мрачным и очень взволнованным, когда он, заканчивая разговор, произнес:
— Я этого не предвидел. Мне это даже в голову не приходило. Хорошо, я приеду туда прямо сейчас.
Разговор закончился, но Джек продолжал мрачно смотреть на телефон, и его губы были плотно сжаты от бессильной ярости.
— Джек? — окликнула его Стефани. — Что-то с тормозами?
— Гораздо хуже, Стефани, — проговорил он извиняющимся тоном, перехватив ее встревоженный взгляд. — Они ничего не могут сказать о тормозах, так как машина сильно пострадала, но зато они кое-что нашли в ней, спрятанное под водительским сиденьем.
— Что же это, Джек? Что они нашли?
— Полиэтиленовый пакет. Он расплавился от огня, но содержимое пакета — гитарные струны и четыре серьги — хорошо сохранилось. — «Хорошо сохранилось, включая кровь и частицы кожи от глубоко вонзившихся в шеи жертв гитарных струн». Глядя в красивые, взволнованные и все еще непонимающие глаза Стефани, Джек ласково спросил: — Ты помнишь, я спрашивал тебя, какие серьги были на Дженин Роли в ночь, когда ее убили? Это потому, что душитель всегда снимал со своей жертвы левую серьгу и заменял ее на золотую. Мы полагаем, что он брал серьги в качестве сувениров.
— О Боже, — потрясенно прошептала Стефани.
Его голос был, как всегда, ласковым, но то, что он сказал дальше, положило конец ее надеждам:
— Три из четырех, найденных в сумке серег, точные близнецы тех, что обнаружены на жертвах душителя гитарной струной.
— Кто-то мог узнать об этих сережках, — возразила Стефани. — Это жестоко. Это чудовищная мистификация.
— Это не мистификация, Стефани. Четвертая серьга, найденная в сумке, — серебряный полумесяц. Только ты, я и душитель знаем, что Дженин носила разрозненную пару.
— Чейз не убивал Дженин, Джек! Он вообще никого не убивал.
«Он убил пятерых женщин, и, кроме струн, существуют еще и другие неоспоримые доказательства. Стефани заслуживает того, чтобы я рассказал ей». Джек тоже пережил потрясение, когда офицер сообщил ему эту ошеломляющую новость, но сердце его кричало в безмолвном протесте.
— Послушай меня, Стефани. Я понимаю, что ты не можешь в это поверить, но есть и другие доказательства. Когда я занимался расследованием исчезновения Чейза, Джиллиан сказала мне, что по вечерам во вторник она преподает в своей школе литературу для взрослых — каждый третий вторник. Как я сейчас понимаю, это именно те вечера, когда душитель нападал на своих жертв.
— Но в тот вечер, когда была убита Дженин, Джиллиан была дома вместе с Чейзом.
— Совершенно верно, но лишь потому, что одна из учительниц попросила ее поменяться с ней уроками. Они с Чейзом были дома, но ты же сама мне говорила, что в тот вечер они ссорились, после чего он отправился на яхту. Джиллиан несколько раз повторила, что он ушел из дома в половине девятого, а мы знаем, что его яхта еще два часа спустя стояла у причала… И мы знаем также, что, как и другие жертвы, Дженин погибла между девятью и десятью часами вечера. Но самое удивительное в ее смерти то, что она была убита в собственной квартире, а это значит — она знала убийцу.
Джек замолчал, поскольку продолжения и не требовалось. Конечно, Дженин Роли знала Чейза Кинкейда. Он незадолго до этого предложил ей мечту всей ее жизни — главную роль в «Путешествиях сердца». Джеку не было нужды говорить об этом, так же как не было нужды напоминать Стефани, что после десятого мая душитель больше не выходил на охоту, поскольку через несколько часов после смерти Дженин Чейз загадочно исчез.
Джек видел, что женщина, которую он любил, слушала его, но не хотела верить. В ее сверкающих голубых глазах плескался ужас, но вдруг этот ужас исчез, и взгляд ее стал твердым и уверенным.
— Допустим, что Чейз Кинкейд и был этим душителем, но ведь тот Чейз умер, а его место занял совсем другой человек — нежный и любящий. — Глаза Стефани засветились надеждой и мольбой. — Не рассказывай им, Джек. Пожалуйста, не рассказывай Джиллиан и Чейзу о том Чейзе, который мертв.
— У меня нет выбора.
— Но он не помнит о том монстре, каким был раньше.
— Он притворяется, что потерял память, — сердито пробурчал Джек и вдруг вспомнил, что именно Чейз начал разговор о душителе гитарной струной во время обеда в Клермонте. Было ли это расчетливым приемом умного убийцы, человека с твердой памятью, который ради собственного удовольствия решил поиграть в кошки-мышки с лейтенантом по расследованию убийств? Или эта мрачная тема внезапно всплыла в мозгу человека с потерянной памятью, который, со слов Джиллиан, незадолго до своей смерти начал интересоваться серийными убийцами? — Предположим, у Чейза амнезия, Стефани, а может быть, он просто решил начать все сначала, подарив себе еще один шанс.
— Себе и Джиллиан. Джек, ты же видел их вчера после аварии. Они так любят друг друга. Я уверена, что Чейз не помнит о том, кем он был раньше. Разве ты не позволишь им начать новую жизнь?
— Нет, — ответил Джек с твердой убежденностью человека, собственные родители которого не имели такой возможности. — Убиты пять женщин. Пяти молодых женщин, у которых уже никогда не будет второго шанса.
Джек увидел тревогу в глазах Стефани, желание счастья для своей подруги, жизнь которой однажды уже была искалечена жуткой трагедией. И вот сейчас он опять, уже во второй раз, хочет искалечить ее жизнь Осознав это, Стефани рассердилась.
И тогда Джек решил выяснить, направлен ли ее гнев и против него тоже. Разбивая счастье ее подруги, он совершает поступок, за который Стефани может его не простить.
Стефани была сердите, но сердилась она матча, а Джеку необходимо было услышать слова, идущие от ее сердца Стефани Саманта Уиндзор больше не заикалась, ни единого раза с того момента, как рассказала ему всю позорную правду о себе. Теперь ее слова текли полноводной радостной рекой, и она больше не повторяла их в уме прежде, чем произнести вслух. А сейчас ее сердце возмущенно протестовало, а губы были крепко сжаты.
Может быть, она боялась, что снова начнет заикаться? Или ее стыд — и ее гордость — оказался сильнее их любви? А может, она просто перестала ему доверять? Стефани однажды предала свою лучшую подругу. Не собирается ли она теперь предать и их любовь?
Нет, Джек этого не допустит. А что, если мысли, которые сейчас запинаются в ее уме, означают, что она никогда не простит его за то, что он разбил счастье ее подруги, и после этого она больше не сможет его любить? Она должна заговорить. Он не позволит, чтобы их любовь закончилась тишиной.
— Скажи мне, о чем ты думаешь, Стефани. Ты меня ненавидишь?
— Ненавижу тебя? — отозвалась она с удивлением. — Нет, я ненавижу то, что произошло. И то, как это отразится на Джиллиан. Но у меня нет ненависти к тебе, Джек.
— Нет?
— Нет. — Увидев облегчение и любовь на его лице, она затрепетала, затрепетали даже ее мысли. Не думая о том, отразится ли этот трепет на ее словах, но, уже не беспокоясь об этом, она ласково произнесла: — Я люблю тебя, Джек.
— И я люблю тебя. — Он привлек ее к себе и поцеловал в висок. — Мне тоже очень жаль, что с Джиллиан случилось такое.
— Но это случилось, — едва слышно проговорила Стефани. — Я знаю, что тебе надо ехать в Клермонт, чтобы арестовать Чейза. Я поеду с тобой.
— Нет, — решительно возразил Джек. — Возможно, Чейз все помнит, Стефани.
Голос Джека был наполнен любовью, но слова заключали в себе страшную правду: арест серийного убийцы, несмотря на то что этот человек считался их другом, мог оказаться чрезвычайно опасным. Стефани представила себе, как она и Джек начнут извиняющимся тоном рассказывать Джиллиан и Чейзу о том, что обнаружили полицейские в «феррари», а их друзья будут в это время смотреть друг на друга с печальным недоверием.
Джек прав. Скорее всего все окажется совсем не так. Возможно, память Чейза восстановилась или он в какой-то миг все вспомнит и постарается скрыться.
И тогда лейтенанту Джеку Шеннону придется застрелить друга, ставшего убийцей.
— Ты ведь не поедешь туда один?
— Нет, — заверил ее Джек. — Я вызову подкрепление.
Стефани неожиданно пришло в голову, что пока Джек будет ждать подкрепления да пока он доедет до Клермонта, она может просто снять телефонную трубку и все рассказать Джиллиан и Чейзу, чтобы они успели исчезнуть до приезда полиции.
Конечно же, она так не поступит, и Джек прекрасно это знает. Джек доверяет ей и ее любви.
— Джек, следовало ли тебе рассказывать мне об этом?
— Может, и нет. Но мне это было необходимо, Стефани. — Он улыбнулся ей одной из своих самых очаровательных улыбок. — Это помогло тебе почувствовать себя моей женой?
— Да.
— Тебе нравится это чувство?
— Да. — В голосе Стефани слышалась надежда.
Улыбка Джека стала еще шире, когда он взял ее лицо в ладони.
— Я понимаю, что Джиллиан будет нуждаться в тебе сейчас, как никогда прежде, и я хочу, чтобы ты была с ней рядом. Но, Стефани Саманта Уиндзор, когда Джиллиан снова станет сильной и когда ты почувствуешь, что время пришло, согласишься ли ты тогда стать моей женой? Ты выйдешь за меня замуж?
В Стефани трепетало все: ее сердце, ее мысли и душа. Но теперь она не заикалась и впредь никогда не будет заикаться.
— О, Джек, да. Я выйду за тебя замуж.
— Привет!
— Привет! — ответил Чейз. — Я готовлю для тебя завтрак. Я собирался отнести его наверх.
Завтрак в постели для его любимой. Только этот чудесный план и мысли о ласковой и терпеливой Энни заставили Чейза встать с постели на час раньше.
Сейчас Джиллиан была на кухне рядом с ним. Их волосы были еще влажными после душа, и они, не сговариваясь, надели символы их любви. На Джиллиан были жемчужные серьги с маленькими радугами, а на Чейзе — голубая рубашка под цвет счастья, сиявшего в его глазах; но эти символы и обещания были ничто по сравнению с обещаниями, отражавшимися в их глазах.
Чейз направился к Джиллиан и, когда он подошел к ней близко, она протянула руку и погладила его по щеке. Его сильные руки обвились вокруг ее талии, притянув к себе, и она, встав на цыпочки и поцеловав его, прошептала:
— Доброе утро.
— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно.
— Я тоже. — Он взял в ладони ее лицо. — Я тоже, Джиллиан.
Энни требовала своей доли ласки, и Джиллиан, наклонившись, погладила собаку по золотистой шерсти.
— Какой сегодня чудесный день! — протянула Джиллиан. — Как мы его проведем?
— Энни уже выдвинула предложение провести этот солнечный день в розовом саду, — улыбнулся Чейз, хорошо понимая, что после этой страшной аварии им необходимо как следует отдохнуть.
— Звучит заманчиво, — проговорила Джиллиан, продолжая гладить собаку. — Ты споешь нам?
— Обязательно.
И в это время прозвучал дверной звонок, мелодичный перезвон колокольчиков, вызвавший веселую улыбку на лице Джиллиан.
— Скорее всего это обеспокоенные родственники.
Сирота, который всегда тосковал по семье, сейчас имел ее. Он собирался провести остаток жизни, убеждая Джиллиан в своей любви и значимости семьи — ее родителей и кузена — для него… для них.
— Как приятно иметь обеспокоенных родственников, — проговорил Чейз, ощущая прилив родственных чувств.
Улыбка Джиллиан потускнела.
— Но это могут быть и репортеры.
Направляясь к входной двери, они по дороге заглянули в гостиную, чтобы увидеть посетителей на экране камеры слежения. Ранним гостем оказался не родственник и не репортер, а друг — Джек.
Джек и четверо полицейских. Открыв дверь, Джиллиан увидела, что рядом с машиной Джека стоят две патрульные машины с полицейскими.
— У меня для вас новости, — спокойно произнес Джек, но серьезность его тона говорила о том, что новости плохие. — Очень плохие.
— Входи.
Четверо полицейских остались на улице, а Джиллиан, Чейз и Джек расположились в гостиной. Джиллиан и Чейз сели рядом на кушетке, Энни легла у их ног, а Джек устроился в кресле напротив.
— Новости касаются душителя гитарной струной, — начал Джек, наблюдая за умными серыми глазами. — Но сначала я расскажу вам о деталях предварительного расследования, которые пока известны только полиции.
— Прекрасно, — кивнул Чейз, удивленный словами Джека, но еще больше он удивился, когда изящная ручка легла на его руку, сжав пальцы. Послав Джиллиан ободряющую улыбку, он силой любви постарался победить свой возрастающий страх: «Мы любим друг друга, и с нами ничего не случится».
Но успокоение растаяло как туман, сменившись грозным предупреждением: «С нами может случиться что угодно. Правда может нам навредить».
«Правда может нам навредить, — подтвердило сердце Чейза, — но ничто не уничтожит нашей любви. Ничто».
Но Чейзу Карлтону предстояло узнать, как сильно может ошибаться его сердце.
— Как вам известно, — говорил в это время Джек, — все жертвы были задушены гитарными струнами. Подобно многим серийным убийцам, душитель брал с каждой жертвы сувенир и оставлял что-то взамен. То, что он брал, было левой серьгой, а вместо нее он оставлял другую.
Пальцы, сжимавшие руку Чейза, стали ледяными.
«Джиллиан?» — позвал ее Чейз. Но так как она не могла или не хотела ему ответить, он обратился к Джеку:
— К чему ты клонишь, Джек? Что происходит?
Джек понял, что Чейз ничего не знает. Он не помнит того монстра, каким был раньше.
— В «феррари», под водительским сиденьем, мы нашли полиэтиленовый пакет. В нем лежали гитарные струны и исчезнувшие серьги с четырех из пяти жертв.
— О нет, — прошептал Чейз, сердце которого протестовало против этой разрушительной правды.
Отправляясь в Мексику, Чейз Карлтон верил, что ему предназначено судьбой отомстить убийце его брата; но в последнее время он отказался от своей миссии, заменив ее другой — прекрасной: прожить всю жизнь, охраняя, как сокровище, мечту, с которой его брат обошелся так жестоко.
Но сейчас Чейз узнал горькую правду. Его судьбой, его единственной судьбой всегда было и будет преследование и обуздание зла. Он преуспел в поисках этого зла, проникая в умы убийц и останавливая их, прежде чем они совершат новое преступление, но он, как оказалось, потерпел неудачу в самом главном в его жизни поиске. Ум, который должен был подсказать ему линию поведения, предал его. Светлый близнец не хотел, чтобы ею распознал его темный близнец, и даже после смерти он был все еще настолько злым, что сумел послать на палубу «Морской богини» свой дух, чтобы утянуть за собой последнюю жертву — своею близнеца.
Его брат-близнец оказался монстром, и Чейз Карлтон, обладая удивительным даром распознавать убийц, потерпел неудачу и не сумел уничтожить то зло, воплощением которого был Чейз Кинкейд. Когда это опустошительное открытие промелькнуло в водовороте мыслей Чей за Карлтона, из этого водоворота неожиданно всплыла новая мысль: Джиллиан сразу догадалась, куда клонит Джек. Ее руки заледенели еще до того, как Джек сказал о находке в машине.
И когда Чейз посмотрел на нее, он увидел то же, что видел вчера, когда машина на бешеной скорости летела в вечность: смесь ужаса, покорности и обреченности. Как и вчера, Джиллиан смотрела прямо перед собой, но теперь ее взгляд был сфокусирован на Джеке. Когда она заговорила, ее голос был слишком спокойным:
— Чейз подарил мне бриллиантовые серьги на первую годовщину нашей свадьбы. Накануне Дня святого Валентина одна из них исчезла. — Она говорила без всякой интонации, и ее слова были простой констатацией факта, мрачным изложением зловещей правды. — Первое убийство было совершено пятнадцатого февраля — не так ли? — и у всех жертв были длинные темные волосы. Я права? Он, должно быть, был очень сердит на меня. Мне следовало что-то предпринять…
— Джиллиан.
От голоса Чейза она вздрогнула и, замолчав, повернулась к нему. Увидев в его глазах мольбу о прощении — и любовь, — она крепче сжала его руку, любя его и не предавая. Но глаза ее предали его — взгляд Джиллиан снова обратился к Джеку, и она продолжила свое монотонное признание, беря на себя ответственность за преступления, совершенные мужем:
— Последние месяцы перед несчастным случаем он очень мучился. Я пыталась заставить его рассказать мне, что его беспокоит, но он не хотел… а может, не мог.
— Джиллиан, — удивился Джек, — ты говоришь о Чейзе, как будто его здесь нет.
— Его здесь нет, Джек. Человека, который совершил все эти ужасные преступления, больше не существует.
Чейз Карлтон смотрел на женщину, которая простила его брату-близнецу все предательства, понимая, что Джиллиан в очередной раз простила своего мужа и все еще продолжает его любить.
Душитель гитарной струной, конечно, угодит в тюрьму. За деньги можно будет купить лучшего адвоката, престижных неврологов и психиатров, которые помогут ему избежать смертного приговора — на том основании, что он потерял память и ничего не помнит о своих преступлениях, — но остаток своей жизни он проведет в тюрьме.
Если бы это помогло Джиллиан, Чейз Карлтон согласился бы провести оставшиеся годы жизни за решеткой под именем Чейз Кинкейд. В конце концов, он ведь раньше жил без нее, страдая от одиночества. Джиллиан освободила его из одинокой, лишенной любви тюрьмы, а теперь Чейз должен освободить ее из тюрьмы ее любви к светлому брату с черным сердцем. Чейз знал, что если он этого не сделает, она всю жизнь будет его любить, навещать, где бы он ни сидел, оберегать от общественного мнения и журналистов, будет умолять власти простить его, если, невзирая на амнезию, его приговорят к смерти.
— Джиллиан, — начал он осторожно, — послушай меня, пожалуйста. — Чейз выждал, когда ее взгляд обратится на него, и продолжил: — Пожалуйста, послушай меня очень внимательно. Ты никоим образом не несешь ответственность за эти убийства. Серийные убийцы убивают не потому, что они на кого-то обозлились. Да, перед тем как умереть, они могут кого-то обвинить, но это только из-за своего эгоизма. А они эгоистичны. Они убивают ради собственного удовольствия, потому что это удовольствие гораздо важнее для них, чем жизнь их жертвы. Они совершают убийства по своему желанию. Они не заботятся ни о ком, кроме себя. Они никого не любят. Они не заслуживают того, чтобы их оплакивали. Смерть для них — счастье. Если Чейз Кинкейд погиб, будучи настолько расстроенным, что забыл об опасности, значит, так и должно было случиться. Это хорошо, что он умер, Джиллиан, потому что ему было необходимо умереть. — Чейз перевел дыхание. Джиллиан внимательно прислушивалась к его словам, пока не понимая, куда он клонит. — Он мертв, Джиллиан. Чейз Кинкейд мертв.
— Я знаю, — прошептала она. — Все плохое умерло, осталось только хорошее…
— Нет, Джиллиан. Чейз Кинкейд мертв. Я его близнец. Мое имя тоже Чейз, но я Чейз Карлтон, а не Чейз Кинкейд.
И тут наконец она все поняла, и с ее прозрением Чейз Карлтон оказался снова обречен на одинокую жизнь. Теперь его тюрьма становилась еще ужаснее, так как он успел познать радость любви.
Джиллиан готова была сколь угодно держать руку человека, который в прошлом был убийцей.
Но она не желала держать руку его близнеца, который последние несколько недель так жестоко вводил ее в заблуждение. Она вырвала из его руки свою смертельно холодную руку. Затем с королевским достоинством она поднялась, подошла к окну и стала смотреть на величественную панораму раскинувшегося перед ней океана, в котором погиб ее муж.
— Я вырос в сиротском приюте на юге Франции, — начал рассказывать Чейз, глядя на напряженное стройное тело Джиллиан, которая так и стояла, повернувшись к нему спиной. — Я ничего не знал о моей семье. Я не имел ни малейшего представления, что у меня есть брат-близнец, пока не услышал в новостях о его исчезновении. Последние десять лет я жил в Сан-Франциско, помогая полиции ловить убийц, поэтому…
Чейз замолчал, так как в этот момент Джиллиан повернулась к ним. Но она не смотрела на него. Она сфокусировала свой сердитый взгляд на Джеке.
— Значит, Чейз звонил вам, да? Вы рассказали ему о своих подозрениях относительно меня, а потом вместе разработали этот умный план, чтобы заманить меня в ловушку?
Чейз, а не Джек ответил Джиллиан на ее гневные обвинения, надеясь завладеть ее взглядом:
— Я говорил с Джеком. Он рассказал мне, что подозревает отвратительную игру и убежден, что ты скрываешь правду о том, что в действительности произошло в тот вечер. Но я не сказал ему, что я брат-близнец Чейза Кинкейда, и он абсолютно ничего не знал о моем намерении вернуться к тебе под видом моего брата.
Сердце Чейза кричало: «Посмотри же на меня, Джиллиан».
Чейз знал, что она слышала его мольбу, но, проигнорировав ее, она снова обратила свой гневный взгляд на море.
В комнате повисла тишина, которую нарушали только тиканье часов и печальные вздохи обескураженной собаки.
Наконец заговорил Джек:
— Мне нужны доказательства, что ты Чейз Карлтон.
— Конечно. Наши отпечатки пальцев и группа крови совпадают. Но есть несколько офицеров полиции, которые меня знают, поскольку я делился с ними информацией о тех убийствах, над которыми я работал.
Джек поверил, что перед ним Чейз Карлтон, а не Чейз Кинкейд, но он не мог покинуть Клермонт без веских доказательств. Ему хотелось поскорее уйти, чтобы оставить Джиллиан и Чейза наедине, в чем они так нуждались.
— Я прямо сейчас позвоню Фрэнку Расселу, — решил он. — Я воспользуюсь телефоном на кухне.
— Джиллиан, — позвал Чейз, когда Джек вышел из комнаты.
— У меня дела, — проговорила она, все так же не отрывая взгляда от моря. Затем, даже не повернув головы в его сторону, она вышла из гостиной и тихо прикрыла за собой дверь.
Джек вернулся в гостиную, и вслед за ним появилась Джиллиан, вероятно, она ждала его на лестнице, чтобы войти вместе с ним. Ее спина была гордо выпрямлена, хромота почти незаметна, несмотря на огромный груз печали, обрушившийся на ее плечи, и безумную боль в ее когда-то переломанных костях.
— Вот сережка, которую он подарил мне на первую годовщину нашей свадьбы, — произнесла она, протягивая Джеку бриллиантовую серьгу. — Полагаю, она составляет пару той, что вы нашли на одной из жертв.
Джек хмуро кивнул. Он почти не сомневался, что она окажется точной копией той бриллиантовой серьги, которая была вдета в левое ухо молодой женщины, потерявшей жизнь на следующий день после Дня святого Валентина.
— И, — решительно продолжала Джиллиан, протягивая ему вторую серьгу, — вы сказали, что нашли в машине четыре из пяти пропавших сережек. Случайно, это не пятая?
— Да, — ответил Джек, посмотрев на изящное украшение. — Где вы это взяли?
— У него в кабинете. В ящике стола, где он держал гитарные струны.
— Когда вы ее нашли?
«Когда Чейз мне пел. Когда мы снова полюбили друг друга».
Отогнав назойливые мысли, Джиллиан ответила:
— Около двух недель назад. — Мягкость в ее голосе исчезла вместе с воспоминаниями о любви. — Я думала, что она принадлежит одной из его любовниц. Вы можете забрать эти серьги, Джек. И я не хочу, чтобы вы возвращали мне бриллиантовую.
Джиллиан снова повернулась к окну, а Джек обратился к человеку, который смотрел на нее с нескрываемой мукой:
— Давай закончим с нашим делом, Чейз.
— Согласен.
Руководствуясь пометками, сделанными во время разговора с Фрэнком Расселом, Джек задал Чейзу ряд вопросов, уточняя детали, известные только полиции, и даже попросил назвать кличку любимого кота Фрэнка. Чейз отвечал на все вопросы быстро и точно, и Джек поверил в то, что перед ним действительно Чейз Карлтон, особенно когда он назвал известную в обществе красавицу Ванессу, последнюю из его многочисленных любовниц.
— Я сейчас уеду, — проговорил Джек, исчерпав все вопросы. — Мне надо подумать, как лучше преподнести прессе все, что с вами случилось. Я не сделаю ни одного шага, предварительно не посоветовавшись с вами.
— Пожалуйста, не делайте различия между этими убийствами и другими, — вмешалась Джиллиан. — Семьи жертв хотят как можно скорее узнать правду, так же как и остальные, кто, зная, что убийства прекратились, продолжают бояться, что они возобновятся вновь.
— Сообщения в газетах не будут отличаться от всех прочих, Джиллиан, — заверил ее Джек. — Но если вы передумаете, дайте мне знать, и я покажу вам текст, прежде чем его опубликуют.
— Мне не надо ничего показывать, Джек. Для меня это не имеет никакого значения.
Чейза очень интересовало, посмотрит ли она на него еще хоть раз, и как только Джек ушел, она на него посмотрела и, как показалось Чейзу, во взгляде ее сверкала ненависть.
— Ты еще хуже, чем был он, — прошипела она холодным, злым голосом. — Он мучился оттого, что делал, а ты…
«Твои глаза становились ярко-голубыми от удовольствия… и это ярко-голубое было счастьем, которое ты испытал, жестоко обманывая меня, а я по глупости принимала его за любовь».
— Тебе это нравилось, правда, Чейз? Ты чувствовал себя победителем, когда соблазнял меня, чтобы добиться признания. — Джиллиан вдруг замолчала, внезапно осознав, как далеко он зашел, добиваясь от нее правды. — Когда простой соблазн не сработал, вернее сказать, не сработал так быстро, как тебе бы хотелось, ты решил меня напугать. Ведь тормоза были в порядке, разве не так? Это был хитрый план, к которому ты прибегнул, чтобы заставить меня доверить тебе мою жизнь, мое сердце, а потом затащить в постель.
Она посмотрела в по-зимнему серые глаза. Сейчас они были ледяными, непроницаемыми, и по их взгляду ничего нельзя было прочитать. Ее взгляд не мог оторваться от их ледяной поверхности, и она старалась не вспоминать, какими голубыми они были вчера вечером, какими нежными и какими любящими. Ее воспоминания невольно обратились к ночи любви, но эти воспоминания только еще сильнее разожгли ее ненависть.
— Сколько секунд прошло после того, как мы закончили заниматься любовью и ты попросил меня рассказать тебе, что произошло в тот вечер?
— Совсем мало, Джиллиан. — Холодный и насмешливый голос принадлежал другому Чейзу Карлтону — чужому и жестокому. — Столько, сколько мне понадобилось, чтобы перевести дыхание.
— Я ненавижу тебя!
— Я знаю, — произнес Чейз все так же насмешливо, все так же равнодушно, и она возненавидела себя еще больше.
«Она должна ненавидеть меня, — объяснил он своему разбитому сердцу. — Ей нужно возненавидеть меня, чтобы поскорее забыть. Не позволяй ей видеть, что я люблю ее всем сердцем, — приказал он шепоту надежды, которая не хотела умирать. — Не смей!»
Чейз слушал ее, а сердце отчаянно молило его сделать все возможное, чтобы убедить ее снова поверить в его любовь. Но Чейз старался не слушать эту мольбу, он яростно сражался со своей любовью, твердо решив ради ее же пользы убежать от нее как можно дальше, и чем скорее, тем лучше. Он не мог, не имел права просить ее побыть с ним хотя бы еще одну минуту, хотя бы еще одно мгновение, вынуждая ее смотреть на зеркальное отражение человека, который был носителем зла.
Чейз ездил в Лос-Анджелес, чтобы отомстить за убийство и узнать о себе всю правду. Вздох дремотного моря уже отомстил за смерть пятерых молодых женщин, а Чейз преуспел в поисках правды о своей семье. Он был аристократом от рождения, а не нищим ублюдком, и от него отказались лишь потому, что его родителям нужен был единственный наследник, единственный кронпринц на их троне. Его брат-близнец был человеком одаренным, но его, так же как и Чейза, терзали душевные муки. Вместе бы они составили единое целое, но по отдельности каждый из них обладал массой недостатков, и оба они были недостойны Джиллиан.
— Я ухожу.
— Почему бы не уйти мне? — возразила Джиллиан. — Клермонт принадлежал твоим родителям. Он твой по праву.
— Здесь нет ничего моего. — «Особенно того единственного сокровища, в котором я нуждаюсь, — тебя».
— Расскажи мне что-нибудь о себе, Чейз. Ты женат? Ты возвращаешься к жене и детям?
— Нет. — «Я женат — и всегда буду — только на тебе. Я возвращаюсь в одиночество. — Чейз постарался убрать любовь из своих глаз, встретившись с ее глазами, в которых смешались безумная боль и ужасная неуверенность. — Возненавидь меня, Джиллиан. Пожалуйста, возненавидь меня и тогда ты сможешь найти новую любовь, достойную тебя». Когда Чейз снова заговорил, в его голосе была такая же пустота, какая лежала у него на сердце: — Прощай, Джиллиан. На Чейзе была голубая рубашка, которую Джиллиан подарила ему, потертые джинсы, в которых его нашли туристы недалеко от Пуэрто-Валларты, ботинки его брата и золотое обручальное кольцо, купленное Джиллиан. Перед тем как навсегда покинуть Клермонт и свою мечту, Чейз снял обручальное кольцо, которое на самом деле никогда ему не принадлежало, и осторожно, бесшумно положил его на мраморный столик в холле.
Джиллиан не проводила Чейза до двери. Она осталась в гостиной, продолжая смотреть на море, и преданная Энни свернулась калачиком у ее ног. Она не видела и не слышала, как Чейз снял обручальное кольцо, но именно в этот момент ее дрожащие пальцы вынули из ушей жемчужные серьги, подаренные ей Чейзом. Как только они оказались на ее ладони, она оторвала взгляд от моря, стала внимательно их рассматривать.
Сквозь набежавшие на глаза слезы она не смогла разглядеть блеск этих чудесных жемчужин. Сейчас они казались серыми, тусклыми, без крошечных радуг, и обещания, которые они сулили, были навеки потеряны.
Джек припарковался на дороге, ведущей в Клермонт. Позвонив Стефани по мобильному телефону, он сидел в машине, пытаясь собраться с мыслями и молча горюя по жертвам, по всем жертвам Виктора Чейза Кинкейда.
Услышав шаги по гравийной дороге, Джек повернулся на их звук и увидел приближавшийся к машине силуэт еще одной жертвы Кинкейда. Он вылез из машины и, когда Чейз поравнялся с ним, проговорил:
— Я понимаю, что тебе надо было сказать Джиллиан об эгоизме серийных убийц, но ты должен знать, что сделанное твоим братом, не вызывает у меня никакой симпатии.
— Но?
— Но у него был редкостный дар, он был чувствительным и испытывал сострадание, которое казалось искренним.
— Подобно тому чувствительному и полному сострадания письму, которое он написал тебе, когда твои родители погибли? — резко спросил Чейз. — Это чувствительное письмо было написано спустя несколько недель после того, как он убил своих родителей, своих тетю и дядю и своего дедушку. — «Моих родителей, моих дядю и тетю, моего дедушку». — Ты знаешь, Джек, что я прав. Ты знаешь, что серийных убийц влечет к огню и они любят убивать при помощи огня.
Джек не смог не признать правоты горьких слов Чейза. Вполне возможно, а скорее всего так оно и было, что Виктор Чейз Кинкейд устроил пожар на озере Тахо по единственной причине: он испытывал в этом потребность. Может, он устал от опеки и ему хотелось снимать собственные фильмы?
— Мне жаль, Чейз.
— Мне тоже, Джек. Мне чертовски жаль.
— И что теперь? — спросил Джек, хотя уже знал ответ.
— А теперь я уезжаю. — Чейз поднял руку, останавливая возражения Джека. — Ей не нужны воспоминания о нем, и она не желает видеть рядом с собой копию моего брата.
— Куда ты поедешь?
— В Сан-Франциско, а затем в Пуэрто-Валларту. Моя яхта затоплена недалеко от этого города. Как только я подниму ее и починю, я уеду. Я пока не знаю куда, но я оставлю Фрэнку координаты на случай, если во мне возникнет необходимость.
— Ты хочешь сказать: на случай, если Джиллиан будет в тебе нуждаться?
— Я не нужен ей, Джек. — «Это она нужна мне. У меня даже нет уверенности, что мое сердце без нее не остановится».
И тут перед его мысленным взором возникла сцена: он стоит на палубе «Морской ведьмы», захваченный в плен воспоминаниями о Джиллиан. Кливер падает, море расступается, а дальше — тишина и покой.
— Тебя подвезти? — спросил Джек.
Помолчав, Чейз ответил:
— Да, если не трудно. Думаю, мне надо попрощаться с родителями Джиллиан.
Ей каким-то образом удалось сдержать свое нетерпение. Эдвард ушел в кабинет, чтобы начать день с многочисленных деловых звонков, а она сидела в светлой кухне, уставившись на телефон, необъяснимо взволнованная. Ей хотелось знать, что у Чейза и Джиллиан все хорошо, но звонить было рано, да и навязчивой ей не хотелось быть. Поэтому она смотрела на телефон в надежде, что они позвонят ей сами.
Она дождалась звонка, но ей потребовалось время, чтобы узнать безжизненный голос Джиллиан, и, узнав от нее ужасную правду, она сразу поняла, что им с Эдвардом надо как можно скорее ехать в Клермонт, чтобы быть рядом с их дочерью.
Но сначала Клаудии надо было осознать ту новость, которую она услышала. Взволнованная, она направилась в гостиную и долго смотрела в окно на величественную картину занимающегося дня.
День обещал быть чудесным, почти таким же, как тот далекий день в ноябре, когда родились ее сыновья: одаренный светлый сын, ставший убийцей, и второй, который провел свое детство в сиротском приюте на юге Франции.
И хотя страдающее сердце Клаудии надеялось, что его детство было счастливым, она отлично понимала, что этого просто не может быть. Она видела отчаяние в его серых глазах — отчаяние, которое ей было хорошо знакомо: мучительное наследие одиночества и жизни без любви, недоумение по поводу того, почему его бросили.
Клаудиа никому не желала такого детства, какое было у нее, но именно такое детство досталось Чейзу Карлтону, и вот сейчас он уезжает, возможно, навсегда, так и не узнав правды, которая, как ей хотелось надеяться, могла бы ему помочь.
Она поклялась своему сердцу, что найдет его. Она найдет его и все расскажет.
Но Клаудии не надо было искать своего брошенного сына… потому что, пока она смотрела на солнце, поднимающееся над морем, он неожиданно появился на дороге, ведущей к дому.
Слишком рано: ее сердце еще не было готово к признанию, в котором он так нуждался.
Но внутренний голос скомандовал: «Ты должна! Он твой сын. Ты обязана сказать ему правду».
Входная дверь открылась прежде, чем Чейз позвонил. В светло-голубых глазах, которые встретили его взгляд, не было удивления, а только страх, словно они знали, что перед ними призрак.
Чейз уже однажды видел такой взгляд на лице Джиллиан — взгляд убийцы, которая встретилась с призраком своей жертвы, — а сейчас на него так смотрела Клаудиа, и ее слова, сказанные с явным ужасом, только подтвердили его подозрение:
— Он сказал мне, что ты умер.
Чейз решил, что он только что услышал признание убийцы. Он решил, что любящая мачеха Джиллиан сказала сейчас ему, что была так рассержена на своего зятя за его жестокое отношение к Джиллиан, что наняла убийцу, от руки которого он погиб в ту туманную ночь.
Чейзу Карлтону не хотелось слышать этого признания. Ни сейчас. Никогда. Виктору Чейзу Кинкейду следовало умереть.
— Пожалуйста, больше ничего не говорите, Клаудиа. Если вы кого-то наняли, чтобы убить Чейза Кинкейда, я не хочу об этом знать. Он мертв. Ему надо было умереть. Он убийца. Я его близнец…
— Я знаю, кто ты, — прервала его Клаудиа. — Джиллиан сказала мне. Я никого не нанимала, чтобы убить твоего брата, Чейз.
— Тогда я не понимаю. Ведь вы думали, что я мертв. — Чейз увидел в ее глазах такую боль, что сразу замолчал, надеясь, что когда-нибудь сам отгадает эту загадку, чтобы пощадить ее, поскольку объяснение давалось ей с большим трудом. Остановившись на этом решении, он осторожно спросил: — Вы знали, что у Чейза Кинкейда был брат-близнец? Он говорил вам об этом?
— Нет. Я абсолютно уверена, что он ничего не знал о тебе. — Клаудиа перевела дыхание. — Человек, который сказал мне, что ты умер, — Виктор Кинкейд.
— Мой отец сказал вам об этом? Когда? Почему?
Клаудиа храбро встретила взгляд серых глаз, наполненных сейчас собственными призраками, мучительными воспоминаниями о былом и собирающимися грозовыми тучами в преддверии правды, которую ему предстояло узнать.
— Он сказал мне об этом тридцать четыре года назад, одиннадцатого ноября, перед рассветом, на вилле Кап-Ферра.
— Вы там были? Вы были в Кап-Ферра, когда я родился?
— Я там была, — ответила Клаудиа, сделав глубокий вдох, — ей не хватало не только мужества, но и воздуха, но этот вдох принес ей только боль.
Она знала, была уверена в том, что одинокое детство Чейза было наполнено фантазиями о его родителях, о том, что они любят его и когда-нибудь обязательно найдут. Клаудии были хорошо известны эти фантазии. Очень долгое время она сама жила ими. Ее сын наверняка перенес ужасы своего детства с такой надеждой, несмотря ни на что оставаясь в приюте, боясь убежать, так как он верил, что не сегодня-завтра наступит день, когда его родители приедут, чтобы его спасти. Но в конце концов он был вынужден отвергнуть эту мечту, так же как когда-то отвергли его.
Но сейчас Чейз приготовился узнать правду о своих родителях, и среди боли и страха Клаудиа видела в его глазах проблеск надежды, уверенности, что его все-таки любили.
Клаудиа уже сказала Чейзу, что именно его отец солгал ей, сказав, что он умер. Но она видела, что в нем все еще теплилась древняя как мир надежда маленького мальчика, что ложь его отца все-таки оправдывалась любовью. Клаудиа знала, почему Виктор Кинкейд ей солгал. Она поняла это сейчас с болезненной ясностью. Причина была оправданна, но о любви тут не было и речи.
— Я была там, Чейз, — ответила она наконец. — Я именно та, кто дал жизнь двум близнецам-сыновьям. Я твоя…
Дальше продолжать она не могла. Она не могла выговорить слово «мать». Она знала, что оно означает для сироты, как наполняет его надеждой, любовью и счастьем.
Чейз тоже не мог говорить. Его сердце только отчаянно кричало: «Почему?»
— Почему? — спросил он Клаудию.
Почему? Клаудиа поняла мучительную подоплеку вопроса ее сына. Почему это была она, а не Рейчел Кинкейд? Почему Виктор Кинкейд сказал ей, что он умер? И почему, почему, почему его бросили?
Клаудиа правдиво отвечала на его вопросы. Она начала с того, кем она тогда была: тоже сирота, молодая девушка, которая не верила, что в ее жизни когда-нибудь будет любовь, и потому решила отдать самое дорогое, что она имела, — своего ребенка, — надеясь, что новые родители полюбят его и он никогда не почувствует себя сиротой.
— Я была молода, Чейз, и очень наивна. Я полагала, что подарить ребенка Рейчел и Виктору Кинкейдам — это дело хорошее, правильное, лучшее из всего, что может случиться в моей жизни. Они заплатили мне… но я сделала это не ради денег. Я бы сделала это просто так.
Ее голубые глаза были сейчас такими же серыми, как и у него, и она говорила с ним не как мать с сыном — родства здесь не существовало, — а как сирота с сиротой. Чейз Карлтон выслушал Клаудию Грин… и все понял. Потому что они были так похожи. Они оба вышли из приютов, где их никто не любил и где они были одиноки, и каждый из них пытался заполнить пустоту в душе, отдавая другим свою доброту.
Клаудиа с возрастом не утратила вкус к жизни и отдавала себя тем, кто в ней нуждался: раненым солдатам во Вьетнаме, Эдварду и Джиллиан, детям, которых спасли ее талантливые руки. Чейз тоже отдавал себя, совершая путешествия в умы убийц, подвергая себя этой пытке ценою собственного здоровья, потому что он был тем, кем был, и все, что имел, — это единственный дар, которым он обладал.
Встретившись с ней взглядом, Чейз сразу оценил ее, и прежде всего ее сердце, умеющее дарить.
— Если бы вы знали обо мне… — начал он осторожно.
— Я бы никогда тебя не бросила, — быстро ответила она. — Должно быть, Виктор знал об этом, поэтому и решил сказать мне, что ты умер.
— Но почему? Брэд говорил, что Брэдфорд Чейз потребовал от дочерей подарить ему внуков, но он не ставил условия, что у каждой должен быть лишь один ребенок.
— Тогда я ничего не знала о Брэдфорде Чейзе. Я только знала, как сильно Рейчел и Виктор хотели иметь ребенка. И только услышав горький упрек Брэда его деду, когда тот ультимативно заявил о своем желании иметь внуков, я поняла необходимость секретности, по которой мы провели все эти месяцы на юге Франции. Но мне даже в голову не могло прийти, что ты выжил. — Она сокрушенно покачала головой. — Может, я просто не допускала этой мысли, Чейз. Может, я боялась.
— У вас не было причин верить, что я выжил, — ласково произнес Чейз, почувствовав потребность ее утешить.
— Не было, — согласилась Клаудиа. — Во всяком случае, в то время.
— А сейчас? Вы знаете, почему они не захотели иметь нас обоих?
— Думаю, что знаю. Рейчел была очень хрупкой и очень болезненной. У нее было несколько выкидышей, и перед тем, как мы познакомились, врачи сказали ей, что новая беременность может ее убить. Думаю, Виктор решил, что никто не поверит, если Рейчел родит близнецов.
— И поэтому он решил бросить меня, — с горечью заключил Чейз и снова ощутил горячее желание ее утешить. У него не было желания ее наказывать. В этом не было ее вины. Она ничего не знала. А если бы знала, она бы его не бросила. Она была молода и считала, что недостойна любви, но она бы попыталась стать ему хорошей матерью.
Она была бы чудесной матерью. Она стала чудесной матерью женщине, которую он любил.
Чейз видел, как сильно Клаудии хотелось ему помочь, и на какое-то мгновение он позволил себе пофантазировать: он попал в аварию, его лицо изуродовано, кости переломаны, кожа разорвана в клочья, и вот он обратился с просьбой к своей матери, талантливому пластическому хирургу, создать ему новое лицо, совершенно изменив его, чтобы Джиллиан, глядя на него, больше не видела в нем зеркального отражения зла.
Чейзу так хотелось, чтобы его лицо было изуродовано, но вдруг он вспомнил, что Джиллиан рассказывала о пластической хирургии. Она говорила, что глаза не меняются. И руки не меняются, и сердце.
Чейз Карлтон никогда не поделится своими глазами, своими руками и своим сердцем с убийцами.
Клаудиа хотела помочь, но в данном случае оказалась бессильна. Ее щедрая душа не могла изменить правду.
Чейзу следовало бы заверить Клаудию, что гены зла, которые привели к тому, что его близнец стал убийцей, почти наверняка унаследованы им от Виктора, а не от нее. Виктор Кинкейд уже доказал, насколько он жесток, так же как она доказала свою щедрость. Она не должна винить себя за монстра, которого родила.
Чейзу следовало бы также сказать ей, что унаследованное от нее было самым лучшим из всего, что он мог получить: яркая голубизна в глазах, похожая на ее голубизну, когда он бывал счастлив… и нежность сердца, которое умело любить.
Но Чейз не мог сказать ничего. Слова, которые он хотел произнести, были слишком эмоциональными, и он уже погружался в боль, отчаянно желая поскорее оставить этот дом, чтобы подумать о близнеце, ставшем убийцей… об отце, безжалостно бросившем второго сына… о женщине, которая могла бы стать для него чудесной матерью… но больше всего — о женщине, которую он любил и потерял.
Ему было необходимо уйти прямо сейчас ради себя самого и ради Клаудии. Она, как и Джиллиан, заслуживала того, чтобы никогда больше его не видеть, никогда снова не смотреть в зеркальное отражение жестокости, предательства и зла.
Чейз не мог высказать все то, что он должен был сказать своей матери, но, перед тем как уйти, ему удалось выдавить из себя самые важные слова:
— Спасибо вам за то, что вы любите Джиллиан.
Чейз вышел из дома, вспомнив, как всего пару часов назад Джиллиан радостно согласилась провести этот день под теплым летним солнцем в саду, наполненном ароматом роз, слушая любовные серенады и давая возможность отдохнуть своему измученному телу.
Но сейчас в душе Чейза не было музыки, его сердце болело и кричало от этой боли, и он знал, что эти крики станут еще отчаяннее, по мере того как он будет отдаляться от нее.
Чейз начал свое путешествие в Сан-Франциско без цента в кармане, но это не имело для него значения: он мог идти пешком или ехать на попутных машинах. Спешить было некуда. Чейзу Карлтону не надо было спешить, чтобы достичь своей цели, потому что сейчас его единственной в жизни целью было как можно дальше убежать от любви, от счастья, от рая.
— Клаудиа.
Голос принадлежал Эдварду, но он был глухим и безжизненным, и еще до того как Клаудиа посмотрела на него, она уже знала, что он слышал ее разговор с Чейзом. Сейчас он знал все, всю правду… и всю ложь.
— Эдвард, — прошептала она, встретив его сердитый взгляд, который ясно сказал ей, что все годы их любви забыты, что в действительности их никогда и не было, поскольку в их основе были призрачные иллюзии, а не солидный фундамент, построенный на честности и доверии. — Эдвард, пожалуйста…
— Почему, Клаудиа? Почему ты ничего мне не рассказала?
— Потому что я боялась тебя потерять.
— Потому что ты знала, что я могу спросить тебя о мотивах, которыми ты руководствовалась, выходя за меня замуж?
— Какими мотивами?
— Чтобы жить в Лос-Анджелесе рядом с твоим сыном и постараться свести его с моей дочерью.
«Она и моя дочь тоже!» — хотела сказать Клаудиа, но промолчала.
— Нет, Эдвард, как ты можешь так думать?
— А как мне еще думать?
— Ты знаешь, что я не имею никакого отношения к знакомству Джиллиан с Чейзом. Ты это прекрасно знаешь.
— Я ничего не знаю, Клаудиа, — хмуро проговорил Эдвард. — Но зато я знаю, что весь наш брак построен на лжи.
— Я не могла рассказать тебе, неужели ты этого не понимаешь?
— Я понимаю одно: женщина, которая говорила о любви, на самом деле меня не любила.
— Эдвард, нет! Я ничего не рассказала тебе, потому что слишком сильно тебя любила. Пожалуйста, пойми меня. Пожалуйста, поверь мне.
Когда Эдвард слушал напряженный разговор Клаудии с сыном, его потрясенное сердце кричало: «Ты могла рассказать мне все, Клаудиа! Ты могла мне довериться! Почему ты этого не сделала?»
Но она ничего не рассказала ему, она не знала, что может ему довериться, и вот сейчас она говорит, что причиной ее недоверия была слишком большая любовь к нему. Ее полные муки глаза потускнели, и причиной этого стало его недоверие к ней.
— Объясни мне, почему ты молчала? — Голос Эдварда стал теплее, в нем звучала надежда.
— Я боялась, что, узнав о моем поступке, ты больше не захочешь меня. Ведь ты ко мне испытывал только благодарность за то, что я сделала для Джиллиан.
— Благодарность?
Клаудиа тут же поспешила его заверить:
— Этого для меня было вполне достаточно, Эдвард, более чем достаточно.
— Ты и правда считаешь, что я сделал тебе предложение только из благодарности за заботу о моей дочери? — недоверчиво спросил Эдвард. Увидев в ее голубых глазах подтверждение своим словам, он почувствовал, как вспыхнула в нем надежда — и негодование. Неужели он опять не смог найти нужных слов, чтобы сказать ей о своей любви? — Я женился на тебе, потому что полюбил тебя, Клаудиа. Я люблю тебя, ты мне нужна, и я не представляю своей жизни без тебя.
— Эдвард…
— Я люблю тебя, Клаудиа, ты мне нужна, и я не представляю своей жизни без тебя, — четко повторил он.
Сердце Клаудии потянулось к нему, но оно сжалось от, боли, когда она подумала о тайне, разделяющей их. Сейчас Эдвард знает ее тайну. Но что, если он знает не все? Что, если он слышал только часть ее разговора с Чейзом?
— Один из моих сыновей убийца, Эдвард, — решительно сказала она. — А второй мой сын в детстве испытал такое, что не должен испытывать ни один ребенок.
— Я знаю. — Эдвард нежно погладил ее по щеке. — Позволь мне помочь тебе, Клаудиа. Я хочу, чтобы ты нуждалась во мне так же сильно, как я всегда нуждался в тебе. Согласна? Пожалуйста.
— Да. — Она прижалась к нему, почувствовав, как рушится разъединявшая их стена. Его объятия давали ей убежище, вселяли силы и мужество. Но эти объятия длились недолго. Отстранившись, она посмотрела в любящие глаза и взволнованно произнесла: — Мы сейчас нужны Джиллиан, Эдвард. Наша дочь нуждается в нас.
Статья о душителе гитарной струной появилась на первой странице очередного выпуска газеты «Лос-Анджелес таймс» с продолжением на двух следующих страницах. В «Сан-Франциско кроникл» опубликовали сокращенный вариант этой истории. Чейз прочитал оба варианта в тиши своего номера в мотеле. Он приехал в Сан-Франциско накануне вечером, объяснив в службе безопасности Морского яхт-клуба, что нашел другой причал для своей «Морской ведьмы», забрал машину и уехал.
В этих статьях он нашел ответы на многие мучившие его вопросы. То, что Клаудиа раскрыла правду о двух близнецах, было несомненным. Чейз догадался, что она рассказала своей семье правду, но версия, которая появилась в прессе, была несколько изменена, предположительно Брэдом, чтобы не бросать пятно на семью. Газеты писали, что Виктор Чейз Кинкейд был приемным сыном Рейчел и Виктора Кинкейдов. Настоящие родители могущественного киномагната никому не известны. Такая версия уберегала Клаудию от позора и в то же время помогала Брэду отмежеваться от кровного родства с серийным убийцей.
«Я любил Чейза как брата, — цитировала газета слова Брэда. — Конечно, я не оправдываю то, что он сделал, — это просто непростительно, — но я любил его так же, как и мой дедушка». А это значит, говорилось в статье, что Виктор Чейз Кинкейд не имел законного права на студию, и ее половина, унаследованная Джиллиан Кинкейд после смерти мужа, теперь принадлежит ей. Брэд выражал надежду, что когда-нибудь Джиллиан полностью посвятит себя студии, а пока она будет продолжать учительствовать и залечивать глубокие раны после, по выражению Брэда, «невыразимой трагедии».
Чтобы хоть частично залечить раны, Джиллиан и Брэд встретятся с семьями жертв душителя гитарной струной. Встречи будут проходить без свидетелей, но общественность должна знать, что все доходы от проката «Путешествий сердца», который обещает стать лучшим блокбастером года, пойдут в фонд жертв этого дикого преступления.
В обеих газетах мало говорилось о Чейзе Карлтоне, однако существовало подозрение, что он знал о своем брате-убийце, но не хотел выносить сор из избы. История, рассказанная прессе, была шедевром публичных признаний. Брэд был мастером своего дела, и Чейз полностью был с ним согласен. Неожиданный поворот событий, который Брэд внес во всю эту историю, позволял Джиллиан быстро залечить душевные раны и вернуться к нормальной жизни. Брэд, как всегда, защищал Джиллиан и даже попытался приписать убийце, который, как оказалось, не был его кузеном, раскаяние за его преступления, предположив, что смерть Виктора на «Морской богине» не несчастный случай, а самоубийство.
Брэд всегда защищал Джиллиан, и Чейз, заставив себя посмотреть правде в глаза, вынужден был признать, что Брэд был прав, настаивая, чтобы Джиллиан развелась с его братом. И кроме всего прочего, Чейз не мог отделаться от мысли, что теперь Брэд и Джиллиан будут вместе.
Брэд, в генах которого не было зла.
Брэд, который был главным героем пьесы.
Брэд, который больше всех заслуживал Джиллиан.
Чейз полагал, что вся правда была открыта и что все путешествия его сердца закончились. Во второй половине июля, после воскрешения «Морской ведьмы», он отправился в плавание, полагая, что единственным путешествием в его жизни будет одиночное плавание вокруг света.
Чейз не сомневался, что на этот раз он совершит кругосветное путешествие. Темный дар зла, который всегда посылал ему команду вернуться, сейчас молчал, чувство вины за страшные убийства, совершенные его братом-близнецом, перестали мучить Чейза после того, как он расстался с Джиллиан.
На протяжении нескольких недель Чейз игнорировал невидимую силу, умолявшую его вернуться. Это сердце, думал он, его разбитое одинокое сердце, отчаянно умоляет его вернуться к Джиллиан, к счастью и к любви. Чейз отмахивался от этого невидимого зова, полагая, что со временем он утихнет, но чем ближе он подплывал к южнотихоокеанским аквамариновым водам, тем мощнее эта сила звала его домой, ее зов становился все громче, приказывая ему вернуться, потому что все еще существовала смерть, требующая мщения, и убийство, которое надо было раскрыть, и убийца, которого требовалось обезвредить. С невероятным, мощным упорством, которое нельзя было больше игнорировать, невидимая сила внушала ему, что убийцей был не его близнец. С невероятной, но мощной ясностью Чейз понял, что невидимый голос, который призывает его вернуться, принадлежит призраку его брата, испытывающему мучительную боль оттого, что его так ужасно оклеветали.
Невероятно? Нет, на самом деле нет, потому что, несмотря на неопровержимые доказательства, были улики, которые указывали на то, что Виктор Кинкейд не был серийным убийцей. Правда, он с самоуверенной, а возможно, с беззаботной жестокостью разрушил надежды любящего сердца Джиллиан. Это уже само по себе было непростительным преступлением.
Но это не делало его душителем гитарной струной.
Чейз Карлтон знал серийных убийц. Они не были добры к животным. Серийный убийца не стал бы спасать брошенного голодного щенка, а главное — это невинное существо никогда бы не прониклось к нему беззаветной и преданной любовью.
А смерть во время пожара Виктора и Рейчел Кинкейд? Возможно, это просто трагический несчастный случай, а не начало будущего необъяснимого зла?
А смерть светлого брата? Тоже несчастный случай или, как предположил Брэд, самоубийство? Может быть, его брат, получив удар по голове, упал на палубу «Морской богини» и потерял сознание, а придя в себя, принял решение закончить свою жизнь в ласковой пучине моря? Но если Виктор Чейз Кинкейд выбрал смерть, то скорее всего из-за того, что он довел Джиллиан до такого состояния, когда ей захотелось от него уйти, но отнюдь не из-за угрызений совести за убийства пятерых женщин. Серийные убийцы не испытывают угрызений совести и уж тем более не убивают себя.
Душителя гитарной струной пока не нашли. Убийца разгуливает на свободе, довольный собой, а призрак Виктора Чейза Кинкейда испытывает невероятные мучения, умоляя своего брата отомстить за все ужасы, выпавшие на его долю.
Невидимый голос посылал обещание: «Если ты восстановишь справедливость, если ты докажешь, что я не монстр, каким меня считают все, тогда ты получишь право просить женщину, которую любишь, тебя простить…»
«Морская ведьма» приплыла в залив Марина-дель-Рей седьмого октября, в пятницу, в третьем часу пополудни. Чейз умело ввел ее в бухту, пришвартовавшись рядом с «Морской богиней». Забросив канат с крюком на вторую яхту, чтобы ее не отнесло волной, Чейз перебрался на палубу «Морской богини» и прошел до того места, где несколько месяцев назад стоял его брат.
Он затаил дыхание, ожидая на этот раз почувствовать тепло, а не лед, сердечное приветствие брата, который наконец смирился со своей смертью и больше не препятствовал счастью своего близнеца, лишь умоляя его восстановить его доброе имя.
Но то, что пришло к Чейзу, было именно льдом, уже во второй раз беспощадно сковавшим его тело и угрожавшим смертью. Чейз не хотел умирать и, приложив все силы, заставлял свой руки и ноги двигаться, а заледеневшее сердце биться, но ему нужно было нечто большее, чем физическая сила и воля, чтобы победить невероятную силу зла, проникшего в его мозг.
И то, что Чейз нашел, что пришло к нему, словно Бог услышал его мольбу о пощаде, было самым мощным оружием из всех, что создал человек: в его скованное льдом сердце проникли воспоминания о любви, о любви к ней… о ее лучистых изумрудных глазах, которые однажды уже спасли его от смерти на этой палубе. Теперь Джиллиан предстояло спасти его во второй раз. Лед таял медленно, скупо, как и в первый раз, но все же таял. И когда наконец он растаял окончательно, Чейз попытался осмыслить то, что с ним случилось.
«Неужели тебе не ясно? — насмешливо нашептывал чей-то голос. — Твой брат — убийца. Отрицать очевидное неразумно, это глупая мечта глупого сердца, ты просто очень хочешь найти дорогу к сердцу Джиллиан, разве не так?»
«Нет! — Этот голос пришел из светлых глубин его существа, отчетливый, на удивление уверенный, несмотря на то что только что ему грозила смерть. — Виктор Чейз Кинкейд не душитель гитарной струной. Подчинись своему инстинкту… своему дару… своему опыту».
За время долгого возвращения в Лос-Анджелес Чейз тысячу раз повторял в уме свой план.
Доплыть до залива.
Постоять на палубе «Морской богини».
Взять напрокат машину и доехать до Белэр — нет, не в Клермонт, а в отель «Белэр».
Позвонить Джеку и договориться с ним о встрече, чтобы еще раз просмотреть дело душителя гитарной струной.
Позвонить Джиллиан.
Таков был план Чейза, и даже то, что случилось на палубе «Морской богини», не заставит его ни на шаг отступить от него. Он будет следовать ему неукоснительно, постепенно подбираясь к тому, о чем он так мечтал и чего так страшился: снова услышать ее нежный Голос.
Было почти пять часов вечера, когда он переступил порог отеля «Белэр». Забронировав номер, он позвонил в офис Джека. Ему ответили, что лейтенанта нет на месте, но ожидают, что он вернется через час. Чейз оставил свои координаты и повесил трубку.
— Привет. Я воспользовалась случаем, чтобы… — Стефани, не закончив фразы, уставилась на подругу. — Ты подстригла волосы?
— Сегодня, возвращаясь из школы.
— Потрясающе, — выдохнула Стефани, рассматривая новую прическу Джиллиан. Темно-рыжие волосы были подстрижены очень коротко: пышная блестящая шапка огня, подчеркивающая нежный овал ее лица, оттеняющая изумительные изумрудные глаза. — Очень по-взрослому, — заключила Стефани, не переставая восхищенно улыбаться.
— Мне уже давно пора повзрослеть, Стеф.
— Наши девичьи мечты ушли в прошлое. Стать взрослой еще не означает перестать мечтать о романтике.
Джиллиан ответила ей ласковой улыбкой. С романтикой покончено навсегда. Она это знала. А с мечтами? Нет, решила она, продолжая улыбаться. У нее есть одна мечта, чудесная мечта, которая зреет внутри ее.
Она не случайно подстригла сегодня волосы. Это было символом того, что она наконец почувствовала себя взрослой. Сегодня началась ее новая жизнь, и с этого момента она сделает все, чтобы ее ребенок появился на свет. Она не позволит никому убить зарождающуюся в ней жизнь, как это произошло четыре года назад… в такой же вечер… и в то же время.
— Оставляю романтику тебе, Стеф. Почему бы нам не пройти в гостиную и не поговорить о твоей свадьбе и медовом месяце?
— Опять? — удивилась Стефани.
— Опять, — кивнула Джиллиан, сверкнув глазами.
— Хорошо, — улыбнулась Стефани, следуя за Джиллиан и Энни в гостиную. Но когда они уселись на диван, Стефани, вместо того чтобы снова приступить к обсуждению предстоящей через восемь дней свадьбы, заявила: — Сначала мне надо кое-что сказать тебе, Джилл.
— Звучит слишком серьезно.
— Это именно так. Есть нечто очень важное, в чем я должна была давно тебе признаться. Просто у меня до сих пор не хватало на это мужества.
— Что же это, Стефани?
— Я должна извиниться за то, что бросила тебя.
— Бросила меня? — удивилась Джиллиан. — Когда же ты меня бросила?
— В больнице, после несчастного случая. Я пыталась поговорить с тобой, но чем больше я пыталась, тем больше заикалась. Мое заикание становилось все сильнее и, испугавшись, что я окончательно замолчу, я перестала навещать тебя за три дня до твоего отъезда в Сан-Франциско. — Стефани видела на лице подруги безмерное удивление. — Неужели ты этого не помнишь? Может, ты меня не слышала?
— Я слышала тебя, Стефани, — призналась, помолчав, Джиллиан. — Но я предпочла не отвечать тебе. Я винила себя за случившееся, за то, что попросила мать отвезти меня в ту штормовую ночь, а когда вина стала для меня слишком невыносимой, я переложила ее на твои плечи, обвиняя тебя в том, что ты сама не приехала ко мне и что твоя мать оказалась слишком эгоистичной, чтобы привезти тебя к нам. Сейчас я понимаю, что в этом не было логики, но в то время я этого не понимала. — Джиллиан уже не могла остановиться и решила признаться во всем. — Я слышала, как ты заикаешься, Стеф. Я знала, что ты пытаешься помочь мне, утешить, но мне было так больно, что хотелось сделать больно и тебе. Ты не убежала от меня. Это я тебя прогнала. Это мне надо извиняться за все эти годы, но у меня никогда не хватало мужества. Вот почему я написала «Путешествия сердца». Таким образом я принесла тебе свои извинения.
— Причина, по которой я в первый раз отказалась от этой роли заключалась в том, что я думала, тебе бы очень не хотелось, чтобы прекрасную роль получило столь неблагодарное существо, как я.
— О, Стефани, мне так жаль.
— Это я должна сожалеть.
— Нет. То, что я сделала, ужасно жестоко.
— В тебе нет ни капли жестокости, Джилл. Я поступила так из-за трусости.
— Ты не трусиха, Стеф.
— Не лучше ли нам прекратить этот разговор? — улыбнулась Стефани.
— Да. — Джиллиан улыбнулась в ответ, но затем серьезно проговорила: — Спасибо.
— Спасибо тебе. А сейчас давай сменим тему. — Стефани хотела вернуться к разговору о новой прическе Джиллиан, но, заметив нерешительность на ее лице, спросила: — В чем дело?
— Брэд просит меня выйти за него замуж.
— Брэд? Не понимаю…
— Я тоже не понимаю. Мы всегда были с ним друзьями, и он всегда меня защищал. Я понимаю, что означает это предложение: он хочет и дальше меня защищать, но при этом я всегда должна быть рядом с ним.
— Ты уже обсуждала с ним его предложение?
— На прошлой неделе, когда он сделал его в первый раз. Я была удивлена и, естественно, ему отказала. Брэд потратил целых два часа, убеждая меня, что он делает мне предложение от всего сердца и я должна над ним серьезно подумать.
— И ты подумала?
— Он будет здесь в течение часа. Сегодня вечером мы идем на премьеру в Уэствуд, но сначала он хочет получить ответ.
— И что ты ответишь?
— По-прежнему — нет.
— Из-за Чейза Карлтона, — произнесла Стефани, впервые назвав имя, которое Джиллиан отказывалась произносить в последние три недели.
«Из-за Чейза, из-за его ребенка, и, хотя мне нравится Брэд, я не люблю его, потому что я все еще люблю и всегда буду любить…» Джиллиан отогнала от себя эти мысли.
— Ты получила от него какое-нибудь известие?
— От Чейза? Нет, и не ожидаю получить. Перед его уходом я ему заявила, что он даже хуже, чем его брат.
— Ты сама в это не веришь, Джилл, и не сомневаешься, что он тоже в это не верит. Однако, как мы только что выяснили, честные признания помогают людям понять друг друга, и, я думаю, ты должна с ним поговорить. Джек будет счастлив помочь тебе его разыскать. Ведь вы любите друг друга.
— Да, я была в него влюблена. — «Гораздо сильнее влюблена в него, чем когда-то в его брата». — Но для него это было сплошное притворство. Он считал меня убийцей.
— Считал до того, как встретил тебя, а потом уже нет. Джилл, ведь я видела, как он смотрел на тебя в тот вечер за обедом… и после несчастного случая. Он любит тебя так же сильно, как и ты его.
— Я не буду пытаться его найти. — «Пока не буду, но когда-нибудь…»
— Но ты по крайней мере не выйдешь замуж за Брэда?
— Нет. — При упоминании этого имени Джиллиан с беспокойством посмотрела на часы. — Полагаю, мне уже пора вылезти из джинсов и надеть подходящее для премьеры платье. — «И для отказа от замужества. Брэд — друг. Он поймет. Возможно даже, он вздохнет с облегчением». Она посмотрела на собаку, лежавшую у ее ног, и сказала: — Мне пора увести Энни из дома.
— Из дома? Почему?
— Потому что Брэд и Энни в ужасных отношениях. Он всегда говорил, что мы ведем себя глупо по отношению к ней, и она, кажется, чувствует это, поэтому мне лучше увести ее, пока он будет здесь.
«Еще одна причина не выходить замуж за Брэда», — подумала Стефани.
— Энни до сих пор не выходит через собачью дверь? Что могло ее так напугать? Она даже предпочитает оставаться снаружи, лишь бы не входить в эту дверь.
Посмотрев на собаку, которая встрепенулась при звуке своего имени, Джиллиан проговорила:
— Она останется на улице, но будет жалобно выть. Будешь, Энни? Да, будет.
— У меня идея! — заявила Стефани. — Почему бы мне не прогуляться с моей любимой собакой по пляжу?
— Правда? Ты этого хочешь?
— Очень хочу. Я приведу ее домой после того, как вы с Брэдом отправитесь в театр. Оставь мне ключ, и я ее впущу.
— Тебе не нужен ключ. Я оставлю дверь кухни открытой. Может, мне удастся отказаться от театра. Если он согласится пойти один, то, когда вы с Энни вернетесь, я буду здесь.
— И если ты захочешь, мы можем вместе пообедать.
У Джиллиан вдруг появилась надежда, что Брэд не обидится, если она останется дома. Это была не просто надежда, а уверенность: если она останется дома со своей лучшей подругой — и будущей крестной матерью своего ребенка — в этот роковой для нее день, когда стрелки часов начнут приближаться к семи, то стрелки минуют этот час без всяких кошмаров, трагедий и потерь.
— Это было бы чудесно, Стеф.
— Не так уж это и чудесно, Джилл. Я собираюсь вернуться к разговору о Чейзе Кинкейде. И как бы ты ни злилась, тебе не увести меня от этой темы. Я никогда больше тебя не брошу, Джиллиан. Никогда, что бы ни случилось.
— Боже мой, что ты сделала со своими волосами?
Джиллиан нахмурилась, услышав недовольство в его голосе.
— Тебе не нравится?
Брэд улыбнулся легкой ободряющей улыбкой.
— Я просто удивлен, только и всего. Конечно, это стильно, и ты выглядишь очень красивой. — В его глазах засветилась нежность, но они тут же стали серьезными, когда его взгляд упал на ее уши. Раньше они всегда были закрыты длинными роскошными волосами. Но сейчас они были выставлены напоказ и казались голыми. — Ты должна снова носить серьги.
— Да, — кивнула Джиллиан и нахмурилась. Она не носила серьги со дня отъезда Чейза Карлтона, с того самого дня, когда она сняла подаренные им жемчужины. — Я знаю.
— Ты должна выкинуть все серьги, которые он — они оба — дарили тебе, и позволь мне всю мою оставшуюся жизнь покупать тебе новые, начиная с тех, которые подойдут к твоему обручальному кольцу, придуманному мною.
— Брэд…
— Как я понимаю, твой ответ все еще «нет»? Хорошо, Джиллиан. Я все понимаю. Еще слишком рано. Я выжду некоторое время, прежде чем снова начать этот разговор.
— Дело не во времени, Брэд. Просто было бы несправедливо давать тебе надежду. Я очень хорошо к тебе отношусь…
— Ты любишь меня.
— Да, конечно. Ты мой самый лучший друг. Ты всегда был рядом со мной, защищал меня, зализывал мои раны, заставлял меня смеяться, успокаивал, когда я плакала.
— Я хочу быть рядом с тобой всегда, но не только как друг, Джиллиан. Я хочу быть рядом с тобой в качестве мужа и любовника. — Темные глаза Брэда откровенно ласкали ее. — Ты находишь меня непривлекательным?
— Конечно, нет! Ты же знаешь, что выглядишь потрясающе. Ты можешь иметь любую женщину, какую захочешь.
— Это обещание? Потому что женщина, которую я хочу, — это ты.
Что-то — интуиция? — заставило Джиллиан отойти от него. В воздухе, окружавшем их, появилась угроза, и Джиллиан сразу почувствовала ее.
«Это глупо, — уговаривала она себя. — Брэд мой близкий друг, старший брат, которого у меня никогда не было».
И вдруг зазвонил телефон. Она быстро направилась к нему, испытав облегчение от этого внезапного вторжения — облегчение, дающее ей возможность увеличить расстояние между собой и Брэдом.
— Алло?
— Джиллиан, это Чейз.
— Чейз?
Прождав двадцать бесконечных минут звонка Джека, всей душой желая услышать его голос, чтобы потом, как он запланировал, позвонить в другое место, Чейз наконец не выдержал, и его палец сам собой набрал номер телефона в Клермонте.
«Мое желание меня убьет, — думал Чейз, набирая номер, — потому что та жизнь, которая еще теплится в моем сердце, угаснет, как только я услышу в ее голосе ненависть и отчуждение».
Чейз подготовил свое сердце к ненависти, к смерти, но вот она произнесла его имя, и в ее голосе не было зла.
— Привет, — поздоровался он, и в этом коротком слове звучали радость и удивление, как и тогда, когда они впервые занимались любовью.
— Привет, — откликнулась она с такой же радостью, как и перед их первой ночью любви. Но когда Джиллиан снова заговорила, ее голос был ровным: — Как ты?
«Что случилось? Неужели она все еще меня ненавидит? Или здесь что-то другое». Наконец он догадался:
— Ты не одна?
— Да, — подтвердила Джиллиан, посмотрев на Брэда. Его глаза были сейчас черными и очень злыми. — Ты где?
— В отеле «Белэр». Я думаю, что мой брат не был убийцей. Я знаю, что это звучит невероятно, но я действительно так считаю. Я также надеюсь, что ты позволишь мне походить по дому. Это могло бы мне помочь.
— Конечно. — Брэд с хмурым видом подошел к ней вплотную. — Могу я перезвонить тебе позже, Чейз?
— Я буду у себя в номере. — «Ждать твоего звонка, любить и надеяться, надеяться…»
— Хорошо. — Джиллиан, нахмурившись, посмотрела на Брэда. — Я скоро перезвоню. До свидания.
Изумрудные глаза Джиллиан вспыхнули гневом, когда она, положив трубку, повернулась к Брэду.
— Ты ведешь себя грубо, — заметила она.
— Это из-за него ты не хочешь выходить за меня замуж?
«Да, из-за него». Джиллиан очень рассердилась, но что-то не позволило ей высказать свои мысли вслух — она боялась его провоцировать. Натянуто улыбнувшись, она правдиво ответила:
— Я ни разу не говорила с ним с того дня, как он уехал в июле.
— Где он? Какого черта ему надо сейчас?
— Он в отеле «Белэр». — В улыбке Джиллиан сквозила надежда, когда она сказала человеку, который был Чейзу Кинкейду «как брат»: — Кстати, Брэд, он считает, что душитель гитарной струной совсем другой человек.
— Правда? — очень спокойно спросил Брэд. — Он, случайно, не сказал, кто именно?
Джек позвонил в отель «Белэр» через несколько минут после того, как Чейз повесил трубку.
Чейз сразу перешел к делу:
— Он был моим братом, поэтому вполне естественно, что я хочу восстановить его честное имя. Но, Джек, мой инстинкт подсказывает: душитель все еще на свободе.
— Ты связывался с ним?
— Нет, — признался Чейз. — Но с мая не было ни одного убийства, так ведь? В прошлом моя связь с убийцей возникала через отпечатки ума, если они оставались на месте преступления, или я связывался непосредственно с убийцей, когда он преследовал свою жертву. Мне хотелось бы побывать на местах преступлений, Джек, и я также хотел бы полистать все материалы, имеющиеся в твоих файлах.
— Ты хочешь сказать, что все, что мы нашли в «феррари» и в его кабинете, было кем-то подброшено?
Чейз нахмурился: он пока не делал выводов. Он действовал инстинктивно.
— Пожалуй, моим ответом было бы «да».
— Тебе известно, что он был моим другом, и мне очень не хочется его подозревать. Я покажу тебе все наши файлы, и мы побываем на всех местах преступлений, но… люди не приписывают тебе преступлений брата, хотя считают, что это заложено у вас в генах. Так может считать и Джиллиан.
— Не знаю, Джек. По-моему, это уж слишком… — Чейз замолчал, похолодев. — О Господи!
— Чейз?
Лед снова сковал его, но на этот раз он не пытался его убить, он над ним насмехался, манил, посылая угрожающие импульсы зла, настойчивые и смертельно опасные.
— Он в Клермонте.
— Кто — он?
— Убийца… душитель. Я должен туда ехать.
— Подожди, — остановил его Джек, стараясь подавить в себе охватившую его панику: Стефани собиралась навестить Джиллиан, чтобы попросить у нее прощения. — Я немедленно пошлю туда патрульные машины и отряд быстрого реагирования.
— Нет. Если он услышит вой сирен, если он почувствует, что дом окружен… — «Он убьет ее». Чейз не мог произнести эти слова вслух, да ему и не надо было их говорить лейтенанту по раскрытию убийств. Он отправится туда немедленно, чтобы быть рядом с Джиллиан, но ему нужно было, чтобы Джек правильно его понял. — Послушай меня, Джек. Никаких сирен, никакого штурма. Я говорю серьезно.
— Хорошо. Что еще?
— Я сейчас еду в Клермонт. Он ждет меня там. Он хочет меня. — Осознание этого факта успокоило Джека. Убийца хочет, чтобы Чейз явился к нему, а это означает, что Джиллиан в данный момент в безопасности — до тех пор, пока убийца не потеряет терпение. — Я просто поговорю с ним, попутно придумав способ, как его обезвредить.
Неожиданно из потаенных уголков памяти всплыли воспоминания. Те же самые слова Чейз говорил в Денвере, убеждая полицию позволить ему встретиться с убийцей, зная, что тот и сам желает познакомиться с человеком, проникшим в его сознание и сопровождавшим его на пути к смерти. Все остальное так и осталось в тени: что убийца сказал ему на карнизе здания, что он сказал убийце, сумел ли он подчинить его своей воле — этого Чейз вспомнить не мог. По словам свидетелей, они боролись, безоружный Чейз против убийцы, вооруженного охотничьим ножом. Потом они свалились с карниза. Для убийцы это закончилось летальным исходом, а Чейзу невероятно повезло, и он остался жив.
Все это было предначертано ему судьбой. Чейз Карлтон выжил той осенью, чтобы оказаться сейчас здесь, чтобы проникнуть в ум убийцы и вступить в единоборство с человеком, чья страсть к убийству была сейчас сфокусирована на женщине, которую Чейз любил.
Для Чейза не имело значения, выживет ли он в этой смертельной схватке. Главное, чтобы Джиллиан была жива и невредима, а душитель — мертв.
— Обещаю, что мы не издадим ни звука, когда будем окружать дом, — пообещал Джек. — И, Чейз, когда он впустит тебя внутрь, постарайся оставить дверь открытой.
— Ты не возражаешь, если я не пойду на премьеру, Брэд? — осторожно спросила Джиллиан, нарушив томительную тишину, установившуюся после ее сообщения, что Чейз Карлтон вернулся, чтобы восстановить безупречное имя своего брата. — У меня была тяжелая неделя, и мне бы хотелось сегодня отдохнуть. Ко мне пришла Стефани — она повела Энни на прогулку, — и мы хотели вместе пообедать, после того как она вернется сюда. Ты не возражаешь?
— Конечно, нет.
Брэд развернулся и направился к входной двери. Джиллиан последовала за ним. Она обнимет его на прощание и попросит прощения за то, что не пойдет с ним на премьеру, и пообещает, что в следующий раз, когда они снова увидятся, она обязательно составит ему компанию, куда бы он ее ни пригласил.
Но Брэд и не подумал подходить к входной двери. Миновав мраморный холл, он не спеша двинулся по коридору к кабинету Чейза Кинкейда.
— Брэд?
— Мне надо кое-что там взять, — бросил он через плечо. — Ты не возражаешь?
— Нет, конечно.
Успокоенная, Джиллиан последовала за ним на случай, если он не сможет сразу найти то, что намеревался забрать.
— Я ищу свитер, — объяснил Брэд, когда они вошли в кабинет. — Тот, который ты связала для Чейза, когда он выиграл Американский кубок.
— Он должен быть здесь, в стенном шкафу, если только Чейз не оставил его на «Морской богине».
Свитер, как выяснилось, действительно висел в шкафу. У него были карманы и застежка-молния. Брэд сразу нашел его, словно точно знал, где он находится, но вместо того чтобы снять его с вешалки, он вынул что-то из кармана.
Что-то черное, блестящее, ужасное.
— Брэд?
— Ты разве не знала, что он купил «пушку»?
— Нет… Когда?
— За пару дней до того, как он погиб. — Пистолет лежал у Брэда на ладони и, разговаривая, он обращался скорее к нему, чем к Джиллиан: — Наверное, он приобрел его на случай столкновения с полицией, потому что, как ни умен он был, мог наступить день, когда все откроется.
— Но Чейз Карлтон считает, что он вовсе не убийца.
— Что? — спросил Брэд, посмотрев на нее. — Похоже, об этом я забыл, — добавил он с улыбкой.
Он продолжал улыбаться, но когда улыбка добралась до его черных глаз, Джиллиан увидела в них выражение, которого никогда не видела раньше.
В черных глазах Брэда была смерть.
Джиллиан очень хотелось, чтобы он ушел. Немедленно. Она испугалась за своего ребенка. Он должен жить.
— Ты можешь взять пистолет, Брэд. Он мне не нужен.
— Спасибо.
Брэд отошел от шкафа, но направился не к двери, а к антикварному столику.
— Когда должна вернуться Стефани? — спросил он.
Премьера в Уэствуде начиналась в четверть восьмого, а это значило, что Брэд должен уехать из Клермонта самое позднее без четверти семь. Именно это время Джиллиан назвала Стефани, чтобы Энни не встретилась с Брэдом, но сейчас, когда она так испугалась и хотела, чтобы он поскорее ушел, она ответила:
— В любой момент.
Брэд хмуро кивнул и открыл ящик стола.
— Брэд, что ты делаешь? — удивилась Джиллиан, чувствуя, как дрожит ее голос. Ей надо бы рассердиться, а не пугаться; рассердиться на то, что он затеял какую-то игру, на то, что он залез в ящик, где Чейз держал гитарные струны и где была найдена золотая сережка. — Брэд?
— А ты еще не догадалась? — Голос Брэда был вкрадчивым — и угрожающим. Он смотрел в ящик стола, о чем-то размышляя. Наконец он произнес: — Давай-ка подумаем: если Стефани присоединится к нам, то нам понадобится их в два раза больше — шесть, а не три. — Вынув из ящика нераспечатанный пакет гитарных струн, он сунул их в карман своего безупречно сшитого фрака, затем повернулся к Джиллиан: — Разве не так?
Джиллиан увидела признаки безумия на его лице, зловещую улыбку, глаза, в которых была смерть. Она ринулась вон из кабинета. Но Брэд знал, что она так поступит, он даже хотел, чтобы она убегала от него, и, в три прыжка догнав ее, схватил за руку и притянул к себе.
— Теперь ты догадалась, правда? — зловеще прошептал он.
— Нет, Брэд, я ни о чем не догадываюсь, — соврала Джиллиан. Конечно, она давно уже все поняла. — Расскажи мне.
— С удовольствием. У нас масса времени. Даже если придет Стефани, нам все равно придется ждать твоего любовника.
Джиллиан побледнела, представив себе, что Чейз падает от пули, выпущенной Брэдом. Она попросила его поговорить с ней, чтобы выиграть время, но, поняв, что этим только подвергает опасности людей, которых любит, приняла решение пожертвовать собой ради них.
— Не надо волноваться, Джиллиан. Ты все равно ничего не сможешь сделать. Судьба Стефани в ее руках. Если она придет до моего ухода, она умрет. Если не придет — останется жить. Но он умрет, несмотря ни на что.
Увидев ужас на ее лице, Брэд улыбнулся.
— Ты не сможешь убежать, Джиллиан. Ты ведь это знаешь. В таком случае почему бы нам не пойти в гостиную? Там гораздо удобнее. Прекрасное место, чтобы поболтать.
В гостиной Брэд указал ей на кушетку рядом с камином. Джиллиан подошла к ней и села, а Брэд встал перед ней.
— Посмотри на меня, Джиллиан. Спасибо. Хочешь, я расскажу тебе, что задумал, какую я вижу перед собой прекрасную сцену?
Джиллиан кивнула.
— Сцена такова: две красивые женщины, задушенные, будут лежать здесь. — Он указал пистолетом на плюшевый ковер. — Между прочим, меня взбесило, что ты подстригла волосы. Мне нравится воображать себе обнаженные тела женщин, прикрытые только длинными волосами. Ты думаешь, что главное — это нагота? Я знаю, что ты так думаешь. Если бы на моем месте был Чейз Кинкейд, он всегда оставлял бы свои жертвы полностью одетыми. Но сейчас человеком, выступившим в роли душителя, станет его брат-близнец, поэтому здесь допустимы варианты. Это относится и к серьгам. У тебя и у Стефани будет в ушах по одной жемчужной серьге, те, что подарил тебе Карлтон. Ты ведь захочешь поделиться серьгой со своей лучшей подругой, не так ли, Джиллиан? Полагаю, что жемчужины лежат в той же шкатулке, где лежали бриллиантовые серьги?
Он был на грани помешательства, но пока еще сохранял над собой контроль.
— Брэд, пожалуйста, — в ужасе прошептала Джиллиан. — Ты болен, тебе нужна помощь.
— Дело в том, что я не нуждаюсь в помощи, Джиллиан. Я не нуждался в помощи Чейза Кинкейда в студии, как и во всех других случаях. Но все почему-то решили, что у него созидательный гений, как у его отца, а я способен заниматься только маркетингом, как мой отец. Все эти годы я жил в его тени. Но я думаю, что созданием сериала под названием «Душитель гитарной струной» я достаточно ярко раскрыл свой талант, свой дар к перевоплощению… — Брэд замолчал, ожидая ее реакции, но она молча смотрела на него, и в глазах ее плескался ужас. Брэд удовлетворенно улыбнулся. — Итак, ты уже представила себе, как две обнаженные женщины будут лежать здесь, забрызганные мозгами твоего любовника. Само собой разумеется, что он застрелится сам — его одержимость тобой, как и его брата, приведет его к смерти. Я пока не знаю, как сделать так, чтобы было побольше крови: выстрелить в висок или в рот? Я жажду крови, Джиллиан. Мне еще предстоит решить, что сделать с этой глупой собакой: придушить ее вместе с вами или выстрелить в ее глупую морду. Впрочем, кажется, я придумал кое-что получше, что наверняка понравится сентиментальным слабакам: я оставлю ее жить. В результате, когда Джек Шеннон войдет в гостиную, собака будет выть, слизывая кровь с того, что останется от лица Чейза. Как тебе этот вариант?
— Как ты можешь так поступить, Брэд? — жалобно спросила Джиллиан. — Неужели ты забыл о нашей дружбе и о том, как ты меня защищал?
Эти нежные слова были сказаны в надежде вернуть разум тому Брэду Ланкастеру, которого она знала, но вместо дружеской улыбки на его губах появилась страшная гримаса, а черные глаза загорелись дикой злобой.
— Я помню, Джиллиан, только то, что у нас с тобой было назначено свидание, когда ты познакомилась с Чейзом Кинкейдом!
— Это не было свиданием! Мне в последнюю минуту пришлось заменить женщину, которой ты назначил встречу, поскольку она не смогла вовремя вернуться из Палм-Спрингс, чтобы составить тебе компанию.
— У нас с тобой было назначено свидание, когда ты встретила Чейза Кинкейда, — упрямо повторил Брэд, словно не слыша ее слов. — Ты ушла с ним, а потом вышла за него замуж. Он не был достоин тебя, Джиллиан. Конечно, он знал, что ты для него принцесса, и глубоко в душе понимал, что сам он принц-самозванец, а не законный наследник драгоценной короны. Мне было очень легко убедить его, что он не сможет сделать тебя счастливой, как бы ни старался, и я даже помог ступить ему на путь, который вскоре привел бы к развалу вашего брака. Но я не принял в расчет, какой упорной ты можешь быть, как ты будешь любить и защищать его, несмотря на его любовниц и даже на его отношение к тебе, когда ты потеряла ребенка. Хочешь послушать, какой сценарий я заготовил, чтобы развалить ваш брак?
— Нет, — качнула головой Джиллиан, выражая этим свой протест монстру, а также его невидимым, но ощутимым щупальцам, которые она почувствовала внутри себя. Они обхватили ее ребенка, душили, сжимали его, угрожая раздавить.
«Ты будешь жить, мой малыш, и твоя крестная мать будет жить, и твой папочка тоже будет жить».
— Ты не хочешь послушать? Это меня удивляет. Ты одаренный сценарист, Джиллиан, так же как и я. Я думаю, тебе будет интересно. Должно быть интересно. Поэтому для твоей же пользы, для расширения твоего кругозора, я расскажу тебе. Твоего любимого мужа убило известие, что его ребенок умер. Он знал, что это убивает и тебя тоже, поэтому, как только я все ему рассказал, он решил нанять чартерный самолет, чтобы как можно скорее оказаться дома, рядом с тобой. Конечно, мне пришлось пресечь его романтичный план. Я знал, что, если он прилетит к тебе, ты простишь ему все прошлые и будущие грехи, и для меня все будет потеряно. Мне кажется, то, что я придумал, было блестящей идеей, в основу которой легла одна старая история. Я сказал ему, что причиной твоего выкидыша был несчастный случай, который с тобой произошел. Я сказал ему, что из-за поврежденного таза ты никогда не сможешь выносить ребенка и новое зачатие поставит твою жизнь под угрозу. Я сказал, что, выслушав прогнозы врачей, ты постаралась смириться с ними и посчитала, что успокоишься быстрее, если он не приедет домой. Твое присутствие, сказал я, только еще сильнее усугубит ее горе.
Ресницы Джиллиан опустились, прикрывая глаза, — ей было необходимо скрыть свои мысли. Теперь она узнала, почему ее муж никогда не говорил с ней о дочери, которую они потеряли, и никогда не упоминал ее в длинных — любящих — письмах, которые он присылал ей из Африки. Теперь она понимала, почему он не хотел иметь детей и тщательно следил за тем, чтобы она предохранялась.
Когда она снова подняла ресницы, ее глаза блестели от слез и ее взгляд встретился с самодовольным взглядом монстра, стоявшего перед ней.
— Ты ублюдок!
— Продолжай, продолжай, Джиллиан! Я делал только то, что считал лучшим для тебя.
— Быть с тобой, а не с ним?
— Ты принадлежала мне, Джиллиан. Я любил тебя. Я убивал ради тебя.
— Нет, Брэд, я не позволю тебе винить меня за те жестокие преступления, который ты совершил.
— Ну-ну. Ты меня впечатлила… и несколько разочаровала. Ты всегда с готовностью взваливала на себя ответственность за чужую вину. А за мою не хочешь?
— Нет. — Слова, которые Чейз сказал ей в то чудесное, а потом такое ужасное утро в июле, внезапно всплыли в ее памяти, давая ей силу, мужество и надежду, когда она повторила их Брэду: — Серийные убийцы эгоистичны. Они убивают лишь из своего желания убивать, потому что убийство для них гораздо важнее, чем что-либо и кто-либо на свете. Никто не заставляет их убивать, они делают это по собственному желанию. Они думают только о себе и никого не любят.
— Это похоже на психический вздор близнеца, — презрительно пробурчал Брэд. Однако спустя мгновение снисходительное презрение исчезло, уступив место бешенству: — Близнец. Проклятием всей моей жизни было очарование Чейза Кинкейда, и только я наконец навсегда отделался от него, как появилась его точная копия! Хотя близнец его плохая копия, не так ли? Он не столь очарователен и не столь физически силен, как хочет казаться. О да, сейчас он прозрел и идет по правильному следу, но тогда, в июле, он легко заглотнул мой крючок и поверил, что его брат — убийца. Я надеялся, что его уже не будет в живых, когда я разработаю мой сценарий. Он должен был сгореть в огне машины. По моему плану полиция должна была найти серьги среди его пепла и обуглившихся костей. — Брэд помолчал, наслаждаясь ее ужасом. — Я действительно люблю тебя, Джиллиан, что бы ты обо мне ни думала. Я бы никогда не испортил тормоза в «феррари», если бы знал, что ты поедешь с ним.
Стук в дверь прервал его излияния.
Выгнув бровь, Брэд презрительно улыбнулся:
— Похоже, это наконец пожаловал твой любовник.
Если бы пистолет, который встретил Чейза, был направлен на него, он бы так не испугался. Брэд это знал. Вот почему дуло было приставлено к виску Джиллиан; холодный металл беспощадно давил на ее нежную кожу; курок был взведен. В одной руке Брэд Ланкастер сжимал пистолет, другой сжимал руки Джиллиан, заведенные за спину.
— Входи, Карлтон. — Брэд говорил тоном радушного хозяина, встречавшего дорогого гостя. — Я ждал тебя. Надеюсь, ты поймал мои сигналы?
— Да, — буркнул Чейз.
Чейз хотел сказать Джиллиан «привет», таким способом послав ей свою любовь, но Брэд был сумасшедшим и провоцировать его было нельзя. Тем не менее Чейз бросил на нее быстрый взгляд, и хотя его серые глаза были холодными и непроницаемыми для Брэда, Джиллиан увидела в них его нежные послания, и ее изумрудные глаза, тоже непроницаемые для Брэда, ответили ему любовью и попросили быть мужественными ради них двоих.
— Не пройти ли нам в гостиную? — любезно предложил Брэд, кивком предлагая Чейзу отойти подальше от двери, которую Чейзу так и не удалось оставить открытой.
— Почему бы тебе не отпустить ее, Брэд? — спросил Чейз, когда они оказались в гостиной. — Ведь тебе нужен я, а не она?
— Ты у меня уже есть. Справедливость требует отметить, что ты стоишь точно там, где я хотел тебя видеть. Я только что рассказывал Джиллиан о сценарии, который я придумал для полиции. А пока мы дадим шанс Стефани. Все будет зависеть от времени ее возвращения. — Брэд перевел взгляд с Чейза на часы, стоявшие на каминной полке. Это был открытый взгляд, а не взгляд украдкой, свидетельствующий о том, что Брэд полностью контролирует ситуацию. Отводя взгляд от Чейза, он не испытывал страха, что тот может внезапно наброситься на него. Этого не должно было случиться. Пантера загипнотизировала врага, приручила его с помощью пистолета, который со спущенным курком был прижат к виску Джиллиан. — Без двадцати семь. Дадим Стефани еще несколько минут. После этого мне действительно надо будет уйти. Я должен обеспечить себе алиби. Так о чем мы говорили? Ах да, помню. Я еще не рассказал Джиллиан, что случилось в тот вечер на «Морской богине».
— О нет, — прошептала Джиллиан.
— О да, — издевательским тоном произнес Брэд. — Это заинтересует тебя, Карлтон. Ты знаешь об этих мучительных ночных кошмарах, которые начались у твоего брата с середины февраля? Он почуял меня так же, как и ты сегодня вечером. Сначала он не понимал, что это было. Он чувствовал жестокость и видел образы убийц. Не знаю, по какой причине, но догадка пришла к нему, когда он стоял в кругу победителей в Черчилль-Даунс. Он решил остановить меня, не дожидаясь следующего вторника. К тому времени я уже догадался, что он меня вычислил, поэтому уехал из города и не возвращался до вторника. Вернувшись, я позвонил ему и терпеливо выслушал его, как ему казалось, хитрый, но для меня совершенно ясный план, как сделать так, чтобы я был занят между девятью и десятью вечера. Притворившись идиотом, я исповедовался ему в своих грехах, попросил у него прощения и помощи. Я согласился встретиться с ним ровно в девять часов на причале.
— Но ты появился там гораздо позже, — спокойно заметил Чейз, видя, какую боль испытывает Джиллиан, только теперь узнав, почему в тот вечер, всего через несколько минут после того, как она сказала мужу, что хочет получить развод и он так отчаянно умолял ее дать ему еще один шанс, он все-таки ушел из дома.
В ту ночь Чейз Кинкейд не убежал от нее, как он делал это раньше, а отправился на свидание с убийцей, пообещав ей скоро вернуться. Но он не вернулся. «Я поддержу тебя, я люблю тебя, и мы вместе будем горевать по моему брату», — молча пообещал Чейз. Убедившись, что Джиллиан прочитала его молчаливое послание, Чейз перевел взгляд на Брэда.
— Ты появился только после того, как убил Дженин Роли, — проговорил он.
— Браво! Твой брат ждал меня на причале и даже имел при себе пистолет. Конечно, я знал, что он им не воспользуется. Я знал, что он использует целый арсенал жалостливых и чувствительных слов, прежде чем применить силу. Я сказал ему что хотел бы поговорить с ним в открытом море на борту «Морской богини». — Брэд презрительно усмехнулся: — Какой идиот! Ему даже в голову не пришло, что если он не убьет меня, то я убью его.
«Потому что в деле, касающемся зла, Чейз Кинкейд был новичком». Его светлый брат обладал темным даром, достаточным для того, чтобы заманить убийцу, но у него не было холодного безразличия, с которым он мог бы его убить.
И тут из потаенных уголков его памяти всплыло воспоминание о событиях в Денвере, и Чейз осознал, что он и сам не всегда обладал холодным безразличием к убийству. Полицейские, которые наблюдали за их схваткой на карнизе здания, потом рассказывали ему, что в какой-то момент он сделал жест, который выглядел как предложение помощи, словно он наивно полагал, что, дав такую возможность убийце, он тем самым вынудит его сдаться и, признавшись в своих преступлениях, покончить с этим навсегда. Именно в тот момент, когда Чейз предлагал ему свою помощь, убийца выхватил из-за голенища нож и набросился на него.
Чейз Карлтон знал, какое зло приносят убийцы, и неустанно боролся с ними, но в глубине души он каждый раз испытывал к ним жалость. Где-то глубоко в его душе таилось то же великодушие, какое было у его брата-близнеца, то же доверие, которое позволило Чейзу Кинкейду повернуться спиной к Брэду, чем тот немедленно и воспользовался, нанеся ему сокрушительный удар по голове.
Как теперь выяснилось, Брэд именно так и поступил. Он ударил Чейза Кинкейда по глупой башке и долго смеялся над ним, когда тот, истекая кровью, лежал на палубе, прося пощады для себя и беспокоясь за Брэда. Чейз Кинкейд не был мертв, когда Брэд столкнул его в море. Он утонул. Вот почему Брэд не сомневался в том, что человек, неожиданно появившийся в Пуэрто-Валларте, был самозванцем.
— Я чуть было не забыл пистолет на яхте, — заговорщическим тоном произнес Брэд, словно Джиллиан и Чейз одобряли его преступление и восхищались его находчивостью. — Но я подумал, что могут возникнуть вопросы, и тогда я положил его в пластиковый пакет и сунул в карман. Теперь я рад, что так поступил. Этот пистолет сейчас мне пригодится.
«Что он задумал?» — спрашивал себя Чейз, слушая зловещее тиканье часов. Стрелки неумолимо приближались к часу, известному только Брэду, когда ему придется закончить разговор и начать действовать, чтобы вовремя покинуть их, обеспечив себе алиби. Это время известно только Брэду, и только ему известен сценарий, который он собирается воплотить в жизнь.
Чейз догадался, что Брэду доставит большое удовольствие сначала убить Джиллиан, чтобы понаблюдать за беспомощностью Чейза, когда он увидит это. Но Брэд наверняка знает, что Чейз этого не допустит. Брэду следует сначала убить его, а это значит, что он будет вынужден отвести пистолет от виска Джиллиан и направить его на Чейза.
Вот в этот момент Чейз и должен его убить.
А сейчас ему остается только ждать, посылая безмолвные послания Джиллиан и слушая, как Брэд, потеряв остатки разума, с гордостью и болезненным восторгом сумасшедшего рассказывает о пожаре, устроенном им на озере Тахо; он думал о том, что полицейские, окружившие дом, так же как и он, следят за пистолетом, приставленным к виску Джиллиан.
У входа в Клермонт Стефани наткнулась на полицейскую машину.
— Что происходит? — испуганно спросила она у полицейского, преградившего ей путь.
— Вы Стефани Уиндзор? Вас искал лейтенант Джек Шеннон.
— Он здесь? Что случилось? — Стефани вышла из машины в сопровождении Энни.
— Стефани!
Она оглянулась на знакомый голос.
— Джек? — Она заглянула в полные тревоги темно-голубые глаза.
— Как выяснилось, душитель гитарной струной — это Брэд Ланкастер.
— Что? О, Джек, но ведь он там вместе с Джиллиан!
— Чейз тоже там. Брэд заявил, что для Джиллиан будет лучше, если Чейз приедет один. Он надеялся оставить открытой входную дверь, но…
— Открыта кухонная дверь, Джек. Джиллиан пообещала ее не закрывать.
Стефани помчалась к кухонной двери, надеясь успеть спасти Джиллиан. Джек догнал ее и схватил за руку.
— Я требую, чтобы ты осталась здесь!
— Нет, Джек. Дорога к кухонной двери ведет через сад, и без меня вам ее не найти.
Джек колебался. Он не допустит, чтобы с ней что-то случилось, и ему совсем не хотелось, чтобы она увидела кошмарную сцену.
— Хорошо. Веди меня.
Они направились в сад — Стефани, Джек и четверо самых метких стрелков из отряда быстрого реагирования — и вдруг где-то очень близко раздалось жуткое рычание — низкое, первобытное, угрожающее… Услышав ужасный рык, все одновременно подумали: может, это рычит убийца, перед тем как расправиться со своей жертвой, или этот звук издает хищный зверь, жаждущий крови?
И тут, оглянувшись, они обнаружили ласковую Энни, золотистого ретривера.
Но теперь это животное уже не было ласковой Энни. Улыбка, которая казалась неотъемлемой частью ее морды, бесследно исчезла, сменившись грозным оскалом, горящие глаза были устремлены на врага, которого она учуяла, но пока не видела. Она прижалась к земле и почти ползком двигалась к дому, и чем ближе была дверь, ведущая внутрь, тем осторожнее она себя вела. Но внезапно Энни замерла, превратившись в комок стальных мускулов.
Если бы они попытались, им бы не удалось ее отвлечь. Но никто даже не пытался сделать это.
И собачья дверь, которую она так ненавидела и боялась, дверь, которая напоминала ей о старых обидах, больше не пугала Энни. И она гигантскими прыжками помчалась к ней.
Джиллиан, Чейз и Брэд услышали шум, доносившийся из кухни, но никто из них не распознал в нем рассекавшие воздух скачки собаки. А когда раздался другой звук — грозное рычание, брошенный сирота испытавший на себе человеческую жестокость, понял, что это было: вопль любящего невинного существа, испытавшего на себе жестокость человека, который сейчас, спустя несколько лет, решил ему отомстить.
Они услышали рычание раньше, чем увидели саму Энни, и, когда Брэд Ланкастер внезапно ощутил весь ужас жертвы, бессильной перед неминуемой смертью, он выпустил Джиллиан и, окончательно потеряв рассудок, направил пистолет в сторону золотистого снаряда, приготовившегося к прыжку.
Энни прыгнула на Брэда одновременно с Чейзом, и их одновременный стремительный бросок сбил его с ног, и убийца рухнул на пол, ударившись виском о мраморный камин. Смерть наступила мгновенно.
Брэд был мертв, но мощные челюсти Энни все еще сжимали его горло, и как бы Чейзу ни хотелось, чтобы она разорвала монстра на куски, он не мог себе позволить насладиться местью перед любимой женщиной, которая лежала на ковре, куда она упала, отброшенная Брэдом, и смотрела на него с радужной надеждой.
— Нет, Энни, нет!
Чейз не был уверен, что его команда подействует на Энни, и готов был подойти к ней, чтобы оттащить ее от Брэда силой.
Но слов оказалось достаточно. Энни немедленно повиновалась, еще дрожа от возбуждения, но в глазах ее снова светились любовь и преданность к своим хозяевам. Чейз погладил ее золотистый мех:
— Хорошая девочка, хорошая девочка.
Собака радостно завиляла хвостом, прижавшись к ноге Чейза.
И в этот момент Джек с полицейскими ворвались в открытую кухонную дверь, и Джек первым делом бросился к мертвому Брэду, а Чейз и Энни — к Джиллиан.
Ее изумрудные глаза на мгновение остановились на Чейзе, а потом она перевела взгляд на повизгивающую от радости собаку.
— Какая ты у меня героиня, — похвалила ее Джиллиан. — Храбрая девочка, не побоялась собачьей двери. Какая храбрая девочка, какая… — Джиллиан вдруг замолчала, почувствовав на руках, гладивших Энни, влагу. Это была кровь, очень много крови. — О нет! Чейз, Энни ранена!
Чейз хотел возразить, что этого не может быть, потому что Брэд не успел выстрелить.
Но выстрел был. Просто звук его затерялся в грозном рычании Энни, и теперь она была залита кровью. Но это была не ее кровь, а кровь Джиллиан, и она текла из раны в груди, куда угодила пуля.
— Джиллиан! — Чейз упал рядом с ней на колени, прижал ее к груди, утешая, а кровь все текла, и лицо Джиллиан бледнело, а глаза потеряли свой радостный блеск.
— Джек, скорее «Скорую помощь»!
— Чейз?
— Я очень люблю тебя, дорогая.
— Я тоже тебя люблю. — Ее глаза снова засветились радостью и надеждой, но сама она слабела с каждой минутой. — Чейз, у нас будет ребенок.
— Ребенок? — радостно удивился Чейз.
— Да. И с ней — или с ним — все будет хорошо.
— Конечно, — прошептал он, стараясь не показывать ей своего страха, увидев, как глаза ее подернулись пеленой. «"Скорую помощь", Джек, — молило его сердце, когда он целовал ее серое как пепел лицо. — Пожалуйста, поторопись». — Все будет хорошо, моя любимая.
Чейзу показалось, что прошла целая вечность, но на самом деле врачи появились через несколько секунд благодаря предусмотрительности Джека, вызвавшего их заранее.
— Сейчас мы отвезем тебя в больницу, Джиллиан. Я все время буду с тобой.
— Мои серьги, Чейз! — слабым голосом прошептала она, из последних сил цепляясь за эту мысль. — Мои жемчужные серьги.
— Я сейчас принесу их. — Голос принадлежал Стефани. Она тоже стояла на коленях рядом с Джиллиан, крепко обнимая Энни, и теперь ее руки тоже были в крови. Благодарная за то, что хоть чем-то может помочь своей подруге, она повторила: — Я принесу их. Мы с Энни их принесем.
— Стефани принесет тебе серьги, дорогая, — сказал Чейз. Ему показалось, что Джиллиан уже ничего не слышит и не сознает. — Сейчас тебя отнесут в машину, и я все время буду рядом. И все будет хорошо.
— Все обещания радуг сбудутся, — беззвучно прошептали ее немеющие губы.
— Да, моя любимая, все обещания радуг сбудутся.
Вдруг Джиллиан улыбнулась, и в ее подернутых пеленой глазах засверкали обещания радуг, а затем они стали очень серьезными и она, собрав последние силы, заставила себя произнести:
— Это не моя вина, Чейз. Я не виню себя за то, что сделал Брэд. Он пытался во всем обвинить меня, но я ему не позволила.
— Молодец, я горжусь тобой, — улыбнулся Чейз.
Джиллиан Монтгомери Кинкейд не несла ответственности ни за одну из трагедий, выпавших на ее долю, и меньше всего за последнюю. Она была самой невинной из всех жертв Брэда и могла бы погибнуть, не успев произвести на свет ребенка, если бы двое сирот — человек и собака, — прошедшие в прошлом через чудовищную жестокость, не набросились на убийцу, чтобы отомстить ему за их разрушенные в детстве мечты.
— Привет, — произнес он ласково, глядя на бледное, застывшее лицо, которое так любил.
Джиллиан не спала, но с ней творилось что-то непонятное, что-то такое, чему врачи не находили объяснения. Она не спала, но и не впала в кому. Пуля раздробила ее ребра, и Чейз знал, что в груди ее горел огонь, погружая ее не то в сны, не то в кошмары, и мысли ее плавали в какой-то неведомой области, где она находилась вот уже двадцать четыре часа.
Когда Чейз пребывал в таком же состоянии, именно ее голос, ее обещание любви возвратили его с того света. Он вернулся в мир, услышав звуки этого голоса и обещание сказочной любви, но был настолько жесток, что безжалостно разрушил все ее надежды, притворившись, что потерял память.
В Пуэрто-Валларте Чейз Карлтон притворился, что потерял память, лишь для того, чтобы разоблачить убийцу. Но сейчас Чейз знал, что если к Джиллиан вернется сознание, это еще не означает, что к ней вернется и память. Она может узнать его лицо, но принять его за лицо его брата, ее единственную настоящую любовь.
— Привет, моя любимая. Это я — Чейз Карлтон. Ты помнишь меня? — В голосе Чейза слышалась неуверенность, и она возрастала по мере того, как он все больше терял надежду. — Ты знала меня, Джиллиан, знала самую существенную часть меня — мое сердце. И это сердце очень любит тебя, поверь мне. — Чейз замолчал, стараясь побороть волнение. — Во мне есть качества, которых ты еще не знаешь. Ты не знаешь, например, что я чертовски хороший повар. Я провел свою жизнь в одиночестве, пока не встретил тебя, и научился готовить изысканные блюда. Я буду их готовить для тебя, если ты дашь мне такой шанс. Я буду их готовить для тебя и нашего ребенка.
Чейзу пришлось замолчать, он с трудом сдерживал рыдания, слезы застилали его глаза. Их ребенок не пострадал, как и обещала Джиллиан, и теперь ее умирающее тело щедро снабжало его кровью и его крохотное сердечко билось в одном ритме с ее затухающим сердцем. Врачи говорили Чейзу, что такого не было никогда в их практике. Они говорили, что это уникальный случай и что он может стоить Джиллиан жизни. Через шесть месяцев, когда ребенок будет извлечен из ее спящего тела, ее семья может оказаться перед самым трудным в их жизни выбором.
Нет. Она проснется. Чейз заговорил, стараясь убрать страх из своего голоса.
— Я буду твоим шофером в любую погоду, и я буду петь для вас обоих каждый раз, как ты этого захочешь. Я хочу тебе сказать, моя драгоценная Джиллиан, моя самая любимая, что я проведу каждую секунду своей жизни, любя тебя, заботясь о тебе, делая тебя счастливой… если смогу.
«Ты сможешь, Чейз», — отвечало ее сердце.
Она слышала его так же отчетливо, как он слышал ее в Пуэрто-Валларте, но ее веки были тяжелыми, и ей казалось, что она плавает милю за милей и никак не может добраться до берега, потому что силы ее оставили.
— Я люблю тебя, Джиллиан. Я знаю, что ты можешь не помнить меня и нашу любовь…
В Пуэрто-Валларте была неуверенность в зове сердца Джиллиан, и именно она заставила Чейза открыть глаза. Вот теперь Джиллиан услышала такую же неуверенность в его голосе, и ее сознание прорвалось сквозь все преграды, и она вынырнула на поверхность, и ее ресницы затрепетали, глаза открылись, и она увидела перед собой любящие серые глаза с примесью голубой надежды.
— Я помню тебя, — прошептала она.
— Помнишь?
— Да. Ты Чейз Карлтон, который собирается готовить вкусные блюда для меня и нашего ребенка. — Джиллиан замолчала, внезапно подумав, что скорее всего это просто сон, а не чудесная правда. — Чейз?
— Наш ребенок жив и чувствует себя прекрасно, дорогая, — поспешил заверить ее Чейз. — И ты права: я — Чейз Карлтон, и я собираюсь готовить вкусные блюда для вас обоих.
— А еще ты обещал быть моим шофером, если мне надо будет куда-то поехать.
— Если ты доверишь мне вести машину.
— Я доверяю тебе, — прошептала она, и то, что она подразумевала под этим, то, что видели сейчас почти совсем голубые глаза, означало, что она вверяет ему свою жизнь. — И ты — Чейз Карлтон, который пообещал всегда петь для меня.
— Всегда, — подтвердил он. — Я все тот же Чейз Карлтон, но главное…
Ее изящные пальчики дотронулись до его губ, приказывая замолчать.
Она знала, что он хочет сказать: он говорит это в течение последних двадцати четырех часов, а теперь говорить будет она, а он — ее слушать.
— …Но главное, что ты — Чейз Карлтон, человек, которого я люблю всем сердцем.
Подходя к комнате ожидания, Чейз думал о людях, ждущих его там: Стефани и Джеке, Эдварде и Клаудии. Они были его семьей — сейчас и навсегда.
Это была самая заветная мечта сироты — иметь семью, и наконец мечта эта осуществилась: у него есть семья, которая любит его, заботится о нем, и так будет всегда.
Он вошел в маленькую комнату, и любящие лица встревоженно повернулись к нему. Не сознавая, что делает, но руководимый какой-то невидимой силой, Чейз шагнул к той, с кем его связывало кровное родство, к той, кто любил его и делил с ним все те мечты, которые притягивают сирот друг к другу.
Ее глаза были ярко-голубыми, и когда они увидели, что его глаза тоже сверкали голубым, они вспыхнули надеждой еще до того, как она начал говорить.
— Джиллиан хочет, чтобы вы знали… — Чейз замолчал. «Начни все сначала, говори так, как говорил бы сын, сообщая радостную новость своей матери». — Джиллиан и я хотим, чтобы ты знала, что через шесть месяцев ты станешь бабушкой.
…К ней неожиданно вернулся муж, давно объявленный погибшим.
Но — почему она с трудом узнает его? То же лицо, тот же голос — и иной характер, иные привычки… Возможно ли ТАКОЕ?
Возможно ли вновь влюбиться в человека, о котором она уже перестала вспоминать? Влюбиться со всем неистовством, казалось бы, навсегда угасшей страсти?..
КЭТРИН СТОУН
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Вторник на масленой неделе. —
Преследование, слежка (
Охотник (
Знаменитый кинотеатр в Голливуде.