Был майский вечер, час, когда назначаются свидания. Час, когда половина города, которой еще нет тридцати, причесавшись, пополнив наличность в кошельках, весело спешила на свидание, а другая половина, тоже до тридцати, напудрив нос и надев нечто сногсшибательное, с радостным сердцем отправлялась на то же самое свидание. Куда ни глянь, на каждом углу, в каждом ресторане или баре, перед аптеками, в холлах гостиниц и Бог знает, где еще встречались две половины города. И везде разыгрывалась старая история - старая, как мир, и вечно новая.

Небесная сфера тоже как будто собралась на свидание: алмазные заколки из двух звезд поддерживали лиф ее вечернего платья, яркая полоска горизонта на западе была покрашена красной губной помадой. В прорезях улиц блестели неоновые огни, игриво подмигивая прохожим; клаксоны такси издавали птичьи трели, и все куда-то спешили. Воздух напоминал игристое шампанское, слегка надушенное капелькой «Коти», - неосторожному человеку такой воздух мог ударить в голову. Или в сердце.

Такой был вечер. И в такой вечер он шагал по улице с выражением Непримиримости на лице и нарушал всеобщую гармонию. Встречные задавали себе вопрос: почему он так мрачен? У человека с такой энергичной походкой со здоровьем все в порядке. Причиной не могло быть и отсутствие денег - он был одет дорого и некричаще, что трудно имитировать. Не могли его угнетать и годы. Если ему и перевалило за тридцать, то самое большее несколько месяцев назад. Он выглядел бы гораздо привлекательнее, если бы позволил своему лицу не хмуриться.

Уголки его губ были опущены, и рот напоминал подкову, прибитую под носом. Пальто, висящее на руке, раскачивалось в ритме шагов. Шляпа была сдвинута назад и заломлена так, будто, надев ее, он больше о ней не вспомнил. Казалось, искры из-под его ног не разлетаются только потому, что на нем ботинки на каучуковой подошве.

Он не собирался туда, куда попал. Подойдя к этому заведению, он резко затормозил - как будто в ноге натянулся тросик, остановив его на месте. Возможно, он обратил внимание на это заведение только потому, что, когда он проходил мимо, там зажглась неоновая вывеска. Неоновые буквы, напоминающие красные цветы, сообщили название заведения - «Ансельмо» - и окрасили тротуар у входа.

Вероятно, поддавшись какому-то импульсу, он резко свернул в сторону и вошел в бар. Несколько ступенек спускалось в длинное помещение с низким потолком. Заведение было небольшое и в это время непереполненное. Глаза отдыхали в приглушенном освещении, направленном вверх. Вдоль стен тянулись два ряда маленьких кабинок со столиками. Он направился прямо к стойке, которая имела форму подковы, развернутой к выходу, даже не взглянув, есть ли посетители в кабинках. Пальто он положил на высокий табурет, бросил сверху шляпу и сел рядом. По его виду можно было предположить, что он останется здесь недолго. В поле его зрения появилось белое пятно куртки бармена.

- Добрый вечер, сэр.

- Шотландское, - ответил он на приветствие. - И немного воды - чем меньше, тем лучше.

Садясь, он бессознательно отметил, что справа стоит широкая ваза с печеньем или пряниками. Не поворачивая головы, он протянул к ней руку. Рука наткнулась на что-то гладкое, что слегка дернулось. Он посмотрел в том направлении и снял свою руку с другой, раньше него протянувшейся к вазе.

- Извините, только после вас, - пробормотал он, отвернулся и снова погрузился в свои мысли, но тут же опять обернулся.

Потом он время от времени смотрел на нее, как будто что-то взвешивая. Его внимание привлекала ее удивительная шляпа. Она напоминала дыню - не только формой и размером, но и цветом.

Шляпа горела таким оранжевым пламенем, что было больно глазам. Казалось, она освещает весь бар, как фонарь, низко подвешенный в праздничном саду. Прямо из центра шляпы росло длинное петушиное перо, торчащее вверх, как ус редкостного жука. Такой цвет могла себе позволить одна женщина из тысячи. Она себе это позволила, и это ей шло. Она выглядела необычно, но совсем не смешно. Остальная одежда была в приглушенном, сдержанном стиле, черная, рядом с маяком шляпы почти невидимая. Возможно, шляпа стала для нее символом внутреннего освобождения. Возможно, надев ее, она пыталась заявить: «Будьте со мной осторожны. На меньшее, чем звезда с неба, я не согласна».

Она отламывала кусочки печенья, делая вид, что не обращает на него внимания. Когда он встал и подошел к табурету, на котором она сидела, она перестала крошить печенье и легким наклоном головы как будто дала знак: можете говорить; буду ли я слушать, зависит от того, что вы скажете.

Он обратился к ней с обезоруживающей прямотой:

- У вас есть планы на вечер?

- И да, и нет, - вежливо ответила она, нисколько не поощряя его. Она не улыбнулась, никак не дала понять, что принимает его общество. Держалась она прекрасно, в ее поведении не было и намека на доступность.

И в его поведении не было заискивающей слащавости. Он продолжал резким, безличным тоном:

- Если у вас свидание, я не хочу казаться навязчивым.

- Вы не кажетесь мне навязчивым. - Она сказала это очень хорошо, она еще не решила окончательно.

Его взгляд остановился на часах, висящих прямо перед ними над стойкой бара:

- Уже шесть часов десять минут.

Она тоже подняла глаза на часы и согласилась нейтральным тоном:

- Да.

Он достал из кармана бумажник, взял из одного отделения небольшой конверт и открыл его; там были две полоски плотной розовой бумаги.

- У меня два билета на ревю в «Казино». Первый ряд, у центрального прохода. Вы не хотели бы пойти со мной?

- Вы не теряете времени зря. - Она перевела взгляд на его лицо.

- Я вынужден не терять времени зря. - Он сердито посмотрел на билеты. - Если у вас свидание, скажите. Я попробую пригласить кого-нибудь другого.

В ее глазах промелькнул интерес.

- Вы обязательно должны использовать эти билеты?

- Это дело принципа, - пробормотал он недовольно.

- А если я сочту это неудачной попыткой познакомиться? - спросила она. - Я так не считаю лишь потому, что вы предложили это прямо, не пытаясь ничего приукрасить. Значит, за этим ничего не кроется.

- Действительно. - Лицо его по-прежнему было каменным.

Слегка повернувшись к нему, она приняла приглашение:

- Мне всегда хотелось сделать что-нибудь подобное. Так почему бы не сегодня? Такой случай, по крайней мере в той форме, как вы преподнесли, представляется не часто.

Он положил руку ей на плечо:

- Сначала нам надо договориться. Так будет проще после спектакля. Как вы считаете?

- Это зависит от того, о чем мы договоримся.

- Мы останемся случайными знакомыми. Один вечер, и все. Вместе поужинаем и сходим в театр. Не будем друг другу представляться: никаких имен, адресов, никаких лишних подробностей. Просто…

Она закончила фразу:

- …двое, которые вместе отправились в театр. Знакомство на один вечер. Такое условие кажется мне разумным, даже необходимым, будем его соблюдать. Мы избавимся от проявлений самолюбия, а может быть, от необходимости лгать.

Она протянула ему руку, и короткое рукопожатие подтвердило их взаимное согласие. Она в первый раз улыбнулась ему. Улыбка была приятная, сдержанная, без слащавости.

Он дал знак бармену и хотел расплатиться за двоих. - Я уже заплатила, еще до вашего прихода. Бармен вынул из кармана книжечку, написал сверху карандашом: «1 шотл. виски - 0,60», оторвал счет и подал ему. Он обратил внимание на то, что счета пронумерованы и ему достался тринадцатый номер, жирно напечатанный в правом верхнем углу.

Кисло улыбнувшись, он протянул его обратно вместе с требуемой суммой, повернулся и пошел вслед за ней к выходу. Девушка, сидевшая со своим кавалером в одной из кабинок у стены, выглянула и проводила взглядом огненную шляпу, проплывавшую мимо. Он немного отстал и успел перехватить этот взгляд. У двери она повернулась к нему:

- Итак, я в вашем распоряжении.

Он подал знак стоящему неподалеку такси. Другое такси, проезжавшее в это время мимо, попыталось его обойти, но первое не позволило отбить пассажиров и продвинулось вперед, что не обошлось без легкой царапины на крыле и ругани побежденного чужака. Прежде чем конкурент отъехал, а водитель успокоился настолько, что мог обратить внимание на пассажиров, она уже разместилась на заднем сиденье. Ее спутник задержался у дверцы рядом с водителем, объясняя, куда ехать:

- «Мейсон Бланш». - Потом он сел рядом с ней.

В машине горел свет, и они его оставили. Вероятно, оба посчитали, что погасить свет означало бы установить более интимную атмосферу, а это казалось неуместным.

Через минуту он услышал ее тихий смех, проследил за ее взглядом и сдержанно улыбнулся. Фотографии на визитках таксистов редко бывают произведениями искусства, но эта выглядела просто карикатурой: оттопыренные уши, выпученные глаза и к тому же чрезвычайно лаконичные имя и фамилия, которые почти рифмовались: Аль Альп. Он прочитал фамилию и тут же ее забыл.

Уютный ресторан «Мейсон Бланш» был известен своей кухней. Здесь царила атмосфера довольства.

Когда они вошли, она сказала:

- Извините, я приведу себя в порядок, заглажу следы, которые на мне оставило время. Не ждите меня здесь, идите садитесь, я вас найду.

Он заметил, что уже в дверях дамской комнаты она сделала движение рукой, как будто хотела снять шляпу. Ему пришло в голову, что истинной причиной этого маневра была потеря решимости, что она ускользнула от него на момент, чтобы войти в зал без него, привлекая как можно меньше внимания.

Метрдотель встретил его у входа в зал вопросом:

- Вы один, сэр?

- Нет, у меня заказан столик на двоих. - Он назвал свое имя: - Я Скотт Хендерсон.

Метрдотель проверил заказ; испытующе посмотрел на него и спросил:

- Вы будете один, мистер Хендерсон?

- Нет, - ответил Хендерсон безразличным тоном.

Его ждал единственный свободный столик, стоящий отдельно в нише; с трех сторон он был закрыт, и сидящих за ним было видно только спереди.

Вскоре она появилась в дверях без шляпы, и он удивился, насколько шляпа меняла ее внешность. Она выглядела теперь довольно бесцветно. Огонь погас. Она производила впечатление смазанное и неясное, превратившись в заурядную женщину в черном платье, с темно-каштановыми волосами, в нечто сливающееся с фоном. Не красавица и не уродина, не высокая и не маленькая, не элегантная и не замарашка - никакая, бесцветная, ничем не отличающаяся от множества женщин, которых можно встретить на каждом шагу. Никто не задержал на ней взгляда, не зафиксировал ее в памяти. Метрдотель, занятый раскладыванием салата, не удосужился оставить свое занятие, чтобы проводить ее к столу. Хендерсон встал, чтобы она увидела их столик. Она прошла вдоль стенки, самым незаметным путем.

Шляпу она несла в руке, а потом положила на сиденье свободного стула, наполовину прикрыв скатертью, вероятно, чтобы на нее ничего не накапало.

- Вы часто здесь бываете? - спросила она.

Он промолчал.

Она быстро отступила:

- Извините, это из области личных вопросов.

У обслуживавшего их официанта на подбородке была бородавка. Ее нельзя было не заметить.

Заказ он сделал, не советуясь с ней. Она внимательно слушала и, когда он закончил, одобрила его взглядом.

Ее ждал нелегкий труд: выбор тем для беседы был очень ограничен, к тому же приходилось бороться с его дурным настроением. Как истинный мужчина, он предоставил ей самой преодолевать трудности и был по-прежнему молчалив. Иногда он делал вид, будто слушает, но было ясно, что мысленно он далеко. Когда он возвращался к реальности, было заметно, что это стоит ему больших усилий, иногда почти судорожных.

- Вы не хотите снять перчатки? - спросил он. Перчатки были черные, как и все на ней, кроме шляпы. В перчатках она справилась и с коктейлем, и с пюре, но на кусочке лосося лежал кружок лимона, который она безуспешно пыталась выжать вилкой. Она тут же стянула перчатку с правой руки и как будто колебалась, снимать ли левую, но в конце концов, преодолев внутреннее сопротивление, сняла.

Он смотрел словно сквозь нее куда-то вдаль, стараясь не останавливать взгляд на обручальном кольце, но она знала, что он обратил на него внимание.

Она умела прекрасно вести светскую беседу. Кроме того, она умела избегать банальных тем о погоде, газетных новостях и меню.

- Эта ненормальная Мендес из Южной Америки, которая выступает в ревю, год назад, когда я ее видела впервые, говорила почти без акцента. Чем больше контрактов, тем хуже становится ее английский. Если и дальше так пойдет, в следующем сезоне она вернется к чистому испанскому.

Он наградил ее слабой улыбкой. Она умела держаться. Только женщина, которая умеет держаться, могла делать то, что делает она в этот вечер, не явив себя в дурном свете. Она обладала чувством такта и безответственностью. Но достаточно было бы одной капли, чтобы выглядеть гораздо интереснее. Будь она чуть хуже воспитана, в ней была бы пикантность парвеню; будь немного утонченнее, она была бы великолепна. А так - ни рыба, ни мясо - она напоминала плоскую картинку: ей не хватало третьего измерения.

В конце ужина он обратил внимание на то, как она рассматривает его галстук. Он тоже опустил глаза на галстук и неуверенно спросил:

- Не тот цвет? - Галстук был однотонный, без узора.

- Нет, он отличный, - поспешно заверила она, - но не совсем подходит к вашему костюму. Это единственная деталь, которая не сочетается с остальным… Не сердитесь, я не хочу вас поучать, - извинилась она и замолчала.

Он снова посмотрел на галстук - с интересом, будто раньше не знал, что на нем надето, будто сам удивился, увидев его. Чтобы немного уменьшить дисгармонию, на которую она обратила внимание, он засунул глубже в карман пиджака платок.

Потом они выкурили по сигарете, немного посидели за рюмкой коньяка и поднялись. Только у выхода перед большим зеркалом она надела шляпу и снова как будто ожила, стала выразительной. Он отметил про себя, насколько шляпа меняет ее, - как будто зажегся яркий, праздничный свет.

Такси остановилось перед театром, и огромный швейцар, ростом не меньше ста девяноста сантиметров, открыл перед ними двери. В его глазах промелькнуло удовольствие, когда шляпа проплыла перед ним. У швейцара были большие усы, как у моржа, он напоминал карикатуру на театрального швейцара из журнала «Нью-йоркер». Он широко открытыми глазами следил за шляпой. Хендерсон заметил это, но тут же забыл - насколько человек вообще может что-то забыть.

В фойе было пусто - они опоздали. Даже контролера уже не было у входа. Анонимный силуэт, вырисовывавшийся на фоне стены, встал у них на пути у входа в зал, билетерша фонариком осветила билеты и повела их по коридору, светя им под ноги.

Они сидели в первом ряду, даже слишком близко. Сцена сначала казалась размазанной оранжевой краской, но скоро глаза привыкли, Они терпеливо следили за ревю, составленным из отдельных номеров, смонтированных, как эпизоды фильма. Время от времени женщина с удовольствием смеялась. Его хватило только на вымученную улыбку. Шум, краски, яркий свет достигли апогея, и занавес закрылся - закончилось первое отделение.

Загорелись люстры, поднялся шум - зрители вставали и покидали зал.

- Хотите покурить? - спросил он.

- Останемся здесь. - Она подняла воротник. В зрительном зале было душно, и он понял, что она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал ее.

- Вы уже видели этих артистов? - спросила она приглушенным голосом и улыбнулась.

Он наблюдал, как она машинально теребит в руках программку, загибая правый верхний уголок. Все листки теперь были загнуты один на другой.

- Это у меня дурная привычка, иногда я даже не замечаю, что делаю.

Открылись дверцы, ведущие в оркестровую яму, и появились музыканты, чтобы приготовиться ко второй части представления. Ближе всего к ним, отделенный от них только перилами, сидел ударник. Он напоминал грызуна, который за последние десять лет ни разу не выбрался на солнце. Кожа на его лице была сильно натянута, прилизанные волосы блестели, как мокрая купальная шапка с белым швом посередине. Верхнюю губу украшали усы, напоминающие скорее черный дым, выходящий из носа.

Он передвинул стул, укрепил что-то на своих инструментах и, покончив с этим, уселся поудобнее. И тут ему в глаза бросилась ее шляпа. Вероятно, она его потрясла. Тупое, неинтеллигентное лицо застыло. Он открыл рот, как рыба, и забыл его закрыть. Он пытался отвести от нее взгляд, но не мог с собой ничего поделать, глаза его все время возвращались к шляпе.

Хендерсон с любопытством наблюдал за ним со стороны, но, заметив, что упорный взгляд музыканта становится уже неприличным, одарил его таким взглядом, что тот повернулся к своему пюпитру и уставился в ноты. Несмотря на то что голова его была повернута в другую сторону, по напряженной позе было видно, что он продолжает думать о спутнице Хендерсона.

- Наверное, я произвела на него впечатление, - улыбнулась она.

- Великолепный барабанщик сражен, - подтвердил он.

Ряды за ними вновь заполнились. Свет в зале погас, опаздывающие пробрались на свои места; началось второе отделение. Она снова рассеянно загибала ослиные уши на своей программке.

В середине второго отделения американский оркестр ушел, его заменили экзотические тамтамы и гремящие тыквы. Под их аккомпанемент появилась звезда вечера, сенсация из Южной Америки Эстелла Мендес.

Спутница подтолкнула его локтем. Он непонимающе посмотрел на нее и снова перевел взгляд на сцену. Обе женщины уже уловили роковое обстоятельство, пока недоступное мужскому интеллекту. Он услышал таинственный шепот:

- Какое у нее лицо! Она готова меня убить.

Черные глаза женщины на сцене сверкали ненавистью сквозь ослепительную улыбку каждый раз, когда ее взгляд падал на точную копию ее собственной шляпы, украшавшую голову спутницы Хендерсона, сидящей в первом ряду. Трудно было не обратить на нее внимание.

- Теперь я знаю, откуда появилась идея этого сооружения, - вздохнула она грустно.

- Но почему она так сердится? Наоборот, она должна себя чувствовать польщенной.

- Вам, мужчинам, этого не понять. Пусть лучше украдет все мои драгоценности, но не трогает мою шляпу. А здесь шляпа к тому же важная деталь. Как часть ее образа. Вероятно, ее тайно скопировали; сомневаюсь, что она бы на это согласилась…

Он начал с интересом следить за выступлением.

Пение было безыскусно, как и бывает с настоящим искусством. Или как некоторые себе позволяют, и им это сходит с рук. Она пела по-испански, но и на этом языке текст не отличался излишней глубиной.

Припев без конца повторялся. При этом она делала большие глаза, танцевала и бросала цветы из висящей на руке корзины женщинам, сидящим в зале.

Она спела два куплета, и практически все женщины в трех первых рядах были одарены цветами. Кроме спутницы Хендерсона.

- Она специально меня не замечает, чтобы отомстить за шляпу, - прошептала она понимающе.

И действительно, каждый раз, когда актриса проплывала мимо них, ее глаза зловеще сверкали и из них только что не сыпались искры.

- Смотрите, сейчас я попрошу у нее цветок, - предупредила она, чтобы он не пропустил развлечение.

Она молитвенно сложила руки под подбородком. Намек был демонстративно проигнорирован. Тогда она умоляюще протянула руки.

Глаза на сцене сузились, как щелки, потом взгляд был отведен и вновь стал нормальным.

Неожиданно спутница Хендерсона щелкнула пальцами, резкий звук был слышен, несмотря на музыку. Взгляд вновь обратился к виновнице, прожигая ее бешеной злостью. В воздух полетел следующий цветок, но опять не для нее.

- Нет, я не сдамся, - услышал он упрямый шепот.

Она поднялась и встала у своего кресла, с улыбкой прося то, что ей хотелось получить.

Актриса оказалась во власти этой индивидуалистки, ей надо было любой ценой поддерживать в глазах публики образ любезного и очаровательного существа. Поведение спутницы Хендерсона имело еще одно непредвиденное последствие: когда актриса танцевальным шагом возвращалась на другой конец сцены, прожектор, послушно следовавший за ней, осветил голову одиноко стоящей в первом ряду партера фигуры. Теперь уже от общего внимания не могло укрыться, что шляпы одинаковые. Комментарий разбегался кругами, как вода вокруг брошенного камня.

Актриса капитулировала моментально. Цветок, вырванный при помощи шантажа, взлетел в воздух, описав элегантную дугу над прожекторами. Она сделала еще слабое движение рукой, будто извиняясь, но под маской любезности скрывалось тропическое бешенство, способное убить на расстоянии. Спутница Хендерсона ловко поймала цветок, пошевелила губами, как бы благодаря, но он сумел прочесть по ее губам:

- Спасибо, девка испанская!

Поверженная актриса медленно отступила за кулисы, кружась в ритме музыки, которая постепенно стихала, как стук колес исчезающего вдали поезда.

Зал сотрясался от аплодисментов. Две руки - вероятно, ассистента режиссера - с трудом удерживали за кулисами актрису, которая пыталась вырваться на сцену совсем не для того, чтобы поблагодарить зрителей. Было видно, как ее руки сжимаются в кулаки и трясутся в жажде мести. Потом прожекторы погасли, и начался следующий номер.

Когда занавес опустился в последний раз и они встали, Хендерсон бросил программку на сиденье своего кресла. Его удивило, что она подняла ее и сложила вместе со своей.

- Я их оставлю на память, - сказала она.

- Не думал, что вы сентиментальны, - заметил он, ведя ее по проходу, заполненному зрителями.

- Это даже не сентиментальность. Знаете, я люблю иногда снова пережить то, что когда-то сделала не раздумывая. И такие мелочи этому помогают.

Почему она говорит об этом? Что она имеет в виду? То, что пошла с ним, хотя и встретила его впервые? Вероятно, решил он. Когда они пробирались к такси сквозь толпу у входа, произошел неприятный эпизод. Они уже остановили такси, но еще не успели сесть, как появился слепой нищий, который с немым укором стоял рядом, чуть не упираясь ей в бок миской, в которую собирал подаяние. Кто-то в толпе случайно задел сигарету, которую она держала в руке, и горящий окурок упал в его миску. Хендерсон увидел это, но, прежде чем успел что-то сделать, доверчивый бедняга сунул руку в миску и, обжегшись, резко отдернул ее. Хендерсон тут же сам выбросил из миски окурок и подал нищему доллар.

- Простите, дружище, она нечаянно.

Пострадавший продолжал с несчастным видом дуть на обожженный палец, и Хендерсон добавил еще доллар, чтобы тот не подумал, что над ним хотели подшутить. Потом он открыл дверцу такси и сел рядом с ней. Она прокомментировала этот эпизод словами:

- Как это было трогательно!

Он еще не сказал водителю, куда ехать.

- Сколько времени? - спросила она.

- Без пятнадцати двенадцать.

- Может быть, возвратимся туда, где мы встретились? Выпьем по бокалу на прощанье и расстанемся. Вы пойдете своим путем, я - своим. Я люблю замкнутый круг.

Ему пришло в голову, что в центре круга пустота но вслух он этого не сказал - это прозвучало бы недостаточно галантно.

В баре было гораздо больше народу, чем в шесть часов. Они пробились к свободному месту в конце стойки; она села, он встал рядом.

- За ваше здоровье и до свидания. Я рада, что встретила вас, - задумчиво сказала она, склонившись над бокалом.

- Рад слышать это.

Они выпили - он до дна, она лишь немного.

- Я ненадолго задержусь здесь, - сказала она тоном, не допускающим возражений, и подала ему руку.

- Спокойной ночи и счастья вам.

Они пожали друг другу руки.

Когда он уже уходил, она с упреком посмотрела на него и сказала:

- Теперь, когда вы настояли на своем, вам следует вернуться и помириться с ней.

Он удивленно посмотрел на нее.

- Мне с самого начала было ясно, что вас мучает, - сказала она спокойно.

На этом они расстались. Он направился к выходу, она вернулась к своему бокалу.

Конец приключения.

В дверях он обернулся. Она все еще сидела за стойкой бара, задумчиво опустив голову, и машинально вертела в руке бокал. Ярко-оранжевая шляпа виднелась в просвете в форме буквы «У» между двумя склоненными спинами, ярко-оранжевая шляпа в сигаретном дыму - нереальная, как сон, как несыгранный спектакль. 

Через десять минут, преодолев расстояние в десять кварталов, он вышел из такси перед угловым домом. Сунув в карман сдачу, которую ему дал таксист, он открыл своим ключом дверь и вошел в вестибюль. Какой-то маленький человечек, видимо, ожидал кого-то, бесцельно прохаживаясь взад и вперед; он был не из этого дома, по крайней мере Хендерсон его никогда раньше не видел. Лифт он не вызывал - кнопка не горела.

Хендерсон обошел человека, не обращая на него внимания, и нажал кнопку лифта.

Незнакомец тем временем рассматривал картинку на стене вестибюля со вниманием, которого не заслуживали ее художественные достоинства. Он демонстративно повернулся спиной к Хендерсону и старался не замечать его. Вероятно, у него совесть не чиста, если он отворачивается, подумал Хендерсон, наверное, ждет кого-то, рядом с кем ему не следовало бы показываться.

Потом Хендерсон решил: «А мне что до этого? Зачем я ломаю над этим голову?» Спустился лифт, и Хендерсон вошел в кабину. Тяжелые металлические двери закрылись сами. Он нажал кнопку «6» - верхний этаж. Лифт двинулся, и через стеклянный ромб дверей Хендерсон увидел, что человечек, видимо, рассердившись, что его знакомый или знакомая не появляются, прекратил изучать картинку и направился к телефону. Впрочем, это его не касалось.

Он вышел из лифта на шестом этаже. В коридоре было тихо, слышался только звон монет в его кармане, когда он искал ключ. Он открыл дверь своей квартиры, первой справа от лифта. Свет в прихожей не горел, за дверью было темно, как в могиле. Он глубоко вздохнул со смешанным чувством презрения и недоверия, щелкнул выключателем, и маленькая прихожая осветилась. Но освещен был только ее маленький куб, за дверью в противоположной стене по-прежнему была непроницаемая тьма.

Закрыв дверь, он бросил пальто и шляпу на стул. Тишина и темнота действовали ему на нервы. На его лице снова появилось упрямое недовольство.

Повернувшись к двери, он позвал:

- Марселла! - Его голос звучал властно и несколько враждебно.

Он вошел в комнату, продолжая говорить резким тоном:

- Ну и что дальше? Не пора ли прекратить? Я знаю, что ты не спишь, не считай меня дураком. Я видел с улицы, что у тебя в спальне горел свет. Веди себя разумно, так мы никогда не договоримся!

Ответа не было. Он двинулся в темноте к выключателю, ворча уже не так решительно:

- Ты же не спишь, а, как только услышишь, что я иду, притворяешься. Опять не желаешь серьезно поговорить?

Он протянул руку, но, прежде чем прикоснулся к выключателю, раздался щелчок и свет неожиданно залил комнату. Он увидел, как другая рука удаляется от выключателя. Это была рука незнакомого мужчины.

Он испуганно дернулся и увидел, что с другой стороны на него смотрит второй человек. Повернувшись назад, он увидел третьего. Эти трое стояли неподвижно, как статуи, окружив его.

Его настолько вывело из равновесия неожиданное появление этих неподвижных, молчаливых фигур, напоминающих покойников, что в отчаянии он стал искать глазами знакомые предметы, желая убедиться, что находится в своей квартире. Наконец его взгляд остановился на кобальтовой лампе, стоящей на столике у стены. Это была его лампа. Потом он увидел кресло в углу комнаты. Это было его кресло. Потом - рамку, стоящую на комоде: фотография девушки с копной кудрявых волос и его собственная фотография. Лица на снимках были направлены в противоположные стороны, как будто отвернулись друг от друга. Он был в своей квартире.

Он заговорил первым. Они, кажется, не начали бы говорить до второго пришествия.

- Что вам нужно в моей квартире? - резко спросил он.

Никто не ответил.

- Кто вы такие?

Опять нет ответа.

- Что вы здесь ищете? Как вы сюда попали?

Он снова позвал ее, теперь с вопросительной интонацией, как будто хотел, чтобы она объяснила их присутствие в квартире. Двери, к которым он повернул голову, не отворились, таинственные и непроницаемые.

Наконец один из них заговорил:

Вы Скотт Хендерсон?

Круг, в центре которого он находился, немного сузился.

- Да, это мое имя. - Он не мог оторвать глаз от двери, которая не открывалась. - Что происходит? Что случилось?

С упорством, которое его бесило, они задавали свои вопросы, не отвечая ему.

- Вы живете в этой квартире?

- Конечно, я у себя дома.

- Вы муж Марселлы Хендерсон?

- Да! Объясните наконец, что означает эта комедия?

Один из них что-то показал ему, но Хендерсон не разглядел что. Только позже он понял, что это было.

Он попытался пройти к двери, но один из мужчин преградил ему путь.

- Где она? Она ушла?

- Она не ушла, мистер Хендерсон, - тихо ответил мужчина.

- Так почему же она не выходит? - От волнения он заговорил очень громко. - Объясните, что происходит?

- Она не может выйти, мистер Хендерсон.

- Минутку! Что это вы мне показывали? Полицейский значок?

- Спокойно, мистер Хендерсон.

Теперь все четверо как будто исполняли общий танец. Он сделал шаг в сторону, и они преградили ему путь, он попытался обойти их с другой стороны, и они снова преградили путь.

- Как я могу быть спокоен, не зная, что случилось? В квартиру кто-нибудь забрался? Случилось несчастье? Она попала под машину? Не трогайте меня. Я хочу сам посмотреть.

Но сила была на их стороне. Он вырывался из одних рук, и его хватали другие. Он уже терял самообладание, и все это грозило перерасти в кулачный бой.

- Это моя квартира! Я здесь живу! Вы не имеете права так со мной обращаться! Почему вы не пускаете меня в спальню моей жены…

Неожиданно они его отпустили. Один из них кивнул тому, что стоял у двери, и сказал:

- Хорошо. Джо, пусти его.

Они сразу же отпустили его, и он чуть не потерял равновесия. Он вошел в комнату, обставленную изящной мебелью, в комнату, предназначенную для наслаждения. Все было в серебристо-голубых тонах, в воздухе витал хорошо знакомый ему запах. Кукла в широкой юбке из голубого шелка, сидевшая на туалетном столике, смотрела на него широко раскрытыми глазами; одна хрустальная подвеска с голубого шелкового абажура упала ей на колени. Обе постели были застелены голубыми покрывалами.

Одна постель была абсолютно гладкой, на другой под одеялом вырисовывалось тело, прикрытое с головы до ног; только сверху виднелось несколько волнистых прядей, напоминающих пену бронзового цвета.

Он остановился как вкопанный. Лицо его побледнело от ужаса.

- Она… что она с собой сделала? Сумасшедшая!… - Он испуганно взглянул на туалетный столик между кроватями, но там не было никаких флакончиков или коробочек из-под таблеток.

Неуверенными шагами он подошел к постели, наклонился, коснулся одеяла, потом через одеяло взял ее за плечо и стал трясти:

- Марселла, что с тобой?

Они вошли в спальню вслед за ним. У него было ощущение, что они внимательно следят за его действиями и оценивают их. Но сейчас все его внимание было поглощено ею.

Три пары глаз следили за ним от дверей. Следили, как он берет за угол покрывало из голубого шелка и отгибает его.

То, что он увидел, было ужасно, невероятно - она смеялась. Окоченевший труп смеялся над своей шуткой. Ее волосы рассыпались по подушке вокруг головы, как раскрытый веер.

Чужие руки снова прикоснулись к нему и медленно, шаг за шагом тянули его от постели. Из поля его зрения исчезли блеск голубого шелка и женщина. Полностью, навсегда.

- Этого я не хотел, - сказал он надломленным голосом. - Я не этого добивался…

Три пары глаз понимающе переглянулись; его слова были зафиксированы.

Его отвели в другую комнату, к дивану. Когда он сел, один из мужчин закрыл дверь.

Он сидел спокойно, прикрыв рукой глаза, как будто ему мешал яркий свет. Они, казалось, не обращали на него внимания. Один стоял у окна и смотрел в пустоту. Второй, стоя у столика, листал какой-то журнал. Третий сидел напротив, но не смотрел на него, он пытался вытащить что-то из-под ногтя, и это занятие, казалось, было для него сейчас самым важным.

Через минуту Хендерсон отвел руку от глаз.

Его взгляд остановился на ее фотографии рядом с его собственной. Он протянул руку и перевернул их, чтобы не видеть.

Три пары глаз понимающе переглянулись.

Молчание начинало невыносимо давить, как свинцовая крышка. Наконец тот, что сидел напротив, заговорил:

- Нам придется с вами побеседовать.

- Вы бы не могли немного подождать? - Слабо оборонялся он. - Мне как-то не по себе…

Мужчина, сидящий на стуле, понимающе кивнул. Тот, что стоял у окна, по-прежнему смотрел в пустоту. Третий продолжал листать дамский журнал. Наконец Хендерсон, протерев ладонями глаза, сказал серьезно:

- Все в порядке, можете начинать.

Все началось незаметно - так, пустой разговор; казалось, они просто тактично ведут беседу, во время которой выясняются общие сведения.

- Сколько вам лет, мистер Хендерсон?

- Тридцать два.

- А ей?

- Двадцать девять.

- Сколько лет вы женаты?

- Пять.

- Ваша профессия?

- Я биржевой маклер.

- Во сколько вы ушли вчера вечером, мистер Хендерсон?

- В полшестого - шесть.

- Точнее не можете вспомнить?

- Конечно, я могу уточнить. Но когда точно, минута в минуту, закрыл дверь, сказать не могу. От без пятнадцати до без пяти шесть. Помню, что пробило шесть, когда я был на углу, там слышен бой с часовни на соседней улице.

- Хорошо. Вы уже поужинали?

- Нет. - Он секунду помолчал и повторил: - Нет, тогда я еще не ужинал.

- Значит, вы где-то поужинали позже?

- Да.

- Вы ужинали один?

- Я поужинал в городе, без жены.

Мужчина у столика закрыл журнал. Тот, что стоял у окна, перестал рассматривать пустоту.

Сидящий на стуле мужчина тактично, будто боясь обидеть его, спросил:

- Это было, вероятно, необычно, что вы ужинали в городе без жены?

- Да.

- Почему так случилось в этот вечер? - Детектив не смотрел на него, сосредоточившись на сигарете, с которой стряхивал пепел в стоящую рядом пепельницу.

- Мы договорились пойти ужинать вместе, но в последний момент она стала жаловаться, что плохо себя чувствует, что у нее болит голова… Короче, я пошел один.

- Не было ли между вами ссоры? - Вопрос был задан очень тихо.

Хендерсон ответил так же тихо:

- Конечно, мы наговорили друг другу много неприятного. Знаете, как это бывает…

- Ясно. - Детектив производил впечатление человека, отлично разбирающегося в мелких домашних ссорах. - Но ничего серьезного между вами не произошло?

- Ничего, что заставило бы ее это сделать, если я правильно понял намек. - Он помолчал, потом, как будто что-то поняв, спросил: - Что с ней, собственно, случилось? Вы мне так и не сказали.

Двери открылись, и Хендерсон умолк. Как загипнотизированный, смотрел он на двери спальни, пока они вновь не закрылись; потом попытался встать. Что они от него хотят? Кто они такие? Что они делают в его квартире?

Мужчина встал со стула, подошел к Хендерсону и положил ему руку на плечо. Это выглядело, как сочувственный жест.

Другой мужчина, стоящий у окна, взглянул на него и сказал:

- Вы очень нервничаете, мистер Хендерсон.

Врожденное чувство собственного достоинства пришло Хендерсону на помощь:

- Как я могу быть спокойным? - сказал он с горечью. - Ведь я только что обнаружил, что моя жена мертва.

Человеку у окна нечего было на это возразить.

Двери спальни вновь открылись. Оттуда донеслись звуки, как будто тащили что-то тяжелое. Глаза Хендерсона расширились, он резко встал. Что они с ней делают? Тянут, как мешок картошки… И ее прекрасные волосы волочат по полу… Она так за ними ухаживала…

Его опять держали так, что он не мог двинуться. Двери в коридор закрылись. Из пустой спальни донесся запах, как бы говорящий: «Помнишь? Помнишь, как ты меня любил?»

Он упал на диван и закрыл лицо руками. Было слышно его прерывистое дыхание. Наконец, опустив руки на колени, он сказал с выражением удивления и бессилия:

- Я не думал, что мужчина способен плакать, а сейчас плакал сам…

Детектив, который до этого сидел на стуле, подал ему сигарету и даже зажег спичку. Говорить было уже как будто не о чем, допрос не возобновился. Шла беседа ни о чем, просто чтобы убить время.

- Вы очень элегантно одеваетесь, мистер Хендерсон, - казалось бы, без всякой связи сказал один из них.

Хендерсон недовольно посмотрел на него и ничего не ответил.

- Все, что на вас надето, очень хорошо сочетается.

- Да, это настоящее искусство, - прокомментировал тот, что просматривал журнал.

- Носки, рубашка, даже платок в кармане… - заметил тот, что стоял у окна. - Все, кроме галстука.

- Это вас так занимает? - утомленно упрекнул их Хендерсон.

- Сюда подошел бы синий галстук. Все остальное на вас синего цвета. Я не очень придерживаюсь моды, но, глядя на вас, не могу удержаться… - И детектив добавил с невинным видом: - Как это вы не обратили внимания на такую важную деталь, как галстук? У вас нет синего галстука?

Голос Хендерсона звучал почти умоляюще:

- О чем вы меня спрашиваете? Неужели вы не понимаете, что я не могу сейчас говорить о таких пустяках…

Детектив повторил вопрос тем же бесцветным голосом:

- У вас нет синего галстука, мистер Хендерсон? Хендерсон схватился за голову.

- Вы хотите свести меня с ума? - спросил он тихо, не в силах больше выносить эти пустые разговоры. - Разумеется, у меня есть синий галстук. Он, наверное, в шкафу на вешалке.

- Как же вы его там оставили, если так тщательно одевались? Он просто необходим к вашему костюму. - Детектив сделал обезоруживающий жест рукой. - Может быть, вы его надели, а потом, в последнюю минуту, передумали и переменили?

Хендерсон спросил:

- Неужели это так важно? Почему вы все время об этом говорите? - Он повысил голос: - Моя жена мертва, я сам не свой, а вы интересуетесь галстуком!

Но вопросы сыпались один за другим - монотонно, как капли воды, падающие на голову.

- Вы точно знаете, что не надели сначала тот галстук?

Он ответил сдавленным голосом:

- Конечно, точно. Он должен быть в шкафу.

Детектив бесхитростно заявил:

- На вешалке его нет. Поэтому я вас о нем спрашиваю. Мы нашли вешалку для галстуков. Один крючок там свободен, самый нижний. Остальные галстуки его полностью закрывают. Понимаете, если галстук вытащили из-под других, значит, первоначально выбрали именно его. Если бы вы взяли галстук случайно, то надели бы тот, что висит сверху. Не могу понять, почему вы, подняв все остальные и выбрав самый нижний галстук, вдруг передумали и решили пойти в том, в котором были целый день на работе и который не подходит к вечернему костюму?

Хендерсон сжал руками голову, вскочил и прохрипел:

- Я больше этого не выдержу. Или вы мне скажете, в чем дело, или прекратите! Если его нет на вешалке, то где он? Скажите, если знаете! И вообще, какое имеет значение, где он?

- Это имеет очень большое значение, мистер Хендерсон.

После этих слов воцарилось длительное молчание.

Хендерсон побледнел.

- Дело в том, что галстук затянут вокруг шеи вашей жены. Она задушена. 

Были заданы еще тысячи вопросов до того, как первые лучи солнца изменили атмосферу в комнате. Комната выглядела, как после затянувшейся до утра вечеринки: окурки торчали изо всех посудин, многие из которых не были предназначены для этого. Лампа кобальтового стекла до сих пор светила, поблекший электрический свет производил странное впечатление. Стояли на прежнем месте и обе фотографии.

Все выглядели и вели себя, как после вечеринки: сняли пиджаки, расстегнули воротнички. Один из них пошел в ванну - освежиться холодной водой. Через открытые двери было слышно, как он отфыркивается. Двое других продолжали курить, их глаза беспокойно бегали с предмета на предмет. Только Хендерсон неподвижно сидел всю ночь на диване. У него было ощущение, что он сидит так всю жизнь; он не мог представить себя где-нибудь в другом месте, кроме этой комнаты.

Мужчина, вышедший из ванной, его звали Бёджес, появился в дверях. Он стряхнул воду с волос.

- Где у вас полотенца? - спросил он Хендерсона, как о чем-то само собой разумеющемся.

- Не знаю, - печально сказал Хендерсон. - Она мне приносила, когда мне было нужно. Где они лежат, я до сих пор не знаю.

Детектив беспомощно огляделся, капли воды все стекали с его волос.

- Можно, я вытрусь занавеской душа? - спросил он.

- Конечно, - позволил Хендерсон.

Все началось снова. Всегда все начиналось снова, когда казалось, что уже пришел конец.

- Дело ведь не в билетах в театр. Почему вы пытаетесь нас убедить, что дело было только в них?

Он поднял глаза на говорящего - тот не смотрел на него. Он привык, чтобы люди смотрели в глаза тому, к кому обращаются.

Вопрос задал человек, который на него не смотрел.

- Потому что дело было именно в них. Что вы хотите услышать? Вы не знаете, что люди ссорятся из-за билетов в театр? Такое иногда случается.

Другой сказал:

- Кончайте, Хендерсон. Как ее зовут?

- Кого?

- Я бы на вашем месте не начинал все снова, - недовольно заметил тот, кто задал вопрос. - А то мы опять вернемся к тому, о чем говорили два с половиной часа назад. Как ее зовут?

Хендерсон с измученным видом запустил пальцы в волосы и опустил голову.

Бёджес вышел из ванной, заправляя сорочку за пояс брюк. Он вынул из кармана часы, надел на руку, посмотрел на циферблат и исчез в прихожей, вероятно, пошел к телефонному аппарату. В комнату донесся его голос:

- Можно, Тильней.

Никто не обратил на это внимания, тем более Хендерсон, тупо уставившийся на ковер, стараясь держать глаза открытыми. Бёджес вошел в комнату и прохаживался из угла в угол, будто не знал, чем себя занять. Наконец он подошел к окну и поднял шторы, чтобы внутрь проникло больше света. На подоконнике сидела птица и заговорщически кивала головой. Бёджес сказал:

- Подойдите сюда на минутку, Хендерсон. Вы не знаете, что это за птица?

Хендерсон не встал в ответ на его просьбу, и Бёджес настойчиво сказал:

- Идите скорее, пока она не улетела.

Хендерсон встал, сделал несколько шагов к окну и остановился рядом с Бёджесом, повернувшись спиной к дверям.

- Воробей, - коротко сказал он, смерив детектива взглядом: тебе не это нужно.

- Я тоже так подумал, - заявил Бёджес и добавил: - У вас отсюда прекрасный вид.

- Дарю его вам вместе с птицами, - горько бросил Хендерсон.

Он повернулся и встал как вкопанный. На диване сидела девушка. Она вошла совершенно бесшумно, не скрипнув дверью и не зашуршав платьем.

Трое мужчин внимательно следили за его лицом. Он взял себя в руки. Ни один мускул не дрогнул на его лице, которое казалось окаменевшим.

Они смотрели друг на друга. Она была красива - выразительный англосаксонский тип с голубыми глазами и волосами шоколадного цвета, уложенными в гладкую прическу. Пробор был четкий, как у мужчины. На плечи было наброшено пальто из верблюжьей шерсти, пустые рукава бессильно висели вдоль тела. Шляпы на ней не было, в руках она держала сумочку. Она была молода, в том возрасте, когда девушки еще верят в любовь и мужчин. Возможно, у нее эта вера сохранится до конца дней; кажется, она была идеалисткой. Это было видно по тому, как она смотрела на него: в глазах ее горел огонь.

Он облизал пересохшие губы и слегка кивнул, как бы приветствуя кого-то, с кем едва знаком, чье имя не может вспомнить, но кого не хочет обидеть невниманием.

Бёджес дал своим людям знак, и они вдруг остались одни, никого, кроме них, в комнате не было. Хендерсон попытался остановить ее жестом, но было поздно. Пальто осталось лежать на диване, а девушка бросилась к Хендерсону.

Он попытался отстраниться от нее:

- Перестань. Ты должна быть осторожна. Они только этого и ждут. Наверняка они слышат каждое слово…

- Мне нечего бояться. - Она взяла его за руки. - А тебе? Ты должен мне все рассказать.

- В течение шести часов я делал все, чтобы не впутывать тебя в это дело. Как они тебя нашли? Я дал бы отрубить себе руку, только бы тебя не вмешивали в это дело.

- Но я не хочу избегать ничего, в чем замешан ты. Ты меня плохо знаешь.

Он не мог ответить, потому что она его поцеловала. Потом он сказал:

- Ты меня целуешь, а сама еще не убедилась, что я…

- Нет, я не могла так ошибиться. Если бы это было так, значит, мое сердце сошло с ума. А мое сердце не ошибается.

- Скажи ему, что я очень рад, - печально поблагодарил он, - Я не испытывал ненависти к Марселле. Просто я ее недостаточно любил, чтобы оставаться с ней. Но убить ее я бы не смог. Думаю, я никого не мог бы убить, даже мужчину…

Она положила голову ему на грудь. Это был жест благодарности, которую нельзя выразить словами.

- Мне этого можешь не говорить. Я же видела, какое у тебя было лицо, когда мы встретили на улице бродячую собаку. Или когда мы увидели ту ломовую лошадь у тротуара… Сейчас не время это вспоминать… Как ты думаешь - почему я тебя люблю? Конечно, не потому, что ты такой красивый.

Он улыбнулся и погладил ее волосы.

- Я люблю тебя за то, что скрыто глубоко внутри, и никто, кроме меня, этого не видит. В тебе столько доброты! Только я знаю тебя. - Она подняла голову. В глазах ее были слезы.

- Не плачь! - утешил он ее. - Я не стою твоих слез.

- Я лучше знаю, не учи меня, - упрекнула она его. Она посмотрела на закрытые двери, свет в ее глазах погас. - А что они? Они думают, что?…

- Думаю, они еще не решили. Иначе они не держали бы меня здесь всю ночь. Как они впутали в это тебя?

- Когда я вчера вернулась домой, то узнала, что ты мне звонил в шесть вечера. Я не могла лечь, не узнав, как у тебя дела, и около одиннадцати позвонила тебе. Они уже были здесь и сразу послали своего человека поговорить со мной. С тех пор один из них все время находится около меня.

- И это их методы - всю ночь продержать тебя здесь! - возмутился он.

- Разве я могла бы уснуть, зная, что ты попал в беду? - Она погладила его по щеке. - Для меня важно только одно, все остальное глупости. Все выяснится, должно все выясниться. Они же должны найти того, кто это сделал, Что ты им сказал?

- О нас с тобой? Ни слова. Я старался не вмешивать в это тебя.

- Может быть, в этом и была проблема. Они поняли, что ты что-то скрываешь. Раз уж они все равно обо мне знают, не лучше ли им все рассказать, как ты думаешь?

Нам нечего стыдиться и нечего бояться. Чем раньше скажем, тем лучше. По крайней мере оставят тебя в покое. Все равно по нашему поведению они должны были понять, что мы… - Она не договорила.

В комнату вернулся Бёджес. Вид у него был довольный, как у человека, достигшего своей цели. Двое других вошли за ним, и Хендерсон обратил внимание, что с одним из них он заговорщически переглянулся.

- Внизу ждет машина, мисс Ричман, вас отвезут домой.

Хендерсон бросился к нему:

- Не вмешивайте в это мисс Ричман! Это непорядочно! Она не имеет ничего общего…

- Все зависит только от вас, - остановил его Бёджес. - Мы ее сюда привезли, только чтобы напомнить вам…

- Я вам все расскажу, все, что знаю, - обещал Хендерсон. - Только вы должны поручиться, что ей не будут надоедать репортеры, что ее имя не будут трепать в газетах.

- Но вы должны говорить правду, - предупредил его Бёджес.

- Можете быть уверены. - Он повернулся к ней и мягко сказал: - Поезжай домой, Кэрол. И не беспокойся, скоро все выяснится.

Она поцеловала его при всех, гордая чувством, которое он в ней пробудил.

- Сообщи мне сразу же, как только сможешь, хорошо бы уже сегодня!

Бёджес проводил ее до дверей и сказал стоявшему там полицейскому:

- Скажите Тильнею, чтобы мисс Ричман не надоедали. Пусть не дает никакой информации о ней.

- Спасибо, - благодарно сказал Хендерсон, когда Бёджес вернулся в комнату. - Вы настоящий мужчина.

У детектива был непроницаемый взгляд. Он сел, вынул блокнот, перечеркнул несколько исписанных страниц, открыл чистую и спросил:

- Начнем?

- Можно, - согласился Хендерсон.

- Вы сказали, что поссорились с женой. От этого вы не отказываетесь?

- Нет.

- Из-за билетов в театр. На этом вы тоже настаиваете?

- Из-за билетов в театр и развода. На этом настаиваю.

- Это уже ближе к истине. Какие у вас были отношения? Плохие?

- Никаких - ни хороших, ни плохих. Я бы сказал, что мы надоели друг другу. Я уже раньше просил ее дать мне развод. Она знала о мисс Ричман. Я ей рассказал все, ничего не скрывая. Я думал, что мы договоримся по-хорошему, но она не соглашалась на развод. Просто уйти не имело смысла, и я этого не хотел. Мы с мисс Ричман хотели пожениться. Мы избегали друг друга, насколько это было возможно. Я больше не мог так. Обязательно об этом рассказывать?

- Это очень существенно.

- Позавчера вечером я серьезно поговорил с мисс Ричман. Она знала, как мне трудно, и хотела сама поговорить с моей женой. Я был против, и она убедила меня, чтобы я поговорил сам. Вот ее точные слова: «Попытайся сделать это по-другому. Поговори с ней спокойно, убеди ее». Я знал, что это не поможет, но согласился. По телефону с работы я заказал столик на двоих в ресторане, куда мы раньше часто ходили. Купил два билета в театр, в первый ряд в центре. Из-за этого я, даже не принял приглашение лучшего друга, который устраивал прощальную вечеринку. Его зовут Джон Ломбард, он уехал на несколько лет в Южную Америку; это была последняя возможность попрощаться с ним перед отъездом. Но ничего нельзя было поделать, я хотел осуществить свой план и должен был быть с ней любезным.

Но когда я пришел домой, ничего не получилось. Она не шла на соглашение. Ее устраивала такая жизнь, и она ничего не хотела менять. Признаюсь, меня это рассердило. Я взорвался. Она молчала до последней минуты. Ждала, когда я приму душ и оденусь. Потом села и начала смеяться: «Почему бы тебе лучше не пригласить ее?» Она издевалась надо мной: «Зачем выбрасывать деньги на ветер?»

В конце концов я позвонил прямо отсюда мисс Ричман. Но ее не было дома. Марселла смеялась надо мной и даже не пыталась это скрывать. Вы знаете, каково это, когда женщина смеется вам в лицо? Кажешься себе клоуном. Я был взбешен и перестал владеть собой. Я крикнул: «Я приглашу вместо тебя первую встречную! Первую юбку, которую встречу, кто бы она ни была!» Потом я схватил шляпу и хлопнул дверью. - Он помолчал. - Это все. Больше я ничего не могу сказать, даже если бы хотел. Потому что это правда, а правду не приукрасишь.

- А потом… все было так, как вы сказали раньше? - спросил Бёджес.

- Все. Но я был не один. Я сделал так, как сказал жене. Встретил какую-то женщину и пригласил ее. Она приняла приглашение, и мы провели вместе весь вечер. Расстались мы за десять минут до того, как я вернулся домой.

- В котором часу вы с ней встретились?

- Сразу же после того, как ушел из дома. Зайдя в бар на Пятидесятой улице, я увидел ее. - Он сделал неопределенное движение рукой. - Минутку, я могу сказать точно, когда встретился с ней. Мы оба посмотрели на часы, когда я показал ей билеты. Было шесть часов десять минут.

Бёджес сжал пальцами нижнюю губу:

- В каком баре это было?

- Я помню только, что там над входом была неоновая вывеска, она все время вспыхивала и гасла.

- Вы можете доказать, что были там сразу после шести?

- Я же вам сказал. Почему это так важно?

Бёджес медленно проговорил:

- Я мог бы от вас это скрыть, но я, наверное, ненормальный. Скажу вам прямо: ваша жена была убита в шесть часов восемь минут. Часы, которые были у нее на руке, разбились о край туалетного столика, когда она упала. Они показывали точно шесть часов восемь минут пятнадцать секунд. А ни одно существо на двух ногах или даже на двух крыльях не могло бы так быстро добраться до Пятидесятой улицы - всего лишь за одну минуту и сорок пять секунд. Достаточно доказать, что вы были в баре в шесть десять, и с вас будет снято подозрение.

- Но я же вам это говорю, я смотрел на часы.

- Это не доказательство, а неподтвержденное заявление.

- А что вы считаете доказательством?

- Когда кто-нибудь подтвердит ваши слова.

- А почему я должен это доказывать? Почему не наоборот?

- Потому что пока дело выглядит так, что никто, кроме вас, ее убить не мог. Иначе зачем мы сидели бы здесь всю ночь…

Хендерсон бессильно опустил руки.

- Теперь понятно, - вздохнул он. - Понятно.

Воцарилось молчание. Наконец раздался голос Бёджеса:

- Женщина, которая, как вы утверждаете, была с вами в баре, сможет подтвердить, во сколько это было?

- Конечно. Она посмотрела на часы одновременно со мной. Она наверняка это вспомнит и подтвердит.

- Ну, хорошо. Этого достаточно. Конечно, если она будет говорить правду. Где она живет?

- Не знаю. Мы расстались там же, где встретились, в том же баре.

- А как ее зовут?

- Не знаю. Я не спросил, а она не представилась.

- Не назвала даже имени? Вы провели вместе шесть часов, вы должны были как-то обращаться к ней.

- Мы никак не обращались друг к другу, - ответил он подавленно.

Бёджес снова вынул блокнот.

- Ну, неважно. Опишите её по крайней мере. Нам придется самим разыскивать.

Последовало долгое молчание.

- Так как? - спросил наконец Бёджес.

Хендерсон заметно побледнел.

- Господи, я не помню, как она выглядела, - проговорил он. - Я не могу вспомнить, она полностью вылетела у меня из головы. Вчера, сразу как вернулся, я, может быть, еще смог бы ее описать, а сейчас не могу. Это было слишком сильное потрясение- смерть Марселлы… А потом вы меня всю ночь допрашивали. Это как испорченный снимок.

Я не очень ее рассматривал, голова у меня была забита своими проблемами. - Он переводил взгляд с одного детектива на другого, в поисках поддержки. - Она совсем вылетела у меня из головы.

Бёджес пытался помочь ему:

- Не спешите. Времени достаточно. Подумайте хорошенько. Вспомните, какие у нее были глаза?

Хендерсон отчаянно сжал кулаки.

- Не можете вспомнить? Ну, а волосы, какие были волосы? Какого цвета?

Он закрыл глаза руками:

- Не знаю. Иногда мне кажется, что светлые, иногда - темные. Наверное, что-то среднее. Тем более что волосы были закрыты шляпой. - В его глазах мелькнул луч надежды. - Шляпу я очень хорошо помню. Оранжевого цвета, если вам это поможет. Да, оранжевая, я точно знаю.

- Но шляпу она сняла и, возможно, полгода не наденет. Что нам проку от этой шляпы? Не могли бы вы вспомнить что-то, что касается ее самой?

Хендерсон в отчаянии тер виски, и было видно, что он усиленно пытается вспомнить.

- Она была полная? Худощавая? Высокая? Маленькая? - спрашивал Бёджес.

- Я не могу вспомнить. Что мне делать?

- Вы нас водите за нос! - вмешался в допрос другой детектив. - Ведь это же было вчера, а не неделю назад!

- У меня всегда была плохая память на лица, даже при нормальных обстоятельствах. У нее было лицо, как будто…

- Надеюсь, вы нас не разыгрываете.

Хендерсон все больше и больше запутывался. Его ошибкой было то, что он размышлял вслух, вместо того чтобы обдумать слова.

- Она выглядела, как все женщины. Больше я ничего не могу сказать…

На этом допрос закончился. Лицо Бёджеса стало как каменное, видно было, что он еле сдерживается. Он надел плащ, поправил галстук и сказал рассерженно:

- Идемте, уже пора, мы здесь потеряли достаточно времени.

У выхода он смерил Хендерсона жестким взглядом и сказал:

- За кого вы нас принимаете? Думаете, с нами можно играть в кошки-мышки? Целый вечер, шесть часов вы провели в обществе женщины и утром не можете описать ее. Вы сидели напротив нее в баре, в ресторане, в такси и вместо лица помните какое-то пустое место под оранжевой шляпой? Думаете, мы это проглотим? Вы описываете какой-то призрак, фантом без имени, фигуры, роста, глаз, волос, словом, без всего, что есть у каждой женщины, и полагаете, что мы поверим, что вы были с ней, а не дома с женой, которая была убита в это время! Десятилетний ребенок поймет, что вы говорите неправду. По-моему, есть две возможности: вы выдумали эту женщину, или, как мне кажется, вы ее увидели вечером и теперь пытаетесь убедить нас, что она была с вами, хотя отлично знаете, что это неправда. И специально описываете ее так, чтобы не за что было ухватиться.

- Вставайте, пойдем, - приказал один из детективов резким голосом. - Бёджес не часто выходит из себя, но если вы его выведете - берегитесь.

- Я арестован? - спросил Хендерсон Бёджеса, вставая и направляясь к дверям, в то время как другой детектив крепко держал его за локоть.

Бёджес не ответил прямо. Ответ был понятен из распоряжения, которое он дал третьему детективу, выходя из комнаты:

- Погаси лампу, запри двери. Здесь долго никого не будет. 

Машина стояла за углом. Начали бить куранты невидимой отсюда башни.

- Наконец-то, - с облегчением сказал Бёджес.

Им пришлось ждать этого около десяти минут, мотор они оставили включенным.

Хендерсон - не свободный и не арестованный - сидел сзади между Бёджесом и детективом из полицейского управления, которые допрашивали его ночью.

Третий, которого звали Додж, стоял с самовлюбленным видом рядом с машиной.

Был такой же вечер, как вчера: время свиданий, подкрашенное на западе небо, куда-то спешащие люди. Хендерсон, сидящий между двумя полицейскими, не двигался. Он понял, как круто может измениться человеческая судьба за каких-то несколько часов.

Дом, в котором он жил, находился рядом, достаточно было пройти вдоль фасада, чтобы увидеть вход. Но теперь это был не его дом. Теперь он жил в камере предварительного заключения, в здании рядом с полицейским управлением.

Его голос звучал глухо.

- Это было недалеко от магазина, - сказал он Бёджесу. - Когда начали бить часы, я шел мимо этой витрины. Я вспоминаю, когда снова вижу все и слышу бой часов.

Бёджес дал знак детективу, стоящему рядом с машиной.

- Вернись к этой витрине и проверь, Додж. Да, отсюда. Начинай.

Бёджес нажал на кнопку секундомера.

Додж, долговязый, рыжий детина, пошел по тротуару, а машина поехала за ним, держась рядом.

У Доджа был очень важный вид; он шел неестественной походкой.

- Он идет в таком же темпе, как вы? - спросил Бёджес.

- Думаю, я шел немного быстрее, - ответил Хендерсон. - Я заметил, что всегда хожу быстро, когда разозлюсь, а вчера я был очень рассержен.

- Добавь темп, Додж! - велел Бёджес помощнику.

Долговязый слегка увеличил темп.

Прозвучал последний удар часов,

Они приблизились к перекрестку. Красный свет остановил машину, но не пешеходов. Вчера Хендерсон не обратил внимания на светофор. Машина догнала Доджа в середине следующего квартала. Они оказались на Пятидесятой улице, Проехали квартал, еще один.

- Вы увидели его?

- Нет. Или не узнал. Вчера тротуар перед баром выглядел так, будто залит красной краской.

Третий квартал, четвертый.

- Нет, это не то.

Бёджес предупредил его:

- Будьте внимательны. Если вы будете водить нас за нос, ваше теоретическое алиби не поможет. Наверняка мы уже проехали мимо этого бара, прошло восемь с половиной минут.

- Раз вы мне не верите, то все это не поможет, - констатировал Хендерсон.

- Мы можем замерить время, которое потребовалось вам для того, чтобы преодолеть расстояние между двумя этими точками, - вмешался в разговор сидящий с другой стороны детектив. - Может быть, таким образом, мы определим, когда вы туда пришли.

- Девять минут! - проворчал Бёджес.

Хендерсон следил за медленно проплывающими мимо фасадами домов.

Какая-то вывеска проплыла назад за окошком машины, бесцветные неоновые трубки не горели. Он резко повернулся:

- Это здесь! Только реклама не горит. «Ансельмо» - так назывался бар. Точно. Иностранное имя…

- Стой, Додж! - крикнул Бёджес и нажал на кнопку секундомера. - Девять минут десять с половиной секунд, - объявил он. - Допустим, десять с половиной - на случай, если на улицах было больше народу и вам приходилось пробираться сквозь толпу. А чистых девять минут пешком от дома до бара. Добавим минуту на дорогу от дома до первого перекрестка, где вас застал бой часов. Итак, это возможно. - Бёджес повернулся к Хендерсону и посмотрел ему в глаза: - Теперь вам достаточно доказать, что вы пришли в бар самое позднее в восемнадцать часов семнадцать минут, и с вас будет снято обвинение.

Хендерсон ответил:

- Я могу доказать, что был там уже в восемнадцать шестнадцать, только нужно найти эту женщину.

Бёджес открыл дверцу машины и приказал:

- Идемте.

- Вы когда-нибудь видели этого человека? - спросил Бёджес бармена.

Бармен очень неохотно ответил:

- Его лицо мне кажется знакомым, но я вижу множество людей. - Он посмотрел на Хендерсона и неуверенно сказал: - Не знаю.

Бёджес заметил:

- Иногда рама важнее самой картины. Попробуем по-другому. Встаньте за стойку бара. Где вы сидели, Хендерсон?

- Где-то здесь. Часы были прямо надо мной, а ваза с печеньем стояла справа.

- Хорошо, садитесь сюда.

Хендерсон с несчастным видом опустил голову и тупо уставился в стойку бара, как и в тот раз. Это помогло. Бармен прищелкнул пальцами: - Вспомнил! Он был здесь вчера. Он, наверное, привык пить только по одной, пробыл здесь недолго.

- Во сколько это было, точно?

- В начале моей смены, в течение первого часа. Бар еще был наполовину пуст.

- Когда начинается ваша смена?

- В шесть.

- Но нам нужно точно знать, когда он пришел. Бармен покачал головой:

- Не могу вам помочь. Я смотрю на часы, только когда кончается смена. Может быть, в шесть, может быть, в половине седьмого. Точно сказать не могу.

Бёджес вопросительно посмотрел на Хендерсона и снова обратился к бармену:

- Что вам известно о женщине, которая была здесь в то же время?

Ответ бармена означал катастрофу:

- Какая женщина?

Лицо Хендерсона смертельно побледнело. Бёджес жестом не дал ему открыть рот:

- Значит, вы не видели, как он встал, подошел к какой-то женщине и заговорил с ней?

Бармен ответил:

- Не видел.

- Вы не видели женщину, сидевшую у стойки бара.

Хендерсон в отчаянии показал на второе сиденье справа:

- Оранжевая шляпа! - проговорил он, прежде чем Бёджес остановил его.

- Прекратите! - предупредил Хендерсона детектив.

Бармен вдруг рассердился:

- Я работаю в баре уже семнадцать лет. Каждый вечер одно и то же - пьют. Не спрашивайте меня, кто какую шляпу носит и кто кому назначает свидания. Я только выполняю заказы, и все! Скажите, что она пила, и я вам скажу, была она здесь или нет! У нас хранятся все счета! Я принесу их из конторы хозяина.

Все повернулись к Хендерсону.

- Я пил шотландское виски с содовой. Я другого не пью. Минутку, я попытаюсь вспомнить, что пила она…

Вернулся бармен с большой жестяной коробкой счетов.

Хендерсон, потерев лоб, сказал:

- На дне бокала у нее осталась черешня…

- Черешню кладут в шесть коктейлей. У нее был широкий бокал или высокий на ножке? Какого цвета был напиток?

Хендерсон вспомнил:

- Бокал был на ножке, она все время его вертела в руке, содержимое было розового цвета.

- «Джек розе», - без колебаний выпалил бармен. - Теперь будет нетрудно найти. - Он начал рыться в счетах. Первые лежали в самом низу. - Видите, счета пронумерованы.

Хендерсон вздрогнул и наклонился.

- Подождите! Я помню номер своего счета. Тринадцать. Несчастливое число.

Бармен положил перед ними два счета:

- Вот они. Номер тринадцать - виски с водой. А вот счета на «Джека розе», всего три. Номер семьдесят четыре - мой, а это счета Томми, его смена передо мной. Я знаю его почерк. Наверно, с ней был какой-то мужчина: на счетах три «Джека розе» и один ром. Нормальный человек не станет смешивать эти напитки.

- Значит? - спросил Бёджес.

- Я не помню женщины, которая пришла в бар до начала моей смены. А если бы она там и была, семнадцатилетний опыт работы подсказывает мне, что этот человек не мог подойти к ней, потому что она была с другим мужчиной. И еще мой опыт подсказывает, что этот мужчина был с ней там до конца, потому что никому не придет в голову заказать три «Джека розе», а потом уйти и освободить место для другого. - С этими словами бармен решительно провел тряпкой по стойке, желая прекратить дискуссию.

Голос Хендерсона дрожал.

- Но вы же говорили, что помните меня! Если вы помните меня, почему же не можете вспомнить ее? Смотреть на нее было приятнее.

Бармен ответил с циничной логикой:

- Почему бы мне вас не вспомнить? Вы стоите передо мной. Если вы приведете ее, может быть, я ее и вспомню. Иначе ничем не могу вам помочь.

Хендерсон, как пьяный, держался за стойку бара, как будто не мог устоять на ногах. Бёджес взял его за плечо и сказал:

- Идемте.

Тот судорожно вцепился рукой в стойку.

- Вы знаете, в чем меня обвиняют? В убийстве! - проговорил он хриплым голосом.

Бёджес закрыл ему рот рукой.

- Тихо, Хендерсон! - строго приказал он. Он упирался, когда они вели его к выходу.

- Да, тринадцатый номер несчастливый, - сказал один из детективов, в его голосе слышались циничные нотки.

- Если мы обнаружим, что она была здесь позднее, это вам не поможет, - предупредил его Бёджес. - Но мне все равно интересно, появится ли она позже и когда. Поэтому мы произведем реконструкцию всех ваших действий в тот вечер - шаг за шагом.

- Вы наверняка ее обнаружите! - настаивал Хендерсон. - Кто-то должен был ее запомнить, не в баре, так в другом месте, где мы были.

Детектив, которого Бёджес послал в диспетчерскую такси на поиски вчерашнего водителя, вернулся и доложил:

- У этой фирмы перед баром «Ансельмо» стоят обычно две машины. Я привел обоих водителей. Одного зовут Боб Хиккей, а другого Аль Альп.

- Альп! - воскликнул Хендерсон. - Это смешное имя, которое я не мог вспомнить.

- Пришлите Альпа, а перед вторым извинитесь.

Таксист действительно выглядел комично - как на фотографии, которая была на его визитной карточке, а может быть, еще комичнее в цвете и объеме.

Бёджес спросил:

- Вы везли вчера кого-нибудь от стоянки до ресторана «Мейсон Бланш»?

- «Мейсон Бланш»… - Он не был уверен. - Когда всю ночь кого-то возишь… - Он оживил память собственным методом: - Так, до «Мейсон Бланш» шестьдесят пять центов. В тот вечер ездки были невыгодные. За одну я получил шестьдесят пять центов, а перед этим и после - по тридцать.

- Посмотрите, нет ли среди нас никого из пассажиров, плативших шестьдесят пять центов.

Взгляд таксиста скользнул по лицу Хендерсона:

- Он?

- Это мы вас спрашиваем.

Он повторил, уже без вопросительной интонации:

- Он.

- Один или с кем-нибудь?

Таксист подумал минуту и покачал головой:

- Не помню. Наверное, один.

Хендерсон дернулся, словно его ударили:

- Но вы должны были ее видеть! Она садилась передо мной, я ей открыл дверцу…

- Дама? - обиженно сказал таксист. - Вас я помню очень хорошо, потому что мне поцарапали крыло, когда я к вам подъезжал…

- Да, да, - как утопающий за соломинку, схватился Хендерсон за эту деталь. - Может быть, вы не обратили на нее внимания, потому что смотрели на другую сторону. Но, когда мы выходили…

- Когда вы выходили, - твердо заявил таксист, - я не смотрел в другую сторону. В жизни не слышал, чтобы таксист смотрел в другую сторону, когда ему платят. И я не видел, чтобы она выходила!

- У нас всю дорогу горел свет, - пытался напомнить ему Хендерсон. - Вы должны были видеть ее в зеркало.

Или ее отражение в переднем стекле…

- Теперь я точно знаю, - заявил таксист. - Сначала сомневался, а теперь нет. Я уже восемь лет работаю на такси. Раз горел свет, значит, вы были один. В жизни не видел, чтобы кто-то оставил свет, когда едет с женщиной. Если горит свет, я могу поклясться, что пассажир один.

Хендерсон потер себе горло, как будто оно болело.

- Как же так, меня вы помните, а ее нет?

Бёджес ответил за таксиста:

- Вы и сами не запомнили ее лица, а были с ней шесть часов, так вы утверждаете. А у него за спиной она сидела всего двадцать минут. - Бёджес закончил разговор с таксистом: - Итак, Альп, вы настаиваете на том, что сказали?

- Настаиваю. Вчера вечером этот пассажир был один.

В «Мейсон Бланш» они пришли, когда было уже закрыто. Последние посетители ушли, и со столиков убирали скатерти. Из кухни, где ужинал персонал, доносился звон посуды.

Они сели за один из пустых столиков.

Метрдотель, привыкший кланяться гостям, поклонился и на этот раз, хотя рабочий день уже закончился. Вид у него был не очень презентабельный: он уже успел снять воротничок, на губе у него висели крошки.

Бёджес спросил его:

- Вы когда-нибудь видели этого человека?

Метрдотель посмотрел на Хендерсона:

- Конечно.

- Когда вы видели его в последний раз?

- Вчера вечером.

- Где он сидел?

Метрдотель без раздумий показал на столик в нише:

- Там.

- Хорошо, - похвалил его Бёджес. - Кто с ним был?

- Никто.

У Хендерсона лоб покрылся потом.

- Вы же видели: она пришла сразу после меня! Она весь ужин сидела рядом со мной. Вы должны были ее видеть.

Вы даже прошли один раз мимо нашего стола, поклонились и спросили: «Все в порядке, сэр?»

- Конечно, это моя обязанность. Я по крайней мере один раз подхожу к каждому столику. Я помню, что обратился к вам, потому что у вас был недовольный вид. И помню, что около вашего стола было два пустых кресла, смутно помню, что одно я поправил. Вы сами повторили мои слова. Раз я сказал «сэр», а я именно так сказал, значит, вы были один. Если посетитель с дамой, к нему обращаются «сэр и леди». - Его глаза неподвижно уставились на Хендерсона. Потом он обратился к Бёджесу: - Если этого не достаточно, я могу показать книгу заказов за вчерашний день. Вы убедитесь собственными глазами.

Бёджес согласился с этим предложением:

- Это никогда не повредит.

Метрдотель прошел в другой конец зала и достал из ящика книгу заказов. Он все время был у них на глазах. Он подал Бёджесу книгу и сказал:

- Ищите дату по оглавлению.

Все, кроме него, склонились над книгой. Он стоял в стороне. Записи в книге были сделаны карандашом, в оглавлении стояло: «Стр. 5-20, вторник». Вся страница была перечеркнута крестом, обозначающим, что этот день навсегда закончился. Но это не мешало прочитать написанное.

На странице было десять имен, записанных столбиком:

- стол 18-Роджер Эшли, для четверых (зачеркнуто);

- стол 5 - миссис Рейбулн, для шестерых (зачеркнуто);

- стол 24 - Скотт Хендерсон (не зачеркнуто).

За третьей фамилией в скобках стояла единица. Метрдотель объяснил:

- Если фамилия зачеркнута, значит, пришли все. Если не зачеркнута - вообще не пришли. А если не зачеркнута, но за ней написана цифра, значит, пришли не все и остальных еще ожидают. Цифры в скобках пишутся, чтобы я видел, сколько человек пришло. Мне не приходится спрашивать, я сразу вижу, куда их посадить. Даже если они явятся только к десерту, все равно я перечеркиваю фамилию.

Отсюда видно, что сэр заказал столик на двоих, но пришел один, его гость или гостья не явилась.

Бёджес провел пальцами по этой строчке, чтобы определить, не было ли что-то стерто.

- Структура бумаги не нарушена, - сказал он.

Хендерсон уронил голову на стол.

Метрдотель сказал:

- Для меня важна книга, и она говорит, что » мистер Хендерсон ужинал у нас вчера вечером один.

- Этого достаточно. Запишите его имя и адрес, на случай, если он нам еще потребуется. Теперь официант, который обслуживал этот стол. Митри Малофф.

Для Хендерсона ничего не изменилось. Страшный сон продолжался.

Новая фигура подходила скорее для комедии. Официант заметил, что один из детективов что-то записывает и сделал рукой жест, напомнивший всем старую рекламу:

- Не так писать! Извините, господа. Писать букву «Д», но не читать.

- Так зачем тогда ее писать? - ухмыльнулся один из детективов.

- Мне наплевать на эту букву, - заявил Бёджес. - Я хочу знать, обслуживаете ли вы двадцать четвертый стол.

- Да, столы от десять до двадцать семь; там обслуживаю я.

- Вы вчера обслуживали этого человека за двадцать четвертым столом?

Официант воспользовался случаем проявить свою профессиональную вежливость:

- Да, конечно! - Он весь сиял. - Добрый вечер! Как поживаете? Надеюсь, вы скоро снова нас посетите.

Он, вероятно, не признал в них полицейских.

- Он придет к вам не скоро, - заверил его Бёджес и жестом остановил поток восхвалений в адрес ресторана, который собирался вылить на них официант. - Сколько человек было за столом?

У официанта был недоумевающий вид, как у человека, который изо всех сил старается помочь, но не знает, чего от него хотят.

- Только он, он один.

- Без дамы?

- Нет, дамы нет. Какая дама? - И официант добавил с невинным видом: - Почему? Он потерял даму?

Все покатились со смеху. Хендерсон открыл рот и осторожно набрал воздуха, как будто у него что-то болело.

Официант видел, что развеселил их, скромно мигал глазками, но, вероятно, так и не понял, чем вызван его успех.

Хендерсон отозвался голосом, в котором слышалось отчаяние побежденного:

- Вы подвинули ей стул, открыли меню и подали ей. - Он ударил себя кулаком по голове: - Я видел, как вы это делали.

Официант начал божиться с искренностью, типичной для славянина, сильно жестикулируя.

- Конечно, я подвину стул, если придет дама. Но когда не вижу даму, почему подвину стул? Я подвину стул для воздуха? Если я не вижу человека, я открою меню и подам ему?

Бёджес предупредил его:

- Обращайтесь к нам, а не к нему. Он арестован. Официант повернул голову, поток его красноречия лился дальше:

- Он дал мне чаевые, как за полтора гостя. Разве с ним быть дама? Думаете, я сегодня ему кланяться, если он мне вчера дал чаевые за полтора человека? - Его возмутила даже мысль об этом. В его глазах горел славянский огонь. - Думаете, я забуду? Я все помню четырнадцать дней! Думаете, я его снова звать, чтобы он пришел? - Он воинственно рассмеялся.

- Сколько составляют чаевые за полтора человека? - расспрашивал развеселившийся Бёджес.

- За одного пятьдесят центов, за два доллар. Он мне дал семьдесят пять, это за полтора.

- А не могли вы получить за двоих семьдесят пять?

- Ну, нет! - воскликнул он, протестуя. - А если бы, то я сделаю так. - Он брезгливо, двумя пальцами поднял воображаемую тарелку со счетом и с ненавистью посмотрел на воображаемого гостя, в данном случае Хендерсона, не отводя глаз, пока не привел его в смущение.

Его толстая нижняя губа оттопырилась в насмешливой и презрительной гримасе. - А потом я скажу: «Спасибо, мистер. Большое спасибо. Большое, большое. Вы это серьезно?» И когда с ним дама, он себя будет чувствовать, как побитый собак.

- Я бы тоже так поступил, - предположил Бёджес и обратился к Хендерсону: - Сколько вы оставили на чай?

Ответ Хендерсона прозвучал очень тихо:

- Столько, сколько он говорит: семьдесят пять центов.

- Я хотел бы посмотреть его счет. Надеюсь, он сохранился? - спросил Бёджес.

- Он у шефа, вам придется обратиться к нему. - На лице официанта читалось удовлетворенное самолюбие, он был уверен, что его правдивость будет подтверждена окончательно и бесповоротно.

Хендерсон же с надеждой наклонился вперед, равнодушие поверженного спало с него.

Шеф принес счета. Они были разложены по дням. Он легко нашел нужный: «Стол 24. Официант 3. 1 ужин». На счете стоял красный штамп: «Оплачено «20 мая».

В папке было еще два счета на стол 24: завтрак за 75 центов и ужин для четверых человек - вероятно, компания, которая появилась позже, перед закрытием.

К машине его пришлось вести - он как будто оцепенел, ноги у него подкашивались. И снова мимо него, как тени, проносились здания.

Вдруг он словно встрепенулся:

- Они все лгут, они хотят меня убить. Все до одного! Что я им сделал?

- Знаете, что это напоминает? - сказал один из полицейских. - Кино, где люди исчезают прямо на глазах.

Хендерсон опустил голову.

За дверьми слышались музыка, смех, аплодисменты, они проникали в кабинет, где царил беспорядок.

Директор ждал их. Дела шли хорошо, и он одарил всех любезной улыбкой, развалясь в вертящемся кресле и наслаждаясь сигарой.

- Нет сомнений, что эти два билета были куплены обычным путем,- заявил он покровительственным тоном. - Могу добавить только одно: никто не видел, что с ним была женщина… - Он остановился и испуганно сказал: - Смотрите, ему плохо. Уведите его, я не хочу лишнего шума во время спектакля.

Они открыли двери, и им пришлось почти вынести Хендерсона - его ноги волочились по полу. Со сцены донеслось: «Чика-чика, бум-бум, чика-чика, бум-бум!»

- Прошу вас, только не это, - всхлипывал он. - Я не могу этого слышать.

Он упал на заднее сиденье полицейской машины и смотрел на них так, будто надеялся, что они спасут его от сумасшествия.

- Почему вы не скажете правду и не признаетесь, что не были там с дамой? - пытался убедить его Бёджес. - Разве вы не понимаете, что так все было бы гораздо проще?

Хендерсон пытался говорить спокойно, но голос его слегка дрожал.

- Знаете, что случится, если я это сделаю? Я перестану считать себя нормальным, я уже не буду ни в чем уверен. Нельзя взять какой-нибудь очевидный факт, например, что я Скотт Хендерсон, и ни с того ни с сего начать отрицать этот факт, оставаясь в своем уме. Она провела со мной шесть часов. Я касался ее руки. Я слышал, как она говорит, чувствовал запах ее духов. Слышал, как стучит ее прибор во время ужина, как стукнул стул, когда она встала. Чувствовал, как опустились рессоры, когда она села в такси. - Он ударил кулаком по колену. - Она была со мной! Была! - Казалось, что он чуть не плачет. - А они пытаются доказать, что ее не существует!

Машина проезжала по улицам, где кружила весь вечер.

Хендерсон сказал:

- Я боюсь, отвезите меня обратно в камеру, прошу вас. Я хочу, чтобы вокруг меня были стены, которые можно потрогать, стены, которые не растают под руками, - Видно было, что он всей душой желает этого.

- Он весь дрожит, - сказал один из полицейских таким тоном, будто его это не касалось.

- Ему нужно выпить, - решил Бёджес. - Остановите на минутку. Сбегайте кто-нибудь за виски, я не могу на него смотреть.

Хендерсон одним глотком выпил виски. Потом снова откинулся на сиденье.

- Отвезите меня назад, отвезите, - просил он.

- С ним не все в порядке, - заметил один из полицейских.

- Такое случается, когда вызывают духов.

Больше ни слова не было сказано, пока они не подъехали к полицейскому управлению. Когда они поднимались по лестнице, Хендерсон споткнулся и Бёджес поддержал его под локоть.

- Вам нужно хорошенько выспаться, - посоветовал он. - И найдите хорошего адвоката. Вам это необходимо. 

…защита пытается убедить нас, что обвиняемый встретил в баре «Ансельмо» неизвестную женщину в шесть часов десять минут вечера в день, когда было совершено убийство. Другими словами, через минуту и сорок пять секунд после того, как, по данным полиции, наступила смерть жертвы. Это очень ловкий ход. Уважаемому суду сразу должно стать ясно, что, если обвиняемый был в это время в баре «Ансельмо» на Пятидесятой улице, он не мог находиться за минуту и сорок пять секунд до этого в своей квартире. Повторяю, это очень ловкий ход. Но не настолько, чтобы он здесь прошел. Защиту устроило бы, чтобы обвиняемый встретился с этой дамой именно в тот вечер. Как будто у обвиняемого было предчувствие, что она понадобится именно в тот вечер. А предчувствия - это очень странная вещь, не правда ли? Вы слышали, как обвиняемый в ответ на мой вопрос сказал, что никогда раньше не пытался таким образом знакомиться с женщинами - ни разу за все время супружества. Обратите внимание - ни разу. Это слова обвиняемого, а не мои. Вы это сами слышали, дамы и господа. Ничего подобного раньше ему не приходило в голову.

У него не было такой привычки. Это не соответствовало его характеру. И именно в тот, а не в другой вечер он это сделал. По крайней мере защита пытается нас в этом убедить. Такое стечение обстоятельств было бы очень кстати, не так ли? Но… - Пожатие плечами и долгая пауза. - Где же эта женщина? Мы все очень хотели бы ее видеть. Почему нам ее не представят? - Прокурор выбрал одного из присяжных и указал на него пальцем: - Вы ее видели?

Ответом был красноречивый жест.

- Кто-нибудь из нас ее видел? Может быть, она во время процесса сидела на скамье свидетелей? Конечно, нет, дамы и господа, потому что… - Новая продолжительная пауза. - Потому что этой женщины не существует. И никогда не существовало. Нельзя оживить создание собственной фантазии. Только Господь Бог мог создать женщину.

По залу суда прокатился смех. Прокурор с довольной улыбкой поблагодарил публику за внимание.

- Речь идет о жизни обвиняемого. Думаете, защита не воспользовалась бы случаем и не привела ее в подходящий момент, чтобы произвести впечатление? Наверняка. Могу поклясться. Если только… - Драматическая пауза. - …эта женщина существует. Мы не будем вмешиваться в расследование. Здесь, в зале суда, мы далеки от тех мест, которые посетил в тот вечер обвиняемый. Взвесим лучше свидетельства людей, которые были там же в то же время, что и он. Вы все слышали сами. Его там видели, да. Все вспомнили, хотя и не вполне определенно, что видели в тот вечер Скотта Хендерсона. На этом следы кончаются. Как будто все таинственным образом ослепли на один глаз. Не кажется ли вам это немного странным, дамы и господа? Мне кажется. Если где-то была пара, то ее или совсем не вспомнят, или, вспомнив одного, сразу же вспомнят и другого. Разве можно увидеть одного человека и не обратить внимания на его спутника? Такое утверждение противоречило бы физическим законам. Я ни в коем случае не могу с ним согласиться. Это выше моего понимания. - Он с притворной скромностью пожал плечами. - Может быть, я не прав, объясните мне, в чем моя ошибка. Может быть, у нее такая прозрачная кожа, что свет проникает сквозь нее, а также и человеческий взор…

Снова шум в зале.

- А может быть, ее просто не было? Тогда ее, конечно, никто не мог видеть. - Тон и поведение прокурора изменились, стали серьезнее. - Но зачем рассуждать об этом? Отнесемся к этому делу серьезно. Речь идет о жизни обвиняемого. Я не хочу делать комедию из судебного процесса. Защита сама поставила себя в смешное положение. Оставим гипотезы и теории и вернемся к фактам. Не будем говорить о видениях и призраках, поговорим лучше о женщине, в существовании которой не было никаких сомнений. Марселлу Хендерсон видели живой и видели мертвой. Она не была миражом. Ее убили. Полиция представила доказательства этого. Это факт номер один.

Мы видим человека на скамье подсудимых, в течение всего процесса он сидел с низко опущенной головой. Сейчас он ее поднял и протестующе смотрит на меня. Ему вынесут приговор, ему угрожает смерть. Это факт номер два. - Драматическим голосом, как актер на сцене, прокурор сказал: - Я больше верю фактам, чем фантазиям, дамы и господа. Факты легче понять.

Вы спрашиваете, каков факт номер три? Обвиняемый убил ее. Да, это факт ясный и неоспоримый. Каждая деталь была подробно доказана, шаг за шагом, как вы сами слышали во время судебного разбирательства. Мы не требуем, чтобы вы верили в вымыслы или галлюцинации, как это делает защита! - Прокурор возвысил голос: - Мы представили документы, протоколы допросов, свидетельские показания, доказывающие вину убийцы! - После этих слов он сделал красноречивую паузу и продолжал уже тише: - Вы ознакомились с обстоятельствами дела и отношениями между супругами в период, предшествующий убийству. Как вы слышали, обвиняемый не опровергает эти факты. Собственными ушами мы слышали, что он подтвердил все показания. Иногда он делал это неохотно, против своего желания, но всё же подтвердил. Вы можете не верить мне, прислушайтесь к собственным словам обвиняемого. Я задавал ему вопросы вчера на судебном заседании, и вы слышали его ответы.

Еще раз коротко резюмирую то, что он сказал.

Скотт Хендерсон влюбился, несмотря на то что женат. Но судят его не за это. Девушка, с которой у него связь, не участвует в процессе. Ее имя даже не было названо в зале суда. Она не была вызвана в качестве свидетельницы, чтобы ее имя не было связано с этим жестоким и непростительным убийством. Вы спрашиваете почему? Потому что она не имеет с этим ничего общего. Мы здесь не для того, чтобы наказывать невиновную и подвергать ее публичному позору, что было бы неизбежно в таком случае. Преступление совершил человек, который сидит перед вами. Не она. Она ни в чем не виновата. Ее допрашивали как полиция, так и прокуратура и полностью освободили от подозрений в том, что она была связана с преступлением, побуждала к нему или знала о нем заранее. Она и без того страдает, хотя и не совершила ничего предосудительного. Мы все пришли к одному выводу - как защита, так и прокуратура. Ее имя нам известно, но во время судебного разбирательства мы называли ее «девушка» и намерены и далее поступать так же.

Но вернемся к делу. Он опасно влюбился. Да, вы хорошо слышали - опасно, по крайней мере, с точки зрения супруги. Это была порядочная, чуткая женщина. Все, кто ее знал, относились к ней с большой симпатией. Я также, дамы и господа, был с ней знаком. Это нежное и несчастное существо встретилось с недостойным мужчиной. Повторяю, при этих обстоятельствах она не хотела иметь с ним ничего общего. Она не хотела никому причинить зла. И он понял, что не может оставить все по-старому. Он явился к жене и потребовал развода. Она отказалась. Почему? Потому что для нее брак являлся священным. Не чем-то преходящим, что можно из каприза отбросить. Вам кажется это необычным?

Когда он сказал об этом девушке, та предложила расстаться и забыть друг о друге. Но он был не согласен. Он оказался между двух огней. Жена не хотела отказаться от него, а он - от девушки.

Какое-то время он выжидал, а потом сделал новую попытку. Если в первый раз он действовал хладнокровно, то как назвать его поведение при второй попытке?

Он собирался развлечь ее, как какой-нибудь заезжий торгаш, который обрабатывает покупателя, чтобы заключить выгодную сделку. Этот факт о многом говорит. Вы можете сами сделать вывод, на что способен этот человек. Разрушить брак, домашний очаг, бросить жену для него то же самое, что развлечься вечером.

Он купил билеты в театр, заказал столик в ресторане и, придя домой, сказал, что приглашает ее провести с ним вечер. Она не могла понять, откуда такое внимание, даже предположила, что может произойти примирение. Села к зеркалу и стала приводить себя в порядок.

Через несколько минут он вернулся в комнату и увидел, что она сидит за туалетным столиком. Из разговора с ним она поняла, каковы его намерения, и сказала, что не откажется от него. Дала ему понять, что для нее дороже домашний очаг, чем театр и ужин в ресторане. Короче говоря, она опять отказалась предоставить ему развод. И это стало для нее роковым. В руках у него был галстук, который он собирался надеть. Взбешенный тем, что она поняла его намерения, он обмотал галстук вокруг ее шеи. Это было очень легко сделать, когда она сидела у туалетного столика. Он с невероятной силой и жестокостью стянул концы. Полицейские рассказали, с каким трудом они разрезали и сняли петлю, врезавшуюся в шею. Вы когда-нибудь пытались разорвать галстук из шелкового репса? Это невозможно. Вы пораните тканью руки, но не разорвете ее.

Сначала она, вероятно, пыталась сопротивляться, но упала, убитая руками собственного мужа, мужа, который торжественно клялся чтить ее и оберегать. Не забудьте об этом.

Он держал ее перед зеркалом, в котором она могла видеть свою борьбу со смертью. Это продолжалось, вероятно, несколько минут. Как вы думаете, что он сделал, убедившись, что она мертва и больше не стоит у него на пути?

Думаете, он почувствовал угрызения совести или жалость? Совсем нет. Я скажу вам, что он сделал. Он спокойно продолжал одеваться, в той же комнате, рядом с трупом своей жены. Он взял другой галстук и повязал его вместо того, которым задушил жену, взял шляпу, плащ и позвонил девушке.

К счастью, ее не было дома. Но через несколько часов она обо всем узнала. Почему он позвонил ей, когда у него еще дрожали руки, которыми он избавился от жены? Не потому, что его мучила совесть, и не потому, что он хотел ей все рассказать и посоветоваться или попросить о помощи. Совсем нет! Он хотел использовать ее в своих интересах, чтобы она, сама о том не подозревая, обеспечила ему алиби. Он хотел пригласить ее в тот самый ресторан и в тот самый театр, куда пригласил раньше свою жену. Вероятно, у него было намерение перед встречей перевести часы и специально обратить ее внимание на время, чтобы она позже подтвердила его алиби.

Дамы и господа, решайте сами, является ли этот человек убийцей, или нет. Его план не осуществился, потому что девушки не было дома. Поэтому он один вышел из дома и хладнокровно осуществил весь план, который придумал, не пропустив ни одного пункта. Это заняло у него время с шести часов до полуночи. Тогда ему не пришло в голову сделать то, о чем он нам рассказывает теперь: подцепить первую попавшуюся женщину и использовать ее для алиби. Он был слишком возбужден и не мог сосредоточиться. Может быть, у него не хватило самообладания, он боялся довериться незнакомой женщине, боялся выдать себя своим поведением. Возможно, он подумал, что все равно уже поздно, после того как он ушел из дома, прошло слишком много времени. Алиби могло ему помочь, но могло и обернуться против него, когда после преступления прошло уже довольно длительное время. При допросе могло выясниться, когда в действительности он встретился с этой женщиной. Такие мысли были у него в голове.

Не было ли у него лучшей возможности? Конечно, выдуманная спутница! Призрак, специально описанный неясно и в общих чертах, так что никто не мог ее найти и опровергнуть его вымысел о времени, когда они встретились. Другими словами, что лучше: недосказанное алиби или алиби, которое может быть опровергнуто? Дамы и господа, ответьте на этот вопрос сами. Недоказанное алиби нельзя подтвердить, но при этом всегда остается место для сомнений, в то время как опровергнутое алиби не оставляет возможности правдоподобно защищаться. Ничего лучше нельзя было придумать, и он сделал все так, как задумал. Иными словами, он сознательно мистифицировал следствие, рассказывая, о вымышленном лице. И это было ему выгодно, потому что ненайденная женщина не могла поставить под угрозу его алиби.

И в заключение позвольте, дамы и господа, задать вам простой вопрос.

Возможно ли, чтобы человек, жизнь которого поставлена на карту и который может спастись, только вспомнив внешность женщины, не способен был восстановить в памяти ни одной подробности? Ни единой детали. Не мог вспомнить, какого цвета у нее глаза, волосы, какого она роста, стройная или полная - ничего. Вам бы удалось полностью потерять память, если бы речь шла о вашей жизни? Подумайте об этом, я не хочу вам подсказывать. Уважаемые судьи, мне нечего добавить. Перед вами ясное дело, я не вижу ничего, что бы вызывало сомнения. - Прокурор медленно, театральным жестом показал на Хендерсона. - Штат обвиняет Скотта Хендерсона в убийстве жены. Штат требует его казни. Штат считает дело законченным. 

- Обвиняемый, встаньте и повернитесь лицом к присяжным. Суд присяжных вынес приговор?

- Да, ваша честь.

- Считаете ли вы обвиняемого виновным?

- Виновен, ваша честь.

Со скамьи подсудимых послышался сдавленный голос:

- Господи, это невозможно… 

- Обвиняемый, вы хотите сказать что-нибудь, перед тем как будет вынесен окончательный приговор?

- Что может сказать человек, которому все твердят, что он совершил преступление, а он знает, что это неправда? Кто его будет слушать? Кто ему поверит?

Сейчас вы сообщите, что я должен умереть. Ничего не поделаешь, я, как и все, боюсь умирать. Умирать страшно, еще страшнее умереть из-за недоразумения. Когда этот час придет, я постараюсь держаться. Но повторяю всем, кто меня слышит и не верит мне: я этого не делал. Я не убивал. И никакой приговор суда, никакая казнь ничего в этом не изменят. Можете зачитать приговор, ваша честь.

От судейского стола донеслись негромко произнесенные слова, выражающие симпатию:

- Мистер Хендерсон, я никогда не слышал от человека, ожидающего приговора, таких убедительных, достойных и мужественных слов. Но решение присяжных не оставляет мне выбора. - И этот же голос продолжал громко, на весь зал: - Скотт Хендерсон, вы предстали перед судом и были признаны виновным в убийстве первой степени. Суд приговаривает вас к смерти. Казнь будет совершена в тюрьме после двадцатого ноября. Пусть Господь будет к вам милостив. 

Перед камерой, где находился приговоренный к смерти, раздался приглушенный голос:

- Он здесь.

Зазвенели ключи, и голос произнес громче:

- К вам гость, мистер Хендерсон.

Хендерсон не шевельнулся и не сказал ни слова. Двери открылись и снова закрылись.

Они молча смотрели друг на друга.

- Вы, наверное, меня не помните…

- Люди помнят тех, кто осуждает их на смерть.

- Я никого не осуждаю, я только передаю совершивших преступление в руки правосудия.

- И вы пришли убедиться, что ваша добыча не сбежала, что она там, куда вы ее посадили, пришли напомнить, что время бежит, минута за минутой? Вам это доставляет удовольствие? Посмотрите на меня, это очень интересно. Я все еще здесь и никуда не сбежал. Если это все, можете идти.

- Почему столько горечи, Хендерсон?

- Умереть в тридцать два года не сладко.

Бёджес не ответил. Не существует подходящего ответа на такое замечание. Всем своим видом он пытался показать Хендерсону, что понимает его. Он подошел к узкому окошку и заглянул в него.

- Здесь вы не много увидите, - констатировал Хендерсон, не глядя на детектива.

Бёджес повернулся к нему.

- Хотите сигарету? - предложил он.

Хендерсон иронически ухмыльнулся:

- Что вы в них намешали?

- Зачем вы так говорите? - обиделся детектив.

В конце концов Хендерсон взял сигарету - не потому, что ему хотелось курить, а чтобы отделаться от полицейского. Бёджес зажег ему спичку. Хендерсон поблагодарил его презрительным взглядом.

- Что означает ваш визит? Настал день казни?

- Я понимаю, как вы себя чувствуете… - защищался Бёджес.

Хендерсон резко вскочил с нар.

- Вы понимаете, как я себя чувствую? - набросился он на детектива и показал на его ноги, стряхнув на них пепел с сигареты: - Вы можете идти, куда хотите! А я - нет! Он криво усмехнулся: - Убирайтесь! Ищите следующую жертву, что-нибудь свеженькое. Меня уже достаточно обработали.

Он снова лег, пуская дым в потолок.

Они старались не смотреть друг другу в глаза. Бёджес не двигался. Наконец он произнес:

- На обжалование вы получили отказ, если не ошибаюсь?

- Конечно. Теперь нет никаких формальных препятствий, я могу спокойно отправляться в ад, дорога свободна. Те, кому мешает моя жизнь, могут сделать свою работу чисто и аккуратно, все пойдет, как по маслу. - Хендерсон повернулся и посмотрел в глаза Бёджесу: - А почему у вас вид мученика? Жалеете, что не можете продлить мои страдания, что меня нельзя казнить дважды?

На лице Бёджеса появилась гримаса, как будто у сигареты был отвратительный вкус. Он бросил ее на пол и раздавил.

- Это удар не по правилам, Хендерсон. Я еще не начал защищаться.

Хендерсон внимательно посмотрел на него - в поведении Бёджеса было что-то необычное.

- Чего вы хотите? - спросил он. - Почему вы пришли?

Бёджес почесал в затылке.

- Не знаю, как это объяснить… Я знаю, что это ненормальное поведение для полицейского. Для меня ваше дело было закрыто, как только вы предстали перед судом. Мне трудно это выразить, - сказал он неуверенно.

- Почему, скажите на милость? Ведь я же в камере смертников.

- Именно поэтому. Я пришел к выводу… хочу вам сказать… - Он замолчал, потом с трудом выговорил: - Короче, вы, по моему мнению, не совершали преступления. Не думаю, что мои слова имеют для вас значение…

Воцарилось долгое молчание.

- Не молчите и не смотрите на меня так. Скажите что-нибудь, - сказал Бёджес.

- Что можно сказать в ситуации, когда выкапывают из могилы мертвеца, которого сами туда уложили, и просят прощения?

- Я знаю, говорить здесь не о чем. Но я утверждаю, что действовал правильно и придерживался доказательств, которые мне были доступны. Скажу больше: если бы мне снова пришлось вести ваше дело, я сделал бы все точно так же. Мои чувства не имеют значения, я должен придерживаться фактов.

- И почему же резкая перемена взглядов? - с иронией спросил Хендерсон.

- Об этом трудно говорить, как и обо всем вашем деле. Это уже недели и месяцы разъедает мое сознание. Я думаю, все началось на суде. Все перевернулось с ног на голову. Факты, приводившиеся как неопровержимое доказательство вашей вины, стали означать совсем другое, по крайней мере для меня, когда я посмотрел на это с другой точки зрения. Не знаю, понимаете ли вы меня. Фальшивое алиби обычно продумано так хорошо, что все детали прекрасно согласуются. А ваше алиби хромало на обе ноги. В вашей памяти не осталось никаких деталей, касающихся этой женщины. Десятилетний ребенок описал бы ее лучше. Сидя в зале суда, я понял, что вы говорите искренне.

Любая ложь выглядела бы правдоподобнее. Только невинный человек мог подрубить под собой сук так, как это сделали вы. Преступники обычно ведут себя намного изощреннее. Речь шла о вашей жизни, а вы вспомнили только женщину и шляпу. Я сказал себе: именно так и бывает в жизни. Человек, поссорившись с женой, вылетел из дома, как ошпаренный, и подцепил первую попавшуюся женщину. Потом на его голову свалилось несчастье: его жена найдена мертвой, и, конечно, ему хотят пришить убийство… - Бёджес сделал красноречивый жест. - Вспомнит он все подробности о незнакомой женщине, или они вылетят у него из головы? Я давно ломаю себе голову над этим, один раз уже собирался пойти к вам, но в последний момент остановился. Потом я несколько раз говорил с мисс Ричман…

Хендерсон поднял голову:

- Я начинаю понимать.

Детектив перебил его:

- Нет! Вы думаете, она меня уговорила… Совсем наоборот. Я пошел к ней, и мы вместе начали снова все разбирать. Все детали мы перебрали несколько раз, но это не имеет значения. Я меняю мнение из собственных внутренних побуждений, внешние влияния на меня не действуют. И к вам я пришел сам, а не потому, что она меня уговорила. Она даже не знает об этом, впрочем, и я до последней минуты не знал… - Бёджес ходил по камере от стены к стене. - Ну вот и все. Продолжаю настаивать, что я вел следствие, как требовали факты.

Хендерсон молчал. Он сидел и грустно смотрел в пол. Он выглядел несчастным и смирившимся, в нем уже не было столько горечи. Он не поднимал глаз на полицейского.

Бёджес остановился, и Хендерсон услышал звон монет у него в кармане - он машинально перебирал их.

Бёджес посоветовал:

- Найдите друга, который вам поможет. Я не могу заниматься вашим делом. - Монеты снова зазвенели. - В самом деле не могу. У меня масса других дел. Я знаю, бывают детективы, которым удается все сделать походя. Но у меня жена и дети.

Я не могу потерять работу. Тем более что мы с вами чужие люди.

Хендерсон все еще смотрел в пол.

- Я же вас ни о чем не просил, - заметил он без тени упрека.

Бёджес наконец перестал звенеть монетами и остановился посреди камеры.

- Найдите человека, которому вы дороги, который готов для вас сделать все. - Он поднял руку, как будто принося клятву. - Обещаю, что буду ему помогать, как могу.

Хендерсон впервые поднял голову и тут же снова опустил. В его голосе звучала безнадежность:

- Кого?

- Кого-нибудь, кто возьмется за это с верой и энергией. Кого-нибудь, кто способен действовать не ради славы или денег. Кого-нибудь, кому вы дороги, кто готов умереть, чтобы спасти вашу жизнь, кто не сдастся даже тогда, когда будет потеряна последняя надежда. - Он положил руку на плечо Хендерсону, подчеркивая вес и значение сказанного. - Есть девушка, которая так относится к вам. Она очень молода, и у нее нет жизненного опыта. Она делает все, что может, но этого недостаточно.

В равнодушных глазах Хендерсона мелькнул свет. Он посмотрел на полицейского с благодарностью, которая относилась, конечно, к девушке,

- Здесь нужен мужчина, который знает жизнь. Наверняка у вас есть такой друг. У каждого есть хоть один друг.

- Конечно, особенно в начале жизни. И у меня были друзья, но с возрастом они исчезают, особенно когда человек женится.

- Если это такие друзья, о которых я говорил, они не могут исчезнуть, - решительно заявил Бёджес. - Дело не в том, как часто вы встречаетесь. Просто он друг или нет.

- Когда-то у меня был друг, мы были как братья, - вспомнил Хендерсон. - Но прошло уже столько времени…

- Истинная дружба не измеряется временем.

- Но его все равно здесь нет. Когда мы виделись в последний раз, он сказал, что на следующий день уезжает в Южную Америку. Он заключил контракт на пять лет с какой-то нефтяной компанией.

- Он посмотрел на детектива: - Для человека вашей профессии вы сохранили много иллюзий. Вы считаете, что это пустяк - махнуть рукой на свое будущее и ехать за тысячи миль спасать друга? И по первому зову? К тому же он с этим другом долгое время не виделся. С годами у человека грубеет кожа, иллюзии утрачиваются. В тридцать два года дружба значит не так много, как в двадцать пять.

Бёджес остановил поток возражений:

- Скажите, он сделал бы это для вас, когда был моложе?

- Наверняка.

- Ну, видите! Если он сделал бы это тогда, сделает и теперь. Повторяю, дружбу нельзя измерять временем. Если он был другом тогда, то останется им навсегда, а если нет, то он никогда не был другом.

- Но этого от него никто не может требовать.

- Если он будет сомневаться, что выбрать - пятилетний контракт или вашу жизнь, то ему грош цена. А если нет, он сможет вам помочь, - возразил Бёджес.

Потом он вынул из кармана блокнот, вырвал чистый лист и положил его на колено.

«Приговорен за убийство Марселлы после твоего отъезда. Спасти меня может главный свидетель. Прошу, приезжай, мне не к кому обратиться. Казнь назначена на третью неделю ноября, В помиловании отказано. Помоги. Скотт Хендерсон. 20 октября». 

Было сразу видно, что загар он привез из южных краев. Появился он очень быстро. На вид он был такого же возраста, как Хендерсон, - пять месяцев назад, а не сейчас, когда он считал в камере оставшиеся ему часы и его лицо превратилось в маску.

Он не успел переодеться. На нем была белая шляпа, не подходящая для этого времени года; серый фланелевый костюм ни цветом, ни материалом не сочетался с американской осенью. Только под горячим венесуэльским солнцем он не привлекал бы к себе внимания.

Он был высок и двигался очень легко и свободно. Хотя на нем был новый костюм, он не выглядел прилизанно. Можно было бы немного подровнять усы, поправить слегка сбившийся галстук. Было видно, что ему привычнее отдавать приказы рабочим или склоняться над чертежной доской, чем проводить время с дамами.

- Как он это переносит? - вполголоса спросил он у надзирателя, когда они шли по тюремному коридору.

- Да так… - Ответ означал: чего можно ожидать от человека в такой ситуации?

- Ну конечно. Бедняга! - Он покачал головой. Надзиратель остановился и вставил ключ в замок. Посетитель на секунду замешкался, потом вошел в камеру, пытаясь изобразить на лице улыбку, как будто встреча происходит в холле отеля «Савой».

- Быть не может, Хенди! Что ты здесь делаешь, что за шутки?

Печальное лицо Хендерсона озарила улыбка. Он ответил таким же легким тоном:

- Теперь я здесь живу. Как тебе у меня нравится?

Они долго трясли друг другу руки. Хендерсон, пожимая руку друга, выражал свою безмерную благодарность: все-таки ты приехал, не оставил меня в беде, значит, разговоры о настоящей дружбе не болтовня.

Рукопожатие Ломбарда вселяло надежду: я с тобой, и тебя казнят только через мой труп.

Несколько минут они старались не говорить о самом важном, говорили обо всем, но не о главном. Эта тема была слишком кровоточащей, они боялись ее затронуть.

Ломбард сказал:

- Ты не можешь себе представить, сколько пыли было в поезде.

Хендерсон ответил так же легко:

- Ты прекрасно выглядишь, Джон! Юг пошел тебе на пользу.

- На пользу! Не говори мне об этой Богом забытой дыре! Чего стоят одни москиты!

Я был наивным дураком, когда подписал контракт на пять лет.

- Но платят-то хорошо?

- Хорошо, но зачем деньги в такой дыре? Их не на что тратить. Там все пропахло керосином, даже пиво.

Хендерсон сказал:

- Мне жаль, что я тебя оттуда вытащил.

- Наоборот, ты сделал мне приятное, - великодушно возразил Ломбард. - Контракт действителен, не бойся. По крайней мере я получил несколько дней отпуска.

Они минуту помолчали и наконец заговорили о том, что занимало их мысли.

- Как твои дела, Хенди? - спросил Ломбард, отведя глаза в сторону.

Хендерсон попытался улыбнуться:

- Парень из нашего класса через три недели ставит на себе опыт с электричеством. Как тогда написали в классной стенной газете? «Вполне вероятно, что его имя появится в прессе…» Очень точный прогноз. На этот раз появится. В тот день обо мне напишут во всех газетах.

Ломбард свирепо посмотрел на него:

- Ну, нет! Мы с тобой знакомы с детства, давай говорить открыто.

- Давай, - согласился Хендерсон безразличным тоном. - Жизнь коротка. - Поняв двусмысленность своих слов, он неуверенно улыбнулся.

Ломбард прислонился к умывальнику в углу камеры.

- Я ее всего один раз видел, - сказал он задумчиво.

- Два раза, - напомнил Хендерсон. - Помнишь, мы однажды случайно встретились на улице?

- Да, вспомнил. Она все время тянула тебя за руку.

- Она шла купить себе что-то. Знаешь, как это важно для женщин! Они ничего не видят и не слышат. - Потом, словно извиняясь за ту, которая уже мертва, и не осознавая, насколько это излишне, он произнес: - Мы собирались пригласить тебя на ужин, но, знаешь, все никак было не собраться.

- Знаю, дипломатично согласился Ломбард.

Жены не терпят тех, с кем их мужья дружили до свадьбы. - Он вынул пачку сигарет и бросил ее Хендерсону. - Не удивляйся, если у тебя после этих сигарет распухнет рот и появятся пузыри на языке. Это я с собой привез - наполовину порох, наполовину средство от насекомых. - Он закурил. - Ты мне все расскажешь?

Хендерсон вздохнул:

- Конечно. Я столько об этом думал, что могу рассказывать даже во сне.

- Ну а я ничего не знаю. Расскажи все, не опуская никаких подробностей.

- Наш брак с Марселлой оказался только предварительным опытом. Мужчина не будет этим хвастаться перед первым встречным, даже перед другом, но, когда приговорен к смерти, нечего скрывать. Потом я встретил ту, настоящую. Это было уже больше года назад. Все началось неожиданно и для меня слишком поздно. Ты ее не знаешь, так что имя не имеет значения. Даже на суде проявили благородство и не назвали ее имени, называли ее просто девушкой. И тебе придется удовлетвориться тем, что я буду называть ее моей девушкой.

- Хорошо, твоя девушка, - согласился Ломбард. Глядя в пол, он внимательно слушал.

- Бедная девушка! Все несчастье в том, что именно она была мне нужна. Будь я свободен, все было бы хорошо. В неудачном браке человек живет как бы вполсилы, даже не подозревая об этом. Только когда придет настоящее чувство, начинаешь искать выход.

- Искать выход, - повторил Ломбард с отсутствующим видом.

- Все было ясно с самого начала. Я уже на втором свидании сказал ей о Марселле. Эта встреча должна была быть последней. Мы говорили себе, что расстанемся, но продолжали встречаться, нас тянуло друг к другу, как магнитом.

Марселла узнала о девушке через месяц. Я сам ей рассказал. Обрати внимание, это не было для нее неожиданностью. Она только улыбнулась и стала ждать, что будет дальше, - как будто наблюдала через стекло за двумя пойманными мухами.

Я предложил ей развестись. Она снова только улыбнулась.

Мне было ясно, что она не принимает это всерьез. Она заявила, что ей нужно подумать. Шли недели, месяцы - она все думала. А я был в подвешенном состоянии. Она все время смотрела на меня с иронической усмешкой. Она получала от всего этого удовольствие.

Я говорил себе: ты взрослый человек и хочешь жениться на девушке, которую любишь. Это не было поверхностное знакомство, я хотел на ней жениться, потому что женщина, с которой я жил, просто не могла быть мне женой.

Моя девушка сказала: «Ей придется на что-нибудь решиться. Она держит нас в кулаке. Ты делаешь ошибку, ничего ей не говоря. Это только укрепляет ее позиции. Поговори с ней дружески. Пригласи ее куда-нибудь и искренне все расскажи. Ведь вы когда-то любили друг друга, что-то должно было остаться от этого чувства, хотя бы общие воспоминания. Наверняка она еще питает к тебе какую-то симпатию, ты должен этим воспользоваться. Объясни ей, что это будет лучшее решение для вас обоих».

Я купил два билета на ревю и заказал столик в ресторане, куда мы вместе ходили до свадьбы. Придя домой, я сказал ей: «Не провести ли нам вечер вместе, как в старые времена?» Она странно улыбнулась и ответила: «Конечно, почему бы и нет». Я пошел в ванную, а она села перед зеркалом и начала приводить себя в порядок. Под душем я от радости запел. Я подумал, что она мне очень симпатична и в этом вся беда. Она всегда была мне симпатична, и я принял это чувство за любовь. - Он бросил сигарету на пол и раздавил ее. Потом, не поднимая глаз, продолжал: - Почему она мне сразу не сказала, что никуда не пойдет? Зачем было пробуждать во мне надежды? Зачем она злорадствовала, видя меня счастливым впервые за последние полгода? Зачем она сказала, что пойдет, хотя с самого начала решила не ходить? В этом была вся ее натура. Ей доставляло наслаждение видеть меня беспомощным как в мелочах, так и в серьезных делах.

Постепенно до меня это дошло. В зеркале мне было видно, что она смеется. Я держал в руках галстук и хотел его завязать. Она уже перестала делать вид, что собирается, и сидела неподвижно, положив руки на стол.

И все время смеялась, смеялась над человеком, который находится в ее власти. О том, что произошло потом, существует две версии - их и моя. До сих пор они полностью совпадают. Но с момента, как я остановился с галстуком в руке у нее за спиной, версии диаметрально расходятся.

Сначала выслушай мою, правдивую.

Она ждала, когда я спрошу, почему она не собирается. Минуту я смотрел на нее и наконец сделал то, чего она от меня ждала. Я спросил: «Ты не пойдешь со мной?»

Она начала смеяться. Надо было видеть, как она смеялась! До тех пор я не знал, каким оружием может стать смех. Через ее плечо я посмотрел на свое отражение в зеркале и увидел, как побледнел.

Она сказала: «Жаль, если пропадут билеты. Не надо сорить деньгами. Почему бы тебе не пригласить ее? Она заслуживает того, чтобы провести вечер с тобой, но не так, как она себе это представляет».

И в ту минуту я понял, что она будет себя вести так до конца, до самой смерти. А это очень долго! Сжав зубы, я сунул руки в карманы. Не знаю, куда делся галстук, который я держал в руке. Наверное, упал на пол. Знаю только, что я не обмотал его вокруг ее шеи.

Я никогда не поднимал руку на женщину, это не в моем характере. И тогда я не мог этого сделать, хоть она меня всячески провоцировала, не знаю почему. Возможно потому, что знала - меня можно не бояться. Она видела мое лицо в зеркале, ей не нужно было поворачиваться ко мне. «Ударь меня! Посмотри, какой ты герой! Но это тебе не поможет. Можешь любезничать, можешь злиться, но на ней ты не женишься. Этому не бывать!»"-сказала она.

Потом мы наговорили друг другу того, чего не следовало бы говорить. Знаешь, как бывает при ссорах. Но дальше слов не пошло. Я до нее пальцем не дотронулся. Я говорил: «Зачем ты за меня цепляешься? Ведь ты даже видеть меня не хочешь». Она издевалась надо мной: «Чтобы ты меня защитил, если к нам заберутся грабители». Я ей ответил: «Теперь ты уже не дождешься от меня большего». А она заявила: «Ты считаешь, что давал мне больше?»

Я был вне себя от бешенства, вытащил из кармана два доллара и бросил ей под ноги: «Хорошо, что ты мне это напомнила. Я у тебя в долгу. Вот тебе за то, что ты вышла за меня замуж. Оркестру заплачу отдельно».

Знаю, с моей стороны это было грубо и подло. Я схватил шляпу, плащ и выбежал. Когда я уходил, она все еще сидела у зеркала и смеялась. Как она смеялась, Джон! Но я ее пальцем не тронул, она была жива. Ее смех я слышал даже за закрытыми дверьми. Я не мог этого вынести, не стал дожидаться лифта и бегом побежал с лестницы.

Хендерсон долго молчал. Он ждал, пока сцена, которую он воскресил в памяти, исчезнет. На лбу у него выступил пот. Потом он продолжил спокойным голосом:

- Когда я вернулся, она была мертва; полицейские утверждали, что ее убил я. Они установили, что это случилось в шесть часов восемь минут пятнадцать секунд: через десять минут после того, как я хлопнул дверью. До сих пор у меня мурашки по коже бегают, когда я об этом вспоминаю. Убийца, кто бы он ни был, прятался где-то в доме…

- Но ты же сказал, что спустился пешком по лестнице?

- Он мог прятаться на лестнице выше или на чердаке. Может быть, я хлопнул дверью так резко, что она не закрылась, и он вошел. Она, наверное, ничего не успела понять. Может он слышал, как мы ссоримся, видел, как я выбежал. Может быть, она не услышала его потому, что смеялась, а потом уже было поздно.

- Это мог быть человек, который там что-то вынюхивал…

- Но что? Полицейским это не пришло в голову, поэтому они этой проблемой не занимались. Это был не вор - ничего не исчезло. В открытом ящике стола лежало шестьдесят долларов. Это не был сексуальный маньяк.

Ломбард предположил:

- Может, у него были такие намерения, но его что-то спугнуло?

- Нет, - устало возразил Хендерсон. - Перед ней на туалетном столике лежало кольцо с бриллиантом.

Чтобы схватить его, достаточно одного мгновения. Но кольцо осталось там. - Хендерсон покачал головой: - Меня подвел галстук. Он был снят с самого нижнего крючка в глубине шкафа и сочетался со всем, что было на мне надето. Я сам его выбрал. Во время ссоры я его, вероятно, уронил на пол, а потом схватил тот, который был на мне днем. Галстук, вероятно, попался на глаза убийце, он его поднял и… Не знаю, кто и почему это сделал!

Ломбард предложил свою версию:

- Может быть, он это сделал без причины, просто поддавшись мгновенному импульсу - убийство ради убийства. Может быть, это был сумасшедший, может быть, его спровоцировала произошедшая между вами сцена. Увидев, что дверь осталась открытой, он понял, что может сделать все совершенно безнаказанно. Ты наверняка слышал о подобных случаях.

- Если так, его никогда не найдут. Такого преступника труднее всего разыскать. Если его и поймают, то случайно. Может быть, его арестуют совсем по другому делу, а он признается и в этом преступлении. Но мне это уже не поможет.

- О каком главном свидетеле ты писал в телеграмме?

- Сейчас расскажу. Это единственный проблеск надежды. Меня могли бы оправдать. Найти преступника или эту свидетельницу для меня означает одно и то же, хотя между ними нет ничего общего. - Он продолжал с отчаянием: - Существует женщина, которая может подтвердить мое алиби. Достаточно будет, если она скажет, что мы встретились в баре в восьми кварталах от моего дома в шесть часов десять минут. Эта женщина, где бы она ни жила и кто бы она ни была, знает это так же точно, как я. Доказано, что я не мог совершить преступление и прийти к этому времени в бар. Если ты, Джон, хочешь помочь мне выпутаться, ты должен найти эту женщину. Только она может мне помочь.

Ломбард долго раздумывал, прежде чем заговорил:

- Что было сделано, чтобы ее разыскать?

- Все. Все, что в человеческих силах.

Ломбард подошел к Хендерсону и сел на нары рядом с ним.

- Думаешь, теперь, когда прошло столько месяцев и все следы стерты, есть шанс найти за восемнадцать дней женщину, которую не смогли найти ни полиция, ни твой адвокат, ни прокуратура - никто?

Пришел надзиратель. Ломбард встал и, уходя, дотронулся до опущенного плеча Хендерсона.

Хендерсон неуверенно спросил:

- Мы не пожмем друг другу руки на прощанье?

- Зачем? Я же завтра снова приду.

- Значит, ты все-таки попытаешься ее найти? Ломбард повернулся к нему и смерил его уничтожающим взглядом, словно его привело в бешенство такое недоверие:

- А с чего ты взял, что не попытаюсь? - рассерженно сказал он. 

Ломбард ходил взад-вперед по камере, засунув руки в карманы и опустив глаза. Потом он остановился и сказал:

- Хенди, ты должен еще что-нибудь вспомнить. Я ведь не фокусник и не могу просто вытащить ее из шляпы.

- Знаешь, - утомленно сказал Хендерсон, - я думал об этом миллион раз, мне это по ночам снится, но больше я ничего не могу вспомнить.

- Неужели ты совсем не смотрел на ее лицо?

- Она ничем не привлекла моего внимания.

- Начнем все снова. Не смотри на меня так, это единственное, что мы можем сделать. Когда ты пришел в бар, она там сидела. Попытайся восстановить первое впечатление. Иногда первое впечатление дает более точную картину. Какое у тебя было первое впечатление?

- Я увидел руку, протянувшуюся за печеньем.

Ломбард посмотрел на него враждебно:

- Послушай, как могло случиться, что ты встал, подошел к незнакомой женщине, заговорил с ней и при этом ее не видел? Ты видел, что это женщина? Объясни, как ты понял, что это женщина.

- Она была в юбке, значит, женщина, костылей рядом не было, значит, физически нормальная.

Больше меня ничего не интересовало. Я смотрел сквозь нее и видел свою девушку. Что еще я могу сказать? - рассердился в свою очередь Хендерсон.

Ломбард немного помолчал, чтобы успокоиться. Потом снова начал спрашивать:

- Какой у нее был голос? Манера говорить? К какому кругу она принадлежала?

- Наверняка она была образованная. Горожанка. Голос без цвета, вкуса и запаха - как дистиллированная вода.

- Раз ты не обратил внимания на акцент, вероятно, она была местная. А что было в такси?

- Ничего, колеса вертелись.

- А в ресторане?

Хендерсон протестующе выпрямился:

- Ничего. Это не имеет смысла, Джон. У меня было плохое настроение, она ела и говорила. Это все.

- Хорошо. О чем она говорила?

- Я не могу вспомнить ни слова. Это было не то, что запоминается, просто разговор, чтобы не молчать. «Рыба была отличная». «Война - это очень страшно, не правда ли?» «Нет, спасибо, я не хочу курить».

- Я с тобой с ума сойду. Точно, у тебя на уме была только твоя девушка.

- Да. И больше не говори о ней.

- А что в театре?

- Единственный необычный эпизод был там. Она встала во время представления; я об этом уже сто раз рассказывал.

Ломбард продолжал настаивать:

- Но почему она встала? Ты утверждаешь, что занавес еще не опустился. Ведь в театре никто не встает просто так, без причины.

- Я не знаю, почему она встала. Я не мог заглянуть ей в душу.

- Кажется, ты не видел и того, что в тебе самом творится. Ничего не поделаешь, вернемся к этому позже. Когда найдем следствие, возможно, выплывет и причина. - Надеюсь, ты посмотрел на нее, когда она встала?

- Смотреть означает перевести взгляд на предмет, а видеть - это умственная деятельность.

Я смотрел на нее весь вечер, но не видел ее.

- Это ужасно, - нахмурился Ломбард. - Наверное, я из тебя ничего не вытяну. Придется найти кого-то, кто видел ее в тот вечер и сможет что-нибудь о ней сказать. Не может быть, чтобы два человека в течение шести часов ходили по городу и их никто не видел.

Хендерсон попытался улыбнуться:

- Я тоже сначала так думал, но, наверное, в этот вечер разразилась эпидемия астигматизма. Иногда я сам начинаю сомневаться в том, что эта женщина существовала.

- Ну, такие разговоры ты оставь, - резко остановил его Ломбард.

Хендерсон встал, поднял обгоревшую спичку и отнес ее к стене, где на полу лежало несколько рядов спичек. В верхних рядах на каждой спичке, как будто перечеркивая ее, лежала другая. Несколько последних еще не было зачеркнуто.

- Это ты тоже оставь! - рассердился Ломбард, в бешенстве пнул ногой ряды спичек и смешал их - перечеркнутые и неперечеркнутые. - Иди сюда, - сказал он.

- Я лучше постою, здесь мало места, - возразил Хендерсон.

- Ты понимаешь, чего я от тебя хочу? Пласты, которые никто не разрабатывал. Второстепенные свидетели, люди, которых не вызывали в суд, все, на кого полиция не обратила внимания.

- Ты слишком много хочешь: вызвать второстепенных духов, которые вызовут дух первой степени. Не лучше ли сразу обратиться к медиуму?

- Пусть это были духи, призраки, главное, что они столкнулись с тобой, прошли мимо тебя по тротуару. Важно, чтобы я успел первым с ними поговорить. Меня не интересуют те, кого уже допрашивали. Где-то должна быть трещинка, в которую мы вобьем клин. Давай еще раз пройдемся по всему пути. Во-первых, бар.

- Опять этот бар, - вздохнул Хендерсон.

- Из бармена уже вытянули все, что можно. Там еще кто-нибудь был?

- Нет.

- Не спеши, подумай. Если будешь торопиться, ничего не вспомнишь.

Прошло пять минут.

- Какая-то девушка оглянулась нам вслед, когда мы уходили. Она сидела в боковой кабинке. Я обратил на нее внимание, когда мы шли мимо. Это тебя интересует?

Карандаш Ломбарда застрочил по бумаге.

- Это именно то, чего я ждал. Никаких подробностей об этой девушке ты не можешь вспомнить?

- Нет, ее я помню еще хуже, чем женщину, с которой провел вечер. Помню только, что она оглянулась.

- Давай дальше.

- Дальше таксист. Он очень развлек всех в зале суда…

- Дальше ресторан. В этом «Мейсон Бланш» есть гардеробщик?

- Он не может помнить мою спутницу. Я был один, когда сдавал пальто. Призрак на минуту оставил меня одного и удалился в туалет.

Карандаш Ломбарда снова пришел в движение.

- Может быть, в туалете была какая-нибудь уборщица. Но вряд ли на нее кто-нибудь обратил внимание, когда она была одна, если даже с тобой ее никто не заметил. А в зале никто в вашу сторону не оглядывался?

- Она одна подошла к столу.

- Ну, пойдем дальше. Театр.

- Я помню, что у входа стоял швейцар с усами, как у моржа. Когда он увидел ее шляпу, у него перехватило дыхание.

- Хорошо. Я записал. А что капельдинер?

- Мы опоздали, ему пришлось в темноте проводить нас на места.

- Значит, это отпадает. А сцена?

- Ты имеешь в виду артистов? По-моему, им некогда было смотреть по сторонам.

- Когда она встала во время представления, на это должны были обратить внимание. Полиция допрашивала кого-нибудь?

- Нет.

- Не мешает проверить. Нельзя ничего упускать, понимаешь- ничего.

Даже если бы мимо вас прошел слепой… Что с тобой?

- Вот именно. Я вспомнил. Там был слепой. Нищий. Когда мы выходили из театра, произошел неприятный инцидент… - Увидев, что Ломбард что-то записывает, он с недоверием спросил: - Ты меня разыгрываешь?

- Ты так думаешь? - сухо заметил Ломбард. - Посмотрим, может быть, из этого что-нибудь выйдет.

Он снова приготовил карандаш.

- Больше мне нечего вспомнить.

Ломбард спрятал записки в карман и встал.

- Где-нибудь в этой стене я найду трещину! - обещал он торжественно, потом подошел к двери и постучал кулаком, чтобы его выпустили. - И оставь эти мысли, - строго сказал он, увидев, что Хендерсон невольно направил свой взгляд туда, где до вчерашнего дня находился его мрачный календарь.

Во всех газетах появилось объявление:

«Прошу отозваться молодую даму, которая сидела вместе со своим спутником 20 мая с. г. около 18.15 в боковой кабинке бара «Ансельмо». Возможно, она вспомнит проходившую мимо женщину в необычной шляпе оранжевого цвета. Речь идет о жизни человека. Гарантируется неразглашение сведений. Ответ просим послать по адресу: «Дж. Л. Почтовый ящик 654».

Объявление осталось без ответа. 

Ему открыла неухоженная женщина с падающими на глаза седыми волосами. Из двери пахнуло тушеной капустой.

- Здесь живет мистер О'Беннон? Майкл О'Беннон?

Дальше она его не пустила.

- Послушайте, я была сегодня в конторе, и мне сказали, что вы подождете до среды. Не бойтесь, мы не собираемся обмануть вашу фирму.

- Я не из конторы. Мне нужно поговорить с Майклом О'Бенноном, который работал летом швейцаром в «Казино».

- А, была у него такая работа, - согласилась она с саркастическим видом и, повернув голову, громко сказала: - Некоторые позволяют выбросить себя с места и не поднимут зада, чтобы поискать другое.

Ждут, что работа сама к ним придет.

Из квартиры донеслись протестующие звуки, напоминающие собачий лай.

- К тебе пришли, Майкл! - прокричала она и сказала Ломбарду: - Проходите, а то он босиком.

Ломбард прошел по коридору, напоминающему вокзальный зал, и попал в комнату, посреди которой стоял накрытый клеенкой стол.

У стола полулежал на двух деревянных стульях человек, ради которого он сюда пришел. На нем была серая футболка с рукавами до локтей, брюки поддерживали подтяжки. Выношенные носки висели на спинке одного из стульев. Человек отложил в сторону программу скачек и вонючую трубку и гостеприимно приветствовал Ломбарда:

- Чем могу служить, шеф?

Ломбард снял шляпу и сел.

- Моему другу нужно встретиться с одной особой, - начал он доверительным тоном. Он решил, что не стоит пугать людей упоминанием о смертном приговоре и полиции. Они могли бы утаить то, что им известно. - Это очень важно. Жизненно важно. Поэтому я пришел к вам. Вы бы не могли вспомнить одного джентльмена с дамой, вышедших из такси перед театром? Это было однажды вечером в мае, когда вы там работали. Вы открывали им двери.

- Конечно, я открывал всем, кто подъезжал, мне за это платили.

- Они приехали поздно. Наверное, были последними. У женщины на голове была оранжевая шляпа. Эта шляпа с петушиным пером очень бросалась в глаза. Она должна была пройти очень близко от вас. Вы наверняка проводили ее взглядом.

- Можете быть спокойны, он вспомнит, - воинственно заявила от дверей миссис О'Беннон. - Если шляпа была на какой-нибудь красотке, он, могу поклясться, пялил на нее глаза.

Мужчины не обращали на нее внимания.

- Мой друг заметил вас, - продолжал Ломбард и наклонился к бывшему швейцару: - Вы не могли бы его вспомнить? Эта сцена не сохранилась в вашей памяти?

О'Беннон задумчиво покачал головой и с упреком посмотрел на гостя:

- Знаете, сколько лиц проходит мимо каждый вечер? И как правило, парами - джентльмен и дама.

Ломбард склонился над ним, пытаясь взглядом заставить его вспомнить:

- Подумайте хорошенько, О'Беннон! Это вопрос жизни или смерти.

Миссис О'Беннон осторожно приблизилась к ним.

О’Беннон снова покачал головой, на этот раз решительно:

- Нет. Из всех, кому я открывал в том сезоне двери, помню только одного парня. Он пришел один и совершенно пьяный. Я запомнил его только потому, что он выпал из машины прямо на асфальт и мне пришлось его поднимать…

Ломбард остановил поток его воспоминаний:

- Значит, вы не можете вспомнить?

- Не могу. - О’Беннон снова взялся за программу скачек и трубку.

Миссис О'Беннон испытующе посмотрела на Ломбарда:

- А если он вспомнит, что мы будем с этого иметь?

- Разумеется, я заплачу, если вы мне поможете.

- Слышишь, Мики? - Она набросилась на мужа, тряся его за плечи. - Попробуй вспомнить!

- Как я могу что-нибудь вспомнить, когда ты меня трясешь, как грушу?

Ломбард разочарованно повернулся и направился к выходу.

Женщина снова набросилась на мужа:

- Мики, он же уходит! Что с тобой, Мики? Этому человеку нужно, чтобы ты вспомнил какую-то ерунду. Неужели ты и на это не способен?

Потом она, наверное, излила свою злость на его вещи. Раздался крик, он защищал свое имущество:

- Оставь мою трубку! Не трогай программу!

Ломбард слышал, как они ругаются, пока не закрыл двери квартиры. Потом крик перешел в заговорщический шепот. Ломбард понимающе улыбнулся и начал спускаться по лестнице.

Разумеется, дверь открылась, и жена О'Беннона крикнула, свесившись вниз:

- Подождите, сэр! Он вспомнил!

- Ах, вспомнил! - сухо сказал Ломбард и остановился, повернув к ней голову, но не сделал ни шагу обратно. Кошелек он держал в руке, как будто колебался - открыть или не открывать.

- Спросите у него, какая ручка была у её сумки: белая или черная?

Женщина прокричала вопрос в комнату и, выслушав ответ, передала его Ломбарду. В ее голосе звучали неуверенные нотки

- Белая, все-таки вечерняя сумка…

Ломбард положил кошелек в карман.

- Не угадали. 

Когда он обратил на нее внимание, она уже несколько минут сидела на табурете, Его смена только начиналась; она пришла сразу после того, как он занял свое место. Когда он вышел в зал в свеже-накрахмаленной куртке, ее еще не было, он знал точно. Обслужив посетителя на другом конце бара, он обратил внимание на то, как тихо она сидит, и подошел к ней.

- Что вы желаете, мисс?

Она необычно пристально посмотрела ему в глаза; он отметил это про себя. Потом ему показалось, что он все выдумывает. Посетители всегда на него смотрят, делая заказ.

Но она смотрела по-другому. Во взгляде отражалась личная заинтересованность. Важен был сам взгляд, заказ только сопровождал его. Этот взгляд предназначался ему лично, человеку, которому она делала заказ. Взгляд говорил: запомни меня хорошенько!

Она заказала виски с содовой. Когда он наливал, она следила за ним глазами. У него появилось было ощущение, что это выводит его из равновесия, но быстро исчезло.

Так все началось.

Он подал ей виски и тут же отошел обслуживать другого посетителя.

Прошло несколько минут. Он о ней не думал, забыл о ее существовании. В течение этих нескольких минут должна была хоть немного измениться ее поза, хотя бы шевельнуться рука, поднимающая рюмку, переместиться на другой предмет взгляд. Ничего такого не произошло. Она сидела неподвижно, напоминая фотографию. К виски она не притронулась; все стояло там, где он поставил. Двигались только ее глаза. Они повсюду следовали за ним.

У него снова появилось немного свободного времени, и он опять встретился с ней глазами - впервые с того момента, как осознал, что она наблюдает за ним. Он понял, что она все время не сводила с него глаз. Теперь это выводило его из равновесия.

Он не мог понять, почему она за ним наблюдает. Он украдкой посмотрелся в зеркало - ничего особенного, все, как обычно.

Без сомнения, она наблюдает за ним - куда бы он ни шел, взгляд следовал за ним. Это не был мечтательный, обращенный в себя, задумчивый взгляд; это был осмысленный взгляд, сосредоточенный на нем. Она преследовала его и выводила из равновесия.

Он в жизни не видел, чтобы кто-нибудь сидел так неподвижно. Она не сделала ни одного движения. Виски стояло перед ней нетронутым. Она сидела, как воплощение Будды, пристально уставившись на него.

Наконец он подошел к ней:

- Убрать вашу рюмку, мисс?

Он хотел вывести ее из неподвижности. Но ничто не помогло. Она ответила бесцветным голосом:

- Оставьте ее.

Обстоятельства были в ее пользу: никто не ждет, чтобы женщина заказывала рюмку за рюмкой. К тому же она не флиртовала с ним, не пыталась выманить рюмку за его счет; ее не в чем было упрекнуть. Он постоял перед ней, несчастный и беспомощный, и отошел, как побитая собака. Она по-прежнему упорно следила за ним глазами.

Беспокойство преследовало его. Он то пожимал плечами, то нервно поправлял воротничок. Даже не оглядываясь, он чувствовал, что она наблюдает за ним. Ему становилось все хуже и хуже.

Другие посетители, которых становилось все больше, не были ему сегодня в тягость, наоборот, они давали ему возможность заняться бутылками, бокалами, отвлечься и не думать об этом взгляде.

Но когда выпадала свободная минута, он не знал, куда девать руки.

Он уронил бутылку пива, нажал не ту кнопку в кассе.

Он больше не мог этого выносить и подошел к ней.

- Чем могу быть полезен, мисс? - спросил он хриплым голосом, в котором прорывались нотки бешенства. - Чего вы, собственно, от меня хотите?

- Разве я сказала, что хочу чего-нибудь?

- Извините, может быть, я напоминаю какого-нибудь вашего знакомого?

- Нет.

Он был окончательно сбит с толку.

- Я подумал, что кого-нибудь вам напоминаю… Вы так на меня смотрите все время… - Он неуверенно защищался, но в этом был и упрек.

Она не ответила, по-прежнему не спуская с него глаз. Он был вынужден отвести глаза и уступить поле боя.

Она не проявляла враждебности, просто сидела и с серьезным, непроницаемым видом наблюдала за ним.

Оружие, которое она выбрала, было страшным. Обычно человек не осознает, насколько мучительно находиться под наблюдением в течение долгих часов, обычно человеческое терпение не подвергается такому испытанию.

С барменом такое сейчас происходило. И он был бессилен. Это был всего лишь взгляд, и он не мог с ним ничего сделать. Только она сама была над ним властна.

Он все сильнее чувствовал, что у него проявляются симптомы, которых раньше он не замечал и ученого названия которых не знал; у него появилось желание спрятаться, закрыться в гардеробной, залезть под стойку бара, только бы не быть постоянно под ее взглядом. Его глаза все чаще останавливались на часах.

Всей душой он желал, чтобы она ушла, даже начал молиться об этом про себя. Но уже было ясно, что она не уйдет до закрытия. Она здесь была не по тем причинам, по которым люди ходят в бар.

Она никого не ждала. Она не хотела выпить - её рюмка стояла нетронутая там, где он поставил ее несколько часов назад. Ее единственной целью было наблюдать за ним.

Ему было не избавиться от нее, и он начал мечтать о том, чтобы скорее пришел час закрытия. Когда посетители начали расходиться, ее безжалостный упорный взгляд, напоминающий взгляд Медузы, стал еще сильнее притягивать его. Он уронил бокал. Это случилось с ним впервые за много месяцев. Нагибаясь за осколками, он смерил ее враждебным взглядом и прошептал проклятие.

Наконец, когда он уже потерял надежду, минутная стрелка подошла к двенадцати. Было четыре часа, бар закрывался. Последние посетители - двое мужчин, погруженных в серьезный разговор, - поднялись и направились к выходу. Она не шелохнулась, не повела бровью. Нетронутая рюмка все еще стояла перед ней, а она все так же следила за ним, не спуская глаз.

- Спокойной ночи, господа, - сказал он вслед удаляющимся мужчинам, давая ей понять, что пора подняться.

Она не реагировала.

Он нажал на выключатель, Лампы вдоль стен погасли, только над стойкой бара, где он стоял, остался свет, напоминающий заход солнца, отражающийся в зеркалах и рядах бутылок. Сам он превратился в черный силуэт на фоне стены, а она - в бестелесное существо.

Бармен подошел к ней, схватил рюмку и резким движением вылил виски.

- Бар закрывается, - процедил он сквозь зубы. Наконец она поднялась. Встав, она была вынуждена опереться о сиденье, пока не восстановилось кровообращение в онемевших ногах,

Расстегивая пуговицы на своей куртке, он сердито спросил:

- Что все это должно означать?

Она медленно пошла по неосвещенному помещению к выходу. Словно не слышала его. Ему никогда не приходило в голову, что вид уходящей из бара девушки может вызвать чувство такого облегчения. Он обессиленно прислонился к стене.

У входа горел фонарь, и, когда она проходила под ним, он снова увидел ее. Она остановилась и посмотрела на него долгим серьезным взглядом, словно пытаясь ему что-то напомнить. Взгляд говорил, что все это ему не привиделось и дело далеко не окончено.

Закрыв главный вход, он повернулся. Она неподвижно стояла на тротуаре в нескольких шагах от него, словно ждала, когда он выйдет.

Он был вынужден пройти в полуметре от нее, поскольку тротуар был довольно узкий, а девушка стояла посредине. Она повернула к нему голову, но было ясно, что она не скажет ни слова. Выведенный из себя этим молчаливым упрямством, он заговорил сам, хотя собирался игнорировать ее.

- Чего вы от меня хотите? - в бешенстве крикнул он.

- Разве я сказала, что чего-то от вас хочу?

Он с упреком посмотрел ей в глаза:

- Вы весь вечер не спускали с меня глаз! Ни на минуту, всю ночь, понимаете? - От возмущения он даже сжал кулаки. - А теперь еще стоите у входа…

- Разве здесь нельзя стоять?

Он неловко погрозил ей пальцем:

- Предупреждаю вас, мисс! По-хорошему…

Она даже не открыла рот, а в споре молчащий всегда одерживает верх. Он отвернулся и неуверенными шагами пошел дальше.

Он ни разу не оглянулся, но уже через двадцать шагов понял, что она идет за ним. Она не скрывалась. Стук ее каблуков приглушенно разносился по пустынной ночной улице.

Он прошел перекресток, потом второй, третий. И все это время за ним раздавалось неотвратимо преследующее «цок-цок», «цок-цок».

Он повернул голову, надеясь отогнать ее. Но она шла так уверенно и непринужденно, что доводила его до бешенства.

Он прошел еще несколько шагов и остановился. Им овладело отчаяние.

Она тоже остановилась, но не сделала ни шага назад.

Он подошел и крикнул ей прямо в лицо:

- Прошу вас, оставьте меня? На сегодня уже достаточно… Оставьте меня, или я…

- Но мне тоже нужно в эту сторону, - коротко ответила она.

Обстоятельства снова были на ее стороне. Если бы он был на ее месте… Но разве мужчина может, не рискуя выставить себя в смешном свете, жаловаться полицейскому, что его преследует одинокая девушка? Она не приставала к нему, просто шла тем же путем, что и он. Как и в баре, он был в ее власти. Он понимал, что бессилен и ему придется отступить. Наконец он повернулся и, бессильно сопя, направился дальше.

Десять шагов, пятнадцать, двадцать. Как по сигналу, тут же за ним раздалось цоканье каблуков. Она опять преследовала его.

Он в последний раз завернул за угол и взбежал по лестнице, ведущей на перрон. На верхней ступеньке он остановился и оглянулся.

Приближающиеся шаги громко звучали на металлических ступеньках. Скоро появилась и она.

Он остановился, загнанный в угол. За ним был турникет.

Она уверенно поднималась по лестнице. В руке у нее уже была приготовлена монетка. Она остановилась, когда их разделял только турникет.

Он поднял руку. Казалось, он ударит ее. Оскалив, как собака, зубы, он прорычал:

- Убирайся отсюда! Катись туда, откуда пришла! - Рукой он закрыл прорезь, куда она хотела опустить монету.

Она отступила на шаг и повернулась к другому турникету. Но и там он ее опередил. Она бросилась к первому, но он опять опередил ее. Перрон начал дрожать - подъезжал один из редких ночных поездов.

Он размахнулся, кулак чуть не задел ее лицо. Она отпрянула в сторону, как будто на нее дунуло чем-то страшным.

Где-то рядом раздался решительный стук по стеклу, и дежурный по станции высунул голову из дверей своей будки.

- Сейчас же прекратите! Почему вы ее не пускаете?

Бармен повернулся к нему, желая оправдаться:

- Эта девчонка, наверное, сумасшедшая, ей место в психиатрической лечебнице. Она все время за мной ходит, я не могу от нее избавиться.

Девушка ответила так же спокойно, как раньше:

- Вы единственный, кому нужно ехать до Третьей авеню?

Бармен снова обратился к дежурному, выглядывавшему из дверей будки:

- Спросите, куда она едет. Она и сама не знает!

Ее ответ был адресован дежурному, но звучал так значительно, как будто скрывал в себе более глубокий смысл:

- Я еду на Двадцать седьмую улицу, между Второй и Третьей авеню, и имею право сесть в поезд, как любой другой.

Человек, не пускавший ее на перрон, побледнел. Иначе и быть не могло - на этой улице жил он. Ей был известен его адрес. Не имело смысла пытаться избавиться от нее.

Дежурный сделал величественный жест:

- Проходите, мисс.

Монета блеснула в свете фонаря, и девушка прошла через второй турникет, не ожидая, когда бармен освободит ей проход в первом, Тем более что он не мог двинуться с места.

Подошел поезд, но он ехал в противоположном направлении. Когда он исчез, станция вновь погрузилась во мрак.

Девушка медленно прошла в конец перрона. Бармен направился за ней. Оба смотрели в одном направлении - он ее видел, а она его нет.

Она шла в самый конец платформы, пытаясь бесцельной прогулкой сократить ожидание.

Она уже исчезла из поля зрения дежурного; перрон здесь сужался. Она остановилась, собираясь повернуть обратно. Пока она стояла спиной к нему, напряженно вглядываясь туда, откуда должен был появиться поезд, ее охватил необъяснимый страх. Вероятно, она услышала за спиной его шаги. Теперь он подкрадывался к ней. В его медленных движениях, в крадущихся шагах было что-то угрожающее. Настораживало не старание ступать тихо, а необычный ритм шагов - будто он шел с завязанными ногами, стремясь приблизиться и в то же время создать впечатление, что не двигается. Она почувствовала это еще до того, как повернулась, и теперь знала, что, пока стояла спиной к нему, у него возникло какое-то намерение, которого раньше не было.

Он не приближался, их по-прежнему разделяли два пролета. Она увидела, что он смотрит вниз, на рельсы.

Она сразу все поняла. Достаточно подождать, когда она будет проходить мимо, и слегка подтолкнуть ее локтем. На этом конце перрона она была как бы в тупике. Дежурный по станции, который мог ее защитить, не видел ее. Его будка была расположена так, чтобы он видел турникеты у входа, конец перрона был вне поля его зрения.

Здесь не было никого, кроме них двоих. Девушка еще раз оглянулась - перрон был пуст. Поезда все не было, и только его появление могло ее спасти.

Отступать дальше означало бы самоубийство: платформа кончалась через несколько шагов, и она была бы полностью в его власти. Возвращаясь к началу перрона, под защиту дежурного, она должна была пройти совсем рядом с барменом - этого он и ждал.

Начав кричать в надежде привлечь внимание дежурного, она только ускорила бы то, чего пыталась избежать. По лицу бармена было видно, что он очень возбужден, и ее крик мог дать обратный эффект. Все его действия были вызваны страхом, и, если она закричит, страх только усилится.

Она слишком напугала его, это удалось ей великолепно. Девушка осторожно отошла от края перрона и уперлась спиной в рекламный щит, прикрепленный над перилами. Прижавшись к щиту, она медленно продвигалась вдоль него, не спуская глаз с бармена.

Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки от него, он сделал шаг в сторону, преграждая ей путь. Их движения пугали своей замедленностью. На пустом перроне на высоте третьего этажа, в неверном свете редких фонарей, висящих над головой, они напоминали ленивых рыб в аквариуме.

Раздался щелчок открывающегося турникета, и на перроне появилась неуверенно держащаяся на ногах цветная девица; она чуть не упала, споткнувшись, потом наклонилась и начала чесать ногу.

Постепенно напряжение отпустило их. Девушка по-прежнему стояла, прислонившись к рекламному щиту, колени у нее слегка дрожали. Бармен обессиленно оперся на автомат, продающий жевательную резинку. Было видно, что он отказывается от своих кровожадных намерений. Наконец он медленно отвернулся от нее. Не было сказано ни единого слова, как в пантомиме.

Девушка снова полностью владела ситуацией.

Подъехал поезд, и они вошли в один вагон, но с разных концов. Сидя как можно дальше друг от друга, они постепенно приходили в себя после пережитого шока; он низко наклонил голову и уронил руки на колени; она откинулась на спинку, устремив взгляд на потолок. Между ними была только цветная девица, которая следила в окно за названиями станций, словно выбирая, где выйти.

Они вышли из поезда на Двадцать седьмой улице, каждый в свою дверь, Спускаясь по лестнице, бармен чувствовал за спиной ее присутствие. Он, вероятно, смирился и решил не мешать ей следовать за собой, раз она взяла это в голову.

Они шли каждый по своей стороне улицы. Бармен немного обогнал ее, она не сокращала расстояние между ними. Ей было известно, в какую дверь он войдет, и он это понял. Оба шли уверенно; единственной неизвестной величиной была причина, по которой девушка это делала.

Он вошел в темный подъезд и исчез из виду. Определенно, он до последнего момента слышал, как с противоположного тротуара доносится безжалостное «цок-цок-цок», но ни разу не оглянулся. Наконец их пути разошлись.

Она остановилась напротив дома, в котором он исчез, так, чтобы ее было хорошо видно с противоположной стороны, и стала наблюдать за двумя окнами на фасаде.

Через минуту в них загорелся свет, но сразу погас, словно по приказу. Серая занавеска шевельнулась и приподнялась, как тень на стекле. Девушка знала, что из окна за ней наблюдает по крайней мере один человек, а возможно, и несколько.

Она упорно стояла на своем месте.

В просвете улиц промелькнул поезд. Проехало такси. Таксист с любопытством взглянул на нее, но его машина была занята. Запоздалый пешеход попытался заглянуть ей в глаза, ища в них поощрения. Она отвернулась и снова повернула голову к фасаду, только когда прохожий ушел.

Неожиданно рядом с ней появился полицейский. Вероятно, он какое-то время наблюдал за ней.

- Простите, мисс. Какая-то женщина из дома напротив жалуется, что вы преследовали ее мужа по дороге с работы, а теперь уже полчаса заглядываете к ним в окна.

- Она сказала правду.

- Тогда вам лучше уйти.

- Прошу вас, схватите меня за руку и отведите за угол, как будто хотите арестовать.

Полицейский выполнил ее просьбу. Когда они зашли за угол, он остановился.

- А что теперь?

Девушка достала какую-то бумагу и дала полицейскому. Прочитав, он внимательно посмотрел на девушку в неверном свете лампы.

- Кто вас послал?

- Отдел по расследованию убийств. Можете туда позвонить, чтобы убедиться. Я делаю это с их согласия.

- Значит, какое-то секретное расследование, - с растущим уважением прокомментировал ее слова полицейский.

- Прошу на будущее: не обращайте внимания на жалобы этих людей, если они будут касаться меня. Несколько следующих дней и, главное, ночей они будут сыпаться на вас в большом количестве.

Когда полицейский ушел, она позвонила по телефону.

- Ну, как дела? - спросил голос в трубке.

- Он начинает нервничать. Разбил стакан в баре. Чуть не столкнул меня с платформы под поезд.

- Значит, дело двинулось. Будьте осторожны, не приближайтесь к нему, когда поблизости никого нет. Помните: главное, чтобы он не знал, что за всем этим кроется. Это очень важно. Если он узнает, что вам нужно, весь эффект будет утрачен. А если он будет нервничать, мы в конце концов узнаем от него то, что нам требуется.

- Когда он обычно уходит на работу?

- Из дома выходит около пяти, - сообщил ей информатор.

Вечером третьего дня рядом с ней неожиданно появился хозяин и подозвал бармена:

- Почему ты не обслуживаешь мисс? Она сидит уже двадцать минут, а ты к ней не подошел.

Лицо бармена стало пепельным, лоб покрылся потом.

- Я не могу… я… Мистер Ансельмо, это выше человеческих сил… Эта женщина меня преследует… Вам этого не понять… - Он чуть не плакал.

Девушка, сидя неподалеку, смотрела на них спокойно и невинно, как ребенок.

- Она сидит так уже третий вечер и все время на меня смотрит…

- Что ей остается делать? Она ждет, что ты ее обслужишь, - упрекнул его хозяин. Он внимательнее посмотрел на бармена и заметил, что тот не в своей тарелке. - Что с тобой? Если ты плохо себя чувствуешь, можешь идти домой, вызовем тебе на замену Петера.

- Нет, прошу вас, не надо! - начал упрашивать хозяина бармен, в его голосе был страх. - Я не пойду домой. Все равно она пойдет следом за мной и будет стоять под нашими окнами всю ночь! Лучше я останусь здесь, по крайней мере вокруг люди.

- Перестань нести вздор и обслужи ее, - прервал его хозяин и, повернувшись к девушке, убедился собственными глазами, какое это спокойное, безобидное и воспитанное создание.

Бармен трясущейся рукой поставил перед ней рюмку. Не было произнесено ни слова.

Дежурный по станции дружески улыбнулся ей, когда она поднялась на перрон и остановилась недалеко от его будки.

- Ну не смешно ли, что вы всегда приходите почти одновременно с тем парнем?

И сейчас он только что прошел. Вы заметили?

- Конечно, - заверила его она. - Мы ходим в один и тот же бар.

Она держалась недалеко от дежурного, опираясь о выступ под окошечком будки и болтая, чтобы скоротать время в ожидании поезда.

- Хорошая сегодня ночь… Думаю, следующий матч наши проиграют…

Время от времени она поглядывала на платформу, где одиноко прохаживалась высокая фигура, но не отваживалась туда пройти.

Только когда остановился поезд и открылись двери, она сдвинулась со своего места и вскочила в вагон. Теперь она была в безопасности.

Притормозило такси, водитель с любопытством посмотрел на нее и поехал дальше. Прошли мимо два пешехода, один пошутил:

- Что с тобой, киска, тебя выгнали из дома?

И снова воцарилась тишина.

Вдруг из подъезда выбежала растрепанная женщина. Пальто на ней было наброшено поверх ночной рубашки, на ногах - большие шлепанцы, спадавшие на каждом шагу. Размахивая длинной обтрепанной метлой, она бросилась к одинокой фигурке, стоящей на противоположной стороне улицы. Ее намерения были ясны - как следует поддать этой нахалке.

Девушка повернулась и ретировалась к ближайшему перекрестку; она шла спокойно, не было видно, что она боится. Это выглядело продуманным отступлением перед кем-то, кто ее не интересовал.

Выкрики женщины разносились по всей улице:

- Уже третий день ходишь за моим мужем! Только появись еще, я тебе покажу! - Женщина остановилась и с ненавистью погрозила девушке метлой.

Девушка замедлила шаг.

Через минуту после того, как женщина скрылась в подъезде, девушка снова стояла на своем месте - как кошка, подстерегающая мышку у её норки.

Снова промелькнул поезд. Проехало такси. Запоздалый пешеход прошел мимо и скрылся вдали.

Пустые окна смотрели на девушку, в бессильном отчаянии стоявшую внизу.

- Уже скоро, - сказал голос в телефонной трубке. - Еще один день - и он наш. Может быть, завтра вечером…

В этот день у него был выходной, и он уже в течение часа пытался избавиться от нее.

Он решил дать ей отпор, но она поняла это раньше, чем он успел что-либо сделать, и остановилась. Конфронтации опять не произошло. Он пошел дальше, она - за ним. Она заметила, что он ведет себя не так, как обычно. Он снова остановился, как будто ослабла двигавшая его пружина, как будто в нем кончился завод. Он уронил пакет, который держал под мышкой, и не нагнулся поднять его, а оставил на асфальте.

Она остановилась неподалеку и смотрела на него своим обычным серьезным взглядом.

Солнце светило ему в глаза. Он зажмурился.

Вдруг из его глаз потекли слезы, и он расплакался.

Двое прохожих остановились, не веря своим глазам. К ним присоединились еще двое, потом еще - образовалась целая толпа, в центре которой были он и она. Толпа все прибывала. Мужчина перестал владеть собой.

- Спросите, что ей от меня нужно! Почему она меня преследует? Я больше не могу это выносить… - Он обращался к людям в толпе, словно прося их о помощи.

- Что с ним, он пьян? - спросила какая-то женщина.

Девушка стояла неподвижно, не пытаясь избежать всеобщего внимания, центром которого стала из-за его выкриков. Она производила настолько достойное впечатление, насколько смешно выглядел он. Иначе не могло быть - симпатии толпы были на ее стороне. Толпа чаще всего имеет садистские наклонности. На лицах замелькали усмешки, потом последовали иронические замечания, за ними - громкий смех и враждебные выкрики. Только одно лицо оставалось спокойным и непроницаемым. Ее лицо.

Своим поведением он только навредил себе, вместо одной преследовательницы на него готовы были наброситься тридцать.

Неожиданно он сделал движение, как будто хотел ее ударить. На него тут же набросились мужчины из толпы, схватили за руки и стали их выкручивать, осыпая его ругательствами. Они оказались в центре борющихся тел. Все это грозило превратиться в групповое убийство, объектом которого стал бы он. Она спокойно и громко, так, чтобы все слышали, сказала:

- Предоставьте это мне. Я сама с ним все выясню.

Ее ясный голос остановил всех. Его отпустили, кулаки разжались, и плотное ядро в центре толпы распалось. Посреди круга остался только он. Он и она.

Несчастный и отчаявшийся, до сих пор безуспешно пытавшийся вырваться из тисков, он наконец увидел щель в толпе, бросился туда и вырвался из круга. Он несся по улице, убегая от слабой девушки, которая смотрела ему вслед. Пасть ниже он уже не мог.

Но она недолго бездеятельно наблюдала за его бегством. Симпатии толпы ее не интересовали, она не собиралась публично упиваться детским чувством торжества.

Растолкав локтями стоявших у нее на пути людей, она двинулась за запыхавшимся беглецом. Ее темп был чем-то средним между энергичной походкой и бегом трусцой, довольно скоро она уже почти настигла его.

Это было удивительное, невероятное преследование: стройная девушка, бегущая за полным мужчиной по запруженным толпой нью-йоркским улицам.

Скоро он понял, что она продолжает его преследовать. Он оглянулся, в его глазах промелькнуло отчаянное предчувствие. Она подождала, когда он снова повернется, подняла руку над головой и императорским жестом приказала ему остановиться.

Она была уверена, что Бёджес сочтет этот момент наиболее подходящим. Наверняка после длительной пробежки по улице он будет достаточно податлив. В толпе он, наверное, потерял последнюю волю к сопротивлению. Он понял, что никто не станет на его сторону, и не чувствовал себя в безопасности даже на шумной улице.

Настало время прижать его к стене, позвонить Бёджесу, чтобы он взял все в свои руки, когда жертва будет извиваться в мучительных судорогах под градом вопросов: вы видели в ту ночь в баре с Хендерсоном женщину, почему вы не хотели признать, что видели ее, вам кто-нибудь заплатил, чтобы вы дали такие показания?

Бармен остановился на перекрестке, оглядываясь в поисках укрытия, как загнанный в угол зверь. Он был на грани отчаяния, словно его преследовала не слабая девушка, а сама богиня Немезида.

Она снова подняла руку. Расстояние между ними быстро сокращалось. Ее жест подействовал на него, как удар кнутом; он потерял ориентацию. На перекрестке перед ним стеной стояли люди, ждущие, когда зажжется зеленый свет. Но на светофоре горел красный.

Он еще раз оглянулся и прорвал стену стоящих перед ним людей, как клоун прорывает обруч с натянутой на него бумагой.

Она резко остановилась - так резко, словно ее каблуки застряли в невидимой щели на тротуаре. Скрип тормозов прозвучал как смертельный крик.

Девушка закрыла лицо руками, но успела увидеть, как его шляпу подбросило над толпой. Закричала какая-то женщина, и все в ужасе замерли. 

Ломбард следил за ним уже полтора часа. Слепой нищий двигался, как черепаха. Чтобы пройти квартал от угла до угла, ему требовалось в среднем сорок минут. Ломбард уже несколько раз проверил это по часам.

У нищего не было собаки-поводыря, ему приходилось надеяться на прохожих; на перекрестках он ждал, когда его кто-нибудь переведет на другую сторону. Ему всегда кто-нибудь помогал. Полицейские останавливали движение.

Ломбарда страшно раздражала такая слежка; он был здоровым, активным человеком, знавшим цену времени, а ему приходилось пассивно следовать за медленно передвигающимся нищим. Это было для него китайской пыткой.

Но он старался сдерживаться и, нахмурившись, курил сигарету за сигаретой - они служили ему клапаном, выпускающим лишний пар. Иногда он подолгу неподвижно стоял у витрин, пока нищий продвигался вперед на микроскопическое расстояние, чтобы потом настигнуть его несколькими энергичными шагами. Разделенное на серию остановок и быстрых переходов преследование не казалось ему таким невыносимым.

Он говорил себе, что это не может длиться бесконечно. Например, целую ночь. Ведь нищий все-таки человек, ему необходим сон. Он должен когда-то вернуться в свои четыре стены и лечь.

Ломбард уже начал терять терпение, когда нищий свернул с центральной улицы в лабиринт стен. Они по-прежнему шли друг за другом, но вокруг становилось все пустыннее. Здесь нищий уже не мог собирать милостыню - здесь все сами в ней нуждались.

Нора нищего была в разваливающемся доме у самой железной дороги. Ломбарду приходилось быть осторожным, он держался на большем расстоянии - улицы были пустынны, и шаги, которые могли заглушить его собственные, раздавались редко, а Ломбард знал, что у слепых очень тонкий слух. Он решился немного сократить расстояние, только когда нищий вошел в подъезд. Остановившись внизу, он прислушался. Трость слепого медленно стучала по ступенькам. Этот звук напоминал стук капель, падающих из испорченного крана в пустой таз. Он насчитал четыре паузы, четыре измерения темпа на лестничных площадках. Потом звуки стихли.

Ломбард подождал, пока сверху не донесся стук двери, и начал подниматься. Теперь ему уже не приходилось укрощать свою энергию. Он легко взлетел по крутой стертой лестнице, которая вызвала бы одышку у любого другого.

В конце коридора было две двери, он сразу понял, какая нужна ему, потому что от другой на расстоянии несло туалетом.

Он снова вспомнил о тонком слухе слепых. Ему удалось подойти, не скрипнув половицей.

Он приложил ухо к двери.

Свет не сочился из комнаты через щель в дверях, потому что для человека, который там находился, свет не существовал, не было причины зажигать его.

Зато было слышно, как человек передвигается по комнате. Так топчется, вернувшись в нору, зверь в поисках удобного положения.

Голосов не было слышно. Значит, он был один. Можно было начинать. Ломбард постучал в дверь. Шаги стихли, и больше не раздалось ни звука.

Комната притворялась пустой. Ломбард знал, что так будет, пока он стоит перед дверью, если, конечно, он не положит этому конец.

Он постучал в дверь и строго сказал:

- Откройте!

Он снова требовательно постучал, потом начал барабанить по двери кулаком.

Заскрипела половица, и голос у двери спросил:

- Кто там?

- Друг.

Это не успокоило голос.

- У меня нет друзей. Я вас не знаю.

- Впустите меня. Я вам ничего не сделаю.

- Я здесь один и не способен защищаться. Я никого не могу впустить.

Он боялся за свою дневную выручку; Ломбард видел его насквозь.

- Мне вы можете открыть. Мне нужно с вами поговорить.

- Уходите. Или я начну кричать и позову на помощь. - Голос за дверью дрожал.

Это звучало, как просьба, а не как угроза.

Оба не двигались. Каждый чувствовал близость другого - страх за дверью, решительность перед дверью.

Ломбард достал из кармана кошелек и заглянул в него. Самой крупной купюрой была пятидесятидолларовая. Он решил пожертвовать ею. Присев на корточки, он сунул купюру в щель под дверью и, выпрямившись, сказал:

- Пошарьте под дверью, там вы найдете доказательство того, что я не собираюсь вас ограбить.

После минуты сомнения цепочка упала. Потом был отодвинут засов; повернулся ключ в замке.

Дверь приоткрылась - на Ломбарда смотрели темные очки слепого.

- Вы один?

- Да, не бойтесь, я вас не обижу.

- Вы не из полиции?

- Нет. Мне просто нужно с вами поговорить. - Он распахнул дверь и вошел в комнату.

На секунду комнату слабо осветил проникший из коридора луч, но и он исчез, когда дверь закрылась.

- Вы можете зажечь свет?

- Нет, - ответил слепой. - Так мы будем на равных. Если вы хотите только поговорить, зачем вам свет?

Ломбард услышал скрип пружинного матраса. Нищий наверняка сел на свой дневной улов, спрятанный под матрас.

- Бросьте, так говорить нельзя… - Ломбард пошарил рукой в темноте, натолкнулся на спинку кресла-качалки и сел.

- Вы сказали, что хотите поговорить со мной, - раздался голос в темноте. - Говорите. Для этого свет не нужен.

Ломбард спросил:

- Я могу закурить, это вам не помешает? Вы курите?

- Если меня кто-нибудь угостит, - устало произнес слепой.

- Вот, пожалуйста. - Щелкнула зажигалка, и в руках Ломбарда загорелся язычок пламени, осветивший часть комнаты.

Слепой сидел на кровати, трость лежала у него на коленях на случай, если ему придется защищаться.

Ломбард вынул руку из кармана - вместо сигареты в ней оказался револьвер.

- Пожалуйста, - непринужденно повторил он. Слепой замер. Трость скатилась с его колен и упала на пол. Он поднял руки к лицу, пытаясь защититься.

- Я знал, что вы хотите меня ограбить, - прохрипел он. - Не надо было вас впускать…

Ломбард спокойно спрятал пистолет.

- Вы не слепой, - сказал он. - Мне это давно ясно, даже не требовалось ловить вас на этом трюке. Когда я сунул деньги под дверь, вы зажгли спичку и посмотрели, не долларовая ли это бумажка.

По размеру и на ощупь они одинаковы. За доллар вы бы не открыли, вам за день подают больше. Но за пятьдесят долларов можно было рискнуть. - Ломбард увидел маленький огарок свечи и зажег его.

- Значит, вы из полиции, - проговорил нищий, стирая пот со лба. - Мне следовало догадаться…

- Мне нет дела до того, что вы обманом выманиваете у людей деньги. - Ломбард вернулся к креслу и сел.

- Так что же вам нужно?

- Я хочу, чтобы вы кое-что вспомнили. Слушайте меня внимательно. Однажды в мае вы крутились возле «Казино», прося милостыню у выходивших из театра зрителей…

- Я там был много раз.

- Я говорю об определенном вечере. Другие меня не интересуют. В тот вечер из театра вышли мужчина с женщиной. На голове у нее была ярко-оранжевая шляпа с петушиным пером. Вы бросились к ним, когда они садились в такси, это было у самого входа. А теперь слушайте внимательно. Она случайно уронила вам в миску горящую сигарету. Вы обожгли палец. Ее спутник тотчас выбросил сигарету и дал вам два доллара. Потом он сказал что-то вроде: «Извините, приятель, она не нарочно». Вы должны это помнить. Не каждый день вы обжигаете палец сигаретой и не каждый день получаете сразу два доллара.

- А если я не вспомню?

- Тогда я отведу вас в ближайшее отделение полиции и сдам, как мошенника. Вас направят на пару недель на принудительные работы, вы окажетесь на заметке у полиции, и вас заберут снова, как только вы высунете нос.

Нищий приподнял очки.

- Но вы хотите заставить меня сказать, что я их видел, независимо от того, помню ли я их.

- Я хочу, чтобы вы признались в том, что, я уверен, прекрасно помните.

- Что будет, если я скажу, что помню?

- Вы расскажете о том, что помните, мне, а потом повторите одному полицейскому, которого я знаю.

Я приведу его сюда или отведу к нему вас.

- Но ведь при этом я себя выдам! К тому же еще полицейскому! Как я могу признаться, что видел, когда я изображаю слепого? Тот же результат, как и в случае, если я не вспомню.

- Вы скажете это ему неофициально. Я договорюсь. Ну, так как? Видели вы его или нет?

- Видел, - тихо признался человек, притворяющийся слепым. - Я видел их вместе. Обычно в таких освещенных местах я хожу с закрытыми глазами под очками. Но из-за этой сигареты я открыл глаза. Стекла в очках прозрачные, и я их хорошо видел.

Ломбард вынул что-то из бумажника.

- Это он?

Нищий поднял очки и внимательно изучил снимок.

- Думаю, что он, - решил он, наконец. - Мне кажется, это он. Но я видел его всего несколько мгновений.

- А она? Вы узнали бы ее?

- Да, ее я узнал бы. Его я видел только в тот вечер, а ее еще раз.

- Как? - Ломбард вскочил и склонился над нищим. Пустое кресло раскачивалось из стороны в сторону. Он схватил нищего за плечо и сжал, как будто пытаясь выжать из него сведения. - Рассказывайте все, что вам известно! Быстро!

- Это было через несколько дней, прошло немного времени, поэтому я ее узнал. Я встретил ее перед одной шикарной гостиницей, вход был ярко освещен. Я услышал шаги. Они спускались по лестнице - мужчина и женщина. Женщина сказала: «Подожди, может быть, он принесет мне счастье». Я сразу догадался, что она говорит обо мне. Она подошла ко мне и бросила в миску двадцать пять центов. Я могу отличить по звуку, как они звенят. Потом я догадался, что это она. Она стояла рядом со мной почти минуту, а этого такие люди никогда не делают. Монету она уже бросила и просто смотрела на меня. Миска у меня была в правой руке, обожженной. На месте ожога образовался волдырь. Она смотрела на него, как зачарованная, а потом тихо проговорила, ей не хотелось, чтобы я слышал: «Как странно…»

Потом она повернулась и пошла к своему спутнику. Это все.

- Но…

- Минутку, дайте мне договорить. Я посмотрел в миску и увидел, что кроме двадцати пяти центов она положила еще и бумажный доллар. Его именно она положила, раньше там доллара не было. Если это была не та женщина, почему она добавила доллар? Точно, это была она, увидела волдырь и вспомнила, что случилось несколько дней назад…

- Да, вы правы. Вы могли бы описать ее?

- Я не могу точно сказать, как она выглядела спереди, я не решился открыть глаза полностью. Там было слишком светло, как днем. Когда она повернулась и я увидел в миске доллар, я посмотрел на нее из-под опущенных век. Она как раз садилась в такси.

- Так вы видели ее только сзади? Скажите, как она выглядела сзади.

- Я не решился поднять глаза. Я обратил внимание на швы на шелковых чулках и высокие каблуки. Больше я ничего не видел.

- В один вечер оранжевая шляпа, в другой - швы на чулках и каблуки! - Ломбард толкнул нищего на кровать. - Если и дальше так пойдет, лет через двадцать мы получим ее описание с головы до ног! - Он подошел к двери и раскрыл ее настежь, потом оглянулся и посмотрел на нищего взглядом, не предвещающим ничего хорошего. - Думаю, вы бы смогли вспомнить получше. Нужно только, чтобы за вас взялся профессионал, он из вас все вытрясет. Наверняка вы ее хорошо рассмотрели уже в первый раз. А во второй раз слышали адрес, который она назвала таксисту.

- Это неправда.

- Оставайтесь здесь, ясно? Никуда не выходите! Я спущусь и позвоню знакомому, о котором говорил. Лучше будет, если он сюда придет и мы снова обо всем поговорим.

- И вы за меня вместе возьметесь?

- Я сказал, что вам нечего бояться. Вы нам не нужны. Но если попытаетесь сбежать, вам плохо придется. - Он закрыл за собой дверь.

Голос в телефоне звучал удивленно:

- Вам действительно удалось что-то обнаружить?

- Да, и я бы хотел, чтобы вы сами пришли и послушали. Сами решите, чего стоят его слова. Я нахожусь между Сто двадцать третьей и Парк-авеню, последний дом перед виадуком. Приходите как можно быстрее, сами увидите. Здешний полицейский сторожит у входа. А я звоню из телефонной будки за углом, ближе не нашел. Я буду ждать вас перед домом.

Через несколько минут Бёджес выскочил из патрульной машины и подошел к Ломбарду, который вместе с полицейским ждал у входа.

- Сюда, - показал Ломбард без долгих объяснений.

- Ну, теперь я могу продолжать обход, - сказал полицейский.

- Спасибо! - крикнул ему вслед Ломбард, который уже поднимался по лестнице вместе с детективом. - На самом верху, - объяснил он, обогнав Бёджеса. - Он два раза ее видел: в тот вечер и через неделю. Он только делает вид, что слепой.

- Да, это большой успех, - похвалил его Бёджес. Держась за перила, они поднимались по лестнице.

- Он боится полиции. Просит, чтобы вы простили ему мошенничество.

- Если он скажет что-нибудь интересное, это можно будет устроить. Почему здесь не горит свет? - Бёджес запыхался.

Голос Ломбарда произнес:

- Да, странно. Когда я спускался, лампочка горела. Или она перегорела, или ее кто-нибудь выкрутил.

- Вы точно помните, что свет горел?

- Могу поклясться. В квартире было темно, но через открытую дверь проникал свет с лестничной площадки.

- Пустите меня вперед, у меня есть фонарик. - Бёджес обогнал Ломбарда и пошел впереди. Не успел он вынуть фонарик, как споткнулся обо что-то и чуть не упал.

- Осторожно, - сказал Ломбард.

Загорелся фонарик, залив слабым светом площадку. Там неподвижно лежало человеческое тело. Голова неестественно свешивалась вниз, шея была свернута. Чудом уцелевшие очки висели, зацепившись дужкой за ухо.

- Это он? - спросил детектив.

- Да. - Ответ Ломбарда прозвучал хрипло.

Бёджес наклонился над телом, осмотрел его и, выпрямившись, констатировал:

- Свернута шея. Мгновенная смерть. - Он осветил фонариком крутую лестницу. - Несчастный случай. Наверное, он поскользнулся наверху и упал вниз головой, а там ударился о стену. Здесь, на верхней ступеньке, виден след.

Ломбард медленно поднялся к нему.

- Другого времени он не мог выбрать… Только я его нашел… - Не закончив, он вопросительно посмотрел на детектива: - Это не могло быть ничем другим?

- Кто-нибудь выходил из дома, когда вы с полицейским стояли у входа?

- Нет, никто не выходил и не входил.

- Вы слышали какие-нибудь звуки, напоминающие падение?

- Нет, мы пошли бы посмотреть, что случилось. Но, пока мы здесь стояли, по виадуку несколько раз проезжал поезд. В это время не слышен даже собственный голос.

Бёджес кивнул:

- Да, поэтому и в доме никто ничего не слышал. Это несчастный случай, ничего другого быть не может. Он мог десять раз удариться головой об стену и остаться жив. Мог потерять сознание, но не сломать себе шею. То, что он погиб, случайность.

- А как же лампочка? Не слишком ли много случайностей? Когда я спускался, чтобы позвонить, она горела, я могу поклясться. Если бы на лестнице было темно, мне пришлось бы идти медленно, на ощупь, а я почти бежал.

Бёджес осматривал при свете фонаря стену, пока не нашел то, что искал, Это было на скобе, вбитой в стену.

- Не понимаю, что вы хотите этим сказать, - сказал он, подняв голову. - Если он ходил в основном с закрытыми глазами, какое значение имеет лампочка?

Почему бы ему помешала темнота? Он чувствовал себя в темноте так же уверенно, может быть, даже в большей степени, чем при свете. Он уже отвык ориентироваться при помощи зрения.

- Да, возможно, - согласился Ломбард. - Он, вероятно, спешил скрыться до того, как я вернусь, и забыл закрыть глаза.

- Что-то вы запутались. Чтобы его ослепило, должен был гореть свет. А лампочка не горела. Это не имеет смысла ни так, ни этак. Каким образом можно было рассчитать, что он поскользнется и сломает шею?

- Значит, это случайное стечение обстоятельств. - Ломбард недовольно махнул рукой и повернулся к выходу. - Только мне не нравятся такие совпадения. Не успел я его найти…

- Такое случается, человек не может выбрать подходящий для нас момент.

Ломбард с недовольным видом спускался по лестнице.

- Все, что он знал, для нас потеряно.

- Не сдавайтесь, может быть, вам удастся найти кого-нибудь еще.

- Да, но того, что знал он, мы уже не услышим. Всего нескольких минут не хватило… - Он был снова на площадке, где лежало тело.- Что случилось? Что происходит? - Он вздрогнул и оглянулся.

Бёджес показал на стену:

- Снова загорелась лампочка. Может быть, от колебаний, когда мы шли по лестнице, контакт соединился. Теперь понятно, что с ней произошло: когда он падал, от сотрясения какой-то проводочек отошел и электричество отключилось. Здесь плохая электропроводка. Можете идти. Я сам сообщу в полицию, вам незачем вмешиваться в это, у вас есть другие дела.

Ломбард вышел из дома.

Бёджес остался наверху, рядом с неподвижным телом, лежащим в неестественном положении. 

Записку ей передал Бёджес.

«Клайв Мельбурн, музыкант из оркестра, в прошлом сезоне выступал в театре «Казино», сейчас - в театре «Регент».

Кроме того, там было два телефонных номера. По одному номеру предлагалось звонить до определенного часа, это был номер полицейского отделения. Вторым был номер домашнего телефона, на случай, если ей понадобится связаться с ним в служебные часы.

Он сказал:

- Я не могу вам посоветовать, как действовать. Интуиция вам подскажет. Не сдавайтесь и соберитесь с силами. Все будет хорошо.

Она начала действовать. Простая, выразительная прическа исчезла. Вместо нее появилась масса жестких от лака медных кудряшек, образующих что-то вроде металлического шлема. Свободную элегантную одежду сменило платье, так тесно облегающее фигуру, что девушка почувствовала себя неловко даже в одиночестве. Вызывающе короткая юбка. Когда она сядет… Но ничего не поделаешь, это самое верное средство привлечь внимание. На щеки легли красные румяна, как сердечки на картах. Бусы на шее потрескивали, как погремушка при движении. Кружевной платочек был надушен так, что ей самой хотелось отвернуться, пока она не спрятала его в сумку. Веки она покрыла голубыми тенями, которые никогда раньше не использовала.

Скотт Хендерсон смотрел с фотографии на все ее приготовления, и ей стало даже немного стыдно.

- Ты бы меня не узнал, правда, милый? - смущенно произнесла она. - Лучше не смотри на меня.

Для обозначения доступности не хватало еще одной детали. Она натянула розовые подвязки, украшенные пошлым цветком, так, чтобы их было видно, когда садишься.

Его девушка не могла выглядеть как та, которую она видела в зеркале. Она погасила свет, внешне спокойная, но охваченная волнением. Но это мог увидеть только тот, кто ее хорошо знал. Он увидел бы это с первого взгляда. Но его здесь не было.

Гася лампу у выхода, она произнесла про себя молитву, которую повторяла всегда, выходя из дома. Повернувшись к фотографии, она сказала со вздохом:

- Может быть, сегодня что-то получится, милый, может быть, уже сегодня вечером.

Потом она погасила свет и закрыла за собой дверь. Он остался в ее комнате - в темноте, под стеклом.

Когда она выходила из такси, подъезд был уже освещен, но народу у входа было еще мало. Она хотела прийти как можно раньше, чтобы произвести на него впечатление, пока в зале не погасили свет. Она даже не знала, что идет в этот вечер. Спектакль назывался «Танцуйте дальше!».

В кассе она сказала:

- У меня забронирован билет на сегодня. Первый ряд у прохода, на имя Мими Гордон.

Ей пришлось ждать несколько дней - не для того, чтобы увидеть ревю, а для того, чтобы увидели ее.

- Вы уверены, что место с той стороны, где сидит ударник, как вы сказали по телефону?

- Все точно, я проверил. Это именно то место, которое вы просили. Я даже завидую, что он вам так понравился.

- Вы не понимаете. Дело не в нем лично. Я бы его даже не узнала. Это трудно объяснить… У каждого свое хобби. Я обожаю ударные инструменты и всегда стараюсь сесть туда, откуда видно, как играют на ударных. Это производит на меня Огромное впечатление. Знаю, вам кажется, что я ненормальная. - Она развела руками.

- Я не хотел вмешиваться в ваши личные дела, - извинился кассир.

Девушка вошла в зал. Билетер только что занял свое место. Из дверей гардероба появился капельдинер. Она пришла рано, в партере не было никого, кроме нее.

Она сидела одна - маленькая фигурка с золотистой головой, затерявшаяся в море пустых кресел. Ее дешевый наряд был частично скрыт наброшенной на плечи накидкой. У нее за спиной все чаще хлопали кресла и слышался шум - театр постепенно заполнялся зрителями. Девушка не сводила глаз с закрытой двери под сценой. Она была прямо перед нею. В щель было видно мелькание теней, слышались голоса. Музыканты готовились к выступлению.

Наконец дверь открылась, и музыканты направились в оркестровую яму. Чтобы пройти через низкую дверь, приходилось наклонять голову. Она никогда не видела человека, которого ждала, и могла его узнать, только когда он займет свое место. Музыканты рассаживались один за другим, были видны только их головы.

Она делала вид, что внимательно изучает программу, лежащую на коленях, но из-под опущенных ресниц бросала взгляды на оркестр. Может быть, этот, что входит сейчас? Нет, он сел на другое место. А следующий? Выглядит настоящим мошенником. Она с облегчением вздохнула, когда он занял место в стороне от нее. Наверное, кларнетист. Значит, этот… Но нет, он свернул в другую сторону. Виолончель.

Больше никто не появлялся. Она начала беспокоиться. Последний из вошедших даже закрыл за собой дверь. Музыканты, рассевшись, начали настройку инструментов. Даже дирижер стоял на своем месте. Стул прямо перед ней, на котором должен был сидеть ударник, был пуст.

Что, если его уволили? Нет, не может быть, им пришлось бы найти замену. Может быть, он заболел? Если он будет болеть несколько недель, она не сможет ждать, время уходит, как вода, осталось всего несколько дней.

Она слышала шепот в оркестровой яме, в котором звучало презрение. Говорили о нем. Она сидела так близко, что слышала почти все сказанное под аккомпанемент настраиваемых инструментов.

- Где это видано? За весь сезон он только раз пришел вовремя. Даже штрафы не помогают.

Саксофонист предположил:

- Может быть, он подцепил какую-нибудь блондинку и забыл, что сегодня спектакль?

Музыкант, сидящий за ним, возразил:

- Но хороших ударников мало.

Она смотрела в программу, но буквы расплывались у нее перед глазами. Ее мучили опасения. По иронии судьбы единственный, кто ей мог помочь, не явился. Она подумала: «Точно так же не повезло в тот вечер Скотту».

Перед увертюрой установилась тишина. Все музыканты уселись, над пюпитрами зажглись лампочки.

Когда она совсем потеряла надежду, дверь открылась и какая-то фигура ловко пробралась между рядами музыкантов к пустому месту перед ней. Опоздавший шел, пригнув голову, чтобы по возможности избежать внимания дирижера. Ей с первого взгляда показалось, что он напоминает грызуна, и это впечатление уже не оставляло ее.

Дирижер уничтожающе посмотрел на него. Но на ударника это не произвело впечатления. Девушка слышала, как он, еле переводя дыхание, говорит соседу:

- Послушай, я такую девочку подцепил! Завтра свидание.

- Знаю я твои свидания, не придет она. - Ответ прозвучал иронически.

Он еще не обратил внимания на девушку, занятый установкой пюпитра и подготовкой инструментов. Она слегка приподняла юбку.

Он закончил приготовления.

- Ну, что сегодня в зале? - спросил он и впервые после прихода оглянулся, чтобы посмотреть за перила, отделяющие оркестр от зрительного зала.

Она была в полной готовности и смотрела на него во все глаза. Он ее заметил. Она услышала, как сосед ударника тихо сказал:

- Я тоже обратил на нее внимание.

Она чувствовала, как он на нее смотрит, чувствовала на себе его взгляды, но пока выжидала - не следует торопиться. Ей пришло в голову: «Удивительно, что у меня это получилось, хотя я делаю это впервые…» Она сосредоточенно читала программу, словно искала в ней скрытый смысл: «Викторина …….. ………… Диксон Лео».

Она сосчитала точки в ряду. Их было двадцать девять между именем действующего лица и актрисы. Ну, теперь можно. Он уже зацепился за крючок. Она медленно подняла ресницы.

Ее глаза встретились с его взглядом. Она не отвела глаз. Он ждал, но она продолжала смотреть ему в глаза, как бы говоря: «Я тебе нравлюсь? Можешь сделать первый шаг. Я не против».

Видно было, что он колеблется, - он не привык к таким быстрым победам. Он смотрел на нее во все глаза, даже неуверенно улыбнулся, как будто сомневаясь, что на улыбку ответят.

Но девушка тоже слабо улыбнулась ему, поощряя, и его улыбка стала смелее, как и ее ответная.

Итак, начальную фазу она преодолела. И именно в этот момент раздался звонок, дирижер постучал палочкой, поднял руку и на секунду замер. Потом взмахнул палочкой, и увертюра началась. Их немой диалог был прерван.

Она утешала себя тем, что все прошло очень легко. Пока все в порядке. У оркестра бывают перерывы, чтобы музыканты могли отдохнуть.

Занавес поднялся. Девушка видела движущиеся фигуры, мельканье света, но не следила за тем, что происходит на сцене. Она пришла сюда не ради спектакля. Она шла к своей цели, а целью было познакомиться с музыкантом.

Повернувшись к ней, он сказал несколько слов, когда во время передышки музыканты стали выходить. Он сидел в конце ряда и поэтому выходил последним, он мог обратиться к ней за спинами коллег. Зрители, сидящие рядом с девушкой, уже вышли, и он видел, что она осталась одна.

- Как вам нравится представление?

- Прекрасно! - проворковала она.

- А что вы делаете после спектакля?

Кокетливо сложив губки, она вздохнула:

- Пока не знаю. Если меня пригласят…

- Считайте, что мы договорились.

Когда он ушел, девушка одернула юбку. У нее было чувство, что ей необходим горячий душ, чтобы прийти в себя. Ее лицо снова приняло нормальное выражение, и даже толстый слой косметики не мог скрыть перемены. Она сидела одна в конце пустого ряда кресел, погрузившись в свои мысли: «Может быть, уже сегодня, милый, может быть, сегодня вечером…»

Когда занавес опустился в последний раз и в зале зажегся свет, она немного задержалась, сделав вид, что что-то уронила, в то время как поток людей постепенно таял.

Оркестр доиграл марш, сопровождавший уход публики. Ударник в последний раз ударил в большой барабан и выключил лампу над нотами. На сегодня работа окончена, он снова мог распоряжаться своим временем.

Он с хозяйским видом повернулся к девушке:

- Подождите меня у служебного входа, дорогуша. Я через пять минут буду.

Даже ожидание перед театром почему-то казалось ей отвратительным. Прохаживаясь у входа, она чувствовала себя грязной. И ей было немного страшно. Музыканты, выходившие перед ним, - он мог бы избавить ее хоть от этой неловкости и выйти пораньше - осматривали ее, еще больше усиливая ее тревогу.

Потом он неожиданно появился и по-хозяйски взял ее под руку.

- Как себя чувствует моя новая приятельница?

- Прекрасно. А мой приятель?

- Мы пойдем к моим приятелям, - заявил он. Она поняла его намерения. Он хотел показать ее приятелям - как новый цветок в лацкане пиджака.

Была полночь.

В два часа ночи она сказала себе, что ударник уже достаточно накачался и пора начать его обрабатывать. Они перешли уже во второе заведение, такое же низкопробное, как первое. Его приятели были там же, но они к ним не присоединились. В таких делах, вероятно, существовал особый этикет. Как только компания поднималась, поднимался и он, но в новом заведении они снова садились отдельно. Ударник время от времени подходил к остальным, потом возвращался к девушке, но никто из компании не подсаживался к ним. Вероятно, она была его собственностью и остальные должны были держаться в стороне.

Она ждала удобного момента, чтобы начать. Ей было ясно, что нельзя терять времени: ночь не будет длиться вечно, а при одной мысли, что придется провести еще одну такую же, ей делалось плохо.

Случай, которого она ждала, наконец представился, когда он сделал ей очередной банальный комплимент. Он засыпал ее ими с начала знакомства - как кочегар, который должен вовремя подбросить уголь в топку.

- Ты говоришь, что я самая красивая девушка, которая когда-либо сидела на этом месте. Ты, наверное, всегда рассматриваешь женщин, сидящих прямо перед тобой.

Расскажи о них.

- После того как я увидел тебя, их и вспоминать не хочется.

- Я не буду ревновать. Скажи, кого бы ты выбрал из всех женщин, которые сидели на этом месте, кого бы ты пригласил?

- Тебя, без всяких сомнений.

- Я знала, что ты это скажешь. А кто был бы на втором месте? После меня? Я хочу проверить, хорошая ли у тебя память. Могу поспорить, что ты на следующий день не помнишь лица вчерашней зрительницы.

- Ошибаешься. Например, один раз я повернулся и увидел даму…

Девушка вся превратилась в слух.

- Это было еще в «Казино». Что-то меня в ней привлекло, даже не знаю что…

Мимо них промелькнуло несколько теней. Последняя остановилась у их столика.

- Собираемся в подвале. Идешь?

Все направились к лестнице, ведущей в подвальное помещение.

- Не ходи, останься со мной, - просила она, взяв его за руку и не отпуская.

Ударник уже встал.

- Идем, это нельзя пропустить, детка.

- Тебе недостаточно было весь вечер играть в театре?

- Но там я играю ради денег, а здесь для себя. Ты такое услышишь!

Ей стало ясно, что он оставит ее одну, если она не пойдет. Музыка влекла его сейчас больше, чем она. Ей пришлось встать и без всякого желания спуститься по лестнице в подвал под рестораном. В центре большого зала свешивалась с потолка голая лампочка, в пустых бутылках стояли свечи. Ободранный деревянный стол был уставлен бутылками джина, на каждого приходилось почти по целой бутылке. Один парень расстелил на столе кусок серой оберточной бумаги и высыпал на него кучу сигарет; каждый мог брать, сколько хотел. Это был не тот сорт, который курили наверху; они были набиты чем-то черным, и она услышала слово «марихуана».

Как только Мельбурн и девушка вошли, кто-то запер дверь на засов, чтобы им никто не мешал. Она оказалась там единственной женщиной.

Они сидели на пустых ящиках, коробках и бочках. Сначала жалобно заплакал кларнет, потом началось что-то невероятное.

Два следующих часа напоминали чистилище Данте. Она говорила себе, что никто не поверит, что она пережила такое. Дело было не в музыке - она была прекрасна. Дело было в их фантасмагорических тенях, раскачивающихся на темных стенах и потолке. Дело было в их демонических лицах, неожиданно выплывавших из темноты и снова исчезавших. Дело было в джине и марихуане.

Музыкантов охватило неистовство, от которого она пыталась скрыться в самом дальнем уголке. Время от времени кто-нибудь из них начинал ее преследовать, тесня так, что она прижималась к стене. Они выбирали ее потому, что она была женщиной, трубили ей прямо в лицо, оглушали и пугали до смерти.

- Эй! Лезь на бочку и танцуй!

- Я не могу, я не умею!

- Лезь! Здесь все свои!

«Скотт!» - звала она про себя, убегая от неистового саксофониста. Наконец, избавившись от него, она, запрокинув голову, облегчила душу криком:

- Скотти, я больше не могу!

Ей удалось пробиться к ударным инструментам. Она схватила барабанщика за руку, похожую на кувалду, и тянула, пока он не обратил на нее внимания.

- Клайв, уведи меня отсюда. Я больше не могу! Я тебе говорю, с меня достаточно. Если я еще хоть минуту здесь останусь, то упаду в обморок.

Он был одурманен марихуаной. Она увидела это по его глазам, когда он спросил:

- А куда мы пойдем? Ко мне?

Она не могла отказаться, иначе его было не вытащить отсюда.

Он встал и повел ее к дверям. Походка его была нетвердой. Он открыл дверь, и девушка выскочила из подвала; за ней вышел музыкант. Никто не обратил внимания на их уход. Дверь закрылась, и неожиданно воцарилась тишина.

Ресторан был уже пуст и темен. Только где-то у выхода светила одна лампа.

Когда она оказалась на улице, свежий воздух показался ей прекрасным после разгоряченного неистовством подвала. Ей пришло в голову, что она никогда не вдыхала такого чистого и свежего воздуха. Она прислонилась к стене дома и дышала полной грудью. Ударник несколько отстал, видимо, закрывая дверь.

Было не меньше четырех часов утра, темный город вокруг спал. Она чуть не поддалась искушению броситься вперед по улице, спастись бегством и покончить со всем этим. Она знала, что смогла бы от него убежать. Он был в таком состоянии, что не мог ее преследовать.

Но она вспомнила лицо на фотографии в своей комнате и осталась на месте, поняв, что это будет первое, что попадется ей на глаза, когда она вернется. В это время подошел ударник, и возможности сбежать уже не было.

Они взяли такси. Он жил в старом доме, таких домов в этом районе было несколько, их перестроили в доходные. На каждом этаже было по квартире. Они поднялись на третий этаж, он открыл дверь и зажег свет. Квартира производила мрачное впечатление: темный от времени пол, высокие потолки, оконные проемы, напоминающие стоящие гробы. Было не очень приятно оказаться в таком месте в четыре часа утра. Тем более в таком обществе.

Девушку передернуло от отвращения; остановившись у двери, она старалась не смотреть на его сложные манипуляции с дверью. Она старалась сохранить ясную голову, мысли о том, куда она попала, могли только вывести ее из равновесия.

Он закончил возиться с замком, теперь они были заперты в квартире.

- Свет нам не понадобится, - заявил он.

- Пусть горит, - возразила она.

- Надеюсь, ты не намерена стоять так целую вечность.

- Нет, - рассеянно ответила она, - я не намерена так стоять…

Она смотрела вокруг в поисках чего-нибудь, что могло стать отправной точкой. Например, что-нибудь оранжевое.

- Что ты ищешь, скажи, пожалуйста? - рассерженно спросил он. - Комната как комната.

Что, ты не видела ничего подобного?

Наконец ей удалось обнаружить то, что требовалось: абажур из дешевого искусственного шелка в дальнем конце комнаты. Лампа бросала на стену слабый отсвет, подобный ореолу. Подойдя, она положила руку на абажур и сказала:

- Мне нравится этот свет.

Он не обратил на это внимания.

Держа руку на абажуре, она продолжала:

- Ты меня совсем не слушаешь. Я сказала, что это мой любимый цвет.

Он тупо посмотрел на нее:

- Ну и что?

- Я хочу шляпу такого цвета.

- Куплю тебе завтра или послезавтра.

- Посмотри, какая она должна быть. - Подняв лампу, она повернулась к нему так, что абажур казался шляпой, надетой на ее голову. - Посмотри хорошенько. Ты когда-нибудь видел женщину в такой шляпе? Я тебе никого не напоминаю?

Он серьезно смотрел на нее, мигая, как сова.

- Посмотри еще раз, - просила она. - Вот с этой стороны. Если ты постараешься, то вспомнишь. Ты не видел женщину в шляпе такого цвета? Она сидела на том же месте, что и я.

Он ответил непонятной фразой:

- Ага, так это и есть те пять кусков, которые я получил. - Потом, прикрыв глаза, пробормотал: - Но я должен был молчать. Я рассказал тебе об этом? - доверчиво спросил он.

- Конечно, рассказал, - ответила она.

Поскольку он уже раз рассказывал, можно было повторить. Его память была нарушена действием наркотика. Нужно было действовать, она не могла упустить случая. Она бросилась к нему:

- Расскажи еще раз. Мне так нравится тебя слушать! Ты можешь мне доверять. Я ведь твоя подружка. Ничего не случится.

Он снова заморгал.

- О чем ты говоришь? У меня все вылетело из головы.

Его память напоминала ленту транспортера, которая каждую минуту соскакивает с валов и выходит из строя.

- Оранжевая шляпа. Послушай, пять кусков - это пять сотен? Она сидела там же, где я?

- Да, помню, - послушно согласился он. - Я только посмотрел на нее. - Он безумно захохотал. - Пять сотен за то, что я посмотрел на нее, посмотрел и забыл.

Она почти повисла у него на шее и смотрела ему прямо в глаза, словно пыталась приблизиться к его мыслям.

- Расскажи мне, Клайв. Расскажи подробнее, мне так нравится тебя слушать.

Его взгляд снова заволокло туманом.

- Я опять забыл…

Ей пришлось начать снова:

- Тебе дали пятьсот долларов, чтобы ты сказал, что не видел даму в оранжевой шляпе. Это она дала тебе пятьсот долларов? Кто их тебе дал?

- Их дала рука, к тому же в темноте. Какая-то рука, голос и платок. Да, чуть не забыл, еще был пистолет.

Она гладила пальцами его затылок:

- Хорошо, чья это была рука?

- Я не знаю. Тогда не знал и до сих пор не знаю. Иногда мне кажется, что этого вообще не было, просто привиделось после сигарет. А иногда я уверен, что это было.

- Все равно расскажи.

- Я вернулся домой ночью после спектакля, свет в вестибюле не горел. Может быть, перегорела лампочка. Я в темноте пробирался по лестнице, и меня схватила чья-то рука, сильная и холодная. Она меня крепко держала. Я прижался к стене и спросил: «Кто здесь? Что вам надо?» Когда глаза немного привыкли к темноте, я увидел какое-то белое пятно. Кажется, платок. Из-за этого голос был неясный, но я его хорошо понял. Сначала он назвал мое имя, сказал, где я работаю, и мне стало ясно, что он обо мне все знает. Потом он спросил, помню ли я даму в оранжевой шляпе.

Я сказал, что уже забыл о ней, но теперь вспомнил. И здесь он меня спросил таким спокойным голосом: «А что, если я вас застрелю?» Я ничего не мог ответить, у меня пропал голос. Он взял мою руку и положил на что-то холодное. Это был пистолет. Я хотел вырваться, но он не пускал, а потом сказал: «Я вас застрелю из этого пистолета, если вы хоть словом проболтаетесь о ней». А потом он спросил: «Что вы предпочитаете: пулю или пять сотен?» Я услышал, как шуршат деньги, потом он вложил их мне в руку: «Вот вам пять сотен. У вас есть спички? Можете зажечь и убедиться, что я вас не обманываю». Я зажег спичку, и действительно - у меня в руке было пятьсот долларов. Я хотел рассмотреть, как он выглядит, но увидел только платок, которым он закрывал лицо, а потом он задул спичку.

«Значит, никакой дамы вы не видели, - напомнил он мне. - Не было никакой дамы. Кто бы вас ни спрашивал, ответ должен быть один: вы никого не видели, иначе вам придется распрощаться с жизнью. Так что вы скажете, если вас о ней спросят?» Я ответил: «Я не видел дамы, никакой дамы не было». Я дрожал как осиновый лист. Он приказал: «Идите к себе». Через платок голос звучал глухо, как из могилы.

Я бросился наверх, чуть не упал. Потом я закрылся в квартире и боялся даже подойти к окну. Перед этим я курил марихуану, сама знаешь, что творится после этого в голове. - У него начался приступ смеха, от которого мурашки бегали по спине. Смех прекратился так же внезапно, как и начался. - На другой день я поставил эти пятьсот долларов на лошадок и проиграл все до цента, - добавил он с горечью и рванулся, как будто его кто-то преследовал. - Опять начинается, все из-за тебя - ты заставила меня говорить об этом. Я снова весь дрожу. Со мной это было уже несколько раз с тех пор. Дай мне сигарету, мне нужно встряхнуться.

- У меня нет с собой марихуаны.

- Посмотри в сумке. Ведь гам столько лежало, неужели ты ничего не взяла? - Он был уверен, что она курила вместе со всеми.

Сумка лежала на столе, и, прежде чем она успела ему помешать, он высыпал на стол все содержимое.

- Оставь это, не трогай! - в ужасе прокричала она.

Она не смогла вырвать у него из рук бумагу, и он все прочитал. Это была записка Бёджеса. Какое-то время он удивленно смотрел на нее, не понимая значения слов.

- Но ведь это мое имя, и где я работаю…

- Нет, нет!

Он оттолкнул ее.

- Звонить в полицию, а потом…

Она видела, как его лицо покрывает тень. Недоверие уже ясно отражалось во взгляде. В нем проснулся иррациональный страх, страх, вызванный наркотическими видениями, который может убить того, кто этот страх вызвал. Зрачки его расширились.

- Тебя подослали, это была не случайная встреча. Кто-то охотится за мной, не знаю кто. Он меня застрелит, он говорил, что застрелит! Если бы я хоть знал… Ты меня заставила!

Она не знала, как вести себя с наркоманом, одурманенным марихуаной. Она не могла знать, насколько этот наркотик может усилить такие эмоции, как подозрительность и страх, и привести к их взрыву. Она поняла, что перед ней человек, который не способен действовать сознательно, это было ясно. Непостижимый ход его мыслей принял опасное направление, и она не знала, как его остановить или, по крайней мере, повернуть в другое русло. Она не могла понять его, потому что была психически здорова, в то время как он был нездоров, по крайней мере временно.

Какое-то время он стоял, опустив голову, и исподлобья наблюдал за ней.

- Я сказал тебе что-то, что не должен был говорить никому. Но я не помню что. - Он в задумчивости положил руку на лоб.

- Ну что ты, ты мне ничего не говорил, - пыталась успокоить его она.

Она поняла, что нужно спасаться бегством, но внутренний голос подсказывал ей, что это намерение нельзя проявлять, потому что он преградит ей путь. Она стала медленно, шаг за шагом отступать. Руки у нее были за спиной, чтобы нащупать замок и открыть раньше, чем он сообразит, в чем дело. Она пыталась отвлечь его внимание, пристально глядя ему в глаза, так, чтобы он не мог отвести взгляд. Она чувствовала, что все ее тело цепенеет, словно под взглядом змеи, и боялась сделать резкое движение, поскольку змея всегда проворнее…

- Точно, я проговорился. А теперь ты уйдешь и все выболтаешь. Кому-то, кто хочет меня убить. Он придет и застрелит меня. Он сам так сказал.

- Честное слово, ты ничего мне не сказал, это тебе только показалось.

Но его поведение становилось все опаснее. Вероятно, он понял, что она исчезает из его поля зрения. Она прислонилась к стене и стала искать руками замок, но пальцы нащупали только гладкую поверхность. Краем глаза она увидела дверь - в нескольких шагах влево. Незаметно двигаться в сторону было намного сложнее, чем отступать назад. Она медленно переставляла ноги.

- Разве ты не помнишь? Я просто гладила тебя по голове. Ничего не произошло. Нет, не надо! Не делай этого! - Она пыталась остановить его.

Если бы у нее была хоть одна сигарета для него… Отступая, она наткнулась на какой-то столик и опрокинула его. Этот звук, выдавший ее движение, стал последней каплей, разбившей гладкую поверхность, сигналом, которого ждал его больной мозг. Тормоза отказали. Он бросился на нее, как ожившая восковая фигура.

Слабо вскрикнув, она неловко шагнула к двери. Ключ был в замке. Но он не дал ей открыть дверь. Она бросилась к окну. Жалюзи было опущено, это лишило ее возможности высунуться и позвать на помощь. По обеим сторонам окна висели пыльные шторы. Она схватила одну из них и бросила ему в лицо; он остановился, чтобы выпутаться из складок. В углу стоял диван. Она забежала за диван; он подскочил с другой стороны. Она оказалась в ловушке. Несколько раз они пробежали из конца в конец, каждый со своей стороны, как в любительском спектакле, - игра девушки и зверя в кошки-мышки. Сцена, над которой она смеялась бы совсем недавно и над которой уже не будет смеяться до самой смерти, а она придет через две-три минуты.

- Не трогай меня! Не трогай! - Она с трудом переводила дыхание. - Ты знаешь, что тебе будет, если ты меня тронешь!

Но она говорила не с человеком, а с наркотиком. Он встал коленом на диван и схватил ее. В тесном пространстве между стеной и диваном ей было некуда деться.

Он схватил ее за воротник, но она быстро повернулась, вырвалась и выбежала из-за дивана, а ударник, потеряв равновесие, упал поперек него. Она снова побежала вдоль стены к двери. В этой стене была еще одна дверь, которая вела в туалет или ванную, но она пролетела мимо нее, боясь снова оказаться в ловушке. К тому же входная дверь, единственный путь к спасению, находилась совсем рядом. Она схватила стул и бросила его на пол в надежде, что преследователь споткнется. Но он увидел препятствие и обогнул его. Она выиграла не больше секунды.

Силы ее были на исходе. Неожиданно он, срезав угол, обогнал ее и загородил дорогу. Она не сумела вовремя остановиться и чуть не влетела прямо в его объятия. Она снова оказалась в ловушке, прижатая к стене. Размахивая руками, он пытался схватить ее. Она не могла двинуться ни влево, ни вправо, оставался только один путь - вниз. Наклонившись, она пролетела у него под рукой, задев его боком.

Она прокричала что-то. Это было имя человека, который меньше всего мог ей сейчас помочь.

- Скотти! Скотти!

Дверь была рядом, но она знала, что не успеет ее открыть. Силы ее иссякали…

Лампа с оранжевым абажуром, при помощи которой она пыталась оживить его память, стояла там, где она ее оставила. Лампа была легкая и не могла его остановить, но все же… Лампа упала далеко от цели, даже лампочка не разбилась на ковре. Он бросился к ней - обоим было ясно, что это последний бросок.

И тут случилось что-то непонятное. Вероятно, он споткнулся. В тот момент она ничего не поняла, но потом восстановила в памяти детали. Лампа с оранжевым абажуром вдруг взлетела вверх, рядом у стены блеснула ярко-голубая молния, и музыкант растянулся во весь рост между стеной и лампой.

Путь к бегству был открыт. Только вытянутые руки, бессильные в этот момент, лежали у нее на пути. Она пробежала рядом с растопыренными пальцами и оказалась вне досягаемости.

Мгновение может казаться целой вечностью или, напротив, пролетает слишком быстро. Он недолго лежал, бессильно растянувшись.

Это длилось только мгновение. Она пыталась повернуть ключ в замке, но пальцы ее не слушались. Музыкант полз к ней на животе, сокращая расстояние, которое их разделяло. Он не пытался встать, а собирался схватить ее за лодыжку и опрокинуть на пол.

Ключ наконец повернулся, и она дернула дверь. Рядом с ее каблуком что-то царапнуло по полу - звук был похож на стук ногтей. Она выбежала в открытую дверь.

Ее переполняли ужас и облегчение. Шатаясь, она почти на ощупь спускалась по плохо освещенной лестнице. Открыв входную дверь, она обнаружила, что на улице холодная ночь. Она была спасена: шатаясь, она пошла дальше от этого страшного места. Ее качало из стороны в сторону, как пьяную, и она была пьяна - от ужаса.

Она не знала, где находится. Впереди мелькнул свет, она побежала туда - быстрее, пока он ее не настиг. Вбежав в открытые двери, она оказалась среди витрин, заполненных колбасами и вазами с сала том. Это был работавший всю ночь магазин.

Внутри был только один человек, дремавший за прилавком. Он открыл глаза, увидел девушку и вскочил; наклонился к ней и испуганно спросил:

- Что случилось, мисс? Чем я могу помочь?

- Дайте мне десять центов, - сказала она, всхлипывая. - Дайте, пожалуйста, десять центов, мне нужно позвонить.

Она подошла к телефону и опустила монету. Из груди ее вырывались рыдания.

Старый добряк крикнул в дверь, расположенную за прилавком:

- Мама, иди сюда! Здесь одной девушке нужно помочь!

Она застала Бёджеса дома. Было уже около пяти часов утра. Потом она вспомнила, что не назвала своего имени, но он сразу понял, кто звонит.

- Мистер Бёджес, прошу вас, приезжайте! Случилось что-то ужаснее, мне одной не справиться…

Хозяин магазина тем временем советовался с женой, которая прибежала в халате, с бумажными бигудями на голове:

- Ты думаешь, кофе поможет?

- Я не знаю ничего лучше, аспирина у меня все равно нет.

Хозяйка усадила ее за стол, села напротив и успокаивающе гладила ей руки.

- Что случилось, бедняжка? Где твои родители? Девушка невольно улыбнулась. Помочь ей мог только детектив Бёджес.

Он пришел, когда она склонилась над большой чашкой кофе. Он пришел один, потому что не вел официального расследования по этому делу, это было его личное, частное дело.

Она с облегчением приветствовала его.

Он осмотрел ее сверху донизу и сказал:

- Бедняжка, ну и вид у вас. Было очень страшно?

- Теперь уже ничего, но видели бы вы меня десять минут назад. - Она махнула рукой на воспоминания и, наклонившись, посмотрела ему прямо в глаза:

- Мистер Бёджес, все подтвердилось. Он ее видел! Потом кто-то нашел его и дал ему денег, чтобы он молчал. Думаю, этого человека послала она. Но вы сумеете получить от него признание, правда?

- Идемте, - резко сказал он. - Если мне это не удастся, то не потому, что я не старался. Приступим к делу. Но сначала я вызову для вас такси…

- Нет, прошу вас, я хочу вернуться туда с вами. Мне уже лучше, все прошло.

Хозяин магазина с женой проводили их до дверей и смотрели, как они исчезают в редеющей темноте. По их лицам было видно, что Бёджес не вызывает у них доверия.

- Бедняжка, ну и братец у нее! - покачал головой хозяин. - Сначала отпустил ее одну ночью, а теперь отправился к тому парню, чтобы закатить скандал!

Бёджес бесшумно поднимался по лестнице впереди девушки, дав ей знак идти осторожно. У дверей он прислушался и прошептал:

- Кажется, он сбежал. Ничего не слышно.

Бёджес что-то вставил в замочную скважину и осторожно повернул. Дверь открылась, и он вошел. Она следовала за ним на расстоянии, сдерживая дыхание. На пороге она вздрогнула - не от шума, а от того, что неожиданно вспыхнул свет.

От дверей она увидела, как детектив исчез за дверью в противоположной стене. Она решилась войти, потому что комната была пуста. За дверью, в которую вошел Бёджес, тоже зажегся свет. Там была ванная. Старомодная ванна стояла на четырех ножках. Она увидела, что сбоку свешиваются чьи-то ноги, видны были и подошвы ботинок, потому что ноги были согнуты и приподняты. В такой квартире не могло быть мраморной ванны, но казалось, что эта ванна сделана из мрамора с красными прожилками. Красные прожилки…

Она думала, что сейчас ей станет плохо и она потеряет сознание. Когда она пыталась войти следом за Бёджесом, он остановил ее словами:

- Не ходите сюда, Кэрол! - Он прикрыл дверь. Он оставался внутри довольно долго. Она ждала. У нее слегка дрожали руки, но не от страха, а от эмоционального напряжения. Она поняла, что видела в ванне. Поняла, почему это произошло, - приступ страха, усиленный действием наркотика. Невидимая карающая рука стояла у него перед глазами; это было тем страшнее, что он не знал, откуда она появится.

Ей попался на глаза лежащий на столе лист бумаги, который все подтвердил, - три неразборчивых слова, законченных волнистой чертой по всему листу: «Пришли за мной…»

Наконец открылась дверь ванной, и Бёджес вышел. Ей показалось, что он побледнел. Детектив легонько подтолкнул ее к выходу.

- Вы видели это? - показала она на записку,

- Да, сразу, как пришел.

- Он мертв?

Вместо ответа он кивнул и провел рукой по горлу, от уха к уху.

- Идемте, - грубовато проворчал он, - это место не для вас.

Закрыв дверь, Бёджес повел ее вниз по лестнице. За углом он посадил ее в такси и сказал:

- Вас отвезут домой, а мне придется сообщить об этом и вернуться.

- Значит, он уже не сможет помочь? - спросила она, чуть не плача.

- Да, теперь уже не сможет, Кэрол.

- Недостаточно того, что я повторю его слова?

- Нет, это не прямое свидетельство. Вы слышали, что кто-то утверждал, что видел ее, и что ему заплатили за то, чтобы он дал ложные показания. Косвенные показания. Суд не примет их во внимание. - Он вынул из кармана что-то завернутое в платок и, развернув, стал рассматривать.

- Что это? - спросила она.

- Угадайте.

- Бритва?

- Правильно. Но если человек перерезал себе горло бритвой, я ее нашел на дне ванны, откуда тогда взялась вторая, на полке с туалетными принадлежностями? Нормальный человек пользуется только одной. - Он убрал бритву. - В полиции будут утверждать, что это самоубийство. Я не буду их разубеждать, по крайней мере пока. Поезжайте домой, Кэрол. Что бы это ни было, не вмешивайтесь в это. Сегодня ночью вас здесь не было. Предоставьте все мне.

Проезжая в такси по утренним улицам, она бессильно опустила голову. «Сегодня, милый, еще нет. К сожалению, нет. Но, может быть, завтра или послезавтра…» 

Это был роскошный отель, башня его презрительно возвышалась над толпой обычных зданий. Это была украшенная драгоценными камнями бархатная клетка для райских птиц, прилетающих с востока, из кинематографической колонии. Здесь искали пристанища и слегка потрепанные птички с пестрым оперением, которые могли пользоваться былой славой.

Он знал, что здесь прядется действовать дипломатично и тонко. Он не совершил тактической ошибки, заранее попросив принять его. Здесь не принимают с первой попытки, только по просьбе. Нужно было начать целую кампанию и использовать все знакомства.

Поэтому он нашел цветочный магазин, и вошел туда, открыв дверь из синего стекла, и начал выпытывать у продавца:

- Как вы думаете, какие цветы мисс Мендес любит больше всего? Я знаю, что через ваш магазин ее просто засыпают цветами.

- Трудно сказать, - уклончиво ответил продавец.

Ломбард отделил от пачки одну банкноту и повторил вопрос, словно в первый раз он был задан недостаточно громко. Вероятно, так и было.

- Обычно ей посылают орхидеи, гардении. Но известно, что в Южной Америке, откуда родом мисс Мендес, эти цветы не ценятся - они там растут, как трава. Если хотите моего совета… - Продавец говорил почти шепотом, будто сообщал Бог знает какую важную информацию. - Для своих апартаментов она всегда заказывает душистый горошек розового цвета.

- Дайте мне все, что у вас есть, - не раздумывая, сказал Ломбард. - И еще две визитные карточки.

Одну он использовал как черновик и написал текст по-английски, потом достал карманный словарик, перевел и написал вторую.

- Положите эту записку к цветам и сразу же отошлите ей в номер. Когда она их получит?

- Через пять минут. Ее номер в высотной части здания, там скоростной лифт.

Ломбард вернулся в холл и, опершись о стойку портье, стал следить за часами.

- Чем могу служить, сэр? - спросил портье.

- Минуточку. - Ломбард хотел появиться на сцене, когда певица придет в восторг от его знака внимания. - Теперь позвоните мисс Мендес и спросите, может ли ее посетить тот, кто только что послал ей цветы. Меня зовут Ломбард, но главное, упомяните цветы, - сказал он портье.

Позвонив, портье очень удивился.

- Вы можете подняться, - сказал он. Вероятно, был нарушен один из неписаных законов отеля: посетителя приняли с первой попытки. Такого здесь еще не случалось.

Ломбард поднялся. Когда он выходил из лифта, у открытых дверей его ждала молодая женщина. Судя по форменному платью из черной тафты, это была горничная.

- Вы мистер Ломбард?

- Да, собственной персоной.

Ему пришлось пройти настоящий пограничный контроль, прежде чем он получил разрешение войти.

- Вы пришли не за интервью?

- Нет.

- И не за автографом?

- Нет.

- Не за рекомендательным письмом?

- Нет.

- Не из-за счетов… - Она деликатно помолчала. - Неоплаченных счетов?

- Нет.

Этот пункт, вероятно, был решающим, поскольку допрос окончился.

- Подождите немного.

Двери закрылись и через некоторое время открылись вновь.

- Проходите, мистер Ломбард. Сеньорита попытается найти для вас время между просмотром корреспонденции и парикмахером. Присядьте.

Он оказался в комнате, во всех отношениях необычной, - не из-за размеров, не из-за космического вида из окон, не из-за дорогой обстановки. Комната была полна невообразимых шумов, он сразу понял, что это самая шумная пустая комната из всех, что он видел в своей жизни. До него доносились шипение и потрескивание, как будто за дверью что-то жарилось. Вероятно, так и было, потому что вместе со звуками в комнату проникали и ароматы специй. К этому примешивалось пение - громкий, но не очень приятный баритон. Из других дверей, которые были в два раза шире и постоянно открывались и закрывались, доносились звуки самбы, прерывающиеся треском радио, женский голос, со скоростью пулемета говорящий по-испански, телефонные звонки; телефон не молчал больше минуты. И наконец, над всей этой смесью разнородных звуков раздавался раздирающий нервы и слух крик животного, напоминающий царапанье ножом по стеклу. Этот звук, к счастью, раздавался с относительно большими интервалами.

Ломбард терпеливо ждал. Он попал в номер, половина пути к победе была пройдена. И неважно, сколько времени займет вторая половина.

Вбежала горничная, он подумал было, что она пришла за ним, и стал подниматься. Но по тому, как она спешила, понял, что у нее гораздо более важная цель. Она бросилась в помещение, из которого доносились ароматы и пение, и пронзительным голосом предупредила:

- Только масла немного, Энрико! Мадам говорит, что не хочет много масла!

Она повернулась и понеслась туда, откуда пришла; ей вслед неслись возмущенные крики, от которых сотрясались стены:

- Кто лучше знает, как надо готовить: я или она? Горничная, то и дело проносившаяся по комнате, держала в вытянутых руках какое-то одеяние из перьев марабу, из которого сыпался пух, так что воздух наполнился летающими пушинками, которые долго кружились, перед тем как упасть на пол.

В кухне, наконец, прекратилось шипенье и послышался глубокий удовлетворенный вздох. Маленький кругленький человечек с шоколадной кожей, в белой куртке и поварском колпаке с довольным видом появился в дверях, прошел через комнату, где ждал Ломбард, и направился к своей госпоже. Он нес на подносе что-то прикрытое прозрачной крышкой.

На минуту все звуки стихли. Но только на минуту. Потом они возобновились с такой силой, что то, что было раньше, показалось райской тишиной. К старым звукам добавились новые: визг сопрано, баритональное мычание, напоминающий гонг звук, вызванный ударом крышки о стену.

Маленький человечек вылетел из дверей, его лицо было уже не шоколадного цвета, по нему стекала смесь из яичных желтков и красного перца. Он разъяренно махал руками, как ветряная мельница.

- Все! Я уезжаю! Сажусь на первый же пароход! Я не останусь, пусть хоть на коленях просит!

Ломбард зажал уши, чтобы не оглохнуть. Барабанные перепонки все-таки очень нежный орган, и их сопротивляемость имеет свои границы.

Постепенно крики замолкли, воцарилась относительная тишина, тишина, которая здесь считалась нормальным состоянием. Зазвонил звонок, на этот раз не телефонный. Горничная ввела какого-то черноволосого субъекта с тонкими усиками и усадила рядом с Ломбардом.

Теперь они ждали вдвоем, но новый посетитель не был так терпелив, как Ломбард. Он тут же вскочил и забегал взад и вперед. Потом в поле его зрения попал один из букетов горошка, он остановился перед ним, вытащил цветок и стал нюхать. Здесь Ломбард оставил всякие намерения заключить с ним дипломатический союз, о котором уже начал помышлять.

- Скоро она меня примет? - спросил черноволосый у горничной, когда она снова пролетала через комнату. - У меня появилась блестящая идея, и я хочу ее осуществить раньше, чем она вылетит из головы. - Нюхая душистый горошек, он сел, но потом снова вскочил, и было видно, как он дрожит от нетерпения. - Моя идея уже ускользает, - предупредил он. - А если я забуду эту мысль, то придется вернуться к старому стилю!

С этой ужасной новостью горничная полетела к своей госпоже.

Посетитель достиг своего. Горничная вышла и дала ему знак войти. Ломбард со злостью поддел носком ботинка цветок, который бросил этот человек.

Горничная вернулась и, наклонившись к нему, попыталась успокоить:

- Она наверняка найдет для вас время между парикмахером и примеркой. Вы сами видите, как ей трудно все успеть.

- Да, вижу, - проворчал Ломбард, рассматривая носки своих ботинок.

Потом установилась относительная тишина. Горничная выбежала только два раза, телефон звонил реже. Пулеметные очереди на испанском долетали теперь до Ломбарда в малых порциях. Личный повар, который должен был отбыть первым же пароходом, вышел в пальто и теплом шарфе, еще более круглый, чем был, и с оскорбленным видом сказал горничной:

- Выясните, что она хочет на ужин. Я не могу ее спросить, я с ней не разговариваю.

Человек, обогнавший Ломбарда, вышел наконец и удалился, прихватив с собой цветок из букета, присланного Ломбардом. Тот протянул было руку к вазе, в которой они стояли, чтобы отдать сразу все, но вовремя подавил этот подсознательный импульс.

Из святая святых вышла горничная и объявила:

- Сеньорита ждет вас.

Ломбард с трудом поднялся на одеревеневшие ноги, поправил галстук, манжеты и прошел в соседнюю комнату.

Не успел он как следует рассмотреть особу, возлежащую в позе Клеопатры на диване, как к нему на плечо приземлилось что-то пушистое, издающее страшный скрежет. Это и был тот таинственный звук, который он слышал в соседней комнате. Он нервно дернулся. На плече у него с довольным видом расположилось существо, напоминающее змею в бархате.

Женщина на диване восторженно улыбалась, как мать, радующаяся тому, что вытворяет ее отпрыск.

- Не пугайтесь, сеньор. Это мой милый Биби. Хотя существо носило такое ласковое имя, это не могло полностью успокоить Ломбарда, пытавшегося, повернув голову, рассмотреть, что за зверь прижался к его шее. При этом он с трудом изобразил на лице улыбку, чтобы угодить хозяйке.

- Я верю Биби, - доверительно сказала она. - Он у меня выбирает, кого принимать. Когда Биби не нравится, он прыгать и я избавиться от гость. Когда Биби нравится, он садится на плечо и я оставить гостя. Вы нравиться. Биби, не садись на шею гостю. - Она сделала вид, что недовольна поведением любимца.

- Пусть сидит, мне это совсем не мешает, - попытался проявить терпимость Ломбард. Он понял, что было бы ошибкой принять слова хозяйки за чистую монету. Он ощущал запах маленькой обезьянки, хотя ее шерсть была пропитана одеколоном. Размахивая, как бичом, своим длинным хвостом, обезьянка переменила позу на плече у Ломбарда. Видимо, она была довольна. Ломбард чувствовал, как она старательно перебирает его волосы, как будто что-то ищет.

Певица млела от удовольствия. Если кто-то мог создать ей хорошее настроение, так это примат. Ломбард понял, что ему придется вытерпеть все попытки обезьяны к сближению.

- Садитесь, пожалуйста, - сердечно пригласила его певица.

Он, стараясь не двигать шеей, подошел к креслу и осторожно сел. Теперь у него появилась возможность рассмотреть ее. На плечах у нее была оранжевая накидка из перьев марабу, а под ней - бархатный костюм с брюками, широкими, как юбка в складку. На голове у нее было странное сооружение, напоминающее текущую лаву, - плод труда похитителя душистого горошка, который проник сюда перед Ломбардом. Горничная стояла за ней и овевала прическу пальмовым листом, вероятно, чтобы она скорее просохла.

- Я могу уделить вам несколько минут, пока сохнет лак, - любезно произнесла певица, украдкой взглянув на визитную карточку, которую он послал вместе с цветами. - Мне было очень приятно получать цветы с запиской на испанском языке, сеньор Ломбард. Вы пишете, что только вернулся из моей страны. Вы видели меня у нас дома? - К счастью, она не ждала ответа. В ее черных глазах появилось мечтательное выражение; закатив глаза, она вздохнула:

- Ах, Буэнос-Айрес, мой Буэнос-Айрес! Как я здесь скучаю! Набережные, залитые по вечерам светом…

Он правильно сделал, что перед визитом просмотрел несколько туристских проспектов.

- Пляж в Ла-Плате, море, - подсказал он, - скачки в Палермском парке…

- Ах, перестаньте, перестаньте, или я расплачусь. Это была не игра, во всяком случае не только игра, он это видел. Она, как все люди с театральным темпераментом, лишь драматизировала в сущности искренние чувства.

- Вы спрашиваете, почему я оттуда уехала, почему так далеко?

Семь тысяч долларов в неделю плюс десять процентов от каждого представления это, наверное, истинная причина, но свою догадку Ломбард оставил при себе.

Биби, выяснив, что ничего не найдет в его голове, сбежал вниз по его руке и спрыгнул на пол. Теперь ему было легче разговаривать, хотя голова его выглядела, как копна сена. Не желая вызывать недовольство хозяйки, он не стал приглаживать волосы.

Хозяйка пребывала в размягченном состоянии, на что он даже не рассчитывал. Он решил броситься вперед.

- Я пришел к вам, потому что вы известны не только талантом и красотой, но и умом.

- Вы правы, мне в жизни никто не посмел сказать, что я дура, - призналась славная личность без лишней скромности, рассматривая ногти.

Он подвинул кресло немного ближе к ней.

- Вы помните номер из прошлогоднего ревю, когда вы бросали зрительницам в зале цветы?

Ее глаза заблестели:

- Ах! «Чика-чика-бум»! Да, да! Вам понравилось? Это было прекрасно, правда?

- Отлично, - согласился он. - На одном спектакле был мой друг…

Он не смог продолжить. Горничная, перестав обмахивать ее прическу, вмешалась в разговор:

- Уильям ждет ваших распоряжений на сегодняшний вечер, сеньорита.

- Простите меня на минуту. - Она повернулась к двери.

Вошел высокий парень в форме шофера и встал по стойке смирно, ожидая распоряжений.

- До двенадцать вы свободны. На обед еду в ресторан, ждите в двенадцать у подъезда. - Она снова повернулась к Ломбарду.

- Я уже сказал, что мой друг был на вашем спектакле со знакомой. Именно из-за этого я и пришел к вам.

- Правда?

- Я пытаюсь найти для него эту девушку.

Она поняла его неправильно, ее глаза загорелись:

- Ах, любовь! Как это прекрасно!

- К сожалению, речь идет не о любви, а о смерти. - Как и в разговорах с другими, он боялся сообщить ей подробности, чтобы не испугать ее.

Но такой поворот событий понравился ей еще больше.

- Ах, тайна? Я обожаю тайны!

Вдруг она посмотрела наг часы в оправе, усыпанной бриллиантами, села и стала нетерпеливо щелкать пальцами.

Прибежала горничная. Ломбард подумал, что сейчас его выгонят.

- Вы понимаете, сколько уже времени? - с упреком сказала артистка. - Разве я не велела вам следить за временем? Вы очень плохо выполняете свои обязанности. Мы чуть не пропустили время. Врач сказал, что нужно принимать точно по часам. Принесите слабительное…

Ломбард не успел и глазом моргнуть, как оказался в центре тайфуна, который, вероятно, регулярно проносился по этим апартаментам: испанский пулеметными очередями, скрипучие вопли и горничная, преследующая обезьяну. Ломбард не успевал поворачивать голову, чтобы следить за происходящим.

Наконец Биби оказался в руках горничной, а таблетка - во рту у Биби.

Пациент в отчаянии повис на шее у своей хозяйки, так что казалось, будто у нее выросла борода. Наступила тишина, и Ломбард мог продолжить.

- Понимаю, что практически исключено, чтобы вы помнили какое-то лицо из тех, что видите каждый вечер. Понимаю, что у вас по шесть вечерних представлений в неделю плюс дневное и всегда много народу.

- Я в жизни не выступала перед пустым залом, - заметила она без ложной скромности. - Моих зрителей не может остановить даже пожар. Однажды в Буэнос-Айресе загорелся театр. Думаете, кто-нибудь поднялся?

Он подождал, пока она выскажется.

- Мой приятель сидел в первом ряду, сразу у прохода. - Он посмотрел в бумагу, которую достал из кармана.- Значит, он был слева от вас, когда вы стояли лицом к публике. Я могу освежить вашу память одной деталью, которая, может быть, поможет. Эта женщина во время вашего номера встала.

Ее глаза сверкнули:

- Говорите, встала? Когда выступала Мендес? Очень интересно, я не помню ничего подобного. - Она впилась ногтями в бархат своего костюма, как будто точила ногти. - Может быть, она спешила на поезд? Или ей не нравилось мое пение?

- Ну что вы! Вовсе нет, вы меня не поняли, - стал торопливо успокаивать ее он. - Неужели кому-то может не нравиться ваше пение? Я расскажу, как все было. Это случилось, когда вы пели песню «Чика-чика-бум». Вы забыли бросить ей сувенир на память, как остальным, и она встала, чтобы привлечь ваше внимание. Она стояла прямо перед вами…

Актриса закрыла глаза, как будто пытаясь восстановить в памяти этот случай.

- Ради вас я попытаюсь вспомнить. - Было видно, что она действительно старается. - Нет, не получается. Не сердитесь, я не могу вспомнить. Прошлогодний сезон мне кажется таким далеким, будто прошло двадцать лет. - Она сочувственно покачала головой.

Ломбард еще раз заглянул в листок со своими заметками.

- У меня записана еще одна деталь, но, боюсь, это мало поможет. У нее на голове была такая же шляпа, как у вас, так по крайней мере утверждает мой друг.

Она резко встала. Если до сих пор ему не удавалось полностью завладеть ее вниманием, то сейчас она смотрела на него во все глаза. Одним резким движением она погасила сигарету, которую держала в руке, и из ее горла вырвался крик, который был бы более уместен в джунглях:

- А-а-а! Помню! Знаю! - Миллион испанских слов, вырвавшихся из ее горла, не позволил ему понять, в чем дело. Вскоре она вернулась к английскому: - Эта особа, которая встала! Встала передо мной в моей шляпе и еще всем ее показывала! Даже все стали смотреть на нее. И вы спрашиваете, помню ли я ее? Думаете, я могу это забыть? Вы плохо знаете Мендес! - Она так фыркнула, что Биби отлетел от нее, как высохший лист.

Здесь не кстати вмешалась горничная:

- Вас уже давно ждет портниха, сеньорита.

- Пусть ждет дальше. Сейчас я слушаю то, что мне очень не нравится! - Она подвинулась ближе к Ломбарду. - Посмотрите, что со мной происходит, когда я это вспоминаю! Посмотрите, в каком я бешенстве, хотя прошло уже столько времени! Посмотрите, до чего это меня довело!

Казалось, она считает свое душевное состояние успехом, которым следует гордиться. Она встала и начала бегать по комнате, ее широкие брюки развевались, как паруса. Биби сжался в комочек в самом дальнем углу комнаты и сидел там, сжав лапками опущенную голову.

- А зачем она вам нужна, вам и вашему другу? - неожиданно спросила актриса. - Этого вы еще не сказали.

По вызывающему тону Мендес он понял, что не может ждать от нее помощи, если это будет как-то способствовать счастью пиратки, укравшей шляпу. Даже если она могла бы помочь. Он предусмотрительно заготовил версию, которая не противоречила бы ее настроению.

- Поверьте, сеньорита, мой друг попал в большую беду. Не буду вас утомлять подробностями, но только эта женщина может его спасти. Он должен доказать, что в тот вечер был с ней. Он встретился с ней в тот вечер; неизвестно, как ее зовут и где она живет, мы ничего о ней не знаем. Поэтому я пытаюсь перевернуть город вверх ногами…

Видно было, что она усиленно раздумывает. Через минуту она заявила:

- Я с удовольствием вам помогу. Скажу все, чтобы вы выяснили, кто она такая. Но я ее никогда не видела - ни раньше, ни после того случая, только в тот момент, когда она встала передо мной. Больше я о ней ничего не могу сказать. - Вид у нее был еще более разочарованный, чем у Ломбарда.

- А вы обратили внимание на ее спутника?

- Нет, я на него даже не взглянула. Он сидел в тени.

- Да, как всегда, не хватает одного звена в цепи, но на этот раз другого. Все остальные помнят его, но не могут вспомнить ее. Вы, наоборот, видели ее и не видели его. Значит, это снова ничего не доказывает. Только то, что однажды вечером какая-то женщина встала во время представления в «Казино». Это могла быть любая женщина, она могла быть одна или с кем-то другим. Этим ничего не доказать. Нужен свидетель, видевший их обоих, - Ломбард огорченно встал. - Опять мы там, где были в начале.

Но все равно спасибо, что вы пожертвовали своим драгоценным временем.

- Я попытаюсь вам помочь, не знаю как, но я буду думать, - заверила она, подавая руку.

Пожав ей руку, разочарованный Ломбард направился к выходу. Он снова проиграл; ему впервые удалось нащупать что-то вещественное, оставалось только протянуть руку, но в последний момент добыча ускользнула. Он опять был на том же месте, с которого начал.

Не осознавая, что делает, Ломбард спустился вниз, прошел через холл и вышел на улицу. Остановившись перед входом, он раздумывал, в каком направлении двинуться. Все пути казались ему бесперспективными, его покинула способность принимать даже такие простые решения.

Мимо проезжало такси, и Ломбард помахал рукой, чтобы оно остановилось. Но такси было занято и не остановилось. Ему пришлось ждать следующего, и это задержало его на три минуты, а иногда важна даже одна минута. Он не оставил Мендес адреса, по которому его можно было бы разыскать.

Он уже садился в такси, когда двери гостиницы распахнулись и выбежал посыльный.

- Сэр, это вы были сейчас у мисс Мендес? Она хочет, чтобы вы снова к ней поднялись.

Ломбард вбежал в холл и быстро поднялся на лифте. В номере на него опять набросился комок шерсти, но на этот раз он ничего не имел против. Мендес примеряла что-то напоминающее абажур.

Певица не очень стеснялась его:

- Надеюсь, вы женаты. А если нет, то когда-нибудь женитесь, так что это не имеет значения.

Ему были непонятны тонкости этикета, о котором она говорила. Взяв большой кусок ткани, она попыталась прикрыться.

- После того как вы ушли, я кое-что вспомнила об этой шляпе. Может быть, это вам поможет. После того, что она сделала, я была так разгневана, что разорвала бы ее собственными руками, если бы она мне попалась.

Ломбард уже наблюдал проявления ее южного темперамента и верил, что она на это способна.

- И на другой день это чувство меня не оставило.

Я пошла к модистке, которая предложила мне эту модель, и устроила ей хороший скандал. Я бросила шляпу ей в лицо и сказала: «Это единственный экземпляр, специально для моего выступления? Один? Второго такого не будет?» Я бросила ей прямо в лицо ее шляпу, и, когда уходила, она не могла сказать ни слова. Это может вам помочь? Ведь эта обманщица модистка должна знать, кому продала копию. Сходите к ней, и она вам скажет, кто эта женщина.

- Замечательно! Чудесно! Наконец что-то реальное! - с восторгом воскликнул Ломбард так громко, что Биби скрылся под диваном, спрятав даже хвост. - Как ее зовут? Мне нужно имя.

- Подождите, сейчас я вспомню. - Она приложила палец к виску. - У меня столько портних и модисток, что я всех не помню. - Она позвала горничную и приказала: - Найдите счет за шляпу, в которой я выступала в ревю в прошлом сезоне.

- Но мы не храним счета так долго, сеньорита.

- Не нужно мне повторять одно и то же несколько раз, - сделала замечание звезда. - Посмотрите счета за прошлый месяц, наверняка они его снова прислали.

Горничная вернулась после довольно продолжительного отсутствия, мучительного для Ломбарда.

- Я нашла, в этом месяце снова пришел. Здесь написано: «1 шляпа - 100 долларов», на счете название фирмы - «Кетти».

- Отлично! Вот он. - Певица подала счет Ломбарду. - Здесь есть все, что вам надо.

Ломбард переписал адрес и вернул ей счет. Она сделала несколько резких движений руками, и на пол посыпался снег из обрывков бумаги. Топнув ногой, она закричала:

- Какая наглость! Через год осмеливается посылать мне счет!

Подняв глаза, она увидела его спину. Она уже сказала все, что могла, он должен был искать следующее звено в цепи.

Она бросилась к двери, чтобы пожелать ему успеха, - не из альтруизма, а потому что хотела доставить неприятность не угодившей ей модистке. Недошитый кринолин помешал ей проводить гостя к выходу, она застряла в дверях, но вслед Ломбарду неслось мстительное:

- Надеюсь, она будет иметь с этого большие неприятности!

Женщина может простить другой женщине все, кроме такой же шляпы, как у нее!

Ломбард чувствовал себя не в своей тарелке, входя в этот дом. Но он был готов на все ради своей цели. Мастерская находилась в бывшем частном особняке, перестроенном в торговое заведение, дорогое и неприступное. Первый этаж занимал большой демонстрационный зал. Объявив о цели своего прихода, он забился там в самый дальний угол.

Он пришел во время демонстрации моделей, но откуда он мог знать, что они ежедневно бывают в это время. Ему было не по себе. Он был здесь единственным мужчиной активного возраста. Среди стаек клиенток восседал, как на троне, высохший семидесятилетний старик. Рядом с ним сидело прелестное молодое создание - вероятно, внучка привела дедушку, чтобы он помог ей выбрать туалеты. Ломбард неприязненно посмотрел на старика. Но он был единственным исключением, все остальные были женщины, включая посыльных. Медленно, одна за другой, выходили манекенщицы, поворачивались в центре зала и уходили грациозным танцевальным шагом. Поворот с пируэтом они делали прямо перед ним, у него даже возникло желание закричать: «Я пришел сюда не шляпу покупать!» Он чувствовал себя очень неуверенно.

Девушка, встретившая его у входа, наконец вернулась и спасла его.

- Мадам Кетти ждет вас у себя в кабинете на втором этаже, - прошептала она ему на ухо, повела его вверх по лестнице, постучала в дверь и вернулась вниз.

Его приветствовала могучая рыжая ирландка, сидевшая лицом к нему за большим письменным столом. Ничто в ее внешности не напоминало шикарный дамский салон, она выглядела скорее замызганной. Вероятно, когда-то она была Кетти Шоу из захолустья, но он не мог не признать, что ей многого удалось добиться.

Наверное, у нее была счастливая рука, когда речь шла о деньгах; вероятно, ее положение в настоящий момент было прочным, раз она могла позволить себе небрежность во внешности. Его первое впечатление было положительным, у него немного отлегло от сердца.

Она рассматривала эскизы шляп, откладывая одни направо, другие налево.

- Чем могу служить, дорогой? - без церемоний спросила она Ломбарда, не прерывая своего занятия.

Ломбард утратил все свои дипломатические способности. Он еще не успел опомниться от встречи с Мендес.

- Я от одной вашей бывшей клиентки, певицы Мендес.

Она подняла на него глаза и язвительно сказала:

- Надеюсь, вы умылись после этого визита.

- Вы делали ей шляпу для ревю, помните? За сто долларов. Мне нужно знать, кто сделал копию.

Сначала она убрала эскизы в безопасное место - часть в ящик, часть в корзину для мусора. Вероятно, ее темперамент мог включаться и выключаться, когда она хотела. Такой тип был для него предпочтительней, чем Мендес. Она была более прямолинейная. Ее кулак стукнул по столу, как ручная граната.

- Лучше не напоминайте мне об этом! Я уже достаточно пережила с этой шляпой. Я говорила ей, что существует только один экземпляр, и повторяю это вам. Если я говорю, что делаю единственный экземпляр, значит, так оно и есть! А если кто-то его повторил, то не в моей мастерской, я об этом ничего не знаю и не несу за это ответственности!

- Кто-то сделал второй экземпляр, - настаивал он. - Его видели на голове у женщины, которая стояла перед певицей в свете прожекторов в зрительном зале.

Она наклонилась над столом:

- Чего она от меня добивается? Хочет, чтобы я подала на нее в суд за клевету? Если она не прекратит, я это сделаю! Она лгунья! Можете убираться и передать ей это!

Вместо этого Ломбард бросил свою шляпу в кресло, чтобы дать ей понять, что не уйдет, пока не вытянет из нее все, ради чего пришел.

- Дело не в ней, не будем говорить о ней. Я пришел лично к вам. У меня есть на то причины. Вторая шляпа существовала, она была на голове женщины, с которой был в театре мой друг. Так что не пытайтесь меня разубедить. Мне нужно знать, кто эта женщина. Посмотрите в книгу заказов и скажите, как ее зовут.

- Ее нет ни в какой книге и быть не может, потому что в наших книгах нет такого заказа. Чего вы хотите добиться, повторяя эту бессмыслицу?

- Я прошу вас, как о милости! Жизнь моего друга висит на волоске! Мне нет дела до вашей морали в торговых делах. Как вы не можете понять! Мой друг будет казнен через девять дней! Его может спасти только эта женщина, у которой была ваша шляпа. Вы должны сказать ее имя. Меня не интересует шляпа, мне нужна женщина?

Она, видимо, успокоилась, ее голос понизился до нормального тона.

- А кто этот ваш друг? - спросила она.

- Скотт Хендерсон, которого приговорили к смертной казни за убийство жены.

Кивнув, она сказала:

- Помню, я читала об этом в газете.

- Он не виновен, вы должны его спасти. Мендес купила у вас шляпу, которая должна была быть исполнена в одном экземпляре. Тем не менее, точная копия была на голове у одной дамы. Ее сопровождал мой друг, они провели вместе весь вечер, но он не спросил ни ее имени, ни адреса. Я должен ее найти любой ценой. Она может подтвердить, что мой друг не был дома в то время, когда была убита его жена. Понимаете?

Она редко проявляла слабость, но сейчас был именно такой момент. На всякий случай она спросила:

- Вы уверены, что эта негодяйка не устроит мне ловушку? Я не подала на нее в суд за неоплаченный счет и дебош, который она здесь учинила, чтобы она сама на меня не жаловалась. Это повредило бы репутации моего предприятия.

- Я не адвокат, не бойтесь, - заверил он. - Я инженер. Можете сами убедиться. - Он достал из кармана документы, удостоверяющие его личность, и подал хозяйке мастерской.

- Хорошо, я вам кое-что скажу, - сказала она с облегчением.

- Можете говорить совершенно открыто. Меня интересует только дело Хендерсона. Я делаю все, чтобы вытянуть его из беды. Ваш конфликт с певицей меня ничуть не интересует. Я заговорил об этом только потому, что случайно столкнулся при расследовании с этим фактом.

Она проверила, закрыта ли дверь, и сказала:

- Ну ладно. Я выяснила одно обстоятельство, в котором ни в коем случае не призналась бы Мендес. Кто-то украл у нас эту модель. Следы вели к нам. Это сделал кто-то из работающих здесь. Я говорю об этом вам, но не желаю, чтобы это стало известно еще кому-нибудь. Если начнется расследование, я от всего откажусь. Модельер, который сделал эскиз, вне подозрений. Он работает здесь с самого начала и имеет долю в предприятии. Ему нет смысла продавать на сторону свои модели, это была бы конкуренция с самим собой. В тот день, когда Мендес устроила скандал, мы вместе все проверили и обнаружили, что из альбома исчез именно этот эскиз. Я подумала на шляпницу, которая шила ее. Она все отрицала, и нам не удалось ничего доказать. Наверное, она сшила копию дома после работы, а вернуть эскиз не успела. На всякий случай, чтобы такое больше не повторилось, мы ее уволили. Теперь вам должно быть ясно, что в наших книгах нет имени второй клиентки, которая заказала эту модель. Я ничего не могу для вас сделать, но могу дать вам совет. Найдите швею, которая у нас работала. Не могу гарантировать, что она что-нибудь знает, но мы были так уверены в этом, что уволили ее. Остальное ваша забота.

Добыча опять ускользнула от него, когда казалось, что он уже у цели.

- Мне больше ничего не остается, - нахмурился он.

Она включила селектор на столе и сказала:

- Выясните, пожалуйста, имя швеи, уволенной после скандала с Мендес, и ее адрес.

Пока они ждали, она сказала почти нежно:

- Кажется, вы принимаете очень близко к сердцу беду друга.

Он не ответил. На подобные замечания не отвечают.

Она открыла ящик стола и достала оттуда квадратную бутылку ирландского виски.

- Черт побери эту водичку, которую подают внизу! Вам нужно сделать глоток чего-нибудь приличного, вас ждет нелегкая работа. Я научилась от своего старика, царство ему небесное…

Зажглась лампочка, и женский голос сообщил:

- Это Медж Пейтон. Четырнадцатая улица, четыреста девяносто восемь.

- Прекрасно, но какая Четырнадцатая?

- Точнее, к сожалению, сказать не могу.

- Ну неважно. Все равно их только две: восточная и западная.

Он записал адрес, встал, взял шляпу с кресла - все это с чувством, что его ждет новая сложная работа.

Хозяйка салона задумчиво сказала:

- Может быть, вам пригодится мой совет. Просто так она вам ничего не скажет. Она такая маленькая, тихонькая, как мышка. Скромница, одета всегда в юбку с блузкой. Такие чаще жульничают ради денег, чем красавицы, тем легче раздобыть то, что им требуется. А эти боятся мужчин. Если познакомятся, то всегда с неподходящей кандидатурой. У них нет опыта.

Надо было признать, она разбирается в жизни. Поэтому она и не осталась Кетти Шоу из захолустья.

- С Мендес мы хотели за шляпу сотню. За копию эта девочка не могла получить больше пятидесяти долларов. На вашем месте я исходила бы из этого. Дайте ей пятьдесят долларов, и все будет в порядке. Конечно, если найдете ее.

Хозяйка пансиона открыла дверь, покрашенную под черное дерево.

- Что вам нужно?

- Я ищу Медж Пейтон.

- Она здесь больше не живет, уже давно переехала.

- А вы не знаете ее нового адреса?

- Меня бывшие жильцы не интересуют.

- Но хоть что-то о ней вы знаете? Кто отвез ее вещи?

- Она сама все унесла. Туда.

Он посмотрел туда, куда она махнула рукой. В этом направлении были еще три улицы, дальше река, а за рекой еще пятнадцать или двадцать штатов. А за ними - океан.

Прежде чем закрыть дверь, старуха спросила:

- Что с вами? Что-то вы побледнели. 

Он вышел из поезда после трех часов езды, и когда последний вагон исчез вдали, осмотрелся. Это была одна из типичных деревушек, которые окружают большие города и по неизвестной причине производят впечатление более заспанных и захолустных, чем самые удаленные сельские места, - может быть, потому, что перемена очень быстрая и глаза не успевают к ней привыкнуть. Город был близко, и здесь присутствовали некоторые городские элементы: универмаг, известная фирма «А+Р», продающая апельсиновый сок в каждой дыре. Но это только подчеркивало удаленность от центра.

Он посмотрел на листок, где были записаны имена и адреса. Все адреса, кроме двух последних, были зачеркнуты. Список выглядел так: «Медж Пейтон, модистка (адрес); Мардж Пейтон, модистка (адрес); Маргарет Пейтон, шляпная мастерская (адрес); мадам Медж, шляпы (адрес); мадам Марго, шляпы (адрес)».

Перейдя железнодорожную линию, он подошел к бензоколонке и спросил чумазого механика, копавшегося в моторе автомобиля:

- Вы не знаете женщину по имени Медж, она шьет шляпы?

- У старухи Геском снимает комнату какая-то женщина, у нее за окном вывеска. Не помню, что там, то ли шляпы, то ли платья, я не интересовался. Последний дом справа по этой улице. Никуда не сворачивайте.

Ломбард нашел убогий деревянный дом с вывеской, написанной от руки, в одном из окон первого этажа: «Марго. Шляпы». Он подумал: «Самое убогое заведение такого рода обязательно носит французское название. Наверное, у модисток так принято».

Пройдя через открытую веранду, он постучал в дверь. Девушка, которая ему открыла, определенно была той, которую он искал, если положиться на описание, которое дала Кетти. Заурядная и испуганная. Тонкая хлопчатобумажная блузка и темная юбка. На пальце наперсток.

Подумав, что ему нужна хозяйка, она сообщила:

- Миссис Геском ушла в магазин, Она вернется… Он прервал ее:

- Мисс Пейтон, я рад, что нашел вас.

Она испугалась, попыталась закрыть дверь, но он, поставив ногу, помешал ей это сделать.

- Вам наверняка нужна не я.

- Нет, вы. - Доказательством был ее страх, хотя он не знал, чего она боится. - Я вам кое-что напомню. Вы работали когда-то швеей у мадам Кетти.

Она побледнела. Он схватил ее за руку, чтобы она не закрыла двери у него перед носом, она все время пыталась это сделать.

- Одна женщина заказала у вас такую же шляпу, как у певицы Мендес.

Она только вертела головой, говорить у нее не было сил. Испуганная, она пыталась вырваться, но он крепко держал ее за запястье.

- Мне нужно только имя этой женщины, ничего больше.

Но с ней нельзя было говорить разумно. Он никогда в жизни не видел, чтобы кто-то так боялся. Лицо ее посерело, щеки дергались. Нельзя так бояться только из-за похищенной модели. Это не соответствовало степени вины, ужас был несоизмерим с небольшим проступком.

Он почувствовал, что здесь скрыто что-то другое, по ее поведению он не мог понять, в чем дело.

- Мне нужно только ее имя…

Она не видела его расширенными от ужаса глазами.

- Не бойтесь, вас не будут таскать по судам. Вы же знаете ее имя…

Наконец к ней вернулся голос. Она хрипло сказала:

- Я скажу. У меня записано. Пустите, я пойду посмотрю.

Ломбард держал дверь, чтобы она не могла ее захлопнуть. Он отпустил руку девушки, и она исчезла.

Он ждал несколько минут, потом напряжение, вызванное ее необычным поведением, заставило его войти в мрачную комнату и распахнуть боковую дверь, которую она, к счастью, не закрыла за собой.

Над его головой блеснули ножницы. Он вовремя среагировал и рукой отвел удар. Результатом были разорванный рукав и кровавая царапина на руке. Он вырвал у нее ножницы и отбросил в угол.

- Почему вы это сделали? - Он зажал рану носовым платком.

У нее начался истерический приступ. Плача, она выкрикивала:

- Я не видела его с тех пор. Я не знаю, что мне делать. Я боюсь. Как я могла отказаться? Он говорил, чтобы я подождала несколько дней, а прошло уже две недели… Я боюсь кому-нибудь рассказать. Он грозил, что убьет меня…

Он зажал ей рот рукой. Это была другая проблема, она его не интересовала.

- Помолчите наконец! Чего вы боитесь? Мне нужно только имя той, для кого вы сделали копию шляпы Кетти. Вы что, не можете этого понять?

- Вы только так говорите…

- В какую церковь вы ходите?

- Раньше ходила в католическую.

По ее поведению было видно, что за всем этим скрывается какая-то трагедия.

- У вас есть четки? Принесите. - Он понял, что придется воздействовать на ее чувства, доводы разума были ей недоступны.

Она протянула ему четки. Он взял ее за руку и сказал:

- Клянусь, что мне не нужно от вас ничего, кроме этого имени. Я пришел только за этим. Клянусь, что не принесу вам никакого зла.

Она немного успокоилась, как будто прикосновение к четкам благотворно подействовало на нее.

- Пьеретта Дуглас, Риверсайд-драйв, шесть.

Где-то рядом раздался плач. Она посмотрела на него недоверчивым взглядом, полным недобрых предчувствий, потом пошла в спальню, отделенную от комнаты занавеской. Плач прекратился. Она появилась из-за занавески, держа в руках белый пакет, из которого выглядывало розовое личико. Склонив голову над этим личиком, она вся сияла от любви, это не вызывало сомнения. Вина, тайна, упрямство. Любовь брошенной женщины, которая направлена теперь на ребенка и усиливается день ото дня.

- Пьеретта Дуглас, Риверсайд-драйв, шесть. - Он вынул из бумажника банкноту. - Сколько она вам заплатила?

- Пятьдесят долларов, - сказала она рассеянно, как о чем-то давно забытом.

Он бросил банкноту на ее рабочий стол.

- Вам следует лучше владеть собой, так вы можете заработать неприятности, - посоветовал он.

Она его не слушала, улыбаясь в ответ на беззубую улыбку ребенка, принадлежавшего только ей.

- Желаю вам счастья, - не удержался он, выходя из комнаты.

Путь назад показался ему гораздо короче. Колеса выстукивали: нашел, нашел, нашел… 

Он услышал, как отъехала машина, поднял голову и увидел стоящую у входа женщину. Он сразу почувствовал, что это она. Она держалась как человек, который может за себя постоять; именно такой он ее представлял. Она была очень красива. Так красива, что теряла из-за этого очарование, как все слишком совершенное. Так профиль на камее или античная голова не пробуждают никаких чувств, только эстетическое наслаждение.

Высокая брюнетка с безупречной фигурой. Она была совершенством, и в ее жизни не было забот, которые мучили других женщин. О том, что ее жизнь лишена интереса, как пустыня, говорило и выражение лица.

Ее вечернее платье напоминало струящийся серебристый поток. Войдя в холл, она небрежно поздоровалась со швейцаром и игнорировала Ломбарда.

- Этот господин… - начал швейцар.

Ломбард подошел к ней раньше, чем швейцар успел закончить фразу, и спросил:

- Пьеретта Дуглас?

- Да, это я.

- Я жду вас. Мне нужно с вами поговорить. Очень срочно и по важному делу.

Она остановилась перед открытой дверью лифта, и Ломбард понял, что она не намерена разрешить ему подняться с ней.

- Вам не кажется, что уже несколько поздно?

- Не для моего дела. Его нельзя откладывать. Меня зовут Джон Ломбард, я пришел по делу Скотта Хендерсона.

- Если не ошибаюсь, я ни с ним, ни с вами не знакома.

Это «если я не ошибаюсь» было каплей вежливости, которой она подсластила отказ.

- Он в камере смертников, и его ждет казнь. - Ломбард оглянулся на лифтера. - Мне не хотелось бы говорить об этом здесь.

- Ничего не поделаешь, я здесь живу. Сейчас уже второй час ночи, и существуют определенные правила приличия… Ну ладно. Идемте туда. - Она направилась к нише с креслами и пепельницей на высокой подставке.

Разговаривали они стоя.

- Вы купили шляпу у одной девушки, работавшей в фирме «Кетти». Вы заплатили ей пятьдесят долларов.

- Возможно. - Она заметила, что швейцар стоит поблизости и с любопытством прислушивается. - Ну что вы, Джордж! - сделала замечание она.

Тот нехотя отошел в другой конец холла.

- В этой шляпе вы были в театре с одним мужчиной.

Она допустила, что это вполне возможно:

- Я иногда хожу в театр. При этом меня сопровождают мужчины. Не могли бы вы сказать, в чем дело?

- Именно в этом. Этого мужчину вы видели только в тот вечер. Вы были вместе в театре, но он не знал вашего имени, а вы - его.

- Нет, это невозможно. - Ответ звучал категорично. - Поверьте, вы ошибаетесь. Я не очень придерживаюсь формальностей, но никогда не пошла бы с мужчиной, имени которого не знаю. Вы обратились не по адресу, вам нужен кто-то другой. - Она уже собралась уйти.

- Прошу вас, сейчас нет времени на разговоры о правилах хорошего тона. Человека, о котором я говорю, ждет смерть. Через неделю его казнят! Вы должны помочь…

- Давайте выясним: ему помогло бы мое ложное свидетельство, что я провела с ним вечер?

- Ах нет! Ему поможет, только если вы действительно провели с ним тот вечер и подтвердите это.

- В таком случае ничего подтвердить не могу, потому что не была с ним. - Она смотрела ему прямо в глаза.

- Вернемся к шляпе, - сказал он. - Ведь вы купили эту шляпу?

- Почему вы от одной темы бросаетесь к другой? Если и купила, как это связано с тем человеком?

В душе ему пришлось признать, что она права.

- Расскажите какие-нибудь подробности, - продолжала она. - У вас есть доказательства, что с вашим другом была именно я?

- Прежде всего эта шляпа. Такая же шляпа была на голове у певицы Мендес, которая выступала в ревю. Шляпу шили для нее на заказ. Вы допускаете, что для вас сделали второй экземпляр. Он был на голове у женщины, которая сопровождала Скотта Хендерсона.

- Отсюда еще не следует, что это была я. В вашей логике больше дыр, чем вы думаете.

Ломбард заметил, что она задумалась. В ней произошла перемена, она заинтересовалась, даже взволновалась, глаза ее загорелись.

- Назовите еще какие-нибудь детали. Как я поняла, это было ревю с участием Мендес? Когда это было, хотя бы приблизительно?

- Я могу вам точно сказать. Это было двадцатого мая.

- В мае. Не знаю почему, но это начинает меня интересовать, - сообщила она. - Вы правы, лучше подняться ко мне.

В лифте она произнесла:

- Я рада, что вы обратились с этим делом ко мне.

Они вышли на двенадцатом этаже. Она открыла дверь, включила свет, и он вошел вслед за ней. Небрежно положив на стул боа из рыжей лисы, она прошла в глубь комнаты по натертому до зеркального блеска паркету.

- Двадцатого мая? - переспросила она. - Я скоро вернусь. Присядьте пока.

За дверью зажегся свет. Он ждал. Она пришла, держа в руке пачку счетов и просматривая их. Найдя нужный, она отложила остальные и подошла к нему.

- Прежде всего нам следует договориться об одной вещи: я не была в тот вечер с вашим другом в театре. Посмотрите. - Она показала ему счет из больницы. - Мне оперировали аппендицит, и я была в больнице с тридцатого апреля по двадцать седьмое мая. Если вам этого не достаточно, можете проверить.

- Этого достаточно. - Он со вздохом признал свое поражение.

Вместо того чтобы закончить разговор, она села рядом с ним.

- Но ведь вы купили эту шляпу? - спросил он после минутного молчания.

- Да.

- И где она?

Она, казалось, глубоко задумалась, как будто что-то тщательно взвешивала. Тем временем он осматривал ее квартиру.

Комната, в которой они находились, многое ему рассказала. Роскошь здесь поддерживалась с большими усилиями. Это был один из самых модных и престижных кварталов города. Но в комнате почти не было ковров. Хорошей мебели было тоже немного. Видно было, что кое-какие вещи уже проданы. Но она не стала заменять их более дешевыми. При ближайшем рассмотрении на ней самой были заметны такие же выразительные следы времени.

На ногах у нее были туфли за сорок долларов, ручной работы, но уже довольно поношенные. Каблуки были стоптаны, и туфли уже не блестели. Платье тоже было поношенное, хоть и дорогое. В ее глазах было какое-то нездоровое беспокойство, как у людей, которые живут за счет собственных способностей пробиться. Они не знают, когда представится счастливый случай, и всегда боятся упустить его. Насколько он разбирался в людях, ее положение было не блестяще.

Он мог догадаться, о чем она думает. Она посмотрела на свою руку. Он перевел это так: кольцо с бриллиантом, которое когда-то у нее было. Где оно? В ломбарде. Ее взгляд на ноги он перевел, как мысль о новых чулках - о десятках и сотнях пар, которые она не успела бы разорвать до самой смерти. А все это означало, что она думает о деньгах.

По выражению ее лица он понял, что она решилась.

Она ответила наконец на его вопрос:

- С этой шляпой дело было так. Мне она очень понравилась, когда я ее увидела, я упросила швею сделать для меня такую же. Мне кажется, что я надела ее только раз, не больше, а потом поняла, что она мне не идет. Я не носила ее. Однажды, незадолго до того, как я легла в больницу, ко мне пришла подруга. Она увидела шляпу и примерила ее. Она влюбилась в нее с первого взгляда, и я уступила ее ей. - Она пожала плечами, как будто не собиралась больше ничего говорить.

- Как зовут вашу подругу? - тихо спросил он. Сейчас между ними шел торг, хотя казалось, что они просто разговаривают. Он понял, что даром ответа не получит.

Она возразила:

- Думаете, с моей стороны было бы красиво выдать ее?

- Но ведь речь идет о жизни человека! В пятницу его казнят, - тихо напомнил он.

- Но не из-за нее, она в этом не виновата. Разве это ее вина?

- Нет, - со вздохом сказал он.

- Так почему я должна ее втягивать в это дело?

Вы знаете, что для женщины страшнее смерти? Потеря репутации.

Ему стоило большого труда сдерживаться.

- Думаю, у вас найдется хоть капля жалости. Неужели вам совершенно безразлична смерть человека? Скрыв то, что вам известно…

- Да, но эта женщина - моя подруга, а с мужчиной я не имею ничего общего. Вы хотите, чтобы ради его спасения я поставила ее под удар?

- Под какой удар?

Она не ответила.

- Я от вас так просто не отстану. След ведет сюда, и вы должны мне все сказать.

Они встали.

- Думаете, раз вы женщина, то с вами ничего не может случиться…

- Вот как? - Она посмотрела на него оскорбленно и презрительно. - Мне пригласить швейцара, чтобы он вас вывел?

- Пожалуйста, если хотите видеть драку в своей квартире.

- Но вы не заставите меня сказать. От меня зависит, захочу ли я это сделать.

Ломбард знал, что она права.

- В этом деле я действую как частный детектив.

- И что вы намерены делать?

При виде пистолета у нее на секунду изменилось выражение лица. Потом она посмотрела на него так, будто ничего не происходит; она даже снова села, полностью уверенная в себе.

Он в жизни не встречал подобной женщины. Она полностью владела собой, пистолет не действовал на нее.

- Значит, вы не боитесь смерти?

Она посмотрела ему в глаза:

- Очень боюсь. Но сейчас мне не грозит опасность. Убийство совершают для того, чтобы кто-то не сказал то, что ему известно, а не для того, чтобы заставить сказать. Я могла бы позвонить в полицию, но не буду этого делать. Лучше я спокойно подожду, пока вы не спрячете пистолет.

Она добилась своего. Он убрал оружие и рассерженно проворчал:

- Ну, хорошо, пусть будет по-вашему.

Она улыбнулась:

- Ну, чья взяла? Я не плачу и не бледнею, как вы.

Ему пришлось согласиться:

- Да, один ноль в вашу пользу.

- Не имеет смысла угрожать мне. - Она сделала паузу, чтобы он смог понять смысл сказанного. - Но мы могли бы договориться.

Вытащив чековую книжку, он стал заполнять ее.

- Вам не скучно?

- Совсем нет, вы очень интересный собеседник. Тихий, но симпатичный.

Теперь улыбнулся он.

- А как пишется ваше настоящее имя?

- Предъявитель.

Взглянув на нее, он снова наклонился над чеком и написал цифру «100». Подойдя к нему и заглянув в чек через его плечо, она сказала:

- Что-то мне захотелось спать, - и, зевая, прикрыла ладонью рот.

- Это от того, что здесь мало воздуха. Откройте окно.

- Нет, не из-за того.

Но она всё же подошла к окну и открыла его, потом вернулась к Ломбарду. Он добавил еще одну цифру.

- Теперь вам лучше? - спросил он с деланным участием.

- Намного. Я как будто заново родилась.

- Не много же вам для этого требовалось, - язвительно заметил он.

- О да, совсем не много. Практически ноль. - Ей доставила удовольствие игра слов.

Он отложил ручку:

- Не кажется ли вам, что это уж слишком?

- Не я к вам пришла, вы хотите получить от меня информацию. - Гордо подняв голову, она сказала: - Спокойной ночи.

У порога он повернулся, чтобы попрощаться с ней, но здесь подошел лифт. Сложив вдвое вырванный из блокнота листок, он извинился:

- Надеюсь, вы простите мою дерзость. По крайней мере, вы со мной не соскучились. Простите за поздний визит, но дело не терпит отлагательства.

- Вам вниз, сэр? - спросил лифтер.

Он снова оглянулся и, приподняв шляпу, попрощался. Двери он оставил открытыми.

В лифте он поднес к глазам листок и сказал:

- Минутку. Она написала только имя…

- Вы хотите вернуться, сэр?

Он поколебался, потом, взглянув на часы, решил:

- Нет. Будь что будет.

В холле он спросил у швейцара:

- Вы не знаете, где это?

На листке было написано: «Флора», потом цифра и «Амстердам».

- Наконец-то что-то реальное, - сказал он Бёджесу по телефону. Он звонил из аптеки на Бродвее, которая открыта всю ночь. - Я у цели. Не буду вам ничего рассказывать, чтобы не терять времени. Я еду туда! Когда вы приедете?

Бёджес подъехал на патрульной машине. Увидев машину Ломбарда, одиноко прижавшуюся к одному из зданий, он вышел и обнаружил Ломбарда стоящим, опершись на машину.

Сначала он подумал, что Ломбарду плохо, потому что он стоял, наклонившись и уронив голову.

Рядом стоял какой-то мужчина с трубкой и сочувственно смотрел на него. Возле его ног вертелась собака.

Когда Бёджес подошел, Ломбард с трудом поднял голову. И снова опустил, словно у него не было сил говорить.

- Что случилось? Вы уже были там?

- Нет, вот этот дом. - Он показал на широкие ворота, занимавшие почти всю стену. По фасаду тянулась надпись: «Пожарная служба города Нью-Йорка». - Она дала мне этот номер, - бессильно вздохнул Ломбард, показав листочек из блокнота. - Местные жители говорят, что это «Флора».

Бёджес открыл дверцу машины Ломбарда.

- Быстро! Едем туда, - сказал он.

Дверь не открывалась. Бёджес достал отмычку. Внутри не было слышно ни звука-.

- Она ответила на звонок снизу?

- Они все еще звонят.

- Наверное, она сбежала.

- Едва ли, ее бы видели. Подождите, я попробую иначе.

Дверь открылась, и они чуть не влетели внутрь. Остановившись, они осмотрелись. Комната была пуста, но оба сразу поняли, что произошло.

Горели все лампы. Дымилась недокуренная сигарета, над которой вилась серебристая спираль дыма. Французское окно было открыто навстречу ночи, и из черного пространства в комнату заглядывали две звезды. Небо было как черное полотно, висевшее на двух серебряных кнопках.

У самого окна лежала серебристая туфелька. Длинная, узкая ковровая дорожка, расстеленная от двери к окну, была сбита, и на ней образовались волны - словно кто-то сделал неверный шаг и от испуга по дорожке пробежала дрожь.

Бёджес направился к окну, стараясь не ступать на дорожку. Он наклонился над низкими декоративными перилами, прикрепленными снаружи, и посмотрел вниз. Наконец он повернулся и кивнул Ломбарду, который стоял, словно окаменев.

- Она лежит внизу, у служебного подъезда. Вероятно, никто ничего не слышал. На этой стороне в окнах нет света.

Было странно, что он ничего не предпринимает, даже не спешит сообщить в полицию.

Единственным признаком жизни в комнате была сигарета. Бёджес подошел и взял ее. Окурок был еще довольно длинный, почти два сантиметра. Он пробормотал себе под нос:

- Это должно было случиться, когда мы ворвались.

Бёджес достал из кармана сигареты и на одной из них сделал отметку по длине окурка. Потом, раскурив, положил сигарету на край пепельницы и посмотрел на часы.

- Что вы делаете? - без интереса спросил Ломбард.

- Хочу приблизительно выяснить, когда это случилось. Наверное, это будет неточно. Не знаю, с одинаковой ли скоростью они горят. Надо будет спросить в лаборатории.

Когда сигарета сгорела, он загасил ее и посмотрел на часы. Он узнал то, что ему было нужно.

- Она упала за три минуты до нашего прихода. Нужно вычесть еще минуту, пока я смотрел в окно. Значит, она сделала только одну затяжку, как и я.

- Может быть, она курила длинные сигареты?

- Нет, у этого сорта обычная длина.

Ломбард ничего не сказал, он выглядел очень подавленным.

- Видимо, толчком был наш звонок снизу, - продолжал Бёджес. - Она испугалась и сделала неверный шаг к окну. Я это могу себе представить. Стоя у окна, она вдыхала ночной воздух, строила, возможно, планы на будущее, и здесь раздался звонок. Она или слишком резко повернулась, или потеряла равновесие. Может быть, все произошло из-за туфель - каблуки стоптаны. Дорожка, наверное, сбилась на натертом полу, и она поскользнулась. Одна туфля при этом слетела с ноги. Если бы она не стояла так близко, ничего бы не случилось, она бы просто приземлилась на пол. - Помолчав, он добавил: - Это ясно. Но как же с адресом? Она пошутила? Вы за ней наблюдали, как она выглядела?

- Мне не показалось, что она шутит, - ответил Ломбард. - У нее на лице было написано, что она хочет получить эти деньги.

- Это было бы понятно, если бы она дала адрес, который пришлось бы долго разыскивать, а она бы тем временем получила по чеку деньги. Но эта улица близко, она знала, что через десять минут вы можете вернуться.

- Может быть, она считала, что может вытянуть из своей приятельницы больше, чем предложил я, и хотела избавиться от меня на время, чтобы договориться с ней.

Бёджес покачал головой, такое объяснение его не удовлетворило, но вслух он сказал только:

- Мне это непонятно.

Ломбард его не слушал, он двигался по комнате, как пьяный. Казалось, он полностью потерял душевное равновесие и утратил всякий интерес к происходящему, как человек, признавший свое поражение. Он ударил кулаком по стене и в бессильном бешенстве проговорил:

- Они знают! Только они остались - и мне ничего из них не вытянуть! 

Виски, которое он вылил в себя по пути к тюрьме, не помогло. И как оно могло помочь? Факты остаются фактами. Дурные вести не превратятся в добрые.

Поднимаясь к мрачному зданию на холме, он непрерывно спрашивал себя: как сообщить человеку, что ему придется умереть? Как сказать ему, что больше ничего нельзя сделать, последняя искра надежды угасла? Он не знал. Он даже подумал, не лучше ли вообще отказаться от последнего свидания, которое ничего не изменит.

Он не сомневался, что это будет ужасно. Но все равно он должен был прийти. Нельзя оставлять Хендерсона в неуверенности, чтобы еще в пятницу вечером, когда его выведут из камеры, он оглядывался, до последней минуты ожидая спасения.

Он уже поднимался на второй этаж вслед за охранником,

Я напьюсь сразу, как только выйду отсюда, говорил он себе.

Надзиратель отошел в сторону, и Ломбарду не оставалось ничего другого, как войти в камеру.

Его нынешнее посещение - это не что иное, как казнь - чистая и без крови. За три дня до настоящей. Казнь всех надежд.

Шаги надзирателя затихли вдали. Тишина была невыносимой.

- Итак, конец, - тихо проговорил Хендерсон. Он все понял.

Эти слова преодолели мертвое оцепенение. Ломбард отвернулся от окна, подошел к Хендерсону и похлопал его по плечу.

- Послушай… - Он не знал, как начать.

- Не ломай себе голову, - перебил его Хендерсон. - Я все понял. У тебя это на лице написано. Не будем об этом.

- Она ускользнула, теперь окончательно.

- Не будем об этом, - терпеливо убеждал его Хендерсон. - Я вижу, как ты переживаешь. Выбрось это из головы, пожалуйста.

Казалось, не Ломбард утешает осужденного, а осужденный Ломбарда.

Ломбард тяжело опустился на нары. Хендерсон, который был здесь «дома», уступил ему место и стоял, опершись о стену.

Было тихо. Единственным звуком в камере было шуршание целлофана - Хендерсон непрестанно крутил в руках обертку от сигарет, делая из нее тонкую трубочку.

Ломбард вскочил:

- Прекрати, пожалуйста, или я с ума сойду!

Хендерсон с удивлением посмотрел на собственные руки, как будто не осознавал, что делает.

- Прости, это дурная привычка. Мне так и не удалось от нее' избавиться. В поезде я скручивал расписание, в приемной у врача свертывал в трубочку журналы, а в театре - программки… - Он задумался. - Кажется, когда я был с той женщиной на ревю, я делал то же самое… А она загибала уголки на своей. Удивительно, что это вспомнилось только теперь. Что с тобой, что ты так смотришь? Я не буду шуршать. - Он отбросил обертку.

- Ты выбросил программки? Оставил на своем кресле, когда уходил?

- Нет, она взяла обе программы, я хорошо помню. Она сказала, что любит оставлять такие вещи на память. Не помню точно, как она выразилась, но обе программы она положила к себе в сумочку.

Ломбард вскочил:

- Это могло бы помочь, но как к ним подобраться!

- Я тебя не понял.

- Эти программки - единственный реальный след, раз она их взяла.

- Но это не означает, что они до сих пор у нее, - сказал Хендерсон.

- Раз она их взяла, есть шанс, что и до сих пор хранит. Театральные программки или выбрасывают сразу, или хранят. Эти программы нужно использовать как крючок. Это единственная деталь, которая вас связывает. Что придумать, чтобы она принесла нам эти программы и при этом не узнала, зачем они нужны? Тогда она была бы у нас в руках.

- Может, объявление в газете?

- Да, что-то в этом роде. Люди коллекционируют все, что только можно: марки, ракушки, старую мебель; часто платят большие деньги за то, что для остальных не имеет никакой ценности.

- Что ты предлагаешь?

- Предположим, я коллекционирую театральные программы. Я ненормальный миллионер, выбрасывающий деньги на ветер. Это не просто хобби, а мания. Мне нужны все программки за все сезоны. Я открою лавку и дам объявление в газете.

- Но почему ты думаешь, что она придет? Мне показалось, что для нее не так уж важны деньги.

- А если ситуация изменилась? Для нас эти программы имеют большую ценность, для нее - никакой. Она, может быть, не обратила внимания на загнутые углы. Ведь и ты вспомнил об этом только сейчас. Как она догадается, что это ловушка?

- Мне кажется, это безумный план.

- Конечно, безумный, - согласился Ломбард. - Один шанс из тысячи, но нужно рискнуть. У нищих нет выбора. У меня такое чувство, что на этот раз нас ждет удача.

Он подошел к двери и постучал, чтобы надзиратель его выпустил.

- На всякий случай попрощаемся, - сказал Хендерсон.

- Я еще приду, не бойся! - крикнул, уходя, Ломбард.

Прислушиваясь к удаляющимся шагам, Хендерсон подумал:

«Он в это не верит. Да и я тоже…»

Во всех утренних и вечерних газетах появилось объявление:

«Старые театральные программы на вес золота!

Состоятельный коллекционер, на время приехавший в наш город, хорошо заплатит за программки, которых не хватает в его коллекции, независимо от их состояния. Особенно интересуют программы ревю последних сезонов: «Альгамбра», «Казино», «Бельведер», «Колизей». Дж. Л. Площадь Франклина, 15. Открыто до пятницы включительно». 

В 21.30 наконец-то ушли последние посетители, толпившиеся здесь с самого утра. Ломбард с помощником могли теперь свободно вздохнуть.

Ломбард устало опустился на стул. Он был без пиджака, в одной жилетке, ворот рубашки расстегнут. Вынув из кармана платок, он вытер лоб. Платок стал серым. Никому не пришло в голову стряхнуть пыль со старых бумаг, горой возвышавшихся перед ним. Вероятно, многие считали, что чем больше пыли, тем дороже заплатит этот сумасшедший. Он вытер руки платком и выбросил его.

Повернувшись к человеку, почти полностью скрытому за горой программ, он сказал:

- Можешь идти, Джерри. Я скоро закрываю, самое большое через полчаса.

Худой молодой человек лет девятнадцати вышел на свободное пространство и надел пальто.

Ломбард протянул ему деньги:

- Вот тебе плата за три дня, Джерри.

- Завтра уже не приходить, шеф? - с несчастным видом спросил тот.

- Нет, завтра меня уже здесь не будет. Но еще одно дело для тебя у меня есть. Можешь продать все это в макулатуру. Получишь еще пару долларов.

Молодой человек вытаращил глаза:

- Вы хотите сказать, что покупали все это, чтобы выбросить?

- Да, у меня есть кое-какие странности, - согласился Лобард. - Но пока никому об этом не говори.

Молодой человек, удивленно оглядываясь, вышел. Ломбард видел, что он считает его сумасшедшим, но не удивлялся. Он уже и сам начинал так думать. Как он мог подумать, что незнакомка попадется на эту удочку?

Когда помощник выходил, мимо лавки проходила девушка. Только поэтому Ломбард обратил на нее внимание. Он смотрел вслед уходящему помощнику, и она попала в поле его зрения. Самая обыкновенная, заурядная девушка, случайно проходившая мимо. Она заглянула внутрь и пошла дальше, но ему показалось, что она хотела зайти.

Но тут в лавке появилось допотопное пальто с бобровым воротником. Человек в старомодной рубашке со стоячим воротничком опирался на трость. Ломбард пришел в отчаяние, увидев, как таксист внес за ним огромный чемодан. Пришелец остановился перед столом, за которым сидел Ломбард.

Подобные типы толпились здесь в течение всех трех дней. Но ни один не приносил такого огромного чемодана.

- Итак, сэр, - начал декламировать ровесник газового освещения хорошо поставленным голосом, - вам действительно повезло, что я увидел ваше объявление. Я могу значительно обогатить вашу коллекцию. Как никто другой в этом городе. Я принес несколько таких редких вещей, что ваше сердце определенно порадуется. Еще из старого Театра Джефферсона…

Ломбард остановил его взмахом руки:

- Меня не интересует Театр Джефферсона. У меня все есть.

- Тогда «Олимпия». Там…

- Не требуется. Меня интересует только одна-единственная программа: программа «Казино» за прошлый сезон.

- Фу, «Казино»! - презрительно фыркнул старик. - Вы мне говорите о каком-то «Казино»! С такой безвкусицей, как современное ревю, я не имею ничего общего! Нога моя туда не ступит! Я был самым славным трагиком американской сцены!

- Это сразу видно, - заметил Ломбард. - Боюсь, нам с вами не о чем говорить.

Таксист с чемоданом направился к выходу. Владелец чемодана, обернувшись в дверях, выразил свое презрение к «Казино».

- Вот вам на ваше «Казино»! - Он плюнул на пол. Через несколько минут прибежала пожилая женщина, по ее виду можно было предположить, что она уборщица. Для этого выхода в свет она надела помятую шляпу, украшенную розой, по форме напоминающей кочан капусты. Казалось, что шляпу вытащили из кладовки, где она пролежала лет двадцать. Морщинистые щеки женщины были нарумянены неопытной рукой.

Когда Ломбард сочувственно посмотрел на нее утомленными глазами, за ее спиной сквозь стеклянную дверь он опять увидел девушку - она проходила теперь в обратном направлении.

Но теперь она остановилась на несколько секунд и заглянула, что делается в лавке. Ломбард вспомнил, какую рекламу сделал своему предприятию: в первый день здесь были даже репортеры. Но, возможно, девушка просто случайно проходила мимо и теперь возвращалась тем же путем.

Уборщица заикалась от волнения:

- Это правда? Вы платите за старые программы? Он посмотрел на нее.

- Да, за некоторые.

Она начала рыться в сумке.

- У меня их всего несколько, еще с тех времен, когда я пела в хоре. Я их все сохранила, они мне очень дороги. «Суматоха в полночь» и «Шуточки» тысяча девятьсот одиннадцатого года… - выкладывая на стол программы, она дрожала от страха, что он ее выгонит. - Посмотрите, сэр. Это я, Долли Гольден, это было мое сценическое имя. Я играла духа молодости в последнем акте.

Он подумал, что время убивает не хуже любого убийцы. Время - убийца, который не подлежит наказанию. Он смотрел не на программы, а на ее потрескавшиеся от работы руки.

- Я дам вам по доллару за штуку, - сказал он хриплым голосом и достал из кармана бумажник.

Она чуть не подпрыгнула от радости:

- Господь вас храни, сэр! Вы мне так поможете! - Из глаз у нее закапали слезы. - В жизни не думала, что они столько стоят!

Они не стоили ничего. Гроша ломаного не стоили.

- Вот ваши деньги, матушка, - сочувственно сказал он.

- Пойду куплю что-нибудь на ужин! - От неожиданного счастья ее слегка качало.

Его уже ждала молодая женщина. Он не заметил, как она вошла. Вероятно, сразу же за старухой. Это была та самая женщина, которая дважды прошла мимо. Он был в этом уверен, хотя тогда она показалась ему гораздо младше, чем вблизи. Фигура была стройная, а в остальном вид у нее был очень потрепанный, почти как у уборщицы, но несколько в другом роде.

Он старался не рассматривать ее слишком пристально, взглянул и отвел глаза.

Было видно, что она была красива, но сейчас ее красота быстро увядала. Под грубой, дешевой косметикой сохранялась еще некоторая утонченность, но было ясно, что и последние ее следы скоро исчезнут. Ей уже ничто не могло помочь. Казалось, что падение вызвано или постоянным злоупотреблением алкоголем, или развратным образом жизни, к которому она раньше не имела привычки. Были заметны следы и третьего фактора, который, вероятно, предшествовал ее падению, но не играл решающей роли: душевные страдания, какой-то страх, смешанный с чувством вины. Душевная болезнь оставила на ней свои следы, но сейчас заметнее были следы физического характера. Кожа у нее огрубела, приобрела желтоватый оттенок, как у завсегдатаев баров, которые знают, что уже не могут пасть ниже и что им не выбраться из ямы.

Она казалась очень худой, над провалившимися щеками выступали скулы. Она была во всем черном, но это был не траур, а типичная одежда человека, который перестал заботиться о своей внешности, - цвет, на котором не так заметны следы времени и грязи. Чулки тоже были черные, и на пятках выглядывали полумесяцы дыр.

Она заговорила. Голос был хриплый, как у пьяниц, с утра до вечера льющих в себя виски. Но произношение еще сохраняло следы образованности. Видно было, что она могла говорить другим языком, если бы захотела.

- Остались у вас еще деньжата, или я уже все проворонила? - Она открыла большую потрепанную сумку и выложила на стол две программы. Одинаковые, мюзикл в «Регине», предпоследний сезон.

С кем она тогда могла быть? Тогда она еще не опустилась, была хороша собой и ей в голову не приходило… Он сделал вид, что проверяет по своему списку, нужны ли они ему.

- Как раз этого не хватает. Семь пятьдесят, - сказал он.

Он видел, что у нее загорелись глаза.

- Может быть, у вас есть еще? Это последний шанс. Я сегодня закрываю.

Она колебалась. Он заметил, что ее взгляд скользнул к сумке.

- А по одной тоже можно?

- Количество не имеет значения.

- Ну раз уж я пришла… - Она снова открыла сумку, так, чтобы он не мог заглянуть внутрь, вытащила еще одну программу и закрыла сумку.

Он обратил внимание на ее осторожность. Она протянула ему программу вверх ногами. Он перевернул ее и прочитал: «Казино».

Это была первая программа из «Казино», которая появилась за эти три дня. Он стал ее рассматривать. Как обычно, она была действительна в течение недели. Начиная с семнадцатого мая. У него перехватило дыхание. Это именно та неделя, которая нужна. Преступление было совершено двадцатого. Но уголки не были загнуты. Не то чтобы они были разглажены, следы сгиба остались бы; эту программу не перегибали.

Он постарался, чтобы его голос звучал естественно:

- А у вас нет к ней парочки? Обычно приносят по две штуки, и это стоит дороже.

Она испытующе посмотрела на него, ее рука потянулась к сумке, но в последнюю минуту остановилась.

- Вы думаете, я их сама печатаю?

- Я предпочитаю парные программы, если возможно. Может быть, вы были на этом ревю не одна? Где вторая программа?

Что-то в нем не понравилось ей. Она подозрительно осмотрела лавку и, отойдя от стола, сказала:

- У меня только одна. Берете или нет?

- Но вы не получите столько, сколько получили бы за две.

Видно было, что она хочет как можно быстрее уйти.

- Хорошо, давайте, сколько хотите…

Она уже подошла к двери, когда он позвал ее:

- Минутку, вы не могли бы вернуться? Я кое-что забыл.

Она остановилась и недоверчиво смерила его взглядом. Что-то ее испугало. Он встал и хотел шагнуть к ней. Она приглушенно вскрикнула и побежала.

Сметая все на своем пути, он бросился за ней.

Кипы бумаг, собранные за три дня, рассыпались и покрыли весь пол, как снег.

Когда он выбежал на улицу, она была уже на перекрестке, но ее подвели высокие каблуки. Оглянувшись и увидев, что он бежит за ней, она, вскрикнув, завернула за угол. Ломбард догнал ее в нескольких метрах от того места, где стояла его машина. Он преградил ей путь, схватил ее за плечо и прижал к стене.

- Стойте спокойно, все равно вам не убежать, - сказал он, с трудом переводя дыхание.

Она запыхалась еще больше.

- Оставьте… меня. Что я… сделала?

- Почему вы убегаете?

- Мне не нравится, как вы на меня смотрите, - ответила она.

- Покажите вашу сумку. Откройте, или я сам открою!

- Не троньте меня! Оставьте меня в покое!

Не теряя времени на разговоры, Ломбард вырвал у нее из рук сумку, оторвав ручку, и открыл ее. Он вынул из сумки вторую программку и, бросив сумку на землю, пытался открыть ее. Это не получилось, потому что страницы были загнуты. При слабом освещении он увидел, что на программке стоит та же дата, что и на первой.

Он держал в руках программу Хендерсона, бедняги Хендерсона, которая вернулась к нему, как хлеб, пущенный по воде, - в последний час… 

22.55. Конец. Господи, конец - это всегда страшно. Он дрожал, хотя не было холодно, и все время повторял; «Я не боюсь». Он сосредоточился на этой мысли, а не на том, что ему говорил священник. Но он боялся и знал это, но кто мог его упрекнуть? И в его сердце природа вложила инстинктивное стремление жить.

Он лежал лицом вниз, свесив голову с выстриженным на темени квадратиком. Священник сочувственно положил руку ему на плечо, словно хотел не дать страху пробиться наружу.

Плечо вздрагивало у него под рукой. Знать час своей смерти нелегко.

Священник глубоким голосом прочитал двадцать третий псалом: «На зеленых пастбищах… освежит мою душу…» Но псалом не утешил Хендерсона, стало еще хуже. Он не хотел на тот свет, он хотел остаться на этом.

Жареный цыпленок и абрикосовый пирог, которые он получил недавно на ужин, застряли у него в горле. Но это было неважно, проблем с желудком у него уже не будет.

Он прикинул, успеет ли выкурить еще одну сигарету. Вместе с ужином ему принесли две пачки. Одна, пустая, уже валялась на полу. Он подумал, насколько бессмысленно беспокоиться об этом - какое это имеет значение?

Он задал этот вопрос священнику, прервав чтение псалма. Священник вместо прямого ответа сказал:

- Курите, раз хочется, - чиркнул спичкой. Это значило, что времени осталось немного.

Голова его снова опустилась, и он побелевшими губами выдохнул дым. Священник снова опустил руку на его плечо, утешая и умеряя страх. Послышались тихие шаги, приближающиеся по каменному полу коридора. В камере воцарилась тишина. Хендерсон не поднял головы, но сигарета выпала у него из рук. Священник сильнее прижал руку к его плечу, как будто вдавливая его в нары.

Шаги затихли. Он почувствовал, что из-за’ двери за ним наблюдают, поднял голову и спросил:

- Уже пора?

Дверь камеры медленно открылась, и надзиратель сказал:

- Да, надо идти.

Программа Скотта Хендерсона, бедняги Скотта Хендерсона, которая вернулась, как хлеб, пущенный по воде. Он смотрел на нее. Сумка, которую он вырвал из рук женщины, лежала у его ног.

Женщина все пыталась вырваться, но он мертвой хваткой держал ее за плечо.

Сначала он свернул программу и положил в карман. Потом, схватив ее за плечи обеими руками, оттащил к своей машине.

- Садитесь, поедете со мной! Вы понимаете, что вы могли натворить?

Она вырывалась, но ему удалось втолкнуть ее в машину.

- Оставьте меня! - Ее крик был слышен по всей улице. - Как вы смеете так со мной обращаться? Где полиция? Неужели в этом городе некому за меня заступиться?

- Ах, вам нужна полиция? Вы ее получите. Они вам покажут!

Он сел в машину и захлопнул дверцу.

Сначала он замахнулся на нее, чтобы она прекратила кричать, потом ударил. Наклонившись над щитком управления, он проговорил сквозь зубы:

- Я в жизни еще не бил женщину. Но вы не женщина, а дрянь в юбке. Поедете со мной, нравится вам это или нет. И для вас же будет лучше, если вы помолчите. Если будете кричать или попробуете выскочить на перекрестке, я вас ударю.

Он обгонял машины одну за другой. Она обессиленно спросила:

- Куда вы меня везете?

- Как будто вы не знаете? - язвительно спросил он. - Вы что, с луны свалились?

- К нему? - с отчаянием в голосе спросила она.

- Да, к нему! Значит, в вас еще осталось что-то человеческое? - Он поддал газу. - Вы позволили осудить на смерть невинного человека, хотя достаточно было прийти и рассказать то, что вам известно.

- Откуда я знала, что это важно? - тупо проговорила она, потом спросила: - Когда это должно произойти? Сегодня ночью?

- Да, сегодня ночью!

В слабом свете он увидел, как ее глаза расширились, будто она только сейчас осознала, что опасность так близка.

- Я не знала, что так скоро, - всхлипывала она.

- Ну, теперь уже ничего не случится, - успокоил ее он. - Раз я вас поймал, мы этого не допустим.

Зажегся красный свет. Он чертыхнулся и вытер лицо.

Она сидела, глядя прямо перед собой. В зеркало он видел, что она полностью погружена в себя.

- Вы бесчувственная. Наверное, у вас внутри опилки, - неожиданно сказал он.

Он не ожидал ответа, тем более такого длинного.

- Думаете, я мало пережила? Что мне до того, что будет с ним или с кем-то другим? Между нами нет ничего общего. Сегодня вечером казнят его, а не меня. Я уже давно как мертвая! - Ее голос звучал трагически. Это были не просто женские слезы, а настоящая человеческая боль. - Иногда мне снится женщина, у которой были дом, любящий муж, деньги, красивые вещи, уважение друзей, положение в обществе и уверенность, что так будет всегда. Я не верю, что это было со мной. Это, наверное, был кто-то другой.

Он смотрел в темноту, расступавшуюся в свете фар. Ее глаза были неподвижны, как камешки - серые, ничего не говорящие.

- Меня выбросили на улицу, в полном смысле слова выбросили - в два часа ночи. Слуги получили приказ не впускать меня под страхом увольнения. Первую ночь я провела на скамейке в парке. На следующую взяла в долг у бывшей горничной пять долларов, чтобы снять комнату на ночь.

- Почему же вы не обратились в полицию? Вам нечего было терять.

- Он предупредил, что упрячет меня в лечебницу для алкоголиков, если я сделаю что-нибудь, что повредит ему в глазах общества. Он мог это сделать, у него достаточно денег и связей. Меня ждали смирительная рубашка и ледяной душ.

- Это не оправдание. Вы должны были знать, что вас ищут. Но вы струсили. Вам придется признаться и спасти Скотта Хендерсона!

Она долго молчала. Потом повернула к нему голову:

- Я это сделаю. Просто я до сих пор не думала о нем, я думала только о том, что будет со мной. - Она подняла глаза: -• Я хотела бы сделать что-то доброе, по крайней мере попытаться.

- И вы это сделаете, я уж позабочусь, - мрачно заверил он. - Во сколько вы встретились тогда в баре?

- Часы над нами показывали шесть десять.

- Вы это скажете? Вы сможете поклясться?

- Конечно, - устало заверила его она. - Я могу это подтвердить под присягой.

- Прости вас, Боже, за все, что вы сделали! - воскликнул он.

Они молча неслись в окружающей темноте. Встречные машины попадались все реже. Они выехали из города и неслись по шоссе.

- Почему мы едем так далеко? - спросила она. - Разве нам нужно не в здание суда?

- Я везу вас прямо в тюрьму, - ответил он, сдерживая напряжение. - Так будет быстрее. Без всякой бюрократии…

- Это действительно должно случиться сегодня?

- В течение ближайших полутора часов. Мы успеем.

Дорогу обступил лес.

- А если мы опоздаем? Например, лопнет колесо? Не лучше ли позвонить туда?

- Я знаю, что делаю. Что-то вы вдруг стали очень беспокоиться об этом.

- Я многое поняла. Тогда я была как слепая. А теперь я понимаю, что действительно важно, а что - только сон.

Он процедил сквозь зубы:

- Вот что значит исправившаяся грешница. Пять месяцев не хотела пальцем пошевелить, и вдруг такая забота!

- Да, вы правы. Благодаря вам, я все вижу в новом свете. - Проведя ладонью по лицу, она устало сказала: - Мне теперь стыдно за собственную трусость.

Он не ответил, сосредоточившись на управлении машиной. Она с тревогой спросила:

- Вы думаете, моего заявления под присягой будет достаточно? Думаете, это его спасет?

- Этого будет достаточно, чтобы отсрочить казнь. Как только казнь будет отложена, мы поручим дело адвокатам, они устроят все остальное.

Она увидела, что машина сворачивает на боковую дорогу, всю покрытую выбоинами. Вокруг не было никаких признаков жизни.

- Почему мы здесь едем? К тюрьме ведет шоссе…

- Мы сократим дорогу, - коротко ответил он.

Гул ветра среди деревьев стал тоном выше и напоминал стенания.

Неподвижно глядя прямо перед собой, он сказал:

- Я привезу вас туда, где не нужно будет спешить.

Казалось, что они уже не одни в машине. Словно некое третье существо расположилось между ними. Холодный призрак страха невидимыми руками охватил женщину, ледяными пальцами подобрался к ее горлу.

Они молчали. Деревья все ближе подступали к дороге. Порывы ветра напоминали тревожные крики, предупреждающие об опасности.

Он снизил скорость и свернул на какую-то дорогу, напоминавшую скорее просеку. Машину бросало на неровной поверхности, колеса с трудом преодолевали выступающие корни и выбоины. Фары освещали лишь ближайшие кусты, дальние деревья поглощала темнота. Это напоминало детскую сказку о зачарованном лесе - сказочном, зачарованном лесе, в котором вершится злое колдовство.

- Что вы делаете? - ее охватил страх, она чувствовала рядом с собой его ледяное дыхание. - Зачем мы сюда приехали?

Он остановился, и все кончилось: скрип тормозов, шум мотора. Наступила полная тишина. Только его пальцы, лежащие на руле, нервно дергались, подобно пальцам пианиста, повторяющего один и тот же пассаж.

Она в бессильном ужасе начала колотить кулаком по его плечу:

- Что происходит? Говорите! Зачем мы остановились? Что вы собираетесь делать?

- Выходите! - приказал он.

- Нет! Я не выйду! - Ее глаза расширились от страха.

Перегнувшись через нее, он открыл дверцу с ее стороны.

- Я сказал - выходите!

- Ни за что! Вы хотите что-то со мной сделать. Я вижу по глазам.

Он вытолкнул ее из машины. Они стояли рядом возле машины, их ноги глубоко погрузились в опавшие листья. Он захлопнул дверцу. Воздух под деревьями был сырой, вокруг было темно, как в мешке.

Освещен был только страшный тоннель, образованный светом фар.

- Сюда, - приказал он, ведя ее за локоть, чтобы она не вырвалась.

В тишине было слышно, как у них под ногами шелестят листья и трещат ветки. Она пыталась заглянуть в его непроницаемое лицо.

Они подошли к границе между светом и тенью. Он остановился и отпустил ее руку. Потеряв опору, она чуть не упала, но он подхватил ее и поставил на ноги.

Он достал сигареты и предложил ей закурить. Она пыталась отказаться.

- Лучше закурите, - настаивал он.

Все это напоминало какой-то загадочный ритуал и только усилило ее страх. Сигарета выпала из ее онемевших губ. Он раздавил упавшую сигарету каблуком.

- Неважно, - сказал он. - А теперь возвращайтесь в машину, сядьте и подождите меня. Идите прямо по свету и не оглядывайтесь!

Она не поняла, что от нее требуется, или была настолько обессилена ужасом, что не могла сдвинуться с места. Ему пришлось подтолкнуть ее. Она сделала несколько неуверенных шагов.

- Идите прямо против света! И не оглядывайтесь!

Предупреждение вызвало обратное действие: она не выдержала и оглянулась.

У него в руке был пистолет.

Ее крик напоминал крик птицы, погибающей в когтях хищника. Она сделала движение ему навстречу, как будто близость гарантировала безопасность.

- Стойте! - сказал он. - Я хотел облегчить вам конец, я предупредил, чтобы вы не оглядывались.

- Не делайте этого! Почему вы хотите это сделать? - кричала она. - Я ведь обещала сказать все, что вы хотите! Я скажу, как обещала! Все…

- Нет, - сказал он так спокойно, что у нее мороз пробежал по спине, - не скажете, я об этом позабочусь. Лучше расскажите все прямо ему, сейчас вы встретитесь на том свете. - Он поднял руку и начал целиться.

В свете фар она была хорошей мишенью.

Под кронами деревьев раздался выстрел. Она вскрикнула.

Вероятно, он в нее не попал, хотя стоял очень близко, - она ничего не чувствовала. Он же, напротив, закачался и прислонился к ближайшему дереву. Прижавшись лицом к коре ствола, он словно раскаивался в том, что намеревался сделать. Она заметила, что одной рукой он держится за плечо. Пистолет поблескивал в листьях у его ног, как кусок антрацита.

Из-за деревьев выскочил мужчина и бросился к нему. Этот человек тоже держал в руке пистолет, направленный на прислонившуюся к дереву фигуру. Мужчина подбежал к Ломбарду, что-то блеснуло, и раздался металлический звук, напоминающий щелчок. Ломбард оторвался от дерева, всей своей тяжестью оперся на мужчину и наконец выпрямился.

В тишине она явно услышала:

- Именем закона вы арестованы за убийство Марселлы Хендерсон.

Бёджес озабоченно наклонился и помог ей подняться с покрытой листьями земли. Она судорожно рыдала.

- Знаю, знаю, - успокаивал ее он. - Вам было очень трудно, но теперь все позади. Конец. Вы все сделали. Вы его спасли. Обопритесь на меня. Вам нужно выплакаться, не стесняйтесь слез.

Как истинная женщина, она тут же перестала плакать.

- Уже все прошло. Просто я боялась, что вы не успеете.

- Это могло случиться. По крайней мере ребята, которые ехали за вами, могли не успеть. Я не мог рисковать. Вы не знали, что всю дорогу я ехал с вами? Я спрятался под вторым сиденьем, когда вы вошли в лавку. Мне было слышно каждое слово. - Он прокричал в сторону приближавшихся фонарей: - Это группа Грегори? Возвращайтесь к шоссе, найдите ближайший телефон и позвоните прокурору. Побыстрее, времени остается мало! Я еду за вами. Скажите, что я арестовал Джона Ломбарда. Он признался, что убил миссис Хендерсон…

- У вас нет никаких улик против меня, - сказал Ломбард с перекошенным от боли лицом.

- Как же нет? Того, что вы сейчас пытались сделать, вполне достаточно. Вы пойманы на месте преступления, когда пытались хладнокровно убить девушку, которую впервые встретили час назад. Что вы можете против нее иметь? Вы боитесь ее свидетельства, которое может спасти Хендерсона. Почему вы решили не допустить этого? Потому что это привело бы к новому расследованию. И именно это доказывает вашу вину.

К ним подошел полицейский и спросил:

- Чем я могу вам помочь?

- Помогите девушке дойти до машины. Она многое пережила, и ей необходима помощь. А я займусь этим человеком.

Полицейский поднял ее на руки и понес к машине.

- Кто она такая? - спросил он, когда они вышли на освещенное фарами место.

- Очень важное лицо, - ответил Бёджес, ведущий впереди себя арестованного. - Обращайтесь с ней осторожно. Это Кэрол Ричман, девушка Хендерсона. Она в этом деле проявила больше смелости, чем все мы, вместе взятые. 

Они собрались в гостиной маленькой квартиры Бёджеса. Там произошла их первая встреча после того, как осужденный был выпущен на свободу. Все организовал Бёджес. Он привел ей следующий довод:

- Кому приятна встреча у ворот тюрьмы? Подождите его в моей квартире. Правда, мебель у меня куплена в кредит, но все равно это не будет напоминать тюрьму.

Сидя рядом на диване, они наслаждались чувством глубокого покоя и мира, которое еще казалось нереальным. Хендерсон обнял ее за плечи, она положила голову ему на плечо.

Когда Бёджес вошел и увидел их сидящими рядом, у него сжалось горло. Чтобы не выдать своих чувств, он грубовато спросил:

- Ну, как вы себя чувствуете?

- Господи, все кажется таким прекрасным, - ответил Хендерсон. - Я уже почти забыл, как все может быть прекрасно. Ковер на полу. Полуприглушенный свет. Мягкий диван с подушками. И посмотрите, самое прекрасное на свете… - Он коснулся подбородком ее головы. - Все это мое. Все мне возвращено, и я могу пользоваться всем этим еще лет сорок.

- Я как раз от прокурора, - сообщил Бёджес. - Наконец получили полное признание. Подписанное и заверенное.

- Я до сих пор не могу этого понять, - покачал головой Хендерсон. - Не могу этому поверить. Он влюбился в Марселлу? Они виделись не больше двух раз, насколько я знаю.

- Вот именно - насколько вы знаете, - возразил Бёджес.

- Вы думаете, что она мне изменяла?

- А вы не обратили внимания, что она почти все время проводит без вас в городе?

- Конечно, но я не думал ничего плохого. Нам нечем было заняться вместе.

- Именно в этом все дело. Одно вам, Хендерсон, следует уяснить, хотя теперь уже поздно: здесь чувство было только с одной стороны. Ваша жена не любила Ломбарда. Если бы любила, то жила бы до сих пор. Она никого не любила, кроме себя. Любила, когда ею восхищаются и поклоняются ей, любила флиртовать, водить поклонников за нос, но ничего не принимала всерьез. Девять мужчин из десяти это спокойно переживет, но в десятом случае может произойти трагедия. Для нее Ломбард был человеком, с которым она могла развлечься. С ним она легко могла отомстить вам, доказать, что не нуждается в вас. Но, к сожалению, Ломбард был исключением, единственным из десяти. Он не годился на эту роль. Он плохо разбирался в женщинах и к этим делам относился очень серьезно. Ей это даже нравилось, поскольку игра становилась похожей на правду.

Не нужно говорить, что она заставила его страдать, привела на край пропасти. Она позволила ему строить планы на будущее, зная, что никуда с ним не убежит. Позволила ему подписать контракт на пять лет. Он уже нанял и оборудовал дом, где они должны были жить.

Они договорились, что она разведется с вами и выйдет замуж за него. Конечно, когда после всего этого она отказалась от него, он не мог воспринять это спокойно.

Вместо того чтобы действовать дипломатично и постепенно подготовить его, она избрала самый худший путь. Ей не хотелось до самого последнего момента отказываться от развлечений, свиданий, поцелуев в такси. Все усложнил ее эгоизм. Она привыкла к нему, ей не хватало бы его. Поэтому она все время откладывала решение. Ждала того вечера, когда он должен был отплыть в Южную Америку. Ждала, пока он не пришел за ней; они должны были вместе отправиться на пароход. Это было сразу после того, как вы ушли из дому.

Я не удивляюсь, что это стоило ей жизни. Как говорит Ломбард, он вошел в дом раньше, чем вы успели уйти. Он подождал на лестнице этажом выше и, увидев, как вы вылетели из квартиры, вошел. В этот день не явился на работу швейцар. Поэтому никто не видел Ломбарда.

Когда он пришел, она снова села к зеркалу. Когда он спросил, готова ли она к отъезду, она рассмеялась ему в лицо. В тот день она все время смеялась над мужчинами. Она спросила: неужели он в самом деле думает, что она поедет с ним в какую-то дыру? А главное, разве она может предоставить свободу вам, чтобы вы женились на той, которую любите? Ее устраивало сложившееся положение. Она не собиралась ничего менять.

На него больше всего подействовал ее смех. Если бы она плакала или по крайней мере была серьезна, он бы овладел собой и оставил все, как есть, по его утверждению. Я в этом тоже убежден.

- Значит, он ее убил? - вздохнул Хендерсон.

- Да. Оброненный вами галстук лежал на полу за ее спиной. Во время разговора он бессознательно поднял его и держал в руках, а потом это случилось.

- Я его понимаю и не виню, - сказала Кэрол, не поднимая глаз.

- Я тоже, - признался Бёджес - Но не могу ему простить того, что он предал друга и сделал все, чтобы свалить на него вину.

- Почему он так поступил? - спросил Хендерсон без тени ненависти в голосе.

- Он не понимал тогда и не понимает до сих пор, почему она себя так вела, почему она от него отказалась. Он не понял, что просто такая уж у нее натура. Он подумал, что в ней снова проснулась любовь к вам, и поэтому в душе обвинял вас. Из-за вас она его бросила. Поэтому он хотел вам отомстить. Это была уродливая форма ревности, усиленная смертью любимой женщины.

Он вышел из дома, никто его не заметил. Он попытался догнать вас. Ссора, которую он слышал на лестнице, предоставила ему возможность свалить преступление на вас. Он собирался присоединиться к вам, как будто случайно встретив, и навести вас на разговор, который бы вас скомпрометировал. Например, сказать: «Привет, я думал, что ты будешь с женой». Вы бы ему ответили, что поссорились с ней. О ссоре вы должны были заговорить первым, чтобы ему не пришлось признаться, что он прятался на лестнице и все слышал. Вы сами должны были ему об этом рассказать. Как следует напоив, он довел бы вас до дома и присутствовал бы при вашем страшном открытии. Полиции он - конечно, неохотно, против своего желания - рассказал бы с ваших слов о ссоре. Это была неплохая идея - проводить мужа в квартиру, где была убита жена. Сам он становился таким образом случайным свидетелем преступления, которое совершил другой. Это сняло бы с него всякие подозрения. Он написал об этом плане в своем признании.

Он рассчитывал, что вы будете один. Он знал два места, где вас можно найти. Днем вы сказали ему, что будете ужинать в «Мейсон Бланш», а потом пойдете в «Казино». О баре он ничего не знал, как и вы, пока случайно не остановились там.

Он направился прямо в «Мейсон Бланш» и осмотрел зал от входа, так, чтобы вы его не видели. Он увидел, что вы не один. Это разрушило все его планы. Теперь он уже не мог подойти к вам и завести разговор. К тому же третье лицо могло предоставить вам алиби, все зависело от того, когда вы встретились. Другими словами, он сразу понял, какую роль может сыграть эта женщина, как для вас, так и для него. И все дальнейшие его действия были связаны с ней.

Он держался на таком расстоянии от вас, чтобы следить за вами, оставаясь незамеченным.

Он знал, что вы должны ехать в «Казино», но не был уверен на сто процентов. Когда вы вышли и сели в такси, он поехал за вами. К самому театру. Купил входной билет. Встал в партере за колонной и наблюдал, следил, как вы выходите из театра, чуть не потерял вас в толпе. Случая со слепым он не видел, потому что боялся подойти слишком близко. Потом вы привели его к бару «Ансельмо». Издали он видел, как вы прощаетесь, и догадался, что вы поступили так, как грозили во время ссоры: пошли в театр с первой встречной.

Ему надо было быстро решить - следить за вами или сосредоточить внимание на ней и выяснить, чем она может быть полезна или опасна для него.

Он недолго колебался. Было уже поздно пытаться присоединиться к вам. Так он скорее впутал бы себя, чем вас. В это время его пароход отплывал, и он уже давно должен был быть на палубе.

Он сосредоточил свое внимание на ней. Через какое-то время она вышла, и он отступил в сторону, чтобы пропустить ее. Сразу обратиться к ней он не мог. Этим он выдал бы себя. Если бы оказалось, что эта женщина не может подтвердить ваше алиби, он все равно скомпрометировал бы себя, начав расспрашивать ее. Поэтому он решил выяснить, кто она такая и где живет. Он собирался исследовать шаг за шагом все ваши передвижения в течение этого вечера и узнать, где вы встретились с ней. Если бы ее свидетельство имело вес, ему пришлось бы заставить ее молчать. Он хотел избежать наказания за одно преступление, совершив другое.

Он пошел следом за ней. Хотя было уже поздно, она по непонятным причинам шла пешком; но это было ему на руку - следить за ней было легче. Сначала он подумал, что она живет где-то поблизости, но она шла все дальше и дальше, и он понял, что это не так. Потом он подумал, что она заметила слежку и старается сбить его со следа. Но понял, что и это не так. Она не проявляла ни капли страха или интереса к окружающему, просто шла без цели, куда ноги несли, словно не знала, куда девать время; останавливалась и рассматривала витрины, гладила бродячих кошек, одним словом, в ее действиях не было никакой цели.

Если бы она хотела от него избавиться, не было ничего легче, чем сесть в такси или обратиться к полицейскому и попросить защиты. Несколько полицейских попалось им навстречу, но она не обратила на них внимания. Наконец он понял, что она просто бесцельно бродит по городу. Но она была слишком элегантно одета и не походила на женщин, которым некуда идти. Он не знал, что думать.

Она присела на скамейку у памятника генералу Шерману, как будто было три часа дня. Но ее вынудили уйти без конца останавливавшиеся возле нее машины. Тормозила почти каждая машина. Потом она медленно пошла по Девяносто пятой улице, рассматривая витрины художественных салонов. Ломбард уже начинал сходить с ума.

И вдруг она зашла в какую-то дешевую гостиницу на Девяносто пятой улице; осторожно заглянув в холл, он увидел, что она расписывается в регистрационной книге. Он понял, что приход в гостиницу такая же импровизация, как и блуждание по городу. Как только она ушла в номер, он вошел в холл. Расписываясь в регистрационной книге, он прочитал предыдущую строчку: «Франческа Миллер, N2 214». Ему удалось получить соседний номер 216. Гостиница была очень старая и неухоженная.

Он поднялся в свой номер, прежде всего для того, чтобы убедиться, что она здесь остановилась до утра. В двери ее номера была вставка из матового стекла, и все звуки легко проникали в коридор. Он слышал каждый ее шаг и мог догадаться, что она делает. Послышался стук вешалки в шкафу. Она напевала какую-то мелодию, расхаживая по комнате. Это была «Чика-чика-бум» из ревю, на котором она была с вами. Потом он услышал, как течет вода в умывальнике. Наконец свет за матовым стеклом погас, и Ломбард услышал скрип пружин на постели. В своем признании он приводит массу подробностей.

Он прошел через свой номер к окну, не включая света, и попытался заглянуть в соседнюю комнату. Жалюзи в ее номере было опущено не полностью, и, наклонившись, он увидел огонек сигареты в свешивающейся с постели руке. По стене между их номерами проходила водосточная труба, прикрепленная крюком, достаточно широким, чтобы на него можно было опереться ногой.

Он отметил, что этим путем можно в случае необходимости проникнуть в ее номер.

Выяснив все это, он ушел из гостиницы. Было около двух часов ночи.

Остановив такси, он поехал прямо к «Ансельмо». Там оставалось уже мало посетителей, и он мог поговорить с барменом, пытаясь выяснить, что тому известно. Он спросил, как бы между прочим, что за женщина сидела одна на этом месте. Так зашел разговор о ней. Все бармены болтливы, достаточно было намека, чтобы он разговорился и рассказал Ломбарду, что она здесь уже была около шести, а потом ушла с каким-то человеком, потом он привел ее обратно, а сам ушел.

При помощи ловких вопросов он выяснил все, что ему было нужно. Что вы обратились к ней сразу же, как пришли, и что это было шесть часов с минутами. Ломбард понял, что она может спасти вас. С этим надо было что-то делать, причем срочно. - Бёджес прервал свой рассказ и спросил: - Ничего, что я так подробно об этом рассказываю?

- Конечно, ведь речь шла о моей жизни, - ответил Хендерсон.

- Он решил все уладить, не откладывая в долгий ящик. Первый шаг он сделал прямо в баре. Купить бармена оказалось легко, достаточно было нескольких намеков: «Сколько стоило бы, чтобы вы забыли, что эти двое встретились?» Бармен намекнул, что довольствовался бы незначительной суммой. «Даже если бы этим заинтересовалась полиция?» После этих слов бармен задумался, но дело решила сумма, в пятьдесят раз превышавшая ту, на которую он рассчитывал. Ломбард предложил ему тысячу долларов. К тому же Ломбард хорошенько припугнул его. Его угрозы всегда действовали, вероятно потому, что он был способен их выполнить и люди это чувствовали.

Бармен молчал и после того, как узнал все обстоятельства этого дела. Никто, даже полиция, не мог вытянуть из него ни слова. И дело было не только в тысяче долларов. Он был страшно напуган, как и все остальные. Вы видели, что случилось с Клайвом Мельбурном.

Ломбард вызывал страх. У него полностью отсутствовало чувство юмора. Он провел жизнь слишком далеко от цивилизации.

Решив проблему с барменом, он пошел дальше по вашему пути. Не имеет смысла утомлять вас всеми подробностями. Ресторан и театр были уже закрыты, но Ломбарду удалось выяснить имена и адреса нужных ему людей. До четырех часов утра он сделал все, что требовалось: встретился с тремя людьми и договорился с ними. С таксистом Альпом, метрдотелем из «Мейсон Бланш» и кассиром из «Казино». Заплатил каждому сумму, которую считал достаточной. Таксист просто должен был сказать, что не видел ее. Метрдотелю пришлось поделиться с официантом, но тот от него полностью зависел и выполнил все его инструкции. Кассиру он заплатил так щедро, что тот практически стал его сообщником. От него Ломбард узнал, что ударник везде болтает об этой женщине.

Ломбард попал к нему только на следующий день после убийства, но ему повезло, потому что полиция не обратила внимания на этого свидетеля. Промедление не принесло вреда Ломбарду.

Но вернемся назад. Остается час до рассвета. Все, что возможно, сделано. Свидетельства о существовании этой женщины устранены. Теперь нужно было устранить ее саму. Он вернулся туда, где оставил ее. Он признался, что уже принял решение. Он не хотел покупать ее молчание, а собирался обеспечить его более надежным способом. Если бы он ее убрал, была бы надежда, что построенная им конструкция выдержит. Даже если бы кто-то из свидетелей заговорил, доказательств не нашлось бы.

Он вернулся в свой номер и какое-то время сидел в темноте, обдумывая все. Полиция будет разыскивать человека, записавшегося под вымышленным именем, а не Джона Ломбарда. Он решил, что догонит свой пароход и никогда больше здесь не появится. Полиция никогда не найдет ее убийцу.

Он вышел в коридор и стал прислушиваться у дверей. В комнате было тихо, она, вероятно, уснула. Он осторожно попытался открыть дверь, но это не удалось. Оставался единственный путь - по трубе и через окно.

Жалюзи по-прежнему было опущено не полностью. Он ловко залез на подоконник, потом поставил ногу на крюк, которым крепилась труба; остальное было уже легко. Он перелез через подоконник соседней комнаты. Оружия у него не было, он был намерен действовать голыми руками.

В темноте он осторожно подошел к постели и протянул руки. Там никого не было. Она исчезла. Ее уход был так же необъясним, как и приход. После нее остались два окурка, рассыпанная на туалетном столике пудра и смятая постель - больше ничего.

Опомнившись, он спустился вниз и спросил о ней. Ему сказали, что она ушла незадолго до его возвращения.

Это было как бумеранг. Все свалилось ему на голову. Женщина, из-за которой он бегал всю ночь и потратил сотни долларов, исчезла. Он хотел превратить ее в призрак, и она исчезла, как призрак. Это его не устраивало, все повисло в воздухе. Дело не было завершено, она в любой момент могла появиться снова.

Несколько часов до отлета самолета, на котором он мог догнать свой пароход, были для него настоящим мучением. Он понял, что попал в безвыходное положение. Быстро разыскать ее в Нью-Йорке было все равно, что пытаться найти иголку в стоге сена. Он искал ее с упорством маньяка, но напрасно. Прошел день, еще одна ночь, он уже не мог дольше оставаться. Ему пришлось бросить дело незавершенным. С тех пор он чувствовал, что над ним нависла угроза.

Через два дня после убийства он вылетел из Нью-Йорка, переправился в Гавану и там настиг свой пароход. На пароходе он сказал, что в день отплытия напился, и не выходил из каюты.

Вот почему он сразу откликнулся на телеграмму, которую я послал от вашего имени, бросил все дела и вернулся. Говорят, что убийцы возвращаются на место преступления. Его сюда тянуло, как магнитом. Ваша просьба была только предлогом, которого он ожидал. Он, не скрываясь, мог вернуться и закончить охоту, которую ему пришлось прервать.

- Значит, вы подозревали его уже тогда, когда пришли ко мне в тюрьму и предложили послать телеграмму от моего имени? Когда вы начали его подозревать?

- Не могу точно назвать день и час. Но с самого начала и до конца против него не было серьезных улик. В квартире не осталось ни одного отпечатка пальцев, он тщательно вытер все, к чему прикасался, даже на дверных ручках не было ни одного отпечатка.

Первый раз я услышал о нем от вас, при допросе вы упомянули его имя. Старый друг, от приглашения которого на прощальную вечеринку вы отказались, и потом об этом жалели. Я решил им поинтересоваться, скорее для того, чтобы узнать что-нибудь о вас и вашем прошлом. Мне сказали, что он отплыл. Но я узнал, что он опоздал на пароход в Нью-Йорке и догнал его только через три дня в Гаване. И еще кое-что: он заказал каюту на двоих - для себя и для жены, но был один. Я выяснил, что он не женат.

Во всем этом не было ничего особенного. Человек может опоздать на пароход после вечеринки. Случается, что невеста в последнюю минуту передумает или обе стороны решат отложить свадьбу.

Я выбросил это из головы, но в подсознании застрял факт, что Ломбард опоздал на пароход и догнал его без жены. Когда позже я отказался от мысли, что вы убили свою жену, место убийцы осталось пустым. А пустота должна быть заполнена. Я начал размышлять, и постепенно Ломбард занял это место.

- Но мне вы не сказали ни слова, - констатировал Хендерсон.

- Я не мог. Долгое время у меня в руках не было ничего определенного. Можно сказать, вплоть до того вечера, когда он повез мисс Ричман в лес. Я не мог вам довериться, вы бы мне не поверили и из соображений чести предупредили бы его. А если бы поверили, то не смогли бы достаточно убедительно сыграть свою роль. Он мог заметить что-нибудь подозрительное в вашем поведении, и игра была бы проиграна. Это было слишком опасно. Я предпочел действовать через вас, не сообщая вам цели того, что вы делаете.

Это было очень сложно. Возьмите, к примеру, трюк с программами…

- Я подумала, что вы сошли с ума… И сама чуть не сошла с ума, когда мы в сотый раз повторяли каждое движение, каждое слово, которое я должна была произнести. Мне пришло в голову, что вы все это делаете для моего успокоения, потому что день казни близится. Я повторяла все, что вы мне говорили, но у меня отнимался язык.

- А у меня сердце было не на месте, - сказал Бёджес.

- Эти странные несчастные случаи, которые преследовали нас постоянно, были делом его рук?

- Он был замешан во всех. Но самое удивительное, что смерть Клайва Мельбурна, которая больше всего походила на убийство, при расследовании оказалась самоубийством. И бармен, конечно, случайно попал под машину. Но две смерти - дело его рук. Я имею в виду убийство нищего и Пьеретты Дуглас. В обоих случаях не было орудия убийства в обычном понимании. Нищего, который изображал слепого, он убил особенно отвратительным способом.

Он оставил его в комнате и сделал вид, что идет звонить мне. Он знал, что этот человек, как и все ему подобные, боится полиции и попытается сбежать. На этом и строился его план. Закрыв дверь квартиры, он натянул поперек лестницы шпагат, приблизительно на уровне колен. С одной стороны он его привязал к перилам, а с другой - к скобе, вбитой в стену. Потом он включил свет и, громко топая, спустился вниз, но тут же вернулся и притаился в темноте.

«Слепой» решил убраться из квартиры до того, как Ломбард вернется с полицейским, и все случилось так, как рассчитывал Ломбард. Нищий зацепился за шпагат, упал, ударился головой о стену и потерял сознание.

Ломбард поднялся по лестнице и убрал разорванный шпагат, который мог его выдать. Потом он осмотрел нищего и увидел, что тот еще жив. Голова его была неестественно повернута. Ломбард поднял ногу, так, чтобы тяжелый ботинок попал прямо в шею, и…

Кэрол отвернулась.

- Простите, - сказал Бёджес,

Она повернулась к нему:

- Мы должны все знать. Ничего не поделаешь, если так было.

- После этого Ломбард позвонил мне. Вернувшись, он встал у входа и, пока ждал меня, разговаривал с местным полицейским; тот подтвердил, что Ломбард ни на шаг не отходил.

- Вы сразу поняли, что произошло? - спросил Хендерсон.

- Мы тщательно осмотрели труп, и на голенях я обнаружил следы от веревки. Кроме того, на затылке остались следы пыли. Я понял, что произошло. Но как доказать вину на основании догадок? Нужно было поймать его на чем-то существенном. Поэтому я молчал и водил его на поводке.

- А что с этим наркоманом?

- Клайв Мельбурн сам перерезал себе горло в припадке депрессии, вызванном наркотиком. Бритву на полке оставил, вероятно, предыдущий жилец.

- Но в смерти миссис Дуглас виноват Ломбард? - расспрашивал Хендерсон.

- Он устроил все очень ловко. Длинная ковровая дорожка была расстелена на натертом паркете от прихожей до окна на другом конце комнаты. Он сам чуть не поскользнулся на этом ковре. Во время разговора он все рассчитал. Достаточно будет взяться за конец ковра и дернуть.

Это легче рассчитать, чем сделать, но у меня есть его признание, написанное черным по белому. Они начали танец смерти, Ломбард старался подвести ее к нужному месту. Написав чек, он подошел к окну, как будто хотел высушить чернила на ветерке. Он сделал вид, что подает ей чек, поднял руку, но не сделал ни шагу; ей пришлось идти к нему. Когда она остановилась на нужном месте, он выпустил чек из руки. Она стала его рассматривать, а он ринулся к двери и из прихожей попрощался с ней. Как и следовало ожидать, она повернулась спиной к окну и подняла голову. Ему именно это и было нужно. При падении спиной она не могла бы ухватиться за оконную раму. Он дернул ковер. Этого было достаточно. Она вылетела из окна. Как утверждает Ломбард, она даже не успела закричать.

Кэрол подняла брови:

- Это хуже убийства ножом или пистолетом, здесь столько коварства!

- Но уличить убийцу в таком случае намного сложнее. Он ее пальцем не тронул, убил, находясь на расстоянии шести метров от нее. Единственным следом был ковер. Я сразу обратил на него внимание. Ковер был сбит с той стороны, где стоял он. У окна ковер лежал гладко. Если бы она действительно поскользнулась и сделала неверный шаг, все было бы наоборот.

Я нашел горящую сигарету, которую она якобы оставила. Все должно было выглядеть так, словно несчастье произошло перед самым нашим приходом. Я не попался на удочку, но мне понадобилось три часа, чтобы понять, как он это подстроил. В центре пепельницы было отверстие, через которое пепел падал вниз, в резервуар, находящийся в подставке. Он взял три обычные сигареты и, вытащив из двух немного табака с одной стороны, сложил их в одну длинную. Потом он положил ее на пепельницу, горящим концом в отверстие, чтобы она тлела. Две первые части провалились в отверстие, а третья создала нужную картину; когда мы вошли, она выглядела, как окурок обычной сигареты.

Но лучше бы он этого не делал. Связав себя временем горения сигареты, он вызвал подозрения. Зачем она стала бы посылать его по такому близкому адресу? Если она хотела вытянуть из него чек, то дала бы адрес, который он разыскивал бы целый день. А она бы выиграла время и получила деньги по чеку.

Все остальное он выполнил безупречно. Например, сделал вид, что разговаривает с ней, повернувшись к двери в пустую квартиру, когда приехал лифт и вышел лифтер.

Я уже тогда мог арестовать его, но это еще не доказывало, что он убил вашу жену. Поэтому я делал вид, что ничего не понимаю. Ему нужно было расставить ловушку, подставить кого-то.

- И вы решили, что эту роль может сыграть Кэрол? - спросил Хендерсон. - Ваше счастье, что я этого не знал. Меня бы ничто не удержало…

- Она сама это придумала. Я нашел другую женщину на эту роль. Но Кэрол настояла на своем. Она сходила посмотреть эту лавку, где скупали программы, и заявила, что сама туда пойдет и выведет его на чистую воду.

Не слушала никаких возражений, даже сказала, что отправится туда и без моего согласия. Делать было нечего, мне было ее не остановить. Я пригласил гримера из одного театра, он ее загримировал, и она отправилась туда.

- А по вашему мнению, - сказала она упрямо, - я должна была, сложив руки на коленях, ждать, когда какая-то статисточка, которая хочет заработать два доллара, испортит все! Времени на ошибки уже не оставалось.

- А она действительно ни разу больше не появилась, та, с которой я провел вечер? Мне это кажется очень странным. Кто бы она ни была, свою игру она довела до конца, - размышлял вслух Хендерсон.

- Ей и в голову не приходило играть, - возразил Бёджес

Хендерсон и Кэрол с любопытством повернулись к детективу.

- Откуда вы знаете? Вы все-таки напали на ее след?

- Да, - ответил Бёджес. - Уже довольно давно. Несколько месяцев назад я выяснил, кто она была.

- Была? - спросил Хендерсон. - Она умерла?

- Не совсем так. Но практически она мертва. Ее поместили в лечебницу для психически больных. Это безнадежный случай. - Он достал из кармана несколько конвертов и стал искать среди них нужный. - Я был там несколько раз. Говорил с ней. Она выглядит почти нормально. Но она не может вспомнить то, что произошло вчера, прошлое покрыто для нее туманом. Она не могла бы нам помочь. Ее нельзя было бы вызвать в качестве свидетельницы. Поэтому я промолчал о ней. У нас был единственный шанс поймать его, когда он попытается совершить другое преступление.

- Сколько времени она…

- Ее поместили в лечебницу через три недели после вашей встречи. Она и раньше лечилась, но ее время от времени отпускали.

- А как вам удалось?…

- Совершенно случайно. В одном магазине старых вещей появилась ее шляпа - в лавке, где все продается за бесценок. Один наш человек увидел там шляпу.

Какая-то старуха вытащила ее из мусорного ящика и отнесла старьевщику. Она сказала нам, где находился этот ящик, и мы обошли все окрестные дома. Нам удалось найти горничную, которая выбросила шляпу. Раньше она служила у женщины, которую поместили в лечебницу. Я допросил ее мужа и родственников. О том, что она провела вечер с вами, никто не знал, но на основании того, что они рассказали, я понял, что это она. Она уже давно вела себя странно: не приходила ночью домой, ночевала в гостиницах, а однажды ее нашли в парке на лавочке.

Он подал Хендерсону фотографию какой-то женщины.

Хендерсон долго сосредоточенно рассматривал ее и наконец неуверенно кивнул:

- Вероятно, это она. Наверное, она.

Кэрол вырвала у него из рук фотографию:

- Не смотри на нее! Ты все равно не мог вспомнить, как она выглядела, пусть все так и останется. Возьмите фотографию, мистер Бёджес.

- Фотография помогла нам, когда мы готовили Кэрол. Ее загримировали так, что она отдаленно напоминала эту женщину. Этого было достаточно, чтобы Ломбард попался. Он видел ее только издали и при слабом освещении.

- А ее настоящее имя?

Кэрол остановила Бёджеса жестом:

- Не говорите, прошу вас. Я не хочу, чтобы ее призрак преследовал нас.

- Вы правы, - согласился Бёджес. - Все уже позади. Нужно забыть об этом.

Все трое долго молчали, думая о незнакомке. От таких воспоминаний нельзя избавиться.

Потом они встали. Кэрол держала Хендерсона за руку. В дверях Хендерсон повернулся к Бёджесу:

- Вы думаете, что все наши переживания были напрасны? Это должно быть каким-то уроком…

Бёджес хлопнул его по плечу, стараясь подбодрить в начале новой жизни:

- Вы хотите извлечь из этого урок? Я вам скажу… Если у человека нет памяти на лица, ему не следует ходить в театр с чужой женой.

Делла Стрит, доверенный секретарь Перри Мейсона, вошла в его кабинет и остановилась, глядя на адвоката.

Мейсон вопросительно посмотрел на нее:

- Ну, что вы еще придумали?

-  Еще? - невинно осведомилась она.

- Да, - подтвердил Мейсон. - Я уже знаю: если вы смотрите на меня с таким видом, значит, у вас какая-то особенная информация. Ну, Делла, выкладывайте. Что, Герти у себя на коммутаторе изучает очередную диету, которая гарантирует похудение на десять фунтов за две недели?

Делла покачала головой:

- Это клиент.

Мейсон улыбнулся:

- Зная вас, могу сразу сказать, что это красивая молодая женщина, окутанная тайной, и вы просто умираете от желания узнать эту тайну, но побаиваетесь, что я не соглашусь принять ее потому, что через пятнадцать минут у нас назначена встреча с серьезным клиентом. Вот вы и стараетесь возбудить мое любопытство.

Делла Стрит медленно отошла от двери и подошла к столу адвоката.

- Я прав?

Она кивнула:

- За исключением одного: она некрасива, хотя могла бы быть красивой.

- Что вы хотите этим сказать?

- Совершенно очевидно, - ответила Делла, - что она старается выглядеть некрасивой.

- Это тоже часть тайны?

- Это интригует, напоминает старый, добрый голливудский сюжет - маленькая дурнушка неожиданно расцветает и превращается в принцессу.

- Вы думаете, эта расцветет?

- Под вашим влиянием - непременно. Вы видели хоть один фильм, в котором этого не случилось бы? В наши дни, когда женщины тратят столько денег, чтобы стать красивыми, увидеть такую, которая изо всех сил старается выглядеть некрасивой… Это интригует.

- Кто она такая, Делла? - спросил Мейсон.

- Ее зовут Дженис Вайнрайт. Хорошо сложена, каштановые волосы, карие глаза. Производит приятное впечатление.

- Вы описываете ее, как товар, который пытаетесь продать, - заметил Мейсон. - Ну ладно, Делла, выкладывайте, в чем дело.

- Мне кажется, она скрывается от кого-то, - сказала Делла. - И у меня сложилось впечатление, что она располагает какими-то важными уликами. При ней новенький чемодан, явно очень тяжелый, и она очень о нем беспокоится. Похоже, боится, что его могут украсть даже здесь. Она держит руку в четверти дюйма от ручки чемодана и время от времени касается его, чтобы удостовериться, что он никуда не делся.

- Она сказала, что ей нужно? - спросил Мейсон.

- Говорит, что дело весьма конфиденциальное, уверяет, что не займет много времени, но ей просто необходимо видеть вас. Она хочет знать, сколько вы берете за консультацию.

- И что вы ей сказали?

- Что это зависит от обстоятельств: характера проблемы, суммы, о которой идет речь, - словом, что ей придется решать это лично с вами.

- Вы же знаете, что через пятнадцать минут я встречаюсь с Джоном Сирсом и что он не желает ждать ни минуты. Ведь мы еще месяц назад твердо решили никого не принимать без предварительной договоренности… Какого черта! Впустите ее, Делла.

Делла одарила его улыбкой, вышла и вернулась с на редкость хорошо сложенной молодой женщиной, несущей тяжелый чемодан.

В глазах женщины застыла тревога.

Мейсон отметил то, о чем говорила Делла: губная помада, делавшая рот слишком узким и слишком прямым, большие очки в роговой оправе, строгая одежда, туфли без каблуков.

- Здравствуйте, мисс Вайнрайт, - сказал Мейсон. - Я Перри Мейсон. У меня сегодня много деловых встреч и следующая - меньше, чем через четверть часа. Вам придется быть краткой. Делла Стрит, мой секретарь, будет записывать. Извините, что тороплю вас, но приступайте сразу к сути.

Она понимающе улыбнулась:

- Спасибо, что согласились принять меня, мистер Мейсон. Это… это касается этики. - Она показала на чемодан. - Имею ли я право открыть его?

- Он принадлежит вам?

- Строго говоря, нет.

- А кому?

- Морли Тейлману.

- Кто это?

- Мой шеф.

- Вы знаете, что в чемодане?

Секунды три она смотрела на Мейсона, словно взвешивая, стоит ли продолжать, потом приняла решение:

- Я думаю, там деньги.

- Что это за деньги?

- Я подозреваю, что это связано с шантажом.

- Каким образом?

- Я должна доставить чемодан шантажисту, точнее, оставить в условленном месте.

Глаза Мейсона изучали лицо девушки.

- Вы хотите обратиться в полицию или…

- О Боже, нет! Я хочу знать, имею ли я право открыть чемодан.

- Зачем?

- Посмотреть, что там.

- Может быть, вы присядете и расскажете подробности? - предложил Мейсон.

Она села и поправила юбку.

- Я шесть лет проработала секретарем мистера Тейлмана. Я хорошо знаю его, знаю каждое его настроение. Я… я могу читать его мысли.

- Я думаю, - Мейсон взглянул на Деллу, - каждый хороший секретарь это умеет.

- Я открываю его почту, - продолжала девушка, - сортирую и раскладываю по степени важности. Он полностью доверяет мне. Мы… мы были… очень близки.

- Он женат? - Мейсон чуть прищурился.

- Да.

- Это счастливый брак?

- Я думаю, да.

- Между вами что-нибудь было?

- Нет.

- Может быть, его жена ревновала?

- Не знаю.

- Как давно он женат?

- Четыре года.

- И чтобы она не ревновала и не пыталась заставить его заменить вас кем-нибудь менее привлекательным, - сказал Мейсон, - вы сознательно стараетесь изуродовать себя?

Она мгновение поколебалась и посмотрела ему в глаза:

- Да.

- Вы так любите его?

- Да.

- Вы хотите сказать, что влюблены в него?

- Нет. Я уважаю его. Это трудно объяснить. Я люблю не своего шефа, а свою работу. Она стала моей жизнью. Я понимаю его. Он нуждается во мне, зависит от меня. Мне кажется, женщина любит чувствовать, что она нужна.

- Уходя после работы домой, вы снимаете маскировку? - спросил Мейсон.

- Иногда.

- Его жена видела вас без нее?

- Может быть, вскоре после свадьбы. Но не думаю, что она заметила меня. Тогда.

- Вы часто видите ее?

- Нет.

- Ну, хорошо. - Мейсон взглянул на часы. - Теперь расскажите, почему вы думаете, что это шантаж?

- Дело в том, - начала она,- что я вскрываю почту мистера Тейлмана. Несколько дней назад он предупредил меня, что, если придет письмо от А. Б. Видала, я должна отдать его ему нераспечатанным.

- Это вызвало ваше любопытство?

- Да.

- Такое письмо пришло?

- Да.

- И вы его вскрыли?

- Нет, мистер Мейсон, не вскрыла. Одну минутку, я покажу вам это письмо. - Она открыла сумочку.

Мейсон и Делла Стрит переглянулись.

Дженис Вайнрайт достала из сумочки сложенный листок бумаги и развернула его.

- Как оно попало к вам? - спросил Мейсон.

- Я увидела в корзине для мусора обрывок бумаги с наклеенными словами и догадалась, что это то самое письмо. Прошу простить, мистер Мейсон, но любопытство взяло верх, хотя я просто старалась защитить мистера Тейлмана.

- Вы собрали все кусочки и сложили их? - спросил Мейсон.

Она кивнула.

Мейсон взял письмо и прочитал его, держа так, чтобы Делла могла рассмотреть большие печатные буквы. Письмо гласило: «Приготовьте деньги. Инструкции по телефону. Невыполнение условий опасно».

- А конверт от письма? - спросил Мейсон. Дженис снова открыла сумочку и достала конверт. Он был адресован Морли Тейлману, Бернард-билдинг, 628. Обратный адрес - А. Б. Видал, до востребования. Адрес был отпечатан на машинке.

- Когда вы это получили? - спросил Мейсон.

- Сегодня, утренней почтой. Я нашла его в корзине около часа назад.

- Теперь расскажите о чемодане, - сказал Мейсон.

- Сегодня утром мистер Тейлман ужасно нервничал. Он велел мне пойти в магазин и купить чемодан. Он сказал, что это должен быть самый обычный чемодан, но крепкий, особенно ручка.

- И что дальше?

- Я купила чемодан. У чемодана есть замок, к нему прилагались два ключа. Я взяла один ключ, прежде чем отдать чемодан мистеру Тейлману.

- Почему?

- Не знаю. Наверно, я подумала… о том, о чем думаю сейчас.

- Ну, хорошо. И что же случилось?

- Он взял чемодан и ушел к себе в кабинет. Чемодан был пуст. Когда мистер Тейлман вернулся, чемодан был заперт.

- Что он вам сказал?

- Что я должна выполнить очень деликатное поручение, взять чемодан и глаз с него не спускать. Я должна была пойти на вокзал, в автоматические камеры хранения, положить чемодан в камеру «Ф» ноль восемьдесят два, взять ключ, положить в конверт, адресованный мистеру А. Б. Видалу, и отправить по почте до востребования. Потом я должна была вернуться в контору.

- Как давно вы получили эти инструкции? - спросил Мейсон.

- Минут двадцать назад.

- А если эта камера занята? Предположим, что кто-то положил туда вещи и забрал ключ. Тогда что?

- Тогда я должна воспользоваться любой из четырех ближайших камер в том же ряду, налево от «Ф» ноль восемьдесят два.

- Почему вы пришли ко мне? - спросил Мейсон.

- Я хочу открыть чемодан: если я правильно думаю, он полон денег. Я хочу переписать номера купюр - всех, если мы успеем. Внизу меня ждет такси.

- Почему вы не открыли чемодан сами?

- Я хотела проконсультироваться с адвокатом, узнать, законно ли это.

- Вы действительно не открывали чемодан?

Она отрицательно покачала головой.

- Вы не знаете, что в нем?

- Знаю только, что он тяжелый, как-будто в нем много денег. Я хочу, чтобы вы сказали, будет ли это считаться законным?

- А как мы можем быть уверены в том, что вы не открывали чемодан? - прищурился Мейсон. - Или в том, что уйдя отсюда, не откроете его еще раз и не возьмете часть денег?

- Но, мистер Мейсон… я никогда не сделаю ничего подобного. - Ее большие карие глаза с наивной невинностью смотрели на адвоката.

- Мистер Тейлман не уполномочивал вас заглядывать в чемодан?

- Нет. Я уже сказала, какие инструкции он мне дал.

- Так почему же вы хотите вмешаться в его личные дела?

- Потому что его шантажируют и я хочу ему помочь. Жертва шантажа всегда беспомощна, у нее не хватает решимости обратиться в полицию и…

- Но вы же не знаете наверняка, что это шантаж. Может быть, это какая-то сделка.

- Может быть, и сделка. В таком случае об этом никто не узнает. Я просто пытаюсь помочь человеку и очень надеюсь, что вы поймете меня, мистер Мейсон.

- Сколько денег у вас в кошельке? - спросил Мейсон.

- Долларов тридцать.

- Дайте мне доллар, - сказал Мейсон.

Она протянула ему доллар.

- Выпишите квитанцию, - повернулся он к Делле Стрит. - За консультацию, на имя Дженис Вайнрайт.

Делла прошла к своему столу, открыла квитанционную книжку, выписала квитанцию и вручила ее Дженис Вайнрайт.

- Ну хорошо, - сказал Мейсон, - теперь давайте ключ.

Дженис Вайнрайт достала из сумочки ключ. Мейсон рывком поднял чемодан на стол, вставил ключ в замок, повернул его и открыл чемодан. Он был набит пачками двадцатидолларовых банкнот, перетянутыми резинками.

- Дайте мне диктофон, - сказал Мейсон Делле Стрит, - а сами возьмите магнитофон. Постарайтесь за десять минут прочитать как можно больше номеров. Я буду делать то же самое.

Мейсон сдернул резинку с пачки, взял микрофон и начал диктовать.

Делла приготовила магнитофон и тоже принялась читать номера двадцатидолларовых бумажек. Десять минут они без остановки читали цифры.

Потом Мейсон сказал:

- Мы не успеем прочитать номера всех купюр, мисс Вайнрайт. Мистер Тейлман ждет вас.

- Я подумала об этом, - нетерпеливо перебила она. - Вы достаточно сделали, чтобы идентифицировать многие купюры, и я хотела бы закрыть чемодан и уйти, если вы не возражаете.

Мейсон кивнул, натянул резинку на пачку денег, которую держал в руках, закрыл чемодан и запер его.

- Вы сказали, мисс Вайнрайт, что внизу вас ждет такси?

- Да.

Когда Дженис Вайнрайт встала, Мейсон добавил:

- Я хочу принять кое-какие меры предосторожности. Это в наших общих интересах.

- Какие же?

- Делла Стрит поедет с вами. Она проследит, чтобы вы точно выполнили все инструкции. Тогда она сможет дать официальные показания, что с момента, когда чемодан был закрыт у меня в кабинете, у вас не было возможности взять деньги. А чтобы быть до конца уверенным, я оставляю ключ у себя.

Секунду Дженис колебалась, будто эта идея ей не слишком понравилась, потом послушно произнесла:

- Хорошо, мистер Мейсон. Если вы считаете, что надо сделать так, я так и сделаю.

- Я считаю, что надо сделать именно так, - сказал Мейсон, кивнув Делле Стрит.

Делла вернулась в контору в четверть первого.

- Все в порядке? - спросил Мейсон.

Она сложила колечком большой и указательный пальцы, показывая, что все в полном порядке.

- Чемодан в камере хранения?

- И ключ отправлен. Я даже на всякий случай попросила ее показать мне конверт, чтобы я могла доложить вам, что все действительно в порядке.

Она предложила мне самой отправить письмо, и я не преминула воспользоваться ее предложением.

- Конверт был запечатан?

- Запечатан, обклеен марками и адресован А. Б. Видалу, до востребования. В чем дело, шеф? Вы ее в чем-то подозреваете?

- Не то чтобы подозреваю, - ответил Мейсон, - просто вся эта история выглядит как-то подозрительно.

- Почему?

- Прежде всего, - начал Мейсон, - почему таинственный шантажист пошел на такие хлопоты? Вырезать все эти слова из газет… Ему, должно быть, пришлось потратить немало времени и прочитать много газет.

- Но таким образом его нельзя найти по почерку или шрифту машинки.

- Совершенно верно. Именно поэтому он печатает на конверте адрес Морли Тейлмана и свой обратный адрес. Шрифт машинки имеет не меньше индивидуальных особенностей, чем человеческий почерк. Если шантажист рискнул напечатать адрес на конверте, почему он не напечатал само послание?

- Готова поспорить, он пошел в магазин пишущих машинок, - сказала Делла Стрит, - попросил посмотреть старую машинку и, делая вид, что проверяет ее, напечатал адрес на конверте.

- Да, но почему он не напечатал на той же машинке и само письмо?

- Не знаю, - призналась она.

- Я тоже, - сказал Мейсон.

Делла Стрит задумалась:

- Разве не аксиома, что преступник всегда оставляет следы?

- Статистика это подтверждает, - сухо согласился Мейсон. - Но специально усилий для этого он обычно не прикладывает. Он же мог вырезать имя и адрес Тейлмана из телефонного справочника и приклеить на конверт. Делла, узнайте-ка, у себя ли Пол Дрейк. Я бы хотел кое-что проверить.

Делла с любопытством посмотрела на адвоката и набрала номер сыскного агентства Дрейка, находившегося на том же этаже, что и контора Мейсона.

- Он как раз уходит обедать, - сказала Делла.

- Попросите его зайти к нам.

Делла Стрит передала просьбу и через минуту пошла открывать дверь на условный стук Дрейка.

Пол Дрейк, высокий, неторопливый в движениях, с длинными руками и ногами, широко улыбнулся Мейсону и сказал Делле:

- Привет, красавица! Что бы там ни было, - повернулся он к Перри, - надеюсь, это не помешает мне спокойно пообедать.

- Возможно, - ответил Мейсон. - Как насчет того, чтобы послать детектива на почту?

- Куда именно?

- К окошку «До востребования». Я хочу проследить за человеком, который получит письмо, адресованное А. Б. Видалу.

- А это не может подождать? - спросил Дрейк.

- Может, но лучше не надо, - ответил Мейсон. - Вот телефон. Направь туда кого-нибудь из своих ребят.

- Ну что же… А я хотел сэкономить тебе немного деньжат.

- Каким образом?

- У меня пару раз были дела с почтовыми инспекторами, - объяснил Дрейк,- и я думаю, они не откажутся оказать мне услугу. Можно было бы сэкономить расходы на агента. Понимаешь, одним человеком тут не обойдешься - стоять или слоняться вокруг можно только какое-то время, и агент тоже человек, ему нужно попудрить нос или пойти доложить по телефону. Если же мы доверим дело почтовому инспектору, достаточно будет поставить одного человека снаружи, где он не будет привлекать внимания. Как только кто-нибудь спросит письмо, адресованное А. Б. Видалу, его задержат настолько, чтобы успеть дать сигнал нашему человеку.

Мейсон кивнул:

- Сколько времени понадобится, чтобы письмо, отправленное с вокзала, дошло до почтового отделения?

- Точно не скажу, но думаю, немного.

- Ну ладно, иди обедай, - сказал Мейсон, - потом поезжай на почту к своему знакомому и скажи, что я работаю над делом, которое сам не вполне понимаю. Оно может быть связано с преступлением, а может и не быть.

Я не знаю. Мы хотим узнать об А. Б. Видале.

- Понял, - сказал Дрейк. - Знаешь, Перри, я, пожалуй, позвоню этому человеку и попрошу присмотреть за письмом. Как только оно поступит на почту, он мне позвонит и я отправлю своего человека проследить за этим Видалом.

- Я хочу, чтобы вы выяснили, кто он такой, куда направляется, чем занимается, вообще все, что можно: имеет ли он машину, или берет напрокат, или пользуется такси. А самое главное, где я смогу найти его в случае необходимости.

- Это можно, - согласился Дрейк. - Но для этого нужны двое.

- Ну, бери двоих, - сказал Мейсон. - И позвони своему приятелю инспектору.

Дрейк взглянул на часы:

- Позвоню-ка я прямо сейчас, приглашу его на обед и обо всем договорюсь.

- И не забудь, - сказал Мейсон, - я хочу, чтобы письмо было обнаружено, как только оно появится на почте.

- Предоставь это мне. Инспектор позвонит на почту и даст команду задержать письмо. Когда бы оно ни пришло, его задержат до тех пор, пока не появится мой человек. Только вот что, Перри. Он захочет узнать, нет ли в этом нарушения почтовых правил. *

- Можешь сказать ему, что если ты узнаешь о каких-либо нарушениях почтовых правил, связанных с этим делом, то немедленно сообщишь ему.

Дрейк потянулся и зевнул.

- Ну ладно, я пошел, Перри. Не бери в голову, все будет в порядке. Завтра утром мы тебе обо всем доложим.

Мейсон вошел в контору с утренней газетой под мышкой, улыбнулся Делле Стрит и забросил шляпу на бюст Блэкстона, сурово взиравший на него со шкафа.

- Какие новости, Делла?

- Наша приятельница Дженис Вайнрайт хотела бы переговорить с вами, как только вы появитесь. Она, похоже, чем-то очень расстроена.

- Ах да, - сказал Мейсон, - письмо! Что с ним? Есть уже что-то об этом Видале?

- Пока нет. Дрейк держал своих людей на почте до самого закрытия и утром снова послал их туда. Ему сообщили, что письмо, адресованное А. Б. Видалу, ждет в отделе «До востребования» - конверт, в котором находится что-то тяжелое, скорее всего ключ.

- Дженис оставила свой телефон?

- Да, но не служебный. Позвонить ей?

- Звоните. Узнаем, чего она хочет.

Через несколько минут Делла кивнула Мейсону, он взял телефонную трубку и сказал:

- Мисс Вайнрайт? Это Мейсон. Что случилось?

- Ох, мистер Мейсон, - сказала девушка, - я так рада, что вы позвонили. Мистер Тейлман пропал. Меня расспрашивали полицейские, и я им ничем не могла помочь. Я просто не знаю, что делать.

- Успокойтесь, - сказал Мейсон. - Давайте разберемся. Вы говорите, он исчез?

- Да.

- Откуда вы знаете?

- Ну… я, конечно… Знает его жена. Она сообщила в полицию.

- Что заставило ее это сделать?

- Вчера вечером он позвонил из Бейкерсфилда, он ездил туда по делам. Позвонил часов в восемь и сообщил, что вернется в одиннадцать - в полдвенадцатого, сказал, чтобы она не ждала его, а ложилась спать. Когда он не появился до трех, она позвонила в полицию и попросила выяснить у патрульной службы, не было ли аварий на дорогах. Полиция сообщила, что ее муж не значится ни в одной из сводок дорожных происшествий. Она успокоилась и легла спать. Однако он не появился и в семь. Тогда она позвонила его партнеру, с которым он встречался в Бейкерсфилде.

- Кто это? - спросил Мейсон.

- Некто Коль Б. Трой. У них с мистером Тейлманом были общие деловые интересы недалеко от Бейкерсфилда, какие-то дела с недвижимостью.

- И что сказал мистер Трой?

- Они с мистером Тейлманом уехали из Бейкерсфилда часов в девять. Тот звонил миссис Тейлман во время обеда.

- А потом? - спросил Мейсон.

- Миссис Тейлман снова позвонила в полицию, и, когда я в восемь утра открыла контору, там уже дожидался детектив. Он расспрашивал, были ли у мистера Тейлмана назначены на утро какие-нибудь деловые встречи и не знаю ли я, что могло его задержать.

- Минутку, - прервал ее Мейсон. - Это как-то странно. Обычно полиция старается успокоить жену и ждет некоторое время, прежде чем что-то предпринять. Послать детектива к человеку на работу - необычная процедура. Он объяснил, почему пришел?

- Потому что мистер Тейлман накануне пропал где-то между Бейкерсфилдом и своим домом.

- Он был в штатском? - прищурился Мейсон.

- Да.

- Детектив?

- Он так сказал.

- А вы ничего не слышали о Тейлмане? - спросил Мейсон.

- Нет.

- Когда вы общались с ним в последний раз?

- Вчера, в половине третьего. Он позвонил, что не вернется в контору, ему надо ехать в Бейкерсфилд, обсудить кое-что с мистером Троем. Сказал, что я могу позвонить ему туда, если случится что-нибудь из ряда вон выходящее, но он не думает, что это произойдет.

- Он спросил о чемодане?

- Да, как только я вернулась в контору.

- И испытал видимое облегчение, узнав, что вы все сделали?

- Да.

- Вы не рассказали, что по дороге заезжали сюда?

- Господи, нет, конечно! Я могу пытаться защитить его, мистер Мейсон, но не имею права вмешиваться в его дела.

- Ну хорошо, - сказал Мейсон. - Будьте очень осторожны с полицейскими, которые будут вас расспрашивать. Это, разумеется, вовсе не значит, что вы должны рассказать им абсолютно все.

Скажите, что вы не можете обсуждать дела мистера Тейлмана, что вчера он рано покинул контору и больше вы его не видели. Если спросят, не случилось ли вчера чего-нибудь необычного, скажите, что у мистера Тейлмана часто бывают необычные дела и вчера случилось многое, но вы не вправе обсуждать дела своего шефа без его согласия. Не выходите из роли доверенного секретаря, защищающего интересы хозяина.

- Я поняла, мистер Мейсон.

- Очень хорошо. Если будет что-то новое, позвоните мне. Если моя контора будет уже закрыта, позвоните в сыскное агентство Дрейка. Они находятся на одном этаже с нами, и Дрейк работает на меня. Можете все, что надо, передать ему.

- Сыскное агентство Дрейка?

- Совершенно верно. Они работают круглосуточно.

- Боже, мистер Мейсон, неужели они знают, что я приезжала к вам?

- Нет. Они просто кое-что выясняют для меня. Да, еще… Когда-нибудь раньше вам приходилось слышать имя Видал?

- Нет.

- Знаете ли вы о каких-либо делах, которые имел с ним мистер Тейлман?

- Нет.

- Ну, хорошо, - сказал Мейсон. - Держитесь. Да смотрите, не говорите полиции неправды. Где вы сейчас находитесь?

- После ухода детектива я очень испугалась. Я боялась оставаться в конторе, пока не поговорю с вами, и поехала домой.

- Вернитесь в контору, - сказал Мейсон. - И ведите себя как можно естественнее. Ни в коем случае не лгите полиции. Но ничего не рассказывайте о чемодане и письме. Скажите, что вам необходимо разрешение хозяина, прежде чем вы сможете что-то рассказать.

- Этот детектив сказал, что миссис Тейлман разрешила рассказать им все. Все, что касается работы.

- Вы работаете у миссис Тейлман?

- Нет.

- Ну и прекрасно. Делайте, как я сказал.

- Хорошо, мистер Мейсон.

Мейсон положил телефонную трубку, посмотрел на Деллу Стрит и сказал:

- Вызовите Пола Дрейка.

Через минуту Пол постучал условным стуком в дверь кабинета.

- Как ваши дела, Пол? - спросил Мейсон.

- Так себе, - ответил Дрейк. - Караулим на почте. Делла, наверное, сказала, я ей сообщил.

- Что ты знаешь об автоматических камерах хранения? - спросил Мейсон.

- А что?

- Мне хотелось бы заглянуть в одну из них.

- Только заглянуть несложно. Вот если ты хочешь осмотреть то, что находится внутри, тогда совсем другое дело.

- Ты знаешь людей, которые отвечают за эти камеры?

- Ага. У них были неприятности, и я в свое время помог им.

- Давай-ка поедем и посмотрим. И вам, Делла, я думаю, лучше поехать с нами.

- В какую секцию ты хочешь заглянуть?

- Скажу, когда приедем. Знаешь, Пол, я не удивлюсь, если… Нет, не буду говорить заранее. Поехали.

- На моей машине или на твоей?

- На твоей. Я хочу подумать, пока ты ведешь машину. У них есть ключ, который подходит ко всем секциям? спросил Мейсон.

- Есть, - ответил Дрейк. - Подробностями я никогда не интересовался, думаю, ты сможешь заглянуть внутрь.

- Звони, мы подождем тебя внизу, - сказал Мейсон.

Они спустились на лифте, и минуты через три появился Дрейк с известием, что все в порядке - человек по имени Смит ждет их.

Они прошли на стоянку и сели в машину Дрейка. Всю дорогу до вокзала Мейсон был погружен в свои мысли.

У главного входа к ним подошел человек неприметной внешности, в сером костюме. Из-под густых бровей смотрели умные глаза. Человек пожал руку Дрейку.

- Познакомься, Перри, это Смит, - сказал Дрейк. - А это мисс Стрит.

Смит пожал им руки.

- В какую секцию вы хотите заглянуть?

- «Ф» ноль восемьдесят два, - ответил Мейсон.

- Вы можете сказать почему?

Мейсон посмотрел ему в глаза:

- Нет.

- По крайней мере коротко и ясно, - усмехнулся Смит. - Ладно, я открою эту секцию, вы заглянете в нее, но трогать ничего нельзя. Ясно?

- Конечно, - согласился Мейсон. - Я хочу только взглянуть.

- Подождите минутку, - попросил Смит. - Я принесу ключ.

- Пойдем поищем эту секцию, - сказал Дрейк, когда Смит ушел.

- Я могу… - начала Делла Стрит.

Мейсон толкнул ее в бок, приказывая замолчать.

Они ходили между рядами секций. Делла, взяв Мейсона под руку, незаметно направляла его к нужному ряду.

- Вот она, - сказал Мейсон.

- Ключа нет… - начал Дрейк.

- Вон идет мистер Смит, - показала глазами Делла.

- Я вижу, вы нашли ее, - сказал Смит. - Теперь отойдите. Я должен быть уверен, что вы ничего не тронете.

- Мистер Смит, - сказал Мейсон, - не могли бы вы объяснить, как работает эта система? Я смотрю, у вас здесь объявление: груз хранится только двадцать четыре часа, а затем извлекается из ячейки. Как вы определяете, что срок истек?

- А мы не определяем, - улыбнулся Смит. - Мы устанавливаем его приблизительно. Смотрите. Мало кто замечает счетчик. Он очень маленький и хорошо замаскирован. На нем цифры: два, восемь, четыре. Это означает, что с момента установки этой ячейки в нее бросили двести восемьдесят четыре монеты. Каждый вечер часов в одиннадцать наш работник проверяет счетчики и записывает цифры.

Если завтра вечером он увидит, что цифра на счетчике не изменилась, то поймет, что кто-то больше суток назад запер ячейку и ушел с ключом. Естественно, мы не хотим, чтобы эти секции использовались как склад. У нас быстрый оборот. Некоторые секции используются по многу раз в день. Аренда помещения и содержание камер в порядке обходятся недешево. Если на счетчике те же цифры, что и сутки назад, наш работник открывает секцию.

- Каким образом?

- Вынимает замок.

- Из запертой ячейки?

- Совершенно верно.

- Но как?

- У думал, вы хотите просто взглянуть, - повернулся Смит к Полу Дрейку.

- Так и есть.

- Вот так мы меняем замок. - Смит достал из кармана ключ, повернул металлический кружок в верхней части замка, вставил туда ключ и пояснил: - Если кто-то пользуется секцией больше двадцати четырех часов, ключ, разумеется, у него. А мы хотим снова пустить секцию в дело, поэтому вынимаем замок и вставляем новый, вместе с ключом. Содержимое вынимаем, и владелец может получить его, подробно описав.

- Интересно, - сказал Мейсон. - Вы собираетесь вынуть замок?

- Да. - Смит повернул ключ, раздался громкий щелчок, и дверца распахнулась. - Смотрите, - сказал он. - Это необычная ситуация: ключа нет, а секция пуста.

- Пуста?! - воскликнул Мейсон.

- Именно так, - подтвердил Смит, пошире распахивая дверцу.

Мейсон, Пол Дрейк и Делла Стрит заглянули внутрь.

- Но как это могло случиться? - спросил Мейсон.

- У человека был ключ. Он открыл секцию, вынул содержимое и бросил еще одну монету, потом запер секцию и ушел с ключом, - объяснил Смит.

- Но зачем? - спросил Мейсон.

- Почему вы заинтересовались именно этой секцией? - вопросом на вопрос ответил Смит.

- Я понял, мистер Смит, - улыбнулся Мейсон.

- Ну и отлично. Я вставлю новый замок. А когда этот человек явится, то обнаружит, что ключ не подходит к замку. Минут пять он помучается с замком, будет проверять номер ключа и номер секции, чесать в затылке, а потом подойдет к дежурному выяснить, в чем дело.

- Только не этот человек, - заверил Мейсон. - Я думаю, этот ключ потерян для вас навсегда.

- У нас есть дубликаты, - сказал Смит. - Я просто переставлю этот замок на другую секцию.

- Вы очень помогли нам. Могу ли я предложить вам в качестве благодарности небольшую компенсацию? - спросил Мейсон.

- Это ни к чему, - ответил Смит. - Я рад был помочь Полу. В свое время он мне тоже помог. Приятно было познакомиться с вами, мистер Мейсон, - сказал Смит, пожимая ему руку. - Если еще что-то будет нужно, дайте мне знать. Пока, Пол.

- Теперь этот Видал становится важным действующим лицом, - сказал Дрейк по дороге в контору. - Ты хочешь, чтобы я занялся им?

- Совсем наоборот, - отозвался Мейсон. - Этот человек нас больше не интересует.

- Что ты хочешь сказать?

- Его просто никогда не существовало.

- Но ведь его ждет письмо, - напомнил Мейсону Дрейк.

- Я знаю, - сказал Мейсон. - Но смотри, что получается. Человек, назовем его Видал, пришел к ряду секций, бросил в каждую по монете, забрал ключи и сделал дубликаты. Потом вернул ключи на место. Он ждал где-то здесь, на вокзале, пока кто-то не положил нужный ему пакет в эту секцию. Человек, положивший пакет, получил инструкцию взять ключ и отправить до востребования Видалу. Это был просто трюк. Как только этот человек ушел, Видал подошел к секции, открыл ее, достал сверток, бросил в щель еще одну монету и запер дверцу. Таким образом он смог взять с собой ключ.

Он получил то, что хотел, и не оставил никаких следов.

- А если бы эту ячейку случайно занял какой-нибудь ничего не подозревающий человек? - спросил Дрейк.

- Видал это предусмотрел. У него имелись ключи от четырех соседних секций. Если бы эта ячейка была закрыта, передачу положили бы в одну из соседних.

- Хорошенькая история, - сказал Дрейк. - Похоже, ты имеешь дело с человеком, у которого голова работает. Я могу убрать своих ребят с почты?

- Можешь,

- Не забудь: почтовый инспектор знает, что мы интересовались письмом, адресованным А. Б. Видалу.

Мейсон переварил информацию и задумчиво сказал:

- Ничего не поделаешь. Скажи ему, что больше не интересуешься этим письмом.

- Мистер Смит был так любезен с нами, - сказала Делла Стрит. - Очень жаль, что нельзя сказать ему, что, спросив на почте письмо на имя А. Б. Видала, он мог бы получить обратно свой ключ…

Через пятнадцать минут после возвращения с вокзала Пол постучался условным стуком в дверь кабинета адвоката.

- Что-нибудь новенькое? - спросил Мейсон, когда Делла Стрит открыла дверь.

- Твой приятель Видал, - сказал Дрейк. - Им интересуется полиция.

Мейсон поджал губы:

- С чего бы это?

- Понятия не имею. Они мне не сообщили. Наоборот, требуют информации от меня, просто горят желанием что-нибудь разузнать. Они предполагают, что это связано с шантажированием какого-то Морли Тейлмана. Ты знаешь такого?

- Как ты только что заметил, полиция ничего не сообщает тебе, а хочет информации от тебя.

Когда я нанимаю частного детектива, я тоже не всегда все ему сообщаю.

- Когда я вернулся к себе, полицейский уже дожидался меня. Мне удалось ускользнуть на минутку, но он сидит у меня в кабинете.

- Как они связали Видала с тобой? - спросил Мейсон.

- Кто-то подсказал им, что Видал шантажировал Тейлмана с помощью писем. Тейлман, похоже, пропал, и полиция, выйдя на почтовое начальство, обнаружила, что я интересовался мистером Видалом. Им непременно нужно знать, почему я интересовался этим человеком. Знаешь, Перри, я подозреваю, что это связано с камерой хранения на вокзале, но не могу им ничего сказать без твоего разрешения. С другой стороны, я не могу скрывать информацию, связанную с преступлением.

- Ты говоришь, этот полицейский сейчас сидит у тебя?

- Да, ждет.

- Ну, хорошо. - Мейсон отодвинул кресло. - Пойдем, я поговорю с ним.

- Вот и отлично, - с облегчением вздохнул Дрейк.

- Он знает, что я имею отношение к этому делу?

- Может быть. Полиция знает, что я работаю на тебя. Я сказал ему, что, прежде чем отвечать на вопросы, должен позвонить из другого кабинета. Он вполне мог сообразить, что я хочу переговорить с тобой.

- Пойдем, побеседуем с ним. Охраняйте дом, - кивнул он Делле. - Я скоро вернусь.

Мейсон прошел вместе с Полом в его крошечный кабинет. Там стояли письменный стол со множеством телефонов, вращающееся кресло и два стула.

- Познакомьтесь, мистер Орланд, - сказал

Дрейк, - это Перри Мейсон.

Со стула поднялся скромно одетый, среднего роста человек с мягким голосом.

- Здравствуйте, мистер Мейсон. Я видел вас в управлении и в суде.

- Дрейк занимается этим делом по моему поручению, - сказал Мейсон. - Что вы хотите узнать?

- Все, что вам известно об А. Б. Видале.

- Боюсь, это совсем немного, - ответил Мейсон.

- Но ведь вы интересовались им?

- Совершенно верно.

- Могу я узнать почему?

- На почте лежит конверт, в котором находится ключ от автоматической камеры на вокзале. Насколько мне известно, кроме ключа, там ничего нет. Конверт адресован А. Б. Видалу, до востребования. Я хотел - проследить за Видалом, когда он получит письмо.

- Откуда вы знаете, что находится в конверте?

- Мой секретарь мисс Стрит лично положила ключ в конверт и бросила в почтовый ящик.

- И что же находится в этой камере?

- Ничего.

- Ничего? - удивился Орланд.

- Ничего, - подтвердил Мейсон.

- Откуда вы знаете?

- Я постарался выяснить это.

- Могу я узнать, каким образом?

- Мне помог Пол Дрейк.

- Боюсь, я не понимаю вас. Вы хотите сказать, что отправили на имя Видала ключ от пустой ячейки?

- Мы отправили ключ от некой ячейки.

- И что в ней было, когда вы отправляли ключ?

- Насколько мне известно, там находился чемодан.

- А в нем?

- Этого я не могу вам сообщить.

- Потому что не знаете?

- Повторяю: этого я не могу сообщить.

- Потому что в таком случае повредите интересам клиента?

- Повторяю еще раз: этого я не могу сообщить.

- У вас, мистер Дрейк, нет таких профессиональных привилегий, как у адвоката, - повернулся Орланд к Полу Дрейку.

- Дрейк ничего не знает ни о чемодане, ни о том, что мисс Стрит отправляла ключ, - вмешался Мейсон. - Ему было поручено только проследить за Видалом и проверить содержимое ячейки.

- Как вы это сделали?

- Обратились в компанию, обслуживающую камеры хранения. Кстати, они сменили замок, поэтому ключ из конверта уже не откроет эту ячейку.

- Мы пытались получить разрешение вскрыть конверт, - сказал Орланд. - Было очевидно, что там какой-то ключ. Ваша информация очень помогла, но ее, увы, маловато.

- Это все, что я могу сообщить, - сказал Мейсон.

- Опять вы говорите эти слова…

- Они отражают ситуацию.

- Что вы знаете о Морли Тейлмане?

- Никогда в жизни не видел этого человека.

- Его жена подозревает, что его шантажировали. Она думает, что он передал шантажисту, который использовал имя Видал, большую сумму денег. Вы, очевидно, думали так же.

- Где Тейлман сейчас? - поинтересовался Мейсон.

- Именно это мы и пытаемся выяснить, - сказал Орланд. - Если исчезает человек, которого шантажируют, мы всегда пытаемся собрать как можно больше сведений о нем.

- У вас есть что-нибудь по этому Видалу? - спросил Мейсон. - Какие-нибудь данные в картотеке?

- Этого я не могу сообщить, мистер Мейсон, - улыбнулся Орланд.

- Я вас понимаю, - улыбнулся в ответ Мейсон.

Орланд повернулся к Полу Дрейку:

- Пока в основном говорил мистер Мейсон. Теперь я хотел бы послушать вас. Не забудьте, что вы - связаны профессиональной этикой и не можете скрывать информацию, связанную с преступлением. Так что, мистер Дрейк, расскажите нам, пожалуйста, все, что вам известно.

- Перри снял камень у меня с души, - с облегчением произнес Дрейк. - Он хотел, чтобы я проследил за Видалом с момента, когда тот придет на почту за письмом. Я созвонился с одним своим приятелем, почтовым инспектором. Сказал, что у меня есть основание подозревать Видала в преступлении, и договорился, что мне сообщат, когда поступит письмо на его имя. Когда Видал явился бы за письмом, мой человек проследил бы за ним.

- А камера хранения? - спросил Орланд.

- Мейсон хотел кое-что узнать об этих камерах хранения. Он спросил, смогу ли я помочь, и я ответил, что смогу. В свое время я помог одному парню, который…

- Как его зовут? - перебил Дрейка Орланд.

- Смит.

- Смит? Я знаю его. И что же?

- Я позвонил Смиту и попросил его встретиться со мной. Мы приехали туда, и мистер Мейсон…

- Минуточку, кто - мы?

- Перри Мейсон, его секретарь Делла Стрит и я. Смит нас встретил. Мейсон сказал, что мы хотели бы заглянуть в секцию «Ф» ноль восемьдесят два, и Смит согласился проверить ее, предупредив, что мы не должны дотрагиваться до содержимого. Но там ничего не оказалось.

- Ваши люди все еще дежурят на почте? - спросил Орланд.

- Нет, я отозвал их и сказал почтовому инспектору, что Видал меня больше не интересует.

- Вы сделали это самостоятельно или в соответствии с инструкциями Мейсона?

Дрейк беспомощно взглянул на Мейсона.

- Он действовал по моему указанию, - сказал Мейсон.

- Что же… это я и хотел узнать. Если, конечно, это все, что вам известно, мистер Дрейк.

- Это все, что мне известно.

Орланд повернулся к Мейсону.

- И все, что я могу вам сообщить, - сказал Мейсон.

Орланд вышел из кабинета.

- Все в порядке, Пол, - повернулся Мейсон к детективу.

- Спасибо. Ты мне очень помог, - сказал Дрейк.

- Отлично. Ты рассказал ему все, что знал в тот момент. Ты должен рассказать полиции все, что знаешь в тот момент, когда тебе задают вопросы, но вовсе не обязан бежать за полицейским, чтобы сообщить что-то, что узнал позднее.

- Минутку, Перри, - возразил Дрейк, - я не хочу ничего знать.

- Тебе нужна работа или нет?

- Я ни от какой работы не отказываюсь.

- Вот и прекрасно. У тебя есть работа.

- Какая?

- Морли Тейлман. Я хочу знать, где он находится в настоящее время. Вчера вечером он встречался в Бейкерсфилде с Колем Троем, своим партнером. Уехал оттуда в девять часов, до дома не доехал. Жена сообщила в полицию. Я хочу найти Тейлмана. Подключи к этому делу несколько человек и посмотри, что можно выяснить.

- Если уж этим занималась полиция, они отработают все версии.

- Вот именно, - ответил Мейсон, - но полиция нам ничего не сообщает, а я хочу получить всю информацию, которой они располагают, даже больше, если возможно.

- Ладно, - согласился Дрейк. - У меня есть человек в Бейкерсфилде. Я позвоню и скажу, чтобы он занялся этим делом.

- Вот телефон, - сказал Мейсон. - Звони.

Дрейк взялся за телефон.

Сверившись с адресом, выписанным из телефонной книги, Перри Мейсон свернул на Диллингтон-драйв, извилистую дорогу, повторяющую очертания холма и выходящую в ленивую, затянутую дымкой долину.

Адвокат остановился у дома под номером 631 - это было современное здание с плоской крышей и почти сплошь стеклянными стенами. Часы показывали десять минут двенадцатого.

Мейсон поднялся по широким цементным ступенькам и нажал кнопку звонка.

Через несколько секунд дверь открыла очень красивая женщина лет двадцати восьми с ясными голубыми глазами.

- Миссис Тейлман? - спросил Мейсон.

- Да, - настороженно ответила она.

- Я Перри Мейсон, адвокат. Я хотел бы поговорить с вами о вашем муже.

- Входите, - пригласила она.

Мейсон вошел в комнату, залитую приглушенным солнечным светом, проникавшим сквозь жемчужно-серые занавески. На полу, от стены до стены, лежал ковер. Кресла были глубокие и удобные. Комната была обставлена с большим вкусом.

- Пожалуйста, садитесь, мистер Мейсон.

Мейсон поблагодарил, сел и заговорил:

- Миссис Тейлман, мне очень жаль, что в данный момент я не могу выложить на стол все карты. Насколько я понимаю, вы хотите получить информацию о своем муже. Я хочу этого не меньше вас. Я представляю интересы клиента, желающего остаться неизвестным, и уверен, что его интересы не противоречат вашим. Иначе я бы к вам не пришел. Насколько я знаю, у вас нет причин не быть со мной откровенной; я уверен, что это в ваших интересах.

- Мой муж советовался с вами?

- Нет, миссис Тейлман, хотя в данном случае я действую в его интересах. Я объясню, почему я здесь. Вы сообщили полиции, что ваш муж исчез. Вы сообщили также, что его шантажировал некто А. Б. Видал. Полицейские расспрашивали меня, поскольку я проявил интерес к мистер Видалу раньше их. Я сообщил им все, что мог.

- Вы представляете мистера Видала?

- Нет, мы никогда в жизни не встречались, и согласно имеющейся у меня информации его интересы противоречат интересам вашего мужа. У меня есть основания предполагать, что мистер Видал пытался шантажировать вашего мужа. Моя секретарша положила в конверт ключ от камеры хранения на вокзале и отправила до востребования А. Б. Видалу. Это было вчера около полудня. Я попросил частного детектива проследить за этим Видалом, когда он явится за письмом. Я хотел выяснить, кто он, как выглядит и куда направляется.

У нее на лице неожиданно появился интерес.

- И вам это удалось?

- Нет. Вся эта затея с отправкой письма до восстребования была просто уловкой. Он заранее приготовил дубликат ключа и забрал содержимое ячейки, не заходя на почту. Потом он бросил в щель монету, вынул ключ и запер пустую ячейку.

- Вы рассказали все это полиции?

- Да.

- Если ваша секретарша отправила ключ, то она могла открыть ячейку и положить туда сверток. Или что там было…

- Это не обязательно следует одно из другого, - сказал Мейсон. - Я не хотел бы вас обманывать. Могу только сказать, что моя секретарша действительно положила ключ в конверт и отправила его Видалу до востребования.

- Вы не являетесь адвокатом моего мужа?

- Мы даже никогда не встречались.

- Если вы не связаны ни с Видалом, ни с моим мужем…

- Я не сказал, что не связан с вашим мужем, миссис Тейлман. Лично он меня не нанимал, но мой клиент действует исключительно в интересах вашего мужа.

- Вы можете объяснить подробнее?

- Очень сожалею… - Мейсон покачал головой.

- По-моему, - начала миссис Тейлман, -

А. Б. Видал - вымышленное имя.

- Вы думаете, он шантажист?

- Я это знаю.

- Вы можете сказать мне, откуда вы это знаете? Миссис Тейлман на мгновение заколебалась.

- Уверяю вас, - продолжал Мейсон, - если бы мои интересы или интересы моего клиента противоречили вашим, я никогда не приехал бы к вам. В настоящий момент я здесь исключительно в качестве человека, который хочет получить сведения от свидетеля.

- Ну хорошо, - сказала она. - Я сообщу вам некоторые факты, мистер Мейсон. Я скажу вам то, что сказала полиции. Все свои карты я не выложу на стол, пока вы не выложите свой.

- Договорились, - согласился Мейсон.

- Вчера муж вернулся с работы часа в два. Он был очень озабочен, сказал, что должен ехать в Бейкерсфилд. Он хотел переодеться и попросил меня принести другой костюм. Как обычно, я прошлась по карманам костюма, который он снял; его нужно было отправить в чистку, и я хотела убедиться, что в карманах ничего не осталось.

- Он сам переложил все из одного костюма в другой?

- Да, он всегда делает это сам. Я пришла позже, взяла брошенный на стул костюм и прошлась по карманам. Очень часто он забывает в кармане перочинный нож, ключи, монеты. Мне кажется, все мужчины такие, у них так много карманов, и они так спешат…

- Я понимаю, - улыбнулся Мейсон. - Со мной тоже такое случается.

- Так вот, - продолжала она, - во внутреннем кармане пиджака было письмо. Оно было составлено из слов, вырезанных из газеты и приклеенных на лист бумаги.

- Вы помните, что там было написано? - спросил Мейсон.

- Могу повторить слово в слово: «Приготовьте деньги. Инструкции по телефону». Там же, в кармане, был и конверт - обычный конверт с маркой, адресованный моему мужу. В верхнем левом углу стоял обратный адрес: «А. Б. Видал, до востребования». Адрес был напечатан на машинке.

- И что же вы сделали? - спросил Мейсон.

- Муж в это время брился в ванной. Пиджак, который он собирался надеть, висел на вешалке. Я сунула письмо и конверт в нагрудный карман. Раз он мне ничего не сказал… Знаете ли, мистер Мейсон, я не люблю задавать лишние вопросы и ставить мужа в неловкое положение. Я считаю, что, если мой муж хочет мне что-то сказать, он скажет. А если не говорит, то не хочет меня беспокоить или не хочет, чтобы я это знала.

- Однако письмо вас обеспокоило?

- Да. К тому же я чувствовала, что мужа что-то беспокоит.

- Вы в курсе финансовых дел вашего мужа?

- Мы вместе подписываем счета на оплату подоходного налога, но я просто ставлю свое имя на нужной линейке, даже не глядя на цифры.

- Вы не обсуждаете с мужем финансовые дела?

- Мой муж очень щедро дает мне деньги на расходы. Большего я не требую. Этих денег вполне хватает, чтобы вести дом, а время от времени муж делает мне подарки - новую машину или что-нибудь в этом роде.

Одежду я покупаю на те деньги, что дает муж.

- Это большая сумма? - спросил Мейсон.

- Вполне достаточная, - улыбнулась она.

- Да, похоже. - Мейсон окинул взглядом комнату. - И потрачена с большим вкусом. Итак, ваш муж уехал в Бейкерсфилд?

- Во всяком случае я так полагаю. Он сел в машину и уехал. Он очень спешил.

- Сколько времени ваш муж добирается от дома до работы?

- Примерно полчаса. Он привык рано вставать и уезжает до того, как начнется час пик. И возвращается рано. А когда задерживается, звонит.

- Понятно, - сказал Мейсон. - Итак, вы видели письмо, составленное из вырезанных слов. Миссис Тейлман, были ли эти слова как-нибудь порваны? Это может оказаться важным. Разорваны пополам и снова склеены?

- Нет, они были аккуратно вырезаны ножницами.

- На конверте был адрес конторы вашего мужа?

- По правде говоря, я не обратила внимания. Ему приходят письма и на домашний адрес.

- Я думаю, что вы не заметили, когда пришло это письмо.

- О Господи! Нет, конечно. Я просто просматриваю почту и адресованное мужу кладу на столик справа от двери. Он забирает письма, когда возвращается домой.

- Он получает дома много писем?

- Не слишком, но достаточно. Большинство из них не слишком важные.

- Но это пришло домой?

- Может быть. Я помню только имя мужа на конверте и обратный адрес в левом верхнем углу. Я смотрела на него всего секунду.

- Ваш муж приезжает домой обедать?

- Нет, он обедает в городе.

- В этот день он вернулся в два часа?

- Чуть раньше. Точно не скажу.

- Вы уже положили почту на столик?

- Там было, кажется, три письма.

- Это были деловые письма? Конверты были надписаны от руки?

- Там не было надушенных конвертов, надписанных женским почерком, - улыбнулась она. - Это были обычные деловые письма.

- Могло письмо Видала быть среди них?

- Я думаю, могло, но точно сказать не могу.

- Вы обратили внимание на марку на конверте?

- Нет. Я не собиралась соваться в его дела. Конечно, я удивилась, увидев это письмо. Я взглянула на конверт, но… Понимаете, мистер Мейсон, это трудно объяснить. Я не хотела соваться в дела мужа. Я просто взяла письмо, взглянула на него, нашла конверт и переложила в другой костюм. Конечно, я была обеспокоена, но вмешиваться не хотела. Я не отношусь к числу ревнивых или слишком любопытных жен. Я считаю, они просто мучают себя и разрушают собственные семьи.

- У вас счастливый брак?

- Очень.

- Я хотел бы задать вам деликатный вопрос, - начал Мейсон. - Я полагаю, ваш муж много старше вас, поскольку он достаточно давно занимается бизнесом, а вы…

- Продолжайте, - улыбнулась она, - женщинам всегда нравится слушать такое.

- Вы совсем молоды, - сказал Мейсон.

- Благодарю вас, - ответила она. И, помолчав, добавила: - Я не так молода, как кажется, но моложе своего мужа. Я знаю, о чем вы хотите спросить. Я его вторая жена. Мой муж был женат на сварливой ревнивой женщине, полной противоположности того, чем стараюсь быть я. Она была на редкость подозрительна, постоянно требовала объяснений всего, что он делал. Она разрушила собственное семейное счастье, сделав дом местом, которого мистер Тейлман старался избегать.

- Этот дом?

- Разумеется, нет. Я не хотела, чтобы вокруг меня хоть что-то напоминало об этой женщине. Я заставила мужа продать тот дом вместе с мебелью, мы поселились в этом, и я обставила его по своему вкусу.

- Прекрасная работа. - Мейсон еще раз огляделся вокруг.

- Спасибо.

- Итак, - продолжал Мейсон, - вы сообщили в полицию, что ваш муж исчез. Повлияло ли на ваше решение письмо Видала?

- Да, очень. Если бы не оно, я бы не забеспокоилась.

- Ваш муж звонил вчера?

- Да, часов в восемь. Сказал, что вернется в одиннадцать или в половине двенадцатого. В три часа ночи я забеспокоилась, позвонила в полицию и попросила проверить автомобильные аварии и больницы. Они сказали, что мой муж ни в каких сводках происшествий не значится, я успокоилась и легла спать. Уверяю вас, мистер Мейсон, я понимаю, что мужчина может не вернуться вечером домой. Я не жду, что мой муж превратится в святого. Он не был им, когда мы поженились, и я не настолько глупа, чтобы считать, что могу его изменить. И тем не менее, когда я проснулась в семь утра, а его по-прежнему не было дома, я забеспокоилась не на шутку.

- Чем занимается ваш муж?

- Недвижимостью. Он играет на бирже.

- Вы хотите сказать, что он агент по продаже недвижимости?

- Боже, нет, конечно! Это не дает таких доходов, к которым привык мой муж. Он биржевой маклер.

- У него, я полагаю, весьма представительная контора?

- Да, она хорошо обставлена, но он многие дела ведет не там. Он не ждет, когда придут к нему, а сам идет навстречу.

- Сколько у него секретарей? - небрежно поинтересовался Мейсон.

- Одна.

- Как ее зовут?

- Дженис Вайнрайт… У меня просто терпения не хватает на эту девицу. Иногда хочется вцепиться ей в волосы.

- Почему? - спросил Мейсон. - Она что?…

- Строит ему глазки? Только не это. В том-то все и дело. С тех пор как появилась я, она превратилась в совершенно серое, незаметное существо, зализывает волосы и носит огромные очки, которые ей ужасно не идут.

- Вы говорите, это началось после вашего появления?

- Вот именно.

- Вы знали ее и раньше?

- Да, - осторожно ответила миссис Тейлман, - я видела ее.

- И до вашей свадьбы она такой не была?

- О нет. Она была привлекательной девушкой.

- Как вы думаете, ваш муж считает ее привлекательной?

- Конечно. Он же взял ее на работу. Его первый брак длился лет десять и был неудачным. Если за это время он не пытался за ней приударить, значит, он просто глуп. Кроме того, я думаю, она была влюблена в него тогда, и знаю, что влюблена сейчас.

- Откуда вы это знаете?

- Она старается как можно сильнее изуродовать себя, чтобы я не добивалась ее увольнения. Если девушка идет на такое, значит, мужчина ей очень дорог.

- Другими словами, эффект оказался прямо противоположным.

- Вот именно. Это ясно показывает, что она влюблена в Морли. По крайней мере убеждает в этом меня.

- И у вас это не вызывает чувства неприязни?

- Если девушка влюблена в него, это ее дело.

- Несмотря на то, что у них были, скажем, романтические отношения, вы все же не делаете попыток избавиться от нее…

Миссис Тейлман рассмеялась:

- Послушайте, мистер Мейсон, наш разговор приобретает уже очень личный характер.

- Прошу прощения, - улыбнулся Мейсон, - я зашел слишком далеко.

- Нет, просто вы открыли двери, и я вошла в них. Я очень откровенна и принимаю жизнь такой, какая она есть. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания, чтобы какая-то секретарша заграбастала моего мужа. Мне совершенно безразлично, что Дженис чувствует к Морли. Главное - как Морли относится к Дженис. Если она хочет сделать себя уродом, чтобы быть рядом с ним, я не возражаю.

Захочет стать привлекательной - ради Бога. Если он не может забыть то, что вы называете романтическими отношениями, - пожалуйста. Но пусть какая-нибудь женщина попробует нарушить мое благополучие - ей придется очень туго. И я не стану устраивать сцены, чтобы мужу не хотелось возвращаться домой.

Одним словом, мистер Мейсон, я знаю, что делать, и прекрасно понимаю, что если Морли не будет чувствовать себя дома лучше, чем в любом другом месте, он не захочет сюда приходить. Больше того, я не настолько глупа, чтобы пытаться удержать мужчину насильно. Я уверена, мистер Мейсон, вы заметили, что у меня недурная внешность, и я вовсе не намерена тратить свою красоту на человека, который ее не ценит.

На мой взгляд, вот в чем основная причина неудачных браков: женщина обнаруживает, что теряет мужа, у нее не хватает духа признать этот факт и разорвать отношения, пока она еще привлекательна для других мужчин; она тянет время, брюзжит, теряет красоту и неизбежно оказывается ни с чем, а потом поет старую песню, что отдала мужу лучшие годы жизни. Я отдаю Морли Тейлману лучшие годы своей жизни и хочу, чтобы он это знал и ценил.

Мистер Мейсон, вы вызвали меня на откровенность и узнали обо мне больше, чем я обычно позволяю. Возможно, я не сказала бы этого, если бы не была так обеспокоена исчезновением Морли и не хотела выплакаться. Ну вот, я выплакалась.

- Вы сказали, что волнуетесь за мужа?

- Конечно, волнуюсь.

- Вы думаете, что с ним могло что-то случиться?

- Мистер Мейсон, я не ясновидящая. Я жена. И жена обеспокоенная. Вы на моем месте тоже были бы обеспокоены. Насколько я понимаю, вы занимаетесь поисками моего мужа. Мне почему-то кажется, что ваши методы очень индивидуальны и более эффективны, чем методы полиции. Я не буду вас больше задерживать. Я хочу, чтобы вы занялись этим делом. Вы можете принять от меня деньги и действовать в качестве моего адвоката?

- Вы считаете, что вам нужен адвокат?

- Я задала вам вопрос. Ответьте, и я отвечу вам.

- Нет, - задумчиво произнес Мейсон, - боюсь, я не смогу принять от вас деньги. Ваши интересы могут прийти в противоречие… Я, правда, не думаю, что это случится, но вдруг…

- Вот вы и ответили на мой вопрос. Теперь мне нет смысла отвечать на Ваш. Я скажу вам вот что: я думаю, у Морли неприятности, большие неприятности. Мне кажется, он имеет дело с опасными людьми. - Она поднялась и пошла к двери. - Благодарю вас, мистер Мейсон. Было очень приятно познакомиться с вами.

Мейсон пошел следом за ней к двери, глядя на великолепную фигуру в плотно облегающем платье. Он чувствовал, что она знает, что он смотрит на нее, и это ей не неприятно.

У двери она неожиданно повернулась и протянула ему руку. Ее синие глаза смеялись.

- Большое спасибо, мистер Мейсон, за все, что вы мне рассказали.

- Жаль, что я не мог рассказать больше.

- Почему же, смогли.

Мейсон удивленно поднял брови.

- Вы рассказали мне больше, чем предполагаете. - С этими словами она закрыла дверь.

Вернувшись в контору, Мейсон спросил у Деллы:

- Есть что-нибудь новенькое от Пола?

- Пока нет.

- Ну, хорошо. У меня есть для вас работа.

- Какая?

- Узнайте, слушалось ли в суде дело Тейлман против Тейлмана, и было ли достигнуто соглашение. Узнайте точные даты. Просмотрите газетные подшивки - все, что найдете.

Делла Стрит положила в сумочку блокнот и несколько карандашей, улыбнулась и сказала:

- Уже иду. А какая она из себя, эта миссис Тейлман?

- Трудно сказать. Ее сложно описать…

- О-о, - протянула Делла.

- В чем дело?

- Когда мужчина говорит, что женщину сложно описать, значит, она молода, красива и была соответчицей по делу о разводе…

- Почему вы думаете, что она была соответчицей?

- Потому же, почему и вы, - ответила Делла. - Именно поэтому вы посылаете меня смотреть дело. Правда?

- Да, - признался Мейсон.

- Я в этом просто уверена. - С этими словами Делла вышла из кабинета.

Через полтора часа она вернулась.

- Ну как? - спросил Мейсон.

- У нас разные точки зрения, - ответила Делла.

- Что вы имеете в виду?

- Вы сказали, что миссис Тейлман трудно описать. Для мужчины, может, и трудно, а для женщины просто.

- И как бы вы ее описали?

- Вам это не понравится. Женщина, которая сейчас является миссис Тейлман, раньше жила в Лас-Вегасе и была известна под совершенно невозможным именем Дей Даунс. Она там старалась не упустить свой шанс.

- Вы хотите сказать, что она была выставлена на продажу?

- Скажем так - для сдачи в аренду. Сейчас она в долгосрочной аренде.

- Вы хотите сказать, что это просто дешевая…

- Не говорите глупостей, - прервала его Делла. - Это высший класс. В ней нет ничего вульгарного. Но она точно знает, где у бутерброда масло. Больше того, она постаралась изучить все касающееся этого масла. Конечно, мы не должны забывать, что часть того, что я узнала, содержится в заявлении Карлотты Тейлман на развод с Морли Тейлманом, где Дей Даунс названа соответчицей.

- Есть фотография?

- Горы!

- Я хочу сказать - Карлотты.

- Карлотта нефотогенична, к тому же она перестала следить за фигурой - полная противоположность своей сопернице. Карлотте, конечно, трудно тягаться с Дей Даунс.

Может, чувство беспомощности и заставило ее выказать так много горечи.

- Что же с этим делом? - спросил Мейсон.

- Стороны пришли к соглашению. Карлотта Тейлман получила около полумиллиона долларов. Морли Тейлман купил свою свободу.

- У него, похоже, еще немало осталось, - сказал Мейсон.

- Вы видели фотографии? - спросила Делла.

Мейсон отрицательно покачал головой.

- Даже на газетных фотографиях он выглядит сердцеедом - агрессивный, динамичный, мужественный. Создается впечатление, что он отнюдь не был однолюбом.

- Был или есть? - спросил Мейсон.

Делла нахмурилась.

- Я как-то об этом не задумывалась.

- Задумайтесь прямо сейчас.

Делла покачала головой:

- Не могу судить по фотографиям. Вот если бы я его увидела… Знаете, шеф, Дженис Вайнрайт, может быть, не такая уж дурочка. Есть шанс, что она ведет игру с дальним прицелом.

- Но миссис Тейлман она не одурачила.

- Почему вы так думаете?

- Миссис Тейлман заметила, что она делает все возможное, чтобы скрыть свою красоту.

- Как раз это и может быть самым большим обманом, - сказала Делла Стрит. - Вторая миссис Тейлман - игрушка, дорогая, блестящая игрушка. Она рвется наверх и все время строит планы. Прожив с Морли Тейлманом достаточно долго, чтобы получить при разводе приличную сумму, она вовсе не собирается оставаться с человеком, который на пятнадцать лет старше ее. Она будет крепко держать Тейлмана в руках, пока не выжмет из него все, что можно. А потом он вполне может обратить внимание на некрасивую, искреннюю, милую, простую и честную Дженис Вайнрайт. Не исключено, что она готовит себя на роль третьей миссис Тейлман. Вторая миссис Тейлман трудится для достижения определенной цели. Она использует свои физические данные для обеспечения своего будущего. Дженис Вайнрайт влюблена.

- В человека на пятнадцать лет старше себя? - спросил Мейсон.

- На десять, - поправила его Делла. Она открыла сумочку, достала блокнот, полистала и сказала: - Во время развода Морли Тейлману было тридцать четыре. Это было четыре года назад. Значит, сейчас ему тридцать восемь. Дженис примерно двадцать восемь.

- Пожалуй, нам лучше поговорить с нашей клиенткой и выяснить ситуацию. Позвоните ей, Делла.

Делла набрала номер и покачала головой:

- В конторе Тейлмана никто не отвечает.

- Какой номер Дженис дала сегодня утром?

- Домашний.

- Позвоните туда.

Делла еще раз набрала номер.

- Там тоже не отвечают.

- Она должна была бы позвонить, - нахмурился Мейсон.

- Это уж точно, - сухо отозвалась Делла. - Что-то мне подсказывает, что доллар, который она вам заплатила, уже истрачен на детектива.

- Не сомневайтесь, - хмыкнул Мейсон. - Знаете, Делла, это дело как-то неожиданно подкралось ко мне. Я вовсе не хотел брать ее деньги, просто мне стало любопытно. Хотелось разобраться, в чем тут дело, и этот доллар был просто мерой предосторожности, чтобы я мог при необходимости воспользоваться своими профессиональными привилегиями.

- Я знаю, - сочувственно сказала Делла. - Я просто пошутила, шеф. Я думаю так же. В ней есть что-то трогательное, и все же я не могу отделаться от мысли, что она ведет хитрую игру.

- Может быть, - согласился Мейсон. - Она…

В этот момент раздался условный стук в дверь - пришел Пол Дрейк.

- Впусти его, - сказал Мейсон. - Может, появились какие-то новые сведения.

Делла открыла дверь. Пол Дрейк с обычным: «Привет, красотка!» прошел к большому кожаному креслу, предназначенному для клиентов, положил свой чемоданчик, достал оттуда блокнот, закинул ногу на подлокотник кресла и повернулся к Мейсону:

- У меня собралась целая коллекция сведений, но общая картинка никак не складывается.

- Расскажи, - попросил Мейсон.

- Коль Б. Трой, - начал Дрейк, - один из деловых партнеров Морли Тейлмана. Не равноправный партнер, просто у них какие-то общие дела с недвижимостью около Бейкерсфилда. Вчера вечером Тейлман был с Троем. Он приехал около половины пятого. Они совещались до шести, потом отправились ужинать, а после ужина ненадолго зашли в контору Троя. Тейлман позвонил жене, сказал, что будет дома после одиннадцати. После того они еще с час посидели в конторе, но к девяти обсудили все проблемы, и совещание закончилось.

- А потом?

- Теперь мы подходим к тому, что может оказаться важным. После того как Тейлман покинул контору, Трой, по его словам, подошел к окну и выглянул на улицу, просто так, без причины. Он не собирался следить за Тейлманом, просто хотел кое-что обдумать, автоматически подошел к окну и стоял, глядя на улицу. Он видел, как Тейлман вышел на улицу, пересек ее и пошел к стоянке, где оставил свою машину. Так вот, Трой говорит, что за Тейлманом следила какая-то женщина. Он говорит, что не видел ее лица и не смог бы ее узнать, но женщина была стройная. Он видел ее только со спины. У нее была легкая, грациозная походка.

- Может, она просто шла по улице? - предположил Мейсон.

- Он тоже так подумал и не обратил на это особого внимания. Но когда Тейлман пропал, Трой вспомнил этот эпизод и считает, что женщина следила за Тейлманом. Она держалась на определенном расстоянии и точно повторяла его путь.

- Тейлман не оборачивался?

- Нет.

Мейсон нахмурился:

- В таком случае эта женщина не слишком старалась быть незаметной. Мы с тобой прекрасно знаем, что в такое время следящий не может просто идти за человеком.

- Профессионал, конечно, так не сделает. Но ведь она явно не была профессионалом.

- Что было дальше?

- Трой не знает. Он видел, как Тейлман завернул за угол, направляясь к стоянке, видел, как эта женщина сделала то же самое.

После этого их закрыло от него стоящее на углу здание.

- Он не узнал женщину?

Дрейк покачал головой:

- Он видел ее только со спины.

- Но обратил на нее внимание.

- Он заметил только фигуру, И может сказать лишь, что она была молодой и стройной.

- Что он считает молодостью?

- Лет двадцать с лишним.

- Трудно определить возраст женщины со спины, - заметил Мейсон.

- А то я не знаю? - хмыкнул Дрейк. - Теперь, я полагаю, ты хочешь узнать последние новости о Тейлмане?

- И какие же последние новости о Тейлмане?

- Его не нашли.

- Это самая первая новость.

- И тем не менее в деле появились новые аспекты. Его секретарша тоже исчезла.

- Что?! - воскликнул Мейсон.

- И это, должен тебе сказать, значительно уменьшило активность полиции. В то утро, когда миссис Тейлман сообщила в полицию об исчезновении мужа и рассказала, что его, возможно, шантажировали, полиция проявила к делу большой интерес. Теперь, когда выяснилось, что его секретарша тоже исчезла, полиция продолжает расследование, но уже не так рьяно. Они узнали, что в течение последних трех недель он превратил в наличные большое количество ценных бумаг.

- Трех недель? - изумился Мейсон.

- Вот именно, трех недель.

- А вчера утром?

- Вчера утром Тейлман получил еще пять тысяч наличными.

- Всего пять тысяч?

- Не стоит говорить таким тоном, когда речь идет о пяти тысячах долларов, - сказал Дрейк, - особенно если они в двадцатидолларовых купюрах.

- Это были двадцатидолларовые купюры?

- Да, он так захотел.

- Посчитаем, - сказал Мейсон. - Пять тысяч по двадцать долларов…

- Двести пятьдесят двадцатидолларовых бумажек, - подсказал Дрейк.

Мейсон открыл бумажник, достал несколько банкнот и положил стопкой на стол.

- Сколько у тебя при себе бумажных денег, Пол?

- С ума сошел? - фыркнул Дрейк. - Откуда? Я же детектив.

Делла Стрит открыла сумочку.

- У меня есть несколько - по пять и по одному. Годится?

- Они весят примерно одинаково. Делла, взвесьте на почтовых весах.

Делла Стрит взяла банкноты, вышла в приемную и, вернувшись, протянула деньги Мейсону.

- Примерно двадцать на унцию, - сказала она.

- Ну, хорошо, - сказал Мейсон, придвигая к себе блокнот, - пусть двадцать на унцию. Это значит, десять фунтов будет шестьдесят четыре тысячи, двадцать фунтов - сто двадцать восемь тысяч долларов, двадцать пять - сто шестьдесят тысяч долларов…

- Эй! - вмешался Пол Дрейк. - Минуточку! Какого черта? Вы что, пытаетесь сосчитать, сколько весит миллион долларов в двадцатидолларовых бумажках?

- Вот именно. - Мейсон, нахмурившись, смотрел на Деллу Стрит.

- Но Тейлман снял вчера только пять тысяч. Я же сказал, он время от времени снимал деньги со счета.

- Все в двадцатидолларовых купюрах?

- Думаю, да. Банкир был не слишком словоохотлив. Он отвечал на конкретные вопросы полиции, но старался защищать интересы вкладчика и свои собственные. Ну теперь, - продолжал Дрейк, - мы подошли к самой пикантной главе в жизни Тейлмана.

- Ты имеешь в виду развод?

- Развод и последующий брак. Тейлман такой парень, который видит зеленый лужок и по ту сторону забора.

- Может, обман зрения?

- Нет, не в этом случае. Видели бы вы этот лужок!

- Я видел, - сообщил Мейсон.

- Серьезно?

Мейсон кивнул.

- А в купальном костюме ты ее видел?

Мейсон покачал головой.

- На вот взгляни. - Дрейк вынул из чемоданчика фотографию и передал Мейсону.

Делла Стрит подошла и взглянула через плечо адвоката.

- Это купальный костюм? - поинтересовалась она.

- Предполагается, что да. По крайней мере так считает фотограф. Эта фотография появилась в газетах как раз в период развода.

- Да, - согласилась Делла, - это действительно зеленый лужок. Никакого обмана зрения.

- Это точно, - подтвердил Дрейк. - Но интересно другое: Дей Даунс вдруг отправляется в путешествие на восток, и оно как-то странно совпадает с деловой поездкой Тейлмана в Гонконг. Этот факт, разумеется, был замечен агентами Карлотты Тейлман и включен в заявление о разводе.

- Надеюсь, путешествие было приятным, - сказал Мейсон.

- Думаю, да, - ответил Дрейк. - А вот то, что заинтересует вас и, вероятно, полицию. Дей Даунс получала паспорт, разумеется, на свое настоящее имя, а не на псевдоним.

- И ее настоящее имя? - спросил Мейсон.

- Ее настоящее имя, - сухо произнес Дрейк, - Агнес Бернис Видал.

- Что?! - подскочил Мейсон.

- Знаешь, Перри, - ухмыльнулся Дрейк, - всегда приятно откопать информацию, которая может вывести тебя из равновесия.

Мейсон перевел взгляд с Деллы Стрит на Пола Дрейка и обратно.

- Черт побери! - сказал он.

- Я так и подумал, что тебе будет интересно, - сказал Дрейк. - Полиция, похоже, пока не обнаружила этот любопытный факт. А когда обнаружит, возможно, интерес к делу немного оживится.

Мейсон задумался.

- Помнится, - начал он, - вторая миссис Тейлман заметила, что, если кто-нибудь попытается нарушить ее благополучие, ему придется очень туго.

- Не знаю, можно ли так определить мою информацию, - сказал Дрейк. - Я просто излагаю факты, а уж вы сами сопоставляйте их. А в связи с вашими подсчетами, что пять тысяч долларов весят около фунта, я начинаю думать, что вам известно нечто, чего мне знать совсем не хочется.

- Возможно, ты и прав, - признал Мейсон.

- В таком случае, - продолжал Дрейк, - я уже взорвал бомбу и удаляюсь к себе в логово, а вы тут собирайте куски.

- Пол, для тебя есть еще работа, - остановил его Мейсон. - И надо сделать ее быстро. Найди эту секретаршу.

Делла подошла к пишущей машинке.

- У вас есть ее описание? - спросил Пол.

Мейсон кивнул в сторону Деллы Стрит:

- Она его уже печатает. Имя, возраст, одежда - все, что одна женщина замечает в другой.

Когда Пол Дрейк ушел, Мейсон повернулся к Делле Стрит:

- И какое же описание вы дали Полу? Изобразили ее скромной молодой женщиной?

- Нет, просто дала основные параметры: цвет волос, глаз и так далее.

- Вы упомянули, что она старается выглядеть некрасивой?

- Вот уж нет. У меня есть подозрение, что когда мы разыщем мисс Дженис Вайнрайт, то обнаружим удивительное превращение. Проведя не один час в салоне красоты, она наверняка выбралась из кокона и превратилась в прекрасную бабочку.

- Ну что ж, - заметил Мейсон, - мне кажется, пришло время сравнить наши соображения.

- Я тоже так думаю, - улыбнулась Делла Стрит.

- Итак, начнем.

- Может быть, получится лучше, если вы сообщите мне самое существенное из вашего разговора со второй миссис Тейлман.

- Самое существенное?

- Совершенно верно, детали сейчас не важны.

- Морли Тейлман очень старался довести до всеобщего сведения, что его шантажирует некто А. Б. Видал.

- Совпадает, - сказала Делла Стрит.

- Прежде всего это таинственное письмо. Распоряжение не вскрывать письмо, естественно, должно было возбудить любопытство Дженис Вайнрайт. Потом разорванное письмо оказалось в корзине, где было так заметно, что непременно должно было привлечь внимание.

Делла кивнула.

- Дальше. Такое же письмо было, очевидно, получено Тейлманом на домашний адрес. Он сказал жене, что отправляется в Бейкерсфилд на встречу с Колем Троем и попросил ее приготовить другой костюм, а сам отправился в ванную бриться. Перед этим он надел брюки от другого костюма, оставив пиджак и старый костюм в спальне.

- Свежий костюм, чтобы встретиться с деловым партнером в Бейкерсфилде? - удивилась Делла Стрит. - Чтобы проехать сто миль в автомобиле?

- Вы не поняли. Свежий костюм, чтобы жена, как обычно, прошлась по карманам, проверяя, не забыл ли он что-нибудь.

- Ага, - сказала Делла Стрит, - и в кармане старого пиджака она обнаружила письмо от А. Б. Видала?

- Вот именно.

- Значит, таинственный мистер Видал послал два одинаковых письма - в контору и домой? - спросила Делла Стрит.

- Совершенно верно, - подтвердил Мейсон. - Но меня смущает одна вещь…

- Какая именно?

- Предположим, Морли Тейлман хотел, чтобы все узнали о шантаже. Он хотел исчезнуть при загадочных обстоятельствах, незаметно забрать деньги из банка. Изобрел фиктивного шантажиста. Сам себе послал письма, о которых после его исчезновения всем будет известно. Предположим, он раздобыл ключи от нескольких секций камеры хранения и сделал дубликаты. Велел своей секретарше купить чемодан, возбудив сначала ее любопытство и подозрения…

Но какой смысл выбирать для выдуманного шантажиста фамилию своей жены?

- Подождите, - заметила Делла, - я потерялась на повороте.

- На каком?

- Когда вы говорили о том, что Тейлман возбудил любопытство секретарши. Боюсь, мистер Мейсон, что эта секретарша играет свою игру, и очень ловко. Я думаю, что та изящная тень, о которой говорил Коль Трой, была нашей скромницей Дженис Вайнрайт. К этому времени она, видимо, уже посетила салон красоты и вышла оттуда во всем блеске. Я думаю, она присоединилась к беспокойному искателю сексуальных приключений Морли Тейлману.

Я думаю, Тейлман и его секретарша провели ночь вместе. Я полагаю, что Дженис Вайнрайт позвонила сюда сегодня утром не из своей квартиры. Скорее всего, рядом с ней в этот момент стоял ухмыляющийся Морли Тейлман. Он обнимал ее за талию и был очень доволен собой. Рядом с ним на полу стоял чемодан, в котором лежало сто семьдесят пять или двести тысяч в двадцатидолларовых купюрах, и теперь мистер Тейлман со своей скромницей-секретаршей начинают где-то новую жизнь под новыми именами.

Я думаю, что когда вторая миссис Тейлман начнет разбираться в делах и сопоставлять данные, то обнаружит, что осталась на бобах, что долги значительно превышают стоимость оставшегося имущества.

- Вы думаете, что я в этой истории сыграл роль простофили?

- Я бы не сказала, - ответила Делла. - Просто вы оказались в ситуации, когда можно было действовать одним-единственным образом. Я женщина и должна была увидеть ее насквозь. Но она одурачила меня на сто процентов. Я ужасно хотела, чтобы вы взялись за это дело. Я испытывала сочувствие, любопытство и была крайне заинтригована. В женщине, которая сознательно старается скрыть свою красоту, есть что-то возбуждающее любопытство.

Мейсон встал с кресла и принялся мерить шагами кабинет.

- Вы не согласны со мной? - спросила Делла

Стрит.

- Да, с вашей частью пути.

- Господи, я думала, что дошла до конца.

- Предположим, - продолжал Мейсон, - что вторая миссис Тейлман не так глупа, как вы себе представляете. Предположим, она задумалась над тем, почему ее муж хочет надеть свежий костюм, отправляясь на деловую встречу в Бейкерсфилд, и удивилась, почему вдруг он решил побриться среди дня. Предположим, что, сопоставив это, она взяла машину, отправилась в Бейкерсфилд и проследила за мужем. Предположим, что она следила за конторой мистера Троя до тех пор, пока ее муж не ушел оттуда. В таком случае именно она была той изящной тенью, которую видел Трой.

Глаза Деллы широко раскрылись.

- Вполне может быть, - ответила она, - но не забудьте, что Тейлман звонил жене в восемь часов…

- Откуда вы знаете? - спросил Мейсон. - Возможно, Тейлман сказал жене, что позвонит в восемь и сообщит, вернется или нет. Поэтому вторая миссис Тейлман сказала, что звонок был. Трой тоже не знает, кому звонил Тейлман. Тейлман сказал ему, что звонил жене.

- Да, - согласилась Делла Стрит,- и это осложняет ситуацию. Если миссис Тейлман следила за мужем и его секретаршей, она знает, куда они уехали и под какими именами скрываются. Возможно, она даже знает, где спрятан чемодан с деньгами. Если она опасный противник, то ситуация действительно становится очень сложной.

- Она очень опасный противник, - подтвердил Мейсон, - и если Морли Тейлмана найдут мертвым, то Дженис Вайнрайт окажется идеальной подозреваемой, Соблазнительная миссис Тейлман станет безутешной вдовой и унаследует все, включая чемодан наличных.

- Не надо, шеф! - Глаза Деллы широко раскрылись. - Вы меня пугаете.

- Стоит только предположить, что изящную тень отбрасывала миссис Тейлман, - продолжая вышагивать по кабинету, сказал Мейсон, - и перед нами развертывается целая цепь захватывающих возможностей.

- Пугающих возможностей, - поправила его Делла Стрит.

- Ну что ж, - продолжал Мейсон, - полиция ослабила усилия по поискам Тейлмана. Пол Дрейк занят делом. Мы подождем известий от него, и, поскольку вы, мисс Стрит, должны быть у меня под рукой на случай, если что-то произойдет, предлагаю вам сопровождать меня. Мы выпьем по коктейлю, поужинаем, немного потанцуем, а время от времени будем звонить Дрейку и интересоваться, нет ли чего новенького.

- Насколько я понимаю, это приглашение сделано исключительно в интересах дела, с целью более эффективной работы, - сказала Делла.

- В отчете о расходах вы напишете именно так. Что же касается скрытых мотивов, то по совету адвоката я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Делла Стрит внимательно посмотрела на него:

- На том основании, что это может вас в чем-то изобличить?

- Обсудим это лучше после второго коктейля, - предложил Мейсон.

- Вы хотите, чтобы я, глядя в глаза налоговому инспектору, объяснила, что эти расходы были необходимы, чтобы оправдать аванс в один доллар?

- С другой стороны, - хмыкнул Мейсон, - пока мы не получим более существенного аванса, наверно, лучше считать этот вечер светским развлечением.

Мейсон и Делла вернулись к своему столику после второго танца. Усадив Деллу, Мейсон принялся за свой кофе.

- Ну что ж, ужин прошел удачно. Теперь, я думаю, нам следует позвонить Полу Дрейку и вернуться к земным делам.

Делла Стрит взглянула на часы:

- Боже, два часа прошло!

- Допивайте кофе. Мы позвоним ему по дороге. Через пятнадцать минут Мейсон подписал чек.

Делла задержалась у телефонной кабинки и проворными пальцами набрала номер агентства Дрейка.

Мейсон, прислонившись к открытой двери кабинки, внимательно смотрел на нее.

- Я вам когда-нибудь говорил, что вы на редкость красивая женщина?

- Тише! - ответила она. - Не мешайте. Я… Привет, Пол, это Делла… Что? Да, он здесь… Хорошо, даю его.

- Вернемся к делам, сэр рыцарь, - повернулась она к Мейсону. - Пол кое-что раскопал.

Делла выскользнула из телефонной будки и протянула трубку Мейсону.

- Да, Пол. Что случилось?

- Мы обнаружили пропавшую секретаршу.

- Где?

- В Лас-Вегасе.

- Что она там делает?

- Живет.

- Одна?

- Очевидно, да. Во всяком случае в настоящий момент.

- Под своим именем?

- Пока не знаем, - ответил Дрейк, - потому что еще не выяснили, где она остановилась. Мы обнаружили ее возле игорных столов, и теперь за ней следит наш человек. Где ты был, Перри? Я уже полтора часа сижу на этой информации и не знаю, что делать. Может, приставить к девице двоих?

- Главное, ни в коем случае не потерять ее, - ответил Мейсон. - Я хочу сам встретиться с ней… Как вы ее обнаружили?

- Очень просто, - ответил Дрейк. - Когда кто-то исчезает с женатым мужчиной, первое место, где мы ищем, - Лас-Вегас, второе - Тихуана.

- Ну-ну, - сказал Мейсон, - не так уж все и просто.

- Честно говоря, это оказалось еще проще, - признался Дрейк. - Ваша девица полдня провела в салоне красоты. Она сказала косметичке, что летит в Лас-Вегас шестичасовым рейсом. Поэтому я просто позвонил своему человеку в Лас-Вегас, и ее взяли под наблюдение прямо возле самолета.

- Она прилетела одна?

- Да. И оставила вещи в камере хранения. Похоже, ждет кого-то. Поезд из Лос-Анджелеса прибывает в Лас-Вегас в одиннадцать двадцать вечера.

А пока объект наблюдения тратит деньги в казино.

Мейсон взглянул на часы.

- Хорошо, Пол, позвони своему человеку в Лас-Вегас. Пусть берут сколько угодно людей, но чтобы девчонка не ускользнула. Попробую добраться туда к одиннадцати двадцати.

- Вы не успеете, - сказала Делла.

- Как бы не так, - ответил он. - Возьму скоростной двухмоторный самолет и…

- Все равно не успеете. Уже не успеете.

- Успею, - сказал Мейсон. - Вы займитесь своей стороной дела, а я позабочусь о транспорте.

Делла Стрит скользнула в соседнюю кабинку, бросила в щель монету и стала набирать номер.

- Хорошо, - сказал Дрейк,- людей мы найдем. А ты узнаешь ее?

- Думаю, да. Я видел ее еще до того, как она сняла маскировку.

- Что ты хочешь сказать? Какую маскировку? - спросил Дрейк.

- Когда она была гадким утенком, - ответил Мейсон. - Да ладно, ты все равно не поймешь, Пол. Значит, она будет на вокзале в одиннадцать двадцать. Мы с Деллой постараемся тоже быть там. Брось на это дело столько народу, чтобы все время быть в курсе, где она. Если мы упустим ее на вокзале, то позвоним тебе.

Мейсон повесил трубку, открыл дверь телефонной будки и вопросительно посмотрел на Деллу.

Делла кивнула.

Мейсон повернулся к официанту.

- Поймайте мне такси, - сказал он. - И пусть ждет у двери с включенным мотором. Мы спешим.

В десять минут двенадцатого такси высадило Перри Мейсона и Деллу Стрит перед железнодорожным вокзалом Лас-Вегаса.

В зале ожидания было человек двадцать. Одни сидели и читали, другие стояли, третьи разговаривали.

Мейсон обвел взглядом зал, и лицо его выразило разочарование.

Делла энергично толкнула его локтем в бок.

- Что? - спросил он.

- Вон там, - ответила Делла.

- Я не вижу…

И тут потрясающая красавица, стоявшая около дверей, выдала себя испуганным возгласом, увидев Перри Мейсона и Деллу Стрит.

Делла взяла инициативу на себя и двинулась вперед. Через мгновение Мейсон догнал ее, и они оказались перед Дженис Вайнрайт.

- Ну? - спросил Мейсон.

- Я… вы…

- Продолжайте, - предложил Мейсон, - выкладывайте все! Вы поставили меня в дурацкое положение, так что рассказывайте всю историю.

- Я… я не хотела причинить вам неприятности.

- Ладно, оставим это, - сказал Мейсон. - Что вы здесь делаете?

- Жду поезда из Лос-Анджелеса.

- Я так и понял. Вы встречаете мистера Тейлмана?

- Нет, миссис Тейлман.

- Миссис Тейлман?! - воскликнул Мейсон.

- Да, мы должны здесь встретиться и…

Ее прервали громкий свисток и шум приближающегося поезда.

- Ну что ж, это будет совсем недурно, - заявил Мейсон. - Идите встречайте миссис Тейлман. Мы будем держаться сзади. Не говорите ей, что мы здесь. Я думаю, - улыбнулся он Делле Стрит, - что следующие несколько минут будут весьма приятными и интересными.

Дженис Вайнрайт хотела что-то сказать, но передумала и выскочила на перрон, к длинной веренице пульмановских вагонов.

- Как вам удалось ее узнать? - спросил Мейсон Деллу,

- У меня было представление о том, как она будет выглядеть, если сделает пышную прическу, приведет в порядок рот и подкрасит ресницы.

- Она выглядит потрясающе, - признал Мейсон.

- Как-нибудь напомните мне, чтобы я занялась своей внешностью, - сказала Делла.

- Вам это не нужно, - парировал Мейсон.

- Это нужно каждой женщине, - с грустью призналась Делла. И добавила: - Учитывая, что такое мужчины.

Поезд остановился.

Дженис Вайнрайт стояла, глядя по сторонам.

Мейсон заметил:

- Если она притворяется, то это лучшая в мире актриса…

С поезда сошла женщина, немного постояла, словно высматривая кого-то, потом повернулась и направилась к вокзалу, снова остановилась, повернула назад и подошла к Дженис Вайнрайт. Дженис посмотрела на нее и отвернулась, потом неожиданно круто развернулась и посмотрела еще раз.

- Дженис! - сказала женщина.

- Боже, миссис Тейлман! - воскликнула Дженис. - Я вас не узнала. Что вы с собой сделали?

Мейсон и Делла Стрит переглянулись.

- Так это первая миссис Тейлман, - произнес Мейсон.

Дженис Вайнрайт взяла миссис Тейлман под руку и подвела к Делле и Мейсону.

- Миссис Тейлман, - сказала Дженис, - я хочу познакомить вас со своими друзьями, мисс Деллой Стрит и мистером Перри Мейсоном, адвокатом.

- Тот самый Перри Мейсон! - воскликнула миссис Тейлман.

Адвокат поклонился.

- А это миссис Тейлман, - волнуясь, продолжала Дженис. - Она… она была…

- Я бывшая жена ее хозяина, - объяснила миссис Тейлман.

- Я вас с трудом узнала, - сказала Дженис, - вы так похудели…

- На тридцать пять фунтов, - подтвердила миссис Тейлман. - Во мне теперь сто двадцать один фунт, и такой я намерена оставаться и впредь. Я получила суровый урок и узнала, что случается с женщиной, если она перестает следить за фигурой.

- Мне бы не хотелось вам мешать, - сказал Мейсон, - но я должен побеседовать с мисс Вайнрайт о важном деле. Я только что прибыл в Лас-Вегас. Если вам нужно что-нибудь обсудить, я не стану вам мешать, но, поскольку уже поздно, а нам еще надо вернуться в Лос-Анджелес, я бы очень хотел несколько минут побеседовать наедине с мисс Вайнрайт.

- Я не возражаю, - ответила миссис Тейлман. - Я не спешу и могу побыть здесь пару дней. Мне всегда нравился Лас-Вегас… Я полагаю, вы знаете об этом скандале, мистер Мейсон. А если еще не знаете, то узнаете… Одна из местных красоток решила, что мой муж - подходящая добыча для нее, и принялась вилять перед ним задом. Он и рухнул к ее ногам, как мешок с картошкой.

- Миссис Тейлман, - поспешно сказала Дженис, - если вы не против, если вы можете немного подождать…

- Совсем не против, - ответила та, - но мне не хочется ждать здесь, на этом душном вокзале. Я поеду в казино, мне там всегда везло.

- Хорошо, мы будем там через несколько минут, - сказала Дженис, - если вы не возражаете.

- Нет, нет, не возражаю… Знаете, мистер Мейсон, я так много о вас слышала. Никак не ожидала увидеть вас, тем более в Лас-Вегасе. Вы можете сказать мне почему…

- Я думаю, это придется объяснять мне, - снова поспешно вмешалась Дженис.

- Нет-нет, позже. Ты найдешь меня в казино. Дженис Вайнрайт была, похоже, в нерешительности.

- Не беспокойся, все в порядке, - повторила миссис Тейлман, поклонилась Делле Стрит, улыбнулась Мейсону и ушла.

Дженис Вайнрайт смотрела ей вслед.

- Подумать только, - сказала она, - никогда бы не узнала эту женщину. Вы только взгляните на ее фигуру!

- Фигурка что надо, - согласился Мейсон. - Насколько я понимаю, она не всегда была такой.

- Она говорит, что сбросила тридцать пять фунтов, но могу поспорить, что не меньше сорока пяти. Она выглядела почтенной дамой, а теперь… Вы только посмотрите!

- Я смотрю, - отозвался Мейсон и получил локтем в бок от Деллы Стрит. - Ну ладно, ладно. А теперь расскажите мне все. Вы поставили меня в чрезвычайно неловкое положение.

Вы же знали, что мистер Тейлман исчез.

Дженис засмеялась:

- Он вынужден был исчезнуть, но завтра появится, и все будет в порядке. Простите, что я морочила вам голову, мистер Мейсон. Я сама попалась на удочку. Мне следовало больше доверять человеку, на которого я работаю.

- Вы пришли ко мне в контору с полным чемоданом денег. Вы…

- Мистер Мейсон, мне жаль, что я это сделала. Могу сказать одно: вам компенсируют все расходы. На этом я настояла.

- Спасибо, - сказал Мейсон. - А теперь вы, может быть, все-таки расскажете, что произошло?

- Мистер Мейсон, даже сегодня утром, когда звонила вам, я еще понятия не имела о том, что произошло.

- Продолжайте, - отозвался Мейсон, - в последнее время я настроен весьма скептически. Излагайте вашу версию.

- Это не версия, - ответила она. - Это правда.

- И какова же эта правда?

- Объяснение совсем простое. Не было никакого шантажиста и никакого шантажа.

- Так! А что же было!

- Дело в том, что при разводе миссис Тейлман получила значительную долю состояния, частично наличными, частично в акциях корпорации, которую контролирует мистер Тейлман. Недавно мистер Тейлман обнаружил, что кто-то пытается добиться контроля над корпорацией. Ему никак не удавалось установить, кто стоит за всем этим, потому что все делалось через подставных лиц. Карлотта, первая миссис Тейлман, владела значительной частью акций. Можно сказать, что будущее мистера Тейлмана зависело от того, что она сделает со своими акциями. Естественно, мистер Тейлман не мог обратиться к ней лично. Он советовался об этом с мистером Троем и вернулся из Бейкерсфилда очень озабоченным. Он пытался договориться с Карлоттой через подставных лиц, но она заявила, что будет иметь дело только лично с мистером Тейлманом. Теперь я понимаю почему.

- Почему? - спросил Мейсон.

- Да потому, что она изменилась, стала настоящей красавицей, такой, как до их свадьбы! Одному Богу известно, какие жертвы она принесла и сколько потратила на косметичек и массажистов, но она выглядит на пятнадцать лет моложе, а ее фигура… Да вы сами видели. Вы бы никогда не поверили - она весила не меньше ста шестидесяти фунтов. Конечно, волосы и…

- Сейчас это неважно, - прервал ее Мейсон. - Я хочу знать, что случилось после того, как вы позвонили мне сегодня утром.

- Мне позвонил мистер Тейлман.

- Позвонил вам?

- Да.

- Когда?

- Сразу после моего разговора с вами.

- Что он сказал?

- Чтобы я сходила в салон красоты, взяла из сейфа денег, отправилась в Лас-Вегас, встретила Карлотту и ждала его.

- Откуда он звонил?

- Из Палмдейла, это в двадцати семи милях от Бейкерсфилда.

- Что такое Палмдейл?

- Земельные участки под строительство. Они с мистером Троем купили их по дешевке. Мистер Тейлман считает, что через несколько лет эта земля будет стоить очень дорого.

- Ладно. А теперь объясните, зачем вы приехали сюда.

- Мистер Тейлман сказал, что хочет держаться подальше. Он велел мне встретить Карлотту. Конечно, я не должна называть ее так…

- Не имеет значения, - прервал ее Мейсон. - Называйте, как хотите, только рассказывайте скорее.

- Так вот, он велел мне встретить Карлотту. Сказал, что ему придется встретиться с ней лично, но его жене это не понравится. Я должна помочь ему, держать все в секрете и, если будет необходимо, поклясться, что все время неотлучно находилась при Карлотте.

- Что вы ему сказали?

- Спросила, где он был, сказала, что его жена в отчаянии.

Это его, похоже, огорчило. Он сказал, что она не должна была волноваться. Он договорился, что ей сообщат, что он на несколько дней уезжает по делам. Пообещал, что позже позвонит ей, а пока никто не должен знать о его звонке.

Он велел мне взять в сейфе денег на расходы. Сказал, чтобы я привела себя в порядок, отправилась в Лас-Вегас и встретила Карлотту. Я должна была сказать ей, что он скоро приедет, и все время оставаться рядом с ней.

Он не сказал прямо, но я знала, что, если об этом узнает вторая миссис Тейлман, ему надо будет доказать, что это была чисто деловая встреча.

Я чувствую, что у меня будут неприятности. Теперь я вижу, что пытается сделать эта женщина. Она готова вступить в борьбу с теперешней миссис Тейлман… Здесь все так запутано. Я очень надеюсь, что все-таки сумею справиться.

- Вы сумели очень похорошеть для такого случая, - сказал Мейсон.

- Да, так велел мистер Тейлман. И знаете, мистер Мейсон, я устала от роли деловой женщины.

- Я вас понимаю, - ответил Мейсон. - Как часто вы устраивали праздник и позволяли себе быть красивой?

- До такой степени - первый раз за два года.

- Мистер Тейлман когда-нибудь видел вас такой?

- Да, конечно. Поэтому он и велел мне привести себя в порядок.

Мейсон сердито взглянул на нее:

- Почему вам надо обязательно уродовать себя?

- Я думала… Мне кажется, в данных обстоятельствах это необходимо.

- Хорошо, - сказал Мейсон, - остальное расскажете потом. У меня достаточно неприятностей от ваших интриг. Почему вы не позвонили мне и не сказали, что мистер Тейлман звонил и все в порядке?

- Мне было велено не говорить ни одной живой душе. Я рассказала Тейлману, что была у вас, что вы были так добры ко мне… Мистер Тейлман велел мне взять двести пятьдесят долларов и отдать вам и сказал, чтобы вы отправили ему счет. -

Дженис Вайнрайт открыла сумочку, достала пачку банкнот, перетянутую резинкой, и сунула в руку Мейсону. - Надеюсь, вы простите меня, мистер Мейсон.

Мейсон улыбнулся и ответил:

- Боюсь, что прощать я должен самого себя. Мое вечное любопытство… Ну ладно, идите к миссис Тейлман в казино и развлекайтесь… Вы сказали мистеру Тейлману, что его жена беспокоится?

- Да.

- И что он ответил?

- Сказал, что не понимает почему, ей должны были сообщить, что он на несколько дней уезжает по делам. Его это, похоже, обеспокоило. Он обещал связаться с ней, думаю, он так и сделал.

- В Палмсдейле есть телефон?

- Нет, только на ближайшей станции обслуживания, милях в двух.

- Ну ладно, идите и…

Сухой, хрипловатый голос произнес из-за плеча Мейсона:

- Мне не хотелось бы вмешиваться, но если вы, мистер Мейсон, закончили…

Мейсон резко обернулся.

- Лейтенант Трэгг! - воскликнул он.

- Здравствуйте, Делла, - улыбнулся Трэгг Делле Стрит.

Дженис Вайнрайт переводила глаза с одного на другого.

- Лейтенант Трэгг, отдел по расследованию убийств, - представил его Мейсон. - Что вы здесь делаете?

- Позвольте представить вам лейтенанта Софию из Лос-Анджелесской полиции. А теперь, отвечая на ваш вопрос, мистер Мейсон, сообщаю, что приехал сюда, чтобы допросить Дженис Вайнрайт в связи с убийством ее хозяина, Морли Тейлмана.

Дженис Вайнрайт слегка пошатнулась; лицо ее побелело.

- Мистер Тейлман… мертв?

- Убит, - поправил ее Трэгг.

- Не может быть! Он был жив и здоров, когда я…

- Минуточку, Дженис, - вмешался Мейсон. - Пока мы не узнаем больше об обстоятельствах дела, ввиду всего случившегося, я не хочу, чтобы вы делали какие-либо заявления. Ничего, вам ясно?

- Не знаю, понимает ли она, но мы поняли, - сказала лейтенант София. - Вы не у себя дома, мистер Мейсон. Это штат Невада. Здесь вы не адвокат и не имеете права выступать перед судом. Так что держитесь подальше. - И она просунула плечо между Мейсоном и Дженис Вайнрайт.

- Не отвечайте ни на какие вопросы, - сказал Мейсон, - ни на какие.

Лейтенант София толкнула Мейсона плечом в грудь и схватила Дженис Вайнрайт за руку.

- Идемте, - сказала она.

- Прости, Перри, - сказал лейтенант Трэгг, - так уж получилось.

Дженис повели к полицейской машине.

Делла Стрит растерянно смотрела на Мейсона.

- Ну что ж, - сказал он. - Отправимся в казино и сообщим новости миссис Карлотте Тейлман.

- Черт побери, шеф, что это значит?

- Это значит, что Дженис Вайнрайт попала в скверную историю. Я отправляюсь в казино, а вы позвоните Полу Дрейку, пусть он разузнает все что можно об убийстве Тейлмана: когда найдено тело, где и так далее. Я постараюсь как можно больше выжать из Карлотты Тейлман, прежде чем полиция узнает, что она здесь.

Мейсон направился в казино. Он открыл дверь и вошел. Его сразу оглушил шум сотен грохочущих игровых автоматов. Изредка доносилось:

- Номер семь. Выигрыш. Номер семнадцать. Выигрыш. - Перерыв в несколько секунд и снова: - Выигрыш сто двадцать пять долларов. Семьдесят четыре доллара, семьдесят пять долларов…

Мейсон огляделся. Осмотрев игровые автоматы, он перебрался к столам с рулеткой, стараясь обращать на себя как можно меньше внимания.

Минут через пять к нему присоединилась Делла Стрит.

- Дозвонились до Пола? - спросил Мейсон.

- Да. Он уже отправляет своих людей. Полиция, видимо, не стремится это афишировать. Где Карлотта?

- Не вижу. Похоже, ее здесь нет.

Мейсон подошел к служителю:

- Я ищу женщину, которая пришла минут двадцать назад. Ей лет тридцать пять, но выглядит она на тридцать.

- Здесь все тридцатипятилетние выглядят на тридцать, - ответил тот.

- Она была во всем красном, - пояснила Делла Стрит. - У нее очень хорошая фигура. Вот такая. - Она показала руками.

- Ах, эта! - догадался служитель. - Она выиграла двадцать долларов с третьего захода и получила выигрыш, а потом пришел полицейский и попросил ее пройти с ним.

Мейсон поблагодарил служителя и вместе с Деллой вышел на улицу.

- Что теперь? - поинтересовалась Делла.

- Как совершенно справедливо указала лейтенант София, я не являюсь адвокатом в штате Невада. Мне не разрешена практика здесь - сказал Мейсон.

- Что же нам делать?

- Вытащим из постели местного адвоката, и пусть приступает к работе. У меня тут есть одна знакомая. Она адвокат и умнее любого мужчины. У нее пропасть энергии и обаяния, она сумеет обойти полицию там, где мужчина не справится. Сейчас я ей позвоню.

- У вас весьма обширный круг знакомых дам, - заметила Делла Стрит. - Эту женщину тоже трудно описать?

- Эту женщину описать нетрудно. Она прекрасна и энергична.

Мейсон исчез в телефонной будке и появился минуты через три.

- Велено позвонить через десять минут. Она постарается выяснить, что к чему.

- В таком случае не обратиться ли нам пока к богине удачи? - предложила Делла. - Вы же не хотите, чтобы про нас сказали, что мы были в Лас-Вегасе и не испытали колесо фортуны.

- Испытаем, - немедленно согласился Мейсон. - Вот этот автомат выглядит очень гостеприимно. - Адвокат бросил в автомат доллар, дернул за рукоять, и машина тут же выбросила шестнадцать серебряных долларов. - Видите, как просто? - сказал Мейсон.

- А я-то сижу в конторе! - воскликнула Делла.

Мейсон еще раза два сыграл с одноруким бандитом и перебрался к рулетке.

Он проиграл все доллары, кроме последнего, и наконец выиграл на номер двадцать семь. Забирая выигрыш, он обернулся к стоящей за его спиной Делле.

- Сегодня ваш счастливый день? - спросила она. Мейсон, улыбаясь, ссыпал доллары в карман.

- Это мы узнаем через несколько секунд.

Он снова исчез в телефонной будке, а когда вышел, покачал головой:

- Нет, сегодня не самый удачный день.

- Она заговорила?

- Не знаю, - ответил Мейсон, - но они неплохо разыграли свою карту. Они заставили ее подписать отказ о выдаче другому штату и с сиреной отправились в аэропорт. Возможно, именно сейчас их самолет отрывается от земли, а лейтенант София, лейтенант Трэгг и наша клиентка наслаждаются приятной беседой.

- А Карлотта Тейлман?

- Карлотта несомненно уже поведала полиции все, что ей известно, - ответил Мейсон.

- Это, вероятно, означает, что нам тоже пора в аэропорт.

- Да, мы сделали здесь все, что могли, - согласился Мейсон. И добавил: - И напортили тоже.

Он подозвал такси.

- В аэропорт! - Потом порылся в карманах и спросил водителя: - Не возражаете, если я расплачусь серебряными долларами?

- Чем угодно, кроме долговых расписок, - ответил водитель. - Хотя от вас я возьму и ее. Вы меня не запомнили - я вез вас из аэропорта на вокзал. Вы еще дали мне двадцать долларов. Это позволяет открыть вам кредит.

- Не забудьте, у вас в кармане гонорар, - напомнила Делла.

- Совершенно верно. - Мейсон достал из кармана деньги. - Я думаю, их надо занести в одну графу с тем долларом, который мы получили в качестве аванса.

Двести пятьдесят, - сосчитал он. - Двенадцать купюр по двадцать и десятка. - Мейсон сунул деньги обратно в карман и спросил водителя: - Вы знаете, где здесь полицейское управление?

- Конечно, - ответил тот.

- Тогда давайте не в аэропорт, а в управление. Найдите местечко, где можно поставить машину так, чтобы видеть вход.

Водитель с интересом посмотрел на пассажиров:

- Можно спросить, какие у вас дела в полицейском управлении?

- Я адвокат и хочу побеседовать со свидетелем. Через несколько минут автомобиль остановился.

- Так годится? - спросил шофер.

- Отлично, - ответил Мейсон. - Выключи мотор, подождем.

- Минут через двадцать вышла Карлотта Тейлман.

- Подъезжайте ко входу, как будто вы свободны, - сказал Мейсон водителю.

Миссис Тейлман, увидев такси, повернулась и попрощалась с провожавшим ее до дверей полицейским.

Такси остановилось. Миссис Тейлман шагнула к машине.

Мейсон открыл дверцу и приподнял шляпу:

- Садитесь, пожалуйста, миссис Тейлман.

Она засмеялась и сказала:

- Ох, мистер Мейсон, как вы меня напугали! Вы здесь ожидали?

- Просто проезжали мимо, - небрежно ответил Мейсон. - Садитесь.

Полицейский, уже входивший в управление, когда Мейсон усаживал в такси миссис Тейлман, повернулся и двинулся к машине.

Мейсон захлопнул дверцу и сказал водителю:

- Давай, приятель, жми на газ.

Через несколько кварталов Мейсон снова заговорил:

- Остановитесь у ближайшего мотеля, где есть свободные места. - Он повернулся к миссис Тейлман: - Я не хотел бы оскорбить ваши чувства в такой момент, но мне просто необходимо кое-что узнать.

- Последние четыре года мои чувства оскорбляют так часто, что иногда мне кажется, будто их совсем не осталось.

- Вот мотель, - сказал водитель.

- Отлично, - ответил Мейсон, - сворачивайте.

- Делла, договоритесь с администратором, - сказал он. - Заплатите, сколько нужно. - Адвокат вручил шоферу пятнадцать серебряных долларов. - Этого достаточно?

Шофер широко ухмыльнулся и коснулся рукой кепки:

- Отлично. Мы в расчете.

Чуть позже они устроились в уютном холле, и Мейсон обратился к миссис Тейлман:

- Не могли бы вы рассказать, что случилось?

- С чего начать?

- Издалека, - ответил Мейсон.

- Мне не хотелось бы говорить о своем разводе, - начала Карлотта. - Я была такой дурочкой. Не знаю, почему женщина упускает мужа при таких обстоятельствах. Может, из-за оскорбленной гордости? Я не могла соревноваться с этой женщиной. А когда пришла в себя, решила, что буду бороться. Ничто не может остановить женщину, полную решимости добиться своего. Я не хочу сказать, что можно повернуть время вспять, но можно воспользоваться тем оружием, которое вам дала природа, очень остро отточив его.

- И вы стали оттачивать оружие? - спросил Мейсон.

- Слишком поздно. Я начала оттачивать оружие и, когда Морли захотел встретиться со мной по делу, решила показать ему арсенал.

- Он сам к вам обратился? - спросил Мейсон.

- Ко мне обратился адвокат.

- От его имени?

- Я поняла, что он представляет Морли, хотя он и сказал, что его клиент другой человек.

- Когда это было?

- В конце прошлой недели. Он сказал, что хотел бы купить мои акции или право распоряжаться ими по доверенности. Второй раз он пришел сегодня.

- Что вы ему сказали?

- Что акции не продаются, а что касается доверенности, это во многом зависит от того, кто хочет ее получить.

- Он сказал, что это ваш бывший муж?

- Нет, прямо не сказал. Сказал, что время дорого и клиент предпочитает держаться в стороне. Я предложила ему дать мне сто долларов, чтобы доказать серьезность намерений и покрыть расходы, и сказала, что вечером отправлюсь в Лас-Вегас и его клиент может встретиться там со мной и все обсудить. Он дал мне денег на расходы, и я приехала сюда. Я надеялась, что Морли приедет один.

- Кто-нибудь другой пытался получить ваши акции?

- Многие. За последние три недели звонили несколько человек, назвавшиеся брокерами.

- Они хотели купить акции?

- Не так акции, как доверенности, чтобы получить возможность голосовать.

- Какая сумма интересовала вас в сделке с вашим бывшим мужем?

- Единственное, что меня интересовало, - он сам.

В дверь постучали.

Мейсон встал и открыл дверь.

- Знаете, мистер Мейсон, вы можете быстро надоесть здесь, в штате Невада.

- Эта женщина свидетель, - ответил Мейсон. - Она уже была в полицейском управлении и дала показания. Вы с ней закончили.

- Это вы так считаете, - возразил полицейский. - На самом деле это вы с ней закончили. У меня есть приказ проводить вас в аэропорт.

- А если я не поеду? - поинтересовался Мейсон.

- Как хотите, - сказал полицейский. - Но в таком случае советую вам быть очень осторожным и не нарушить ни одного из правил нашего штата. Мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось, и будем внимательно наблюдать за вами. Если вы нарушите хоть одно из правил, а их у нас великое множество, у вас будут серьезные неприятности.

- Не беспокойтесь, - заверил его Мейсон. - Мы уезжаем.

- Вот и отлично, - сказал полицейский. - Мы вас отвезем в аэропорт.

Пол Дрейк, бледный от усталости, со щетиной на подбородке, все еще работал у себя в кабинете, когда в половине четвертого утра к нему вошли Мейсон и Делла Стрит.

- Что ты узнал, Пол? - спросил Мейсон.

- Не слишком много, - сказал Дрейк. - Тело нашли в горах, в Палмдейле. Это местечко, которое купил Тейлман. Там есть контора - домик с высокой крышей. Тело найдено там.

- Как он был убит?

- Застрелен. Тридцать восьмой калибр, прямо в сердце.

- Оружие найдено?

- Нет.

- Какие-то следы?

- Вполне достаточно. Ночью лил дождь. Еще до дождя туда приехали две машины - «кадиллак» Тейлмана и «форд» Дженис Вайнрайт. Дождь намочил землю. По мокрой земле шел только один след от автомобиля Дженис Вайнрайт, когда она уезжала. Можете догадаться, что произошло. Тейлман собирался ехать домой. Когда он ушел от мистера Троя, Дженис Вайнрайт, выглядящая на миллион долларов, последовала за ним на автостоянку. После того как он позвонил жене…

- Одну минутку, - перебил Мейсон. - Я очень подозрительный человек. Откуда мы знаем, что он звонил жене?

- Он вошел в телефонную будку и воспользовался своей кредитной карточкой. Этот разговор зарегистрирован.

- Он позвонил жене и разговаривал с ней?

- Да. По крайней мере ему ответили.

- Одной тенью меньше, - заметил Мейсон.

- Что ты хочешь сказать?

- Трой видел тень стройной женщины. Каждый, кто видел вторую миссис Тейлман, не мог не заметить ее фигуры. Я думаю, что она последовала за мужем в Бейкерсфилд.

- В таком случае кто-то ответил по телефону вместо нее.

- Ладно, рассказывай дальше.

- Больше ничего, Перри. Ты же сам все понимаешь. Ливень загнал в ловушку твою клиентку. В этом домике есть кровать. Очевидно, Тейлман не раз оставался там, а возможно, и твоя клиентка тоже. Тейлман сказал жене, что едет на деловую встречу, а сам побрился днем и надел свежий костюм. Скажи, человек, которому нужно ехать сто миль на деловую встречу, будет делать все это? Да никогда в жизни! У него было свидание с Дженис Вайнрайт. Они поссорились. Она убила его и смылась с деньгами.

- Ну ладно, - вздохнул Мейсон. - А что в прокуратуре? Будет предварительное слушание?

- Никто не знает, - ответил Дрейк. - Но не думаю, потому что они рассылают судебные повестки.

Телефон на столе резко зазвонил. Дрейк поднял трубку и сказал:

- Алло!

Прежде чем он успел что-то добавить, на пороге возник улыбающийся лейтенант Трэгг.

- Ну что ж, джентльмены, - сказал он, - похоже, мы все работаем допоздна.

- Сейчас не поздно, а рано, - улыбнулся Мейсон. - Мы начинаем новый день.

- Отлично, - сказал Трэгг. - Вот и начнем. Перри, у меня подарок для вас и мисс Стрит.

- Что же это? - спросил Мейсон.

- Вызов в суд по делу об убийстве Морли Тейлмана.

- Адвокат не может быть свидетелем против своего клиента, - возразил Мейсон, - то же относится и к его секретарю.

- Знаю, знаю, - сказал Трэгг.- Нам не нужны ваши показания. Мы хотим только узнать номера двадцатидолларовых купюр, лежавших в чемодане, который ваша клиентка принесла к вам в контору.

Мейсон бесстрастно посмотрел на него:

- Вы уверены, что эти номера записаны?

- Я это знаю, - ответил Трэгг.

- Я с удовольствием помогу вам во всем, что касается вещественных доказательств, лейтенант.

- Я был уверен в этом,™ с иронией сказал Трэгг. - Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы ни одно из вещественных доказательств не оказалось уничтоженным.

Я знаю, что вы очень устали. У вас был тяжелый день и нелегкая ночь. Не хочу больше задерживать вас. - Трэгг улыбнулся, поклонился и вышел.

- Вот так, - произнес Дрейк.

- Значит, - сказал Мейсон, - Дженис Вайнрайт рассказала полиции все. Никак иначе они этого узнать не могли.

Дрейк задумчиво посмотрел на Мейсона.

- Тебе, похоже, очень хочется вручить Трэггу это вещественное доказательство.

- А почему бы и нет? - ответил Мейсон. - Мы предстанем перед большим жюри и сообщим все, что знаем.

- Послушай, Перри, - неожиданно спросил Дрейк, - твоя клиентка случайно не заплатила тебе двадцатидолларовыми бумажками?

Мейсон удивленно взглянул на него:

- Почему ты так решил?

- Просто так, - ответил Дрейк.

- Если ты внимательно читал повестку, - любезно начал Мейсон, - то не мог не обратить внимания, что там нет ни слова о том, что мы должны представить деньги, которыми расплачивался клиент.

- Послушай, Перри, - сказал Дрейк, - будь осторожен. Эти ребята шутить не будут. Они даже не стали устраивать предварительное слушание. Они намерены получить показания прямо перед большим жюри, добиться обвинительного заключения и отправить твою клиентку в суд.

- Вот и прекрасно, - ответил Мейсон. - Я всегда с удовольствием выступаю перед присяжными.

Мейсон и Делла вышли от Дрейка. По дороге он дал ей несколько банкнот.

- Прежде чем уйдете домой, положите их, пожалуйста, в сейф.

- Что это? - поинтересовалась Делла.

- Мы же получили от клиента двести пятьдесят долларов.

- Это те самые?

- Не знаю, - ответил Мейсон, - я перемешал их со своими. К тому же что-то потратил. В конце концов, мне никто не запрещал тратить деньги и не требовал предъявить те, которые мы получили от клиента.

Судья Ллойд Л. Сеймур кивнул помощнику окружного прокурора:

- Желает ли обвинение сделать заявление?

Мэнлов П. Раскин, один из лучших сотрудников прокурора Гамильтона Бергера, встал, поклонился суду и шагнул к присяжным.

- Уважаемый суд, господа присяжные! - начал он. Обвинение намерено доказать, что Дженис Вайнрайт знала, что ее хозяин, Морли Тейлман, собирал большие суммы наличных двадцатидолларовыми купюрами.

Мы можем только догадываться, как мистер Тейлман намеревался использовать эти деньги, но собираемся неопровержимо доказать, что они у него были.

Мы докажем, что у обвиняемой был чемодан, содержащий двадцать пять или тридцать пять фунтов двадцатидолларовых банкнот, то есть примерно двести тысяч долларов. Она обманула адвоката Перри Мейсона, заставив его думать, что он помогает защитить интересы ее хозяина, в то время как в действительности она намеревалась убить его и похитить деньги.

Мы докажем, что она заманила своего хозяина в заброшенное местечко в горах и там убила; потом отправилась в Лас-Вегас, штат Невада, заявив, что делает это по приказу хозяина.

Мы докажем, что в ее хорошо продуманном плане было несколько уязвимых мест, ставших очевидными в ходе следствия.

Мы докажем, что мистер Коль Трой, деловой партнер Молли Тейлмана, видел молодую женщину, похожую на обвиняемую, которая в ночь накануне убийства следила за Тейлманом, когда он покинул Бейкерсфилд.

Мы предполагаем доказать, что, покинув контору мистера Троя, Тейлман намеревался ехать домой. Обвиняемая вынудила его отправиться в горы и провести ночь с ней.

Мы намерены при помощи косвенных улик бесспорно доказать, что обвиняемая присвоила деньги.

Мы намерены доказать, что мотивом убийства была кража большой суммы, до двухсот тысяч долларов.

С помощью неопровержимых косвенных улик мы докажем, что обвиняемая и жертва прибыли в Палмдейл вдвоем. Рано утром там прошел ливень, земля перед домом, где было найдено тело, намокла, и автомобиль оставил следы на влажной, мягкой почве; единственные следы на месте убийства оставлены автомашиной обвиняемой.

На основании всех этих доказательств мы будем требовать вердикта о предумышленном убийстве. - Раскин поклонился суду и сел на свое место.

- Хочет ли защита сделать заявление? - спросил судья Сеймур.

- Хочет, - отозвался Мейсон. Он встал и повернулся к присяжным: - Леди и джентльмены, прошу вас иметь в виду, что все доказательства, о которых говорил прокурор, являются косвенными. Мы собираемся показать, что все они могут иметь иное объяснение.

- Уважаемый суд, - заявил Раскин, - здесь не время и не место спорить. Если адвокат хочет сообщить, что именно он намерен доказать, мы не возражаем. Если же он желает устроить разбирательство по делу, ему следует дождаться соответствующего момента.

- Хорошо, ваша честь, - ответил Мейсон и повернулся к присяжным: - Мы намерены доказать, что обвиняемая невиновна. - С этими словами он вернулся к столу защиты и уселся на свое место.

По залу пронесся веселый шумок, некоторые присяжные заулыбались.

Судья Сеймур объявил:

- Обвинение начинает дело.

Раскин вызвал на свидетельское место топографа, который предъявил карту местности с автомобильными дорогами и план помещения, где было найдено тело. Он вызвал фотографа, который предъявил фотографии тела, окружающей территории, интерьера и наружного вида здания.

- Вызовите мистера Маркуса, - сказал Раскин.

Маркус оказался метеорологом и заявил, что ранним утром в среду, четвертого числа, в горах прошла гроза; ливень, хотя и короткий, был очень силен и смог достаточно увлажнить землю перед домом.

Были представлены фотографии, изображающие грязную землю с отпечатками автомобильных шин.

- Можете провести перекрестный допрос, - обратился Раскин к Мейсону.

Мейсон поднялся со своего места и дружелюбно поклонился свидетелю:

- Вы знаете, в какое время шел дождь?

- Примерно в пять утра.

- Что значит - примерно?

- Ну, между четырьмя тридцатью и пятью тридцатью утра. Ввиду того что гроза носила локальный характер, точнее сказать невозможно.

- Это было в среду, четвертого, утром?

- Совершенно верно.

- Как много осадков выпало именно в этом месте?

- Двадцать пять сотых дюйма или что-то около того. Но перед домом склон, на нем собралось больше воды. Почва там оказалась достаточно мягкой, чтобы на ней отпечатались следы, тем более следы автомобиля.

- Вы заметили там следы автомобиля?

- Заметил. На краю этого участка мягкой почвы перед домом стоял «кадиллак», Он следов не оставил. А вот от дома к шоссе вели следы автомобиля.

- Как далеко от дома до шоссе?

- Сто пятьдесят футов. Это дорога с покрытием, во время дождя на ней не остается следов - таких, которые можно идентифицировать. Однако там можно разглядеть следы автомобиля, проехавшего по грязи. Эти следы спускаются с холма, они оставили грязные отпечатки на расстоянии примерно двадцать пять футов. Отпечатки были видны совершенно четко там, где машина выехала на дорогу с покрытием, и постепенно сошли на нет.

- Спасибо, - поблагодарил Мейсон, - у меня все.

Раскин вызвал эксперта, который делал снимки автомобильных следов.

- Были ли отпечатки колес достаточно четкими? - спросил Раскин.

- Да, сэр. Три шины были одинаковые. Одна отличалась, в ней имелся небольшой дефект.

- В какой именно?

- На переднем правом колесе.

- Можно ли было идентифицировать этот дефект по отпечатку на влажной почве?

- Да.

- Обследовали ли вы машину обвиняемой Дженис Вайнрайт, регистрационный номер ГВБ триста девяносто три?

- Да, сэр.

- Сделали ли вы отпечатки с колес машины обвиняемой?

- Да.

- Они при вас?

- Да. - Эксперт представил отпечатки с соответствующими пояснениями.

- Вы можете взять отпечатки шин и отпечатки следов с места преступления и посмотреть, совпадают ли они?

- У меня есть отпечатки следов автомобиля, сделанные из прозрачного пластика, - ответил свидетель. - Мы можем взять отпечатки шин и посмотреть.

- Сделайте это, пожалуйста, для суда.

Свидетель продемонстрировал каждый отпечаток по очереди.

- Мы хотели бы приобщить эти доказательства к делу, - объявил прокурор.

- Возражений нет, - отозвался Мейсон.

- Можете начинать перекрестный допрос, - сказал Раскин.

- Насколько я понимаю, - начал Мейсон, - вы приняли все предосторожности, чтобы при изготовлении этих отпечатков не было никаких ошибок в измерениях?

- Совершенно верно, - подтвердил эксперт.

- Когда колеса стоят на земле, они испытывают давление?

- Совершенно верно.

- Когда вы делали слепки с шин, это давление было устранено?

- Ну… да.

- В таком случае, если следы были оставлены автомобилем обвиняемой, их отпечатки не совпадут со слепками шин из-за отсутствия этого давления.

- Я старался это учитывать.

- Каким образом?

- Я частично выкачал воздух из шин и постарался создать на них достаточное давление, чтобы имитировать состояние, когда на шины давит вес автомобиля.

- Как вы определяли величину необходимого давления? Какими нормативами вы пользовались?

- Своим личным опытом.

- Другими словами, - сказал Мейсон, - вы создали давление, достаточное для того, чтобы отпечатки шин совпали с отпечатками следов?

- Ваше замечание несправедливо и не отражает того, что я сделал.

- Но вы принимали во внимание этот фактор?

- Да.

- И думали о том, насколько этот фактор может повлиять на результат?

- В какой-то степени да.

- Благодарю вас, - сказал Мейсон. - У меня все.

- Одну минуту, - сказал Раскин. - У меня еще вопрос к свидетелю. - Метод, которым вы пользовались, может в какой-то степени изменить рисунок протекторов?

- Нисколько.

- У меня все, - сказал Раскин.

- У меня еще один вопрос, - сказал Мейсон. - Я хотел бы узнать у свидетеля, не изменил ли его метод размеры шин.

- В какой-то степени мог изменить размеры, но не рисунок.

- Так вы изменили размеры шин?

- Ну, если хотите, изменил, - раздраженно ответил свидетель.

- Благодарю вас, - сказал Мейсон. - Я так и думал.

Присяжные недоуменно переглянулись.

Раскин вызвал кассира из банка, в котором Тейлман держал деньги. Тот довольно неохотно сообщил, что в течение последних трех недель мистер Тейлман снимал со счета наличные неизменно в двадцатидолларовых купюрах; общая сумма выплат за три недели превысила сто восемьдесят семь тысяч; во вторник, третьего, покойный получил пять тысяч двадцатидолларовыми бумажками.

- Проводите допрос, - обратился Раскин к Мейсону.

- Вопросов нет, - объявил тот.

- Вызываю в качестве свидетеля мистера Троя, - объявил Раскин.

Трой сообщил, что имел с Тейлманом деловую встречу во вторник, третьего; встреча произошла в Бейкерсфилде; Тейлман часов в восемь позвонил жене и сообщил, что будет дома в одиннадцать - в половине двенадцатого, а потом, в девять часов, покинул его контору, сказав, что едет домой в Лос-Анджелес.

- Что вы делали после того, как мистер Тейлман ушел от вас? - спросил Раскин.

- Я прошел по кабинету и подошел к окну.

- Сейчас я покажу вам план улицы, где расположена ваша контора. Здесь все правильно обозначено?

- Да.

- А теперь скажите, что вы видели, стоя у окна?

- Я видел, как Морли Тейлман вышел на тротуар, минуту постоял и по диагонали пересек улицу.

- Сейчас я приколю эту схему к доске, - сказал Раскин, - а вы обозначите крестиком место, на котором увидели мистера Тейлмана.

- Где-то здесь, - сказал свидетель, ставя значок.

- Теперь отметьте то место, где он задержался на тротуаре.

Свидетель поставил еще один крестик.

- А теперь проведите линию, показывающую его путь через улицу.

Свидетель провел линию.

- Что было потом? Что сделал мистер Тейлман? Обозначьте на плане его путь после того, как он перешел улицу.

- Он перешел улицу по диагонали и повернул за угол. Мне было уже не видно его из-за угла здания на противоположной стороне.

- Вы продолжали стоять у окна?

- Да.

- Видели ли вы что-нибудь после этого?

- Через несколько секунд, - сказал Трой, - я увидел тень женщины.

- Раньше, чем увидели саму женщину?

- Да.

- Вы заметили что-нибудь особенное в этой тени?

- Это была очень изящная тень, я хочу сказать, что ее отбрасывала, как мне показалось, молодая и стройная женщина.

- Но в этот момент вы видели только ее тень?

- Совершенно верно.

- И где находилась эта тень?

- Она двигалась от уличного фонаря на углу. Саму женщину я не видел, сверху мне была видна только тень.

- Вы можете показать на схеме, где находилась эта тень?

Свидетель показал.

- А саму женщину вы видели?

- Да, видел.

- Когда?

- Когда мистер Тейлман был примерно посередине улицы.

- Что было дальше?

- Женщина встала почти под самым моим окном.

- Вы могли ее рассмотреть?

- Нет, только голову и плечи. Потом мистер Тейлман перешел через улицу, и она двинулась следом за ним.

- На каком расстоянии?

- Ну… футов двадцать.

- И теперь вы могли лучше ее рассмотреть?

- Конечно. Когда она сошла с тротуара, я очень хорошо видел ее сзади.

- Вы можете ее описать?

- Она была, как я уже сказал, молода, до тридцати. Хорошо сложена и одета… Какая-то узкая юбка или платье, я не заметил точно - просто она соответствовала моим ожиданиям.

- Вы продолжали наблюдать за ней?

- Да.

- Как долго?

- Пока она не скрылась из виду.

- Куда она направилась?

- Она последовала за мистером Тейлманом.

- Теперь приступайте вы, - повернулся Раскин к Мейсону.

- Тейлман звонил жене около восьми? - спросил Мейсон.

- Да.

- Он звонил из вашей конторы?

- Нет. Мы как раз выходили из ресторана, он позвонил из телефонной будки.

- Вы слышали разговор?

- Нет.

- Откуда вы знаете, что он звонил жене?

- Он сказал, что собирается ей позвонить, и вошел в кабину.

- Вернемся к тени, - продолжал Мейсон. - Вы стояли у окна в кабинете?

- Да.

- Вы наблюдали за Тейлманом?

- Да.

- Потом вы увидели тень молодой женщины?

- Да.

- После того как она вошла в поле вашего зрения, вы продолжали наблюдать за ней, пока она не скрылась за углом?

- Да.

- Как далеко она была от мистера Тейлмана?

- Футах в двадцати.

- Давайте уточним это на схеме. Вы знаете, какова ширина улицы?

- Я думаю, футов шестьдесят.

- А тротуар?

- Футов десять.

- Следовательно, футов восемьдесят.

- Да.

- Это по прямой. По диагонали расстояние больше.

- Да.

- Насколько?

- Ну, возможно… возможно, сто двадцать футов.

- Вы утверждаете, - продолжал Мейсон, - что видели, как мистер Тейлман пересек улицу и скрылся за углом.

- Совершенно верно.

- Вы также утверждаете, что наблюдали за этой женщиной с того момента, как увидели ее. Очевидно, вы увидели ее в тот момент, когда Тейлман прошел всего двадцать футов. Так за кем же вы наблюдали - за ней или за Тейлманом?

На ком был сфокусирован ваш взгляд - на Тейлмане или на женщине?

- Ну… где-то между ними.

- Значит, вы не наблюдали за женщиной?

- Наблюдал, но мой взгляд не был сфокусирован на ней.

- И вы не наблюдали за Тейлманом?

- Наблюдал, но мой взгляд не был сфокусирован на нем.

- Другими словами, пока женщина с изящной фигурой переходила улицу, вы смотрели не на нее, а в точку где-то футах в десяти перед ней?

- Пожалуй, нет. Я… я переводил взгляд с одного на другого.

- Вы можете описать походку этой женщины?

- Она была очень грациозная, очень… скажем, соблазнительная.

- И вы оторвали взгляд от этой соблазнительной походки, от этого грациозного скольжения, от покачивающихся бедер, чтобы посмотреть на мистера Тейлмана, который шел футов на двадцать впереди?

- Пожалуй, нет, - признал Трой. - Если вы так ставите вопрос, мистер Мейсон, думаю, что нет. Я все время смотрел на девушку.

- Значит, вы ошибались, говоря, что наблюдали за Тейлманом?

- Да. Я его видел, но наблюдал за девушкой. Мои глаза смотрели на нее.

- Значит, вы ошибались, говоря, что ваш взгляд был сфокусирован где-то между ней и мистером Тейлманом?

- Я не подумал, отвечая на этот вопрос, мистер Мейсон.

- Другими словами, находясь под присягой, вы отвечали, не подумав?

- Да, пожалуй, так.

- И потому дали неверный ответ?

- Да. Должно быть, так.

- Благодарю вас, - с преувеличенной вежливостью сказал Мейсон. - Я так и думал. Были ли еще вопросы, на которые вы ответили, не подумав?

- Нет.

- Теперь вы думаете?

- Да.

- У меня все, - сказал Мейсон.

- Вызываю в качестве свидетеля миссис Морли Тейлман, - объявил Раскин.

Вторая миссис Тейлман, одетая в черное, со скромно опущенными глазами, медленно прошла вперед, подняла правую руку, произнесла слова клятвы и приготовилась давать показания.

В голосе Раскина звучало профессиональное сочувствие, с которым многие прокуроры обращаются к вдовам.

- Миссис Тейлман, - начал он, - нам придется выполнить печальный долг. Вы вдова мистера Морли Тейлмана и были, насколько мне известно, вызваны для опознания тела после того, как оно было найдено.

- Да, это так, - сказала она.

- Вы его опознали?

- Да, это был мой муж, Морли Тейлман.

- Теперь сосредоточимся на вторнике, накануне обнаружения тела. Вы можете рассказать, когда видели мужа в последний раз, где это было, что он делал?

Медленно, тихим голосом свидетельница рассказала, как Тейлман вернулся из конторы, сказав, что собирается в Бейкерсфилд; он попросил свежий костюм; пока он брился в ванной, она просмотрела карманы старого костюма, обнаружила письмо и конверт, прочитала письмо и положила вместе с конвертом в карман пиджака, который собирался надеть муж.

- Именно этот костюм был на нем в момент смерти? - спросил Раскин.

- Да.

Можете допрашивать, - повернулся Раскин к Мейсону.

Мейсон встал напротив стройной женщины с опущенными глазами.

- Миссис Тейлман, - начал он, - где вы познакомились со своим мужем?

- В Лас-Вегасе, штат Невада, - тихо ответила она.

- Чем вы занимались в это время?

- Возражаю, - вмешался Раскин, - вопрос не относится к делу.

- Возражение отклоняется, - объявил судья Сеймур. - Я намерен дать возможность адвокату обвиняемой строить защиту так, как он считает нужным. Свидетельница, ответьте на вопрос.

- У меня были различные занятия.

- Расскажите о них подробнее, - предложил Мейсон.

Ее голос слегка окреп, а ресницы приподнялись достаточно, чтобы бросить на Мейсона неприязненный взгляд.

- Пожалуй, лучше всего это можно описать, сказав, что я была статисткой в шоу.

- Вам приходилось демонстрировать купальники?

- Да, иногда.

- Вы работали в ночном клубе?

- Да.

- Зазывалой?

- Я не понимаю, что вы имеете в виду.

- Вы надевали узкие, облегающие платья с очень большим вырезом и прохаживались между игорными столами?

- Все вечерние платья облегающие.

- И ваши тоже были такими?

- Да.

- Вы ходили вокруг игорных столов?

- Да.

- С вами было легко познакомиться?

- Это была моя работа.

- И поэтому с вами было легко познакомиться?

- Я просто выполняла свои обязанности.

- С вами было легко познакомиться?

- Пожалуй, да.

- И легче всего с вами знакомились богатые мужчины, которые могли себе позволить тратить деньги за игорными столами. Не правда ли?

- Да! - резко ответила она.

- Вы старались поощрять их интерес к игре, крутились возле игорных столов, поддерживали разговор, делали иногда ставки сами?

- Я старалась быть привлекательной.

- Вы пользовались жетонами?

- Всегда.

- С Морли Тейлманом вы познакомились за игорным столом, не так ли?

- Кажется, да.

- Вы не знаете точно?

- Да, думаю, там.

- Вы играли жетонами?

- Я же сказала, что всегда пользовалась жетонами.

- Это были специальные жетоны, правда? Необменные, вам их выдавали. Их нельзя было обменять на деньги, вы просто делали вид, что играете.

- Да.

- И вы хотите убедить присяжных, что не знаете значения слова «зазывала»?

- Я слышала это слово.

- Вы когда-нибудь пользовались им?

- Может быть…

- Вы пользовались словом, не понимая его значения?

- Я знала, что оно означает в том смысле, в котором я его использовала.

- Вот именно, - сказал Мейсон. - Значит, когда вы сказали, что не знаете значения слова «зазывала», вы были не вполне искренни?

- Ваша честь, - вмешался Раскин, - это попытка опорочить свидетеля.

- Возражение отклоняется, - оборвал его судья Сеймур.

- Ответьте на вопрос, миссис Тейлман, - настаивал Мейсон.

- Я не знала того смысла этого слова, в котором вы его употребляете. У вас оно кажется…

- Недостойным, - подсказал Мейсон.

- Что-то в этом роде.

- Вы считаете свое занятие достойным?

- Я старалась вести себя достойно.

- Как леди?

- Да.

- И, тем не менее, используя ваше собственное выражение, вы были приманкой.

Она прикусила губу:

- Ну, хорошо, я была приманкой.

- Когда вы впервые увидели Морли Тейлмана, он играл, не так ли?

- Да.

- Кто-нибудь направил вас к этому столу? Кто-то представляющий интересы хозяина показал вам Морли Тейлмана? Велел вам подойти и поработать над ним?

- Выражение «поработать над ним» не было употреблено.

- Но мысль вы поняли?

- Я подошла к столу и, когда мистер Тейлман выиграл, улыбнулась ему. Это сломало лед.

- Какой лед? - поинтересовался Мейсон.

- Ну, скажем, дало ему шанс познакомиться со мной.

- Вы считаете, что между вами был лед?

- Я просто употребила это выражение.

- Я тоже просто употребил это выражение, - сказал Мейсон. - Я вовсе не имел в виду, что вы имеете в виду лед в переносном смысле, и использовал это слово в том же смысле. Итак, вам пришлось разбить какой-то лед?

- Это зависит от того, как посмотреть на ситуацию.

- Вы подошли, чтобы познакомиться с ним?

- Ну…

- Да или нет?

- Да! - вскипела она. И неожиданно подняв голос и глаза, сказала: - Я там работала. Не надо притворяться наивным, мистер Мейсон! Вы бывали в Лас-Вегасе.

Мейсон поклонился и сказал:

- Абсолютно верно. Большое спасибо, миссис Тейлман. Я просто хотел, чтобы присяжные представили себя ситуацию.

- Уважаемый суд, - сказал Раскин, - я утверждаю, что защитник несправедлив к свидетельнице, что он пытается ее опорочить и представить перед присяжными в ложном свете. Эта женщина вдова. Она овдовела в результате преступления, совершенного…

- Одну минуту, - прервал его Мейсон, - в настоящий момент дело не рассматривается в суде и не должно обсуждаться сторонами.

- Но я возражаю против того, чтобы эту женщину представляли перед присяжными как легкомысленную особу! - закричал Раскин.

- А я возражаю против того, чтобы ее представляли как тихую, убитую горем вдову, против того, чтобы обвинение могло играть на симпатиях присяжных, - парировал Мейсон.

Судья Сеймур нахмурился:

- В данный момент дело не разбирается в суде, поэтому нет смысла представлять возражения. Присяжные вызваны лишь для того, чтобы увидеть свидетелей, услышать их показания, сформировать свое мнение относительно фактов. У обвинения один взгляд на дело, у защиты - другой. Пожалуйста, джентльмены, не переходите на личности. Продолжайте, мистер Мейсон.

К этому времени свидетельница уже не напоминала хрупкую, беспомощную, убитую горем вдову. Она сидела, слегка наклонясь вперед и свирепо глядя на Мейсона.

- Продолжим, - сказал он, - вы нашли письмо в кармане вашего мужа.

- Если это можно назвать письмом, - огрызнулась она, - угрозы шантажиста.

- И конверт.

- И конверт, - передразнила она.

- В левом верхнем углу конверта был обратный адрес и имя А. Б. Видал.

- В левом верхнем углу, - снова повторила за ним она, - был обратный адрес и имя - А. Б. Видал. - Она была слишком разозлена, чтобы скрывать свои эмоции.

- Вы говорите, это были угрозы шантажиста. Откуда вы это знаете?

- А что это, по-вашему, было - приглашение на танцы? - взорвалась она.

Нахмуренные брови судьи Сеймура остановили начавшееся веселье.

- И отправителем был А. Б. Видал?

- И отправителем был А. Б. Видал.

- Теперь, миссис Тейлман, - обратился к ней Мейсон, - сообщите, пожалуйста, присяжным ваше девичье имя.

- Дей Даунс.

- Это имя дали вам при крещении?

- Не знаю, - ответила она, - я там была, но ничего не помню.

- Вы пошли в школу под этим именем?

- Я не помню, когда пошла в школу.

- Это ли имя вы носили, когда вам было двенадцать лет?

Она немного поколебалась и сказала:

- Вы же понимаете, мистер Мейсон, что это был профессиональный псевдоним.

- Понятно, - отозвался Мейсон. - А ваше настоящее имя?

- Я…

- Ну-ну, продолжайте!

- Агнес.

- Агнес, а дальше?

- Агнес Видал! - выкрикнула она.

- Благодарю вас, - произнес Мейсон. - Это все.

- Одну минуточку, - тихо, успокаивающе начал Раскин, - миссис Тейлман, я понимаю ваш гнев. Прошу вас объяснить присяжным, что вы почувствовали, увидев имя на конверте.

- Я почувствовала, - начала она, стараясь вернуться к роли безутешной вдовы, - что какой-то шантажист использовал имя Видал, чтобы показать моему мужу, что он знает… все обо мне.

- Вы посылали это письмо?

- Нет, конечно.

- Вы имеете к нему какое-то отношение?

- Нет.

- Что вы о нем знаете?

- Только то, что уже рассказала.

- Какое впечатление произвело на вас имя А. Б. Видал?

Судья Сеймур взглянул на Мейсона:

- Защита не возражает, чтобы свидетель рассказал о своих впечатлениях?

- Ни в коем случае, - ответил Мейсон. - Я и сам хотел бы задать несколько вопросов по этому поводу.

Свидетельница снова свирепо взглянула на Мейсона и повысила голос:

- Я была просто уверена, что это шантаж и имя использовано, чтобы задеть моего мужа.

- У меня все, - объявил Раскин.

- Теперь вы, - обратился к Мейсону судья Сеймур.

- Благодарю, ваша честь. Я хотел бы узнать у свидетельницы, что именно в ее прошлом могло натолкнуть ее мужа на мысль о шантаже?

- Минуту, минуту! - закричал, вскакивая, Раскин. - Свидетельница не говорила ничего подобного. Вопрос не относится к делу!

- Напротив, - возразил Мейсон, - свидетельница поведала о своих впечатлениях, и я настаиваю на том, что мой вопрос вытекает из ее ответа.

- Вполне возможно, - сказал судья Сеймур, - но это совсем не значит, что мы можем тратить время на обсуждение несущественных вопросов. Однако в связи с характером перекрестного допроса я намерен разрешить этот вопрос.

- Вы поняли вопрос? - спросил Мейсон свидетельницу.

- Я не совсем в этом уверена.

- Что в вашем прошлом заставило вас подумать, что использование вашего имени имеет отношение к шантажу?

- Ничего! - взорвалась она. - Абсолютно ничего!

- Благодарю вас, - вежливо улыбнулся Мейсон. - У меня все.

- У нас все, - объявил Раскин.

Все еще взбешенная свидетельница прошла мимо стола защиты, бросая на Мейсона свирепые взгляды.

Мейсон повернулся к сидящей позади него Дженис Вайнрайт и ободряюще шепнул:

- Образ застенчивой, скромной вдовы, согнувшейся под тяжестью горя, мы разрушили.

Раскин вызвал лейтенанта Трэгга.

Лейтенант Трэгг очень кратко и профессионально описал место убийства. Его, объяснил он, попросили работать с людьми шерифа, поскольку он занимался этим делом, когда обнаружилось, что Морли Тейлман пропал.

Спокойно, невозмутимо и объективно он описал помещение: диван-кровать, душ, туалет, письменный стол, стулья и стенной шкаф, в котором хранились бумаги.

Тело лежало лицом вниз на полу, правая рука слегка вытянута над головой, левая - на уровне левого бедра.

Тело, указал лейтенант Трэгг, было полностью окоченевшим.

- В какое время вы увидели тело? - спросил Раскин.

- В семь двадцать семь вечера.

- В среду, четвертого?

- Совершенно верно.

- Вам известно, когда было обнаружено тело?

- Нет.

- Но вы знаете, когда вам об этом сообщили?

- Да.

- В какое время это было?

- Около шести часов.

- Вы можете допрашивать свидетеля, - сказал Раскин Мейсону.

- Диван-кровать был разложен? - спросил Мейсон.

- Нет, уже сложен.

- Может быть, его вообще не разбирали?

- Этого я не знаю, - подумав, ответил Трэгг.

- Благодарю вас, у меня все, - объявил Мейсон.

- Доктор Ломбард Джаспер, - объявил Раскин.

- Доктор Джаспер вышел вперед, принес присягу и сообщил, что является помощником судебно-медицинского эксперта и обследовал тело Морли Тейлмана, прежде чем его забрали с места происшествия; обследование проводилось примерно в половине восьмого вечера, в среду, четвертого; по мнению доктора Джаспера, смерть наступила между полуночью и пятью часами утра.

- Как вы установили время смерти? - спросил Мейсон.

- На основании различных факторов, известных судебно-медицинским экспертам.

- И что же это за факторы, известные судебно-медицинским экспертам?

- Например, трупные пятна.

- Что еще?

- Окоченение - начало, продолжительность, окончание.

- А теперь, доктор, давайте забудем профессиональный жаргон и изложим все так, чтобы поняли присяжные. Что такое трупные пятна?

- Характерный цвет трупа, появляющийся в результате коагуляции крови в капиллярах.

- Что-то у вас не очень хорошо получается, - заметил Мейсон. - Может, я вам помогу, доктор?

При жизни у нас существует кровяное давление, так?

- Да.

- После смерти давление становится равным нулю?

- Да.

- Поэтому кровь стекает в нижние части тела, так?

- Да.

- И поскольку кровь перестает циркулировать, она начинает сгущаться, верно?

- Да.

- Поэтому нижние части тела приобретают специфический оттенок, так называемые трупные пятна?

- Да.

- Как скоро после смерти появляются трупные пятна? Точнее, когда они становятся заметными?

- Спустя один-два часа после смерти.

- И как долго они сохраняются?

- Довольно долго.

- Двенадцать часов?

- Да.

- Двадцать четыре часа?

- Да.

- Следовательно, трупные пятна показывают только, что смерть произошла больше, чем час назад?

- Нет. Они продолжают развиваться. Цвет тоже указывает на время смерти.

- Есть какая-то разница между трупными пятнами спустя пять или десять часов?

- Я бы сказал, что через пять часов образование трупных пятен завершается.

- На теле, которое вы осматривали, оно было завершено?

- Да.

- Следовательно, по трупным пятнам на теле, которое вы осматривали, можно было сказать, только, что смерть наступила не менее пяти часов назад?

- Ну, есть и другие факторы…

- Пока оставим их в покое, - сказал Мейсон. - Я говорю сейчас только о трупных пятнах. Верно ли, что только по трупным пятнам на теле, которое вы осматривали, можно было утверждать, что смерть наступила более пяти часов назад?

Доктор заметно колебался.

- Да или нет? - настаивал Мейсон.

- Да, - произнес наконец доктор Джаспер.

- Теперь перейдем к другому фактору, который вы упомянули. Трупное окоченение. Вы можете описать его так, чтобы поняли присяжные?

- Это отвердение тела в результате химических процессов в мышечных тканях. Сразу после смерти тело очень мягкое. Потом начинается окоченение - лицо, шея, грудь, руки, живот и, наконец все тело. Потом, через некоторое время, окоченение начинает проходить, в том же порядке, как начиналось: лицо, шея и так далее.

- В данном случае окоченение охватило все тело?

- Совершенно верно.

- И поэтому вы решили, что смерть наступила между полуночью и пятью часами утра. Скорость развития трупного окоченения всегда одинакова?

- Не обязательно.

- В какой период оно обычно происходит?

- От восьми до двенадцати часов.

- Следовательно, если полностью окоченевшее тело найдено в семь тридцать утра, то возможно, что смерть наступила и в десять тридцать утра?

- Да, возможно.

- Правда ли, что наступление трупного окоченения может быть ускорено другими факторами? Что, если человек был убит во время борьбы, окоченение развивается гораздо быстрее?

- Да, это правда.

- И на него влияет температура?

- Да.

- Встречаются случаи, не так ли, когда трупное окоченение наступает почти мгновенно?

- Во всяком случае, в течение очень короткого периода.

- Почти мгновенно?

- Это зависит от того, что вы считаете мгновением.

- Минут за десять - пятнадцать.

- Да, это возможно.

- Доктор, вы заявили, что установили время наступления смерти с помощью определенных факторов, известных опытным судебно-медицинским экспертам, и назвали два: трупные пятна и трупное окоченение. Я хочу спросить вас: какие другие факторы вы имели в виду, устанавливая время наступления смерти?

- Никаких.

- Никаких? - Голос Мейсона выразил недоверчивое удивление.

- Никаких, - подтвердил доктор Джаспер.

- Вам известно, что установление момента смерти по трупному окоченению может вести к неправильным выводам?

- Я бы сказал, что это довольно точный показатель.

- А я бы сказал, что это не точный показатель, если оно может возникать уже через несколько минут после смерти или задерживаться чуть ли не на двенадцать часов.

- Ну, это уже крайности.

- А откуда вам известно, что этот случай не является крайностью?

Доктор Джаспер беспокойно заерзал.

- Отвечайте же, - сказал Мейсон. - Откуда вам известно, что этот случай не является крайностью?

- Я этого не знаю, - признал доктор.

- А как насчет температуры тела? - поинтересовался Мейсон. - Разве это не считается самым надежным способом определения времени смерти?

- Да, температура тела - это тоже фактор.

- Возможно, один из наиболее надежных факторов.

- Это один из факторов.

- Он надежен?

- Довольно надежен. Но бывают различные отклонения.

- Но не такие большие, как с трупным окоченением?

- Ну, смотря по обстоятельствам.

- Доктор, не вам ли принадлежит статья «Определение времени смерти», опубликованная в судебно-медицинском журнале в декабре прошлого года? В ней вы утверждаете, что из всех факторов, помогающих установить время наступления смерти, трупное окоченение, возможно, наименее надежный, а самый надежный, пожалуй, температура тела.

Доктор беспокойно зашевелился на свидетельском месте.

- Не уверен, что я высказался именно так.

Мейсон открыл свой портфель, достал из него журнал и сказал:

- Может быть, вы хотите, доктор, чтобы я освежил вашу память?

- Нет, не надо. Я вспомнил, что действительно говорил нечто подобное.

- Почему же сейчас вы стараетесь преувеличить значение трупного окоченения для установления времени наступления смерти и свести до минимума значение температурного фактора?

- Я не делаю ничего подобного! - возмущенно запротестовал доктор.

- Вы установили время смерти по двум факторам, которые, как вы утверждаете, являются надежными для судебно-медицинского эксперта: трупные пятна и трупное окоченение. А как насчет температуры, доктор? Вы измеряли температуру?

- Не измерял.

- Вот как?

- Когда я увидел тело, он было полностью одето, а единственный способ измерить температуру тела… Ну, одним словом, тело в этот момент должно быть полностью раздето.

- Когда тело увозили, оно было полностью одето?

- Да.

- А после того как оно было раздето, температура измерялась?

- Очевидно, нет, - признал доктор. - Произошла какая-то путаница. Кто-то решил, что измерил я, а я решил, что это сделал кто-то другой. Во всяком случае, температуру не измерили.

- Итак, - продолжал Мейсон, - вы пытаетесь установить время наступления смерти только с помощью двух факторов: трупных пятен и трупного окоченения. В своей статье вы утверждаете, однако, что окоченение наименее надежный фактор, поскольку на него оказывают большое влияние внешние условия, а трупные пятна вы там даже не упомянули.

- Да, действительно, не упомянул…

- Итак, кто-то ошибся, не измерил температуру тела, а вы, чтобы ваши показания выглядели убедительно, упомянули трупные пятна как надежный фактор определения момента смерти? Разве в данных обстоятельствах трупные пятна являются надежным показателем?

- Возражаю, - вмешался Раскин. - Вопрос некорректен.

- Что же в нем некорректного? - спросил судья Сеймур.

- Он выставляет свидетеля в невыгодном свете.

- Вы, очевидно, полагаете, что ответ свидетеля будет утвердительным, - заметил судья Сеймур.

- Это же совершенно ясно из хода допроса, - сказал Раскин,- Я думаю, что доктор Джаспер старался быть беспристрастным…

- В данный момент, - вмешался Мейсон, - у помощника прокурора нет никакой необходимости защищать свидетеля. Пусть он займется этим на судебном процессе.

- Я думаю, возражение обвинения следует отклонить, - решил судья Сеймур. - Отвечайте на вопрос, доктор Джаспер.

Доктор переступил с ноги на ногу и произнес:

- Я старался давать показания как можно более добросовестно. Мое мнение таково: смерть наступила между полуночью и пятью утра. Я сообщил, какие факторы принимал во внимание.

- Отрицаете ли вы, что употребляли термин «трупные пятна» только с целью произвести впечатление на присяжных?

- Я употребил этот термин потому, что он был уместен в данном случае.

- Но согласно вашим же собственным показаниям, они только показывали, что смерть наступила более пяти часов назад. Это тоже кое-что, но как могло случиться, что вы даже не упомянули о трупных пятнах в своей статье?

- Возможно, просто не подумал об этом.

- Вы хотите сказать, что писали свою статью не думая?

- Я же не должен был включать в нее все.

- Вы упустили это из виду?

- Я бы этого не сказал.

- Может быть, вы чувствовали, что, если упомянете о трупных пятнах в статье в таком авторитетном журнале, ваши коллеги, хорошо знакомые с предметом, высмеют вас?

- Об этом не пишется в статьях подобного рода.

- Об этом не пишется в статье, - подхватил Мейсон, - которая являлась попыткой охватить все научные факторы, способствующие определению момента смерти.

- Да.

- Так почему же вы говорите об этом здесь?

- Потому что это тоже фактор. Признаю, не очень существенный. Но были и другие факторы.

- Ах, вот как, были и другие! Я попросил вас перечислить их, и вы назвали только трупное окоченение и трупные пятна.

- Это медицинские факторы, но были и другие, повлиявшие на мое заключение.

- Например?

- Физические.

- Что вы имеете в виду?

- Фактор времени.

- Что вы имеете в виду под фактором времени?

- Например, грозу.

- Теперь я начинаю понимать суть ваших показаний. Вы видели следы автомашины на мокрой земле, вам сообщили, в какое время прошла гроза, и вы установили время наступления смерти в основном по этим факторам. А теперь, когда вас вызвали для дачи показаний, вы пытаетесь как-то обосновать свое заключение, основанное на посторонней информации, подкрепляя его профессиональным жаргоном.

- Это неправда!

- Но основными факторами для установления времени смерти для вас оказались не медицинские.

- Они помогли мне прийти к определенному заключению.

- Вы не специалист в этом деле?

- У меня есть глаза.

- Поэтому вы установили время смерти, принимая во внимание то, что назвали немедицинскими факторами?

- Я бы сказал так: косвенные доказательства ясно показывали, что смерть наступила до начала грозы.

Поскольку с медицинской стороны этого ничто не опровергало, я и пришел к такому заключению.

- Ну, теперь мы подходим к сути. Доктор, я хочу быть честным с вами, но и вы будьте честны со мной. Вы действительно установили время смерти на основании косвенных доказательств, потому что с медицинской точки зрения этому ничто не противоречило; вы заявили под присягой, что смерть наступила между полуночью и пятью часами утра. Так?

- В целом так, - ответил доктор Джаспер. - Несмотря на вашу попытку исказить мои показания, факт остается фактом: смерть наступила между полуночью и пятью часами утра.

- Скорее в силу вещественных косвенных доказательств, чем медицинских факторов?

- В силу всех вместе взятых.

- Отдельно взятые медицинские факторы не дают возможности точно установить время смерти?

- Нет.

- Другими словами, на ваше мнение в первую очередь повлияли не медицинские факторы, медицинские лишь подтвердили его?

- Если вы так ставите вопрос, да.

- Да, я ставлю вопрос именно так. У меня больше нет вопросов.

- У обвинения вопросов тоже нет, - сказал Раскин.

Доктор Джаспер вернулся на свое место.

Карлотта подошла к свидетельскому месту и принесла присягу.

- Вы бывшая жена покойного? - спросил Раскин.

- Да.

- Четвертого числа вы приехали в Лас-Вегас, штат Невада?

- Да.

- Почему вы отправились в Лас-Вегас?

- Я предполагала встретиться там со своим бывшим мужем. У меня были основания полагать, что он хочет купить некоторые акции, которые я получила при разводе.

- Вы обсуждали этот вопрос с вашим бывшим мужем?

- Не с ним лично. Я сказала человеку, который, как я считала, представлял его интересы, что приеду в Лас-Вегас, но не желаю иметь никаких дел с посредниками.

Я хотела иметь дело с покупателем, кто бы он ни был.

- В Лас-Вегасе вас встретила обвиняемая?

- Совершенно верно.

- Защита может приступить к допросу, - объявил Раскин.

- Почему вы выбрали Лас-Вегас, миссис Тейлман? - спросил Мейсон.

- Потому что была уверена, что имею дело с агентом моего бывшего мужа. Именно в Лас-Вегасе был разрушен наш брак, и я решила… Я хотела получить удовлетворение, встретившись с ним здесь.

- Сейчас вы весите значительно меньше, чем в то время, не так ли? Вы занялись собой, чтобы… скажем, вернуться в строй. Это так, миссис Тейлман?

- Абсолютно верно, - ответила она. - Я знала своего бывшего мужа, о, я знала его очень хорошо! Если бы он встретил меня в Лас-Вегасе, я дала бы этой потаскушке попробовать ее собственного снадобья…

- Минуточку, - прервал ее судья Сеймур. - Давайте не будем прибегать к оскорблениям, миссис Тейлман.

- Я просто отвечаю на вопрос, - сказала она. - Простите, ваша честь.

- Я прекрасно понимаю ваши чувства, - поклонился Мейсон. - Это все, миссис Тейлман. Благодарю вас.

- Джентльмены, наступило время перерыва, - объявил судья Сеймур. - Мне не хотелось прерывать допрос свидетеля. Следующее заседание суда завтра утром в девять тридцать. Присяжным не разрешается высказывать какие-либо мнения по делу, обсуждать его между собой или позволять обсуждать его в их присутствии. Подсудимая остается под стражей. Суд удаляется до девяти тридцати завтрашнего утра.

Мейсон повернулся к офицеру охраны:

- Я хотел бы поговорить со своей подзащитной, прежде чем ее уведут.

Офицер кивнул.

Мейсон дождался, когда зал заседаний опустеет, и повернулся к Дженис Вайнрайт:

- Вы сказали, что разговаривали с Морли Тейлманом четвертого утром, после разговора со мной. Согласно показаниям свидетелей обвинения, к этому моменту он был уже часа четыре как мертв. Мне необходимо было расшатать их теорию, хотя, возможно, с точки зрения некоторых присяжных я был излишне суров с доктором.

- Я понимаю, - сказала она.

- Это, однако, не значит, что вы говорили правду.

- Мистер Мейсон, я говорю правду.

- Я вам верю, потому что это мой долг. Как ваш адвокат я обязан принять вашу версию и помочь вам. Но показания свидетельствуют против вас, особенно косвенные улики.

- И тем не менее я повторяю: я не была там. Я не видела мистера Тейлмана с того момента, как он уехал из конторы третьего днем.

- Знаете, Дженис, меня не покидает чувство, что вы лжете, и если это так, то вы попадете прямым ходом в газовую камеру.

- Я ничего не могу поделать. Я сказала правду.

- В таком случае запомните: мне приказано представить суду записи, сделанные у меня в кабинете. У них теперь есть номера двадцатидолларовых купюр, которые были в чемодане. Если им удастся связать вас хоть с одной из этих бумажек, ваша песенка спета.

- Я прекрасно понимаю это, но они никак не могут связать меня с этими деньгами. Я до них даже не дотрагивалась. Я сделала все точно, как вы велели. Положила деньги в камеру хранения и отправила ключ. Больше я к этой секции и близко не подходила. Вы же знаете, что я не могла взять деньги, потому что ключ от чемодана был у вас.

- У меня был один ключ. Но ничто не мешало вам заказать еще дюжину ключей от этого чемодана.

- Я этого не делала.

- Вы так сказали.

- Я сказала правду.

- Но ваша машина несомненно была на месте убийства. Совпадение слепков не может быть случайным.

- Я туда не ездила.

- Ну хорошо, - согласился Мейсон. - Значит, кто-то хотел бросить на вас подозрение, кто-то воспользовался вашей машиной. Но это очень маловероятно. Давайте вернемся к четвертому числу. Было объявлено об исчезновении мистера Тейлмана. У вас в конторе сидел полицейский детектив. Где в это время была ваша машина?

- На стоянке возле конторы.

- Потом вы поехали домой, во всяком случае, вы сказали, что звонили мне из дома.

- Да.

- А потом?

- Потом позвонил мистер Тейлман.

- Что он сказал?

- Он велел мне взять денег из сейфа и первым же вечерним рейсом отправиться в Лас-Вегас, чтобы встретить его первую жену, которая приедет поездом. Карлотта не любит летать.

- И что вы сделали?

- Взяла деньги из сейфа.

- Сколько?

- Он велел взять двести пятьдесят долларов.

- А сколько там было?

- Он старался, чтобы там всегда было долларов пятьсот.

- И вы взяли двести пятьдесят на поездку?

- Да. Я следовала инструкции.

- Но вы же дали мне двести пятьдесят долларов как гонорар в Лас-Вегасе.

Она секунду колебалась, потом произнесла:

- Это тоже было в соответствии с инструкцией. Он велел дать вам двести пятьдесят долларов.

- Вы взяли двести пятьдесят на поездку и двести пятьдесят для меня. Это пятьсот. Оставались ли еще деньги в ящике?

- Нет.

- Вы взяли все?

- Да.

- Обвинение непременно обратит внимание на этот факт. Сразу после смерти мистера Тейлмана вы выгребаете из его сейфа все до копейки.

Она чуть не плакала:

- Я сделала только то, что он велел.

- Куда вы отправились после этого?

- В салон красоты.

- Как долго вы там пробыли?

- Часов пять.

- Вы поехали туда на машине?

- Салон рядом с моим домом.

- Где находилась ваша машина?

- В переулке около дома.

- Когда вы увидели свою машину после посещения салона красоты?

- Четвертого?

- Да.

- В половине шестого, когда поехала в аэропорт.

- Вам придется рассказать это, и тогда вы попались… Послушайте, Дженис, если у вас был роман с мистером Тейлманом, скажите мне об этом, и скажите прямо сейчас. Если вы поехали в Палмдейл на свидание с ним…

- Мистер Мейсон, я же говорю вам, что этого не было. И я знаю, что мистер Тейлман звонил мне не оттуда. Там нет телефона. Ближайший телефон находится в двух милях.

- А может ли быть, что вас обманули, что кто-то изображал мистера Тейлмана?

- Ни в коем случае, - твердо ответила она, - я знаю голос мистера Тейлмана.

Мейсон покачал головой:

-'Дженис, это просто невозможное стечение обстоятельств. Как только вы начнете давать показания, вас просто разорвут на куски.

- Но это правда!

- Ну что ж, пусть будет так. Но мне все-таки кажется, что вы от меня что-то скрываете. У меня такое чувство, что вы пытаетесь меня обмануть. Ну что ж, вам же от этого будет хуже.

Она заплакала:

- Вы мне не доверяете.

Мейсон задумчиво посмотрел на нее и сказал:

- Вы приводите меня в недоумение, Дженис, но я все равно буду представлять ваши интересы перед присяжными.

- Я бы хотела, чтобы вы мне больше доверяли.

- Я бы тоже этого хотел, но факты против вас. Вы должны были там быть. Вы должны были приехать туда до дождя и уехать после дождя.

- Я не была там! Не была! Не была! - крикнула она.

Мейсон пожал плечами.

- Ну, хорошо, Дженис, как хотите. Но я не могу позволить вам давать такие показания. Для вас лучше сидеть молча. Обвинение само должно доказывать вашу вину.

- Мне можно так сделать? - спросила она. - Можно не давать показаний?

- Вы боитесь?

- Да. Я не хочу, чтобы они спрашивали, как я отношусь к мистеру Тейлману.

Мейсон подтвердил:

- Закон дает вам право промолчать, не доказывать свою невиновность, заставить обвинение доказывать вашу вину. Но могу поделиться с вами кое-какими соображениями. Если они найдут доказательства, а вы откажетесь от дачи показаний, вас наверняка обвинят в предумышленном убийстве. Вы молоды и красивы, много лет преданно служили своему хозяину, поэтому вам, возможно, заменят газовую камеру на пожизненное заключение, но вас несомненно обвинят в предумышленном убийстве.

- Я ничего не могу поделать, - всхлипнула она.

- Черт побери! Боюсь, что я тоже.

Мейсон мрачно вышагивал по кабинету. Делла Стрит, привыкшая к его настроениям, сидела за своим столом и обеспокоенно наблюдала за ним.

- Что случится, если вы не позволите ей давать показания?

- Девять из десяти, что ее осудят. А если позволю, то осудят обязательно. Она явно была влюблена в Тейлмана, и до его второй женитьбы они, очевидно, провели вместе несколько выходных. Дженис пытается скрыть свои чувства и несомненно хотела бы сохранить эти встречи в тайне. Если ее начнут допрашивать об этом, то ее репутация будет погублена в глазах присяжных. А если у нее найдут хоть одну банкноту из тех, что были в чемодане, с ней все кончено.

- Естественно, - согласилась Делла.

- В этом деле слишком многое говорит о шантаже, - продолжал Мейсон. - Не было никакой необходимости посылать Тейлману два письма: одно домой, другое в контору. Если Тейлман велел секретарше не вскрывать писем от А. Б. Видала, зачем бросать письмо в корзину для бумаг, где она его наверняка увидит? Письмо… В нем просто предлагалось приготовить деньги. Там не говорилось ни о чемодане, ни о камере хранения. Дженис сейчас считает, что весь этот шантаж - выдумка Тейлмана, чтобы получить большую сумму наличными для какой-то сделки. Но Тейлман мертв, он ничего не может рассказать. Когда за него начнет говорить Дженис, ее будут слушать с откровенным подозрением. Когда она попытается защитить себя словами Тейлмана, присяжные ей не поверят… И кому-то удастся улизнуть с двумястами тысячами долларов в двадцатидолларовых купюрах.

Делла Стрит покачала головой:

- Во всем этом нет логики.

- Тем не менее, нам придется ее отыскать. Нужно изложить присяжным логичную версию случившегося. Более того, она должна быть стройной и убедительной, чтобы прокуратура не смогла ее разрушить. На сегодняшний день складывается впечатление, что никакого шантажиста вообще не было. Тейлман придумал какую-то головоломку, чтобы сделать вид, что его шантажируют, но я не могу этого доказать. Как только Дженис Вайнрайт начнет давать показания, она погибла… Если они найдут хоть одну двадцатидолларовую бумажку из тех денег, что были в чемодане, ее отправят в газовую камеру.

- Вы все время это повторяете, шеф. Вы думаете, они могут у нее оказаться?

- Боюсь, что да. Понимаете, она взяла из сейфа пятьсот долларов. Представьте, что вся история с шантажистом - выдумка Тейлмана, чтобы получить наличные из банка. Вполне возможно, что деньги, положенные в сейф, он достал из того чемодана. Черт возьми, Делла, в этом деле кое-какие детали просто не имеют логического объяснения!

- Вы уверены, что Дженис нельзя давать показания?

- Да, если она что-то скрывает. По-моему, она даже не представляет, что ее ждет при перекрестном допросе. Еще и по этой причине я так обошелся со второй миссис Тейлман. Я хотел показать Дженис, что может сделать со свидетелем представитель противной стороны.

- Ну знаете, - негодующе возразила Делла Стрит, - миссис Тейлман это заслужила. Она достаточно повидала в жизни и знает, что к чему. Она вышла замуж за Тейлмана, потому что это было ей выгодно. Она украла его, сознательно украла у жены! И имела нахальство явиться в суд безутешной вдовой. Ну, прямо скромница! Такая тихая, такая робкая, глазки опущены! Вы не хуже меня знаете, что она уже прикидывает, что будет делать с унаследованными деньгами. Она была приманкой в игорном доме, подошла к Тейлману, чтобы подбить его продолжать игру. Приглянулась ему, прикинула и решила, что он ей подойдет. И получила свое.

Мейсон кивнул.

- Как выглядел перекрестный допрос?

- Можете мне поверить, вы сорвали маску с этой женщины. Она производила замечательное впечатление на присяжных, пока сидела такая скромная, милая, храбрая. Вы начали ее бесить, и наружу вылез ее истинный характер. Она смотрела на вас так, словно готова задушить собственными руками. Могу поспорить, что сейчас она втыкает булавки в ваше изображение.

Мейсон усмехнулся:

- Возможно, она не испытывает ко мне нежных чувств… Черт возьми, Делла, я чувствую, что присяжные заинтересовались. Я думаю, они не стали бы возражать против моей теории, только у меня ее нет. Я не рискую ее выдвигать, пока обвинение не представило все свои доказательства.

Раздался условный стук в дверь. Мейсон открыл и впустил Пола Дрейка.

- Привет, Перри, - сказал Дрейк. - Как дела, красотка? - обратился он к Делле.

- Все еще в седле, - ответил Мейсон. - Но несколько раз нас изрядно тряхнуло. Даже думать не хочется о том, что нас ожидает.

- Ужасно неприятно приносить плохие новости, но должен вам кое-что сказать.

- Что еще?

- Они приготовили бомбу, настоящую бомбу, которую намерены подкинуть вам в самый последний момент. Они чувствуют, что вы намерены обойтись без показаний Дженис, что ты рассчитываешь на свои ораторские способности. Так вот, они намерены вынудить тебя поставить Дженис на свидетельское место и расколоть ее.

- Каким образом?

- Не знаю. Какие-то улики, которые они намерены представить в последний момент. Гамильтон Бергер, окружной прокурор, намерен присутствовать в зале суда. Они намерены выждать момент, когда загонят тебя в ловушку. Они не позволят тебе отложить дело или устроить перерыв. Это случится или в середине утреннего, или в середине вечернего заседания. После этого они намерены закончить выступления своей стороны, и тебе придется выступать, еще не оправившись от удара.

- У тебя есть возможность узнать, что они затеяли? - спросил Мейсон.

Дрейк покачал головой:

- Они охраняют это, как самый важный секрет в мире.

- Но откуда ты это узнал?

- Из надежного источника. Один из газетчиков очень близок с Гамильтоном Бергером. Бергера хватил бы удар, если бы он узнал, что этот человек сообщил мне. Бергер велел ему быть в суде и приготовиться к сенсационному развитию событий. Предупредил, что это произойдет за несколько минут до окончания выступления обвинения, что ты будешь висеть на веточке, а Гамильтон Бергер с удовольствием ее перепилит. Больше ему ничего не удалось выяснить, поэтому он обозлился и пришел ко мне, разнюхать, не знаю ли я чего-нибудь. Я притворился, что имею кое-какие сведения, и он пытался их из меня выкачать, а я выкачал все из него. Я сказал, что ты оставишь обвинение с носом.

Мейсон нахмурился и заходил по кабинету.

Дрейк посмотрел на Деллу Стрит, потом повернулся к адвокату:

- Перри, у меня есть догадка. Правда, только догадка.

- Выкладывай, - сказал Мейсон.

- Ты абсолютно уверен, что не сама Дженис Вайнрайт писала эти письма?

Мейсон повернулся к Дрейку:

- Нет, не абсолютно, а очень хотел бы. Я в этом деле ни в чем не уверен. У меня такое ощущение, что я иду по канату над пропастью, а кто-то уже приготовил нож и может в любую минуту перерезать канат.

- Это совпадает с тем, что сообщил репортер, - сказал Дрейк. - Перри, может, забудем пока об этом и пойдем перекусим?

Мейсон покачал головой.

- Знаешь, Пол, - сказала Делла Стрит, - у него сегодня такой вечер… Он собирается протаптывать дыру в ковре и пить кофе.

- А ты, красавица? - спросил Пол. - Может, пойдем подкрепимся?

Делла Стрит покачала головой:

- Спасибо, Пол. Мое место здесь, рядом с Перри.

- Ты же не можешь помочь ему переживать.

- Нет, - улыбнулась она, - но я могу наливать ему кофе.

Мейсон, похоже, не слышал их разговора. Задумчиво полуприкрыв глаза, он методично шагал по кабинету.

За тридцать секунд до девяти тридцати, когда зал был уже заполнен беспокойными, перешептывающимися зрителями, когда представители сторон заняли свои места, когда уселись присяжные и все напряженно ожидали появления судьи Сеймура, Гамильтон Бергер, окружной прокурор, вошел через боковую дверь и сел за стол обвинения.

Появление окружного прокурора вызвало бурное обсуждение, и в этот момент бейлиф объявил:

- Прошу всех встать!

Судья Сеймур вошел в зал, кивнул присяжным и публике и сказал:

- Садитесь, пожалуйста. Приступаем к слушанию дела по обвинению Дженис Вайнрайт. Обвиняемая в суде, присяжные присутствуют. Начинайте, господин прокурор.

- Вызываю лейтенанта Софию, полицейское управление Лас-Вегаса, - объявил Раскин.

Лейтенант София принесла присягу, и Раскин спросил ее, делала ли обвиняемая какие-либо заявления после того, как была арестована в Лас-Вегасе, штат Невада.

- Да.

- Добровольно?

- Да.

- Ей не угрожали?

- Нет.

- На нее оказывали давление?

- Нет, никакого давления, никаких обещаний, а также угроз. Ей сообщили о её правах. Более того, ее адвокат рекомендовал ей не делать никаких заявлений.

- И все-таки она сделала заявление?

- Она сделала его лейтенанту Трэггу и мне.

- Очень хорошо. Вы можете сообщить суду и присяжным, что она сказала? - спросил прокурор Раскин.

- Вы хотите задать какие-то вопросы? - обратился судья Сеймур к Мейсону.

- Нет, ваша честь. Послушаем, что сказала обвиняемая.

- Продолжайте, - повернулся Раскин к свидетелю.

- Она сообщила, что ее хозяин, мистер Тейлман, велел ей не вскрывать писем от А. Б. Видала; письмо от Видала пришло, она не вскрыла его, но позже заметила, что мистер Тейлман разорвал письмо и бросил в корзину для бумаг; она увидела это письмо, достала и сложила куски вместе; в письме содержалось требование под угрозой смерти отдать деньги. Она сказала, что Тейлман послал ее купить чемодан. Чемодан она отдала Тейлману с одним ключом, а второй оставила у себя; Тейлман, очевидно, даже не подумал о втором ключе и не спросил о нем; он отнес чемодан к себе в кабинет на несколько минут и снова вынес его; теперь чемодан весил уже около двадцати пяти - тридцати фунтов и был заперт.

Тейлман велел ей отвезти чемодан в камеру хранения на вокзал и положить в ячейку «Ф» ноль восемьдесят два. Она должна была отправить ключ от нее на имя А. Б. Видала, до востребования. В случае, если эта ячейка будет занята, она должна была воспользоваться любой из ближайших четырех слева от нее.

- Она рассказала, что сделала?

- Она сказала, что взяла чемодан, поймала такси и направилась к Перри Мейсону. Она сказала ему, что подозревает, что ее хозяина шантажируют, достала второй ключ от чемодана. Мистер Мейсон открыл чемодан в ее присутствии и в присутствии мисс Стрит, чемодан был набит двадцатидолларовыми купюрами; несколько минут они записывали номера на диктофон и магнитофон; затем закрыли и заперли чемодан, и ключ мистер Мейсон оставил у себя. Обвиняемая вместе с Деллой Стрит отправилась в камеры хранения, положила чемодан в ячейку, и Делла Стрит сама отправила письмо с ключом А. Б. Видалу. После этого обвиняемая вернулась в контору, и сразу после обеденного перерыва мистер Тейлман сказал, что идет домой. Немного позднее он позвонил и сообщил, что в контору не вернется.

Далее обвиняемая сообщила, что это был последний раз, когда она видела мистера Тейлмана живым; утром четвертого, в восемь сорок, она позвонила мистеру Мейсону и рассказала, что в конторе была полиция и расспрашивала о мистере Тейлмане; его жена сообщила об исчезновении мужа. Мистер Мейсон велел ей не лгать полиции, но и не рассказывать слишком много, только отвечать на вопросы. Она сказала, что сразу после разговора с мистером Мейсоном ей позвонил мистер Тейлман.

- Одну минуту, - перебил свидетеля Раскин. - Давайте уточним. Она сказала, что мистер Тейлман позвонил ей по телефону?

- Да.

- В какое время?

- Сразу после ее разговора с мистером Мейсоном - примерно без двадцати девять.

- Что же сказал ей мистер Тейлман?

- Мистер Тейлман велел ей взять в сейфе двести пятьдесят долларов, купить билет на вечерний самолет в Лас-Вегас и встретить там в двадцать три двадцать поезд из Лос-Анджелеса, которым должна приехать его первая жена, Карлотта Тейлман.

Она должна была отправить мистеру Тейлману телеграмму и сообщить, где остановились, а затем находиться в обществе Карлотты Тейлман до тех пор, пока не получит новые инструкции.

Она сообщила, что мистер Тейлман, по его словам, хотел заключить сделку со своей бывшей женой - либо купить ее акции, либо получить право распоряжаться ими от ее имени.

- Это все?

- Да. Можно сказать, да.

- Защита может приступать к допросу свидетеля, - объявил Раскин.

Мейсон со скучающим видом посмотрел на часы.

- У меня нет вопросов, - сообщил он.

- Ну что ж, хорошо, - согласился Раскин. - А теперь, поскольку я не могу просить адвоката давать показания по делу, в котором он является защитником обвиняемой, я сообщу, что мистер Мейсон и его секретарь мисс Стрит записали номера некоторых банкнот, которые обвиняемая принесла в контору мистера Мейсона в чемодане. Им были вручены повестки, предписывающие представить большому жюри эти записи; диктофонная и магнитофонная записи представлены.

Далее я сообщаю, что у нас имеется список номеров двадцатидолларовых купюр. Заверяю адвоката, что это точный список, и прошу его согласия приобщить список к вещественным доказательствам.

- Мы понимаем ситуацию и благодарим за любезность, - ответил Мейсон. - Если обвинение гарантирует, что список точно соответствует нашим записям, представленным большому жюри, мы согласны.

- Я это свидетельствую, - заявил Раскин.

- Список может быть приобщен к вещественным доказательствам, - согласился Мейсон.

- Пригласите вашего следующего свидетеля, господин прокурор, - сказал судья Сеймур.

С видом явного триумфа Раскин провозгласил:

- Вызываю Дадли Робертса! Робертса привели к присяге.

- Где вы проживаете? - спросил Раскин.

- Лас-Вегас, Невада.

- Вы знакомы с Перри Мейсоном?

- Знаком.

- А с его секретарем, Деллой Стрит? Я попрошу мисс Стрит встать.

Делла Стрит встала.

- Да, я знаю обоих, - подтвердил Робертс.

- Когда вы впервые увидели их?

- В среду четвертого.

- Где?

- В Лас-Вегасе. Они сели ко мне в машину.

- А теперь, - с триумфом провозгласил Раскин, - я покажу вам двадцатидолларовую купюру и спрошу, видели ли вы ее раньше?

- Видел. На ней в уголке мои инициалы.

- Где вы взяли эту купюру?

- Мне дал ее мистер Мейсон в уплату за проезд, - ответил Робертс.

- Приступайте к допросу, - повернулся Раскин к Мейсону.

Мейсон встал, подошел к свидетелю и долго его рассматривал.

- Мистер Робертс, - начал он, - сколько раз я ездил с вами четвертого вечером, после того как мы с мисс Стрит отправились в аэропорт?

- Вы с мисс Стрит доехали со мной от казино до полицейского участка. Сначала вы хотели ехать в аэропорт, потом передумали и решили поехать к полицейскому участку.

- Вот именно. Когда я был вашим пассажиром в следующий раз?

- Мы подождали возле участка, взяли там женщину, и, когда полицейские попытались нас остановить, вы велели мне ехать быстрей.

- Куда мы направились?

- Вы велели остановиться у первого же мотеля, где будут свободные места.

- И просил подождать?

- Да.

- И вы стали ждать?

- Я позвонил.

- Кому?

- Я позвонил в полицию и сообщил, что человек, которого они пытались остановить, велел мне ехать в этот мотель и теперь находится там.

Я живу в Лас-Вегасе и не собираюсь ссориться с полицией.

- Поэтому вы решили сообщить, где я нахожусь?

- Я решил, что так будет лучше.

- И что же было дальше?

- Приехала полицейская машина и отвезла вас. обоих в аэропорт.

- А что сделали вы?

- Я отвез женщину, которая была с вами, обратно в казино.

- Я оплатил вам поездку, не так ли?

- Так.

- Разве вы не помните, что я платил серебряными долларами? Я еще спросил, не возражаете ли вы против серебряных долларов, а вы ответили, что возражаете только против долговых расписок.

- Точно. Но это было, когда вы ехали к полицейскому участку. А когда я вез вас из аэропорта на вокзал, вы дали мне двадцатидолларовую купюру.

- Когда же вы узнали, что я дал вам именно эту купюру?

- На следующий день полиция попросила меня проверить выручку за предыдущий день, и точно - в ней оказалась эта двадцатидолларовая бумажка, та самая, которую они искали.

- Ее определили по номеру?

- Да.

- Но вы не посмотрели на номер купюры, которую я вам дал?

- Это должна быть она.

- Что вы имеете в виду?

- Это была двадцатидолларовая бумажка.

- Что в ней было особенного, почему вы могли ее запомнить?

- Я помню, что получил ее от вас.

- Но как вы отличаете ее от всех прочих двадцатидолларовых купюр?

- На следующее утро у меня была она одна.

- Вы хотите сказать, что я был единственным, кто в тот вечер дал вам двадцатидолларовую купюру?

- Вот именно.

- Подумайте хорошенько, может, еще кто-нибудь дал вам такую же бумажку?

- Нет. Она была одна.

- Теперь давайте уточним. Когда я расплатился с вами двадцатидолларовой купюрой, вы не обратили на нее особого внимания.

- Как бы не так! Это были двадцать долларов, и вы не взяли сдачу. Когда пассажир не берет сдачу с двадцати долларов, я такое не забываю.

- Нет-нет, - сказал Мейсон, - меня интересует другое: вы не посмотрели на номер купюры, когда я вам ее дал?

- Нет, на номер я не глядел, просто сунул в карман.

- Так откуда же вы знаете, что я дал вам именно эту купюру?

- Потому что на следующее утро, когда полиция попросила меня проверить, это была единственная двадцатидолларовая бумажка у меня в кармане.

- Второй раз, - сказал Мейсон, - я платил серебряными долларами.

- Ну да. Об этом никто не спорит. Вы поехали к полицейскому участку. Сначала в аэропорт, а потом передумали и сказали, чтобы я вез вас к участку. Дали мне серебряные доллары и велели подождать. Потом из участка вышла женщина, вот эта. - Он указал на Карлотту. - Вы втащили ее в такси. Она сначала подумала, что машина свободна. Вы посадили ее в машину и велели мне ехать быстрее. Полицейский подбежал и попытался остановить машину, но вы велели ехать.

- И что же вы сделали?

- Ехал, пока вы не велели остановиться у мотеля, где были свободные места. Вы все туда вошли, а я пошел звонить в полицию.

- И в результате этого звонка к мотелю подъехала полицейская машина?

- Наверно. Они забрали вас и сказали, что сами отвезут вас в аэропорт.

- Значит, двадцать долларов вы получили за первую нашу поездку?

- Я вам все время об этом твержу.

- И это были единственные двадцать долларов в вашем кармане на следующее утро?

- Ну да!

- А теперь хорошенько подумайте. Не тратили ли вы деньги вечером четвертого?

Свидетель покачал головой.

- Подумайте, - настаивал Мейсон.

- Я… я хорошо поужинал. Вечер оказался удачным, и я решил, что могу позволить себе хороший бифштекс. Заплатил, по-моему, десятидолларовой бумажкой.

- Что вы сделали, когда я уехал в аэропорт?

- Я стоял у мотеля, там была эта дама, которую вы привезли от полицейского участка. Она хотела, чтобы я отвез ее в казино, и я отвез.

- Она заплатила?

- Конечно, у меня же такси.

- Как она вам заплатила?

- Деньгами, - сердито ответил шофер.

- Она дала вам нужную сумму, или вам пришлось давать ей сдачи?

- Она дала… Я не помню. Может, и всю сумму. Кажется, она дала долларовые бумажки. Не помню.

- Не могла ли она дать вам двадцатидолларовую бумажку?

- Я же сказал: у меня в кармане была только одна двадцатидолларовая бумажка. Я помню, что вы дали мне двадцать долларов. На следующее утро полиция попросила меня посмотреть по карманам, нет ли там двадцатидолларовых бумажек, и дать их номера. У меня оказалось двадцать долларов, я дал им номер, они попросили меня написать на банкноте мои инициалы, забрали ее и дали вместо нее две по десять.

- Если женщина из мотеля - кстати, ее зовут миссис Тейлман - дала вам двадцатидолларовую купюру, когда вы везли ее в казино, и вы дали ей сдачи, то вы могли заплатить этой купюрой за свой бифштекс, не так ли?

- Конечно, так. А если бы Рокфеллер подарил мне миллион долларов, я был бы миллионером.

В зале раздался смех.

Судья Сеймур постучал по столу карандашом:

- Это не повод для веселья.

- Прошу суд проявить снисхождение, - сказал Мейсон. - Я полагаю, с точки зрения этики адвокат не должен давать показания в качестве свидетеля по делу, а если будет вынужден, то не должен выступать перед присяжными.

Я хотел бы избежать этого и пытаюсь прояснить ситуацию с помощью детального допроса.

Судья Сеймур кивнул и сказал:

- Продолжайте, мистер Мейсон. Суд понимает ваше положение.

- Я хотел бы получить ответ на свой вопрос, - сказал Мейсон. - Если ваша пассажирка дала вам двадцатидолларовую бумажку, могли ли вы заплатить ею за бифштекс?

- Нет, не думаю.

- Вы считаете, что это невозможно?

- Я считаю, что невозможно. Она не давала мне двадцатидолларовой бумажки. На следующее утро это были единственные двадцать долларов.

- Может, на следующее утро это и были единственные двадцать долларов, но вы ведь не можете поклясться, что не потратили двадцатидолларовую купюру, когда платили за бифштекс?

- Не думаю, что я это сделал.

- Вы можете поклясться?

- Поклясться не могу. Но думаю, что не тратил. Я в этом уверен.

- Это все, - объявил Мейсон.

- Если вы уверены, то можете поклясться, - вкрадчиво сказал Раскин, не так ли, мистер Робертс?

- Возражаю, - вмешался Мейсон. - Это наводящий вопрос.

- Вопрос действительно наводящий, - признал судья Сеймур.

- Но это же свидетель с нашей стороны, - возразил Раскин.

- Не имеет значения. Вы не должны вкладывать свои слова в его уста.

- Ну, хорошо. Она дала вам двадцатидолларовую купюру, а вы ей - сдачу?

- Нет, не думаю.

- Вы уверены?

- Да, уверен.

- У меня все, - сказал Раскин.

- Вы можете поклясться, что не давала? - улыбнулся Мейсон.

- Ну, хорошо! - крикнул свидетель. - Клянусь, что не давала!

- Только что вы сказали, что не можете поклясться. Вы передумали? Почему? Не потому ли, что так хочет прокурор?

- Возражаю! - закричал Раскин. - Так нельзя вести допрос!

- Возражение отклоняется. Отвечайте, мистер Робертс, - сказал судья Сеймур.

- Я хочу поклясться, потому что она не давала мне двадцать долларов. Чем больше я об этом думаю, тем больше уверен.

Раскин ухмыльнулся, глядя на Мейсона.

- Вы думаете об этом с четвертого числа? - спросил Мейсон.

- Ну да, время от времени.

- И несколько минут назад вы не захотели поклясться…

- А теперь хочу!

- Потому что я вас рассердил?

- Просто клянусь.

- У меня все, - объявил Мейсон.

- Вызываю Луизу Пикенс, - объявил Раскин.

Луиза Пикенс оказалась молодой, привлекательной женщиной, излучающей приветливость и добродушие. Как только она принесла присягу и улыбнулась присяжным, те тут же расслабились и заулыбались в ответ.

- Чем вы занимаетесь? - начал Раскин.

- Я работаю в полиции.

- Знакомы ли вы с текстом письма, которое миссис Тейлман нашла в кармане своего мужа?

- Да.

- Вы пытались составить такое же?

- Да.

- И что же?

- Я купила «Лос-Анджелес таймс» и «Лос-Анджелес экзаминер» за вторник, третьего, и обнаружила, что письмо можно составить из заголовков этих газет.

- Вы составили такое письмо?

- Да.

- Оно при вас?

- Да.

- Могу я взглянуть на него?

- Одну минуту, - вмешался Мейсон. - Это не относится к делу. То, что письмо могло быть составлено таким образом, ни в коем случае не является уликой против обвиняемой.

- Я намерен доказать обратное, - ответил Раскин.

- Я думаю, что должен это разрешить, - сказал судья Сеймур. - Это входит в сферу деятельности обвинения. Конечно, присяжные понимают, что оно не обязательно было составлено именно таким образом. Возражение отклоняется.

Луиза Пикенс достала письмо.

- Прошу приобщить его к делу в качестве вещественного доказательства, - сказал Раскин.

- Прошу отметить, что защита возражает, - отозвался Мейсон.

- Возражение защиты отклоняется, - сказал судья Сеймур. - Письмо будет приобщено к делу.

- Спрашивайте, - повернулся Раскин к Мейсону.

- Вопросов нет, - отозвался тот.

Раскин взглянул на часы и пошептался с Гамильтоном Бергером, окружным прокурором. Потом он обратился к судье:

- Вы позволите нам посовещаться?

Судья Сеймур кивнул.

Раскин и Гамильтон Бергер долго совещались шепотом, время от времени поглядывая на часы.

Наконец Бергер встал.

- Обвинение уже почти закончило свое выступление, но мы хотели бы еще кое-что обсудить. Не могли бы мы попросить суд объявить перерыв до двух часов?

Судья Сеймур покачал головой:

- Еще нет одиннадцати, джентльмены. У нас множество нерассмотренных дел. Суды и так стали начинать работу на полчаса раньше, чтобы побольше успеть, и я считаю, что мы не можем откладывать это дело. Предлагаю вызвать еще одного свидетеля.

Бергер и Раскин снова поспешно зашептались. Потом Бергер объявил:

- Вызывается Уилбер Кеннеди.

Когда Уилбер Кеннеди вышел вперед и поднял руку, чтобы принести присягу, Дженис Вайнрайт прошептала Перри Мейсону:

- Это тот человек, который продает газеты на углу возле конторы.

- Чем вы занимаетесь? - спросил Бергер.

- Продавец новостей, если угодно. Я торгую газетами и журналами. У меня киоск на углу.

- Вы знакомы с обвиняемой?

- Да, я знаю ее много лет.

- В то утро, во вторник, третьего, вы ее видели?

- Видел.

- Что она делала?

- Купила «Таймс» и «Экзаминер».

- А потом?

- Зашла в лавочку на другой стороне улицы.

- А потом?

- Отправилась к себе на работу.

- Вы видели ее ещё раз в то утро?

- Да.

- Когда?

- Примерно через полчаса.

- Что она делала?

- Пришла и купила еще одну «Таймс» и одну «Экзаминер».

Сидящие в зале ахнули, когда до них дошла важность сказанного.

- В котором часу?

- Утром, без пятнадцати девять. Она шла на работу в восемь тридцать и заговорила со мной. Потом спустилась и купила газеты, зашла в магазинчик напротив и поднялась к себе в контору. А примерно через полчаса снова спустилась и купила еще две газеты.

- Она как-то объяснила вторую покупку?

- Сказала, что ей надо оттуда что-то вырезать.

- Благодарю вас, - сказал Гамильтон Бергер и с победным видом повернулся в Перри Мейсону: - Теперь спрашивайте вы.

- Вопросов нет, - ответил Мейсон.

- Вызывается Люсиль Рэнкин, - объявил Гамильтон Бергер.

Люсиль Рэнкин привели к присяге.

- Видели ли вы когда-нибудь обвиняемую? - спросил Бергер.

- Да.

- Где?

- В магазинчике, где я работаю.

- Когда?

- Во вторник, третьего.

- В какое время?

- Примерно без пятнадцати девять.

- У вас были какие-то контакты?

- Да.

- Какие именно?

- Я продала ей ножницы.

- Вы о чем-нибудь говорили?

- Да, она сказала, что ей нужны маленькие ножницы, которыми удобно делать вырезки из газеты. Левой рукой она прижимала к себе свернутые газеты.

- Защита может задавать вопросы, - сказал Бергер.

- Вопросов нет, - вежливо отозвался Мейсон.

- Обвинение закончило выступление, - с триумфом в голосе объявил Гамильтон Бергер.

Мейсон встал и посмотрел на часы.

- Уважаемый суд, - начал он, - довольно необычно, что дело об убийстве рассматривается столь поспешно. Защита несколько растеряна. Я бы попросил отложить дело до двух часов, чтобы я мог посовещаться со своей подзащитной.

Судья Сеймур покачал головой:

- Мы стараемся уложиться в расписание, мистер Мейсон. Признаю, что для столь серьезного дела такая поспешность необычна, но у нас есть еще целый час. Сейчас наступает время утреннего перерыва, и вместо обычных десяти он будет длиться двадцать минут, чтобы вы успели посовещаться с подзащитной. - Судья повернулся к присяжным: - Суд объявляет перерыв на двадцать минут. В это время вы не должны ни обсуждать данное дело, ни позволять другим делать это в вашем присутствии, ни выражать какие-либо мнения. - Судья Сеймур встал и вышел из зала.

Когда публика покинула зал судебного заседания, Мейсон повернулся к Дженис Вайнрайт и спросил шепотом:

- Ну, Дженис, что скажете?

- Мистер Мейсон, - сказала она, - они говорят об этом, как о чем-то ужасном, а это было просто обычное поручение мистера Тейлмана. Мистер Тейлман попросил купить утренние газеты. Он сказал, что хочет вырезать оттуда кое-что о земельных участках, и попросил принести ему ножницы. Мне пришлось пойти купить их, потому что те, что были в конторе, я сломала за несколько дней до этого.

- Что было потом?

- Когда я вернулась, он попросил спуститься и купить еще две газеты.

- Что стало с этими газетами?

- Не знаю. В корзину для бумаг он их не бросил, это точно. Но обычно он и не бросал газеты в корзину, а складывал в шкаф. Когда набиралась большая стопка, уборщица их выносила. Иногда мистер Тейлман искал в старой газете какое-нибудь объявление о продаже недвижимости. Но, сделав вырезки, обычно выбрасывал газету в корзину, а в этот раз не выбросил.

- Дженис, - сказал Мейсон, - вам придется давать показания. Вы должны понять, что все косвенные улики против вас. Конечно, у вас есть объяснения всему: Тейлман сказал это, Тейлман велел сделать то, я следовала инструкциям мистера Тейлмана. Тейлман мертв. Вы понимаете, что сделает с вами обвинение, когда вы начнете давать показания. Они станут утверждать, что вы сфабриковали эту версию, потому что Тейлман мертв и не может вам возразить. Все зависит от впечатления, которое вы произведете на присяжных. Вы не можете позволить себе потерять выдержку, впасть в истерику. Вы должны мужественно принимать все удары. Вы понимаете?

- Да.

- Вы можете это сделать?

- Мистер Мейсон, я боюсь… боюсь, что не смогу.

- Я тоже этого боюсь, - мрачно произнес Мейсон. - Ну, хорошо, Дженис, у вас еще есть пятнадцать минут, чтобы подумать, успокоиться. До сих пор парадом командовал я. Теперь ваша очередь. Соберитесь с мыслями.

Мейсон отошел к Полу Дрейку и Делле Стрит.

- Да, Перри, дела не ахти, - сказал Дрейк. - Конец был настоящей бомбой.

- Она же сказала, что покупала газеты для мистера Тейлмана, - отозвался Мейсон.

- Это очень удобно, он же не может ей возразить, - сухо ответил Дрейк. - Я думаю, что твоя клиентка лжет.

- Знаешь, Пол, за время своей адвокатской практики я усвоил одну вещь: защитник может скептически относиться к словам подзащитного только до тех пор, пока не начался суд. После этого - никаких сомнений. Он должен встать перед присяжными и показать, что верит каждому слову своего подзащитного.

- Я знаю, - сочувственно согласился Дрейк, - но это была настоящая бомба.

- Давай проанализируем, - перебил его Перри. - Что это значит?

- Это значит, - ответил Дрейк, - что твоя клиентка спустилась вниз, купила газеты, вернулась и наклеила это послание на бумагу. Потом еще раз вышла на улицу, купила еще две газеты и смастерила второе послание, которое отправила Тейлману домой.

- Пусть так, но почему она это сделала?

- Чтобы быть уверенной, что он его. получит.

- Тейлман был в конторе. Ей надо было всего-навсего положить письмо со всей остальной почтой.

- Может, она хотела, чтобы об этом узнала его жена?

- С другой стороны, - продолжал Мейсон, - предположим, что Тейлман намеревался исчезнуть и хотел прихватить с собой как можно больше наличных. Он хотел оставить письмо с угрозами, чтобы о нем обязательно узнали. Он надеялся, что Дженис Вайнрайт заглянет в корзину для мусора и найдет письмо, но не был в этом уверен. Поэтому он кладет еще одно письмо во внутренний карман пиджака, приходит домой и переодевается, зная, что жена имеет привычку рыться у него в карманах.

- Знаешь, Перри, - сказал Дрейк, - твоя клиентка - прелестная крошка. Если она сумеет хорошо подать свою версию, а ты убедишь присяжных, голоса могут разделиться.

Мейсон неожиданно весь напрягся.

Делла Стрит, хорошо знавшая каждое его настроение, внимательно посмотрела на него:

- Что случилось?

Он щелкнул пальцами.

- Все очень просто, а я чуть не проглядел! Если письмо было выклеено из газет, его смастерил либо Тейлман, либо Дженис Вайнрайт.

В любом случае оно не могло прийти по почте, а значит, письмо от А. Б. Видала - я имею в виду конверт с адресом - просто уловка.

- Но Дженис сказала, что конверт пришел по почте… Оно должно было быть в конверте, - возразила Делла.

- Оно не могло там быть, - сказал Мейсон.

- Боюсь, это как раз один из моментов, к которым прицепится обвинение, - сказал Дрейк. - Ты же видишь, что они делают. Гамильтон Бергер явился специально, чтобы иметь честь допросить твою клиентку, свести на нет ее версию.

Мейсон пересек зал заседаний и остановился у окна, глядя на проходящий внизу транспорт невидящим взглядом.

В зале снова появилась публика. Вошел бейлиф. Звонок возвестил о появлении присяжных.

В зале царила атмосфера напряженного ожидания, как перед решающим сражением.

- Прошу всех встать, - объявил бейлиф.

Судья Сеймур вошел и уселся в свое кресло. Бейлиф ударил молоточком. Все сели.

- Присяжные собрались, обвиняемая находится здесь, - сказал судья Сеймур. - Мистер Мейсон, можете продолжать.

- Уважаемый суд, - начал Мейсон, - во время перерыва мне пришла в голову очень важная мысль. Я хотел бы вызвать одного из свидетелей обвинения для повторного допроса.

- Кого именно? - спросил судья Сеймур.

- Миссис Карлотту Тейлман.

Тут поднялся Гамильтон Бергер.

- Уважаемый суд, - с достоинством начал он, - я полагаю, вы впервые ведете дело, в котором мистер Мейсон представляет интересы обвиняемого. Я же участвовал во многих. Это типичная процедура. Защитник всегда ждет удобного момента, потом ходатайствует о повторном вызове свидетеля, подчеркивая таким образом важность вопросов, которые намерен задать, и нередко получая желанную отсрочку. В данном случае совершенно ясно, что защите необходима отсрочка, чтобы решить, будет ли обвиняемая давать показания. Я сочувствую мистеру Мейсону, но у нас тоже есть работа, как и у суда, а кроме того, мы должны принимать во внимание интересы налогоплательщиков.

Я заявляю, что цель ходатайства о повторном вызове свидетеля - протянуть время до обеденного перерыва.

- Считаю, что защита должна проводить допрос свидетелей обвинения сразу, а не по частям, - сказал судья Сеймур. - Конечно, суд вправе разрешить повторный допрос даже после того, как обвинение закончило свое выступление, но для этого должны иметься очень веские основания, которых в данном случае я не вижу, и, следовательно, не намерен давать подобное разрешение.

- Могу я сказать, ваша честь? - спросил Мейсон.

- Конечно, мистер Мейсон. Я готов предоставить вам все возможности для защиты.

- Уважаемый суд, - начал Мейсон голосом, полным искренности, - все это дело построено на косвенных уликах. И одной из них, на которую очень полагается обвинение, является двадцатидолларовая купюра, номер… дайте мне взглянуть на нее.

- Нечего тянуть время, читая номера купюр, - вмешался Гамильтон Бергер. Суду представлена одна-единственная купюра, и нам не нужны все эти разговоры с единственной целью протянуть время.

- Суд склонен согласиться с обвинением, - сказал судья Сеймур. - Что там с этой двадцатидолларовой купюрой?

- Я хотел бы допросить миссис Тейлман и узнать у нее, не платила ли она водителю такси, когда он вез ее в казино, двадцатидолларовой купюрой.

- Ну и что? - сказал Гамильтон Бергер. - Это ничего не значит.

- Это очень много значит, - возразил Мейсон. - Эти двадцать долларов, как уже установлено, были в том самом чемодане, который хранился в ячейке «Ф» ноль восемьдесят два вокзальной камеры хранения. Если эта двадцатидолларовая купюра принадлежала обвиняемой, то, по мнению прокурора, именно она занималась шантажом и сфабриковала письма, именно она получила чемодан, а когда обо всем узнал мистер Тейлман, ей не оставалось ничего другого, как убить его.

Таким образом, эта купюра становится очень важным моментом обвинения.

Самой важной уликой. Если же я смогу доказать, что свидетель Дадли Робертс, водитель такси, получил или мог получить эту купюру от миссис Карлотты Тейлман, позиция обвинения значительно ослабнет; более того, обвинение может просто рухнуть.

Судья Сеймур задумчиво нахмурился, аргументы Мейсона явно произвели на него впечатление.

- Ваша честь, - вскочил Гамильтон Бергер, - это все те же штучки! Даже если у нелепой теории защиты есть какие-то основания, это ничего не значит. Миссис Карлотта Тейлман не имела никакого доступа к чемодану. У нее не было возможности получить одну из этих купюр. Она даже не видела убитого, не говорила с ним. Она общалась только с секретаршей покойного, обвиняемой по данному делу. Если даже она и расплатилась такой купюрой, как желает уверить нас защитник, доказательство этого должно быть частью его собственного выступления. Обвинение не возражает, чтобы защитник допросил миссис Карлотту Тейлман как собственного свидетеля. Он может сделать это прямо сейчас.

- Я думаю, мистер Мейсон, так будет лучше всего, - сказал судья Сеймур.

- Можно мне сказать, ваша честь? - спросил Мейсон.

- Конечно.

- Окружной прокурор прекрасно понимает, - начал Мейсон, - что в данном деле у обвиняемой имеются некоторые технические преимущества, которых он хочет ее лишить. Если будет установлено, что миссис Карлотта Тейлман расплатилась с водителем такси двадцатидолларовой купюрой, то будет считаться недоказанным, что обвиняемая имела в своем распоряженнии купюру из чемодана. А поскольку обвинение в значительной степени базируется именно на этом утверждении, у меня будут все основания обратиться к суду, чтобы он просил присяжных вынести оправдательный вердикт. Суду известно, что по закону, если косвенное доказательство может быть объяснено чем-то иным, кроме вины подсудимого, должно приниматься именно такое толкование.

Судья Сеймур подумал и решил:

- Хорошо. Суд - это храм справедливости. Он не связан по рукам и ногам процедурными формальностями. Они в первую очередь направлены на соблюдение правосудия. Я намерен позволить защите провести повторный допрос миссис Карлотты Тейлман. Пройдите к свидетельскому месту, миссис Тейлман. Судья повернулся к Мейсону: - Но я прошу, чтобы все ваши вопросы касались только данного эпизода.

- Хорошо, ваша честь, - ответил Мейсон. Гамильтон Бергер в отчаянии взглянул на часы. Служитель разыскал Карлотту Тейлман, и она вернулась на свидетельское место.

- Вы по-прежнему находитесь под присягой, - предупредил ее судья Сеймур. - Мистер Мейсон, можете приступать.

- Миссис Тейлман, - обратился к ней Мейсон, - вы помните вечер четвертого в Лас-Вегасе, когда мы беседовали в мотеле? Нас прервала полиция. После этого, насколько мне известно, вы отправились на такси в казино.

- Совершенно верно. Я села в такси, которое ожидало там.

- Вы помните, как расплатились с шофером? Какие деньги вы ему дали?

- Ну да. Я дала ему пятьдесят центов на чай и…

- Я хочу выяснить, - прервал ее Мейсон, как именно вы расплатились - точно по счетчику или более крупной банкнотой?

- Я дала пять долларов. Я помню, у меня было… Нет, подождите минутку. У меня были пятидолларовые бумажки, когда я вошла в казино. Я играла на двадцатипятицентовых машинах и разменяла две бумажки по пять долларов. Я получила от таксиста сдачу - три бумажки по пять долларов и серебро.

- В таком случае, - заключил Мейсон, - вы должны были дать ему двадцатидолларовую купюру.

- Совершенно верно. Я вспомнила: я дала ему именно двадцать долларов.

- Это были единственные двадцать долларов в вашем кошельке?

- Нет, их было несколько, десять - двенадцать бумажек. Я дала ему одну из них,

- Благодарю вас, ваша честь, - повернулся Мейсон к судье. - У меня все.

Гамильтон Бергер и его помощник зашептались.

- У вас есть вопросы к свидетелю, господин прокурор? - спросил судья Сеймур.

Явно выведенный из себя Гамильтон Бергер поднялся со своего места:

- Где вы взяли двадцати долларовую купюру, которую дали водителю такси, миссис Тейлман?

- Разумеется, у себя в кошельке.

- А до того, как положили в кошелек?

- В банке, в Лос-Анджелесе.

- Вот именно, - сказал Бергер, - вы никоим образом не могли получить эти деньги от своего бывшего мужа, не так ли?

Мейсон вскочил раньше, чем прозвучал ответ.

- Одну минуту, ваша честь! Вопрос наводящий, он подсказывает свидетельнице ответ. Если обвинение намерено строить свое выступление на косвенных уликах, обстоятельства должны говорить сами за себя.

- Но это же наш свидетель, - возразил Гамильтон Бергер,

- Не имеет значения, - объявил судья Сеймур. - Вы можете обратить внимание свидетеля на какой-то факт или обстоятельство, но не можете подсказывать ему ответ, тем более отвечать за него. Возражение защиты поддерживается.

Гамильтон Бергер даже не пытался скрыть гнев.

- Когда вы видели своего бывшего мужа в последний раз?

- Два года назад.

- Когда вы в последний раз, до вашей поездки в Лас-Вегас, видели его секретаршу?

- Тогда же.

- Пусть факты говорят сами за себя, - сердито заявил Бергер и сел на свое место.

- Одну минуту, мисс Тейлман, - обратился к ней Мейсон. - У меня есть еще вопрос.

- Уважаемый суд, - сказал Гамильтон Бергер, - это именно то, о чем я предупреждал. Мистер Мейсон вызвал свидетеля, заверив суд, что хочет задать только один вопрос. Теперь он тянет время до обеденного перерыва.

- Я думаю, прокурор прав, - сказал судья Сеймур, - Этого свидетеля вызвали с целью задать только один вопрос.

- Совершенно верно, ваша честь. Но вмешалось обвинение и внесло в дело много нового. Я хочу задать вопрос относительно той информации, которая появилась во время допроса свидетеля окружным прокурором.

- Это право у вас, разумеется, есть, - согласился судья Сеймур. - Если ваши вопросы касаются только этой части допроса, вы можете их задать.

Мейсон подошел к свидетельнице:

- Вы говорите, что не видели своего бывшего мужа два года?

- Возражаю, вопрос уже был задан, и на него ответили, - сказал Гамильтон Бергер. - Если так пойдет, мы просидим здесь целый день.

Судья Сеймур, нахмурившись, взглянул на прокурора и сказал:

- Свидетельнице потребовалось бы гораздо меньше времени, чтобы ответить, чем ушло на ваши возражения. Я полагаю, мистер Мейсон, это предварительный вопрос?

- Да, ваша честь.

- Возражение обвинения отклоняется. Свидетельница, отвечайте на вопрос.

- Совершенно верно, - ответила свидетельница.

- А были ли у вас в течение, скажем, двадцати четырех часов до вашей поездки в Лас-Вегас какие-либо контакты с человеком по имени А. Б. Видал?

- Возражаю! - крикнул Гамильтон Бергер.

- Возражение отклоняется, - отозвался судья Сеймур.

Свидетельница секунду поколебалась и сказала:

- Я принесла присягу и должна признаться, что беседовала по телефону с человеком, который назвался А. Б. Видал.

- Когда состоялась эта беседа?

- Вечером третьего, в восемь тридцать. Во вторник.

- Чего хотел этот человек?

- Того же, что и другие. Поговорить об акциях.

- Он сказал, что его зовут Видал?

- Совершенно верно, А. Б. Видал.

- Он сообщил, откуда звонит?

- Это был междугородний звонок из Бейкерсфилда.

- Вы узнали голос?

- Нет, но было слышно, как кто-то тихо дает инструкции, и я уверена, что это был голос моего бывшего мужа. Связь была хорошая, а у меня очень тонкий слух.

- О чем шел разговор?

- Я сказала, что, если заинтересованное лицо хочет говорить со мной, я встречусь с ним в Лас-Вегасе в среду, четвертого, и приеду туда вечерним поездом из Лос-Анджелеса. Я также сказала, что не намерена обсуждать дела с посредниками, только с самим патроном. Я сказала, что знаю, кто это, и, если он желает вести со мной переговоры, может прислать мне сто долларов наличными на возмещение расходов, и я встречусь с ним в Лас-Вегасе.

- А потом?

- Я повесила трубку, не дожидаясь ответа.

- Вы получили деньги?

- Да, на следующий день мне домой принесли конверт с пометкой «Расходы на Лас-Вегас». В нем было пять купюр по двадцать долларов.

- Благодарю вас, - сказал Мейсон. - У меня все.

Гамильтон Бергер подскочил к свидетельнице.

- Вы положили эти деньги в кошелек?

- Часть из них. Сколько-то я потратила на билет до Лас-Вегаса.

- Вы не сказали, что тот человек назвался Видалом, - упрекнул ее Бергер.

- Вы же не спрашивали, - ответила свидетельница. - Я сказала, что многие пытались заполучить мои акции, и у меня есть основания полагать, что некоторые представляли интересы моего бывшего мужа. Я не входила в детали, потому что вы не спрашивали.

Мейсон улыбнулся присяжным.

Гамильтон Бергер и Раскин опять зашептались.

- У нас все, - неожиданно объявил Бергер.

- У нас тоже, - сказал Мейсон. Судья Сеймур взглянул на часы.

- Ну что ж, джентльмены, у нас всего пятнадцать минут до перерыва. Защита может начинать выступление?

- Мы готовы, - отозвался Мейсон.

- Минуту, - вмешался Гамильтон Бергер и опять зашептался с Раскином. - Хорошо, начинайте. Остальные доказательства мы представим в процессе предъявления контрдоказательств,

- Приступайте, мистер Мейсон, - сказал судья Сеймур.

Мейсон улыбнулся судье и объявил:

- У защиты нет никаких доказательств, ваша честь. Предлагаю перейти к прениям.

- Что?! - вскричал Гамильтон Бергер.

- Защита отказывается от выступления, - повторил Мейсон. - Предлагаю перейти к прениям.

- Хорошо, - сказал судья Сеймур, - господин окружной прокурор, можете начинать.

- Но мы не хотим сейчас начинать прения, - ответил Бергер. Он взглянул на часы. - До перерыва осталось всего несколько минут, я бы предложил, чтобы заседание было отложено До двух часов. Возможно, мы захотим начать дело заново.

Мейсон хмыкнул:

- И это тот самый окружной прокурор, который так стремился не затягивать дело и заботился о деньгах налогоплательщиков! Я готов. Почему бы нам не начать прения?

Судья Сеймур улыбнулся и сказал:

- Ну, учитывая скорость, с которой движется дело, десять минут не повлияют ни на расписание суда, ни на налоги. Суд объявляет перерыв до двух часов. Обвиняемая остается под стражей, присяжным напоминаю о предписании суда не обсуждать дело между собой, не позволять обсуждать его в вашем присутствии, не выражать каких-либо мнений по делу. Заседание возобновится в два часа.

Гамильтон Бергер возмущенно взглянул на Мейсона, встал и, протиснувшись сквозь толпу, вышел из зала.

Раскин задержался, с кривой улыбкой взглянул на Мейсона и отправился следом.

- Что случилось? - спросила Дженис Вайнрайт.

- Я играю в азартную игру, - объяснил Мейсон, - ставка - ваша жизнь и свобода, но ничего другого нам не остается. У меня не было времени посоветоваться с вами, да я и не хотел. Если бы мы начали перешептываться, присяжные сразу поняли бы, что мы в чем-то не уверены.

Оставался один выход - вести себя так, словно я ничуть не сомневаюсь в вашей невиновности и оставляю все в руках присяжных.

- Я думаю, вы поступили правильно, - согласилась она. - Это значит, что мне не нужно давать показания, да?

- Это значит, что вам не нужно давать показания.

- Слава Богу!

- Выше нос, Дженис! - улыбнулся Мейсон. Полицейский, который подошел, чтобы увести Дженис, ободряюще улыбнулся.

Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк отошли в уголок, ожидая, пока публика покинет зал заседаний.

- Это была рискованная игра, - сказал Дрейк.

- Иногда приходится, - ответил Мейсон.

- Но отпечатки шин - они по-прежнему обвиняют, - сказал Пол.

Мейсон только улыбнулся в ответ:

- Бомба Гамильтона Бергера обернулась хлопушкой.

- Если вы будете так продолжать, его хватит удар, - сказала Делла Стрит.

- Еще ничего и не было. Подождите начала следующего заседания, - пообещал Мейсон. - У меня есть план. Если он сработает, Бергер сгрызет себе все ногти.

Когда в два часа началось вечернее заседание, Гамильтон Бергер объявил:

- Уважаемый суд, обвинение хотело бы возобновить слушание дела.

Судья Сеймур покачал головой:

- Господин прокурор, у обвинения была возможность, но оно ею не воспользовалось. Вы заявили, что представите оставшиеся доказательства в процессе предъявления контрдоказательств. Защита отказалась от выступления, контраргументов не будет. Представление доказательств закончено. Вы готовы начать прения?

- В таком случае, - заявил Гамильтон Бергер, - мы просим суд отложить дело до завтрашнего утра, чтобы у нас была возможность подготовиться к прениям.

Судья Сеймур взглянул на Перри Мейсона:

- Защита не возражает?

- Защита хочет продолжить слушание дела, - ответил Мейсон. - Окружной прокурор является представителем народа и получает зарплату от налогоплательщиков. Он был очень обеспокоен, что излишние задержки им слишком дорого обходятся. Мы хотим облегчить их бремя и приступить к делу немедленно.

- Хорошо, - согласился судья Сеймур. - Ходатайство обвинения отклоняется. Начинайте прения, господин окружной прокурор.

- Мы отказываемся от вступительного слова, - объявил Гамильтон Бергер.

- Тогда вы, мистер Мейсон.

Мейсон подошел, встал перед присяжными, улыбнулся им и заговорил:

- Леди и джентльмены, это будут очень короткие прения. Суд предупредит вас, что в деле, основанном на косвенных уликах, которые могут быть объяснены как-то иначе, кроме вины подсудимого, ваш долг оправдать обвиняемого. Это часть доктрины о разумном сомнении, которая является частью нашего закона и системы правосудия.

Вы сами видите, что произошло в данном деле: оно полностью зависит от косвенных доказательств. Вы знаете версию подсудимой из уст полицейского, который рассказал вам о чемодане, а также о письме.

Теперь становится совершенно очевидным, что письмо не пришло по почте, а было составлено самим мистером Тейлманом. Он отправил свою секретаршу за газетами и ножницами и смастерил письма.

Почему он это сделал?

Да потому, что боролся за контроль над одной из своих компаний. Контрольный пакет акций был у его бывшей жены, Карлотты Тейлман. Тейлман хотел получить эти акции, но другие хотели того же.

Карлотта Тейлман по-прежнему любила своего бывшего мужа. Она чувствовала, что привязанность мужа была украдена у нее женщиной, сделавшей привлекательность своей профессией.

Что же делает Карлотта Тейлман? Она берет себя в руки. Садится на диету. Сбрасывает сорок или пятьдесят фунтов, возвращает большую часть прежней красоты. Ей хочется, чтобы муж увидел ее. Ее нельзя за это осуждать. Она хотела отомстить женщине, укравшей у нее мужа. Такова человеческая натура, и Карлотте Тейлман можно только посочувствовать.

Тейлман же хотел получить акции. Он чувствовал, что бывшая жена откажется их продать, если он обратится к ней сам, и предпочел действовать через посредника. И велел этому посреднику назвать фиктивное имя.

Какое же фиктивное имя должен был назвать посредник? То, которое мистер Тейлман хотел бы иметь в документах. А какое имя он хотел там иметь? Он хотел приобрести акции на имя своей второй жены. Ее девичье имя - Агнес Бернис Видал. Итак, посредник позвонил бывшей жене мистера Тейлмана. Он назвался А. Б. Видалом и предложил Карлотте расплатиться за ее акции наличными.

Почему он хотел заплатить наличными?

Да потому, что не хотел, чтобы об этом узнал таинственный соперник. Он хотел, чтобы этот человек оставался в неведении относительно того, кто такой А. Б. Видал.

Сообразив, что изъятие из банка такой большой суммы может вызвать подозрение, Тейлман послал секретаршу за газетами и составил из них послание - явную угрозу шантажиста. Потом он разорвал письмо и выбросил в корзину для бумаг, где секретарша обязательно заметит его. И если возникнет вопрос, зачем из банка была взята такая сумма наличными, человек, следящий за ним, решит, что этими деньгами расплатились с шантажистом. Никому не пришло бы в голову, что А. Б. Видал - это миссис Тейлман.

Однако Тейлман опасался, что его секретарша не станет шарить по мусорным корзинам, поэтому он еще раз отправил ее за газетами, приготовил еще одно послание и сунул в карман.

После этого он велел секретарше положить полный денег чемодан в камеру хранения и послать ключ А. Б. Видалу. У Тейлмана, однако, имелся дубликат ключа от камеры хранения, и, как только секретарша положила чемодан, он достал его.

Теперь он мог расплатиться с Карлоттой Тейлман за акции наличными. Он хотел, чтобы это сделал посредник, но у миссис Карлотты Тейлман были на этот счет свои планы. Она хотела продать акции лично Морли Тейлману, чтобы он мог увидеть ее сияющую красоту и стройную фигуру. Так поступила бы любая из присутствующих здесь женщин-присяжных. Вы ни за что не упустили бы шанс отомстить вампиру, который разрушил вашу семью.

Двадцатидолларовую купюру водитель такси получил от Карлотты Тейлман, а она получила ее от человека, назвавшегося А. Б. Видалом, посредника ее бывшего мужа Морли Тейлмана.

Теперь мы дошли до убийства.

Если вы обратили внимание, все улики против подсудимой основываются на единственном факте: подсудимая заявила полицейским, что Морли Тейлман позвонил ей около девяти утра четвертого и велел ехать в Лас-Вегас. Обвинение считает, что в это время Тейлман был уже мертв.

Как же установили время смерти?

По трупному окоченению, которое мало что значит, и по трупным пятнам, которые значат еще меньше.

Единственный фактор, который помогает определить время смерти, - ливень. Предположительно он намочил почву, и на ней остались отпечатки колес автомобиля подсудимой.

В деле имеются фотографии места, где было найдено тело. Прошу вас взглянуть на эти фотографии. Вы видите, что это весьма запущенное место. Очевидно, в свое время перед зданием был газон.

Обвинение полагает, что обвиняемая и погибший имели свидание, потом она убила его и уехала. Единственное доказательство того, что она была там, - отпечатки шин ее автомобиля, ведущие только в одном направлении.

Имеются доказательства, что сразу после звонка мистера Тейлмана четвертого утром обвиняемая отправилась в салон красоты и провела там почти пять часов. Ее машина стояла около дома, который находится недалеко от салона. Нужно было только взять машину, доехать до Палмдейла, где этот человек договорился встретиться с мистером Тейлманом, застрелить его, а затем вернуть машину на стоянку.

Чтобы запутать следствие, преступнику надо было только смочить землю перед зданием конторы. Обратите внимание на эту фотографию, леди и джентльмены. - Мейсон подошел к столу секретаря суда, взял одну из фотографий, представленных в качестве доказательств, и вернулся к присяжным. - Здесь лежит аккуратно свернутый шланг, присоединенный к крану, находящемуся перед домом. Нужно было только подогнать машину обвиняемой к дому, обильно полить землю водой, свернуть шланг и проехать на машине по грязи. Улики готовы. И все они, по мнению убийцы, покажут на подсудимую.

Леди и джентльмены, думаю, вы согласитесь, что это вполне серьезная гипотеза. Благодарю вас, господа присяжные. Мы будем ждать вашего вердикта.

Мейсон прошел к своему месту и сел.

- Теперь ваша очередь, господин окружной прокурор, - обратился судья Сеймур к Бергеру.

Тот встал.

- Ваша честь, мы не готовы. Мы предполагали, что выступление защиты займет все время заседания.

- Но не заняло, - сказал судья Сеймур. - Выступайте.

Гамильтон Бергер пошептался со своим помощником и начал:

- Леди и джентльмены, это все чушь. Полнейший вздор. Обвиняемая - хитрая интриганка, это она сделала фальшивые письма от имени А. Б. Видала. Одному Богу известно, что она знала о Морли Тейлмане, но это что-то заставило его отдать деньги.

Я хочу, чтобы вы видели ее, как вижу я: хитрая интриганка, лицемерка, прячущая свою красоту, а потом появляющаяся в образе красавицы, чтобы соблазнить своего хозяина.

А эта теория защиты о шланге? Да это же нелепость! Контора давным-давно заброшена! Воду не включали уже много месяцев. Это…

- Одну минуту, ваша честь, - перебил Бергера Мейсон. - Я считаю, что господин прокурор ущемляет интересы подсудимой, сообщая факты, которые не являются доказательствами, и трактуя их в ущерб подсудимой.

Прошу суд объявить, что в ходе данного судебного процесса нарушен закон.

- Господин окружной прокурор, - спросил судья Сеймур, - имеются ли в деле какие-нибудь доказательства того, что вода была отключена?

- Нет, ваша честь, мы намеревались сделать это частью контрдоказательств.

- И поскольку, ваша честь, - продолжал Мейсон, - окружной прокурор не мог упомянуть об этом на законных основаниях, то сознательно нарушил закон; это вопиющий пример нарушения закона.

- Думаю, это именно так, - признал судья Сеймур. - Прошу присяжных не принимать во внимание замечания господина прокурора. Правда, я сомневаюсь, чтобы такое нарушение могло быть исправлено предупреждением судьи. Господин окружной прокурор, это очень серьезное нарушение закона.

- Ваша честь, - сердито сказал Гамильтон Бергер, - я не намерен сидеть и слушать, как господин адвокат морочит голову присяжным, создавая впечатление, что все дело в том, что кто-то побрызгал водой перед зданием, когда там и воды-то не было. Это же нелепо! Из-за какого-то шланга…

- Если вы хотели убедить присяжных в том, что нет доказательств, что в трубах была вода, - прервал его судья Сеймур, - вы могли сделать это, не нарушая норм. Но вы пошли дальше и категорически заявили, что вода была отключена.

- Но она была отключена! - резко возразил Гамильтон Бергер.

- Достаточно, - сказал судья Сеймур. - Суд намерен признать, что в ходе данного судебного процесса был нарушен закон. Господа присяжные, суд весьма сожалеет, что сложилась такая ситуация. Тем не менее, это так. Господин окружной прокурор допустил серьезное нарушение закона, и я согласен с защитой. Другими словами, если будет вынесен обвинительный вердикт и подана апелляция в Верховный суд, у меня нет ни малейшего сомнения, что Верховный суд отменит приговор на основании нарушения закона окружным прокурором. Да это и не понадобится, потому что уже наш суд без колебаний назначит новое слушание дела на основании этого нарушения. Можете садиться, господин окружной прокурор.

Гамильтон Бергер с побелевшим лицом и дрожащими от ярости губами подошел к столу. Он хотел что-то сказать, но промолчал и медленно сел на свое место.

- Разрешите мне сделать заявление суду? - спросил Мейсон.

- Это зависит от того, какое вы намерены сделать заявление, - ответил судья Сеймур, не скрывая своего гнева.

- Я согласен с судом, что нарушение не может быть исправлено предупреждением, но предлагаю вновь открыть слушание дела с тем, чтобы выслушать компетентного свидетеля. Я не желаю извлекать для себя пользу из этой ситуации. Если вода действительно была отключена, мы продолжим слушание дела. Я заново начну прения, и обвинение сможет мне возразить.

- Не собираюсь делать ничего подобного, - заявил Гамильтон Бергер.

- Вы отказываетесь от предложения защиты? - спросил судья Сеймур.

- Отказываюсь.

- В таком случае, - сказал судья Сеймур, - суду не остается ничего другого, как объявить нарушение закона в ходе судебного процесса.

- Нет-нет, подождите минутку, - заторопился Бергер, - пожалуй, мне лучше посоветоваться со своим помощником. Если суд позволит…

Гамильтон Бергер с белым от злости лицом и дрожащими губами наклонился к Раскину, и они принялись шепотом совещаться.

Раскин возбужденно спорил.

Гамильтон Бергер был настолько зол, что даже не мог внимательно слушать. Он свирепым взором обводил зал и наконец неохотно кивнул:

- Ваша честь, мы принимаем предложение защиты. Конечно, нам потребуется некоторое время, чтобы получить данные из водопроводной компании. Заверю суд, что к половине четвертого мы представим сведения о том, что вода отключена уже больше года.

- Если защита не возражает, слушание возобновится в пятнадцать тридцать, для того чтобы получить сведения относительно работы водопровода.

Вы удовлетворены, мистер Мейсон?

- Удовлетворен, - ответил Мейсон.

- А обвинение? - спросил судья Сеймур.

- Да, ваша честь.

- Суд объявляет перерыв до пятнадцати тридцати.

Когда зал опустел, Пол Дрейк нахмурился.

- За каким чертом ты сделал это, Перри?

- Что именно? - удивленно осведомился Мейсон.

- Дал Бергеру соскочить с крючка. Судья же давал нарушение закона.

- Ну и что? Дженис осталась бы в тюрьме, назначили бы повторный суд и, возможно, вынесли обвинительный вердикт. А теперь я добьюсь оправдания.

- Добьешься? Как?

- С момента, как я увидел на фотографии свернутый шланг, я надеялся, что мне удастся заманить обвинение в эту ловушку. Теперь они попытаются доказать, что вода отключена уже много месяцев.

- И тогда твоя теория лопнет, как мыльный пузырь, - буркнул Дрейк.

Мейсон ухмыльнулся:

- А тогда пусть Бергер попробует убедить присяжных, что человек с богатством Морли Тейлмана мог выбрать для любовного свидания место, где нет воды ни в ванне, ни в канализации! Мы еще посмотрим, кто кого.

Пол Дрейк пожевал губами и медленно произнес:

- Черт меня побери!

В пятнадцать тридцать суд возобновил заседание. Встал Гамильтон Бергер.

- Уважаемый суд, с сожалением должен признать, что не могу доказать, что вода была отключена. Это, очевидно, не так. Мне остается принести извинения суду и предложить, чтобы было признано нарушение закона в ходе судебного процесса. Сожалею, что нарушил нормы. Меня подвело служебное рвение. Хочу, однако, сказать в свою защиту, что я был выведен из себя совершенно фантастической, ничем не подкрепленной теорией защиты.

- Ваша честь, - сказал Мейсон. - Можно мне слово?

- О чем вы собираетесь говорить? - удивился судья Сеймур. - Ваше ходатайство о признании нарушения закона удовлетворено.

- Но это ходатайство отозвано, - возразил Мейсон. - Отозвано ради заключения сторонами соглашения, что суд откладывается до пятнадцати тридцати и к этому времени обвинение доставит свидетеля, который докажет, что в трубах не было воды.

- Обвинение не может этого доказать, - сказал судья Сеймур. - Вы же слышали.

- Конечно, слышал, - кивнул Мейсон. - Заявление обвинения показывает, что свидетель подтвердил бы, что вода в трубах была. Я предложил, чтобы вызвали свидетеля и он изложил положение с водопроводом на месте убийства. Я хочу, чтобы этот свидетель занял свое место. Пусть окружной прокурор вызовет его.

- Но вы же просили решения о нарушении закона, - сказал судья Сеймур.

- Тогда - да. Но ходатайство было отозвано, и оно отозвано до сих пор. Я хочу, чтобы дело рассматривалось дальше в соответствии с решением. Я хочу, чтобы свидетель занял свое место. Я хочу, чтобы присяжные выслушали его показания и вынесли свой вердикт. Мы имеем на это право и хотим этого.

Судья Сеймур улыбнулся и сказал:

- Я понимаю стратегию защиты. Господин окружной прокурор, вызывайте вашего свидетеля.

Гамильтон Бергер недовольно произнес:

- Ваша честь, меня вынуждают это сделать. Я не собирался сейчас заслушивать этого свидетеля.

- Вы заключили соглашение с защитой, - сказал судья Сеймур. - Признаю, что в тот момент я не разгадал стратегию, скрывающуюся за этим соглашением. Но теперь суду это ясно. Защита предложила отозвать ходатайство о нарушении закона в ходе судебного расследования, чтобы у обвинения была возможность вызвать свидетеля, который даст показания о состоянии водопровода на месте преступления. Обвинение согласилось с предложением. Теперь вам придется вызвать свидетеля, который даст показания, или отказаться от обвинения. Одно из двух.

Бергер наклонился, что-то шепнул Раскину и вышел из зала. Раскин встал и объявил:

- Вызывается Отто Нельсон.

Нельсон вышел вперед, принес присягу и сообщил, что отвечает за документацию водопроводной компании «Палмдейл маунтен» и что вода была отключена около двух лет, но ее вновь подключили четвертого числа в девять утра.

- Можете приступать к перекрестному допросу, - сказал Раскин.

Мейсон улыбнулся:

- Кто обратился к вам с просьбой подключить воду?

- Коль Трой, один из совладельцев этого участка.

- Когда подключили воду?

- Немедленно. Он просил сделать это как можно быстрее.

- Благодарю вас, - снова улыбнулся Мейсон. - У меня все.

- К прениям приступает обвинение, - сказал судья Сеймур…

- Мы отказываемся от вступительного слова, - сказал Раскин.

- Я отказываюсь от прений, - отозвался Мейсон.

- Что?! - закричал Раскин. - Но вы не можете! Было соглашение, что…

- Было соглашение, что слушание дела будет возобновлено, - сухо прервал его судья Сеймур. - Вы отказались от вступительного слова. Защита отказалась от прений. Следовательно, последнего слова у вас не будет.

- Но все это сделано для того, чтобы мистер Мейсон мог изложить свою версию присяжным, а потом заткнуть нам рот?

- Вы заключили соглашение, - сказал судья Сеймур. - Очень простое соглашение: слушание дела возобновляется для предъявление новых доказательств, а потом передается на усмотрение присяжных. Господа присяжные, суд должен дать вам напутствие по данному делу. После этого вы удалитесь на совещание. Но прежде вы должны выбрать старшину присяжных. Напутствие суда будет очень коротким.

Минут пятнадцать судья напутствовал присяжных, после чего передал их заботам бейлифа, и присяжные удалились.

Раскин покинул зал суда, не сказав Мейсону ни слова.

- Ну, Перри, - сказал Пол Дрейк, - ты выиграл. И выиграл с помощью чертовски умной стратегии… Откуда ты узнал, что вода была?

- Я знал, что бывшей конторой не пользовались уже несколько лет, а на фотографии был виден свернутый шланг, присоединенный к крану. Мне было нечего терять, а выигрыш был велик.

- И вы выиграли! - с восхищением произнесла Делла Стрит. - А все потому, что умеете думать с быстротой молнии.

- Ты и сейчас на два параграфа впереди меня, Перри, - признал Пол.

Мейсон, Пол Дрейк, Делла Стрит и Дженис Вайнрайт сидели в кабинете Мейсона и пили кофе. Дженис была счастлива до слез. Дрейк время от времени ошеломленно поглядывал на Мейсона. Делла Стрит вся светилась от гордости.

На столе перед Мейсоном лежала свежая газета. «Самое короткое совещание присяжных. Клиент Мейсона оправдан за несколько минут».

- Может, все-таки объяснишь, что случилось? - спросил Пол Дрейк.

- Никто точно не знает, пока не пойман Трой. Насколько я понимаю, объявлен его розыск, - ответил Мейсон. - Я думаю, случилось вот что. Трой и Тейлман были партнерами в некоторых делах. Тейлман доверял Трою.

Трой, действуя через посредников, пытался добиться контроля над корпорацией Тейлмана. Шла борьба за голоса акционеров, а Карлотта Тейлман имела решающий голос и была достаточно умна, чтобы это понимать. Тейлман начал брать из банка большие суммы наличными, чтобы расплатиться с бывшей женой.

Потом он испугался, что его теперешняя жена узнает об этом и решит, что он намерен вернуться к Карлотте. Поэтому он придумал историю с шантажом.

В конце концов от Видала письма не было. И быть не могло. Это был просто отчет одного из посредников, который покупал акции на имя А. Б. Видала. Тейлман выбрал это имя, потому что оно ничего не значило для его деловых противников, а это было все равно, что приобретать акции на свое имя. Конверт от Видала в кармане Тейлмана - просто совпадение. В нем был отчет брокера, использовавшего имя А. Б. Видал.

Одно из писем Тейлман бросил в корзину для бумаг, где его должна была обнаружить Дженис, а другое сунул в карман пиджака, зная, что его найдет жена.

В это время Тейлман понятия не имел, что противник, пытающийся вырвать у него контроль над корпорацией, - Коль Трой. Он отправился в Бейкерсфилд, чтобы обсудить все с Троем. Оттуда позвонил домой и сообщил жене, что будет в одиннадцать часов или в половине двенадцатого. Потом он побеседовал с Троем о том, что необходимо получить акции Карлотты, и попросил его позвонить Карлотте, назвавшись А. Б. Видалом. Карлотта сказала, что согласна встретиться с самим патроном в Лас-Вегасе, и Тейлман понял, что она догадалась, с кем имеет дело, и ему придется тоже отправиться в Лас-Вегас.

Тейлман сказал, что Карлотта наверняка догадалась, о ком идет речь, и что он решил ехать в Лас-Вегас. В этот момент он подписал свой смертный приговор - Трой знал, что Карлотта все еще любит бывшего мужа и ни за что не расстанется с акциями.

Трой предложил Тейлману поехать в Палмдейл. Он намеревался убить Тейлмана, но не знал, как отвести от себя подозрения.

Он встретился с Тейлманом в Палмдейле. По дороге к конторе Тейлман остановился, чтобы позвонить Дженис и дать ей инструкции. Трою это дало долгожданный шанс. Он знал, что Дженис много времени проведет в салоне красоты. Он знал, что в Палмдейле шел дождь, и понял, что может убить Тейлмана, подставив Дженис. Как только они добрались до места, Трой застрелил Тейлмана. Потом он вспомнил, что вода отключена, и поспешил сделать все, чтобы ее подключили.

Потом он поехал в Лос-Анджелес, украл машину Дженис, подъехал к конторе, хорошенько намочил почву, чтобы следы шин четко отпечатались, и проехал по грязи на машине Дженис. План Троя почти удался. Но он так торопился вернуть машину Дженис, что совершил ошибку - не убрал шланг, а оставил его присоединенным к крану.

- Но как тебе пришло в голову заподозрить Троя? - спросил Дрейк.

- Тейлман сказал Дженис, что не понимает, почему его жену не предупредили, что он будет отсутствовать несколько дней. Значит, после того, как он позвонил жене в восемь вечера третьего, случилось что-то, заставившее его изменить свои планы. Поэтому он попросил кого-то предупредить жену. Я был почти уверен, что этот кто-то - Коль Трой. Трой знал, что Тейлман будет мертв, и не стал звонить.

- А что это за изящная тень, которую видел Трой? - спросил Дрейк.

- Это часть его плана, - ответил Мейсон. - Весь вечер Трой обсуждал с Тейлманом план компании. Он солгал, сказав, что Тейлман поехал домой, и придумал эту историю про тень, чтобы убедить всех, что Тейлман ушел от него и отправился домой.

- Но почему Тейлман сам не позвонил жене? - спросил Дрейк.

На этот вопрос ответила Делла Стрит:

- Вот глупый, да он не хотел, чтобы она расспрашивала его о поездке. Вот женишься, Пол, тогда узнаешь элементарные уловки женатых мужчин.

- Ты-то откуда их знаешь? - ухмыльнулся Дрейк. - Из заявлений о разводах, - ответила Делла.

- Но мне непонятна еще одна вещь. От кого таксист получил эту двадцатидолларовую бумажку?

- От Дженис, - ответил Мейсон.

- Что?! - воскликнула Дженис Вайнрайт.

- Совершенно верно, он получил ее от вас.

- Но этого не может быть!

- Это очень просто, - сказал Мейсон. - И должен признаться, я ужасно боялся, что Бергеру придет в голову правильное решение. Мне оставалось только злить его, чтобы ему это и в голову не пришло.

- Да какое решение-то? - спросил Дрейк.

Мейсон улыбнулся:

- Дженис взяла деньги из сейфа. К этому времени Тейлман уже получил чемодан с деньгами. Часть переложил к себе в портфель, часть положил в сейф, на непредвиденные расходы.

- Но я не давала шоферу денег, - сказала Дженис.

- Вы пошли в казино. Что вы там делали?

- Купила фишки.

- Вот именно. И чем заплатили?

- Достала из кошелька двадцать долларов.

- А вскоре Карлотта Тейлман выиграла двадцать долларов. Кассир взял двадцать долларов, которые дали ему вы, и отдал Карлотте Тейлман. Это одно из совпадений, которые встречаются в жизни.

- Черт побери! - воскликнул Дрейк. - И на основании этого ты добился оправдательного вердикта!

- Я добился оправдательного вердикта на основании невиновности моего клиента. - возразил Мейсон.

- И с помощью того, что газеты называют самым ловким надувательством, когда-либо случавшимся в местном суде, - гордо объявила Делла Стрит.

СОДЕРЖАНИЕ

Корнелл Уолрич ДАМА-ПРИЗРАК

Эрл Стенли Гарднер ДЕЛО ОБ ИЗЯЩНОМ СИЛУЭТЕ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам