Нума-лев бесшумно двигался по следу человека, которого он преследовал. Нума старел. Упругость покидала его мышцы. Слишком часто хищник не успевал схватить свою добычу и поэтому голодал. Пакко-зебра ускользнула от него с легкостью, так же как и Бара-олень. Только самые медленные и слабые существа становились его жертвами. И таким образом Нума стал людоедом. Но он был все еще мощным двигателем смерти и уничтожения.

Мужчина, почти обнаженный, если не считать набедренной повязки, и с оружием: копьем, луком и стрелами, ножом и мотком веревки; двигался через лес так же тихо, как и людоед позади него. Он двигался против ветра, и запах хищника не доносился до него. Но у незнакомца было другое острое чутье — всегда бывшее на страже и сумевшее предупредить его о надвигающейся опасности, и когда одна из лап Нумы слегка задела ветку, человек развернулся и оказался лицом к лицу со львом. Человек сбросил веревку, лук и колчан со своего плеча, отложил копье, и вытащил большой нож.

Вооруженный только ножом, человек схватился с царем зверей, на такой короткой дистанции он предпочел именно это оружие.

Обнаруженный, Нума зарычал и бросился вперед. Когда он поднялся на задние лапы, чтобы схватить добычу, человек отскочил в сторону, развернулся и прыгнул на спину Нумы. Со скоростью света правая рука человека обвила шею зверя, а ноги сжали его тело.

Ревя от гнева, Нума поднялся на дыбы, а нож с изогнутым лезвием погрузился по рукоять прямо под его левым плечом. Человек ударял снова и снова, и ярко-красная кровь Нумы заблестела в солнечном свете. Лев бросался из стороны в сторону, подскакивая в бесполезных усилиях сбросить это существо со своей спины. А нож непрерывно поднимался и опускался; человек вцепился в Нуму крепко, словно лоза вьющегося плюща.

Лев повалился на бок и покатился по земле джунглей, разбрасывая сухие и заплесневелые листья, пытаясь вдавить своего врага в грязь и сбросить, но человек удержал нож и продолжал наносить удары.

Внезапно, лев обмяк и безжизненно упал на землю. Человек, покрытый брызгами запекшейся крови убитого Нумы, выпрямился, и, поставив ногу на тело своей жертвы, поднял лицо к небу, а затем издал долгий ужасающий крик, который издают обезьяны, перелетающие над верхушками деревьев. Спустя пять лет Тарзан из племени обезьян снова вернулся в свои джунгли.

Он путешествовал по территории, которая была родной ему с детства. Ведь именно здесь он добывал пропитание с племенем Керчака — вождя обезьян. Здесь была убита его приемная мать — обезьяна Кала — Кулонгой, сыном Мбонги, вождя местного негритянского племени. И здесь Тарзан отомстил за ее смерть, убив Кулонгу.

Это и многие другие воспоминания, сладкие и сладостно-горькие, пронеслись в голове Тарзана, когда тот остановился, чтобы стереть листьями кровь с лезвия и своего тела.

В большей части этой области, далеко в глуши, обитали только животные и дикие, примитивные племена аборигенов, живущих так же, как жили их предки в течение веков. Дикая местность изобиловала жизнью. На равнинах паслись травоядные животные, и в соответствии с законами природы хищники охотились на них ночью…

Но Тарзан улавливал и запах существ, печально известных как разрушители мира и спокойствия; одна вещь, что нарушала теперь природное равновесие, Уша — ветер доносил до его до чувствительных ноздрей запах человека. И Тарзан собирался исследовать это.

Тарзан всегда с подозрением относился к людям в этой области, поскольку здесь располагались более благоприятные охотничьи угодья, чем где-либо ещё; а, также тот факт, что некоторые из местных племен здесь были опасны, о чем Тарзан знал из прошлого опыта, и те, с которыми он столкнулся, демонстрировали минимальное либо вообще никакого уважения к его образу жизни или естественным законам Джунглей.

Тарзан не мог представить уважающего себя проводника, ведущего сафари в такой опасности; любой надежный следопыт или охотник знали, что посторонние не пользуются уважением у туземцев, и что вести иностранцев в эту часть джунглей означало верную смерть.

Когда запах незваных гостей усилился, указывая на то, что человек-обезьяна приближается к ним, Тарзан вскочил на дерево и стал передвигаться по среднему уровню джунглей. Так мягко и естественно двигался он среди ветвей и вьющихся растений огромного леса, что не потревожил даже птиц. Это безмолвное движение по деревьям давало ему преимущество, когда его жертвой становился человек, так как предполагаемый противник с гораздо меньшей вероятностью способен обнаружить опасность сверху, нежели ту, что находится на одном с ним уровне.

Некоторое время спустя охотник добрался до места, с которого мог видеть тех, кого искал. Он посмотрел на небольшую и жалкую охотничью группу, разбившую лагерь на свободном от деревьев и кустарников участке джунглей. Острый взгляд и сообразительность Тарзана ухватили каждую важную деталь лагеря и его обитателей.

Четверо крепких на вид мужчин двигались по лагерю с уверенностью, которая рассказала Тарзану, что они были бванами (бвана — «господин» на языке суахили) этой охотничьей группы. Двое из них были белыми, а двое других — чернокожими. Все четверо носили на бедрах пистолеты 45-го калибра. Каждый был одет в потрепанную военную форму, относящуюся, вероятно, к Французскому Иностранному Легиону, хотя вся одежда была в таком жалком состоянии, что невозможно было определить это с первого взгляда. Исходя из этого, Тарзан предположил, что они дезертиры. Они походили на истощенную, плохо оснащенную группу, бредущую по джунглям на пути к побережью.

Кроме четырех человек в военной форме, среди них было еще с десяток носильщиков и двое главных аскари. Тарзан отметил, что в лагере отсутствовал какой-либо намек на наличие в нем слоновой кости. Это отводило от них все подозрения в браконьерстве, которое было тяжким преступлением, и которое человек-обезьяна всегда стремился пресекать любыми методами.

Какое-то время он наблюдал за их усталыми передвижениями, затем оставил их, но с намерением время от времени следить за ними, пока они не окажутся за пределами его территории.

Не зная, о перемещениях рядом над их головами Тарзана, четверо бвана, которые готовились разбить лагерь, откупорили флягу и передавали ее по кругу. Аскари и носильщики позади них внимательно наблюдали за ними, готовые взяться за свои тюки в любой момент.

Когда фляга уже сделала два круга, один из белых мужчин, небольшой, жилистый, с неприятным лицом, которому, казалось, все не нравилось, повернулся к большому чернокожему мужчине, который проходил рядом, и сказал:

— Их только двое, Уилсон. И они фотографы, одна из которых — девушка. Они заполучили много припасов, а мы не получили ничего.

Другой белый человек, большой и потный, из-под подмышек которого проступали большие пятна пота, а большое пузо подпирали короткие ноги, кивнув, сказал: — Громвич прав, Уилсон. С другой стороны, они заполучат массу боеприпасов. Мы не должны остаться ни с чем и должны это использовать.

Уилсон Джонс, чье черное лицо в свое время с большой страстью получало удары, сказал:

— Да, они получили еду, и боеприпасы, Кэннон, но они также получили и то, что стреляет пулями. Понимаешь о чем я?

— Я понимаю, — сказал Кэннон, — но если мы не получим того же, что и они, то вскорости станем здесь мясом для червей. Нам нужны боеприпасы и продовольствие, чтобы выжить.

Уилсон посмотрел на другого негра, Чарльза Талента. Это был высокий человек в рваной форме со слишком короткими рукавами и слишком короткими брюками. Голенища его сапог начали лопаться. Он стоял, прислонившись, недалеко от тропы, к дереву. Негр не выглядел слишком впечатляюще, но Уилсон знал, что это был человек удивительно быстрый и намного более сильный, чем могло казаться при его худобе.

Как и всегда Талент не смотрел прямо на Уилсона, да и вообще ни на кого. Однажды он по секрету рассказал Уилсону, что это привычка, из-за своего старика, который бил Чарльза палкой из сахарного тростника, когда тот был еще юношей; он бил его каждый день, заставляя парня смотреть себе в глаза и отвечать, за что его бьют, даже если тот не знал причины, кроме того факта, что старик наслаждался самим процессом.

Старик Талент сменил ряд тростей, пока Чарльз рос, но последняя, которую он срезал, была последним разом, когда он вообще делал что-либо. Чарльз вонзил нож для тростника в него, разбросал его кишки по тростниковому полю, счастливо втаптывая ногами внутренности старика в грязь, и ушел, никогда не оглядываясь назад.

С той поры Чарльз никогда не был более в состоянии глядеть человеку прямо в глаза. За исключением того случая, когда убивал его.

Уилсон изучал согнутую осанку Чарльза, его склоненную голову и спросил: — У вас есть, что сказать мне, Чарльз?

Ответ пришлось довольно долго ждать, но, в конце концов, он услышал: — Мне не остается ничего, кроме того, чтобы сделать то, что должно. Мы должны были сделать это тогда, когда наткнулись на них. Но или тогда, или теперь — все равно. Это все, что я хочу сказать.

Уилсон знал, что это значило. Чарльз любил убивать. Чарльз всегда нуждался в этом. Это был единственным временем, когда он чувствовал себя сильным и контролирующим все.

Оба других были не намного лучше. Громвичу, хотя и бандиту, может быть, не нравилось убивать настолько сильно, насколько Таленту, и он не соглашался с этим так же быстро, как Кэннон, но и тот был не против. Да и Уилсон знал, что и он сам был едва ли лучшим, чем любой из них. Он любил думать, что разница делала его немного выше, но на самом деле плохо себя чувствовал от того как жил, и какой выбор сделал.

Кэннон сказал: — Мы заполучили патроны, и с нашим провиантом не все так уж плохо. Кроме того, мы можем охотиться на животных. Если мы не поймем этого, то долго не продержимся. Кто-то постоянно обкрадывает нас, скоро нечем будет наполнить и табакерку. Некоторые уже грызут кости. Я говорю, что мы должны сделать что-то, даже если это будет неправильно.

Уилсон ощерился гнилыми зубами: — Черт возьми, ребята, мы всегда что-либо делали неправильно, не так ли?

— Это, правда, — сказал Кэннон, — но теперь мы должны поступить правильно для самих себя, даже если это будет нехорошо для этих паломников.

— Они говорили с нами, и не единожды, — сказал Громвич. — Я не думаю, что они так уж ничего и не подозревают, но если это так, им, похоже, совершенно наплевать. Они будут рады избавиться от нас. Ты же видел, какими нервными они были? Особенно, эта девка.

— Я думаю, что они размышляют, а если бы мы собирались что-то сделать, то уже бы сделали это, — сказал Кэннон. — Таким образом, мы можем застать их врасплох. Накинемся на них, как ястребы… Кроме того, я бы хотел немного пообщаться с этой девчонкой. Посмотреть, хорошо ли она сформирована.

— Звучит неплохо, и я бы тоже не отказался, — сказал Громвич и потряс фляжкой. — К тому же, возможно, у них где-то припрятано еще немного виски. Меня уже тошнит от воды.

Уилсон на минутку задумался, изучая своих товарищей, сейчас он ненавидел их, как никогда раньше. Он не мог представить, что позволит втянуть себя в такой беспорядок. Ему хотелось, чтобы он никогда не оставлял бокс. Чтобы никогда не было того боя, который изменил бы его жизнь. Он не должен был этого делать. Не ради денег. Не ради любого иного повода. Он должен был драться, прилагая все усилия. Ему нужно было стать тренером, или даже секундантом. Он должен был сделать очень много вещей, но не сделал ничего из этого.

Уилсон подумал: — Если бы я только мог начать все сначала… Но затем взял себя в руки: — Да, если бы, да кабы сивому коню, да чёрную гриву, был бы тот буланый.

Уилсон повернулся в Громвичу:

— Ты останешься здесь, а мы пойдем.

— Я? — спросил Громвич. — Но почему я?

— Потому что я так сказал, — ответил Уилсон. — Если же этого не достаточно, может быть, мне нужно напомнить тебе, кто здесь главный. Без меня ты до сих пор был бы легионером и глотал бы песок в пустыне.

— Нет, — сказал Громвич. — Мне не нужно ничего напоминать. Но эта девушка…

— Выбрось это из своей головы, — сказал Уилсон. — Мне не до этого. Если мы должны убить их, то сделаем это быстро и уберемся оттуда. Мы сделаем только то, что должны сделать, и никаких развлечений.

— Что ж, — сказал Громвич. — Как тогда насчет виски?

— Просто, приглядывай за лагерем, — сказал Уилсон, после чего вернулся к остальным сообщникам. — Ну что ж, давайте приниматься за дело.

Юджин Хенсон встал со складного стула, поправил накинутый на шею ремень фотокамеры, вытер с лица пот, положил руки на бедра, потянулся спиной и принялся изучать джунгли. Они были темными и зелеными, были наполнены звуками животных и жужжанием насекомых. Были влажными и неуютными. Ноги Хенсона болели. Насекомые искусали почти все части его тела, он устал и его лихорадило. Несмотря на это, Юджин любил джунгли. Его профессия и красоты джунглей загнали его в эту фотографическую экспедицию. Он жаждал заполучить фотографии, которые никогда до этого не делал: фотографии обезьянолюдей, которые, как считалось, обитали в этой части Африки.

Если отбросить все легенды, то доказательства этого были весьма незначительными, но Хенсон был уверен, что эти обезьянолюди существуют. Обезьянолюди, скорее всего, были родственниками йети и сасквача. Он исследовал тех уже на протяжении многих лет. Делал гипсовые слепки их следов. Разговаривал с очевидцами. Но, благодаря этой поездке в Африку, фотограф решил доказать их существование, решил окунуться в среду, где пока не ступала нога ни одного белого известного ему человека, и, в конце концов, при помощи своей фотокамеры засвидетельствовать раз и навсегда, что обезьянолюди из Африки — это больше, чем просто легенда, и что эти существа жили рядом с руинами древнего города, называемого Ур, затерянного где-то на развалинах некогда величественного, черного королевства.

Хенсон сверкнул зубами в улыбке, рассуждая про себя: — К тому же это, черт подери лучше, чем аудитория. Во всяком случае, он никогда не чувствовал себя доктором философии. И с тех пор, когда он заинтересовался такими вещами, как сасквач, йети и обезьянолюди из Африки, его коллеги из техасского университета не всегда были склонны думать о нем, как о докторе философии. Он, безусловно, и не был похож на такового. На самом деле Юджин даже тайно гордился этим. В свои сорок Хенсон был уже в несколько худшей форме, чем ещё каких-либо пять лет назад, но до сих пор являлся крепким и сильным, и до сих пор имел те особые качества, благодаря которым стал отличным защитником футбольной команды Лесорубы из государственного университета имени Стивена Ф. Остина. Он до сих пор мог так же хорошо сделать бросок, как и тогда, когда был игроком-любителем в средней весовой категории из Сан-Антонио.

Он обернулся, выискивая свою дочь — Джин. Она была рядом, инструктировала четырех аскари и носильщиков, указывая им, где хочет разбить лагерь. Это было так на нее похоже. Она всегда командовала. Один из ее преподавателей — кстати, сам Хенсон отказался, чтобы дочь занималась в его классе — профессор антропологии Чад Оливер охарактеризовал ее, как имевшую голову быка, при том, что голова эта была сделана из стали.

Он смотрел на нее, размышляя: — Боже мой, до чего же она похожа на свою мать.

Ее светлые, волосы, до плеч длиной, потемнели от пота, а рубашка прилипла к спине. Ее мешковатые штаны цвета хаки были все в репейниках, колючках, и прочих маленьких прилипчивых растениях, на поясе висел патронташ с патронами, а на бедре красовался в кобуре револьвер 38 калибра в стиле Энни Оукли (* американская женщина — стрелок, прославившаяся своей меткостью), но, однако, при всем этом и, несмотря на свою незначительную худобу и угловатость, девушка была красива.

Когда она отдала все надлежащие распоряжения и носильщики приступили к работе, девушка обернулась и увидела улыбавшегося ей Хенсона. Джин неспешным шагом подошла к нему и сказала:

— Ты выглядишь счастливым, отец, я бы обняла тебя, но я так вспотела.

— Просто ты так напомнила мне твою мать, — ответил он.

— В самом деле?

— О, да. Однако я не могу сказать, что ты выглядишь счастливой. Жалеешь, что отправилась со мной?

— О, нет. Это все из-за тех мужчин. Мне не понравились их взгляды. Они заставляют меня нервничать. И выглядят они, как преступники.

Хенсону также не нравился их внешний вид. Все время, когда они находились рядом, фотограф держал руку у своего револьвера 38 калибра. Слова, с которыми они обращались к нему были достаточно дружественными, но ему не нравились манеры, с которой они изучали его и его припасы, и особенно взгляд, которым один из мужчин — толстяк — смотрел на Джин, словно она была аппетитной отбивной, а он голодным волком.

— Они выглядят вместе, как одна шайка преступников, — сказал Юджин. — Я предполагаю, что они дезертиры. Наиболее вероятно, из какого-то иностранного легиона.

— Я тоже так подумала, — сказала Джин.

— Мудро, что ты не сказала этого им, — ответил Хенсон. — Если бы ты это сделала, они могли бы стать для нас проблемой. Но теперь они уже в прошлом и направляются на юг.

— Я знаю, — сказала Джин. — Но я волнуюсь.

Отец похлопал ее по плечу:

— Не нужно.

Вдруг затрещали кусты. Хенсон повернулся. Два негра дезертира и белый толстяк вышли из зарослей. Каждый из них держал в руке пистолет 45 калибра.

— Я считаю, что теперь пришла пора начать волноваться, — сказал Уилсон, — это ограбление.

Худощавый негр подошел к носильщикам. Не глядя на них, он навел свое оружие. Свою голову он держал странным образом, словно пес, постоянно прислушиваясь к звукам.

— Скажи своим носильщикам, чтобы не доставали никакого оружия, — приказал Уилсон, — иначе мы наделаем в них дыр.

Хенсон обратился к аскари, которые понимали английский, а те на своем языке передали сообщение носильщикам. Хенсон снова повернулся к Уилсону:

— Главное — не горячитесь, — сказал он. — Нам не нужны неприятности.

— Как и нам, — ответил Уилсон. — Из всех вещей больше всего я не хочу неприятностей. Забери их оружие, Кэннон.

С оскаленным лицом Кэннон двинулся в их направлении.

— Поднимите свои руки вверх и никаких фокусов.

Он снял их револьверы, потратив на расстегивание кобуры и пояса с патронташем Джин гораздо больше времени, чем было для этого необходимо.

— Ты и я, мы могли бы немного позабавиться, крошка, — сказал Кэннон и обхватил рукой талию Джин, после чего прошептал ей что-то на ухо.

Девушка влепила ему пощечину. Это был быстрый, тяжелый удар, который оставил большой красный отпечаток на его лице.

— Ах ты, ведьма, — зарычал тот и замахнулся рукой, чтобы ударить ее.

Хенсон, не обращая внимания на нацеленные на него пистолеты, вмешался и всадил короткий правый хук в подбородок Кэннона так, что тот упал на землю, выпустив свой револьвер 45 калибра.

Кэннон забарахтался на земле, дотягиваясь до своего револьвера, схватил его и обернулся, чтобы нацелить его на Хенсона.

— Прощай, здоровяк, — сказал он.

Но в этот момент вмешался Уилсон и ударил ногой по руке Кэннона, пистолет выстрелил, выпустив пулю, которая просвистела между деревьями. Закричали и зашумели обезьяны, а листья посыпались с них, как разноцветный снег.

— Нет нужды никого убивать, — сказал Уилсон. — За убийство вешают даже в Африке.

Потирая запястье, Кэннон медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на Уилсона недоверчивым взглядом.

— Мы натворили уже достаточно, чтобы быть подвешенными. И два или десять дополнительных убийств не сделают особой погоды.

— Тогда не делай этого, потому что я говорю не делать этого, — сказал Уилсон и повернулся к Хенсону и Джин. — Мы заберем ваших носильщиков и ваши припасы. Также эти фотокамеры. Такие вещи можно выгодно выменять или продать. Я оставлю вам немного еды и воды.

— Мы должны закончить начатое, и просто убить этих ублюдков, — сказал Кэннон, покачивая своим револьвером перед лицом Хенсона. — Хотя, для девушки мы смогли бы найти применение.

— Нет, — сказал Уилсон. — Оставь их.

Уилсон с оскалом улыбнулся Хенсону.

— Я скажу тебе, что это был неплохой удар. Я видел немало хороших ударов, и этот был неплохим.

— Ну что же, это очень радует, — ответил Хенсон.

— Можешь и дальше напрягаться, — сказал Уилсон, — меня это не волнует, но все, же это был искусный удар.

Хенсону не нужно быть доктором философии, чтобы понять, что это за люди, и он знал, что бы он ни сказал, это ничего не изменит. Уилсон, похоже, не хотел убивать их, но в некотором смысле именно это он и делал, оставляя их в джунглях безоружными. Теперь для них, чтобы выбраться из этого района Африки в более безопасное место, было нужно нечто большее, чем некоторая сопутствующая удача. Возможно, вариант, который предложил Кэннон, был бы лучшим. По крайней мере, смерть была бы мгновенной.

Через несколько минут Хенсон и Джин стояли рядом, фляга с водой и пища лежали у их ног, и наблюдали, как отобранное у них сафари растворяется в джунглях.

— Вот же твари, — сказала Джин.

— Ты обижаешь божьих тварей, — ответил Хенсон.

После минуты молчания Джин спокойно сказала:

— В этом инциденте была одна приятная деталь.

Хенсон уставился на нее. — И что же это могло быть?

— Большой, чернокожий был прав: тот удар был очень умелым. Это и была единственная приятная деталь во всей ужасной истории.

Хенсон потер свои сбитые костяшки пальцев. — Мне тоже понравилось, — сказал он. — Но я должен сказать тебе, что пощечина, которую ты выписала ему, также не была второсортной. Ты хорошо заехала по зубам тому молодчику.

— Хорошо, — согласилась Джин.

Прошло четыре дня. Хенсоны быстро истратили свой скудный паек и начали питаться какими-то фруктами и орехами, увидев, как их ели обезьяны, безо всякого для себя вреда. Но голод они утоляли только отчасти. Будущее выглядело зловещим. Отец и дочь пробирались обратно в направлении, откуда они пришли, но преодолели только незначительное расстояние, все силы оставили их, и к тому же были задержки, необходимые для сооружения платформ на деревьях, чтобы избежать львов, которые всю ночь напролет блуждали в поисках добычи. Хенсон не мог отделаться от мысли о том, что изменение направления ветра может отнести их запах вниз, и если это произойдет, львы могут с легкостью взобраться наверх, в их не слишком высокое убежище и превратить людей в свой ужин. Конечно, и леопард мог бы сделать это. И это была не та мысль, что способствовала глубокому и комфортному сну.

Однако сейчас был день, и настроение Хенсона несколько улучшилось, хотя и не особо, о нем вряд ли можно было с гордостью писать домой. Он сидел на поверженном бревне рядом с Джин, отгоняя кусачих насекомых и обдумывая сложившуюся ситуацию. Они признавали необходимость делать привалы чаще, так как, оказалось, что с каждой милей уставали все быстрее.

— Я оказался круглым дураком, потому что взял тебя с собой, — сказал Юджин Хенсон. — Было бы опасно, даже если бы мы не встретились с теми вороватыми уродами. Мы можем никогда отсюда не выбраться.

— Конечно же, мы выберемся, — ответила бодро Джин. — И не вини себя. Я сама настаивала на этом до тех пор, пока ты не сдался. Я осознаю опасность, как и ты. Но ведь есть ещё Хант и Смолл. Мы с ними уже довольно скоро встретимся.

Хант и Смолл возглавляли группу, к которой Хенсоны надеялись вскоре присоединиться, но в данный момент, они с таким, же успехом могли находиться на другой стороне земного шара. И, к тому же, Джин просто пыталась поднять своему отцу настроение. Девушка не сомневалась ни в Ханте, ни в Смолле, особенно в Ханте, потому, что она выросла вместе с этим мальчиком, который был безумно влюблен в нее. Но Хенсон знал, что она считала, Ханта и Смолла слабаками, а собранными вместе, слабаками вдвойне, и в моменты отчаяния, и Хенсон боялся, что она могла быть права. Юджин осознавал, что должен был выбирать себе спутников больше по способностям и умениям пересекать джунгли, чем по пониманию природы человекообразных обезьян или культуры исчезнувших цивилизаций. Очевидным было то, что мужчина или женщина со знанием леса и умением находить дорогу, возможно, были бы более мудрым выбором.

Но теперь все это не имело никакого значения. Ничего нельзя было изменить. Они были в плохом положении, с любой точки зрения, Хенсон попытался улыбнуться Джин, но дочь посмотрела мимо него и побледнела.

Хенсон развернулся и увидел почти обнаженного великана, который приближался к ним. Лук и колчан со стрелами были переброшены за спину через его правое плечо. Опасный по виду нож висел на его бедре, а в руке было копье с кожаной петлей на рукоятке. Через левое плечо и под правой рукой была намотана грубая веревка. Незнакомец был одет лишь в набедренную повязку из мягкой кожи антилопы. Его черные волосы были длинными и спутанными, а кожа очень загорелой и оплетенной множеством тонких, белых шрамов.

Хенсон встал и сделал попытку заслонить Джин. Мужчина наблюдал за ним, но, ни замедлил движения, ни ускорил его. В конце концов, он остановился в десяти футах перед ними. Его проницательные глаза оценили Хенсона и девушку: — Где ваша экспедиция — сафари? Как вы оказались здесь без сопровождения, еды и оружия?

Хенсон слегка расслабился. Он подумал, что тон этого человека был командным, но не агрессивным. Его английский, достаточно хороший, был необычным. Не совсем американский или британский вариант. Формальный и жесткий. Со странным акцентом, но без отчетливо влияющих факторов, которые Хенсон мог бы распознать. Этот человек мог стать их спасением. Тем, кто мог отвести их в безопасное место. Его манера, его голос, даже его внешний вид вызывали доверие. И, кроме того, им было нечего терять. Хенсон ослабил бдительность, но остался мысленно настороже в, то время, когда объяснял, кто они и что с ними случилось.

— Я видел этих людей, — сказал великан. — Я предположил, что они могут быть опасными. Оставайтесь здесь, я достану вам пищу, а потом пойду за вашим сафари.

— У них есть оружие, сказал Хенсон.

— Я знаю, — заметил человек, и переместил кожаную петлю на копье, закрепив ее вокруг шеи, схватил низко висящую ветку дерева, качнулся среди густой листвы, и исчез. Верхушки деревьев зашелестели впереди и позади Хенсона и Джин, и через мгновение человек совершенно пропал в листве. Его не было.

— Ну, — сказала Джин, — я никогда не видела ничего подобного.

Хенсон, потрясенный, кивнул: — Похоже он довольно скуп на слова?

— Думаешь, он сможет достать нам еду? — спросила Джин.

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — сказал Хенсон, — Но, я думаю, что мы видели его в последний раз. Человек, который таким способом передвигается по деревьям, наверняка пару раз ударился головой. Вероятно, это один из тех немного «тронутых» чудаков, о которых ты читала — дикарь из леса.

— Разве это не то, что мы ищем? — спросила Джин. — Дикий лесной житель?

— Те были покрыты шерстью, Джин. Покрыты мехом. Ты видела, как он поглядел, когда я коснулся темы того, что мы делаем? Я думаю, что он был удивлен. Или поражен. Мне показалось, что мы показались для него парочкой идиотов.

— Ну, — сказала Джин, — учитывая то, что мы стоим здесь без нашей сафари-экспедиции и у нас при себе есть лишь немного больше, чем одежда, то он может быть прав.

— Именно.

— Ты видел, как он взобрался на деревья? — спросила Джин. — Ловко, как обезьяна… и он, безусловно, красив как демон, и не показался мне немного «того». И это оружие на нем, вряд ли было просто для вида.

— Я признаю это, — сказал Хенсон. — Но что, же теперь? Неужели мы ему доверимся? Мы пробуем двинуться дальше или останемся здесь?

— Давай немного отдохнем, посмотрим, вернется ли он, — предложила Джин. — Если нет, то, думаю, стоит соорудить платформу на ночь и отправиться в путь уже завтра.

— Я не уверен, что у меня хватит сил сделать платформу, — сказал Хенсон.

— Мы сможем сделать это, — сказала Джин, — с помощью или без.

Хенсон обнял дочь и улыбнулся. — Всё верно, дочка. Не обращай внимания на мои слова. Я просто устал. Будь сильной. Мы сделаем это.

Тарзан, пересекая среднюю террасу леса, уловил запах следов антилопы Ваппы, а через мгновение увидел, что она стоит под ним, напряженная и настороженная. Тогда человек-обезьяна увидел, что насторожило небольшое животное — леопард украдкой подползал к антилопе на животе.

Тарзан схватил свой лук и приладил стрелу. Всё оказалось делом нескольких мгновений, сначала мощная стрела попала в сердце антилопы, и почти одновременно, человек-обезьяна быстро спрыгнул на землю между телом своей добычи и зверем, который пытался отнять её.

С кашляющим криком, леопард атаковал. Тарзан уклонился от удара, схватил раздраженного леопарда за загривок шеи и хвост, раскрутил над головой, и отшвырнул зверя, как мягкую игрушку. Леопард покатился в кусты, приземлился, выпустив когти и задрав хвост, перевернулся, взбежал на дерево, присел на покачивавшейся ветви и уставился на Тарзана. Человек оставался на месте, припав к земле, как будто мог передвигаться по ней словно Гиста-змея.

Леопарду еще не приходилось видеть никого столь быстрого. Ведь это был человек, слабое существо из джунглей. Леопард издал вызывающий вой, и Тарзан рассмеялся: — Беги прочь, друг мой, — сказал он на языке высших приматов. — Сохрани мне стрелу. Эта антилопа моя.

Леопард повернулся, нырнул в кусты, и исчез.

Тарзан вырвал стрелу из туши антилопы, забросил животное на плечо, и взобрался на деревья.

Хенсон и Джин сидели на поваленном дереве, ожидая, но, почти не надеясь на то, что дикарь, который обладал столь высокопарным английским, вернется.

— Если он вернется, — сказала Джин, — То думаю, что принесет нам фрукты и орехи. Я сыта по горло фруктами и орехами, хотя у нас их не было слишком много, чтобы насытиться.

— Он принесет фрукты и орехи, — сказал Хенсон, — и я буду, есть фрукты и орехи. Вот только я думаю, что он, вероятно, забыл о нас.

— А может, и нет, — сказала Джин.

Хенсон бросил взгляд вверх и увидел Тарзана, который раскачался на ветви дерева, вместе со своей добычей, и приземлился менее чем в трех метрах от них. Хенсон и Джин встали. — Это не заняло много времени, — сказал Хенсон.

Тарзан буркнул что-то и бросил антилопу на землю. — После того как вы разделаете тушу и вырежете то, что захотите съесть на ужин, поднимите остальную часть на дерево, где звери ее не достанут. Вы можете развести огонь?

— У меня осталось несколько спичек, — сказал Хенсон.

— Приберегите их, — сказал Тарзан. Он вынул из ножен свой охотничий нож и извлек из туши внутренности. Затем повернулся к ним с вопросом: — Сколько вы сможете съесть этим вечером? Я разделаю ее, а затем разводите свой костер.

— Как насчет всей туши? — сказала Джин. — Я бы могла съесть ее сырой.

Намек на улыбку промелькнул на губах человека-обезьяны, когда он отрезал щедрую порцию от бока. Затем собрал сухие листья и траву, сухие ветки и большие куски древесины, и сложил все это на некотором расстоянии от внутренностей.

— Сегодня у вас будут гости, — сказал Тарзан, — но к утру все внутренние органы антилопы исчезнут. Это отвлечет их, и вами они будут заинтересованы меньше. Я думаю, мне не нужно рассказывать вам, о том, чтобы вы заблаговременно забрались на дерево и оставались там.

Тарзан упорядочил листья, траву и сухие ветки, и разжег костер по обычаю жителей джунглей, после чего выпрямился в полный рост.

— Теперь я пойду за вашим сафари, — сказал он. — Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

— Почему ты делаешь это? — спросила Джин. — Не то, чтобы я отговаривала тебя, но почему?

— Потому что это нужно сделать, — сказал Тарзан. — Вот, сохрани это до того, как увидишь меня снова, — сказал он и вручил ей свой огромный нож. Затем подпрыгнул, вверх и исчез на дереве.

— Как, черт подери, он это делает? — удивился Хенсон. — Я бы и с лестницей на это дерево не залез, не говоря уже о том, чтобы прыгать по нему.

— Кто он такой? — спросила Джин, словно бы требуя ответа.

— Я не знаю, — сказал Хенсон, — но наверняка его нам послал Господь.

— Как он сможет вернуть наше сафари в одиночку? — спросила Джин.

Хенсон покачал головой: — Он и не сможет.

— То же самое мы думали, о его способности достать для нас пищу, — возразила Джин.

— Иметь дело с теми людьми — это совсем другое дело. На самом деле, я чувствую себя ужасно из-за того, что он хочет сделать это. Если с ним что-то случится в ходе событий, я буду чувствовать свою ответственность.

— Учитывая все обстоятельства, сейчас мы ничего не можем с этим поделать, — сказала Джин. — Давай поедим, я так проголодалась, что мой желудок уже думает, что мое горло перерезано.

— Ты приготовь мясо, а я построю платформу, — сказал Хенсон.

Мясо было частично подгоревшим и почти сырым, но они уминали его, словно голодные волки. Пальцы и лицо Джин были измазаны жиром от пригоревшего мяса, но её глаза заблестели, когда девушка подняла взгляд на своего отца и улыбнулась с неким задором.

— Сейчас мы, как те львы в зоопарке в период кормления, — сказала она, вытирая свое лицо рукавом.

— Ну и вид у тебя сейчас, — сказал Хенсон, — последний раз такое лицо у тебя я видел, когда тебе было двенадцать или тринадцать, и ты украла из буфета джем.

— Все, что я знаю, это то, что это лучший ужин, который я когда-либо ела.

Солнце было уже низко, и Хенсон знал, что надвигались короткие экваториальные сумерки, которые обычно пробегали с потрясающей скоростью. Он подгреб костер в кучу, в надежде сохранить золу, тлеющий до завтрака. С расстояния заревел лев.

Хенсон и Джин влезли на дерево, где отец построил примитивную платформу из ветвей, лиан и листьев. Они сели на ее краю, свесив ноги и глядя вниз, в растущую темноту. Ощущался легкий, теплый ветерок, были слышны запахи из зарослей джунглей, и еле слышимый одор от гнилых листьев.

Опять проревел лев, но уже значительно ближе.

— Как ты думаешь, где он живет? — спросила девушка.

— Кто? Лев? — переспросил мужчина.

Джин рассмеялась: — Да нет же, дурачок, — сказала она, — наш дикарь.

— А, вероятно, в пещере, вместе со своей самкой и полудюжиной голых, чумазых детенышей, и раздраженной, одноногой собакой.

— И почему бы это он держал у себя собаку с одной ногой?

— Потому что остальные три он съел.

— Это не очень вежливо, папа.

— Оставь свои мысли, о той набедренной повязке, дорогая.

— Папа!

— Спокойной ночи, дорогая. Постарайся не думать о своем человеке из джунглей слишком много.

— Мне было просто любопытно, и всё.

— Конечно, — сказал Хенсон, укладываясь на платформе. — Спокойной ночи.

Вдруг стало совершенно темно, и где-то там снизу были слышны многочисленные звуки, шорохи и рычание, а затем еще и странный, жуткий лай гиен.

— Они грызутся из-за внутренности антилопы, — заметил Хенсон.

— Как приятно быть здесь наверху, в безопасности, — сказала Джин.

Хенсон подумал о питоне и леопарде, но не обмолвился о них. Лев заревел снова. Теперь он был очень близко, почти прямо под ними. А затем с рычанием двинулся дальше. Хенсон мог слышать, как гиены бросились врассыпную.

Пришел король.

Тарзан отправился к лагерю, в котором обнаружил Уилсона и его банду. Оттуда он легко мог двигаться за охотничьей группой по их отчетливому следу, даже если и перемещался по деревьям. Через некоторое время он почувствовал запах льва Нумы, а несколькими мгновениями позже увидел внизу на тропе крупное плотоядное животное — величественного черногривого зверя.

Тарзан спустился на землю позади льва, и зверь, услышав это, повернулся к нему с диким рычанием. Тарзан же стоял совершенно неподвижно, с легкой улыбкой на устах.

Лев приблизился и, вздыбившись на задние лапы, положил передние на плечи человека обезьяны. Это был Джад-бал-джа, Золотистый Лев, которого Тарзан подобрал еще детенышем и воспитал.

Тарзан подергал его за уши, и огромный кот прижался носом к его плечу. Через мгновение Тарзан скинул лапы льва со своих плеч.

— Идем, — сказал он, — Нам с тобой нужно кое-что сделать.

После тяжелого перехода четверо мятежников выбрали место для лагеря. Оно находилось у тропы, рядом с редколесьем. Носильщики разбивали лагерь. Кэннон с хлыстом в руке погонял не только носильщиков своей группы, но и работников Хенсона.

— Шевелитесь, ленивые ублюдки, — крикнул Кэннон. — Хорош бездельничать. Если я говорю прыгать, вы спрашиваете, как высоко. Вы работаете на Людей. Он опустил плеть на спину усердно работающего носильщика и с радостью наблюдал, как тот запрыгал от боли.

Получив удовлетворение, Кэннон остановился. Его рука устала, а живот вздымался под рубашкой, покрытой пятнами пота. Бичевание доставило ему удовольствие. Он задумался об ударах кнута, которые сам получал в гарнизоне легионеров. Получал ни за что — за кражу еды. Боже, как же он любил, есть, но там еды никогда не было в достатке. И была жара. И ещё постоянные марши, и муштра. Что за бесы толкнули его вступить в этот Иностранный Легион?

Когда Кэннон наносил последний удар, из-под покрова джунглей возвратился Уилсон, который спрятал там оружие, боеприпасы и немного провианта. Он взял себе в привычку делать это перед наступлением ночи, опасаясь, как бы их носильщики не утащили запасы. Увидев, чем занимается Кэннон, он с еще большей, чем всегда, убежденностью понял, что предательство со стороны членов сафари неизбежно. Аскари и носильщики были молчаливы и угрюмы, но он видел в их лицах ненависть и жажду убийства. Он поманил к себе Кэннона.

— Отвали от этих ребят, Кэннон, — сказал Уилсон, — или однажды утром мы проснемся с перерезанными глотками. Или, в лучшем случае, без припасов и оружия. У меня такое чувство, что ты слишком уж любишь полосовать их черные шкуры.

— Это не так, — сказал Кэннон.

— Может, и нет, я не уверен, — сказал Уилсон. — Но прекращай это.

Кэннон собрался было ответить, но его челюсть отвисла. — Кто это, черт возьми?

Уилсон обернулся и удивился, увидев приближающегося Тарзана в сопровождении Джад-бал-джа. Эти двое выглядели так, будто совершали послеобеденную прогулку.

— Берегись! — воскликнул Уилсон.

— Лев! Сзади!

Но Тарзан продолжал двигаться к лагерю. Он подходил все ближе, лев двигался уже слева от него и пальцы Тарзана ухватились за черную гриву. Тарзан и лев остановились перед четырьмя мужчинами, отпрянувшими от страха.

— Это твой лев? — спросил Уилсон.

— Да, — сказал Громвич. — Он кусается?

— Он друг, — ответил Тарзан. — И да, он кусается. Я обеспечу это вам быстро и точно. Мне нужна группа сафари, которую вы украли.

Кэннон немного выдвинулся вперед, внимательно следя за львом.

— Что сделали?

— Я не в настроении отвечать на вопросы, — сказал Тарзан. — На самом деле у меня злой характер. Вы меня слышали.

— Можешь скакать отсюда, приятель, — сказал Кэннон. — То, что ты приперся сюда в трусах и со львом, не делает тебя сильнее нас. Я сверну твою чертову шею, застрелю льва и впихну тебя в него.

— Это так, — сказал Уилсон. — У тебя есть две минуты, чтобы свалить отсюда. И кошку свою забирай. Если сделаешь так, то никто не пострадает.

— И надень какие-нибудь штаны, — сказал Кэннон. — Терпеть не могу смотреть на мужика без штанов. Это не цивилизованно.

Тарзан не шелохнулся.

— Часы уже отсчитывают две минуты, — сказал Громвич, отщелкивая крышку кобуры своего сорок пятого.

Талент, хоть и не смотрел прямо на Тарзана, медленно двинулся вперед, держа руку у кобуры. Мгновенно Тарзан почувствовал, что, хотя и все они были беспощадными, но именно Талент был самым опасным, решительным и больше других любил убивать. Он встречал прежде таких людей и знал язык их телодвижений. Знал и не давал им никаких поблажек.

— Что у нас со временем? — спросил Тарзан.

Кэннон не выдержал.

— Время вышло! — он выхватил револьвер из кобуры и направил его на сердце человека-обезьяны.

Вспышка! Только так можно описать движения Тарзана. Или сказать, что он ударил так быстро, как Ара-молния. Но и это не будет правильно. Даже двигаясь, он произнес несколько слов Джад-бал-джа на понятном льву языке и одновременно схватил руку Кэннона, держащую пистолет и его горло, в то время как Джад-бал-джа прыгнул на Громвича.

Тарзан швырнул Кэннона так же легко, как пантеру. Но не так аккуратно. Кэннон резко и высоко отлетел назад и ударился головой о ствол дерева, издав звук, как будто гнилая древесина упала в воду. Он ударился о дерево, а потом о землю и больше не вставал.

В то же время Уилсон и Талент двинулись к человеку-обезьяне с двух сторон, вытягивая пистолеты. Они двигались быстро. По-настоящему быстро. Но Тарзан был быстрее. Правой ногой он ударил Талента в живот. А когда Талент склонился вперед, Тарзан выхватил из его руки пистолет сорок пятого калибра с легкостью кобры, атакующей парализованного грызуна. Затем Тарзан провернулся в сторону Уилсона и ударил его ладонью по правой стороне головы, прямо за ухом. Это был жуткий удар, сделанный слегка повернутой ладонью; этому приему Тарзан обучился на Востоке. Уилсон повалился на колени.

Талент достаточно оправился, чтобы вытащить нож из сапога и теперь он бросился к Тарзану, нанося удар. Тарзан отступил в сторону, схватил его за кисть и, проскочив под рукой и вывернув её за спину, поднял кисть кверху, захватив Талента в замок. Он изменил хватку и отпрянул от Талента, по-прежнему держа его за руку. Внезапно Тарзан дернул ее, будто рука чернокожего была вещью, которую можно выбросить через плечо. Движение было настолько быстрым, резким и жестоким, что локоть Талента треснул, а его плечо выскочило из сустава, и ключица раздробилась на кусочки. В тот же миг Тарзан отпустил его и повернулся, чтобы ударить Уилсона — тот пытался встать — подъемом стопы по лицу. Талент мешком лежал на земле, его поврежденная рука изогнулась, словно змея, пронзенная копьем. Пока, в конце концов, человек не прекратил движения. Талент умер от шока, а Уилсон потерял сознание от удара по лицу.

Тарзан обернулся и увидел, что Джад-бал-джа стоит передними лапами на руках Громвича, пришпилив его к земле. Испуганный человек дрожал, смотря на рычащую морду Джад-бал-джа, а львиная слюна капала на него.

— Не дай ему сожрать меня, — взмолился он.

Тарзан бросил взгляд на членов сафари, потрясенно глазеющих на него. Все произошло гораздо быстрее, чем кто-либо мог себе представить. Сейчас, когда все закончилось, Тарзан пристально посмотрел на них, а лев удерживал свою добычу, как бы решая, который из кусков мяса он поглотит в первую очередь, и тогда носильщики, подумав, что теперь пришла их очередь, начали исчезать в джунглях.

— Остановитесь, — приказал Тарзан. — Я не враг вам. Я пришел от Хенсона и его дочери Джин.

Носильщики остановились, но было видно, что они готовы раствориться в джунглях в мгновение ока.

— Хенсон, — произнес один аскари.

— Да, — сказал Тарзан. — Хенсон.

Тарзан наклонился и вытащил оружие из руки Громвича, с лапами Джад-бал-джа, удерживающими его руки прижатыми к земле. Тарзан снова заговорил с аскари и носильщиками, произнося слова на их языке.

— Носильщики Хенсона должны забрать все вещи, принадлежащие им. Я поведу вас обратно в его лагерь. Аскари Хенсона подойдите сюда и охраняйте этих двоих.

Носильщики зашевелились с энтузиазмом, все, кроме четырех аскари Хенсона. Они подходили медленно, боясь льва. Тарзан понял это и сказал что-то Джад-бал-джа. Лев удалился на короткое расстояние и сел на корточки, наблюдая и ожидая приказов хозяина.

Тарзан перевернул Громвича, отдав его одному невысокому аскари со сломанной и неправильно сросшейся челюстью. На лице его была шишка, размером с лягушку, спрятавшуюся под одеялом.

— Если будет доставлять неприятности или попытается сбежать, убейте его, — сказал Тарзан.

— Я надеюсь, один он попытается сбежать, — сказал аскари. — Сначала я его изобью кнутом, отстрелю пальцы, затем буду медленно резать его руки, снова и снова и, может быть, когда вся кровь вытечет из него, я перережу ему горло.

Тарзан шагнул в сторону Кэннона. Тот все еще дышал. Он еще долго не придет в сознание.

— Свяжи его, — сказал Тарзан аскари с шишкой. — Убедись, что он полностью разоружен, — Тарзан потряс Уилсона за руку. — И этого тоже свяжи, побыстрей. Он скоро очнется.

— А как насчет еще одного? — спросил другой аскари.

Тарзан бросил взгляд в сторону Талента.

— Быть связанным или нет, для него уже не важно.

— Нам закопать его? — спросил аскари.

— Животные увидят, что у него есть похоронная команда, — сказал Тарзан.

Аскари, задавший вопрос, ухмыльнулся, затем повернулся и увидел Джад-бал-джа, наблюдающего за ним. Ухмылка исчезла с его лица.

— Не бойтесь льва, — сказал Тарзан аскари. — Пока я не прикажу, он не нападет ни на одного человека в этом лагере. Заберите все оружие у носильщиков и аскари этих людей. Скажите им, что они могут остаться здесь или пойти с нами, если хотят. Передайте, что я убью всякого, кто, оставшись предан хозяевам и отказавшись, идти с нами, попытается преследовать нас или освободить этих людей.

— Кто остался и предан этим людям, должен поберечься уже сейчас, — сказал аскари.

— Нет, сделаем, как я сказал, — произнес Тарзан.

Разочарованный аскари кивнул и стал выполнять приказание Тарзана. Носильщики Хенсона быстро переупаковывали грузы и освобождали сафари Уилсона от оружия и боеприпасов, но, когда они закончили работу и выстроились в колонну, готовые к переходу, солнце опустилось уже очень низко. Никто из сафари Уилсона не остался, верен прежним хозяевам.

— Мы должны будем идти всю ночь, — сказал Тарзан. — Я пойду впереди со львом. Аскари Хенсона возьмут винтовки и пойдут в арьергарде. Начинайте движение. Я вскоре догоню вас.

Носильщики Хенсона были счастливы. Они болтали и шутили. Иногда пели. В конце концов, поняв, что их не собираются убивать, носильщики Уилсона также присоединились к торжеству; они достаточно долго страдали от кнута Кэннона, чтобы вдвойне оценить гуманное обращение Тарзана из племени обезьян — живой легенды джунглей. Вместе они двинулись вниз по тропе.

Уилсон, Кэннон и Громвич остались сидящими посреди тропы со связанными руками и ногами. Уилсон и Кэннон пришли в себя, но в их глазах все еще читалось замешательство.

Тарзан присел рядом с ними. Он вытянул копье из-за спины и использовал лезвие наконечника, чтобы освободить их.

— Двигайте к побережью, и убирайтесь прочь из Африки, — сказал он. —

И не возвращайтесь.

— Но у нас не осталось людей, — сказал Громвич. — Ты должен оставить нам еду и немного оружия.

— Нет, не должен, — ответил Тарзан.

— В следующий раз, — сказал Уилсон, потирая запястья, затекшие в тех местах, где они были стянуты веревкой, — может быть, мы станцуем танго чуть дольше. Мне хочется думать, что тебе просто повезло.

— Думай, что хочешь, — сказал Тарзан. — Но не встречайся больше мне на пути, иначе я убью тебя.

Тарзан повернулся и стал догонять группу сафари.

Голова Кэннона болела. Он встал и потер затылок.

— Такое ощущение, будто он придавил меня целым деревом… Знаете, есть парни, которые просто не нравятся вам, а есть те, кто действительно вам не нравится. А этот мне нравится меньше, чем любой из них.

— Ага, — сказал Громвич, вставая и потряхивая ногами. — Мне тоже. Как мы будем закапывать Талента? У нас нет ни лопат и ничего подобного.

— Вы слышали дикаря, — сказал Уилсон, уходя в джунгли. — Звери позаботятся о нем. Сейчас мы займемся тем, что достанем оружие, которое я припрятал. А потом вернем наших людей назад.

— О да, — сказал Кэннон с улыбкой. — Уилсон, я снимаю перед тобой шляпу. Ты все продумал наперед… А этот дикарь не такой уж и умный, как ему кажется, точно ведь?

Огромные обезьяны племени Зу-яда, короля, бродили ранним утром в поисках пищи. Личинки. Орехи. Ягоды. Годилось все, что попадалось на пути. Они бесшумно двигались сквозь джунгли, проверяя дупла в деревьях, ворочая бревна, рыская по веткам, в поисках гнезд с птичьими яйцами.

Зу-яд пировал яйцом, которое ему принес один из членов племени, когда почувствовал запах, похожий на запах тармангани. Его темные ноздри расширились. Да, он почувствовал запах тармангани. Самец и самка. Он облизнул свои губы и издал короткий, негромкий лай, подавая знак своему племени, чтобы они тихо продолжили движение. Все, за исключением Го-лота. Го-лот, молодой самец племени, намеренно пошумел немного, прежде чем пойти за остальными. Зу-яд посмотрел на него долго и сурово.

День ото дня Го-лот становился всё сильнее. Зу-яд понимал, что придет время и ему нужно будет разобраться с ним, иначе Го-лот займет место короля. Но разбираться с Го-лотом, это не та мысль, о которой Зу-яд сейчас хотел размышлять. Го-лот был моложе и сильнее его. В конце концов, сила, а не мудрость, решит, кому быть королем.

Но сейчас, в этот день и в этот момент, Зу-яд был королем.

Зу-яд пробрался сквозь кусты словно тень, залез на дерево с толстыми ветвями и стал наблюдать за двумя тармангани. Племя Зу-яда осторожно продвигалось дальше, невидимое из-за кустов.

Хенсон возвращал к жизни костер. Джин вырезала кусочек плоти из туши антилопы ножом, который оставил ей Тарзан. Она морщилась и отодвигалась подальше от мяса, в то время как резала.

— Это штука начинает пахнуть, как твои носки, — сказала она. — Опять же, тебе всегда нравилось старое мясо, не так ли? Пап?

— Не старое, — сказал Хенсон, кидая маленькие палочки в костер. — А вяленое. Если наш дикарь не вскоре не вернется, нам придется снова перейти на орехи и фрукты.

— Согласна, — сказала Джин. — Еще один такой денек и мы отравимся.

Он ушел неделю назад, — сказал Хенсон. — Эти мерзавцы наверно убили его.

Джин отделила полоску мяса от туши и сказала:

— Я думаю, что он окажется для них задачкой посложнее, чем ты думаешь. Он очень быстро передвигался по деревьям. Как обезьяна. Если он возвращается с группой сафари пешком, вынужденный передвигаться медленно, чтобы привести их сюда, ну да, это займет какое-то время.

Возможно, — сказал Хенсон, кашляя от дыма. — Но я сомневаюсь. Мне кажется, что теперь, когда мы восстановили наши силы мясом, которое он оставил, мы должны закоптить немного и отправляться в путь.

— У нас и вода почти кончилась, — сказала Джин.

— Думаю, мы сможем найти ручей, — сказал Хенсон. — Будет только хуже, если мы останемся здесь. Не произойдет же такого, что вода сама придет к нам, пока мы ждем.

Зу-яд, наблюдая с дерева, оценивал их. Он потянул носом воздух. Они были одни и он не видел и не чувствовал запаха палок, которые изрыгали дым, гремели и убивали. Обезьяны Зу-яда не были наивны. Они встречали тармангани прежде.

Скрытый кустами, Го-лот рассматривал с любопытством тармангани. Он знал о них, но прежде видел их только на большом расстоянии. Сделать тармангани рабом было бы большой наградой, и повысило бы его статус. Такое случалось лишь несколько раз — Зу-яд имел двух рабов и, конечно, они не протянули долго, — но это было все, же престижно и Го-лот возжелал сделать эту самку своей рабыней. Рабыня тармангани повысит его авторитет, что подкрепит его постоянные попытки стать королем. Но он все еще немного боялся старого Зу-яда. Он чувствовал, что его молодость дает ему преимущество перед старым королем, но он не мог заставить себя бросить вызов Зу-яду. Возможно, если он подождет, то более благоприятный момент сам придет. Уже многие из племени присматривались к нему, следовали его примеру и в нужное время, когда он полностью завладеет их доверием, тогда и только тогда, он сможет напасть на Зу-яда и объявить себя вожаком племени.

Го-лот двинулся вперед и, это являлось некоторым сигналом, потому, что и другие обезьяны сделали так же. Впервые они издали отчетливый шум — шелест подлеска, сквозь который они двигались. В тот момент, когда Зу-яд злобно посмотрел на Го-лота и остальное племя, этот звук привлек внимание Джин. Она оглянулась, надеясь обнаружить Тарзана. Но увидела она продирающегося сквозь кусты Го-лота, а следом за ним и все племя Зу-яда.

— О, черт, — сказала Джин. — А мы без фотокамеры.

Но когда обезьяны бросились вперед, она подумала: — О, черт, у нас нет и оружия.

В тот миг, когда обезьяны вырвались из кустов, а Джин говорила, Хенсон оторвал взгляд от костра и увидел тех, кого он разыскивал. Человекообразные обезьяны Африки. Огромные звери, больше похожие на горилл, чем на человека, но не совсем. Если вообще существует прямая связь между человеком и обезьяной, то она была перед ними. Хенсон, имея антропологические познания, определил это на взгляд; развиваясь, некоторые из них научились стоять на ногах, увеличили и сформировали более выпуклые черепа. Сотни маленьких изменений.

Но, глядя на них и понимая, кто они такие, его энтузиазм по поводу такого открытия исчез. Человекообразные обезьяны бросились вперед, колотя себя по груди, несясь на задних ногах, а когда Хенсон схватил Джин за запястье и стал оттаскивать её от туши, которую она резала, а существа опустились на четвереньки и, вскакивая, продолжили преследовать их.

Го-лот, двигаясь впереди стаи, сначала преследовал обоих, но потом решил, что Джин — единственная, кого он хотел поймать. Было что-то притягательное в солнечном блике, вспыхнувшем в ее волосах, да и тот факт, что ее легче поймать, чем Хенсона, определил его решение.

Хенсон обернулся и увидел, как Го-лот схватил Джин. Он прыгнул за ее спину и нанес мощный удар прямо в челюсть Го-лота. Это был хороший удар, и Го-лот это почувствовал, но с тем, же успехом его могло бы атаковать жалящее насекомое. Он ударил Хенсона в ответ, сбил с ног, заставив его слететь с тропы и покатиться сквозь кусты, словно перекати-поле.

Джин обернулась с выражением лица, которое было точно таким же, как у дикого зверя. Она все еще держала огромный нож Тарзана и ткнула им в Го-лота. Но Го-лот в это время поворачивался и лезвие полоснуло по его твердому животу. И хотя даже выступила кровь, это была не глубокая рана; она только разозлила зверя. Он выбил нож из руки Джин и схватил ее. Потом перекинул ее через плечо, как мешок с мукой, и бросился в джунгли.

Племя Зу-яда неистово кинулось за ним следом, желая рассмотреть добычу. Сам Зу-яд, злой и медлительный, отставал. Он пробрался мимо Хенсона, внимательно осмотрев его, но оставив лежать нетронутым. Если добыча не столь хороша для Го-лота, тогда и он не тронет её. Чтобы укрепить положение в стае, он должен отобрать самку тармангани у Го-лота. Если не отберет, то расстанется с положением короля. И с жизнью.

Хенсон вскочил на ноги. Удар, который нанес ему Го-лот, едва не свернул ему шею, настолько он был хорош. Ученый почувствовал головокружение и боль в животе. Он посмотрел в направлении обезьян и увидел, как один из самцов потащил Джин, перекинув ее через плечо, а потом заскочил в кусты, преследуемый ордой других обезьян. Один из них, приподняв зад, бежал, едва поспевая за ними. Мгновением позже обезьяны и Джин скрылись из виду.

Сердце Хенсона сжалось. Он огляделся в поисках какого-нибудь оружия, схватил сломанную ветку и пустился в погоню за Го-лотом.

День был еще в разгаре, когда Тарзан вместе с сафари прибыл в то место, где оставил Хенсона и Джен. Пока Джад-бал-джа рыскал вокруг, взволнованно нюхая землю, Тарзан узнал все, что здесь случилось утром, с помощью носа и глаз. Запах Хенсона и Джин был все еще свеж, точно так же, как и запах больших обезьян.

Неподалеку от края тропы Тарзан нашел свой нож и следы больших обезьян, мужчины и женщины. На лезвии были следы засохшей крови. Тарзан понюхал кровь. Она принадлежала обезьяне. Поскольку он не обнаружил ни лужицы, ни следов крови на земле и кустах, он определил, что рана была незначительной, а по следам выяснил, что нанесла эту рану, скорее всего женщина, Джин.

Тарзан обнюхал все вокруг, пока не нашел место, в которое был отброшен Хенсон. Он понял, что Хенсон погнался за обезьянами, очевидно следуя за захваченной дочерью. Тарзан фыркнул. «Молодец». Но у него против обезьян столько, же шансов, сколько у младенца, бросившегося на крокодила.

Тарзан сунул свой мощный нож в ножны и отозвал в сторонку одного из аскари. Того, у которого была шишка на челюсти. Человека, откликавшегося на прозвище Билли, потому что его настоящее имя для иностранцев было слишком сложным. А так как он зарабатывал на жизнь, нанимаясь проводником или аскари, он хотел, чтобы его запомнили, даже если это означало, что ему придется сменить имя.

Тарзан доверял ему. Доверие основывалось на том, как Билли справлялся со своими обязанностями на маршах и в лагере, а также просто на инстинкте Тарзана. Прожив большую часть жизни среди зверей, а не людей, Тарзан научился внимательно подмечать все их особенности и порой знал людей лучше, чем их товарищи.

— Билли, оставайся здесь и организуй лагерь, — сказал ему Тарзан. — Я точно не знаю, когда вернусь. Если я не вернусь через пару дней, возвращайтесь домой и разделите все вещи и продовольствие. Пусть это будет платой за службу тебе и носильщикам — носильщикам Хенсона и другим тоже. Если ты решишь уйти, как только я скроюсь из виду и сразу же поделить вещи, то я найду тебя и сделаю так, что тебе эти вещи никогда уже не понадобятся.

— Я так не сделаю, — сказал Билли.

— Я и не думал, что сделаешь, — сказал Тарзан. — прости меня за мои подозрения. Я редко бываю среди людей, а когда оказываюсь рядом с ними, мне всегда кажется, что мы слишком долго пробыли вместе.

— Я не обиделся. Пока вы не пришли в этот лагерь, я думал, что вы не более чем легенда. Но как только я увидел вас с этим львом, я сразу понял, кто вы такой. Я знаю людей, утверждавших, будто они видели вас, но я всегда думал, что они лжецы. Теперь и обо мне будут думать, что я лжец.

Тарзан улыбнулся.

— Будь осторожен, Билли.

Тарзан повернулся и вместе с Джад-бал-джа побежал в джунгли, по горячему следу Хенсона, Джен и больших обезьян.

Джунгли, кусты, ветви, лианы, казалось, все работает против Хенсона. Колючки рвали его, лианы путались под ногами, а ветки били по лицу. Внезапно он почувствовал, что сзади него кто-то есть. Он круто повернулся вместе с палкой, готовый ударить, и был очень удивлен, увидев огромного льва. А затем он заметил стоящего позади льва Тарзана.

Хенсон снова посмотрел на льва, а потом на Тарзана. Тарзан сказал:

— Не бойтесь его. Это друг. Мы здесь, чтобы спасти вашу дочь.

— Хвала Господу, — сказал Хенсон.

— Возвращайтесь в лагерь.

— Нет! — ответил Хенсон.

— Вы должны, — сказал Тарзан. — Я более быстрый. Вы будете задерживать нас. Возвращайтесь в лагерь. Там есть ваш носильщик Билли и остальные. Возвращайтесь, а через какое-то время я присоединюсь к вам вместе с Джин.

— Но…

Тарзан не собирался больше обсуждать этот вопрос. Он быстро прошел рядом с Хенсоном, сопровождаемый львом. Хенсон обернулся, решив поначалу пойти за ними, но человек-обезьяна и его лев так быстро окунулись в джунгли, что уже исчезли из виду.

Хенсон задумался. До этого момента дикарь делал все, как обещал. Не было никакого способа угнаться за ним и львом. У него не оставалось выбора, кроме, как вернуться к охотничьей группе и ждать.

Остальные обезьяны догнали Го-лота на краю маленькой поляны, где тот остановился отдохнуть. Они тянули лапы к Джин и дотрагивались до нее, чтобы убедиться, что эта, почти безволосая тармангани существует на самом деле. Она отбивалась и дралась, как только могла, но эти её усилия были тщетны против мощи больших обезьян. Они так настойчиво проявляли свое любопытство, что Го-лоту пришлось бросить ее и перешагнуть, чтобы встретиться с обезьянами. Он зарычал на них и ударил себя в грудь и стал ругать их на языке больших обезьян. Он поворачивался в одну сторону, потом в другую, лая и сотрясая воздух, разбрызгивая пену изо рта.

Но Го-лот не мог одновременно смотреть во все стороны. Зу-яд приблизился, дотянулся до Джин и, схватив ее за ногу, протащил ее между ног Го-лота. Он ударил себя в грудь и зарычал. Джин все еще лежала на земле, ожидая удобного для побега момента.

Она видела, что все обезьяны лают и рычат, но не знала, что так они разговаривают между собой.

— Я король, — сказал Зу-яд. — Добыча моя.

Го-лот прорычал и обнажил клыки.

— Ты слаб. Я буду королем. Самка тармангани моя!

— Тогда возьми ее, — сказал Зу-яд.

Го-лот бросился вперед. Они сошлись с диким ворчанием и ударом грудных клеток, а затем схватили друг друга и стали кататься по листве. Члены стаи образовали круг, ожидая развязки.

Го-лот был силен, но Зу-яд имел больше опыта. Не в первый раз защищал он свой статус. Он лучше знал, как схватить Го-лота. Как скрутить ему голову, чтобы можно было бить его по спине и шее.

В одно мгновение Го-лот почувствовал, что проигрывает. Его шея болела от ударов Зу-яда. Он решил подчиниться, надеясь на милосердие. Но внезапно он почувствовал, что Зу-яд ослабел, почувствовал, как его пасть ослабила хватку — это было все, что ему требовалось. Го-лот пригнулся и схватил одну из ног Зу-яда, и перекинул его вокруг шеи, подняв, вместе с другой лапой, над своей головой, а потом бросил лицом вниз на свое выставленное колено. В груди Зу-яда что-то хрустнуло. Го-лот завел свое предплечье за шею Зу-яда. Сдавил. Еще немного. На этот раз треск был еще громче. Зу-яд сполз по колену Го-лота и упал на спину. Его ноги дернулись, а на губах вспенилась кровь. На некоторое время все вокруг замерло. Муха, прилетевшая из джунглей, уселась на открытый глаз Зу-яда. Самец не моргнул.

Внезапно Го-лот подпрыгнул в воздух, приземлился на задние ноги и, ударяя себя в грудь, выкрикнул:

— Я Го-лот, я король!

Другие обезьяны согласились с этим и стали похлопывать его.

— Я Го-лот, — продолжил огромный самец, снова перешагивая через Джин. — Я самый сильный. Я лучший.

— Тебе повезло.

Го-лот обернулся. Бронзовотелый человек и огромный лев обошли кусты и вступили на поляну. Джин повернулась и увидела, что это был тот самый дикий человек, но он лаял и рычал, как обезьяны. Она подумала, что лучше всего ей будет осторожно уползти, покинув их всех. Мир сошел с ума.

Го-лот не мог поверить своим глазам. Кто был этот человек, умеющий разговаривать на языке обезьян? Кто был этот человек, гуляющий по джунглям вместе с самым страшным убийцей? Го-лот не мог понять, что он чувствует в этот момент: удивление, вызванное человеком, или страх, вызванный львом? В конце концов, удивление одержало верх, а потом превратилось в злобу, но Тарзан снова заговорил на языке обезьян:

— Тебе просто повезло убить старика, которому в любом случае оставалось не долго. Я удивлен тому, что он не умер в твоих руках еще до удара.

Челюсть Го-лота опустилась.

— Кто ты? Почему тармангани разговаривает на языке нашего племени?

— Я Тарзан. Тарзан из племени обезьян.

Го-лот обнажил зубы.

— Я слышал о тебе. Я думал, что старики выдумали тебя.

— Люди тоже считают меня выдумкой, — ответил Тарзан. — А сейчас отпусти женщину или я убью тебя.

Го-лот зарычал.

— Хочешь сказать, ты и твой зверь убьете меня?

— Нет, — ответил Тарзан. — Это удовольствие я оставлю себе. Стой, Джад-бал-джа.

Тарзан вытащил свой нож, двинулся в сторону круга, образованного обезьянами. Джад-бал-джа сел и стал ждать. Он думал, какую обезьяну позволит съесть ему Тарзан, ту, что была мертва или ту, которую Тарзан собирался убить. Он надеялся, что разрешит. Мясо больших обезьян ему очень нравилось.

Внезапно Тарзан бросился вперед с криком: — Крииг-гаа! Тарзан убьет тебя. Его тело согнулось, он побежал вперед, опустившись костяшками пальцев на землю, рыча и ухая.

Джин сильно удивилась, увидев это. Мужчина стал больше похож на зверя, чем на человека. Она не знала, что чувствовать. Снова ей показалось, что лучше ей ускользнуть отсюда. Но у нее не было такой возможности. Невозможно пробраться сквозь кольцо обезьян незамеченной. Ей ничего не оставалось, как заворожено, смотреть.

Го-лот ударил себя в грудь с вызовом, а затем, опустившись на четвереньки, бросился навстречу. Он был на удивление быстр. Го-лот прыгнул, как пантера, его длинные лапы дотянулись до шеи Тарзана и стали сжимать ее.

Но Тарзана там уже не было. Он низко пригнулся и ударил плечом по ребрам Го-лота, быстро поднял нож и утопил его в животе обезьяны. Атака Го-лота захлебнулась, он повернулся и начал валиться спиной на Тарзана. Тарзан отошел. Снова мелькнуло лезвие ножа. Го-лот сделал два широких шага, споткнулся, остановился, закружился, рана на животе открылась, и его внутренности стали выпадать, образуя смердящую и дышащую паром кучу.

Го-лот посмотрел на свои внутренности. Инстинктивно схватил их, будто собрался запихнуть обратно. Потом посмотрел на Тарзана, недоуменно повернул голову и упал вперед, с громким хлюпаньем придавив свои сочащиеся желчью внутренности.

Большие обезьяны сидели молча. Они были поражены. Они посмотрели на Го-лота, лежащего в своих кишках. Потом на Тарзана, пригнувшегося, готового к драке, на его большой коготь в одной руке, кровавый от самого кончика до локтя человека-обезьяны.

Пока обезьяны удивленно созерцали его, Тарзан быстро сунул нож в ножны, метнулся к Джин, поднял ее на ноги.

— Идем. Прямо сейчас, — сказал он.

Но быстрее, чем Тарзан исчез вместе с Джин в зарослях, держа ее за талию, обезьяны, застывшие от произошедшего, вдруг, очнулись, закричали и скопом кинулись за ними. Когда Тарзан пронесся мимо Джад-бал-джа, лев зарычал.

— Их слишком много, — сказал Тарзан льву на языке обезьян. Он сильнее прижал к себе Джин за талию и прыгнул на деревья.

— Держись крепче, — сказал он.

Но Джин не нужно было этого говорить. Она и так прижималась к нему изо всех сил. Когда они взлетели на деревья с помощью сильных рук и ног Тарзана, Джин вскрикнула, но мгновением позже замолчала. В ее легких не было воздуха. Она слишком сильно испугалась, чтобы кричать.

Ветви проносились мимо, а Тарзан хватался за них, раскачивался и прыгал. Когда уже казалось, что они вот-вот упадут на землю, вдруг появлялась другая ветвь. Он двигался таким образом, что иногда оказывался высоко в деревьях, примерно на высоте пятидесяти футов, а затем, пролетев огромное расстояние, схватившись за ветку и качнувшись с ее помощью и прыгнув, оказывался всего лишь в десяти футах от земли. Это было похоже на американские горки, пока они не достигли скопления больших деревьев, с которых свисали толстые лианы. Он ухватился за одну из них, пролетел какое-то расстояние, зацепился за другую и продолжил движение; верхушки деревьев встречали их, затем они приближались к земле, а потом снова возвращались к самым макушкам. Мартышки разбегались по деревьям от них, бранясь и трезвоня от страха. Птицы разлетались. Один раз Джин заметила огромного питона, поднявшего голову с ветки и проводившего их холодным темным взглядом.

Внизу на земле Джин видела большого льва, бежавшего сквозь деревья. Когда Джин оглянулась в первый раз, она увидела на земле и обезьян, следящих за ними и старающихся не упустить их из виду. В следующий раз, когда она оглянулась, обезьяны были уже на деревьях, но даже если джунгли, в которых они родились, были созданы специально для них, они не могли сравниться с её диким человеком.

По мере продвижения сквозь верхушки деревьев, уверенность Джин росла, пока она не почувствовала, что начинает получать удовольствие от этого странного приключения. Конечно, не совсем так она бы предпочла провести это яркое, солнечное утро, но понимала, что это было гораздо лучше, чем находиться в плену у обезьян. И зачем она нужна была этой обезьяне? Должна ли она быть польщена этим?

Неделю назад в её жизни было меньше замешательств.

Наконец, девушка увидела внизу своего отца и его сафари. Тарзан отпустил лиану, за которую держался, и стремительно прыгнул в кусты. Ветки заскребли по ней, стали рвать одежду, и когда стало казаться, что они будут разорваны на кусочки, которые упадут к ногам ее отца, Тарзан ухватился за нежную ветку, качнулся, схватил другую, и, наконец, опустился на землю рядом с Хенсоном.

Когда они приземлились, Хенсон отпрянул, подняв обе руки, готовый к драке. Но потом он увидел, кто перед ним. Джин шагнула в его объятия, и Хенсон прижал ее к себе. Он сказал Тарзану через ее плечо:

— Спасибо тебе… Кем бы ты ни был.

— Меня называют Тарзаном, — сказал человек-обезьяна.

— О, Боже, — сказал Хенсон. — Я думал, это всего лишь легенда.

Джин обернулась и улыбнулась своему спасителю.

— Спасибо, Тарзан.

— Джин, ты можешь в это поверить? — спросил Хенсон. — Я приехал в Африку, чтобы доказать существование человекообразных обезьян, а они украли тебя. А потом тебя спас человек из легенды, в которого я даже не верил. Тарзан — человек-обезьяна.

— А обезьяны не придут за нами? — спросила Джин.

— Нет, — ответил Тарзан. — Здесь у вас есть ружья. Они знают, что это такое. Поэтому быстро потеряют интерес. Теперь они будут драться между собой, чтобы выбрать нового короля.

Джин обдумала то, что сказал Тарзан. Она начала понимать, что значили все драки, которые девушка видела. Один правитель захватил власть, чтобы быть тут же побежденным Тарзаном.

В этот момент в лагере появился Джад-бал-джа. Он мягко подошел к Тарзану и, улегшись у его ног, положил голову между лапами.

— Он выглядит расстроенным, — сказала Джин.

— Он хотел подраться с большими обезьянами, — сказал Тарзан. — А еще съесть одну из них. Он голоден.

— Тогда потискать его сейчас — это не самая хорошая идея, — сказала Джин.

— Потискать его — всегда плохая идея, — ответил Тарзан. Он лев, а лев всегда остается львом.

— Никогда не видела ничего подобного, — сказала Джин. — А вы на самом деле общались с этими обезьянами, ведь так?

— Да, — ответил Тарзан. — Я вырос среди таких обезьян, но в другом племени.

— Вас украли, — предположил Хенсон.

— Нет, — сказал Тарзан. — Не украли.

Одно мгновение Хенсон изучал Тарзана.

— Нет. Все понял, вас не крали.

— А вы ведь и со львом общались, — сказала Джин. — Он действительно полностью вас понимает?

— Понимает, — сказал Тарзан. — Я говорю с ним на языке больших обезьян. Это мой родной язык.

Хенсон подумал, что это объясняло натянутое, почти официальное произношение Тарзана. Его странный акцент был акцентом зверя.

Джин была взволнована этим разговором.

— А как насчет других животных? — спросила она. — Вы и с ними можете разговаривать? Они… ваши друзья?

— Животные в обычных условиях, — отвечал Тарзан, — могут иметь только несколько друзей, в том представлении, которое есть у людей, даже среди зверей своего собственного вида. Но у меня есть друзья среди них. — Тарзан потряс лапу золотого льва. — Джад-бал-джа ради меня будет драться до смерти. А я ради него. Тантор — слон тоже друг мне, и Нкима.

— Нкима? — спросила Джин.

— Маленький самец мартышки, который обычно вертится рядом со мной, — сказал Тарзан. — Где он сейчас я не знаю. Он часто бродяжничает. Но как только он испугается чего-нибудь, то тут, же бежит ко мне, ища защиты. Он труслив и возмутительно хвастлив, но я люблю его.

— Кажется, вы предпочитаете людям зверей? — спросила Джин.

— Да.

— Это потому, что у вас был плохой опыт общения с людьми, — сказал Хенсон. — Я прав?

— Правы, — ответил Тарзан. — Но позвольте напомнить, что и вы совсем недавно имели очень плохой опыт в общении с людьми.

— Это верно, — сказала Джин. — Но не скажу, что опыт общения с обезьянами был для меня пикником.

Тарзан улыбнулся.

— В конце концов, не так уж много отличий в людях и животных.

Хенсон произнес:

— Это удивительно. Все, что о вас говорили… эти легенды… все это, правда.

Тарзан улыбнулся, и на этот раз он казался добрее: — Легенды никогда не бывают правдивыми до конца, — сказал он.

Уилсон положил сверток на землю перед Громвичем и Кэнноном и снял промасленную ткань с оружия, боеприпасов и провианта. Там было четыре винтовки, два пистолета, небольшое количество боеприпасов, немного простой еды и фляга с водой.

— Мы немного поохотимся, найдем воду, а боеприпасов здесь достаточно, чтобы добраться до побережья, — сказал Громвич.

— Я не собираюсь на побережье, — сказал Уилсон. — Делай, что хочешь. А я пойду за этим малым, который надрал мне зад. Я этого ему с рук не спущу. Я был супертяжеловесом. Полагаю, что в следующий раз я задам ему жару.

— Ну, не знаю, — ответил Громвич. — По мне так, какого черта нам не хватает? У нас есть еда и пушки. Не для того мы убежали из Легиона, чтобы скакать туда-сюда по джунглям.

Уилсон ответил: — Мы собирались проверить историю, которую рассказал Блумберг, помнишь? Найти деньжат, пополнить наши запасы. Только так, когда мы покинем Африку, у нас с собой будет нечто большее, чем просто драная униформа.

— Да-а, — протянул Кэннон. — И теперь нам не нужно ничего делить с Талентом.

Уилсон взглянул на него.

— Смотрю, это слишком радует тебя.

— Хорошо, не будем, — сказал Кэннон. — Но ведь не я убил его. Так случилось, что он мертв и теперь все принадлежит нам. Так что разделим на троих. В любом случае, я его недолюбливал. То, как он вел себя, вызывало у меня мурашки.

— Говорю тебе, нам нечего делить, — ответил Громвич. — Пока слова Блумберга не больше, чем ветер. То, что интересно звучало на заднем дворе форпоста легиона, сейчас, когда он мертв и мы знаем лишь приблизительное направление, при этом, мы в настоящих джунглях, то, в конце концов, сейчас я даже и не знаю…

— Он убит, потому что был дураком, — сказал Кэннон.

— Он убит, потому что Талент убил его, — сказал Громвич. — Порезал его, как индюшку.

— Просто не повезло, — сказал Уилсон. — Но я все еще верю в историю Блумберга.

И он действительно верил. В форпосте легиона Уилсон слышал, как Блумберг рассказывал истории о затерянном городе. Блумберг утверждал, что бывал там, прежде чем стать легионером. Он хотел сбежать и вернуться туда, ограбить то место и стать богатым. Он утверждал, что там жили люди, добывающие золото уже пару сотен лет.

Блумберг говорил, что он был в охотничьей экспедиции за слоновой костью, заблудился и набрел на город, где его захватили в плен местные жители, добывающие золото, но потом он убежал. И в доказательство взял с собой горсть самородков.

Поэтому и Уилсон загорелся желанием покинуть гарнизон легиона. Блумберг собирался отвести их всех в это место, и они вместе могли бы стать богачами. Но затем Талент и Блумберг подрались из-за банки фасоли — из-за долбаной банки фасоли! И Талент в приступе ярости вонзил нож в живот Блумберга и выпустил ему кишки. Их живая карта залила своей кровью знания скрытые джунглями.

— Ты должен был подумать об этом, — сказал Громвич. — Об этой его истории. Затерянный город золота, которое добывают туземцы. Как часто ты слышал такое? Должны ли мы поверить в его историю? Блумберг не показался мне человеком, который чувствовал бы себя плохо от вранья.

— А как насчет его самородков? — спросил Кэннон.

— Разными способами можно добыть золото, — ответил Громвич.

— Я верю ему, — повторил Уилсон. — Я ничего не заработал до прибытия в Африку, да и здесь пока тоже. Хотелось бы покинуть Африку, имея немного деньжат. Если я не найду никакого города, то может быть поохочусь за слоновой костью. Набрать нужно столько, чтобы хватило перебраться в Штаты, и чтоб в кармане еще немного осталось. Я выхожу прямо сейчас, ведь все что у меня есть — только мои лохмотья. А еще, мне нужно вернуться в Легион.

— Думаю, меня повесят сразу же, надумай я вернуться, — сказал Громвич. — Поэтому я пас. Но мое мнение таково, что вернувшись туда, мы ничего не получим. Там ничего нет. А если поделить это на четыре части или три или две, то все равно, будет то же самое — ничего. Ничего плюс ничего три раза, это все равно ничего. А сейчас у нас есть немного пищи и оружия, с помощью которого мы сможем добыть еще. Мое слово — мы отправляемся к побережью.

— Я говорю не только о золоте, — сказал Уилсон. — Меня интересует тот малый, что начистил мне лицо. Я хочу как следует наподдать ему. Может быть, попинаю немного.

— Не обижайся, — ответил Громвич, — но побывав в такой передряге, я не хотел бы снова встретиться с этим малым. Он раскидал нас, как куски бумаги, и я даже не уверен, что он был зол.

— Я с Уилсоном, — сказал Кэннон. — Этот чертов дикий человек и его лев. Что он о себе думает, приказывая нам в Африке, как, будто единолично владеет ею? К тому же, мне не нравится парень в нижнем белье, который смог побить меня. Так или иначе, это не слишком-то порядочно, знаете ли?

Уилсон достал немного сушеного мяса из клеенчатой обертки, и передал сверток другим по кругу. Он сказал: — То, что я знаю, это одно. Все основные признаки, о которых говорил Блумберг… Насколько я помню. Мы пришли сюда. И эта пологая земля, как он сказал. Местность здесь постепенно понижается, но если ты смотришь на неё, то можешь не заметить этого сразу же. Все так, как сказал Блумберг.

— Может быть, — сказал Громвич.

— Прошлой ночью, — сказал Уилсон, — прежде, чем все эти сложности начались, я забирался на дерево и смотрел, и я говорю вам, что земля понижается. Она опускается на севере. Это заставляет меня думать, что Блумберг просто не говорил нам о подъемнике, и я не думаю, что он бы болтался здесь вокруг с нами всё, то время, если бы не говорил правду.

— Я не знаю, — сказал Громвич.

— Вот тебе и сделка, — сказал Уилсон. — Это не подлежит обсуждению. Ты хочешь идти своим собственным путем, Громвич, и мы дадим тебе ружье, патроны, ведь мы сохранили большую часть боеприпасов и всю жратву. Мы снабдим тебя, а ты возьмешь себе винтовку и пойдешь. Удачи тебе.

Громвич рассмотрел предложение. Он удивился, действительно ли Уилсон имел это в виду. И если он сделает это, было интересно, оценит ли Кэннон это. А что, если он согласится, и тогда Кэннон задумается о том, что ничего деленное на два было даже лучше, чем ничего деленное на три?

Нет. Громвич полагал, что он не должен рисковать. И, кроме того, Уилсон был прав. Что ждало бы его там, на побережье — даже если бы он и добрался до берега сам? К тому же, он не был уверен, что сможет. Уилсон был, кроме прочего, хорошим руководителем.

— Я пока остаюсь, — сказал Громвич. Уилсон кивнул, а вместе с ним и Кэннон, но Громвич заметил, что выражение лица Кэннона было разочарованным.

Тарзан и отряд Хенсона, впервые после момента воссоединения, начали двигаться. Они шли быстрым шагом, что хорошо сокращало время, направляясь на север. Тарзан решил оставаться с ними до тех пор, пока он не почувствует, что они оставили человекообразных обезьян далеко позади. Не то чтобы он думал, что те будут их преследовать, и не из-за запаха оружия в лагере, но перестраховка была бы тут лучшей политикой. Также, он сам и Джад-бал-джа были хорошей страховкой.

Через некоторое время они остановились, чтобы передохнуть. Тарзан присел на землю, а Джейн подошла, чтобы присоединиться к нему. Девушка сказала: — А где твой лев?

— Он сам себе хозяин, — сказал Тарзан. — Он ушел на охоту. На кого-то из приматов, скорее всего. Он подумывал об их плоти уже давно. Он любит ее. Он говорит, что это очень вкусно.

— Ой, — только и сказала Джейн.

— Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Иногда я не вижу его месяцами. На этот раз, он ушел, потому что он не одобряет моего общения с незнакомыми людьми. Джад-бал-джа считает себя чем-то вроде нобиля.

— Наверное, это результат влияния его королевской крови, — сказал Джейн. Затем она добавила: — Я знаю, что не поблагодарила вас должным образом. Без вас, и Джад-бал-джа… я правильно говорю?

— Достаточно близко, — сказал Тарзан.

— Без вас и него… ну, я могла бы стать подругой обезьяны.

Тарзан улыбнулся. — Скорее рабыней. Вы бы собрали личинки для племени, чтобы они ели их.

— Рабыней?

— Они более похожи на людей, чем на обезьян. У них есть много вредных человеческих привычек. Рабство, например.

— Я не думаю, что хотела бы собирать и есть личинки, — сказал Джейн.

— Они на самом деле очень вкусны, — сказал Тарзан. — Наполнены протеином. Но вы бы все равно их не ели. Они бы заставили вас отдавать их царю, а вам бы давали только листья. Вы можете жить на листьях, некоторые из которых довольно сочные, но ими нельзя хорошо наесться. Человекообразные обезьяны не понимают людей. Они иногда берут в рабы людей, но эти люди долго не живут. Они не понимают, чего от них хотят, их плохо кормят, и если они не умирают в скором времени от недостатка питания, то кто-то из обезьян может вдруг разозлиться и убить их.

— Я полагаю, что должна поблагодарить вас дважды, — сказала Джейн. — Не за что. Я должен спросить. Куда вы идете? Что вы делаете в этой части джунглей?

— Всё так, как отец рассказал вам. Он пытается доказать существование тех, кто, как мы теперь знаем, существуют. Человеко-обезьян.

— Мы уходим все дальше от них, а не к ним.

— Это правда. Но это только потому, что папа собирался встретить нескольких других членов его экспедиции, идущих с другой стороны Африки, продвигаясь, чтобы встретить нас в месте, где, как отец считает, находится древний город. Мы надеемся вернуться сюда, сделать фотографии человекообразных обезьян или человеко-обезьян. Какими бы они ни были.

— Я не знаю ни о каком городе, — сказал Тарзан.

Хенсон, пережевывая кусок сушеного мяса, подошел и присел рядом с ними. Тарзан сказал: — Джин только, что рассказывала мне о своих планах.

— И что вы думаете? — спросил Хенсон.

— Я думаю, что если вы получите доказательства существования больших обезьян, фотографии, тогда охотники придут и убьют их, — сказал Тарзан. — Вот что я думаю, и я не хотел бы этого. Я не хотел, бы быть какой-либо частью всего этого.

— Мы научная экспедиция, — сказал Хенсон.

— Это не имеет никакого значения, — сказал Тарзан.

Хенсон промолчал одно мгновение. А затем сказал: — А Джин рассказала вам об этом затерянном городе? Легенды называют его не иначе, как Ур. Если он существует, то это была бы замечательно находка.

— Я слышал о городе Уре, — сказал Тарзан, — но это легенда. И опять же, я не знаю ни об одном подобном городе в этой части джунглей.

— У меня был коллега, еще в университете, — сказал Хенсон. — Профессор Барретт. Во время войны он был штурманом на тяжелом бомбардировщике, который пролетал над этой местностью несколько раз. Дважды он видел руины, как показалось ему, древнего города. Позже он вернулся в Штаты, и получил ученую степень в области археологии, а, в конце концов, защитил докторскую диссертацию, но никак не мог выбросить этот город из своего мозга. Он начал исследовать этот район, обнаружив существование легенд о затерянном городе в этой части Африки. Городе Ур. Предположительно, городе золота. Конечно, в легендах, это всегда были города золота, не так ли?

— Существуют легенды о затерянных городах по всей Африке, — сказал Тарзан. — Некоторые из них являются правдой.

Тарзан думал о городе Опаре, когда говорил это. О земле Онтар и городах-близнецах Катне и Атне — один город золота, а другой — слоновой кости. Человек-обезьяна обнаружил и затерянный осколок Римской империи. Это, как и многое другое, но он не позволил своему лицу показать все его мысли.

— Есть все больше оснований, чтобы исследовать его, — сказал Хенсон. — Мой коллега, профессор Барретт был уже слишком стар, чтобы поехать на его поиски, но я был его учеником, и хочу отыскать этот город не только из собственного любопытства, а потому что хочу проверить работу всей его жизни. А человекообразные обезьяны — это моя личная страсть. Моя вторая экспедиция направляется в город с другой стороны. Мы надеемся встретиться в середине. Похоже, что это верный путь, по крайней мере, одна из наших групп достигнет этих руин.

— Но, не с Хантом во главе, — сказала Джин.

— Хант — хороший парень, — сказал Хенсон.

— Может быть, — сказала она, — но он не сможет прочитать и карту метро, ​​не говоря уже о джунглях.

— Смолл с ним, — сказал Хенсон.

— Смолл может читать карты, — сказала Джин, но он не отличает север от юга.

Хенсон посмотрел на Тарзана. — Хант работал моим помощником, когда я был профессором в Университете штата Техас. А Смолл — мой талантливый студент. Они оба хорошие парни. Хант немного увлечен Джин, я думаю.

— Немного? — переспросила Джин.

— А она — им.

— О, ради бога, папа. Я нахожу Ханта таким же интересным, как и математический анализ — а вы знаете, какие оценки у меня по математике.

— Они знают друг друга давно, — сказал Хенсон, и у них уже перемешалась, вся эта любовь и ненависть. Еще несколько месяцев, я думаю, что вся ненависть уйдет полностью. Теперь, когда они оба выросли и уже переполнены гормонами.

— Папа, ты ставишь меня в неловкое положение.

— Я сожалею, — сказал Хенсон, но он не выглядел так, как будто это было на самом деле.

Какую прибыль вы ожидаете от этой экспедиции? — спросил Тарзан. — Ожидаете ли вы найти золото в городе?

Хенсон улыбнулся. — Это может показаться вам фальшивым, но цель этой экспедиции является именно такой, как я и говорил. Чисто научная. Мы будем беднее, когда вернемся в Техас, чем тогда, когда уплывали в экспедицию — беднее в финансовых ресурсах, но богаче в научных знаниях и опыте.

Тарзан не сочувствовал людям, которые прибывали с других континентов, чтобы убивать животных, которых он любил, и он не сочувствовал тем, кто хотел грабить богатства Африки. А Хенсоны, казалось, не попадали ни в одну из этих категорий.

Тарзан произнес: — Вы сказали, что у вас есть карта?

— Да. Мой старый профессор, доктор Барретт, сделал её много лет назад, по памяти. Она может быть немного не точной, но он считал, что в целом карта была правильной.

— В Африке, — сказал Тарзан, — простая ошибка может привести к большим разночтениям.

— Я принесу карту, — сказал Хенсон и ушел.

Вдруг в деревьях раздался громкий крик обезьян. Джин и Тарзан подняли голову, а в следующее мгновение маленькая обезьянка выпрыгнула в поле зрения, что практически летя сквозь деревья, преследуемая одной большой и очень злой обезьяной.

— Нкима, — сказал Тарзан. — Он снова в беде. Как и обычно.

Нкима бросился прямо с дерева, приземлившись на плечо человека-обезьяны, легко тряхнув его руку, и начал воинственно визжать на обезьяну, что преследовала его. Преследователь, увидев Тарзана и Джин, остановился на конце качающейся ветви и начал что-то злобно бормотать, обнаружив, что его добыча нашла себе убежище.

После минутной свирепой ругани преследующая Нкиму обезьяна повернулась, прыгнула в сторону, и было исчезла в листве.

Хенсон вернулся с картой, когда Нкима бормотал что-то на ухо Тарзану и прыгал по его плечу. Хенсон спросил: — А что это у нас здесь?

— Нкима, — сказал Тарзан. — Он говорит мне, что другая обезьяна ужасно испугалась его, что объясняет, почему та сбежала. Нкима не хотел обидеть ту обезьяну.

Джин засмеялась. — Он ужасно милый.

— В нем нет ни унции правды, — сказал Тарзан, поглаживая голову Нкимы. — К счастью для других животных он не так велик, как сам об этом говорит. Не так, как он сама думает об этом… Мы как раз обсуждали вашу карту.

Хенсон присел на землю, развернул карту, чтобы показать её Тарзану. Тарзан изучал её мгновение. Он сказал: — Это не очень хорошая карта. Я знаю часть этих областей весьма хорошо. Тарзан положил палец на карту. — Здесь расположена гора. Потухший вулкан. Я никогда не был там, но я видел его на расстоянии. Тарзан снова прикоснулся к карте. — Лес, который изображен здесь, очень густой. Почти непроходимый.

— Это делает тем более вероятным предположение, что город может быть там, — сказала Джин. — Он может быть спрятан под покровом густой листвы.

Тарзан изучал Хенсона в течение долгого момента. — Интересно, а вы осознаете, куда вы пытаетесь пробраться. Даже если это и не город, там есть, конечно же, дикие животные и дикие люди. Сам лес и местность, могут убить вас. Ни один из вас не кажется мне достаточно хорошо подготовленным.

— Я бывал в Африке и раньше, — сказал Хенсон. — Мы только недавно испытывали тяготы судьбы.

Тарзан показал. — Вы пойдете на север, и тогда сможете добиться большего.

Хенсон сложил карту. Он был очень спокойным и вежливым, но Тарзан мог бы сказать, что он был зол. — Вы, наверное, правы. Но мы продолжим двигаться вперед. Мы не можем разочаровывать наших друзей.

Потом Хенсон резко смягчился. — Но вы могли бы сделать мне одно одолжение. Я не имею права просить. Не после того, что вы уже сделали. И у меня нет никакой возможности заплатить вам. Но не могли бы вы взять Джин обратно к цивилизации.

— Отец! Не относитесь ко мне, как к маленькой девочке. Я уже взрослая женщина.

— Ты моя дочь.

— Все может быть, но я уже достаточно взрослая, и я буду принимать свои собственные решения. Я иду. Независимо от того, что говоришь ты, или говорит Тарзан. Я ухожу.

Хенсон вздохнул. Он знал, что бесполезно заниматься этим вопросом. После того, как Джин вознамерилась сделать что-то, она собиралась достичь этого, пойдя сквозь пламя ада и всемирный потоп. Как сказал профессор Оливер, у нее была голова, как у быка, если бы эта бычья голова была выкована из стали.

— Я пойду с вами, — сказал Тарзан.

— Я не смогу вам заплатить, — сказал Хенсон.

— Я не нанимаюсь за деньги, — сказал Тарзан. — Не оскорбляйте меня.

— Простите, — сказал Хенсон. — Но почему вы поменяли свое мнение?

— Я полагаю, я пробыл среди людей слишком долгое время, — сказал Тарзан. — Я сокращаю духовный разрыв между людьми глупыми и плохо подготовленными.

Хенсон и Джин поглядели в лицо Тарзана, чтобы увидеть, есть ли там хоть капля юмора. Но его там, похоже, не было.

— Если вы пойдете на север без провожатого, то умрете, — сказал Тарзан. — Вы не являетесь человеком, который замыслил сделать что-то для того, чтобы причинить вред здешним животным. Вы, кажется, действительно заинтересованы в научных исследованиях. А я нет. Но меня интересуют, как я уже сказал ранее, только приличные люди.

— Я полагаю, — сказал Хенсон, — что это своего рода комплимент. Можно быть глупым, но приличным.

Хант и Смолл отбивались от москитов, в то время как заканчивали свой обед. Бледная и белая кожа Ханта была загорелой лишь на шее и предплечьях, а укусы комаров сводили его с ума. Смолл, будучи негром, не был таким обгоревшим, но комары, казалось, полюбили его. Он уже давно слышал шутки о том, каким сладким было его темное мясо. Через некоторое время, комариные укусы уже перестали казаться ему смешными.

Хант, закончив, есть свои сухари и мясные консервы, поднялся со своего складного стула и покинул лагерь, чтобы облегчиться. Он вошел в палатку, достал свой автоматический пистолет 45 калибра и нацепил его на пояс, и прошел мимо носильщиков, которые сидели в кругу за обедом. Они холодно посмотрели на него. То, как негры посмотрели на него, вызвало у Ханта тошноту. Не то, чтобы они ненавидели его, а скорее, просто не уважали. И он не винил их в этом.

Хант вошел в кусты. Когда он почувствовал, что он зашел достаточно далеко от лагеря, то оперся в дерево и заплакал. Тихие и беззвучные рыдания, пролились горячими и влажными слезами, которые он сдерживал все эти дни.

Он попал, как тот самый пресловутый гусь. Он и Смолл оказались в немного лучшем положении, нежели экспедиция Лорела и Харди[1], при том, что ни один из них не напоминал юмористов. Хант решил, что если сможет отсюда выбраться, то немедленно вернется назад в Техасский университет, откуда и началась вся эта заваруха. Он не хотел идти в джунгли. Там было жарко. Он лишь хотел быть рядом с Джин, но только потом узнал, что профессор Хенсон решил разделить экспедицию, так как не был уверен, что в долину, где предположительно находился затерянный город, можно будет легко добраться с обеих сторон. Он подумал, что будет лучше, если хотя бы одна маленькая группа сделает это и произведет научные исследования, нежели одна большой общий отряд попросту не дойдет до места. Хант вызвался возглавить вторую группу, и Хенсон охотно согласился.

Хант только сейчас понял, что доверие Хенсона в его силы было значительно переоценено, потому что у него это определенно не получалось. Он уже практически решил, что они должны повернуть назад, но не знал и сам, как повернуть назад. Их карта превратилась в бред. В ней ничего не соответствовало действительности. Не похоже было, что здесь существовали дорожные знаки или тому подобные вещи. И Смолл, который, в свою очередь, читал и пользовался картами достаточно хорошо, ничего в ней не понимал. Ни один из них ранее не имел дел с джунглями, и Хант теперь понял, что Джин все время была права, говоря о нем. Он же был идиотом. А он сам был прав относительно Смолла. Тот был идиотом, также. Они оба были идиотами. И они потерялись.

Хант вытер глаза, нашел тропу, и собирался уже вернуться в лагерь, когда он увидел трех мужчин с винтовками, идущих к нему. Они дернулись, когда увидели его, как сделал и Хант, увидев незнакомцев.

Один из них, большой черный человек с лицом, которое выглядело, как если бы его пожевали и выплюнули, сказал: — Это должны быть всё же джунгли, а не Центральный вокзал…

— Кто вы? Кто вы такие? — спросил Хант.

Уилсон принялся изучать Ханта. Тот был мужчиной среднего роста, лет двадцати пяти. Очень светловолосым. С очень гладким лицом. И довольно загорелым.

— Наша группа сафари сбежала, — сказал Уилсон. — Пара аскари убедила наших носильщиков ограбить нас. И мы преследуем их.

— Для того чтобы застрелить их? — спросил Хант. Вся перспектива этого возбуждала и ужасала его.

— Нет, если нам не придется, — сказал Уилсон. — Мы просто хотим вернуть наши вещи обратно. Мы охотники.

— А я не охочусь на животных, — сказал Хант. — Разве, что для еды, но у нас есть много пищи.

— У нас? — переспросил Громвич.

Хант изучал Громвича. Он пожелал вдруг ничего больше не произносить. У Громвича было маленькое, похожее на хорька лицо, а упоминание о еде, казалось, весьма возбудило его. Конечно, это могло быть просто потому, что он был голоден. Опять же, все эти люди, совершенно не были похожи на миролюбивых компаньонов. А этот толстяк Ханту не понравился больше всех остальных. Он не был столь жестким и самоуверенным, как большой черный человек с изжеванным лицом, но в нем было что-то, вызывающее мурашки на коже Ханта.

Затем Хант подумал: давай же, парень. Ты предосудителен. Если и была одна вещь, которую он узнал в воскресной школе, так это было то, что никто не должен заранее осуждать других. И что нельзя судить о книге по её обложке. Эти люди потерялись, они, вероятно, голодны, что и объясняет их дикий внешний вид.

— Мой спутник, Альберт Смолл, — наконец, ответил Хант. И наши десять носильщиков.

— У вас есть аскари? — спросил Уилсон. — Провожатые?

— Они, кажется, сбежали, — сказал Хант.

— «Кажется», сбежали? — переспросил Уилсон.

— Им не нравилось то, как мы руководили ими, так что они, вроде как, убежали.

Уилсон подумал об этом одно мгновение и пришел к выводу, что этот человек был, скорее всего, глупцом. Он потерялся, но не признавал этого. Носильщики легко могли бы вывести этого молодого человека из джунглей, если бы решили сделать это, но, возможно, они просто проводили время, следуя за этим идиотом. А, в конце концов, когда припасов будет мало, они просто дезертируют, забрав то, что осталось, или же отведут юношу в свою деревню и заставят его оплатить втрое за возвращение путешественника к цивилизации. Уилсон видел такого рода вещи и раньше, когда он еще охотился на крупную дичь. Еще до Иностранного Легиона.

— Если вы не охотничья экспедиция, — сказал Кэннон, — то, кто вы?

— Научная экспедиция, — сказал Хант. — Мы должны были встретиться с некоторыми нашими товарищами. Он хотел было признать, что они заблудились, но сдержался.

— Что ты делаешь тут вдали от своего сафари? — спросил Кэннон.

— Внемлю зову природы, — сказал Хант.

— Мы голодны, — сказал Уилсон, — Мы были без еды большую части дня, и уже думали, что если не подстрелим хоть какую-то дичь, то снова останемся голодными. Я бы предпочел не ждать, пока мы добудем хоть что-нибудь, если вы сможете поделиться с нами некоторым количеством пищи.

Хант не был уверен, что он сможет поделиться хоть чем-нибудь. Он не знал, как выбраться из джунглей, и как далеко находится побережье. Пустыня. Цивилизация. Он мог быть также выброшен с завязанными глазами на парашюте в эти джунгли, будучи в таком замешательстве, в каком находился сейчас. Но Хант просто сказал: — Пойдем в наш лагерь и поедим.

Смолл сидел на своем складном табурете, наклонившись над складным столиком, вертя карту и так и сяк. — Теперь все в порядке, — подумал он. Верхняя часть карты — это север, а низ — это юг. Но где я на этой карте, и, даже если бы я знал это, хотел бы при этом понимать, стою я лицом к нижней части карты, или к верхней? Или у какого-то из краев? А можно ли будет пройти через центр карты?

Он вытащил из кармана свой Справочник Бойскаута. Затем перечитал часть про то, что солнце заходит на западе, а восходит на востоке, будучи прямо над головой около полудня. Но там ничего не говорилось о том, как солнце резко садится за джунгли, когда становиться поздно, или, как нужно действовать в случае, когда человек думает, что он двигается по прямой, только для того, чтобы обнаружить себя снова на том, же месте, откуда он начинал свой путь день или два тому назад. Справочник не упоминал и об этом. Это было своего рода тайной, которую он хранил лишь для себя. Часть про хождение по кругу.

До сих пор им удавалось сделать только это, и, по крайней мере, уже с полдюжины раз. Смолл не мог решить, были ли они ближе к пункту их назначения, или ближе туда, где они начали, или же прямо посередине, просто двигаясь по кругу, или же они оказались прямо в эпицентре всего этого кошмара.

Что он знал точно: у них было много еды, воды и боеприпасов, но аскари дезертировали с парой их тюков, оставив лишь группу носильщиков, которые знали английский настолько плохо, что Смолл не был уверен, как с ними правильно общаться. Он мог заставить их двигаться, но они просто слепо следовали за ним и Хантом.

Смолл отложил справочник подальше и сложил карту. Он повозился с сухарями и тушенкой, нашел, что был не очень голоден. А затем достал колоду карт. Смолл неплохо играл в пасьянс. Ему нравилось эта игра. Это было одна из немногих вещей, которые он делал в жизни, что в итоге приводила его к победе. По крайней мере, иногда. И, насколько бы Смолл не был обеспокоен всеми подобными обстоятельствами, иногда он бывал достаточно хорош.

Смолл только выложил ряд карт на стол, когда поднял голову на звук шагов возвращавшегося Ханта. Он увидел троих мужчин, идущих с ним, и сначала подумал, что это Хенсон и его группа, но его надежды были тут, же разбиты, когда Смолл понял, что это были не они.

Он медленно встал со складного стульчика, изучая троих мужчин, которые приближались вместе с Хантом. Они не были похожи на излишне дружелюбных индивидов.

— Я нашел этих людей в джунглях, — сказал Хант.

— И не говори? — сказал Смолл. — Этот мир так мал.

— Да, разве это не правда? — сказал толстяк.

Хант рассказал Смоллу все то, что они поведали ему, и про их носильщиков, что убежали. Уилсон изучил их лагерь и сказал: — Мне кажется, что вы, ребята, немного заблудились.

— Сбиты с толку, — сказал Хант.

— Потерялись, — сказал Смолл. — А вы ребята случайно не знаете эту часть страны?

Уилсон наклонился и начал есть то, что осталось от сухарей. Он принялся обмакивать куски сухарей в открытую банку с тушеным мясом. И стал поедать с жадностью. — Как насчет того, чтобы получить какой-нибудь продуктовый подарочек от вас, ребята?

— Ну, да, — сказал Хант. — Полагаю, что да.

Хант вошел в шатер, и вышел с рюкзаком. Затем открыл его, доставая провизию. Уилсон взял складной стульчик Ханта, и, усевшись за стол, принялся есть. Громвич и Кэннон присели на корточки рядом, и, зачерпывая из мясных консервных банок своими пальцами, ели причмокивая.

— Так вы знаете эту местность? — спросил Смолл. — Да, — сказал Уилсон. — Мы знаем её. Немного. Но у нас нет никаких припасов. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я так полагаю, — сказал Хант.

— Вот, что я думаю, мы должны сделать, — сказал Уилсон, — нам стоит, я думаю, объединиться. Вы разделите с нами ваши припасы, амуницию и прочее, а мы укажем вам правильное направление. Куда вы хотите пойти? К побережью?

— Нет, — сказал Хант. — Не совсем. Как я уже сказал. Мы научная экспедиция. Мы должны встретиться с другой группой, и, ну, я думаю, что мы с ними один раз разминулись.

— Может быть, больше, чем один раз? — сказал Громвич. Хант попытался улыбнуться, но лишь уголки его рта шевельнулись. — Несколько раз, на самом деле. Громвич усмехнулся.

— У вас есть что-нибудь выкурить? — спросил Кэннон. — Сигареты? Сигары? Трубка?

— Нет, — сказал Хант. — Мы не курим.

— Жевательный табак? — спросил Кэннон

— Нет, — сказал Хант. — Мы не делаем чего-либо подобного.

— А как насчет кофе? — сказал Кэннон. — Вы же его употребляете, не так ли?

— Да, — сказал Хант. — Мы пьем кофе… Подождите минуту. Мне не нравится ваш тон. Мы не работаем на вас, ребята.

Уилсон поднялся очень быстро, и у него был его 45 Кольт в руке. Ни Смолл, ни Хант не увидели, когда он выхватил пистолет. Он двинулся быстро и, взмахнув оружием, ударил Ханта за ухом, и Хант опустился на одно колено. Смолл поднялся на ноги. Ему не очень хотелось доставать свой пистолет, и он почти что рад, что все-таки не сделал этого. Если бы он попытался использовать его, то эти люди наверняка бы убили его. Негр почувствовал руку на своем плече. Смолл повернулся, чтобы увидеть толстяка, стоящего за ним, улыбаясь, с тушенкой на зубах.

— Почему бы тебе просто не посидеть смирно, — сказал Кэннон. — Просто так будет для тебя лучше всего. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

Смолл сел. Уилсон вытащил пистолет 45 калибра из кобуры Ханта, и нисколько не спеша в этом. Удар чрезвычайно ошеломил Ханта. Хант лежал, уткнувшись вперед, головой в землю. Кровь стекала с волос на его лицо.

Громвич подошел к носильщикам, которые выглядели готовыми бежать при первом признаке смятения. Он указал винтовкой на них и заговорил на их языке. Они сели обратно в круг.

Громвич вернулся. Он сказал: — Их вполне устраивают наши методы, парни. Им также понравилось, что я предложил большие деньги. Конечно, они не получат их. Вообще ничего. Но я думаю, что я был по-настоящему щедр, сделав такой жест, и было очень приятно видеть, что они сразу, же стали покорными, как овцы.

— Это теперь наши люди, без сомнения, — сказал Уилсон. Затем он обратился к Смоллу: — Может быть, ты смог бы поставить компресс на голову твоего приятеля. Ладно, не переживай ты так. Его кровотечение остановилось довольно быстро, так как он упал вон там, прямо в грязь. А грязь затыкает все хорошо. А теперь, о чем мы говорили? Ах, да, твой приятель говорил, что вы, парни, не станете работать на нас. Но знаешь что? Мы начинаем считать, что вам вполне подойдет эта роль. Это может стать началом прекрасных отношений. Крайней мере, мне видится это с нашего конца палки. А по поводу этой вашей научной экспедиции. Я думаю, что, возможно, вам придется немного с ней подождать. Что это вообще такое? Поиски какой-то редкой бабочки или что-то подобное? Каталогизация личинок червей?

Смолл покачал головой, но так ничего и не объяснил. Хант, немного придя в себя, задумался: «Я обязательно выберусь из этого. Я вернусь к цивилизации. И собираюсь отыскать свою старую учительницу воскресной школы, и сказать ей, что иногда вполне можно судить по внешности, а затем собираюсь ударить её прямо в нос».

Уилсон протянул руку и взял карту, которую Смолл свернул и положил на складной столик. Он открыл её. А затем сказал: — Ну вот, а кто говорил, что нет такой вещи как совпадение?

— Что это? — удивился Громвич.

— Наши потерявшиеся парни здесь, — сказал Уилсон. — И у них есть карта города Ура.

— Мы не нашли никакого города, — сказал Кэннон. — Мы не добрались до города, — сказал Уилсон. — А это карта местонахождения Ура. По крайней мере, так здесь указано.

Уилсон изучал темные линии, которые были нарисованы на карте, указывая план пути Ханта и Смолла. Он смог сразу же понять, где они потеряли правильное направление.

— Эти дураки были прямо на вершине города все это время и не знали об этом. Я полагаю, что они всегда ходили вокруг него.

— А разве он близко? — спросил Кэннон.

— Я должен изучить её, чтобы сориентироваться, — сказал Уилсон. — Мы не только заполучили сафари сейчас, но и достали карту того места, куда хотели пойти. Нам просто осталось позаботиться о том дикаре. — Мне наплевать на него, — сказал Громвич.

— Ты все продолжаешь говорить это, — сказал Уилсон. — Больше не говори этого. Я смотрю на это так — мы знаем, что этот дикарь, профессор и его дочь впереди нас. Они не будут ожидать, что мы пойдем за ними, к тому же, полностью вооружившись. Теперь мы получили оружие и все необходимые припасы. Я так понимаю эти люди и есть те, с кем те ослы собирались встретиться. Правильно?

Вопрос был адресован Смоллу. Смолл задумался на мгновение. Кэннон ткнул кончиком ствола 45-го в ухо Смолла. — Позволь-ка мне вставить слуховой аппарат тебе в уху, господин путешественник. Мужчина и женщина, очень симпатичная женщина. С которой ты захотел бы познакомиться?

Смолл не ответил и Кэннон слегка ударил его в бок головы своим кольтом, но этого было достаточно, чтобы потекла кровь. Струйка побежала с головы Смолла вниз по его щеке.

— Может быть, я должен перефразировать свой вопрос, — сказал Кэннон. — Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Смолл опустил голову. — Похоже, что это они… Я полагаю, что это так.

— И теперь этот дикий человек с ними, — сказал Уилсон. — Который, к тому же, хорошо владеет своим луком.

Хант и Смолл были вынуждены нести припасы, идя в авангарде носильщиков. Уилсон, который был излишне мягким со своими прежними носильщиками, что принадлежали и Хенсону, растерял всю свою доброту, и теперь был весьма груб со своими вновь приобретенным сафари. А все, о чем мог думать Уилсон, был этот дикий человек. Само по себе, получить взбучку, было уже достаточно плохо, но то, что это произошло на глазах Кэннона и Громвича, являлось совершенно непростительным. Итак, поздно вечером, когда они напали на след группы Хенсона, Уилсон остановил свой отряд сафари.

— Вот, как мы поступим, — сказал Уилсон, — я собираюсь взять с собой двух этих городских мальчишек и Кэннона. Громвич, ты останешься здесь, и будешь охранять носильщиков с припасами. Пусть они разобьют лагерь. Не будь больше мистером Добряком. Выбей все дерьмо из этих парней, заставь их быть послушными. Стреляй по ногам, если придется. Убивай их медленно, если захочешь. Таким образом, остальная часть этих парней будет знать, что мы люди серьезные и деловые.

Уилсон знал, что Громвич не будет делать ничего подобного. Это было не для него. Кэннон сделал бы так, не моргнув глазом, но не Громвич. Он мог бы застрелить одного из них только, если бы пришлось, но у него обычно не хватало смелости для такого рода вещей. Уилсон хотел, чтобы Громвич знал, что такое настоящий бизнес. Ему не хотелось никакой болтовни или нытья.

Уилсон нагрузил Ханта и Смолла несколькими тюками, а затем он и Кэннон толкнули их на след, в погоню за сафари Хенсона.

Была уже середине дня, когда Уилсон пришел к выводу по признакам, что они нашли, что менее чем за пятнадцать минут их отряд сможет догнать Хенсона. В соответствии с планом, Уилсон должен был двинуться прямо в джунгли, и, сделав широкий круг, напасть на преследуемых из засады. Он собирался застрелить дикого человека в первую очередь, так как решил не бороться с ним один на один, полностью осознавая, что это может привести к самым негативным последствиям. Он решил также, что убьет Хенсона и отдаст женщину Кэннону и Громвичу. Это не являлось его предпочтительным выбором, но если он хочет, чтобы эти два клоуна были счастливы, он должен был знать, как прикормить их, а эта женщина была именно тем, что нужно.

Уилсон думал обо всем этом, когда, внезапно, на некотором расстоянии от них, через тропу прыгнула антилопа. Они остановились в изумлении, услышав звук хрустящих листьев. Тарзан вместе со Нкимой, которая цеплялась за его плечо, не чувствуя запаха выслеживавших его врагов, уносимого от него ветром, был озабочен тем, что мчался сквозь джунгли по тропе, с луком и стрелами в руках, в быстрой погоне за антилопой, которая должна была стать ужином для отряда Хенсона. Он оставил их ждать десять минут назад на тропе, и отправился за добычей, которая теперь была на расстоянии вытянутой руки.

Человек-обезьяна резко замер в середине тропы и быстро натянул свой лук. Но в тот момент, когда он собирался выпустить стрелу, чтобы отправить её в полет в сторону антилопы, которая через несколько секунд будет вне поля зрения в кустарнике, ветер изменился.

Запах Уилсона и его отряда заполнил его ноздри, и Тарзан развернулся. Но как раз перед тем, как Тарзан почувствовал их, Уилсон поднял винтовку, взял на мушку голову Тарзана и выстрелил.

И это произошло именно в тот момент, когда Тарзан обернулся.

Выстрел нанес Тарзану скользящий удар по лбу и отбросил его, но не раньше, чем он рефлекторно заметил отблеск винтовки, и выпустил стрелу в полет. Нкима, верный своей природе, прыгнул на Тарзана и испуганно вереща, умчался в джунгли.

Уилсон увидел, как дикарь свалился вниз, а когда опустил винтовку, то заметил, что стрела, выпущенная человеком-обезьяной, вошла прямо в ствол его ружья по самое оперение. В тот момент, когда Тарзан учуял их запах, он уловил блеск ствола и выпустил стрелу прямо в цель, которую заметил. Уилсон почувствовал, как холодный озноб прошел сквозь него. Было просто удивительно, что пуля и стрела не столкнулись. Если бы этот человек засек свою истинную цель раньше, или если бы он не прицелился именно в проблеск винтовки — Уилсон знал, что стрела вошла бы прямо в его лицо.

Даже Кэннон был в ужасе. — Этот парень, — сказал он, — я уверен, что это не обычный парень.

— Конечно же, обычный, — сказал Уилсон, выдергивая стрелу из ствола винтовки. — Теперь уже.

Хант и Смолл, свидетели этого печального зрелища, двинулись вперед, туда, где лежал Тарзан. Кэннон приложил ствол винтовки ко лбу Тарзана. — Я просто разбрызгаю сейчас его мозги.

— Нет, это слишком просто, — сказал Уилсон. Он указал своей винтовкой на Ханта и Смолла. — Вы двое. Заберите оружие у него и выбросьте подальше в кусты. А потом… как там ваши имена, притащите его сюда.

Хант и Смолл, напрягаясь под тяжестью человека-обезьяны, понесли его за Уилсоном. Кэннон замыкал, подгоняя их ружьем. Они прошли по тропинке в кустах, подойдя к листве, которая выходила на красивую зеленую поляну, протянувшуюся на довольно большое расстояние. Неподалеку росло большое дерево. Оно было мертвым и расколотым, как будто его когда-то ударило молнией, но древесина все еще была твердой. Уилсон заставил их поднести Тарзана к подножию дерева и бросить его там. Затем Уилсон открыл свой рюкзак и достал кожаный патронташ. Он вынул оттуда боеприпасы, взял нож и нарезал из него полоски кожи. А после поручил Смоллу и Хант поднять и прижать Тарзана спиной к дереву.

Уилсон использовал полоски кожи, чтобы связать руки Тарзана сзади, и привязать его к дереву. Он взял также полоски ремня, чтобы связать его ноги, а затем стянул и лодыжки, плотно привязав их к стволу. А затем использовал длинный жгут вокруг шеи Тарзана, обвязав его вокруг дерева, чтобы окончательно безопасно обездвижить человека-обезьяну.

— Так в чем же идея? — сказал Кэннон. — Почему бы просто не выстрелить в него?

— Тебе понравится это, — сказал Уилсон. — Я хочу, чтобы он страдал.

— Теперь ты разговариваешь по-взрослому, — сказал Кэннон.

Уилсон открыл свою флягу, налил воду на кожаные ремни на ногах Тарзана, а затем и на те, что были закреплены на его руках и шее.

— Эта вода впитается внутрь хорошо, и они начнут затягиваться, когда она высохнет, а потом затянется ещё немного. Ты меня понимаешь, Кэннон?

— Ага, — сказал Кэннон, — я понял.

— Это перекроет ему кровообращение и задушит его до смерти, — сказал Уилсон. — Меня весьма веселит, когда я думаю об этом. Я говорю тебе, Кэннон, в последнее время все казалось, что все идет из рук вон плохо, чем я был весьма обескуражен, но сегодня мой счастливый день, о чем я и пытаюсь сказать тебе. Мы заполучили отряд сафари, карту, и этого дикого человека, который пришел прямо ко мне в руки. Это ведь все не случайно! Разве здесь нет справедливости?

Уилсон встал перед человеком-обезьяной и нанес жесткий удар правой в бессознательного Тарзана. Это был хороший правый, что влетел в челюсть Тарзана и отбросил его голову настолько, насколько позволила полоска мокрой кожи. Любой другой, получивший этот удар, уже имел бы сломанную челюсть. Но для Тарзана удар послужил в качестве звонка будильника.

Первое, что увидел Тарзан, был ухмылявшийся Уилсон.

— Здорова! — сказал Уилсон. — Ты помнишь меня?

Тарзан ничего не ответил. Он охватил взглядом все. Кэннона. Ханта и Смолла, которые, судя по манерам и отсутствия оружия, явно были пленниками.

— Я просто хочу пожелать тебе удачи, — сказал Уилсон. Выражение лица Тарзана не изменить, что несколько разозлило Уилсона. Но только на мгновение. Затем его хорошее настроение вернулось. Улыбаясь, Уилсон взял свой рюкзак и направился через кусты к тропе.

— Очень плохо, что твой большой котенок с тобой, — сказал Кэннон Тарзану, а потом ткнул Ханта и малый своей винтовкой. — Вы, двое дебилов, двигайтесь дальше.

Хант и Смолл мельком бросили на Тарзана беспомощный взгляд, а потом, повесив головы, побежали через кусты под прицелом винтовки Кэннона.

Поздний вечер в Африке еще не время прохлады. Воздух становится все жарче почти до самого заката, и пока солнце припекало, Тарзан почувствовал давление на своих щиколотках, запястьях и шее. Узлы были тугими с самого начала, но постепенно они стали высыхать. Еще через два часа, прежде чем стало темно, они уменьшились до половины своих размеров. Ремни буквально резали плоть человека-обезьяны.

Тарзан был зол на самого себя. Он стал излишне самоуверенным. Возможно, он был далеко от джунглей слишком долгое время. Он так занялся выслеживанием антилопы, что не был как настороже, как ему следовало бы. Все выглядело так, как если бы сейчас он не имел никаких шансов воспользоваться своими многочисленными способностями. Вот так всегда и происходит в джунглях. Эта ошибка неумолимой и фатальной.

Прошел час, а Тарзан все продолжал напрягаться в своих путах. Он весьма успешно уперся пятками к дереву и одного натяжения кожаных ремней было достаточно, чтобы разорвать их и освободить лодыжки, но он не мог найти рычаги влияния на те ремни, что связывали его запястья. Уилсон заставил Ханта и Смолла вытянуть его руки слишком высоко и закрепить их слишком туго. Бороться же против удавки на шее было совершенно бесполезно. Малейшее движение душило его.

Тарзан посмотрел через вельд, наблюдая за стадом буйволов, которые паслись и медленно приближались к нему. Он надеялся, что они пройдут рядом с ним. Водный буйвол — Горго, был, вероятно, самым опасным животным во всей Африке. Самым непредсказуемым, и тем, кто ненавидел человека больше всего.

Тарзан наблюдал, как в один громадный бык отделился от остальных, двигаясь в его сторону и вдруг с тревогой начал нюхать воздух. Тарзан знал, что Уша — ветер принес его запах в ноздри быка.

Горго фыркнул, роя землю. Его глаза еще не нашли Тарзана, но человек-обезьяна знал, что мощное чувство обоняния животного запаха ведет Горго к нему.

Тарзан мог видеть, что бык был старым ветераном. На его боках красовались большие отметины от когтей львов, рогов других быков. Тарзан не мог не восхищаться силой и мощью Горго. Бык был великолепным животным.

Горго потрусил вперед, раздувая свои ноздри. Он повернулся боком, побежал направо, снова развернулся и побежал влево. Бык размахивал своей головой из стороны в сторону. Он выискивал запах Тарзана, ибо его обоняние было гораздо лучше, чем его глаза.

Внезапно бык остановился. Он учуял Тарзана. Тарзан подумал, что, по крайней мере, его смерть будет быстрой.

Горго опустил свою большую голову. Он принялся рыть землю. Солнечный свет отразился от кончиков рогов и отбросил сияющие лучи в небо.

Затем, с ревом, огромный бык атаковал.

В тот момент, когда Тарзан был захвачен врасплох, Нкима сбежал, маленькая обезьяна мчалась сквозь деревья в поисках помощи. Он подумал о Хенсоне и Джин, но Нкима не доверял в тармангани, которые были настолько глупы, что не могли даже понять его. Он искал кого-то другого, и, наконец, нашел его — большой лев спал под деревом на краю поляны. Джад-бал-джа.

Крича, Нкима спрыгнул на землю рядом с большой головой, где, громко тараторя, он принялся подпрыгивать. Джад-бал-джа открыл глаза и посмотрел на Нкиму, пытаясь понять, почему это еда пришла к нему добровольно, но вскоре осознал, что эта конкретная обезьяна была вовсе не едой, а тем, кого он знал. Не тем, кто ему особенно нравился, но кого он явно знал. Тот, кто любил того, кого любил и сам лев — Тарзана. Если бы не это, хищник съел бы эту мартышку, и быстро. Обезьянья плоть была хороша.

Нкима продолжал болтать, размахивать руками и дергать хвост Нумы, и внезапно лев все понял, вскочив на ноги с низким рычанием. Нкима запрыгнул на спину Джад-бал-джа и прижался к черной гриве, воплями указывая направление, двинувшемуся вперед льву. Джад-бал-джа не бежал. Инстинкт подсказывал ему, что он не сможет поддерживать высокую скорость, за исключением забега на короткие расстояния. Инстинкт и опыт.

Тарзан еще не ушел далеко за пределы этого странного и блестящего образования, когда он вошел в огромную светящуюся палату. Почти что прозрачные сталактиты из сверкающего кальция свисали с крыши. Пол пещеры наклонялся вниз, и ниже Тарзан смог увидеть штабеля черепов по обе стороны от стен пещеры, выложенные от пола до потолка. На самом деле, стены сами, казалось, тоже были сделаны из черепов. Черепа, словно провалы в стене, светились зеленым свечением, и на них также присутствовали пятна красной охры и линии, нанесенные древесным углем.

Когда Тарзан подошел ближе, и свечение стало ярче, он увидел изображения, что были нарисованы на многих черепах с помощью охры и древесного угля. Нет, при ближайшем рассмотрении, они не были изображениями, а казались схематичными чертежами, казалось, каких-то насекомых. Возможно молящихся богомолов. На каждом из черепов насекомое появлялось в каком-то другом положении. Кое-что похожее на боевые позы почудилось Тарзану во всем этом, но он не мог определить что именно. Все черепа обладали отверстиями в верхней части черепа. Это выглядело так, как будто что-то маленькое и острое прошло через кость.

За черепами, что были аккуратно выстроены, находились штабеля из костей ног и рук, а в еще одну груду были свалены кости ребер. Тарзан прикоснулся одной из костей. Она окаменела и была пронизана светящимся кальцием. Рядом с костями лежали груды керамики и сколотые фрагменты кремня.

Путь вгрызался все глубже в пещеру, и на некоторое расстояние за её пределы, но везде человек-обезьяна мог видеть груды из светящихся черепов и костей. Посреди костей было сложено оружие. Наконечники копий. Ножи. Тарзан наклонился, чтобы изучить оружие и был удивлен, увидев, что ножи были сделаны из металла, а не из кремня. Металл оказался бронзой. Лезвия были огромными, почти как охотничьи ножи. Деревянная или костяная оплетка на рукоятках давно сгнила. Тарзан поднял два ножа, погладил головку нервного Нкимы, и двинулся назад, чтобы присоединиться к Ханту и Джад-бал-джа.

Он нашел Ханта спящим. Тарзан наклонился, зачерпнул воду из ручья и вымыл лицо, удаляя засохшую кровь со своей шеи и груди. Он прилег напротив огромного льва и обнял Нкиму в своих руках. Несмотря на все то, что произошло, он чувствовал себя хорошо, вернувшись в джунгли. Здесь каждый момент был заряжен волнением и опасностью. Это заставило его чувствовать себя живым. В цивилизации были свои хорошие моменты, но, в конце концов, она ослабляла и развращала.

Он знал, что время, однако, меняло все. Вскоре эти джунгли исчезнут. Изъеденные человеческими термитами в поисках древесины. Промышленность. В некоторых районах, лесов уже не хватало. Даже по самым далеким тропам джунглей люди путешествовали в настоящее время. Вскоре больше не останется приключений. И теперь ничего не оставалось делать, кроме того, как вернуться в Пеллюсидар. Затерянный мир в центре Земли. Там, под вечным полуденным солнцем, до тех пор, пока не было практически никакого контакта с внешним миром, все изменения были постепенными. Это был мир, который он знал и понимал.

В конце концов, Тарзан знал, что он отправился бы туда с Джейн, своей женщиной. И он просто мог там остаться.

Тарзан решил поспать, чтобы сберечь свои силы. Все его инстинкты говорили ему, что он еще будет нуждаться в этом. Он задался вопросом о Джин и Юджине Хенсонах, прежде чем задремал, но с присущим ему чувством реализма, человек-обезьяна решил, что в данный момент не было ничего, что он мог сделать, кроме как отдохнуть и сохранить свою энергию, и подождать. Он вспомнил о своей ранней встрече со львом. А затем с людьми Уилсона, и буйволом. В подобные моменты он никогда не чувствовал себя более живым.

Все сафари Хенсона пустилось бежать. Они побежали прямо за Билли, что мчался, подпрыгивая со своим фонариком, вперед, но при таком свете было мало что видно. Хенсон надеялся, что Билли знал, куда он направляется. За ним торопились носильщики, неся только несколько основных вещей.

Свет фонарика Билли опустился вниз, и сафари опустились вместе с ним. Земля резко наклонилась. Ноги Хенсона выскользнули из-под него, но Джин дернула отца за руку и помогла ему подняться. И они снова побежали прочь, несясь под гору.

Шторм был уже за спиной, он несся прямо за ними и выл, тогда Билли закричал, — Падайте в грязь! — а затем отдал ту же команду на своем родном языке и носильщикам.

Хенсон и его группа попадали ничком, а ветер кричал над ними и бил в спины дождем. Хенсон мог фактически почувствовать, как ветер засасывает его, поднимая с земли и пытаясь утащить прочь. Он забросил свою ногу на ногу Джин, удерживая её внизу, и толкнул рукой голову дочери, заставляя ее прижать лицо близко к земле. Сам профессор вжал свое лицо во влажную почву и молился.

Шторм тяжело нагрянул на них и, казалось, что он длится вечно, но, в конце концов, он двинулся дальше, по крайней мере, самая худшая его часть. За ним пришла ярость дождя.

В конце концов, Хенсон и его люди поднялись, отплевываясь от грязи, и проверили обстановку, подсвечивая фонариками. Двое носильщиков пропали без вести. Они были последними в группе, возможно, находясь на вершине подъема, когда ударил шторм. Был сделан вывод о том, что их унес торнадо.

Дождь потрепал и совершенно измучил путников, когда они проследовали обратным путем в лагерь. В лучах фонарей, они могли увидеть, что ураган проделал настоящую просеку через джунгли тридцать футов в ширину и неизвестно, как далеко. Деревья были переломаны так близко к земле, что это выглядело так, как, будто здесь поработали лесорубы.

Когда они прибыли в лагерь, ветер был по-прежнему свирепым, так что было решено оставить палатки привязанными, создав лишь достаточно места, чтобы заползти прямо под них, для спасения от дождя. Хенсон и Джин, извиваясь, заползли под одну из палаток и устроились, как могли на земле, попытавшись заснуть.

Ночь казался бесконечной — настоящая вечность страданий и ужаса. Хенсон и Джин съежились под шатром в немых страданиях. Хенсон подумал о потерявшихся носильщиках, унесенных штормом и заброшенных неизвестно куда. Хенсон понял, что он даже не знал их имен. Он понял, также, если бы не его настойчивость в поисках затерянного города, эти люди были бы живы. Он задавался вопросом о Тарзане, но беспокоясь о нем менее всего. Если и был кто-то, кто мог позаботиться о себе, то это Тарзан.

За час до рассвета, буря закончилась так же внезапно, как и началось. Облака разошлись прочь, и все озарил свет луны. Хенсон выбрался из-под палатки, и Джин выползла вслед за ним.

Когда Джин поднялась на ноги, она сказала: — Мои ноги стали жесткими, как проволока.

— Тебе стоит поразмять их, — сказал Хенсон. — Тогда кровообращение вновь восстановится. А потом давай поставим палатку и доберемся до нашей сухой одежды.

Джин согнула колени несколько раз и потопала ногами. — Ничего себе, это причиняет мне боль. Это действительно помогает, но это больно.

— Боже мой, — сказал Хенсон. — Ты не посмотришь на луну?

Луна стояла полная, будучи золотой и яркой. Легко видимая, потому что ураган снес все деревья, которые могли закрывать её от хорошего обзора.

— После этого ужасного шторма, — сказал Джин, — все еще есть что-то красивое.

— Мы воспримем это как хорошее предзнаменование, — сказал Хенсон. — Уже случилось достаточно много плохого, нам нужно и хорошее.

Хенсон потряс своими ногами, затем крикнул Билли. Билли поспешно вылез из-под палатки и подбежал к Хенсону.

— Одна из адских плетей ветра, Бвана, — сказал Билли Хенсону.

— Я во что скажу, — начал Хенсон. — Люди, которые были им унесены. Я должен буду дать что-то для их семей, конечно же.

— Это хорошо, Бвана. Но они знали свою работу. Они знали, что это было рискованно. Это не ваша вина.

— Собери людей, чтобы поставить палатки. Мы должны немного просохнуть.

— Это хорошо, Бвана, но я бы сказал, что мы идем дальше.

— Разве мы не должны ждать Тарзана? — просила Джин.

— Я думаю, что он нас легко найдет, — сказал Билли. — Я думаю, что мы должны двигаться дальше. Мне не нравится оставаться здесь. Это заставляет меня испытывать зуд.

— Зуд? — переспросила Джин.

— Я думаю, что плохие люди могут вернуться, — сказал Билли.

— Полагаю, что Тарзан позаботился о них, — сказал Хенсон. — Если эти мерзавцы взяли курс на побережье, как приказал Тарзан, то нам не о чем волноваться.

— Если, — сказал Билли. — Вот именно, что «если». Если бы Тарзан вырезал их кишки и скормил львам, то они бы позаботились о его приказах. Я думаю, что Тарзан был далеко от джунглей слишком долго. Когда лев нападает на вас, вы не ударяете его. Вы убиваете зверя, или вы убегаете далеко. Я говорю вам, что нам следует убежать далеко.

— Конечно же, без оружия, эти люди не слишком опасны, — сказала Джин.

— С оружием, или без оружия, — заметил Билли. — Плохой человек всегда является плохим человеком. Мне не хотелось, бы быть рядом, когда они решат быть плохими. Не имея ружья, чтобы застрелить вас, они выбьют вам глаз остроконечной палкой. Плохо это всегда плохо.

— Хорошо, — сказал Хенсон. — Мы поедим, упакуем вещи и начнем двигаться, когда настанет рассвет.

— Спасибо, Бвана, — обрадовался Билли.

— Папа, — вскинулась Джин, — мы же не можем просто уйти и бросить Тарзана.

— Билли сказал, что Тарзан сможет догнать нас, — заметил Хенсон.

— Догнать или выйти к нам спереди, — сказал Билли, — для него все равно.

Хенсон поразмыслил долгое мгновение и сказал: — Билли прав. Мы действительно должны двигаться дальше. У нас уже заканчиваются припасы, и немного поохотиться не было бы плохой идеей. Я устал от сухарей и вяленого мяса. Я приехал сюда, чтобы найти затерянный город, что я и собираюсь сделать. Тарзан, безусловно, сможет позаботиться о себе сам.

— Мне это не нравится, папа.

— Все будет в порядке, малышка. В самом деле.

— Беспокоиться о Тарзане не стоит, — сказал Билли. Лучше побеспокоиться о нас самих. Это нам нужно некоторое беспокойство.

— Собери людей вместе, — сказал Хенсон. — Мы выступаем.

К тому времени, когда завтрак был готов, Джин и Хенсон переоделись в сухую одежду. Испарения поднимались над дымящейся зеленью, пели птицы и болтали обезьяны. Все в мире было хорошо. Когда все пожитки были упакованы, Хенсон отдал приказ Билли, а Билли крикнул носильщикам, и колонна снова была на ходу. Путь, по которому они следовали, был легким, так как большая просека была прорезана сквозь джунгли штормом.

Когда они шли, Билли двигался рядом с Хенсоном и Джин. — Я чувствую себя намного лучше, когда мы двигаемся вперед. Каждый раз, когда мы останавливаемся, кажется, происходят плохие вещи. Тарзан, будучи здесь, конечно, не стал бы так волноваться. Он сможет завязать уши бантиком на голове бегемота, если ему будет нужно. Но и без него, мы пойдем дальше.

— Все в порядке, Билли, — сказал Хенсон. — Ты убедил меня.

— А вас, барышня? — обратился Билли к Джин.

— Мне не нравится это, — сказала Джин. — Но я, же иду… Папа, я продолжаю думать о Тарзане и тех обезьянах. Мог ли он на самом деле быть воспитан ими?

— Ну ты же не думаешь, что он лжец, — сказал Хенсон.

— Нет, — покраснела Джин. — Но это просто так фантастично.

— Прежде всего, — сказал Хенсон, — они не являются по-настоящему приматами. Это просто удобная трактовка. Они значительно более гоминиды, чем гориллы. Ближе к австралопитекам. Я полагаю, что они имеют рудиментарный язык. Если же нет, то Тарзан никогда бы не научился говорить. Если после определенного момента в развитии ребенка, он или она не научится говорить, ребенок никогда более не сможет этого.

— Я знаю, что все это такое, — заметила Джин. — Вы же знаете, что это так. Просто так трудно принять все это.

— Вот, что я думаю, — сказал Хенсон, улыбаясь, — ты скорее очень заинтересована в самом Тарзане, а не только в его прошлом.

— Папа!

Вскоре после рассвета, солнце ярко осветило джунгли, которые исходили паром, в то время как жара все увеличивалась, а вся вода от дождя выпаривалась. Птицы начали щебетать на деревьях, а обезьяны залопотали и зашумели в ветвях. Билли предложил подстрелить одну из обезьян для еды, но, ни Джин, ни Хенсон не согласились на это, полагая, что зверушки были слишком милы.

— Они милые, это нормально, — сказал Билли, — но их также хорошо готовить, если насадить их на вертел. Это обезьянки Тарзана. Они, несомненно, хорошо выглядят. Вкусные и жирные. Я хотел бы насадить одну из них на вертел.

— Я не думаю, что Тарзану понравилась бы эта идея, — усомнилась Джин.

— Вы правы, — сказал Билли. — Мы не будем говорить, что я сказал это. Но я говорю вам, когда вы будете достаточно голодны, обезьянки будут выглядеть для вас менее мило и более упитанно.

Вскоре носильщики, молчавшие всю ночь, начали шутить и смеяться. Они рассказывали истории о двух своих погибших товарищах. Истории их жизни и подвигов. Они сказали все, что они могли бы сказать хорошего в их честь, и старались не грустить. Мертвые люди жили своей жизнью, как могли, и теперь они пошли в другую сторону, куда в конечном итоге уходят все люди.

В полдень они наткнулись на дикого вепря, и Билли выстрелил в него. Путешественники разбили лагерь, а вскоре после этого уже жарили свинину на вертеле над крупным костром. Мясо было хорошим и сладким, и вскоре все стали чувствовать себя отдохнувшим и свежими.

Хенсон, с животом, полным жареной свинины, считал, что худшее уже позади, и что они постепенно и гладко выбрались из передряги.

Конечно же, он был неправ.

Когда Хант пробудился, солнце уже ярко светило через отверстие в расщелине, которая вела в пещеру. В воздухе пахло прохладной и сладостью. Он увидел, как Тарзан спит, по всей видимости, совершенно расслабленно, на неровной каменистой земле, с Нкимой, обняв его в своих руках. Огромного льва нигде не было видно.

Тарзан открыл глаза и посмотрел на Ханта. — Не смотри в упор, если ты смотришь на кого-то. Я смог почувствовать тебя. Всегда старайся бросить быстрый взгляд, захватив то, что видишь, но удерживайся от пристального взгляда. Если человек достаточно чувствителен, он может чувствовать взгляд других людей

— Прости… А где ты взял эти ножи?

— Я нашел их. В углу одной из пещер находилось захоронение и оружие.

Сердце Ханта начало биться быстрее. Его любовь к антропологии и археологии вспыхнула ярким пламенем. — Неужели, а можно мне на это взглянуть?

— Взгляни. Но не уходи далеко.

— Но льва, же там нет, не так ли?

— Он ушел на охоту. И нет никакого способа узнать, когда он вернется.

— Да, хорошо, а то это разбивает мое сердце, — сказал Хант. Но он хотя бы не считает меня едой. А я думаю, что это плюс.

— Ты можешь быть уверен, что это так, — сказал Тарзан.

Хант проследовал вдоль ручья, пойдя, чтобы посмотреть на то, что обнаружил Тарзан. Он был ошеломлен. Многие из черепов оказались довольно примитивными, окаменевшими от капающего со скального потолка воды, богатой кальцием. Но, когда Хант проследовал ещё дальше вдоль стены пещеры, он был поражен, обнаружив, что некоторые из черепов были не такими старыми. На самом деле, они могли быть доставлены сюда не позднее прошлой недели. Хант испытал жгучее волнение. Как ему хотелось бы рассказать все своему наставнику, профессора Хенсону.

Здесь таилось невероятное открытие. На первый взгляд, казалось, эта пещера была священным местом погребения для некой примитивной расы здесь, в джунглях. Возможно, даже была какая-то связь между ней и затерянным городом, что они искали. Но даже если бы и не было никакой связи, данное открытие означало, что это злополучное путешествие в Африку могло, конце концов, иметь счастливый конец.

Это снова привело Ханта к мыслям о Смолле и Джин. Он поспешил обратно к Тарзану. Но, ни Тарзана, ни Нкимы нигде не было видно. Хант внезапно ощутил чувства беспомощно тонущего человека, но вскоре Тарзан вновь заполз в пещеру и втащил кучу ветвей вслед за собой. Затем он снова выбрался наружу, принеся еще больше веток, вернувшись назад.

— А где обезьянка? — спросил Хант.

— Он отправился поискать плоды, — ответил Тарзан. — У него слишком короткая память. Ведь Нкима любит мою компанию больше всего, только, когда боится чего-то. Теперь же, когда буря закончилась, он снова храбрец.

— Я знаю, как он чувствует себя, — сказал Хант, — хотя я и не такой храбрый.

Тарзан начал ломать ветки в щепки.

— Вы хотите развести костер, — заметил Хант.

— От тебя ничего не ускользнет, не так ли? — съязвил Тарзан.

— Вы не должны быть таким ехидным, — обиделся Хант. — Разве эти ветки не слишком мокрые, чтобы жечь их?

— Некоторые из них влажные, но большинство из них я вытащил из нижнего слоя, поэтому они суше. К тому же, этот вид ветвей быстро сохнет, и они хорошо горят.

— Как долго мы спали? — спросил Хант.

— Большую часть дня.

— Но разве мы не должны помочь Джин и найти Смолла?

Для Тарзана это было само собой разумеющимся.

— Отдых и еда сейчас наши самые большие союзники. Нам уже помогло первое, а теперь мы должны воспользоваться и другим.

Тарзан открыл небольшую сумку, прикрепленную к его набедренной повязке, и достал оттуда кусок кремня и стали. Он использовал их, чтобы высечь искру, заставив ветки заняться пламенем.

— Как хорошо, — сказал Хант. — Я замерзаю.

— Это из-за твоей влажной одежды, — сказал Тарзан. — Сними её.

— Что?

— Раздевайся.

Хант подумал над этим некоторое время. Для цивилизованного человека было трудно путешествовать нагишом, но, в конце концов, он снял все, кроме трусов, обуви и носков.

— Используй несколько этих веток, чтобы сделать развесить на них одежду, — сказал Тарзан. — Пусть она высохнет над огнем. После того, как поешь, выйди на улицу и постой на солнце, пока не просохнешь. Но, со своей белой кожей, ты должен будешь надеть свою одежду, прежде чем пройдет слишком много времени, или ты сгоришь, как муравей под увеличительным стеклом.

Когда огонь разгорелся, Тарзан хорошо раздул его и добавил больше веток. Он использовал один из ножей, чтобы вырезать мясо из грязной ноги буйвола. А затем бросил мясо в огонь.

Хант использовал пару ветвей, чтобы сделать сушилку для своей одежды у костра. Когда он увидел, как мясо зашипело, то сказал: — Вы случайно не ожидаете, чтобы я стал, есть это, не так ли?

— Я ничего от тебя не ожидаю, — сказал Тарзан. — Ты можешь есть это, а можешь и не есть. Это твой выбор.

— Но это мясо… протухло.

— Еще один день, и твой желудок не сможет вытерпеть его вообще, — сказал Тарзан. Оно просто отравит тебя. Возможно, даже сейчас. Я не могу сказать наверняка. Еще два дня и я не смогу есть это мясо. Только животные смогут съесть его потом. Но сейчас, это наша пища.

— А мы не могли бы отыскать что-то свежее?

— У меня нет времени.

Когда мясо обуглилось дочерна, Тарзан использовал нож, чтобы вынуть его из огня. Он разрезал его пополам и предложил половину Ханту. — Ешь или не ешь. Это твой выбор.

Хант поморщился, но протянул руку и взял мясо. А затем понюхал. Пахло горелым и ничем больше. Он осторожно укусил. Это было не самое лучшее мясо, что он попробовал. На самом деле, оно было довольно ужасным, но Хант был голоден, и в течение нескольких минут жадно пожирал его, облизывая жир с пальцев.

Тарзан также закончил есть. Он вытер жирные руки о бедра, наклонился, и попил воды прямо из ручья.

Насытившись, Тарзан сказал: — А теперь, я должен идти.

— Идти?

— Чтобы найти Хенсона и Джин, а, возможно, и того человека, который был с тобой — Смолла.

— Но, я еще не готов.

— А тебе и не надо. Ты не сможешь путешествовать так, как я. Я буду следовать по их последнему направлению, пока не отыщу их след. Оставайся здесь и жди меня. Когда я буду уверен, что Уилсон и его спутники не причинят им вреда, я вернусь к тебе. Ты в большей безопасности, чем они. Я был неправ, что не убил тех людей, когда у меня был шанс. Цивилизация как болезнь. Он заражает тебя глупой сентиментальностью. Если я увижу их снова, то убью.

Хотя Хант был осведомлен о том, что Тарзан прекрасно ориентируется в джунглях, он до сих пор не знал о сверхъестественных чувствах Тарзана, его зрении, обонянии, и слухе. Для него Тарзан был простым человеком, с лучшим знанием жизни джунглей, чем он сам. Он не понимал, что этот человек, соперничающий с детства со зверями джунглей, был вынужден приобрести чувства и хитрость, чтобы быть надо всеми из них, чтобы выживать.

— Послушайте, как вас там, — сказал Хант.

— Тарзан.

— Хорошо, Тарзан, вы можете ходить без штанов и бегать быстрее, чем я, и я не чувствую себя таким великим и могучим. Хотя я смогу угнаться за вами. И смогу оказать посильную помощь.

— Нет, ты останешься здесь. Я не хочу разыскивать потом уже тебя. Остерегайся больших кошек. Заделай чем-нибудь вход в пещеру, чтобы не впускать сюда животных извне, или найти дерево и сделай на нем платформу.

— Вы можете поберечь ваши советы, — сказал Хант. — Я иду, и этим все сказано.

— Очень хорошо, — сказал Тарзан. — Я предупреждал тебя, чтобы ты оставался здесь. Но я думаю, что мужчина должен делать то, что он хочет, даже если это глупо. Ты говоришь ребенку не совать руку в огонь или он обожжет её, и ребенок либо поверит в это и не сделает этого, или же он не поверит, и засунет свою руку в огонь и обожжется, не став делать этого впредь. Ты похож на ребенка, который собирается сунуть свою руку в огонь. Я даже не уверен, что ты достаточно умен, чтобы вытащить её, если она загорится. Выйди на солнце, надень свою одежду, и следуй за мной, если сможешь. Вот. Возьми это.

Тарзан отдал Ханту один из ножей. Хант надел свою частично сухую одежду и сунул нож за пояс, и они оба вышли наружу и оказались под жарким солнцем.

— Будете ли вы искать Смолла, тоже? — спросил Хант.

— Джин и Хенсон моя первая забота, — сказал Тарзан. — Я обещал провести их в этой экспедиции, но сдуру позволил себе быть захваченным, оставив их на сомнительную милость Уилсона и его приятелей. Я чувствую, что их безопасность является моей ответственностью. Когда я найду их, то смогу отыскать и Смолла.

— Он там совсем один, — заметил Хант.

— А в ближайшее время, — сказал Тарзан, — такое же случится и с тобой.

— Я мог бы вас удивить, Тарзан, — сказал Хант. — Я очень упорный, и у меня больше выносливости, чем вы думаете.

— Хорошо. Тебе понадобится и то и другое. Теперь послушай. Если ты отказываешься оставаться здесь, как я предлагал, то, когда мы разделимся…

— Если мы разделимся, — перебил Хант.

— Когда мы разделимся, и если ты почувствуешь, что должен все же найти Хенсона и Джин, я могу сказать тебе только одно. Иди на север. Смотри за солнцем. Обращай внимание на то, что оно садится на западе, а поднимается на востоке, а ты должен идти на север. В ночное время найди дерево и поднимись на него, а еще лучше, сделай так, как я впервые предложил и останься здесь.

Тарзан подошел к низкому кусту и сорвал с него красную ягоду. — Они съедобны. Они растут в изобилии. Они не очень питательны, но имеются здесь в изобилии. Птичьи яйца тоже хороши, если ты готов разбивать их и пить в сыром виде. Смотри выше себя на деревьях, и ты увидишь гнезда. Но будь осторожен, когда полезешь наверх или ты сломаешь себе шею. И не борись со змеей, или даже с обезьяной за яйца. Ты проиграешь.

— Вы пытаетесь напугать меня?

— Я пытаюсь подготовить тебя. Ты не будешь в состоянии идти в ногу со мной, Хант. Я буду путешествовать по деревьям.

— Деревьям?

— На это требуется очень много практики. Я был воспитан обезьяной. Её звали Кала. Она усыновила меня, когда были убиты мои родители. Она научила меня двигаться по деревьям, когда я был еще ребенком. Я цеплялся за ветви, поднимался на деревья, даже прежде, чем научился ходить.

— Да ладно, — усмехнулся Хант. — Вы были воспитаны человекообразной обезьяной? Да, а меня воспитала свора собак под крыльцом Белого дома.

— Думай, как считаешь нужным, — сказал Тарзан, и вместе с этим он запрыгнул на дерево и начал подниматься. К тому времени, когда Хант понял, что происходит, человек-обезьяна нашел толстую лозу и качнулся на ней сквозь обширное пространство джунглей.

Хант вскочил, схватился за ветку и поднялся на дерево, куда перед этим взобрался Тарзан, вскарабкавшись вверх, цепляясь обеими руками, и перебирая ими по очереди. Когда он достиг достаточной высоты, он начал искать подходящую ветку, с помощью которого собираться перебраться на ближайшее дерево, но не увидел ни одной. Он решил, что ему придется перепрыгнуть на ветку, что росла на некотором расстоянии. Хант оттолкнулся ногами и прыгнул. Его ботинки скользнули по ветвям, и человек промахнулся по своей цели.

Он упал с небольшой высоты, прежде чем небольшая отломанная ветка ударила его, проткнув пояс и оставив человека болтаться вниз головой, словно игрушку на рождественской елке.

Когда Хант забился изо всех сил, он решил, что это путешествие по дереву только с виду выглядело значительно легче, чем было на самом деле. Он почувствовал себя очень глупо, висящим, словно огромный фрукт, и парень попытался отыскать опору. Он трудился так в течение некоторого времени, и пока он барахтался, орда любопытных обезьянок, что пришла сюда поесть фруктов, с напряжением наблюдала за ним.

Через некоторое время, обезьяны начали болтать и прыгать вверх и вниз, явно в восторге от его затруднительного положения. Весь этот эпизод заставил Ханта огорчился и почувствовать себя неловко. Ведь не было ничего хуже, чем банда обезьян, что высмеивает вас.

Или, возможно, было.

Обезьяны, устав от его выходок, начал бросать в него фрукты, и, наконец, все больше обезьян включилось в игру, а некоторые из них принесли тяжелые орехи, чтобы бросать их. Они швыряли их в голову и тело Ханта. Обезьяны оказались очень хорошими стрелками и обладали сильными руками.

Хант стал настолько разъярен, что снова начал дико бороться. Он был поражен тем, насколько быстро мог проклинать обезьян. Слова вылетали из его рта и неслись вместе в уникальных комбинациях.

Обезьяны, однако, не были впечатлены. Они посылали свои собственные проклятия, и если бы Хант понимал язык обезьян, он нашел бы их столь же изобретательными, как его собственные.

Ветка, зацепившаяся за пояс Ханта, треснула и сломалась, и бедолага полетел вниз в хоре крика обрадованных обезьян.

Он ударился о землю, но, к счастью, дерн был устлан перегнившей листвой, и Ханту удалось отделаться лишь царапинами. Когда он поднялся на ноги и огляделся в поисках признаков Тарзана, вокруг никого не было. Человека-обезьяны не было уже давно.

— Да, как он это делает? — громко произнес Хант.

Вокруг раздавались только звуки птиц и визг обезьян, которых, как решил для себя Хант, он ненавидит. Он подумал, не было ли обезьянки Тарзана посреди них. Может быть, та даже спровоцировала остальных в деле швыряния плодов.

Потом он подумал о льве. Что делать, если лев вернется, а Тарзана не будет рядом? Будут ли в силе все договоренности, тогда?

Если не одна вещь, то другая. Или третья.

Раздраженный, Хант решил закончить сушку своей влажной одежды. Он снял её и растянул на камнях, и вновь одетый только в свои трусы, носки и обувь. А затем начал срывать и есть ягоды, на которые указывал Тарзан.

Теплое солнце заставило его почувствовать себя хорошо, и пока он ел, Хант попытался определить свой следующий план действий. Одно было ясно. Деревья не для него.

Проклятые обезьяны.

Когда его одежда стала сухой, Хант оделся и попытался продумать план дальнейших действий. В конце концов, он решил, что для него лучше всего было бы ждать здесь, как и предлагал Тарзан, но человек обнаружил, что не может набраться терпения, чтобы сделать это. Он не мог перестать думать о Джин и тех двух страшных людях. Он решил снова попробовать двинуться по деревьям, несмотря на все то, что произошло, но это была мысль, которая быстро прошла.

Хант не был человеком, который любил оружие, но сейчас он хотел бы, чтобы у него сейчас было ружье. Это заставило бы его почувствовать себя немного в большей безопасности, и он мог бы, возможно, обеспечить себя мясом вместо ягод, питаться которыми ему быстро надоело. А с винтовкой, идея пойти на помощь Джин была бы более реалистичной. Чего он мог бы надеяться достичь с одним ножом?

Хант схватился за тяжелую ветку на дереве, качаясь на ней, пока она не треснула и не сломалась, а затем использовал свой нож, чтобы заострить один конец так, чтобы она могла послужить ему копьем. С этим новым оружием и ножом, он определил свое местоположение на тропе, и пошел вперед, пытаясь держаться северного направления.

Когда он выступил, то не забыл совет Тарзана полностью. Он держал глаза открытыми на разные ориентиры и деревья, на которые мог бы подняться, потому что он знал, что после охоты и кормежки львы лежат где-нибудь по соседству. Даже с полными животами, они могли бы сделать исключение в его случае, и решить сожрать немного свежего мяса.

Однако, к полудню не увидев никаких признаков львов, Хант испытал чувство облегчения и безопасности. Чувство безопасности, тем не менее, сдерживал факт отсутствия у него винтовки. Его заостренная палка придавала путнику немного мужества, но теперь, путешествуя в одиночестве и слыша движение животных в кустах, он чувствовал себя гораздо менее храбрым. В конце концов, палка, острая или нет, это просто палка. Кроме того, он чувствовал голод, но не был достаточно знаком с плодами джунглей и не рисковал, есть ничего, кроме ягод, что показал ему Тарзан, а они уже не были доступны.

Во второй половине дня, Хант заметил изменение в характере леса. Его быстрое восприятие этого изменения стало результатом того, что он провел день, двигаясь и визуально разыскивая деревья, на которые он смог бы подняться, но Хант обнаружил, что в поле зрения не было никаких деревьев, которые могли бы послужить его цели. Стволы всех близлежащих деревьев были очень большими, и ни единой ветви не росло вблизи земли, равно как и никаких лиан не свисало в пределах досягаемости.

Он ускорил немного свой шаг, надеясь вскоре найти более радушные и гостеприимные растения. Но вдруг, в дальнем конце прямого участка тропы Хант увидел льва, и что было еще хуже, лев увидел его. Зверь медленно двинулся в его направлении. Затем он остановился. Так же сделал и Хант.

Лев дернул хвостом и зарычал. Хант медленно наклонил свое копье, а затем передумал и вытащил нож. Он решил, что не будет полностью полагаться на оружие, поэтому, зажав нож между зубами, человек поднял копье наготове. Он был полон решимости, дорого продать свою жизнь. Либо так, либо просто лечь, и пусть зверь съест свой бесплатный обед.

Лев тихо зарычал и выгнул тело, но Хант стоял на месте. Несмотря на свою готовность бороться, Хант знал, что имеет столько же шансов, как майский жук в курятнике. Даже если бы он побежал, через несколько секунд лев настигнет его, и он будет повержен, даже не защищаясь. Если же он станет бороться, его копье не сможет даже проколоть толстую шкуру льва. Если он использует нож, что же, и тогда шансы окажутся не намного лучше.

Лев не торопился. Он неуклонно двигался вперед. Когда животное было примерно в двадцати футах от Ханта, оно упало на живот, судорожно дергая со свистом своим хвостом и подобрав задние ноги под себя.

«Вот и все!» — подумал Хант. Внезапно большой, круглый плод ударил льва сбоку в голову и разлетелся, лопнув в красных мясистых брызгах. Лев вздернул голову, оскорбленный. Его ударил другой плод. Потом еще один.

Плоды падали сверху, как дождь. Ливень. Они врезались во льва от головы до хвоста. И, наконец, испытывая боль и унижение, великий зверь повернулся и бросился под прикрытие джунглей.

Хант выпустил нож изо рта, поднял глаза и рассмеялся. Деревья были полны обезьян. Один из маленьких самцов, казалось, был их лидером. Он соскочил на нижнюю ветку и потряс обеими руками так, как будто те были не более чем огромными волосатыми полосками спагетти.

Мартышка медленно спустилась с дерева, и подошла, что-то тараторя, к Ханту. Хант понял, что это должно быть обезьянка Тарзана, Нкима. Он понял также, что ранее именно этот зверь был зачинщиком нападения на него, а теперь, используя ту же тактику, Нкима и его друзья спасли его ото льва.

Хант рассмеялся: — Спасибо, Нкима.

Он сомневался, что обезьяна могла понять, что он говорит, но надеялся, что его вид показывал искреннюю благодарность. Конечно, Тарзан оставил обезьяну здесь, чтобы приглядеть за ним. Так и должно было быть. Тарзан не оставлял его в полном одиночестве, в конце концов.

Нкима издал кудахчущий звук, обнажил зубы в выражении, которое могло бы расцениваться, как обезьянья улыбка, а потом вдруг прыгнул на дерево и исчез в листве.

Когда Хант взглянул вверх, пытаясь высмотреть Нкиму, ни одной из обезьян не было видно. Хант опустил голову и рассмеялся.

Большой, спелый кусок фрукта ударил его тяжело в заднюю часть головы.

— Эй! — закричал Хант, но его крик заглушила насмешливая болтовня сотен обезьян, скрывающихся среди африканской зелени.

Хант вытер остатки плода со своей шеи и облизал пальцы. Сок от фрукта был сладким. Он решил, что это съедобно и попробовал кусочек. Это было восхитительно. Путник стал собирать куски фруктов, которые разбились о тело льва, и перекусил. Когда он наелся до отвала, то сел на землю и задумался над своей ситуацией.

Она изменялась от плохой до худшей. Он не только не выполнил приказ Тарзана о том, чтобы оставаться на месте, но не смог даже найти деревья, чтобы подняться на них, и был спасен от свирепого льва лишь стаей обезьян, бросавших в того плоды.

Кроме того, если бы его не стукнули в затылок, и он не попробовал бы сок из плода, то вполне мог оставаться до сих пор голодным. Хант был столь же ловким для джунглей, как борец сумо, исполняющий балет.

Ханту не нравится идея отказа от поисков Джин, но он столкнулся с тем, что Тарзан был гораздо более подходящим в качестве спасателя, чем он. На самом деле, Хант не мог определить, для чего он подходит вообще. Он стал большой мишенью даже для обезьянок. Может быть, это чего-то стоило. Вернувшись, домой, возможно, он смог бы найти работу в зоопарке в качестве мишени для разгневанных обезьян. Что-то наподобие субботнего послеобеденного шоу для детей. Он мог бы подзаработать даже какие-то деньги на этом.

Вздохнув и используя свое копье, чтобы подняться на ноги, Хант двинулся назад в направлении, откуда пришел, пытаясь попасть в пещеру черепов до наступления ночи.

Хант чувствовал лишь некоторую неуверенность. Когда он вышел из пещеры, то обращал внимание на определенные ориентиры — отдельные деревья, муравейник, ростом почти что с него, необычные возвышенности и низины на местности, и, ориентируясь на них, смог вернуться к своему первоначальному убежищу.

Неудавшийся путешественник нашел мертвую антилопу у входа в пещеру. Её голова была сильно изжевана и частично отсутствовали внутренности. Хант сразу же решил, что мясо было оставлено для него нарочно львом Тарзана. Лев сначала насытился сам, но, при этом оставил и ему большую порцию.

Хант был благодарен за это, но идея есть сырую антилопу, не казалась ему привлекательной. Он втащил тушу в пещеру и оставил её, положив в ручей, а сам пошел на поиски какого-нибудь камня, который мог бы использовать, чтобы высечь искру при помощи ножа.

Вскоре путешественник оказался в пещере черепов. Хант проследовал вдоль груды костей дальше, чем заходил ранее, и через некоторое время добрался до того места, где заканчивались останки костей, рано как и освещение. Камни позади него отсвечивали фосфоресцирующим сиянием, а пещера впереди была погружена в абсолютную темноту.

Хант обнаружил старый факел, что был вставлен между двумя рядами черепов, сложенных у стены неподалеку. Он потянул его вниз, но тот рассыпался в бесполезную труху прямо в его руках. Даже если бы факел не был гнилым, Хант понял, что он должен был быть оставлен здесь сравнительно недавно. Никакое дерево не смогло бы сохраниться с доисторических времен.

На данный момент, однако, он позволил себе не думать над этой загадкой. Хант продолжил свои поиски чего-нибудь, с чьей помощью он смог бы высечь искру, когда во рту одного из черепов, он обнаружил два небольших куска кремня, то вдруг понял, что это и был примитивный выключатель света. Нужно было использовать камни, чтобы вернуть факел к жизни. Конечно, факел стал теперь не более чем древесной пылью.

Хант вернулся к входу в пещеру, вышел наружу и собрал сухого трута и дров, а затем вернулся в уже свою, такую уютную пещеру. Он ударил кусками кремня друг о друга, и после нескольких неудачных попыток высек искру в трут и осторожно подул на неё, в результате чего разгорелся огонек.

Парень постепенно добавил древесины, пока не разгорелся приличный огонь, а потом отрезал часть мяса от туши антилопы, и начал жарить его на палке, которую держал над костром. Когда мясо стало чем-то средним, между полусырым и сожженным до углей, он съел его.

Закончив, Хант почувствовал новые силы и более стойкое чувство целеустремленности. Его единственная проблема заключалась в том, он не был уверен в своем успехе. Он хотел бы спасти Джин, или, возможно, найти Смолла, но до сих пор лишь обнаруживал, что его искусство выживания в лесу находилось где-то на уровне каменного чурбана, и, следовательно, ему, как камню, было бы лучше оставаться на одном месте.

Но Ханту, наконец, стало скучно просто сидеть и ждать. Его археологическое любопытство взяло над ним верх, и он почувствовал, что лучше было бы занять свое время этим, чем думать о Джин, Хенсоне, Смолле и их возможных затруднениях. Он вволю напился из ручья, и, использовав полосы сырой шкуры от туши антилопы, привязал свой нож к длинному и крепкому куску дерева. Затем он использовал пару палок в качестве факелов, обернув их мхом и высушенными лозами, которые он использовал, чтобы привязать трут.

Хант зажег один из факелов, потушил свой костер, разбросав его по сторонам палкой, и, взяв свое копье и самодельные факелы, пошел на разведку. Вскоре он достиг конца освещенной пещеры и решил двинуться дальше, освещая себе путь факелом. Путешественник не отошел далеко, когда его факел осветил какие-то рисунки и картины на стене. Рисунки были сделаны углем, а картины при помощи какого-то рода красной и желтой охры. Хант поднес факел близко к стене пещеры и осмотрел их.

Там были нарисованы гигантские звери: львы, буйволы и существа, которых он не смог определить. Не идентифицируемые существа выглядели более похожими на насекомых, чем на животных. Сцены изображали доисторических людей, сражающихся с ними копьями. Хант попытался решить, что напоминают ему эти создания, и, наконец, пришел к выводу, что если богомолы могли вырасти и стать от шести до семи футов в высоту, имея при этом усиленное строение тела, это было бы тем, что эти рисунки больше всего напоминали.

Что еще более любопытно, на некоторых рисунках богомолы находились в странных и экстравагантных позах. Существовало что-то в этих позах, что звенело далеким колоколом тревоги, но Хант не смог распознать их.

Хант подумал, что обнаружил доисторическую хронику ранее неизвестного существа, или, возможно, рисунки представляли их преувеличенные фантазии. Повествование. Придуманные монстры. Возможно, рисунки носили символический характер. Они могли изображать и настоящую саранчу, а могли изображать чуму, поразившую сельскохозяйственные культуры, причем, воины с копьями были представителями человечества, что сражались с этой отвратительной язвой.

Чума, коснувшаяся чего?

Только ли зерновых культур?

Нет. Эти доисторические люди были охотниками и собирателями, а не фермерами, и у них было довольно мало времени для такого глупого символизма. Лучше оставить этот материал для профессоров, которые преподавали роман Готорна «Алая буква»[2] при помощи символов и диаграмм, нарисованных на полях издания своего учителя.

Хант продолжил свой путь в темноту, держа мерцающий факел перед собой. Исследователь решил продвинуться лишь еще на несколько футов, а затем вернуться в безопасную и ярко освещенную пещеру позади, но рисунки и картины становились все более частыми, и он был очарован ими. Это было даже большей археологической находкой, чем он сначала ожидал. Это было феноменально, на самом деле. После того, как он сообщит об этом Хенсону, пещера даже может быть будет названа в его честь.

Разве это не будет здорово? Доисторическое место, названное в его честь.

Пещера Ханта.

Да. Пещера Ханта. Это звучало весьма заманчиво. И ему это определенно нравилось.

Следуя вдоль стены пещеры с факелом и пытаясь разглядеть содержание рисунков, видя все больше и больше изображений похожих на ветви или деревца насекомых, Хант продолжал свои исследования, не задумываясь, как долго он шел, пока его факел начал потрескивать и дымиться.

Приостановившись, чтобы зажечь свой запасной факел, Хант был поражен, обнаружив, что он окружен полнейшей темнотой. Факел давал ему яркий свет, но когда он повернулся, чтобы посмотреть позади себя, протянув факел в этом направлении, то больше не мог видеть светящихся стен. Он определил, что, занятый картинами, он сам, скорее всего, повернул за угол и сошел с тропы.

Хант попытался вернуться назад и почувствовал ужас, когда подошел к твердой скале. Он повернул направо и прошел вдоль стены пещеры, используя свой факел, чтобы изучить картины, надеясь увидеть уже знакомую, но все картины выглядели иначе. Некоторые из них выглядели так, словно были нарисованы совсем недавно.

Хант проверил несколько других направлений, но результаты были всегда одинаковы.

Он потерялся.

Как же такое случилось?

Он был на тропе в одно мгновение, а в следующее уже целиком и полностью запутался. Хант решил попробовать снова вернуться назад по своим следам.

Он изучил свое положение, определил проблему, убедился, где именно сделал свой неправильный поворот, и тут же вознамерился исправить эту оплошность.

Не успел исследователь сделать свой первый уверенный шаг в правильном направлении, как пол ушел из-под его ног, и бедняга полетел вниз в пустоту, в полнейшей темноте, а факел, понесся впереди него, словно горящий метеор.

Тарзан быстро путешествовал сквозь деревья, и вскоре наткнулся на пристанище предателей — бывший лагерь Ханта и Смолла.

Буря разорвала его на части. Припасы были раскиданы во всех направлениях, застряв в кустах и деревьях. Тарзан ходил по лагерю, принюхиваясь к запахам. Его ноздри привели его к разлагающейся голове Громвича, застрявшей на дереве. Она воняла и вся была покрыта мухами. Вскоре голова станет домом для тысяч извивающихся личинок.

По запаху гниющей плоти и по количеству мух на голове, Тарзан определил, сколько времени прошло с тех пор, как умер Громвич. Это было просто, так как казалось очевидным, что он умер во время шторма. Ни один зверь не сделал этого. Человек был разорван бурей, будто бумажная кукла, разодранная рассерженным ребенком. После этого голова пробыла в сырости, а затем один день под раскаленным солнцем, и после появились мухи. Они были настолько толстыми, что голова выглядела, как идол для мух; Меккой для насекомых, куда они явились, чтобы пасть ниц и помолиться.

Тарзан заметил, что уголки рта Громвича были повреждены. Он использовал свой нож, чтобы исследовать рот изнутри. Мухи взлетели сине-черным смерчем, окружив руку и голову Тарзана. Человек-обезьяна проигнорировал их. Он осмотрел рот Громвича и увидел, что кое-где зубы были выдраны. Это не было работой шторма. Это была заслуга человека в её худшем проявлении. Скорее всего, золотые коронки или золотые зубы были удалены.

Тарзан вернул нож в петлю у набедренной повязки, а мухи возвратились к своей молитве.

Тарзан осмотрел голову и отсутствующие зубы, и это расследование дало ему более полную картину событий. По крайней мере, один из ренегатов пережил шторм после того, как тот застал его за пределами лагеря. Он вернулся, нашел здесь голову и забрал себе зубы.

Тарзан определил, что он не был чернокожим, а одним из оставшихся белых людей. Это было только предположение, но это так походило на манеры белого человека, что казалось, вполне соответствует им. Это предположение не являлось бы своего рода аргументом, который принял бы суд или закон, но здесь Тарзан был законом, а он доверял своим инстинктам.

Тарзан тщательно осмотрел землю вокруг головы. Отлично. Оба отступника выжили. Следы их сапоги были ясно заметны, особенно после того, как буря, промочила землю, а солнце уже начали подсушивать отпечатки их следов в грязи и заплесневелой листве. Носильщики не носили сапог. Они либо ходили босиком, либо носили сандалии, как правило, последнее, так что это были отпечатки ног ренегатов.

Кроме того, один ряд следов был глубже, чем другой, а Тарзан знал, что это был Кэннон, белый человек. Отпечатки сапог Кэннона остановились прямо перед головой, и Тарзан мог сразу сказать, что ноги Кэннона смещались из стороны в сторону. Это было связано с тем, что Кэннон использовал свой нож, чтобы выковырять зубы изо рта Громвича. Дело требовало немного характерных телодвижений, так что были оставлены и своеобразные отпечатки.

Тарзан вернулся в лагерь, и, оглядевшись, определил, что многие из носильщиков сбежав во время шторма, вероятно, сейчас были уже на пути домой, при условии, что они не столкнулись с проблемами с дикими зверями. Тем не менее, некоторые из носильщиков не спаслись. Он нашел их останки.

Свежие следы в лагере рассказали Тарзану и другую историю. Оба негодяя вернулись сюда и запаслись тем, что они смогли найти здесь, в плане оружия, боеприпасов и продовольствия, и двинулись дальше. Тарзану было ясно, что они будут преследовать сафари Хенсона, ибо оно являлось источником не только продовольствия и припасов, но также и носильщиками, чтобы нести их. Именно так могли бы подумать эти люди. Они хотели бы, чтобы кто-то другой обеспечивал их, а кто-то еще тащил их груз.

Тарзан нашел баночку консервов, которая закатилась под куст, и, используя нож, открыл ее и съел, зачерпывая оттуда пальцами. Это было мягко сваренное мясо, на вкус как заплесневелая листва под его ногами. Тарзан предпочел бы поохотиться и попить крови животного для получения энергии, но до поры до времени, поесть из жестянки, было самым простым и быстрым способом насытиться и вернуться к погоне. Была большая вероятность того, что отступники уже настигли партию Хенсона, а если даже нет, то, путешествуя налегке, как и было на самом деле, они быстро приближались к ней.

Тарзан закончил, есть и молча, направился к деревьям.

Когда Хант полетел вниз, факел, который упал перед ним, ускоряясь, понесся яркой звездой в темную бесконечность. Хант, видя, что факел быстро исчез вдалеке, понял, что ему конец. Потом он ударился обо что-то твердое так, что из него вышибло дух.

Когда он лежал там, ощущая боль, то все еще мог видеть, как факел продолжает падать, на мгновение Хант растерялся, а потом понял, что случилось.

Он шагнул в пропасть и приземлился на выступе, с которого сейчас свисала его голова, благодаря чему Хант мог видеть падение факела. Тот все падал. И падал. А потом он исчез. Либо пропал из поля зрения, либо достиг дна. Хант подозревал первое.

Хант полежал там же, где упал, еще некоторое время, пытаясь восстановить дыхание и решить, что делать теперь. Он оказался в полной темноте и боялся сделать какой-либо шаг, что мог бы отправить его прямо за факелом в бездну, но он не мог также и оставаться здесь.

Осторожно, Хант приподнялся на колени. Его ребра болели, но, ни одно, казалось, не было сломано. Он попятился вдоль выступа, пока не натолкнулся на каменную стену. На ощупь исследователь наткнулся на свое копье и поднял его.

Хант положил копье на колено и принялся давить на него руками, пока древко не треснуло. Проделав все это, он снял ремешки и осторожно обмотал их вокруг сломанной палки. Используя нож, ранее служивший наконечником сломанного копья, Хант отрезал кусок ткани от своей ватной рубашки, разлохматив ее. Он извлек кремень из кармана и принялся высекать искры. Так как Хант делал все это в темноте на ощупь, это занимало много времени, но, в конце концов, искра пропала на ткань рубашки и занялась огоньком. Хант подул на искру, и он погасла. Он попробовал еще раз, и был, наконец, вознагражден родившимся огнем. Хант понял, что его факел не будет гореть долго, так что он поднял его высоко, чтобы постараться увидеть, как глубоко он упал.

Двенадцать футов!

Ему очень повезло. Также было чудом, что удар не сломал ему ребра, хотя, конечно, чувствовал боль и получил глубокие кровоподтеки.

Хант попытался найти способ, чтобы подняться вверх, но стена была прямой и гладкий, как стекло. Проверив слева от себя, он увидел, что его выступ выходил прямо рядом с каким-то отверстием в скале. Он продолжил двигаться в этом направлении. Как только путешественник сделал это, пламя факела затрепетало. Шел сильный ток воздуха, исходящий из этой шахты.

Шагнув в туннель, Хант остановился на мгновение, собираясь с духом. Жизнь уходила из его маленького факела. Он мог теперь либо вернуться к выступу и попытаться взобраться по этой гладкой стене, или же мог посмотреть, куда ведет этот проход. Последнее показалось ему единственным логичным решением.

Юноша прошел всего несколько шагов, когда блеск факела осветил водостоки, сделанные из глины, бегущие по бокам туннеля в виде искусственных настенных желобов. Он подержал факел над одним из желобов. Тот была полон какой-то черной жидкости. Стоячая вода возможно. Кроме этого желоб был забит тысячами насекомых. Хант сунул палец в эту черноту, протер его между большим и указательным пальцами другой руки, понюхал.

Нефть. Водосточные желоба были заполнены маслянистой жидкостью. Внезапно он понял их назначение. Хант сделал глубокий вдох, вонзил свой факел в желоб. Языки пламени взметнулись вверх, и коридор осветился, словно фонарь из тыквы. Его тень задергалась на противоположной стене.

Хант зажег канал и на другой стороне. Его путь был теперь хорошо освещен. Он отбросил факел прочь, взял покрепче в руки свое, теперь укороченное копье и продолжил свой путь вперед.

Хант перемещается вдоль туннеля в свете пылающих желобов, чувствуя, что сквозняк становится все сильнее. Это был длинный туннель, из которого ответвлялось множество других боковых проходов, но все они вели в темноту. Хант же решил остаться при свете. Может быть, другие туннели также были снабжены желобами с нефтью, но он решил придерживаться лишь этого коридора, и увидеть, куда тот ведет. Судя по тому, как горел огонь, было ясно, что там было еще много воздуха для дыхания, и пламя, казалось, тянулось в направлении, откуда поступал кислород. Хант был настроен оптимистично.

Этот оптимизм вскоре поутих. Теперь, идя вперед, Хант часто оборачивался, как будто ожидая чего-то, что собиралось прыгнуть на него сзади. Он чувствовал присутствие кого-то, или чего-то, следовавшего за ним. Он подумал, что, возможно, это было лишь его воображение, но также полагал, что его чувства сейчас стали более острыми. Может быть, как и Тарзан, хотя на гораздо более низком уровне, он постепенно терял некоторые из своих цивилизованных покровов, и более примитивные аспекты мозга рептилии в его голове включились в работу, позволяя ему использовать свои способности в большей степени, чем когда-либо прежде.

А, возможно, он был напуган совершенно нелогично, и единственное, что следовало за ним, была лишь его тень. Тем не менее, мужчина не мог отделаться от ощущения, что что-то преследует его. Хант крепко сжимал короткое копье и продолжал бросать случайные взгляды через плечо.

Потом послышалось нечто, заставившее его волосы встать дыбом на затылке. Это был звук, шедший по одному из длинных, темных туннелей. Это оказался своего рода шелестящий звук, словно кто-то полз, стуча и цокая; и звук этот, достигнув самых глубин его мозга, резко пробудил похороненные древние воспоминания предков его расы. Это был безымянный ужас, который гремел, стучал и полз позади него.

Хант сделал паузу, глубоко вздохнул, и прислушался.

Ощущение было другое, чем он ощущал раньше. Перед этим путник чувствовал, что за ним следят, и это было раздражающим, но это… это было хуже. Что-то ждало подходящего момента.

Жуткие звуки прекратились. Чувство страха уменьшилось, но теперь Хант был уверен в своем первоначальном предположении, в том, что его преследуют. Все усугублялось и тем, что теперь он мог слышать мягкую поступь своего преследователя. В настоящее время она доносилась из-за поворота в проходе, и вскоре преследователь должен был стать видимым.

Хант сжал короткое копье изо всех сил.

И стал ждать.

Прямо, перед тем как опустилась ночь, Уша ветер сделал Тарзану подарок.

Смолл этого не заметил, конечно же, весьма маловероятно, чтобы любой обычный человек мог бы учуять то, что почувствовал Тарзан. Запах множества людей, некоторые из которых были носильщиками Хенсона, и самое главное для Тарзана, запах женщины — Джин.

Она были уведена весьма далеко от того места, где, как он ожидал, находилось сейчас сафари, и нигде не было никакого запаха самого Хенсона или Билли. Запах тех людей, с которыми была девушка, весьма отличавшимся и пропитанным запахами, не похожими на носильщиков. Тарзан мгновенно сделал вывод, что она была взята из сафари силой.

Тарзан остановился и принюхался.

Смолл спросил: — Что такое?

Смолл понюхал тоже, но не пахло ничем другим, кроме того, чем пах он сам. Его собственный запах тела.

— Ну же, — сказал Смолл. — Что там?

— Джин.

— Вы нашли их?

— Нет, я нашел ее. И она совсем не рядом, девушка ушла дальше. Ветер принес её запах ко мне, и это был старый запах. Ветер донес мне лишь запах ее следов.

— Ушла дальше. Отошла. Вы же не имеете в виду… что он мертва… не так ли?

— Она была жива, когда ветер украл ее запах, но это был угасающий запах. Она находилась в этой области, два-три часа назад.

— Вы уверены?

— Я уверен.

— Как далеко отсюда?

— В нескольких милях от места, откуда исходил её запах.

— А как насчет остальных?

— Я не знаю, но если Джин сейчас не с ними, возможно, что они мертвы.

Тарзан бросился бежать через джунгли, а Смолл попытался не отставать. Тарзану приходилось делать паузы, чтобы не потерять своего спутника. Раздраженный, Тарзан остановился и в очередной раз дождался Смолла, чтобы тот догнал его.

— Послушай, — сказал Тарзан. — Я должен торопиться. Я собираюсь оставить тебя здесь, на этом дереве. Тарзан указал на большое дерево с низко склонившимися ветвями — Ты останешься здесь, и я вернусь за тобой. Если меня не будет здесь до наступления ночи, не спускайся вниз. Я приду за тобой утром. Но если я не вернусь, действуй по своему усмотрению. Значит, так и должно быть.

— Я лучше пойду с вами.

— Я не могу ждать. Поступай, как хочешь, но я предупредил тебя.

С этими словами, Тарзан умчался вперед. Смолл следовал за ним еще некоторое время, но человек-обезьяна опередил его спустя уже несколько мгновений. Смолл опять почувствовал себя несчастным; в очередной раз он остался один в джунглях. Он не знал, следует ли ему быть разозленным на Тарзана, или же благодарным, за готовность того помочь Джин.

Он полагал, что должен быть благодарен. Она была в более непосредственной опасности, чем он сам, но ему хотелось быть там, чтобы помочь. О боже, разве это не прекрасно. Он смог выжить, оставшись в одних носках, обуви и нижнем белье, встречая все проблемы с голыми руками, и борясь и пробивая свой путь через джунгли, поедая яйца птиц и личинки червей, идя к побережью.

Смолл нашел дерево похожее на то, что указывал Тарзан, забрался высоко, насколько смог, и окинул взглядом джунгли.

Тарзан понял уже слишком поздно, когда все закончилось, что Уша ветер наградил его подарком, но он также и предал его.

Ветер донес запах Джин, носильщиков Хенсона и их похитителей до Тарзана, но кроме этого воины из Ура находились позади него самого, а их запах не доходил до человека-обезьяны, не приносимый ему ветром.

Они являлись частью небольшого отряда, которым было приказано пройти по окрестным тропам. Если судьба бывала, благосклонна к обитателем Ура, то на охотничьих тропах они могли отыскать не только пропитание или источники воды, но также и людей, которые могли бы обеспечить город будущими рабами, гладиаторами и жертвами.

Воинов было четверо, и они брели по тропе весь день, подстрелив только, что дикую свинью и антилопу. Путники были возбуждены своим предстоящим возвращением в Ур. Они являлись частью отряда воинов, которые помогли захватить Джин и носильщиков Хенсона. Они знали, что в последующие день или два будут проводиться большие состязания на арене. Жертвоприношения Ходячему Древу.

Простая мысль о Ходячем Древе вызвала у людей озноб. Они видели его время от времени, когда приносилась очередная жертва, но независимо от того, сколько раз они видели его, каждый последующий, раз это зрелище было столь, же увлекательным, как и впервые.

Ходячее Древо являлось Неумирающим Божеством Ура.

Воины обсуждали это, пока шли и говорили о том, сколько раз они видели своего бога, о том, как он двигался, о его странных позах. Воины останавливались, чтобы продемонстрировать эти определенные позы друг другу. Они отложили свое оружие, играя и имитируя Ходячее Древо, нападали и хлопали друг друга ладонями и запястьями, пинали ногами, награждали друг друга короткими и резкими тычками колен.

По прошествии некоторого времени воины прекратили свой смех, подобрали туши животных и пошли быстрее. Было почти темно. Они подошли к краю джунглей и выбрались на поляну, вдоль которой тянулась большая дорога. Там стояла их оставленная ранее повозка, а стреноженные зебры паслись неподалеку в траве. Так распорядилась судьба, а также благодаря тому, как дул ветер и тому факту, что теперь они двигались в молчании, а Тарзан был занят поисками следов Джин и её воинов, то человек-обезьяна поначалу даже не заметил их.

Тарзан находился сейчас рядом с тем, что оставалось от старого навеса. Навес был построен в качестве укрытия для воинов Ура. Место, где они могли бы отдохнуть перед возвращением в город после налета, или охотничьей экспедиции, но соломенное покрытие навеса уже давно обсыпалось, и теперь оставались только столбы. Оттуда Тарзан и наблюдал за зебрами, что были стреножены путами и паслись на лугу среди диких трав. Он сразу же распознал, судя по тому, как они проигнорировали его, что эти животные были одомашнены. Он знал также, что эта местность не должна привлекать к себе много диких животных. Запах человека была слишком привычен здесь, если даже такие пугливые животные, как зебры так спокойно щипали траву. Это означало, что по этой тропе часто путешествовали люди, поэтому Тарзан пришли к выводу, что должно быть и большое скопление людей где-то рядом. Он остановился на предположении, что это и был город, который искали Хенсоны. Город Ур.

Тарзан увидел что-то, торчащее из высокой травы рядом с местом, где паслись зебры. Это был каменный обломок, и он пошел осмотреть его. Обломок оказался частью того, что когда-то было стеной. И когда-то, возможно было так, что город Ур простирался вплоть до этого места. Или, возможно, город был перенесен в более удобную местность. Возможно, когда иссяк источник для полива.

На камне находились странные иероглифы. На первый взгляд Тарзану показалось, что они изображали людей, но при ближайшем рассмотрении он увидел, что они показывали какое-то похожее на палку или деревце существо в различных позах. Позы были знакомы Тарзану. Он уже видел подобные. Когда изучал китайские боевые искусства на окраине Пекина под руководством бывшего монаха из Шаолиня. Они не были совсем точными движениями в сравнении с теми, что осваивал Тарзан, но эти иероглифы, конечно, имели нечто большее, чем мимолетное сходство с боевым стилем Семизвездного Молящегося Богомола. Тарзан нашел это весьма странным. Конечно же, существовало несколько африканских боевых систем, так почему бы людям в Африке не принять китайскую систему? Могли ли китайцы привезти с собой свои методы сюда в Африку в древние времена? Возможно, но…

Что ж, теперь, когда он изучил камень поближе, человек-обезьяна понял, что система изображений была не совсем китайский. Рисунки напоминали китайские движения, но многие из позиций не представлялись возможными для человеческого тела; анатомия человека не действовала таким образом.

Тарзан отметил для себя камень, как загадку, которую он, возможно, мог бы исследовать позже. А после того, как он отвернулся от камня, один из четырех воинов взял Тарзана на прицел и выпустил стрелу. Стрела понеслась так стремительно и быстро, что казалось неизбежным, что она найдет свою цель.

Или так было бы в случае, если бы на месте Тарзана оказался любой обычный человек, но в тот момент, когда стрела была выпущена из своего лука, ветер переменился, донеся щелчок тетивы и запах воинов. Тарзан, ушами уловив звук, повернулся, и ноздри его заполнил запах воинов. Даже сейчас, когда стрела помчалась к своей цели, человек-обезьяна, как будто ловя овода, схватил стрелу в прямо полете, и, перевернув её в руке, швырнул изо всех сил обратно в воина, который выстрелил в него.

Воин не был столь же быстр, как Тарзан. Стрела попала ему в правый глаз и вышла из затылка с такой силой, и неровный кусок черепа улетел назад перед брызнувшим потоком крови и серого вещества.

Остальные воины испустили вопли удивления, страха и гнева. Сжимая свои копья, они атаковали Тарзана.

Тарзан повернулся набок и глубоко присел. Когда первый из нападавших подбежал к нему, воин подпрыгнул высоко в воздух и бросил копье. Тарзан увернулся. Копье засело глубоко в земле рядом с человеком-обезьяной, и когда воин приземлился на ноги и попытался выхватить меч, Тарзан бросился вперед, схватил затылок воина с одной стороны, и ударил другой рукой воина в подбородок. Одновременный рывок и удар сломали шею человека. Кость щелкнула, как глиняный черепок под сапогом.

Оба оставшихся воина напали одновременно. Они были быстрыми, обученными, и очень опытными. Но они не были столь, же хороши, как Тарзан. Он рванулся вперед, позволяя им пробежать мимо него. Человек-обезьяна выбросил ногу, о которую и споткнулся один. Другой промчался мимо, в недоумении. Куда же пропал этот человек? Как он мог так быстро двигаться? Никто не двигался так быстро.

Тарзан вдруг оказался позади запутавшегося воина. Руки его сомкнулись вокруг горла человека, и, опустившись на одно колено и дернув, он переломил шею мужчины так же легко, как обычный человек мог сломать карандаш.

Воин, который споткнулся, был теперь на ногах, и, несмотря на то, что он не потерял своего копья, негр бросился бежать. Он побежал к старому навесу. А Тарзан поднял на копье одного из воинов, сделал глубокий вдох, и бросил оружие.

Это был хороший бросок, но цель Тарзана слегка споткнулась, и был спасена, благодаря лишь слепой удаче. Копье просвистело как раз над его головой и вонзилось в землю перед ним. Воин восстановил равновесие и достиг одной из вертикальных стоек навеса, как раз, когда Тарзан схватил другое копье.

Воин выглянул из-за стены. Рядом паслись зебры. Беглец подумал, что если он смог бы добраться до одной из них, то сумел бы ускакать даже на неоседланном животном, используя свои пятки, чтобы управлять им.

Он сделал паузу, чтобы поразмыслить над своим планом еще мгновение, и это его погубило. Тарзан швырнул копье. Воин, выглядывая из-за столба, увидел бросок, и скрылся прочь из виду.

Копье ударил в бревно с такой силой, что тот затрясся и раскололся, а лезвие прошло сквозь столб и тело воина. Это было проделано так аккуратно и чисто, как будто копье было горячим ножом, прорезающим масло. Колени мужчины подломились, и он повис на столбе, поддерживаемый лезвием копья.

Тарзан утащил тела с открытого пространства, взял одно из копий воинов, забрал лук и стрелы у первого нападавшего, и направился на поимку одной из зебр.

За короткое время все это было проделано. Используя свои колени, чтобы управлять зверем, и сжимая гриву, которую он заплел в подобие импровизированной уздечки, Тарзан поехал вниз по дороге к городу Уру, и Джин.

Смолл слишком поздно понял, что он рассчитал время неправильно, и что его лоза достигнет земли прямо перед Уилсоном и Кэнноном. И на самом деле, он, качнувшись, пролетел между Хенсоном и Билли и одной из своих ног ударил Хенсона, сбив того с ног. Смолл завертелся на лиане, в результате чего потерял над ней контроль, упал на землю и покатиться вперед.

Импульс падения отправил его кубарем к ногам Кэннона с достаточной силой, чтобы сбить того навзничь. Кэннон ударился о землю и выронил из рук свою винтовку. Смолл поспешно навалился на него сверху и начал использовать свой кулак, как молот, разбивая нос Кэннона.

Уилсон прыгнул вперед, опуская приклад винтовки вниз на затылок Смолла и сбивая его с Кэннона. Билли бросился на Уилсона и свалил его на спину. Они принялись бороться за винтовку.

Хенсон вскочил на ноги, подхватил винтовку Кэннона, развернулся и закричал: — Ни с места!

Уилсон прекратил бороться с Билли, но оба они держались за винтовку.

— Отдай ему винтовку, — приказал Хенсон Уилсону. — Дай ему её, и никаких уловок.

Уилсон неохотно позволил Билли забрать ружье.

— Хорошо, — сказал Хенсон. Теперь роли поменялись.

— Не совсем, — проревел Кэннон.

Хенсон повернул прицел на Кэннона, и его сердце упало.

Кэннон сгреб лежащего без сознания Смолла и удерживал его под подбородком одной рукой, оторвав его ноги от земли. В другой руке у него был нож, приставленный к горлу Смолла. Кровь текла из сломанного носа Кэннона по его губам. Его дыхание вырывалось из груди с пыхтением, как шум локомотива.

— Если у меня будут какие-либо проблемы, — сказал Кэннон, — я проделаю ему в шее еще один рот.

Уилсон ухмыльнулся. — Ты мог бы также сдаться, Хенсон, — сказал он. — Вы двое не справитесь со мной. Ты ранен, и у тебя кишка тонка для этого.

— Мы не сдадимся тебе, — огрызнулся Хенсон. — Отпусти его, толстяк.

— Я так не думаю, — ответил Кэннон. — Уилсон, пойди-ка сюда.

Уилсон уверенно встал и двинулся к Кэннону. А Билли быстро занес приклад захваченной винтовки и нанес Уилсону достаточно сильный удар в лоб, чтобы сбить того с ног снова. Уилсон приподнялся на локте и потер шишку размером с гусиное яйцо, которая уже появилась на его лбу.

— Ты, сукин сын, — захрипел Уилсон.

— Ну-ка, ты, — сказал Билли. — Нет смысла говорить плохие слова. Лежи теперь и тогда Билли не придется проделывать дыру в твоей голове.

Уилсон откинулась на спину, но его глаза засверкали.

Глаза Смолла моргнули и широко открылись, когда он понял, в каком положении оказался.

— Тихо, — сказал Кэннон Смоллу, — если я занервничаю, у тебя, наверняка, появится где-нибудь порез. Ты меня слышишь?

— Слышу, — прошептал Смолл.

— Отпусти его, — велел Хенсон.

— Я отпущу его, а ты выстрелишь в меня, — не согласился Кэннон.

— А если ты этого не сделаешь, мы все равно будем стрелять в тебя, — сказал Хенсон. — Отпусти его, и мы позволим тебе жить. Свяжем тебя, но позволим жить.

— Я так не думаю, — сказал Кэннон, и он снова прижал нож плотно к горлу Смолла. Ожерелье из крови появились на шее Смолла, и побежало на его голую грудь. — Я мог бы просто зарезать его прямо сейчас. К чертовой матери. Я смотрю, что уже два парня в нижнем белье доставляют мне неприятности. Первый, тот дикий человек — но Уилсон и я, мы разделались с ним. А этот, он умрет также.

— Человек-обезьяна жив, — прохрипел Смолл.

— Вот дьявол, — выругался Кэннон.

— Я был с ним сегодня утром. И он очень живой.

— А это подстегивает, — сказал Кэннон. — Я не собираюсь ждать, пока он здесь не покажется.

Быстрым движением запястья, Кэннон перерезал горло Смоллу и побежал прочь от тропы вглубь джунглей.

Смолл сломался, как если бы он был марионеткой, у которой перерезали нитки. Он упал на колени, а затем опрокинулся назад, а его ноги подломились под ним, как будто его собирались сложить и поместить в баул.

— Смолл! — закричал Хенсон.

Билли быстро сделал два торопливых выстрела, но эти выстрелы прошли мимо, а толстяк Кэннон метнулся еще глубже в подлесок и пропал из поля зрения.

Хенсон бросился к Смоллу, бросил винтовку, и пытался зажать рану на горле Смолла своими руками. Но это было бесполезно. Разрез был слишком глубоким. Кровь хлестала сквозь пальцы Хенсона, словно молоко через сито.

Смолл попытался заговорить, но в горле только заклокотало. Хенсон опустил ухо ко рту Смолла, чтобы расслышать, что тот скажет. Он подумал, что услышал, как Смолл проговорил: — И все-таки без штанов.

Тело Смолла обмякло. Хенсон осторожно опустил его на землю, а затем посмотрел на Уилсона. Он взял ружье и направил его на бандита. Пот высыпал бисером на лбу Хенсона, а его зубы сжались. Он едва смог выдавить из себя слова. — Одно слово. Только одно. И я расплескаю по грязи твои мозги.

Уилсон посмотрел на него, но удержал язык за зубами. Он сфокусировал свой взгляд на пальце Хенсона, на курке винтовки. Тот дрожал.

Билли сказал: — Смотри за ним, бвана. Я пойду за другим гадом, — и Билли отправился в джунгли за Кэнноном.

Ночь опустилась вниз, покрыв всю землю мраком. Луна поднялась вверх блестящим шаром. Хенсон присел рядом с телом Смолла, его винтовка была направлена на Уилсона.

В джунглях, в темноте, Билли преследовал Кэннона.

В подземелье, не зная о бедственном положении Тарзана, или его товарищей, Хант и Джад-бал-джа двигались вперед. Хант заметил, что большие, гниющие древесные столбы были расставлены по всей пещере. Многие из деревянных балок давно рассыпались, но другие сохранились. Казалось, что в какой-то момент те, кто бы ни использовал эти пещеры, оставили их, страшась того, что обитало здесь. Мост, который они использовали, чтобы пересекать пропасть, указывал на то, что этот район еще периодически посещался, но казалось, ремонтные работы здесь больше не проводились.

Причиной отсутствия ремонта было постепенное ослабление самой пещеры. Столетиями она опускалась вниз, а те, кто были хранителями этих пещер, пытались сохранить её, подпирая брусьями и усиливая, как шахту. Поскольку затем эта миссия была прекращена, все древесные подпорки начали гнить. И Хант пришел к выводу, что со временем вся эта пещера попросту обвалится.

Факел все еще ярко горел, но Хант знал, что в скором времени он погаснет. Он знал также и то, что Джад-бал-джа почувствовал задолго до него — загадочная тварь вновь преследовала их сейчас, почти играючи. Хант чувствовал её запах. Это была вонь. Странный запах. Словно нечто высохшее и древнее. Время от времени Ханту казалось, что он мог расслышать что-то большее, чем просто шаги, своего рода хрипы и шелест пергаментной кожи, но, в конечном счете, это был лишь неясный шум, который достигал самых глубоких и забытых частей его мозга и пробуждал тревогу. Ад приближался.

Даже огромный лев, что брел рядом с ним, часто оглядывался через свое рыжеватое плечо, словно ожидая появления чего-то неназываемого. Хант и Джад-бал-джа, вошли в поворот туннеля, но вскоре после этого они оказались в тупике.

Хант почувствовал, что его грудь сдавило. Разве было не достаточно, что их преследовала эта безымянная тварь, но теперь даже некуда было бежать. Он и Джад-бал-джа оказались в ловушке.

Возвращаться по пути, которым они пришли бесполезно. Создание будет блокировать их путь. Оно знало, что загнало их в этот угол, и теперь Хант мог слышать этот дребезжащий и шелестящий звук еще громче, чем раньше. На самом деле, единственным, что оказалось громче этого шума, был стук его сердца.

Туннель наполнился неприятным запахом существа, а Джад-бал-джа присел, подергивая хвостом, больше не нервничавший, но готовый к бою, когда наступит момент.

Хант обвел факелом вокруг туннеля и поднял его вверх. Над ними находился разлом в горных породах. Это не был большой раскол, но его было достаточно, что, если бы они сумели взобраться туда, то могли бы проскользнуть через него дальше вперед.

Хант закрепил факел между двумя камнями, засунул копье сзади за пояс, а затем попытался отыскать опору для рук и ног. Это оказалось относительно легко. Большое количество скальных обломков торчало из стены туннеля. Хант начал подниматься. Он двигался быстро. Когда человек достиг вершины в стене туннеля, он повернулся и посмотрел на дыру, которая, как он мог видеть с этой точки зрения, вела в узкий туннель. Это был немного опасный прыжок, но это был прыжок не на такое уж большое расстояние.

Хант, затаил дыхание и прыгнул, ухватившись за внутреннюю поверхность туннеля, и подтянулся внутрь. Он посмотрел вниз. Джад-бал-джа не двигался. Хант не был уверен, что лев поймет его, но он знал, что он должен был поговорить с ним и попробовать хоть что-то. — Давай!

Лев поднял голову и посмотрел на Ханта, сидящего над ним. Нума мгновение изучал Ханта, а затем взглянул на стены. Он взбежал на большой кусок скалы, и, когда Хант отошел в сторону, лев легко прыгнул в открытый проем.

Мгновением позже факел начал мерцать, и что-то шевельнулось в туннеле ниже. Его тень подползла к стене пещеры. Колотящееся сердце Ханта яростно забилось, стуча в его виски, как барабаны бонго. Он не мог видеть ничего ясно в тени умирающего и мерцающего факела, но то, что он увидел, буквально проморозило его до костей.

На самом деле, мерцание умирающего факела придавало существу еще более странный внешний вид, как будто его изображение было нарисовано на картах в различных позициях, а невидимый игрок перетасовывал сейчас эти карты, придавая зверю иллюзию движения. Это должно было быть лишь иллюзией.

Потому что Хант никогда не видел, чтобы кто-то так двигался.

Мгновение спустя, Хант решил, что его движения все же были похожи не на сменяющиеся карты, а скорее, на старый фильм, только быстрее. Тварь щелкала и грохотала, как заводной пудель на кафельном полу, но это существо имело такой вид, как будто оно было создано из одних палок, приклеенных к одному более крупному бревну. Эти палки заменяли созданию руки и ноги. Палки были обернуты в мумифицированную кожу, с узлами, расположенными там, где должны были быть мышцы. Подобная палке или деревцу тварь обладала большими крюками на своих «руках», словно богомол, и головой, напоминающей большая гниющую тыкву, полную очень неприятных, изогнутых зубов, созданных явно не из кости, а какого-то темного хитинового материала, подобного скелетной структуре насекомых.

В мозгу Ханта не было никаких сомнений, что это было то, что он видел изображенным на наскальных рисунках. Но рисунки, которые заставляли это создание выглядеть, как бешеный богомола, не показывала его мерзостную истинную внешность.

Это было чудовище из бездны. Оно передвигало свое тело, как будто то не подчинялось естественным законам работы мускулатуры животного или насекомого. Оно поворачивало свою голову почти полностью вкруговую. Тварь забрела в тупиковый коридор, как избалованный ребенок, который потерял свою игрушку.

Существо подняло голову и увидело Ханта и Джад-бал-джа, глядящих вниз. И тварь улыбнулось. Если почерневшую тыкву, с пастью, полной корявых, хитиновых зубов можно было назвать улыбающейся. Факел, мерцая над этой улыбкой, придавал зубам красноватый отблеск.

Затем факел погас.

Куруванди принимал ванну в предвкушении вскоре узреть большого пленника. Ему уже рассказали о подвигах бронзового гиганта. Тот убил множество лучших воинов Куруванди. Правитель был, однако, рад, что большой человек не был убит сам. На такого человека, как этот, было бы интересно посмотреть на арене; такой человек, как этот, стал бы идеальной жертвой для Эбопы. Эбопа хотел бы убить такую жертву лично.

Это было бы хорошо. Куруванди не видел, как Эбопа принимал свою жертву уже некоторое время. Для людей всегда хорошо видеть свое божество, знать, что оно до сих пор шествует у них под ногами, и что оно сейчас такое мощное, как никогда.

И еще одна хорошая вещь. Этот бронзовый гигант, будет жертвой, которая будет иметь большое значение для Эбопы. Божеству не нравились слабаки, что приносились в жертву в последнее время, и которые умирали практически сразу при виде танцев Бога, Ходячего Древа.

Куруванди предвкушал, что, если человек и действительно был так силен и ловок, как сказали его люди, то это стало бы только своего рода вызовом, за который Эбопа будет лишь признателен. Сражением, которым он и его люди будут наслаждаться, созерцая все на арене.

Куруванди раздумывал обо всем этом, когда лежал в металлической ванне и купался в крови жертв, кровь, которая была принесена к нему теплой в их жилах. Он верил в то, что если выкупается в свежей крови живых, то поглотит их жизнь и будет жить дольше. Делая это, он поглощал также и часть их души.

Кроме того, Куруванди был убежден, что если кровь проливалась на землю Ура, это весьма ценило их божество Эбопа. Некоторые из мудрецов, прорицателей и колдунов Куруванди полагали, что это было не так, потому что за последние несколько лет много чего пошло не так. Смерти рожениц. Болезни, разорившие поля. Нашествие насекомых. Даже болезни растений, которые могли бы уничтожить весь урожай всего за одну ночь. Некоторые из них даже предполагали, что это именно кровавые жертвы стали этому причиной.

Но Куруванди не верил этому. Как могло случиться такое, когда Эбопа так наслаждался, разрывая пленников живыми на части, пируя их плотью и кровью, мозгами, и внутренностями? Эбопа любил кровь и плоть живых, поэтому Куруванди думал, что будет справедливо, если он сам также должен полюбить их. Самым же верным способом, дабы ублажить Эбопу, было следование и потакание его желаниям.

Еще один кувшин теплой крови был доставлен в его ванную комнату содрогающейся рабыней, одетой в одну только набедренную повязку. Куруванди повернулся и посмотрел на нее. Она была молодой и свежей и прекрасно выглядевшей. Девушка задрожала еще больше, когда приблизилась к большой металлической ванной. Большие черные львы, прикованные на коротких цепях по обеим сторонам ванны, зарычали на нее, сузив глаза в щелочки.

— Подойди, девочка, — приказал Куруванди. — Не бойся львов. Это мои домашние питомцы.

Девушка дрожала так сильно, что кровь выплеснулось из золотого кувшина. — Осторожно, — сказал Куруванди. — Ты разливаешь её. Поднеси и налей, пока она еще теплая.

Рабыня встала на колени и начал выливать содержимое кувшина в уже заполненную кровью ванну. — Нет, воскликнул Куруванди, схватив ее за руку и толкая кувшин обратно в вертикальное положение. — Вылей его на меня, девочка.

Рабыня сделала, как ей было велено. Когда кровь обильно потекла по лицу Куруванди, он улыбнулся ей. Кровь зачернела на его губах и зубах. Он протянул руку и схватил ее снова. — Ты видела, как кровь вытекает из кувшина?

Девушка кивнула.

— Неужели тебя это не возбуждает?

— Нет, мой господин.

— Ну, конечно же, это так, — сказал Куруванди. — Как же это могло не взволновать тебя? А теперь скажи мне еще раз. Это возбудило тебя?

Девушка колебалась только мгновение. Это был первый раз, когда она прислуживала Куруванди, своему царю. Девочкой ее забрали от родителей, когда ей было всего тринадцать лет, и привезли сюда, воспитывая во дворце как горничную на кухне, до ее нынешнего возраста, шестнадцати лет. А потом, Куруванди, осматривая как-то свою главную кухню и пекарню, заметил её и повелел, чтобы теперь она приносила ему кувшины с кровью.

Но само это было не настолько плохо, ведь она была вынуждена стоять у большого каменного дренажа на кухне, где подвешивали овец, коров и кур, чтобы перерезать им горло и слить кровь, а также смотреть, как люди умирают так же, как домашний скот. Один из тех, кто умер — та самая женщина, чью кровь она только что вылила из кувшина, была горничной, ее подругой. Служанка отдала всю свою кровь для ванны Куруванди по единственной причине — она уронила буханку хлеба в его присутствии.

Рабы вносили свой вклад в ванну Куруванди и за меньшее.

Куруванди подтащил дрожащую девочку к себе и грубо поцеловал её в губы. Кровь с его лица измазала и её. Он потянул рабыню в ванну к себе. Она боролась некоторое мгновение. Но вскоре его напор увеличился, и, почувствовав, как его пальцы глубоко погрузились в ее плоть, она перестала сопротивляться. Она знала, что от борьбы будет только хуже.

Он снова поцеловал ее. Она попыталась поцеловать его в ответ в порядке самообороны, но не могла думать, ни о чем, кроме как о крови на его лице; крови, что теперь впиталась; крови, что пропитала и её набедренную повязку.

— Пожалуйста, — прошептала служанка. — Отпустите меня. Кровь… Меня тошнит от нее.

Куруванди схватил несчастную за волосы и притянул её лицо близко к своему. — Ты должна быть польщена, девушка. Я Куруванди. Твой царь. Кровь всех поколений Куруванди течет в моих жилах.

— А кровь невинных течет по вам, — ответила девушка.

Не успели эти слова вылететь из ее рта, как она осознала, что была обречена.

Но затем Куруванди улыбнулся. — Ты права.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Укусил за губу. Девушка издала крик. Он притянул ее голову к ванне с кровью и стал удерживать её под поверхностью. Рабыня боролась лишь мгновение, но воля к жизни в ней не была слишком сильной.

Через несколько секунд после того, как она перестала колотиться, Куруванди отпустил её, смотря, как его жертва плавает ничком в глубокой ванне. Мимолетный момент сожаления промчался через мозг Куруванди.

Он сожалел лишь о том, что так легко убил ее. Она была бы хороша для гарема. Он должен попытаться контролировать себя. По крайней мере, хоть немного. Ему нужны были наследники мужского пола, и он должен был еще найти женщину, в лоне которой прорастет его семя. Это девушка была молодой, сильной и красивой. Она вполне могла быть полем, что он мог бы засеять.

Сожаление прошло.

Куруванди поднялся в своей ванне, потянулся и взял инкрустированный драгоценностями кинжал, который лежал на полу рядом с его бокалом вина.

Не было никакой пользы оставлять впустую такую хорошую кровь. Только не ту, что сейчас так близко и до сих пор еще теплая.

Он приподнял девушку за голову и приподнял вверх, чтобы вскрыть горло.

Царь использовал свой нож

Львы замурлыкали от удовольствия. Они знали, что позже им также будут предоставлена и их доля.

Билли и Хенсон похоронили бедного Смолла в неглубокой могиле возле тропы. Затем, заставляя Уилсон шагать впереди, они двинулись через джунгли. Путники не были уверены в выборе правильного направления к городу Уру, но Хенсон старался изо всех сил, чтобы следовать своим первоначальным путем, надеясь, что тот был точным.

Через несколько часов, Билли заметил, что след привел их к широкой тропе в джунглях. Это была хорошо протоптанная тропа, и, очевидно, используемая не просто животными; можно было сказать, что эта тропа регулярно очищалась инструментами, а не была проделана только лишь ногами и лапами животных.

Они прошли лишь немного дальше, когда покинули тропу и выбрались на дорогу, которая вела в Ур. Здесь они и нашли воинов, которых убил Тарзан. В поле Билли и Хенсон увидели три стреноженных зебры, а рядом нашли пару колесниц.

— Мы могли бы поехать в Ур с комфортом, — сказал Хенсон, указывая на колесницы.

— А когда воины Ура увидят нас, — заметил Билли, — они убьют нас с не меньшим комфортом. Лучше бы нам подло и тайно прокрасться туда.

— Верная мысль, — поддержал Хенсон.

Билли двинулся к трем зебрам. Он использовал вожжи от колесниц, чтобы соорудить грубые уздечки, и в течение нескольких минут все трое, усевшись верхом, направились вниз по дороге к Уру.

Со своего места, в личной зрительной ложе, сидя на своем золотом троне, с мантией, лежащей на коленях, Куруванди наблюдал с равнодушием за событиями дня. Он хотел лишь увидеть, как умрет этот бронзовый гигант. И желал увидеть представление от Эбопы. Его глаза блуждали там, где висел громадный гонг.

Гонг был устроен таким образом, что при ударе с огромной силой, эхо его перезвона проходило через металлическую трубу прямо в пещеры за его пределами. Через двадцать минут обычно прибывал Эбопа, голодный и злой. Воины должны были только открыть ворота на дальней стене, те, которые вели вниз к нижним пещерам и к Эбопе. Когда Эбопа появлялся из темноты, то поначалу начинал трясти головой и протирать глаза, но вскоре, приспособившись к свету, начинал выслеживать свою жертву.

Иногда Эбопа прыгал на свою добычу, убивая её немедленно, и съедая под рев толпы. Чаще всего, он начинал играть со своей предполагаемой едой, преследуя её по арене и позволяя добыче поначалу даже брать на себя инициативу, а затем, внезапно, Эбопа начинал атаковать в своей особой и отвратительной манере нападения, а через несколько мгновений жертва падала под его похожими на крючья когтями.

Редко кто оказывался, достаточно силен, или настолько храбр, чтобы дать Эбопе настоящий бой. Сегодня же, если то, что Куруванди слышал об этом гиганте, было правдой, зрелище могло быть другим. Еще несколько минут удовольствия могли быть добавлены к его предвкушению. Правитель стал еще более оптимистичен, услышав, что гигант сбежал из темницы с двумя женщинами и боролся с превосходящими силами противника, прежде чем был загнан на арену. Это доказывало, что пленник не был обычным человеком.

Куруванди посмотрел вниз на арену и на дверь, через которую обычно приходил Эбопа. Бессознательно, он облизал губы.

Тарзан использовал флагшток как шест для прыжка. Он высоко взлетел и спустился на голову Эбопы тогда, как зверь прыгнул. Существо забарахталось, ринувшись вперед и приземлилось на песке арены, уткнувшись мордой вниз. Монстр с ревом вскочил и сбросил Тарзана со своей спины хлестким движением своего позвоночника.

Создание двигалось, стоя в позе на одной ноге и держа свои лапы-крючья поднятыми перед собой. Тварь сменяла свои позы. Она танцевала на песке, изворачиваясь и шипя. Тарзан в тот же момент понял многое. В позах боевых искусств, что он видел на камне, были изображены движения этой твари. Обычный богомол, возможно, приходившийся двоюродным братом этому зверю, совершал аналогичные движения. Системы некоторых боевых искусств в Китае были основаны на этих движениях, включая также и то, как сражались воины Ура. Они пытались имитировать движения своего бога, разработав целую систему борьбы, основанную на этих странных позах.

Тарзан выпустил шест, когда сделал свой прыжок, а затем крикнул Ханту, чтобы тот отступил назад.

— Вы не сможете одолеть его в одиночку, — возразил Хант.

— Подожди, пока он не будет занят мной, — закричал Тарзан. — А затем нанести удар!

Тарзан имитировал движения существа. Он пытался сосредоточиться только на Эбопе. Намерения Эбопы было трудно предугадать. Формы и изгибы его тела отличались от человеческих. Небольшое движение, которое могло заставить подумать, что нападение исходит из одного направления в человека, могло быть совершенно неверно истолковано в случае этого монстра. Его кости и мышцы… Они не работали таким же образом, как у людей.

Эбопа продолжал прыгать и принимать позы. Тарзан сделал то же самое. Существо ударило лапой, украшенной крючьями, но Тарзан заблокировал атаку и нанес ответный удар. Ударить в богомола было так же, как стукнуть кулаком кирпичную стену.

Тарзан отскочил назад, случайно размотав цепь со своей талии, а затем обернул вокруг одной из ладоней и начал размахивать её звеньями над головой.

Эбопа наблюдал за этим с большим любопытством. Движение цепи словно загипнотизировало существо. Когда Тарзан почувствовал, что тварь захвачена зрелищем, он двинул правую ногу вперед, как фехтовальщик, и, хлестнув понизу цепью, поймал переднюю лапу Эбопы и обмотал звенья цепи вокруг нее на всю длину.

Затем Тарзан рванул, заставляя Эбопу упасть на спину.

Джин, Ньяма и Хант поначалу бросились вперед, но Тарзан, предостерегающе крикнув, остановил их. Цепь, полностью размотавшись, соскользнула с ноги Эбопы, и с удивительной, почти сверхъестественной скоростью, монстр восстановил равновесие, прочно упершись в землю ногами.

Толпа на арене сначала запаниковала, но теперь и зрители и воины смотрели на спектакль, что разворачивался внизу, с кровожадным интересом. Никогда, никогда, никогда они не видели Эбопу, лежащим спине. Никогда еще они видели человека, могущего оспорить его скорость своими движениями, или храбростью.

Джад-бал-джа сомкнул свои челюсти на горле черного льва, резко встряхнул противника, затем упал, а черный лев повалился на него сверху. Джад-бал-джа попытался выползти из-под посланного на тот свет противника-льва, но его раны были слишком велики. Он чувствовал внизу запах человека, которого любил, осознавая, что тот попал в беду, но не мог ему помочь. Лев начал скулить и мучительно выползать, дюйм за дюймом выбираясь из-под своего упавшего противника.

Маленькая фигурка поспешно промчалась вверх по ступенькам и прижалась ко льву. Это был Нкима. Маленькая обезьянка, ища Тарзана, учуяла след льва и последовала по запаху к строению арены.

Джад-бал-джа тихо замурлыкал, а Нкима погладил голову льва.

— Я так хотел бы съесть тебя, — прорычал лев.

— Ты не можешь, — затараторила обезьяна, — ибо я Нкима и я слишком быстр.

Жители Ура в ужасе бежали из пылающего и разрушающегося города, в первую очередь, выбираясь на дорогу, чтобы использовать её в качестве пути эвакуации. Время Ура закончилось, так как сейчас, прямо на глазах Хенсона и Билли, городские стены начали рушиться и падать вперед в ров, являя их взорам большой, горящий город.

А потом и сам город начал тонуть. Он оседал в массивную дыру в земле с взрывами и выбросами темной пыли, что клубилась и смешивалась с черным дымом, который уже нависал над городом, как прокаженная змея.

Все, что осталось от Ура, теперь было лишь огромной темной дырой.

— О, Боже, — прошептал Хенсон. — Никто бы не смог пережить такое.

— Не будьте так уверены в этом, — сказал Билли, выступая из-под деревьев джунглей вперед на травянистую равнину. — Посмотрите туда.

Двигаясь и волоча носилки, к ним шли Хант Джин, и кто-то третий, которого они не признали.

— Боже мой, — произнес Хенсон. — Слава Богу.

Оставив Уилсона, связанного и без сознания, они рванулись через пастбище в сторону троицы.

Джин не могла поверить своим глазам. — Отец!

Они оставили Джад-бал-джа лежать на носилках, и девушка подбежала к отцу, который схватил её в объятья, и, крепко обнимая, покрыл лицо поцелуями. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он.

— А я, что тебя, — сказала она.

Хант вышел вперед и пожал руки Хенсона и Билли. Билли посмотрел на Ньяму. — Я не знаю вас.

— А я вас тоже, — ответила Ньяма. — Но выглядите вы очень хорошо.

— И вы тоже.

— Это не означает, что вы мне нравитесь, — усмехнулась Ньяма. — Вы просто выглядите хорошо.

— Нет, — сказал Билли, но это лучше так, чем думать, что я похож на задницу зебры.

Джин быстро представила Ньяму всем, а затем сказала: — Мы должны присмотреть за львом Тарзана. Он был ранен, спасая наши жизни.

Нкима начал скакать вверх и вниз, наделав столько шума, что хватило бы и для товарного вагона, полного обезьян.

— Я думаю, что мы недооцениваем обезьяну Тарзана, — сказал Хант. — Он очень расстроен.

— Хорошая обезьянка, — сказала Джин и погладила голову Нкимы. Маленькая обезьяна, казалось, успокоилась. Он вскочила на плечо Джин и устроилась там.

— А где Тарзан? — спросил Хенсон.

Настроение Джин упало. Она повернулась и посмотрела в сторону, где когда-то был город Ур. — Я не знаю… Но я сомневаюсь, что он жив.

Билли сказал: — Если кто-то и смог выжить, столкнувшись с такими вещами, это мог быть лишь Тарзан. Никто другой бы не смог. Но Тарзан мог…

— Я думаю, что ты прав, — сказал Хенсон. — По крайней мере, мне хочется так думать.

— Давайте пойдем домой, — сказала Джин. — И забудем про Ур.

— Насколько я понимаю, — сказал Хенсон. — Он все также остается затерянным городом.

Билли и Хенсон помогли оттащить Джад-бал-джа туда, где лежал без сознания Уилсон. Они снова обработали раны льва, и когда Уилсон очнулся, двинулись назад, откуда пришли, на поиски стреноженных зебр. Но вскоре стало очевидным, что некоторые из бегущих жителей Ура забрали скакунов себе, поэтому они продолжили свой путь пешком, а маленький Нкима фактически направлял их, ведя правильным путем.

Путникам понадобился месяц, и у них было много трудностей, но были и положительные побочные эффекты. Любовь расцвела между Билли и Ньямой, а Джин решила, что Хант был не столь глупым и некомпетентным, как она первоначально думала. В конце месяца они достигли окраин цивилизации, стремясь поскорее передать Уилсона властям и покинуть джунгли.

К этому времени Джад-бал-джа поправился и начал ходить, и за день до того, как партия Хенсона достигла цивилизованных мест, лев и Нкима просто исчезли. Но не раньше, чем Джад-бал-джа убил газель и оставил ее в лагере в качестве прощального подарка. Хенсон и его отряд приготовили мясо и съели его, и они никогда больше не видели Тарзана, Нкимы или Джад-бал-джа снова.

Лорел и Харди — Стэн Лорел и Оливер Харди — американские киноактёры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер — полным.

Роман «Алая буква» (англ. The Scarlet Letter) — литературное произведение и главный труд жизни американского писателя Натаниеля Готорна. Опубликован в Бостоне в 1850 году и с тех пор считается одним из краеугольных камней американской литературы.